Филип К. Дик

Золотой человек

Philip K. Dick

THE COMPLETE SHORT STORIES

VOLUME 2

Copyright © The Estate of Philip K. Dick 1987. Individual stories were copyrighted in their year of publication and copyrights have been renewed by Philip K. Dick and The Estate of Philip K. Dick as applicable. Previously unpublished stories are Copyright © 1987 by The Estate of Philip K. Dick. All rights reserved

The text of this edition follows that of the five-volume Collected Stories of Philip K. Dick published in the UK by Millennium, an imprint of Victor Gollancz, in 1999–2000, with minor emendations. Please refer to the Notes section of each volume for the publication dates of individual stories.

Fanzon Publishers

An imprint of Eksmo Publishing House

© Д. Старков, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Космические браконьеры

– Что за корабль такой? Что за тип?

Не сводя немигающего взгляда с видеомонитора, капитан Шур крепко стиснул рычажки прецизионного управления.

Корабельный штурман, Нельсон, подошел ближе и тоже взглянул на экран через плечо капитана.

– Минутку…

Развернув контрольную фотокамеру, он нажал кнопку. Снимок экрана тут же исчез в жерле канала пневмопочты и отправился в штурманскую рубку.

– Спокойствие. Сейчас Барнс все точно определит.

– Но что они тут делают? Какой дьявол их сюда занес? Всем же должно быть известно: система Сириуса закрыта.

Нельсон коснулся экрана пальцем.

– Видите продолговатые баллоны вдоль бортов? И брюхо вон какое. Грузовик. Транспорт с грузом.

– Да? А вы, пока рядом, взгляните-ка вот на это!

Шур повернул колесико верньера, увеличивая изображение. Неизвестный корабль, словно приблизившись вплотную, разросся, заполнил собой весь экран.

– Видите вон тот ряд выступов?

– Вижу, и что?

– Тяжелая артиллерия, до поры скрытая под кожухами. Для стрельбы в космическом пространстве. Транспорт с грузом… однако вооруженный.

– Может, пираты?

– Может, и так, – пробормотал Шур, поигрывая микрофоном бортовой станции дальней связи. – Пожалуй, надо бы на Терру сообщить.

– Чего ради?

– Возможно, это передовой дозор.

Нельсон моргнул.

– Думаете, нас прощупывают? Но если за ним идут остальные, почему наши камеры их еще не засекли?

– Возможно, остальные за пределами видимости.

– То есть больше чем в двух световых годах? Камеры я настроил на максимум, а лучших для наблюдения еще не придумано.

Хлопок – и из трубы пневмопочты вылетела, заскакала по столу капсула с ответом из штурманской рубки. С треском разломив ее надвое, Шур быстро прочел сообщение и передал его Нельсону.

– Вот, глядите.

Корабль оказался адхарским грузовым транспортом первого класса, одним из новейшей серии. Под распечатанными строками Барнс приписал от руки: «Вооружение стандартным проектом не предусмотрено. Должно быть, пушки добавлены индивидуально. Обычно адхарские грузовики артиллерии на борту не несут».

– Стало быть, не приманка, – пробормотал себе под нос Шур. – Этот вариант со счетов сбрасываем. Что нам вообще известно об Адхаре? Что их кораблю может быть нужно в системе Сириуса? Терра блокирует весь этот регион уже не первый год. Им следовало бы знать, что на торговлю здесь рассчитывать не приходится.

– Об адхаранах вообще мало что известно. В Общегалактической Торговой Конференции они участвовали… и это все.

– Что представляет собой их раса?

– Паукообразные. Самый распространенный в этой области тип, ответвление от исходного, великомурзимского. Держатся замкнуто, к общению не стремятся. Социальная структура крайне сложная и негибкая. По сути, их общество – совокупность взаимозависимых, жестко разграниченных сословных групп.

– То есть они – насекомые?

– Можно сказать, да. В той же степени, в какой мы – лемуры.

Шур вновь повернулся к экрану, уменьшил изображение и замер, не сводя глаз со странного корабля. Камера наблюдения вела грузовик адхаран автоматически, удерживая цель в центре экрана.

В сравнении с тонким, изящным терранским крейсером массивный, черный адхарский корабль выглядел неповоротливым, вздувшимся, будто объевшийся земляной червяк. Казалось, его округлые глухие борта вот-вот лопнут. Моргая огнями проблесковых маячков, грузовик двигался к внешней, десятой по счету, планете системы Сириуса. Неторопливо, точно с опаской, на ощупь, адхарский транспорт достиг ее орбиты и принялся маневрировать, готовясь к посадке. Спустя недолгое время сопла его тормозных двигателей полыхнули алым огнем, и разбухший земляной червяк устремился вниз – к поверхности планеты.

– Садятся, – негромко пробормотал Нельсон.

– Вот и прекрасно. Неподвижная цель – это нам только на руку.

Коснувшись поверхности десятой планеты в системе, адхарский транспорт остановился, замер, выключил двигатели и окутался тучей пыли, поднятой выхлопами. Сел грузовик между двух горных хребтов, посреди серой, бесплодной песчаной пустоши. Подобные пустоши и голые скалы сплошь покрывали поверхность десятой планеты системы Сириуса. Ни жизни, ни воды, ни атмосферы… Только песок, промерзший насквозь серый камень, громадные черные тени, бездонные темные пропасти – многие мили изъязвленной стихиями, суровой, враждебной земли.

Но вот адхарский корабль ожил, распахнул крышки люков и выплеснул на серый песок множество черных точек. Стремительно увеличиваясь в числе, темные пятнышки хлынули наружу и двумя волнами устремились в стороны. Одни помчались к ближайшей горной гряде и тут же затерялись среди пиков и кратеров. Другие, направившиеся в сторону дальних гор, скрылись из виду в их длинных тенях.

– Будь я проклят, – в недоумении пробормотал Шур. – Ничего не пойму. Что им могло там понадобиться? Мы же прочесали все десять планет частым гребнем и ничего полезного, нужного внизу не нашли.

– Возможно, у них другие нужды. Или другие методы поиска.

Шур замер, не сводя глаз с экрана.

– Глядите! Машины возвращаются к кораблю!

Действительно, черные точки, покинув тень горных вершин и россыпи кратеров, полным ходом неслись по песчаной пустоши назад, к червяку-матке. Люки грузовика вновь распахнулись, и машины одна за другой исчезли в недрах его трюмов. Стоило кораблю принять на борт последние, чуть запоздавшие, люки захлопнулись.

– Что они, дьявол их побери, могли там отыскать? – проворчал Шур.

В рубку управления, слегка пригнувшись, вошел Барнс, командир БЧ связи.

– Он еще там? Дайте взглянуть. Адхарских судов я еще не видел.

Адхарский транспорт внизу, на поверхности планеты, встрепенулся, затрясся, задрожал от носа до самой кормы, взмыл в небо и, стремительно набирая скорость, помчался к девятой планете системы. Некоторое время адхаране кружили по орбите, обозревая растрескавшуюся, испещренную воронками кратеров поверхность внизу. Опустевшие котловины высохших океанов тянулись вдаль, точно исполинские блинные сковороды.

Наконец, выбрав одну из котловин, адхарский транспорт пошел на посадку и приземлился, окутавшись тучами пыли пополам с выхлопными газами.

– Опять та же чертовщина, – пробормотал Шур.

Действительно, корабль адхаран снова распахнул люки и выпустил наружу множество черных точек, устремившихся во все стороны разом.

Шур, стиснув зубы, зло выпятил подбородок.

– Нужно выяснить, что у них на уме. Глядите, как уверенно катят! Стало быть, точно знают, зачем и куда, – сказал он и подхватил с пульта микрофон дальней связи, но тут же разжал пальцы. – Нет, сами справимся. Помощь с Терры ни к чему.

– Не забудьте, транспорт вооружен.

– Ничего, перехватим на приземлении. Видите, они останавливаются на каждой планете, по порядку, а мы отправимся прямо к четвертой, – пояснил Шур, быстрым движением вставив на место нужную навигационную карту. – И когда они сядут там, будем их поджидать.

– Они ведь могут без боя не сдаться.

– Могут, не спорю. Однако мы должны установить, что они здесь собирают: что бы это ни было, принадлежит оно нам.

На четвертой планете системы Сириуса имелась и атмосфера, и даже вода. Шур посадил крейсер среди развалин древнего, давным-давно опустевшего города, однако адхарский транспорт все не появлялся. Оглядев небо, Шур отворил главный люк. Вооруженные сверхмощными автоматическими винтовками-лучеметами, «слемами», капитан, Барнс и Нельсон осторожно вышли наружу. Люк за их спинами с лязгом захлопнулся, и крейсер, оторвавшись от поверхности, взмыл в небеса.

Держась рядом, с винтовками наготове, все трое проводили его взглядами. Разреженный воздух четвертой планеты оказался весьма холодным, напор ветра чувствовался даже сквозь гермокостюмы.

– Холодно тут, однако ж, – проворчал Барнс, включив подогрев.

– Что делать, мы остаемся терранами даже во множестве световых лет от родины, – философски заметил Нельсон.

– План в общих чертах таков, – заговорил Шур. – Проще всего спалить транспорт на месте, но это исключено. Нам нужен их груз. Спалим грузовик, погибнет и все, что в трюмах.

– Тогда чем же воспользуемся?

– Накроем их паровым облаком.

– Паровым облаком? Но ведь…

– Капитан, – перебил Барнса Нельсон, – паровое облако тут не годится. Нам же не подойти к ним, пока пар не станет инертным.

– А ветер на что? Пар унесет быстро… да и других подходящих средств у нас все равно нет. Придется рискнуть. Как только адхаране покажутся, приготовьтесь открыть огонь.

– А если облако не накроет цели?

– Тогда нам предстоит бой, – ответил Шур, пристально вглядываясь в небо. – Так, кажется, грузовик на подходе. Идем!

Все трое поспешили подняться на огромную груду камней – целый холм из обломков колонн и башен вперемешку с песком и щебнем.

– Годится. Здесь и укроемся, – подытожил Шур, присев на корточки и крепко стиснув в руках лучемет. – Вон они.

Адхарский корабль, возникший в вышине прямо над ними, готовился к приземлению. Взревев двигателями, грузовик пошел вниз, окутался тучей выхлопных газов, с грохотом опустился на землю, слегка подпрыгнул и замер.

Шур тут же схватился за микрофон.

– О’кей.

Появившийся в небе крейсер спикировал к кораблю адхаран. Миг – и к черной громаде устремились тугие струи иссиня-белого пара, хлынувшего из сопел высокого давления на носу. Ударивший в землю под кормой грузовика, пар заклубился вокруг, окутал корабль, вгрызся в металл обшивки.

Корпус адхарского транспорта неярко замерцал и начал разваливаться на куски, разъедаемый паром, точно ржавчиной. Терранский крейсер, завершая пике, пронесся над ним, устремился ввысь и скрылся в небе.

Из люков адхарского транспорта горохом посыпались невиданные создания. Оказавшись снаружи, длинноногие твари бешено заскакали, засуетились вокруг грузовика. Многие бросились к бортам корабля, полезли наверх, в клубы пара, волоча за собой шланги и прочее снаряжение, и лихорадочно принялись за работу.

– Новый слой напыляют. Латают бреши.

Адхаране валили из корабля толпами, кишели вокруг, скакали вверх-вниз, карабкались на борта грузовика, прыгали на землю – одни включались в работу, другие словно бы просто бежали куда глаза глядят.

– Будто на муравейник невзначай наступили, – пробормотал Барнс.

Сплошь облепившие транспорт адхаране отчаянно орудовали распылителями в попытках остановить реакцию, залатать проеденные паром дыры, но тут в небе снова показался терранский крейсер, начинающий второй заход. Стремительно приближаясь, он превратился из крохотной точки в продолговатую игольно-острую каплю, серебром засверкавшую в лучах Сириуса. Стволы батареи орудий вдоль борта грузовика дернулись вверх и вбок, наводясь на быстро движущуюся цель.

– Кладите бомбы с ним рядом, – распорядился Шур в микрофон. – Только без прямых попаданий. Груз нужно сберечь.

Подвески для бомб под брюхом крейсера разомкнулись. Две бомбы, описывая в воздухе крутую дугу, со свистом понеслись к земле и взяли неподвижный транспорт в «вилку», взорвавшись по обе стороны от него. К небу взвились громадные столбы дыма пополам с пылью, клубами окутавшей грузовик. Черная громадина дрогнула, покачнулась, стряхнув с бортов адхаран, батарея орудий выпустила два-три залпа, но все впустую: крейсер, промчавшись мимо, скрылся из виду.

– Все. У них ни шанса, – негромко прокомментировал Нельсон. – Пока не напылят новый слой, от земли им не оторваться.

Бо2льшая часть адхаран, отхлынув от грузовика, пустилась в бегство.

– Дело почти сделано, – сказал Шур, поднявшись на ноги и выступив из развалин. – Пошли!

Над толпой адхаран вспыхнул, ударил в небо фонтаном искр белый фальшфейер, общепринятый условный сигнал, означающий капитуляцию. Сбитые с толку внезапной атакой, адхаране сгрудились кучей. Облако пара рассеялось почти без остатка. Крейсер кружил над транспортом в ожидании новых распоряжений от Шура.

– Вы только гляньте на них, – выдохнул Барнс. – Насекомые ростом с человека!

– Идем, идем! – поторопил его Шур. – Скорее! Мне лично не терпится взглянуть, что там, в трюмах.

Командир адхаран, очевидно ошеломленный атакой, встретил их снаружи и двинулся им навстречу.

И Нельсона, и Шура с Барнсом едва не вывернуло наизнанку от отвращения.

– О господи, – пробормотал Барнс. – Вот они, значит, какие…

Адхаранин почти пяти футов ростом, заключенный в черный хитиновый панцирь, стоял на четырех тонких лапах, а еще двумя неуверенно покачивал где-то на уровне брюха. Его талию опоясывал свободный ремень с подвешенным к нему оружием и каким-то снаряжением неизвестного назначения. Фасеточные глаза казались сложенными из множества крохотных линз, рот представлял собой узкую щель в нижней части продолговатого черепа, а ушей не было вовсе.

За спиной командира переминались с ноги на ногу несколько членов экипажа – некоторые с оружием, металлическими трубками в полуопущенных лапах. Командир шевельнул челюстью, разразился длинной трелью из частых, резких щелчков, взмахнул усиками-антеннами, и прочие адхаране опустили оружие.

– И как же с этой расой общаться? – спросил Барнс Нельсона.

– Неважно, – отрезал Шур, выступая вперед. – Разговаривать нам с ними не о чем. Они без нас знают, что находятся здесь незаконно, а нам интересен только их груз.

С этими словами он обогнул командира адхаран. Стоявшие за его спиной беспрекословно расступились, пропуская Шура на борт грузовика, а Нельсон с Барнсом последовали за капитаном.

Внутри царила жуткая вонь, с переборок сочилась слизь. Темные, узкие коридоры тянулись вдаль точно подземные ходы. Пол под ногами был очень скользким.

Командир адхаран, держась чуть позади, двинулся за ними следом, но Шур, словно не замечая его, шагнул в коридор. Тем временем крейсер терран приземлился снаружи, неподалеку: оглянувшись, Нельсон разглядел сквозь проем люка солдат, взявших транспорт в кольцо.

В скором времени коридор привел их к запертой двери. Шур жестом велел отворить ее.

– Откройте.

Но командир, даже не думая подчиниться, отодвинулся прочь. Сзади к нему подбежали еще несколько адхаран, все при оружии.

– Возможно, без боя дело все-таки не обойдется, – хладнокровно заметил Нельсон.

Шур поднял лучемет и направил дуло на дверь.

– Откройте, не то мне придется спалить ее.

Адхаране взволнованно защелкали, затрещали между собой, но ни один не сделал к двери ни шагу.

– Ладно, как знаете, – мрачно буркнул Шур и нажал на спуск.

Расплавленный выстрелом, металл двери задымился и потек вниз. Выжженного проема оказалось вполне достаточно, чтобы пройти дальше. Адхаране бешено засуетились вокруг, затрещали пуще прежнего; многие, бросив латать обшивку, устремились внутрь и сгрудились вокруг троицы терран.

– Идемте, – как ни в чем не бывало сказал Шур, шагнув в зияющую дыру.

Нельсон с Барнсом, держа наготове «слемы», последовали за ним.

Новый коридор довольно круто вел вниз. С каждым шагом липкая вонь и духота становились все сильнее и сильнее, толпа адхаран позади едва не дышала в затылок.

– Назад! – рявкнул Шур, развернувшись и вскинув винтовку.

Адхаране остановились.

– Вот там и стойте. Идем, скорее!

Терране свернули за угол. За поворотом начинался грузовой трюм. Сбавив шаг, Шур настороженно оглядел полудюжину адхаран-часовых с оружием наготове.

– С дороги! – велел он, качнув стволом «слема».

Часовые нехотя отступили к стенам.

– Пошли!

Решительно устремившись вперед, мимо часовых, Шур сделал шаг, другой…

И, изумленный, замер на месте.

Вот он, груз адхарского корабля! Трюм грузовика оказался наполовину заполнен аккуратными рядами млечно-огненных сфер – сотнями, тысячами крупных драгоценных камней наподобие громадных жемчужин. Бесконечные полки, битком набитые ими, тянулись в глубину корабля, насколько хватало глаз, и каждая сфера неярко мерцала, испуская некий внутренний свет, озарявший просторный, окутанный полумраком трюм транспорта.

– Глазам не верю! – выдохнул Шур.

Барнс, округлив глаза, шумно перевел дух.

– Теперь понятно, отчего они решили проскользнуть сюда без позволения. Думаю, я сам сделал бы то же. Нет, вы только полюбуйтесь!

– Крупные, это точно, – поддержал его Нельсон.

Все трое переглянулись.

– В жизни подобного не видал, – признался Шур, вновь оглядев стеллажи.

Адхарские часовые настороженно наблюдали за ними, держа на изготовку оружие в виде причудливых трубок. Шур подошел к первому ряду драгоценных камней, разложенных по полкам с геометрической точностью.

– Нет, вправду, невероятно. Драгоценные камни, сложенные, будто… будто все это – склад, битком набитый дверными ручками!

– Возможно, когда-то эти камни принадлежали адхаранам, – задумчиво проговорил Нельсон, – а строители городов из системы Сириуса их выкрали или отняли, и теперь адхаране возвращают себе свое.

– Интересно, – оживился Барнс. – Тогда понятно, каким образом адхаране сумели так быстро их отыскать. Располагая картами или планами…

– Как бы там ни было, теперь все это наше, – оборвал его Шур. – В системе Сириуса все принадлежит Терре. Решено, подписано и печатями скреплено.

– Но если камни изначально похищены у адхаран…

– Тогда нечего им было подписывать соглашения о закрытых зонах. У них имеются свои системы, а эта – наша, терранская, – пояснил Шур, потянувшись к одному из камней. – Интересно, каковы они на ощупь…

– Осторожнее, капитан. Возможно, они радиоактивны.

Стоило Шуру коснуться мерцающей сферы, адхаране схватили его и отшвырнули назад. Шур вскинул винтовку, но один из часовых вцепился в ствол «слема» и вырвал у капитана оружие.

Барнс выстрелил, и луч его «слема» сжег без остатка разом нескольких адхаран. Нельсон, припав на колено, выпустил несколько зарядов сквозь дверь, по адхаранам, столпившимся в коридоре. Адхаране открыли ответный огонь. Несколько тонких тепловых лучей рассекли воздух над самой макушкой штурмана.

– Не взять им нас! – выдохнул Барнс. – Сейчас стрелять прекратят: камешки зацепить побоятся!

И вправду, адхаране отступили к выходу, прочь из трюма: очевидно, командир отозвал тех, кто вооружен, назад.

Шур, выхватив у Нельсона «слем», разнес в раскаленную пыль еще горстку адхаран. Тем временем уцелевшие с поразительной слаженностью и быстротой загородили дверной проем массивными плитами аварийных бронепластин и принялись наглухо заваривать стыки.

– Прожжем дыру! – рявкнул Шур, прицеливаясь в стену. – Они нас закупорить здесь хотят!

Барнс тоже направил на стену дуло винтовки. Лучи пары «слемов» вгрызлись в металл, прожигая борт транспорта. Не прошло и минуты, как металл поддался: округлый кусок обшивки вывалился наружу.

За бортом транспорта терранские солдаты вели бой. Отступавшие адхаране скакали, метались из стороны в сторону, отстреливались как могли. Некоторые карабкались на обшивку транспорта, другие, побросав оружие, без оглядки бежали прочь, третьи просто беспомощно, в замешательстве толпились поодаль, бешено стрекоча между собой.

Приземлившийся крейсер ожил, замерцал соплами двигателей, качнул стволами тяжелых орудий, взяв грузовик на прицел.

– Не стрелять! – скомандовал Шур в микрофон. – Транспорт не трогайте. Ни к чему.

– Все. Им конец, – выдохнул Нельсон, спрыгнув на землю. – У них ни шанса. Они ведь воевать не умеют совсем.

Шур с Барнсом спрыгнули следом за ним, и капитан призывно махнул рукой отряду терранских солдат:

– Сюда! Сюда! Шевелитесь, чтоб вас разорвало!

Из дыры в борту транспорта сыпались, падали наземь, подскакивая, раскатывались во все стороны млечно-белые сферы. Поврежденная выстрелами часть стеллажей рухнула, и содержимое полок водопадом хлынуло наружу в таком количестве, что вокруг шагу некуда стало ступить.

Барнс подхватил один из камней. Ладонь слегка обожгло сквозь перчатку, пальцы защипало, словно слабенькой электрической искрой. Поднятый повыше, к свету, камень оказался матовым. Внутри, в млечно-белом сиянии, неторопливо плавали взад-вперед какие-то мутные пятнышки. Сфера мерцала, пульсировала, словно живая.

Нельсон, взглянув на Барнса, широко улыбнулся.

– Красота, а?

– Да, красивая штука, – согласился Барнс, подбирая еще один камень.

Один из адхаран, взобравшихся на обшивку грузовика да так и засевших там, выстрелил в него, но промахнулся.

– Вы только гляньте, сколько их тут! Должно быть, тысячи!

– Вызовите сюда одно из торговых судов. Пусть грузятся и увозят, – решил Шур. – Скорее бы сбыть с рук всю эту красоту и отправить на Терру, а то как-то даже не по себе.

Между тем бой подошел к концу. Терранские солдаты, согнав уцелевших адхаран в кучу, окружили их плотным кольцом.

– А с ними что делать будем? – спросил Нельсон.

Но Шур словно не слышал вопроса: он увлеченно разглядывал камень, неторопливо вертя его в руках.

– Поглядите-ка, – пробормотал он. – Как ни поверни, цвета всякий раз разные. Вы такое когда-нибудь видели?

Невдалеке с грохотом неуклюже приземлился большегрузный терранский транспорт. Из его распахнувшихся люков, урча двигателями, покатили наружу, к адхарскому кораблю, вилочные погрузчики – целый флот кургузых, приземистых автомобильчиков. Одни уложили на место пандус, ведущий в трюм адхарского грузовика, другие приготовились пустить в ход робоковши.

– Давайте, гребите, – заметно шепелявя, пробубнил Сильван Фрай.

Подойдя к капитану Шуру, управляющий терранской промышленностью и торговлей утер ярко-красным носовым платком покрытый испариной лоб.

– Потрясающий трофей, капитан! Вот находка так находка!

С этим он протянул капитану руку. Ладонь Фрая тоже оказалась влажной от пота.

– Понять не могу, как мы могли ее проморгать, – заметил Шур. – Ведь адхаране приземлились и сразу же все нашли. Мы наблюдали за ними и видели, как они порхают от планеты к планете, будто медоносная пчела. Отчего наши разведчики не обнаружили все это?

– Да какая, собственно, разница? – Пожав плечами, Фрай осмотрел один из камней, подбросил его в воздух, поймал в подставленную ладонь. – Полагаю, вскоре такие штуки будет – либо захочет – носить на шее каждая из терранских дам, а через каких-то полгода терранки сами перестанут понимать, как жили без них раньше. Таковы уж люди, капитан!

Уложив шар в портфель, Фрай щелкнул замком.

– Пожалуй, прихвачу один домой, в подарок супруге, – пояснил он.

Один из терранских солдат подвел к ним командира адхаран. Тот безмолвствовал – не щелкал, не стрекотал. Уцелевших адхаран обезоружили и отпустили продолжать ремонт корабля. Вскоре все бреши в обшивке были залатаны.

– Можете быть свободны, – сообщил Шур командиру адхаран. – Конечно, мы могли бы обвинить вас в пиратстве и расстрелять, но что в этом проку? Лучше передайте своим властям: в систему Сириуса пусть больше не суются.

– Он вас не понимает, – мягко заметил Барнс.

– Знаю. Все это – так, для проформы. Однако общую мысль он, думаю, уловил.

Командир адхаран молча ждал продолжения.

– Все, все, – сказал ему Шур, раздраженно махнув рукой в сторону адхарского корабля. – Иди. Взлетайте, убирайтесь отсюда и больше не возвращайтесь.

Солдат отпустил адхаранина, и тот, неторопливо подойдя к транспорту, скрылся в проеме люка. Адхаране, чинившие обшивку, собрали инструменты и последовали за командиром.

Люки захлопнулись. Адхарский корабль, пробуждаясь к жизни, задрожал, взревел двигателями, неуклюже оторвался от поверхности, взвился в небо, развернулся и устремился прочь, в космическое пространство.

Шур провожал грузовик взглядом, пока тот не скрылся из виду.

– Вот так-то, – подытожил он, быстрым шагом двинувшись к крейсеру и увлекая за собой Фрая. – Значит, вы полагаете, на Терре эти камешки не останутся без внимания?

– Ну разумеется! А вы сомневаетесь?

– Нет. Совершенно с вами согласен.

Шур замолчал и погрузился в раздумья.

– Они успели побывать только на пяти из десятка планет, – наконец сказал он. – Значит, на оставшихся внутренних планетах может найтись еще столько же. После того как этот груз будет доставлен на Терру, можно начать поиски там. Адхаране сумели найти камни, значит, и мы найдем.

Глаза Фрая заблестели под линзами очков.

– Прекрасная мысль! Мне как-то и в голову не пришло, что это еще не все.

– Не все. Должны быть еще, я уверен. Вот только…

Нахмурившись, Шур, почесал подбородок.

– В чем дело? Что вас тревожит?

– Вот только не понимаю, почему мы прежде не смогли их найти?

– Не стоит волнений! – заверил его Фрай, от души хлопнув капитана по спине.

Шур согласно кивнул, однако задумчивая морщинка между его бровей сделалась глубже прежнего.

– И все-таки почему же мы так и не нашли их сами? Как по-вашему, нет ли в этом какого-нибудь подвоха?

Усевшись перед видеомонитором в рубке управления, командир адхарского транспорта покрутил верньер, настраиваясь на нужный канал связи.

Вскоре посреди экрана возникло изображение контрольной базы, размещенной на второй планете системы Адхары. Командир поднес к горлу раструб звукоулавливателя.

– Скверные новости.

– Что произошло?

– Терране атаковали нас и захватили остаток груза.

– Сколько к тому времени оставалось на борту?

– Половина. Мы посетили только пять из десяти планет.

– Досадно. Что с грузом? Увезен на Терру?

– Предположительно, да.

Долгая пауза.

– А климат на Терре теплый?

– Насколько мне известно, да. Вполне.

– Тогда, возможно, все еще обернется благополучно. Правда, кладки на Терре мы размещать не планировали, но если…

– Мне очень не хотелось бы отдавать в руки терран бо2льшую часть следующего поколения. Весьма сожалею, что мы не продвинулись в размещении дальше.

– Тревожиться не о чем. Мы обратимся к Матери с нижайшей просьбой отложить еще партию и возместим утрату.

– Но для чего терранам могли понадобиться наши яйца? Когда потомство начнет появляться на свет, их не ждет ничего, кроме множества бед и хлопот. Нет, я их не понимаю. Умы терран пониманию попросту недоступны. Представить себе без содрогания не могу, что там начнется, когда яйца вызреют… А в условиях влажной планеты долго этого ждать не придется.

Потомство

Эд Дойл торопился, как только мог. Поймав колесный наземный таксомотор, он помахал перед носом робота-водителя пятьюдесятью кредитами, утер налившееся нездоровым румянцем лицо красным носовым платком, расстегнул ворот рубашки, а потом всю дорогу к больнице самым жалким образом потел, сглатывал и облизывал губы.

Наконец наземный автомобиль плавно затормозил перед огромным, увенчанным белым куполом зданием больничного комплекса. Немедленно выскочив из кабины, перемахивая разом через три ступеньки, Эд растолкал посетителей и выздоравливающих пациентов, столпившихся на широкой террасе, с разбегу, ударом плеча, распахнул двери и ворвался в холл, не на шутку изумив санитаров и прочих важных, занятых делом особ.

Посреди холла он остановился, обводя взглядом все вокруг: ноги расставлены шире плеч, кулаки стиснуты, грудь высоко вздымается с каждым вдохом, хриплым, точно дыхание зверя.

– Где?! – рявкнул Эд.

В холле сделалось тихо. Все вокруг, забыв о делах, повернулись к нему.

– Где?! – вновь рявкнул он. – Где она… э-э… они?

Как же им повезло, что Дженет родила именно в этот день! Проксима Центавра от Терры неблизко, с регулярностью сообщения дела – хуже некуда. В ожидании рождения ребенка Эд вылетел с Проксимы заблаговременно, за несколько недель, и только что прибыл в город. И только-только поставил чемодан на ленту багажного конвейера, как робот-курьер вручил ему сообщение: «Центральная больница Лос-Анджелеса, только что».

Разумеется, Эд сразу же поспешил туда. И всю дорогу невольно радовался, как угадал с прибытием – приехал, можно сказать, час в час. Знакомая радость… Сколько раз подобные чувства охватывали его за долгие годы ведения дел в «колониях», на дальних рубежах, на окраинах терранской цивилизации, где улицы до сих пор освещены электрическими фонарями, а двери открывают рукой!

Похоже, привыкнуть к прежней жизни будет не так-то просто. Сконфуженный, Эд оглянулся на двери за спиной. Он ведь распахнул створки плечом, даже не вспомнив о «глазе», и теперь двери плавно, неторопливо закрывались за ним. Несколько успокоившись, он спрятал носовой платок в карман. Больничные санитары снова взялись за дело, возобновив прерванную работу. Один из них, высоченный робот последней модели, подкатил к Эду, ловко развернул планшет для заметок, нацелил фоточувствительные элементы глаз на раскрасневшееся лицо Эда и замер.

– Позвольте осведомиться, кого вы ищете, сэр? Кого вы желаете видеть?

– Жену.

– Ее фамилия, сэр?

– Дойл. Дженет Дойл. Она только что родила.

Робот сверился с записями.

– Следуйте за мной, сэр.

С этими словами он покатил вдоль коридора. Эд, вновь охваченный беспокойством, двинулся следом.

– С ней все о’кей? Я успел вовремя?

– С вашей супругой все в порядке, сэр.

Робот вскинул металлическую руку к плечу, и одна из боковых дверей отодвинулась в сторону.

– Сюда, сэр.

Одетая в потрясающий костюм из лазоревой сетки, Дженет с сигаретой между пальцев, скрестив стройные ноги, сидела у письменного стола красного дерева и говорила, говорила, а элегантного вида доктор, сидевший по ту сторону стола, внимательно ее слушал.

– Дженет! – воскликнул Эд, переступив порог.

Жена повернулась к нему:

– Привет, Эд. Только что прилетел?

– Ага. Что, уже… уже все? Ты… ну, то есть… произошло, да?

Дженет рассмеялась, сверкнув двумя ровными рядами белоснежных зубов.

– Ну конечно! Входи же, садись. А это доктор Биш.

Вне себя от волнения, Эд уселся напротив обоих.

– Хелло, док. Стало быть, делу конец?

– Да. Ожидаемое событие произошло, – подтвердил доктор Биш.

Голос его прозвучал монотонно, металлически, и Эд с удивлением понял: да ведь доктор не человек – робот! Робот высшего класса, в отличие от обычных железноруких, железноногих трудяг изготовленный человекоподобным. Настолько человекоподобным, что Эду, долгое время пребывавшему в отъезде, не сразу удалось его раскусить. Впрочем, удивляться тут было нечему: выглядел доктор Биш этаким пухлым, упитанным добрячком в очках. Его широкие, мясистые ладони покоились на столе, на пальце поблескивало кольцо. Все, все как настоящее – костюм в полоску, полосатый галстук с бриллиантовой заколкой, аккуратно остриженные ногти, безукоризненный пробор в черных волосах…

Вот только голос выдавал его с головой. Похоже, добиться живого, человеческого звучания пока что не удалось никому – сжатый воздух и система вращающихся дисков для этого не годится, но в остальном выглядел доктор весьма и весьма убедительно.

– Насколько мне известно, вы, мистер Дойл, работаете в районе Проксимы, – любезно заговорил доктор Биш.

– Ага, – кивнув, подтвердил Эд.

– Далековато, не так ли? Мне побывать там пока что не довелось, но очень хотелось бы. Правда ли у нас почти все готово, чтобы двинуться дальше, к Сириусу?

– Послушайте, док…

– Имей же терпение, Эд.

Затушив сигарету, Дженет укоризненно взглянула на мужа. За шесть месяцев разлуки она нисколько не изменилась: небольшое личико, светлые волосы, алые губы, глаза, холодные, точно пара голубых льдинок… а теперь и фигура по-прежнему безупречна.

– Сейчас его принесут прямо сюда, – продолжала она. – Всего через пару минут. Его ведь нужно и вымыть, и глазки закапать, и сделать волновой снимок мозга.

– «Его»? Значит, у нас мальчик?

– Ну разумеется! Разве не помнишь? Ты ведь был здесь, со мной, когда я сделала снимки, и мы уже тогда все обговорили. Ты ведь не передумал?

– Менять что-либо уже поздно, мистер Дойл, – монотонно, безмятежно, металлически прогудел доктор Биш. – Ваша жена решила назвать сына Питером.

Слегка ошарашенный, Эд согласно кивнул.

– Питер. Да, верно. Мы ведь договорились. Питер, – проговорил он, будто пробуя имя новорожденного сына на вкус. – Ага. Питер. Прекрасно. Мне нравится.

Внезапно стена исчезла, из матовой сделавшись прозрачной. Эд, вздрогнув от неожиданности, обернулся. За стеной оказалась просторная, ярко освещенная палата, полная медицинского оборудования и роботов-санитаров в белом. Один из роботов, толкая перед собою тележку, двигался к ним. На тележке стояла довольно большая металлическая ванночка.

Дыхание Эда сделалось чаще, голова закружилась. Не сводя взгляда с ванночки на тележке, он поднялся и шагнул к прозрачной стене.

Следом за ним встал из-за стола и доктор Биш.

– Не хотите ли тоже взглянуть, миссис Дойл?

– Конечно, хочу.

Подойдя к стене, Дженет остановилась рядом с Эдом, скрестила руки, смерила ванночку изучающим взглядом.

Доктор Биш подал знак санитару. Опустив в ванночку электромагнитные захваты, заменявшие кисти рук, робот вынул из нее и поднял повыше решетчатый лоток. В лотке, с головы до ног мокрый после мытья, лежал, изумленно глазея на все вокруг, новорожденный, Питер Дойл – сплошь ярко-розовый, если не считать пушка волос на макушке и огромных голубых глаз, крохотный, беззубый, сморщенный, точно иссушенный старостью древний мудрец.

– Ну и ну! – выдохнул Эд.

Доктор Биш вновь подал знак роботу-санитару. Стена отъехала вбок, и санитар с подносом на вытянутых руках въехал в кабинет. Вынув Питера из лотка, доктор Биш поднял его повыше, внимательно осмотрел, повернул так и сяк, изучая младенца со всех сторон.

– Прекрасно выглядит, – наконец сказал он.

– А что показали волновые снимки? – спросила Дженет.

– Результаты исследования великолепны. Весьма многообещающий потенциал. Особо отмечу высокий уровень развития… – Но тут доктор осекся на полуслове. – Что с вами, мистер Дойл?

Эд, улыбаясь от уха до уха, тянулся к нему.

– Позвольте мне, док. Хочу подержать его. Поглядеть, насколько тяжел. С виду-то вон какой великан…

Доктор Биш в ужасе и изумлении разинул рот. Дженет ахнула, высоко подняв брови.

– Эд! – резко, визгливо вскрикнула она. – Что на тебя нашло?!

– Боже правый, мистер Дойл, – пробормотал доктор.

Эд в недоумении заморгал.

– Э-э… а… что тут такого?

– Если б я знал, что у вас на уме…

Доктор Биш поспешно вручил Питера санитару, и тот, стремительно выкатившись из кабинета, вновь опустил лоток в металлическую ванночку. Еще миг, и робот с тележкой и ванночкой скрылся из виду, а стена с глухим лязгом встала на место.

Дженет зло стиснула плечо мужа.

– Господи милосердный, Эд, ты в своем уме?! Идем. Идем отсюда, пока ты еще чего-нибудь не натворил.

– Но я…

– Идем, – оборвала его Дженет, вымученно улыбнувшись доктору Бишу. – Мы пойдем, доктор. Большое спасибо за все. А на него внимания не обращайте. Он, видите ли, долго пробыл в отъезде и…

– Да, понимаю, – как ни в чем не бывало откликнулся тот, успев взять себя в руки. – Надеюсь, миссис Дойл, позже мы с вами еще побеседуем.

Дженет выволокла Эда в холл. Щеки ее полыхали румянцем.

– Эд, что с тобой? Мне в жизни еще не бывало так неудобно! Эх, пнуть бы тебя вовремя!

– Но что…

– Сам знаешь: нам не позволено прикасаться к нему. Всю жизнь ему поломать хочешь?

– Но…

– Идем!

Поспешив наружу, оба остановились на больничной террасе. День выдался ясным, солнце палило вовсю.

– Кто знает, сколько вреда ты ему причинил? Возможно, уже всю психику малышу исковеркал! Вот вырастет невротиком с эмоциональным расстройством – знай: это из-за тебя.

Вспомнив обо всем, Эд вмиг обмяк, смущенно поник головой.

– Да, верно. Совсем забыл. К детишкам нельзя подходить никому, кроме роботов. Прости, Джен. Сам не свой был от радости. Надеюсь, я ничего непоправимого не натворил.

– Но как можно забыть о таких вещах?

– На Прокси все совсем по-другому.

Павший духом, пристыженный, Эд махнул рукой проезжавшему мимо колесному таксомотору. Водитель, свернув к тротуару, остановился возле него.

– Прости, Джен. Виноват я. Чертовски виноват. Совсем от радости голову потерял. Едем-ка, выпьем где-нибудь кофе, поговорим. Интересно же, что тебе доктор сказал.

* * *

Эд ограничился чашкой кофе, а Дженет заказала бренди со льдом. Темно в «Нимфитовом Зале» было – хоть глаз выколи, только над разделявшим их столиком мерцал неяркий, призрачный свет, исходивший непонятно откуда. Точно такое же сияние испускали и другие столики. Между столиками беззвучно сновала, разнося выпивку, робоофициантка с подносом, в глубине зала негромко играла музыка.

– А дальше? – нарушил молчание Эд.

– Дальше?

Сбросив жакет, Дженет перекинула его через спинку кресла. Груди ее слегка замерцали в рассеянном свете.

– Больше и рассказать-то практически нечего. Прошло все нормально, продолжалось недолго. Я почти все это время болтала с доктором Бишем.

– Хорошо, что я успел вовремя.

– Как долетел?

– Прекрасно.

– С сообщением лучше не стало? Добираться все так же долго?

– Да, тут все по-прежнему.

– Не понимаю, что тебя гонит в такую даль? Вы ведь на этой Проксиме… можно сказать, совсем от жизни отрезаны. Чем тебя привлекают эти «колонии»? Неужели там на сантехническое оборудование такой бешеный спрос?

– Да, спрос неплохой. Фронтир… а устроиться цивилизованно хочется всякому, – подтвердил Эд, неопределенно взмахнув рукой. – Что доктор тебе про Питера говорил? Каким он станет? Разве уже можно определить? По-моему, судить еще рановато.

– Об этом доктор собирался сказать как раз перед твоей дикой выходкой. Приедем домой, созвонюсь с ним по видеофону. Но волновые данные должны быть хорошими: как-никак, лучший евгенический потенциал…

– По крайней мере, с твоей стороны, – буркнул Эд.

– Надолго ты в этот раз?

– Не знаю. Нет, вряд ли надолго. Нужно назад возвращаться: дело не ждет. Но до отлета мне бы, конечно, очень хотелось увидеть его еще раз, – признался он, с надеждой взглянув на жену. – Как думаешь, можно?

– Наверное, да.

– Сколько ему еще там оставаться?

– В больнице? Дня два-три, не больше.

Эд сделал паузу.

– Вообще-то я не о больнице. Я имел в виду – с ними. С этими… Скоро мы сможем его забрать? Скоро домой отвезем?

За столиком воцарилось молчание. Покончив с бренди, Дженет откинулась назад, закурила; сигаретный дым пополз к Эду, клубясь в неярком мерцании столика.

– Эд, по-моему, ты так ничего и не понял. Тебя постоянно нет дома, а с тех пор, как ты был ребенком, произошло столькое! Новые методы, новые технологии… множество новых вещей, о которых прежде даже не подозревали. В кои-то веки – настоящий прогресс! Все по науке. Новейшая разработка, действенная методология работы с детьми на весь период развития. Воспитание, обучение… Я все об этом прочла, – с лучезарной улыбкой закончила она.

– И что же? Когда нам позволят забрать его?

– Через два-три дня его выпишут из больницы и направят в центр психопедиатрии, для тестирования и обследований. Оценят потенциал, все скрытые способности. Определят наиболее подходящее направление развития.

– А потом?

– А потом поместят в соответствующее воспитательно-образовательное учреждение. Для обучения согласно наклонностям. Знаешь, Эд, по-моему, его ждет блестящее будущее. Видел бы ты лицо доктора Биша! Когда я вошла, он как раз изучал волновые снимки и разглядывал их с таким выражением… Как бы это описать? – Дженет ненадолго задумалась в поисках подходящего слова. – Едва ли… едва ли не с алчностью, вот! С неподдельным восторгом! Они ведь всем сердцем болеют за дело, и…

– «Сердцем»? Это же роботы! Железяки!

– Эд, ну в самом-то деле! Что на тебя нашло?

– Ничего, – буркнул он, нахмурившись и опустив взгляд. – Продолжай.

– Так вот, они позаботятся о его правильном развитии и обучении. Постоянно тестируя его способности. Затем, примерно в девять, его переведут в…

– «Примерно в девять»? То есть в девять лет?

– Ну разумеется.

– А нам-то вернут когда же?

– Эд, я, кажется, объяснила! Неужели все заново повторять?

Эд, вскинувшись, выпрямился.

– Бог ты мой, Джен! Не можем же мы ждать девять лет! В жизни такого не слышал! Девять лет… да в девять человек, считай, наполовину взрослый!

– В этом и суть, – ответила Дженет, подавшись к нему и опершись обнаженным локтем о столик. – Расти ему нужно среди них. Не с нами. Вот после, когда он вырастет, сформируется, станет не столь пластичным, с ним можно будет общаться сколько угодно.

– «После»? Это когда ему стукнет лет восемнадцать? – Эд, оттолкнув кресло от столика, вскочил на ноги. – Поеду туда и сейчас же его заберу!

Дженет, перекинув изящную ручку через спинку кресла, смерила мужа безмятежным взглядом.

– Сядь, Эд. Сядь и, будь добр, хоть ради разнообразия веди себя как взрослый.

– Неужели тебе все равно? Неужели тебя все это нисколько не трогает?

– Разумеется, мне не все равно, – пожав плечами, ответила она. – Однако так нужно. Иначе он разовьется неверно. Все это – для его блага. Не для нас. Для нас его не существует. Надеюсь, ты не желаешь ему внутриличностных конфликтов и прочих психических отклонений?

Эд двинулся к выходу.

– Увидимся после.

– Куда ты собрался?

– Просто пройтись. Не выношу я заведений такого рода. Неуютно мне здесь. Увидимся после.

Миновав зал, он подошел к дверям. Двери отворились, и он оказался на улице, залитой полуденным солнцем. Казалось, жаркий солнечный свет хлещет с небес будто ливень. Ослепленный его сиянием, Эд заморгал. Мимо текли рекой, спешили куда-то бесконечные толпы народу. Люди, толчея, шум…

Ошеломленный, он слился с толпой и зашагал вдоль улицы. Конечно же, где-то там, в глубине души, он все понимал. Новые достижения в воспитании и обучении. Новые методы работы с детьми. Но прежде все это оставалось каким-то общим, абстрактным. Не имеющим ни малейшего отношения ни к нему, ни к его ребенку.

Прогулка мало-помалу успокаивала. Пожалуй, он в самом деле тревожится попусту. Конечно же, Дженет абсолютно права. Все это – для блага Питера. Питер же – не игрушка, не домашний кот или пес. Питер ведь, как-никак, человек, и жизнь его – его жизнь. Воспитание и обучение – не для них с женой, а для него. Для того чтобы он, Питер, правильно рос и воспитывался. Чтобы все способности смог раскрыть в полной мере. Для этого его нужно как следует сформировать, выучить, подготовить.

Естественно, роботы справятся с таким делом лучше людей. Роботы смогут воспитать его по науке, согласно рациональным методикам, не поддаваясь капризам эмоций. Роботы не сердятся. Роботы не ноют и не ворчат. Не шлепают детей, не орут на них. Не отдают противоречивых распоряжений. Не ссорятся между собой, не используют ребенка в собственных целях. И, наконец, когда вокруг только роботы, никакие эдиповы комплексы не страшны!

Да и вообще любые комплексы. Откуда им взяться? Давным-давно известно, что все неврозы уходят корнями в ранние годы жизни. К воспитанию. К родительскому воспитанию. К преподанным ребенку урокам, к внушенным ему запретам и манерам, к поощрениям и наказаниям. Неврозы, комплексы, отклонения в развитии – все это растет из субъективных отношений, складывающихся между родителями и детьми. А вот если исключить родительский фактор…

Никто из родителей не способен объективно относиться к собственным детям. Их отношение к детям неизменно пристрастно, подвержено влиянию чувств, а значит, и видение родителей неизменно искажено. Таким образом, в учителя и наставники для собственных детей никто из родителей не годится.

Роботы – дело другое. Роботы могут беспристрастно изучать ребенка, анализировать его желания и потребности, тестировать его способности и интересы, и даже не подумают загонять его в какие-то определенные рамки. Среди роботов ребенок будет воспитываться согласно собственным наклонностям, собственным интересам, определенным и оцененным научными методами.

Эд подошел к перекрестку. Мимо, урча двигателями, сплошным потоком неслись машины. Забывшись, он шагнул вперед…

…и вздрогнул от громкого лязга. Решетка, преградившая путь, поневоле заставила остановиться. Вот так-то. Его безопасность тоже вверена роботам.

– Будьте осторожнее, сэр! – прогремел строгий металлический голос где-то поблизости.

– Прошу прощения.

Эд сделал шаг назад. Решетка безопасности поднялась кверху, и Эд принялся ждать смены сигнала светофора.

Да, все это пойдет Питеру только во благо. Роботы и воспитают, и обучат его – лучше некуда. Ну а после, когда Питер минует стадию взросления, станет не настолько податливым, не настолько чувствительным к…

– Так для него будет лучше, – прошептал Эд. – Так для него будет лучше.

Очевидно, его шепот оказался не таким уж и тихим: несколько человек оглянулись. Смущенный, Эд покраснел. Разумеется, так для Питера будет лучше. Можно не сомневаться.

Восемнадцать лет! Общения с сыном ему не видать, пока Питеру не исполнится восемнадцать. Восемнадцать… практически взрослый человек!

Красный на светофоре сменился зеленым. По-прежнему погруженный в раздумья, Эд, старательно держась границ «зебры», перешел улицу вместе с прочими пешеходами. Да, так для Питера лучше. Однако восемнадцать лет – время очень уж долгое.

– Чертовски долгое, – хмуря лоб, пробормотал он. – Дьявольски долгое, будь оно проклято.

* * *

Доктор 2g-Y Биш внимательно пригляделся к стоящему у стола. Реле его накопителей памяти негромко защелкали, сужая область поиска опознаваемого изображения, стремительно проматывая перед считывателем возможные варианты.

– Я помню вас, сэр, – наконец сказал он. – Вы – тот самый, с Проксимы. Из колоний. Дойл. Эдвард Дойл. Так-так… так-так… Однако встречались мы с вами довольно давно. Если не ошибаюсь…

– Девять лет назад, – мрачно напомнил Эд Дойл. – Ровно девять лет назад, с точностью до дня.

Доктор Биш сложил перед собою руки.

– Присаживайтесь, мистер Дойл. Чем могу быть полезен? Как поживает миссис Дойл? Весьма обаятельная дама, сколько мне помнится. Принимая у нее роды, я имел с ней восхитительную беседу. Как…

– Скажите, доктор, известно вам, где мой сын?

Доктор Биш задумчиво забарабанил пальцами по полированной столешнице красного дерева, слегка опустил веки, словно глядя куда-то вдаль.

– Да. Да, мистер Дойл, где находится ваш сын, мне известно.

Эд Дойл слегка успокоился.

– Прекрасно, – кивнул он, с облегчением переводя дух.

– Где находится ваш сын, я знаю точно, так как сам около года назад направил его в Лос-Анджелесский Биологический научно-исследовательский центр. Ваш сын, мистер Дойл, оказался невероятно способным ребенком. Одним из немногих – не побоюсь этого слова, из считаных единиц, обладающих подобным потенциалом.

– Могу я увидеть его?

– «Увидеть»? В каком, извините, смысле?

Сохранить самообладание стоило Дойлу немалых трудов.

– По-моему, я выразился яснее некуда.

Доктор Биш, не сводя с собеседника взгляда, почесал подбородок. Фотоэлементы его мозга зажужжали, работая с максимальной быстротой, контакты реле защелкали, то наращивая, то понижая напряжение электрических токов, выстраивая длинные цепочки: есть сигнал – нет сигнала, есть сигнал – нет сигнала, единица – ноль, единица – ноль…

– Вы желаете осмотреть его? Таково первое значение употребленного вами слова. Или вы желаете поговорить с ним? Порой данное выражение может означать и более непосредственные контакты. Смысл слова «увидеть» довольно широк.

– Я хотел бы с ним побеседовать.

– Теперь понятно, – сказал Биш, неторопливо вынимая из раздаточного устройства на столе какие-то бланки. – Но прежде вам, разумеется, необходимо заполнить несколько стандартных документов. Как долго вы желаете беседовать с ним?

Эд Дойл, не мигая, глядел в добродушное, безмятежное лицо доктора.

– Я. Желаю. Побеседовать с ним. Часа два-три. Может, и больше. Наедине.

– «Наедине»?

– Без присмотра роботов.

Доктор Биш призадумался, зашуршал бланками, слегка сминая ногтем края страниц.

– Мистер Дойл, – заботливо заговорил он, – в подходящем ли вы эмоциональном состоянии для встречи с сыном? Вы ведь, насколько я понимаю, совсем недавно прибыли из колоний?

– Да. С Проксимы вылетел три недели назад.

– И, следовательно, в Лос-Анджелес прилетели только сегодня?

– Именно.

– А приехали только затем, чтоб увидеться с сыном, или у вас здесь есть и другие дела?

– Только затем, чтоб увидеться с сыном.

– Понимаете, мистер Дойл, для Питера начался весьма важный, критический период развития личности. Мальчик, можно сказать, только что переведен в Биологический научно-исследовательский центр для интенсивного обучения. До сих пор он проходил общеобразовательную – недифференцированную, как у нас принято говорить, – подготовку, но теперь в его становлении начался новый этап. Последние полгода Питер учился по особой программе, специализируясь в собственной, строго определенной области, а именно – в органической химии. Далее ему предстоит…

– А сам Питер об этом что думает?

Биш сдвинул брови.

– Не понимаю вас, сэр.

– Ну, как ему это нравится? Хочется этого ему самому?

– Мистер Дойл, у вашего сына имеются все задатки для того, чтоб стать одним из талантливейших биохимиков мира. За все время работы с человеческими существами, воспитывая и обучая их, мы еще ни разу не сталкивались с более интенсивными, комплексными способностями к усвоению и обобщению данных, построению теорий и обработке опытного материала, чем те, которыми наделен ваш сын. Все тесты показывают: некоторое время спустя он поднимется к самым вершинам в избранной области науки. Да, мистер Дойл, пока он еще ребенок, но ведь учиться следует именно в детстве!

Дойл поднялся.

– Объясните, где и как мне его найти. Я побеседую с ним часа два, а дальше… дальше пусть сам решает.

– «Дальше»?

Дойл, стиснув зубы, сунул руки в карманы. Его раскрасневшееся лицо исполнилось мрачной, непреклонной решимости. За девять лет он порядком отяжелел, обрюзг, щеки покрылись паутинкой багровых прожилок, поредевшие волосы приобрели серебристо-стальной оттенок, невзрачный костюм давно не видывал утюга, однако упрямства Эд Дойл не утратил ничуть.

Доктор Биш сокрушенно вздохнул.

– Что ж, хорошо, мистер Дойл. Вот ваши бумаги. Закон позволяет вам наблюдать сына всякий раз, как вы подадите соответствующее заявление. Поскольку период недифференцированной подготовки для него завершен, вы также вправе беседовать с ним на протяжении девяноста минут.

– Наедине?

– Данное время вы можете провести с ним вне пределов Центра, – объяснил доктор Биш, придвинув к Дойлу бумаги. – Заполните эти бланки, и я распоряжусь доставить Питера сюда.

С этими словами он смерил стоящего перед ним человека оценивающим взглядом.

– Надеюсь, вы не забудете, что любые эмоциональные переживания на данной критической стадии могут весьма серьезно замедлить его дальнейшее развитие. Он выбрал свою область деятельности, мистер Дойл, и мешать его профессиональному росту, в том числе посредством неосознанных ситуативных блоков, недопустимо. На протяжении периода обучения Питер общался только с нашим техническим персоналом. К контактам с другими человеческими существами он не привык. Прошу вас помнить об этом и быть осторожным.

Дойл, не ответив ни словом, сгреб со стола бумаги и выхватил из кармана самопишущее перо.

Узнать сына, вышедшего из бетонной громады Центра в сопровождении пары роботов-служителей, оставивших его в нескольких ярдах от наземного автомобиля с Эдом внутри, припаркованного возле парадного входа, ему удалось далеко не сразу.

– Пит! – окликнул Эд мальчика, распахнув дверцу.

Сердце в груди затрепетало, заныло. Сын, щурясь на ярком солнце, подошел к машине. День был на исходе, стрелки часов показывали почти четыре. Ветерок, веявший над стоянкой, шуршал парой газет и еще каким-то бумажным мусором.

Питер оказался худощавым и стройным. Огромные темно-карие глаза он явно унаследовал от Эда, а вот светло-русые волосы скорее от матери, Дженет. Впрочем, подбородок ему тоже достался отцовский – угловатый, твердый, правильной формы. Окинув сына взглядом, Эд невольно заулыбался. Надо же, девять лет… целых девять лет миновало с тех пор, как робот-санитар вынул из ванночки на тележке решетчатый лоток, показав ему крохотного, сморщенного младенца, красного, как вареный рак!

С тех пор Питер здорово вырос, превратился из младенца в гордого, стройного, ясноглазого мальчугана с выразительным, чистым лицом.

– Пит, – заговорил Эд, – ну, как ты тут, черт побери?

Мальчишка, подойдя к дверце автомобиля, безмятежно взглянул в глаза Эда, оценивающе оглядел и машину, и робота-водителя, и грузного, не первой молодости человека в мятом твидовом костюме, неуверенно улыбающегося ему.

– Садись. Полезай сюда, – сказал Эд, сдвинувшись вбок. – Давай же, садись. Нам есть куда прокатиться.

Мальчишка вновь оглядел его с головы до ног. Внезапно вспомнив и о мешковатом костюме, и о нечищеных туфлях, и о неопрятной седой щетине на подбородке, Эд покраснел, выдернул из кармана красный носовой платок и нервно утер взмокший от пота лоб.

– Я прямо с корабля, Пит, – пояснил он. – С Проксимы только что прилетел. Не успел даже переодеться, вот и… растрепан слегка. Перелет-то, видишь ли, долгий…

Питер понимающе кивнул.

– Четыре целых и три десятых светового года, если не ошибаюсь?

– Да. Три недели лету. Садись. Неужели проехаться не хочешь?

Питер уселся с ним рядом. Эд хлопнул дверцей.

– Едем, – скомандовал он.

Робот-водитель завел мотор.

– Вези… – Эд выглянул за окно. – Правь вон туда. К холму. За город. На дух не выношу больших городов, – пояснил он Питу. – Никак не могу к ним привыкнуть.

– В колониях нет больших городов, верно? – пробормотал Питер. – И потому ты непривычен к городской среде обитания?

Эд откинулся на спинку кресла. Сердце мало-помалу успокаивалось, замедляло стук.

– Нет, Пит. По правде сказать, все как раз наоборот.

– То есть?

– Я отправился на Прокси из-за того, что не выношу больших городов.

На это Питер не ответил ни словом. Наземный автомобиль поднимался все выше и выше, мчался вверх вдоль стального хайвея, теряющегося в холмах. Прямо под ними, внизу, будто россыпь цементных кубиков, раскинулся громадный, внушительный комплекс зданий исследовательского центра. Встречных машин по пути почти не попадалось: бо2льшую часть пассажиров и грузов теперь возили по воздуху, а наземный транспорт доживал последние дни.

Дорога выровнялась. Машина мчалась вдоль гряды холмов. По обе стороны от полотна замелькали кусты и деревья.

– Хорошо здесь, наверху, – сказал Эд.

– Да, пожалуй.

– Как… как ты все это время жил? Я ведь вон сколько тебя не видел, да и видел-то всего раз. Сразу же после рождения.

– Я знаю. Твой визит отмечен в личном деле.

– И как у тебя? С учебой все ладно?

– Да, вполне.

– Обращаются с тобой хорошо?

– Разумеется.

Спустя еще немного времени Эд наклонился вперед.

– Останови здесь, – велел он роботу-водителю.

Автомобиль сбавил скорость, подруливая к обочине.

– Сэр, здесь ничего не…

– Вот и прекрасно. Выпусти нас. Дальше пойдем пешком.

Машина остановилась. Пассажирская дверца медленно, словно нехотя, распахнулась, и Эд поспешил выйти из кабины на проезжую часть. Следом за ним не торопясь выбрался наружу озадаченный Питер.

– Где мы?

– Нигде. Просто за городом.

Эд с лязгом захлопнул дверцу.

– Езжай в город, – бросил он водителю. – Нам ты больше не нужен.

Машина укатила прочь. Эд сошел на обочину. Питер последовал за ним. Отсюда склоны холмов тянулись вниз, к окраинам огромного города, титанической панорамой раскинувшегося у их подножий. Глубоко вздохнув, Эд широко развел руки в стороны, сбросил пиджак и перекинул его через плечо.

– Пошли, – сказал он, шагнув в траву у обочины. – Идем, идем!

– Куда?

– Прогуляемся. И первым делом уберемся от этой треклятой дороги, да поскорей.

Ступая с оглядкой, держась за стебли травы и корни, торчавшие из земли, оба начали спускаться со склона холма. В конце концов они вышли к ровной полянке под огромным платаном. Здесь Эд, кряхтя, уселся в траву, шумно перевел дух и утер пот с загривка.

– Вот. Давай-ка здесь посидим.

Питер не без опаски опустился на землю слегка поодаль. Синяя рубашка Эда покрылась темными пятнами пота. Ослабив галстук, расстегнув ворот, он вынул из кармана пиджака трубку и кисет с табаком.

Под пристальным взглядом Питера Эд набил трубку и раскурил ее от толстой серной спички.

– Что это? – негромко спросил мальчик.

– Это? Трубка, – с улыбкой объяснил Эд, посасывая мундштук. – Ты что же, трубки никогда в жизни не видел?

– Нет.

– Хорошая трубка. Купил я ее, когда впервые отправился на Проксиму. Ох и давно это было, Пит… двадцать пять лет назад! Мне только-только исполнилось девятнадцать. Всего вдвое больше, чем тебе сейчас.

Убрав кисет с табаком, он прислонился спиной к стволу дерева. Мясистое лицо его сделалось серьезным, взгляд затуманился.

– Всего девятнадцать, да. А на Проксиму я отправился слесарем-водопроводчиком. Починка, продажи, когда удавалось что-то продать… «Терран Пламбинг». Огромные, цветастые рекламные щиты на каждом углу. Возможности без границ. Девственные земли. Золото на улицах. Заработай свой миллион…

Оборвав фразу, Эд расхохотался от всей души.

– И как же ты справился?

– Неплохо. Совсем неплохо. Теперь у меня, понимаешь ли, собственное дело. Обслуживаю всю систему Проксимы. Ремонт, техобслуживание, прокладка, монтаж… шесть сотен работников! Долго я к этому шел. Представляешь, как потрудиться пришлось?

– Представляю.

– Есть хочешь?

Питер повернулся к Эду:

– Что?

– Ну, ты не проголодался?

Достав из кармана пиджака сверток, Эд развернул бурую оберточную бумагу.

– С дороги пара сэндвичей осталась. Я ведь, когда лечу сюда с Прокси, непременно едой запасаюсь. А буфеты на борту транспортов не люблю: цены там – три шкуры спустят. Будешь? – спросил он, протянув сверток Питеру.

– Нет, спасибо.

Эд впился зубами в сэндвич. Ел он беспокойно, то и дело поглядывая на сына. Питер, сидя неподалеку, молчал и безучастно глядел вдаль. На его чистом, симпатичном лице не отражалось никаких чувств.

– Все в порядке? – наконец спросил Эд.

– Да.

– Ты не замерз там?

– Нет.

– Простуда, знаешь ли, нам совсем ни к чему.

Мимо них, спеша к платану, шмыгнула белка. Эд бросил зверьку кусочек сэндвича. Белка отпрянула в сторону, неторопливо вернулась, встала на задние лапки, распушила длинный серый хост и смерила обоих сердитым взглядом.

Эд вновь рассмеялся.

– Надо же, глянь, глянь! Ты белок когда-нибудь видел?

– По-моему, нет.

Подхватив угощение, белка помчалась прочь и скрылась в высокой траве под кустами.

– А вот на Прокси белок не водится, – заметил Эд.

– Да, в самом деле.

– Эх, хорошо все же в кои-то веки вернуться на Терру! Былое вспомнить, из прежнего кое-что повидать. Вот только уходит оно…

– «Уходит»?

– Ну, отмирает. Уничтожается. Терра меняется что ни день, – пояснил Эд, широким взмахом руки указав на склоны холмов. – Вот и всего этого в один прекрасный день не станет. Деревья вырубят. Холмы сровняют. Мало-помалу всю гряду сроют и увезут. Пустят на насыпи где-нибудь у побережья.

– Это вне нашей сферы, – сказал Питер.

– Что?

– Я не получаю материалов подобного рода. Разве доктор Биш тебе не сказал? Моя сфера деятельности – биохимия.

– Да, знаю, – пробормотал Эд. – Но объясни, как тебя угораздило впутаться в эти дела? В биохимию?

– Согласно результатам тестов, таково самое рациональное применение для моего склада ума и природных способностей.

– И тебе нравится ей заниматься?

– Странный вопрос. Конечно же, нравится. Ведь это то самое дело, для которого я пригоден как нельзя лучше.

– По-моему, чертовски странно все это – впрягать мальчишку в такие науки с девяти лет.

– Почему?

– Бог ты мой, Пит… Сам я в девять лет просто слонялся по улицам. Отсиживал в школе какое-то время, а после гулял, бродил то там, то сям. Играл, читал, а сколько раз на пусковые площадки космических ракет тайком пробирался! – Эд призадумался. – Одним словом, занимался, чем хотел. А в шестнадцать на Марс махнул. Там прожил какое-то время, официантом вкалывал, а после отправился дальше, на Ганимед. Однако на Ганимеде ловить оказалось нечего: все схвачено, все поделено. Подумал я и отправился с Ганимеда на Прокси. Проезд пришлось отрабатывать, нанявшись на большой грузовик, но ничего, справился.

– И остался там, на Проксиме?

– Ну да! Нашел то, чего хотел. Чудесные там края… Ну а теперь мы, понимаешь, Сириус начинаем осваивать, – продолжал Эд, гордо выпятив грудь. – У меня и там филиальчик уже готов. Небольшой, торгово-сервисный.

– От Солнца до Сириуса восемь целых и восемь десятых светового года.

– Да уж, неблизко. Отсюда семь недель лету, и перелет-то каков! То метеоритный рой, то еще что-нибудь. Не заскучаешь!

– Могу себе представить.

Эд повернулся к сыну. Лицо его засияло надеждой и энтузиазмом.

– А знаешь, о чем я уже давненько подумываю? Отправлюсь-ка я теперь туда. На Сириус. Домик у нас там выстроен неплохой. Сам планы чертил. Спецпроект сообразно условиям системы.

Питер понимающе кивнул.

– И знаешь что, Пит…

– Что?

– Может, и тебе интересно будет? Махнуть на Сириус, поглядеть, что там да как? Края там превосходные. Четыре планеты – чистых, нетронутых. Свободного места куча. Многие мили свободного места. Пропасти, горы, утесы. Океаны, моря. И никого вокруг. Горстка колонистов с семьями, кое-какие постройки, и все, а вокруг – равнины, равнины до самого горизонта.

– Что значит «интересно»?

Эд побледнел, нервно дернул уголком рта.

– Слетать туда. Я тут подумал: может, тебе будет любопытно слетать со мной, самому взглянуть, каково там живется. На Сириусе сейчас – почти как на Прокси было двадцать пять лет назад. Тишина, чистота… никаких городов.

Питер улыбнулся.

– Ты чему улыбаешься?

– Ничему. Без определенной причины, – ответил Питер, вскакивая на ноги. – Знаешь, если нам предстоит добираться до Центра пешком, пора идти. Время позднее.

– Да, конечно, – согласился Эд, не без труда поднявшись с травы. – Конечно, но…

– Когда ты собираешься снова вернуться в Солнечную систему?

– Вернуться…

Эд двинулся следом за сыном. Питер карабкался наверх, к дороге, с завидным проворством.

– Погоди… уф… не так быстро, ладно?

Питер убавил шаг, и Эд, отдуваясь, поравнялся с ним.

– Когда я вернусь… пока точно не знаю. Я ведь на Терре бываю нечасто. С Джен мы расстались, а больше меня ничто здесь не держит. Сказать откровенно, я и на этот раз прилетел только затем, чтоб…

– Сюда.

Добравшись до обочины, Питер свернул на дорогу и зашагал к городу. Запыхавшийся Эд накинул пиджак и поспешил за ним, затягивая на ходу узел галстука.

– Питер, так что скажешь? Хочешь махнуть со мной, на Сириус с его планетами поглядеть? Там замечательно. Если хочешь, можем и поработать вместе, вдвоем – ты да я.

– Но у меня уже есть работа.

– Вот эта чушь? Эта треклятая химия?

Питер вновь улыбнулся.

При виде его улыбки Эд нахмурился, побагровел.

– Чему улыбаешься? – резко спросил он, однако ответа не дождался. – Что тут смешного? Что тут смешного-то, черт побери?

– Нет, ничего, – заверил его Питер. – Не волнуйся. Идти нам еще довольно долго, а время позднее. Нужно поторопиться.

С этими словами он немного ускорил шаг и, гибкий, стройный, ровной походкой двинулся дальше, слегка покачиваясь из стороны в сторону на ходу.

* * *

Доктор Биш, отогнув рукав полосатого пиджака, взглянул на часы.

– Рад видеть тебя. С возвращением!

– Он отослал наземный таксомотор, – смущенно пробормотал Питер. – С холма пришлось спускаться пешком.

Снаружи стемнело. С наступлением темноты вдоль стройных рядов лабораторных зданий научно-исследовательского центра автоматически, один за другим, зажглись фонари.

Доктор Биш поднялся из-за стола.

– Распишись здесь, Питер. В нижней строке этого бланка.

Питер, приняв бумагу, поставил роспись.

– А что это?

– Подтверждение тому, что ты встретился с ним согласно действующему законодательству. Что мы вам никоим образом не препятствовали.

Мальчик вернул бланк доктору, и тот аккуратно уложил документ в папку.

– Пойду, – сказал Питер, шагнув к выходу из кабинета. – Спущусь в кафетерий, поужинаю.

– Ты все это время ничего не ел?

– Нет.

Доктор Биш, скрестив руки на груди, окинул мальчика изучающим взглядом.

– Скажи, что ты о нем думаешь? Ведь ты впервые в жизни увиделся с отцом. Должно быть, подобное для тебя непривычно. Все время учебы и работы тебя окружали только мы.

– Действительно… опыт необычный.

– Каковы же твои впечатления? Что запомнилось особенно ярко?

– Крайне эмоциональное поведение. Явная необъективность во всех высказываниях и поступках. Налицо отклонение, причем практически равномерное.

– И это все?

Питер остановился в дверях, поразмыслил и невольно заулыбался.

– Нет, еще кое-что.

– Что именно?

– От него… – Осекшись, Питер фыркнул от смеха. – От него явственно пахло. Постоянно, довольно резко, в течение всей встречи.

– Боюсь, это свойство присуще им всем, – пояснил доктор Биш. – Так пахнут некоторые продукты жизнедеятельности, выделяемые кровью и выводящиеся из организма при помощи определенных кожных желез. Чаще общаясь с ними, ты к этому привыкнешь.

– А мне обязательно чаще общаться с ними?

– Это твои собратья по виду. Как же иначе с ними работать? Вся программа твоего обучения составлена с учетом данного обстоятельства. После того, как мы обучим тебя всему, чему сможем, тебе предстоит…

– Этот резкий запах… он напоминает что-то знакомое. Я думал над этим все время, пока был с ним рядом. Пытался вспомнить, что именно.

– И теперь можешь идентифицировать запах?

Питер надолго задумался, ушел в себя, сосредоточенно морща лоб. Доктор Биш, скрестив руки, терпеливо ждал у стола. Кабинет окутался неярким, мерцающим светом: с началом ночи в здании автоматически включилась система обогрева помещений.

– Знаю! – воскликнул мальчик.

– И что же это за запах?

– Животные в биологических лабораториях! Запах тот же. Подопытные животные пахнут в точности так же.

Рободоктор и многообещающий девятилетний мальчишка, переглянувшись, обменялись улыбками – улыбками тайными, заговорщическими, свидетельствовавшими о полном взаимопонимании.

– Кажется, я догадываюсь, что ты имеешь в виду, – неспешно проговорил доктор Биш. – Впрочем, нет, не догадываюсь. Знаю.

Некоторые формы жизни

– Джоан! Силы небесные!..

Раздражение в голосе мужа явственно слышалось даже из динамика, встроенного в стену. Оставив кресло у демоэкрана, Джоан поспешила в спальню. Раскрасневшийся, вне себя от ярости, Боб рылся в платяном шкафу, сдергивал с вешалок костюм за костюмом и швырял их на кровать.

– Что ты там ищешь?

– Мундир. Где он? Разве не здесь?

– Разумеется, здесь, где же еще. Дай-ка взглянуть.

Насупившись, Боб отодвинулся в сторону. Джоан, шагнув к шкафу, щелкнула клавишей автоматической сортировки. Костюмы на вешалках качнулись, пришли в движение, замелькали перед ней, сменяясь один другим, как на показе мод.

Утро только начиналось, время близилось к девяти. Теплый весенний денек, конец апреля, на ярко-голубом небе – ни тучки, ни облачка. Не успевшая высохнуть после вчерашних дождей земля вокруг дома чернела, курилась паром, кое-где пробивались к свету первые побеги травы. Тротуар тоже потемнел от влаги, капли росы на широких газонах сверкали, искрились под солнцем.

– Вот и он!

Щелкнув клавишей, Джоан выключила сортировку. Нужная вешалка упала ей прямо в руки, и она вручила мундир мужу.

– И в следующий раз ни к чему так расстраиваться.

– Спасибо.

Смущенно заулыбавшись, Боб расправил мундир.

– Но погляди, китель-то весь измят! Я думал, ты эту треклятую штуку в чистку отдашь.

– Терпение, Боб. Все будет в порядке, – заверила его Джоан, запуская уборку постели. Аппарат, аккуратно расправив одеяла и простыни, свернул их и уложил по местам, заботливо прикрыл кружевной накидкой подушки. – Поносишь немного, и будет выглядеть просто прекрасно. В жизни еще не видела человека, поднимающего столько шума из-за таких пустяков.

– Прости, милая, – пробормотал Боб.

– Что стряслось? – Шагнув к нему, Джоан нежно погладила широкое плечо мужа. – Ты чем-то встревожен?

– Нет.

– Признавайся.

Он принялся расстегивать китель.

– Ничего особенного. Я даже беспокоить тебя раньше времени не хотел. Вчера мне на работу звонил Эриксон. Передал, что нашей сводной группе снова пора на вылет. Похоже, группы теперь отправляют разом по две… а я-то рассчитывал, что меня еще месяцев шесть дергать не станут.

– Ох, Боб! Почему ты мне ничего не сказал?

– Разговор у нас с Эриксоном был долгий. Я ему: «Бог ты мой! Я же только-только вернулся!» А он: «Знаю, Боб, знаю и дьявольски сожалею, но ничего не поделаешь. Все мы, как говорится, в одной лодке. Да ты не думай, это все ненадолго. Сделаем дело, и по домам. С Марсом у нас нелады. Не сидится же им спокойно…» Вот так он мне и объяснил, не поленился, как видишь. Нет, Эриксон – малый неплохой… даром что координатор сектора.

– И когда же… когда ты отбываешь?

Боб взглянул на часы.

– На космодроме я должен быть в полдень. Выходит, еще три часа есть.

– А вернешься когда?

– Думаю, уже через пару дней… если все пройдет гладко. Сама же знаешь, тут ничего заранее сказать нельзя. Каждый раз по-разному. Помнишь, в октябре прошлого года аж на неделю задержаться пришлось? Но это – случай особый. Сейчас сводные группы меняют быстро – начать не успеешь, а уже едешь домой.

Из кухни в комнату с ленцой, прогуливаясь, вошел Томми.

– Что стряслось, пап? – спросил он, но тут же заметил мундир. – Ух ты, снова сбор сводной группы?

– Точно.

Томми засиял от восторга, расплылся в широкой мальчишеской улыбке.

– Значит, ты с марсианами разбираться летишь? Я за всеми новостями о них слежу по видео. С виду эти марсиане – все равно что пучки засохшей травы. Вы с ребятами наверняка разнесете их в клочья.

Боб, рассмеявшись, шлепнул сына по спине.

– И не говори, Томми. И не говори.

– Жаль, меня туда не берут! Я бы им…

Боб изменился в лице, глаза его сделались жесткими, точно два серых камешка.

– А вот об этом ты не жалей. И говорить так не смей больше.

В комнате воцарилась неловкая тишина.

– Да что я такого сказал-то? – пробормотал Томми.

Боб непринужденно рассмеялся.

– Ладно, проехали. А теперь убирайтесь оба, дайте переодеться.

Джоан с Томми вышли за дверь. Дверь плавно закрылась сама собой. Боб, быстро сбросив халат и пижаму, облачился в темно-зеленый мундир, зашнуровал ботинки и распахнул дверь.

Джоан доставала из шкафа в прихожей его чемодан.

– Тебе ведь понадобится, верно? – спросила она.

– Спасибо, – поблагодарил ее Боб, подхватив чемодан. – Идем к машине.

Томми прилип к демоэкрану – он уже занимался учебой. По экрану неторопливо ползли рисунки и текст: шел урок биологии.

Спустившись с крыльца, миновав дорожку, Боб и Джоан подошли к наземному автомобилю, оставленному на улице, у калитки. Стоило им приблизиться, водительская дверца распахнулась сама по себе, и Боб, забросив в салон чемодан, уселся за руль.

– Чего ради нам драться с этими марсианами? – внезапно спросила Джоан. – Чего ради, Боб, объясни?

Боб закурил. В кабине автомобиля заклубился серый табачный дымок.

– Чего ради? Ты это знаешь не хуже меня. Вот, ради этого, – ответил он, хлопнув широкой ладонью по изящному приборному щитку. – Ради этого.

– То есть?

– Для автоматики управления необходим резероид. Месторождения резероида из всех планет нашей системы имеются только на Марсе. Потеряем Марс – потеряем и это, – объяснил он, погладив блестящую панель. – И вот скажи, как ты тогда предлагаешь ездить?

– На ручном управлении, как раньше.

– Не выйдет. Еще десять лет назад получилось бы, верно, но в те времена мы ездили со скоростью меньше сотни миль в час. При современных скоростях править машиной уже не в человеческих силах. Вернемся к ручному управлению – скорость движения придется снижать.

– Так отчего бы не снизить?

Боб рассмеялся.

– Сердце мое, отсюда до города девяносто миль. Ты вправду считаешь, что я удержусь на работе, если каждый день буду ездить туда и обратно на тридцати пяти милях в час? Мне же всю жизнь придется провести за рулем!

На это у Джоан возражения не нашлось.

– Вот видишь? Без этого треклятого резероида нам никуда. Резероид – это все наши системы автоматического управления. От него зависит вся наша жизнь. Он необходим нам как воздух. Добыча резероида на Марсе должна идти полным ходом. Отдавать его залежи марсианам нельзя ни за что, понимаешь?

– Понимаю. А в прошлом году мы воевали за венерианский крион. Без криона нам тоже не обойтись. Поэтому тебя и отправили воевать на Венеру.

– Дорогая, без криона стены наших домов не смогут сохранять постоянную температуру. Крион – единственное неживое, неорганическое вещество во всей системе, приспосабливающееся к изменениям температуры. Не будь его, нам бы… нам бы опять пришлось топить печи и котлы в подвалах. Как моему деду.

– А в позапрошлом году причиной стал лонолит с Плутона.

– Лонолит – единственное известное нам вещество, пригодное для изготовления блоков памяти вычислительных машин. Единственный металл, обладающий настоящей способностью к запоминанию данных. Не станет у нас лонолита – не станет и мощных счетных машин, а без них мы, сама понимаешь, далеко не уйдем.

– Что ж, ладно.

– Сердце мое, ты же знаешь: я вовсе не хочу на войну. Воевать никому неохота. Но что делать? Куда деваться? Надо идти. Неужели тебе хотелось бы расстаться со всем этим? – спросил Боб, махнув рукой в сторону дома. – Снова вернуться в прошлое?

– Нет, не хотелось бы, – согласилась Джоан, отступив от машины. – Хорошо, Боб. Значит, увидимся через день-другой?

– Надеюсь. Думаю, дело надолго не затянется. На Марс летит большая часть сводных групп из Нью-Йорка. Группы из Берлина и Осло уже там. Нет, много времени все это не займет.

– Удачи!

– Спасибо. Попрощайся за меня с Томми!

Едва Боб захлопнул дверцу, машина автоматически завела мотор, отъехала от обочины, набрала скорость и, управляемая автоматикой, без сучка и задоринки влилась в поток транспорта, мчавшегося по хайвею бесконечной рекой. Джоан смотрела ей вслед, пока машина не смешалась со множеством сверкающих хромом автомобилей, яркой лентой тянувшихся через поля к далекому городу, а после неторопливо, будто нехотя, двинулась к дому.

* * *

С Марса Боб не вернулся, и потому роль хозяина дома, главы, так сказать, семьи перешла к Томми. Джоан оформила для него освобождение от школьных занятий, и вскоре он начал работать лаборантом в Государственном научно-исследовательском центре, открывшемся в нескольких милях от дома.

Как-то вечером к ним заглянул на огонек, справиться, все ли благополучно, Брайан Эриксон, координатор сектора.

– Прекрасный домик у вас, – заметил Эриксон, пройдясь по гостиной.

Томми раздулся от гордости.

– Еще бы! Присаживайтесь, устраивайтесь поуютнее.

– Благодарю.

Эриксон заглянул в кухню. Кухня трудилась вовсю, готовя ужин на вечер.

– И кухня хоть куда.

Томми подошел к нему и остановился рядом.

– Видите тот прибор над плитой?

– Для чего он?

– Это кухонный блок автовыбора. Каждый день новое меню подбирает, а нам не нужно ломать голову, что приготовить.

– Потрясающе, – восхитился Эриксон и искоса взглянул на Томми. – Похоже, у вас все путем?

Джоан отвернулась от демоэкрана.

– Насколько это возможно, – монотонно, равнодушно ответила она.

Эриксон, кашлянув, вернулся в гостиную.

– Ну что ж, побегу я, наверное, дальше.

– А приходили зачем? – спросила Джоан.

– Так просто, миссис Кларк. Без особой причины. Хотя…

Грузно сложенный, краснолицый, лет этак под сорок, Эриксон задержался в дверях.

– Да, есть тут одно дельце.

– Какое? – по-прежнему равнодушно спросила Джоан.

– Том, ты карточку приписанного к сводной группе сектора уже оформил?

– Приписанного к сводной группе?..

– Согласно закону, тебе положено встать на учет как приписанному к нашему сектору. К моему сектору, – объяснил Эриксон и полез в карман. – Если что, у меня как раз несколько бланков с собой.

– Вот так-так, – слегка испуганно протянул Томми. – Не рановато ли? Я думал, до восемнадцати меня это не касается.

– Возрастные ограничения недавно снижены. На Марсе нам задали изрядную трепку. Теперь часть секторов не в состоянии заполнить квоты, вот и приходится, понимаешь, глубже копать, – с добродушной улыбкой ответил Эриксон. – А сектор у нас, сам знаешь, на зависть каждому. Учения, испытания нового вооружения – не заскучаешь! Больше скажу: я наконец-то выбил из Вашингтона целую эскадрилью новейших двухсопловых малых истребителей. Теперь каждый из моего сектора получит в пользование по малому истребителю!

У Томми загорелись глаза.

– Серьезно?!

– Мало того: пилоту разрешено на выходные брать истребитель домой. Паркуй хоть во дворе, на лужайке.

– Нет, кроме шуток?!

Усевшись за стол, Томми принялся с радостью заполнять приписную карточку.

– Кроме шуток, кроме шуток, – пробормотал Эриксон. – Да и других забав у нас предостаточно.

– Пока войны нет, – негромко проговорила Джоан.

– Прошу прощения, миссис Кларк, что?

– Нет. Нет, ничего.

Приняв у Томми заполненный бланк, Эриксон спрятал приписную карточку в бумажник.

– Да, кстати, вот еще что, – начал он.

Томми с Джоан повернулись к нему.

– Про войну за глеко вы, надо думать, в новостях видели. И, полагаю, все о ней знаете.

– Про какую войну за глеко?

– Весь глеко к нам поступает с Каллисто. Добывают его из кож каких-то тамошних зверей. И вот теперь у нас с каллистянскими туземцами нелады. Требуют, понимаете, чтоб мы…

– Что такое «глеко»? – процедила сквозь зубы Джоан.

– Та самая штука, благодаря которой вашу парадную дверь не открыть никому, кроме вас. Реагирует на особенности нажатия вашей ладони, а делается из кож этих животных с Каллисто.

Казалось, наступившую в комнате тишину можно было резать ножом.

– Пойду я, пожалуй, – сказал Эриксон, шагнув к двери и отворив ее. – Ну что, Том, до встречи на ближайших учебных сборах?

– До встречи, – пробормотал Томми.

– Доброй вам ночи.

Выйдя из дома, Эриксон аккуратно притворил за собою дверь.

* * *

– Но я же должен идти! – воскликнул Томми.

– Зачем?

– Весь сектор идет воевать. Явка обязательна.

– Не годится так, – с тоской проговорила Джоан, глядя в окно.

– Так ведь если я не пойду туда, мы потеряем Каллисто. А потеряв Каллисто…

– Знаю, знаю. Потеряем Каллисто – придется нам снова таскать в карманах ключи от дверей. Как деды и бабки.

– Вот именно! – Выпятив грудь, Томми повернулся из стороны в сторону. – Как выгляжу?

Джоан не ответила ни слова.

– Как я выгляжу, мам? Все в порядке?

Да, темно-зеленый мундир пришелся Томми очень к лицу. В нем Томми, прямой и стройный, выглядел куда лучше, чем Боб. С годами Боб неуклонно толстел, лысел, седел, а густая шевелюра Томми отливала глянцем, точно вороново крыло, щеки от волнения разрумянились, голубые глаза сверкали огнем. Надев каску, сын застегнул ремешок под подбородком.

– О’кей? – еще раз спросил он.

– Прекрасно, – кивнула Джоан.

– Тогда поцелуй меня на прощание. Отбываю на Каллисто. Вернусь через пару дней. До скорого!

– До скорого.

– Голос у тебя грустный какой-то…

– Это верно, – согласилась Джоан, – ведь радоваться тут нечему.

С Каллисто Томми вернулся целым и невредимым, однако в ходе тректоновой войны в Европе с его двухсопловым малым истребителем что-то стряслось, и на сей раз сводная группа сектора вернулась назад без него.

– Тректон, – объяснил Брайан Эриксон, – нужен для лучевых трубок демоэкранов, Джоан. Чертовски важная штука.

– Понимаю.

– Демоэкраны для нас, сами знаете, все. И информация, и образование. Днем детишки их смотрят, учатся, по вечерам мы, отдыхая, смотрим развлекательные каналы. Вам ведь не хотелось бы снова, как нашим дедам и бабкам…

– Нет, нет… разумеется, не хотелось бы. Прошу прощения.

Джоан взмахнула рукой, и в гостиную въехал кофейный столик с дымящимся кофе в чашках.

– Сливки? Сахар?

– Только сахар, благодарю вас.

Взяв со столика чашку, Эриксон молча присел на диван, размешал сахар, сделал глоток. В доме было тихо. Дело шло к ночи, стрелки часов показывали почти одиннадцать. В углу негромко мурлыкал демоэкран. Укрытый тьмой, мир за опущенными жалюзи замер, оцепенел – только ветви кедров у края участка слегка колыхались, шелестели на легком ветру.

– Что нового на всевозможных фронтах? – наконец спросила Джоан, откинувшись на спинку кресла и оправив юбку.

– На фронтах? – Эриксон наморщил лоб. – Ну, идериевая война принимает новый поворот.

– Идериевая? Где это?

– На Нептуне. Идерий мы добываем там.

– И для чего же нам этот… идерий?

Голос Джоан звучал тонко, негромко, словно из дальних далей. Казалось, ее осунувшееся, побледневшее лицо заменила неподвижная маска, тогда как сама Джоан перенеслась куда-то еще, за множество миль отсюда – однако каким-то образом смотрит на гостя сквозь прорези для глаз.

– Идерий необходим для электронно-автоматической службы новостей, – объяснил Эриксон. – Идериевые линии и блоки позволяют им немедля фиксировать происходящие события и показывать их в выпусках новостей, на демоэкранах. Не станет идерия – нам снова придется читать статьи, написанные репортерами. Между тем ни один журналист не свободен от личных предубеждений, искажающих новостные статьи, а идериевые машины совершенно беспристрастны.

Джоан понимающе кивнула.

– А еще что у нас нового?

– Почти ничего. Говорят, на Меркурии ожидается заварушка.

– И что же мы добываем на Меркурии?

– С Меркурия к нам везут амбролин. Он используется во всевозможной аппаратуре для выбора и сортировки. Кухонный блок автовыбора, составляющий вам меню, тоже основан на амбролине.

Джоан, опустив взгляд, рассеянно уставилась в чашку с кофе.

– А эти туземцы с Меркурия… они на нас нападают?

– Вроде того. Бунтуют, волнуются… Сводные группы некоторых секторов туда уже вызваны – парижская, например, и московская. И обе, надо полагать, не из мелких.

– Знаете, Брайан, – помолчав, сказала Джоан, – я вижу, вы не просто так меня навестили. Что у вас на уме?

– Нет, что вы, ничего особенного.

– Бросьте. Я же вижу. В чем дело?

Добродушное лицо Эриксона вспыхнуло, налилось румянцем.

– Да, Джоан, в проницательности вам не откажешь. Говоря откровенно, я к вам вправду по делу.

– Так говорите же.

Эриксон извлек из кармана пиджака сложенную вдвое бумагу с отпечатанным на мимеографе текстом и подал ее Джоан.

– Поймите, идея-то не моя. Я – всего-навсего шестеренка в огромной машине, – сказал он, нервно кусая губу. – Все это из-за крупных потерь в тректоновой войне. Правительству нужно пополнить ряды. Я слышал, им самим такой поворот не по нраву.

– О чем здесь речь? – спросила Джоан, возвращая ему бумагу. – Мне во всем этом крючкотворстве не разобраться.

– Если коротко, здесь говорится, что за… за отсутствием в семье членов мужского пола в сводные группы секторов отныне принимаются женщины.

– Вот как… понятно.

Исполнив долг службы, Эриксон с облегчением перевел дух и поспешил встать. На лице его отразилась жуткая усталость.

– Ну что ж, побегу я, пожалуй. Должен был, понимаете, с этим распоряжением вас ознакомить. Их всем с утра разослали, – сказал он, пряча бумагу в карман пиджака.

– Выходит, людей осталось не так уж много?

– То есть?

– Сначала мужчины. За ними мальчишки. Теперь и женщины. Похоже, в стороне никому не остаться.

– Похоже, уж это точно. Но ведь не без причины же, не просто так! На этих фронтах нужно держаться любой ценой. Добыча сырья должна продолжаться. Нам без него никуда.

– Наверное, – вздохнула Джоан, неторопливо поднявшись с кресла. – До встречи, Брайан.

– Да. Где-нибудь через недельку снова буду в ваших краях, тогда и увидимся.

* * *

Возвращение Брайана Эриксона в дом миссис Кларк состоялось, как только на Сатурне разразилась нимфитовая война. Переступив порог, Эриксон виновато улыбнулся Джоан.

– Уж извините, что потревожил в такую рань, – сказал он. – Страшно спешу. Мотаюсь по всему сектору как угорелый.

– В чем дело? – спросила Джоан, закрывая дверь.

На сей раз Эриксон явился к ней в светло-зеленом мундире координатора с серебряными шевронами на рукавах. Сама Джоан едва успела накинуть домашний халат.

– Хорошо у вас тут… тепло, – вздохнул Эриксон, грея ладони о стену.

День выдался ясным, однако морозным. К концу ноября снег укрыл белым холодным одеялом все вокруг. Из сугробов торчало лишь несколько черных, мрачных деревьев с обледеневшими голыми ветвями. Сверкающая река наземных машин вдали, на хайвее, превратилась в тоненький ручеек: теперь в город мало кто ездил, и бо2льшая часть наземного транспорта отправилась на хранение.

– О заварушке на Сатурне вам, надо думать, известно, – пробормотал Эриксон. – Слышали, что там творится?

– Да, кажется, видела в новостях кое-какие кадры.

– Переполох там сейчас, можно сказать, до небес. Эти сатурнианские туземцы – просто громадины… Бог ты мой, каждый по пятьдесят футов ростом, не меньше!

Джоан, безучастно кивнув, протерла заспанные глаза.

– Какая жалость, что нам не обойтись без Сатурна… Скажите, Брайан, вы завтракали?

– О да, да, благодарю вас, я сыт, – ответил Эриксон, разворачиваясь к стене спиной. – А вот согреться с мороза очень даже не помешает. Какой порядок у вас, а? Моей бы супруге в таком же порядке дом содержать…

Джоан обошла окна и подняла жалюзи.

– Так что же мы добываем на Сатурне?

– Как что? Нимфит – ни больше, ни меньше! Всем прочим, ладно уж, можно и поступиться, но вот нимфит нам необходим позарез.

– А для чего нам этот нимфит? Где он используется?

– Во всем оборудовании для тестирования и оценки способностей. Без нимфита нам будет не оценить, кто для какой должности годен, включая сюда пост самого председателя Мирового Совета.

– Вот как?

– Ну а нимфитовые детекторы позволяют точно определить, на что человек способен, работу какого типа ему надлежит поручить. Нимфит – основа основ современного общества. С его помощью мы сортируем, оцениваем себя самих. Если в поставках случится заминка…

– И при этом весь он ввозится к нам с Сатурна?

– Боюсь, что так. И вот теперь туземцы бунтуют, пытаются захватить нимфитовые рудники. Схватка будет нелегкой: уж очень они велики. Правительство вынуждено призвать в строй всех, кого только возможно. Всех до единого.

– Всех до единого?! – Ахнув, Джоан прикрыла губы ладонью. – Даже женщин?

– Боюсь, что так. Простите, Джоан. Сами понимаете, идея-то не моя. Воевать никому неохота. Однако ради спасения всего, что у нас только есть…

– Но кто же тогда здесь останется?

Эриксон не ответил. Усевшись за стол, он вынул из бумажника карточку и вручил ей. Джоан машинально приняла бланк.

– Вот. Ваша приписная карточка.

– Кто же останется? – повторила она. – Скажите, кто? Останется здесь хоть кто-нибудь?

* * *

Приземлению ракетолета с Ориона сопутствовал оглушительный грохот. Но вот выпускные клапаны выбросили наружу тучи отработанных газов, компрессоры реактивных двигателей остыли, и вокруг сделалось тихо.

Некоторое время наступившую тишину не нарушало ничто. Затем кремальеры люка неспешно, словно с опаской, провернулись, крышка сдвинулась внутрь, и Н-тгари-3, выглянув наружу, помахал перед собой конусом анализатора атмосферы.

– Каковы результаты? – прозвучал в его голове мысленный вопрос напарника.

– По нашим меркам, атмосфера слишком разрежена. Но для некоторых форм жизни вполне подойдет, – ответил Н-тгари-3, оглядывая просторную равнину и цепочку холмов вдали, у горизонта. – Еще здесь необычайно тихо.

– Ни звука, ни каких-либо иных признаков жизни, – согласился напарник, тоже выглянув из корабля. – А вон там – что это?

– Где? – не понял Н-тгари-3.

– Вон там, вдали, – пояснил Люци-н-6, указывая полярной антенной вбок. – Видишь?

– Похоже, некие стандартные блок-постройки. Массивные здания неизвестного назначения.

Подняв шлюпку до уровня люка, орионяне вытолкнули ее наружу, Н-тгари-3 сел за штурвал, и шлюпка помчалась через равнину, к темной возвышенности на горизонте. Повсюду вокруг зеленели растения – частью высокие, пышные, крепкие; частью хрупкие, мелкие, увенчанные цветками самых разных оттенков.

– Обилие неподвижных форм жизни, – отметил Люци-н-6.

Вскоре впереди показалось целое поле других растений, серых с оранжевым. Бессчетные тысячи совершенно одинаковых стеблей, растущих ровно, словно по линейке…

– А эти, похоже, высажены искусственно, – пробормотал Н-тгари-3.

– Сбавь скорость. Мы приближаемся к какой-то постройке.

Н-тгари-3 убавил ход почти до нуля. Охваченные любопытством, орионяне приникли к иллюминатору.

Очаровательное строение, возвышавшееся перед ними, окружали всевозможные растения – высокие и ветвистые, стоявшие друг от друга поодаль; ковры из растений тоненьких, невысоких; клумбы растений с цветами потрясающей красоты. Само строение – опрятное, привлекательное на вид – вне всяких сомнений, являло собой творение весьма развитой культуры.

– Возможно, мы вот-вот встретимся с легендарными обитателями Терры!

Выпрыгнув из шлюпки, Н-тгари-3 едва ли не бегом помчался по ковру из растений – довольно высоких, совершенно одинаковых, покрывающих землю сплошь, к парадному входу в здание.

Люци-н-6 последовал за напарником. Поднявшись на крыльцо, оба внимательно осмотрели дверь.

– Как же она открывается? – спросил Люци-н-6.

Поразмыслив, орионяне прожгли в замке аккуратную дырочку, и дверь плавно распахнулась. Внутри автоматически зажегся свет, от стен повеяло приятным теплом.

– Ну и ну… вот это технологии! Вот это уровень!

Переходя из комнаты в комнату, оба в изумлении глазели вокруг, рассматривали демоэкран, затейливую кухню, обстановку в спальне – занавески, кресла, кровать…

– Однако где же терране? – в конце концов спросил Н-тгари-3.

– Очевидно, вот-вот вернутся.

Н-тгари-3 прошелся из угла в угол.

– Все это внушает странное ощущение… только вот сути его пока что не уловлю. Неуютно здесь как-то. Не по себе, – задумчиво качнув антенной, сказал он. – Понимаешь, сдается мне… сдается мне, они могут и не вернуться.

– Отчего это? – удивился Люци-н-6, щелкая клавишами демоэкрана. – Нет, это вряд ли. Вернутся, как же им не вернуться. Подождем еще.

Н-тгари-3 с тревогой взглянул в окно.

– Я их не вижу, однако они наверняка где-то рядом. Не могли ведь они уйти навсегда, бросив все это великолепие! Куда им уходить, а главное, чего ради?

– Значит, вернутся.

С этими словами Люци-н-6 щелкнул очередной клавишей, и на экране замелькали помехи.

– Не слишком-то впечатляюще, – заметил он.

– По-моему, терране все-таки не вернутся.

– Если они действительно не вернутся назад, – задумчиво проговорил Люци-н-6, продолжая наобум щелкать клавишами демоэкрана, – это станет одной из величайших загадок в истории археологии.

– Я подожду еще. Понаблюдаю, – бесстрастно откликнулся Н-тгари-3.

Марсиане, целыми тучами

В дом Тед Барнс вошел донельзя мрачным, неудержимо дрожа.

– Опять они, – буркнул он, швырнув на кресло пальто и газету. – Целая туча! Одного прямо на крышу к Джонсонам занесло. Его оттуда при мне шестом длиннющим отковыривали.

Лена, подойдя к креслу, забрала его пальто и повесила в шкаф.

– Хорошо, что ты поспешил прямо домой.

Плюхнувшись на диван, Тед полез в карман за сигаретами.

– Меня колотить начинает всякий раз, как увижу хоть одного. И меня это, признаюсь, как перед Господом, раздражает – словами не описать.

Закурив, он глубоко затянулся, пустил к потолку серую струйку дыма. Постепенно нервная дрожь унялась, и Тед, утерев пот с верхней губы, ослабил галстук.

– Что сегодня на ужин?

– Ветчина, – ответила Лена, склонившись к мужу и поцеловав его.

– Откуда бы? Неужели везение?

– Нет, – ответила она, вновь направляясь к кухонной двери. – Это та самая голландская консервированная ветчина – помнишь, твоя мать подарила? Думаю, самое время ее открыть.

С этим Лена и скрылась в кухне. Проводив ее взглядом – такую стройную, такую привлекательную в цветастом переднике, Тед вздохнул, обмяк, откинулся на спинку дивана. Тишина и покой в гостиной, жена на кухне, в углу телевизор бормочет… от всего этого на сердце сделалось легче.

Развязав шнурки, Тед стряхнул с ног ботинки. Неприятный инцидент продолжался не больше пары минут, но ему эти минуты показались вечностью. Целую вечность стоял он столбом посреди тротуара, глядя на крышу дома Джонсонов. Толпа перекрикивающихся людей, длинный шест и…

…и эта тварь – бесформенная, будто серая тряпка, перекинутая через конек крыши, ерзающая из стороны в сторону, уворачиваясь от шеста, ползущая то вправо, то влево, чтоб ее не подцепили, не сбросили вниз.

При виде этого Теда и затрясло. Хорошо еще, желудок наизнанку не вывернуло. Однако он, словно примерзший к асфальту, стоял и глядел вверх, не в силах оторвать взгляда от крыши. В конце концов какой-то малый, промчавшийся мимо, отдавил ему ногу, и наваждение сняло как рукой. Всхлипнув от облегчения, весь дрожа, Тед со всех ног поспешил прочь, домой. Господи боже!..

Задняя дверь отворилась, с грохотом захлопнулась, и в гостиную, руки в брюки, проследовал Джимми.

– Привет, пап!

У двери в ванную сын остановился, пригляделся к отцу.

– Что с тобой? Вид у тебя странный какой-то.

Тед погасил сигарету.

– Джимми, поди сюда. Разговор к тебе есть.

– Мне умыться перед ужином надо.

– Иди сюда. Сядь. Ужин от нас не убежит.

Джимми, подойдя к отцу, присел рядом.

– Что стряслось, пап? Что за разговор?

Тед пристально оглядел сына. Круглое личико, растрепанные волосы лезут в глаза, щека в земле… Джимми одиннадцать. Подходящее ли время для таких разговоров? Поразмыслив, Тед мрачно, решительно стиснул зубы. Ничего, время как время, не хуже любого другого – тем более переживания в памяти еще свежи.

– Джимми, сегодня к Джонсонам на крышу марсианина занесло. Я сам его видел, когда шел домой от автобусной станции.

Глаза Джимми сделались круглыми, точно блюдца.

– Сам видел? Букана? Живого?

– Да. Его снимали с крыши шестом. Стало быть, где-то неподалеку их целая туча. Сам знаешь, они валят к нам тучами каждые два-три года.

Чувствуя, как задрожали пальцы, Тед закурил снова.

– Каждые два-три года. Реже прежнего, но… Летят к нам с Марса, многие сотни. Падают с неба по всему миру, по всему миру… будто сухие листья. Будто уйма засохших листьев, сорванных ветром с деревьев.

Тед представил себе эту картину, и его передернуло.

– Ух ты! – выдохнул Джимми, разом вскочив с дивана. – Он еще там?

– Нет. Думаю, его уже сняли. Слушай, – заговорил Тед, подавшись к мальчишке. – Слушай и запоминай. Я все это зачем говорю – чтоб ты держался от них подальше. Увидишь где, отвернись и беги со всех ног. Ясно? Близко не подходи. Не вздумай… – Запнувшись, он приумолк, собрался с мыслями. – Даже внимания на него не обращай. Отвернись и беги. Первому же встречному обо всем расскажи, а после – сразу домой. Понимаешь?

Джимми кивнул.

– Каковы они с виду, тебе известно. В школе вам должны были показывать фотоснимки, а стало быть…

Из кухни выглянула Лена.

– Ужин готов. Джимми, ты до сих пор не умыт?

– Это я его задержал, – объяснил Тед, поднимаясь с дивана. – Разговор у меня к нему был. Серьезный.

– Вот оно что. Тогда дело другое. А ты, Джимми, слушай отца, – строго сказала Лена. – Слушай и не забывай, что отец говорит об этих… буканах, не то он тебе такую порку задаст – света не взвидишь.

– Пойду умоюсь!

Джимми помчался к ванной и, громко хлопнув дверью, скрылся внутри.

Тед перевел взгляд на Лену.

– Надеюсь, с ними вскоре покончат, а то хоть из дому не выходи.

– Думаю, надолго не затянут. По телевизору говорили, сейчас с организацией стало гораздо лучше, – заверила его Лена и подняла глаза, будто считая в уме. – Это ведь уже пятый… да, пятый раз. Пятая туча. Похоже, нашествие идет на спад. Теперь уж их не так часто приносит. Первая туча – тысяча девятьсот пятьдесят восьмой, вторая – пятьдесят девятый… Интересно, когда ж они кончатся?

Из ванной выбежал Джимми.

– Давайте ужинать!

– О’кей, – согласился Тед. – Давайте ужинать.

* * *

День выдался ясным. Со всех ног промчавшись через залитый солнцем двор школы, Джимми Барнс миновал калитку и выбежал на тротуар. Сердце в предвкушении свободы стучало, точно вот-вот вырвется из груди. Не замедляя бега, он пересек Мапл-стрит, свернул на Сидер-стрит и побежал дальше.

На лужайке во дворе Джонсонов все еще ошивался народ – полисмен и несколько любопытствующих. Посреди лужайки зияла огромная прореха, черное пятно на месте выдранной с корнем травы, цветы вокруг дома вытоптали до единого, а от букана, ясное дело, не осталось даже следа. Оглядывая двор Джонсонов, Джимми даже не заметил Майка Эдвардса, пока тот, подойдя вплотную, не ткнул его кулаком в плечо.

– Что новенького, Барнс?

– Привет. Ты его видел?

– Букана-то? Нет, не видел.

– А мой папка видел, когда с работы домой возвращался.

– Врешь!

– Нет, правда видел. Сказал, его с крыши шестом доставали.

Тут к ним подкатил на велосипеде Ральф Дрейк.

– Где он? Удрал?

– Нет, его давным-давно на клочки разорвали, – ответил Майк. – Барнс говорит, его старик вчера вечером, по дороге с работы, все видел.

– Да. Рассказывал, как его шестом поддевали, а тот за крышу цеплялся.

– Они с виду все сморщенные, засохшие, как тряпье в гараже, – объявил Майк.

– Тебе-то откуда знать? – усомнился Ральф.

– Видел как-то раз одного.

– Ага, «видел», ври больше!

Все трое двинулись дальше, вдоль улицы, во весь голос обсуждая вчерашнее происшествие. Ральф, так и не слезший с велосипеда, пару раз едва не рухнул на тротуар. Свернув на Вермонт-стрит, троица мальчишек вышла к просторному пустырю.

– По телику в новостях говорили, будто они почти все уже переловлены, – сказал Ральф. – Не так уж много их на этот раз.

Джимми поддал ногой камешек.

– Вот бы поглядеть хоть на одного, пока их всех не переловили!

– Поглядеть – это что! Вот самому бы хоть одного поймать!

Ральф усмехнулся.

– Да ты, если увидишь букана, удерешь со всех ног! До темноты остановиться не сможешь.

– Это я-то?!

– Ты-то, ты-то! Драпать будешь как ненормальный!

– Черта с два. Я этого букана камнем – раз!

– И что дальше? В консервной банке домой понесешь?

Бросившись к Ральфу, Майк следом за ним выбежал на улицу и гнал его до самого конца квартала. Под непрестанные споры мальчишки пересекли городок, перешли на ту сторону железнодорожных путей, миновали чернильную фабрику и погрузочные эстакады компании «Вестерн Ламбер». День постепенно сменялся вечером. Солнце склонилось к самому горизонту. Поднявшийся ветер дохнул в лицо холодом, всколыхнул ветви пальм на границе участка «Хартли Констракшн».

– Ладно, покедова!

Вскочив на велосипед, Ральф умчался домой. Майк с Джимми двинулись назад, к городку, вместе, однако на Сидер-стрит их пути разошлись.

– Увидишь букана, звони, зови! – сказал на прощание Майк.

– Заметано!

Сунув руки в карманы, Джимми двинулся вдоль Сидер-стрит, к дому. Солнце спряталось за горизонт. С наступлением темноты вокруг здорово похолодало.

Шел он медленно, не отрывая глаз от земли. На улицах зажглись фонари. Движение почти прекратилось. За занавешенными окнами теплых, уютных гостиных и кухонь вспыхнули яркие желтые лампы. Из сумерек донесся резкий, истошный рев включенного телевизора. Пройдя вдоль кирпичного забора усадьбы Помроев, Джимми свернул за угол. Здесь кирпичная стенка сменилась решеткой железной ограды. Над оградой тянулись ввысь, в вечерний полумрак, темные, неподвижные, безмолвные громады кипарисов.

Остановившись на минутку, Джимми присел и принялся завязывать распустившийся шнурок. Порыв студеного ветра слегка качнул кипарисы. Издали, из темноты, донесся гулкий, зловещий гудок проходящего поезда. В голове замелькали мысли об ужине, о доме: отец, скинув ботинки, шуршит газетами, мать хлопочет на кухне, в углу теплой, ярко освещенной гостиной негромко бормочет телик…

Справившись со шнурком, Джимми выпрямился. Вдруг ветви кипариса прямо над его головой дрогнули, зашуршали. Разом оцепенев, Джимми поднял взгляд. Да, с темных ветвей свисало что-то наподобие тряпки, покачивающейся на ветру. Не в силах сдвинуться с места, мальчишка невольно разинул рот.

Букан! Ждет, следит за ним, притаившись на дереве!

Марсианин был стар – это Джимми каким-то образом понял вмиг. Казалось, от него так и веет сушью, пылью древних времен. Серая древняя тварь, безмолвная, неподвижная, обвивала ствол и ветви вечнозеленого дерева, свисала вниз космами спутанной, пропыленной насквозь паутины. При виде этого бесформенного, туманного существа волосы на затылке поднялись дыбом.

Серое существо едва заметно встрепенулось, с осторожностью, дюйм за дюймом, точно слепое, нащупывая путь, поползло вдоль ствола, свернулось в безликий, безглазый ком пыли и паутины.

Охваченный ужасом, Джимми попятился от ограды. На улицах совсем стемнело, небо сделалось черным, как тушь, – только несколько далеких звезд мерцали во тьме, равнодушно, будто тлеющие угольки. В дальнем конце улицы зарокотал двигателем свернувший за угол автобус.

Букан… висит на дереве, прямо над ним! Собравшись с силами, Джимми снова попятился прочь. Сердце в груди билось с болью, с натугой, так, точно вот-вот закупорит горло. Дышалось с трудом, перед глазами все помутилось, померкло до полной неразличимости – только букан, придвинувшийся ближе, маячил в какой-то паре ярдов над головой.

Помощь… на помощь звать надо! Людей… людей с шестами, чтоб подцепить и сбросить букана с дерева… да поскорее!

Зажмурившись, Джимми снова подался назад, но тут его будто бы подхватило, с головой захлестнуло громадной океанской волной, удерживающей на месте, сковавшей по рукам и ногам. Попался… Не вырваться… Напрягая все силы, он сделал шаг, другой, третий, и тут услышал…

Нет, не услышал – скорее почувствовал. То был не звук, а что-то вроде барабанной дроби или рокота морского прибоя прямо внутри головы. Волны накатывали одна за другой, нежно, негромко, и Джимми замер на месте. Мягкий, ритмичный рокот завораживал, не отпускал. Постепенно он сделался реже, начал обретать форму – и осязаемость: разбиваясь, волны становились вполне определенными ощущениями, картинами, образами.

Да, образами – образами другого мира. Мира марсиан. Букан разговаривал, рассказывал Джимми о собственном мире, в лихорадочной спешке сменяя одну картину другой.

– От… стань, – пробормотал мальчик заплетающимся языком.

Однако картины неотвязно, с упорством морского прибоя захлестывали сознание, заполняли голову целиком.

Равнины… пустыня без конца и без края. Темно-красная растрескавшаяся земля, изборожденная шрамами ущелий. Вдали, на горизонте, – гряда припорошенных пылью, источенных ветром холмов. Справа уходит вниз громадная котловина, исполинская пустая сковорода, окаймленная коркой высохшей соли: там, где когда-то плескались морские волны, осталась лишь горькая, едкая пыль.

– От… стань! – снова пробормотал Джимми, отступая еще на шаг.

Не тут-то было: картины становились все крупнее, все ярче. Мертвое небо, песчинки, песчинки, песчинки, без остановки летящие по ветру, бичами хлещущие все вокруг. Песчаные бури, громадные тучи песка пополам с пылью, навеки окутавшие растрескавшуюся поверхность красной планеты. Несколько чахлых кустиков у подножия камней, а дальше, в тени горных склонов, – запыленная паутина столетней давности, иссохшие трупы огромных пауков, застрявшие в скальных трещинах…

Картина раздалась в стороны, стала крупнее. Впереди показалось что-то вроде трубы явно искусственного происхождения, торчащей из красной спекшейся почвы. Отдушина… подземные жилища…

Кадр сменился, точно в кино. Теперь Джимми видел все, что скрыто в недрах планеты, сквозь множество слоев смятого, словно изжеванного, камня, до самого ее ядра. Увядшая, сморщившаяся планета без единого огонька, без следов жизни, без капельки хоть какой-нибудь влаги… кожура растрескалась, высохший сок пылью клубится по ветру, но далеко внизу, в центре ядра, виднеется сооружение вроде огромной цистерны, полости в самом сердце планеты.

Еще миг, и Джимми перенесся туда. Повсюду вокруг, будто гусеницы, ползали буканы. Машины, всевозможные конструкции, здания, ряды растений, генераторы, домики, залы, битком набитые каким-то затейливым оборудованием…

Однако кое-какие отделения полости оказались закрыты – и не просто закрыты, задраены наглухо. Заржавленные металлические двери… механизмы, рассыпавшиеся в прах… перекрытые вентили, разъеденные коррозией трубы… разбитые циферблаты, погнутые стрелки. Конвейерные линии глохнут, замирают одна за другой… у шестеренок крошатся зубья… отсеки закрываются один за другим, а буканов все меньше, и меньше, и меньше…

На этом картина снова сменилась другой. Земля… Земля, только видимая откуда-то издалека… зеленый, неспешно вращающийся шар, затянутый пеленой облаков. Просторные синие океаны глубиной не в одну милю, влажная атмосфера… сколько воды! И тучи буканов, мучительно медленно, долгие годы плывущих туда, к Земле, сквозь бескрайнюю космическую пустоту. Когда же настанет конец этому полету во тьме?

Но вот Земля увеличилась в размерах, приняла почти привычный, знакомый вид. Поверхность океана, многие мили пенящихся волн, чайки над головой, линия берега вдали, на горизонте… Да, океан. Земной океан. В небе неторопливо плывут облака… а по волнам дрейфуют громадные металлические диски вроде округлых рукотворных плотов не менее шести сотен футов в поперечнике. На каждом из дисков безмолвно, неподвижно лежат буканы. Здесь, в океане, есть все, что им необходимо: обилие минералов, а главное – вода.

Выходит, букан пытается рассказать что-то… что-то о самом себе. Диски на волнах… буканам нужна вода, хотелось бы жить на воде, на поверхности океана. Огромные плавучие диски, покрытые буканами сплошь… к ним-то марсианин и вел, эти-то диски, плавающие по волнам, и хотел показать ему, Джимми!

Буканы хотят поселиться на воде, не на суше. Только на воде… и им требуется его разрешение. Им нужен простор океана – вот что этот букан старается объяснить. Буканы хотели бы заселить поверхность воды, разделяющей континенты, и сейчас букан отчаянно просит, умоляет ответить. Хочет, чтоб Джимми сказал свое слово, дал разрешение… ждет, надеется, молит…

Картины в голове померкли и угасли. Шарахнувшись прочь от ограды, Джимми споткнулся о поребрик, упал, но тут же вскочил на ноги и отряхнул с ладоней травинки. По счастью, упал он в кювет. Букан, угнездившийся в ветвях кипариса, замер без движения так, что его едва удалось разглядеть.

Рокот прибоя в голове стих, затем умолк вовсе. Букан отвязался, оставил его в покое.

Развернувшись, Джимми пустился бежать. Пересек улицу, домчался до самого ее конца и, жадно хватая ртом воздух, свернул за угол, на Дуглас-стрит. Здесь, у автобусной остановки, стоял грузный человек с обеденными судками под мышкой.

Джимми подбежал к нему.

– Букан… там, на дереве, – задыхаясь от быстрого бега, выпалил он. – На большом дереве…

– Беги своей дорогой, малец, – буркнул толстяк с судками.

– Так ведь букан!.. – отчаянно, в страхе сорвавшись на визг, завопил Джимми. – Букан там, на дереве!

Из мрака к остановке вышли еще двое прохожих.

– Что? Букан, говоришь?

– Где?

Привлеченные шумом, к ним подошли еще несколько человек.

– Где он?

Джимми взмахом руки указал за спину.

– Усадьба Помроев… На дереве… у самой ограды, – еле переводя дух, пояснил он.

К собравшимся подошел коп.

– Что происходит?

– Парнишка букана нашел. Тащите шест кто-нибудь!

– Показывай, где, – велел коп, крепко ухватив Джимми за руку. – Идем.

Джимми отвел всех вдоль улицы, назад, к началу кирпичной ограды. Сам он вперед не полез, остановился от решетки поодаль.

– Вон там, наверху.

– Которое дерево?

– Кажется, это.

По ветвям кипарисов заскользил луч включенного кем-то фонаря. В особняке Помроев зажегся свет, парадная дверь распахнулась.

– Что там творится? – раздраженно, во весь голос прорычал мистер Помрой.

– Букана нашли. Близко не суйтесь!

Мистер Помрой поспешно захлопнул дверь.

– Вон он! – воскликнул Джимми, с замершим сердцем указывая вверх. – Вон, на том дереве! Там, там!

– Где?

– Ага, вижу!

Отодвинувшись от ограды, коп вынул из кобуры пистолет.

– Стрелять по ним без толку. Их пули насквозь прошивают, а им хоть бы что.

Кто-то принес шест.

– Высоко. Шестом не дотянешься.

– Несите факел!

Двое из собравшихся умчались в темноту. На улице начали скапливаться машины. У ограды, взвизгнув протекторами, затормозил, выключил сирену полицейский автомобиль. Хлопнули дверцы, к толпе подбежали еще несколько человек. Луч прожектора, ослепив всех вокруг, метнулся из стороны в сторону, нащупал букана и замер.

Букан висел на ветке кипариса как ни в чем не бывало. В слепящем свете прожектора он казался коконом громадного насекомого, в любую минуту готовым упасть под собственной тяжестью. Но вот букан, заподозрив неладное, шевельнулся, пополз вокруг ствола, неуверенно нащупывая жгутиками опору.

– Факел, черт вас дери! Факел тащите!

К ограде подбежал человек с пылающей планкой, оторванной от забора, в руках. Еще несколько человек обложили ствол кипариса кольцом из смятых газет и плеснули на них бензином. Нижние ветви дерева занялись огнем – поначалу неярко, будто бы нехотя, но вскоре разгорелись вовсю.

– Еще бензина!

Человек в белом форменном комбинезоне подтащил к кипарису канистру и щедро окатил бензином ствол. Пламя взметнулось вверх, ветви вмиг почернели, затрещали, запылали с удвоенной яростью.

Букан высоко наверху встрепенулся и, неловко подтянувшись, поднялся веткой выше. Языки пламени потянулись за ним. Букан зашевелился проворнее, раскачался, как маятник, взобрался на следующую ветку, и еще на одну, и еще.

– Глянь-ка, что делает, а?

– Ничего, не уйдет. Вон, вершина уже недалеко.

Кто-то принес вторую канистру с бензином. Пламя прыгнуло вверх. Толпа двинулась ближе к ограде, но полицейские оттеснили зевак назад.

– Глядите, глядите!

Луч прожектора качнулся вверх, следуя за буканом.

– Все. Дальше карабкаться некуда.

У вершины дерева букан остановился, повис на ветке, покачиваясь из стороны в сторону. Пламя, перепрыгивая с сука на сук, приближалось к нему, настигало. Букан слепо, неуверенно зашевелил жгутиками в попытках нащупать опору, и тут язык пламени, взвившийся выше других, дотянулся до него.

Букан затрещал, задымился.

– Горит, горит! – возбужденно зароптали в толпе. – Конец ему, гаду!

Охваченный пламенем, букан неловко отпрянул прочь… и упал, свалившись на ветку ярусом ниже. Еще секунду-другую он, дымясь, брызжа искрами, покачивался на ней, а после ветка, не выдержав, с протяжным треском переломилась надвое.

Букан звучно шлепнулся наземь, в ворох облитых бензином газет.

Толпа взревела, взбурлила, волной хлынула к дереву.

– Топчи его!

– Держи!

– Топчи гада!

Тяжелые башмаки заработали, точно поршни, втаптывая букана в землю. Один из охотников споткнулся, упал и, позабыв о повисших на одном ухе очках, поспешил отползти в сторону, а к дереву, отталкивая друг друга, рвались оставшиеся позади. Но вот с дерева рухнула вниз горящая ветка, и часть толпы отхлынула прочь.

– Есть! Сдох, зараза!

– Берегись!

К подножию дерева с треском рухнуло еще несколько веток. Толпа раздалась в стороны, собравшиеся, хохоча, толкая друг дружку, устремились назад.

В плечо Джимми вновь глубоко впились толстые пальцы копа.

– Все, парень. Конец делу.

– Они с ним расправились?

– Будь уверен. Тебя как звать? Фамилия, имя?

– Фамилия?

Но не успел Джимми назваться, как двое из толпы затеяли потасовку, и коп бросился разнимать драчунов.

Он еще немного постоял рядом, глазея вокруг. Ночь выдалась холодной, студеный ветер пронизывал одежду насквозь. Холод заставил снова вспомнить об ужине, об отце, читающем газету, разлегшись на диване, о матери, хлопочущей на кухне, о теплом, уютном доме, освещенном желтыми лампами.

Протиснувшись сквозь толпу, он выбрался на тротуар. За спиной обгорелой занозой вонзался в ночную тьму почерневший, дымящийся ствол кипариса. Несколько человек затаптывали последние язычки пламени на земле. От букана не осталось даже следа. С марсианином покончили, и глядеть тут больше было не на что.

Однако домой Джимми мчался так, точно букан гонится за ним по пятам.

* * *

– Ну? Что вы на это скажете?

Задрав нос, Тед Барнс отодвинул кресло от столика и закинул ногу на ногу. В кафетерии было шумно, с кухни сногсшибательно пахло готовящейся едой, посетители сплошной чередой двигались вдоль прилавка, толкая перед собою подносы и наполняя их снятыми с полок блюдами.

– Так это вправду был твой малец? – не скрывая любопытства, спросил Боб Уолтерс, сидевший напротив.

– Ты точно нам головы не морочишь? – усомнился Фрэнк Хендрикс, на секунду опустив газету.

– Нет. Все это чистая правда. Речь о букане, которого изловили вчера, в усадьбе Помроев. На дереве прятался, паразит.

– Да, было такое, – поддержал Теда Джек Грин. – В газетах пишут, какой-то парнишка засек его первым и привел полицейских.

– Вот это мой парень и был, – пояснил Тед, гордо выпятив грудь. – Что вы, ребята, об этом думаете?

– Перепугался небось парнишка? – поинтересовался Боб Уолтерс.

– Черта с два! – отрезал Тед.

– Пари держу, перепугался, – возразил Фрэнк Хендрикс, тот еще Фома Неверующий.

– Вот уж дудки. Побежал, отыскал копов и привел их на место. А мы-то сидим за столом, накрытым к ужину, и все гадаем: где его черти носят? Я уж забеспокоился малость, – упиваясь родительской гордостью, признался Тед Барнс.

Джек Грин, взглянув на часы, поднялся с кресла.

– Пора, однако, на службу.

Фрэнк с Бобом тоже поднялись на ноги.

– До скорого, Барнс, – сказал Грин, от души хлопнув Теда по спине. – Ну и малец у тебя – весь в папашу. Яблочко, как говорится, от яблони!

– Главное, не испугался ничуть!

Улыбаясь от уха до уха, Тед проводил взглядом приятелей, выходящих из кафетерия на оживленную полуденную улицу, не торопясь допил кофе, утер подбородок и с достоинством поднялся.

– Ни капельки не испугался… ни капельки, черт побери.

Расплатившись за ленч, он протолкался на улицу и, до сих пор переполняемый гордостью, улыбаясь всем встречным, нежась в лучах славы сына, направился обратно в контору.

– Ни капельки, – согреваемый изнутри жаром гордости, бормотал Тед. – Ни капельки, черт побери!

Проездной

Похоже, за день этот малый невысокого роста жутко устал. С трудом протолкнувшись сквозь толпу пассажиров, он пересек зал ожидания и подошел к окошку билетной кассы. Своей очереди коротышка ждал с нетерпением. Казалось, усталостью веет не только от его поникших плеч, но и от складок длинного, мешковатого коричневого пальто.

– Следующий, – проскрежетал Эд Джекобсон, дежурный кассир.

Коротышка выложил на прилавок пятидолларовую банкноту.

– Дайте мне новый проездной. У старого срок вышел, – попросил он, взглянув на стенные часы за спиной Эда. – Господи, времени-то уже…

Джекобсон принял пятерку.

– О’кей, мистер. Проездной на одну персону… куда?

– До Мэкон-Хайтс, – отвечал коротышка.

– Мэкон-Хайтс…

Джекобсон сверился с картой железнодорожных линий.

– Мэкон-Хайтс? Нет такой станции на маршруте.

Коротышка недоверчиво, раздраженно сощурился.

– Вам что ж, пошутить вздумалось?

– Мистер, станции под названием Мэкон-Хайтс не существует. Как я продам вам билет до станции, которой на свете нет?

– Что значит «не существует»? Я там живу!

– А мне-то что? Я седьмой год здесь в кассирах и точно вам говорю: нет такой станции. Нет!

Коротышка в изумлении вытаращил глаза.

– Но у меня там дом. Я каждый вечер возвращаюсь туда поездом, и…

– Вот, – оборвал его Джекобсон, подтолкнув к нему планшет с картой. – Ищите сами.

Коротышка схватил планшет и принялся лихорадочно вглядываться в карту, ведя заметно дрожащим пальцем вдоль перечня городков.

– Ну как, нашли? – поторопил его Джексон, облокотившись о прилавок. – Сами видите: такой станции нет.

Коротышка ошеломленно покачал головой:

– Ничего не пойму! Чушь какая-то… путаница! Уверен, здесь что-то…

И тут он исчез. Планшет со стуком упал на бетонный пол, а коротышки попросту не стало – испарился, пропал без следа.

– Дух великого Цезаря! – разинув рот, ахнул Джекобсон и выглянул из окошка.

Да, на бетонном полу у кассы остался только планшет. Коротышка исчез бесследно, будто никогда и не существовал.

* * *

– А дальше что? – спросил Боб Пейн.

– Дальше я в зал вышел, планшет подобрать.

– И он вправду исчез?

– Еще как исчез, – подтвердил Джекобсон, утирая покрытый испариной лоб. – Жаль, вас не было рядом. Как будто свет погасили: раз – и нет его. Ни звука тебе, ни движения…

Пейн, закурив, откинулся на спинку кресла.

– А прежде вы его хоть раз видели?

– Нет.

– В котором часу дело было?

– Да вот, примерно в этом же. К пяти время шло, – ответил Джекобсон и повернулся к окошку кассы. – Так, пассажиры идут.

– Мэкон-Хайтс, Мэкон-Хайтс…

Пейн зашуршал страницами путеводителя по штату.

– Такого нигде не значится, – сказал он. – Если этот пассажир объявится снова, пригласите его к нам, в кабинет. Я бы хотел с ним сам побеседовать.

– С удовольствием. Лично я с ним больше дела иметь не хочу. Чертовщина какая-то, – проворчал Джекобсон и повернулся к окошку. – Слушаю вас, леди.

– Два билета до Льюисберга и обратно.

Пейн, раздавив в пепельнице окурок, закурил еще сигарету.

– Такое чувство, будто это название я уже слышал, – проговорил он, поднявшись и подойдя к карте на стене. – Однако оно нигде не значится.

– Не значится, потому что нет такой станции, нет! Думаете, я, целыми днями продавая здесь билет за билетом, мог бы не знать? – буркнул Джекобсон и вновь повернулся к окошку. – Да, сэр?

– Будьте добры, проездной до Мэкон-Хайтс, – сказал вчерашний коротышка, нервно поглядывая в сторону настенных часов. – Только скорее, не мешкайте.

Джекобсон прикрыл глаза, крепко-крепко зажмурился, но, подняв веки, обнаружил, что коротышка стоит перед ним как ни в чем не бывало. Узкое, сплошь в морщинах лицо… поредевшие волосы… очки, мешковатое пальто… усталость во взгляде…

Бледный как полотно, Джекобсон пересек кабинет, подошел к Пейну, сглотнул.

– Опять он здесь. Опять он, тот самый.

В глазах Пейна сверкнули искорки охотничьего азарта.

– Тащите его сюда.

Джекобсон, кивнув, вернулся к окошку.

– Мистер, будьте любезны, пройдите к нам, – сказал он, кивнув в сторону двери. – Господин вице-президент просит вас уделить ему минутку-другую.

Коротышка сделался мрачнее тучи.

– Что стряслось? Мой поезд вот-вот уйдет.

Ворча что-то себе под нос, он толкнул дверь и вошел в кабинет.

– В жизни еще подобного не видал! Столько хлопот, и из-за чего? Из-за покупки месячного проездного! Упущу поезд – я на вашу компанию…

– Присядьте, – мягко перебил его Пейн, указав на кресло возле стола. – Значит, вы – тот самый джентльмен, которому нужен проездной билет до Мэкон-Хайтс?

– Да, и что в этом особенного? Что с вами со всеми такое? Что вам мешает попросту, без затей, продать мне месячный проездной, как всегда?

– Как… как всегда?

Коротышка явно сдерживался из последних сил.

– В декабре прошлого года мы с женой перебрались в Мэкон-Хайтс. И я вот уже шесть месяцев езжу по вашей линии десять раз в неделю, дважды в день. И проездной покупаю в начале каждого месяца.

Пейн подался к нему.

– Каким именно поездом вы пользуетесь, мистер?..

– Критчет. Эрнст Критчет, а езжу поездом Б. Вы что, собственного расписания не знаете?

– Поездом Б?

Придвинув к себе схему линии Б, Пейн провел вдоль нее кончиком карандаша. Станции Мэкон-Хайтс на линии не значилось.

– Сколько времени занимает поездка? Сколько поезд идет туда?

– Ровно сорок девять минут, – буркнул Критчет, покосившись на стену с часами. – Если, конечно, его не упустишь.

«Сорок девять минут. То есть от города – миль около тридцати», – мысленно подсчитал Пейн.

Поднявшись, он подошел к большой карте на стене.

– Да в чем дело-то? – с нескрываемым подозрением спросил Критчет.

Пейн начертил на карте круг радиусом в тридцать миль. Окружность пересекла несколько городков, но никакого Мэкон-Хайтс среди них не оказалось, а в точке пересечения с линией Б не оказалось вообще ничего.

– Скажите, что представляет собой Мэкон-Хайтс? – спросил Пейн. – К примеру, сколько там жителей?

– Не знаю. Тысяч, может быть, пять. Я бо2льшую часть жизни провожу здесь, в городе. Работаю счетоводом в «Брэдшоу Иншуренс».

– Возможно, Мэкон-Хайтс – пригород совсем новый?

– Довольно современный, да. У нас дом небольшой, на две спальни, и ему всего пара лет, – ответил Критчет, беспокойно заерзав в кресле. – Так что там с моим проездным?

– Боюсь, – неторопливо проговорил Пейн, – проездной мы вам продать не сможем.

– Что? Это почему же?

– Потому что от нас поезда в Мэкон-Хайтс не ходят.

Критчет одним прыжком вскочил на ноги.

– Как это «не ходят»?!

– На линии нет такой станции. Вот карта, взгляните сами.

Критчет невольно разинул рот, скривился от возмущения, порывисто шагнул к стене с картой и, хмуря брови, окинул ее пристальным взглядом.

– Курьезное складывается положение, мистер Критчет, – пробормотал Пейн. – На карте такой станции нет, в путеводителе по штату она не значится, в наших расписаниях – тоже, и проездных билетов до нее не предусмотрено. Мы просто не…

И тут он осекся на полуслове: Критчет исчез. Только что стоял у стены, разглядывал карту – и вот его нет. Пропал. Исчез, как не бывало.

– Джекобсон! – рявкнул Пейн. – Он пропал!

Джекобсон, обернувшись, вытаращил глаза, на лбу его заблестели капельки пота.

– Как есть пропал, – пробормотал он.

Пейн, не сводя глаз с того места, где меньше минуты назад стоял Эрнст Критчет, крепко задумался.

– Чертовщина какая-то. Что бы все это значило?

Сорвав с вешалки пальто, он твердым шагом двинулся к выходу.

– Не оставляйте меня тут одного! – взмолился Джекобсон.

– Если понадоблюсь, я у Лоры. Ее номер где-то там, в моем рабочем столе.

– Не время сейчас для игр с девицами!

Пейн распахнул дверь в зал ожидания.

– Сомневаюсь я, что это игра, – мрачно ответил он.

* * *

По лестнице, ведущей к квартире Лоры Николс, Пейн взлетел, прыгая через ступеньку, и не отпускал кнопку звонка, пока дверь не отворилась.

– Боб? – Лора моргнула от удивления. – Чем обязана такому…

Пейн, отодвинув ее с дороги, вошел в квартиру.

– Надеюсь, я ничему не помешал?

– Не помешал, но…

– Вот и чудесно. Похоже, мне нужна помощь. На тебя рассчитывать можно?

– На меня?

Лора затворила за ним дверь. В симпатично обставленной квартирке царил полумрак. На столике у дальнего подлокотника широкого, спокойного зеленого дивана горела одинокая лампа, плотные занавески были задернуты, в углу негромко играл электрофон.

– Возможно, я схожу с ума, – начал Пейн, плюхнувшись на роскошный зеленый диван. – С этим мне и нужно разобраться.

Лора с сигаретой в уголке рта, скрестив на груди руки, томно подошла ближе, откинула со лба прядь длинных волос.

– И чем же я тут могу помочь? Что именно ты задумал?

Пейн с благодарностью улыбнулся ей.

– Ты не поверишь. Завтра же, с утра пораньше, поезжай в центр города…

– Завтра с утра? Вообще-то мне завтра с утра на работу. И как раз на этой неделе нам предстоит составлять целую кучу новых отчетов.

– К дьяволу все это. Возьми полдня за свой счет. Езжай в центр, в фундаментальную библиотеку. Не найдешь информации там, отправляйся в окружной суд, подними налоговую документацию за прошлые годы – ищи, пока не отыщешь что требуется.

– А что искать-то?

Пейн, закурив, задумчиво пустил к потолку струю дыма.

– Упоминания о городке, о населенном пункте под названием Мэкон-Хайтс. Уверен, это название я уже слышал, причем не один и не два года назад. Улавливаешь? Прошерсти старые атласы. Старые газеты в читальном зале. Старые журналы. Сборники судебных решений. Муниципальных проектов. Обращений в законодательное собрание штата.

Лора неторопливо присела на подлокотник дивана.

– Ты серьезно?

– Разумеется.

– И за сколько же лет?

– Может, и за десяток, если потребуется.

– Бог ты мой! Да тут же возни…

– Ищи, пока не найдешь, – оборвал ее Пейн и вскочил на ноги. – Все, мне пора. До встречи.

– Уходишь? И даже поужинать меня не пригласишь?

– Прости, – отвечал Пейн, направляясь к двери, – в ближайшее время я буду занят. Здорово занят.

– Вот как? И чем же?

– Поеду навестить Мэкон-Хайтс.

* * *

За окном поезда мелькали бескрайние поля, изредка перемежавшиеся одинокими домиками фермеров, к темнеющему небу сурово, мрачно тянулись столбы телефонных линий.

Пейн взглянул на часы. Ехать оставалось всего ничего. Поезд катил через небольшой городок. Пара бензоколонок, прилавки придорожного рынка, телевизионный магазин… Состав, заскрипев тормозами, остановился у платформы. Льюисберг. Несколько постоянных пассажиров – мужчин в длинных пальто, с вечерними газетами в руках, возвращающихся с работы, – поднялись с мест, вышли, двери с лязгом захлопнулись, и поезд тронулся с места, вновь набирая ход.

Вздохнув, Пейн откинулся на спинку сиденья и призадумался. Критчет исчез, разглядывая карту на стене. А в первый раз, накануне, исчез после того, как Джекобсон показал ему планшетку с настольной картой… и оба раза Мэкон-Хайтс на карте не нашлось. Может, тут и кроется какой-то намек? Или все это попросту сон?

Пейн взглянул за окно. Ну, вот он почти и на месте… только где же оно, это самое место? За окнами поезда тянулись в стороны бескрайние бурые поля. Холмы, равнины… телефонные столбы. Вдоль внутриштатного шоссе крохотными черными пятнышками мчатся, спешат сквозь сумрак машины…

И все. И никаких Мэкон-Хайтс.

Поезд, стуча колесами, несся вперед. Пейн сверился с часами. Пятьдесят одна минута в пути, а вокруг ничего. Ничего, кроме голых полей.

Пройдя вдоль вагона, он подсел к кондуктору, седовласому пожилому джентльмену, и спросил:

– Слышали ли вы когда-нибудь о населенном пункте под названием Мэкон-Хайтс?

– Нет, сэр.

Пейн предъявил кондуктору служебное удостоверение.

– Вы уверены, что никогда не слышали такого названия?

– Абсолютно, мистер Пейн.

– А давно ли на этой линии служите?

– Двенадцатый год, мистер Пейн.

Доехав до ближайшей станции, до Джексонвилла, Пейн сошел с поезда Б и пересел на встречный, идущий в город. Небо совсем почернело, пейзажи за окнами почти не были видны.

Пейн, подобравшись, как перед прыжком, затаил дух. Минута… сорок секунд… Покажется ли рядом с рельсами хоть что-нибудь? Ровные поля. Угрюмые телефонные столбы. Голая бросовая земля между крохотными городками…

Между? Поезд мчался вперед, с грохотом рассекая мрак. Пейн, не мигая, смотрел в окно. Отыщется ли что-нибудь там, в темноте? Хоть что-нибудь, кроме бесконечных полей?

Поля укрыла обширная пелена полупрозрачного дыма. Однородная матовая завеса тянулась вдоль железнодорожного полотна минимум на милю. Что это? Дым паровоза? Но паровые котлы давным-давно заменены дизелями… Может, это дымят грузовики на шоссе или горящие кусты? Нет, огня в полях не видать…

Внезапно поезд начал сбавлять ход. Пейн тут же насторожился. Да, состав притормаживал, словно подъезжая к платформе. Скрип тормозных колодок… вагоны качнулись из стороны в сторону, и стук колес стих.

Рослый пассажир в светлом пальто, сидевший по ту сторону прохода, поднялся, надел шляпу, быстрым шагом подошел к открывшейся двери и спрыгнул с подножки на насыпь. Пейн замер, точно завороженный, не сводя с него глаз. Вышедший из вагона быстро, уверенно шагал прочь от поезда через темное поле, прямиком к серой дымной пелене.

Еще шаг – и пассажир в светлом пальто поднялся в воздух, оторвался от земли примерно на фут, свернул вправо. Поднявшись кверху еще фута на два, он некоторое время шагал над землей как ни в чем не бывало, по-прежнему удаляясь от поезда, и вскоре исчез, скрылся из виду в сером дыму.

Пейн бросился к двери, но поезд уже тронулся с места и набирал ход. Укрытые дымом поля за окном поплыли назад. Тогда Пейн, оглядевшись, отыскал взглядом кондуктора, молодого человека с невыразительным, рыхлым лицом, стоявшего поодаль, подпирая плечом стенку вагона.

– Послушайте, – проскрежетал Пейн, – что это за станция?

– Прошу прощения, сэр?

– Что это за станция? Где мы, черт побери, сейчас останавливались?

– Мы всякий раз здесь останавливаемся.

Неторопливо достав из кармана шинели стопку брошюрок с расписаниями движения поездов, кондуктор отыскал среди них нужное и вручил Пейну.

– Пожалуйста. Поезд Б, станция Мэкон-Хайтс. Б здесь всегда делает остановку, вы разве не знали?

– Нет!

– Но вот же оно, расписание, – буркнул юнец, снова уткнувшись носом в кричаще-яркий журнальчик с устрашающего вида инопланетянином на обложке. – И мы всегда здесь останавливаемся. И всегда останавливались… и дальше, надо полагать, останавливаться будем.

Пейн лихорадочно зашуршал страницами расписания. Действительно, между Джексонвиллом и Льюисбергом, ровно в тридцати милях от города, значилась еще станция, Мэкон-Хайтс.

Пелена серого дыма… громадная туча, с невероятной быстротой обретающая форму. Как будто среди полей появляется – а вернее сказать, уже появилось на свет – что-то новое.

Что-то новое.

Мэкон-Хайтс!

* * *

На следующее утро Пейн поспешил к Лоре и успел застать ее дома. Одетая в светло-розовый свитер и темные свободные штаны, Лора сидела за кофейным столиком. Перед ней лежала солидная стопка заметок и карандаш с ластиком, а рядом стоял стакан солодового молока.

– Ну? Как справилась? – с порога выпалил Пейн.

– Прекрасно. Информацию тебе отыскала.

– И что там?

– Материала целая куча, – похвастала Лора, хлопнув ладонью по стопке бумаг. – Главное я обобщила.

– Давай, излагай обобщенно.

– В августе этого года исполнится семь лет с тех пор, как окружной совет разбирал вопрос о создании трех новых пригородов, жилых массивов за пределами города. Одним из них и был Мэкон-Хайтс. Дебаты разгорелись нешуточные. Большей части городских коммерсантов эти новые жилые массивы пришлись не по нраву: слишком, мол, много розничной торговли из города к себе перетянут.

– И что в итоге?

– Драка затянулась надолго. В конце концов согласились на двух жилых массивах из трех. На Уотервилле и Сидер-Гровс. А Мэкон-Хайтс забаллотировали.

– Вот оно как, – пробормотал Пейн.

– Да. Мэкон-Хайтс проиграл. Такой вот компромисс: два пригорода вместо трех. Уотервилл с Сидер-Гровс, сам знаешь, выстроили вмиг: через Уотервилл мы с тобой даже проезжали как-то под вечер. Уютный маленький городок.

– А Мэкон-Хайтс так и не построили.

– Нет, не построили. На него махнули рукой.

Пейн почесал подбородок.

– Такая вот, значит, история…

– Именно. Вот такая история. К твоему сведению, стоившая мне заработка за полдня. И сегодня вечером ты просто обязан сводить меня поужинать. Или, может, мне вовсе другого кого подыскать? Я уже начинаю подумывать, не ошиблась ли с выбором.

Пейн с рассеянным видом кивнул.

– Семь лет назад…

И тут ему в голову пришла новая мысль.

– Голосование! Как проголосовали по вопросу о Мэкон-Хайтс?

Лора сверилась с записями.

– Проект отвергнут с перевесом в один голос.

– Единственный голос… семь лет назад… – Пейн устремился в прихожую. – Спасибо, милая! Теперь многое, чертовски многое становится ясно!

У подъезда ему удачно подвернулось такси. Кеб помчал Пейна через город, к вокзалу. Улицы, вывески, магазины, пешеходы, машины так и мелькали за окном.

Значит, чутье Пейна не подвело. Это название он действительно слышал около семи лет назад. Жаркие дебаты в окружном совете насчет новых пригородных жилых массивов. Два пригорода одобрили, а третий забаллотировали и забыли.

Однако теперь, без малого семь лет спустя, забытый городок появляется на свет сам собой, а вместе с ним возникает и новый, нестабильный срез реальности. Почему? Не из-за изменений ли в прошлом? Не потому ли, что там, в каком-то минувшем временном континууме, что-то пошло иначе?

Ну да, вполне похоже на правду. Голосование едва не завершилось успехом. Строительство Мэкон-Хайтс почти одобрили. А что, если определенные участки прошлого нестабильны? Что, если именно этот период семилетней давности оказался одним из таких и не сгустился, не выкристаллизовался окончательно и бесповоротно? Хотя странно это, конечно: прошлое, изменившееся задним числом, уже после того, как все произошло…

Внезапно Пейн вскинулся, сощурился, приник к окну. Внимание его привлекла вывеска по ту сторону улицы, в половине квартала впереди, над входом в небольшое, неприметное здание. Как только кеб подъехал поближе, Пейн смог прочесть ее целиком:

«БРЭДШОУ ИНШУРЕНС, СТРАХОВАНИЕ И НОТАРИАТ»

Пейн призадумался. Это же та страховая контора, где работает Критчет! Может, она тоже то появляется, то исчезает? А может быть, существует давным-давно? Все это почему – то внушало тревогу.

– Поскорее, – велел Пейн водителю. – Едем, едем!

* * *

Как только поезд замедлил ход, подъезжая к Мэкон-Хайтс, Пейн быстро поднялся на ноги и прошел к дверям. Скрип тормозов, состав остановился, Пейн спрыгнул с подножки на разогретую солнцем щебенку насыпи и огляделся по сторонам.

Мэкон-Хайтс сверкал, искрился в лучах послеполуденного солнца. Во все стороны тянулись ровные шеренги особнячков, а посредине возвышалась афиша кинотеатра.

Надо же, даже кино…

Перейдя через рельсы, Пейн направился к городку. За станцией обнаружилась стоянка для автомобилей. Миновав бензоколонку у выезда со стоянки, он вышел на тротуар и вскоре добрался до главной улицы городка.

Вдоль улицы двумя рядами тянулись витрины и вывески. «Скобяные товары». Аптека. Еще аптека. «Все по десять центов». Современный универмаг.

Заложив руки в карманы, Пейн двинулся по главной улице, осматривая Мэкон-Хайтс. Высокий, раздавшийся вширь многоквартирный дом; смотритель здания старательно моет ступени парадного подъезда… Все вокруг выглядело новеньким, современным – особнячки и магазины, тротуары и проезжая часть.

Парковочные автоматы. Коп в мундире кофейного цвета выписывает кому-то квитанцию о штрафе. Аккуратно, ровно подрезанные деревья через равные промежутки возвышаются вдоль тротуаров.

У входа в большой супермаркет стояла корзина с фруктами – апельсинами и виноградом. Отщипнув от грозди крупную черную виноградину, Пейн отправил ее в рот, раскусил…

Виноград оказался вполне настоящим, без дураков – сочным, спелым, сорта «Конкорд», хотя еще двадцать четыре часа назад здесь не было ничего, кроме голого поля.

Войдя в одну из аптек, Пейн полистал журналы, подсел к стойке и попросил миниатюрную розовощекую официантку принести ему кофе.

– Приятный у вас городок, – заметил он, когда официантка поставила перед ним чашку.

– Да, это уж точно.

– Скажите, давно ли… давно ли вы здесь работаете? – собравшись с духом, спросил Пейн.

– Три месяца.

– Три месяца? – переспросил он, окинув собеседницу, невысокую полногрудую блондинку, пристальным взглядом. – А живете здесь же, в Мэкон-Хайтс?

– О да.

– Давно?

– Уж года два как.

С этим официантка отошла принять заказ у юного солдата, занявшего табурет в другом конце стойки.

Отхлебнув кофе, Пейн закурил и принялся бездумно разглядывать прохожих за окном. Люди как люди – мужчины, женщины… в основном женщины, зачастую с пакетами и небольшими решетчатыми тележками из супермаркета. По проезжей части неторопливо катят автомобили. Сонный крохотный пригород… современный, не из дешевых, для верхушки среднего класса. Никаких трущоб – сплошь небольшие симпатичные особнячки да магазины с наклоненными вперед, по последней моде, витринами и яркими неоновыми вывесками.

В аптеку, толкаясь и хохоча, ворвалась компания ребятишек из старших классов. Две девочки в цветастых свитерах, усевшись по соседству с Пейном, заказали содовую с лаймом и начали оживленную болтовню.

Глядя на них, вслушиваясь в обрывки доносящегося до него разговора, Пейн вновь погрузился в раздумья. Девчонки тоже казались вполне настоящими, без дураков. Алые ногти, помада на губах, свитера, охапки учебников – не отличишь от сотен других старшеклассниц, с нетерпением мчащихся в аптеку после занятий.

Изрядно уставший, Пейн с силой потер лоб ладонью. Казалось, все это сон. Может, он не в своем уме? Городок настоящий. Абсолютно настоящий. Явно существует не первый год. Не мог же целый пригород вдруг возникнуть из ничего, из пелены серого дыма! Пять тысяч жителей, дома, улицы, вывески…

Вывески. «Брэдшоу Иншуренс».

Вспомнив о «Брэдшоу Иншуренс», Пейн замер, будто скованный льдом. Теперь-то ему все стало ясно. Явление разрастается. Распространяется далеко за пределы Мэкон-Хайтс. До самого города. Да, город меняется тоже. «Брэдшоу Иншуренс». Контора, где служит Критчет!

Разумеется, существование Мэкон-Хайтс не могло не отразиться на городе. Город и Мэкон-Хайтс неразрывно связаны между собой. Откуда, как не из города, переехали сюда пять тысяч местных жителей? Их работа, их жизни – все это там, в городе. Без города им никуда.

Однако насколько же? Насколько теперь изменится город?

Швырнув на стойку квортер[1], Пейн выбежал из аптеки и устремился к железнодорожной станции. В город, скорее! Как можно скорее! Перемены… Лора… что стало с Лорой? Что станет с его собственной жизнью?

Сердце сжималось от страха. Лора, все его имущество, планы, надежды, мечты… Теперь появление Мэкон-Хайтс казалось сущими пустяками. Что значит какой-то пригород, когда под угрозой его собственный мир? Ничего! Главное – убедиться, что его собственная жизнь на своем месте, не затронута, не смыта волной перемен, расходящихся кольцами от Мэкон-Хайтс.

С этими мыслями Пейн и выбежал из здания вокзала.

– Куда едем, приятель? – спросил кебби.

Пейн назвал адрес. Кеб, взревев двигателем, влился в поток машин. Охваченный беспокойством, Пейн откинулся на спинку сиденья. За окном стремительно мелькали, уносились назад улицы, магазины, деловые центры. Закончившие рабочий день «белые воротнички»[2] заполонили тротуары, стояли кучками на каждом углу.

Многое ли переменилось? С этой мыслью Пейн сосредоточился на веренице зданий, мелькающих за окном. Большой универмаг. Был он здесь раньше? А крохотная будка чистильщика ботинок возле входа? Ее Пейн уж точно прежде не замечал.

«НОРРИС, МЕБЕЛЬ ДЛЯ ДОМА»

Мебельного магазина он не помнил тоже… но как знать, почему? Просто голова кругом! Как тут хоть что-то сказать с полной уверенностью?

Вскоре кебби высадил его у нужного подъезда. Пейн не спешил входить внутрь и огляделся. Владелец «Итальянских деликатесов» в конце квартала поднимает маркизу… А прежде он эти «Деликатесы» там замечал?

Нет, не вспомнить.

А что стряслось с большим мясным магазином через улицу? На его месте только опрятные домики, причем не такие уж новые, как будто стоят здесь с давних пор. Был тут мясной магазин или нет? Домики с виду вполне настоящие…

Кварталом дальше сверкал на солнце полосатый столб парикмахерской[3]. Была там парикмахерская прежде?

Возможно, была и работала многие годы. А может, и нет. Измениться могло все, что угодно. Новое появляется, старое исчезает. Меняется прошлое, а память – она ведь тоже связана с прошлым. Как тут доверять собственной памяти? Откуда знать, что изменится еще минуту спустя?

Лора. Его жизнь, его мир…

Охваченный ужасом, Пейн взбежал на крыльцо, толкнул дверь подъезда и поспешил по укрытым ковровой дорожкой ступеням на второй этаж. Дверь в квартиру оказалась незапертой. Распахнув ее, Пейн с бешено бьющимся сердцем шагнул в прихожую. Только бы не… только бы не…

Гостиная встретила его полумраком и тишиной. Жалюзи на окнах полуопущены… Пейн лихорадочно оглядел комнату. Светло-синий диван, стопки журналов на подлокотниках. Невысокий журнальный столик из светлого дуба. Телевизор. Все то же самое… но вокруг ни души.

– Лора! – выдохнул он.

Шаги…

Вбежавшая в гостиную с кухни Лора встревоженно округлила глаза.

– Боб! Почему ты дома? Что стряслось?

От внезапного облегчения у Пейна едва не подогнулись колени. Поцеловав Лору, он крепко-крепко прижал ее к груди. Да, Лора тоже оказалась осязаемой, теплой – словом, вполне настоящей.

– Привет, милая. Нет, ничего не стряслось. Все замечательно.

– Точно?

– Еще как.

Дрожащими руками расстегнув пуговицы, Пейн перебросил пальто через спинку дивана и обошел комнату, осматривая все вокруг. На сердце потихоньку становилось спокойнее. Вот он, его знакомый, привычный синий диван с теми же сигаретными подпалинами на подлокотниках. И изрядно потертая скамейка для ног. И письменный стол, за которым он работает по вечерам. И удочки у стены возле книжного шкафа.

Большой телевизор, купленный всего месяц назад, тоже на месте. Тоже в полном порядке.

Все, все его имущество цело и невредимо. Не изменилось ничуть.

– Ужин будет готов не раньше чем через полчаса, – озабоченно пробормотала Лора, развязывая фартук. – Я ведь так рано тебя не ждала, вот и просидела без дела весь день. Только плиту почистила: какой-то коммивояжер заходил, оставил образец нового средства.

– Ничего, все о’кей, – заверил ее Пейн, разглядывая любимую репродукцию Ренуара на стенке. – Не спеши. Как здорово видеть все это снова! Я ведь…

Из спальни донесся плач. Лора поспешно обернулась.

– Похоже, мы разбудили Джимми.

– Джимми?

Лора расхохоталась.

– Дорогой, ты что, родного сына не помнишь?

– Помню, конечно же, – обиженно пробормотал Пейн, неторопливо следуя за Лорой, в спальню. – Просто на минуту все вдруг показалось каким-то… чужим.

Потерев лоб, он сдвинул брови. Чужим… непривычным… каким-то расплывчатым.

Остановившись у колыбельки, оба взглянули на лежащего в ней малыша. Проснувшийся Джимми сердито глядел на отца с матерью.

– Должно быть, это все из-за солнца, – сказала Лора. – Жарко на улице – жуть.

– Да, видимо, так. Со мной уже все о’кей.

С этими словами Пейн легонько ткнул малыша в живот, крепко обнял жену.

– Должно быть, это все из-за солнца, – подтвердил он, улыбнувшись и взглянув ей в глаза.

Мир на ее вкус

Одолев полудрему, Ларри Брюстер окинул задумчивым взглядом россыпь окурков, пустые пивные бутылки и смятые спичечные картонки на столике, за которым сидел. После некоторого размышления он поднял руку и слегка поправил одну из бутылок. Вот. Теперь эффект – как раз тот, что требуется.

Джазовый оркестрик в дальнем углу «Уинд-Ап» шумно наяривал диксиленд. Резкие звуки джаза, гул множества голосов, полумрак, звон бокалов у стойки… Ларри Брюстер сладко, удовлетворенно вздохнул.

– Просто-таки нирвана, – констатировал он, подкрепив собственные слова неторопливым согласным кивком. – Или как минимум седьмой круг дзен-буддистского рая.

– В дзен-буддистском раю семи кругов нет, – со знанием дела поправили его.

Властный, безапелляционный женский голос прозвучал прямо над головой.

– Факт, нет, – поразмыслив, согласился Ларри. – Это всего лишь метафора, а метафоры не стоит понимать буквально.

– Выражаться нужно точнее. Говорить именно то, что думаешь.

– И думать именно то, что говоришь? – хмыкнул Ларри, поднимая взгляд. – Имею ли я удовольствие быть с вами знакомым, леди?

Стройная девушка с золотистыми волосами уселась напротив. Глаза ее – колючие, зоркие – ярко поблескивали в полутьме бара, адресованная Ларри улыбка слепила белизною зубов.

– Нет, – отвечала она, – прежде мы не встречались. Наше время началось только что.

– Э-э… «наше время»?

Не без труда приподнявшись, Ларри расправил узкие костлявые плечи. Уверенный, властный взгляд незнакомки внушал смутную тревогу, пробивавшуюся даже сквозь блаженство алкогольного угара.

Слишком уж безмятежно, слишком уверенно улыбается… а с чего бы?

– О чем вы? – пробормотал Ларри. – Что это значит?

Девушка сбросила пальто, явив его взгляду полные округлые груди и изящную тонкую талию.

– Я выпью мартини, – объявила она. – И, кстати, зовут меня Эллисон Холмс.

– Ларри Брюстер, – представился он, смерив девушку пристальным взглядом. – Э-э… что, говорите, вам заказать?

– Мартини. Сухой, – с хладнокровной улыбкой напомнила девушка. – Да, и второй, для себя, разумеется, заказать не забудь.

Негромко крякнув, Ларри махнул рукой официанту:

– Сухой мартини, Макс.

– О’кей, мистер Брюстер.

Спустя пару минут Макс вернулся и выставил на стол бокал мартини. Дождавшись его ухода, Ларри подался к светловолосой девице.

– Ну а теперь, мисс Холмс…

– А как же твой мартини?

– А я обойдусь.

Девушка, пожав плечами, поднесла мартини к губам. Ладони ее оказались миниатюрными, узкими, и вообще выглядела она очень даже неплохо… но от спокойствия и уверенности в ее взгляде становилось как-то не по себе.

– Так что же там за дела с «нашим временем», которое якобы только что началось? Просвети уж и меня.

– Все проще простого. Увидела я тебя здесь, за столиком, и сразу же поняла: ты и есть он. Тот самый. Несмотря на весь этот мусор, – добавила Эллисон, сморщив носик и оглядев пустые бутылки вперемешку с окурками и спичечными картонками. – Почему ты не попросишь тут прибраться?

– Потому что мне лично так нравится. Стало быть, ты сразу же поняла, что я и есть он. Тот самый. Что бы это значило? «Тот самый»… кто? – с нарастающим интересом спросил Ларри.

– Ларри, в моей жизни настал очень важный момент, – объявила она, оглядев бар. – Кто бы мог подумать, что ты отыщешься в подобном месте! А, впрочем, со мной всегда так. Всего лишь еще одно звено огромной цепи, уходящей в прошлое на… э-э… по крайней мере, насколько мне хватает памяти.

– Что же это за цепь?

Эллисон, рассмеявшись, подалась к нему. В ее прекрасных глазах чертенятами заплясали озорные искорки.

– Бедный Ларри! Ты же ни о чем не подозреваешь. Видишь ли, я знаю кое-что, неизвестное больше никому – ни одной живой душе в этом мире, а узнала об этом еще девчонкой. Дело в том…

– Минутку. Что значит «в этом мире»? По-твоему, есть и другие миры, лучше нашего? Как у Платона? А наш мир – всего-навсего…

Эллисон сдвинула брови.

– Разумеется, нет, Ларри! Этот мир и есть лучший. Лучший из всех возможных.

– Вот оно как. Стало быть, не Платон. Стало быть, Герберт Спенсер.

– Лучший из всех возможных миров… для меня, – с холодной, загадочной улыбкой уточнила она.

– Только для тебя? Почему же?

Миловидное, прекрасной лепки, лицо Эллисон даже не дрогнуло – только глаза сверкнули едва ли не хищным огнем.

– Потому что это мой мир, – с прежним спокойствием ответила она.

– Твой? – Ларри приподнял бровь, но тут же расплылся в добродушной улыбке. – Ну разумеется, детка, ведь этот мир принадлежит нам всем, поровну! – воскликнул он, широким жестом указывая на всех вокруг. – И мне, и тебе, и тому парню, бренчащему на банджо…

– Нет, – твердо оборвала его Эллисон, покачав головой. – Нет, Ларри. Этот мир мой и принадлежит одной мне. Здесь все – и живое, и мертвое – мое, и только мое.

С этими словами она придвинула кресло вплотную к нему. Ноздри защекотал теплый, сладкий, дразнящий аромат ее духов.

– Понимаешь? Мое. Все это существует только ради меня. Ради моего счастья и благополучия.

Ларри слегка отодвинулся от нее.

– Вот как? Ну, знаешь ли, обосновать такую философскую доктрину довольно-таки затруднительно. Согласен, Декарт говорит, что мы познаем мир только посредством собственных ощущений, а наши ощущения отражают наше же собственное…

Узкая изящная ладонь Эллисон коснулась его плеча.

– Нет, я совсем не об этом. Видишь ли, Ларри, миров существует великое множество. Миллионы и миллионы всевозможных миров. Столько же, сколько и людей. Собственный, личный мир, существующий только ради него, на радость ему одному, есть у каждого. И этот – так уж случилось – принадлежит мне, – пояснила она, скромно потупив взгляд.

Ларри задумался.

– Любопытно, весьма любопытно, но как же насчет остальных? К примеру, насчет меня?

Крохотная ладошка стиснула его плечо крепче прежнего.

– А ты, ясное дело, существуешь исключительно на радость мне, о том-то и речь. Едва увидев тебя, я сразу же поняла: вот он, тот самый. Около недели думала, что самое время ему появиться. Тому, кто создан как раз для меня. Человеку, предназначенному мне в мужья – чтоб мое счастье обрело полноту.

– Э-э! – запротестовал Ларри, отодвигаясь от нее еще дальше.

– В чем дело?

– А как же я? – осведомился он. – Нечестно выходит. Выходит, мое счастье в расчет вовсе не принимается?

– Отчего ж, принимается… но не здесь. Не в этом мире, – ответила Эллисон, неопределенно взмахнув рукой. – У тебя есть другой мир, твой собственный, а тут ты – просто часть моей жизни. Тут ты даже не вполне настоящий. Полностью настоящая здесь только я, а вы, все остальные, существуете для меня. Вы… вы реальны только отчасти.

Ларри, неторопливо откинувшись на спинку кресла, почесал подбородок.

– Вот оно как. Получается, я существую одновременно во множестве разных миров. Чуточку там, чуточку сям, смотря где понадоблюсь. Как, например, сейчас в этом мире. По которому шляюсь вот уж двадцать пять лет, причем только затем, чтоб оказаться под рукой, когда тебе будет нужно.

В глазах Эллисон вновь заплясали веселые, озорные искорки.

– Именно! Суть как раз такова. Однако… – Она осеклась и взглянула на часы. – Однако время позднее. Пожалуй, нам пора.

– Пора?

Поспешно поднявшись, Эллисон подхватила крохотную сумочку и надела пальто.

– Да, Ларри! Нас с тобой ждет столько дел! Столько мест, где нужно побывать! – пояснила она, подхватив его под руку и потянув к себе. – Идем. Идем же скорее.

Ларри медленно поднялся.

– Послушай…

– А сколько веселья у нас впереди! – щебетала Эллисон, увлекая его к двери. – Так, дай-ка подумать… Для начала, пожалуй…

Опомнившись, Ларри остановился и полез в карман.

– А счет?! – раздраженно прорычал он. – Не могу же я уйти, не расплатившись! С меня следует этак…

– Нет-нет, сегодня – никаких счетов. Сегодня мой, особенный, вечер, – возразила Эллисон и повернулась к Максу, очищавшему освободившийся столик от мусора: – Разве я не права?

Старый официант не спеша поднял взгляд.

– В чем, мисс?

– В том, что вечер сегодня не из обычных и платить по счетам ни к чему.

– Да, мисс, – кивнул Макс, – сегодня у нас без счетов. День рождения босса. Напитки за счет заведения.

Ларри невольно разинул рот:

– Что?

– Идем!

Потянув Ларри за рукав, Эллисон вытащила его за роскошные массивные двери, на холодную, темную нью-йоркскую улицу.

– Идем же, Ларри, у нас с тобой столько дел!

* * *

– Я так и не понял, откуда взялся этот кеб, – пробормотал Ларри.

Кеб тронулся с места, отъехал от тротуара и на полной скорости умчался во мрак. Ларри огляделся. Куда это их занесло? Темные улицы будто вымерли.

– Во-первых, – сказала Эллисон Холмс, – мне нужна бутоньерка. Ларри, тебе не кажется, что нареченной надо бы преподнести бутоньерку? Я ведь хочу выглядеть на людях как подобает!

– Бутоньерку? Сейчас, среди ночи? – усмехнулся он, широким жестом указав на темные, безлюдные улицы. – Серьезно?

Эллисон, чуть поразмыслив, решительно двинулась через улицу. Ларри покорно последовал за ней. Подойдя к закрытому – дверь на замке, вывеска погашена – цветочному магазинчику, Эллисон постучала монеткой в зеркальное стекло витрины.

– С ума сошла? – зарычал Ларри. – Ночь на дворе, нет там, внутри, никого!

Однако в дальнем углу цветочного магазинчика показался темный силуэт. Неторопливо подошедший к витрине старик снял очки, спрятал их в нагрудный карман, наклонился и отпер дверь.

– В чем дело, леди?

– Мне нужна бутоньерка, лучшая из всех, что у вас есть.

Бесцеремонно ворвавшись в магазинчик, Эллисон оглядела выставленные на продажу цветы и ахнула от восторга.

– Не обращайте внимания, приятель, – пробормотал Ларри. – Не стоит хлопот. Она малость…

– Ничего, все в порядке, – вздохнув, ответил старик. – Я как раз корпел над налоговой декларацией, и перерыв мне вовсе не повредит. А бутоньерки найдутся готовые. Сейчас, холодильник открою и поглядим.

Спустя пять минут оба вновь вышли на улицу, и Эллисон, вне себя от счастья, еще раз оглядела огромную орхидею, приколотую к пальто.

– Просто прекрасно, Ларри! – прошептала она, крепко сжав его руку и заглянув в глаза. – Огромное тебе спасибо. Ну а теперь идем!

– Куда? Может, со стариканом, засидевшимся до часу ночи за подсчетом налогов, тебе и повезло, но больше на этом богом забытом кладбище уж точно ничего не найти.

Эллисон огляделась по сторонам.

– Дай подумать… ага, туда. Вон к тому большому старому дому. Нисколько не удивлюсь, если…

Звонко стуча высокими каблучками о мостовую в ночной тишине, она потащила Ларри вперед.

– Ладно, – с легкой улыбкой пробормотал он, – ладно, веди. Это уже интересно.

С виду огромный, угловатый дом, выбранный Эллисон, был темен и тих: сквозь глухие ставни на окнах не пробивалось наружу ни звука, ни лучика света. Каким-то чудом отыскивая путь в темноте, Эллисон быстрым шагом миновала дорожку, ведущую к парадному входу, и поднялась на крыльцо.

– Эй! – внезапно встревожившись, окликнул ее Ларри.

Однако она уверенно повернула ручку, толкнула дверь, и та распахнулась.

В глаза обоим ударил слепящий свет и волна шума, ропот множества голосов. Огромный зал за плотной занавесью оказался полон людей, и все они – мужчины в смокингах, женщины в вечерних платьях – толпились вокруг длинных столов, у буфетной стойки, у касс.

– Ого, – выдохнул Ларри. – Похоже, втравила ты нас… такие места не про нашу честь.

И вправду, навстречу им, заложив руки в карманы, выступили три здоровяка со зверскими физиономиями.

– Так, мистер, ты что тут забыл?

Ларри попятился к выходу.

– Понял. Уходим. Я человек не задиристый…

– Вздор! – возразила Эллисон, подхватив его под руку и удержав. Глаза ее заблестели от возбуждения. – Я давно хотела побывать в игорном притоне! Взгляни, сколько столов. Что делают там, вон за тем?

– Идем, бога ради, – в отчаянии прошептал Ларри. – Идем отсюда. Нас здесь не знают.

– Не знают, это уж точно, – прохрипел один из троицы шкафоподобных вышибал и кивнул товарищам: – Взяли!

Оба, ухватив Ларри с обеих сторон, поволокли его к двери.

Эллисон изумленно моргнула.

– Что это вы себе позволяете? Прекратите немедленно! – Сосредоточившись, она беззвучно зашевелила губами. – Дайте мне… дайте поговорить с Конни.

Трое вышибал дружно замерли и не спеша повернулись к ней:

– С кем, леди? Кто, вы сказали, вам нужен?

Эллисон лучезарно улыбнулась.

– Конни, конечно же. Кажется, я ясно выразилась. Конни. Где он? – спросила она, окинув взглядом зал. – Вон там не он ли?

Услышав собственное имя, невысокий вертлявый человечек у одного из столов раздосадованно обернулся и скривился от раздражения.

– Оставьте, леди, не надо, – поспешил вмешаться один из вышибал. – Не отвлекайте Конни, не любит он этого.

Прикрыв за Ларри с Эллисон дверь, он легонько подтолкнул обоих за занавесь, в зал.

– Входите, играйте на здоровье. Приятного вам вечера.

Ларри взглянул на спутницу и устало покачал головой:

– Мне лично не помешало бы выпить… чего покрепче.

– Прекрасно, – согласилась Эллисон, не сводя глаз с рулеточного стола. – Иди, выпей, а я начинаю играть!

Опрокинув пару бокалов изрядно крепкого виски с содовой, Ларри соскользнул с табурета, отошел от бара и двинулся к рулеточному столу посреди зала.

Стол окружала огромная толпа зрителей. Ларри обреченно прикрыл глаза: что происходит, он уже понял. Собравшись с силами, он протолкался сквозь толпу и подошел к столу.

– Что означает вот эта? – спросила Эллисон крупье, подняв над плечом голубую фишку.

На столе перед ней громоздилась целая груда фишек всевозможных цветов. Зрители оживленно шушукались, переговаривались меж собой, не сводя с Эллисон глаз.

Ларри придвинулся к девушке.

– Как успехи? Приданое еще не спустила?

– Пока что нет. Если верить этому человеку, я в выигрыше.

– Да, ему верить можно, – устало вздохнул Ларри. – Кто-кто, а он-то в этих делах разбирается.

– Хочешь тоже сыграть? – спросила Эллисон, приняв от крупье новую охапку фишек. – Бери себе эти, у меня еще много.

– Вижу, вижу, но… нет, спасибо. Играть – не мое. Идем, – сказал Ларри, увлекая ее из-за стола. – По-моему, настало нам с тобой время кое о чем поговорить. И лучше бы где потише.

– Поговорить?

– Да. Я тут подумал, и, сдается мне, все это зашло чересчур далеко.

Эллисон двинулась следом за ним. Ларри отвел ее к огромному камину в дальнем углу зала. В камине, гудя, полыхал огонь, рядом стояло несколько кресел. Плюхнувшись в одно из них, Ларри указал Эллисон на соседнее:

– Присядь.

Эллисон села, закинула ногу на ногу, поправила юбку и со вздохом откинулась на спинку кресла.

– Мило здесь, правда? Огонь и все прочее… в точности как я себе представляла, – сказала она, мечтательно прикрыв глаза.

Ларри отыскал сигареты, закурил, задумчиво пустил дым к потолку.

– Вот что, мисс Холмс…

– Эллисон! В конце концов, мы с тобой скоро поженимся.

– Ладно, пусть так. Эллисон. Вот что, Эллисон, все это полный абсурд. Сидя у бара, я поразмыслил как следует. Твои безумный теории… не может этого быть.

– Почему? – сонно, рассеянно откликнулась она.

Ларри с досадой взмахнул рукой:

– Я тебе объясню, почему. Ты утверждаешь, будто я реален только отчасти, верно? Будто вполне реальна одна только ты.

– Верно, – кивнула Эллисон. – Так и есть.

– Но вот, гляди! За всех этих… – Ларри пренебрежительно махнул рукой в сторону зала. – За всех этих людей я не поручусь. Может, насчет них ты и права. Может, они и правда только фантомы. Но я-то, я-то вовсе не призрак!

С этими словами Ларри от души грохнул кулаком по подлокотнику кресла.

– Видишь? И утверждаешь, что мой кулак не совсем настоящий?

– Так ведь кресло тоже не совсем настоящее.

Ларри застонал от досады.

– Проклятье, я прожил в этом мире двадцать пять лет, а с тобой знаком всего пару часов и должен поверить, будто на самом деле я… неживой? Будто я… на самом деле не я? Будто я в твоем мире всего-навсего что-то вроде… ходячей куклы? Части пейзажа?

– Ларри, дорогой мой, у тебя тоже есть свой собственный мир. Как и у каждого. Однако этот мир достался мне, а ты существуешь в нем для меня, – ответила Эллисон, широко распахнув огромные голубые глаза. – Возможно, в твоем мире я тоже существую только самую малость, ради тебя. Понимаешь, дорогой, все наши миры пересекаются, накладываются друг на друга. В моем мире ты существуешь для меня. Вполне вероятно, и я существую в твоем для тебя. Величайшему Художнику, как всем настоящим художникам, приходится избегать расточительности, – с улыбкой пояснила она. – Поэтому многие из миров так похожи, почти одинаковы, но тем не менее каждый из них принадлежит лишь одному человеку.

– И этот достался тебе, – глубоко, шумно вздохнув, подытожил Ларри. – О’кей, детка. Раз уж весь этот бред так прочно засел в твоей голове, я тебе подыграю… да, подыграю. Поиграю с тобой в эти игры, пока не надоест, – решил он и окинул девушку в кресле напротив оценивающим взглядом. – А знаешь, выглядишь ты неплохо, очень даже неплохо.

– Спасибо за комплимент.

– Итак, допустим, я клюнул. Может, мы и вправду предназначены друг для друга. Однако тебе придется малость умерить пыл. Угомониться. Ты слишком усердно испытываешь удачу. Если уж хочешь быть со мной вместе, будь добра, сбавь обороты.

– О чем ты, Ларри?

– Обо всем этом. Скажем, об этом заведении. Что, если копы заявятся? Да и вообще. Азартные игры, безделье… Нет, так не годится. Подобная жизнь не по мне. Знаешь, что мне представляется? – Взгляд Ларри устремился куда-то вдаль, лицо озарилось внутренним светом, светом далекой мечты. – Небольшой домик, детка. За городом. Далеко за городом. Ферма среди бескрайних полей… может, в Канзасе, или там в Колорадо. Бревенчатая избушка. Колодец. Коровы.

Эллисон нахмурилась.

– Вот как?

– И знаешь что еще? Вот я, на заднем дворе. Вскапываю огород. Или… или даю корм курам. Ты когда-нибудь кормила кур? О-о! – Ларри, сияя от счастья, покачал головой. – Это ж так здорово, детка! И белки. Ты хоть раз в жизни, гуляя по парку, белок кормила? Серых таких, с пушистым длинным хвостом? Хвосты у них, знаешь, длинней самих белок!

Эллисон зевнула, вскочила на ноги и подхватила сумочку.

– По-моему, нам пора.

Ларри неторопливо поднялся с кресла.

– Ага. Похоже на то.

– Завтра нас ждет много дел. Нужно начать пораньше, – сказала Эллисон, пробираясь сквозь толпу к выходу. – Во-первых, нам, думаю, надо бы начать поиски…

– А фишки? – напомнил Ларри, придержав ее за локоть.

– Что?

– Фишки. Выигрыш твой. Сходи, обменяй.

– На что?

– На деньги… по-моему, так эти штуки теперь принято называть.

– Вот еще, возиться!

Эллисон свернула к грузному человеку за столом для блек-джека.

– Вот, – сказала она, вывалив фишки ему на колени. – Возьмите себе. Все, Ларри, идем!

* * *

Кеб затормозил у подъезда Ларри.

– Здесь ты и живешь? – спросила Эллисон, оглядывая дом. – Не слишком-то он современен…

– Это точно, – подтвердил Ларри. – И трубы водопроводные уже так себе, но… какая, к дьяволу, разница?

Распахнув дверцу, он опустил ногу на тротуар, но Эллисон придержала его за плечо.

– Постой, Ларри.

– Да?

– Ты ведь не забудешь про завтра?

– Про завтра?

– На завтра у нас запланировано множество дел. Будь добр, встань пораньше и приготовься к разъездам. Хорошо бы завтра же все и успеть.

Ларри душераздирающе зевнул. Час был поздний, вдоль улицы веяло холодом.

– Как насчет шести вечера? Достаточно рано на твой вкус?

– О нет. Я заеду за тобой в десять утра.

– В десять?! А как же работа? Мне в это время на работе быть нужно!

– Завтра не нужно. Завтрашний день принадлежит только нам.

– Но на какие шиши я, черт побери, буду жить, если меня…

Изящные тонкие ручки Эллисон обвили его шею.

– Не волнуйся, все будет в порядке. Вспомни: это же мой мир.

Притянув Ларри к себе, Эллисон поцеловала его. Губы ее оказались нежны и холодны. Крепко прижавшись к Ларри, девушка сомкнула веки.

Наконец Ларри отстранил ее и высвободился из объятий.

– Ладно, хватит уже.

Выйдя из машины, он поправил съехавший на сторону галстук.

– Значит, до завтра. А о своей старой работе не беспокойся. Спокойной ночи, дорогой.

Эллисон хлопнула дверцей. Кеб тронулся с места и умчался в ночную тьму. Ошеломленный, Ларри проводил его взглядом, пожал плечами и двинулся к подъезду.

В холле, на столике, его дожидалось письмо. Поднимаясь по лестнице, Ларри вскрыл конверт. Письмо оказалось с работы, из «Брей Иншуренс Компани». Графиком ежегодных двухнедельных отпусков, выделяемых каждому из работников от щедрот владельца. Когда начинаются его две недели, Ларри понял, даже не потрудившись отыскать в перечне собственную фамилию.

Ну да. Эллисон же сказала: не беспокойся…

С печальной улыбкой сунув письмо в карман пальто, Ларри отпер дверь квартиры. Стало быть, в десять утра? Ладно. По крайней мере, он успеет выспаться.

* * *

День выдался теплым и солнечным. В ожидании Эллисон Ларри Брюстер, присев на ступени, ведущие к двери подъезда, закурил и задумался.

Везет ей, конечно, дьявольски, что да, то да. Чего ни пожелает, все, можно сказать, само в руки валится, словно спелые сливы… так правда недолго поверить, будто весь мир принадлежит тебе! И пользуется она этим везением при любом удобном случае. Ну что ж, бывает. Бывают на свете такие, везучие. На каждом шагу им удача: в телевикторинах выигрывают, бумажники в придорожных канавах находят, на верную лошадь ставят… Бывает. Случается.

Но чтоб ей принадлежал весь мир?

Ларри усмехнулся. Очевидно, Эллисон верит в это всерьез. Интересно… Ладно, он подыграет ей еще чуточку: в конце концов, девчонка она ничего.

Автомобильный гудок отвлек его от размышлений, и Ларри поднял взгляд. Прямо перед ним, у обочины, остановился двухцветный кабриолет с опущенным верхом. Сидевшая за рулем Эллисон помахала рукой:

– Привет! Садись, едем!

Ларри поднялся и подошел ближе.

– Откуда у тебя такой?

Распахнув дверцу, он неторопливо опустился на сиденье.

– Машина? – Эллисон завела мотор, и кабриолет с ревом влился в поток транспорта. – Не помню. Кажется, подарил кто-то.

– Не помнишь? – Невольно подняв брови, Ларри взглянул на нее и откинулся на мягкую спинку кресла. – Итак? Что у нас первым в списке?

– Едем смотреть наш новый дом.

– Чей новый дом?

– Наш. Наш с тобой.

Ларри вжался в сиденье.

– Что? Но ты…

Эллисон, не снижая скорости, свернула вправо.

– Он замечательный, тебе непременно понравится. Вот у тебя квартира большая?

– Три комнаты.

Эллисон от души расхохоталась.

– А там одиннадцать. Три этажа. И участок пол-акра. По крайней мере, так мне было сказано.

– Так ты сама его еще не видела?

– Нет пока. Мой адвокат позвонил только сегодня утром.

– Твой… адвокат?

– Да. Дом – часть оставленного мне наследства.

Ларри не сразу сумел взять себя в руки. Наряженная в ярко-алый костюмчик-двойку, Эллисон блаженно взирала вперед, и ее кукольное личико лучилось безмятежным довольством.

– Погоди. Погоди-ка. Как тебя понимать? Ты этого дома в жизни не видела; адвокат позвонил тебе только с утра; дом – часть твоего наследства…

– Да, верно. От какого-то престарелого дядюшки. Я его и по имени-то не помню, а наследства от него тем более не ждала, но…

Повернувшись к Ларри, Эллисон одарила его нежной улыбкой.

– Но ведь сейчас в моей жизни настал особый момент. Сейчас все непременно должно обернуться как надо, и потому весь мой мир…

– Ага, ага. Весь твой мир. Ладно. Надеюсь, дом тебя не разочарует.

Эллисон звонко рассмеялась.

– Уверена, он мне понравится. В конце концов, он ведь существует для меня, и только для меня.

– Надо же… чистая математика, – пробормотал Ларри. – Что бы с тобой ни случилось, все к лучшему. Ты всем довольна и всему рада, следовательно, этот мир – твой. Наверное, ты просто видишь все в наилучшем свете. Сама убеждаешь себя, что происходящее тебе по вкусу.

– Вот как? С чего ты взял?

Ларри наморщил лоб, погрузился в раздумья. Кабриолет на полной скорости мчался вперед.

– Объясни-ка, – нарушив молчание, заговорил он, – откуда тебе известно об этой множественности миров? И почему ты так уверена, будто этот мир – твой?

– Сама додумалась, – с улыбкой ответила Эллисон. – Я изучала логику, философию и историю, и кое-что постоянно ставило меня в тупик. Почему такое множество жизненно важных перемен в судьбах отдельных людей и целых народов словно бы по воле провидения произошло как раз в нужный момент? Отчего у меня постоянно складывается впечатление, будто мой мир стал именно таким, каков есть, именно благодаря цепи из множества странных событий, уходящей корнями в давнее-давнее прошлое? Да, с теорией «лучшего из возможных миров» я знакома, но все ее изложения, которые мне доводилось читать, не выдерживают никакой критики. Изучала я и историю мировых религий, и научные рассуждения о существовании Создателя, но во всем этом вечно чего-то не хватало – авторы постоянно кое-что не учитывали либо просто упускали из виду.

Ларри кивнул.

– Ну да, конечно. Все проще простого: если этот мир – лучший из возможных, откуда в нем столько страданий, причем совершенно бессмысленных? Если на свете действительно, как полагали, полагают и будут еще полагать многие миллионы людей, существует Создатель, всемогущий и всеблагой, как объяснить существование зла? – с усмешкой сказал он. – А ты взяла и отыскала ответ одним махом, будто опрокинув бокал мартини?

– Ты мог бы выразиться и деликатнее, – хмыкнула Эллисон. – Что ж, ответ действительно проще простого, и додумалась до него вовсе не только я, хотя, очевидно, я единственная в этом мире…

– О’кей, – вставил Ларри, – воздержусь от возражений, пока ты не объяснишь, каким образом пришла к этому.

– Спасибо, дорогой, – кивнула Эллисон. – Видишь, ты уже кое-что понимаешь, пусть даже пока не соглашаешься со мной… хотя это наверняка оказалось бы слишком скучно, а вот потрудиться, подумать, как убедить тебя, куда забавнее. Потерпи еще чуточку, я как раз приближаюсь к сути.

– Весь внимание, – проворчал он.

– А суть проста, как фокус с яйцом, если знать, в чем секрет. Теории всеблагого Создателя и «лучшего из возможных миров» дают слабину, так как строятся на совершенно необоснованном допущении, будто этот мир – единственный в своем роде. Однако попробуем другой подход: если мы полагаем Создателя всемогущим, подобному существу, разумеется, вполне по силам сотворить бесконечное – по крайней мере, на наш взгляд – множество миров, не так ли? Стоит принять это допущение, все сразу становится ясным. Пустив в ход все возможности, Создатель сотворил собственный мир для каждого человека без исключения, и каждый из миров существует только для одного человеческого существа. Да, Он – художник, однако не чужд экономии средств, отсюда и множество повторений, сквозных тем, мотивов, событий, общих для всех миров.

– А-а, – негромко протянул Ларри, – похоже, я понимаю, к чему ты ведешь. В некоторых мирах Наполеон выиграл битву при Ватерлоо, хотя полностью на его вкус устроен только один, а в нашем ему пришлось потерпеть поражение…

– Знаешь, по-моему, здесь, в моем мире, Наполеона может вообще не существовать, – задумчиво проговорила Эллисон. – По-моему, здесь он – только имя в исторических хрониках, хотя в некоторых других мирах подобная личность действительно существует. В моем мире Гитлер проиграл войну, а Рузвельт умер – разумеется, мне его жаль, но ведь лично я его не знала, да и реален он был… скажем так, не особенно. И Рузвельт, и Гитлер – оба они только образы, занесенные сюда из миров, принадлежащих другим…

– Ладно, – согласился Ларри. – Теперь скажи, неужели у тебя вся жизнь, день за днем, складывалась просто чудесно, вплоть до мелочей? Неужели ты ни разу не болела ничем серьезным, не знала ни потерь, ни голода, ни…

– Знала, а как же, – ответила Эллисон. – И боль, и разочарования, и обиды… но ни к чему непоправимому это не привело. Вдобавок они всякий раз помогали достичь того, чего мне по-настоящему хотелось, или осознать нечто важное. Как видишь, Ларри, логика тут безупречна: все подтверждается фактами. Другого настолько же неопровержимого ответа попросту нет.

Ларри улыбнулся.

– Какая разница, что я обо всем этом думаю? Тебя ведь все равно ничем не проймешь.

* * *

Едва взглянув на дом, Ларри замер, скривился от непреодолимого отвращения.

– Это и есть… наш дом? – с запинкой пролепетал он.

Однако Эллисон, любуясь огромной усадьбой, просто сияла от счастья.

– Что, дорогой? Что ты говоришь?

Дом оказался громадной суперсовременной постройкой, последним писком архитектурной моды, изыском из тех, что, наверное, снятся кондитерам в кошмарных снах. Высоченные колонны, соединенные между собой наклонными балками и контрфорсами; комнаты, точно обувные коробки, водруженные одна на другую каждая под своим углом… и все это снизу доверху облицовано каким-то блестящим металлическим гонтом устрашающего масляно-желтого оттенка. В лучах утреннего солнца дом полыхал, сиял так, что больно было смотреть.

– А это… это что? – спросил Ларри, указав на какие-то неухоженные растения, змеями оплетавшие неровные стены особняка. – Это так и должно быть?

Эллисон, моргнув, слегка сдвинула бровки.

– Что, дорогой? А-а, ты про бугенвиллию? Большая редкость! Экзотическое растение с юга Тихого океана.

– А для чего она тут? Чтоб вся эта халабуда не развалилась?

Улыбка Эллисон разом померкла, бровь приподнялась вверх.

– Дорогой, ты хорошо себя чувствуешь? Что с тобой?

Ларри двинулся назад, к машине.

– Знаешь, поехали обратно, в город. Проголодался я зверски. Пора пообедать.

– Хорошо, – согласилась Эллисон, с подозрением взглянув на него. – Хорошо, едем.

* * *

Вечером, после ужина, Ларри овладела жуткая меланхолия.

– Идем-ка в «Уинд-Ап», – внезапно сказал он. – Мне бы для разнообразия в привычной обстановке посидеть не мешало.

– То есть?

Ларри кивнул на фасад дорогого, роскошного ресторана, из которого они только что вышли.

– Понимаешь, не по нутру мне все эти заковыристые люстры… и коротышки в униформе, шепчущие прямо в ухо. Да еще и по-французски.

– Ну уж французский-то хоть немного надо бы знать, иначе как сделать заказ в ресторане? – рассерженно надувшись, буркнула Эллисон. – Послушай, Ларри, ты начинаешь меня настораживать. И возле нашего дома странно себя повел, и вещи говоришь какие-то странные…

Ларри пожал плечами:

– При виде этого дома меня постигло временное умопомрачение.

– Всей душой надеюсь, что оно вскоре пройдет.

– Мне с каждой минутой все лучше.

Вскоре они подошли к «Уинд-Ап». Эллисон двинулась внутрь, а Ларри задержался снаружи и закурил. Старый добрый «Уинд-Ап»… даже рядом, у входа, на сердце уже куда веселее! Тепло, полумрак, гомон, заштатный оркестрик в дальнем углу рвано, небрежно бренчит диксиленд…

Предвкушение мира и покоя в уютном обшарпанном баре вмиг подняло настроение. Вздохнув, Ларри толкнул дверь, переступил порог…

…и замер как вкопанный.

«Уинд-Ап» изменился до неузнаваемости. Под потолком ярко сияли лампы. Вместо старого официанта Макса по залу деловито сновали юные официантки в опрятных белых форменных платьицах. За столиками, потягивая коктейли и оживленно болтая, сидело множество элегантно одетых дамочек. Угол, где играл джаз, занял оркестр из музыкантов, ряженных под цыган, во главе с каким-то длинноволосым увальнем в невыносимо фальшивом цыганском костюме, нещадно терзающим скрипку.

Эллисон оглянулась.

– Идем же! – раздраженно прорычала она. – В дверях ты привлекаешь слишком много внимания!

Долгое время Ларри ошеломленно глядел на псевдоцыганский оркестр, на деловитых официанток, на болтающих за столами дамочек, на неоновые лампы, хитро спрятанные в потолок. Наконец он, охваченный прежней апатией, уныло поник.

– В чем дело? – сварливо шепнула Эллисон, стиснув его плечо. – Что на тебя нашло?

– Что… что здесь стряслось? – пролепетал Ларри, указав вокруг вялым взмахом руки. – Пожар?

– Ах это. Да, совсем забыла тебе рассказать. Вчера, как раз перед нашим знакомством, я имела беседу насчет всего этого с мистером О’Маллери.

– С мистером О’Маллери?

– Да. С владельцем этого здания, моим старым другом. Указала ему, насколько грязным, отталкивающим становится его заведение, и объяснила, к чему приведет парочка новшеств.

Выйдя наружу, на тротуар, Ларри растоптал каблуком сигарету и сунул руки в карманы.

Эллисон выбежала за ним. Щеки ее раскраснелись, запылали от возмущения.

– Ларри! Куда ты?

– Счастливо оставаться.

– «Счастливо оставаться»? – в изумлении переспросила Эллисон. – Что это значит?

– Я пошел.

– Пошел? Куда?

– Отсюда. Домой. Или в парк. Куда судьба заведет.

Обогнав его, Эллисон в гневе заступила ему дорогу.

– Ты в своем уме? Сам понимаешь, что говоришь?

– Еще бы. Я ухожу от тебя. Мы расстаемся. Все было здорово. Может, еще увидимся.

Красные пятна на щеках Эллисон вспыхнули, точно пара тлеющих углей.

– Минутку, мистер Брюстер. Кажется, вы кое о чем позабыли, – резко, раздраженно сказала она.

– Позабыл? О чем бы это?

– О том, что уйти… дать мне отставку… не можете. Не можете!

Ларри приподнял бровь.

– Не могу?

– По-моему, вам лучше подумать как следует. Подумать и опомниться, пока не поздно.

– Нет, не врубаюсь я в твои намеки, – зевнув, сказал он. – Пойду-ка я лучше домой, к себе, в квартирку из трех комнаток, и спать завалюсь. Устал – сил нет.

– Быть может, вы вправду забыли? – прорычала Эллисон. – Забыли, что не вполне реальны и существуете только как часть моего мира?

– О господи! Снова та же волынка…

– Уж лучше подумайте об этом, прежде чем взять и уйти. Вы, мистер Брюстер, существуете только ради моего блага. Не забывайте: этот мир мой! Возможно, в мире, принадлежащем вам, дела обстоят по-другому, но этот принадлежит мне, и здесь все происходит, как я захочу!

– Ну, все. Бывай, – только и сказал Ларри Брюстер.

– Вы… вы все же уходите?

Ларри Брюстер, на секунду задумавшись, неторопливо покачал головой.

– Нет, – ответил он. – Нет, пожалуй, я передумал. От тебя как-то слишком уж много расстройства. Я остаюсь. Уходишь ты.

В тот же миг над Эллисон Холмс беззвучно сомкнулся, окутал ее величавой сияющей аурой невесть откуда взявшийся шар – сфера из ясного, лучистого света. Еще миг – и шар, с легкостью оторвав мисс Холмс от земли, устремился вверх, поднялся выше крыш и понес ее в вечернее небо.

Нисколько не удивившись, Ларри Брюстер безмятежно смотрел ей вслед. Постепенно светящийся шар с мисс Холмс внутри померк, помутнел и вскоре исчез, превратившись в крохотную, неяркую искорку на темном фоне небес. Вместе с ним исчезла, сгинула и Эллисон Холмс.

Долгое время Ларри Брюстер, машинально почесывая подбородок, в глубоких раздумьях стоял посреди улицы. Ясное дело, по Эллисон он будет скучать. В каком-то смысле она ему нравилась, а первое время с ней было даже забавно. Что ж, теперь ее унесло, а почему? Да потому что в этом мире Эллисон Холмс существовала только отчасти. Та, с кем Ларри познакомился накануне, та, кого он принимал за Эллисон Холмс, оказалась лишь видимостью, фантомом, образом, далеким от полноты.

Но тут вспомнилось еще кое-что: в тот миг, когда сияющий шар понес Эллисон ввысь, он успел мельком разглядеть за ее плечом другой мир – мир, очевидно принадлежащий одной только ей и устроенный полностью на ее вкус. Здания там уж точно казались неприятно знакомыми: пожалуй, этот жуткий особняк Ларри не забудет до конца дней…

Выходит, Эллисон все-таки была настоящей, реальной, действительно существовала в мире Ларри, пока ей не пришло время отправиться в собственный? Интересно, отыщет ли она там другого Ларри Брюстера, со всех сторон ей подходящего?

При этой мысли он невольно вздрогнул. Честно говоря, пережитое несколько выбило его из колеи.

– И ведь с чего бы? – негромко пробормотал Ларри.

Из глубин памяти сами собой всплыли другие малоприятные происшествия, которые неизменно со временем оборачивались новыми радостями: ведь не случись их, как оценить в полной мере другие, приятные, впечатления?

– А, ладно, – вздохнув, рассудил Ларри. – Что ни делается, все к лучшему.

Сунув руки в карманы, он неторопливо побрел домой, нет-нет да поднимая взгляд к небу, будто затем, чтоб окончательно, бесповоротно убедиться…

Вылазка на поверхность

Оставив третий ярус, Харл как раз успел вовремя перехватить вагонетку, идущую на север. Она на полной скорости помчалась через одну из огромных стыковочных сфер, ко спуску на пятый ярус. Снаружи, за окном, замелькали восхитительные картины – толпы прохожих, витрины магазинов, затейливая смесь деловой жизни середины периода с праздной суетой.

Но вот стыковочная сфера осталась позади. Вылетев из туннеля, вагонетка стремительно понеслась по просторам пятого, индустриального, яруса, который раскинулся под всеми остальными словно гигантский, покрытый коростой сажи осьминог, брошенный гуляками посреди мостовой по завершении буйств и проказ карнавальной ночи.

Сверкающая вагонетка вытолкнула пассажира и помчалась дальше, исчезая в тоннеле. Ловко приземлившись на приемную полосу, Харл пробежал вдоль нее, погасил инерцию – и не споткнулся, даже не присел, только слегка качнулся вперед.

Спустя еще пару минут он подошел к месту службы отца и поднял ладонь вверх. Кодовая дверь послушно скользнула вбок. С бешено бьющимся от волнения сердцем Харл переступил порог. Время пришло. Решающий момент близок.

Сообщение о приходе сына застало Эдварда Бойнтона в технологическом отделе, за изучением проекта нового робота – автоматической самоходной буровой установки.

– Я скоро вернусь, – сказал Бойнтон проектировщикам и, миновав стройный ряд рабочих столов, направился к пандусу, ведущему в собственный кабинет.

– Хелло, пап! – расправив плечи, воскликнул Харл.

Отец с сыном хлопнули ладонью о ладонь, и Харл неторопливо сел.

– Как дела, пап? – спросил он. – Похоже, ты ждал меня.

Эдвард Бойнтон также уселся за стол.

– Что тебе здесь нужно? – строго спросил он. – Ты ведь знаешь: я крайне занят.

Харл слегка напряженно улыбнулся отцу. Рослый, широкоплечий, голубоглазый, с густыми светлыми волосами, облаченный в коричневый мундир индустриального проектировщика, Эдвард Бойнтон возвышался над ним, словно крепостная башня. Подавшись вперед, он холодно, жестко взглянул на мальчишку, но тот не дрогнул, не отвел взгляд.

– Мне в руки чисто случайно попала кое-какая информация, – заговорил он, но тут же встревоженно оглядел комнату. – Твой кабинет не прослушивается?

– Разумеется, нет, – заверил его Бойнтон-старший.

Харл несколько успокоился.

– Ни трансляции, ни лишних ушей? – уточнил он и нетерпеливо подался к отцу. – Хорошо. Мне стало известно, что ты и еще несколько сотрудников твоего отдела вскоре собираетесь подняться на поверхность. Устроить вылазку. Охоту на сапов.

Эд Бойнтон помрачнел.

– От кого ты об этом услышал? – спросил он, смерив сына пристальным взглядом. – Неужели кто-то из моего отдела…

– Нет, – поспешно перебил его Харл. – Никто из ваших не проболтался. Информацию я получил сам, в ходе решения учебных задач.

Вот теперь Эду Бойнтону все сделалось ясно.

– Понимаю. Вы экспериментировали с врезкой в каналы связи и слушали конфиденциальные линии. Этому вас, связистов, обучают тоже.

– Совершенно верно. И мне посчастливилось наткнуться на твой разговор с Робином Тернером. Касательно вылазки.

Атмосфера в кабинете разом сделалась куда как непринужденнее. Успокоенный, Эд Бойнтон с облегчением откинулся на спинку кресла.

– Дальше, – велел он.

– Чистая случайность. Я прослушал десяток, а то и дюжину линий, задерживаясь на каждой не больше секунды. При помощи оборудования Лиги Юношества. Твой голос узнал сразу, а потому дослушал разговор до конца.

– Значит, ты слышал бо2льшую его часть.

Харл кивнул.

– Пап, а когда именно вы отправляетесь? Точная дата уже назначена?

Эд Бойнтон нахмурил брови.

– Нет, – ответил он, – не назначена. Отправимся где-нибудь на этой неделе. У нас почти все готово.

– В каком составе? – спросил Харл.

– Одна десантная матка и около трех десятков яиц. Все, что имеются в распоряжении отдела.

– Три десятка яиц? Выходит, человек шестьдесят-семьдесят.

– Верно, – подтвердил Эд Бойнтон, испытующе глядя на сына. – То есть вылазка не из масштабных. Никакого сравнения с некоторыми рейдами Директората за последние несколько лет.

– Но для одного отдела довольно масштабная.

Взгляд Эда Бойнтона дрогнул, вильнул в сторону.

– Будь осторожен, Харл. Неосмотрительная болтовня при посторонних может…

– Знаю. Потому и запись вырубил сразу же, как только понял, о чем речь. Я же понимаю, чем кончится, если в Директорате узнают, что один из отделов затевает вылазку на поверхность без их одобрения… для собственных фабрик.

– Вот как? Действительно понимаешь?

– Один десантный корабль и тридцать яиц! – воскликнул Харл, пропустив отцовское замечание мимо ушей. – Значит, на поверхности вы проведете около сорока часов?

– Примерно. Смотря насколько нам повезет.

– Сколько сапов рассчитываете добыть?

– Нам требуется по меньшей мере две дюжины, – ответил Бойнтон-старший.

– Мужчин?

– В основном. Несколько женщин не помешают тоже, но главная задача – мужчины.

– Полагаю, для предприятий тяжелой промышленности, – рассудил Харл, расправив плечи и смерив пристальным взглядом отца. – Хорошо. С вылазкой разобрались, и теперь я могу перейти к делу.

Бойнтон, разом утратив все благодушие, вскинулся, настороженно сощурил глаза.

– К делу? К какому именно?

Подавшись к нему, Харл склонился над столом и заговорил резко, настойчиво:

– К тому самому, с которым я пришел сюда. Я иду на поверхность с тобой. С вами. Мне очень нужно добыть двух-трех сапов. Для себя.

Изумленный, Эд Бойнтон ненадолго утратил дар речи, но тут же расхохотался от всей души.

– Да что ты говоришь? И многое ли тебе известно о сапах?

Дверь в заднюю комнату бесшумно скользнула вбок. Быстрым шагом войдя в кабинет, Робин Тернер сел за стол рядом с Бойнтоном.

– Наверх его брать нельзя, – бесстрастно сказал Тернер. – Его присутствие десятикратно повысит риск.

Харл перевел взгляд на отца.

– Выходит, нас все-таки слушали.

– Разумеется. Тернер всегда начеку, – кивнул Эд Бойнтон, задумчиво глядя на сына. – Итак, зачем тебе с нами?

Харл поджал губы.

– Это уж мое дело.

– Эмоциональная инфантильность, – проскрежетал Тернер. – Субрациональное подростковое влечение к остроте ощущений. К приключениям. Такие, как он, неспособные полностью отторгнуть рудименты прежней психологии, пусть редко, однако еще встречаются. Казалось бы, за две сотни лет можно и…

– Это правда? – строго спросил Бойнтон. – Тобой действительно движет инфантильное стремление взглянуть на поверхность?

– Возможно, – признался Харл, слегка покраснев.

– Нет, тебе с нами нельзя, – категорически подытожил Эд Бойнтон. – Наверху слишком опасно, и мы идем туда вовсе не ради увлекательных приключений. Рейд – это работа. Грязная, тяжкая и хлопотная. Сапы раз от раза становятся бдительнее, и привезти домой полный груз все труднее и труднее. Жертвовать местом в яйце ради романтических глупостей мы не…

– Знаю, ловить сапов становится тяжелее, – перебил его Харл. – Мне ни к чему объяснять, что набрать полный груз стало практически невозможно. А еще я…

Осекшись, он вызывающе взглянул на отца с Тернером и, тщательно подбирая каждое слово, продолжил:

– А еще я знаю, что именно по этой причине Директорат считает самовольные вылазки тяжким преступлением против основ государственности.

В кабинете воцарилась мертвая тишина.

Наконец Эд Бойнтон вздохнул и вновь – неторопливо, с невольным восхищением – смерил взглядом сына.

– О’кей, Харл. Ты победил, – сказал он.

Тернер молчал. Лицо его отвердело как камень.

Харл вскочил с кресла.

– Значит, договорились. Я возвращаюсь к себе, собираться. Как только будете готовы к отправке, сразу же известите меня, и я встречусь с вами на стартовой платформе первого яруса.

Бойнтон-старший отрицательно покачал головой.

– Стартуем не с первого яруса. Это слишком рискованно, – глухо сказал он. – Там все вокруг кишит патрульными из охранной службы Директората. Корабль у нас здесь, на пятом ярусе, в одном из складов.

– Где же вас тогда искать?

Эд Бойнтон неторопливо поднялся на ноги.

– Мы оповестим тебя, Харл. Обещаю, ждать придется недолго. Самое большее пару периодов. Будь у себя, в общежитии.

– А поверхность точно остыла полностью? – спросил он. – Радиоактивных участков там не осталось?

– Поверхность остыла полностью еще пятьдесят лет назад, – заверил его отец.

– Тогда насчет антирадиационного щита можно не беспокоиться, – рассудил Харл. – И еще одно, пап. На каком языке с ними разговаривать? Наш обычный подойдет или?..

В ответ Эд Бойнтон покачал головой:

– Нет. Какой-либо из рациональных семантических систем сапы так и не овладели. Придется возвращаться к древним, традиционным формам.

Харл приуныл.

– Но я же не знаю ни одной из традиционных форм языка. Их больше не преподают.

– Это не помешает, – пожав плечами, ответил Эд Бойнтон.

– А что у них с обороной? Какого рода оружие брать? Экрана и лучевой винтовки достаточно?

– Действительно необходим только экран, – пояснил Бойнтон-старший. – Увидев нас, сапы обычно разбегаются врассыпную. Один взгляд – и улепетывают со всех ног.

– Прекрасно, – подытожил Харл и двинулся к выходу. – Значит, экран проверю от и до. Все. Возвращаюсь на третий ярус и жду сигнала. Снаряжение подготовлю немедленно.

– До встречи, – откликнулся Эд Бойнтон, вместе с Тернером провожая мальчишку взглядом.

– Ну и парень растет, – проворчал Тернер, как только за Харлом затворилась дверь.

– Да, это точно, – негромко поддержал его Эд Бойнтон, задумчиво почесывая подбородок. – Вырастет – далеко пойдет. Вот только как он поведет себя на поверхности, во время вылазки?

* * *

С командиром своей группы Харл встретился на третьем ярусе, спустя час после того, как вышел из отцовского кабинета.

– Значит, все решено? – спросил Фасхолд, оторвавшись от катушек с отчетами.

– Все решено. Как только корабль будет готов к отправке, мне дадут знать.

– Кстати, – заметил Фасхолд, отложив катушки и отодвинув в сторону считыватель, – я тут выяснил кое-что насчет сапов. Мне, как одному из командования Лиги Юношества, предоставлен доступ к архивам Директората. Так вот, того, что я там откопал, не знает, по сути дела, больше никто.

– Что же ты там нашел? – заинтересовался Харл.

– А вот что. Оказывается, сапы с нами в родстве. Вид, конечно, другой, однако к нашему очень близок.

– Это как??? – изумился Харл.

– Когда-то на свете существовал только один вид – сапы. «Гомо сапиенс», если полностью. А мы произошли, отпочковались от них. Мы – биогенетические мутанты. Начало переменам было положено во время Третьей мировой войны, два с половиной столетия тому назад. До тех пор нас, техно, не существовало. Ни одного.

– «Техно»?

Фасхолд улыбнулся.

– Так называли нас в самом начале. Считали попросту новым срезом общества, новым классом, а не обособленной расой. Техно… такое нам дали прозвище. Так нас величали повсюду.

– Но почему, Фасхолд? Откуда такое странное прозвище? Почему «техно»?

– Потому что первые мутанты появились среди выходцев из технократических кругов, а затем вообще во всех образованных слоях общества. Среди математиков, лингвистов, геологов, педагогов – любых научных работников.

– И сапы не поняли…

– Сапы, как я уже говорил, считали нас всего лишь новым классом. Новым сословием. Так продолжалось во время Третьей мировой и после. Окончательно сформировались, стали явственно, кардинально иными мы только с началом Последней войны. Тут уже всем сделалось очевидно: нет, мы – не просто одна из множества боковых ветвей гомо сапиенс. Не просто социальная прослойка, состоящая из людей, образованных лучше прочих, обладающих много большим интеллектуальным потенциалом…

Сделав паузу, Фасхолд устремил взгляд вдаль.

– Во время Последней войны мы вышли на первый план, проявили себя в полной мере как высший биологический вид, призванный заменить, вытеснить гомо сапиенс, в свое время точно таким же образом вытеснивших неандертальцев.

Харл призадумался над услышанным.

– Мне даже в голову не приходило, что мы с ними в таком близком родстве… и появились совсем недавно.

Фасхолд кивнул.

– Да, существуем мы всего-то два века, со времен величайшей войны, опустошившей поверхность планеты. Большинство наших работали в огромных подземных лабораториях, на заводах и фабриках, скрытых в недрах самых разных горных систем – Урала, Альп, Скалистых гор, защищенных целыми милями камня, земли и глины. Тем временем гомо сапиенс выясняли между собой отношения на поверхности, при помощи изобретенного и изготовленного нами оружия.

– Кажется, понимаю. Мы сконструировали им оружие для ведения войн. И гомо сапиенс пустили наше оружие в ход, не сознавая, что…

– Именно. Мы дали им оружие, а сапы с его помощью уничтожили сами себя, – подтвердил Фасхолд. – Природа не знает жалости: отжившие свое виды сгорают в ее горниле, уступая место новым. Вот и сапы, получив от нас оружие, попросту истребили друг друга почти без остатка. Последняя война выжгла поверхность планеты дотла. К ее концу наверху не осталось ничего, кроме пепла, шлака, спекшегося в гидрогласс, да туч радиоактивной пыли. Отряды разведчиков, отправленные на поверхность из подземных лабораторий, всюду встречала безмолвная, безжизненная пустыня. На том дело и завершилось. Погубившие сами себя, сапы исчезли, а на смену им пришли мы.

– Но ведь война истребила не всех, – заметил Харл. – На поверхности их еще вон как много.

– Действительно, – признал Фасхолд, – некоторым удалось уцелеть. Но это лишь разрозненные остатки. Со временем, как только поверхность остыла, сапы снова начали собираться вместе, строить хижины, небольшие селения, и – да, даже расчищать землю, сажать деревья, возделывать поля. Однако при всем этом они – не более чем остатки отжившей свое, практически вымершей расы. Судьбы неандертальцев им не избежать.

– Выходит, от сапов остались только кучки разобщенных мужчин и женщин без крыши над головой?

– Там, где им удалось расчистить поверхность, имеются немногочисленные поселения. Однако сапы скатились в абсолютную дикость: живут будто животные, одеваются в звериные шкуры, охотятся при помощи камней и копий. Уподобившиеся зверям, они не способны оказать организованного сопротивления нашим отрядам, когда мы устраиваем облавы в их поселениях, восполняя нехватку рабочих на фабриках.

– Значит, мы…

Негромкий звон. Мгновенно осекшись, Харл развернулся и в нетерпении щелкнул клавишей видеофона.

На экране возникло суровое, напряженное лицо отца.

– О’кей, Харл, – сказал Эд Бойнтон, – у нас все готово.

– Как, уже?! Но ведь…

– Время подъема решили перенести, не затягивать. Спускайся. Жду у себя в кабинете.

Изображение померкло, и экран вновь потемнел.

Харл замер от изумления.

– Забеспокоились, – с усмешкой пояснил Фасхолд. – Наверное, опасаются, как бы ты не сообщил куда следует.

* * *

– Ну вот я и готов, – объявил Харл, подхватив со стола лучевую винтовку. – Как выгляжу?

В серебристом, с иголочки, мундире службы связи, в перчатках и тяжелых армейских башмаках, с винтовкой в руке выглядел он очень и очень внушительно. Талию мальчишки перехватывал пояс защитного экрана.

– А это что? – спросил Фасхолд, стоило Харлу сдвинуть со лба на глаза темные очки-«консервы».

– Это? А-а, это от солнца.

– Ну да, конечно… от солнца. Я и забыл.

Харл взвесил в руках винтовку, ловко перекинул ремень через плечо.

– На солнце ослепнуть недолго. Очки защищают глаза. При оружии, с экраном и в этих очках мне наверху никакие опасности не страшны.

– Надеюсь! – Осклабившись, Фасхолд от души хлопнул направляющегося к выходу Харла по плечу. – Удачи! Налови там сапов побольше, покажи себя… и девчонку хоть одну прихватить не забудь!

* * *

Округлая, пухлая черная капля десантного корабля, медленно выдвинувшись из складских ворот, остановилась на площадке подъемника. Люки бортовых шлюзов скользнули в сторону, к проемам потянулись ленты конвейеров, и в чрево корабля непрерывным потоком хлынули грузы – припасы и снаряжение.

– Еще немного, и отбываем, – сказал Тернер, нервно кусая губы, наблюдавший за погрузкой сквозь смотровые иллюминаторы. – Надеюсь, все пройдет гладко. Если в Директорате пронюхают…

– Отставить волнения! – распорядился Эд Бойнтон. – Не время сейчас идти на поводу у таламических импульсов.

– Виноват.

Стиснув зубы, Тернер отошел от иллюминаторов. Вскоре платформу подъемника приготовили к отправке наверх.

– Поехали, – велел Бойнтон. – Наши люди по всем ярусам распределены?

– Поблизости от подъемников, кроме сотрудников отдела, не окажется никого, – заверил его Тернер.

– Где основная часть команды? – спросил Бойнтон.

– На первом ярусе. Отправлена туда еще днем.

– Прекрасно.

Бойнтон подал сигнал, и площадка подъемника под днищем корабля медленно, плавно двинулась наверх, унося их к следующему ярусу.

Приникнув к смотровому иллюминатору, Харл во все глаза глядел, как пятый ярус уходит вниз, а наверху, впереди, появляются из темноты огни четвертого яруса, необъятного коммерческого центра подземного города.

– Надолго подъем не затянется, – сказал Эд Бойнтон, как только четвертый ярус тоже остался внизу. – Пока все нормально.

– А где мы в итоге окажемся? – спросил Харл.

– На поздних стадиях войны наши подземные сооружения были соединены туннелями и с поверхностью, и между собой. Их сеть послужила основой современной подземной системы. Мы направляемся к одному из тех, изначальных, входов, а находится он в границах горного массива под названием «Альпы».

– Альпы, – негромко пробормотал Харл.

– Да. То есть наружу мы выйдем в Европе. У нас есть карты поверхности, где обозначены поселения сапов в данном регионе. Целая группа их поселений расположена к северу и северо-востоку от входа, на территориях бывших Германии и Дании. Рейдов туда мы до сих пор не устраивали. В этом районе сапы ухитрились расчистить от шлака несколько тысяч акров земли и постепенно осваивают, возвращают себе бо2льшую часть Европы.

– Но чего ради, пап? – спросил Харл.

Эд Бойнтон пожал плечами:

– Не знаю. Похоже, они не ставят перед собой каких-то определенных, далеко идущих целей. Мало этого, они вообще не проявляют никаких признаков выхода из дикого состояния. Все их традиции – книги и документы, изобретения и технологии – утрачены навсегда. На мой взгляд…

Но тут он осекся на полуслове.

– Так, вот и третий ярус. Мы почти у цели.

* * *

Громада десантной матки, рокоча двигателями, неторопливо скользила над поверхностью разоренной планеты. Харл замер у иллюминатора, в благоговейном страхе глядя наружу, вниз.

Всю землю, насколько хватало глаз, покрывала корка спекшегося шлака, бескрайний панцирь из почерневшего в пламени камня. Над панцирем гидрогласса не возвышалось ничего, кроме отдельных островерхих, сплошь устланных пеплом холмов с редкими кустиками, проросшими у самых вершин. В небе лениво, затмевая солнце, клубились огромные тучи пепла, но на земле… на земле – ни движения. Минувшая война превратила поверхность планеты в мертвую, бесплодную пустыню без единого признака жизни.

– Здесь, наверху, везде так? – спросил Харл.

Эд Бойнтон покачал головой:

– Нет, не везде. Кое-что сапы все же расчистили.

Схватив сына за плечо, он указал вдаль:

– Видишь, вон там? Изрядный участок без шлака.

– И как они с ним только справляются? – спросил Харл, недоуменно покачав головой.

– Да, дело нелегкое, – подтвердил отец. – От взрывов водородных бомб шлак спекся, будто вулканическое стекло, потому мы и называем его «гидрогласс». Сапы удаляют его по кусочкам, год за годом, год за годом… причем вручную – где камнями, где топорами из того же гидрогласса.

– А отчего они не изобретут инструмент получше?

Эд Бойнтон криво, невесело усмехнулся.

– Ответ ты знаешь сам. Бо2льшую часть инструментов, оружия и прочих изобретений делали для них мы. Не одну сотню лет.

– Ну вот, – сказал Тернер. – Снижаемся.

Корабль, опустившись вниз, мягко лег на поверхность шлака. Почерневший камень зарокотал, дрогнул под его тяжестью, и вокруг вновь сделалось тихо.

– Сели, – констатировал Тернер.

Эд Бойнтон принялся изучать карту поверхности. Заправленная в считыватель карта задергалась, двигаясь из стороны в сторону.

– Для начала отправим десяток яиц на разведку. Не посчастливится здесь, сместимся дальше к северу, но я думаю, в этом надобности не возникнет. Здесь облав не устраивали еще никогда.

– Яйца как разошлем? – спросил Тернер.

– Отправим вперед, веером, и каждому будет отведен свой район. Сами возьмем курс вон туда, вправо. В случае хоть какого-нибудь успеха сразу вернемся к кораблю, а иначе будем вести поиск до сумерек.

– До сумерек? – переспросил Харл.

– То есть до темноты, – улыбнувшись, пояснил Эд Бойнтон. – До тех пор, пока планета не повернется к солнцу другой стороной.

– Начнем поскорее, – с нетерпением буркнул Тернер.

Бортовые люки отворились, и первые яйца покатили наружу, глубоко впиваясь гусеницами в стеклянистую, скользкую корку спекшегося шлака. Одно за другим появлялись они из черного брюха десантной матки – крохотные, округлые, с плавно переходящей в реактивные сопла кормой и притупленной нашлепкой водительской башенки на носу. Взревев двигателями, яйца срывались с места и исчезали из виду.

– Следующее – наше, – предупредил Эд Бойнтон.

Харл кивнул, крепче стиснул лучевую винтовку и сдвинул на глаза защитные очки. Тернер с Бойнтоном сделали то же. Один за другим все трое залезли в яйцо, и Бойнтон сел за пульт управления.

Не прошло и минуты, как яйцо стремительно вынесло их на ровную, гладкую поверхность планеты.

Выглянув наружу, Харл не обнаружил вокруг ничего, кроме тянущегося во все стороны шлака. Спекшийся шлак, клубящиеся тучи пепла…

– Мрачно здесь как, – пробормотал он. – И солнце глаза жжет даже сквозь очки.

– Тогда не смотри на него, – посоветовал Эд Бойнтон. – Смотри в сторону.

– Я понимаю, только поделать с собой ничего не могу. Так… странно, так непривычно все.

Эд Бойнтон, досадливо крякнув, прибавил ходу. Вскоре на горизонте, вдали, замаячило нечто новое, и он направил яйцо туда.

– Что там? – заволновался Тернер.

– Деревья, – ободряюще ответил Бойнтон-старший. – Деревья, растущие группой. Граница области шлака. За ней начнутся россыпи пепла и, наконец, поля, разбитые сапами.

Подъехав к краю шлаковой корки, он остановил яйцо у самых деревьев, выключил реактивные двигатели и заблокировал гусеницы. С опаской, держа наготове оружие, все трое – он, Тернер и Харл – выбрались из яйца.

Снаружи их встретила мертвая тишина. Ни звука, ни движения – только бескрайняя корка шлака до самого горизонта. Сквозь прорехи среди густых пепельных туч виднелось бледное, белесо-голубое небо и пара облаков атмосферной влаги, плывущих вдаль вслед за клубами пепла. Пахло вокруг приятно, свежо, солнце ласково, дружелюбно грело спину и плечи.

– Включите экраны, – напомнил Эд Бойнтон.

С этими словами он щелкнул тумблером на поясе. Экран Бойнтона негромко загудел, засверкал, окутав его с головы до ног. Тело Бойнтона-старшего тут же утратило четкость, подернулось рябью, поблекло и вовсе исчезло.

Его примеру незамедлительно последовал Тернер.

– О’кей, – прозвучал его голос из мерцающего овала по правую руку от Харла, – теперь ты.

Харл тоже включил экран. На миг его словно бы окатило странным ледяным огнем, окутало облаком искр, а в следующую секунду его тело также подернулось рябью, потускнело и сделалось невидимым. Экраны работали безупречно.

В ушах зазвучали негромкие, мерные щелчки – сигналы, предупреждающие, что рядом находятся еще двое.

– Мне вас слышно, – сказал Харл. – Наушники ловят сигнал ваших экранов.

– Не отходи далеко, – предостерег его Эд Бойнтон. – Слушай сигналы и держись возле нас. Разделяться здесь, наверху, крайне опасно.

Харл с осторожностью двинулся вперед. Отец с Тернером шли в нескольких ярдах правее. За деревьями началось поле, сплошь заросшее какими-то желтыми, высохшими растениями. Высокие сухие стебли ломались, похрустывали под ногами. За спиной Харла тянулся след, полоска вытоптанной растительности. Еще два точно таких же явственно различимых следа оставляли идущие рядом Тернер с отцом.

Однако сейчас от них нужно было ускользнуть. Вот впереди показалось селение сапов – очертания хижин, сооруженных из какого-то растительного волокна, наваленного грудами поверх деревянных остовов. Вскоре Харл смог разглядеть и смутные силуэты животных, привязанных возле хижин. Селение окружали со всех сторон деревья и прочие растения, среди хижин мелькали фигуры людей, ветерок нес к полю их голоса.

Люди… сапы!

Сердце в груди забилось быстрей. Если повезет, Харл сумеет изловить и привезти с собой, для Лиги Юношества, троих, а может, и четверых! При виде их поселения он сразу же воспрял духом и забыл обо всех своих страхах. Похоже, трудностей ждать не стоило. Засеянные поля, животные на привязи, покосившиеся хижины, готовые рухнуть от любого толчка…

Вблизи вонь навоза, разогретого жарким предвечерним солнцем, сделалась практически невыносимой. Крики и прочий шум, сопровождающий кипучую деятельность, становились все громче и громче. Сухую, ровную землю впереди покрывали ковром всевозможные травы. Миновав желтое поле, Харл вышел к узкой тропинке, густо заваленной пищевыми отбросами и пометом животных.

Сразу же за тропинкой начиналось селение.

По пути через поле щелчки в наушниках неуклонно стихали, а теперь исчезли совсем. Весьма довольный собой, Харл усмехнулся. Отсутствие сигнала означало, что он успешно ускользнул от Тернера с Бойнтоном, и те представления не имеют, где его искать.

Свернув влево, он осторожно двинулся дальше, вдоль границы селения, миновал одиноко стоящую хижину, затем еще несколько хижин, притулившихся одна к другой. Вокруг густо теснились, зеленели деревья вперемешку с прочей растительностью, а прямо впереди поблескивал узенький ручеек с пологими, поросшими мхом берегами.

У берега ручейка старательно мылись около дюжины человек. Детишки с визгом прыгали в воду и тут же карабкались на берег.

Подойдя ближе, Харл остановился, замер от изумления. Кожа сапов оказалась смуглой, темной едва ли не до черноты – угольной, глянцевой черноты, отливающей медью. Оттенок бронзы, смешанной с плодородной землей… Может быть, это грязь?

Однако в следующую секунду Харлу сделалось ясно: купальщики попросту дочерна загорели, ведь они постоянно на солнце! Взрывы водородных бомб изрядно истончили, иссушили атмосферу, спалив бо2льшую часть облачного покрова планеты, и солнце немилосердно палит сапов вот уже две сотни лет – в отличие от его собственной расы. Глубоко под землей нет ультрафиолетового излучения, обжигающего кожу, повышая ее пигментацию, а потому и Харл, и прочие техно утратили цвет кожи. В подземном мире он попросту ни к чему.

Другое дело – эти купающиеся детишки. Их кожа приобрела невероятно темный, насыщенный красновато-черный оттенок. Мало этого: одежды на них не было никакой. Все они увлеченно скакали, прыгали в воду, плескались в ручье, нежились в лучах солнца на берегу.

Какое-то время Харл наблюдал за ними. Детишки и с ними три… нет, четыре тщедушные женщины преклонных лет. Может, эти сойдут? Нет, не то. Все не то.

Покачав головой, он с осторожностью обогнул ручей и двинулся обратно, в селение. К хижинам он приближался неторопливо, зорко поглядывая по сторонам, держа оружие наготове.

Легкий бриз, дувший навстречу, шелестел ветвями деревьев по правую руку. Крики купающихся детишек, громкие всплески, резкий запах навоза, ветер, колышущиеся ветви… новизна впечатлений здорово сбивала с толку.

Между тем забываться вовсе не стоило. Невидимость невидимостью, однако Харл понимал, что в любой момент может быть обнаружен – к примеру, по оставленным следам, либо по нечаянно поднятому шуму, а уж если на него кто-то внезапно наткнется, и подавно.

Крадучись, он проскользнул мимо ближайшей хижины и вышел на открытое место, на ровный, утоптанный множеством ног пятачок земли. В тени хижины, растянувшись на брюхе, спал пес. Шерсть на его поджарых боках кишела блохами. Сидевшая на крыльце неуклюжей постройки старуха расчесывала костяным гребнем длинные седые волосы.

Харл осторожно обогнул ее и двинулся дальше. Посреди утоптанного пятачка стояли кучкой несколько юношей, наперебой обсуждавших что-то, подкрепляя слова множеством выразительных жестов. Некоторые чистили оружие – длинные копья, ножи невообразимо примитивной работы. У их ног на земле лежало убитое животное, огромной величины зверь с длинными, поблескивавшими на солнце клыками, покрытый густой, жесткой шерстью. Из пасти зверя лениво сочилась темная малиново-алая кровь. Внезапно один из юношей, обернувшись, от души лягнул тушу пяткой.

Подойдя к юношам, Харл остановился. Одежда – штаны и рубахи из грубой ткани, на ногах вместо башмаков – редкого плетения сандалии, защищающие только подошвы, оставляя открытым подъем стопы. Лица дочиста выбриты, кожа поблескивает, глянцевито, словно черное дерево. Засученные рукава рубах обнажают лоснящиеся бугры мускулов, тела взмокли от пота под жарким солнцем…

О чем идет разговор, Харл не понимал, но был уверен, что говорят они на одном из архаических традиционных наречий.

Поразмыслив, он направился дальше. У другого края утоптанного пятачка кружком, скрестив ноги, сидели старики, ткавшие грубый холст на примитивных станках в виде рамки. Снова остановившись, Харл какое-то время понаблюдал и за ними. Вскоре в ушах зазвенело от их болтовни, однако за разговорами никто из стариков ни на миг не прерывал работы – даже взгляда от рамки не отводил.

За выстроенными в ряд хижинами мужчины и женщины средних лет пахали поле, волоча за собой плуг при помощи веревок, надежно обвязанных вокруг пояса или груди.

Увиденное завораживало. Все вокруг, все до единого, заняты делом, кроме разве что пса, спящего под стеной хижины! И юноши с копьями, и старуха, расчесывающая волосы на крыльце, и ткачи…

А вон там, в уголке, невообразимо толстая женщина учит ребенка сложению и вычитанию, вместо цифр обозначая числа палочками длиной в мизинец. А двое мужчин неподалеку свежуют тушку какого-то небольшого пушистого зверька, бережно сдирая шкурку…

Отойдя от стариков, Харл миновал целую стену из шкур, аккуратно развешанных для просушки. Удушливая вонь раздражала ноздри так, что постоянно хотелось чихнуть. За шкурами кучка детишек толкла в выдолбленном изнутри камне зерно, перемалывая зерна в муку. Проходящего мимо Харла ни один из них не заметил – даже взгляда никто не поднял.

Дальше ему на глаза попалось небольшое стадо животных, привязанных рядышком – крупных, с огромным выменем. Одни стояли, мерно жуя, другие лежали в тени. Появление Харла их ничуть не встревожило.

У края поселения Харл остановился. Здесь начинались, тянулись вдаль примерно на милю пустынные поля. Дальше возвышались кусты и деревья, а позади них простирались бескрайние, бесконечные мили спекшегося шлака.

Развернувшись, Харл двинулся назад. Один из юношей, сидевший в сторонке, в тени, усердно трудился над куском гидрогласса, осторожно обкалывая, заостряя его при помощи пары простых, грубой выделки инструментов. Похоже, он превращал гидрогласс в оружие, но как же медленно! Удар за ударом, удар за ударом, осколок за осколком, чешуйка за чешуйкой… Спекшийся шлак поддавался с трудом. Кропотливой работы юноше предстояло немало.

Полюбовавшись, Харл пошел дальше. Возле соседней хижины несколько женщин чинили сломанные стрелы. Какое-то время их оживленная болтовня преследовала Харла по пятам, и он неожиданно для себя самого пожалел о том, что не понимает их. Все вокруг занимались делом, работали слаженно, с душой; блестящие темные руки так и сновали вверх-вниз, гомон множества голосов не смолкал.

Работа. Веселье и смех…

Внезапный взрыв детского хохота, разнесшегося над селением, заставил нескольких человек обернуться. Склонившись пониже, Харл внимательно оглядел одного из мужчин, сидевшего совсем рядом.

Открытое, мужественное лицо, мелко вьющиеся волосы острижены накоротко, зубы ровные, белые… Руки его украшали браслеты из бронзы почти того же оттенка, что и бронзово-смуглая кожа, на обнаженной груди пестрели узоры татуировок, выколотых при помощи каких-то ярких, разноцветных пигментов.

Осмотрев все селение, Харл двинулся назад тем же путем, которым пришел. Возле старухи на крыльце хижины он вновь задержался, чтобы еще раз взглянуть на нее. Покончив с собственными волосами, старуха приводила в порядок волосы девочки лет пяти, умело заплетая их в затейливую косу на затылке. Харл, замерев, уставился на нее словно завороженный. Необычайно сложное, хитроумное занятие обещало затянуться надолго. Поглощенная кропотливой работой, старуха не сводила выцветших глаз с волос девочки, а ее пальцы – иссохшие, узловатые – так и мелькали в воздухе.

Вернувшись к ручью, Харл снова прошел мимо купающихся детишек. К этому времени все они выбрались из воды и теперь обсыхали под жарким солнцем. Вот, значит, каковы они, сапы! Вымирающая, гибнущая раса… остатки, осколки вида, обреченного на исчезновение.

Однако на вымирающий вид эти люди нисколько не походили. Все они трудились не покладая рук – без устали, по чешуйкам, отесывали гидрогласс, чинили стрелы, охотились, распахивали поля, мололи зерно, ткали, плели косы…

Внезапно Харл замер на месте как вкопанный, застыл, вскинув к плечу лучемет. Впереди, за деревьями у ручья, кто-то зашевелился. Еще миг, и до него донеслись голоса – мужской и женский. Казалось, сидящие среди деревьев на берегу горячо, оживленно спорят.

Осторожно подойдя ближе, Харл подобрался вплотную к цветущему кусту, раздвинул ветки и заглянул в полумрак меж деревьев.

В густой тени одного из них, у самой кромки воды, сидели мужчина с девушкой. Мужчина лепил миски из глины, горстью черпая ее со дна ручья. Пальцы его порхали в воздухе ловко, проворно, так, что и не уследить, вертели очередную миску на плоском диске между коленями.

Тем временем девушка подхватывала законченные мужчиной миски одну за другой и точными, быстрыми штрихами расписывала их стенки при помощи примитивной, разлохмаченной кисточки, обмакивая ее в какой-то ярко-красный пигмент, а еще…

Еще девушка оказалась потрясающе красивой. Глядя на нее, Харл оцепенел от восторга. Сидела она почти неподвижно, прислонившись спиной к стволу дерева, каждую миску держала осторожно, но уверенно. Ее черные волосы, падавшие на спину и плечи, доставали до самого пояса, черты тонкого, слегка удлиненного лица поражали отчетливостью и правильностью лепки, огромные карие глаза казались бездонными омутами. Пристально изучая каждую миску, она слегка шевелила губами, и Харл отметил, как деликатны, хрупки на вид ее руки.

Ступая осторожнее прежнего, он двинулся к ней. Шел он бесшумно, и девушка ничего не услышала – бровью не повела. В какой-то паре шагов от нее Харл остановился, вновь замер, любуясь ее небольшим, ладно сложенным бронзовым телом и стройными, точеными ножками, однако девушка о его появлении даже не подозревала.

Внезапно мужчина заговорил снова. Она подняла взгляд, отставила миску в сторонку и, на минуту прервав работу, отерла кисть сорванным с ветки листом. Из одежды на ней имелись только грубые холщовые штаны до колен, перетянутые в поясе веревкой, свитой из светло-желтого растительного волокна. Ступни и плечи оставались обнаженными, грудь в лучах предвечернего солнца подрагивала, колыхалась в такт вдохам.

Мужчина сказал еще что-то. Девушка, чуть помедлив, взяла еще одну миску и вновь принялась рисовать. Оба трудились молча, проворно, с головой погрузившись в работу.

Харл пригляделся к мискам. Формой они практически досконально повторяли одна другую. Мужчина быстро лепил их из тонких глиняных колбасок, укладывая колбаски спиралью, виток за витком, все выше и выше. Затем он, смочив глину водой, разглаживал, разравнивал стенки и, наконец, клал миску в ряд других, сушиться на солнце, а девушка, выбирая те, что успели подсохнуть, украшала их росписью.

Долгое время Харл наблюдал за ней, запоминая каждый изгиб бронзово-смуглого тела, напряженную сосредоточенность взгляда, едва уловимые движения губ и подбородка. Пальцы ее оказались на удивление тонкими, длинные ногти, плавно сужаясь, заострялись к концу. Каждую миску она брала аккуратно, привычным движением, мазки наносила уверенно, быстро.

Охваченный любопытством, Харл придвинулся еще ближе. Орнамент на каждой из мисок она рисовала один и тот же, снова и снова: вначале птицу, затем дерево, затем линию, очевидно изображавшую землю, и, наконец, облако, парящее над самой землей.

Какой смысл мог заключаться в этом повторяющемся мотиве? Склонившись к мискам, Харл пригляделся внимательнее. В самом ли деле рисунок каждый раз одинаковый?

Девушка умело расписывала миску за миской, изображая на глине все то же самое, в том же порядке, что и прежде. Действительно, в основе сюжет не менялся нисколько, однако она каждый раз изображала его чуточку по-другому. Двух абсолютно одинаковых мисок среди готовых было бы не найти.

Все это озадачивало и в то же время восхищало Харла до глубины души. Тот же сюжет, но каждый раз хоть чем-то, да отличается от прежнего! Порой менялся цвет птицы, порой – длина ее пышного хвоста, чуть реже – положение дерева либо облака. Как-то девушка вместо одного облака изобразила над землей два поменьше, а землю порой украшали трава или очертания далеких холмов.

Вдруг мужчина, поднявшись на ноги, отер руки тряпицей, что-то сказал девушке, быстрым шагом двинулся сквозь кусты к поселению и вскоре исчез из виду.

Взволнованный, Харл огляделся вокруг. Девушка по-прежнему быстро, безмятежно орудовала кистью. Мужчина куда-то пропал, но она и в одиночестве продолжала работу спокойно, как ни в чем не бывало.

Харла охватили противоречивые, почти неодолимые чувства. Хотелось заговорить с девушкой, расспросить ее о рисовании, об этом сюжете, а главное – выяснить, почему рисунок каждый раз меняется в какой-нибудь из мелочей.

Хотелось сесть рядом. Рассказать что-нибудь, послушать, что скажет она. Странное дело! Откуда все эти стремления? Поди разбери… Перед глазами все поплыло, закачалось, помутнело, точно в тумане, затылок и поникшие плечи взмокли от пота. Тем временем девушка продолжала расписывать миски, не поднимая глаз, даже не подозревая, что Харл стоит прямо перед ней. Рука Харла сама собой потянулась к поясу, но тут же замерла. Охваченный нерешительностью, Харл перевел дух. Хватит ли ему смелости? Стоит ли? Мужчина наверняка вот-вот вернется…

Собравшись с духом, Харл щелкнул тумблером на поясе. Экран вокруг него затрещал, заискрился.

Девушка, вздрогнув, подняла взгляд, в ужасе вытаращила глаза…

И пронзительно завизжала.

Харл, ужаснувшись тому, что натворил, поспешил отступить назад и крепко стиснул винтовку.

Едва не споткнувшись, отшвырнув миски и краски, девушка вскочила с земли. Не сводя с Харла полных ужаса глаз, не в силах хотя бы закрыть рот, она шаг за шажком попятилась назад, коснулась спиной кустов, развернулась и со всех ног, с громким визгом помчалась прочь сквозь заросли.

Охваченный страхом, Харл выпрямился и поспешил включить защитный экран. В селении поднялась суматоха, однако панические вопли тут же сменились частым топотом множества ног и треском кустарника – очевидно, на помощь девушке, вмиг побросав дела, устремились все до единого.

Поспешно спустившись к ручью, Харл выбрался из кустов на открытое место… и тут же замер. Сердце в груди застучало с бешеной частотой. К ручью мчалась целая толпа сапов – мужчины с копьями, старухи, истошно визжащие дети. У самых кустов все они остановились, приглядываясь, прислушиваясь, с угрожающей целеустремленностью хмуря брови, но ненадолго. Не прошло и минуты, как толпа, яростно, с треском раздвигая ветви кустов, двинулась в заросли – искать его, Харла!

И тут в наушниках мерно защелкало.

– Харл! – резко, отчетливо окликнул его Эд Бойнтон. – Харл, где ты?

– Здесь, пап, здесь! – вздрогнув от неожиданности, с отчаянной радостью в голосе отозвался Харл.

Эд Бойнтон схватил его за плечо, рванул к себе так, что Харл с трудом устоял на ногах.

– О чем ты только думаешь? Куда исчез? Что натворил?

– Нашелся? – перебил отца Тернер. – Тогда живо назад, оба! Убираться надо, да поскорее. Они порошок повсюду разбрасывают.

Действительно, сапы цепью спешили к ним, горстями швыряя в воздух порошок белого цвета. Подхваченный ветерком, порошок – очевидно, что-то вроде толченого мела – клубился в воздухе, оседал на все вокруг. Еще часть сапов, возбужденно выкрикивая что-то на высокой ноте, кропила землю перед собой маслом из объемистых глиняных кувшинов.

– Верно, пора уходить, – мрачно согласился Бойнтон. – Если уж сапы разбушевались, связываться с ними крайне не рекомендуется.

Однако Харл замер на месте, уперся.

– Но ведь…

– Идем! – рявкнул отец, дернув его за руку. – Уходим, уходим! Нельзя терять ни минуты!

Харл в нерешительности оглянулся назад. Отыскать взглядом девушку не удалось, но остальные сапы суетились повсюду, горстями бросали в воздух толченый мел, брызгали во все стороны маслом… а часть их, вооруженная копьями с железными наконечниками, зловеще придвигалась все ближе, вороша ногами траву и кусты, постепенно сжимая круг.

Окинув их взглядом, Харл послушно последовал за отцом. Мысли кружились бешеным вихрем, путались в голове. Девушка исчезла, как не бывало, и больше он наверняка никогда с ней не встретится. Мало того: стоило ему показаться ей на глаза, она завизжала и умчалась со всех ног.

Почему? Чушь какая-то! Почему она шарахнулась прочь, не помня себя от ужаса? Что он такого сделал?

И почему ему не все равно, увидится он с ней еще или нет? Кто она для него? Ответа Харл отыскать не мог. Он попросту не понимал самого себя. На его взгляд, разумного объяснения случившемуся не было. С вещами настолько непостижимыми он не сталкивался еще никогда.

Шагая вслед за отцом и Тернером обратно, к яйцу, ошеломленный, раздавленный, Харл безуспешно старался уловить суть происшедшего между ним и девушкой, однако причина недоразумения оставалась загадкой. Сначала у него вдруг помутилось в голове, а после она будто с ума сошла… но почему? А ведь смысл во всем этом есть, наверняка есть – только ухватить бы ниточку…

Невдалеке от яйца Эд Бойнтон остановился и оглянулся назад.

– Счастье, что уйти удалось, – сказал он Харлу, покачав головой. – Взбудораженные сапы буквально звереют. Сапы – животные, Харл, вот кто они таковы. Животные. Дикари.

– Идемте, – поторопил их Тернер. – Убираться отсюда надо, пока не поздно.

* * *

Джули неудержимо трясло даже после того, как одна из старух дочиста вымыла ее в ручье, очистив от скверны, и с ног до головы растерла маслом.

Сжавшись в комок, обхватив руками колени, Джули сидела в уголке и дрожала, тряслась всем телом. Рядом, не снимая руки с ее обнаженного бронзово-смуглого плеча, мрачно хмурясь, стоял ее брат, Кен.

– Кто это? Кто за мной приходил? – стуча зубами, пролепетала Джули. – Откуда взялась эта жуткая… отвратительно жуткая тварь? Мне от одного ее вида худо сделалось!

– Как она выглядела? – сурово спросил Кен.

– Как… как человек. Только таких людей не бывает. Не может быть. Железный весь, от макушки до пят, ладони и ступни просто громадные, а лицо совсем бледное – белое, рыхлое, будто мука. В жизни не видела твари противнее. Белесая, железная, чахлая… вроде какого-то корня, выдернутого из земли.

Кен бросил взгляд на старика, сидевшего рядом и с напряженным вниманием слушавшего их разговор.

– Кто это мог быть, мистер Стеббинс? – спросил он. – Кто это мог быть? Вы разбираетесь в таких вещах. Кого она видела?

Мистер Стеббинс неторопливо поднялся на ноги.

– Стало быть, белая кожа? Бледная, рыхлая? Точно тесто? И огромные ладони со ступнями?

– Да, – кивнула Джули. – И… и еще…

– Что?

– Еще эта тварь была слепа. Вместо глаз какие-то штуки… пара черных кругов. Черных, как ночь.

Вновь задрожав, Джули опасливо покосилась в сторону ручья, а мистер Стеббинс напрягся, стиснул зубы и решительно кивнул.

– Знаю! – объявил он. – Я знаю, кто это был.

– Кто же?

Мистер Стеббинс, нахмурившись, забормотал себе под нос:

– Казалось бы, этого не может быть, но описание… описание…

Задумчиво морща лоб, старик устремил взгляд куда-то вдаль.

– Эти твари живут в пещерах, – наконец сказал он. – В пещерах глубоко под землей. В недрах высоких гор. Внизу, под землей, под горами, в громадных коридорах и полостях, самими же ими и вырытых. Твари эти – не люди. С виду похожи, однако не люди. Живущие в подземельях, они роют из земли металл. День и ночь роют, копят металл, а наверх поднимаются разве что изредка: на солнце не могут смотреть.

– А как они называются? – спросила Джули.

Мистер Стеббинс снова надолго задумался, напрягая память, вспоминая былые годы, некогда читанные древние книги, некогда слышанные предания. Твари, живущие под землей… с виду похожие на людей, однако не люди… роющие подземелья и добывающие из земли металлы. Слепые твари с огромными ладонями и ступнями, с белесой, как тесто, кожей…

– Гоблины, – объявил мистер Стеббинс. – Тварь, с которой тебе довелось столкнуться, называется «гоблин».

Джули, кивнув, еще крепче обхватила колени, во все глаза уставилась на землю у ног.

– Да, – подтвердила она. – Название как раз для нее. Жуткая тварь! Я перепугалась до полусмерти… вскочила – и бежать, бежать! Такая страшная, ужас! – призналась она, однако, подняв взгляд на брата, слегка улыбнулась. – Но ничего. Теперь мне уже лучше, и…

Кен, потерев широкие смуглые ладони одна о другую, с облегчением перевел дух, удовлетворенно кивнул.

– Вот и прекрасно, – сказал он. – Тогда идем, продолжим работу. Работы у нас – невпроворот. Целая куча.

Проект «Земля»

По комнатам большого каркасного дома гулким эхом разносился рокот. От этого рокота – глухого, мерного, словно раскаты грома вдали, – мелко дрожали тарелки на кухне и водосточные желоба вдоль карнизов. Время от времени он стихал, но вскоре неуклонно, неумолимо возобновлялся, тревожа вечернюю тишину, а зарождался здесь же, под крышей большого дома, на верхнем этаже.

В ванной, сгрудившись у кресла возле стены, толкали друг дружку и взволнованно перешептывались трое детишек, подстегиваемые любопытством.

– Он нас точно не увидит? – прошипел Томми.

– Как он нас увидит? Главное, не шумите. Болтайте потише.

Стоявший на кресле лицом к стене Дэйв Грант переступил с ноги на ногу и продолжал наблюдение, не обращая внимания на требования товарищей уступить им место.

– Дай и мне глянуть, – шепнула ему Джоан, пихнув брата острым локотком. – Подвинься, ну!

– Заткнись, – отпихнул ее Дэйв. – Мне теперь видно лучше: он свет включил.

– Я тоже хочу поглядеть, – прошипел Томми, стаскивая Дэйва с кресла. – Не все же тебе одному!

Насупившись, Дэйв мягко спрыгнул на пол.

– Это наш дом вообще-то, – проворчал он.

Осторожно забравшись на кресло, Томми повернулся к стене и приник глазом к щели. Поначалу он не смог разглядеть ничего: щель оказалась узкой, а свет по ту сторону был тускловат. Но вскоре глаз привык к полумраку, и Томми постепенно начал различать, что там, в комнате за стеной.

В соседней комнате, у старинного, необъятной величины письменного стола, сидел Эдвард Биллингс, на время прекративший печатать, чтобы дать отдых глазам. Вынув из жилетного кармана круглые карманные часы размером чуть ли не с кулак, он не спеша, аккуратно заводил механизм. Без очков его узкое, морщинистое лицо казалось обнаженным, безрадостным, нос сделался очень похожим на клюв какой-то одряхлевшей птицы. Покончив с часами, он водрузил на нос очки, вместе с креслом придвинулся ближе к столу и снова принялся за работу. Пальцы его замелькали, застучали по клавишам громадной пишущей машинки, массивного сооружения из стали и пластика, занимавшего изрядную часть стола. По всему дому вновь эхом разнесся все тот же мерный, зловещий рокот.

В окутанном полумраком кабинете мистера Биллингса царил жуткий беспорядок. Повсюду – и на столе, и на журнальном столике – стопками, кипами громоздились бумаги, газеты, книги, а те, что не поместились, лежали кучами на полу. Стены сплошь покрывали листы чертежей, анатомических схем, географических, астрономических, зодиакальных карт. Под окнами вдоль стен тянулись ряды запыленных склянок и пакетов с химическими реактивами. Вершину книжного шкафа венчало облезлое чучело какой-то серой птицы. На письменном столе, рядом с машинкой, лежало огромное увеличительное стекло, словари – греческий и древнееврейский, коробка с почтовыми марками и костяной нож для разрезания конвертов. Над дверью приплясывала в токах теплого воздуха, поднимавшихся вверх от газового обогревателя, витая ленточка клейкой бумаги от мух.

Возле одной из стен покоились обломки волшебного фонаря. Поверх них лежала черная тряпичная сумка и куча одежды – рубашки, носки, выцветший, истертый едва не до дыр длиннополый сюртук. Рядом высились стопки газет и журналов, крест-накрест перетянутые бурым шпагатом. У стола стоял громадный черный зонтик, упираясь металлическим наконечником во внушительную лужицу дождевой воды. Неподалеку поблескивала стеклянной крышкой энтомологическая коробка с засушенными бабочками поверх пожелтевшей от времени ваты.

Ну а за письменным столом, сгорбившись, обложившись грудами записей и документов, барабанил по клавишам древней пишущей машинки суровый старик огромного роста.

– Ух ты! – выдохнул Томми.

Эдвард Биллингс трудился над составлением отчета. Отчет лежал на столе, у его локтя – громадная, открытая ближе к концу книжища в кожаном переплете, который кое-где вспучился, растрескался по швам. В эту-то книжищу Биллингс и переносил сведения из кучи записей.

От мерного грохота массивной пишущей машинки в ванной дребезжало, тряслось все – и светильник, и пузырьки с тюбиками в аптечном шкафчике, и даже пол под ногами детишек.

– По-моему, он – агент коммунистов, – объявила Джоан. – Планы города чертит, чтобы, как из Москвы команду дадут – раз! – и бомбы взорвать, где приказано.

– Черта с два! Много ты понимаешь, – в сердцах оборвал ее Дэйв.

– Ты что, не видишь, сколько там у него карт, карандашей, бумаг? Зачем еще человеку…

– Цыц! – зарычал на нее Дэйв. – А то он услышит. Никакой он не шпион. Стар слишком для шпиона.

– А кто он такой, по-твоему?

– Не знаю. Но не шпион. А ты просто дура и глупости мелешь. Шпионы – они все с бородой, темнота!

– Если не шпион, то, может, преступник? Грабитель? – предположила Джоан.

– Я с ним разговаривал как-то раз, – сообщил Дэйв. – Он вниз спускался и заговорил со мной. И конфетой из кулька угостил.

– Какой конфетой?

– Не знаю. Леденцовой. На вкус – так себе.

– А чем он занимается? – спросил Томми, отвернувшись от щелки.

– В кабинете целыми днями сидит. Печатает.

– И что, не работает?

Дэйв снисходительно усмехнулся.

– Это и есть его работа. Он отчет составляет, а сам – представитель какой-то компании. Немалая, должно быть, шишка.

– Какой компании?

– Не помню.

– Из дому-то он хоть выходит?

– Выходит. На крышу.

– На крышу?

– У него при квартире веранда есть, туда и выходит. Мы ее починили, а он там цветник разбил. Землю туда таскает снизу, с заднего двора.

– Чш-ш-ш! – предостерегающе зашипел Томми. – К нам повернулся!

Эдвард Биллингс поднялся на ноги, накрыл пишущую машинку черной тканью, отодвинул ее к стене, собрал карандаши и ластики и ссыпал их в выдвинутый ящик стола.

– Сворачивается, – сообщил товарищам Томми. – Закончил работать.

Старик снял очки, спрятал их в футляр, устало промокнул платком лоб, расстегнул ворот рубашки, распустил галстук. Шея его оказалась длинной, худой, из-под желтоватой, сморщенной кожи отчетливо проступали жилы. Стоило ему поднести к губам стакан с водой и сделать пару глотков, адамово яблоко запрыгало, заскакало вверх-вниз.

Некогда голубые глаза старика с годами поблекли, сделались водянистыми, почти утратили цвет, неподвижное ястребиное лицо казалось маской из папье-маше. Какое-то время он смотрел прямо в сторону Томми, а затем, отвернувшись, вышел из кабинета.

– Спать собирается, – прокомментировал Томми.

И правда, в кабинет мистер Биллингс вернулся с полотенцем, перекинутым через локоть. У стола он остановился, повесил полотенце на спинку кресла, обеими руками поднял толстенную книгу с отчетом и понес ее к книжному шкафу. Очевидно, весила книга немало. Не без труда водрузив ее на полку, старик снова вышел из комнаты.

Теперь до отчета было рукой подать. Приникнув к щелке, Томми разглядывал буквы, вытисненные золотом на растрескавшемся кожаном корешке, пока Джоан не потянула его от щели, в нетерпении спихивая с кресла.

Спустившись на пол, Томми отошел в сторону, завороженный и даже слегка напуганный увиденным – громадной книгой с отчетом, титаническим томом, содержащим множество материалов, плодов многодневной кропотливой работы. В неверном свете настольной лампы он без труда разобрал надпись на переплете.

«ПРОЕКТ B: “ЗЕМЛЯ”».

– Идемте, – поторопил Дэйв. – Еще пара минут, и он явится сюда. Как бы нас не застукал.

– А ты его боишься, боишься, боишься! – поддразнила брата Джоан.

– И что? Ты тоже. И мама. И вообще все. И ты небось тоже? – спросил Дэйв, оглянувшись на Томми.

Томми решительно мотнул головой.

– Вот бы узнать, что там, в этой книге, такое, – пробормотал он. – Узнать бы, чем этот старикан занимается…

* * *

Ближе к вечеру снаружи, несмотря на яркое солнце, заметно похолодало. С крыльца черного хода неспешно спустился Эдвард Биллингс с ведерком в руке и свернутыми газетами под мышкой. Ненадолго остановившись, он прикрыл ладонью глаза, огляделся и, путаясь ногами в густой мокрой траве, скрылся из виду на заднем дворе.

Едва он ушел, Томми выскользнул из-за гаража, бесшумно, перемахивая разом через две ступеньки, взлетел на крыльцо, вошел в дом и поспешил вдоль сумрачного коридора к лестнице, ведущей наверх.

Не прошло и минуты, как он остановился у двери в квартиру Эдварда Биллингса, отдышался, прислушался…

Изнутри не доносилось ни звука.

Томми осторожно нажал на дверную ручку. Она повернулась легко, плавно. От толчка дверь распахнулась, навстречу, в коридор, дохнуло теплом, затхлостью, пылью.

Времени у него было всего ничего. Еще немного, и старик с ведерком земли, накопанной на заднем дворе, вернется наверх.

Войдя в кабинет, Томми подошел к книжному шкафу. От волнения сердце в груди стучало куда чаще обычного. Громадная книжища с отчетом преспокойно лежала среди вороха записей и газетных вырезок. Сдвинув с книги бумаги, отложив их в сторонку, Томми поспешно открыл увесистый том где-то посередине. Толстые страницы слегка захрустели на сгибах.

ДАНИЯ

Цифры и факты. Бесконечное множество фактов и цифр – страница за страницей, столбец за столбцом, ряд за рядом… От машинописных строк зарябило в глазах. Почти ничего не поняв в них, Томми раскрыл книгу на новом разделе.

НЬЮ-ЙОРК

Факты насчет Нью-Йорка. Понять смысл заголовков табличных столбцов – и то стоило немалых усилий. Количество жителей. Чем они заняты. Как живут. Сколько зарабатывают. Как проводят свободное время. Убеждения – религиозные, политические, философские, нравственные… Возраст. Состояние здоровья. Уровень умственного развития. Таблицы, кривые, цифры, средние значения, приблизительные оценки…

Приблизительные. Итоговые…

Встряхнув головой, Томми перешел к новому разделу.

КАЛИФОРНИЯ

Население. Благосостояние. Деятельность правительства штата. Порты и гавани. Факты, факты, факты – факты обо всем. Обо всем и повсюду.

Томми наскоро пролистал страницы отчета. Да, верно, говорилось здесь обо всем мире. Обо всех его уголках. Любые, всевозможные сведения о каждом городе, каждом штате, каждой стране…

Охваченный тревогой, Томми захлопнул книжищу, прошелся по кабинету, осмотрел груды газет и записей, стопки вырезок, карты. Старикан, день за днем стучащий по клавишам пишущей машинки… собирающий факты, факты о целом мире. Обо всей Земле. Составляющий отчет о Земле – о Земле, обо всем, что на ней только есть. Обо всех народах. Обо всех человеческих делах и мыслях, поступках, занятиях, свершениях, достижениях, верованиях, предрассудках. Колоссальный отчет, подборка любых, всевозможных сведений обо всем мире!

Взяв со стола большое увеличительное стекло, Томми принялся разглядывать сквозь него столешницу – царапины, волокна дерева, но вскоре отложил лупу, повертел в руках костяной нож для конвертов, вернул его на место, внимательно изучил разбитый волшебный фонарь в углу. И бабочек под стеклом. И облезлое чучело птицы. И склянки с химическими реактивами.

Оглядев кабинет, он направился на веранду. Солнце почти закатилось. Казалось, дневной свет, угасая, мерцает, словно свеча на ветру. Середину веранды занимала дощатая рама наподобие невысокого ящика, окруженная кучами земли и травы. Вдоль перил стояли рядами объемистые глиняные горшки, мешки удобрений, отсыревшие пакеты семян. Опрокинутый распылитель… Грязный совок… Полоски ковра вокруг шаткого кресла… Лейка…

Дощатую раму прикрывала частая проволочная сетка. Склонившись над ней, Томми заглянул внутрь сквозь ячейки. Растения… небольшие растения, высаженные рядками, поросшая мхом земля, еще растения – густые, спутанные, затейливой формы…

А там, в уголке, возвышается кучка сухой травы наподобие кокона.

Жуки? Какие-то насекомые? А может, зверушки?

Отыскав под ногами соломинку, Томми потыкал ею сквозь сетку в кучку сухой травы. Трава зашевелилась. Точно, внутри кто-то есть. А вон и другие коконы – около полдюжины, прячутся тут и там, среди зелени!

Внезапно из потревоженного кокона, в страхе попискивая, метнулся наружу, в траву, какой-то зверек. За первым последовал еще один. Розовые, шустрые… Вскоре среди растений с писком забегал, заметался в панике целый выводок розовых созданий ростом не больше двух дюймов.

Томми в восторге склонился еще ниже, сощурился, приник к самой сетке, стараясь их разглядеть. Шерсти не видно… Да, вправду, зверушки какие-то безволосые, только крохотные – совсем крохотные, вроде кузнечиков. Может, детеныши? Пульс дробно застучал в висках. Детеныши, а может быть, и…

Шаги.

Напрягшись всем телом, Томми оглянулся назад.

К двери, шумно отдуваясь, подошел Эдвард Биллингс. Опустив на пол у порога ведерко с землей, он тяжко вздохнул, полез в карман темно-синего пиджака за платком, молча утер взмокший лоб и уставился на мальчишку возле дощатой рамы под сеткой.

– Ты кто таков, молодой человек? – помолчав, спросил Биллингс. – Насколько я помню, встречаться нам прежде не доводилось.

Томми мотнул головой:

– Не-а, не доводилось.

– Что ты здесь делаешь?

– Ничего.

– Не будешь ли ты так любезен вынести сюда вон то ведерко? Похоже, перестарался я. Не ожидал, что оно окажется настолько тяжелым.

Томми, слегка помешкав, подошел к порогу, поднял ведерко, выволок его на веранду и поставил рядом с дощатой рамой.

– Благодарю, – сказал Биллингс, не сводя с мальчика поблескивающих, колючих водянисто-голубых глаз. На узком, морщинистом, суровом лице старика отразилось некое подобие добродушия. – Твоя помощь пришлась очень кстати. Однако на вид ты довольно силен. Сколько тебе? Около одиннадцати?

Томми кивнул и словно бы невзначай, бочком, отодвинулся к перилам веранды. Внизу, этажах в двух или трех, виднелась улица. Вон мистер Мерфи шагает по тротуару, возвращаясь с работы домой. Дальше, у перекрестка, играют мальчишки. Напротив, через улицу, девушка в синем свитере внакидку, поверх узких плеч, поливает газон. Ну что ж, старикана можно не опасаться. Пусть только попробует что-нибудь…

– Что привело тебя сюда? – спросил Биллингс.

Но Томми не ответил ни слова. Некоторое время оба – сгорбленный, огромного роста старик в темном старомодном костюме и веснушчатый мальчуган в красном свитере, синих джинсах, теннисных туфлях и вязаной лыжной шапочке, сдвинутой на затылок, – молча разглядывали друг друга. Наконец Томми покосился в сторону укрытой сеткой дощатой рамы и вновь поднял взгляд на Биллингса.

– Вот это? Тебе захотелось взглянуть на… это?

– Ага. Кто у вас там, внутри? Кто они?

– Они?

– Ну, эти, что там живут. Я таких в жизни не видел. Кто это – зверьки, насекомые?

Биллингс неторопливо подошел к нему, с трудом наклонился и принялся отсоединять угол сетки от рамы.

– Если тебе все это так интересно, лучше не рассказывать – а показать, кто они таковы.

С этими словами он отогнул край сетки назад.

Томми придвинулся ближе и в изумлении вытаращил глаза.

– Ну? – выдержав паузу, спросил Биллингс. – Теперь видишь, кто это?

Томми, негромко присвистнув, медленно выпрямился. Щеки его побледнели как полотно.

– Да, я сразу подумал: может, они… только засомневался… а это и вправду маленькие, крохотные человечки! Люди!

– Не совсем, – поправил его мистер Биллингс. – Не совсем люди.

Грузно опустившись в шаткое кресло, он вынул из кармана пиджака потертый кисет и трубку и начал неторопливо набивать чашечку табаком. Томми не сводил глаз с дощатой рамы. «Коконы» оказались хижинами, сооруженными крохотными человечками. Часть их обитателей, собравшись кучкой на открытом месте, задрав головы, глазела на мальчика. Крохотные, двух дюймов ростом, розовые… Голые, потому и розовые!

– Смотри внимательнее, – негромко посоветовал Биллингс. – Приглядись к головам. Что видишь?

– Ничего. Они такие маленькие…

– Сходи, возьми со стола лупу. Большое увеличительное стекло.

Провожаемый его взглядом, Томми поспешил в кабинет и тут же вернулся с лупой в руках.

– А теперь ответь, что видишь.

Томми осмотрел человечков сквозь лупу. Да, вроде бы люди как люди. Руки, ноги… Около половины – женщины. А головы…

Сощурившись, Томми пригляделся к их головам и тут же в ужасе отшатнулся от рамы.

– Что с тобой? – хмыкнув, проворчал Биллингс.

– У них же… уродство какое-то!

– Уродство? – улыбнулся старик. – Тут, знаешь ли, все зависит от того, кто к чему привык. Да, они кое в чем отличаются от тебя, но это отнюдь не уродство. С ними все в полном порядке. По крайней мере, я всем сердцем надеюсь, что они абсолютно нормальны.

Улыбка его померкла. Посасывая трубку, старик замолчал и о чем-то задумался.

– Вы сами их сделали? – спросил Томми. – Как?

– Я? – переспросил Биллингс, вынув изо рта трубку. – Нет, что ты!

– А тогда откуда они у вас?

– Мне их, скажем так, одолжили на время. Для пробы. Да, в качестве пробной группы. Они ведь существуют совсем недавно. Всего ничего.

– А может, вы… может, вы продать одного согласитесь?

Биллингс расхохотался.

– Нет уж, не соглашусь. Прости, но долг велит мне хранить их при себе.

Томми, кивнув, продолжил осмотр. Под лупой головы человечков можно было разглядеть во всех подробностях. Действительно, от людей они кое-чем отличались. Изо лба каждого торчали вверх тоненькие, упругие, будто стальная проволока, антенны, выросты с шишечками на концах, вроде муравьиных усиков. Что ж, пусть они и не люди, но на людей очень, очень похожи. Антенны да невероятно крохотный рост – вот и вся разница.

– Может, они с другой планеты? – спросил Томми. – С Марса или с Венеры?

– Нет.

– Тогда откуда же они взялись?

– Сложный вопрос… сложный. И вдобавок применительно к ним совершенно бессмысленный.

– А отчет ваш – он для чего?

– Отчет?

– Там, в шкафу. Толстая книжища с фактами обо всем на свете. Ваша работа.

– Да уж, работаю я над ним давно…

– Давно? Сколько лет?

Биллингс снисходительно улыбнулся.

– На этот вопрос также невозможно ответить за полной его бессмысленностью, однако времени работа заняла действительно много. Впрочем, теперь она вплотную приблизилась к завершению.

– А что вы с ней дальше будете делать? Когда закончите?

– Представлю вышестоящему начальству. Передам, как говорится, наверх.

– Вышестоящему начальству? А кто они?

– Тебе они неизвестны.

– А живут где? Тут, в нашем городе?

– И да и нет. Этот вопрос тоже попросту не имеет ответа. Возможно, когда-нибудь ты…

– Отчет про нас, – вполголоса проговорил Томми.

Биллингс, повернувшись к нему, впился в мальчишку испытующим взглядом.

– Что?

– Он ведь о нас. Ваш отчет. Толстая книга.

– Откуда ты знаешь?

– Я заглянул в него. И заглавие на обложке видел. Это отчет обо всей Земле, так?

– Да, – кивнув, подтвердил Биллингс. – Это отчет о планете Земля.

– А вы здесь чужой, так ведь? Явились еще откуда-то. Из другой планетной системы.

– Но как же… как ты догадался об этом?!

Томми, в свою очередь, самодовольно, снисходительно улыбнулся.

– Есть способы. Умеючи – ничего сложного.

– И многое ли ты увидел в моем отчете?

– Нет. Так, заглянул мельком. Для чего он? Зачем вы его составляете? Что там, наверху, будут с ним делать?

Над ответом Биллингс надолго задумался.

– А это, – наконец сказал он, махнув рукой в сторону дощатой рамы, – целиком зависит от них. Отчетом распорядятся, смотря как пойдет дело с проектом C.

– С проектом C?

– Да. С третьим проектом. До сих пор подобных ему предпринималось всего два. Ждать пришлось долго. Каждый проект продумывать во всех деталях. Учитывать бессчетное множество новых факторов, не упуская ни одного, прежде чем принять какое-либо решение.

– А два первых были какими?

– Этим достались антенны. Совершенно новая организация когнитивных способностей. Практически никакой зависимости от врожденных влечений. Большая гибкость мышления, приспособляемость. Некоторое сужение общего эмоционального спектра, однако утраты в энергии либидо с лихвой компенсируются рациональностью и самообладанием. Еще от них следует ожидать большей акцентуации на индивидуальном опыте в противовес традиционному групповому обучению. Менее стереотипного мышления. Более быстрого обретения контроля над ситуацией.

Слова Биллингса почти ничего не объясняли – наоборот, все больше сбивали с толку.

– Какими были два первых проекта? – снова спросил Томми.

– Два первых? Ну, проект A – дело столь давнее, что многое стерлось из памяти начисто. Проект A – это крылья.

– Крылья…

– Да. Крылатые, высокомобильные существа с немалым количеством индивидуалистических черт. По зрелом размышлении мы наделили их избыточной самостоятельностью. И чрезмерной гордыней. Во главу угла они ставили гордость и честь. По сути, были прирожденными воинами, бойцами – и воевали, каждый против всех. Раскололись на множество мелких, разобщенных фракций и…

– А вторые? Какими были они?

Биллингс выбил пепел из трубки о перила веранды и продолжал, обращаясь не столько к мальчишке напротив, сколько к себе самому:

– Крылатая разновидность была нашей первой попыткой работы с высокоразвитыми существами. Проект A… Когда он завершился неудачей, мы собрались на совещание. Результатом его стал проект B. На сей раз в успехе мы не сомневались. Искоренили множество излишних индивидуалистических черт, подменив их ориентацией на группу, пустили в ход стадный метод усвоения знаний и навыков… и понадеялись, что уж теперь-то общее руководство проектом сохранится за нами. Работа над первым проектом наглядно свидетельствовала: успех зависит от строгости надзора.

– Так как же выглядела эта вторая разновидность? – отчаявшись уловить суть рассуждений Биллингса, спросил Томми.

– От крыльев мы, как я уже говорил, отказались, однако общую физиогномию оставили прежней. Какое-то, крайне непродолжительное, время контроль оставался в наших руках, однако вторая разновидность также отклонилась от схемы и, расколовшись на независимые группы, избавилась от нашего руководства. Вне всяких сомнений, ключевую роль в этом сыграло влияние уцелевших особей первоначального вида, разновидности A. Первоначальную разновидность следовало истребить целиком, как только…

– А от этих, вторых, еще хоть кто-то остался?

– От проекта B? Разумеется, – с нешуточным раздражением ответил Биллингс. – Вы и есть проект B, и потому я здесь, среди вас. И как только я завершу отчет, мы сможем приступить к ликвидации вашего вида. Мои рекомендации, несомненно, окажутся идентичными тем, что касались проекта A. Поскольку ваш проект отбился от рук до такой степени, что целесообразность его продолжения с любой точки зрения не…

Но Томми его больше не слушал. Склонившись над дощатой рамой, он во все глаза разглядывал крохотных человечков внутри. Девять крохотных человечков, мужчин и женщин. Девять… и больше таких нет нигде во всем мире!

От возбуждения и восторга Томми пробрала дрожь. План уже зрел в голове, оживал, рвался наружу, однако мальчишка напрягся всем телом, собрался с силами и кое-как удержал на лице гримасу невозмутимости.

– Пойду я, пожалуй, – сказал он и, переступив порог кабинета, направился к двери в коридор.

– Уходишь? – Биллингс поднялся на ноги. – Но ведь…

– Пора мне. Время позднее. Увидимся еще, – отозвался Томми, распахнув дверь, что вела в коридор. – До скорого!

– До встречи, – с некоторым удивлением откликнулся мистер Биллингс. – Искренне надеюсь увидеть тебя вновь, молодой человек.

– Увидите обязательно, – пообещал Томми.

Домой он несся бегом, во всю прыть. Птицей взлетел на крыльцо, ворвался в гостиную…

– Прекрасно. Ты как раз к ужину, – раздался голос матери с кухни.

Томми с разбегу остановился у подножия лестницы.

– Мне снова на улицу нужно!

– Никаких улиц. Сейчас ты…

– Да ненадолго совсем! Оглянуться не успеешь, как назад прибегу.

Поспешив наверх, Томми вошел к себе в спальню и огляделся вокруг.

Ярко-желтые обои. Вымпелы на стенах. Огромный комод, зеркало, щетка и гребень, модели аэропланов, портреты известных бейсболистов. Бумажный мешок, набитый крышками от бутылок. Небольшой радиоприемник в растрескавшемся пластмассовом корпусе. Сигарные ящички из тонких дощечек, полные самого разного хлама, всякой всячины, подобранной когда-то во время гуляний по городу…

Схватив один из сигарных ящичков, Томми вывалил его содержимое на постель, ящичек сунул под куртку и вышел из комнаты.

– Куда это ты собрался? – строго спросил отец, опустив вечернюю газету и глядя на сына поверх страниц.

– Я ненадолго. Скоро вернусь.

– Мать же сказала: пора ужинать. Ты, может, не расслышал?

– Я скоро, пап! Дело важное. Правда важное, честное слово!

С этими словами Томми распахнул парадную дверь. Студеный вечерний ветер ударил в лицо, обдал холодом.

– Десять минут, – неохотно сказал Винс Джексон, взглянув на часы. – Не больше. Опоздаешь, останешься без ужина.

– Ладно! Десять минут!

Захлопнув дверь, Томми одним махом спрыгнул с крыльца и побежал в темноту.

* * *

В замочной скважине и в щели под дверью кабинета мистера Биллингса мерцал неяркий свет.

Помедлив в нерешительности, Томми собрался с духом, поднял руку и постучал в дверь. Какое-то время изнутри не доносилось ни звука, но вот в кабинете что-то зашуршало, пол заскрипел в такт тяжелым, неторопливым шагам.

Наконец дверь отворилась, и в коридор выглянул мистер Биллингс.

– Хелло, – сказал Томми.

– Ты? Вернулся? – удивился старик, отворив дверь пошире.

Томми поспешно вошел в кабинет.

– Забыл что-либо?

– Нет.

Биллингс закрыл дверь.

– Присаживайся. Хочешь чего-нибудь? Яблоко или, к примеру, молока?

– Нет.

Здорово нервничая, Томми обошел комнату, трогая, щупая, осматривая все, что подвернется под руку: книги, газеты, вороха вырезок. Биллингс, немного понаблюдав за мальчишкой, пожал плечами и со вздохом уселся за стол.

– Пожалуй, я еще потружусь над отчетом. Надеюсь, от завершения он недалек. Вот, видишь? – сказал он, легонько хлопнув ладонью по стопке заметок. – Эти последние, а затем я смогу покинуть вас и представить отчет вкупе с собственными рекомендациями по назначению.

Склонившись над необъятной пишущей машинкой, Биллингс мерно забарабанил по клавишам. От неумолимого грохота старинного механизма вся комната затряслась мелкой дрожью. Отвернувшись, Томми тихонько выскользнул на веранду.

На веранде, выстуженной вечерним холодом, оказалось темно – хоть глаз выколи. Томми остановился, привыкая к темноте. Со временем ему удалось разглядеть и мешки с удобрениями возле перил, и шаткое кресло, и затянутую сеткой дощатую раму посередине, в окружении куч земли и травы.

Томми оглянулся назад. Биллингс по-прежнему горбился над пишущей машинкой, целиком поглощенный отчетом. Темно-синий пиджак он снял, повесил на спинку кресла и работал в одном жилете да рубашке, засучив рукава выше локтя.

Убедившись, что Биллингсу не до него, Томми присел возле рамы на корточки, вытащил из-за пазухи сигарный ящичек, откинул крышку, поставил его рядом и принялся отгибать край сетки, снимая ее с ровного ряда гвоздиков.

Внутри рамы негромко, встревоженно пискнули раз-другой, сухая трава зашуршала, словно под лапками вспугнутой мыши.

Томми, немедленно запустив руку под сетку, осторожно пошарил среди травы и кустиков. Пальцы его тут же сомкнулись на крохотном тельце создания, съежившегося от страха, забившегося в диком ужасе. Отправив добычу в сигарный ящичек, Томми принялся искать следующего человечка.

Не прошло и минуты, как он переловил их всех. Есть! Все девятеро здесь, в сигарном ящичке из тонких дощечек!

Закрыв поплотнее крышку, Томми сунул ящичек под куртку и быстрым шагом вернулся с веранды назад, в кабинет.

Биллингс, оторвавшись от дела, устало, рассеянно взглянул на него. В одной руке он сжимал ручку, в другой стопку бумаг.

– Так о чем ты хотел поговорить? – пробормотал он, поправив очки на носу.

– Нет, ни о чем, – мотнув головой, ответил Томми. – Мне домой пора.

– Как, уже? Но ведь ты только-только пришел!

– Домой пора, – повторил Томми, отворяя дверь в коридор. – Доброй ночи!

Биллингс утомленно провел ладонью по лбу. От усталости морщинистое лицо старика потемнело, осунулось сильнее прежнего.

– Что ж, ладно, мальчик, ступай. Возможно, мы еще успеем увидеться, прежде чем я отправлюсь домой.

С этим он и вернулся к работе, снова неторопливо застучал по клавишам громадной пишущей машинки. Казалось, усталость гнет его книзу, к столу.

Томми, захлопнув за собой дверь, несколькими прыжками одолел лестницу и выбежал на крыльцо. Под курткой слегка ерзал, подрагивал сигарный ящичек. Девять. Все девять. Все девятеро теперь у него. Все до единого принадлежат ему, а больше таких не найти нигде во всем мире. Замысел оправдал себя полностью.

Крепко прижав добычу к груди, он во всю прыть помчался вдоль улицы к своему дому.

В гараже отыскалась старая клетка – когда-то Томми держал там белых крыс. Вычистив клетку, он отнес ее наверх, к себе, застелил пол бумагой, поставил внутрь блюдце с водой, добавил немного песка.

Теперь клетка была готова принять новых жильцов, и Томми вытряхнул внутрь содержимое сигарного ящичка.

Девять крохотных человечков собрались посередине клетки, сбились в небольшую розовую кучку. Захлопнув и накрепко заперев дверцу, Томми водрузил клетку на комод, к комоду придвинул кресло, встал на сиденье коленями и приник к решетке.

Вскоре все девятеро зашевелились, начали робко, нерешительно исследовать клетку.

Осваиваются!

От радости сердце Томми застучало с удвоенной частотой.

Ему удалось перехитрить мистера Биллингса. Теперь человечки его – его собственные и больше ничьи, а мистер Биллингс знать не знает, где он живет. Не знает даже, как его звать.

Проворно, совсем как муравьи, шевеля антеннами, человечки заговорили друг с другом. Один из девяти крох подошел к стенке клетки, ухватился за прутья и выглянул наружу. К смельчаку почти сразу присоединился второй (вернее, вторая – женщина). Голые, все они были гладкими, сплошь розовыми, если не считать волос на головах.

А что они, интересно, едят? Поразмыслив, Томми принес из большого холодильника на кухне немного сыра и котлетного фарша, а еще сунул в клетку блюдце с молоком, раскрошенный хлебный ломтик и несколько листьев латука.

Молоко и хлеб пришлись человечкам по вкусу, однако к мясу они даже не притронулись, а из листьев латука начали сооружать себе хижины.

Завороженный, Томми едва заставил себя оторваться от клетки. За человечками он наблюдал все утро перед школой, а потом проторчал возле клетки и все время обеда, и весь остаток дня, до самого ужина.

– Что у тебя там, наверху? – спросил за ужином отец.

– Ничего.

– Ты не змею ли опять в дом притащил? – с опаской спросила мама. – Если у тебя, молодой человек, снова змея в спальне…

– Да нет же! – мотнув головой, заверил ее Томми. – Нет у меня там никаких змей!

Ужин он проглотил почти не жуя и вновь помчался наверх.

Пока его не было, крохотные создания закончили строить хижины из листьев латука. Теперь часть их спряталась внутрь, а остальные бродили по клетке, исследуя каждый ее уголок.

Томми уселся возле комода и снова замер, не сводя с человечков глаз. Надо же, умные… Куда сообразительнее белых крыс, которых он когда-то держал у себя. И чистоплотнее, кстати: вмиг догадались, зачем в клетке песок. Умные… и при этом совершенно ручные.

Выждав еще немного, Томми запер покрепче дверь спальни. Затаив дух, он отпер клетку, широко распахнул боковую дверцу, сунул внутрь руку, поймал одного из человечков, вынул из клетки и осторожно раскрыл ладонь.

Человечек, крепко вцепившись в его палец, бросил взгляд вниз, уставился на Томми и лихорадочно замахал антеннами.

– Не бойся, – подбодрил его Томми.

Крохотный человечек с опаской поднялся на ноги, огляделся, прошел по ладони Томми к запястью и неторопливо, поглядывая по сторонам, вскарабкался наверх, к плечу. На плече он остановился, выпрямился во весь рост и взглянул мальчишке в лицо.

– Да, ты куда меньше меня, – сказал ему Томми.

Вынув из клетки второго человечка, он выпустил обоих на кровать. Долгое время человечки расхаживали по покрывалу, а еще несколько, подойдя к распахнутой дверце, с опаской, поодиночке, выбрались на комод. Один из них, отыскав гребень Томми, осмотрел его, подергал зубья. Вскоре к нему присоединился второй, но, сколько бы крохи ни дергали, ни тянули к себе зубья гребня, добиться чего-либо им все никак не удавалось.

– Чего вы хотите-то? – спросил их Томми.

Спустя какое-то время человечки оставили гребень в покое: внимание их привлек валявшийся на комоде никель[4]. Один из них ухитрился поднять монету и перевернуть на ребро и, поразмыслив, толкнул никель вперед. Никель, стремительно набирая скорость, покатился к краю комода. Крохотные человечки переполошились, в смятении бросились за ним, но никель со звоном упал на пол.

– Осторожнее! – предостерег их Томми.

Нет, ему вовсе не хотелось, чтоб с человечками хоть что-то стряслось! На новых питомцев у него уже было множество планов. Соорудить для них всякие штуки – тележки для катания, качели, горки вроде тех, что Томми видел в блошином цирке – проще простого. Вдобавок они куда умнее блох и много с чем смогут справиться. Обучить их – и можно за деньги показывать.

Может, Томми даже на гастроли с ними поедет. Может, о нем даже в газетах напишут!

Мысли мелькали в голове одна за другой. С такими человечками чего только не придумаешь! Возможностям нет конца… вот только начинать нужно потихоньку, без спешки, с умом.

На следующий день Томми взял одного из человечков с собой в школу, посадив его в банку из-под варенья, а саму банку спрятал в карман. В крышке банки он проделал несколько дырочек, чтоб человечек не задохнулся.

На перемене Томми показал человечка Дэйву и Джоан Грантам. Оба пришли в восхищение.

– Где раздобыл такого? – выдохнул Дэйв.

– Секрет фирмы.

– Может, продашь?

– Еще чего! Это тебе не крыса.

– Он же голый совсем, – покраснев, заметила Джоан. – Скажи ему: пускай оденется, да поскорее.

– А ты им одежду сшить сможешь? У меня, кроме этого, еще восемь есть. Четверо мужчин и четыре женщины.

У Джоан загорелись глаза.

– Смогу… если мне одного подаришь.

– И не мечтай. Они мои.

– А откуда они взялись? Кто их, таких, вырастил?

– Не твоего ума дело.

* * *

Вначале Джоан сшила маленькие одежки для четырех женщин – крохотные юбки и блузы. Томми сунул одежду в клетку, и озадаченные человечки столпились вокруг кучки обновок, не понимая, что с ними делать.

– Ты лучше покажи им, – посоветовала Джоан.

– Показать? Вот уж фиг тебе!

– Тогда дай я сама их одену.

Вынув из клетки первую же подвернувшуюся под руку женщину, Джоан бережно облачила ее в юбку и блузу и вернула на место.

– А теперь поглядим, что будет дальше.

Человечки сгрудились вокруг одетой женщины, с любопытством щупая ткань одежды, и вскоре принялись делить между собой оставшиеся костюмчики: одним достались юбки, другим блузы.

Томми хохотал до упаду.

– Уж лучше сшей для мужчин штаны. Пускай все ходят одетыми.

Двое человечков, вынутые из клетки, увлеченно забегали вдоль его рук, от плеча до ладони.

– Осторожнее, – предупредила Джоан, – а то потеряешь. Вдруг убегут?

– Не убегут, они ручные. Ученые. Вот я тебе покажу кое-что.

С этим Томми выпустил человечков на пол.

– У нас игра одна есть. Гляди.

– Игра? Какая?

– Они прячутся, а я их ищу.

Человечки бросились врассыпную, на поиски укрытий, и вмиг попрятались кто куда. Томми, опустившись на четвереньки, заглянул под комод, пошарил под покрывалом. Из-под покрывала раздался тоненький писк. Первый нашелся!

– Видала? Им нравится.

Найденных человечков Томми одного за другим относил в клетку. Поиски последнего затянулись надолго: этот влез в ящик комода, забрался в мешочек с разноцветными стеклянными шариками и зарылся в шарики с головой.

– Умные какие, – восхитилась Джоан. – Может, все же подаришь мне хоть одного?

– Нет, – отрезал Томми. – Человечки – мои. Я ни за что с ними не расстанусь и никому их не отдам!

* * *

На следующий день, после школы, он снова встретился с Джоан. К этому времени она сшила крохотные штаны и рубашки для мужчин.

– Вот, держи, – сказала она, вручив ему одежки. – Надеюсь, впору придутся.

– Спасибо, – ответил Томми, пряча обновки для человечков в карман.

Отправившись домой вместе, оба срезали путь через пустырь. У края пустующего участка сидели кружком, увлеченные игрой в шарики, Дэйв Грант и еще несколько мальчишек.

– Кто выигрывает? – остановившись рядом, спросил Томми.

– Я, – отозвался Дэйв, не поднимая взгляда.

Томми припал на колено возле него и протянул к нему сложенную горстью ладонь.

– Дай-ка я тоже сыграю. Не жадничай, одолжи свой агатик!

Но Дэйв отрицательно покачал головой.

– Отвали, – буркнул он.

– Одолжи, не жадничай. Всего один удар, – пообещал Томми, пихнув его кулаком в плечо. – А еще… а еще я вот что тебе скажу…

И тут их обоих накрыла тень.

Томми поднял взгляд и вмиг побледнел.

Безмолвно взирая на мальчика, Эдвард Биллингс оперся на зонтик так, что его стальной наконечник глубоко ушел в рыхлую землю. Морщинистое лицо старика сделалось жестким, суровым, глаза будто превратились в пару водянисто-голубых камешков.

Томми медленно поднялся на ноги. Остальные мальчишки разом притихли. Некоторые, подхватив с земли шарики, поспешили отползти подальше.

– Вам чего? – хотел было спросить Томми, однако из пересохшего горла вырвался только невнятный хрип.

Казалось, холодный, пристальный, без капли добродушия взгляд Биллингса пронизывает его насквозь.

– Ты унес их. И должен вернуть. Немедленно, – жестко, бесцветно сказал он, протянув к мальчику руку. – Где они?

– О чем это вы? – подавшись назад, пробормотал Томми. – Какие еще «они»?

– Проект. Проект C. Ты выкрал их у меня из квартиры. И я хочу получить их обратно.

– Ничего я не крал! Что вы такое мелете?

Биллингс повернулся к Дэйву Гранту:

– Ты ведь о нем говорил, не так ли?

– Ага, – кивнув, подтвердил Дэйв. – Я их сам видел. Он их у себя в комнате держит. Никого близко не подпускает.

– Так вот, ты явился ко мне и украл их. Зачем? – спросил Биллингс, угрожающе придвинувшись к Томми. – Зачем ты унес их? На что они тебе?

– Вы оба с ума спятили, – проворчал Томми, однако его голос предательски дрогнул.

Дэйв Грант не ответил ни слова и робко отвел взгляд в сторону.

– Вранье все это! – чуть увереннее объявил Томми.

Биллингс шагнул к нему. Холодные, древние пальцы старика глубоко впились в плечи.

– Верни их мне! Мне они необходимы. Я в ответе за них.

– Пустите! – возмутился Томми, кое-как высвободившись из его рук. – Нет у меня их с собой… то есть…

– Выходит, они действительно у тебя. Дома. В спальне. Неси их сюда. Ступай и принеси. Всех девятерых.

Слегка осмелев, Томми сунул руки в карманы.

– Ну, не знаю, не знаю… а вы что мне дадите взамен?

Биллингс сверкнул глазами и угрожающе вскинул руку.

– Взамен?! Ах ты малолетний…

Мальчишка поспешно отпрыгнул назад.

– Черта с два вы меня заставите их вернуть! Над нами у вас никакой власти нет, – с торжествующей, дерзкой улыбкой заявил он. – Вы сами так говорили, я помню. Нет у вас власти над нами, и все тут!

Лицо Биллингса сделалось тверже гранита.

– Но их-то я заберу. Они ведь принадлежат мне.

– Только попробуйте – я сразу же копов вызову. И отца позову на помощь. Как вам понравится с папкой и копами дело иметь?

Лицо Биллингса налилось жутким свекольным румянцем. Крепко стиснув рукоять зонтика, старик открыл было рот, но тут же закрыл его, не сказав ни слова. Томми тоже умолк. Остальные мальчишки – перепуганные, притихшие – таращились на обоих во все глаза.

Вдруг Биллингс, задумчиво наморщив лоб, окинул взглядом россыпь шариков в небрежно вычерченном на земле кругу. В холодных глазах его блеснули искорки.

– Тогда вот что. Я… я готов сыграть с тобой. На них.

– Что?

– Сыграем в эту игру. С шариками. Выиграешь – можешь оставить их у себя. А если выиграю я, тут же вернешь их мне. Всех до единого.

Томми, призадумавшись, перевел взгляд с мистера Биллингса на круг под ногами.

– То есть если я выиграю, вы даже не попытаетесь их забрать? Оставите мне… насовсем?

– Именно.

– Ладно, идет, – отступив еще на шаг, согласился он. – Выиграете – получите их обратно, а если выиграю я, они принадлежат мне, и вы распрощаетесь с ними навсегда.

– Неси их сюда сейчас же.

– Хорошо. Пойду принесу.

«И свой агатик прихвачу заодно», – мысленно добавил Томми.

– Я подожду здесь, – проворчал мистер Биллингс, стиснув зонтик в огромных ладонях.

– Я мигом, – заверил его мальчик и помчался домой.

С крыльца он сбежал, перемахивая разом через две ступеньки.

К парадной двери следом за ним подошла мать.

– Снова на улицу? Ну, знаешь, каждый вечер гулять допоздна не годится. Не появишься дома через полчаса, на ужин не получишь ни крошки!

– Ладно, через полчаса буду! – крикнул ей Томми и вихрем понесся вдоль улицы, крепко прижимая к груди сигарный ящичек.

Ящичек подрагивал, ерзал под оттопыренной курткой, но Томми бежал и бежал, жадно хватая ртом воздух.

Мистер Биллингс по-прежнему в безмолвном ожидании стоял на краю пустыря. Солнце почти зашло. Близился вечер. Мальчишкам пришлось разойтись по домам. Стоило Томми пересечь границу незастроенного участка, недобрый студеный ветер всколыхнул сорные травы, принялся яростно трепать его штанины.

– Принес? – сурово спросил мистер Биллингс.

– Конечно. Договорились же.

Остановившись, Томми кое-как перевел дух. Грудь после быстрого бега ходила ходуном. Неторопливо запустив руку под куртку, он вынул из-за пазухи увесистый сигарный ящичек, сдернул перетягивавшую его резинку и самую малость приподнял крышку.

– Вот, глядите.

Мистер Биллингс, часто, хрипло дыша, придвинулся ближе. Томми поспешно захлопнул крышку, снова перетянул ящичек резинкой и опустил его наземь.

– Сначала игра. Они мои… если только вам не удастся отыграть их.

– Хорошо, – сдался Биллингс. – Тогда начнем.

Томми, пошарив в карманах, отыскал агатик, осторожно поднял его к глазам. В меркнущем свете солнца большой красно-черный шарик замерцал, заиграл белыми и песчано-желтыми кольцами – будто необъятная, фантастической твердости сфера Юпитера в ночном небе.

– Поехали, – объявил он.

Опустившись на колени, он начертил на земле неровный круг и высыпал внутрь шарики из мешочка.

– А у вас-то есть?

– Что?

– Шарики. Бить вы чем собираетесь?

– Одним из твоих.

– Ладно, – согласился Томми, забрав из круга шарик и бросив его старику. – Кто первый бьет? Хотите я?

Биллингс кивнул.

– Прекрасно.

Хитро улыбнувшись, Томми зажмурил глаз, тщательно прицелился. На миг его тело застыло, напружинилось, словно полоска стали. Удар! Шарики глухо застучали, зазвенели, один за другим выкатываясь из круга в густую траву. Неплохо, очень неплохо!

Томми собрал выигрыш и ссыпал шарики, выбитые за черту, в полотняный мешочек.

– Теперь моя очередь? – спросил Биллингс.

– Нет. Видите, мой агатик остался в кругу? Значит, я бью еще раз.

Снова присев на корточки, Томми прицелился. Удар!

На этот раз из круга выкатилось всего три шарика, однако его агатик по-прежнему не пересек черты.

– Опять я бью, – с довольной улыбкой пояснил Томми.

Почти половина уже у него… Припав на колено, мальчишка затаил дух, прицелился. В кругу двадцать четыре штуки. Еще четыре, и победа за ним. Всего четыре…

Удар! Два шарика пересекли черту… но следом за ними из круга выкатился, ускакал в траву и его агатик.

Томми подобрал оба шарика и агатик. Теперь у него набралось девятнадцать. В кругу – еще двадцать два.

– О’кей, – нехотя пробормотал он, – теперь ваша очередь бить. Давайте.

Эдвард Биллингс, кряхтя, покачнувшись, припал на колено, неуверенно повертел в руках шарик. Лицо старика посерело в сумерках.

– Вы что, в шарики не играли ни разу в жизни? – догадался Томми. – Не знаете, как битку держат?

– Действительно, – кивнул Биллингс, – понятия не имею.

– Указательный палец вот так согните, крючком. Сюда, на сгиб, кладите шарик, – пояснил Томми, глядя, как шарик, будто живой, выскальзывает из негнущихся старческих пальцев.

Наконец Биллингс, подобрав оброненный шарик, ухватил его как положено.

– Теперь большой палец вот так, внутрь, согните, и ногтем по шарику – раз! Вот так. Давайте покажу.

Согнуть непослушные пальцы старика как требуется и вложить в них шарик удалось не сразу. Наконец Томми выпрямился.

– Давайте, бейте. Посмотрим, что у вас выйдет.

Целился старик долго, долгое время разглядывал шарики в кругу. Рука его заметно дрожала; хриплые, глубокие вздохи разносились во влажном вечернем воздухе далеко-далеко.

Но вот старик искоса взглянул на сигарный ящичек, мирно лежавший неподалеку, в тени, вновь перевел взгляд в круг, шевельнул большим пальцем, и…

Круг озарился яркой, слепящей вспышкой. Томми, невольно вскрикнув, прижал ладони к глазам. Весь мир закружился, закачался, кренясь то вправо, то влево. Не устояв на ногах, Томми рухнул в сырую траву. В висках загудело. Кое-как сев, мальчик протер глаза, помотал головой, сощурился, но разглядеть ничего не смог.

Наконец россыпь искр в воздухе поугасла. Моргнув, Томми огляделся.

Круг оказался пуст. Внутри не осталось ни шарика. Биллингс выиграл все.

Томми оперся о землю. Ладонь обожгло так, что он, вздрогнув, отдернул руку. Рядом, в траве, мерцала огоньком капелька расплавленного, докрасна раскаленного стекла. Повсюду вокруг, в гуще покрытых росой сорняков, сияли, мало-помалу остывая, темнея, капли стекла – осколки тысячи тлеющих, гаснущих звезд.

Эдвард Биллингс, медленно выпрямившись, потер ладонь о ладонь.

– Какое счастье, что все это кончилось, – прокряхтел он. – Староват я уже, чтобы так спину гнуть.

Взгляд старика остановился на сигарном ящичке, лежавшем в траве.

– Ну вот. Теперь они вернутся ко мне, и я смогу продолжить работу.

Подняв и сунув под мышку ящичек, Биллингс подобрал зонтик и заковылял к тротуару у края пустыря.

– Прощай, – приостановившись, сказал он.

Но Томми не ответил ни слова, и Биллингс, крепко прижимая ящичек к боку, поспешил восвояси, домой.

Порядком запыхавшийся, он поднялся к себе, отшвырнул в угол черный зонтик и сел к столу, а сигарный ящичек поставил перед собой. Какое-то время старик, переводя дух, сидел и безмолвно глядел на коричневый с белым ящичек из дерева и картона.

Он победил. Он вернул их назад. Они снова в его руках – и как раз вовремя: дата сдачи отчета практически на носу.

Сбросив пиджак и жилетку, Биллингс засучил рукава. Все его тело била легкая дрожь. Повезло ему. Посчастливилось. Контроль над разновидностью B предельно ограничен. Можно сказать, эти создания уже вне юрисдикции, в этом-то и заключается корень проблемы. Оба прежних вида – и A, и B – сумели освободиться от надзора. Взбунтовались, отказались повиноваться распоряжениям и, таким образом, вышли за рамки замысла.

Но эти-то, проект C, – вид совсем новый. Теперь все зависит от них. Да, на время они от него ускользнули, однако теперь снова в его руках. Под неусыпным контролем, как и было задумано. Под надзором и руководством.

Освободив ящичек от резинки, Биллингс медленно, осторожно приподнял крышку.

Крохотные создания тут же ринулись на свободу. Быстро. Со всех ног. Одни помчались направо, другие налево – двумя цепочками, склонив головы, устремились прочь. Первый, достигнув края стола, спрыгнул вниз, приземлился на коврик и, не устояв на ногах, покатился кубарем. За ним на пол спрыгнул второй, третий…

Очнувшийся от оцепенения Биллингс лихорадочно взмахнул рукой в попытке поймать беглецов. К этому времени на столе их осталось лишь двое. Одному удалось ускользнуть, а вот второй… Схватив его, Биллингс крепко-накрепко сжал кулак. Заметив это, товарищ изловленного тут же развернулся к нему. В руках он сжимал щепку – тоненькую лучинку, оторванную от стенки сигарного ящичка изнутри.

Бросившись к Биллингсу, человечек с разбегу вонзил острый конец щепки в его палец.

Старик, ахнув от боли, невольно разжал пальцы. Пленник, выпавший из ладони, кувырком покатился по столу, но его товарищ тут же помог ему встать, поволок за собой, к краю столешницы, и оба разом спрыгнули вниз.

Биллингс, нагнувшись, потянулся к ним. Человечки во всю прыть бросились к двери на веранду. Один из них круто свернул к стене, к торчавшей из розетки вилке настольной лампы, и что было сил дернул за шнур. На помощь ему устремился второй. Оба дернули разом. Вилка подалась, выскользнула из розетки, настольная лампа погасла, и комната погрузилась во мрак.

Нащупав стол, Биллингс рывком выдвинул один из ящиков, вывалил содержимое на пол, ощупью отыскал спичечный коробок и чиркнул толстой серной спичкой.

Увы, пока он возился со спичками, человечки успели удрать на веранду.

Биллингс поспешил за ними. На ветру огонек спички угас, и старик зажег новую, прикрыв пламя ладонью.

Тем временем человечки добежали до перил, перебрались через их основание и, цепляясь за стебли плюща, канули вниз, в темноту.

Биллингс бросился следом, к краю веранды, но было поздно: человечков и след простыл. Все девять, спустившись с карниза, скрылись во мраке ночи.

Опрометью бросившись вниз, старик вылетел на заднее крыльцо, спрыгнул на землю и поспешил за угол, к стене, заросшей плющом.

Ни шороха. Ни движения. Мертвая тишина. Подопечных – как не бывало.

Сбежали. Ушли. Разработали план бегства и привели его в действие. Двумя колоннами устремились в противоположные стороны, как только он поднял крышку. Безупречный расчет и безукоризненное исполнение.

С трудом волоча ноги, Биллингс поднялся к себе, распахнул дверь кабинета и, шумно отдуваясь, остановился, не в силах справиться с пережитым потрясением.

Подопечные скрылись. Проект C завершился, не успев даже начаться. Закончился неудачей, как и оба прежних. Точно таким же образом. Бунт, независимость. Выход из-под надзора и из-под контроля. В свое время проект A подал дурной пример проекту B, а от них ту же заразу подцепил проект C.

Биллингс устало уселся за письменный стол. Долгое время сидел он, не двигаясь, в молчаливых раздумьях и постепенно понял: его вины в поражении нет. То же самое происходило и ранее, причем не раз, дважды, а значит, произойдет вновь. Каждый новый проект, заразившийся недовольством предыдущего, передаст его следующему, и этому не будет конца. Сколько проектов ни разработай и ни осуществи, итог выйдет один. Бунт. Бегство. Отклонение от замысла.

Спустя какое-то время Биллингс придвинул к себе громадный том с отчетом, неторопливо открыл книгу там, где остановился, и вынул из переплета весь последний раздел, «Заключение». Сворачивать и списывать в утиль текущий проект ни к чему. Этот проект нисколько не хуже любого другого. Каждый из них завершится тем же – точно таким же крахом.

И это ему следовало понять, едва взглянув на подопечных. Как только мальчишка приподнял крышку. Все подопечные оказались одетыми. Одетыми в крохотные костюмчики. Совсем как те, прежние, в давние-давние времена.

Пузыри преткновения

Выбравшись из наземного автомобиля, Натан Халл полной грудью вдохнул утреннюю прохладу и пересек мостовую пешком. Мимо, урча двигателями, катили первые робогрузовики, решетка водосточного люка жадно всасывала накопившийся за ночь мусор. На миг его внимание привлек исчезающий в щели газетный заголовок:

«ПРЯМОЙ ПУТЬ К АЗИАТСКОМУ КОНТИНЕНТУ: ТИХООКЕАНСКИЙ ТУННЕЛЬ ЗАВЕРШЕН!»

Заложив руки в карманы, Халл отошел от перекрестка и двинулся к дому Фарли.

Мимо обычного магазина «Уорлдкрафт» под столь же обычным крикливым рекламным лозунгом: «Собственный мир для каждого!» вдоль короткой дорожки, окаймленной травой, к наклоненному вперед, нависшему над крыльцом выступу парадного входа… Одолев три ступени из поддельного мрамора, Халл махнул ладонью перед лучом кодового замка, и дверь плавно растаяла в воздухе.

В здании царила мертвая тишина. Отыскав трубу подъемника, ведущую на второй этаж, Халл взглянул вверх. Нет, ничего. Ни звука. Однако из проема трубы веяло теплом и едва уловимыми запахами – знакомыми запахами пищи, людей и прочего. Может, уже разъехались? Нет, быть этого не может: сегодня же только третий день. Должно быть, все где-то рядом – к примеру, поднялись на террасу на крыше.

Поднявшись на второй этаж, Халл снова не обнаружил поблизости ни души, однако откуда-то издали донесся шум – звонкий смех, мужской голос, голос девушки… возможно, Джулии. Хорошо, если так. Если так, значит, она еще не в отключке.

Как правило, торжества по поводу очередного Конкурса начинают перерастать в дебош именно к этому времени, где-то на третий-четвертый день…

Собравшись с духом, Халл выбрал дверь наугад. Дверь послушно растаяла, но в комнате за ней тоже не оказалось ни одного из гостей. Диваны, пустые бокалы, битком набитые пепельницы, порожние ампулы из-под стимуляторов, разбросанная повсюду одежда…

Тут-то в комнату откуда ни возьмись и ввалилась Джулия Марло об руку с Максом Фарли, а следом за ними еще полдюжины человек – возбужденные, раскрасневшиеся, в глазах едва ли не лихорадочный блеск. Войдя в комнату, все они остановились.

– Нат?!

Отстранившись от Фарли, Джулия без оглядки бросилась к Халлу.

– Нат! Неужели уже так поздно?

– Третий день в разгаре, – ответил Халл. – Хелло, Макс.

– Хелло, Халл. Присаживайся, чувствуй себя как дома. Чем тебя угостить?

– Ничем. Нам пора. Джулия…

Фарли, взмахом руки подозвав робанта, подхватил с подноса на его груди пару бокалов.

– Держи, Халл. Хоть один-то бокальчик выпить успеешь.

В дверях появился Барт Лонгстрит об руку со стройной, гибкой блондинкой.

– Халл? Ты уже здесь? Так быстро?

– Третий день. Я заехал за Джулией. Если она еще не передумала уходить.

– Не надо ее забирать! – запротестовала стройная блондинка. Из одежды на ней имелся только халатик-«косоглаз», невидимый, если смотреть искоса, однако матовый, искристый, точно струи фонтана, когда смотришь на него прямо. – Жюри как раз совещается! Там, в общем зале. Побудьте с нами. Настоящее веселье только начинается!

С этими словами она подмигнула Халлу. Глаза ее под распухшими, густо-синими веками остекленели, будто спросонья.

Халл оглянулся на Джулию.

– Если хочешь остаться…

Джулия нервно стиснула его локоть, придвинулась ближе и, продолжая заученно улыбаться, шепнула на ухо:

– Нат, ради всего святого, увези меня отсюда, да поскорее. Пожалуйста! Я больше не выдержу.

В голосе ее слышалась горячая мольба, глаза лихорадочно блестели, напрягшееся, напружинившееся тело тряслось мелкой дрожью.

– О’кей, Джулия, едем. Может, позавтракаем где-нибудь по дороге. Ты когда ела в последний раз?

– Дня два назад… кажется. Не помню, – с запинкой ответила Джулия. – Жюри уже совещается. Господи, Нат, видел бы ты…

– Ну нет, пока судьи не вынесут решения, уезжать не годится, – пророкотал Фарли. – Думаю, они вот-вот закончат. А ты не участвуешь, Халл? Так ничего от себя и не выставил?

– Нет, не выставил.

– Но у тебя же наверняка есть свой…

– Не-а. Нет, как ни жаль, – с легкой иронией в голосе ответил Халл. – Нет у меня своего мира, Макс, и не будет. Видеть их не могу.

– Многое упускаешь, – с глуповатой, блаженной улыбкой, качнувшись на пятках, сказал Макс. – Праздник нынче – просто на славу. Лучшие Конкурсные торжества за многие месяцы. И ведь это все только разминка! Настоящее веселье начнется после объявления победителя.

– Я в курсе, – заверил его Халл, поспешно увлекая Джулию к спусковой трубе. – Пока, Барт, до встречи. Звони, когда выберешься отсюда.

– Постой! Погоди! – внезапно пробормотал Барт, склонив голову набок. – Все! Жюри закончило совещаться. Сейчас объявят, кто выиграл.

Развернувшись, Барт устремился к дверям в общий зал. Остальные, охваченные волнением, последовали за ним.

– Халл, Джулия, вы с нами?

Халл бросил взгляд на девушку.

– Ладно, задержимся на минутку.

Оба нехотя двинулись следом за всеми.

Навстречу им хлынула волна шума. В огромном зале, заполняя его до краев, бурлила, бушевала толпа народу.

– Я выиграла! Выиграла! – вне себя от восторга кричала Лора Беккер.

Вокруг нее к столу с выставленными на конкурс работами, толкаясь, пробивая себе путь локтями, рвались, подхватывали свои работы другие участники. Голоса их звучали все громче и громче, сливались в зловещий, нестройный гул. Робанты безмятежно сдвигали в стороны мебель и светильники, освобождая пространство. Просторный зал стремительно скатывался в откровенное безумие: накал всеобщей истерии рос на глазах.

Пальцы Джулии сомкнулись на локте Халла крепче прежнего.

– Я так и знала. Идем. Идем отсюда, пока не началось.

– Что именно?

– Да ты только послушай их! – В глазах Джулии замерцали искорки страха. – Идем, Нат! С меня хватит. Я этого больше не вынесу.

– Так я ведь тебя заранее предупреждал.

Джулия с блеклой улыбкой схватила поданное робантом пальто, продела руки в рукава и принялась поспешно застегивать пуговицы.

– Предупреждал, уж это точно. Признаю. Предупреждал. А теперь идем отсюда, ради всего святого! – Развернувшись, она устремилась сквозь толпу к спусковой трубе. – Едем отсюда скорее. Позавтракаем где-нибудь. Ты был полностью прав. Подобные вещи не для нас с тобой.

Тем временем Лора Беккер, пухлая, с виду лет около сорока, поднималась на сцену, к столу жюри. Халл приостановился, глядя, как победительница, женщина необъятной толщины, с неимоверным трудом одолевает ступеньку за ступенькой. В немигающем свете множества прожекторов химически откорректированные черты ее лица посерели, обмякли, словно оплывающий свечной воск. Третий день празднования брал свое: усталость явственно проступала на лицах множества стариков, пробиваясь даже сквозь рукотворные маски.

Наконец Лора поднялась на сцену.

– Глядите! – во весь голос выкрикнула она, подняв свое произведение над головой.

Пузырь от «Уорлдкрафт» засверкал в лучах прожекторов, и Халл невольно восхитился его красотой. Если мир, заключенный внутри, не уступает внешней оболочке…

Включенный Лорой пузырь вспыхнул звездой, засиял ярче прежнего. Зал разом стих, все взгляды устремились в сторону экспоната-победителя – мира, взявшего первый приз, одержавшего верх над произведениями прочих участников.

Действительно, Лора потрудилась на славу. Даже Халл не мог этого не признать. Как только она увеличила изображение микроскопической центральной планеты, собравшиеся в один голос ахнули от восторга.

Выдержав паузу, Лора снова увеличила изображение. Центральная планета придвинулась ближе, демонстрируя всем и каждому бледно-зеленые океанские волны, лениво, одна за другой, катящиеся к невысокому берегу. Вскоре в поле зрения появился и огромный город: башни, изящные ленты широких улиц, виадуки из стали и золота. В небесах, согревая город, сияла пара солнц-близнецов. Мириады жителей города спешили куда-то, каждый по своим делам.

– Чудесно, – негромко сказал Барт Лонгстрит, подойдя к Халлу и остановившись рядом. – Впрочем, старая ведьма занимается этим уже шестьдесят лет. Как тут не победить? Она ведь ни одного Конкурса на моей памяти не пропустила.

– Да, превосходно, – признала и Джулия, однако ее похвала прозвучала не слишком убедительно.

– Похоже, вы ко всему этому равнодушны, – заметил Лонгстрит.

– Больше скажу: мне просто плевать!

– Ей уйти отсюда не терпится, – пояснил Халл, увлекая Джулию к спусковой трубе. – До скорого, Барт.

Барт Лонгстрит кивнул.

– Да, понимаю, о чем ты. И во многих отношениях с вами согласен. Не возражаешь, если я…

– Глядите же! – истошно выкрикнула Лора Беккер, раскрасневшаяся как свекла, и увеличила изображение до максимума. Микроскопический город сделался виден во всем своем великолепии. – Видите их? Видите?!

Обитатели города тоже предстали перед собравшимися в мельчайших подробностях. Бессчетные тысячи горожан – кто пешком, кто в машинах – деловито торопились куда-то, потоками текли по ажурным галереям, паутинками соединявшим высотные здания невиданной красоты.

Учащенно, с натугой дыша, Лора подняла пузырь над головой и обвела взглядом зал. Воспаленные глаза ее заблестели, замерцали нездоровым огнем. Ропот возбуждения в зале усилился, достиг высшей точки. Бесчисленные обладатели пузырей «Уорлдкрафт» взволнованно, в нетерпении, подняли собственные произведения на высоту груди.

У Лоры отвисла челюсть, из уголков рта на подбородок, заполняя складки обвисшей кожи, потекли струйки слюны. Скривив губы, конвульсивно всколыхнув дряблой, точно тесто, грудью, победительница подняла пузырь еще выше. Лицо ее исказила отвратительная, дикая гримаса, жирные бока и живот жутко затряслись, заходили ходуном… и пузырь «Уорлдкрафт», с размаху брошенный ею вниз, под ноги, лопнул, разбившись о помост сцены.

Лопнув, пузырь разлетелся на тысячу кусочков. Осколки стекла, обломки металла и пластика, шестерни, поперечины, трубки и прочие жизненно важные части деликатного механизма, приводящего пузырь в действие, брызнули во все стороны веером.

В зале тотчас же разверзся кромешный ад. Все прочие мировладельцы тоже принялись крушить, ломать, топтать собственные миры, дробя каблуками хитроумную электромеханическую начинку выставленных на Конкурс пузырей. Охваченные исступлением, вырвавшимся на волю по сигналу Лоры Беккер, не помня себя, все вокруг – и мужчины, и женщины – затряслись от страсти, от похоти, достойной Дионисийских оргий, один за другим разрушая, губя миры, старательно сотворенные собственными руками.

– Господи, – выдохнула Джулия, со всех ног ринувшись к выходу, и Лонгстрит с Халлом последовали за ней.

Лица блестят от пота, глаза горят лихорадочным, безумным огнем… Бессмысленно разинутые рты, ничего не значащие выкрики… Разорванная в клочья одежда сброшена на пол… Отчаянный визг поскользнувшейся, упавшей под ноги буйной толпы девушки тонет в поднявшемся шуме. За первой жертвой толпа сминает вторую. Общее исступление туманит головы. Толчея, вопли, стоны… и отовсюду, со всех сторон слышен жуткий, несмолкающий звон бьющегося стекла и скрежет металла, возвещающий гибель новых и новых миров.

Бледная от ужаса, Джулия едва ли не волоком вытащила Халла за порог и, содрогнувшись, прикрыла глаза.

– Я знала… предчувствовала. Три дня все к этому вот и шло. Все… все миры до единого – вдребезги… собственными руками…

Следом за Халлом с Джулией из зала вышел Барт Лонгстрит.

– Идиотизм какой-то, – сказал он, дрожащей рукой поднося к сигарете спичку. – Какой бес в них вселился? И ведь это уже не впервые. На прежних Конкурсах тоже порой ни с того ни с сего начинали ломать, крушить собственные миры. Зачем?! Чего ради?!

Халл подошел к спусковой трубе.

– Поехали с нами, Барт. Позавтракаем… и я расскажу, что сам обо всем этом думаю, а там уж – хочешь верь, хочешь нет.

– Секунду! – Барт Лонгстид выхватил из рук приблизившегося робанта свой «Уорлдкрафт». – Моя конкурсная работа. Не хотелось бы ее потерять.

Спрятав пузырь, он поспешил за Джулией с Халлом.

* * *

– Еще кофе? – спросил Халл, оглядев остальных.

– Не нужно, – пробормотала Джулия, со вздохом откинувшись на спинку кресла. – С меня достаточно.

– А я выпью, пожалуй, – сказал Барт, подтолкнув свою чашку к робокофеварке. Кофеварка, наполнив чашку, вернула ее назад. – Хорошо ты тут устроился, Халл. Уютно.

– Разве ты у меня здесь еще не был?

– Нет. Я ведь уже сколько лет к вам, в Канаду, не наезжал.

– Давай послушаем твои догадки, – негромко напомнила Джулия.

– Да, верно, – спохватился Барт. – Валяй. Я весь внимание.

Халл, сделав паузу, задумчиво взглянул через уставленный тарелками стол в сторону вещицы, мирно лежащей на подоконнике. В сторону работы, выставленной на Конкурс Бартом, заключенной в пузырь от «Уорлдкрафт».

– «Собственный мир для каждого», – с сарказмом процитировал он. – Вот уж лозунг так лозунг…

– Пэкмен его сам придумал, – напомнил Барт. – В молодости. Почти век тому назад.

– Он настолько стар?

– На процедурах держится. В его положении можно себе позволить…

– Ну да, разумеется.

Поднявшись на ноги, Халл подошел к окну и вернулся назад с пузырем в руках.

– Не возражаешь? – спросил он Барта.

– Конечно. Пожалуйста.

Халл щелкнул парой тумблеров на поверхности пузыря, и внутри появилось изображение. Миниатюрная планета, медленно вращающаяся вокруг оси, крохотное, иссиня-белое солнце… Увеличив масштаб, Халл пригляделся к планете.

– А что, неплохо, – признал он.

– Примитив! Поздний Юрский период. Сноровки мне не хватает. До стадии млекопитающих ни один мир еще не сумел довести. Шестнадцатая попытка, а дальше поздней юры – никак, хоть ты тресни.

Планету покрывали густые джунгли, окутанные зловонным маревом гнилостных испарений. Болота, огромные звери, кишащие в зарослях гниющих на корню папоротников, глянцевитые, вьющиеся кольцами тела рептилий, поднимающихся из вязких, курящихся паром трясин…

– Выключи, а? – пробормотала Джулия. – Я ими уже сыта по самое горло. На Конкурсе нам не одну сотню продемонстрировали.

Барт, забрав у Халла пузырь, выключил изображение.

– На Конкурсе мне ловить было нечего. Юрских джунглей для выигрыша маловато. Конкуренция там жесткая. Половина участников дорастила миры в пузырях до эоцена, а по крайней мере десятеро и до плиоцена дошли. Даже экспонат Лоры опередил остальные разве что самую малость. Цивилизаций, развившихся до градостроительства, я насчитал около полудюжины, однако ее оказалась почти такой же развитой, как мы.

– Шестьдесят лет опыта, – напомнила Джулия.

– Да, опыта ей не занимать, и усердия тоже. Лора – одна из немногих, для кого все это не забава, а настоящее увлечение. Дело всей жизни.

– Однако в итоге она крушит собственное творение, – задумчиво проговорил Халл. – Разбивает пузырь вдребезги… вместе с миром, над которым трудилась не один год. Терпеливо растила, вела от периода к периоду, дальше и дальше… и вдруг – раз! Превращает в обломки.

– Зачем? Зачем, Нат? – спросила Джулия. – Что побуждает их так поступать? Стараются, растят, развивают… и только ради того, чтоб уничтожить все одним махом?

Халл откинулся на спинку кресла.

– Началось все это, – заговорил он, – после того, как мы не нашли жизни ни на одной из других планет. После того, как наши исследовательские экспедиции одна за другой вернулись с пустыми руками. Восемь мертвых, безжизненных шариков, не годящихся даже для лишайников. Песок и камень. Бескрайние пустыни. И так – раз за разом, неудача за неудачей, от Меркурия до самого Плутона.

– Смириться с этим оказалось нелегко, – согласился Барт. – Правда, для нас-то те времена – давнее прошлое.

– Не такое уж давнее. Около века назад. Пэкмен, к примеру, их помнит. Понимаешь, мы так долго ждали полетов на ракетах, путешествий к иным планетам, а в конце концов не нашли там ничего…

– Будто Колумб, обнаруживший, что Терра на самом деле плоская, – вставила Джулия. – Вот край, а за краем – пустота. Бездна.

– Хуже! Колумб искал всего-навсего короткий путь в Китай. В случае неудачи ничто не препятствовало плавать по-прежнему, длинным. А вот мы, исследовав нашу систему и ничего не найдя, столкнулись с нешуточной проблемой. Люди надеялись, рассчитывали на новые миры, мечтали о новых землях в небе. О колонизации. О контакте с самыми разными расами. О межпланетной торговле, обмене минералами, продуктами культур… но главное – с замиранием сердца предвкушали первую посадку на планеты, населенные потрясающими, невиданными формами жизни.

– И вместо всего этого…

– Мертвые булыжники. Бросовые пустыни, не годящиеся для поддержания жизни, хоть нашей, хоть какой-либо другой. Представляешь, насколько глубокое разочарование постигло все слои общества?

– И вот тут-то Пэкмен подсунул людям эти пузыри, «Уорлдкрафт», – прибавил Барт. – Собственный мир для каждого! За пределами Терры – ничего интересного. Делать в космосе нечего. Улететь отсюда и переселиться в другой мир возможности нет. А раз нет, стало быть…

– Стало быть, сиди дома и твори себе собственный мир, – с кривой улыбкой подытожил Халл. – Слышали, кстати? Пэкмен недавно детскую версию в продажу пустил. Нечто вроде подготовительного, обучающего комплекта. Чтобы любой ребенок сумел постичь основы миростроительства еще до того, как получит пузырь!

– Но сам посуди, Нат, – заметил Барт Лонгстрит, – вначале пузыри казались идеей стоящей. Терру нам не покинуть, значит, будем строить собственные миры прямо здесь. Творить субатомные миры в замкнутой регулируемой среде. Порождаем жизнь, подсовываем ей препятствия и проблемы, вынуждаем эволюционировать, подниматься к новым и новым вершинам развития. Теоретически ничего дурного в этой идее нет. Времяпровождение, определенно творческое, не просто пассивное наблюдение вроде просиживания штанов перед телевизором. По большому счету миростроительство – высшая, идеальная разновидность искусства. Не зря же оно в скором времени заменило собой все развлечения, все пассивные виды спорта наряду с музыкой и живописью…

– Однако что-то пошло не так.

– Это уже после, – возразил Барт. – Поначалу миростроительство было занятием творческим. Каждый, купив себе пузырь «Уорлдкрафт», творил собственный мир. Развивал жизнь все дальше и дальше. Лепил ее, словно из глины. Управлял ею. Состязался с другими, чтобы проверить, кто сумеет создать самый развитый мир.

– Таким образом, пузыри решили еще одну серьезную проблему, – добавила Джулия. – Проблему досуга. Праздности. Работают за нас роботы, обслуживают нас, заботясь обо всех наших нуждах, робанты, и потому…

– Да, тоже проблема серьезная, – согласился Халл. – Избыток свободного времени, которое нечем занять. Плюс к этому – разочарование оттого, что наша планета оказалась единственной обитаемой планетой на всю систему. Казалось бы, пузыри Пэкмена решили их обе. Однако со временем на свет вылезло еще кое-что. Кое-что изменилось.

Потушив в пепельнице докуренную сигарету, Халл тут же закурил новую.

– Перемены я отметил сразу, – продолжал он. – Начались они десять лет назад, и с тех пор положение неуклонно становится все хуже и хуже.

– Но почему?! – воскликнула Джулия. – Объясни, наконец, почему все до единого бросили строить миры творчески, созидательно и начали их разрушать?

– Ты хоть раз видела, как дети отрывают мухам крылышки?

– Конечно. Но…

– Вот и тут то же самое. Садизм? Нет, не совсем. Скорее своего рода любопытство. Плюс упоение властью. Отчего дети ломают игрушки? Все по тем же причинам. И еще вот о чем нельзя забывать. Пузыри с мирами – всего-навсего субституты, занявшие место чего-то большего, а именно – обнаружения подлинной жизни на соседних планетах. Замена, откровенно сказать, дьявольски скромная. Неравноценная. Эти миры – все равно что игрушечные лодочки в ванне. Или модели ракет, с которыми ребятишки играют на каждом углу. Суррогаты, замещающие нечто подлинное. Почему люди увлекаются ими? Потому что лишены возможности исследовать настоящие, большие планеты. Потому что в каждом из них скопилась уйма энергии, которую не на что употребить. А сдерживаемая внутри энергия скисает. Перерастает в агрессию. Какое-то время люди возятся, нянчатся со своими мирками, растят их, но, наконец, латентная враждебность, ощущение обделенности и…

– Все это можно объяснить куда проще, – спокойно заметил Барт. – Твоя теория слишком усложнена.

– Чем же объяснишь происходящее ты?

– Природной склонностью человека к деструкции. Естественным человеческим желанием сеять смерть и разрушения.

– Нет в человеке ничего подобного, – категорически возразил Халл. – Человек все-таки не муравей. Его побуждения гораздо гибче. Инстинктивной «склонности к деструкции» в человеке не больше, чем инстинктивного желания резать из кости ножи для конвертов. У людей есть энергия, а во что она выльется, зависит от открытых перед каждым возможностей. В этом-то вся и беда. Каждый из нас наделен силами, желанием двигаться вперед, действовать, творить. Однако мы заперты, закупорены здесь, ограничены одной планетой. А потому покупаем пузыри «Уорлдкрафт» и творим себе крохотные мирки сами. Но ведь этих микроскопических миров для нас мало. Удовлетворения от них не больше, чем от игрушечной яхты для человека, всю жизнь мечтавшего выйти под парусом в море.

Барт приумолк, глубоко, надолго задумался.

– Возможно, так оно и есть, – наконец сказал он. – Логика – не подкопаешься. Однако что ты предлагаешь взамен? Если остальные восемь планет мертвы…

– Продолжать поиски. За пределами системы.

– Продолжаем. Ищем.

– А попутно искать другие, не столь искусственные, средства разрядки.

Барт, широко улыбнувшись, с любовью погладил пузырь.

– Тебе так кажется только потому, что тебя самого не цепляет. А я лично свой мир искусственным не считаю.

– Но большинство-то считает, – вставила Джулия. – Большинство ими не удовлетворено. Потому мы и ушли с Конкурсных торжеств.

Барт хмыкнул, задумчиво сдвинул брови.

– Согласен, свинством все обернулось. Мерзкое зрелище. Однако пузыри все же лучше, чем ничего. Что ты предлагаешь? Отказаться от пузырей? А чем тогда время занять? Просто сидеть, разговаривать?

– Нат побеседовать любит, – негромко заметила Джулия.

– Как и всякий интеллектуал, – усмехнулся Барт, стукнув кончиком пальца по рукаву Халла. – Ведь твое место на заседаниях Директората среди Интеллектуалов и Профессионалов? Серая полоса?

– А твое?

– Сам знаешь, синяя полоса. Производственники.

– Верно, – кивнул Халл. – Ты ведь работаешь в «Терран Спейсуэйз». На вас нынче вся надежда.

– Стало быть, ты предлагаешь отказаться от пузырей и попросту сидеть сложа руки. Блестящий выход из положения!

Халл слегка покраснел.

– Отказаться от них, хочешь не хочешь, скоро придется, а чем потом занять время – это уж смотри сам.

– То есть?

Халл повернулся к Лонгстриту. Глаза его засверкали огнем.

– Я подал на рассмотрение Директората законопроект. Законопроект о запрете пузырей «Уорлдкрафт».

Барт в изумлении разинул рот.

– О запрете… чего?!

– На каких основаниях? – оживилась и Джулия.

– Из нравственных соображений, – безмятежно ответил Халл. – И, думаю, мне удастся его пропихнуть.

Зал заседаний Директората гудел от множества голосов, отдающихся эхом под сводами потолка. Просторное помещение кишело множеством теней, силуэтов людей, рассаживающихся по местам, готовясь к началу очередных слушаний.

Председатель Директората, Элдон фон Штерн, стоял рядом с Халлом в сторонке, позади трибуны.

– Давайте-ка уточним еще раз, – сказал фон Штерн, нервно запустив пятерню в поседевшие волосы. – Итак, вы твердо намерены выступить с речью по поводу собственного законопроекта? Отстаивать его лично?

– Именно, – кивнул Халл. – Отчего бы нет?

– Счетно-аналитические машины прекрасно разберут законопроект по косточкам и представят каждому из членов Директората беспристрастный отчет. Красноречие давным-давно вышло из моды. Выступив с громкими эмоциональными призывами, в поражении можно не сомневаться. Члены Директората не станут вас даже…

– Ничего, рискну. Вопрос слишком важен, чтоб отдавать его на откуп машинам.

Халл обвел взглядом зал. Общая суматоха постепенно унималась. Представители самых разных слоев общества со всего света расселись по креслам. Одетые в белое владельцы недвижимости. Финансовые и промышленные магнаты в синем. Красные рубашки лидеров фабричных кооперативов и коллективных сельских хозяйств. Зеленые костюмы представителей и представительниц среднего класса, фракции потребителей. И, наконец, справа, на самом краю, его собственная, серая, полоса: врачи, юристы, ученые, педагоги – Интеллектуалы и Профессионалы, работники умственного труда всех мастей.

– Ничего. Рискну, – повторил Халл. – Хочу, чтоб законопроект был принят. Эту проблему давно пора решить.

Фон Штерн, пожав плечами, взглянул на Халла с нескрываемым любопытством.

– Как угодно. Но что вы имеете против «Уорлдкрафт»? Бодаться с таким могущественным синдикатом, знаете ли, затея малоперспективная. Кстати, сам Пэкмен тоже где-то здесь. Странно, что вы…

На спинке робокресла вспыхнула сигнальная лампа, и фон Штерн, оставив Халла, поднялся на трибуну.

– И правда, стоит ли выступать самому? – сказала Джулия, стоящая рядом с Халлом, в тени. – Может, он прав? Пускай законопроект анализируют машины.

Однако Халл молча вглядывался в море лиц, пытаясь отыскать Пэкмена. Да, вот и он, владелец «Уорлдкрафт». В безукоризненно белой рубашке Форрест Пэкмен казался древним, иссушенным старостью ангелом. Сидеть он предпочитал среди собственников, считая «Уорлдкрафт» недвижимым имуществом, а не промышленным предприятием. Класс собственников до сих пор был в обществе самым престижным.

Плеча Халла коснулся фон Штерн:

– Пора. Займите кресло и изложите свое предложение.

Халл поднялся на трибуну и уселся в просторное мраморное кресло. На бесчисленном множестве лиц в зале отражалось лишь нарочитое равнодушие.

– Условия предложения, с которым я хочу выступить, вы все прочли, – начал Халл. Голос его загремел из динамиков на столе каждого из членов Директората. – Я предлагаю признать деятельность «Уорлдкрафт Индастриз» общественно опасной, а недвижимые активы компании передать в собственность государства. Основания для этого можно изложить в нескольких фразах:

– Принципы действия и устройство продукции «Уорлдкрафт», управляемых субатомных универсумов, вам известны. Субатомных миров, микроскопических копий нашей пространственной координаты, существует бесконечное множество. Чуть менее ста лет тому назад «Уорлдкрафт» разработала метод, позволяющий с точностью до тридцати десятичных знаков управлять напряжением сил, воздействующих на данные микрокоординатные плоскости, и довольно простое электромеханическое устройство, при помощи которого управлять ими может любой взрослый человек.

– Эти устройства для управления обособленными областями субатомных координат начали производить и продавать неограниченному кругу лиц под лозунгом «Собственный мир для каждого!». Замысел в том, что владелец устройства в буквальном смысле слова становится владельцем целого мира, поскольку устройство обеспечивает полную власть над силами, управляющими субатомным универсумом, во всем аналогичным нашей с вами вселенной.

– Приобретая одно из выпускаемых «Уорлдкрафт» устройств, в обиходе – «пузырь», человек становится, ни много ни мало, владельцем настоящей вселенной и волен делать с ней все, что заблагорассудится. В справочных руководствах, прилагающихся к покупке, объяснено, как управлять миниатюрными мирами, чтобы в них зарождались первые формы жизни, и как затем ускорять их эволюцию, поощрять последовательную замену низших форм высшими, пока в итоге – при условии, что владелец достаточно умел – в его личной собственности не окажется цивилизация, достигшая культурного уровня, сопоставимого с нашим.

– В последние годы продажи этих устройств на наших глазах возросли настолько, что по крайней мере один субатомный мир с собственной цивилизацией есть почти у каждого. А еще эти годы стали свидетелями гибели множества личных вселенных, вместе с планетами и их обитателями разбитых, растоптанных владельцами в пыль.

– Увы, создавать высокоразвитые цивилизации, эволюционирующие с немыслимой быстротой, а затем собственными руками уничтожать их никакими законами не запрещено. Отсюда и мое предложение. Подумайте: эти миниатюрные цивилизации вовсе не иллюзорны. Каждая из них вполне реальна. Каждая существует в действительности. Микроскопические обитатели этих миров…

Собравшиеся в огромном зале нетерпеливо заерзали, закашляли, зароптали, некоторые вовсе отключили динамики на столах. Сбившийся с мысли Халл запнулся, похолодел. На лицах внизу, перед ним, не отражалось ничего, кроме скуки и холодного равнодушия. Собравшись с духом, он поспешно продолжил:

– В данный момент их обитатели находятся в полной зависимости от прихотей владельцев устройств. Если кому-то из нас вдруг захочется расправиться с их миром, наслать на них цунами, землетрясения, ураганы, пожары, повысить активность вулканов, уничтожить их без остатка, им нечего нам противопоставить.

– По отношению к этим миниатюрным цивилизациям мы – практически божества, способные мановением руки погубить бессчетные миллионы жизней. Поразить их молнией, сровнять с землей их города, круша крохотные здания, словно муравейники. Разбить весь их мир вдребезги, точно надоевшую игрушку, забаву, жертву любого нашего каприза.

Умолкнув, Халл оцепенел, напрягся всем телом в предчувствии недоброго. Часть членов Директората, не дождавшись завершения его речи, поднялись из-за столов и двинулись к выходу. На губах фон Штерна играла кривая саркастическая улыбка.

– Я, – смущенно продолжил Халл, – хочу добиться запрета на пузыри «Уорлдкрафт». Таков наш нравственный, гуманистический долг перед всеми цивилизациями, что…

С грехом пополам завершив выступление, он поднялся на ноги. Серая полоса Интеллектуалов и Профессионалов откликнулась на его речь жидкими аплодисментами. Одетые в белое собственники безмолвствовали. Производственники в синем тоже. «Красные рубашки» и потребители в зеленых костюмах также хранили гробовое молчание, держались бесстрастно, даже слегка насмешливо.

Холодея от явственного осознания поражения, Халл спустился с трибуны и вернулся назад, в кулуары.

– Мы проиграли, – пробормотал он. – Понять не могу, в чем дело…

Джулия взяла его под руку.

– Возможно, тут требовалась апелляция к другим чувствам. А может, машины еще…

Из сумрака выступил Барт Лонгстрит.

– Без толку, Нат. Не выгорит.

– Вижу, – кивнул Халл.

– Морализаторством «Уорлдкрафт» не одолеть. Это не выход.

Фон Штерн подал сигнал, и члены Директората начали голосовать. Счетные машины зажужжали, пробуждаясь к жизни. Потрясенный, раздавленный, Халл молча глядел в охваченный ропотом зал.

Вдруг впереди, заслонив обзор, возник чей-то силуэт. Раздосадованный, Халл отступил в сторону, чтоб лучше видеть, однако надтреснутый старческий голос остановил его.

– Жаль, мистер Халл, жаль. Удачи на будущее!

Халл оцепенел.

– Пэкмен? – пробормотал он. – Что вам угодно?

Вышедший из сумерек Форрест Пэкмен медленно, ощупью, точно слепой, двигался прямо к нему.

Барт Лонгстрит уставился на старика с нескрываемой неприязнью.

– Пойду, Нат. До скорого, – сказал он и, развернувшись на каблуках, двинулся прочь.

Джулия придержала его за локоть.

– Барт, тебе непременно…

– Да. Важное дело. Скоро вернусь.

С этим Барт Лонгстрит быстрым шагом направился в зал, к креслам фракции производственников, и Халл остался с Пэкменом один на один.

Видеть старика в такой близости ему еще не доводилось, и теперь Халл не без интереса наблюдал, как Пэкмен, опираясь на поручень робанта, ковыляет к нему.

Стар Форрест Пэкмен был очень: сто семь лет – не шутки. Жизнь в его древнем, иссохшем теле держалась лишь благодаря инъекциям гормонов, переливаниям крови и прочим невероятно сложным очистительным и омолаживающим процедурам. Шагая к Халлу, старик не сводил с него выцветших, глубоко запавших глаз, изо всех сил сжимал узловатыми пальцами поручень робанта, дышал с присвистом, с хрипотцой.

– Халл? Не возражаете, если я поболтаю с вами немного, до завершения голосования? Надолго не задержу, – сказал он, подслеповато глядя за спину Халла. – А кто только что ушел? Ничего не разгляжу…

– Барт Лонгстрит из «Спейсуэйз».

– Ах да, помню такого, помню. Спасибо вам, Халл, за весьма интересную речь. Она так живо напомнила мне былые дни. Все эти люди подобных вещей не помнят. Время теперь иное…

Сделав паузу, Пэкмен подождал, пока робант не утрет слюну с его губ и подбородка.

– А вот я прежде живо интересовался риторикой. Кое-кто из старых мастеров слова…

Пропуская старческий лепет мимо ушей, Халл с любопытством разглядывал Пэкмена. Неужели в этом дряхлом, еле живом старике действительно заключена вся мощь «Уорлдкрафт»? С виду и не подумаешь…

– Брайан, – хрипло, негромко шептал Пэкмен. – Уильям Дженнингс Брайан. Я его выступлений, разумеется, сам не слышал, но, по свидетельствам многих, оратором он был величайшим. Нет, ваша речь тоже недурна, но вы кое-чего не понимаете. Я выслушал вас со всем вниманием и скажу так. Достойные идеи у вас имеются, однако в людях вы разбираетесь из рук вон плохо. Кому в действительности интересны подобные…

Осекшись, старик негромко закашлялся, и робант тут же охватил его парой металлических опорных полуколец.

Халл в нетерпении шагнул мимо него, к залу.

– Голосование вот-вот завершится. Я хочу слышать, как. Если у вас ко мне дело, изложите все необходимое обычным порядком, памятной запиской.

Робант Пэкмена сдвинулся в сторону, преградив ему путь.

– На самом деле, Халл, – медленно, с дрожью в голосе продолжал Пэкмен, – подобными призывами не заинтересовать никого. Речь ваша хороша, спору нет, однако вам не хватает идеи. По крайней мере, пока. Но говорите вы очень неплохо. Лучшего выступления я давненько уже не слышал. Все эти юнцы с чисто умытыми рожицами, суетящиеся, будто конторские рассыльные…

Халл напряг слух: в зале оглашали результаты голосования. Туша бесстрастного робанта заслоняла весь вид, однако сухой, точно зола, шепот Пэкмена не мог заглушить объявления. Фон Штерн, поднявшись, зачитывал итоги подсчетов по фракциям.

– Итак, четыреста «против» при тридцати пяти «за». Предложение отклонено, – резюмировал он, бросив на стол табличные карточки и заглянув в план слушаний. – Далее на повестке дня…

Пэкмен за спиной Халла внезапно осекся, умолк, склонил набок голову, до жути напоминавшую обтянутый кожей череп. Глубоко запавшие глаза старика заблестели, на губах зазмеилась улыбка.

– Отклонено? Вот видите, Халл, за вас отдали голоса даже не все из «серых». Возможно, теперь вы послушаете, что я скажу?

Халл отвернулся от зала. Робант опустил руку.

– Все. Конец делу, – сказал Халл.

– Идем, – позвала его Джулия, в тревоге отодвинувшись подальше от Пэкмена. – Идем отсюда.

– Видите ли, – неумолимо продолжал Пэкмен, – у вас имеется потенциал. Задатки, достойные дальнейшего развития. Я в ваши годы держался таких же взглядов. Думал: если воззвать к нравственному чувству, люди непременно откликнутся. Однако люди вовсе не таковы, а мыслить, если хочешь чего-то достичь, нужно реалистически. Люди…

Но Халл едва слышал его сухой, надтреснутый шепот. Отклонен. Его законопроект отклонен. «Уорлдкрафт», миры в пузырях – все это будет продолжаться своим чередом. Как ни в чем не бывало. Конкурсные торжества, скопища измученных скукой, не знающих, куда девать избытки свободного времени, людей, пьющих, танцующих, сравнивающих созданные миры, пока праздник не перерастет в буйную, варварскую оргию разрушения. Снова и снова. До бесконечности.

– Бодаться с «Уорлдкрафт» никому не по силам, – негромко сказала Джулия. – Слишком она велика. Барт прав: пузыри прочно вошли в нашу жизнь, и если нам нечего предложить взамен, с этим придется смириться…

Из полумрака быстрым шагом вышел Барт Лонгстрит.

– Вы еще здесь? – буркнул он, взглянув на Пэкмена.

– Я проиграл, – сообщил ему Халл. – Голосование…

– Знаю, слышал. Но это уже неважно, – перебил его Лонгстрит, огибая Пэкмена с его робантом. – Ждите меня здесь, я мигом вернусь. Мне срочно нужно увидеться с фон Штерном.

Уловив в голосе Лонгстрита некие новые нотки, Халл вздрогнул, насторожился.

– В чем дело? Что произошло?

– Почему наше поражение уже неважно? – поддержала его Джулия.

Однако Лонгстрит уже поднялся на трибуну. Подойдя к фон Штерну, он подал ему пластинку с сообщением и снова скрылся во мраке.

Фон Штерн взглянул на пластинку…

…и разом умолк, медленно поднялся на ноги, крепко сжимая пластинку в руке.

– Я должен сделать важное объявление, – с дрожью в голосе, едва слышно произнес он. – Мне только что передали депешу с наблюдательной станции «Спейсуэйз» на орбите Проксимы Центавра.

Зал возбужденно, взволнованно загудел.

– Исследовательские корабли в системе Проксимы вошли в контакт с торгово-разведывательным судном, принадлежащим иной, внегалактической, цивилизации. Обмен сообщениями уже состоялся. Корабли «Спейсуэйз» выдвигаются к системе Арктура, ожидая обнаружить там…

Что тут началось! Крики, грохот – сущий бедлам! Все в зале – мужчины, женщины – повскакали с мест, разразившись дикими воплями радости. Фон Штерн прервал чтение, скрестил руки на груди в ожидании тишины. Лицо его посерело, но, как и прежде, оставалось невозмутимым.

Форрест Пэкмен прикрыл глаза, замер, прижав иссохшие руки к груди. Робант поспешил обхватить старика опорными скобами, сомкнув их вокруг дряхлого тела прочным стальным щитом.

– Ну?! – проорал Лонгстрит, протолкавшись к ним.

Мельком взглянув в сторону хрупкого, увядшего старика в металлических объятиях робанта, он перевел взгляд на Халла с Джулией.

– Что скажешь, Халл? Идем отсюда! По-моему, нам есть что отпраздновать!

– Ну что ж, домой полетишь? – спросил Халл Джулию, оглядываясь в поисках свободного межконтинентального лайнера. – Жаль, живешь ты очень уж далеко. Гонконг от нас дьявольски…

Джулия придержала его за локоть.

– Ты и сам можешь меня отвезти. Вспомни: Трансатлантический туннель открыт. Теперь мы соединены с Азией напрямую.

– Да, верно.

Халл распахнул перед Джулией дверцу своего наземного автомобиля, усадил ее на пассажирское место, а сам сел за руль.

– Верно, а я и забыл за всеми этими хлопотами. Пожалуй, теперь мы сможем видеться чаще. Я бы с удовольствием отдохнул пару дней в Гонконге. Если, конечно, пригласишь в гости.

Захлопнув дверцу, он влился в поток транспорта и вверил машину лучу дистанционного управления.

– Расскажи подробнее, – попросила Джулия. – Что еще Барт говорил?

– Самое интересное ты слышала. Они уже некоторое время ждали чего-то подобного, потому он и не тревожился насчет «Уорлдкрафт». Знал, что они скиснут сами собой, как только новость станет известна всем.

– А тебе почему не сказал?

– Не мог, – с кривой усмешкой пояснил Халл. – Первые донесения могли оказаться ошибочными, вот он и решил дождаться полного их подтверждения… ну а результат без труда мог предсказать заранее. Гляди!

Халл кивнул за окно.

По обе стороны полосы из зданий, с эскалаторов, ведущих к подземным фабрикам, валом валил народ. В воздух летели шляпы, береты, кепки, из окон швыряли вниз вороха бумаг; беспорядочные толпы людей запрудили тротуары, вокруг ликующе вопили ура, поднимали друг друга на плечи.

– Видишь, как все оживились? – продолжил Халл. – Вот им и цель. Достойная цель. Барт говорит, в системе Арктура должно найтись семь, а то и восемь пригодных для жизни планет – одни обитаемы, на других пока только океаны и джунгли. По словам внегалактических торговцев, хотя бы одна подходящая планета имеется почти в каждой системе. Когда-то, давным-давно, они прилетали и к нам. Возможно, даже торговали с нашими далекими предками.

– То есть жизни в галактике полным-полно?

Халл рассмеялся.

– Да, если они не врут. Впрочем, сам факт их существования – уже доказательство достаточно веское.

– И «Уорлдкрафт» конец.

– Именно, – согласно кивнул Халл. – «Уорлдкрафт» конец. Их акции уже не стоят ломаного гроша. А выпущенные и распроданные пузыри правительство, видимо, изымет и возьмет на ответственное хранение. Пусть их обитатели сами строят свое будущее. Можно сказать, невротическое уничтожение кропотливо выпестованных цивилизаций уже в прошлом. Построенное живыми существами никогда больше не станет игрушкой, забавой какого-нибудь божка, измученного скукой и безысходностью.

Джулия, вздохнув, склонила голову ему на плечо.

– Теперь можно и отдохнуть. И в гости я тебя с радостью приглашу. Если хочешь, оформим бумаги на постоянное совместное жительство и…

Внезапно Халл, напрягшись всем телом, подался вперед.

– Где же Туннель? – встревоженно пробормотал он. – Полоса должна вот-вот достичь въезда.

Джулия тоже сощурилась, глядя вперед, и сдвинула брови.

– Кажется, там что-то стряслось. Сбавь ход.

Халл сбросил скорость. Впереди тревожно мигал проблесковый маяк заградительного барьера. Машины одна за другой жались к обочинам, съезжали на аварийные тормозные полосы.

Халл тоже остановил машину. В небе над головой, сокрушая вечернюю тишину ревом дюз, кружили ракетные крейсеры. Сбоку к проезжей части бежала дюжина человек в форменных комбинезонах, гоня перед собой рокочущий двигателем мачтовый робокран.

– Что за дьявольщина? – пробормотал Халл.

Один из солдат, помахивая сигнальным жезлом, подошел к машине.

– Разворачивайтесь. Дальше проезда нет. Нам нужна вся полоса.

– Но…

– Что происходит? – спросила Джулия.

– Туннель… Землетрясение где-то на полпути. Туннель разрушен в десяти местах.

Солдат поспешил дальше. Следом за ним мимо машины промчалась ручная дрезина со строительными роботами, собирающими, свинчивающими необходимое оснащение на ходу.

Джулия с Халлом уставились друг на друга во все глаза.

– Господи милосердный, – пробормотал Халл. – В десяти местах… а Туннель наверняка был полон машин!

Приземлившийся рядом корабль Красного Креста со скрежетом отворил люки. К трапам сплошной чередой устремились тележки с ранеными.

К автомобилю Халла подошли, влезли на заднее сиденье двое спасателей.

– Подбросьте нас в город, – сказал один, устало откинувшись на мягкую спинку. – Не справляемся, еще помощь нужна. Скорей!

– Разумеется.

Халл запустил двигатель, развернулся и набрал скорость.

– Как же это произошло? – спросила Джулия, обернувшись к второму спасателю, мрачному, осунувшемуся от усталости, машинально промокавшему кровоточащие царапины на шее и на щеке.

– Землетрясение.

– Но каким образом?.. Неужели строители Туннеля не предусмотрели…

Спасатель утомленно покачал головой:

– Сильный толчок. Небывалой силы. Такого никто не ждал. Потерь уйма. Тысячи машин. Десятки тысяч погибших.

– Стихия. Промысел Господа, – буркнул его товарищ.

Халл, разом вскинувшись, поднял взгляд к небу.

– Что с тобой? – встревожилась Джулия.

– Нет, ничего. Ничего.

– Ой ли? Что-то не похоже.

Но Халл, с головой погрузившись в раздумья, не ответил ни слова. На лице его застыла гримаса изумления пополам с набирающим силу, всепоглощающим ужасом.

Завтрак в сумерках

– Пап! – окликнул отца Эрл, выбежав из ванной. – Ты в школу нас сегодня отвезешь?

Тим Маклин налил себе еще чашку кофе.

– Прогуляйтесь, ребятишки, пешком для разнообразия. Машина в мастерской.

– Там дождь, – насупившись, буркнула Джуди.

– Ничего подобного, – поправила сестру Вирджиния, сдвинув вбок штору. – Туман повсюду, но дождя никакого нет.

– Дайте взглянуть, – велела Мэри Маклин, вытерев руки и отойдя от кухонной раковины. – Ну и денек! Туман-то какой, а? Будто и не туман, а дым. Ничего не разглядеть. В прогнозе погоды что говорили?

– Ничего. Я ни одной радиостанции поймать не смог, – пожаловался Эрл. – Только помехи на всех волнах.

Тим раздраженно крякнул.

– Опять этот чертов ящик забарахлил? На днях ведь чинил его!

Поднявшись, глава семейства протер заспанные глаза, подошел к приемнику, наугад повертел ручку настройки. Тем временем все трое детей суетились вокруг, бегали взад-вперед, собираясь в школу.

– Странно, – пробормотал Тим.

– Ну, я пошел, – объявил Эрл, распахнув парадную дверь.

– Сестер подожди, – рассеянно напомнила ему Мэри.

– Я готова, – отозвалась Вирджиния. – Как выгляжу?

– Прекрасно, – заверила дочь Мэри, чмокнув ее в щеку.

– Ладно. С работы позвоню в радиомастерскую, – решил Тим, – пусть пришлют ма…

Но тут он осекся на полуслове. В проеме кухонной двери, бледный, безмолвный, до смерти перепуганный, вновь появился Эрл.

– Что случилось?

– Я… назад вернулся.

– В чем дело? Не захворал ли?

– Я… не могу идти в школу.

Все четверо изумленно подняли брови. Встревоженный Тим схватил сына за плечо.

– Что стряслось? Почему это ты в школу не можешь идти?

– Там… не пускают.

– Кто?!

– Солдаты, – сбивчиво, взахлеб затараторил Эрл. – Они везде, везде! Солдаты. С оружием. Сюда идут!

– Сюда? – ошарашенно переспросил Тим. – В каком смысле «сюда»?

– К нам идут. Собираются…

Осекшись, Эрл в ужасе прикрыл рот ладонью. За парадной дверью загрохотали тяжелые башмаки. Удар. Треск досок. Голоса…

– Боже правый! – ахнула Мэри. – Что это значит, Тим?

Тим с бешено бьющимся сердцем вышел в гостиную. У самой двери стояли трое – три человека в серо-зеленых мундирах, увешанные оружием вперемешку с множеством странного снаряжения. Шланги, брандспойты… какие-то измерительные приборы на прочных шнурах… ящики, кожаные ремни, антенны… и, мало этого, хитроумные маски, а может, шлемы, прикрывающие голову целиком. Под масками Тим разглядел осунувшиеся от усталости, заросшие многодневной щетиной лица и окаймленные покрасневшими веками глаза, свирепо, безжалостно взирающие на него.

Один из солдат вскинул винтовку, целя Маклину в живот. Взглянув на нее, Тим оцепенел. Винтовка… длинная, тонкая, точно игла. Соединенная с бухтой каких-то трубок…

– Что вам, скажите на милость…

Однако солдат бесцеремонно оборвал его.

– Кто такой? – хрипло, гортанно рявкнул он. – Что здесь делаешь?

С этими словами солдат сдвинул маску к затылку. Лицо под маской оказалось изрядно испачканным, землистую, в оспинах, кожу сплошь покрывали царапины, во рту не хватало зубов.

– Отвечай! – прорычал еще один из солдат. – Что делаешь здесь?

– И синюю карту предъявить не забудь, – добавил третий. – Проверим, из какого ты сектора.

Тут его взгляд скользнул в сторону Мэри с детьми, замерших у порога двери в столовую. Изумленный, солдат невольно разинул рот.

– Женщина!

Казалось, все трое не могут поверить собственным глазам.

– Что за дьявольщина? – резко спросил первый. – Давно эта женщина здесь?

– Это моя жена, – опомнившись, ответил Тим, – а вот вы кто такие? Что все это…

– Жена?!

Солдаты изумились сильнее прежнего.

– Да, это моя жена, а это наши дети. Скажите же, господа ради…

– Жена? И ты сюда ее приволок? Совсем спятил, похоже!

– Видно, здорово ему пеплом по мозгам шибануло, – заметил один из солдат.

Опустив оружие, он пересек гостиную и подошел к Мэри.

– Идем, сестра. Тебя мы забираем с собой.

Тим рванулся к нему…

…и рухнул навзничь, будто налетев на невидимую стену. Казалось, его накрыло клубящимся облаком тьмы. В ушах зазвенело, затылок заныл, солдаты и комната расплылись, подернулись рябью, голоса зазвучали глухо, точно сквозь вату. Крепко зажмурившись, Тим сосредоточился и снова открыл глаза.

Солдаты оттеснили детей к стене. Один из них, схватив Мэри за руку, рывком сдернул с ее плеч платье.

– Ничего себе! – прорычал он. – Капитан, полюбуйтесь: этот тип ее почти голой сюда приволок!

– Забираем с собой.

– О’кей, капитан, – отозвался солдат и поволок Мэри к выходу. – На первое время подыщем ей что-нибудь.

– И ребятишек, – велел капитан, махнув рукой солдату, оставшемуся с детьми. – Их тоже увозим. Черт знает что! Ни масок, ни карточек… а главное, как этот дом вообще под обстрелом мог уцелеть? Прошлой ночью здесь ад кромешный творился!

Тим, одолев боль, с трудом поднялся на ноги и крепко ухватился за стену, чтоб не упасть. Губы кровоточили, в глазах мутилось.

– Послушайте, – пробормотал он. – Бога ради…

Но капитан, словно не слыша его, таращился в сторону кухни.

– Это… это что там? Съестное?

Медленно, шаг за шажком, он подошел к порогу.

– Смотрите!

Солдаты, вмиг позабыв о детишках и Мэри, устремились к нему, в изумлении столпились вокруг стола.

– Ты только глянь, а?!

– Кофе!

Один из них схватил со стола кофейник, жадно припал к носику, запрокинул голову, поперхнулся, обрызгав черным кофе мундир.

– Горячий! Бог ты мой, горячий кофе!

– И сливки! – воскликнул другой, распахнув настежь дверцу холодильника. – Глядите. Молоко. Яйца. Масло. Мясо. Еды – битком…

Голос солдата дрогнул, осекся.

Капитан скрылся в кладовке, вышел наружу, прижимая к груди ящик консервированного горошка, и с грохотом водрузил добычу на стол.

– Забирайте остальное. Все забирайте, грузите в змея.

Не сводя с Тима пристального взгляда, он отыскал в кармане грязного мундира пачку сигарет, неторопливо зажег спичку и закурил.

– Так-так, – сказал он, – давай-ка послушаем, как ты все это объяснишь.

Тим в замешательстве захлопал глазами. Никаких объяснений на ум не приходило. Все слова, все мысли будто ветром выдуло из головы.

– Съестное. Где ты все это взял? А эти вещи? – спросил капитан, взмахом руки указывая вокруг. – Посуда. Мебель. Каким образом этот дом даже не зацепило? Как вам удалось уцелеть при ночном обстреле?

– Я… я… – только и смог выговорить Тим.

Капитан угрожающе придвинулся к нему вплотную.

– Эта женщина. И дети. Все вы. Что вы здесь делаете? – жестко спросил он. – Уж постарайся, мистер, объясни, не то придется сжечь вас всех к дьяволу.

Тим сел к столу, с дрожью, прерывисто перевел дух, изо всех сил стараясь сосредоточиться. Все тело ныло. Утерев кровь с губ, он нащупал языком сломанный коренной зуб, вынул из кармана носовой платок и сплюнул в него осколки. Пальцы ходили ходуном.

– Говори, говори, – поторопил его капитан.

В комнату с опаской проскользнула Мэри с детьми. Джуди тихонько плакала. Вирджиния не мигая смотрела куда-то вдаль. Бледный как полотно Эрл во все глаза глядел на солдат.

– Тим, – заговорила Мэри, коснувшись его плеча, – ты цел?

– Цел, – кивнул Тим. – Цел.

Мэри запахнула платье на груди.

– Ничего, Тим, им это даром не пройдет. Еще немного, и кто-нибудь к нам да заглянет. Почтальон, соседи. Они ответят, ответят за…

– Да заткнись ты, – цыкнул на нее капитан. В глазах его вспыхнули странные искорки. – Какой почтальон? О чем ты, сестра? И, кстати, предъяви-ка желтый талон!

С этими словами он требовательно протянул к Мэри руку.

– Какой еще желтый талон? – пролепетала Мэри.

Капитан, сдвинув брови, поскреб щетинистый подбородок.

– Ни желтого талона. Ни масок. Ни карточек…

– Похоже, осы, – сказал один из солдат.

– Может, и осы. А может, и нет.

– Осы они, капитан, точно вам говорю. Давайте лучше сожжем их на месте. К чему рисковать?

– Тут что-то странное, – рассудил капитан, ощупью отыскав на груди под самым горлом небольшую коробочку на шнурке. – Вызову-ка я полика.

– Полика?

Солдаты невольно вздрогнули.

– Погодите, капитан. Не надо полика, сами как-нибудь разберемся. При нем же слово не так скажи – вмиг на «четверку» загонит, и черта с два мы потом…

– Дайте Сеть B, – не слушая их, сказал капитан в ящичек.

Тим поднял взгляд на Мэри.

– Слушай, милая…

– Молчать! – велел один из солдат, ткнув его в спину.

Тим послушно умолк.

– Сеть B, прием, – проквакал ящичек.

– У вас полик свободный найдется? Здесь что-то странное. Группа, пять человек. Мужчина, женщина, трое детей. Без масок, без карточек, женщина практически не одета, жилище абсолютно цело. Мебель, светильники, около двухсот фунтов провизии.

Ящичек призадумался.

– Принял. Полик в пути. Оставайтесь на месте. Задержанных не упустите.

– Не упустим.

Капитан спрятал ящичек под ворот.

– Полик будет с минуты на минуту. Грузите провизию, пока ждем.

Снаружи оглушительно грохнуло. Дом вздрогнул, тарелки в буфете жалобно задребезжали.

– Ого! Почти в яблочко, – пробормотал один из солдат.

Капитан подхватил со стола ящик консервированного горошка.

– Надеюсь, экраны продержатся до темноты. Берите остальное. До прибытия полика с погрузкой надо закончить.

Оба солдата с охапками груза последовали за ним через весь дом, к парадному входу. Вскоре все трое вышли на дорожку к калитке, и голоса их постепенно стихли.

Тим поднялся на ноги.

– Останьтесь здесь, – глухо сказал он.

– Куда ты? – забеспокоилась Мэри.

– Посмотреть, не удастся ли выйти наружу.

Подбежав к двери черного входа, он одолел дрожь в руках, отпер задвижку, распахнул дверь и вышел на заднее крыльцо.

– Здесь никого. Если сумеем…

Но тут он осекся и замолчал.

Повсюду вокруг, насколько хватало глаз, клубились серые тучи – густые тучи серого пепла. Сквозь пепел едва удавалось разглядеть смутные силуэты… безжизненные, безмолвные груды камней.

Развалины.

Разрушенные дома. Кучи щебня. Всюду обломки и мусор…

Медленно, шаг за шагом, Тим спустился с крыльца. Бетонная дорожка оборвалась почти сразу, а за ее огрызком начинался шлак вперемежку с обломками. И все. Ничего более. Серая мгла. Руины до самого горизонта.

Ни движения. Ни звука. Ни следа жизни. Только тучи пепла, затянувшие небо, шлак да бессчетные курганы обломков.

Город исчез. Здания разрушены без остатка. Вокруг ни единой живой души. Зияющие проломы в стенах уцелевших строений. Несколько темно-зеленых кустиков сорной травы, пробивающейся из-под щебенки…

Склонившись к земле, Тим ощупал один из кустиков. Стебель толст, жесток, колюч. И шлак. Не просто зола – металлический. Расплавленный, а после застывший металл.

– Вернитесь в дом, – резко окликнули сзади.

На миг оцепенев, Тим выпрямился и обернулся. Позади, на крыльце, уперев руки в бедра, стоял человек в военного кроя мундире, но не таком, как у солдат. Невысокого роста, страшно осунувшийся, небольшие глаза горят точно пара углей… Маску он сдвинул назад, открыв лицо – нездоровое, словно бы досуха высосанное лихорадкой и невероятной усталостью. Казалось, желтоватая кожа, туго обтянувшая скулы, испускает едва различимый свет.

– Кто вы такой? – спросил Тим.

– Дуглас. Комиссар Политической Службы Дуглас.

– А-а, вы… вы, наверное, и есть тот самый «полик», – догадался Тим.

– Именно. А теперь возвращайтесь в дом. Вопросов к вам у меня немало, и я рассчитываю на исчерпывающие объяснения.

* * *

– Первое, что мне хотелось бы выяснить: каким образом этот дом уцелел под обстрелом? – заговорил комиссар Дуглас, обращаясь сразу ко всем.

Тим, Мэри и дети, безмолвные, оцепеневшие, потрясенные до глубины души, сидели рядком на диване, не сводя с него глаз.

– Итак? – поторопил их Дуглас.

– Видите ли, – собравшись с мыслями и кое-как придя в чувство, начал Тим, – я не знаю. Совершенно не понимаю, что произошло. Сегодня утром мы, как обычно, как и любым другим утром, проснулись, оделись, позавтракали…

– А снаружи туманом все затянуло, – подсказала Вирджиния. – Мы в окно видели.

– И еще радио с утра не работало, – добавил Эол.

– Радио?! – Изможденное лицо Дугласа словно свело судорогой. – Радиовещание прекращено многие месяцы тому назад. Любое, кроме необходимого для нужд государства. А этот дом… и вы… ничего не пойму. Будь вы осами…

– «Осами»? Это еще кто такие? – пробормотала Мэри.

– Советские войска особого назначения.

– То есть война все-таки началась?

– Северная Америка подверглась первой атаке два года назад. В тысяча девятьсот семьдесят восьмом, – пояснил Дуглас.

Тим бессильно поник головой.

– В тысяча девятьсот семьдесят восьмом… выходит, сейчас тысяча девятьсот восьмидесятый?

Внезапно вскинувшись, он сунул руку в карман, отыскал бумажник и швырнул его Дугласу.

– Вот! Глядите сами!

– Что там? – спросил Дуглас, не без опаски раскрыв бумажник.

– Библиотечный абонемент. Почтовые квитанции. Поглядите на даты! – воскликнул Тим и повернулся к Мэри: – Кажется, я понимаю, в чем дело. Увидел снаружи развалины – тут в голову и пришло…

– Но мы побеждаем? – вклинился в разговор Эрл.

Однако Дуглас увлеченно изучал Тимов бумажник.

– Интересно… весьма. Бумаги все старые – семилетней, восьмилетней давности… – В глазах комиссара замерцали искорки. – К чему вы клоните? Хотите сказать, вы из прошлого? Путешественники во времени?

– Змей загружен, сэр, – доложил вернувшийся в дом капитан.

Дуглас небрежно кивнул.

– Прекрасно. Можете продолжать патрулирование.

Капитан покосился на Тима.

– А вы здесь…

– С ними я разберусь сам.

– Как скажете, сэр!

Отсалютовав, капитан немедленно скрылся за дверью и вместе с подчиненными влез в длинный узкий грузовик вроде трубы, водруженной на гусеницы.

Негромко заурчав двигателем, грузовик сорвался с места. Минута – и за порогом вновь не осталось ничего, кроме расплывчатых очертаний разрушенных домов в пелене серых туч.

Дуглас обошел гостиную, осматривая все вокруг: обои, светильники, кресла, наскоро пролистал журналы с журнального столика.

– Из прошлого. Но не такого уж давнего.

– Семь лет…

– Возможно ли такое? Вполне допускаю. За последние несколько месяцев произошло так много всякого, что путешествия во времени… – Дуглас саркастически усмехнулся. – Вот только место вы, Маклин, выбрали неудачное. Лучше б уж двинули дальше, вперед.

– Я его не выбирал. Все само вышло.

– Но что-то же вы да сделали?

Тим покачал головой:

– Нет. Ничего. Поднялись с утра и… и очутились здесь.

Дуглас крепко задумался.

– Здесь. В будущем. Переместились во времени на семь лет вперед. Нам о путешествиях во времени неизвестно ничего. Никаких работ в этом направлении не велось, хотя военные применения чего-то подобного вполне очевидны.

– А с чего началась война? – еле слышно спросила Мэри.

– Началась? Она вовсе не начиналась. Вспомните: войны велись и семь лет назад.

– Нет, я о настоящей войне. Об этой.

– Об этой… видите ли, у нее нет начала. Мы воевали в Корее. Воевали в Китае, в Германии, в Югославии, в Иране. Война разрасталась вширь, все дальше и дальше, и, наконец, бомбы начали падать сюда. Войну принесло к нам точно чуму. Она не начиналась, она просто выросла и дотянулась до нас.

Умолкнув, Дуглас решительно спрятал блокнот в карман.

– Донесение о вас будет выглядеть слишком уж подозрительно. Чего доброго, начальство подумает, будто мне пепел ударил в голову.

– Это как? – удивилась Вирджиния.

– В воздухе рассеяно множество мельчайшего радиоактивного пепла. Проникая в мозг, частицы пепла разрушают его, служат причиной душевной болезни. Поражены ею в той или иной степени все до единого. Даже маски не помогают.

– А все-таки, кто побеждает? – напомнил о себе Эрл. – И эта машина за дверью. Ваш грузовик. Он что, на ракетных двигателях?

– Змей? Нет, на турбинных. А спереди буровая головка. Чтоб пробиваться сквозь завалы.

– Семь лет, – задумчиво проговорила Мэри. – Всего семь лет, а как много перемен… просто глазам не верю.

– Перемен? – Дуглас пожал плечами. – Да уж, немало. Я ведь прекрасно помню, чем занимался семь лет назад. Школу заканчивал. Учился. Квартиру имел, машину. Танцевать ходил по вечерам. Даже телевизор купил. А ведь все это – весь этот упадок, сумерки мира – к тому времени уже началось. Шло полным ходом. Только я ничего не замечал. Никто не ждал сумерек, однако они надвигались…

– И теперь вы, стало быть, политический комиссар? – спросил Тим.

– Да. Ведаю надзором за личным составом. Выявляю политические девиации. Во время тотальной войны нужна особая бдительность. Один-единственный комми в Сетях такое натворить может… На случай полагаться нельзя.

– Действительно, – кивнув, согласился Тим. – Сумерки надвигались. С каждым днем приближались, только никто из нас этого не понимал.

Дуглас, подойдя к книжному шкафу, осмотрел корешки.

– Прихвачу с собой пару? Беллетристика… сколько месяцев ее уже не видал! Бо2льшая часть таких книг безвозвратно погибла. Сожжены в семьдесят седьмом.

– Сожжены?!

Кивнув, Дуглас принялся выбирать книги.

– Шекспир. Мильтон. Драйден… Их и возьму, стариков. К ним вряд ли кто придерется. Главное, никаких Стейнбеков и Дос Пассосов: с этими даже полика ждут серьезные неприятности. Кстати, если надумаете здесь остаться, от этого тоже советую избавиться, – прибавил он, постучав ногтем по корешку «Братьев Карамазовых» Достоевского.

– «Если надумаем»?! А куда нам отсюда деваться?

– То есть остаться хотите?

– Нет, – тихо, однако твердо сказала Мэри.

Дуглас искоса взглянул на нее.

– Вот и я так полагаю. Если останетесь здесь, вас, разумеется, разлучат. Детей отправят в Канаду, расселят по центрам для перемещенных лиц. Женщины размещены внизу, в подземных фабрично-трудовых лагерях. Мужчины автоматически зачисляются на военную службу.

– Как те, что недавно уехали? – уточнил Тим.

– Да. Вот разве что вы для блока КИТ подойдете.

– Что это значит?

– Конструкторы и Технологи. Инженеры-производственники. Вы какой специальности обучены? С точными науками не связаны хоть как-нибудь?

– Нет. Я бухгалтер.

Дуглас с сомнением пожал плечами:

– Тогда пройдете стандартное тестирование. При достаточно высоком уровне интеллекта вас к нам, в Политическую Службу, могут принять. У нас мужчин служит множество…

Сделав паузу, комиссар взвесил в руках солидную охапку книг.

– Но, знаете, Маклин, возвращайтесь лучше обратно. Тяжко вам будет ко всему этому привыкать. Я бы тоже вернулся, да возможности нет.

– Обратно? – эхом откликнулась Мэри. – Но как?

– Так же, как сюда прибыли.

– Мы же просто перенеслись сюда, и все!

Дуглас, направившийся к парадной двери, остановился.

– Прошлая ночь выдалась небывало жаркой. Подобного мы еще не видели. Волна РЭМов накрыла весь этот район.

– РЭМов?

– Ракет с электромеханическим управлением. По сути, ракет-роботов. С их помощью Советы методически, миля за милей, уничтожают континентальную Америку. В изготовлении РЭМы недороги, производят их миллионами и тут же выпускают по нам. Производство автоматизировано от начала и до конца. Робозаводы штампуют их и прямо с конвейера отправляют в цель. Вчера отправили вот сюда, да в таком количестве… Наутро патрульные не обнаружили здесь никого и ничего. Кроме вас, разумеется.

– Ага. Кажется, понимаю, – неторопливо кивнув, откликнулся Тим.

– Должно быть, концентрированная энергия взрывов потревожила, обрушила какой-то нестабильный пласт времени. Спровоцировала что-то вроде сдвига горных пластов. Землетрясения мы уже начинали не раз, а вот времятрясения… Интересно. Да, думаю, так все и произошло. Выброс энергии уничтожил столько материи, что ваш дом… засосало в будущее. Унесло целый дом на семь лет вперед. Эту улицу – вот эту самую, все вокруг – перемололо на атомы, а ваш дом увлекло к нам из прошлого семилетней давности, словно откатившейся назад волной. Очевидно, взрыв на миг отшвырнул нас назад во времени, и…

– Засосало в будущее, – повторил Тим. – Ночью. Пока мы мирно спали.

Дуглас окинул его испытующим взглядом.

– Сегодня ночью, – сказал он, взглянув на часы, – РЭМы нанесут новый удар. Сюда же. Для верности. Сейчас четыре пополудни. До атаки считаные часы. Вам к этому времени следовало бы спуститься под землю, в убежища. Здесь, наверху, не останется камня на камне. Хотите, могу забрать вас с собой. Но если решите рискнуть, остаться тут…

– Думаете, нас может… вытолкнуть назад?

– Откуда же мне знать? Как жребий ляжет. Возможно, вас вытолкнет назад, в прошлое, а может, и нет. И если нет…

– Если нет, обстрела нам не пережить ни за что.

Дуглас развернул на диване вынутую из кармана карту.

– Патруль пробудет в этом районе еще полчаса. Если решите отправиться с нами в убежища, пройдите по этой улице вот сюда, – сказал он, чиркнув по карте ногтем. – Вот к этому относительно ровному пустырю. Патруль – подразделение Политической Службы. Они и доставят вас вниз. Пустырь отыскать сумеете?

– Да уж наверное, – вздохнул Тим, взглянув на карту и поджав губы. – Вообще-то вплоть до нынешнего утра этот «пустырь» был двором начальной школы, где учились мои ребятишки. Туда они и направлялись, когда их остановили ваши солдаты. И ведь еще вчера…

– Семь лет назад, – поправил его Дуглас.

Свернув и спрятав в карман карту, комиссар опустил на лицо маску и вышел за порог, но на парадном крыльце снова остановился.

– Возможно, мы с вами еще увидимся. Возможно, нет. Решать вам, а на раздумья у вас всего полчаса. Что бы вы ни решили, удачи!

Отвернувшись, он энергично зашагал прочь от дома.

– Пап! – засияв от восторга, закричал Эрл. – Пап, так ты пойдешь служить в армию?! И маску такую же будешь носить, и стрелять из такой же штуковины? И змея с турбинными двигателями водить?

Тим Маклин, опустившись на корточки, привлек сына к себе.

– Вот как? Значит, тебе правда хочется остаться здесь? Понимаешь, если я стану носить такую же маску и стрелять из такой же штуковины, вернуться обратно мы уже не сможем.

На лице Эрла отразились сомнения.

– А как-нибудь после вернуться разве нельзя?

– Боюсь, нельзя, – покачав головой, ответил Тим. – Возвращаемся мы или нет, решать нужно прямо сейчас.

– Ты же слышал, что мистер Дуглас сказал, – с отвращением прошипела Вирджиния. – Обстрел начнется всего через пару часов.

Тим поднялся на ноги, прошелся из угла в угол.

– Давайте смотреть правде в лицо. Если мы останемся в доме, нас, скорее всего, разнесет в пыль. Возможно, забросит назад, в наше время, но шансы на это ничтожны. Ничтожны… а риск крайне велик. Правда ли нам хочется остаться здесь, под градом РЭМов, зная, что любая секунда может стать последней в жизни, слыша их свист на подлете и грохот взрывов все ближе и ближе, вжимаясь в пол, ожидая, прислушиваясь?..

– Ты хочешь вернуться назад? – прервала его Мэри.

– Конечно, однако риск…

– Речь не о риске. Ответь: правда ли тебе хочется вернуться обратно? Может, ты хочешь остаться? Может, Эрл прав. Представь: вот ты в мундире, в маске, с одной из этих винтовок вроде огромной иглы. За рулем змея!

– А ты тем временем в фабрично-трудовом лагере! А дети в государственном центре для перемещенных лиц! Что их там, по-твоему, ждет? Чему их, по-твоему, там научат? Какими они, по-твоему, вырастут? И, уж поверь…

– Наверное, их выучат чему-либо полезному.

– Полезному? Для кого?! Для самих себя? Для человечества? Или для военных нужд?..

– Они останутся живы, – напомнила Мэри. – Целы и невредимы. А сидя здесь, в доме, и дожидаясь начала обстрела, мы…

– Да, уж конечно, – проскрежетал Тим. – Живы. Скорее всего, вполне здоровы. Сыты, одеты, обуты и под присмотром.

Окинув взглядом детишек, он решительно стиснул зубы.

– Ладно. Допустим, останутся они живы. Останутся живы, взрослыми вырастут, только какими? Какими? Ты же слышала, что он сказал! Костры из книг в семьдесят седьмом! На чем им воспитываться, откуда черпать мысли? Какие идеи пережили семьдесят седьмой? Какие убеждения вдолбят им в головы эти, из государственных центров для перемещенных лиц? С какими ценностями, с какими моральными принципами им жить дальше? Чего ради таскать винтовку или стоять у конвейеров?

– Ну, есть ведь еще и блок КИТ, – заметила Мэри.

– Промышленное конструирование и технологии. Карьера для светлых голов. Для самых талантливых, с воображением. Логарифмические линейки, карандаши. Чертежи, планы, расчеты, открытия. Да, девочкам это по силам. Девочки займутся созданием нового оружия, а Эрл в Политическую Службу пойдет. Присматривать, чтоб оружие не залеживалось без дела. А если кто из солдат отклонится от заданного курса, не захочет стрелять, Эрл донесет куда следует, и отступников отправят на перевоспитание. Дабы упрочить их политическую благонадежность, отучить от сомнений в единственно верном порядке, предписывающем тем, у кого есть мозги, изобретать оружие, а тем, у кого мозгов нет, – стрелять из него!

– Однако они останутся живы, – повторила Мэри.

– Живы?! Странные у тебя представления о жизни! Вот это, по-твоему, жизнь? А впрочем, может, и так, – внезапно признал Тим, устало покачав головой. – Может, ты и права. Возможно, нам следует отправиться под землю с Дугласом. Остаться в нынешнем мире. Остаться в живых.

– Я этого не говорила, – негромко возразила Мэри. – Нет, Тим, мне просто нужно было проверить, правда ли ты понимаешь, почему нам стоит рискнуть. Стоит остаться здесь, в доме, надеясь на чудо.

– То есть ты согласна на риск?

– Конечно! Как же иначе? Отдавать детей в этот их центр для перемещенных лиц нельзя ни за что. Чему их там выучат? Ненавидеть, убивать и разрушать? – с блеклой улыбкой ответила Мэри. – Вдобавок, они привыкли к Джефферсоновской школе, а здесь, в этом мире, на ее месте только пустырь.

– Так мы возвращаемся? – пискнула Джуди, с мольбой в глазах вцепившись в Тимов рукав. – Уже возвращаемся, прямо сейчас?

– Не сейчас, милая, но вскоре, вскоре, – заверил ее Тим, высвобождая руку.

Мэри захлопала дверцами шкафчиков со съестными припасами, порылась в одном, в другом.

– Все на месте. Что они там забрали?

– Ящик консервированного горошка. И все, что нашлось в холодильнике. И парадную дверь разнесли в щепки.

– Спорим, мы побеждаем?! – завопил Эрл.

Подбежав к окну, он выглянул наружу, однако, разочарованный видом клубящегося пепла, обернулся и вопросительно взглянул на Тима.

– Ничего не разберешь! Все в тумане! Здесь что, всегда так?

– Да, – подтвердил Тим.

Эрл поник головой.

– Только туман, и все? Ничего больше? А солнце-то хоть когда-нибудь светит?

– Пойду сварю кофе, – сказала Мэри.

– Прекрасная мысль.

Удалившись в ванную, Тим взглянул на собственное отражение в зеркале. Разбитые губы покрылись коркой запекшейся крови. К головной боли прибавилась легкая тошнота.

– Просто глазам не верится, – призналась Мэри, когда все пятеро уселись за кухонный стол.

– Это уж точно, – отхлебнув кофе, подтвердил Тим.

Сидел он лицом к окну. К тучам пепла и мутным, ломаным очертаниям разрушенных взрывами зданий.

– А тот человек к нам еще придет? – пропищала Джуди. – Худой такой, чудной с виду. Он больше к нам не вернется?

Тим взглянул на часы. Стрелки показывали десять. Поразмыслив, Тим перевел их на четверть пятого.

– Дуглас сказал, что обстрел начнется, как только стемнеет. Что ж, ждать недолго.

– То есть мы действительно остаемся в доме? – уточнила Мэри.

– Именно.

– Пусть даже шансы невелики?

– Пусть даже шансы на благополучное возвращение невелики. Ты рада?

Глаза Мэри заблестели.

– Рада, Тим. Сам понимаешь, риск того стоит. Стоит, пусть даже шансов вернуться – один из тысячи. Вдобавок… вдобавок здесь мы все будем вместе. Здесь нас не разделят. Не разлучат.

Тим налил себе еще кофе.

– Кстати, почему бы нам не устроиться поуютнее? Ждать, может, еще часа три, так проведем же их с удовольствием!

* * *

Первый РЭМ взорвался неподалеку в шесть тридцать. Земля вздрогнула, дом под раскатистый грохот встряхнуло взрывной волной.

Из столовой в гостиную со всех ног выбежала перепуганная, побледневшая Джуди.

– Пап! Папа, что это?

– Ничего страшного. Не волнуйся.

– Беги обратно живее! Твой ход! – в нетерпении окликнула сестренку Вирджиния: дети коротали время за «Монополией».

Эрл вскочил на ноги, в восторге бросился к окну.

– Давайте поглядим! Посмотрим, куда ракета попала!

Тим поднял жалюзи и выглянул за окно. Вдали, на изрядном расстоянии от дома, полыхало, будто дрожа в лихорадке, ослепительно-белое зарево. Из огня поднимался к небу исполинский столб слегка светящегося, искристого дыма.

По дому снова волной прокатилась дрожь. Упавшая с полки тарелка со звоном разбилась о дно раковины.

Снаружи почти стемнело. Кроме двух ярко-белых пятен Тим не сумел разглядеть ничего. Во мраке терялись даже тучи пепла, не говоря уж о верхушках полуразрушенных стен.

– Второй упал ближе, – заметила Мэри.

Тут цели достиг третий РЭМ. Окна в гостиной лопнули, осыпав ковер осколками стекол.

– Давайте-ка лучше укроемся, – решил Тим.

– Где?

– Внизу, в подвале. Идемте.

Тим отпер дверь в подвал, и все пятеро, здорово нервничая, гуськом спустились вниз.

– Еда! – вспомнила Мэри. – Оставшуюся еду надо бы с собой захватить.

– Дельная мысль. Ребятишки, вы оставайтесь тут. Мы на минутку, не больше.

– Я тоже могу унести что-нибудь, – предложил Эрл.

– Сиди здесь.

Четвертый РЭМ взорвался немного дальше, чем предыдущий.

– И от окна, от окна подальше держись!

– А я окно загорожу чем-нибудь, – догадался Эрл. – Хоть тем фанерным щитом, на котором мы собирали железную дорогу.

– Тоже мысль дельная.

Тим с Мэри вернулись в кухню.

– Еда. Тарелки. Что еще?

Мэри встревоженно огляделась вокруг.

– Книги… не знаю. По-моему, все. Давай…

Ее слова утонули в оглушительном грохоте. Кухонное окно с треском лопнуло, обдав обоих градом осколков. Тарелки хлынули с полки лавиной, раковина доверху заполнилась битым фарфором. Тим схватил Мэри за плечо и увлек на пол.

Сквозь выбитое окно в кухню, клубясь, поползли зловещие серые тучи. Снаружи пахнуло едкой кислятиной пополам с гнилью. Тим содрогнулся.

– Черт с ней, с едой. Скорее назад, вниз.

– Но как же…

– Скорее!

Схватив жену за руку, Тим потянул ее за собой, в подвал. С лестницы оба скатились едва ли не кубарем, и Тим поспешно захлопнул дверь.

– А еда где? – удивилась Вирджиния.

Тим кое-как вытер дрожащей рукой взмокший от пота лоб.

– Забудь. Не до еды нам сейчас.

– Помоги, – прокряхтел Эрл.

Тим помог сыну загородить листом фанеры оконце над раковинами для стирки. В подвале сделалось тихо. Холодный бетонный пол под ногами успел слегка отсыреть.

Невдалеке взорвались разом два РЭМа. Тима швырнуло на пол. Здорово приложившись плечом о бетон, Тим закряхтел от боли. На миг в глазах потемнело, тьма закружилась вихрем, и Тим сам не сумел понять, как поднялся на колени.

– Все целы? – пробормотал он.

– Я в порядке, – откликнулась Мэри.

Джуди захныкала. Эрл двинулся к ней.

– Я тоже цела… кажется, – ответила Вирджиния.

Лампы под потолком заморгали и разом погасли. В подвале стало темно, хоть глаз выколи.

– Ну вот, – вздохнул Тим. – Только этого нам не хватало.

– У меня фонарик с собой, – сообщил Эрл, щелкнув кнопкой. – Ну как? Лучше?

– Да. Со светом куда веселей.

Снаружи взорвалось еще несколько РЭМов. Земля под ногами вскинулась, встрепенулась, запрыгала, точно живая. Накрытый взрывной волной дом содрогнулся сверху донизу.

– Давайте-ка на пол ляжем, – сказала Мэри.

– Верно. Ложитесь! – скомандовал Тим, неуклюже укладываясь на живот, и вытянулся во весь рост.

По оштукатуренному потолку зазмеились трещины.

– Когда ж это кончится? – встревожился Эрл.

– Скоро, – заверил его Тим. – Скоро.

– И мы вернемся назад?

– Да. И мы вернемся назад.

Почти в тот же миг их накрыло еще одним взрывом. Бетон под Тимом вспучился, вздулся, будто громадный пузырь, поднимая его все выше и выше. Зажмурившись, Тим изо всех сил вжался в пол. Бетонный пузырь рос, набухал. Опоры и балки трескались одна за другой. С потолка градом сыпалась штукатурка. Из темноты донесся звон бьющегося стекла, немедля сменившийся жадным, торопливым потрескиванием пламени где-то вдали.

– Тим, – негромко позвала его Мэри.

– Что?

– Похоже, у нас ничего… ничего не выйдет.

– Ну, это еще как сказать.

– Не выйдет. Я чувствую.

– Что ж, может, и так.

Упавшая сверху доска ударила по спине так, что Тим крякнул от боли. Груда досок пополам с обломками штукатурки завалила, погребла его под собой целиком. В ноздри ударило едкой, кисловатой вонью гари и пепла. Пепел клубился в воздухе, заполнял подвал, проникая внутрь сквозь выбитое оконце.

– Папа, – донесся из темноты голосок Джуди.

– Да, милая?

– Мы разве не возвращаемся?

Тим открыл было рот, собираясь ответить, но его голос заглушил жуткий рев, рев ошеломляющей силы. Подброшенный взрывом, Тим сжался в комок. Все вокруг пришло в движение. Порыв раскаленного ураганного ветра толкнул его, лизнул, впился в бок. Как ни цеплялся Тим за все, что подвернется под руку, ветер волок его, увлекал за собой, обжигая лицо и ладони.

От боли Тим невольно вскрикнул.

– Мэри, – выдохнул он.

Но тут грохот стих, и все вокруг окутала непроглядная тьма.

* * *

Машины.

Рев двигателей, визг тормозов где-то невдалеке. Голоса. Частый топот множества ног.

Встрепенувшись, Тим спихнул со спины доски, кое-как поднялся на ноги, огляделся.

– Мэри… Мэри, мы дома!

Подвал превратился в руины. Растрескавшиеся стены просели внутрь. Сквозь огромные рваные бреши виднелась зеленая полоска газона. И залитая бетоном дорожка к крыльцу. И их небольшой розарий. И белая оштукатуренная стена соседнего дома.

Вереница столбов телефонной линии. Крыши. Дома. Город. Точно такой же, каким был всегда. Каждое утро.

– Дома!

Волна буйной радости захлестнула Тима с головой. Дома! Целы! Все кончено. Забыв о боли, Тим принялся расшвыривать обломки рухнувшего дома.

– Мэри, где ты? Цела?

– Здесь.

Стоило Мэри сесть, измельченная в пыль штукатурка посыпалась с нее множеством крохотных водопадов. Белая пыль покрывала ее с головы до ног, припорошила и кожу, и волосы, и одежду. Платье разорвано, щека расцарапана, на лбу ссадины…

– Мы правда дома?

– Мистер Маклин! Мистер Маклин, вы целы?

Следом за полицейским в синем мундире в подвал спрыгнули еще двое, в белых халатах. Встревоженные соседи, столпившиеся снаружи, по-гусиному тянули вверх шеи, поднимались на цыпочки: каждому не терпелось увидеть, что здесь произошло.

– Со мной все о’кей, – ответил Тим, помогая подняться Джуди с Вирджинией. – С остальными, кажется, тоже.

Полисмен, сдвинув в стороны доски, подобрался поближе.

– Что у вас случилось? Взрыв? Какая-то бомба?

– Весь дом до основания разнесло, – заметил один из интернов в белых халатах. – Пострадавших действительно нет?

– Нет. Мы все были здесь. Внизу.

– Жив, Тим? – во весь голос осведомилась миссис Хендрикс, осторожно спускаясь в подвал.

– Что тут у вас стряслось-то? – заорал и Фрэнк Фоли, с грохотом спрыгнувший вниз. – Бог ты мой, Тим! Как это ты ухитрился?..

Интерны в белых халатах недоверчиво оглядели развалины.

– Да, повезло вам, мистер. Дьявольски повезло. Наверху вообще ничего не уцелело.

Фоли пробрался поближе к Тиму.

– Ну и ну, брат! Я ж говорил: займись этим бойлером, чтоб его!

– Что? – ошарашенно пролепетал Тим.

– Бойлер же, бойлер! Вспомни, я ведь тебе говорил: там с автоматикой отключения что-то не так! Вот он, надо думать, ночью сам и не отключился, все кипел да кипел, пока не… – Опомнившись, Фоли нервно, заговорщически подмигнул. – Но я, Тим, никому ни словца. Страховка, дело известное. На мой счет не волнуйся, не проболтаюсь.

Тим раскрыл рот, собираясь ответить, однако слова будто застряли в горле. Что он мог сказать? «Нет, виноват тут вовсе не неисправный бойлер, который у меня руки не дошли починить. И не короткое замыкание в кухонной плите. И не утечка газа, и не оставленный включенным обогреватель, и не скороварка, забытая на огне. Ничего подобного.

Во всем виновата война. Тотальная война. Сейчас она зацепила меня, моих родных, мой дом, но этим дело не кончится.

Война придет и в твой дом. И в твой, и в твой – во все дома на свете. Сюда, в соседний квартал, в соседний городок, в соседний штат, в соседние страны, на соседние континенты. Весь мир станет вот таким. Обломки, развалины. Тучи пепла над головой, буйные сорняки, пробивающиеся сквозь хрусткий шлак под ногами. Война придет ко всем нам. Всех загонит в подвалы – перепуганных, побледневших, предчувствующих скорую ужасную смерть.

И вот когда она действительно придет, когда истекут еще пять – всего пять – лет, бежать будет некуда. Тогда уже никакая сила не отправит тебя обратно, не унесет в прошлое, прочь от войны. Явившаяся в каждый дом, война останется с нами навеки, и после из ее трясины уже не выкарабкаться ни мне, ни кому-либо другому».

Мэри молчала, не сводя с Тима глаз. Полицейский, соседи, интерны в белых халатах – все вокруг молча глядели на него. Ждали объяснений. Ждали рассказа, что тут произошло.

– Стало быть, бойлер? – робко спросила миссис Хендрикс. – Бойлер, да, Тим? Такое нынче случается сплошь и рядом. Поди разбери, чего ждать от…

– А может, вовсе и не бойлер? Может, к примеру, аппарат самогонный, а? – не слишком удачно сострил еще кто-то из соседей.

Как рассказать им правду? Его попросту не поймут, потому что не хотят понимать. Не желают знать правду. Им ободрение, спокойствие требуется – по глазам видно. В каждом взгляде таится жалкий, ничтожный страх. Все чувствуют нечто ужасное, все до дрожи напуганы, потому и не сводят взглядов с него. Ждут помощи. Утешения. Слов, что прогонят все страхи прочь.

– Да, верно, – мрачно ответил Тим. – Бойлер. Он самый.

– Так я и знал! – выдохнул Фоли.

Дружный вздох облегчения. Ропот, смешки. Кивки, улыбки от уха до уха…

– Его давно следовало починить, – продолжал Тим. – Давно надо было мастера вызвать. Пока он всерьез не забарахлил.

Умолкнув, он обвел взглядом встревоженных соседей, жадно ловящих каждое его слово.

– Да, надо было в порядок его привести. Пока поздно не стало.

Сюрприз для Пат

– Что у тебя там? – в нетерпении спросила Патриция Блейк.

– Где «там»? – рассеянно пробормотал Эрик Блейк.

Глаза Пат заблестели, грудь под сетчатой блузкой всколыхнулась в такт глубокому вздоху.

– Что ты привез? Я же знаю: ты мне что-то привез! Подарок, я уверена!

– Милая, я летал на Ганимед по делам «Терран Металз», а вовсе не за диковинками для тебя. Дай мне спокойно распаковать вещи. Брэдшоу хочет видеть меня с отчетом завтра, как можно раньше с утра. И еще сказал, что не завидует мне, если я не привез новостей о достойных внимания рудных залежах.

Пат выхватила из груды багажа, оставленного робоносильщиком у порога, небольшую коробку, перетянутую шпагатом.

– Что это? Серьги, колечко, бусы? Нет, для украшений великовата, – решила она и принялась распутывать узелок острыми ноготками.

Не без опаски глядя, как Пат срывает с коробки шпагат, Эрик обеспокоенно наморщил лоб.

– Ты только не расстраивайся, милая. Там нечто необычное. Вовсе не то, чего ты ожидаешь. Главное, не сердись. Я все тебе объясню.

Патриция, невольно разинув рот, побледнела, в страхе округлила глаза и судорожно отшвырнула коробку на стол.

– Боже правый! Да что же там такое?

Он слегка втянул голову в плечи.

– Я приобрел его по случаю, милая. По очень заманчивой цене. Обычно их так, запросто, не найти. Ганимедяне не любят торговать ими, но я…

– Что там?

– Бог, – пробормотал Эрик. – Второстепенное ганимедское божество. Достался мне практически по себестоимости.

Пат опустила взгляд, уставилась на коробку со страхом, с усиливающимся отвращением.

– Вот это? Вот это… бог?!

В коробке мирно лежала небольшая, очевидно ужасно древняя, фигурка дюймов около десяти в высоту. Крохотные ладони со скрюченными, точно когти, пальцами крепко прижаты к чешуйчатой груди. Лицо, с первого взгляда наводящее на мысли о некоем неведомом насекомом, искажено яростью пополам с бесстыдной похотью. Вместо ног множество спутанных щупалец. Нижнюю часть лица завершает затейливой формы клюв, а может быть, пара жвал из какого-то твердого вещества, а запах, запах…

Обоеполое крохотное создание явственно пахло чем-то вроде навоза и скисшего пива. Вместе с фигуркой Эрик предусмотрительно поместил в коробку блюдце с водой, подстилку из пучка соломы, в крышке проколол дырки для воздуха, а сверху набросал смятых обрывков газет.

– То есть не бог, а идол, – поправила мужа Пат, мало-помалу оправившись от испуга. – Изваяние божества.

– Нет, – решительно покачав головой, возразил Эрик. – Не изваяние, а самый настоящий бог. Вот, тут к нему даже что-то вроде гарантии прилагается.

– Он что же… мертв?

– Вовсе нет. Живехонек.

– А почему тогда не шевелится?

– Потому что для начала его требуется разбудить.

Низ живота фигурки сильно выдавался вперед, образуя нечто наподобие полой чаши. По этой-то чаше Эрик и стукнул кончиком пальца.

– Кладешь сюда подношение, и он оживает. Давай покажу.

– Спасибо, не стоит, – ответила Пат, отодвигаясь от стола.

– Да ладно тебе! Не бойся. С ним интересно поговорить. Зовут его… – Склонившись к коробке, Эрик скользнул взглядом по надписи на крышке. – Зовут его Тинокукнои Аревулопапо. Мы проболтали бо2льшую часть пути с Ганимеда домой. Он был рад возможности побеседовать, а я узнал уйму нового о богах.

Пошарив по карманам, Эрик отыскал недоеденный сандвич с ветчиной и запихнул скомканный ломтик ветчины в чашу на брюхе бога.

– Я лучше в спальню пойду, – сказала Пат.

– Не надо, не уходи, – попросил Эрик, придержав ее за плечо. – Дело-то минутное. Гляди, сейчас начнет переваривать.

Чашеобразное брюхо затряслось мелкой дрожью. По чешуйчатой коже пробежала рябь. Не прошло и пары секунд, как чаша наполнилась вязкой, темного цвета жидкостью, и ветчина начала растворяться в ней.

– Фу, мерзость! – фыркнула Пат. – А рот ему, интересно, зачем?

– Не для еды. Только для разговоров. На обычные формы жизни он совсем не похож.

Фигурка, блеснув крохотным глазом, перевела взгляд на них. Казалось, единственное немигающее око божка лучится ледяной злобой. Твердые, острые жвала дрогнули…

– Приветствую вас, – сказал бог.

– И тебе привет, – откликнулся Эрик, подтолкнув Пат вперед. – Это моя жена. Миссис Блейк. Патриция.

– Каково поживаешь, Патриция? – проскрежетал бог.

– Разговаривает! – в страхе пискнула Пат. – По-нашему разговаривает!

Бог, сморщившись от отвращения, перевел взгляд на Эрика.

– Да, ты прав. Глупа. Глупа как пробка.

Эрик густо покраснел.

– Видишь ли, милая, боги способны делать все, что захотят. Они ведь всемогущи.

– Именно. Именно так, – кивнул бог. – А это, надо полагать, и есть Терра?

– Да. Как ты ее находишь?

– Ожиданиям соответствует. О Терре я уже… скажем так, кое-что слышал.

– Эрик, он точно для нас не опасен? – с тревогой в голосе зашептала Пат. Бюст ее мелко затрясся от страха. – Не нравится мне его вид… и разговаривает он как-то…

– Не волнуйся, милая, – беспечно откликнулся Эрик. – Бог он славный, мухи не обидит. Перед отлетом с Ганимеда я в этом убедился.

– Да, я милосерден, – самым что ни на есть прозаическим тоном заметил тот. – Можно сказать, всемилостив. Аборигены Ганимеда почитали меня Божеством Погоды. Я вызывал для них дождь с сопутствующими оному феноменами, когда обстоятельства того требовали.

– Однако теперь все это в прошлом, – добавил Эрик.

– Именно. Божеством Погоды я пробыл десять с лихвой тысяч лет, а терпение даже у бога отнюдь не безгранично. Мне захотелось сменить окружение, и…

На жуткой морде божка отразился мимолетный проблеск чего-то сродни веселью.

– Оттого я и устроил так, чтоб меня купили и увезли на Терру.

– Понимаешь, – объяснил Эрик, – ганимедяне никак не желали его продавать. Однако он наслал на них бурю с грозой, и им вроде как поневоле пришлось… Отчасти поэтому приобретение и обошлось так дешево.

– Да, – подтвердил бог, с любопытством оглядывая единственным глазом гостиную, – с покупкой твоему мужу, должен сказать, повезло. А это вот – ваше жилище? Здесь вы едите и спите?

– Верно, – ответил Эрик. – Мы с Пат…

Парадная дверь издала мелодичный звон.

– Томас Мэтсон ждет у порога. Желает войти, – объявила дверь.

– Надо же, старина Том! – воскликнул Эрик. – Пойду открою ему.

Пат указала взглядом на бога:

– Не лучше ли…

– О нет. Пусть Том тоже на него поглядит.

Подойдя к двери, Эрик отпер замок, и вскоре в гостиную ворвался Том – тощий, длинный как жердь.

– Хелло! Привет, Пат! Прекрасный денек, а? Слушай, – заговорил он, пожимая Эрику руку, – в Лаборатории только о тебе и разговор. Старик Брэдшоу аж прыгает от нетерпения, отчета твоего ждет. А это…

Охваченный любопытством, Мэтсон подался вперед, склонился над столом.

– Что это у тебя тут, в коробке?

– Бог. Мой бог, собственный, – скромно ответил Эрик.

– Да ну? Но ведь Бог – концепция ненаучная.

– Нет, это не такой бог. Я его не выдумал, а купил. На Ганимеде. Это ганимедское Божество Погоды.

– Скажи же что-нибудь, – велела Пат богу, – а то он твоему хозяину не верит.

– Ну что ж, давай подискутируем по поводу моего существования, – ядовито предложил бог. – Ты берешься его отрицать. Согласен?

Мэтсон заулыбался.

– Что это, Эрик? Миниатюрный робот? С виду, надо сказать, жутковат.

– Нет, честное слово бог. В полете он даже сотворил для меня пару чудес. Не слишком масштабных, конечно, но, на мой взгляд, вполне убедительных.

– Это все слова, – хмыкнул Мэтсон, но интереса к богу он, при всем своем скепсисе, ничуть не утратил. – Яви и мне чудо, бог! Я весь внимание.

– Я тебе не вульгарный фигляр, – прорычал тот.

– Гляди, не прогневай его, – предостерег друга Эрик. – Когда он возмущен, его силы не знают границ.

– Каким образом бог появляется на свет? – спросил Том. – Сам себя сотворив? Абсурд. А если его появление зависит от какого-либо предшествующего фактора, следовательно, над ним имеется некая сущность высшего порядка, которая…

– Боги, – перебив его, объявила крохотная фигурка, – обитатели высшего яруса бытия. Высшего среза реальности. Более развитого измерения. Срезов бытия – иными словами, иерархически организованных пространственных континуумов – существует множество. Мой расположен непосредственно над вашим.

– Тогда что ты делаешь здесь?

– Случается, живые существа переходят из одного пространственного континуума в другой. Перешедшим из высшего континуума в низший, подобно мне, поклоняются как божествам.

– А-а, – разочарованно протянул Том, – так ты вовсе не бог. Ты – просто форма жизни из слегка иного измерения, сместившаяся по фазе и угодившая в наш вектор!

Крохотная фигурка гневно сверкнула глазом.

– По-твоему, все так просто? В действительности подобная трансмиграция требует великого множества ухищрений и осуществляется крайне редко. Я прибыл сюда лишь потому, что некто из нашей расы, этот зловонный Нар Дольк, совершил чудовищное преступление и бежал сюда, в данный континуум. Наши законы обязывали меня немедленно отправиться за ним в погоню. Однако этот плавучий отброс, порождение сырости, скрылся, принимая то один, то другой облик. Я не оставляю поисков ни на минуту, однако он до сих пор не задержан, а…

Внезапно крохотный бог, осекшись, умолк.

– Твое досужее любопытство меня раздражает, – объявил он.

– Слабовато, – подытожил Том, пожав плечами и отвернувшись от бога. – У нас, в лаборатории «Терран Металз», чудес творится куда больше, чем этому типу могло бы…

Слова его заглушил треск электрических искр. Вспышка, резкий запах озона. Том Мэтсон пронзительно завизжал. Незримые руки, оторвав Тома от пола как пушинку, швырнули его к двери, распахнувшейся перед ним, точно по волшебству. Судорожно брыкаясь, размахивая руками, Мэтсон вылетел за порог и рухнул прямо в розовые кусты у калитки.

– Помогите! – завопил он, безуспешно пытаясь подняться.

– Ой, мамочка! – ахнула Пат.

– Ничего себе! – выдохнул Эрик, покосившись на крохотную фигурку. – Это все ты?

– Поди помоги Тому, – поторопила его жутко побледневшая Пат. – По-моему, он здорово расшибся. Выглядит как-то странно.

Эрик, поспешив наружу, поднял Мэтсона на ноги.

– Как ты? А вот сам, сам виноват! Говорил же: рассердишь его, дело добром не кончится!

От ярости щеки Мэтсона запылали огнем.

– Ну нет, от какого-то там божка с козявку величиной я таких штучек не потерплю! – зарычал он и, оттолкнув Эрика, ринулся в дом. – Заберу его в Лабораторию, запихну в бутылку с формальдегидом, препарирую, а шкуру сниму и на стену повешу! И будет у меня первый известный науке образчик бо…

Вокруг Мэтсона вспыхнул чуть желтоватый ореол в форме сферы. Окруженное сияющим светом от макушки до пят, его тощее тело сделалось похоже на волосок лампы накаливания.

– Какого дьявола! – вздрогнув от неожиданности, пробормотал он.

Тело его истончилось, поблекло, с негромким шипением начало стремительно уменьшаться в размерах. Становясь все меньше и меньше, оно изменило и форму, причудливо съежилось, сплющилось и…

Ореол света угас. На месте Мэтсона, посреди бетонной дорожки, ведущей к крыльцу, глуповато разинув рот, сидел маленький зеленый лягушонок.

– Ну? Видишь?! – в бешенстве зарычал Эрик. – Я же говорил: помолчи, умерь пыл, и вот! Вот что он с тобой сделал!

Лягушонок неуклюже запрыгал к дому. У крыльца он замер, поник головой, не в силах одолеть ступенек, и беспомощно, жалобно квакнул.

– Эрик! – возвысив голос, застонала Пат. – Ох, Эрик, смотри, что он натворил! Бедный Том!

– Сам виноват. Поделом ему, – буркнул Эрик.

Однако сам тоже забеспокоился не на шутку.

– Послушай, – сказал он богу, – такие фокусы со взрослым человеком – это уже чересчур. Что скажут его жена и детишки?

– А что скажет мистер Брэдшоу?! – вскричала Пат. – Не может же Том в таком виде явиться на работу!

– Уж это точно, – согласился Эрик и вновь воззвал к богу: – По-моему, урок пошел ему впрок. Как насчет обратного превращения? Сделай, о’кей?

– Да, уж лучше верни ему прежний вид! – взвизгнула Пат, сжав кулачки. – Верни, не то с «Терран Металз» будешь дело иметь, а Хорас Брэдшоу даже бога скрутит в бараний рог!

– Верно. Уж лучше преврати его обратно, – попросил Эрик.

– Ничего, все это ему только на пользу, – возразил бог. – Пожалуй, оставлю-ка я его лягушонком на пару столетий…

– Столетий?! – взорвалась Пат. – Ах ты слизнячишка!

Дрожа от ярости, она угрожающе шагнула к коробке.

– Слушай меня! Преврати Тома обратно, не то сейчас же из этой коробки в мусоросжигатель отправишься!

– Уйми ее, – велел бог Эрику.

– Успокойся, Пат, – взмолился Эрик.

– Успокоиться?! Ну уж нет! Кем это он тут себя возомнил? Хорош сюрприз! Да как ты только посмел этот заплесневелый кусок мусора в дом принести?! Это, по-твоему…

И тут ее крик оборвался на полуслове.

Предчувствуя недоброе, Эрик обернулся к жене. Пат замерла, оцепенела с приоткрытым ртом. Казалось, она вот-вот продолжит гневную речь, однако Пат даже не шелохнулась… и, мало этого, побелела с головы до ног. При виде этой чуть сероватой, твердокаменной белизны спина Эрика вмиг покрылась гусиной кожей.

– Господи милостивый, – пролепетал он.

– Я обратил ее в камень, – зевнув, пояснил бог. – Слишком уж от нее много шума, а мне, пожалуй, пора бы отдохнуть. Перелет меня несколько утомил.

– Глазам не верю, – выдохнул Эрик Блейк, ошарашенно покачав головой. – Мой лучший друг превращен в лягушонка… жена вовсе окаменела…

– Совершенно верно, – подтвердил бог. – Мы справедливы. Каждому воздаем по делам его. Оба получили именно то, чего заслуживали.

– А Пат… Пат меня слышит?

– Думаю, да.

Эрик шагнул к статуе.

– Пат, – с мольбой в голосе заговорил он, стиснув ее холодные, твердые плечи, – прошу тебя, не сердись. Я тут не виноват. Не злись на меня. Не я же это проделал…

Гладкий гранит леденил пальцы. Окаменевшая Пат бесстрастно взирала прямо перед собой.

– Стало быть, «Терран Металз», – язвительно проворчал бог, пристально глядя на Эрика единственным глазом. – Кто таков этот Хорас Брэдшоу? Вероятно, какое-то местное божество?

Эрик, плюхнувшись в кресло, дрожащими руками вытряхнул из пачки сигарету и закурил.

– Хорас Брэдшоу – владелец «Терран Металз», – мрачно ответил он. – Можно сказать, самая важная персона на Терре. «Терран Металз» принадлежит половина планет системы.

– Царьки вашего мира меня не интересуют, – туманно ответил бог, обмяк и прикрыл глаз. – Я отдохну некоторое время. О кое-каких делах поразмыслю. Захочешь – можешь разбудить меня как-нибудь после. Побеседуем о богословских материях, как на борту корабля, по дороге сюда.

– «О богословских материях»! – ядовито передразнил его Эрик. – Моя жена превращена в глыбу камня, а ему, видишь ли, разговоры о богословских материях подавай!

Увы, ушедший в себя бог его больше не слушал.

– Ну да, конечно, тебе-то какое дело, – охваченный злостью, проворчал Эрик. – Вот она, благодарность за то, что я увез тебя с Ганимеда! Оставил меня без жены и без друга, а сам… Нечего сказать, хорош бог!

Молчание.

В отчаянии Эрик принялся лихорадочно размышлять. Возможно, проснувшись, бог придет в лучшее расположение духа. Возможно, позволит уговорить себя вернуть Тому и Пат прежний, обычный, облик.

Постепенно в сердце затеплилась надежда. Если воззвать к лучшим чувствам бога после того, как тот отдохнет, поспит пару часиков, может…

Может. Если никто не явится искать Мэтсона.

Лягушонок, печально понурив голову, сидел посреди бетонной дорожки.

– Эй, Мэтсон! – окликнул его Эрик, склонившись к нему.

Лягушонок медленно поднял взгляд.

– Не грусти, старина! Я уломаю его назад тебя превратить. Подумаешь, дел-то!

Лягушонок даже не шелохнулся.

– Плевое дело, точно тебе говорю, – слегка занервничав, повторил Эрик.

Но лягушонок только склонил голову ниже прежнего.

Эрик взглянул на часы. Дело шло к вечеру. Скоро четыре… и через полчаса у Тома начинается рабочая смена в «Терран»! Лоб Эрика вмиг покрылся испариной. Если уснувший бог через полчаса не проснется…

Зуммер. Видеофон!

С замирающим сердцем Эрик бросился в дом, собрал волю в кулак и нажал клавишу. На экране проступило горделивое, монументальное лицо Хораса Брэдшоу. Казалось, его колючий взгляд пронзает насквозь.

– Блейк, – буркнул Брэдшоу. – С Ганимеда ты, вижу, уже вернулся.

Мысли в голове закружились бешеным вихрем. Придвинувшись вплотную к экрану, Эрик заслонил от Брэдшоу комнату.

– Да, сэр. Только-только начал багаж разбирать.

– Бросай все, и немедленно сюда! Мы ждем твоего отчета.

– Сию минуту? Господи, мистер Брэдшоу, дайте хоть вещи-то выложить, – залепетал Эрик, стараясь хоть как-то потянуть время. – Завтра с утра приду пораньше и обо всем доложу.

– Мэтсон где? У тебя?

Эрик невольно сглотнул.

– Да, сэр, но…

– Дай его сюда. У меня к нему разговор.

– Он… э-э… он не может сейчас разговаривать, сэр.

– Что? Это еще почему?

– Он, видите ли, не в той форме… чтоб…

– Тогда вези его с собой, живо! – раздраженно прорычал Брэдшоу. – И если он к этому времени не протрезвеет… Словом, жду вас обоих у себя через десять минут!

С этими словами он дал отбой. Экран моргнул и погас.

Через десять минут?! Ошеломленный, Эрик устало опустился в кресло и недоумевающе покачал головой.

Лягушонок на дорожке, за дверью, вскинул голову, слегка встрепенулся, негромко, печально квакнул.

Эрик грузно поднялся на ноги и снова вышел во двор.

– Похоже, просто так мы не отделаемся, – пробормотал он, склонившись, подхватив лягушонка и осторожно спрятав его в карман пиджака. – Думаю, ты все слышал. Брэдшоу звонил. Требует нас в Лабораторию.

Лягушонок беспокойно зашевелился.

– Интересно, что Брэдшоу скажет, увидев тебя?

Вернувшись в дом, Эрик поцеловал ледяную гранитную щеку жены.

– До встречи, милая, – сказал он и, словно в оцепенении, вышел на улицу.

Не прошло и минуты, как он влез в удачно пойманный робокеб. Машина, сорвавшись с места, помчалась вперед.

– Сдается мне, объяснить все это будет непросто, – пробормотал Эрик себе под нос. – Дьявольски непросто.

* * *

В изумлении подняв брови, Хорас Брэдшоу неторопливо снял и протер очки в тонкой стальной оправе, водрузил их на хищный, крючковатый, точно ястребиный клюв, нос и вновь опустил взгляд. Лягушонок смирно сидел посреди необъятного письменного стола из красного дерева.

Помолчав, Брэдшоу ткнул в сторону лягушонка дрожащим пальцем.

– Вот это… это и есть Томас Мэтсон?

– Да, сэр, – подтвердил Эрик.

Брэдшоу ошарашенно заморгал.

– Мэтсон! Что с тобой, скажи на милость, стряслось?

– Он… стал лягушкой, – пояснил Эрик.

– Да уж, вижу. Невероятно… Так. Дженнингса из биологической лаборатории ко мне, – распорядился Брэдшоу, нажав кнопку у края стола. – Лягушка…

С этим он ткнул лягушонка кончиком карандаша.

– Мэтсон, это действительно ты?

Лягушонок тоненько квакнул.

– Боже правый…

Откинувшись на спинку кресла, Брэдшоу утер взмокший лоб и скорбно покачал головой. На его жестком, обычно сумрачном лице отразилось искреннее сочувствие.

– Глазам не верю. Может, дело в каких-то новых вредоносных бактериях? Мэтсон ведь вечно экспериментировал на себе. Всю душу в работу вкладывал. Храбрец! Прекрасный работник. Столько сделал для «Терран Металз»… и как все кончилось, а? Жаль, жаль. Разумеется, мы назначим ему полную пенсию.

Порог кабинета переступил Дженнингс.

– Вызывали, сэр?

– Входи, – буркнул Брэдшоу, в нетерпении поманив его к столу. – У нас тут проблема как раз по твоей части. С Эриком Блейком ты, полагаю, знаком.

– Привет, Блейк.

– А это вот, – продолжал Брэдшоу, кивнув в сторону лягушонка, – Томас Мэтсон из лаборатории цветных металлов.

– С Мэтсоном из Цветмета я знаком тоже, – медленно проговорил Дженнингс. – Да, знаком, и знаком неплохо, однако не припомню, чтоб… По-моему, еще вчера он был куда выше. Без малого шести футов ростом.

– Однако же это он, – угрюмо заверил его Эрик. – Только превратившийся в лягушонка.

– Вот как? – мгновенно охваченный научным любопытством, оживился Дженнингс. – А подробнее?

– Долгая история, – уклончиво ответил Эрик.

Дженнингс окинул лягушонка взглядом профессионала.

– И все же не мог бы ты ее изложить? С виду – обыкновенная лягушка. Это точно Том Мэтсон? Выкладывай начистоту, Блейк. Уверен, ты что-то недоговариваешь.

Брэдшоу, сощурившись, испытующе взглянул на Эрика.

– Да, Блейк! Что, собственно, произошло? Подозрительно как-то у тебя глаза бегают. Уж не ты ли во всем и виноват? – Помрачнев, словно грозовая туча, Брэдшоу привстал с кресла. – Так, вот что. Если по твоей вине один из лучших моих людей стал неспособен к дальнейшей работе…

– Спокойствие, – запротестовал Эрик, нервно поглаживая лягушонка. Мысли плясали, путались в голове. – Мэтсону ничто не грозит – главное, чтоб на него не наступил кто-нибудь ненароком. Соорудить для него генератор защитного поля и автоматическую систему связи, позволяющую разговаривать, дело несложное. День-два, и он продолжит работу, а потом устраним возможные недочеты, и все вообще пойдет как по маслу.

– Отвечай! – взревел Брэдшоу. – Это все ты? Ты во всем виноват?

Эрик, поежившись, беспомощно развел руками.

– Ну, в какой-то степени… Нет, не то чтобы непосредственно, но… – Голос его задрожал. – Но можно сказать, если б не я…

Лицо Брэдшоу окаменело, искаженное яростью.

– Блейк, ты уволен, – объявил он, выдернув из настольного раздатчика солидную кипу бланков. – Убирайся, и больше сюда ни ногой. И лягушку не тронь. Лягушка принадлежит «Терран Металз».

С этими словами владелец «Терран Металз» швырнул через стол, в сторону Эрика, лист бумаги.

– Вот тебе полный расчет, а другую работу искать не трудись. С этого дня ты в общесистемном черном списке. Всего хорошего.

– Но, мистер Брэдшоу…

– Даже не умоляй, – отмахнулся от него тот. – Вон отсюда. А ты, Дженнингс, сейчас же займи этим делом своих биологов. Проблема должна быть устранена, и как можно скорее. Лягушку необходимо вернуть в изначальный вид. Мэтсон – один из ключевых работников «Терран Металз». У нас куча работы, и кроме Мэтсона с ней не справиться никому, а задержки в исследованиях из-за подобных вещей недопустимы.

– Мистер Брэдшоу, – в отчаянии взмолился Эрик, – прошу вас, послушайте. Я сам очень хочу видеть Тома таким же, как прежде. Однако способ вернуть его в изначальный вид существует только один. Нам нужно…

Брэдшоу смерил его холодным, неприязненным взглядом.

– Ты еще здесь, Блейк? Без охраны от тебя не избавиться? Через минуту чтоб духу твоего в границах компании не было! Уяснил?

– Уяснил.

Убито кивнув, Эрик понурил голову, развернулся и нога за ногу поплелся к двери.

– Счастливо, Дженнингс. Счастливо, Том. Мистер Брэдшоу… если понадоблюсь, я дома.

– Проваливай… чародей! – прорычал ему вслед Брэдшоу.

* * *

– Что бы ты сделал, если б твою жену превратили в камень, лучшего друга – в лягушку, а тебя самого вышвырнули с работы? – спросил Эрик робота-кебмена по дороге домой.

– У роботов не бывает жен, – ответил водитель. – Роботы бесполы. Не бывает у роботов и друзей. Роботы лишены способности к эмоциональным привязанностям.

– Ну а с работы уволить робота могут?

– Случается, – ответил робот, останавливая кеб перед скромным шестикомнатным бунгало Эрика. – Но лучше подумайте вот о чем. Роботов нередко отправляют на переплавку, а из их останков делают новых роботов. Помните Пуговичника из драмы Ибсена «Пер Гюнт»? Вся эта сцена явно предвосхищает в символической форме грядущие невзгоды роботов.

– Ага. Очевидно, у всех свои проблемы. И у роботов тоже.

Дверца кеба распахнулась, и Эрик выбрался наружу.

– Проблем тяжелее наших нет ни у кого на всем свете.

Дверца захлопнулась, и машина, пулей сорвавшись с места, помчалась обратно, вниз по склону холма.

Ни у кого на всем свете? Ну нет, это вряд ли.

Эрик неторопливо подошел к дому. Парадная дверь автоматически распахнулась перед ним.

– Добро пожаловать, мистер Блейк, – приветствовала его дверь.

– Полагаю, Пат еще здесь?

– Да, миссис Блейк здесь, но пребывает в каталепсии либо ином схожем с ней состоянии.

– Ее превратили в камень, – пояснил Эрик, уныло целуя холодные губы статуи. – Привет, милая.

Отыскав в холодильнике кусок мяса, он отрезал ломтик и запихал его в чашу на брюхе бога. Вскоре пищеварительный сок, наполнив чашу, залил мясо целиком. Не прошло и минуты, как бог, открыв единственный глаз, моргнул раз-другой и перевел взгляд на Эрика.

– Каково спалось? – язвительно осведомился Эрик.

– Я вовсе не спал. Мой разум был занят размышлениями о материях космического масштаба. В твоем голосе слышны враждебные нотки. С тобой случилось нечто неблагоприятное?

– Нет, разумеется, нет! Все просто прекрасно! Правда, я, помимо прочего, только что остался без работы, но это же сущие пустяки!

– Остался без работы? Любопытно. А под «прочим» ты что имеешь в виду?

– Ты… ты…

Захлебнувшись от ярости, Эрик ткнул пальцем в сторону безмолвной, неподвижной фигуры жены.

– Гляди! Ты же, чтоб тебе провалиться, всю жизнь мою пустил под откос! Жену превратил в гранитную статую! Лучшего друга – в лягушку!

Тинокукнои Аревулопапо скучливо зевнул.

– И что из этого?

– За что?! Чем я тебе насолил? За что ты так обошелся со мной? Вспомни: я всего-навсего привез тебя сюда, на Терру, накормил, устроил в коробке с запасом воды, с подстилкой из соломы и газет… и все!

На миг сумрачное лицо божка вновь озарилось чем-то сродни веселью.

– Верно. Ты вправду привез меня на Терру. Ладно, так уж и быть. Верну твоей жене прежний вид.

– Правда?

Душераздирающая, болезненная радость захлестнула Эрика с головой. На глаза навернулись слезы. Не помня себя от счастья, он даже не подумал спрашивать о чем-либо еще.

– Черт возьми, вот за это я впрямь был бы тебе очень признателен!

Бог сосредоточился.

– Посторонись-ка, не суйся под руку. Исказить молекулярное строение тела куда проще, чем восстановить первоначальную конфигурацию. Надеюсь, я в ней ничего не напутаю…

С этими словами бог слегка шевельнул рукой.

Воздух вокруг неподвижной фигуры всколыхнулся. Светлый гранит задрожал. Постепенно ее лицо порозовело, Пат резко ахнула, блеснула полными страха карими глазами. Вслед за лицом цвет обрели ее руки, плечи, грудь, стройное тело. Вскрикнув, Пат покачнулась и едва не упала.

– Эрик!

Эрик подхватил ее, обнял что было сил.

– Господи, милая, как я рад, что ты снова в порядке! Как рад, что ты снова со мной!

Еще крепче прижав жену к груди, он принялся целовать ее нежные губы.

Но Пат решительно отстранилась, отступила на шаг.

– Этот змееныш… этот ничтожный комок мусора… ну, сейчас-то я до него доберусь!

Гневно сверкая глазами, она двинулась к богу.

– Послушай, ты!.. Как тебе только пришло в голову?.. Как ты посмел?!

– Вот видишь? – заметил бог. – Ничем их не изменить.

Эрик поспешно оттащил жену от стола.

– Уж лучше помолчи, не то снова станешь гранитной статуей. Понимаешь?

Уловив тревожную хрипотцу в его голосе, Пат нехотя унялась.

– Ладно. Хорошо, Эрик. Сдаюсь. Молчу.

– Послушай, – сказал он богу, – а как насчет Тома? Давай и ему вернем прежний вид.

– Лягушонку? А где он?

– В биологической лаборатории. Дженнингс с командой над ним работают.

Бог призадумался.

– А вот это уже хуже. В биологической лаборатории… то есть где именно? Как далеко?

– В главном здании «Терран Металз», – охваченный нетерпением, ответил Эрик. – Отсюда, может, миль пять. Ну, что скажешь? Возможно, если ты превратишь Тома обратно, Брэдшоу вернет меня на прежнюю должность. В конце концов, ты передо мной, согласись, виноват, так уж будь добр, исправь, что натворил.

– Не смогу.

– Не сможешь? Какого дьявола?! Почему?!

– А я-то считала богов всемогущими, – пренебрежительно хмыкнула Пат.

– Да, мне по силам все что угодно, но только на небольшом расстоянии. Биологическая лаборатория «Терран Металз» слишком далеко. Пять миль… туда я не дотянусь. Перестройка молекулярных структур возможна лишь в ограниченном радиусе.

– Что? – не веря своим ушам, переспросил Эрик. – То есть в прежний вид Тома тебе уже не вернуть?

– Так оно и есть. Не стоило уносить его из дома. Боги подчинены законам природы точно так же, как вы. Для нас они, конечно, несколько иные, но менее строгими от этого не становятся.

– Понятно, – пробормотал Эрик. – Так бы сразу и сказал.

– Ну а что до твоей работы, об этом можешь не волноваться. Вот, я тебе малость золота сотворю…

Стоило богу взмахнуть чешуйчатыми ладошками, одна из штор, сверкнув желтизной, с металлическим звоном рухнула на пол.

– Пожалуйста. Чистое золото. Думаю, дня два-три протянешь.

– Золотой стандарт у нас давно не в ходу.

– Ладно, что тебе пригодится? Говори, сделаю. Я как-никак всемогущ.

– Ага, только Тома назад в человека превратить не способен. Тоже мне, бог, – ядовито заметила Пат.

– Помолчи, – буркнул Эрик, задумчиво морща лоб.

– Вот если бы мне оказаться к нему поближе, – не слишком уверенно проговорил бог. – Будь он в пределах досягаемости…

– Брэдшоу его не отдаст ни за что. А мне туда путь закрыт. Охрана меня в клочья порвет.

– Хорошо. Что скажешь о платине?

Бог снова взмахнул руками на манер фокусника. Часть стены, побелев, заблестела металлом.

– Вот. Чистая платина. Простейшее изменение атомной массы. Это тебя утешит?

– Нет! – Не в силах устоять на месте, Эрик нервно зашагал из угла в угол. – Нужно забрать у Брэдшоу лягушонка. Если вернуть его сюда…

– Есть мысль, – перебил его бог.

– Какая?

– Возможно, тебе удастся как-нибудь протащить меня туда? Проникнув на территорию компании, поближе к биологической лаборатории, я…

– Попробовать стоит, – сказала Пат, приобняв мужа за плечо. – В конце концов, Том твой лучший друг, и оставлять его в беде – просто позор. Не по-нашему… не по-террански.

Эрик схватил пиджак.

– О’кей, решено. Подъеду к владениям компании поближе и, прежде чем охрана меня засечет, попробую…

Оглушительный грохот. Парадная дверь кучкой пепла осыпалась на пол. В гостиную одна за другой хлынули группы роботов-полицейских с бластерами наготове.

– Прекрасно. Вот он, – сказал Дженнингс, быстрым шагом вошедший в дом вслед за ними. – Взять его. И эту тварь в коробке тоже.

– Дженнингс?! – От неожиданности Эрик судорожно сглотнул. – Какого дьявола?..

Дженнингс поджал губы.

– Брось дурачка строить, Блейк. Меня не обманешь, – сказал он, с недобрым смешком стукнув ногтем по небольшому металлическому контейнеру под мышкой. – Лягушонок нам обо всем рассказал. У тебя в доме находится существо экстратеррестриального происхождения, так? А провозить на Землю неземных существ запрещено законом. Ты арестован, Блейк. И, вероятно, получишь пожизненное.

– Тинокукнои Аревулопапо, выручай! – пискнул Эрик Блейк. – Не оставь меня в беде!

– Сейчас, – жутко напыжившись от натуги, прокряхтел бог. – Как тебе вот это?

Под натиском тока энергии, вырвавшейся из коробки, роботы-полицейские дрогнули и в тот же миг исчезли, словно растворившись в воздухе. Вместо роботов по комнате забегало, засуетилось без всякого толку бессчетное множество крохотных механических мышек. Развернувшись к двери, все они опрометью бросились наружу и рассеялись по двору.

Изумление на лице Дженнингса сменилось паническим ужасом. Попятившись к выходу, Дженнингс угрожающе взмахнул бластером.

– Ну нет, Блейк, не запугаешь! Сдавайся! Дом окружен!

Еще один ток энергии ударил его под дых, подхватил, встряхнул, точно тряпичную куклу. Оброненный Дженнингсом бластер лязгнул об пол. Дженнингс в отчаянии потянулся к оружию, но бластер, обернувшись пауком, отпрянул от него и, быстро перебирая лапами, засеменил прочь.

– Опусти его, – попросил Эрик.

– Как скажешь.

Испуганный, ошеломленный, Дженнингс с грохотом рухнул на пол, судорожно засучил ногами, кое-как поднялся, не помня себя от ужаса, выбежал за порог и во всю прыть помчался по бетонной дорожке к уличному тротуару.

– Ой, мамочки, – ахнула Пат.

– Что там?

– Взгляни!

Вокруг дома плотно сомкнулось кольцо атомных пушек. Дула орудий зловеще поблескивали в лучах заходящего солнца. Вокруг каждой пушки стояло начеку, ожидая дальнейших приказов, по отделению роботов-полицейских.

Эрик испустил хриплый стон.

– Все. Влипли. Один залп – и нам конец.

– Сделай же что-нибудь! – выдохнула Пат, ткнув пальцем в стенку коробки. – Зачаруй их, что ли… не сиди сиднем!

– Мне до них не достать, – откликнулся бог. – Я ведь уже объяснял: моя власть ограничена расстоянием.

– Эй вы там! – загремел с улицы голос, усиленный сотней громкоговорителей. – Руки вверх, и выходите по одному, не то мы откроем огонь!

– Брэдшоу, – простонал Эрик. – И он здесь! Мы в западне. Ты точно ничего с ними сделать не можешь?

– Увы, ничего, – подтвердил бог. – Вот разве что щитом дом от пушек прикрыть…

С этим бог вновь сосредоточился, и дом Эрика накрыла тусклая, мутноватая полусфера наподобие вмиг затвердевшего мыльного пузыря.

– Ну ладно! – загремел снаружи чуть приглушенный щитом голос Брэдшоу. – Сами напросились!

Первый же снаряд угодил прямо в цель, и Эрик, сам не заметив как, оказался на полу. В ушах зазвенело, перед глазами все завертелось бешеным вихрем. Рядом, оглушенная, перепуганная, лежала Пат. Дом превратился в развалины. Стены, кресла, прочая обстановка – снаряд разнес в щепки все.

– Прекрасный щит, – язвительно прохрипела Пат.

– Сотрясение, – возразил бог. Его коробка лежала в углу, на боку. – Снаряды мой щит отражает, но сотрясений при этом не…

Тут в щит ударил второй снаряд. Упругая волна воздуха накрыла Эрика, оглушила, покатила по грудам обломков их с Пат бывшего дома, точно порыв урагана.

– Третий выстрел нам не пережить, – негромко сказала Пат. – Эрик, попроси их прекратить. Пожалуйста.

– Твоя жена права, – спокойно объявил бог из перевернутой коробки. – Сдавайся, Эрик. Другого выхода нет.

– Да уж, придется, – согласился тот, с трудом встав на колени. – Но, черт возьми, как мне не хочется провести остаток жизни в тюрьме! Да, я понимал, что нарушаю закон, провозя на Землю этот треклятый сюрприз, но даже не думал…

Третий снаряд тоже не пропал даром. Распластанный по полу взрывной волной, Эрик порядком ушиб подбородок. Сверху посыпалась штукатурка вперемешку со щепками, мелкая пыль мигом запорошила глаза и горло. Закашлявшись, Эрик нащупал рядом с собою обломок балки, оперся на него и поспешил встать.

– Стойте! – заорал он.

Снаружи все стихло.

– Ты готов сдаться? – откликнулся усиленный динамиками голос Брэдшоу.

– Сдавайся, – негромко посоветовал бог.

Мысли в голове Эрика мелькали одна за другой. Казалось, мозг его вот-вот закипит, не выдержав напряжения.

– Я… предлагаю сделку. Компромисс. И мне есть что предложить.

Затяжная пауза.

– Что же ты предлагаешь?

Эрик, внимательно глядя под ноги, пробрался поближе к границе щита. Щит почти выдохся: после третьего выстрела от него осталась только мерцающая дымка, сквозь которую отчетливо было видно и кольцо атомных пушек, и роботов-полицейских.

– Мэтсон, – прохрипел Эрик, с трудом переводя дух. – Лягушонок. Предлагаю я вот что: мы возвращаем Мэтсона в изначальный вид, а существо экстратеррестриального происхождения возвращаем на Ганимед. Взамен вы снимаете обвинения и восстанавливаете меня в прежней должности.

– Вздор! В моих лабораториях Мэтсона приведут в порядок и без твоей помощи.

– Да-а? Ну так спросите Мэтсона. Послушайте, что скажет он. Не согласитесь – жить ему в лягушачьем облике еще две сотни лет… как минимум!

Брэдшоу снова надолго умолк. За кольцом пушек началась суматоха: окружившие дом забегали из стороны в сторону, принялись совещаться о чем-то.

– Ладно! – нарушил молчание Брэдшоу. – Мы согласны. Убирай щит и выходи. Я вышлю навстречу Дженнингса с лягушкой. Но смотри, Блейк, без фокусов!

– Идет, – с облегчением выдохнул Эрик. – Пошли, – сказал он богу, подбирая с земли треснувшую коробку. – Снимай защиту, и покончим со всем этим поскорее. Эти пушки здорово действуют мне на нервы.

Бог расслабился. Щит – вернее, все, что от него осталось, – подернулся рябью, померк и растворился в воздухе.

– Иду, – предупредил Эрик, осторожно выступив наружу с коробкой в руках. – Где Мэтсон?

– Здесь, у меня, – ответил вышедший к нему из-за кольца пушек Дженнингс. Очевидно, охватившее его любопытство пересилило недоверие. – Интересно, интересно… похоже, изучением любой экстрапространственной жизни нужно заняться вплотную. Очевидно, их наука намного опережает нашу.

Присев на корточки, Дженнингс осторожно усадил крохотного зеленого лягушонка в траву.

– Вон он, – сообщил Эрик богу.

– Теперь-то дотянешься? – ледяным тоном осведомилась Пат.

– Да, этого вполне довольно, – подтвердил бог. – Как раз достаточно.

Блеснув единственным глазом, он устремил взгляд на лягушонка и вскинул кверху чешуйчатые ладошки.

Пасс, еще пасс, еще…

Над лягушонком замерцал искристый ореол. Экстрапространственные силы взялись за работу, принялись ощупывать, перебирать молекулы лягушачьего тела. Внезапно лягушонок съежился, затрясся, задрожал частой, ритмичной дрожью, а затем…

На месте лягушонка, словно надутый одним выдохом воздушный шар, возник Мэтсон – по-прежнему долговязый, тощий как жердь, каланчой возвышающийся над Дженнингсом и Эриком с Пат.

– О господи! – прерывисто выдохнул Мэтсон, утирая лоб вынутым из кармана платком. – Какое счастье, что все это кончилось! Впечатления, знаете ли, не из тех, которые хочется пережить снова.

Дженнингс поспешил отступить к кольцу пушек. Мэтсон, развернувшись, направился следом за ним. Не прошло и минуты, как Эрик с женой и богом остались посреди газона одни.

– Эй! – охваченный леденящей сердце тревогой, воскликнул Эрик. – Что вы задумали? Какого дьявола?..

– Прости, Блейк, – зазвучал из динамиков голос Брэдшоу. – Вернуть Мэтсону человеческий облик требовалось любой ценой, но изменить закон мы не в силах. Закон выше любого из нас, даже меня. Ты арестован.

Роботы-полицейские, лавиной устремившись вперед, безмолвно взяли Эрика с Пат в кольцо.

– Ах ты подлец! – выкрикнул Эрик, тщетно вырываясь из стальных захватов.

Из-за ближайшей пушки, заложив руки в карманы, с безмятежной улыбкой на лице выступил Брэдшоу.

– Извини, Блейк. Ничего, из-за решетки ты лет через десять-пятнадцать выйдешь, а должность останется за тобой, можешь не сомневаться. А вот насчет экстратеррестриального существа… весьма, весьма любопытно взглянуть. Я о таких уже слышал, но…

Хмыкнув, Брэдшоу устремил взгляд в коробку.

– Что ж, буду счастлив принять на хранение, – продолжал он. – В наших лабораториях с ним поэкспериментируют, и опыты покажут…

Внезапно осекшись, Брэдшоу побледнел точно смерть, зашевелил губами, однако больше не произнес ни словца.

Из коробки, с каждой долей секунды набирая силу, вырвался рокочущий, полный ярости рык.

– Нар Дольк! Вот ты мне и попался!

Брэдшоу, затрясшись всем телом, подался назад.

– Тинокукнои Аревулопапо?! Не может быть! Как тебя занесло на Терру?! – Споткнувшись, он едва не упал в траву. – Как ты… как ты, спустя столько времени…

Развернувшись, Брэдшоу расшвырял в стороны роботов-полицейских, сорвался с места и шмыгнул за одну из атомных пушек.

– Нар Дольк!!! – раздувшись от ярости, завизжал бог. – Скверна Семи Храмов! Комок отбросов в межзвездном пространстве! Я так и знал, что найду тебя на этой ничтожной планетишке! А ну вернись! Вернись, прими заслуженную кару!

С этими словами бог молнией взвился в воздух, промчался мимо Эрика с Пат, разрастаясь на лету. Едва бог набрал скорость, в лица обоим дохнуло порывом тошнотворного, сырого и жаркого ветра.

Брэдшоу – то есть Нар Дольк – мчался прочь во всю прыть, на бегу стремительно меняя облик. За спиной его выросли, лихорадочно затрепетали в воздухе кожистые крылья огромной величины. Вздувшееся, посеревшее тело всколыхнулось как студень. Место ног заняли щупальца, рук – чешуйчатые когтистые лапы, и беглец, громко хлопая крыльями, устремился ввысь.

Тут-то Тинокукнои Аревулопапо его и настиг. Сцепившись, оба закувыркались в воздухе, пустив в ход и крылья, и когти.

Но вскоре Нар Дольк вырвался из лап бога, взмыл еще выше и с резким хлопком исчез, растворившись в ослепительной вспышке.

Тинокукнои Аревулопапо на миг завис в воздухе, повернул чешуйчатую голову, взглянул единственным глазом на Эрика с Пат внизу, за спиной, небрежно кивнул им, причудливо, словно танцуя шимми, затрясся и тоже исчез без следа.

Небеса опустели. В воздухе не осталось ничего, кроме пары лениво кружащихся над землей перышек да удушливой вони опаленной огнем чешуи.

Первым дар речи удалось обрести Эрику.

– Так-так, – смущенно улыбнувшись, сказал он. – Вот, стало быть, для чего ему потребовалось на Терру. Похоже, мной беззастенчиво воспользовались. Первым из терран.

Мэтсон, не сводя взгляда с неба, глуповато разинул рот.

– Исчезли. Оба исчезли. Наверное, вернулись назад, в собственное измерение.

Один из роботов-полицейских деликатно потянул Дженнингса за рукав.

– Должны ли мы взять кого-либо под арест, сэр? С исчезновением мистера Брэдшоу командование операцией перешло к вам.

Дженнингс взглянул на Эрика с Пат и покачал головой:

– Полагаю, нет. Улика скрылась… да и вообще глупо как-то все это. Брэдшоу! Подумать только! А ведь мы работали на него многие годы… чертовски странное дело!

Эрик обнял жену, привлек поближе, крепко прижал к груди.

– Прости, милая, – негромко сказал он.

– За что?

– Твой подарок… сюрприз… ты ведь, выходит, осталась без подарка. Наверное, надо взамен подыскать тебе что-то другое.

Она, рассмеявшись, еще крепче прижалась к нему.

– Ничего, я совсем не в обиде. По секрету тебе скажу…

– Что?

Пат нежно поцеловала мужа, коснувшись теплыми губами его щеки.

– Говоря откровенно, я… я только рада.

Колпачник

– Колпак!

– Вон он! Вон тот! Колпак нацепил!

К толпе, заполняющей тротуар, отовсюду спешили рабочие и домохозяйки, разом забывшие о покупках. Юнец с нездоровой, землистого цвета кожей лица, бросив велосипед, помчался следом за всеми. Коммерсанты в серых пальто, секретарши с вечной усталостью во взглядах, клерки, мастеровые… Толпа росла на глазах.

– Держи его!

Толпа, взбурлив, прибавила шагу.

– Вон тот! Вон тот старикан!

Юнец с землистым лицом отыскал в сточной канаве булыжник, однако пущенный им камень, свистнув над головой старика, угодил прямиком в витрину какого-то магазинчика.

– Точно, колпак!

– А ну снимай!

Камни полетели вслед старику один за другим. Тот, задохнувшись от страха, пустился бежать, но двое солдат преградили дорогу. Метко брошенный камень ударил старика в спину.

– Есть что скрывать, да? – взвизгнул юнец с землистым лицом, обогнав старика и тоже преградив ему путь. – Почему зондирования боишься?

– Раз боится, значит, точно есть что скрывать!

Один из рабочих сорвал со старика шляпу. Множество рук в азарте потянулось к тонкому металлическому обручу поперек его лба.

– Под колпаком прятаться ни у кого права нет!

Старик рухнул на четвереньки. Оброненный им зонтик откатился вбок. Какой-то клерк ухватился за обруч, дернул что было сил. Толпа сомкнулась над упавшим: добраться до металлического обруча хотелось каждому. Внезапно юнец с землистым лицом торжествующе вскрикнул и, высоко подняв над головой «колпак», спиной вперед выбрался из толпы.

– Есть! Вот он!

Сжимая в руке изрядно погнутый обруч, он отбежал, назад, оседлал брошенный велосипед и быстро умчался прочь.

К обочине, завывая сиреной, свернул патрульный автомобиль робополиции. Роботы-копы, выскочившие из кабины, оттеснили толпу от упавшего и помогли старику встать на ноги.

– Ранены?

Слегка оглушенный, старик покачал головой. Его очки повисли на одном ухе, лицо украшали кровоподтеки пополам со слюной.

– Ничего серьезного, – резюмировал коп, разжав стальные пальцы. – Но с улицы я вам советовал бы убраться. Ступайте домой. Ради вашего же благополучия.

* * *

Росс, глава Службы Очистки, оттолкнул пластинку с докладной прочь.

– Еще один! Когда же, наконец, примут этот Билль об Ограничении Неприкосновенности Граждан?

Питерс поднял на него взгляд.

– Еще один?

– Да, еще один, разгуливающий в колпаке – то есть с глушилкой зондирования. Десятый за последние сорок восемь часов. Эти колпаки… их рассылают почтой, все больше и больше.

– Бросают в почтовые ящики, подсовывают под двери, в карманы, на рабочих столах оставляют… способов распространения не перечесть.

– Если бы граждане чаще уведомляли об этом нас…

Питерс криво, невесело усмехнулся.

– Удивительно, что вообще хоть кто-то уведомляет! Ведь колпаки этим людям отправляют не просто так. Получателей выбирают отнюдь не случайно.

– По какому же признаку их выбирают?

– Известно, по какому: выбирают тех, кому есть что скрывать. Другим колпаки ни к чему

– А как же те, кто все-таки обратился к нам?

– Эти боятся носить их. Потому и сдают колпаки – чтобы под подозрение не попасть.

Росс, призадумавшись, помрачнел.

– Да, очевидно, вы правы. Тому, кто ни в чем не виноват, незачем скрывать мысли. Девяносто девять процентов населения зондированиям только рады. Большинству хочется доказать лояльность на деле. А вот остальные, этот процент, в чем-то да виноваты…

Росс, раскрыв бурую картонную папку, вынул из нее изрядно погнутый металлический обруч и пристально оглядел его.

– Вот, полюбуйтесь. Всего лишь полоска какого-то сплава, а начисто глушит любое зондирование. Типы от ярости вне себя. Всякий раз, как пробиться пытаются, их словно током бьет.

– Вы, разумеется, отправили образцы в лабораторию?

– Нет. Еще не хватало, чтоб кто-то из сотрудников лаборатории тоже научился их мастерить! У нас и без того хлопот по горло.

– Этот с кого снят?

Росс нажал кнопку у края столешницы.

– Сейчас выясним. Изъявший его тип доложит обо всем сам.

Дверь отворилась, растаяв в воздухе точно свечной воск, и в кабинет вошел долговязый юнец с нездоровым, землистым оттенком лица. Увидев в руках Росса металлический обруч, он улыбнулся – настороженно, натянуто.

– Вызывали?

Росс смерил юношу взглядом. Светлые волосы, голубые глаза… на вид – самый обычный подросток, максимум второй курс колледжа, однако Росс-то знал правду. Эрнст Аббуд был мутантом, способным к чтению мыслей, телепатом, а в просторечии – «типом». Одним из нескольких сотен живых зондов сознания, нанятых Службой Очистки специально для проверок лояльности.

До появления типов проверки лояльности осуществлялись бессистемно – можно сказать, наобум. Присяги, опросы, детекторы лжи, прослушивания телефонных линий необходимых результатов не обеспечивали. Идея насчет того, что всякий обязан доказать собственную лояльность, в теории была чудо как хороша, но на практике это удавалось считаным единицам. Казалось, еще немного, и от концепции «виновен, пока не доказана невиновность» придется отказаться, вернувшись к древним нормам Римского права.

Решить казавшуюся неразрешимой проблему помог Мадагаскарский Взрыв 2004 года. Волны жесткого радиоактивного излучения накрыли размещенные войска числом без малого десять тысяч человек. Произвести на свет потомство из выживших посчастливилось немногим, однако из нескольких сотен детей, рожденных от уцелевших при взрыве, у некоторых обнаружились новые, весьма необычные, свойства нервной системы. Так среди людей – впервые за тысячи лет – появились мутанты.

Возникшие чисто случайно, типы решили самую серьезную из проблем, вставших перед Свободным Содружеством, – проблему выявления и наказания нелояльных. Для правительства Свободного Содружества способности типов не имели цены, и те прекрасно об этом знали.

– Твоя добыча? – спросил Росс, ткнув в колпак пальцем.

– Да, – кивнул Аббуд.

Мальчишка явно слушал не слова – мысли. Осознав это, Росс побагровел от злости.

– Что собой представляет владелец? – резко спросил он. – В докладной об этом ни слова.

– Фамилия – Франклин. Доктор Франклин. Председатель Федеральной Ресурсно-Эксплуатационной комиссии. Возраст – шестьдесят семь лет. К нам прибыл навестить родственницу.

Росс, не сводя глаз с Аббуда, удивленно приподнял брови.

– Уолтер Франклин?! Как же, наслышан. Личность известная. Значит, ты уже…

– Да. Прозондировать его я смог, как только снял колпак.

– Куда Франклин отправился после нападения?

– Убрался с улицы. Последовал совету полицейских.

– То есть полиция появилась?

– Разумеется. Сразу же после изъятия колпака. Все прошло безупречно. Засек Франклина другой телепат, не я. Мне сообщили, что Франклин направляется в мою сторону. Как только он поравнялся со мной, я закричал, что на нем колпак. Собралась толпа, крик подхватили. Тем временем на помощь мне прибыл второй телепат. Вдвоем мы, манипулируя толпой, смогли подобраться к Франклину вплотную. Колпак изъял я сам… а прочее вам известно.

Росс помолчал, переваривая услышанное.

– Каким образом Франклин раздобыл колпак? Это ты выяснил?

– Получил почтой.

– И…

– И понятия не имеет, кем и откуда он мог быть отправлен.

Росс сдвинул брови.

– То есть сообщить нам хоть что-либо об отправителях Франклин не в состоянии. А ведь отправители…

– Колпачники, – ледяным тоном обронил Аббуд.

Росс вскинул на него взгляд.

– Кто?

Лицо типа окаменело.

– Колпачники, – повторил он. – Изготовители этих глушилок. Те, кто их делает, чтоб нашим проверкам мешать.

– Ты уверен, что…

– Франклин знать ничего не знает! В город он прибыл вечером накануне, а сегодня утром обнаружил в почтоприемнике колпак. Какое-то время раздумывал, затем приобрел шляпу, надел ее поверх колпака и пешком направился к дому племянницы. Минут через десять вошел в зону охвата, и мы его засекли.

– Похоже, их с каждым днем рассылают все больше и больше. Колпак тут, колпак там… – Росс стиснул зубы. – Но это ты сам знаешь. Нужно искать отправителей.

– На это необходимо время. Немалое. Похоже, они носят колпаки не снимая, – пояснил Аббуд, судорожно дернув щекой. – Наша зона охвата крайне ограниченна, подбираться к ним приходится почти вплотную. Но ничего, черт возьми. Рано или поздно мы хоть одного да отыщем. Рано или поздно сорвем с кого-нибудь очередной колпак – и его владелец окажется тем, кто нам нужен.

– За прошлый год владельцев колпаков выявлено ни много ни мало пять тысяч, – припомнил Росс. – Пять тысяч, и ни один из них ничего не знал. Откуда шлют колпаки, кто их делает – до сих пор неизвестно.

– Вот станет нас больше, тогда и дело быстрее пойдет, – угрюмо проворчал Аббуд. – Сейчас таких, как мы, слишком мало, но со временем…

– Вы ведь намерены прозондировать Франклина, не так ли? – спросил Росса Питерс. – В рамках стандартной процедуры.

– Полагаю, да, – подтвердил Росс и кивнул Аббуду. – Пожалуй, продолжи с ним сам. Распорядись: пусть кто-нибудь из твоей группы проведет стандартное полное зондирование и поглядит, не отыщется ли в бессознательных областях мозга чего-либо интересного. О результатах доложите мне в обычном порядке.

Аббуд полез за пазуху, извлек из кармана пальто катушку с лентой и небрежно бросил ее на стол перед Россом.

– Пожалуйста.

– Что здесь?

– Результаты полного зондирования Франклина. Вся подноготная, по всем уровням, сверху донизу.

Росс смерил юнца недоверчивым взглядом.

– Ты…

– Да, мы решили с ним не затягивать, – пояснил Аббуд, направившись к двери. – Сработано на славу. Зондирование выполнил Каммингс. Объект в значительной степени неблагонадежен. В основном неявно, идеологически, но, вероятно, его следует взять под стражу. В возрасте двадцати четырех лет он раздобыл ряд старых книг и музыки на грампластинках, и все это серьезно повлияло на его мировоззрение. Последний раздел ленты полностью посвящен нашей оценке его идеологических девиаций.

Дверь растаяла, и Аббуд вышел из кабинета.

Росс с Питерсом помолчали, глядя ему вслед. Наконец Росс, подцепив двумя пальцами катушку с лентой, положил ее в папку вместе с погнутым металлическим обручем.

– Будь я проклят, – негромко проговорил Питерс. – «Решили не затягивать», стало быть…

– Вот-вот, – глубокомысленно кивнул Росс. – И эта самостоятельность мне, пожалуй, не по душе.

Оба переглянулись. Каждый из них понимал: Эрнст Аббуд, стоя за дверями кабинета, читает их мысли.

– Проклятье! – бессильно выругался Росс. – Пропади оно все пропадом!

* * *

Уолтер Франклин, часто, с трудом дыша, огляделся, нервно вытер дрожащей ладонью пот с морщинистого лба.

Гулкие шаги агентов Службы Очистки в дальнем конце коридора гремели все громче и громче.

Его, спасшегося от уличной толпы, на время оставили в покое. Произошло это четыре часа назад. Сейчас солнце клонилось к закату, на огромный Нью-Йорк надвигался вечер, а Франклин, благополучно миновав полгорода, добрался почти до самых его окраин. И тут на весь город объявляют: он в розыске, подлежит аресту…

За что? Всю свою жизнь он проработал в правительственной комиссии Свободного Содружества. Об измене даже не помышлял. Не совершил ничего дурного. Всего-навсего обнаружил присланный с утренней почтой колпак, долго взвешивал, размышлял и, наконец, решился надеть его. Помнится, приложенный к колпаку ярлычок с краткой инструкцией гласил:

* * *

«ПРИВЕТСТВУЕМ ВАС!

Это устройство, ограждающее мысли от чтения, производитель шлет вам в подарок, искренне надеясь, что оно окажется для вас полезным.

БЛАГОДАРИМ ЗА ВНИМАНИЕ!»

И все. Больше ни слова. Никакой иной информации.

Долгое время он размышлял, сомневался: стоит ли прятать мысли под колпаком? В конце концов, он не совершил ничего противозаконного, не изменил Содружеству ни словом, ни делом, а стало быть, и скрывать ему нечего… однако сама идея приводила в восторг. Если надеть колпак, его мысли снова станут принадлежать ему одному. Никто другой в них уже не заглянет. Его разум вновь станет тайной для всех, кроме него самого. Надень колпак – и ты волен думать о чем угодно, сколько угодно, зная: все эти мысли только твои.

Наконец он принял решение, надел колпак, прикрыл его от посторонних глаз стареньким фетровым хомбургом, вышел на улицу, и через десять минут оказался окружен ревущей, возмущенной толпой… а теперь ради его ареста поднята общегородская тревога.

Охваченный паникой, Франклин безуспешно ломал голову в поисках выхода. Что делать? Допустим, он предстанет перед коллегией Службы Очистки. Никаких обвинений ему, разумеется, не предъявят: оправдываться, доказывать собственную лояльность предстоит самому. А правда ли он не сделал ничего дурного? Что, если сделал, только забыл? А может, все дело в надетом колпаке? Вряд ли. Конечно, в Конгрессе обсуждается некий Билль об Ограничении Неприкосновенности Граждан, квалифицирующий защиту от чтения мыслей как тяжкое уголовное преступление, но он ведь еще не одобрен…

Тем временем агенты Службы Очистки приближались. Еще немного, и его схватят. Лихорадочно озираясь по сторонам, Франклин поспешил дальше. Над одной из дверей неярко светилась красным табличка: «ВЫХОД». Бросившись к двери, Франклин сбежал по лестнице на первый этаж. Еще одна дверь вывела его из отеля на темную улицу. Конечно, снаружи опасно – не попасться бы снова в руки возмущенной толпы, и потому Франклин до сих пор избегал покидать номер, но сейчас у него не осталось выбора.

Сзади донесся пронзительный крик. Над ухом что-то негромко свистнуло, и в тротуаре впереди зазияла дымящаяся выбоина. Луч «слема»! Хватая ртом воздух, Франклин пустился бежать и свернул за угол, на боковую улицу. Встречные прохожие поглядывали на бегущего старика с любопытством.

Перейдя оживленную улицу, Франклин смешался с потоком зрителей, выходящих из кино, и двинулся дальше. Что там агенты, потеряли его? Опасливо покосившись по сторонам, он не заметил ни одного.

На перекрестке, дождавшись зеленого, он направился через улицу, однако, едва ступив на островок безопасности посредине, заметил длинный, блестящий глянцем патрульный автомобиль Службы Очистки, едущий в его сторону. Не заметили ли его, задержавшегося на переходе? Сойдя с островка безопасности, Франклин двинулся дальше, к обочине. Патрульный автомобиль, внезапно прибавив ходу, помчался к нему. С другой стороны уже приближался второй.

Франклин поднялся на тротуар.

Первый автомобиль, взвизгнув протекторами, затормозил. Агенты Службы Очистки гурьбой высыпали наружу, преградив ему путь.

Попался! Укрыться негде…

Усталые домохозяйки с пакетами из бакалеи и конторские служащие взирали на Франклина с любопытством, однако без капли сочувствия. Кое-кто бездумно, насмешливо скалил зубы. Франклин вновь лихорадочно огляделся вокруг. Нет, ничего… ни двери, ни тех, кто мог бы…

И тут прямо перед ним прижалась к обочине еще одна машина. Дверцы автомобиля плавно скользнули вбок.

– Садитесь, – встревоженно хмуря лоб, поторопила Франклина совсем юная девушка, выглянувшая из кабины. – Живей, черт возьми!

Франклин поспешно нырнул на заднее сиденье. Девушка с лязгом захлопнула дверцы, и машина полным ходом помчалась прочь. Патрульный автомобиль Службы Очистки, кативший навстречу, резко свернул вбок, встал поперек улицы и преградил им дорогу. Сзади стремительно приближался второй.

Девушка, подавшись вперед, что было сил дернула какой-то рычаг. Машина в тот же миг взмыла вверх, пронеслась над преградой и, набирая высоту, полетела вдоль улицы. Небеса позади озарились фиолетовой вспышкой.

– Пригнись! – рявкнула девушка.

Франклин, съежившись, вжался в сиденье. Машина заложила крутой вираж, уходя из-под обстрела под защиту ряда высотных зданий. Патрульные, осознав тщетность погони, повернули назад.

Откинувшись на спинку кресла, Франклин вздохнул с облегчением, смахнул дрожащей рукой пот со лба.

– Благодарю вас, – пробормотал он.

– Не за что.

Девушка прибавила скорость. Вскоре машина, оставив позади деловой центр города, понеслась над окраинными жилыми кварталами. Вела девушка молча, пристально глядя вперед.

– Кто вы? – спросил Франклин.

Она перебросила на заднее сиденье металлический обруч.

– Наденьте.

Колпак? Разомкнув обруч, Франклин неловко надел его на голову.

– Готово.

– Иначе типы нас могут засечь. Об осторожности нельзя забывать ни на минуту.

– Куда мы направляемся?

Девушка обернулась назад, оглядела его. Серые глаза ее лучились безмятежностью, ладонь покоилась на рулевом колесе.

– К Колпачнику, – ответила она. – Вас ищут по всему городу, так что медлить было нельзя. Не подбери я вас, вы бы и часа на воле не протянули.

Франклин в недоумении покачал головой:

– Одного не пойму: за что? Что я такого сделал?

Машина вновь заложила крутой вираж, в решетке радиатора и под крыльями пронзительно засвистел встречный ветер.

– Вас просто подставили. Обвинение сфабриковано типами. События развиваются с невероятной быстротой. Нам нельзя терять времени.

* * *

Невысокий, изрядно облысевший толстячок, вышедший им навстречу, снял очки и, близоруко сощурившись, протянул Франклину руку.

– Рад познакомиться с вами, доктор. С величайшим интересом слежу за вашей работой в Комиссии.

– Кто вы такой? – резко спросил тот.

Толстячок застенчиво улыбнулся.

– Я? Джеймс Каттер. Колпачник, как меня окрестили типы. А это вот – наш заводик, – пояснил он, широким жестом указывая вокруг. – Взгляните, полюбопытствуйте.

Франклин обвел взглядом просторное помещение. «Заводик» разместился в здании склада – дощатом, старинной постройки, наверняка возведенном еще в прошлом столетии. Огромные, источенные червями бревна опор рассохлись, потрескались во многих местах. Пол был залит бетоном, под потолком, жужжа, моргая, мерцали старомодные флуоресцентные лампы, вдоль грязных, сплошь в водяных разводах, стен тянулись ржавые трубы.

Сопровождаемый Каттером, Франклин направился в глубину помещения. Голова до сих пор шла кругом: уж очень быстро все произошло. Похоже, из Нью-Йорка его увезли в какой-то заброшенный, обветшавший индустриальный пригород. По обе стороны от него, склонившись над штампами и литейными формами, трудилось довольно много народу. Старинный вентилятор надрывно гудел, дребезжал, не справляясь с жуткой жарой. От громкого лязга и грохота склад мелко дрожал сверху донизу.

– Вот это… – пробормотал Франклин. – Это и есть… э-э…

– Да, здесь мы и делаем колпаки. Не слишком-то впечатляющий интерьер? Ничего. Надеюсь, со временем подыщем что-нибудь поновее. Идемте, я покажу вам остальное.

Каттер толкнул дверь в боковой стене, и оба вошли в небольшую лабораторию, загроможденную бессчетным множеством бутылей, пробирок, колб и реторт.

– Здесь мы проводим исследования – и фундаментальные, и прикладные. И кое-что смогли выяснить. Часть открытий вполне может нам пригодиться, в остальных, смею надеяться, нужды не возникнет… а главное, все это не дает заскучать нашим беженцам.

– Беженцам?

Каттер, сдвинув к стене часть лабораторной посуды, уселся на край рабочего стола.

– Видите ли, большинство остальных оказались здесь по той же самой причине, что и вы. Им, подставленным типами, обвиняемым в девиациях, угрожал арест, но мы разыскали их первыми.

– Да, но чего ради…

– Чего ради под сфабрикованное обвинение подвели вас? Из-за занимаемого положения. Как же, глава федеральной комиссии… Так вот, все эти люди были персонами видными – и против каждого телепатами сфальсифицировано обвинение. Якобы по результатам зондирований.

Закурив, Каттер уселся удобнее, прислонился спиной к стене в водяных разводах.

– А мы существуем благодаря открытию, сделанному в правительственных лабораториях десять лет назад, – продолжил он, стукнув кончиком пальца по собственному колпаку. – Благодаря вот этому сплаву, препятствующему чтению мыслей. Обнаружил его – совершенно случайно – один из этих людей. Типы тут же начали за ним охоту, но ему удалось скрыться. Изготовив партию колпаков, он передал их коллегам, работающим в его сфере. С этого мы и начали.

– Сколько же вас здесь?

Каттер расхохотался.

– Точно сказать не могу. Однако достаточно, чтоб выпускать и рассылать колпаки адресатам. Занимающим видные должности в правительстве и прочих ключевых сферах. Ученым, чиновникам, педагогам…

– Зачем?

– Чтоб вовремя успеть к ним на помощь, опередив типов. Вот с вами вышла промашка: результаты полного зондирования состряпали еще до того, как бандероль ушла к вам. Типы постепенно подминают правительство под себя. Ликвидируют лучших, «разоблачая» их и добиваясь их ареста. Если тип обвиняет кого-либо в нелояльности, Службе Очистки приходится его брать. Мы пытались доставить вам колпак вовремя: пока вы в колпаке, липовому доносу хода не дать, но нас перехитрили. Натравили на вас толпу, сорвали колпак и сразу же передали отчет в Очистку.

– Так вот зачем им это понадобилось…

– Да. Официально пустить по инстанциям сфальсифицированный отчет о том, чей разум непроницаем для зондирования, не выйдет: в Очистке ведь служат не полные идиоты. Хочешь не хочешь, с колпаками приходится что-то делать. Каждый, кто носит колпак, для типов недосягаем. До сих пор они добивались своего, науськивая на нужных людей возмущенные толпы, но это слишком непродуктивно. Сейчас типы пропихивают через Конгресс этот пресловутый билль. Билль об Ограничении Неприкосновенности Граждан, поданный на рассмотрение сенатором Уолдо. Этот билль приравнивает ношение колпаков к уголовному преступлению. Ведь если… – Сделав паузу, Каттер невесело улыбнулся. – Если человек ни в чем не виноват, зачем ему прятаться от зондирования под колпаком? Выходит, каждый, кто носит колпак, преступник, а в таком случае все, получившие колпаки, сами сдадут их в Очистку. Под угрозой тюрьмы с конфискацией имущества оставить колпак у себя не рискнет даже один из десяти тысяч.

– С Уолдо я как-то раз встречался. По моему глубокому убеждению, он просто не понимает, чем обернется его законопроект. Если ему объяснить…

– Именно! Если ему объяснить. Этот билль не должен пройти ни в коем случае, иначе нам конец. А типы проталкивают его всеми силами. Кому-то необходимо поговорить с Уолдо и объяснить ему положение дел, – подытожил Каттер с блеском в глазах. – Вы с ним знакомы. Вас он наверняка вспомнит.

– То есть?

– Мы, Франклин, отправим вас к Уолдо. Это наш единственный шанс помешать типам. Похоронить этот билль. А похоронить его нужно любой ценой.

* * *

Ракетный крейсер с ревом несся над Скалистыми горами. Кустарники и густой лес внизу сливались в сплошную зеленую рябь.

– Справа есть ровное пастбище, – сообщил Каттер. – Там я и сяду. Только бы отыскать его…

Он выключил двигатели. Рев реактивных струй стих. Крейсер беззвучно поплыл над холмами.

– Правее, – скомандовал Франклин.

Каттер плавно направил крейсер к земле.

– Отсюда до усадьбы Уолдо недалеко. Дальше пойдем пешком.

Посадочные кили заскрежетали, впиваясь в грунт, и крейсер, затрясшись, остановился. Утро было в разгаре. Деревья вокруг слегка покачивались на ветру. Прохладный воздух оказался довольно разреженным: полет завершился высоко в Скалистых горах, со стороны Колорадо.

– Велики ли шансы пробиться к нему? – поинтересовался Франклин.

– Не слишком.

Франклин в изумлении поднял брови.

– Как? Почему это?

Каттер, сдвинув вбок крышку люка, спрыгнул на землю.

– Идемте.

Подав Франклину руку, он помог ему выбраться из кабины и с лязгом захлопнул люк.

– Уолдо бдительно охраняют. Он окружил себя целой стеной роботов, оттого-то мы до сих пор и не пробовали до него достучаться. И сейчас не рискнули бы, не будь положение патовым.

Оставив позади пастбище, оба свернули на узкую, поросшую сорными травами тропку и двинулись дальше, вниз по склону холма.

– Зачем типам все это? – спросил Франклин. – Чего ради они рвутся к власти?

– Полагаю, в силу все того же человеческого естества.

– Человеческого естества?

– Да. Типы нисколько не отличаются ни от якобинцев, ни от круглоголовых, ни от нацистов, ни от большевиков. На свете всегда найдется группа, стремящаяся возглавить и повести за собой человечество – разумеется, ради его же блага и процветания.

– И типы тоже стремятся к этому?

– Подавляющее большинство типов полагают, что предназначены в вожди человечеству самой природой. Люди, лишенные телепатических способностей, – особи низшие, а типы – следующая ступень, гомо супериор, и как таковые должны возглавить весь вид. Решать все вопросы за нас.

– А вы с этим не согласны, – уточнил Франклин.

– Естественно. Да, типы от нас отличаются, но это не означает, что они выше других. Телепатические способности не обеспечивают превосходства во всем остальном, и типы – не высшая раса, а всего лишь человеческие существа, обладающие определенным даром. Что вовсе не дает им права нами распоряжаться. И проблема эта отнюдь не нова.

– Кто же тогда должен возглавлять человечество? – спросил Франклин. – Кому же вести его за собой?

– Человечество? Никому. Пусть человечество само решает, как ему жить.

Внезапно Каттер, напрягшись всем телом, остановился, сощурился.

– Почти пришли. Усадьба Уолдо – вон там, впереди. Приготовьтесь. Теперь все решит ближайшая пара минут.

* * *

– Горстка охранных роботов, – сообщил Каттер, опустив бинокль. – Но беспокоят меня не они. Если рядом с Уолдо есть кто-то из типов, он засечет наши колпаки.

– А снимать их нельзя.

– Ни в коем случае. Иначе вести о нашей затее вмиг разлетятся от типа к типу, ко всем и каждому, – объяснил Каттер и с осторожностью двинулся дальше. – Сейчас роботы остановят нас, потребуют удостоверения личности. Тут вся надежда на вашу председательскую клипсу.

Выйдя из-за кустов, оба свернули на утоптанную дорожку, ведущую через лужок, к постройкам усадьбы сенатора Уолдо. Шли они молча, делая вид, будто любуются горными видами.

Вскоре наперерез им бросился невесть откуда взявшийся робот охраны.

– Стоять! Кто такие?

Франклин показал роботу клипсу.

– Я – правительственный чиновник федерального уровня. Нам необходимо повидаться с сенатором. Мы с ним давние друзья.

Робот защелкал реле автоматики, изучая идентификационную клипсу.

– Федерального уровня?

– Именно, – подтвердил Франклин, гоня прочь нарастающую тревогу.

– Дорогу! – раздраженно скомандовал Каттер. – Нам нельзя терять времени.

Робот неуверенно отъехал в сторону.

– Прошу прощения за задержку, сэр. Сенатор сейчас в главном здании. Прямо по этой дорожке.

– Прекрасно.

Миновав робота, Каттер с Франклином двинулись дальше. Округлые, пухлые щеки Каттера взмокли от пота.

– Есть, – негромко пробормотал он. – Полдела сделано. Только бы внутри не оказалось кого-либо из типов!

Достигнув парадного входа, Франклин неторопливо поднялся на крыльцо. Каттер чуть подотстал. У двери Франклин остановился, оглянулся на невысокого спутника.

– Может, мне…

Каттер нервно закусил губу.

– Ступайте. Идем прямо в дом. Так вернее.

Франклин поднял ладонь. Дверь резко щелкнула затвором фотокамеры, сделала снимок и принялась за сверку изображения. Теперь оставалось только молиться, чтобы все обошлось. Если оповещение о его розыске отправлено и сюда…

Дверь растаяла, словно воск на огне.

– Вперед, – шепнул Каттер.

Переступив порог, Франклин огляделся вокруг, поморгал, привыкая к полумраку, царящему в холле. Навстречу им по коридору быстрым шагом шел некто – худощавый, довольно высокий. Кто это? Сам Уолдо?

Подойдя ближе, тощий долговязый юнец с землистым лицом улыбнулся одними губами.

– Доброго утра, доктор Франклин.

С этими словами он вскинул «слем» и нажал на спуск.

Каттер с Эрнстом Аббудом замерли, не сводя глаз с дымящегося кровавого месива – всего, что осталось от доктора Франклина. Ни тот ни другой не проронили ни слова. Наконец Каттер, бледный как смерть, поднял руку.

– Без этого было не обойтись?

Аббуд, вздрогнув, словно только что заметил Каттера, направил дуло «слема» ему в живот.

– Отчего нет? – пожав плечами, ответил он. – В изоляционном лагере, под защитным арестом, такому старику все равно долго не протянуть.

Не сводя с него взгляда, Каттер нащупал в кармане пачку сигарет и неторопливо закурил. Лично он с Эрнстом Аббудом до сего дня не встречался, но кто это, знал прекрасно.

Тощий юнец с землистым лицом лениво ткнул дымящиеся останки на полу носком ботинка.

– Значит, Уолдо тоже из типов, – выдержав паузу, заключил Каттер.

– Конечно.

– Выходит, Франклин ошибся. К чему приведет его билль, сенатор вполне понимает.

– А как же! Билль об Ограничении Неприкосновенности Граждан – одна их ключевых составляющих нашей программы, – подтвердил Аббуд, качнув стволом «слема». – Сними колпак! Я не могу прочесть твои мысли… и это здорово действует на нервы.

Но Каттер снимать колпак не спешил. Задумчиво подняв взгляд к потолку, он швырнул сигарету под ноги и растоптал ее каблуком.

– Что привело тебя к Уолдо? Обычно ведь ты в Нью-Йорке торчишь, а из Нью-Йорка сюда путь не близок.

Аббуд улыбнулся.

– Мы читали мысли доктора Франклина, когда он садился в машину к этой девчонке, – до тех пор, пока она не снабдила его колпаком. Только тянула долго. Нам удалось получить ее отчетливый визуальный образ. Правда, Франклин сидел позади, но она обернулась, чтоб передать ему колпак. Двух часов не прошло, как агенты Очистки ее разыскали и взяли, а знала она многое. В отличие от всех прежних. Через нее мы вышли на вашу фабрику, устроили облаву и повязали бо2льшую часть рабочих.

– Вот, значит, как, – пробормотал Каттер.

– Теперь они под защитным арестом. Их колпаки изъяты – вместе с запасами, предназначавшимися для распространения. А штампы демонтированы. Насколько я могу судить, вся основная группа у нас в руках. Ты – последний.

– Тогда какая тебе разница, в колпаке я или без?

Аббуд сверкнул глазами.

– Сними его, тебе сказано! Посмотрим, что у тебя в голове… мистер Колпачник.

– Что еще за чудачества? – досадливо крякнув, проворчал Каттер. – Зачем?

– Полдюжины схваченных предоставили нам твой портрет и сообщили о целях полета сюда. И я вылетел за тобой лично, заранее, через нашу сеть связи, предупредив обо всем Уолдо. Поверь, мне очень хотелось взять тебя самому.

– С чего вдруг?

– Так ведь событие-то какое! Можно сказать, выдающееся.

– Каков твой пост? – резко спросил Каттер.

Землистое лицо Аббуда исказилось от злобы.

– Давай-давай! Снимай колпак! Я мог бы пристрелить тебя прямо сейчас, но прежде хочу заглянуть тебе в голову.

– Ладно, как пожелаешь. Сниму. Хочешь – смотри, зондируй, сколько душе угодно, – блеснув улыбкой, откликнулся Каттер, но тут же умолк, посерьезнел. – Хорони сам себя.

– В каком это смысле?

Вместо ответа Каттер снял обруч и бросил его на столик у двери.

– Ну? Что видишь? Что там, в моей голове, такого, неизвестного никому из остальных?

Аббуд ненадолго умолк.

Внезапно его лицо свело судорогой, губы беззвучно зашевелились, дуло «слема» качнулось из стороны в сторону. Покачнувшись, Аббуд буйно затрясся всем худосочным телом, замер, охваченный нарастающим ужасом, раскрыл рот, не в силах отвести взгляда от Каттера.

– Я сам сделал это открытие только на днях. В нашей лаборатории, – пояснил тот. – И не хотел ни с кем им делиться, но ты вынудил меня снять колпак. Прежде я считал самым важным из собственных открытий сплав, препятствующий чтению мыслей, однако это во многих отношениях гораздо, гораздо важнее. Ты не согласен?

Аббуд молчал. Его лицо мертвенно посерело, губы по-прежнему шевелились, не издавая ни звука.

– Меня вдруг озарило, и я извлек из этого озарения все, что сумел. Как известно, вы, телепаты, рождены внутри единственной замкнутой группы – от родителей, переживших несчастный случай, Мадагаскарский термоядерный взрыв. Это и заставляло задуматься. Бо2льшая часть известных науке мутантов рождается от особей видов, вошедших в фазу мутации, повсеместно, по всему миру, где бы ни обитал данный вид, но никак не от особей из относительно небольшой группы, локализованной в границах относительно небольшой территории.

– Причиной вашего появления на свет послужило радиоактивное поражение зародышевой плазмы в организмах обособленной группы людей. Следовательно, счесть вас мутантами, новой ступенью естественного эволюционного процесса, нельзя… тем более что до фазы мутации нам, гомо сапиенс, еще далеко. Таким образом, вы, вероятнее всего, не мутанты.

Придя к этому выводу, я предпринял кое-какие исследования – отчасти биологические, отчасти попросту статистические. Социологические изыскания. Мы начали сопоставлять сведения о вас – о каждом из членов группы, кого удалось обнаружить. Возраст. Род занятий. Семейное положение. Количество детей. Спустя недолгое время у меня на руках оказались те самые факты, на которые ты наткнулся пару минут назад.

Подавшись к Аббуду, Каттер пристально взглянул в его глаза.

– Вы не мутанты, парень. Вас породил на свет случайный взрыв. Да, вы отличаетесь от нас благодаря повреждениям репродуктивной системы родителей, однако вам не хватает одной особенности, характеристики, свойственной подлинным мутантам, – с легкой улыбкой на губах продолжал он. – Среди вас куча женатых и замужних, но при этом не зафиксировано ни единого случая деторождения. Ни единого случая! Ни одного ребенка, порожденного типом! Вы не способны размножаться. Вся ваша братия поголовно стерильна. Перемрете, и на том телепатам конец. Вы не мутанты. Вы всего лишь уродцы!

Аббуд, дрожа всем телом, испустил хриплый стон и с великим трудом взял себя в руки.

– Я видел все это в твоем сознании. Но ты сохранил открытие втайне от всех, так? Кроме тебя о нем не знает никто?

– Ну отчего же, – возразил Каттер. – Кое-кто знает.

– Кто?!

– Ты. С той самой минуты, как меня прозондировал. А поскольку ты тип, все остальные из ваших тоже…

Аббуд лихорадочно изо всех сил вдавил в собственный живот дуло «слема», нажал на спуск и исчез, разлетевшись в мелкие брызги. Каттер, прикрыв лицо ладонями, отпрянул назад, зажмурился, задержал дыхание.

Открыв глаза вновь, он обнаружил, что от типа не осталось даже следа.

– Поздно, Аббуд, – сказал Каттер, покачав головой. – Поздно. Чтение мыслей – процесс моментальный, а Уолдо здесь, рядом, и ваша сеть связи, телепатическая эстафета… Впрочем, пусть даже твои мысли до них не дошли, меня неизбежно схватят, причем вот-вот.

Топот. Обернувшись на звук шагов, Каттер увидел агентов Службы Очистки, вбежавших в двери и тут же остановившихся. Оглядев кровавое месиво под ногами, все они подняли взгляды на Каттера.

К Каттеру не слишком уверенным шагом подошел изрядно озадаченный глава Службы, Росс.

– Что здесь произошло? Где…

– Прозондировать его, и дело с концом! – зарычал Питерс. – Тащите сюда типа – хотя бы Уолдо, да поскорее! Сейчас все точно узнаем.

Каттер насмешливо улыбнулся.

– Разумеется, – закивав, с облегчением переведя дух, подтвердил он. – Зондируйте на здоровье. Мне скрывать нечего. Ведите типа, скорее… если отыщете хоть одного!

Из жухлых яблок

Мягкий, негромкий стук в окно. Что-то, принесенное ветром, постукивало в стекло – снова, и снова, и снова. Стучалось… негромко, однако настойчиво.

Лори, сидевшая на диване, старательно делала вид, будто не слышит никакого стука. Крепко сжала в руках книгу, перелистнула страницу. Стук стих, но вскоре возобновился, сделался громче, требовательней – поди теперь пропусти его мимо ушей!

– Вот черт!

Хлопнув книжкой о кофейный столик, Лори поспешила к окну, ухватилась за увесистые бронзовые ручки и толкнула раму кверху.

Поначалу окно заупрямилось, но затем нехотя, протестующе застонав, поддалось. В комнату хлынул прохладный осенний воздух. Сорванный ветром с дерева лист, прекратив стук, закружился вокруг шеи Лори, заплясал, оседая на пол.

Нагнувшись, она подняла засохший, побуревший листок и с замиранием сердца сунула его в карман джинсов. Прижатый тканью к бедру, тот защекотал, оцарапал нежную кожу кончиком жесткого, заостренного черенка – легонько, так, что по спине пробежала волна сладкой дрожи. Задержавшись перед окном, Лори вдохнула всей грудью, принюхалась. Студеный ветер напоминал о деревьях и скалах, о россыпях валунов, о дальних далях. Похоже, пора. Снова пора идти.

Лори пощупала засохший листок в кармане. Да, зовут. Ждут.

Немедля покинув большую гостиную, Лори поспешила в столовую. Там было пусто, но с кухни донесся негромкий смех.

– Стив? – окликнула Лори мужа, распахнув кухонную дверь.

Муж и его отец сидели у кухонного стола, дымили сигарами, попивали горячий, только-только с огня, черный кофе.

– Чего тебе? – спросил Стив, хмуро взглянув на молодую жену. – У нас с Эдом дела в самом разгаре.

– Я… я только хочу тебя кое о чем попросить.

Оба уставились на нее. Взгляд Стивена – темноволосого, кареглазого – лучился упрямым достоинством уроженца Новой Англии. Его отец, Эд Паттерсон, при Лори всякий раз умолкавший, уходивший в себя, едва покосившись на нее, повернулся к ней широченной спиной и зашуршал кипой счетов за корма.

– О чем? – раздраженно поторопил жену Стив. – Что тебе вдруг понадобилось? Подождать с этим никак?

– Мне прогуляться нужно, – выпалила Лори.

– Прогуляться? Куда?

– До холмов за долиной. Недалеко, – охваченная тревогой, ответила она. – В последний раз. Обещаю. Больше туда ни ногой. О’кей?

Как ни старалась она улыбнуться, сердце забилось, будто вот-вот вырвется из груди.

– Пожалуйста, Стив. Прошу тебя.

– Куда она собралась на ночь глядя? – пророкотал Эд.

Стив раздраженно крякнул.

– Наверх, в холмы. К какой-то давным-давно брошенной ферме.

Серые глаза Эда странно блеснули из-под бровей.

– К брошенной ферме?

– Ага. Ты ее знаешь?

– А как же. Старая ферма Рикли. Рикли уж сколько лет как оттуда съехали: вырастить ничего не смогли. Земля там скверная. Сплошной камень. Камень да глина. С тех пор там все обветшало, развалилось, сорной травой заросло.

– И что они там выращивать думали?

– Сад. Яблочный сад. Только ни единого урожая не дождались. Деревья состарились, а так и не окрепли. Сколько сил даром потрачено…

Стив взглянул на циферблат карманных часов.

– Вернувшись, успеешь ужин ко времени приготовить?

– Конечно! – откликнулась Лори, шагнув к двери. – Значит, можно?

Стивен, поморщившись, задумчиво сдвинул брови. Лори, затаив дух, с нетерпением ожидала его решения. Привыкнуть к свойственной вермонтцам неторопливости, обстоятельности, граничащей с тугодумством, она не смогла до сих пор. Жители Бостона совсем не такие, да и окружала ее там, в Бостоне, по большей части молодежь из колледжей: танцы, смех, болтовня допоздна…

– Что тебе там понадобилось? – проворчал Стив.

– Не спрашивай, просто отпусти меня прогуляться. В последний раз, – взмолилась Лори, страдальчески сморщившись и крепко сжав кулачки. – Пожалуйста, Стив!

Он выглянул за окно. В ветвях деревьев свистел студеный осенний ветер.

– Ладно, ступай. Только гляди, снегопад на носу. И вообще никак в толк не возьму, зачем тебе…

Охваченная буйной радостью, Лори со всех ног бросилась к чуланчику, за пальто.

– Вернусь, и мигом ужин вам приготовлю!

С бешено бьющимся сердцем, застегивая пуговицы на бегу, она выбежала на крыльцо и захлопнула за собой дверь. От волнения щеки ее раскраснелись, как яблоки, кровь гулко стучала в висках.

Ледяной ветер хлестнул навстречу, растрепал волосы, ущипнул за нос. Полной грудью вдохнув свежий, студеный воздух, Лори спустилась с крыльца, вышла в поле и быстрым шагом двинулась к мрачным вершинам холмов за его кромкой. Кроме посвистов ветра, вокруг не было слышно ни звука.

Лори хлопнула по карману. Иссохший лист, треснув надвое, жадно впился в бедро.

– Иду, – ошеломленная, слегка напуганная, прошептала она. – Иду. Я скоро…

* * *

Поднявшись выше, Лори очутилась в расселине между двух крутых каменистых склонов. С обеих сторон из земли торчали исполинские корни и пни, останки древних деревьев. Держась извилистого, петляющего по дну расселины русла высохшего ручья, она продолжала путь.

Вскоре вокруг, низко стелясь по земле, заклубился туман. Взойдя на гребень холма, Лори остановилась, перевела дух и оглянулась назад.

По листьям над головой забарабанили первые капли дождя. В ветвях огромных мертвых деревьев, высящихся вдоль гребня, вновь засвистел ветер. Развернувшись, опустив голову и спрятав руки в карманы пальто, Лори двинулась дальше.

За деревьями начиналось каменистое поле, заросшее сорняками и побитой заморозками травой. Недолгое время спустя она подошла к рухнувшей ограде, переступила через обломки прогнивших жердей, миновала обвалившийся колодец, до половины засыпанный землей вперемешку с булыжниками.

С каждым шагом сердце ее билось быстрее прежнего, трепетало, подхлестываемое волнением. Идти оставалось всего ничего. Развалины дома. Провисшие балки, россыпь осколков стекла. Рядом – немногочисленные обломки мебели. Старая, шелушащаяся, растрескавшаяся автомобильная шина. Отсыревшее тряпье, сваленное грудой поверх ржавой, гнутой железной кровати с панцирной сеткой.

И – вот она. Там, впереди…

Вдоль края поля один за другим тянулись ряды старых, иссохших деревьев, безжизненных яблонь без единого листика на тонких, почерневших, поднятых кверху ветвях. Возле стволов из жесткой земли торчали обломки подпорок. Яблоневые деревья… рядок за рядком, рядок за рядком, а жизни нет ни в едином. Многие яблоньки согнулись, накренились, вырванные из каменистой почвы неутихающим ветром.

Перейдя поле, Лори подошла к яблоням. Дышалось с трудом, в груди закололо. Встречный ветер без устали хлестал смрадной дымкой тумана по щекам, губам, ноздрям. Нежная кожа вмиг заблестела от влаги. Закашлявшись, Лори ускорила шаг. Под ноги то и дело подворачивались булыжники и комья земли, все тело дрожало от страха пополам с предвкушением.

Обогнув стороной рощу, старательно обходя коварные каменные осыпи, она подошла почти к самому краю гребня и остановилась, замерла на месте как вкопанная. Грудь ее высоко вздымалась и опадала, каждый вдох стоил немалых сил.

– Вот. Я здесь, – выдохнула она.

Долго глядела Лори на чахлую старую яблоню – глаз от нее оторвать не могла. Вид деревца и завораживал, и в то же время внушал нечто сродни отвращению. Только одна эта яблоня и осталась живой, единственным живым деревом посреди мертвого, засохшего на корню сада. Все прочие яблони погибли, проиграв бой, но эта до сих пор не сдавалась, цеплялась за жизнь.

С началом осени деревце оголилось едва ли не дочиста. На ветвях его уцелела лишь пара-другая потемневших листьев да несколько жухлых яблочек, съежившихся, иссушенных туманом и ветрами. Забытые, никому не нужные, они так и остались висеть на тоненьких ветках. Усеянная камнями и неопрятными кучами гниющей палой листвы, земля у корней высохла, растрескалась.

– Я здесь, – повторила Лори, вынув из кармана листок и не без опаски протянув его в сторону дерева. – Он постучался в окно, а я, как только услышала, сразу же поняла, в чем дело.

Озорно улыбнувшись, она надула алые губы.

– Стучался, стучался, просился в дом, но я делала вид, будто ничего не слышу. Такой… несдержанный, назойливый до неприличия!

Деревце зловеще качнулось, заскрежетало узловатыми ветками, одной о другую, и этот звук отчего-то заставил Лори отпрянуть прочь. Охваченная внезапным ужасом, она поспешила отбежать подальше от яблони, назад, вдоль края гребня, туда, где деревцу ее не достать.

– Не надо, – прошептала Лори. – Не надо, прошу тебя.

Ветер ослаб. Деревце замерло без движения. Долгое время Лори настороженно наблюдала за яблоней, но яблоня больше не шевелилась.

Близилась ночь. Небо быстро темнело. Порыв студеного ветра ударил в грудь, развернув Лори на пол-оборота. Содрогнувшись, она собралась с силами, вновь повернулась к яблоне, плотней запахнула длинные полы пальто. Дно долины далеко внизу на глазах исчезало в тени: необъятное облако ночи неумолимо ползло вперед.

В потемках окутанное туманом деревце помрачнело, приобрело еще более зловещий, угрожающий вид, чем обычно. Несколько листьев, сорванных с его ветвей, закружились по ветру. Один из них выпорхнул совсем близко, и Лори вскинула руку, ловя его, но листок ускользнул, описал круг, полетел назад, к яблоне. Молодая женщина машинально шагнула за ним, но тут же опомнилась и, ахнув, расхохоталась.

– Нет, – твердо сказала она, уперев руки в бедра. – Нет, не обманешь.

На миг все вокруг замерло, но вдруг груды опавшей листвы взвились в воздух, яростным вихрем заплясали вокруг деревца и тут же угомонились, вновь улеглись наземь.

– Нет, – повторила Лори, – я тебя не боюсь. Чем ты можешь мне угрожать?

Однако от страха ее сердце забилось в груди пуще прежнего, и Лори невольно отступила еще на пару шагов.

Яблоня безмолвствовала. Тонкие, упругие ветви деревца застыли в воздухе без движения.

Постепенно к Лори вернулась обычная храбрость.

– Больше я приходить не смогу, – сообщила она. – Сегодня последний раз. Стив говорит, нечего мне здесь делать. Не нравятся ему эти прогулки.

Деревце не откликнулось и на это.

– Сидят на кухне вдвоем. Дымят сигарами, попивают кофе. Перебирают счета за корма, подсчитывают расходы.

Лори наморщила нос.

– Только этим и заняты. Расходы на корм… тут прибавить, там вычесть. Циферка к циферке. Прибыль, убытки. Налоги. Амортизация сельхозинвентаря…

Деревце даже не шелохнулось.

Лори вновь задрожала. С неба заморосил дождик, крупные ледяные капли потекли по щекам, за шиворот, под теплое пальто. Вздохнув, она придвинулась к деревцу ближе.

– Я больше не приду. Больше тебя не увижу. Эта встреча – последняя, и я хотела сказать тебе…

Внезапно деревце встрепенулось, ожило, вскинуло ветви. Что-то твердое, тонкое хлестнуло Лори по плечу, еще что-то, обвив талию, потянуло вперед.

Она рванулась прочь, напрягла все силы, стараясь высвободиться, и тут яблоня отпустила ее. Не ожидавшая этого Лори едва не рухнула на спину, со смехом, дрожа от страха, отбежала назад.

– Ну нет, – выдохнула она, остановившись у самого края гребня. – Больше ты меня не обманешь, не подловишь, понятно? Не боюсь я тебя! Не боюсь!

На миг она замерла в ожидании, дрожа от страха и холода, не сводя глаз с деревца, но вдруг сорвалась с места и пустилась бежать. Оскальзываясь на каменных осыпях, падая, Лори во всю прыть мчалась вниз по склону холма. Ослепленная ужасом, она бежала, бежала, падала, поднималась, цепляясь то за пучки травы, то за торчащие из кручи корни… и вдруг заметила нечто небольшое, но твердое, катящееся вниз рядом, у самых ног.

Наклонившись, Лори подняла с земли крохотное жухлое яблочко, призадумалась, оглянулась назад. Почти неразличимое в клубах тумана, деревце на гребне холма упрямо, непоколебимо, будто каменный столб, тянулось к почерневшему небу.

Сунув яблочко в карман пальто, Лори продолжила спуск, однако на дне долины вынула и осмотрела находку.

Час был уже поздний. Живот изрядно подводило от голода, в голову назойливо лезли мысли об ужине, о теплой, уютной кухне, о белой скатерти. О дымящемся жарком и свежих лепешках.

Ускорив шаг, она откусила от яблочка кусочек, другой…

* * *

Внезапно проснувшись, Лори села в кровати и откинула на сторону одеяло. Дом был темен и тих. Кроме обычных едва уловимых, немногочисленных ночных шорохов где-то вдали, тишины не нарушало ничто. Времени – далеко за полночь. Стивен, повернувшись на бок, мирно спит рядом…

Что же могло ее разбудить? Откинув со лба длинные пряди темных волос, Лори в недоумении покачала головой. Что же…

Все тело пронзила боль, рвущаяся наружу откуда-то изнутри. Ахнув, Лори прижала ладонь к животу, стиснула зубы, сдерживая крик, закачалась из стороны в сторону.

Боль унялась. Осев на подушку, Лори негромко, тоненько застонала.

– Стив…

Стивен встрепенулся, заворочался, закряхтел во сне.

Вновь вспышка боли, сильнее прежней.

Лори, уткнувшись лицом в подушку, скорчилась, сжалась в комок. Казалось, боль рвет, раздирает когтями низ живота. Из горла сам собой вырвался крик – пронзительный крик, исполненный страха и муки.

Стив, подняв голову, сел, протер глаза, щелкнул выключателем лампы.

– О господи… Какого дьявола…

Лори, постанывая, задыхаясь, перевернулась на бок, в отчаянии вытаращила глаза, крепко прижала к животу сжатые кулаки. Боль жгла огнем, терзала, пожирала ее, жадно вгрызаясь в тело.

– Лори! – прохрипел Стив. – Лори, что с тобой?

Вместо ответа она вновь зашлась в крике – еще, и еще, и еще, пока ее вопли не разнеслись эхом по всему дому. Содрогаясь, корчась в судорогах, она соскользнула с кровати на пол. Лицо ее исказилось до неузнаваемости.

В спальню, на ходу кутаясь в купальный халат, вбежал Эд.

– Что у вас тут стряслось?

Подступив к Лори, оба уставились на девушку в беспомощном недоумении.

– Господи милостивый, – крепко зажмурившись, пробормотал Эд.

* * *

День выдался морозным и пасмурным. Густой снег, беззвучно падавший с неба, укрывал мостовые, дома, укутывал, словно вата, красное кирпичное здание окружной больницы. Неспешно миновав усыпанную щебнем дорожку, доктор Блэр подошел к своему «Форду», уселся за руль, повернул ключ в замке зажигания. Мотор взревел, ожил, и доктор, щелкнув кнопкой, опустил рычаг ручника.

– Я позвоню вам позже, – сказал доктор Блэр. – Нужно будет уладить кое-какие формальности.

– Да, знаю, – пробормотал Стив.

Лицо его посерело, опухло от недосыпа, мысли все еще путались в голове.

– И постарайтесь отдохнуть хоть немного. Я там оставил для вас успокоительное.

Внезапно Стив вскинул голову.

– Думаете, если б мы позвонили вам раньше…

В поднятом на него взгляде Блэра отразилось сочувствие.

– Нет, я так не думаю. После того как он лопнет… В подобных случаях шансы на благополучный исход крайне невелики.

– Стало быть, аппендицит?

– Да, – кивнув, подтвердил Блэр.

– Не заберись мы так далеко в глушь, – с горечью проворчал Стив, – не застрянь там… Ни больницы поблизости, ничего… До ближайшего города ехать и ехать. Вдобавок мы ведь поначалу не поняли…

– Что ж, теперь в любом случае ничего не исправить.

Угловатый «Форд» тронулся с места, но тут доктору вспомнилось еще кое-что.

– И последний вопрос.

– Ну? – глухо промычал Стив.

– Э-э…

Блэр ненадолго задумался.

– Видите ли, посмертные вскрытия – дело для всех крайне неприятное. Полагаю, в данном случае вскрытие ни к чему: я в своем заключении вполне уверен… но вот о чем хотел бы спросить…

– Так спрашивайте.

– Не могла ли девушка проглотить что-либо инородное? Привычки держать во рту разные мелочи за ней не водилось? Иголки во время шитья? Булавки, монеты, еще что-нибудь в том же роде? Семена, косточки? К арбузам она, например, как относилась? Порой в аппендиксе…

Стив устало покачал головой:

– Не знаю… Нет, вряд ли.

– Ничего. Это всего лишь предположение.

Доктор захлопнул дверцу, и его «Форд» медленно покатил по узкой, окаймленной двумя рядами деревьев улице, оставляя за собой две темные колеи, пару грязных полос, перечеркивающих безупречную, искристую белизну свежего снега.

* * *

Весна в том году выдалась теплой и солнечной. Земля почернела, набухла влагой. Добела раскаленное солнце жарило с неба, не щадя сил.

– Останови здесь, – пробормотал Стив.

Эд Паттерсон сбавил ход, принял вправо, остановил машину у обочины и заглушил мотор. Оба – и сын, и отец – погрузились в молчание, словно не решаясь нарушить наступившую тишину.

В конце улицы беззаботно играли детишки. Паренек-старшеклассник стриг газон, с трудом толкая косилку по мокрой траве. Улицу укрывала тень ветвистых деревьев, двумя рядами высаженных вдоль обочин.

– Благодать, – заметил Эд.

Стив молча кивнул, уныло, задумчиво глядя вслед девушке, прошедшей мимо с пакетом из бакалеи под мышкой. Наконец девушка, поднявшись на крыльцо старомодного желтого домика, скрылась внутри, и Стив распахнул дверцу машины.

– Идем. Покончим с этим, не мешкая.

Эд водрузил на колени сына венок из свежих цветов, лежавший на заднем сиденье.

– Нести тебе. Так положено.

– Ладно.

Подхватив цветы, Стив выбрался из кабины, и оба молча, в раздумьях, двинулись дальше пешком.

– Сколько ж это уже? Семь месяцев, а то и все восемь, – внезапно нарушил молчание Стив.

– Да уж, не меньше. Может, даже чуть больше.

На ходу Эд раскурил сигару, и над его головой заклубились серые облачка табачного дыма.

– Зачем только я ее сюда притащил? Она ведь всю жизнь прожила в городе. В деревенских делах не смыслила ничего…

– Так ведь и в городе дело бы точно тем же закончилось.

– Живи мы поближе к больнице…

– Помнишь, что доктор сказал? Разницы никакой. Если б мы даже вызвали его сразу, не дожидаясь утра, ничем бы это не помогло. Вдобавок, сам знаешь…

– Ладно. Хватит об этом, – с внезапным раздражением оборвал отца Стив.

Дойдя до перекрестка, оба свернули за угол. Поднятый детьми шум стих позади, дома поредели. Казалось, каждый шаг отдается звоном в ушах.

– Почти пришли, – сказал Стив.

Действительно, одолев взгорок, оба увидели за его гребнем солидную бронзовую ограду, тянувшуюся от края до края небольшого лужка. Опрятного, ровного зеленого лужка, крест-накрест перечеркнутого рядами одинаковых надгробных памятников из белого мрамора.

– Вот оно, – стиснув зубы, процедил Стив.

– Что ж, ухаживают за ним как надо.

– Интересно, с этой стороны пройти можно?

– Попробуем, – сказал Эд и двинулся вдоль ограды, на поиски калитки.

Внезапно Стив всхрипнул, замер на месте и, побледнев, устремил взгляд в глубину кладбища.

– Гляди…

Эд, сняв очки, дальнозорко сощурился.

– Что там? Куда глядеть-то?

– Так я и знал, – глухо, невнятно забормотал Стив. – Еще в прошлый раз, когда мы сюда приезжали, подумал… заметил: тут что-то не то. Видишь? Видишь?..

– Ничего не пойму. Вон, деревце вижу. Ты про него?

Посреди опрятного зеленого лужка гордо высилась юная яблонька. Листья ее глянцевито блестели, греясь в лучах весеннего солнца. Крепкое, пышущее здоровьем деревце уверенно покачивалось на ветру, тонкий ствол яблоньки сплошь покрывали капельки сладкого весеннего сока.

– Красные, – негромко пояснил Стив. – Видишь, уже покраснели. Каким образом, спрашивается? На дворе середина апреля! Когда они, черт побери, успели созреть?

– Не знаю. В яблоках я ничего не смыслю, – откликнулся Эд, охваченный странным, невесть откуда взявшимся страхом… Впрочем, на кладбищах ему всякий раз становилось не по себе. – Может, пойдем отсюда, а?

– Щеки… ее щеки, чуть что, особенно на бегу, становились такими же красными, – еще тише продолжил Стив. – Точно такого же цвета делались. Помнишь?

Оба глядели на тонкую юную яблоньку с растущей тревогой. Краснобокие яблоки поблескивают в лучах апрельского солнца, ветви нежно покачиваются на ветру…

– Помню, а как же. Помню, – мрачно подтвердил Эд. – Пошли.

Начисто позабыв о венке из свежих цветов, он подхватил сына под руку и поволок за собой.

– Пошли, Стив. Едем отсюда, да поскорее!

Се человек

Голубые глаза Джилл Херрик заблестели от слез.

– Ты… ты просто чудовище! – простонала она, с неописуемым ужасом глядя на мужа.

Лестер Херрик как ни в чем не бывало продолжал работу, раскладывая перед собой ворох заметок и графиков аккуратными стопками.

– «Чудовище», – заметил он, заправляя в настольный считыватель ленту с данными о центаврианских паразитах, – есть субъективная оценка, не заключающая в себе никаких фактических данных.

Считыватель зажужжал.

– Всего лишь мнение, – продолжал Лестер. – Проявление чувств, не более.

Обескураженная, Джилл вернулась в кухню и, вяло взмахнув рукой, включила плиту. Ленты конвейеров в стене ожили, загудели, спеша поднять наверх из подвальных кладовых продукты к ужину.

Джилл вновь – в последний раз – обратилась к мужу.

– Пусть даже совсем ненадолго? – умоляюще спросила она. – Пусть даже…

– Нет. Даже на месяц. Явится, так ему и скажи. Если тебе не хватает смелости, это сделаю я. О детской беготне в доме и речи не может быть. У меня слишком много работы. Вот этот отчет о Бетельгейзе XI следует закончить в десятидневный срок, – ответил Лестер, сунув в считыватель катушку с данными об орудиях труда первобытных фомальгаутян. – О чем твой брат только думает? Почему сам не может позаботиться о собственном сыне?

Джилл промокнула платком опухшие от слез глаза.

– Неужели ты не понимаешь? Мне самой хочется, чтоб Гас у нас погостил! Это я упросила Фрэнка отпустить его к нам, а ты… а ты…

Узкое лицо Лестера сморщилось в раздражении.

– Я буду искренне рад, когда он достигнет возраста, в котором ребенка можно препоручить правительству. Проклятье, Джилл, ужин еще не готов? Десять минут прошло! Что случилось с плитой?

– Почти готов.

На панели плиты загорелась красная сигнальная лампочка. Кухонный робант, выехав из стены, терпеливо ждал возможности вынуть и подать на стол ужин.

Джилл, опустившись на табурет, бурно высморкалась. Лестер в гостиной безмятежно работал. Работа… исследования… день ото дня, день ото дня! Добился он многого, в этом сомнений быть не могло. Его худощавое тело согнулось над считывателем лент словно пружина, холодные, водянисто-серые глаза алчно вбирали, впитывали информацию, а разум, анализируя и оценивая прочитанное, работал, будто безукоризненно смазанный механизм.

Губы Джилл задрожали от горя и возмущения. Гас… малыш Гас… как ему отказать? На глаза вновь навернулись слезы. Выходит, больше ей не увидеть племянника, забавного, пухлого малыша, никогда в жизни? Выходит, в гости он не приедет даже на день, и все потому, что его игры и детский смех досаждают Лестеру? Мешают научным исследованиям?

Красный сигнал на панели плиты сменился зеленым. Поднос с приготовленными блюдами плавно выскользнул прямо в руки робанта. Негромкий, мелодичный перезвон возвестил о готовности ужина.

– Слышу, слышу, – проворчал Лестер и, выключив считыватель, поднялся на ноги. – Полагаю, он явится, пока мы ужинаем.

– Я могу связаться с Фрэнком по видео и попросить…

– Не стоит. С тем же успехом поговорить можно и здесь.

Гневно скривив тонкие губы, Лестер в раздражении кивнул робанту:

– Подавай, подавай, черт возьми! Не копайся! Мне нужно как можно скорее вернуться к работе!

Джилл едва удалось сдержать слезы.

Малыша Гаса привезли как раз к завершению ужина.

– Гасси! – радостно вскрикнула Джилл, подбежав к племяннику и подхватив его на руки. – Как я рада тебя видеть!

– Берегись, – проворчал Гас. – Видишь, у меня тигр!

Опущенный на половик, маленький серый котенок поспешил спрятаться под диваном.

– Это он в засаде сидит!

Лестер, сощурившись, перевел взгляд с мальчишки на кончик серого хвоста, торчащий из-под дивана.

– Почему ты называешь его тигром? Это же всего-навсего беспородный котенок.

– Нет, тигр! – не на шутку обидевшись, насупился Гас. – Видишь, полоски какие?

– Тигры, во-первых, имеют желтый окрас, а во-вторых, как правило, гораздо крупнее. Не пора ли тебе выучить правильную, точную классификацию объектов живой природы?

– Лестер, прошу тебя, – взмолилась Джилл.

– Помолчи, – раздраженно цыкнул на нее муж. – Гас уже не так мал. Казалось бы, самое время отвыкнуть от детских иллюзий и вырабатывать трезвые, разумные взгляды на мир. Куда смотрят психологи? Разве они не обязаны изживать подобную чушь?

Гас, подбежав к дивану, подхватил «тигра» на руки.

– Не смей его обижать!

Лестер задумчиво оглядел котенка, и на его губах зазмеилась странная, ледяная улыбка.

– Загляни, Гас, при случае к нам в лабораторию. Кошек там множество. У нас их используют для исследований. И кошек, и кроликов, и морских свинок…

– Лестер! – ахнула Джилл. – Как ты можешь…

Негромко рассмеявшись, тот оборвал фразу на полуслове и вернулся за письменный стол.

– Довольно. Убирайтесь отсюда. Мне нужно закончить отчеты. И не забудь объяснить Гасу, что требуется.

У Гаса тут же загорелись глаза, щеки раскраснелись от нетерпения.

– Объяснить? Что объяснить? У вас для меня сюрприз? Секретный?

Казалось, сердце Джилл налилось свинцом. Собравшись с духом, она приобняла мальчишку и привлекла к себе.

– Идем, Гас. Посидим в саду, и там я обо всем тебе расскажу. И… и тигра с собой прихвати.

Щелк! Приемник экстренной видеопочты замерцал сигнальной лампой.

– Тихо!

Мгновенно вскочив, Лестер метнулся к приемнику.

– Всем молчать!

Джилл с Гасом замерли у порога. Из прорези аппарата выскользнуло в приемный лоток запечатанное конфиденциальное сообщение. Схватив его, Лестер сломал печать, скользнул взглядом по строкам.

– Что там? – робко спросила Джилл. – Плохие вести?

– Плохие?!

Лицо Лестера словно бы озарилось неким внутренним светом.

– Нет, вовсе нет, – ответил он и взглянул на часы. – И как раз вовремя. Так-так, мне потребуется…

– В чем дело?

– Лечу по делам. В отъезде пробуду две-три недели. Рексор VI вошел в исследованную область.

– Рексор VI? И ты летишь туда? – Взволнованная, Джилл бурно захлопала в ладоши. – О, я же всю жизнь мечтала взглянуть на одну из древних систем, на древние развалины, города! Лестер, можно и мне с тобой? Можно мне тоже слетать туда? Мы ведь еще никогда нигде вместе не отдыхали, а ты ведь не раз обещал…

Лестер Херрик воззрился на жену, будто не веря ушам, и залился неприятным смехом.

– Тебе? Со мной?! Ступай и живей приготовь мои вещи. Как долго я этого ждал! – Вздохнул он, удовлетворенно потирая руки. – Да, мальчишку можешь оставить у нас до моего возвращения, но не более. Рексор VI! Ну наконец-то!

* * *

– Не будь к нему так строга, – сказал Фрэнк. – В конце концов, он – ученый…

– Плевать, – отрезала Джилл. – Я все решила. Я ухожу от него. Как только он вернется с Рексора VI.

Ее брат умолк, глубоко задумался, далеко вытянул вперед ноги и устремил взгляд в траву на газоне посреди крохотного палисадника.

– Ну что ж, расставшись с ним, ты вполне сможешь выйти замуж снова. Ты ведь все еще классифицируешься как сексуально адекватная, если не ошибаюсь?

Джилл решительно кивнула.

– Вот именно. С этим трудностей не возникнет. Возможно, сумею найти мужа, любящего детей.

– Да, сама-то ты в детишках души не чаешь, – заметил Фрэнк. – И Гас у тебя гостить любит. А вот Лестер ему не нравится. Вечно его шпыняет, дразнит…

– Знаю. Эта неделя без него – просто рай, – призналась Джилл, смущенно порозовев и поправив мягкую светлую челку. – В кои-то веки вспомнила, что значит жить в свое удовольствие…

– Когда он вернется?

– Точно не знаю. На днях. Может, уже завтра…

Джилл ожесточенно стиснула кулачки.

– Пять лет мы с ним женаты, и дело с каждым годом все хуже. Он просто… словно бы вовсе не человек! Вечно холоден, строг… ничто его не волнует – только он сам да работа. Круглые сутки, и день и ночь!

– Ну да, Лес – малый амбициозный. Напористый. Хочет подняться в своей области к самым вершинам, – лениво закурив, рассудил Фрэнк. – И, может, правда поднимется. Чем он занимается, говоришь?

– Токсикологией. Разработкой новых ядов для Вооруженных Сил. Изобрел ту самую смесь медного купороса с едкой известью, которую применили против Каллисто.

Фрэнк с удовлетворенной улыбкой прислонился спиной к стене дома.

– Что ж, область не слишком-то велика. Это нас, юристов, в Службе Очистки многие тысячи. Можно работать годами и ни малейшей волны не поднять. Но с меня и того довольно. Живу себе, делаю свое дело и радуюсь жизни.

– Вот если б и Лестер так же считал…

– Может, еще опомнится. Изменится.

– Никогда он не изменится, – с горечью отрезала Джилл. – До самой смерти останется таким, как есть. Теперь-то я точно знаю. Потому и решила уйти от него.

* * *

Однако с Рексора VI Лестер Херрик вернулся совершенно другим человеком. Сияя лучезарной улыбкой, он опустил антигравитационный чемодан на руки выехавшего ему навстречу робанта.

– Благодарю!

Джилл беззвучно ахнула.

– Лес?! Что с…

Лестер, сняв шляпу, слегка поклонился.

– Добрый день, дорогая. Ты просто прекрасна. Глаза – ясные, голубые, искрятся, словно воды девственного озера, питаемого горными ручьями.

С этим он шумно потянул носом воздух.

– Чем это пахнет? Неужели роскошными яствами, греющимися на кухонном очаге?

– О, Лестер…

Джилл неуверенно заморгала, в груди ее затеплились слабые проблески надежды.

– Что с тобой произошло? Ты… ты просто сам на себя не похож!

– Неужели, дорогая?

Пройдясь по комнатам, Лестер пощупал занавеси, обои, сладко вздохнул.

– Какой прекрасный, какой милый дом! Здесь так уютно, спокойно… Ты просто не представляешь, как здесь чудесно, поверь!

– Боюсь поверить, – призналась Джилл.

– Во что?

– Что ты это серьезно. Ведь прежде ты был совсем другим. Совсем не таким, как сейчас.

– Да? А каким же?

– Холодным. Язвительным. Жестоким.

– Я?! Хм-м-м… любопытно… – Нахмурившись, Лестер почесал подбородок, но тут же снова заулыбался. – Как бы там ни было, теперь все это в прошлом. Что у нас на ужин? Изнемогаю от голода!

Окинув его недоверчивым взглядом, Джилл двинулась на кухню.

– Все, что захочешь, Лестер. Ты ведь знаешь: у нас плита с максимальным списком выбора блюд. Выбирай любое.

– Да-да, конечно, – подтвердил тот, отрывисто кашлянув. – Не отведать ли нам в таком случае антрекот средней прожарки под жареным луком? И с грибным соусом. И белых булочек. И горячего кофе. И, может быть, мороженого с яблочным пирогом на десерт.

– Ты ведь всегда был равнодушен к еде, – задумчиво проговорила Джилл.

– Вот как?

– Сколько раз жалел, что пищу до сих пор нельзя принимать внутривенно, – подтвердила Джилл, не сводя с мужа испытующего взгляда. – Лестер, что произошло?

– Ничего. Ровным счетом ничего.

Беззаботно вынув из кармана трубку, он поспешно, несколько неуклюже раскурил ее. Щепоть табака рассыпалась по ковру. Встревоженный, Лестер сразу же нагнулся и принялся подбирать сор.

– Прошу, не обращай на меня внимания. Занимайся, чем нужно, и… Хотя, пожалуй, я мог бы помочь тебе с приготовлением… да, верно: не нужна ли тебе моя помощь?

– Нет, не нужна, – ответила Джилл. – Сама справлюсь. А ты, если хочешь, поработай пока. У тебя ведь так много работы…

– Работы?

– Ну да. Исследования в области токсикологии…

– Токсикологии?! – На лице Лестера отразилось нешуточное замешательство. – Боже правый! Токсикологии… дьявол ее побери!

– Что, дорогой?

– Нет, ничего… я просто хотел сказать, что в самом деле изрядно устал. Поработаю после, – откликнулся Лестер, растерянно повертев головой. – А сейчас, пожалуй, просто посижу и порадуюсь возвращению домой. Наконец-то я смог убраться с этого кошмарного Рексора VI!

– Кошмарного?

– Не то слово! – По его лицу пробежала судорога. – Иссохший, безжизненный… древний. Смолотый в прах ветрами и солнцем. Ужасное, ужасное место, дорогая.

– Какая жалость… я ведь с детства мечтала там побывать.

– Боже тебя упаси! – с чувством воскликнул Лестер. – Оставайся лучше здесь, дорогая. Дома. Вдвоем со мной…

Запнувшись, он вновь обвел взглядом гостиную и расплылся в блаженной улыбке.

– Да, вдвоем. Дома. Терра – планета чудесная. Множество влаги, множество жизни. Как раз то, что нужно!

* * *

– Ничего не понимаю, – призналась Джилл.

– Повтори все, что запомнила, – велел Фрэнк. Его робокарандаш, насторожившись, замер над страницей блокнота. – Перечисли все, в чем он, по-твоему, изменился. Любопытно, любопытно…

– Почему?

– Так просто, не бери в голову. Продолжай. Значит, ты сразу же почувствовала, что он вернулся не таким, каким был?

– Да, прямо с порога. Выражение лица. Взгляд совсем не тот, прежний – деловитый, холодный… скорее уж благодушный. Непринужденный. Кроткий. Можно сказать, безмятежный.

– Понятно, – протянул Фрэнк. – А еще что?

Джилл беспокойно оглянулась на заднюю дверь, ведущую в кухню.

– Он нас точно не слышит?

– Нет. Он с Гасом играет. В гостиной. Сегодня они – венерианские люди-выдры. Твой муж у себя в лаборатории водяную горку для этого соорудил. Я видел, как он ее распаковывал.

– Речь его…

– Его… что?

– Манера разговора. Выбор слов. Он никогда прежде так не выражался. Целые новые фразы. Метафоры! Я пять лет за ним замужем и ни разу еще ни единой метафоры от него не слыхала. Раньше он говорил, что метафоры неточны. Некорректны. Ведут к ложным выводам. И еще…

– Что еще?

Карандаш деловито исписывал листок за листком.

– Много слов странных. Старинных. Которых нигде больше не услышишь.

– Архаичная фразеология? – насторожился Фрэнк.

– Да.

Призадумавшись, Джилл сунула руки в карманы пластиковых шортов, прошлась взад-вперед по крохотному газону.

– И к тому же речь чересчур правильная. Церемонная. Будто взята из…

– Из книги?

– Именно! Ты тоже заметил?

Фрэнк помрачнел словно туча.

– Заметил. Дальше?

Джилл остановилась напротив.

– Что у тебя на уме? Есть предположения?

– Пока мне требуется как можно больше фактов.

Джилл призадумалась.

– Еще он играет. С Гасом. Играет, шутит и… и ест!

– А раньше что же, не ел?

– Ел, но совсем по-другому. Теперь он любит поесть. Подолгу торчит на кухне, пробует самые разные комбинации… можно сказать, сдружился с плитой и с ней на пару готовит самые причудливые блюда.

– То-то я гляжу, он в весе прибавил.

– Поправился на десять фунтов. Ест, улыбается, смеется. Неизменно учтив и даже… – Слегка замявшись, Джилл смущенно отвела взгляд в сторону. – И даже романтичен! А раньше говорил, что это иррационально. И наукой своей, разработкой новых токсинов, больше не интересуется. Совсем.

Фрэнк закусил губу.

– Ясно. Еще что?

– Еще у него то и дело проскальзывают странные оговорки, будто…

Взрыв хохота. Из дома с оживленным, веселым блеском в глазах выбежал Лестер Херрик, а по пятам за ним семенил малыш Гас.

– У нас сообщение для общего сведения! – воскликнул Лестер.

– Саап… щение! – подхватил Гас.

Фрэнк неторопливо поднялся на ноги, захлопнул блокнот и сунул его в карман пальто. Карандаш поспешил юркнуть следом.

– О чем же?

– Давай ты, – сказал Лестер, взяв малыша Гаса за руку и подтолкнув вперед.

Гас, поджав пухлые губы, сосредоточенно наморщил лоб.

– Я собираюсь переехать к вам. С вами пожить, – объявил он, не сводя настороженного взгляда с Джилл. – Лестер говорит, можно. Тетя Джилл, можно ведь, да?

Охваченная невиданной радостью, Джилл перевела взгляд с Гаса на Лестера.

– Ты… ты серьезно? – еле слышно пролепетала она.

Лестер обнял ее, привлек к себе.

– Ну разумеется, – подтвердил он, нежно, понимающе взглянув ей в глаза. – Разумеется, серьезно. Разве мы стали бы так зло шутить над тобой, дорогая?

– Серьезно! Серьезно! – воодушевленно завопил Гас, обнимая Лестера с Джилл. – Лес никого никогда больше не будет дразнить!

Стоявший неподалеку Фрэнк помрачнел сильнее прежнего. Заметив это, Джилл высвободилась из объятий мужа.

– Что с тобой? – пролепетала она. – Почему ты…

– Закончишь, – сказал Фрэнк, многозначительно глядя на Лестера Херрика, – проедемся-ка со мной.

Сердце Джилл сковало холодом.

– В чем дело? Куда? Мне с вами можно?

Фрэнк, покачав головой, угрожающе шагнул к Лестеру.

– Идем, Херрик. Поехали. Здесь недалеко.

* * *

Трое агентов Федеральной Службы Очистки замерли в нескольких футах от Лестера Херрика с трубками вибролучеметов наготове.

Директор ФСО Дуглас надолго умолк, не сводя взгляда с задержанного.

– Вы уверены? – наконец спросил он.

– Абсолютно, – подтвердил Фрэнк.

– Когда он вернулся с Рексора VI?

– Неделю назад.

– И изменения проявились немедля?

– Да. Его жена заметила их с первого взгляда. Вне всяких сомнений, перемена произошла на Рексоре. На Рексоре, – многозначительно подчеркнул Фрэнк. – Что это означает, вам прекрасно известно.

– Известно, а как же…

Неторопливо обойдя сидящего, Дуглас пристально оглядел его со всех сторон.

Лестер Херрик мирно сидел на стуле, перекинув через колено аккуратно сложенное пальто. За все это время он не проронил ни слова. Ладони его покоились на костяном набалдашнике трости, лицо оставалось совершенно спокойным. Светло-серый костюм, неброский галстук, запонки в манжетах рубашки, до блеска начищенные черные туфли…

– Их методы просты и безотказны, – продолжал Дуглас. – Оригинальное психическое наполнение изымается и… так сказать, консервируется на неопределенный срок. Внедрение замещающего психического наполнения происходит мгновенно. Очевидно, Лестер Херрик рылся в развалинах рексорских городов, пренебрегая обычными предосторожностями – щитом либо экраном с ручным управлением, и в результате попался.

Сидящий встрепенулся.

– Мне очень хотелось бы связаться с Джилл, – пробормотал он. – Уверен, она беспокоится.

Скривившись от отвращения, Фрэнк повернулся к нему спиной.

– Господи… все еще притворяется…

Дуглас тоже сдерживался из последних сил.

– Потрясающе, потрясающе. Ни малейших физических изменений. С виду ничего и не заподозришь.

Стиснув зубы, он подошел к сидящему вплотную.

– Слушайте, как вас там… Вы меня понимаете?

– Разумеется, – отвечал Лестер Херрик.

– Вы полагаете, это сойдет вам с рук? Остальных, ваших предшественников, мы уже взяли. Всех десятерых. Еще до того, как они добрались сюда, – с холодной улыбкой сообщил Дуглас. – И одного за другим пустили под вибролуч.

Побледнев точно смерть, Лестер Херрик утер взмокший лоб шелковым носовым платком из нагрудного кармана.

– Вот как? – пробормотал он.

– Вам нас не одурачить. О хитростях рексориан оповещена вся Терра. Удивительно, что вам вообще удалось покинуть Рексор. Должно быть, Херрик был крайне беспечен. Остальных мы задержали на борту корабля. И изжарили еще в дальнем космосе.

– У Херрика корабль имелся свой, личный, – пробормотал сидящий на стуле. – По возвращении он обогнул контрольный пункт стороной. Его прибытие никем не зафиксировано. Досмотр он не проходил.

– Спалить его! – прорычал Дуглас.

Трое агентов Очистки, вскинув трубки, шагнули вперед.

– Нет, – покачав головой, возразил Фрэнк. – Жаль, но не выйдет. Не в том мы сейчас положении.

– То есть? Что значит «не выйдет»? Тех десятерых изжарили, и…

– Тех взяли в открытом космосе. Сейчас мы на Терре. Военное право здесь неприменимо. Здесь действует терранское законодательство, и эта, – Фрэнк взмахом руки указал на сидящего, – тварь, находясь в человеческом теле, также подпадает под действие обычных, общегражданских законов. Следовательно, нам для начала нужно доказать, что это не Лестер Херрик, а злоумышленник, инфильтратор с Рексора. Задача, конечно, нелегкая… но выполнимая.

– Каким образом?

– Жена. Супруга Херрика. Ее показания. Джилл Херрик может засвидетельствовать разницу между Лестером и этой тварью. Заметила она многое – и, думаю, для суда ее свидетельства хватит с лихвой.

* * *

Близился вечер. Управляемый Фрэнком наземный лайнер неторопливо скользил вперед. Долгое время и сам Фрэнк, и Джилл хранили молчание.

Лицо Джилл посерело, однако взгляд оставался безучастным, ясным, в глазах – ни слезинки.

– Вот, значит, как, – наконец сказала она, не слишком убедительно улыбнувшись. – Я понимала… слишком все это хорошо, чтоб оказаться правдой. Слишком… чудесно.

– Ясное дело, тебе сейчас не позавидуешь, – согласился Фрэнк. – Страшно все это. Если бы только…

– Зачем? – перебила его Джилл. – Зачем ему… это понадобилось? Зачем рексорианину тело Лестера?

– Рексор VI – планета древняя. Гибнущая. Вымирающая. Жизнь на ней вскоре угаснет.

– Да, теперь припоминаю. Он… говорил что-то подобное. Насчет Рексора. Радовался, что улетел оттуда.

– Рексориане – раса такая же древняя, как и их планета. Немногие уцелевшие выродились, ослабли. Который век пытаются перебраться куда-нибудь, однако их организмы слишком хрупки. Те, что попробовали мигрировать на Венеру, сразу же погибли. Нашу систему они прощупывают уже около сотни лет.

– Но он так много знает о нас. И говорит по-нашему.

– Не совсем! Ты ведь заметила разницу – к примеру, странности в лексиконе. Все дело в том, что представления рексориан о людях крайне туманны. Человек для них – что-то вроде абстрактного, идеального образа, сложившегося из впечатлений от предметов терранской культуры, так или иначе отыскавших путь на Рексор. Попросту говоря, образа, вычитанного из книг. То есть насквозь вторичного. Основой всех рексорианских понятий о Терре послужила терранская литература двухвековой давности. Романтические сказки нашего прошлого. Язык, обычаи, манеры – все это из старинных книг.

Фрэнк криво улыбнулся.

– Отсюда и странная архаичность в речи и поведении. Да, спору нет, Терру эта тварь изучила, только косвенные данные далеко не всегда надежны. Рексориане отстают от времени минимум на двести лет, и нам это на руку. Так их и выявляют, – подытожил он.

Джилл утомленно потерла виски.

– Разве подобные случаи – дело обычное? Частое? Невероятно… Такое чувство, будто все это – сон. Будто все это не по-настоящему. Я только-только начала понимать, что случилось.

– Галактика полным-полна инопланетных существ, паразитов и прочих вредоносных форм жизни. Терранская этика им чужда. Поэтому нам ни на миг нельзя ослаблять бдительность. Лестер явился на Рексор, ни о чем не подозревая, и эта тварь, вытеснив его, завладела его телом.

Фрэнк покосился на сестру. Лицо Джилл оставалось бесстрастным. Суровая, прямая, невозмутимая, она во все глаза смотрела прямо вперед, мирно сложив на коленях узенькие ладошки.

– Если хочешь, можно устроить так, чтобы тебе не пришлось лично присутствовать на слушаниях, – продолжал Фрэнк. – Запишешь на видео заявление, а мы представим его суду. Уверен, твоего заявления будет вполне довольно. Федеральные суды идут нам навстречу в чем только возможно, однако для разбора дела им требуются хоть какие-то доказательства.

Джилл безмолвствовала.

– Что скажешь? – спросил Фрэнк.

– А что случится после того, как суд вынесет решение?

– Пустим рексорианина под вибролуч. Уничтожим рексорианский разум. А корабль Терры, патрулирующий район Рексора VI, отправит отряд спасателей на поиски… э-э… оригинального психического наполнения.

Джилл, в изумлении ахнув, повернулась к брату:

– То есть…

– О да, Лестер жив. Только законсервирован и спрятан где-то на Рексоре. Под развалинами одного из древних городов. Добром рексориане возвращать его не захотят, но мы их заставим. Не в первый раз. И тогда Лестер снова вернется к тебе. Целый и невредимый. Точно такой же, как прежде. А эта кошмарная тварь, с которой тебе пришлось прожить неделю, канет в прошлое навсегда.

– Понятно.

– Вот мы и приехали.

Лайнер затормозил у величавого здания штаб-квартиры Федеральной Службы Очистки. Поспешно выпрыгнув из кабины, Фрэнк распахнул дверцу со стороны сестры, и Джилл неторопливо спустилась на тротуар.

– О’кей? – спросил Фрэнк.

– О’кей.

На входе в здание они прошли рамки экранов досмотра, и агенты Очистки повели обоих по длинному коридору. Зловещую тишину нарушал только стук каблучков Джилл.

– Неплохое местечко, – заметил Фрэнк.

– Неуютно здесь как-то. Неприветливо.

– Считай, что ты просто в монументальном полицейском участке.

У двери, охраняемой парой часовых, Фрэнк остановился.

– Нам сюда.

Джилл, в страхе приподняв брови, отступила назад.

– Постой. Я…

Фрэнк знаком велел сопровождающим оставить их.

– Ладно. Подождем. Успокойся, возьми себя в руки. Я понимаю, каково тебе.

Джилл замерла, опустив голову, перевела дух, стиснула кулачки. Глубокий вдох – и подбородок ее поднялся вверх, плечи расправились, спина выпрямилась.

– Порядок.

– Готова?

– Да.

Фрэнк распахнул перед ней дверь.

– Вот и мы.

Директор Дуглас и трое агентов ФСО обернулись, выжидающе взглянули на вошедших.

– Прекрасно, – с явным облегчением проворчал Дуглас. – Я уже начал беспокоиться.

Сидевший на стуле медленно встал, поднял с колена пальто, стиснул костяной набалдашник трости что было сил. Не двигаясь, не говоря ни слова, смотрел он на Джилл и Фрэнка, вошедшего в кабинет за ней следом.

– Это миссис Херрик, – сказал Фрэнк. – Джилл, это мистер Дуглас, директор Федеральной Службы Очистки.

– Да, я о вас слышала, – негромко подтвердила Джилл.

– Значит, чем мы занимаемся, знаете?

– Да. Знаю.

– Ну что ж, дело у нас к вам, должен заметить, не из приятных – тем более что ваш случай далеко не первый. Не знаю, что рассказал вам Фрэнк…

– Фрэнк объяснил все как есть.

Дуглас облегченно вздохнул.

– Прекрасно. Рад слышать. Объяснять подобные вещи – дело нелегкое. Стало быть, вы уже знаете, что нам от вас требуется. Все прочие инфильтраторы были выявлены в открытом космосе и уничтожены – расстреляны вибролучами, а оригинальное психическое наполнение похищенных тел спасено. Но на сей раз мы связаны гражданским законодательством, – пояснил он, протянув Джилл видеодиктофон. – Нам требуется ваше заявление, миссис Херрик. Поскольку физических изменений не выявлено, прямые доказательства своей правоты мы предъявить не в состоянии. Суду мы в силах представить лишь ваше свидетельство об изменениях в характере и поведении.

Джилл медленно, точно во сне, приняла у него видеодиктофон.

– Ваше заявление суд во внимание, безусловно, примет, а мы, заручившись его решением, сможем действовать далее. Надеюсь, затруднений у нас не возникнет, и нам удастся вернуть все в прежний, изначальный, вид.

Джилл надолго умолкла, устремив взгляд в угол, на человека с пальто и тростью в руках.

– В изначальный вид? – переспросила она. – Что это значит?

– Что ваш супруг вновь станет точно таким же, каким был до всех этих… изменений.

Джилл, повернувшись к директору ФСО, спокойно опустила видеодиктофон на стол.

– Каких изменений? Простите, не понимаю.

Дуглас, побледнев, облизнул губы.

– Изменений… в нем, – пояснил он, указав на человека в углу.

Все прочие замерли, не сводя с Джилл глаз.

– Джилл! – зарычал Фрэнк, поспешно шагнув к сестре. – Какого дьявола? Ты же прекрасно понимаешь, о чем, о каких изменениях речь!

– Странно, – задумчиво откликнулась Джилл. – Я никаких изменений в нем не заметила.

Фрэнк с Дугласом переглянулись.

– Ничего не пойму, – ошарашенно пробормотал Фрэнк.

– Миссис Херрик… – начал Дуглас.

Джилл подошла к человеку, молча стоявшему в углу.

– Пойдем, дорогой? – сказала она, подхватив его под руку. – Надеюсь, моего мужа ничто больше здесь не задерживает?

* * *

Не обменявшись ни словом, муж с женой вышли на темную улицу.

– Идем, – сказала Джилл. – Идем скорее домой.

Муж повернулся к ней.

– Какой приятный вечер, – заметил он, вдохнув полной грудью. – Весна близко… по-моему. Или я путаю?

– Нет, вовсе не путаешь, – заверила его Джилл.

– Прекрасно. А то я не был уверен… Замечательный запах. Земля, деревья и травы… все идет в рост.

– Да, так и есть.

– Пойдем пешком? Здесь далеко?

– Не слишком.

Муж, посерьезнев, испытующе взглянул на нее.

– Я перед тобой в неоплатном долгу, дорогая, – сказал он.

Джилл молча кивнула.

– И очень хочу поблагодарить тебя. Должен признаться, я вовсе не ожидал такой…

Джилл вскинула на него взгляд.

– Как тебя зовут? Как тебя звать на самом деле?

Ее муж, блеснув серыми глазами, слегка улыбнулся – ласково, задушевно.

– Боюсь, тебе моего имени не произнести. Подобные звуки и твой речевой аппарат…

Джилл, устремив взгляд вперед, погрузилась в раздумья. Большой город вокруг зажигал огни, яркие желтые пятна на фоне вечерних сумерек.

– О чем ты думаешь? – спросил муж.

– Думаю, что лучше уж буду звать тебя по-прежнему, Лестером, – ответила Джилл. – Если, конечно, ты не против.

– Не против, – подтвердил муж. – Совсем не против.

С этими словами он обнял Джилл, привлек поближе к себе и, не сводя с нее нежного взгляда, вместе с ней двинулся дальше. Так они и шли вдвоем сквозь сгущающуюся темноту, среди двух рядов столбиков, увенчанных желтыми лампами, обрамлявших их путь, будто два ряда зажженных свечей.

– Для тебя – все что захочешь. Лишь бы ты была счастлива.

Корректировщики

Утро выдалось ясным. Солнечные лучи озаряли усеянные росой газоны и тротуары, зайчиками отражались от глянцевитых боков машин у обочин, однако спешащий вдоль улицы Клерк ничего этого не замечал. Хмуря брови, лихорадочно листая инструкции на ходу, он приостановился у небольшого зеленого домика и свернул в калитку, ведущую на задний двор.

Пес, повернувшись спиной ко всему миру, спал как ни в чем не бывало. Из будки торчал наружу только пушистый хвост.

– Бог ты мой! – ахнул Клерк, уперев руки в бедра, и громко постучал автоматическим карандашом о край планшета для записей. – Эй, там! Просыпайся сейчас же!

Пес встрепенулся, неторопливо, мордой вперед, вылез из будки, сощурился на яркое утреннее солнце, зевнул во всю пасть.

– А, это ты. Уже? – спросил он и зевнул снова.

– Большие дела на носу!

Привычно чиркнув ногтем по строкам графика выполнения работ, Клерк взглянул на циферблат карманных часов.

– Сегодня утром нам предстоит корректировка сектора Т-137. Начало ровно в девять ноль-ноль. Поправок на три часа, так что к полудню закончим.

– Т-137? Ага… видимо, это где-то тут, рядом.

Клерк презрительно скривил губы.

– И в самом деле! Ты демонстрируешь потрясающую прозорливость, мой черный мохнатый друг! Может, даже сумеешь догадаться, зачем я здесь?

– Надо думать, наш сектор как-то пересекается с Т-137.

– Именно! Дело касается кое-каких элементов вашего сектора. К началу корректировки они должны находиться где следует, а позаботиться об этом надлежит нам.

Клерк бросил взгляд в сторону небольшого зеленого домика.

– Конкретно твоя задача – вон тот человек. Работник коммерческого предприятия, расположенного в границах сектора Т-137. Он должен – понимаешь, должен! – попасть на работу до девяти ноль-ноль.

Пес изучающе оглядел домик. Ставни подняты, на кухне горит свет, за кружевными занавесями мельтешат смутные силуэты… Двое. Мужчина с женщиной. Сидят у стола, кофе пьют…

– Да, оба здесь, – пробормотал пес. – Вон тот, говоришь, хозяин? Слушай, а с ним ничего не стрясется?

– Разумеется, нет. Но он непременно должен прибыть на работу раньше обычного. Как правило, он выходит из дома только в десятом часу, а сегодня ему следует выйти в восемь тридцать, чтобы оказаться в границах сектора Т-137 до начала процесса. Иначе он не подвергнется плановым изменениям и выпадет из новой схемы.

– Значит, опять призывать, – тяжко вздохнув, проворчал Пес.

– Совершенно верно, – подтвердил Клерк, сверившись с перечнем указаний. – Тебе надлежит осуществить призыв ровно в восемь пятнадцать. Понял? Ровно в восемь пятнадцать и ни секундой позже.

– И кого же этот призыв ровно в восемь пятнадцать сюда приведет?

Клерк, перелистав перечень инструкций, скользнул взглядом по столбцам букв и цифр.

– А приведет он сюда Друга С Машиной. Чтобы тот отвез его на работу пораньше.

Захлопнув блокнот, Клерк скрестил руки на груди и приготовился ждать.

– Таким образом, в контору он явится почти на час раньше времени. И это жизненно важно.

– Жизненно, – пробормотал Пес, наполовину спрятавшись в будку, улегшись на брюхо и прикрыв веки. – Жизненно важно…

– А ну проснись! Призыв нужно осуществить точно вовремя. Чуть раньше или чуть позже, и…

Пес сонно кивнул.

– Знаю, знаю. Не подведу. Я что, хоть раз подводил?

* * *

Эд Флетчер подлил в кофе сливок, вздохнул и вольготно откинулся на спинку кресла. За спиной, разгоняя по кухне теплый, уютный пар, негромко шипела плита, над головой сияла желтая лампа светильника.

– Еще булочку? – спросила Рут.

– Спасибо, я сыт, – отказался Эд, отхлебнув кофе. – Съешь сама.

– Мне пора. Пора на работу.

Поднявшись на ноги, Рут принялась расстегивать домашний халат.

– Как, уже?

– Еще бы! Это тебе, лоботрясу, везет, а мне по утрам за столом рассиживаться некогда. В правительственных учреждениях рабочий день начинается ни свет ни заря.

Приглаживая на ходу длинные черные локоны, Рут устремилась в ванную.

– Зато и заканчивается куда раньше, – заметил Эд, разворачивая свежую «Кроникл» на странице с новостями спорта. – Ладно, удачного тебе дня! Ни одной опечатки, ни единой двусмысленности!

Захлопнув за собой дверь ванной, Рут сбросила халат и начала укладывать волосы.

Эд, сладко зевнув, взглянул на часы над раковиной. Времени куча: еще и восьми нет. Отхлебнув кофе, он провел ладонью по колючему подбородку. «Побриться бы надо, – с ленцой потянувшись, подумал он. – Ну, это дело недолгое, от силы минут на десять».

Рут, выбежав из ванной в нейлоновой комбинации, поспешила в спальню.

– Опаздываю!

С немыслимой скоростью облачившись в юбку и блузку, натянув чулки и вдев ноги в белые туфельки, она подбежала к Эду и чмокнула его в щеку.

– До вечера, милый! Я после работы загляну за продуктами.

– До вечера!

Опустив газету, Эд обнял жену за тонкую талию, нежно привлек к себе.

– Прекрасные духи. Гляди, не кокетничай с боссом!

Накинув пальто, Рут выбежала за порог. Каблучки ее дробно простучали по ступеням крыльца, и вскоре их цокот стих на уличном тротуаре.

С уходом жены в доме воцарилась тишина. Эд остался один.

Отодвинув от стола кресло, он поднялся на ноги, неторопливо добрел до ванной и вынул из шкафчика бритву. Десять минут девятого… Умывшись, Эд натер щеки кремом для бритья и начал бриться. Брился он тоже с ленцой, никуда не спеша. Куда спешить? Времени еще уйма.

* * *

Клерк нервно облизнул губы, склонил голову, не сводя глаз с карманных часов. На лбу его выступил пот. Наконец большая стрелка дрогнула, сдвинулась на деление. Восемь четырнадцать. Еще чуть-чуть, и…

– Приготовься! – прорычал Клерк, напрягая все мускулы тщедушного, невеликого тела. – Десять секунд… пять… время!!!

И… ничего.

В ужасе вытаращив глаза, Клерк обернулся. Из небольшой будки торчал только черный мохнатый хвост. Пес снова спал.

– ВРЕМЯ!!! – во все горло завизжал Клерк, яростно наподдав ногой Псу под зад. – Господи… Боже правый…

Пес вскинулся, затопотал, спиной вперед выбираясь из будки.

– Ох, мать честная, как это я?..

Смущенный, он метнулся к ограде, оперся о нее передними лапами, широко раскрыл пасть.

– Гав!

Покончив с призывом, Пес виновато взглянул на Клерка.

– Прошу прощения. Виноват. Сам не пойму, как меня угораздило…

Клерк замер, сверля взглядом циферблат карманных часов. От леденящего ужаса желудок его свело судорогой. Стрелки показывали девять шестнадцать.

– Ты опоздал, – проскрежетал он. – Опоздал, жалкий, блохастый, облезлый старый болван! Опоздал!

Встревоженный, Пес снял лапы с ограды, рухнул на четвереньки и засеменил к нему.

– Опоздал, говоришь? То есть время призыва – это… тово?..

Клерк, точно в оцепенении, спрятал часы в карман. Взгляд его потускнел.

– Да, с призывом ты опоздал. Опоздал безнадежно. Друга С Машиной мы теперь не дождемся. А кто может явиться сюда, призванный в девять шестнадцать, я лично даже представить себе боюсь.

– Ну, может, он еще доберется до сектора Т-137 вовремя…

– Не доберется, – простонал Клерк. – Не попадет он туда. Мы допустили ошибку… испортили все!

* * *

Едва Эд ополоснул щеки от остатков мыльного крема, тишину пустых комнат нарушил приглушенный собачий лай, донесшийся со двора.

– Проклятье, – проворчал Эд. – Весь квартал сейчас перебудит!

Утерев лицо полотенцем, он замер, прислушался. Что это? Кто-то идет?

Шаги на крыльце, и…

В прихожей залился трелью дверной звонок.

Охваченный недоумением, Эд вышел из ванной. Кого там еще принесло? Может, Рут что-то забыла?

Накинув белую рубашку, он отпер парадную дверь.

За порогом, исполненный бодрости, сияя вкрадчивой, сердечной улыбкой, стоял незнакомый молодой человек.

– Доброго утра, сэр! – воскликнул незнакомец, коснувшись двумя пальцами полей шляпы. – Прошу прощения, что потревожил вас в такую рань…

– Вам чего?

– Я из Федеральной компании страхования жизни, а пришел к вам по поводу…

– Не требуется, – перебил его Эд, толчком закрывая дверь. – Я спешу. Мне пора на работу.

Молодой человек поднял с крыльца портфель и вновь приоткрыл дверь.

– Видите ли, ваша супруга сказала, что ни в какое в другое время вас не застать. Специально просила прийти пораньше. Обычно мы в такой час еще не работаем, но, раз уж она попросила, я тут себе записал…

Устало вздохнув, Эд впустил молодого человека внутрь.

– О’кей. Можете изложить условия, пока я одеваюсь.

Молодой человек, водрузив портфель на диван, извлек из него целый ворох проспектов и иллюстрированных брошюр.

– Если позволите, я покажу вам кое-какие цифры. Для вас и вашей семьи крайне важно…

Эд сам не заметил, как уселся рядом и принялся изучать брошюры. Наконец, застраховав жизнь на десять тысяч долларов, он выставил молодого человека за порог и взглянул на часы. Ах ты!.. Почти девять тридцать!

– Проклятье!

Теперь опоздания не миновать.

Затянув галстук, Эд схватил в охапку пальто, выключил плиту и свет, отправил тарелки в раковину и выбежал на крыльцо.

Поспешая к остановке автобуса, он мысленно ругал ушлого юнца на чем свет стоит. Страховой агент! Какой дьявол принес этого болвана, как раз когда он собрался уходить?

Эд застонал. Еще неизвестно, чем обернется сегодняшнее опоздание на работу! В контору он явится не раньше десяти… При этой мысли на сердце сделалось неспокойно. Шестое чувство подсказывало: на сей раз он влип. Здорово влип. Не тот нынче день, чтоб опаздывать.

Эх, если б не этот страховой агент…

* * *

Спрыгнув с подножки автобуса за квартал до делового центра, Эд быстрым шагом двинулся дальше. Громадные часы над ювелирным салоном Штейна показывали без малого десять.

Сердце Эда тревожно екнуло. Задаст ему старик Дуглас выволочку, как пить дать задаст! Он уже словно воочию видел, как раскрасневшийся, пыхтящий Дуглас грозит ему пухлым пальцем; как улыбается мисс Эванс за пишущей машинкой; как ухмыляется, хихикает в кулак мальчишка-посыльный, Джеки; как Эрл Хендрикс, и Джо с Томом, и Мэри, кареглазая полногрудая брюнетка с длинными ресницами, подшучивают над ним до самого конца дня.

Подойдя к перекрестку, он остановился в ожидании зеленого. Впереди, по ту сторону улицы, величаво белело бетоном огромное здание, башня из цемента и стали, из множества несущих балок и листов стекла. Деловой центр…

Эд невольно поежился. Может, сказать, что в лифте застрял, где-нибудь по пути от второго к третьему этажу?

Красный на светофоре сменился зеленым. Кроме Эда переходить улицу не собирался никто. Миновав переход в одиночестве, он шагнул на тротуар…

И замер на месте как вкопанный.

Солнце погасло, будто выключенная лампа. Вот только что сияло с небес, и вдруг – раз! – нет его… Испуганный, Эд поспешил поднять взгляд. Повсюду вокруг клубились плотные серые тучи. Необъятные бесформенные тучи, и больше ничего. Все остальное дрожало, расплывалось в зловещей густой пелене. По спине побежали мурашки. Что происходит?

Осторожно, не без труда нащупывая дорогу в туманной мгле, Эд двинулся дальше. Вокруг царила мертвая тишина. Нигде ни звука – ни шороха колес, ни гула двигателей. В попытках разглядеть хоть что-нибудь сквозь клубящуюся серую мглу Эд лихорадочно заозирался по сторонам. Нет, ничего… ничего – ни людей, ни машин, ни даже солнца.

Впереди, словно призрак, замаячило здание делового центра – такое же мутное, серое, как и все прочее. Эд неуверенно поднял руку, потянулся к стене…

От прикосновения часть стены рухнула, осыпалась наземь словно песок. В изумлении Эд невольно разинул рот. Лавина серого праха беззвучно струилась к ногам, а там, где его рука коснулась бетона, в ровной стене разверзся жуткий темный пролом.

Окончательно сбитый с толку, Эд дошел до ступеней, ведущих к парадному входу, и направился к двери. Под его тяжестью лестница подалась, нога утонула в камне по щиколотку. Казалось, он бредет через сыпучий песок, вязнет в какой-то рыхлой, истлевшей гадости.

Наконец он добрался до холла, который тоже затянуло непроглядным серым туманом. Лампы под потолком бессильно мерцали в неземной мгле, окутавшей все вокруг.

Сощурившись, Эд отыскал взглядом стойку торговца сигарами. Табачник с неизменной зубочисткой в зубах застыл без движения, опершись на прилавок. Утратившее всякое выражение, его лицо сделалось тускло-серым. Табачник посерел с головы до ног!

– Эй, – прохрипел Эд. – Что происходит-то, а?

Табачник не отзывался. Тогда Эд коснулся его серого плеча. Пальцы не встретили ни малейшего сопротивления.

– Бог ты мой, – пролепетал Эд.

Рука табачника, отвалившись от тела, рухнула на пол холла, рассыпалась в мелкий прах. В невесомый серый прах. В пыль.

У Эда помутилось в глазах.

– Помогите! – во весь голос закричал он.

Отклика не последовало. Тогда Эд снова огляделся вокруг. Неподалеку маячило еще несколько неподвижных фигур – человек с газетой в руках, две женщины, ждущие лифт…

Подойдя к человеку с газетой, Эд тронул его за плечо.

Человек медленно, словно во сне, рухнул, рассыпался по полу бесформенной кучей рыхлого серого праха. Распался в пыль, в мелкое, невесомое крошево. Обе женщины тоже рассыпались от первого же прикосновения, словно песочные статуи, не шелохнувшись и не издав ни звука.

Отыскав лестницу, Эд покрепче ухватился за перила и устремился наверх. Первая же ступенька просела под его тяжестью. Испугавшись пуще прежнего, Эд ускорил шаг. Следом за ним тянулась цепочка вмятин – глубоких, отчетливых отпечатков его подошв на сером бетоне. Окутанный клубами пыли, он добрался до второго этажа и оглядел безмолвный коридор. Вновь мутная пелена и ни единого звука. Ничего… только мгла. Клубящаяся серая мгла.

Спотыкаясь на каждом шагу, Эд двинулся к третьему этажу. Один раз подошва ботинка продавила ступеньку насквозь. Секунду он с замершим сердцем висел над зияющим провалом, глядя в разверзшуюся под ногами бездонную пустоту, но тут же опомнился, в два прыжка одолел пролет лестницы и остановился перед знакомой дверью с табличкой:

«ДУГЛАС И БЛЕЙК, ТОРГОВЛЯ НЕДВИЖИМОСТЬЮ»

В полутемном холле тоже клубилась мелкая серая пыль. Над головой судорожно моргали огни потолочных ламп. Стоило взяться за дверную ручку и потянуть, как та осталась в кулаке. Отшвырнув ее, Эд впился в створку двери ногтями, рванул на себя. Лист стекла рухнул ему навстречу, рассыпавшись в прах подобно всему остальному. Переступив порог, Эд оказался в приемной.

Пальцы мисс Эванс, сидевшей за секретарским столом, мирно покоились на клавишах пишущей машинки. Неподвижная, точно статуя, мисс Эванс тоже оказалась серой от макушки до пят – и ее кожа, и одежда, и волосы утратили прежний цвет.

Эд тронул ее за плечо. Пальцы вновь словно бы погрузились в невесомые хлопья пыли.

Охваченный страхом пополам с отвращением, он отпрянул назад. Мисс Эванс даже не шелохнулась.

Двинувшись дальше, Эд зацепил бедром один из столов. Стол рассыпался в прах. У бачка с питьевой водой, держа в руке кружку, возвышался безмолвным серым истуканом Эрл Хендрикс. Нигде ни движения… ни звука… ни следа жизни. Все вокруг обернулось недвижным, безжизненным серым прахом.

Ошеломленный, сам не заметив, как вновь оказался в коридоре, Эд встряхнул головой. Что бы все это значило? Может, он потихоньку сходит с ума? Может, он…

Шаги! Топот ног за спиной!

Эд обернулся, сощурился, вглядываясь в серый туман. По коридору в его сторону быстрым шагом шел… человек. Человек в белом халате. За ним спешили другие, тоже в белом, увешанные странным снаряжением, толкающие перед собой тележки с какой-то хитроумной аппаратурой.

– Эй, – сипло прохрипел Эд.

Люди в белом остановились, разинули рты, вытаращили глаза.

– Глядите!

– Что-то не то!

– Один до сих пор активен.

– Тащите деактиватор!

– Так продолжать нельзя. Его нужно…

Люди в белых халатах устремились к Эду, обходя его с двух сторон. Один волок за собой длинный шланг с причудливым наконечником. Другой катил следом ручную тележку. От множества резких, отрывистых распоряжений зазвенело в ушах.

Это-то и помогло Эду сбросить оцепенение. Страх захлестнул его с головой, перерос в панику. Вокруг явно творилось что-то чудовищное. Нужно бежать. Людей предупредить. Спасаться.

Развернувшись, Эд опрометью бросился вниз. Ступени под ногами рассыпались в пыль. Рухнув с высоты половины пролета, он кубарем прокатился по россыпи праха, вскочил и помчался дальше, к первому этажу.

Холл заволокло непроглядной пеленой серой пыли. Эд наобум, ощупью устремился к входной двери. Люди в белом, нагруженные аппаратурой, пыхтя, перекрикиваясь на бегу, мчались за ним по пятам.

Он выбежал на тротуар. Здание делового центра за спиной всколыхнулось, осело, накренилось вбок, пыль со стен заструилась на мостовую множеством водопадов. Преследуемый людьми в белом, Эд бросился к перекрестку. Густые клубы серой пыли затмевали все вокруг. Вытянув далеко вперед руки, он пересек улицу, едва не споткнулся о край тротуара на той стороне, и…

Над головой вспыхнуло солнце. Теплый солнечный луч ударил прямо в глаза. Гудки машин, огни светофоров… и деловито спешащие, толкающиеся люди в ярких весенних нарядах со всех сторон – домохозяйки, нагруженные пакетами из бакалеи, коммивояжеры с портфелями, коп в синем мундире. Магазины, витрины, вывески… назойливый шум моторов, потоки автомобилей, мчащихся в обе стороны по мостовой…

И яркое солнце. И привычное синее небо.

Остановившись, Эд шумно перевел дух, обернулся, оглянулся назад. Деловой центр по ту сторону улицы выглядел как всегда. Как обычно. Отчетливый, непоколебимый. Бетон, стекло, сталь…

Невольно попятившись, он столкнулся с одним из спешащих по делам горожан.

– Эй, – буркнул тот, – смотри, куда прешь.

– Извините.

Эд встряхнул головой, собираясь с мыслями. Отсюда, с противоположного тротуара, деловой центр казался нисколько не изменившимся. Огромное, строгое, основательное здание из стекла и бетона гордо высилось на той стороне как ни в чем не бывало.

Однако всего минуту назад…

Может, у него действительно с головой не в порядке? Он же видел, как это самое здание рассыпалось в прах. И здание, и люди внутри… люди, оседавшие на пол кучками пыли… а главное, эти, в белых халатах, гнавшиеся за ним, перекрикиваясь, грохоча тележками с хитроумной аппаратурой!

Да, очевидно, он повредился умом. Другого объяснения случившемуся быть не могло.

Устало сгорбившись, Эд отвернулся от делового центра и поплелся вдоль улицы сам не зная куда. В голове все смешалось, мысли исчезли, затерялись в тумане ужаса и замешательства.

* * *

Клерка препроводили на высший ярус Главной канцелярии, на самый верх, и велели ждать.

Долгое время расхаживал он из угла в угол, нервно заламывая руки, хрустя костяшками трясущихся пальцев в мучительном ожидании кары, то и дело протирая стекла очков.

О господи всемогущий, сколько тревог и волнений! И ведь виновен в случившемся вовсе не он… но тем не менее холку намылят ему. Ему, не кому-нибудь: ведь это он обязан вовремя доводить инструкции до Призывателей и следить за своевременным их исполнением. Увы, Призыватель, этот паршивый блохастый негодник, уснул в самый неподходящий момент, а ему теперь отдуваться…

Дверь в кабинет распахнулась.

– Извольте! – рассеянно, несколько отстраненно пробормотали за дверью.

В голосе говорящего явственно слышалась безмерная усталость. Затрепетав, чувствуя, как капельки пота стекают с шеи за целлулоидный воротничок, Клерк медленно переступил порог.

Старик, подняв голову, отложил книгу и смерил вошедшего спокойным, изучающим взглядом. Выцветшие, блекло-голубые глаза Старика лучились смирением – древней кротостью, ввергшей Клерка в еще больший трепет. Нащупав в кармане платок, он промокнул взмокший лоб.

– Насколько я понимаю, – негромко заговорил Старик, – в корректировке сектора Т-137 произошел сбой, неким образом связанный с элементом из примыкающей области.

– Совершенно верно, – с хрипотцой, запинаясь, пролепетал Клерк. – Сбой. И крайне досадный.

– Что именно произошло?

– С утра я, как обычно, ознакомился с перечнем указаний. Разумеется, все относящееся к сектору Т-137 имело высший приоритет, и я первым делом уведомил Призывателя из подведомственного района о призыве, каковой требовалось осуществить в восемь пятнадцать.

– Важность задачи Призыватель осознавал?

– Да, сэр, – не слишком уверенно подтвердил Клерк, – однако…

– Однако… что?

Злосчастный Клерк слегка втянул голову в плечи.

– Однако стоило мне отвернуться, Призыватель забрался обратно в будку и преспокойно уснул. Я же не отрываясь смотрел на часы в ожидании нужного времени. И ровно в восемь пятнадцать подал команду… но отклика не последовало.

– Команда была отдана ровно в восемь пятнадцать?

– Так точно, сэр! Секунда в секунду. Но Призыватель спал. Разбудить его удалось только к восьми шестнадцати. Призыв он осуществил, однако вместо Друга С Машиной на зов явился… Агент Страховой Компании, – скривившись от отвращения, признался Клерк. – Агент Страховой Компании задержал элемент дома почти до девяти тридцати. Как следствие, элемент, вместо того чтобы прибыть на работу раньше обычного… опоздал.

Старик на минуту задумался.

– То есть элемент оказался в границах сектора Т-137 уже после начала корректировки.

– Да. Прибыл около десяти.

– Другими словами, в самый разгар работ.

Нахмурившись, Старик поднялся, заложил руки за спину, прошелся из угла в угол. Шагал он без спешки, однако полы его одеяния развевались за спиной словно по ветру.

– Что ж, дело весьма серьезное. Корректировка сектора должна затронуть все связанные с ним элементы других секторов без исключения, иначе их ориентация не синхронизируется с общей. Данный элемент появился в границах Т-137 спустя пятьдесят минут после начала корректировки. То есть увидел сектор на пике деактивации. И разгуливал там, пока на него не наткнулась одна из бригад корректировщиков.

– Его поймали?

– К сожалению, нет. Ему удалось бежать за пределы сектора и скрыться в ближайшей полностью активированной области.

– И что же… что же теперь?..

Морщинистое лицо Старика помрачнело как туча. Остановившись, он пригладил широкой ладонью длинные, поседевшие до белизны волосы.

– Этого мы не знаем. Контакт с элементом потерян. Разумеется, контакт мы в скором времени восстановим, но на данный момент он для нас недосягаем.

– Что же вы собираетесь предпринять?

– С ним нужно восстановить контакт и задержать его. И немедленно доставить сюда. Другого выхода нет.

– Сюда?!

– Деактивировать его поздно. К тому времени, как мы его обнаружим, он успеет рассказать обо всем кому-либо еще. Полная очистка сознания только осложнит положение дел. Обычные методы здесь не годятся. Решать проблему придется мне самому.

– Надеюсь, его обнаружат без промедления, – пробормотал Клерк.

– Да, разумеется. Все Наблюдатели уже начеку. Все Наблюдатели, Призыватели и даже… – Глаза Старика блеснули озорным огоньком. – И даже Клерки, хотя на них особо полагаться не стоит.

Клерк покраснел.

– Скорей бы уж все это кончилось, – смущенно промямлил он.

* * *

Легко сбежав вниз по лестнице, Рут вышла из здания на жаркое полуденное солнце, закурила и быстрым шагом направилась к перекрестку. В воздухе веяло весенней свежестью, небольшая грудь ее вздымалась и опадала в такт участившемуся дыханию.

– Рут! – окликнул ее Эд, поравнявшись с ней.

Она обернулась и ахнула от неожиданности.

– Эд? Отчего ты не на…

– Идем! – Подхватив жену под руку, он поволок ее за собой. – Идем, медлить некогда.

– Но что с…

Побледневшее лицо Эда сделалось мрачнее прежнего.

– Чуть позже все объясню. Идем куда-нибудь, где можно поговорить с глазу на глаз.

– Я собиралась пообедать у Луи. Там и поговорим, – предложила Рут, во весь дух спеша за Эдом. – Но все же в чем дело? Что стряслось? На тебе лица нет. И почему ты не на работе? Тебя… тебя уволили?

Перейдя улицу, оба вошли в небольшой ресторан. Час был обеденный, посетителей в зале хватало, но Эд сразу же отыскал взглядом свободный столик в дальнем углу.

– Вот, – сказал он, плюхнувшись в кресло. – Вполне подойдет.

Рут уселась напротив. Эд заказал себе кофе. Рут выбрала салат, тост с тунцом под белым соусом, кофе и персиковый пирог. Мрачный, задумчивый, Эд умолк, наблюдая, как она поглощает обед.

– Рассказывай же, – не выдержав ожидания, взмолилась Рут.

– Тебе в самом деле интересно?

– Ну разумеется, интересно! – Встревоженная, она робко накрыла его руку ладошкой. – В конце концов, я ведь твоя жена.

– Понимаешь, с утра… я опаздывал на работу. Этот треклятый страховой агент явился не вовремя, задержал меня дома, и я опоздал. На целых полчаса.

У Рут перехватило дух.

– И Дуглас тебя уволил?

– Нет.

Машинально разорвав надвое бумажную салфетку, Эд скомкал обрывки и сунул их в недопитый бокал с водой.

– Конечно, волновался я дьявольски. Выскочил из автобуса, поспешил к переходу, а как только поднялся на тротуар перед нашей конторой… тут-то все и началось.

– Что? Что началось?

И Эд рассказал жене обо всем, что видел и пережил. От начала и до конца. Во всех подробностях.

Дослушав его, Рут в изумлении откинулась на спинку кресла. Лицо ее побледнело, пальцы тряслись мелкой дрожью.

– Да уж, – пролепетала она. – Неудивительно, что ты сам не свой. Надо же… ужас какой.

Опущенная на столик чашка с остывшим кофе в ее руке задребезжала о блюдце.

Эд, не сводя испытующего взгляда с жены, подался вперед.

– Рут, как ты думаешь… может, я с ума понемногу схожу?

Уголки ее алых губ опустились книзу.

– Не знаю, что и сказать. Все это так странно…

– Странно? Не то слово! Кого пальцем ни ткни, каждый словно слеплен из ила. Из древнего, засохшего ила. Рассыпаются, будто песчаные статуи!

Вынув из пачки Рут сигарету, Эд закурил.

– А стоило мне, выбравшись наружу, оглянуться… вот он, наш деловой центр. Целый и невредимый. Точно такой же, как раньше.

– Хм… Ты ведь боялся, что мистер Дуглас устроит тебе разнос, так?

Эд слегка растерянно заморгал.

– Еще бы. Конечно, боялся, и вину за собой чувствовал. А! Кажется, понимаю, к чему ты клонишь. Я опаздывал, боялся разноса, оттого меня и накрыло этаким нервным приступом. Вроде защитной реакции. Уход от действительности, – сказал он, яростно растерев в пепельнице недокуренную сигарету. – Рут, я же с тех самых пор и бродил по городу. Два с половиной часа. И, конечно, здорово трушу. Чертовски боюсь возвращаться туда.

– Из-за Дугласа?

– Нет! Из-за тех, в белом.

Эда вновь затрясло.

– Господи… как они гнались за мной… с этими треклятыми шлангами и… и тележками!

Рут надолго умолкла, задумалась и наконец, блеснув карими глазами, подняла взгляд на мужа.

– Ты должен, Эд. Должен туда вернуться.

– Вернуться? Зачем?

– Чтоб убедиться.

– В чем?

– Что там все в порядке, – пояснила Рут, крепко стиснув его ладонь. – Надо, Эд. Надо. Надо взять себя в руки и вернуться туда. И убедиться, что бояться нечего.

– Нет уж, к дьяволу, к дьяволу! После всего, что я видел?.. Послушай, Рут, я видел брешь в ткани самой реальности. Видел, что там. По ту сторону. Видел, что там на самом деле… и возвращаться туда не хочу. Не хочу снова наткнуться на песочные статуи. Ни сегодня, ни когда-либо вообще.

Однако Рут пристально взглянула мужу в глаза.

– Хорошо. Я тоже пойду с тобой.

– Ради бога…

– Ради тебя. Ради твоего душевного здоровья. Чтобы ты сам во всем удостоверился.

Решительно поднявшись из-за стола, она надела пальто.

– Идем, Эд. Я с тобой. И в контору «Дуглас и Блейк, Торговля Недвижимостью» с тобой поднимусь. И даже к мистеру Дугласу в кабинет тебя провожу.

Эд, неторопливо поднявшись, смерил жену жестким взглядом.

– Думаешь, я встречи с боссом боюсь до обморока? Думаешь, его воплей боюсь так, что душа в пятки? – негромко, с надрывом спросил он. – Так думаешь, да?

Но Рут уже пробиралась к кассе.

– Идем, идем. Вот увидишь, все окажется на своем месте. Таким же, как всегда.

– О’кей, – согласился Эд, нехотя двинувшись следом. – Вернемся туда и посмотрим, кто из нас прав.

* * *

Улицу они перешли вместе. Рут крепко держала мужа за локоть. Впереди возвышался тот самый деловой центр, величавая башня из бетона, стекла и стали.

– Вот он, на месте, – сказала Рут. – Видишь?

Действительно, так оно и было. Огромное здание – прочное, основательное – вздымалось к небу во всем своем великолепии, ярко сверкая оконными стеклами в лучах послеобеденного солнца.

Миновав переход, они подошли к тротуару. Насторожившись, напрягшись всем телом, Эд крепко зажмурился, коснулся подошвой асфальта…

Нет, все осталось по-прежнему: уличный шум, машины, спешащие мимо люди, мальчишка-газетчик – все запахи, звуки, голоса большого города посреди дня… и солнце в ярко-синем небе над головой.

– Видишь? – повторила Рут. – Ну, кто был прав?

Поднявшись к парадным дверям, оба вошли в холл. Табачник, как обычно, стоял за прилавком, скрестив руки на груди, и слушал по радио очередной репортаж с бейсбольного матча.

– Привет, мистер Флетчер, – окликнул он Эда, расплывшись в добродушной улыбке. – А что же с вами за дама? Вашей супруге обо всем этом известно?

Эд неуверенно рассмеялся и вместе с Рут направился к лифту. У лифта ожидали кабины четверо-пятеро коммерсантов. Все как на подбор – среднего возраста, в солидных костюмах, они нетерпеливо переминались с ноги на ногу.

– Эй, Флетчер, – заговорил один, – ты где болтался полдня? Дуглас уже весь на крик изошел.

– Привет, Эрл, – пробормотал Эд, еще крепче стиснув локоть Рут. – Да вот, приболел малость.

Тут прибыл лифт. Ожидавшие погрузились в кабину, и лифт двинулся наверх.

– Привет, Эд, – сказал лифтер. – А что за милашка с тобой? Почему ты нам ее не представишь?

– Это моя жена, – вымученно улыбнувшись, ответил он.

Вскоре лифт достиг третьего этажа. Покинув кабину, они направились к стеклянной двери под вывеской:

«ДУГЛАС И БЛЕЙК, ТОРГОВЛЯ НЕДВИЖИМОСТЬЮ».

В паре шагов от двери Эд остановился как вкопанный и, шумно, часто дыша, облизнул губы.

– Погоди. Я…

Рут безмятежно остановилась рядом, ожидая, пока Эд не утрет носовым платком взмокший лоб и шею.

– Ну? Теперь все в порядке?

– Ага.

Шагнув вперед, Эд потянул дверь на себя.

Мисс Эванс, подняв взгляд, прекратила стучать по клавишам.

– Эд Флетчер?! Куда же вы, скажите на милость, пропали?

– Приболел с утра. Привет, Том.

Том оторвал взгляд от стола.

– Привет, Эд. Слушай, где же ты был? Дуглас вне себя. Криком кричит, требует твой скальп.

– Знаю.

Устало кивнув, он повернулся к жене:

– Пойду я, пожалуй, нагоняй принимать.

Рут ободряюще, крепко стиснула плечо мужа и с облегчением улыбнулась, блеснув двумя рядами безупречных зубов между алых губ.

– Все будет в порядке, можешь поверить, о’кей? В случае чего звони сразу.

Эд наскоро чмокнул ее в уголок рта.

– Обязательно. Спасибо, милая. Огромное тебе спасибо. Сам не пойму, что на меня вдруг нашло… но теперь, кажется, отпустило.

– Не за что. До вечера.

Рут выбежала в коридор, дверь за ней закрылась, и Эд замер, прислушиваясь к цокоту каблучков, удаляющемуся в сторону лифта.

– Красивая, – с легкой завистью заметил Джеки.

– Это точно.

Кивнув рассыльному, Эд поправил галстук, собрался с духом и нехотя побрел во внутреннюю канцелярию. Что ж, надо признать, Рут оказалась права… вот только теперь ему предстоит чертовски нелегкое дело – объяснение с боссом. Казалось, он уже видит Дугласа воочию: красные вислые щеки, оглушительный бычий рев, лицо, искаженное яростью…

Однако, переступив порог внутренней канцелярии, Эд вдруг остановился, оцепенел, точно скованный льдом. Канцелярия… изменилась.

Волосы на загривке поднялись дыбом. Холодные пальцы страха крепко сомкнулись на горле. Да, внутренняя канцелярия оказалась совсем другой! Неторопливо повернув голову, Эд оглядел все – столы, кресла, светильники, стеллажи с папками документов, картины на стенах.

Изменения. Изменения всюду. Крохотные, едва заметные, но…

Крепко зажмурившись, он медленно поднял веки. Внимание обострилось само собой, дыхание участилось, кровь бешено застучала в висках. Да, внутренняя канцелярия изменилась, и еще как! В этом не могло быть ни малейших сомнений.

– Что стряслось, Эд? – удивился Том.

Все остальные, прервав работу, с любопытством уставились на него.

Эд, не ответив ни слова, медленным шагом вошел во внутреннюю канцелярию. Канцелярия оказалась совсем не такой, как была. Он видел. Все изменилось. Все не на месте. Вроде бы ничего очевидного, пальцем ткнуть не во что, но он же видел!

Джо Кент настороженно кивнул ему.

– Что с тобой, Эд? Озираешься, будто уличный пес. У тебя…

Эд пригляделся к Джо. Джо тоже переменился. Переменился, точно… вот только в чем?

Лицо! Щеки малость полнее. И рубашка в синюю полоску. Джо таких, в синюю полоску, отродясь не носил. И стол его… вроде бы те же бумаги, счета, но сам стол сдвинут слишком далеко вправо. И куда больше, чем был. Стол тоже не тот!

Картина вон там, на стене. Тоже не та. Совершенно другая картина. И безделушки на верхней полке архивного стеллажа – одних еще вчера не было, другие исчезли.

Обернувшись, Эд выглянул за порог, обвел пристальным взглядом приемную. И волосы мисс Эванс – совсем иначе уложены, оттенок заметно светлее…

А вот у окна Мэри, как всегда, обрабатывает пилочкой ногти – но стала куда выше ростом, полнее. И сумочка, красный вязаный ридикюль, на рабочем столе перед ней. Красный. Вязаный…

– Давно у вас… эта сумочка? – отрывисто спросил Эд.

Мэри подняла взгляд.

– Что?

– Вот эта сумочка. Давно она у вас?

Мэри расхохоталась, поправила юбку на пышных бедрах, застенчиво, скромно опустила длинные ресницы.

– Не пойму я вас, мистер Флетчер. К чему это вы?

Эд отвернулся. Уж он-то понимал, что к чему, пусть даже сама Мэри ни о чем не подозревала. Ее переделали, переиначили – и сумочку, и костюм, и фигуру – все, от и до! И никому, никому об этом не известно, кроме него одного!

Мысли смешались, спутались в голове. Все вокруг изменились. Все до единого. Всех коллег Эда будто бы переплавили и отлили заново. Да, отличия не так уж заметны, но тем не менее вот они, налицо.

Мусорная корзина. Гораздо меньше. Не та. Жалюзи на окнах – теперь чисто белые, а были цвета слоновой кости. Узор на обоях другой. Светильники…

Каждая мелочь. Каждая мелочь! Изменений – не сосчитать.

Пройдя в глубину внутренней канцелярии, Эд поднял руку и постучал в дверь кабинета Дугласа.

– Войдите!

Эд распахнул дверь. Натан Дуглас с раздражением поднял взгляд.

– Мистер Дуглас…

Неуверенно переступив порог кабинета, Эд замер от изумления.

Дуглас тоже оказался не тем. Совершенно не тем. Весь его кабинет изменился до неузнаваемости. Ковры. Шторы. Дубовый, не красного дерева, как раньше, письменный стол. А уж сам Дуглас…

Сам Дуглас стал значительно моложе, стройнее. И волосы потемнели. И щеки больше не так красны. И лицо гладкое, без единой морщинки. И подбородок не прежней формы. И глаза из карих превратились в зеленые. Другой человек… и тем не менее все тот же Дуглас. Дуглас, только другой. В новой версии!

– Чего вам? – в нетерпении буркнул он. – А-а, это вы, Флетчер! И где же вас носило все утро, позвольте узнать?!

Эд отпрянул назад.

Захлопнув за собой дверь, он опрометью бросился к выходу. Том и мисс Эванс, вздрогнув от неожиданности, в испуге уставились на него. Промчавшись мимо, Эд что было сил рванул на себя дверь в коридор.

– Эй! – окликнул его Том. – Что с…

Подхлестываемый ужасом, Эд выбежал в коридор. Надо спешить. Теперь-то он видел. Во всем убедился. Медлить нельзя.

Подбежав к лифту, он ткнул пальцем в кнопку.

Нет, некогда.

Бросившись к лестнице, он устремился вниз, на второй этаж. Ужас усиливался. Все решали секунды.

Секунды…

Вот! Таксофон. Вбежав в телефонную будку, Эд накрепко захлопнул за собой дверцу, трясущимися руками втолкнул в прорезь дайм[5] и набрал номер. Надо звонить в полицию.

Казалось, бешеный стук сердца отдается даже в трубке, прижатой к уху.

Предупредить. Предупредить всех, и как можно скорее. Изменения. Кто-то втихомолку подделывает саму реальность. Меняет мир. Он был прав, ему не почудилось. Люди в белых халатах… с аппаратурой на тележках… прочесывающие здание…

– Алло! – хрипло заорал Эд в трубку.

Нет. Ни ответа. Ни гудка. Ничего.

В отчаянии он обернулся, выглянул за дверь…

И, бессильно обмякнув, повесил трубку на рычаг.

Второй этаж остался внизу. Телефонная будка поднималась вверх, уносила его все выше и выше, безмолвно, стремительно, этаж за этажом.

Пронзив насквозь крышу здания, телефонная будка, озаренная ярким солнцем, прибавила скорость. Земля ухнула вниз. Дома и улицы уменьшались с каждой секундой, потоки машин и людей обернулись вереницами разноцветных крохотных пятнышек, а вскоре и вовсе исчезли из виду.

Вот между ним и землей появились пушистые облака. Голова закружилась. Охваченный ужасом, Эд крепко зажмурился и замер, судорожно вцепившись в дверные ручки.

Телефонная будка мчалась вверх все быстрее и быстрее. Еще немного – и земля скрылась далеко-далеко внизу.

Эд вскинул голову, устремил дикий взгляд вверх и замер в ожидании, не отпуская дверные ручки. Где он? Что впереди? Куда его несет?

* * *

Клерк коротко, резко кивнул.

– Да, все в порядке. Это он. Искомый, так сказать, элемент.

Эд Флетчер огляделся вокруг. Телефонная будка принесла его в необъятный зал. Углы и стены зала терялись во мраке. Перед ним, пристально изучая его сквозь очки в тонкой стальной оправе, стоял человек с кипой блокнотов и конторских книг под мышкой. Невысокий, остроглазый, в жестком целлулоидном воротничке, в костюме из синей саржи, в жилетке с часовой цепочкой поперек живота, в начищенных до зеркального блеска черных туфлях. Стоявший напротив здорово нервничал.

А из-за его спины…

Из-за его спины на Флетчера кротко, устало взирал голубоглазый старик, сидящий в огромном кресле на современный манер. Под его взглядом Эда Флетчера охватил странный трепет… но не от страха, нет. Скорее эту мелкую дрожь, пробиравшую до костей, порождало чувство глубочайшего благоговения пополам с восторгом.

– Что это? Где это я? – пролепетал он, не успевший прийти в себя после быстрого взлета.

– Вопросов не задавать! – гневно прикрикнул на него нервный коротышка, звучно постучав о конторскую книгу кончиком карандаша. – Вы здесь не для того, чтобы спрашивать, а для того, чтоб отвечать!

Старик, слегка встрепенувшись, поднял ладонь вверх.

– Я побеседую с элементом сам. Наедине, – пробормотал он.

Негромкий, низкий голос Старика разнесся рокотом по всему залу, да так, что пол содрогнулся, а Эда снова накрыло волной восторженного благоговения.

Коротышка в очках подался назад, едва не выронив бумаги и книги.

– Наедине? Разумеется, – откликнулся он, полоснув Эда Флетчера недобрым взглядом. – Я лично просто рад, что он наконец-то задержан. Столько хлопот, столько волнений, и все из-за…

Не прекращая ворчать, он скрылся за дверью. Дверь плавно, беззвучно затворилась за его спиной. Эд со Стариком остались одни.

– Присаживайтесь, – сказал тот.

Эд отыскал взглядом кресло, неловко уселся на самый краешек, извлек из кармана сигареты, но тут же поспешил убрать пачку. Что и говорить, нервничал он изрядно.

– Что с вами? – спросил Старик.

– Я только сейчас понял…

– Что именно?

– Что я мертв.

По губам Старика скользнула улыбка.

– Мертв? Нет, вы отнюдь не мертвы. Вы здесь… в гостях. Согласен, случай необычный, но обстоятельства не оставляют нам выбора, – пояснил он, слегка подавшись вперед, в сторону Эда. – Вам, мистер Флетчер, только что довелось столкнуться кое с чем…

– Уж это точно, – согласился он. – Хотел бы я знать, с чем. И как меня, собственно, угораздило.

– Вашей вины в этом нет. Вы стали жертвой… неаккуратности исполнителя. То есть ошибка совершена не вами, однако прямо касается вас.

Эд устало потер виски.

– Какая еще ошибка? Я… я просто наткнулся на что-то странное. Оказался не там, где следовало. Увидел то, чего не должен был видеть.

– Совершенно верно, – кивнул Старик. – Вы увидели то, чего не должны были видеть. То, о чем из вас, элементов, знают считаные единицы, а уж видевших подобное собственными глазами нет вовсе.

– Из… элементов?

– Официальный термин. Канцеляризм. Не обращайте внимания. Так вот, имела место ошибка, но мы не теряем надежды ее исправить. Сам я рассчитываю на…

– А все эти люди? – перебил Старика Эд. – Все эти люди, один за другим рассыпавшиеся в прах? И посеревшие… как будто мертвы. Только серым сделалось все – и лестницы, и стены, и пол. Ни единого оттенка жизни…

– Тот сектор был временно деактивирован, чтобы бригада корректировщиков получила возможность войти в него и внести изменения.

– Изменения, – кивнул Эд. – Да, верно. После обеда я вернулся туда, и все опять ожило. Только стало не тем. Все изменилось.

– Корректировку завершили к полудню. Исполнив работу, бригада вновь активировала сектор.

– Вот оно как, – пробормотал Эд.

– К началу корректировки вам полагалось находиться в границах сектора, однако из-за допущенной оплошности вас там не оказалось. В сектор вы прибыли с опозданием – почти через час после начала работ, бежали, вернулись назад лишь после их окончания, однако успели увидеть то, что не предназначалось для ваших глаз. Тогда как вам надлежало стать не свидетелем – объектом корректировки. Подвергнуться изменениям, подобно всем остальным.

Живот подвело от страха. Машинально утерев взмокший от пота лоб, Эд Флетчер негромко откашлялся.

– Понимаю. Понимаю, – едва слышно пробормотал он, охваченный самыми дурными предчувствиями. – Меня предполагалось изменить, как других, но, видимо, с этим вышла накладка.

– Да. С этим вышла накладка. Небрежность исполнителя породила весьма серьезную проблему. Вы все увидели. Многое теперь знаете. И, наконец, не согласованы с новой конфигурацией.

По спине Эда заструился холодный пот.

– Бог ты мой, – пролепетал он. – Ладно, я никому ничего не скажу. Ни слова, можете мне поверить. Считайте, я… все равно что изменен.

– Кое-кому вы уже проболтались, – ледяным тоном заметил Старик.

Эд заморгал.

– Я? Кому?!

– Вашей супруге.

Эда бросило в дрожь. Кровь разом отхлынула от щек, лицо его мертвенно побледнело.

– Да, верно. Действительно…

Старик гневно нахмурил брови.

– Вашей супруге уже обо всем известно. Проболтаться, да еще женщине…

– Я же не знал! – в панике запротестовал Эд. – Не знал, но теперь-то знаю! Можете на меня положиться. Считайте, я изменился вместе со всеми.

Старик блеснул невероятно древними блекло-голубыми глазами. Казалось, его пристальный взгляд пронзает Эда насквозь, проникает во все закоулки души.

– А еще вы собирались звонить в полицию. Властям обо всем сообщить хотели.

– Но я же не знал, кто все вокруг меняет!

– Теперь знаете. Естественный процесс нуждается в поправках – в корректировках то там, то сям. В изменениях. И мы наделены всеми законными правами претворять нужные изменения в жизнь. Наши бригады корректировщиков заняты делом первостепенной важности.

– А именно эта корректировка? – слегка осмелев, спросил Эд. – Дуглас. Наша контора. Их-то менять для чего? Не сомневаюсь, ради чего-то достойного, но все же?

Старик взмахнул рукой. За его спиной, в полумраке, возникла, засветилась необъятная карта. У Эда перехватило дух. Края карты терялись в потемках, а посредине красовалось бесконечное множество, целая сеть мелких квадратиков, разделенных на секции и соединенных между собой паутиной линий. Каждый квадратик был как-нибудь помечен. Некоторые ровно мерцали голубым, другие то и дело меняли цвет.

– Схема вашего сектора, – с усталым вздохом пояснил Старик. – Умопомрачительная работенка. Бывает, сами диву даемся, как протянули еще период. Однако дело должно быть сделано. Ради общего блага. Ради вас всех.

– Но как же насчет изменений в нашем… э-э… секторе?

– Ваша контора занимается куплей-продажей недвижимости. Старый Дуглас был весьма прозорлив, но на глазах терял хватку, да и физическое здоровье… Годы брали свое. Через несколько дней Дугласу представится случай приобрести большой необработанный участок леса в западных областях Канады. Для этого потребуется бо2льшая часть его активов. Состарившийся, утративший с возрастом мужество, Дуглас начал бы медлить, колебаться, а промедление в данном случае недопустимо. Он должен приобрести этот участок и тут же начать расчистку земли. Такое способен взять на себя только человек возрастом много моложе. Молодой, амбициозный, достаточно мужественный.

В ходе расчистки на этой земле совершат ряд находок антропологического свойства. Все необходимое там уже размещено. Канадское правительство арендует у Дугласа землю с целью дальнейших научных исследований. Обнаруженные там останки произведут фурор в международных научных кругах.

С этого и начнется цепочка определенных событий. Ради ознакомления с находками в Канаду съедутся ученые из множества государств. Советские, польские, чешские деятели науки тоже не останутся в стороне.

Цепочка событий сведет всех этих ученых вместе впервые за многие годы. В восторге от открытий всемирной важности они на время отложат исследовательские работы национального значения. Один из ведущих советских ученых заведет дружбу с коллегой из Бельгии. Перед расставанием они договорятся о переписке – разумеется, втайне от правительств родных стран.

Со временем круг корреспондентов расширится. К переписке присоединятся другие ученые из обоих лагерей. Так образуется международное сообщество. Все больше и больше образованных людей со всего мира начнут посвящать его деятельности все больше и больше времени. В результате прогресс чисто национальных исследований замедлится – слегка, едва заметно, однако это-то и сыграет решающую роль: военная напряженность в известной мере ослабнет.

Без ее ослабления, увы, не обойтись, а успех целиком зависит от приобретения и расчистки данной части диких канадских лесов. Старый Дуглас не осмелился бы пойти на подобный риск. Однако измененный Дуглас и его измененный, помолодевший персонал возьмутся за эту работу с искренним энтузиазмом. С них и начнется череда жизненно важных событий, охватывающих весь мир. В выигрыше окажется все человечество. Возможно, со стороны наши методы кажутся странными, усложненными сверх всякой меры, даже непостижимыми, но могу вас заверить: мы знаем, что делаем.

– Да, теперь я в этом не сомневаюсь, – подтвердил Эд.

– Еще бы. Вы слишком, слишком многое знаете. Подобными знаниями не должен обладать ни один из элементов. Вероятно, мне следует немедленно вызвать сюда бригаду корректировщиков…

Отчетливо вспомнив клубящиеся серые тучи и серых людей в серой мгле, Эд содрогнулся.

– Послушайте, – прохрипел он, вытирая пот со взмокшего лба, – я на что угодно согласен. На что угодно. Только не надо меня деактивировать, о’кей?

Старик призадумался.

– Что ж, пожалуй, альтернатива найдется. Можно поступить вот как…

– Как? – с нетерпением спросил Эд. – Как?

– Если я, – неторопливо, задумчиво заговорил Старик, – позволю вам вернуться назад, поклянетесь ли вы до конца жизни молчать обо всем происшедшем? Поклянетесь ли никому не рассказывать о том, что видели? О том, что узнали?

– Еще бы! – захлестнутый волной сногсшибательного облегчения, выдохнул Эд. – Клянусь!

– Далее, ваша супруга. Она тоже не должна знать ничего более. Должна полагать, будто вас постигло всего лишь преходящее расстройство психики… уход от действительности.

– Она уже так и считает.

– Вот пусть так считает и далее.

Эд решительно стиснул зубы.

– Я позабочусь, чтоб она продолжала думать, будто все дело в нервном расстройстве. И даже не заподозрила, что случилось в действительности.

– Вы уверены, что сумеете утаить от нее правду?

– Уверен, – без колебаний подтвердил Эд. – Уверен, сумею.

Старик неспешно кивнул.

– Что ж, так и быть. Отправлю вас восвояси. Но помните, – продолжал он, заметно прибавив в величине, – никому ни слова. Ни единой живой душе. Не забывайте: в итоге вы, подобно каждому, снова предстанете передо мной – и, если нарушите клятву, ваша дальнейшая участь окажется весьма незавидной.

– Ни слова ей не скажу, – заверил его взмокший от пота Эд. – Обещаю. Ручаюсь. С Рут я с правлюсь. Можете не волноваться.

* * *

Домой Эд вернулся с закатом.

Ошеломленный стремительным спуском, он заморгал, постоял минутку на тротуаре, переждал головокружение, отдышался и быстрым шагом направился к крыльцу.

Толчком распахнув дверь, он переступил порог небольшого зеленого домика.

– Эд!

Широко раскрыв покрасневшие от слез глаза, Рут бросилась ему навстречу, обняла, крепко прижала к себе.

– Где же тебя черти носят? Где же ты пропадал?

– Пропадал? – ошарашенно пробормотал Эд. – Что значит «пропадал»? В конторе был, как обычно.

Рут в возмущении отшатнулась прочь.

– Ничего подобного.

В груди щупальцами зашевелилась, стиснула сердце тревога.

– Да где же мне еще быть-то?

– Я ведь звонила Дугласу около трех. И он ответил, что тебя нет. Что ты сбежал почти сразу же после моего ухода. Эдди…

Эд неуверенно потрепал жену по плечу и принялся расстегивать пальто.

– Спокойствие, милая. Все о’кей, понимаешь? Все замечательно.

Рут, опустившись на подлокотник дивана, высморкалась, промокнула слезы платком.

– Если б ты знал, как я волновалась… – Спрятав платок, она скрестила руки на груди и подняла взгляд. – И теперь хочу знать: где ты был?

Охваченный беспокойством, Эд повесил пальто в стенной шкаф, подошел к Рут и поцеловал ее. Ее губы оказались холодными как лед.

– Хорошо, я все тебе объясню. Только скажи: не найдется ли у нас чего-нибудь поесть? С голоду умираю!

Рут смерила мужа пристальным взглядом и поднялась с подлокотника.

– Сейчас. Переоденусь и приготовлю ужин.

Поспешив в спальню, она стряхнула с ног туфельки, сняла чулки. Эд двинулся за ней следом.

– Я вовсе не думал тебя волновать, – с опаской начал он. – Понимаешь, распрощался я с тобой днем и понял: да, ты права.

– Вот как?

Расстегнув блузку с юбкой, Рут аккуратно повесила то и другое в шкаф.

– В чем же я была права?

– Насчет меня, – пояснил Эд, старательно изобразив на лице ослепительную улыбку. – Насчет… случившегося.

Рут вдела вешалку в бретельки комбинации и, с трудом натягивая тесноватые джинсы, вновь смерила мужа пристальным взглядом.

– А подробнее?

Вот он, решающий миг! Сейчас или никогда…

– Я, – собравшись с духом, тщательно подбирая слова, заговорил Эд Флетчер, – понял: вся эта чертовщина творилась только в моей голове. Ты была права, Рут. Во всем права. Я даже знаю, что послужило причиной.

Рут, одернув на плечах футболку из легкого хлопка, заправила подол в джинсы.

– И что же?

– Перетрудился я.

– Перетрудился?

– Да. В отпуск мне надо бы. Я ведь не отдыхал уже сколько лет, и вот он, результат. На работе толком не сосредоточиться, чушь всякая лезет в голову!

Голос его не дрогнул ни разу, однако сердце стучало где-то у самого горла.

– Надо на отдых съездить. В горы, к примеру. Порыбачить, окуней половить, или… или…

Запнувшись, Эд принялся лихорадочно рыться в памяти.

Рут угрожающе шагнула к нему.

– Эд! – резко сказала она. – Посмотри мне в глаза!

– Что с тобой? – в панике забормотал Эд. – Почему ты на меня так смотришь?

– Где ты был сегодня после обеда?

Улыбка Эда поблекла.

– Я же говорил: прогуляться пошел. Разве не говорил? Прогуляться. Успокоиться. Обо всем поразмыслить на воздухе.

– Не ври, Эдди Флетчер! Я ведь тебя насквозь вижу!

На глаза Рут снова навернулись слезы, грудь под футболкой заходила ходуном от возмущения и обиды.

– Признавайся! Ты вовсе не гулял по городу!

Пот со лба хлынул градом. Поперхнувшись, он беспомощно прислонился плечом к косяку.

– То есть… с чего ты взяла?

Карие глаза жены сверкнули гневным огнем.

– Хватит врать! Я хочу знать, где ты был! Выкладывай начистоту! Я вправе знать! Что произошло на самом деле?

Эд в ужасе подался назад. Решимость его таяла, точно воск. Все, все оборачивается – хуже некуда!

– Нет, честное слово, я просто пошел…

– Выкладывай! – Острые ноготки Рут больно впились в плечо. – Мне нужно знать, где ты болтался… и с кем!

Эд раскрыл рот, хотел было улыбнуться, да только губы словно онемели, не слушались.

– Не понимаю. О чем ты?

– Все ты прекрасно понимаешь! С кем ты был, где? Выкладывай! Я все равно рано или поздно выясню!

Похоже, выхода нет. Дело ясное: влип он по самые уши. От Рут ничего не скроешь. Время, время… Если б отвлечь Рут чем-нибудь, занять ее мысли чем-то другим, выиграть хоть минутку, хоть полминутки, он что-нибудь да придумает, сочинит что-нибудь подходящее… но тут нужно время, а времени-то и нет!

– Постой, Рут, погоди. Тебе бы…

И тут тишину полутемного дома нарушил собачий лай, донесшийся со двора.

Рут, позабыв об Эде, склонила голову набок, прислушалась.

– Это Добби. Кажется, кто-то идет.

Дверной звонок залился трелью.

– Стой. Я сама. Сейчас вернусь. Проклятье, кого там еще принесло…

Рут со всех ног устремилась в прихожую и распахнула парадную дверь.

В прихожую, широко улыбнувшись Рут, шагнул незнакомый молодой человек, нагруженный кучей поклажи.

– Доброго вечера! Я из компании «Магия Чистоты». Взгляните на наш новый пылесос!

Рут в раздражении сдвинула брови.

– Знаете, мы только-только собрались сесть за стол, и…

– О, я задержу вас не более чем на пару минут!

С металлическим лязгом опустив на пол пылесос и охапку разнообразных насадок к нему, молодой человек молниеносно развернул перед Рут длиннющую полосу рекламного проспекта, изображающего пылесос в действии.

– Будьте любезны, подержите вот это, а я подключу аппарат.

Сияя улыбкой, молодой человек выдернул из розетки шнур телевизора, воткнул в нее пылесос и деловито отодвинул в сторонку кресла.

– Для начала взгляните, как он чистит портьеры, – объявил он, подсоединяя к огромной, блестящей никелем полусфере шланг с хитроумной насадкой. – Присаживайтесь, а я продемонстрирую, насколько наш новый набор насадок облегчает уборку и жизнь, и как просты они в пользовании! Обратите внимание…

Его жизнерадостную скороговорку не смог заглушить даже рев пылесоса.

Эд Флетчер устало сел на кровать. Пошарив в кармане, он отыскал сигареты, не без труда – уж очень пальцы дрожали – зажег спичку, прикурил, вздохнул с облегчением и прислонился спиной к стене. Пару раз затянувшись, поднял вверх исполненный благодарности взгляд.

– Спасибо, – вполголоса сказал он. – Похоже, у нас… все будет в порядке. Огромное вам спасибо.

Мифическая планета

– Стоит там столбом, – заметно нервничая, сообщил Нортон. – Поговорил бы ты с ней, капитан, а?

– Что ей нужно?

– Билет, что же еще. Глуха, как булыжник… стоит, таращится, ни в какую уходить не желает… аж мурашки по коже.

Капитан Эндрюс неторопливо поднялся на ноги.

– О’кей, я сам с ней поговорю. Зови сюда.

– Спасибо.

Нортон выглянул в коридор.

– Капитан побеседует с вами. Проходите.

Из-за двери в рубку управления донеслись шаги. В проеме блеснул металл.

Капитан Эндрюс отодвинул в сторону считыватель и оперся о стол.

– Сюда, сюда, – пояснил Нортон, спиной вперед пятясь в рубку. – Сюда, входите.

За Нортоном в дверном проеме показалась невероятно дряхлая, крохотного росточка старуха. Рядом с ней, поддерживая ее под локоть, катил внушительный, сверкающий сталью робант, робот-слуга. Переступив порог рубки, робант с древней старухой шажок за шажком подошли к столу.

– Вот ее документы, – с благоговейным изумлением в голосе сказал Нортон, выкладывая на стол для прокладки курса пухлую папку. – Триста пятьдесят лет от роду… надо же! Одна из старейших, доживших до наших дней. С Риги II.

Эндрюс, развернув папку, неторопливо перелистал бумаги. Крохотная старушка молча глядела прямо перед собой. Ее глаза, выцветшие с годами, оказались блекло-голубыми, точно старинный фарфор.

– Ирма Винсент Гордон, верно? – пробормотал Эндрюс, подняв взгляд.

Старуха не ответила ни слова.

– Она совершенно глуха, сэр, – сообщил робант.

Эндрюс, хмыкнув, продолжил чтение. Ирма Гордон… одна из первых колонистов, осваивавших систему Риги… место рождения неизвестно. Вероятно, появилась на свет в космосе, на борту одного из старых субсветовых кораблей.

На миг капитана охватили странные, весьма непривычные чувства. Подумать только… сколько веков прожила, сколько перемен повидала вот эта крохотная, невероятно древняя старушенция, стоящая перед ним!

– И ей хочется попутешествовать? – спросил он робанта.

– Да, сэр. Ради этого она и покинула родную планету.

– По силам ли ей выдержать космический перелет?

– Полет с Риги сюда, на Фомальгаут IX, она перенесла удовлетворительно.

– Куда же ей хочется слетать?

– На Землю, сэр, – ответил робант.

– На Землю?! – Невольно разинув рот, Эндрюс вполголоса выругался. – В каком, извиняюсь, смысле?

– Она желает совершить путешествие на Землю, сэр.

– Вот, видишь? – шепнул капитану Нортон. – Совсем из ума выжила.

Эндрюс, покрепче ухватившись за край стола, перевел взгляд на старуху.

– Понимаете, мэм, продать вам билет до Земли мы не в силах.

– Она не слышит вас, сэр, – напомнил робант.

Отыскав на столе лист бумаги, Эндрюс крупными буквами написал: «МЫ НЕ МОЖЕМ ПРОДАТЬ ВАМ БИЛЕТ ДО ЗЕМЛИ».

Старуха, скользнув взглядом по поднятому им листку, поджала чуть дрогнувшие губы.

– Почему? – спросила она.

Голос ее оказался слабым, надтреснутым, суховатым, словно шелест травы.

«НЕТ ТАКОЙ ПЛАНЕТЫ, – ожесточенно нацарапал Эндрюс в ответ. – И НИКОГДА НЕ БЫЛО. СКАЗКА ЭТО. ЛЕГЕНДА. МИФ».

Прочитав написанное, старуха подняла блеклые, водянисто-голубые глаза, снова уставилась прямо на Эндрюса. Под ее неподвижным, не выражающим никаких чувств взглядом Эндрюсу сделалось не по себе. Лоб замершего рядом Нортона покрылся нервной испариной.

– Мать честная, – пробормотал Нортон. – Спровадь ее как-нибудь, а? Сглазит нас, чего доброго!

– Не мог бы ты ей все объяснить? – обратился Эндрюс к робанту. – Исконной планеты под названием «Земля» в природе не существует. И никогда не существовало. «Колыбель человечества» – миф. Это же тысячу раз уже было доказано. Все ученые сходятся на том, что жизнь возникла одновременно во множестве звездных систем по всей…

– Она желает совершить путешествие на Землю, – терпеливо откликнулся робант. – Ей триста пятьдесят лет. Продолжать поддерживающую жизнь терапию медики отказались. Перед смертью ей хочется побывать на Земле.

– Так ведь Земля – миф! – взорвался Эндрюс, однако тут же умолк и закрыл рот. Других, более убедительных, слов ему в голову не приходило.

– Сколько? – вновь подала голос старуха. – Сколько?

– Да не могу же я! – заорал Эндрюс. – Не могу отвезти вас на планету, которой…

– В нашем распоряжении килопозитив, – сообщил робант.

– Тысяча позитивов…

Потрясенный до глубины души, Эндрюс разом осекся, крепко сжал челюсти, побледнел как полотно.

– Сколько? – повторила старуха. – Сколько?

– Этого будет достаточно? – осведомился робант.

Эндрюс молча сглотнул, перевел дух и наконец обрел голос.

– Да, отчего же. Вполне, – ответил он.

– Капитан, ты в своем уме? – запротестовал Нортон. – Ты же прекрасно знаешь: не существует такой планеты! Куда мы, черт побери, ее…

– Разумеется, мы отвезем ее куда нужно, – продолжал Эндрюс, пуговица за пуговицей застегивая мундир. Пальцы дрожали так, что попадать в петли стоило немалых трудов. – Куда только пожелает. Так ей и объясни. За тысячу позитивов мы с радостью отвезем ее хоть на Землю. Идет?

– Да, конечно, – подтвердил робант. – Она копила на это многие десятки лет и заплатит вам килопозитив незамедлительно. Средства у нее при себе.

* * *

– Послушай, – заговорил Нортон, – тебя за это могут упечь лет на двадцать. И лицензии отберут, и собственность конфискуют, и…

– Заткнись, – оборвал его Эндрюс, лихорадочно накручивая диск межзвездного видеопередатчика.

Палуба под ногами дрожала от рева реактивных струй. Громада транспорта мчалась сквозь просторы открытого космоса.

– Дайте мне Центавр II, главную справочную библиотеку, – заговорил капитан в микрофон.

– Капитан, Землю не отыскать даже за тысячу позитивов. Ни тебе, ни кому другому. Землю искали не одно поколение. Корабли Директората обследовали каждую из древних, побитых молью планет во всей…

Видеопередатчик щелкнул.

– Центавр II.

– Главную справочную библиотеку.

Нортон схватил Эндрюса за плечо.

– Брось, капитан. Прошу. Даже за два килопозитива…

– Мне нужна следующая информация, – продолжал капитан в микрофон видеопередатчика. – Все известные факты насчет планеты Земля. Легендарной «колыбели», прародины человечества.

– Достоверных фактов о планете Земля не существует, – зазвучал из динамика бесстрастный голос библиотечного консультанта. – Данный предмет отнесен к области метареального.

– Тогда – все непроверенные, но широко известные сведения, сохранившиеся до наших дней.

– Бо2льшая часть преданий, как-либо связанных с Землей, утрачена во время Центаврианско-Рижского конфликта в 4-B33a. Уцелевшие данные в лучшем случае фрагментарны. В разных источниках Земля описана то как крупная, окруженная кольцами космической пыли планета с тремя спутниками, то как небольшая планета высокой плотности с одним спутником, то как первая из десяти планет в системе белого карлика класса…

– Какое из сохранившихся преданий популярнее всех?

– Полный анализ этнических и сублиминальных представлений о легендарной Земле выполнен Институтом Моррисона в 5-C21r. В итоговом заключении говорится, что Земля обыкновенно считается небольшой планетой с единственным спутником, третьей в системе из девяти планет. Согласовать легенды в чем-либо помимо этого возможным не представляется.

– Понятно. Стало быть, третья в системе из девяти планет… и с единственным спутником.

На этом Эндрюс дал отбой, и экран видеосвязи угас.

– И что с того? – спросил Нортон.

Эндрюс энергично поднялся из-за стола.

– Она, – пояснил он, ткнув пальцем вниз, в сторону пассажирских кают, – наверняка помнит все предания о Земле до единого. Мне нужно точно знать, в чем там суть.

– Для чего? Что ты такое задумал?

Эндрюс, развернув большой звездный атлас, провел пальцем вдоль алфавитного указателя и запустил считыватель. Не прошло и минуты, как считыватель выдал нужную карту, и Эндрюс поспешно скормил ее робанту-пилоту.

– Система Эмфора, – задумчиво пробормотал он.

– Эмфор? Зачем нам туда?

– В атласе систем из девяти планет с единственным спутником у третьей значится ни много ни мало девять десятков. Ближайшая из девяноста – система Эмфора. Туда-то мы и отправимся.

– Ничего не пойму, – нахмурился Норман. – Система Эмфора – заштатный перевалочный пункт для торговцев, а на Эмфоре III нет даже блокпоста класса Д.

Капитан Эндрюс натянуто улыбнулся.

– Зато у Эмфора III имеется единственный спутник, притом что он – третья из девяти планет. И это все, что нам требуется. Кто знает о Земле хоть чуточку больше? Может, она? – объяснил он, кивком указав вниз.

– Ясно, – протянул Нортон. – Теперь, кажется, понимаю.

Внизу, под брюхом транспорта, безмолвно вращался Эмфор III – тускло-красная сфера в окружении жидких, болезненно-серых облаков. У выжженных, изъеденных коррозией берегов лениво, тягуче плескались остатки древних морей, загустевших, словно свернувшаяся кровь. Кое-где высились растрескавшиеся, обглоданные ветрами скалы. Унылое однообразие бескрайних голых равнин нарушали лишь глубокие кратеры да громадные, длинные борозды, сплошь, точно жуткие язвы, покрывавшие лик планеты.

При виде всего этого Нортон невольно скривился от омерзения.

– Ты только глянь, а? Неужели там есть хоть какая-то жизнь?

Капитан Эндрюс озабоченно сдвинул брови.

– Да, я и не думал, что ее выпотрошили до такой степени, – признал он и быстрым шагом направился к робанту-пилоту. – Там где-то автозахват должен быть. Попробую к нему подцепиться.

– Автозахват? Хочешь сказать, в этой пустыне кто-то живет?

– Да. Горстка эмфоритов. Остатки какой-то фактории при последнем издыхании, – сверившись с картой, ответил Эндрюс. – Торговые суда сюда нет-нет да заходят, хотя после Центаврианско-Рижской войны в этом районе делать практически нечего.

Внезапно из коридора донесся лязг и шаркающие шаги. В рубку управления, переступив порог, вошла миссис Гордон, поддерживаемая сверкающим сталью робантом. Лицо старухи слегка порозовело от волнения.

– Капитан! Это ведь… это Земля там, внизу?

– Так и есть, – кивнув, подтвердил Эндрюс.

Робант подвел миссис Гордон к главному видеомонитору. Губы старухи дрогнули, на сморщенном, увядшем лице отразилась целая гамма чувств.

– С трудом верится. Вот это вправду Земля? Не может быть…

Нортон, сощурившись, взглянул капитану в глаза.

– Это действительно Земля, – заверил старуху Эндрюс, отведя взгляд в сторону. – А спутник ее, Луна, вскоре взойдет.

Старуха, не ответив ни слова, повернулась к экрану спиной.

Эндрюс, нащупав канал связи с автозахватом, передал управление робанту-пилоту. Подхваченный лучом с Эмфора, транспорт вздрогнул и круто пошел вниз.

– Садимся, – предупредил Эндрюс старуху, коснувшись ее плеча.

– Она ничего не слышит, сэр, – терпеливо напомнил робант.

– Так пусть хоть посмотрит, – буркнул в ответ Эндрюс.

Снизу быстро поднималась навстречу изрытая кратерами, разоренная поверхность Эмфора III. Пронзив насквозь облачный слой, корабль понесся над голой равниной, тянувшейся вдаль, насколько хватало глаз.

– Что здесь случилось? – спросил Нортон Эндрюса. – Война?

– Война. И разработка недр. И время, само собой. Кратеры – скорее всего, воронки от бомб. А некоторые из тех длинных траншей – выработки вроде угольных разрезов. Похоже, планету действительно выпотрошили дочиста.

Внизу мелькнул и исчез за кормой изогнутый полукругом, иззубренный частокол горных вершин. Корабль приближался к гибнущему океану. Вскоре впереди показались темные, грязные волны бескрайнего моря, от края до края заросшего коростой соли пополам с мусором. Кромка воды терялась в грудах всевозможного хлама, выброшенного прибоем на берег.

– Почему здесь так? – внезапно заговорила миссис Гордон. На лице старухи отразились сомнения. – Почему?

– В каком смысле? – спросил Эндрюс.

– Не понимаю. Ничего не понимаю, – бормотала старуха, не сводя глаз с планеты под брюхом транспорта. – Земля же совсем не такая. Земля… зеленая. Зеленая, полная жизни. Синее море и… Почему?..

Встревоженная, она умолкла, оборвав фразу на полуслове.

Эндрюс схватил со стола лист бумаги и крупными буквами нацарапал: «КОММЕРЧЕСКАЯ ЭКСПЛУАТАЦИЯ. РАЗРАБОТКА НЕДР. ЛЕГЕНДАРНАЯ ПЛАНЕТА РАЗОРЕНА».

Миссис Гордон скользнула взглядом по строчке. Уголки губ старухи поникли книзу, по крохотному, одряхлевшему телу волной прокатилась дрожь, в голосе зазвучали пронзительные, визгливые нотки растерянности и возмущения.

– Разорена… Нет! Она же должна быть совсем не такой! Нет! Не хочу, чтоб…

Робант подхватил ее под локоть.

– Ей лучше успокоиться и отдохнуть. Я отведу ее в каюту. Будьте добры, уведомьте нас, когда завершите посадку.

– Непременно.

Эндрюс неловко кивнул робанту, уводящему старуху от видеомонитора. Пальцы миссис Гордон крепко сжимали сталь поручня, на лице застыла гримаса страха и оторопи.

– Здесь что-то не то! – причитала старуха. – Почему она… вот такая? Отчего…

Робант вывел миссис Гордон из рубки управления, и негромкий, тоненький плач ее разом стих, заглушенный створкой гидравлической двери.

Эндрюс перевел дух, обмяк, закурил. Руки его заметно дрожали.

– Господи… Господи, ну и шуму же от нее!

– Садимся, – ледяным тоном предупредил его Нортон.

Стоило им с опаской выйти наружу, в лицо плетью хлестнул холодный ветер. Навстречу пахнуло чем-то удушливым, едким, вроде тухлых яиц, щеки, словно огнем, обожгли принесенные ветром крупицы песка и соли.

Неподалеку, в нескольких милях, лениво плескалось море – загустевшее, вязкое, будто болотная хлябь. Негромкое чавканье волн доносилось даже сюда. Над головой безмолвно, беззвучно хлопая крыльями, пронеслась стайка птиц.

– Чертовски унылое место, – проворчал Эндрюс.

– Уж это точно. Интересно, что обо всем этом думает наша старая леди?

Из люка на спусковой трап выехал блестящий сталью робант, поддерживающий под локоть крохотную старушку. Шла она неуверенно, волоча ноги, крепко вцепившись в металлический поручень робанта. Студеный ветер толкнул ее в узкую грудь так, что едва не сбил с ног. Миссис Гордон пошатнулась, однако тут же двинулась дальше и, сойдя с трапа, ступила на неровную землю.

Нортон сочувственно покачал головой:

– Скверно выглядит. Воздух тут… да и ветрище вон какой.

– Вижу, – буркнул Эндрюс и направился к кораблю, навстречу миссис Гордон с робантом. – Ну? Как она?

– Ей нездоровится, сэр, – ответил робант.

– Капитан, – прошептала старуха.

– Да? Что?

– Вы должны сказать мне правду. Это… это в самом деле Земля? – спросила она, не сводя пристального взгляда с губ Эндрюса. В ее голосе вновь зазвучали визгливые нотки страха. – Вы можете в этом поклясться? Можете?

– Да, Земля это, Земля! – в раздражении зарычал Эндрюс. – Я ведь уже говорил! Конечно, Земля, что же еще?

Однако этого оказалось мало.

– Но здесь же совсем не как на Земле, – охваченная паникой, пролепетала миссис Гордон. – Совсем не как на Земле, капитан. Неужели это и есть Земля?

– Да!

Взгляд старухи скользнул в сторону океана. Усталое, осунувшееся, ее лицо на миг сделалось странным, загадочным, выцветшие глаза вдруг вспыхнули алчным огнем.

– Это вода? Хочу взглянуть ближе.

Эндрюс повернулся к Нортону:

– Спускай шлюпку. Отвези ее, куда захочет.

– Я?!

Нортон в возмущении отступил на полшага.

– Это приказ.

– О’кей.

Нортон нехотя двинулся к кораблю. В ожидании Эндрюс нахмурил брови, вытащил сигареты, закурил. Наконец шлюпка, отделившись от корабля, поплыла к ним над россыпью пепла.

– Можешь показать ей все, что пожелает, – сказал он робанту. – Нортон доставит вас куда нужно.

– Благодарю вас, сэр, – отозвался робант. – Она будет рада. Ей всю жизнь хотелось хоть раз ступить на поверхность Земли. Она помнит, что слышала о Земле от деда, и полагает, будто он родился там в давние-давние времена. Миссис Гордон очень стара. Стара и одинока. Последняя из семьи. Родных у нее не осталось ни одного.

– Но ведь Земля – всего-навсего… – Опомнившись, Эндрюс прикусил язык. – Ну, то есть…

– Да, сэр. Но миссис Гордон очень стара. И ждала этого многие годы.

Повернувшись к старухе, робант осторожно повел ее к шлюпке. Эндрюс, мрачно глядя им вслед, нахмурился и почесал подбородок.

– О’кей, – донесся из шлюпки голос Нортона.

Отворенный Нортоном люк отодвинулся в сторону, и робант бережно помог старухе подняться в кабину. Крышка люка захлопнулась за их спинами, а спустя еще миг шлюпка пулей помчалась над солончаковой равниной к жуткому, мерно колышущемуся океану.

* * *

Нортон с капитаном Эндрюсом беспокойно расхаживали из стороны в сторону вдоль кромки воды. Небо быстро темнело. Подхваченный ветром песок с крупицами соли хлестал в лицо. Сгущающийся сумрак ночи, мерзкая вонь топкого, соленого ила, безмолвные, окутанные дымкой тумана вершины холмов вдали, на горизонте…

– А дальше? – спросил Эндрюс. – Дальше что?

– Ничего. Вышла она из шлюпки вместе с робантом. Я остался в кабине. Постояли они, глядя вдаль, на океан, а вскоре старуха отослала робанта назад, в шлюпку.

– Зачем?

– Не знаю. Думаю, ей захотелось побыть одной. Постояла она на берегу, глядя в волны, еще какое-то время. Ветер усилился. Вдруг она ни с того ни с сего вроде как сникла и… рухнула с ног. Прямо в соленую кашу. Будто тряпичная кукла.

– А дальше?

– Не успел я опомниться, робант выскочил за борт и бросился к ней. Поднял ее, поразмыслил секунду, уставился на воду. Я заорал, спрыгнул вниз – и за ним, а он вошел в воду и скрылся с глаз. Раз, и нет его. Ушел на дно, в ил и грязь… вместе с ее телом.

Нортона вновь затрясло. Эндрюс в ярости отшвырнул прочь недокуренную сигарету. Окурок, откатившись в сторону, замерцал алой искоркой за их спинами.

– И больше ничего?

– Ничего. Произошло это все в считаные секунды. Стоит она, смотрит в волны, и вдруг дрогнула… надломилась, будто засохшая ветка. И упала. Вроде как огонек угас. А робант соскочил на берег и унес ее в воду еще до того, как я успел сообразить, что, собственно, происходит.

Небо сделалось почти черным. Неяркие звезды попрятались в пелене громадных, лениво плывущих вдаль туч – туч ядовитых ночных испарений пополам с крупицами пепла и пыли. На горизонте, перечеркнув тучи, безмолвно, без единого крика взвилась вверх стая исполинских птиц.

Из-за щербатой гряды холмов показалась луна – голая, сплошь в темных оспинах, слегка желтоватая, будто старинный пергамент.

– Летим назад, на корабль, – решил Эндрюс. – Не нравится мне это место.

– Я все никак в толк не возьму, почему со старухой так получилось, – недоуменно покачав головой, пробормотал Нортон.

– Ветер. Радиоактивная отрава. Я навел справки в библиотеке, на Центавре II. Война разорила всю эту систему. Превратила планету в пустыню, смертельно опасную для всего живого.

– Так, значит, нам…

– Нет. Нам ни за что отвечать не придется.

Оба на время умолкли.

– Не сомневайся, нас тут к ответу не притянуть, – нарушив молчание, продолжил Эндрюс. – Все вполне очевидно. Всякий сюда прилетающий, особенно женщина в таких преклонных годах…

– Да, только по доброй воле сюда никто не полетит, – резко оборвал его Нортон. – Особенно женщина в таких преклонных годах.

Эндрюс, не ответив ни слова, склонил голову, сунул руки в карманы и двинулся дальше. Нортон безмолвно шагал за ним следом. Единственный спутник планеты поднялся в небо над горизонтом, нащупал брешь в пелене тумана, засиял ярче.

– Кстати, – холодно, равнодушно заговорил Нортон за спиной Эндрюса, – закончим этот рейс, и больше я у тебя не служу. Официальный запрос о новом найме отослал еще по пути сюда.

– Вот как?

– Да. Так и знай. Мою долю от этого килопозитива можешь оставить себе.

Эндрюс покраснел и ускорил шаг, оставляя Нортона позади. Его смерть старухи тоже потрясла не на шутку. Вновь закурив, он почти сразу отшвырнул сигарету далеко в сторону.

Проклятье… он-то тут чем виноват? Три с половиной сотни лет – это ж глубокая старость! Старуха… глухая, выжившая из ума… увядший лист, унесенный ветром. Губительным ветром, без устали хлещущим, гложущим лик разоренной планеты.

Лик разоренной планеты… Соляная пыль, шлак, щебень. Щербатая вереница осыпающихся холмов… и безмолвие. Вечная тишина. Только свист ветра да ленивый плеск застоявшейся, стухшей каши из соли и мусора. И птицы. Черные птицы над головой.

А это что еще?

В песчаных россыпях под ногами что-то блеснуло, отразив болезненно-бледный свет местной луны.

Нагнувшись, Эндрюс пощупал укрытую мраком соль. Пальцы сомкнулись на чем-то твердом. Подобрав небольшой металлический диск, Эндрюс повертел его в руках, осмотрел с обеих сторон.

– Странно, – сказал он, пряча находку в карман.

* * *

О найденном диске он вспомнил лишь после того, как корабль, с ревом помчавшийся назад, к Фомальгауту, вышел в открытый космос.

Отвернувшись от пульта управления, Эндрюс обшарил карманы.

Истертый, тоненький диск казался ужасно древним. Поплевав на него, потерев, Эндрюсу удалось более-менее отчистить находку и хоть что-то, да разглядеть. Едва различимые линии, ничего более. Сощурившись, Эндрюс перевернул диск. Медаль? Монета? Или какая-то втулка?

На оборотной стороне диска виднелось что-то вроде короткой, но совершенно бессмысленной надписи. Древний, давным-давно позабытый шрифт… Повертев диск туда-сюда в луче лампы, капитан наконец разобрал буквы.

E PLURIBUS UNUM[6]

Пожав плечами, Эндрюс швырнул древний кусочек металла в уничтожитель мусора возле стола и перевел взгляд на звездные карты. Домой. Домой…

Самозванец

– На днях хочу небольшой отпуск взять, – сообщил Спенс Олам за первым приемом пищи, оглянувшись на жену. – По-моему, я заслужил. Десять лет – как ни крути, срок немалый.

– А как же Проект?

– Войну выиграют и без меня. Да и вообще… если уж на то пошло, особая опасность нашему глиняному шарику не грозит.

Усевшись за стол, Олам чиркнул спичкой и закурил.

– Да, не грозит, – продолжал он. – Просто машины электронно-автоматической службы новостей меняют тон фронтовых сводок так, чтобы всем казалось, будто Инопространцы вот-вот явятся прямо к нам на порог. А знаешь, что я хочу предпринять на отдыхе? Отправиться за город, в горы, разбить там палатку, пожить несколько дней на природе – как в тот раз, помнишь? Я еще влез в заросли ядовитого сумаха и мучился сыпью, а ты чуть не наступила на индигового ужа.

Мэри начала убирать со стола, зазвенела тарелками.

– В Саттон-Вуд? – удивилась она. – Так ведь там весь лес выгорел больше недели назад. Я думала, ты слышал. Внезапное самовозгорание… или что-то вроде.

Олам сокрушенно поник головой. Уголки его губ опустились вниз.

– То есть искать причину даже не пробовали? Ну да, сейчас всем на все наплевать. У всех на уме только эта война.

Вспомнив обо всем разом – о войне, об Инопространцах, об их иглолетах – он зло стиснул зубы.

– Но как же тут думать о чем-то другом?

Олам кивнул. Разумеется, Мэри была права. Небольшие черные корабли с Альфы Центавра опережали земные крейсера точно беспомощных черепах. Все схватки с противником заканчивались одинаково. Каждый раз флот землян отбрасывали к самой Терре.

Каждый раз… до тех пор, пока в лабораториях Вестингауза не разработали и не продемонстрировали протектосферу. Укрывшая поначалу крупнейшие из земных городов, а затем всю планету, протектосфера стала первым действенным оружием обороны, первым серьезным ответом агрессорам – Инопространцам, как окрестили их электронно-автоматические службы новостей.

Однако победа в войне – дело совсем другое. В каждом исследовательском центре, в каждой лаборатории, в каждом Проекте трудились день и ночь, не покладая рук: теперь Терре настоятельно требовалось оружие наступательное. Взять для примера хотя бы его Проект. День за днем, месяц за месяцем, год за годом…

Поднявшись, Олам раздавил сигарету о донышко пепельницы.

– Будто дамоклов меч, постоянно висящий над всеми нами. Как я устал… Все, чего мне хотелось бы, это долгого-долгого отдыха, но, наверное, так думает каждый. Всем сейчас тяжело.

Вынув из шкафа пиджак, он вышел за дверь, на парадное крыльцо. Челнок, он же «клоп» – крохотный, быстрый вездеход, отвозящий его на службу, – мог появиться в любую минуту.

– Надеюсь, Нельсон не опаздывает, – сказал он, взглянув на часы. – Времени – почти семь.

Лучи солнца, поднявшегося над крышами, заиграли на гладкой поверхности толстых свинцовых пластин. В поселке царил мир и покой: большая часть соседей еще спала.

– Вот и ваш клоп, – заметила Мэри, глядя вдоль улицы, на дорогу между рядами домов. – До встречи, Спенс! Постарайся не задерживаться после смены.

Распахнув дверцу клопа, Олам поднялся в кабину и со вздохом откинулся на спинку сиденья. Рядом с Нельсоном сидел еще пассажир – незнакомый, заметно старше.

– Ну, как там? – спросил Олам, едва клоп рванулся вперед. – Что в новостях интересного?

– Все как обычно, – откликнулся Нельсон. – Все как всегда. Инопространческих кораблей сбито столько-то, астероид такой-то оставлен из стратегических соображений…

– Ничего. Вот доведем Проект до завершающей стадии, и все наладится. Скорее бы только… Может быть, дело всего лишь в пропаганде из электронных новостей, но за последний месяц я смертельно устал от всего этого. Все вокруг кажется таким мрачным, унылым… Краски жизни исчезли, как не бывало.

– По-вашему, война бессмысленна? – неожиданно спросил незнакомец. – Вы ведь и сам – один из немаловажных ее участников.

– Это майор Питерс, – пояснил Нельсон.

Обменявшись с Питерсом рукопожатием, Олам окинул его изучающим взглядом.

– Что привело вас к нам в такую рань? – спросил он. – В Проекте вы, сколько мне помнится, не задействованы.

– Да, в вашем Проекте я не участвую, – подтвердил Питерс. – Знаю о вас кое-что, но сам работаю совсем в другой области.

Отметив, как многозначительно Питерс переглянулся с Нельсоном, Олам нахмурился. Клоп, набирая скорость, мчался через голую, безжизненную равнину к круглому зданию исследовательского центра, к сердцу Проекта.

– Чем же вы занимаетесь? – спросил Олам. – Или вам запрещено это разглашать?

– Работаю на правительство. В ФАБ. В органах внутренней безопасности.

– Вот как? – Олам приподнял бровь. – Уж не просочились ли в наш район вражеские агенты?

– Говоря откровенно, мистер Олам, я здесь затем, чтоб повидаться с вами.

Не на шутку озадаченный, тот поразмыслил над словами Питерса. Нет, ничего вразумительного в голову не пришло.

– Повидаться со мной? Для чего?

– Чтобы арестовать вас как шпиона Инопространцев. Это и вынудило меня подняться ни свет ни заря. Взять его, Нельсон…

Ствол больно вонзился в ребра. Руки Нельсона затряслись, задрожали от спущенных с привязи чувств, лицо побледнело, из груди вырвался шумный, прерывистый вздох.

– Не покончить ли с ним прямо сейчас? – шепнул Нельсон Питерсу. – По-моему, медлить нельзя. Надо кончать с ним на месте.

Изумленный Олам уставился на друга во все глаза, открыл было рот, но не сумел произнести ни единого слова. Нельсон с Питерсом, помрачневшие, оцепеневшие от испуга, не сводили с него немигающих взглядов. Перед глазами Олама все расплылось, внезапное головокружение отдалось ноющей болью в висках.

– В каком это смысле? – пролепетал он.

Челнок, оторвавшись от земли, устремился вверх, в космос. Здание исследовательского центра внизу сделалось меньше, еще меньше, а затем вовсе исчезло из виду. Слегка опомнившись, Олам закрыл невольно разинутый рот.

– Ну, немного повременить все-таки можно, – заверил Питерс Нельсона. – Вначале я хочу его кое о чем расспросить.

Клоп вырвался на простор космоса. Олам молчал, тупо глядя вперед.

– Порядок, он арестован, – заговорил Питерс, щелкнув клавишей видеофона. – Думаю, теперь все мы можем вздохнуть свободнее.

На экране возникло лицо главы Федерального Агентства Безопасности.

– Проблем не возникло?

– Никаких, – заверил его Питерс. – В клопа к нам он сел, ничего не заподозрив. Очевидно, не счел мое присутствие чересчур необычным.

– Где вы сейчас?

– В пути. Приближаемся к границе протектосферы. Идем на максимальной скорости. Можно считать, самое страшное позади. Счастье, что взлетные двигатели у этой лоханки оказались в полном порядке. Любой отказ в решающий момент, и…

– Дайте-ка посмотреть на него, – велел шеф госбезопасности и уставился прямо на Олама.

Тот, сложив руки на коленях, по-прежнему глядел вперед.

– Вот, значит, он каков…

Долгое время глава ФАБ разглядывал Олама. Олам молчал. Наконец шеф госбезопасности, слегка поморщившись от омерзения, кивнул Питерсу.

– Ладно. Достаточно. Я увидел все, что хотел. То, что вы сделали, запомнится всем надолго. Вам обоим уже готовят торжественное награждение.

– Ну, это, пожалуй, лишнее, – откликнулся Питерс.

– Какова степень опасности в данный момент? Велика ли вероятность, что он…

– Не исключено, но крайне маловероятно. Насколько я понимаю, эта штука активируется вербальным паролем. Кодовой фразой. Впрочем, как бы там ни было, без риска не обойтись.

– Немедленно уведомлю Лунную базу о вашем прибытии.

– Не нужно, – покачав головой, возразил Питерс. – Корабль я посажу снаружи, за пределами базы. Рисковать совсем ни к чему.

– Как пожелаете.

Сверкнув глазами, шеф госбезопасности снова взглянул на Олама. Еще секунду спустя изображение погасло, и экран потемнел.

Олам устремил взгляд в окно. Миновавший протектосферу корабль безостановочно наращивал скорость. Очевидно, Питерс страшно спешил: дюзы, рокотавшие внизу, под палубой, работали во всю мощь. Боятся… в страхе торопятся как только могут… и все из-за него?

Сидевший рядом с Оламом Нельсон беспокойно заерзал.

– По-моему, надо кончать дело немедля, – вновь сказал он. – Я что угодно отдам, только бы развязаться с ним поскорее.

– Спокойствие, – оборвал его Питерс. – Берите управление на себя, ведите корабль, а я побеседую с ним.

Подсев к Оламу, Питерс долго вглядывался в его лицо, словно собираясь с духом, затем поднял руку, робко потрогал плечо, щеку…

Олам молчал.

«Была бы возможность известить обо всем этом Мэри, – уже не впервые подумал он. – Дать бы ей знать как-нибудь… только как?»

В раздумьях он обвел взглядом кабину. Видеофон? Так ведь Нельсон, хоть и пересел за пульт, не выпускает из рук оружия… Похоже, тут ничего не поделаешь. Выхода нет. Влип он по самые уши.

Но дело-то, дело в чем? Что он такого мог натворить?

– Послушайте, – заговорил Питерс, взглянув на стрелки часов, – я хочу вас кое о чем расспросить. Куда мы направляемся, вам известно. Летим к Луне. В течение часа приземлимся на ее обратную, безлюдную, сторону. А после посадки тут же передадим вас команде, ожидающей нашего прибытия, и ваше тело уничтожат без промедления, понимаете? Не пройдет и двух часов, как вас разнесет в клочья, раскидает по лунной поверхности. Впрочем, какие там клочья – от вас не останется даже брызг!

Олам с трудом очнулся от оцепенения.

– Не могли бы вы объяснить…

– Разумеется, – закивал Питерс, – разумеется, я все объясню. Двое суток назад нам сообщили об инопространческом корабле, сумевшем проникнуть сквозь протектосферу. Корабль доставил на Терру шпиона, диверсанта в виде человекоподобного робота. Роботу надлежало уничтожить определенного человека и подменить его.

Сделав паузу, Питерс смерил Олама безмятежным взглядом.

– В туловище робота размещена урановая бомба. Каким образом бомба приводится в действие, наш разведчик узнать не смог, но пришел к заключению, что «детонатором» служит условная фраза, определенное словосочетание, произнесенное вслух. Дожидаясь команды, робот будет жить жизнью убитого им человека, подменив его во всех сферах деятельности – и на работе, и в общении с окружающими. Изготовлен он похожим на данного человека как две капли воды. Подмены никто не заметит.

Лицо Олама побледнело как мел.

– Ну а человек, которого роботу надлежало подменить, – не кто иной, как Спенс Олам, должностное лицо высокого ранга, ключевая фигура одного из научно-исследовательских Проектов. Поскольку данный Проект вот-вот достигнет финальной стадии, ходячая бомба, внедренная в самое его сердце, окажется весьма и весьма…

Олам пристально оглядел собственные ладони.

– Но я же и есть Спенс Олам!

– Как только робот отыскал и прикончил Олама, присвоить его жизнь труда уже не составляло. Предположительно, с корабля робота высадили восемь суток назад, а подмена, скорее всего, была осуществлена на прошлых выходных, когда Олам ненадолго отправился в холмы, погулять.

– Но Олам – это и есть я! – воскликнул Олам и повернулся к Нельсону, сидящему за пультом управления. – Ты что, не узнаешь меня? Мы же двадцать лет как знакомы! Помнишь, как в колледж поступали вместе? И в университете вместе учились, жили в одной комнате!

Поднявшись на ноги, он шагнул к Нельсону.

– Не подходи! Не суйся ко мне! – зарычал тот.

– Послушай… второй курс помнишь? Помнишь ту девчонку, как же ее… – Олам в отчаянии потер виски. – Ну, ту брюнетку, с которой мы познакомились в баре у Теда!

– Прекрати! – оборвал его Нельсон, судорожно отмахнувшись стволом. – Слышать ничего не желаю! Ты – робот… железяка, а Олама подстерег и убил!

Но Олам не унимался.

– Да нет же, вы ошибаетесь, – продолжал он, не сводя с Нельсона глаз. – Не знаю как, почему, но робот до меня не добрался. Наверное, что-то у него не заладилось. Может, корабль при посадке разбился, или… – Махнув рукой, он повернулся к Питерсу: – Я и есть Спенс Олам, точно вам говорю. Никто меня не подменял. Я тот же самый, каким был от рождения!

Коснувшись лба, он провел ладонями вдоль тела.

– И это наверняка можно как-нибудь подтвердить. Отвезите меня обратно, на Землю. Рентгеном просветите, неврологическое обследование… способов множество! Любой выбирайте и убедитесь. Или, может, мы сможем найти разбившийся корабль.

Питерс с Нельсоном упорно молчали.

– Я и есть Спенс Олам, – повторил он. – И абсолютно в этом уверен. Но без обследования доказать ничего не смогу.

– Роботу, – заговорил Питерс, – неизвестно, что он – ненастоящий Спенс Олам. Он ведь наделен не только внешностью, но и сознанием Олама. Снабжен искусственной системой памяти, фальшивыми воспоминаниями. Точно так же выглядит, точно так же мыслит, помнит все то же самое, интересуется тем же самым, способен выполнять ту же работу… Отличие всего одно. Урановая бомба, спрятанная в тело робота и ждущая, ждущая условной фразы.

Невольно поежившись, Питерс отодвинулся от Олама чуть дальше.

– Да, только в бомбе и разница. Вот почему мы везем вас на Луну. Там вас разберут на части и извлекут бомбу. Возможно, бомба взорвется, но на Луне серьезного вреда взрыв не причинит.

Олам медленно опустился на сиденье.

– Скоро будем на месте, – сообщил Нельсон.

Корабль сбавил ход, пошел на снижение. Впереди показалась испещренная кратерами поверхность Луны – бескрайняя, безжизненная пустыня. Олам, откинувшись на спинку кресла, прикрыл глаза. Мысли мелькали в голове, сменяясь одна другой. Что делать? Как спастись?

– Приготовиться, – скомандовал Питерс.

Еще пара минут, и он умрет. Вон внизу пятнышко – какое-то здание. Внутри ждут люди, команда подрывников. Ждут его, Олама, готовятся разорвать, разрезать его на куски. Вскрыть грудь, отсечь руки и ноги, разобрать по косточкам, по частям. То-то они удивятся, не обнаружив внутри никакой бомбы! Удивятся, увидят, кто прав… только ему будет уже все равно.

Олам обвел взглядом тесную кабину. Нельсон по-прежнему держал оружие наготове. Нет, с ними не договоришься. Вот если бы добраться до доктора, обследоваться… похоже, другого выхода нет. Мэри могла бы помочь. Мэри…

Казалось, мозг вот-вот вскипит от перенапряжения. Время на исходе. Жить ему считаные минуты. Если бы как-то связаться с Мэри, как-нибудь сообщить ей…

– Легче, – велел Питерс.

Корабль, еще сильнее замедлив ход, проехался брюхом по твердому грунту и замер. Рев двигателей смолк.

– Послушайте, – глухо проговорил Олам. – Я – Спенс Олам и могу это доказать. Найдите доктора. Доставьте его сюда…

– Вот и подрывники. Встречать вышли… – Кивнув за окно, Нельсон нервно покосился на Олама. – Надеюсь, все обойдется.

– Мы взлетим раньше, чем они начнут, – заверил его Питерс, потянувшись за гермокостюмом. – Минута – и двинем назад.

Завершив облачение, он принял у Нельсона оружие.

– Давайте. Я его покараулю.

Нельсон, путаясь в рукавах и штанинах, неуклюже влез в гермокостюм.

– А с ним как? – спросил он, кивнув на Олама. – Ему не понадобится?

– Нет, – покачав головой, откликнулся Питерс. – Думаю, роботам кислород ни к чему.

Команда подрывников в ожидании остановилась поодаль от корабля. Питерс махнул им рукой:

– Давайте!

По знаку Питерса подрывники – неуклюжие, жутковатые в надутых воздухом гермокостюмах – с опаской двинулись к дверце.

– Откроете дверцу, и я погибну, – напомнил Олам. – Погибну, а убийство ляжет на вашу совесть.

– Открывайте, – сказал Нельсон, потянувшись к ручке.

Олам замер, не сводя с него глаз. Пальцы Нельсона сомкнулись на блестящем стальном пруте. Еще миг, и дверца распахнется настежь, воздух из корабля хлынет наружу, он задохнется насмерть, и только тогда они осознают собственную ошибку. Возможно, в другое время, в мирные дни, люди вели бы себя по-иному, не спешили покончить с одним из них, подхлестываемые страхами, но сейчас все перепуганы, все вне себя и потому готовы принести отдельного человека в жертву общему страху.

Ему предстоит умереть, потому что им некогда убедиться в его невиновности. Потому что страх не оставил им ни времени, ни терпения.

Подумав об этом, Олам взглянул в лицо Нельсона. Нельсон дружил с ним долгие годы. Вместе с ним ходил в школу. Был шафером на его венчании… а теперь намерен убить его. Нет, сердцем Нельсон вовсе не зол, его тут винить не стоит. Во всем виновато время. Наверное, примерно то же самое творилось с людьми во времена чумных поветрий. Заметят на ком-нибудь пятнышко – и убивают без разговоров, без малейшего колебания, без каких-либо доказательств, только по подозрению. Когда опасность грозит всем и каждому, иначе нельзя.

Потому-то Олам и не винил ни в чем ни Нельсона, ни, тем более, Питерса… но и умирать вовсе не собирался. Его жизнь слишком ценна, чтоб вот так запросто ею жертвовать.

Мысли кружили в голове бешеным вихрем. Что делать? Что же предпринять?

Олам вновь огляделся…

– Ну, где наша не пропадала! – выдохнул Нельсон.

– Вы правы, – объявил Олам, сам удивившись силе, мужеству отчаяния в собственном голосе. – Воздух мне ни к чему. Открывайте дверь.

Питерс с Нельсоном замерли, с настороженным любопытством оглянулись на него.

– Давайте же, открывайте. Для меня разницы никакой, – продолжил Олам. Рука его скользнула за борт пиджака. – Интересно, далеко ли вы успеете убежать.

– Убежать?

Пальцы Олама под пиджаком дрогнули, рука замерла без движения, однако сам он, расслабившись, непринужденно улыбнулся.

– Жить вам осталось ровно пятнадцать секунд. Насчет условной фразы вы ошиблись, да, но в остальном совершенно правы. Двенадцать секунд…

Две пары глаз в изумлении, в ужасе уставились на него из-под гермошлемов. Толкаясь, мешая друг другу, Нельсон с Питерсом ринулись к выходу и рывком распахнули дверь. Воздух с пронзительным свистом устремился в космическую пустоту. Питерс и Нельсон пулей вылетели за порог. Олам метнулся за ними, вцепился в дверную ручку и поспешно захлопнул дверь. Автоматическая система нагнетания воздуха натужно запыхтела, задребезжала, восстанавливая давление. Олам с содроганием перевел дух. Еще бы секунда, и…

За окошком Питерс с Нельсоном подбежали к встречающим. Команда подрывников бросилась врассыпную. Разбежавшись в стороны, все они, один за другим, залегли – попадали ниц, вжались в землю.

Олам, усевшись за пульт управления, повернул курсовые верньеры и запустил двигатели. Стоило кораблю взмыть вверх, люди внизу повскакивали на ноги, уставились ему вслед, изумленно разинув рты.

– Прошу прощения, – пробормотал Олам, – но мне срочно нужно назад. На Землю.

Корабль развернулся и лег на обратный курс.

* * *

Стемнело. За бортом корабля, тревожа холодную тишину ночи, застрекотали сверчки. Олам склонился над видеофоном. Секунда, другая – и на экране появилось изображение. Есть! Есть связь! Из груди вырвался облегченный вздох.

– Мэри, – заговорил Олам.

Жена, высоко подняв брови, негромко ахнула.

– Спенс?! Где ты? Что с тобой?

– Потом, потом! Слушай, не перебивай. Времени мало: звонок могут прервать в любую секунду. Поезжай к нам, в исследовательский центр, и разыщи там доктора Чемберлена. Если его нет на месте, найди любого из докторов, привези его к нам. Пусть дождется меня. Да, и оборудование пусть прихватит – рентген, флюороскоп, все такое. Ясно?

– Но ведь…

– Делай, что говорю. Скорее. Приготовьте все через час, – велел Олам и еще ниже склонился к экрану. – Как у тебя, все в порядке? Ты одна?

– Одна?..

– В доме никого больше нет? Нельсон или… или еще кто-нибудь не заезжал, не звонил?

– Нет. Спенс, что все-таки…

– После, после. Я буду дома через час. Обо мне никому ни слова. Привези Чемберлена к нам под любым предлогом. Скажи, что серьезно больна.

Оборвав связь, он взглянул на часы, выждал минутку, выбрался из кабины и спрыгнул за борт, в темноту. Пройти предстояло около мили.

Олам двинулся в путь.

Изо всех окон в доме светилось только одно, окно кабинета. Припав на колено возле ограды, Олам пригляделся, прислушался. Вроде бы ничего – ни шума, ни суеты. Сдвинув рукав пиджака, Олам подставил под лунный луч циферблат часов. С тех пор, как он позвонил домой, прошло чуть меньше часа.

В конце улицы, гудя двигателем, показался клоп. Нет, не сюда. Мимо.

Олам вновь перевел взгляд на дом. Доктор уже должен быть здесь, внутри, ждать вместе с Мэри… Вдруг в голове вспыхнула новая мысль: что, если ей не удалось выйти из дома? Что, если ее перехватили? Что, если в доме его поджидает засада?

Однако другого выхода он не находил.

Заключение доктора, снимки, результаты обследования дадут шанс доказать собственную правоту. Если удастся дожить, дотянуть до конца осмотра…

Да, таким образом можно хоть что-нибудь доказать. Другого способа, вероятно, нет. Единственная надежда там, в доме. Доктор Чемберлен – человек уважаемый, глава медслужбы Проекта. Уж он-то разберется во всем, и к его мнению непременно прислушаются. Он сумеет унять общую истерию, положить конец всему этому умопомешательству, предъявив факты.

Умопомешательство… да, так и есть. Коллективное умопомешательство. Если бы они всего-навсего потерпели немного, не спешили с выводами, а тем более с действиями… Но нет, терпеть им не по силам, и потому его обрекли на смерть – немедленную смерть, без доказательств вины, без каких-либо разбирательств или обследований. Казалось бы, простейший осмотр – и все сомнения разрешены, но им и на это не хватает терпения. У каждого в голове мысли лишь об одном. Об опасности. Об опасности, и ни о чем более.

Поднявшись, Олам двинулся к дому, взошел на крыльцо, у самой двери остановился и снова прислушался. Изнутри по-прежнему не доносилось ни звука. Дом был абсолютно тих.

Слишком, сверх меры тих!

Олам замер под дверью. Там, внутри, изо всех сил стараются не шуметь. Чего ради? Дом совсем невелик, Мэри с доктором Чемберленом должны ждать его в полудюжине футов от входа, однако из-за двери не слышно ни голосов, ни шагов – ничего. Мертвая тишина. Олам смерил дверь взглядом. Эту самую дверь он открывал и закрывал за собой тысячи раз, каждое утро и каждый вечер…

Коснувшись дверной ручки, он тут же отдернул руку и, повинуясь наитию, ткнул пальцем в кнопку звонка. Откуда-то из дальних комнат донеслась мелодичная трель. Олам улыбнулся. Из-за двери донеслись шаги.

Мэри, отворив дверь, выглянула за порог. При виде ее лица Олам вмиг понял, в чем дело.

Понял, прыгнул в кусты и бросился на землю. Один из агентов госбезопасности, оттолкнув Мэри в сторону, выстрелил ему вслед. Заряд смел кусты начисто. Ужом скользнув за угол дома, Олам вскочил на ноги и побежал, помчался во мрак со всех ног. За спиной вспыхнул прожектор, яркий луч заметался из стороны в сторону, нащупывая беглеца.

Перебежав через дорогу, Олам взгромоздился на забор, спрыгнул вниз и миновал задний двор соседнего дома. Агенты госбезопасности мчались за ним по пятам, перекрикиваясь между собой на бегу. От быстрого бега дыхание сбилось, под ложечкой закололо, грудь заходила ходуном.

Лицо Мэри… Едва увидев его, Олам догадался обо всем сразу же. Поджатые губы, исполненный горя и ужаса взгляд… а если бы он, как задумал, толкнул дверь и вошел? Звонок домой наверняка перехватили в самом начале и прикатили сразу же, как только он дал отбой, а Мэри, скорее всего, им поверила. Поверила и теперь, вне всяких сомнений, тоже считает его роботом Инопространцев.

Олам бежал, бежал во всю прыть. От агентов госбезопасности ему удалось оторваться довольно быстро. Очевидно, приличных бегунов среди них не нашлось. Перевалив за гребень холма, он устремился вниз, под уклон. Еще немного, и он вернется к угнанному кораблю… только дальше-то что? Куда лететь? Замедлив шаг, Олам остановился. Темный силуэт корабля уже виднелся впереди, на фоне ночного неба, на прежнем месте. Поселок остался за спиной. Корабль ждал у опушки лесов, разделявших населенные места. Дальше начиналась дикая, безлюдная глушь. Миновав пустынное поле, Олам углубился в заросли.

Стоило ему направиться к кораблю, дверца в борту распахнулась. Из освещенного дверного проема наружу шагнул Питерс с крупнокалиберным, сверхмощным «борисом» наготове. Олам, остановившись, замер на месте. Питерс сощурился, вглядываясь в темноту.

– Знаю, – заговорил он, – знаю, ты где-то здесь. Выходи, Олам. Иди сюда. Ты окружен. Бежать некуда.

Олам не шелохнулся.

– Послушай меня. Мы все равно тебя схватим, и очень скоро. Судя по всему, ты до сих пор не веришь в то, что ты робот. Звонок этой женщине свидетельствует: ты все еще во власти заблуждений, созданных искусственной памятью. Однако ты робот. Робот с урановой бомбой в брюхе. Условную фразу в любой момент может сказать кто угодно – хоть ты сам, хоть любой встречный. Когда это произойдет, взрыв бомбы уничтожит все на многие мили вокруг. И Проект, и эта женщина, и мы погибнем, все до единого. Понимаешь?

Олам, не откликаясь, вслушивался в ночь. Сквозь заросли к нему двигались люди – много, со всех сторон.

– Не выйдешь сам, все равно найдем и поймаем. Вопрос только во времени. И на Лунную базу больше не повезем. Тебя уничтожат на месте, как только заметят. Придется рискнуть, положиться на то, что бомба не сдетонирует. Я особым приказом собрал здесь всех агентов госбезопасности, имеющихся в наличии. Сейчас они прочесывают этот район, дюйм за дюймом. Бежать некуда. Вокруг леса выставлено вооруженное оцепление. На воле тебе гулять еще от силы часов шесть, а после…

Олам бесшумно попятился прочь. Питерс все говорил, говорил… Разумеется, Олама он не заметил – что разглядишь в такой темени? – но в одном был абсолютно прав. Деваться Оламу некуда. Границы поселка остались позади, вокруг поля и опушка леса. На время он еще может где-нибудь спрятаться, но в итоге его неизбежно отыщут.

Рано ли, поздно ли, а отыщут.

Стараясь ступать как можно тише, Олам направился в глубину леса. Разбитый на квадраты округ миля за милей обыщут, осмотрят, изучат, прочешут частым гребнем. Оцепление с каждой минутой сужает круг, сжимает тиски, оставляя беглецу все меньше и меньше места.

Что ему остается?

Корабль – единственная надежда на спасение – в их руках. Его собственный дом тоже: жена, вне всяких сомнений считающая, что настоящий Олам убит, заодно с ними…

Он крепко сжал кулаки. Где-то неподалеку, в лесу, должен лежать разбившийся иглолет Инопространцев, а среди его обломков – и пресловутый робот. Где-то здесь, рядом… разбитый корабль с останками робота на борту…

Все это внушало пусть слабую, но надежду. Что, если отыскать место крушения? Показать им обломки разбившегося корабля, предъявить робота, и тогда…

Да, только где же, где их искать?

С головой погрузившись в раздумья, Олам двинулся дальше. Вероятнее всего, разбился чужой корабль не так уж и далеко. Приземлиться ему следовало как можно ближе к исследовательскому центру: ведь остаток пути роботу предстояло проделать пешком… Поднявшись на склон холма, Олам огляделся вокруг. Корабль… разбившийся и сгоревший… Что-то все это напоминает. Что-то такое вертится в голове. Может, он о чем-то подобном читал или слышал? Где-то неподалеку, пешком несложно дойти, однако в глухих, безлюдных местах…

Внезапно Олам расплылся в улыбке. Разбившийся. Сгоревший…

Саттон-Вуд!

Воспрянув духом, он ускорил шаг.

* * *

Настало утро. Луч солнца, пробившийся сквозь частокол сломанных деревьев, озарил человека, сидящего на корточках у самого края прогалины. Время от времени Олам, подняв голову, вслушивался в тишину. Погоня приближалась. Еще пара минут, и они будут здесь.

Олам улыбнулся.

Чуть ниже, поперек прогалины, уткнувшись носом в россыпь обугленных пней – все, что осталось от Саттон-Вуд, – мирно покоилась продолговатая груда искореженного металла. Потемневший от копоти металл неярко, мрачно поблескивал в лучах восходящего солнца. Отыскать разбившийся иглолет особого труда не составило. Саттон-Вуд Олам знал как свои пять пальцев – сколько раз бывал здесь в молодости, облазал все вдоль и поперек! И где найдет обломки, догадался заранее. Вот этот пик – отвесный, плохо заметный издали: незнакомый с лесом пилот, ведущий корабль на снижение, врежется в него почти наверняка. Так оно и вышло, и теперь Олам, сидя на корточках у края прогалины, не сводил глаз с иглолета Инопространцев – вернее, с того, что от него осталось.

Вздохнув, он поднялся на ноги. Погоня приблизилась вплотную. Агенты госбезопасности двигались кучно, вполголоса переговариваясь между собой. Все тело напряглось, напружинилось как струна. Теперь все зависело от того, кто заметит Олама первым. Если Нельсон – пиши пропало. Он выстрелит, не задумываясь, и Олам умрет еще до того, как кто-нибудь из подошедших заметит корабль. Но если ему дадут сказать хоть два слова, повременят хоть полминуты… Да, это все, что ему нужно. Стоит преследователям увидеть разбившийся корабль, он спасен.

Но если незамедлительно откроют огонь…

Треск обгоревшей ветки. Из леса неуверенно выступил на прогалину тот, кто шел первым. Олам затаил дух. Еще секунда-другая – возможно, последние в его жизни – и…

Подняв руки, он сощурился, пригляделся внимательнее.

Питерс.

– Питерс!

Олам замахал руками над головой. Питерс, вскинув винтовку, прицелился.

– Не стреляйте! – Голос Олама дрогнул. – Не стреляйте! Минутку! Взгляните на прогалину сразу за мной!

– Нашел! Вот он! – крикнул Питерс.

Справа и слева от него из-за обгоревших стволов высыпали гурьбой агенты госбезопасности.

– Не стреляйте! Взгляните, что у меня за спиной! Тот самый корабль, иглолет! Корабль Инопространцев! Глядите!

Питерс приостановился. Ствол его винтовки качнулся из стороны в сторону.

– Вон он, внизу! – зачастил Олам. – Я знал, что искать его нужно где-нибудь здесь! На месте лесного пожара. Теперь-то вы мне поверите? Обломки робота должны быть там, на борту. Внутри. Загляните вначале внутрь!

– Да, правда: там, внизу, что-то лежит, – встревоженно заметил один из агентов.

– Стреляйте же! – крикнул вышедший из лесу Нельсон.

– Минутку, – обернувшись, оборвал его Питерс. – Командую здесь я. Никому не стрелять. Возможно, он говорит правду.

– Стреляйте! – не унимался Нельсон. – Он убил Олама и в любую секунду может погубить нас всех! Если бомба сработает…

– Молчать!

Подойдя ближе, Питерс бросил взгляд вниз.

– Вы только поглядите! – ахнул он и взмахом руки подозвал к себе двух человек. – Спуститесь, проверьте, что там.

Агенты сбежали вниз, пересекли прогалину, присели на корточки, отыскивая бреши в обшивке разбившегося корабля.

– Ну? – в нетерпении окликнул их Питерс.

Олам, едва дыша, улыбнулся. Робот должен быть там, внутри. Сам убедиться в этом он не успел, но куда роботу деться? Хотя… Внезапно его одолели сомнения. А что, если роботу перед смертью хватило сил уползти куда-нибудь? А что, если пламя спалило его тело дотла, не оставив ничего, кроме пепла?

Почувствовав, как лоб покрылся испариной, Олам нервно облизнул губы. Мертвенно-бледный Нельсон не сводил с него глаз. Казалось, возмущение и страх распирают его изнутри.

– Убейте его, – негромко, но твердо сказал Нельсон. – Убейте, пока он не прикончил нас.

Спустившиеся к кораблю поднялись на ноги.

– Как там? – спросил Питерс, держа Олама на прицеле. – Не врет он?

– Похоже, нет. В самом деле, иглолет. И рядом тут что-то…

– Пойду сам взгляну.

Обогнув Олама, Питерс направился вниз. Олам, проводив его взглядом, оглянулся на остальных. Остальные двинулись за Питерсом, щурясь, вытягивая шеи, чтобы лучше видеть.

– Точно, труп чей-то! – крикнул Питерс своим. – Взгляните-ка!

Олам направился следом за остальными. Агенты госбезопасности, собравшись в круг, смотрели под ноги.

Среди обломков разбившегося корабля в жутковатой, неестественной позе покоилось изувеченное тело. Пожалуй, его несложно было бы принять за человеческое, если б не эта странная поза: руки и ноги раскинуты в стороны, рот широко разинут, остекленевшие глаза таращатся в небо…

– Точно механизм… игрушка, у которой завод кончился, – пробормотал Питерс.

Олам блекло улыбнулся его словам.

– Ну? Видите? – спросил он.

Питерс поднял взгляд на него.

– Глазам не верю… выходит, вы все это время говорили чистую правду!

– Робот просто до меня не добрался, – подытожил Олам, вынув сигареты и закурив. – Разбился вместе с кораблем. А вы все настолько поглощены войной, что даже не задумались, по какой причине глухой, безлюдный лес вдруг вспыхнул и сгорел на корню, но теперь знаете, в чем дело.

Со вкусом затянувшись табачным дымком, он повернулся к агентам ФАБ, вытаскивавшим из-под обломков гротескное подобие мертвого тела. Туловище не гнется, руки и ноги прямые, точно палки…

– Вот теперь и ищите бомбу, – сказал Олам.

Агенты госбезопасности уложили тело на землю. Питерс склонился над жутковатой находкой, коснулся тела рукой.

– Кажется, вон там уголок виден.

Действительно, в груди трупа зияла огромная рана, а в ее глубине поблескивал металл. Все вокруг разом умолкли, не сводя глаз с крохотного металлического уголка.

– Будь он жив, эта штука… этот металлический ящичек там, внутри, разнес бы нас всех в пыль, – негромко заметил Питерс.

Ответом ему было гробовое молчание.

– Пожалуй, мы перед вами в долгу, – сказал Питерс Оламу. – Представить боюсь, какой кошмар вам пришлось пережить. Не сумей вы сбежать, мы бы…

Осекшись, он оборвал фразу на полуслове.

Олам растер каблуком окурок.

– Сам я, разумеется, знал, что робот до меня так и не добрался, только не мог этого доказать. Согласитесь, не все на свете можно доказать, не сходя с места. Отсюда и вся беда. У меня не нашлось способа подтвердить, что я – это я, а не робот, притворившийся мной.

– Как насчет отпуска? – спросил Питерс. – Думаю, о месячном отпуске для вас мы договориться сумеем. Отдохнете, успокоитесь.

– Пожалуй, сейчас мне хотелось бы просто вернуться домой, – ответил Олам.

– Ладно, как пожелаете, – согласился Питерс.

Тем временем Нельсон присел рядом с трупом на корточки, потянулся к металлическому уголку, поблескивавшему в глубине раны.

– Не трогай, – предостерег его Олам, – вдруг сработает? Пусть лучше ею саперы после займутся.

Нельсон, не ответив ни слова, сунул руку в грудную клетку мертвого тела, ухватил металлический уголок, потянул на себя.

– Ты что делаешь?! – в панике вскрикнул Олам.

Нельсон, сжимая в ладони металлический предмет, выпрямился во весь рост. Лицо его окаменело от ужаса. Предмет оказался не бомбой – ножом, игольным ножом Инопространцев, покрытым коркой запекшейся крови.

– Вот этой штуковиной его и убили… убили моего друга, – прошептал Нельсон, подняв взгляд на Олама. – Ты убил его этой штуковиной и бросил труп здесь, рядом со своим кораблем.

Олама затрясло так, что зубы начали отбивать частую дробь. Оглядев нож, он перевел взгляд на мертвое тело. Перед глазами все закружилось, мысли смешались, спутались.

– Это… да нет же, это не Олам! Олам – это ведь я… или я ошибаюсь?

Пораженный внезапной догадкой, он невольно разинул рот.

– Но если это Олам, выходит, я…

Закончить фразу он не успел. Вспышку взрыва заметили даже на Альфе Центавра.

Джеймс П. Кроу

– Ха, человечишка! Мерзкое человечье отродье! – сварливо пропищал новенький, недавно с конвейера, робот серии Z.

Донни, залившись румянцем, удрученно поник головой. Да, так и есть. Он человек. Сын человеческий. И с этим никакой науке ничего не поделать. С этим ему, человеку, и жить до конца дней в мире, принадлежащем роботам.

Вот умереть бы прямо сейчас, сегодня же! Лежать бы в земле, под зеленой травой, и пусть черви едят его, кишат внутри, жрут его мозг – жалкий человеческий мозг! Тогда небось этот робот, Z-236r, пожалеет, что играть больше не с кем…

– Куда это ты собрался? – спросил Z-236r.

– Домой.

– Слюнтяй.

Донни не отозвался. Он молча собрал фигурки, спрятал четырехмерные шахматы в карман и двинулся прочь, вдоль аллеи зеленых экард, в сторону человеческого квартала. Z-236r за его спиной сверкал в лучах предвечернего солнца, точно величавая серебристая башня из металла и пластика.

– Ну и пожалуйста! – насупившись, крикнул Z-236r ему вслед. – Подумаешь, велика радость – с человечишками играть! Беги, беги домой, к мамочке! От тебя… от тебя человеческим духом несет!

Донни не откликнулся и на это – разве что сгорбился чуть сильнее, едва не коснувшись подбородком груди.

* * *

– Ну вот. Вот и его коснулось, – мрачно сказал Эдгар Паркс жене, сидящей напротив, за кухонным столом.

Грейс вскинула взгляд на мужа.

– Что? Что коснулось? Кого?

– Донни. Сегодня ему указали, где его место. Пока я переодевался, он мне все рассказал. Один из новых роботов, с которым они играли, обозвал его человечишкой. Бедный малец… Какого дьявола они постоянно тычут нам этим в нос? Что им за радость такая от нашего унижения?

– Вот, значит, почему он ужинать не захотел. Пришел и тут же ушел к себе. Я сразу неладное заподозрила.

Вздохнув, Грейс накрыла рукой ладонь мужа.

– Ничего, он справится. Всем нам приходится усваивать этот урок на собственной шкуре. Донни – мальчик крепкий. Согнется – выпрямится, не сломается.

Эд Паркс поднялся из-за стола и направился в гостиную, в одну из пяти комнат скромной жилой ячейки посреди части города, отведенной под проживание людям. Ужинать ему расхотелось.

– Роботы, – процедил он, в бессильной ярости сжав кулаки. – Вот оказался бы у меня в руках хоть один! Хоть разок! Запустить бы ему руки в брюхо, вырвать пару горстей проводов с лампами… Всего разок, а там не жаль и помереть!

– Может, еще доведется.

– Нет. Нет, до этого дело не дойдет никогда. Вдобавок людям все равно не по силам заправлять всем без роботов. Это, сердце мое, чистая правда. Людям не хватает целостности, единства, а без него какой же порядок в обществе может быть? Давай уж смотреть на жизнь трезво: люди куда ниже роботов. Опросные Листы доказывают это по два раза в год. Ладно, пусть так, но какого дьявола попрекать нас этим на каждом шагу?! Вот как сегодня, с Донни. На кой черт нас унижать? Нет, я не против служить в лакеях у робота. Должность хорошая: и платят неплохо, и работенка непыльная. Но когда мой малец приходит домой и говорит, что…

Но тут Эд прикусил язык. В гостиную медленно, волоча ноги, вышел из своей комнаты Донни.

– Привет, пап.

– Привет, сын, – отозвался Эд, мягко хлопнув мальчишку по плечу. – Как настроение? Шоу вечером посмотрим?

Обычным вечерним развлечением были шоу с демоэкранов. Артисты из людей получались на славу. Одна из немногих областей, где они оставляли роботов далеко позади… Для развлечения роботов писали картины и книги, пели и танцевали, ставили пьесы и играли в них роли исключительно люди. Еще люди куда как лучше готовили, но пища роботам ни к чему. Одним словом, у рода человеческого имелось свое место в жизни и обществе. С людьми считались, в людях нуждались – в лакеях, в артистах, в художниках и писателях, в клерках, в садовниках, в строителях, в ремонтниках, в фабричных станочниках и чернорабочих.

Но как только дело доходило до должности наподобие координатора группы гражданского контроля или, к примеру, диспетчера сети юзоновых лентопроводов, обеспечивающих энергией двенадцать главных гидросистем планеты…

– Пап… – Донни слегка замялся. – Можно тебя спросить кое о чем?

Вздохнув, Эд опустился на диван, откинулся на мягкую спинку, блаженно вытянул ноги.

– Конечно, – ответил он. – Спрашивай. В чем дело?

Донни тихонько сел рядом. Небольшое круглое лицо мальчишки сделалось предельно серьезным.

– Пап, я об Опросных Листах спросить хочу.

– А, да! – Эд почесал подбородок. – Верно, до Опроса же считаные недели. Пора начинать зубрежку, подготовку к участию. Раздобудем примерные образцы тестов и прошерстим их вдвоем. Может, вместе, на пару, и сумеем дотянуть тебя до двадцатого класса.

– Послушай…

Подавшись к отцу, Донни понизил голос, заговорил негромко, взволнованно.

– Послушай, пап, а многим ли из людей удавалось пройти Опрос?

Эд, вскочив на ноги, нахмурился, прошелся по комнате, принялся вдумчиво набивать табаком вынутую из кармана трубку.

– Трудно сказать, сынок. Ну, то есть у людей к банку оценок доступа нет, так что проверить я не могу. В законе сказано: любой человек, набравший достаточно баллов, чтобы войти в первые сорок процентов, имеет право на присвоение класса с последующим постепенным его повышением согласно дальнейшим успехам. Не знаю уж, скольким из нас, людей, хватило способностей, чтобы…

– Хоть кому-нибудь из людей пройти Опрос когда-нибудь удалось?

Эд нервно дернул кадыком.

– Бог ты мой, Донни, откуда мне знать? То есть если уж на то пошло, сам я о таких не слышал. Может, и нет. Опросы проводятся всего-то три сотни лет. До этого нами управляло правительство реакционного толка, и людям попросту запрещалось состязаться с роботами. Современная власть куда либеральнее, и потому у нас тоже есть право участвовать в Опросах, и если кто-либо из людей наберет достаточно баллов…

Почувствовав предательскую дрожь в голосе, Эд умолк и вяло махнул рукой.

– Нет, сынок, – удрученно признался он. – Пройти Опрос не смог еще ни один из людей. Мы… нам просто… нам просто… не хватает ума.

В комнате сделалось тихо. Донни, словно в оцепенении, едва заметно кивнул. Эд, избегая встречаться с ним взглядом, целиком сосредоточился на набивании трубки. Пальцы его тряслись мелкой дрожью.

– Ладно, не так уж все плохо, – глухо сказал Эд. – У меня и без того работа – на зависть всякому. Служу в лакеях у дьявольски деликатного робота серии N. На Рождество и Пасху получаю щедрые чаевые, а если вдруг захвораю, отпуск для поправки здоровья… Словом, не так все плохо, – шумно откашлявшись, подытожил он.

Грейс, стоя в дверях, слушала его молча, но тут с внезапным блеском в глазах шагнула к Эду.

– Да уж, неплохо, неплохо, что и говорить! Ты открываешь перед роботом двери, подаешь ему инструменты, отвечаешь за него на звонки, бегаешь с поручениями, смазываешь его и чинишь, поешь ему, беседуешь с ним, ленты в считыватель для него заправляешь…

– Замолчи, – раздосадованно буркнул Эд. – А что еще, черт возьми, делать прикажешь? Уволиться? Наняться газоны стричь, как Джон Холлистер с Питом Кляйном? Мой робот хотя бы обращается ко мне по имени! Будто к живому существу. Эдом меня зовет!

– Интересно, а хоть когда-нибудь кто-нибудь из людей сумеет пройти Опрос? – задумчиво проговорил Донни.

– Обязательно, – отрезала Грейс.

– Еще бы, сын, – кивнув, подтвердил Эд. – Конечно. Может, настанет время, и люди вовсе будут жить среди роботов как равные. Имеется же у роботов Партия Равенства! Десять мест занимает в Конгрессе. Они считают, что людей следует признать ровней безо всяких там Опросов. Поскольку всем очевидно… – Но тут он осекся. – То есть поскольку до сих пор ни одному человеку пройти Опрос не удалось…

– Донни, – горячо перебила его Грейс, склонившись над сыном. – Донни, послушай меня. Послушай внимательно. Об этом никому не известно. Роботы помалкивают, люди просто не знают, однако это чистая правда.

– Что чистая правда?

– Я слышала о человеке, получившем… получившем класс. Он прошел Опрос десять лет назад и с тех пор идет на подъем. Уже второго класса достиг, а скоро достигнет и первого. Слышишь? Человек. Человек, опередивший многих из роботов!

Сомнение, отразившееся на лице Донни, тут же сменилось отчаянной надеждой.

– Правда? Человек… и дорос до второго класса? Без шуток?

– Это же просто сказка, – проворчал Эд. – Я с детства такие слышу.

– Нет, вовсе не сказка! Я слышала, как о нем говорили два робота, когда прибиралась в одном из конструкторских бюро. Меня заметили – тут же умолкли.

– А как его зовут? – во все глаза глядя на мать, выдохнул Донни.

– Джеймс П. Кроу, – с гордостью ответила Грейс.

– Чудно́е имя, – пробормотал Эд себе под нос.

– Так уж его зовут. Я знаю точно. Это не сказка. Это чистая правда! Настанет время, настанет день, и он вскарабкается на самый верх. В Верховный Совет.

* * *

Боб Макинтайр понизил голос до шепота.

– Ага, так и есть. Так и есть. А зовут его Джеймсом П. Кроу.

– Выходит, это не россказни? – с жадным вниманием спросил Эд.

– Не россказни, в том-то и дело! Есть такой человек. Сейчас во втором классе. Все Опросы будто орешки разгрыз, во как! – щелкнув пальцами, заверил его Макинтайр. – Робы о нем не распространяются, но это факт. Новости, как ни крути, наружу просачиваются. С каждым днем о нем узнает все больше и больше людей.

Оба остановились у бокового, служебного, входа в огромное здание Центра Структурных Исследований. К парадному входу деловито стекались роботы – чиновники высших рангов, роботы-плановики, умело, эффективно управлявшие терранским обществом.

Да, Землей правили роботы. Так было всегда. Так говорилось во всех исторических лентах. Людей же изобрели и разработали во время Тотальной войны за Одиннадцатый Миллибар. На протяжении той войны испытывали и пускали в ход всевозможные, самые разные, виды оружия – одним из них и оказались люди. Война сокрушила общество до основания. Многие десятки лет на разоренной планете царила анархия, но постепенно, под терпеливым руководством роботов, жизнь вновь вернулась в прежнюю колею. Гражданское общество возродилось. Немалый вклад в его восстановление внесли и люди, но с какой целью их изначально создали, для чего использовали, как применяли в ходе Войны – все сведения об этом безвозвратно погибли, уничтоженные взрывами водородных бомб. Пробелы в истории оставалось восполнять лишь догадками, домыслами, гипотезами… чем историческая наука в результате и удовольствовалась.

– А почему его зовут так странно? – спросил Эд.

В ответ Макинтайр только пожал плечами:

– Я знаю одно: сейчас он – один из Младших Советников, участников Конференции по вопросам безопасности Северного полушария, а как только дорастет до первого класса, ему прямая дорога в Верховный Совет.

– А робы об этом что думают?

– Робам это не по нутру, но тут уж ничего не попишешь. В законах сказано: человека обязаны допустить к должности, если он для нее пригоден. Робы, ясное дело, не ждали, что хоть кто-нибудь из людей будет признан пригодным, но этот Кроу все Опросы прошел.

– Вот это уж точно чудо из чудес. Чтоб человек оказался умнее роботов… спрашивается, как только ухитрился?

– Когда-то он был простым работягой, ремонтником. Чинил механизмы да схемы паял. Класса, понятно, не имел. И вдруг взял да прошел первый Опрос. Двадцатый класс получил! А после следующего полугодичного Опроса поднялся в девятнадцатый. Хочешь не хочешь, пришлось робам допустить его к соответствующей работе. Вот горе-то, вот беда, а? – с издевательским сочувствием на лице подытожил Макинтайр и сам закудахтал от смеха. – Пришлось роботам с человечишкой вместе трудиться!

– И как они это приняли?

– Некоторые уволились. Предпочли уйти, только бы не сидеть по соседству с человеческим существом. Но большинство остались. Среди робов тоже немало достойных ребят. Постарались, сделали вид, будто им все равно.

– Надо же… вот бы познакомиться как-нибудь с этим малым!

Макинтайр сдвинул брови.

– Ну, как бы тебе сказать…

– Чего мнешься?

– Я так понимаю, ему не особенно нравится показываться на публике с другими людьми.

– Это почему еще? – ощетинился Эд. – Чем ему люди не угодили? Небось возомнил себя невесть какой большой шишкой, сидя там, наверху, среди роботов…

На миг взгляд Макинтайра затуманился, исполнился странной, мечтательной тоски.

– Не в том суть, Эд. Совсем не в том. Он что-то затевает. Что-то невероятно важное. Не стоило бы мне об этом болтать, но на уме у него что-то крупное. Чертовски крупное.

– А что же?

– Не могу сказать. Но погоди, вот доберется он до Верховного Совета… вот погоди, доберется… – Глаза Макинтайра вспыхнули жарким лихорадочным огоньком. – Дело настолько крупное – весь мир содрогнется, точно тебе говорю. И земля, и солнце, и даже звезды.

– Так что он задумал-то?

– Не знаю. Однако у этого Кроу наверняка что-то припрятано в рукаве. Что-то немыслимо крупное. Вот мы все и ждем. Ждем того самого дня, когда…

* * *

Джеймс П. Кроу в глубоких раздумьях сидел за блестящим полированным рабочим столом красного дерева. Разумеется, имя это было ненастоящим. Назвался он так, мысленно скалясь, ухмыляясь во все тридцать два зуба, после первых же экспериментов. Правда, сути его выходки ни одна живая душа не поймет. Новое имя так и останется его личной, негласной, секретной шуткой… но тем не менее шутка вышла на славу. Острая и как нельзя более к месту.

Невысокого роста, телосложением сух, светлокожий. Наполовину ирландец, наполовину немец. Песчаного цвета челка то и дело лезет в ясные, голубые глаза, так что ее поневоле приходится отбрасывать со лба к затылку. Мешковатые штаны, сроду не знавшие утюга, рукава рубашки неизменно засучены по локоть…

Нервный, вечно на взводе, он целые дни напролет дымил сигаретами, поглощал черный кофе, а по ночам обычно подолгу не мог уснуть, однако замыслов у него в голове имелась целая куча.

Целая куча, черт побери.

Вскочив на ноги, Кроу подошел к видеофону.

– Вызовите ко мне Уполномоченного по вопросам колоний, – распорядился он.

Миновав порог, Уполномоченный – терпеливый, исполнительный робот серии R – с достоинством внес в кабинет массивное тело из металла и пластика.

– Вы желали…

Увидев за столом человека, робот на секунду осекся. В водянистых зрительных линзах замерцали искорки сомнения, на лице отразилась легкая, едва уловимая неприязнь.

– Вы желали меня видеть?

С подобными выражениями лиц Кроу доводилось сталкиваться постоянно. Видел он их без счета и давно к ним привык… ну, почти. Изумление, сменяющееся высокомерной отстраненностью, холодной, бесцветной официальностью манер. Получив класс, для роботов он стал «мистером Кроу». Никак не «Джимом». Вот уже десять лет закон обязывал их обращаться к нему как к равному. Некоторых это уязвляло сильнее, чем других, и в проявлении чувств они отнюдь не стеснялись. Этот чувства пусть самую малость, но сдерживал: как-никак Кроу официально числится его начальником.

– Да, я желал вас видеть, – как ни в чем не бывало подтвердил Кроу. – Мне от вас нужен отчет. Тот самый. Почему он до сих пор не составлен?

Робот слегка замялся, но ни высокомерия, ни отстраненности не утратил.

– Составление подобных отчетов требует времени. Мы делаем все, что в наших силах.

– Этот отчет нужен мне не позднее чем через две недели.

Очевидно, держаться в рамках приличий роботу, раздираемому надвое вековечными предрассудками и требованиями государственных законов, стоило немалых трудов.

– Хорошо, сэр. В двухнедельный срок отчет будет готов.

С этими словами он выкатился из кабинета. Растворившаяся в воздухе дверь, пропустив робота, сомкнулась за его спиной.

Кроу шумно перевел дух. Все, что в их силах? Навряд ли. Вот еще – жилы рвать ради какого-то человечишки, пусть даже в ранге Советника, имеющего второй класс! Все до единого, сверху донизу, тянут резину, еле шевелятся. Пустячок там, пустячок сям…

Входная дверь снова растаяла в воздухе, и в кабинет на полном ходу въехал еще один робот.

– Послушайте, Кроу… найдется у вас минутка?

– Разумеется, – широко улыбнувшись, подтвердил тот. – Присаживайтесь. Побеседовать с вами я всегда рад.

Робот вывалил на стол перед Кроу солидную груду документов.

– Это все не слишком-то важно. Так, канцелярская чушь, – пояснил он и смерил хозяина кабинета пристальным взглядом. – Похоже, вы чем-то расстроены. Что стряслось?

– Да вот, снова мне важный отчет в срок не представили. Видимо, кое-кто здорово опасается перетрудиться.

– Опять двадцать пять, – проворчал L-87t. – Да, кстати… у нас сегодня вечером собрание. Не хотите ли заглянуть к нам и сказать речь? По-моему, успех вам обеспечен.

– Собрание?

– Партийное. В комитете Партии Равенства, – уточнил L-87t, вскинув правый захват и описав в воздухе полукруг, символ Равенства. – Мы все будем рады вам, Джим. Приедете?

– Нет. Хотелось бы, но у меня дела.

– Вот как… что ж, ладно.

Робот двинулся к выходу, но у двери приостановился.

– Тем не менее спасибо вам, Джим. Знали бы вы, как воодушевляют всех нас ваши успехи! Вы ведь – живое доказательство нашей правоты! Того факта, что человек равен роботу и вполне достоин быть признанным таковым!

– Но ведь человек роботу вовсе не ровня, – с блеклой улыбкой заметил Кроу.

L-87t поперхнулся от возмущения.

– Что?! Как это понимать? Разве вы сам – не живое тому доказательство? Вспомните, сколько баллов вы набрали в Опросах. Максимум! Безупречные результаты. Ни единой ошибки. Еще пара недель, и вы подниметесь до первого класса. Выше некуда.

Кроу покачал головой:

– Прошу прощения, но человек равен роботу не более чем кухонной плите. Или дизельному двигателю. Или снегоуборочному автомобилю. Давайте смотреть в лицо фактам: человеку многое, многое не под силу.

– Но ведь… но ведь… – в растерянности забормотал L-87t. – Вы, наверное…

– Нет, я отнюдь не шучу. Вы игнорируете реальность. Люди и роботы друг на друга не похожи ни в чем. Мы, люди, способны петь, играть роли, создавать пьесы, рассказы, романы, оперы, писать картины, рисовать декорации, разбивать сады, придумывать новые, небывалого облика здания, готовить восхитительные блюда, любить, набрасывать сонеты на ресторанных меню… а роботам все это недоступно. Однако роботы могут строить огромные затейливые города и безупречно работающие машины, трудиться без отдыха многие дни напролет и мыслить, абстрагируясь от эмоций, мгновенно обобщая в голове самые сложные наборы данных.

Таким образом, люди превосходят роботов в одних областях, а роботы людей – в других. Люди наделены широчайшим спектром эмоций. Чувством прекрасного. Способностью воспринимать тончайшие нюансы красок и звуков, все великолепие статуй и негромкой музыки под бокал вина. Все это очень и очень ценно. Можно сказать, не имеет цены и доставляет несказанное наслаждение нам, людям… но совершенно недоступно для роботов. Роботы – стопроцентные интеллектуалы, и это тоже прекрасно. И чувства, и интеллект хороши в равной мере. Тонко чувствующие, восприимчивые к живописи, музыке, актерской игре люди. Мыслящие, строящие планы, конструирующие механизмы роботы. Те и другие достойны всяческого уважения. Но это вовсе не означает, что мы с вами равны. Одинаковы.

L-87t сокрушенно покачал головой:

– Не понимаю я вас, Джим. Неужели вы не хотите помочь собственным же собратьям?

– Хочу, разумеется. Но подхожу к делу реалистически, не игнорируя фактов. Не исхожу из иллюзорного допущения, будто люди и роботы – взаимозаменяемые, идентичные элементы общества.

На миг в зрительных линзах L-87t вспыхнули искорки любопытства.

– Какой же вы предлагаете выход?

Кроу решительно стиснул зубы.

– Вот потерпите еще пару недель, и, возможно, увидите.

* * *

Покинув здание Терранской Службы Безопасности, Кроу свернул на уличный тротуар. Мимо в обе стороны непрерывными потоками двигались роботы, сверкающие машины: корпуса из металла и пластика, вместо жил – эластичные трубки, вместо крови – трансмиссионное масло и гидравлические жидкости. Люди, за исключением служащих в лакеях у роботов, в эти места не заглядывали никогда. Вокруг простирались кварталы всевозможных административных учреждений – сердце, ядро огромного города. Здесь строились все планы, отсюда исходили все распоряжения. Из этого района управляли всей городской жизнью. Куда ни взгляни, всюду роботы, роботы, роботы – на тротуарах, на лентах эскалаторов, на балконах, гуськом катят в здания, один за другим выезжают наружу, стоят тут и там серебристыми, сверкающими кучками, собравшись в кружок, словно сенаторы Древнего Рима, беседуют, обсуждают насущные дела…

Некоторые – впрочем, немногие – приветствовали Кроу легким, формальным наклоном металлической головы и тут же поворачивались к нему спиной. Большинство роботов старательно делали вид, будто не замечают его, либо отодвигались с дороги, опасаясь столкнуться с ним нос к носу. То та, то другая кучка оживленно беседующих роботов вмиг умолкала, заметив Кроу, проходящего мимо, а после, не сводя с него зрительных линз, подолгу провожала сумрачными, изумленными взглядами. Цвет наплечного шеврона, означавший принадлежность ко второму классу, повергал всех в негодование, молчание за спиной незамедлительно сменялось гневным, возмущенным ропотом. Встречные роботы, миновав Кроу, направлявшегося к человеческим кварталам, оглядывались, косились ему вслед.

У входа в штаб-квартиру Местного Управления стояли двое людей, вооруженных ножницами для стрижки кустов и граблями, – садовники, поливающие и пропалывающие газоны вокруг огромного административного здания. Эти уставились на проходящего мимо Кроу, не скрывая восторга, а один нервно, взволнованно, окрыленный надеждой, замахал ему рукой. Ничтожный чернорабочий бурно радовался, ликовал, видя воочию единственного из людей, удостоенного класса.

В ответ Кроу тоже махнул рукой.

Глаза садовников округлились, взгляды исполнились благоговения. Позабыв о работе, оба замерли, глядя ему вслед.

Свернув за угол на перекрестке двух магистральных улиц, Кроу смешался с оживленной толпой покупателей, от края до края заполнившей межпланетный рынок.

На таких рынках под открытым небом торговали самыми разными товарами из богатых колоний – с Венеры, с Марса, с Ганимеда. Вдоль прилавков стайками, прицениваясь, выбирая, обсуждая товар или попросту сплетничая, бродили все те же роботы. Впрочем, здесь порой попадались и люди – большей частью домашние слуги, содержащие хозяев в исправности, явившиеся пополнить запас расходных материалов и запчастей. Пробравшись сквозь толпу, Кроу миновал рынок и направился дальше, к человеческим кварталам города. Вскоре навстречу повеяло знакомым духом – слабым, слегка резковатым запахом людей.

Роботы, разумеется, не пахли ничем. В мире машин, лишенных всякого запаха, человеческий дух казался едва ли не вызывающим. Некогда эти кварталы считались роскошной, обеспеченной частью города, но как только туда переехали первые из людей, цены на недвижимость начали резко падать. Постепеннно роботы оставили подешевевшие дома, и теперь там проживали исключительно люди. Там же, в человеческом квартале, несмотря на высоту положения, обязан был жить и Кроу. Его дом – стандартная жилая ячейка из пяти комнат, точно такая же, как и все прочие, – находился в дальней части квартала, в самой его глубине. Один дом среди великого множества…

Стоило Кроу поднести ладонь к парадной двери, дверь растаяла, словно воск. Быстрый шаг внутрь – и дверной проем вновь затянулся за его спиной. Кроу взглянул на часы. Времени – куча, около часа… а после ему нужно будет вернуться назад, в кабинет.

Оглядевшись, Кроу потер ладонь о ладонь. Возвращение сюда, в личные апартаменты, где он родился и вырос, где вел жизнь обычного, не принадлежащего даже к двадцатому классу человеческого существа, пока не наткнулся на то, что со скоростью метеора вознесло его к самым вершинам общества, всякий раз волновало его до глубины души.

Миновав небольшие безмолвные комнаты, Кроу вышел на задний двор, подошел к сарайчику-мастерской, отпер и сдвинул в стороны створки дверей. Навстречу дохнуло сухим, терпким жаром. Щелкнув тумблером, Кроу отключил систему сигнализации – затейливое хитросплетение проводов и звонков, в котором на самом-то деле не видел особой надобности: роботы в человеческие районы не заглядывали никогда, а люди крали что-либо друг у друга очень и очень редко.

Заперев за собою двери, Кроу уселся за пульт машины из многочисленных блоков, занимавшей всю середину сарайчика, и включил питание. Сложная аппаратура ожила, загудела, стрелки приборов качнулись вправо, лампочки замерцали, вспыхивая одна за другой.

Квадратное окошко прямо перед Кроу тоже засветилось, из серого сделалось светло-розовым. Вот оно, Окно… Участившийся пульс отдался болью в висках. Кроу щелкнул клавишей. На пару секунд Окно помутнело, а затем в нем появилось изображение. Придвинув к окну видеодиктофон, Кроу включил и его. Диктофон негромко защелкал. Туманные силуэты в рамке Окна зашевелились, задергались, то замирая, то вновь приходя в движение. Стоило Кроу осторожно повернуть верньер настройки, картинка сделалась четче, однако два робота, стоявшие позади письменного стола, двигались по-прежнему быстро, рывками. Поворот другого верньера замедлил скорость их движения, и Кроу сумел разглядеть, что роботы деловито разбирают какие-то документы. Тогда он слегка повысил напряжение тока. Бумаги в руках роботов придвинулись ближе, заняли собой всю рамку Окна, а видеодиктофон, замерцав линзами объективов, исправно записал на ленту их изображение.

Роботы разбирали Опросные Листы. Сортировали, раскладывали по стопкам заполненные Опросные Листы первого класса из нескольких сотен пакетов. Перед столом в тревожном ожидании сгрудилась целая толпа других роботов: каждому не терпелось услышать свой результат. Кроу ускорил показ. Пара роботов позади стола засуетилась, замельтешила, сортируя бумаги, так что у Кроу зарябило в глазах. Наконец один из них поднял перед собою контрольный Опросный Лист…

Вот он! Это-то Кроу и требовалось.

Вновь увеличив изображение, он убавил скорость показа до нулевой. Опросный Лист в рамке Окна застыл без движения, будто срез ткани на предметном стекле микроскопа, а видеодиктофон, тихонько загудев, записал верные ответы на ленту.

Вины за собой Кроу не чувствовал никакой. Вот уже десять лет он, поднимаясь наверх с самого дна, из «бесклассовых» к высшему, первому, классу, точно таким же образом заглядывал в будущее при помощи Хроноокна, подсматривал результаты грядущих Опросов и не испытывал ни малейших угрызений совести. К чему кривить душой перед самим собой? Не зная верных ответов заранее, он не достиг бы ничего, даже двадцатого класса. Так и остался бы на самом дне общей кучи, среди огромной безликой массы людей.

Опросные Листы изначально составлялись с расчетом на разум робота. Создавались роботами, основывались на их культуре. Культуре, чужой для людей настолько, что человеку к ней попросту не приноровиться. Ясное дело, подобный Опрос только роботу и под силу!

Очистив Окно от изображения, Кроу сдвинул в сторону видеодиктофон и нацелил Окно назад, в прошлое. В квадратной рамке замелькали сплошной чередой картины минувших столетий. Любоваться минувшим, временами, предшествовавшими Тотальной войне, гибели человеческого общества, уничтожению всех человеческих традиций – временами, когда человек жил без роботов, сам по себе, он мог бы целые дни напролет.

Так думал Кроу, играя с настройками, ловя момент. В Окне появились роботы, строящие свое, послевоенное, общество, разъезжающие по разоренной планете, возводящие огромные города и высотные здания, очищающие землю от пепла и шлака. При помощи людей, превращенных в рабов. В обслугу. В граждан второго сорта.

А вот и Тотальная война. Смертоносный ливень с небес. Ослепительные, всесокрушающие вспышки, фонтаны взрывов, расцветающие над землей один за другим. Человеческое общество, распадающееся в радиоактивную пыль. Хаос, поглотивший все человеческие знания, всю мировую культуру, а после…

После Кроу вновь поймал в рамку Хроноокна ту самую, свою любимую, сцену. Эту сцену, это уникальное зрелище он пересматривал снова и снова, и всякий раз – с небывало острым, глубоким удовлетворением. Начало Войны. Подземная лаборатория. Люди, «ничтожные человечишки», конструирующие и собирающие первых роботов, роботов исходной серии A, четыре с небольшим сотни лет тому назад!

* * *

Эд Паркс, держа сына за руку, медленно брел к дому. Донни молчал, глядя под ноги. Глаза его покраснели, опухли, лицо побледнело от горя.

– Прости, пап, – пробормотал Донни, не поднимая взгляда.

Эд крепче стиснул его ладонь.

– Все о’кей, малыш. Все о’кей. Ты старался как мог. Не бери в голову. Может, в следующий раз… начнем готовиться раньше, и… – Оборвав фразу, он вполголоса выругался. – Эти гнусные железные корыта… Чтоб им полопаться, жестянкам бездушным!

Близился вечер. Солнце клонилось к закату. Медленным шагом поднявшись на крыльцо, Эд с Донни вошли в дом. Грейс, встретившая их у порога, окинула лица обоих пристальным взглядом.

– Все попусту? Да, вижу. Та же старая песня…

– Та же старая песня, – с горечью подтвердил Эд. – Безнадежно. Ни единого шанса.

С кухни донесся гул голосов. Множества голосов – мужских, женских.

– Кто это там? – раздраженно буркнул Эд. – Вот только гостей нам сейчас и не хватало. Бог ты мой, ну не тот нынче день, чтоб…

Но Грейс неумолимо потянула его к кухне.

– Идем, идем. Новости есть. Послушаешь – может, и на душе полегчает. И ты, Донни, послушай. Тебе тоже будет интересно.

Эд с Донни нехотя вошли в кухню. Кухня оказалась полна народу. Боб Макинтайр с женой Пат. Джон Холлистер, его жена Джоан и обе их дочки. И Пит Кляйн с Розой Кляйн. И соседи – Нат Джонсон, Тим Дэвис, Барбара Стэнли. Оживленные, взволнованные, все они сгрудились у стола, горячо обсуждая что-то наперебой. Кухня гудела. Стол ломился от сэндвичей и бутылок пива. За разговорами гости смеялись, улыбались от уха до уха, глаза каждого сияли ликующим огоньком.

– Что это вы? – проворчал Эд. – В честь чего гулянку затеяли?

Боб Макинтайр от души хлопнул его по плечу.

– Как настроение, Эд? Новость у нас! – объявил он, встряхнув над головой лентой последних известий. – Готовься! Соберись с духом…

– Да читай же, читай! – в нетерпении оборвал его Пит Кляйн. – Пусть послушает!

Гости сгрудились вокруг Макинтайра.

– Давай!

– Читай!

– Мы тоже еще раз послушаем!

Казалось, Макинтайр вот-вот взорвется от избытка чувств.

– Ну что ж, Эд. Вот так вот. Он справился. Сумел.

– Кто «он»? Что сумел?

Катушка с лентой в руке Макинтайра задрожала, будто лист на ветру.

– Кроу. Джим Кроу. До первого класса дорос! И получил место в Верховном Совете. Понимаешь? В Верховном Совете! Человек! Человек в высшем правительственном органе всей планеты!

– Ух ты! – благоговейно выдохнул Донни.

– И что дальше? – спросил Эд. – Что он теперь собирается делать?

Макинтайр улыбнулся. Губы его тряслись мелкой дрожью.

– Скоро узнаем. Скоро. Он что-то затевает, точно могу сказать. Нутром чую! А что – это мы, надо думать, вот-вот увидим.

* * *

Расчесанный на пробор, с портфелем под мышкой, Кроу быстрым, упругим шагом вошел в зал заседаний Совета. Новый костюм его был безукоризненно выглажен, ботинки начищены до зеркального блеска.

– Добрый день, – учтиво сказал он.

Пятеро роботов воззрились на него со смешанными чувствами. Все они были стары, каждому куда больше ста лет, и опыта не занимать. Вон тот, массивный, величественный, из серии N, подвизается на общественном поприще едва ли не со дня сборки, а этот, невероятно древний, серия D, вот-вот разменяет четвертую сотню лет…

Стоило Кроу направиться к своему месту, все пятеро расступились в стороны, освободив для него широкий проход.

– Вы, – заговорил один из серии N, – и есть новый член Совета?

– Именно, – подтвердил Кроу, усаживаясь в кресло. – Желаете убедиться в моих полномочиях?

– Да, будьте любезны.

Кроу пустил по кругу металлическую пластинку с гравировкой, полученную от Контрольно-Оценочной Комиссии. Все пятеро роботов изучили ее самым пристальным образом и, наконец, вернули назад.

– По-видимому, все в полном порядке, – неохотно признал патриарх из серии D.

– Еще бы, – усмехнулся Кроу, расстегивая портфель. – К работе я желаю приступить немедленно. Дел у нас с вами невпроворот. Вот здесь у меня ряд информационных сводок и кое-какие пленки. Уверен, вам стоит с ними ознакомиться.

Роботы, не сводя глаз с Джима Кроу, неторопливо заняли свои места.

– Это немыслимо, – сказал D. – Вы… вы серьезно? Всерьез рассчитываете сесть с нами за один стол?

– Разумеется, – отрезал Кроу. – Давайте воздержимся от пустой болтовни и перейдем к делу.

Один из роботов серии N – массивный, надменный, тускло поблескивающий покрытым патиной корпусом – подался к нему.

– Мистер Кроу, – ледяным тоном заговорил он, – вам надлежит понять: это совершенно невозможно. Невзирая на действующее законодательство и ваше формальное право занять место за этим…

Но Кроу лишь безмятежно улыбнулся в ответ.

– Что ж, если уж на то пошло, предлагаю вам ознакомиться с набранным мной количеством баллов. С результатами, показанными мной в ходе Опросов. Ознакомиться и убедиться, что ни в одном из двадцати Листов я не допустил ни единой ошибки и удостоился максимальной оценки. Насколько мне известно, никому из вас достичь абсолютного результата не удалось. Таким образом, согласно правительственному постановлению, а именно – официальному распоряжению Контрольно-Оценочной Комиссии, все вы находитесь в моем подчинении.

Последние его слова подействовали на остальных не хуже взрыва бомбы. Все пятеро роботов, разом опешив, безвольно обмякли, в тревоге засверкали зрительными линзами; взволнованно зароптали, загудели на высокой ноте.

– Позвольте взглянуть, – пробормотал один из N, протянув к Кроу захват.

Кроу небрежно бросил на стол стопку Опросных Листов, и пятеро роботов тут же изучили их сверху донизу.

– Все верно, – констатировал D. – Невероятно… Абсолютного результата не показывал ни один из роботов. Согласно нашим же собственным законам, этот человек выше нас рангом.

– Ну а теперь перейдем к делу, – сказал Кроу, выкладывая на стол отчеты и ленты. – Не стану попусту тратить время. У меня есть предложение. Весьма важное предложение касательно самой острой, критической из проблем нашего общества.

– Что же это за проблема? – предчувствуя недоброе, спросил один из серии N.

Кроу подобрался, напрягся всем телом.

– Проблема людей. Людей, занимающих низшее положение в мире роботов. Обреченных чуждой для них культурой на прозябание в ничтожестве. В услужении у роботов.

Мертвая тишина.

Пятеро роботов замерли без движения. Вот оно… началось! Случилось то самое, чего они и опасались. Кроу, вольготно откинувшись на спинку кресла, закурил. Роботы следили за каждым движением его рук, за огоньком сигареты, за струйкой дыма, за спичкой, растоптанной и погасшей под его каблуком, во все глаза. Решающий момент настал.

– Что же вы предлагаете? – изо всех сил сохраняя достоинство, с металлом в голосе проскрежетал D. – В чем состоит ваше предложение?

– Я предлагаю вам, роботам, незамедлительно эвакуироваться с Земли. Собрать вещички и улететь. Эмигрировать в колонии. На Ганимед, на Марс, на Венеру. А Землю оставить людям.

Подхлестнутые возмущением, роботы вмиг повскакали на ноги.

– Неслыханно! Этот мир построили мы! Это наш мир! Земля принадлежит нам! И принадлежала нам от начала времен!

– В самом деле? – мрачно спросил Кроу.

Роботы беспокойно, неловко заерзали, замялись, встревожившись пуще прежнего.

– Разумеется, – неуверенно пробормотал D.

Кроу потянулся к стопке отчетов и лент. Роботы оцепенели от страха.

– Что это? – не выдержал один из N. – Что у вас там?

– Пленки, – как ни в чем не бывало отвечал Кроу. – Кое-какие записи.

– Записи… какого рода?

– Исторические.

По знаку Кроу в зал заседаний поспешно вошел человек в сером, лакей со считывателем лент в руках.

– Благодарю вас, – кивнул ему Кроу.

Человек в сером поспешил к выходу.

– Постойте. Возможно, вам, друг мой, тоже будет интересно взглянуть на них.

Лакей в изумлении вытаращил глаза, однако послушно отыскал себе место за спинами роботов и замер, дрожа всем телом.

– Это противоречит всем нормам, – запротестовал D. – Что вы себе позволяете? Что все это значит?

– Смотрите.

Щелкнув клавишей, Кроу включил считыватель и заправил в него первую ленту. Над самой серединой стола Совета, в воздухе, возникло трехмерное изображение.

– Смотрите, смотрите во все глаза. Этот момент запомнится вам надолго.

Изображение сделалось резче. Окаймляла его рамка нацеленного в прошлое Хроноокна. За Хроноокном полным ходом шла Тотальная война. На глазах зрителей люди – техники-люди! – не покладая рук трудились в одной из подземных лабораторий, собирая, свинчивая, паяя нечто… нечто…

– Это же A! – не помня себя от восторга, вскрикнул лакей в сером. – Робот серии A! Сделанный нашими… человеческими руками!

Пятеро роботов, членов Совета, испуганно загудели.

– Уберите лакея из зала! – потребовал D.

Картина сменилась новой. Первые роботы, роботы исходной серии A, поднимались на поверхность планеты, шли воевать. Навстречу им осторожно, прячась в развалинах, ползком пересекая россыпи пепла, двигались цепью другие роботы ранних моделей. Наконец те и другие сошлись вплотную, с лязгом столкнулись, над полем сражения засверкали ослепительно-белые вспышки, развалины заволокло тучами мерцающей радиоактивной пыли.

– Роботы первых серий заменили собой солдат, – пояснил Кроу. – Для этого их и сконструировали. Затем дело дошло до более сложных конструкций, способных заменять техников, лаборантов, механиков…

В рамке Окна возникла подземная фабрика, шеренги роботов у прессов и прокатных станов. Работали роботы быстро, точно и аккуратно, а присматривали за ними бригадиры и мастера – люди.

– Все эти пленки – фальшивка! – в гневе воскликнул один из N. – Полагаете, мы ей поверим?

Над столом развернулась новая сцена. Сделавшиеся сложнее, хитроумнее прежнего, роботы новой серии все чаще и чаще заменяли собой гибнущих на Войне людей в самых разных областях экономики и промышленности.

– Поначалу роботы были простыми машинами, выполнявшими простые задачи, – продолжал объяснения Кроу. – Но затянувшаяся Война подстегивала разработку все новых и новых, усовершенствованных моделей. Так люди и создали серии D и E. Сконструировали роботов, равных людям, а в отношении когнитивных способностей намного превосходящих людей.

– Бред! Вздор! – заявил один из N. – Роботы – плод эволюционного развития! Разумеется, ранние серии относительно примитивны: это же первоначальные стадии, простейшие формы жизни, положившие начало развитию более сложных! Законы эволюции вполне объясняют весь этот процесс!

Картина сменилась новой. Война в заключительной фазе. Роботы бьются с людьми и в итоге одерживают победу. Абсолютный хаос послевоенных лет… Бескрайние россыпи пепла и шлака… Тучи радиоактивной пыли… Многие мили развалин…

– Так и погибло все наше культурное наследие, – подытожил Кроу. – Все без остатка. Роботы оказались хозяевами планеты, даже не подозревая, как, почему, зачем появились на свет. Но теперь-то вы сами все видели. Роботов создали себе в помощь люди, однако во время Войны те отбились от рук.

Щелкнув клавишей, он выключил считыватель. Изображение погасло. Пятеро роботов, ошеломленные, не проронили ни слова.

Кроу скрестил руки на груди.

– Ну? Что скажете? – спросил он, ткнув большим пальцем за спину, в сторону пораженного, онемевшего от изумления человека-лакея, съежившегося в дальнем углу. – Теперь вы все знаете, и он тоже. Как по-вашему, что у него сейчас в голове? Я вам точно скажу. Он думает…

– Каким образом эти записи оказались у вас? – резко спросил D. – Они никак не могут быть подлинными. Очевидно, это фальшивки.

– Да, почему их не нашли наши археологи?! – сорвавшись на визг, завопил один из серии N.

– Я заснял все это лично, – невозмутимо ответил Кроу.

– Засняли… лично? Каким же образом?

– При помощи Хроноокна, – пояснил он, бросив на стол пухлый конверт. – Вот вам все схемы и чертежи. Хотите, можете собрать такое же Хроноокно сами.

– Машина времени?!

«Патриарх» D, подхватив конверт, лихорадочно зашуршал его содержимым.

– Значит, вы заглянули в прошлое, – проговорил он, и его древнее лицо озарилось догадкой. – А стало быть…

– Стало быть, и вперед заглянул! – уловив его мысль, заорал один из N. – В будущее! Отсюда и абсолютные результаты Опросов! Он знал все ответы заранее!

Кроу в нетерпении постучал по столу катушкой пленки.

– Вы слышали мое предложение и видели эти записи. Забаллотируете предложение, я обнародую и записи, и чертежи Хроноокна. И каждый человек в мире узнает правду о собственном происхождении. Не говоря уж о вашем.

– И что из этого? – нервно хмыкнул один из N. – С людьми мы управимся. В случае бунта подавим его без труда.

– Да неужели? – Окаменев лицом, Кроу поднялся на ноги. – Подумайте хорошенько. Представьте себе гражданскую войну, охватившую всю планету. С одной стороны – люди, сдерживавшие, копившие ненависть не одну сотню лет. С другой стороны – роботы, внезапно лишившиеся главного своего мифа. Узнавшие, что, по сути, они всего-навсего инструменты. Машины. Полагаете, это не помешает вам снова взять верх над людьми? Так-таки и не помешает?

Роботы разом умолкли.

– Ну а если вы согласитесь эвакуироваться с Земли, моих записей не увидит никто. Обе расы смогут спокойно жить дальше, каждая на свой лад. В собственной культурной и социальной среде. Люди – здесь, на Земле, роботы – в колониях. Никто никому не хозяин. Никто никому не раб.

Пятеро роботов вскинули головы, охваченные возмущением и обидой.

– Но ведь мы трудились, развивая эту планету, многие сотни лет! Оставлять ее… попросту неразумно! Что мы скажем другим? Как объясним все это?

На губах Кроу мелькнула безжалостная улыбка.

– Скажете, что Земля не отвечает всем запросам величайшей, изначальной расы господ.

Роботы вновь погрузились в молчание. Четверо из серии N, нервно переглянувшись, сошлись в кружок, зашушукались между собой. Величественный, массивный D безмолвствовал, не сводя с Кроу зрительных линз в старомодном бронзовом обрамлении. Очевидно, он уже понял: поражение неизбежно.

Джим Кроу безмятежно ждал.

* * *

– Позвольте пожать вашу руку? – застенчиво, робко обратился к Кроу L-87t. – Я в скором времени отбываю. Лечу с одной из первых партий.

Кроу небрежно подал роботу руку, и L-87t, слегка смущенный, пожал ее.

– Надеюсь, все образуется, – отважился предположить он. – Звоните время от времени. Держите нас в курсе дел.

За стенами штаб-квартиры Совета во всю мощь взревели, тревожа предвечерние сумерки, динамики уличных громкоговорителей. Не прошло и секунды, как новое распоряжение Верховного Совета планеты загремело, разнеслось по всему городу, от центра к окраинам.

Люди, спешащие домой с работы, остановились, прислушались. Обитатели и обитательницы стандартных жилых ячеек человеческого квартала, отвлекшись от повседневных забот, подняли к потолку настороженные, исполненные любопытства взгляды. Повсюду, во всех городах Земли, люди и роботы, позабыв обо всех делах, вскинули головы, а громкоговорители государственной сети оповещения ревели, ревели в полную силу:

– Всем, всем, всем! К сведению всех и каждого! Согласно указу Верховного Совета, отныне и впредь богатства колониальных планет, а именно – Венеры, Марса и Ганимеда – принадлежат исключительно роботам! Людям покидать пределы Земли строго запрещено! Дабы в полной мере воспользоваться первосортными ресурсами, а также условиями жизни поименованных колониальных планет, всем роботам, в данный момент находящимся на Земле, надлежит незамедлительно переселиться в одну из колоний по собственному выбору!

Верховный Совет рассудил: Земля – не место для роботов! Истощенная, до сих пор не вполне восстановленная, эта планета не достойна нашей великой расы! По данной причине все роботы должны быть эвакуированы к новым местам проживания, в колонии, как только правительство сумеет обеспечить им транспорт в необходимом объеме.

С этого дня люди не допускаются на территории колоний ни под каким предлогом. Колонии и все их богатства принадлежат исключительно роботам. Гражданам человеческого происхождения разрешается остаться на Земле.

Всем, всем, всем! К сведению всех и каждого! Согласно указу Верховного Совета, отныне и впредь богатства колониальных планет, а именно – Венеры, Марса и Ганимеда…

Кроу с удовлетворенной улыбкой отошел от окна.

Вернувшись к столу, он продолжил аккуратно сортировать, раскладывать по стопкам отчеты и прочие документы, просматривая каждый вскользь, прежде чем отложить в сторону.

– Надеюсь, у вас, у людей, все образуется. Надеюсь, все будет в порядке, – повторил L-87t.

Но Кроу молчал, быстро просматривая документы особой важности, помечая каждый вечным пишущим стержнем и раскладывая по порядку. Казалось, он с головой ушел в работу и начисто позабыл о роботе, задержавшемся у порога.

– Не могли бы вы обрисовать хоть в общих чертах, какого рода правительству намерены вверить верховную власть?

Кроу слегка раздраженно поднял на него взгляд.

– Что?

– Государственный строй… Кто, по каким принципам будет управлять вашим обществом теперь, после того, как вам удалось вытеснить с Земли нас? Какое правительство придет на смену Верховному Совету и Конгрессу?

Кроу, не ответив ни слова, вернулся к работе. Лицо его словно бы превратилось в гранитную маску, обрело особую твердость, а ведь прежде L-87t ничего подобного за Кроу не замечал.

– Кто будет управлять вашей жизнью? – настойчиво спросил робот. – Кто возьмет на себя власть в наше отсутствие? Вы ведь сами не раз говорили, что люди способностей к управлению сложным современным обществом лишены. Удастся ли вам подыскать человека, способного уследить за вращением всех его шестерней? Найдется ли среди людей тот, кому под силу возглавить человечество?

В ответ Кроу лишь натянуто улыбнулся и продолжил работу.

Транзитный пункт

Солнце, клонившееся к закату, слепило, жгло, словно огромный мерцающий шар в небесах задался целью как можно скорее свести Трента в могилу. Хочешь не хочешь, а приходится на минутку остановиться, перевести дух. Со лба под освинцованным шлемом градом катился пот – капля за каплей, капля за каплей. Забрало шлема запотело от влаги, испарина липким комом застряла в горле.

Перекинув рюкзачок с аварийным запасом на другое плечо, Трент подтянул ремень с кобурой, выдернул из кислородного бака два опустевших баллончика и зашвырнул их в кусты. Откатившиеся в сторону баллончики тут же затерялись среди густой рыжевато-зеленой листвы и бесконечных сплетений лиан. Проверив счетчик, Трент обнаружил, что уровень радиации вокруг не слишком высок, и на минутку – драгоценнейшую из минут – поднял забрало шлема.

Свежий воздух волной хлынул в нос, в горло. Трент глубоко вдохнул, наполняя им грудь. Пахло приятно – влагой и сочной, буйно растущей зеленью. Выдохнув, он сделал еще вдох.

По правую руку от него колонной высился куст оранжевых роз, обвивший ветвями накренившийся бетонный столб. Пологие пригорки впереди сплошь заросли деревьями и травами. Издали масса растительности казалась непроходимой стеной. Джунгли… Дикая чаща. Царство змей, насекомых, цветов и кустарников. Там путь придется прожигать выстрелами, а дело это небыстрое.

Мимо, приплясывая в воздухе, пролетела пара огромных бабочек. Хрупкие, несмотря на величину, разноцветные создания беспорядочно покружили над Трентом и улетели прочь. Здесь, в джунглях, жизнь – жучки, мошки, бабочки, зверьки, шуршащие в чаще кустов – гудела, жужжала, кипела, куда ни взгляни. Вздохнув, Трент опустил забрало шлема. Два вдоха, и все. Хватит. На большее он не осмелился.

Увеличив напор кислорода, подаваемого из бака, он поднес к губам радиопередатчик и щелкнул клавишей.

– Дежурный по Шахте, ответь Тренту. Как меня слышишь?

Минута тишины, нарушаемой только треском помех… и вот, наконец, негромкий, призрачный голос:

– Слышу тебя, Трент. Где тебя черти носят?

– По-прежнему направляюсь на север. Впереди развалины. Возможно, придется идти в обход. На вид… прямо могу не пройти.

– Развалины?

– Вероятно, Нью-Йорк. Проверю по карте.

– Находки есть? – с заметным нетерпением спросил Дежурный.

– Нет, никаких. По крайней мере, пока. Обойду развалины и доложу… примерно через час, – ответил Трент, взглянув на часы. – Сейчас половина четвертого. До вечера снова свяжусь с тобой.

Дежурный слегка замялся.

– Удачи! Надеюсь, что-нибудь да найдешь. Как у тебя с кислородом?

– Порядок.

– А с провизией?

– Еще полно. Возможно, поблизости найдутся съедобные растения.

– Гляди, не искушай судьбу!

– Не стану.

Выключив передатчик, Трент сунул его в поясной чехол.

– Не стану, – повторил он.

Подобрав бластер, он вскинул рюкзак на плечо и зашагал дальше. Увесистые освинцованные сапоги вязли в опавшей листве пополам с перегноем на каждом шагу.

* * *

Встретил он их, едва миновало четыре. Вернее, они сами вышли из джунглей ему навстречу с разных сторон. Двое, совсем молодые, мужского пола – высокие, тощие; иссиня-серая, будто пепел, кожа сплошь в роговых наростах…

Один приветственно вскинул руку. Шесть… нет, семь пальцев, причем суставов на каждом – куда больше трех.

– Доброго дня, – пискнул первый из встречных.

Трент замер на месте. Сердце в груди застучало вдвое быстрее.

– И вам добрый день.

Оба юноши неторопливо обошли его кругом. У одного имелся топорик – легкий, для рубки лиан и ветвей. У другого – только штаны и остатки холщовой рубахи. Рост каждого достигал без малого восьми футов. Никаких мускулов – только кожа, кости да жилы, и еще огромные, поблескивающие от любопытства глаза под тяжелыми веками. Множество внутренних изменений, радикально иной метаболизм и строение клеток, способность усваивать «горячие» соли металлов, другая система пищеварения… Оба глядели на Трента с явным интересом. С нарастающим интересом.

– Послушай, – заговорил один, – ты же человек!

– Да, так и есть, – подтвердил Трент.

– Меня звать Джексоном.

Юноша протянул Тренту узкую, иссиня-серую ороговевшую ладонь, и Трент неловко, с опаской пожал ее. Сквозь освинцованную перчатку ладонь Джексона казалась хрупкой, будто крыло бабочки.

– А моего товарища зовут Эрл Поттер, – добавил ее обладатель.

Трент обменялся рукопожатием и с Поттером.

– Привет, – сказал Поттер, едва раздвинув губы, также покрытые бородавчатой ороговевшей кожей. – А можно нам на эту вот твою упряжь поглядеть?

– Упряжь? – в недоумении переспросил Трент.

– Ну, оружие, снаряжение… Вот это, на поясе – что? А там, в баке?

– В баке – кислород. А это радиопередатчик, – пояснил Трент, сняв передатчик с пояса и показав юношам. – Работает от батареи. Радиус – около сотни миль.

– Выходит, ты из какого-то поселения? – догадался Джексон.

– Да. С юга, из Пенсильвании.

– И много вас там?

Трент пожал плечами:

– Около пары дюжин.

Серокожие великаны в изумлении разинули рты.

– Как же вам удалось уцелеть? Мы слышали, по Пенсильвании здорово врезали. Должно быть, там очагов радиации – хоть пруд пруди.

– Шахты, – коротко объяснил Трент. – В самом начале Войны наши предки укрылись глубоко под землей, в угольных шахтах. Так в хрониках сказано. Там мы до сих пор и живем, и очень даже неплохо. Пищу выращиваем сами, в цистернах. Есть у нас кое-какие машины – насосы, компрессоры, электрогенераторы. С полдюжины ручных токарных станков. Ткацкие станы.

О том, что генераторы теперь приходится вращать вручную, а из цистерн для выращивания пищи в дело годится не более половины, он умолчал. Что делать, три сотни лет – срок немалый, а металлы и пластик не вечны, сколько их ни латай. Все снашивается, ломается, безвозвратно выходит из строя.

– Слышь, – вновь подал голос Поттер, – а Дэйв Хантер, выходит, дураком себя выставил, да еще каким!

– Дэйв Хантер? Кто это?

– Дэйв говорит, настоящих людей на свете давным-давно не осталось, – объяснил Джексон и с любопытством потыкал пальцем в шлем Трента. – Знаешь, а пойдем к нам? У нас тут селение недалеко, на тракторе – охотничьем тракторе – всего около часа езды. Мы с Эрлом выехали поохотиться на крылоухов.

– На крылоухов?

– Ну да. На летучих кроликов. Мясо у них хорошее, только подбить нелегко: весят обычно фунтов по тридцать.

– И чем же вы их, таких? Не топором ведь!

Поттер с Джексоном дружно расхохотались.

– Гляди!

Поттер выдернул из кармана штанов довольно длинный медный прут. В штанине, подвешенный вдоль тонкой, немногим толще мундштука курительной трубки ноги, он помещался без труда.

Трент осмотрел прут. Ручная работа. Мягкая медь, тщательно выпрямленная и высверленная изнутри. На конце – что-то вроде раструба. Трент заглянул в раструб. Внутри обнаружилась крохотная металлическая булавка, воткнутая в шарик, скатанный из какого-то прозрачного вещества.

– А как из него стрелять?

– Проще простого, как из духового ружья, – со смехом ответил Поттер. – Но как только выпустишь стрелку, она преследует цель хоть до скончания века. Главное, начальное ускорение ей задать, а задаю его я. Вдохнуть, дунуть посильнее – и все дела.

– Любопытно.

Вернув оружие хозяину, Трент как можно небрежнее, не сводя пристального взгляда с иссиня-серых лиц новых знакомых, спросил:

– Значит, до меня людей вы не видели никогда?

– Точно, – горячо, тоненько, точно свирель, пропищал Джексон. – Наш Старик будет счастлив с тобой познакомиться. Ну, что скажешь? Поехали с нами! Мы о тебе позаботимся. Накормим, раздобудем «холодного» мяса и овощей. Погостишь у нас хоть недельку?

– Извините, – отказался Трент, – мне по делам нужно. Вот если обратно пойду через ваши края…

На ороговевших бородавчатых лицах отразилось искреннее разочарование.

– Может, хоть ненадолго? До завтрашнего утра, а? Холодной еды тебе накачаем – во! Ешь, сколько влезет. Охладитель у нас замечательный. Старик починил.

В ответ Трент постучал пальцем по кислородному баку.

– Кислорода в обрез. Компрессора ведь у вас нет?

– Нет. Нам он незачем. Но, может, Старик что-нибудь сумеет…

– Тогда, как ни жаль, мне пора, – сказал Трент, двинувшись дальше. – Идти надо. Людей в этих краях точно нет?

– Мы думали, их вообще нигде уже не осталось. Слухи ходят порой… но до тебя мы ни одного не встречали, – подтвердил Поттер и указал на запад. – Вон там живет племя каталей. А там, на юге, пара племен жуков и еще попрыгунчиков сколько-то.

– Ты таких видел?

– Да, – отвечал Трент, – я же сам пришел с той стороны. С юга.

– А дальше к северу есть еще племя из тех, что живут под землей. Слепышей-землероек. Видеть их не могу. Буры, кирки, лопаты… – Поттер скривился, передернулся, но тут же заулыбался. – А впрочем, какого дьявола! Каждый живет на свой лад.

– А на востоке, где начинается океан, – добавил Джексон, – полным-полно этих, подводных, вроде морских свиней. Плавают в море – на дне у них громадные воздушные купола, цистерны… а по ночам порой поднимаются наверх. Ночью наружу, на воздух, много кто выбирается, а мы, видишь, до сих пор дневной жизнью живем. Вот это, – пояснил он, хлопнув по иссиня-серой, ороговевшей коже груди, – замечательно от радиации бережет.

– Знаю, – подтвердил Трент. – Ну что ж, счастливо оставаться.

– Удачи!

Распрощавшись с Трентом, оба еще долго, в изумлении округлив глаза, обрамленные тяжелыми веками, провожали взглядом человека – человеческое существо, неторопливо, тускло поблескивая гермокостюмом из металла и пластика в лучах заходящего солнца, прокладывавшее себе путь сквозь пышную зелень джунглей.

Земля жила, жизнь на планете бурлила вовсю. Растения, звери, насекомые… их безграничное разнообразие повергало в оторопь. Ночные, дневные, сухопутные, водоплавающие – множество самых невероятных видов, и все они, до сих пор никем не описанные, скорее всего, останутся неописанными навсегда.

К концу Войны земная поверхность сделалась радиоактивной целиком, до последнего дюйма. Планета сочилась, брызгала жестким излучением, бомбардируя всю жизнь бета- и гамма-лучами. Конечно, бо2льшая часть земной жизни погибла. Бо2льшая часть… но вовсе не все живое. Жесткое излучение повлекло за собою взрывные мутации на всех уровнях – среди насекомых, растений, зверей. Обычный процесс мутации и естественного отбора ускорился, миновал миллионы лет за считаные секунды.

Потомство мутантов – ползучие, мерцающие орды насквозь пропитанных радиацией тварей – расселилось по всей Земле. В новом мире могли выжить лишь те, кому нипочем ни горячая почва, ни радиоактивная пыль в воздухе. Насекомые, звери, люди, способные жить на поверхности планеты, в буквальном смысле слова светящейся по ночам.

В невеселых раздумьях обо всем этом Трент шел, пробивался сквозь окутанные паром джунгли, сноровисто прожигая тропу среди ползучих кустов и лиан выстрелами из бластера. Бо2льшая часть океанов испарилась, и атмосферная влага оседала вниз до сих пор, обильно орошая землю горячими ливнями. Влажные, жаркие джунгли кишели жизнью. Повсюду вокруг шуршали кустами, копошились в листве всевозможные лесные твари. Крепко сжимая в ладонях рукоять бластера, Трент шел и шел вперед.

Солнце склонилось к самому горизонту. Близилась ночь. Вдали, в фиолетовом сумраке, темнели ломаные, укрытые зарослями гребни холмов. Закат – заходящее солнце в ореоле радиоактивной пыли, мельчайших частиц, поднятых в воздух первыми взрывами и до сих пор парящих высоко над землей – поражал красотой.

Завороженный великолепным зрелищем, Трент ненадолго остановился. Путь он проделал немалый, изрядно устал… и вдобавок здорово приуныл.

Серокожие великаны принадлежали к одному из племен мутантов, прозванных «ящерами» из-за бородавчатой ороговевшей кожи, как у пустынных рогатых ящериц. Радикальные изменения внутренних органов, приспособившихся к горячей растительности и воздуху, позволяли им без труда жить в мире, где Трент оставался в живых только благодаря освинцованному гермокостюму, полароидному забралу шлема, кислородному баку и специальным брикетам холодной пищи, выращиваемой под землей, в Шахте.

Да, Шахта… Пора снова выйти на связь.

Трент снял с пояса передатчик.

– Трент на связи, – пробормотал он, облизнув пересохшие губы.

Пить и есть хотелось невыносимо. Может, поблизости отыщется хоть пятачок относительно холодной, не слишком радиоактивной земли? Снять бы костюм хоть на четверть часа, отдохнуть, смыть пот и грязь…

Вот уже две недели он наглухо закупорен в раскаленный, пропотевший изнутри сверху донизу освинцованный гермокостюм вроде водолазного скафандра. В то время как повсюду вокруг ползают, бегают, прыгают бессчетные формы жизни, и очаги смертоносного излучения им нипочем.

– Шахта слушает, – откликнулся негромкий, металлический голос из передатчика.

– Я на сегодня окончательно выдохся. Остановлюсь отдохнуть и перекусить. Дальше до завтра не пойду.

Глубокий, разочарованный вздох.

– Значит, до сих пор ничего?

– Ни следа.

Долгая пауза, новый вздох.

– Ладно. Может, завтра посчастливится.

– Может, и да. Встретился с парой охотников из племени ящеров. Красавцы, здоровенные, что твои лоси. Ростом по восемь футов. Разгуливают по джунглям босиком, в одних штанах и рубахах, – с горечью сообщил Трент.

Ящеры Дежурного по Шахте не заинтересовали ничуть.

– Знаю, как же… хорошо им, в дубленой-то шкуре. Ладно, отдыхай, а меня подними завтра утром. Кстати, недавно Лоренс на связь выходил.

– Где он?

– На западе, невдалеке от Огайо. Довольно бодро идет.

– И что там? Результаты есть?

– Племена каталей, жуков и тех слепых, бледнокожих, что зарываются в землю, а наверх поднимаются по ночам.

– Червяков?

– Именно, червяков. Ничего интересного. Когда, говоришь, от тебя вестей теперь ждать?

– Завтра.

Оборвав связь, Трент сунул передатчик в чехол на поясе, сощурился, устремил взгляд в сумерки, сгущавшиеся над гребнями далеких холмов.

Завтра. Пять лет… и всякий раз «завтра». Он, Трент, – последний из множества человек, поочередно отправлявшихся на поиски. Нагруженных баками драгоценного кислорода, пищевыми брикетами, бластерами. Истощавших последние запасы ради бессмысленных, пустопорожних вылазок в джунгли.

Завтра… Недалек уж тот завтрашний день, когда иссякнут запасы кислородных баллончиков и пищевых брикетов. Еще немного, и компрессоры с помпами, износившиеся безвозвратно, остановятся навсегда, и в безмолвной Шахте не останется никого, кроме умерших. Вскоре всех уцелевших ждет гибель… если только кому-нибудь, черт побери, не посчастливится установить контакт – и чем раньше, тем лучше.

Присев на корточки, Трент принялся водить счетчиком над землей в поисках холодного пятачка, где можно раздеться, и сам не заметил, как его сморил сон.

* * *

– Поглядите-ка на него, – негромко, монотонно сказал кто-то невдалеке.

Разом очнувшийся, Трент вскинул голову, потянулся к бластеру.

Проспал он до утра. Сквозь кроны деревьев с неба сочился неяркий, серый солнечный свет. В зарослях вокруг мелькали какие-то тени, а бластер…

Бластер исчез!

Окончательно стряхнув сон, Трент сел и огляделся. В общем и целом, окружившие его напоминали людей… но не слишком. Разве что смутно.

Жуки…

– Оружие мое где? – резко спросил Трент.

– Спокойствие.

Один из жуков подошел ближе. Остальные последовали за ним. К утру изрядно похолодало. Кое-как одолевая дрожь, Трент неуклюже поднялся на ноги, а жуки обступили его со всех сторон.

– Спокойствие. Оружие мы вернем.

– Вот сейчас и верните.

Продрогший, окоченевший, Трент захлопнул забрало шлема и потуже затянул пояс. Озноб не проходил – наоборот, усилился. С листвы и стеблей лиан неторопливо падали наземь крупные, будто слизни, капли росы. Земля под ногами сделалась мягкой, раскисла от влаги.

Жуки – общим числом с десяток – принялись совещаться между собой. Выглядели они крайне странно, куда больше походили на насекомых, чем на людей. Панцири из толстого, глянцевито поблескивающего хитина… Фасетчатые глаза… Упругие, нервно подрагивающие усики-антенны, прекрасно чувствующие радиацию…

Разумеется, безупречной их защиту от радиации не назовешь. Чрезмерная доза – и им конец. Уцелеть жукам удалось благодаря чутью на жесткое излучение, позволяющему обходить опасные места, да частичный иммунитет. Питались они, так сказать, «из вторых рук», фекалиями мелких теплокровных зверьков определенного вида, при переваривании очищавших их пищу от радиоактивных частиц.

– Ты – человек, – заговорил один из жуков.

Голос его звучал раздражающе резко, металлически. При ближайшем рассмотрении жуки, окружившие Трента, все до единого оказались бесполыми. Для размножения у них имелись еще два типа – трутни мужского пола и Матка, а эти, вооруженные пистолетами и топориками для рубки ветвей, относились к воинам.

– Да, так и есть, – подтвердил Трент.

– Откуда ты взялся здесь? Есть ли еще такие же?

– Есть, и немало.

Жуки вновь начали совещаться, лихорадочно замахали антеннами. Трент молчал, ждал. Джунгли вокруг постепенно пробуждались к жизни. На глазах Трента по стволу дерева проползло вверх, скрылось в листве нечто вроде полупрозрачной студенистой лепешки с полупереваренным трупом какого-то млекопитающего внутри. Над головой закружилась стайка неярких желтовато-бурых дневных бабочек. Палые листья у ног встрепенулись, зашуршали: подземные твари нехотя, в раздражении убирались подальше от света.

– Идем с нами, – велел один из жуков, подтолкнув Трента вперед. – Ступай.

Окруженный жуками, он неохотно зашагал вперед вдоль узкой тропы. Тропу прорубили не так уж давно, однако джунгли уже возвращались, тянули к просеке множество усиков и щупалец, зондируя почву.

– Куда мы идем? – резко спросил Трент.

– В Гнездо.

– Зачем?

– Неважно.

Глядя на блестящие хитином тела жуков, шагающих рядом, Трент с трудом мог поверить, что когда-то они – или, по крайней мере, их предки – были людьми. Однако, несмотря на невероятные изменения в физиологии, мыслили и чувствовали жуки примерно так же, как он. Даже их племенная организация приблизительно повторяла устройство некоторых из прежних человеческих государств – отчасти фашистских, отчасти коммунистических.

– Могу я спросить кое о чем? – вновь подал голос Трент.

– Спрашивай.

– Раньше вы людей когда-нибудь видели? Других людей, кроме меня, в этих местах не встречали?

– Нет.

– А о каких-либо человеческих поселениях слышали хоть что-нибудь?

– Для чего тебе это знать?

– Так просто. Любопытствую, – процедил Трент.

– Нет. Ты – первый. Единственный, – с явным удовольствием отвечал жук. – Теперь нас наградят. Награда за поимку человека объявлена давно, но до сих пор ее никто не востребовал.

Да, люди нужны и здесь. Человек принесет с собой сокровенные знания, какую-никакую память о позабытых традициях, необходимых мутантам для укрепления шатких социальных структур. Культуры мутантов еще не сложились, не обрели завершенность, а потому им настоятельно требуется связь с прошлым. Любой из людей в глазах мутантов – нечто сродни шаману, Великому Мудрецу, Учителю и наставнику, способному поведать, какой была прежняя жизнь, как выглядели, как жили, чем занимались их предки.

Одним словом, весьма ценное приобретение для всякого племени… особенно если других людей в данном районе нет.

Трент яростно выругался себе под нос. Нет? Как же так? Отчего? Другие люди где-то да есть, обязательно есть! Не на севере, так на востоке. В Европе, в Азии, в Австралии, наконец! Земной шар не так уж мал, и где-нибудь непременно должны найтись люди. Люди с машинами, с инструментами, с самым разным снаряжением и оборудованием. Не могла же Шахта остаться единственным их поселением, последним осколком изначального, подлинного человечества, горсткой редчайших диковинок, обреченных на гибель, как только у них сгорят помпы с компрессорами и пересохнут цистерны для выращивания еды!

Если ему не повезет с поисками, причем в самом скором будущем…

Внезапно жуки остановились, прислушались, настороженно зашевелили антеннами.

– Что случилось? – забеспокоился Трент.

– Нет, ничего. Показалось…

Колонна двинулась дальше.

Яркая вспышка слизнула нескольких жуков, шедших первыми. Глухой грохот взрыва – и воздух тугой волной ударил в грудь и в лицо.

Отброшенный назад, Трент рухнул на спину, что было сил вцепился в сочные стебли лиан и травы. Тем временем уцелевшие жуки, вскочив на ноги, вступили в жаркую схватку с отрядом небольших мохнатых существ, проворно и метко выпустивших по врагу залп картечи, а после, сойдясь с жуками вплотную, пустивших в ход огромные, когтистые задние лапы.

Попрыгунчики…

Не устояв под их натиском, жуки отступили назад вдоль тропы, бросились в джунгли. Попрыгунчики, отталкиваясь от земли мощными задними лапами, словно кенгуру, поскакали за ними следом. Вскоре последний из жуков исчез в зарослях, и шум боя стих.

Один из попрыгунчиков, выпрямившись, перевел дух.

– О’кей, порядок, – объявил он. – Где человек?

– Здесь, – не без труда поднявшись на колено, откликнулся Трент.

Попрыгунчики помогли ему встать. Круглобокие, толстенькие, на вид добродушные, покрытые мягкой шерстью, ростом не выше четырех футов, они взирали на Трента снизу вверх с очевидной заботой во взглядах. Черные бусины глаз, чуткие, мелко подрагивающие носы, громадные кенгуриные задние лапы…

– Ты как, цел? – спросил один, протянув Тренту флягу с водой.

– Цел, – заверил его Трент, оттолкнув флягу. – Только бластер они у меня забрали.

Попрыгунчики быстро обшарили траву у тропы, но бластер так и не нашли.

Не успевший опомниться Трент бессильно махнул рукой:

– Ладно, черт с ним. Что там случилось? Эта вспышка впереди…

Попрыгунчики гордо напыжились.

– Граната! Натянули поперек тропы проволоку, а конец привязали к чеке.

– Только вот места эти жуками кишмя кишат, – напомнил еще один, с биноклем на шее. Вооружен он, как и прочие попрыгунчики, был ножом и гладкоствольным пистолетом. – Назад с боем пробиваться придется.

– А ты правда человек? – спросил третий попрыгунчик. – Из тех, самых первых?

– Да, так и есть, – не слишком-то твердо пробормотал Трент.

Попрыгунчики благоговейно заахали, округлили блестящие бусины глаз, принялись щупать его освинцованный костюм, забрало шлема, кислородный бак и рюкзак. Один со знанием дела провел пальцем вдоль провода радиопередатчика.

– Откуда же ты тут взялся? – басовито, гортанно промурлыкал их командир. – До тебя мы уже сколько месяцев ни одного из людей не видали.

Трент, поперхнувшись, повернулся к нему:

– Месяцев?! Значит…

– Нет, здесь-то нет ни единого. Мы из Канады, из окрестностей Монреаля. Вот там есть человеческое поселение.

Дыхание Трента участилось минимум вдвое.

– Сколько туда пешего ходу?

– Ну, мы дня за два добрались. Однако мы, понимаешь ли, бегаем довольно быстро, а вот ты… – Хмыкнув, попрыгунчик с сомнением оглядел освинцованные сапоги Трента. – Даже не знаю. Тебе, надо думать, дольше придется идти.

Люди… Человеческое поселение…

– Много их там? Поселение велико? Развивается?

– Знаешь, не помню точно. Я их поселение и видел-то всего раз. Глубоко под землей – коридоры, ярусы, погреба. Мы к ним как-то заглядывали холодные растения на соль обменять. Давно уже.

– И как они? Держатся? Есть у них инструменты, станки, компрессоры? Цистерны, чтоб пищу выращивать?

Попрыгунчик слегка замялся, неловко переступил с ноги на ногу.

– По правде сказать, их там, может, и нет больше.

Трент замер. Внезапный страх вонзился в живот подобно ножу.

– Что значит «нет больше»? Как это?

– Может, ушли уже.

– Ушли? Куда ушли? – утратив всю бодрость духа, выдохнул Трент. – Что с ними стряслось?

– Куда… не знаю, – пожал плечами попрыгунчик. – И что стряслось, понятия не имею. Кто же их разберет?

* * *

Охваченный нетерпением, Трент поспешил на север. Со временем джунгли сменились студеными лесами. Вокруг стеной возвышались деревья наподобие папоротников, прозрачный воздух казался хрупким, словно тонкая корочка льда.

Устал он смертельно, а в кислородном баке остался всего один, последний, баллончик. Когда иссякнет и этот, придется поднять забрало, и долго ли он так протянет? Первая же дождевая туча, первый порыв сильного ветра со стороны океана – и в легкие хлынут мириады смертоносных радиоактивных пылинок…

Изрядно запыхавшись, он одолел длинный пологий склон и остановился на гребне холма. От подножия холма тянулась вдаль, к горизонту, равнина, густо поросшая темно-зеленым, едва ли не бурым лесом. Среди зелени то там то сям виднелись белые пятнышки. Развалины. Руины большого города. Три сотни лет назад здесь жили люди, миллионы людей, а теперь – никого. Никого, ничего. Ни звука, ни движения, ни единого признака жизни.

Трент двинулся вниз. Лес безмолвствовал: стихла даже неумолкающая возня мелких зверушек в кустах. Под гнетом царящей вокруг тишины на сердце становилось все неспокойнее. Звери, насекомые, люди – исчезли все, все до единого. Допустим, большинство попрыгунчиков откочевали на юг. Мелкая живность, вероятно, вымерла. Но куда могли пропасть люди?

Охваченный недоумением, Трент подошел к развалинам. Да, когда-то здесь начинался огромный город. Затем его жители, вероятно, спустились вниз – в бомбоубежища, в шахты, в метро, а после расширили подземелья. Три сотни лет эти люди – настоящие люди – держались, жили глубоко под землей. Облачались в освинцованные гермокостюмы, поднимаясь наверх. Защищали поляроидными забралами глаза, отвыкшие от сияния солнца. Растили пищу в цистернах, фильтровали воду для питья, запасались сжатым воздухом, очищенным от радиоактивной пыли.

Держались, работали, жили, а теперь – никого. Ни души.

Трент снял с пояса передатчик.

– Шахта, – прорычал он. – Трент на связи. Ответь Тренту.

Передатчик негромко зашипел. Ответа пришлось подождать. Далекий, еле слышный голос Дежурного то и дело терялся в треске помех.

– Ну? Нашел их?

– Нет. Исчезли. Ушли неизвестно куда.

– Но, может…

– Нет. Никого. Все брошено, – доложил Трент, устало присев на обломок бетонной плиты. Казалось, он уже мертв. Казалось, во всем его теле не осталось ни капли жизни. – Брошено, причем недавно. Развалины не успели травой зарасти. Должно быть, они ушли всего недели две-три назад.

– Чушь какая-то… с чего бы, спрашивается? Ладно. Мейсон с Дугласом уже в пути. Дуглас на тракторе. Должен прибыть через пару суток. Что у тебя с кислородом? Надолго запаса хватит?

– От силы на двадцать четыре часа.

– Мы передадим ему, чтоб поспешил.

– Как жаль, что мне не о чем больше докладывать… Столько лет, столько лет!.. Все это время они были здесь, а теперь, когда мы наконец отыскали их…

С этими словами наружу разом выплеснулась вся горечь, вся обида, скопившаяся в груди.

– Как полагаешь, что с ними могло случиться? Соображения есть?

Он с трудом поднялся на ноги.

– Осмотрюсь тут, подумаю. Найду что-нибудь – доложу.

– Удачи! Ждем новостей.

Негромкий голос Дежурного сменился треском помех. Вернув передатчик в чехол на поясе, Трент поднял взгляд к серому небу. Смеркалось. Близилась ночь. В сумерках лес посуровел, помрачнел сильней прежнего. Над бурыми зарослями безмолвно кружил редкий снежок, постепенно укрывавший тоненькой грязно-серой пеленой все вокруг. Снег пополам с радиоактивным прахом… со смертоносной пылью, не успевшей осесть на землю даже за три сотни лет…

Трент, щелкнув клавишей, включил налобный фонарь. Луч света рассек полутьму впереди, прочертил светлую полосу среди деревьев, среди растрескавшихся, надломившихся бетонных опор, среди беспорядочных груд порыжевшего шлака. Оглядевшись, Трент углубился в развалины.

В самом их центре он нашел то, что искал. Вышки. Громады бетонных опор в кружевах решетчатых мостков – блестящих, чистеньких, без пятнышка ржавчины. У подножия вышек темнели, словно бездонные омуты, зевы туннелей – безмолвных, опустевших туннелей, ведущих из подземелий наверх. Заглянув в один из них, Трент осветил туннель лучом фонаря. Туннель отвесно тянулся вниз, в глубину земных недр… но был совершенно пуст.

«Куда же они подевались? Что могло с ними случиться?» – думал Трент, бесцельно бродя среди вышек. Люди… жили здесь, трудились, держались за жизнь. А потом поднялись на поверхность – вон, возле выходов, машины с буровыми головками спереди, припорошенные серым ночным снежком… Поднялись наверх – и ушли.

Куда?

Укрывшись от ветра за поваленной бетонной опорой, он включил грелку. Нагревшийся гермокостюм замерцал неярким красноватым светом, отчего Тренту сразу же сделалось заметно уютнее. А вот счетчик его огорчил: земля вокруг оказалась изрядно горячей. Чтобы поесть и напиться, придется идти дальше.

Но вот беда: устал он зверски. Так устал, черт побери, что с места не сдвинуться. Потому и сидел, отдыхал, опустив голову, поджав колени к груди, освещая лучом налобного фонаря покрытый серым снегом круг впереди. Вскоре безмолвно падавший с неба снег припорошил и самого Трента, превратив его в бесформенный серый сугробик среди обломков бетона. Такой же неподвижный, безмолвный, как и вышки, и мостки, и лестницы повсюду вокруг.

Под мерное, негромкое гудение грелки он начал клевать носом. Поднявшийся ветер подхватил, закружил выпавший снег, швырнул в грудь и в лицо пригоршню серых хлопьев. Сдвинувшись чуть вперед, Трент устало откинул голову в шлеме из металла и пластика на бетон и задремал.

Задремал, однако ближе к полуночи внезапно проснулся, вскинулся, выпрямился, навострил уши. Шум… что за шум?

Глухой, монотонный рев где-то вдали. Приближается.

Дуглас с трактором? Нет, рано – ему сюда еще минимум двое суток катить.

Стоило Тренту встать, снег хлынул с него лавинами. Действительно, рев приближался, становился все громче. Сердце забилось куда чаще прежнего. Сощурившись, он принялся лихорадочно озираться, рассекая ночную тьму лучом фонаря.

Земля под ногами вздрогнула так, что ее дрожь отдалась во всем теле. Почти опустевший кислородный бак металлически задребезжал за спиной. Трент поднял взгляд к небу… и ахнул.

Темное небо рассекал надвое темно-красный пламенный след, расширяющийся, набухающий с каждой секундой. Трент изумленно замер с разинутым ртом, не сводя с него глаз.

Ракета.

Снижается… идет на посадку!

Продолговатый, заостренный кверху металлический корпус ракеты ярко блестел в лучах восходящего солнца. Вокруг кипела работа: прибывшие деловито грузили на борт припасы, оборудование, станки. Вагонетки, одна за другой выезжавшие из туннелей и снова нырявшие в темноту, везли к ожидавшему кораблю все новые и новые грузы. Прилетевшие на ракете работали слаженно, но не забывали и об осторожности: каждый в гермокостюме из металла и пластика, в глухих, непроницаемых для пыли и излучения освинцованных латах…

– Сколько там человек, в вашей Шахте? – негромко спросил Норрис.

– Три с небольшим десятка, – ответил Трент, не в силах отвести взгляд от корабля. – Тридцать три человека, считая всех, кто сейчас наверху.

– Наверху?

– Да, в поиске. Как я. Двое направляются в нашу сторону. Скоро прибудут. Сегодня к вечеру либо завтра.

Норрис сделал пару пометок на листке с планами.

– Этим рейсом заберем человек пятнадцать, а за остальными вернемся чуть позже. Еще неделю они продержатся?

– Да.

Во взгляде Норриса уже не впервые мелькнуло нешуточное любопытство.

– Как тебе удалось найти нас? Где мы, и где Пенсильвания! Вдобавок мы больше не собирались сюда возвращаться. Явись ты парой дней позже, и…

– Меня на вас встречные попрыгунчики навели. Только сказали, что вы отсюда ушли, а куда – это им неизвестно.

Норрис расхохотался.

– Мы сами этого не знали, – пояснил он.

– Но ведь вы все это куда-то везете! И этот корабль… даже на вид очень стар, но в полном порядке!

– Изначально он был своего рода бомбой. Мы отыскали его, починили… работали, когда находилось время. Сами толком не зная, зачем. И до сих пор с планами окончательно не определились. Одно знаем точно: здесь больше делать нечего. Пора улетать.

– Улетать? С Земли?

– Ну разумеется. Идем-ка.

Нортон подтолкнул Трента в сторону корабля и, подойдя к пандусу, уходящему в один из грузовых люков, указал внутрь:

– Вот, погляди. Полюбуйся на наших. На тех, кто занят погрузкой.

Погрузка подходила к концу. Последние вагонетки поднимались наверх полупустыми: очевидно, больше внизу не осталось ничего ценного. Трюм корабля доверху заполнился книгами, картинами, статуями, кинолентами, грампластинками – остатками великой культуры, множеством величайших ее произведений… и все они вот-вот покинут Землю навеки.

– А куда лететь думаете? – спросил Трент.

– Пока что на Марс, но надолго там не задержимся. Скорее всего, двинем дальше, к лунам Юпитера и Сатурна. Самым перспективным выглядит Ганимед, а если с Ганимедом дело не сладится, выберем одну из других лун. В самом худшем случае на Марсе тоже жить можно. Конечно, он довольно засушлив и гол, но хотя бы нерадиоактивен.

– А вернуть себе радиоактивные земли возможности нет никакой? Ведь если удастся остудить планету, нейтрализовать тучи горячей пыли и…

– В таком случае они все погибнут, – возразил Норрис.

– Кто?

– Катали, попрыгунчики, черви, ящеры, жуки – все остальные. Все бесконечное разнообразие новых форм жизни. Бессчетные виды живых существ, приспособленных к этой Земле – к горячей Земле. Все растения и животные, усваивающие радиоактивные металлы. По сути, в основе всей новой жизни на планете лежит усвоение горячих солей металлов. Солей, для нас, безусловно, губительных.

– Но, как ни крути…

– Как ни крути, этот мир, по большому счету, не наш.

– То есть?! – возмущенно вскинулся Трент. – Ведь настоящие, подлинные люди – именно мы!

– Уже нет. Земля жива. Жизнь на планете кипит, разрастается во все стороны. Мы – всего лишь одна, старая ее разновидность. Чтобы жить здесь дальше, придется восстановить все прежние условия, все прежние параметры, вновь привести окружающую среду в равновесие трехсотпятидесятилетней давности. Труд колоссальный… и если мы справимся с ним, если сумеем остудить Землю, ничего этого на ней не останется. Взгляни.

Подняв руку, Норрис указал в сторону бескрайних бурых лесов и дальше, много дальше – на юг, на джунгли, начинающиеся за лесами Канады и тянущиеся до самого Магелланова пролива.

– В определенном смысле мы сами во всем виноваты. Это мы, развязав войну, изменили Землю. Не погубили – изменили. Изменили до такой степени, что сами больше не можем здесь жить.

С этими словами Норрис кивнул на цепочку грузчиков в гермошлемах. Цепочку людей в свинцовой броне, в тяжелых защитных костюмах, увешанных множеством металла и проводов, счетчиками, кислородными баками, пищевыми брикетами, флягами фильтрованной воды. Под всей этой тяжестью лица работавших за забралами шлемов взмокли от пота.

– Видишь? На кого похожи?

Один из работавших, совсем запыхавшийся, поднялся наверх, на долю секунды поднял щиток забрала, поспешно глотнул воздуха и тут же нервно, с лязгом захлопнул шлем.

– К отлету готовы, сэр, – доложил он. – Весь груз в трюме.

– Планы меняются, – откликнулся Норрис. – Ждем товарищей этого человека. Их поселение на грани гибели, а нам лишние сутки погоды не сделают.

– Слушаюсь, сэр.

Переведя дух, грузчик спустился на землю. В тяжелом освинцованном гермокостюме, в огромном шлеме, увешанный хитроумным снаряжением, выглядел он крайне странно.

– Мы здесь пришельцы, – сказал Норрис Тренту. – Инопланетяне.

– Что?! – отшатнувшись от него, ахнул Трент.

– Гости на чужой планете. Посмотри на нас. Гермокостюмы, шлемы, космические скафандры – без этого за борт не выйти. Мы – ракетный корабль, сделавший остановку в чуждом нам мире, на планете, совершенно непригодной для нас. Заглянули ненадолго, чтоб взять груз, – и снова в полет.

– Гермошлемы, – странным тоном протянул Трент.

– Гермошлемы. Освинцованная броня. Счетчики, особая вода, особая пища. А теперь посмотри туда.

Неподалеку, сгрудившись кучкой, в благоговейном восторге таращились на огромный, блестящий металлом ракетный корабль около полудюжины попрыгунчиков. Справа, среди деревьев, виднелось их поселение – шахматные клетки полей, загоны для скота, дощатые домики.

– Вот и туземцы, – пояснил Норрис. – Подлинные обитатели этой планеты. Способные дышать ее воздухом, пить ее воду, есть то, что растет в ее почве. Мы к этому неспособны, а стало быть, и планета принадлежит не нам – им. Им – тем, кто может жить здесь, строить общество…

– Надеюсь, мы все-таки сможем однажды вернуться сюда.

– Вернуться?

– Да. Еще разок заглянуть в гости.

Норрис невесело улыбнулся.

– Я тоже надеюсь… Однако тут нам потребуется разрешение местных жителей. Разрешение на посадку, – сказал он, и его ясный, слегка насмешливый взгляд внезапно исполнился боли, тоски, затмившей собой все. – Придется спросить их: а можно ли? А они ведь могут и не разрешить. Ответить: знать, мол, вас не желаем!

Городок

Понурив голову, волоча по ступеням полы пальто, Верн Гаскелл поднялся на парадное крыльцо собственного дома. Устал он смертельно. Устал, настроение ни к черту, еще и ноги разнылись…

– Господи! – ахнула Мэдж, стоило ему, закрыв дверь, снять шляпу и сбросить пальто. – Ты уже дома?

Гаскелл, швырнув в угол пухлый портфель, принялся расшнуровывать ботинки. Плечи его поникли, лицо осунулось, посерело.

– Да скажи же хоть слово!

– Ужин готов?

– Нет, еще не готов. Что на сей раз стряслось? Опять с Ларсоном поскандалил?

Проковыляв в кухню, Гаскелл наполнил бокал теплой содовой.

– Уедем отсюда, а? – сказал он.

– Уедем? Куда?

– Да куда угодно. Хоть в Сан-Франциско. Лишь бы не видеть больше этого Вудленда.

Опершись о блестящую раковину мойки, Гаскелл отхлебнул содовой. Казалось, ноги еле удерживают обрюзгшее с возрастом тело.

– Чувствую себя – поганее некуда. Пожалуй, надо бы снова показаться доктору Барнсу. Эх, была бы сегодня пятница, а завтра суббота…

– Что ты хочешь на ужин?

Гаскелл, устало покачав головой, рухнул в кресло у кухонного стола.

– Ничего. Не знаю. Что угодно. Мне одного хочется – отдохнуть. Открой банку мясного рагу… свинины с бобами… все равно.

– А может, к Дону сходим? По понедельникам у них подают прекрасные антрекоты.

– Нет. Хватит с меня на сегодня человеческих лиц.

– И отвезти меня к Хелен Грант ты тоже, конечно, не в силах?

– Машина в мастерской. Двигатель снова не тянет.

– Если бы ты лучше о ней заботился…

– Как ты себе это представляешь, черт тебя подери? В пакетике целлофановом прикажешь ее с собой носить?

Мэдж вспыхнула от возмущения.

– Не смей кричать на меня, Верн Гаскелл! Иначе сам ужин себе готовь.

Гаскелл устало поднялся с кресла и медленно, нога за ногу, поплелся к подвальной двери.

– Пойду. Приятного тебе вечера.

– Куда ты?!

– Вниз. В подвал.

– О господи милостивый! – с чувством вскричала Мэдж. – Опять эти поезда! Эти игрушки! Взрослый ведь человек, на пятом десятке, а…

Гаскелл не ответил ни слова. Успев спуститься до середины лестницы, он уже шарил по стене, нащупывая выключатель.

Подвал, как всегда, встретил его промозглой, сырой прохладой. Первым делом Гаскелл водрузил на голову фуражку машиниста, сдернутую с крючка. Оживившись, чувствуя, как усталые мышцы пусть медленно, но наливаются новой силой, он в нетерпении подошел к громадному столу из листа фанеры.

Повсюду вокруг, куда ни взгляни – по полу, под угольным ящиком, среди труб парового отопления – тянулись рельсы, паутинки железнодорожных путей. Взбегая вверх пологими, безукоризненно выровненными виадуками, рельсы сходились к фанерной столешнице, к нагромождению трансформаторов, переключателей, семафоров, стрелок, соединенных путаницей проводов, а главное…

Главное, к городку.

Бо2льшую часть стола занимал подробный, поразительно точный макет Вудленда. Вот он, как на ладони, весь их городок – каждое деревце, каждый дом, улочки, магазины, пожарные краны. Крохотный, безупречный, с какой стороны ни взгляни. Кропотливо строившийся многие годы, сколько Гаскелл себя помнил. С самого детства, еще мальчишкой, трудился он над всем этим – пилил, клеил, красил после школьных занятий.

Стоило включить силовой трансформатор, над рельсами вспыхнули лампочки семафоров. Щелчок тумблера, и мощный, тяжелый локомотив от «Лайонел», стоявший у платформы во главе состава из товарных вагонов, ожил, плавно покатил по рельсам. При виде сверкающего воронением металлического снаряда, устремляющегося вперед, у Гаскелла перехватило дыхание. С замиранием сердца переключил он нужную стрелку, и локомотив, миновав туннель, промчался по виадуку, съехал со стола и скрылся под верстаком.

Его железная дорога… его городок…

На сердце стало теплее. Охваченный гордостью, Гаскелл склонился над миниатюрными улицами и домиками. Все это он выстроил сам. Целый городок, безупречный, безукоризненный вплоть до каждого дюйма. Окинув взглядом макет, Гаскелл коснулся уголка «Бакалейных товаров Фреда». Витрины, стеллажи с продовольствием, прилавки, вывески… не упущено ничего, ни единой детали!

А вот и роскошный отель, «Аптаун». Погладив кончиком пальца его плоскую крышу, Гаскелл взглянул на диваны и кресла за окнами холла.

Аптека Грина. Витрины с прокладками от мозолей стопы. Журнальные стойки. «Автозапчасти от Фрезера». Кафетерий «Мехико-сити». «Шарпштейн. Готовое платье». «Спиртные напитки Боба». Бильярдная «Туз пик»…

Весь городок – вот он, здесь, на столе из листа фанеры!

Гаскелл провел над макетом ладонями. Все это построено им. Все это принадлежит ему – ему одному!

Игрушечный поезд, жужжа, выкатил из-под верстака, миновал автоматический нажимной выключатель, и пролет разводного моста впереди послушно опустился вниз. Блестящий локомотив, увлекая за собой вагоны, промчался по мосту и покатил дальше.

Гаскелл слегка увеличил напряжение тока. Поезд прибавил ходу, протяжно загудел, круто свернул вбок, с легким скрежетом одолел перекресток. Еще быстрее! Рука Гаскелла вновь судорожно, в нетерпении, метнулась к трансформатору. Состав, резко прибавив скорость, помчался вперед словно пуля, накренился на сторону, вошел в поворот. Стрелка на шкале трансформатора до отказа отклонилась вправо. Игрушечный поезд, дробно постукивая колесами, летел вдоль железнодорожных путей на полном ходу, через мосты, через стрелки, мимо толстенных труб парового котла.

Вот он исчез из виду под угольным ящиком, но тут же, буйно раскачиваясь из стороны в сторону, вырвался на простор с другой стороны.

Гаскелл замедлил бег поезда. Дыхание его участилось так, что в груди закололо. Усевшись на табурет у верстака, он кое-как, дрожащими пальцами, выдернул из пачки сигарету и закурил.

Железная дорога, макет городка… все это внушало странные, с трудом объяснимые чувства. Игрушечные поезда, модели локомотивов, семафоров, станционных построек он любил с самого детства и до сих пор. С самых ранних лет, с семи, а то и с шести, когда отец подарил ему первый игрушечный поезд – локомотив и дюжину отрезков железнодорожных путей. Старинный заводной паровозик… а в девять лет Гаскелл получил в подарок и первый из настоящих, электрических. И вдобавок две стрелки.

С годами коллекция пополнялась, росла. Пути, локомотивы, стрелки, вагоны, семафоры. Трансформаторы большей мощности. И, наконец, первые здания городка.

Городок Гаскелл воссоздавал вдумчиво, скрупулезно, деталь за деталью. Начал еще в средней школе, с макета вокзала Южно-Тихоокеанской компании. Затем к вокзалу прибавилась стоянка такси по соседству. И кафе, где обычно обедали водители таксомоторов. И Брод-стрит.

Так дело и пошло. Дальше – больше. Особнячки, общественные здания, магазины. Шли годы, а городок рос, рос в его умелых руках. Каждый день, возвращаясь из школы, Гаскелл принимался за работу. Клеил, резал, красил, пилил.

И вот городок практически завершен. Осталась разве что самая малость. Ему сорок три, и труд, начатый в детстве, почти закончен.

Благоговейно прижав к груди руки, Гаскелл обошел стол кругом, потрогал крохотные магазинчики – один, другой, третий. Торговля цветами. Городской кинотеатр. Здание местной телефонной компании. И, наконец, «Насосы и Клапаны». Фабрика Ларсона.

Фабрика. Его место работы. Да, она тоже здесь. Безупречный миниатюрный макет здания, повторяющий настоящее во всех подробностях.

Гаскелл гневно нахмурился. Джим Ларсон… Вот уже двадцать лет он работает там, гнет спину на Ларсона будто раб, а чего ради? Чтобы год за годом любоваться, как его прокатывают с повышением? Как пропихивают наверх молодых, любимчиков босса? Боссовых подпевал в ярких галстучках, в отутюженных брючках, с широченной идиотской улыбкой от уха до уха?!

В груди закипели, забурлили обида и ненависть. Всю жизнь, всю жизнь Вудленд ущемлял его на каждом шагу! Здесь Гаскелл никогда не знал радости. Казалось, весь этот городишко ополчился на него с самого дня рождения. В школе – мисс Мерфи. В колледже – сынки богатых родителей. Продавцы из роскошных, с претензией, универмагов. Соседи. Копы и почтальоны. Водители автобусов. Мальчишки-посыльные… и даже собственная жена. Даже Мэдж!

Вудленд… Здесь Гаскелл ни дня в жизни не чувствовал себя своим. Богатенький, дорогой пригород Сан-Франциско, угнездившийся на юге полуострова, за поясом туманов. Обитель сливок среднего класса. Куда ни взгляни – огромные особняки, лужайки, сверкающие хромом машины, шезлонги… Чопорный, душный, ханжеский городишко. Это-то и тяготило Гаскелла всю жизнь. И в школе, и в колледже, и, наконец, на работе. У Ларсона. На фабрике насосов и клапанов. Той самой, которой он отдал двадцать лет нелегких трудов.

Пальцы сомкнулись на крохотном здании игрушечных «Насосов и Клапанов» словно бы сами собой. Безжалостно вырвав из гнездышка макет фабрики, Гаскелл швырнул его на пол и принялся топтать, крушить каблуками, вмиг превратив стекло, металл и картон в бесформенную кучку обломков.

Господи, а трясет-то как! С бешено бьющимся сердцем взирал он на растоптанный домик. Сердце постепенно переполняли непривычные, кружащие голову чувства, а новые чувства влекли за собой новые, непривычные мысли. Долгое время он не сводил глаз со смятого в лепешку макета, еще минуту назад – точной копии «Насосов и Клапанов» Ларсона… но вот, наконец, встряхнулся, точно в трансе, отошел к верстаку. Неловко опустился на табурет. Разложил перед собой инструменты и материалы. Включил электродрель…

Вся работа заняла считаные минуты: сноровки и опыта Гаскеллу было не занимать. Раскрасив, склеив, собрав новый макет, он тонкой кистью вывел на микроскопической вывеске нужную надпись, обрызгал зеленой краской прилегающие газоны, бережно отнес новый макет к столу и приклеил на место. Туда, где еще недавно красовалась фабрика насосов и клапанов.

Под потолочной лампой новое здание, все еще влажное, глянцевитое, засверкало сверху донизу.

«ВУДЛЕНДСКИЙ МОРТУАРИЙ»

Гаскелл удовлетворенно потер руки. Подобного удовлетворения он не испытывал очень, очень давно. «Насосов и Клапанов» больше нет. Он уничтожил фабрику. Отправил ее в небытие. Избавил от нее городок. Вот он, все тот же Вудленд, только без «Насосов и Клапанов». С мортуарием вместо фабрики Ларсона.

Глаза Гаскелла засверкали огнем, губы безудержно задрожали. Эмоции перехлестывали через край. Он избавился, избавился от этой ежедневной каторги! В одну секунду. С поразительной простотой. Легким движением руки.

Странно… как же он раньше до этого не додумался?

* * *

– С Верном что-то неладно, – озабоченно заговорила Мэдж Гаскелл, отхлебнув из высокого бокала глоток холодного, точно лед, пива. – Странности я за ним замечала давно, но вчера, когда он вернулся с работы, это… особенно бросалось в глаза.

Доктор Пол Тайлер рассеянно хмыкнул.

– Типичный невротик. Комплекс неполноценности. Аутизация, интроверсия…

– Но с ним же все хуже и хуже! Эта железная дорога… эти, чтоб им провалиться, игрушечные поезда… Господи, Пол! Представляешь, у него же внизу, в подвале, сооружен целый город! Весь наш городок!

– Вот как? – заинтересовался Тайлер. – Надо же! Об этом я даже не подозревал.

– Он возится с этой железной дорогой, сколько я его знаю. Начал еще мальчишкой. Уму непостижимо: взрослый человек, а забавляется с игрушечными поездами! Это же… просто стыд! Каждый вечер, каждый вечер одно и то же!

– Интересно, – протянул Тайлер, почесав подбородок. – То есть эта игра для него – неизменный, обязательный пункт распорядка дня?

– Именно. Каждый вечер… Вчера не пожелал даже ужинать. Явился домой – и прямиком в подвал.

Гладко выбритое, ухоженное лицо Пола Тайлера помрачнело, брови съехались к переносице. Сидевшая напротив Мэдж лениво поднесла к губам бокал с пивом. Был третий час пополудни. День выдался солнечным, теплым. В уютной, с любовью обставленной гостиной царили тишь и покой. Вдруг Тайлер вскочил на ноги.

– Давай-ка посмотрим на них. На эти модели. Я и не думал, что дело зашло настолько далеко.

– Тебе правда интересно? – Отогнув рукав мягкой, свободной пижамы зеленого шелка, Мэдж бросила взгляд на часы, отодвинула от себя бокал с пивом и тоже вскочила на ноги. – Ладно, с работы он возвращается не раньше пяти. Время есть.

– Прекрасно. Идем.

Подхватив Мэдж под локоть, Тайлер увлек ее за собой. Охваченные странным волнением, оба поспешили на кухню, к подвальной двери, и спустились вниз. Мэдж щелкнула выключателем. Нервно хихикая, точно детишки, затеявшие какое-то озорство, они подошли к огромному столу из листа фанеры.

– Видал? – сказала Мэдж, крепко стиснув плечо Тайлера. – Вот, полюбуйся. Сколько лет он на это убил! Всю жизнь трудился.

Тайлер ошеломленно кивнул.

– Да уж, – в благоговейном восторге прошептал он. – Такого мне видеть еще не приходилось. Подробностей сколько… вот это мастерство!

– Что-что, а мастерить Верн умеет, – подтвердила Мэдж, кивнув в сторону верстака. – Одних инструментов вон сколько накупил.

Тайлер неторопливо обошел громаду стола кругом, сощурился, склонился к его середине.

– Потрясающе! Каждое здание… весь городок – как на ладони! Глянь, вон и мое жилище! – воскликнул он, указав на роскошный жилой дом в паре кварталов от резиденции Гаскеллов.

– По-моему, с ним все ясно, – проворчала Мэдж. – Подумать только: взрослый, в годах уже человек каждый божий день спускается сюда, с моделями паровозов играет!

– Власть, – пояснил Тайлер, легонько толкнув вперед один из локомотивов. – Вот почему подобные игры так привлекают мальчишек. Паровозы – штуки громадные. Большие, шумные. Секс-символы хоть куда. Представь: видит мальчишка поезд, несущийся мимо по рельсам. Огромный, безжалостный, страшный. Видит. Пугается. А после получает в подарок игрушечный паровоз. Такую же модель, как эти. Управляет им. Запускает, останавливает. Притормаживает, прибавляет ход. Распоряжается паровозом как пожелает, а паровоз откликается на любую его команду.

Мэдж передернуло.

– Холодно здесь… Идем наверх, в тепло.

– Однако со временем мальчишка взрослеет, растет, набирается сил. Модели-символы ему больше ни к чему. Теперь он в состоянии управлять настоящим поездом. Властвовать над реальным миром, не довольствуясь его суррогатами, – продолжал Тайлер, покачав головой, и вновь сдвинул брови. – Люди взрослые заходят так далеко крайне редко… Стоп, а это что? Мортуария на Стейт-стрит я не помню.

– Мортуария?

– И вот этого зоомагазинчика, «Штейбен. Все для животных», по соседству с радиомастерской я тоже не припоминаю. Нет там никаких зоомагазинов. Там же… – Замявшись, Тайлер яростно почесал в затылке. – Не помнишь, что у нас здесь, возле ремонта радиоаппаратуры?

– «Парижские меха», – подсказала Мэдж и, вновь передернувшись, прижала руки к груди. – Бр-р-р! Идем же, Пол! Идем наверх, пока я совсем не окоченела!

– О’кей, неженка!

Рассмеявшись, Тайлер направился к лестнице, однако тут же снова наморщил лоб.

– Ничего не пойму. Штейбен… «Все для животных»… В жизни о таком не слыхал, а ведь макет исключительно точен. Должно быть, Верн изучил городок наизусть, до мелочей. Откуда же взялся этот несуществующий магазин? – забормотал он, нащупывая выключатель. – И мортуарий… что же у нас на том месте? Разве не…

– Пол, прекрати, – оборвала его Мэдж, торопливо протиснувшись мимо и устремившись в тепло гостиной. – Мне и его чудачеств хватает. Мужчины до старости – что дети малые!

Однако Тайлер, целиком поглощенный раздумьями, не ответил ни слова. От его вкрадчивой, учтивой самоуверенности не осталось даже следа. С первого взгляда было ясно: он потрясен и не на шутку встревожен.

Мэдж опустила жалюзи. Гостиная погрузилась в янтарный полумрак. Плюхнувшись на диван, Мэдж увлекла за собой и Тайлера.

– Очнись. Очнись сейчас же, – велела она. – Ни разу еще за тобой подобного не замечала.

Изящные руки Мэдж обвили шею Тайлера, губы едва не коснулись уха.

– Знала бы, что ты так на его счет разволнуешься, на порог не пустила бы.

– Зачем же приглашала? – рассеянно хмыкнул Тайлер.

Объятия Мэдж сомкнулись еще крепче. Шурша шелком пижамы, она придвинулась ближе.

– Глупенький, – прошептала она.

* * *

Огромный, рыжеволосый Джим Ларсон в изумлении разинул рот.

– Как это? Что на тебя вдруг нашло?

– Я ухожу. Увольняюсь, – ответил Гаскелл, вываливая в портфель содержимое ящиков рабочего стола. – Чек пришлешь почтой на домашний адрес.

– Но…

– Дай пройти.

Миновав Ларсона, он направился к выходу. Ларсон, не веря ушам и глазам, замер на месте. Лицо Гаскелла словно окаменело, взгляд сделался стеклянным, решительным, а ведь прежде Ларсон ни разу не замечал за ним ничего подобного.

– Ты… это… с тобой все в порядке? – пролепетал он.

– В полном.

Распахнув парадную дверь, Гаскелл вышел наружу и звучно захлопнул ее за собой.

– Уж с кем с кем, а со мной все в полном порядке, можешь не сомневаться, – проворчал он себе под нос.

Поджав губы, Гаскелл устремился вперед, сквозь толпы домохозяек, отправившихся по магазинам.

– Можешь не сомневаться, дьявол тебя побери, – бормотал он на ходу.

– Приятель, гляди, куда прешь, – угрожающе рыкнул встречный чернорабочий, которого Гаскелл невольно пихнул в бок.

– Извините.

Крепко прижав локтем к боку портфель, Гаскелл ускорил шаг, а на гребне холма остановился перевести дух. «Насосы и Клапаны» Ларсона остались далеко позади. Вспомнив о фабрике, Гаскелл резко, визгливо захохотал. Двадцать лет… двадцать лет каторги – и вот ей в одну секунду конец! Все! Никаких больше Ларсонов. Никакой монотонной, тупой пахоты с утра до вечера, без повышений, без перспектив. Только рутина и скука месяц за месяцем. Но теперь всему этому конец. С сегодняшнего дня для него начинается новая, совсем новая жизнь!

Отдышавшись, Гаскелл поспешил дальше. Солнце клонилось к закату. Мимо, обгоняя его, проносились машины: зажиточные коммерсанты возвращались с работы домой. Завтра все они гурьбой устремятся обратно. Все… но не он. С него хватит.

С этими мыслями он свернул на свою улицу. Впереди возвышался особняк Эда Тилдона – огромное, величественное строение из стекла и бетона. К ограде, как всегда, подбежал облаять его пес Тилдонов. Гаскелл ускорил шаг. Пес Тилдонов… Гаскелл вновь буйно захохотал.

– Пшел прочь! – прикрикнул он на пса.

Добравшись до дому, он энергично, перемахивая разом по две ступеньки, взбежал на парадное крыльцо, рывком распахнул дверь. В полутемной гостиной царила тишина. Вдруг в тишине завозились, зашуршали. С дивана, поспешно отпрянув друг от друга, вскочили двое…

– Верн?! – ахнула Мэдж. – Почему ты вернулся так рано?

Верн Гаскелл, отшвырнув в угол портфель, бросил на кресло пальто и шляпу. Изрядно обрюзгшее, сплошь в ранних морщинах, его лицо исказилось от избытка чувств.

– Да что же это? – взволнованно залепетала Мэдж и, оправляя шелковую пижаму, поспешила к нему. – Что-то случилось? Я не ждала тебя так… – Осекшись, она слегка порозовела. – То есть я…

Пол Тайлер с нарочитым спокойствием подошел ближе.

– Привет, Верн, – слегка смущенно пробормотал он. – Заглянул по пути, на минутку, вернуть твоей жене книгу.

– Добрый день.

Небрежно кивнув ему, Гаскелл отвернулся от обоих и направился к двери в подвал.

– Я внизу, – бросил он на ходу.

– Но, Верн, – запротестовала Мэдж, – ты хоть объясни, что случилось!

Верн на секунду приостановился у порога.

– Я уволился.

– Э-э… что?!

– Уволился я, говорю. С Ларсоном покончено. Покончено навсегда.

Подвальная дверь с грохотом захлопнулась за его спиной.

– Господи милосердный! – истерически взвизгнула Мэдж, вцепившись в плечо Тайлера. – Он совсем с ума спятил!

Спустившись в подвал, Верн Гаскелл в нетерпении хлопнул ладонью по выключателю, надел фуражку машиниста и придвинул к огромному фанерному столу табурет.

Так, что далее?

Моррис. «Мебель для дома». Огромный, стильный мебельный магазин, где продавцы вечно смотрели на Гаскелла свысока и разговаривали через губу.

Гаскелл злорадно потер руки. Все. Хватит. Никаких больше заносчивых сопляков, картинно задирающих брови, стоит ему войти в зал. Никаких набриолиненных проборов, никаких «бабочек», никаких носовых платочков в нагрудном кармане.

Отодрав от фанеры макет «Мебели для дома от Морриса», он разобрал его на детали. Работал он лихорадочно, в отчаянной спешке. К чему попусту тратить время, если уж взялся за дело всерьез? Вскоре Гаскелл уже приклеивал на освобожденное место два новых крохотных здания. Здесь будет «Ритц. Чистка обуви». А здесь – «Кегельбан Пита».

В восторге от собственной выдумки он залился смехом. Вполне подходящая замена для роскошного, дорогого мебельного магазина! Ателье чистильщика обуви и кегельбан. Большего магазин не заслуживал.

Отделение Калифорнийского Банка. Этот банк Гаскелл терпеть не мог с юности: как-то раз там ему отказали в ссуде. Банк отправился следом за мебельным магазином.

Особняк Эда Тилдона. Эда Тилдона с его растреклятым псом. Однажды вечером этот пес здорово тяпнул Гаскелла за лодыжку. Он без раздумий сорвал с насиженного места копию особняка. Голова шла кругом. Теперь он все может, все!

«Электроприборы Гаррисона». Там ему продали нерабочий приемник. Долой «Электроприборы Гаррисона»!

«Джо. Сигары, сигареты, табак». В мае 1949-го Джо подсунул Гаскеллу фальшивый, свинцовый квортер. Долой Джо!

Чернильная фабрика. Запах чернил Гаскелл на дух не выносил. Пусть ее место займет хлебопекарня. Хлеб печь он обожает. Долой чернильную фабрику!

Элм-стрит с наступлением вечера слишком темна. Пару раз он там спотыкался и чуть нос не разбил. Еще полдюжины уличных фонарей вовсе не помешают.

А вот на Хай-стрит явно маловато баров, зато ювелирных магазинов, дорогих шляпных и меховых ателье и магазинов модных дамских нарядов – хоть отбавляй. Сейчас он это исправит. Сорвав со стола целую горсть крохотных домиков, Гаскелл отнес магазинчики к верстаку.

Дверь в подвал медленно приоткрылась. В щели показалось лицо перепуганной, побледневшей от страха Мэдж.

– Верн?..

– Чего тебе? – раздраженно откликнулся Гаскелл, даже не взглянув на жену.

Мэдж робко спустилась вниз. За ней в подвал спустился и доктор Тайлер – лощеный, вкрадчивый, в солидном сером костюме.

– Верн… все в порядке?

– Разумеется.

– Ты… ты правда с работы уволился?

Гаскелл кивнул и, по-прежнему не обращая внимания ни на жену, ни на доктора Тайлера, принялся разбирать здание чернильной фабрики.

– Но почему?

– Времени нет, – в нетерпении буркнул Гаскелл.

На лице доктора Тайлера отразилась тревога.

– Прости… я не ослышался? Ты так занят, что у тебя больше нет времени на работу?

– Именно.

– Чем же ты настолько занят? – В голосе Тайлера зазвучали визгливые нотки, все его тело затряслось нервной дрожью. – Работой здесь, над этим своим городком? Переделками?

– Отстань, – буркнул Гаскелл.

За разговором он сноровисто собирал симпатичное, небольшое здание «Хлебопекарни Лангендорфа». Завершив сборку, он полюбовался макетом, взялся за аэрограф, покрыл стены ровным слоем белой краски, к парадным дверям проложил посыпанную щебнем дорожку из серых опилок, по бокам от нее наклеил два ряда кустов, отложил хлебопекарню в сторонку и принялся за парк. Просторный зеленый парк. Парк Вудленду необходим настоятельно, а вот без отеля «Стейт-стрит» городок обойдется вполне.

Тайлер увлек Мэдж за собой и оттащил ее от стола в дальний угол подвала.

– Боже правый, – выдохнул он, кое-как выдернув сигарету из пачки.

Сигарета, выпав из его трясущихся пальцев, откатилась прочь. Тайлер, поморщившись, полез за другой.

– Видишь? Видишь, чем он занят?

Мэдж в недоумении покачала головой.

– Что все это значит? Ума не приложу, какой в него…

– Сколько лет он трудился над этой игрушкой? Всю свою жизнь, так?

– Да, всю свою жизнь, – побледнев как мел, закивала она.

Тайлер нервно дернул щекой.

– Боже мой, Мэдж, да этого более чем достаточно, чтоб повредиться умом! Просто не верится… Надо что-то делать. Что-то предпринимать.

– Да что происходит-то? – застонала она. – Что с ним?

На лице Тайлера застыла гримаса крайнего изумления.

– Эта забава затягивает его все глубже и глубже. Все быстрее и быстрее. Еще немного, и он уйдет в нее полностью.

– Но он каждый день по вечерам здесь торчит, – неуверенно возразила Мэдж. – Ничего нового. Все время только и смотрит, как бы сюда сбежать поскорей.

– Вот-вот… сбежать…

Передернувшись, Тайлер сжал кулаки, собрался с мыслями и вновь подошел к Верну Гаскеллу.

– Чего тебе? – проворчал Гаскелл, заметив его.

Тайлер облизнул губы.

– Ты что-то сюда добавляешь, так? Новые здания…

Гаскелл кивнул.

Тайлер коснулся трясущимся пальцем крыши крохотной хлебопекарни.

– Что это? Хлебопекарня? Но куда она встанет?

Сощурившись, он обошел городок на столе кругом и вновь развернулся к Гаскеллу.

– Лично я никаких хлебопекарен в Вудленде не припоминаю. Ты, часом, не улучшаешь ли наш городок? Не наводишь в нем порядок по собственному разумению?

– Убирайтесь к дьяволу. Оба, – со зловещим спокойствием в голосе велел Гаскелл. – Оба!

– Верн! – пискнула Мэдж.

– У меня еще уйма дел. Часам к одиннадцати можешь принести сандвичей. Надеюсь, до утра все закончу.

– Закончишь? – переспросил Тайлер.

– Закончу, – повторил Гаскелл и вновь с головой погрузился в работу.

Тайлер, подхватив Мэдж под локоть, поволок ее к лестнице.

– Идем. Идем отсюда, скорее.

Устремившись вперед, он поднялся наверх первым.

– Скорее!

Как только Мэдж поднялась в кухню, Тайлер плотно затворил за обоими дверь.

Мэдж, истерически всхлипнув, промокнула глаза платком.

– Он спятил, Пол! Совсем спятил! Что же нам делать?

– Помолчи. Мне нужно подумать.

Задумчиво сдвинув брови, окаменев лицом, Тайлер зашагал из угла в угол.

– При таких-то темпах, – заговорил он, – ждать осталось недолго. Очевидно, где-нибудь среди ночи он и…

– Что «и»? Чего ждать?!

– Его окончательного ухода. Туда. В свой суррогатный мир. В усовершенствованный игрушечный мир, с которым он что захочет, то и сотворит. Где может от всех вокруг спрятаться.

– И что же нам с этим делать?

– Делать? – блекло улыбнулся Тайлер. – А хочется ли нам с этим что-либо делать?

Мэдж ахнула.

– Но нельзя же просто…

– Возможно, это решит нашу с тобой проблему. Возможно, именно этого мы и ждали, – возразил Тайлер, не сводя с миссис Гаскелл задумчивого взгляда. – Возможно, это как раз то, что нам нужно.

* * *

Далеко за полночь, часов около двух, Гаскелл начал приводить городок в окончательный вид. Устал, разумеется, здорово, но сна – ни в одном глазу. Работа спорилась, близилась к завершению с каждой минутой, и результат обещал оказаться безукоризненным.

На минутку отвлекшись от дела, Гаскелл окинул взглядом собственные свершения. Что и говорить, городок изменился до неузнаваемости. Часов около десяти он взялся за основные структурные изменения, за перепланировку улиц, а попутно удалил большинство общественных зданий – почти весь городской административный центр и деловые кварталы, вольготно раскинувшиеся вокруг него.

Место всего этого заняла новая мэрия, новый полицейский участок и необъятный парк с ненавязчивым непрямым освещением. Район трущоб – старые, обветшавшие магазинчики и дома, растрескавшиеся мостовые – тоже исчез без следа. Улицы сделались шире, просторнее, куда светлее прежних. Новые домики засияли чистотой. Обшарпанные лавчонки сменились современными магазинами, на вид вполне привлекательными, но без претенциозного шика.

От рекламных щитов не осталось и памяти. Следом за ними отправилась в небытие большая часть бензоколонок. Необъятная промзона исчезла тоже. На ее месте раскинулись склоны пологих холмов, поросших свежей травой и деревьями.

Не избежал перемен и богатый район. Из множества роскошных особняков уцелели считаные единицы – дома семейств, которым Гаскелл симпатизировал. Остальные, снесенные до основания, превратились в стандартные жилища на две спальни, одноэтажные, с единственным гаражом при каждом.

Здание мэрии, прежде затейливая, помпезная постройка в стиле рококо, сменилось невысоким, простым сооружением наподобие Парфенона, по мнению Гаскелла, величайшего из шедевров мировой архитектуры.

Еще в городке имелось около дюжины человек, некогда нанесших Гаскеллу особую, незабываемую обиду. Их дома он изменил самым кардинальным образом. Переселил их в здания военных времен, по шесть квартир в каждом, на дальнем краю городка. Там, куда ветер с залива несет жуткую вонь топких илистых отмелей.

Что же до Джима Ларсона, от его дома не осталось даже следа. Ларсона Гаскелл вычеркнул из жизни вообще. В новом, почти завершенном Вудленде места для него не нашлось.

В новом… почти завершенном…

Гаскелл окинул свой труд пристальным взглядом. Все нужные изменения следовало внести сейчас, никак не позже. В эту самую ночь, в ночь творения. Позже то, что завершено, будет уже не изменить. Обо всем, что упустишь сегодня, придется забыть навсегда.

Новый Вудленд выглядел просто на славу. Чистенько, аккуратно, а главное, скромно. Богатый район лишился показного, бьющего в глаза шика, бедный вполне благоустроен. Кричащие рекламы, вывески, витрины все до единой убраны либо заменены. Границы деловых кварталов изрядно сузились. Место заводов и фабрик заняли парки, зеленые холмы и луга. Административный центр просто великолепен.

Поразмыслив, Гаскелл добавил пару игровых площадок для малышей. Громаду кинотеатра «Аптаун» со сверкающей неоном рекламой заменил кинотеатром поменьше, а еще, малость подумав, убрал бо2льшую часть возведенных в самом начале баров. Новый Вудленд станет оплотом нравственности и добродетели. Образцом нравственности и добродетели. Несколько баров, никаких бильярдных и, разумеется, никаких кварталов красных фонарей. Для всевозможных нежелательных лиц уже готова превосходная тюрьма, оборудованная по последнему слову пенитенциарной техники.

Самой сложной деталью оказалась микроскопическая табличка на двери, ведущей в главную канцелярию, в сердце мэрии. Эту работу он приберег напоследок, и теперь, с поразительной аккуратностью, самой тоненькой кистью вывел на табличке слова:

МЭР ВУДЛЕНДА ВЕРНОН Р. ГАСКЕЛЛ

Ну вот, можно сказать, и все. Остались сущие пустяки, пара последних штришков. Новенький «Кадиллак» Эдвардсов заменить на «Плимут» тридцать девятого года. В центральном районе добавить деревьев. И еще одно отделение пожарной охраны. Убрать с глаз долой еще один модный магазин. Да, и такси ему никогда не нравились…

Повинуясь внезапной прихоти, Гаскелл убрал и стоянку такси и удовлетворенно потер руки. Что еще? Неужто все? Неужели все в полном порядке? Еще разок повнимательней приглядеться к каждому из районов… Что же он мог упустить?

Средняя школа! Убрав и среднюю школу, Гаскелл заменил ее двумя школами поменьше, по одной на каждую сторону городка. Еще одна больница тоже не помешает.

Последние штрихи заняли около получаса. К этому времени Гаскелл не на шутку устал. Пальцы утратили ловкость, задрожали, лоб покрылся испариной. Еще что-нибудь?

Утомленный, он опустился на табурет – отдохнуть, поразмыслить.

Нет, все. Все готово. Труд завершен. В сердце закипела буйная радость, из горла вырвался наружу торжествующий крик. Работе конец.

– Готово! – заорал во весь голос Верн Гаскелл.

Пошатнувшись, он поднялся на ноги, сомкнул веки, вытянул дрожащие руки вперед и на ощупь, сгорая от нетерпения, двинулся к столу из фанерного щита. Навстречу своей мечте. Обрюзгшее с возрастом, изборожденное преждевременными морщинами лицо его озарилось небывалым восторгом.

Гулкое эхо его крика, раскатившегося по всему дому волнами, точно далекий гром, услышали и наверху. Мэдж в ужасе съежилась.

– Что это?

Тайлер прислушался. Из подвала донеслись шаги. Шаги Гаскелла. Нахмурившись, Тайлер дотянулся до пепельницы и загасил сигарету.

– Вот, видимо, и конец. Даже быстрее, чем я думал.

– Конец? По-твоему, он…

Тайлер энергично вскочил на ноги.

– Да, Мэдж. Он ушел. Ушел в собственный, другой мир. Ушел, и мы наконец-то свободны.

Мэдж ухватила его за плечо.

– Но так ведь, наверное, нельзя. Это же просто ужас! Наверное, надо бы… надо бы что-то сделать? Вытащить его из… из… назад вытянуть?

Тайлер нервно, отрывисто рассмеялся.

– Назад? Теперь уже вряд ли получится. Даже при желании. Поздно. Идем! – позвал он, поспешив к двери в подвал.

Охваченная дрожью, Мэдж неохотно последовала за ним.

– Ужас какой… Зря мы все это затеяли. Зря решили ему не мешать.

Тайлер приостановился у двери.

– Ужас? Да ведь там, где он сейчас, ему куда лучше! И тебе здесь, без него, куда лучше прежнего. А вернись все на круги своя, кому станет лучше? То-то и оно: никому.

С этими словами, он распахнул подвальную дверь. Мэдж послушно двинулась следом, и оба не без опаски спустились вниз, в безмолвный, темный подвал. Навстречу дохнуло прохладой и сыростью легкого предутреннего тумана.

Подвал оказался пуст.

От облегчения у Тайлера на миг помутилось в глазах.

– Да. Его нет. Все о’кей. Все, как мы и рассчитывали.

– И все же я никак в толк не возьму, – растерянно повторила Мэдж. – Куда он мог деться? Куда ушел?

«Бьюик» Тайлера, урча двигателем, несся по темным, безлюдным улицам.

– Известно куда, – откликнулся Тайлер, с визгом покрышек, на двух колесах миновав поворот. – Я же сказал: в свой собственный суррогатный мирок. Дальше все относительно просто. Оформишь кое-какие бумаги, и, считай, дело сделано.

Ночь выдалась студеной и хмурой. Кроме редких уличных фонарей, нигде вокруг не было видно ни огонька. Вдали печально, зловеще загудел паровоз. За окнами по обе стороны от машины мелькали шеренги безмолвных домов. Побледневшая от ужаса, до глубины души потрясенная пережитым, Мэдж робко, дрожа под теплым пальто, жалась к пассажирской дверце.

– Куда мы едем? – спросила она.

– В полицейский участок.

– Зачем?

– Как «зачем»? Сообщить о его исчезновении. Поставить власти в известность. Конечно, прежде чем его официально признают умершим, придется еще подождать – лет пять, а может, и больше, но…

Дотянувшись до Мэдж, Тайлер обнял ее, ненадолго привлек к себе.

– Но ничего. Думаю, это мы с тобой как-нибудь переживем.

– А что, если… что, если его найдут?

Тайлер с досадой покачал головой. По правде сказать, ему тоже было не по себе.

– Неужели ты до сих пор ничего не поняла? Никогда его не найдут: его больше не существует! По крайней мере, здесь, в нашем мире. Сейчас он – там, в мире собственном, и ты этот мир видела своими глазами. Макет. Игрушечный городок на столе. Суррогатный Вудленд, переделанный по его вкусу.

– И он… правда там?

– Этому городку он отдал всю жизнь. Возводил его. Воплощал в реальность. Породил на свет… а после ушел туда сам. Этого-то он и хотел. Ради этого и трудился. Не просто мечтал сбежать в иной, лучший, мир, а действительно создал его, выстроил во всех подробностях, до мелочей. Выстроил, и вот – ушел из нашего мира туда. Из нашей жизни в свою.

Тут и Мэдж наконец-то начала кое-что понимать.

– Значит, он действительно не просто исчез, а ушел в собственный суррогатный мирок? Это ты и назвал «окончательным уходом»? Именно это и имел в виду?

– Да. Я сам не сразу осознал, что происходит. Понимаешь, реальность конструируем, придаем ей очертания, творим ее мы сами. Точнее, наш разум. У всех нас реальность общая. Общее ее видение. Однако Гаскелл отверг нашу реальность и сотворил собственную, а способностями к этому обладал уникальными, намного превосходящими средние. Всю жизнь посвятил ей, вложил в нее все мастерство. Построил, и вот… теперь он там.

Призадумавшись, Тайлер наморщил лоб, крепко стиснул руль автомобиля и поддал газу. «Бьюик» со свистом мчался по темным улицам, сквозь неподвижный, безмолвный мрак, окутавший городок.

– Одного только не понимаю, – выдержав паузу, признался он. – Одного никак в толк не возьму.

– Чего же?

– Макет… макет ведь тоже исчез. Я полагал, что Гаскелл просто… уменьшится. Сольется с ним. Однако игрушечный городок тоже куда-то пропал. С чего бы? Ладно, не так уж это важно.

Пожав плечами, Тайлер сощурился и подался вперед.

– Ага, приехали. Вот и Элм-стрит.

И тут Мэдж пронзительно взвизгнула.

– Смотри!

Справа от машины показалось небольшое опрятное здание с вывеской над парадным входом. Странно, но, несмотря на темноту, вывеску оба смогли прочесть без труда.

«ВУДЛЕНДСКИЙ МОРТУАРИЙ»

Мэдж в ужасе всхлипнула. Оцепеневший, не чувствуя в руках руля, Тайлер машинально прибавил газу, и автомобиль с ревом помчался дальше. Перед тем как машина замедлила ход возле мэрии, за окном промелькнула еще одна вывеска:

«ШТЕЙБЕН. ВСЕ ДЛЯ ЖИВОТНЫХ»

Озаренное ненавязчивой, мягкой подсветкой, здание мэрии оказалось невысокой, скромной на вид постройкой ослепительной белизны, наподобие мраморных древнегреческих храмов.

Тайлер, прижавшись к обочине, затормозил, выключил двигатель, внезапно взвизгнул и вновь повернул в замке ключ зажигания… но было поздно.

Два черных, глянцевито блестящих полицейских автомобиля, бесшумно остановившихся рядом, взяли машину Тайлера в клещи с обеих сторон. Распахнув дверцы, четверо строгих копов вышли из автомобилей и мрачно, деловито направились к «Бьюику».

Сувенир

– Снижаемся, сэр, – сообщил робот-пилот.

Вздрогнув от неожиданности, Роджерс вскинул голову, напрягся, поправил блок ретранслятора во внутреннем кармане пиджака. Сферический, словно мыльный пузырь, корабль ухнул вниз и быстро, безмолвно помчался к поверхности планеты.

Сердце в груди так и замерло. Вот он… вот он, Мир Уильямсона! Легендарная, загадочная планета, обнаруженная спустя триста лет, и, разумеется, чисто случайно. Отыскать эту зеленую с голубым планету, Святой Грааль всей Галактики, посчастливилось одной из обычных, рутинных картографических экспедиций. Чудеса, да и только!

Три века тому назад Фрэнк Уильямсон первым из терран разработал двигатель, пригодный для дальнего космоса, первым ушел во вселенную, за пределы Солнечной системы, но назад не вернулся. Ни его самого, ни его мира с основанной им колонией, отыскать так и не удалось. Исчезновение Уильямсона породило множество слухов, догадок, гипотез, легенд, однако ни одно из предположений не оправдалось. Все следы вели в никуда.

– Запрашиваю разрешение на посадку.

С этими словами робот-пилот прибавил громкость динамика посреди пульта управления и щелкнул клавишей, переходя на прием.

– Площадка готова, – зазвучал из динамика негромкий, потусторонний голос снизу. – Помните: принцип работы вашего двигателя нам неизвестен. Уточните длину пробега. Аварийные тормозные барьеры подняты.

Услышав, как пилот отвечает, что пробега для погашения скорости кораблю не потребуется, Роджерс улыбнулся. Нет, их корабль мягко опустится на любой пятачок. Тормозные барьеры можно опустить, ничего не боясь.

Три сотни лет! Да, поиски Мира Уильямсона затянулись надолго… Многие авторитетнейшие специалисты махнули на него рукой. Некоторые утверждали, будто Уильямсон вовсе нигде не приземлился, а погиб в космосе, а Мира Уильямсона попросту не существует. Еще бы: где же искать, если в руках – ни единой зацепки? Если Фрэнк Уильямсон с тремя семействами исчез в безднах космоса как не бывало, и больше о них никто ничего не слышал?

Целых три века. Вплоть до сегодняшнего дня…

* * *

На летном поле Роджерса встретил стройный, рыжеволосый молодой человек в живописном наряде из яркой, красочной ткани.

– Вы из Общегалактического Ретрансляционного Центра? – спросил он.

– Так и есть, – хрипло ответил тот. – Я – Эдвард Роджерс из Общегалактического Ретрансляционного Центра.

Молодой человек протянул ему руку, и Роджерс неловко ответил на рукопожатие.

– А я – Уильямсон, – представился молодой человек. – Джин Уильямсон.

Казалось, это имя отдалось в ушах раскатом грома.

– То есть…

Молодой человек, загадочно улыбнувшись, кивнул.

– Да. Я его прапрапраправнук. Кстати, могила прадеда здесь, неподалеку. Если угодно, можем ее навестить.

– Знаете, я ведь, наверное, не слишком удивился бы встретить здесь его самого. Он же… он же для нас – некто сродни божеству. Первый из людей, вырвавшийся за пределы Солнечной системы!

– Для нас он тоже значит немало, – кивнул молодой человек, махнув рукой в сторону города, начинавшегося за границей летного поля. – Он привел нас сюда. Долгое время искали они пригодную для жизни планету, и эта, десятая в нашей системе, оказалась вполне подходящей.

У Роджерса загорелись глаза. Мир Уильямсона… здесь, у него под ногами! Топая как можно громче, словно пробуя легенду на прочность, он, сопровождаемый Уильямсоном-младшим, двинулся вниз по пандусу, ведущему за пределы летного поля. Сколько людей в Галактике мечтают уверенным шагом сойти с борта приземлившегося корабля на землю этой планеты, бок о бок с юным потомком самого Фреда Уильямсона!..

– Пожалуй, теперь всем до единого захочется прилететь к нам, – с негромким нервным смешком сказал Уильямсон-младший, словно прочитав его мысли. – Разбрасывать всюду мусор, рвать цветы, непременно увезти на память горсть земли. Надеюсь, Ретрансляционный Центр призовет их к порядку.

– Непременно, – заверил его Роджерс… и, сойдя с пандуса, замер на месте как вкопанный.

Вот это – город? Столица?

Подобного он вовсе не ожидал.

– Что с вами? – с едва уловимой насмешкой спросил Джин Уильямсон.

Да, разумеется, Мир Уильямсона был долгое время отрезан от всего человечества, существовал в изоляции, а стало быть, удивляться тут нечему. Чудо уже, что потомки первооткрывателя живут не в пещерах, питаясь сырым мясом. Однако Уильямсон три сотни лет служил всей Галактике символом прогресса. Развития! Слыл человеком, на целую голову опередившим всех остальных людей!

Конечно, со времен Уильямсона наука не стояла на месте. За три сотни лет его космический двигатель превратился в диковинку, в примитивный памятник старины. Однако сама концепция нисколько не изменилась, и Уильямсон оставался пионером, изобретателем, открывшим человечеству путь к просторам Галактики, до сих пор.

Тем не менее столица Мира Уильямсона оказалась всего лишь деревней из нескольких дюжин домов, горстки общественных зданий да немногочисленных заводских построек по периметру. Сразу же за ее окраинами, насколько хватало глаз, зеленели поля, возвышались холмы, тянулись вдаль просторные прерии. По узким улочкам неторопливо, с ленцой, катили простенькие наземные автомобили, а большинство горожан вовсе ходили пешком. Весь городок казался немыслимым анахронизмом, извлеченным кем-то из недр давнего-давнего прошлого.

– Видите ли, я с детства рос в единой общегалактической культурной среде, – пояснил Роджерс. – Благодаря Ретрансляционному Центру технологический и идеологический уровень всей Галактики одинаков, и к столь радикально иной социальной среде приспособиться нелегко. Вы так долго прожили в изоляции, что…

– В изоляции? – с недоумением в голосе переспросил Уильямсон.

– Отрезанными от Ретрансляционного Центра. И вам поневоле пришлось развиваться без его помощи.

Перед обоими, неторопливо свернув к обочине, остановился наземный автомобиль. Дверцы машины водитель открыл вручную.

– Но ничего, – заверил Роджерс. – Помня о данных факторах, я в скором времени приспособлюсь.

– Вынужден вас поправить, – возразил Уильямсон, усаживаясь в кабину и жестом пригласив Роджерса сесть рядом. – Мы получаем координационные указания от вашего Ретрансляционного Центра вот уже более века.

Роджерс озадаченно поднял брови.

– Как же так? То есть вы давным-давно подключены к ретрансляционной сети, однако даже не попытались…

– Указания мы получаем, – повторил Джин Уильямсон, – но наши граждане ими практически не интересуются.

Наземный автомобиль покатил по шоссе, огибая подножие громадного ярко-рыжего холма. Вскоре крыши столицы, слегка поблескивавшие в лучах местного солнца, остались далеко позади. По бокам от шоссе замелькали кусты и высокие травы, слева начался отвесный обрыв, высоченная стена из темно-красного песчаника – неровного, шероховатого, словно его никогда не касалась рука человека.

– Приятный вечер, – заметил Уильямсон.

Не на шутку встревоженный, Роджерс согласно кивнул.

Уильямсон опустил ветровое стекло. Вместе со свежим, прохладным воздухом в кабину внесло с полдюжины насекомых вроде москитов. Вдали показалась крохотная фигурка – крестьянин, пашущий поле, деловито подхлестывая огромного, могучего зверя, запряженного в плуг.

– Долго нам еще ехать? – спросил Роджерс.

– Скоро будем на месте. Мы большей частью живем подальше от городов. На воле, уединенными самодостаточными хозяйствами, устроенными на манер средневековых поместий.

– И, следовательно, довольствуетесь только самым необходимым. Рудиментарным уровнем жизни. Сколько в таком хозяйстве людей?

– Взрослых мужчин и женщин – около сотни.

– Но ведь сотне человек не управиться с чем-либо сложнее ткачества, крашения тканей, выделки кож и, может быть, грубой бумаги!

– Почему же, у нас имеются особые промышленные хозяйства, мануфактурные производства. Вот этот автомобиль – превосходный пример выпускаемой ими продукции. Есть у нас и связь, и водопроводы с канализацией, и медицинские учреждения. В технологическом развитии мы нисколько не уступаем Терре.

– Да, Терре двадцать первого века, – возразил Роджерс. – Но с тех пор прошло уже три сотни лет. Таким образом, вы целенаправленно держитесь на архаичном культурном уровне, несмотря на координационные указания Ретрансляционного Центра. Это же… просто нелепо.

– Возможно, нам это по душе.

– Однако вы не вольны отвергать высшие стадии развития ради сохранения низших. Развитие каждой культуры должно идти в ногу с общей тенденцией. Единообразие развития обеспечивает Ретрансляционный Центр, интегрирующий в сообщество приемлемые новшества и отвергающий неприемлемые.

Впереди показалась ферма, «поместье» Джина Уильямсона. Состояло оно примерно из полдюжины незатейливых зданий, сбившихся в кучку на дне долины поодаль от шоссе, в окружении полей и пастбищ. Свернув на узкую боковую дорогу, автомобиль запетлял, осторожно спускаясь в долину. Вокруг сразу же сделалось гораздо темнее, снаружи в окно повеяло холодом, водитель включил фары.

– Роботов у вас, насколько я понимаю, нет? – спросил Роджерс.

– Нет, – подтвердил Уильямсон. – Мы свое дело делаем сами.

– Абсолютно необоснованное разграничение, – наставительно заметил Роджерс. – Что есть робот? Машина. Вы ведь не отказываетесь от машин как таковых? Этот автомобиль – тоже машина.

– Да, так и есть, – согласился Уильямсон.

– Ну а любая машина есть лишь новая стадия в развитии орудий труда, – продолжал Роджерс. – К примеру, топор – тоже одна из простейших машин. В руках человека, тянущегося за чем-либо, примитивной машиной становится даже обычная палка. Машина – просто многокомпонентное орудие труда, повышающее его производительность, а человек – животное, создающее орудия труда. Вся история человечества есть история эволюции орудий труда, превращения их во все более мощные, все более производительные машины. Отвергая машины, вы лишаете человека одной из основополагающих его черт.

– Вот мы и дома, – сказал Уильямсон.

Автомобиль остановился, и водитель распахнул перед обоими дверцы.

В темноте, окутавшей три или четыре громадных бревенчатых здания вокруг, замелькали смутные силуэты – силуэты встречающих.

– Ага! – потянув носом воздух, воскликнул Уильямсон. – Чую, ужин готов!

Оба поднялись на крыльцо и переступили порог главного здания, самого сердца «поместья». За длинным, грубой работы столом, уставленным блюдами и тарелками, сидело около десятка мужчин и женщин. Очевидно, не хватало среди них только Уильямсона.

– Это Эдвард Роджерс, – во всеуслышание объявил он.

Сидящие за столом с любопытством взглянули на Роджерса и вновь принялись за еду.

– Присаживайтесь сюда, рядом со мной, – пригласила гостя темноглазая девушка.

Остальные подвинулись, освобождая Роджерсу место в дальнем конце стола. Роджерс шагнул было вперед, но Уильямсон придержал его за локоть.

– Нет, не туда. Вы – мой гость, а стало быть, и сидеть вам положено возле меня.

Девушка и ее соседи расхохотались. Слегка смущенный, Роджерс неловко уселся за стол рядом с Уильямсоном. Скамья оказалась довольно жесткой, шероховатой. Поерзав, Роджерс пристально оглядел деревянную чашку ручной резьбы. Из такого же дерева были выточены и исполинские миски с пищей – тушеным мясом, салатом, огромными караваями хлеба.

– Мы будто снова в четырнадцатом веке, – пробормотал Роджерс.

– Это точно, – согласился Уильямсон. – Хотя поместный уклад жизни уходит корнями гораздо дальше – в эпоху Рима, в античный мир, во времена галлов и бриттов.

– А эти люди… неужели…

– Мои родные, – кивнув, подтвердил Уильямсон. – Наш народ раздроблен на мелкие группы, миниатюрные общества, организованные по принципу традиционного патриархата. Я, старший из мужчин в семье, ее номинальный глава.

Ели собравшиеся за ужином быстро, вдумчиво, полностью сосредоточившись на пище – мясном жарком с овощами, которое заедали толстыми ломтями хлеба с маслом и запивали молоком. Освещали столовую люминесцентные лампы.

– Невероятно, – пробормотал Роджерс. – У вас до сих пор в ходу электричество?

– О да. Водопадов на этой планете хоть отбавляй. Автомобиль, что привез нас сюда, тоже работает на электричестве. От аккумуляторных батарей.

Оглядевшись, Роджерс заметил за столом около полдюжины одряхлевших старух, но среди мужчин самым старшим оказался Уильямсон, а ведь ему никак не могло быть более тридцати.

– Почему среди вас нет мужчин старше? – спросил он.

– Стычки, – откликнулся Уильямсон, подкрепив ответ выразительным жестом.

– Стычки?..

– Клановые войны между семействами – одна из основ нашей культуры, – кивнув вдоль стола, пояснил Уильямсон. – Оттого мы подолгу и не живем.

– Клановые войны? – ошеломленно выдохнул Роджерс. – Но…

– У нас имеются знамена и гербы, как у древних шотландских племен, – заговорил Уильямсон, коснувшись пальцем яркой ленты с символическим изображением птицы на собственном рукаве. – У каждой семьи свои цвета и свой герб. За них мы и бьемся, их честь и отстаиваем. Семья Уильямсонов планетой больше не правит. Централизация власти отошла в прошлое. Вопросы особой важности решаются путем плебисцита, прямого голосования всех кланов. Правом голоса обладают все семьи без исключения.

– Как у американских индейцев.

Уильямсон согласно кивнул.

– Да. По сути, общество у нас племенное. Полагаю, со временем мы действительно разделимся на племена. Язык до сих пор у всех общий, однако размежевание, децентрализация идет полным ходом. Тем более что в каждой семье – свой уклад, свои обычаи и этикет.

– Но все-таки, из-за чего вы воюете?

Уильямсон пожал плечами:

– Порой из-за вещей вполне осязаемых, наподобие земли или женщин. Порой – из-за чисто воображаемых. К примеру, ради престижа. Когда на кону честь, раз в полгода устраивается официальная принародная битва с участием одного мужчины из каждой семьи. Лучшего воина, вооруженного лучшим своим оружием.

– На манер средневековых ристалищ?

– Мы черпаем понемногу из всех традиций. Из традиций человечества в целом.

– Быть может, у каждой семьи имеется и собственное, особое, божество?

Уильямсон расхохотался.

– Нет. В этом смысле мы все сообща – стихийные анимисты. Веруем в абсолютную одушевленность всего сущего, всех сил природы… спасибо им за сей хлеб, – подытожил он, подняв над головой изрядный ломоть хлеба с маслом.

– Который вы растите собственными руками.

– Да, но где? На ниспосланной ими планете, – задумчиво жуя хлеб, возразил Уильямсон. – В старинных хрониках сказано, что корабль наш едва не погиб. Шел на последних каплях топлива – от одного мертвого безводного камешка к другому, и этому не видно было конца. Не подвернись нам эта планета, на том бы всей экспедиции и конец.

* * *

– Сигару? – предложил Уильямсон, когда оба отодвинули от себя опустевшие миски.

– Благодарю.

Роджерс с ни к чему не обязывающим кивком принял сигару, и Уильямсон, неторопливо раскурив свою, прислонился спиной к стене.

– Надолго вы к нам? – выдержав паузу, спросил он.

– Нет. Вскоре уже и обратно, – ответил Роджерс.

– Постель вам готова, – сообщил Уильямсон. – Ложимся мы рано, но до того еще потанцуем, послушаем песни, полюбуемся театральным представлением. Постановке и исполнению пьес мы посвящаем немало времени.

– То есть в вашем обществе уделяется особое внимание психологической разгрузке?

– Нам в радость творить, создавать, если вы об этом.

Вновь оглядевшись, Роджерс заметил, что грубо оструганные доски стен расписаны фресками от пола до потолка.

– Да уж, вижу, – сказал он. – Краски вы, надо думать, тоже делаете своими руками, из растертой глины и ягод?

– Не совсем, – с улыбкой ответил Уильямсон. – Лакокрасочная промышленность у нас вполне развита. Завтра я покажу вам нашу печь для обжига собственной керамики и лучшие образчики наших тканей. Нам превосходно удается трафаретная печать, шелкография…

– Любопытно. Децентрализованное общество, медленно, но верно скатывающееся к первобытному трайбализму. Общество, сознательно отвергающее новейшие достижения общегалактической науки, техники и культуры и потому старательно избегающее контактов со всем остальным человечеством.

– Почему же «со всем»? Только с единообразными социумами, управляемыми из Ретрансляционного Центра, – возразил Уильямсон.

– Известно ли вам, зачем Ретрансляционный Центр поддерживает единый уровень развития на всех мирах? – спросил Роджерс. – Я объясню. Причин этому две. Во-первых, при современном объеме знаний, накопленных человечеством, дублирование экспериментов – непозволительная роскошь. На это попросту нет времени. Заново повторять однажды совершенное открытие на каждой из бессчетного множества планет от края до края вселенной, согласитесь, абсурдно. Поэтому новая информация, полученная на любом из тысяч миров, передается в Ретрансляционный Центр, а уж оттуда разлетается по всей Галактике. Ретрансляционный Центр анализирует, сортирует новшества и гармонично, избегая конфликтов, увязывает их с общей системой. Укладывает опыт всего человечества в четкую, функциональную, идеально упорядоченную структуру.

– А какова вторая причина?

– Координируемое централизованно культурное единообразие гарантирует мир. Бережет человечество от войн.

– Да, это верно, – согласился Уильямсон.

– Таким образом, войны у нас изжиты. Причем проще простого, благодаря однородной, как во времена Рима, культуре – общей культуре для всего человечества, для всей Галактики. Каждая из населенных планет причастна к ней наравне со всеми другими. Никто не чувствует себя обделенным. Никто не питает к соседям зависти и вражды.

– Действительно, проще некуда.

Роджерс неторопливо перевел дух.

– Да. Но вы ставите нас в странное положение. Три сотни лет искали мы Мир Уильямсона. Искали не покладая рук, мечтали однажды найти его. Почитали его чем-то сродни царству пресвитера Иоанна, сказочным миром, сокрытым от всего человечества. Возможно, и вовсе несуществующим: ведь Фрэнк Уильямсон вполне мог потерпеть крушение.

– Однако ж не потерпел.

– Не потерпел, и Мир Уильямсона все это время жил, существовал в собственной культурной среде. Намеренно держась особняком, согласно собственным обычаям, собственному укладу. И вот контакт установлен. Мечты сбылись. Вскоре о нашей находке, о Мире Уильямсона, узнают во всей Галактике, а первая человеческая колония за пределами Солнечной системы сможет занять законное, принадлежащее ей по праву место в общегалактической культуре.

Сунув руку за борт пиджака, Роджерс вынул из внутреннего кармана металлический конверт, отогнул клапан и выложил на стол белоснежный бумажный лист с убористым, четким текстом.

– Что это? – спросил Уильямсон.

– Соглашение об Инкорпорации. Подпишите его, и Мир Уильямсона станет частью общегалактической культуры.

И Уильямсон, и остальные, собравшиеся за столом, надолго умолкли, не сводя с документа глаз. Молчание затянулось.

– Итак? – Напрягшись всем телом, Роджерс придвинул документ к Уильямсону. – Вот оно, перед вами.

Однако Уильямсон покачал головой и непреклонно отодвинул от себя соглашение.

– Прошу прощения. Плебисцит мы уже провели и, как ни жаль вас разочаровывать, решили остаться сами по себе. Окончательно и бесповоротно.

* * *

Отправленный на задание линейный корабль первого класса занял орбиту за пределами гравитационного поля Мира Уильямсона, и коммандер Феррис связался с Ретрансляционным Центром.

– Мы на месте. Что дальше?

– Отправляйте вниз группу закладки. Как только достигнут поверхности, доложите.

Десятью минутами позже капрал Пит Мэтсон, сброшенный за борт в герметичном гравикостюме, неторопливо вращаясь, кувыркаясь на лету, поплыл вниз, к поверхности синей с зеленым планеты.

От удара о землю Мэтсона пару раз подбросило кверху. Не без труда поднявшись, он огляделся вокруг. По обе стороны от него тянулась вдаль опушка леса. В тени громадных деревьев Мэтсон избавился от защитного шлема и, крепко сжимая в руках лучевую винтовку, с осторожностью двинулся вперед сквозь густой подлесок.

В наушниках щелкнуло.

– Что примечательного?

– Ничего, коммандер. Активности не наблюдаю, – доложил он.

– По правую руку от вас что-то вроде деревни. Не исключена встреча с кем-либо из ее жителей. Продолжайте движение и держитесь настороже. Основная часть группы сброшена. Дальнейшие указания – через ретранслятор.

– Я смотрю в оба, сэр.

Качнув стволом лучевой винтовки, Мэтсон для пробы прицелился в отдаленный холм и нажал на спуск. Холм разлетелся в прах; мелкая пыль столбом взвилась к небу.

Поднявшись на гребень невысокой, пологой возвышенности, Мэтсон козырьком приставил ко лбу ладонь и вновь огляделся.

Видневшаяся справа деревня оказалась совсем небольшой, вроде обычного провинциального городка на Терре, однако выглядела очень и очень… интересно. На миг Мэтсон замер, залюбовавшись ею, но тут же опомнился и быстро, упругим шагом спустившись с пригорка, направился к горстке домов.

Высоко над его головой с линейного корабля первого класса, крепко сжимая в руках лучевые винтовки, кувыркаясь в космической пустоте, уже летели к планете, падали вниз еще три группы закладчиков…

* * *

Роджерс, свернув Соглашение об Инкорпорации, неторопливо, нехотя спрятал документ в карман пиджака.

– Вы осознаете, что делаете? – спросил он.

В столовой воцарилась мертвая тишина.

– Разумеется, – кивнув, подтвердил Уильямсон. – Мы отказываемся присоединяться к вашей ретрансляционной системе.

Пальцы Роджерса коснулись ретранслятора во внутреннем кармане. Вмиг пробудившийся к жизни, ретранслятор заметно нагрелся.

– Прискорбно. Искренне сожалею, – со вздохом сказал Роджерс.

– Для вас это неожиданность?

– Отнюдь. В Ретрансляционном Центре подвергли донесения картографов компьютерному анализу и обнаружили, что вероятность отказа довольно существенна. На этот случай мне тоже даны определенные указания.

– Какие же?

Роджерс взглянул на часы и упруго поднялся на ноги.

– Сообщить, что на присоединение к галактическому сообществу вам отведено шесть часов… а иначе вас уничтожат. Сожгут дотла. Иного выхода просто нет, как ни печально. Мир Уильямсона – одна из драгоценнейших наших легенд… но нарушать единство Галактики недопустимо.

Уильямсон тоже поднялся на ноги. Лицо его жутко, мертвенно побледнело, однако в глаза Роджерса он взглянул без страха.

– Что ж, будем драться, – негромко сказал он, решительно, с силой хрустнув сплетенными пальцами.

– Это несерьезно. Вы ведь получали указания Ретрансляционного Центра на предмет разработок оружия, а стало быть, знаете, чем располагает наш военный флот.

Остальные оцепенели, замерли, словно статуи, глядя в пустые тарелки. Никто из собравшихся не проронил ни слова и даже не вздрогнул.

– Без этого не обойтись? – резко спросил Уильямсон.

– Ради сохранения мира в Галактике культурного разнообразия следует избегать любой ценой, – твердо ответил Роджерс.

– То есть ради сохранения мира вы готовы уничтожить нас? Всю планету?

– Ради сохранения мира мы готовы уничтожить все, что потребуется. Распада общества на враждующие провинции, непрестанно ссорящиеся, воюющие между собой на манер ваших кланов, мы не допустим. Залог нашей стабильности – отсутствие самой концепции культурного разнообразия. В сохранении однородности и предотвращении размежевания. Идея разнообразия должна кануть в прошлое навсегда.

Уильямсон задумался.

– Полагаете, вам удастся сохранить ее в тайне от всех? При таком-то множестве семантических коррелятов, словесных ассоциаций, косвенных указаний? Допустим, нас вы сожжете, но отчего ей не зародиться где-то еще?

– Да, риск есть, но он не так уж велик, – ответил Роджерс и направился к выходу. – Я возвращаюсь к себе, на корабль, и жду там. А вам рекомендую провести повторное голосование. Возможно, зная, на что мы готовы пойти, ваши сограждане проголосуют иначе.

– Это вряд ли.

– Роджерс, – внезапно зашептал ретранслятор в кармане, – на связи Норд из Ретрансляционного Центра.

Роджерс коснулся аппарата, давая понять, что слушает.

– Линейный корабль первого класса занял орбиту. Группа закладчиков уже сброшена. Отложите взлет до их возвращения. Я отдал им приказ подготовить ядерные мины к подрыву.

Роджерс, не ответив ни слова, судорожно стиснул ретранслятор в ладони.

– Что с вами? – спросил Уильямс.

– Все в порядке, – заверил его Роджерс, распахнув дверь. – Я должен как можно скорее вернуться на борт корабля. Едем.

* * *

Как только Мир Уильямсона остался далеко внизу, на связь с Роджерсом вышел коммандер Феррис.

– Норд говорит, вы уже сообщили им обо всем, – сказал он.

– Да, так и есть. Еще он связался непосредственно с вашей группой. Велел закладчикам подготовить мины к подрыву.

– Я в курсе. Сколько вы им отвели на раздумья?

– Шесть часов.

– Думаете, сдадутся?

– Не знаю, – ответил Роджерс. – Надеюсь, что да… но, по всему судя, напрасно.

На смотровом экране перед ним неторопливо вращался вокруг оси Мир Уильямсона. Зелень лесов, синие реки и океаны… возможно, когда-то точно так же выглядела и Терра. Чуть сбоку над планетой, огибая ее по кольцевой орбите, плыла в пустоте громадная серебристая сфера – линейный корабль первого класса.

Итак, легендарный мир найден, контакты с ним установлены, и теперь планета обречена на скорую гибель. Да, Роджерс старался предотвратить такой поворот событий, но безуспешно. Кому из людей по силам предотвратить неизбежное?

После того как Мир Уильямсона отказался принять общегалактическую культуру, его уничтожение стало суровой, безусловной необходимостью. Либо Мир Уильямсона, либо Галактика. Третьего не дано, а значит, ради спасения большего малым придется пожертвовать.

Устроившись перед экраном как можно удобнее, Роджерс терпеливо ждал.

К исходу шестого часа от планеты отделилась и медленно направилась к линейному кораблю цепочка из черных пятнышек. В пятнышках Роджерс с первого взгляда узнал старинные космолеты на реактивной тяге.

Фаланга антикварных боевых кораблей, поднятых в небо, чтобы дать противнику бой… Значит, планета не передумала. Значит, Мир Уильямсона намерен драться, готов биться насмерть, но не поступиться собственным образом жизни.

Вскоре черные пятнышки прибавили в величине, превратились в ревущие, пышущие огнем металлические диски, с натугой, выжимая из двигателей все возможное, мчащиеся вперед. Жалкое, странно трогательное зрелище… Стоило реактивным корабликам разойтись в стороны, готовясь к атаке, у Роджерса защемило сердце.

Линейный корабль первого класса лениво, спокойно плыл по кольцевой орбите. Стволы энергетических бортовых пушек плавно качнулись кверху: артиллеристы взяли атакующих на прицел.

Внезапно фаланга древних ракетных корабликов круто спикировала вниз, с ревом пронеслась над линкором, лихорадочно паля по цели. Пушки линкора безмолвно проводили их, нацелились вслед. Атакующие, вновь набрав высоту, принялись неуклюже перестраиваться, готовиться ко второму заходу.

Бесцветный сполох энергии слизнул их всех разом, словно чудовищно длинный язык. Миг – и от защитников Мира Уильямсона не осталось даже следа.

Тут коммандер Феррис вновь вышел на связь. Квадратное, слегка обрюзгшее, его лицо сделалось мрачным как туча.

– Жалко их, дураков, сил нет. Против нас, да на этих посудинах…

– Повреждения?

– Никаких, – ответил Феррис, дрожащей ладонью утерев лоб. – У меня – ни малейших.

– Что дальше? – холодно осведомился Роджерс.

– Подрывать мины я отказался. Перепоручил Ретранслятору. Пусть сами рвут. Сигнал должен вот-вот…

Синий с зеленым шар внизу конвульсивно вздрогнул и беззвучно, легко, словно мыльный пузырь, разлетелся в мелкие брызги. Щебень и пыль взвились высоко в небо; планета, окутанная облаком ослепительно-белого пламени, обернулась бесформенным сгустком огня. На долю секунды среди темной бездны космоса вспыхнуло миниатюрное солнце, а после вспышка угасла, словно потухший уголь.

Бортовые генераторы защитных полей ожили, загудели, отражая накрывшую корабль Роджерса волну шлака, пепла и пыли, расщепляя на атомы все до крупицы.

– Ну вот и все, – резюмировал Феррис. – Вот и все. Норд сообщит во всеуслышание, что донесение картографов не подтвердилось. Что Мир Уильямсона так и не обнаружен. И легенда останется всего лишь легендой.

Роджерс не сводил глаз с экрана, пока силовые поля не управились с последними частицами легендарной планеты, а от самой планеты не осталось только мутное облако пыли. Едва генераторы автоматически отключились, линейный корабль первого класса справа по борту, набирая ход, взял курс к системе Риги.

Мир Уильямсона исчез, как не бывало. Более общегалактической культуре Ретрансляционного Центра не угрожает ничто. Сама идея, концепция особой культуры, особых обычаев и традиций, ликвидирована на корню, причем самым действенным, радикальным образом.

– Отлично, – прошептал ретранслятор во внутреннем кармане пиджака. Очевидно, Норд остался доволен. – Ядерные мины разместили и заложили безукоризненно. От планеты не осталось камня на камне.

– Это точно, – подтвердил Роджерс. – Камня на камне…

* * *

Капрал Пит Мэтсон, улыбаясь от уха до уха, распахнул настежь парадную дверь.

– Привет, сердце мое! Сюрприз!

– Пит?!

Выбежав в прихожую, Глория Мэтсон бросилась мужу на шею.

– Но почему ты дома? Пит…

– Внеочередное увольнение. На сорок восемь часов, – ответил Пит, триумфально роняя на пол чемодан. – Привет, малыш!

– Хелло, – застенчиво приветствовал его сын.

Присев на корточки, Пит распахнул чемодан.

– Как дела? Как учеба?

– Снова простуду подхватил, – пожаловалась Глория. – Но ничего, еще денек – и поправится. И все-таки, Пит, что случилось? Отчего твое начальство вдруг…

– Военная тайна, – ответил Пит и, запустив руку в чемодан, протянул сыну странную вещицу. – Держи. Привез вот тебе кое-что. Сувенир.

Сувенир оказался небольшой деревянной чашкой ручной резьбы. Робко приняв отцовский подарок, мальчишка с любопытством, не на шутку озадаченный, оглядел чашку со всех сторон.

– А что такое… м-м… «сувенир»?

Над объяснением Мэтсону пришлось поломать голову: вопрос, как ни крути, не из легких.

– Ну, это… как бы сказать… памятная вещь из далеких краев. Вещица, какие здесь, у нас, не водятся, понимаешь? – Мэтсон постучал ногтем по донышку чашки. – Вот, видишь? Чашка. Посудина для питья. Совсем не похожа на наши, пластмассовые, правда?

– Правда, – подтвердил сын.

– А это тебе, Глория. Глянь, – продолжал Пит, вынимая из чемодана громадный отрез украшенной разноцветными узорами ткани. – Подвернулась задешево. Юбку себе сошьешь. Что скажешь? Видела ты такое когда-нибудь?

– Нет, – призналась Глория, в восторге, едва ли не благоговейно пощупав материю. – Нет, никогда.

Сияя от счастья и гордости, Пит Мэтсон окинул взглядом жену и сына, прижимавших к груди привезенные им сувениры – память о командировке в далекие края. На чужую, иную, планету.

– Ух ты, – прошептал сын, снова и снова, со странным огоньком в глазах, разглядывая чашку со всех сторон. – Спасибо большущее, пап! Вот су… сувенир так сувенир!

Огонек в глазах мальчишки разгорался все ярче и ярче.

Разведгруппа

Ради того чтобы встретить прибывающую ракету, Холлоуэю пришлось преодолеть толщу шлака и пепла миль в шесть, не меньше. Выбравшись из кабины проходческого мотобура, обшитого свинцовой броней, он подошел к Янгу, припавшему на колено в окружении горстки бойцов из наземного подразделения.

Безмолвную поверхность планеты накрыла тьма. Воздух отчаянно щипал ноздри: воняло вокруг невыносимо. Оглядевшись, Холлоуэй невольно поежился.

– Где это мы, провались оно все?

Один из солдат указал в темноту:

– Вон горы, видите? Скалистые горы. А мы с вами, стало быть, в Колорадо.

Колорадо… Прежнее название навевало странные, не слишком понятные чувства. Холлоуэй крепче стиснул в руках лучевую винтовку.

– Когда сядет? – спросил он.

Вдали, у самого горизонта, одна за другой взвивались в небо сигнальные ракеты Врага – зеленые, желтые, порой ослепительно-белые.

– Вот-вот, с минуты на минуту. Идет на автоматическом управлении, пилотирует ее робот, так что прибудет. Никуда не денется.

В паре дюжин миль от укрывшихся разорвалась очередная мина Врага. На миг все вокруг озарилось вспышкой наподобие молнии. Холлоуэй с солдатами инстинктивно бросились на землю. Вонь гари и смерти ударила в нос с новой силой. Гарью и смертью теперь, спустя тридцать лет после начала войны, пахло повсюду, на всей Земле.

Насколько все изменилось с тех пор, как он, еще мальчишкой, рос в Калифорнии! Из глубин памяти в который раз всплыли просторы долины, виноградники, лимонные и ореховые сады. Грелки-дымари у корней апельсиновых деревьев. Зеленые склоны гор под небосводом цвета девичьих глаз. Свежий запах влажной земли…

Все это кануло в прошлое. Развеялось, словно дым. Обернулось россыпями серого праха вперемешку с белым щебнем и осколками бетона. Когда-то здесь, на этом самом месте, высился большой город. Теперь вокруг, словно разинутые пасти, зияли обнаженные взрывами подвалы, наполовину засыпанные шлаком. От темных ям тянулись в стороны целые реки застывшего, порыжевшего от ржавчины металла, по берегам которых высились груды всевозможного хлама…

Вспышка взрыва угасла, и руины города снова окутала тьма. Солдаты не без опаски поднялись на ноги.

– Ну и зрелище, – пробормотал один из них.

– Раньше все это выглядело совсем по-другому, – заметил Холлоуэй.

– Правда? Я-то родился уже под землей.

– В те времена мы растили пищу прямо в грунте, на поверхности. В почве, а не в подземных цистернах! Мало этого, мы…

Но тут Холлоуэй осекся: слова его заглушил нарастающий свист. Необъятный темный силуэт, мелькнув в темном небе над их головами, с грохотом приземлился где-то неподалеку. Земля под ногами вздрогнула.

– Ракета! – воскликнул один из солдат.

Все бросились к месту посадки. Холлоуэй неуклюже потрусил следом.

– Надеюсь, вести хоть в этот раз окажутся добрыми, – заметил Янг, остановившись чуть впереди.

– А кто не надеется? – едва переводя дух, откликнулся Холлоуэй. – Марс – наш последний шанс. Если и с ним ничего не получится, нам крышка. С Венеры ничего обнадеживающего не сообщили: сплошь жидкая лава да тучи пара.

* * *

Вскоре прибывшую с Марса ракету вскрыли и осмотрели все, что нашлось на борту.

– Ну что ж, годится, – пробормотал Янг.

– Вы уверены? – настороженно переспросил директор, Дэвидсон. – Смотрите… оттуда возврата не будет.

– Вполне уверены, – подтвердил Холлоуэй, бросив на стол Дэвидсона катушки с лентой. – Вот, ознакомьтесь сами. Да, воздух на Марсе изрядно разрежен и сух. Да, тяготение куда слабее земного. Однако жить там мы сможем… чего больше не скажешь о нашей Богом забытой Земле.

Дэвидсон придвинул пленки к себе. Металлический стол, металлические стены, металлический пол его кабинета слегка поблескивали в немигающем свете потолочных ламп. Под обшивкой стен жужжали, пыхтели машины, следившие за чистотой и температурой воздуха.

– Разумеется, мне в любом случае придется положиться на вас, специалистов. И если какой-либо жизненно важный фактор останется неучтенным…

Янг постучал ногтем по стопке катушек.

– Естественно, тут уж – как жребий ляжет. Всех факторов на таком расстоянии не учесть, – признал он. – Но вот вам фотоснимки и собранные автоматикой образцы. Роботы исползали всю округу, старались, как только могли. Нам есть на что опереться, и это уже хорошо.

– По крайней мере, там нет радиации, – поддержал его Холлоуэй. – На это можно рассчитывать смело. Однако Марс встретит нас сушью, пылью и холодом. Путь до него неблизкий. Солнца не так уж много. Пустыни, ущелья, холмы…

– Да, стар Марс изрядно, – согласился Янг.

– Именно, и остыл давным-давно. Но вспомните вот о чем: планет у нас, не считая Земли, всего восемь. От Плутона и до Юпитера включительно искать нечего. Там нам не выжить. Поверхность Меркурия – сплошь жидкий металл. Венера – вулканы и облачный слой. Докембрий. И это уже семь из восьми. Выходит, Марс – априори единственный в своем роде.

– Другими словами, – мрачно подытожил Дэвидсон, – с Марсом все должно оказаться окей, так как податься нам больше некуда.

– Еще можно остаться здесь и дальше жить под землей, как суслики.

– Но тут нам больше года не продержаться. Последние психограммы помните?

Действительно, последние психограммы прекрасно помнили все. Еще бы не помнить: кривая напряженности, можно сказать, зашкаливает, а что делать? Люди не приспособлены к жизни в обшитых сталью пещерах, на выращенной в гидропонных цистернах пище, работая, отдыхая и умирая без малейшей надежды хоть разок, хоть одним глазом взглянуть на солнце.

И это еще не все. Главная забота – дети. Дети, ни разу в жизни не бывавшие наверху. Серолицые, чахлые псевдомутанты с глазами незрячих рыб. Целое поколение, рожденное в недрах Земли… Оттого кривая психологической напряженности и рвется вверх: родные дети меняются на глазах, сливаются в одно целое с миром бесконечных туннелей, жирной слизистой тьмы и сочащихся влагой, источающих фосфорический свет сталактитов!

– Значит, решили? – уточнил Янг.

Дэвидсон окинул техников пристальным взглядом.

– Может, нам еще удастся вновь заселить поверхность? Оживить Землю, обновить почвы… ведь не настолько же далеко все зашло?

– Не выйдет, – ровно ответил Янг. – Пусть даже мы сумеем как-то договориться с Врагом, атмосфера очистится от радиоактивной взвеси разве что лет через пятьдесят. Земля останется слишком горячей для жизни как минимум до конца века, а ждать мы не можем.

– Что ж, ладно, – решил Дэвидсон. – Отправку разведгруппы утверждаю. Риск того стоит. Сами хотите в нее войти? Первыми из людей высадиться на Марсе?

– Еще бы, – мрачно подтвердил Холлоуэй. – Тем более нам и по контракту положено.

* * *

Красный шар Марса рос, увеличивался с каждой минутой. Янг и штурман ван Эккер, сидевшие в рубке управления, не сводили с него пристальных взглядов.

– Придется прыгать, – сообщил ван Эккер. – Сесть на такой скорости не удастся.

Янг заметно встревожился.

– Ну, мы-то ладно, а с первой партией поселенцев как быть? Детям и женщинам тоже прыгать прикажем?

– К тому времени что-нибудь придумаем.

Ван Эккер кивнул, и капитан Мейсон включил сигнал общей тревоги. Динамики бортовой трансляционной сети разразились зловещим звоном колоколов. Корабль задрожал от топота множества ног: члены команды, похватав костюмы для десантирования, спешили к люкам.

– Марс, – пробормотал капитан Мейсон, не сводя глаз с экрана. – Это вам не Луна. Здесь все всерьез.

Янг с Холлоуэем тоже двинулись к люку.

– Идемте. Пора.

Жуткий, суровый, тускло-красный шар Марса рос, разбухал на глазах. Холлоуэй подтянул крепления гермошлема и шагнул за порог. Его примеру последовал и ван Эккер, но Мейсон остался в рубке.

– Я после, – пояснил он. – Когда команда покинет судно.

Створка люка отодвинулась в сторону, и оба вышли наружу, на мостик для десантирования. Команда уже прыгала за борт.

– Корабль терять жалко, – заметил Янг.

– Тут уж ничего не поделаешь.

Защелкнув шлем, ван Эккер шагнул в пустоту и тут же, подброшенный вверх блоками торможения, закувыркался в космической тьме словно воздушный шарик. Янг с Холлоуэем последовали за ним. Корабль ухнул вниз, стремительно помчался дальше, к поверхности Марса. Вокруг замерцали, лениво кружа в пустоте, крохотные светлые точки – члены команды.

– Мне тут кое-какая мысль пришла в голову, – заговорил Холлоуэй в микрофон гермошлема.

– А именно? – откликнулся из наушников голос Янга.

– Насчет неучтенных факторов, упомянутых Дэвидсоном. Ведь мы действительно кое о чем не подумали.

– О чем же?

– О марсианах.

– Боже правый! – вклинился в разговор ван Эккер, плавно спускавшийся вниз, к марсианской поверхности, слегка правее. – По-вашему, там могут быть марсиане?

– Почему нет? Судя по всему, жизнь на Марсе возможна, а значит, там можем жить не только мы, но и другие высокоразвитые существа.

– Вот приземлимся, проверим, – хмыкнул Янг.

Ван Эккер расхохотался.

– Скажите еще, что они захватили одну из наших роборакет, а теперь поджидают нас!

Холлоуэй промолчал. Все это так походило на правду, что ему было отнюдь не до смеха. Красная планета приближалась, росла с поразительной быстротой. Он уже мог разглядеть и белые шапки вокруг полюсов, и несколько мутноватых, тоненьких сине-зеленых линий, некогда окрещенных каналами. Неужели их, плавно спускающихся вниз, в самом деле ждет встреча с инопланетной культурой, с иной цивилизацией? И если да, как их встретят?

Ощупав рюкзак, он отыскал рукоять пистолета.

– Приготовьте оружие. Мало ли что.

– Если нас вправду поджидает марсианская система обороны, у нас нет ни шанса, – откликнулся Янг. – Марс остыл на миллионы лет раньше Земли, следовательно, мы наверняка безнадежно отстаем от марсиан в развитии, причем…

– Поздно спохватились, специалисты, – прозвучал в наушниках негромкий голос Мейсона. – Вам бы об этом раньше подумать.

– Где вы? – встревожившись, осведомился Холлоуэй.

– Прямо под вами. Спускаюсь. На корабле – никого. Еще немного, и упадет. Все снаряжение и оборудование отправлено вниз с автоматическими десантными аппаратами.

Далеко внизу вспыхнул и тут же погас неяркий огонек. Корабль разбился о скалы красной планеты…

– Приземляюсь, – с очевидным волнением в голосе доложил Мейсон. – Первым, выходит, стану…

Шар Марса, утратив выпуклость, превратился в громадное красное блюдо, необъятную равнину цвета тусклой ржавчины, распростершуюся внизу, и всех их медленно, плавно несло в ее сторону. Вскоре на рыжеватом фоне показались и горы, и извилистые, узкие ленточки рек, и едва различимые клетки наподобие шахматных – очевидно, поля и пастбища…

Холлоуэй стиснул рукоять пистолета что было сил. Воздух сгустился, блоки торможения пронзительно завизжали. Вот он почти и внизу…

Внезапно в наушниках раздался приглушенный хруст.

– Мейсон! – заорал в микрофон Янг.

– Приземлился, – негромко откликнулся Мейсон.

– Целы?

– Дух из меня вышибло, это да… но вообще цел.

– Как там? Что наблюдаете? – охваченный нетерпением, спросил Холлоуэй.

Секундная пауза, и…

– Бог ты мой! – ахнул Мейсон. – Город!

– Город?! – взвыл Янг. – Какой город? Как выглядит?

– А марсиане?! Марсиан видите?! – во весь голос подхватил ван Эккер. – Они-то, они-то из себя каковы? Много их там?

Какое-то время из наушников доносилось лишь шумное, хриплое дыхание Мейсона.

– Нет, – наконец прохрипел он. – Никаких признаков жизни. Ни шума, ни движения. Город… похоже, заброшен.

– Заброшен?

– Развалины. Всюду одни развалины. Многие мили поваленных колонн, стен, проржавевших виадуков.

– Слава богу, – с облегчением выдохнул Янг. – Должно быть, марсиане вымерли, и нам ничто не грозит. Следует полагать, сформировались они настолько раньше, что давным-давно… завершили цикл.

– Ну а нам хоть что-то оставили? – Охваченный страхом, Холлоуэй судорожно вцепился в блоки торможения, пытаясь ускорить спуск. – Нам-то оставили хоть что-нибудь или выгребли все подчистую?

– Думаете, они все использовали? – насторожился Янг. – Истощили планету, всю без…

– Трудно сказать, – негромко, встревоженно откликнулся Мейсон. – На вид все – хуже некуда. Огромные ямы. Шахты, рудники. Не могу объяснить, но обстановочка тут скверная, скверная…

Холлоуэй в отчаянии стиснул блоки торможения крепче прежнего.

Действительно, планету, куда ни взгляни, сплошь покрывали руины.

– Боже милостивый, – выдохнул Янг, устало опустившись на поваленную колонну и утерев лоб. – Ни черта не осталось… ни черта!

Экипаж корабля спешно возводил вокруг лагеря линию обороны. Группа связистов деловито монтировала аккумуляторный радиопередатчик. Буровики рыли скважины в поисках воды. Другие группы отправились на разведку, поискать что-либо съестное.

– Не найти здесь никакой жизни, – сказал Холлоуэй, широким взмахом руки указав на бескрайние россыпи битого камня и ржавого железа. – Исчезли они. Вымерли без остатка, причем давным-давно.

– Странное дело, – пробормотал Мейсон. – Как им удалось разорить всю планету?

– Мы разорили Землю всего-то за тридцать лет.

– Да, но не таким же образом! Они ведь выжали Марс досуха. Вытрясли все до крошки, до капельки. Ничего не оставили. Ничего, кроме титанической свалки.

Дрожащими пальцами выдернув из пачки сигарету, Холлоуэй чиркнул спичкой. Спичка неярко вспыхнула, но огонек тут же зашипел и погас. Голова кружилась, ноги подкашивались, сердце в груди билось с трудом. Крохотное бледное солнце почти не грело. Марс оказался холодным, пустынным, мертвым.

– То-то они, должно быть, повеселились, любуясь, как рассыпаются в пыль их города, – проворчал Холлоуэй, зачерпнув из-под ног горсть сухого песка и медленно разжав пальцы. Песчинки струйками потекли наземь. – Ни воды, ни минералов… ни даже почвы, в конце концов!

– Есть связь! – доложил кто-то из экипажа.

Мейсон, с трудом поднявшись, грузно заковылял к передатчику.

– Сообщу Дэвидсону, что мы здесь обнаружили, – сказал он и склонился над микрофоном.

Янг, подняв голову, перевел взгляд на Холлоуэя.

– Ну что ж, сдается мне, влипли мы знатно. Припасов надолго хватит?

– Пару месяцев худо-бедно протянем.

– А затем – раз, и… следом за марсианами, – щелкнув пальцами, констатировал Янг и обвел взглядом длинную, наполовину осыпавшуюся стену разрушенного ветрами дома. – Интересно, как они выглядели…

– Семасиологи уже копаются в развалинах. Может, что-нибудь найдут.

За разрушенным городом начинались руины заброшенных промышленных зон, бескрайние джунгли из искореженных металлоконструкций, вышек, труб, проржавевших, занесенных песком машин. В земле тут и там зияли громадными темными язвами жерла глубоких шахт, вычерпанных до дна. Марс превратился в подобие пчелиных сот, источенного термитами пня. Долгие годы вся марсианская раса бурила, копала, вгрызалась в планету, пытаясь уцелеть, а после, выжав Марс досуха, вымерла.

– Кладбище, да и только, – сплюнув, заметил Янг. – Ну, чего заслуживали, то и получили.

– Стоит ли их упрекать? Что им еще оставалось? Погибнуть на пару-другую тысячелетий раньше только затем, чтоб оставить планету в несколько лучшем виде?

– Как бы там ни было, могли бы и нам оставить хоть что-нибудь, – упрямо проворчал Янг. – Вот подожди, не пришлось бы нам варить бульон из их иссохших костей. Эх, кабы попался мне в руки хоть один из этих…

И тут к обоим, увязая в песке, подбежали двое из экипажа с охапками металлических трубок, блестящих цилиндриков в руках.

– Взгляните-ка! Гляньте, что мы там откопали!

Холлоуэй поднялся.

– Что это?

– Хроники. Документы. Зовите семасиологов! – выдохнул первый, Кармайкл, свалив добычу к ногам Холлоуэя. – И это еще не все. Там, дальше – пусковые комплексы!

– Пусковые комплексы? Для чего?

– Для ракет. Вышки, пилоны – старые, проржавели насквозь. Их по ту сторону от города целый лес, – пояснил Кармайкл, утирая испарину с раскрасневшихся щек. – Нет, Холлоуэй, они вовсе не вымерли. Улетели они. Выкачали из планеты все, что смогли, и отбыли.

* * *

Доктор Джадд с Янгом в глубокой задумчивости склонились над блестящими трубками.

– Сейчас, сейчас, – пробормотал Джадд, не сводя глаз с подрагивающих, скачущих вверх-вниз кривых на экранчике считывателя.

– Понимаете хоть что-нибудь? – в нетерпении спросил Холлоуэй.

– Пока ясно одно: планету они покинули. Снялись и улетели. Всем скопом.

Янг повернулся к Холлоуэю:

– Что скажешь? Выходит, правда не вымерли.

– А куда они переселились, тут сказано?

Джадд отрицательно покачал головой:

– На другую планету, обнаруженную их разведывательными судами. С идеальным климатом и температурами, – сказал он, отодвинув в сторону считыватель. – Под конец истории на этой спасительной планете сосредоточила силы вся марсианская цивилизация. Переселение в иной мир целого общества со всем хозяйством, со всем имуществом, должен заметить, затея масштабная. Чтобы забрать с Марса все хоть сколько-нибудь ценное и отправиться в путь, потребовалось три, а то и четыре столетия.

– И что в итоге?

– Итог не слишком-то радужен. Планета оказалась просто чудесной, но к ней пришлось приспосабливаться, обживаться, а всех проблем, которые могут возникнуть в ходе колонизации чужой планеты, они, разумеется, предвидеть заранее не могли, – продолжал доктор Джадд, указав на один из цилиндриков. – Здесь говорится, что колонии довольно быстро пришли в упадок, утратили и традиции, и технологии, и общество, расколовшись, скатилось к войнам. К варварству.

– То есть переселение завершилось крахом, – задумчиво протянул Холлоуэй. – Возможно, подобная затея вовсе никому не по силам. Из области невозможного.

– Ну почему же крахом, – возразил доктор Джадд. – По крайней мере, они уцелели, а это уже немало. Марс все равно ни на что больше не годился. На этих цилиндриках так и сказано: уж лучше жить в дикости в чужом мире, чем полностью вымереть, оставшись здесь.

– Идем-ка, – окликнул Янг Холлоуэя, кивнув в сторону выхода.

Покинув времянку семасиологов, оба подняли взгляды. Настала ночь. Небеса украсила россыпь звезд. Холодные марсианские луны, поднявшиеся над горизонтом, мерцали в студеном небе, точно пара мертвых, невидящих глаз.

– Итак, здесь у нас ничего не выйдет, – констатировал Янг. – Переселяться сюда нет ни малейшего смысла, с этим все ясно.

Холлоуэй смерил его пристальным взглядом.

– Что предлагаешь?

– Марс – последняя из девяти планет. Мы изучили все до единой, – горячо, с чувством заговорил Янг. – Пригодных для жизни среди них не нашлось. Все оказались откровенно враждебными либо попросту ни на что не годятся, наподобие этой помойки. То есть в Солнечной системе, пропади она пропадом, для нас места нет.

– И?..

– Значит, нужно лететь за ее пределы.

– Вот как? Куда? На чем?

Янг кивнул в сторону марсианских руин – развалин города и стройных шеренг проржавевших, накренившихся пусковых вышек.

– Туда же, куда и марсиане. Они ведь нашли себе новый приют. Нетронутый мир за пределами Солнечной системы. И разработали двигатель для дальних космических перелетов, позволивший перебраться туда.

– То есть…

– Да, нужно лететь по их следу. Наша система мертва, но где-то там, в какой-то другой звездной системе, нашелся новый, пригодный для жизни мир, причем марсиане сумели туда переселиться.

– Но если мы высадимся на их планете, с ними наверняка придется повоевать. Думаю, незваным гостям они не обрадуются.

Янг зло сплюнул в песок.

– Вспомни: их колонии деградировали. Погрязли в варварстве. Если так, управиться с ними не составит труда. Оружия для войны у нас хватит, чтобы вымести планету дочиста.

– Стоит ли?

– А что делать? Что делать? Сообщить Дэвидсону, что с Терры деваться некуда? И пусть человечество дальше живет под землей, превращаясь в ползучих слепых тварей вроде кротов?

– Последовав за марсианами, мы вторгнемся в их мир, а ведь отыскали его они, и принадлежит он, черт побери, не нам – им! Да и удастся ли нам сконструировать такой же двигатель? Что, если схемы и чертежи безвозвратно утрачены?

Тут из времянки семасиологов стремглав, потрясая над головой цилиндриком, выбежал доктор Джадд.

– Еще новости! Вот, вот! Здесь все до мелочей! Вся информация об их новой планете. Фауна, флора, сила тяготения, атмосферное давление, залежи минералов, состав почвенного слоя, климат, температура… все!

– А с двигателем их как?

– Тоже раскусили! Во всех подробностях, – дрожа от восторга, сообщил Джадд. – Есть мысль. Давайте немедленно передадим чертежи двигателя конструкторской группе. Пусть посмотрят, возможно ли его воссоздать, и если да, что нам мешает отправиться следом за марсианами? Отправиться следом и разделить с ними их планету!

– Вот видишь? – негромко заметил Янг, повернувшись к Холлоуэю. – То же самое наверняка скажет и Дэвидсон. Решение-то очевидно.

Холлоуэй, отвернувшись, двинулся прочь.

– Что это с ним? – удивился Джадд.

– Ничего страшного. Переживет.

Нащупав в кармане клочок бумаги, Янг быстро нацарапал на нем несколько строк.

– Передайте это Дэвидсону, на Терру.

Джадд, скользнув взглядом по строкам, присвистнул.

– То есть немедленно сообщить ему и о миграции марсиан, и о пригодной для нас планете?

– Да. Чем скорее начнем подготовку, тем лучше. Дело это, сами понимаете, небыстрое.

– А Холлоуэй согласится?

– Согласится, – подтвердил Янг. – За него не волнуйтесь.

Задрав голову, Холлоуэй обвел взглядом лес вышек. Покосившихся, проржавевших пилонов, с которых тысячи лет назад стартовали марсианские транспорты.

Теперь вокруг не осталось ничего. Ничего живого. Разоренная, досуха выжатая, планета погибла безвозвратно.

Холлоуэй двинулся дальше, освещая путь среди вышек лучом нашлемного фонаря. Развалины, груды заржавленного металла… бухты проволоки, штабеля кирпичей. Остовы размонтированных механизмов. Бетонные блоки, до половины занесенные песком…

Подойдя к обширной платформе на сваях, он отыскал трап и с осторожностью поднялся наверх. Платформа оказалась наблюдательным пунктом. В глазах зарябило от множества древних, давно пришедших в негодность шкал и верньеров. Над всем этим недвижно высилась направленная под углом вверх, насквозь проржавевшая труба телескопа.

– Эй! – окликнули Холлоуэя снизу. – Кто там?

– Холлоуэй.

– Господи, ну вы меня и перепугали!

Закинув за спину лучевую винтовку, Кармайкл устремился к трапу.

– Что вы здесь делаете?

– Так, осматриваюсь.

Изрядно раскрасневшийся, запыхавшийся, Кармайкл вскарабкался на платформу, подошел к Холлоуэю, остановился рядом и кивнул в сторону пусковых вышек.

– Любопытные конструкции! А здесь находился автоматический наблюдательный пост, управлявший взлетами транспортов, – пояснил он, хлопнув ладонью по растрескавшейся приборной панели. – Население эвакуировалось, а транспорт снабжения взлетал отсюда, загружаемый машинами, по их команде, еще долгое время после того, как на планете не осталось ни единого марсианина.

– Их счастье, что им было куда эвакуироваться.

– Это уж точно. Геологи говорят, полезного здесь не осталось ни крошки. Ничего, кроме мертвых песков, камня и всякого хлама. Даже вода ни на что не годна. Все ценное они вывезли.

– По словам Джадда, их новый мир – просто чудо.

– Еще бы! – воскликнул Кармайкл, облизнув пухлые губы. – Девственный. Нетронутый. Деревья, луга, синева океанов… Джадд мне показывал автоматический перевод одного из цилиндров.

– Жаль, что у нас нет на примете подобного. Девственного мира для нас.

Кармайкл, не слушая его, склонился над телескопом.

– Эта штука нацелена прямо на них. Когда их новая планета оказывалась в поле зрения, вот это реле отправляло сигнал диспетчерской вышке, а автоматика вышки отправляла корабли в полет. Затем освободившиеся пусковые установки занимала новая стайка ракет. А ну-ка… может, и нам посчастливится разглядеть их планету?

С этими словами Кармайкл принялся стирать с линз телескопа многовековой слой пыли и ржавчины.

Действительно, в окуляре виднелся, неторопливо плыл от края к краю древнего увеличительного стекла туманный, неярко светящийся глобус, явственно различимый даже сквозь пыль, сквозь пелену из крупиц ржавчины пополам с песком.

Кармайкл, опустившись на четвереньки, повернул верньер фокусировки.

– Видите что-нибудь? – в нетерпении спросил он.

– Ага, – кивнул Холлоуэй. – Вижу.

– Дайте взглянуть.

Отпихнув его, Кармайкл сощурился и приник к окуляру сам.

– Как?! Бог ты мой…

– Что случилось? Вы ничего не видите?

– Вижу, – ответил Кармайкл, вновь опускаясь на четвереньки. – В том-то и дело, что вижу… Должно быть, у этой штуковины сбился прицел. Или разница во времени слишком уж велика. Хотя он же должен наводиться автоматически… Конечно, приводной механизм давно заклинило, но…

– Да что у вас там, черт побери? – не выдержал Холлоуэй.

– Это Земля. Вы разве не узнали?

– Земля?!

Кармайкл горько усмехнулся.

– Должно быть, эта идиотская штука просто сломалась. Я-то рассчитывал хоть глазком взглянуть на их сказочную планету, а там – всего-навсего старушка Терра, с которой мы сюда прибыли. Столько трудов положил на починку этой развалины, и что мы видим?

* * *

– Землю, – пробормотал Холлоуэй, завершая рассказ о телескопе.

– Ни за что не поверил бы, – признался Янг, – однако описание по всем параметрам совпадает с описанием Земли в далеком-далеком прошлом.

– А как давно они покинули Марс? – спросил Холлоуэй.

– Около шестисот тысяч лет назад, – ответил Джадд.

– И на новой планете их колонии быстро скатились к варварству…

Все четверо надолго умолкли, переглянулись, дружно поджали губы.

– Выходит, мы погубили не один, а два мира, – нарушил молчание Холлоуэй. – Первым был Марс. Покончив с ним, мы перебрались на Терру… и точно так же планомерно, как Марс, погубили ее.

– Замкнутый круг, – подал голос Мейсон. – Мы с вами вернулись к тому, с чего начали. Пожинать плоды того, что посеяно предками. Они оставили Марс ни к чему не пригодным, и вот мы здесь, шарим в развалинах будто кладбищенские воры…

– Да заткнитесь вы! Хватит, – зло рыкнул на него Янг, без остановки шагавший из угла в угол. – Просто не верится…

– Стало быть, мы и есть марсиане, – громче прежнего, с визгливыми, истерическими нотками в голосе продолжал Мейсон. – Плоть от плоти тех, давних, улетевших отсюда. Вернулись из колоний домой. На родину. На родину… к собственным корням!

Джадд, отодвинув в сторону считыватель, поднялся на ноги.

– Да, так и есть, можете не сомневаться, – подтвердил он. – Я сверил их данные с данными наших археологов. Все совпадает. Их новым миром стала Терра… шестьсот тысяч лет тому назад.

– Что же мы сообщим Дэвидсону? – едва не захлебнувшись истерическим смехом, перебил его Мейсон. – Находка великолепна, с какой стороны ни взгляни! Целый мир, куда еще не ступала нога человека! Можно сказать, в заводской целлофановой упаковке!

Холлоуэй молча отошел к порогу времянки и устремил взгляд наружу. Спустя полминуты к нему присоединился и Джадд.

– Положение катастрофическое. Теперь нам уж точно деваться некуда… Да чем вы там, черт побери, любуетесь?!

В студеном небе над их головами равнодушно мерцали огоньки звезд. Впереди, залитые звездным светом, тянулись к самому горизонту разоренные равнины Марса – миля за милей безжизненных, ни к чему не пригодных развалин.

– Вот этим, – откликнулся Холлоуэй. – Знаете, что мне все это напоминает?

– Полянку после пикника?

– Именно. Битые бутылки, жестянки из-под консервов, скомканные картонные тарелки, оставшиеся на полянке после отъезда устроителей пикника. Вот только устроители пикника вернулись назад. Вернулись, и теперь им, хочешь не хочешь, придется жить на кучах собственного мусора.

– Что Дэвидсону доложим? – не унимался Мейсон.

– С ним я уже связался, – устало ответил Янг. – Связался и сообщил, что нужно продолжать поиски за пределами Солнечной системы. Что там подходящая для нас планета найдется наверняка, а у марсиан имелся двигатель, пригодный для дальних космических перелетов.

– Двигатель, – задумчиво поджав губы, пробормотал Джадд. – Все эти вышки… Возможно, подобный двигатель у них действительно был. Полагаю, нам стоит продолжить работу над переводом.

Все четверо переглянулись. В серых глазах Хэллоуэя вспыхнули искорки.

– Сообщите Дэвидсону: поиски продолжаются, – распорядился он. – И будут продолжаться до победного конца. На этой Богом забытой свалке мы не остановимся ни за что. Мы с вами еще найдем его, свой девственный мир. Девственный, не разграбленный…

– Не разграбленный, – подхватил Янг. – Где до нас не бывало ни единой души.

– Где станем первыми, – с алчностью прошептал Джадд.

– Да сколько же можно! – во весь голос закричал Мейсон. – Неужели вам двух миров мало? Давайте хоть третий-то пощадим!

Однако его никто не слушал. Джадд, Янг и Холлоуэй подняли горящие взгляды к небу, хищно стиснули кулаки, скрючили пальцы. Казалось, они уже там, на новой планете, уже вцепились в новый мир мертвой хваткой, изо всех сил и рвут его в клочья, атом за атомом, атом за атомом…

Маститый писатель

– Конечно, муж, – объяснила Мэри Эллис, потягивая гормонально-углеводный коктейль с легким фруктовым ароматом, – человек крайне ответственный, аккуратный, и на службу за двадцать пять лет ни разу не опоздал, однако он все еще где-то здесь, дома. И, мало того, раньше чем через десять минут за порог шагу не ступит.

– Просто невероятно! – восхитилась Дороти Лоуренс, покончившая с коктейлем и нежившаяся в облаках аэрозоля для ухода за кожей, распыляемого автоматическим пульверизатором, венчавшим спинку дивана, прямиком на ее практически обнаженное тело. – Чего только нынче не выдумают!

Миссис Эллис засияла от гордости, словно и сама занимала в «Терранских Опытных Разработках» немалую должность.

– Да, потрясающе, потрясающе! Как сказал кто-то у них на службе, всю историю цивилизации можно изложить в категориях развития транспорта. Конечно, сама я в истории ничего не смыслю. Такие вещи – они для ученых, работающих на правительство. Но из того, что этот человек сказал Генри…

– Куда подевался портфель? – донесся раздраженный, взволнованный возглас из спальни. – Боже правый, Мэри, я ведь прекрасно помню, что вечером накануне оставил его вот здесь, на агрегате для чистки одежды!

– Ты оставил его наверху, – слегка повысив голос, отозвалась она. – Загляни в стенной шкаф.

– Да с чего ему вдруг оказаться в шкафу? Уже и портфель на минуту без присмотра оставить нельзя!

Раздраженный топот, скрип дверцы шкафа, возня… и в гостиную на пару секунд заглянул Генри Эллис.

– Ну вот, нашел. Хелло, миссис Лоуренс.

– Доброго утра, – ответила та. – Мэри как раз объясняла, что вы до сих пор дома.

– Да, я до сих пор дома.

Взглянув в неспешно вращающееся вокруг него зеркало, Эллис поправил галстук.

– Милая, из города что-нибудь прихватить?

– Нет, – чуть поразмыслив, ответила Мэри. – По-моему, у нас всего достаточно. Если вспомню о чем-нибудь, позвоню тебе на службу по видео.

– А правда, – с придыханием спросила миссис Лоуренс, – что вы, как только шагнете туда, так сразу и окажетесь прямо в центре города?

– Ну, да… почти.

– Сто шестьдесят миль! Уму непостижимо… а ведь муж, на то, чтоб провести моноструйник по коммерческим линиям, поставить на стоянку, а после пешком дойти до работы, всякий раз убивает по два с половиной часа!

– Знаю, знаю. Прежде и я примерно столько же на дорогу тратил, но теперь этому конец, – пробормотал Эллис, подхватив пальто со шляпой и на прощание чмокнув жену в щеку. – Пока! До вечера. Рад был повидать вас, миссис Лоуренс.

– А можно… можно мне посмотреть? – с надеждой в голосе прошептала Дороти.

– Посмотреть? Ну разумеется, разумеется!

Поспешив к кухонной двери, Эллис вышел на задний двор.

– Идемте, идемте! – в нетерпении прикрикнул он. – Опаздывать мне совсем ни к чему. Уже девять пятьдесят девять, а в десять ровно я должен быть за столом.

Дороти Лоуренс, сгорая от любопытства, поспешила за Эллисом. Посреди заднего двора возвышался серебристый обруч изрядной величины, ярко поблескивающий на утреннем солнце. Стоило Эллису повернуть несколько рукоятей у его основания, обруч изменил цвет, замерцал ярко-алым.

– Поехали! – крикнул Эллис и энергично шагнул в обруч.

Обруч вокруг него зарябил, задрожал мелкой дрожью. Негромкий хлопок… и ярко-алый ореол погас.

– Бог ты мой! – ахнула миссис Лоуренс. – Исчез! Исчез без следа!

– Совсем не исчез. Просто он уже в центре Нью-Йорка, – поправила ее Мэри Эллис.

– Жаль, у моего мужа такого же «Мимохода» нет! Появятся они в продаже, возможно, мы тоже сможем позволить себе…

– Да, вещь невероятно удобная, – согласилась Мэри Эллис. – Думаю, в эту минуту Генри уже здоровается с товарищами по службе.

* * *

Шагнув сквозь обруч, Генри Эллис очутился в туннеле наподобие огромной, тянущейся вперед сточной трубы – зыбкой, дымчато-серой, как туман. В светлом проеме, оставшемся за спиной, виднелись смутные очертания его домика. Крыльцо, задний двор. На ступеньках – Мэри в красном лифчике и свободных домашних штанах, а рядом с ней – миссис Лоуренс в зеленых клетчатых шортах. Ровные ряды петуний у подножия кедра. Гребень холма. Небольшие, опрятные домики по соседству, на улицах Сидер-Гровс, штат Пенсильвания. А вот впереди…

Впереди – он, Нью-Йорк Сити. Подернутый рябью угол оживленной улицы перед его местом службы и стена штаб-квартиры «ТОР», огромного здания из стали, стекла и бетона. И толпы народу. И небоскребы на фоне неба. И стаи моноструйников, заходящих на посадку. И знаки воздушного движения. И бесчисленные «белые воротнички», точно муравьи, спешащие на работу.

Вздохнув, Эллис неторопливо двинулся к нью-йоркскому концу туннеля. «Мимоходом» он пользовался далеко не впервые и точно знал, сколько нужно пройти. Пять шагов. Всего пять шагов вдоль зыбкого серого коридора, и он одолеет целых сто шестьдесят миль… Приостановившись, он оглянулся назад. Три шага сделано. Девяносто шесть миль уже позади. Больше половины пути!

Чудесная, чудесная штука это четвертое измерение…

Прислонив портфель к икре, Эллис полез в карман пальто за трубкой и табаком. Почему бы и нет? До начала рабочего дня еще целых тридцать секунд. Времени куча. Чиркнув колесиком зажигалки, Эллис привычно раскурил трубку, с лязгом защелкнул крышечку и спрятал зажигалку в карман.

Чудесная штука, это уж точно. Чудо из чудес. Подлинная революция в обществе. Еще немного, и каждый сможет добраться куда угодно, в любой уголок мира, мгновенно, не увязая в бесконечных потоках других, также куда-то мчащихся моноструйников. Проблема транспорта стала всеобщей головной болью уже к середине двадцатого века и с тех пор неизменно усугублялась. С каждым годом все больше и больше семейств перебиралось из городов в пригороды. Транспортные потоки, наглухо закупоривавшие шоссе и воздушные трассы, росли, множились на глазах.

Однако теперь-то проблема транспорта решена. Можно установить сколько угодно «Мимоходов». Сколько потребуется. Друг другу они не мешают. Каждый из них открывает лазейку, туннель сквозь пространство в каком-то ином измерении – подробности Эллису на службе не сообщили. Какая-то тысяча кредитов – и любая из терранских семей сможет обзавестись обручем «Мимохода» на заднем дворе, соединенным с другим, парным – на Бермудах, в Берлине, в Сан-Франциско, в Порт-Саиде… где только не пожелает. Правда, один недостаток у «Мимоходов» все же имеется: однажды установленный обруч в другое место уже не перенести. Маршрут выбран, и больше тут ничего не поделаешь.

Впрочем, для канцелярского служащего это подходило как нельзя лучше. Вошел в одной точке, вышел в другой. Пять шагов – и ты за сто шестьдесят миль от дома. Сто шестьдесят миль… двухчасовой кошмар из скрежета передач, внезапных рывков, моноструйников, вливающихся в поток впереди, лихачей, растяп за рулем, бдительных копов, поджидающих нарушителей на каждом углу, и прочих напастей. Как результат – надолго испорченное настроение. А теперь всему этому конец. Конец… по крайней мере, для него, служащего «Терранских Опытных Разработок», производителя «Мимоходов», а скоро, как только новинка пойдет в продажу, и для всех вообще.

Эллис снова вздохнул. Пора на работу. Вон Эд Холл уже, перескакивая разом по две ступени, мчится к парадному входу в здание «ТОР», а за Холлом спешит Тони Франклин… Пора идти.

Нагнувшись, Эллис потянулся к портфелю у ног… и тут разглядел их.

В одном месте зыбкая серая пелена под ногами, словно бы истончаясь, рябила не так сильно, как всюду вокруг. Посреди серого марева образовалось что-то вроде крохотного, от носка ботинка до уголка портфеля, оконца, а там…

По ту сторону оконца, сразу же за истончившейся туманной дымкой, маячили три крохотные фигурки. Три человека… да, человека, только невероятно маленьких, не больше кузнечика, взиравших на Эллиса, не веря своим глазам.

Забыв о портфеле, Эллис сощурился, устремил взгляд под ноги. Казалось, троица человечков ошеломлена не меньше него самого. Ни один даже не шелохнулся: охваченные благоговейным ужасом, все трое замерли на месте как вкопанные. Невольно открыв рот, вытаращив глаза, Генри Эллис склонился пониже.

Тем временем к троице крохотных человечков присоединился четвертый и тоже, не в силах сдвинуться с места, в изумлении поднял брови. Все четверо щеголяли в длинных бесформенных балахонах, в складчатых, бурого цвета одеждах и сандалиях. Странная мода, какая-то внетерранская… да и во всем остальном на терран совсем не похожи. Рост, странный оттенок смуглых лиц, одежда – а голоса-то, голоса!

Внезапно опомнившись, крохотные человечки пронзительно заорали один на другого, запищали на странном, незнакомом тарабарском наречии, засуетились, забегали кругами – словно с цепи сорвались. Двигались они с невероятной быстротой, семеня ножками, как муравьи на раскаленной сковороде, дергано, судорожно, и все пищали, пищали, пищали о чем-то без умолку.

Наконец Эллис нащупал и не без опаски поднял портфель. Человечки вновь замерли от ужаса пополам с изумлением, глядя, как титанический кожаный мешок поднимается ввысь прямо над их головами, и тут в голове Эллиса забрезжила новая мысль. Боже правый… а не сумеют ли они забраться сквозь серую дымку сюда, в «Мимоход»?

Однако проверять это времени не было: Эллис и без того уже опоздал. Встряхнувшись, он поспешил дальше, к нью-йоркской оконечности туннеля, и секунду спустя очутился под ярким солнцем, на углу людной, шумной улицы у входа в здание «ТОР».

– Эй, Хэнк, не зевай! – заорал Дональд Поттер, вбегая в холл здания. – Время!

– Да-да, разумеется, – пробормотал Эллис, машинально двинувшись следом за ним.

Оставшийся за спиной проем «Мимохода» над мостовой померк, сделался еле видимым, как призрак мыльного пузыря.

Взбегая наверх, в канцелярию «Терранских Опытных Разработок», Эллис выбросил странное происшествие из головы. День предстоял хлопотный.

* * *

Вечером, когда настал час запирать канцелярию и расходиться по домам, Эллис заглянул в кабинет Патрика Миллера, координатора проекта, тоже собравшегося уходить.

– Послушайте, мистер Миллер… Вы ведь и по научно-исследовательской части главный, верно?

– Ну да. А что?

– Позвольте спросить: куда ведет «Мимоход»? Где пролегает туннель? Ведь где-то же он существует!

– Что значит «куда ведет»? За пределы нашего пространственно-временного континуума. В иное измерение, – буркнул Миллер. Очевидно, ему не терпелось поскорее оказаться дома.

– Это я знаю. Но… куда именно?

Слегка раздраженный, Миллер выдернул из нагрудного кармана носовой платок и развернул его на столе.

– Может, так будет понятнее. Представь, что ты – двухмерное существо, а платок – твой…

– Э, нет, это я видел миллион раз, – разочарованно вздохнул Эллис. – Это же попросту аналогия, а я не об аналогиях спрашиваю. Мне нужен точный, конкретный ответ. Где пролегает туннель моего «Мимохода», соединяющий Сидер-Гровс с центром Нью-Йорка?

Миллер расхохотался.

– Да какая тебе, к черту, разница?

Мгновенно насторожившись, Эллис равнодушно пожал плечами:

– В общем-то, никакой. Просто любопытно. Должен же он где-то существовать!

Миллер покровительственно, на манер старшего брата, приобнял его за плечи.

– Генри, старина, оставь эти вопросы нам, о’кей? Мы – конструкторы, ты – потребитель. Твое дело – пользоваться «Мимоходом», испытывать его, а о любых дефектах или неполадках сообщать нам, чтобы к следующему году, когда его планируется пустить в продажу, мы точно знали: все в порядке.

– По правде говоря… – начал было Эллис, но вовремя прикусил язык.

– Что?

– Нет, ничего, – ответил он и поднял с пола портфель. – Ничего. Все это пустяки. До завтра. Благодарю вас, мистер Миллер. Приятного вечера.

Сбежав вниз по лестнице, он вышел из здания «ТОР». Над мостовой, едва различимый в угасающем свете предвечернего солнца, неярко мерцал ореол «Мимохода». Небо уже переполнили взлетающие моноструйники: усталые труженики – рабочие, служащие – один за другим пускались в долгий путь домой, за город. Еще полгода назад казалось, что этой круговерти не будет конца. Гордый собой, Эллис спустился с крыльца и шагнул в обруч. Яркий солнечный свет тут же померк и угас…

…а Эллис вновь оказался в зыбком сером туннеле. Дальний проем «Мимохода» сверкал белизной и зеленью. Покатые, поросшие травой холмы. Его дом. Его задний двор. Цветочные клумбы под кедром. Улочки Сидер-Гровс.

Сделав два шага, Эллис остановился, нагнулся, сощурился, вглядываясь в туманный, мерцающий пол туннеля, и вскоре отыскал в серой мгле то самое «тонкое» место. То самое оконце, примеченное с утра.

Человечки по-прежнему ждали внизу. Хм… «по-прежнему»? Нет, на место тех, четверых, явилась новая шайка. Душ десять, а то и одиннадцать – мужчины, женщины, ребятня от силы полдюйма ростом. Стоят кучкой, жмутся друг к дружке, все с тем же благоговейным ужасом взирают на него. Крохотные, подернутые рябью, причудливо движущиеся, искаженные туманом фигурки, непрестанно меняющие форму, цвета, оттенки…

Эллис поспешил дальше. Крохотные человечки, не мигая, глядели ему вслед. На миг оглянувшись, оценив напоследок их микроскопическое изумление, он вышел из «Мимохода» и вновь оказался дома, на собственном заднем дворе.

Выключив устройство, он в глубокой задумчивости поднялся на крыльцо и прошел в дом.

– Привет! – крикнула Мэри из кухни и, шурша сетчатой рубашкой до середины бедра, с распростертыми объятиями бросилась ему навстречу. – Как сегодня работалось?

– Прекрасно.

– Что-то стряслось? Вид у тебя… очень уж странный.

– Нет-нет, ничего такого. Все в порядке, – ответил Эллис, рассеянно чмокнув жену в лоб. – Что у нас к ужину?

– Нечто особенное. Антрекот из сириусского крота. Твой любимый. Как, подойдет?

– Еще бы! Конечно же, подойдет, дорогая.

По-прежнему отстраненный, поглощенный раздумьями, Эллиот бросил пальто и шляпу на кресло. Кресло, аккуратно свернув пальто, убрало то и другое на место.

– У тебя действительно все хорошо? Ты ведь больше не ввязывался в споры с Питом Тейлором?

– Нет. Разумеется, нет, – проворчал Эллиот, раздраженно покачав головой. – Все в полном порядке, милая, хватит ко мне приставать!

– Ну что ж, надеюсь, я и вправду зря беспокоюсь, – со вздохом сказала Мэри.

Наутро Эллиса ждали снова.

Человечков он разглядел сразу же, едва войдя в «Мимоход». Сквозь серое марево поджидавшие его человечки выглядели точно букашки, увязшие в желе. Двигались они порывисто, дергано, с такой быстротой, что от мельтешения ручек и ножек рябило в глазах… и изо всех сил старались привлечь внимание Эллиса – еле слышно вопили, пищали на разные голоса.

Остановившись, он присел на корточки. Человечки что-то пропихивали к нему, в туннель, сквозь тонкое место в полу. Что-то совсем, невероятно крохотное – толком и не разглядишь. Какой-то белый квадратик на конце микроскопического шеста. Пропихивали, не сводя с Эллиса горящих взглядов, исполненных страха пополам с надеждой. С надеждой, со страстной мольбой…

Подцепленный кончиками ногтей, от шеста белый квадратик отделился легче легкого, словно лепесток нежной розы от стебля. Обронив его по неуклюжести, Эллис принялся слепо шарить у ног. Крохотные человечки с отчаянием следили за его ручищами, без толку скользящими по полу туннеля. Наконец квадратик нашелся, и Эллис робко, затаив дух, поднял его, поднес к глазам, но разглядеть чего-либо так и не смог: мелко, чересчур мелко. Записка? Да, вон что-то вроде тоненьких черточек… однако прочесть написанное не удалось. Вынув бумажник, он бережно спрятал квадратик между двух визитных карточек, а бумажник вновь сунул в карман.

– Потом погляжу, – пообещал он.

Голос его загремел, гулким эхом разнесся из конца в конец серого коридора. Крохотные создания, разразившись пронзительным писком, тут же бросились врассыпную, помчались прочь от оконца в мерцающем сером мареве, туда, где туман становился плотнее. Миг – и внизу ни души. Все до единого попрятались, точно вспугнутые мыши, оставив Эллиса одного.

Опустившись на колено, он приник глазом к прорехе в сером тумане над тем самым местом, где крохи ждали его появления. Внизу виднелся кусочек какого-то загородного пейзажа, изрядно искаженного туманной дымкой, а по краям вовсе терявшегося в серой мгле.

Нет, тоже почти ничего не разглядеть. Холмы, деревья, поля, но все настолько мелкое, а еще этот туман…

Эллис бросил взгляд на часы. Господи, уже десять! Поспешно вскочив на ноги, он бросился к выходу из туннеля и с разбегу вылетел на залитую солнцем нью-йоркскую улицу.

Ну вот, опоздал… По лестнице и вдоль коридора, ведущего к канцелярии «Терранских Опытных Разработок», пришлось бежать со всех ног.

В обеденный перерыв Эллис навестил исследовательские лаборатории.

– Эй, – окликнул он Джима Эндрюса, спешащего мимо с охапкой бумаг и лабораторного оборудования. – Можно тебя на минутку?

– Чего тебе, Генри?

– У вас тут для меня лупа найдется? Или… – Эллис на секунду задумался. – Или нет, лучше фотонный микроскоп. Со сто… нет, двухсоткратным увеличением.

– Запросто.

Действительно, небольшой микроскоп Джим отыскал для Эллиса вмиг.

– Стекла нужны?

– Да, и пара чистых предметных стекол.

Микроскоп Эллис отнес к себе в кабинет, поставил посреди освобожденного от документов стола, а мисс Нельсон, свою секретаршу, на всякий случай отослал пообедать. Дождавшись ее ухода, он вынул из бумажника крохотный листочек, осторожно уложил его на предметное стекло, накрыл вторым стеклом и сунул под микроскоп.

И правда, квадратик оказался письмом… вот только прочесть его Эллису не удалось. Затейливая вязь мелких буковок ни на что знакомое не походила нисколько. Ничуть.

Усевшись за стол, Эллисон поразмыслил и придвинул к себе аппарат внутренней видеосвязи.

– Дайте мне лингвистический отдел.

Спустя минуту на экране возникло округлое, добродушное с виду лицо Эрла Питерсона.

– Привет, Эллис. Чем могу?..

Тут Эллис слегка замялся: момент настал щекотливый.

– Послушай, Эрл, старина… у меня к тебе маленькая просьба.

– Какая? Для старого приятеля – все что угодно.

– Это ведь ты… э-э… той самой Машиной заведуешь, верно? Которая документы с внетерранских языков вам при надобности переводит?

– Ну да. А что?

– Как по-твоему, можно и мне вашей Машиной воспользоваться? – зачастил Эллис. – Тут, понимаешь, Эрл, дело уж больно хитрое. Есть у меня приятель, а живет он на… э-э… на Центавре VI. И вот, понимаешь, присылает письмо на… э-э… как бы это выразиться… в туземной, центаврианской семантической системе, а я…

– Так ты хочешь, чтоб Машина письмо тебе перевела? Ладно. Думаю, это вполне можно устроить. По крайней мере, разок-то уж точно. Бери письмо и дуй к нам, вниз.

Взяв с собою письмо, Эллис спустился к лингвистам, упросил Эрла показать, как работает приемный лоток, и как только Эрл отвернулся, скормил Машине крохотный квадратик с неведомыми письменами. Лингвистическая Машина защелкала, зажужжала. Оставалось одно – безмолвно молиться, чтоб бумажка не оказалась чересчур мелкой, не затерялась в потрохах Машины, завалившись куда-нибудь между реле и датчиками.

Но нет, все опасения оказались напрасны. Спустя пару секунд из прорези вывода заструилась лента, а как только автоматически отсеченный отрезок ленты свалился в корзину, Машина деловито взялась за другую работу. За куда более важные материалы, полученные от многочисленных внетерранских филиалов «ТОР».

С трудом одолевая дрожь в пальцах, Эллис развернул ленту. Слова на миг расплылись, заплясали перед глазами.

Вопросы. Вопросы, причем немало… О господи, час от часу не легче!

Беззвучно шевеля губами, Эллис прочел вопросы крохотных человечков от начала до конца. Во что же его угораздило влипнуть? Ведь теперь от него ждут ответов: как-никак бумажку он принял и унес! Надо думать, встречать его будут уже по пути домой.

Вернувшись в кабинет, Эллис снова взялся за видеофон.

– Дайте внешнюю сеть, – распорядился он.

На экране возникло лицо диспетчера внешней видеосвязи.

– Слушаю, сэр?

– Мне нужна Федеральная Справочная Библиотека, – сказал Эллис. – Отдел культурологических исследований.

* * *

Разумеется, вечером человечки уже поджидали его. На прежнем месте, но снова не те. Странно: почему группа всякий раз новая? И одеты слегка по-другому. Оттенки ткани иные. И пейзаж за их спинами тоже слегка изменился. Деревья куда-то исчезли. Холмы остались на месте, но из зеленых сделались грязно-белыми. Снег?!

Эллис присел на корточки. К делу он подошел со всей возможной ответственностью. Ответы, полученные из Федеральной Справочной Библиотеки, Лингвистическая Машина перевела на язык крох без труда, только бумажка с ними вышла чуточку больше.

Уложив бумажный комок на сгиб указательного пальца, будто агатик для игры в шарики, Эллис прицелился и запустил его вниз, сквозь прореху в туманном полу. Комок, точно кегли, сбив с ног шестерых или семерых из встречавших, покатился к подножию холма, на вершине которого крохи дожидались Эллиса. На миг замершие от ужаса, человечки тут же опомнились, со всех ног помчались за ним и скрылись из виду в туманных глубинах крохотного мирка, а Эллис, кряхтя, поднялся на ноги.

– Ну, – пробормотал он себе под нос, – вот и все. Вот делу и конец.

Ан нет, не тут-то было. На следующее утро его поджидала новая делегация с новым списком вопросов наготове. Пропихнув микроскопический листок бумаги сквозь тонкое место в стенке туннеля, крохотные человечки замерли в ожидании, с трепетом глядя, как Эллис, нагнувшись, нащупывает листок.

Не без труда ухватив новое послание, он спрятал листочек в бумажник и, задумчиво хмуря лоб, вышел из «Мимохода» на оживленную нью-йоркскую улицу. Дело день ото дня становилось серьезнее и серьезнее. Чего доброго, постоянной работой станет.

Но, не успев сделать и шаг, Эллис невольно заулыбался. О штуках настолько странных он в жизни не слыхивал. Вдобавок эти крохотные плутишки на свой манер даже милы. Предельно серьезные личики, во взглядах ожидание, надежда… и ужас. Искренний ужас, да не перед кем-нибудь – перед ним! Хотя почему нет? В сравнении с ними он – исполин…

Интересно, что представляет собой их мир? Что это за планета? Почему она так мала? Конечно, величина – понятие относительное, однако в сравнении с ним ее обитатели просто пигмеи. Наверно, отсюда и преклонение – и страх, и священный трепет, и пламенные надежды во взглядах тех, кто сует в туннель бумажки с вопросами. Эти крохи не просто полагаются на него – молят, чтоб он ниспослал им ответы!

Эллис вновь улыбнулся.

– Чертовски странное положение, – пробормотал он себе под нос.

* * *

– Что у тебя? – спросил Питерсон, когда Эллис, дождавшись полудня, снова спустился в лингвистическую лабораторию.

– Э-э… понимаешь, мой друг с Центавра VI снова прислал письмо…

– Вот как? – хмыкнул Питерсон, недоверчиво щуря глаз. – Генри, ты, часом, не шутки ли со мной шутишь? Сам ведь знаешь, у нашей Машины уйма задач. Материалы на перевод поступают ежеминутно, и тратить время на всякую…

– Нет, правда, Эрл, дело крайне серьезное, – заверил его Эллис и многозначительно хлопнул по бумажнику. – Крайне важное. Не просто пустопорожняя болтовня.

– О’кей, если так… – Питерсон кивнул группе операторов, управлявших Машиной. – Томми, пусть этот малый воспользуется Транслятором.

– Спасибо, – пробормотал Эллис.

Получив перевод, он, как и накануне, вернулся с вопросами к себе в кабинет, сел за видеофон и переадресовал их научному персоналу Библиотеки, а вечером, бережно спрятав переведенные на язык оригинала ответы в бумажник, покинул здание «Терранских Опытных Разработок» и шагнул в «Мимоход».

Разумеется, там его, как обычно, ждала новая группа.

– Ловите, ребята, – прогремел Эллис, щелчком отправив скомканный листик вниз, сквозь прореху в тумане.

Комок заскакал среди микроскопических холмов, запрыгал от склона к склону, и крохотные человечки все в той же дерганой, кукольной манере ринулись за ним. Охваченный любопытством, гордый собой, Эллис снова невольно заулыбался, глядя им вслед.

Человечки страшно спешили, это уж точно – сломя голову мчались прочь от прорехи в мерцающей мгле, и вскоре сделались еле видны. Очевидно, их мир соприкасался с туннелем «Мимохода» лишь самым краешком. Только в одном месте, где туман истончился.

Эллис сощурился, вглядываясь в мутную пелену по краям. Трое-четверо крох, с трудом развернув бумажку, принялись с жадным вниманием изучать ответы.

Пыжась от гордости, Эллис двинулся дальше и вышел из туннеля у себя на заднем дворе. Да, прочесть их вопросы сам он не мог, самостоятельно ответить на переведенные вопросы не мог тоже. Первую задачу решал за него лингвистический отдел, вторую – научные сотрудники Федеральной Справочной Библиотеки, и, тем не менее, Эллис всерьез гордился собой. Гордость приятно согревала душу и сердце. Выражения их лиц… взгляды при виде бумажки в его руке… а уж как они затрепетали, сообразив, что он согласился ответить на их вопросы! Как стремглав бросились за бумажкой! Это-то и внушало совершенно особые чувства. Это и поднимало настроение, черт побери.

– Что ж, неплохо, совсем неплохо, – промычал Эллис, распахнув заднюю дверь и войдя в дом.

– Что неплохо, дорогой? – спросила Мэри, вскинув голову, отложив журнал и поднявшись из-за стола. – Ну и ну, ты так рад! Чему? Что с тобой?

Эллис горячо поцеловал жену в губы.

– Ничего. Ровным счетом ничего особенного! Ты вот сегодня тоже прекрасно выглядишь.

Мэри покраснела с головы до ног.

– О, Генри! Как мило…

Эллис с нежностью окинул взглядом жену в коротком домашнем халатике и юбке из прозрачного пластика.

– И наряд у тебя превосходный.

– Бог ты мой, Генри… что на тебя нашло? Ты сегодня… так бодр!

Эллис широко улыбнулся.

– Наверное, все дело в удовольствии от работы. Знаешь, когда своей работой гордишься, чувствуешь, что делаешь нужное, важное дело, причем, как говорится, на совесть… что в жизни может с этим сравниться?

– Помнится, ты постоянно твердил, будто ты – всего-навсего шестеренка в громадной безликой машине. Ноль без палочки…

– Теперь все по-другому, – твердо ответил Эллис. – Теперь я работаю над… над новым проектом. Новое задание получил.

– Новое задание?

– Да. Сбор информации. Тоже, можно сказать… в своем роде творческий труд.

* * *

Действительно, к концу недели объем информации, переданной человечкам, достиг немалой величины.

Теперь Эллис отправлялся на службу около девяти тридцати. Таким образом, с утра у него появилось целых полчаса, и эти полчаса он проводил, стоя на четвереньках и глядя вниз сквозь тонкое место в мерцающей серой дымке. Со временем, привыкнув к туману, он начал различать крохотных человечков, занятых собственными делами в собственном микроскопическом мирке, куда лучше прежнего.

Цивилизация их оказалась довольно-таки примитивной, в этом сомнений быть не могло. По терранским меркам подобное даже цивилизацией, пожалуй, не назовешь. Насколько он мог судить, науки с техникой у крох практически не имелось: чисто аграрная культура, первобытный коммунизм, монолитное родоплеменное общество… причем, очевидно, не слишком многочисленное.

По крайней мере, в каждый отдельный момент времени. Это повергало в недоумение. Всякий раз, как Эллис проходил по туннелю, его встречала новая группа крох. Ни единого знакомого лица. Мир за прорехой тоже раз от раза менялся: деревья, посевы, фауна… не говоря о погоде.

Может, у них там время течет в другом темпе? Движутся быстро, дергано, будто видеозапись на ускоренной перемотке, плюс эти пронзительные, писклявые голоса… Наверное, так и есть. Наверное, вне туннеля – совершенно другая вселенная с радикально иной временной структурой.

А вот отношение человечков к нему не оставляло ни малейших сомнений. После первой пары встреч они начали собирать для него подношения – невероятно крохотные кусочки какой-то копченой пищи, приготовленной в печи либо на открытых очагах из грубого кирпича. Прижавшись к серой мерцающей мгле кончиком носа, Эллис чуял едва уловимые ароматы съестного. Пахло весьма аппетитно. Пикантно. По всей вероятности, мясом, щедро сдобренным пряными травами.

В пятницу он прихватил с собой лупу и попробовал рассмотреть человечков сквозь увеличительное стекло. Да, так и есть, мясо. К печам одного за другим вели каких-то животных величиной с муравья, там же, на месте, резали их и начинали готовить. При помощи лупы Эллис сумел значительно лучше разглядеть лица крох. Странные, надо заметить, то были лица! Чеканные, смуглые, во взглядах необычайная твердость…

Разумеется, на него человечки неизменно взирали со страхом, с благоговением и надеждой, отчего сердце Эллиса всякий раз переполнялось гордостью. Эти взгляды предназначались только для него и ни для кого более. Между собой человечки нередко ругались, шумно ссорились, а порой даже бросались в драку, яростно били, кололи, резали друг дружку, заливая кровью бурые одеяния. Страстные, мужественные существа… Постепенно Эллис проникся к ним искренним восхищением и, как следствие, еще сильнее зауважал себя самого. Внушить благоговейный страх такой гордой, отважной расе – дело нешуточное. Что-что, а раболепие этим крохам было совсем не свойственно.

Примерно к пятому его появлению под прорехой появилась довольно привлекательная с виду постройка. Своего рода храм. Место отправления религиозных обрядов. Поклонения… и кому?

Ему, Генри Эллису! Сомнений быть не могло: вокруг него возник настоящий религиозный культ!

С тех пор он начал отправляться на службу ровно в девять, чтобы провести в наблюдениях целый час. К середине второй недели его культ расцвел пышным цветом: шествия, возжигания свечей, что-то вроде гимнов, а может, молитв. И жрецы в долгополых мантиях. И пряное мясо на жертвенниках.

Но – ни единого идола. Очевидно, из-за огромной разницы в величине крохам так и не удалось уловить, как он выглядит. А в самом деле, каким, кем он должен казаться с той стороны мерцающего марева? Исполином, возвышающимся над ними за плотной серой пеленой? Расплывчатым, загадочным существом, в чем-то похожим на них, однако совершенно иным? Ясное дело, существом иного порядка. Не только гораздо бо́льшим, но и в других отношениях не таким, как они. А стоит ему заговорить, голос разносится под сводами «Мимохода» раскатами грома и до сих пор обращает крох в паническое бегство…

Оттого у них и развиваются религиозные верования. Его пришествие изменило всю их жизнь. Личное появление, плюс точные, исчерпывающие ответы на все вопросы, полученные из Федеральной Справочной Библиотеки и переведенные Лингвистической Машиной на их язык… Конечно, при их скорости течения времени ответов приходится дожидаться не одно поколение, однако к этому они приспособились. Ждут. Надеются. Передают наверх вопросы, а он спустя пару веков ниспосылает им ответы, и крохи, вне всяких сомнений, извлекают из этого немало пользы.

* * *

– Что это значит? – возмущенно осведомилась Мэри, когда он явился с работы домой на час позже обычного. – Ты где пропадал?

– Работал, – беспечно ответил Эллис, сняв шляпу, сбросив пальто и плюхнувшись на диван. – Ох и устал я сегодня! Слов нет, как устал.

Вздохнув с облегчением, он жестом велел диванному подлокотнику подать ему виски с лимонным соком.

К дивану не без опаски подошла Мэри.

– Генри, мне немного не по себе.

– Не по себе? С чего бы?

– Скажи, зачем так надрываться на службе? Ты бы полегче, а? Вспомни, когда ты в последний раз выбирался в отпуск, отдохнуть немножко от Терры? Сколько лет уже за пределы Солнечной системы не выезжал? Знаешь, я уже готова позвонить этому вашему Миллеру и спросить, чего ради на человека твоего возраста взваливают столько…

– Что значит «моего возраста»? – в возмущении ощетинился Эллис. – Не так уж я стар!

Мэри, присев рядом, нежно обняла мужа.

– Ну конечно. Однако так надрываться на работе действительно ни к чему. Разве ты не заслуживаешь отдыха?

– Это же совсем другое дело. Ты просто не понимаешь. Не та прежняя тягомотина – отчеты, сводки, налоговые декларации, провались оно все! Теперь я…

– Чем же ты теперь занят?

– Теперь все по-другому. Я больше не шестеренка в огромной машине. Я многое значу, и для меня это очень многое значит… Наверное, объяснение – так себе, но мне без нового дела никуда.

– Если бы ты рассказал чуть подробнее…

– Нет, вдаваться в подробности я не могу, – отрезал Эллис. – Одно скажу: во всем мире нет больше ничего подобного. Я отпахал в «Терранских Опытных Разработках» двадцать пять лет кряду. Двадцать пять лет гнул спину над одними и теми же отчетами, снова, и снова, и снова! Двадцать пять лет… и ни минуты не чувствовал себя так, как сейчас.

* * *

– Вот как?! – взревел Миллер. – Ты, Эллис, мне тут не юли! Сознавайся!

Объятый ужасом, Эллис растерянно, немо разинул рот.

– О чем вы? – кое-как выдавил он. – Что случилось?

Лицо Миллера на экране видеофона побагровело как свекла.

– Я же сказал: не юли! Живо ко мне в кабинет!

Экран моргнул и погас.

Опомнился Эллис не сразу. С трудом одолевая дрожь в подгибающихся коленях, он поднялся из-за стола, устало отер лоб от холодного пота.

– Бог ты мой, – вздохнул он.

Минута, и все рухнуло. Все. От душевного подъема не осталось даже следа.

– Что с вами? – сочувственно спросила мисс Нельсон.

– Ничего. Все в порядке.

Ошеломленный, раздавленный, Эллис обреченно направился к двери. Что Миллер такое узнал? Боже правый! Неужели он…

– Кажется, мистер Миллер здорово рассержен.

– Похоже на то.

Вдоль коридора Эллис шел едва ли не на ощупь. В голове все смешалось. Да, рассержен Миллер всерьез, это уж точно. Очевидно, каким-то образом узнал обо всем… но бесится-то почему? Ему-то какая разница?

Спина Эллиса покрылась «гусиной кожей». Похоже, дела – хуже некуда. Миллер – его начальник, обладающий полномочиями нанимать на работу и увольнять. Может, он, Эллис, где-нибудь напортачил? Какой-то закон нарушил? Преступление совершил? Если да, то какое?

И что, спрашивается, Миллеру за дело до крохотных человечков? Каким боком они касаются «Терранских Опытных Разработок»?

С этими мыслями Эллис и отворил дверь в кабинет начальника.

– Вот и я, мистер Миллер, – пролепетал он. – В чем дело?

Тот обжег его полным ярости взглядом.

– В чем дело?! В твоих идиотских выдумках насчет кузена с Проксимы, вот в чем!

– То есть… э-э… вы о моем друге и деловом партнере с Центавра VI?

– Ах ты… – Задохнувшись от возмущения, Миллер вскочил на ноги. – Ах ты… прохиндей! После всего, что компания для тебя сделала!..

– Не понимаю, – пробормотал Эллис. – Что общего между…

– «Мимоход» тебе для чего, по-твоему, выдан?

– М-м… для чего?

– Для испытаний! Для пробы, пучеглазый ты венерианский клоп! Компания от широты души выделила тебе опытный образец «Мимохода» задолго до того, как новинка пойдет в продажу – бери, пользуйся на здоровье, а ты что творишь? Что ты, провалиться тебе на…

Растерянность Эллиса начала оборачиваться возмущением. В конце концов, он отработал на «ТОР», ни много ни мало, двадцать пять лет!

– А вот оскорблять меня совсем ни к чему. И за аппарат я расплатился сполна. Выложив тысячу золотых кредитов из собственного кармана!

– Ну так можешь валить в бухгалтерию и получить их обратно! Я уже отдал монтажникам распоряжение упаковать твой «Мимоход» и доставить в отдел технического контроля.

– Но почему? – ошарашенно выдохнул Эллис.

Глаза Миллера вспыхнули праведным гневом технолога.

– Почему?! Да потому что он с браком! Потому что он барахлит, вот почему! – сквозь зубы зарычал он. – Бригада ремонта и техобслуживания обнаружила в нем пробой шириной в милю, а ты об этом будто бы ни сном ни духом!

Сердце Эллиса замерло.

– Пробой? – охваченный недобрыми предчувствиями, прохрипел он.

– Именно, черт побери! Счастье, что я насчет периодических осмотров распорядился! А положились бы мы на субъектов вроде тебя…

– Вы не ошиблись? По-моему, с ним все в порядке. В конце концов, он исправно доставил меня сюда, – сбивчиво заговорил Эллис. – С моей стороны ни жалоб, ни нареканий нет, можете быть уверены.

– То-то и оно. С твоей стороны – ни жалоб, ни нареканий. И именно поэтому новый ты не получишь. Именно поэтому нынче вечером отправишься домой моноструйником. Потому что не доложил о пробое! А если ты еще раз вздумаешь дурить мне голову…

– Почему вы решили, будто мне известно о… о браке?

Миллер, вновь задохнувшись от ярости, грузно опустился в кресло.

– А вспомни свои ежедневные паломничества к Лингвистической Машине, – нарочито размеренно заговорил он. – С письмами… якобы от бабушки, проживающей на Бетельгейзе II. Которой там нет и никогда не было. Которую ты бессовестно выдумал, а письма получал сквозь пробой в «Мимоходе»!

– Откуда вам знать?! – упрямо пискнул Эллис, чувствуя, что его приперли к стенке. – Может, дефект там и был, но с чего вы решили, будто между моей перепиской и бракованным «Мимоходом» есть хоть какая-то взаимосвязь?

– Письма, подсунутые тобой Лингвистической машине, – ответил Миллер, – были написаны не на внетерранском языке и поступали не с Центавра VI. И не из любой другой внетерранской звездной системы. Написаны они были на древнееврейском, и получить их ты, Эллис, мог только в одном-единственном месте. Хватит морочить мне голову!

– На древнееврейском?! – в изумлении воскликнул Эллис. Лицо его побледнело точно бумага, по всему телу пробежала волна нервной дрожи. – Господи милосердный… иной пространственно-временной континуум! А четвертое измерение, разумеется, время! Плюс расширяющаяся вселенная – отсюда и их величина. Теперь понятно, почему меня каждый раз встречала новая группа, новое поколение…

Миллер утомленно покачал головой:

– Мы и без того здорово искушаем судьбу, затеяв этот проект, «Мимоход», пробивая туннели сквозь иной пространственно-временной континуум. А ты – форменный вредитель. Саботажник! Знал ведь, что о любом дефекте положено доложить!

– Но я же, наверное, ничего не испортил? – не на шутку занервничал Эллис. – Никакого вреда не причинил? Они ведь были так рады, так благодарны мне… Господи, да я уверен: ничего страшного не произошло!

Снова охваченный буйной яростью, Миллер пронзительно взвыл, вскочил с кресла, не меньше минуты скакал, прыгал по кабинету и, наконец, швырнул на собственный стол, прямо под нос Эллису, нечто довольно увесистое.

– Ничего страшного. Нет, ничего, ничего! Взгляни, что мне прислали из Архива Артефактов Античности!

– Что это?

– Взгляни, взгляни! Я ведь не пожалел времени, сравнил это с одним из твоих списков вопросов. То же самое. В точности то же самое! Все твои листочки – вопросы, ответы – все до единого здесь… глянь, глянь, сороколапый чесоточный кожеед с Ганимеда!

Эллис, несмело подняв со стола толстую книгу, раскрыл ее, полистал… и лицо его озарилось странным, неожиданным вдохновением.

– Господь всемогущий! Значит, они сохранили все, что я передал! В книгу собрали, ни слова не упустив… да еще с комментариями! Верно, вот оно, все здесь. Все до словца. Выходит, мои старания не пропали зря. Они все записали, передали потомкам…

– Ну хватит! Убирайся! Ступай на место. Видеть тебя не могу больше! Ни сегодня, ни вообще. Расчет получишь чеком в обычном порядке.

Странно взволнованный, раскрасневшийся, Эллис прижал к груди книгу и точно сомнамбула шагнул к выходу.

– Послушайте, мистер Миллер, можно я оставлю ее себе? Можно, с собой заберу?

– Разумеется, – устало вздохнул Миллер. – Разумеется, забирай. Будет что почитать вечерком, по дороге домой. В муниципальном пассажирском моноструйнике.

* * *

– Генри хочет кое-что тебе показать, – взволнованно прошептала Мэри Эллис, стиснув плечо миссис Лоуренс. – Только гляди, не сболтни чего лишнего.

– Лишнего? – слегка занервничав, насторожилась миссис Лоуренс. – А что у него там? Надеюсь, не живность какая-нибудь?

– Нет, нет, – заверила Мэри, подталкивая подругу к двери кабинета. – Лучше всего просто молчи и улыбайся. Генри! Генри, у нас Дороти Лоуренс!

Дверь кабинета распахнулась, и на пороге появился Генри Эллис. Степенный, осанистый, в шелковом домашнем халате, с трубкой в зубах, с самопишущей ручкой в руке, он приветствовал гостью легким поклоном.

– Доброго вечера, Дороти, – негромко, бархатным голосом заговорил он. – Не заглянете ли на минутку ко мне в рабочий, так сказать, кабинет?

– В рабочий кабинет? – Миссис Лоуренс нерешительно шагнула внутрь. – Над чем же вы таким работаете? То есть Мэри рассказывала, что в последнее время, с тех пор, как вас… э-э… с тех пор, как вы чаще бываете дома, вы заняты чем-то ужасно интересным… но чем, даже не намекнула.

Замолчав, миссис Лоуренс с любопытством огляделась вокруг. Да, в кабинете было на что посмотреть! Громадный письменный стол красного дерева, множество справочников, карты, атласы, глобус, кожаные кресла, электрическая пишущая машинка немыслимой старины…

– Боже правый! – воскликнула она. – Как необычно… столько древностей…

Эллис небрежно, словно бы между прочим, подал ей увесистый том, снятый с книжного стеллажа.

– Кстати… вот, гляньте-ка.

– Что это? Книга?

Приняв книгу, миссис Лоуренс пристально оглядела обложку.

– О боже правый, тяжелая-то какая, – заметила она и, шевеля губами, прочла заглавие на корешке, а после вновь подняла взгляд на Генри. – Что это значит? На вид старинная… а буквы какие странные! В жизни подобных не видела. «Святая Библия»… Нет, все же, что это?

Эллис едва заметно улыбнулся.

– Ну, как вам сказать…

Миссис Лоуренс в недоумении окинула взглядом книгу и ахнула, осененная внезапной догадкой.

– Господи милосердный! Это вы сами? Сами ее написали?

Улыбка Эллиса сделалась шире, щеки порозовели, налившись легким румянцем, однако степенности человека, знающего себе цену, он отнюдь не утратил.

– Да, накропал, знаете ли, между делом. Как говорится, дебют, – небрежно пробормотал он, поигрывая самопишущей ручкой. – Ну а теперь прошу извинить, мне пора вернуться к работе.

Знатный улов

Усевшись в удобное кресло красной кожи, профессор Энтони Дуглас с облегчением перевел дух. Протяжный вздох сменился кряхтением, многочисленными ахами да охами. Наконец, с трудом избавившись от ботинок, профессор пинком ноги отправил их в угол, сложил ладони поверх обширного живота, откинулся на спину и сомкнул веки.

– Устал? – спросила Лора Дуглас, на миг отвернувшись от кухонной плиты и с состраданием взглянув на мужа.

– Чертовски.

Приоткрыв глаза, Дуглас заметил номер вечерней газеты на диване, напротив. Стоит ли?.. Нет, вздор. Все вздор. Отыскав в кармане пальто сигареты, он неторопливо, с ленцой закурил.

– Чертовски устал, а как же. Мы начинаем совершенно новое направление исследований. Сегодня в колледж слетелся целый рой талантливых молодых людей из Вашингтона. Портфельчики, логарифмические линейки…

– Но ты не…

– О нет, главный по-прежнему я, – с широкой улыбкой откликнулся профессор Дуглас, окутанный белесыми клубами табачного дыма. – Чтобы обскакать меня, всем им придется попотеть, поострить логарифмические линейки еще годиков пять… если не больше.

Жена, улыбнувшись ему, продолжила готовить ужин. Возможно, причина всему заключалась в самой атмосфере небольшого городка, колорадской глубинки. В непоколебимых, бесстрастных горных вершинах со всех сторон. В свежем, студеном воздухе. В тихих, спокойных соседях. Как бы там ни было, волнения и сомнения, одолевавшие коллег по всей стране, самого Дугласа словно бы совершенно не беспокоили. С недавних пор ряды физиков-ядерщиков что ни год пополнялись множеством энергичных, напористых новичков. Позиции старожилов день ото дня становились все более шаткими, ненадежными. Нашествию орд смышленой, образованной молодежи подвергся каждый колледж, каждый физический факультет, каждая исследовательская лаборатория. Не миновала чаша сия даже колледж Брайанта – казалось бы, самую глушь…

Но если Энтони Дугласа все это хоть сколько-нибудь волновало, с виду он оставался абсолютно спокоен. Устал, это верно, но не тревожился ни о чем. В новом его вздохе чувствовалось скорее довольство собой, чем утомление.

– Да, верно, – неторопливо протянул он, – по возрасту я им, пожалуй, в отцы гожусь, однако все еще опережаю любого на голову. Опыт – дело нешуточное, а кроме того…

– Кроме того, ты прекрасно знаешь, когда на какую пружинку нажать. Во всей вашей внутренней кухне разбираешься куда лучше.

– Конечно, и это тоже. Одним словом, от нового направления я, очевидно, отойду не раньше, чем…

И тут Дуглас осекся на полуслове.

– Что с тобой? – встревожилась Лора.

Профессор привстал с кресла, мертвенно побледнел, в ужасе округлил глаза, вцепился в подлокотники, беззвучно зашевелил губами.

За окном неизвестно откуда появился огромный глаз. Заслонив оконный проем целиком, этот глаз необъятной величины пристально, изучающе глядел в комнату, прямо на Дугласа.

– Господи, спаси и помилуй! – вскрикнул профессор.

Глаз, отодвинувшись прочь, скрылся из виду. Снаружи не осталось ничего примечательного – вечерние сумерки, темные деревья, вершины гор, знакомая улица…

Дуглас неторопливо, словно в оцепенении, опустился в кресло.

– Да что там? – резко окликнула его Лора. – Что ты такое увидел? Под окнами кто-то бродит?

* * *

Дуглас невольно сжал и разжал кулаки. Губы его тряслись, щека мелко дергалась.

– Билл, ты уж поверь, я не шучу. Я сам его видел. Видел воочию, иначе бы и разговор этот не завел. Ты меня знаешь не первый год. Неужели я стал бы…

Профессор Уильям Хендерсон задумчиво закусил кончик карандаша, отодвинул от себя тарелку, вилку и нож и выложил на стол блокнот.

– А кроме тебя его кто-нибудь видел? – спросил он. – К примеру, Лора?

– Нет. Она стояла спиной к окну.

– В котором часу это произошло?

Дуглас дрожащей рукой вытер лоб.

– Полчаса назад. Примерно в шесть тридцать. Я только-только вернулся домой, сбросил ботинки, присел отдохнуть…

– И существовал он, говоришь, сам по себе? Ни лица, ни туловища, только… м-м… глаз?

– Да. Только глаз. Громадный, глядит в упор, изучает во всех подробностях. Как будто…

– Что?

– Как будто под микроскопом рассматривает.

Долгая пауза.

– Дуг, – заговорила рыжеволосая супруга Хендерсона, сидевшая напротив, – конечно, ты никогда ни на йоту не отклонялся от эмпирического подхода и в жизни не увлекался подобной чушью, но это… Жаль, что его не видел никто другой.

– Ну разумеется! С чего бы он вдруг показался кому-то другому?!

– То есть?

– Эта треклятая тварь таращилась на меня! Меня изучала! – на грани истерики завопил Дуглас. – Что я, по-вашему, чувствовал под пристальным взглядом глаза величиной с рояль? О господи, да кто-либо менее стойкий свихнулся бы на месте!

Хендерсоны переглянулись. Темноволосый, симпатичный, десятью годами младше Дугласа Билл… Живая, энергичная Джин, преподавательница детской психологии, гибкая, полногрудая красавица в нейлоновой блузке и свободных домашних брючках…

– Что скажешь? – спросил ее Билл. – Это скорее по твоей части.

– Не по ее, а как раз по твоей! – зарычал Дуглас. – И не пытайся отмахнуться от всего этого, как от галлюцинаций на нервной почве! Я приехал к тебе, потому что ты у нас возглавляешь Биологический факультет, и…

– Думаешь, это животное? Гигантский ленивец или нечто вроде?

– Ну а кто, кто же еще?

– Может быть, просто шутка, – предположила Джин. – Или щит с рекламой какого-нибудь окулиста. Кто-то нес его мимо окна, вот и…

Дуглас с трудом взял себя в руки.

– Нет. Глаз был живым. Смотрел на меня. Внимательно, вдумчиво. А потом исчез, как будто его хозяин отодвинулся от микроскопа, – невольно содрогнувшись, вспомнил он. – Точно вам говорю: он меня изучал!

– Только тебя?

– Меня и никого более.

– Кажется, ты, сам того не подозревая, убежден, будто он смотрел откуда-то сверху, – заметила Джин.

Лицо Дугласа приняло новое, крайне странное выражение.

– Да. Сверху вниз. Вниз, на меня… именно! Прямо в точку, Джин! Как будто он явился сверху… оттуда! – забормотал он и ткнул пальцем в потолок.

– Может, это был сам Господь Бог? – задумчиво протянул Билл.

На это Дуглас не ответил ни словом. Лицо его побледнело как мел, зубы негромко стучали.

– Вздор, – возразила Джин. – С точки зрения психологии Бог – всего-навсего один из символов трансцендентности, олицетворение непознаваемых сил.

– А не глядел ли он на тебя, скажем так, осуждающе? Будто ты в чем-либо виноват? – спросил Билл.

– Нет. Что нет, то нет. Скорее уж с интересом, причем немалым, – ответил Дуглас и поднялся на ноги. – Ладно. Пора мне, однако, домой. Лора наверняка решила, будто у меня с головой не в порядке. Ей я, разумеется, ничего не сказал. Научной дисциплины мышления она лишена напрочь, а следовательно, подобные концепции ей, пожалуй, не по зубам.

– Должен признаться, ты и нас здорово обескуражил, – заметил Билл.

Дуглас не без опаски двинулся к выходу.

– То есть тебе совсем никаких объяснений на ум не приходит? Скажем, зверь, считающийся давно вымершим, но до сих пор существующий где-то в местных горах?

– Нам о подобных ничего не известно. Если бы услышал…

– Ты говорил, он смотрел сверху вниз, – прервав раздумья, перебила мужа Джин. – Не нагибался, чтоб заглянуть к вам в окно. Значит, это уж точно не зверь… и вообще не земное существо. Возможно, за нами… наблюдают.

– Не за вами. За мной, – с тоской в голосе поправил ее Дуглас.

– Наблюдают? Иная раса? – оживился Билл. – Думаешь…

– А что? Может быть, этот глаз – с Марса.

Дуглас, осторожно приоткрыв парадную дверь, выглянул за порог. Ночь выдалась темной. Над шоссе, шурша в кронах деревьев, дул легкий ветерок. Машина Дугласа казалась лишь угловатым черным пятном, почти незаметным на фоне гор.

– Если придумаете хоть что-нибудь, звоните в любое время.

– Прими пару таблеток фенобарбитала, прежде чем отправишься на боковую, – посоветовала Джин. – Успокой нервы.

– Мысль дельная. Спасибо, – откликнулся Дуглас, шагнув за дверь, и задумчиво покачал головой. – А может, я вправду схожу с ума? Бог ты мой… Ладно, до встречи!

С этим он, крепко держась за перила, спустился с крыльца.

– Доброй ночи! – крикнул ему вслед Билл.

Дверь закрылась, и фонарь над крыльцом погас.

Дуглас вытянул руку вперед и на ощупь двинулся к автомобилю. Шаг… Другой… Вот же глупость какая! Взрослый человек, зрелый ученый с немалым опытом, в двадцатом-то веке, и…

Третий шаг…

Нащупав ручку, Дуглас распахнул дверцу машины, юркнул за руль и поспешил захлопнуть дверцу. Вроде бы все тихо. Все благополучно. Бормоча про себя благодарственную молитву, он включил фары и завел двигатель. Нет, в самом деле, ситуация – глупее некуда! Исполинский глаз… фокусы чьи-то, что же еще?

Да, только чьи?

Дуглас задумался. Кто мог такое подстроить? Шутники из студентов? Соседские детишки? Коммунисты, замыслившие до сумасшествия его довести? А что, он как-никак видный ученый. Вероятно, один из виднейших физиков-ядерщиков на всю страну, а этот новый проект…

Автомобиль медленно свернул на темное шоссе и набрал скорость. Прибавляя ходу, Дуглас пристально вглядывался в каждое дерево, в каждый куст.

Заговор коммунистов… да, на правду вполне похоже. Некоторые из его студентов состоят в каком-то клубе левого толка. В каком-то марксистском кружке. Возможно, они и смастерили этот глаз, чтобы…

И тут впереди, у обочины, блеснул, засверкал в лучах фар металл. Что это там?

Вмиг позабывший о коммунистических кознях, Дуглас замер, не сводя глаз с блестящего металлического предмета у самого края дорожного полотна. Да, в траве у самой опушки рощи, подступавшей вплотную к шоссе, искрилось, поблескивало нечто вроде продолговатого бруска. Притормозив едва ли не до полной остановки, Дуглас пригляделся к блестящему предмету внимательнее и не поверил собственным глазам.

На шоссе у обочины лежал слиток золота.

Невероятно!

Медленно, дюйм за дюймом, опустив боковое стекло, профессор Дуглас выглянул наружу. Неужели действительно золото? Из груди сам собой вырвался нервный смешок. Вероятнее всего, нет. Конечно, золота он на своем веку повидал немало, и выглядело оно точно так же, но – мало ли. Может, это просто свинцовая чушка, покрытая позолотой.

Да, но чего ради?

А-а, снова шутка! Розыгрыш. Детишки из колледжа… должно быть, заметили его машину по пути к Хендерсонам, и сообразили, что вскоре он поедет назад.

Или… или там правда золото? К примеру, проезжал мимо банковский бронеавтомобиль, слишком резко свернул, и брусок, выскользнув, отлетел в траву. Если так, в темноте у обочины шоссе валяется без присмотра пусть не столь уж большое, но состояние.

Однако держать у себя золото – это против закона. Слиток необходимо вернуть властям. Но почему бы перед этим не отпилить себе хотя бы кусочек? Вдобавок за возвращение слитка наверняка полагается какое-то вознаграждение. Возможно, исчисляемое тысячами долларов.

На миг в голове вспыхнул молнией безумный план. Забрать слиток, упаковать в ящик и лететь с ним за границу, в Мексику. У Эрика Барнса есть легкий двухместный «Пайпер Каб», до Мексики он долетит запросто. Продать золото. Уйти в отставку. До конца жизни жить припеваючи…

Профессор Дуглас возмущенно хмыкнул. Нет. Его гражданский долг – вернуть золото властям. Связаться с Денверским Монетным Двором и сообщить о находке. Или в полицию позвонить. Переключив передачу, Дуглас сдал назад, поравнялся с бруском металла, заглушил двигатель и выскользнул из кабины на темный асфальт. Манкировать гражданским долгом недопустимо. Лояльный гражданин – господь свидетель, его лояльность подтверждена полусотней тестов – проехать мимо подобной находки просто не вправе. Сунув в кабину голову, Дуглас принялся шарить под приборной панелью в поисках фонарика. Если кто-то потерял на дороге слиток золота, его долг…

Слиток золота. Невероятно. Сердце замерло, по спине побежали мурашки, а тоненький голосок в голове отчетливо, рассудительно произнес: «Кто мог бы уехать, оставив на обочине слиток золота?»

Нет, здесь явно что-то нечисто!

Охваченный ужасом, Дуглас замер на месте, мелко затрясся всем телом. Пустынное темное шоссе… безмолвные горы… и он… совсем один. Место – удобнее не придумаешь. Если за ним охотятся…

Охотятся?

Кто?

Стряхнув оцепенение, Дуглас огляделся вокруг. На виду – ни души. Скорее всего, за деревьями прячутся. Поджидают его. Только и ждут, чтобы он пересек шоссе, сошел с асфальта к опушке, наклонился над слитком, а там… Один меткий удар по затылку, и дело сделано.

Поспешно забравшись в кабину, Дуглас завел мотор, поддал газу, отпустил ручной тормоз. Машина рванулась вперед и, набирая скорость, помчалась вдоль шоссе. Руки дрожали, пальцы изо всех сил, до белизны костяшек, вцепились в баранку руля. Скорее, скорее прочь! Скорее прочь отсюда, пока эти – кто б они ни были – не добрались до него!

Подхлестываемый страхом, он переключился на последнюю передачу и еще раз, напоследок, оглянулся назад, высунув голову в открытое боковое окно. Слиток мирно лежал у обочины, поблескивал в темной траве как ни в чем не бывало, однако утратил четкость очертаний, подернулся рябью, словно над ним колышется знойное марево.

Вдруг слиток потускнел и исчез. Блеск золота угас в ночной темноте.

Дуглас поднял взгляд к небу… и в ужасе ахнул.

Звезды над головой исчезли из виду, заслоненные чем-то огромным – темной округлой громадой потрясающей величины. Бестелесный темный овал двигался прямо над ним словно живой.

Лицо… Исполинское, космического масштаба лицо… смотрит вниз, затмевая все прочее, будто гигантский спутник Земли!

Секунду-другую титанический лик парил в небесах, не сводя взгляда с Дугласа – вернее, с того места, которое он только что покинул, а после, подобно золотому слитку с обочины, померк, растворился во тьме.

Над шоссе вновь замерцали звезды. Все… больше вокруг никого…

Дуглас бессильно обмяк, откинувшись на спинку сиденья. Руки соскользнули с руля. Машина, с ревом несшаяся по шоссе, беспорядочно завиляла из стороны в сторону, да так, что он едва успел вовремя схватиться за руль.

Сомнений не оставалось: его преследуют. За ним охотятся. Только вовсе не коммунисты и не шутники из числа студентов. И не какой-то неведомый, якобы вымерший доисторический зверь.

Что б ни задумали, кем бы ни оказались преследователи, с Землей они не имеют ничего общего. Явились они из какого-то иного мира, причем специально ради него.

По его душу.

Вот только… зачем он им?

* * *

Пит Берг слушал Дугласа с предельным вниманием.

– А дальше? – спросил он, стоило Дугласу, запнувшись, прервать рассказ.

– Да… этим, собственно, все и закончилось, – подытожил Дуглас и покосился на Билла Хендерсона. – Только не убеждайте меня, будто я спятил на старости лет! Я правда видел его, и на сей раз не только глаз – лицо. Лицо целиком. Смотрящее вниз, на меня.

– Думаешь, наблюдатель в обоих случаях был одним и тем же? – уточнила Джин Хендерсон.

– Двух мнений не может быть! Взгляд тот же самый. Изучающий, чтоб ему!..

– В полицию нужно звонить, – тоненько, резко перебила мужа Лора Дуглас. – Так дальше продолжаться не может. Если кому-то вздумалось следить за ним…

– Полиция здесь ничем не поможет, – возразил Билл Хендерсон, без остановки расхаживавший из угла в угол.

Час был поздний – минула полночь, однако в доме Дугласов горели все лампы. Престарелый Милтон Эрик, глава Математического факультета, съежившись в уголке, внимательно, молча, с бесстрастной миной на изборожденном морщинами лице вслушивался в разговор.

– Полагаю, – спокойно заговорил профессор Эрик, вынув изо рта трубку, зажатую меж пожелтевших зубов, – мы имеем все основания считать, что имеем дело с внеземным разумом. С внеземной расой. И их величина, и образ действий свидетельствуют: с Землей они не связаны ни в коей мере.

– Но ведь не могут же они расхаживать там, прямо по небу! – взорвалась Джин. – Стоять в воздухе, а то и в вакууме!

– Как посмотреть. Во вселенной вполне могут существовать иные конфигурации материи, никак не соприкасающиеся с нашей. Мало этого, я лично допускаю и сосуществование бесконечного либо весьма многочисленного количества вселенных, расположенных в системах координат, абсолютно необъяснимых с точки зрения современных физико-математических представлений о мироздании. Благодаря их случайному наслоению, появлению точек соприкосновения, в данный момент одна из этих иных вселенных, иных конфигураций материи, соприкоснулась с нашей.

– Проще говоря, – пояснил Билл Хендерсон, – профессор Эрик хочет сказать, что те, кто охотится на Дуга, не из нашей вселенной. Что за Дугом явились из какого-то абсолютно другого измерения.

– Лицо перед исчезновением подернулось рябью, – пробормотал Дуглас. – И слиток золота, и это лицо. Зарябили и вмиг рассеялись…

– То есть отступили, – констатировал Эрик. – Вернулись в родную вселенную. Очевидно, у ее обитателей есть возможность проникать к нам, когда заблагорассудится, – так сказать, лаз, сквозь который они могут пройти сюда и вновь удалиться восвояси.

– Жаль, что они так огромны, – заметила Джин. – Были б поменьше, дьявол их побери…

– Да, преимущество в величине за ними, и это весьма прискорбно, – согласился Эрик.

– А может, хватит этих ученых дискуссий?! – в ярости завопила Лора. – Сидите здесь, теории строите… а за Энтони тем временем охотятся какие-то неземные твари!

– Кстати, а не подобные ли столкновения положили начало вере в богов? – вдруг осенило Билла.

– В богов?

– Ну да! – кивнул Билл. – Глядите: допустим, в прошлом эти существа уже заглядывали сквозь точку соприкосновения к нам. Возможно, даже спускались на Землю. Первобытные люди их видели, но постичь суть явления не могли – оттого и выстроили вокруг них религиозные культы. Начали им поклоняться.

– Гора Олимп, – задумчиво протянула Джин. – Ну да, конечно. И явление Господа Моисею на вершине горы Синай. И мы тоже находимся высоко в Скалистых горах. Очевидно, контакты возможны только на большой высоте. В горах, как сейчас.

– А тибетские монахи и вовсе живут в самом высоком районе земной поверхности, – подхватил Билл. – Среди высочайших, древнейших горных массивов планеты. Так и есть: все мировые религии берут начало в горах. Принесенные вниз теми, кто лицезрел Бога и пережил откровение.

– Я одного не понимаю, – пожаловалась Лора, беспомощно всплеснув руками. – Зачем им именно он? Почему не кто-то другой? С чего ему честь такая?

Билл вмиг посерьезнел.

– По-моему, это предельно ясно.

– Так объясните же! – прогремел Эрик.

– Кто у нас Дуг? Один из величайших физиков-ядерщиков в мире. Занятый в совершенно секретных проектах, работающий над расщеплением атомного ядра. На переднем крае науки. Почему в правительстве все заявки колледжа Брайанта подписывают без звука? Да оттого, что Дуг здесь, с нами!

– И что из этого?

– Вот им и нужен его талант. Его познания. Да, благодаря огромной – относительно данной вселенной – величине они могут наблюдать за нашей жизнью не менее пристально, чем мы в биологических лабораториях за… скажем, культурами сарцина пульмонум[7], но это вовсе не гарантия их культурного превосходства над нами!

– Ну разумеется! – вскричал Пит Берг. – Им нужны его знания! Они намерены похитить Дуга и воспользоваться его гением для развития собственной науки!

– Вот паразиты! – невольно содрогнувшись, ахнула Джин. – Должно быть, они паразитируют на нас уже целую вечность! Вспомните, сколько людей в прошлом пропало без вести. Что, если всех их похитили эти твари? Вероятно, они относятся к нам, как к опытному полигону, куда можно являться на готовенькое, за знаниями и технологиями, стоящими нам немалых трудов!

Дуглас раскрыл было рот, собираясь ответить, однако слова колом застряли в горле. Замерев без движения, он крепко вцепился в подлокотники кресла, склонил голову набок…

Снаружи, из темноты за окном, кто-то звал его – звал по имени.

Поднявшись, Дуглас направился к двери. Собравшиеся в изумлении уставились на него.

– Что с тобой? – забеспокоился Билл Хендерсон. – В чем дело, Дуг?

Лора, бросившись к мужу, схватила его за плечо.

– Что стряслось? Нездоровится? Дуг, да скажи же хоть что-нибудь!

Однако профессор Дуглас, стряхнув с плеча ее руку, распахнул парадную дверь и шагнул на крыльцо. В небе неярко сияла луна, озарявшая все вокруг мягким светом.

– Профессор Дуглас!

Ну вот, опять. Вновь тот же голос – нежный, звонкий… девичий.

И правда, у подножия крыльца, в лунном луче, стояла девушка. Светловолосая девушка лет двадцати, в клетчатой рубашке, бледно-сером пушистом свитере из ангорской шерсти, на шее шелковый платок… Увидев Дугласа, она обеспокоенно, с мольбой во взгляде, замахала ему рукой:

– Профессор, найдется у вас минутка? Там… что то странное. Что-то ужасно странное с вашими…

Тут девушка в нетерпении и тревоге подалась назад, прочь от крыльца, в темноту, и окончания фразы Дуглас разобрать не сумел.

– В чем дело? – заорал он ей вслед.

Ответ прозвучал совсем тихо. Девушка удалялась.

Охваченный нерешительностью, Дуглас заколебался, но, совладав с нервами, в раздражении двинулся вниз. Девушка отступала, ломая руки, в отчаянии кривя пухлые губки. Груди ее под свитером вздымались, подрагивали в такт судорожным вдохам, резко очерченные светом луны. Очевидно, перепугана она была не на шутку.

– Что у вас там? – крикнул Дуглас, в гневе поспешая за ней. – Что стряслось? Да стойте же вы, господа ради!

Но она не останавливалась, отступала, увлекая его за собой, все дальше и дальше от дома, к просторному зеленому газону, к границе кампуса. Раздосадованный до глубины души, Дуглас на миг позабыл обо всех невзгодах. Будь проклята эта безмозглая курица! Что ей мешает его подождать?

– Постойте! – вновь крикнул он, ускорил шаг и, запыхавшись от быстрой ходьбы, ступил на темный газон. – Кто вы такая? Какого дьявола вам не…

Слепящая вспышка – и нечто вроде разряда молнии, едва разминувшись с его головой, выжгло дымящуюся воронку среди травы, парой футов правее.

Ошеломленный, Дуглас замер на месте. Вторая молния ударила в землю чуть впереди. Волна жара отшвырнула профессора назад с такой силой, что он споткнулся и чудом не рухнул с ног. Девушка тоже остановилась, застыла среди газона – безмолвная, неподвижная, с отсутствующим выражением на лице. Все ее тело странно окоченело, словно она, еще недавно вполне живая, в один миг обернулась восковой куклой.

Но размышлять обо всех этих странностях времени не было. Развернувшись, Дуглас заковылял к дому. Третья молния, расколов темноту, ударила в землю у его ног. Перепуганный до смерти, Дуглас метнулся вправо и рыбкой нырнул в кусты возле самой стены. Перевернувшись на бок, он вжался в бетонную стену домика что было сил, как можно крепче, и шумно перевел дух. В усеянном звездами небе над головой что-то слегка замерцало, встрепенулось, подернулось рябью и тут же исчезло. Дугласа снова оставили в покое: молнии не возобновлялись, а девушка… Да, девушка исчезла тоже.

Приманка… Ловкая имитация человека, которую подсунули, чтобы выманить его из дому, на простор, а там пристрелить без помех…

Нетвердо поднявшись на ноги, Дуглас скользнул вдоль стены и взглянул за угол. На крыльце нервно разговаривали о чем-то, озирались, отыскивая его взглядами, Билл Хендерсон, Лора и Берг… а на подъездной дорожке стояла его машина. Возможно, если удастся добраться до нее… Дуглас поднял взгляд к небу. Нет, только звезды. От этих – ни следа. Ни намека. Если ему удастся добраться до автомобиля и рвануть по шоссе, прочь от гор, к Денверу, расположенному пониже, возможно, там его не достанут.

Дуглас сделал глубокий, прерывистый вдох. До машины всего десять ярдов. Всего тридцать футов. Только бы успеть прыгнуть в кабину…

С этими мыслями Дуглас сорвался с места и побежал, побежал во всю прыть – через газон, к дорожке, к дверце машины. Вцепившись в дверную ручку, он распахнул дверцу, юркнул в кабину, одним движением повернул ключ в замке зажигания и отпустил ручник.

Машина тихонько покатила вперед. Едва двигатель, фыркнув, завелся, Дуглас судорожно вдавил в пол педаль газа. Автомобиль стремительно помчался к шоссе. Лора, взвизгнув от неожиданности, бросилась к выезду, однако рев двигателя заглушил и ее визг, и изумленный вопль Билла.

Спустя десяток секунд Дуглас свернул на длинную, извилистую автостраду, ведущую в сторону Денвера, и полным ходом помчался прочь от городка.

Из Денвера он позвонит Лоре, и жена сможет присоединиться к нему. Вдвоем они сядут в поезд и отправятся на восток. К дьяволу колледж Брайанта: на кону его жизнь.

Не останавливаясь ни на минуту, Дуглас гнал, гнал машину вперед всю ночь напролет. Из-за горизонта взошло, неторопливо поднялось в небо солнце. На шоссе начали появляться встречные автомобили, а вскоре он обогнал пару дизельных грузовиков, медленно, неуклюже тащившихся в попутном направлении.

Постепенно страх унялся. Горы остались далеко позади. Чем дальше от них… от этих…

С наступлением дня Дуглас окончательно воспрянул духом. Университетов и исследовательских центров по всей стране разбросано сотни, а значит, работу он запросто сможет продолжить где-либо еще. Главное – убраться подальше от гор, и тогда уж до него не дотянутся.

Наконец Дуглас сбавил ход. Бензобак почти опустел, а справа от шоссе показалась заправочная станция и небольшое придорожное кафе. При виде кафе ему тут же вспомнилось, что он до сих пор не завтракал. Желудок немедленно взбунтовался против такого насилия. Возле кафе стояла пара машин, внутри, за стойкой, сидели люди.

Свернув с шоссе, Дуглас подъехал к колонке.

– Залейте доверху! – крикнул он смотрителю и, не заглушив двигателя, выбрался наружу, на раскаленный щебень.

Рот тут же наполнился слюной. Полная тарелка пирожков, а к ним еще ветчины и чашечку горячего, исходящего паром черного кофе…

– Здесь ее можно оставить?

– Машину-то? – Смотритель в белом комбинезоне отвернул пробку и принялся заливать в бак бензин. – А зачем?

– Залейте полный бак и отгоните туда, в сторонку, а я вернусь через пару минут. Только позавтракаю.

– Позавтракаете? Где?

Да что у него с головой? Раздосадованный не на шутку, Дуглас ткнул пальцем в сторону кафе. Из кафе, распахнув забранную сеткой дверь, как раз вышел и остановился на крылечке, задумчиво ковыряя в зубах, водитель грузовика. За дверью деловито суетилась официантка. От павильончика веяло ароматами свежего кофе и бекона, шипящего на сковороде. Ароматам сопутствовала негромкая, чуть жестяная мелодия музыкального автомата. Нежные, уютные ноты…

– Как где? В кафе.

Смотритель, прекратив закачку бензина, опустил «пистолет», оглянулся на Дугласа, смерил его странным взглядом.

– В каком кафе? – спросил он.

Павильончик подернулся рябью и вмиг исчез. Дуглас едва сдержал вопль ужаса. На месте кафе не осталось ничего, кроме голого поля.

Зеленовато-бурые сорняки. Несколько ржавых консервных жестянок. Пустые бутылки. Бумажный мусор. Покосившаяся оградка. Силуэты далеких гор…

Взять себя в руки стоило немалых трудов.

– Кажется, я малость устал, – пробормотал Дуглас, плюхнувшись на водительское сиденье. – Сколько с меня?

– Да я же только начал бак наполнять…

Дуглас сунул смотрителю смятую купюру.

– Вот. Держите. И отойдите с дороги.

С этим он запустил двигатель и вырулил на шоссе, оставив смотрителя в изумлении таращиться ему вслед.

Чуть не попался. Едва-едва не попался. Еще немного, и сам вошел бы в ловушку.

Однако самым ужасным казалось вовсе не это. Горы уже далеко позади, а от преследователей он так и не оторвался. Ночь езды, и все зря. Здесь в той же мере опасно. Они повсюду.

Машина мчалась вдоль шоссе. Скоро уже и Денвер, да только что в этом толку, если разницы – никакой? Выкопай он себе нору посреди Долины Смерти[8], его достанут и там. Куда ни скройся, преследователи не отвяжутся, не сдадутся, в этом у Дугласа не оставалось ни малейших сомнений.

Глядя вперед, Дуглас в отчаянии ломал голову над сложившимся положением. Нужно что-то придумать, отыскать верный способ и сбросить этих тварей с хвоста, иначе ему конец.

Паразитическая культура… раса, охотящаяся на людей, живущая их знаниями и открытиями, так ведь говорил Билл? Следовательно, им требуется его опыт, его уникальный талант, его познания в ядерной физике. Его выбрали, выделили из общей массы именно как непревзойденного специалиста в собственной области, и не отвяжутся, пока не достигнут цели, а потом… потом…

Ужас усилился. Приманка за приманкой. Золотой слиток. Девица, неотличимая от живой. Кафе, полное посетителей, и даже запахи пищи. Жареного бекона. Горячего кофе.

О господи, почему он не самый обычный человек, неуч, лишенный каких-либо дарований? Если бы только…

Внезапный хлопок. Машину повело в сторону. Дуглас в бешенстве выругался. Прокол. Колесо спущено. Ни раньше, ни после. В самый неподходящий момент.

В самый неподходящий…

Прижавшись к обочине, Дуглас остановил машину, заглушил двигатель, затянул ручник и обреченно, устало откинулся на спинку кресла. Наконец он встрепенулся, нашарил в кармане пальто изрядно смятую пачку сигарет, неторопливо закурил и опустил стекло, чтобы слегка проветрить кабину.

Что ж, дело ясное. Попался он. Влип. Теперь уж деваться некуда. Прокол колеса, очевидно, тоже подстроен ими. Разбросать с высоты вдоль дороги пару пригоршней гвоздей – чего уж проще!

А шоссе… шоссе между тем словно вымерло. Пусто. Ни единой машины. Он совершенно один. За городом. До Денвера еще тридцать миль. Добираться пешком? Даже не смешно. Вокруг – ничего, кроме ужасающе ровных полей да безлюдных равнин.

Ничего, кроме ровной, как блин, земли… и синего неба над головой.

Дуглас поднял взгляд к небу. Вроде бы никого, однако они наверняка там, наверху, только и ждут, чтоб он покинул машину. Стоит выйти наружу, и все его знания, весь опыт, весь талант физика достанутся инопланетной культуре за здорово живешь. Он, Дуглас, станет орудием в их руках. Жалким рабом, не более.

Тем не менее происходящее ему в некотором роде льстило: из целого общества выбран один только он! Выходит, он – лучший в мире?

Щеки Дугласа слегка зарумянились. Очевидно, за ним наблюдали не день и не два. Очевидно, огромный глаз частенько приникал к окуляру телескопа или микроскопа, или что у него там, глядел вниз и, наконец, обнаружил его. Обнаружил, оценил его талант и понял, чего он, Дуглас, стоит, сколько пользы может принести их культуре!

Распахнув дверцу, Дуглас вышел на раскаленный солнцем асфальт, бросил сигарету под ноги, спокойно раздавил ее каблуком, сделал глубокий вдох, потянулся, со вкусом зевнул. Да, вон и россыпь гвоздей, ярко поблескивающих на дороге, а оба передних колеса, разумеется, безнадежно спущены…

В небе что-то слегка замерцало, но Дуглас даже не шелохнулся. Все прежние страхи остались в прошлом, сменившись чем-то вроде отстраненного любопытства. Мерцающая рябь развернулась веером, разрослась вширь, на миг зависла в воздухе и рухнула вниз.

Накрытый громадной, космического масштаба сетью, Дуглас ничуть не утратил спокойствия. Нити чувствительно впились в тело, сеть устремилась вверх, унося его в небеса, однако Дуглас сохранял абсолютную безмятежность.

Чего бояться? Впереди у него практически такая же работа, как раньше. Конечно, он будет изрядно скучать и по Лоре, и по колледжу, и по внимательным, ясноглазым, смышленым студентам, и по интеллектуальному общению с коллегами, но, несомненно, наверху для него тоже найдется подходящая компания. Коллеги, сотрудники. Ученые, светлые головы, с которыми наверняка найдется о чем побеседовать.

Сеть поднималась все быстрее и быстрее. Земля, уменьшавшаяся с потрясающей скоростью, превратилась из плоского диска в сферу. Дуглас с интересом ученого огляделся вокруг. Впереди, над головой, за хитросплетением ячеек сети, уже виднелись очертания иной вселенной, нового мира, в который влекла его сеть.

Силуэты! Пара невообразимо громадных, исполинских созданий, присевших на корточки, склонившихся прямо над ним. Один из гигантов тянул вверх сеть, другой наблюдал за ним, держа что-то в руке. За их спинами открывался вид на какую-то местность, однако Дугласу пейзаж показался беспорядочной мешаниной необъятных бесформенных пятен: ни одну мелочь взглядом не охватить!

И вот наконец в голове прогремела чужая мысль.

– Ну и задал же он нам жару!

– Однако дело того стоило, – подумал в ответ второй исполин.

Казалось, грохот их мыслей – мыслей невиданной мощи, порождаемых разумами колоссальной глубины, – сотрясает, пронизывает все тело насквозь.

– Да, я был прав. Крупнее нам еще не попадалось. Вот это улов так улов!

– Должно быть, потянет полных двадцать четыре рагета!

– Наконец-то!

Самообладание Дугласа исчезло, как не бывало. Мысли сковал леденящий кровь ужас. О чем это они? Что все это значит?

Вытряхнутый из сетки, профессор Дуглас полетел вниз. Снизу стремительно приближалась, росла ровная, поблескивающая металлом плоскость.

Поблескивающая металлом плоскость, странно напоминавшая сковороду…

Незнакомец на фонарном столбе

К пяти часам Эд Лойс вымылся, накинул пальто, надел шляпу, вывел машину со двора и покатил в центр городка, к собственному магазинчику, где торговал телевизорами. Устал он зверски. Спина и плечи мучительно ныли: еще бы, сколько земли выкинуто из подвала и отвезено в тачке на задний двор… однако для своих сорока лет справился он неплохо. Пусть Дженет купит на сэкономленные деньги новую вазу, да и ему самому мысль о ремонте фундамента своими руками пришлась по душе.

Смеркалось. Длинные косые лучи заходящего солнца озаряли лица усталых, мрачных пешеходов, спешащих домой, пестрые толпы домохозяек, нагруженных кульками и свертками, студентов, возвращающихся с университетских занятий, клерков, коммерсантов, бесцветных секретарш. Остановив «Паккард» у светофора, Лойс дождался зеленого и поехал дальше. С утра магазин торговал без него: приедет он как раз вовремя, чтоб отпустить помощников на ужин, просмотреть накопившиеся за день бумаги, а может, и самому оформить до закрытия пару продаж. Неторопливо проехав мимо городского сквера, квадратного клочка зелени посреди улицы, свободного места поблизости от двери под вывеской «Лойс. Продажа и ремонт телевизоров» он не нашел. Вполголоса выругавшись, Лойс развернул машину и вновь миновал крохотный квадратик зелени с одиноким фонтанчиком посередине и скамьей под единственным фонарным столбом.

Со столба, слегка покачиваясь на ветру, свисало нечто бесформенное, темное, продолговатое вроде боксерского мешка или манекена в человеческий рост. Лойс, опустив боковое стекло, сощурился и выглянул наружу. Это еще, черт возьми, что? Реклама какая-то? Декор? Порой Торговая Палата украшает сквер этаким образом…

Вновь развернувшись, Лойс снова направил автомобиль к магазину, а проезжая сквер, пригляделся к мешку на столбе внимательнее. Нет, не манекен… а если реклама либо украшение, то чертовски странное!

Лойс нервно сглотнул. Волосы на затылке поднялись дыбом. Лоб и ладони покрылись испариной.

Труп. Человеческое тело…

– Эй, поглядите! – заорал Лойс. – Идите сюда, полюбуйтесь-ка!

Из магазина, с достоинством застегивая пиджак в тоненькую полоску, вышел Дон Фергюссон.

– Эд, у меня там покупатель солидный. Не могу же я оставить этого типа стоять там столбом, дожидаться…

– Видал?

Лойс ткнул пальцем в сгущающиеся сумерки. Фонарный столб с «мешком», покачивающимся под фонарем, зловеще чернел на фоне вечернего неба.

– Видал, что у нас тут? И давно он, черт побери, здесь? – едва не срываясь на крик, продолжал Лойс. – А люди-то, люди, спрашивается, куда смотрят? Идут себе мимо как ни в чем не бывало!

Дон Фергюссон, не торопясь, закурил.

– Спокойствие, старина. Должно быть, на то есть веские основания, иначе бы он тут не висел.

– Основания?! Это какие же основания?!

Фергюссон равнодушно пожал плечами:

– Например, как в тот раз, когда Совет по Безопасности Уличного Движения там «Бьюик» разбитый выставил. Какая-то общественная инициатива… мне откуда знать?

Тут к ним подошел и Джек Поттер из магазина обуви.

– Что стряслось, парни?

– Мертвое тело на фонарном столбе висит, – откликнулся Лойс. – Пойду копов вызову.

– Думаю, они знают, иначе бы не висело, – заметил Поттер.

– Ладно, пойду я, – бросил Фергюссон, шагнув к дверям в магазин. – Сначала дело, а развлечения после.

Лойс чудом не впал в истерику.

– Вы что, ослепли? Не видите, что там? Человек! Мертвый!

– Знаю, Эд, знаю. Я его еще днем видел, когда ходил кофе пить.

– Хочешь сказать, он тут с самого обеда висит?!

– Ну да, а что такого? – Поттер озабоченно взглянул на часы. – Однако бежать пора. До встречи, Эд!

С этими словами он поспешил прочь и вскоре исчез из виду среди пешеходов, шедших по тротуару. Люди – мужчины, женщины – валили мимо сквера толпами. Некоторые замедляли шаг, с любопытством поглядывали на темный «мешок» и шли дальше. Никто даже не думал остановиться. Никто не обращал на повешенного никакого внимания.

– Может, я спятил? – прошептал Лойс.

Протолкнувшись к обочине, он сошел на проезжую часть, в поток автомобилей, под возмущенные гудки пересек улицу и добрался до крохотного зеленого скверика.

Повешенный оказался человеком средних лет, одетым в порядком изорванный, густо заляпанный засохшей грязью серый костюм. Чужой, не из местных. Прежде Лойс с ним ни разу не сталкивался. Лицо чуть повернуто вбок, обмякшее тело слегка покачивается, кружится на вечернем ветерке. Щеки и лоб сплошь в синяках, в глубоких малиново-алых царапинах, в потеках запекшейся крови. С уха, глуповато покачиваясь, свисают очки в тонкой стальной оправе. Глаза жутко выпучены, рот широко разинут, вывалившийся язык распух, отвратительно посинел…

– Господи милосердный, – пробормотал Лойс.

В животе забурлило. Кое-как совладав с тошнотой, дрожа всем телом от ужаса пополам с отвращением, он вернулся на тротуар.

За что его? Кто он такой? Как угодил сюда, на фонарный столб? Что все это значит?

А главное, почему всем на него плевать?

Поглощенный всеми этими мыслями, он врезался в невысокого человека, куда-то спешащего вдоль улицы.

– Гляди, куда прешь! – прорычал коротышка. – А, это ты, Эд?

– Хелло, Дженкинс, – ошеломленно кивнул в ответ Лойс.

Дженкинс, служащий из канцелярского магазина, ухватил его за плечо.

– Что с тобой? Нездоровится?

– Мертвое тело. Там, в скверике, на столбе…

– Ну да, а что? Ты, главное, успокойся, не нервничай.

Едва Дженкинс отвел его к двери под вывеской «Лойс. Продажа и ремонт телевизоров», к ним подошла Маргарет Хендерсон из ювелирного.

– Что у вас тут стряслось?

– Да вот, Эд себя неважно чувствует.

Лойс рывком высвободил плечо.

– Как вы можете спокойно стоять здесь? Не видите, что ли? Бог ты мой, там…

– О чем это он? – встревожилась Маргарет.

– О трупе! – во весь голос заорал Лойс. – О человеке, повешенном в сквере, на фонаре!

На его крик собралось еще с полдюжины человек.

– Ему что, плохо?

– Да это же Эд Лойс!

– Эд, ты как, о’кей?

– Да посмотрите же! Там тело мертвое! – завопил тот, проталкиваясь к обочине.

Несколько пар рук вцепились в его плечи, однако Лойс вырвался и растолкал доброхотов.

– Пустите, черт вас дери! Полицию! Полицию вызывайте!

– Эд…

– Вызовите лучше доктора!

– Похоже, болен он.

– Или выпил.

Проталкиваясь сквозь собравшуюся толпу, Лойс споткнулся и еле устоял на ногах. Ряды лиц – любопытных, встревоженных, озабоченных – расплывались перед глазами словно в тумане. Прохожие останавливались один за другим, подходили взглянуть, что тут творится. Растолкав зевак, Лойс бросился к своему магазину. Внутри, за стеклами витрин, мерцали экраны телевизоров: Дон Фергюссон как ни в чем не бывало разговаривал с покупателем, демонстрируя ему одну из моделей «Эмерсон», а Пит Фоли в дальнем углу, у прилавка ремонтников, настраивал новенький «Филко». В отчаянии Лойс заорал на обоих, но как ни надрывал глотку, крики его тонули в реве двигателей и ропоте толпы.

– Сделайте же что-нибудь! – вопил он. – Не стойте столбами! Сделайте что-нибудь! У нас здесь что-то неладное! Неладное происходит! Страшное что-то, а вы!..

Толпа почтительно отхлынула в стороны, расступаясь перед парой здоровых копов, деловито направившихся к Лойсу.

– Фамилия? – буркнул коп с блокнотом в руках.

Эд Лойс устало утер взмокший лоб.

– Лойс, – назвался он. – Эдвард К. Лойс. Послушайте, там, в скверике…

– Место проживания? – оборвал его коп.

Полицейский автомобиль быстро мчался вперед, сквозь плотный поток транспорта, огибая автобусы и другие машины. Выбившийся из сил, сбитый с толку, Лойс бессильно откинулся на спинку сиденья и испустил долгий прерывистый вздох.

– Херст-род, тринадцать-шестьдесят восемь.

– Это здесь, в Пайквилле?

Собрав последние силы, Лойс выпрямился, расправил плечи.

– Да, именно. Выслушайте же меня! Там, в городском сквере, на фонарном столбе, висит…

– Где находились, чем занимались в течение дня? – перебил его коп за рулем.

– В течение дня? – переспросил тот. – То есть?

– В собственном магазине вас не было, так?

– Действительно, не было, – кивнул Лойс. – День я провел дома. В подвале.

– В подвале?

– Копал. Яму под новый фундамент. Лишний грунт вынимал, чтоб опалубку под бетон установить. А в чем, собственно, дело? Какое отношение это имеет к…

– Еще кто-либо с вами в подвале был?

– Нет. Жена в центр города ездила, дети с утра отправились в школу…

Осекшись, Лойс оглядел крепко сложенных копов, и лицо его озарилось надеждой – сумасбродной, вопреки очевидному.

– Вы хотите сказать, я, проторчав в подвале до вечера, пропустил… э-э… разъяснение? Остался не в курсе? От жизни, как говорится, отстал?

– Именно, – помолчав, подтвердил коп с блокнотом. – Отстали от жизни.

– То есть это… в официальном порядке? И тело… так и должно там висеть?

– Да, так и должно там висеть. Чтобы каждый мог его видеть.

Эд Лойс блекло улыбнулся.

– Боже правый! А я-то, понимаешь, сдуру горячку порю! Я-то подумал, будто у нас произошло что-то такое… ну, понимаете, что ку-клукс-клан, например, распоясался и бесчинства творит. Или переворот – коммунистический, а может, фашистский.

Вздохнув, Лойс дрожащей рукой выдернул из нагрудного кармашка платок и вновь вытер взмокший лоб.

– А на самом-то деле тут, слава богу, все по закону.

– Да, все по закону.

Полицейский автомобиль приближался к зданию городского суда. Солнце практически скрылось за горизонтом. Улицы потемнели, окутались мраком, но фонари еще не зажглись.

– Ну вот, будто камень с души, – продолжал Лойс. – Перенервничал, всполошил всех… но теперь-то все ясно. Теперь-то меня, наверное, задерживать ни к чему, а?

Копы не откликнулись ни словом.

– К тому же мне в магазин надо бы. Ребята еще не ужинали, а я в полном порядке. Больше хлопот никому не доставлю. Может, обойдемся без…

– Надолго мы вас не задержим, – оборвал его коп, что сидел за рулем. – Процедура несложная, больше пары минут не займет.

– Да уж, надеюсь, несложная, – пробормотал Лойс.

Машина, замедлив ход, остановилась перед светофором.

– Надо думать, я вроде как нарушил общественное спокойствие? Вот дурень-то, разволновался попусту, и…

Толчком распахнув дверцу, Лойс кубарем выкатился на мостовую, но тут же вскочил на ноги. Машины вокруг одна за другой трогались с мест, набирали скорость: красный на светофоре сменился зеленым. Прыгнув на тротуар, Лойс ввинтился в густую толпу и со всех ног, расталкивая прохожих, бросился прочь. За спиной поднялась суматоха – шум, крики, топот бегущих.

Эти двое – не копы. Лойс раскусил их сразу. Пайквиллских копов он знал в лицо, всех до единого. Владеть магазином, двадцать пять лет кряду вести торговлю в маленьком городке и не перезнакомиться со всеми местными копами попросту невозможно.

Нет, эти двое – не копы, и появлению чужака на фонарном столбе вразумительного объяснения нет. Ни Поттер, ни Дженкинс, ни Фергюссон не знают, с какой радости он повешен посреди города. Не знают… и не желают знать, что самое странное!

Нырнув в большой магазин стройтоваров, Лойс, провожаемый изумленными взглядами покупателей и продавцов, побежал через зал в сторону склада и юркнул наружу сквозь заднюю дверь. Здесь он, споткнувшись об урну для мусора, взбежал по бетонным ступеням наверх, взобрался на ограду и, отдуваясь, пыхтя, спрыгнул на улицу.

Сзади – ни звука. Кажется, оторвался.

Впереди начинался темный проулок, заваленный досками, разбитыми ящиками и лысой автомобильной резиной. В дальнем его конце виднелся кусочек улицы. Фонари, поморгав, вспыхнувшие над мостовой. Толпы прохожих. Магазины. Неоновые вывески. Автомобили…

А вот там, справа – полицейский участок.

Черт побери, совсем близко. Под самым носом.

За погрузочной эстакадой бакалейного магазина белела бетоном, тянулась ввысь, в темноту, стена городского суда. Решетки на окнах… антенна полицейского радио… нет, здесь оставаться нельзя. Слишком, слишком уж близко. Двигать отсюда надо, бежать, подальше от них…

От них?

Лойс осторожно двинулся к выходу из проулка. За полицейским участком высилась мэрия, старомодное желтое здание – дерево, блестящая позолотой бронза, широкие бетонные ступени парадного входа. Отсюда, из проулка, были прекрасно видны и темные окна бесчисленных чиновничьих кабинетов, и кедры, и клумбы по бокам от крыльца, и…

И кое-что новенькое.

Над крышей мэрии маячило темное пятно, пирамида мрака гуще, непрогляднее самой ночи. Черная призма, тянувшаяся вверх и исчезавшая высоко в небе.

Он навострил уши. Господи, что это? Что это за звук? Едва услышав его, Лойс судорожно зажал уши, изо всех сил стиснул виски ладонями. Жужжание… глухой отдаленный гул, будто из исполинского пчелиного улья!

Подняв взгляд, он оцепенел от ужаса. Громадное темное пятно, нависшее над зданием мэрии. Тьма такой густоты, что кажется едва ли не осязаемой… а там, в вихре мрака, мелькают странные силуэты. Твари, роем спускающиеся с небес, на миг зависающие в воздухе, трепеща крыльями, а после волнами, лавиной безмолвно садящиеся на крышу.

Крылатые твари. Множество странных существ, сплошным потоком спускающихся с неба. Сквозь темную брешь, нависшую прямо над ним.

Вот они, эти… ОНИ!

Долгое время Лойс наблюдал за ними, присев на корточки за покосившейся оградой, посреди лужи грязной, в хлопьях пены, воды.

Поток крылатых тварей не иссякал. Спускаясь вниз группами, они приземлялись на крышу мэрии и исчезали внутри. С виду похожие на громадных мух, а может, ос, они плавно снижались, садились, замирали на месте, а после по-крабьи, бочком, отползали в сторону, к чердачным люкам.

Тошнотворное зрелище завораживало не на шутку. На холодном ветру Лойс порядком, до дрожи, замерз, вдобавок жутко устал за день и никак не мог справиться с изумлением. Вокруг парадного входа в мэрию толпился народ: целые группы людей выходили из здания и, постояв на крыльце с полминуты, шли кто куда.

Все это тоже… тоже они?

В подобное просто не верилось. Твари, спускавшиеся на крышу мэрии из темной бреши, на людей не походили ничуть. С первого же взгляда на них становилось ясно: существа эти рождены в ином мире, а то и в ином измерении, а сюда проскальзывают сквозь щель в небесах, сквозь трещину в скорлупе самой вселенной. Сомнений быть не могло: из темной бреши на Землю бесчисленным роем валят крылатые насекомые, обитатели совсем других, безмерно далеких, пространств.

Очередная группа, постояв на крыльце мэрии, разошлась в стороны. Некоторые направились к ждавшему их автомобилю. Один из прочих двинулся было назад, к двери, но тут же передумал и последовал за остальными.

Ошарашенный, Лойс в страхе зажмурился, повис на шаткой ограде, вцепившись в нее что было сил. Один из остановившихся на крыльце, с виду неотличимый от человека, внезапно вспорхнул в воздух, устремился следом за спутниками, ушедшими вперед, и опустился на тротуар среди них.

Псевдолюди! Подделка! Насекомые, способные маскироваться, притворяясь людьми. Мимикрировать, подобно другим, всем известным, земным насекомым. Человеческий облик для них – все равно что защитная окраска…

С трудом отвернувшись, Лойс медленно поднялся на ноги. Настала ночь. Проулок окутала тьма. Но, может быть, эти твари видят и в темноте? Что, если темнота им нипочем?

Осторожно покинув проулок, он вышел на тротуар. К этому времени поток прохожих несколько поредел. На остановках собрались кучки пассажиров, ждавших очередного автобуса, и громадный автобус уже катил к одной из них, ярко сверкая фарами в полутьме.

Лойс двинулся к остановке, смешался с ожидавшими, а как только автобус остановился, поднялся в салон и занял место сзади, у самой двери. Спустя полминуты автобус тронулся с места и, басовито урча мотором, покатил дальше.

Слегка успокоившись, он с облегчением перевел дух и обвел взглядом соседей. Тусклые, усталые лица… Лица совершенно обычных людей, возвращающихся с работы. На него никто даже не смотрит. Сидят себе мирно, откинувшись на спинки сидений, покачиваются из стороны в сторону на поворотах…

Человек, сидевший с ним рядом, развернул газету и, шевеля губами, принялся изучать колонку новостей спорта. Самый обыкновенный человек… в синем костюме, при галстуке. Коммерсант либо продавец из магазина. Домой едет, к жене, к родным.

А по ту сторону прохода – девушка. Молодая, лет двадцати. Кареглазая, темноволосая, на коленях какой-то сверток. Капроновые чулки, туфельки на каблуках. Алое пальто, белый свитер из ангорской шерсти. Сидит, рассеянно смотрит вперед.

Как и этот мальчишка из старших классов, в джинсах и черной куртке.

Как и вон та толстуха с тремя подбородками, прижимающая к животу необъятную хозяйственную сумку, битком набитую кульками и свертками, – взгляд остекленел, вислые щеки посерели от усталости…

Самые обыкновенные люди. Из тех, что ездят этим маршрутом каждый день, каждый вечер. Едут домой, к мужьям, женам, детям. Ужинать.

Едут домой… однако сознание каждого мертво. Мертво или спит крепким сном, спрятанное под маску для одной из инопланетных тварей, явившихся на Землю и завладевших ими – их городком, их жизнями. И его жизнью тоже. Вот только ему посчастливилось в нужный момент оказаться не в магазине, а дома, в подвале. Потому-то его и проглядели. Потому и упустили из виду. Выходит, власть их все-таки не без изъяна. От сбоев не застрахована.

Быть может, он, Лойс, такой не один?

В глубине души забрезжила кое-какая надежда. Эти твари не всемогущи – вот, просчитались же с ним, не взяли его под контроль. Их сеть, их поле, накрывшее весь городок, не зацепило его, прошло поверху, а в результате он поднялся из подвала точно таким же, каким спустился вниз. Очевидно, их зона влияния не безгранична.

Но тут Лойсу пришлось прервать цепь размышлений. Один из пассажиров, сидевший напротив, чуть дальше к кабине водителя, приглядывался к нему, и уже довольно давно. Стройный брюнет с небольшими, аккуратными усиками. В солидном, прекрасно сшитом костюме оттенка кофе с молоком и блестящих лаком ботинках. С раскрытой книгой в изящных руках. Пристально, изучающе всматривается в лицо…

Лойс напружинился. Кто это? Инопланетная тварь в облике человека… или еще один из тех, кого они упустили?

Сидящий напротив, в паре рядов впереди, опустил взгляд, но тут же снова уставился на Лойса. Глаза небольшие, карие, взгляд живой, проницательный. С хитрецой. Либо умник, сумевший перехитрить их… либо одна из крылатых тварей, инопланетных насекомых с той стороны бреши!

Автобус затормозил. Неторопливо поднявшийся в салон старик бросил в кассовый ящик жетон, прошел чуть вперед, сел на свободное место через проход от Лойса… и встретился взглядом с тем, остроглазым. Обмен взглядами длился какую-то долю секунды, однако переглянулись они очень уж многозначительно.

Крайне многозначительно. Чересчур.

Лойс поднялся на ноги. Автобус уже тронулся с места и набирал скорость. Лойс подбежал к двери, спустился вниз, на подножку, и дернул рукоять аварийной разблокировки дверей. Обрезиненные края «гармошки» дверей чуть разъехались в стороны.

– Эй! – завопил шофер, ударив по тормозам. – Какого дьявола?..

Лойс с трудом втиснулся в щель. Автобус замедлял ход. Впереди начинались жилые кварталы – особнячки, лужайки, высокие башни многоквартирных домов. Остроглазый вскочил на ноги и устремился следом, а за остроглазым поднялся с места старик. Погоня!

Спрыгнув с подножки, Лойс не устоял на ногах и кубарем откатился к обочине. Все тело пронзила невыносимая боль. В глазах потемнело. Стиснув зубы, Лойс поднялся на колени, но тут же снова ничком осел на асфальт. Тем временем автобус остановился, и пассажиры гурьбой повалили наружу.

В отчаянии Лойс принялся шарить вокруг. На его счастье, под руку сразу же подвернулся увесистый камень, лежавший поблизости, в сточном желобе. Застонав от боли, он поднялся, обернулся. В полумраке, вплотную к нему, маячил мутный, расплывчатый силуэт – силуэт того самого остроглазого умника с книжкой, и Лойс лягнул его что было сил. Преследователь, ахнув, рухнул ему под ноги. Лойс вскинул над головой камень. Удар…

Остроглазый пронзительно взвизгнул, безуспешно пытаясь откатиться вбок.

– Стойте! Бога ради, послушайте…

Еще удар. Отвратительный влажный хруст. Остроглазый осекся на полуслове, и его крик перешел в нечленораздельный прерывистый вой. Лойс, разогнувшись, шарахнулся прочь. Прочие пассажиры, подбежав к ним, обступили обоих со всех сторон. Лойс неуклюже, спотыкаясь, бросился вдоль тротуара к ближайшему въезду во двор, однако никто из пассажиров и не подумал пуститься в погоню. Остановившись, все они дружно склонились над неподвижным телом человека с книгой, остроглазого умника, выпрыгнувшего из автобуса следом за Лойсом.

Может, зря он его так?

Однако жалеть о сделанном было поздно. Убираться нужно, и чем дальше, тем лучше. Как можно дальше от них – от этих тварей, от Пайквилла, от темной трещины, от бреши, ведущей из их мира сюда.

* * *

– Эд?! – Встревоженная, Дженет Лойс невольно подалась назад. – В чем дело? Что…

Эд Лойс, с грохотом захлопнув за собой дверь, устремился в гостиную.

– Опусти жалюзи. Живее.

Дженет шагнула к окну.

– Но…

– Делай, что сказано. Кто еще в доме, кроме тебя?

– Никого, только близнецы. Они наверху, у себя. Что стряслось, Эд? Вид у тебя… Почему ты вернулся так рано?

Лойс запер парадную дверь, прошел в кухню, вынул из ящика под раковиной большой мясницкий тесак и попробовал пальцем лезвие. Острый. Прекрасно заточен. Удовлетворенный, он вернулся в гостиную.

– Слушай меня, – заговорил он. – Времени мало. Они знают, что мне удалось ускользнуть, и будут искать меня.

– Ускользнуть? – испуганно, озадаченно ахнула Дженет. – От кого? Кто будет тебя искать?

– Город захвачен. Они подмяли под себя всех, начав с самого верха, с мэрии и полицейского управления, но я их раскусил. Раскусил от и до. Что они сделали с настоящими людьми, пока не совсем…

– Эд, о чем ты? Что ты несешь?

– Говорю же тебе, город захвачен. Захвачен тварями из какой-то иной вселенной, из какого-то другого измерения. Насекомыми. Умеющими мимикрировать, притворяться людьми и, мало этого, управлять мыслями. Твоим разумом.

– Моим разумом?..

– Да. Вход в нашу вселенную у них здесь, в Пайквилле. Они взяли под контроль вас всех! Весь город, кроме меня. Да, враг невероятно силен, бороться с таким нелегко, но их могущество тоже имеет границы. То есть надежда есть. Они не всемогущи и могут, могут ошибаться!

Дженет сокрушенно покачала головой:

– Ничего не пойму… Эд, ты, должно быть, умом повредился.

– Умом повредился? Нет! Мне просто повезло. Не окажись я в подвале, стал бы таким же, как и все вы, – отрезал Лойс, не без опаски выглянув за окно. – Ладно. Не время стоять здесь и болтовню разводить. Надевай пальто.

– Пальто? Зачем?

– Убираться отсюда надо. Уезжать из Пайквилла как можно скорее. Вызвать подмогу и дать этим тварям бой. Они совершают ошибки, а значит, их можно одолеть. Дело рискованное, но если поспешим, ускользнуть успеем. Да шевелись же! – прикрикнул Лойс, с силой встряхнув жену за плечо. – Надевай пальто и зови близнецов. Едем все вместе. О вещах забудь: на сборы времени нет.

Жена, побледнев точно мел, шагнула к шкафу, сняла с вешалки пальто.

– Куда же мы поедем?

Эд Лойс выдернул из стола ящик, вывалил на пол все, что лежало внутри, подхватил карту автомобильных дорог и с хрустом развернул ее.

– Шоссе они, ясное дело, перекрыли, но вот здесь есть проселок, ведущий в Оук-Гров. Я им как-то раз ездил. Он практически заброшен. Может, они про него не вспомнили.

– Ты о старой Ранч-род? Господь с тобой, Эд, она же давно закрыта! Закрыта, и въезд туда запрещен.

– Сам знаю, – буркнул он, решительно сунув карту в карман пальто. – Это-то и дает нам шанс. Давай, зови близнецов, и едем. В твоей машине бак полный?

Дженет ошеломленно захлопала глазами.

– В «шеви»? Ну да… почти. Заправлялась вчера, ближе к вечеру, – ответила она, направляясь к лестнице. – Эд, я все же…

– Зови близнецов!

Отомкнув парадную дверь, Лойс осторожно выглянул за порог. Нет, ничего. Ни звука, ни движения – никаких признаков жизни, а стало быть, пока все в порядке.

– Спускайтесь вниз, – с дрожью в голосе окликнула Дженет сыновей. – Мы… уезжаем на время.

– Прямо сейчас? – донесся сверху голос Томми.

– Живей! – рявкнул Лойс. – Живо вниз, оба!

Томми вышел на лестничную площадку и двинулся вниз.

– Я вообще-то уроки делаю. Мы как раз дроби начали проходить, а мисс Паркер говорит, если этого не освоишь…

– О дробях можешь забыть! – Схватив спустившегося в гостиную сына за плечо, Лойс подтолкнул его к двери. – Где Джим?

– Идет.

Действительно, на верхних ступенях лестницы показался и Джим, только спускаться он пока не спешил.

– Что стряслось, пап?

– Поедем, прокатимся.

– Прокатимся? Куда?

Лойс повернулся к Дженет:

– Свет оставим включенным. И телевизор. Пойди, телевизор тоже включи, – велел он, подтолкнув жену в сторону телевизора. – Пусть думают, что мы все еще…

Услышав жужжание, он осекся на полуслове, выхватил мясницкий тесак и с замершим сердцем бросился на пол. Летучая тварь, трепеща крыльями, молниеносно спикировала с лестничной площадки прямо к нему. Сравнительно небольшая – очевидно, детеныш, она все еще сохраняла смутное сходство с Джимми. Холодный блеск нечеловеческих фасетчатых глаз, крылья… джинсы с желтой футболкой, прочие отпечатки наполовину сброшенной маскировки, странный изгиб туловища на подлете… это еще зачем?

Жало!

Лойс в панике отмахнулся от инопланетной твари мясницким тесаком. Тварь, бешено зажужжав, отпрянула прочь, а он, откатившись в сторону, пополз к двери. Томми с Дженет замерли точно статуи – лица пусты, безучастны, в глазах ни единой мысли. Еще удар… и на сей раз тесак угодил в цель. Тварь взвизгнула, забилась в судорогах, врезалась в стену и рухнула на пол.

Казалось, Лойса накрыло волной чужеродной силы, энергии, неведомо как проникшей в голову, прощупывая мысли. Миг – и все мускулы будто сковало параличом. Чужое, абсолютно чуждое человеку сознание летучей твари соприкоснулось с его собственным, подавляя и волю, и мысли… но тут же схлынуло, а крылатая тварь в облике сына, поджав лапки, безжизненно скорчилась на половике.

Сдохла!

Придвинувшись ближе, Лойс перевернул мертвое те-ло пинком ноги. Да, насекомое наподобие мухи… в желтой футболке, в джинсах. Сын… Джимми…

Однако горевать было поздно. Стиснув зубы, Лойс выбросил из головы скорбные мысли, решительно подхватил оброненный мясницкий тесак и направился к двери. Дженет с Томми, замершие в сторонке, даже не шевельнулись.

О машине больше не могло быть и речи: по дорогам никуда не доехать, там его будут ждать. Стало быть, десять миль пешего ходу… десять долгих-долгих миль по бездорожью, через овраги, через поля, через холмы, густо поросшие лесом, а идти придется одному.

Лойс распахнул дверь, еще раз, напоследок, оглянулся на жену с сыном, шагнул за порог, захлопнул дверь и сбежал с крыльца.

Покинув двор, он быстрым шагом двинулся сквозь темноту, к окраине городка.

* * *

Утреннее солнце нещадно било в лицо. Совсем запыхавшись, еле держащийся на ногах Лойс остановился перевести дух. Пот заливал глаза. Костюм, изорванный шипами кустов, сквозь которые приходилось пробираться ползком, превратился в лохмотья. Десять миль… десять миль полз он на четвереньках, а то и на брюхе, прячась, таясь от всех и от каждого. Ботинки покрылись коркой засохшей грязи, лицо исцарапано, ноги стерты, силы на исходе… но Оук-Гров – вон он, там, впереди.

Вдохнув поглубже, Лойс двинулся вниз по склону холма. Дважды он спотыкался, падал, но поднимался и ковылял дальше. В ушах звенело, глаза будто запорошило песком, мысли путались, но он добрался. Добрался… а Пайквилл остался далеко позади.

Какой-то фермер, работавший в поле, взглянув на него, невольно разинул рот. Вышедшая на крыльцо дома девушка проводила его изумленным взглядом. Добравшись до дороги у подножия холма, Лойс свернул туда.

Невдалеке обнаружилась бензоколонка с придорожным кафе. Пара грузовиков, выводок кур, роющихся в пыли, пес на цепи…

Смотритель в белом комбинезоне взглянул на едва волочащего ноги Лойса с нескрываемым подозрением.

– Уф… слава богу, – выдохнул Лойс, ухватившись за стену кафе. – Думал, не доберусь. Они ведь почти всю дорогу мне в затылок дышали. Жужжат… жужжат, летают позади, за спиной…

– Что случилось? – оборвал его смотритель. – Авария? Или вас, может, ограбили?

В ответ Лойс устало покачал головой:

– Они захватили весь город! Мэрию, полицейский участок. И человека повесили на фонарном столбе – его-то я прежде всего и заметил… И все дороги блокировали. Я видел, как они кружат над въезжающими машинами… а около четырех утра вырвался из окружения. Сразу понял, почувствовал, что их больше нет рядом. А потом и солнце взошло.

Смотритель нервно облизнул губы.

– По-моему, вы не в себе. Вызову-ка я лучше доктора.

– Подбросьте меня до Оук-Гров, – выдохнул Лойс, оседая на гравий. – Пора браться за дело… очистить город от них. Чем скорее начнем… тем лучше.

* * *

Весь рассказ Лойса до последнего слова записали на магнитофон. Дослушав его до конца, комиссар выключил аппарат и поднялся на ноги. С минуту он помолчал, задумчиво хмуря кустистые брови, затем достал сигареты и не спеша закурил. Мясистое, бычье лицо его помрачнело как туча.

– Вы мне, надо думать, не верите? – спросил Лойс.

Комиссар молча предложил ему сигарету, но тот в нетерпении отпихнул от себя раскрытую пачку.

– Ну как хотите.

Отойдя к окну, комиссар устремил взгляд наружу, на улицу городка под названием Оук-Гров.

– Я верю вам, – неожиданно объявил он.

– Слава богу, – с облегчением выдохнул Лойс.

– Значит, вам удалось ускользнуть… – Комиссар задумчиво покачал головой. – И только потому, что вы не отправились на работу, а провели целый день в подвале. Случай, конечно же, поразительный. Один шанс на миллион.

Лойс отхлебнул черного кофе, принесенного одним из полицейских.

– У меня есть кое-какое предположение, – негромко пробормотал он.

– Какое же?

– Насчет них. Кто они. Они захватывают по небольшому району зараз. Начинают с самого верха, с высшей местной власти, а после расширяют зону влияния. А утвердившись в одном городе, переходят к соседнему – и так постепенно, медленно, но верно, расползаются по всей планете. И происходит это, по-моему, уже очень долгое время.

– Насколько долгое?

– Тысячи лет. Самое меньшее.

– Почему вы так считаете?

– Понимаете, в детстве… словом, в «Библейской лиге» нам как-то показывали картинку. Религиозную – старинную гравюру с изображениями враждебных богов, поверженных Иеговой. Молоха, Баал-Зебуба, Моава, Белиала, Астарты…

– И?

Лойс поднял взгляд на комиссара.

– Каждый из них был изображен на гравюре в собственном, особом виде. Баал-Зебуб – в виде гигантской мухи.

– Да уж, – проворчал комиссар, – борьба – древней не придумаешь.

– И мы раз за разом их побеждали. Вся Библия – летопись наших над ними побед. Порой они добиваются успеха, но в итоге терпят поражение.

– А почему?

– Потому что не могут овладеть всеми до одного. Вот до меня же не добрались! И с древними евреями справиться не сумели, а евреи разнесли весть о них по всему миру. Всем дали знать об опасности. И ведь те двое, в автобусе… кажется, они тоже все поняли. Ускользнули, как я, а я… – Лойс крепко сжал кулаки. – А я убил одного из них, и зря. Ошибся. Побоялся рискнуть.

– Да, – согласно кивнул комиссар, наконец отвернувшись от окна, – несомненно, этим двоим повезло, как и вам. Волей случая им удалось избежать общей судьбы… однако город враг держит в руках крепко. Что ж, мистер Лойс, поздравляю. Похоже, вы разобрались во всем.

– Нет, не во всем. Повешенный! Чужак, не из местных, повешенный на фонарном столбе. Вот этого я до сих пор никак не пойму. Зачем? Зачем им понадобилось вот так, демонстративно, вешать его у всех на виду?

– На мой взгляд, с этим все просто. Приманка, – с легкой улыбкой пояснил комиссар.

Лойс оцепенел. Сердце в его груди на миг замерло.

– Приманка? В каком смысле «приманка»? Для кого?

– Для вас. Чтобы вывести вас на чистую воду. Заставить объявиться. Проверить, кто в их власти… а кто упущен.

Охваченный ужасом, Лойс втянул голову в плечи.

– Значит, они ожидали промахов! Приняли их в расчет, загодя приготовили ловушку, наживку, и… и…

Осекшись, он оборвал фразу на полуслове.

– Да, и вы клюнули. Отреагировали. Выдали сами себя, – подтвердил комиссар и энергично двинулся к выходу. – Идемте, Лойс. Дел у нас с вами куча, а лишнего времени – ни минуты.

Лойс, до сих пор не успевший оправиться от изумления, медленно поднялся на ноги.

– Ну а повешенный? Он-то кто был такой? Прежде я с ним не встречался. Не из местных, чужой, весь в грязи и пыли, лицо сплошь исцарапано…

Лицо комиссара приняло странное, загадочное выражение.

– Возможно, сейчас вы поймете и это, – негромко, с блеском в глазах ответил он, распахнув и придержав створку двери. – Идемте со мной, мистер Лойс.

За порогом, в дверном проеме, виднелась улица перед полицейским участком. Полицейские, какой-то помост, столб телефонной линии… и веревочная петля!

– Идемте, идемте! – с холодной улыбкой повторил комиссар. – Нам вон туда.

* * *

С заходом солнца вице-президент Коммерческого банка Оук-Гров поднялся из подвальных хранилищ наверх, завел часовые механизмы тяжелых замков в стальной двери, надел пальто, шляпу и поспешил на улицу. К этому времени поток пешеходов, спешащих домой, ужинать, изрядно иссяк.

– Доброй ночи, – пожелал ему на прощание сторож, запирая за ним дверь.

– Доброй ночи, – пробормотал в ответ Кларенс Мейсон и двинулся к автомобилю.

Устал он зверски. Весь день пришлось провести в хранилищах, за изучением компоновки депозитарных ячеек, чтобы посмотреть, не отыщется ли внизу место еще под один ярус – и вот, слава богу, работе конец!

У перекрестка он замедлил шаг. Фонари еще не зажигали, улицы окутались сумраком. Оглядевшись по сторонам, Мейсон замер на месте как вкопанный.

С телефонного столба напротив полицейского управления, слегка покачиваясь на ветру, свисало нечто большое, бесформенное, вроде боксерского мешка.

Что это, черт побери?

Мейсон с опаской подошел ближе. Больше всего на свете ему хотелось домой. Усталый, проголодавшийся, он невольно вспомнил о жене, о детях, о горячем ужине в кругу семьи… однако от темного мешка слишком уж явственно веяло какой-то жутью. Что это, в сумерках было не разглядеть, но загадочный узел манил, тянул к себе словно магнит. Еще шаг, еще… Чем ближе к столбу, тем тревожнее становилось на сердце. Бесформенный мешок пугал – пугал, завораживал…

…и, что самое странное, никто, кроме Мейсона, его будто бы не замечал.

Все дело в глазах

Вторжение на Землю немыслимых, невероятных форм жизни с иной планеты я обнаружил совершенно случайно и до сих пор ничего на их счет не предпринял. Почему? Да потому что в голову, хоть убей, не приходит ничего дельного. Написал властям – в ответ мне прислали брошюру о ремонте и эксплуатации каркасных жилых домов. Вдобавок вторжение, очевидно, ни для кого не секрет: пришельцев обнаружили задолго до меня. Возможно, они здесь вообще с разрешения и под контролем правительства.

Вообразите: сижу я в мягком кресле, листаю от нечего делать роман в мягкой обложке, оставленный кем-то на сиденье автобуса, и вдруг натыкаюсь на ту самую фразу, что послужила мне отправной точкой! Признаться, отреагировал я не сразу. Чтобы уяснить себе ее суть, потребовалось кое-какое время, однако после я сам удивился собственному тугодумию.

Фраза та явно относилась к созданиям нечеловеческой, неземной природы, причем обладающим целым рядом чудесных, немыслимых свойств. Еще здесь сразу необходимо отметить, что представители данного вида, как правило, притворяются самыми обыкновенными людьми… однако наблюдения автора книги не оставили от их маскировки камня на камне. С первого взгляда становилось ясно: автор знал о них все. Насквозь их видел – и относился к ним совершенно спокойно. Фраза, о которой я до сих пор вспоминаю с содроганием, гласила:

«…глаза его так и рыскали из угла в угол».

Охваченный смутной тревогой, я тут же представил себе эти глаза воочию. Возможно, они катались по полу будто пара даймов? Нет, ни на что подобное текст не указывал: казалось, эти глаза движутся не по какой-либо плоскости, а прямо по воздуху. Прямо по воздуху… и, очевидно, довольно быстро, однако никто из персонажей романа не выразил ни малейшего удивления. Это-то – всеобщее спокойствие при виде столь вопиющего факта – и послужило мне первой подсказкой. Далее дело усугублялось:

«…и только его глаза перескакивали от гостя к гостю».

Короче говоря, пресловутые глаза явно отделились от хозяйского тела и вытворяли что пожелают! Сердце гулко забилось в груди, дыхание колом застряло в горле. Листая бульварный роман, я невзначай наткнулся на описание совершенно незнакомой расы. Расы очевидно неземного происхождения! Тем не менее героям книги происходящее казалось абсолютно естественным – и это свидетельствовало, что все они относятся к тому же самому виду.

А автор?.. Да, личность автора тоже внушала нешуточные подозрения. С чего он, спрашивается, пишет обо всем этом совершенно спокойно, как ни в чем не бывало? По-видимому, тоже считает происходящее делом вполне обычным и даже не думает скрывать собственную осведомленность!

Между тем повествование продолжалось:

«…минуту спустя глаза его просто-таки впились в Джулию».

Что ж, Джулии – как-никак даме – по крайней мере хватило воспитанности возмутиться этакими бесчинствами. Согласно авторскому описанию, она зарумянилась и негодующе сдвинула брови. Тут я вздохнул с облегчением: по счастью, инопланетянами оказались не все до единого… однако история на этом отнюдь не заканчивалась. Дальше глаза принялись:

«…не спеша, безмятежно исследовать каждый дюйм ее тела».

Ничего себе! Однако еще строкой ниже девушка отвернулась, твердым шагом удалилась из комнаты – на том дело и кончилось. Задыхаясь от ужаса, я бессильно откинулся на спинку кресла, а жена с детьми воззрились на меня в изумлении.

– Что с тобой, дорогой? – спросила жена.

Но рассказать ей правду я, разумеется, не мог. Для заурядной особы подобные знания – нет, это уж чересчур. Открытие следовало сохранить в тайне.

– Нет, ничего, – прохрипел я. – Ничего. Все в порядке.

Вскочив на ноги, подхватив книгу, я поспешил прочь из комнаты и продолжил чтение в гараже. От завершения роман был еще очень далек. Трепеща, я раскрыл книгу и в следующем же абзаце наткнулся на новое откровение:

«…рука его легла на плечи Джулии. Та, помолчав, спросила, не соблаговолит ли он убрать свою руку, и он немедля, с учтивой улыбкой, послушался».

Что стало с рукой после того, как этот малый убрал ее, далее сказано не было. Возможно, руку оставили стоять где-нибудь в уголке, как зонтик. Возможно, попросту выкинули, меня лично это не волновало ничуть. Как бы там ни было, вся суть дела – вот она, под самым, так сказать, носом!

Выходит, рядом с нами существует целая раса созданий, способных избавляться от некоторых частей собственного тела, когда заблагорассудится. От глаз, от рук, а может, и не только. Легко и непринужденно. Глазом, простите за каламбур, не моргнув! И вот тут пришлись весьма кстати мои познания в биологии. Очевидно, существа эти относились к простейшим и представляли собой не что иное, как примитивные одноклеточные организмы, не превосходящие развитием морскую звезду. Морские звезды, сами знаете, способны к тому же самому.

Продолжив чтение, я наткнулся еще на одно невероятное откровение, брошенное автором походя, как ни в чем не бывало, без малейшего трепета:

«…возле кинотеатра мы разделились, частью направившись внутрь, а частью – в кафе по соседству, поужинать».

Так и есть, бинарное деление! Разделившись пополам, образуют две особи. Вероятно, нижние их половины отправились в кафе, поскольку туда идти дальше, а верхние остались смотреть кино. Трясущимися руками я перевернул еще страницу, и еще, и еще, и вскоре… Да-а, вот это действительно нечто! Разобрав первую же строку, я просто остолбенел:

«… – Боюсь, сомнений не остается. Бедняга Бибни снова потерял голову».

Далее следовало:

«…а Боб говорит, он – абсолютно бесхребетное существо».

Тем не менее упомянутый Бибни явно чувствовал себя не хуже следующего персонажа! Впрочем, этот следующий оказался личностью ничуть не менее странной. Вскоре о нем отозвались как об особе «…начисто лишенной мозгов».

Следующий фрагмент тоже не оставлял ни малейших сомнений. Джулия, которую я до тех пор считал единственным человеческим существом в окружении инопланетян, оказалась точно таким же инопланетным созданием, как и все прочие:

«…и Джулия, прекрасно сознавая, что делает, отдала свое сердце юноше».

Как он в итоге распорядился упомянутым органом, осталось неясным, но, по правде сказать, это меня уже не интересовало. Судя по развитию событий, Джулия продолжила жить в обычной манере, подобно всем остальным героям романа. Созданиям бессердечным, безруким, безглазым, безмозглым, беспозвоночным и вдобавок при необходимости делящимся надвое. Ничтоже, как говорится, сумняшеся.

«…а вслед за этим отдала ему и руку».

У меня засосало под ложечкой: теперь этот прохвост завладел не только ее сердцем, но и рукой! Страшно подумать, что он за это время успел с ними проделать!

«…его пальцы сомкнулись на ее локте».

Очевидно, соскучившись ждать, он начал разбирать ее на части сам, без позволения. Побагровев, я вскочил на ноги, захлопнул книжку… однако еще от одного упоминания тех самых беспечных, непоседливых частей организма, что навели меня на след, уберечься все-таки не успел:

«…пройдя вдоль дороги, он свернул на скошенный луг, а ее глаза неотвязно, неотступно следовали за ним».

Опрометью выбежав из гаража, я поспешил в жарко натопленный дом, будто эти треклятые глаза неотвязно преследовали меня самого. Жена с детьми, сидя за кухонным столом, резались в «Монополию». Присоединившись к ним, я с неистовым азартом, стуча зубами, вытирая разгоряченный лоб, принялся бросать кубики и двигать фишку.

Нет, с меня хватит! Знать больше ничего не желаю. Пусть живут здесь, среди нас. Пусть вторгаются, пусть завоевывают, а я в это дело ввязываться не хочу.

И без того, знаете ли, до сих пор сердце в пятках.

Золотой человек

– У вас тут всегда такая жара? – во весь голос осведомился заезжий коммивояжер, обращаясь разом ко всем сидящим за стойкой и в ветхих полукабинках вдоль стены.

Ничего необычного: толстячок средних лет с добродушной улыбкой на пухлых губах, в мятом сером костюме, в насквозь пропотевшей белой рубашке, в печально поникшей, сбившейся на сторону «бабочке» и шляпе-панаме…

– Нет, только летом, – ответила официантка.

Никто даже не обернулся. Мальчишка с девчонкой лет шестнадцати, занявшие одну из полукабинок, не сводили пристальных взглядов друг с друга. Двое рабочих – рукава засучены по локоть, волосатые предплечья потемнели от загара – сосредоточенно поглощали фасолевый суп с булочками. Поджарый фермер с обветренным лицом. Пожилой коммерсант в костюме темно-синей саржи, в жилетке и с карманными часами. Смуглый шофер такси с вытянутым, точно крысиная морда, лицом, попивающий кофе. Усталая домохозяйка, заглянувшая главным образом, чтобы на минутку присесть и избавиться от многочисленных свертков…

Коммивояжер вынул из кармана пачку сигарет, с любопытством оглядел обшарпанное кафе, закурил, оперся локтями о стойку и обратился к сидящему рядом:

– Как называется ваш городок?

– Уолнат-Крик, – буркнул сосед.

Коммивояжер, небрежно зажав сигарету между пухлыми пальцами, отхлебнул кока-колы, помолчал с полминуты, полез за пазуху и извлек из внутреннего кармана потертый кожаный бумажник. Долгое время он задумчиво перебирал визитные карточки, какие-то записи, корешки от билетов и прочий бесчисленный, изрядно засаленный бумажный хлам, и, наконец, отыскал фотоснимок.

Взглянув на фото, он улыбнулся от уха до уха, а после с придыханием, с хлюпаньем захихикал.

– Гляньте-ка, – сказал он сидевшему рядом.

Сосед демонстративно уткнулся в газету.

– Эй, да взгляните же! – Пихнув соседа локтем, коммивояжер сунул фотоснимок ему под нос. – Как впечатления, а?

Его сосед раздраженно вздохнул и нехотя перевел взгляд на фото. Снимок оказался поясным портретом обнаженной женщины лет тридцати пяти: голова опущена так, что лица почти не видно, необычайно белая кожа сплошь в складках морщин… а от ключиц к талии спускаются в два ряда четыре пары вислых, дряблых грудей.

– Видали такое когда-нибудь? – закудахтал коммивояжер и, озорно блеснув покрасневшими поросячьими глазками, расплывшись в похабной улыбке, еще раз пихнул соседа локтем.

– Видал, – буркнул тот и, брезгливо поморщившись, снова уткнулся в газету.

Заметив, что поджарый пожилой фермер тоже смотрит на фотокарточку, коммивояжер предупредительно передал снимок ему.

– Как вам такое, папаша? Здорово, а?

Фермер без тени улыбки осмотрел порядком растрескавшийся фотоснимок, перевернул его, неторопливо окинул взглядом оборотную сторону, еще раз взглянул на изображение и щелчком ногтя отправил карточку коммивояжеру. Снимок, соскользнув со стойки, закувыркался в воздухе и приземлился на пол лицевой стороной вверх.

Коммивояжер поднял фото, отряхнул и бережно, едва ли не с нежностью спрятал в бумажник. Официантка, невольно взглянув на снимок, поспешила отвести взгляд.

– Красавица, а? – подмигнув ей, заметил коммивояжер. – Верно, не так ли?

Официантка равнодушно пожала плечами:

– Не знаю. Под Денвером я на них насмотрелась досыта. Целую колонию видела.

– Этот снимок как раз там и сделан. В денверском лагере СИД.

– Живые-то там еще есть? – спросил фермер.

– Шутите? – Коммивояжер, безжалостно рассмеявшись, коротко, резко рассек воздух ребром ладони. – Конечно же, нет! Искоренены подчистую.

Теперь его слушали все. Даже ребятишки из старшей школы в полукабинке отвлеклись друг от друга, выпрямились и завороженно, округлив глаза, уставились на приезжего.

– Вот мне около года назад, под Сан-Диего, довелось повидать действительно чудную породу, – сказал фермер. – С крыльями, как у летучих мышей, но без единого перышка. Кожа как человеческая, и крылья тоже – кожа да кости.

– Крылья – это еще что, – вклинился в разговор шофер такси. – В Детройте двухголового изловили. Я сам его видел, на выставке.

– Прямо живого? – удивилась официантка.

– Нет. К тому времени уже усыпили.

– Нам на социологии кучу пленок о них прокручивали, – заговорил и мальчишка из старшей школы. – И о крылатых с юга, и о головастых, которых в Германии обнаружили, жутких таких, с усиками, как у жуков. И о…

– Однако страшнее всех, по-моему, – покачав головой, подытожил пожилой коммерсант, – те, из Англии, которые прятались в угольных шахтах. Это ж надо: сорок лет под землей… жили, множились, эволюционировали… Без малого сотня! Остатки группы, ушедшей в шахты во время Войны.

– А я читала, в Швеции совсем недавно еще новых нашли, – вспомнила официантка. – Вроде как разумом на расстоянии умели управлять. Правда, всего пару. СИД с ними живо расправилась.

– Так это просто разновидность тех, новозеландских, – хмыкнул один из рабочих. – Которые мысли читали.

– Читать мысли и управлять разумом – далеко не одно и то же, – возразил пожилой коммерсант. – Я, как услышу о чем-то подобном, всей душой радуюсь, что у нас СИД есть.

– Помнится, вскоре после Войны в Сибири находили похожих, – задумчиво проговорил фермер. – Способных предметы мысленно передвигать. С этим… как его… психокинетическим даром. Но советская СИД вмиг их… того. Искоренила. Да так, что теперь и не помнит никто.

– Почему же, я помню, – откликнулся пожилой коммерсант. – Мальчишкой еще был, но запомнил, потому что как раз тогда впервые услышал о дэвах. Отец созвал всех нас – меня, сестер, братьев – в гостиную и рассказал. Мы в те дни дом только-только достраивали, а СИД осматривала каждого и штампы ставила вот сюда.

Подняв руку, пожилой коммерсант ткнул пальцем в тонкое, шишковатое запястье.

– И у меня шестьдесят лет назад здесь печать их имелась, – закончил он.

– Ну, теперь-то они только новорожденных освидетельствуют, – с дрожью в голосе сказала официантка. – В Сан-Франциско недели три назад обнаружили одного. Первого за год с лишним. Все думали, будто в наших краях с этой напастью покончено, а вот поди ж ты…

– Ничего, еще немного, и вовсе на нет сойдет, – обнадежил ее шофер такси. – Фриско досталось не так уж сильно. Не то что некоторым другим местам, вроде Детройта.

– В Детройте до сих пор выявляют по десятку, а то и по пятнадцать случаев в год, – объявил мальчишка из старшей школы. – Там вокруг до сих пор куча радиоактивных озер, а местные в них купаются, несмотря на все робомаяки.

– А этот, которого выявили в Сан-Франциско, из какой был породы? – заинтересовался коммивояжер.

– А-а, из обычных, – отмахнулась официантка. – Глазастый, спина скрючена, ступни без больших пальцев…

– То есть из этих, что в темноте видят? – уточнил коммивояжер.

– Ага. Мать его прятала. Говорят, аж до трех лет. Уговорила доктора, давнего друга семьи, справку для СИД подделать.

Заезжий коммивояжер допил кока-колу и о чем-то задумался, рассеянно поигрывая пачкой сигарет и вслушиваясь в общий, с его же подачи начавшийся разговор. Мальчишка из старшей школы, в азарте подавшись к подруге, поражал ее глубиной познаний. Поджарый фермер с пожилым коммерсантом, усевшиеся рядом, вспоминали былое – последние годы Войны, еще до начала первого Десятилетнего Плана Восстановления. Шофер такси и двое рабочих наперебой хвалились жизненным опытом.

Наконец коммивояжер кивком подозвал к себе официантку.

– Наверное, – задумчиво сказал он, – этот случай во Фриско наделал здесь немало шуму. Такое происшествие, да прямо под боком…

– Наделал, уж это точно, – проворчала официантка.

– А ведь ваш берег Залива почти и не зацепило, – продолжал коммивояжер. – Пожалуй, у вас их вовсе быть не должно.

– И нету, – вмиг отвернувшись, буркнула официантка. – И никогда не бывало. Ни одного.

С этими словами она сгребла со стойки грязные тарелки и направилась в кухню, к мойке.

– Так-таки и ни одного? – удивился коммивояжер. – Ни единого дэва на всем вашем берегу?

– Да. Ни единого.

Официантка скрылась за дверью, а в зал, на минутку оторвавшись от плиты, выглянул повар – здоровый малый в белом переднике, с густо татуированными запястьями. Ответ ее прозвучал резковато, напряженно, чуть громче, чем следовало. Поджарый фермер, осекшись, умолк, вскинул голову, насторожился.

Следом за ним замолчали и остальные. В кафе воцарилась зловещая, звонкая тишина. Все вокруг, помрачнев, дружно уткнулись в тарелки.

– Ни единого, – во весь голос, отчетливо, не обращаясь ни к кому в отдельности, подтвердил шофер такси. – Ни единого случая.

– Ну да, – поспешно согласился с ним коммивояжер, – я просто…

– И зарубите это себе на носу, – добавил один из рабочих.

Коммивояжер растерянно моргнул.

– Конечно, братцы. Конечно, – забормотал он, нервно роясь в кармане. Оброненные им второпях квортер и дайм со звоном покатились по полу, коммивояжер поспешил подхватить монеты. – Я ведь обидеть-то никого не хотел. Я…

Никто не откликнулся. Молчание затянулось. Наконец мальчишка из старшей школы, только-только сообразивший, что остальным сказать нечего, порывисто вскочил на ноги.

– А я вот слыхал, – горячо, упиваясь собственной осведомленностью, заговорил он, – слыхал, будто возле фермы Джонсона видели кого-то, похожего на одного из этих…

– Закрой рот, – оборвал его пожилой коммерсант, даже не повернув головы.

Мальчишка, разом осекшись, покраснел как рак, опустился на диванчик, поник головой и нервно дернул кадыком.

Коммивояжер расплатился с подошедшей официанткой за кока-колу.

– Скажите, как отсюда до Фриско поскорее доехать? – начал он, однако официантка уже повернулась к нему спиной.

Сидящие за стойкой, словно не слыша вопроса, целиком сосредоточились на еде. Ни один даже взгляда не поднял. Все ели, ели во враждебной, гробовой тишине, без улыбок, без единой искорки дружелюбия в глазах.

Подхватив с пола пухлый портфель, заезжий коммивояжер распахнул затянутую сеткой дверь, шагнул за порог, под нещадно палящее солнце, и направился к видавшему виды «Бьюику» 1978 года, припаркованному у обочины, метров за десять от входа в кафе. Неподалеку, укрывшись в тени полотняной маркизы, местный коп в синей форме автодорожной полиции лениво беседовал о чем-то с девушкой в платье желтого шелка, влажно облепившем ее стройное тело.

Остановившись возле машины, коммивояжер взмахом руки подозвал полисмена к себе.

– Послушайте, вы ведь наверняка знаете этот городок как свои пять пальцев?

Тот окинул оценивающим взглядом мятый серый костюм приезжего, обвисшую «бабочку», рубашку в пятнах пота, с особым вниманием оглядел неместные, выданные полицией другого штата номера.

– А что вам требуется?

– Мне нужна ферма Джонсона, – пояснил коммивояжер, шагнув к полисмену с небольшой белой карточкой, зажатой меж пальцев. – Я его поверенный из Нью-Йоркской Гильдии. Прибыл повидаться с ним насчет одного иска. Не могли бы вы напомнить, как к нему проехать? Запамятовал, понимаете ли… уже года два в этих краях не бывал.

* * *

Нат Джонсон взглянул на полуденное солнце. Погода выдалась – просто на славу. Худощавый, жилистый, в красной клетчатой рубахе и джинсах из грубого полотна, с трубкой в пожелтевших зубах, он с удобством устроился на нижней ступени крыльца. Несмотря на шестьдесят пять крайне активно прожитых лет, его огромные руки ничуть не утратили силы, а поседевшие, серебристо-стальные волосы – густоты.

Отдыхая, он любовался играющими детьми. Мимо крыльца, заливисто хохоча, бежала Джин. Грудь ее бурно вздымалась под спортивной фуфайкой, темные волосы вились по ветру за спиной. Ясноглазая, крепконогая, стройная девчонка шестнадцати лет, на бегу она слегка склонилась вперед под тяжестью пары конских подков в руках. Следом за ней мчался Дэйв, симпатичный парнишка двумя годами младше сестры, белозубый, темноволосый – сын, каким по праву мог бы гордиться любой. Поравнявшись с сестрой, Дэйв обогнал ее и в ожидании остановился у дальнего колышка. Красавец, что и говорить: ноги расставлены вширь, руки на бедрах, подковы держит легко, без труда…

Запыхавшаяся от быстрого бега Джин поспешила к нему.

– Давай! – крикнул Дэйв. – Бросай первой, я жду!

– Чтобы подковы подальше отпихивать втихаря?

– Чтобы их поближе подпихивать!

Бросив под ноги одну из подков, Джин крепко стиснула в обеих руках вторую и замерла, не сводя взгляда с дальнего колышка. Отставив ногу назад, она выгнула спину, сощурила глаз, хорошенько прицелилась и ловко метнула подкову. Подкова со звоном ударилась о дальний колышек, завертелась на нем, однако спустя пару оборотов сорвалась, отлетела вбок и плашмя шлепнулась неподалеку. Над землей заклубилось облачко пыли.

– Неплохо, – признал Нат Джонсон, не поднимаясь с крыльца. – Только перестаралась чуток. Ты мягче, мягче!

Глядя на стройную, гибкую Джин, готовящуюся ко второму броску, он невольно расплылся в улыбке. Гордость согревала душу, распирала грудь. Пара сильных, здоровых, симпатичных детишек на пороге зрелости, взрослой жизни, играющие под жарким солнцем…

А еще – Крис. Тоже красавец, но…

Крис, скрестив руки на груди, стоял рядом, возле крыльца. В игре он не участвовал – попросту наблюдал. Наблюдал за игрой Джин и Дэйва с первой минуты, по обыкновению пристально, но в то же время рассеянно, словно бы глядя куда-то вдаль, словно видя нечто свое там, за ними, за полем, за амбаром, за руслом ручья, за стеной кедров.

– Давай, Крис! – крикнула Джин, едва Дэйв двинулся в поле, собрать подковы. – Разве тебе не хочется с нами сыграть?

Нет, играть Крису ничуть не хотелось. В общих играх – как, впрочем, и в хозяйственных, и в прочих семейных делах – он не участвовал никогда. С малых лет жил в особом, собственном мире, куда не было хода никому из родных. Неизменно держался сам по себе – далекий, рассеянный, отстраненный. Смотрящий сквозь всех и все вокруг, пока что-то не щелкнет, не перемкнет в голове, на время вернув его в общий мир.

Не сводя глаз со старшего сына, Нат Джонсон выбил трубку о ступеньку крыльца и вновь принялся набивать ее табаком из кожаного кисета. Крис, ни с того ни с сего оживившись, направился в поле, к играющим. Шел он неторопливо, спокойно, все так же скрестив руки на груди, словно на минутку спустился из своего мира в обычный, однако Джин, стоявшая к нему спиной и готовившаяся к броску, его приближения не замечала.

– Эй, – удивился Дэйв, – гляди-ка, Крис идет.

Подойдя к сестре, Крис – рослый, величественный, бесстрастный – остановился и протянул руку. Джин неуверенно подала ему одну из подков.

– Тебе подкова нужна? Сыграть хочешь?

Однако тот не ответил ни слова. С невероятным изяществом выгнув спину, он резким, едва уловимым движением руки отправил подкову в полет. Накинутая на дальний колышек, подкова завертелась вокруг него с головокружительной быстротой. Чистое попадание. Чище некуда.

Дэйв разочарованно скривил губы.

– Тьфу ты… провались оно все!

– Крис, – укоризненно протянула Джин, – так нечестно.

Да, играть честь по чести Крис и не собирался. Поглядел, понаблюдал полчаса, а после вышел и сделал бросок. Всего один. Безупречный бросок, непревзойденно чистое попадание, и делу конец.

– Ну да, он же никогда не ошибается. Ни в чем промаха не дает, – пожаловался Дэйв.

Тем временем Крис вновь замер на месте с безмятежной, непроницаемой миной на лице. Точно золотое изваяние в лучах полуденного солнца. Золотистые волосы, блещущая золотом кожа, легкий золотистый пушок на обнаженных руках и ногах…

Но вдруг он оцепенел – замер, насторожился.

Нат в изумлении выпрямился, вскинул голову.

– Что стряслось? – рявкнул он.

Крис с необычайным проворством развернулся кругом.

– Крис! – окликнула его Джин. – Что…

Сорвавшись с места, он устремился вперед. Словно луч, выпущенный из бластера, он пересек поле, перемахнул ограду, скрылся в амбаре и тут же выбежал наружу с другой стороны. Казалось, он не бежит – летит, не касаясь ногами сухой травы. Вот он спустился в русло высохшего ручья, уходящее в чащу кедров, еще раз сверкнул золотой спиной… и исчез без следа. Скрылся из виду. Миг – и слился с местностью в одно целое.

– И что за муха его на этот раз укусила? Что он там, спрашивается, такое увидел?

Устало вздохнув, Джин подошла к отцу и растянулась в тени. На шее ее и на верхней губе поблескивала испарина, спортивная фуфайка пропотела насквозь.

– Похоже, погнался за кем-то, – рассудил, подойдя к крыльцу, Дэйв.

– Может, и так, – проворчал Нат. – Его разве поймешь?

– Пожалуй, скажу маме, чтобы обед ему не накрывала, – решила Джин. – К этому времени он, думаю, не вернется.

Нат Джонсон зло, беспомощно крякнул. От хорошего настроения не осталось даже следа. Не вернется, это уж точно – ни к обеду, ни завтра, ни даже послезавтра. Удрал, а надолго ли, куда, зачем, известно разве что Господу Богу. Сбежал, спрятался от всех в каком-то укромном месте.

– Думал бы я, что из этого выйдет хоть какой-нибудь толк, – заговорил Нат, – отправил бы вас следом. Но толку из этого, ясное дело, не…

И тут он, осекшись, умолк. На грунтовке, ведущей к дому, показалась машина – запыленный, видавший виды старенький «Бьюик» с краснолицым толстяком в сером костюме за рулем. Приветственно помахав рукой хозяевам, толстяк остановил машину неподалеку от крыльца. Двигатель «Бьюика», фыркнув, умолк.

– День добрый!

Выбравшись из кабины, толстяк – средних лет, добродушного вида, жутко вспотевший под жарким солнцем – склонил голову, учтиво коснулся двумя пальцами полей шляпы и подошел к крыльцу.

– Братцы, может, вы в силах меня выручить, а?

– Чего вам? – не тратя времени на приветствия, прохрипел Нат Джонсон. – Вы кто такой?

Изрядно напуганный, он искоса наблюдал за руслом ручья и безмолвно молился. Господи, только б ему не вздумалось вернуться сию же минуту…

Дыхание Джин, тоже охваченной страхом, участилось вдвое против обычного. Что до Дэйва, тот даже бровью не повел, только в лице его не осталось ни кровинки.

– Бейнс моя фамилия. Джордж Бейнс.

С этим толстяк в сером костюме подал Джонсону руку, но Нат этого словно бы не заметил.

– Возможно, вы обо мне слышали, – нисколько не смутившись, продолжал толстяк. – Я – владелец Тихоокеанской Строительной Корпорации. Мы строили те самые взрывоустойчивые домики у въезда в ближайший городок. Маленькие такие, круглые. Прекрасно видны, если ехать по главному шоссе, из Лафайета.

– А здесь вам что нужно?

Сохранять видимое спокойствие становилось все труднее и труднее. Об этом человеке Джонсон ни разу прежде не слышал, однако на новостройки внимание обратил. Не заметить этот жуткий муравейник, нагромождение железобетонных дотов вроде коробочек для пилюль, стиснувших шоссе с двух сторон, было попросту невозможно. Да, Бейнс явно принадлежал к тем, кто мог бы ими владеть… но сюда-то за каким дьяволом притащился?

– Я в этих краях земли прикупил, – с добродушной улыбкой пояснил тот, встряхнув перед носом Джонсона солидной стопкой бумаг. – Вот и купчая, и все остальное… теперь бы еще, черт возьми, саму землю найти! Знаю, что где-то здесь, по эту сторону внутриштатного шоссе. Если верить чиновнику из канцелярии окружного регистратора сделок, примерно на милю правее вон того холма, но я всю жизнь в картах путаюсь, и…

– Это не здесь, – вмешался в разговор Дэйв. – Здесь вокруг только фермы, а земли на продажу нет.

– Так о ферме и речь, сынок, – горячо подтвердил Бейнс. – Для себя, для нас со старухой купил. Чтобы, как отойду от дел, обосноваться за городом, в тишине и покое. Нет-нет, вы не подумайте, – заверил он Джонсонов, сморщив мясистый нос-картофелину, – я ничего тут строить не собираюсь. Старый загородный дом, двадцать акров земли, колодец, пара дубов, исключительно для себя…

– Купчую покажите.

Выхватив у изумленно заморгавшего Бейнса бумаги, Джонсон быстро пролистал их и, посуровев, вернул толстяку.

– Какого черта ты голову мне тут морочишь? Купчая-то – на участок в полусотне миль отсюда!

– Как в полусотне миль? – остолбенев, выдохнул Бейнс. – Вы серьезно? Но ведь чиновник из канцелярии…

Поднявшись на ноги, Джонсон навис над невысоким толстячком будто башня. Силы и ловкости ему, несмотря на возраст, было не занимать, а недоверия к чужакам – тем более.

– Чиновник, значит. Из канцелярии, значит. Полезай-ка в машину и езжай отсюда, да поскорей. Не знаю, кто ты такой и что здесь забыл, но на своей земле видеть тебя не желаю.

В увесистом кулаке Джонсона сверкнула, зловеще заблестела под ярким полуденным солнцем металлическая трубка. Едва увидев ее, Бейнс нервно сглотнул и попятился прочь.

– Прошу прощения за беспокойство, мистер, – забормотал он. – Ну и горячий же вы народ… а я ведь ничего такого не…

Но Джонсон не проронил ни слова – только покрепче стиснул в руке трубку силовой плети и указал подбородком в сторону «Бьюика» толстяка.

Бейнс нерешительно переступил с ноги на ногу.

– Послушайте, дружище, я в поисках купленного участка, чтоб ему провалиться, катаюсь по этому пеклу уже битых пять часов. Вы не против, если я… удобствами вашими воспользуюсь, а?

Усилившаяся подозрительность во взгляде Джонсона постепенно переросла в отвращение.

– Дэйв, покажи ему, где уборная, – пожав плечами, распорядился он.

Бейнс благодарно заулыбался.

– Вот спасибо! И, если вас не слишком затруднит, еще бы стакан воды. Я с радостью за все заплачу, – пообещал он, понимающе хмыкнув. – Вы ведь городским просто так с рук ничего не спускаете, верно?

– О Господи Иисусе…

Скривившись от омерзения, Джонсон отвернулся от толстяка, и тот следом за сыном заковылял в дом. Как только Бейнс скрылся за дверью, Джин с округлившимися от страха глазами поспешила к отцу, на крыльцо.

– Пап, – зашептала она, – пап, думаешь, этот тип…

Джонсон привлек дочь к себе.

– Держись. Спокойнее. Скоро он уберется.

В карих глазах девочки вспыхнули огоньки немого, бессловесного ужаса.

– Всякий раз, как к нам явится человек из водопроводной компании или налоговый инспектор, какой-нибудь бродяга, детишки, сердце… будто ножом колет, – призналась она, страдальчески прижав ладошку к груди. – И так вот уже тринадцать лет. Сколько этому еще продолжаться? Надолго ли у нас хватит сил?

* * *

Толстяк, назвавшийся Бейнсом, облегченно вздохнув, вышел из уборной. Дэйв Джонсон молча, напрягши все мускулы, с каменным лицом ждал его у двери.

– Вот спасибо, сынок! Теперь бы еще стаканчик холодной водички, – затараторил Бейнс и в предвкушении причмокнул пухлыми губами. – Ох… покатаешься так с полдня в поисках какой-то халупы среди богом забытой глуши, всученной по дешевке каким-то языкастым торговцем недвижимостью, и…

Дэйв направился в кухню.

– Мам, этот человек воды просит. Отец разрешил, – сказал он и отвернулся от Бейнса.

Бросив взгляд за порог, Бейнс убедился, что мать – поседевшая, невысокого роста, с множеством морщин на впалых щеках – идет со стаканом к раковине. На Бейнса она даже не взглянула. Выскользнув из комнаты в коридор, Бейнс шмыгнул в спальню, пересек ее и распахнул дверь в дальнем углу. За дверью оказался чулан. Развернувшись, Бейнс рысцой вернулся в гостиную, заглянул в столовую, в другую спальню – словом, вмиг осмотрел весь дом.

Никого.

Он выглянул за окно. Задний двор. Ржавый остов грузовика. Вход в подземное бомбоубежище. Пустые жестянки из-под консервов. Куры, роющиеся в пыли. Пес, мирно спящий в тени навеса. Пара старых, растрескавшихся автомобильных покрышек…

Отыскав дверь наружу, он беззвучно распахнул ее и шагнул за порог. И здесь никого не видать. Покосившийся, обветшавший с годами дощатый амбар… за амбаром кедровник, к которому тянется русло высохшего ручья… развалины дворового нужника…

Стараясь ступать как можно тише, Бейнс обогнул угол дома. Времени у него – секунд тридцать. Дверь в уборную он закрыл, и мальчишка наверняка решит, что он снова там.

За ближайшим окном обнаружился еще чулан – большой, битком набитый ношеной одеждой, коробками и кипами старых журналов. Развернувшись, Бейнс двинулся назад, к двери в дом, свернул за угол… и нос к носу столкнулся с высоким, жилистым Натом Джонсоном, преградившим ему путь.

– Ну что ж, Бейнс. Считай, напросился.

Слепящая пурпурная вспышка затмила солнце. Отпрянув прочь, Бейнс судорожно вцепился в карман пиджака. Край вспышки зацепил его, да так, что он, оглушенный ударом, едва устоял на ногах. Конечно, защита костюма поглотила и направила энергию в землю, однако встряхнуло его – врагу не пожелаешь: зубы лязгнули, тело задергалось, точно кукла-марионетка, на миг все вокруг окутала тьма. Сдерживая ток энергии, защитная сетка нагрелась, раскалилась добела.

Опомнившись, Бейнс тоже выхватил из кармана силовую плеть… а у Джонсона подобной защиты от нее не имелось.

– Вы арестованы, – мрачно прохрипел Бейнс, качнув трубкой плети. – Оружие на землю, руки вверх, и зовите домашних. Живей, Джонсон, живей!

Силовая плеть в руке Ната дрогнула и выскользнула из ослабевших пальцев.

– Ты жив?! – На лице хозяина фермы отразился нарастающий ужас. – Так, значит, ты из…

Из-за угла выбежали Дэйв с Джин.

– Папа!

– Подойдите сюда, – велел Бейнс. – Мать ваша где?

Опешивший Дэйв послушно кивнул в сторону двери.

– В доме.

– Зовите сюда и ее.

– Выходит, ты из СИД, – прошептал Нат Джонсон.

Бейнс, не ответив, с силой оттянул кожу на дряблой шее, отыскал в складке между двумя подбородками блестящий серебром провод контактного микрофона, выдернул микрофон и сунул его в карман. С грунтовки донеслось ровное, басовитое урчание двигателей. С каждой секундой звук становился все громче, и вскоре на заднем дворе, обогнув дом с двух сторон, плавно затормозила пара машин наподобие черных металлических слезинок. Стоило им остановиться, наружу горохом посыпались люди в темно-зеленых мундирах Государственной Гражданской Полиции. В небе, словно целая туча отвратительных жирных мух, затмив солнце, закружились черные точки; выброшенные ими люди и снаряжение неторопливо поплыли вниз, к земле.

– Его здесь нет, – заговорил Бейнс, как только первый из прибывших подошел к нему. – Ушел. Доложите Уиздому, в лабораторию.

– Район уже блокирован.

Бейнс повернулся к ошеломленному, от неожиданности утратившему дар речи Нату Джонсону и его детям, жмущимся к отцу.

– Каким образом он заранее узнал о нашем прибытии? – резко спросил он.

– Понятия не имею, – пробормотал Джонсон-старший. – Просто… узнал.

– Телепат?

– Не знаю я!

Бейнс раздраженно пожал плечами:

– Ладно, это мы скоро выясним. Район окружен, «сеть» раскинута, и черта с два он сквозь нее просочится, какими бы способностями ни обладал… ну, разве что дематериализоваться умеет.

– А что вы с ним сделаете… если поймаете? – слегка запнувшись, спросила Джин.

– Изучим. Обследуем.

– А после убьете?

– Ну, это зависит от лабораторного анализа. Расскажите о нем хоть немного подробнее, я и ответить точнее смогу.

– Так нечего нам рассказывать! – в отчаянии повысила голос Джин. – Мы сами о нем ничего не знаем. Он… не говорит.

– Что?! – вскинулся Бейнс.

– Не говорит он. Вообще. Ни разу еще с нами не разговаривал.

– А лет ему сколько?

– Восемнадцать.

– И никаких актов коммуникации? – Лоб Бейнса покрылся крупными каплями пота. – Неужели за восемнадцать лет между вами не возникло хоть каких-нибудь… э-э… семантических мостиков? Набора условных знаков, жестов… ведь как-то он с вами общается?

– Он… нет. Он просто не обращает на нас внимания. Так, держится рядом. Если едим, тоже ест. Если играем, тоже порой вступает в игру. Или присаживается посидеть с нами. Но чаще всего пропадает где-то целыми днями, а где, чего ради – этого нам до сих пор узнать не удалось. Спит в амбаре, отдельно.

– И действительно золотистого цвета?

– Да. И кожа, и глаза, и ногти, и волосы. Весь золотой.

– А сложен как? Высок, силен, строен?

Ответила Джин не сразу. Впалые щеки девчонки залились странным румянцем, губы дрогнули.

– Он невероятно, сказочно красив. Просто бог, сошедший на землю. И вам его не найти. Он много чего умеет. Такого, о чем вы даже не подозреваете. Обладает силами, настолько превосходящими ваши ограниченные…

– Думаешь, мы его не возьмем? – нахмурился Бейнс. – Все это время поблизости приземляются новые и новые группы. Ты просто еще не видела «сеть» Службы в работе. Слава богу, на выявление слабых мест и устранение брешей у нас было шестьдесят лет. Если ему удастся уйти, он станет первым, кто…

Но тут Бейнс осекся. К крыльцу быстрым шагом двигались трое. Двое служащих Гражданской Полиции в зеленом… а между ними безмолвно, упруго, шел человек гораздо выше их ростом, окруженный сиянием наподобие неяркого ореола.

– Крис! – пронзительно вскрикнула Джин.

– Вот, взяли, – доложил один из полицейских.

Слегка опешивший Бейнс крепче стиснул в руке трубку силовой плети.

– Где? Как?

– Сам сдался, – с нешуточным изумлением в голосе, будто не веря самому себе, ответил полицейский. – Вышел к нам добровольно. Поглядите-ка на него! Будто статуя! Будто какое-то… божество.

Золотой человек, ненадолго задержавшись возле Джин, не спеша, безмятежно повернулся к Бейнсу.

– Крис! – завизжала она. – Зачем ты вернулся?! Зачем?!

Тот же самый вопрос не давал покоя и Бейнсу, однако его можно было отложить до лучших времен.

– Моноструйник – там, у парадной двери? – поспешно спросил он.

– Да, готов к отлету, – подтвердил один из ГП.

– Прекрасно.

Миновав подошедших, Бейнс спустился с крыльца на утоптанную землю.

– Летим. Грузите его, и – прямо в лабораторию.

Замедлив шаг, он обернулся и смерил пристальным взглядом великана, спокойно стоящего между двумя полицейскими. Рядом с ним оба словно бы съежились, сделались неприглядными, отталкивающими уродцами, едва ли не карликами… Как там выразилась эта девчонка, Джин? Бог, сошедший на землю?

Охваченный раздражением, Бейнс отвернулся и двинулся вперед.

– Живей, живей, – бесцеремонно буркнул он. – И расслабляться не торопитесь. С подобными мы прежде не сталкивались. Кто знает, какие фокусы у него в запасе, дьявол его побери!

* * *

Кроме сидящего, в боксе не было ни души. Обстановка тоже не баловала разнообразием. Глухие голые стены, пол, потолок. Ровный слепящий свет, не оставляющий в помещении ни намека на тень. Вдоль верхней кромки дальней стены – узкая прорезь смотрового окна, сквозь которое бокс просматривается до единого дюйма.

Сидевший вел себя тихо. Он безмолвствовал и даже ни разу не шевельнулся с той самой минуты, как маслянисто, увесисто захлопнулись створки ведущих в бокс люков, как снаружи встали на место тяжелые брусья засовов, а к амбразуре смотрового окна в азарте приникли шеренги самых наблюдательных, одаренных лаборантов. Слегка склонившись вперед, сцепив пальцы, он равнодушно, спокойно глядел в пол. Словно статуя. Четыре часа – и ни один мускул не дрогнул…

– Итак? – заговорил Бейнс. – Что удалось выяснить?

– Не так уж много, – саркастически буркнул Уиздом. – Если за сорок восемь часов его не раскусим, придется усыплять. Риск, знаете ли, слишком велик.

– Вижу, вы тоже тех, тунисских, вспомнили, – кивнул Бейнс.

Тунисскую разновидность – группу из десяти особей, живших в развалинах опустевшего североафриканского городка – прекрасно помнили все. Их способ выживания оказался несложен. Эти убивали и поглощали представителей других форм жизни, а после, имитируя поглощенных, занимали их место, за что и были прозваны хамелеонами. Полное искоренение хамелеонов стоило жизни шести десяткам человек, шестидесяти специалистам высшей квалификации, самым опытным из оперативников СИД.

– Но хоть какие-то подвижки есть? – спросил Бейнс.

– Ни на что знакомое не похож, дьявол его побери. Задачка не из пустяковых, – пожаловался Уиздом, ткнув пальцем в стопу катушек с пленкой. – Вот полные данные, весь материал, что удалось выжать из Джонсона с семейством. После накачали их чем обычно, мозги прочистили и отправили восвояси. Восемнадцать лет, и никаких семантических мостиков. Да, на вид вполне развит. Созрел в тринадцать – то есть биологический цикл кратковременнее нашего… Но грива-то такая ему для чего, не говоря о золотом пушке? Как позолоченный древнеримский памятник!

– А аналитики что говорят? Волновые снимки вы ведь, конечно, сделали?

– Да, ритмы деятельности мозга зафиксировали от и до, однако на их изучение нужно время. Мы все тут мечемся как полоумные… а он, понимаешь, сидит и даже бровью не ведет! – проворчал Уиздом, ткнув большим пальцем за спину, в сторону смотрового окна. – Взяли его легко, а стало быть, может он не так много, но все же мне хочется понять, что именно. Прежде чем усыпить его.

– Может, повременить с этим, пока не разберемся?

– Нет. Сорок восемь часов, и усыпляем, – упрямо повторил Уиздом. – Успеем разобраться или нет. Не нравится он мне, если честно. Как взгляну – мурашки по коже.

Рыжеволосый, плотный, грузно сложенный, с мясистым малоподвижным лицом, бочкообразной грудью и холодными, зоркими, глубоко посаженными глазками, Уиздом нервно жевал сигару. Да, Эд Уиздом руководил всем североамериканским отделением СИД, и в эту минуту был здорово обеспокоен: взгляд бегает из стороны в сторону, грубое, точно из дерева вытесанное лицо мрачнее тучи.

– Полагаете, это… то самое? – слегка запнувшись, проговорил Бейнс.

– Я каждый раз именно так и полагаю! – рявкнул в ответ Уиздом. – Служебный долг обязывает!

– Я о…

– Я понимаю, о чем вы!

Не в силах устоять на месте, Уиздом зашагал из стороны в сторону, вдоль прохода между рабочими столами лаборантов и техников, среди стоек с оборудованием, среди мерно гудящих вычислительных машин, жужжащих катушками считывателей и прочей исследовательской электроники.

– Эта тварь прожила с родными восемнадцать лет, и они не сумели понять ее. Ни сном ни духом, что у нее за душой. Знают, на что она способна, но даже не подозревают, за счет чего!

– А что у нее за способности?

– Знает чересчур много.

– Что, например?

Уиздом, сорвав с пояса трубку силовой плети, бросил ее на стол.

– Возьмите.

– Зачем?

– Возьмите, возьмите!

По знаку Уиздома один из техников на дюйм опустил стекло смотрового окна.

– Стреляйте в него.

Бейнс в недоумении заморгал.

– Но вы же говорили, сорок восемь часов…

Уиздом, выругавшись, схватил трубку, прицелился сквозь оконце в спину сидящего и нажал на спуск.

Слепящая вспышка. Вспухшее посреди бокса пурпурное облако, заискрившись, погасло, черным пеплом осыпалось на пол.

– Боже правый! – ахнул Бейнс. – Вы…

Но тут он осекся: золотого создания не оказалось на прежнем месте. Стоило Уиздому выстрелить, сидящий с головокружительной быстротой отпрянул в угол, уклонился от разряда и, уже не спеша, равнодушно, по-прежнему поглощенный раздумьями, двинулся назад.

– И вот так – пятый раз, – пояснил Уиздом, пряча трубку в чехол. – Перед этим мы с Джемисоном стреляли вдвоем и промазали. Он точно знал, в какой момент и куда ударит разряд.

Бейнс с Уиздомом переглянулись. Очевидно, обоим пришло в голову одно и то же.

– Но ведь направление выстрела не определить, даже читая мысли, – заметил Бейнс. – Момент выстрела – да, вполне возможно, а вот куда он попадет… Или вы сами об этом думали? Думали, прежде чем выстрелить, и дали ему подсказку?

– Ничего подобного, – категорически возразил Уиздом. – Стрелял я навскидку… можно сказать, наобум. Хм… наобум…

Сдвинув Брови, Уиздом махнул рукой лаборантам.

– Сейчас проверим еще кое-что. Зовите сюда бригаду монтажников, живо!

Схватив со стола ручку, он принялся торопливо набрасывать на листе бумаги эскиз чертежа.

* * *

Пока монтажники сооружали все необходимое, Бейнс вышел из лаборатории, спустился в огромный холл, к парадному входу в штаб-квартиру СИД, и встретил приехавшую подругу, Аниту Феррис.

– Как у вас тут? – спросила она. – Есть что-нибудь интересное?

Рослая синеглазая блондинка слегка за двадцать пять, со зрелой, прекрасно развитой фигурой, привлекательная женщина выдающегося ума, в платье и дорожном плаще из тонкой станиолевой ткани, она носила на рукаве красный с черным шеврон, знак принадлежности к классу А, и возглавляла Семантическое Бюро – другими словами, принадлежала к когорте высших правительственных чиновников.

– Интересного – хоть отбавляй.

Из холла Бейнс проводил ее в уютный полумрак бара. Здесь из динамиков в дальнем углу лилась негромкая, ненавязчивая музыка, панели стен украшали геометрические орнаменты, плавно перераставшие один в другой. От столика к столику ловко, безмолвно, деловито сновали робоофицианты.

Пока Анита смаковала «Том Коллинз»[9], Бейнс в общих чертах описал, что они обнаружили.

Она задумалась.

– Не мог ли он, – неторопливо заговорила Анита, – сотворить себе что-то вроде защитного отражающего конуса? Помнишь ту разновидность, способную менять окружение при помощи ментальной энергии? Без инструментов, воздействуя на материю непосредственно силой мысли?

– Психокинетика? – Бейнс беспокойно забарабанил пальцами по столу. – Нет, вряд ли. Этот умеет предсказывать, но не управлять. Не в силах останавливать лучи, а вот уворачиваться от них – сколько угодно.

– Что же он, между молекулами скачет?

Однако шутка Аниты Бейнса нисколько не позабавила.

– Понимаешь, тут не до смеха. Дело крайне серьезное. СИД справляется с этими тварями вот уже шестьдесят лет. Дольше, чем мы с тобой в сумме существуем на свете. За это время ее оперативниками выявлено восемьдесят семь разновидностей девиантов – не просто уродцев, а настоящих мутантов, способных к размножению. Эта – восемьдесят восьмая. Прежние нам, каждую в свое время, искоренить удалось, но эта…

– Кстати, почему она тебя так тревожит?

– Во-первых, объекту восемнадцать лет, что само по себе уже за гранью возможного. Родным удавалось все это время прятать его, представляешь?

– Те женщины из-под Денвера прожили куда дольше. Помнишь, те самые, что…

– Прожили, но где? В лагере, под надзором властей. И только потому что кому-то на самом верху вздумалось позволить им размножаться, для использования где-то в промышленности. Только это и берегло их от усыпления долгие годы. А вот Крис Джонсон дожил до восемнадцати лет без нашего присмотра, тогда как с тех, денверских, ни на минуту глаз не спускали.

– Быть может, он просто безвреден? Вы ведь априори видите в каждом дэве угрозу, а этот вполне может даже принести какую-нибудь пользу. Пришло же кому-то в голову, что тех женщин можно пристроить к делу! Возможно, дар этого существа послужит развитию расы…

– Какой расы? Уж точно не человеческой. Как в той бородатой шутке: операция прошла успешно, только пациент умер. Если доверить мутанту заботу о дальнейшем нашем существовании, то и землю унаследуют мутанты, не мы! Мутанты, заботящиеся в первую очередь о себе. Думаешь, стоит надеть на них ярмо, и они станут покорно служить нам? Опаснейшее заблуждение! Нет уж! Если они действительно выше нас, гомо сапиенс, то в равной борьбе неминуемо победят. О честной игре с ними и речи не может быть, иначе нам просто не выжить!

– Другими словами, гомо супериор мы опознаем, как только столкнемся с ними. По определению. Ими окажутся те, кого нам не удастся вовремя выявить и искоренить.

– Ну да, примерно, – согласился Бейнс. – При условии, что гомо супериор существуют. Возможно, на свете и нет никого, кроме, так сказать, гомо пекулиар. Человека особого, усовершенствованного.

– Наверное, неандертальцы тоже считали кроманьонцев попросту усовершенствованной разновидностью. С чуть более развитыми способностями к восприятию абстракций и обработке кремня. Судя по твоему описанию, это существо – не просто слегка улучшенная разновидность.

– Это существо, – неторопливо проговорил Бейнс, – обладает способностью к предвидению. И до сих пор ему удавалось избегать гибели. Выходить из самых разных положений, причем куда лучше нас с тобой. Как по-твоему, долго мы протянули бы в запертом боксе, под обстрелом сверху? Его способность к выживанию, можно сказать, абсолютна. Если ему по силам всякий раз точно…

– Бейнс! – загремел голос из настенных динамиков. – Бейнс, вы нужны в лаборатории! Бросайте к чертям этот бар и скорее наверх!

Он, отодвинув от столика кресло, вскочил на ноги.

– Идем со мной. Возможно, тебе тоже будет интересно взглянуть, что там выдумал Уиздом.

* * *

Солидные, седовласые высшие чиновники СИД, собравшись в плотный кружок, почтительно внимали тощему юнцу в белой рубашке с засученными до локтей рукавами, объяснявшему устройство и назначение затейливого куба из металла и пластика, который занимал всю середину лаборатории. Из стенок куба устрашающе торчали во все стороны жерла энерготрубок, батарея блестящих металлом оружейных стволов, исчезавших в хитросплетении проводов и реле.

– Это, – энергично объяснял юноша, – и станет первым настоящим испытанием. Наша установка ведет стрельбу совершенно случайным образом – по крайней мере, мы постарались придать этому как можно более непредсказуемый характер. Принцип таков: струя сжатого воздуха подбрасывает вверх утяжеленные мячи, а те, падая на дно куба, переключают реле. Они могут лечь как угодно, а установка стреляет согласно их положению. Таким образом, каждый новый расклад мячей порождает новую комбинацию частоты и направления огня. Стволов, как видите, десять, и все они будут задействованы постоянно.

– То есть как они будут стрелять, не знает никто? – уточнила Анита.

– Никто, – подтвердил Уиздом, потирая широкие, пухлые ладони. – Против этой штуковины чтение мыслей ему не поможет.

Лаборанты покатили куб на позицию.

Подойдя к смотровому окну, Анита невольно ахнула.

– Это он?!

– Да, а что? – спросил Бейнс.

Щеки Аниты зарумянились.

– Ну… я полагала, что увижу в боксе очередное страшилище, а он… Боже мой, он просто прекрасен! Будто изваяние из золота. Будто… божество!

Бейнс от души расхохотался.

– Анита, ему всего восемнадцать! Ты для него старовата.

Она приникла к смотровому окну.

– Восемнадцать? Быть этого не может! Погляди на него!

Крис Джонсон сидел на полу, посреди бокса, погруженный в раздумья: голова опущена, руки сложены на груди, ноги поджаты. В резком, слепящем свете потолочных ламп его могучее тело мерцало, искрилось, переливалось, точно окутанное легкой золотой дымкой.

– Красавец, а? – проворчал Уиздом. – Ладно, начинаем! Включайте!

– Вы собираетесь убить его? – возмутилась Анита.

– Попробуем.

– Но он же… – Молодая женщина слегка замялась. – Он же совсем не чудовище. Совсем не таков, как те, прежние, не двухголовая тварь, не насекомое… не один из этих тунисских монстров…

– Возможно, но тогда что же он такое? – спросил Бейнс.

– Не знаю, но просто так взять и убить его… это же ужас!

Куб, щелкнув, ожил, блестящие стволы безмолвно зашевелились. Три из них втянулись внутрь куба, еще несколько выдвинулись наружу, быстро, плавно приняли нужное положение… и в тот же миг открыли огонь.

Шквал выстрелов, с грохотом, с треском выплеснувшийся в бокс из смотрового окна, поражал воображение. Порядок стрельбы – и направление, и угол наклона, и частота – хаотически менялся по нескольку раз в секунду.

Золотой человек вскочил на ноги, молнией заскакал, заметался из стороны в сторону, уворачиваясь от смертоносных пурпурных лучей, бьющих в стены и в пол повсюду вокруг. Вскоре клубы пепла заполнили бокс целиком, и Крис Джонсон, окутанный раскаленной серой пеленой, вовсе исчез из виду.

– Прекратите! – во весь голос закричала Анита. – Прекратите, ради бога! Вы ведь его погубите!

Действительно, бокс превратился в сущее пекло. Выждав немного и убедившись, что золотого создания больше не разглядеть, Уиздом подал знак лаборантам, управлявшимся с кубом. Лаборанты послушно потянулись к кнопкам. Стволы замерли, частью втянулись в куб. Грохот выстрелов стих, а следом за ним смолкли и механизмы куба.

Однако Крис Джонсон остался жив и здоров. Да, закопчен, да, перепачкан оседающим на пол пеплом, но цел и невредим. Ни один луч не задел его даже вскользь. От выстрелов он уклонялся гибко, проворно, легко, словно танцор, пляшущий среди раскаленных, сверкающих пурпуром сабель, и обстрел пережил, нисколько не пострадав.

– Нет, – помрачнев, пробормотал Уиздом. – Выходит, не телепат. Стрельба велась… наобум. Беспорядочно.

Ошеломленные, изрядно напуганные, все трое переглянулись между собой. Анита, бледная как полотно, неудержимо дрожала, голубые глаза ее округлились от ужаса.

– Что же тогда? – прошептала она. – В чем его дар, если так?

– Может, он просто невероятно догадлив? – предположил Уиздом.

– Нет, он не гадает, – возразил Бейнс. – К чему кривить душой перед самими собой? Не гадает, в этом-то все и дело.

– Да, не гадает. Знает, – неохотно кивнув, согласился Уиздом. – О каждом выстреле знал наперед. Интересно, ошибается ли он хоть когда-нибудь? Хоть в чем-нибудь?

– Ну, мы ведь взяли его, – напомнил Бейнс.

На лице Уиздома отразилась странная, загадочная задумчивость.

– Вы докладывали, что он вернулся к вам добровольно… и уже после того, как вы раскинули «сеть», верно?

Бейнс, вздрогнув, вскинул на него взгляд.

– Да, после.

– Значит, он просто не смог просочиться сквозь «сеть», оттого и вернулся, – с кривой улыбкой подытожил Уиздом. – По-видимому, наша «сеть» действительно безупречна. Как ей и полагается.

– Да, отыщись в «сети» хоть одна брешь, он и о ней знал бы заранее, – пробормотал Бейнс. – Знал бы… и ускользнул.

Уиздом подозвал к себе отделение вооруженной охраны.

– Выводите его. Забирайте, и – на усыпление.

– Уиздом! – взвизгнула Анита. – Уиздом, нельзя же так просто…

– Он слишком далеко опережает нас. Соперничать с ним нам не по силам, – ответил Уиздом, хмуро взглянув на нее. – Мы о предстоящих событиях можем только догадываться, а он все знает точно. Для него будущее – открытая книга. Правда, от усыпления это его, надо полагать, не спасет. С этажа, целиком, в один миг, заполняемого ядовитым газом, деваться некуда.

Вздохнув, он в нетерпении махнул охранникам:

– Живее, живее! Забирайте его сию минуту и ведите вниз. Не тратьте время впустую.

– А получится ли? – пробормотал Бейнс себе под нос.

Охранники расположились у одного из люков, ведущих в бокс. Как только техник за пультом управления отодвинул засов, двое из них осторожно, с силовыми плетьми наготове, переступили порог.

Крис, стоявший посреди бокса спиной к крадущимся, даже не обернулся. Даже не дрогнул. За первой парой охранников в бокс, расходясь веером, двинулись остальные, и тут…

Анита пронзительно вскрикнула. Уиздом в ярости выругался. Золотой человек развернулся и прыгнул навстречу вошедшим. С быстротой молнии миновав и три шеренги охранников, и люк, он выскользнул в коридор.

– Стреляйте же! – закричал Бейнс.

Толпившиеся повсюду вокруг охранники открыли огонь. Коридор озарился вспышками выстрелов, но бегущий, уворачиваясь от пурпурных лучей, промчался сквозь толпу и достиг трапа.

– Без толку, – безмятежно прокомментировал Уиздом. – Нам в него не попасть. Но что, если…

С этими словами он коснулся одной кнопки, за ней – другой.

– Что вы… – начал Бейнс.

Однако золотой человек, взбежавший по трапу наверх, уже мчался прямо к нему, на него. Шарахнувшись в сторону, Бейнс не устоял на ногах, и золотой человек пулей пронесся мимо. Бежал Крис Джонсон легко, без напряжения, а от пурпурных лучей, пущенных ему вслед, уворачивался, даже не меняясь в лице.

На миг неподвижное, словно маска, золотое лицо заслонило собой все вокруг, а после бегущий, миновав Бейнса, скрылся в боковом коридоре. Охранники, взволнованно перекрикиваясь, припадая на колено, стреляя, бросились следом за ним. В недрах здания зарокотали, поднимаясь наверх, тяжелые робопушки, люк за люком, дверь за дверью начали закрываться, методично блокируя все пути к бегству.

– Боже правый, – выдохнул Бейнс, поднимаясь с пола, – он хоть на что-нибудь, кроме бега, способен?

– Я отдал приказ изолировать здание, – пояснил Уиздом. – Целиком. До особого распоряжения никому сюда не попасть и никому отсюда не выйти. В здании он, может, и затеряется, но наружу не выберется.

– Если хоть один выход пропущен, он уже знает об этом, – с дрожью в голосе заметила Анита.

– Ну нет, мы не оставим без внимания ни одной щелки. Взяли его один раз, возьмем и в другой.

Въехавший в лабораторию робот-посыльный почтительно подал Уиздому пакет.

– От аналитиков, сэр.

Уиздом трясущимися руками разорвал пакет с пленкой.

– Наконец-то! Сейчас поглядим, как он мыслит, и, возможно, сумеем нащупать его слабое место. Допустим, он знает все наперед, но неуязвимость это ведь вовсе не гарантирует! Предсказывать будущее он может, однако не может его изменить. Если впереди неизбежная гибель, толку от его дара…

Умолкнув на полуслове, Уиздом ненадолго задумался и отдал пленку Бейнсу.

– Спущусь-ка я в бар, – сказал он. Лицо его налилось свинцовой серостью. – Спущусь в бар, выпью чего покрепче. Одно могу сказать: от всей души надеюсь, что это не раса, идущая нам на смену.

– Что аналитики пишут? – с нетерпением спросила Анита, заглядывая Бейнсу через плечо. – Как он мыслит?

– Никак, – буркнул Бейнс, возвращая пленку начальнику. – В буквальном смысле слова, никак. Лобные доли практически отсутствуют. Это не человек: абстракций и символов для него не существует. Это всего лишь животное.

– Животное, – подтвердил Уиздом. – С одной-единственной высокоразвитой способностью. Не высшая ступень в развитии человека. Не человек вообще.

Коридоры штаб-квартиры СИД дрожали от топота множества ног и лязга оружия. В здание, занимая позиции рядом с охраной, вливались все новые и новые отряды Гражданской Полиции. Все коридоры, все помещения поочередно подвергали тщательному осмотру, после чего запирали. Рано или поздно золотой человек, Крис Джонсон, будет обнаружен и загнан в угол.

– Все эти годы, – горько вздохнув, заговорил Бейнс, – мы прожили, опасаясь появления мутантов, намного превосходящих нас интеллектуально. Дэвов, рядом с которыми окажемся… все равно что крупные обезьяны в сравнении с нами. Мы ожидали созданий с громадной черепной коробкой, телепатическим даром, доведенной до совершенства понятийной системой, безграничным воображением при безукоризненной математической логике… Дальнейшего развития человека по прежнему, нашему с вами, пути.

Тем временем Анита, завладев результатами анализа, подсела к столу и принялась внимательно изучать пленку.

– А он живет на одних рефлексах, – странно переменившись в лице, констатировала она и отодвинула пленку в сторону. – На одних рефлексах… будто лев. Золотой лев. Бог в облике льва.

– Вернее сказать, зверь, – язвительно поправил ее Уиздом. – Белокурая бестия!

– Он быстро бегает, – продолжил Бейнс, – и это все. Орудия, строительство… с подобными концепциями он незнаком. Обходится тем, что самому природой отпущено. Дожидается подходящего момента, а там бежит, бежит, что есть духу.

– Это страшнее всех самых худших наших предположений, – подытожил Уиздом. Мрачный как туча, глава североамериканского отделения СИД обмяк, по-стариковски ссутулился, короткие, толстые пальцы его тряслись мелкой дрожью. – Уступить Землю животному! Зверю, только и способному, что бегать да прятаться! Твари, не владеющей языком! – в ярости сплюнув, прорычал он. – Вот почему родные так и не смогли наладить общение с ним! Мы-то ломали головы, что у него за семантическая система, а он… у него таковой попросту нет! Способностей к речи и мышлению – не больше, чем у дворового пса!

– И это значит, – отрывисто, сипло продолжил Бейнс, – что разум себя не оправдал. Мы с вами – последние в своем роде, наподобие динозавров. Мы пронесли разум сквозь тысячелетия… и, видимо, исчерпали его возможности. Достигли той стадии, где столько знаем, так много думаем, что неспособны действовать.

– Люди мыслящие разучились действовать, – задумчиво проговорила Анита. – Мышление как парализующий фактор… а это создание…

– Вот именно. Дар этой твари куда эффективнее нашего. Мы в состоянии запоминать нажитый опыт, держать его в уме, учиться на нем. В лучшем случае строить на памяти о событиях прошлых более или менее близкие к истине прогнозы будущего. Однако полной уверенности в этих прогнозах у нас нет и не будет. Наш удел – вероятности. Серое вместо черного или белого. О будущем мы лишь гадаем.

– В отличие от Криса Джонсона, – вставила Анита.

– Да. Он смотрит вперед и видит, что его ожидает. Обладает способностью к… скажем так, к предосмыслению. К видению будущего, причем, вполне вероятно, даже не воспринимает его как будущее.

– Действительно, – поразмыслив, согласилась Анита. – Скорее всего, для него оно – нечто вроде настоящего. Настоящего намного шире, чем наше. Вдобавок его «настоящее» лежит не позади – впереди, а наше уходит корнями в прошлое. Таким образом, для нас только прошлое несомненно, а для него объективная данность – будущее. Возможно, событий прошлого он не помнит вообще, а если помнит, то не в большей мере, чем любое животное.

– Возможно также, что, развиваясь, эволюционируя, его раса улучшит способности к предосмыслению, – добавил Бейнс. – Десять минут превратятся в полчаса, полчаса – в час, в день, в год… и, наконец, они будут знать наперед всю свою жизнь. Начнут жить в неизменном, незыблемом мире. Без случайностей, без сомнений… без движения! И, разумеется, без каких-либо страхов. Чего бояться, если все вокруг статично, твердо определено раз и навсегда?

– В таком случае они и приход смерти воспримут спокойно, – подтвердила Анита. – Без боязни, без сопротивления: для них ведь это уже произошло.

– Уже произошло, – с лающим, невеселым смешком повторил Бейнс. – С точки зрения Криса, вся наша стрельба по нему… состоялась заранее. Ну да, да: кто сказал, что лучше человека для выживания приспособлен только сверхчеловек? Случись сейчас еще один всемирный потоп, в живых останутся одни рыбы. Начнись новый ледниковый период, переживут его, надо думать, лишь белые медведи. В тот момент, когда мы отпирали люк, он уже видел охранников и точно знал, кто из них где будет стоять и что сделает. Способность отличная, но развитие разума тут ни при чем. Все дело исключительно в чувственном восприятии.

– Но если все выходы, все лазейки перекрыты, он ведь увидит, что ему не удрать, – покачав головой, рассудил Уиздом. – Сдался один раз, сдастся и во второй. Надо же… животное! Никакого понятия о языке, об орудиях, а…

– А с этим новым чувством ему ничего больше и не требуется, – пояснил Бейнс и взглянул на часы. – Однако времени – третий час. Все выходы уже перекрыты?

– Да. Уйти не получится, – подтвердил Уиздом. – Придется остаться здесь на всю ночь… или до тех пор, пока этот ублюдок не будет пойман.

– Я не о себе, я о ней, – сообщил Бейнс, кивнув в сторону Аниты. – Ей завтра к семи утра нужно на службу, в Семантическое Бюро.

Уиздом пожал плечами:

– Она мне не подчинена. Хочет, пускай уезжает.

– Я лучше останусь, – поразмыслив, решила Анита. – Побуду с вами, пока он… пока его не уничтожат. Переночую здесь. Хотя… Уиздом, неужели без этого никак? Если он всего лишь животное, его, наверное, можно просто…

– Отдать в зоопарк?! – в ярости зарычал Уиздом. – Посадить за решетку, по соседству с медведем?! Вот уж дудки! С ним необходимо покончить!

* * *

Долгое время блистающий золотом великан прятался в темноте склада. Вокруг ровными штабелями тянулись во все стороны аккуратно подсчитанные и помеченные ящики и коробки. Поблизости – ни души.

Однако еще пара минут, и ворвавшиеся внутрь люди примутся обыскивать помещение. Золотой человек уже явственно видел их – мрачнолицых, вооруженных трубками силовых плетей, с жаждой убийства в глазах – всюду, в каждом проходе, в каждом углу.

По счастью, эта картина была лишь одной из множества. Одной из многочисленных, отчетливо различимых сцен, прилегающих к той, что окружала его. К каждой из них примыкало новое множество взаимосвязанных картин, постепенно утрачивавших четкость и вовсе терявшихся вдалеке. Чем дальше лежали новые стечения обстоятельств, тем туманнее становились картины – ряд за рядом, ступень за ступенью, однако ближайшую он различал ясно, во всех подробностях, и вооруженных людей мог разглядеть без труда. Очевидно, со склада следовало уйти до их появления.

Спокойно поднявшись на ноги, золотой человек направился к двери. Коридор был пуст. Самого себя за дверьми, среди металлических стен, в безлюдном, гулко грохочущем от дробного топота где-то вдали коридоре, освещенном неяркими лампами, он уже видел, а потому смело распахнул дверь и шагнул за порог.

Напротив моргнула лампочка лифта. Подойдя к нему, золотой человек вошел внутрь. Спустя пять минут в коридор выбежит и ринется в лифт отряд охранников, но к тому времени он выйдет и снова отправит кабину вниз, а пока что, вдавив кнопку в панель, поднимется этажом выше.

В коридоре следующего этажа тоже не оказалось ни души, и Криса Джонсона это нисколько не удивило. Удивляться он попросту не умел. Элемента неожиданности в его жизни не существовало. Положение вещей, пространственные взаимоотношения всего материального в непосредственном будущем он знал как собственные пять пальцев. Неизвестным оставалось лишь то, что уже миновало. Порой он даже в смутной, отвлеченной манере задавался вопросом: куда девается всякая всячина, оставленная позади?

Вскоре он подошел к небольшому чуланчику. Чуланчик только что осмотрели, и раньше чем через полчаса внутрь никто больше не сунется. Полчаса у него имелось наверняка: как раз на этот срок он мог заглянуть вперед, а потом…

А потом он разглядит новую область, участок, лежащий далее. Вся его жизнь – движение, путь в новые, невиданные прежде края. Непрестанно развертывающаяся панорама из множества пейзажей и сцен, застывших картин, расстилающихся впереди. Каждый предмет, каждая деталь расставлены по местам, точно фигуры на бескрайней шахматной доске, а он, Крис Джонсон, – сторонний наблюдатель, видящий ожидающее его впереди так же ясно, как и то, что лежит под ногами. Безмятежно, скрестив руки, он идет себе мимо.

Однако, съежившись в дальнем углу чуланчика, он разглядел впереди, в пределах ближайшего получаса, необычайно разнообразное множество сцен. Ох сколько же всего! Следующие полчаса оказались невероятно сложной мозаикой особых, отдельных одно от другого сочетаний событий. Похоже, его ждет нешуточная опасность, путь через крайне, крайне труднопроходимые области. Вот, например…

Крис Джонсон сосредоточился на одной из сцен в десяти минутах пути, на подобии трехмерного фотоснимка с изображением крупнокалиберной робопушки, держащей под прицелом коридор за дверью чуланчика. Вдоль стен, от двери к двери, осторожно движутся люди с оружием, уже в который раз проверяющие помещение за помещением. Спустя полчаса они доберутся и до чуланчика. Вон заглядывают внутрь, но к тому времени он, ясное дело, отсюда уйдет.

Не обнаружив себя в этой сцене, Крис Джонсон перевел взгляд на следующую. Выход. Двери перекрывает плотная шеренга охранников. Наружу хода нет. А вот и он сам, прячется неподалеку, в дверной нише. За спинами охранников виднеется улица – звезды, огни, темные силуэты прохожих и автомобилей.

На следующей живой картине он шел назад, прочь от выхода. Значит, путь к бегству не там. Еще картина, еще – другие выходы, легион одинаковых золотых фигурок… но сколько он ни исследовал примыкающие области, выхода, оставленного без присмотра, не нашлось нигде. Все до единого перекрыты.

В одной из туманных, подернутых рябью сцен он увидел собственный обгорелый труп, распростертый у ног охраны: так завершилась попытка прорваться нахрапом сквозь плотный строй.

Однако то была лишь одна из множества сцен – далеких, смутных, на грани видимости. Путь, с которого уже не свернешь, в ту сторону не отклонялся, к такому исходу не вел. Золотая фигурка, миниатюрная куколка из этой сцены, имела к нему, Крису Джонсону, разве что самое отдаленное отношение. Да, это тоже он, но… безмерно далекий. Тот, с которым он сам не встретится никогда. Забыв о сцене собственной гибели, Крис Джонсон перевел взгляд к следующей живой картине.

Мириады подобных живых картин, окружавших его со всех сторон, казались искусно разработанным лабиринтом, частой паутиной огромной величины, и Крис внимательно изучал ее в поисках нужной ячейки. Прячась в чуланчике, он словно разглядывал с высоты кукольный домик из бессчетного, бесконечного множества комнат – каждая с собственной обстановкой, с собственным набором неподвижных, замерших в разных позах кукол. Впрочем, во многих и куклы, и обстановка повторялись. Чаще всего в очередной «комнатке» появлялся он сам, а еще те двое, стоявшие на помосте у смотрового окна… и женщина, что была с ними. Эта картина, это же самое сочетание обстоятельств возникало перед глазами снова и снова, однако действие пьесы всякий раз хоть в чем-нибудь, да менялось: те же актеры в тех же декорациях, с тем же реквизитом разыгрывали новые и новые варианты развития событий.

К тому времени, как из чуланчика настала пора уходить, Крис Джонсон осмотрел все «комнатки», прилегающие к той, которую занимал, тщательно изучив и оценив содержимое каждой.

Распахнув дверь, он безмятежно шагнул в коридор. Теперь он точно знал, куда идти и что делать. Прячась в душном, тесном чуланчике, он хладнокровно, внимательно изучил каждую из собственных миниатюр, отыскал отчетливо обрисованное сочетание обстоятельств, выводящее на верный путь, и уверенно двинулся к одной из «комнаток» кукольного дома, к той самой, единственной среди бессчетного множества, сцене.

* * *

Выскользнув из станиолевого платья, Анита повесила его в шкаф, расстегнула и стряхнула с ног туфельки, задвинула их под кровать, потянулась к застежке бюстгальтера, и тут…

Дверь в комнату отворилась. В испуге Анита ахнула, но статный золотой великан, беззвучно затворив и заперев за собою дверь, как ни в чем не бывало направился к ней.

Анита схватила с туалетного столика трубку силовой плети. Руки ее затряслись, по телу волной пробежала дрожь.

– Чего тебе? – прорычала она, судорожно стиснув в ладони оружие. – Не подходи! Пристрелю!

Золотой великан, скрестив руки на груди, молча взирал на нее. Так близко она Криса Джонсона еще не видела. Огромное, правильное лицо, исполненный достоинства безмятежный взгляд… широкие плечи… золотистая грива волос… легкий золотистый пушок, словно ореол вокруг тела…

– Чего тебе? – с дрожью в голосе спросила Анита. Сердце в ее груди билось с бешеной частотой. – Что тебе нужно?

Да, пристрелить его не составило бы труда, однако рукоять силовой плети дрогнула, качнулась вниз. Крис Джонсон стоял перед ней без страха, ничуть не боялся смерти. Почему? Может, просто не понимает, что у нее в руках? Даже не подозревает, чем для него обернется выстрел из небольшой металлической трубки?

– Ну да, разумеется, – сдавленно прошептала она. – Ты ведь видишь все наперед. Знаешь, что мне не хочется тебя убивать, иначе не пришел бы сюда.

Щеки Аниты порозовели от страха с изрядной примесью смущения. Крис Джонсон точно знал, что она намерена делать дальше, видел ее насквозь столь же ясно, как сама Анита видела стены комнаты, и откидную кровать с аккуратно свернутым покрывалом в изножье, и станиолевое платье в шкафу, и сумочку со всевозможными мелочами на туалетном столике.

Подавшись назад, Анита бросила силовую плеть на столик.

– Что ж, ладно. Допустим, убивать тебя я не стану. С чего бы?

Порывшись в сумочке, она отыскала сигареты и закурила. Руки ее дрожали, кровь бешено стучала в висках. Страшно ей было – словами не передать, но в то же время близость золотого гиганта завораживала, очаровывала…

– Похоже, ты рассчитываешь отсидеться здесь? Не поможет. Спальню обыскивали уже дважды, и вскоре снова вернутся с обыском.

А понимает ли он сказанное? На лице Криса Джонсона не отразилось ничего, кроме непоколебимой уверенности в себе. Господи, ну и огромен! И на восемнадцатилетнего мальчишку, почти ребенка, ничуть не похож. Выглядит словно громадный золотой бог, сошедший на землю…

Однако Анита тут же безжалостно вытряхнула непрошеные мысли из головы. Никакой он не бог. Перед ней зверь. Белокурая бестия, явившаяся на смену людям, чтобы вытеснить человека с земли.

Охваченная яростью, Анита снова схватила со столика силовую плеть.

– Убирайся прочь! Ты всего лишь животное! Огромный неразумный зверь! Ты меня даже не понимаешь, тварь бессловесная! Ты… не человек!

Крис Джонсон безмолвствовал. Казалось, он чего-то ждет, но чего? Во взгляде – ни страха, ни нетерпения, хотя коридор за порогом дрожит от частого топота ног, от лязга металла о металл, от рокота лучевых робопушек, катящихся следом за ищущими, от криков и гулкого громыхания бронедверей, наглухо перекрывающих входы в осмотренные помещения.

– Скоро тебя поймают, – сказала Анита, с неожиданной яростью растерев сигарету о донышко пепельницы. – Бежать некуда. Тебя ищут повсюду. С минуты на минуту явятся и в наше крыло. Проклятье, да от меня-то ты чего ждешь?!

Крис шагнул к ней. Анита, съежившись, подалась назад. Сильные руки крепко стиснули ее ладони, и Анита, задохнувшись от внезапного ужаса, в отчаянии рванулась прочь.

– Пусти!

Высвободив руки, она отскочила в угол, однако Крис Джонсон даже не изменился в лице. По-прежнему спокойно, неторопливо, ни дать ни взять – божество, снизошедшее до смертной, он снова шагнул к ней.

– Убирайся вон!

С этими словами Анита потянулась за трубкой силовой плети, но та, выскользнув из пальцев, откатилась в сторону.

Крис Джонсон, нагнувшись, поднял оружие и протянул ей на раскрытой ладони.

– Боже правый, – с дрожью в голосе прошептала Анита.

Дрожащей рукой стиснув трубку, она в неуверенности замерла, вздохнула и снова положила оружие на туалетный столик.

Казалось, силуэт золотого великана светится, слегка мерцает в полумраке спальни, на фоне темной стены. Бог… нет, нет, вовсе не бог. Животное. Огромный бездушный зверь золотистой масти… Растерявшись, Анита уже не знала, что и подумать. Кто же он – божество или зверь? А может, и то и другое? Сбитая с толку противоречивыми чувствами, она покачала головой. Час был поздний, почти четыре утра. От усталости мысли путались, глаза словно запорошило песком.

Крис легко, точно перышко, подхватил ее на руки, бережно, нежно прижал к груди… и поцеловал, да так, что у Аниты перехватило дух. Пронизанный золотистым сиянием мрак окутал ее с головы до ног, закружил, закружил в пустоте, унося прочь любые мысли и чувства. Поглощенная им, Анита словно бы растворилась в потоке силы, нараставшей с каждой секундой, пока ее рокот, ударив в уши, не заглушил, не затмил все вокруг без остатка.

* * *

Вздрогнув, Анита открыла глаза, села и машинально поправила волосы. Крис, отошедший к шкафу, искал что-то внутри.

Наконец, повернувшись к Аните, он бросил рядом с ней, на кровать, увесистый плащ из станиолевой ткани. Ее собственный плащ.

Анита в недоумении подняла взгляд.

– Что это значит?

Крис Джонсон шагнул к кровати и в ожидании замер над ней.

Анита неуверенно подняла плащ. Сердце ее вновь сжалось от страха, по спине волной пробежал озноб.

– Ты хочешь, чтоб я тебя отсюда вывела, – вполголоса проговорила она. – Провела сквозь кордоны охраны и Гражданской Полиции…

Крис не издал ни звука.

Анита с трудом поднялась на ноги.

– Тебя же пристрелят на месте, как быстро ни беги. Боже правый, неужели ты, кроме бега, ни на что не способен? Почему бы не поискать лучший способ? Может, Уиздом ко мне прислушается. В конце концов, я – государственный служащий класса А, чиновник в ранге директора, и могу обратиться непосредственно в Высший Директорат. Думаю, мне вполне по силам удержать их, добиться отсрочки эвтаназии до особого распоряжения, а шансов прорваться сквозь оцепление – один из миллиарда…

Но тут она осеклась.

– Да, ты ведь на случай не полагаешься, – задумчиво проговорила она, не сводя пристального взгляда с лица Криса. – Не рискуешь. Все знаешь наверняка. Видишь весь расклад наперед. Пожалуй, тебя не обыграть даже в нечистой игре…

Поразмыслив минуту-другую, Анита решительно подхватила плащ, накинула его на голые плечи, затянула тяжелый пояс, нагнувшись, извлекла из-под кровати туфельки, сдернула с туалетного столика сумочку и поспешила к двери. Щеки ее раскраснелись, дыхание участилось вдвое.

– Идем, – сказала она. – Скорее. Пока все выходы не перекрыли и нам есть из чего выбирать. Моя машина снаружи, на стоянке сбоку от здания. Едем ко мне. Через час будем на месте. Еще у меня имеется зимний домик в Аргентине. Если дойдет до самого худшего, улетим туда. Больших городов рядом нет, вокруг болота да джунгли, только воздухом и доберешься.

С этими словами Анита взялась за дверную ручку, но Крис, шагнув к ней, остановил ее, мягко, терпеливо отодвинул в сторонку и приник к двери сам.

Долгое время он напряженно чего-то ждал, и вдруг, повернув ручку, смело шагнул в коридор.

Коридор оказался пуст. Оглядевшись, Анита заметила только спину последнего из охранников, скрывшихся за поворотом. Выйди они из комнаты секундой раньше, и…

Крис твердым шагом двинулся вдоль коридора. Анита со всех ног побежала за ним. Ему быстрота ходьбы не доставляла никаких неудобств, однако ей пришлось постараться, чтобы не отстать. Казалось, он точно знает, куда идти. Направо, в боковой коридор, сквозь служебный вход… и путь вывел их к грузовому лифту. Тронувшись наверх, кабина внезапно остановилась. Крис снова замер в напряженном ожидании, а пару минут спустя раздвинул створки дверей и вышел из лифта. Анита, не на шутку встревоженная, последовала за ним. Урчание двигателей робопушек, топот и крики с каждым шагом становились все громче и громче.

Вскоре они приблизились к выходу. Впереди показалась двойная шеренга охранников, плотная стена из двадцати человек с крупнокалиберной робопушкой посередине. Серьезные, с каменными, суровыми лицами, охранники крепко сжимали оружие, смотрели в оба, держались настороже. Командовал ими офицер Гражданской Полиции.

– Дальше нам не пройти, – выдохнула Анита, подавшись назад. – Не пройти и десятка футов. Они…

Но Крис, ухватив ее за плечо, безмятежно двинулся дальше. Охваченная диким ужасом, Анита уперлась, рванулась что было сил, но пальцы Криса оказались тверды как сталь. Вырваться не удавалось, а громадное золотое создание спокойно, неумолимо увлекало ее за собой, к двойной шеренге охранников.

– Вот он!

Стволы лучеметов поднялись кверху. Охранники встрепенулись. Дуло робопушки плавно качнулось, разворачиваясь в сторону цели.

– Огонь!

Парализованная страхом, Анита бессильно обмякла, повисла на могучей руке Криса, по-прежнему непреклонно увлекавшего ее вперед. Шеренги охранников, ощетинившиеся оружием, приближались с каждой секундой. С трудом одолевавшая ужас Анита споткнулась, едва не рухнула на пол, но Крис без малейших усилий удержал ее на ногах. Анита впилась в его руку ногтями, забрыкалась, забилась в безуспешных попытках вырваться, но все напрасно.

– Не стрелять! – в отчаянии завопила она.

– Кто это?

Стволы лучеметов неуверенно дрогнули. Охранники сдвинулись в стороны, стараясь взять на прицел Криса, не зацепив ее.

– Кого это он приволок?

И тут один из охранников разглядел шеврон на ее рукаве. Красный с черным. Директорский уровень. Знак принадлежности к чиновникам высшего ранга.

– Класс А!

Пораженные до глубины души охранники замерли.

– В сторону, мисс, в сторону!

Анита кое-как справилась с голосом.

– Не стрелять. Он… под моим надзором, понимаете? Я забираю его с собой.

Стена охраны неуверенно подалась назад.

– Выход из здания запрещен. Директор Уиздом отдал приказ…

– Я Уиздому не подчинена, – отрезала Анита, с великим трудом придав голосу надлежащую жесткость. – С дороги! Он поступает в распоряжение Семантического Бюро.

На некоторое время все замерли, не зная, как быть. Затем один из охранников медленно, неуверенно отступил в сторону.

Крис тут же сорвался с места. Бросив Аниту, он молнией промчался мимо сбитой с толку охраны, сквозь брешь в строю, миновал двери и устремился на улицу. Коридор озарился вспышками выстрелов. Отчаянно паля вслед бегущему, охранники толпой, с криками хлынули наружу. Анита, всеми забытая, осталась одна. Вооруженная охрана и робопушка исчезли в предрассветных сумерках. За дверью завыли сирены, взревели, пробуждаясь к жизни, моторы патрульных машин.

Не в силах отдышаться, ошеломленная, растерянная, Анита устало прислонилась к стене.

Сбежал. Бросил ее и сбежал… Боже правый, что она натворила? Недоумевающе покачав головой, Анита уткнулась лицом в ладони. Гипноз, не иначе. Что еще могло лишить ее воли, здравого смысла, разума, в конце концов?! Это животное, этот громадный золотой зверь обвел ее вокруг пальца. Воспользовался ее слабостью и удрал. Скрылся в ночи.

Крепко сжатые пальцы обожгли слезы – слезы стыда и обиды, но, сколько Анита ни утирала глаза, все напрасно: перестать плакать не удавалось никак.

* * *

– Ушел, – констатировал Бейнс. – Ушел, и теперь нам его не поймать. Возможно, он уже где-нибудь в миллионе миль отсюда.

Анита съежилась в уголке, отвернувшись к стене, жалкая, сломленная, вне себя от горя.

Уиздом без остановки расхаживал из стороны в сторону.

– Но куда ему деться? Где спрятаться? Его ведь никто, никто не приютит! Законы касательно дэвов прекрасно известны каждому!

– Не забывайте, он бо2льшую часть жизни прожил в лесу. Охотой прокормится – ему не привыкать. Родные долгие годы гадали, куда он то и дело исчезает, зачем, а он просто добывал дичь да спал под деревьями. А что до приюта… – Беспощадно, саркастически рассмеявшись, Бейнс ткнул большим пальцем за спину, в сторону Аниты. – Что до приюта, первая же встреченная им женщина будет счастлива приютить его у себя. Живой пример – вон, перед нами.

– Итак, золотой окрас, грива, богоподобный вид – все это неспроста. Не просто для красоты, – зло скривив пухлые губы, прорычал Уиздом. – Дар у него не один, целых два. Первый абсолютно новый, последнее слово в развитии способов выживания, а второй стар, как сам мир! – Остановившись, он полоснул взглядом девушку, сгорбившуюся в углу. – Брачный наряд! Пышные павлиньи хвосты, петушиные гребни, лебединые шеи, разноцветные оперения птиц. Блестящая чешуя рыб, лоснящийся звериный мех, роскошные гривы… Зверь ведь не обязательно грязен и отвратителен, так сказать твареобразен. К примеру, львы, тигры, любые большие кошки – что-что, а отвратительными их уж точно не назовешь.

– Таким образом, беспокоиться ему не о чем, – подытожил Бейнс. – Пока на свете существуют женщины, без заботы он не останется. И благодаря способности заглядывать вперед, в будущее, уже знает, что перед его чарами не устоит ни одна.

– Ничего, не уйдет, – проворчал Уиздом. – С моей подачи правительством объявлено чрезвычайное положение, так что его уже ищут. Ищут все, и Военная Полиция, и Гражданская. Целые армии лучших специалистов планеты, новейшие машины и снаряжение… словом, рано или поздно мы непременно найдем его и ликвидируем.

– К тому времени его ликвидация потеряет всякий смысл, – заметил Бейнс, с язвительной миной потрепав по плечу Аниту. – Не грусти, сердце мое, в одиночестве тебе оставаться недолго. Ты ведь не станешь единственной. Ты станешь всего лишь первой из длинной-длинной череды…

– Спасибо. Утешил, – проскрежетала она.

– Древнейший способ выживания, продолжения рода, в сочетании с новым, прежде невиданным… а на выходе – животное, безукоризненно приспособленное к окружающей среде. Каким образом, черт побери, его остановить? Допустим, тебя-то мы через стерилизационную ванну прогоним без проблем, но всех их – всех женщин, подвернувшихся ему по пути – не переловим, это уж точно, а если проморгать хоть одну, нам крышка.

– Придется постараться, – вздохнул Уиздом. В его усталых, покрасневших глазах затеплились искорки надежды. – Выловить, сколько сумеем, пока не дали потомства. А может, свойственные ему качества вообще рецессивны? Может, наши над ними возобладают, сведут их на нет?

– Я бы не поставил на это и ломаного гроша, – с кривой, невеселой улыбкой откликнулся Бейнс. – По-моему, я уже знаю… точнее сказать, догадываюсь, какой из двух видов в итоге окажется доминантным. Не мы. Поверьте, не мы.

Колесо мироздания

– Секты, – задумчиво проговорил бард Чай, вглядываясь в ленту донесения, со скрежетом извергаемую приемником.

Проржавевший, давно не видевший смазки приемник пронзительно взвизгнул и пустил вверх струйку едкого дыма. Увидев, как угрожающе, докрасна, раскалился его изъязвленный коррозией кожух, Чай поспешил отключить аппарат, дочитал донесение и отшвырнул ленту в груду мусора, наглухо закупорившего пасть утилизатора.

– Что там такое с сектами? – негромко осведомился бард Сун-у, не без труда отвлекшись от тягостных дум и изобразив на круглом оливково-желтом лице заинтересованную улыбку. – Что вы сказали?..

– Деструктивные культы – угроза стабильности всякого общества, и наше – не исключение, – заговорил Чай, чинно сложив домиком изящные ладони. – Известные нижние страты недовольны по определению. Сердца их пылают ревностью, завистью к тем, кого Колесо вознесло выше них, а потому они, одержимые жаждой бунта, втайне сбиваются в банды, собираются во тьме ночной, злокозненно извращают общепринятые нормы, наслаждаются, глумясь над основополагающими нравами и обычаями.

– Ага, – согласился Сун-у. – То есть, – поспешно поправился он, – просто диву даешься, как только людям приходит в голову предаваться столь изуверским, отвратительным ритуалам!

Замявшись, он в нетерпении поднялся на ноги.

– Если позволите, я должен идти.

– Не спеши! – рявкнул Чай. – Знаком ли ты с окрестностями Детройта?

– Да, – не на шутку встревожившись, кивнул Сун-у, – однако весьма поверхностно.

Решение Чай принял незамедлительно, по обыкновению энергично.

– Отправляйся туда. Составь подробный письменный отчет о положении дел. Если данная группа опасна, Длани Благочиния следует о том знать. Составляют ее сквернейшие из отбросов общества. Каста техно, – сморщив нос, пояснил он. – Европейцы. Здоровенные волосатые твари. По возвращении жалуем тебе шестимесячную поездку в Испанию, на отдых, покопаться в руинах заброшенных городов.

– Европейцы?! – позеленев, воскликнул Сун-у. – Прошу вас… в последнее время мне нездоровится… нельзя ли поручить это дело кому-то еще?

Чай приподнял бровь.

– Возможно, ты придерживаешься теории Сломанного Пера? Сломанное Перо… да, потрясающе даровитый языковед, я сам получил от него кое-какие наставления. Он, как тебе, безусловно, известно, утверждает, будто европейскую расу следует считать потомками неандертальцев. Будто их невероятная величина, густота волосяного покрова и общее звероподобие свидетельствуют о врожденной неспособности осмыслить что-либо сложнее чисто звериной, горизонтальной структуры общества, и потому прозелитизм в их отношении – пустая трата времени и сил.

Замолчав, он пригвоздил молодого человека к месту строгим, неумолимым взглядом.

– Не имей я необычайной веры в твою самоотверженность, и не подумал бы поручать это дело тебе.

Сун-у с тоской повертел между пальцами бусину четок.

– Хвала Эльрону, – пробормотал он, – вы не по заслугам добры ко мне.

Шмыгнув в лифт, Сун-у под жуткий скрежет то и дело заедающих механизмов поднялся на верхний этаж здания Вышних Покоев и поспешил вдоль коридора, освещенного немногочисленными тускло-желтыми лампами. Спустя пару минут он подошел к дверям канцелярии Чтецов и небрежно махнул внутренним пропуском перед зрительными линзами робостража.

– Бард Фэй-пан на месте? – осведомился он.

– Воистину, – подтвердил робостраж, отодвинувшись в сторону.

Переступив порог канцелярии, Сун-у миновал лабиринт рыжих от ржавчины, вышедших из строя машин и вошел в крыло с теми, что еще действовали. Шурин, сгорбившись над какими-то графиками за рабочим столом, усердно копировал их от руки.

– Да пребудет с тобой Чистота, – вполголоса приветствовал его Сун-у.

Фэй-пан в раздражении сдвинул брови.

– Я ведь сказал, не ходи ко мне больше. Прознает Длань Благочиния, что я пускаю тебя за анализатор ради каких-то частных делишек, меня же на дыбу вздернут!

– Тише, – пробормотал Сун-у, стиснув плечо родственника, и жалобно, умоляюще приподнял соболиные брови. – Больше я к тебе с этим не обращусь, ты же знаешь. Я уезжаю, надолго, а там… взглянуть бы еще разок, напоследок, а? В скором времени Колесо завершит мой круг, так что больше нам с тобой не увидеться, и…

Жалобная гримаса на его оливково-смуглом лице сменилась коварным, хитрым прищуром.

– Ты ведь не захочешь взять на душу подобный грех? Мой час близок, искупить его времени уже не хватит.

– Ладно, ладно, – буркнул Фэй-пан, – только, Эльрона ради, живей!

Сун-у, поспешив к главному анализатору, уселся в расшатанную, обветшавшую клеть, щелкнул тумблерами, приник к смотровым окулярам, вставил в прорезь удостоверение личности и привел в движение стрелку пространственно-временного указателя. Древний механизм, заскрежетав, закашляв, нехотя ожил и принялся отслеживать его личный путь – путь, уготованный ему будущим.

Пальцы Сун-у тряслись, все тело дрожало, с загривка за ворот градом катился пот. Вот он, он сам, собственной персоной, только в миниатюре, бежит, бежит… Бедняга Сун-у! Кроха, малютка, спешащий по делу всего-то восемь месяцев спустя… Измученный, загнанный в угол, он исполнит свой долг, а после, в следующем временном континууме, падет. Обретет смерть.

Оторвавшись от окуляров, Сун-у перевел дух. Наконец биение сердца несколько успокоилось. Узреть собственную гибель – это еще ничего. Это не самое страшное. Из колеи выбивало другое – то, что случилось после.

Сун-у зашевелил губами, беззвучно шепча молитву. Достаточно ли он постился? Во время четырехдневного очищения и самобичевания он неизменно выбирал бич с металлическими кончиками, самый тяжелый – тяжелее некуда. Все имевшиеся деньги раздал, безжалостно разбил прекрасную вазу, фамильную драгоценность, перешедшую к нему от покойной матери, валялся в грязи и отбросах посреди города, на виду у многих сотен людей… Разумеется, всего этого более чем достаточно. Эх, времени, времени бы побольше!

Набравшись храбрости, Сун-у выпрямился и снова приник к окулярам. Руки дрожали, тряслись от ужаса сильнее прежнего. Что, если участь его не изменилась? Что, если все его смирение духа и умерщвление плоти не помогло? Повернув рукояти, он повел стрелку указателя еще дальше, вдоль собственного пути после смерти…

…и, взвизгнув, отпрянул назад.

Будущее оказалось тем же, в точности тем же самым. Никаких перемен. Должно быть, грех его слишком тяжек, и в столь короткое время его не смыть. Должно быть, на это требуются долгие годы… годы – а их-то у него и нет!

Выключив анализатор, Сун-у поплелся назад, к шурину.

– Спасибо, – с дрожью в голосе выдохнул он.

На бронзово-смуглом, сумрачном лице Фэй-пана в кои-то веки отразилось нечто вроде сочувствия.

– Скверные новости? Неудачное воплощение на следующем обороте?

– Неудачное… это еще мягко сказано.

Вся жалость Фэй-пана к родственнику моментально сменилась праведным возмущением.

– Кого же винить в этом, кроме себя? – сурово спросил он. – Сам знаешь, следующее воплощение зависит от поведения в нынешнем. Если в будущем тебе уготована жизнь низшего животного, значит, надо оценить трезвым взглядом собственные поступки и искупить прегрешения. Закон мироздания, правящий нашей жизнью, непредвзят. Объективен. Такова подлинная, высшая справедливость – причина и следствие. Кому в делах уподобишься, тем после смерти и станешь – винить тут некого и сетовать не на кого. Самому нужно вовремя все понять и раскаяться.

Завершив тираду, шурин умолк было, однако его любопытство взяло верх над благочестием.

– Кто у тебя там? Белка? Змея?

– Не твое дело, – буркнул Сун-у, в унынии двинувшись к выходу.

– Ладно, сам погляжу.

– Сколько угодно.

Мрачный как туча, Сун-у поспешил в коридор, ведущий к лифту. Безвыходность положения ошеломляла. Участь его нисколько не изменилась. Все осталось по-прежнему.

Через восемь месяцев ему предстоит умереть, сраженному одним из многочисленных моровых поветрий, выметающих дочиста населенные части мира. Сначала начнется жар, затем тело покроется багровыми пятнами, а после – забытье, горячечный бред, рвота, выворачивающая нутро наизнанку… Плоть его истощится, глаза закатятся под лоб, и после долгой череды непрерывных страданий Сун-у умрет. Брошенный в груду из сотен других мертвых тел – умерших хватило бы, чтоб заселить десятки улиц – труп Сун-у вместе с прочими подберет с мостовой робоуборщик – им-то, по счастью, моровые поветрия не страшны, и, наконец, его бренные останки сгорят в печи общинного мусоросжигателя на окраине города.

Тем временем неугасимая искра бессмертной души Сун-у, покинув его нынешнее пространственно-временное воплощение, поспешит вселиться в следующее, однако не вознесется, а канет вниз. Ее падение Сун-у видел сквозь окуляры анализатора множество раз, и каждый раз перед ним представала ужасающая, запредельно жуткая картина: его душа, будто камень, летит в бездну, в клоаку нижайшего из континуумов у самого подножия лестницы…

Да, он согрешил. Совершил тяжкий грех. В юные годы Сун-у угораздило спутаться с кареглазой девчонкой, щеголявшей длинными волнистыми локонами, сверкающим водопадом ниспадавшими на плечи и спину. Зовущие алые губы, полные груди, покачивающиеся, недвусмысленно манящие к себе бедра… Девчонка та была женой одного его друга из касты воинов, но Сун-у, уверенный, что времени на искупление вероломства у него в избытке, взял ее в любовницы.

Однако судьба распорядилась по-своему: для него Колесо вскоре завершит очередной оборот. Моровое поветрие оборвет его жизнь, не оставив времени на умерщвление плоти, молитвы и свершение благих дел. Теперь он обречен на падение, прямиком в зловонные хляби одной из планет, вращающихся вокруг заштатного красного солнца, в древнее средоточие грязи, гнили и ила – в мир первобытных джунглей низшего разбора.

В этом мире он станет мухой. Огромной синебрюхой мухой с прозрачными крылышками, одной из множества назойливых пожирательниц падали, басовито жужжащих, кишащих, жиреющих на полусгнивших трупах гигантских ящеров, поверженных в схватке с противниками.

Из этих болот, с этой нашпигованной паразитами планеты, одной из десятка планет радиоактивной, какой только дрянью не зараженной звездной системы, ему предстоит заново, шаг за шагом, подниматься наверх по бесчисленным ступеням лестницы мироздания, снова проделать однажды пройденный путь. Подъем в такую высь, к воплощению в человеческое существо с планеты Земля в системе яркого желтого Солнца, занял эоны, эпохи – и теперь его, хочешь не хочешь, придется начинать сначала.

* * *

– Ну, Эльрон тебе в помощь, – с лучезарной улыбкой пожелал ему Чай после того, как изъеденный ржавчиной разведывательный корабль, проверенный бригадой роботов, был признан пригодным для непродолжительного перелета.

Неохотно поднявшись в кабину, Сун-у подсел к бренным останкам пульта управления, безучастно помахал начальнику на прощание, захлопнул люк и вручную запер его на задвижку.

Едва корабль кое-как, со скрипом, скрежетом, поднялся в предвечернее небо, он нехотя принялся изучать донесения и хроники, полученные от Чая.

Сектой пресловутые «трудники» оказались немногочисленной – всего-то две-три сотни человек, сплошь выходцы из презреннейшей касты, из техно, с самого дна общества. Наивысшее положение в обществе, разумеется, занимали барды – наставники, учителя, люди праведной жизни, неуклонно ведущие род человеческий к Чистоте. За бардами следовали поэты, превращавшие в саги величайшие из преданий, предания об Эльроне Ху, жившем, согласно все тем же преданиям, в страшнейшие из времен – во Времена Безумия. За поэтами шли художники, далее – музыканты, затем – рабочие, надзирающие за бригадами роботов, и так далее – предприниматели, воины, хлеборобы… и, наконец, в самом низу – они. Техно.

Бо2льшую часть техно составляли европейцы – громадные, бледнокожие, невероятно волосатые, напоминавшие обезьян. Их сходство с крупными обезьянами просто поражало воображение. Быть может, Сломанное Перо абсолютно прав? Возможно, в их жилах действительно течет кровь неандертальцев, и привести их к Чистоте – задача невыполнимая? Сам-то Сун-у всю жизнь полагал себя антирасистом, а к считающим европейцев особым, отдельным, видом испытывал стойкую неприязнь, не говоря уж об экстремистах крайнего толка, полагавших, будто смешение крови с европейцами нанесет роду человеческому непоправимый ущерб.

Впрочем, вопрос этот в любом случае являл собой проблему чисто академическую: ни одна достойная, уважающая себя представительница высших каст – из индейцев, монголов или же банту – евра и близко к себе не подпустит.

Далеко внизу, под дном корабля, тянулись вдаль унылые, жуткие пустоши. Кое-где до сих пор виднелись громадные грязно-рыжие пятна и спекшийся в корку шлак, однако к этому времени бо2льшая часть развалин, занесенная почвой, густо заросла сорными травами. Там и тут люди при помощи роботов возделывали землю, среди зеленых полей темнели бесчисленные бурые кружки поселений, изредка перемежавшиеся руинами древних городов – зияющими язвами наподобие исполинских разинутых ртов, немо взывающих к небу. Пожалуй, теперь ртам этим не сомкнуться вовек…

Спустя недолгое время впереди показались окрестности Детройта, названного, по всему судя, в честь некоего ныне забытого духовного вождя. Здесь вновь начинались россыпи поселений, слева блеснула свинцом гладь какого-то водоема – видимо, озера, а дальше… Что дальше, только одному Эльрону и известно. Так далеко не забирался еще никто: жили там лишь дикие звери да жуткие уроды, порожденные радиационным загрязнением, давним проклятьем северных областей.

Сун-у направил корабль вниз. Справа простиралось открытое поле, а в поле трудился крестьянский робот, взрыхляя землю приваренным к поясу стальным крюком, снятым с какой-то пришедшей в негодность машины. Остановившись, робот в изумлении поднял взгляд к небу. Неумело посаженный Сун-у корабль звучно проехался по земле брюхом и замер, наткнувшись на бугорок.

– Да пребудет с тобой Чистота, – почтительно проскрежетал робот, увидев Сун-у, выбравшегося из кабины.

Сун-у запихнул ворох донесений и прочих бумаг в портфель, с лязгом защелкнул замок люка и поспешил к развалинам города. Робот невозмутимо поволок ржавый крюк дальше, бороздя его острием жесткую землю. Из-за усилий его рябое от ржавчины тело согнулось вдвое, однако робот мерно шагал вперед, трудился безмолвно, на судьбу не роптал.

* * *

– Далеко ли путь держишь, бард? – пропищал встречный мальчуган, увидев Сун-у, устало бредущего через груды обломков и шлака.

Крохотный чернолицый банту в потрепанной красной одежке из множества лоскутов побежал рядом с Сун-у, словно игривый щенок, вприпрыжку, приплясывая, сверкая белозубой улыбкой.

Тот немедленно насторожился: чему-чему, а элементарной хитрости и осторожности интрижка с темноволосой девицей его научила.

– Видишь ли, в корабле моем что-то сломалось, – рассудив, что подобное наверняка случается сплошь и рядом, а значит, и лишнего внимания не привлечет, отвечал он, – а больше у нас на летном поле исправных кораблей нет. Этот последний.

Мальчишка захохотал, запрыгал на месте, разбрасывая из-под ног клочья растущих вдоль тропы сорняков.

– Так я знаю, кто мог бы его починить! – беззаботно, нисколько не опасаясь откровенничать с незнакомцем, завопил он.

Сердце Сун-у забилось вдвое быстрее прежнего.

– Вот как? – с деланым равнодушием пробормотал он. – В этих краях обитают те, кто упражняется в сомнительном искусстве… починки вышедших из строя вещей?

Мальчишка важно кивнул.

– Техно? – оживился Сун-у. – И много ли таких здесь, возле этих древних руин?

Из-за куч обломков и шлака один за другим повыскакивали чертенятами еще несколько чернокожих мальчишек и две-три маленькие кареглазые девочки-банту.

– Что там стряслось с твоим кораблем? – заорал один. – Не заводится?

Вся компания с воплями забегала, заметалась вокруг неспешно идущего путника. Необычайно буйные, очевидно понятия не имеющие о дисциплине, детишки принялись ходить колесом, затевать потасовки, кувыркаться, гоняться друг за дружкой, как полоумные.

– Многие ли из вас, – в возмущении осведомился Сун-у, – восприняли первое наставление?

Детишки настороженно умолкли, пристыженно переглянулись, но ни один не ответил ни слова.

– Эльрон милосердный! – ужаснулся Сун-у. – Выходит, все вы до сих пор живете в невежестве?

Детишки виновато потупились.

– Как же вы собираетесь достичь гармонии с волей мироздания? Как думаете постичь божественный замысел? Нет, это уж слишком!

Поразмыслив, он указал пухлым пальцем на одного из мальчишек:

– Вот ты! Готовишься ли ты ежеденно и еженощно к будущей жизни? Стремишься ли к самоочищению, ни на минуту не забывая о Чистоте? Отказываешь ли себе в мясе, в любовных играх, в забавах, в денежной выгоде, в образовании и досуге?

Увы, ответ был очевиден: их безудержный смех и игры как нельзя лучше свидетельствовали, что все они до сих пор далеки от гармонии и Чистоты… а ведь Чистота – единственный путь к постижению предвечного замысла, сути Колеса мироздания, на коем без остановки кружится все живое!

– Бабочки! Мотыльки! – гневно фыркнул Сун-у. – Чем вы лучше зверей лесных и птиц полевых, живущих, не думая о завтрашнем дне? Резвитесь, играете ради сиюминутной забавы, полагая, будто нынешний день никогда не сменится днем грядущим! Подобно насекомым…

Однако упоминание о насекомых тут же воскресило в памяти образ жирной синебрюхой мухи с прозрачными крылышками, копающейся в полусгнившем трупе огромного ящера, и желудок Сун-у едва не вывернулся наизнанку. Кое-как совладав с тошнотой, он решительно зашагал дальше, в сторону ряда хижин, показавшихся впереди.

Повсюду вокруг, в полях, трудились хлеборобы. Тонкий слой почвы поверх корки шлака, редкие, чахлые стебли пшеницы тоскливо качаются на ветру… Земли хуже этой Сун-у еще не видел: здесь металл, доходивший почти до поверхности, чувствовался под ногами. Работавшие – мужчины, женщины – согнувшись вдвое, поливали хилые посевы из жестяных банок, древних металлических сосудов, откопанных среди руин. Следом за ними катила грубой работы повозка, запряженная волом.

Женщины у края соседнего поля вручную, по одному, выпалывали сорняки. Жертвы кривоголовок, червей-паразитов, кишащих в почве, все они двигались медленно, неуверенно… ну да, еще бы: походи-ка всю жизнь босиком! Детишки эту заразу еще не подцепили, но вскоре та же судьба постигнет и их.

Подняв взгляд к небу, Сун-у возблагодарил Эльрона. Каких же страданий исполнена жизнь в этих местах! Суровейшие испытания – вот они, буквально на каждом шагу. Должно быть, души всех этих людей, закаленных в жарком горниле, уже очистились до невероятной, немыслимой степени!

В тени, рядом с дремлющей матерью, спал мирным сном младенец. Глаза малыша облепили мухи, а мать его тяжело, хрипло дышала, приоткрыв рот. Ее смуглые щеки налились нездоровым румянцем, живот вздулся бугром. Снова беременна… скоро еще одной бессмертной душе предстоит подняться по лестнице воплощений ступенью выше. Огромные, вислые груди спящей, вывалившиеся во сне из выреза засаленного халата, колыхались, подрагивали в такт вдохам.

– Подите сюда, – резко, отрывисто бросил Сун-у шайке чернокожих детишек, неотвязно следовавших за ним. – Я с вами побеседую.

Притихшие детишки, глядя под ноги, подошли ближе и обступили барда безмолвным кружком. Сун-у уселся наземь, положил рядом с собою портфель и ловко подогнул под себя ноги, приняв традиционную позу, описанную Эльроном в седьмой из книг наставлений.

– Я стану спрашивать, а вы отвечайте. С простейшим катехизисом вы, надеюсь, знакомы? – спросил он, окинув их всех строгим взглядом. – Кто знаком с малым катехизисом?

Над головами поднялась пара рук. Остальные, приуныв, отвели взгляды в сторону.

– Вопрос первый! – прорычал Сун-у. – Кто есть я? Ответ: я есть ничтожная частица вселенского замысла.

– Вопрос второй! Что есть я? Я есть всего лишь пылинка в системе столь необъятной, что ее не охватишь умом.

– Вопрос третий! В чем смысл жизни? В исполнении воли и замысла вселенских сил.

– Вопрос четвертый! Где пребываю я? На одной из ступеней лестницы мироздания.

– Вопрос пятый! Где пребывал я прежде? В пути по бессчетным ее ступеням, возносясь либо падая вниз с каждым оборотом Колеса.

– Вопрос шестой! От чего зависит, вознесусь я или паду по завершении сего оборота? Только от верного поведения в нынешнем воплощении.

– Вопрос седьмой! Что есть единственно верное поведение? Покорность предвечным вселенским силам, претворяющим в жизнь божественный замысел.

– Вопрос восьмой! Что есть страдание? Очищение души.

– Вопрос девятый! Что есть смерть? Освобождение человека от нынешнего воплощения, возможность вознестись ступенью выше.

– Вопрос десятый…

Но тут Сун-у осекся на полуслове. В его сторону шли двое… человекообразных. Огромные, бледнолицые, оба быстрым шагом двигались через пропеченные солнцем поля, мимо жидких рядов пшеницы, и направлялись прямо к нему.

Техно… встречают! По спине пробежал озноб. Евры… Бледная кожа идущих нездорово поблескивала, будто тельца ночных насекомых, что прячутся днем под камнями.

Одолев отвращение, Сун-у поднялся и приготовился приветствовать их.

– Да пребудет с вами Чистота! – сказал он.

Стоило еврам подойти и остановиться рядом, в ноздри ударила мускусная овечья вонь. Вылитые быки! Громадные, кожа влажная, липкая от пота, густые бороды, пышные нечесаные шевелюры, парусиновые штаны, сапоги, а волос-то, волос! Мохнатые, точно пеньковые циновки, груди, пучки волос под мышками, шерсть на предплечьях, запястьях и даже на тыльной части ладони… Разглядев все это, Сун-у похолодел от ужаса. Возможно, Сломанное Перо прав? Возможно, эти огромные, могучие белокурые бестии действительно ведут род от неандертальцев, первобытных псевдолюдей?

Казалось, сквозь их водянисто-голубые глаза за Сун-у исподтишка наблюдает пара горилл.

– Привет, – выдержав паузу, заговорил первый из европейцев. – Меня звать Джемисон.

– А я – Пит Феррис, – буркнул второй.

Ни единого из общепринятых знаков почтения! Изрядно задетый этакой бесцеремонностью, Сун-у с трудом сумел сохранить невозмутимый вид. Что это, намеренное плохо завуалированное оскорбление или же просто невежество? Трудно сказать: в низших слоях общества, как и предупреждал Чай, вправду бытуют крайне скверные настроения – затаенная зависть, недовольство, враждебность к вышестоящим.

– Я к вам с очередной инспекцией, – объяснил Сун-у. – Мне поручено оценить уровень рождаемости и смертности в сельских областях. Пробуду здесь несколько дней. Есть ли у вас где остановиться? Общинный постоялый двор, гостиница?

Быкообразные евры надолго умолкли.

– Зачем? – по-прежнему бесцеремонно спросил один.

– Э-э… что значит «зачем»? – опешил Сун-у.

– Зачем инспекции? Нужны данные, так мы предоставим.

Сун-у не поверил собственным ушам.

– Вы что, не видите, с кем разговариваете? Я – бард! Как вы, принадлежащие к низшей из десяти каст, смеете…

Поперхнувшись от ярости, он умолк. Похоже, в этих сельских районах техно совершенно забыли свое место! Куда, спрашивается, смотрят здешние барды? Как они-то подобное допустили? Чем заняты, пока общество рассыпается на куски?!

Одна мысль о том, что случится, если техно, смешавшись с хлеборобами и предпринимателями, начнут заключать межкастовые браки, есть и пить в одних и тех же местах, повергала в дрожь. Здание общества рухнет в одночасье, так что и оглянуться никто не успеет! Чтобы все ездили в одних и тех же повозках, справляли нужду в одних и тех же отхожих местах… подобное просто не укладывалось в голове! Внезапно перед мысленным взором Сун-у возникла картина, достойная ночного кошмара. Техно, живущие, спаривающиеся с женщинами из каст поэтов и бардов… нет, нет, горизонтальная общественная структура, один уровень для всех – это просто ужасно! Это идет вразрез с самой природой, с основами мироздания. Это же новые Времена Безумия во всей красе!

– Где управляющий этим районом? – с трудом сохраняя твердость голоса, осведомился он. – Проводите меня к нему, я решу дело непосредственно с ним.

Евры, не ответив ни слова, развернулись и направились туда, откуда пришли. Вновь охваченный яростью, Сун-у двинулся следом за ними.

Вскоре иссыхающие поля сменились голыми, изъеденными ветром холмами, где не росло ни былинки. Развалины попадались все чаще и чаще. Вдоль края города вытянулись цепочкой скромные, крохотные поселения – покосившиеся, обветшавшие дощатые хижины, грязные, пыльные улочки… От поселений густо несло омерзительной вонью – тухлятиной, мертвечиной.

У хижин, в тени, спали псы, среди груд гниющих отбросов резвились дети. На крылечках сидело с полдюжины стариков – взгляды пустые, безучастные, глаза потускнели. В отбросах стайками рылись куры, за курами наблюдали тощие кошки, вокруг неторопливо бродили свиньи… и всюду, всюду высились неизменные груды ржавого оплавленного металла, порой футов по тридцать в высоту. Теперь подобные башни из грязно-рыжего спекшегося шлака украшали весь мир.

Ну а за кольцом поселений начиналось царство руин, бессчетные мили разрухи и запустения, скелеты высотных зданий, голые бетонные стены, расколотые ванны и искореженные трубы, перевернутые, изъеденные ржавчиной остовы древних автомобилей… Все это – память о Временах Безумия, десятилетии, ставшем достойным финалом прискорбнейшей из глав истории человечества. Тех пяти сотен лет повального помрачения умов и нестроения, именуемых ныне Эпохой Ереси, когда род человеческий, восстав против божественного замысла, взял свою участь в собственные руки.

Следуя за провожатыми, Сун-у подошел к хижине чуть побольше других, к деревянной постройке высотой в целых два этажа. Евры, подойдя к лестнице, взобрались наверх. Прогнившие, растрескавшиеся ступени заскрипели, угрожающе прогибаясь под их тяжелыми сапогами. Не без опаски поднявшись за ними, Сун-у оказался на крыльце вроде открытого балкона.

Посреди этого балкона сидел в шатком кресле бронзоволицый, невероятно жирный чиновник. Не сходящиеся на брюхе бриджи расстегнуты, глянцевито-черные волосы собраны на красном, бугристом затылке и затянуты узлом вокруг кости какого-то зверя, огромный нос выдается далеко вперед, плоское, широкоскулое лицо обрамлено внизу множеством подбородков… Попивая сок лайма из жестяной кружки, чиновник безучастно разглядывал грязную улицу, ведущую к лестнице, но стоило провожатым Сун-у подойти к нему, слегка привстал – что, очевидно, стоило ему умопомрачительного напряжения сил.

– Вот этот, – объявил евр по прозванию Джемисон, ткнув в сторону Сун-у пальцем, – видеть тебя желает.

Сун-у в гневе шагнул вперед.

– Я – бард! Бард из Вышних Покоев! Это вот вам знакомо?!

Рывком распахнув халат, он продемонстрировал всем троим символ Длани Благочиния, медальон из чистого золота с эмалевым изображением пламенно-алой косы.

– Как таковой, я требую, чтоб мне оказывали надлежащее почтение! Я здесь не для того, чтоб терпеть грубости всяких…

Сообразив, что проговорился, Сун-у умолк и крепко стиснул ручку портфеля. Однако толстяк-индеец взирал на него как ни в чем не бывало, а евры вовсе отошли в дальний угол балкона, повернувшись спиной к обоим, присели на корточки, в тени, свернули по кривоватой самокрутке и закурили.

– И вы допускаете подобное… смешение? – не веря собственным глазам, ахнул Сун-у.

Индеец, пожав плечами, развалился в кресле вольготнее прежнего и даже не изменился в лице. Казалось, он ничего не заметил!

– Да пребудет с тобой Чистота, – пробормотал он. – Составишь компанию? Лаймового сока? А может, кофе? Лаймовый сок здорово помогает от этой пакости.

Приподняв губу, индеец ткнул пальцем в белесые десны, обрамленные запекшимися, потемневшими язвами.

– Мне ничего не нужно, – раздраженно буркнул Сун-у, опустившись в кресло напротив. – Я к вам с официальной инспекцией.

– Вот как? – едва заметно кивнув, хмыкнул индеец.

– Да. Дабы оценить уровень рождаемости и смертности.

Поколебавшись, Сун-у склонился вперед, подался к управляющему.

– А теперь, будь любезен, отошли этих евров прочь. То, что я скажу далее, не для посторонних ушей.

И снова индеец не повел даже бровью: на безмятежном скуластом лице не дрогнул ни один мускул.

– Ладно, как пожелаешь.

Поразмыслив, он слегка повернул голову к еврам:

– Будьте добры, спуститесь на улицу.

Евры, недовольно ворча, поднялись на ноги и двинулись к лестнице. Проходя мимо стола, оба посмели смерить Сун-у негодующими взглядами исподлобья, а один, отхаркнувшись, смачно сплюнул за перила. Явное оскорбление!

– Какая дерзость! – едва не поперхнувшись от возмущения, воскликнул Сун-у. – Как ты допускаешь подобное безобразие? Нет, ты видел, а? Эльрон милосердный… это же просто немыслимо!

Индеец равнодушно пожал плечами и звучно рыгнул.

– Все люди – братья, ведь Колесо на всех одно. Разве не так учил сам Эльрон, когда жил на Земле?

– Разумеется. Однако…

– Выходит, даже эти люди нам братья?

– Естественно, – надменно, свысока ответил Сун-у, – однако им следует знать свое место. Место выходцев из низшей касты. Да, в тех редких случаях, когда нечто требует починки, обращаются к ним, но за последний год на моей памяти подобного не происходило ни разу. Целый год – и ни одного предмета, который было бы сочтено целесообразным подвергнуть ремонту! Следовательно, надобность в упомянутой касте убывает с каждым годом, а в итоге и сама каста, и элементы, ее составляющие…

– Вероятно, ты ратуешь за их поголовную стерилизацию? – лукаво сощурившись, поинтересовался индеец.

– Я полагаю, с этим необходимо что-то делать. Низшие касты плодятся как кролики, только и делают, что размножаются – и куда быстрее, чем мы, барды. Брюхатых европеек я вижу каждый день, и не по одной, но родился ли за последний месяц хоть один бард? Вряд ли. Должно быть, низшие касты только блудодейством и заняты!

– Так им почти ничего больше и не остается, – негромко пробормотал индеец, отхлебнув сока. – Тебе следовало бы отнестись к ним снисходительнее.

– Снисходительнее? Да ведь я ровным счетом ничего против них не имею, пока они…

– Ведь говорят, – с прежним спокойствием продолжал индеец, – евром был сам Эльрон Ху.

Сун-у, возмущенно фыркнув, хотел было возразить, однако горячая отповедь колом застряла в горле. Внизу, на грязной улочке, затевалось нечто необычное.

– А это еще что?

Он взволнованно вскочил и поспешил к перилам.

К резиденции управляющего неторопливым, но твердым шагом двигалась невиданная процессия. Из шатких хижин, словно по сигналу, высыпали наружу, выстроились вдоль обочин возбужденные толпы зевак. Сун-у замер, глядя на шествие точно завороженный. Голова пошла кругом, в глазах помутнело. Число зевак увеличивалось с каждой секундой. Сотни человек – мужчин, женщин – сбившись в плотную, ропщущую толпу, покачивались из стороны в сторону, глаза каждого пылали страстью. Казалось, кликушеский стон, разнесшийся над толпой, всколыхнул всех, будто могучий ветер – листву на ветвях деревьев. Все вокруг слились в единое целое, в громадный примитивный организм, не сводящий восторженного, благоговейного взгляда с приближающейся колонны.

Идущие отличались от всех остальных крайне странным нарядом из белой рубашки с засученными до локтей рукавами, темно-серых брюк немыслимо архаичного кроя и черных ботинок. В этой одежде все они казались одинаковыми, как две капли воды. Колонной по двое, сияя белизной рубашек, оттененной темно-серыми брюками, мерно, торжественно печатая шаг, странно одетые люди шествовали вдоль улицы – головы подняты, ноздри раздуваются, зубы решительно стиснуты, и если бы только это! Лицо каждого несло на себе печать столь непреклонного, истового фанатизма, что Сун-у, в ужасе втянув голову в плечи, подался назад. От мрачных, каменнолицых людей в древних белых рубашках и серых штанах веяло жутью, духом далекого прошлого. Мерный, глухой, неумолимый топот множества ног гулким эхом отдавался от шатких дощатых стен. Псы вмиг проснулись, вскинули головы, детишки захныкали, куры с заполошным кудахтаньем кинулись врассыпную.

– Эльрон милосердный! – воскликнул Сун-у. – Что происходит?!

В руках идущие несли некую странную культовую утварь, ритуальные изображения, тайный смысл которых Сун-у, естественно, был неведом. Шест, трубы, блестящие сетки… и все это вроде бы из металла! Из металла, однако не ржавого – сверкающего, искрящегося в лучах солнца. Не древнего, но потрясающе… нового!

Процессия миновала балкон. За идущими следовала громадная, грохочущая колесами повозка, а на ней возвышался несомненный символ плодородия – винтовой бур высотой с доброе дерево. Торчавший из верхней грани сверкавшего сталью куба бур поднимался и опускался с каждым оборотом колес.

За повозкой тянулась еще одна двойная колонна суровых, каменнолицых людей с остекленевшими глазами, нагруженных трубами, шлангами, охапками блестящего инструмента. Стоило им пройти, улица до краев заполнилась толпой зевак, в благоговейном восторге, словно завороженные, двинувшихся за процессией. За зеваками помчались детишки, а за ними с лаем поскакали псы.

Последняя из идущих крепко прижимала к груди длинный шест, древко хоругви, развевавшейся над ее головой в такт шагам. Яркое полотнище гордо, дерзновенно реяло по ветру. Разглядев украшавший хоругвь символ, Сун-у на миг лишился чувств. Вот оно… в буквальном смысле слова, под самым его носом, у всех на виду, среди бела дня!..

На хоругви красовалась громадная буква Т.

– Так это же… – начал он.

– Трудники, – оборвав его, пророкотал толстяк-индеец и отхлебнул еще глоток сока.

Сун-у, подхватив портфель, со всех ног бросился к лестнице. Здоровяки-евры у ее подножия оглянулись, насторожились.

– Сюда! – тут же крикнул индеец, махнув им рукой.

Оба двинулись наверх, преграждая Сун-у путь к бегству. Водянисто-голубые глазки в обрамлении воспаленных век холодны, точно камень, взгляды не сулят ничего хорошего, мощные мускулы играют, бугрятся под густой шерстью…

В отчаянии Сун-у полез за пазуху, выхватил из-под халата вибропистолет, направил дуло в сторону евров и нажал на спуск. Увы, пришедшее в негодность оружие не сработало. Тогда Сун-у встряхнул пистолет что было сил. Из дула брызнули во все стороны хлопья ржавчины пополам с чешуйками рассохшейся изоляции. Ах, как не вовремя!.. Подстегнутый решимостью обреченного, он отшвырнул бесполезное оружие и прыгнул через перила.

Рухнув на землю вместе с лавиной обломков подгнившего дерева, Сун-у откатился вбок, изрядно приложился теменем об угол хижины, кое-как поднялся на ноги и пустился бежать. Евры, расталкивая зевак, запрудивших улицу, устремились в погоню. Обернувшись, Сун-у разглядел в плотной толпе за спиной их бледные, потные лица, свернул за угол, промчался между ветхих хижин, перемахнул сточную канаву. Охваченный ужасом, он бежал, бежал сломя голову, взбираясь на кучи чавкающего под ногами мусора, поскальзываясь, падая, кубарем скатываясь вниз, и наконец, по-прежнему прижимая к груди портфель, запыхавшись от быстрого бега, припал к земле в ложбинке у корней невысокого дерева.

Евров позади не оказалось. Очевидно, погоня отстала, и теперь ему – по крайней мере пока – ничто не грозит.

В какой стороне корабль?

Приподняв голову, Сун-у сощурился, прикрыл ладонью глаза от яркого предвечернего солнца и вскоре сумел разглядеть вдали горбатый цилиндрический силуэт. Корабль обнаружился далеко справа, едва различимый в угасающем солнечном зареве, мрачно нависшем над горизонтом. С трудом встав на ноги, Сун-у неторопливо, с опаской двинулся в его сторону.

Да, ну и занесло же его!.. Сторону трудников держит вся округа, все поголовно, даже назначенный Палатой управляющий! Мало этого, касты тут ни при чем: ересь просочилась на самый верх. Вдобавок опасаться следует не только евров: из местных жителей нельзя полагаться ни на кого – ни на банту, ни на монголоидов, ни на индейцев. Кругом только враги, поджидающие его на каждом шагу.

Эльрон милосердный, положение куда хуже, чем полагало руководство Длани! Неудивительно, что сюда решили направить инспекцию. Целый район переметнулся на сторону секты ярых фанатиков, воинствующих экстремистов, еретиков самого бесовского толка… Не в силах унять дрожь, Сун-у двинулся дальше, старательно обходя хлеборобов в полях – и людей, и даже роботов. Тревога и страх изрядно прибавили ему прыти.

Если ересь расползется по свету, поразит значительную часть человечества, как знать, не приведет ли все это к новым Временам Безумия?

* * *

Увы, корабль оказался захвачен. Вокруг лениво расхаживали трое, если не четверо бледнолицых, волосатых евров с самокрутками, прилипшими к безвольно отвисшей нижней губе. Ошеломленный, Сун-у поспешил отступить за ближайший холм. Безвыходность положения лишила его последних сил. Корабль потерян: враг добрался до него первым. Что, спрашивается, делать без корабля?

Близился вечер. От соседней обитаемой области его отделяло добрых пятьдесят миль – пешком, в темноте, по незнакомым, враждебным землям. Солнце склонилось к самому горизонту, вокруг стало заметно прохладнее, а он, как на грех, с головы до ног вымок в вонючих лужах и перепачкался грязью. Недавнее падение в сточную канаву, не замеченную в потемках, положения отнюдь не улучшило.

Совершенно растерянный, Сун-у двинулся назад. Что делать, что делать? Похоже, выхода нет. Вибропистолет отказал, связь с Дланью утрачена, повсюду вокруг кишат трудники. Попадись он им в лапы, и его, вполне может статься, выпотрошат заживо, а кровью оросят посевы… а то и измыслят еще более изуверскую казнь!

С этими мыслями Сун-у обогнул стороной одну из окрестных ферм. Несмотря на сгущавшийся полумрак, в поле до сих пор трудилась совсем молодая девица. Не сводя с нее настороженного взгляда, Сун-у прошел мимо. Девица, стоя к нему спиной, согнувшись вдвое, копалась между рядов кукурузы. Чем это она занята? Неужто… Эльрон милосердный!

Разом забыв об осторожности, Сун-у двинулся прямо к ней.

– Юная девушка, остановись! Во имя Эльрона, остановись немедленно!

Девчонка выпрямилась.

– Ты кто такой?

Сун-у, с трудом переводя дух, по-прежнему прижимая к груди потертый портфель, остановился с ней рядом.

– Это же наши братья! Как можешь ты губить их? Что, если среди них – твои недавно усопшие родные?! – воскликнул он и выбил из рук девчонки горшок.

Едва горшок упал наземь, заточенные внутри жучки разбежались во все стороны.

Щеки девчонки вспыхнули от возмущения.

– Я же их битый час собирала!

От ужаса Сун-у на миг утратил дар речи.

– Ты лишала их жизни! Давила! Я видел!

Девчонка в недоумении приподняла темные брови.

– А как же! Они кукурузу портят.

– Все они – наши братья! – горячо повторил Сун-у. – Разумеется, они портят твою кукурузу: ведь силы мироздания не оставят совершенных грехов без… – И тут он осекся, пораженный внезапной догадкой. – Тебе это до сих пор неизвестно? Тебе никто этого не объяснял?

На вид девчонке было лет шестнадцать. Пустой горшок в руке, в другой руке камень… В угасающем свете дня Сун-у прекрасно мог разглядеть и стройность ее фигурки, и волну пышных темных волос, ниспадающих на спину, и большие, поблескивающие глаза, и полные, ярко-алые губы. Лицо ее оказалось бронзово-смуглым – примерно как у выходцев из Полинезии, а стоило ей наклониться, чтоб изловить не успевшего перевернуться на брюхо жука, в вырезе халата мелькнули упругие, столь же смуглые груди. От этого зрелища сердце Сун-у застучало, точно копыта пущенной в галоп лошади: казалось, он в мгновение ока перенесся на три года назад.

– Как тебя звать? – слегка смягчившись, спросил он.

– Фрийя.

– Сколько тебе лет?

– Семнадцать.

– Я – бард. Доводилось ли тебе прежде разговаривать с бардами?

– Нет, – пробормотала девчонка. – Кажется, нет.

Разглядеть ее в сгущавшейся на глазах темноте становилось все труднее и труднее, однако сердце Сун-у защемило от сладкой, мучительной боли. Та же волна пышных темных волос, те же алые губы… Да, разумеется, эта девчонка намного младше – можно сказать, дитя, и, если уж на то пошло, из касты хлеборобов, но все же сложена в точности как Лю, а со временем – быть может, спустя считаные месяцы – достигнет зрелости, расцветет…

По счастью, древнее искусство владения голосом его не подвело.

– Видишь ли, я, – медоточиво заговорил Сун-у, – прилетел сюда с рутинной инспекцией. Однако с моим кораблем что-то неладно. Придется здесь заночевать, а я ни с кем в этих местах не знаком. Беда моя в том, что…

– Вот оно как! – мгновенно проникшись к нему сочувствием, охнула Фрийя. – Тогда ночуй у нас. Свободная спальня найдется: один из братьев как раз в отлучке.

– Охотно! – сразу же согласился он. – Проводишь меня? А я с радостью отплачу вам за доброту.

Девчонка направилась к темной, едва различимой во мраке громаде дома. Сун-у поспешил за ней.

– Поверить не могу, что ты, прожив на свете семнадцать лет, не получила должных наставлений. Весь этот район в немыслимом упадке. Подумать страшно, до чего вы докатились! Вижу, нам придется провести вместе немало времени. Никто из вас ни на шаг не приблизился к Чистоте… все до единого погрязли в нестроении…

– В нестроении? А что это? – спросила Фрийя, поднявшись на крыльцо и отворяя дверь.

– Нестроение? – Сун-у изумленно моргнул. – Да-а, тебя еще учить и учить!

Забывшись, он споткнулся о верхнюю ступеньку и едва устоял на ногах, но рвения не утратил.

– Очевидно, твоим наставлением следует заняться всерьез, начав с самых азов, причем не здесь, а в штаб-квартире Длани Благочиния – под моим, разумеется, покровительством. «В нестроении» означает в разладе, в дисгармонии с составляющими мироздания. Как можно так жить? Нет, дорогая, тебя настоятельно необходимо привести в согласие с божественным замыслом!

– И что же это за замысел?

Следуя за девчонкой, Сун-у вошел в жарко натопленную гостиную. За решеткой камина, потрескивая, пылал огонь. Вокруг грубо сколоченного из досок стола сидели трое – старик с длинными, убеленными сединой волосами и пара мужчин помоложе. В углу, в кресле-качалке, клевала носом хрупкая, иссохшая старушонка. На кухне хлопотала, готовя ужин, полногрудая молодая женщина.

– Замысел?! – слегка опешил Сун-у, обвел взглядом комнату, и…

Выпущенный из рук его портфель шлепнулся на пол.

– Евры, – выдохнул он.

Действительно, все в доме оказались европейцами, и Фрийя тоже. Да, загорела она почти дочерна, но что из этого? Под солнцем евры порой становятся даже темнее монголов, теперь-то Сун-у это вспомнил! Повесив рабочий халат на крюк возле двери, девчонка осталась в домашних шортах, и ее бедра до колен засияли молочной белизной, а уж старик и женщина в кухне…

– Это мой дедушка, – сообщила Фрийя, кивнув в сторону старика. – Бенджамин Трудник.

* * *

Под бдительным присмотром Трудников-младших Сун-у отмыли, отскребли мочалкой, подыскали для него чистую одежду, а после накормили ужином. Съел он, впрочем, совсем немного, поскольку чувствовал себя, прямо скажем, не очень.

– Ничего не пойму, – пробормотал он, безучастно отодвинув от себя тарелку. – Анализатор в Вышних Покоях обещал мне еще восемь месяцев. Моровое поветрие начнется только…

Умолкнув, он призадумался.

– Однако все это вполне могло перемениться: анализатор ведь не утверждает, а лишь предсказывает. Множество вероятных путей, свобода воли… любой публичный поступок достаточной значимости, и…

Бен Трудник рассмеялся от всей души.

– А тебе хочется остаться в живых?

– Разумеется! – с негодованием буркнул Сун-у.

На сей раз расхохотались все – даже Фрийя и седовласая голубоглазая старуха в теплой пуховой шали. Прежде Сун-у европейских женщин так близко видеть не доводилось, а в тот вечер он обнаружил, что они вовсе не так громадны и мускулисты, как евры-мужчины, да и прочих звероподобных черт, свойственных последним, вроде бы лишены. Однако оба молодых евра выглядели парнями исключительно крепкими. В эту минуту они с отцом корпели над затейливой подборкой бумаг, разложенных на обеденном столе, среди опустевших тарелок.

– Вот этот участок, – пробормотал Бен Трудник. – Трубы протянем здесь и здесь. Вода… ее там главным образом и не хватает. А перед следующей посевной вгоним в него две-три сотни фунтов химических удобрений и вспашем. К тому времени и мотоплуги как раз подоспеют.

– А потом? – спросил один из его белобрысых сыновей.

– Опрыскивать. Если никотин-сульфата не хватит, придется снова вернуться к медному купоросу. Я бы предпочел первое, но с его производством мы пока отстаем. Однако бур помог нам добраться до неплохих подземных хранилищ, и теперь дела пойдут поживее.

– А вот этот участок осушить бы неплохо, – заметил второй из сыновей. – Тут москиты плодятся тучами. Можно, конечно, просто нефтью залить, как здесь, но я бы предложил отвести воду и все засыпать. Если, конечно, для землечерпалки и экскаватора не найдется более важных дел.

Сун-у, внимательно слушавший их, с трудом поднялся и указал трясущимся от негодования пальцем на Трудника-старшего.

– Это же… это же чистой воды посягательство! – выдохнул он.

Все трое подняли взгляды.

– Посягательство? На что?

– На замысел! Вселенский замысел! Эльрон милосердный… вы же идете, ни много ни мало, против течения высших сил. Да что там, вы… вы…

Внезапное озарение оказалось столь противоестественным, столь чуждым всему его существу, что Сун-у на миг утратил дар речи.

– Вы ведь, по сути, препятствуете вращению Колеса!

– Верно, – подтвердил старый Бен Трудник, – так оно и есть.

Сун-у без сил опустился в кресло. Происходящее просто-таки не укладывалось в голове.

– Ума не приложу… чем все это кончится? Если вы замедлите ход Колеса, если расстроите божественный замысел…

– Похоже, хлопот он нам доставит немало, – задумчиво пробормотал Бен Трудник. – Прикончить его, так Длань просто пришлет нового, у них таких сотни. Оставить в живых и отослать обратно – поднимет такой переполох, что сюда все их Покои слетятся. Ох как не ко времени это все! Конечно, ряды наши растут на глазах, но нам бы еще пару-другую месяцев…

Сун-у дрожащей рукой вытер испарину с пухлых щек.

– Убив меня, – пролепетал он, – вы скатитесь вниз с лестницы мироздания на многие сотни ступеней. Подумайте, стоит ли, поднявшись так высоко, пускать по ветру труд стольких эпох?

Бен Трудник, сверкнув голубым глазом, устремил на него немигающий взгляд.

– Друг мой, – неторопливо заговорил он, – верно ли, что следующее воплощение всякого зависит от благочинности его поведения в сем воплощении?

– Разумеется, – кивнул Сун-у. – Это общеизвестно.

– А что есть единственно верное поведение?

– Покорность предвечным вселенским силам, претворяющим в жизнь божественный замысел, – без запинки ответил Сун-у.

– Так, может быть, все наше движение – тоже часть этого самого замысла? – задумчиво проговорил Бен Трудник. – Может, предвечным вселенским силам и нужно, чтоб мы осушали болота, истребляли саранчу и прививали детишек от оспы? Может, за этим вселенские силы и вознесли нас сюда?

– Если вы лишите меня жизни, – захныкал Сун-у, – я стану мухой. Мухой-падальщицей! Я уже видел ее, синебрюхую, с прозрачными крылышками, копошащуюся в полуразложившемся остове дохлого ящера… среди гнилых, окутанных испарениями джунглей планеты, которая хуже любой выгребной ямы! В заштатной, далекой звездной системе, у самого подножия лестницы!

Всхлипнув, он вытер заслезившиеся глаза, но тщетно: слезы текли ручьем.

Увы, Трудника-старшего его горе разве что позабавило.

– Это почему же?

Сун-у, шмыгнув носом, густо покраснел.

– Я согрешил. Совершил прелюбодеяние.

– И не можешь очиститься?

Отчаяние захлестнуло Сун-у с головой.

– Времени нет! Мой разум нечист до сих пор! – вскричал он, ткнув пальцем в сторону Фрийи, замершей на пороге спальни в одних лишь домашних шортах, сверкая белизной стройных, не тронутых загаром бедер. – Голова все еще полна плотских мыслей! Нет мне спасения, нет! Еще восемь месяцев, и моровое поветрие завершит мой оборот Колеса! Вот дожил бы я до глубокой старости, сделался дряхлым, беззубым, утратил бы аппетит…

Осекшись, Сун-у окинул взглядом собственное брюшко и конвульсивно содрогнулся всем телом.

– Одним словом, времени на очищение и искупление греха у меня нет, – поникнув головой, подытожил он. – Если верить анализатору, мне предстоит умереть молодым.

Внимательно выслушав его излияния, Трудник-старший наморщил лоб и надолго задумался.

– Моровое поветрие, стало быть, – наконец пробормотал он. – Опиши-ка симптомы, да как можно подробнее.

К концу рассказа оливково-смуглое лицо Сун-у сделалось бледно-зеленым, точно болотная ряска. Едва он умолк, Бен Трудник многозначительно переглянулся с сыновьями и поднялся на ноги.

– Идем, – без лишних слов велел он, подхватив барда под руку. – У нас есть что тебе показать. Сохранилось со старых времен. Рано или поздно мы сами такое же делать научимся, но пока в наличии только жалкие остатки. Приходится держать под охраной, за семью замками.

– Ничего, – подал голос один из его сыновей, с ухмылкой подмигнув брату. – Ничего, для доброго дела не жалко!

* * *

Дочитав официальный отчет Сун-у до конца, бард Чай бросил бумаги на стол и, недоверчиво сощурившись, взглянул в глаза подчиненного.

– Ты уверен? Продолжать расследование действительно ни к чему?

– Еще немного, и эта секта зачахнет сама собой, – равнодушно подтвердил Сун-у. – Поддержки в народе у нее не имеется. Так, клапан для выпуска пара, не более. Ничего существенного.

Однако Чай, по-прежнему недоверчиво щурясь, принялся перечитывать отчет заново.

– Что ж, полагаю, ты прав, но мы слышали так много…

– Наветы, – туманно, уклончиво заверил его Сун-у и повернулся к дверям. – Слухи, сплетни… Могу я быть свободен?

– Не терпится в отпуск? – понимающе улыбнулся Чай. – Да, понимаю, каково тебе там пришлось. Должно быть, этот отчет досуха тебя выжал. Сельская глушь, захолустье, трясина невежества… Пора бы заняться просвещением сельских жителей всерьез. Похоже, в невежестве и нестроении прозябают целые области. Кто приведет этих бедняг к Чистоте, кроме нас? Таков наш исторический долг, смысл существования всей нашей касты.

– Воистину, – пробормотал Сун-у и, поклонившись вышестоящему, выскользнул из кабинета.

Шагая вдоль коридора, он с облегчением перебирал четки, безмолвно молился, вертя в пальцах крохотные красные пилюли, блестящие глянцем бусинки – дар трудников, заменивших ими старые, выцветшие. Понимая, насколько – и как скоро – они ему пригодятся, Сун-у крепко сжимал четки в руке и не променял бы их даже на все блага мира. В ближайшие восемь месяцев их следовало беречь как зеницу ока, ни на минуту не забывать о них, роясь в развалинах испанских городов… и до тех самых пор, пока его не настигнет моровое поветрие.

Четок из капсул пенициллина никто из бардов до него еще не носил.

Последнее из государств

Вокруг постепенно вновь складывалась картина реальности. Из небытия он возвращался нехотя: груз сотен лет, как ни крути, тяжел. Устал он жутко. Восхождение далось нелегко, с болью, с мукой… однако где-то в глубинах сознания уже робко теплилась радость.

Восемь тысяч раз… восемь тысяч раз он точно таким же образом выбирался обратно, и с каждым разом карабкаться наверх становилось все труднее и труднее. Настанет день, и сил на подъем не хватит. Однажды он так и останется в непроглядной тьме. Однажды… но не сегодня. Пока что он жив.

Мучительную боль и усталость затмила радость победы.

– Доброго утра, – звонко заговорил кто-то рядом. – Прекрасный выдался день! Вот я отдерну шторы, сами увидите.

Да, он все видел и слышал, только пошевелиться почему-то не мог и, лежа без движения, вбирал, впитывал зрительные впечатления, приливной волной хлынувшие со всех сторон. Ковры, обои, тумбочки. Лампы, картины. Письменный стол с экраном видеофона. Ярко-желтые лучи солнца из-за окна. Лазурное небо. Холмы вдалеке. Поля, здания, дороги. Заводы и фабрики. Рабочие. Машины…

Тем временем улыбчивый, совсем еще молодой Питер Грин деловито наводил в комнате порядок.

– Дел на сегодня – невпроворот, – продолжал юноша. – Посетителей к вам собралась куча, а сколько указов нуждаются в подписи, сколько дел ждут решений!.. Сегодня суббота, а значит, придут и из дальних секторов. Надеюсь, техники сделали все как следует… да, разумеется, сделали! – поспешно добавил он. – Я по дороге сюда разговаривал с Фаулером. Все починили. Все привели в порядок.

Приятный юношеский тенорок, яркий свет солнца… слух, зрение… а как же со всем остальным? С прочими ощущениями?

Попытка поднять руку ни к чему не привела.

– Вы не волнуйтесь, скоро и остальное в норму придет, – сказал Грин, почувствовав его страх. – Все будет в порядке, как же иначе? Нам ведь без вас никуда. Без вас все мы погибнем.

Это его успокоило, однако тревога сменилась приливом глухого, мутного раздражения. Господь свидетель, подобное нередко случалось и прежде. Почему им никак не скоординировать усилия? Отчего не сделать все сразу? Надо бы пересчитать им график. Оптимизировать ход работ.

За окном, пыхтя и фырча, остановился приземистый металлический автомобиль. Выскочившие из кабины люди в форменных комбинезонах с охапками тяжелого инструмента и прочего снаряжения рысцой устремились к парадному входу в здание.

– Ну вот и они, – с облегчением объявил Грин. – Опоздали немного.

– Опять в пробке застряли, – проворчал вошедший в комнату Фаулер. – Опять в сети светофоров какие-то неполадки. Поток извне смешался с городскими потоками и все закупорил наглухо. Эх, пересчитали бы вы интервалы!

Вокруг закипела работа. Перед глазами, словно пара огромных лун, стремительно рухнувших вниз, возникли лица Фаулера с Маклином. Оба деловито, слегка встревоженно оглядели его, затем его перевернули на бок. Приглушенные разговоры, отрывистые перешептывания, лязг инструментов…

– Вот здесь, – проворчал Фаулер. – Не там. Нет, с этим после. Осторожнее. Так, а теперь вот сюда выводи…

Работа продолжилась в напряженном молчании. Техников он разглядеть не мог, но знал: они рядом. Время от времени свет заслоняли смутные силуэты, а его самого поворачивали туда-сюда, толкали с места на место будто мешок муки.

– О’кей, изолируйте, – велел Фаулер.

Вновь долгая тишина. Оставалось одно: бездумно разглядывать стену, слегка выцветшие голубые с розовым обои. Старинный орнамент виньеток окружал изображения дамы в фижмах, с крохотным зонтиком над изящным плечом. Белая блузка, отделанная рюшем, крохотные носки башмачков, потрясающе чистый щенок у ноги…

Наконец его снова перевернули лицом вверх. Пятеро техников застонали, закряхтели от натуги, пальцы их замелькали в воздухе, мускулы вздулись, заиграли под тканью рубашек. Спустя какое-то время они выпрямились и отступили назад. Фаулер устало вытер со лба пот. Остальные техники замерли, не сводя с него мутных, осоловелых взглядов.

– Давайте, – прохрипел Фаулер. – Врубаем.

Разряд электричества встряхнул его так, что он невольно ахнул, тело изогнулось дугой и медленно, плавно выпрямилось.

Тело! Теперь он не только видит и слышит – чувствует!

Для пробы подняв руки, он коснулся собственного лица, плеча, стены. Стена оказалась вполне настоящей – осязаемой, твердой на ощупь. Весь мир вновь стал трехмерным.

Устало склонив голову, Фаулер с облегчением перевел дух.

– Ну слава богу! Как себя чувствуете?

– Прекрасно, – пару секунд поразмыслив, ответил он.

Фаулер отослал техников. Грин снова принялся выметать пыль из угла, а Фаулер присел на край кровати и раскурил трубку.

– А вот теперь послушайте, – заговорил он. – Новости – хуже некуда, и я, как обычно, согласно вашим требованиям, изложу все прямо, без обиняков.

– В чем дело? – спросил он, хотя, осмотрев собственные пальцы, в ответе уже не нуждался.

Под глазами Фаулера набрякли мешки, на подбородке темнела щетина, открытое, мужественное лицо нездорово побледнело, осунулось.

– Мы всю ночь провели на ногах, за работой над вашим комплексом приводов. Поломки с грехом пополам устранили, но долго двигатели не протянут. От силы месяца два-три, вряд ли больше. И проблема не только в этом. Износ усугубляется, а заменить основные блоки нечем. Износятся окончательно – новые взять будет негде. Менять реле и проводку мы можем сколько угодно, но починить пять синаптических контуров не в состоянии. Людей, способных их изготовить, на свете существовало считаные единицы, и все они уже двести лет как мертвы. Если контуры перегорят…

– В синаптических контурах имеются неполадки? – перебил он техника.

– Пока нет. Изношены только двигатели, а именно – приводы рук. Вскоре с руками и со всем комплексом приводов произойдет то же, что и с ногами. К концу года вы потеряете способность двигаться. Конечно, по-прежнему сможете видеть, слышать и мыслить. И, разумеется, вещать в эфире… но этим все и ограничится. Простите, Борс. Мы делаем все, что можем.

– Хорошо, – ответил он, – извинения приняты. Спасибо за прямоту. Я… я догадывался.

– Готовы спуститься? Людей с вопросами сегодня – не сосчитать. Вас дожидаются.

– Да. Идем.

Сосредоточившись, Борс обратился мыслями к делам дня сегодняшнего.

– Исследования относительно тяжелых металлов необходимо ускорить. С ними, как всегда, отставание. А вот со смежных направлений часть работников, возможно, придется снять и перебросить их на генераторы. Уровень воды вскоре пойдет на спад, а ток в линии передач нужно пустить, пока есть что пускать. Стоит мне отвернуться, все начинает разваливаться на части…

Фаулер подал знак Грину, и тот поспешил к кровати. Склонившись над Борсом, оба с кряхтением подняли его, подтащили к двери в коридор и вскоре вынесли наружу.

У парадного входа их ждал приземистый, с иголочки новенький фургончик передвижной мастерской. Сверкающий полировкой металл грузовичка разительно контрастировал с изъеденным ржавчиной, покрытым вмятинами, потускневшим от времени корпусом Борса, с негромким гудением и скрежетом машины из древней стали и пластика. Погрузив Борса в фургон, Фаулер с Грином прыгнули на передние сиденья, захлопнули дверцы, и автомобиль на полном ходу помчался к главному шоссе.

* * *

Взмокший от пота Эдвард Толби вздернул повыше заплечный мешок, сгорбился, подтянул пояс с кобурой пистолета и затейливо выругался.

– Папа, – укоризненно протянула Сильвия, – прекрати.

Тот, зло сплюнув в траву у обочины, обнял узкие плечи дочери, привлек ее к себе.

– Прости, Сильв. Не принимай на свой счет. Просто жара эта, провалиться ей…

Утро было в разгаре. Солнце пекло нещадно, над головами троицы путников, медленно бредущих вперед, густыми тучами клубилась дорожная пыль. Устали все они до смерти. Мясистые щеки Толби раскраснелись как свекла, изо рта, покачиваясь на ходу, свисала незажженная сигарета, шагал он ожесточенно, упрямо, подавшись всем телом вперед, слегка ссутулив широкие, мускулистые плечи. Полотняная рубашка его дочери влажно липла к рукам и груди, на спине полумесяцами темнели пятна пота, упругие мускулы под тканью джинсов подрагивали от усталости.

Третий их спутник, Роберт Пенн, держался чуть позади – руки в карманах, взгляд устремлен под ноги, в голове ни единой мыслишки. После двойной дозы гексобарба, проглоченной в покинутом поутру лагере Лиги, его неудержимо клонило в сон, да и жара убаюкивала. По обе стороны от дороги тянулись вдаль, к горизонту, поля, заросшие травами выпасы, редкие деревца. Время от времени на глаза попадались обветшавшие сельские домики, ржавые развалины древних бомбоубежищ двухсотлетней давности, отары весьма грязных овец.

– Овцы, – задумчиво пробормотал Пенн. – Под корень траву объедают. Где пройдут, новая уже не вырастет.

– Ишь, аграрий выискался, – повернувшись к дочери, буркнул Толби.

– Папа, не брюзжи! – зарычала на него Сильвия.

– Из-за жары это все. Из-за жары, будь она проклята… – Толби вновь громко, бессмысленно выругался. – Не стоит оно того. Тащиться ради десятка красненьких невесть куда… проще вернуться назад да так и доложить: чушь, дескать, все это свинячья.

– Кстати, возможно, так оно и есть, – кротко заметил Пенн.

– Ладно, вот ты и топай назад, – проворчал Толби. – Топай назад и скажи там: чушь это все. Глядишь, медальку пришпилят на грудь, а то и разряд поднимут.

Пенн беззлобно рассмеялся.

– Заткнитесь уже вы, оба. Вон, впереди городишко какой-то маячит.

– Где?

Вмиг оживившийся Толби расправил плечи, напряг могучие мускулы, приставил ладонь ко лбу. Вид городка впереди моментально привел его в доброе расположение духа.

– Клянусь богом, он прав. Поселение. Не мираж. Видишь, Сильв? – заговорил он, в предвкушении потирая ладони и облизнув пухлые губы. – А ты что скажешь, Пенн? По парочке пива, да в кости с пейзанами местными перекинуться… а может, и заночевать. Под бочком у одной из тех деревенских девок, что вечно трутся поблизости от кабаков…

– Э-э, знаю я их, таких, – перебил его Пенн. – Маются от безделья… вынь да положь им крупные торговые центры да парня, чтобы в мехтряпки со швейных мануфактур нарядил и взял с собой, мир поглядеть!

Фермер, пахавший землю невдалеке от дороги, остановил лошадь, оперся на грубо сработанный плуг, сдвинул к затылку широкополую шляпу и с любопытством уставился на идущих.

– Как тот городок называется?! – заорал во весь голос Толби.

Фермер – тощий, жилистый старикан – задумался.

– Вон тот-то? – переспросил он.

– Ну да, вон тот, впереди!

Фермер окинул троицу пристальным взглядом.

– Прекрасный городок, – сообщил он. – Вам в наших краях бывать доводилось когда?

– Нет, сэр, не доводилось, – ответил Толби.

– Гляжу, подвода у вас сломалась?

– Нет, мы – на своих двоих.

– Издалека?

– Миль сто пятьдесят прошагали.

Фермер оценивающе оглядел тяжелые заплечные мешки на их спинах, толстые, шипастые подошвы дорожных ботинок, пыльную насквозь одежду, следы струек пота на грязных лицах, джинсы с полотняными рубашками и, наконец, айронитовые посохи.

– Да, путь неблизкий, – пожевав губами, рассудил он. – А далеко ли направляетесь?

– А сами не знаем. Идем, куда ноги несут, – ответил Толби. – Есть тут поблизости место, где можно остановиться? Гостиница, постоялый двор?

– Город наш называется Ферфакс, – обстоятельно, не спеша, заговорил фермер. – Имеется в нем лесопилка, одна из лучших на весь мир. И пара гончарных мастерских. И заведение, где продают одежду, машинами сшитую. Настоящие мехо-одежки. И оружейная мануфактура, где льют лучшую дробь по эту сторону Скалистых гор. И пекарня. Еще у нас тут живет старик-доктор. И адвокат. И люди с книжками, чтобы детишек грамоте обучать. Прикатили с учебниками, школу в старом амбаре устроили.

– А народу в городе много? – поинтересовался Пенн.

– Народу-то? Уйма. И детей рождается много. Старики помирают, конечно… но бывает, что и детишки тоже. Вот в прошлом году случилась у нас лихорадка, так ребятишек умерло около сотни. Доктор сказал: это, мол, из-за водяной скважины. Засыпали мы ту скважину, а ребятишки все равно мрут. Тогда доктор сказал: это, мол, из-за молока. Половину коров в округе отправили на убой… но я свою не отдал. Вышел с ружьем да пристрелил первого, кто за моей коровой явился. А как только осень пришла, детишки умирать перестали. По-моему, все дело в жаре.

– Да, жара у вас – будь здоров, – согласился Толби.

– Это верно, край у нас жаркий. И с водой туговато, – хитро прищурившись, добавил старик. – А вы, ребята, небось пить хотите страсть как? Вон, юная леди совсем из сил выбилась. Так у меня под домом, в земле, с полдюжины бутылок воды лежит. Чистой, холодненькой… по красненькой за стакан.

Толби от души расхохотался.

– Спасибо. Сам пей.

– Ну, по два стакана за красненькую, – поколебавшись для виду, уступил фермер.

– Нет, не нуждаемся, – вмешался в разговор Пенн и многозначительно хлопнул по фляге у пояса. – Счастливо оставаться, папаша!

Все трое двинулись дальше.

Лицо фермера разом утратило все добродушие.

– Чтоб они провалились, эти пришлые, – проворчал он и, подхлестнув лошадь, навалился на рукояти плуга.

* * *

В изнывающем от жары городке царили тишь и покой. На спины осоловелых лошадей у коновязей, жужжа, усаживались мухи. У обочин замерло без движения несколько ржавых машин. Немногочисленные прохожие вяло, нога за ногу, брели куда-то по своим делам. На крылечках клевали носами поджарые, жилистые старики. Под домами, в тени, устроились спать псы и куры, а сами дома – старые, тесные, наспех сколоченные из облезлых, сплошь в трещинах досок – давным-давно покосились, обветшали, рассохлись под натиском времени и беспощадного солнца. Все вокруг – и убогие домики, и домашнюю живность, и безучастных, ко всему равнодушных людей – покрывал толстый слой пыли, сухо поскрипывавшей на зубах.

Навстречу путникам из открытого дверного проема выступили двое – исхудавшие, как смерть, но с виду довольно крепкие.

– Вы кто такие? С чем пожаловали?

Путники, остановившись, вынули из карманов удостоверения личности. Местные принялись внимательно изучать запаянные в пластик карточки с фото, отпечатками пальцев и датами, и, наконец, вернули документы владельцам.

– Эл-А, – покачав головой, удивился один. – Вы вправду из Лиги Анархистов?

– А то, – подтвердил Толби.

– Даже девчонка? – Оба уставились на Сильвию с мечтательной поволокой в глазах. – Знаете что, уступите нам девчонку на время, и обойдемся без пошлины с проходящих, а?

– Мозги мне не полощи, – набычился Толби и в раздражении, раздвинув обоих плечом, двинулся дальше. – Лига ни пошлин, ни налогов, ни податей отродясь никому не платила! Где тут кабак? Выпить хочется – смерть!

Кабак оказался двухэтажной белой постройкой по левую руку. С крыльца безучастно глазели на троицу еще несколько человек. Пенн решительно устремился к двери, и Толби последовал за ним. Выцветшая, облезлая вывеска над входом гласила: «Вино и пиво в розлив».

– Как раз то, что надо, – заметил Пенн.

Увлекая за собой Сильвию, он поднялся на прогнившее, просевшее вниз крыльцо, миновал сидящих и вошел внутрь, а Толби, в нетерпении распуская лямки заплечного мешка на ходу, шагнул через порог следом.

В кабаке оказалось довольно темно и на удивление прохладно. Несколько человек сидели у стойки, остальные устроились за столами. Компания юнцов в дальнем от входа углу азартно резалась в кости. Рядом с ними, то и дело заедая, сбиваясь с тона, стонала, похрипывала древняя, полуразвалившаяся автоматическая органола из тех, что составляют мелодии сами. Позади барной стойки мерцал экран столь же древней и примитивной электромеханической микромозаики, а на экране сменяли одна другую туманные, расплывчатые фантасмагории: вид на море, вершины гор, заснеженная долина, вереница покатых зеленых холмов, обнаженная женщина, на миг задержавшаяся в рамке, а после, зарябив, превратившаяся в необъятную грудь с темным, набухшим соском. Впрочем, все эти зернистые, тряские изображения никто из посетителей не замечал. Сама стойка представляла собой невероятной древности лист прозрачного пластика – сплошь в несмываемых пятнах, выщербленный, пожелтевший от времени. Один край листа парил в воздухе, другой – видать, там слой эн-грава с годами облез – подпирала пирамида из кирпичей. Миксер для коктейлей давным-давно проржавел, развалился на части, отчего в заведении и подавали только вино и пиво: как смешать хоть какой-нибудь, самый немудреный коктейль, никто из ныне живущих даже не подозревал.

Толби направился прямиком к бару.

– Пива, – распорядился он. – Пива нам, на троих.

Пока бармен наполнял три кружки густым темным пивом, Пенн с Сильвией сбросили заплечные мешки и плюхнулись за стол, а Толби, показав бармену запаянную в пластик карточку, прихватил кружки и отнес их к столу.

Юнцы в дальнем углу, бросив игру, глядели на попивающую пиво, расшнуровывающую дорожные ботинки троицу во все глаза. Спустя какое-то время один из юношей робко, с опаской подошел к путникам.

– Послушайте, – заговорил он, – вы ведь из Лиги, да?

– А то как же, – сонно пробормотал Толби.

Вот тут на них уставились, внимательно вслушиваясь в разговор, все до единого. Юноша присел напротив, его товарищи живо сгрудились вокруг, заняв свободные кресла. Городская молодежь… Соскучившиеся, неприкаянные, недовольные житьем в глуши, они пожирали глазами айронитовые посохи, пистолеты, тяжелые, подбитые сталью ботинки, негромко шептались между собой. Смуглые, длинноногие, каждому – от силы лет восемнадцать…

– А как туда принимают? – спросил один из них, не ходя вокруг да около.

– В Лигу-то? – Откинувшись на спинку кресла, Толби отыскал спичку, закурил, расстегнул пояс, звучно рыгнул и устало прикрыл глаза. – Сдаешь экзамен, и все дела.

– А о чем спрашивают? Что знать нужно?

Толби пожал плечами:

– Да обо всем помаленьку.

Снова рыгнув, он задумчиво почесал грудь сквозь прореху меж пары пуговиц. Людей, окруживших их столик со всех сторон, он заметил, хоть виду и не подавал. Сухонький старичок с бородкой, в роговых очках. За соседним столиком – здоровенный пузан в красной рубахе и полосатых синих штанах.

Юнцы. Фермеры. Негр в грязной белой рубашке и брюках, с книгой под мышкой. Блондинка с жестким, квадратным подбородком – на волосах сетка, алый маникюр, высокие каблуки, желтое платье в облипку. Рядом с ней, за тем же столиком, седоволосый коммерсант в кофейного цвета костюме. Рослый молодой парень, держащий за руку темноволосую девчонку – большеглазую, в мягкой белой блузке и юбке, сандалии-шлепанцы сброшены, задвинуты под стол, а смуглые босые ступни так и приплясывают, в глазах горят искорки любопытства.

– Прежде всего, – продолжал Толби, – нужно знать, как зародилась, с чего начиналась Лига. Знать, как мы в тот самый день положили конец всем на свете правительствам. Как свергли правительства и уничтожили государства. Спалили к дьяволу все правительственные здания со всеми архивами. Миллиарды микрофильмов, горы бумаг. Громадные костры, не угасающие неделями… Бесчисленные стаи крохотных белых тварей, валившие наружу, когда мы подрывали здания…

– И вы их всех прикончили? – кровожадно скривив губы, спросил пузан в красной рубахе.

– Зачем? Пусть разбегаются, какой от них вред? Вот они и разбежались, попрятались под камнями! – с хохотом отвечал Толби. – Забавные, жалкие, бегут кто куда… чисто тля! Ну а там мы вошли внутрь, собрали все документы, все оборудование для съемки и записи, и все – ей-богу, все без остатка – сожгли.

– И роботов? – выдохнул один из юнцов.

– Ага, и всех правительственных роботов разбили вдребезги. Их, правда, не так-то много и было. Роботов ведь использовали только на высших уровнях, когда кучу фактов требовалось свести вместе и все до одного учесть.

Казалось, глаза юнца вот-вот вылезут из орбит.

– И ты сам их видел? Видел, как роботов вдребезги разбивали?

Пенн добродушно расхохотался.

– Нет, речь не о нас лично, о Лиге. Это же когда было? Две сотни лет назад!

– Ну да, ага, – смутился юнец. – А про марши расскажешь?

Толби отодвинул в сторону опустевшую кружку.

– У меня пиво кончилось.

Кружку тут же наполнили снова, и Толби, одобрительно крякнув в знак благодарности, устало, с хрипотцой продолжил:

– Марши, значит… Да, это, говорят, было нечто! Люди по всему миру поднялись, бросили все дела и…

– Восстали, – подала голос блондинка с квадратной челюстью. – А началось это все с Восточной Германии.

– Ну да, а оттуда перекинулось в Польшу, – застенчиво подхватил негр. – Дед часто рассказывал, как все сидели у телевизоров и слушали новости. Сам он все это от своего деда слышал. За Польшей восстала Чехословакия, а там и Австрия, и Румыния, и Болгария. А после – Франция с Италией.

– Первыми были французы! – запальчиво выкрикнул сухонький старичок с бородкой и в роговых очках. – Французы прожили без правительства целый месяц, и тогда все поняли, что тоже прекрасно без правительства проживут!

– Но началось-то все именно с маршей, – поправила его темноволосая девушка. – И первыми начали рушить правительственные здания в Восточной Германии и Польше. Простые, неорганизованные рабочие, огромными толпами…

– Верно, а дольше всех продержались Россия с Америкой, – подытожил Толби. – К началу марша на Вашингтон нас набралось без малого двадцать миллионов. Как много нас было в те дни! Попробуй останови такую махину, когда наконец с места сдвинется.

– Да, но скольких тогда постреляли, – вздохнула блондинка с квадратной челюстью.

– Это уж точно, однако люди все шли да шли. Идут и орут солдатам: «Эй, Билл, не стреляй! Эй, Джек, это ж я, Джо! Не стреляйте, мы вам не враги! Чем кровь нашу лить, идемте с нами». И, вот ей-богу, солдаты со временем так и сделали. Совесть замучила. Не смогли стрелять в свой же народ. Побросали оружие и разошлись.

– А после вы отыскали хранилище, – вполголоса проговорила стройная темноволосая девушка.

– Ага, отыскали. Все шесть. Три – здесь, в Америке, одно – в Британии, еще два – в России. На поиски последнего – и чтобы убедиться: да, точно, последнее – угрохали десять лет.

– А потом? – спросил все тот же юнец, жутко, по-рачьи, выпучивший глаза.

– А потом разломали все эти штуковины до одной.

Огромный, широкоплечий Толби, крепко сжав в руке кружку с пивом, поднялся на ноги. Мясистые щеки его налились свекольным багрянцем.

– Все до одной. Все эти треклятые атомные бомбы, сколько их было на свете.

В кабаке воцарилась тревожная тишина.

– Ага, это точно, – пробормотал юнец. – С военными вы разобрались раз и навсегда.

– Раз и навсегда, – подхватил пузан в красной рубахе. – Под корень всех извели!

Толби многозначительно качнул айронитовым посохом.

– Может, под корень, а может, и нет. Может, кого-то и проглядели.

– Это как же? – удивился пузан.

Толби, сощурившись, смерил его жестким, пристальным взглядом.

– Ладно, ребята. Хватит уже дурака-то валять. Вы прекрасно понимаете, о чем речь. До нас дошли слухи, будто где-то в этих местах их прячется целая шайка.

Изумленное, недоверчивое молчание… и кабачок задрожал от гневного рева.

– Вранье! – заорал пузан в красной рубахе.

– Да ну?

Старичок в роговых очках, вскочив на ноги, воинственно задрал бородку.

– У нас никто с правительствами шашней не водит! Мы все – люди порядочные!

– Ты думай, что говоришь, – негромко сказал Толби один из юнцов. – А то напраслину на всех вокруг возводить… плохо кончиться может.

Толби, перехватив поудобнее айронитовый посох, устало поднялся на ноги. Пенн тоже отодвинул кресло и встал с ним рядом.

– Если кому-нибудь что-то известно, – сказал Толби, – лучше выкладывайте, да поживей.

– Никто из нас ничего такого не знает, – откликнулась блондинка с квадратной челюстью. – Ты с честными людьми говоришь.

– Уж это точно, – кивнув, поддержал ее негр. – У нас никто ни в чем таком не замешан.

– Вы ведь нам жизни спасли, – добавила темноволосая девушка. – Не покончи вы с государствами, война погубила бы всех. Зачем нам от вас что-то скрывать?

– Вот именно, – буркнул пузан в красной рубахе. – Если б не Лига, никто из нас на свет бы не родился. С чего нам, по-вашему, против Лиги идти?

– Ладно тебе, пап, – сказала Сильвия. – Идемте.

Поднявшись на ноги, она бросила Пенну его заплечный мешок.

Толби воинственно крякнул, но тоже поднял заплечный мешок и вскинул его на плечо. В кабачке воцарилась мертвая тишина. Все, замерев без движения, глядели, как троица путников собирает пожитки и идет к выходу.

Однако невысокая темноволосая девушка остановила их.

– До соседнего городка тридцать миль, – заметила она.

– А дорога уже сколько лет как перекрыта. Оползнями завалена, – добавил ее спутник.

– Знаете что, заночуйте у нас. Места в доме полно. Отдохнете, а завтра, с утра пораньше, со свежими силами дальше пойдете.

– Не хотелось бы навязываться, – пробормотала Сильвия.

Толби, переглянувшись с Пенном, перевел взгляд на девушку.

– Ну, если места вправду полно и мы никого не стесним…

Тут к ним подошел и пузан в красной рубахе.

– Послушайте, вот у меня десять желтых квитков есть. Хочу пожертвовать Лиге. Ферму год назад продал, а квитки мне теперь ни к чему: у брата, с его семейством живу. Держи, – сказал он, сунув Толби тощую стопку квитков.

Но тот отвел его руку в сторону.

– Оставь себе.

– Вон туда, – махнул рукой рослый молодой человек, как только всех их, спустившихся с проседающих под ногами ступеней, накрыло волной слепящего света, жары и пыли. – У нас машина рядом. Старенькая, бензиновая. Отец переделал под нефть.

– Зря ты от желтеньких отказался, – заметил Пенн, следом за Толби влезая в кабину древнего, облезлого автомобильчика.

Над головами, жужжа, кружили мухи. Под солнцем машина раскалилась как топка – не продохнуть. Сильвия тут же принялась обмахиваться сложенной вдвое газетой, темноволосая девушка расстегнула ворот блузки.

– Зачем нам деньги? – с добродушным смешком возразил Толби. – Я в жизни ни разу ни за что не платил, и ты тоже.

Автомобиль, зафырчав, неторопливо тронулся с места и выехал на дорогу. Мотор надсадно взревел, затрещал, машина набрала скорость и на удивление быстро покатила вперед.

– Ну вот, сам видел, – заговорила Сильвия, с трудом перекрывая рев двигателя. – Они все, что имеют, нам готовы отдать. Мы ведь им жизни спасли.

Взмахом руки указав на окрестные поля, фермеров, неуклюжие подводы, чахлые посевы, покосившиеся от старости домики, она раздраженно прихлопнула самую назойливую из мух.

– Если бы не Лига, здесь не осталось бы ни единой живой души. Они перед нами в долгу и чувствуют это.

Машина неслась по растрескавшейся, сплошь в ухабах, дороге. Темноволосая девушка повернулась к ним. Ее смуглые щеки и шея блестели от пота, полуприкрытые блузкой груди подрагивали в такт тряске.

– Я – Лора Дэвис. У нас с Питом свой дом за городом. Старый, с участком. Отец Пита на свадьбу подарил.

– Весь нижний этаж в вашем распоряжении, – добавил Пит.

– Электричества нет, зато очаг большой. Сами сложили. К ночи похолодает. Днем-то жара, а вот после заката холодно становится – жуть!

– Ничего, перетерпим. Не привыкать, – пробормотал Пенн.

От тряски его слегка замутило.

– А уж мы…

Лицо девушки озарилось странным внутренним светом. Сверкнув карими глазами, прикусив алую губку, она всем телом подалась вперед, к Пенну.

– А уж мы о вас позаботимся.

В тот же миг машина резко свернула с дороги.

Сильвия завизжала. Толби, бросившись на пол, сжался в комок, спрятал голову между коленями. Перед глазами Пенна сверкнула яркая зелень листвы, под ложечкой засосало, живот подвело… а спустя еще миг автомобиль с чудовищным грохотом, заглушившим все прочие звуки, рухнул на дно обрыва. Всплеск бесплотной титанической мощи, хлынувшей навстречу, подхватив Пенна, разнес его тело в клочья.

– Опустите меня, – распорядился Борс. – Прислоните вот здесь к перилам, подождите минуту, прежде чем внесете внутрь.

Бригада ремонтников послушно опустила его на бетон и пристегнула магнитные захваты к поручню. Вокруг, на широкой лестнице, царило необычайное оживление, люди толпами спешили и внутрь, и наружу. В массивном здании располагалась штаб-квартира Борса, его святая святых.

Вид, открывавшийся со ступеней, радовал глаз. Ненадолго останавливаться здесь и любоваться собственным миром Борсу нравилось с давних пор. Как не порадоваться, глядя на цивилизацию, заботливо сотворенную своими руками, по частям, по кусочкам, невзирая ни на какие препоны?

Да, мир его был невелик. Со всех сторон окруженный горами, он весь умещался в чаше долины среди темно-фиолетовых холмов. За холмами начинался другой мир, обычный. Иссушенные поля, обветшавшие, прозябающие в нищете городки. Пришедшие в упадок дороги. Развалины фермерских домиков в окружении рухнувших коровников и амбаров. Насквозь проржавевшие остовы тракторов и автомобилей. Припорошенные пылью люди в тряпье, в обносках, сшитых вручную, безучастно слоняющиеся вдоль пыльных улиц…

Что творится снаружи, Борс видел и прекрасно знал, каково там. Однако здесь, по эту сторону гор, обреченности на лицах, болезней, гибнущих посевов, примитивных плугов и древних инструментов не найти днем с огнем. Здесь, в долине среди холмов, Борс сконструировал точную, детальную копию общества, погибшего два столетия тому назад. Заново создал мир прежних времен. Мир государств. Мир, разрушенный Лигой Анархистов до основания.

В пяти его синаптических контурах хранились планы, знания, сведения – чертежи всего ныне несуществующего мира. Две сотни лет Борс тщательно воссоздавал этот мир, строил миниатюрное общество, сверкавшее, гудевшее со всех сторон. Шоссейные дороги, общественные здания, жилые дома, промышленность мертвого мира – все эти детали прошлого созданы им, его собственными металлическими руками и головой.

– Фаулер! – окликнул Борс старшего техника.

Тот подошел к нему. Устал он страшно: воспаленные глаза покраснели, опухли от недосыпа.

– Слушаю вас. Идем дальше?

Высоко над их головами с ревом промчался утренний патруль, вереница черных пятнышек на фоне безоблачного синего неба. Борс проводил их довольным взглядом.

– Каково зрелище, а?

– Да, минута в минуту, – согласился Фаулер, взглянув на циферблат наручных часов.

Справа от них вдоль шоссе среди зеленых полей змеилась колонна тяжелых танков. Дула орудий сверкали на солнце. За танками следовала колонна пеших солдат в бактерицидных масках.

– Я думаю, – проговорил Борс, – доверять Грину далее неразумно.

– Вот дьявол… почему?!

Борс беспокойно дрогнул, повел взглядом из стороны в сторону.

– Каждые десять дней меня деактивируют, чтобы ваша бригада проверила, какие компоненты нуждаются в ремонте. Целых двенадцать часов я абсолютно беспомощен. Все это время обо мне заботится, присматривает за мной Грин. До сих пор он справлялся неплохо, однако…

– Однако… что?

– Сдается мне, взвод солдат гораздо надежнее. Для одного человека, предоставленного самому себе… искушение слишком уж велико.

Фаулер сдвинул брови.

– Я лично так не считаю. Взять хоть меня самого. Я возглавляю профилактические работы. В любой момент могу замкнуть накоротко пару контактов. Подать напряжение на ваши синаптические контуры. Пережечь их.

Борс бешено зажужжал, но тут же утих.

– Действительно, такая возможность у тебя имеется, – поразмыслив, признал он. – Но что ты от этого выиграешь? Чего этим добьешься? Ты ведь прекрасно знаешь: кроме меня, порядок здесь не под силу поддерживать никому. Только я знаю, как не позволить организованному обществу скатиться к полному хаосу! Погибну я, и все это рухнет, а вам останется только пыль, развалины да сорняки. Под натиском внешнего мира вам без меня не выстоять!

– Это само собой. Тогда зачем же тревожиться по поводу Грина?

Мимо, рокоча двигателями, промчалась вереница грузовиков с полными кузовами рабочих. Комбинезоны оттенка морской волны, рукава по локоть засучены, охапки инструмента в руках… бригада шахтеров, следуют в горы, на рудники.

– Несите меня внутрь, – буркнул Борс.

Фаулер подозвал к себе Маклина. Вдвоем они подняли Борса и понесли сквозь толпы народа – в здание, вдоль коридора и, наконец, в рабочий кабинет. Чиновники и техники почтительно расступались перед громадным, изрядно помятым, заржавевшим баком в руках ремонтников.

– Прекрасно, – в нетерпении объявил Борс. – Я больше в вас не нуждаюсь. Можете быть свободны.

Фаулер с Маклином двинулись к выходу из роскошно (пушистые ковры, мебель красного дерева, бархатные занавеси, ряды книг) обставленного кабинета, а Борс, склонившись над столом, принялся разбирать кипы отчетов, сводок и донесений.

Переступив порог, Фаулер задумчиво покачал головой:

– Похоже, долго он не протянет.

– Ты о системе приводов? А что, если укрепить…

– Нет, речь не об этом. Психика у него сдает. Напряжения не выдерживает.

– А кто бы из нас такое выдержал? – пробормотал Маклин.

– Уж это точно. Управлять всем вокруг, зная, что порядок только на тебе и держится… похоже, это даже для него чересчур. Постоянно помнить: стоит тебе отвернуться, и все тут же начнет расползаться по швам… держать в рабочем состоянии модель вселенной, отгородившись от внешнего мира… адова работенка!

– Однако он вон сколько лет с ней справлялся, – заметил Маклин.

Фаулер, помрачнев пуще прежнего, рассеянно пощупал острие огромной отвертки.

– Рано ли, поздно, а придется нам управляться самим. Изнашивается он. Со временем кому-то из нас придется взвалить все это на себя. Он разваливается на глазах. В одном месте коротнет, и…

Оборвав фразу, он сунул отвертку в чехол на поясе, рядом с кусачками, молотком и паяльником.

– И что?

– А то ты сам не понимаешь! – невесело усмехнулся Фаулер. – В одном месте коротнет, и пуф-ф! Но дальше, дальше-то что, вот в чем вопрос!

– Возможно, – негромко откликнулся Маклин, – тогда мы с тобой сможем отдохнуть от этих крысиных бегов. И мы с тобой, и все остальные. Поживем в кои-то веки по-людски.

– Крысиные бега, говоришь, – пробормотал Фаулер. – А что, похоже. Как крысы в лабиринте. Бегаем, прыгаем, из кожи вон лезем, решая задачки, придуманные кем-то другим…

– Вот-вот, – взглянув ему в глаза, подтвердил Маклин. – И не просто кем-то другим – существом совершенно другого вида.

* * *

Толби заворочался, понемногу приходя в чувство. Тишина… только что-то капает над самым ухом, а его придавило к полу железякой типа противоударной балки. Сам он перевернут вниз головой. Автомобиль на боку. В лощине рядом с дорогой, застрял наглухо меж пары деревьев. Со всех сторон – покореженные стойки, смятое железо… и трупы.

Поднажав что есть сил, Толби сдвинул балку кверху и сумел сесть. Одна из веток дерева, пробив лобовое стекло, проткнула насквозь темноволосую девушку, сидевшую впереди. Обломанный сук перебил ей позвоночник, вышел наружу из груди и глубоко вонзился в спинку сиденья, а девчонка вцепилась в него обеими руками, да так и не выпустила. Голова ее безжизненно поникла вниз, челюсть отвисла. Парень, сидевший рядом, тоже оказался мертв. Осколки ветрового стекла отсекли ему обе ладони, вспороли живот, и теперь он лежал грудой мяса среди обломков приборной доски вперемешку с кровавыми, глянцево блестящими клочьями собственных кишок.

Погиб и Пенн: шея переломилась, будто трухлявый черенок от метлы. Отпихнув его труп в сторону, Толби осмотрел дочь. Сильвия не шевелилась. Тогда он припал ухом к ее груди и прислушался. Жива! Сердце едва слышно, но бьется, грудь под рубашкой слегка колышется… жива!

Отыскав носовой платок, Толби перевязал рваную кровоточащую рану чуть выше ее локтя. Что говорить, исцарапало и иссекло Сильвию жутко, подогнутая под себя нога явно сломана, одежда в лохмотьях, волосы слиплись от запекшейся крови… однако она жива, и это главное! Толкнув смятую дверцу, Толби вывалился наружу. Жаркий язык клонившегося к закату солнца полоснул по глазам так, что он невольно зажмурился. Развернувшись к перекошенному дверному проему, Толби принялся с осторожностью вытаскивать из машины обмякшее тело дочери, но тут…

Шум. Что за шум?

Вмиг замерший, Толби поднял взгляд вверх. С неба к разбитому автомобилю быстро, со свистом спускалась штуковина вроде жука огромной величины. Выпустив Сильвию, Толби пригнулся, огляделся, бросился было вниз, но поскользнулся, не устоял на ногах, кубарем покатился сквозь кусты и лианы и наконец растянулся ничком в полумраке и сырости между серых, неровных каменных глыб на дне лощины. Дыхание его сбилось, бешеный стук сердца отдавался в висках. Нащупав рукоять пистолета, он поднял голову: что там, наверху?

Приземлившийся «жук» оказался относительно небольшим воздушным суденышком на реактивной тяге. Разглядев его, Толби остолбенел. Да, о таких кораблях, о струйниках, он слышал, видел их на фотоснимках – слава богу, курсы исторической индоктринации в лагерях Лиги посещал исправно, однако увидеть струйник собственными глазами!..

Из корабля наружу хлынули люди. Высыпав на дорогу, люди в форменных мундирах один за другим спустились в лощину и, пригибаясь, с опаской, окружили разбившийся автомобиль. Мрачные, явно бывалые, опытные, с крупнокалиберными винтовками наготове, они рывком распахнули дверцы и заглянули в кабину.

– Одного нет, – донеслось до Толби.

– Наверное, где-то рядом.

– Глядите, а эта жива! Девчонка. Похоже, пыталась выползти. Остальные – покойники.

Яростная ругань.

– Проклятье… Лора! Прыгать же нужно было! Все фанатизм идиотский…

– Может, просто выпрыгнуть не успела. Бог ты мой, ветка ее проткнула насквозь! – Голос говорящего дрогнул от ужаса. – Похоже, Лору отсюда… не вытащить.

– Оставьте ее! Всех здесь оставьте! – распорядился главный, очевидно офицер, отгоняя остальных от машины.

– А что с этой, раненой?

Офицер задумался.

– Добьем, – наконец решил он и, сорвав с плеча винтовку, занес приклад над головой Сильвии. – Всем рассыпаться цепью и вперед. Ищите последнего. Скорее всего, он…

Выстрел Толби рассек тело офицера надвое: нижняя часть медленно, мягко осела наземь, а верхняя просто исчезла, рассыпалась в пепел. Развернувшись, Толби неторопливо пополз полукругом, раз за разом нажимая на спуск. Так ему удалось уложить еще двоих. Остальные в панике отступили к реактивному «жуку» и скрылись внутри.

Что ж, элемент неожиданности себя исчерпал. Больше рассчитывать не на что. Против превосходства в числе и огневой мощи, как ни крути, не попрешь, а значит, он обречен. «Жук» уже поднимается, с воздуха его вмиг отыщут… однако Сильвию он спас. Спас. Это уже кое-что.

Скатившись в русло высохшего ручья, Толби побежал – без цели, сам не зная куда. Бежать было некуда: не зная окрестностей, пешим ходом далеко не уйти. Поскользнувшись на гальке, он не устоял на ногах и здорово приложился подбородком о камень. От боли потемнело в глазах, оброненный пистолет укатился в кусты. Кое-как встав на колени, Толби в ярости сплюнул кровью пополам с осколками зубов и поднял взгляд к ослепительно-синему небу.

«Жук» удалялся – гудя, мчался прочь, к далеким холмам. Стремительно уменьшаясь, он превратился в черный мячик, а там и в крохотное, не больше мухи, пятнышко, и вскоре вовсе исчез из виду.

Выждав еще минуту-другую, Толби полез наверх, к разбившемуся автомобилю. Ясное дело, они отправились за подмогой и вскоре вернутся. Другого шанса не будет. Хватило бы времени вытащить Сильвию на дорогу и спрятать где-нибудь… Может, на одной из ферм, или в город вернуться…

Однако вскарабкавшись к автомобилю, он в изумлении замер. Три трупа – двое спереди и Пенн позади – остались на месте, но Сильвии в кабине не оказалось.

Выходит, эти забрали ее с собой. Туда, откуда явились. Вон и кровавый след наверх, к шоссе, от машины тянется.

Яростно встряхнувшись, Толби собрался с мыслями, забрался в машину и сдернул с пояса Пенна кобуру с пистолетом. Айронитовый посох Сильвии, оставшийся на сиденье, прихватил тоже, а затем поднялся на шоссе и не спеша, с оглядкой, двинулся дальше, к холмам на горизонте.

Надо же – смех, да и только! Он ведь нашел то самое, ради чего шел сюда. Люди в мундирах. Организованные, подчиненные единой власти. Прилетевшие в новеньком, только-только с конвейера, струйнике…

Сомнений быть не могло: где-то там, за холмами, – оно. Государство.

* * *

– Сэр! – заговорил Грин, встревоженно поправляя короткие светлые волосы. Брови юноши сдвинулись к переносице.

Повсюду вокруг толпился народ – техники, специалисты, обычные люди. Кабинеты гудели от множества голосов: все были заняты делом, а дел накопилось немало. Протиснувшись сквозь толчею, Грин подошел к письменному столу, за которым, поддерживаемый парой электромагнитных опор, трудился Борс.

– Сэр, – повторил Грин, – у нас чрезвычайное происшествие.

Борс поднял взгляд, отодвинул в сторону лист писчей фольги, отложил стилус. Зрительные линзы робота защелкали, замерцали, в глубине помятого, заржавленного корпуса зажужжали шестерни приводов.

– В чем дело?

Грин придвинулся ближе. Подобного выражения на его лице Борс прежде ни разу не видел. Страх пополам с безоглядной решимостью, беззаветный, твердокаменный фанатизм…

– Сэр, разведчики засекли группу агентов Лиги, следовавших на север. Группа перехвачена на выезде из Ферфакса. Столкновение произошло прямо за первой из баррикад.

Борс не ответил ни слова. Чиновники, специалисты, фермеры, рабочие, руководители производств, солдаты – люди всех мастей и профессий – гудели, роптали, проталкивались вперед со всех сторон. Стремились к столу Борса, отягощенные трудностями, нуждавшимися в разрешении, нештатными ситуациями, настоятельно требовавшими разъяснений. Насущных дел на повестке дня – невпроворот. Дороги, заводы, фабрики, санитарный контроль. Ремонт. Техобслуживание. Строительство. Производство. Конструирование. Планирование. Великое множество важных проблем. Проблем, не терпящих отлагательства… и все их решать ему. Ему, Борсу.

– Агенты Лиги уничтожены? – спросил он.

– Один убит. Одна, раненая, доставлена сюда. Третий… – Голос Грина дрогнул. – Третьему удалось скрыться.

Борс снова на долгое время умолк. Вокруг негромко роптала, переминалась с ноги на ногу толпа посетителей, но робот не удостоил никого даже взгляда. Наконец он, придвинув к себе видеофон, щелкнул клавишей.

– Один ушел? Обстоятельство настораживающее.

– А перед этим застрелил трех разведчиков, включая командира патруля. Остальные в испуге, схватив пострадавшую девушку, вернулись сюда.

Борс поднял массивную голову.

– Упущение. Им следовало продолжить поиски и отыскать скрывшегося.

– Разведчики столкнулись с такой ситуацией впервые, и…

– Понимаю. Однако они совершили ошибку. Уж лучше не трогали бы их вовсе, чем, покончив с двумя, упустить третьего.

Борс повернулся к экрану видеофона:

– Чрезвычайное положение. Общая тревога. Всем фабрикам немедленно прекратить работу. Вооружить всех рабочих и фермеров мужского пола, способных носить оружие. Перекрыть все дороги. Женщин и детей эвакуировать в подземные бомбоубежища. Приготовить к бою тяжелую артиллерию. Все производства, кроме работающих на военные нужды, приостановить, а… – Тут он сделал паузу. – А всех неблагонадежных арестовать. По списку C. Взять под стражу и расстрелять.

С этим он дал отбой.

– И что ж теперь будет? – с дрожью в голосе пролепетал Грин.

– То самое, к чему мы и готовились. Тотальная война.

– О, оружия у нас хватает! – в восторге воскликнул Грин. – Не пройдет и часа, как мы соберем десять тысяч человек, готовых принять бой. У нас есть реактивные воздушные корабли. Тяжелая артиллерия. Бомбы. Культуры смертоносных бактерий. А что такое Лига? Толпа народу с заплечными мешками на спинах!

– Да, – подтвердил Борс. – Толпа народу с заплечными мешками на спинах.

– И каким образом им добиться хоть чего-нибудь? Как навести в толпе анархистов хоть какой-то порядок? У них же нет ни структуры, ни управления, ни единой власти!

– За ними весь мир. Около миллиарда человек.

– И каждый – сам по себе! Клуб без устава и без закона. На добровольных началах. А у нас четкая организация. Каждая отрасль экономики работает с максимальной отдачей. Мы… то есть вы… постоянно держите руку на пульсе общества. Управляете всем вокруг. От вас требуется только отдать приказ. Привести машину в движение!

Борс неторопливо кивнул.

– Да, это верно, согласованные действия анархистам не по плечу. Организованности в Лиге нет никакой. Парадокс! Правление анархистов… по сути, антиправление! Вместо того чтоб править миром, они бродят повсюду, не позволяя править им никому.

– Как собака на сене.

– Ты прав. По существу, Лига – клуб на добровольных началах. Скопище неорганизованных индивидуумов. Не подчиняющихся ни законам, ни общей, централизованной, власти. Ну а нет общества – нет и возможности кем-либо управлять. Все, на что они способны – это совать палки в колеса любому, кто попытается. Мутить воду. Однако…

– Что?

– Точно так же обстояли дела и в прошлом. Два века назад. Неорганизованные, безоружные… громадные толпы без дисциплины, без руководства… Однако эти самые толпы сумели покончить со всеми правительствами до единого. Со всеми государствами на свете.

– Но ведь у нас целая армия. Мины на всех дорогах. Тяжелая артиллерия. Бомбы. Бактерии. Каждый из нас – солдат. Вместе мы – военный лагерь.

Борс надолго задумался.

– Значит, один из агентов Лиги здесь, у нас?

– Да. Девушка, совсем молодая.

Борс подал знак бригаде техобслуживания, дежурившей неподалеку.

– Доставьте меня к ней. Хочу побеседовать с ней, пока есть время.

* * *

Глядя на людей в форменных комбинезонах, кряхтя от натуги ввалившихся в комнату, Сильвия не проронила ни слова. Доковыляв до кровати, они сдвинули вместе пару стульев и бережно опустили на них нелегкую ношу.

Скрепив стулья стяжками, люди в комбинезонах включили магнитные захваты и с опаской отступили назад.

– Прекрасно, – заговорил робот. – Можете быть свободны.

Люди в комбинезонах вышли за дверь, а Борс повернулся лицом к девушке на кровати.

– Машина, – побледнев, прошептала Сильвия. – Ты же машина…

Он молча кивнул.

Встревоженная, Сильвия заерзала, отодвинулась от края кровати к стене. Сил у нее не осталось ни капли. Сломанную ногу по прибытии запаяли в тяжелый лубок из прозрачного пластика, лицо украсилось пластырями и марлевыми повязками, рана в правом плече ныла, пульсировала болью. За окном, наполовину прикрытым шторами, ярко сияло склонившееся к закату солнце, цвели цветы, зеленела травка и кусты живой изгороди. За изгородью виднелись здания – дома, заводы, фабрики.

В небе вот уже целый час ревели двигатели воздушных кораблей на реактивной тяге. Взмывая в воздух один за другим, корабли стаями, тучами мчались к далеким холмам. По шоссе вереницами катили тяжелые тягачи, волочащие за собой пушки и прицепы с боеприпасами. Следом за тягачами плотным строем шагали солдаты в серых мундирах, касках и бактерицидных масках, с винтовками за спиной. Бесконечные колонны людей, похожих друг на друга как две капли воды… казалось, все они отлиты, отштампованы по единому образцу.

– Как видишь, их много, – заметил Борс, кивнув в сторону марширующих.

– Уж это точно, – согласилась Сильвия.

Мимо окна, совсем близко, пробежала рысцой пара солдат, юнцов с изрядной тревогой на гладких лицах, без единого волоска. Каски, болтающиеся у пояса. Длинные стволы винтовок. Фляги. Счетчики. Противорадиационные щиты. Бактерицидные маски под подбородками, чтоб по команде сразу же и надеть. Можно сказать, мальчишки… причем здорово перепуганные. За этой парой последовала еще дюжина-другая, и очередной грузовик, взревев двигателем, помчал их всех к холмам.

– Они едут драться, – пояснил Борс. – Защищать свои дома и заводы.

– Экипировка, оружие… вы производите все это сами?

– Да, так и есть. Наша промышленность организована безупречно. Стопроцентная продуктивность. Научное, рациональное управление всей жизнью общества. Таким образом, к данной экстренной ситуации мы готовы вполне.

И тут Сильвии сделалось ясно, о какой экстренной ситуации речь.

– Лига! – приподняв голову, воскликнула она. – Должно быть, одному из нас удалось спастись. Кому? Пенну или моему отцу?

– Не знаю, – равнодушно пробормотал робот.

Сильвия чудом не поперхнулась от ужаса и отвращения.

– Господи, – негромко проговорила она, – ты же совершенно нас не понимаешь. Всем вокруг управляешь, а знать не знаешь, что такое сочувствие. Ты всего-навсего механизм. Вычислительная машина. Один из древних правительственных аналитических роботов.

– Именно. Один из аналитических роботов двухсотлетней давности.

Ответ потряс Сильвию до глубины души.

– И ты все это время был жив? А мы-то считали, что уничтожили всех до единого!

– Меня проглядели. Я был поврежден и потому находился не на положенном месте, ехал в грузовике, за пределы Вашингтона, а увидев толпы бунтовщиков, бежал.

– Две сотни лет назад… легендарные дни! И ты действительно видел своими глазами все те события, о которых мы только слышали… Прежние времена, многолюдные марши… тот день, когда в мире не осталось ни одного государства!

– Да, я действительно все это видел. Ядро нашей группы сформировалось в Вирджинии. Специалисты, чиновники, рабочие высокой квалификации… Затем мы перебрались сюда и обосновались в горах. В стороне от проторенных путей.

– До нас доходили слухи, будто какой-то осколок прошлого, никем не замеченный, существует и в наши дни. Только не знали, где и как он уцелел.

– Мне посчастливилось, – подтвердил Борс. – Я спасся исключительно волей случая. Всех остальных уничтожили. Для организации всего, что ты видишь вокруг, потребовалось довольно долгое время. В пятнадцати милях отсюда кольцо холмов. Наша долина – нечто вроде чаши, со всех сторон окруженной горами. Дороги мы перекрыли, замаскировав баррикады под обычные природные оползни. С тех пор сюда не забредает никто. Даже в Ферфаксе, в тридцати милях отсюда, о нас никому не известно.

– А та девушка, Лора?

– Одна из наших разведчиков. Мы держим группы наблюдателей во всех населенных районах в радиусе ста миль. Как только вы вошли в Ферфакс, нам об этом сообщили, и навстречу вам был выслан корабль воздушного патруля. Вам, дабы ни у кого не возникло ненужных вопросов, надлежало погибнуть в автокатастрофе… но одному удалось ускользнуть.

Ошеломленная, Сильвия покачала головой и с трудом села.

– Каким образом? – с негодованием спросила она. – Каким образом все это держится до сих пор? Почему народ не взбунтуется? Здесь ведь наверняка знают, что произошло во всем мире. Как ты удерживаешь их в подчинении? Сейчас они, нарядившись в мундиры, едут к горам, но… но станут ли драться? Ты можешь положиться на них?

– Они верят в меня, – поразмыслив, неторопливо ответил Борс. – Я принес с собой обширнейшие знания, информацию о множестве методик и технологий, утраченных для всего остального мира. Разве в данный момент еще где-либо производят струйники, видеофоны, силовые кабели? Я же все эти знания сохранил. В меня встроены накопители информации, синаптические контуры. Благодаря мне у них есть все то, что для вас – лишь туманное, легендарное прошлое.

– А что с ними будет, когда ты умрешь?

– Я не умру! Я вечен!

– Да? Ты изнашиваешься. Стареешь. Тебя уже приходится всюду носить: сам ты ходить не в состоянии. А твоя правая рука? Почти не движется! – резко, безжалостно объявила Сильвия. – И корпус сплошь в оспинах – вон как проржавел!

Робот зажужжал механизмами. Казалось, он на время утратил дар речи.

– Но знания остаются при мне, – наконец проскрежетал он. – И способность к общению останется со мной навсегда. Фаулер наладил систему вещания с обратной связью, а потому, даже когда я говорю с… – Робот осекся. – Да, даже тогда, то есть сейчас, все под контролем. Все аспекты сложившегося положения учтены. Эту систему я содержал в исправности две сотни лет, и она должна, должна быть сохранена в целости!

И тут Сильвия молнией метнулась к нему. Произошло все в какую-то долю секунды. «Башмак» лубка на ее ноге уперся в стулья, на которых покоился робот. Толчок ногой, руками… стулья покачнулись, замерли, балансируя на двух ножках…

– Фаулер! – завопил робот.

Сильвия поднажала, толкнула от себя стулья что было сил. От боли, пронзившей ногу, потемнело в глазах. Закусив губу, девушка уперлась в изъеденный ржавчиной корпус робота плечом, вложила в новый толчок всю тяжесть тела. Робот бешено зажужжал, взмахнул руками, и стулья медленно, плавно рухнули на пол. Соскользнувший с них Борс перевернулся в падении на спину и растянулся посреди комнаты, по-прежнему беспомощно размахивая руками.

Спустившись с кровати, Сильвия поползла к окну. Сломанная нога в прозрачном пластиковом лубке мертвым грузом волоклась по полу, сковывала движения. К счастью, робот так и лежал на полу, будто громадный упавший на спину жук, сучил руками, пощелкивал зрительными линзами, в страхе, в бессильной ярости жужжа ржавой механикой приводов.

– Фаулер! – вновь завизжал он. – Фаулер, на помощь!

Тем временем Сильвия доползла до окна, подергала ручки. Нет, заперто наглухо. Тогда она схватила с прикроватной тумбочки лампу и швырнула ее в окно. Лопнувшее стекло брызнуло в стороны градом смертоносных осколков. Воспрянув духом, Сильвия ухватилась за подоконник… и тут в комнату ворвалась бригада ремонтников.

При виде робота, лежащего посреди комнаты на спине, Фаулер ахнул. На лице его отразилась странная, загадочная задумчивость.

– На помощь! – визжал робот. – На помощь!

Один из техников ухватил Сильвию поперек туловища и поволок к кровати. Как она ни брыкалась, как ни кусалась, как ни царапалась, ремонтник швырнул ее ничком на постель и выхватил из кобуры пистолет.

– Лежать, – прохрипел он.

Остальные, склонившись над роботом, подняли его и водрузили на стулья. Фаулер, досадливо морщась, шагнул к кровати.

– Что произошло? Почему он упал?

Глаза Сильвии вспыхнули пламенем ненависти и отчаяния.

– Это я его опрокинула, – с трудом переводя дух, процедила она. – И до окна почти добралась. Эх, если бы не нога…

– Несите меня назад, к себе! – выкрикнул Борс.

Ремонтники подняли робота, вынесли в коридор и потащили обратно, к рабочему кабинету. Спустя пару минут он снова, изрядно потрясенный случившимся, гудя и лязгая механизмами приводов, сидел за столом в окружении сводок, отчетов и меморандумов.

Кое-как справившись с паникой, Борс вернулся к работе, однако сосредоточиться удалось далеко не сразу. Между тем дела не ждали. На экране видеофона кипела бурная деятельность: один из субкоммандеров отправлял в полет очередное звено реактивных бомбардировщиков. Взвившись в небо словно рой мух, темные пятнышки струйников развернулись и полным ходом помчались к горам.

Систему следовало сохранить, сберечь во что бы то ни стало. Сколько раз Борс повторял это, втолковывал всем и каждому, не исключая себя самого… Он должен, должен спасти ее. Организовать людей, поднять их на ее защиту. Если люди откажутся драться, созданное им общество обречено.

Отчаяние и ярость затмили все чувства, все мысли. Само себя общество не защитит: общество – отнюдь не вещь в себе и от людей, живущих в нем, неотделимо. По сути, общество и есть люди. Люди, его составляющие. Воюя, дабы защитить общество, люди защищают – ни больше ни меньше – самих себя.

Поскольку существуют лишь до тех пор, пока существует общество.

На экране появилась колонна солдат, с бледными лицами марширующих в сторону холмов. Древние синаптические контуры робота разогрелись, угрожающе завибрировали, но вскоре вернулись в обычный режим работы. Ему уже двести лет. На свет он появился давным-давно, в совершенно другом мире. Тот мир сотворил его и благодаря ему до сих пор продолжает жить. Пока существует он, Борс, существует и тот, прежний, мир. Пусть в миниатюре, но существует. Функционирует. Его модель вселенной, его отрада, рациональный, централизованно управляемый мир, где все аспекты, все стороны жизни упорядочены, досконально проанализированы и безупречно увязаны в единое целое…

Да, вот уже два века он хранит жизнь рационального, разумного мироустройства, деятельный, энергичный оазис прогресса посреди пыльной, иссушенной солнцем планеты, царства безмолвия и разрухи!

Разложив перед собой документы, Борс принялся за работу над самой насущной из накопившихся задач. Над полным переводом экономики мирного времени на военные рельсы, тотальной мобилизацией всех и вся – каждого человека, не исключая женщин с детьми, каждой единицы оборудования и экипировки, каждого дина энергии, имеющегося в наличии.

* * *

Эдвард Толби с осторожностью поднял голову и снова выглянул из-за гребня холма. Одежду он изорвал в клочья, заплечный мешок потерял, пробираясь ползком сквозь оплетенные плющом заросли куманики. Исцарапанное лицо и ладони кровоточили до сих пор, сил не осталось ни капельки.

Внизу, за холмом, простиралась огромная чаша долины. Поля, дома, автострады. Машины, заводы, фабрики. Люди…

За жителями долины он наблюдал уже три с лишним часа. Все это время они нескончаемыми потоками, запрудив дороги и тропы, текли, струились из долины в холмы. Пешим ходом, в грузовиках, в автомобилях, в тяжелых бронированных танках, на тягачах с артиллерией, и даже по небу, в шустрых реактивных истребителях и пузатых громадах бомбардировщиков. Сверкающие металлом воздушные корабли один за другим занимали позиции над расположением войск, готовились к битве.

К сражению на широкую ногу. К полномасштабной войне, каких свет не видывал вот уже две сотни лет. Все полагали, будто с подобными войнами покончено навсегда, но вот оно, видение из прошлого! Точно такие картины Толби видел на старых видеопленках и фотоснимках во время вводных курсов в лагерях Лиги. Армия призраков, восставших из могил, чтобы снова отправиться в бой… Бессчетное множество людей с оружием, готовых драться и умереть…

Толби с опаской, стараясь как можно меньше шуметь, начал спускаться вниз. Один из солдат, остановив мотоцикл у подножия усеянного валунами склона, устанавливал под холмом антенну радиопередатчика. Обогнув его, Толби умело подобрался к нему сбоку. Светловолосый парнишка, торопливо копаясь в путанице проводов и реле, беспокойно облизывал губы, при каждом шорохе вскидывал взгляд, хватался за винтовку.

Толби бесшумно перевел дух. Парнишка, повернувшись к нему спиной, возился с катушкой силового кабеля. Сейчас или никогда. Выступив из-за валуна, Толби вскинул пистолет и нажал на спуск. Гора оборудования и винтовка солдата исчезли, как не бывало.

– Ни звука, – велел Толби и огляделся по сторонам.

Никто ничего не заметил: основная линия обороны разместилась примерно в полумиле справа. Солнце склонилось к самому горизонту. Тени холмов росли на глазах, укрывая зеленые с бурым поля ультрамариновым сумраком.

– Руки на голову, пальцы сцепить, сам – на колени.

Парнишка в ужасе рухнул наземь.

– Ты что это зате…

Стоило ему разглядеть айронитовый посох, его лицо побелело как мел.

– Да ты же – агент Лиги!

– Заткнись, – рыкнул Толби. – Для начала рассказывай, что у вас тут с иерархией. Кто над тобой старший?

Парнишка, запинаясь, выложил все, что знал. Внимательно выслушав его, Толби удовлетворенно кивнул. Обыкновенная монолитная структура. Именно то, что требуется.

– Ну а на самом верху кто? – спросил он. – Кто у вас самая крупная шишка? Кто все решает и отвечает за все?

– Борс.

– Борс! – Толби недобро осклабился. – Борс… И на имя-то не похоже! Скорее уж на…

Осекшись, он ошеломленно вытаращил глаза.

– Как же мы раньше не догадались?! Древний правительственный аналитический робот, сохранившийся до сих пор…

Парнишка, увидев его замешательство, вскочил на ноги и пулей помчался в сторону основных сил.

Выстрел Толби угодил ему в голову, чуть выше левого уха. Парнишка рухнул ничком на землю и замер. Поспешив к нему, Толби быстро стянул с него темно-серый мундир. Разумеется, для него мундир оказался чересчур тесным, зато мотоцикл пришелся как раз впору. Мотоциклы Толби тоже видел на старых видеопленках и мечтал о такой машине с самого детства. Быстрая, верткая – кати, куда пожелаешь, навстречу ветру… и вот мечты сбылись.

Спустя полчаса он с ревом мчался по ровной, широкой автостраде к центру долины, к скопищу зданий, темнеющих на фоне вечернего неба. Луч фары ножом рассекал темноту впереди. Поначалу мотоцикл то и дело вилял из стороны в сторону, однако с управлением Толби освоился довольно быстро и прибавил газу. Деревья, поля, стога сена, безмолвная сельхозтехника так и замелькали с обеих сторон. С его стороны дорога оказалась свободна, однако навстречу двигались непрерывным потоком войска, спешащие на фронт.

На фронт. Лемминги, мчащиеся к океану, чтобы прыгнуть в воду и утонуть! Тысяча, десять тысяч солдат в прочной броне, вооруженных, поднятых по тревоге. Сгибающихся под тяжестью винтовок, бомб, огнеметов и капсул с болезнетворными бактериями…

Да только вот незадача: противник, противник-то где? Ошибочка вышла: для начала войны нужны две армии, а воскресла только одна!

За милю до средоточия зданий Толби затормозил, откатил мотоцикл в сторонку и как можно надежнее спрятал в стогу сена. Не оставить ли здесь же и айронитовый посох? Поразмыслив, Толби пожал плечами и прихватил посох с собой. Пистолет пистолетом, однако посох он носил при себе всегда, всюду – как-никак символ Лиги, отличительный знак анархистов, бродящих по свету пешком, караульных, стерегущих весь мир.

Размашистым шагом он побежал к силуэтам зданий. Людей вблизи от них оказалось не так уж много, причем сплошь мужчины – ни женщин, ни детей. Вскоре ему преградила путь колючая проволока под напряжением. За проволочным ограждением укрылись солдаты, вооруженные до зубов, а поперек дороги скользил из стороны в сторону луч прожектора. Дальше темнели на фоне неба лопасти радаров, а еще дальше высился уродливый, жутковатый бетонный куб. Вот она, главная канцелярия… самое место, чтоб управлять государством!

Понаблюдав за прожектором, Толби уяснил себе ритм его движения. Ослепительный свет выхватывал из темноты бледные, осунувшиеся лица солдат.

Юнцы. Никогда прежде не воевавшие. Первый бой в жизни. Напуганы до смерти…

Как только луч прожектора сдвинулся вбок, Толби поднялся и направился к проволочному заграждению. Часть заграждения автоматически скользнула в сторону, и двое часовых, вскинув винтовки, неловко скрестили перед ним штыки.

– Предъявить документы! – скомандовал один.

Губы бледны, трясутся… Зеленые лейтенанты. Мальчишки. Мальчишки, играющие в солдат.

Хрипло расхохотавшись от жалости и презрения, Толби оттолкнул штыки и шагнул вперед.

– С дороги!

Один из часовых, не на шутку встревожившись, судорожно стиснул в руках винтовку, направил в лицо Толби луч карманного фонаря и снова преградил путь штыком.

– Стоять! Предъяви документы и назови действующий пароль!

Толби, сунув руку в карман, выхватил пистолет и, едва луч прожектора заскользил обратно, сжег часовых одним выстрелом. Штыки винтовок звучно лязгнули об асфальт, а Толби, не мешкая, рыбкой нырнул вперед, в спасительную темноту. Вокруг закричали, со всех сторон замелькали смутные силуэты. Шум, вопли ужаса, беспорядочная стрельба… Ночь озарилась множеством вспышек. Пригнувшись пониже, Толби юркнул за угол ближайшего склада, взбежал по лестнице, ведущей к дверям, и устремился внутрь.

Теперь нельзя было терять ни секунды. Перехватив поудобнее айронитовый посох, он помчался вперед, вдоль полутемного коридора. Пол гулко грохотал под коваными подошвами. Солдаты хлынули в здание следом за ним. Над головой завизжали, зашипели, рассекая сумрак, пущенные вслед лучи, целая секция потолка за спиной, сожженная выстрелом, рассыпалась в пепел.

Добравшись до лестницы, Толби со всех ног побежал наверх, поднялся на следующий этаж, потянулся к дверной ручке. Тут сзади донесся шорох. Оглянувшись, Толби молниеносно вскинул пистолет…

…и сокрушительный удар отшвырнул его в угол. С грохотом врезавшись в стену, Толби сполз на пол и выронил пистолет. Человек с винтовкой в руках склонился над ним.

– Ты кто такой? Что здесь делаешь?

Не из солдат… щетина на подбородке, перепачканная рубашка, мятые брюки. Глаза покраснели, опухли. На бедрах пояс с инструментами – молотком, кусачками, отверткой, паяльником.

Кое-как справившись с болью, Толби приподнялся.

– Не было бы у тебя винтовки…

Фаулер, насторожившись, отступил назад.

– Ты кто такой, спрашиваю? Линейной пехоте на этот этаж вход воспрещен, о чем тебе прекрасно…

Но тут его взгляд упал на айронитовый посох.

– Бог мой, – негромко, с неуверенным смехом проговорил он. – Ты же тот самый, кого упустили разведчики. Тот, кому удалось ускользнуть…

Толби исподволь сомкнул пальцы на древке посоха, однако Фаулер, заметив его движение, немедля вскинул винтовку и направил ствол прямо ему в лицо.

– Не балуй, – проворчал он и оглянулся назад.

Лестница загудела от криков и частого топота: солдаты уже бежали наверх. Секунду поразмыслив, Фаулер указал дулом винтовки в сторону лестницы, ведущей на следующий этаж.

– Поднимайся. Туда, живее.

Толби изумленно моргнул.

– Что ты…

Дуло винтовки чувствительно вонзилось под ребра.

– Живо, тебе говорят!

Изрядно опешивший, Толби вскочил и поспешил наверх. Фаулер последовал за ним, на третьем этаже бесцеремонно втолкнул его в дверь, а для верности еще раз ткнул в спину дулом винтовки. За дверью тянулся вдаль коридор с множеством дверей по обе стороны. Кабинеты, кабинеты, кабинеты…

– Не стой, – прорычал Фаулер. – Прямо по коридору! Быстрей, быстрей!

Толби и без того торопился, как только мог, хотя окончательно перестал понимать, что, собственно, происходит.

– Какого дьявола ты…

– Сам я не смог бы, – выдохнул Фаулер у самого его уха. – Ни за что бы не смог. Но это должно быть сделано.

Толби остановился.

– Что «это»?

Оба вызывающе уставились друг на друга – лица искажены, в глазах огонь.

– Он там, дальше, – прорычал Фаулер, указав дулом винтовки на одну из дверей. – У тебя единственный шанс. Распорядись им с толком.

Поколебавшись долю секунды, Толби сорвался с места и ринулся к двери.

– О’кей… распоряжусь.

Фаулер поспешил за ним.

– Осторожнее. Держись начеку. Впереди череда постов. Следуй прямо, все время прямо, как можно дальше. И, ради бога, поторопись!

Стоило Толби набрать скорость, голос Фаулера за спиной стих. Подбежав к двери, Толби рывком распахнул ее.

Солдаты, чиновники… ну и толпа! С разбегу врезавшись в них, Толби расшвырял их в стороны будто кегли и бросился дальше. Упавшие неуклюже, один за другим, поднялись, в ошеломлении потянулись к пистолетам на поясе, но Толби уже рванул на себя следующую дверь. Приемная… перепуганная девица за секретарским столом… глаза – что блюдца, рот приоткрыт… а вон там, в углу, еще одна, третья, дверь.

Комната за дверью оказалась совсем небольшой. Молодой человек с безумной гримасой на лице, вскочив с кресла, молниеносно выхватил из кобуры пистолет. Все. Ни вперед, ни назад ходу нет: сам Толби безоружен, а дверь за спиной уже вышибают с той стороны.

Крепко стиснув в ладонях айронитовый посох, Толби отпрянул в сторону. Белобрысый фанатик выстрелил навскидку, не целясь, и промахнулся на целый фут. Щеку обдало жаром.

– Подлый анархист! – завизжал Грин и, жутко оскалившись, выстрелил снова – раз, еще раз. – Кровожадный подонок, шпион!

И тогда Толби, вложив в бросок все силы, метнул айронитовый посох прямо в голову белобрысого. Посох со свистом мелькнул в воздухе, однако Грин вовремя заметил опасность и, конечно же, увернулся – ловко, проворно, зловеще осклабившись, отпрыгнул вбок. Посох, звучно ударившись о стену, с лязгом откатился назад.

– Ой! Посох-то! Посох-то обронил! – ахнул Грин и вновь выстрелил в сторону Толби.

Теперь Толби понял: выстрел пущен мимо нарочно. Грин просто играет с ним в кошки-мышки. Развлекается, провалиться ему…

В отчаянии Толби нагнулся, дотянулся до посоха, подхватил его. Грин, стиснув зубы, сверкнул глазами.

– Давай, бросай! Еще разок! – прорычал он.

Толби прыгнул к нему. Не ожидавший толчка Грин сдавленно охнул, качнулся назад, но тут же опомнился и с маниакальной яростью заработал кулаками.

Конечно, Толби был гораздо тяжелее, однако смертельно устал. Сколько часов он ползком пробирался сквозь заросли, сколько миль без остановки прошел по горам… Автокатастрофа, не одни сутки ходьбы – все это порядком подточило силы, а Грин, не в пример ему, был свеж и бодр. Гибкий, жилистый, он вывернулся из захвата, вскинул руки, и его пальцы стиснули горло Толби клещами. Толби лягнул юнца в пах. Согнувшийся вдвое Грин захрипел, пошатнулся и с трудом устоял на ногах. Лицо его помрачнело, исказилось от злобы.

– Ладно, – выдохнул он, вскидывая пистолет.

Голова Грина разлетелась в мелкие брызги, руки разжались, выпустив пистолет. Обезглавленное тело на миг замерло и мягко, будто тряпичная кукла, осело на пол.

Над плечом Толби блеснул ствол винтовки. Оглянувшись, он обнаружил за спиной все того же человека с инструментальным поясом на бедрах. Нежданный спаситель лихорадочно замахал рукой:

– Живее, живее!

Толби со всех ног бросился дальше, в устланный ковром коридор, миновал пару огромных, мерцающих желтым ламп. Толпа чиновников и солдат с воплями, толкаясь, мешая друг другу, беспорядочно паля ему вслед, устремилась за ним. Рывком распахнув массивные дубовые двери, Толби замер на месте как вкопанный.

Таких роскошных кабинетов он не видал еще никогда. Занавеси, узорчатые обои. Лампы. Книжные шкафы. Осколок древней пышности, богатства былых времен… Ворсистые ковры. Мягкое, ласковое тепло обогревателей. Экран видеосвязи. Громадный письменный стол красного дерева у дальней стены, а за столом…

Хозяин роскошного кабинета, работавший за столом обложившись грудами отчетов и сводок немыслимой величины, совершенно не подходил к пышности обстановки. За столом восседало нечто вроде изъязвленного ржавчиной металлического бака. Изрядно помятая, позеленевшая от времени, древняя, сплошь в заплатах и пайке машина.

– Фаулер, это ты? – не отрываясь от работы, осведомился робот.

Толби, перехватив поудобнее айронитовый посох, двинулся к столу.

Не получив ответа, робот в раздражении обернулся:

– Кто там? Отыщи Грина, и отнесите меня в бункер. С одного из блокпостов доложили, что агент Лиги уже…

Осекшись, робот блеснул ледяными кругляшами зрительных линз, впился взглядом в вошедшего, встревоженно зажужжал, защелкал.

– Тебя я не знаю.

И тут его взгляд упал на айронитовый посох.

– Агент Лиги, – догадался робот. – Третий. Тот самый, кому удалось ускользнуть. Пробрался сюда… но отсюда уже не уйдешь.

Металлические пальцы робота неловко ощупали стол. Наконец, сунув руку в выдвижной ящик, робот отыскал пистолет и неуверенно, медленно поднял оружие.

Без труда выбитый посохом из его рук, пистолет с лязгом отлетел в угол.

– Беги! – заорал Толби. – Поднимайся, беги!

Но робот остался на месте. Еще взмах посоха – и хрупкий, сложный электромеханический мозг робота разлетелся вдребезги. Катушки, провода, осколки реле брызнули во все стороны, струйки гидравлической жидкости ударили Толби в лицо. Робот затрясся, отчаянно загудел механизмами приводов, привстал с кресла, покачнулся и ничком рухнул на пол. Ворс ковра украсился россыпью шестерней, шайб, подшипников и прочих мелких деталей.

Охваченный дрожью, Толби склонился над останками робота.

– Господи милосердный, – только сейчас догадавшись об очевидном, выдохнул он. – Он же и без того разваливался на ходу!

Люди, ворвавшиеся в кабинет, обступили его со всех сторон – ошеломленные, растерянные, перепуганные.

– Он убил Борса! Борс мертв!

К Толби неторопливо подошел Фаулер.

– Вот с ним и покончено. Покончено навсегда.

Толби медленно выпрямился и замер, по-прежнему сжимая в руках айронитовый посох.

– Бедная железяка, провалиться ему, – негромко проговорил он. – Сидел здесь, совершенно беспомощный, а я явился его убивать… а у него-то против меня – ни единого шанса…

Тем временем в здании воцарился сущий бедлам. Солдаты с чиновниками в истерике, убитые горем, суетились вокруг безо всякого толку, толкались, собирались в кучки, орали, отдавая бессмысленные распоряжения.

Всеми забытый, Толби протолкался к Фаулеру и остановился рядом. Тот рылся в останках робота, бережно собирая обломки его электромеханических потрохов. Зачем? Теперь-то робота, как Шалтая-Болтая, свалившегося со стены, не соберет даже вся королевская конница и вся королевская рать…

– Где девушка? – спросил он Фаулера. – Девушка из наших, из Лиги, которую увезли сюда?

Фаулер неспешно выпрямился.

– Идем, отведу.

Пробившись сквозь столпотворение в коридорах, сквозь шум и гам, оба добрались до крыла, где размещался лазарет.

Стоило им войти в комнату, Сильвия с опаской подняла голову, села, подобралась.

– Чего вам еще? – буркнула она, но тут же узнала в одном из вошедших отца. – Папка! Ну слава богу! Значит, это тебе удалось спастись?

Толби захлопнул дверь, отсекая топот и крики, хлынувшие внутрь из людного коридора.

– Как ты тут? Как нога?

– Заживает. Что там творится?

– Робот. Я с ним покончил. Он мертв.

Все трое ненадолго умолкли. Переполох за дверьми, в коридоре, набирал силу: очевидно, известия о гибели робота просочились наружу. За окном кучками собирались солдаты, в растерянности, не зная, что теперь делать, покинувшие посты.

– Все кончено, – сказал Фаулер.

– Вижу. Вижу, – кивнул Толби.

– Надоело им прятаться по окопам, – пояснил Фаулер, – вот и возвращаются. Как только услышат последние новости, бросают оружие. Дезертируют.

– Вот и ладно. Чем раньше, тем лучше. Надеюсь, ты тоже последуешь их примеру, – проворчал Толби, ткнув пальцем в винтовку Фаулера.

– А я вот думаю, – неуверенно начала Сильвия, но тут же умолкла. – Думаю…

– О чем?

– Может, мы зря все это? Может, не стоило?

– Ну да, самое время для таких мыслей, – с усталой улыбкой заметил Толби.

– Но ведь он делал, что считал правильным. Видишь, какие у них заводы, какие дома? Да и вся эта долина… вон сколько полезного производят! Я все это время смотрела в окно и, наконец, задумалась. Они ведь столького смогли добиться! Так много сделали!

– К примеру, кучу оружия, – напомнил Толби.

– Оружие есть и у нас. Мы разве никого не трогаем, не убиваем? Выходит, у нас недостатки все те же, а преимуществ – ни одного.

– Мы ни с кем не воюем, – негромко возразил ее отец. – А здесь, в холмах, ради защиты этого крохотного уютного государства поставлены под ружье десять тысяч человек. И все они готовы к бою. Только и ждут приказа пустить в ход бомбы с бактериями, чтобы оно жило и процветало на прежний манер… но не дождутся. А не дождавшись, вскоре пошлют все к дьяволу да разбегутся по одному, по двое.

– Вся эта система развалится – глазом моргнуть не успеете, – подтвердил Фаулер. – Он ведь давненько уже барахлил, а сколько часы назад ни переводи…

– Так или иначе, а сделанного не воротишь, – слегка улыбнувшись, пробормотала Сильвия. – Мы свой долг выполнили. Все это время Борс занимался своим делом, а мы своим, однако время работало не на него – на нас.

– Это точно, – согласился Толби. – Мы свой долг выполнили, и не о чем тут сожалеть.

Фаулер молча глядел за окно. Сунув руки в карманы, он нащупал нечто небольшое и твердое. Три уцелевших синаптических контура. Три абсолютно исправных накопителя информации, отыскавшихся среди обломков разбитого робота.

«На всякий случай, – мысленно объяснил он себе самому. – Жизнь продолжается, а времена – они ведь могут и измениться…»

Притворяха

– Ужин готов! – во весь голос объявила миссис Уолтон, установив исходящую паром кастрюльку жаркого посреди аккуратно накрытого стола. – Ступай, позови отца, да скажи ему, чтобы руки помыть не забыл. Кстати, тебя, молодой человек, это тоже касается. Отец снаружи, в гараже.

Чарльз призадумался. Ему исполнилось всего восемь, а проблема, не дававшая мальчугану покоя, привела бы в замешательство и самого Гиллеля[10].

– Я… это, – неуверенно пролепетал он.

– В чем дело? – Уловив беспокойство в голосе сына, Джун Уолтон встревоженно всколыхнула солидной, объемной грудью. – Тед разве не в гараже? Скажите на милость – ведь только минуту назад садовые ножницы там точил! Уж не к Андерсонам ли его унесло? Я же ему говорила: ужин практически на столе!

– Нет, он там, в гараже, – подтвердил Чарльз, – но… но разговаривает с самим собой.

– Разговаривает с самим собой? – Сняв яркий капроновый передник, миссис Уолтон повесила его на ручку кухонной двери. – Это Тед-то? С чего бы? За ним сроду подобного не водилось. Беги, передай ему: пусть идет ужинать.

Наполнив небольшие синие с белым фарфоровые чашечки дымящимся черным кофе, она начала раскладывать по тарелкам кукурузу со сливками.

– Да что с тобой сегодня? Беги, позови отца!

– А которого?! – в отчаянии выпалил Чарльз. – Которого звать? На вид оба – как две капли воды!

Джун Уолтон едва не выронила алюминиевую сковороду. Сковорода угрожающе накренилась – еще миг, и кукуруза, тушенная в сливках, выплеснулась бы на пол.

– Молодой человек, – раздраженно заговорила Джун… но тут в кухню, шумно принюхиваясь, довольно потирая руки, ворвался ее муж, Тед Уолтон.

– О-о! – в восторге вскричал он. – Баранье жаркое!

– Говяжье жаркое, – пробормотала Джун. – Тед, чем ты там занимался?

Благообразный, лет тридцати с небольшим – пышные светлые волосы, мощные мускулы, умелые руки, квадратный подбородок, яркие карие глаза – Тед плюхнулся на свое место и развернул салфетку.

– Как «чем»? Садовые ножницы точил. Наточил, смазал – остры как бритва. Лучше не троньте, не то, чего доброго, без пальцев останетесь. Ух ты, жаркое – на вид хоть куда! А на службе денек выдался хлопотный. Сами понимаете, пятница. Бумаг за неделю накапливаются кучи, а все счета нужно оформить к пяти. А Эл Маккинли еще утверждает, будто наш отдел мог бы обрабатывать на двадцать процентов больше входящих, если реорганизовать обеденные часы, распределить очередность так, чтоб в отделе все время хоть кто-нибудь да оставался, – сказал он и поманил к себе Чарльза. – Давай, садись. Садись и начнем.

Миссис Уолтон разложила по тарелкам зеленый горошек.

– Тед, – неторопливо усевшись за стол, заговорила она, – с тобой все в порядке?

– Со мной? – Тед удивленно моргнул. – Ну да… вроде бы все как обычно, а что?

Джун Уолтон с тревогой взглянула на сына. Подсев к столу, Чарльз вытянулся в струнку, мертвенно побледнел, не развернул салфетку и даже не притронулся к молоку. Казалось, столовая вот-вот загудит, задрожит от сгустившегося над столом напряжения. Чарльз, отодвинувшись от отца как можно дальше, сжался в крохотный, упругий комок. Губы его шевелились, однако Джун не сумела разобрать ни единого слова.

– Что с тобой? – в нетерпении спросила она, склонившись к сыну.

– Это не он, – еле слышно пробормотал Чарльз. – Это тот, другой.

– О чем ты, милый? – во весь голос удивилась Джун. – Какой еще «тот, другой»?

Тед вскинул голову. Странное выражение, мелькнувшее на его лице, тут же исчезло, однако на долю секунды лицо Теда Уолтона утратило все привычные, знакомые черты. На миг из-под него словно бы проступило нечто холодное, нечеловеческое, вроде сгустка тряской, бесформенной слизи; глаза помутнели, поблекли, будто древнее серебро под слоем патины. На миг от обычного облика усталого главы семейства тридцати с небольшим лет не осталось даже следа.

Однако в следующую же секунду Тед вновь сделался прежним… или почти прежним, и, широко улыбнувшись, принялся с аппетитом уписывать жаркое, зеленый горошек и кукурузу, тушенную в сливках. Да, он смеялся, шутил, размешивал сахар в кофе, усердно жевал… и все же что-то здесь было не так.

– Не он… тот, другой, – охваченный ужасом, пробормотал Чарльз.

Побледнев сильнее прежнего, весь дрожа, мальчик внезапно вскочил и попятился прочь от стола.

– Убирайся! – пронзительно завизжал он. – Убирайся отсюда!

– Эй, что это тебе в голову стукнуло? – угрожающе пророкотал Тед и указал пальцем на кресло мальчика. – Сядь-ка на место, молодой человек, и ешь. Зря мать, что ли, все это готовила?

Однако Чарльз развернулся, бросился вон из кухни, белкой взлетел по лестнице на второй этаж и скрылся у себя в спальне.

Джун Уолтон в смятении ахнула.

– Да что же, скажите на милость…

Тед, вмиг помрачнев, продолжал поедать жаркое. Глаза его потемнели, взгляд сделался жестким.

– Этому сопляку, – проскрежетал он, – нужно кое-что уяснить. Похоже, придется мне побеседовать с ним с глазу на глаз.

* * *

Присев на корточки, Чарльз выглянул за дверь и прислушался.

Тот, другой – с виду вылитый отец, но никакой не отец, притворяха! – поднимался наверх, ближе, ближе…

– Чарльз! – рассерженно заорал он. – Чарльз, где ты там?!

Но мальчик, не откликнувшись, беззвучно скользнул в спальню и закрыл за собой дверь. Сердце в груди колотилось, будто вот-вот вырвется наружу. Между тем отец-притворяха поднялся на площадку: еще чуть-чуть – и войдет в комнату…

Охваченный ужасом, Чарльз поспешил к окну. Притворяха уже ощупывал створку дверей, отыскивая в темноте дверную ручку. Подняв оконную раму, мальчик выбрался на крышу. Тихонько охнув, он спрыгнул в цветник, тянувшийся к парадной двери, и, спотыкаясь, еле дыша, бросился прочь от конуса света, падавшего из окна, прочь от желтого ромба среди вечернего сумрака.

Гараж он отыскал без труда: черный прямоугольник темнел на фоне густо-синего неба прямо перед ним. Мелко, часто дыша, мальчик нащупал в кармане фонарик, осторожно отворил дверь и шагнул внутрь.

В гараже оказалось пусто: машину отец оставил у въездных ворот. Слева стоял отцовский верстак с развешенными над ним молотками и пилами. Дальний угол занимал садовый инструмент – газонокосилка, вилы, лопата, мотыга. Возле косилки поблескивал небольшой жестяной бочонок с керосином. Дощатые стены украшало множество автомобильных номеров. Грязный бетонный пол порядком растрескался; посередине темнело огромное масляное пятно, в луче фонаря глянцев о поблескивали пучки сорняков.

Сбоку от двери, у косяка, возвышалась громадная бочка с мусором, переполненная связками отсыревших, заплесневелых старых газет и журналов. Стоило потревожить их, сбросив на пол верхние, в нос шибануло густой вонью гнили. Растоптав нескольких пауков, вывалившихся на бетон и засеменивших в угол, Чарльз продолжил раскопки.

Заглянув в бочку глубже, мальчик в ужасе взвизгнул, выронил фонарик и отскочил назад. В гараже тут же стало темно, хоть глаз выколи. Собравшись с духом, Чарльз опустился на колени и принялся шарить во тьме, нащупывая фонарик среди пауков и жирной сорной травы. Каждая минута казалась целой вечностью. Наконец он отыскал фонарик и, замирая, направил луч на дно бочки, в колодец, вырытый среди связок журналов.

Да, притворяха, не будь дураком, спрятал улику на самом дне, среди прошлогодней листвы, обрывков картона, сгнивших от сырости журналов, гардин и прочего чердачного хлама, принесенного сюда матерью, чтобы как-нибудь, при случае, сжечь. Осталось от отца не так уж много, однако его тело Чарльз узнал без труда. Сходства вполне хватило, чтобы взбунтовавшийся при виде находки желудок едва не вывернулся наизнанку. Навалившись на край бочки, Чарльз крепко зажмурился, замер и наконец сумел заставить себя снова открыть глаза. Сомнений не оставалось: на дне бочки покоились останки его отца – настоящего отца. Останки, не пригодившиеся притворяхе. Выброшенные за ненадобностью в мусор.

Отыскав в углу вилы, Чарльз сунул их в бочку и подцепил останки. Надо же, совсем сухие: треснули от первого же прикосновения зубьев точно высохший лист, точно хрусткая, смятая, шелушащаяся змеиная кожа. Сброшенная, опустевшая кожа… Все, что имелось внутри – самое главное, – исчезло без следа. Осталась одна только ломкая, растрескавшаяся оболочка, кожура, скомканная и засунутая на дно мусорной бочки. Только ее и оставил от отца притворяха, а все остальное сожрал. Сожрал, чтобы без помех занять отцовское место!

Шум. Шаги снаружи…

Бросив вилы, Чарльз поспешил к двери. Притворяха приближался – скрежетал щебнем, шел по дорожке, что вела к гаражу. Шагал он неуверенно, ощупью.

– Чарльз! – рассерженно крикнул он. – Ты здесь? Ну погоди, молодой человек, вот я до тебя доберусь!

В светлом прямоугольнике распахнутой двери возникла пышная фигура встревоженной матери.

– Тед, бога ради, не бей его! Он чем-то расстроен донельзя!

– Не собираюсь я его бить, – буркнул притворяха, остановившись, чтобы зажечь спичку. – Просто поговорю с ним чуток. Сама подумай: что это за манеры? Вскочил из-за стола, на крышу вылез, куда-то удрал на ночь глядя…

Чарльз выскользнул из гаража. Пламя вспыхнувшей спички выхватило его из мрака, и притворяха с ревом рванулся к нему.

– А ну поди сюда!

Однако мальчик бросился бежать со всех ног. Двор и окрестности он знал куда лучше, чем притворяха. Конечно, сожрав отца, страшилище переняло от него немало, но о многих входах-выходах, известных Чарльзу, не знал даже отец. Вскочив на забор, Чарльз спрыгнул во двор к Андерсонам, пронесся вдоль бельевой веревки, обогнул их дом, а там вдоль дорожки, ведущей к крыльцу, выбежал за ограду и оказался на Мапл-стрит.

Укрывшись за изгородью, он присел на корточки, затаил дыхание и прислушался. Нет, притворяха за ним не погнался. То ли вернулся в дом, то ли решил обойти забор с улицы.

Мальчишка прерывисто, с дрожью перевел дух. Сидеть на месте не стоило: здесь страшилище его рано или поздно найдет. Оглядевшись по сторонам, Чарльз убедился, что притворяхи нигде поблизости не видать, и быстрой рысцой побежал прочь от дома.

* * *

– Чего тебе? – вызывающе буркнул Тони Перетти.

Четырнадцатилетний парень сидел у заваленного карандашами и книгами стола посреди обшитой дубом столовой особнячка Перетти. Возле его локтя, на тарелке, лежал ополовиненный сэндвич с ветчиной и арахисовым маслом, а рядом стояла бутылочка кока-колы.

– Ты вроде Уолтон… или как тебя там?

После школы Тони Перетти подрабатывал распаковкой холодильников и кухонных плит в магазине бытовой техники Джонсона, невдалеке от главной площади городка. Щекастый, оливково-смуглый, темноволосый, белозубый, туповатый на вид здоровяк, он постоянно колотил всех ребятишек, живущих с ним по соседству, а пару раз задал трепку и Чарльзу.

Чарльз переступил с ноги на ногу.

– Слушай, Перетти, будь другом, помоги, а? Во́ как надо.

– И чего тебе вдруг понадобилось? – раздраженно скривился тот. – Фонарь под глаз?

Понурив голову, крепко сжав кулаки, Чарльз сбивчиво, в двух словах, объяснил, что с ним случилось.

Дослушав рассказ до конца, Перетти негромко присвистнул.

– Сочиняешь.

– Вовсе не сочиняю, – отчаянно замотав головой, выпалил Чарльз. – Идем, покажу. Сам посмотришь.

Перетти неторопливо поднялся на ноги.

– Ага, давай. Покажи. Любопытно.

Сбегав к себе, он прихватил духовое ружье, и оба направились вдоль темной, безлюдной улицы к дому Чарльза. В дороге они едва перекинулись парой слов. Перетти, сосредоточенный, посерьезневший, о чем-то крепко задумался, а Чарльз до сих пор не пришел в себя.

Свернув на дорожку, ведущую к дому Андерсонов, мальчишки срезали путь через задний двор, оседлали ограду и с осторожностью, стараясь не нашуметь, спустились на задний двор Чарльза. Вокруг все было тихо: ни шороха, ни движения, парадная дверь заперта.

Тогда мальчишки заглянули в окно гостиной. Сквозь щель в опущенных ставнях пробивалась наружу полоска желтого света. Миссис Уолтон, устроившись на диване, шила из тонкого хлопка футболку. На округлом щекастом лице ее застыла гримаса тревоги. Работала мать Чарльза равнодушно, без интереса. Притворяха, устроившийся напротив, сбросив ботинки, вольготно развалился в отцовском покойном кресле и читал свежий номер вечерней газеты. В углу, мерцая экраном, тихонько бормотал телевизор, на подлокотнике кресла возвышалась жестянка пива… одним словом, отдыхал притворяха совсем как отец – видимо, вправду многое от него перенял.

– На вид – вылитый твой старик, – недоверчиво шепнул Перетти. – Ты точно мозги мне не пудришь?

Вместо ответа Чарльз отвел его в гараж и показал бочку с мусором. Перетти, опустив в бочку смуглые от загара руки, дотянулся до дна и бережно поднял кверху иссохшую, шелушащуюся оболочку Теда Уолтона. Расправленная кожа мгновенно приняла очертания фигуры отца. Расстелив ее на полу, Перетти аккуратно разложил по местам отвалившиеся клочья. В луче фонарика бесцветная, полупрозрачная кожа казалась чуть желтоватой, тоненькой, точно бумага. Точно сухой древний пергамент без единой капельки жизни.

– Вот и все, – прошептал Чарльз. На глаза его навернулись слезы. – Все, что от него осталось. А что внутри было, тварь эта сожрала.

Побледневший как мел Перетти кое-как запихнул останки Теда Уолтона назад, в бочку.

– Да-а, дела, – с дрожью в голосе пробормотал он. – А ты, значит, вдвоем их застал?

– Ага. Гляжу: разговаривают, а друг на друга похожи – не отличишь. Я бегом в дом…

Вытерев слезы, Чарльз тихонько заплакал: сдерживаться он больше не мог.

– Пока я в доме был, она его и сожрала. А потом сама в дом явилась. Будто отец, но на самом-то деле не он. А отца убила и съела… почти целиком.

Перетти надолго умолк.

– Вот что я тебе скажу, – поразмыслив, заговорил он. – Я о похожих вещах уже слышал. Штука, конечно, – скверней не придумаешь, но ничего. Выпутаемся. Главное, думать головой и не трусить. Ты ведь не трусишь?

– Нет, не трушу, – кое-как совладав с собой, пролепетал Чарльз.

– Первым делом надо разобраться, как ее можно прикончить, – продолжал Перетти, встряхнув духовым ружьем. – Получится ли пристрелить, неизвестно: тварь-то, должно быть, крепкая, если справилась с твоим стариком. Он мужик был здоровый. Ладно, идем-ка отсюда, пока она не вернулась. Говорят, убийцы часто на место преступления возвращаются.

Оба вышли из гаража. Перетти, пригнувшись, подкрался к окну и снова заглянул внутрь. Миссис Уолтон, поднявшись с дивана, встревоженно говорила что-то – негромко, слов не разобрать. Наконец притворяха швырнул газету под ноги. Спорят о чем-то… о чем?

– Да боже ж мой! – во всю глотку заорал притворяха. – Не делай глупостей!

– Нет, с ним что-то неладно, – простонала в ответ миссис Уолтон. – Что-то ужасное. Позволь я только позвоню в больницу, проверю!

– Не нужно никуда звонить. Все с ним в порядке. Играет, наверное, где-то на улице.

– Он никогда еще так поздно из дому не уходил. Никогда не прекословил. А сегодня перепуган был насмерть… и испугался тебя! Да-да, тебя, и я его, знаешь ли, понимаю! Что на тебя нашло? – Осекшись, миссис Уолтон жалобно всхлипнула и двинулась в прихожую. – Пойду хоть из соседей кому-нибудь позвоню.

Отец-притворяха, не отрываясь, смотрел ей вслед, пока она не скрылась за дверью… а после выкинул новую жуткую штуку. Чарльз, не сдержавшись, ахнул, и даже Перетти негромко крякнул себе под нос.

– Гляди, гляди, – пробормотал Чарльз. – Что за…

– Обалдеть, – округлив блестящие карие глаза, выдохнул и Перетти.

Стоило миссис Уолтон выйти из комнаты, отец-притворяха безжизненно обмяк, челюсть его отвисла, взгляд остекленел, голова поникла… ни дать ни взять – тряпичная кукла, брошенная хозяйкой!

Перетти отодвинулся от окна.

– Вот оно, – прошептал он. – В этом-то вся и штука!

– В чем? – удивился Чарльз. Сам он, перепуганный до смерти, не знал, что тут и думать. – Он как будто… будто ему ток вырубили!

– Точно, – задумчиво, мрачно кивнул Перетти. – Им управляют… со стороны. Извне.

Чарльз замер, скованный ужасом.

– Извне-е?! То есть откуда-то не из нашего мира?

Однако Перетти с досадой замотал головой.

– То есть не из дома! Со двора. У тебя с игрой в прятки как дела обстоят?

– С прятками… не очень. Тут нам… – Собравшись с мыслями, Чарльз не без труда припомнил нужное имя. – Тут Бобби Дэниэлс нужен. Вот он кого хочешь найдет, как ни прячься.

– А, это тот черный малец? Серьезно?

– Серьезнее некуда. Сколько раз с ним в прятки играл.

– Ладно, – решил Перетти, – пошли за ним. Надо искать тварь, скрывшуюся у вас во дворе. Которая сделала того, в доме, и управляет им…

* * *

– Думаю, она где-то поблизости от гаража затаилась, – объяснил Перетти невысокому узколицему негритенку, присевшему на корточки в тени ограды рядом с обоими. – Раз уж его отца изловила как раз в гараже. Ищи тут.

– В самом гараже или как? – уточнил Дэниэлс.

– Рядом с гаражом. Изнутри Уолтон гараж уже обыскал. Теперь надо здесь поглядеть, вокруг.

Гараж, с трех сторон обнесенный небольшим цветником, отделяли от задней стены дома густые бамбуковые заросли и россыпи самого разного хлама, озаренные дымчатым, холодным сиянием выглянувшей из-за горизонта луны.

– Если по-быстрому не найдем, мне домой придется идти, – сообщил Дэниэлс. – Допоздна я тут торчать не могу.

Если он и был старше Чарльза, то ненамного – на год, не больше.

– Идет, – согласился Перетти. – Давайте искать.

Все трое, разделившись, принялись старательно обыскивать окрестности гаража. Невысокий, худенький Дэниэлс с невероятной скоростью пополз между рядами цветов, переворачивая камни, заглядывая под дом, раздвигая стебли, умело вороша кучки опавшей листвы вперемешку с компостом и сорняками. С первого же взгляда на него становилось ясно: уж он-то не пропустит ни дюйма.

Вскоре Перетти бросил поиски и поднялся с четверенек.

– Я лучше вас постерегу. Мало ли что: вдруг притворяха твой сюда явится!

Взяв на изготовку духовое ружье, он повернулся к дому и замер, а Чарльз с Бобби продолжили поиски. У Чарльза дело двигалось медленно: устал за день зверски, окоченел от холода, а главное, все никак не мог до конца поверить в происходящее. Казалось, все это – и отец-притворяха, и гибель настоящего, родного, отца – просто кошмарный сон. Однако ужас придавал ему прыти: что, если то же самое случится с матерью, а то и с ним самим? А то и вообще со всем миром…

– Нашел! – негромко, тоненько воскликнул Дэниэлс. – Давайте сюда, скорей!

Перетти вскинул духовое ружье и с осторожностью двинулся в его сторону. Чарльз, направив на негритенка луч карманного фонаря, бросился к нему со всех ног.

Бобби Дэниэлс перевернул обломок бетона. В жирном, сыром перегное посреди круга, высвеченного фонариком, блеснуло металлом тонкое членистое тело твари наподобие насекомого с бесчисленным множеством крючковатых лапок. Покрытая броней, точно муравей, красновато-коричневая сороконожка лихорадочно зарывалась в землю, уходя в глубину. Ряды лапок мелькали так, что рябило в глазах, раскисшая от влаги земля поддавалась легко. Втягиваясь в ею же выкопанный туннель, жуткая тварь хищно хлестала из стороны в сторону заостренным хвостом.

Перетти, бросившись в гараж, схватил вилы и пригвоздил ими хвост сороконожки к земле.

– Давай, живо! Из духовушки в нее бей!

Дэниэлс подхватил ружье и прицелился. Первый же выстрел лишил сороконожку хвоста и пары-другой задних лапок. Перебитый стальным шариком у основания хвост бессильно поник; громадная – около фута в длину – сороконожка, судорожно извиваясь, корчась от боли, вновь устремилась в нору.

– Еще! Еще стреляй! – поторопил негритенка Перетти.

Дэниэлс принялся возиться с ружьем. Сороконожка, изогнувшись кольцом, зашипела, замотала головой, впилась жвалами в стальной зуб вил, прижимавших ее к земле. Бусинки темных, недобрых глаз насекомого вспыхнули жгучей ненавистью. Секунду-другую неведомое насекомое тщетно старалось вырваться, грызло зуб вил, а после ни с того ни с сего забилось в таких жутких конвульсиях, что испуганные мальчишки шарахнулись от него прочь.

В тот же миг в голове Чарльза что-то зажужжало. Казалось, этот странный, громкий, металлически жесткий гул в висках и затылке издает целый миллиард туго натянутых струн. Мощь звука валила с ног, частый звон оглушал, путал мысли. Покачнувшись, Чарльз подался назад, и его товарищи – побледневшие, охваченные ужасом – тоже невольно отшатнулись.

– Если духовушка ее не берет, так утопить, наверное, можно, – встряхнув головой, выдохнул Перетти. – Или сжечь. Или булавкой в мозг…

С этим он из последних сил навалился на вилы, удерживая сороконожку.

– У меня есть банка формальдегида, – пробормотал Дэниэлс, без толку возясь с духовым ружьем. – Да как эта штука действует-то? Что с ней такое…

Чарльз выхватил у него духовушку.

– Дай сюда. Сейчас я его…

Припав на колено, он приник глазом к целику, нащупал спусковой крючок. Сороконожка билась, рвалась на свободу, хлестала мальчишек силовым полем, однако Чарльз крепко стиснул ружье, напряг палец…

– Так-так, Чарльз, – раздался над ухом голос отца-притворяхи.

Крепкие пальцы клещами стиснули запястья мальчишки, и, сколько он ни сопротивлялся, все было напрасно. Духовушка выпала из разом обмякших рук, а притворяха шагнул к Перетти. Тот отскочил в сторону, и сороконожка, выскользнув из-под вил, победно устремилась в вырытую нору.

– Тебя, Чарльз, – забубнил притворяха, – ждет хорошая порка. – Что это, скажи на милость, за поведение? Мать, бедная, с ума от волнения сходит, а ты…

Выходит, он подобрался к ним, прячась в тени, укрылся в темном углу, следил… Ровный, монотонный голос притворяхи, до дрожи в коленках похожий на голос отца, рокотал возле самого уха, а притворяха, не умолкая, поволок Чарльза к гаражу. Изо рта его веяло сладковатым холодом: точно так же пах сырой, разлагающийся перегной. Силищей притворяха обладал колоссальной: как Чарльз ни упирался, как ни противился, все было напрасно.

– Брыкаться не стоит, – спокойно приговаривал притворяха. – Идем-ка со мной, в гараж. Тебе это будет только на пользу, Чарльз, мне лучше знать…

– Ну? Нашелся? – донесся с заднего крыльца встревоженный голос матери.

– Да. Нашелся.

– И что ты собрался с ним делать?

– Слегка отшлепать, – откликнулся тот, толкнув кверху створку ворот гаража. На губах его, озаренная тусклым светом луны, мелькнула холодная, до жути бесчувственная улыбка. – В гараже. А ты, Джун, ступай в гостиную. Я сам обо всем позабочусь. Это уж скорее по моей части. Тебе ведь так не по душе его наказывать…

Мать неохотно ушла в дом и притворила за собой заднюю дверь. Как только свет, падавший из кухни наружу, угас, Перетти нагнулся, протянул руку к духовому ружью. Притворяха замер на месте.

– А вам, мальчики, давно пора по домам, – проскрежетал он.

Перетти, стиснув в руках духовушку, в сомнении переступил с ноги на ногу.

– Пора, пора, – повторил притворяха. – Брось игрушку, и вон отсюда.

Не отпуская Чарльза, он спокойно шагнул к Перетти и потянулся свободной рукой к ружью.

– Духовые ружья, сынок, в черте города запрещены. Распоряжением местных властей. Твой отец знает, что ты нарушаешь закон? Пожалуй, отдай-ка эту штуковину мне, пока не…

Хлопок выстрела – и стальной шарик угодил ему прямо в глаз.

Отец-притворяха замычал от боли, прижал к поврежденному глазу ладонь и вдруг с неожиданной прытью бросился на Перетти. Тот, взводя ружье, отпрянул назад, к въезду во двор, но притворяха прыгнул за ним, без труда выдернул из его рук духовушку и молча, одним ударом расшиб ее о стену дома.

Высвободившийся Чарльз бросился бежать, не разбирая дороги. Спрятаться… где бы спрятаться? Путь к дому преграждал притворяха. Мало этого, страшилище в обличье отца уже двигалось следом – крадучись, вглядываясь во мрак в поисках беглеца. Не сводя глаз со зловещей черной фигуры, Чарльз с замирающим сердцем попятился прочь. Спрятаться бы где-нибудь, только где?

Бамбук!

Стараясь как можно меньше шуметь, Чарльз юркнул в заросли. Огромные, изрядно старые стебли бамбука с глухим дробным стуком сомкнулись за его спиной. Тем временем притворяха покопался в карманах, чиркнул спичкой, подпалил ею разом всю книжечку.

– Чарльз, – заговорил он, – я знаю, ты где-то здесь. Прятаться бесполезно. Ты только напрасно усложняешь всем жизнь.

С бешено бьющимся сердцем мальчик присел на корточки, съежился среди стеблей бамбука. Землю под ногами устилала всевозможная гниль – прополотые сорняки, щепки, газеты, коробки, изношенное тряпье, трухлявые доски, жестянки из-под консервов, бутылки. В россыпях мусора кишмя кишели пауки и саламандры. Бамбук легонько покачивался на вечернем ветру. Мелкая живность, грязь…

И кое-что новенькое.

Над одной из куч гнили возвышалось, уходя в нее основанием, нечто вроде безмолвного, неподвижного ночного гриба – округлый белесый столб, студенистая масса, влажно поблескивавшая в свете луны. Сверху донизу укутанный в паутину, «гриб» больше всего походил на громадный заплесневелый кокон. Сквозь слой паутины проступали смутные очертания рук, ног и безликой, от силы наполовину сформировавшейся головы… однако кто это, Чарльз понял с первого взгляда.

Мать-притворяха. Растущая здесь, в гнили и сырости между гаражом и задней стеной дома. Среди высоченных бамбуковых зарослей.

Растущая… и почти выросшая. До полной зрелости ей – всего два-три дня. Пока что она еще личинка – белесая, нежная, студенистая, но вскоре солнце обогреет ее, до каменной твердости высушит панцирь. Окрепшая, потемневшая личинка выберется из кокона и однажды, как только мать подойдет к гаражу… Позади матери-притворяхи белела в потемках еще одна студенистая личинка, отложенная сороконожкой совсем недавно – маленькая, едва-едва появившаяся на свет. Чуть левее из мусора пеньком торчали остатки кокона, в котором рос отец-притворяха. Он тоже вызрел здесь, за гаражом, а после подкараулил отца в гараже, и…

Не помня себя от страха, Чарльз двинулся мимо трухлявых досок, мимо слизистых грибов-коконов, через отбросы и гниль, к забору, из последних сил ухватился за его кромку, подтянулся… но тут же мешком сполз на землю.

Еще одна… Еще личинка… только ее Чарльз поначалу не разглядел. Не белесая, уже потемнела. От студенистой мягкости, от влажного блеска под паутиной не осталось даже следа. Созрела… даже слегка шевелится, плечом еле заметно поводит.

Чарльз. Притворяха-Чарльз…

Стволы бамбука раздвинулись в стороны, и на запястье мальчишки клещами сомкнулись пальцы отца-притворяхи.

– Вот здесь и стой. Здесь тебе самое место. Стой и не дергайся, – велел притворяха, разрывая свободной рукой остатки кокона, спеленывавшего притворяху-Чарльза. – А я ему помогу: он еще слабоват.

Освобожденный от последнего лоскута влажных серых тенет, притворяха-Чарльз неуверенно, пошатываясь на ходу, точно малыш, впервые вставший на ноги, вышел наружу, а отец-притворяха поспешил разбросать ногой мусор, преграждавший ему путь к настоящему Чарльзу.

– Сюда, сюда, – заворковал он. – Я его подержу. Насытишься, сил наберешься, и…

Притворяха-Чарльз разинул рот, пожевал губами и алчно потянулся к Чарльзу. Мальчишка отчаянно рванулся прочь, однако громадная ручища отца-притворяхи без труда удержала его на месте.

– Прекрати буйствовать, молодой человек, – велел отец-притворяха. – Самому же будет намного проще, а не то…

Внезапно он, выпустив Чарльза, завизжал, забился в конвульсиях, задергался, отпрянул назад и всей тяжестью тела врезался в стену гаража. Терзаемая болью, тварь в обличье отца скорчилась, засучила ногами, застонала, закряхтела, впилась в землю ногтями, пытаясь отползти. Тем временем притворяха-Чарльз попросту, без затей, обмяк, осел наземь, словно тряпичная кукла, и растянулся во весь рост среди бамбука, на груде полусгнившего хлама, устремив остекленевший взгляд в небо.

Вскоре отец-притворяха тоже угомонился и замер. Вокруг сделалось тихо – только бамбук слегка шелестел, поскрипывал на вечернем ветру.

С трудом поднявшись на ноги, Чарльз выбрался из бамбуковых зарослей на бетон подъездной дорожки. Перетти с Дэниэлсом опасливо, глаза – что блюдца, подошли к нему.

– Близко пока не суйтесь, – деловито, отрывисто распорядился Дэниэлс. – Она еще не подохла. Подождать малость нужно.

– Чем это ты ее? – с дрожью в голосе пролепетал Чарльз.

Дэниэлс, облегченно вздохнув, опустил к ногам бочонок с керосином.

– Вот. Нашел в гараже. Мы, Дэниэлсы, пока из Вирджинии не уехали, каждый год керосином москитов травили.

– Дэниэлс нору этой твари керосином залил, – не скрывая восхищенного изумления, пояснил Перетти. – Вовремя сообразил. Если б не он, всем бы нам крышка.

Дэниэлс с осторожностью пнул в бок сведенное предсмертной судорогой тело отца-притворяхи.

– Все. Сдох. Сдох вместе с тварью в норе.

– По-моему, и остальным тоже конец, – добавил Перетти, раздвинув стебли бамбука и оглядев коконы с личинками, зреющими там и сям среди залежей мусора.

И вправду, притворяха-Чарльз не шевельнулся даже после того, как Перетти ткнул его в грудь палкой.

– Этот готов.

– Нет, ребята, тут надо наверняка, – хмуро возразил Дэниэлс и, подхватив с земли тяжелый бочонок керосина, подтащил его к краю бамбуковых зарослей. – Тот, здоровенный, где-то там, на дорожке, спички обронил. Сбегай, Перетти, найди.

Перетти смерил Дэниэлса удивленным взглядом, однако тот не отвел глаз.

– Ладно, – покорно согласился Перетти.

– Только надо бы кран пожарный открыть и кишку подтянуть поближе, – заметил Чарльз. – Чтобы огонь дальше не перекинулся.

– Давай, давай, время не ждет, – с нетерпением буркнул Перетти и быстрым шагом направился к дому.

Чарльз поспешил за ним, и оба принялись осматривать озаренную неяркой луной дорожку в поисках спичек.

Странный парадиз

Первым из корабля вышел капитан Джонсон. Именно ему первым из людей довелось оглядеть необъятные просторы лесов новой планеты, многие мили зелени, да такой яркой, что больно глазам. Под стать лесам оказалась и чистейшая лазурь неба над головой, и волны подступавшего к самой опушке лесов моря, лазурного в тон своду небес, если не считать бурлящих пятен необычайно красочной, разноцветной морской травы: над ними морские воды темнели, становились едва ли не пурпурными.

Вмиг одолев четыре фута, отделявшие пульт управления от автоматического люка, капитан Джонсон спустился по трапу и ступил ногой на мягкую черную землю, взрыхленную реактивной струей, разметанную в стороны и до сих пор исходящую паром. Золотистое солнце сияло с неба так ослепительно, что ему поневоле пришлось прикрыть ладонью глаза. Поразмыслив минутку, капитан снял очки, протер их рукавом, нервно моргнул и поспешил вновь водрузить очки на переносицу. День выдался теплым. Набрав полную грудь чистого, свежего воздуха, капитан задержал дыхание, пропустил воздух сквозь легкие и нехотя выдохнул.

– Ну что ж, с виду неплохо, – пророкотал Брент, выглянув из проема люка.

– Чуть ближе к Терре, и вся эта красота оказалась бы сплошь завалена пустыми пивными жестянками да пластиковыми тарелками. От деревьев, конечно, остались бы только пеньки, в воде ржавели бы старые моноструйники, над берегами вонь стояла бы до небес… ну а вырубки «Терран Девелопмент» застроила бы миллионами милых пластиковых домиков.

Огромный, плечистый – грудь как бочонок, рукава засучены до локтей, обнаженные смуглые предплечья густо поросли волосами – Брент, равнодушно хмыкнув, спрыгнул с трапа.

– А что это у нас вон там? Вроде тропа.

Не на шутку встревоженный, капитан Джонсон достал из планшета звездную карту и развернул ее.

– До нас разведку в этом районе не проводил никто. Согласно карте, система необитаема.

Брент от души рассмеялся.

– А вам не приходило в голову, что здесь вполне может существовать своя, внетерранская, жизнь и культура?

Капитан Джонсон неуверенно ощупал кобуру с пистолетом. Пускать в ход оружие ему еще не приходилось: в разведку за пределы патрулируемой части галактики капитана отправили впервые.

– Пожалуй, нам следует покинуть планету, и как можно скорее. В конце концов, картографировать ее вовсе не обязательно. Съемки трех самых крупных мы провели, а большего от нас, по сути, и не требуется.

Брент двинулся через полосу перепаханной земли к примеченной неподалеку тропе, присел на корточки, провел ладонями поверх примятой травы.

– Как хотите, а здесь кто-то ходит. Вон как траву вытоптали… Ух ты! Следы! – в изумлении воскликнул он.

– Человеческие?

– На вид скорее звериные. Большущие, вроде следов крупной кошки.

Выпрямившись, Брент задумчиво сдвинул брови.

– Может, здесь свежим мясцом удастся разжиться. А если нет, хоть развлечемся немного.

Капитан Джонсон нервно повел плечами.

– Откуда нам знать, что у местных зверей за средства самозащиты? Уж лучше сыграть наверняка и не покидать корабль. Разведку проведем с воздуха: для подобной малютки вполне довольно обычной, минимальной процедуры. Лично мне очень не хочется здесь задерживаться. Жутковато тут как-то, – содрогнувшись, объяснил он.

– Жутковато? – Со вкусом зевнув, потянувшись, Брент направился вдоль тропы к многомильным просторам зеленого леса. – А мне нравится. Чисто национальный парк, заповедник… и живность дикая налицо. Ладно, хотите – оставайтесь на борту, а я чуток прогуляюсь.

* * *

Сквозь темный лес Брент шел осторожно, не снимая ладонь с рукояти пистолета. Старый разведчик, он в свое время истоптал немало отдаленных земель, и что к чему знал прекрасно. Время от времени он останавливался, осматривал тропу, ощупывал почву. Отпечатки огромных лап вели все дальше и дальше, а вскоре к первому следу прибавился второй, третий, четвертый… Очевидно, по тропе недавно прошла целая группа зверей – разных видов, однако крупных, как на подбор. Наверное, сходятся к водопою, к какому-нибудь ручью либо озерцу.

Поднявшись на взгорок, Брент поспешил присесть. Впереди, поверх плоского камня, свернувшись клубком, прикрыв глаза, мирно спал громадный зверь. Не сводя с него глаз, Брент обогнул камень далеко стороной. Да, верно, что-то вроде крупной кошки… только таких он не видел еще никогда. Похож на льва, но гораздо крупнее – ни много ни мало, с терранского носорога величиной. Длинная рыжеватая шерсть, широченные лапищи, хвост – будто кольцо буксировочного троса… По бокам зверя ползали несколько мух, но вот его мускулы дрогнули, и мухи взвились в воздух. В слегка приоткрытой пасти влажно искрились, поблескивали на солнце внушительные белоснежные клыки, а между ними торчал кончик розового языка с добрую ладонь шириной. Дышал зверь медленно, глубоко, негромко похрапывая во сне.

Брент повертел в руках штурмовой пистолет. С одной стороны, в спящего зверя стрелять неспортивно – надо бы для начала хоть камешком в него бросить и разбудить. С другой стороны, глядя на зверюгу вдвое тяжелее него самого, Бренту ужасно хотелось попросту, без затей, выпустить луч зверю в сердце, а что останется, оттащить на борт. К примеру, из головы получится превосходный трофей, да и шкура на полу в гостиной будет смотреться – любой позавидует. Особенно если к трофеям прибавить байку покрасивее, будто зверь этот спрыгнул на него с ветки или, допустим, с рыком и ревом выскочил навстречу из лесной чащи… Припав на левое колено, упершись локтем в правое, он обеими руками стиснул рукоять пистолета, сощурил глаз, тщательно прицелился, перевел дух, выровнял ствол и щелкнул предохранителем.

Однако стоило ему выбрать слабину спускового крючка, мимо него по тропе с ленцой проследовали еще две громадных кошки. Приостановившись, обе наскоро обнюхали спящего сородича, двинулись дальше и скрылись в кустах.

Почувствовавший себя полным идиотом, Брент в растерянности опустил пистолет. Звери не обратили на него никакого внимания. Один вроде бы покосился так, мимоходом, но даже не замедлил шаг – даже носом не повел в его сторону! Кое-как одолев дрожь в коленях, Брент поднялся на ноги и вытер со лба обильный холодный пот. Боже правый, да если бы эти зверюги только захотели – вмиг разорвали бы его в клочья! А он-то, болван, затаился здесь, спиной к тропе… Нет, настолько расслабляться – это уже непростительно. Все! Больше никаких остановок, никаких заминок. Либо двигаться дальше, либо вернуться назад, к кораблю. Хотя нет, возвращаться пока рановато: нужно же что-нибудь предъявить этому жалкому хлюпику, Джонсону! Коротышка-капитан небось сидит сейчас за пультом, нервничает, гадает, что с ним стряслось…

С этими мыслями Брент осторожно обошел спящую кошку подлеском и снова вернулся к тропе.

Ничего. Вот он погуляет еще немного, осмотрится, отыщет что-нибудь интересное – не с пустыми же руками назад идти; возможно, переночует где-нибудь в укромном месте. В конце концов, сухпайков у него достаточно, а в крайнем случае можно позвать на помощь Джонсона: ларингофонный передатчик при нем.

Вскоре тропа вывела Брента на ровную прогалину. Повсюду росли цветы – желтые, алые, фиолетовые, и он быстрым шагом двинулся через цветочный ковер. Сомнений не оставалось: планета никем не тронута, до сих пор пребывает в первозданной дикости, и люди сюда пока не добрались, иначе – тут Джонсон полностью прав – все вокруг оказалось бы загажено пластиковыми тарелками, пивными банками и гниющими отбросами… А что, если на нее долгосрочную аренду оформить? Зарегистрировать корпорацию и забрать все это, будь оно проклято, себе? А потом не спеша раздать по частям в субаренду, да не кому попало – только лучшим, избранным… Обязавшись не затевать тут никакого промышленного освоения, кроме строительства уникальных, роскошнейших особняков. Устроить этакий райский сад для богатых терран с кучей свободного времени. Опять же рыбалка, охота – любая дичь, какую ни пожелаешь. Причем абсолютно ручная, непуганая, незнакомая с человеком…

Возникший в голове план нравился Бренту все больше и больше. Миновав прогалинку и вновь углубившись в лес, он уже размышлял, где раздобыть начальный капитал. Пожалуй, одному такое предприятие не поднять. Придется взять в долю кого-нибудь с кучей денег, а дальше – качественная реклама, где только можно, хороший старт, и дело в шляпе. Нетронутых планет год от года все меньше, так что эта вполне может оказаться последней. Упустив такой случай, другого, пожалуй, не дождешься до самой смерти…

И тут все мысли, все планы начисто вымело из головы. Все надежды рассыпались в прах. Едва не поперхнувшись от возмущения, Брент замер на месте как вкопанный.

Тропа впереди раздалась в ширину. Деревья расступились, лес поредел, безмолвный полумрак, укрывавший папоротники, цветы и подлесок, рассекли лучи яркого солнца. Дальше, на взгорке, виднелся дом – основательный, сложенный из камня наподобие белого мрамора, с изящной лестницей, ведущей на крыльцо, к парадной двери. Дом окружал небольшой сад с цветниками. Окна, тропинки, невысокие постройки позади… все аккуратное, милое и, главное, крайне современное на вид. Струйки небольшого фонтана, негромко звеня, наполняли лазурной водой чашу из того же белого мрамора; по усыпанным щебнем дорожкам важно, разгребая щебенку и что-то склевывая с земли, расхаживали несколько птиц.

Выходит, планета все-таки обитаема…

Держась настороже, Брент подошел ближе. Над каменной дымоходной трубой курился полупрозрачный серый дымок. За домом обнаружились загородки для кур. Возле корыта с водой дремала в тени скотина вроде коровы, а невдалеке, сбоку, под присмотром зверей, отдаленно напоминавших собак, паслась отара животных наподобие овец. Обыкновенная небольшая ферма… только подобных ферм Брент в жизни еще не видал. Все постройки без исключения мраморные, либо из камня, очень похожего на мрамор. Загоны для скота и птицы огорожены силовыми полями. Повсюду безукоризненная чистота: сточные воды и мусор уходят сквозь отводную трубу в резервуар, наполовину вкопанный в землю.

Приблизившись к лестнице, Брент поразмыслил и поднялся на заднее крыльцо. Неизвестность если и пугала, то не слишком. От всего вокруг веяло безмятежностью, неторопливым, чинным покоем, а если так, что ему может здесь угрожать? Остановившись у входа, Брент оглядел дверь в поисках ручки.

Ручки не оказалось: дверь распахнулась сама, от первого же прикосновения. Изрядно смущенный, Брент переступил порог и оказался в роскошной прихожей. Стоило его башмакам коснуться ворсистого ковра, в потолочных нишах вспыхнули лампы. Окна заслоняли неярко мерцающие гардины длиной от потолка до пола. Добротная, массивная мебель… а там, за дверью ближайшей комнаты, какие-то странные механизмы, штуковины непонятного назначения. Картины на стенах. Статуи по углам. Свернув за угол, Брент вышел в просторный вестибюль. Все та же роскошь, красота и порядок… но почему вокруг – ни души? Где же хозяева?

Внезапно навстречу ему из дверного проема выступил громадный зверь не меньше пони в величину. С любопытством обнюхав незваного гостя, зверь лизнул его запястье и побрел дальше. Опешив, Брент с замершим сердцем проводил его взглядом.

Ручной… ручной, как и все местные звери. Что же за люди все это построили? Живот свело, страх ледяным ножом вонзился в самое сердце. А может, хозяева здесь вовсе не люди? Может, планета принадлежит совсем иной расе? Чужой, из-за пределов галактики? Может, их с Джонсоном угораздило наткнуться на передний край, аванпост высокоразвитой инопланетной империи?

Пока он размышлял обо всем этом, пока раздумывал, не стоит ли поскорее убраться отсюда, поспешить на корабль и связаться по видео с базой крейсеров на Орионе IX, тишину вестибюля нарушил негромкий шорох за спиной. Схватившись за пистолет, Брент обернулся.

– Кто здесь? – выдохнул он… и замер от изумления.

Позади, безмятежно, как ни в чем не бывало, стояла девушка немыслимой красоты. Ростом она, разве что самую малость не дотягивая до шести футов, ненамного уступала ему самому. Огромные глаза незнакомки оказались темно-серыми, словно грозовые тучи, каскады глянцево-черных волос, падая на плечи, струились к самому поясу. Тело ее облегало блестящее платье из необычной, отливающей металлом ткани: бессчетные волоконца так и искрились, отражая свет с потолка. Полные губы девушки ярко алели на фоне безукоризненно белой кожи; груди, покоившиеся на скрещенных под ними предплечьях, едва уловимо покачивались в такт вдохам. Рядом с ней стоял тот самый зверь величиной с пони, что, обнюхав пришельца, ушел по своим делам.

– Добро пожаловать, мистер Брент, – сверкнув белозубой улыбкой, заговорила девушка.

Голос ее звучал мягко, певуче, на удивление мелодично. Развернувшись так, что подол платья всколыхнулся, затрепетал за спиной, хозяйка дома направилась к двери в одну из комнат.

– Идемте. Я ожидала вас.

Не без опаски переступив порог, Брент встретился взглядом с еще одним из хозяев. Этот, стоя у дальнего края длинного стола, взирал на гостя с нескрываемой неприязнью. Огромного роста – куда выше шести футов – широкоплечий, он, поиграв мощными мускулами, застегнул плащ и направился к двери. Стол украшало бессчетное множество тарелок, вазочек, блюд с самой разной пищей. Робоофицианты бесшумно, деловито наводили в столовой порядок: очевидно, хозяева только что пообедали.

– Это мой брат, – пояснила девушка, указав на мрачного великана.

Тот, едва заметно кивнув Бренту, перебросился с девушкой парой слов на каком-то неведомом певучем наречии и вышел за дверь. Вскоре его шаги стихли в дальнем конце коридора.

– Прошу прощения, – промямлил Брент. – Я совсем не хотел, вломившись сюда, помешать чему-либо…

– О, не волнуйтесь. Он вовсе не собирался задерживаться надолго. По правде сказать, мы с братом не слишком-то ладим.

Подойдя к широкому окну, девушка раздвинула занавески. За окном зеленел густой лес.

– Можете полюбоваться его отлетом. Корабль вон там, во дворе. Видите?

Корабль Бренту удалось разглядеть далеко не сразу. Его корпус так превосходно сливался с местностью, что Брент, прошедший мимо в считаных ярдах, заметил корабль лишь после того, как тот, вздрогнув, вертикально взмыл ввысь.

– Да, нелюдим он, конечно, изрядный, – сказала девушка, задернув занавеси. – Вы, наверное, голодны? Присаживайтесь, поешьте со мной за компанию. Ээт улетел, и я здесь совершенно одна.

Брент не без опаски опустился в кресло. Посуда оказались отлитой из незнакомого полупрозрачного металла, а еда выглядела весьма аппетитно. Один из роботов поставил перед Брентом прибор, разложил по местам ножи, вилки, ложки и замер в ожидании распоряжений, а получив от девушки указания на все том же странном певучем наречии, моментально обслужил Брента и ретировался.

Оставшийся наедине с девушкой, Брент жадно набросился на еду. Таких вкусных блюд он не пробовал еще никогда. Отломив крылышки от тушки птицы наподобие курицы, он умело обглодал их, залпом осушил бокал темно-красного вина, вытер рукавом губы и придвинул к себе вазу со спелыми фруктами. Овощи, пряное мясо разных сортов, рыба, моллюски, еще теплый хлеб – все это он уплетал с несказанным удовольствием. Девушка, изящно отщипнув пару кусочков того и сего, с любопытством наблюдала за ним, пока он не отодвинул от себя опустошенные подчистую тарелки.

– А где же ваш капитан? – спросила она. – Разве он не с вами?

– Джонсон-то? На борту остался, – звучно рыгнув, ответил Брент. – А вот откуда вы знаете терранский? Он ведь для вас не родной. Откуда знаете, что прибыл я не один?

Девушка звонко, мелодично расхохотавшись, вытерла тонкие пальцы салфеткой и поднесла к губам малиново-алый бокал.

– Мы наблюдали за вами при помощи систем слежения. Из любопытства – ведь ваши корабли еще ни разу не залетали так далеко. Кроме того, интересно же, с чем вы к нам пожаловали!

– Системы слежения – это понятно, однако, наблюдая с их помощью за нашим кораблем, терранский не освоишь.

– Разумеется. Терранскому я выучилась от вас, от людей, в давнем прошлом, и говорю на нем, сколько себя помню.

– Но ведь вы же сказали, что наш корабль прибыл сюда первым, – пробормотал Брент, окончательно сбитый с толку.

Девушка снова рассмеялась.

– Да, так и есть, а вот мы навещаем ваш мирок нередко и знаем о нем все. Он служит транзитным пунктом для летящих в том направлении. Я тоже бывала у вас много раз… правда, давненько – в прежние дни, когда еще не утратила вкус к путешествиям.

Брент разом похолодел.

– Что же вы за народ? Откуда?

– Откуда мы взялись изначально, мне неизвестно, – ответила она. – Сейчас наша цивилизация освоила практически всю вселенную, но, вероятно, зародилась где-либо в одном месте… хотя те времена давным-давно стали для нас легендой.

– Практически всю вселенную… но почему же мы не встречались с вашим народом раньше?

Девушка с улыбкой отправила в рот кусочек курицы.

– Вы разве не слышали, что я сказала? Ваша раса встречалась с нами не раз и не два. Некоторых из терран мы даже привозили сюда. Вот, помню, был один случай пару тысячелетий тому назад…

– Какова же продолжительность вашего года? – перебил ее Брент.

– Мы не меряем время годами, – пояснила девушка, не сводя с него проницательных, чуть насмешливо поблескивающих глаз. – Я имею в виду ваши, терранские, годы.

Дар речи Брент вновь обрел только спустя минуту, если не больше.

– Пару тысячелетий? – пробормотал он. – Выходит, вы живете на свете уже несколько тысяч лет?

– Одиннадцать тысяч, – просто уточнила она.

Повинуясь ее кивку, один из роботов убрал со стола посуду, а девушка, вольготно откинувшись на спинку кресла, зевнула, потянулась, словно маленькая, гибкая кошка, и проворно вскочила на ноги.

– Ну что ж, с едой мы покончили. Идемте, я покажу вам дом.

Брент суетливо поспешил за ней, забежал вперед и, раскрасневшись, пыхтя, остановился между нею и дверью. Его самоуверенность трещала, распадалась по швам.

– Стало быть, все вы бессмертны? И даже не стареете?

– Ну разумеется! Зачем нам стареть?

– Значит, вы… вы… – Запнувшись, Брент не сразу сумел подыскать нужное слово. – Значит, вы – боги?

Девушка улыбнулась, озорно блеснув темно-серыми глазами.

– Нет, вовсе нет. У вас имеется почти все то же, что и у нас. В объеме знаний, в науке, в культурном смысле мы опережаем вас разве что самую малость. Со временем вы нас догоните. Просто мы – очень древняя раса. Миллионы лет тому назад нашим ученым удалось замедлить процессы старения, и с тех пор мы не умираем.

– То есть с тех пор ваша раса остается неизменной? Никто не умирает, никто не рождается…

Девушка, обогнув его, переступила порог и двинулась в глубину коридора.

– Почему же, рождаются многие! Наша раса растет на глазах, заселяет все новые и новые планеты. Мы ведь не отказались ни от одной из радостей жизни! – Остановившись у очередной двери, она задумчиво оглядела Брента с головы до ног – широкие плечи, мощные мускулы, темные волосы, квадратную челюсть. – Мы почти такие же, как вы, только бессмертны… но, думаю, когда-нибудь вы сравняетесь с нами и в этом.

– Выходит, вы часто бывали у нас? Жили среди людей? – вспомнил Брент, постепенно начиная кое о чем догадываться. – Значит, все древние верования, все мифы – чистая правда! И боги, и чудеса… Навещая Терру, вы делились с людьми знаниями, достижениями… учили нас и наставляли…

Ошеломленный до головокружения, он умолк и вошел в комнату следом за девушкой.

– Да, полагаю, мы кое-что для вас сделали. Кое-чему научили вас… так, мимоходом.

Обойдя комнату, девушка задернула плотные занавеси. Диваны, книжные полки, статуи – все вокруг окуталось мягким, ненавязчивым сумраком.

– Вы ведь играете в шахматы?

– В ШАХМАТЫ?!

– У нас в них играют все и повсюду, а мы обучили этой игре кое-кого из ваших давних предков, браминов. А вы, значит, не умеете? – На тонко очерченном, узком лице девушки отразилось искреннее разочарование. – Какая жалость… чем же вы развлекаетесь? И, кстати, как насчет вашего спутника? На вид его интеллектуальный уровень куда выше вашего. Он в шахматы, случаем, не играет? Быть может, вам следует вернуться к себе и привести его?

– Не думаю, – возразил Брент, двинувшись к ней. – Насколько мне известно, он развлечениям чужд.

Вскинув руку, он ухватил девушку за плечо. Девушка в изумлении отпрянула назад, однако Брент обнял ее и крепко прижал к груди.

– По-моему, Джонсон нам совсем ни к чему, – пояснил он, впившись губами в губы девушки.

Алые губы ее оказались теплыми, нежными, темные волосы окружало облако пряного, сладкого аромата, стройное тело напряглось, словно пружина. Ахнув, хозяйка дома отчаянно забилась в его руках, изо всех сил рванулась прочь, вонзила в предплечья острые ноготки. Дыхание ее участилось так, что груди под платьем заходили ходуном. Стоило Бренту разомкнуть объятия, девушка, ускользнув прочь, настороженно замерла, сверкнула глазами, плотнее запахнула ворот блестящего платья.

– Я ведь без труда могу убить тебя, – прошептала она, коснувшись пояса, украшенного множеством драгоценных камней. – Или ты этого не осознаешь?

Брент снова шагнул к ней.

– Наверное, можешь. Однако, держу пари, не захочешь.

Девушка отступила назад. На ее алых губах мелькнула и тут же погасла улыбка.

– Не делай глупостей. Ты храбр, но не слишком умен. А, впрочем, для мужчины сочетание не такое уж скверное. Отважен и глуп…

Ловко увернувшись от его объятий, девушка ускользнула в сторону.

– И к тому же в неплохой физической форме. Каким образом тебе удается ее поддерживать? Ведь у вас на борту так тесно.

– Ежеквартальные курсы физподготовки, – пояснил Брент, преграждая ей путь к двери. – А вот тебе, наверное, дьявольски скучно здесь в одиночестве. Несколько тысяч лет… должно быть, испытание нешуточное.

– Нисколько. Развлечения я себе нахожу без труда, – заверила его она. – Ближе не подходи. Конечно, твое бесстрашие восхитительно, однако честно предупреждаю…

Брент сгреб ее в охапку. Девушка извернулась, пытаясь высвободиться, но Брент завел ее руки за спину, крепко стиснув в ладони оба запястья, привлек девушку к себе так, что она изогнулась дугой, и поцеловал в полуоткрытые губы. В ответ девушка укусила его, да так, что он, замычав от боли, поспешно отдернул голову. Девушка расхохоталась, обнажив в улыбке крохотные белые зубы, блеснула глазами и снова забилась в его руках. Сопротивлялась она не на шутку, словно дикий зверек, угодивший в капкан: щеки ее разрумянились, дыхание участилось, наполовину прикрытые платьем груди вздымались волной. Брент подхватил ее под колени, поднял на руки, прижал к груди, и…

Удар немыслимой силы отшвырнул Брента прочь, будто куклу. Освободившаяся от его объятий девушка упруго, легко приземлилась на ноги и отскочила назад, а Брент, посерев от невыносимой боли, согнулся вдвое, рухнул на диван и крепко зажмурился. Ладони, затылок и лоб взмокли от холодного пота, мускулы свело судорогой, тело сжалось в комок.

Девушка как ни в чем не бывало прошлась из угла в угол.

– Прости, – сказала она. – Сам виноват… я ведь предупреждала: уймись, пока не поздно. Возможно, тебе лучше уйти отсюда. Вернуться к себе, на корабль. Не хотелось бы мне, чтобы с тобой стряслось что-нибудь. Убийства терран у нас не одобряют.

– Чем… чем это меня? Что это?

– Ничего особенного. Думаю, что-то вроде репульсионного поля. Этот пояс сконструирован на одной из наших индустриальных планет. Он защищает меня, но принципы его действия мне неизвестны.

Брент кое-как поднялся на ноги.

– Сурова ты, однако… а ведь на вид и не скажешь. Вон малышка какая…

– Малышка? Для «малышки» я, знаешь ли, старовата. И состарилась еще до твоего рождения, прежде чем у вас появились первые космические ракеты. Прежде чем вы научились ткать полотно и записывать мысли, пришедшие в голову, с помощью символов. Сколько раз вы, люди, на моих глазах развивались, скатывались во тьму варварства и снова тянулись к свету… Сколько народов, сколько империй я повидала – не сосчитать! Я видела, как египтяне начинали заселение Малой Азии. Видела, как зодчие Междуречья возводили первые здания из обожженного кирпича. Видела, как мчатся на врага ассирийские боевые колесницы. Вместе с друзьями навещала Грецию, Рим, Крит, Лидию и великие царства краснокожих индейцев. Древние полагали нас божествами, христиане – святыми. Мы появлялись и уходили, однако чем дальше вы продвигались в развитии, тем реже становились наши визиты. В конце концов, промежуточных станций у нас хватает: ваша планета – отнюдь не единственная.

Брент изумленно молчал. Побледневшее лицо его постепенно принимало прежний, обычный цвет. Девушка, плюхнувшись на подушки одного из диванов, устроилась поудобнее, вытянула руку вдоль спинки, другую опустила на колени и смерила его безмятежным взглядом. Подобрав под себя длинные стройные ноги, крепко сомкнувшая крохотные ступни, она разительно напоминала маленького, довольного жизнью котенка, отдыхающего после игры. Пожалуй, Брент не поверил бы ее рассказам, однако все тело ныло, побаливало до сих пор. Репульсионное поле… прибавь она еще чуточку мощности – тут бы ему и конец! И не захочешь, а призадумаешься.

– Ну? – выдержав паузу, окликнула его девушка. – Что ты намерен делать? Час уже поздний. Думаю, тебе следует вернуться на корабль. Твой капитан наверняка уже гадает, куда ты запропастился.

Брент подошел к окну и раздвинул плотные занавеси. Действительно, солнце почти скрылось за горизонтом. Леса снаружи укрылись мраком. В потемневшем ультрамариновом небе замерцали крохотные белые искорки звезд. Вдали зловеще чернела гряда островерхих холмов.

– С капитаном я в случае надобности свяжусь, – пояснил Брент, коснувшись ларингофона. – Свяжусь и сообщу, что со мной все в порядке.

Слегка приподняв голову, девушка откинула за спину пряди длинных черных волос.

– А все ли с тобой в порядке? Тебе ведь здесь вовсе не место. Ты полагаешь, будто понимаешь, что происходит. Надеешься так или иначе со мной справиться. Я все твои мысли, все, что творится в твоей голове, вижу насквозь. Вижу и знаю, как похожа на девушку, с которой у тебя был роман. На ту молодую брюнетку, которой ты вертел как хотел, а после хвастал этим товарищам.

Брент покраснел.

– Так ты – телепатка? Предупреждать же надо!

– Отчасти. Отчасти телепатка, а большего мне не требуется. Брось сюда сигареты. У нас подобные вещи не водятся.

Пошарив в кармане, Брент отыскал пачку сигарет и перебросил ей. Девушка, прикурив, изящно затянулась, и серый дымок, окутавший ее облачком, смешался со сгущавшейся на глазах темнотой. Углы комнаты растворились во мраке, хозяйка, свернувшаяся клубком на диване с мерцающей сигаретой в малиново-алых губах, превратилась в туманный, расплывчатый силуэт.

– Я ничего не боюсь, – сказал Брент.

– Действительно, не боишься. Ты вовсе не трус. Был бы еще столь же умен, сколь отважен… но в таком случае, наверное, отвагу бы подрастерял. Я искренне восхищаюсь твоей храбростью, как она ни глупа. Чего-чего, а храбрости людям не занимать. Да, зиждется она на невежестве, но тем не менее впечатляет…

Девушка ненадолго умолкла.

– Поди сюда. Сядь рядом, – внезапно велела она.

* * *

– А чего мне, собственно, опасаться? – спросил Брент некоторое время спустя. – Если ты снова не включишь этот треклятый пояс, со мной все будет в порядке.

Девушка, рядом, во мраке, слегка встрепенулась, приподняла голову, поправила волосы, подсунула под затылок подушку.

– Видишь ли, дело куда серьезнее. Мы с тобой принадлежим к совсем разным, ничуть не похожим одна на другую расам. Моя раса опережает твою на многие миллионы лет. Контакт – близкий контакт с нами – губителен. Не для нас, разумеется. Для вас. Рядом со мной ты вскоре перестанешь быть человеком.

– Это еще почему?

– Потому что подвергнешься изменениям. Эволюционным изменениям. Мы обладаем особой чертой, своего рода притяжением. Заряжены энергией, при близких контактах оказывающей определенное влияние на клетки ваших организмов. Взять хоть животных во дворе. Они пусть в малой мере, но эволюционировали, перестали быть просто дикими, неразумными тварями. Научились понимать простые команды, запоминать и выполнять несложные последовательности действий. Разговаривать, правда, пока не умеют: развитие речи у низших животных – процесс долгий, да и мои контакты с ними слишком уж близкими не назовешь. А вот в твоем случае…

– Понимаю.

– Поэтому нам и не положено подпускать к себе людей. Ээт убрался отсюда сразу же, но я для этого слишком ленива… и слишком легкомысленна. Наверное, не повзрослела еще, ума и ответственности в должной мере не набралась, – с легкой улыбкой объяснила она. – А еще мои близкие контакты обычно немного теснее, чем у большинства.

В комнате сделалось так темно, что Брент с трудом различал ее стройное тело. Девушка, чуть приоткрыв рот, вытянулась на подушках, скрестила руки под грудью, а голову запрокинула назад. Красавица… женщины прекраснее ему еще не встречалось. Чуть помедлив, он подался к ней. На сей раз девушка не отстранилась, и Брент нежно поцеловал ее, обнял, привлек к себе. Ткань ее платья негромко зашуршала, мягкие, теплые, ароматные волосы коснулись щеки.

– По-моему, дело того стоит, – сказал он.

– Уверен? Переступишь грань – назад уже не повернешь. Пойми: ты перестанешь быть человеком. Эволюционируешь. Перейдешь к стадии, до которой вашей расе предстоит развиваться еще миллионы лет. Станешь изгоем, предтечей грядущего. Одиночкой без сородичей, без товарищей. Без себе подобных.

– Согласен! Я остаюсь. Если, конечно, позволишь.

Гладя ее щеку, волосы, шею, Брент чувствовал биение пульса под бархатистой кожей, частые, мерные толчки в полости горла. Дыхание девушки участилось, грудь волновалась, вздымалась в такт вдохам.

– Что ж, оставайся, – промурлыкала она, – если правда этого хочешь. Только после меня не вини.

На узком, резко очерченном лице ее мелькнула странная, наполовину печальная, наполовину проказливая улыбка, в темно-серых глазах замерцали искорки.

– Обещаешь ни в чем меня не винить? Подобное уже случалось… а я терпеть не могу упреков. И всякий раз говорю себе: довольно, с меня хватит, больше – ни-ни, однако…

– Значит, подобное уже случалось?

Негромко рассмеявшись над самым его ухом, девушка страстно поцеловала Брента, обняла, крепко прижала к себе.

– Да, – прошептала она, – за одиннадцать тысяч лет подобное случалось со мной довольно часто.

* * *

Для капитана Джонсона ночь выдалась – беспокойнее некуда. Не раз и не два пробовал он достучаться до Брента по экстренной связи, но вместо ответа слышал лишь шорох помех да негромкое эхо видеотрансляции с Ориона X, джазовой музыки вперемешку со слащавой рекламой.

Отголоски цивилизации напомнили ему о необходимости вскоре продолжить полет. Двадцать четыре часа – вот и все, что им разрешено потратить на эту планету, наименьшую в системе.

– Проклятье, – проворчал капитан.

Приготовив себе еще кофе, он взглянул на часы, спустился по трапу и зашагал из стороны в сторону. Солнце только-только выглянуло из-за горизонта, ультрамариновое небо сделалось темно-серым. Холод снаружи стоял просто адский. Неудержимо дрожа, капитан потопал ногами, окинул взглядом стайку мелких крылатых созданий вроде птиц, порхнувших вниз и принявшихся склевывать что-то с травы под кустами.

Не пора ли сообщить о пропаже напарника на Орион XI?

Едва подумав об этом, капитан увидел… ее. Девушку, быстро идущую к кораблю. Рослую, стройную, в теплой пушистой шубке, руки от плеча до ладони укрыты густым длинным мехом… Опешивший, Джонсон замер на месте с разинутым ртом, от изумления даже не вспомнив о пистолете. Между тем девушка, остановившись слегка поодаль, откинула за спину длинные черные волосы, выпустила из ноздрей струйки серебристого пара и заговорила:

– Простите за скверную ночь. Это все из-за меня. Мне следовало сразу же отправить его назад.

Капитан Джонсон раскрыл было рот, но не смог произнести ни слова.

– К… кто вы? – кое-как совладав с приступом ужаса, выдавил он. – Где Брент? Что произошло?

– Брент? Сейчас подойдет, – ответила девушка, повернувшись в сторону леса и призывно взмахнув рукой. – Однако вам я советую покинуть эту планету как можно скорее. Брент хочет остаться здесь, и это только к лучшему – ведь изменился он изрядно… но ничего. В моих лесах, среди других… людей, он обретет счастье. Порой просто диву даешься, насколько же вы, люди, по сути своей одинаковы! Ваша раса идет вперед весьма необычным путем. Возможно, нам стоит на досуге изучить вас получше. Должно быть, всему виной относительно невысокий уровень эстетического развития. Некая естественная, природная вульгарность, в конечном счете берущая над вами верх.

И тут из лесу на опушку вышло крайне странное существо. На миг капитану Джонсону показалось, будто собственные глаза шутят с ним шутки. Моргнув, сощурившись, Джонсон крякнул от неожиданности. Здесь, на далекой планете… однако сомнений быть не могло. Из лесу следом за девушкой медленно, понурив голову, поджав хвост, вышел огромный зверь наподобие крупной кошки.

Девушка, двинувшаяся назад, приостановилась, махнула зверю рукой, а тот, подойдя к кораблю, жалобно заскулил. Джонсона вновь охватил безотчетный страх. В глубине души он понимал, нутром чуял: Брент на корабль не вернется. На этой странной планете с ним произошло нечто непостижимое… и эта девица…

С лязгом захлопнув люк шлюза, капитан Джонсон поспешил за пульт управления. Скорее… как можно скорее добраться до ближайшей базы и сообщить обо всем. Тут требуется тщательное расследование.

Под рокот пробудившихся к жизни реактивных двигателей капитан взглянул в иллюминатор. Зверь, глядя вслед взлетающему кораблю, неизвестно зачем вскинул над головой огромную лапу.

Джонсон невольно содрогнулся. Надо же: вылитый человек, в бессильной ярости потрясающий кулаком…

Жучьё

Сквозь прочные кварцевые оконца в спальный отсек струились красно-желтые солнечные лучи. Зевнув, встрепенувшись, Тони Росси открыл карие глаза, моргнул и проворно сел. Одним движением сбросив одеяло, он соскользнул на теплый металлический пол, выключил будильник и поспешил в уборную.

Похоже, с погодой ему повезло: за окнами тишь, благодать, ни ветра, ни дрейфующей пыли… Сердце мальчишки забилось в предвкушении прекрасного дня. Сунув ноги в штанины брюк, он застегнул доверху массивную гермомолнию, втиснулся в плотную брезентовую рубаху и, присев на край койки, натянул башмаки. Теперь – наглухо пристегнуть к башмакам манжеты брюк, а рукава рубахи к перчаткам, проверить давление в нагнетателе воздуха, пристроить его за спиной, между лопаток, подхватить с комода шлем, и… все! Все готово, а впереди у него еще один замечательный день.

Подошвы башмаков дробно застучали о ступени трапа… и тут из кухонного отсека донеслись негромкие встревоженные голоса отца с матерью, только что закончивших завтрак. Мальчишка, остановившись на полпути, навострил уши. О чем это они? Уж не о нем ли? Может, он опять в чем-нибудь провинился?

Однако спустя еще пару секунд ему все стало ясно. К голосам родителей прибавились треск и шорох помех, а после их разговор заглушил еще один, третий, голос. Общесистемное радиовещание, передача с Ригеля IV… Громкость родители выкрутили до отказа, и слова диктора глухо, раскатисто загремели в тесноте кухонного отсека. Война… вечно эта война…

Вздохнув, Тони переступил порог кухни.

– Доброе утро, – буркнул отец.

– Доброе утро, дорогой, – безучастно пробормотала мать.

Склонив голову набок, в тревоге поджав тонкие губы, она сосредоточенно морщила лоб. Отец, отодвинув от себя грязные тарелки, курил – локти на столе, мускулистые, волосатые предплечья обнажены, брови зло сдвинуты к переносице. Мрачный как туча, он внимательно, напряженно вслушивался в невнятный рев громкоговорителя над кухонной раковиной.

– И как там? – спросил Тони, присаживаясь к столу и машинально потянувшись за эрзац-грейпфрутом. – Что нового на орионском фронте?

Ни мать, ни отец не ответили. Его попросту не слышали. Пожав плечами, мальчик принялся поедать грейпфрут. Движение на автостраде за стенами небольшого жилого модуля из металла и пластика становилось все оживленнее. Крики, приглушенный грохот, рев двигателей… Торговцы из деревень гнали грузовики в Карнет, красно-желтый свет дня набирал силу, Бетельгейзе неторопливо, царственно поднималась к зениту.

– Погода сегодня отличная, – заметил Тони. – Ни ветров, ни пыли. Вот позавтракаю, и в т-квартал. Мы там такой космопорт отгрохали! Макет, конечно, но материалов удалось раздобыть кучу. Хватило даже на полосы для…

Отец с яростным рыком вскинул руку и ударил по клавише. Рев радио тут же стих.

– Так я и знал! – В гневе поднявшись на ноги, отец отошел от стола. – В точности так им и говорил! Говорил им: нельзя, нельзя спешить с наступлением! Для начала – сеть баз материально-технического обеспечения, укомплектованных по классу А, а уж тогда!..

– Но ведь туда уже движутся основные силы нашего флота с Беллатрикс, – встревоженно пролепетала мать Тони. – Во вчерашней вечерней сводке сказали: в самом худшем случае придется временно отступить с Ориона IX и Ориона X.

Джозеф Росси горько, язвительно расхохотался.

– К дьяволу вчерашнюю сводку! Они ведь не хуже меня понимали, чем кончится эта затея!

– Да что стряслось-то? – выдохнул Тони, отодвинув грейпфрут и принявшись накладывать в миску овсяные хлопья. – Наступление захлебнулось?

– Именно! – зло прорычал отец. – Земляне проигрывают сражение… и кому? Жучью! Говорил же, предупреждал… но нет, им, видите ли, невтерпеж! Бог ты мой, мы и на эту систему угробили добрый десяток лет! К чему зарываться, куда спешить? Все ведь прекрасно видели: Орион еще поди раскуси. Жучары стянули туда весь имеющийся флот, только нас и ждали, так зачем очертя голову рваться вперед?!

– Но ведь никто не предполагал, что жуки станут сопротивляться, – нерешительно возразила Лия Росси. – Все думали: ну, выпустят они пару залпов, а после…

– А как им, скажи на милость, не сопротивляться?! Орион – их последний плацдарм! Где еще, черт побери, дать нам бой, если не там?! – В ярости выругавшись, Росси перевел дух. – Разумеется, сопротивления следовало ожидать. За нами все их планеты, все системы, кроме внутреннего астеризма. Не то чтобы системы Пояса многого стоили, но тут дело в принципе. Обладая разветвленной сетью баз снабжения, мы запросто смяли бы флот жуков. Разделались с ним окончательно и бесповоротно.

– Не зовите вы их жуками, – проворчал Тони, доедая овсянку. – Это ведь те же пас-удети, что и здесь, у нас. А жуками их прозвали, потому что английское «битл» – жук – на Бетельгейзе похоже. А Бетельгейзе – слово арабское. Тоже наше, земное. Не местное.

Джо Росси в изумлении разинул рот.

– Ты откуда, черт побери, этих жукофильских идей понабрался?!

– Джо! – рявкнула Лия. – Прекрати, бога ради!

Росси, махнув рукой, направился к двери.

– Эх… будь я на десяток лет помоложе, сам бы туда отправился и показал этим хитиновым козявкам, на кого они, черт побери, пасть разевают. Флот… Тоже мне, флот! Лоханки дырявые. Хлам, переделанный из старых грузовиков! – сверкнув глазами, прорычал он. – Как подумаю, что эти лоханки сбивают терранские крейсера с нашими ребятами на борту…

– Орион все-таки их, а не наш, – вполголоса заметил Тони.

– Их?! С каких это пор ты у нас спец по космическому праву? Взять бы тебя да…

Захлебнувшись от возмущения, Джо Росси умолк.

– Мой же собственный сын, – в изумлении пробормотал он. – Ну все. Лопнуло мое терпение. Еще одна подобная выходка на сегодня – так выдеру… неделю сидеть не сможешь!

Тони отодвинул от стола кресло.

– Сегодня меня дома не будет. Возьму ЭМГ – и в Карнет.

– Да-да, к жучью в гости!

Тони молча надел шлем и наглухо защелкнул фиксаторы. Протиснувшись сквозь мембрану шлюза задней двери, он отвернул кислородный вентиль и привел в действие фильтры нагнетателя воздуха. Проделывалось все это машинально, без раздумий – как-никак он жил здесь, в колонии на чужой планете, с самого рождения.

Легкий ток ветра подхватил, закружил желто-красную пыль под ногами. Стальная крыша родительского жилого модуля, одного из бессчетного множества квадратных, приземистых ящичков, угнездившихся на песчаном склоне, в окружении установок для переработки руды, тянущихся к горизонту, сверкала в лучах Бетельгейзе как зеркало. Стоило Тони в нетерпении взмахнуть рукой, из сарайчика на заднем дворе плавно, сияя хромировкой корпуса, выскользнул его ЭМГ.

– В Карнет пойдем, – сообщил ему Тони, машинально перейдя на пас-удетский. – Не отставай!

ЭМГ пристроился позади, и мальчишка быстрым шагом, увязая в сыпучем песке, направился вниз, к автостраде. Торговцев в Карнет, на рынок, съезжалось – хоть отбавляй, благо день выдался удачный. Около трех четвертей года погода к разъездам не располагала, а что поделаешь? Бетельгейзе – звезда своенравная, непредсказуемая, совсем не такая, как Солнце – если, конечно, верить учебным видеозаписям, которыми Тони пичкали по четыре часа каждый день за исключением воскресений. Сам-то он Солнца ни разу в жизни не видел.

На автостраде царило необычайное оживление. Пас-удети, пас-удети… потоку старых, обшарпанных, протестующе взревывавших примитивными двигателями внутреннего сгорания грузовиков не видно было конца. Подойдя к обочине, Тони замахал рукой. Вскоре один из грузовиков замедлил ход и остановился. В кузове высились грудой снопы тиса, тщательно высушенных – хоть сейчас подавай на стол – серых овощей, основного продукта питания пас-удети. За рулем, на сиденье водителя, выставив локоть в открытое окно, спокойно развалился престарелый смуглолицый пас со скатанным в трубочку листом во рту. Обычный пас-удети, ничем не отличающийся от остальных – поджарый, поблескивающий жестким, ломким хитиновым панцирем, оболочкой, в которой прожил всю жизнь и умрет…

– Что, подвезти? – проворчал пас. Подвозить по пути землян, идущих пешком, туземцам вменялось в обязанность.

– А для моего ЭМГ место найдется?

Старый пас пренебрежительно махнул клешней, хмыкнул, жутковато, недобро осклабился.

– Если что, пускай следом бежит. Доберется до Карнета, не развалившись, на запчасти его продадим. Конденсаторы и импульсные реле хорошо пойдут: с запчастями для электроники у нас нынче туго.

– Знаю, – без тени улыбки откликнулся Тони, забираясь в кабину грузовика. – Все отправлено на главную ремонтную базу, на Орион I. Для вашего военного флота.

От саркастической ухмылки на кожистом, морщинистом лице старика не осталось даже следа.

– Верно, для флота.

Отвернувшись, пас запустил мотор. ЭМГ Тони, вскарабкавшись в кузов, устроился на груде тиса и кое-как уцепился магнитными захватами за борта.

Отметив, как внезапно старик-пас изменился в лице, Тони пришел в нешуточное недоумение. Попробовал было заговорить с ним, но вскоре заметил еще одну странность: пасы в других грузовиках, сзади и спереди, разом притихли. С чего бы? Ну да, война… сто лет назад буря войны метлой прошлась по этой системе, пронеслась над головами туземцев, и теперь все они не сводят глаз с Ориона, ждут, чем закончится противостояние терранского военного флота и разношерстной коллекции вооруженных грузовиков пас-удети.

– А правда ли, что вы побеждаете? – с осторожностью спросил Тони.

– Ходят такие слухи, – буркнул в ответ старик-пас.

Мальчик задумался.

– Отец говорит, Терра поторопилась с наступлением, а надо было вначале собрать силы в кулак. Тылы укрепить, развернуть сеть баз снабжения. Он сам в молодости офицером был. На флоте служил два года.

Старый пас помолчал.

– Это точно, – наконец подтвердил он. – Чем дальше от дома, тем больше трудностей со снабжением. А вот нам они не страшны. У нас тут все рядышком.

– А у вас на фронте знакомые есть?

– Так… кое-кто из дальней родни.

Ответ оказался односложным, уклончивым: очевидно, об этом старику говорить не хотелось.

– А вы свой военный флот когда-нибудь видели?

– Нынешний – нет, не видал. Когда нашу систему завоевали, бо2льшая его часть погибла, а уцелевшие подразделения кое-как доковыляли до Ориона и влились в орионский флот.

– И ваши родные с ними ушли?

– Верно.

– То есть вы родились еще до завоевания этой планеты?

– А тебе-то какое дело? – внезапно вскинувшись, зарычал старый пас. – Тебе какой интерес?

Тони, высунувшись в окно, окинул взглядом стены и здания Карнета, показавшиеся впереди. Древний город… существует уже не первую тысячу лет. Стабильная, неторопливая цивилизация пас-удети достигла определенного уровня технологического развития и на этом успокоилась. Имелись у пасов и межзвездные корабли, возившие пассажиров и грузы из системы в систему до поглощения большинства их планет Терранской Конфедерацией, и автомобили с двигателями внутреннего сгорания, и радиовещание, и магнитные линии электропередач. И вполне удовлетворительные системы водоснабжения, и высокоразвитая медицина. И собственные, весьма выразительные, захватывающие виды искусства. И нечто наподобие религии.

– Как вы думаете, кто кампанию выиграет? – спросил Тони.

– Не знаю.

Резко свернув к обочине, старый пас ударил по тормозам.

– Все. Приехали, – объявил он. – Мне дальше не нужно. Будь добр, выметайся, и ЭМГ своего не забудь.

От неожиданности Тони лишился дара речи.

– Но разве вы не…

– Сказано же: мне дальше не нужно!

Охваченный смутной тревогой, Тони послушно распахнул дверцу. Кожистое, изборожденное морщинами лицо старого паса затвердело до неподвижности, в голосе слышались резкие нотки. Ни с чем подобным мальчику сталкиваться прежде не приходилось.

– Спасибо, – пробормотал он и, спрыгнув в красноватую придорожную пыль, махнул рукой ЭМГ.

Стоило роботу, разомкнув магнитные захваты, выбраться из кузова, грузовик с ревом сорвался с места и покатил к городским воротам.

Ошарашенный, Тони проводил грузовик недоуменным взглядом. Раскаленная пыль плескалась волнами вокруг башмаков. Машинально потопав ногами, мальчик отряхнул брюки. Один из проезжающих мимо грузовиков загудел, засигналил, и ЭМГ поспешно увлек Тони с проезжей части на ровный пешеходный пандус. Вокруг кишели толпами пас-удети: сельские жители нескончаемыми потоками, ручейками, колоннами спешили в Карнет по делам. Из огромного рейсового автобуса, остановившегося у ворот, высыпали гурьбой пассажиры – мужчины, женщины, дети. Повсюду звенел смех, слышались крики; гомон толпы сливался с басовитым гулом огромного города.

– Ты в Карнет? – резко окликнули Тони сзади на пас-удетском. – Так проходи, не стой. Всем путь загораживаешь.

Голос принадлежал юной туземке с охапкой тяжелых узлов в клешнях. Тони сделалось неловко: пасские женщины обладали определенными телепатическими способностями, причем вблизи могли читать мысли не только сородичей, но и землян.

– Вот, помоги-ка мне, – продолжала туземка.

Тони кивнул головой, и ЭМГ принял у девушки тяжелую ношу.

– Я в город иду, к друзьям, – сообщил он, двигаясь в общем потоке к воротам. – Ехал попутным грузовиком, но шофер почему-то дальше меня не повез. Здесь высадил.

– Ты из сеттльмента?

– Да.

Девушка смерила его оценивающим взглядом.

– И прожил здесь всю жизнь, так?

– Да, я здесь родился. А родители перебрались сюда с Земли за четыре года до этого. Отец служил офицером на флоте и выслужил эмиграционный приоритет.

– Стало быть, собственной планеты ты даже не видел… Сколько тебе лет?

– Десять. По терранскому счету.

– Зря ты к шоферу грузовика с вопросами приставал.

Миновав пункт санобработки, они оказались в городе. Впереди, за воротами, возвышалось информационное табло, окруженное плотной толпой туземцев. Повсюду вокруг рокотали моторы автомобилей и эскалаторов. Здания, пандусы, машины – весь город укрывала защитная пыленепроницаемая оболочка. Отстегнув шлем, Тони прицепил его к поясу. Искусственно очищаемый воздух казался довольно спертым, но для дыхания годился вполне.

– Послушай-ка, что я тебе скажу, – с осторожностью заговорила туземка, шагая с ним рядом по пешеходному пандусу. – По-моему, напрасно ты сегодня в Карнет выбрался. Да, знаю, ты постоянно бываешь здесь, с друзьями играешь… но сегодня, наверное, лучше б остался дома, в сеттльменте.

– Почему?

– Уж очень взволнованы все. Взбудоражены.

– Знаю, – подтвердил Тони. – Мать с отцом вправду здорово разволновались, послушав новости с нашей базы в системе Ригеля.

– Речь вовсе не о твоих родителях. Новости слушали и другие. Мой народ. Наши.

– Да, вижу, они тоже взволнованы не на шутку, – согласился мальчик, – но ведь я сколько раз здесь бывал! В сеттльменте поиграть не с кем, да и над строительством мы трудимся вместе…

– Макет космопорта?

– Верно, – с завистью вздохнул Тони. – Вот бы и мне научиться мысли читать! Забавно, наверное.

Туземка, замолчав, надолго задумалась.

– А что, – нарушив молчание, спросила она, – если твоя семья уедет отсюда? На Землю вернется?

– Не вернется. Некуда возвращаться. На Земле для нас просто нет места. Бо2льшая часть Азии и Северной Америки уничтожена кобальтовыми бомбами еще в двадцатом столетии.

– Ну а если придется вернуться?

Тут Тони окончательно перестал понимать, к чему она клонит.

– Говорю же: не выйдет. Пригодные для жизни участки земной поверхности и без того жутко перенаселены. Главная наша задача – поиск планет, пригодных для жизни терран, в иных звездных системах. Да и вообще, – поразмыслив, добавил он, – мне лично перебираться на Терру не особенно хочется. Я здесь жить привык, и друзья мои все здесь…

– Ладно, – подытожила девушка. – Давай-ка мою поклажу. Теперь мне – вон туда, к пандусу третьего яруса.

Тони кивнул ЭМГ, и робот опустил узлы в клешни туземки. Однако девушка, не торопясь уходить, призадумалась в поисках подходящих прощальных слов.

– Удачи тебе, – наконец пожелала она.

– В чем?

Девушка слегка насмешливо улыбнулась.

– В строительстве космопорта. Надеюсь, вам с друзьями удастся его завершить.

– Конечно, удастся, – удивленный сильнее прежнего, ответил Тони. – Работы осталось – всего ничего.

К чему она это?

Однако, прежде чем Тони успел вымолвить еще хоть слово, девушка поспешила прочь. Встревоженный, одолеваемый нешуточными сомнениями, мальчик пожал плечами и не спеша направился к дорожной полосе, ведущей в жилые кварталы города – мимо бесчисленных магазинов, мимо заводов и фабрик, к давним друзьям.

* * *

Компания туземных ребят встретила его появление гробовым молчанием. Еще минуту назад они беззаботно играли в тени необъятного древнего бенгело, чуть колыхавшего пышными, густыми ветвями под напором потоков воздуха, нагнетаемого городской системой очистки и вентиляции, однако, едва завидев его, уселись на корточки, умолкли и замерли.

– Не ждал я тебя нынче, – безучастно, глухо проговорил Б’прит.

Смущенный, Тони остановился. Его примеру последовал и ЭМГ.

– Как дела? – пробормотал он.

– Отлично.

– Меня сегодня подвезли от самого дома и почти до города.

– Отлично.

Тони присел на корточки в тени дерева. Никто из туземных ребят даже не шелохнулся. Ростом они заметно уступали детям терран, а панцири их еще не затвердели, не сделались темными, матовыми, точно рог. Из-за этого все они казались мягкими, недолепленными, однако то же самое обстоятельство заметно облегчало им жизнь – позволяло двигаться куда непринужденнее взрослых, бегать, прыгать, скакать… вот только сейчас они почему-то не прыгали и не резвились.

– Да что стряслось-то? – не выдержал Тони. – Что с вами сегодня такое?

Никто не ответил ни слова.

– А где наш макет? – спросил он. – Вы хоть его-то не бросили?

Ллайр, выдержав паузу, едва заметно покачал головой.

Постепенно в груди начала закипать глухая, бессильная злость.

– Да скажите же что-нибудь! В чем дело? Из-за чего вы все дуетесь?

– Дуемся? – переспросил Б’прит. – Нет. Мы вовсе не дуемся.

Тони бесцельно ковырнул ногтем землю. Ясно. Снова эта война… сражение в окрестностях Ориона. Стоило догадаться об этом, и его злость вмиг выплеснулась наружу.

– Забудьте вы о войне! Еще вчера, до начала наступления, все было отлично!

– Ну да, – подтвердил Ллайр. – Здорово было.

В его голосе явственно слышались все те же новые, резкие, нотки.

– Да ведь это случилось сотню лет тому назад! – возмутился Тони. – Я-то чем виноват?

– Ну да, ничем, – безучастно подтвердил Б’прит.

– Здесь ведь и мой дом – скажете, нет? У меня ведь не меньше прав на эту планету, чем у всех остальных! Я родился здесь!

– Ну да, – отстраненно промычал Ллайр.

Тони в отчаянии всплеснул руками.

– Ребята, какого дьявола? Вчера же вы так себя не вели! Я приходил к вам вчера – мы все здесь собирались! Что такого за ночь могло произойти?

– Сражение началось, – откликнулся Б’прит.

– Ну и что? Для нас-то какая разница? Почему все вдруг перевернулось с ног на голову? Война не прекращается уже вон сколько лет! Сражения там, столкновения тут… постоянно, сколько я себя помню! Чем это, сегодняшнее, отличается от всех остальных?

Б’прит, подцепив мощной клешней ком высохшей земли, покачал головой, отшвырнул его в сторону и неторопливо поднялся на ноги.

– Ну, – задумчиво заговорил он, – в наших радионовостях говорят, что на этот раз наш флот побеждает.

– Верно, – в совершеннейшем недоумении подтвердил Тони. – Отец тоже говорит, что нам баз снабжения отчаянно не хватает, а потому нам, похоже, придется отступить к…

И тут он наконец понял, в чем дело.

– Ты хочешь сказать, что вы впервые за сотню лет…

– Вот именно, – кивнул Ллайр, тоже поднявшись на ноги. Остальные, следуя его примеру, встали, отвернулись от Тони и направились прочь, к ближайшему дому. – Вот именно. Мы побеждаем. Полчаса назад смяли терранский фланг. Все правое крыло.

Тони остолбенел.

– И для вас это важно? Настолько важно для всех и каждого?

– Представь себе, важно! – внезапно остановившись, взорвался Б’прит. – Важно, и еще как! Первый раз за сто лет!.. Первый раз в жизни мы бьем вас! Гоним бе… белых слизней! – поперхнувшись от ярости, процедил он.

Вся компания скрылась за дверью дома, оставив Тони бессмысленно таращиться под ноги и чертить пальцем в пыли. Да, это выражение он уже слышал – вернее, видел нацарапанным на стенах и в пыли поблизости от сеттльмента. Белые слизни… так пасы презрительно звали терран, лишенных жестких хитиновых панцирей, за нежность и белизну тела. За мягкую, бледную, точно тесто, кожу. Однако прежде они никогда не осмеливались говорить так вслух, в лицо землянину.

ЭМГ за спиной беспокойно переступил с ноги на ногу. Затейливая электромеханическая начинка робота-гувернера почуяла сгущающуюся враждебность, реле автоматики защелкали, замыкая и размыкая цепи, переключаясь в новый режим.

– Все в порядке, – пробормотал Тони, медленно поднимаясь на ноги. – Наверно, нам лучше вернуться домой.

До глубины души пораженный внезапной переменой в друзьях, мальчишка поплелся к пандусу. ЭМГ безмятежно, уверенно шел впереди. На металлическом лице робота не отражалось никаких чувств, а вот Тони не знал, что и думать. Разум пошел вразнос: сколько он ни мотал головой, бешеный, беспорядочный хоровод мыслей не унимался.

– Погоди-ка минутку, – окликнули его сзади.

Голос принадлежал Б’приту, выглянувшему из дверного проема, однако звучал так холодно, равнодушно, что Тони узнал его лишь пару секунд спустя.

– Чего тебе?

Б’прит, сложив клешни за спиной – так церемонно друг с другом держались разве что пасы, совершенно между собой незнакомые, – подошел к нему.

– Не стоило тебе сегодня к нам приходить.

– Вижу, – проворчал Тони.

Б’прит принялся скатывать в трубочку кусок листа тиса, делая вид, будто поглощен этим занятием целиком.

– Смотри, – по-прежнему холодно продолжил он, – ты говоришь, будто имеешь те же права на нашу планету, что и мы все. А на самом-то деле нет у тебя здесь никаких прав. Нет.

– Ч… чего? – в изумлении пролепетал Тони.

– Не понимаешь? Вот ты сказал, что ни в чем перед нами не виноват. Наверное, так и есть. Но и я ни в чем не виноват. Может, вообще никто не виноват, что так повернулось. Я знаю тебя давно…

– Пять лет. Терранских.

Б’прит отшвырнул скрученный лист под ноги.

– Ага. Еще вчера мы с тобой здесь играли. Строили космопорт. А сегодня вместе играть уже не можем. Родители велели передать, чтобы ты больше сюда не ходил. А я… – Запнувшись, Б’прит отвел взгляд в сторону. – А я и сам собирался сказать то же самое. Еще до разговора с ними.

– Вот как, – вздохнул Тони.

– Все, что случилось сегодня – сражение, победа нашего флота… Мы ведь не знали. Не ждали. Не смели даже надеяться, понимаешь? Сотня лет непрерывного бегства. Сначала из нашей системы, потом – со всех планет системы Ригеля. Потом с других звезд Ориона. Сражались то там, то здесь, беспорядочно, порознь. Кому удавалось уйти, объединялись. Устроили базу снабжения в окрестностях Ориона, и все мы отправляли туда кто что сможет, а ваши об этом – ни сном ни духом. Но о победе никто даже не мечтал. Все думали: надеяться не на что, однако… – Б’прит ненадолго умолк. – Забавно. Чего только не случится, когда тебя прижмут к стенке и отступать некуда… тут ведь хочешь не хочешь, а приходится драться.

– Не поленились бы наши, – глухо заговорил Тони, – развернуть сеть баз снабжения…

– Баз снабжения! – в ярости передразнил его Б’прит. – Ты так ничего и не понял! Мы бьем вас! Бьем, и теперь вам, белым слизням, придется убраться вон! Вон из нашей системы! Чтоб духу вашего здесь больше не было!

ЭМГ Тони угрожающе шагнул вперед. Заметив это, Б’прит проворно нагнулся, подхватил с земли камень, швырнул им в робота что было сил. Камень с лязгом отскочил от металлического корпуса, не причинив тому никакого вреда. Однако Б’прит нащупал в пыли еще камень, а из ближайшего дома со всех ног выбежал Ллайр с остальными. Следом за ними на крыльце показались взрослые пасы. Не успел Тони глазом моргнуть, как на ЭМГ обрушился град камней, а один угодил в плечо ему самому.

– Вон отсюда! – завизжал Б’прит, вцепившись в мальчика клешнями. – Вон отсюда и больше не приходи! Это наша планета! Сунетесь, всех вас на клочки…

Тони изо всех сил ударил бывшего друга в грудь. Мягкий, не успевший еще затвердеть хитиновый панцирь оказался податливым, как резина; маленький пас покачнулся, закашлялся, заверещал и кулем рухнул наземь.

– Жучье, – хрипло выдохнул Тони.

Однако злость его тут же сменилась страхом. Толпа пас-удети вокруг росла на глазах. Враждебные взгляды, мрачные, искаженные яростью лица со всех сторон, гневный ропот все громче и громче…

Из толпы вновь полетели камни. Несколько угодили в корпус и голову ЭМГ, другие подняли в воздух пыль под ногами Тони, один свистнул над самым ухом. Не на шутку испуганный, мальчик поспешил надеть шлем. Конечно, он знал, что ЭМГ уже отправил тревожный сигнал куда следует, однако спасательного корабля придется еще подождать. Кроме того, в городе есть и другие земляне, о которых следует позаботиться. Земляне есть всюду – на всей планете. Во всех городах. На всех двадцати трех планетах, обращающихся вокруг Бетельгейзе. На всех четырнадцати планетах системы Ригеля. На всех планетах всех звездных систем Ориона…

– Спасаться нужно, – пробормотал он, повернувшись к ЭМГ. – Сделай что-нибудь!

Пущенный из толпы камень ударил в шлем. Прозрачный пластик треснул, воздух, шипя, устремился наружу, но автоматика ремкомплекта тут же затянула брешь быстро твердеющей пленкой. Камни летели все гуще и гуще. Гневно вопящая толпа пас-удети кипела, бурлила, будто рой жуков в черных панцирях, надвигалась, сжимала кольцо. Ноздри защекотала едкая, кисловатая вонь жучьих тел, в ушах отдалось эхом зловещее, дробное щелканье тяжелых клешней.

ЭМГ, включив тепловой луч, вскинул руку. Луч широкой дугой хлестнул под ноги надвигающейся толпы. В руках пас-удети появилось примитивное стрелковое оружие. Захлопали выстрелы. Щелканье клешней заглушил металлический лязг: жуки били по ЭМГ.

От страха у Тони помутилось в глазах. Еще секунда, и ЭМГ с грохотом опрокинулся наземь. Нахлынувшая толпа заслонила от мальчика металлический корпус робота и, словно обезумевший зверь, принялась терзать, рвать сопротивляющегося робота на части. Некоторые замолотили по его голове, другие вцепились в блестящие хромировкой телескопические секции рук и ног. Не прошло и минуты, как ЭМГ замер без движения, а пас-удети, тяжко дыша, сжимая в клешнях обломки робота, отхлынули прочь… и устремили взгляды на Тони.

Едва оказавшиеся в первых рядах потянулись к нему, оболочка защитного купола над головой с треском лопнула, и вниз, грохоча двигателями, устремился терранский разведывательный корабль. В уши ударил пронзительный свист теплового луча. Обескураженные, пас-удети бросились врассыпную. Одни открыли огонь по кораблю, другие принялись швырять в него камни, третьи попросту поспешили укрыться за стенами домов.

Тони, кое-как совладав с собой, нетвердым шагом поплелся к приземляющемуся кораблю.

* * *

– Прости, – негромко, мягко заговорил Джо Росси, сомкнув пальцы на плече сына. – Не сообразил я вовремя… иначе бы ни за что тебя сегодня туда не пустил.

Съежившись на сиденье просторного пластикового кресла, бледный как полотно, Тони безмолвно покачивался из стороны в сторону. Разведывательный корабль, пришедший ему на выручку, немедленно отправился назад, в Карнет: одним рейсом всех землян, оказавшихся в городе, вывезти не удалось. В голове мальчика не осталось ни единой мысли. Казалось, он до сих пор слышит рев разъяренной толпы, чувствует общую ненависть, возмущение и обиду, подспудно копившиеся в сердцах туземцев на протяжении сотни лет. Воспоминания о пережитом – особенно вид растоптанного толпой ЭМГ, скрежет рвущегося металла, блеск выдираемых из гнезд рук и ног робота – вытесняли все остальное, со всех сторон окружали мальчишку даже сейчас.

Пока мать обрабатывала его ссадины и царапины антисептиком, Джо Росси, взволнованный не меньше сына, вытряхнул из пачки сигарету и закурил.

– Не будь с тобой ЭМГ, они бы тебя прикончили… жучье проклятое, – с дрожью в голосе продолжал он. – И я тоже хорош: тебя вообще не следовало к этим тварям пускать. Все это время… они ведь могли убить тебя в любой день, в любую минуту. Ножом ткнуть. Вспороть живот своими мерзкими, грязными клешнями…

Снаружи, чуть ниже границы сеттльмента, блестели в красно-желтых лучах Бетельгейзе стволы орудий. Над песчаными дюнами глухо гремели выстрелы: кольцо обороны вступило в бой. По склону спешили, семенили вверх, будто муравьи, полчища темных фигурок. Из Карнета к терранскому сеттльменту, через пограничную линию, проведенную геодезистами Конфедерации сто лет назад, одна за другой ползли черные кляксы. Весь Карнет кипел, бурлил, как кофе в чайнике, охваченный буйным восторгом пополам с яростью.

Внезапно Тони, вскинув голову, взглянул на отца.

– Они… они смяли наш фланг.

– Ага, – подтвердил Джо Росси, гася сигарету. – Смяли, это точно. Около часа дня. А к двум часам вбили клин в самую середину нашего строя. Раскололи флот надвое, рассеяли и обратили в бегство. А отступающих добивали по одному. Господи Иисусе, дрались как одержимые… а теперь, почуяв запах нашей крови, отведав ее вкус, вовсе сорвутся с цепи!

– Но ведь положение меняется к лучшему, – пролепетала Лия. – Главные силы нашего флота уже на подходе.

– Ничего. Мы с ними еще поквитаемся, – пробормотал Джо. – Конечно, время потребуется… но уж теперь-то мы, вот ей-богу, уничтожим их подчистую. Всех до единого! Пусть даже на это уйдет целая тысяча лет. Выследим все их корабли… все, до последней посудины… все! – в ярости повысив голос, зарычал он. – Насекомые… жучье проклятое! На моего парня, на родного моего сына грязные клешни посмели поднять… это же надо, а?!

– Будь ты моложе, сам встал бы в строй, – успокаивающе заговорила Лия. – Ты ведь не виноват, что слишком стар для таких нагрузок на сердце. Ты свое отслужил – и довольно, да и начальство не вправе подвергать пожилых риску, так что не казни ты себя, не вини!

Джо крепко сжал кулаки.

– Знала бы ты, каково это – сидеть сложа руки, никчемной развалиной себя чувствовать… Эх, если б я хоть что-нибудь мог сделать!

– Ничего, флот с ними разберется, – мягко сказала ему жена. – Ты ведь сам так сказал. Выследит всех до единого и уничтожит, а значит, тревожиться не о чем.

Джо бессильно поник головой.

– А-а, что там… хватит об этом. К чему с самими собой в прятки играть?

– То есть?

– Взгляни правде в глаза! На этот раз нам не победить. Зарвались мы. Не по зубам кусок откусили… вот наше время и кончилось.

Оба умолкли.

Тони слегка выпрямил спину.

– И когда ты это понял?

– Давно уже.

– А я только сегодня сообразил. Поначалу даже не подозревал… но под конец понял: это же все – чужая, отнятая земля. Чужая… пускай даже я здесь родился.

– Верно. Чужая. Не наша.

– Мы заняли ее, потому что оказались сильнее, но с тех пор растеряли силу. Растеряли, и теперь терпим поражение сами.

Лицо Джо Росси посерело, обмякло.

– Да, теперь им известно: терранам можно задать трепку, как и любому другому. Мы заняли их планеты, а теперь они возвращают утраченное. Дело это, конечно, небыстрое. Отступать мы будем понемногу, шажок за шажком. Звездных систем между нами и Солнцем уйма… хватит столетий на пять, если не больше.

Тони покачал головой, до сих пор не в силах справиться с недоумением.

– Даже Ллайр с Б’притом… все до одного. Молчали и ждали своего часа. Ждали, когда же мы проиграем и уберемся, откуда пришли…

Джо Росси прошелся по комнате.

– Да, теперь мы начнем отступать. Сдавать плацдармы, вместо того чтобы укрепляться на новых. Вот как сегодня – поражения, ничьи. Тупиковые ситуации… и это еще не самое худшее.

С этими словами Джо поднял взгляд к потолку. Воспаленные глаза его вспыхнули огнем страсти, боли и горькой обиды.

– Однако мы, вот ей-богу, просто так не сдадимся! Мы им еще покажем, что такое терране. Ни дюйма… ни дюйма без боя не отдадим!

Нуль-о

Приникнув к стене темной спальни, Лемюэль замер, прислушался. Кружевные занавеси слегка покачивались под дуновением легкого бриза. Желтый свет уличных фонарей, падавший в комнату из-за окна, освещал кровать, комод, книги, игрушки, одежду.

За стенкой, в соседней комнате, негромко, встревоженно шептались на два голоса.

– Джин, с этим пора что-то делать, – настаивал первый голос, мужской.

Сдавленный вскрик.

– Прошу тебя, Ральф, не бей его. Держи себя в руках. Бить его я не позволю.

– Не собираюсь я его бить! – В шепоте мужчины слышалась невыносимая мука. – Почему, зачем он выкидывает эти штуки? Почему не играет в бейсбол, в догонялки, как все нормальные мальчишки? Почему ему непременно нужно жечь магазины и истязать беспомощных кошек? Почему?!

– Он просто… не такой, как все, Ральф. Наш долг – постараться понять…

– А по-моему, лучше показать его доктору, – отрезал тот. – Мало ли – может, у него с гормонами что-то не то.

– Старому доктору Греди? Но ты же сказал, что он не смог найти никаких…

– Нет, не доку Греди. Док Греди отказал нам в приемах после того, как Лемюэль разнес вдребезги его рентгеновский аппарат, а заодно и всю мебель в кабинете. Да и вообще, частным доктором тут, похоже, не обойдешься.

Напряженная пауза.

– Я, Джин, решил туда, на Холм, его отвезти.

– Ох, Ральф! Прошу тебя…

– Нет, Джин. Я серьезно.

Мрачная непреклонность, яростное рычание угодившего в капкан зверя…

– Возможно, тамошние психологи во всем разберутся, смогут чем-то помочь. А может, и нет. Однако…

– А что, если они не вернут его нам? Ох, Ральф, он же – все, что у нас есть!

– Да, это точно, – сдавленно просипел тот. – Однако я твердо решил. В тот самый день, когда он полоснул ножом учителя, а после выпрыгнул в окно, я и решил. Лемюэль отправится на Холм. Точка.

* * *

День выдался теплым, безоблачным. За деревьями, покачивавшимися на ветру, белело, сверкало бетоном, стеклом, сталью и пластиком огромное здание больницы. Слегка оробев, подавленный его величием Ральф Йоргенсон неуверенно повертел в руках шляпу и огляделся вокруг.

Стоило Лемюэлю прислушаться повнимательнее, его огромные, подвижные уши уловили множество голосов, рокочущих, бушующих вокруг, словно волны неспокойного моря. Доносившиеся из больничного здания, изо всех его многочисленных палат и кабинетов, голоса эти внушали странный, ни на что не похожий восторг.

Рослый, довольно симпатичный с виду брюнет в роговых очках, доктор Джеймс Норд, встретивший их в холле, протянул обоим руку. Шагал он твердо, руку Лемюэля пожал коротко, деловито, уверенно.

– Проходите, – прогремел он.

Ральф двинулся было к двери кабинета, но доктор Норд отрицательно покачал головой:

– Нет-нет, только мальчик. Вы подождите здесь. Нам с Лемюэлем необходимо побеседовать наедине.

Сгорая от нетерпения, Лемюэль вошел в кабинет следом за доктором, и доктор Норд поспешил запереть дверь на три электромагнитных замка.

– Можешь звать меня Джеймсом, – с приветливой, теплой улыбкой сказал он. – А я буду звать тебя Лемом, идет?

– Идет, – настороженно откликнулся тот.

Враждебности, исходящей от доктора, он не чувствовал, но горький опыт подсказывал: терять бдительность нельзя. Да, с виду доктор вполне дружелюбен, симпатичен, явно очень и очень умен, однако осторожность не помешает.

Норд, закурив, смерил мальчика пристальным взглядом.

– Если не ошибаюсь, – задумчиво заговорил он, – связывать и препарировать этих старых бродяг тебя заставляло не что иное, как научное любопытство. Я ведь не ошибаюсь? Ты искал знаний, причем не чьих-либо мнений – фактов. Хотел сам увидеть, выяснить, как устроен человеческий организм.

Восторг Лемюэля достиг небывалых вершин.

– Но этого никто не понял.

– Неудивительно, – кивнув головой, подтвердил Норд. – Большинству подобного не понять, и знаешь почему?

– По-моему, знаю.

Доктор, поднявшись на ноги, прошелся из угла в угол.

– Сейчас я предложу тебе несколько тестов, дабы кое-что уточнить. Не возражаешь? Таким образом мы оба лучше разберемся в тебе. Я ведь, Лем, начал изучать тебя не сегодня. Прочел и полицейское досье, и все, что писали в газетах.

Выдвинув ящик стола, доктор извлек изнутри миннесотский многоаспектный опросник, наборы карточек с кляксами Роршаха и фигурами гештальт-теста Лоретты Бендер, колоду карт Зенера для изучения способностей к ЭСВ, доску уиджа, пару игральных костей, волшебную табличку для письма, куколку из воска с примесью обрезков ногтей и волос, и, наконец, небольшой слиток свинца для превращения в золото.

– А от меня что требуется? – спросил Лемюэль.

– Я тебя кое о чем поспрашиваю, дам поиграть с кое-какими предметами, понаблюдаю за твоими реакциями, кое-что запишу на память. Что скажешь?

Лемюэль призадумался. Да, он отчаянно нуждался в друге, но доверять кому-либо побаивался.

– Э-э…

Доктор Норд потрепал мальчика по плечу.

– Меня можешь не опасаться. Я ведь совсем не такой, как мальчишки, избившие тебя тем самым утром.

– Вы и об этом знаете? – просияв от радости, удивился Лемюэль. – Я сразу же понял, что правила их игры полны надуманных, ни на чем не основанных ограничений, а потому свел задачу к простейшему достижению основной цели и, получив в руки биту, ударил питчера с кетчером по голове. Несколько позже мне сделалось ясно, что вся человеческая этика и мораль – точно такая же…

Но тут он осекся, охваченный внезапным испугом.

– Может, я не…

Доктор Норд, усевшись за стол, принялся тасовать колоду зенеровских карт.

– Не волнуйся, Лем, – негромко сказал он. – Все будет в порядке. Я тебя вполне понимаю.

Покончив с тестами, оба умолкли, задумались. Часы показывали шесть с небольшим, солнце за окнами клонилось к закату. Наконец доктор Норд нарушил молчание.

– Невероятно, – заговорил он. – Сам себе с трудом верю. Твое мышление предельно логично. Рационально. Совершенно свободно от влияния таламических эмоций. От каких-либо моральных и культурных стереотипов. Ты – безупречный, законченный параноик, начисто лишенный эмпатических способностей. Способностей к раскаянию, жалости, состраданию – к любым нормальным человеческим чувствам.

– Да, верно, – кивнув, подтвердил Лемюэль.

Ошеломленный, доктор Норд откинулся на спинку кресла.

– Осмыслить подобное нелегко даже мне. Потрясающе. Безупречная логика, абсолютно свободная от стереотипных ценностных ориентиров… причем весь мир в твоем восприятии тебе враждебен. В сговоре против тебя.

– Так и есть.

– Ну разумеется! Подвергнув структурному анализу поведение окружающих, ты обнаружил, что все они, осознав, кто перед ними, тут же набрасываются на тебя, пытаются уничтожить…

– Естественно. Потому что я не такой, как все.

Норд в изумлении замер, разинув рот.

– Паранойю издавна принято считать психическим расстройством… а ведь это в корне неверно! Никакой утраты контакта с реальностью в данном случае нет – напротив, параноик связан с реальностью куда крепче, непосредственнее остальных. Параноик – безупречный эмпирик. Не сдерживаемый никакими запретами морально-этического либо культурного толка, он видит жизнь такой, какова она есть в действительности. По сути, он – единственный, кто пребывает в здравом уме.

– Прочитав «Майн кампф», я обнаружил, что не одинок, – признался Лемюэль, а мысленно, про себя, возблагодарил судьбу. Он не одинок. Не одинок… а «мы» – вовсе не то, что «я».

Перемену в его лице доктор Норд уловил мгновенно.

– Вот оно, веяние будущего, – проговорил он. – Я ему не подвержен, но вполне способен… понять. Осознать, что сам я – лишь человек, ограниченный множеством таламических эмоций и культурных предубеждений. Естественно, одним из вас мне не стать, однако…

Оборвав фразу, он вскинул голову, глаза его вспыхнули огнем энтузиазма.

– Однако я вполне могу поддержать вас. Помочь!

* * *

Следующие несколько дней оказались едва ли не самыми радостными в жизни Лемюэля. Доктор Норд сумел оформить над ним опеку, и после этого мальчик переселился в его пригородную квартиру. Там он, избавившись от давления со стороны родителей, мог делать все, что душа пожелает, а доктор Норд незамедлительно принялся помогать Лемюэлю в поисках других таких же мутантов-параноиков, как он сам.

Однажды вечером, после ужина, доктор обратился к нему с просьбой:

– Скажи, Лемюэль, не мог бы ты растолковать попонятнее свою теорию нуль-о? Трудновато мне ухватить суть… безобъектного мироустройства.

В ответ Лемюэль указал вокруг широким взмахом руки.

– Все это – якобы объекты. Для каждого есть название. Книга, кресло, диван, ковер, лампа, шторы, окно, дверь, стена и так далее. Однако данное разделение окружающего мира на объекты надуманно. Неестественно. Основано на устаревшей системе взглядов. В действительности отдельных объектов не существует. Вселенная есть единое целое. Нас с первых дней жизни приучают мыслить категориями объектов: вот то, а вот другое… но, стоит осознать суть нуль-о, от этого чисто вербального, умозрительного размежевания не остается камня на камне: оно ведь давным-давно себя изжило.

– А не мог бы ты продемонстрировать все это на примере?

Тут Лемюэль слегка замялся.

– Одному тут не справиться. Вот позже, когда свяжемся с другими… ну а пока – разве что приблизительно. В миниатюре.

Под пристальным взглядом доктора Норда мальчик вскочил на ноги, заметался по квартире, собирая все в кучу. Свалив посреди комнаты все книги, картины, ковры, шторы, мебель, посуду, вазочки, статуэтки, он методично превратил собранное в бесформенную мешанину обрывков, осколков и щепок.

– Вот, видишь? – пояснил он, запыхавшийся, побледневший после нелегких трудов. – С условным размежеванием на объекты покончено. Точно таким же образом можно унифицировать, свести к фундаментальной гомогенности и всю вселенную в целом. Что есть вселенная? Гештальт, единая сущность, не делящаяся на живое и неживое, на сущее и несуществующее. Колоссальный круговорот энергий, а не отдельных частиц! В основе умозрительного разделения всего вокруг на материальные объекты лежит мир реальный – необъятное, цельное царство чистой энергии. Помни: объект не есть реальность! Таков первый закон безобъектного мышления.

Впечатленный происшедшим до глубины души, доктор Норд без тени улыбки поддел ногой обломок кресла, пинком отправил его на вершину груды щепок, клочьев тряпья, обрывков бумаги и битого стекла.

– По-твоему, подобная реставрация реальности… достижима?

– Не знаю, – чистосердечно признался Лемюэль. – Без трудностей, разумеется, не обойдется. Обычные люди, неспособные подняться над обезьяньей зашоренностью, навязчивой потребностью в вещах – блестящих побрякушках, которые можно пощупать, которыми можно владеть, – постараются помешать нам, не останавливаясь ни перед чем. Все зависит от того, насколько нам удастся скоординировать усилия.

Доктор Норд вынул из кармана и развернул клочок бумаги.

– Мне удалось отыскать кое-какой след, – негромко сказал он. – По-моему, этот человек – тоже один из вас. Завтра мы встретимся с ним… а там посмотрим.

* * *

Доктор Джейкоб Веллер коротко, деловито приветствовал их у входа в превосходно охраняемую лабораторию с видом на Пало-Альто. Дело всей его жизни, необъятный комплекс исследовательских лабораторий и кабинетов, охраняли стройные ряды правительственной охраны в мундирах и при оружии; подчиненные ему ученые в белых халатах работали день и ночь.

– Мой труд, – объяснил он, знаком велев охранникам запереть за ними бронированные двери входного шлюза, – послужил основой для разработки кобальтовой бомбы. Водородной бомбы с последней оболочкой из кобальта-пятьдесят девять. Должен вам сообщить, многие из ведущих физиков-ядерщиков мира – также нуль-о.

У Лемюэля перехватило дух.

– Значит…

– Разумеется, – не тратя слов понапрасну, оборвал его Веллер. – Работы ведутся не первый год. Ракеты в Пенемюнде, атомная бомба в Лос-Аламосе, затем водородная бомба, а теперь – наша, кобальтовая. Конечно, среди ученых немало людей обычных, чуждых нуль-о, подвластных таламическим предрассудкам – взять хоть того же Эйнштейна… однако вперед мы продвинулись неплохо, и, если не столкнемся со слишком упорным противодействием, вскоре сможем начать.

Дверь в задней стене лаборатории отодвинулась в сторону, и к гостям церемонно, степенно вышла группа ученых в белых халатах. Сердце Лемюэля так и екнуло. Вот они, оперившиеся, взрослые нуль-о! Не только мужчины, но и женщины, и все они трудятся уже многие годы! Сомнений быть не могло: все они обладали подвижными, вытянутыми в длину ушами, позволявшими мутантам нуль-о улавливать ничтожнейшие колебания воздуха на немыслимых расстояниях. Благодаря им нуль-о могли поддерживать связь друг с другом, в каких бы уголках мира ни находились.

– Изложите нашу программу, – велел Веллер невысокому блондину, остановившемуся рядом с ним, спокойному, собранному, предельно серьезному сообразно важности момента.

– Кобальтовая бомба почти готова, – с легким немецким акцентом заговорил блондин. – Однако это отнюдь не завершающая стадия наших планов. Завершением данной, начальной фазы станет З-бомба. Над ней мы работаем втайне от широкой общественности. Если о З-бомбе станет известно обычным людям, мы столкнемся с весьма серьезным эмоциональным сопротивлением.

– А что такое З-бомба? – сияя от восторга, спросил Лемюэль.

– Термин «З-бомба» означает процесс превращения в термоядерный заряд, доведения до критической массы и подрыва самой Земли, – объяснил невысокий блондин.

Восхищенный, Лемюэль на миг утратил дар речи.

– Я и не думал, что вы продвинулись так далеко!

Блондин чуть заметно улыбнулся.

– Да, с первых дней сделано очень и очень многое. К примеру, я под руководством доктора Руста сумел разработать основные идеологические концепции нашей программы. В конечном счете мы унифицируем до однородности всю вселенную. На данный момент главная наша цель – Земля, однако, преуспев в ее достижении, мы сможем продолжать труд неопределенно долгое время.

– Транспортировка на иные планеты уже организована. Ею занимается доктор Фриш, – пояснил Веллер.

– Да, – продолжал блондин, – здесь-то и пригодится модификация управляемых ракет, разработанных в Пенемюнде. На их основе мы сконструировали корабль, который доставит нас на Венеру. Там начнется работа над второй стадией плана, В-бомбой – над превращением в гомогенную массу первозданной энергии Венеры. Далее… – Блондин вновь слегка улыбнулся. – Далее настанет очередь С-бомбы, то есть бомбы солнечной. Каковая, в случае успеха, унифицирует, превратит в необъятный гештальт все планеты и луны этой системы.

* * *

К 25 июня 1969 года ставленники нуль-о подмяли под себя правительства всех крупных мировых держав. Процесс, начатый в середине тридцатых, был, можно сказать, завершен. Теперь представители нуль-о крепко держали в руках и Соединенные Штаты, и Советскую Россию, а заняв все ключевые правительственные должности, сумели изрядно ускорить претворение своих планов в жизнь. Время пришло. Таиться больше не требовалось.

Взрывами первых водородных бомб Лемюэль и доктор Норд любовались с борта орбитальной ракеты. Благодаря тщательной согласованности действий обе державы пустили в ход водородные бомбы одновременно и уже через час достигли первоклассного результата. От большей части Северной Америки и Восточной Европы не осталось практически ничего. Внизу клубились, расползаясь в стороны, необъятные тучи радиоактивной пыли, повсюду, насколько хватало глаз, бурлили, пузырились озера расплавленного металла. В Африке, в Азии, на бесчисленных островах и в прочих глухих уголках планеты уцелевшие люди в ужасе прятались по убежищам.

– Превосходно, – раздался в ушах Лемюэля голос доктора Веллера.

Сам Веллер пребывал где-то глубоко под землей, в неприступной штаб-квартире нуль-о, где подходила к концу сборка венерианского корабля.

– Великолепная работа, – согласился с ним Лемюэль. – Нам удалось унифицировать по крайней мере пятую часть земной поверхности!

– Однако делу еще не конец. На очереди кобальтовые бомбы. После этого люди уже не смогут воспрепятствовать завершению наших трудов, подготовке к взрыву З-бомбы. Для взрыва еще необходимо возвести две терминальных установки, а их невозможно построить, пока на планете остаются люди, способные нам помешать.

Не прошло и недели, как с неба на землю упала первая из новейших кобальтовых бомб. За первой, покинув тщательно замаскированные пусковые установки в Америке и России, последовали еще и еще.

К 5 августа 1969 года число людей во всем мире сократилось до трех тысяч. Нуль-о в подземных убежищах удовлетворенно потирали руки. Унификация продвигалась вперед в полном соответствии с замыслами. Мечта на глазах становилась былью.

– Вот теперь, – подытожил доктор Веллер, – нам ничто не препятствует начать строительство терминалов для З-бомбы.

Первый из терминалов заложили вблизи перуанского города Арекипа, а второй – в противоположной точке земного шара, под Бандунгом, на острове Ява. В течение месяца к затянутому пыльными тучами небу поднялись две ажурных башни немыслимой высоты. Стремясь поскорее довести проект до конца, обе колонии нуль-о трудились и день и ночь, практически не вылезая из защитных костюмов, не снимая тяжелых шлемов.

К перуанской установке Лемюэль летел в компании самого доктора Веллера. За все время пути от Сан-Франциско до Лимы им не попалось на глаза ничего, кроме клубящегося пепла и до сих пор кипящих озер расплавленного металла. Ни единого признака жизни… и даже взгляду не за что зацепиться: всю земную поверхность укрыл сплошной, вздымающийся волнами слой раскаленного шлака. Океаны – и те превратились в бескрайние пузырящиеся лужи, исходящие паром. Взрывы бомб стерли границы между морем и сушей подчистую. Синева океанов, зелень лесов, города, автострады, поля – от всего этого не осталось даже следа. Вся Земля сделалось необъятной, однообразной тускло-серой пустыней.

Наконец доктор Веллер кивнул вперед.

– Вон, видишь?

Еще бы! При виде такой красоты у Лемюэля перехватило дыхание. Нуль-о возвели посреди бурного моря жидкого шлака огромную защитную сферу из прозрачного пластика. За ее стенками виднелся сам терминал, затейливая паутина из сверкающей стали, тросов и проводов. Пораженные масштабом зрелища, Лемюэль с доктором Веллером надолго замолчали.

– Однако же, – заговорил Веллер, направляя ракету к шлюзу защитной сферы, – на данный момент мы унифицировали только поверхность Земли, слой камня толщиной максимум в милю. Основная масса планеты осталась прежней, но ничего, З-бомба с ней справится. Взрыв жидкого, неостывшего ядра превратит весь земной шар в новое солнце. А после того, как мы пустим в ход С-бомбу, единым облаком раскаленного газа станет вся Солнечная система.

– Логично, – кивнул Лемюэль. – А затем…

– Затем – Г-бомба. За Солнечной системой настанет черед самой Галактики. Один из завершающих этапов нашего плана… столь крупномасштабного, столь потрясающего, что страшно помыслить! Г-бомба, и, наконец… – Блеснув глазами, Веллер слегка улыбнулся. – И, наконец, бомба В-2. Бомба для всей Вселенной.

У трапа обоих встретил заметно встревоженный доктор Фриш.

– Доктор Веллер! – с дрожью в голосе выдохнул он. – Доктор Веллер, беда!

– Что случилось?

Лицо Фриша исказилось от страха пополам с досадой, однако нуль-о чудовищным усилием воли совладал с таламическими импульсами и взял себя в руки.

– Части обычных людей удалось спастись.

Веллер недоверчиво поднял бровь.

– То есть… как?

– Я уловил их голоса. Навострил уши, повертел головой, наслаждаясь грохотом и плеском шлака за стенками сферы, и вдруг услышал их разговоры. Разговоры обычных людей.

– Но где им удалось спрятаться?

– Глубоко под землей. Некие состоятельные промышленники втайне эвакуировали заводы и фабрики в подземелья… несмотря на прямые, строжайшие запреты правительств.

– Да, в этом смысле наша политика была вполне однозначна.

– Однако этими промышленниками двигала типичная таламическая алчность. С началом войны они эвакуировали под землю всех своих работников. По сути, угнали в рабство как минимум десять тысяч человек. Все они до сих пор живы, и мало того…

– Что?

– Соорудили из того, что нашлось под рукой, огромные, мощные самоходные буры и полным ходом пробиваются сюда. Еще немного, и нам предстоит бой. Экипаж венерианского корабля уже уведомлен и поднимает корабль на поверхность.

Лемюэль с доктором Веллером в ужасе переглянулись. Каждый из них понимал: нуль-о всего тысяча, а значит, на стороне противника десятикратное численное превосходство.

– Вот это скверно, – глухо проговорил Веллер. – И ведь как раз в тот момент, когда мы в одном шаге от завершения! Сколько еще до готовности силовых вышек?

– В том-то и дело. Раньше чем через шесть суток Землю до критической массы не довести, а буры практически здесь, – пролепетал Фриш. – Расправьте уши, прислушайтесь. Сами услышите.

Стоило Лемюэлю с доктором Веллером прислушаться, до них тут же донесся невнятный гомон. К гулу человеческих голосов под землей примешивался лязг и визг множества буровых машин, стремительно приближающихся к защитным сферам вокруг терминалов.

– Совершенно обычные люди! – ахнул Лемюэль. – Даже по тону слышно!

– Мы в западне!

Веллер выхватил бластер. Его примеру последовал Фриш. Разом забыв о работе, нуль-о принялись вооружаться, и тут…

Острие самоходного бура, с оглушительным грохотом пробив землю и камень, хищно нацелилось прямо на них. Нуль-о, беспорядочно отстреливаясь, отхлынули назад, к ажурной башне терминала.

Следом за первым буром из-под земли вырвался второй, третий. Комья земли, осколки камня брызнули во все стороны, над полем боя молниями засверкали тепловые лучи. На выстрелы нуль-о нападающие ответили шквалом огня. Действительно, они оказались самыми обыкновенными людьми, тружениками всех мастей, ушедшими с нанимателями глубоко в недра земли. Низшие формы человеческой жизни – клерки, водители автобусов, поденщики, машинистки, дворники, портные, пекари, токари, экспедиторы, бейсболисты, радиодикторы, автомеханики, полицейские, уличные лоточники, мороженщики, коммивояжеры, инкассаторы, секретарши, сварщики, плотники, каменщики, фермеры, лавочники, политики… Словом, люди, самим своим существованием повергавшие нуль-о в неописуемый ужас.

Из-под земли рвались наверх массы простых, не чуждых чувствам людей, возмущенных Великим Замыслом, знать не желавших ни бомб, ни смертоносных бактерий, ни управляемых ракет. Чаша их терпения переполнилась, и вот они наконец поднялись на борьбу. Восстали, твердо решив раз и навсегда покончить с безупречной логикой, с рациональностью безответственности.

– Надежды нет, – прохрипел Веллер. – Черт с ними, с башнями! Поднимайте корабль!

Какой-то коммивояжер и пара водопроводчиков устремились к подножию терминала с горящими факелами. Полдюжины человек в комбинезонах и полотняных рубахах принялись обрывать провода. Остальные, столь же обычные люди, направили дула тепловых пистолетов на затейливый пульт управления. Языки пламени потянулись ввысь. Ажурная башня терминала угрожающе покачнулась.

И тут из жерла шахты, поднятый на поверхность сложной громадной пусковой платформой, величаво всплыл венерианский корабль. Нуль-о тут же устремились внутрь – двумя колоннами, в полном порядке, деловитые, собранные даже под ураганным огнем обезумевших людей.

– Скоты, – с тоской вздохнул Веллер. – Людская масса. Неразумный скот, управляемый чувствами. Зверье, неспособное мыслить логически…

Тепловой луч из толпы атакующих оборвал его жизнь, и место Веллера занял идущий сзади. Наконец последние из уцелевших нуль-о поднялись на борт, и створки огромных люков с лязгом захлопнулись за их спинами. Оглушительно взревев двигателями, корабль взмыл ввысь, к защитной оболочке.

Лемюэль остался лежать там, где упал после того, как тепловой луч, пущенный каким-то обезумевшим электриком, вскользь зацепил его левую икру, и с грустью смотрел вслед улетающему кораблю. Поднявшись, тот слегка замедлил ход, с треском пробил защитную оболочку и скрылся из виду в объятом пламенем небе. Люди вокруг, выкрикивая приказания, возбужденно вопя, принялись латать пробоину в сфере. Их вопли хлестали по чутким ушам точно плети, и Лемюэль, собрав последние силы, прикрыл уши ладонями.

Корабль ушел. Ушел без него. Однако работа над воплощением великого плана в жизнь будет продолжена.

Из дальней дали, с борта венерианского корабля, до Лемюэля донесся голос доктора Фриша. Приставив сложенные рупором ладони к губам, Фриш кричал, кричал во весь голос, прощался с ним, с Лемюэлем. Крик доктора звучал еле слышно, терялся в непроторенных многомильных безднах пространства, но кое-что Лемюэль, несмотря на грохот и гвалт, царивший вокруг, все-таки разобрал.

– Прощай… мы тебя не забудем…

– Трудитесь, друзья! – закричал в ответ мальчик. – Не сдавайтесь, не опускайте рук, пока не закончите!

– Обязательно…

Далекий голос с каждым словом звучал все тише, все глуше.

– Труд мы продолжим… продолжим на новом месте…

На миг Фриш умолк, но вскоре его голос вновь одолел и шум, и многие мили космической пустоты:

– Продолжим… и победим!

С этими словами голос вдали и умолк. Умолк навсегда.

Лемюэль с умиротворенной, счастливой улыбкой откинулся на спину. Скорая гибель в руках стада неразумных двуногих скотов его не пугала. Он свое дело сделал – сделал на совесть, и по праву гордился собой.

Дабы служить господину

Решив срезать путь через заброшенное поле, Эпплквист свернул на неширокую тропинку, ведущую вдоль кромки глубокой темной лощины… и тут до него донесся чей-то голос.

Поспешно схватившись за рукоять С-пистолета, Эпплквист замер на месте. Долгое время он вслушивался в тишину, но так и не услышал ничего, кроме негромкого, гулкого свиста ветра среди расщепленных стволов деревьев вдали, на гребне холма, да шелеста сухой травы под ногами. Очевидно, голос доносился со дна лощины, густо заросшей кустарником, заваленной грудами шлака и щебня. Придвинувшись к верхнему краю склона, Эпплквист опустился на корточки и устремил взгляд вниз.

Увы, отыскать говорившего взглядом не удалось. Ни шороха, ни движения… поди пойми, где он там! Мышцы натруженных ног мучительно ныли. Жужжавшие над головой мухи то и дело норовили усесться на взмокший от пота лоб. От жаркого солнца ломило в висках: за последние несколько месяцев тучи пыли здорово поредели.

Антирадиационные часы показывали три. Пожав плечами, Эпплквист выпрямился, размял одеревеневшие ноги. К дьяволу все это. Пускай сюда высылают вооруженный отряд. Не его это дело: он – всего-навсего письмоносец четвертого класса, лицо сугубо штатское.

Однако стоило ему двинуться вверх по склону холма, к дороге, со дна лощины снова донесся все тот же голос. На сей раз с высоты, Эпплквист сумел разглядеть и дрогнувшие кусты внизу, а в кустах… Охваченный тревогой, не на шутку опешивший, Эпплквист вновь замер на месте. Не может быть… но ведь он видит, видит все собственными глазами! Это ведь не какие-то досужие сплетни!

Не сплетни, да… вот только откуда там, на дне всеми забытой лощины, мог взяться робот? Всех роботов до единого уничтожили многие годы назад, а этот лежит себе как ни в чем не бывало среди обломков, в зарослях сорной травы. Лежит, изъязвленный коррозией, проржавевший насквозь, из последних сил зовет на помощь его, письмоносца, идущего мимо…

* * *

Пропущенный сквозь кольцо обороны, Эпплквист миновал трехступенчатый шлюз и оказался в системе подземных туннелей, принадлежащих Компании. Неторопливо спускаясь к служебному ярусу, он всю дорогу напряженно размышлял о находке. Стоило ему сбросить с плеч почтовую сумку, к нему подбежал младший инспектор Дженкинс.

– Ты где болтаешься, дьявол тебя побери? Времени – почти четыре!

– Виноват, – покаялся Эпплквист, протянув С-пистолет ближайшему из охранников. – Слушай, мне бы увольнительную на пять часов, а? Дело есть кой-какое.

– И думать забудь. Сам знаешь: правое крыло демонтируют подчистую. Всех до единого в режим круглосуточной готовности перевели.

Эпплквист, пожав плечами, принялся сортировать почту. Большую часть сумки занимала личная переписка крупных шишек из руководства Североамериканских Компаний. Послания веселым девицам за границами компанейских владений. Письма родным. Прошения от чиновников рангом пониже.

– В таком случае, – задумчиво откликнулся он, – придется мне уйти без увольнительной.

Охваченный подозрениями Дженкинс смерил юношу пристальным взглядом.

– Куда это? Уж не наткнулся ли ты на уцелевшее оборудование времен войны? Скажем, на нетронутый склад, захороненный где-нибудь под землей, а?

Сгоряча Эпплквист едва не признался во всем, но вовремя спохватился.

– Может, и так, – с равнодушной миной на лице ответил он. – Всякое в жизни случается.

Дженкинс, скривившись от ярости, отошел прочь и сдвинул в сторону створку двери, ведущей в инспекционный зал. Рассевшиеся напротив огромной настенной карты инспектора – около полудюжины пожилых, облысевших чиновников в рубашках с испачканными, пожелтевшими от времени воротничками – наблюдали за ходом дневных работ. Слегка поодаль от них, вытянув жирные ноги, расстегнув ворот рубашки на волосатой груди, звучно похрапывал в кресле инспектор Рудде. Эти люди управляли Детройтской Компанией, держали в руках судьбы десяти тысяч семей – всего населения подземного жилого комплекса.

– О чем это ты призадумался? – пророкотал властный голос над самым ухом.

Вздрогнув от неожиданности, Эпплквист вскинул голову и оглянулся. Появление в зале директора Лоуза, как обычно, застало его врасплох. Казалось, зоркие, голубые, словно фарфор, глаза начальника видят его насквозь и даже глубже.

– Ни о чем, сэр, – ответил он. – Обычная усталость. Индекс напряженности подскочил до небес. Подумывал я в увольнение попроситься, но ведь работы столько, что…

– Не морочь мне голову. Письмоносцы четвертого класса на общих работах ни к чему. Что у тебя на уме?

– Скажите, сэр, а… зачем роботов понадобилось уничтожать? – без обиняков, в лоб спросил Эпплквист.

Недоумение, отразившееся на мясистом, обрюзгшем лице Лоуза, немедля сменилось недоброжелательностью.

– Знаю, сэр, знаю, – торопливо, спеша объясниться, пока директор не нарушил молчания, зачастил Эпплквист, – моему классу теоретическими вопросами задаваться запрещено, но… для меня это очень важно.

– Доступ к подобным сведениям, – зловеще пророкотал Лоуз, – закрыт даже для персонала высшего уровня.

– Какое отношение роботы имели к войне? Из-за чего она началась? Как людям жилось до войны?

– Я же сказал: доступ к подобным сведениям закрыт, – повторил Лоуз и неторопливо направился к стене с картой, оставив Эпплквиста в одиночестве, среди машин, негромко пощелкивавших под бормотание чиновников и канцеляристов.

Автоматически сортируя почту, Эпплквист с головой погрузился в раздумья. О минувшей войне и о том, что к ней каким-то образом причастны роботы, он знал. Части роботов даже удалось пережить войну: еще ребенком, поехав с отцом в один из промышленных центров, Эпплквист видел их за станками. Когда-то на свете существовали и другие, куда более сложные, модели, но из таких не уцелело ни одного. Мало этого, простейшим в скором времени тоже предстояло отправиться на слом, а новых роботов не выпускалось вообще.

– Что же случилось? – спросил он отца, потащившего его прочь от станков. – Куда подевались все роботы?

В тот раз его вопрос тоже остался без ответа. С тех пор прошло шестнадцать лет, и к этому времени роботов разобрали на части всех без остатка. Даже память о роботах меркнет день ото дня. Еще пара лет, и само слово «робот» навсегда канет в прошлое… но отчего? В чем причина?

Покончив с письмами, Эпплквист вышел из зала. Ни один из инспекторов даже не взглянул в его сторону: все они жарко спорили о каких-то мудреных стратегических тонкостях. О маневрах и контрманеврах в противоборстве Компаний. Спор разгорался, взаимные оскорбления звучали все громче и громче. Нащупав в кармане смятую сигарету, Эпплквист неумело закурил.

– Время ужина, – объявил жестяной, механический голос из динамика в потолке коридора. – Для персонала высшего класса – часовой перерыв.

Несколько инспекторов, не прекращая шумного спора, поспешили из зала следом за ним. Эпплквист, раздавив окурок, двинулся к рабочему месту. Призыв на ужин его не касался: ему предстояло работать до шести. Затем настанет час ужина и для него. Больше перерывов не предвиделось до самой субботы, но если обойтись без ужина…

Старательно избегая каких-либо надежд, Эпплквист с бешено бьющимся сердцем вошел в лифт и нажал кнопку. Ждать оставалось недолго. Ближе к ночи он разберется во всем.

* * *

Робот лежал среди груд металлического шлака, густо поросших сорной травой. С осторожностью огибая иззубренные, проржавевшие обломки металла, преграждавшие путь, держа наготове С-пистолет, Эпплквист спустился на дно лощины. Лицо его надежно прикрывала антирадиационная маска.

Счетчик у пояса разразился громким треском: в лощине оказалось довольно-таки горячо. Порыжевшие обломки металла, наплывы застывшей стали и пластика, выпотрошенное оборудование непонятного назначения – все вокруг излучало незримую смерть. Пинком отшвырнув с дороги ком почерневших, спутанных проводов, Эпплквист с опаской обогнул дырявый топливный бак какой-то древней машины, сплошь оплетенный стеблями вьюнов. Из-под ног шмыгнула в сторону крыса. Солнце склонилось к самому горизонту, вдоль дна лощины тянулись вдаль длинные мрачные тени.

Робот молча взирал на него. Всю его нижнюю часть срезало начисто, так что уцелела лишь голова, руки да около половины туловища. Из бреши, зиявшей на уровне пояса, торчали пучки проводов и обломки согнувшихся, исковерканных тяг. Сдвинуться с места робот явно не мог. Ржавчина источила его торс точно оспа, одной из зрительных линз не хватало, часть металлических пальцев устрашающе скрючилась. Лежал он на спине, лицом к небу. В уцелевшем глазу робота поблескивали искорки архаичного разума.

У Эпплквиста перехватило дух, волосы на затылке поднялись дыбом. Надо же… робот времен войны! Не просто рабочий робот из тех, которых ему довелось мельком увидеть в детстве – настоящая, первоклассная вещь! Лежит, пристально наблюдает за каждым его движением… живой…

«Спустя столько времени, – подумалось Эпплквисту. – Спустя столько лет…»

Вокруг царили тишь и покой. Холмы, деревья, темные груды развалин безмолвствовали. Нигде ни звука, ни шороха – никого, ничего живого, кроме Эпплквиста да древнего робота, невесть сколько времени пролежавшего здесь, на дне лощины, в ожидании чьего-либо появления.

Навстречу повеяло холодом, и Эпплквист машинально запахнул полы плаща. Порыв студеного ветра швырнул в неподвижное, равнодушное лицо робота пригоршню высохших листьев. Стебли вьюнов, обвившие туловище, пробрались и внутрь, оплели сложные механизмы. Робота поливали дожди, палило жаркое солнце, с приходом зимы укрывали снега. Настороженно обнюхивали крысы и прочие мелкие звери. Насекомые гнездились в его полой груди… однако он до сих пор продолжал жить. Продолжал жить, несмотря ни на что.

– Я слышал твой оклик, когда шел мимо, вон по той тропке, – пробормотал Эпплквист.

– Знаю, – помолчав, отозвался робот. Голос его оказался негромким, сухим, точно скрип сыпучей золы под ногами, звучал монотонно, бесцветно. – Я видел, как ты останавливался. Будь добр, сообщи мне текущую дату. Некий предмет замкнул накоротко клеммы системы питания, и я претерпел аварийное отключение, продолжавшееся неопределенное время.

– Сегодня одиннадцатое июня… две тысячи сто тридцать шестого года, – поразмыслив, уточнил Эпплквист.

Робот умолк, очевидно накапливая скудные силы. Слегка приподнятая, его рука безжизненно упала на землю, уцелевший глаз затуманился, в недрах груди жалобно заскрежетали ржавые шестерни. Тут-то Эпплквиста и осенило: да ведь робот вполне может уснуть вечным сном в любую секунду! Чудо, что он вообще дотянул до этого дня! Тело густо облеплено улитками, во все стороны, причудливо скрещиваясь, тянутся их влажные, слизистые следы… и так – целый век! Целую сотню лет!

– С каких пор ты лежишь здесь? – спросил Эпплквист. – С самой войны?

– Да.

Эпплквист нервно заулыбался.

– Долго, однако ж. Сто с лишним лет.

– Так и есть.

Вокруг быстро темнело, и Эпплквист машинально полез в карман за фонариком. Склоны лощины терялись в сумраке. Откуда-то издали, из темноты, донесся протяжный, жалобный птичий крик. В кустах зашуршало.

– Мне нужна помощь, – сказал робот. – Бо2льшая часть моих двигательных агрегатов вышла из строя. Я не могу сдвинуться с места.

– А остальное в каком состоянии? Скажем, источник энергии. Надолго ли его еще…

– Значительная часть электромеханических элементов также вышла из строя. Число функционирующих релейных контуров весьма ограниченно, и все они перегружены. Работают на износ, – ответил робот, блеснув уцелевшим глазом и снова направив взгляд в сторону Эпплквиста. – Как в мире обстоят дела с технологиями? Я видел воздушные суда, пролетавшие надо мной. Значит, производить и ремонтировать радиоэлектронное оборудование вы не разучились?

– Да, этим занимается наш производственный комплекс невдалеке от Питтсбурга.

– А сможешь ли ты понять описание основных электронных блоков? – спросил робот.

– Инженерному делу меня не учили. Я всего-навсего письмоносец. Выше четвертого класса не поднялся. Однако у меня есть связи среди ремонтников, а с техобслуживанием собственных машин у нас полный порядок, – ответил Эпплквист и беспокойно облизнул губы. – Правда, рискованное это дело. Наши законы…

– Законы?

– Понимаешь, роботы давным-давно уничтожены. Кроме тебя, наверное, не сохранилось ни одного. Остальных ликвидировали многие годы тому назад.

Похоже, это известие робота нисколько не удивило.

– Что привело тебя сюда? – резко спросил он, окинув взглядом С-пистолет в руке Эпплквиста. – По всему судя, ты – мелкий чиновник в некой иерархической структуре. Исполнитель распоряжений вышестоящих. Одна из множества шестерен огромного механизма.

– Наверное, так и есть, – расхохотавшись, согласился Эпплквист, но тут же оборвал смех. – Из-за чего началась война? Какой была прежняя, довоенная, жизнь?

– А ты не знаешь?

– Разумеется, нет! К отвлеченным знаниям допущен только персонал высшего уровня, а о войне ничего не известно даже инспекторам.

Присев на корточки, Эпплквист направил луч фонаря в окутанное мраком лицо робота.

– А ведь раньше все было совсем не так, правда? Не всегда же мы жили в подземных убежищах! Не всегда мир был сплошной свалкой, а люди – рабами Компаний!

– До войны Компаний не существовало вовсе.

– Вот! – торжествующе воскликнул Эпплквист. – Так я и знал!

– Люди жили в больших городах, однако война не оставила от городов камня на камне. А вот Компании, успевшие укрыться под землей, уцелели. Чиновники Компаний сформировали правительства. Война продолжалась долго. Со временем в ее пламени сгорело все хоть сколько-нибудь ценное. Вам осталась только выжженная скорлупа.

Робот умолк, надолго задумался, а поразмыслив, продолжил:

– Первый из роботов появился на свет в тысяча девятьсот семьдесят шестом, а к началу двухтысячных роботы взяли на себя весь тяжкий, рутинный труд. Люди получили возможность заниматься чем пожелают. Искусство, наука, развлечения… кому что больше нравится.

– Что такое «искусство»? – спросил Эпплквист.

– Творческий труд, направленный на самовыражение, образное осмысление действительности. Освободившись от монотонного труда, все население планеты сосредоточилось на культурном развитии, ну а порядок в мире, на радость людям, поддерживали роботы.

– А города? Какими были они?

– Роботы перестроили, перепланировали прежние города согласно замыслам художников-людей. Красота, чистота, гигиена… то были города, достойные богов.

– А война, война-то из-за чего началась?

Робот блеснул единственным глазом.

– Прости, на этом я вынужден прервать разговор. Мои запасы энергии практически на нуле.

Эпплквист затрепетал.

– Что тебе нужно? Я раздобуду!

– Прежде всего ядерная батарея, источник питания с выходной мощностью не менее десяти тысяч Ф.

– Так-так…

– Затем мне потребуется кое-какой инструмент. Набор алюминиевых заготовок определенного профиля. Запас проводов с низким электрическим сопротивлением… Одним словом, принеси перо и бумагу, я составлю список. Ты в нем ничего не поймешь, но ваши электромеханики разберутся. Однако самое срочное – источник питания.

– И тогда ты расскажешь мне о войне?

– Разумеется.

Сухой хрип робота стих. Вокруг заплясали тени, кусты и сорные травы закачались под натиском студеного вечернего ветра.

– Будь добр, поспеши… по возможности завтра же…

* * *

– Как хочешь, а я обязан доложить о твоих выходках начальству, – прорычал младший инспектор Дженкинс. – Опоздание на целых полчаса да еще эта затея… Эпплквист, ты что творишь? Из Компании хочешь вылететь?

Эпплквист придвинулся к нему вплотную.

– Мне очень нужно все это. Понимаешь, он… склад, то есть… глубоко под землей. Лаз укрепить нужно, иначе обломками все завалит – и привет.

Услышав о складе, Дженкинс разом забыл обо всех подозрениях. Глаза его вспыхнули алчным огнем: похоже, младший инспектор уже прикидывал, на что потратит награду от руководства Компании.

– А что, склад там большой? Внутрь заглянуть удалось? Неизвестные машины есть?

– Я ни одной не узнал, – в нетерпении буркнул Эпплквист. – Не трать времени зря. Вся эта масса обломков держится на честном слове. Надо спешить.

– Где он? Сам хочу поглядеть!

– Нет, этим я займусь один. Твое дело – раздобыть материалы и тыл мне прикрыть.

Дженкинс нерешительно переступил с ноги на ногу.

– Ну смотри, Эпплквист. Если соврал…

– Да не вру я, не вру! – зло зарычал Эпплквист. – Батарею когда раздобудешь?

– К утру, не раньше. Там одних бумаг заполнять – целый бушель. А ты управиться-то с ней сумеешь? Давай я бригаду ремонтников с тобой пошлю. Мало ли…

– Сумею, – оборвал его Эпплквист. – Главное, раздобудь все, что нужно, а об остальном я позабочусь сам.

* * *

Груды щебня и шлака на дне лощины озарили лучи восходящего солнца. Порядком волнуясь, Эпплквист вставил в гнездо новую батарею, намертво завернул барашки клемм, с лязгом водрузил на место проржавевшую панель кожуха, неуверенно поднялся на ноги, отшвырнул в сторону старую батарею и замер.

Робот слегка встрепенулся. Помутневший глаз его ожил, заблестел, взгляд вновь стал осмысленным. Подняв руку, робот неторопливо ощупал поврежденный корпус и плечи.

– Ну как? Порядок? – прохрипел Эпплквист.

– Очевидно, да.

Голос робота налился силой, зазвучал куда увереннее, громче, чем накануне.

– Старый источник питания практически вышел из строя. К счастью, твое появление оказалось весьма своевременным.

– Вчера ты рассказывал, что люди жили в городах, – не тратя времени даром, заговорил Эпплквист, – а работали за них роботы, так?

– Роботы взяли на себя рутинный труд, необходимый для поддержания системы производства. У людей появился досуг, свободное время для любых человеческих радостей, какие кому по душе. Мы, со своей стороны, были рады избавить их от тяжелой, скучной работы. В конце концов, для того нас и создали, чтоб служить людям.

– И что же случилось? Отчего все это пошло прахом?

Приняв принесенные Эпплквистом карандаш и бумагу, робот начал покрывать листок аккуратными строками чисел.

– Среди людей, – отвечал он, – объявилась группа фанатиков. Организация религиозного толка. Ее сторонники утверждали, что Господь предписал человеку трудиться в поте лица, и потому роботов надлежит отправить на слом, а людей вернуть в прежнее состояние. К изнурительному рабству на заводах и фабриках.

– Но для чего?

– Они полагали, что труд духовно облагораживает, – пояснил робот, бросив исписанный листок Эпплквисту. – Вот список необходимых инструментов и материалов. Все это позволит мне устранить повреждения.

Эпплквист нерешительно повертел список в руках.

– И эта религиозная группа…

– Со временем все человечество раскололось на две враждебные фракции. На моралистов и празднолюбцев. Долгие годы они воевали друг с другом, а мы стояли в сторонке, ожидая, чем для нас все это кончится. Я и поверить не мог, что моралисты победят – вопреки всякому здравому смыслу… однако они победили.

– А как по-твоему, – начал было Эпплквист, но тут же, невольно осекшись, умолк. Вертевшаяся в голове мысль казалась настолько смелой, несбыточной, что высказать ее вслух стоило немалых трудов. – Как по-твоему, нельзя ли… вернуть нам, людям, роботов?

Робот, с треском переломив карандаш пополам, отбросил обломки в траву.

– Смысл вопроса слишком туманен. Уточни, к чему ты ведешь.

– Понимаешь, житье в Компаниях – вовсе не сахар. Высокая смертность, тяжелый труд. Бумаги, интриги, жесткое расписание, ни шагу в сторону…

– Так уж устроено ваше общество. За это я не в ответе.

– Скажи, хорошо ли ты разбираешься в устройстве роботов? Много ли о нем помнишь? Кем ты был до войны?

– До войны? Контролером производства. Летел на резервную фабрику, но в пути мой корабль сбили. Вот, – пояснил робот, указав на россыпь обломков вокруг. – Вот все, что осталось от корабля и от груза.

– Что значит «контролер производства»?

– Я отвечал за изготовление роботов. Конструировал и запускал в производство базовые модели.

У Эпплквиста закружилась голова.

– То есть в устройстве роботов разбираешься?

– Да, – подтвердил робот и красноречиво кивнул на список в руке Эпплквиста. – Будь добр, принеси все эти инструменты и материалы как можно скорее. В текущем состоянии я совершенно беспомощен и очень хотел бы вернуть себе способность к передвижению. Если меня заметят с пролетающего мимо ракетного корабля…

– Вряд ли: сообщение между Компаниями никуда не годится. Я вот вообще ношу письма пешком. Бо2льшая часть страны в развалинах. Работай спокойно, никто тебя не заметит. Кстати, а что с твоей резервной фабрикой? Может, она уцелела?

Робот неторопливо кивнул.

– Не исключено: замаскирована она была превосходно. И хоть невелика, укомплектована всем необходимым. Полностью автономна.

– И если я раздобуду тебе запчасти, ты сможешь…

Робот откинулся на спину.

– Это обсудим позже. Продолжим разговор после твоего возвращения.

* * *

По счастью, Дженкинс сумел раздобыть и инструменты, и материалы, и сверх того оформил Эпплквисту увольнительную на двадцать четыре часа. Присев на корточки у подножия склона лощины, Эпплквист, точно завороженный, глядел, как робот методически разбирает собственное тело на части и заменяет поврежденные элементы один за другим. Спустя около трех часов робот закончил сборку новой системы двигателей, подключил к ней телескопические опоры ног и к полудню уже вовсю экспериментировал с подвижностью ступней.

– Ночью, – сообщил робот, – мне удалось выйти на связь с резервной фабрикой. Качество сигнала оставляло желать много лучшего, но, по словам робота-дежурного, фабрика уцелела.

– Робота? То есть…

– Машины. По сути, автоматического ретранслятора. Неживого… в отличие от меня. Я, строго говоря, не робот. Я – андроид!

В голосе робота слышалась явная гордость, однако Эпплквисту было не до подобных тонкостей. Все его мысли вертелись вокруг открывающихся возможностей.

– Так, значит, можно начать хоть сейчас? С твоими-то знаниями да запасами материалов на…

– Ты просто не видел, не представляешь себе всех ужасов минувшей войны. Моралисты уничтожали нас повсеместно. На корню. Методически очищали от андроидов каждый захваченный городок. Зверски истребляли моих собратьев повсюду, откуда вытесняли празднолюбцев. Силой оттаскивали от станков и безжалостно разбивали вдребезги.

Повозившись с настройкой системы двигателей, робот добился согласованной работы ног.

– Их победа обернулась для нас трагедией, и я разбираюсь в ситуации куда лучше, чем ты. Действовать следует с осторожностью, не спеша. Истребленные во второй раз, мы можем исчезнуть окончательно и бесповоротно.

Неуверенно, мало-помалу свыкаясь с вновь обретенной подвижностью, робот направился к склону лощины, и Эпплквист двинулся следом за ним.

– Но ведь мы сломлены, раздавлены тяжестью непосильных трудов! Сколько еще нам терпеть рабскую жизнь в подземных убежищах? Нет, так продолжаться не может! Мы, люди, встретим роботов с распростертыми объятиями. Без вас нам не обойтись. Как представлю себе тот, довоенный, Золотой Век – дворцы, цветы, прекрасные города над землей… а сейчас вокруг одни только руины да горе! Может, моралисты и одержали победу, но этому никто не рад. Мы будем счастливы…

– Где мы? Где мы сейчас находимся?

– Чуть к западу от Миссисипи, милях, наверное, в трех… Нам крайне нужна свобода. Жить таким образом дальше, гнуть спину, надрывать жилы под землей мы больше не в силах. Будь у нас свободное время, мы могли бы раскрыть все тайны Вселенной! Мне как-то раз подвернулось под руку несколько старинных научных видеозаписей. Теоретических работ в области биологии. Их авторы многие годы трудились над абстрактными проблемами. У них было на это время, а почему? Они жили свободно! Пока роботы решали экономические задачи, эти люди могли заняться…

– Помнится, во время войны, – задумчиво заговорил робот, – моралисты развернули сети слежения на многие сотни квадратных миль. Сейчас эти сети функционируют?

– Не знаю. Вряд ли. По-моему, вне убежищ Компаний ничего работающего не осталось давным-давно.

Робот крепко задумался. Выбитый глаз он заменил новой зрительной линзой, и оба его глаза сосредоточенно замерцали.

– Сегодня вечером мы решим, что делать с вашей Компанией, а после я обо всем тебе сообщу. До тех пор о нашей встрече не говори никому. Никому, понимаешь? В данный же момент меня больше всего занимает состояние дорожной сети.

– Бо2льшая часть дорог уничтожена, – с трудом сдерживая волнение, сообщил Эпплквист. – А что касается нашей Компании, я уверен: бо2льшая ее часть – празднолюбцы. Может, на самом верху, среди инспекторов, и отыщется горстка моралистов, но низшие классы с семьями…

– Хорошо, хорошо. Этим вопросом займемся позже, – оборвал его робот, озираясь по сторонам. – Пожалуй, мне пригодится кое-что из поврежденного оборудования. Часть его пусть недолго, но еще поработает.

* * *

Спустившись на служебный ярус, Эпплквист изловчился уклониться от встречи с Дженкинсом и поспешил к своему рабочему месту. В голове его царил абсолютный хаос, все вокруг казалось зыбким, расплывчатым, неубедительным. Перебранка инспекторов, гудение и лязг машин, клерки и мелкие чиновники, снующие из стороны в сторону с докладными, сводками и памятными записками… Подхватив со стола груду накопившихся писем, он механически принялся раскладывать их по ячейкам.

– Наверху был, – раздраженно заметил директор Лоуз, незаметно подошедший к нему со спины. – Что у тебя там? Девчонка? Смотри… возьмешь в жены девицу извне – лишишься даже нынешнего, и без того невысокого, положения.

Эпплквист отодвинул письма в сторонку.

– Господин директор, мне нужно с вами поговорить.

Директор Лоуз неодобрительно покачал головой:

– Стоит ли? Ограничения, налагаемые на персонал четвертого класса, тебе известны. Уж лучше не спрашивай ни о чем. Думай о работе, а теоретические вопросы оставь нам.

– Господин директор, – выпалил Эпплквист, – скажите, чью сторону держала наша Компания? Моралистов или празднолюбцев?

Похоже, вопроса Лоуз не понял.

– Как-как? – в изумлении подняв брови, переспросил он. – В жизни не слышал ни о тех, ни об этих.

– Во время войны! На чьей стороне воевали мы?

– Боже правый, – выдохнул Лоуз, каменея мясистым, квадратным лицом. – Разумеется, на стороне людей! Хм… «моралисты»… что это значит? Откуда ты это взял?

Вмиг взмокший от пота, Эпплквист едва не лишился дара речи.

– Господин директор, тут что-то не так. Войну развязали две группы людей. Моралисты призывали к уничтожению роботов, поскольку не одобряли людей, ведущих праздную жизнь, а те…

– Во время войны, – резко оборвал его Лоуз, – мы, люди, воевали с роботами. И победили. Уничтожили роботов до одного.

– Но ведь они работали вместо нас!

– Да, предназначались они для работы, но взбунтовались. Выработали философию: они, андроиды, – сверхсущества, а мы – всего-навсего двуногий скот.

Эпплквиста затрясло с головы до ног.

– Но он рассказывал, что…

– Возомнив себя сверхсуществами, они принялись истреблять нас. Миллионы… миллионы людей погибли, прежде чем мы одержали верх! Роботы лили кровь, лгали, грабили, таились в укромных местах – все что угодно, только бы уцелеть. Вопрос стоял так: либо они, либо мы. О пощаде не могло быть и речи… а ты? Что ты натворил, недоумок?! – прорычал Лоуз, схватив Эпплквиста за грудки. – Какую выкинул глупость? Отвечай! Признавайся!

* * *

На закате того же дня к краю лощины с ревом подкатил гусеничный бронетранспортер. Солдаты, лязгая о броню стволами С-винтовок, высыпали наружу и хлынули вниз. За ними на землю пружинисто, волоча за собой Эпплквиста, спрыгнул директор Лоуз.

– Здесь? – рявкнул он.

Эпплквист съежился.

– Да… но его уже нет.

– Естественно! Все повреждения он с твоей помощью устранил, а больше его ничто здесь не удерживало!

Зло усмехнувшись, Лоуз махнул рукой солдатам:

– Возвращайтесь! Искать бесполезно. Установите на дне тактический ядерный заряд, и едем отсюда. Возможно, воздушному флоту удастся перехватить его. Зальем всю округу радиоактивными газами, и чем черт не шутит…

Охваченный странным оцепенением, Эпплквист подошел к краю лощины. Внизу, в сгущавшихся сумерках, виднелись груды обломков, шлака и щебня, поросшие сорными травами… а робота, ясное дело, и след простыл. Там, где он лежал без движения сотню лет, остались только обрывки проволоки, проржавевшие части корпуса да кое-что из инструментов. Слегка поодаль поблескивала старая батарея, отброшенная в сторону самим Эпплквистом… и все. И более ничего.

– Шевелитесь! – прикрикнул Лоуз на солдат. – Заканчивайте живее! Дел куча. Радируйте всем, объявляйте общую тревогу.

Солдаты вскарабкались наверх. Следом за ними двинулся к бронетранспортеру и Эпплквист.

– Нет, – вскинув руку, возразил Лоуз. – Ты с нами не поедешь.

Эпплквист обвел взглядом лица солдат. Сдерживаемый страх, истерический ужас, исступленная ненависть… Сообразив, что его ждет, он бросился было бежать, однако настигли его почти сразу. Работали молча, старательно, со знанием дела, а завершив труд, пинком отшвырнули до полусмерти избитого Эпплквиста в сторону, забрались в бронетранспортер и с лязгом захлопнули люки. Взревев двигателем, бронетранспортер вывернул на тропу, помчался к дороге и спустя пару минут исчез вдалеке.

Бывший письмоносец четвертого класса Эпплквист остался наедине с атомной миной, наполовину вкопанной в землю среди вытянувшихся в длину теней… и необъятной, бездонной тьмой, подступавшей со всех сторон.

Экспонат

Прижав машину к обочине, робот-водитель общественного такси плавно распахнул пассажирскую дверцу.

– Необычный у вас костюм, – заметил он. – Вот эти круглые вещицы… они для чего?

– Это пуговицы, – объяснил Джордж Миллер. – Деталь отчасти функциональная, отчасти декоративная. Одет я на старинный манер, по моде двадцатого века: таков уж характер моей работы.

Расплатившись с роботом, он подхватил портфель и поспешил к пандусу, ведущему в здание Центрального Исторического Управления. Рабочий день в главном здании уже начался: по коридорам неспешно, деловито расхаживали люди – мужчины и женщины в белых халатах. Добравшись до служебного лифта, Миллер кое-как втиснулся в кабину вместе с двумя необъятными ревизорами из дохристианского отдела и спустя пару минут оказался на собственном этаже, в отделе середины двадцатого столетия.

– Др-утро, – пробормотал он, нос к носу столкнувшись с ревизором Флемингом, поджидавшим его возле макета ядерной энергетической установки.

– Др-утро, – отрывисто буркнул тот – Послушайте, Миллер, давайте-ка объяснимся раз и навсегда. Что, если все вокруг вырядятся как вы? В постановлениях правительства насчет одежды все сказано ясно и недвусмысленно. Забудьте об этих проклятых анахронизмах хотя бы на время! Вот что это, во имя всего святого, за штука у вас в руке?! На вид – будто сплющенный динозавр из Юрской эпохи!

– Это портфель. Портфель из крокодиловой кожи, – объяснил Миллер, щелкнув замком. – Как видите, я ношу в нем катушки пленок с исследовательскими материалами, а во второй половине двадцатого столетия портфель служил также символом власти, ответственности, принадлежности к правящим кругам. Постарайтесь понять, Флеминг. Привыкая к обыденным вещам, артефактам исследуемого периода, я превращаю обычную любознательность ученого в подлинную сопричастность к эпохе, вживаюсь в двадцатый век! Полагаю, вы не раз замечали за мной странности в произношении некоторых слов. Так знайте: это акцент типичного американского предпринимателя времен президента Эйзенхауэра. Сечете?

– Э-э… что? – в недоумении пробормотал Флеминг.

– «Сечете» – одно из расхожих выражений середины двадцатого века, – наставительно сказал Миллер, выкладывая катушки на стол. – Еще дела ко мне у вас есть? Если нет, я приступаю к работе. Накануне мной обнаружены поразительные свидетельства того, что простые американцы двадцатого века хотя и мостили полы домов кафельной плиткой собственноручно, однако одежду себе сами не ткали. Этот факт непременно нужно учесть, соответствующим образом изменив экспозицию.

– Да уж, фанатиков хлеще людей науки еще поди поищи, – проворчал Флеминг. – Вы же отстали от жизни на две сотни лет! Зарылись в эти треклятые реликвии, артефакты, точные копии обыденного, давно отжившего свое хлама, с головой, и…

– Я просто люблю свое дело, – мягко ответил Миллер.

– Что касается работы, с этой стороны к вам никаких нареканий нет. Но ведь наша жизнь не ограничивается ею одной! В нашем, современном, обществе вы вовсе не частное лицо, вы – социально-политическая единица! – прогремел Флеминг, многозначительно щуря глаз. – Предупреждаю вас, Миллер: в Совете уже накопилось немало докладных о ваших чудачествах. Разумеется, увлеченность работой наверху одобряют, но вы… вы явно перегибаете палку.

– Прежде всего, я верен искусству, – твердо сказал Миллер.

– Чему?! Это еще что за словечко?

На лице Миллера отразилось нескрываемое превосходство.

– Еще одно понятие из двадцатого столетия, – ответил он. – Вы – всего-навсего мелкий чиновник, винтик в огромном бюрократическом механизме. Один из кирпичиков, составляющих безликую культурную общность, лишенный каких-либо собственных стандартов, идей, чувств. А вот в двадцатом веке личные, собственные стандарты мастерства имелись у каждого. Искусство художника, гордость творца – для вас эти слова не значат ровным счетом ничего. Вы лишены души, еще одного понятия из золотых дней двадцатого века, из тех времен, когда люди – свободные люди – имели возможность открыто высказывать мысли!

Флеминг, побледнев от испуга, понизил голос.

– Остерегитесь, Миллер. Черт бы побрал вас, книжников… Оторвитесь вы от своих пленок, взгляните правде в лицо! Вы же такими разговорчиками всех нас в неприятности втравите. Пожалуйста, боготворите прошлое сколько угодно, но помните: оно миновало давным-давно! Давным-давно сгинуло и похоронено. Времена меняются, общество прогрессирует, а это все – просто не бог весть насколько точная копия. Муляж! – прорычал он, раздраженно махнув рукой в сторону экспозиций, занимавших бо2льшую часть этажа.

– Вы ставите под сомнение результаты моих исследований?! – вмиг вскипел тот. – Моя экспозиция абсолютно точна! Приведена в соответствие со всеми новыми данными! В двадцатом столетии для меня нет ни единой загадки!

– М-да… бесполезно.

Покачав головой, Флеминг устало двинулся к пандусу, ведущему вниз, и вскоре скрылся из виду.

Миллер поправил воротничок, подтянул узел яркого, украшенного ручной росписью галстука, поправил синий, в тонкую темную полоску пиджак, умело набил трубку табаком двухсотлетней давности и вернулся к пленкам.

Какого черта этот Флеминг к нему привязался? Когда, наконец, оставит его в покое? Флеминг… типичный прихвостень, винтик необъятной иерархической структуры, окутавшей всю планету словно серая, клейкая паутина, запустившей щупальца во все сферы промышленности, экономики и науки, в каждый дом! О где ты, свобода двадцатого века?

Приостановив считыватель пленок, Миллер мечтательно поднял взгляд к потолку. Двадцатый век… прекрасная эпоха! Эпоха мужества, своеобразия; времена, когда люди были людьми…

Вот тут-то, с головой поглощенный в красоту предмета исследований, он и услышал странный, необъяснимый шум, донесшийся откуда-то из недр экспозиции – из ее сложного, аккуратно воссозданного интерьера.

Кто это там? Кто мог туда забраться? Сомнений не оставалось: шумят где-то внутри, однако кому удалось преодолеть защитный барьер, ограждающий экспозицию от посетителей?

Выключив считыватель, Миллер неторопливо поднялся на ноги. С головы до ног охваченный дрожью, он осторожно подошел ближе, отключил силовой барьер, перебрался через перила ограждения и оказался на бетонном полотне проезжей части. Немногочисленные посетители удивленно заморгали, глядя вслед невысокому, странно одетому человеку, прокравшемуся к весьма достоверно воссозданной панораме, экспозиции двадцатого века, и скрывшемуся из виду.

С трудом переводя дух, Миллер подошел к калитке и свернул с мостовой на идеально ровный щебень дорожки, ведущей к дому. Быть может, внутри один из других теоретиков, прихвостней Совета, вынюхивает, выискивает что-либо дискредитирующее? Неточность, пустяковую, незначительную оплошность… Лоб Миллера покрылся испариной, возмущение сменилось ужасом. По правую руку от него начинался цветник, плетистые розы «Пол Скарлет» вперемешку с невысокой порослью трехцветных фиалок. За цветником зеленел искрящийся росой газон, а в глубине двора сверкал белизной гараж. Сквозь щель между наполовину распахнутыми створками ворот виднелась глянцевая, полого скошенная книзу корма «Бьюика» 1954 года… а рядом возвышался дом.

Теперь следовало соблюдать сугубую осторожность. Если внутри кто-либо из Совета, против него, можно сказать, вся мощь чиновничьей иерархии. Возможно, к нему пожаловал кто-то из крупных шишек – как бы не сам Эдвин Карнап, председатель Совета, высший чиновник нью-йоркской ветви Всемирного Директората…

Кое-как совладав с дрожью в коленях, Миллер одолел три бетонные ступеньки и поднялся на крыльцо. На крыльцо жилого особнячка двадцатого века, сердца его экспозиции.

Прекрасный особнячок! Живи он в те времена, наверняка постарался бы приобрести точно такой же – калифорнийское бунгало в стиле «ранчо», с тремя спальными комнатами.

Толчком распахнув парадную дверь, Миллер вошел в гостиную. Камин. Темно-красные, винного цвета ковры. Современный диван и уютное кресло. Невысокий стеклянный кофейный столик на ножках из дуба. Бронзовые пепельницы. Сувенирная зажигалка. Стопка журналов. Изящные торшеры из стали и пластика. Книжные полки. Телевизор. Панорамное окно, выходящее в сад со стороны улицы. В дальнем углу – дверь, ведущая в коридор.

Копия дома поражала завершенностью, точностью во всех мелочах. Из подвала сквозь плитки пола едва уловимо веяло теплом парового котла. Подойдя к первой двери, Миллер заглянул в спальню. Дамский будуар. Шелковое покрывало. Белые накрахмаленные простыни. Плотные шторы. Туалетный столик. Пузырьки, баночки, тюбики. Огромное круглое зеркало. Одежда за приоткрытыми дверцами шкафа. Домашний халат, брошенный на спинку кресла. Тапочки. На кровати аккуратно разложены капроновые чулки.

Двинувшись дальше, Миллер заглянул в соседнюю комнату. Детская. Цветастые обои – клоуны, слоны, канатоходцы. Две небольшие кровати для мальчишек. Модели аэропланов. Радио на комоде. Пара гребенок, учебники, вымпелы бейсбольных команд. Дорожный знак «Стоянка запрещена». Фотоснимки, заткнутые за раму зеркала. Альбом с почтовыми марками.

Странно… и здесь никого.

Осмотрев и роскошную, современную уборную, и даже душевую, облицованную желтым кафелем, Миллер миновал столовую, заглянул в подвал, но и там, возле стиральной и сушильной машин, не обнаружилось ни души. Тогда он, распахнув дверь черного хода, обвел взглядом задний двор. Газон, печь для сжигания мусора, пара саженцев… а дальше – трехмерная проекция, задник с изображением соседних кварталов, уходящих вдаль, к потрясающе убедительным с виду синим холмам. И здесь никого… задний двор тоже пуст и безлюден. Закрыв дверь, Миллер направился назад.

Из кухни донесся смех.

Женский смех. Звон ложек о тарелки. Запахи – да такие, что даже он, ученый, узнал их не сразу. Бекон. Кофе. Горячие, с пылу с жару, оладьи… Завтрак. Типичный завтрак двадцатого века!

Двинувшись вдоль коридора, Миллер прошел мимо мужской спальни – всюду беспорядок, одежда и обувь разбросаны по углам – и остановился у кухонной двери.

У небольшого обеденного столика из пластика и никелированной стали сидела миловидная женщина лет около тридцати и двое мальчишек лет по двенадцать. Покончив с завтраком, мальчишки в нетерпении ерзали, озирались по сторонам. За окошком над раковиной ярко сияло солнце. Электрические часы показывали половину девятого. В углу жизнерадостно щебетал радиоприемник. Посреди стола, в окружении пустых тарелок, молочных стаканов и столового серебра, возвышался огромный кофейник, доверху полный черного кофе.

Костюм женщины составляли белая блузка и твидовая юбка в шотландскую клетку. Мальчишки щеголяли в потертых синих джинсах, спортивных фуфайках и теннисных туфлях. Миллера, замершего в дверях, никто из троих не заметил. Звонкий смех, шутки… что бы все это значило?

– Отца спросить нужно, – с шутливой строгостью втолковывала женщина. – Подождите, вот он вернется и…

– Он нам уже разрешил! – возразил один из мальчишек.

– Что ж, спросите еще разок.

– Ага, он по утрам вечно всем недоволен!

– Но не сегодня. Ночью он замечательно выспался. Доктор дал ему новый антигистамин, и сенная лихорадка его на сей раз не беспокоила, – пояснила женщина, бросив взгляд на часы. – Дон, сбегай-ка, погляди, где он застрял. Еще немного, и опоздает на службу.

Один из мальчишек, отодвинув от столика кресло, поднялся на ноги.

– Он газету ищет. Наверное, опять она мимо крыльца, в цветник, улетела.

Развернувшись и бросившись к двери, мальчишка едва не наткнулся на Миллера, сжавшегося в ожидании неизбежного столкновения, но, к счастью, вовремя затормозил.

«Откуда я его знаю? – мельком подумал Миллер. – Лицо чертовски знакомое. Если бы не возраст…»

– Фу ты, – выдохнул мальчик. – Ну и напугал ты меня!

Женщина повернулась к двери и тоже увидела Миллера.

– Джордж, где ты ходишь? – укоризненно вздохнула она. – Вернись за стол, допей кофе.

Миллер шагнул в кухню. Хозяйка почти покончила с кофе, а мальчишки, вскочив из-за стола, обступили его с двух сторон.

– Скажи, ты ведь разрешил мне пойти в поход на Рашен-ривер, со школьной тургруппой? – заговорил Дон. – И спальный мешок велел одолжить в спортзале, потому что мой в Армию Спасения сдал – он был капковой ватой набит, а у тебя на нее аллергия!

– Да-да. Да, было дело, – не слишком уверенно пробормотал Миллер.

Дон. Этого зовут Доном, а его брата – Тедом… но откуда ему об этом известно?

Женщина, поднявшись с кресла, собрала со стола грязную посуду и понесла ее к раковине.

– Они утверждали, будто ты им уже обещал, – оглянувшись, сказала она. – Однако помнишь, как им на машине самим прокатиться вздумалось? Послушать их, ты вроде бы не возражал, но на самом-то деле, разумеется, не позволял ничего подобного.

Со звоном опустив тарелки в раковину, она принялась посыпать их мыльными хлопьями. Миллер, мешком плюхнувшись в кресло, рассеянно повертел в руках трубку, положил ее в бронзовую пепельницу и пристально уставился на рукав собственного пиджака. Что происходит? Просто голова кругом!

Вскочив, он поспешил к окошку над раковиной. Дома, улицы. Далекие холмы за окраиной городка. Прохожие, голоса. Трехмерный задник выглядел вполне убедительно… или это совсем не проекция? Поди разбери! Что с ним произошло?

– Джордж, что с тобой? – удивилась Марджори, повязав вокруг пояса розовый нейлоновый фартук и открыв кран с горячей водой. – Выводи-ка лучше машину из гаража и езжай: на работу пора. Не ты ли только вчера рассказывал, как ваш старикан, Дэвидсон, кричит на опаздывающих и на болтающих у фонтанчика с питьевой водой вместо работы, в ущерб компании?

Дэвидсон… Дэвидсон… тоже что-то знакомое. Ну да, разумеется!

Из глубин памяти сам собой всплыл образ: высокий, костлявый, прямой как палка седоволосый старик. Жилетка, карманные часы… А вот и вся штаб-квартира компании, «Юнайтед Электроник Супплай». Двенадцатиэтажное здание посреди делового центра Сан-Франциско. Газетная и сигарная стойки в холле первого этажа. Гудки автомобилей. Переполненные стоянки. Кабина лифта, битком набитая ясноглазыми, крепко надушенными секретаршами в облегающих свитерах…

Нетвердым шагом покинув кухню, Миллер миновал собственную спальню, спальню жены, вышел в гостиную. Парадная дверь оказалась открытой. Поразмыслив, он шагнул за порог.

В лицо повеяло прохладой и свежестью. Ясное апрельское утро. Газоны еще мокры от росы. Вдоль Вирджиния-стрит, к Шаттук-авеню, как всегда, непрерывным потоком несутся машины: предприниматели, коммерсанты, служащие торопятся на работу. Вон и Эрл Келли приветственно машет свернутым номером «Окленд Трибьюн» с той стороны улицы, спеша к автобусной остановке…

Вдали, над заливом, виднелись ажурные пролеты моста Бэй-Бридж, и Йерба-Буэна, и Трежер-Айленд, а еще дальше, за островами, сам Сан-Франциско. Спустя пару минут он, Миллер, тоже помчится в «Бьюике» через мост, на работу, подобно тысячам прочих служащих и предпринимателей в таких же, как у него, синих пиджаках в тонкую темную полоску.

На крыльцо, протиснувшись мимо него, вышел Тед.

– Значит, с походом о’кей? Ты не против?

Миллер облизнул пересохшие губы, беспокойно зашагал из стороны в сторону вдоль крыльца.

– Тед, послушай меня. Со мной творится что-то странное.

– В смысле?

– Сам не пойму. Вот, например… сегодня ведь пятница, верно?

– Ну да.

– Так я и знал…

Откуда? Откуда ему известно, что сегодня пятница, не говоря уж обо всем остальном? Однако Миллер был твердо уверен: сегодня действительно пятница. Последний день долгой, нелегкой рабочей недели под неусыпным надзором старого Дэвидсона, ежеминутно дышащего в затылок. Особенно жаркой выдалась среда, ознаменованная заминкой с заказом от «Дженерал Электрик» из-за очередной забастовки.

– Ответь-ка мне вот на какой вопрос, – сказал Миллер сыну. – С утра я… вышел из кухни за газетой, так?

– Ну да, – кивнул Тед. – Вышел и что?

– Поднялся, вышел во двор… а долго ли пробыл там? Всего ничего, верно?

Тут он замялся, не зная, как лучше выразиться. Все мысли в голове смешались, перепутались, наотрез отказывались повиноваться.

В отчаянии Миллер возвысил голос.

– Вот я сидел с вами, завтракал, потом поднялся, отправился за газетой, правильно? А после вернулся, так? С утра встал, побрился, оделся. Позавтракал. Оладьи, кофе. Бекон. Так?

– Так, – подтвердил Тед. – И что?

– Как обычно, так?

– Нет, оладьи у нас на завтрак только по пятницам.

Миллер неторопливо кивнул головой.

– Да, верно. Оладьи – по пятницам. Потому что в субботу и воскресенье с нами завтракает ваш дядюшка, Фрэнк, а он оладьи на дух не переносит, и в выходные мы их теперь не готовим. Фрэнк – брат Марджори… в Первую мировую дослужился до капрала морской пехоты…

Следом за Тедом на крыльцо вышел Дон.

– Пока, – сказал Тед. – До вечера!

Прижимая к груди учебники, мальчишки вышли на улицу и направились к огромному современному зданию средней школы в самом центре Беркли. Миллер вернулся в дом и машинально полез в шкаф, за портфелем. Проклятье, куда мог подеваться этот чертов портфель? Там, внутри, все бумаги, все документы касательно заказа из Трокмортона! Если он снова забыл портфель где-нибудь, как в тот раз, в кафетерии «Трю Блю», когда отдел праздновал выигрыш «Янкиз» в чемпионате, Дэвидсон лопнет от злости. Где же он, чтоб ему провалиться?..

Ну да. Конечно.

Вспомнив обо всем, Миллер замер и медленно выпрямился. Портфель остался у рабочего стола – там, куда был брошен после того, как он вынул изнутри пленки с материалами для исследований. Во время разговора с Флемингом. В здании Центрального Исторического Управления.

Окончательно сбитый с толку, Миллер вернулся на кухню, к жене.

– Послушай, Марджори, – сдавленно прохрипел он, – пожалуй, я поеду на службу к обеду.

Она встревоженно обернулась.

– Что с тобой, Джордж?

– Понимаешь… как-то не по себе с утра.

– Снова сенная лихорадка?

– Нет. С головой что-то не то. Как фамилия того психиатра – его еще рекомендовали из родительского комитета, когда с парнишкой миссис Бентли случился припадок?

Умолкнув, Миллер напряг память. В голове царил полный раздрай.

– Кажется, Грюнберг… Грюнберг из «Медикал-Дентал», – пробормотал он и направился к двери. – Заеду к нему, покажусь. Со мной что-то неладно. Всерьез неладно, а что – никак не пойму.

* * *

Адам Грюнберг оказался рослым, крепко сложенным кудрявым брюнетом лет около сорока, в массивных роговых очках. Выслушав сбивчивые жалобы Миллера, Грюнберг откашлялся, смахнул пылинку с лацкана пиджака от братьев Брукс и задумчиво сдвинул брови.

– А не случилось ли с вами чего-либо, пока вы ходили на двор, за газетой? – спросил он. – Какого-либо несчастья? Расскажите об этом моменте подробнее. За завтраком вы встали из-за стола, вышли на крыльцо, принялись искать газету в кустах… а после?

Миллер устало потер виски.

– Даже не знаю. В голове полный кавардак. Поисков газеты я не помню вообще. Помню только, как в дом вернулся – после этого картина проясняется, а вот до… До этого все – как отрезало. Все, кроме воспоминаний об Историческом Управлении и перебранке с Флемингом.

– Ну а с портфелем как вышло? Давайте вернемся к нему.

– Флеминг сказал: мой портфель, мол, выглядит, будто сплющенный динозавр Юрского периода, а я ответил…

– Нет, я не об этом. Вспомните, как вы искали портфель в шкафу и не нашли.

– Я заглянул в шкаф, и портфеля там, разумеется, не оказалось. Портфель остался лежать у моего стола в Центральном Историческом Управлении. На этаже, посвященном двадцатому веку. Возле моей экспозиции…

На лице Миллера отразилась странная оторопь.

– Боже правый, Грюнберг, вы понимаете? Что, если все это – просто муляж? Макет? Что, если вы и все прочие… в действительности всего-навсего детали экспозиции?

– Пожалуй, для нас такой поворот был бы не слишком приятен, – с блеклой улыбкой откликнулся Грюнберг.

– Зря усмехаетесь, – буркнул Миллер. – Сновидения существуют лишь до тех пор, пока спящий не пробудится.

Грюнберг снисходительно рассмеялся.

– То есть я вам попросту снюсь? Что ж, спасибо!

– Не стоит благодарности. Я здесь вовсе не из-за особых симпатий к вам. Скорее уж оттого, что на дух не выношу Флеминга и все Историческое Управление в целом.

Грюнберг успокаивающе вскинул ладони вверх.

– А этот Флеминг… получается, отправляясь на поиски газеты, вы думали о нем?

Миллер, поднявшись на ноги, зашагал взад-вперед, от стены к стене роскошного кабинета, в проходе между кожаных кресел и громадного письменного стола из красного дерева.

– Мне нужно взглянуть правде в глаза. Смириться с происходящим. Я – часть экспозиции. Выставочный экспонат. Рукотворный муляж, подделка под прошлое. Флеминг как раз что-то такое и говорил.

– Сядьте, мистер Миллер, – мягко, но непреклонно велел Грюнберг. – Я понимаю, о чем вы, – продолжил он, подождав, пока тот не опустится в кресло. – У вас создалось общее впечатление, будто все вокруг нереально. Нечто сродни декорации.

– Экспозиции.

– Да, верно. Музейной экспозиции.

– В Нью-Йоркском Центральном Историческом Управлении. Этаж И, отдел двадцатого века.

– Вдобавок на это общее впечатление… нереальности окружающего накладываются некие воспоминания о личностях, о местах, находящихся за пределами этого мира. Об ином мире, в котором содержится наш. Можно сказать, о реальности, в рамках которой все это – нечто потустороннее, призрачное.

– Да нет же! – взорвался Миллер, в ярости стукнув кулаком о мягкий кожаный подлокотник. – Этот мир мне вовсе не кажется призрачным! Он абсолютно реален, в том-то вся и беда. Я влез в экспозицию поглядеть, что там за шум, а теперь не могу выйти обратно. Боже правый, уж не придется ли мне бродить внутри этого муляжа до конца дней?

– Думаю, вам прекрасно известно, что подобные ощущения свойственны подавляющему большинству человечества… особенно в периоды сильного напряжения. Кстати, где в результате оказалась газета? Вам удалось найти ее?

– По мне, так…

– Не в ней ли причина вашего раздражения? Вижу, на упоминания о газете вы реагируете довольно бурно.

Миллер устало покачал головой.

– Черт с ней, с газетой…

– Да-да, реакция налицо. Мальчишка-газетчик небрежно зашвыривает очередной номер не на крыльцо, а в кусты. Вас это возмущает. Тем более что происходит далеко не впервые. Причем в самом начале дня, когда вам пора отправляться на службу. Похоже, инциденты с газетой – пусть в невеликом масштабе – символизируют все мелкие разочарования и неудачи, сопутствующие работе… да и всей вашей жизни.

– Лично мне на эту газету плевать, – буркнул Миллер и взглянул на часы. – Пойду я. Времени – почти полдень. Старик Дэвидсон весь на крик изойдет, если я не появлюсь в конторе к…

Тут он осекся.

– Ну вот! Опять!

– Что именно?

– Все это! – рявкнул Миллер, раздраженно кивнув за окно. – Весь этот проклятый мир! Вся эта экспозиция!

– Есть у меня кое-какие соображения, – задумчиво проговорил доктор Грюнберг, смерив его проницательным, серьезным взглядом профессионала. – Я вам их изложу, а там уж хотите – верьте, хотите – нет. Если ошибусь, плюньте и забудьте. Вы когда-нибудь видели ребятишек, играющих с моделями ракетных кораблей?

– Господи, – удрученно вздохнул Миллер, – я видел даже коммерческие ракетные транспорты, курсирующие с грузами между Землей и Юпитером и приземляющиеся в космопорту Ла-Гуардия!

Грюнберг едва заметно усмехнулся.

– Дослушайте до конца. Вопрос: работа у вас трудная? Напряженная?

– К чему вы это?

– К тому, что вам, наверное, очень хотелось бы переселиться в мир будущего. Светлого завтра. Где всю работу выполняют роботы и ракетные корабли, а человек может просто сидеть сложа руки. Ни тревог, ни забот… ни разочарований.

– С моей должностью в Центральном Историческом Управлении связана куча забот и разочарований, – проворчал Миллер, поднимаясь на ноги. – Послушайте, Грюнберг, одно из двух. Либо все это – экспозиция на этаже И в здании Исторического Управления, либо я – просто служащий, средней руки коммерсант с эскапистскими фантазиями в голове. И в данный момент мне не по силам разобраться, где правда. В эту минуту кажется, будто вокруг все реально, а еще минуту спустя…

– Ну, это как раз проверить несложно, – заметил Грюнберг.

– Каким образом?

– Вы искали газету. Прошли по дорожке, ведущей к крыльцу, по газону… Где это произошло? Где все началось? На дорожке? На крыльце? Постарайтесь вспомнить.

– Тут и стараться нечего. На мостовой, со стороны улицы. Как только я миновал силовое ограждение и перепрыгнул через перила.

– На мостовой. Замечательно. Вернитесь туда. Отыщите то самое место.

– Зачем?

– Чтобы убедиться: там, по ту сторону, ничего нет.

Миллер неторопливо, прерывисто перевел дух.

– А если есть?

– Нет, это исключено. Вы же сами сказали: из двух миров реален только один. Этот, – Гринберг пристукнул кулаком по массивному столу красного дерева, – вполне реален, следовательно, на той стороне вы ничего не найдете.

– Да, – выдержав паузу, выдохнул Миллер. Глаза его странно блеснули, взгляд прояснился. – Вот вы и отыскали мою ошибку.

– Какую ошибку? – Грюнберг в недоумении поднял брови. – О чем…

Миллер решительно двинулся к выходу.

– Теперь понятно. Я попросту некорректно поставил задачу. Пытался определить, какой из миров реален, а какой нет, а они… – Обернувшись, он одарил доктора Грюнберга невеселой улыбкой. – А они, разумеется, реальны оба.

* * *

Поймав такси, Миллер поспешил домой. Дома не оказалось ни души: мальчишки еще не вернулись из школы, а Марджори отправилась в центр, по магазинам. Подождав внутри, пока улица не опустеет, он вышел на крыльцо и направился к мостовой.

«То самое место» удалось отыскать без труда – по еле заметному мерцанию в воздухе у самого края правой, стояночной, полосы. За мерцающим пятном виднелись смутные силуэты людей и очертания мебели.

Да, все верно. Вон он – тот, прежний, мир. Вполне реальный и осязаемый. Не менее настоящий, чем эта мостовая под ногами.

От границы мерцающего пятна тянулись в стороны рассеченные им надвое перила, те самые, которые Миллер перепрыгнул, чтобы проникнуть внутрь экспозиции. За перилами находилась система силовых барьеров – разумеется, отключенных, а далее – остальная часть этажа и стены здания Исторического Управления.

Слегка замявшись, Миллер шагнул в мерцающее пятно. Мерцание окутало его с головы до ног точно знойное марево, и мутные силуэты вмиг обрели четкость. Идущий мимо человек в длинных темно-синих одеждах… Любопытный посетитель, осматривающий экспозиции… а там, возле стола, как он и полагал, лежит его портфель.

Однако стоило Миллеру занести над перилами ногу, вдали показался Флеминг.

Охваченный недобрыми предчувствиями, Миллер шагнул назад, в брешь между миров. Возможно, его насторожило выражение лица Флеминга, устремившегося прямо к нему, возможно, что-то еще… как бы там ни было, Миллер занял позицию на мостовой перед домом, а Флеминг, раскрасневшийся, негодующе поджав губы, остановился напротив, по ту сторону бреши.

– Миллер, – глухо проговорил он, – выходите оттуда.

Миллер расхохотался.

– Флеминг, будьте добры, перебросьте сюда мой портфель. Ну, ту самую странную штуку, лежащую возле стола. Помните, я вам показывал?

– Прекратите шутки и слушайте! – зарычал Флеминг. – Дело – серьезнее некуда. Дошло до самого Карнапа. Вы сами вынудили меня обо всем ему доложить.

– Браво, браво! Как и положено верноподданному бюрократу.

Склонив голову, Миллер раскурил трубку, затянулся и выпустил густую струю дыма сквозь брешь между миров, в пространство этажа И. Флеминг, закашлявшись, шарахнулся прочь.

– Что это за гадость?! – возмутился он.

– Табак. Один из широко распространенных здесь, по эту сторону, продуктов потребления. Вполне обычное для двадцатого века вещество. Но вам об этом, разумеется, неизвестно: ваша епархия – второй век до нашей эры. Эпоха древних эллинов. Даже не знаю, насколько понравится вам их мир. Там и с канализацией дела обстояли неважно, и средняя продолжительность жизни была дьявольски коротка…

– О чем это вы?

– Однако в эпоху, исследуемую мной, средняя продолжительность жизни сравнительно высока… а видели бы вы мою уборную! Желтый кафель, душевая кабина. Куда лучше санитарных узлов в комнатах отдыха ЦИУ!

Флеминг раздраженно крякнул.

– Иными словами, вы намерены остаться там.

– А что? Весьма приятное место, – беззаботно подтвердил Миллер. – Тем более что мое положение несколько лучше среднего. Позвольте я в двух словах опишу, что здесь к чему. У меня молодая красивая жена: браки в эту эпоху не просто разрешены, но и поощряются. У нас двое ребятишек – замечательные мальчики, и в ближайшие выходные они собираются в поход, на Рашен-ривер. Живут сыновья с нами, со мной и женой, на полном нашем попечении; государство до данной сферы пока еще не добралось. Езжу я на новеньком, только-только с конвейера, «Бьюике»…

– Иллюзии, – процедил Флеминг. – Бредовые галлюцинации.

– Вы уверены?

– Идиот, чтоб вам лопнуть! Я давно понял: вы слишком углублены в себя, чтобы взглянуть в лицо реальности, вот и прячетесь от нее под грудой анахронизмов… Смотрю на вас и стыжусь того, что сам – теоретик. Уж лучше бы в инженеры пошел! Вы… – Губы Флеминга задрожали от негодования. – Вы совершенно выжили из ума. Стоите посреди муляжа, экспозиции, принадлежащей Историческому Управлению, посреди груды пластика, проволоки и балок с опорами. Посреди реплики прошлого. Имитации. И предпочитаете ее реальному миру!

– Странное дело, – задумчиво заметил Миллер. – Кажется, я уже слышал нечто похожее, и совсем недавно. Вы, случаем, не знакомы ли с одним доктором, психиатром по фамилии Грюнберг?

Тут в отдел двадцатого века без помпы, без церемоний прибыл директор Карнап в окружении целой компании экспертов и ассистентов. Увидев его, Флеминг поспешил ретироваться, а оказавшийся лицом к лицу с одной из самых могущественных персон двадцать второго столетия Миллер, широко улыбнувшись, протянул Карнапу руку.

– Кретин. Кретин безмозглый, – прогремел Карнап. – Вылезайте оттуда, пока вас не выволокли! Дойдет до этого, и вам конец! Сами знаете: неизлечимые психотики подлежат эвтаназии. Даю вам последний шанс. Выбирайтесь из этого муляжа и…

– Прошу прощения, – мягко перебил его Миллер, – это отнюдь не муляж. Не экспозиция.

На твердокаменном, массивном лице Карнапа мелькнула гримаса удивления. Казалось, директор, пусть на долю секунды, утратил обычную властную самоуверенность.

– То есть вы продолжаете упорствовать в…

– Здесь, передо мной, портал. Межвременные врата, – негромко продолжил Миллер. – Вам, Карнап, меня отсюда не вытащить. Руки коротки. Я в прошлом. В прошлом двухсотлетней давности. В иной, предыдущей, точке существования. Отыскал мостик и ушел из вашего пространственно-временного континуума сюда. И помешать мне вам не по силам.

Карнап, собрав экспертов в кружок, принялся совещаться с ними. Миллер терпеливо, безмятежно ждал. Времени уйма: на службу он решил не являться до самого понедельника.

Некоторое время спустя Карнап вновь подошел к бреши и не без опаски остановился в шаге от перил ограждения.

– Занятная теория, Миллер, – сказал он. – Самое поразительное в психотиках – вот эта способность укладывать собственные иллюзии в безукоризненную логическую схему. Априори в вашей концепции нет ни единого изъяна. Внутри самой себя она вполне состоятельна. Вот только…

– Что?

– Вот только с действительностью, увы, не имеет ничего общего, – отрезал Карнап. Вновь взяв себя в руки, он откровенно наслаждался беседой. – Вы полагаете, будто на самом деле вернулись в прошлое. Действительно, экспозиция ваша предельно точна. Сколько вас помню, работали вы на совесть. Другие экспозиции от такой достоверности прискорбно далеки.

– Да, от работы я не отлынивал, – пробормотал Миллер.

– Архаичный наряд, архаичные речевые обороты… вы сделали все возможное, чтоб перенестись назад. Всю жизнь посвятили работе, – продолжал Карнап, постучав ногтем о перила. – Жаль, Миллер. Ужасно жаль. Пускать на слом столь достоверную экспозицию…

– Что ж, понимаю, – поразмыслив, заговорил Миллер. – Понимаю и, разумеется, тут с вами согласен. Работой своей я весьма горд и очень не хотел бы увидеть, как все это пустят на слом. Однако вам это никакой пользы не принесет. Таким образом вы ничего не добьетесь. Только закроете межвременные врата.

– Вы уверены?

Миллер слегка натянуто улыбнулся.

– Ну конечно! Экспозиция – всего-навсего мостик, звено, связующее двадцать второй век с двадцатым. Я прошел через экспозицию, миновал ее, и для меня она позади. Ее демонтаж меня не затронет. Ладно. Хотите – запирайте меня в прошлом навек. Возвращаться к вам мне, говоря откровенно, не хочется. Эх, Карнап, видели бы вы, каково здесь! Жизнь – лучше не пожелаешь. Свобода, множество перспектив. Ограниченная власть государства. Правительство, отвечающее перед народом за каждый свой шаг. Не нравится тебе работа – пожалуйста, увольняйся. Никаких эвтаназий… Знаете, а давайте сюда! Дом свой вам покажу, с женой познакомлю…

– Ну все. С меня хватит, – проворчал Карнап. – Вам конец. И всем вашим бредовым измышлениям тоже.

– По-моему, моим «бредовым измышлениям» ваши угрозы не страшны. К примеру, Грюнберг нисколько не взволновался, да и Марджори вряд ли…

– Подготовка к демонтажу уже начата, – спокойно сообщил Карнап. – И разбирать ваш вымышленный мирок мы будем не сразу. По частям. Чтобы вы в полной мере смогли оценить профессионализм и… искусство демонтажников.

– Напрасная трата времени.

Отвернувшись от Карнапа, Миллер миновал усыпанную щебнем дорожку, поднялся на парадное крыльцо и вошел в дом. В гостиной он с удовольствием плюхнулся в кресло, включил телевизор, а после сходил на кухню, разжился банкой холодного пива и, вполне довольный жизнью, вернулся с ней назад. Уютно, тихо… чего ему здесь бояться?

Устроившись перед телевизором, Миллер заметил на кофейном столике свернутую газету и криво усмехнулся. Да-да, вот она, та самая утренняя газета, которую он обыскался с утра! Марджори, как обычно, внесла ее в дом заодно с молоком, а ему об этом сказать, конечно, забыла. Удовлетворенно зевнув, Миллер потянулся к газете, смело развернул ее, окинул взглядом броские, крупные заголовки на первой полосе.

«РОССИЯ ОБЪЯВЛЯЕТ ОБ УСПЕШНЫХ ИСПЫТАНИЯХ КОБАЛЬТОВОЙ БОМБЫ!

МИР НА ГРАНИ ГИБЕЛИ!»

Примечания

Примечания, выделенные курсивом, сделаны Филипом К. Диком. Годы их написания указаны в скобках в конце каждого раздела. Бо2льшая часть этих примечаний предназначалась для сборников «Лучшие рассказы и повести Филипа К. Дика» (год издания – 1977-й) и «Золотой человек» (год издания – 1980-й), остальные написаны по просьбе редакторов, публиковавших либо переиздававших отдельные рассказы в антологиях или журналах.

Непосредственно за названием произведения следует дата получения рукописи произведения агентом Дика, согласно данным литературного агентства Скотта Мередита. Отсутствие даты означает, что таких данных нет. Название журнала с уточнением месяца и года выпуска номера указывает, где и когда произведение впервые появилось в печати. В скобках после названий произведений приведены изначальные авторские варианты названия, согласно данным литературного агентства.

В этом четырехтомнике собраны все рассказы и повести Филипа К. Дика за исключением повестей, впоследствии опубликованных как романы либо включенных в романы, а также произведений, написанных им в детские годы, и неопубликованных произведений, рукописи которых не удалось отыскать. Включенные в издание рассказы и повести приведены в хронологический порядок согласно времени написания, насколько это представлялось возможным. Хронологические исследования выполнены Грегом Рикманом и Полом Уильямсом.

КОСМИЧЕСКИЕ БРАКОНЬЕРЫ

[The Cosmic Poachers] Получен литературным агентом 22 октября 1952 г. Оригинальное название Burglar было изменено для публикации в журнале. Первое издание в журнале «Imagination», июль 1953 г.

ПОТОМСТВО

[Progeny] 3 ноября 1952 г. «If», ноябрь 1954 г.

НЕКОТОРЫЕ ФОРМЫ ЖИЗНИ

[Some Kinds of Life] 3 ноября 1952 г. Оригинальное название The Beleaguered было изменено для публикации в журнале. «Fantastic Universe», октябрь-ноябрь 1953 г. Первое издание было выполнено под псевдонимом Ричард Филлипс, в связи с тем, что в этом же номере журнала выходил «Транзитный пункт» – еще один рассказ Дика.

ЦЕЛЫЕ ТУЧИ МАРСИАН

[Martians Come in Clouds] 5 ноября 1952 г. Оригинальное название The Buggies. «Fantastic Universe», июнь-июль 1954 г.

ПРОЕЗДНОЙ

[The Commuter] 19 ноября 1952 г. «Amazing», август-сентябрь 1953 г. По мотивам рассказа снят одноименный эпизод телесериала «Электрические сны Филипа К. Дика».

МИР НА ЕЕ ВКУС

[The World She Wanted] 24 ноября 1952 г. «Science Fiction Quarterly», май 1953 г.

ВЫЛАЗКА НА ПОВЕРХНОСТЬ

[A Surface Raid] 2 декабря 1952 г. «Fantastic Universe», июль 1955 г.

ПРОЕКТ «ЗЕМЛЯ»

[Project: Earth] 6 января 1953 г. Оригинальное название One Who Stole. «Imagination», декабрь 1953 г.

ПУЗЫРИ ПРЕТКНОВЕНИЯ

[The Trouble with Bubbles] 13 января 1953 г. Оригинальное название Plaything. «If», сентябрь 1953 г.

ЗАВТРАК В СУМЕРКАХ

[Breakfast at Twilight] 17 января 1953 г. «Amazing», июль 1954 г.

Представьте: сидите вы дома и вдруг узнаете от вломившихся в дом солдат, что снаружи бушует Третья мировая война! Очевидно, со временем что-то не так… а выворачивать наизнанку базовые категории реальности вроде пространства и времени мне нравится с давних пор. Наверное, из-за пристрастия к хаосу вообще. (1976 г.)

СЮРПРИЗ ДЛЯ ПАТ

[A Present for Pat] 17 января 1953 г. «Startling Stories», январь 1954 г.

КОЛПАЧНИК

[The Hood Maker] 26 января 1953 г. Оригинальное название Immunity. «Imagination», июнь 1955 г. По мотивам рассказа снят одноименный эпизод телесериала «Электрические сны Филипа К. Дика».

ИЗ ЖУХЛЫХ ЯБЛОК

[Of Withered Apples] 26 января 1953 г. «Cosmos Science Fiction and Fantasy», июль 1954 г.

СЕ ЧЕЛОВЕК

[Human Is] 2 февраля 1953 г. «Startling Stories», зима 1955 г. По мотивам рассказа снят одноименный эпизод телесериала «Электрические сны Филипа К. Дика».

Наверное, этот рассказ подводит итог моим давним размышлениям над вопросом, что есть человек. Откровенно признаться, с тех пор, как он был написан, с пятидесятых, мои взгляды в этом отношении нисколько не изменились. Дело не в том, каков ты с виду или с какой планеты родом. Все дело в том, насколько ты добр душой. По-моему, от палок, камней и металла нас отличает именно доброта души, и так будет всегда, какой бы мы ни приняли облик, куда бы ни переселились, кем бы ни стали. Возможно, «Се человек», мое кредо, станет и вашим. (1976 г.)

КОРРЕКТИРОВЩИКИ

[Adjustment Team] 11 февраля 1953 г. «Orbit Science Fiction», сентябрь-октябрь 1954 г. Также издавался под названием

The Adjustment Bureau после экранизации «Меняющие реальность» (2011 г.)

МИФИЧЕСКАЯ ПЛАНЕТА

[The Impossible Planet] 11 февраля 1953 г. Оригинальное название Legend. «Imagination», октябрь 1953 г. По мотивам рассказа снят одноименный эпизод телесериала «Электрические сны Филипа К. Дика».

САМОЗВАНЕЦ

[Impostor] 24 февраля 1953 г. «Astounding», июнь 1953 г. Также издавался как Imposter. По мотивам рассказа был снят эпизод британского телесериала «Out of this World» (1962 г.). В 2001 г. вышла полнометражная экранизация «Пришелец».

Мой первый рассказ на тему: человек ли я или просто запрограммирован так, чтоб считать себя человеком? Если учесть, что написан он еще в 1953-м, идея для научной фантастики чертовски новаторская. Разумеется, с тех пор я исчерпал ее до полного истощения, однако данный мотив занимает меня и сегодня. Почему? Потому что он крайне важен, так как заставляет нас задаться вопросом: «Что есть человек? Кто человек, а кто – нет?» (1976 г.)

ДЖЕЙМС П. КРОУ

[James P. Crow] 17 марта 1953 г. «Planet Stories», май 1954 г.

ТРАНЗИТНЫЙ ПУНКТ («The Itinerants»)

[Planet for Transients] 23 марта 1953 г. Оригинальное название The Itinerants. «Fantastic Universe», октябрь-ноябрь 1953 г. Переработанные фрагменты этого рассказа позднее были включены в роман «Господь Гнева», написанный совместно Филипом К. Диком и Роджером Желязны.

ГОРОДОК

[Small Town] 23 марта 1953 г. Авторское название Engineer. «Amazing», май 1954 г.

Разочарования и обиды маленького – то есть лишенного власти, особенно власти над окружающими – человека преображаются в нечто зловещее, всесокрушающее, смертоносное. Перечитывая этот рассказ – не НФ, разумеется – фэнтези, я сам был до глубины души поражен постепенным, едва уловимым превращением главного героя из Попираемого в Попирающего. Поначалу Верн Гаскелл кажется живым воплощением человеческой бесхребетности, однако за внешним обликом кроется прочный, стальной сердечник его истинного «я». В этом рассказе я будто бы говорю: униженный и забитый может быть крайне опасен. Остерегитесь обижать слабого – внешняя слабость вполне может оказаться маской на лике Танатоса, антагониста Жизни. Что, если он втайне жаждет вовсе не править, а разрушать? (1979 г.)

СУВЕНИР

[Souvenir] 26 марта 1953 г. «Fantastic Universe», октябрь 1954 г.

РАЗВЕДГРУППА

[Survey Team] 3 апреля 1953 г. «Fantastic Universe», май 1954 г.

МАСТИТЫЙ ПИСАТЕЛЬ

[Prominent Author] 20 апреля 1953 г. «If», май 1954 г.

ЗНАТНЫЙ УЛОВ

[Fair Game] 21 апреля 1953 г. «If», сентябрь 1959 г.

НЕЗНАКОМЕЦ НА ФОНАРНОМ СТОЛБЕ

[The Hanging Stranger] 4 мая 1953 г. «Science Fiction Adventures», декабрь 1953 г. По мотивам рассказа снят эпизод телесериала «Электрические сны Филипа К. Дика».

ВСЕ ДЕЛО В ГЛАЗАХ

[The Eyes Have It] 13 мая 1953 г. «Science Fiction Stories», № 1, 1953 г.

ЗОЛОТОЙ ЧЕЛОВЕК

[The Golden Man] 24 июня 1953 г. Авторское название The God Who Runs. Первое издание в журнале «If», апрель 1954. По мотивам рассказа был снят художественный фильм «Пророк» (2007 г.).

В начале пятидесятых многие американские фантасты увлеклись темой людей-мутантов, обладателей дивных суперсил и суперспособностей, с помощью коих они в скором времени приведут человечество к высшей стадии бытия, в своего рода Землю Обетованную. К примеру, редактор «Analog», Джон В. Кэмпбелл-младший, открытым текстом требовал, чтобы в покупаемых им рассказах непременно фигурировали подобные чудо-мутанты, и при этом настаивал, чтоб изображались они обязательно: 1) образцами благородства и доброты; и 2) твердой рукой ведущими человечество за собой, в светлое будущее. Я же, работая над «Золотым человеком», решил продемонстрировать, что мутанты вполне могут: 1) отнюдь не блистать благородством и добротой – по крайней мере, в отношении остальной части человечества, то есть нас, заурядных людей; и 2) не возглавлять человечество, а охотиться на нас, как разбойники с большой дороги, как дикари, а в итоге принести человеку куда больше вреда, чем пользы. Именно этих воззрений относительно мутантов-псиоников Кэмпбелл терпеть не мог, именно этот мотив отвергал с порога… и потому мой рассказ напечатали в «If».

Журнал «If» мы, фантасты пятидесятых, любили всем сердцем. Во-первых, за высококачественную бумагу и иллюстрации – издавался он классно, а во-вторых, что самое главное, за готовность рискнуть, печатая неизвестных авторов. Опубликовал он и множество моих ранних рассказов, сделавшись для меня, так сказать, главным рынком. Первый его редактор, Пол У. Фэрмен, не гнушался перерабатывать скверно написанные рассказы в нечто вполне приемлемое, за что я очень ему благодарен. Затем редактором стал сам издатель, Джеймс Л. Куинн, а после его сменил Фредерик Пол, и я продал немало произведений всем троим.

В следующем после публикации «Золотого человека» выпуске «If» появилась двухстраничная редакторская статья, основанная на письме некой школьной учительницы, разгромившей мой рассказ в пух и прах. Ее упреки в точности соответствовали взглядам Джона В. Кэмпбелла-младшего: ругая меня за изображение мутантов в отрицательном свете, она настаивала на том, что мутанты, согласно всем ожиданиям, окажутся:

1) образцами благородства и доброты;

2) твердой рукой ведущими человечество за собой, в светлое будущее. Так все мои старания и пропали впустую.

Почему люди предпочитают придерживаться подобных взглядов? Подозреваю, их приверженцы втайне воображают себя предтечами, первыми представителями расы добросердечных, мудрых, сверхразумных юберменшей, которой суждено отвести идиотов – то есть нас, остальных – в Землю Обетованную. По-моему, причина подобных фантазий – подспудная тяга к власти. Первые образы суперменов-псиоников, во многом превосходящих обычных людей, появились в романах «Странный Джон» Стэплдона и «Слэн» А. Э. ван Вогта. Основная идея обоих романов вполне очевидна: «Да, пока что нас притесняют, презирают, отторгают, но дайте срок, дайте срок, братцы, – и мы им всем покажем!..»

На мой взгляд, мутанты-псионики во главе человечества – все равно что лиса, получившая власть над курятником. «Золотой человек» – моя реакция на опасную тягу части невротиков к власти, ту самую, которой (причем намеренно) потворствовал Джон В. Кэмпбелл-младший. «If» же, напротив, никогда не стремился стать рупором какой-либо определенной идеи: то был журнал, посвященный действительно новым идеям, всегда готовый рассмотреть проблему с любой точки зрения. Его редакторы достойны всяческой похвалы, поскольку вполне понимали истинную задачу научной фантастики – смотреть во все стороны разом, не ограничивая поле зрения какими-либо идейными шорами. (1979 г.)

В этом рассказе я хотел показать: как бы ни возмущался моей точкой зрения Джон В. Кэмпбелл-младший, мутанты опасны для нас, заурядных людей. Нам полагалось видеть в них лидеров, высшую ступень развития человека, однако мне постоянно не давала покоя мысль: а как они отнесутся к нам? Что, если не пожелают вести нас за собой? Что, если с немыслимых высот их развития мы покажемся недостойными «светлого будущего»? Впрочем, пусть даже супермутанты согласятся возглавить нас – кто знает, куда они заведут человека обычного? Помните здания с надписью «Душевая», на поверку оказавшиеся вовсе не душевыми? (1978 г.)

КОЛЕСО МИРОЗДАНИЯ

[The Turning Wheel] 8 июля 1953 г. «Science Fiction Stories», № 2, 1954 г.

ПОСЛЕДНЕЕ ИЗ ГОСУДАРСТВ

[The Last of the Masters] 15 июля 1953 г. Оригинальное название Protection Agency. «Orbit Science Fiction», ноябрь-декабрь 1954 г.

В этом рассказе я выражаю доверие к роботу-правителю, роботу в роли беззаветного служителя-мученика сродни Иисусу Христу. К правителю, служащему человеку; к правителю, от которого – вполне возможно – следовало бы отказаться. Мораль этого рассказа крайне двусмысленна. Нужен ли нам правитель или лучше думать за себя самим? Казалось бы, ответ очевиден – своя голова, разумеется, лучше… однако как часто нечто теоретически верное отделено от практичности неодолимой пропастью! Что еще интересно: довериться роботу я, пожалуй, готов, а вот андроиду – нет. Наверное, потому, что роботы не пытаются никого ввести в заблуждение насчет собственной сущности. (1978 г.)

ПРИТВОРЯХА

[The Father-Thing] 21 июля 1953 г. «Fantasy & Science Fiction», декабрь 1954 г. По мотивам рассказа снят одноименный эпизод телесериала «Электрические сны Филипа К. Дика».

Когда я был совсем маленьким, мне постоянно казалось, что мой отец – два разных человека, добрый и злой. Будто добрый отец нередко исчезает куда-то, и тогда злой подменяет его собой. Наверное, подобные чувства знакомы многим детишкам… но что, если так и есть? Этот рассказ – еще один пример обычного ощущения, в действительности неверного, однако каким-то образом становящегося верным, и что самое обидное, об этом никому не расскажешь. Никому… кроме других ребят. По счастью, ребята все прекрасно поймут: дети вообще куда мудрее взрослых. Хм-м-м, надо же… ведь чуть не написал «мудрее людей»! (1976 г.)

СТРАННЫЙ ПАРАДИЗ

[Strange Eden] 4 августа 1953 г. Авторское название Immolation. «Imagination», декабрь 1954 г.

ЖУЧЬЁ

[Tony and the Beetles] 31 августа 1953 г. «Orbit Science Fiction», № 2, 1953 г.

НУЛЬ-О

[Null-O] 31 августа 1953 г. Авторское название Loony Lemiel. «If», декабрь 1958 г.

ДАБЫ СЛУЖИТЬ ГОСПОДИНУ

[To Serve the Master] 21 октября 1953 г. Оригинальное название Be As Gods! «Imagination», февраль 1956 г.

ЭКСПОНАТ

[Exhibit Piece] 21 октября 1953 г. «If», август 1954 г. По мотивам рассказа снят эпизод телесериала «Электрические сны Филипа К. Дика».

Примечания

1

Монета достоинством в 25 центов США. (Здесь и далее – примечания переводчика.)

2

Конторские служащие, инженеры, администраторы, работники умственного труда вообще.

3

То есть белый столбик или шест в красную или красно-синюю спиральную полоску, традиционный европейский и американский знак парикмахерского ремесла.

4

Монета достоинством в 5 центов США.

5

Монета достоинством в 10 центов США.

6

Из многих – единое (лат.). Девиз с лицевой стороны Большой печати США, а также надпись, в обязательном порядке помещаемая на американские денежные знаки.

7

Бактерии микрофлоры человека.

8

Межгорная впадина в штате Калифорния, где находится самая низкая точка Северной Америки.

9

Коктейль из джина, лимонного сока, сахарного сиропа и содовой.

10

Гиллель (Хиллел Вавилонянин) – иудейский законоучитель эпохи Второго Храма, основатель фарисейской философской школы.

Content

Филип К. Дик
Золотой человек

Космические браконьеры

Потомство

Некоторые формы жизни

Марсиане, целыми тучами

Проездной

Мир на ее вкус

Вылазка на поверхность

Проект «Земля»

Пузыри преткновения

Завтрак в сумерках

Сюрприз для Пат

Колпачник

Из жухлых яблок

Се человек

Корректировщики

Мифическая планета

Самозванец

Джеймс П. Кроу

Транзитный пункт

Городок

Сувенир

Разведгруппа

Маститый писатель

Знатный улов

Незнакомец на фонарном столбе

Все дело в глазах

Золотой человек

Колесо мироздания

Последнее из государств

Притворяха

Странный парадиз

Жучьё

Нуль-о

Дабы служить господину

Экспонат

Примечания

Примечания