Эш Дэвидсон

Проклятая весна

Моим родителям, Сьюзан и Дину Дэвидсонам.

Они не похожи ни на какие известные нам деревья.

Джон Стейнбек

Проще умереть, чем пошевелить пальцем.

Уоллес Стегнер

Ash Davidson DAMNATION SPRING

Серия «Большие романы»

Печатается с разрешения литературных агентств The Gernert Company и Andrew Nurnberg.

Перевод с английского Марка Коложвари

© 2021 by Ash Davidson

© Коложвари М., перевод, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Лето 1977

30 июля

Рич

Рич забрал из почтового ящика Ларка скопившуюся за неделю почту и свернул с Ил-роуд, проскочив по грязной двухколейной дороге мимо пары туалетов. Боковые панели «Форда» царапали колючки. Папоротники высотой с человеческий рост терлись об окна. Дорога настолько заросла, что Рич едва смог прочесть надпись на знаке.

ПРОЕДЬ СКВОЗЬ СЕКВОЙЮ!

НАСТОЯЩИЙ СНЕЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК!

ЧИСТЫЙ ОБЩЕСТВЕННЫЙ ТУАЛЕТ!

Двухколейная дорога заканчивалась на поляне Ларка, откуда открывался вид на реку. Рич остановился рядом с древним «Интернешнл», брошенным перед хижиной. Трава проросла сквозь изъеденный ржавчиной капот грузовика. Старый боров, копошившийся в сорняках за пристройкой, не поднял головы, но две ленивые дворняги Ларка потянулись и подобрались поближе, как только Рич открыл дверь.

– Банджо! Киллер! – крикнул Ларк с крыльца, на перилах которого были развешаны резные фигурки снежного человека. На улице было всего десять градусов, а Ларк был в грязной майке, седой, бородатый, с растрепанными волосами до плеч. Рядом высилась пирамида, сложенная из рулонов туалетной бумаги, занимавшая свое почетное место на припаркованном неподалеку инвалидном кресле. Его Ларк использовал в качестве тачки.

Рич забрал алюминиевую форму из фольги, шесть упаковок газировки «Таб» и вылез наружу. Ларк откинулся на спинку кресла для художественной резки.

– Что, уже суббота?

– Как продвигается дерьмобизнес? – поинтересовался Рич, поднимаясь по ступенькам.

– Как обычно. – Ларк соскреб щепку с куска выуженной из реки коряги, где виднелась лохматая голова снежного человека. Казалось, дерево прибило к берегу с уже заточенными внутри снежными людьми, и все, что оставалось Ларку – это срезать лишнюю стружку с легкостью человека, одним долгим движением снимающего кожуру с апельсина. – Вчера здесь была девушка с такой круглой задницей, что мне захотелось откусить кусочек.

Ларк мотнул подбородком в сторону домика – единственного на много миль туалета в этой части леса, словно туристка все еще могла находиться внутри. На стуле рядом с ним лежала двадцатилистовая пачка туалетной бумаги, которой хватало, чтобы наполнить корзину под жестяной банкой, куда туристы опускали свои монетки. Целые туалетные рулоны люди постоянно выбрасывали в яму или пытались украсть, но никто не проявлял особого интереса к отдельным пачкам бумаги.

На плече Ларка сидела его ручная белка-летяга. Он нашел ее еще маленьким бельчонком, выпавшим из дупла. Тогда она повредила себе бедро, так что теперь они с Ларком отлично подходили друг другу. Ларк обвел ногой полукруг, расчищая себе место среди древесных стружек, повернул статую и потер ее большим пальцем, ощупывая выточенные из дерева мускулы. Его собственная челюсть была впалой.

Рич оглядел перевернутый ящик, на котором горой лежали инструменты и пустые банки из-под «Таба» – от зубов Ларка давно уже ничего не осталось, и покрутил на ладони теплую жестянку.

– Это мой обед? – спросил Ларк.

– Еще горячий.

– Положи в холодильник, – он мотнул головой в сторону двери, которую всегда держали открытой независимо от погоды.

Рич нырнул внутрь хижины. Ларк построил её сам еще в те времена, когда мужчины были меньше. На кухне помещались только раковина, двухконфорочная плита да несколько кухонных шкафчиков, на которые Ларк так и не удосужился повесить дверцы. Да и на кой черт? Так бы их пришлось открывать, чтобы что-нибудь найти.

– Который час? – спросил Ларк с крыльца.

– Шесть? – Рич посмотрел на серое небо через окно. – Шесть тридцать.

На кухонной стойке стояли пустые банки из-под свинины с бобами. Рич открыл ящик со льдом – жестянка с тунцовой запеканкой Марши, от которой остался один только сморщенный квадратик, бутылка соуса для барбекю.

– Ну, ты идешь? – поинтересовался Рич, подходя обратно к двери.

– А пойдем посмотрим, что там готовит Кел. – Ларк взял свои трости: первая была вырезана в форме пилы – обычный подарок «Сандерсона» на пенсию. Другую – деревянную винтовку – он сделал сам.

– Хочешь спуститься в «Единственную»? – спросил Рич.

– А что, в этом городе есть другое место, где можно получить горячую еду?

– Ты не собираешься сначала надеть рубашку?

Ларк доковылял до комода, открыл верхний ящик, наклонил плечо так, чтобы белка спрыгнула внутрь, и захлопнул его. Останься она одна, на нее бы напали собаки.

– Это твои, – пропыхтел Ларк, натягивая старую рабочую рубашку и кивая на гору зубочисток, лежащих на кухонном столе. Зубочистки были ровными и остро заточенными, точно из магазина.

– Благодарю. – Рич запихнул зубочистки в передний карман рубашки. Он бросил жевательный табак в тот же день, когда встретил Коллин. Сунул в рот зубочистку девять лет назад – и все.

Ларк начал медленно спускаться с крыльца.

– С каких это пор тебе хочется сходить в «Единственную»? – спросил Рич, когда они сели в машину. Ларк шумно пытался отдышаться. Иногда он выезжал на шоссе, чтобы проверить свои дорожные знаки – «ПРОЕДЬ ЧЕРЕЗ СЕКВОЙЮ! ДОМ ВНУТРИ ДЕРЕВА!» – и подновить их, если они в том нуждались, но кроме этого Рич не мог припомнить, чтобы Ларк куда-то выбирался.

– А с каких это пор ты задаешь так много вопросов? – огрызнулся Ларк. Он прищурился, глядя на реку. Двое мужчин из племени юрок правили скользящей по воде лодкой. – Рыбу ищут.

– Рановато еще для лосося, – заметил Рич, сдавая назад, чтобы развернуть машину. Ларк пожал плечами:

– Они на этой реке уже тысячу лет рыбачат. Это у них в крови.

Пикап затрясся, вписываясь в изгибы Ил-роуд, извивающейся, словно рыба, в честь которой ее и назвали. Крутые склоны ущелья обвивали лианы дикого виноградника; ольхи и клены теснились вокруг древних пней, таких больших, что на них можно было припарковать пикап. Они въехали на усыпанную гравием полупустую стоянку. Кроме пикапа Кэла там стояла еще только одна машина: темно-оранжевый «Шевроле», который Рич раньше не видел. С бампера стекали капли дождя, смывая грязь с облупленных наклеек.

«Поцелуй мой топор».

«Не переживай, сначала я это дерево обнял».

«Мой босс не шлюха, хотя под ним тоже трудятся потные мужики».

Вывеска перед входом – «Единственная и неповторимая таверна» – выцвела от дождя. Над входом свежей белой краской была нарисована линия, отмечающая наивысший уровень воды – и заодно демонстрирующая реке, насколько ей нужно разлиться, чтобы хоть кого-нибудь впечатлить.

Рич придержал дверь, и Ларк прохромал внутрь и осмотрел зал с таким видом, словно в нем было полно народу. Затем он двинулся к барной стойке и взгромоздился на стул рядом с пожилым мужчиной – тот смотрел бейсбольный матч, сидя перед пустой грязной тарелкой.

– Корни, – кратко приветствовал его мужчина. Только настоящие старожилы – те, кто работал с Ларком во времена его юности, – так его звали.

– Джим. – Ларк был знаком с каждым старым лесорубом на сотню миль вокруг, и к каждому знал подход. – Рич Гундерсен – Джим Мюллер.

– Ты сын Хэнка? – спросил Джим Мюллер. У него были коротко подстриженные седые волосы, а на голове виднелся старый шрам.

Рич кивнул и сел на стул рядом с Ларком. Джим Мюллер сузил глаза и окинул Рича взглядом, словно пытаясь отыскать сходство.

– Хэнк умел карабкаться на деревья как никто другой. Словно мартышка. Чертовски жаль, что с ним такое случилось.

Джим прочистил горло и взглянул на Ларка. Отец Рича был лучшим другом Ларка, и даже сейчас, спустя сорок пять лет после его смерти, он все еще не оправился до конца.

– Рич живет на Лысом холме, в старом доме Хэнка и Гретчен, – произнес он.

– Это над Трамплинной скалой? – спросил Джим Мюллер.

Из дверей кухни появился Кел.

– Тебя кто из дома выпустил? – сострил он, вытирая руки об фартук.

– Раз в десять лет можно и на прогулку выйти, – усмехнулся Ларк. – А что у тебя с волосами?

Кел провел ладонью по до блеска выбритой голове, словно успел забыть о своей лысине.

– Мне котлету с кровью, – заказал Ларк. – И чтобы в этот раз поменьше гребаного лука.

Кел посмотрел на Рича, и тот пожал плечами.

– Один бургер, – объявил Кел, налил им кофе и вернулся обратно к своему грилю.

Ларк повернулся к Джиму Мюллеру.

– Слышал, ты собираешься продать сороковушку-другую.

Ларк редко покидал пределы собственного двора, но удивительным образом все про всех знал: кто продавал землю, чей грузовик забрали коллекторы, а кто отсидел шесть месяцев плюс получил штраф за браконьерство в национальном парке.

– Может, и так. – Джим Мюллер подозрительно покосился на Рича.

– О нем не беспокойся, – сказал Ларк. – Даже некоторые скалы разговорчивее, чем он.

– Хейзел мне скоро всю кровь выпьет, – сознался Джим Мюллер, переводя взгляд обратно на экран телевизора.

– И сколько же ты будешь продавать? – поинтересовался Ларк.

– Восемнадцать сороковушек.

– Восемнадцать? – поперхнулся Ларк и отставил чашку с кофе в сторону.

– Семьсот двадцать акров. – Джим Мюллер поскреб щеку, не отрывая глаз от игры. – Участок 24–7 – весь тот хребет за владениями Хэнка.

Сердце Рича пропустило удар. Он ходил по Хребту 24–7 каждый день своей сознательной жизни. Его прадедушка мечтал купить этот участок, и мечта эта передавалась из поколения в поколение, пока тяжелым грузом не опустилась на плечи Рича.

– Там неплохая древесина водится. – Ларк отпил кофе. – Если удастся до нее добраться, конечно.

– «Сандерсон» прокладывает просеки по соседству, с восточной стороны. Собирается начать вырубку в Проклятой роще, – проговорил Джим Мюллер. – Считай, красную ковровую дорожку нам расстелил.

Ларк посмотрел на Рича.

– Планы по вырубке наконец-то согласовали, – подтвердил тот.

– Вся эта новомодная экологическая чушь – просто дополнительная бумажная волокита, – проворчал Джим Мюллер. – Ты же знаешь, что им придется расчистить путь к ручью. В нижней половине участка все большие секвойи растут на дне ущелья. А оттуда до подножия Хребта 24–7 доплюнуть можно.

– Из 24–7 много хороших досок выйдет, – задумчиво произнес Ларк. Рич ощутил на себе его взгляд.

– Там древесины можно на миллион баксов продать, не меньше. – Лицо Джима Мюллера передернулось от отвращения. – Я пятьдесят лет ждал, пока «Сандерсон» займется Проклятой рощей, чтобы я мог получить свое. Все твержу Хейзел: «Подожди немного. Еще пара месяцев, и «Сандерсон» расчистит нам путь». А эта стерва говорит, что ей надоело ждать. Хочет получить свои алименты здесь и сейчас.

– Вся эта древесина и гроша ломаного не стоит, если ее оттуда никак не достать, – напомнил Ларк.

– Да, работенка предстоит непростая, – согласился Джим Мюллер, – но как только появятся просеки и путь сквозь нижнюю часть Проклятой рощи расчистится, на моем участке целое состояние можно будет сделать.

– Мерл не хочет его купить? – спросил Ларк.

– Мерл – шкура продажная. – Джим Мюллер рыгнул. – Большие шишки разрешили ему оставить свой «Кадиллак», чтобы он мог и дальше ручкаться со своими приятелями из лесного хозяйства, но все решения сейчас принимает корпорация. Думаешь, этим сволочам из Сан-Франциско есть до нас дело? Они эту землю досуха выжмут. Срубят все деревья, затем пустят с молотка все, что не приколочено, запрут двери и выбросят ключ. Видел, как они продавали наши грузовики? Чуть ли не гребаную гаражную распродажу устроили.

Рич потягивал кофе, пытаясь успокоить колотящееся в груди сердце. Перед его мысленным взором предстало знаменитое дерево 24–7. Настоящий гигант, свое имя оно получило еще давно, когда в ширину действительно было двадцать четыре фута семь дюймов, а сейчас выросло и того больше. Высотой дерево превышало триста семьдесят футов и возвышалось над остальными старыми секвойями, росшими на верхушке Хребта 24–7. На протяжении последних тридцати пяти лет Рич каждое утро обходил дерево кругом, пытаясь сообразить, как бы сподручнее его повалить. Это была не более чем фантазия, мечта, которая преследовала его отца, а до этого – его деда. «Когда-нибудь», – сказал как-то отец Ричу. Тогда он был еще мальчишкой, а потому поверил, что так и будет – несмотря на то, что поколения Гундерсенов до него умерли, так и не воплотив семейную мечту в жизнь.

– А парк твой участок купить не хочет? – продолжал расспрашивать Джима Ларк. – Они вроде хотели расширяться?

Джим Мюллер резко выдохнул через нос.

– Здесь, наверху? Ты вообще видел, какие там просеки? Как будто все взрывом разнесло. – Он покачал головой. – Для туристов такое зрелище не подходит. Если они соберутся расширяться, то купят землю к югу, в районе Хвойного ручья. Округ Гумбольдт за этот парк костьми ляжет. Но хоть здесь, в Дель-Норте, у нас еще есть шанс побороться. – Джим Мюллер втянул в легкие воздух. – Я продам землю за четыреста.

– Четыреста тысяч долларов? – уточнил Ларк. У Рича упало сердце. – Рич всю жизнь деньги копил, – продолжил Ларк. – Еще пять-шесть поколений – и ему как раз хватит.

Он отклонился назад, чтобы освободить место на барной стойке – Кел как раз принес его бургер.

– Древесина стоит в десять раз больше, – сухо произнес Джим Мюллер.

Ларк поднял верхнюю булочку и соскреб с котлеты лук.

– Только надо еще выложить кругленькую сумму за аренду оборудования, плюс рабочие, плюс заплатить владельцу какого-нибудь мощного грузовика, чтобы он отвез дерево на лесопилку, – подсчитал Ларк, запихивая в рот бургер. Из-под булочки торчали лист салата, ломтики помидора и соленые огурчики.

Джим Мюллер пожал плечами:

– Чтобы что-то заработать, нужно сначала потратиться.

Рич потягивал кофе, пытаясь сосредоточиться на игре и не обращать внимания на назойливые мысли об открывшейся ему возможности. Нет, это было невыполнимо – не за такую цену. Ему никогда бы не одобрили заем такого размера. На экране отбивающий провел прямой удар в левый край поля. Ларк доел свой обед, подобрал трости и в спешке встал.

– Чертов салат прямо насквозь прошел, – пробурчал он, ковыляя в сторону туалета.

Игра прервалась на рекламную паузу.

– Ты что, подрался? – спросил Джим Мюллер, глядя на разбитые костяшки Рича.

– Не. – Рич согнул и разогнул ноющий кулак. – Это я на работе.

– Ты тоже по деревьям лазаешь? – Рич кивнул. – Ну, рост у тебя подходящий. Тебе сколько лет?

– Пятьдесят три.

– Господи боже. Я думал, все лесорубы до пятидесяти помирают.

– У меня в запасе еще осталось несколько жизней, – ответил Рич. Джим Мюллер понимающе покачал головой. Он прекрасно знал, что это за работа: помнил, как жалит древесная кора, как рана набухает кровью, а потом приходит боль.

– Хэнк вечно ввязывался в драки, когда был пацаном. Он был тем еще мелким поганцем. – Джим Мюллер усмехнулся. – А вот с тобой, готов поспорить, мало кто хотел связываться.

Рич повертел в руках кружку. Сколько раз он сидел вечерами во «Вдоводеле» – давно, еще до Коллин, до боли сжимая челюсти, потому что какой-то придурок принимался его задирать? Есть такой определенный тип парней, которые, напившись, ищут самого высокого мужчину, чтобы затеять с ним драку. И в любом баре, в любой комнате этим мужчиной всегда был Рич. Ровно сто девяносто девять сантиметров в носках, двести три – в замызганных рабочих ботинках. Низкорослые парни доставали его больше прочих. Должно быть, в эти моменты в них говорило то же безрассудство, которое и привело их на лесозаготовку. Как будто то, что ты валишь самые высокие деревья на земле, как-то компенсирует то, что у тебя самый маленький член на Северном побережье. Рич, конечно, защищался, но никогда не позволял себе ударить другого в приступе гнева. И отца он помнил не настолько хорошо, чтобы представить его дерущимся.

– Хэнк клялся, что однажды выкупит у меня 24–7, – сказал Джим Мюллер. – Но умер молодым. – Он надолго замолчал, а затем накорябал на картонной подставке для пива телефонный номер и подвинул ее поближе к Ричу. – Я возьму две с половиной. Больше такой цены никому не предложу.

– Я подумаю об этом, – кивнул Рич. На сберегательном счету у него лежали двадцать пять тысяч долларов, которые он отложил на строительство дома к рождению еще одного ребенка. Но ребенка у них не будет – не после того, как тяжело Коллин перенесла потерю последнего.

– Адвокат Хейзел крепко ухватил меня за яйца. Участок нужно продать быстро, иначе этот сукин сын наложит лапу на мое соцобеспечение, – мрачно сказал Джим Мюллер. – Гребаные уроды.

– Ты готов? – Ларк вернулся назад и оперся локтем о барную стойку – Рич вечно забывал, какой Ларк на самом деле маленький, – и вытащил из бумажника несколько баксов. – Хватит? – спросил он Кела.

Тот кивнул.

– Увидимся в 1987-м.

– Если ты до него доживешь, лысик. Не налегай так на лук. – Ларк протянул на прощание руку. – Джим.

Они пожали руки, Джим Мюллер кивнул Ричу на прощание, и они ушли.

– Ну, что думаешь? – спросил Ларк, когда они вернулись в машину.

– О чем?

– Неплохо будет побыть самому себе боссом, а?

Рич пожал плечами. Четверть миллиона баксов.

– Рубишь, сажаешь новые саженцы, собираешь урожай. Оборот рубки – тридцать лет. Кучу денег бы заработал.

– Я через тридцать лет уже буду мертв, – заметил Рич.

– Пожалуй, – признал Ларк. – Но Коллин-то будет жива. – Рич покрепче вцепился в руль. Ларк первоклассно умел забираться к нему в голову. Словно сама его совесть ожила, отрастила буйную бороду и принялась хромать туда-сюда по закоулкам разума Рича, непрестанно бранясь. – Настоящей древесины давно уже нет. Сколько у нас леса осталось – десять процентов, если считать вместе с парками? Две тысячи лет нужно на то, чтобы вырастить лес. Сотня лет – на то, чтобы его вырубить. Человечество – самая настоящая чума.

Рич выехал с парковки. Ветровое стекло покрылось мелкими каплями дождя.

– «Сандерсон» вырубил уже почти все старые деревья. Думаешь, Мерл долго еще тебя держать будет? – не отступал Ларк. – Еще год? Может, два? На кой ему верхолаз, если будет нечего рубить, кроме молоденьких деревьев? Сам себе не поможешь – никто не поможет, Гундерсен. – Ларк опустил окно и высунул под дождь ладонь. – Вот что я скажу, Стручок: твой папаша нипочем бы не позволил себе упустить такую возможность. Это я тебе точно говорю.

– Не знаю, – пробормотал Рич, понимая, что на самом деле Ларк прав.

– Не знаешь чего? Слушай, чтобы устроить свою жизнь, тебе понадобится не раз столкнуться с кем-то лбами. И еще ведро удачи в придачу, чтобы победить. Но если тебе выпадает такой шанс, ты его хватаешь. Такое случается только раз в жизни, черт тебя побери. – Ларк закашлялся и почесал шишку на шее. – Мне нужно покурить. Есть что у тебя в пикапе?

– Разве Марша не уговаривает тебя бросить? – спросил Рич.

– Что, боишься, она тебя заругает?

– Она как-то человека пристрелила, – заметил Рич.

– Я ее не боюсь. – Ларк принялся постукивать ногой по полу, словно куда-то опаздывал.

В молчании они ехали по осыпающемуся шоссе, петляющему вдоль океана. Сотни грузовозов, доверху нагруженных деревом, оставили на асфальте многочисленные выбоины. Мимо окон мелькала узкая полоса прибрежного леса, присвоенная парком еще в шестьдесят восьмом. Высокие деревья обступали обочину шоссе – словно норковая оторочка пальто, скрывая за собой ровные линии просек.

– Помню, как я в первый раз увидел твоего папашу, лезущего на дерево, – начал рассказывать Ларк, когда они свернули на прямой участок дороги, ведущий вниз по склону к Кресент-Сити. – Никто не делал это так же ловко, как он. Кроме тебя. Ты знаешь, что он постоянно ходил к дереву 24–7? Смотрел, что там и как. Работа была адская. По четырнадцать, по шестнадцать часов в день. А он туда все равно каждое воскресенье шел. Как бы далеко ни стоял наш лагерь – ему все равно было. Словно на службу в церковь ходил. Он тебя когда-нибудь с собой брал?

– Как-то раз было, – припомнил Рич.

– Знаешь, что он мне сказал в тот день, когда ты родился? Что когда-нибудь вы двое обязательно срубите это дерево. Ты тогда был совсем маленький и сморщенный. Уродливый до невозможности. – Ларк ухмыльнулся. Когда он говорил об отце Рича, голос у него всегда теплел. – Не каждый рождается с определенным предназначением.

7 августа

Коллин

Коллин протянула Карпику[1] новый желтый дождевик, длинноватый тому в рукавах. Она слышала, как на заднем дворе расхаживает Рич, рассказывая что-то Скауту. Вообще Рич был неразговорчивым человеком, но с псом он разговаривал всю неделю.

– Куда мы идем? – спросил Карпик, держась за ее плечо, чтобы сохранить равновесие.

Она натянула на его ноги, уже одетые в носки, резиновые сапоги.

– Папа хочет нам что-то показать. – Она прижала большие пальцы к ямочкам на щеках Карпика. Глаза у него все еще слипались после сна. – Откуда у тебя такие хорошенькие ямочки?

– Купил их в магазине ямочек, – зевнул Карпик. – Подожди! Мой бинокль! – и он убежал в коридор.

Коллин выглянула во двор. Скаут с важным видом ходил за Ричем, словно они вместе думали над какой-то сложной проблемой. Она надеялась, что много времени это не займет. Мелоди Ларсон должна была родить через пару недель, а ребенок все еще не развернулся в нужную сторону. Коллин обещала, что обязательно с ней повидается. За долгие месяцы это была первая мать, обратившаяся к ней за помощью.

Разбухшая от влаги дверь кухни со стоном распахнулась, и Рич остановился как вкопанный. Он ковырнул траву носком ботинка, словно уронил что-то и теперь не может найти – шуруп или шайбу. Какую-то маленькую недостающую деталь, которая могла бы помочь им поддержать беседу. Они почти не говорили с тех пор, как оказались в больнице на Пасху. Еще один выкидыш. Как будто на пятом месяце беременности Коллин сделала какую-то глупую ошибку – неправильно наклонилась или, может, подняла слишком большой вес. А теперь уже первое воскресенье августа, и Карпик вот-вот пойдет в детский сад. Единственный их ребенок.

– Нашел! – Карпик выскочил во двор, размахивая биноклем.

– Готовы? – спросил Рич. Розоватый свет зари подсветил морщинки в уголках его глаз.

В больнице медсестра передала в руки Коллин их крошечную дочь, и Рич накрыл ее ладонью, словно пытался передать собственные жизненные силы. Несколько раз он водил Коллин на могилу их погибшего ребенка.

Ты ни в чем не виновата. Пора двигаться дальше, Коллин. Прошлое – это не узел, который ты можешь развязать.

Словно горе – это мешок, который ты можешь оставить на обочине дороги, когда тебе надоедает его нести. Рич, казалось, верил именно в это – как и все остальные.

О пятерых ее выкидышах он знал. Еще о трех Коллин никогда не говорила. Но ее пасхальное дитя отличалось от остальных, потерянных в первые недели срока – те были размером с яблочное зернышко, с ягодку малины. У нее было десять прекрасных пальчиков на руках и столько же на ногах. Родилась мертвой на двадцать второй неделе, ее несчастная маленькая девочка. Было еще одно отличие: этот выкидыш она от других скрыть не смогла. Ее видели беременной в городе, а потом – раз, и все закончилось. Почему Рич не понимал, что сейчас все совсем по-другому? Кто доверит ей заботиться о чужой беременности и принимать роды, когда она неспособна сохранить свою собственную?

– Готовы, – сказала Коллин.

Скаут потрусил по тропинке, ведущей сквозь черничные заросли к вершине холма, лежащего за домом. Карпик побежал следом. За ними – Рич, и потом уже Коллин, мимо сарая, мимо длинной, в полмили, ржавой трубы, по которой текла проточная вода, наполняющая резервуар их дома. Там, где Рич делал всего один шаг, Коллин приходилось делать два своих.

Каждое утро, перед тем как уйти на работу, Рич поднимался по этой тропинке и исчезал куда-то почти на час – а Коллин тем временем варила кофе, жарила яичницу, собирала ему обед. Он возвращался запыхавшимся, пропахший лесом и на обратном пути всегда проверял сетчатый фильтр, установленный на устье их самотечного водопровода, берущего свое начало за три хребта от дома.

Оказавшись на вершине поросшего деревьями холма, Коллин остановилась, чтобы оглянуться на дом. Перед домом стоял новенький белый пикап марки «Шевроле», отсюда казавшийся игрушечной машинкой.

Она все еще не могла смотреть на него без ненависти.

Плакучая ива, растущая у поворота к их дому, роняла с ветвей капли утреннего дождя, густой туман скрывал прибрежное шоссе и плещущийся за ним дикий океан. О подножие скалы с глухим стуком бился прибитый к берегу морской мусор. Коллин сняла очки и протерла подолом рубашки запотевшие линзы. Будто это могло помочь ей вернуться назад во времени, увидеть все иначе: Рич возвращается домой, но в этот раз не задерживается, а приходит ровно в шесть, когда у нее начались схватки, и Коллин успевает в больницу вовремя, несмотря на то, что ее старый пикап наотрез отказался заводиться.

– Хочешь покататься, Печенюшка? – спросил Рич.

Он забросил Карпика на спину и углубился в лес, густо заросший мхом и затянутый дикой лозой, словно рождественскими гирляндами. Деревья здесь росли так близко друг к другу, что Коллин то и дело приходилось поворачиваться боком, чтобы протиснуться. Между стволами деревьев мелькали, то появляясь, то исчезая, ярко-желтый дождевик Карпика и клетчатая охотничья куртка Рича. Вокруг шумела вода. Прыгая с камня на камень, они перебрались через Затерянный ручей, затем вскарабкались, продираясь через папоротник, на горный хребет, потом спустились к болоту у Чесночного ручья и углубились в заросли скунсовой капусты. Коллин она доставала до груди, а Карпик и вовсе полностью исчез в ее восковых листьях. Сверни Коллин отсюда на север и пройдя с милю вверх по холму, в конечном итоге она очутилась бы на чесночной ферме, что у дороги Оленьего ребра, где они с Энид провели свое детство. Вместо этого они взобрались на еще один горный хребет, перепрыгнули узкий ручеек, текущий через долину, и вскарабкались на Хребет 24–7, чья верхушка была увенчана полосой старых секвой, словно петушиным гребнем. Лес на склоне хребта вырубили еще на рубеже веков, но сюда, на вершину, вела слишком крутая дорога – по крайней мере, для тех времен, когда древесину вывозили с помощью железной дороги. Само дерево 24–7 было огромным: чтобы обхватить его, понадобилась бы дюжина взрослых людей, держащихся за руки. Мужчины в городе все еще иногда его обсуждали: 24–7, крупная рыба, сорвавшаяся с крючка.

Рич прижал ладонь к коре 24–7. Карпик тоже. Каждый вдох словно царапал легкие Коллин. Спустя мгновение Рич сделал шаг назад и откашлялся, затем прижал большой палец к верхней губе, словно пытаясь изгладить старый шрам, поднимавшийся к его левой ноздре. Когда Коллин впервые его увидела, то решила, что шрам придает его лицу злобное выражение. Сейчас же она достаточно хорошо изучила его жесты, чтобы понимать: Рич хочет ей что-то рассказать. Она всю неделю наблюдала, как он обдумывает свою мысль, вертит ее в голове. Так плотник примеряется к куску дерева, решая, где сделать первый разрез. Рич взял ее ладонь в свою, мягко сжал три раза. Я. Тебя. Люблю. Шесть месяцев назад это могло бы заставить сердце Коллин биться быстрее, но теперь она знала, что здесь нет ни страсти, ни желания. После больницы в Риче словно что-то щелкнуло. Как только Коллин выздоровела, она захотела попробовать снова – доктор сказал: «Выждите несколько здоровых менструаций и пробуйте снова». Коллин страстно желала снова взять на руки живого, извивающегося младенца – своего младенца, но Рич отказал ей. Он больше ее не хотел. «Я устал», – говорил он, нежно отводя в сторону ее руки, и поворачивался на бок, к ней спиной. Может, все дело было в возрасте.

Коллин высвободила руку из его теплой, платонической хватки и двинулась вперед по дороге.

– Ты водишь! – Карпик осалил Скаута, скатился по дальнему склону хребта, к Проклятому ручью, и нырнул в кусты.

– Где же Карпик? – произнес Рич, отступая в сторону, чтобы прикрыть свою больную коленку. – Кто-нибудь видел Карпика?

– Бу-у! – закричал Карпик, выпрыгивая из зарослей и пытаясь выпутаться из цепких ветвей кустарника.

Рич прижал к груди руку, изображая ужас, и Карпик просиял. Скаут ткнулся носом ему в ухо. Пес всегда был его самым верным товарищем по играм – ведь ни братьев, ни сестер у Карпика не было.

Рич перебросил Карпика на другую сторону Проклятого ручья – двенадцать футов в ширину, чистая и глубокая вода, обжигающая холодом. Один из последних ручьев, куда еще заплывает лосось. Коллин стояла на берегу, наблюдая, как Рич идет вброд, чтобы проверить заглушку на трубе – по ней вода стекала за поворот и вниз, до самого их домашнего резервуара. Все было в порядке: Рич с удовлетворенным видом повернулся и направился к Коллин. Теперь она возвышалась над ним. Рич улыбнулся их неожиданной разнице в росте, его стриженые каштановые кудри посеребрились на висках, около ушей. Он положил ладони ей на талию, и хотя Коллин знала, что в этом не могло быть ничего такого, ее сердце замерло: от ощущения его мозолистых пальцев на косточках ее таза, от жара его рук и приятной тяжести на коже, от запаха мыла, исходящего от него. Он перекинул ее через плечо.

– Рич! – завизжала она.

Он пересек ручей и поставил ее, смеющуюся и раскрасневшуюся, на другой берег. Он тоже покраснел, губы расплылись в дурашливой улыбке. Коллин вдруг почувствовала прилип глупой надежды. Давай попробуем снова. Давай продолжим пытаться. Ей всего лишь тридцать четыре года, почему у нее не может быть еще одного ребенка?

Перейдя ручей, они оказались в нижней части Проклятой рощи, на территории, принадлежавшей компании. Впереди возвышались старые секвойи размером с небольшой дом, сквозь густую хвою пробивались лучи утреннего света, отбрасывая на все зеленоватый отсвет.

– Куда мы идем? – тихо спросил Карпик. Под кронами этих огромных деревьев они все непроизвольно приглушили голос.

– Почти на месте, – произнес Рич.

Они поднялись по крутому склону, мимо водопропускной трубы, где Проклятый ручей вытекал из-под гравийной дороги, рассекающей рощу надвое – на нижнюю и верхнюю половины.

– Что это за дорога? – спросил Карпик.

– Безымянная дорога, – отетила Коллин. – По ней можно дойти до тети Энид.

Выходящая из леса дорога была испещрена выбоинами и ямками, обочина заросла пожелтевшим кустарником. Должно быть, недавно дорогу снова опрыскивали. Компания об этом хорошо заботилась. Дорога компании вообще была лучшей: лучше, чем окружная, даже лучше, чем дорога Лесной службы. Правительство опрыскивало дороги всего раз в год, весной, а «Сандерсон» – постоянно. Ядом заливали все, что не являлось хвойным, ценным деревом – секвоей или елью. Назавтра заросли ольхи и ежевики, сорняки и разросшийся подлесок скорчатся и умрут, так и не успев захватить широкую дорогу, по которой могли разъехаться два грузовика, нагруженные древесиной.

– А вот что это за ручей – действительно важный вопрос, – сказал Рич. Вода бурным потоком шумела где-то в верхней части Проклятой рощи.

Карпик на секунду задумался.

– Каждый Гундерсен рождается с картой округа Дель-Норте, начертанной на ладони, – подсказал Рич.

Карпик сверился с ладонью. Лес был настоящим лабиринтом. Туман и шум текущей воды сбивали тебя с толку, здесь легко было потерять чувство направления – и очень сложно найти место, откуда ты бы видел хоть что-то, кроме вершины следующего хребта. Даже те, кто вырос в этих лесах, все еще иногда терялись в чаще, уходя на охоту. Стоило пройти несколько минут в одном направлении, как лес, казалось, начинал двигаться. Вскоре ты уже стоял, оглушенный, с кружащейся головой. Словно ребенок, которого раскрутили в игре в «Жмурки», а потом сорвали с глаз повязку – и вот ты стоишь, моргая и пытаясь собраться с мыслями.

Но к Ричу все это не относилось. Забрось Рича в лес безлунной ночью – и он за десять секунд найдет путь домой. От твердо решил научить этому сына – так же, как в свое время его научил собственный отец, погибший, когда Рич был ненамного старше Карпика.

Рич провел пальцем по линии жизни, пересекающей ладонь Карпика.

– Проклятый ручей? – догадался он.

– Правильно, – кивнул Рич. – Если ты знаешь, где какой ручей, то всегда сможешь добраться до дома.

Над дорогой висел проржавевший знак:

ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ

ТЕРРИТОРИЯ ПРИНАДЛЕЖИТ КОМПАНИИ «САНДЕРСОН ТИМБЕР»

НЕ ВХОДИТЬ

Рич подошел поближе. Карпик последовал за ним, Коллин брела позади.

– Где это мы? – спросил Карпик.

– В верхней части Проклятой рощи. – Рич склонил голову, словно кающийся грешник в дверях церкви. – Сотню лет назад по всему побережью росли такие же огромные деревья. Два миллиона акров.

Над ними возвышались секвойи, верхушки их исчезали в тумане. Так вот зачем Рич их сюда привел. Он хотел, чтобы Карпик увидел эти гигантские древесные колонны, папоротник выше его ростом, усыпанные росой рододендроны, заросли щавеля. Вдохнул запах этого места, прежде чем оно исчезнет навсегда. Рич почесал место, где заканчивалась щетина и начиналась гладкая кожа шеи.

Коллин опоздает, если они скоро не двинутся назад.

– Пошли, – сказал Рич.

Он привел их к месту, где Проклятый ручей стекал с уступа в углубление, образуя глубокую лужу. Вода в ней пузырилась так, словно в нее бросили пару таблеток Алка-Зельтцера. Рич наклонился, умыл лицо, сложил руки пригоршней и немного отпил, затем предложил Карпику:

– Сладкая.

Словно дождь пьешь – так отец Коллин обычно говорил про хорошую родниковую воду.

– Когда ты поворачиваешь кран дома, из него течет именно эта вода, – объяснил Рич. Источник питал Проклятый ручей, а их водопроводная труба располагалась по течению ниже, в гравийном русле на склоне дороги.

– На тебе паук сидит, – заметил Карпик.

Рич позволил косиножке взобраться на его палец. Человеком он был упрямым, но никакой жестокости в нем и отродясь не было.

Вместе с Карпиком они взобрались на груду камней и оттуда взглянули на юг, на журчащий внизу Угриный ручей. Рич научил Карпика стишку, чтобы тот лучше смог запомнить, как пролегает его русло, показал место, где ручей заканчивает свой путь – недалеко от дома Ларка. Карпик прижал к глазам бинокль. Обычно новая игрушка занимала его на неделю, может быть, на две, а затем он терял к ней всякий интерес. Но бинокль – крошечная пара мощных линз, предназначенных для охоты, которые ему подарил Ларк на день рождения в мае, хоть это и было слишком дорогим подарком для ребенка, – приводил его в восторг до сих пор. Если бы Коллин позволила, Карпик бы с ним спал по ночам.

Коллин скрестила руки, побарабанила пальцами по локтям. Ее ждала Мелоди Ларсон. Чтобы унять беспокойство, Коллин отправилась к следующему хребту, находящемуся от них в сотне ярдов. Раньше она никогда не заходила на восток дальше ручья. Она принялась карабкаться вверх, и дыхание у нее участилось. Сердце тяжело стучало в груди. Когда она достигла вершины, то услышала свой собственный изумленный вздох. Повсюду была грязь и разруха. Ветки и даже целые деревья – мусорные, негодные для обработки – были сложены в кучи, чтобы их можно было сжечь. Холмы были усеяны обломками и мусором, насколько хватало глаз. Сплошная бесплодная пустошь. Коллин и раньше видела вырубленные полосы леса – но никогда чего-то настолько ужасного.

– Ма-ам? – позвал Карпик откуда-то снизу. Коллин повернулась.

– Иду!

Карпик стоял на полянке рядом с Ричем и рассматривал три поваленные на землю секвойи. Их корни оставили после себя в мягкой земле огромные, с бассейн размером, ямы. Мертвые и сухие, они торчали на добрых тридцать футов вверх, оплетая своими щупальцами камни.

Карпик смотрел, как она спускается вниз по склону.

– Что там? – спросил он, когда Коллин подошла поближе.

– Ничего, Печенюшка. Просто деревья. – Она взяла его за руку, чувствуя потребность оказаться как можно дальше от разоренной земли, которую она увидела по ту сторону хребта. – Что будем есть на ланч?

– Блинчики, – немедленно решил Карпик.

Вместе они перешли дорогу, и Рич переправил их обратно через Проклятый ручей. Они перебрались через хребты и направились к дому. Карпик бежал впереди, гоняясь за Скаутом, а Коллин шла так быстро, что в кои-то веки это Ричу с его длинными ногами пришлось поднажать, чтобы не отстать.

8 августа

Рич

Какое-то время он просто лежал, придавленный сонной тяжестью рук Коллин. Ровно три тридцать утра, он всегда просыпался в этот час, сам, безо всякого будильника. Рич задержал дыхание, стараясь незаметно выскользнуть из ее хватки, но стоило ему только опустить ноги на прикроватный коврик, как Коллин села в постели. Рич застонал, натягивая рубашку. Спина у него ныла от вчерашнего путешествия к 24–7 с Карпиком на руках.

– Хочешь, помассирую? – спросила Коллин.

– Может, вечером.

Рич подвигал плечами, разминая мышцы, зашнуровал ботинки. Выйдя во двор, он спустил Скаута с цепи и зашагал вслед за ним вверх по склону холма, в кипельно-белую тьму. Луч налобного фонаря превращал туман в клубящееся золото. Сердце колотилось о ребра. Словно у юнца, крадущегося в публичный дом.

Я об этом подумаю, пообещал он Джиму Мюллеру. Всегда верный своим словам, Рич ни о чем другом и не думал. За его спиной сквозь туман пробивался свет кухонного окна. Там, дома, Коллин включала кофеварку, разбивала яйца, клала в тостер хлеб. Она так сильно хотела еще одного ребенка, что Ричу было больно на нее смотреть. Он хотел ей все рассказать, объяснить план, который всю неделю крутился у него в голове, но она и думать не захочет о том, чтобы потратить деньги, предназначенные на перепланировку их дома.

Ветви ежевики цеплялись за его джинсы. Ежевике все нипочем: хоть руби ее, хоть выкапывай под корень, хоть сжигай – она и апокалипсис переживет. Еще пара недель, и ягоды созреют: крупные, мясистые, размером с половину его большого пальца. В первых числах сентября они начнут лопаться прямо на ветках, пачкая соком руки и привлекая ароматом медведей. Коллин начнет печь пироги и варить ежевичный джем.

Скаут трусил в десяти ярдах впереди: он никогда не убегал далеко, даже если его спустить с цепи. Этот пес обладал такой же внутренней рулеткой, что и Рич, никогда не удалявшийся от своего дома больше чем на сто миль.

Много лет назад, еще в пятидесятых, когда Вирджил Сандерсон арендовал для компании свой первый распылитель химикатов – новый состав на ура уничтожал все живое, делая вырубку быстрее и дешевле, пилот позволил Ричу полететь вместе с ним. Он едва поместился в крошечный самолетик, уперевшись коленями в дребезжащий корпус. Они взмыли в воздух, и желудок Рича тут же провалился куда-то вниз. Пилот направил самолет вдоль береговой линии, свернув в глубь материка у Трамплинной скалы.

В первый и последний раз в жизни Ричу открылся вид с высоты птичьего полета: маленький зеленый дом с белыми ставнями, стоящий на утесе у подножия Лысого холма, рядом – резервуар для воды с крышей из кедровой дранки. Жужжание мотора вибрацией отзывалось у него в груди – словно сотня бензопил, воющих в унисон.

Они пролетели над Хребтом 24–7. Лучи солнца подсвечивали гигантское дерево ярким оранжевым светом, и на секунду Рич ощутил проблеск заключенного в нем потенциала – островок частной собственности в море принадлежащего компании леса. Теперь под ними расстилалась Проклятая роща – темные волны древесных крон, секвойи, старше, чем Соединенные Штаты Америки, бывшие молодыми деревьями еще в те времена, когда родился Христос. Затем начиналась череда просек, уродовавших лес, словно пятна лишая на собаке: деревья валили, раскряжевывали и окорковывали, отвозили на грузовиках на лесопилку, распиливали на пиломатериалы, отправляли в печи для просушки.

Пилот щелкнул переключателем, и в воздухе повис длинный шлейф бразгов химиката – вкус хлора, запах дизельного топлива – сердце Рича воспарило.

Рич последовал за воспоминаниями о самолете на восток, съехал по крутому склону холма к Затерянному ручью, быстро пробежав нижнюю часть первого спуска. Если бы Юджин уронил в воду палочку у себя с Энид дома, Рич мог бы подобрать ее здесь час спустя. Дороги давали большой крюк, превращая пару миль водного пути в двадцать миль пешего. Скаут опустил в воду нос, попил. Рич перепрыгнул ручей, ощутил боль в правом колене и оставил все сомнения на другом берегу.

Вверх и вниз по первому безымянному хребту, заросшему ольхой и желтой пихтой Дугласа, пахнущей мочой, когда ее рубишь, – древесина второго и третьего сорта. Сейчас даже молодые деревья, выросшие на вырубленных склонах хребта, деревья, которые он мог бы обхватить двумя руками, – чего-то стоили. Его отец в свое время мог бы купить такую древесину за гроши.

Кто бы вообще мог подумать, что эта пахнущая сортиром пихта будет иметь хоть какую-то ценность?

Скаут наклонил голову в ответ на его вопрос.

С дождевика Рича скатывались капли дождя, в утренней темноте ручьи стремглав неслись куда-то вдаль. Вода всегда находит свой путь к океану. До рассвета еще час. К тому времени, как встанет солнце, Рич будет сидеть в битком набитом старом школьном автобусе, трясущемся по изрытым колеями лесовозным дорогам, – очередной понедельник, но сейчас лес принадлежал ему. Низко свисающие ветки превращали тропу в тоннель: олени больше не объедали низко свисающую листву. Влажные резиновые сапоги Рича хорошо гнулись. Вчера вечером он поставил их разогреваться перед дровяной печью: секрет был в том, чтобы не высушивать их полностью, иначе они станут жесткими, как сыромятная кожа. Пора бы ему, пожалуй, купить новую пару – хотя дешевле будет просто подновить подошву.

Мысленно Рич уговаривал Джима Мюллера снизить цену еще немного с тех самых пор, как тот ее назвал, – идея глупая, но удержаться от этого было невозможно. Лес был уделом молодых. В свои пятьдесят три Рич уже пережил всех известных Гундерсенов.

Вчера, когда Карпик дремал у него на спине, придавив его теплой тяжестью, Рич почувствовал прилив надежды – такой тревожный, что ему понадобилось несколько мгновений, чтобы понять, что на самом деле все в порядке. Мать Рича умерла во сне, когда ей было тридцать шесть лет. Отказал клапан сердца.

Он взобрался на второй гребень, а оттуда уже вверх, вверх, вверх, по крутому склону Хребта 24–7. На его покупку уйдут все его деньги до последнего цента. Чертовски рискованная затея. Но когда Рич остановился, чтобы перевести дыхание, и взглянул на древние секвойи, растущие на вершине хребта – еще выше, чем само дерево 24–7, а в нем было триста семьдесят футов, все беспокойство исчезло. Настоящее чудовище, самое высокое дерево на многие мили вокруг, затмевающее даже гигантов Проклятой рощи. Черт возьми, да он бы запел, если бы мог.

Скаут ткнулся носом ему в коленку. Рич принюхался: пахло мокрым деревом и гниющей опавшей хвоей.

Чуешь, старик? Это запах денег.

Рич вдохнул поглубже. Всю свою жизнь он работал на Сандерсонов: сейчас – на Мерла Сандерсона, до него – на Вирджила Сандерсона, а отец Рича – на Джорджа, а дедушка – на Виктора, и так далее, с тех пор, как люди начали валить секвойи. Больше ему работать на Сандерсонов не придется.

Рич помнил, что в тот единственный раз, когда отец взял его с собой, он остановился примерно здесь, тронул ботинком упавшую ветку.

Вот и оно. Двадцать четыре фута, семь дюймов в обхвате. Когда-нибудь мы с тобой срубим это дерево.

Его отцу тогда только-только исполнилось тридцать, но в те времена люди жили тяжелее, быстрее: курили больше, жевали табак, пили как лошади. Когда они добрались до дерева 24–7, отец положил ладонь на его толстую, в фут толщиной, кору. Неделю спустя он умер, но в тот день он глядел на хребты, покрытые темными секвойями, – горные кряды выстраивались друг за другом, как волны в океане, и глубоко дышал пахнущим хвоей воздухом. Когда-нибудь. Из груди Рича вырвался вздох. Всю свою жизнь он этого хотел, и теперь до его мечты можно было рукой подать.

Джим Мюллер был прав. «Сандерсону» пришлось бы проложить дорогу в нижнюю часть Проклятой рощи – и если не к самому ручью, то достаточно близко к подножию Хребта 24–7. Все, что Ричу надо будет сделать – это затащить в грузовик любую большую секвойю, растущую неподалеку, и вывезти к лесопилке. Еще плюс две сотни других секвой – и у него будет сотня миллионов футов досок. Даже после того, как он уплатит за аренду оборудования, заплатит бригаде и лесопилке – на руки он получит столько, сколько не заработал бы и за двадцать лет, а уйдет у него на это всего несколько месяцев работы. Выплатит все долги. А остальное уже пойдет ему на счет.

Вот только Коллин с ума сойдет, если узнает, что он о подобном думает. Семьсот двадцать акров. Его отец работал шесть дней в неделю – с тринадцати лет и до самой смерти – и за всю свою жизнь заработал только на чертов пикап.

Рич спустился с гребня к Проклятому ручью, обмельчавшему в это время года. Он снял с фильтра их водопровода несколько опавших листьев, закрыл лицо рукой, защищаясь от брызг. Затем свистнул Скауту, и они отправились домой. К тому времени, как сквозь туман, словно маяк, засиял желтый квадрат кухонного окна, Рич уже вспотел и запыхался. Он остановился, чтобы перевести дыхание, и что-то блеснуло в свете его налобного фонаря. Он наклонился, поднял предмет: им оказалась красная мятная конфета в прозрачной пластиковой обертке. Скаут боднул его головой, выпрашивая ласки.

Рич почесал дворняжку за ухом.

Они вернулись во двор, и Рич посадил Скаута обратно на цепь, снял прикрепленные к подошве сапогов шипы, чтобы они не подрали линолеум на кухне, вошел в дом. Коллин переворачивала бекон вилкой.

– Пахнет вкусно. – Рич стянул мокрые носки и повесил их на ручку печной двери, прошлепал по коридору в комнату, чтобы найти сухие. Красный огонек ночника Карпика светился в утренней мгле.

Коллин поставила исходящую паром тарелку с яичницей на стол.

– Наверное, я загляну к Ларку после работы, – неуверенно промолвил Рич. Прозвучало правдоподобно. Он принялся за яичницу, чтобы не смотреть Коллин в глаза. Он редко ей лгал – обычно только насчет того, сильно ли он поранился.

– Может, мне и ему что-нибудь положить? – спросила Коллин.

– Да нет, я заскочу по дороге в «Единственную». – Задний зуб Рича пульсировал болью от горячего кофе. Он прижал его языком, подобрал с тарелки остатки желтка, отнес тарелку в раковину, снял с крючка дождевик – вода натекла на пол, оставив на линолеуме лужу, – и забрал со стола термос и коробку для ланча. Коллин включила лампу, чтобы ему было удобнее искать свои ключи в миске, наполненной разноцветными, яркими, словно леденцы, камешками, которые она собрала на пляже.

– Перчатки? – напомнила она.

– В пикапе.

Когда они только поженились, каждую ночь Коллин изучала его тело, ощупывая шею, ребра, живот, пока его сердце не начинало гулко колотиться в груди. Найдя новую ссадину, шишку или порез, она накрывала больное место ладонью – словно ловила норовящее сбежать насекомое.

Сейчас Коллин чмокнула его в щеку. Настроение у нее стало получше с тех пор, как она начала помогать девочке Ларсонов – та была снова беременна и все еще слишком бедна, чтобы рожать в больнице. По крайней мере, это наконец-то отвлекло Коллин от своих несчастий.

– Тебе взять что-нибудь в магазине? – спросила она. – Мне нужно отвезти Энид в больницу. Детям нужно сделать прививки до школы.

– А сама она съездить не может? – проворчал Рич, вытаскивая зубочистку из кармана рубашки.

Коллин пожала плечами – Энид всегда была скорее ее ребенком, чем сестрой. Она стояла у двери, обхватив себя за плечи, и смотрела, как Рич забирается в пикап. За ее плечом висела блестящая от дождя деревянная табличка, которую он вырезал собственноручно: «ДОМ ТАМ, ГДЕ ТВОЕ ❤≫.

– Будь осторожен! – крикнула она.

Рич всегда обрезал джинсы на два дюйма выше лодыжек – иначе штанина могла застрять в каком-нибудь механизме, и его бы утянуло вниз, раздавив, как картофелину. Но в лесу можно было умереть и сотней других способов. Рич собственными глазами видел, как на грудь мужчине упал блок весом под три тысячи фунтов, от удара цепи лопнули, и бревна размером со школьный автобус покатились по склону вниз. Он почувствовал, как их тени пронеслись у него над головой, когда нырнул под старый пень в поисках укрытия.

«Никогда не уходи из дома, не поцеловав жену на прощание», – сказал Ларк в день свадьбы, завязывая галстук Рича так туго, что чуть его не задушил. То был совет, в котором слышалась тень его собственных сожалений.

Рич включил на полную кондиционер и приоткрыл окно на полдюйма. По крыше барабанил дождь. По дорогам, через ручьи, в городе и в долине, мужчины пробиралсь сквозь дождь к своим грузовикам, а их жены поднимали взгляд от тарелок, прерываясь на молитву. Будь осторожен. Что, кроме молитв, помогало им остаться в живых? Только удача, твердые руки и быстрое суждение мужчин, с которыми Рич работал бок о бок всю жизнь, мужчин, которые ехали сейчас задним ходом по своей подъездной дорожке, закинув руку на спинку кресла и вывернув шею – точно так же, как это делал Рич. В воздухе клубился густой туман, а залитый дождем знак под плакучей ивой гордо гласил:

ЭТА СЕМЬЯ ЖИВЕТ ЗА СЧЕТ ВЫРУБКИ ЛЕСА.

Коллин

Первое, что бросилось в глаза Коллин, пока она ехала по грязной подъездной дорожке Энид, была совсем не винтовка. Нет, первым делом она заметила эвакуатор Тайса Уилана – черный, сверкающий, с ярко-синим крюком. Она нажала на тормоз. Карпик воспринял это как сигнал расстегнуть ремень безопасности, и прежде чем Коллин успела увидеть винтовку, которую Энид небрежно опустила вниз – как костыль, слишком короткий, чтобы на него опереться, Карпик уже пробежал через двор, перепрыгнул ручей и вбежал по ступенькам в дом-трейлер.

Энид выросла в сельской глуши и всегда клялась, что переедет на юг, туда, где раздвигается занавес секвой, туда, где даже в полночь на улице можно купить хот-дог или, скажем, сдобный крендель – такой большой, что его можно было бы повесить на дверь вместо рождественского венка. Но очутилась она в итоге здесь, на Потерянной дороге. У Энид имелся телефон, который работал только половину времени, когда она успевала оплатить счета, за вычетом тех случаев, когда на телефонную линию падало дерево, но в остальном она оказалась настолько далеко от Сан-Франциско, насколько только можно было представить.

Похоже, Тайс Уилан тоже еще не заметил винтовку. Он присел на корточки, прилаживая буксировочный трос к переднему колесу новенького «Вагонера» Энид – красного, с отделанными под дерево боковыми панелями.

– Из-за тебя мы опаздываем, – сказала Коллин, словно Энид могла услышать ее сквозь ветровое стекло. Кусты роз отрастили буйные побеги и снесли забор, за которым паслись горные козы, которые забрались на дерево и оттуда наблюдали за работой Тайса Уилана. Старый «Меркьюри», принадлежавший матери Коллин, поглотили заросли ежевики – выдавало его только боковое зеркало, безвольно свисающее вниз, словно плавник впавшей в летаргию рыбы. Коллин знала, что ей нужно выйти из пикапа и вмешаться, пока Энид не сделала какую-нибудь глупость, но сначала она хотела получить извинение.

Они договорились встретиться рядом с «Ульем», но когда Коллин приехала туда утром, посыпанная гравием парковка оказалась совершенно пуста – за исключением сладкого аромата ежевичных медвежьих когтей, которые Дот как раз доставала из духовки пекарни. Коллин даже зашла внутрь, чтобы точно убедиться – ее сестры здесь нет.

– Прости, милая, я ее не видела. Хочешь, налью кофе, пока ты ждешь? – предложила Дот. Яркие круги румян делали ее похожей на разгоряченную куклу в блестящем свитере, а уложенные в прическу волосы напоминали платиновый улей. В молодости она была настоящей королевой красоты. Мисс Сандерсон Тимбер. Мисс округ Дель-Норт. Мисс Редвуд-Кантри. Сладкая, как сахар, и медлительная, как патока, – так говаривала мама Коллин.

Затем Коллин отправилась к развилке, той, где дорога на лесопилку пересекалась с шоссе – этим путем должна была поехать Энид. В кроссворде у нее осталось незаполненное место. Подсказка застряла у нее в мыслях, как зернышко между зубов. «Желание». Пять букв. Жажда. Нужда. Позыв. Ничего не подходило. Коллин крутила в голове слова всю дорогу – мимо пикапа Рича, припаркованного у лесопилки в ряду других таких же пикапов; по Безымянной дороге – гравий стучал о днище ее пикапа; вдоль Проклятой рощи; и наконец, вниз по крутому склону Потерянной дороги. И вот она нашла свою сестру, держащую коллектора на мушке ружья.

Коллин вздохнула. Можно сколько угодно расстраиваться из-за Энид – это ничего не изменит. Она закрыла глаза, отчаянно надеясь, что когда она откроет их, то двор окажется пустым. Никакого Тайса. Никакого эвакуатора.

Энид подняла винтовку. Ей был уже тридцать один год, но ничего не изменилось со времен их детства – Коллин все так же спешила на помощь своей младшей сестре.

Она выбралась из машины.

– Привет, Тайс, – сказала она.

– Не разговаривай с ним, – отрывисто бросила Энид.

Близнецы Уилан были похожи как две капли воды, и даже их лохматые волосы были заплетены в один и тот же крысиный хвостик на затылке. Но Коллин легко могла отличить его от Лайла, который работал грузчиком в бригаде Рича, – по татуировке обнаженной русалки на шее. Единственные отметины на теле Рича были шрамами – царапины и порезы, накопившиеся за десятилетия; четкие белые линии зажившей кожи, напоминающие рыбий скелет, расположенные на внутренней стороне предплечья, – еще подростком он порезался до кости, рану быстро заштопали и отправили его обратно на работу.

– Сними эти штуки, – приказала Энид Тайсу. Он уже зацеплял трос за второе колесо. Голубые глаза Энид сверкнули, из-за темной туши ее короткие светлые волосы казались еще светлее, почти белыми. Она была прехорошенькой – даже в старой майке Юджина, все еще широкая в талии, – вес ребенка, оставшийся после того, как она выносила Алси.

– Энид…

– Не вмешивайся в это, Коллин. Я отправила чек по почте.

Тайс Уилан обошел «Вагонер» кругом.

– Уилан, богом клянусь.

В груди у Коллин закололо.

– Я же тебе пулю прямо между глаз засажу, – пригрозила Энид.

– А ты не хочешь сначала ружье зарядить? – поинтересовался Тайс.

Энид проверила, действительно ли пуст патронник, передернула затвор и зашагала прямиком к Тайсу.

– Я тебе череп проломлю и ложкой мозг выжру.

Тайс попятился. Он, конечно, привык к тому, что его грозятся пристрелить – но все же приклад у ружья был дубовый, и хотя у Тайса уже отсутствовал один зуб, у него все еще оставался неплохой прямой нос.

– Энид, – произнесла Коллин.

– Эту машину ты заберешь только через мой труп. Ты вообще понимаешь, каково это – жить тут с шестью детьми? Ты думаешь, эта дорога просто так Потерянной называется? Дорога Потерянного Ума – вот как бы я ее назвала.

Три козы Энид спрыгнули с дерева и принялись слоняться вокруг, ожидая, что на это ответит Тайс Уилан. Одна коза заблеяла. Еще одна – понюхала его шнурки. Коллин решила, что сейчас он закончит работу и увезет «Вагонер», но вместо этого он пнул козу, наклонился, и вытащил шпильку, освобождая колесо машины из пут.

– Ладно, – сказала Энид, имея в виду «Спасибо». Эту привычку она унаследовала от отца, правда, знала об этом только Коллин – сама Энид тогда была еще слишком маленькой.

Тайс Уилан вернулся в свой эвакуатор и показал им два пальца. «Увидимся в следующий раз».

– Катись ты к черту, Уилан! – завопила Энид ему вслед.

– «Я тебе ложкой мозг выжру»? – переспросила Коллин.

– У него мозгов даже на ложку не наберется. Ты что тут делаешь?

– Прививки детям нужно поставить, помнишь?

– Ой черт. Мы на сегодня договаривались?

Энид поспешила в дом и принялась собираться. Коллин заглянула в окно «Вагонера» – сиденья уже все в пятнах, хотя машину купили меньше четырех месяцев назад. Юджин купил ее после того, как Рич подарил Коллин шикарный белый пикап – как будто это могло ее утешить – и остановил эффектную красную штуковину у обочины, как только Энид вышла из больницы с новорожденным ребенком на руках. Он не хотел, чтобы кто-нибудь успел перещеголять его с подарком.

– Бензин закончился, – сообщила Энид, появившись на крыльце. Она пересекла двор, направляясь к пикапу Коллин, на руках у нее лежала туго перепеленатая Алси. Уайет выбежал из трейлера, Карпик погнался за ним.

– Карпик! Мы уходим! – позвала его Коллин.

– Оставь его, Марла за ними присмотрит, – бросила ей Энид.

Коллин начала считать. На счет «четыре» появился Карпик, раскрасневшийся, запыхавшийся, с растянувшейся пряжкой комбинезона. Коллин наклонилась, чтобы застегнуть ее, но он вывернулся и закружился на месте, пытаясь поймать пряжку – словно собака, гоняющаяся за хвостом. Наконец он перекинул лямку через плечо и застегнул ее с приятным щелчком. На глаза ему падали кудряшки – отрастали они быстрее, чем Коллин успевала их стричь. Он улыбнулся, гордый собой, и глаза из зеленых стали голубыми – глаза Рича, посаженные на маленьком полном лице. Он уже почти избавился от своей детской полноты – от былой нескладности остались разве что очаровательные ямочки на круглых щеках. Каждую ночь, перед тем, как зажечь ночник-ракету, Коллин прижимала большие пальцы к его ямочкам. Моя печенюшка[2]. Мой дорогой Грэм. Она пыталась приучить его к своему настоящему имени до того, как он пойдет в школу. Грэм Гундерсен, написала она в регистрационной форме.

– Все готово? – спросила Гейл Портер, даже не подняв на Коллин взгляда.

Она работала секретарем еще в те времена, когда Коллин сама пошла в третий класс. И хоть сейчас она уже была взрослой тридцатичетырехлетней женщиной, которая успела обзавестись собственным ребенком, это ничего не изменило. Коллин все еще боялась Гейл Портер, строгой, практичной женщины с удивительным талантом понижать температуру в комнате всего лишь одним движением брови.

Коллин поколебалась и в скобках написала: «Карпик». Гейл Портер забрала документы без малейшего намека на дружелюбие – хотя вообще-то Дон Портер был не только начальником бригады Рича, но еще и его другом, и каждое четвертое июля они сидели на корпоративном пикнике за одним столом. Иногда Коллин задавалась вопросом – Гейл Портер так холодно к ней относится из-за их с Ричем разницы в возрасте? Это смущало некоторых женщин, и в особенности – ровесниц Рича.

– Передай Энид, что в этом году без справки о прививках в школу она может даже не приходить. – Гейл Портер вручила Коллин карточку Карпика.

– Обязательно, – слабо улыбнулась Коллин, впрочем, так и не дождавшись улыбки в ответ. В школе Коллин всегда была просто «сестрой Энид». Как будто собственного имени у нее вообще не было.

Когда-то давно, когда Энид только пошла в детский сад, а Коллин уже училась в третьем классе, все было наоборот. Но продлилось это ровно до того момента, пока Энид не ударила одного мальчика в живот, да так сильно, что беднягу стошнило; пока она не швырнула пачку мокрых бумажных полотенец в потолок туалета для девочек – они прилипли к нему и высохли, как грязные птичьи гнезда; пока она не съела на спор сверчка. Множество раз, всю старшую школу, Коллин сидела, ссутулившись на стуле перед кабинетом директора – стул был желтым и гладким, и на нем совершенно невозможно было сидеть прямо, – и ждала, пока очередной директор (менялись они каждые несколько лет) выпорет Энид. Как будто ее дерзость можно было усмирить. Коллин дергалась от каждого нового глухого шлепка, доносящегося из-за матовой стеклянной двери кабинета, но Энид ни разу не издала ни стона, ни вскрика. Слышалось тяжелое директорское дыхание. Иногда миссис Портер начинала хмуриться, и тогда Коллин выпрямлялась и одергивала юбку, словно это ее плохая осанка была предметом неодобрения Гейл Портер.

Карпик застегнул ремень безопасности.

– Поехали. – Энид засунула в рот Алси сосок. – Из-за тебя мы опоздаем.

Коллин остановила машину и взглянула на приземистое коричневое здание. Она не была в больнице Мэд-Ривер с тех пор, как проходила здесь свой пятимесячный осмотр – как раз перед Пасхой.

– Давай с этим покончим, – сказала Энид.

Внутри их встретил линолеум в разводах грязи, натащенной с резиновых сапог. Энид отправилась в регистратуру – спорить о пропущенном приеме, как будто это она тут была права, а затем присоединилась к Коллину и Карпику, которые уже успели сесть на стулья, расставленные вдоль стены. «Сандерсон» не предоставлял своим работникам страховку, но если в твоей семье кто-то работал на лесозаготовках, то больница лечила тебя всю жизнь бесплатно – какой бы долгой она ни была.

– Какая муха Гейл вообще укусила? – принялась жаловаться Энид, хотя это она потеряла справку о прививках. – Как будто у них всех может оказаться бешенство.

В коридор вышла медсестра с карточкой в руках. Коллин узнала ее со своего прошлого визита.

– Малышка до сих пор не плачет? – спросила она Энид.

– Вот бы у меня шесть таких было, – ответила та.

– Каждый ребенок – это чудо, – напомнила ей медсестра – старая присказка, которую любила их мама.

Она никогда не хотела детей. Сама призналась в этом Коллин незадолго до смерти.

Вышитое крестиком изречение висело в маленькой комнатке в самом конце больничного коридора. Сколько раз Коллин сидела на столе для осмотра, уставившись на эту фразу, а к ее бедрам липла клеенка – там, где больничная сорочка расходилась, обнажая кожу.

КАЖДЫЙ РЕБЕНОК – ЭТО ЧУДО.

Всякий раз, когда дверь открывалась и за ней не оказывалось матери, Коллин почему-то удивлялась.

Если бы этой весной Коллин удалось сохранить беременность, она бы и сейчас сидела на этом столе, свесив ноги, с округлым животом, лежащим на коленях, и считала бы дни до назначенного срока – 14 августа. Эта дата прочно застряла в ее сознании. Даже медсестры – женщины, обученные ничего не чувствовать, – ее жалели. Коллин это видела – по их напускной жизнерадостности, по тому, как они избегали смотреть ей в глаза. Но даже после кровотечения, после рождения ребенка, который, как она знала, никогда не смог бы дышать, после нескончаемой череды счетов – вкус горького клея на клапане конверта, который она облизывала каждый месяц, выписывая чек, теперь ассоциировался у нее с больницей – даже после всего этого Коллин все еще ужасно хотелось еще одного ребенка, и эта боль прочно угнездилась у нее в груди.

Желание. Азарт? Нет, тоже не подходит.

Медсестра вздохнула.

– Дайте-ка я ее осмотрю.

Энид исчезла за дверью вместе с Алси.

– А тетя Энид правда бы его застрелила? – спросил Карпик, болтая ногами.

– Кого?

– Того мужчину.

Интересный вопрос.

– Нет. – Коллин лизнула палец и вытерла пятно с его щеки.

Карпик отвернул голову, молча уставившись на автомат со жвачкой – он знал, что ему все равно ничего не купят. Наблюдая за ним, можно было увидеть, каким Рич, должно быть, был мальчиком: нежным, тихим, кошмарным сладкоежкой.

Дверь, ведущая в комнаты для осмотра, открылась, и оттуда, шаркая ногами, вышла Хелен Янси. Коллин не видела ее много месяцев, даже не знала, что она ждет ребенка. Беременный живот Хелен выпирал из-под пальто, большие ладони порозовели от работы на консервном заводе, волосы заплетены в толстую черную косу. Люк плелся позади – все еще слишком маленький для мальчика его возраста.

Он и родился маленьким, весил едва ли пять фунтов. Прабабушка Хелен дала ей какую-то темную пасту и намазала мазью живот. Прабабушка ее и вырастила и всегда говорила, что ноги ее не будет в больнице белых мужчин – она считала, что там женщин племени юрок зашивают изнутри, чтобы они больше не могли иметь детей, а без нее Хелен идти отказывалась. Сосредоточенно наморщив татуированный подбородок, прабабушка пела молитвы – ритмичные песнопения, которые старуха продолжала часами, казалось, даже не переводя дыхания. «Не молитвы, – поправила Хелен позже. – Лекарство. Чтобы ребенок легко родился». И так и было – Люк выскользнул Коллин на руки, разъяренно молотя кулачками, пока она, ошеломленная и благодарная, сама на шестом месяце беременности Карпиком, стояла коленями на занавеске для душа, которой застелили пол в спальне Хелен и Карла. Это была первая беременность, которую она принимала.

– Иди сядь вон там, – приказала Хелен Люку, и Коллин вернулась в настоящее.

Люк сел рядом с Карпиком и принялся болтать ногами.

– Ты ведь скоро в детский сад идешь, да, дорогой? – спросила Коллин. Марша всех звала «дорогими», и эта привычка передалась Коллин, когда она работала в главном офисе лесопилки. Энид сказала, что Коллин так много общалась со стариками, что сама стала почти как они. Люк кивнул. – Вы с Карпиком будете учиться в одном классе.

Медсестра передала Хелен какие-то бумаги.

– Можете заново сделать справку о прививках для детей ДеВиттов? – окликнула медсестру секретарь.

– Что, опять?

Секретарь пожала плечами.

– Она их потеряла.

Медсестра вздохнула и взяла в руки толстую медкарту Энид – шесть детей, и у всех то ушная инфекция, то сломанные кости, то ветрянка и больное горло. Коллин представила свою медкарту: тонкий каталог разочарований. Нет, нельзя так говорить. У нее есть Карпик, вот он, сидит рядом с Люком, болтая ногами.

– Пойдем, Люк, – позвала мальчика Хелен. Глаза у нее были красные. Она быстро кивнула Коллин на прощание.

– Поздравляю, – запоздало произнесла Коллин. Раньше они были близки, но отдалились после рождения мальчиков. Она думала, что Хелен принесет ей свои соболезнования или, может, как-нибудь объяснится: «Я слышала, что случилось, но не знала, хочешь ли ты об этом говорить». Коллин ведь отлично справилась, принимая у нее роды? Может, Хелен захочет, чтобы она помогла ей еще раз? Но Хелен только дотронулась до своего живота, словно боялась, что невезение Коллин может передаться и ей, и толкнула двойные двери, выходя навстречу моросящему дожду.

– В следующий раз придется заплатить, – предупредила Энид медсестра, вручая ей новые справки.

– Ладно. – Энид сунула их в сумочку. – А правда, что дети рождаются без мозга?

Энид. Коллин захотелось на нее шикнуть.

– Как там ее зовут? Вышла замуж за одного из парней Куни. – Энид посмотрела на Коллин в поисках помощи и щелкнула пальцами, пытаясь вспомнить имя. – Бет.

Медсестра окинула Энид строгим взглядом.

– Они все еще шумят у вас под окнами? – спросила она.

Хиппи недавно приехали из самой Аркаты, чтобы протестовать против вырубки лесов. Гумбольдт ими буквально кишел. Пару недель назад они перекрыли Безымянную дорогу, и Рич не мог попасть домой до самой темноты.

– Лужайку подстричь невозможно – каждый раз кто-нибудь заявляется с протестом, – проворчала Энид. – Интересно, а задницы они чем подтирают?

– Кто-нибудь должен им рассказать, что деревья отрастают обратно, – согласилась медсестра.

– Хорошо. – Энид забралась на переднее сиденье. – С этим покончено. – Она поправила пеленку Алси. – Напомни мне выгнать Юджина спать в другую комнату. Шесть детей вполне достаточно.

– Крестильное платье почти готово, – решила сменить тему Коллин.

Через две недели из Кресент-Сити должен был приехать пастор, чтобы крестить Алси. В Кламате уже много лет не было своего пастора. Люди тщательно берегли свои сплетни, галстуки-боло и платья с жемчужными пуговицами, чтобы выгулять все это богатство на пиршестве, которое устраивал «Сандерсон» каждое второе воскресенье – жареная рыба, бесплатная для работников компании и по пятьдесят центов для их семей, ешь сколько влезет. Алси – все еще попытка судить ребенка по имени. Дети Энид оставались просто детьми, пока не рождался еще один ребенок и титул не переходил к нему по наследству. Алси была названа в честь города в Орегоне, где родился и вырос Юджин – у него наконец-то закончились двоюродные бабушки, в честь которых можно было бы назвать дочь.

– Чего ты так беспокоишься? – зевнула Энид. – У меня все еще где-то валяется платье, в котором крестили Мэвис.

– Каждый ребенок – это чудо, – произнесла Коллин.

– Ага. Конечно. Скажи это моим сиськам. Свисают до самых колен. Ты бы мне лучше лифчик сшила. Или лучше попроси Рича вырезать лифчик из дерева, потому что ничто другое мою грудь не удержит.

– Я скоро занесу тебе платье, – ответила Коллин. – Осталось только розы вокруг воротничка вышить.

– Ладно.

Пикап взбирался по крутому склону дороги, с океана поднимался туман, стелясь под колесами, как дым. Радиостанцию окончательно заглушили звуки помех. Карпик заснул, потом заснула и Энид, посапывая носом. Коллин покрепче сжала руль. Наконец из тумана вынырнул дорожный знак:

«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ДРЕВЕСНУЮ СТРАНУ»,

а затем два золотых медведя, охраняющих мост.

12 августа

Рич

Все еще одетый в рабочую форму, Рич сгорбился у телефонного автомата, стоящего на станции техобслуживания. Он достал из кармана потрепанную картонную подставку для пива, которую ему дал Джим Мюллер, опустил в прорезь десятицентовую монетку. Повесил трубку, сделал шаг назад. Ладони у него вспотели, и он принялся нервно ковырять носком ботинка пол.

Наконец он опустил в прорезь еще одну монету и набрал номер.

– Встретимся на месте, – сказал Джим Мюллер.

– Сейчас? – уточнил Рич. Холод просачивался сквозь его влажную от пота рубашку.

– Через полчаса. – и Джим Мюллер повесил трубку, прежде чем Рич успел передумать.

Когда Рич открыл дверь в отдел сбережений и займов, руки его тряслись от волнения. Воздух был спертым и затхлым. Оказавшись в тишине помещения, он неожиданно остро ощутил свой собственный запах – смесь пота и бензина, сладковатый аромат опилок. Он уже множество лет не был в этом месте. Коллин сама разбиралась с его зарплатными чеками, и все, что ему оставалось делать – это просматривать выписки по счету в конце месяца.

– Мистер Гундерсен? – окликнул его невысокий коренастый мужчина. Он протянул Ричу руку – немного неуверенно, словно опасался размеров посетителя. – Мы недавно говорили по телефону, – напомнил мужчина. Рич думал, что кредитный инспектор будет постарше, в костюме и галстуке. Этот парень был в рубашке с коротким рукавом. – Все документы уже готовы.

Джим Мюллер сидел спиной к двери. Он кивнул в знак приветствия, когда кредитный инспектор привел в кабинет Рича и плюхнулся за стол.

– Мистер Мюллер уже все подписал, – сообщил он. – Осталось только вам подмахнуть документы.

Джим Мюллер передвинул стопку бумаг к Ричу, и Рич принялся ощупывать карман рубашки в поиске очков, но нашел только завалявшуюся зубочистку. В глаза ему бросались отдельные слова: его полное имя, права на участок 24-7, 250 000$, ставка – 8,96 % годовых.

Рич сглотнул и вытер мокрые от пота ладони о задубевшую, запятнанную маслом ткань джинсов.

– Еще раз, какой у меня получается первый взнос? – спросил Рич.

– Мистер Мюллер, можете дать нам минутку? – обратился к нему кредитный инспектор. Джим Мюллер с ворчанием встал.

Кредитный инспектор еще раз объяснил Ричу, как обстоят дела с его банковским счетом, – это он уже делал по телефону.

– В итоге на счете у вас останется две с половиной тысячи долларов – это после закрытия сделки и первоначального взноса, – подытожил он.

Сбережений у него останется маловато – особенно если учесть, что каждый месяц ему придется отдавать по кредиту две тысячи сто два доллара и десять центов.

– А что насчет дома? – спросил Рич. – Я не могу отдать его под залог и снизить плату по кредиту?

Кредитный инспектор покачал головой, кашлянул, затем поерзал на месте, прочищая горло.

– Нет. Учитывая всю эту… – Он замолчал, осторожно подбирая слова. – Ситуацию с парком.

– Я ведь владелец этого дома, разве нет?

– А вы участвовали в законодательных собраниях? – спросил кредитный инспектор – словно Ричу мог кто-то это предложить. Ему не повезло: он владел двадцатью акрами земли в одном из узких уголков побережья, которые конгресс решил приспособить для создания нескольких государственных парков. Людям в Гумбольдте досталась худшая добыча – земля в форме перевернутого морского конька, которая в конечном итоге стала национальным парком. Участок округа Дель-Норте являлся хвостиком этого конька – узенькой цепочкой государственных парков, тянущихся вдоль моря, и дом Рича располагался прямо посередине. – У вас, скорее, своеобразный договор аренды, – объяснил он. – Они выкупили землю когда, в шестьдесят восьмом? Значит, двадцать пять лет… – принялся считать кредитный инспектор. – Это у нас девяносто третий будет?

– Или пока мы не умрем, – ответил Рич. – Мы можем жить там, пока не умрем. Моя жена младше.

Кредитный инспектор кивнул, словно уже привык к тому, что люди так спокойно рассуждают о смерти в его присутствии.

– Чтобы взять кредит под залог имущества, оно должно вам полностью принадлежать, – объяснил он. – Прошу прощения, я на минутку.

Джим Мюллер вернулся и тяжело опустился на стул. Ричу вспомнилось, как Коллин провожала его этим утром. Будь осторожен. Он всегда осторожен.

– Нужно иногда и рисковать, – заметил Джим Мюллер, словно Рич произнес последнюю фразу вслух.

Шариковая ручка, казалось, весила тонну. Рич сглотнул, и рот тут же снова наполнился слюной. Кредитный инспектор вернулся как раз когда Рич расписывался на последней странице. Сложно было поверить, что четверть миллиона баксов так легко уместить в договор всего в несколько страниц.

– Расчищать путь не надо, – проговорил Джим Мюллер – он стал куда разговорчивее, как только Рич подписал договор. – Как только «Сандерсон» вырубит нижнюю половину Проклятой рощи, сможешь добраться до участка без проблем. Сорок процентов можно срубить, остальное оставляй – пусть отрастает назад. В один прекрасный день твой пацаненок будет сидеть на пенечке, наблюдая, как его внуки рубят древесину.

– За такие разговоры и схлопотать можно, – заметил Рич. – Посмотрите на Ларка. В свое время он проповедовал принципы устойчивой урожайности – это когда лес вырубают достаточно медленно, чтобы он успевал восстановиться. От таких идей было рукой подать до создания профсоюза, пенсий, оплачиваемого отпуска. Сандерсон профсоюзы за милю мог учуять, так что эту искру он потушил сразу же, пока она не успела разгореться до пожара.

Джим Мюллер провел ладонью по столу, словно пытаясь смахнуть грустную историю Ларка куда подальше.

– Ты гигантское состояние сколотишь, – произнес он с сожалением в голосе. – Что ж, вы, Гундерсены, на этот участок слюни пускаете вот уже восемьдесят лет. Хэнк бы чертовски гордился, что он наконец-то перешел во владение вашей семьи. – Он протянул руку, и Рич пожал ее. Кредитный инспектор проводил Джима Мюллера за дверь. Оставшись один, Рич уставился на лакированные настенные часы, висящие за письменным столом. Еще и сорока минут не прошло с тех пор, как он сюда пришел.

Вернулся кредитный инспектор и вручил Ричу план погашения кредита. Первый платеж нужно было внести в октябре. Рич нацарапал на листочке бумаги номер почтового ящика.

– Что это? – спросил кредитный инспектор.

– Почтовый адрес.

За счетами следила Коллин – выписывала чеки, облизывала марки. Нельзя, чтобы она узнала об этом вот так. Нужно рассказать ей лично – как только он сам разберется во всех деталях.

Рич толкнул дверь банка и с облегчением вышел на свежий воздух. Стоял ранний вечер, на лице мелкими каплями оседал дождь. Рич сложил документы пополам, перегнулся через заднее сиденье грузовика и вытащил из бардачка его пластиковое дно. Он нашарил ключ от почтового ящика, который арендовал на прошлой неделе у Джеральдины, женщины молчаливой и недружелюбной – а потому заслуживающей доверия. Взвесив его в ладони, Рич запихнул в тайник документы, туда же закинул ключ и приладил пластиковое дно на место.

Коллин

Коллин подвела Карпика к витрине с игрушками и достала из кошелька список покупок.

– Постой здесь, хорошо?

Карпик кивнул, не сводя глаз с ряда крошечных игрушечных машинок – каждая стоимостью в шестьдесят девять центов, и даже чуть не уткнулся носом в полки. Он мог выбрать только одну.

– Изучай глазами, а не руками, – напомнила ему Коллин.

Она положила в корзинку кварту перекиси, мазь от бородавок – для Карпика, крем для ног – для Рича, коробку дрожжевых кренделей, витамин Е. За это лето у Рича уже дважды начинался страшный зуд – чешуйчатое пятно на ребрах, которое затем расползалось по груди и рукам, словно ужасающие засосы, и держалось это все по шесть недель. Пропотевшая одежда, натирающая кожу грубая ткань – вот что было причиной. Лекарства от этого не было, но витамин Е помогал. Коллин нашла ватные диски и спирт для растирания, латексные перчатки, занавеску для душа – все, что ей понадобится для рождения Мелоди Ларсон. Мысли про свои собственные роды Коллин из головы выбросила.

– Коллин?

Она подняла взгляд. Напротив стоял мужчина: из-за уха у него торчал карандаш, волосы – длинные и темные, вид – уверенный в себе, спина – прямая. Он был на полдюйма ниже, чем Коллин.

– Дэниел?

Она тут же пожалела, что произнесла это имя вслух – словно одно его звучание было способно вернуть к жизни смутное прошлое. Дэниел взял ее холодные ладони в свои и сжал. В палец впилось обручальное кольцо.

– Все еще мерзнешь, – отметил он и шутливо потянулся за блокнотом, лежащим в кармане рубашки, как будто хотел записать это наблюдение в блокнот. Он улыбнулся, демонстрируя щель между передними зубами – такую широкую, что в нее можно было вставить монетку. Коллин ощутила странное желание прижать к его зубам подушечку большого пальца, как она делала когда-то очень давно.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она вместо этого.

– Да так, туда-сюда. – Глаза Дэниела сверкнули. – В основном вожусь с рыбой.

– Рыбачишь или потрошишь?

С губ Дэниела слетел смешок – как будто он и впрямь мог возить туристов на рыбалку или работать на консервном заводе, как все нормальные люди. – Пожалуй, и то, и другое. Обычно просто ловлю и отпускаю. Зависит от того, какое исследование я провожу. – Когда они виделись в последний раз, Дэниел учился на втором курсе в Гумбольдтском политехническом. Единственный из всех ее однокашников, кто поступил в настоящий университет. – Рад тебя видеть. – Он потер ладонью затылок, словно пытаясь припомнить, сколько лет утекло со времени их прошлой встречи.

Шестнадцать.

– А что ты исследуешь? – Коллин сглотнула горькую слюну. Для Дэниела учеба всегда была на первом месте.

– Качество воды, содержание ила.

Она все еще живо помнила, как упрямо Дэниел отказывался опускаться на чужой уровень. В школе, полной Биллов и Чаков, его никогда не звали ни Дэном, ни Дэнни – всегда только Дэниел.

– Даже рыбные фермы не помогают – кижуч уже почти не нерестится, – сказал он. – Да и чавычи с каждым годом все меньше. – Дэниел опустил взгляд. – Я же вижу, что это значит для моего дяди. Он рыбачит с девяти лет – все, что у него есть, ему подарила река. Да не только ему, всему нашему сообществу. Людей от этого уже просто тошнит, – тихо признался он. – Это ведь не просто еда. Не просто заработок. Это вся наша жизнь, это то, кем мы всегда были, кем были наши предки сотни лет назад, понимаешь? – Голос у него зазвенел от напряжения. – Без лосося нет и племени юрок. А вода… – Он покачал головой.

– Что не так с водой? – Коллин наклонилась поближе, чтобы расслышать его голос, и ощутила запах ментола.

– Ну, для начала, ее слишком мало, – произнес Дэниел таким тоном, словно это было очевидно. – Все эти плотины и гидроузлы, которые понастроили вверх по реке: когда сбрасывают отработанную воду, лосось чуть ли не варится в реке заживо. И с отводом воды большие проблемы. Ты не поверишь, какой вред нанесла вырубка леса. Ручьи забиты илом, тени нет, вода такая теплая, что в ней купаться можно. А уж уровень загрязнения…

Он все говорил и говорил, рассеянно шаря взглядом по полкам – словно пытался найти на них некий предмет, который поможет проиллюстрировать его слова. Коллин с трудом сохраняла внимание, пытаясь поспеть за резкими поворотами его мыслей. Кожу начало покалывать, как от электричества – так близко они стояли с Дэниелом.

– Посмотрим, как рыба пойдет на нерест осенью. Но я сразу скажу: я бы из этих ручьев больше не пил, – закончил он. – Времена нашего детства давно прошли. Но люди редко беспокоятся о том, чего не видят, верно?

Коллин кивнула: слушала она только вполуха, постоянно отвлекаясь.

– Все еще живешь в Кламате? – спросил он.

Коллин почудился в этом неприятный подтекст: а как же наши мечты выбраться из этого захолустья?

– На севере города, – ответила она. – У Проклятого ручья.

– Серьезно? – Его глаза расширились. А может, ей просто показалось.

– Арката… – выдавила она. – Это все было не для меня.

Как будто эти пять месяцев – ее крохотный рабочий стол в офисе по продажам недвижимости, булькающий диспенсер для воды, арендованная комната с тесной двуспальной кроватью, пружины которой скрипели так громко, что они с Дэниелом переместились на пол, чтобы хозяйка их не услышала, – были просто неподошедшей обувью, которую Коллин примерила и отложила в сторону.

– Я никогда не была умной.

В школе мальчишки часто задирали Дэниела: «Если ты такой умный, чего не научишь своего дядю красть рыбу и не попадаться?» вжимали его в стену, разбивали ему нос, если он пытался сопротивляться. И все же в девяти случаев из десяти это Дэниела директор порол так сильно, что он потом не мог сидеть. Коллин как-то подслушала, как учитель объясняет: они должны бить детей из племени юрок, вроде Дэниела, сильнее, чем всех прочих, потому что кожа у них крепче и чувствуют боль они слабее.

Повисло неловкое молчание. Дэниел принялся мычать мелодию – три короткие ноты, явно свидетельствующие: он задумался о чем-то, чего Коллин было никогда не постичь.

– А ты? – спросила она, возвращая его на землю.

– Я работал в Канаде, в Британской Колумбии. Исследовал лососевых. Недавно получил финансирование, чтобы съездить сюда на год. – Он наморщил лоб – видимо, на деле история была несколько сложнее. – Учитывая дядю и все остальное… Я решил, что сейчас было бы неплохо вернуться домой, понимаешь?

Коллин вгляделась в его глаза, пытаясь отыскать в них старую, затаенную злобу. «Я сюда никогда не вернусь». Но нет, ее больше не было. Дядю Дэниела десятки раз арестовывали за ловлю рыбы при помощи жаберной сети – тогда это еще было запрещено. Но племя юрок добилось, чтобы Верховный суд рассмотрел их дело, – и выиграли. Коллин даже видела в газетах фотографию дяди Дэниела, когда несколько лет назад суд принял окончательное решение: племя юрок рыбачило в этой реке с самого начала времен, и они имели право делать это так, как привыкли, в пределах реки в сорока пяти милях от океана, плюс по миле в ручьях с каждой стороны – на территории всей резервации, что бы там ни считали власти штата. Каждое второе воскресенье, на пиршестве от «Сандерсона», Коллин обязательно напоминал об этом очередной взбешенный рыбак, севший рядом: как, дескать, их руки связаны законом штата Калифорния, а юроки вылавливают себе из реки лососей размером с собаку. Рич, кажется, считал решение суда справедливым, но в городе далеко не все были согласны с этим мнением. То и дело Коллин натыкалась взглядом на наклейки, гласившие: «Спаси рыбу – закатай в банку индейца».

– Как давно ты вернулся? – спросила она.

– Пару месяцев назад, – признался Дэниел. – Рад, что мы вот так вот столкнулись. Вообще-то, я хотел спросить… – Вид у него стал застенчивым. – Наверное, мне стоило спросить об этом уже очень давно…

– Миссис Гундерсен? – Из-за торгового стеллажа появилась Мелоди Ларсон. Двухлетнюю дочь она пристроила у себя на бедре. – Угадайте, что? – Она схватила свободную руку Коллин и прижала ее ладонь к натянутой коже своего живота, провела вниз, пока Коллин не нащупала головку младенца. – Чувствуете? – Она широко улыбнулась. Мелоди только-только исполнилось двадцать три, но в уголках ее глаз уже залегли морщинки. – Сработало. Упражнения эти. – Она повернулась к Дэниелу. – Она заставила моего малыша сделать сальто, – объяснила она. – Спасла меня от кесарева.

Коллин ощутила, как лицо заливает краска.

– А этой вот она помогла родиться всего за четыре часа. – Мелоди Ларсон легонько подкинула дочку на руках. – В этот раз собираюсь рекорд побить – рожу за три.

– Я обязательно приду в среду, – пообещала Коллин, изо всех сил желая, чтобы Мелоди Ларсон ушла.

– Жду не дождусь, – проговорила та и поспешила по своим делам, оставив Коллин и Дэниела одних.

– Как долго ты работаешь акушеркой? – спросил Дэниел. Сама она себя так никогда бы не назвала.

– Я не акушерка. Я не училась этому и ничего такого. Я просто… Ну, ты понимаешь. Один раз кому-то помогаешь, и все уже об этом говорят. Ты знаешь, что у нас за город.

– Я думал, от крови тебе нехорошо, – поддразнил ее Дэниел, и она тут же словно вновь оказалась в кинотеатре Аркаты. Коллин покраснела еще сильнее.

– Я научилась с этим бороться.

Дэниел шумно выдохнул через нос.

– Хорошие были времена. – Несколько секунд он рассматривал содержимое ее корзинки. Затем их глаза встретились, и во взгляде Дэниела сверкнул игривый огонек, казавшийся почти неуместным среди выбеленной стерильности аптечных полок. – Ты ведь знаешь, что эти крендели совершенно безвкусные? – У Дэниела всегда была манера задавать вопросы так, что Коллин чувствовала себя очень важной – все его внимание было сосредоточено на ней! – и одновременно глупой.

– Неправда, – возразила она. – На вкус они как картон.

Дэниел рассмеялся. В животе у Коллин потеплело – так ей стало приятно, что у нее получилось его развеселить. – Моему мужу они нравятся, – добавила она.

– О, – Дэниел кивнул. Она была замужней женщиной. И ее крендели Дэниела никак не касались.

– Мам? – Карпик стоял в конце ряда стеллажей и наблюдал за ними, зажав в руке игрушечную машинку.

Коллин отступила на шаг назад. Дэниел откашлялся.

– Ты уже выбрал? – обратилась она к Карпику. – Дай-ка посмотреть.

Она протянула руку и взяла небесно-голубой пикап, почти такой же, как у Рича, только крошечный. Тут сумка соскользнула у нее с плеча и что-то со звоном запрыгало по полу.

Дэниел поднял упавшие серьги – небольшие капельки гранита, обрамленные золотом. Рич подарил их еще в больнице, словно одной только новой машины, ждущей снаружи, было недостаточно. Коллин сунула их в карман сумки, туда, где ей бы не пришлось на них смотреть.

– Красивые. – Дэниел поднял на нее взгляд. – Только вот тебе бы уши проколоть.

Она подставила руку, и Дэниел уронил серьги ей в ладонь.

– Спасибо. – Она взяла Карпика за ручку. – Удачи с исследованиями.

Дэниел отсалютовал ей старым, знакомым жестом. Когда-то это могло заставить сердце Коллин трепетать – теперь даже и думать об этом было смешно.

– Кто это был? – спросил Карпик, когда она выгружала покупки на кассе.

– Мальчик, с которым я когда-то ходила в школу, – ответила Коллин, понимая, что Дэниел все еще где-то неподалеку. Она надеялась, что кассир не слышала их разговор. Слухи в этом городе распространялись быстрее ветра. Бежали наперегонки с ручейками, капали в чашки вместе с водой из-под крана. Коллин пришлось пересчитать сдачу дважды – в первый раз она сбилась.

Уже на парковке она сунула руку в карман сумки, ища ключи от машины, но вместо них нащупала острую застежку сережек. Вообще-то она собиралась как-нибудь заехать к ювелиру, чтобы переделать серьги в клипсы, но вместо этого поехала на городскую площадь. Карпик увлеченно играл со своим новым пикапом, пока Коллин дезинфицировали мочки ушей спиртом.

– Пойдет, – сказала женщина, осмотрев сережки-гвоздики. Затем она вставила их в пистолет для прокола ушей. Коллин дернулась, когда к ее уху прижалась его холодная насадка.

– Не бойся, это не больно, – сказала женщина.

Коллин собралась и замерла на месте, даже немного гордясь тем, что сохраняет такое спокойствие. Как давно она вообще делала что-нибудь на эмоциях?

– А это больно? – спросил Карпик, когда они вернулись в машину.

– Нет, – соврала Коллин.

Ее уши пульсировали болью в такт биению сердца. Она повернула зеркало заднего вида, чтобы рассмотреть их получше.

Мочки ушей покраснели и опухли, но Дэниел был прав: она чувствовала себя красивой.

Коллин смахнула тыльной стороной ножа лишнюю муку и высыпала содержимое стакана в миску. Когда Рич вернулся домой, уже начало темнеть.

– Где ты так долго был? – крикнула она.

– Заехал повидаться с Ларком.

– И как он?

– Все еще трепыхается. – Рич вошел на кухню. – Что готовишь?

– Лимонный кекс. Мы с Карпиком уже поели. Твоя тарелка стоит в духовке.

– Сейчас, только умоюсь.

По коридору пронесся Карпик и с размаху запрыгнул Ричу на руки. Тот застонал.

Коллин еще раз сверилась с рецептом, хотя лимонный кекс она пекла почти каждую неделю – Рич очень его любил. Энид отмеряла муку пригорошнями, а когда у нее кончалось молоко, разбавляла тесто водой прямо из-под крана, но Коллин всегда делала все точно по рецепту. Она разбила пару яиц, потерла саднящие мочки ушей.

Рич вернулся через пару минут, вытирая мокрые волосы полотенцем. Коллин как раз выжимала сок из лимона. Он убрал в сторону ее волосы и поцеловал в шею, в то самое местечко за ухом. Коллин напряглась, ожидая, что сейчас он заметит проколотые уши, но Рич уже отошел в сторону и открыл дверцу духовки.

– Как день прошел? – спросил он, доставая тарелку.

– Нормально. – Лимонный сок украсил тесто разводами. – Мы поехали в Аркату. Я купила тебе еще витамина Е.

Рич принялся за ужин. Коллин смазала форму маслом, включила духовку. Рич отнес пустую тарелку к раковине. Коллин собрала со стола грязную миску, венчик для взбивания и мерные чашечки, легонько пихнула Рича бедром. Он стряхнул с рук капли воды.

Она домыла тарелки, уложила Карпика в постель, включила его ночник в форме ракеты.

– Доброй ночи, Печенюшка. – Она тронула большими пальцами ямочки на его щеках. – Доброй ночи, мой дорогой Грэмми.

Карпик зевнул и свернулся клубочком, натягивая одеяло на самый нос.

Когда она вернулась в комнату, Рич сидел на диване и листал журнал про древообработку.

– Ты ничего нового во мне не заметил? – намекнула Коллин.

– Что?

Она забралась к нему на колени, и старые пружины дивана жалобно заскрипели. Рич откинулся назад, чтобы получше ее рассмотреть. Вскоре до него дошло.

– Больно? – спросил он, нахмурившись.

Коллин кивнула. Она хотела рассказать ему про Дэниела. Как он узнал ее спустя столько лет. Рассказать про первого мальчика, с которым она поцеловалась. Единственного, кроме Рича. Она ждала, когда он скажет: ты выглядишь красивой.

– Что такая красивая девушка делает в таком месте? – Рич заправил прядь волос ей за ухо. Сердце Коллин пропустило удар. Рич застонал, словно от ее веса у него разболелась спина. – Я ужасно устал.

Он зевнул и похлопал ее по бедру – точно таким же жестом, каким он давал Скауту понять, что чесать его за ухом больше не будут.

Коллин скинула вес, набранный за время беременности, но на спине и бедрах у нее все еще оставался целлюлит, а на животе – упорно не желавший исчезать валик жира. У нее слезы на глаза наворачивались, когда она нащупывала этот грустную складку кожи – последнее напоминание о ребенке, которого она потеряла. Может, это из-за ее округлившихся форм Рич начал приходить домой позже – он заканчивал работать в пять тридцать, дома он должен был появляться к шести, может, поэтому он поворачивался к ней спиной, ложась в постель, может, поэтому не хотел заниматься любовью. Он подождал, пока она встанет с его колен.

– Я тебя больше не привлекаю? – окликнула она Рича, когда он был уже на полпути к спальне.

– Чего-чего? – переспросил он, наклонив голову и дожидаясь, пока она повторит.

Слух у него был все хуже, и особенно плохо Рич слышал правым ухом – тем самым, в которое обычно ревел мотор пилы. Он работал на лесозаготовках уже тридцать пять лет, и мир с каждым годом звучал для него все тише.

Коллин ощутила прилив стыда:

– Ничего.

14 августа

Рич

– Возвращайся поскорее, – попросила Коллин, когда Рич выскользнул за дверь вслед за Карпиком. – Я делаю блинчики.

Ребенок должен был родиться сегодня. Коллин чем-то занималась все утро и ни разу об этом не упомянула. Рич уже начал было думать, что она просто забыла, но сейчас он услышал тихую мольбу в ее голосе: «Не оставляй меня одну, Рич».

– Мы сейчас вернемся, – пообещал он.

Он спустил Скаута с цепи, Карпик запрыгнул к Ричу на спину, пришпорив его пятками, и они отправились вверх по холму. Шелестели гигантские папоротники, смыкаясь у них за спиной.

– Что это за ручей? – спросил Рич на первой переправе.

– Затерянный.

– Уверен, что Затерянный? Может, Потерянный? – поддразнил его Рич.

Они перешли безымянный мост и полезли вверх по склону Хребта 24-7, крутому, как лестница.

– Вот и оно, – радостно произнес Рич, когда впереди показалось гигантское дерево. Сердце его запело. Он и забыл, как это здорово – когда у тебя есть секрет. В одну секунду Ричу хотелось поведать об этом секрете всему свету, а в следующую – сохранить его в тайне и не рассказывать никому и никогда. Дерево 24-7. Всю свою жизнь оно казалось недостижимым трофеем. Теперь оно принадлежало ему, и никто еще об этом не знал.

Рич позволил Карпику съехать на землю и уселся в траву, прислонившись спиной к широкому стволу дерева. Карпик обошел 24-7 кругом, ведя ладонью по шершавой коре, вышел с другой стороны и забрался Ричу на колени.

– Как рубят деревья? – спросил Карпик.

– Тут целая команда нужна. – Рич постучал кулаком по груди, подавляя изжогу, частично вызванную надеждой, а частично – беспокойством.

– Да, но как? – Карпик откинул голову на грудь Рича и заглянул ему в глаза снизу-вверх.

– Я тебе все покажу, когда ты немного подрастешь. Ты в курсе, что твой прапрадедушка Гундерсен был моряком до того, как стать лесорубом? Моряков тогда послали работать в лес, и знаешь, что они сделали? Решили использовать те же самые тросы и шкивы, что и для погрузки грузов на корабли. Для этого нужен был человек, который может залезть на любую верхотуру. Вот так и появилась полуподвесная система трелевки. Твой прапрадедушка научил твоего прадедушку, как лазить по деревьям, а твой прадедушка научил твоего дедушку – моего отца.

– А он научил тебя, – закончил Карпик.

– Нет, меня научил Ларк.

– А я? – спросил Карпик.

– А что ты? – Рич принялся его щекотать.

– Прекрати! – завизжал Карпик, хватая его за руки.

Скоро Проклятую рощу вырубят целиком, и верхнюю, и нижнюю – последнее владение Сандерсона, где еще росли старые, ценные деревья. Когда их срубят, Рич сможет начать вырубать секвойи на Участке 24-7. К тому времени, как Карпик подрастет настолько, что сможет удержать в руках бензопилу, настоящей древесины уже и не останется. Да честно говоря, Ричу и не хотелось, чтобы он хоть когда-нибудь работал в лесу. Слишком уж это опасно, слишком легко можно умереть. Жизнь Карпика будет совсем иной, если Ричу удастся поднять деньги на Участке 24-7. Он станет последним Гундерсеном, работавшем на лесозаготовках.

– Пойдем, Печенюшка. Блинчики скоро остынут. – Рич подхватил Карпика под мышки и поставил на землю. – В какой стороне дом?

Карпик показал.

– Молодец. Показывай дорогу.

Скаут побежал впереди. Карпик мычал себе под нос песенку, которую Коллин сегодня напевала все утро. Мелодия показалась Ричу знакомой.

– Что это за песня? – спросил он. Карпик только пожал плечами.

Только когда они спустились вниз по холму и почти уже оказались на заднем дворе, Рич наконец вспомнил ее слова.

«Тише, малыш, не говори ни слова».

Коллин пела ее Карпику, когда он только-только родился. Рич поймал Скаута за ошейник и защелкнул карабин цепи.

– Кто хороший мальчик? – Он почесал Скаута за ушами. Пес упал на спину, побежденно задрав лапы в воздух.

У двери на кухню Рич замер, положив ладонь на дверную ручку, внимательно посмотрел на Коллин через стекло. Уши у нее все еще были красными. Рич чувствовал, что виноват в этом: очередная боль, которую он ей причинил. Когда врачи унесли их малышку прочь и велели Коллин немного отдохнуть, Рич, больной и онемевший, бездумно принялся шататься по больничным коридорам, пока не остановился у витрины сувенирного магазинчика, где взгляд его упал на серьги.

– Видимо, надо проколоть уши, – решила Коллин, когда открыла коробочку из серого бархата.

Рич много раз видел, как она носила украшения на ушах, но ему никогда не приходило в голову проверить застежку. Сережки ведь все одинаковые.

Теперь он стоял и смотрел, как она наливает в сковородку тесто. Семьсот двадцать акров. Не говори ей. Не сейчас. Подожди. Выбери правильное время. Рич глубоко вздохнул, повернул ручку и толкнул дверь:

– Пахнет замечательно.

Коллин утерла щеки тыльной стороной ладони, оборвав свою песенку на полуслове. Глаза у нее были красные.

Коллин

Издалека Коллин показалось, что толпа, собравшаяся у поворота на лесопилку и перегородившая дорогу к общественному центру, что-то празднует. Рич похлопал по карману своей рубашки с жемчужными застежками – рубашки, которую Коллин гладила перед каждым рыбным пиршеством, – убедился в том, что его зубочистки на месте. Снаружи лил дождь, но окно пикапа оставалось приоткрытым, чтобы впустить в машину свежий воздух. Сквозь щель величиной в полдюйма доносился рокот голосов.

– Это что? – спросил с заднего сиденья Карпик.

Рич сбросил скорость. Щелкал сигнал поворотника, дворники машины двигались туда-сюда, размазывая по лобовому стеклу дождевые капли. Впереди стояли, взявшись за руки, четверо протестующих: бородатый мужчина в хипповской бандане, женщина в старой армейской куртке. Коллин покраснела, когда поймала себя на том, что разглядывает толпу в поисках Дэниела. Каждый раз, когда она вспоминала про свою малышку, она заставляла себя переключаться на мысли о нем.

С этого расстояния легко можно было разглядеть плакаты. Вот один, с нарисованной планетой Земля и подписью: ЛЮБИ СВОЮ МАТЬ. Следующий, с деревьями: ЛЕГКИЕ НАШЕЙ ПЛАНЕТЫ. Одинокая секвойя: Я РОСЛА ЗДЕСЬ ЕЩЕ ДО КОЛУМБА.

– Хватит приносить в жертву невинных! – скандировала толпа. – Спасем Проклятую рощу!

Коллин прищелкнула языком.

– Когда они уже успокоятся?

– А что они делают? – снова спросил Карпик.

– Ничего, – хором ответили Коллин и Рич.

Карпик вертелся, когда она надевала на него парадную желтую рубашку, затем принялся ныть, что манжеты ему жмут. Сейчас он с интересом подался вперед, натягивая ремень безопасности. Сзади остановился пикап. Раздался рев клаксона. Рич покосился в зеркало заднего вида.

– Нельзя вставать между Доном и бесплатным обедом, – отметил он.

– Они так и будут тут стоять? – прошептала Коллин.

– Сейчас узнаем.

Рич вдавил сцепление, и пикап покатился в сторону толпы.

– Рич…

Протестующие расцепили руки и разошлись в стороны, еще громче скандируя свои лозунги. Коллин почувствовала острое желание сползти по сиденью вниз.

Дон Портер стоял на посыпанной гравием стоянке, заложив большие пальцы за подтяжки, и наблюдал, как толпа блокирует еще один пикап.

– Помнишь, как эти природолюбы из Лиги приходили сюда и предлагали выкупить древесину, только чтобы мы не трогали деревья? – обратился он к Ричу, когда они выбрались из машины. – «Спасите секвойи». Вот это деньки были. Только вот эти клоуны ни шиша покупать не собираются. Просто хотят, чтобы мы без работы остались.

– Надо бы Харви позвонить, – произнес Гейл Портер.

– Чего они вообще хотят? – спросила Коллин.

– Захапать себе тысячу триста акров девственных секвой? – Дон хмыкнул. – Разбежались. Им только дай волю – они все побережье превратят в один большой древесный музей. Им растения важнее, чем живые люди.

Карпик понесся к зданию – он с нетерпением ждал встречи с кузенами. Раздался рев клаксона, перекрывающий крики толпы:

– Хватит приносить в жертву невинных! Спасем Проклятую рощу!

– Ты идешь? – Рич придержал входную дверь.

Внутри, в кафетерии, столы уже поставили ровными рядами, а люди выстроились в очередь, огибающую буфет, словно змеиный хвост.

– Вот вы где. – Увидела их Марша, когда они подошли отметиться к регистрационному столику. – Уже видели этих клоунов? – Марша закатила глаза, оторвала три лотерейных билетика и вручила их Коллин. Марша все еще работала в главном офисе лесопилки и до сих пор просила Рича передать газетные кроссворды для Коллин, хотя та уволилась с работы еще до рождения Карпика.

Коллин смотрела, как Карпик ведет Рича через всю комнату к столику, за которым расположились Энид, Юджин и их ребятишки.

«Я сейчас должна была рожать, – подумала Коллин. – Должна была лежать на спине в родильном отделении. Нет. Нет, подумай о чем-нибудь другом».

Она попыталась отвлечься – Дэниел в аптеке, увлеченно рассказывает о своих исследованиях, его взгляд излучает теплоту, обещание, что еще не все потеряно. Сами собой вспомнились его слова:

«Люди вечно считают, что это все проблемы деревьев. Или проблемы рыбы. Но когда они поймут, что на самом деле это их проблемы, будет уже слишком поздно, понимаешь?»

– Что ж, посмотрим, кто победит в лотерее, – проговорила Марша.

Коллин посмотрела на нее, а затем перевела взгляд на три бумажных билетика, зажатых в ладони.

15 августа

Рич

Они стояли на дороге у самого входа в Проклятую рощу, внимательно слушая Дона: тот объяснял план работы на сегодня и представлял новеньких:

– Ну, вы все знаете Оуэна.

Сын двоюродного брата Мерла из Чехалиса. Парень отличался бычьей головой и широкими плечами, а также бочкообразным туловищем и кривыми, тонкими куриными ножками – словом, один в один Мерл. Люди, конечно, разное говорили. Но будь мальчик действительно мерловский, тот бы ни за что не отправил его на лесозаготовки – если, конечно, ему на него было хоть немного не наплевать.

– Оуэн будет водить трактор, – сообщил Дон.

Мальчишка Сандерсона выпятил грудь. После вчерашней драки с демонстрантами на щеке у него красовался синяк.

– А это Квентин Фили, сын Тома, – Дон кивнул на высокого, худощавого парня из племени юрок. – Квентин займется чокерами. Рич, покажешь ему округу, ладно?

Рич кивнул и взвалил на плечо свое снаряжение, капли дождя скатывались по корпусу бензопилы.

Паренек Фили безропотно взвалил на плечи тяжелый моток армированного каната.

– Я знал твоего отца, – сказал Рич, пока они поднимались по крутому склону. – Он был хорошим человеком. – На джинсах Квентина все еще виднелись жесткие магазинные складки. – Сколько тебе лет?

– Восемнадцать.

– Мама знает, что ты здесь?

– Знает.

– Ей это не нравится? – предположил Рич.

Паренек пожал плечами. Том Фили тоже всегда был очень тихим. Том начинал с работы на лесопилке – а это был верный способ или прогореть, или потерять палец – и при первой же возможности ушел в лес. Он был чертовски трудолюбив, работал в поте лица, устанавливая и закрепляя чокеры, и всегда все делал правильно. Но цепи иногда рвутся. Жена Тома на похоронах была беременна – должно быть, у нее в животе рос именно этот ребенок.

– Это твоя первая работа в лесах? – Рич притормозил у основания трехсотфутового дерева. Паренек кивнул. – Ну, ты с самого начала неплохо устроился. За большие деревья платят большие деньги. – Рич окинул взглядом гигантские деревья. – Цельная древесина, ни одного сучка – лучшее красное дерево, которое когда-либо создавал Господь Бог, – Рич скинул на землю свое снаряжение. Паренек положил рядом канат. Ох, и будет у него потом болеть плечо. – Пойдем, я тебе все покажу.

Они поднялись к Проклятому источнику. Рич присел у самого края, ополоснул руки, потом сложил их горстью и отпил воды.

– Хорошие джинсы, – заметил он, утирая рот. Затем снял с пояса старый складной нож, раскрыл его и протянул рукояткой вперед. – Пора укоротить штанины. Подрежь на шесть дюймов.

– Они ведь новые, – запротестовал паренек.

– Я вижу. – Рич встал. – Итак, что у нас тут происходит. Сначала мы прорубаем дорогу – без дороги невозможно завезти в лес технику и вывезти древесину. С этим справляются тракторы – большие такие бульдозеры. Если край твоих замечательных джинсов зацепится за гусеницу трактора, то тебя мигом утащит вниз и раскатает в блин. Буквально раздавит в котлету. Или, скажем, ты споткнешься, пробегая мимо, – и бац, бревно уже вбило тебя в землю, как гвоздь в песок. Я такое не раз видел. Все, чем можно зацепиться – волосы, шнурки, рабочие штаны, – Рич кивнул на его джинсы, – может легко тебя убить.

Паренек принял нож, взвесил его в руке.

– Он острый – аж бриться можно, – сказал Рич, видя, что его тревожит перспектива изуродовать свои новые джинсы. – Итак. Трактористы – ребята на бульдозерах – расчистят нам дорогу, – Рич указал пальцем на крутые склоны, – и сделают ровную площадку наверху этого холма. Там мы поставим кран с трелевочной лебедкой. Лью, – Рич огляделся, – ну, парень с брюшком, который вел грузовик, – оператор крана. Это, по сути, такой большой дизельный двигатель на полозьях. У него есть пара больших барабанов – когда они крутятся, на них наматывается основной кабель, который тянет бревна вверх по склону. Примерно как на рыбалке, только леска толщиной в три с половиной дюйма, а рыба весит пару тонн каждая. Пока все понятно?

Паренек кивнул.

– Называется все это полуподвесной системой трелевки. Так нагружают корабли, только вместо корабельной мачты мы используем естественную тралевую мачту – вот это большое дерево, под которым мы свалили снаряжение. Оно должно быть достаточно крепким, чтобы выдержать большой вес. Наш вальщик вырубит деревья кругом вокруг тралевой мачты. После этого я заберусь наверх, обрежу ветки и срежу верхушку. Затем мы затащим на дерево блоки – большие шкивы – и установим тросовую систему, с помощью которой грузят бревна. К кольцу получившихся пней мы привяжем направляющие и используем их как якоря, чтобы снизить нагрузку и не дать тралевой мачте погнуться.

Паренек немедленно задрал голову – как будто вся эта работа уже шла где-то наверху.

– Так как это старый лес, то кустарника тут мало – густая тень от крон не дает ему разрастаться. Но Сандерсон все равно пришлет вертолет. Он распыляет отраву там, где не могут пробиться грузовики. Лесная служба опрыскивает свои вырубки раз в год – в марте или апреле, и на этом все, но у Сандерсона опрыскиватели работают круглый год. Спрей уничтожает сорняки и мусорные деревья – то есть лиственные породы – в общем, все, что нам мешает. Это гормон роста – он их подстегивает, и они растут так быстро, что умирают. – Рич взмахом руки показал на папоротники высотой по грудь. – Идем дальше. У секвойи древесина мягкая, и если дерево упадет неправильно, то может сломаться. Поэтому тракторы сваливают все мертвые растения в кучу у основания дерева, а потом делают еще несколько куч – так, чтобы их разделяло примерно по десять футов. Это как подушка безопасности. Мы ее зовем «лесной подстилкой». Срубить дерево такого размера – это целое искусство. Немного на свете осталось людей, способных сделать это так же ловко, как Пит.

– Пит Петерсон? – уточнил паренек. Это имя давно стало легендой на всем Северном побережье.

– Вон тот, в ковбойских штанах, с большим кривым носом. Пит вбивает в дерево клинья, а потом они с помощником взбираются по ним наверх – футов на шесть-восемь от земли. Они делают вырез с той стороны, с которой хотят, чтобы дерево упало, вот так. – Рич сложил руки вместе под углом в сорок пять градусов, чтобы показать форму выреза. – Потом они вытаскивают этот кусок дерева – а он высотой футов в двенадцать, вбивают клинья для поддержки, обходят дерево с другой стороны и делают прямой пропил. А потом они бегут со всех ног.

Ричу пришлось повысить голос, чтобы его было слышно за шумом тракторов.

– Как только дерево упадет, настанет черед Лайла. Он отпилит ветки, затем разрежет ствол так, чтобы бревна поместились в грузовик. Трехсотфутовую махину он режет, как морковку. А потом наконец настанет время и тебе поработать.

Паренек выпрямился.

– Вы с Юджином натягиваете чокерные цепи вокруг бревен – чтобы подлезть снизу, придется подкопать землю или установить динамит, – и следите, чтобы бревна не укатились. Цепи нужно затягивать очень туго. В общем, натягиваешь их и защелкиваешь на замок. – Рич сложил пальцы одной руки в подобие крючка чокера, затем накрыл их другой рукой, словно колпачком. – Затем подаешь сигнал. – Рич свистнул сквозь зубы: три коротких сигнала, пауза, два коротких. – Лью сматывает канат и тащит бревна на погрузку. Понял?

Паренек кивнул, но выглядел он неуверенно.

– Юджин устанавливает чокеры уже десять лет, а у него все еще обе ноги и руки на месте. Ты можешь многому у него научиться. Когда я его впервые встретил, он был обычным механиком лесовоза, который весь день лежал под грузовиком и чинил тормозные магистрали, но он знал, где поднять настоящие деньги. На лесозаготовках. А теперь посмотри на него.

Когда-то давно Рич сочувствовал Юджину – его рыжие волосы уже редели, дома ждали жена и ребенок, такой маленький, что годился в сыновья самому Ричу. Он был родом из Орегона, страны лесорубов, маленький и крепенький, длинные обезьяньи руки до колен – руки, идеальные для того, чтобы затягивать чокеры, а еще он никогда не снимал с шеи армейские жетоны, чтобы всем показать, какой он крутой парень. Рич знал, что Дон никогда не возьмет его на работу. Поэтому Рич первый и единственный раз в жизни поднялся по лестнице на наблюдательную вышку над лесопилкой – оттуда Вирджил Сандерсон следил за работой пил и тем, как свежевыпиленные доски падают на конвейерную ленту, красные, словно сырое мясо. Вирджил тогда сидел над бухгалтерской книгой, его седые волосы пожелтели от никотина. Его вечно окружало облако сигаретного дыма, словно густой туман. Рич всю жизнь работал на Вирджила Сандерсона, но ни разу с ним не разговаривал.

– Гундерсен.

Вот и все, что он сказал – словно на месте Рича мог быть его отец или дед – кто угодно из долгой династии Гундерсенов.

Они с Доном никогда это не обсуждали, но каждый раз, когда Юджин совершал какую-нибудь глупость, Дон кидал на Рича внимательный взгляд. Юджин был его, Рича, ответственностью.

Это была небольшая цена.

Вскоре после того, как Рич устроил Юджина на работу, жена Юджина привела на их вечернее сборище у костра свою сестру, тихую девушку из главного офиса. Коллин. Пламя отразилось в толстых линзах ее очков, и без всякого предупреждения поезд жизни Рича встал на рельсы, о существовании которых он даже и не подозревал.

– А что делает Дон? – спросил паренек.

– Дон? Дон – наш босс, но команда у нас небольшая, поэтому он еще и бригадир. Бригадир указывает, на каких бревнах и в каком порядке надо затягивать чокеры. Дон – хороший парень, но если он поймает тебя без каски, то уволит. Еще пара вещей, о которых нужно помнить: каждую неделю к нам приходит замерщик, чтобы измерить и пометить наш сруб. Нам платят в зависимости от количества футов и сорта дерева – примерно по пенни за фут доски. За большое дерево, как это, платят пять-шесть тысяч за вычетом треснувшей древесины. Чем больше мы рубим, тем больше зарабатываем. Ситуации бывают разные, но в целом, если ты работаешь медленно – это нам всем в убыток. Ясно? Лесозаготовки – хороший заработок, но не забывай: эти здоровенные деревья легко могут тебя раздавить. Приходишь на работу – все проблемы оставляй за порогом. Если позволишь своим мыслям блуждать, это может стоить жизни тебе или кому-то еще.

Паренек опустил взгляд. Сын лесоруба, умершего на работе, – он понимал это все как никто другой, но напомнить лишний раз не помешает.

– Слушай, мой отец тоже погиб в лесу, – признался Рич. – И мой дедушка тоже. Неважно, насколько ты осторожен – секвойи безжалостны. И мы должны это уважать. Не смотри на землю. Всегда смотри наверх. Случайно обвиснет трос – и на тебя с неба уже летит обломанный сук. И поверь, даже ветка диаметров в пять дюймов может сломать тебе шею, если летит с трехсотфутовой высоты. Следи за ветром. – Рич тронул ухо. – И слушай.

– А это для чего? – Паренек кивнул на кучу оранжевых ленточек, торчащих из кармана Рича. Он про них уже и забыл.

– Нужно оградить ручей. По пятьдесят футов с обеих сторон.

– Зачем? – не понял паренек.

– Чертовски хороший вопрос. Это называется прибережный коридор.

«Это что еще за выражение? – спросил Юджин, когда услыхал этот термин впервые. – При чем тут коридоры? Имеешь в виду ручей – говори ручей».

– Нам нужно установить буферную зону. Когда мне было столько же лет, сколько и тебе, мы просто засыпали все ручьи, которые попадались нам по пути, но теперь существуют строгие правила. Все стало немного сложнее. Сандерсону вообще еле удалось утвердить план на сбор древесины.

– А это еще почему? – паренек внезапно заинтересовался.

– Когда лосось идет на нерест, ему надо проплыть через Проклятый ручей. Без буферной зоны грязь будет стекать в ручей, замутнять воду, вода будет сильнее нагреваться от солнца. А лосось любит прохладу. Что-то вроде того. – Рич вздохнул. – Я просто делаю, что мне говорят…

– Квентин, – напомнил паренек, видя, что Рич никак не может вспомнить его имя.

– Еще есть вопросы, Квентин? – Рич протянул ему половину лент.

– У меня нет рулетки.

– Тогда меряй шагами.

Рич прошел напрямик к дальнему берегу ручья, привязал к рододендрону ленточку, затем спустился на двадцать ярдов вниз по склону и привязал другую. От долгого разговора у него саднило горло. К дороге он вернулся первым.

– Когда закончишь, обрежь джинсы, – приказал Рич. – А потом отправляйся к Юджину.

Рич надел альпинистское снаряжение, закрепил армированный канат на стволе дерева, уперся шпорами в кору, натянул канат и полез наверх. Чем дальше поднимаешься – тем легче, обхват ствола постепенно сужался к верхушке, но дышать, конечно, толком не получалось. Сердце начало биться с удвоенной скоростью. Раньше он забирался на трехсотфутовую вершина за час, а сейчас хорошо если укладывался в два. Он воткнул в кору шпоры и откинулся на веревку, чтобы дать отдых рукам. Затем посмотрел наверх, чтобы оценить высоту. Первая хитрость, которой научил его Ларк: всегда смотреть вверх.

Что может быть хуже, чем тупой, испуганный сукин сын?

Тупой и храбрый сукин сын.

Рич бросил взгляд вниз, на мальчишку, который сидел на камне и прилежно пилил свои джинсы. Дерево пропиталось росой, и одежда Рича уже намокла. В лесу сухим не останешься. Раньше парни в день зарплаты раздевались на стоянке лесопилки, чтобы быстро переодеться после работы, а затем сломя голову бежали в старый бордель, стоявший над «Ульем», но те времена давно прошли. Таверна «Единственная и неповторимая» стала действительно «Единственной» – такие заведения, как «Головорез» и «Стальная голова», давным-давно закрылись. Лес превращали в парк с такой скоростью, что даже шлюхи поняли, что ловить тут нечего, собрали вещички и уехали. Сейчас, наверное, приходится ехать за границу Орегона, чтобы подцепить мало-мальски приличную сыпь в паху.

Легкая бензопила модели Хуксварна болталась у него на поясе, набираясь сил перед работой. Рич с нетерпением ждал, когда наконец сможет вонзить ее лезвие в древесину – пойдет, как горячий нож сквозь масло.

Он набросил веревку на следующую ветку, и в этот самый момент раздался механический рев зуммера, оповещающего о перерыве на ланч, да такой громкий, что Коллин наверняка услышала его даже за три хребта отсюда. Прошло почти десять лет с тех пор, как Вирджил откинул копыта, а Мерл продался городским придуркам, которые перевели их на электрический зуммер, а Рич все еще скучал по старому паровому свистку. Он поднял голову: подмышки секвойи заросли папоротником, лобарией и оранжевым лишайником.

«Тут, наверху, совсем другой лес», – говаривал Ларк.

Снова зазвенел зуммер, объявляющий обед. Ровно десять тридцать, по регламенту Дона: перерыв на ланч. Сукин сын отлично смотрелся бы в роли строгого школьного учителя. Рич вздохнул. Он только вошел в колею, но сейчас было не время злить Дона – фитиль его терпения прогорел почти полностью. Просто добраться до рощи уже было сущим испытанием. Сначала эти длинноволосые хиппи забаррикадировали дорогу, потом планы по заготовке древесины застопорились из-за какой-то экологической ерунды, взбредшей в голову лесному управлению штата. Мерл, конечно, смог подмазать колеса и в конце концов добился утверждения планов, но Дон воспринял все это дерьмо близко к сердцу. Рич бросил взгляд в сторону Хребта 24–7. Ему нужно было, чтобы Сандерс проложил дорогу в нижнюю часть рощи и срубил гигантские секвойи, расчистив место для сбора древесины на его, Рича, участке. Эта потребность зудела в нем, словно комариный укус. Но начни Рич задавать вопросы – и Дон вмиг его раскусит, а он ведь даже еще не успел ничего рассказать Коллин.

Рич спустился на землю и сбросил страховку и шпоры.

В ушах стоял гул пил. Слух у него было уже не тот, что раньше. В этом году на пикнике в честь компании Сандерсон раздал всем беруши. Вот только какой толк в берушах, если от неожиданно падающего бревна или летящей на тебя сверху ветки спасти мог только собственный слух? В былые времена им дарили бейсболки и фартуки для жен. Это Арлетт всегда выбирала всякую дрянь в качестве подарков, а потом ходила по округе и собирала благодарности – и конечно, все ее хвалили, чтобы оставаться у Мерла на хорошем счету. А теперь им дарят затычки для ушей размером с пару таблеток аспирина, а Арлетт даже не соизволила появиться. Рич опробовал их, когда рубил дрова на заднем дворе – в последнее время ему все чаще приходилось просить Коллин говорить погромче, так что он решил хоть так поберечь остатки слуха, – но эти штуки были ужасно неудобными. Одну он засунул так далеко в ушной канал, что она застряла. Повезло, что он вообще смог вытащить чертову штуковину.

Рот его наполнился слюной. Кусочек лимонного кекса пришелся бы как нельзя кстати. Когда Рич спустился к грузовику, то увидел, что Юджин донимает самодовольного мальчишку Сандерсона.

– Ты только посмотри на этого засранца, – хмыкнул Пит. – У него в мозгу и двух извилин не наберется.

Рич не знал, что больше злило Пита: то, что парень сразу получил должность водителя, в то время как все остальные начинали свой путь с натягивания чокеров, или то, что он был кровь от крови Мерла. Рич научился читать только в пятом классе, в то время как Пит уже перемножал в голове трехзначные числа, но их всегда объединяло то, что они оба были сыновьями лесорубов. В лесу диплом о среднем образовании ни шиша не стоил. В пятнадцать лет они вместе начали ставить чокеры, таская тросы толщиной с руку через огромные бревна, и Кламат был их лесным королевством, а Мерл – его наследным принцем, укатившим в частную школу.

Юджин похлопал Сандерсона по спине, и на тупом лице мальчишки расцвела улыбка. Юджин обладал несравненным талантом: он умел дать человеку почувствовать свою значимость.

– Что, тоже хочешь отсосать у Мерла? – спросил Пит. – Придется встать в очередь.

Глупо было винить Юджина за то, что он пытался увеличить свои шансы на хорошую жизнь. Все-таки у него было шестеро детей, которых надо было кормить. Он хотя бы оставался верным Сандерсону, этого у него было не отнять. Не то что некоторые – готовы спутаться с первой попавшейся мелкотравчатой компанией, стоит только поманить их более выгодным контрактом.

Пит сунул под губу комочек жевательного табака и спрятал банку обратно в задний карман джинс, круглая крышка отчетливо проступала через ткань. Лучший вальщик, когда-либо работавший на Сандерсона, Пит мог свалить трехсотфутовое дерево, не оставив на нем ни единой царапинки. Но даже после того, как он укладывал эту громадину на лесную подстилку так аккуратно, словно перо клал в футляр, лицо его оставалось все таким же недовольным. Ни жены, ни детей, он даже из вежливости не смотрел людям в глаза, вместо этого вперив взгляд куда-то поверх их плеча. Пит был таким отъявленным скупердяем, что прикрутил дверь своего пикапа проволокой, лишь бы не тратиться на замену проржавевших петель. И это при том, что он был мастером от бога: Пит мог починить хоть приемник, хоть тостер, хоть вставшие часы – и все это за время, за какое иной человек дай бог успеет выпить чашку кофе. Рич знал его всю жизнь, и все равно его то и дело подмывало оглянуться и посмотреть, что же там такого интересного увидел Пит.

Пит сплюнул тягучей струей пережеванного табака в сторону мальчишки Сандерсона и утер губы тыльной стороной ладони.

– Хотел бы я посмотреть на шлюху, которая высрала на свет этот кусок дерьма.

Трудно было представить, что Арлетт спустила Мерлу такое с рук – это, конечно, если мальчишка действительно был его. Но она ведь пропустила пикник в честь компании – впервые за всю свою жизнь – как будто бы хотела держаться подальше. Хотелось бы верить, что это стоило Мерлу спокойного сна – недавно он за здорово живешь выкинул на улицу парней, многие из которых работали на него больше двадцати лет. Но Мерл переживал дерьмо и похуже и никогда не позволял неудачам себя подкосить. С тех пор на воскресные рыбные пиршества он приходил один, но все так же хлопал работяг по спине и жизнерадостно подтягивал сползающие с живота штаны.

Появился сын Тома Фили в неровно обрезанных джинсах. Он протянул Ричу нож.

– Эй, Рич! – окликнул его Дон, стоявший неподалеку от трех гигантских секвой, лежащих на боку – словно костяшки домино, раскиданные ветром.

Рич бросил взгляд на грузовик, где хранился его ланч, и вздохнул.

Когда он подошел к Дону, тот стоял на краю гигантской ямы, способной вместить в себя грузовик, – того самого кратера, оставшегося на месте корневой системы, который Рич недавно показывал Карпику.

– Этот парнишка Фили такой зеленый, что из него салат можно нарезать, – пошутил Рич. Дон не поднял головы, а просто смотрел вниз, в яму. Стена переплетенных корней удерживала на месте валуны размером с телевизор. Шквал ветра выдрал эти деревья с корнем и разбил в щепки. Вот что бывает, когда позволяешь хорошей древесине состариться: она пропадает. Со дна ямы на них смотрел человеческий череп.

– Что скажешь? – спросил Дон, сложив короткие руки на груди.

Рич практически слышал, как в мозгу Дона крутятся шестеренки. Характер у него был вспыльчивый, но Дон согласился бы работать в два раза больше за вполовину меньше денег, лишь бы сохранить свою команду живыми и здоровыми. Именно поэтому Мерл оставил его и уволил Билла Хендерсона, другого начальника бригады, когда решил сократить штат.

«Водопад из дерьма такой, что закачаешься», – сказал тогда Юджин.

Они ругань Билла с Мерлом отлично слышали: стояли тогда неподалеку, потому что ждали, пока им выплатят чеки. Билла не многие любили: он был жаден и сурово относился к своей бригаде. Тогда он выскочил из кабинета Мерла как ошпаренный, клеймя его членососом. Рич легко мог представить, как Мерл присел на край стола, скрестив руки на огромном беременном животе, зная, что теперь крепко прихватил Дона за жабры.

«Слушай, Портер, либо ты берешь начальство над обеими командами, либо мы распускаем твою, а ты идешь работать к Биллу. Выбирай».

Дон был красным до такой степени, что сосуды у него не полопались только чудом.

«Черт побери, Мерл, никакой это не выбор».

Дон откашлялся. Кроме Мерла он был единственным из всех знакомых Рича, кто учился в колледже. Сначала получил сертификат учителя, потом отслужил на флоте, вернулся домой после окончания забастовки в сорок шестом. Полный амбиций, он за пять лет прошел путь от самых низов до начальника команды. Не все его любили – но абсолютно все его уважали.

Дон с душераздирающим вздохом принялся спускаться в яму. Дисциплину он поддерживал железную, выработку по древесине соблюдал до последнего фута. За двадцать пять лет он потерял только одного человека – когда бревно соскочило с чокера и размозжило бедняге Тому Фили голову, словно гнилую тыкву. С тех пор он всех заставлял трижды проверять каждый замок. Все жены хотели, чтобы их мужья работали в его бригаде. Дон Портер никогда не шел коротким путем. Он все делал правильно.

Дон уставился на череп, лежащий у его ног. Рич ощупал языком десну, почувствовал привкус гнили. Листья секвой зашелестели от налетевшего ветерка.

– Черт. – Дон наклонился, просунул два пальца в глазницы и поднял череп, словно маленький шар для боулинга.

Любому было ясно – череп принадлежал ребенку.

Карпик

Карпик прижался носом к стеклу кухонной двери, и оно запотело от его теплого дыхания. Он протер пальцем глазок и принялся разглядывать спящего Скаута, высунувшего морду из своей конуры. Он потянулся к дверной ручке – проскочила электрическая искра.

– Карпик? – позвала мама.

Она сидела на диване, держа шитье в кругу света, льющегося из-под зеленого абажура настольной лампы. У лампы была бронзовая ножка в виде кролика. На стене над ней висела разрисованная бензопила: лось на лугу, озеро, красный амбар. Шпоры для лазания по деревьям, которые мама помогла ему вырезать из картонной коробки хлопьев, валялись на ковре у нее ног.

Карпик поправил скользкую банку из-под кофе, зажатую под мышкой. Его новенький желтый дождевик висел у входной двери. Карпик терпеть не мог, как от него пахло резиной. Он подергал ручку двери, затем опустил банку и задействовал уже обе руки. Дверь приоткрылась – как раз хватит, чтобы протиснуться наружу. Сначала Карпик просунул банку. Одной ноздрей он почувствовал запах древесного дыма, другой – запах тостов, все еще висевший в воздухе кухни. У него был хороший нюх. Как у чертовой ищейки, говорил дядя Ларк, постукивая себе по носу обрубком пальца, когда-то откушенным по первую фалангу. Каждый раз, когда папа говорил «черт возьми», мама заставляла его класть в банку пятак. Дядя Ларк вырезал деревянные пятаки ради забавы.

– Карпик? – снова позвала мама.

Если она заставит его сейчас вернуться за дождевиком, он попал.

– Не уходи далеко, ладно, Грэмми? Оставайся там, откуда виден дом.

Снаружи висел туман. Скаут поднял голову.

Карпик сразу же нашел двух червей, и они упали в банку с приятным плюхом. Он нарвал горсть травы и кинул ее следом.

Затем он поднес к глазам бинокль, направил его на большие деревья и повернул колесико, как учил дядя Ларк. Он внимательно осмотрел ветви, выискивая взглядом белку-летягу. В любой момент такая может спланировать вниз, раскинув мохнатые руки и расправив кожистые крылья. Тогда он бы посадил белку на поводок, и они вместе бы сходили в гости к белке-летяге дяди Ларка, которая сломала лапку, когда была маленькой, а дядя Ларк ее нашел. Карпик уже даже устроил гнездо в нижнем ящике комода и насыпал туда горсть арахиса из банки. Белка-летяга лучше котенка.

Ветерок шевелил траву, растущую на краю двора. За холмом вплоть до самого леса росли заросли колючек и папоротников, чертополоха и жгучей крапивы. «Оставайся там, откуда виден дом», – сказала мама.

Но белки-летяги жили на больших деревьях.

Карпик посмотрел на карту, расчерчивающую его ладонь, затем сжал руку в кулак, заставив ручьи пойти волнами. Скаут лежал, положив морду на лапы, но как только Карпик двинулся к тропинке, он вскочил, склонив голову набок. Черное ухо торчало выше, чем серое. Карпик услышал металлическое позвякивание цепи Скаута и зарождающийся в его глотке лай.

– Ш-ш-ш, – он поднял руку так же, как это делал его отец, и Скаут замер.

Карпик стянул с пса ошейник. Скаут понесся по двору, прижимаясь носом к земле, задрал ногу так высоко, что чуть не упал, и принялся увлеченно копать землю, вынюхивая кротов.

Карпик немного согнул ладонь и вновь ощутил, как папин палец рисует карту. Проклятый ручей вытекает из родника, а вода в нем чистая и слегка сладкая.

Скаут чихнул, отфыркиваясь от грязи, и понесся вверх по тропинке. Карпик немного помедлил – раз тысяча, два тысяча – и рванул за ним. С каждым шагом ремешки его комбинезона натягивались, впиваясь в плечи, а в голове звучал голос мамы: не – дерг – уходи – дерг – далеко. Туман каплями осел на щеках. На вершине Лысого холма Карпик повернулся и направил бинокль в ту сторону, откуда прибежал: где-то там, у подножия скалы по другую сторону дороги, плескался океан, но отсюда его не было видно.

Вокруг дома клубился туман. На кухонном окне теснилась герань с листьями мягкими, как бархатный нос лошади, и на краю пустого двора взад-вперед, взад-вперед колыхалась трава.

Коллин

Коллин огладила пальцами розовые атласные розы, которые она пришила к воротничку крестильного платья. Вдалеке прозвучал сигнал: десять тридцать, время ланча. Она услышала, как Карпик открыл ящик комода перед тем, как выйти на улицу, и мысленно отметила, что надо бы проверить, что он там делал. Несколько недель назад она нашла в куче его носков одного из котят Энид. Рич, конечно, тут же начал чихать.

– Но Уайет его мне отдал! – завопил тогда Карпик, бросаясь на кровать лицом вниз.

Коллин отложила шитье, поднялась с дивана и отправилась в комнату Карпика. Брауни, старый и потрепанный конь на палочке, стоял прислоненным к комоду. Хорошо было бы отнести его Энид и отдать девочкам, но каждый раз, когда она об этом заговаривала, Карпик хмурился и отвечал отказом.

В нижнем ящике комода она нашла веточки и горсть орехов.

Коллин собрала мусор, высыпала его в ведро и открыла заднюю дверь.

– Карпик!

Она открыла хлебницу, бросила ломтик хлеба в тостер.

– Карпи-ик!

Затем достала джем. Незаконченный кроссворд все еще лежал на столе. Желание. Пять букв, первая – Т. Из тостера выскочил поджаренный кусочек хлеба. Коллин подцепила его, намазала маслом. Одинокая буква Т – как топор. Как развилка дорог.

– Карпик! Пора перекусить! – Она вышла на улицу. В кронах деревьев клубился туман, рододендроны покрывала роса. – Карпик! Идем за яйцами!

Она внимательно осмотрела заросший травой край двора. Теперь точно было ясно – Карпик где-то прячется. Честно говоря, начал это все Рич. Он так картинно прикладывал руку к сердцу, когда Карпик выпрыгивал на него из кустов, что теперь он проворачивал этот трюк ежедневно. Позабытая банка из-под кофе лежала в траве. Карпик каждый раз с нетерпением ждал, когда Рич снимет с нее крышку.

«Вот теперь все как по маслу пойдет», – говорил Рич, вытряхивая из банки дождевых червей. Обычно он ловил рыбу на мушку, но Карпик так старался, что не похвалить его было просто нельзя. Лицо его буквально светилось гордостью и той самой чистой радостью, которая охватывала его каждый раз, когда Рич купал его еще совсем маленьким. Он обожал воду, плескался и трепыхался, словно карась в садке, так что Рич стал звать его Карпиком, а потом кличка как-то прицепилась и стала именем.

У будки лежал ошейник с прицепленной к нему цепью.

– Скаут?

У него еще не зажили царапины после той стычки с дикобразом. Со стороны моря потянуло холодным ветром. Коллин перевела взгляд на холм, и у нее заныло в затылке.

– Карпик? – позвала она, забыв о грусти, которую сдерживала все утро.

– Скаут убежал! – закричал Карпик, выскакивая из зарослей ежевики. Щеки у него были расцарапаны.

Коллин вздохнула.

– Он пошел искать папу, – каждый раз, когда этот пес оказывался на свободе, он несся к Ричу. – Пойдем мыть руки, мистер.

На кухне Карпик слизывал со своего тоста джем. Коллин достала из кухонного ящика мазь от бородавок. Всего несколько недель – и Карпика придется отдать в школу. Красная коробка для обеда, которую она для него купила, таилась за закрытой дверью гардероба. Каждый раз, когда Коллин открывала дверь, чтобы достать резиновые сапоги, коробка таращилась на нее в ответ.

– Покажи мне руку.

Плечи Карпика опустились, но он послушно вытянул ладонь.

«Он слишком хорошо себя ведет», – как-то пожаловалась Энид.

Бородавка у него росла на основании большого пальца. Коллин принялась втирать крем, мысли ее витали, постоянно возвращаясь к встрече в аптеке. Наконец она закрутила крышку, запечатав мечты внутри, и сунула кроссворд под деревянную миску.

Они поднялись на холм и перевалили через хребет, двигаясь к Чесночному ручью. Затем свернули на север по низине. Если повезет, когда они вернутся домой, Скаут уже будет лежать на крыльце.

– А что, если он потерялся? – спросил Карпик, словно она произнесла эту мысль вслух.

– Ничего он не потерялся.

Карпик побежал впереди. Скоро он оставит ее – как это делал каждое утро Рич, чтобы затем вернуться домой усталым и озабоченным миром, в котором ей не было места.

«Дети – как щенки, – говорила Энид. – С двумя справиться легче».

Энид беременела так же легко, как другие женщины подхватывали простуду. Ладно, забеременеть было несложно даже для Коллин – если бы только Рич согласился попробовать. Проблема у нее была в том, чтобы остаться беременной. Она покачала головой. Надо подумать о чем-то другом.

– Что это за ручей? – задала она. Вода бурлила.

– Чесночный.

– Ты уверен? – Они проделывали этот путь уже сотню раз.

– Вот чеснок – он бежит у самых ног, – начал Карпик. – Течет сквозь заросли клевера вплоть до самого севера. Доберешься до полей – вытяни руку поскорей. Иди на восток по Оленьему Ребру, доберешься к форту Юджина поутру.

– А нет более простого пути к форту Юджина?

Карпик взглянул на ладонь.

– Можно просто идти вдоль Затерянного ручья.

– Всю дорогу?

Карпик кивнул:

– Но так будет дольше.

Наконец они вышли на край поляны. Прошло восемь лет с тех пор, как они с Энид продали дом, но Коллин до сих пор становилось спокойнее, когда она приходила сюда, чтобы бросить взгляд на знакомые стены. Еще их прадедушки и прабабушки расчистили эту землю у подножия хребта Оленье ребро. Тут они занимались сельским хозяйством. Мама считала, что если человек может позволить себе есть магазинные консервы – это верный признак, что он чего-то да добился в жизни. В конце она уже почти ничего не ела, но никогда не отказывалась от консервированной груши в сиропе.

Карпик бежал впереди, преследуя стаю домашних птиц. Врассыпную с клекотом бросились куры, утки понеслись следом, тревожно вопя.

– Карпик!

– Да ничего, – окликнула их Джоанна, стоящая в дверном проеме. – Немножко пробежаться им не помешает.

– Ему тоже, – признала Коллин.

Свитер Джоанны доходил ей до колен – это явно была одежда Джеда. Хотя, по правде, он был не намного крупнее своей жены. Над ним вечно подшучивали: мол, ему приходится подкладывать на сиденье Библию, чтобы дотянуться до руля лесовоза. А потом Мерл то ли уволил Джеда, то ли он сам ушел.

Так или иначе, в городе перестали покупать у Джоанны яйца. Это было много лет назад, вскоре после того, как правительство поглотило лесные угодья, сделав из них национальный парк. Работа стала утекать из страны краснолесья, как кровь из простреленного легкого, и никто не хотел ссориться с Мерлом. Джед нашел работу в Орегоне, отсутствовал пять недель из шести, но дела у него обстояли в целом неплохо. Всех остальных водителей Сандерсон уволил.

«Национальный парк – вот что погубит этот город», – предупреждала мама Коллин. Она до этого момента, впрочем, не дожила – одна из немногих положительных сторон рака.

Юбка Джоанна волочилась по земле, грязно-коричневая у края подола, закатанные рукава гармошкой собрались у локтей. В воздухе висел запах дизельного топлива с привкусом хлора.

– Вертолет все утро распылял отраву, – Джоанна дернула подбородком в сторону хребта Оленье ребро. Благодаря большим глазам и круглым щекам она напоминала херувима, но все словно было сделано из сыромятной кожи. Прошлой зимой, когда Джоанна и девочки подхватили какую-то мерзкую сыпь, Коллин предложила отвезти их в клинику компании, если они дойдут до ее дома по грязи в фут глубиной. Джед тогда был в отъезде.

«Вы все равно можете поехать», – напомнила Коллин, и в воздухе повисло непроизнесенное: «Даже если Джед больше не работает на Сандерсон». Клиника была бесплатной для сотрудников, их жен и детей и стоила пять долларов за прием, если кто-то из вашей семьи когда-то работал в компании. Джоанна тогда шмыгнула носом и ответила: «Одной рукой они лечат, а другой калечат» – и протянула Коллин сдачу.

Коллин ущипнула себя за ухо, возвращаясь в реальность.

– Надеюсь, мы тебя не разбудили?

– Для этого вам пришлось бы прийти куда раньше. Клянусь, этот ребенок наполовину петух. Сколько тебе?

– Дюжину. – Коллин достала из сумки картонку для яиц. Обычно Джоанна посылала собирать яйца свою старшую дочь. Джудит было семь, она училась на дому.

Карпик загнал уток в угол сарая, рядом с которым паслась Босси – последняя из оставшихся коров матери Коллин.

– Карпик, близко не подходи, – предупредила Коллин.

– Да ничего. Эта корова все равно что собака.

Джоанна провела носком ботинка по лесенке курятника, сметая с нее помет. Именно она договаривалась о цене, когда они с Джедом покупали этот дом. Тогда Джоанна была беременна Джудит, огромная, как сарай, она заставила Рича и Юджина обойти домишко кругом, указывая на щели между бревнами, такими большими, что между ними пролез бы гвоздь.

Джоанна нырнула в курятник. Даже стоя снаружи, Коллин ощутила такой густой птичий запах, что на глаза навернулись слезы.

– Этого должно хватить. – Джоанна показалась наружу, схватившись за поясницу. По этой позе Коллин вдруг поняла: она ждет еще одного ребенка, а ведь последний еще даже из пеленок не вылез. Ее укололо завистью.

Джоанна посмотрела на чесночные поля и принюхалась.

– Да уж, пахнет знатно.

– Зато вампиров отгоняет, – вспомнила Коллин любимую присказку матери, хотя, честно говоря, она ощущала только запах птичьего помета.

– Да я про отраву говорю. Ветер дует в нашу сторону, так что эта гадость чуть ли не до нас долетает, – объяснила Джоанна.

Ветерок колыхал пампасную траву, росшую на просеке Оленьего ребра. Коллин окинула взглядом голый хребет, высматривая полуразрушенный домик на дереве, – и вспомнила, как приходила искать туда отца, не зная еще, что он утонул, но от этого дерева даже пня не осталось. Карпик выскочил из-за угла и погнал стайку уток прямо на них.

– Карпик! – прикрикнула на него Коллин. Утки разделились, проскальзывая у них между ног, и зашлепали перепончатыми лапами по лесенке курятника.

– В амбаре есть кое-что, на что вы захотите взглянуть, – сказала Джоанна и испарилась в доме.

– Это ты напугал бедных уток?

– Нет. – Карпик поковырял гравий носком ботинка.

– А по-моему, именно ты. Они теперь, наверное, с головой под одеялом прячутся.

На пороге вновь появилась Джоанна. Кэмбер держала ее за указательный палец, шаги у нее еще были шаткими, неуверенными. Увидев Коллин, она радостно заулыбалась. Джоанна рожала ее всю ночь одна – большая удача, что наутро Коллин зашла купить яиц и застала ее, сидящую на корточках на кухне.

Как ни странно, перерезать пуповину оказалось очень легко, как только Коллин перевязала ее концы ниткой: всего одна артерия вместо положенных двух, да еще вена. Плацента была вся сморщенная. А теперь здесь была Кэмбер – толстая и довольная собой, вполне удовлетворенная жизнью, не помнящая, как труден был ее путь.

Джоанна посадила ее к себе на бедро. Лия и Джудит слетели со ступенек с таким пылом, словно из хижины их не выпускали по меньшей мере несколько дней. Карпик взял Коллин за руку, и они последовали за Джоанной в сторону сарая.

– Что там? – его пальцы сжались от предвкушения.

– Не знаю. – Она трижды сжала его руку в ответ. Я. Люблю. Тебя.

Джоанна сняла с двери амбара засов:

– Готова? – В Коллин разгорелось любопытство.

Горло щекотал запах сена, единственным светом был только свет ламп инкубатора. Лия прижалась носом к стеклу. Карпик опустился рядом с ней на колени: цыплята и утята грелись в лучах обогревательной лампы, подключенной к автомобильному аккумулятору.

Джоанна передала Кэмбер в руки Коллин. Малышка свернулась, прижалась головкой к ее груди – и это чувствовалось так естественно. Джоанна отодвинула экран инкубатора в сторону.

– Аккуратнее, – велела она детям.

Карпик прикусил губу – словно собираясь попробовать рукой ледяную воду. Он тронул птенца рукой и отскочил.

Джоанна взяла в руки утенка.

– Обними его покрепче, чтобы он не замерз.

– Он мягкий, – пробормотал Карпик, прижимая утенка к груди. Он был бы хорошим братом. Преданным и заботливым, как Рич. У него было доброе сердце.

Кэмбер потерлась носом о сосок Коллин. Она дала ей пососать свой палец.

Через некоторое время Карпик положил утенка обратно.

– А с этим что случилось? – спросил он. Коллин сразу увидела, кого он имеет в виду: маленький, с перекошенным клювом и покалеченным крылом.

– О, этот у нас особенный. Осторожно, не прищеми пальцы, – и Джоанна опустила крышку.

– Почему? – Карпик присел на корточки, прижавшись носом к стеклу.

– Иногда они просто такими рождаются, понимаешь? И мы даем им немножко больше любви.

– Он умрет, – сказала Джудит. – Особенные всегда умирают.

– Я ее заберу. Она у нас тяжелая, – сказала Джоанна, забирая Кэмбер. Они пересекли двор. Кожа все еще хранила отпечаток чужого тепла в том месте, где малышка прижималась к Коллин головой – над самым сердцем, но тепло это медленно уходило.

– Какая эта корова жирная, – заметил Карпик.

– У нас скоро будет еще одна маленькая Босси, – объяснила Джоанна. Она передала Коллин яйца, без благодарности или смущения приняла в оплату долларовую банкноту. Карпик поднял крышку коробки.

– Разве не чудесно бы было, – Джоанна положила ладони на живот и смотрела, как Карпик простирает над яйцами руки, словно готовясь прочитать заклинание, – если бы можно было заставить их ожить силой мысли?

Пока они шли, Коллин придерживала рукой холщовую сумку. У плоской скалы, где Чесночный ручей делал поворот на юг, они присели отдохнуть. Карпик положил голову ей на колени и прижал к глазам окуляры бинокля.

– Что ты там видишь? – спросила Коллин. Он опустил бинокль. – Почему он тебе так нравится, а, Печенюшка? Он застенчиво пожал плечами. – Что бы нам приготовить из этих яиц? Запеканку из брокколи? – Карпик застонал. – Пирог с брюссельской капустой? – Он сморщил нос, и Коллин откинула с его лба челку. – Откуда у тебя такие красивые зеленые глаза?

– Купил их в магазине зеленых глаз, – ответил он.

Затрещала ветка. Коллин повернулась. Закачалась ветка растущей на вершине хребта ольхи – словно птица взлетела. Карпик свернулся, и Коллин принялась его щекотать.

– Прекрати! – завизжал он, хватая ее за руки.

– В какой стороне дом?

Он изучил ее ладонь, затем указал направление.

– Почему ты не читаешь свою карту? – спросил он.

– Мой отец меня этому не учил, – ответила Коллин и вдруг осознала, что это правда.

Когда они вернулись, Рич уже рубил дрова. К ним подбежал Скаут и перевернулся на спину, подставляя живот.

– Он тебя нашел, – сказала Коллин – утверждение, а не вопрос.

– Его чуть Лью не задавил, – утомленно произнес Рич с лицом, мокрым от пота.

Найдите в словаре слово «осторожность» – и увидите там фотографию Рича, вместе с его усами щеточкой, головой, наклоненной на десять градусов вправо, чутко прислушивающимся левым ухом. И все же каждый день, провожая его утром, Коллин задерживала дыхание, и не могла свободно выдохнуть до тех пор, пока вечером не слышала громыхание его пикапа.

Она взъерошила Карпику макушку.

– Ты сегодня рано вернулся? – Рич проследил глазами за ее рукой. – Все в порядке?

– Все в порядке, – ответил он и снова размахнулся топором. Раздался громкий треск, и бревно раскололось надвое.

30 августа

Рич

Высоко забравшись на дерево, Рич откинулся на страховочный пояс и потер больное место на груди – то самое, которое болело уже две недели, с тех пор, как Мерл снял их с работы в Проклятой роще и отправил собирать древесину, оставшуюся на хребте Оленьего ребра.

«Почему ты мне не сказал?» – спросила Коллин, прочитав о черепе в газете.

«Да это просто очередная уловка хиппи. Вернемся в рощу уже через неделю», – пообещал Рич в ответ. Теперь он в этом уже сомневался. Он бросил взгляд на чесночную ферму, стоявшую по другую сторону хребта, затем на восток, где шла вырубка. Один паршивый череп, и бац: все они застряли на заготовке дугласовских пихт. Диаметр ствола – восемнадцать дюймов, минимум, установленный законом. И собрали они лишь малую толику досок по сравнению с тем урожаем, который ждал их в Проклятой роще. Вот ведь засада. Небольшие островки древних деревьев, вроде этих, у хребта Оленьего ребра, были почти все вырублены. За них удастся получить только еще несколько зарплат – и то это будет вполовину меньше денег, чем он рассчитывал. А дальше делать ему будет уже нечего. Такими темпами он сожжет все свои последние сбережения.

Вчера с вертолета снова распыляли яд, и теперь ежевичные заросли скрючивались и умирали. В воздухе все еще висел запах отравы. В кармане затрещала рация.

– Все готово? – спросил Дон.

– Ага.

– Хорошо. Начинаем сбор древесины, пока нам не подкинули еще один труп.

Другой начальник бригады, может быть, просто забросил бы череп куда-нибудь в бурелом. Позволил бы тракторам перемолоть его своими гусеницами или выбросил бы в реку, куда мама Рича выбросила свое обручальное кольцо после гибели папы. Она еще долго сбрасывала скорость, переезжая через старый мост, словно надеясь, что кольцо ударилось о перила и закатилось куда-нибудь в траву, и все еще лежит где-то здесь. Если бы Рич нашел ее кольцо сегодня, то внес бы его в счет погашения ипотеки.

Прозвучал сигнал о перерыве на ланч. Внизу, на грязной просеке, замелькали желтые каски, собирающиеся у грузовика. Рич спустился с дерева и снял снаряжение. Пока он спускался мимо Оленьего источника, к сапогам налипла грязь, делая его шаги тяжелыми и неповоротливыми.

Дон же принес череп Мерлу. Если у Мерла и был какой-то талант – так это заставлять вещи исчезать. Это было практически девизом компании. Но каким-то образом обо всем пронюхало Управление лесного хозяйства и заморозило оба плана по сбору древесины. Раньше в совете были одни лесопромышленники, но времена меняются. На следующем заседании, которое состоится в конце сентября, будет принято решение, разрешат ли им продолжить работу. Дон подозревал во всем Юджина и его длинный язык, но кто бы ни был виноват, если дожди пойдут раньше, чем Мерл разберется со всем этим бардаком, им всем предстоит как-то пережить долгую, голодную зиму.

Сам Рич топографических карт не видел, но когда он подошел к замерщику компании, длинноногому Митчу Дэнфорту – он помогал в заготовке древесины, прикидывая, где можно заготовить наибольшее количество досок при наименьших затратах, тот подтвердил, что план по вырубке в нижней части Проклятой рощи заходит довольно далеко вниз. Насколько далеко, Дэнфорт не уточнил. Юджин едва их не подловил, когда на прошлой неделе этот итальяшка пришел считать, сколько древесины им удалось заготовить. Дэнфорт был маленьким и быстрым, как хорек, но ведя подсчеты, он словно увеличивался в размерах. Его большой палец поднимался-опускался, поднимался-опускался – ширина его равнялась тысяче футов досок. Меньше насчитываешь – меньше придется платить.

«Черт, Дэнфорт, – жаловался Юджин. – Если все твоими мерками считать, то у тебя член выйдет длиной в дюйм».

Ходили слухи, что Мерл собирался перевести их на дневную ставку вместо ставки за количество, чтобы каждый день платить одинаково, вне зависимости от того, что они рубят. Сейчас, когда они застряли на хребте Оленьего ребра, это пришлось бы к месту, но потом, когда они вернутся в рощу, это дорого им обойдется.

Таков был Мерл – всегда был на два шага впереди. От одной мысли об этом у Рича начиналась изжога.

Ребята столпились у подножия холма, грузовик, заляпанный грязью, припарковался позади проржавевшего до дыр «Шайена» Юджина. Юджин разделся до трусов. Черт, ты же на работе, подумал Рич. Надень чертову рубашку.

Он все еще не вернул двести баксов, которые Коллин одолжила им на Рождество, когда у них сломалась плита. Деньги уходили сквозь руки Юджина, как вода сквозь песок. Он вообще не умел о вещах заботиться. С тех пор, как он купил свой «Шайен», он даже ни разу не натер его воском. Да у него шасси можно было вместо дуршлага использовать. Соленый воздух заставлял ржаветь даже пружины в диване, оставлял следы на обручальном кольце, если не натереть его воском.

В общем, Ричу сейчас бы не помешали эти двести баксов.

Он перешагнул глубокую лужу.

– На ланч ты опоздал, – сказал Юджин. Рич всегда спускался последним. За долгие годы работы он к подобному дерьму уже привык. По крайней мере, чем выше работаешь, тем больше платят.

– Слышал, в «Шевроле» ставят обогреватели в багажник? – огрызнулся Рич. – Чтобы руки в тепле держать, когда машину толкаешь. Хотя куда тебе.

– А ты как, добрался до своего дерева? – поинтересовался Юджин, стягивая красную кепку «Сандерсона», которая жила на его голове как приклеенная. – Долго же ты искал. Я уж подумал, ты себе новую жену выбираешь.

Юджину было девятнадцать лет, когда он повел в церковь Энид, носившую его ребенка вот уже восемь месяцев. Такие уж они, рыжие. Если Юджин чего-то хотел, он просто шел и брал это.

Молодые ребята использовали капот пикапа Юджина вместо стола, их тянуло к нему, как мотыльков к огню лампы. Квентин сидел в одиночестве. Кто-то подровнял его обрезанные джинсы. В прежние времена Рич обязательно научил бы паренька всему, что знает сам. Раньше все друг за другом присматривали. Когда Астрид бросила его и переехала на север, тогдашние старожилы – по правде говоря, они были куда моложе, чем Рич сейчас, – проставились ему пивом. Сидели с ним, выпивали, чокались бутылками и молча кивали, словно она умерла.

Юджин ел шоколадный батончик вприкуску с копчеными колбасками, заедая все маринованным яйцом. Вроде бы женатый мужчина, а ел, словно холостяк. Коллин бы сказала, что Энид пора начать собирать ему нормальный ланч, но эти двое всю жизнь жили, как впервые съехавшиеся подростки. К дому-трейлеру они приделали столько фанерных пристроек, что прознай об этом в округе, департаменту пришлось бы снарядить на проверку целую экспедицию: трейлер с пятью спальнями, правил нарушено столько, что список бы вышел толщиной с энциклопедию.

Когда их отправили на хребет Оленьего ребра, Юджин сразу договорился с Мерлом: вместо того, чтобы ехать за десять миль в город, чтобы успеть на уходящий с рассветом грузовик, а потом возвращаться обратно с остальной бригадой, Юджин садился за руль собственного автомобиля, сам открывал ворота, а вечером их запирал. Приезжал первым, уезжал последним. И вот уже две недели Рич испытывал укол зависти каждый раз, когда видел своего шурина, сидящего верхом на воротах.

Один раз Рич опоздал на грузовик – в первую неделю, когда только-только пришел работать и еще устанавливал чокеры. Ему было пятнадцать лет, и он никогда не чувствовал себя так одиноко, как в тот день на парковке лесопилки. С тех пор он приезжал на место к четверти пятого и дремал в своем пикапе, пока не наступала пора садиться в грузовик. И каждое утро в течение последних двух недель у ворот их поджидал Юджин, улыбающийся с видом человека, который смог поспать лишний час. Бывали дни, когда Рич готов был обменять дневную зарплату на лишний час сна.

Рич соскреб с сапог грязь, снял каску, поднялся по лестнице и, пригнувшись, пошел по проходу. Он прижал язык к десне, чтобы притупить боль. Коллин пыталась заставить его пойти к дантисту. Ричу было, наверное, лет десять, когда мама повела его на похороны доктора Бола. Все, правда, звали его доктор Боль – шутка, которая отлично прижилась, учитывая, чем он зарабатывал на жизнь. Ричу было не по себе рядом с городским дантистом, даже когда он лежал под закрытой крышкой гроба. Бол собирал странную коллекцию. В те времена каждый раз, когда прокладывали новую дорогу, случайно наталкивались на какое-нибудь захоронение, и каждый раз Бол принимался его раскапывать. Говорили, что у Бола хранились в банках маринованные головы. У него даже было письмо из Смитсоновского университета, где его благодарили за чудесные образцы заспиртованных голов. Он копал землю у реки, когда случилось наводнение, которое уничтожило кирпичную фабрику, утонул и его так раздуло, что его пришлось упихивать в гроб силой. С тех пор в Кламате дантиста не было.

Рич вытряхнул из ноздрей опилки. Воняло потом и бензином, но было приятно побыть наедине с собой и своими горестями. Даже Пит, который как-то раз сломал себе ребро и все равно отработал смену до конца, как-то сбавил обороты. Когда срубят последние гигантские древние деревья, придется заниматься одиночной валкой: валить, сучить и кряжевать деревья вручную, по сотне деревьев за день. Мужчины их возраста за таким темпом просто-напросто не поспевали. «Сандерсон» был уже не тот, что раньше, да и древесина тоже. Повезло, что Джим Мюллер решил продать участок 24-7 именно сейчас.

Рич приподнял сэндвичи, чтобы добраться до лежащего под ними лимонного кекса, отломил ломтик. Джекпот: двойная порция сливочного крема с крошками. Обычно Коллин куда скупее отмеряла начинку, но сейчас она была немного рассеянной: девчонка Ларсон должна была разродиться со дня на день.

Рич доел пирог, смахнул с усов крошки, взял свой термос и коробочку с ланчем, встал. На улице он присел на гниющее бревно между Питом и Доном – в точно таком же порядке они сидели за обеденным столом в школе. Синяк на скуле Пита выцвел до болезненной желтизны. В то воскресное рыбное пиршество он хорошенько настучал по кумполу какому-то хиппи. Иногда Пит машинально потирал щеку, словно она чесалась, – привычка из тех времен, когда у него еще бывали настоящие синяки. Рич достал из коробочки сэндвичи, аккуратно, словно рождественский подарок, завернутые в вощеную бумагу. Из свертка выпала записка, и Рич сунул ее в нагрудный карман.

Пит сунул под губу комочек жевательного табака. Он был такой же тощий, как и в пятнадцать лет, адамово яблоко у него торчало так, что смотреть было больно, нос такой кривой, что если бы он повернул голову влево, то и не заметил бы, что он у него есть.

Когда они были подростками, толстый сук протаранил каску Пита и сломал ему нос, и все начали звать его «Шведом с большим носом». У него дома имелась полка, на которой хранились все каски, которые он когда-то носил, и некоторые из них имели настолько помятый вид, словно пережили Нормандию. Что касается Рича, то он слегка располнел, и щеки у него стали помясистее – что до сих пор удивляло его каждый раз, когда он брился. Но, конечно, ему было далеко до жировых подушек, которыми обзавелся Дон. Он не столько жевал еду, сколько всасывал ее. Мог съесть банку печенья за то время, за которое кто-нибудь другой только бы открыл крышку.

Ветерок смахнул с бревна скомканную обертку, оставленную Доном, и он бросился за ней. На рабочем месте он любил чистоту и порядок и легко заставил бы всю бригаду ждать, пока он догоняет эту шальную обертку – нельзя сорить там, где ты ешь. Нет, из него бы вышел скорее не хороший учитель, а хороший смотритель парка. Пожалуй, это единственная работа, которая им останется, если эти хиппи добьются своего.

Рич откусил кусок, и челюсть пронзила острая боль. Чтоб тебя. Он перевернул сэндвич набок, вытащил намазанный арахисовым маслом ломтик сыра.

– Что у тебя за сыр? – спросил Дон, кивнув в сторону второго сэндвича.

– Оранжевый. – Рич подтолкнул его в сторону Дона.

– Не. – Он раскрыл кулак, демонстрируя скомканную обертку. – У меня такой же был.

Пит сплюнул на землю коричневой от табака слюной.

– Слышал, на юге «Пасифик» начал использовать стальные мачты? Черт возьми, да туда любая обезьяна может взобраться, никакие верхолазы не нужны.

Раньше Вирджил Сандерсон брал Пита с собой, чтобы тот оценил новые технические приемы – словно гончая, пущенная по следу.

– Рич в жизни на юге не был. – Дон взял сэндвич, откусил кусочек и с удовлетворением выдохнул.

– Гейл все еще держит тебя на диете? – спросил Пит.

– Один процент – это не молоко, это просто вода, – проворчал Дон.

– Смотри, она тебя еще сидя ссать заставит.

– Ты поэтому холостяк, Пит?

Пит к нему повернулся.

– Ты над чем это ухмыляешься, сукин ты сын, любитель малолеток? Посмотрим, как ты запоешь, когда Коллин станет столько же, сколько тебе сейчас.

– Я к этому времени уже умру. – Рич поморщился, холодный воздух отозвался в зубах болью.

– Чертов Мерл. – Пит покачал головой. – Арлетт им крутит как хочет, а он нас всех имеет в задницы. Мы тут сами себе могилы роем.

– Хочешь жить – учить приспосабливаться. – Дон закинул в рот последнюю корку. – Лесные плантации – это будущее. Настоящая древесина рано или поздно закончится.

– Слышно что-нибудь о роще? – Рич надеялся, что в его голосе не слышно отчаяние.

– Смотри, как бы эти долбаные хипари не превратили ее в национальный парк. – Пит сплюнул себе под ноги.

– Проклятая роща – это как остров, кругом сплошные вырубки, – проговорил Дон. – Если бы парку она была бы нужна, они бы забрали ее еще в шестьдесят восьмом.

– А если они решат расшириться? – не отступал Пит.

– Если они решат расшириться – а это большое «если», то делать они это будут на юге, – ответил Дон. – Мерл это из первых уст узнал.

– От чьей-то задницы он это узнал. Хотел бы я знать, как этот клоун вообще попал в конгресс. – Пит покачал головой. – Нельзя доверять мужику, который красит волосы. Верно, Рич? – Рич пожал плечами. Его преследовало ощущение, что он действует недостойно, за спиной у всех. – Видел, как подорожала цельная древесина? Шестьсот баксов за тысячу футов досок, высушенных в печи. На сто баксов больше, чем в прошлом году.

Дон сжал кулак, медленно выпрямил распухшие суставы.

– Не так уж много осталось хорошего дерева. Рынок это чует.

Сердце Рича колотилось. С тем, как растут цены, участок 24-7 становился ценнее с каждым днем.

– Думаешь, они закроют лесопилку? – спросил Пит.

– Как только с рощей закончим, – кивнул Дон. – Чтобы пилить карандаши, десятифутовая ленточная пила не нужна.

Нужно будет поговорить с Мерлом об обработке древесины. Лесопилка «Сандерсона» была ближайшим вариантом, а везти дерево в другое место – это упускать прибыль.

Спускаясь вниз по склону, Юджин притворно рассмеялся над какой-то шуткой мальчишки Сандерсона и похлопал его по спине.

– Да ты только посмотри на этот кусок дерьма, – снова плюнул Пит. – У него что, два члена? Чего он стоит так враскоряку?

– У тебя в термосе что-нибудь осталось? – поинтересовался Дон.

Рич налил ему кофе. Парни собрали свои вещи, отошли за кучи мусора, чтобы облегчиться.

– Хочешь немного? – предложил Рич. Пит протянул свою чашку. Спина у Рича затекла от долгого сиденья. Он закряхтел, поднимаясь на ноги.

– Все в норме? – спросил Дон.

– Ага.

Дон окинул его взглядом, прикидывая, брешет он или нет. У них всех давно уже заржавели петли. У Пита так разболелись суставы, что он не мог сжать в кулак левую руку. Сапоги завязать – и то тяжело.

Дон запрокинул голову, допивая последние капли кофе.

– Кофе она слишком слабо у тебя заваривает, – пожаловался Пит.

– Да ты ни хрена не чувствуешь, ты ж вечно свой дерьмовый табак жрешь, – огрызнулся Дон. – Ты просто завидуешь.

– Не у каждого из нас есть старушка, которая за нас платит, Портер.

На лице Дона мелькнуло раздражение. Гейл зарабатывала в школе не так уж и много, но Дона все равно донимали этим все кому не лень. Большинство жен работали, только пока у них не рождались дети, но у Дона и Гейл детей так и не появилось.

– Разве я виноват, что тебе так и не попалась женщина, настолько слепая, чтобы согласиться выйти замуж за такого урода? – проговорил Дон.

– Он нравится Марше, – заметил Рич.

– Ну уж нет, – возразил Пит. – Я видел, что с предыдущим случилось. Я бы предпочел сохранить свои пальцы целыми, спасибо большое.

– Плохо это – одному жить. – Дон подобрал с бревна коробку из-под ланча.

– По крайней мере, в своей собственной чертовой ванной я могу ссать стоя.

Рич сочувствовал Питу, живущему в своей развалюхе в полном одиночестве. Он мог бы быть на его месте, если бы Юджин не донимал его так насчет Коллин.

«Одно чертово свидание. Что, боишься, что она к тебе в постель запрыгнет? Забыл, как это делается?»

Надо было приберечь кусочек лимонного кекса для Пита, а не есть его тайком, словно ребенок, дорвавшийся до конфет. Коллин бы неодобрительно покачала головой, узнай она об этом.

– Что? – спросил Пит – лицо Рича смягчилось, стоило ему только о ней подумать.

– Ничего.

Пит поднялся по ступенькам, бросил термос на сиденье.

– Ну и дела. Деревья выращивают, словно кукурузу. – Пит фыркнул. – Мы им уже не нужны, это уж точно.

Голос его дрогнул, и Ричу немедленно захотелось все ему рассказать. Когда придет время, ему пригодится хороший лесоруб. Но рассказывать раньше срока было нельзя, это все испортит.

– Черт, – выругался Пит. – Если я буду ныть как сучка, делу это не поможет.

– Получается у тебя неплохо, – заметил Рич. – Если что, знаешь, кем устроиться на работу.

– Это у нас по части Мерла.

Рич протянул Питу зубочистку и, взяв одну себе, отправился обратно к своему дереву, обогнув место, где бревно соскользнуло с чокеров и выбило яму, глубокую, словно могила. Выкорчеванные пни лежали на боку, как вырванные с корнем гигантские зубы. Их завалят кустарником и сожгут. В старые времена пни не трогали – деревья пускали новые побеги, но теперь они мешали новым посадкам. Воистину проблемы фермеров.

Он достал из кармана любовную записку Коллин. После того случая – Юджин не умел держать проклятый язык за зубами – Рич не получал записок много месяцев. И только когда все немного успокаивалось, когда Коллин чувствовала, что он потерял бдительность, она клала записку в карман его джинсов или засовывала ее под крышку термоса. «Возвращайся домой целым и невредимым, Стручок».

Как-то раз он сказал ей, что теперь, когда рядом нет Ларка, он боится упасть. Они тогда лежали в постели. Что-то в плавном скольжении ее ноги по его ноге заставило его заговорить. Это всегда больше всего удивляло его в браке: половину времени он не понимал, что думает, пока вдруг не произносил это вслух.

Коллин никогда не заговаривала о записках. Все та же застенчивая девушка, встречавшая его у двери, тихий голос, в который приходилось вслушиваться, сладкий аромат за ухом – герань – из белой бутылочки с золотистой крышкой. Когда он впервые пришел на чесночную ферму один, то постучал и тут же спрятал руки в карманы. Рич никогда не знал, куда девать свои огромные ладони. Как, черт возьми, он позволил Юджину его на это уломать? Он начал спускаться обратно по ступенькам, но когда оглянулся через плечо, то увидел ее, и у него чуть не подкосились ноги. От того, как она опустила взгляд, ему захотелось хлопать, кричать, петь – что угодно, лишь бы привлечь ее внимание.

Он спустился вниз по склону и услышал низкую вибрацию одной из новых легких пил – судя по звуку, зубья были сточены слишком сильно. Нынче молодежь ленилась правильно все измерить, прежде чем точить пилу, и вот результат – цепь ложилась неправильно, слишком перегружая мотор и заставляя бензопилу выть и трястись. Только старики теперь работали с МакКаллохами[3], такими круглыми и тяжелыми, что их можно было скатить с холма, как арбуз.

Олений источник брал свое начало в низине под его деревом. Рич ополоснул руки, глотнул пригорошню воды, вытер рот рукавом и достал записку Коллин.

– Эй, Гундерсен! – крикнул кто-то. – Тут твоя шавка вернулась.

Скаут бросился к нему, чуть не посадив Рича на задницу. Грязный и без ошейника, Скаут принялся поспешно лакать воду, а затем припал к земле, пыхтя и скалясь своей собачьей ухмылкой.

– Ах ты, – ругнулся Рич, почесывая затылок. Придется проводить его до грузовика и заставить лечь под сиденье, а потом ребята будут жаловаться, что весь автобус снова пропах мокрой псиной.

Рич развернул записку Коллин.

Но это была не записка – просто чистый листок бумаги.

1 сентября

Коллин

Не поднимая глаз от тарелки, Рич прикончил три яйца. Что-то беспокоило его с тех самых пор, как его бригаду отправили в Оленье ребро. Меньше деревьев – меньше зарплата. Энид бы на ее месте точно все знала. Юджин ей обо всем рассказывает.

Он подобрал хлебом последний желток, допил кофе.

– То, что надо.

Рич надел ботинки, позволил ей чмокнуть себя в щеку – будь осторожен – и вышел под дождь.

«Каждый день в браке – это выбор», – сказал пастор на их свадьбе.

Коллин втиснула радиоприемник между лампой и стеной, в то самое место, где обернутой фольгой антенне удавалось выцепить из эфира мелодию. Осталось пришить последнюю атласную розу. Четыре старшие сестры, целое детство, переходящее из рук в руки; у Алсеи должно быть хотя бы собственное крестильное платье. Она была замечательным ребенком, лежала себе смирно. Счастье для любых родителей.

Коллин почесала уши, чтобы унять зуд. Если чешется, значит, заживает. О чем хотел ее спросить Дэниел?

Она завязала на нитке узелок, обрезала ее и подняла платье в воздух, любуясь блеском атласа в свете солнечных лучей, падающих из окна. К подъезду подкатил красный «Вагонер», Энид надавила на клаксон.

– Мы едем в «Бистрин», – объявила Энид, врываясь в дом. – Девочкам нужны туфли. Ты с нами?

– Карпик спит.

– Карпик? – возопила Энид. – Карпи-ик!

И хотя обычно Карпика было не добудиться – на Четвертое июня он так вообще забирался под стол во время застолья и засыпал во время фейерверков, он вышел из коридора в пижаме, со встрепанными после сна волосами.

– Ну вот, – сказала Энид. – Он проснулся.

* * *

Карпик сидел на заднем сиденье и болтал с Агнес, Мэвис и Гертрудой, девочками с рыжевато-русыми волосами и светло-голубыми глазами, живыми и симпатичными – несмотря на то, что их назвали в честь женщин на три поколения старше. Карпик их просто обожал.

– Что ты сделала со своими ушами? – спросила Энид, отъезжая от подъездной дорожки. Коллин потрогала серьги.

– Мне их Рич подарил.

– Дай посмотреть. – Коллин наклонилась к ней. – Хм, и что он натворил?

– Ты о чем?

– Я знаю, что если Юджин мне что-то дарит – значит, он облажался. Вот бы он облажался по-крупному и купил стиральную машину с сушкой.

– Ничего он не сделал. – Коллин ущипнула мочки ушей. По встречной полосе мимо пронесся лесовоз. Кроме обручального кольца Рич никогда раньше не дарил ей украшений.

– Выглядят дорогими, – заметила Энид. – Наверное, он сделал что-то плохое. Он тебе еще и новый пикап купил. Подумай, что он такого сделал.

Коллин понимала, что это черная неблагодарность, но на самом деле она ненавидела свой новый пикап. В пятницу на Пасху она осталась дома одна, Карпик тогда ночевал у Энид. Ей следовало бы вызвать «Скорую», как только она вышла на улицу, и поняла, что ее старый «Форд» не заводится. А вместо этого ее нашел вернувшийся домой – слишком поздно – Рич. Она лежала в ванной – крови было слишком много, чтобы оставаться в постели, – с головой, откинутой на бортик, настоящая сцена из фильма ужасов.

Когда все закончилось, он сразу же поехал в автосалон и купил ей самый шикарный пикап, хотя презирал марку «Шевроле». Она злилась каждый раз, когда садилась в этот пикап – как будто хоть что-то могло компенсировать ее потерю, но это был семейный пикап, пикап с ремнями безопасности, рассчитанный на шестерых. И Коллин цеплялась за обещание, которое он сулил: они попробуют еще раз. Они будут пробовать снова и снова.

– Заставлю Юджина купить мне стиральную машину с сушкой, когда он получит первую оплату за рощу, – объявила Энид, останавливаясь перед магазином «Бистрин», витрины которого были увешаны объявлениями о распродаже товаров к школе. Отбеленные джинсы – 12,99$.

Они вошли в магазин, и девочки тут же направились к витрине с белыми ковбойскими сапогами с бахромой.

– А эти похожи на папины. – Карпик указал на пару желтых рабочих ботинок. Он послушно сел, чтобы их примерить. – Подходят!

Коллин пощупала носок, проверяя, где большой палец.

– Слишком большие.

– Ну пожалуйста! – взмолился он.

Она проверила цену.

– Он до них дорастет, – сказала Энид. – А одиннадцатый размер у них есть? Уайету нужна пара.

Энид оставила его дома, и Коллин была этому только рада. Хитрый и вредный, он был одним из тех мальчишек, с которыми, как она надеялась, Карпик не подружится, когда начнет ходить в школу.

– Ты не сможешь их носить, пока у тебя ноги не вырастут, – возразила ему Коллин. Он с готовностью кивнул, словно собирался прямо тут сидеть и ждать до победного.

Она купила ему слишком большие ботинки и две пары комбинезонов – на сейчас и на вырост.

– К концу дня они будут грязными, – уверила Энид, снимая бирки с трех пар белых сапог, чтобы девочки могли надеть их сразу же. На улице дети принялись перепрыгивать через трещины в асфальте – его они видели нечасто. Энид вспомнила, как сегодня утром Рич шел по подъездной дорожке с развязанным шнурком – так торопился выйти из дома.

– Что-то происходит? – спросила Коллин.

– О чем ты? – уточнила Энид.

– Рич выглядит… не знаю. Обеспокоенным.

– А ты его спрашивала?

Коллин скрестила руки. «Он мне ничего не говорит» – подумала она.

– Они узнали, откуда взялся череп?

Энид пожала плечами.

– Насколько я знаю – нет.

– Юджин ничего не говорил? – допытывалась Коллин.

– Только то, что они вернутся в Проклятую рощу в конце месяца, – сказала Энид. – И я получу свою стиральную машину с сушкой. Ты не знаешь, каково это – когда у тебя шесть детей.

– Нет, – сказала Коллин, пощипывая уши. – Не знаю.

– Да ладно тебе. Я не это имела в виду.

– Я знаю.

Рич

На повороте к дому Ларка стояли, охраняя проезд, два туалета – как два несочетающихся между собой фарфоровых льва. Рича подкидывало на изрытой колеями двухколейке, и в груди у него клокотало беспокойство. Всю жизнь он получал оплату за фут доски, и хотя новости о переходе на дневную ставку уже какое-то время витали в воздухе, он все равно оказался к этому не готов. Он припарковал пикап, взял с сиденья упаковку пивных банок «Таб» и жестянку с обедом. Хлопнула дверь, и звук отозвался в ноющей спине болью. Киллер и Банджо подскочили к нему, виляя хвостами.

– Стручок, тебя где носило? – спросил Ларк, с комфортом расположившись в кресле, стоящем на крыльце. На колене у него покоился уже наполовину готовый снежный человек.

– Застрял на хребте Оленьего ребра.

– Вы разве не расчистили Ребро пару лет назад?

– С западной стороны. Теперь мы на восточной.

Рич поставил ногу на нижнюю ступеньку. Одно это движение, и боль прострелила левую ногу до самой пятки. С работой, в общем-то, проблем не возникало – боль появлялась, только когда он долго сидел неподвижно.

– Как продвигается дерьмобизнес? – спросил он, поднимаясь по лестнице.

– Как обычно.

– Кел прислал тебе бифштекс с луком.

– С луком. – Ларк хмыкнул, потом сузил глаза. – Что ты тут забыл в будний день? Я же сказал Марше, что не нужно меня проверять. Не помру.

– Знаки уже готовы?

– В магазине. – Ларк кивнул головой в сторону пристройки с ржавой крышей.

Хворост, который Ларк продавал туристам по баксу за вязанку, был сложен под навесом.

Голень Рича пульсировала, под коленом красовался приличный синяк, костяшки пальцев были разбиты, на запястье – рана, которую не мешало бы зашить. Сквозь стекло в двери магазина он заметил знак, лежащий поперек верстака. Рядом – ведро, в котором отмокала кисть.

– Они высохли? – спросил Рич.

– Еще полчаса. – Ларк поскреб челюсть.

Каждый год Рич подвозил Ларка, чтобы помочь собрать ему дорожные знаки, расставленные с интервалом в две мили по обе стороны от моста Золотого медведя, вдоль шоссе 101 от Кресент-Сити до Орика.

Рич покрутил на ладони жестянку, мясо было теплым даже сквозь слой алюминия. Ларк принюхался. Он, конечно, весь день не ел горячего.

– Так и будешь тут стоять, как чертов гробовщик? – проворчал Ларк.

Рич убрал со стула фотоаппарат «Полароид» и, держа спину прямо, поставил на его место упаковку с пивом и жестянку с обедом.

– Тебе кто палку в задницу засунул?

Белка-летяга уронила желудь, который покатился по крыльцу и стукнул Киллера по спине. Пес приоткрыл один глаз, но разбираться с этим дальше ему было явно лень.

– Что с черепом? – поинтересовался Ларк.

Рич пожал плечами. Влажные от пота складки рубашки терлись о кожу, вызывая зуд.

– Слышал, государственные ищейки там все перерыли. Если эти ребята найдут хоть один обломок ногтя, тут же навсегда перекроют рощу. Кто их вообще туда навел? Мерл?

– На кой черт ему это делать? – возразил Рич.

– Да кто знает. Он вечно ведет какую-то свою игру. – Ларк сплюнул через перила. – Слышал, Джим Мюллер продал свои восемнадцать сороковушек? – спросил он, хотя Рич никому об этом не рассказывал.

У Ларка не было телефона, ходил он с двумя тростями, из всех средств передвижения – только древний «Интернешнл», который уже тридцать пять лет было как не сдвинуть с места, и все равно Ларк мог рассказать, что происходит где угодно: хоть на далеком хребте рядом с Кузнечной рекой на севере, хоть на юге от Угриной дороги, хоть на востоке от Троицы. Как будто слухи путешествовали по реке, и ему достаточно было окунуть палец в воды Кламата, чтобы узнать последние новости.

Рич подтолкнул жестянку носком сапога:

– Бифштекс остывает.

Собаки подняли головы. Боров учуял запах, хрюкнул и поковылял к крыльцу, но Ларк сделал вид, что ничего не услышал.

– Сколько в среднем живет установщик чокеров?

Именно этот вопрос задал ему Ларк, когда в пятнадцать лет Рич впервые спросил, как ему устроиться на работу. Это Ларк, лучший друг его отца, спилил тот самый сук, который его и прикончил. Никто в этом не был виноват – разве что только порыв ветра, но Ларк все равно винил себя и всю жизнь нес на душе это бремя. Каждый день – пока еще мог куда-то ходить – он таскал с берега реки по камню, чтобы положить рядом с пнем того самого дерева. Гора камней, отмечающая все дни, которые Рич прожил без отца.

«Трелевка леса – верный путь к смерти, увечьям и травмам. Иди лучше в школу, научись там чему-нибудь», – посоветовал Ларк, когда Рич замешкался с ответом. В свои пятнадцать Рич был выше всех своих учителей. Он ненавидел протискиваться в дверь класса, ненавидел, какие на него все бросают взгляды.

Когда он пошел спрашивать второй раз, то пришел прямо на вырубку, где работала бригада Ларка.

«Ты тут какого черта забыл? – крикнул Ларк, пытаясь перекрыть рев пил – в те времена все пользовались шумными «МакКаллохами». – Ты что, помереть хочешь?»

Голос Рича клокотал от ярости.

«Я хочу работать».

«Знаешь, сколько в среднем живет установщик чокеров?»

И снова Рич не знал, что ответить. Нужно было придумать что-то умное, хлесткое, тогда, может быть, Ларк позволил бы ему остаться, но тут загудел старый паровой свисток, сбивая Рича с мысли и пробивая дыру в самом сердце.

– Свисток на ланч, – сказал Ларк в настоящем, улыбаясь воспоминаниям и не поднимая глаз от своей резной фигурки.

Рич наблюдал, как медленно вырисовываются мощные плечи снежного человека. За все эти годы Ларк вырезал, наверное, с тысячу этих фигурок. После смерти отца Ларк часто начал брать Рича с собой на рыбалку. Потом он усаживал его на крыльцо и вырезал фигурки, пока на сковородке шкворчала форель, а свиньи рылись в рыбьих кишках. Затем он заезжал в «Улей» за сладкими булочками, чтобы привезти их маме Рича.

Жена Ларка умерла, когда в двадцатых годах прорвало плотину и случилось наводнение. Ларк вернулся домой с лесозаготовок спустя неделю, когда ее уже не стало.

Он так и не смог с этим смириться. «Это было еще до того, как они с твоим отцом познакомились», – рассказывала мама Рича.

Ларк редко упоминал о своей жене из племени карук, только говорил иногда, что она родилась среди народа, живущего выше по реке, всегда была очень осторожна, что она говорила с ним на своем языке, когда сердилась, и что она немного говорила на языке юрок, что она могла надергать волокна из дикого ириса и смотать бечевку, а из нее делать жаберную сеть такую крепкую, что она могла удержать тридцатифунтовую рыбину в два ее роста. Ларк сделал ей могилу, хотя тело ее так и не нашли. Рич видел ее надгробие недалеко от того места, где были похоронены его родители – по другую сторону невысокой каменной стены, отделяющей белых мертвецов от индейцев.

– Где твои зубы? – спросил Рич.

– Там где-то.

Рич нырнул на кухню и взял вилку, нож не понадобился – Кел нарезал бифштекс заранее. Когда он вернулся, Ларк уже отковыривал от жестянки крышку. От аромата жареного мяса рот Рича наполнился слюной.

– Я что, по-вашему, слишком стар, чтобы самому резать себе мясо? – проворчал Ларк, принимаясь за обед. Боров хрюкнул, наблюдая за ним сквозь перила. – Мерл, а ну посади свою жирную задницу. – Боров послушно сел. – Свиньи умные, как черти.

Когда-то Ларк воровал яблоки из старого сада Бола, чтобы откормить свиней и сделать их мясо слаще, но сейчас он не пользовался коптильней уже много лет. Старый боров перешел на роль домашнего любимца, хотя Ларк ни за что бы это не признал. Раньше он все время держал во дворе двух-трех свиней и всех называл в честь того, кто сильнее всего разозлил его в этот год. После того, как Ларк упал, целых два десятка лет покрытые грязью Вирджилы покорно ожидали, когда их зарежут. Не было на свете человека, которого Ларк ненавидел бы больше. Он был уверен: кто-то перерезал стальной сердечник каната, причем так, что он успел подняться на сорок футов, прежде чем канат оборвался. И если это сделал не сам Вирджил, то уж точно виновен был Джей Пи. Джей Пи держал в Эврике лавку старьевщика, доверху набитую потрепанными деталями от пил и тому подобным хламом, но большую часть своих денег он зарабатывал, выполняя за Вирджила грязную работу. Но, конечно, доказать ничего Ларк не мог. Он тогда сломал себе спину, шею, оба бедра. И почти все остальное – ну, кроме чувства юмора, любил пошутить Ларк.

– Тридцать процентов выруби, а остальное пусть растет. Так Карпик сможет добывать древесину еще много лет после твоей смерти, – сказал Ларк. Когда он впервые заговорил о том, что нельзя рубить деревья быстрее, чем они успевают вырасти обратно – он придумал «устойчивую урожайность» еще до того, как этот термин вообще появился, – Вирджил его обругал:

«Ты совсем из ума выжил, Корни? Дальше что предложишь? Корчевать деревья самолетом?»

Но по-настоящему все закрутилось уже позже. Вирджил начал обвинять Ларка в том, что он коммунист, пока тому это не надоело и он не ушел.

– Жаль, Вирджил не увидит, что ты провернул. Вот же сукин сын, – покачал головой Ларк. – Никак не мог смириться с тем, что я ушел. Заставил меня заплатить.

– Может, это был несчастный случай, – неубедительно предположил Рич. Чего толку ворошить старое?

– Ага. Несчастный случай. Стальной канат порвался, как гребаная леска. Прямо как в тот раз, когда Олин Роули сунул руку в ленточную пилу, да? Двадцать лет работал с пилой, а потом отпилил себе руку как ни в чем не бывало? Несчастный случай. Сам себя взял и покалечил.

Ларк отставил жестянку – там в основном оставался лук – на перевернутый ящик рядом.

– Мы поедем сегодня за дорожными знаками или нет? – задал вопрос Рич.

Табличку на пристройке тоже было бы неплохо перекрасить. Она гласила: «10¢ (ПОМНИТЕ О КОДЕКСЕ ЧЕСТИ). НЕ ЗАБЫВАЙТЕ ЦЕЛИТЬСЯ ПОТОЧНЕЕ».

– А у тебя что, еще какие-то дела? – спросил Ларк. Рич растер ладонями колени, джинсы совсем отсырели. Еще полчаса, и они станут твердыми, как труп. Белка-летяга обвилась вокруг шеи Ларка.

– Слезай. – Ларк скинул белку с плеча. Та упала на пол и спряталась за кусками коряги, в изобилии разбросанными по крыльцу. – А, черт, – пробормотал он. Он легко мог отличить на слух двигатель одной машины от другой. – Что этой суке опять нужно?

«Додж» Марши притормозил у оврага, подъехал к туристическому дереву.

– Ты загораживаешь дорогу моим клиентам! – заорал Ларк. К дереву вела круговая дорога – любой желающий мог подъехать поближе и сфотографироваться под табличкой, прибитой над туннелем: «ВЫЖИВШЕЕ ДЕРЕВО. ВЫСОТА: 301 ФУТ. ДИАМЕТР: 16,3 ФУТА. РОДИЛОСЬ В 200 ГОДУ Н.Э.».

– Каким еще клиентам?

Джек-рассел Марши спрыгнул у нее с колен и помчался, подпрыгивая от восторга, чтобы громогласно облаять борова. Учуяв запах белки-летяги, он молнией взлетел по ступенькам на крыльцо.

– Убирайся отсюда, Гизмо, мелкий ты сукин сын. – Ларк дал ему пинка.

– Привет, Рич, – сказала Марша, пытаясь одновременно удержать в руках запеканку и коробку с магазинным бисквитом. Она была тяжелой, как свиноматка, но в голосе ее слышалась странная певучесть. – Что с тобой случилось? – Она задержала взгляд на порезах, которые оставила случайная ветка. Рича лично куда больше беспокоило, как он будет выплачивать кредит после перехода на дневную ставку.

Он кашлянул.

– Немного перестарался.

– Почему бы тебе не одеться? – обратилась Марша к Ларку. – Холодно же. У меня в пикапе лежит упаковка «Таба».

Она занесла запеканку в дом.

– А почему бы тебе не принести мне чертово пиво? – крикнул Ларк ей вслед.

Рич услышал, как она выбрасывает пустые банки в мусорное ведро и прибирается.

– Ты опять курил? – Марша появилась на пороге.

– Я бросил. – Ларк прикусил щеку.

– Ты почему не сказал, что у тебя кончилось мыло?

– Забыл.

– Вот твоя сдача, – Марша протянула конверт, и Рич вспомнил о письмах Ларка. По дороге сюда он не забыл заглянуть в почтовый ящик.

– Оставь себе, – махнул ей рукой Ларк.

Марша бросила конверт на ящик вместе с пинтой клубники.

– Это еще что за чертовщина?

– Фрукты.

Ларк скрестил на груди руки, словно она его глубоко оскорбила.

– Увидимся в четверг. Если ты до него доживешь, конечно. Гимзо! – Джек-рассел с визгом пронесся через двор и запрыгнул в машину. Когда она уехала, Ларк принялся рыться в луке, выискивая оставшиеся кусочки мяса. Наконец, он окончательно отодвинул жестянку в сторону.

– Высший класс. А теперь загляни под сидение.

Рич повернулся, словно ожидая увидеть, как на крыльцо взбирается еще один стул. Твою-то… Позвоночник пронзила резкая боль.

– Да вот тот, на котором ты сидишь, – подсказал Ларк.

Рич сунул руку под стул, встал, перевернул его вверх тормашками. К сиденью скотчем была приклеена пачка сигарет.

Ларк облизнулся.

– То, что надо.

Рич закурил. Ларк чиркнул спичкой, глубоко затянулся, выдохнул.

– Это ты так бросил, да? – усмехнулся Рич.

– Однажды правда пробовал бросить. Так мне настолько захотелось покурить, что я сожрал сигарету. На вкус – полное дерьмо, – Ларк сделал еще одну затяжку. Над рекой висел туман, собираясь в одну большую бесформенную массу. – Мерл правда всех перевел на дневную ставку?

Дон сообщил об этом сегодня.

– С понедельника. На Оленьем ребре в основном молодые деревья растут, – объяснил Рич. – Если бы не это, нам еще пришлось бы Мерлу приплачивать за право там поработать.

Первый платеж за участок 24–7 он должен был внести через месяц.

– За месяц может многое произойти, – проговорил Ларк. – Загрузишь дорожные знаки в машину?

Рич зашел в сарай, посмотрел вверх, где на краю оврага росла ободранная дугласова пихта. Именно на ней Ларк учил его карабкаться на деревья после смерти матери. Он вспомнил голос Ларка, доносящийся с земли:

«Срезай сверху вниз. Будешь резать снизу – ветку закрутит, в механизм может попасть канат, и тебя так сильно сдавит, что желудок из носа полезет».

Неделями Рич пыхтел и отдувался, в кровь сдирая руки о ствол чертовой пихты. Он соскальзывал вниз, падал, начинал все сначала, веревки оставляли на ладонях ссадины, но в конце концов у него все получилось: Рич научился залезать на вершину дерева и спускаться вниз всего лишь за сорок секунд.

А теперь Ларк наблюдал сквозь клубы дыма, как Рич грузит в кузов пикапа фанерные дорожные знаки.

«ДОМ ВНУТРИ ДЕРЕВА!»

Дом – это громко сказано, если учитывать, что на самом деле это был старый выдолбленный пень, внутри которого Ларк поставил шатающийся столик и пару ящиков из-под молока в качестве табуреток. В былые времена из него получился бы неплохой загон для гусей, но Ларк придумал идею получше: приделал дверь, обил ее кусками жести и начал брать за вход четвертак. Если что и нравилось ему больше, чем сигареты, – так это выманивание денег у туристов. Богатенькие – им не приходилось потеть, тяжким трудом зарабатывая себе на кусок хлеба. И до ужаса ленивые – не могли даже вырыть себе ямку, чтобы посрать, предпочитая отдавать бешеные деньги за платный сортир.

Ларк затушил окурок.

– Рич Гундерсен. Ты ведь даже на деньги никогда не рисковал играть, а тут внезапно влип по самые уши. Добро пожаловать на вечеринку, Рич. Поздравляю, твою мать. – Уголок рта Рича дернулся, складываясь в ухмылку. – Как думаешь, вы скоро вернетесь на лесозаготовки в рощу?

– Не знаю, – признался Рич. – Но я знаю, что три недели назад никакого черепа там не было.

– Ты сказал об этом Мерлу?

– Что я там ошивался в свой выходной? Нет уж, спасибо.

– А зря. Хороший шанс поговорить с ним об использовании его дорог для вывоза твоей древесины. Ты ведь хочешь заключить с ним контракт на выпил досок? – Ларк потянулся за тростями, подцепил пилу стволом своей деревянной винтовки и подтянул ее поближе.

К тому времени, как он забрался в пикап, собаки уже успели свалить на землю жестянку с луком, толкаясь носами.

– Твоя почта.

– «Корнелиус Ларкин», – прочитал Ларк, с таким удивлением, словно это имя принадлежало кому-то другому. Он сунул один конверт в карман, а другой разорвал пополам и выбросил в окно.

Ларк говорил, где надо остановиться, а Рич сбрасывал скорость и вылезал наружу, чтобы установить знаки. Мимо проносились случайные машины.

– Длиннопалый старина Дэнфорт все еще работает на «Сандерсона»? – спросил Ларк через окно. Они остановились на южном конце моста Золотого медведя.

– Ага. – Рич кувалдой вбивал дорожный знак в землю. От ударов у него звенело в руке.

– Удивительно, как еще никто не отрезал его чертовы пальцы, – произнес Ларк.

Рич снова сел за руль.

– Я его спрашивал, как далеко вниз собираются прокладывать дороги в нижней части Проклятой рощи. Он мне не сказал.

– Мерл годами проталкивает планы вырубки, которые составляет Дэнфорт, – рассуждал Ларк, – но это не значит, что он хоть с гулькин нос что-то в этом смыслит. Единственная древесина, которую этот хрен когда-либо держал в руках – это карандаш. Просто спроси его, можно ли тебе посмотреть.

Рич оглянулся через плечо. Осталось еще три дорожных знака.

– Их больше, чем в прошлый раз?

Они проехали вдоль побережья, мимо ветхих домиков, выкупленных под национальный парк. Пока их сдавали в аренду, но по окончании двадцати пяти лет их снесут бульдозером, как и дом Рича. А ведь здесь начинались и заканчивались целые человеческие истории: рождались дети, били посуду, кто-то не спал всю ночь, слушая скрип дерева во время бури и боясь, что оно вот-вот свалится на дом.

– Что толку ставить новую крышу? – Ларк дернул подбородком в сторону последнего дома, стоящего в стороне от остальных. Стены его были ярко-белыми. Сидящий на крыше парень потянулся за мешком, и Рич разглядел, что это пацан Тома Фили.

– Он мог бы отлично научиться карабкаться на деревья, – заметил Ларк. – Ты посмотри только.

– Мог бы, – согласился Рич.

Рич вбил последний дорожный знак; из порезов, оставшихся от колючек, текла кровь.

– Мерл рано или поздно об этом узнает, – сказал Ларк, словно придя к какому-то решению. – И лучше, чтобы он узнал об этом от тебя. И расскажи Коллин. Будь врать своей старушке – попадешься как миленький.

– Я не врал.

– Ага. Ты просто ни черта ей не сказал, не так ли? – Ларк провел обрубленным пальцем по деснам, очищая их от налипшей луковой кашицы. Он вздохнул. – Пойдем посмотрим.

– Сейчас? – спросил Рич. Уже начинало смеркаться.

– В моем возрасте дела на завтра откладывать нельзя.

Рич повернулся к темнеющей лесопилке. В былые времена, когда лесорубы маршировали, словно армия, через прибрежные хребты, «Сандерсон» работал в две смены, каждый день, кроме воскресенья. Скобельные станки обдирали бревна, конвейеры везли кору для просушки, сортировки и упаковки, Олин Роули нарезал бревна, приводя их к одной длине, кромкострогальный станок обстругивал бревна, избавляясь от дефектов, юроки подтягивали бревна за цепи, сортировали их и складывали для сушильных складов и печей. Все здание грохотало и ревело от шума. Сейчас это место выглядело заброшенным. Молодые деревья здесь не обрабатывали: их отправляли на юг, в Эврику или Кресент-Сити, где лесопилки были оборудованы пилами меньшего размера и могли справиться с такой работой.

Рич притормозил у места, где по водопропускной трубе тек Проклятый ручей, убегая под Безымянную дорогу, и посмотрел на лес вдоль Хребта 24-7.

Ларк опустил стекло, присвистнул.

– Да, таких мест больше не встретишь.

Из верхней части Проклятой рощи тут же вышел мужчина с рюкзаком – казалось, он откликнулся на свист.

– Знаешь, что там индейское захоронение? – поинтересовался Ларк у мужчины. Глупый вопрос – он был индейцем – симпатичным, примерно возраста Коллин. За ухом у него лежал карандаш. – Ты – пацан Долорес, – узнал Ларк. Он высунул руку из окна и пожал мужчине руку, как будто они были старыми товарищами. Рич его не узнал. Он и Долорес забыл, вспомнил, только когда Ларк назвал ее имя – девушка, которая любила танцевать с солдатиками, квартировавшимися здесь во время войны. Она всегда откидывала голову, когда смеялась, обнажая шею.

– Дэниел. – У Ларка память на лица была феноменальная – он помнил каждого человека, которого когда-либо встречал в своей жизни. – Ну как, стал врачом?

– Разве что рыбным, – ответил мужчина. Ларк рассмеялся. Мужчина окинул Рича взглядом, как бы прикидывая его рост. – Рыбный доктор, неплохо. – Ларк снова рассмеялся. – Но отсюда до реки больше мили, разве нет?

– Да, – подтвердил Дэниел, но дальше тему развивать не стал.

– Как Джордж? – спросил Ларк. – Я его в последнее время на реке не видел. Проблемы с лодкой?

– Можно и так сказать.

– Ну да. Я видел, он ее так лососем нагружал, что вода поднималась над ватерлинией на добрых два дюйма. Чудо, что он ее не потопил, – вспомнил Ларк. Мужчина покачал головой.

– Нынче рыба плохо идет на нерест. Половина ручьев заилена.

– Рич, а ведь в Проклятом ручье все еще много лосося водится? – спросил Ларк.

Тот кивнул.

– Обычно да.

– Боюсь, это ненадолго, – сказал Дэниел. – Слишком мало рыбы возвращается обратно в реки. Очень уж агрессивно ее ловят в открытом море.

– Что ж… – Ларк смахнул с колен приставшую грязь. – Если в этой реке осталась хоть одна рыбина, Джордж ее точно найдет. Чертовски хороший рыбак твой дядя. Тебя подвезти?

– Да я уж сам. – Мужчина поправил рюкзак. – Спасибо.

– Ты здесь поосторожнее ходи, студентик. С такими длинными волосами тебя кто-нибудь может принять за одного из этих любителей природы и пристрелить. Сколько нынче дают за любителей природы, Рич? Двадцать пять баксов?

– Что-то вроде того, – кивнул Рич.

– Раньше за пуму давали пятьдесят. Но их теперь немного осталось. – Ларк сощурился. – Пустынная дорога вроде этой может быть опасна. Лучше бы тебе держаться подальше.

– Буду иметь в виду. – Дэниел отсалютовал на прощание и скрылся в кустах. Ларк проводил его взглядом.

– Как думаешь, что он тут делает? – спросил он.

– Кто знает. – Рич потер плечо, готовясь поехать домой.

– Повезло, что он натолкнулся на нас, а не на кого-нибудь похуже.

Юджин в тот раз погнался за хиппи с бейсбольной битой. Точно проломил бы кому-нибудь голову, не вмешайся Харви. Рич выжал сцепление.

– Погоди. – Ларк наклонился, заглянул ему в глаза. – Сколько с тебя взял Мюллер?

– Двести пятьдесят.

Ларк втянул воздух сквозь стиснутые зубы.

– Благодаря тебе старик будет пользоваться огромным спросом у шлюх в солнечном Сан-Диего. – Дерево 24-7 светилось золотисто-оранжевым светом, на его кроне плясали последние солнечные лучи. – Только посмотри на него? Сколько в ней сейчас? Двадцать восемь и пять?

– Тридцать с мелочью. С тех пор, как этому хребту дали название, прошло сто лет.

– Рич Гундерсен. Решил поставить на самого себя. Твой отец был бы чертовски горд. – Ларк дважды стукнул по приборной панели – словно мула подгонял. – Пора бы одному из вас, Гундерсенов, заработать побольше, чем на две вязанки дров.

Коллин сидела под лампой-кроликом и шила, когда Рич вернулся домой.

– Ты где был? – спросила она.

– Помогал Ларку с дорожными знаками. – Он опустил ключи в деревянную миску.

– Ужин в духовке.

– Где Карпик? – поинтересовался он, снимая ботинки. Коллин бросила на него взгляд поверх очков.

– Спит. Уже девять вечера.

Рич прошаркал на кухню, достал тарелку. Мясной рулет с печеной картошкой – все как он любит. Он услышал, как Коллин вышла на улицу, в темноте вспыхнул свет фонаря. Через минуту хлопнула дверь пикапа. Коллин вернулась в дом, с шумом закрыв за собой входную дверь.

– Пришли новые страховые карточки, – сообщила она. – Одну я положила тебе в бардачок. – Она гневно выдохнула через ноздри. – Ты ничего мне не хочешь сказать?

Рич подумал о бумагах, о ключе от почтового ящика, спрятанного в потайном отделении. Как ему это все объяснить? Как рассказать ей про будущее, о котором он мечтал?

– Коллин.

– Что «Коллин»? – Она ходила взад-вперед по ковру гостиной, не снимая ботинок. – Это что?

Рич поймал упаковку презервативов, которую она ему бросила, и прочистил горло, скрывая облегчение. Она не злилась на него за то, что он опустошил их сбержения, связал их кредитом, который, возможно, никогда не сможет выплатить, рисковал своим и ее будущим. Нет, она злилась из-за упаковки резинок, которую он забыл принести в дом.

Он бросил презервативы на кухонный стол рядом с тарелкой.

– Не клади их сюда, – потребовала она, скрестив руки.

Рич не знал, сколько еще он сможет себя сдерживать. Все его тело жаждало ее прикосновений. Но он не хотел снова подвергать ее таким испытанием. Ни в коем случае. Никогда.

Он провел пальцем по краю тарелки.

– Еще одного раза я не вынесу.

– Ах, ты не вынесешь? – Она протопала по коридору, хлопнула дверью ванной.

Рич ел под шум воды, льющейся по другую сторону стены. Когда Коллин закончила, он принял душ. Она уже лежала в кровати, когда он вошел в спальню и бросил презервативы в прикроватную тумбочку.

Она лежала на боку, отвернувшись. Рич-то надеялся, что она будет лежать на спине. Он лег в постель, погладил ее шею, лопатки, почувствовал, как напряглось ее тело, ощутил запах гераниевого лосьона. Теперь он мог сказать: я рискнул, я очень сильно рискнул. Он даже почти это сказал.

Он хотел притянуть ее к себе, но остановился. Он никогда не смог бы забыть, как стоял в одиночестве у дверей «неотложки» после того, как срочно отвез ее в больницу, и линолеум под ногами был весь испятнан кровью. Оставшись один, беспомощный, в холодном коридоре, он торговался, он обещал, он клялся. Никогда больше.

Рич поднял руку и выключил лампу.

Они лежали неподвижно, разделенные двенадцатью дюймами темноты.

2 сентября

Коллин

– Я хочу еще одного ребенка, – сказала Коллин, ставя на стол завтрак. Она не спала полночи, все думала об этом. – Почему мы не можем хотя бы это обсудить?

Рич принялся ковыряться вилкой в яичнице. Она скрестила на груди руки.

– Если бы ты просто пришел домой вовремя, может быть…

– Господи, Коллин. Мы это уже проходили. Это не имело никакого значения.

– Откуда ты знаешь?

– Я ничего не мог поделать. – Рич опустил вилку. – Даже если бы ты вызвала «скорую помощь», никто и ничего не мог поделать.

На глаза Коллин навернулись слезы.

– Почему мы не можем просто попытаться еще раз?

На лицо Рича набежала тень: выражение, которое она не смогла прочитать.

– Ты нужна Карпику, – сказал он.

Коллин ждала, что он скажет что-нибудь еще. Скажет: «Ты нужна мне». Когда он этого не сделал, она пулей вылетела из кухни и забралась обратно в постель. Она понимала, что ведет себя по-детски, но продолжала упрямо лежать, пока Рич мыл на кухне посуду. Когда он вышел в коридор, чтобы попрощаться, Коллин притворилась, что снова заснула – а затем и правда заснула вскоре после его ухода. Через час она проснулась от боли в животе. Между ног медленно сочилась кровь, в воздухе повис тошнотворно-сладкий металлический запах. Ее тело, как и каждый месяц до этого, спрашивало: «Что, хочешь еще одного ребенка?»

Коллин почистила зубы, помочилась, уставилась на окровавленную салфетку.

– Мама? – позвал Карпик. Она потянулась к ручке и спустила воду.

После завтрака она ожесточенно воткнула лопату в грядку с горохом. «Я могу родить еще одного ребенка», – подумала она и принялась выдергивать побеги ежевики за корни. Скаут с лаем подбежал к краю двора.

– Скаут, – позвала Коллин, но пес не сдвинулся с места. Она встала, пересекла двор. – Скаут, тихо. – Она положила руку ему на голову – лай перешел в низкое рычание – и посмотрела вверх, на склон холма, следя, не движется ли что-то среди деревьев. Волоски на шее встали дыбом. Карпик играл в траве с игрушечными машинками.

«Кто бы ни убил этого ребенка, он мертв уже сто лет как», – сказал Рич, когда Коллин спросила его о черепе. И все же она беспокоилась. Сто лет назад это все еще был чей-то ребенок, чей-то маленький мальчик, бегущий сквозь папоротники. Она смахнула с коленей приставшую землю.

Вернувшись домой, она достала ключи от пикапа из деревянной миски. Лай Скаута ее испугал. Карпик плашмя упал на сиденье «Шевроле».

Стоял настолько густой туман, что Коллин еле-еле могла различить ограждение, идущее вдоль края обрыва. Она согнулась за рулем. Каждый раз, когда земля вокруг ручья Новой надежды обрушивалась в океан, а оползень уносил с собой участок прибрежного шоссе, в Калтрансе начинали говорить, что пора бы перенести эту дорогу подальше от воды.

«Нет тумана – нет секвойных лесов, – говорил Рич. – Нет лесов – нет зарплаты». Что бы ни говорили, было непросто жить в браке с мужчиной, который никогда и ни на что не жаловался.

Дорога свернула от лагуны. Карпик болтал ногами. До «Таинственных деревьев» – придорожной ловушки для туристов, сразу за которой лежал город, – оставалась всего одна миля. Для ребенка, впрочем, это казалось целой вечностью.

– А вот и Малыш! – закричал Карпик. Сквозь туман проступила синяя голова быка, огромная, словно «Фольксваген». Огромный Пол Баньян, торчащий из тумана по пояс, манил горожан заглянуть в сувенирную лавку, где любой желающий мог купить деревянные часы или брелок в виде снежного человека. Поговаривали, что в подсобке тебе могли показать и товар поинтереснее: корзины и бисерные поделки, добытые из могил индейцев, древесные наросты размером с обеденный стол, выпиленные из гигантских секвой. Такого рода вещами люди торговали, когда у них заканчивались деньги.

Коллин свернула к оврагу, к одноэтажному дому Мелоди Ларсон, стоящему в стороне от грунтовой дороги, окна которого вечно дребезжали, когда мимо проносились груженые лесовозы. Мелоди открыла дверь, лицо у нее было красное.

– Карпик, хочешь покормить рыбок? – Мелоди открыла дверь и провела его к аквариуму. Он сел, скрестив ноги, и принялся за ними наблюдать. – Я снова делала упражнения. Ощущения такие, будто он постоянно шевелится.

Муж Мелоди, Кит, работал на консервном заводе, а не на лесозаготовках. У них не было ни страховки, ни денег на УЗИ, но он так сильно хотел мальчика, что Мелоди начала говорить о малыше в мужском роде.

– Можешь проверить? – попросила Мелоди. Лоб у нее был потный. Она откинулась на спинку дивана и приподняла рубашку. Коллин потерла руки, чтобы согреть их, и пощупала твердый живот Мелоди. Вот нога, вот локоть. Она нащупала голову.

– С ним все в порядке? – с тревогой посмотрела на нее Мелоди. Коллин снова ощупала ее живот.

– Расположен верно, просто его голова… немножко странно наклонена.

Мелоди вздохнула.

– Надеюсь, он родится в выходные. Кит будет дома.

Коллин еще раз пощупала твердый изгиб черепа малыша.

– Позвони мне, когда начнутся роды. – она встала.

Они проехали мимо старой фермы Бола, мимо школы, мимо «Улья», где на стеклянной витрине выставили свежую выпечку. Дот всегда замешивала в тесто секретный ингредиент: творожный сыр.

Они проехали мимо почтового отделения; мимо заколоченной лачуги, в которой коптили лосося – скоро он пойдет на нерест, и лодки будут толпиться в устье реки; мимо «Одной-единственной» таверны с белой линией на дверью, отмечающей, как высоко поднялась вода в шестьдесят четвертом году, во время рождественского наводнения, когда вода в мутных ручьях поднялась до пояса, а целые хребты сползали вниз, погребая под собой дороги. Если бы ее отец подождал лет десять и вышел на реку в Рождественский день 1964 года, то он умер бы не как обычный браконьер, а как настоящий мученик. Белые линии виднелись повсюду: у основания шпиля заброшенной церкви, рядом с чердачными окнами жилых домов. Еще целый год после наводнения через реку можно было перебраться только на лодке. Может, мир и ожидает смерть в огне, как писал Роберт Фрост, но здесь, в округе Дель-Норт, на берегу реки Кламат, людей сгубит именно вода.

Коллин свернула на дорогу, ведущую к лесопилке. Пикап Рича стоял на своем обычном месте, небо отражалось в спокойных водах пустующей запруды, когда-то доверху набитой бревнами, которых хватило бы на то, чтобы отстроить три бара. В детстве они с Энид таскались по этой парковке, пытаясь разыскать «Меркурий» их матери. Потом Коллин позволяла Энид забраться внутрь, опустить козырек, чтобы ключи упали на сиденье, включить обогреватель и вернуться с тем, что осталось от зарплаты матери – обычно это была мелочь, которую ей выдали в качестве сдачи.

Надо подумать о чем-то другом.

– Четыре дня до начала занятий в детском саду, Карпик, – сообщила она сыну. Его эта идея не впечатлила, а вот у Коллин от мысли об этом перехватывало горло. Миновав рощу, «Шевроле» загрохотал по колдобинам Безымянной дороги. Если они нашли череп, то где вся остальная часть? В газете недельной давности, которую она нашла в пачке, присланной Маршей вместе с Ричем, говорилось, что больше ничего отыскать не удалось.

Доверху груженная бревнами фура появилась из-за поворота. Пронеслась мимо, держа курс на хребет Оленье ребро. Клочья тумана на секунду расползлись в стороны, и сквозь них показалась дорожная развилка. Коллин съехала на грязную двухколейку дороги Оленьего ребра, которая пролегала вдоль основания хребта. По бокам ее теснил кустарник. Коллин казалось, будто она ведет назад во времени. Будь жива ее мать, она бы давно уже устроила скандал с Сандерсоном, с округом, добралась бы до любого, у кого есть автоцистерна и шланг с распылителем.

«Верна умеет поднять шум», – говорили люди. Это правда. Шум мама наводила изрядный.

Приборная панель жалобно лязгала, пока пикап катился вперед по глубоким колеям. В кабину просачивался травянистый запах вчерашнего дождя. С другой стороны хребта, вне пределов их видимости, доносилось жужжание пил. Рич был где-то за этим хребтом, у Затерянной дороги, за домом Энид.

– Дре-ве-сина, – сказал Карпик и улыбнулся. Волосы падали ему на глаза – надо бы их подровнять.

На склонах холмов уже созрела ежевика, ягоды свисали с ветвей черными гроздьями. Над дорогой клубился туман, ветви кустарника терлись об окна. Наконец показалась ферма. Они выехали на длинную дорогу между полями, усаженными сучковатыми яблонями, мимо пруда, где бледные руки отца тянулись к Коллин через коричневую воду: «Пинайся, горошинка. Продолжай пинаться».

Карпик выскочил из машины, как только она остановилась.

– Пять минут, – предупредила она. Из дома вышла Джоанна, пристроила на бедре Кэмбер.

– На крещение? – спросила она, услышав, что сегодня Коллин требуется четыре десятка яиц, и отправила Джудит в курятник.

Коллин задумалась, не обиделась ли она на то, что ее не пригласили.

Джоанна окинула пикап взглядом. «Быстрее было бы пешком дойти», – прочитала Коллин на ее лице. Она вспомнила низкое, горловое рычание Скаута и подумала: не спросить ли Джоанну, не видела ли она кого-нибудь, гуляющего по оврагу, но это было бы глупо. Кого сюда могло занести?

Из курятника показалась Джудит, с трудом удерживающая тяжелый поднос с яйцами. Джоанна споро переложила их в картонные коробки, принесенные Коллин, сунула пятидолларовую купюру за пояс и вытащила доллар для сдачи. Над хребтом пролетел вертолет, оставляя за собой шлейф брызг и слабый запах хлора.

– Идите внутрь, – велела Джоанна девочкам. Зачем подобрала с земли ком грязи и бросила его в сторону ручья, где, сгорбившись, пил воду енот. Он встал на задние лапы, прижал передние к груди, словно подтягивал невидимые подтяжки.

– Пошел! – Джоанна решительно направилась к нему, громко топая, и енот бросился прочь. – Они охотятся за цыплятами, – объяснила она, поправляя шланг, который Коллин заметила только сейчас. Он тянулся через поля откуда-то со стороны Затерянного ручья. – Олений ручей пересох.

– Когда?

В детстве они всегда брали воду из Оленьего ручья – он был чище, чем Затерянный, и вода в нем была слаще.

– В пятницу? – Джоанна прищурилась, припоминая дату. – Ну, еще потечет. Вода всегда находит дорогу.

Карпик

Яйца были холодными. Птенцы внутри не шевелились. Но Карпик все равно не выпускал их из рук, глядя из окна пикап на солнечные блики, пляшущие на водах Безымянного ручья. Отец его учил: «Затерянный, Безумный, Блуждающий, Роковой, Голодный, Бегущий, Новой надежды, словно изучаешь нити паутины. Дороги заводят в тупики, но если ты знаешь, где какой ручей, то всегда можешь найти путь домой». Мама свернула на Затерянную дорогу, дорогу к форту Юджина. Навстречу им выехал эвакуатор, который тащил за собой красный «Вагонер» тети Энид с разбитыми стеклами.

– Энид, – выругалась мама себе под нос.

На другом конце болотистого луга показался форт Юджина. Из печной трубы вырывался дым. Козы вскарабкались на дерево, дом-трейлер балансировал на шлакоблоках, а прямо под ним тек Затерянный ручей, разделяя двор на две отдельные территории: с одной стороны кошачий вольер тети Энид, обнесенный проволокой, с другой – свалка дяди Юджина. Карпик прижался носом к окну. По бокам дома-трейлера высились пристройки. Форт Юджина был сырым и бесформенным, как размокшая печенька, коридоры шли под наклоном – совсем как гоночный трек для игрушечных машинок, раздвижные двери прятались в стены, когда их открываешь. Сердце Карпика в нетерпении отсчитывало последние секунды до встречи с двоюродной сестрой: Аг-нес, Аг-нес.

– Не гладь кошек, пожалуйста, – попросила мама, остановив машину. Карпик спрыгнул на сторону дяди Юджина – кладбище ржавых остовов машин и велосипедов со спущенными шинами, – перепрыгнул через ручей и взбежал по ступенькам.

– Кто это? – тетя Энид, кормящая малышку на диване, вышла в коридор. – Привет, Карпик. Сам приехал?

Мэвис и Гертруда подняли глаза от своих книжек-раскрасок.

Где же Агнес? Он не решился задать этот вопрос вслух: ему не хотелось, чтобы тетя Энид снова назвала его любовничком. Тетя Энид вообще часто его дразнила и никогда не извинялась. Она была громкой, коротко, по-мужски, стригла светлые волосы – словом, полная противоположность маме с ее тихим голосом и шелковистым мышино-каштановом хвостиком.

Карпик проскользнул мимо тети Энид, пронесся мимо оставленных на стене маркером линий, которыми отмечали рост его кузенов. Комната Агнес оказалась пуста. По коридору проскакал сверчок и выпрыгнул в открытую дверь, которая стучала о внешнюю стену дома-трейлера. Лестницы там не было – нужно было прыгать прямо вниз.

– Поймал! – Уайет выскочил из травы и потряс сомкнутыми ладонями, словно пытаясь выкинуть на костях две шестерки. Неподалеку появилась Агнес, из ее растрепанной косы выбились рыжие прядки, а в руках она держала банку. Уайет сунул руку в банку и выдернул ее как раз вовремя, чтобы Агнес успела захлопнуть крышку. Затем он щелкнул пальцем по стеклу. – Давай, убей его, идиотка.

– Карпик, смотри! – Агнес подняла банку повыше. Карпик спрыгнул вниз и подошел к ним. За стеклом сидела лягушка. Вид у нее был донельзя угрюмый, и никакого внимания на сверчков, сидящих по стенкам банки, она не обращала.

– Она умственно отсталая, – объяснил Уайет. Он любил смотреть, как кошки до смерти мучили кузнечиков.

– Лягушки едят мух, – сообщил Карпик.

– Лягушки едят мух, – передразнил его Уайет, насмешливо прижав к груди руки. – Почему ты его всегда с собой носишь? – он ткнул пальцем в бинокль Карпика, висящий у него на шее. – Это что, такое ожерелье для мальчиков?

Они завернули за угол и столкнулись с тетей Энид. Агнес показала ей лягушку.

– Ты ее трогала? У тебя бородавки вырастут.

– Не вырастут. – Агнес скривилась. – Бородавки – это мерзко.

Карпик спрятал твердый нарост на большом пальце, жалея о том, что он недостаточно смелый, чтобы просто его откусить.

– Карпик, не убегай, – предупредила его мама. По грунтовой дороге медленно ехала автоцистерна, за ней шел мужчина, поливая кустарники из шланга.

– Ты уверена, что это все? – спросила мама у тети Энид, читая список.

– Эй, Карл! – закричала тетя Энид. Мужчина развернулся, и струя из шланга окатила кусты, заодно обрызгав козу с черным ухом, которая поедала сорняки, растущие вокруг водосточной трубы. – Как Хелен?

– Как и всегда! – крикнул в ответ мужчина.

Карпик закашлялся, во рту появился неприятный привкус.

– Лучше б он ежевику опрыскал. – тетя Энид кивнула в сторону ягодных кустов. – Их только эта зараза берет. Карпик, ты что, в носу ковырялся?

Мама присела рядом, прижала салфетку к его носу. Он почувствовал укол страха.

– Откинь голову назад, – велела мама, когда они сели в пикап.

– Ни пуха, – пожелала тетя Энид. – Агнес!

Она выскочила из зарослей.

– Где твой брат? И не вздумайте скормить эту лягушку кошкам, слышишь?

Агнес помахала Карпику рукой и улыбнулась, отчего на щеках у нее проступили ямочки. Она раскрыла кулак: наружу вылетели две мухи.

Коллин

По днищу пикапа стучал гравий. С тех самых пор, как Коллин вручила Энид крестильное платье, ее терзало странное, гнетущее чувство. Она уже привыкла доставать его из корзины для шитья и любовно раскладывать на столе. Словно оно на самом деле предназначалось для совсем другого ребенка.

Энид отбросила его на спинку стула – после ссоры с Тайсом Уиланом у нее было плохое настроение. Осколки стекол «Вагонера» блестели на земле, словно колотый лед.

Карпик потер глаза.

– Готов вздремнуть? – спросила Коллин. Он упрямо покачал головой, но глаза у него закрывались. Приготовить на обед что-нибудь быстрое: например, тунца. Кусты желтели на глазах там, где их уже успел опрыскать Карл. К завтрашнему дню ежевика и папоротники – все, чего коснулась отрава и что не было деревьями? – пожухнут, и дорога станет шире. Коллин свернула за поворот и резко затормозила: на расстоянии вытянутой руки от ее переднего бампера стоял Дэниел.

– Ай, – простонал Карпик. Дэниел зашагал к ней с такой целеустремленностью, что ей захотелось заблокировать двери.

Вместо этого Коллин опустила стекло.

– Коллин, – сурово поприветствовал он ее: все же она чуть его не сбила. – Привет, приятель, – кивнул он Карпику. Перевесил рюкзак со спины на грудь, в нем звякнуло стекло. – Кинжальный ручей ведь в той стороне? – Дэниел кивнул на дорогу позади нее.

– Да, но пешком туда не дойдешь – слишком далеко.

Может, он попросит подвезти его до города?

– Ты удивишься, как далеко я могу забраться, – На губах Дэниела появилась улыбка.

– Кинжальный ручей бежит не спеша, а Вилочный рядом течет, кружа, – продекламировал Карпик.

– Рич его научил, – пояснила Коллин.

– Ты, – Дэниел указал на Карпика. – Память у тебя хорошая, прямо как у твоей мамы.

Коллин покраснела. Их дружба началась со школьного задания в одиннадцатом классе. Дэниел Байвотер. Коллин Хинкл. Их поставили в пару случайно. Коллин надеялась, что в качестве темы выпадет маяк в Кресент-Сити, и класс захихикал, когда вместо него они вытянули бумажку с надписью: «радиолокационная станция».

«Я могу отвезти нас в библиотеку», – предложил Дэниел. В ту же субботу они поехали в Аркату, в университет. Впервые Коллин оказалась наедине с парнем в машине. Она зарылась в книги, лежащие на столе, не осмеливаясь поднять взгляд на высокий потолок здания, в которое так боялась войти. На обратном пути Дэниел предложил ей пойти посмотреть на станцию. «В исследовательских целях». Он остановил машину, они вышли и в молчании пошли вдоль берега. Там и тут то и дело виднелись влюбленные парочки. Существовала лишь одна причина, по которой девушка могла пойти на радиолокационную станцию вместе с парнем.

Дэниел говорил много – может, потому что он тоже нервничал. Рассказал о том, как его отец служил здесь во время войны – белый мужчина, которого дома дожидались жена и дети. Как мать познакомилась с ним, танцуя в «Головорезе», и как через девять месяцев Дэниел появился на свет, а отец уехал. Он рассказывал, как ловил угрей на речной косе, где река впадала в океан, и как однажды, когда ему было тринадцать лет, волна ухватила его за лодыжки и потащила прочь, и как дядя успел поймать его, прежде чем Дэниела утянуло течением. Говорил о каноэ: дядя вырезал его из бревна секвойи, которое нашел плавающем в реке, привязал к лодке и отбуксовал до дома. О том, что дядя вырезал на дне сердце, легкие и почки, потому что секвойя была живой, и каноэ тоже было живым. Совсем как река. Они сидели, прижавшись плечом к плечу у холодной шлакоблочной стены радиолокационной станции, и Коллин гадала, думает ли Дэниел о своем отце, как она иногда думала о своем собственном. Наконец он взял ее за руку, словно они пришли сюда только для этого.

«Хорошая у тебя память», – прошептал Дэниел, когда она отбарабанила на презентации все даты и они оба вернулись за свои парты. Сердце Коллин стучало в ребра. Ей очень хотелось снова взять его за руку, но, конечно, она этого не сделала. В следующем месяце он окончил школу на год раньше срока и уехал.

– Да там не на что смотреть, кроме вырубок, – сказала ему Коллин.

– Пытаешься сбить меня с дороги, Коллин Хинкл?

– Гундерсен. – Она одернула воротник водолазки, надеясь, что жаркий румянец, который выступил у нее на ключицах, не поднимется выше.

Они стояли посреди Проклятой рощи. Ниже по склону журчала вода, стекая в водопропускную трубу под дорогой.

– А что там? – спросил Карпик. Он отстегнул ремень безопасности и встал, держась за спинку водительского кресла.

– Здесь? – Дэниел достал из рюкзака банку из-под варенья. Внутри плескалась вода. – Да просто образцы. Вообще я надеялся, что ты мне поможешь. – Он встретился взглядом с Коллин, со звоном забросил рюкзак обратно за спину и свистнул. Из кустов выскочил Скаут, с его шерсти капала вода.

– Скаут! – закричал Карпик. Коллин открыла дверь. Следом выскочил Карпик, и Скаут налетел на него, опрокинул на землю и принялся облизывать ему лицо.

– Он весь мокрый! – вскрикнул он. Скаут отряхнулся и упал на спину, поджимая передние лапы.

– Он хочет, чтобы ему почесали животик, – объяснил Карпик.

– Я так и думал, что он чей-то, – сказал Дэниел. Коллин заставила Карпика забраться обратно в машину. – Красивая собака.

Она покачала головой. Скаут выглядел так, словно его собрали из частей других собак: черно-серое веретенообразное тело, пятнистые лапы охотничьей собаки, длинная шерсть английской овчарки, белый кончик хвоста, как у питбуля.

– Часто он убегает? – спросил Дэниел.

– Он отправляется на поиски Рича.

– И как, находит?

– Обычно сначала он находит дикобраза.

– Собаки лучше всех разбираются в людях. Должно быть, твой Рич хороший парень. Он же на деревья лазает? Слышал, он один из лучших.

Снова начался дождь. Коллин открыла заднюю дверь, и Скаут запрыгнул на сиденье. Глаза щипало.

– Да уж, пахнет сильно, – Дэниел вытер лицо краем ворота рубашки. – Вы воду берете из низовьев Проклятого ручья, верно?

– Откуда ты знаешь?

– Вы ее фильтруете?

– Об этом заботится Рич, – проговорила Коллин. – Он добавляет немного хлора, но вообще вода довольно чистая.

– Похоже на то, – кивнул Дэниел. – И холодная. Неудивительно, что лосось любит этот ручей. Правда, добираться туда, чтобы взять образец, будет далековато. Я думал, может, если я дам тебе несколько банок, ты сможешь раз в неделю собрать немного воды из-под крана? Это нетрудно. – Он достал из рюкзака сумку, в которой лежали точно такие же банки с золотыми крышками, которые Коллин использовала для консервации. – Просто наклей на них потом этикетки с датой. Я заеду и заберу.

– Я не могу, – сказала она. Взгляд ее упал на Карпика, наблюдавшего за происходящим из окна грузовика.

– Ну же, Коллин, – надавил Дэниел.

Его старая фраза. «Ну же, Коллин». Как будто он знал все ее тайные желания и страхи, видел ее насквозь.

– Дэниел, я просто… – У нее был дом, ребенок и муж. – Я не могу.

– Ну, если вдруг передумаешь… – Его рука коснулась ее руки, когда он забросил сумку с банками в багажник ее грузовика. Затем небрежно отдал честь.

Коллин снова села за руль. Карпик опустил заднее стекло, и Скаут высунул морду наружу.

– Он воняет. – Карпик зажал себе нос. Коллин повернула ключ, скрежетнул стартер. Она забыла заглушить мотор.

– Куда он делся? – спросил Карпик. Дэниел бесследно исчез.

– Не знаю, Грэмми.

Дома Коллин потуже затянула Скауту ошейник. Карпик зевнул, ссутулившись за столом и выковыривая из тунца кусочки сельдерея. Она откинула ему с глаз челку.

– Откуда у тебя такие красивые каштановые ресницы?

– Купил в магазине ресниц, – ответил он устало. Коллин включила воду на полную мощность, чтобы наполнить ванную, и кран зашипел, брызгаясь.

– Твоему отцу придется этим заняться.

Уже после, вытирая ему волосы полотенцем, она помотала головой, пытаясь прогнать из головы образ Дэниела, воспоминание о дрожи, которая пробрала ее, когда их руки соприкоснулись. Карпик без капризов забрался в постель.

– А где Скаут? – спросил он, уже засыпая.

– На улице, помнишь?

– А, да. – Он зевнул.

– Сладких снов, Печенюшка. – Он сжался в клубочек, потерся носом об атласную окантовку одеяла. Коллин прижала пальцы к его ямочкам на щеках, и он отвернул голову:

– У тебя руки холодные!

– Ты мое чудо, – сказала она и поцеловала его в лоб.

В сумке звякнула дюжина банок, которые ей оставил Дэниел. Коллин не знала, что с ними делать, а поэтому открыла шкафчик под мусоркой, где хранила свои консервы, и поставила их там в два аккуратных ряда.

Она приготовила ужин, наблюдая за тем, как сменяются на плите цифры: шесть, затем семь. Должно быть, Рич снова зашел к Ларку. Избегает ее.

Во дворе залаял Скаут, и Коллин сходила за кочергой – на всякий случай. Уже почти стемнело, когда Рич наконец вернулся домой. В духовке подсыхал мясной рулет. Он включил кроличью лампу, натекшая с его плаща лужа воды блеснула в ее лучах.

– Пахнет вкусно.

– Кажется, на холме кто-то был, – сказала Коллин. – Скаут лаял, как бешеный.

– Медведей у нас больше не водятся. – Рич наблюдал, как она ставит к стене свою кочергу. – А Карпик где?

– Спит.

– Все еще? – спросил Рич, взглянув на темноту за окном. – Хочешь, чтобы я его разбудил?

Хочу.

– Пусть спит, – сказала она вместо этого.

3 сентября

Рич

Лысый холм покрывал туман. Впереди бежал по тропинке Скаут. Рич осматривался по сторонам: нет ли следов сломанного папоротника, не помят ли салал, не повис ли на ветках кустарника обрывок чей-то одежды? На вершине он свернул в сторону, чтобы пройтись вдоль линии деревьев.

– Ты что ищешь? – спросил Карпик.

– Ничего.

Когда они добрались до дерева 24-7, Рич уже запыхался. Карпик прижал ладонь к коре гигантской секвойи. Только здесь беспокойство – боль, похожая на несварение желудка, – переставало стискивать грудь Рича тисками. Это было его дерево. И он найдет способ вывезти отсюда древесину. Поговорит об этом с Мерлом.

– Как отсюда добраться до Ларка? – спросил Рич, проверяя его.

Карпик принялся рассматривать свою ладонь. Рич показал ему свою, для сравнения.

– Наверх до источника иди поскорей, потом мимо Угриного ручья проходи, не робей… – Карпик заколебался. – С одной стороны город стоит, с другой – Убойный ручей звенит. Когда начинаешь Дрожать… – Он прикусил губу, пытаясь вспомнить остальную часть стишка. Дрожащий ручей стекал с Убойного хребта, через участок, где отца Рича насмерть убило упавшей веткой. Пень там все еще стоял – вместе с импровизированным памятником, грудой камней высотой в десять футов.

– Значит, до реки рукой подать! – воскликнул Карпик.

– Хорошо. А в какой стороне дом?

Он показал.

– Ну разве ты у меня не умница?

Карпик убежал вперед. С вершины холма Рич видел, как Коллин выкорчевывает из сада ежевичные корни. Карпик принялся к ней подкрадываться, а Рич присел на корточки и наконец нашел: в грязи отчетливо отпечатался след ботинка. Нога была меньше, чем у него, но больше, чем у Коллин. Он потрогал ямку: следу был уже день, роса успела размыть отпечаток. Внизу Карпик запрыгнул на Коллин, и она принялась его щекотать, а он – вопить. Скаут залаял, пытаясь привлечь их внимание.

– Что скажешь? – запыхавшись, спросила Коллин, когда Рич спустился во двор. Карпик лежал, скорчившись, у нее на коленях. – Может, запечем эту булочку в духовке? – Она здорово развеселилась, пока щекотала Карпика, но теперь тень беспокойства снова омрачила ее лицо. – Ну?

Рич покачал головой, поднял Карпика на руки, подул ему на живот.

– А что это у нас за булочка?

– С шоколадом? – предположила Коллин.

– Нет! – завопил Карпик.

– С арахисовым маслом?

– Нет!

– С изюмом?

– Нет!

– А может, это у нас Печенюшка?

– А ведь точно. – Рич поставил его на землю. Карпик немедленно плюхнулся в траву на спину.

– Печенюшке нужно умыться, – улыбнулась Коллин. Карпик подул на челку, сдувая ее с глаз. – И подстричься.

Рич поднял голову и посмотрел на вершину холма, ощутив на себе чей-то взгляд. Там стоял человек и рассматривал их дом. Смотрел на герань Коллин в горшках на подоконнике. На заднюю дверь, которую они не запирали.

4 сентября

Коллин

Пока они ехали по прибрежной дороге в сторону города, Карпик дергал ремень безопасности и теребил свой галстук на застежке.

– Здесь воняет, – пожаловался он.

– Потерпи, Печенюшка, – сказал Рич. – Мы почти приехали.

– Как там яйца поживают? – спросила Коллин.

– Я хочу домой, – заныл Карпик.

– Там китов в море не видно? – спросил Рич. Карпик тут же поднес к глазам бинокль и уставился в серую даль. Увидит кита – сможет загадать желание.

У общественного центра Уайет выпрыгнул из ржавого пикапа Юджина, за ним следовали Агнес, Мэвис и Гертруда – все трое в бархатных платьях с белыми воротничками, носки их ковбойских сапог уже запачкались и из белых стали коричневыми.

– Подожди минутку, мистер. – Коллин поправила галстук Карпика. – Нельзя идти в церковь встрепанным, как пугало.

Она облизнула большой палец и вытерла с его лба пятно.

Потом Коллин сидела на раскладном стуле в большом зале, слушала пастора, смотрела, как Энид разворачивает малышку Алсею, как вода стекает с ее макушки в чашу. Она вдыхала ртом и медленно выдыхала носом и все уговаривала себя – не плачь, только не плачь, не плачь – и наконец, все закончилось.

– Она даже не плакала, – заметил Карпик уже позже, когда Коллин сидела в приемной и держала Алсею на руках.

– Она никогда не плачет. – Коллин вытерла ей подбородок. – Она счастливая малышка. Ты тоже таким был, Карпик.

– Можно мне десерт? – спросил он.

– Сначала доешь.

Карпик намазал сыр на крекер, тщательно избегая фаршированных яиц.

– Когда же у тебя появится маленькая сестренка, Карпик? – спросила двоюродная бабушка Юджина, Герти. Остальные сестры ДеВитт давно уже были мертвы.

– У меня была младшая сестра, – сказал Карпик. – Она умерла.

Коллин поудобнее устроила Алсею на руках. Она объясняла ему это после того, как потеряла ребенка, но удивилась, что он запомнил.

– Что? – спросила Герти, переведя взгляд на Коллин.

– У мамы в животе жила крошечная малышка, а потом умерла, – повторил Карпик. Коллин почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. – А я не умер.

– О. – Герти откашлялась.

– Я сейчас вернусь. – Коллин передала Алсею Энид и вышла через двойные двери на парковку, чтобы глотнуть свежего воздуха. Она не спала допоздна – сначала растирала желтки, потом переложила смесь в кондитерский мешок, наполнила ею упругие белые полусферы яиц. Проснулась она усталой, сожгла тосты на завтрак, а когда гладила рубашку Карпика, то обнаружила, что на ней не хватает одной пуговицы. Даже дождь, казалось, словно специально дразнил ее, брызгая в лицо каплями мороси. И конечно же Энид не пришла заранее, и, разумеется, ничего не успела подготовить. А теперь еще она увидела позабытую на капоте третью кастрюлю с фаршированными яйцами. На сделанной из фольги крышке блестели бисеринки дождя.

«Будь с сестрой полегче. Когда-нибудь только вы друг у друга и останетесь».

Коллин подняла взгляд, оглянулась, словно мама могла стоять там, на другой стороне парковки.

Она пережила десятки таких вечеринок, как эта. Шесть детей, и у всех крестины, дни рождения, школьные спектакли. Она и сегодня справится. Она сосредоточится на том, что у нее есть: Карпик. У нее был Карпик.

– Ты их сколько сделала? – спросила Энид, когда Коллин вернулась ко всем. Ее рука зависла над фаршированными яйцами, словно она пыталась решить, что же делать дальше. Даже сейчас, когда бедра ее потяжелели, а бледную кожу пятнали маленькие оспинки, она все еще была очень красива. «Чтобы такое с собой делать, надо быть красивой», – сказала мама, когда Энид в первый раз отрезала себе волосы. Коллин поняла намек.

Дети Энид набросились на миску с шоколадными конфетами.

– И от кого эти рыжие такого нахватались? – спросил пастор.

– Виновата, – легкомысленно ответила Энид. Казалось, она считает себя виновной за их поведение не больше, чем за цвет их волос.

У отца волосы были темные, но когда он отращивал бороду, по обе стороны рта пробивались две полосы рыжих волос, словно ржавые петли. Коллин задалась вопросом, помнит ли об этом Энид.

– Можешь ее подержать? – Она снова вручила малышку Коллин.

Двери на детскую площадку были распахнуты, и она увидела Рича – он сидел снаружи на пне и разговаривал с остальными мужчинами. На коленях у него стояла бумажная тарелка.

– Безработные засранцы-хиппи, – ругался Юджин. – Я тебе скажу, что их на самом деле бесит. Что куча таких деревенщин, как мы, зашибает большие деньжищи. Девственный лес, как же. Да кому вообще девственницы нужны? Если они опять объявятся, стоит их всех перестрелять.

– Да ты даже в сарай попасть не сможешь, – укорил его Лью Миллер. – Причем находясь внутри. Как ты, черт подери, пережил Вьетнам?

– Убивал всех голыми руками, Лью. Собственными голыми руками.

Укачивая Алсею на руках, Коллин смотрела, как Карпик гоняется за Уайетом по детской площадке. Подтянулись опоздавшие на крещение гости и навалили себе на бумажные тарелки макаронный салат. Вдова погибшего установщика чокеров торопила своих луноликих детей. Таким детям на лоб разве что штамп компании не ставили. «Сандерсон» обеспечивал их зимней одеждой, а на Рождество им дарили корзину, доверху наполненную мандаринами. Однажды Эвелин МакКерди – ее отца разрубили пополам в результате несчастного случая на такелажных работах – оставила мандарин на своей парте. Коллин пробралась в класс на перемене, взяла мандарин и съела его в женском туалете. Даже после того, как она вымыла руки, она еще долго ощущала на пальцах цитрусовый аромат кожуры. Девочкам, чьи отцы утонули, собирая мидии в одолженном ялике, рождественские корзины никто не дарил.

Коллин поудобнее перехватила Алсею.

– Заведи еще одного ребенка, – посоветовала двоюродная бабушка Юджина, Герти. Она наклонилась к Коллин, словно собиралась поведать некий секрет. Белые волосы Герти вились кудрявыми локонами. От нее пахло тальком и чем-то кислым. Коллин через силу улыбнулась, и Герти похлопала ее по руке. – Милая, ты холодна как лед.

У Коллин возникло желание ее отшлепать. Она, конечно, его подавила и вместо этого позволила Герти заняться пеленками Алсеи. Ей было почти девяносто, и вдовой она пробыла уже больше полувека. Ее единственный сын умер от полиомиелита. Она до сих пор носила в медальоне его фотографию.

По комнате пронесся хор смешков. Вошел Юджин, положив руку на бедро Энид. Рич никогда не прикасался к Коллин на людях.

– Только посмотрите на этих двоих, – цыкнула Герти. – Помяни мое слово, скоро мы снова сюда вернемся. Ну. Ты тоже еще молода.

Но когда это Коллин чувствовала себя молодой? Даже в подростковом возрасте Энид казалась ей не младшей сестрой, а непутевой и беспечной дочерью. Она посмотрела на Рича, который, наклонив голову, вслушивался в угасающий вечер.

– Без братьев и сестер одиноко, – сказала Герти.

– У Карпика есть кузены. – даже для самой Коллин это прозвучало неубедительно.

– Заведи еще одного ребенка. – Герти снова похлопала ее по руке. Кожа у нее обвисла, вся покрылась старческими пятнами. – Не видела ни одного мужчины, которому бы не нравилось этим заниматься, сколько бы лет ему ни было.

Карпик вернулся в зал.

– А теперь мне можно торт? – спросил он. Торт горбился на блюде, как осыпавшийся песчаный замок. Дот отрезала ему кусочек.

– Здорово, когда дети не плачут. – Она улыбнулась спящей на руках Коллин Алсее.

Они нашли себе место за столом, и Карпик принялся облизывать с вилки глазурь. Коллин поцеловала его в макушку. Ее милый мальчик. Ее маленькое чудо.

– Печенюшка, – прошептала она. – Откуда у тебя такие красивые каштановые волосы?

– Марла! – заорала Энид. – Положи это все в пикап!

Марла подняла ящик со льдом.

– У нее сегодня свидание, – пояснила Энид. – Она меня саму в пикап отнесет, если я ее попрошу, – только бы разрешила ей пойти.

Когда-то, еще до рождения Карпика, Коллин так мечтала о собственном ребенке, что сердце ее разрывалось пополам, даже когда она просто желала маленькой Марле доброй ночи. И посмотрите только, как она выросла: уже почти взрослая девушка, прекрасные белокурые волосы, кожа настолько бледная, что на висках проступают голубые венки. Ужасно красивая. «Красота до добра не доведет, – однажды сказала мама Коллин, когда она еще училась в старшей школе. – Вмиг забеременеешь и окажешься связана семьей еще до того, как вообще поймешь, чего хочешь в жизни. Лучше уж быть невзрачной».

– Мне нужно пиво, – объявил Юджин. Они уже успели вытряхнуть скатерти, вытерли и сложили столы.

– А дети? – спросила Коллин.

– Ну пусть отопьют, если хотят. Я им личное пиво покупать не буду.

Дети втиснулись за угловой столик в «Одной-единственной».

– Я хочу картошку с сыром, – потребовал Уайет.

– Я тоже, – сказала Энид.

– Мы только что поели, – заметила Энид. У барной стойки Дэниел разговаривал с Бесси МакКуэйд – в школе они учились в одном классе. Столько лет отсутствовал, а теперь от него не продохнуть. Бесси бросил муж. Она жила рядом с Лесопильным ручьем вместе с сыном, у которого была заячья губа, и примерно пятьюдесятью кошками. Коллин помнила, как раздулись в отвращении ноздри мужа Бесси, когда он увидел верхнюю губу своего новорожденного сына, как он попятился, когда Коллин положила младенца ей на грудь.

– А, тетя Коллин?

– Что? – не поняла она.

В другом конце зала Бесси МакКуэйд отвесила Дэниелу пощечину. Кел стоял за барной стойкой, скрестив руки. Дэниел поднялся, бросил несколько купюр рядом со своим стаканом, сунул в карман блокнот, засунул за ухо карандаш. Больше всего Коллин поразило выражение лица Бесси.

– Смотри, чтобы тебя дверь по лицу не ударила! – крикнул кто-то в спину Дэниела.

– Наверное, он что-то не так понял, – подмигнул Юджин. Коллин захотелось ткнуть его пальцем в глаз.

– Эти хиппи трахаются, словно кролики, – проговорила Энид, ставя на стол тарелки с картошкой фри.

– Энид, – осадила ее Коллин.

– Что? Это правда. Что они там с деревьями делают, эти любители девственной природы?

– Да не в этом же смысле.

– А кто знает.

«Не раздувай огонь», – говорила мама, когда Энид начинала ее подкалывать. Снова потек разговор. Бесси МакКуэйд провела пальцем по ободку своего бокала, извлекая из него тонкий, пронзительный звук, слышный только Коллин. Дэниел спрашивал ее о сыне; Коллин поняла это по наклону плеч Бесси, по тому, как она сидела за барной стойкой с очень одиноким лицом, хотя ее окружало множество людей.

– Что я пропустил? – Рич сел за стол рядом с ней и принялся покачивать ногой. Чего он вообще так нервничал? Она положила ему на бедро ладонь, и он замер. Потом переплел свои пальцы с ее и положил их руки на стол, у всех на виду.

6 сентября

Коллин

Пока они шли через стоянку, Карпик держал Коллин за руку, но оказавшись за двойными дверями – из школьного кафетерия пахло бургерами, – он вырвался на свободу. Она слишком коротко подстригла ему челку, и лоб у него теперь казался очень белым и уязвимым. Ей захотелось прикрыть его ладонью. Доска объявлений возле его класса была обклеена бумажными рыбками: «В ЭТОЙ ШКОЛЕ МЫ ПЛАВАЕМ ВСЕ ВМЕСТЕ». Коллин нашла взглядом его рыбку – Г-р-э-м —, но когда она повернулась, Карпик уже вбежал в свой класс, сунув под мышку красную коробку для ланча. Поток детей огибал ее, словно ручеек.

Коллин задержалась в вестибюле, пытаясь справиться с охватившим ее одиночеством. Она тысячи раз проходила мимо фотографий выпускников и сейчас остановилась возле класса 1942 года выпуска – год, когда Рич должен был окончить школу, год, когда родилась Коллин. Там училась Астрид Фицпатрик, высокая и гордая. «Такая холодная девушка», – говорила Марша. «Она была очень резкой», – объяснил однажды Рич. Это был не комплимент и не оскорбление. Рич вообще ни разу не сказал никому плохого слова.

Рядом с Астрид стояла пухленькая, улыбающаяся, неузнаваемая, за исключением привычных очков, девушка – Гейл Малони, так ее звали, пока она не вышла замуж за Дона. Коллин посмотрела в сторону ее кабинета, Гейл Портер посмотрела в ответ. Коллин еще несколько секунд изучала фотографию, чувствуя на себе пристальный взгляд.

– Слышала? – Коллин обернулась, Гейл внезапно очутилась рядом с ней и теперь прикрепляла к доске для объявлений расписание. – Элиза потеряла ребенка.

Элиза должна была рожать всего на несколько недель позже Коллин. Она жила за домом Гейл и Дона, через несколько почтовых ящиков от Ларсонов. Это был ее первый ребенок, поэтому она хотела рожать у врача, а не дома. Коллин даже однажды отвезла ее в клинику, чтобы показать, что между ними нет никаких обид.

– У меня в кабинете лежит список, – сказала Гейл Портер. – Можешь записаться, если хочешь принести им что-нибудь поесть.

Без Карпика в машине было пусто и одиноко. Коллин пересекла дорогу и поехала вверх по склону холма Реква, на вершину мыса. Большую часть ночи она пролежала без сна, прислушиваясь к дыханию Рича. Он как всегда встал рано утром и поднялся на холм в предрассветных сумерках, как будто сегодняшний день ничем не отличался от любого другого дня, в то время как она впервые приготовила два ланча, а не один. Она уставилась на океан. Двигатель пикапа заурчал, остывая. Клубился туман, скручиваясь спиралями вдоль узкой полосы прибрежного парка. Вдалеке на береге что-то блестело, подмигивая, как сигнальное зеркало – может, солнечный свет отражался от вод заводи, а может, там разбили стекло. Она долго сидела и смотрела на горизонт. К тому времени, когда Коллин снова завела двигатель, в пикапе стало холодно.

Вернувшись к знаку «Стоп», она остановила машину, не вынимая ключ из замка зажигания. Левая дорога привела бы ее к пустому и безмолвному дому.

Сейчас у нее должен был быть ребенок. Ребенок, которого нужно кормить, помогать отрыгивать, петь перед сном, пока Карпик занят в школе. Она свернула направо, пересекла мост Золотого медведя и свернула на речную дорогу, усыпанную опавшими листьями, заваленную сухими ветками, зажатую между водой и лесом. По такой дороге не стоило ездить без бензопилы, лежащей в багажнике. Она проехала мимо двух потускневших медведей, отмечавших то место, где до наводнения стоял старый мост. В тот год подхваченные потоком воды бревна и коряги бились об деревянные опоры, пока те не сдались и не треснули. Коллин совсем забыла об этих медведях, все еще охраняющих свой невидимый мост. Она перегнулась через кресло и опустила стекло пассажирского окна. Если она будет слышать шум реки, может, ей удастся не съехать в воду.

Старая лесовозная двухколейная дорога взбиралась по гребню мимо свалки, а когда ты добирался до вершины, перед тобой открывалась великолепная картина: устье реки, песчаная отмель, дикий океан. У спускавшейся к побережью дороги стоял черный пикап. Коллин услышала пронзительный крик, затем смех. Она сбросила скорость и привстала, чтобы взглянуть вниз с крутого обрыва.

На одеяле стояла девушка, парень тянул его за уголки, словно в шутку пытаясь выдернуть его у нее из-под ног. Коллин смотрела, как девушка, раскинув руки, кружится на месте, дразня своего спутника, затем – стремительный выпад, разворот, они сливаются в поцелуе, взмывает и опадает вихрь белокурых волос – Марла. Марла, здесь, с парнем.

Коллин вдавила в пол газ, дорога здесь была узкой, тропинка, а не дорога. Шипы кустарника с пронзительным скрежетом царапали двери машины.

Мысленный голос, звучащий совсем как Энид, вворачивался в ее череп.

Почему ты их не остановишь?

Они выглядят такими счастливыми.

Что за чушь собачья.

Энид, мы живем только один раз.

Вот именно.

Шины наехали на что-то твердое, и пикап отскочил назад. Коллин вышла из машины и принялась продираться сквозь кустарник, пока не нашла поваленное бревно, скрытое за зарослями. Сдвинуть его с места не получалось. Она убрала упавшие на лицо волосы и посмотрела назад, в ту сторону, откуда приехала. Развернуться на этой узкой тропинке было невозможно: ей бы пришлось проехать задом до самого поворота. Она медленно огляделась, словно надеялась найти какой-то другой выход. Внизу она заметила серую черепичную крышу: рядом была радилокационная станция.

Коллин спустилась вниз по склону, пробираясь сквозь папоротники. Нижние окна забетонировали, чердачные – разбили. Радар увезли, но оболочка станции так и осталась стоять. Она успешно выполнила свою работу: обманула немецкие подводные лодки, заставила их думать, что здесь стоит ферма. Коллин ходила в школу с полудюжиной таких же ребят, как Дэниел, никому не нужных отпрысков солдат, служивших на радиолокационной станции, которые провели здесь всю войну, сгорбившись и вслушиваясь в шум эфира.

Из-за угла вышел Дэниел. Она застыла, словно надеясь, что так он ее не заметит.

– Коллин?

– Что ты здесь делаешь? – выпалила она.

Он показал ей кувшин, доверху наполненный ягодами, пальцы у него были фиолетовыми от ежевичного сока. Здесь и шагу нельзя было ступить, не зацепившись о тростник – он бы покрыл собой все дома, стоявшие на побережье, если бы его не выпалывали. Их разделяло три шага: времени едва хватило, чтобы сделать вдох, задержать дыхание, заправить за ухо выбившуюся прядку волос. Циферблат его наручных часов блеснул на свету. Мигнул маленький солнечный зайчик. Неужели это его она заметила с мыса?

– Карпик сегодня пошел в школу. – От океана повеяло холодом. Коллин обхватила себя за плечи. Дэниел изучил ее взглядом.

– Ты в порядке?

Она кивнула, по щекам текли слезы.

– Во сколько он заканчивает?

– В три тридцать. – Ее голос надломился, и она села в мокрую траву.

– Ну что ты. – Дэниел присел на корточки рядом, и Коллин всхлипывала ему в плечо, пока он ее не обнял.

– Прости. – Наконец она подняла голову. – Не знаю, что со мной не так.

– Почему ты считаешь, что с тобой что-то не так?

Каждый раз – после теплой струйки крови в нижнем белье, судорог, сгустков крови размером со сливу, плюхающихся в унитаз, после трех экстренных абортов, без которых она бы умерла от потери крови, и особенно после смерти их дорогой пасхальной девочки, – Коллин неделями обдумывала, что она сделала не так. Где она допустила ошибку. Если бы она только не поднимала тот пакет с собачьим кормом. Если бы только пила больше воды. Если бы, если бы, если бы. Должно быть, с ней что-то не так – иначе почему это постоянно происходит?

Она шмыгнула носом, вытерла глаза.

– Прости. Просто… У тебя есть дети?

Дэниел покачал головой.

– А ты их хочешь?

Он убрал от нее руку.

– Нет.

– Хотела бы я тоже так думать, – проговорила Коллин. – До того, как родился Карпик, мы потеряли двоих. – Она покачала головой, глаза снова наполнились слезами. – Ну почему я не могу быть просто благодарной хотя бы за него?

– Ну чего ты. – Дэниел обнял ее. Это было приятно – приятно, когда кто-то тебя обнимает, приятно, когда можно плакать, не скрывая своих слез. Он отступил.

– Рич ко мне даже не прикасается, – призналась она. – В апреле я потеряла ребенка. Маленькую девочку. Двадцать вторая неделя. Все остальные выкидыши случались гораздо раньше, но сейчас… Он как будто больше мне не доверяет.

– Скольких ты уже потеряла?

– Ох. – Она глубоко вздохнула. – Почти каждую весну по одному, за исключением Карпика.

Это было такое облегчение – рассказать об этом кому-то, кроме медсестер, излить свою душу вне мрачных больничных стен.

– Коллин, я… Мне очень жаль.

Она пожала плечами:

– Видимо, не суждено.

Должна же была быть причина. «Просто природа так распорядилась». «Все к лучшему». Как же ее ранили и злили эти пустые утешения, когда она всего лишь хотела понимать, почему.

– Люди вечно не могут подобрать правильные слова, да? – спросил Дэниел. Коллин кивнула. В груди ее ослабло напряжение, и чувствовала она себя теперь гораздо лучше.

– Что поделаешь? Я хочу попытаться снова, но Рич… Он даже не хочет попробовать еще раз.

Дэниел провел рукой по траве. Она наклонилась, стукнулась плечом о его плечо. Он посмотрел вверх.

Коллин чувствовала, как внутри нее щелкнули и отворились засовы, как старый код вновь открыл давно уже закрытый замок. Ей стоило развернуться и сейчас же уйти, вернуться в пикап, который ей купил Рич, в пикап, который стоял на ее подъездной дорожке утром, днем и вечером, как большое двухтонное напоминание о произошедшем.

Но вместо этого она сняла очки, взяла в ладони теплое лицо Дэниела. Он провел пальцами по ее пальцам, словно желая их убрать, затем его ладони скользнули по предплечьям, к локтям, к плечам, огладили ребра. Она выпрямилась, чтобы он не почувствовал маленькую жирную складку на животе.

Это неправильно, промелькнуло у нее в голове, когда она опустилась на влажную траву. Что ты делаешь? Тебе просто грустно. Сердце Дэниела билось о ее ребра, холодный ветерок касался ее голого живота, дыхание участилось, их ноги переплелись. Когда Дэниел попытался отодвинуться, она напряглась, заставила его войти еще глубже. Сейчас. Сейчас. Сейчас.

Он перевернулся на спину, и они лежали бок о бок, задыхаясь, под шум прибоя, бьющегося о камни внизу. Коллин подтянула колени к груди и обняла их, как велела медсестра – так повышались шансы на зачатие. Кто знал, сколько еще таких шансов у нее будет?

– Что ты делаешь?

– Ничего. – Она повернула голову, улыбнулась. – Почему ты вернулся?

– Я же говорил. – Дэниел погладил ее по ребрам. – Исследование.

– А на самом деле?

Его рука замерла.

– Мама больна.

Коллин посмотрела на него, но Дэниел уставился в небо. Она запомнила Долорес Байвотер бесстрашной женщиной. Как-то раз она назвала Глорию Адэр отсталой деревенщиной за то, что она заставила своего сына – он учился в одном классе с Коллин и Дэниелом – встать голыми коленями на гравий в качестве наказания. После этого его ноги все были покрыты кровавыми бороздами. Еще он заикался.

«Не лезь не в свое дело, шлюха», – с усмешкой произнесла миссис Адэр. Мама никогда не произносила таких слов. Миссис Адэр была некрасивой женщиной, а на шее у нее красовалось скопление маленьких родинок. А вот мать Дэниела была невероятно красива. Ее деревянные серьги – маленькие пучки нежных белых сосулек – звякнули, но лицо осталось совершенно спокойным.

«Что вам сделалал ваш муж, что теперь вы вымещаете злобу на маленьком мальчике? – вслух спросила миссис Байвотер. – Он ведь вам изменяет, да?», – догадалась она, и в уголках ее красивого рта мелькнула победная улыбка. Как такая женщина могла заболеть?

– Почему ты перестала ходить за яйцами? – спросил Дэниел.

– Откуда ты…

– Я уже несколько месяцев беру пробы из вашего ручья. Дворняжка ваша лает будь здоров.

Коллин качнула травинку пальцем.

– Это пес Рича. – Произнеся это имя, она почувствовала острый приступ вины.

Дэниел приподнялся на локте.

– Ты не могла бы просто налить в эти банки немного воды из-под крана? Ну правда. Раз в неделю. У меня целая вечность уходит, чтобы дойти до Проклятого ручья.

– Ричу это не понравится. – Коллин села.

– А какой он? – спросил Дэниел.

– Рич? – Рич был человеком, который ловил пауков и выпускал их на улицу вместо того, чтобы просто прихлопнуть. Когда родился Карпик, он начал убивать ядовитых, но перед тем как шлепнуть паука лодонью, всегда с сожалением вздыхал. – В Риче нет ни грамма подлости, ни одного злого намерения. – Она натянула водолазку.

Дэниел помог ей с пикапом: проехал всю дорогу задним ходом, вывернув шею, чтобы видеть, куда едет. Он мычал себе под нос какую-то мелодию, о зубы постукивал мятный леденец. Коллин молчала. Она всегда была верна Ричу – и в мыслях, и в действиях, но тут открылась дверь, и она вошла в нее, даже не успев ни о чем подумать. Она ущипнула себя за мочки ушей. Надо подумать о чем-то другом.

Черный пикап исчез. Дэниел выехал на пустую обочину.

Коллин хотелось поехать домой, раздеться, принять душ.

Дэниел заглушил двигатель, откинулся на спинку сиденья и вдохнул. Она ощутила запах мяты.

– Жалко, – сказал он.

– Что жалко? – легкость, которую она ощущала совсем недавно, исчезла.

– Что ты ушла.

– Я не ушла. Я вернулась домой.

– Ну да.

– Это ты мне так и не позвонил, – возмутилась Коллин.

– У вас даже телефона не было.

– Я доехала аж до Кресент-Сити, чтобы позвонить тебе из телефона-автомата, – упрекнула Коллин. – Я тебе в общежитие звонила, наверное, дюжину раз.

Это воспоминание вызвало в ней волну стыда.

– Ты сказала, что уедешь на выходные, – вяло заметил Дэниел.

Да. Но на самом деле она собрала все свои вещи, сунула под мышку лампу-кролика и пропихнула ключи под дверь хозяйки, испытывая тайное облегчение. Она терпела все это пять месяцев, сидя в одиночестве в комнате и тоскуя по дому, пока Дэниел был поглощен своей учебой.

В постели он клал учебник на свою обнаженную грудь и, напевая себе под нос, читал, пока не заснет, позабыв про Коллин.

– Это ты ведь так и не вернулась назад, – напомнил ей Дэниел.

– Ты знал, где я была.

Дэниел наклонил голову.

– Да ладно тебе, Коллин. Ты просто хотела соскочить, признай это. Тебе подвернулся шанс, и ты воспользовалась им.

– Моя мама заболела! – Ее голос задрожал от гнева. – Теперь-то ты в курсе, каково это?

– Слушай, мне жаль, что я не появился у двери твоего дома, чтобы твоей маме снова выдался шанс назвать меня твоим «маленьким парнем-полукровкой» и выдохнуть струю дыма мне в лицо. Ты это хочешь услышать? Я говорил, что никогда не вернусь сюда. Ты свой выбор сделала, не пытайся теперь свалить это на меня.

– Я совершенно довольна своим выбором.

Дэниел усмехнулся:

– Правда, что ли?

Он выбрался из пикапа и исчез в подлеске.

Коллин пересела за руль. Что она натворила?..

Она повернула ключ в замке зажигания, завела двигатель, поворот дороги так густо зарос кустарником, что она едва успела нажать на тормоза – прямо на дороге стояла Марла в тонкой футболке и джинсах, губы ее побелели от холода. Коллин открыла дверь:

– Садись.

Марла обошла машину и забралась на пассажирское сиденье. Они посидели немного, и зубы у Марлы стучали. Коллин включила обогреватель на полную.

– Где твое пальто? – посмотрела на девушку Коллин.

– Я его забыла.

Коллин медленно повела машину вперед, и Марлу подбрасывало на каждом ухабе дороги.

– Твой парень что, просто бросил тебя там? – спросила Коллин, когда они подъехали к шоссе. Марла уставилась в окно. – Марла. Я тебя видела.

– Я тебя тоже видела.

Щеки Коллин вспыхнули. Она переключила на вторую передачу, затем на третью.

– Ты расскажешь маме? – спросила Марла, когда Коллин притормозила у обочины возле школы.

В воздухе все еще висел прохладный запах мяты.

– А ты?

Марла покачала головой и потянулась к дверной ручке.

– Марла, милая, – сказала Коллин. – Будь осторожна.

Марла выбралась наружу.

– И не делай ничего, о чем пожалеешь, – громко произнесла Коллин, глядя, как за спиной ее племянницы закрываются двери школы. Ей хотелось войти следом, пробежать по коридору к классу Карпика, зайти внутрь. Мерно гудел мотор пикапа.

Коллин не помнила, когда в последний раз чувствовала себя такой одинокой.

Рич

Дом раскалился, словно сауна, оконные стекла затуманил пар, но все равно было приятно вернуться сюда, к семье, вдохнуть сладкий воздух. Колено у Рича болело. Коллин достала из кастрюли банку и поставила ее на стол к остальным: иссиня-черное варенье с процеженными семенами, все как он любил.

Карпик рассказал про первый день в школе: кровь пошла носом, рыбки в классе, перемена, а потом, а потом, а потом – и скрылся в своей комнате.

– Ты весь день варенье варила? – спросил Рич.

Коллин кивнула.

– Ну? – После всех сегодняшних проблем ему хотелось услышать ее голос. – Как тебе твой первый выходной за пять лет?

– Нормально. – Она поставила банку в бурлящую воду, и та стукнула по дну кастрюли.

– А что-нибудь еще осталось? – Она с грохотом поставила на стол миску с остатками варенья и жестянку с крекерами. Консервирование всегда приводило ее в скверное расположение духа.

– Ты все это сегодня собрала? – спросил Рич. Волосы Коллин были собраны, на затылке запеклись потеки ежевичного сока. Он со стоном сел за стол и взял в руки картинку Карпика, которую он сделал в школе, – сушеные макароны, наклеенные на цветной картон. – Уроки труда. Чтению в школе нынче не учат?

– Это ведь только первый день.

Рич намазал варенье на соленые хлебцы, благодарно вздохнул:

– Путь к сердцу мужчины лежит через его желудок.

Коллин комплимент проигнорировала. Вернулся Карпик. Из его ноздрей все еще торчали салфетки, из нагрудного кармана комбинезона выглядывала палочка. Коллин ее еще не заметила, иначе бы заставила отдать. Она вечно боялась, как бы он не споткнулся и не выколол себе глаз.

– Давай меняться, – и Рич поменял палочку на крекер. Карпик слизал соль, отдал его обратно и выскочил на улицу.

– У него уже второй раз за неделю кровь из носа идет, – сообщила Коллин.

– У меня тоже кровь носом шла, когда я был мальчиком. – Рич доел крекеры, запил их глотком прохладной воды и зашипел сквозь зубы.

– Да пусть она уже запломбирует этот зуб, – проговорила Коллин с раздражением.

В больнице объявилась новая женщина-стоматолог. Рич покачал головой, достал из морозилки лоток с кубиками льда, взял тряпку для посуды и, прихрамывая, пошел в гостиную, стараясь держать ногу прямо. Проклятие. Сегодня он отвлекся, прислушиваясь к тиканью часов в голове, отсчитывающих дни до первого платежа по кредиту, и не успел среагировать, когда подгнившая ветка сломалась и треснула его по колену с такой силой, что он едва не свалился.

Он откинулся на спинку дивана, утонув в подушках.

Рич прищурился – свет лампы после сна резал глаза. Коллин стояла у его ног.

– Ужин готов.

Она подождала, убедившись, что он может сам встать. Растаявший лед оставил на брюках влажные пятна.

Карпик гонял туда-сюда по тарелке давленую морковку.

Рич потянул салфетку, торчащую из носа Карпика.

– У тебя все еще идет кровь?

Коллин положила на тарелку Рича ломтик жаркого и налила подливку в кратер на его картофельном пюре.

– Думаю, можно их вынуть, – решил Рич. Карпик откинул голову назад, пока он вытаскивал из его носа салфетки. – Смотрю, ты неплохо в саду потрудилась? – Рич разглядывал банки с вареньем, выстроившиеся на столе.

– Вроде того. – За весь вечер Коллин ни разу не встретилась с ним взглядом.

– Пирог готов? – спросил Карпик.

– Мы будем есть его завтра, – ответила она.

Карпик провел вилкой по картофелю, изобразив на тарелке пейзаж своего разочарования.

– Иди почисти зубы. Тебе завтра в школу.

Рич убрал тарелки и, прихрамывая, подошел к раковине. Кран принялся шипеть и брызгаться.

– И так весь день?

Коллин кивнула. Нужно было снова прочистить водопровод. Рич заткнул пробкой слив, дал раковине наполниться, закатал рукава. Стащил из кастрюли, стоявшей на столе, фаршированное яйцо. В начинке чувствовался приятный привкус горчицы.

– Это для Робли и Элизы, – сказала Коллин.

Рич слышал, что они потеряли ребенка. Он не говорил об этом Коллин, но у женщин свои способы узнавать плохие новости.

– На тебе, похоже, вся торговля яйцами и держится, – произнес он.

– Кто-то же должен их покупать. – Коллин оттолкнула его локтем, сполоснула тарелку, которую он мыл. – Иди, положи куда-нибудь ногу.

– Пятно вины. – Он поймал ее руки. Пальцы были фиолетовыми до первой фаланги, под ногтями – черные полумесяцы. Так говорила его мать, когда он приходил домой к ужину с застрявшими в зубах семенами ежевики.

Коллин покраснела и сунула руку обратно в раковину, как будто собиралась так и стоять, пока пятна не отмокнут. Она привыкнет к тому, что теперь в ее распоряжении весь день.

Рич провел ладонью по дверце шкафчика. Когда они потеряли первого ребенка, через несколько месяцев после свадьбы – сгусток крови размером с лимон, Коллин неделю пролежала в постели, пока он разбирал старые шкафы и строил эти, из кедра. Разбил кувалдой старые, строгал кедровые доски. Все было ровным, квадратным, чисто ошкуренным. Он пытался как умел построить для них новую жизнь. Коллин еще привыкнет к тому, что они живут втроем. У них был Карпик. И они были друг у друга.

– Можешь походить по моей спине? – спросил Рич, когда Коллин наконец вошла в спальню. Он задремал, но теперь пришел в себя и с трудом опустился на ковер.

Она села на край кровати и стянула с себя носки, и Рич застонал, когда она встала ему на спину, а ее холодные пальцы уперлись в плоть над его копчиком.

– Ты правда хотел уехать? – Коллин балансировала на его спине, сведенные судорогой мышцы вдоль его позвоночника перекатывались под подошвами ее ног.

– Что? – хрипло выдавил он, придавленный весом.

– Марша говорила, что ты хотел уехать в Орегон.

Она остановилась, пальцы ног обхватили его лопатки. Марша снова говорила об Астрид, мутила воды реки их совместной жизни.

– Я был просто глупым ребенком.

Когда Астрид наконец вышла из задней комнаты дома Миллхаузеров, она показалась Ричу меньше ростом, какой-то бесцветной. После того, как Коллин потеряла их первенца, она выглядела точно так же, и тогда он чуть не сказал ей то, о чем никогда не говорил ни одной живой душе.

Он втянул воздух, пахнущий сладким железистым мускусом, на плите закипала вода, Астрид скулила в соседней комнате – жуткий звук, такой издает пианино, когда по его клавишам пробежалась кошка.

«Это не ребенок. Хватит его так называть», – строго проговорила ему Астрид по пути туда. Он коснулся клавиши пианино.

– Это тебе еще дешево обошлось, – сказала Джун Миллхаузер, глядя на него своими разными глазами – один голубой, другой карий. Она протянула ему котелок, чтобы он наполнил его из крана на улице. – Ты ее в это втянул, ты и поможешь ей выбраться.

Но потом он выдохнул, и желание прошло. Он ничего не сказал Коллин, а сейчас говорить об этом и подавно не стоит. К счастью, Коллин не все могла прочитать по его лицу.

– Почему не уехал? – спросила она, разворачиваясь и медленно спускаясь вниз, к пояснице.

– Ларк упал.

Он мог бы приехать в общежитие штата Орегон, стучаться во все двери, пока не нашел бы Астрид. Но дни шли, а он все не появлялся, и когда она вернулась, то уже была помолвлена с каким-то будущим дантистом. Она прямо так сразу ему об этом и сказала, будто закрывала счет в банке.

После этого Рич целый год носил в нагрудном кармане мушку, которую она ему подарила, рыбачил с ней при каждом удобном случае, наблюдал, как она плещется в воде – блестящее перламутровое тельце из павлиновых перьев, крылья из лосиного волоса, хвост из шерсти гризли, – и каждый раз вытаскивал форель длиной в полруки. А потом он однажды просто положил мушку на верхнюю полку и больше к ней не прикасался.

– Ты когда-нибудь думал о том, как бы сложилась твоя жизнь? – Коллин спустилась на пол. – Если бы ты уехал.

– Ну, у меня и так все отлично сложилось. – Рич сел. – Почему ты об этом вдруг задумалась?

– Не знаю.

Он ждал, что она продолжит, но что бы ее ни тревожило, Коллин решила держать это при себе.

7 сентября

Коллин

Коллин услышала крики Мелоди, как только открыла дверь пикапа. Кит встретил ее во дворе.

– Давно начались роды? – она схватила свою сумку.

– Пару часов? Я работал двойную смену. Как только вернулся домой, сразу же тебе позвонил.

Коллин протиснулась мимо. На кровати в спальне лежала Мелоди, задыхаясь. Ее маленькая дочка сидела на подушке рядом и гладила по голове.

– Началось, – прохрипела Мелоди.

– Готовы мы или нет, – согласилась Коллин.

Она вымыла руки, собрала полотенца. В коридоре она услышала, что у Мелоди начались схватки. Коллин посмотрела на свое отражение в тусклом зеркале, ее сердце бешено билось, хотя она делала это уже две дюжины раз.

Дыши.

– Дыши вместе с ней, – велела она Киту. Он остался вместе с ней на первых родах – немногие мужья на такое соглашались, но судя по его виду, в этот раз он этого не выдержит. Коллин пошла на кухню и поставила на огонь чайник. – Ну, как тут у нас дела? – Она пощупала живот Мелоди, и в груди вспыхнул страх. Ребенок снова лежал вниз ногами. Глаза Мелоди расширились от ужаса.

– Почему ты не… – Коллин сверилась с часами. «Скорая помощь» будет здесь только через час.

– Мы не можем поехать в больницу, – умоляюще проговорила Мелоди. Новая судорога схваток. Теперь они происходили с интервалом в три минуты и длились по минуте. Коллин расстелила на полу спальни шторку для душа.

– Подними ее, – сказала Коллин Киту. – Ей надо сесть на корточки.

– Зачем? – не понял Кит. Девочка начала плакать.

– Помоги ей. Держи ее, – инструктировала Коллин, заставляя голос звучать спокойно. – А теперь встань на колени позади. Поддерживай ее за спину.

Коллин подняла температуру термостата до 30 градусов, включила в гостиной телевизор и прибавила громкость. Девочка сидела на полу и всхлипывала.

– Займись ею, – велела Коллин Киту. Он встал, и она заняла его место. – Температуру не убавляй. И включи духовку, здесь должно быть жарко.

Она считала, прислушиваясь к неглубокому дыханию Мелоди:

– Можешь присесть на минутку на край кровати? – Мелоди надела одну из больших футболок Кита. Коллин проверила расширение матки. Очередная схватка – Мелоди затрясло.

– Пора, милая, – сказала Коллин.

Она подождала, пока Мелоди опустится на корточки, а затем присела позади нее. Просунула руки ей под мышки, напрягла все силы, чтобы помочь удержаться в вертикальном положении, и обняла Мелоди, прижав ее спину к своей груди.

– Готова тужиться? – комната вокруг, казалось, сужалась. – Хорошо, Мелоди. Начинаем. Раз, два, три…

Скольжение гладкой кожи Мелоди по ее коже, брызги крови на занавеске для душа, запахи. Коллин охватывало беспокойство – она знала, сколько всего не так может пойти, когда ребенок лежит в неправильном положении. Она вытесняла эти мысли, отгоняла собственную грусть. Держала Мелоди, чувствуя, как прилипает к ее спине собственная рубашка, мокрая от пота, но видела это все словно бы со стороны. У Мелоди родится ребенок, Коллин поможет ему появиться на свет, и после того, как она очистит ему дыхательные пути, спеленает и положит, розового и сморщенного, на обнаженную грудь Мелоди, то сможет поехать домой – пустая, измученная, одинокая.

Она пыталась вернуться в свое тело, крепче обхватила Мелоди, помогая ей тужиться, и тужиться, и тужиться – так сильно, что начала болеть спина.

По лицу Коллин стекал пот. Она достала чистое полотенце из стопки, вытерла мокрый лоб Мелоди, все еще держа ее второй рукой.

– Хорошо, милая. Еще один раз. Давай, тужься…

Мелоди выгнулась дугой и застонала:

– Я не могу.

– Нужно это сделать, – сказала Коллин.

– Я не могу, – задыхалась она.

– Сможешь. Давай. Я буду тужиться вместе с тобой. – Она вытерла пот с шеи Мелоди. – Хорошо? Тужься. Давай, тужься. Тужься!

Коллин почувствовала, как тело Мелоди прижалось к ее телу, и вскрикнула с ней в унисон.

– Вот так. Молодец. Еще один раз, поехали. – Она посмотрела на часы: четверть второго. Мелоди тяжело дышала. – Тужься, давай, раз, два, три.

Наконец Мелоди закричала, и показалась нога младенца.

– Кит! – позвала Коллин.

Он появился, оглушенный, потряс головой, пытаясь прийти в себя. Он увидел болтающиеся ноги и подался вперед.

– Не трогай! – закричала Коллин, вытягивая вперед руку, чтобы его остановить. – Дотронешься – он может среагировать и вдохнуть околоплодную жидкость. Иди сюда. – Они снова поменялись местами. – Так, Мелоди, дорогая, еще один раз. Вот так.

Мелоди закричала. Показался низ ребенка.

– Это мальчик! – объявила Коллин, по лицу Мелоди лились слезы. – А он у вас акробат. Тужься. Хорошо. еще раз. – Коллин присела, занимая позицию. – Раз, два, три, тужься! – Раз – и ребенок оказался у нее на руках. – О боже, – пробормотала она.

Мелоди осела на пол, от боли ее колотило. Коллин наклонила малыша, руководствуясь исключительно мышечной памятью. Надо было очистить ему дыхательные пути, но внимание Коллин занимало другое: отсутствующая верхушка черепа, маленький, неправильной формы бугорок обнажившегося мозга. Она чувствовала, как яростно колотится его маленькое сердечко, но он не плакал. Его розовое сморщенное лицо казалось идеальным – до самых бровей. Она вытерла ему нос и рот, помассировала. Сначала стоило перерезать пуповину, но времени на это не было.

– Сними с нее рубашку! – приказала она Киту, кладя ребенка на влажную грудь Мелоди. Сердце малыша билось слабо, но отчетливо – лишь легкое трепыхание по сравнению с оглушительными ударами ее собственного сердца, отдающимися в висках.

Когда Рич вернулся домой, Коллин полоскала из шланга грязную одежду. Карпик играл со Скаутом на заднем дворе.

– Что случилось? – спросил Рич. Ее испачканные кровью брюки лежали на камнях мокрой подъездной дорожки. Она встала и повернула вентиль, перекрывая кран – словно так можно было остановить свой собственный поток эмоций.

– Мелоди родила, – проинесла Коллин.

– С малышкой все в порядке?

Коллин покачала головой.

– С малышом.

Он ждал, будто чувствовал, что это еще не все. Если она расскажет ему прямо сейчас, то развалится на части. Нужно дождаться, пока Карпик ляжет спать.

Коллин последовала в дом следом за Ричем. Он привычно положил ключи в деревянную миску. Рич вырезал ее для нее много лет назад – это случилось после того, как он потеряла их второго ребенка. Каждый раз он мастерил что-то новое: кухонные шкафчики, набор шашек, резной знак на входной двери – «ДОМ ТАМ, ГДЕ ТВОЕ ❤».

Каждую их потерю он воплощал в чем-то физическом, настоящем, в чем-то, что он мог закончить и отставить в сторону.

После того, как сегодня она держала на руках этого маленького мальчика, ей хотелось швырнуть эту миску в стену. Она видела, как он умирает, и ничего не могла с этим сделать – разве что только прибраться, устроить Мелоди поудобнее, сесть в пикап на школьной стоянке и зарыдать. Как объяснить Ричу, что эти роды были так похожи на ее собственные роды, что потеря этого ребенка была похожа на то, как она потеряла свою собственную малышку?

– Рыба рано пошла на нерест, – сказал Рич. – Я подумал, стоит сходить посмотреть.

Его слова повисли в воздухе, невысказанный вопрос.

– Возьми с собой Карпика, – отозвалась Коллин.

Рич

Они присели у берега напротив водозаборной трубы и уставились в воду, такую прозрачную, что можно было легко разглядеть дату выпуска у лежащей на дне монетки, и такую холодную, чтобы вмиг заморозить воздух в легких.

– Вот там один! – крикнул Карпик. Он попятился назад и наткнулся на Рича. – А вон еще! – Он вскарабкался на руки Рича. Тот засмеялся.

– Они же тебя не укусят.

Затаив дыхание, Карпик во все глаза смотрел, как лосось поднимается вверх по течению. В обхвате каждая рыбина была по двенадцать дюймов, длиной – примерно с домашнюю кошку, из деформированных челюстей торчали длинные зубы. Когда Рич был маленьким, лосося было настолько много, что ручей становился красным.

– А куда они идут? – спросил Карпик, хотя Рич уже объяснял ему, что такое нерест.

– Они возвращаются домой из океана, чтобы отложить икру перед смертью, – стал объяснять Рич, стараясь его не напугать. – Их тела удобрят почву, помогут деревьям вырасти высокими. Они возвращаются, чтобы умереть там, где родились и где родились их родители, а до них – родители их родителей.

– Но откуда они знают, куда надо плыть? – Карпик осмелел настолько, чтобы отойти на полшага в сторону.

Рич пожал плечами.

– Они учили, где какой ручей. Прямо как ты.

– А мы можем поймать одного?

– Нет. Для этого нужно иметь лицензию. Юроки могут ловить лосося, но только в миле от реки. – Рич кивнул на поток рыбы. – А эти ребята заплыли уже слишком далеко. Ты только посмотри.

– Три, четыре, пять! Как их много! – Карпик побежал вдоль берега – как и Рич в свое время. Первый лосось, которого он поймал в сеть, был таким тяжелым и сильным, что легко мог быть затянуть Рича в воду и утопить, если бы на помощь не поспешил Ларк. – Они быстрые! – Карпик вернулся, запыхавшись, и сел рядом с Ричем, чтобы перевести дух. – Жалко, что мамы с нами нет.

– Мама их уже видела.

– Просто было бы здорово, если бы она пошла с нами.

– Да, Печенюшка. Было бы здорово.

12 сентября

Коллин

Старые шины, лежащие вдоль тропинки, ведущей к входной двери Робли и Элизы, были засажены ирисами. Некоторые из них увяли и погибли, а некоторые цвели пышным цветом, словно росли в теплице. Удивительно, если учитывать, что дом стоял на дне узкого тенистого оврага, совсем рядом с домом Мелоди Ларсон. Кит отвез ее к своей маме, в Эврику, чтобы она не оставалась одна.

Коллин забрала запеканку с тунцом с соседнего сиденья и закрыла дверь пикапа, толкнув ее бедром. Дождь усеял крышку из фольги блестящими каплями. На крыльце стояла детская коляска. В прошлый раз Коллин пришлось оставить фаршированные яйца на коврике перед дверью, но сегодня Робли вышел ей навстречу. В дом он ее, впрочем, не пригласил. Лицо у него было красное, потрескавшееся – все от работы на открытой воде.

– Как она? – спросила Коллин, становясь рядом с ним под навесом. Робли пожал плечами.

Коллин пришлось надавить на живот Мелоди Ларсон, чтобы вытолкнуть послед. К тому времени, как он с влажным шлепком упал в ведро, ребенок уже перестал дышать. Завтра она поедет на отпевание.

– Доктор сказал, что она была идеальна, – сказал Робли. – От пальцев ног до самых бровей. Просто у нее не было мозга, который объяснил бы ей, как дышать.

Коллин потребовалось мгновение, чтобы понять смысл его слов.

– О, – сказала она. – Мне так жаль. Я не знала.

Она оглянулась на дом Ларсонов. Рассказал ли кто-нибудь Робли о ребенке Мелоди, о его отсутствующей верхушке черепа? Может быть, они с Китом стояли здесь, на крыльце, пили пиво вместе. Соседи, объединенные одним общим горем, общим ужасом.

Робли наморщил нос, словно пытаясь сдержать слезы. Он провел пальцем по ржавой шляпке гвоздя, торчащей из перил.

– Элиза мне все говорила, что нужно их починить, что ребенок может пораниться. А я подумал – куда спешить, понимаешь? Она же не сразу начнет повсюду ползать. – Робли шмыгнул носом, повернулся ухом к двери, прислушиваясь к Элизе. – Ты знаешь, что Дэниел вернулся? Он теперь ученый. Кандидат наук. Учился в колледже и всякое такое. – Коллин ощутила, как краснеет ее лицо, но Робли, казалось, этого не заметил. – Кажется, его мама очень больна, – продолжил он. – Он к нам заходил. Считает, что это все может быть связано с ядом, который использует «Сандерсон». По правде говоря, когда они распыляют отраву с вертолетов, особенно весной, когда начинается сезон вырубки, ощущается это не очень. Даже вода из-под крана приобретает привкус яда. – Робли покачал головой. – Не знаю. Он казался каким-то ненормальным. Хочет, чтобы мы подписали петицию, запрещающую «Сандерсону» распылять отраву. – Робли хмыкнул. – Как будто его можно остановить какой-то чертовой петицией.

На мгновение он вроде бы воспрял. Коллин знала, что бывают моменты, когда ты забываешь о своем горе, пусть даже всего на несколько секунд.

– Впрочем, я об этом задумался. Видела ирисы, которые выращивает Элиза? – спросил Робли, и Коллин повернулась, чтобы бросить на них взгляд. – Недавно мимо проезжал грузовик – обрабатывал сорняки на обочине. Всю эту дрянь смыло к нам вниз. А у Гейл Портер, которая живет неподалеку, погибли все пчелы.

Оконные стекла начали тихо дребезжать: из-за поворота показался груженый лесовоз. Робли подождал, пока он проедет мимо.

– Я этой отравы не боюсь, – продолжил он, когда шум грузовика стих и вдалеке послышался визг тормозов. – Но что, если он прав? Что, если они нам просто не рассказывают обо всем этом дерьме? – От сковороды поднимался аромат запеченного тунца. – Давай я. – Он взял запеканку. – Элиза уже неделю не выходила на улицу. Я ухожу на работу, возвращаюсь через три дня, а она как будто вовсе не двигалась.

– Это нормально, – произнесла Коллин, чувствуя, как в груди поднимается волна печали. – Такое бывает, особенно… Особенно после такой большой потери.

– Спасибо за это. – Робли кивнул на запеканку. – И за то, что отвезла ее в клинику, когда я был на работе. Я тебя за это так и не поблагодарил.

Потом Робли ушел, а Коллин вернулась в свой пикап и поехала по подъездной дорожке – мимо ирисов, растущих в своих шинах-клумбах, мимо пустого одноэтажного дома Мелоди Ларсон, мимо ржавеющих белых ульев во дворе Гейл Портер.

17 сентября

Карпик

Дядя Юджин рубил дрова. Грудь у него была такой белой по сравнению со всем остальным телом, что казалось, будто он носит нижнюю рубашку из собственной бледной кожи. Длинношерстная мама-кошка мяукала в вольере, отвисшие соски волочились по грязи.

– Где ее котята? – спросил Карпик у Уайета. Новорожденные котята были такими милыми и теплыми, так смешно копошились под боком у мамы. Карпику каждый раз хотелось открыть в груди маленькую дверцу и засунуть одного внутрь.

Уайет прихлопнул комара, размазал его по руке.

– Она их съела.

С заднего двора, где Агнес и другие девочки, сидя у костра, мастерили лодки из листьев, донесся громкий смех тети Энид.

Уайет пересек дорогу, избивая палкой увядшие папоротники.

– Откуда ты знаешь, что она их съела? – спросил Карпик. Он был почти полностью уверен в том, что Уайет лжет, но Уайету было десять лет. Он мог повалить Карпика на землю и держать его так, пока сердце не начнет колотиться у самого горла.

Уайет пожал плечами.

– Да какая разница? У нее будут еще котята. Кошки – те еще потаскухи.

Вода в ручье стояла неподвижно, словно в пруду. Карпику нельзя было заходить в воду без взрослых, но Уайет ушел на другую сторону, и его никто не видел. Он нашел палку, на ходу ободрал с нее кору, потерся о шелковистую древесину носом. Когда он поднял голову, то увидел, что стоит на краю дороги, которая упирается в ручей. Он перешел ручей вслед за Уайетом – тот как раз с трудом выбирался из зарослей сухих мертвых камышей. Вода подернулась тонкой пленкой зеленой ряски. Карпик погрузил палку в воду и вытащил наружу волосатый жгут слизи. От него пахло тухлыми яйцами. Карпик взмахнул палкой, отбрасывая эту гадость в сторону, и ком водорослей приземлился прямо на грудь Уайета.

Тот отпрянул назад, принялся бешено отряхиваться.

– Я тебя урою!

Карпик попятился, его ботинок погрузился в воду.

– Ты труп! – орал Уайет.

Карпик развернулся и побежал. Мокрый ботинок влажно хлюпал. Он слышал, как Уайет продирается через кустарники следом. Карпик прорвался сквозь папоротники, и они распахнулись, словно занавес, открыв наполненный водой шар со свернувшимся внутри розовым малышом. Уайет схватил Карпика за плечи, опрокинул его на спину и взгромоздился ему на грудь, тяжело пыхтя.

– Слезь! – принялся брыкаться Карпик. Уайет вцепился ногтями ему в запястье, навис сверху. Даже его веснушки выглядели угрожающе. Затем он заметил шар, ткнул в него пальцем. Жидкость внутри закачалась, захлестывая младенца с головой.

– Не надо! – заорал Карпик, сам себе удивляясь. Он перекатился, вырвался из хватки Уайета и вскочил на ноги.

Уайет помахал в воздухе пальцем, словно собирался вытереть его о лицо Карпика.

– Не смей.

– Не смей, – передразнил его Уайет. – Это всего лишь олень, дебил. Посмотри на его ноги.

Карпик присмотрелся: и впрямь, маленький олененок. Он потрогал мешок – на ощупь склизкий, как желе из холодильника, он одновременно пугал и манил к себе.

– Идем. – Уайет схватил эту штуку и отправился обратно к форту Юджина.

Коза с черным ухом лежала на боку во дворе и жалобно блеяла, тело ее было покрыто язвами.

– Что с ней? – спросил Карпик.

– Болеет. – Уайет поднялся по ступенькам.

Карпик с трудом стянул с себя заляпанные грязью ботинки. Мокрый комбинезон натирал кожу, холодно лип к телу и изрядно вонял. На кухне сидела мама, вытряхивая арахис из скорлупок. На ней был одет мягкий розовый свитер. Карпику немедленно захотелось уткнуться в него замерзшим носом.

– Ты почему мокрый? – нахмурилась она.

– А это что за чертовщина? – спросила тетя Энид, увидев младенца-олененка в шаре. – Уайет Джон ДеВитт. Немедленно отнеси это на улицу.

– Что это? – полюбопытствовали Мэвис и Гертруда.

– Детеныш оленя, – объяснил Уайет. – Он мертв.

– Почему?

– Он родился раньше, чем нужно, – ответилп тетя Энид. – Уайет, отнеси его на холм. Не оставляй во дворе, он будет вонять.

Вошли папа и дядя Юджин, ежась от холода.

– Еще неделя, – сказал дядя Юджин. – Лесничество скоро отправит восвояси этих клоунов с их «человеческими останками». А если не отправит, то мы сами с ними разберемся. Ты поможешь выбить из хиппарей все дерьмо, Карпик?

Мама цыкнула языком и протянула Карпику дождевик.

– Простите. Я сказал дерьмо? Я имел в виду «дурь». Всю дурь выбьем. – Брови дяди Юджина заходили вверх-вниз.

– Что такое «останки»? – Карпик просовывал руку в рукав.

– Кости, – объяснила тетя Энид.

– Энид, – недовольным голосом произнесла мама.

– Что? Рано или поздно он все равно все узнает.

– Что узнает? – спросил Карпик.

– Ничего, – и мама погладила его по волосам – намек, что вопросы стоит прекратить.

23 сентября

Рич

Марша занималась бухгалтерскими книгами «Сандерсона» вот уже тридцать лет, в кабинете, где звук тикающих часов, казалось, проникал под кожу. Если бы Ричу пришлось провести здесь весь день, он бы точно сошел с ума.

– Время зашибать деньги. – Марша положила на стол квитанцию и ручку. – Ты последний?

– Юджин заехал домой, – сказал Рич.

– Ну что ж. – Марша посмотрела на часы. Она уже собрала сумочку и поставила ее на стол. – У него есть девять минут.

Рич расписался и положил квитанцию обратно. Марша открыла ящик картотечного шкафа и принялась копаться в файлах на букву «Г».

– Много тут Гундерсенов.

– Поищи среди тех, что еще живы.

– Большие планы на выходные, а, Рич? – Она вытянула чек из папки и захлопнула дверцу бедром. – Да ладно. Мне-то можно рассказать.

Для Марши это было привычным делом – поддразнивать мужчин. Если бы они оба были помоложе, это можно было бы счесть флиртом. У Марши было двое взрослых сыновей от разных отцов, а вот мужа не было. Джейкоб – в него она стреляла – оказался единственным ее мужчиной, от которого у нее не было детей. Она тогда провела в тюрьме несколько недель, и все местные мужчины до сих пор ее остерегались, хотя судья вынес решение, что она не превысила меры самообороны. В конце концов, она просто отстрелила Джейкобу мизинец. За все эти годы многие мужчины заработали куда худшие травмы, просто работая на лесопилке.

Она протянула чек, и Рич потянулся за бумажником.

– И это не забудь, – она положила на прилавок стопку газет. Марша по-прежнему приберегала для Коллин кроссворды, хотя та не работала в офисе с тех самых пор, как родился Карпик.

Впервые он заговорил с Коллин именно здесь, за этим столом – тогда их пальцы случайно соприкоснулись, когда она протягивала ему чек. «Холодные руки – теплое сердце», – пошутил он. Коллин покраснела, схватила стопку папок и исчезла в коридоре.

«А этих тихонь легко смутить, а, Рич?» – насмешливо произнесла тогда Марша. Теперь она снова копалась в картотеке, заново заполняя квитанцию.

– Мерл еще здесь? – спросил Рич, надеясь, что прозвучало это непринужденно. Марша наклонила голову набок.

– Тебе что-то от него нужно?

– Если у него найдется минутка.

Марша потянулась к телефону.

– Тут с вами хочет Рич Гундерсен поговорить. – Рич размял плечо. – Валяй, иди.

Он приходил в офис раз в неделю с того самого времени, как ему исполнилось пятнадцать, но ни разу за тридцать восемь лет у него не было повода – ни хорошего, ни плохого – чтобы пройти за дверь в коридор, ведущий в кабинет Сандерсона. Он сглотнул. Стрекотание люминесцентных ламп эхом отзывалось в обшитом деревянными панелями коридоре. Зазвонил телефон.

– Алло, – донесся голос Мерла из-за открытой двери.

На стенах висели черно-белые фотографии в рамках. На всех были запечатлены лесорубы – скрещенные на груди руки, шерстяные штаны, пропитанных парафином, подтяжки – они стояли на пнях размером с добрую танцплощадку, на лице гордость за свою работу и смущение от того, что их фотографируют. Уже тогда они понимали, что деревья такого размера рано или поздно закончатся.

– Погоди секунду, – сказал Мерл. – Рич?

Рич сунул голову в кабинет. Мерл махнул ему рукой, прижимая телефон к груди.

– Нейл меня уже достала. В школе ей явно заняться нечем. – Он снова поднес трубку к уху, зажал ее между плечом и ухом, принялся рыться в ящиках стола. – Нет, я тебя прекрасно слышу.

Комната была тесной, отделанной панелями из красного дерева. Даже письменный стол был совсем маленьким. На нем стояли печатная машинка, красная кружка, заполненная ручками с логотипом «Сандерсона», рождественская фотография Мерла и Арлетт – волосы у них были выкрашены в одинаковый фиолетово-коричневатый цвет. Мерл закатил глаза, почесал через рубашку круглый живот.

– Я не могу уволить этих парней, Гейл, потому что они на меня не работают. Почему бы тебе не позвонить в округ?

Мерл вздохнул. Свет настольной лампы высвечивал темные круги под его глазами. На стене за его спиной висела разрисованная торцовочная пила: дровосек, размахивающий топором, белые столбы дыма поднимались из труб лесопилки, в пруду плавали огромные бревна, и все это в обрамлении лесистых хребтов, а внизу надпись: «ПРИЕЗЖАЙТЕ В СТРАНУ САНДЕРСОНА». Зубья пилы были еще толстыми. Значит, специально купили новую пилу – только для того чтобы нарисовать на ней картинку.

– Ну, теперь-то я не знаю. – Мерл открыл еще один ящик, переложил бумаги, опустил очки на кончик носа, откинулся назад. – Я не вижу, что могу с этим сделать.

Он мотнул головой. Рич сглотнул скопившуюся во рту слюну, сопротивляясь желанию ослабить воротник. Верхняя пуговица уже расстегнулась, обнажив белый треугольник нижней рубашки. Он остро почувствовал запах собственного тела – пот, бензин. На ковер посыпались опилки, набившиеся в складки рукава.

Мерл приложил телефон к другому уху.

– Слушай, округ – это одно, но если речь идет о Лесной службе, то у меня не больше шансов, чем у тебя. Ты же знаешь, как там все ерундово устроено – приходится три формы заполнить, только чтобы поговорить с кем-нибудь по телефону. Да. Да, я понял. Ладно. Давай, хорошего вечера, – Мерл опустил телефонную трубку на рычаг. – Господи Иисусе. Эту женщину невозможно остановить.

Рич посмотрел вниз, на свои руки, мнущие козырек кепки. Гейл, конечно, была не подарок, но все же она жена Дона.

– Одна из цистерн с этой ядовитой ерунденью проехала мимо их с Доном дома. – Мерл порылся в ящике. – Может, ей больше понравится, если кустарнику просто дадут расти как ему вздумается? Всем бы тогда пришлось прорубаться на выход из дома с помощью бензопилы. В общем, она выбежала во двор, начала орать что-то про своих чертовых пчел – дескать, они очень чувствительны. Черт, да ведь это же специальное средство, которое убивает только сорняки. Если она за своих пчел так переживает, зачем вообще держит их так близко к дороге? – Он прижал что-то к боковой стенке ящика. – В общем, ты же знаешь Гейл, она не может держать чертов рот на замке. А наш парень в ответ взбесился и окатил ее из шланга. – Мерл усмехнулся при этой мысли. – Просто взял и облил ее отравой. Это несколько месяцев назад было, еще в апреле. А она до сих пор злая как собака. Ей, видать, не очень понравилось. Хочет, чтобы его уволили. Ты когда-нибудь пробовал добиться, чтобы кого-то из этой клятой Лесной службы уволили? Да проще подождать, пока он сам помрет. Как вообще Портер терпит эту женщину? Неудивительно, что у него язва желудка.

Мерл, как всегда, был Мерлом. Пытается показать, что вы лучшие друзья, чтобы ты в итоге ослабил защиту.

– Да куда, черт возьми, я положил эту штуку? – Он захлопнул ящик. – А, вот оно. – Он протянул через стол фотографию своего катера: на корпусе большими буквами было написано: «АРЛЕТТ», а позади высился двухэтажный дом Мерла, обшитый виниловыми панелями. – Я его, кстати, продаю. Тебе интересно?

Ричу вспомнилось, как он разглядывал дом Мерла, возвышающийся на мысе Реква над песчаной отмелью. Оттуда, должно быть, открывалась прекрасная картина: река, впадающая в океан, все побережье как на ладони.

– Ход у этой крошки чертовски плавный, – добавил Мерл.

По сравнению с домом катер казался совсем маленьким. Мерл невероятно гордился своим домом, этим громадным желтым зданием, расхаживал повсюду с важным и горделивым видом, а Арлетт подбирала цвет его рубашек в тон к своим платьям, чтобы все видели – они могут себе это позволить, живут на широкую ногу. Вирджил относился ко всему серьезнее. Сохранял компанию для потомков, даже если это значило, что иногда ему приходилось потуже затягивать пояс, а вот Мерл продался с потрохами при первом же удобном случае. К нему приезжали большие шишки из Сан-Франциско, и он упоенно возил их по реке на своем катере, ублажая, как только мог. Увы, уже многие годы «Сандерсон» производил слишком мало досок, чтобы заинтересовать корпорацию, и поток гостей давно иссяк. Каждая большая секвойя, которую они срубали, на шаг ближе подводила их к полному закрытию лесопилки.

– Просто красавица. – Рич отложил фотографию.

– Да, она такая, – согласился Мерл с ноткой сожаления в голосе. Может быть, Арлетт наконец-то от него ушла. Слухи об этом ходили годами. Шлюхи в Эврике. Замужняя женщина за Орегоном. – Чем могу быть полезен, Рич? – спросил Мерл. Рич снова смял козырек кепки, оставил его в покое, прочистил горло. – Надеюсь, это не про каких-нибудь треклятых пчел.

Ладони Рича вспотели. Он посмотрел на маленький холмик из опилок, нападавших на ковер, и подавил желание смести его ногой в сторону.

– Я… – Он снова откашлялся. – Мне интересно, как планируется прокладывать дороги в рощу? – Рич сглотнул, и слюна тут же снова наполнила рот.

– В Проклятую-то? – Мерл откинулся назад, сложил руки за головой, прищурился, явно собираясь спросить: «А зачем тебе?» На рубашке под мышками виднелись пятна пота. Он принюхался, опустил руки.

– Знаете что? Забудьте. – Рич уперся ладонями в колени, собираясь встать. – Сегодня пятница.

– У меня где-то здесь есть карты. – Мерл подошел к картотечному шкафу и достал несколько картонных тубусов. – Какие-то из этих. – Он внимательно их осмотрел. – Вот, держи. Пользуйся на здоровье.

Рич снял крышку, руки под пристальным взглядом Мерла мигом стали неповоротливыми, неуклюжими. Наконец он извлек свернутую в рулон карту и расстелил ее на коленях.

– Довольно близко к участку 24-7, да? – спросил Мерл.

– Ага. – Рич поднял взгляд от карты.

– Я присматриваю за своими людьми, Рич, ты же понимаешь. – Мерл с самодовольным видом откинулся назад. – Работенка тебе предстоит адская. Будь на твоем месте кто-то другой, я бы решил, что он безумен, как мартовский заяц.

Рич сглотнул.

– Коллин еще не знает.

– И от меня она ничего не услышит.

Рич кивнул.

– Спасибо.

– Не торопись. – Мерл взял в руки фотографию катера, вздохнул, отодвинул кресло и вышел пройтись по коридору. Рич склонился над картой, запоминая зону вырубки, чтобы потом мысленно пройтись по ней еще раз. Особенно он старался запомнить те места, где дороги, как ему казалось, придется проложить по-другому, не как на бумаге. Просека шла до самого низа рощи, до подножия Хребта 24-7. У Рича защемило сердце – как только они вернутся на работу, они прорубят дороги к самому его порогу. Его лес можно будет продать.

Вернулся Мерл, тяжело опустился в кресло и бросил на стол пачку рекламных листовок, края которых шевелил легкий сквозняк.

– Ну, и каков вердикт? Митч меня обдурить пытается?

Рич отпустил края карты, позволив ей свернуться в трубочку.

– По-моему, все в порядке.

– Да? Митч был не слишком уверен, что мы сможем прорубиться до самого низа. А я сказал ему, что у одного парня есть за ручьем немного древесины, которую он может нам продать. – Мерл подмигнул. – Ну как тебе?

– Звучит неплохо. – Рич сглотнул. – Я хотел спросить, знаете, насчет лесопилки.

– Распилишь все здесь. Сделку мы предложим честную. Слушай, ты нужен нам в роще, Рич, но после этого сам решишь, что делать со своей жизнью. – Мерл пожал плечами. – Никаких обид.

– Вы знаете, когда мы сможем вернуться в рощу?

Мерл откинулся назад. Рич понял, что переборщил – начал говорить так, будто они были партнерами, а не начальником и подчиненным.

– Посмотрим, что скажет совет директоров в понедельник.

Рич знал, что Мерл возьмет с собой Дона на заседание, чтобы тот рассказал все из первых уст. Если они получат зеленый свет и вернутся в Проклятую рощу к первой неделе октября, это даст им шесть недель на то, чтобы проложить дороги и начать заготовку древесины. Потом дожди размоют землю слишком сильно, и работать нельзя будет до весны. В голове Рича замелькали цифры: если он успеет начать работу на своем участке до лета, то они смогут продержаться.

– Раньше там этого черепа не было, – сказал Рич. – Кто-то его обязательно бы заметил.

Мерл снова прищурился и кивнул. Рич попытался свернуть карту потуже, чтобы положить ее обратно в тубус, но у него ничего не получалось.

– Оставь себе. У меня есть копия.

Рич встал.

– Спасибо.

– И вот это еще возьми. – Мерл протянул листовку. – Сходи со своим мальчиком на настоящую рыбалку. – Рич улыбнулся, принимая листовку. – Он уже пошел в школу?

– Пару недель назад.

Мерл кивнул и посмотрел вдаль. У них с Арлетт детей не было.

– Слушай, – сказал он. – Как там Портер?

Нервы Дона были натянуты, как двухфунтовая леска, на крючке которой болталась двадцатифунтовая рыба. Ему приходилось управлять и своей бригадой, и той, которая осталась после Билл Хендерсона – работа, рассчитанная на двух человек, которую он выполнял за ту же зарплату, что и раньше, но Мерл это все и так знал.

– Держится, – сказал Рич.

– Хорошо. Заходи, если что.

Мерл открыл папку и углубился в чтение, словно Рича тут уже не было. Тот вышел из кабинета, натянул на голову кепку, свернул листовку и карту в тугой рулон и побежал по коридору. Стопку газет он зажал под мышкой. Марша вышла следом за ним.

– Надеюсь, я тебя не задержал, – сказал Рич.

– Да ничего, – судя по ее тону, она все-таки была недовольна.

За его спиной закрылась дверь, опустился засов. В былые времена парни подмигивали и подтрунивали над Маршей – над тем, как она запирается наедине с Мерлом, пока он не заканчивал свои дела. Теперь, конечно, их трудно было представить вместе – дородную Маршу и Мерла с зачесанными на лысину волосами.

На стоянке было пусто, оставался только пикап Рича, «Додж» Марши и золотой «Кадиллак» Мерла. Рич выжал сцепление как раз в тот момент, когда машина Юджина влетела за ворота, брызгая во все стороны гравием. Остановился он чуть ли не у крыльца. Он распахнул дверь, не потрудившись выключить двигатель, вскочил на ступеньки, подергал ручку, потом постучал. Прижался к стеклу, заглядывая внутрь.

– Марша-а!

Девочки сидели в машине, Уайет примостился в багажном отделении спиной к окну и мрачно смотрел на них. Рич остановился рядом.

– Ты в порядке, здоровяк? – окликнул его Рич. Уайет кивнул. Челюсть его застыла, будто унижение от поездки в багажном отделении накрепко заварило ему рот.

– Привет, дядя Рич! – крикнула Агнес, переползая через сиденье. Ее косой глаз смотрел куда-то в сторону. Она захлопнула дверь, которую Юджин оставил открытой, и помахала ему через стекло. Рич поднял руку в ответ. В бумажнике у него лежало сорок баксов. Коллин часто одалживала им деньги, и Энид была ее сестрой, так что Рич старался в это не лезть.

– Марша, милая, ну пожалуйста! Умоляю тебя! – Юджин колотил в дверь. – Дорогая, ну пожалуйста! Со мной девочки. И список покупок. – Он пошарил в кармане, приложил к стеклу бумажку. – Не заставляй меня унижаться на глазах у детей. – Он дернул за ручку. – Марша! – Он упал на колени. – Марша, дорогая, я на коленях стою! – В его голосе прозвучала неподдельная дрожь.

– Черт побери, Юджин, – пробормотал Рич, перевел машину на нейтральную передачу, потянулся за бумажником.

В дверях появилась Марша.

– Спасибо! – воскликнул Юджин. – Спасибо, красавица. Это в последний раз, я клянусь.

Он вскочил на ноги, ухмыльнулся Ричу – женщинами так просто манипулировать.

Марша открыла дверь, скрестив руки на груди и напустив на себя донельзя угрюмый вид – то ли тюремщица, то ли жена, встречающая загулявшего мужа. Юджин что-то сказал, она рассмеялась и посторонилась, пропуская его внутрь.

Осень 1977

15 октября

Рич

Рич уставился в недра почтового ящика. Внутри лежал очень тонкий конверт – даже удивительно, сколько неприятностей может причинить несколько листков бумаги. Джеральдина, прищурив глаза, положила марку на стойку почтового отделения.

– Я думала, ты что-то нехорошее замышляешь, – сказала старушка. – В большинстве случаев так и есть. – Она кивнула на стену почтовых ящиков позади Рича. – Журналы.

Она раздула ноздри – тяжелое это дело, быть в курсе про тайные делишки других людей, – исчезла в подсобке, словно кукушка, прячущаяся в часы.

Рич положил в конверт чек, лизнул марку, просунул конверт в щель почтового ящика. Бросил взгляд на доску для объявлений: может, кто-то продает дровокол? Недавно Рич окончательно понял, что уже стареет: больше он не мог наколоть дрова для растопки печи и не сорвать себе спину.

Распахнулась дверь.

– Рич, – кивнул ему Мерл.

Он был ниже Рича на целый фут, и из-за отросших седых корней волос его лицо казалось еще более красным, чем обычно, хотя вообще-то он всю жизнь работал в кабинете. Ранняя седина – это наследственное, Вирджил вообще поседел в сорок лет. Да уж, он был еще тем сукиным сыном, но хотя бы работал так же усердно, как и все остальные.

– Не то, что в старые добрые времена, а? – Мерл снял с доски уведомление о сроках общественного обсуждения. – «Национальный закон об экологической политике», – зачитал он, затем скомкал бумажку. – Ты пропустил чертовски интересное шоу, Рич. Гребаный цирк. – Рич не видел Мерла с тех пор, как состоялось заседание совета лесничества. – Воздействие на окружающую среду. Что за хрень. Мы о жизни людей тут говорим.

Рич пососал щеку, почувствовал привкус гнили. Долгие годы совет директоров подносил Мерлу на блюдечке все, что он попросит, но недавно все изменилось: штат выгнал из совета некоторых лесопромышленников.

– Они нагадили на американскую мечту. – Мерл покачал головой. – Откуда, черт возьми, они вообще берут эти черепа? Не знаешь, где обнаружишь очередной сюрприз. Я знаю, что док Бол их немало выкопал, но черт возьми. Он никогда не ходил и не закапывал их где попало.

– Они нашли еще один череп? – спросил Рич.

– А ты не слышал? Штат нашел его в сотне ярдов от первого. Надо было видеть всех этих хиппи, расхаживающих перед собранием. С рупором и всем таким прочим. Развернули большой плакат: «Собор без крыши». Собор. Смешной выбор аллегории, если учитывать, что хиппи – просто кучка гребаных атеистов. Если бы Юджин не присматривал за Оленьим ребром, нам бы давно подсыпали в бензобаки песок, это я тебе гарантирую. С одной стороны – браконьеры, с другой – эти обезьяны с гранатой. Отвернешься на минуточку – и тебя уже выкинули из дела, – Мерл прикрепил свое объявление о продаже катера на то место, где раньше висело уведомление об обсуждении.

– И теперь что? – спросил Рич. Дон был немногословен, и прошло уже три недели, а они все еще торчали на Оленьем ребре.

– А теперь мы ждем. У совета есть девяносто дней на рассмотрение нашей апелляции. То вода, то рыба. Вся эта чушь про ил. Черт возьми, да лосось даже через бетонную смесь поплывет, если ему втемяшится в голову пойти на нерест. Что, черт возьми, случилось с правами на частную собственность в этой стране? – Мерл отошел от доски, чтобы полюбоваться своей лодкой. – Она прекрасна, Рич. Я бы тебе такую скидку сделал – закачаешься.

– Я плавать не умею.

– На такой лодке тебе и не придется. – Мерл бросил на нее тоскливый взгляд. – Нам нужно, чтобы кто-то приглядывал за рощей и отпугивал этих любителей природы, пока они нам целое кладбище не подкинули. Не хочешь поработать пару субботних часов за своим домом?

– Юджину это нужнее будет, – отказался Рич. – У него только что ребенок родился и все такое.

– Я сказал «отпугнуть», а не «убить». – Мерл натянул повыше брюки. Дверь за ним захлопнулась, и Рич остался один. Девяносто дней. Дожди начнутся куда раньше, а это значит, что до весны с рощей ничего не поделаешь, а лес Рича так и останется вне досягаемости.

– Можешь разжечь гриль? – попросила Коллин, когда Рич вернулся домой. Она вручила ему пачку сосисок.

Как только Рич вышел из дома, Карпик, весело бьющий траву палкой, присел на корточки и затаился.

– Карпик? – к Ричу направился Скаут, звеня цепью. – Скаут, ты не видел Карпика?

– Бу-у! – напрыгнул на него Карпик.

Рич театрально попятился назад. На подъездную дорожку въехал пикап Юджина, они с детьми зашли в дом и вышли во двор через заднюю дверь. Коллин принесла пиво.

– Спасибо, дорогая. Я женился не на той сестре, – подмигнул Юджин.

– Я тебя вообще-то слышу! – крикнула Энид из кухни, расстегивая блузку, чтобы покормить ребенка. Сисек она своих стеснялась меньше, чем дойная корова – вымени.

– Ты веришь в эту хрень? – Юджин достал из заднего кармана свернутую газету. В заголовке говорилось: «БОГАТЫЙ УРОЖАЙ ПРОКЛЯТОЙ РОЩИ. СНОВА». Рич посмотрел на газету издали, чтобы разобрать текст:

«Второй человеческий череп обнаружили меньше чем через два месяца после того, как из-за найденных неподалеку останков пришлось остановить лесозаготовительные работы, чтобы дать археологам штата…»

Рич пропустил абзац.

«Девяностодневная пауза последовала за месяцами протестов на фоне опасений, что заготовка девственной старовозрастной секвойи на частном участке может привести к стоку ила, который загрязнит ручьи, повысит температуру воды и поставит под угрозу промысел лосося в Проклятом ручье».

Юджин перевернул жарящиеся на гриле сосиски, пососал обоженный большой палец.

– Эти готовы. – Они вошли в дом. – Где будешь зимой подрабатывать? – спросил Юджин. Рич пожал плечами.

– Хочешь, вместе крабов будем ловить? У брата Лью есть своя лодка, – предложил он.

– Нет, спасибо.

– Я ему сказала, что лучше утоплю его в кухонной раковине – меньше мучиться будет, – вклинилась Энид.

– Получим деньги за эту рощу, – Юджин взмахнул сосиской в сторону Рича, – и я куплю себе мотоцикл.

– Стирально-сушильную машину, – поправила его Энид. – Купишь мотоцикл – я тебя им и перееду.

– Она больше лает, чем кусается, – подмигнул Юджин, вытряхивая из бутылки с кетчупом соус. – На самом деле она от меня без ума.

Энид подняла бровь:

– Насчет этого присяжные еще не определились.

Коллин дергала заусениц на пальце.

– Ты не хочешь что-нибудь съесть? – обратился к ней Рич.

– Я не голодна.

16 октября

Коллин

У Коллин была задержка. Как давно? Ричу бы точно хотелось об этом знать. Да, ей было очень тяжело, когда Карпик пошел в школу. Она забыла, насколько пустыми и одинокими могут казаться дни. Да, ужасные роды Мелоди до сих пор ее тяготили. Да, у нее и раньше пропадали месячные. Причин могло быть с полдюжины. Грудь не болела. Но вчера, когда они собирались сесть за ужин, она вдруг вспомнила, как пальцы Дэниела гладили ее ребра, и ей стало плохо. Она вышла на улицу, и ее скрутило рвотными позывами за клумбой с рододендронами.

Это еще не было рвотой, но, пережив что-то девять раз, ты узнаешь это на десятый.

С тех пор, как должны были начаться месячные, прошло четырнадцать дней. Сорок – с момента встречи с Дэниелом на радиолокационной станции. А что, если?.. Она едва осмеливалась думать об этом. Снова накатила волна тошноты. Что скажет Рич? Он не прикасался к ней уже много месяцев.

Но несмотря ни на что, ее все равно охватывало странное возбуждение, граничащее с восторгом.

– Знаешь, что цельная древесина подорожала еще на тридцать баксов? – громко сообщил Рич из гостиной. Он как раз листал журнал. – Цены все растут и растут.

– Разве это не хорошо? – откликнулась она.

– Для нас хорошо, – согласился он. – Плохо для тех, кто хочет себе веранду из красной древесины.

– Я есть хочу, – Карпик забрался на колени к Ричу.

Ей следовало начать готовить ланч еще полчаса назад.

Рич закрыл журнал, посмотрел на стоящую в дверях Коллин.

– Пойдем посмотрим, что там готовит Кел. – Он с кряхтеньем спустил Карпика со своих колен и поднялся на ноги. – Твоей маме не хочется готовить.

Он снял дождевик Коллин с крючка и протянул ей.

Что еще он мог прочесть по выражению ее лица?

Карпик

– «Одна-единственная», – провозгласил папа, взяв в руки меню. Когда они принесли еду в пикап, Карпик снял верхнюю булочку с бургера, чтобы пересчитать маринованные огурчики, и мама тут же стянула один.

– За ней глаз да глаз нужен, – заметил папа, и ко всем вернулось хорошее настроение.

– Рыбий ручей съедает Мушиный, а потом впадает в Долинный, – продекламировал Карпик. – А Мертвый… – Он замолчал, ожидая, пока папа научит его следующей части.

– Рич, – сказала мама.

Папа остановил пикап на обочине, позади машины, где в грузовом отсеке на привязи сидела заходящаяся лаем собака. Дядя Юджин стоял, сжимая в руках бейсбольную биту, и орал на мужчину с длинными волосами. Собака сидела на куче рисованных табличек и громко лаяла в ответ. Дядя Юджин замахнулся на мужчину, и собака прыгнула через борт, ошейник перехватил ей глотку, и она беспомощно забила лапами в воздухе. Мама ахнула.

– Оставайтесь здесь. – За папой захлопнулась дверь.

Карпик встал на колени, чтобы выглянуть в окно, и мама обняла его за талию.

– Все хорошо. Папа со всем разберется.

Папа подхватил собаку под мышку, отстегнул поводок и потянул за ошейник, чтобы ослабить его. Раздался громкий треск. На капоте машины появилась вмятина, и дядя Юджин снова начал замахиваться битой.

– Юджин! – крикнул папа.

Зазвенело разбитое стекло. Снова залаяла собака.

– Заткни эту псину, пока я сам ее не заткнул! – крикнул дядя Юджин в ответ.

– Юджин!

Дядя Юджин отступил назад. По сравнению с папой он казался совсем маленьким. Мужчина запустил собаку на заднее сиденье пикапа, сел за руль и рванул с места. Папа выхватил биту из рук дяди Юджина.

Тот согнулся пополам, уперся руками в колени, переводя дыхание. Затем выпрямился, потер шею, словно она болела.

– Да что с ними не так? – спросил дядя Юджин.

– А с тобой что не так? – едва слышно спросила мама.

22 октября

Рич

Рич попытался выдернуть застрявший топор, закряхтел, поставил ногу поудобнее. Дерево еще слишком зеленое. К тому времени, как он закончит, лезвие топора будет тупее дверной ручки. В воздухе пахло морозом – приближалась зима, скоро погода совсем испортится.

Они каждый день работали на Оленьем ребре по многу часов, стараясь успеть до начала дождей. Спина, плечи, колени: у Рича не осталось ни одной части тела, которая бы не болела, не ныла и не горела в агонии.

Завизжали тормоза пикапа Юджина – он никогда не тормозил вовремя, как нормальные люди, и его «Шевроле» с ревом подкатил к подъездной дорожке. Рич попросил его помочь расчистить путь к водопроводу: он снова перестал работать, а в баке было слишком мало воды. Пока Рич дожидался его приезда, он бы уже десять раз успел все поправить сам, но Коллин просила, чтобы он отговорил Юджина от ловли крабов, а после недавней стычки на дороге – и от некоторых других дел.

Рич держал руку на топоре – вовсе он не сдался, просто давал себе передохнуть. Юджин вылез наружу, обошел машину, принялся рыться в багажнике пикапа – металл проржавел до основания – и наконец бросил к ногам Рича придверный коврик.

«ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ С ПРЕДПИСАНИЕМ».

– Ты его где взял? – спросил Рич.

– У «Уайти» их целая куча. – Юджин смахнул со штанов ржавчину.

– Ларк будет в восторге. А что ты делал у «Уайти»?

Юджин усмехнулся.

– У нас же скоро будет сезон охоты на оленей, верно? Мне нужны были патроны.

– Если ты запихнешь оленя в свою повозку с осликом, она развалится.

Юджин кивнул на пень:

– Что тут у тебя стряслось?

Рич уперся одной рукой в бревно, раскачал его и вырвал топор на свободу. Юджин зевнул.

– Я так выматываюсь на работе, что сегодня с утра решил поссать сидя.

Еще через несколько недель в лесу станет слишком грязно и мокро, чтобы работать, и целый сезон им будет нечего делать – как и каждый год, вырубка леса прекращалась в ноябре и возобновлялась только к марту. Так что Рич сможет всерьез заняться кредитом только через полгода.

– Ты действительно собрался ловить крабов? – спросил Рич.

– Энид говорит, что это верный способ убиться. – Юджин закатил глаза. Они никогда не встречали своего тестя, отца Энид и Коллин, но Рич всегда представлял его в виде крошечной точки, качающейся на морских волнах, которая становится все меньше и меньше. – Посмотрим, что она скажет, когда закончатся деньги.

– А ты хиппи что, за бесплатно мордуешь? – усмехнулся Рич. Юджин пожал плечами.

– Мерл предложил мне подработку на двадцать часов в неделю – приглядывать за рощей. На жизнь не хватит. У тебя можно одолжить пару сапог?

– В доме.

– И отдай это, старина. – Юджин взял топор. – Не то поранишься.

Рич зашел в дом.

– Ну как он? – спросила Коллин, нарезая морковь. Сцена у дороги сильно ее напугала, но она хотела, чтобы Рич попробовал его отговорить – хотя бы ради Энид.

– Все как обычно. – Рич перекинул резиновые сапоги через плечо. Промышлять ловлей крабов было рискованно – даже в лесу тебе дается не так много вторых шансов, а уж в открытом океане – и подавно. – Ему нужна хоть какая-то работа на зиму.

– Может, твой отец тоже утонул? – яростно бросила Коллин. Рич обвил вокруг нее руки, ощутил, как сначала она напряглась, а затем расслабилась. Он втянул носом аромат ее гераниевого лосьона, сжал ее холодные ладони. –  Будь осторожен, – сказала она.

Снаружи Юджин пытался вытащить из пня топор.

– Пилу взял? – спросил Рич.

– В пикапе лежит.

Рич достал свою, затем отодвинул лист покореженной фанеры, чтобы достать сорокадюймовую бензопилу Юджина. Ей было всего полгода, но корпус на рукоятке уже успел треснуть. Весила эта штука всего ничего, раза в два легче, чем «МакКаллох» Рича. Юджин снова дернул топор, едва удержав равновесие, когда он освободился. Лезвие отскочило от бревна.

– Да мать твою.

Рич закрыл коленом дверь пикапа.

– Эй, полегче, – возмутился Юджин.

– Тебе повезло, что двигатель еще не вывалился прямо на дорогу. В твоем пикапе столько дыр, что его вместо дуршлага можно использовать. – Рич повел его вверх по Лысому холму.

– Если этой весной мы доберемся до больших деревьев, я куплю новый. Придется Мерлу снять нас с дневной ставки, а? Если я не залатаю крышу, она будет течь всю зиму.

– У тебя хоть черепица есть?

– Не переживай. Я выигрышные билеты купил, – Юджин похлопал по лотерейным билетам, лежащим в нагрудном кармане.

Тропинка исчезла в кустарниках и зарослях ягод. Рич дернул за шнур, и «МакКаллох» зарычал.

– Мне нужно вернуться в гребаную рощу, – крикнул Юджин, заводя свою бензопилу. Шум поднялся такой, что разговаривать стало невозможно – и это было единственное, что могло заставить Юджина заткнуться. Они прорубали в зарослях кустарника тоннель, пока наконец не оказались на крутом уступе Хребта 24-7 и не увидели внизу Проклятый ручей. Тогда они заглушили бензопилы. С минуту еще звенело в ушах, затем воцарилась тишина. Здесь заросли были уже не такие густые. Ежевичные кусты съежились и высохли – на них попала отрава. А чуть дальше, на заросшей тропинке, словно его специально кто-то там оставил – околоплодный мешок, сочащийся слизью, розовый детеныш, плавающий в жидкости.

– Олень. – Юджин ткнул его носком сапога.

Рич сплюнул мокроту, боком спустился по рыхлой подстилке гниющей хвои, нападавшей с секвой. На берегу ручья он положил куртку на камень, придавил ее сверху бензопилой, натянул резиновые сапоги.

– Непохоже, чтобы труба забилась. – Юджин положил бензопилу на мокрую землю.

– В наш бак вообще ничего не течет.

– Воняет. – Юджин прикрыл нос локтем. В воздухе стоял запах гниющей рыбы. После того, как лосось прошел на нерест, Рич провел целый день, выкидывая рыбьи тушки на берег или забрасывая их вниз по течению, чтобы они не испортили воду. Скоро начнут вылупляться икринки, а к Рождеству мальки лосося уже начнут друг за другом охотиться.

Юджин разделся до пояса и принялся натягивать сапоги, прыгая на одной ноге. Рич расстегнул манжеты, закатал рукава и отправился вброд. Прошло несколько секунд, прежде чем он поймал равновесие и приспособился к течению. По центру ручей был глубоким, до середины бедра, затем мельчал. Юджин с плеском последовал за ним. Рич нашарил под водой отверстие трубопровода – обычно если вода переставала течь, нужно было просто его прочистить, просунул внутрь руку, нащупал защелку, открыл ее и принялся ощупывать трубу в поисках засора. Журчание ручья эхом отзывалось в ушах.

Ничего.

– Должно быть, забилось в другом месте.

Рич пробирался по берегу, пока не вышел к оранжевой ленте – камни скатились вниз по ручью, но бревно, к которому он привязал ленту, осталось на месте. Он снова зашел в воду, нащупал отверстие трубопровода, сунул внутрь руку. Юджин наблюдал за ним с берега.

– Так когда начнется крабовый промысел? – поинтересовался Рич.

– Ты про идею брата Лью? В декабре.

– Данженесских крабов будете ловить?

– И каменных. Может, еще и голубых крабов половим.

– К слову о верных способах убиться. – Они пошли вниз по течению, Рич выискивал следующую оранжевую ленточку. – Сколько он платит?

– Сто пятьдесят. – Юджин почесал обнаженные руки.

– За день?

– За тачку.

Рич заметил еще одну ленту, зашел в воду. В ушах плескалась вода. Он ощупал трубу и наконец вытащил приз – комок водорослей, спутанных, как клок мокрых волос. Мокрая рубашка липла к груди, кожа зудела от странного контраста ледяной воды и теплого воздуха.

– Если кто-то предложит сделку получше, я тут же соглашусь, – сказал Рич. Они зашагали обратно по берегу. – Стоит только моргнуть – и кому-нибудь снова нужны новые ботинки. Или стирально-сушильная машина. Ни конца ни края не видно.

Ручей повернул, и сразу за поворотом на корточках у кромки воды сидел сын Долорес, калякая что-то в своем блокноте. Вынюхивает что-то – Рич это сразу почувствовал, еще когда впервые натолкнулся на него вместе с Ларком.

– Что за… – Юджин резко остановился. – Что этот сукин сын делает? Эй, придурок!

Он помахал рукой, словно привык к такому приветствию.

– Ты нарушаешь границы частного владения. – крикнул Юджин, хотя сын Долорес уже перешел на другую сторону ручья.

– Ты тоже, – пожал плечами он, закладывая карандаш за ухо и убирая блокнот в рюкзак.

Юджин шагнул в воду, поскользнулся, а сын Долорес уже несся через рощу к дороге.

– Я тебя пристрелю в следующий раз, ублюдок! – крикнул вслед ему Юджин, вскарабкавшись на противоположный берег. Он подобрал что-то с земли, перешел ручей вброд и бросил это Ричу – мятная конфетка. – Невероятно, черт подери. – Юджин покачал головой. Это столкновение явно привело его в хорошее расположение духа.

Рич стянул с себя рубашку, выжал ее и засунул в голенище сапога. Юджин натянул свою одежду, теплую и сухую, старая заплатка на локте порвалась. Юджин критически осмотрел рукав.

– Энид ни черта шить не умеет.

Они пошли обратно к тропинке.

– Если они продолжат мешать нам работать в роще, кто-нибудь точно пострадает, – выплюнул Юджин.

– Не лезь в это. – Рич остановился, поймал Юджина за плечо. – Тебе надо думать об Энид и детях.

– Знаю я. – Юджин дулся всю оставшуюся дорогу. Вот что бывает, когда тебя воспитывают только женщины.

Уже во дворе Карпик выскочил из дверей и налетел на Рича. Он почувствовал, как подломилось колено, но смог удержать равновесие. Карпик забрался ему на спину. Зайдя в тускло освещенный сарай, Рич забрался на стремянку и наклонился вперед, чтобы Карпик мог заглянуть за край. В резервуар стекала тонкая струйка воды.

Рич позволил ему спрыгнуть на землю.

– Что это? – спросил Карпик, склонившись над мушкой, лежащей в грязи. Рич поднял ее, осторожно, чтобы не помять крылья, и посмотрел на полку, с которой она упала. Лучшая мушка для ловли форели из всех, что он когда-либо видел, она выглядела такой же новенькой, как в тот день, когда Астрид вручила ее в качестве подарка. Бросай ее против течения, топи, выдергивай на поверхность – ей все нипочем.

– Я тебе когда-нибудь покажу. – Рич легонько подбросил мушку на ладони. Несмотря на все воспоминания, которые она хранила, весила она всего ничего.

Юджина они нашли на кухне, сгорбившегося над тарелкой чили с краюшкой кукурузного хлеба.

– Водопровод снова работает, – объявил Рич.

– Я налью тебе тарелку, – сказала Коллин.

Юджин доел свою порцию, встал:

– Увидимся позже.

Карпик накрошил кукурузный хлеб в чили, перемешал его, размазывая ложкой в кашицу, словно пытался откопать в тарелке что-то интересное. Рич вымыл руки.

– Ну и как? – спросила Коллин, когда Юджин ушел. Рич пожал плечами:

– Может, Энид утопит его раньше, чем у океана появится шанс.

– Мы могли бы дать им денег взаймы, – предложила Коллин.

– С таким же успехом можно просто выкинуть деньги в сортир Ларка.

Она хмыкнула.

– Ты знаешь, что в этих сапогах дырка?

– Где?

Она повернула их, сунула палец в отверстие на голенище. Как это в духе Юджина – просто отдать сапоги и не сказать об этом ни слова.

– Время купаться, – сообщила Коллин Карпику. – У нас теперь есть вода, спасибо твоему папе.

– Я первый. – Рич сделал вид, что собирается встать, и Карпик мигом промчался по коридору в ванную и захлопнул за собой дверь. – Кто знает? Может, ловля крабов – не такая уж и плохая идея.

А может, ему и самому стоит попробовать, растянуть на подольше то, что осталось от их сбережений.

Коллин с грохотом поставила миску Карпика в раковину.

– Это ведь брат Лью, – постарался убедить ее Рич. – Эти парни – профессионалы. Они так просто не рискуют.

– Все мужчины рискуют.

– Мама! – позвал Карпик, и Коллин отправилась ему на помощь.

Рич доел последнюю ложку, кукурузный хлеб застрял в глотке. Он поднес стакан к крану, отпил. Под пальцами у него что-то мелькнуло, он поставил стакан на стол и пригляделся к плещущейся воде: там плавала крошечная рыбка, маленькая и серебристая, словно кто-то сложил пополам десятицентовую монету и бросил ее плавать в реку.

26 октября

Коллин

Коллин еще раз перечитала подсказку: «Удовольствие – прежде всего в предвкушении, автор». Шесть букв, последняя – «Т». Она грызла конец ручки, изо всех сил стараясь отгородиться от мыслей, не обращать внимание на позывы мочевого пузыря, сопротивляясь искушению порыться в сумочке, достать тест и содрать с него упаковку. Еще рано.

Прошло семь недель, и каждый день давал ей чуть больше надежды. Она ничего не сказала Ричу – да и как она могла сказать? Не сглазить бы. Она хотела быть уверенной.

Коллин с удвоенной силой принялась за новый кроссворд.

«Самый быстрый способ перемещения». Пять букв. Полет.

«Бокал на высокой ножке». Фужер.

«Полосатый полоскун». Енот.

«Удовольствие – прежде всего в предвкушении, автор». Ф-Л_ _Е-Р.

Она наполнила раковину, отскребла горшок. Давление на мочевой пузырь стало почти болезненным. Она отнесла тест в ванную и закрыла дверь, хотя была дома одна.

«Вы знаете, что теперь можно сделать тест дома?» – спросила медсестра, когда Коллин позвонила, чтобы записаться на прием. Десять долларов, но они стоили того, чтобы узнать все здесь, в уединении собственной ванной комнаты. Она прочитала инструкцию один раз, бездумно, и начала сначала, теперь пытаясь вникнуть в смысл каждого слова.

После того, как Коллин терпела все утро, ее телу понадобилось мгновение, чтобы расслабиться. Она вставила наполненную мочой трубку в отверстие пластиковой коробочки. Открыв шкафчик, она положила тест на полку, убедилась, что запомнила инструкцию, и бросила ее в печь.

В доме было тихо – только тикал кухонный таймер и, казалось, молчаливо пульсировал сам тест. Сердце Коллин колотилось. Она сосредоточилась на том, чтобы замедлить пульс, словно это как-то могло повлиять на результат. Если она действительно была беременна – Рич поймет, что ребенок не от него.

Ее щеки горели от одной мысли о том, чтобы рассказать ему об этом. Она наполнила чайник и поставила его на огонь, наблюдая за крошечной серебристой рыбкой, кружащейся в миске, – физическое воплощение тревоги, клокочущей в ее груди. Она обещала Карпику: «Она будет тут, когда ты вернешься домой».

Лежа в кровати прошлой ночью, она ощущала, как тянет ее к себе тест, спрятанный в сумочке.

«Что случилось?» – спросил Рич, ее беспокойство не давало ему уснуть.

«Ничего».

Она поехала до самой Аркаты и зашла в аптеку рядом с университетом. «КАЖДАЯ ЖЕНЩИНА ИМЕЕТ ПРАВО ЗНАТЬ О СВОЕЙ БЕРЕМЕННОСТИ!» – гласил плакат. Коллин взяла корзину, выстроила целую маленькую крепость из покупок: четыре коробки пластыря, шесть рулонов туалетной бумаги, но продавец и глазом и повела. Учитывая, сколько в кампусе живут хиппи, наверное, она продавала по дюжине этих тестов в день.

«Эти хиппи трахаются, словно кролики».

Коллин старалась не думать о Дэниеле, но толку было никакого. Казалось, он незримо сидит с ней здесь, за столом, и вслушивается в тиканье таймера.

«Ты уверена?» – спросил Рич. Он повернулся на бок – она знала, от этого спина у него болела только сильнее, – и погладил ладонью ее живот. Она переплела свои пальцы с его, боясь, что он почувствует биение чужой жизни, узнает это без подсказки – прямо как она уже все знала сейчас, еще до того, как успела заглушить вопящий таймер.

Она коснулась живота. «Маленькая бисеринка. Маленькое подсолнечное семечко. Маленькое рисовое зернышко».

Она слышала голос мамы словно наяву. «Может, и в твоей жизни случится чудо».

Тогда отец Коллин пропал уже неделю как. Его пикап стоял, брошенный, возле пляжа в Кресент-Сити, куда он брал Коллин на охоту за агатами. Коллин помнила, как отец возил их по ближайшим к воде улицам, мимо больших домов с ровными лужайками и беседками на крыше, словно где-то там был и их дом, надо было только его найти. Коллин была уверена, что рано или поздно он найдется – что, в конце концов, и произошло, хотя это было не то чудо, на которое она надеялась. Но потом у нее появился Карпик, а теперь…

Засвистел чайник.

«Милостыня». Девятнадцать букв. Благотворительность.

«Что появилось первым?» Яйцо.

«Удовольствие – прежде всего в предвкушении, автор». Флобер?

Солнечные лучи плясали на листьях герани, высвечивая пылинки. Кровь, казалось, пела в жилах, грудь сдавило. Она встретилась глазами с собственным взглядом в зеркале шкафчика. Ее рука дрогнула, но она уже знала. Она была беременна. Ей нужно будет сказать Ричу. Ей придется ему сказать.

Она осмотрела дно пробирки в поисках маленького коричневого кольца, о котором говорилось в инструкции. Где же оно?

Коллин осела на закрытую крышку унитаза. Из глаз потекли горячие слезы. Она долго плакала, стыдясь своей глупой надежды, своего разочарования, своего облегчения.

Может, в ее жизни и случится чудо. Но никак не два.

Она высморкалась, затолкала использованный тест на дно мусорного ведра в ванной, туда, где Рич его не найдет. Спустила воду в туалете, словно желая оставить все это в прошлом. На кухне Коллин нашла плавающую на боку рыбку, погибшую за те двадцать минут, что ее не было.

Она открыла заднюю дверь, выплеснула воду и какое-то время стояла, держа в руках пустую миску.

4 ноября

Рич

Рич стоял рядом с деревом, которое они собирались использовать в качестве тралевой мачты: а значит, ему предстояло забраться наверх, срезать верхушку и обвязать его тросами. Дон обходил вокруг широкий круг, отмечая деревья синими лентами. На таком крутом склоне и в таком скалистой местности свалить эти деревья было той еще задачкой даже для Пита, но другого выбора у них не было: им нужны были пни, чтобы закрепить направляющие, которые не дадут тралевой мачте Рича сломаться под тяжестью поднятых в воздух бревен. Это было последнее место на восточном склоне Оленьего ребра, где еще росли гигантские секвойи. Если бы им все еще платили за фут досок, здесь можно было бы неплохо подзаработать.

Рич смотрел, как Дон неуверенно обходит V-образное трехсотфутовое дерево, пень которого явно был им нужен. На полпути вверх его ствол разветвлялся, придавая дереву вид кривоватой рогатки. Дерево было тем еще паршивцем – и только полные идиоты попытались бы его срубить – предсказать, в какую сторону оно упадет, было практически невозможно. И вдвое меньшие деревья такой формы падали черт пойми как, портя хорошую древесину и убивая лесорубов – даже таких экспертов, как Пит. Но вот так вот оставлять кучу денег тоже было нельзя. Дон нарисовал синюю линию на коре дерева, отмечая предполагаемый надрез.

Рич сморкнулся на землю. Пит наблюдал за Доном со склона, в левой руке сжимая семидесятидвухдюймовый «МакКаллох». В школе учителя часто привязывали Питу левую руку за спину. За все эти годы он перепортил себе столько брюк, пытаясь использовать бензопилы, сделанные для правшей, что в конце концов переделал себе рукоять под левую руку. Или так, или ходить бы ему с деревянной ногой.

Пит потер большим пальцем свой кривой нос, готовясь к сражению. Рич много раз видел, как Пит устраивал настоящие скандалы и из-за куда менее опасных деревьев, а Дон, пусть и тратил свои силы теперь уже на целых две бригады, все еще мог с честью выйти из любой словесной баталии.

– Ну, давай покончим с этим, – проворчал Дон. Пит помчался по склону с таким видом, будто намеревался сбить его с ног. Великая битва началась.

– Я вас оставлю на минутку, – сказал Рич и направился вниз, оставив за спиной перебранку. Неплохо было бы выпить чашечку кофе, пока он будет ждать, когда они между собой разберутся, но как только он завернул за угол и оказался у грузовика, то увидел Квентина, сына Тома Фили, вцепившегося в свою перехваченную жгутом руку. Из-под него сочилась кровь.

Он ставил чокеры вместе с Юджином.

– Что случилось? – спросил Рич.

– Натянутый трос лопнул. – Паренек сглотнул. Рич ощутил запах крови, тошнотворный и железистый.

– Потерпи минуту, – Рич связался по рации с Доном. – Сейчас Дон наложит тебе швы.

Юджин сам должен был связаться с ним по рации, а не отправлять истекающего кровью парнишку сюда одного.

– Руку можешь согнуть? – Рич хотел отвлечь его.

– Да, – продемонстрировал паренек. – Черт. – Он поморщился. – Не могу я так раниться.

– Все рано или поздно получают свои шрамы, – произнес Рич.

– Я маме обещал.

– Многовато крови, – заметил Дон. После долгого спора с Питом он слегка запыхался. Он скрылся в грузовике и вернулся уже с аптечкой, закатил рукава. – Давай-ка посмотрим, что у нас тут.

Квентин с шипением втянул воздух сквозь зубы, когда Дон развернул пропитанную кровью рубашку и облил рану перекисью, но сохранял присутствие духа – по крайней мере, пока не увидел иголку и нитку.

– Дон меня уже не раз зашивал, – заверил его Рич.

– Ты руку его держать будешь или нет?

Рич взял Квентина за запястье и локоть. Паренек вздрогнул – скорее рефлекторно, чем пытаясь вырваться.

– Болевой порог у тебя, конечно, выше крыши, – заметил Дон, когда все закончилось.

– Где ты этому научился? – Квентин осматривал аккуратные швы.

– На флоте, – ответил Дон и отправился обратно наверх, чтобы закончить поединок с Питом. Квентин сжал руку в кулак и поморщился.

– Ты в порядке? – спросил Рич. Паренек кивнул, кажется, и сам удивляясь такому ответу.

– Все так быстро произошло. – Он покачал головой, злясь сам на себя.

– Добро пожаловать в клуб. – Рич расстегнул манжету и закатал рукав, обнажив точно такой же шрам, тянущийся вдоль предплечья. – Посиди немного. Отдохни.

– Я в норме. – Паренек поплелся обратно в лес.

Рич застегнул страховку, ожидая, пока Пит закончит чихвостить Дона, чтобы можно было приступить к работе, не оказавшись втянутым в дрязги. Пит хотел оставить паршивца стоять как стоял, боясь его трогать. Сделаешь неправильный надпил – и оно завалится в сторону, и тут уже ничего не поделаешь. Хитрость заключалась в том, чтобы сделать пропил ровно под таким углом, чтобы дерево упало сразу на всю длину. Градусом больше или меньше – и полмиллиона футов досок просто-напросто рассыпятся в щепки. Несколько раз Рич видел, как такое случалось, и навсегда запомнил пустое выражение лица неудачливых валильщиков. Такая ошибка могла стоить и работы, и жизни.

Но Пит мог ныть и возмущаться сколько угодно – речь тут шла о его собственной репутации. Он был человеком, о котором ходили легенды – мол, способен срубить трехсотфутового монстра с закрытыми глазами, да еще и вбить верхушкой гвоздь по самую шляпку. Дон скрестил руки на обширном животе – прямо угрюмая беременная женщина. Наконец Пит сдался и сплюнул через плечо.

– Черт бы тебя подрал, Дон.

Рич потащился обратно к своему дереву. Где-то здесь должен был быть Олений источник. Он путался в ориентирах, вырубка меняла внешний вид хребта.

Пит с отвращением покачал головой:

– У этого сукина сына башка тверже, чем его чертова каска.

Рич выбрал наиболее удачную сторону дерева, пропустил один конец троса через петлю страховочного пояса, затем опоясал его вокруг ствола – и снова вдел трос в петлю, уже с другой стороны. Привязав к поясу бензопилу, он размял плечи. Затем откинулся спиной на трос, затянул его в тугую петлю и подтянулся, вонзил правую шпору в кору: «Всегда начинай с правой ноги, это принесет тебе удачу». Он перекинул веревку повыше и поднимался, пока не почувствовал, как провисает трос: раз, два, три, подбросить. Задыхаясь, он воткнул в кору обе шпоры и откинулся на трос, чтобы дать отдохнуть рукам.

Над головой нависали толстые сучья. Любая из этих веток в любой момент могла упасть и расколоть ему башку, как орех. Внизу тракторы заканчивали укладывать лесную подстилку под деревья, которые должен был свалить Пит. Потом они отъедут подальше, к оврагу, чтобы их случайно не пришибло.

Рич наблюдал за тем, как Пит рассчитывает план действий. Он легко мог бы стать архитектором или инженером. Учитывая угол наклона склона, положение дерева и нависающие над головой сучья, у Пита оставалось очень мало пространства для маневра, если он собирался уложить этого паршивца точно на лесную подстилку. Пит вернулся к первому дереву, самому простому. Начнет с него.

Он просигналил Ричу.

«Приятно было тебя знать».

Будь это кто-то другой, Дон заставил бы Рича подождать, пока круг деревьев не превратится в кольцо пней, и только потом разрешил бы лезть на тралевую мачту – всегда был риск, что срубленное дерево упадет не в ту сторону, завалится на дерево Рича, и тот полетит вниз с высоты в триста футов, словно перезрелое яблоко с ветки. Но речь шла о Пите.

На поясе покачивалась бензопила. Рич чувствовал, как скрипит трос между его зажатых колен. Он учился лазать с топором, подвешенным на одной веревке, и с бензопилой, подвешенной на другой. Теперь топора не было, и Ричу постоянно казалось, что он забыл что-то важное. Он подтянул пилу к себе, взревел мотор, зубья принялись кромсать ветку дерева, и вскоре она рухнула вниз с высоты в десять этажей. Он перешел к следующей, отвернув голову от фонтана опилок. Выключил бензопилу, поднялся, повторил все сначала, и снова, и снова, пока его тралевая мачта не сотряслась от тяжести упавшего рядом дерева: Пит справился с первым. Лайл Уилан застыл на месте. Через мгновение он бросится за работу: нужно обрубить ветви и напилить ствол на бревна поменьше, но когда рядом падает такая махина, первые несколько секунд ты стоишь оглушенный.

Рич смахнул опилки, налипшие на мокрую от пота рубашку. Глаза все еще чесались – вчера какой-то идиот распылял отраву с вертолета, и капли ядовитой взвеси швырнуло прямо Ричу в лицо. Ремешок каски натирал кожу, оставляя ссадины. Рич фыркнул и сплюнул. Очень хотелось воды. С такой высоты он должен был видеть весь хребет, но сегодня его скрывал туман, стелящийся по лощинам – так холод прячется в складках одежды, когда ты только вошел с улицы в теплый дом. Под каской чесалась голова.

Дерево поскрипывало. Рич еще раз проверил узлы. Внизу все затихло, только ветер доносил далекий гул бригады к югу от них. По склону оврага вскарабкались двое мужчин в касках, держащих за руки еще одного, с непокрытой головой и длинными темными волосами. Дон пробился сквозь окружившую их толпу, на такой высоте Ричу были слышны только обрывки разговора. Что за… «Собственность»? С тех самых пор, как Мерл привел Дона на собрание совета лесничества, он ненавидел всех мужчин с волосами длиннее положенного дюйма. Длинноволосый что-то сказал, и Юджин надел на него наручники. Мужчина ударил его в ответ. Сын Долорес, должно быть. Они кружили вокруг друг друга, пока сзади не подошел мальчишка Сандерсона и не опрокинул длинноволосого на землю одним мощным ударом. Вдвоем они потащили его вниз по склону и с размаху закинули в грузовой отдел пикапа Юджина, словно мешок с цементом.

Черт подери. Не будь идиотом, Юджин.

Рич переместил веревку вниз, съехал по стволу, ударился ступнями о землю и зашатался. Понадобилось мгновение, чтобы привыкнуть к ощущению твердой поверхности под ногами. Пикап Юджина сорвался с места, выбив фонтанчик гравия из-под колес, и свернул налево, к Затерянной дороге.

– Гундерсен! – заорал Пит. – Тебе жить расхотелось? Убирайся к чертям собачьим, пока я не скинул тебе на башку этого паршивца!

Рич оставил свое снаряжение под деревом и помчался к краю хребта, чтобы оценить ситуацию. Пит взобрался по клиньям, вбитым в ствол дерева, принялся наносить разметку. Затем, балансируя на клиньях, он сделал первый надрез – в воздух взметнулись опилки. Лайл помог ему вытащить огромный, в восемь футов шириной, блок дерева. Пит вбил клинья, затем скользнул животом внутрь пропила, чтобы проверить, нет ли внутри гнили – Иона, исчезающий в пасти кита. Убедившись, что все в порядке, он спрыгнул вниз и очистил от мусора и упавших веток линию ярдов в двадцать – расстояние, которое можно успеть пробежать, прежде чем паршивец упадет, главное только не споткнуться. Наконец, Пит взобрался на дерево с другой стороны от пропила и завел мотор бензопилы. Трактористы высунули головы из кабин, и даже Дон бросил свою работу. Воздух звенел от напряженного предвкушения.

Тело Пита вибрировало вместе с пилой, но лезвие он держал идеально ровно, каждые три секунды поднимая голову, чтобы проверить, не дрожат ли над ним ветви толщиной с руку взрослого мужчины. Вот макушка дерева задрожала. Пит выдернул пилу, спрыгнул вниз и побежал. Скрип древесины отозвался где-то под ребрами, затем земля под ногами затряслась. Кто-то победно завыл. Он это сделал! Свалил этого паршивца на лесную подстилку, аккуратно, как труп в гроб уложил, задняя часть ствола замерла на высоте в двадцать футов. Пит высморкал опилки. Прозвенел вечерний сигнал – конец смены. Парни потоком устремились вниз, к грузовику. К тому времени, как туда добрался Рич, Юджин и мальчишка Сандерсона уже вернулись. Рич посмотрел на пустой пикап.

– Он его что, уже свалил? – Юджин был разочарован тем, что не смог собственными глазами посмотреть на падение дерева. Его винтовки на своем привычном месте не было. Впрочем, Юджин никогда не хранил вещи на положенных местах.

– Где он? – спросил Квентин. Юджин усмехнулся.

– Я сказал, что дам ему десять секунд форы. Он начал спорить, а я начал считать. Оказалось, что этот сукин сын умеет неплохо бегать.

– Надо было ему в спину пальнуть, – вставил мальчишка Сандерсона.

Юджин гоготнул. Квентин встретился взглядом с Ричем.

– Незаконное проникновение – это серьезно, – согласился Дон. – Но в следующий раз мы вызовем Харви. Ясно?

Юджин хрустнул шеей. Молодым парням не терпелось покончить с работой, обналичить чеки и отправиться по барам в Эврике. Все принялись разбирать пиво.

– Куда, черт возьми, делся Портер? – спросил кто-то, оглядываясь в поисках Дона.

– Мусор ушел искать.

Пит спустился вниз, волоча за собой бензопилу.

– Кто-нибудь, дайте человеку пива, – сказал Юджин. Квентин двинулся было в его сторону, но Пит только отмахнулся. Руки у него сильно тряслись, все тело гудело от напряжения. Юджин прижал упаковку с пивом к груди, вытащил себе банку, последнюю отдал Ричу. Рич вскрыл ее и протянул Питу. Тот нахмурился: он все еще не доверял своим рукам. Да и вообще пить он не очень-то любил. Его отчим сильно пил. Каждый раз выбивал из него всю душу.

Юджин всосал пену.

– Что? Слишком хорош, чтобы выпить с нами пива?

– От него член мягким становится, – парировал Пит.

– Слышал, Рич? Вам, старикам, стоит иметь это в виду, – Юджин отставил банку на капот. – Что, трудно стало с девушками сладить, а, старина?

– Справляюсь, – усмехнулся Рич.

– Да? И как долго у тебя получается справляться, старик?

– Сколько лет твоей дочери? – перебил Пит. – Вроде пятнадцать?

– Я сегодня уже стрелял в человека, Пит, – предупредил Юджин.

Квентин перевел взгляд на Рича. Тот слегка покачал головой. Просто выпускают пар, ничего такого. В груди, правда, поселилось беспокойство.

– Пятнадцать лет – уже достаточно зрелая для того, чтобы размножаться, а? – спросил Пит, хотя он никогда в жизни не приставал к молоденьким девушкам.

Юджин сжал челюсти.

– Если кто-нибудь из вас, кретинов, попробует к ней подойти, я… – Юджин покачал головой, отхлебнул пива.

– Что ты? – не унимался Пит. – Давай, закончи гребаную мысль.

– Да ты бы не знал, с какого конца ей присунуть, даже если бы ее связали и бросили на землю, швед носатый, – вклинился в перепалку Лью. – Лучше ответьте, придурки, что делает баба, которая не любит оральный секс? – Лью окинул взглядом присутствующих. – Молча проглатывает обиду.

Юджин передернул плечами, сделал еще глоток пива.

– Ты эту шутку уже двадцать лет рассказываешь, – скривился Пит.

– И она все еще уморительная. А теперь скажите: что самое лучше в сексе с двадцативосьмилетними? – Лью подождал. – Их двадцать.

Юджин подавился пивом, вытер подбородок тыльной стороной ладони, покачал головой.

– Господи, Лью. Да что с тобой, черт возьми, не так?

– Это же шутка.

Подошел Дон, высыпал горсть битого стекла в старую бочку, кинул Питу грязный блокнот:

– Знаешь, что это?

Ребята побросали пустые банки в бочку для мусора. Юджин держался поодаль.

– Ты его в конце водосборника оставил? – спросил Рич.

Юджин кивнул:

– Сказал им, что в следующий раз мы с него шкуру снимем и повесим на дереве старого Янси.

Рич забрался в грузовик. Внутри воняло бензином и дизельным топливом, да и трясло изрядно. Юджин поехал за ними на своем пикапе, выйдя у ворот, чтобы закрыть их на замок. Лью остановился перед следующими воротами, и вторая бригада высыпала наружу.

Руки Рича, казалось, превратились в пудинг. Они свернули на Безымянную дорогу. Когда они проезжали рощу, Рич выглянул в окно и увидел вдалеке дерево 24-7, гордо возвышающееся на хребте. В груди у него заныло от тоски, которую до этого он испытывал только один раз, девять лет назад: на чесночной ферме, глядя на Коллин, замершую по ту сторону двери.

Коллин

Коллин остановилась в дверях «Единственной», дым и шум, всегда сопровождающие зарплатные дни, стояли плотной стеной. Следом за ней протиснулась Энид. Мимо пронесся Юджин и увел с собой Рича. Карпик скрылся в игровом уголке.

Коллин вообще не хотела приходить.

– Длинный день? – спросил Кел, раздавая посетителям подставки под пиво. Он всегда был милым. Коллин села на барный стул и обеими ладонями обхватила холодный стакан с пивом.

– Как думаешь, что они задумали? – Марша кивнула в сторону Рича и Юджина. – Явно что-то нехорошее.

Ноздри Энид раздулись, но Коллин всегда нравилось, что Марша задает вопросы, а затем тут же на них отвечает. Она не была похожа на женщину, которая могла отстрелить мизинец собственному мужу.

«Дорогая, думаешь, я об этом жалею? Я бы этому ублюдку и яйца отстрелила, будь у меня шанс».

Марша набрала в руку горсть арахиса. Кел принялся протирать барную стойку.

– У тебя кто-нибудь есть? – спросила его Марша.

– Жду, пока Коллин выставит вон Рича, – подмигнул Кел.

– Ха. – Марша толкнула Коллин локтем. – Вот это было бы событие.

– Эй, красотка, – позвал Юджин, встряхивая игральные гости. Ставка – один доллар за пять бросков. – Принеси мне немного удачи.

Энид закатила глаза, спрыгнула со стула и зашагала к Юджину.

Коллин вытерла конденсат со своего стакана, все еще доверху наполненного пивом. Рич поймал ее взгляд, и уголок его рта дернулся вверх.

– Ты знала, что он в свое время любую девушку выбрать мог? – спросила Марша. – Он был настоящим красавцем. С ним бы любая пошла, но он ждал тебя. Мы просто об этом еще не знали.

Лежа в постели той ночью, слушая, как Рич дышит в темноте, Коллин думала о том, что сказала Марша. Она мысленно вернулась к своей короткой жизни в Аркате: лампа-кролик, которую она заметила в витрине лавки старьевщика и купила на свою первую зарплату, кинотеатр, в который она ходила пешком по субботам, как на вторую неделю своего пребывания в городе она обнаружила там Дэниела, ожидающего ее в застеленном красным ковром вестибюле, словно бы они договорились там встретиться, хотя не виделись со времен школы. И все это время Рич был здесь, ждал ее.

Она смотрела, как поднимается и опускается его грудь, пока он спал рядом с ней, со своей неверной женой.

После того, как позвонила беременная Энид и сказала, что мама заболела, после того, как Коллин уехала домой на выходные, которые растянулись на месяц, все это время она надеялась, что Дэниел за ней приедет. В кармане у нее всегда лежал пятицентовик. Иногда, чтобы успокоиться, прислушиваясь к отрывистому кашлю матери по ту сторону стены, Коллин трогала монету пальцем, вертела ее в руках, пока она не становилось теплой, и все думала, что бы она сказала Дэниелу. Каждую неделю, когда она ездила в Кресент-Сити за сигаретами для матери и солодовыми шариками, которые так хотела Энид, она опускала пятицентовик в телефон-автомат возле «Сейфвэя».

«Здравствуйте, могу я, пожалуйста, поговорить с…»

И каждый раз – строгий ответ комендантши. «Оставьте сообщение».

Она написала ему несколько коротких, жизнерадостных сообщений, а потом наступило Рождество, потом прошел год, потом четыре с половиной, рак пробрался из маминых легких в кости и, наконец, в мозг, распространяясь, как лесной пожар. До последнего дня мама дымила, как паровоз. Она умерла, когда сама решила, что пора, вот так. В городе до сих пор говорили: «Верн была крепким орешком».

Каждое утро Коллин приносила ей завтрак – консервированную грушу, плавающую в сиропе. В тот последний день она обнаружила ее обмякшей в кресле. В пепельнице в форме медвежьей лапы все еще тлела сигарета – длинный серый столбик пепла.

«Мама?» – позвала Коллин. Как будто Верн просто покинула свое тело, но все еще пряталась за дверью.

После ее смерти Коллин почти не выходила из дома, разве что кормила коров, маминых Босси, и помогла Марше в офисе на лесопилке два дня в неделю. А потом появилась Энид, спускаясь с хребта Оленьего ребра с Марлой на бедре – она переехала в трейлер Юджина на Затерянной дороге, когда вышла замуж.

Она вынесла несколько охапок маминой одежды во двор и сожгла все, как будто ее спортивные костюмы и домашние туфли были заражены неизвестной болезнью.

«Вот», – сказала Энид, помешивая угли, на которых все еще тлели кусочки ткани. Как будто она вычеркнула первый пункт из списка и теперь могла всецело сосредоточиться на втором: заставить Коллин съездить с ней в город.

Кламат сложно было назвать настоящим городом даже тогда, когда целлюлозный завод, фанерный комбинат и старая лесопилка работали в две смены. Но Энид сделала ей прическу, притащила ее на костер к «Сандерсону», раскрашенную, словно куклу, и оставила в одиночестве. Коллин скрестила руки на груди. Может, если она обнимет себя достаточно крепко, то волшебным образом перенесется домой.

Мужчина вытащил зубочистку из уголка рта и бросил ее в огонь.

«Замерзла?» – спросил он. Она узнала его – один из лесорубов, которые приходили в офис за чеками. Он снял с плеч пальто и предложил ей, не отступая, пока она не согласилась. Пальто все еще хранило тепло его тела. Рукава свисали ниже колен. Мужчина прочистил горло – нервная привычка, но это она узнает позже, в свете костра было незаметно, как покраснели его щеки. Поднялся ветер. Она закашлялась, глаза наполнились слезами.

«Говорят, дым всегда летит на самую красивую девушку», – сказал он. Снова прочистил горло и протянул носовой платок с вышитыми на нем буквами: «Р. Г.». Складки его были ровными, четкими, как будто его долго хранили сложенным и нетронутым. Не задумываясь, Коллин стерла с губ помаду и уставилась на красное пятно.

«Так-то лучше», – улыбнулся он. Левый уголок его рта приподнялся, словно подцепленный крючком. Позже он признался, что снова и снова повторял ее имя себе под нос, но каким-то образом забыл его за тот краткий миг, прошедший между тем, как она согласилась пожать его протянутую руку. «Ты – сестра Энид», – сказал он вместо этого. Его мозолистая ладонь была такой шершавой, что об нее, казалось, можно зажечь спичку.

Он подождал, пока она назовет свое имя, затем кивнул. «Холодные руки и горячее сердце, Коллин». Он был тих и спокоен. Ей было интересно, что он о ней думает.

Через несколько недель после этого Юджин пригласил его на ужин. Энид не сказала, что он придет – и вдруг он объявился в дверях кухни, в руках – картонная коробка с пирогом. «Из самых лучших, свежих лимонов», – сказал он.

«Не хотел приходить с пустыми руками».

«Коллин, ты помнишь Рича».

«Нужна помощь?» – спросил он, разглядывая картошку.

Энид подтолкнула ее локтем. «Пусть почистит картошку».

Он закатал рукава и вымыл руки, медленно и методично, словно хирург перед операцией. Он был высоким мужчиной, но это не было первое, что заметила в нем Коллин. Первое было то, как он просунул голову за дверь кухни, вопросительно глядя на Коллин, словно бы спрашивая разрешения.

«Милое место».

«Это был дом моей мамы».

Он кивнул, как будто все понял. На костяшках его пальцев виднелась свежая ссадина. «Лесоруб работает, одной ногой стоя в могиле», – говорил папа, когда мама уговаривала его устроиться лесорубом.

Рич молча почистил ножом картошку и отдал ей, чтобы она ее порезала. Вдруг он начал говорить:

«Национальный парк занял землю, на которой стоит мой дом, – сказал он. – Я могу жить в нем еще двадцать пять лет – или пока не умру. Я родился в этом доме. Как и мой отец. Его построил мой дедушка. Знаешь, как я об этом узнал? Мне прислали письмо. Штука в том, что до сегодняшнего дня я его не открывал. Оно просто лежало на столе. И вот я решил открыть его сегодня утром. Потому что я знал, что приду сюда вечером, и вместо того, чтобы переживать обо всем этом, я просто подумал о тебе».

Он протянул ей еще одну очищенную картофелину, скользкую и белую, и она выпрыгнула у Коллин из рук.

«Все готово?» – спросила Энид. Рич стоял над ведром, полным картофельных очистков.

«Чуть не отрезал себе палец, так я нервничал», – признался он позже.

«Да он вместе с кожурой пол-картофелины срезал, – говорила Коллин, когда они вместе рассказывали эту историю. – Я решила, что лучше выйти за него замуж, пока он не умер с голоду».

На протяжении всего ужина он вытирал усы, как будто боялся, что в них что-то застряло. Коллин так же смущалась, хотя ей казалось, что она скрывала это куда лучше. Марле купили новый карандаш, и она написала его полное имя с первой же попытки.

«Ричард Гундерсен, – прочитал он. – Ну разве ты не умница?»

Марла забралась к Коллин на колени, и она начала ее подбрасывать – по кочкам, по кочкам, по маленьким лесочкам – прикрывая ей уши, когда Юджин сквернословил.

«Не волнуйся так, – закатила глаза Энид. – Она слышит это все и дома».

«Первое слово, которое она сказала – это «сукин сын», так-то», – гордо объявил Юджин.

«Первым словом Марлы был «сахар». «Сукин сын» было первым словом Коллин», – поправила его Энид.

«У меня тоже», – быстро сказал Рич. Коллин показалось, что он просто пытается ее поддержать.

«Мама решила взять ее с собой в Реддинг, в кафе, – объяснила Энид. – Одела во все самое красивое. Подходит официантка. Спрашивает: она уже говорит? Нет, не говорит, отвечает мама. И тут она как выдаст».

Все рассмеялись, даже Коллин, хотя она была донельзя смущена рассказом об этом событии, которое она даже не помнила.

«Ну и где, по-твоему, я это подцепила?»

«Да от мамы! – пронзительно рассмеялась Энид. – Где же еще?»

Когда Энид смеялась, всем вокруг тоже становилось смешно. Такая уж она была заразительная.

Сидевший напротив Рич улыбнулся. Чуть раньше, когда он чистил картошку, по кухонному столу прополз паук. Он отложил нож, подхватил паука и вынес его наружу с такой осторожностью и заботой, какую Коллин никогда не видела ни у одного человека.

В конце вечера она наблюдала, как он присел на корточки во дворе, чтобы почесать за ушами старую мамину собаку, затем встал, достал из переднего кармана зубочистку. Коллин было интересно, правду ли он сказал сегодня – про дом и про письмо.

«Он мне нравится», – объявила Энид. Она откинулась на спинку стула, поставив его на две ножки, и скрестила руки на груди – словно ожидая, что Коллин кинется с ней спорить.

«Тс-с! – прошипела Коллин. – Он же еще не ушел».

«Тебе не кажется, что Коллин нужно сходить с ним на свидание?» – спросила Энид Юджина. Он откинулся на спинку стула. Лимонное безе, принесенное к ужину Ричем, липкое и сахарно-приторное, слегка его взбодрило, но эффект уже кончился.

«Какая разница, что я думаю», – ответил он.

Юджин пригласил его на ужин во второй раз, затем в третий. А потом однажды вечером Рич появился у ее дома сам. Потом она лежала, положив голову на его обнаженную грудь, а он рассказывал ей про все разы, когда замечал ее – давно, еще до той встречи у костра. Как она, будучи еще юной девушкой, проталкивалась сквозь толпу выпивох в «Единственной», пытаясь найти Лаверн, как она стояла в сторонке от всех, наблюдая за ярким фейерверком на Четвертое июля – все те моменты, когда она чувствовала себя такой одинокой. Она слушала вибрацию его голоса, биение его сердца, его дыхание, ровное, как прилив.

«Твоя кожа такая нежная», – восхитился он в ту первую ночь. Он заставил ее почувствовать себя особенной. Чудесной.

Она повернулась к Ричу, лежавшему в темноте на расстоянии вытянутой руки и сопящему во сне. Что бы он сказал ей сейчас?

5 ноября

Карпик

В больнице пахло, как от сорванной с ранки корочки. Папа стучал себя по ноге. Через вращающуюся дверь вошла дама.

– Грэм?

Папа встал. Карпик последовал за дамой в комнату с креслом с откидывающейся спинкой. Она надела бумажную маску с нарисованным носом и усиками и стала похожа на гигантского кролика.

«Папа боится зубных врачей, – прошептала мама, когда они прощались. Он вдохнул ее цветочный запах. – Держи его за руку, ладно?»

Когда Карпик вернулся с новой зубной щеткой в пластиковой упаковке, папа снова встал, торопясь уйти.

– Ты голоден? – спросил папа.

Карпик покачал головой. Капли дождя забарабанили по ветровому стеклу. Он прополоскал рот водой из бумажного стаканчика, но все равно до сих пор чувствовал вишневый привкус. Запах зубного кабинета пропитал одежду. Папа возился с радиоприемником. Из обогревателя дул теплый воздух, пахло горячей пылью и старыми монетами. Радио начало шипеть, и папа его выключил. Заскрипели дворники. Карпик раздумывал над тем, что сказал Уайет.

– Дядя Юджин кого-нибудь убивал? – спросил Карпик. Уайет залез в пикап дяди Юджина и достал из бардачка металлический жетон с выгравированными на нем буквами. Они по очереди подержали его в руках. Уайет сказал, что он остался с войны и что дядя Юджин убил трех солдат в подземных туннелях.

– Может быть, – ответил папа. – Иногда на войне приходится убивать.

– А ты был на войне?

– Нет, никогда не был.

– Ты никогда никого не убивал?

– Нет, – покачал головой папа.

– А убил бы?

Папа вздохнул.

– Только если без этого никак. Чтобы защитить тебя и маму.

Карпик прислонился щекой к стеклу. Мимо проплывал лес. Папа остановил пикап у кладбища, достал из кармана несколько агатов. Карпик выбрал четыре.

– Возьми еще один, – напомнил папа. Карпик выбрал красный, отполированный и скользкий.

За ними лязгнули, закрываясь, ворота. Они навестили могилы родителей мамы, затем родителей папы. Карпик положил по одному камешку на каждую из могил. Он никогда не видел никого из своих бабушек и дедушек. Когда они подошли к маленькой детской могилке, последний агат уже успел вспотеть в его ладони. Папа опустил голову, читая молитву. Закончив, он кивнул Карпику, чтобы тот положил красный агат в маленькую кучку камней, украшающих могилу его младшей сестры.

Карпик почувствовал легкую зависть.

Оказавшись дома, Карпик промчался по коридору и с разбегу запрыгнул на кровать, приземлившись лицом прямо на мамин живот.

– Ой, – воскликнула она. – Дай-ка мне взглянуть на твои чистые зубки.

– А почему ты в постели? – удивился Карпик.

– Я неважно себя чувствовала, поэтому решила прилечь, – Мама достала грелку из-под одеяла. Она улыбнулась, но глаза ее были печальны. – А папа где? Ему вылечили зуб?

Карпик покачал головой.

– Нет? – Она застонала, сняла с себя Карпика. – Готов к ланчу?

– Ты в порядке? – забеспокоился папа.

– Нормально.

– Ты ведь не?..

– Конечно, нет, – отрезала мама, лицо у нее покраснело. – Как бы это вообще получилось? У меня просто болит живот.

Папа долго стоял у могилы младшей сестры Карпика – будто ждал, что она вот-вот прибежит к ним по тропинке.

Шаркая по ковру, Карпик прошел через коридор в гостиную и направился к лампе-кролику. Он протянул руку, чтобы дотронуться кончиком пальца до кроличьего носа, и затаил дыхание, надеясь, что в этот раз его волшебное прикосновение точно вернет бронзовое существо к жизни.

6 ноября

Коллин

– Кто рано встает, тот сам готовит себе чертов завтрак, – прочитала Коллин. Именно это гласила новая вышивка, висевшая над раковиной кухни Энид.

– Это для меня Герти сделала, – сказала сестра.

Сидевшая напротив двоюродная бабушка Юджина кивнула, ее седые волосы, накрученные на бигуди, подпрыгнули. По правда говоря, Юджин даже яичницу себе поджарить не смог бы. Да, он жарил барбекю, но считал, что готовить на плите – это женская работа.

Сквозь окно кухни Коллин видела, что Рич стоит чуть в стороне от Юджина, словно беспокоится, что тот обрызгает его водой из шланга. Вес тела он перенес на одну ногу. Его все еще беспокоило колено.

– Мальчишки, – сказала Герти. – Вечно возвращаются домой побитыми.

Энид высыпала кукурузные зерна в машинку для попкорна и опустила крышку.

– Нога заживет. А вот спина – это уже опасно.

Юджин одной рукой держал Алси за ноги, поливая из шланга ее голую задницу.

– Он этого ребенка сейчас утопит, – пробурчала Герти.

Энид и Юджин поссорились. Коллин поняла это по тому, как Энид избегала на него смотреть. Взгляд ее метал искры.

Коллин подровняла стопку неиспользованных одноразовых подгузников. Такие стоили целое состояние.

– Я не могу стирать белье без стиральной машины. Оно просто варится в ведре, пока не стухнет окончательно.

– Я даже ничего не говорила, – оправдывалась Коллин.

– Да, зато думала.

– Вода же очень холодная, – удивилась Герти. – Она что, вообще никогда не плачет? Что с ней не так?

– Все с ней в порядке. – Ноздри Энид раздулись; она явно мечтала о том, чтобы Юджин увез Герти обратно в Орегон.

Попкорн начал лопаться. Первые раскрывшиеся зерна вылетели из-под крышки и шлепнулись на пол.

– Черт. – Энид схватила со стола миску. Герти прищелкнула языком:

– Не понимаю, зачем тебе нужны все эти новомодные штучки.

Юджин бросил шланг, поднял малышку под мышки и принялся покусывать ее за пальчики на ногах.

– Лучше бы одел ее во что-нибудь, – проворчала Герти.

– Он ее сейчас сюда принесет. – Энид бросила кусочек маргарина на сковороду. Коллин вздрогнула – еще одна судорога. Вчера у нее начались обильные месячные. Она чувствовала себя грустной и подавленной, ей хотелось прилечь.

– Слышала о ребенке Хелен? – обратилась к ней Энид. – Родился без мозгов.

– Хелен? – Коллин уперла локти в столешницу.

– Это даже как-то называется. Ма-арла! Как эта штука называется?

– Какая еще штука?

– Оно еще было у ребенка Янси?

– Анэнцефалия, – отозвалась Марла.

– Анен… что? – закричала Энид.

– А-нэн-це-фа-ли-я! – крикнула Марла в ответ.

– То же самое было и у как-там-ее-забыла, да ведь? Его мозг ведь весь съежился? – Энид бросила на Коллин взгляд.

Энид не выпытывала у нее подробностей, но знала, что Коллин видела, как умер ребенок Мелоди Ларсон. По щекам потекли слезы, которые Коллин сдерживала все утро.

– Ты ни в чем не виновата, – сказала Энид.

– Я знаю. – Коллин вытерла глаза. – Бедная Хелен.

– У внучки Эванджелины родился такой же младенец, – вспомнила Герти. – Она живет рядом с Пятиречьем.

Вошел Юджин.

– Если ты не опустишь этого ребенка на пол, она никогда не научится ползать, – строго проговорила Герти.

Юджин положил Алси на стол, поцеловал Герти в щеку, зачерпнул пригоршню попкорна и ушел прежде, чем Энид успела обернуться. На кухню забежали племянники, запустили руки в миску с попкорном, каждый – зеркальное отражение ребенка, который мог бы родиться у Коллин.

У Энид ни разу не было выкидыша.

Коллин выбросила эту мысль из головы, перешагнула через кучку брошенных на пол толстовок и толкнула заднюю дверь.

– Коллин, скажи своему мужу, что он идет со мной, – сказал Юджин, как будто она вышла специально для того, чтобы помочь ему победить в споре. – Если я себе прострелю ногу, он должен вытащить меня из леса.

– А может, он случайно меня подстрелит, – отозвался Рич.

– Тебе повезет, если я тебя нарочно не пристрелю. Знаменитый верхолаз зацепился за обрубок ветки и уронил свою рацию с высоты двухсот пятидесяти футов. Чуть голову мне не проломил.

Рич поворошил угли. Он не рассказал ей, как именно повредил колено, чуть ли не разорвал пополам рубашку и рассек спину, сказал только, что был сам виноват и что ему повезло, что больше никто не пострадал.

«Сегодня я израсходовал одну из своих девяти жизней», – добавил он.

– Да ладно. Нормально все будет. – Юджин полил гриль жидкостью для розжига.

– Коллин не любит оленину, – вмешалась Энид, выходя во двор.

– Тогда лося подстрелим. Олимпийского.

– Норм тебе так крепко в задницу вцепится, что тебе понадобятся клещи, чтобы от него избавиться, – усмехнулся Рич. Пузатый егерь время от времени появлялся у дома Юджина, вынюхивая, не промышляет ли он браконьерством.

Юджин схватил мухобойку, шлепнул муху и осмотрел пластиковую сетку с любопытством человека, изучающего содержимое носового платка после того, как основательно в него высморкался. Энид сражалась с раскладными стульями. О чем бы они ни спорили – хотя, что значит о чем, они всегда спорили о деньгах – Энид все еще была не в духе, на переносице у нее залегла гневная складка.

– У нас на Рождество могли бы быть настоящие крабы, – с сожалением проговорил Юджин, выуживая холодное пиво из ручья.

– Я и так уже осиротела, потому что мой отец утонул. Не хватало мне еще стать вдовой по той же самой причине, – отрезала Энид.

– Я умею плавать.

– Он тоже умел.

Дети высыпали через заднюю дверь и наперегонки помчались пускать в ручей лодочки из листьев. Марла стояла у окна – ей было пятнадцать, и она была обречена быть вечной няней младших братьев и сестер. Вот оно, проклятие первенца.

Она выглядела убитой горем. Может быть, это из-за того парня. Коллин почувствовала укол беспокойства. Или это была вина? Она подождала немного, а затем вошла в дом, чтобы поискать Марлу. За закрытой дверью ванной шумел душ, а в коридоре стояла Агнес со стеклянной банкой в руках. Луч солнечного света заставлял ее волосы гореть живым огнем. Хорошенький ребенок. Жаль только, что у нее косит глаз.

– Кто это там у тебя? – поинтересовалась Коллин.

Агнес показала Коллин саламандру, гладкую и пятнистую. Коллин не помнила, когда в последний раз их видела, а ведь раньше они водились во всех ручьях.

– У тебя будет ребеночек? – взгляд Агнес косо блуждал по комнате.

– Нет, милая. А почему ты спрашиваешь?

– Ты обнимаешь живот.

– О. – Коллин опустила руки. – Нет.

Агнес подняла на нее глаза, и Коллин положила руку ей на макушку. Желтый блокнот со списком имен все еще лежал в ящике ее прикроватной тумбочки. Ирис. Саммер. Лили. Роуз. Как бы это было – если бы у нее родилась маленькая девочка?

Во дворе Энид возилась с радиоприемником на батарейках.

– Ты красная как рак, – заметила она, когда Коллин вернулась назад вместе с Агнес.

– Там жарко.

– А то я не знаю. Эта дровяная печь нас всех во сне поджарит.

По радио крутили песню Джонни Кэша. «Я всегда возвращаюсь к тебе». Энид сделала погромче. Юджин утянул Агнес в танец, затем усадил Мэвис на свое место и достал из ручья еще одну бутылку пива.

– Принеси и мне одну, – попросила Энид.

Он открыл еще две, одну передал Коллин и в знак примирения чокнулся с Энид бутылками. Он устал ссориться.

В последнее время зарплата Рича стала куда меньше, но у Юджина дела обстояли еще хуже. Он опустился на траву, снял кепку.

– Тебе нужно подстричься, – сказала Энид.

– К чему стричь газон, если он и так уже завял? – Юджин провел ладонью по тому, что осталось от его густых волос.

– Эти дожарились, – сообщил Рич. Юджин вскочил на ноги.

– А Марла где? – спросила Герти, обмякшая в раскладном кресле.

– Моет голову. У нее скоро свидание, – пояснила Энид.

– Свидание? – переспросила Герти.

– У него спроси, – Энид дернула подбородком в сторону Юджина. Так вот о чем они спорили.

Сиденье кресла Энид совсем провисло, ее зад почти касался земли.

Пляски девочек превратились в потасовку. Они погнались друг за другом, и Агнес опрокинула пиво Энид.

– Эй. – Энид подобрала бутылку с земли и вылила последние капли. – Смотри куда идешь, косоглазая.

Лицо Агнес сморщилось.

– Иди сюда, милая. – Юджин поднял в воздух щипцы, и Агнес прикрыла здоровый глаз рукой, и ее папа описал в воздухе круг, чтобы она могла проследить за ним взглядом. – Молодец. А теперь иди и скажи маме, что тебе жаль.

– Прости!

– Ага. Извинением пиво не заменишь, – Энид кивнула на нетронутую бутылку Коллин. – Ты что, беременна?

– Нет.

Коллин попыталась поймать взгляд Рича. Как она может быть беременна, если ее собственный муж не желает к ней прикасаться?

Рич выпрямился. Под рубашкой на его руках и груди все еще виднелись розовые опрелые пятна.

– Уай! – заорала Энид. – Иди есть! Карпик! Куда они запропастились?

Энид обошла дом, вышла на дорогу. Коллин почувствовала, как нарастает беспокойство. Затем стало тихо.

– Значит, нашла, – констатировал Рич, и Коллин поняла, что он прав: ведь Энид перестала выкрикивать их имена.

12 ноября

Рич

Рич еще не видел лань, но чувствовал ее запах: мускус и сладкая металлическая нотка крови. Она с шумом продиралась сквозь заросли ольхи, выросшей между рядами низкорослых пихт.

– Кто-то хреново делает свою работу, – проворчал Юджин. Рич поднял руку в воздух, надеясь, что он догадается замолчать.

– Ну ты только посмотри на это. – Юджин пнул куст. – По-твоему, так выглядит обработка ядом?

Рич проглотил раздражение. Любые попытки заткнуть Юджина приводили к тому, что он начинал говорить громче. Друг к другу жались низенькие пихты толщиной едва ли с бедро. Табличка на воротах указывала, что вырубка назначена на 1996 год – какое-то земледелие, а не лесозаготовки. Рич остановился, пытаясь услышать, куда направилась лань.

– Придурки на вертолетах, – пробормотал Юджин, протискиваясь сквозь очередную ольховую завесу. – Да пьяный лучше целится, когда ссыт.

Рич видел ее внутренним взглядом: пена у пасти, блестящие черные клещи, усеивающие белую шерсть на ее крупе. После пробежки он все еще прерывисто дышал. Они на брюхе проползли сотню ярдов по сырой земле, двигаясь с подветренной стороны от стада. И все ради выстрела, который Юджин вполне мог бы сделать, останься они стоять там, где стояли.

«Подожди», – выдохнул Рич.

По пути им встретилось несколько оленей, которых вполне можно было подстрелить – на рогах у них насчитывалось уже по три-четыре выроста. Но Юджину, конечно, понадобился огромный самец, окруженный стадом самок. После выстрела олени разбежались в разные стороны, и они заприметили одну, продиравшуюся сквозь кусты. Рич чуть было не ушел, чтобы Юджину хоть раз в жизни пришлось самостоятельно разбираться с тем, что он натворил.

«Черт возьми, Юджин», – пробормотал Рич, но Юджин уже бежал через болото. В последний раз я иду на охоту с этим дураком, решил Рич.

Коллин бы на это только вздохнула. «Ты каждый раз так говоришь».

Раненые животные обычно спускались по склону вниз, но лань, движимая животным ужасом, понеслась по склону крутого хребта вверх. Если честно, у Юджина было больше шансов забить ее этим ружьем до смерти, чем выстрелить и попасть еще раз. Сердце ее, должно быть, бешено колотилось, подлесок заливала кровь. Земля здесь представляла собой лоскутное одеяло из частных, государственных и национальных лесов, трудно было уследить, на чьей они сейчас территории – но какой идиот будет сажать ценные породы дерева так высоко? Только парни из Лесного цирка были настолько тупыми.

Юджин двинулся вперед, изредка оглядываясь на Рича, чтобы убедиться, что он все еще на верном пути. Рич дернул подбородком, когда заметил чуть в стороне сломанные ветки и клочья шерсти, висящие на колючках, и Юджин скорректировал курс. Подняв руки, он принялся продираться сквозь высокие, по грудь, заросли. Казалось, он вообще не слышит, сколько шума устраивает – даже лань и то вела себя тише.

Он остановился. Господи Иисусе, он что, не чувствует ее запах? Солено-сладкий, резкий аромат адреналина. Одежда Рича промокла насквозь, он весь вымазался в грязи по самые уши. Нижняя рубашка прилипла к коже, холодная от пропитавшей ее болотной воды. Все тело чесалось. Нужно раздеться, дать коже подышать. У него только-только начали сходить розовые зудящие бляшки. Он почесал чешуйчатое пятно у себя на ребрах. Пропотевшая рубашка, натирающая тело, – вот из-за чего все это и началось.

Они почти добрались до вершины гребня, и Рич остановился, чтобы перевести дыхание.

– Она сбежала? – спросил Юджин. Рич прищурился, вслушиваясь в лес, но лань тоже замерла неподвижно, не издавая ни звука. Если они не найдут ее в ближайшее время, начнется ссора: Юджину все надоест и он захочет уйти, бросив лань умирать, Рич назовет его слабаком и тряпкой – безотказное средство, которое он приберегал на крайний случай. Рич вздохнул. Она была где-то рядом: подергивала ноздрями, на морде осели капельки влаги.

Где же она?

Он преодолел последние десять шагов до вершины хребта и посмотрел вниз, на вырубленный участок по другую сторону, теперь представляющий из себя свалку площадью в шестьсот акров.

– Куда, черт возьми, она подевалась? – нахмурился Юджин.

Пампасная трава шелестела на ветру. Шесть футов высотой, руки режет, словно бритвой – какой-то сорняк, занесенный из Аргентины, о котором двадцать лет назад никто и не слышал, а теперь он расплодился повсюду. Они вернулись по своим следам, раздражение все глубже ввинчивалось в череп Рича. Подожди Юджин одну треклятую минуту…

«Ты же знаешь, какой он», – сказала бы ему Коллин.

Юджин вдруг радостно заорал. Рич инстинктивно схватился за ближайшую ветку ежевики, больно ужалив ладонь.

На боку, запрокинув голову, перед ними лежала лань. Почувствовав их запах, она дернулась, приподнялась на передние ноги и вновь рухнула на землю. Высоко на боку зияла рана, шерсть слиплась от крови, живот был круглый и раздутый. Сердце Рича заколотилось от жалости. И как он не заметил?

Задыхаясь, лань принялась колотиться о землю, словно связанная невидимыми веревками.

– Господи, – сказал Рич. – Прикончи ее.

Юджин поднял винтовку, колеблясь. В уголках ее пасти пузырилась пена, язык побелел. Она уперлась копытами в землю, посмотрела на них дикими глазами, и на мгновение Ричу показалось, что она вот-вот вскочит на ноги. Дуло винтовки Юджина описывало маленькие круги, пытаясь нацелиться на ее запрокинутую голову.

– Черт возьми, Юджин. – Рич скинул винтовку с плеча.

Юджин выстрелил, отдача отбросила его назад. Он потер плечо – скоро там проступит синяк. Запахло серой.

– Черт, – сплюнул Юджин. – Какого черта она забеременела так рано?

Рана пузырилась кровью, чуть поодаль виднелся круг примятой травы – должно быть, сначала лань лежала там. Юджин, сделав шаг вперед, ткнул стволом винтовки в остекленевший глаз. Рич моргнул:

– Где твой жетон?

– Расслабься. Он у меня прямо здесь. – Юджин похлопал себя по куртке – хотя никаких карманов у него в том месте не было, снял с плеча рюкзак и протянул Ричу веревку. Десять лет в лесу, а Юджин все еще не мог завязать ни одного приличного узла, не мог отличить кинжальный узел от фламандского – сразу видно, воспитан чертовой кучей женщин. Рич просунул руки ей под шею, приподнял ее, теплую и тяжелую.

К ее языку прилипли подгнившие хвоинки. Рич ощутил странное желание смахнуть их. Юджин перебросил через ветку веревку.

– На счет три.

Лань поднялась в воздух, подвешенная в петле. Обычно они потрошили оленя, тащили его домой, давали ему повисеть пару дней, чтобы мясо стало слаще, но детям на такое смотреть не стоило. Плюс они были бы по уши в дерьме, прознай Норм, что они пристрелили беременную самку, словно парочка подонков.

Юджин достал нож. Он собирался вспороть живот лани и вытащить из нее детеныша, еще живого, извивающегося и розового. Рич подпер дерево плечом – словно это он помогал ему держаться вертикально, а не наоборот.

«Вокруг крупа, затем подрежь на спине».

Затем Юджин с влажным хрустом вонзил ей нож в горло, подрезал кожу у основания черепа. Он отступил назад, рукава его были измазаны в крови.

– Помоги-ка мне, – произнес он.

Рич принялся сдирать шкуру вниз, нож Юджина скользил, делая новые надрезы. Ухом Рич прижался к жесткой шерсти лани, по его коже поползли воображаемые клещи. Наконец, тяжелая шкура упала на траву.

Он отвернулся, но от звука падающих на землю внутренностей у Рича скрутило желудок. От кучи кишок поднимался пар, воняло кровью и дерьмом, мочой и желчью.

– Посмотри только, – Юджин поворошил внутренности ботинком и отступил назад, чтобы показать Ричу – никакого плода внутри нет, просто какая-то опухоль. Юджин ее обрезал.

Рич дышал ртом.

– Что это за хрень? – Юджин потрогал шишку размером с бейсбольный мяч. Обошел опухоль стороной, сделал надрез вдоль позвоночника, вынимая вырезку – самый лучший отруб оленины.

Закончив, Юджин опустился на колени и принялся копать руками землю, словно пес, преследующий крота, пока не выкопал неглубокую яму. Они скинули внутрь останки лани, присыпали ее землей. Ее мясо, все еще теплое, оттягивало спину Рича.

У подножия хребта Юджин перебросил оленью шкуру на другую сторону и перепрыгнул забор, оказавшись на другой стороне, а Рич отправился искать место пониже, чтобы просто через него перешагнуть.

– В чем смысл быть ростом в семь футов, если ты даже через хренов забор перепрыгнуть не можешь?

Юджин снял куртку, и Рич увидел, что карман его рубашки пуст.

– Где твой жетон?

– Тут он.

– Дай мне посмотреть.

– Остынь. Я его дома оставил.

Рич покачал головой. Как это похоже на Юджина – сэкономить на лицензии, рискуя получить штраф.

– Слушай, это была случайность, ясно? – сказал Юджин.

– Уверен, Норм будет рад это услышать.

– Да к черту Норма. Тут только мы и сто фунтов отличного мяса.

Вернувшись к трейлеру, они разложили мясо на брезенте.

– Что-то вы долго, – произнесла Энид, выходя с рулоном вощеной бумаги.

– Юджин – самый глухой браконьер на свете, – сказал Рич. – Он бы даже корову с колокольчиком на шее не выследил.

Юджин бросил в него бумажный комок.

– Ты кого браконьером назвал, придурок? У меня жетон есть.

– Конечно, как скажешь. – Рич отряхнул руки от грязи.

– На, возьми немного. – Юджин протянул ему вырезку.

– Оставь себе. Может, Кел купит по пятьдесят центов за фунт.

Туристы доплачивали по доллару за бургер с олениной в «Единственной», слишком тупые, чтобы догадаться, что дичь обходится куда дешевле магазинной говядины.

Вдалеке заурчал двигатель. Норм мог услышать браконьерский выстрел за двадцать миль. Рич направился к своему пикапу, и Агнес перепрыгнула ручей вслед за ним.

– А где Карпик? – спросила она, балансируя на одной ноге. Голени у нее были все в следах кошачьих царапок.

– Дома. Отойди-ка, малышка. – Она отступила назад, и Рич сел за руль, опустил стекло. – Разреши откланяться, – сказал он, и Агнес улыбнулась, не сводя с Рича здорового глаза. Он беспокоился о том, как справится с воспитанием дочери, но возможно, это было совсем не так тяжело, как ему казалось.

Черный пикап въехал на грязный двор и остановился рядом: это был не Норм, а мальчишка Сандерсона, Оуэн. Волосы у него были смазаны чем-то жирным и зализаны назад.

Марла сбежала к нему по ступенькам, а Юджин вышел из-за угла с важным видом, сжимая нож в руке так, словно он собирался кого-то пырнуть, а не разделывать мясо. Вытерев кровь с ладони, он пожал руку мальчишке Сандерсона, сжав так крепко, будто намеревался сломать ему пальцы.

– Ты ее привезешь домой до темноты, или я из тебя дерьмо выбью, ясно?

– Сколько лет этому парню? – спросил Рич, когда они уехали. Юджин пожал плечами.

– Он достаточно взрослый, чтобы понимать – если что будет не так, я ему член отрежу.

– Может, хоть ты ему напомнишь, что его дочери всего пятнадцать? – крикнула Энид с крыльца.

– Она умная девочка, – отмахнулся Юджин. Энид скрестила на груди руки:

– Да? И что же в этом умного?

Карпик

Сидя на крыльце дяди Ларка, Карпик наблюдал, как семья туристов въезжает на «Универсале» в туннель, проделанный в дереве. Отец воспользовался уборной, затем поднялся по ступенькам к магазинчику, чтобы их сын выбрал себе фигурку снежного человека. Мама сидела в машине с поднятыми стеклами. Киллер и Банджо подняли заднюю лапу на колесо.

– Карпик пришел научиться вырезать снежных людей, – объяснил Ларк мальчику, который пристально рассматривал Карпика. Это был городской парнишка с зализанными на прямой пробор волосами – словно в церковь идти собрался. Карпик почувствовал прилив гордости и усерднее принялся резать корягу ножом дяди Ларка.

– Здесь поблизости есть ресторан? – спросил мужчина.

– Можно съесть бургер в «Единственной». – Дядя Ларк бросил деньги на перевернутый ящик, словно это был какой-то ненужный хлам. – У моста. Там поворот.

– А мы можем поплавать в океане? – спросил мальчик у отца.

– Это не океан, в котором плавают, – пояснил дядя Ларк. – Это океан, в котором тонут. Волны такие, что могут взрослого мужчину опрокинуть и закинуть за тысячу футов от берега.

Отец положил руку на макушку сына и повел его обратно к машине.

– Как тебе этот нож? – спросил дядя Ларк, когда они ушли.

– Здорово.

Карпик отдал его назад. Дядя Ларк нажал на маленький штырек, который удерживал лезвие в вертикальном положении, и сложил нож.

– Это хорошая фирма, – произнес дядя Ларк. – Другими карманными ножами легко порезаться. Шестьдесят лет мне прослужил. Старик из Хупы раньше их делал. У твоего папаши есть такой же. Мы с его отцом – твоим дедушкой – как-то раз проплыли по всей реке, чтобы их купить. – Дядя Ларк взвесил нож в руке. – Хороший нож – он какая хорошая женщина: никогда не ранит тебя, если правильно обращаться, – дядя Ларк поднялся на ноги и схватил свою удочку. – Пойдем поглядим, кто сегодня клюет.

Карпик стоял на пне, в коричневой воде покачивалась леска. Вдали у берега показался папа, одежда у него была вся в крови.

– Что случилось, Стручок? – обратился к нему дядя Ларк. – Ты наконец-то прикончил какого-нибудь хиппи?

– Почему ты его постоянно называешь Стручком? – спросил Карпик.

– Его-то? Потому что он раньше был тощим.

– Юджин подстрелил оленя, – проговорил папа, поднимая с берега плоский камешек и запуская его блинчиком в воду. Он заскользил по поверхности воды, как олень, скачущий прочь по поляне.

– Да ладно. – Белка-летяга высунула голову из растрепанных волос дяди Ларка. – И как, тебе перепадет парочка стейков?

– Я решил, что им нужнее. – Папа взял удочку из рук Карпика, смотал леску и забросил крючок по длинной дуге. Дядя Ларк смотрел, как крючок пролетел над водой и шлепнулся у порогов. Взлетела голубая цапля и, хлопая крыльями, перелетела через реку.

– У твоего папаши руки на месте.

– Ну да, – удивился Карпик и посмотрел на обрубок указательного пальца дяди Ларка – кожа стянута у первой фаланги, словно хвостик у сосиски.

– А я когда-нибудь рассказывал, как потерял палец? – Дядя Ларк помахал рукой. – Во всем виновата чертова белка. Зубищи у них – во!

– Не-а.

Дядя Ларк нахмурился.

– Я уже рассказывал тебе эту историю, а? Проклятый лев, сучий потрох. Я его в ловушку поймал. – Он вздернул подбородок. Карпик оглянулся, словно клетка все еще стояла рядом, хотя случилась эта история задолго до его рождения. – Туристы целый четвертак платили только за то, чтобы с ним сфотографироваться. Черт возьми, да я его свежей оленьей печенью кормил.

– И он ее съел?

– Еще как! И закусил моим пальцем на десерт. Отхватил бы мне всю руку, не останови я эту тварь.

– Больно было?

– Да не особо. – Он протянул Карпику палец, чтобы тот мог сжать покрытый шрамами обрубок, словно покрытой твердой сыромятной кожей. – Зато получил пятьдесят долларов за шкуру. Самые сладкие пятьдесят баксов, которые я когда-либо зарабатывал.

Карпик принялся возиться с тростью, вырезанной в форме винтовки, надеясь найти в ней потайное отделение. Оно точно там было – дядя Ларк недавно вытащил оттуда спрятанную сигарету.

– Никогда не видел ничего подобного, – рассказывал папа дяде Ларку. – Размером была с мой кулак.

– Видимо, лань выкурила слишком много сигарет. – Дядя Ларк почесал шишку у себя на шее.

Они последовали за дядей Ларком по грязной тропинке, бедро у него вихляло, как шарнир у сломанной марионетки. К тому времени, как он рухнул в пластиковое кресло, стоящее на крыльце, лицо у него было мокрым от пота.

– Покупатели есть? – поинтересовался папа.

– Приехали посрать аж из самого Фриска. Запах стоял такой, что отсюда добивало. – Тело дяди Ларка сотряслось от кашля. – Карпик, где там бинокль, который я тебе подарил?

Он вытащил бинокль из нагрудного кармана комбинезона.

– Хорошо. Высматривай китов по дороге домой. И помни: не принимай в качестве оплаты деревянные пятицентовики! – Дядя Ларк взъерошил волосы Карпика, вытащил из-за его уха резной пятицентовик и опустил его в нагрудный карман рубашки. Карпик последовал за папой вниз по ступенькам.

– Осторожнее с дураками! – крикнул им вслед дядя Ларк. – И с дорогами.

13 ноября

Рич

Раздался грохот, похожий на раскат грома. Рич потянулся к часам: 23:43. Наступила тишина, стакан с водой перестал дрожать на краю прикроватной тумбочки.

– Что случилось? – сонно спросила Коллин.

– Дерево упало, наверное. – Даже в темноте Рич мог разглядеть свернутую в рулон карту, стоящую в углу. Оставалось надеяться, что это случилось не на его участке.

Коллин придвинулась ближе, уткнулась холодным носом ему в шею. Рич повернул голову к прикроватной тумбочке, где в ящике лежали презервативы, но она уже снова заснула. Он представил себе, как его драгоценная секвойя падает на землю, поваленная ветром, и разлетается в мелкие щепки. Тут же захотелось встать и убедиться, что это не так, что все в порядке, но он подавил это желание, заставил себя сосредоточиться на мысленной карте, проследил ее линии под закрытыми веками.

Когда он снова открыл глаза, было уже светло. Воскресенье.

Снаружи над землей стелился туман. Скаут помчался вверх по тропинке, а Рич высматривал, нет ли где-то в стене леса просветов – деревьев, поваленных ветром. Его сердце бешено колотилось. Через Затерянный ручей. Пожалуйста.

Наконец, потрепанный погодой, но все еще гордо возвышающийся над хребтом, появилось дерево 24-7. Рич оглядел другие свои секвойи: все стояли нетронутые. Тяжело дыша, Скаут сел в траву. Вдалеке хлопнула дверь машины.

Рич перешел вброд ручей и помчался через нижнюю часть Проклятой рощи, к дороге. Из пропускной трубы с ревом лилась вода. «Шевроле» Юджина был припаркован у обочины, дверца приоткрыта. Рядом стоял пикап Пита, забрызганные грязью наклейки на бампере отклеивались по краям.

«ЕСЛИ БОГ ПРОТИВ ВЫРУБКИ ЛЕСА, ТО ЗАЧЕМ ОНИ ОТРАСТАЮТ СНОВА?»

«НАШ БРИГАДИР ТРАХАЕТ ПОЛУЧШЕ ЛЮБОЙ ШЛЮХИ».

Самого Пита нигде не было видно. Рич рупором приложил ко рту ладони:

– Ау!

Пит отозвался тем же ауканьем. Рич нагнал его: он стоял у корней поваленной ветром гигантской секвойи, сердцевина ее сгнила до самого основания.

– Представь, что бы было, если бы я ее попытался свалить? – озвучил мысль Пит. – Такое и прикончить могло.

– Ты что, аж из своего дома услышал, как оно упало? – удивился Рич.

– Не. Но из-за ветра решил проверить.

К бревну подошел Юджин, оценил размеры:

– Двести восемьдесят.

– Это я и без тебя сказать могу, – заметил Пит.

– Я здесь работаю, вообще-то. – Юджин поправил ремень винтовки.

– Смотри, ногу себе не отстрели, – предупредил Пит.

– Да ладно тебе, это всего-то раз было, – съязвил Рич.

– Вы полные засранцы, вы в курсе?

Заревел клаксон.

– Портер, – хором произнесли Пит и Рич, но это оказался золотой «Кадиллак» Мерла, стоящий в тумане чуть поодаль.

Пит сплюнул струйку коричневой слюны:

– Пришел проверить, как там его богатство поживает.

Юджин спустился ему навстречу.

– Ты видел газету? – спросил Мерл после того, как Юджин объяснил ему, что это упало сгнившее дерево. – Когда закончишь – зайди ко мне, – добавил Мерл на прощание. «Кадиллак» укатил, разбрызгивая грязь.

Рич последовал за Питом обратно к дороге.

– Чего он хотел? – спросил Пит. Юджин пожал плечами:

– Ничего.

Пит усмехнулся.

– И с каких это пор Мерл ничего не хочет?

– Эй, – окликнул Юджин Рича. – И шавку свою с собой забери, – Скаут выскочил из кустов – он что-то учуял и теперь шел по следу. – Твой пес скоро в подушечку для булавок превратится.

Всю обратную дорогу Рич чувствовал облегчение: его деревья были в порядке. Он нырнул в дом, выцепил ключи из деревянной миски.

– Ты куда? – спросила Коллин.

– Хочу купить газету.

– Привет, Рич, – сказала Дот. Колокольчик над дверью «Улья» зазвенел. «Медвежьи когти» были золотистыми, только что из духовки. – Тебе сколько?

– А сколько есть?

Дот улыбнулась. Щеки у нее были густо подведены румянами, усыпанный блестками свитер отражал свет, как чешуя свежевыловленной форели.

– Давай четыре. – Он протянул деньги.

– Когда вы собираетесь вернуться в Проклятую рощу? – спросила она.

– Похоже, уже только весной. У тебя не найдется пары десятицентовиков?

– Не за бесплатно. – Она открыла кассу. Все дети и пьяницы знали, что некрасивую выпечку – «медвежьи когти», у которых между пальцев вывалилась начинка, Дот отдавала за просто так, ничего не беря взамен. Лью всегда ворчал: «У нас тут что, бесплатная кухня?»

– Скажи Лью, что я взяла с тебя двойную плату, – Дот протянула сдачу. Заскрипела металлическая челюсть автомата по продаже газет.

Конкурс по колке бревен в Орике, снимок снят так близко к земле, что лезвие топора казалось больше, чем голова взмахнувшего им человека. Рич бросил газету на сиденье, положил рядом пакет с выпечкой, сунул кусочек в рот.

– Ты только посмотри, – он бросил на стол газету, чтобы Коллин тоже могла это увидеть, поставил рядом бумажный пакет с «медвежьими когтями» – их правда осталось только три.

Карпик протиснулся мимо и полез в пакет.

– Ну нет, мистер, – возразила Коллин. – Давай сюда тарелку.

Рич вручил ему «медвежий коготь». Коллин провела ладонью по объявлению. Вся задняя полоса – там, где обычно размещали заметки о рыбалке, – была занята фотографией секвой.

МЫ – ЛЕГКИЕ ПЛАНЕТЫ

СПАСИ ПРОКЛЯТУЮ РОЩУ

17 ноября

Коллин

Джоанна повесила мокрую рубашку на край корыта для стирки. Девочки высыпали на крыльцо дома. Даже Джудит, казалось, сгорала от нетерпения.

– Он все пытался встать, но не мог, – рассказывала она. – Его задняя часть как будто не работала.

– Мы потеряли теленка, – объяснила Джоанна.

– О, – сочувственно вздохнула Коллин. – Мне жаль.

Босси молча стояла, помахивая хвостом.

– А говорят, животные не горюют. – Джоанна вздохнула и направилась к курятнику. – Сколько?

– Две дюжины? – неуверенно ответила Коллин, протягивая ей картонки из-под яиц. – Я подумала, может, попробовать приготовить лапшу.

– Как Карпику в школе? – спросила Джоанна, ныряя в курятник.

– Он ее просто обожает. Он учится в том же классе, что и сын Хелен… – Она осеклась. Им соболезнования приносить было рано – Хелен и Карл дневали и ночевали в больнице, ожидая, когда их малыш умрет. Джоанна вышла наружу.

– Я слышала. – Джоанна протянула картонки с яйцами и обхватила свой круглый живот.

– Это уже третий. – Коллин думала об этом и раньше, но это был первый раз, когда она сказала это вслух. Четвертый, если слухи о ребенке Бет Куни были правдой. – Не похоже, чтобы…

– Мама! Ма-ама! У Камбер кровь носом идет!

Девочки столпились вокруг малышки. По ее подбородку текла кровь. Она, кажется, была больше напугана склонившимися над ней сестрами, чем неожиданным кровотечением.

– Запрокиньте ей голову назад, – велела Джоанна. – И зажми нос. Я принесу тряпку.

Малышка заревела.

– Все в порядке. – Коллин прижала указательный палец к ее переносице, хрящик едва прощупывался.

– Кровь все течет, – заметила Джудит. Камбер скосила глаза, останавливая взгляд на пальце Коллин.

– Сейчас перестанет.

Джоанна вернулась с мокрым полотенцем и подняла малышку на руки, запрокинув ей назад голову.

– С ней все нормально, – успокоила она девочек. – Вы же знаете, это не больно. – Джоанна повернулась к Коллин. – Они пару дней назад снова поливали все отравой. К счастью, на этот раз я услышала приближающийся вертолет и заранее наполнила ванну. Ты бы видела наш ручей. Молочно-белый, а сверху – масляная пенка. Бензином воняло жутко.

Джоанна принялась укачивать Камбер на руках. От тоски у Коллин защемило в груди. Она подобрала картонки с яйцами.

– Удачи. – Джоанна подняла голову, посмотрела на живот Коллин – нет, на яйца, которые она к нему прижимала. – С лапшой. И скажи Хелен, что мы за нее молимся.

19 ноября

Рич

Скаут помчался вверх по склону, Карпик погнался за ним вниз. Они шли к Затерянному ручью. Оказавшись у воды, Карпик бросил в бурный поток палку и некоторое время смотрел, как она стремительно уплывает прочь. Рич натянул резиновые сапоги, засунул внутрь завернутое в фольгу печенье, затем поднял Карпика на руки.

Скаут бросился в воду, бешено гребя лапами. Высокие секвойи на участке 24-7 потемнели от влаги. Когда они наконец добрались до них, Рич прижал ладонь к коре дерева 24-7. Карпик протиснулся между ним и стволом, прижался к дереву ухом, прислушался.

– Ты ведь не из любителей природы, а? – поддразнил его Рич.

– Нет. – Карпик завертелся.

– Ты иди первым, – Рич подтолкнул его вперед. – А то вдруг натолкнемся на снежного человека.

– Снежных людей не бывает.

– Точно? А то я не хочу делиться с ним печеньем. Как думаешь, сможешь найти нашу трубу?

Карпик вслед за Скаутом помчался вниз по восточному склону хребта. Рич вспомнил, как смотрел вдаль уезжающему пикапу отца: он не хотел, чтобы ребенок ему мешал. Юджин так же вел себя с Уайетом. Но Рич всегда брал с собой Карпика, когда ездил к «Уайти» за цепным маслом, привез его в старый отель «Лесоруб» – его сносили, и Рич решил забрать себе немного досок из красного дерева, чтобы облицевать ванную комнату: не пропадать же добру. Карпик тогда держал банку из-под кофе, собирая в нее гвозди с квадратными шляпками.

Карпик остановился на краю Проклятого ручья прямо напротив их водозаборной трубы.

– Как ты ее нашел? – спросил Рич. Карпик поднял ладонь и указал точку на своей карте. –  Неплохо, Карпик.

– Можно, я помогу? – спросил он. Рич смерил взглядом стремительное холодное течение.

– Не сегодня.

– Ты мне ничего веселого не разрешаешь.

– Течение сегодня слишком сильное. Утянет тебя под воду, прежде чем ты успеешь крикнуть «на помощь».

Карпик сделал шаг назад, словно ручей мог выйти из берегов и ухватить его за ноги. Рич разделся по пояс и зашел в воду. Взмахнул руками, чтобы удержать равновесие. Под ногами скользили камни. Карпик побрел вниз по течению, ткнул палкой гниющий труп лосося.

Рич опустил руку в воду, нащупал отверстие трубы, снял сетку, почистил ее и вернулся вброд. Он снова надел рубашку, и они сели на камень и съели печенье. Рич достал из переднего кармана две зубочистки, и они почистили зубы.

– Пойдем взглянем на источник, – предложил Рич.

Дождь наконец закончился. Из водопропускной трубы с ревом лилась вода.

Вместе они перебрались через дорогу в верхнюю часть Проклятой рощи. Карпик спрятался в кустах. Порыв ветра закачал ветви над головой.

– Карпик?

– Бу-у-у! – Он выпрыгнул наружу. Рич притворно вздрогнул, и Карпик всю оставшуюся дорогу был чрезвычайно горд собой. Они шли мимо рваной желтой ленты, повязанной на вбитые в землю колья – так археологи штата отмечали зону раскопок.

– Почему эти деревья такие пузатые? – спросил Карпик. Ларк научил его этому слову, и оно казалось ему ужасно забавным.

– Это капы.

– Что такое капы?

– Ты же знаешь. Опухоли деревьев.

– Из них еще всякие штуки вырезают. Вроде часов.

– Именно.

– А с этим что случилось? – Карпик остановился.

– С каким? – уточнил Рич и тут увидел: срез в основании гигантской секвойи, такой глубокий, что мог легко погубить дерево, плохо замаскированные следы автомобильных шин, куча опилок, лежащих у корней. Требовалось немало мужества, чтобы украсть кап такого размера. Карпик смотрел на это зрелище во все глаза.

– Кто-то срезал часть дерева, – объяснил Рич. Надо было связаться с Юджином и убедиться, что он это видел. Присматривать за рощей было его работой. Мерл с катушек слетит, когда узнает.

К тому времени, как они добрались до источника, Рич заметил следы еще двух браконьеров. Скаут плюхнулся на землю, тяжело дыша. Карпик обвил его рукой, прижался ухом к груди, вслушиваясь в успокаивающий стук собачьего сердца. Рич зачерпнул пригорошню воды, отпил, рыгнул.

– Готов, лесоруб? – Рич присел на корточки, позволив ему взгромоздиться себе на спину. Карпик обхватил его горло ладонями.

– Я твой кадык чувствую.

Рич закашлялся, замотал головой, чтобы ослабить его хватку. Нести его становилось с каждым днем все тяжелее.

Вчера Рич пришел домой и застал Коллин, упаковывающей его детские вещи, чтобы раздать нуждающимся.

«Может, хоть что-то оставим?»

«Зачем?» – требовательно спросила Коллин, хотя он ничего такого не имел в виду – просто хотел сохранить какую-то память о маленьком Карпике. Блокнот с именами исчез с ее прикроватной тумбочки.

Теплая щека Карпика прижалась к его плечу. Во сне он казался еще тяжелее. Когда они вернулись домой, Коллин стояла у плиты, накинув на плечи одеяло, и смотрела, как закипает чайник. Рич уложил Карпика в постель.

– Ты в порядке? – спросил он, заходя на кухню. В раковине стояла миска, а в ней – странная липкая масса размером с кочан капусты. – Что это?

– Яичная лапша, – срывающимся голосом сказала Коллин. – У меня ничего не выходит.

– Это неправда. – он обнял ее, вдохнул кисловатый запах ее волос.

– Я не хочу, чтобы Карпик рос единственным ребенком в семье.

Засвистел чайник. Рич потянулся и выключил его. Он был единственным ребенком в семье.

– Ты не хочешь заниматься со мной любовью, потому что не веришь, что я способна родить еще одного ребенка?

– Коллин. Не говори так. Это несправедливо.

– Ой, прости пожалуйста, что я такая несправедливая, – Она налила в кружку горячую воду и со стуком поставила чашку обратно на плиту. – Энид на две минуты раздвигает ноги, и наружу выскакивает ребенок. – Она вытерла слезы тыльной стороной ладони. – С каких это пор жизнь стала справедливой?

20 ноября

Рич

Коллин зачесала мокрые волосы Карпика ему на глаза. Рич в это время брился.

– Не двигайся, – велела она. Щелкнули ножницы, волосы посыпались на пол. – Откуда у тебя такие красивые брови? – спросила она Карпика.

– Купил их в магазине бровей.

– Ладно, Печенюшка, все готово. – Она пошла за метлой. Рич сунул бритву под кран, надел свою приличную рубашку и протянул Карпику его желтую. Тот покачал головой:

– Она слишком тесная.

– Но мама ее уже погладила, – возразил Рич. Сраженный этим аргументом, Карпик послушно надел рубашку, и она действительно с трудом на нем застегнулась. Коллин вздохнула.

– Он так быстро растет. Придется сшить ему новую.

Коллин ушла в спальню, чтобы переодеться. Вернулась она в голубом платье на бретельках, которое Рич раньше не видел. Спина у нее была голой, талию обхватывал мягкий корсаж из вельвета.

– Где ты его взяла? – спросил Рич. Коллин окинула платье взглядом.

– Энид одолжила. Что, слишком открытое? Я могу переодеться.

– Нет. Выглядит чудесно. – Его рука коснулась ее лопаток, когда он помогал ей надеть пальто.

Им пришлось припарковаться на поросшей травой обочине и подняться по дороге к «Единственной» пешком. Карпик несся через парковку в просторной хлопчатобумажной футболке, которую Коллин разрешила ему надеть вместо рубашки.

Гул разговоров и тепло разгоряченных тел обрушились на них, как только они открыли дверь. Зал «Единственной» был набит битком: Ричу пришлось обнять Коллин за плечи, чтобы провести ее сквозь толпу, Карпик ловко протискивался между ног людей, пытаясь добраться до Агнес, сидящей в детском уголке.

Это была традиция – корпоративный ужин в «Единственной» в воскресенье перед Днем благодарения. Коллин положила свою сумочку на стойку. Рич протиснулся следом за ней, люди толкали его со всех сторон.

– Что заказываем? – обратился к Ричу Кел, наливая напитки сразу из двух бутылок. Рич поднял два пальца. Было жарко.

– Видишь Карпика? – забеспокоилась Коллин. У стойки было так тесно, что она даже не могла повернуться. Рич обернулся.

– Да. Снимешь пальто?

Она кивнула, и Рич помог ей снять пальто. Пахнуло геранью. Пальто он перекинул себе через плечо.

Кел поставил на стойку две восхитительно холодные кружки пива. Коллин отпила из своей, на верхней губе налипли усы из пены.

– Ты все еще его видишь? – снова уточнила она. Рич нашел Карпика взглядом.

– Да.

Обнаженная спина Коллин прижалась к его груди. В дальнем конце зала мужчины бросали кости.

– Ты сделал это! – воскликнул Юджин, проталкиваясь через толпу и окидывая платье Коллин долгим взглядом. – Благодаря тебе Мерл увеличил мне смены. Как только я ему рассказал об этих браконьерах, он согласился на тридцать часов в неделю вообще без вопросов. Сказал, чтобы я пригвоздил ублюдков к чертову дереву, когда их поймаю. Сначала я им, правда, пива куплю. В конце концов, ребята обеспечили меня работой. – Юджин подал знак Келу, чтобы тот налил еще два пива. – Они древесины, наверное, штук на шестьдесят вывезли, – Юджин покачал головой. – Я почти восхищен этими засранцами. – Принесли пиво, и Юджин хлопнул Рича по плечу. – Кел, налей этому старику еще кружку. За мой счет.

Кел налил им свежего пива, и Коллин перестала спрашивать о Карпике. Ее щеки раскраснелись от алкоголя. Она принялась рассказывать Ричу, как ее мать, бывало, приходила домой после смены на консервном заводе и смотрела на часы с таким видом, словно они глубоко ее оскорбили, а когда наконец пробивало пять часов вечера, с облегчением наливала себе в кружку джина. Коллин беспокоилась, что тяга к алкоголю могла передаться ей по наследству. Она редко выпивала больше половины кружки за один присест.

С другой стороны барной стойки раздался победный рев, Лью поднял стакан с костями в воздух, потрясая им, словно трофеем, а затем высыпал на стойку долларовые купюры и принялся их пересчитывать.

– Что случилось? – Коллин вытянула шею, попыталась развернуться. Рич подвинулся, чтобы ей было лучше видно.

– Пять шестерок. Лью только что выиграл банк.

– Шестьсот восемьдесят восемь баксов! – заорал Лью, поднимая пачку наличных в воздух. Он хлопнул ими по стойке. – Давайте же их все пропьем!

Парни принялись улюлюкать и радостно вопить. Этим вечером никто не хотел гадать, будет ли у них работа на следующий сезон.

– Он сумасшедший, – улыбнулась Коллин. Так странно это было – быть здесь вдвоем, окруженными всем этим шумом.

К концу вечера Ричу пришлось нести Карпика на руках. Когда они добрались до пикапа, он уже почти уснул. Коллин слегка покачивалась на ходу, подождала, пока Рич не откроет ей дверь.

– Что? – Она улыбалась, держала его за руку, пока он помогал ей забраться в машину.

– Ничего.

Дома он уложил Карпика в постель, а войдя в спальню, застал Коллин обнаженной по пояс, платье болталось у нее на талии. Она никак не могла справиться с застежкой-молнией.

– Иди сюда, – позвал он, и застежка молнии медленно поползла вниз, пока платье не упало на пол. Коллин сняла с волос резинку и позволила им рассыпаться по плечам. Он отвел в сторону прядь волос, поцеловал за ухом, в то самое местечко. Раз, другой.

– Щекотно, – запротестовала она. В окно хлестал дождь.

Рич застрял головой в нижней рубашке – так не терпелось ему от нее избавиться. Он чувствовал себя колоссом, узкое тело Коллин вжималось в матрас, глаза были крепко зажмурены, лоб сморщен – будто она вспоминала что-то неприятное.

– Тебе больно? – спросил он, неуклюжий и запыхавшийся после стольких месяцев воздержания.

– Нет.

Ее дыхание участилось, ногти впились ему в спину. Она прильнула к нему и вскрикнула. По крыше барабанил дождь. Утром царапины на спине будут гореть огнем под горячей водой из душа.

Но это было ничего.

21 ноября

Коллин

Коллин услышала, как хлопнула дверь машины, прищурилась, сбитая с толку ярким солнечным светом. Через окно слышались голоса – мужской голос, разговаривающий с Ричем у двери. Она почувствовала слабую пульсацию головной боли за правой бровью и села. Пульсация стала сильнее.

Она спустила ноги с кровати и встала, голова кружалась.

В окне медленно проступил белый силуэт фургона «Фольксваген». Рич стоял перед ним, заглядывая под капот. Коллин распахнула окно, разбухшая от влаги рама долго не хотела открываться.

– Серьезно, – сказал Рич своему собеседнику.

Дэниел. Сердце Коллин заколотилось. Рич бросил тряпку на капот своего пикапа рядом с банкой воска, и Коллин попятилась назад, чувствуя, как в груди разливается жар.

Что он здесь делает?

По крыльцу застучали каблуки ботинок.

Коллин натянула одежду.

Кровать Карпика была не застелена, но комната пустовала.

– Ты знаешь этого парня? – спросил Рич, когда она, шаркая, вышла на кухню. Дэниел склонил голову над дымящейся кружкой с кофе. Вверх по шее пополз румянец.

– Коллин, – поздоровался Дэниел. – Давно не виделись.

Он оглядел стол в поисках сливок. Коллин видела, что Рич это заметил, и знала, что он считает, будто мужчина, добавляющий в кофе молоко, – слабак.

– Вы вместе ходили в школу. – Рич, должно быть, повторил объяснение, которое дал ему Дэниел. Взгляд Рича задержался на ней. Ей хотелось, чтобы он обнял ее, прижал к себе, как прошлой ночью, отправил Дэниела восвояси, но вместо этого он вернулся к разливанию кофе.

– Было чертовски трудно найти ваш дом, – признался Дэниел.

– Зато Свидетелям Иегова сюда непросто добраться. – Рич повернулся, держа в руках еще две кружки.

– Почему ты не на работе? – спросила она, чувствуя, как пересохло в горле.

– Слишком грязно. Дон все отменил.

– До конца сезона?

– По крайней мере, на сегодня. – Рич кивнул в сторону гостиной.

Коллин села на стул с высокой спинкой, мужчины устроились на противоположных концах дивана. Руки у нее дрожали. Она поставила свою кружку на подставку. Рич отпил кофе, прихлебывая в неловкой тишине.

– Ты все еще любишь эти штуки? – Дэниел изучал брошенный кроссворд, придавленный деревянной миской. Одно слово так и не было разгадано. Она совсем про него забыла. – О, я помню эту лампу.

Рич посмотрел на бронзового кролика, затем на Коллин. Она ощутила, что краснеет.

«Перестань», – хотелось прошипеть ей, хотя Рич не мог знать, что они с Дэниелом однажды опрокинули эту лампу, пока занимались любовью в съемной комнате.

Дэниел повернулся, чтобы повнимательнее рассмотреть разрисованную бензопилу.

Старый рабочий инструмент висел там с самого первого дня их супружеской жизни: ручка стерлась до гладкости, зубья затачивали столько раз, что они стали не толще листа бумаги. Красный амбар выцвел, а изумрудный лес потускнел, словно бы солнце на картине село и утро сменилось слабым светом сумерек.

– Ты рыбный доктор в племени? – спросил Рич Дэниела. Он давал шанс каждому. За это она любила его больше всего.

– Нет, я работаю над исследованием для диссертации. Биология рыболовства.

Рич кивнул:

– Вам теперь разрешили пользоваться жаберной сетью – после той сделки с Верховным судом.

– В резервации – да. Это индийская земля. У нас есть право на рыбную ловлю, охраняемые на федеральном уровне, – объяснил Дэниел.

Коллин заметила, как прищурился Рич, силясь уследить за его мыслью.

– Я слышал, некоторые рыболовы-промышленники этим недовольны.

– Так и есть, – согласился Дэниел. – Рыболовы-любители, впрочем, тоже.

– И больше нет нужды выходить на промысел тайком, – сказал Рич.

– Впереди еще долгий путь, – ответил Дэниел, взглянув на Коллин. – Учитывая плотины, лесозаготовки, отраву, которую повсюду тут распыляют…

– Где ты раньше жил? – спросил Рич. На него это было непохоже – так перебивать.

– Я уже год работаю в лаборатории Университета Гумбольдта. Когда-нибудь был в Аркате?

Рич хмыкнул.

– На мой вкус, там слишком много всяких новомодных штучек.

– Ясно. – Дэниел достал из кармана мятную конфетку, предложил поделиться. Рич наблюдал, как он разворачивает обертку.

– Где Карпик? – неожиданно спросила Коллин. Рич и Дэниел обернулись, словно забыли о ее присутствии.

– На заднем дворе. – Рич сделал еще один шумный глоток. – А какой именно рыбной работой ты занимаешься?

Рич не задавал столько вопросов и за целый год.

– В основном исследованиями.

– Любишь ловить рыбу?

– Дядя брал меня с собой, когда я был мальчишкой. Ты?

– Конечно. Часто удил, когда был моложе. Некоторые ручьи раньше можно было перейти, не замочив ботинки, – столько там было рыбы. Ты сюда из-за этого пришел?

– Можно и так сказать. – Дэниел перевел дыхание. Коллин показалось, что он нервничает. – Я брал кое-какие пробы из вашего ручья.

Коллин пошевелилась, ее взгляд метнулся в сторону кухни, к банкам из-под варенья, спрятанным в шкафчике.

– Вообще-то, я брал пробы из всех окрестных ручьев, – объяснил Дэниел. – Изучил весь водораздел.

Рич откинул голову на спинку дивана. Дэниел наклонился поближе.

– В поверхностных водах очень большой уровень двух феноксигербицидов – 2,4-Д и 2,4,5-Т. Это обычные дефолианты, которые часто используют. Я могу дать вам кое-какую литературу…

– Литературу. – Рич поставил кружку на журнальный столик рядом с подставкой – будто осторожничать больше не имело смысла.

– Гербициды, которые они распыляют, – не только «Сандерсон», но и Лесная служба округа, содержат те же ингредиенты, что и агент «оранж», и в них содержится ТХДД, диоксин. Он токсичен не только для растений, но и для животных, – Дэниел бросил на Коллин быстрый взгляд, – и для людей. Их начали распылять в пятидесятых, и все это время они биоаккумулировались, накапливаясь в рыбе, в оленях, и когда вы едите этих оленей…

– Я вынужден вас на этом прервать, мистер…

– Дэниел.

Рич встал.

– И все это стекает в воду. Все, что они распыляют, попадает прямиком в ваши кружки.

– Значит, кофе вы допивать не будете, – Рич открыл входную дверь.

– Это кошмарная дрянь. Мы говорим о врожденных дефектах, о раковых заболеваниях. – Взгляд Дэниела снова вернулся к Коллин. – В Орегоне участились выкидыши. Они говорят, мол, все в порядке, это безопасно. Убивает только сорняки. Если бы вам сказали, что существует безопасная пуля, вы позволили бы им выстрелить ей в голову вашему маленькому мальчику? Я видел вашу водопроводную трубу. С таким же успехом можно просто перелить эту отраву к себе в резервуар. Но есть петиция, которую вы можете подписать. Слушай, мне жаль. Я понимаю, что…

Рич покачал головой:

– Ничего ты не понимаешь. – Он держал дверь распахнутой.

– Вы замкнутые люди, мистер Гундерсен. Не лезете не в свое дело. Я понимаю. – Дэниел встал. Его взгляд скользнул по Коллин и обратно. – Но на вашем месте я бы хотел знать.

– Вы не имеете права вторгаться на чужую территорию, – сухо произнес Рич.

– Сандерсон…

– Хребет 24-7, вплоть до Проклятого ручья, принадлежит нам.

Коллин нахмурилась. Это было непохоже на Рича – так лгать. Ее охватило беспокойство. А что, если Дэниел не уйдет? Что еще он расскажет?

– Это наша земля, – повторил Рич напряженным голосом. – Мы не хотим, чтобы вы на нее заходили.

Дэниел бросил на Коллин вопросительный взгляд.

– И прекрати пялиться на мою жену, – отчеканил Рич. – Ей вам тоже нечего сказать.

– Мистер Гундерсен, я не хотел вас расстраивать…

– Вы меня не расстроили, – Рич стоял рядом с открытой дверью. Дэниел сдвинул вправо деревянную миску, постучал пальцем по пустому месту в кроссворде. – Тоска, – сказал он и вышел.

Желание. Пять букв. Начинается с буквы Т.

Рич закрыл дверь. Сердце Коллин колотилось в такт с головной болью.

– Не надо было его впускать, – проговорил Рич.

– Почему ты солгал? – спросила она. Рич на нее посмотрел.

– О том, что мы владеем этой землей.

Он опустил взгляд.

– Я собирался тебе сказать.

– Сказать мне что?

– Я ее купил.

– Купил?

Рич сглотнул.

– Я собирался тебе сказать.

– Когда? – Голос эхом отозвался в больной голове; страх, что Дэниел разоблачит ее, что Рич узнает, что она натворила, еще не растворился до конца.

– «Сандерсон» собирается проложить дороги в нижней части Проклятой рощи, до самого ручья, – он наклонился, рисуя пальцем карту на столе. – Мы сможем использовать их, чтобы вывезти древесину. Я уже поговорил об этом с Мерлом. Одни только старые секвойи все окупят. Мы за один год заработаем в четыре раза больше того, что я вложил. Это семьсот двадцать акров земли. Весь хребет 24-7.

– Сколько это стоило? – спросила Коллин.

Рич вздохнул и встал.

– Ты же знаешь, что дом нам не принадлежит, Коллин. – Он вытянул руку, словно мог раздвинуть стены гостиной и выглянуть наружу. – У нас есть всего двадцать пять лет – или пока мы с тобой не умрем, а потом земля отойдет парку. Карпику ничего не останется. Они снесут дом до основания. Нечего будет унаследовать.

– Какое это имеет отношение к…

– Мы могли бы перенести дом повыше. На восточную сторону хребта 24-7, как только мы его расчистим. Там не такой уж и крутой склон. Да, пришлось бы ехать по грунтовой дороге, пока не выедешь на Безымянную, но, по крайней мере, это лучше, чем шоссе. Или… – Рич прочистил горло. – Мы могли бы купить дом в городе, если захочешь.

Коллин знала, что ему ненавистна сама мысль о жизни в городе, в окружении людей, вдали от родного леса.

– Сколько это стоило?

– Много. – Рич ковырнул носком ботинка ковер – словно окурок растирал.

– Рич, я твоя жена. Я имею право знать.

– Я даже не был уверен, что банк даст мне кредит. Ссуда на тридцать лет. В моем-то возрасте. – Он присел рядом с ней на корточки – колено болело слишком сильно, чтобы он мог на него встать. Взял ее за руку, медленно очертил круг на ее ладони. – Я подписал бумаги в августе.

– Когда ты собирался мне рассказать?

– Я не знаю, – признался он.

– Ты никогда ничего не рассказываешь. – От пульсации в голове ее начало тошнить. – Иногда я не понимаю, зачем ты вообще на мне женился.

– Коллин.

– Не надо, – отрезала она, хотя и не двинулась с места. – Что, если это правда?

– О чем ты?

– Что, если это из-за отравы, которую они распыляют? – Что, если из-за этого она потеряла своих детей? Что, если это все была не ее вина? Что, если была настоящая причина, а не эти бесконечные: «Тебе просто не повезло, это было неподходящее время»? Как будто невезение было медицинским диагнозом.

– Они распыляют эту дрянь уже двадцать лет, – отмел Рич эту мысль. – И она летит прямо на нас, пока мы работаем. Глаза от нее могут покраснеть на день или два, вот и все последствия.

– Но у Ларка же рак.

– Так он дымит как паровоз.

– А Хелен? Мелоди? Элиза? Курицы Джоанны? А… – «Я», хотела сказать она. А я? Теперь она плакала, так громко всхлипывая, что становилось трудно дышать.

– Курица – это не человек, Коллин, – возразил Рич, как только она успокоилась. Очки у нее запотели. Он снял их и начал медленно протирать линзы.

– Если мы владеем этой землей, может, ты попросишь не распылять рядом эту отраву? – спросила она. Рич фыркнул, снова надел очки ей на лицо.

– Если Мерл узнает, что мы вообще разговаривали с этим Дэниелом, он позаботится о том, чтобы ни одна лесопилка отсюда и до самой Канады в жизни не стала работать с древесиной с нашего участка. Он нас выведет из дела еще до того, как мы вообще успеем хоть что-то сделать.

– Мама! – Карпик распахнул заднюю дверь. Коллин шмыгнула носом и вытерла глаза.

– И правительство это средство одобрило. – Рич как будто пытался убедить самого себя. – Зачем им что-то одобрять, если это опасно?

– Ма-ама!

– Я здесь, – откликнулась Коллин.

– Возможно, он просто все это выдумал. – предположил Рич.

– А что, если нет?

– Скаут съел крота! – завизжал Карпик. Лоб у него был весь в грязи.

– А что, если нет? – повторила она уже громче.

Рич наклонился и поцеловал ее в макушку, словно ребенка. Он был бы хорошим отцом для их дочери. Терпеливый, справедливый, всепрощающий.

– Мне надо заняться делами, – сказал он и скрылся за входной дверью.

– Что «что если нет»? – спросил Карпик.

– Что, что «что если нет», Печенюшка? – поддразнила его Коллин. Карпик забрался к ней на колени.

– Я слышал, как хрустнули его кости.

– Фу.

– Он был слепым, поэтому ничего не увидел. Только почувствовал его большой мокрый нос.

Она облизнула палец, стерла грязь с лица. Снаружи загремели дрова, раздались глухие удары топора. Позже Рич будет горько в этом раскаиваться. Ей снова придется снять носки и пройтись по его узловатому хребту.

– Я пить хочу, – заныл Карпик.

– Слезай. – Она спустила его с колен, и он прошлепал за ней на кухню.

– Что хочешь? Молоко? – Она сняла стакан с сушилки.

– Я очень-очень хочу пить.

Коллин выглянула в окно, на сарай, в котором скрывался бак с водой.

– Сок? – Она наполнила стакан до краев. Карпик взял стакан обеими руками. На поверхности плавала оранжевая мякоть. Целый стакан, неразбавленный! Он не мог поверить в свою удачу.

– Не пей так быстро, живот заболит.

Карпик запрокинул голову, облизнул края пустого стакана.

– Лучше? – спросила Коллин.

– Ага. – Он перевел дыхание и вытер рот рукавом.

Она ополоснула стакан, смывая мутную пленку сока, дала воде перелиться через край. Затем вытерла руки, но все еще чувствовала осадок там, где ее рук коснулась вода. У нее возникло непреодолимое желание вымыть руки снова и смыть с них загрязненную воду.

22 ноября

Карпик

Карпик нетерпеливо подпрыгивал на месте, не в силах дождаться, когда придет папа. Люк сидел на низкой школьной стене позади него и болтал ногами. Подошвы его кроссовок стучали по кирпичам. Весь день Люк лгал, и теперь ему было плохо. Его не было одиннадцать дней. Он сказал, что из интимных мест его мамы выпал воздушный шарик с водой. Сказал, что его младший брат появился на свет без верхней части головы, что его мозг съели.

«И она теперь умрет? – спросила Линда, любительница покомандовать. Этот вопрос смутил Карпика, потому что ребенок вроде как был «он». – Ну? – настаивала Линда, высокая и задиристая, самая крупная девочка в их классе. – Она умрет?»

Люк пожал плечами. Внезапно Карпик понял, что она – это мама Люка.

«Может быть». – Лицо Люка вытянулось, словно он не понимал, что она может умереть, пока не произнес это вслух.

Затем задиристая Линда толкнула Люка и закричала: «Врунишка!», и они убежали. Словно умирающая мать была ветрянкой, которой можно было заразиться.

Карпик вздрогнул. Им не разрешали сидеть на стене, но рядом не было учителей, которые велели бы Люку слезть. Подошвы кроссовок Люка виновато стучали по кирпичам. Из его коробки для ланча воняло – в ней лежали потемневшее яблоко, колбаса, размокший хлеб – словно у его вины был запах.

– За вами кто-нибудь придет? – спросила мисс Шафер. Она была молодой и улыбалась больше, чем другие учителя. Одета она была в пальто, а в руках держала большую сумку.

– Папа. – Карпик отступил от Люка на шаг, чтобы показать, что он не с ним. Его мама не имела никакого отношения к маме Люка и ее взрывающимся интимным местам.

– А за тобой, дорогой? – обратилась мисс Шафер к Люку.

– Папа. – Люк перестал болтать ногами.

– Ну конечно, – ласково промолвила мисс Шафер, будто знала, что его мама скоро умрет. – У вас дома есть телефон?

Люк кивнул.

– Если он не придет в ближайшее время, зайди в школу и позвони домой. Миссис Портер все еще у себя.

Ее «Универсал» скрылся в тумане. Теперь стоянка была почти пуста – осталась только одна-единственная синяя машина. Передний зуб Люка держался на честном слове. Он повертел его, снова застучал кроссовками по стене.

– А у него были волосы? – спросил Карпик. Об этом никто не спрашивал ни на перемене, ни за обедом, ни во время посещения библиотеки.

Люк оставил зуб в покое.

– Нет.

Карпик запрыгнул на стену рядом с Люком, стараясь, чтобы их ноги не соприкоснулись.

– Тебе грустно? – спросил он.

Люк наморщил подбородок и кивнул. Перестал болтать ногами.

Карпик услышал позади какой-то грохот, и хотя он доносился из здания школы, все равно понадеялся, что это пришел забрать Люка его отец. Но это оказался всего лишь мистер Йоргенсен, уборщик, кативший по коридору швабру с ведром на колесиках. По щекам Люка потекли слезы. Карпику хотелось бы, чтобы пришел кто-нибудь взрослый, дал Люку салфетку и отвел бы его умыться в туалет. Он ударил пятками по стене, надеясь, что это подтолкнет Люка снова начать болтать ногами. Тот шмыгнул носом.

– Твоя мама не умрет, – произнес Карпик.

– Откуда ты знаешь?

– Слезьте со стены, мальчики, – скомандовала миссис Портер. Она выбила из-под двери стопор носком своей коричневой старушачьей туфли. Дверь с грохотом захлопнулась.

– Вы двое, – сказала она. – Пойдем.

Они поплелись через парковку.

– У моей мамы родился крошечный мертвый ребенок, – поделился Карпик. – Но мама не умерла.

Люк ничего не ответил, но Карпик видел, что он внимательно слушает.

– Ей было очень грустно, но она не умерла.

Миссис Портер открыла заднюю дверь. Люк забрался в машину первым. Внутри воняло. Туман за окном был таким густым, что если бы Карпик высунул наружу руку, то смог бы выдернуть из воздуха длинные белые пряди легчайшей дымки.

– Смотри. – Люк протянул через сиденье руку. Он подождал, пока Карпик подставит ладонь, и уронил зуб, скользкий и теплый, все еще живой.

Коллин

Хелен и Карл жили в лощине, в маленьком опрятном домике, построенном после того, как рождественское наводнение смыло старый мост, разрушило две мельницы и отправило большинство первоначальных домов из лощины вниз по реке, как будто вся округа решила выстроиться в шеренги и уплыть. Коллин не была внутри с того самого года, как помогла родиться Люку, но как только вышла из машины, как сразу вспомнила, каким открытым и незащищенным он казался по сравнению с домами, построенными рядом с лесом, скрытыми от реки за поросшей травой стеной земляной дамбы.

Карл был трудолюбивым мужчиной, это было сразу заметно: дом недавно покрасили, пристроили для малыша дополнительную комнату. На высоких грядках росли овощи. Красные бутоны роз тянулись к небу с самоуверенностью существ, уверенных: им принадлежит дом, земля, на которой он построен, и все вокруг.

От сковороды с еще теплым бефстрогановом поднимался мясной аромат. Коллин слышала приглушенные голоса матерей, которые заглянули в больницу, чтобы поглазеть на ребенка Хелен и Карла. «Ужасно». «Я чуть не упала в обморок». У нее перехватило горло при мысли о ребенке Мелоди Ларсон, о том, как билось его маленькое сердечко – это было легче, чем думать о своей собственной потере. Она закрыла калитку, и тут же открылась входная дверь, будто соединенная невидимой веревочкой. Она подняла сковороду повыше и выставила ее перед собой.

– Коллин? – спросил Дэниел, придержав за собой дверь, чтобы она не хлопнула.

– Мы… Мы записывались, – запинаясь, пробормотала Коллин. Ручки сковороды внезапно стали скользкими. Что он тут делал?

Он сошел с брусчатки на траву, у линии роста волос виднелся синяк, будто он на что-то налетел. Распухшая губа выглядела мягкой, как перезрелая слива. Бефстроганов вдруг показался ей очень тяжелым.

– Пахнет вкусно. – Он потянул носом, затем, прищурившись, посмотрел наверх. – Знаешь, потри немного серое небо – и оно окажется голубым. – Он улыбнулся, показывая щель между зубами. На потускневшей коже виднелась высохшая пленка соленого пота. В уголке рта блеснула капелька свежей крови. Дэниел понял, что она это заметила, и дотронулся до ранки. – Риски профессии. – Он откашлялся. – Извини, что я вот так объявился у тебя на пороге.

Коллин переполняли вопросы, которые ей так хотелось задать, но за дверью стояла Хелен. Коллин проскользнула мимо Дэниела.

– Хелен? – Она напустила на себя бодрость. – Прости, что разбудила. Я просто хотела передать вот это.

Хелен поплотнее запахнула халат и толкнула дверь.

– Я уже встала.

Хелен была крепко сбитой, с толстыми ногами, из-за просторного халата было сложно сказать, что она только что родила ребенка. Ее распущенные, нечесаные волосы лежали на плечах. Она не попыталась взять у Коллин сковороду, вместо этого отступила в сторону, пропуская ее в дом. На спинку дивана была наброшена шаль, на стене висели деревянные часы, на столе стояло блюдо в форме медвежьей лапы, наполненное чем-то, политым йогуртом, – все в точности так, как запомнила Коллин. На подъездную дорожку въехала машина.

– Кого, черт возьми, опять принесло? – Карл все еще был одет в рабочий комбинезон. – А, привет, Коллин. – Он выглянул в просвет между жалюзями. – Господи. Ни конца ни края не видно.

– Я пришла не в тот день? – спросила Коллин.

Из машины вышла Гейл Портер и открыла заднюю дверь своего пикапа. Наружу появились две маленькие ножки.

– Он специально пропустил автобус, – сказала Хелен Карлу.

Люк зашаркал по мокрой траве. Дверца машины хлопнула еще раз, и Коллин увидела Карпика, держащего в руках свою красную коробочку для ланча.

– Что? – Коллин вручила бефстроганов Карлу и вышла.

– Папа за тобой не приехал? – спросила Коллин. Мимо протиснулся Люк. – Миссис Портер, простите. Рич не приехал?

– Должно быть, задержался. Что ж, раз ты тут, мне же лучше. Могу поехать домой. – Гейл Портер вернулась в машину.

– Спасибо, что привезли их! – крикнула Коллин.

– Я не могла их оставить в школе.

Пикап задом выехал со двора. Карпик последовал за Люком в дом. Пирог. Она забыла про пирог. Она поспешно вышла за калитку, взяла кекс и мисочку с глазурью.

– Эй? – позвала она через дверь.

– Я здесь, – раздался голос Карла с кухни. Коллин двинулась к нему. Он жарил на сковороде котлеты, в воздухе витал аромат лука. Хелен сидела за столом.

– Можно я быстренько покрою пирог глазурью?

Карл порылся в ящике стола, достал нож и протянул его рукояткой вперед.

– Пойдет?

Он повернулся обратно к плите. Его живот нависал над поясом брюк. Он учился в школе вместе с ними с Хелен, но был на несколько лет младше, и Коллин отчего-то испытывала к нему какие-то материнские чувства. Возможно, Энид была права. Может быть то, что она вышла замуж за Рича, действительно заставило ее вести себя по-стариковски. Коллин сняла с миски фольгу.

Хелен сложила ее пополам, затем еще раз пополам. Карл жарил на сковороде лук.

– Чего хотел Дэниел? – спросила Коллин, стараясь звучать непринужденно, и принялась обмазывать кекс глазурью. Как долго Хелен наблюдала за ними, прежде чем Коллин ее заметила? Она никогда не рассказывала Хелен о том дне в кинотеатре в Аркате, о том, как она порезала палец об острый край банки из-под кока-колы, и о том, как закружилась у нее голова при виде крови. Она никогда не рассказывала Хелен – она вообще никому об этом не рассказывала – как Дэниел сунул ее окровавленный палец к себе в рот, облизнул его, а потом держал ее за руку, пока кровотечение совсем не остановилось.

«От крови мне становится нехорошо».

«Тебе просто нужно научиться с этим бороться».

Она никогда не рассказывала Хелен, как иногда бездумно смотрела в окно компании по продаже недвижимости, не в силах сосредоточиться на работе, и вслушивалась в тиканье часов, отсчитывающих минуты до того, как Дэниел взбежит по лестнице и они вместе пойдут домой. Тем не менее, когда-то Хелен была ее лучшей подругой.

– Он хочет, чтобы мы подписали какую-то петицию, – пожал плечами Карл.

Хелен окунула палец в глазурь, словно хотела измерить ее температуру.

– Говорит, что спрей, которым обрабатывают кустарники, ядовитые. – Карл посолил блюдо.

– К нам домой он тоже приходил, – призналась Коллин.

– Да? Шныряет тут вокруг. Повезло, что его никто не пристрелил.

– Полагаю, Юджин точно пытался.

Карл усмехнулся, помешивая содержимое сковородки.

– Я часто здесь распылял отраву, пока Хелен была беременна. Помогало держать ежевику под контролем. Нельзя же, чтобы малышка ползала среди колючек. Эта ежевика – просто бедствие какое-то. Скоро она нам забор снесет. – Карл выключил конфорку. – Ты же знаешь, что у Хелен даже камень зацветет. Видела ее розы у входа?

Хелен слабо улыбнулась.

– Однажды я не успела отойти в сторону. Ох и чесались же у меня руки. – Хелен машинально почесала предплечье. – И нос еще. Кровь так и текла. Помнишь, Карл? Он меня чуть не повез в больницу. А вот у него проблем никогда не было. Может, иногда сыпь появляется, но на этом все.

– Ну, я и беременным не был, – заметил Карл. Коллин подняла голову, прислушиваясь к голосу Карпика.

– Они в комнате Люка, – успокоила Хелен. Карл разложил по тарелкам котлеты и поставил их на стол. Хелен отодвинула свою тарелку подальше, словно от запаха ее тошнило.

– Парень больше о рыбе заботится, чем о людях. – Карл отправил в рот кусок фарша. – Предлагает уничтожить город, чтобы спасти несколько деревьев. Что-то с этой идеей не так.

Коллин выскребла из мисочки остатки глазури. Хелен уставилась на пирог:

– Я даже готовить не могу.

Коллин положила нож в раковину.

– Немного отдыха еще никому не вредило.

– Я ей так и говорю, – кивнул на жену Карл.

Хелен отодвинула стул и встала. Карл смотрел ей вслед.

– Ребенок умер в воскресенье вечером. Они сказали, что он и дня не протянет, а он продержался все десять. Был настоящим бойцом.

– Ох, Карл, – проговорила Коллин. – Мне так жаль.

Он кивнул, глаза его наполнились слезами.

– Мы тут немного сопли развесили.

Коллин улыбнулась.

– Мне пора идти. Прости, что так к вам ворвалась.

– Не стоит извиняться.

Она пошла на голоса мальчиков и столкнулась с Хелен, стоящей в дверях детской. С бортика кроватки свисало новое пеленальное одеяло с вышитым в углу изображением лесоруба. Его Коллин узнала – такое дарили в подарочных наборах от «Сандерсона». У Карпика было такое же. В другом конце комнаты Карпик и Люк лежали на животах, разложив на ковре карты вверх рубашками.

– Они сказали, что что-то не так с… как это там называется, – тихо произнесла Хелен. – В тот день, когда мы встретились в больнице. Я ходила на ультразвук, – Хелен фыркнула. – Я тогда не поверила. Сказала себе, что все будет в порядке.

Коллин коснулась ее руки, но Хелен слегка покачала головой – не расстраивай мальчиков. Она вытащила салфетку из кармана халата, ее лицо сморщилось.

– Прости, я знаю, что ты… – Она покачала головой. – Я так поглощена своей собственной болью, что не обращаю внимания ни на чью другую, понимаешь?

– Понимаю, – кивнула Коллин. – Карпик, милый, пора идти. Помоги Люку прибраться.

Мальчики сели, перевернули карты.

– Я так и думал!

Коллин подтолкнула Карпика к входной двери.

– Мы ничего не будем подписывать. – сказала Хелен через дверь. – Если кто-нибудь вдруг спросит.

Коллин кивнула.

– И спасибо, – добавила Хелен, закрывая дверь изнутри. – За пирог.

Рич

Рич оперся здоровой рукой о сиденье перед собой, другой рукой сжимая живот. Спину он держал прямо, готовясь вскочить на ноги, если грузовик подкинет на ухабе. Лью мог погрузить пятитонное бревно в лесовоз, не пролив ни капли из кружки с кофе, балансирующей на приборной панели, но грузовик с живыми людьми он вел просто отвратительно.

Одного удара в копчик сейчас было достаточно, чтобы вывести Рича из строя. Он довольно сильно повредил спину, когда случилась эта неприятность с плечом. Дон присел на корточки в проходе впереди, внимательно следя за происходящим. Когда они ехали сюда, дорогу им перегородила дюжина хиппи – они словно были не в курсе, что начинается сезон дождей. Сегодня был последний день работ на Оленьем ребре, последний день заготовок – дальше никто не будет рубить деревья до самой весны.

«Почему женщин-пилотов не существует? – спросил Лью, останавливая грузовик. – Они залетают!»

И он вдавил педаль газа в пол. Хиппи бросились врассыпную.

Все это не заняло у них и двух минут, но настроение испортило на весь день. А потом Рич заметил со своего дерева оленя. Трос выскользнул у него из рук и он упал футов на десять вниз, пока его падение не прервала страховка. Сила удара выбило плечо из сустава, и Рич повис, болтаясь в воздухе и хрипя от боли, как однорукая горилла.

Ты себе рано или поздно руку оторвешь, – заметил Пит, когда Рич спустился на землю, стукнул себя кулаком в подмышку и с размаху ударился плечом о ствол дерева, которое только что закончил обрезать, чтобы вправить сустав на место.

Лью сбавил скорость – приближался поворот. Дорога была пустынна, кусты были примяты шинами, у обочины валялось несколько пустых бутылок. Дон бы ужасно взбесился, увидь он это – если и было что-то, что он ненавидел больше, чем хиппи, так это их мусор. Затем раздался пронзительный визг мокрых тормозов. Грузовик резко остановился, забытый термос покатился по проходу.

– Да мать твою! – взревел Дон. Утренняя дюжина хиппи превратилась в шумную толпу из пятидесяти человек или около того. Они размахивали транспарантами и орали в громкоговоритель лозунги.

– Дави их, Лью! – крикнул кто-то.

– Я не могу их просто переехать.

– Да почему нет-то?

– А ты вперед посмотри.

Впереди стоял лесовоз, который они нагрузили древесиной несколько часов тому назад. Он был пуст: весь груз разложили поперек дороги. Водитель курил у заднего колеса с таким видом, словно дождаться не мог, когда появится Дон и все исправит.

Дон дернул металлическую ручку, открывая обшарпанную дверь, и выбежал наружу.

– Он сейчас сердечный приступ схватит, – сказал Лью.

Парни помоложе высыпали из грузовика. Лью связался по рации с Харви, повесил ее на место и включил дворники, стерев с ветрового стекла мутную пелену дождя. Теперь можно было прочитать транспаранты: «СПАСИТЕ ПРОКЛЯТУЮ РОЩУ». Речитатив лозунгов сотрясал стекла.

Громкоговоритель включался и выключался. Дон проталкивался через толпу с таким решительным видом, словно намеревался вырвать его у протестующих из рук.

– Надо бы и нам выбраться, – решил Пит. Рич приподнял бровь. – А что они мне сделают? Еще раз нос сломают?

Рич поднялся на ноги, осторожно придерживая плечо.

– Ты идешь? – спросил он у Лью.

– Нет. – Лью скрестил руки на своем большом животе.

Сначала Ричу было даже приятно оказаться на свежем воздухе, но потом толпа разразилась криками в полную силу. Дон орал прямо в лицо тощему пареньку, сжимающему в руках громкоговоритель. На плечах бородатого мужчины сидел мальчик года на два младше Карпика. Они с Ричем возвышались над всей остальной толпой. Пацан прищурился, словно шум брызнул ему в лицо.

Дон схватил паренька с громкоговорителем за грудки. Сверкнула вспышка камеры. Внезапно толпа затихла. Даже Дон замолчал, покраснев лицом, и в этот миг тишины толпа хрипло затянула песню, сначала неуверенно, но затем все громче и громче:

«Эта земля – твоя земля, эта земля – моя земля».

Поскольку Рич отлично знал эти слова, он чуть не присоединился к хору. Дон покачал головой: вы только посмотрите на этих идиотов.

«Из секвойного леса-а…»

Нота гудела в воздухе, в голосах чувствовалось ликование.

Дон хрустнул шеей, развернулся и съездил пареньку с громкоговорителем по морде.

Ребенок вцепился в волосы своего отца. В грузовике вдребезги разбилось стекло. Что-то ударило Рича в голову, он тронул ушибленное место рукой – ладонь стала влажной от крови. Каску он забыл на сиденье.

– Сукины дети! – заорал Пит.

Двое мужчин съежились у сложенной из бревен баррикады, пытаясь прикрыть головы. Они были прикованы к баррикаде наручниками. Проклятия, крики, хруст гравия под ногами слились в один неразличимый гул, затем раздался рев бензопилы. Юджин стоял, забравшись в грузовое отделение своего пикапа, бензопила в его руках визжала, его всего трясло от животной ярости. Хиппи бросились врассыпную, продираясь сквозь кусты и стремглав несясь к своим машинам, припаркованным за поворотом.

Дон орал на двух прикованных к баррикаде мужчин, кровь из носа текла у него по подбородку, пропитывая ворот рубашки. Юджин подошел к нему, опустил лезвие бензопилы в шести дюймах от чужой руки. В воздух взметнулся фонтан опилок, и хиппи закашлялся.

– У вас есть десять секунд, чтобы снять с них наручники!

Некоторые хиппи остановились. У одного из них уже заплыл глаз.

– Десять, девять… – Юджин снова опустил лезвие пилы, отрезая от бревна еще один двухдюймовый круг.

Теперь начали вопить закованные в цепи мужчины.

– Ну? Есть у кого ключи? – громко спросил Юджин.

Вперед вышел мужчина, доставая из кармана ключи.

– Успокойся, чувак.

– Это мне успокоиться? Мне? – заорал взбешенный Юджин. Хиппи вставил ключ в замок наручников. Мужчины принялись растирать запястья, все еще сидя на корточках. Юджин выключил пилу.

– Чувак, вы же сами себе вредите, – сказал один из хиппи.

– Пошел ты на хер, – выплюнул Юджин.

– Ты что, думаешь, им на вас не насрать? Да вы себя сами работы лишаете.

Юджин подался вперед.

– Пошел. На хер.

Он заставил оставшихся хиппи откатить бревна на обочину дороги. Рич хотел вернуться в грузовик, но дорогу ему перегородил стоявший в дверях Лью.

– Мой брат не возьмет этого засранца с собой в море даже за миллион долларов. – Он кивнул в сторону Юджина.

Пила Юджина застряла в бревне, слишком тяжелом, чтобы сдвинуть его с места, и пока все ругались и разбирались, что с этим делать, хиппи воспользовалось моментом и рванули с места. Парни помоложе бросились вслед за ними.

– Оставьте их, – крикнул Дон. На дороге осталось только двое хиппи, поддерживающих под руки третьего – ему сильно разбили голову.

– Чувак, ты должен отвезти нас в больницу.

Дон фыркнул, зажал пальцем ноздрю, высморкался кровью на дорогу.

– Город в той стороне.

– Пошли, – сказал второй хиппи своем другу. Все трое заковыляли прочь. Вся бригада забралась обратно в грузовик, и они покатили по дороге, медленно набирая скорость. Загрохотал гравий. Настроение поднялось – они возвращались домой победителями. Чуть позже им придется ставить тут погрузчик, чтобы положить бревна обратно в лесовоз, но пока до этого никому не было дело: все радостно улюлюкали и орали. Когда грузовик проехал мимо трех хиппи, все начали весело стучать в стекла. Раненный мужчина теперь шел самостоятельно. На дорогу вылетел Харви с включенной сиреной. Голова Рича пульсировала в том месте, где вскочила шишка размером с куриное яйцо.

Оказавшись на парковке лесопилки, Рич достал из кармана ключи, а вместе с ними и записку. Вот черт. «Забери Карпика с продленки, 5:30. Не забудь», – прочитал он записку голосом Коллин. Школа, должно быть, уже ей позвонила.

Рич завел пикап, на мгновение откинулся на спинку кресла. Голова разламывалась. Дома надо будет приложить лед.

Он включил первую передачу, в голову сами собой пришли строчки песни:

«Наша земля – это куча работы, вот что такое наша земля».

Коллин

Дождь хлестал по крыше пикапа, заливал ветровое стекло – даже дворники не помогали. Ливень начался тут же, как они вышли от Хелен.

– Ты все это время ждал у школы? – спросила Коллин. Карпик кивнул. Рич никогда раньше его не забывал. Может, стоить заехать на лесопилку? Но Гейл бы сказала, если бы что-то случилось, правда? Беспокойство пульсировало в голове Коллин – пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста – настолько всепоглощающее, что когда она въехала на подъездную дорожку и увидела его пикап, припаркованный перед домом, то даже не сразу разозлилась. Карпик исчез в своей комнате. Рич лежал на кровати поверх покрывала, так и не сняв рабочую одежду.

– Ты забыл про Карпика? – гневно спросила Коллин.

– У меня чертовски болит голова. – Рич сощурился на нее, затем уронил голову назад на подушку.

– Голова болит? Ты про своего сына забыл!

– Я выбил плечо, – объяснил Рич. – А хиппи перекрыли дорогу. «Спасите Проклятую рощу» и все такое.

– Опять? – спросила Коллин. Он потянулся за обезболивающим, лежащим на прикроватной тумбочке. – Больше двух таблеток нельзя. – Она забрала у него лишние таблетки, схватила пустой стакан, наполнила его водой из-под крана в ванной и сунула Ричу.

– Спасибо. Ты в порядке? – уточнил он.

Коллин стоило бы злиться – купил семьсот двадцать акров земли и не сказал ей! – но она сдерживала слезы с тех самых пор, как увидела пеленку, свисающую с бортика колыбели в детской Хелен.

Рич поднял свободную руку.

– Иди ко мне.

Коллин подползла к нему, и Рич откинул волосы у нее со лба. От него пахло опилками и бензином. Он взял ее за руку, положил ее ладонь на шишку.

– Что случилось? – спросила она.

– Хиппи очень своеобразно демонстрируют свой пацифизм. – Коллин скользнула рукой вниз по его шее. – Сегодня на Ребре я видел трех мертвых оленей. Они просто лежали на поляне, на них ни царапины не было. – Он неловко поерзал, устраиваясь поудобнее, со свистом втянул воздух сквозь зубы. – В общем, я упал. Облажался по полной.

Коллин помогла ему снять рубашку, приложила ладонь к вспухшей шишке на голове, словно могла вылечить ее одним касанием.

Как только Рич заснул, она пошла на кухню, открыла шкафчик под мусоркой и достала банку из-под варенья с приклеенной на крышку этикеткой, подписанной неразборчивым почерком Дэниела. Она знала его каракули: помогала набирать ему лабораторные записи на пишущей машинке, много раз видела его блокнот, куда он записывал все, о чем хотел потом подробнее узнать в библиотеке. И никогда, ни разу он не написал ей ни одного письма, ни одной записки.

Коллин думала, что на этикетке будет написано ее имя, но там значилось только: ДС-31. Она сняла золотистую крышку, наполнила банку водой из-под крана, плотно закрыла ее и подписала: «22.11.77», затем убрала банку обратно в шкаф. Если Рич мог просто так купить семьсот акров деревьев и даже не сказать ей, сколько это стоило, она точно имела право помочь Дэниелу без ведома мужа.

23 ноября

Коллин

Коллин выключила двигатель и уставилась на «Уайти» через лобовое стекло. Над входом висела облупленная фанерная вывеска: «ОБУВНАЯ МАСТЕРСКАЯ УАЙТИ ИЛИ РЕМОНТ ПИЛ». Шутка состояла в том, что в жизни приходится выбирать: или обе ноги, или наточенная пила.

Она прихватила ботинки Рича и вошла внутрь. Грохот молотков в «Уайти» на секунду умолк. Здесь когда-то был бар – три человека даже пережили здесь, на этой крыше, цунами в шестьдесят четвертом году, и от пола все еще исходил заплесневелый запах кислого пива. Прилавок был заставлен коробками патронов и кувшинами с цепным маслом – скорее складское помещение, чем магазин. В двери салуна протиснулся сам Уайти, похожий на пузатого барсука в толстых очках, в зачесанной назад гриве седых волос виднелась одна-единственная черная полоса.

Уайти взял ботинки, осмотрел подошвы – он делал это каждый год в конце сезона, когда Коллин приносила их, чтобы заменить набойки. На барсука он был похож не только внешне – была в нем какая-то животная грубоватость, но магазин он держал открытым круглый год.

– В четверг. – Уайти принадлежал к тому виду мужчин, которые разговаривали с женщинами только для того, чтобы оценить их готовку.

– В этот четверг?

Он дернул подбородком в сторону двери.

– В следующий четверг? – догадалась Коллин.

– Следующий. – Он посмотрел на нее поверх очков. – Из носа кровь идет.

На улице в лицо ей брызнул туман. Коллин запрокинула голову, подождала немного, проверила свои ноздри в зеркале заднего вида, а затем поехала в отдел сбережений и займов. Сегодня утром она снова попыталась расспросить Рича о кредите, но он просто сказал ей ни о чем не волноваться. Коллин чувствовала себя полнейшей дурой. Все эти годы она обналичивала зарплатные чеки и вносила депозитные квитанции, но ни разу не отстояла в очереди, чтобы узнать баланс их банковского счета. Она оплачивала счета – страховку за пикап, налог на дом, электричество, больничный счет с весны, разделенный на двадцать четыре ежемесячных платежа. К тому времени, как они расплатятся, малышка, о которой она думала каждый раз, когда опускала в конверт чек, станет уже совсем большой.

Коллин выписывала чеки, облизывала марки, но когда каждый месяц по почте приходила выписка с банковского счета, она откладывала ее в сторону, чтобы Рич мог посмотреть сам – в конце концов, это были его деньги. За помощь при родах ей платили домашним джемом и свитерами ручной вязки. Буханку бананового хлеба нельзя было положить ни в один банк.

Коллин встала в очередь, дождалась, пока на нее обратит внимание кассир – молодая женщина с красной помадой и в обтягивающей блузке.

– Я хотела бы проверить остаток по кредиту, пожалуйста, – попросила Коллин. В водолазке с высоким горлом она ощутила себя совсем старомодной.

– Водительские права? – спросила кассир, изучая свои ногти, пока Коллин рылась в сумочке в поисках кошелька. Сравнив фотографию на водительских правах с лицом Коллин, кассир развернулась и исчезла за рядом картотечных шкафов. Через несколько минут она вернулась с пустыми руками.

– Кредит записан на его имя.

– У нас совместные счета, – объяснила Коллин. – Чековые и сберегательные.

– Да. Но ссуда оформлена на его имя.

– Сколько мы… он… должен? – спросила Коллин.

– Вам следует поговорить об этом с мужем, – Кассир склонила голову набок, словно оценивая все недостатки Коллин в качестве жены.

Коллин почувствовала, как вспыхнули у нее щеки. Кассир подала знак следующему в очереди, и она поспешила уйти. К тому времени, как она добралась до пикапа, она была близка к слезам. У нее ничего не получалось, она ничего не контролировала, ей было так одиноко без Карпика. Чтобы успокоиться, она поехала на агатовый пляж. Поднялся ветер, и ей с трудом удалось открыть дверь пикапа. Коллин спустилась к берегу. Пенистый океан разбивался о скалы, разбрызгивая пену. Она присела на корточки, принялась перебирать камни, пока не набрала целую пригорошню.

«В чем дело, горошинка?»

Она сжала камешки в кулаке так сильно, что ладонь запульсировала болью. Ей вдруг отчаянно захотелось, чтобы отец был здесь, с ней. Она пошла по пляжу, перепрыгнула булыжники, оказавшись у самой кромки воды. Вода лизнула носки ее ботинок.

Океану все равно, напомнила себе Коллин. Океану плевать на все твои проблемы.

24 ноября

Коллин

Гейл Портер положила стопку скатертей на скамейку и прищурилась на оранжевую помаду Марши.

– Главные блюда стоят в багажнике, – сказала она и неодобрительно фыркнула, будто это Марша была виновата в том, что в общественном центре стоит затхлый запах рыбьего жира и плесени, сдобренный средством для мытья полов с ароматом лимона.

– Мы их принесем, – вызвалась Марша, не обращая внимания на пристальный взгляд Гейл Портер. – Как думаешь, кто жалит больнее – она или ее пчелы? – спросила Марша, когда они вышли на улицу и мелкая морось покрыла их руки крошечными капельками воды. Она открыла багажник Гейл. – Какая пчела ее сегодня за задницу укусила?

Коллин оглянулась на здание, словно Гейл Портер могла их подслушать.

– Арлетт придет? – поинтересовалась она. В городе ходили слухи, что она лечится на юге, кажется, в какой-то больнице для алкоголиков. Мерл уже несколько месяцев приходил на рыбные пиршества в одиночку, но День благодарения – это совсем другая история.

– Надеюсь на это, – ответила Марша, держа в руках пластиковые рога изобилия. – Вот от этого Гейл точно взбесится.

Она захлопнула багажник.

Внутри Гейл Портер указывала на пятна грязи Майлзу Йоргенсену, а он послушно водил по полу шваброй, словно им дистанционно управлял ее указательный палец. Она пощупала искусственный желтый лист, украшавший центральное блюдо, потерла пальцы.

– Они мокрые.

– Да неужели? – с иронией произнесла Марша. – Ну видимо, дождь пошел специально, чтобы тебе насолить.

Коллин слышала, как другие женщины смеются на кухне, запекая ветчину в промышленной духовке и выкладывая консервированный батат на алюминиевые противни. Звуки и запахи конца сезона.

Гейл Портер оглядела комнату: тусклый кирпич, низкий потолок, покрытый влажными пятнами.

– Что ж, – вздохнула она.

Коллин помогла Марше расставить ровными рядами столы. Гейл Портер накрыла стол для розыгрыша призов.

– Я бы хотела выиграть вот это, – Марша кивнула на корзинку с разными вкусностями – мясные консервы, сырные рулеты, фруктовый пирог. – Ты заходила повидаться с Хелен? – обратилась она к Коллин. Та кивнула и вытащила из стопки скатерть. – Бедняжка. – Марша взялась за свой конец скатерти, ткань надулась между ними пузырем и опустилась на столешницу. – Я однажды потеряла ребенка, – Марша потянулась за другой скатертью. – Я тогда не знала, что можно просто попросить кесарево сечение. А после каждый раз говорила: давайте, выпотрошите меня, как тунца. – Марша разгладила складку. – Мне сказали, виной всему был алкоголь. Ну да, я выпиваю иногда, но два других-то ребенка получились нормальными. Ни у кого из них нет перепонок между пальцами. И мозги в головах есть. Может, они ими не пользуются, но они у них есть.

– Это был мальчик или девочка? – спросила Коллин.

– Мальчик. Майк меня тогда поколачивал, наверное, из-за него это и случилось. Напивался он так, что не мог найти поворот к нашему дому, – усмехнулась Марша. – Так и стоял на дороге и жал на клаксон. Я шла его искать, и он наваливался на меня, тяжелый, как шкаф. Однажды я просто оставила его в машине. Утром он вываливается наружу, а у него к голове так много крови прилило, что лицо стало ярко-красным. Напугал он меня до чертиков. Я думала, он помер.

– Ты же не думаешь, что Карл…

Марша принялась расстилать следующую скатерть.

– Кто знает? Мужики пьют и начинают злиться. Или страдать. Даже добрая собака кусается, когда ей больно. – Марша взглянула на Гейл Портер, которая обустраивала детский уголок: прикалывала к индейке перья, раскрашивала пряжки Пилигрима, чтобы вырезать их из листов картона и приклеить к ботинкам, – и понизила голос. – Ты знаешь, что эти хиппи пытаются обвинить во всем нашу отраву?

– Их отрава убила моих пчел! – крикнула Гейл Портер.

– У вас, учителей, вместо локаторов уши.

– Они опрыскали нашу дорогу и уничтожили все три улья.

– Что ж. – Марша принялась возиться с листьями, украшающими тарелки. – В пчелах я не разбираюсь.

Они накрыли шведский стол, обвесили барную стойку плакатами. Когда они закончили, даже Гейл Портер выглядела довольной. В туалете Марша проверила, не размазалась ли тушь на глазах. У Коллин ресницы были бледными, почти невидимыми. Марша подкрасила губы.

– И чего я так стараюсь? В этом городе ни одного приличного мужика не осталось. – Она протянула Коллин тюбик губной помады. Она оказалась такой яркой, что Коллин рассмеялась и потянулась за бумажным полотенцем, чтобы стереть помаду с губ.

– Оставь. Живем ведь один раз. Так обычно Джон говорил.

Коллин почувствовала, как у нее перехватило дыхание. Странно, но имя отца, произнесенное вслух, словно бы вернуло ему голос.

«Мы живем один раз, горошинка. Так что живи счастливо».

Комната наполнялась людьми. Коллин была рада, что ей есть чем заняться, и стояла на раздаче, раскладывая рулетики по протянутым тарелкам. Перед ней мелькала вереница разбитых костяшек, черных синяков под ногтями, скрюченных пальцев и обрубков мизинцев. Дети Энид протиснулись сквозь очередь и заняли столик. Появился Карпик, затем Рич. Застенчиво улыбнулся ей – как всегда, когда он замечал ее в другом конце комнаты.

– Бесплатная жратва. – Юджин протянул тарелку. – Я смотрю, на тебя все налетели, как саранча.

– Прекрати орать, – шикнула на него Энид.

– Ничего я не ору.

– Ты слишком громко говоришь.

В зал с важным видом вошел Мерл, рядом с ним – Арлетт в платье в красный цветочек. Коллин чуть не уронила рулетик мимо тарелки Пита. От обычной пухлости Арлетт не осталось и следа. Она выглядела больной и изможденной.

– Смотрите, кого ветром принесло, – сказал Пит. Коллин плюхнула рулетик в лужицу подливки.

– Цветной капусты? – предложила Марша.

– Звучит как что-то овощное, – Зубы Пита стали коричневыми от жевательного табака. Он провел пальцем по переносице, словно пытаясь ее выпрямить.

– Обжаренный во фритюре. Очень вкусный, – сказала Марша.

– Нет уж, спасибо.

Марша все равно положила несколько кусочков ему на тарелку.

– Может, хоть отрастишь себе немного мяса на боках.

Пит нахмурился, но Коллин видела: ему нравится такое внимание.

– А как тебе Пит? – спросила она, как только он оказался вне пределов слышимости.

– Пит? Ты видела, сколько он табака жует? Держу пари, он даже потрахаться без этого своего дерьма не может, – рассмеялась Марша.

– Девочки, что это вы тут делаете? – подошел к ним Мерл. – Идите лучше поешьте.

Браслеты Арлетт звякнули. Ее фиолетовые волосы были уложены в прическу, напоминавшую улей. Она натянуто улыбнулась.

– У вас мясо сейчас с тарелки уползет. – Марша кивнула на кусок жаркого, лежащего на тарелке у Мерла.

– В этом и смысл, – подмигнул Мерл. Под ногтями у него виднелись фиолетовые пятна, будто это он смывал краску с головы Арлетт.

Мерл подвел ее к банкетному столу. Шум стих, все принялись за ужин. Мерл постучал по микрофону, кинув печальный взгляд на свою остывающую тарелку.

– Сегодня у нас большой пир, – сказал Мерл в микрофон. Разговоры окончательно стихли. – Нам есть кого поблагодарить – начиная вот с этих дам.

Арлетт поморщилась, будто уши у нее заболели от громкого звука, льющегося из динамиков.

– Сезон выдался непростым. – Мерл подтянул брюки. – Пришлось уволить много хороших парней. Дела шли плохо. Многие из вас могли бы бежать с корабля. Уйти работать куда-то в другое место.

Коллин взглянула на Рича. Он был на голову выше всех остальных даже когда сидел.

– Но что всегда отличало нашу компанию от всех прочих? Наши люди. – Мерл обвел комнату взглядом. – Наши люди остаются с нами, несмотря ни на что. Да, у нас выдался трудный год. – Поднялся глухой ропот. – Хиппи пытаются стравить нас между собой. Они не понимают, что «Сандерсон» – это семья. Мы держимся вместе. Здесь нет ни одного человека, который не помнил бы голодных времен. А кто-то даже оголодал настолько, что недавно срезал несколько капов с деревьев в Проклятой роще. Украл древесины на приличную сумму. – Мерл пососал щеку. – Но среди нас воров нет. Любой в этом зале знает, что украсть кап из Проклятой рощи – все равно что украсть еду с собственного стола. Со всех наших столов. – Мерл кивнул. – Мы выясним, кто это был. Мы заставим его заплатить. Не волнуйтесь. Придет весна, и мы наверстаем упущенное в этом сезоне – и даже больше. – Он поднял пластиковый стаканчик. – «Сандерсон» не сдается. Как и любой из вас. И напоследок: оставьте мне кусочек ананасового торта, хорошо? Арлетт готовит его только по большим праздникам.

Она улыбнулась в ответ на его реплику. Люди заканчивали есть, бросали скомканные салфетки на стол, дожидаясь начала лотереи. Коллин взяла свою тарелку и отправилась к Ричу, сидевшему с Энид и Портерами.

– Где Карпик? – спросила Коллин, удивленная тем, насколько она проголодалась после того, как целый день вдыхала аппетитный запах еды.

Рич кивнул в сторону детского стола, где Карпик и Агнес ждали, когда им помогут склеить бумажные картоны, которые они уже успешно раскрасили. Неподалеку стоял стол юрок. Раньше «Сандерсон» платил им вдвое меньше, чем белым. Теперь юроки получали ту же зарплату, что и остальные, но по-прежнему сидели за отдельным столом.

Рич подцепил вилкой кусочек тыквы и поморщился. Да почему он так упрямился из-за этого зуба?

Неподалеку раздался прокуренный смех Арлетт, Юджин болтал с ней, пока Мерл уплетал пирог.

– Юджин даже жабу заставит почувствовать себя прекрасной принцессой, – заметил Дон Портер.

– Этой жабе уже ничего не поможет, – ответила Гейл Портер. Энид закатила глаза.

– Эта работа охранником вскружила ему голову.

Юджин теперь патрулировал рощу по тридцать часов в неделю – это было не так уж много, но достаточно, чтобы ему не пришлось заниматься ловлей крабов и чтобы они с Энид могли пережить зиму. Рич, впрочем, говорил, что любой браконьер, которого он встречал, больше рисковал оглохнуть от грохота потраченных впустую патронов, чем получить пулю.

Энид откинулась на спинку стула.

– Я объелась.

Зал постепенно пустел. Мерл подошел, чтобы пожать Ричу руку перед уходом:

– Приходи ко мне домой в понедельник. Я хочу кое-что тебе показать. – Он щелкнул подтяжками по объемному животу. – Отличный ужин, дамы.

Как только он ушел, Гейл Портер вздохнула, оглядывая столы, заваленные грязными тарелками и мусором.

– А убирать остаемся всегда мы.

Рич и Дон вынесли мусор на улицу, вытерли и сложили столы. Гейл отправила домой недовольного Майлза Йоргенсена вместе с остатками еды.

Рич остановил машину у подъездной дорожки, освещая фарами фасад дома. Он отнес Карпика в постель, разжег огонь, сел на диван и взялся за журнал. Коллин села рядом, так близко, что их плечи соприкоснулись.

– Я ходила в банк, – сообщила она. Рич продолжал смотреть в журнал, изучая цены на красное дерево с целеустремленностью человека, выбирающего, на какую лошадь ему поставить в забеге. – Мне ничего не рассказали. Дескать, ссуда оформлена только на твое имя.

Рич отложил журнал на колени.

– Я подумал, что если что-то случится, ты будешь ни при чем.

– Мы женаты. – Она потеребила заусениц, заставив себя замолчать. Иногда это срабатывало – Рич сдавался и начинал говорить первым.

– Я заплатил двести пятьдесят, – признался Рич. – Знаю, это большая сумма…

– Двести пятьдесят тысяч?

Он кивнул.

– Рич, это же четверть миллиона! Как мы за это расплатимся?

Рич пососал свой больной зуб.

– Зиму мы протянем. Потом я использую деньги, которые заплатят за Проклятую рощу, чтобы арендовать оборудование и машины. Как только «Сандерсон» расчистит дороги в нижней части рощи, мы сможем вывезти древесину с участка 24-7 и полностью за все расплатиться.

– А что, если дела в роще затянутся? – Коллин видела фотографии дорожной блокады в газете: Дон держит за грудки мужчину, поднеся к его лицу кулак.

– Тогда нам придется нелегко, – признал Рич.

– По крайней мере, у нас есть сбережения, – попыталась утешить себя Коллин.

– Я потратил все, кроме двух с половиной тысяч баксов.

Сердце Коллин упало. Она забыла спросить об остатке на их совместном счете. Предполагалось, что эти двадцать пять тысяч долларов пойдут на обустройство дополнительной спальни для малышки, еще одной ванной, может быть, даже на детскую комнату с длинными окнами, где она бы выращивала помидоры.

Рич наклонился вперед, бросил журнал на кофейный столик.

– Я всю жизнь ждал этого шанса, Коллин.

– Какого шанса? – Она чувствовала, как испаряется тепло с кожи, нагретой плечом Рича.

– Шанса самому распоряжаться своей жизнью.

– Ты должен был спросить меня. Я твоя жена.

– Ты моя жена, – согласился он, встретившись с ней взглядом. У Коллин учащенно забилось сердце: на мгновение ей показалось, что он знает про Дэниела, про радиолокационную станцию, про все.

– Мама? – раздался голос Карпика из коридора. Волосы у него были встрепаны и примяты с одной стороны. В печи затрещала прогоревшая ветка. – Я пить хочу.

Рич встал. Коллин последовала за ним. На кухне он наполнил стакан водой, с секунду смотрел на него, затем вылил содержимое, рывком открыл холодильник и налил всем по стакану молока. Они сидели в залитой желтым светом кухне. Карпик смахнул белые бусинки молока с усов Рича, и Рич пошевелил ими, заставив его рассмеяться.

Коллин сделала еще один глоток. Молоко было сладким и вкусным, но как только она допила стакан, ей снова захотелось пить.

28 ноября

Рич

Рич заглушил двигатель и посмотрел через лобовое стекло на дом Мерла, расположенный на вершине холма Реква. Желтые панели обшивки выцвели, местами и вовсе побурели. Проволочная щетка помогла бы избавиться от пятен, но вместе с ними ушло бы и то, что осталось от цвета. Двигатель, остывая, тикал под капотом.

Рич одернул застегнутые манжеты рубашки, чтобы ослабить на запястьях их хватку, и выбрался из пикапа. Прошли годы с тех пор, как он был здесь в последний раз – тогда его пригласили на вечеринку, которую Мерл устроил в честь окончания строительства дома. Арлетт тогда выделывалась как только могла: в качестве закусок подали обернутые в бекон сосиски, а две девушки разносили гостям выпивку на подносах.

Веранда была сделана из досок прочного красного дерева. Они держались неплохо, а вот сам дом сильно пострадал: соленый воздух творил со стенами жуткие вещи. Решетка, закрывающая пространство под верандой, была оплетена виноградными лозами, сгнившими у утопленных в бетонный фундамент столбов. Где виноград – там и крысы. Рич попытался вспомнить, держат ли Сандерсоны кошку. Арлетт была из тех женщин, которые обязательно завели бы кошку. Какой-нибудь такой породы, которую пыталась разводить Энид, – чопорную и величавую, сплошной комок шерсти, из-под которой даже глаз не видно. Рич принюхался. От самой мысли о кошках у него зачесался нос. Посаженный на цепь старый хаски вылез из-под веранды, такой охрипший, что его не хватило даже на то, чтобы залаять. Рич протянул к нему руку – плечо все еще болело – и потрепал за ушами.

Комки размером с брюссельскую капусту покрывали ребра собаки. Рич вытер руку о джинсы, глубоко вздохнул и взбежал по ступенькам. Поднял руку в дверному звонку, затем передумал и постучал. Собака издала надсадный хрип. Рич повернулся, чтобы полюбоваться видом: волны плескались о песчаную отмель там, где река Кламат впадала в океан.

– Рич, – Мерл открыл дверь. Рич вытер ноги о коврик, пес все еще надрывно кашлял.

– Этот пес что, заядлый курильщик?

– У него голосовые связки подрезаны. Сделали операцию, когда отрезали ему яйца.

– На кой черт нужна собака, которая не может лаять?

– Лаять не может, трахаться тоже. Видишь, какие у него шишки? Как будто проглотил ведро мячей для гольфа.

Ковер в холле был тускло-синего цвета, в доме пахло чем-то искусственным, миски с ароматизированными сушеными цветами маскировали запах плесени. По телевизору показывали турнир по гольфу, шторы в гостиной были задернуты, хотя на улице царил полдень.

– Кофе? – предложил Мерл.

– Я уже пил, спасибо.

Обернутый в прозрачный пластик диван скрипнул под весом Рича. Он украдкой огляделся по сторонам: повсюду стояли изысканные фарфоровые безделушки Арлетт, собирающие пыль. Мерл со стоном откинулся на спинку кресла, белая полиэстеровая рубашка обтянула его круглый живот, красные подтяжки с трудом удерживали брюки цвета хаки. Он потянулся за своей кружкой, другой рукой пошарил в миске, наполненной крошечными сосновыми шишками. От их резкого запаха у Рича заслезились глаза.

– Спасибо, что пришел, Рич, – сказал Мерл. Рич молчал: он знал правила. Пусть Мерл ведет разговор. – Как семья?

– Хорошо.

Взгляд Мерла скользнул к экрану телевизора. Кто-то – должно быть, Арлетт – кашлянул в задней части дома. Мерл повернул голову, прислушиваясь. Ричу захотелось закрыть рукавом нос, пересечь комнату и открыть шторы, дать дневному свету разбавить густой хвойный запах. У него зачесались глаза, и он огляделся, высматривая кошачий лоток. Передача прервалась на рекламу. Мерл вздохнул, потянулся за пультом и выключил телевизору.

– Рич, я тебе так скажу: времена изменились.

От страха у Рича засосало под ложечкой.

– Ты ведь видишь, куда мы все катимся? – спросил Мерл.

– О чем вы?

Все эти годы Мерл заботился только о себе и о своей выгоде – неужели у него вдруг проснулась совесть? Как только срубят последнюю гигантскую секвойю, он, как и все остальные, останется ни с чем.

– Как долго ты у нас работаешь?

Рич пошевелился. Скрипнул пластик.

– Много лет.

– Насколько много? Знаю, жена у тебя молодая, но меня не одурачить.

– Тридцать восемь.

– Целая жизнь.

По шее Рича пополз горячий румянец. Он что, собрался уволить его прямо здесь, в этой комнате с дурацкими сосновыми шишками, маскирующими вонь кошачьей мочи?

– Хватит нести чушь, Мерл. Если вам есть что сказать – говорите. Не заставляйте меня гадать.

Мерл положил ноги в носках на журнальный столик из капа.

– Я всегда ценил в тебе это качество, Рич: ты честно говоришь то, что думаешь.

Рич вытер вспотевшие ладони о колени.

– Итак. Тебя беспокоит яд от сорняков? – спросил Мерл.

Рич пожал плечами:

– Это не мое дело.

– Именно, черт возьми, – согласился Мерл. – Видишь, именно в этом разница между такими парнями, как мы, и этими чертовыми хиппи. Округ, штат, Лесной цирк, вот государственная земля, вот тут они выращивают деревья на продажу, отлично, замечательно, но земли «Сандерсона» – это земли «Сандерсона». И что делает «Сандерсон»? Зарабатывает деньги. Я вот что скажу, Рич. Не имеет значения, насколько все безопасно, одобрено Агентством по охране окружающей среды и все такое прочее. Кто-то убеждает женщину, что от гербицида болеют ее дети – и все, у нее как пелена перед глазами. Говорить с ней – все равно что пытаться вразумить медведя. Понимаешь?

Рич сжал челюсти. Мерл заводился все сильнее и сильнее:

– Дошло до того, что траву подстричь нельзя, чтобы кто-то не написал чертово заявление о воздействии на окружающую среду. Устойчивая урожайность, может, и сработала бы в прежние времена, но сейчас-то мы что пытаемся сохранить? Почему бы не дать просто заработать всем немного денег и двинуться дальше? А чертовы браконьеры между тем обчищают нас в Проклятой роще. Нас обложили со всех сторон.

Рич поерзал на диване. Пластик лип к рукам. Мерл включил лампу, и она высветила седую щетину на его щеках.

– Слушай, Рич, я буду с тобой откровенен. Надо срочно что-то делать. Эти хиппи рано или поздно добьются своего, и каждое дерево отсюда до самого Орегона станет гребаной национальной достопримечательностью.

Рич зачерпнул несколько сосновых шишек из миски, подбросил их в ладони.

– Парни на тебя равняются, – продолжал Мерл. – В округе Дель-Норт не осталось никого, кто умел бы лазать, как ты. Но мы оба знаем, что твоя древесина и гроша ломаного не стоит, если не будет дорог. И нам нужно знать, что ты на нашей стороне. Несмотря ни на что.

Коллин, должно быть, проболталась Энид, а Юджин никогда не умел держать чертов язык за зубами.

– Недавно к нам приходил домой один парень, – признался Рич. – Сказал, что яд попадает в нашу воду…

– Этот ублюдок вешает лапшу на уши любому идиоту, который согласится его слушать. Такую петицию написал, что ее даже читать устанешь. Мутит воду, настраивает против нас людей. Эти черепа были просто дешевым трюком, чтобы выиграть время. Они делают ставку на гербицид. Мы с тобой оба знаем, что эта штука абсолютно безопасна. Черт возьми, да они уже превратили половину леса в округе в гребаный парк. Будь я проклят, если мы позволим забрать у нас еще и рощу. Нам она нужна. Тебе она нужна. – Мерл наклонился к Ричу. – Они еще не объявили об этом официально, но в феврале совет директоров собирается провести слушания по нашим планам вырубки – хотят дать всем выговориться, а потом решить, разрешать нам работать в роще или нет. Ты живешь ближе всех к Проклятой роще. Твоя семья – единственная, кто пьет воду из этого ручья. Вы встанете и объясните, что ваш ребенок пьет эту воду, и мы можем хоть всю рощу залить этой отравой, вас это ни на йоту не волнует. И вас послушают. Все знают, что тебе доверять можно. Если ты что сказал – значит, так и считаешь. Тебе не нужно речь толкать или еще что. Просто, – Мерл откинулся на спинку кресла, – говори, как есть на самом деле.

Рич опустил взгляд. И что ему сказать Коллин? У них долгов на тридцать лет вперед.

– Сколько там акров в участке 24-7, семьсот? – спросил Мерл.

– Семьсот двадцать.

Мерл присвистнул.

– Ты, должно быть, по уши в долгах. – Он одним глотком допил свой кофе. – В общем, тебе стоит хотя бы попробовать их переубедить.

– Я об этом подумаю, – сказал Рич.

– Хорошо. – Мерл хмыкнул, встал на ноги, проводил Рича до двери. – Только не думай слишком долго, Рич. Твоя древесина и гроша ломаного не стоит, если у тебя не будет разрешения на проезд. И кто знает? Компания может решить, что не стоит каждому давать пользоваться нашими дорогами. Было бы обидно срубить столько деревьев впустую.

Мерл, должно быть, сказал что-то еще – «Увидимся, Рич, заходи повидаться, Рич» – но Рич уже не слушал. На обмякших ногах он спустился вниз по ступенькам. Что-то резало ему ладонь. Он разжал кулак: сосновые шишки треснули, осколки впились в кожу. Ему хотелось посидеть минутку за рулем, чтобы успокоиться: от ярости его трясло. Но Рич чувствовал на себе взгляд Мерла даже из-за закрытой двери и задернутых штор.

Не думай слишком долго.

Из-под веранды вылез пес, беломордый и кривоногий, и зашелся своим призрачным лаем.

Зима 1977–1978

9 декабря

Коллин

Коллин достала из коробки последний кусочек древесного угля и положила его рядом с остальными такими же кусочками. За 29,99 долларов плюс цена доставки она надеялась на большее количество.

– Это еще что? – спросил Рич, просматривая остальную почту.

– Фильтр. – Она подняла коробку, где потрясающая блондинка демонстрировала полностью собранный аппарат – ребристый пластиковый цилиндр со шлангом и носиком. – Он крепится к крану.

Рич хмыкнул. Коллин притворилась, что изучает кусочки угля. Когда она увидела фильтр в каталоге, ей показалось, что это хорошая идея, но теперь, разложив на столе резиновые прокладки, пакетики с камнем, другие пакетики – уже с песком, она поняла, насколько же это все глупо. Тридцать долларов за песок. Как из этого хлама можно было собрать что-то полезное? И уж тем более как из него могло получиться изящное приспособление, изображение которого дразнило ее с коробки?

Рич бросил почту на стол.

– Уайти сказал, когда будут готовы мои ботинки?

– В четверг.

Коллин взяла со стола шайбу. Обычно, когда она ломала голову над какой-то механической штуковиной, Рич всегда вмешивался – точно так же она толкала его бедром, когда он мыл посуду, один раз в шутку, второй раз – чтобы показать, что она не шутит.

«Если бы я вышла замуж за человека, который сам моет посуду, я бы была счастлива», – говорила Энид.

Но Рич, казалось, не замечал фильтра. Он вообще был очень рассеян с того самого дня, как отправился поговорить с Мерлом.

«Чего хотел Мерл?» – спросила она.

«Ничего особенного. Обычная политика».

Коллин с трудом запихнула шайбу в полый цилиндр, и та застряла. Коллин перевернула цилиндр вверх дном и стукнула по нему ладонью. Рич наполнил стакан, взболтал воду, посмотрел на нее, сделал глоток. Коллин смела детали в беспорядочную кучу на столе, признавая свое поражение, достала из хлебницы магазинный батон.

– Сэндвич с тунцом? – спросила она.

– А соленые огурчики остались?

– Несколько осталось.

Рич тяжело опустился на стул, но вместо того, чтобы заняться фильтром, снова посмотрел почту, держа ее на расстоянии вытянутой руки, и отбросил в сторону, когда Коллин поставила перед ним тарелку.

– Я обещала Карпику, что у нас будет рождественская елка, – проговорила она, когда Рич почти доел.

Ее бесила нетронутая груда деталей. Рич мог бы, по крайней мере, сам разобраться во всей этой ерунде, а не ждать, пока она попросит. Она взяла его тарелку, словно ее разочарование можно было смыть водой из-под крана, сполоснула, поставила на сушилку для посуды. Рич так бережно держал последний кусочек своего сэндвича, как будто она собиралась его отобрать.

– Мне нужно кое о чем позаботиться. – Он встал. – Ты что-нибудь говорила своей сестре о том парне, который к нам приходил?

– О каком парне?

Рич кивнул на разбросанные детали фильтра.

– Нет, – слишком быстро ответила она. Ее сердце затрепетало. – А что?

– Ничего, – покачал головой Рич.

– Что будет с рощей?

– Не знаю. Зависит от решения штата. Мерл сказал, что слушание состоится в феврале.

– Почему они так долго с этим тянут?

Рич пожал плечами.

– Все равно слишком мокро, чтобы работать. – Он снял с крючка свой дождевик.

– Пойду гляну, как там Карпик, – сказала Коллин. Рич кивнул и вышел. Она смотрела, как он поднимается вверх по холму, затем открыла шкаф и достала новую банку из-под варенья, наполнила ее водой, наклеила этикетку и положила в холщовую сумку к двум другим. Она натянула сапоги и выудила ключи из деревянной миски.

По лобовому стеклу струилась вода. Коллин добежала до «Улья», над головой звякнул дверной колокольчик, успевшие вымокнуть волосы прилипли к лицу.

– На улице ливень, – сказала она.

– Льет как из ведра, – согласилась Дот. Она положила «медвежий коготь» в белый бумажный пакет. – Как Рич?

– Вечно чем-то занят. Как Лью?

– Взвинчен до ужаса. Первые несколько дней с ним все в порядке, а потом он мечтает вернуться к работе. Но в такой дождь заняться ему особо нечем.

– А кроме дождя тут ничего и не происходит, – согласилась Коллин.

– И так триста дней в году. – Дот взяла у Коллин деньги, зачерпнула из кассы четвертаки, посмотрела на них, прежде чем отдать. – Я сказала Лью, что ему нужно научиться вязать, – рассмеялась она. – Уверена, когда вернусь домой, найду его запутавшимся в пряже.

Коллин выдавила улыбку, взяла бумажный пакет и загнула его верхний уголок, затем еще раз, запечатав внутри воздушный кармашек.

На школьной стоянке было пусто. Несколько детей с несчастным видом толпились под навесом, с крыши лился поток воды. Карпика видно не было. Коллин, пригнувшись, выскочила из пикапа.

– Он поехал на автобусе, – объяснила какая-то девочка. – С Агнес.

Гейл Портер стояла за своим столом, держа в руках стопку бумаг. При виде Коллин она приподняла бровь – казалось, сколько бы раз Коллин ни помогала ей на День благодарения, Гейл Портер все равно считала ее виноватой в том, что Энид когда-то швырнула мокрые бумажные полотенца в потолок женского туалета.

– Коллин, – строго произнесла она. «Гейл», – мысленно ответила ей Коллин. Вслух она сказать ничего не решилась: она снова почувствовала себя восьмилетней девочкой, у которой болит живот и которая умоляет отпустить ее домой.

– Я думаю, Карпик мог случайно уехать на автобусе? – наконец отважилась она. Гейл Портер вздохнула, поставила на стойку дисковый телефон. Коллин набрала цифры и повернулась спиной, приглушая громогласный звон, доносящийся из трубки. Ну же, подойди к телефону. Щелкнула линия. На заднем фоне раздались вопли детей.

– Энид? – спросила Коллин. – Карпик с тобой?

– Что? – закричала Энид. – Погоди. Извини. Черт. Этот ребенок весит целую тонну. Можешь принести сладкий попкорн? Я о нем весь день думаю.

– Карпик с тобой?

– Ты хочешь с ним поговорить? Карпик! Иди поговори со своей мамой! Черт возьми, Уай, что ты… – Связь прервалась. Коллин положила трубку на рычаг.

– У Энид, как всегда, дел по горло, – произнесла она.

– Молодец.

У Гейл и Дона детей не было. Она целыми днями пропадала в школе, хотя никакого материнского инстинкта, кажется, у нее не было. Впрочем, мама Коллин тоже не слишком-то любила детей – просто так было заведено – в каждой семье должен быть ребенок. Что-то в том, как глубоко Гейл Портер погрузилась в табели посещаемости, заставило Коллин задуматься. Она сама потеряла восемь беременностей. Так уж в этом была виновата удача?

Может, ей удастся отвлечь Гейл Портер от ее бумаг.

– Приятных выходных, – пожелала Коллин.

– Тебе тоже.

Подросток, работавший кассиром на заправке, едва удостоил ее взглядом. Долговязый, прыщавый – один из мальчишек Шонесси. Дэниел подъехал к заправке, ожидая своей очереди. Коллин нырнула в проход между стеллажами и взяла коробку с попкорном, затем еще одну, сооружая баррикаду.

Зерна попкорна перекатывались внутри картонных коробок. Коллин вывалила на прилавок целую охапку.

– Нужен пакет? – спросил мальчишка Шонесси.

С заправки отъехала машина, и ее место у колонки занял «Фольксваген» Дэниела, заляпанный грязью по самые окна. Коллин подавила желание заправить влажные спутанные волосы за уши. Она вышла на улицу, сжимая в руках пакет, и ее обдало волной холодного воздуха.

– Бензина больше нет, – сказал Дэниелу дежурный, сжимая в руках заправочный шланг. Дэниел принялся спорить. – Я тебе ничего продавать не обязан, – Дежурный подал сигнал следующему автомобилю. Дэниел оглянулся. Коллин опустила голову и поспешила к своему пикапу.

– Следующий! – крикнул дежурный.

Она положила бумажный пакет на пассажирское сиденье, и он перевернулся, рассыпая свое содержимое. Коллин наклонилась, поднимая с пола коробки с попкорном. Чертово дерьмо стоимостью в четыре доллара. Последняя коробка застряла между пассажирским сиденьем и дверью.

– Коллин!

Она подскочила, сжимая в руке коробку, ударилась головой о потолок пикапа, прижала к больному месту ладонь. Рядом стоял «Фольксваген» Дэниела.

– Сегодня у Хелен и Карла будет встреча, – крикнул он через открытое окно. – В шесть часов.

Коллин спрыгнула на гравий, коробка с попкорном подрагивала у нее в руке. Она подвинулась, чтобы он не увидел пакет.

– Тебе стоит прийти, – настаивал он.

– Я не могу.

– Ты знаешь, что в Орегоне уже обращаются в суд по поводу распыления этой отравы? Ты это все не выдумала.

– Что не выдумала?

– Коллин, перестань. Сколько у тебя было выкидышей?

– Мне просто не повезло.

– Ты в это сама не веришь. Если бы я знал, с кем еще можно поговорить… Если бы мы могли найти закономерность, доказать…

Коллин медленно покачала головой, словно это могло заставить его исчезнуть.

– Коллин. Что ты делаешь?

– Ничего, – отрезала она.

– Ты ведь знаешь, что что-то не так, – убеждал Дэниел. – Что ты с этим делаешь?

– А что я, по-твоему, должна делать? – Она схватила с сиденья пакет с пробами и сунула его в открытое окно «Фольксвагена» Дэниела. – Ты ведь это хочешь получить, да? Вперед. Забирай.

Дэниел достал из пакета банку. Его лицо озарилось удивлением.

«Ты серьезно пострадаешь, – подумала Коллин. – Может быть, тебя даже убьют».

– Если в этой воде что-то есть, я хочу знать, – сказала она. – Я хочу знать.

Дэниел кивнул. Коллин бросила коробку попкорна на сиденье и забралась следом.

– Ты бы их столько не ела, – посоветовал Дэниел. – От сладкого зубы портятся.

Из водопропускной трубы хлестала дождевая вода, бока пикапа покрылись грязью. Двор Энид превратился в жидкое месиво, вокруг валялись мусор и разбросанные банки. Проклятые еноты.

– Слава богу, – сказала Энид, когда в гостиную вошла Коллин. Она укачивала малышку, сидя на диване, Карпик и Уайет боролись на ковре.

В дровяной печи потрескивал огонь. Коллин бросила пакет рядом с Энид и закрыла заслонку.

– Эта штука сейчас расплавится, – сказала она.

– Ты что, весь магазин скупила? – Энид открыла коробку с попкорном и вытащила несколько зерен.

– Я выиграл! – заорал Уайет, вскакивая на ноги. Девочки подскочили вслед за ним.

– А вот и нет!

– А вот и да! Я же говорил!

– Идите умойтесь, – скомандовала Коллин, поднимая пакет. Дети принялись пихаться – они привыкли к тому, что слушаться взрослых не обязательно. – Я сказала – идите умойтесь.

Они гурьбой поспешили в коридор.

– Если чертов дождь не прекратится, я вытащу их во двор и утоплю в луже. – Энид выбирала самые крупные зерна попкорна. Одну горсть она пересыпала в ладонь Коллин. Твердая карамельная глазурь заскрипела у нее на зубах.

– Поможешь приготовить вяленое мясо? – Энид кивнула в сторону куска сырой оленины, размораживающейся на кухонном столе. – Судя по вкусу, этот олень был наполовину лошадью.

Раз они перешли на вяленую оленину, значит, денег им уже не хватало.

На кухне царил полнейший разгром, носки липли к линолеуму, но ее успокаивало вот так вот сидеть за столом, нарезая оленину на тонкие брусочки, и чувствовать, как проходят минуты. Коллин изо всех сил старалась сосредоточиться на том, чтобы нарезать мясо на одинаковые ломтики и не обращать внимания на тикающий в голове таймер.

Сегодня будет встреча.

Дети бросали в воздух зерна попкорна, пытаясь поймать их ртом.

Дождь прекратился, когда сгустились вечерние сумерки. Опустился туман. Во двор въехал черный пикап, и Марла выскочила из дома.

– Этот парень для нее слишком стар, – недовольно проговорила Энид. – Без обид. Когда тебе пятнадцать, разница в пять лет – это слишком много.

Коллин подтянула Элси носок. Если она сейчас расскажет о том, что видела Марлу, Энид придет в ярость.

Она дождалась, пока окончательно не стемнело – по ее прикидкам, было уже больше семи, и разбудила Карпика. Во дворе пахло кошачьей мочой. Карпик отодвинул в сторону промасленный бумажный пакет с «медвежьими когтями», чтобы вытянуться на сиденье. Они покатили обратно по Безымянной дороге, мимо громоздкого черного силуэта лесопилки с одним-единственным светящимся окном – Мерл все еще работал в своем кабинете.

Уже поздно. Встреча уже закончилась. Все разошлись по домам.

Впереди змеилась мокрая дорога, ведущая к лощине.

* * *

Коллин сидела в машине, уставившись на сияющие светом окна дома Карла и Хелен. Карпик пробормотал что-то невнятное, когда она накрыла его своим пальто.

– Ш-ш. Поспи пока, Печенюшка. Я вернусь через минутку.

Она толкнула дверь калитки и поспешила по дорожке. Поднялась по ступенькам, замерла перед дверью. Из дома доносился голос Дэниела, затем дверь открылась. Перед ней стоял Карл, сжимающий в руках пачку сигарет. Дэниел резко замолчал.

– Коллин.

Хелен сидела на диване. Робли, Элиза, Мелоди и Кит Ларсон, Бет Куни и ее муж, женщина, которую Коллин не узнала, с блокнотом в руках. Мелоди Ларсон слабо улыбнулась. Коллин не видела ее с самых похорон. Дэниел встал со стула и жестом предложил Коллин сесть.

– Я ненадолго. – Она прислонилась спиной к стене. – Карпик спит в машине.

– Так что это значит, эн-до-крин?.. – Робли снова повернулся к Дэниелу.

– Эндокринные разрушители воздействуют на гормоны организма, – объяснил Дэниел. – Они могут вызывать рак, нарушения развития, врожденные дефекты – такие как расщепление нёба…

– Типа тех, которые у наших детей? – Робли на секунду замолк. – У всех наших детей?

Дэниел кивнул. Женщина с блокнотом подняла голову. Она была хорошенькой: волнистые светлые волосы, острый носик. Коллин скрестила на груди руки, пытаясь подавить внезапный приступ ревности.

– А есть доказательства? – поинтересовался Кит Ларсон.

– Есть исследования, – сказал Дэниел.

– Типа как на крысах?

Дэниел кивнул.

– Я, мать твою, так и знал. Что что-то тут не то, – Он покачал головой. Мелоди вытерла глаза. – Не бывает такого без причины.

Блондинка что-то писала в блокноте карандашом.

– Мы как раз говорили о вашей отраве, – объяснил Дэниел Коллин. – В Орегоне есть сообщество, которые пытается добиться судебного запрета на некоторые гербициды, которые используются здесь – в частности, 2,4,5-Т – по крайней мере, пока не появятся более точные научные данные. Прямо сейчас Агентство по охране окружающей среды изучает данные – проводит тест молока, говяжьего жира. А пока мы хотим введения добровольного моратория.

Все взгляды в комнате обратились на Коллин. На журнальном столике лежал планшет, на листке – несколько нацарапанных подписей.

Робли задал очередной вопрос. Коллин ощутила, как дернулась ниточка, связывающая ее с Карпиком, оставшимся в одиночестве в холодном пикапе. Пока Дэниел отвечал, она выскользнула наружу, тихо прикрыв за собой дверь.

– Достаточно услышала? – спросил Карл, окутанный облаком сигаретного дыма.

– Передай Хелен, что я пожелала ей спокойной ночи.

Карл кивнул и сделал длинную затяжку, в темноте ярко вспыхнул оранжевый огонек сигареты. Окна пикапа запотели от теплого дыхания Карпика.

– Коллин! – позвал Дэниел, пройдя следом за ней через калитку. – Тебе стоит остаться. Здесь ты не одна. Синтия… – По тому, как он замешкался, Коллин поняла – Синтия и была той женщиной с блокнотом. – Она журналистка. Она хотела бы с тобой поговорить. Ты лучше всех знаешь, что здесь творится.

– Я не могу.

Дэниел опустил взгляд на свои ладони.

– Не можешь? Или не будешь?

– У Джоанны умер теленок, – тихо произнесла Коллин. – Она живет в старом доме моей мамы.

– Недавно?

– Около месяца назад.

Он машинально потянулся к карандашу за ухом, быстро кивнул и отошел в сторону, позволяя ей пройти мимо.

Коллин забралась в пикап и завела двигатель. На заднем сиденье зашевелился Карпик:

– Мы уже дома?

– Почти, Печенюшка.

– Я здесь, – позвал Рич из кухни.

В кастрюле бурлила лапша, в сковородке на соседней конфорке шкворчали фрикадельки. Они с Карпиком съели так много попкорна, что забыли об ужине.

– Почти готово. – Рич не стал спрашивать, где она была и почему они так задержались. На нем был ее фартук, и это вызвало у Карпика сдавленное хихиканье. Коллин прижала его к себе, когда Рич прошел мимо, чтобы вылить кастрюлю с макаронами в дуршлаг, от пара запотело стекло. Он сполоснул дуршлаг с макаронами – так, чтобы она заметила.

Рич редко извинялся на словах. Он предпочитал извиняться делом.

К крану был подключен фильтр, и из его носика била струя холодной воды.

17 декабря

Рич

Он провел весь день на гребне 24-7, расчищая ольшаник. Впереди позвякивал ошейник Скаута, теперь, когда стемнело, ручьи пели громче. По дождевику стекали капли дождя, в луче налобного фонаря клубились белые облачка дыхания. Наконец он взобрался на Лысый холм, кухонное окно светилось золотом. Он посадил Скаута на цепь, взъерошил его мокрую шерсть, обстучал грязь с ботинок и зашел в дом, захватив с собой бензопилу. Она заржавеет к чертовой матери, если он не вытрет ее насухо.

– Я все уберу, – сказал он, подходя к столу и отодвигая стул. Коллин подняла глаза от газеты. Рич стянул перчатки, стянул ботинки вместе с мокрыми носками. Коллин пододвинула к нему газету.

– Эти штуки весят по десять фунтов. – Он развязал шнурки на втором ботинке. Он скучал по своей рабочей обуви. Нужно было поехать их забрать. Зачесались кончики пальцев – в них возвращалось тепло.

Рич взглянул на газету, отодвинул ее подальше, пока фотография не стала четкой. Женщина, придерживающая одной рукой младенца, – длинная коса, юбка в пол, она выглядела словно из другого времени. В другой руке – пакет из морозилки, набитый пушистыми комочками.

«Джоанна Рош, 23 года, мать троих детей, и деформированные цыплята, вылупившиеся на ее ферме недалеко от дороги Оленьего ребра. Рош считает, что во всем виноваты гербициды, которые распыляют с воздуха над близлежащих участках лесозаготовки».

– Что за чушь, – сказал Рич. – «Мэд Ривер Юнион» – дерьмовая коммунистическая газета.

– Прочитай, – сказала Коллин, убирая посуду.

Он прочистил горло и зачитал вслух.

«Когда Джоанна Рош впервые заметила субстанцию молочного цвета, загрязнившую родник, который снабжал ее семью водой через самотечный водопровод, она не придала этому особого значения. «Через несколько дней вода снова стала чистой, – рассказывает Рош. – Но каждый раз, когда с вертолетов распыляли отраву, у детей шла носом кровь. Иногда кровотечение не останавливалось целый час». Вскоре Рош заметила и другие изменения. У птенцов, которые вылупились в течение нескольких недель после того, как горный хребет к востоку от ее фермы обработали гербицидом с воздуха, были искривлены клювы, деформированы крылья, изуродованы лапы. У молочной коровы семьи родился парализованный теленок, который вскоре умер. Рош говорит, что она начала связывать врожденные дефекты с распылением отравы только после того, как пробы воды из близлежащего ручья показали высокую концентрацию гербицидов 2,4,5-Т и 2,4-Д, двух ингредиентов химического дефолианта Агент «Оранж». «Я не думала, что они могут причинить вред существам, которые даже еще не родились», – сказала Рош, которая находится на шестом месяце беременности своим четвертым ребенком».

Коллин прикусила заусенец. Рич перескочил через абзац.

«Люди не беспокоятся о том, чего не видят», – говорит Дэниел Байвотер, занимающийся исследованиями биологии рыболовства и изучающий влияние распыления гербицидов и других методов лесозаготовок на местный промысел лосося. Байвотер, зарегистрированный член племени юрок, считает, что гербициды могут также воздействовать и на людей. Округ начал расследование после того, как за последний год было зарегистрировано, что трое младенцев родились с анэнцефалией (рожденных с мешочками жидкости вместо мозга). По всей стране этим редким врожденным дефектом страдает меньше одного из 2500 младенцев. Министерство здравоохранения также задокументировало увеличение количества внутриутробных смертей. Тем не менее, истинное число выкидышей в округе остается неизвестным, поскольку многие женщины не обращаются за медицинской помощью, а мертворожденные младенцы не всегда регистрируются, особенно в сельских общинах и племенных сообществах, где роды часто проводятся дома. «Здесь есть здоровые женщины, у которых было два, три, четыре выкидыша, – говорит Байвотер. – Встает вопрос: почему это происходит именно здесь?»

Еще абзац:

«Рош и ее дети до сих пор едят яйца, которые несут ее куры. Хребет Оленьего ребра, с которого открывается вид на собственность семьи, планируется снова обработать 2,4,5-Т в марте. Группа обеспокоенных граждан распространяет петицию, в которой просит лесозаготовительного гиганта «Сандерсон Тимбер», округ и Лесную службу временно приостановить распыление химикатов с воздуха».

Еще абзац:

«Хелен и Карл Янси из лощины Кламата потеряли своего второго ребенка в ноябре, вскоре после того, как миссис Янси, также зарегистрированный член племени юрок, родила ребенка с последним зарегистрированным случаем анэнцефалии в округе. «Они говорят, что это абсолютно безопасно, что в этой штуке купаться можно. Когда мы опрыскиваем обочины ядом, то с ног до головы вымокаем в этой отраве, – рассказывает мистер Янси, который водит автоцистерну «Сандерсон Тимбер» и распыляет гербициды, чтобы расчистить лесовозные дороги от кустарника. – Не знаю. Если бы мне сказали, что ученые изобрели безопасную пулю, я бы все равно не позволил им выстрелить ею в голову моему ребенку».

– Вот идиот, – Рич встал из-за стола, поднимая с пола ботинки. Говорить с газетчиком – Мерл этого так просто не оставит.

– Как думаешь, мне стоит пойти проведать Джоанну? – спросила Коллин. – Может, она еще не видела эту газету.

Она держалась за эту женщину так, словно она стала ей родственницей только из-за того, что жила в старом доме их мамы.

– Нам нужно держаться от этого бардака как можно дальше.

– Почему ты так расстроен?

– Я не расстроен! – Рич вздохнул. – Если мы в этом увязнем, если Мерл подумает, что мы хотя бы немного по-дружески относимся к этой женщине – он живо мне перекроет доступ к дорогам «Сандерсона».

– Что случилось с твоим лбом? – Коллин заметила порез.

– Ничего. – Он дотронулся до лба. – Давай просто не будем вмешиваться.

Коллин поджала губы, вытерла руки кухонным полотенцем – каждый палец по отдельности, словно пытаясь что-то стереть.

– Там есть уведомление. – Она кивнула на газету. – Двадцать седьмое февраля. Публичные слушания по поводу планов на вырубку в Проклятой роще.

– Я пойду умоюсь, – сказал Рич.

Мокрая одежда с влажным шлепком упала на пол ванной комнаты. В зеркале он увидел глубокую рану шириной с мизинец, пересекающей лоб посередине. Горячая вода обжигала, стекала вниз по лицу, осушала гнев. Он оделся и вернулся в кухню, к скрипу вилок по тарелкам.

– Карпик захотел есть. – Коллин избегала его взгляда, в воздухе все еще висело воспоминание о недавней ссоре.

Рич подцепил вилкой печеную картошку, полил жаркое мясным соком.

– В духовке стоят рулетики, – сказала Коллин, когда он сел.

Рич принялся за еду.

– Они сказали, что Люку с ними сидеть нельзя, – продолжил Карпик.

– И что ты сказал? – Она не делала никаких попыток посвятить Рича в суть разговора.

– Я сказал, что он может сесть со мной.

– Это было мило с твоей стороны, – похвалила Коллин. – Это приятно чувствовать, правда?

– Ага. – Карпик наколол морковку на вилку.

– Хорошо, – сказала она. – Важно поступать правильно. Даже когда все остальные против.

6 января

Коллин

Коллин наблюдала, как Карпик стоит посреди школьного спортзала, сражаясь с Люком на пальцах, чтобы скоротать время, пока их не приедут забрать домой. На Карпике была клетчатая черно-красная шапка, которую она купила ему на Рождество, науши скрывали его лицо по бокам.

– Люк только о нем и говорит.

Коллин обернулась. Руки Хелен покраснели и потрескались. Она выглядела измученной – с тех пор, как Карла уволили, ей приходилось брать дополнительные смены на заводе. «Сам выпроводил его с территории», – хвастался Юджин. Коллин представила, как Карл медленно встает со стула в кабинете Мерла, словно этот разговор состарил его на пятьдесят лет.

– Карпик тоже, – сказала Коллин, хотя это было не совсем правдой. Коллин приходилось вытягивать из него информацию клещами – вроде того, что Люка недавно ударил в живот мальчик постарше, обозвав плаксой.

Элеанор Риггс быстро улыбнулась Коллин – та помогала родиться ее близнецам – но обошла стороной Хелен.

– Карпик то, Карпик се. Я рада, что у него есть друг. – Хелен сделала вид, будто не замечает ее пренебрежения. Она смотрела прямо вперед. Со стороны было даже незаметно, что они разговаривают. – Помнишь, как миссис Уолш хотела оставить меня на второй год?

– Потому что ты не говорила на уроках, – кивнула Коллин.

– Я знала, что я не тупая, но все равно чувствовала себя полной идиоткой. Помню, как миссис Байвотер пришла поговорить об этом с моей бабушкой. Сказала, что они просто нашли еще один способ нас подавить. И заставила школу дать мне тот тест, помнишь?

Коллин кивнула, вспомнив торжествующую улыбку Хелен и свою собственную радость от того, что ее подруга перейдет вместе с ней в третий класс.

– Карл думает, что я мешаю все в кучу, но чувствую я себя так же, как и тогда, – сказала Хелен. – Как будто меня пытаются убедить, что это со мной что-то не так. Как будто то, что я вижу собственными глазами, не существует.

Два дежурных учителя болтали в сторонке. Мальчик дернул девочку за косичку, и прежде чем она успела жалобно взвыть, один из учителей щелкнул пальцами и указал на противоположную стену. Нарушитель, шаркая, поплелся отбывать наказание, волоча за собой пальто.

– У них у всех глаза на затылке, – сказала Хелен.

Звук эхом отражался от высокого потолка, из-за чего казалось, что можно услышать десять чужих разговоров разом – но на деле Коллин не могла различить ни единого слова.

– Это было умно – заморозить цыплят, – проговорила Хелен.

Коллин тоже так думала. Джоанна, должно быть, каждое утро находила в амбаре свежие трупы, еще теплые от жара нагревательной лампы.

– Невольно гадаешь – если оно способно проделать такое с коровой…

– Ее девочки здоровы.

Хелен поджала губы.

– Надеюсь.

Коллин почувствовала вспышку раздражения. На нее все украдкой пялились, и это выводило ее из себя.

– Как Карл?

– Ты знаешь, как это бывает. Мужчины привыкают к тому, что у них всегда есть какое-то дело.

– Я выиграл! – взвизгнул Карпик. Волосы Люка растрепались, отчего его глаза казались совсем огромными. Он был меньше Карпика, длинный и тонкокостный, из тех мальчиков, которым приходится учиться быстро бегать, чтобы выжить.

– Люк! – позвала Хелен. Он оглянулся, и его лицо вытянулось. Карпик тоже оглянулся и просиял, когда заметил Коллин.

– Я голоден, – произнес Люк, шаркая через столовую.

– Папа приготовит тебе жареный сыр.

– Я хочу, чтобы ты его приготовила.

– Мне сегодня вечером надо будет вернуться на работу.

Надувшись, Люк поплелся прочь. Карпик сунул Коллин коробку из-под ланча и потрусил следом в вестибюль, нарезая вокруг Люка круги.

– Мальчики! – Гейл Портер стояла, уперев руки в бока. Карпик и Люк разошлись. Гейл Портер встретилась взглядом с Коллин.

– Будь осторожнее, когда со мной говоришь, – предупредила Хелен, выходя под моросящий дождь. Коллин поспешила за ней.

– Мне жаль.

– Почему? – Хелен открыла ключом дверь пикапа и заставила Люка забраться внутрь. – Мы сами во всем виноваты, верно?

– Мы все там были, – сказала Коллин. – Не только вы.

– Они-то этого не знают, – Хелен вздернула подбородок, глядя на метеоритные хвосты облупившейся краски, расползшиеся по корпусу пикапа в тех местах, куда попали яйца.

«Надо было вовремя смыть все это водой из шланга», – сказал бы Рич, еще одно обвинение в глупости Карла. Что еще произошло за последние три недели, раз Хелен пришлось запирать свою машину на замок на школьной парковке? Коллин пыталась подобрать слова.

– Хелен, мне так жаль.

– Ага. Вот только жалость не поможет мне оплатить счета.

Она хлопнула дверью с такой силой, что у Коллин зазвенело в ушах.

10 января

Рич

Рич стоял на вершине Хребта 24-7, разглядывая дороги. Размокшая земля засасывала его ботинки. Ольховые заросли, в которых он провел все утро, удалось расчистить практически полностью. Неплохой результат всего для нескольких часов работы. Нельзя валить деревья, когда кругом растет ольха, вот Рич и решил позаботиться об этом заранее. Он дернул шнур бензопилы – ничего. Попробовал еще раз, покачал ее, проверяя уровень бензина в баке – полный порядок – и выдернул свечу зажигания. Изолятор выглядел нормально. Он соскреб налет с электродов, вставил свечу на место. Он же только что почистил карбюратор. Мотор должен мурчать, словно кошка.

Чертова катушка зажигания. Должно быть, дело в ней.

Когда он вошел в кухню, Коллин была занята тем, что отмывала столешницы.

– Пила сломалась. Тебе нужно что-нибудь купить?

– Нет, – она остановилась, убрала упавшие на глаза волосы. – Будь осторожен.

Рич постоял у входной двери, принюхиваясь к погоде. К тому времени, как он свернул на шоссе, начался ливень. Он приоткрыл окно, хотел было включить обогреватель. Надо взять пару галлонов цепного масла у Уайти и забрать наконец рабочие ботинки. Он свернул на дорогу Новой надежды, и лобовое стекло потемнело. Рич ударил по тормозам, пикап занесло в сторону, и он встал на два колеса, скрипя, как старая раскладушка.

Господи – его грудь вздымалась – Иисусе.

Рич поставил машину на стояночный тормоз – серьезное дело – и забрался на задний бампер, чтобы получше все разглядеть. Ярдов на шестьдесят вперед дорогу покрывала густая грязь, тут же валялась парочка сломанных секвой. Рич надеялся, что под ними никого нет. Во всяком случае, в клаксон никто не гудел. С каждым годом оползни становились все хуже. Чем больше деревьев они вырубали, тем меньше оставалось корней, способных удержать землю на месте.

С другой стороны дороги раздался вой сирены, затем сквозь туман пробился красный пульсирующий свет. Харви вышел из патрульной машины и забрался на капот. В этой шляпе он был похож на ободранную пихту.

– У тебя есть сигнальные фонари? – крикнул Харви.

Рич установил сигнальные фонари посреди дороги и вернулся в пикап. Колеса завертелись, разбрызгивая грязь. Он дважды посигналил Харви, развернулся и покатил прочь. Пока он ехал обратно, сложно было выбросить из головы мысли о том, что в следующий раз на дорогу может обрушиться любой из этих гребней. Рич проехал мимо дома – расскажет Коллин, когда вернется, сейчас нет смысла ее беспокоить, – и направился в сторону Эврики.

В «Редвудских пилах» не нашлось ни черта полезного.

– Никто больше не пользуется «МакКаллохами», – сказал парень за стойкой.

Значит, оставалось только заглянуть к Джей Пи.

Рич сидел на парковке, пока в пикапе не стало совсем холодно, глубоко вздохнул и зашел внутрь. Место совсем не изменилось. Джей Пи давно умер, но Рич почему-то все равно ожидал его здесь увидеть. Сын Джея Пи – тот, с крысиным лицом – сидел за прилавком, листая журнал. Рич опустил на прилавок выбранную катушку зажигания. С цепным маслом придется обождать. Чем меньше он оставит денег в кармане этого подонка – тем лучше.

– Что-нибудь еще? – спросил сын, серебряный резец блеснул на свету.

– Нет.

Зазвонил телефон. Сын исчез в подсобке. Рич принялся рассматривать старые гитары, восьмидорожечные пластинки, серебряные пряжки для ремней и боло. Парни обычно закладывали свои пилы у Джея Пи в конце сезона, надеясь, что смогут позволить себе выкупить их весной. Джей Пи делал все, о чем бы его ни попросил Вирджил, – возможно, поработал над тросом Ларка, перерезал стальные нити и замаскировал разрез прямо здесь, в этой комнате.

Вернулся сын.

– Пять пятьдесят.

– Пять долларов?

– И пятьдесят центов.

Рич расплатился и вышел. Снаружи его ждал сын Долорес. Он протянул руку, и Рич пожал ее. Сын Долорес снова назвал свое имя, но Рич тут же его забыл.

– Я как раз был через дорогу, – он кивнул в сторону автомастерской.

– Что, машина сломалась? – спросил Рич. Купить «Фольксваген» – выбросить деньги на ветер, это всем было известно.

– Тормоза отказали, – скривился мужчина. – Тот, кто их перерезал, свое дело знал. – Он изучал Рича внимательным взглядом. – Я надеялся, что нам еще выпадет шанс поговорить.

– Это еще зачем?

Сын Долорес сунул руки в карманы.

– Я не хочу, чтобы эта отрава стекла в ручьи. А ты не хочешь, чтобы твоя семья это потом пила.

– И что, если «Сандерсон» прекратит использовать отраву, вы будете не против, если мы вырубим все деревья в Проклятой роще? – Мужчина опустил взгляд. – Вот и я так думаю.

– Подожди-подожди. Я пытаюсь сказать – нам ведь не обязательно быть по разные стороны баррикад.

Долорес сбежала из города, когда забеременела от солдата с радиолокационной станции, а потом вернулась уже социальной работницей. Именно такого самодовольного ублюдка она и мечтала вырастить.

– Необязательно, – сказал Рич. – Но это так.

– Послушай, я знаю, что у Коллин… Твоей жены, – поправился он, – было много выкидышей.

– Это она тебе сказала? – Рич слегла запнулся. Сын Долорес пожал плечами.

– В таком маленьком городке ей и не нужно было мне ничего рассказывать. Должно быть, тяжело было смотреть, как женщина, которую ты любишь, так страдает. – То, как он это сказал – грубо, прямолинейно – поразило Рича. Он не просто говорил с ним свысока, он пытался подстроить свою речь под манеру разговора Рича. – Я бы такое вынести не смог, – продолжал он. – Я бы хотел знать почему. Я бы хотел что-нибудь сделать.

Коллин прошла все возможные тесты. Если бы у этого и была причина, врачи бы уже ее нашли. Единственное, что мог сделать Рич – это не дать ей снова забеременеть.

– И если есть ответ, я хочу помочь его найти, – продолжал сын Долорес, неправильно истолковав молчание Рича.

– Я сужу о человеке по тому, что он делает, – сказал Рич. – А не по разговорам.

– Ясно.

– Видишь ли, в том-то и дело. Не думаю, что тебе что-то ясно. Держись подальше от моей жены. Ей от тебя сплошной вред.

– Она знает, что что-то не так, – не отступал мужчина. – Нутром чует. Как и ты.

– Коллин и так через многое прошла. Не хватало еще, чтобы ты вбивал ей в голову дурацкие идеи.

Рич сошел с бордюра на мокрый гравий.

– Я-то могу держаться от нее подальше, – пожал плечами сын Долорес. Рич остановился, повернувшись к нему спиной. – Но она хочет знать причину. А ты нет?

Рич ни разу никого не ударил в порыве гнева, но сейчас он замер, сжав кулаки.

– Может, ты боишься, что тебе не понравится ответ, – бросил ему в спину мужчина.

Рич подошел к пикапу, забрался внутрь, бросил на сиденье катушку зажигания, выехал задним ходом, поравнялся с сыном Долорес и опустил стекло:

– Еще раз заговоришь с моей женой – и у тебя начнутся настоящие проблемы.

– Это угроза?

Рич медленно выдохнул через нос.

– Угроза? Нет. Это обещание.

Он уехал прочь, и стоящая посреди дороги фигурка, видневшаяся в зеркале заднего вида, становилась все меньше и меньше.

14 января

Коллин

Коллин склонилась над рулем. Бульдозеры все еще не закончили расчищать оползень на дороге Новой надежды, отрезавший их от Кресент-Сити, а после ливня, который бушевал всю ночь, не было никаких гарантий, что остальные дороги тоже не смоет.

Карпик пнул спинку пассажирского сиденья.

– Прекрати, пожалуйста.

Записала ли она лапшу в список? Листок выглядывал из ее сумочки, но стоит ей хотя бы на секунду отвлечься – и они могут улететь вниз с обрыва. Коллин крепче сжала руль, пока они наконец не выехали на сухой участок, не миновали лесопилку и не покатили по Безымянной дороге. Шины пикапа забуксовали в грязи.

– Надеюсь, мы не застрянем.

«Фольксваген» горчичного цвета – не Дэниела, у него другой, – стоял рядом с палатками, установленными у дороги рядом с Проклятой рощей. Коллин сбросила скорость, но все было тихо – ни движения. Они миновали поворот на дорогу Оленьего ребра.

– Разве нам не нужно купить яйца? – удивился Карпик.

– Купим в магазине, Печенюшка.

«Держись от нее подальше, – предупредил Рич. – Держись подальше от этой женщины».

Она въехала во двор форта Юджина. Дверь трейлера распахнулась, и на крыльце появился сам Юджин, еще даже не успевший надеть брюки. Из-под ног у него выскользнула кошка и запрыгнула на кузов «Корветта», который Юджин пытался отремонтировать с тех самых пор, как родилась Марла. Со своего насеста на дереве заблеяла коза.

– Они все еще сидят в своем лагере? – крикнул Юджин с таким самодовольным видом, словно не видел себя со стороны и не замечал ни мешков у себя под глазами, ни выпирающего холмика живота.

– Я видела несколько палаток, – подтвердила Коллин.

Энид вышла с ребенком на руках, плюхнулась боком на пассажирское сиденье, скрестила перепачканные грязью ноги и перекинула их внутрь.

– Вот же чертова штука, – она вытащила из-под себя ремень безопасности.

– Передай им, что у них есть час на то, чтобы убраться отсюда! – крикнул Юджин.

– Не обращай на него внимание, – посоветовала Энид. – Отстань от нас! – Для пущей убедительности она хлопнула дверью.

Коллин включила задний ход. Когда они обогнули рощу, хиппи уже сворачивали лагерь. Мужчина с всклокоченными волосами стоял возле фанерного плаката: «ПРЕКРАТИТЕ УБИВАТЬ НАШУ МАТЬ».

– Он писает, – сказал Карпик.

– Не смотри, – велела Коллин.

– Смотреть особо не на что, – высказалась Энид.

Мужчина застегнул молнию и поднял большой палец.

– Остановись на обочине. – Энид вывернула руль. Коллин вдавила педаль тормоза:

– Ты с ума сошла?

Карпик встревожился, когда в пикап забрался мужчина, принося с собой запах мокрой кожи.

– Спасибо, – сказал мужчина. – Снаружи холодно. – Он подул на ладони, затем протянул руку, чтобы представиться. – Нейтан.

– Нам плевать, как тебя зовут, – бросила Энид.

Они выехали на асфальтированную дорогу, такую гладкую, что Коллин пришлось напомнить себе переключить передачу. Они молча проехали Орик, Тринидад, Маккинливилль, словно Энид заставила ее подобрать этого хиппи исключительно для того, чтобы избежать разговора. Карпик водил пальцем по запотевшему стеклу.

– Можете остановить здесь, – сказал мужчина, когда они добрались до окраин Аркаты.

– Зачем ты это сделала? – возмущенно спросила Коллин, наблюдая, как он спрыгивает на обочину.

– Лучше мы, чем Юджин, – ответила Энид.

Грязь залепила двери пикапа до половины. Коллин сидела с Карпиком в приемной больницы, держа на коленях Алси – мягкий пучок светло-рыжих волос, складки жемчужной плоти. Наконец появилась улыбающаяся Энид. Коллин думала, что это будет больно – по крайней мере, исходя из описания Энид. Ей должны были вставить какое-то маленькое Т-образное устройство, которое впрыскивало гормоны, обманывая организм, чтобы предотвратить беременность.

– Она все еще не сидит сама? – спросила медсестра у Энид, хмуро глядя на Элси. – Принеси-ка ее сюда на минутку.

Энид повиновалась. Карпик прижался к Коллин, и она посадила его к себе на колени.

– Где ты взял такие красивые ресницы?

– Купил в магазине ресниц.

Энид вышла из кабинета, сжав челюсти и раздувая ноздри. В магазине она принялась нагружать тележку с такой силой, что помяла консервные банки.

– Как ты умудряешься закупаться без списка? – удивилась Коллин.

– Я все держу в голове.

– Не проси меня отвезти тебя обратно, когда ты что-то забудешь.

– Я вообще тебя не просила меня сюда привозить. Ты сама предложила. – Энид потянулась за печеными бобами.

– У меня есть купон. – Коллин достала банки из тележки и возвращая их на полку. – Две за семьдесят девять центов.

Энид положила их обратно:

– Юджину нравятся именно эти бобы.

– Они все одинаковые.

– Он почувствует разницу.

Коллин покатила свою тележку к следующему проходу, остановилась перед стеллажом со всем необходимым для консервирования, положила в тележку три коробки с банками – она уже заполнила почти все банки для Дэниела, затем двинулась к кассе.

Переложив пакеты с продуктами на заднее сиденье, Коллин пошарила вокруг в поисках банки с соусом. Она ведь точно его брала, такой, с темно-синей крышкой?

– Что-то забыла? – спросила Энид.

К тому времени, как они миновали Орик, Карпик уже уснул.

Энид поежилась.

– Он вот такой, – она развела большой и указательный пальцы примерно на дюйм, поправила юбку. Таблетки ей не помогали – она вечно забывала их принять. – И все-таки, что мне ему сказать о веревочке?

– Я бы никогда не смогла солгать Ричу о чем-то таком.

Энид сердито выдохнула носом.

– Что?

– Когда ты планировала рассказать мне, что видела, как Марла целуется с этим сосунком? На их свадьбе? Или хотела подождать до их десятой годовщины? – требовательно спросила Энид.

Как давно она знала?

– Все было не так, – тихо возразила Коллин.

– Правда? А как же это было?

Коллин почувствовала, как у нее краснеют щеки, и попыталась сосредоточиться на дороге.

– Марла рассказала мне только потому, что боялась, что я ее убью, если узнаю это от тебя. Но нет, моя родная сестра не может найти минутку и сообщить, что моя дочь шляется где-то вместо того, чтобы быть в школе.

Она уже рассказала Юджину? Как быстро обо всем этом узнает Рич? Как ей объяснить, что она там делала?

– Что еще она сказала? – У Коллин бешено колотилось сердце.

– А почему бы тебе об этом не рассказать? – с вызовом спросила Энид. – Ты вообще-то все видела.

Карпик заворочался на заднем сиденье, но не проснулся.

Коллин ждала, что Энид произнесет имя Дэниела. Может быть, Марла ничего о нем не сказала?

– Прости, – промолвила Коллин, прерывая повисшую тишину. Она крепче вцепилась в руль, чтобы Энид не заметила, как дрожат ее руки. – Я просто…

– Если бы у тебя была дочь, ты бы меня поняла.

– Но у меня ее нет. У меня нет дочери. Давай, скажи это.

– Не все в мире вращается вокруг тебя, – сердито проговорила Энид. – Ясно?

15 января

Карпик

Уайет спрыгнул с козьего дерева и зашагал через траву, как только мама с тетей Энид уехали. Карпик оглянулся на форт Юджина, из трубы которого поднимался дым, в голове зазвучал мамин голос: «Далеко не уходи».

– Куда мы идем? – спросил Карпик, догоняя Уайета.

– Увидишь.

Это был долгий путь через болото. К тому времени, когда они начали подниматься в лес, комбинезон Карпика уже промок, потяжелел и начал пахнуть тиной и сыростью. Уайет склонил голову набок – откуда-то издалека послышался рев бензопилы. Они пересекли Кинжальный ручей, затем еще один, которого Карпик не узнал. Он проверил свою ладонь. Внезапно они вышли к пикапу дяди Юджина, припаркованному посреди леса. Рядом стоял парень Марлы с большой головой. Дядя Юджин накинул цепь на кап, торчащий из основания дерева. Нарост был таким широким, что ему пришлось вытянуться во всю длину своего роста, чтобы достать до края. Парень Марлы что-то провернул, отчего цепь затянулась.

– Что они делают? – прошептал Карпик.

Дядя Юджин завел бензопилу. Она рычала все ниже и ниже, а затем кап упал и повис на цепной упряжи. Парень Марлы повернул что-то еще, дядя Юджин спрыгнул вниз, и кап с глухим стуком упал в грузовое отделение пикапа.

– Помогать пришли? – спросил дядя Юджин, словно только их и ждал. Парень Марлы отогнал пикап, затем двинулся задом к спиленному дереву, присыпая хвойными иголками следы шин – словно подметал пол.

– Куда вы это везете? – поинтересовался Карпик. Он ощутил запах древесного сока и опилок.

– Я знаю одного парня. – Дядя Юджин подмигнул, поднял Карпика за подмышки и усадил в грузовое отделение пикапа, похлопал по капу. – Когда эту малышку отполируют, люди по всей стране захотят отрезать себе от нее кусочек. По всему миру. В итоге один срез окажется в Лос-Анджелесе, другой – в Нью-Йорке. В местах, где никто никогда не видел секвойи.

Дядя Юджин встряхнул синий брезент и набросил его поверх капа, перевязал эластичным тросом. Затем дядя Юджин и парень Марлы забрались в кабину, а Уайет вскарабкался в грузовое отделение, чтобы сесть рядом с Карпиком, и пикап покатился вниз по склону.

– Если эту штуку начнет мотать из стороны в сторону – выпрыгивайте! – крикнул им дядя Юджин.

Долгое время пикап подпрыгивал на ухабах, затем они выехали на ровную дорогу.

– Если ты кому-нибудь расскажешь – я тебя убью, – пригрозил Уайет.

– Что расскажу?

Уайет вздохнул, словно глупость Карпика его утомила. Он пальцем указал на кап, накрытый брезентом, а затем провел ребром ладони по горлу – так медленно и зловеще, что у Карпика перехватило дыхание. Он сглотнул.

Брезент шуршал на ветру, и пикап катил все быстрее и быстрее.

16 января

Рич

Рич выпилил еще одну бороздку глубиной в четверть дюйма на доске из секвойи, срубленной и распиленной столетие назад, – древесина из старого отеля оставалась такой же прочной и крепкой, как и в день изготовления. На ней еще виднелись отметки карандашом там, где плотник подсчитывал свою оплату, и полосы потемневшей древесины – следы наводнений 64-го, 55-го, 53-го, 27-го годов. Во двор въехал пикап Коллин, под колесами заскрипел гравий. Она вышла, пристроив на бедро бумажный пакет с продуктами, и позволила двери захлопнуться у себя за спиной.

Рич выключил настольную пилу. Карпик спал, раскинувшись на заднем сиденье пикапа. Рич стряхнул с ног опилки, вошел в дом вслед за Коллин. Отодвинул стул от стола – просто чтобы пошуметь.

– Будешь есть? – спросила Коллин. Она схватила кусок сыра, достала из хлебницы магазинный батон и с такой силой открыла ящик со столовыми приборами, что вилки жалобно зазвенели. Настроение у нее было скверное – ей снова пришлось отвозить Энид в больницу, уже второй раз за неделю. Она прижала к груди свежекупленную банку с арахисовой пастой, попыталась открутить крышку, перевернула, чтобы шлепнуть по дну, издала разочарованное рычание.

Рич протянул руку, и она грубо сунула ему банку. Крышка с хлопком открылась.

– Что со мной не так? – спросила Коллин, и по щекам ее потекли слезы.

– Все с тобой нормально, – заверил ее Рич. Лицо Коллин сморщилось.

– Откуда ты знаешь?

– Ты не обязана ее туда возить.

– Она моя сестра, – Коллин шмыгнула носом. – Ты не мог бы занести Карпика в дом?

Рич подошел к пикапу. Бардачок был открыт, и в нем лежала мятная конфета в пластиковой обертке.

Слова сына Долорес эхом прокатились у него в голове: «Я-то могу держаться от нее подальше». Рич хлопнул дверцей бардачка один раз, другой, пока она с щелчком не закрылась.

На кухне Коллин раскладывала на краю тарелки Карпика четыре одинаковых треугольника сэндвича – словно шипы, идущие вдоль хребта динозавра.

– Тиранносэндвич рекс, – сонно произнес Карпик.

Ночью Рича разбудил порыв холодного воздуха. Он нашел Коллин на кухне – она сидела за столом и что-то писала: имена, адреса.

– Что ты делаешь?

Коллин положила ручку поперек желтого блокнота: ближе не подходи.

– Я не могла уснуть, – сказала она.

27 января

Коллин

Теперь Коллин покупала яйца в магазине. Она держалась от всего это подальше, как и велел Рич, но сегодня она вернулась домой после того, как отвезла Карпика в школу, и увидела, что на крыльце сидят, съежившись, Джоанна и ее девочки. Шел дождь.

– Ты можешь отвезти нас в город? – выпалила Джоанна, прижимая к животу руку.

– Все в порядке? – спросила Коллин. Девочки посадили малышку в самый сухой угол. Рядом стоял деревянный лоток, наполненный яйцами. Они выглядели замерзшими. – Не хотите сначала зайти и обсохнуть?

– У нас все нормально, – ответила Джоанна.

Девочки нашли в пикапе шерстяное одеяло и укрылись им на заднем сиденье. Когда они вошли в «Улей», стоящие у стойки бедняки – старик Янси, без ноги; Олин Роули, без руки – небритые, с похмелья, обернулись и уставились на них.

– Надеюсь, девочки, вы принесли с собой хорошую погоду, – сказала Дот.

Коллин почувствовала прилив благодарности.

Банки с консервированным лососем поблескивали в холодильнике рядом с полупустой картонкой из-под яиц. Джоанна положила руку на плечо Джудит, оттаскивая ее от витрины с выпечкой. Джудит стукнулась головой о круглый живот Джоанны, на стекле остался отпечаток ее носа – примерно на уровне булочек с корицей.

– У меня есть яйца. – Джоанна покачивала малышку на руках.

Дот взглянула на сгорбленные спины мужчин, затем быстро кивнула. Джоанна вышла за яйцами, зазвенел колокольчик над дверью. Лия шлепнула ладонью по стеклу.

– Как вы сегодня, девочки? – спросила Дот.

– Нормально, – ответила Джудит, уставившись на булочки.

– Нравится дождик? – продолжила Дот. – Даже рыбы жалуются на сырость!

Джоанна вернулась, принеся с собой порыв ветра, сердито поставила лоток на прилавок и отсчитала десять дюжин. Дот положила в бумажный пакет две булочки с корицей и положила его на прилавок вместе с десятидолларовой купюрой.

– Я могу принести еще, – предложила Джоанна, не обращая внимания на пакет. Джудит вцепилась в юбку матери. Коллин забрала булочки.

«Спасибо», – произнесла она одними губами.

Дот бросила на нее притворно строгий взгляд – что за черт, Коллин?

Девочки держались рядом с Коллин, влекомые пакетом с выпечкой. К тому времени, как над головой Коллин звякнул колокольчик, Джоанна была уже на полпути через дорогу. У обочины стояла автоцистерна, опрыскивая заросшую сорняками полосу вдоль ручья. Коллин отправила девочек в пикап. Ей понадобилось мгновение, чтобы узнать человека, направляющего шланг, – конечно же, это был не Карл. Джоанна выпрямилась в полный рост перед Юджином, посадив малышку на бедро и выпятив живот.

– Что это? – требовательно спросила Джоанна.

– Жидкость от сорняков. – Юджин бросил взгляд на Коллин. – Полезно для здоровья.

Большеголовый мальчишка Сандерсона выпрыгнул из кабины и скрестил руки на груди.

У Коллин зачесался нос: хлор. Звякнул колокольчик.

– У нас умерло ореховое дерево. Просто съежилось и увяло, – проговорила Дот, выходя на улицу следом.

– Хочешь попробовать, а, сучка? – Мальчишка Сандерсона уставился на Джоанну. – Юджин, дай ей попробовать, если она так хочет.

Мальчишка Сандерсона выхватил шланг из рук Юджина и направил его на Джоанну.

На мгновение у Коллин перехватило дыхание. Повисла пронзительная тишина.

Малышка на руках у Джоанны завыла.

Джудит попыталась выбраться из пикапа, но Коллин преградила ей путь, глаза у нее щипало даже на таком расстоянии. Джоанна закашлялась, с нее ручьем текла отрава.

– Что здесь? – Она стукнула по цистерне ладонью, сплюнула. – Я звоню в полицию.

– Давай-давай, звони. Мерл тебя на хрен уроет, прямо как твоего мужа.

Малышка надрывно вопила, и Джоанна, кажется, наконец-то это услышала. Она побежала обратно через дорогу, прижимая к себе девочку.

– Присмотри за ними, – попросила Дот. Девочки прилипли к окну пикапа. – Я о ней позабочусь.

Она спешно проводила Джоанну и малышку в «Улей».

Коллин села в пикап.

– Я хочу к маме, – заплакала Лия. – Мамочка!

– Тише, – прошептала Коллин. – Она сейчас придет.

У нее самой предательски дрожали руки. Она потянулась за пакетом с выпечкой, забытым на сиденье, разломила липкие сладкие булочки. Девочки послушно принялись жевать. Наконец, появилась Джоанна, глаза у нее были красные.

– А вот и она, – выдохнула Коллин, удивляясь, какое облегчение она при этом испытала. Дот открыла дверь, и Джоанна забралась внутрь. На ней была одежда Дот: брюки из полиэстера и мешковатый свитер, усыпанный жемчужными бусинами. Она была похожа на ребенка, который нацепил на себя бабушкину одежду. Дот смотрела, как они выезжают со стоянки. Их с Коллин взгляды встретились.

Осторожнее. Из некоторых ситуаций уже не выпутаться.

– Мне нужно в магазин, – тихо проговорила Джоанна.

Они петляли по изгибам дороги. Девочки лежали на заднем сиденье, малышка спала у Джоанны на руках. Казалось, они были в машине одни.

– Джеда уволили, – призналась Джоанна.

– Когда?

– После той истории с газетой.

В городе поговаривали: у «Сандерсона» длинные руки.

– Что он собирается делать? – спросила Коллин.

– Не знаю. Он у моей тети в Медфорде. Ищет работу.

Когда они добрались до «Сейфвея», Джоанна достала из кармана кошелек.

– Можешь ее пока подержать? – Она повернулась, чтобы передать Коллин малышку. Джоанна выбралась наружу, осторожно держась за живот, девочки вылезли вслед за ней. Кабину пропитал аромат духов Дот. Камбер принялась капризничать.

– Все в порядке, горошинка. – Коллин укачивала ее, прижимая к груди. – Все хорошо.

Коллин вздрогнула, когда Джоанна вернулась в машину с пакетом. Казалось, ее не было всего минуту.

– Все в порядке? – спросила Коллин. Ей было больно отдавать малышку обратно. Она чувствовала печаль даже после того, как высадила Джоанну и девочек у их дома и отправилась обратно в город. Остановилась у знака «Стоп», пытаясь принять решение.

Затем поехала вдоль северного берега реки, выискивая в зарослях поворот. Несколько раз ей пришлось притормозить, но в конце концов она его нашла и съехала на тропинку. Сорняки и заросли ягод закрывали обзор, по крыше пикапа стучали ветви, дорога так круто уходила вниз, что Коллин начала беспокоиться, не въедет ли она сейчас в реку. По окнам хлестали листья кустарника.

Вдруг она оказалась на ровном пространстве, окруженном деревьями. На краю поляны стояли несколько сараев и коптильня. Рядом расположился аккуратный домик, крытый кедровой дранкой. Его новая крыша из гофрированной жести поблескивала от дождя. Коллин представилась мать Дэниела, Долорес Байвотер, совершенно неподвижно сидящая посреди гостиной, в ушах позвякивают белые серьги, а изнутри ее пожирает рак.

Она услышала шум двигателя. Из зарослей, скрывающих подъездную дорожку, показался капот фургона Дэниела. Он остановился рядом. Дэниел выбрался наружу, под мышкой – планшет. Коллин опустила стекло, Дэниел посмотрел на нее, потом на дом, почесал в затылке.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он.

– Ты проверил воду?

Он прищурился, как будто догадывался, что здесь она совсем не за этим.

– Пока нет.

– Я еще воды набрала. – Коллин протянула ему через окно две банки, но Дэниел не двинулся с места.

– Неплохо было бы взять образцы весной, когда они снова начнут распылять отраву с воздуха. Именно тогда уровень загрязнения должен быть выше всего.

– Мы поставили фильтр, – объяснила она. – Я взяла один образец из фильтра, а один просто из-под крана. Можешь проверить? Пожалуйста?

Дэниел кивнул, взял банки.

Коллин бросила взгляд на дом. Ей вспомнились книжные полки его дяди, выстроившиеся вдоль стен. Она такие видела только в библиотеке, но никак не в доме. Когда она познакомилась с дядей Дэниела, он показался ей грубоватым и серьезным, как и любой другой рыбак. Он сказал Дэниелу что-то короткое и отрывистое на языке, которого она не понимала. Казалось, Коллин не понравилась ему с первого взгляда: словно он понимал, что альбом с рецептами в красно-белой клетчатой обложке был единственной книгой, которую ее мать когда-либо держала в доме, и что когда Коллин вырастет, она точно так же не будет читать никаких книг. Если не считать несколько томов с кулинарными рецептами и пару детских книжек, так и оказалось.

Дэниел откашлялся, переложил планшет в другую руку.

Коллин потянулась к сумочке. Список был у нее в кошельке, желтый квадратик, спрятанный за карточкой водительских прав. Она смотрела, как Дэниел разворачивает лист бумаги.

– Здесь все женщины, у которых я принимала роды за последние шесть лет, где что-то пошло не так. – Ее взгляд скользнул по планшету. – Не знаю, подпишут ли они твою петицию, но они хотя бы тебя не застрелят.

– Ты уверена? – спросил он полушутя-полусерьезно, давая ей последний шанс отступить.

Коллин ни в чем не была уверена, но и отступать ей было уже некуда.

28 января

Коллин

Сквозь занавески просачивался тусклый свет, прикроватная тумбочка была завалена окровавленными салфетками. Кресло-качалка принялось покачиваться, когда Коллин сняла с его спинки свой свитер. На кухне стоял Юджин, наливая на сковороду тесто для оладушек. Рич приподнял сковороду за ручку, зашипело масло, растеклось в разные стороны тесто. За столом сидели дети, на их тарелках – липкие лужицы сиропа. Коллин поцеловала Карпика в макушку.

– А вот и наша спящая красавица, – проговорил Юджин как ни в чем не бывало.

– Кто хочет еще? – Рич переложил оладушки на тарелку. Никто не отозвался, и он намазал оладушек джемом и отправил его в рот, а затем они с Юджином ушли вверх по холму, прихватив с собой пилы. Пока Коллин мыла посуду, дети отправились в гостиную, чтобы погладить бронзового кролика.

– Тетя Коллин, ты болеешь? – спросила Агнес. Ее косой глаз смотрел куда-то в сторону.

– Нет.

– У тебя волосы все спутаны.

– У тебя тоже.

Она расстегнула заколку Агнес, поправила ей челку, – как естественно это ощущалось, – поправлять прическу маленькой девочке. Потом отправила детей поиграть во двор. Они дергали Скаута за уши, словно пытаясь понять, как у него все устроено, и смешно морщились, когда пес в ответ принимался лизать их в лицо. Оставшись одна в доме, Коллин задремала и вздрогнула, когда вернулись Юджин и Рич, ежась от холода.

– Если ты продолжишь возить эту сучку по округе, люди начнут задаваться вопросом, на чьей ты стороне, – сказал Юджин, опускаясь на диван.

– Не называй ее так, – резко сказала Коллин.

– Нельзя распускать слухи про «Сандерсона» и думать, что это сойдет тебе с рук. Мерл…

– Мерл может убираться ко всем чертям. – процедила Коллин. – И ты вместе с ним, раз считаешь, что можно обливать маленького ребенка этой отравой.

Она вышла через заднюю дверь. Скаут поднял голову.

Коллин трясло. Она потерла нос, и на землю упала ржавая чешуйка засохшей крови – со вчерашнего дня нос у нее то и дело кровоточил.

Она услышала, как Юджин зовет детей собираться, затем его пикап, тарахтя, укатил прочь. Рич вышел через заднюю дверь.

– Они ушли, – сообщил он.

– Он трус, – все еще злилась Коллин.

– Может, и так, – признал Рич. – Но в чем-то он прав.

29 января

Рич

Ларк сидел на троне, который он вырезал из пня размером с кухонный стол, и ловил рыбу. Трость в виде пилы была прислонена к одному боку трона, трость в виде винтовки – к другому. Рич отошел подальше от берега, пытаясь не обращать внимание на нудную зубную боль, уставился на воду.

– Что у тебя случилось? – спросил Ларк.

– Ничего.

– Ага, оно и видно.

Рич подтолкнул ведро носом ботинка. В нем плескались несколько миног – некоторые мертвые, некоторые – на последнем издыхании.

– Я знал одного парня, у которого на больном зубе вскочил абсцесс. Съел ему мозг подчистую.

– Ты с Коллин говорил? – Рич облизнул десну, привкус гнили наполнил рот, вызывая приступ тошноты. Ларк покачал головой:

– Будешь продолжать в том же духе, и скоро мне придется пристрелить тебя из жалости.

Он смотал леску – пусто.

Рич подобрал пригоршню камней, запустил один в реку.

– Старик Янси отлично стрелял, – сказал Ларк через некоторое время. – Я однажды видел, как он попал в вишневую косточку с расстояния в сто ярдов, причем пьяный в стельку.

– Что с ним стало? – спросил Рич.

– Тяговый канат оборвался. Трос рассек ему шею. Прошел как горячий нож сквозь масло. Некрасивое было зрелище, но хотя бы умер он быстро. – Ларк наморщил нос. – Ох и храпел же он. Аж стены тряслись.

– Почему ты вдруг об этом вспомнил?

Ларк сунул в рот вишню, выплюнул косточку.

– Марша говорит, что я обязательно заболею цингой. Как поживает твой орешник?

– Отрастает назад быстрее, чем я его вырубаю. – Рич потрогал зудящую рану на лбу.

Ларк снова забросил удочку, и поплавок закачался на гладкой поверхности реки. Вдалеке что-то затарахтело.

– Какого черта ему нужно? – проворчал Ларк. – Я его дерьмовый «Шевроле» всегда узнаю.

И впрямь: сквозь кусты проехал пикап Юджина.

– Сукин ты сын! – заорал Юджин, выскакивая из машины и устремляясь вниз по склону. – Хорошие туалеты. – Он повернулся к Ларку. – Надо и себе что-то подобное раздобыть. – Он развернулся к Ричу. – Ты чертов финансовый магнат. Ты что, купил этот хребет?

Юджин взял банку «Таба», вскрыл ее, поморщился с таким видом, словно вместо пива ему подсунули ослиную мочу.

– Ты подлый ублюдок. – Юджин покачал головой в завистливом восхищении. – Ты представляешь, что он учудил? Весь участок 24-7. Он теперь его полноправный владелец.

– Я слышал, – сказал Ларк.

– Ты слышал? – Юджин снова повернулся к Ричу. – Я спрашиваю Мерла – каковы наши шансы вернуться в Проклятую рощу, а он говорит – спроси, мол, у Рича, он тебе все объяснит, и вообще, от тебя зависит все наше гребаное будущее. Я таким ослом выглядел.

– Да ты всегда выглядишь как осел, – заметил Ларк. Юджин его проигнорировал, скомканная банка из-под «Таба» легонько ударила Рича в спину.

Юджин пошевелил носком ботинка ведро с миногами.

– Что с этими угрями не так?

– Оставайся, мы как раз собирались их поджарить, – предложил Ларк.

– Нет, спасибо. Будь ты проклят, Гундерсен. – Юджин покачал головой, как будто вдруг осознал, что сказать ему больше нечего. – Ну, ты знаешь, где меня найти, когда придет время. – Он повернулся к Ларку. – Ты же знаешь, Ричу нужен хороший бригадир.

– Ага. Нужен.

Юджин забрался в пикап. Рич бросил на Ларка быстрый взгляд.

– Ах, ты «слышал»?

– Что? У меня большие уши.

– И длинный язык.

– Наведи порядок на этом слушании! – крикнул Юджин из своего окна. – И мы наконец займемся делом!

Рич схватил ведро за ручку.

– Раньше здесь миног было больше, чем личинок на дохлой собаке, – сказал Ларк.

– Разве они не рядом с океаном живут? Далековато они заплывают.

– Я как-то раз выудил из этой реки осетра размером с человека. – Ларк подобрал свои трости. – Этот парнишка приходил с тобой повидаться?

– Какой парнишка?

– Сын Долорес. Студентик, которого мы видели у рощи.

– Да. – Рич переложил ведро в здоровую руку.

Ларк заковылял вверх по грунтовой дорожке.

– Что, черт возьми, хорошего в петиции, указывающей, как нам поступать со своей частной собственностью? Я так считаю: хочешь – хоть стрихнин в свой колодец выливай, если он стоит на твоей земле.

– Ты ее подписал? – спросил Рич.

Ларк пренебрежительно фыркнул:

– Толку в этой писюльке ни на грош. – Он наклонил голову, прислушиваясь. – Чтоб тебя. Что нужно сделать, чтобы тебя все оставили в покое? Умереть?

И действительно, через минуту машина Марши появилась на изрытой ухабами двухколейке. Рич посторонился, чтобы дать ей проехать, но Ларк продолжил идти прямо посередине подъездной дорожки.

– Перестань пытаться меня раздавить. – Он стукнул тростью по бамперу ее пикапа. Марша остановилась на развилке, вышла из машины и понеслась по лестнице, первой успев к входной двери – словно бежала с ним наперегонки. Она заглянула в ведро Рича:

– Я это готовить не буду, пока ты их не убьешь.

Ларк устроился в кресле. Марша вошла в дом, не вытерев ног.

– Ты что, читать не умеешь? – крикнул Ларк ей в спину.

– Почему ты не можешь держать дверь закрытой? Здесь холодно! – крикнула она в ответ. Вернувшись на крыльцо с ножом, она остановилась, чтобы прочитать надпись на дверном коврике. – Возвращайтесь с предписанием? Да тебе повезло, что я вообще вернулась в твою вонючую халупу. Иначе ты бы ел холодную фасоль из банки на завтрак, обед и ужин.

– Печеная фасоль вкуснее холодной, – проворчал Ларк.

Рич ударил миног о перила, выпотрошил. Собаки потянулись, выгнули спины дугой и поплелись дальше. Боров принюхался, неуклюже поднялся на ноги и фыркнул.

– Смотри не усни. А то эта свинья тебя живьем сожрет. – Он нырнул в дом, неся с собой мертвых миног. – Куда положить?

– Можешь на столе оставить. Ты что, курил в доме? – крикнула Марша Ларку. – Ты ведь слышал, что тебе сказал доктор!

Ларк заворчал, вяло завозился на месте, всем своим видом показывая, что будь его воля – он бы давно встал и ушел.

Зашипело масло. Марша принесла тарелку с обваленными в муке миногами, блестящими от жира. Ларк поднял одну за хвост.

– Ты единственный, кто это ест, – сказала она.

– Юроки их едят. Каруки тоже. – Ларк опустил миногу на сковороду, скривился от жара.

– И кто приучил тебя их есть? – спросила Марша. Ларк кашлянул.

– Моя жена.

– Она была отсюда родом?

– Она была с верховья реки. – Ларк потянулся за другой миногой. – «Карук» значит – «люди, живущие у верховья реки». Но выросла она здесь, внизу. Однажды ее бабушка стирала – тут тогда квартировались солдаты. Подошел солдат, решил поразвлечься. Она и размозжила этому ублюдку голову камнем. Спустилась сюда, чтобы спрятаться. В те дни это было хорошее место, чтобы затаиться.

– Где вы с ней познакомились?

Ларк улыбнулся.

– На рыбалке. – Он прищурился, покопался в недрах своей памяти. – Она начала кричать на меня на своем языке. Я, черт возьми, не понимал, чего она от меня хочет. Но скажу тебе по секрету – я никогда не спорил, если у нее под рукой лежал камень.

– Она хорошенькая? – спросила Марша.

– Еще бы.

– Почему я никогда не видела ни одной фотографии?

Ларк вытер нос тыльной стороной ладони, словно не хотел, чтобы остальная часть истории просочилась наружу.

– Об этом позаботился потоп.

31 января

Рич

Раздался рев клаксона. Рич пошевелился, откинул голову назад на подушку.

– Кто это?

Коллин подошла к окну.

– А ты как думаешь?

– Рич! – взревел Юджин и пронзительно свистнул. Залаял Скаут. – Гундерсен!

Рич на ощупь пробрался в коридор. Юджин распахнул входную дверь с такой силой, что она ударилась о стену.

– Поехали! – крикнул он, включая свет.

– Куда поехали? – заморгал Рич. – Середина ночи же.

– Сейчас сам все увидишь! – Ботинки Юджина были заляпаны грязью, но он бесцеремонно прошелся по чистому ковру Коллин, словно это была его собственная лужайка.

– Что увижу? – не понимал Рич.

– Рич? – Коллин положила голову на макушку Карпика. Он сонно потер глаза.

– Давайте собирайтесь, – Юджин махнул рукой. – Пока Харви все не перекрыл.

Рич откашлялся.

– Дай-ка я хотя бы оденусь.

Юджин вышел обратно во двор. Под его подошвами заскрипел гравий.

– И что ты думаешь? – спросила Коллин.

– Понятия не имею, – ответил Рич. Юджин мог натворить все что угодно.

– Карпику завтра в школу. – Коллин отвела его в комнату. Рич слышал, как она помогала ему одеться.

Он натянул вчерашние джинсы, взял с прикроватной тумбочки будильник, прищурился – 4:34, все проспал, – и вышел в коридор. Коллин вела Карпика за руку, его дождевик был застегнут до самого подбородка.

– Дороги – полное дерьмо, – сказал Юджин. – Быстрее дойти пешком.

Карпик зевнул. Рич сдержался, чтобы не зевнуть вслед за ним. Он присел на корточки, чтобы Карпик забрался к нему на спину, спустил Скаута с цепи и последовал за лучом фонарика Юджина вверх по холму.

– Где мама? – спросил Карпик. Рич оглянулся на покачивающийся фонарик Коллин, его налобный фонарь высветил силуэты высоких папоротников.

– Вон идет.

С вершины Хребта 24-7 он заметил полосу красного-синего света, пульсирующую в тумане. Рич шагнул вниз, сместил центр тяжести, поймал равновесие и помчался вниз по склону к вышедшему из берегов ручью, маленькое тельце Карпика подпрыгивало у него на плечах, словно рюкзак.

Он пробежал несколько ярдов вверх по течению, выбирая удобное место, чтобы перебраться на другую сторону, затем вошел в высокую, по пояс, воду. Скаут плюхнулся рядом, принялся бешено грести лапами. Выйдя на берег, Рич снял Карпика с плеч и вернулся за Коллин, и вот они все втроем оказались в нижней части Проклятой рощи, на самом дальнем крае территории «Сандерсона».

Скаут отряхнулся. За спиной шумел Проклятый ручей. В воздухе висел резкий запах бензина. Налобный фонарь Рича прорезал темноту и высветил россыпь свежих опилок. Рич медленно повернул голову вправо и наконец полностью разглядел ужасающую сцену: торчащие пни, большие секвойи, лежащие на земле, изломанные и побитые – неряшливый лабиринт из веток и загубленной, уже ни к чему не пригодной древесины. Земля – сплошное месиво из грязи, изрытой колеями шин. Кругом валялись перевернутые валуны. Часть холма сползла вниз под тяжестью тракторов.

– Что за?.. – спросил Рич. Он снова взвалил Карпика себе на спину. Коллин соскребла грязь с ботинок об острый край разбитого камня. Впереди раздался смех, и она поспешила навстречу.

– Коллин! – крикнул Рич ей вслед. – Коллин!

Лежащие на земле бревна размером могли сравниться со школьным автобусом, и они в любой момент могли покатиться в сторону и раздавить ее. Рич поспешил за ней, на ходу считая пни: пять, десять, пятнадцать.

Еще один луч фонарика. Из тумана выплыла шляпа Харви.

– Рич?

Он прикрыл глаза ладонью. Скаут взобрался по склону, уйдя немного вперед. Рич вышел на дорогу и увидел, что Коллин стоит напротив Юджина, по бокам от нее – мальчишка Сандерсона, Лайл, несколько парней из бывшей бригады Билла, которых он видел в грузовике, когда они ехали со смены, и еще дюжина мужчин, которых он не знал. Даже если валить деревья вот так, без подготовки, без сооружения лесной подстилки, не вбивая в ствол клинья и не заботясь о том, сколько других деревьев они зацепят, когда срубленные секвойи повалятся вниз, словно костяшки домино, – это гигантская работа. Они должны были провести здесь всю ночь. По меньшей мере две дюжины гигантских секвой валялись на земле, разбитые в щепки. Древесина стоимостью в миллионы долларов была безвозвратно загублена, и «Сандерсону» бы очень повезло, если бы им удалось спасти хотя бы четверть. Это было самым настоящим преступлением.

Мерл, должно быть, действительно был загнан в угол, раз ему пришлось пойти на такое, только чтобы заставить совет отступить. Рич как наяву представил себе его голос: «Эти деревья уже срубили, ребята. Нет смысла драться из-за пролитого молока».

В предрассветном свете глаза мужчин казались глубокими темными колодцами.

– Что с вами не так? – крикнула Коллин. – Вы делаете все, что Мерл вам прикажет?

– Тебе же это на пользу, дорогуша. Некоторые могут подумать, что ты нас на это и подговорила. – Юджин повернулся к Ричу. – Мы должны утвердить планы на вырубку прямо сейчас. Нет смысла выбрасывать хорошую древесину впустую. Дороги идут к тебе, Гундерсен. Вырубишь участок 24-7 – и с ветерком довезешь древесину до лесопилки.

– Все, что тебя волнует, – это деньги, и ты все равно не можешь заработать достаточно, чтобы прокормить собственную семью. – рявкнула Коллин. Юджин сделал фальшивый выпад, подпрыгивая, как боксер. Скаут оскалил зубы, зарычав.

– Думаешь, это смешно? – Коллин толкнула Юджина, Скаут вцепился ему в голень, и он навзничь упал в грязь. Рич встал между ними. Юджин показал обе ладони: нечто среднее между «я в порядке» и «отвали от меня на хрен». Скаут заходился лаем, напрыгивая на Юджина, словно хотел отогнать его назад. Рич поднял руку, и Скаут остановился и вернулся к ноге. Толпа смотрела то на пса, то на Рича.

– Мы вам оказали услугу, – сплюнул Юджин.

– Мы тебя никогда не просили… – начала Коллин.

– Ты вообще никогда ни о чем не просишь! – Юджин смотрел на Рича.

– Харви, ты что, их не арестуешь? – требовательно спросила Коллин. Парни зашевелились, вскинули головы, готовясь к драке.

– Да, Харви, ты нас не арестуешь? – повторил Юджин.

Рич коснулся руки Коллин. Она вырвала ладонь. Карпик впился ногтями ему в шею.

– Эй, Харви, напомни мне, – сказал Юджин, – какой сегодня день?

Харви взглянул на свои наручные часы.

– Тридцать первое января.

– Тридцать первое января, – повторил Юджин. – Как вам такое?

– Какое еще тридцать первое января? – Коллин смотрела в лицо Рича. Он слегка покачал головой – без понятия.

– Я подвезу вас до дома, – предложил Харви. Коллин фыркнула, попятилась, развернулась.

– Коллин! – крикнул Харви ей вслед. – Не иди туда пешком! – Он покачал головой, глядя на Рича. – Эти бревна дуновение ветерка сдвинуть может.

– Скажи Коллин, что благодарности она может передать потом, – сказал Юджин.

– Сам и скажи.

– Я ее не боюсь.

– Ты, может, и не боишься.

– Видишь, в этом-то и проблема, Рич. – Юджин отряхнул грязь со штанов. – Вот в этом-то и заключается проблема.

Холодные пальцы Карпика лежали на шее Рича, деревья скрипели, Коллин бушевала от ярости. Рич, спотыкаясь, последовал за Скаутом, Карпик вцепился ему в горло, чтобы удержаться на спине. Когда они добрались до дома, пикап Юджина все еще стоял во дворе. Рич снова пристегнул Скаута к цепи, стянул с Карпика ботинки, затем, покраснев от усилия, свои собственные.

Уши бронзового кролика напряглись, прислушиваясь. Из ванны доносился шум воды.

Рич вычистил золу из дровяной печи, приготовил растопку.

– Ты знаешь, какой высоты дерево 24-7? – спросил Рич Карпика, беря в руки спичку. – Это я. – Рич присел рядом с ним на корточки, поставил спичку на пол – человек в миниатюре – так же, как ему в свое время это показывал собственный отец. – Видишь вон там верхнюю часть дверного проема?

Они подняли глаза к потолку. Рич не мог представить себе лицо отца с хоть какой-либо ясностью, но все еще четко видел ту самую спичку, ее красную леденцовую головку. Рич чиркнул спичкой, поднес пламя к газетной бумаге, подождал, пока она не разгорелась.

– В нашей воде есть яд? – задал вопрос Карпик.

– Кто тебе это сказал?

– Будете блинчики? – донеслось из прихожей. На голове у Коллин было намотано полотенце.

С кухни раздался треск яиц, разбиваемых о металлический бортик миски. Рич закрыл заслонку. Карпик лег на диван.

– Ты знал? – обратилась Коллин к Ричу, когда тот вошел на кухню.

– Конечно, нет.

– Они думают, им все сойдет с рук. Всю грязь и всю ту дрянь, которой они поливают лес, сейчас смоет в наш ручей. Так нельзя.

– Верно. Так нельзя. Но они это уже сделали, – вздохнул Рич. – Прошлое не изменишь.

Коллин с грохотом поставила сковороду на конфорку.

– Что? – спросил он.

Она повернулась, и Рич вдруг увидел: Коллин на больничной койке, вспоминающая все, что она сделала не так. Если бы она только больше отдыхала, если бы только держала ноги приподнятыми, если бы только, если бы только. «Это не твоя вина, – сказал он. – Прошлое не изменишь».

Рич вздохнул.

– Я не имел в виду… У меня сейчас куча забот, Коллин. И я не понимаю, что могу сделать, чтобы все это исправить.

– Я не прошу тебя ничего исправлять. Я прошу тебя хоть раз встать на мою сторону. Тебя это что, убьет? Почему ты просто не можешь быть на моей стороне?

Рич видел, она ждала, что он скажет: «Я на твоей стороне».

– Коллин. Ну же. Ты ведь понимаешь, что все не так просто.

– Нет, все очень просто, – возразила она.

4 февраля

Карпик

Уайет спрыгнул с дерева с гнездом в руках: три бело-голубых яйца, маленькие, словно леденцы. Карпик почувствовал странное желание положить одно из них в рот.

– Не трогай. – Уайет толкнул его локтем.

Карпик последовал за ним по размокшей земле, большие капы, завернутые в синий брезент, лежали сбоку от дома-трейлера. Они завернули за угол у поленницы и встретились с тетей Энид, которая стояла по колено в колотых дровах. Карпик никогда не видел столько дров здесь, в форте Юджина.

Она бросила палку в ближайшую к ним кучу.

– Что ты делаешь? – спросил Карпик.

– Сортирую. У них концы разного цвета, видишь? – Тетя Энид поднесла друг к другу два полена. – Это светлое. Так, давай найдем… – Она порылась вокруг в поисках другого полена. – Вот, это уже потемнее.

Уайет сделал такое лицо, как будто подозревал, что его мама умственно отсталая.

Золотистая машина с трудом съехала по грязному склону на подъездную дорожку. Дверь открылась, и наружу вывалилась Агнес.

– Это ваша? – спросил мистер Сандерсон, выходя из машины. Его фиолетовые волосы были зачесаны назад, чтобы прикрыть лысину.

Карпик забрался в пустую коробку из-под стирально-сушильной машины и спрятался, ощутив волну восторга, когда мимо прошла Агнес.

– Вроде моя, – сказала тетя Энид.

– Нашел ее у поворота, когда она охотилась на лягушек. Незнакомцев совсем не боится.

– А что, должна? – Тетя Энид скрестила на груди руки.

– Ты не поверишь, какие ужасные вещи некоторым могут прийти в голову. – Мистер Сандерсон уставился на синий брезент. – Это все из Проклятой рощи? Да это место – чертова золотая жила. Где он?

– На обходе.

– Если он вернется, скажи ему, что я нашел ему покупателя.

Карпик выглянул сквозь щель в коробке, наблюдая, как мистер Сандерсон садится обратно в свою машину и уезжает. Ткнул веточкой в картонную стенку, проделывая глазок, затем еще один.

– Карпик? – Он не слышал, как подъехал пикап мамы, но вот он тут как тут, стоит посреди двора. Мама нахмурилась. – Где твое пальто?

– Внутри.

– Сходи за ним, пожалуйста.

Когда он вернулся, мама разговаривала с тетей Энид, которая нахваливала свою работу по сортировке.

– Это ведь просто дрова для растопки, – сказала мама.

– И что? Карпик, посмотри. Видишь?

Он уставился на деревянную стену. Сначала он ничего не увидел. Затем на поленнице проступили два светлых круга с коричневыми сердцевинами: два больших глаза, смотрящих на него в ответ.

– Это сова. – Карпик подошел поближе, и лицо исчезло, распавшись на отдельные бревна.

– Видишь? – Тетя Энид улыбнулась. – Ты слышала, что Новую надежду накрыло оползнем?

– Опять?

– Все еще хуже, чем в прошлый раз. Все из-за дождя.

– Всю дорогу скоро смоет, – произнесла мама.

Карпик забросил куртку в пикап и забрался следом.

– Куда мы едем?

– Домой. Куда же еще?

5 февраля

Коллин

Коллин все крутила это у себя в голове, глядя, как Рич справляется со своей яичницей. Очки для чтения спозли ему на кончик носа.

«РЕЗНЯ В ПРОКЛЯТОЙ РОЩЕ!» – кричал газетный заголовок. Фотография гигантской секвойи, разломанной на куски, занимала половину первой полосы.

«Неизвестные вандалы, – прочитал Рич, бегло просмотрев выдержки из интервью Мерла. – Мы пытались сделать все правильно, следуя законам. Мы честно дожидались финального решения совета. Но, видимо, некоторым надоело ждать».

Рич откашлялся.

Экспертиза установила, что два человеческих черепа, которые обнаружили прошлой осенью в верхней части Проклятой рощи и из-за которых пришлось остановить работы по заготовке леса, были перемещены туда из какого-то другого места. Местные жители считают, что это было сделано специально, чтобы помешать планам частной компании «Сандерсон Тимбер» по вырубке леса, которой принадлежит территория Проклятой рощи – один из крупнейших в округе Дель-норт девственный секвойный лес, не взятый под защиту государством».

Рич снял очки. Дождь лил уже несколько дней. Водопровод перестал работать, и теперь их резервуар почти опустел. Рич сказал, что часть рощи уничтожил оползень – после того как деревья срубили, а землю разрыли, не осталось ничего, что могло бы удержать всю эту грязь на месте, а вместе с тем засыпал и Проклятый ручей. Чтобы он вновь начал течь, потребуются недели. Если им нужна проточная вода, то грязь придется расчищать вручную.

– Юджин занимается браконьерством. – Ну вот, она это сказала. – Охотится на единственное, что не может от него убежать.

Рич размазал яичный желток по картошке.

– Я серьезно. Карпик его видел. Плюс у них во дворе, наверное, вязанок пятьдесят дров. Он просто решил все свои проблемы воровством.

Рич покачал головой, словно ей не верил.

– У них новая стирально-сушильная машина, – продолжила она. – И новый телевизор.

– Может, они взяли кредит.

– Какой еще кредит? Рич, он может попасть в тюрьму.

Она думала, что почувствует себя лучше, если расскажет ему, но ей стало только хуже. «У тебя только одна сестра, – обычно говорила мама, когда они с Энид ссорились. – У вас обеих. Помните об этом».

– Дождь льет и льет. – Рич поставил тарелку в раковину. – Скоро нам понадобится экскаватор.

Коллин сложила сэндвичи в холщовую сумку. Рич нес лопаты и две пары резиновых сапог. Скаут, оказавшись на свободе, устремился вверх по тропинке. Карпик вложил свою ладошку в ее ладонь.

Она сжала руку три раза: Я. Люблю. Тебя.

Когда они достигли вершины Хребта 24-7, Коллин ахнула. Крутой склон нижней части Проклятой рощи, в данный момент представляющий из себя мешанину поваленных деревьев, камней и грязи, соскользнул в ручей, перегородив его чуть выше по течению от их водопроводной трубы. Перед ними разливалось коричневое озеро, и вода медленно прибывала и прибывала, словно в раковину, заткнутую пробкой.

– Выглядит хуже, чем есть на самом деле, – покачал головой Рич. – Мы пророем канал, и гравитация позаботится о всем остальном.

– Что случилось? – спросил Карпик.

– С ручьями такое бывает. – Рич начал спускаться по мокрому склону боком. Карпик побежал вперед.

– Карпик, не бегай с палкой в руках! – крикнула Коллин.

Карпик остановился у самого края, глядя на Скаута, бредущего по брюхо в воде.

– Насколько здесь глубоко? – спросила она.

Рич надел резиновые сапоги.

– Сейчас и узнаем.

Коллин досталась пара с заплаткой – та самая, которую испортил Юджин.

– Карпик, ты наш часовой, – сказал Рич. – Забирайся вон туда.

Он вскарабкался обратно по склону хребта, вскочил на выступ скалы.

– Дальше! – крикнул Рич. – Вот так. Если вода польется сильнее, то кричи, хорошо? И позови Скаута.

– Ска-аут!

Скаут поднял голову от разлагающегося лосося и бросился вверх по склону.

– Следи за ним.

Рич спустился на обнажившееся дно ручья и воткнул острие лопаты в стену грязевой дамбы. Коллин оглянулась на Карпика, который сидел на холме, держа Скаута за ошейник.

– Ты уверен, что это безопасно? – забеспокоилась она.

– Оползень не двигается с места уже как минимум два дня.

– Рич…

– Хорошо. Поднимись наверх и последи, ладно?

Коллин прислонила лопату к дереву и стала карабкаться вверх по склону. Рич воткнул лопату в грязь. Какое-то время казалось, что все его усилия бессмысленны, но он копал и копал, пока наконец дамба не поддалась. Озеро устремилось в прорытый канал, как вода, утекающая из треснувшего кувшина.

Карпик закричал.

Рич поднял лопату обеими руками.

– Рич! – заорала Коллин, но было уже слишком поздно.

Поток коричневой воды сбил его с ног. Он с трудом поднялся, все еще держа лопату в руках. На мгновение это выглядело почти забавно. Затем настал черед грязи: густой, как мокрый цемент, и громкой, как несущийся поезд.

– Рич!

Он ушел под воду, вынырнул, затем снова исчез, погребенный грязью. Оползень прошел мимо, обогнув изгиб холма и исчезнув из вида. Коллин выкрикнула его имя. Скаут вырвался и перепрыгнул через гребень.

Она подхватила Карпика на руки и побежала следом, с трудом удерживая равновесие в тяжелых болотных сапогах. Тело Карпика колотилось об ее грудь. Грязь и сломанные деревья застряли между узких стен ущелья, образовав импровизированную плотину. Скаут был уже там, внизу, оглашая окрестности громким лаем.

– Рич! – Она споткнулась. Скаут бросился в грязь.

– Скаут! – закричал Карпик. Коллин прижала его лицом к себе, чтобы он не видел, как Скаут борется, пытается развернуться, чтобы доплыть до берега, тонет в жидкой грязи, колотит лапами, роя себе могилу.

– Рич! Ри-ич!

Она начала молиться. Боже, пожалуйста. Боже. Пожалуйста.

Из дыры высунулась голова.

– Рич?!

Скаут пополз к берегу, Рич ковылял вслед за ним, его рвало. Карпик выскользнул из ее объятий, и она побежала навстречу. Рич, спотыкаясь, прошел фунтов двадцать и осел на землю, выскребая грязь изо рта.

Коллин упала на колени, обхватив его лицо ладонями. Рубашка у него порвалась, сапоги пропали, одна нога вообще была босой, глаза – налиты кровью.

– Я думала…

Рич закашлялся, отвернулся, сплюнул.

– Папа? – послышался тихий голос Карпика у нее за спиной. Рич поднял руку, и Карпик налетел на них.

Когда Рич, наконец, смог встать, он посмотрел на свою босую ногу.

– Чертовы сапоги чуть не убили меня, – прохрипел он. Коллин крепче сжала его руку – раз, другой, третий. Скаут фыркнул, потирая лапой нос.

– Я чуть не остался там навсегда. – Рич взъерошил грязную шерсть Скаута и уставился на жидкую грязь таким взглядом, будто какая-то его часть и в самом деле осталась там навсегда.

9 февраля

Рич

Юджин загрузил черепицу в пикап сам. Все, что мог сделать Рич – это доковылять с пустой тележкой обратно до входа в хозяйственный магазин.

– Сколько жизней у тебя осталось? – спросил Юджин, когда Рич забрался на пассажирское сиденье. Рич только шмыгнул носом. Он себе ничего не сломал, но поранился довольно сильно. Он здорово отбил себе ребра об камни. Рич все еще слышал этот звук: скрежет, бульканье, рев, словно он упал в бетономешалку. Грязь – это вам не шутки.

Когда они вернулись в форт Юджина, первым делом Рич заметил груды бревен, оставленных под дождем. Юджин заглушил двигатель пикапа.

– Много у тебя тут дерева, – заметил Рич.

– И не говори. – Юджин потер плечо. – Тридцать пять баксов за связку. Пятьдесят уже развез.

– А Мерл знает?

– Что знает? – не понял Юджин. – Что я это дерьмо с дороги убрал? Он меня еще благодарить должен.

– Это собственность компании, – сказал Рич.

– Если я делаю это на своем личном пикапе в свое личное свободное время, я не понимаю, почему Мерл должен быть против.

– Если бы ты просто взял дерево на растопку, это одно дело. Но как только дело начинает касаться денег…

– Это просто немного хвороста. Да и вообще, какое тебе дело? Своим деревом лучше займись.

– Слушай, я только пытаюсь сказать – лучше, чтобы Мерл узнал обо всем от тебя.

– С Мерлом я уж как-нибудь сам разберусь.

Юджин вышел из машины и принялся выгружать черепицу. Рич последовал за ним в дом. В коридоре стояли ведра, наполненные водой, капающей с потолка. Коллин надевала на Карпика пальто.

– Куда ты так спешишь? – спросил Юджин. – Останьтесь еще.

Коллин раздула ноздри. Рич склонил голову набок: еще полчаса. Она отпустила Карпика, и тот убежал в коридор.

Она не говорила с Юджином с той самой ночи.

Рич высморкался в носовой платок. Коллин протиснулась на кухню к Энид и принялась резать лук.

– Ну как, Коллин, твоя подружка снабжает тебя бесплатным чесноком? – поддел ее Юджин.

– Прекрати, – бросила Энид. Коллин бросила на сковороду горсть сердито зашипевшего лука.

– Черт возьми, лучше бы газета написала статью о том, насколько уродлива эта сучка.

Коллин резко обернулась, в руке – нож.

– Эй! – Юджин подавился кофе. – Гундерсен, усмири свою чертову жену, пока она кому-нибудь кишки не выпустила.

– Остыньте, – сказала Энид. – Оба.

– Она ведет себя как сумасшедшая.

– Так ты перестань ее доставать, и она успокоится. – Энид посмотрела на Рича, надеясь на поддержку. Из одной ноздри Коллин потекла кровь. – Черт возьми. – Энид потянулась за тряпкой.

– Наверное, нам пора, – предложил Рич. Коллин оторвала от носа окровавленную тряпку, затем прижала ее обратно.

– Ты пришел починить крышу – так иди и чини.

Когда они закончили, было уже темно, но, по крайней мере, дождь прекратился. В трейлере пахло бефстрогановом.

– Получилось не так уж и плохо, – одобрительно произнесла Энид, протягивая Ричу тарелку.

Когда они сели в пикап, Карпик взял Коллин за руку. Рич видел, как он сжимает ее ладонь, шепчет что-то – но Коллин, кажется, не слушала.

19 февраля

Коллин

– Почему бы нам его не отпустить? – спросила Коллин, размешивая какао. Приглашение лежало на столе, адрес Хелен и Карла был разорван пополам – Карпику так не терпелось вскрыть конверт, что он не смог аккуратно надорвать клапан. Рич жевал корки от сэндвича Карпика, изучая разложенную на столе карту вырубки леса. Царапины на его лице затянулись, но один глаз все еще был налит кровью. Обычно Коллин казалось, что ему идет борода, но в этот раз она почему-то вызывала у нее тревогу.

Коллин принялась мешать активнее, взбивая коричневую пену. Рич вздохнул, взял кружку с кофе и сделал глоток. Верхний угол карты немедленно скрутился трубочкой – кружка придерживала ее в развернутом положении. Цвет – вот в чем дело, поняла Коллин. Его борода была темной, и на контрасте с ней седина в его волосах казалось еще ярче. Из-за этого Рич внезапно начал выглядеть старым.

Он допил кофе, убрал солонку и плоскогубцы с карты. Она свернулась в рулон.

– Если будешь продолжать мешать, у тебя вместо какао выйдет масло.

Коллин остановилась.

– Я не хочу становиться частью всего этого.

Тухлые яйца, проколотые шины. То, как другие матери расступались перед Хелен, будто от нее воняло.

– Если ты приведешь туда Карпика, мы станем частью всего этого, хочешь ты того или нет.

– Это просто праздник по случаю дня рождения. И в любом случае, он будет только в следующем месяце. – Она выключила конфорку. – Это не правильно – так к ним относиться. – Она запустила ложку в сахарницу. – Карпик! Какао!

– Я и не говорю, что это правильно, – ответил Рич.

Карпик зашел на кухню в носках. Она поставила перед ним кружку:

– Осторожнее, горячо.

– Давай просто не будем в это вмешиваться. – Рич отодвинул стул и неуклюже поднялся на ноги.

– Во что не вмешиваться? – спросил Карпик.

Рич легонько стукнул его по макушке свернутой картой.

– Пойду в душ.

– Люк устроит охоту за сокровищами! – с энтузиазмом произнес Карпик.

– Правда? – спросила Коллин достаточно громко, чтобы Рич услышал ее из коридора.

Карпик подул на какао, отхлебнул, втянул воздух:

– Горячо.

Коллин принялась отскребать стенки кастрюли от прикипевшего молока, жалея, что не может так же соскрести свое раздражение.

– Сходи за биноклем, – велела она Карпику. – Пусть какао остынет.

– Куда это вы собрались? – Рич вышел из ванной с полотенцем на талии.

– Смотреть на китов.

– Сейчас? – Еего мокрые волосы казались почти такими же темными, как борода.

– Мы вернемся, – сказала Коллин.

Она сжала руку Карпика.

Я. Люблю. Тебя.

Как. Сильно?

Настолько. Сильно.

Они перешли дорогу и спустились по крутой каменистой тропинке, ведущей к Трамплинной скале. Карпик разглядывал волны в бинокль, Коллин стояла рядом.

– Видишь что-нибудь? – спросила она.

– Нет.

Ветер трепал ее волосы. Она подняла руки, захлопали рукава, внизу билась о скалы лодчонка. Коллин заревела, как самолет, расправила крылья и погнала Карпика обратно домой.

– Готов? – спросил Рич, когда они вошли. Карпик прыгнул на него.

– Готов!

Рич застонал. Челюсть у него была розовой, от него пахло мылом и лосьоном для бритья. Он застенчиво посмотрел на Коллин тем самым взглядом, которым смотрел на нее до того, как появился Карпик, еще даже до того, как он поженились. Он смотрел этим взглядом каждый раз, когда делал что-то, что, как он надеялся, доставит ей удовольствие: втыкал несколько цветков рододендрона в пустую бутылку из-под кока-колы, прятал собственноручно вырезанную деревянную лягушку на пружинке под перевернутую кружку.

Сейчас он сбрил свою зимнюю бороду.

Стоянка общественного центра была до отказа забита машинами из-за сезона дождей – сейчас работы не было, а значит, никто не воротил нос от бесплатной жареной рыбы.

– Ты приехала. – Дот оторвала ей три синих лотерейных билетика.

Коллин подошла вместе с Карпиком к Энид, стоящей у детского стола. Рядом болтался хвост очереди жаждующих приобщиться к шведскому столу. Мужчины, играющие в дартс вместе с Юджином, громко над чем-то засмеялись. Юджин залпом опустошил рюмку.

– Бездельники, – проворчала Энид.

– Разве он завтра не работает? – Коллин помогла Карпику снять пальто. Энид закатила глаза.

– Попробуй ему это втолковать.

Коллин отстояла с Карпиком в очереди, тяжело опустилась на стул. Карпик принялся обкусывать панировку со своих рыбных палочек.

В зале вдруг стало тихо. Коллин обернулась и увидела Хелен, стоящую около лотерейного столика вместе с Люком. Карл отставал от них на шаг, на глаза у него была низко надвинута кепка.

– Кто пожаловал, – протянула Энид.

Коллин хмуро посмотрела на нее:

– Они и так достаточно настрадались.

– Я бы сказала, что они довольно легко отделались, – усмехнулась Энид. – У Хелен все еще есть работа. Мерл легко мог бы позвонить на завод. Множество людей лишились последней рубашки и за меньшее.

Карпик заметил Люка и попытался ускользнуть из-за стола.

– Сначала доешь, пожалуйста, – удержала его Коллин. Рядом сел Рич.

– Мерл тебя искал, – сказала Энид. Рич кинул, но не поднял глаз от тарелки. Коллин наблюдала, как Хелен и Карл прошли мимо очереди к буфету и выбрали свободный столик в углу.

– Я наелся. – Карпик отодвинул тарелку. – Теперь можно?

Коллин смотрела, как он пробежал мимо своих кузенов и налетел на Люка. Их большие пальцы тут же сцепились в нескончаемой битве.

– Не могу поверить, что они пытались на этом заработать, – фыркнула Энид.

– Я не думаю, что тут дело в деньгах, – отозвалась Коллин.

– Ну естественно, дело в деньгах. Они хотят, чтобы «Сандерсон» заплатил им из-за их ребенка. – Рич обмакнул картошку в лужицу соуса «тартар». – Они должны уйти, – сказала Энид.

– И куда, по-твоему, они должны уйти? – раздраженно спросила Коллин. Энид и Рич обменялись взглядами.

– Рич! – заорал Юджин.

– Не позволяй ему делать ставки, – обратилась к Ричу Энид.

– Я больше беспокоюсь о том, как бы не получить дротик в глаз.

– Гундерсен! – взревел Юджин. – Иди сюда, старый ты хрыч!

– Он знает мое слабое место, – заметил Рич.

– По крайней мере, тебе не пришлось выходить за него замуж, – проворчала Энид.

Рич вытащил зубочистку из переднего кармана и встал. На другом конце комнаты Хелен собирала свою сумочку, убирала тарелки. Коллин огляделась, пытаясь придумать причину, по которой ей надо выйти из-за стола. Энид накрыла ее ладонь своей.

– Мне надо в туалет, – сказала Коллин, удивленная тем, как легко ей далась эта ложь.

– Одну минуту потерпишь.

Коллин перевела взгляд на руку Энид.

– Эй, ссыкло! – группа игроков в дарт расступилась. В центре оказался старый краснолицый Янси. Пьяно покачиваясь, он продолжил орать на своего сына, пока Карл помогал Хелен надеть пальто. – Куда собрался? – Хелен взяла Карла за руку. – Она тебя что, на поводке держит? – рявкнул Янси.

Коллин увидела, как Карл прикусил внутреннюю сторону щеки. В старших классах Хелен как-то сказала ей по секрету, что Карл режется, чтобы не сорваться на других.

– В чем дело? Эта гребаная скво отрезала тебе яйца и заставила сожрать на завтрак? Неудивительно, что ребенок у вас родился безмозглый.

– Карл, пойдем. – Хелен взяла Люка за руку. Словно мужчина, следовавший за ними, был просто каким-то старым пьяницей, а не дедушкой Люка, человеком, настолько полным ненависти, что он появился на свадьбе Карла только для того, чтобы плюнуть его невесте в лицо.

– Конечно, Карл. Позволь своей маленькой женушке указывать, что тебе делать. – Старик Янси шел за ними, пошатываясь и опрокидывая чашки.

– Янси, остынь. – Лью встал перед ним, выпятив живот. Впервые на памяти Коллин он не пытался шутить.

– Мама? – Карпик сморщился.

– Господи. – Энид отпустила руку Коллин и сунула ей салфетку. – С ней все в порядке, – заверила она Карпика. – Просто ковыряла в носу, вот и все.

Коллин облизнула губы. Соль. Железо.

– Вот что происходит, если совать палец туда, где ему быть не положено, – назидательно произнесла Энид. – Запомни хорошенько.

20 февраля

Рич

Уайти поставил рабочие ботинки Рича на прилавок. С новыми подбойками они стали на полдюйма выше.

– Сколько с меня? – спросил Рич.

– Двенадцать плюс еще это. – Уайти положил моток цепи на прилавок. Рич принялся рыться в бумажнике.

– Я уже их продавать собрался, – кивнул на ботинки Уайти.

– Пришлось ждать, пока дорогу расчистят.

– Как там оно выглядит?

Рич пожал плечами:

– Как куча дерьма.

– Закон гласит, что я могу продать ботинки мертвеца.

– У меня еще осталось несколько жизней в запасе.

Уайти фыркнул, набирая цифры на кассе:

– Похоже, они все-таки это сделают.

– Что? – спросил Рич.

– Парк собираются расширять. Дальше, на юг, к Красному ручью. – Уайти моргнул за толстыми стеклами очков.

– Лучше уж там, чем здесь.

Резко распахнулась дверь.

– Сдери с него двойную цену. – Юджин потопал ботинками, сбивая с них грязь, стряхнул с воротника капли дождя. – Он у нас теперь большой человек, разве ты не слышал? – Уайти со звоном закрыл кассу. Юджин подошел к прилавку, взвесил моток цепи на ладони. – Ты планируешь вырубать все подчистую?

– Тебе что-то нужно? – спросил Рич.

– Нет. Просто заметил твою лошадку, – сказал Юджин. – Пойдем, я тебя пивом угощу.

Уайти ушел в подсобку, оставив их одних.

– Рановато начинать пить, – заметил Рич.

– С каких это пор пиво – это алкоголь?

Юджин повел его в «Вдоводел», и Рич всю дорогу боролся с желанием свернуть куда-нибудь и сбежать, оставив его одного.

«Вдоводел» был тусклым помещением без окон. Рэнди налил им пива. Прошло много лет с тех пор, как Рич был здесь в последний раз. Он наблюдал с крыши за цунами в 64-м, волна обрушилась на причал, разбивая его в щепки, рыбацкие лодки подпрыгивали на волнах, как пластиковые игрушки в ванне.

– Где Мейбл? – спросил Юджин.

– Парикмахер, – ответил Рэнди. Со словами он всегда обращался очень экономно. Рэнди было под восемьдесят, но держался он все еще неплохо.

Юджин осушил половину кружки и удовлетворенно вздохнул. Рич потрогал свой стакан, сделал глоток. Десну пронзила боль. Тихо бормотал телевизор, Рэнди, облокотившись на барную стойку, не отрывал от него взгляда, рассеянно протирая столешницу.

– Ты готов? – спросил Юджин.

– К чему? – спросил Рич.

– Слушание уже на следующей неделе. Эти сукины дети собираются надрать нам задницы, но посмотрим, как они справятся. Ты подумал о том, что будешь говорить? – Рич пожал плечами. – И разберись с Коллин. Напомни ей, за кем она замужем.

Юджин снова приложился к кружке.

– Ты о Коллин не беспокойся.

– Я и не беспокоюсь. – Юджин допил пиво и поставил пустой стакан на стойку. – Рэнди, у тебя есть ручка? – Тот вытащил ее из переднего кармана рубашки, протянул Юджину. – Мой приятель видел, как она разговаривала с этим парнем. Сказал, что из них получилась очаровательная парочка. – Юджин нацарапал на картонной подставке имя сына Долорес – Дэниел Байвотер – и номер телефона. – Я бы сказал этому засранцу, чтобы он держался от моей жены подальше. Покажи ему, что старый лев все еще умеет рычать.

Юджин поглубже натянул кепку и вышел за дверь.

Рич провел большим пальцем по кружке. Как только он пустил этого парня в дом, то сразу понял – между ними что-то было.

Дверь задней комнаты распахнулась, и оттуда вышел Мерл, за ним еще несколько людей. Рич узнал управляющего парком – аккуратно подстриженного мужчину с прямой осанкой, одетого в коричнево-зеленую униформу, напоминающей военную. Узнал он и конгрессмена, и еще несколько парней, которые работали в государственном управлении лесного хозяйства.

Мерл сдержанно кивнул Ричу – как поздоровался бы с любым незнакомцем.

– Увидимся, Рэнди. – Он вышел вслед за остальными.

– И что это значит? – спросил Рич, как только они ушли. Рэнди пожал плечами, забирая со стойки пустую кружку Юджина. Рич заплатил за них обоих, кивнул Рэнди, чтобы он забрал и его недопитую кружку, и встал со стула.

– Тебе это нужно? – крикнул ему вслед Рэнди, указывая на подставку. Рич оглядел пустые столы – сколько пятниц он провел здесь в одиночестве, пока не встретил Коллин? – вдохнул спертый пыльный воздух былых времен.

– Нет, – сказал он и нырнул под дождь.

25 февраля

Рич

Рич свернул на заправку, стрелка уровня топлива опасно приближалась к нулевой отметке. Дежурный стоял у насоса возле первой колонки, заправляя черный грузовик, на борт которого был погружен катер.

Рич остановился за ним, ожидая своей очереди. Стукнула дверь, и за окном появился Мерл. Рич опустил стекло:

– Заправляетесь?

– Продал свою малышку. Зубодерка Астрид вышла замуж в Куз-Бее. Ее муж еще и трейлер купил. Вот только у его «Мерседеса» прицепа нет. – Мел фыркнул. – Чувствую, словно продал свою гребаную дочь. – Щелкнул насос, дежурный захлопнул газовый отсек. – Юджин уже говорил с тобой насчет следующей недели? – Рич кивнул. – Хорошо. Я знал, что мы можем рассчитывать на тебя, Рич.

Пит свернул на заправку, остановил машину, ожидая, когда освободится колонка. Мерл оглянулся через плечо, и по его лицу пробежала тень отвращения, как будто после всех этих лет он все еще ему завидовал. Вирджил всегда брал с собой именно Пита, когда хотел посмотреть на новую технику. Пита, который мог разобрать двигатель и собрать его обратно за то время, которое требовалось коммивояжеру, чтобы изложить свое невероятно выгодное предложение по приобретению набора кухонных ножей.

– И как зовут ее мужа? – спросил Рич.

– Лэнгли. – Мерл направился обратно к грузовику. Грузный, сгорбленный, он напоминал прямоходящую жабу. Имя Лэнгли звенело в памяти Рича, но вспомнить он ничего не мог. Катер вздрогнул, когда грузовик двинулся с места. Рич подъехал к колонке.

– Заправь бак, – попросил он дежурного и направился в здание, чтобы расплатиться за бензин.

– Он все надоедает тебе с этим слушанием? – спросил Пит, когда Рич вернулся. – Вечно он все шиворот-навыворот делает. Это с женщинами ему надо разговаривать, а не с тобой. – Взгляд Пита, как всегда, был направлен куда-то в точку чуть повыше плеча Рича. – Женщина может поднять машину, если под ней лежит ее ребенок.

– Ты думаешь, эта отрава опасна? – задумчиво посмотрел на него Рич.

– У меня детей нет, – ответил Пит. – Но если бы были, воду из ручья я бы им пить не дал.

26 февраля

Коллин

Коллин ковырнула ногтем кукурузные хлопья, намертво приставшие к столешнице. Еноты снова забрались в мусорку: ребра жареной курицы были разбросаны по всему двору.

– Ты готова к завтрашнему дню? – спросила Энид.

– Было бы здорово, если бы все перестали об этом спрашивать. – Коллин знала, что Рич тоже беспокоился о слушании.

– Тебе нужно, чтобы «Сандерсон» выиграл, перестань притворяться, что это не так. Я, может, и не все знаю, но я точно уверена – чтобы купить семьсот акров земли, Ричу пришлось занять кругленькую сумму.

– Как давно Юджин крадет капы из Проклятой рощи? – выпалила Коллин в ответ. Энид поставила посуду в раковину и залила водой, хотя трудно было представить, чтобы она когда-нибудь ее мыла. – Энид.

Она загремела тарелками.

– Что?

– Ты должна заставить его перестать.

– Это невозможно.

– Это того не стоит. Может показаться, что выгода стоит риска, но это не так. Это неправильно.

– Тебе-то откуда знать? – огрызнулась Энид. – Ты ведь у нас всегда все правильно делаешь!

– Энид…

– Думаешь, Марла мне не рассказала, что видела вас двоих?

Сердце Коллин екнуло, кровь прилила к щекам.

– Ты о чем? – Энид скрестила руки на груди. Легкие Коллин сжались. – А Юджин знает?

– С чего бы мне рассказывать Юджину? Ты же знаешь, он не умеет держать язык за зубами, – Энид смотрела, как Коллин нервно ерзает на месте. – Живем только один раз, а?

Коллин опустила взгляд на свои руки, вцепилась в обручальное кольцо.

– Все совсем не так. Я не… Это не…

– Слушай, Коллин, это не мое дело. Ты живешь своей жизнью, а мы с Юджином живем своей, хорошо? Просто не веди себя так, будто ты лучше нас.

– Я не… – Коллин сделала глубокий вдох, выдох. – Ты не расскажешь Ричу?

– Если бы я хотела рассказать, то уже бы рассказала.

Коллин сглотнула.

– Спасибо.

– Ты ведь моя сестра, – пожала плечами Энид.

27 февраля

Карпик

Холодная рука мамы тянула его сквозь кричащую толпу. Внутри тоже было многолюдно, по мокрым дождевикам стекали капли дождя, порыв холодного воздуха проносился через зал каждый раз, когда кто-то открывал двери, папы поднимали воротники пальто, мамы осторожно опускали газеты, которые держали над головами – словно беспокоились, что здесь, под крышей, все еще мог идти дождь.

Дядя Юджин зябко передернул плечами.

– Ну и народу здесь собралось. – Он приподнял козырек кепки, затем снова натянул ее на глаза. Манжеты его пальто были обтрепаны, словно их измочалила кошка. – Яблоку негде упасть.

Папа стоял очень прямо, словно боялся помять рубашку, которую ему погладила мама, пока он, сгорбившись перед зеркалом, подстригал усы. Карпик потянул папу за штанину, и он посадил его к себе на плечи.

– А вот и Мерл. – Дядя Юджин постучал свернутой газетой по груди отца и отошел в сторону. Папа развернул газету, нахмурился – ему нужны были очки – и сунул ее в карман. Двери открылись – снова порыв холодного воздуха, крики.

– Когда уже все начнется? – проворчала тетя Энид, наклоняясь, чтобы стереть что-то с подбородка Агнес. Карпик дернул ногой, но папа так и не спустил его на пол.

Двери вели в большую комнату, заставленную складными стульями. Они нашли свободные места. Мама усадила Карпика себе на колени. Впереди за длинным столом сидели мужчины. Мистер Сандерсон и его жена сидели в первом ряду, одетые в сочетающиеся друг с другом желтые наряды.

– Потише, – сказал мужчина и принялся зачитывать речь с листка бумаги. – Цель сегодняшнего заседания – выслушать мнение общественности по предлагаемому плану заготовки древесины 6817–1977 в Верхней Проклятой роще, частного владения площадью шестьсот сорок акров, право собственности на которое принадлежит компании «Сандерсон Тимбер», и плану заготовки древесины 6818–1977 для Нижней Проклятой рощи, частного владения площадью шестьсот сорок акров, право собственности на которое принадлежит компании «Сандерсон Тимбер», расположенных в округе Дель-Норте.

– Норте, – передразнил его кто-то рядом выше. – Дель-Норт, придурок.

Люди по очереди подходили к микрофону. Кто-то кричал, кто-то медленно читал с бумажки. Мужчина и женщина с длинными волнистыми седыми волосами по очереди наклонялись к микрофону, рассказывая волшебную историю.

– Представьте, – сказал мужчина. – Двести лет назад.

– Все это побережье было покрыто девственными красными лесами, – продолжила женщина, взмахивая рукой. – В верхушках деревьев гнездились камышовки. Вдоль ручьев жили хвостатые лягушки и пятнистые саламандры. Каждый год лосось возвращался на нерест.

– Мы уничтожили девяносто процентов этого старого леса, – вклинился мужчина.

– Мы вырубили деревья и опрыскали лес химикатами.

– И все, что осталось, – пояснила женщина, – это крошечная часть, земля, которую выкупили частные лица, чтобы ее защитить, земля, которая стала государственными парками. Проклятая роща – один из последних уголков нетронутого первобытного леса в этой части Калифорнии. Здесь растут гиганты высотой в триста пятьдесят футов, выше статуи Свободы, такие же величественные, как и те деревья, которые можно увидеть в национальном парке. Но сейчас, – она сделала паузу, – жадные руки промышленников точат пилы, готовясь принести эти древние живые существа в жертву капитализму.

– Деревьям тысячи лет, – продолжил мужчина. – Они были здесь, когда пал Рим. Когда Колумб высадился в Америке. Они пережили пожары, наводнения и цунами.

– И они все еще здесь! – с жаром воскликнула женщина. – Благородные. Сильные. И у нас, у всех нас, собравшихся здесь сегодня, есть шанс их спасти.

– Мы можем не соглашаться со многим, – сказал мужчина. – Но я думаю, мы согласны с тем, что не можем изменить законы гравитации. Вода бежит вниз по склону. Посмотрите, что произошло в нижней части рощи, где росли самые большие деревья, после того, как там был совершен акт вандализма…

Люди зашумели. Сидящий рядом папа отнял от пола одну ногу, затем другую, словно освобождался от засасывающей грязи.

– Именно, – кивнул мужчина. – Оползень смыл гравийные пласты, где с незапамятных времен нерестился лосось. Больше он не пойдет на нерест – ни в этом году, ни в следующем, ни через год после этого. Если вы уничтожите остатки этой рощи, в ручьи будет стекать еще больше ила. Лягушки не смогут там жить, икринки лосося задохнутся, птички будут бессмысленно кружить над своим домом, пытаясь найти место для гнезда.

– Идите к черту со своими птичками! – крикнул кто-то.

– Пусть уже кто-нибудь другой выскажется, – поддержал его второй. Люди встали с мест, неодобрительно гудя.

Мужчина и женщина громко запели. Мистер Миллер подошел к ним сзади, достал из кармана носовой платок и протер микрофон:

– Не хочу от них заразиться. – Люди засмеялись. Он оглядел комнату, и его черные брови поднялись так высоко, что чуть не коснулись волос. – Меня зовут Лью Миллер. Я двадцать четыре года работаю оператором крана. Я начинал с установки чокеров, как и все остальные. Самая тяжелая работа, самая низкооплачиваемая. Я работал со многими ребятами, которых вы можете сегодня здесь видеть, и с целой кучей тех, кого вы больше никогда не увидите. Они упорно трудились, и когда приходил их черед – значит, такова была судьба. – Мистер Мюллер на мгновение опустил голову в знак уважения. – Мы можем показаться вам простыми людьми. И, наверное, в какой-то мере так и есть. Мы считаем, что человек должен иметь право работать, чтобы зарабатывать на жизнь. Если твоя семья голодна, ты работаешь. Мы всегда так делали. А потом приходите вы, – он жестом указал на длинноволосых певцов, – стали все разнюхивать, пытаться обвинить нас во всех бедах. Что ж, у меня для вас есть новости. У нас не было никаких проблем, пока не появились вы. Черт, да когда мы работаем, гербицид нам прямо на головы льют, и как видите, никто не жалуется. Я не боюсь средства от сорняков. Я поддерживаю планы по заготовке древесины.

Люди зааплодировали.

Следующим выступил мистер Портер.

– Когда большинство людей, – он почесал бородавку под глазом, как будто мог смахнуть ее с лица, – видят доску из красного дерева в строительном магазине, видят только качественный материал. Они видят стол для пикника, кресло или забор, который выдержит любое испытание. Они не видят крови и пота. Они не видят, как мы встаем в четыре утра, работаем в холод и дождь, как трудно в конце дня разжать пальцы. Они не видят порезов, синяков, сломанных костей, слез матери, когда такой парень, как Том Филли – помните Тома? – хороший парень, семьянин, встает однажды утром, идет на работу и не возвращается домой. Сейчас с нами работает сын Тома. Квентин, где ты?

Со своего места поднялся худой мужчина и двинулся вперед по проходу.

– Такие парни, как Квентин и я, каждый день рискуют жизнью, чтобы люди могли пойти в магазин и купить свой забор, или стол, или что там еще. И мы гордимся этим.

Карпик заерзал на коленях у мамы, и она крепче прижала его к себе.

– Эти леса – не просто место, где мы работаем, – продолжал мистер Портер. – Это наша игровая площадка. Это наша кладовая. – Мистер Портер похлопал себя по внушительному животу. – Моя жена готовит отличный пирог с ежевикой, как вы можете заметить. Мы заботимся об этом месте. Мы следим за ним. И мы поддерживаем планы по заготовке древесины.

Люди зааплодировали. Следующим к микрофону подошел дядя Юджин, даже не дождавшись, когда аплодисменты затихнут, как будто они предназначались именно ему.

– Вы все работаете в кабинетах? – обатился он к мужчинам, сидящим за длинным столом. – Ну, давайте я вам расскажу о своем кабинете. В нем нет стола. И стула тоже нет. Даже двери нет, но она открывается в пять утра и иногда не закрывается до самой темноты. Летом можно работать до семи, восьми, девяти часов вечера. Работаешь, идешь домой, спишь, встаешь и снова работаешь. У тебя нет выбора. От тебя зависит еще полдюжины ребят. Нет такого понятия, как больничный. Если ты можешь ходить, значит, ты можешь работать. У меня дома шестеро детей, пять из них девочки, и они тоже зависят от меня. Их отец так и не закончил школу, но вы посмотрите на них внимательно – Марла, Агнес, Мэвис, Гертруда, встаньте, пусть все вас увидят.

Головы повернулись. Карпик тоже оглянулся и увидел Марлу, которая выглядела так, словно у нее болел живот. На руках у нее сидела малышка Алсея.

– Эти девочки закончат старшую школу, – продолжал дядя Юджин. – Все до единой. И за все это заплатит один лесоруб. Каждая гигантская секвойя, которую мы валим, – это столько древесины, что хватит на строительство целой кучи домов. Мы вносим свой вклад в общество. Мы платим налоги. Мы следуем правилам, как бы быстро они ни менялись. Пожалуйста. – Дядя Юджин снял кепку и прижал ее к груди. – Вам эти рощи, может быть, и не кажутся чем-то особенным, но для этих девочек они – все. Это их будущее. Не отнимайте его у них.

– Спасибо. – Мужчина из первого ряда кивнул дяде Юджину. Певцы начали снова.

– Вы, люди, не хотите слушать, – пожаловался кто-то. – Вот это и есть возможности. Это и есть американская мечта.

– Да вы просто хотите усидеть на двух стульях сразу! – крикнул кто-то из задних рядов. – Вы хотите вырубить рощу, а потом продать землю парку. Для вас это все просто деньги.

– Чушь собачья.

– Это правда, – настаивал мужчина.

Возникла суматоха. Стул упал назад, стукнувшись о пол.

– Назад! – крикнул кто-то. – Харви! Где Харви?

Встала какая-то женщина.

– Как вы думаете, откуда берется туалетная бумага? – спросила она. – Чем бы такие люди, как вы, вытирали свои задницы, если бы не такие, как мы?

Пожилой мужчина поднял в воздух свою трость.

– Вы, кучка нахлебников, можете пристегивать свои тощие задницы где угодно, хоть к мексиканскому кактусу, хоть на канадской границе, но только не здесь.

Вдруг из микрофона раздался голос мамы Люка:

– Доброе утро. Меня зовут Хелен Янси. – Микрофон завизжал, и мама Люка отодвинулась назад, пока визг не затих. – Мой муж, Карл, четырнадцать лет управлял распылительной машиной компании «Сандерсон Тимбер», пока его не уволили. В ноябре у нас родился ребенок. Имон Пол. Я мучилась одиннадцать часов, а когда он наконец родился, у него отсутствовала верхняя часть черепа. Все здесь об этом знают. Они приходили на него поглазеть, как будто он был цирковым животным. Он тоже пришел, – она указала на мистера Сандерсона в его ярко-желтой рубашке. – Он принес нам вот это, – она показала конверт. – Он сел за наш кухонный стол и сказал, что сожалеет о нашей потере. Сожалеет. Мы все видим, что в нашей реке почти не осталось рыбы. Может быть, это из-за плотин, я не знаю. Может быть, это из-за вырубки лесов или из-за океанического промысла. А может быть, средство от сорняков убивает рыбу. А может, они и нас убивают? Вызывают у людей рак? Выедают мозги из голов наших детей? Вы все об этом думаете, но ни у кого не хватает смелости задать эти вопросы вслух. – Она оглядела комнату, выдохнула воздух через нос. – Тот, кто сказал, что лояльность нельзя купить, ни дня не провел в стране Сандерсона. Что ж, можете оставить свои деньги себе. – Она высыпала купюры из конверта на пол. Мама крепче обняла Карпика. – Может, я и похоронила своего сына, но память о нем не продается.

Мама Люка протиснулась в проход и вышла за дверь. Люди перешептывались.

Карпик прижался к маминой груди. К микрофону подходили все новые люди. Карпик зевнул. Он принялся качать ногами, пока мама не коснулась его колена, заставив остановиться. Он откинул голову ей на плечо и уставился в потолок, представляя, каково это – ходить по нему, как по полу. Ему хотелось, чтобы все замолчали, чтобы все закончилось.

Наконец раздался голос папы, гулкий и странный. Папа попытался отрегулировать микрофон, но тот не поднимался достаточно высоко, поэтому ему пришлось наклониться и начать сначала.

– Меня зовут Ричард Гундерсен. Моим отцом был Хэнк Гундерсен. Он занялся установкой чокеров в тринадцать лет. Это было в 1916 году. – Папа сунул два пальца за воротник и посмотрел на бумажку в своей руке. – Его дед был верхолазом, он поселился на утесе над Трамплинной скалой, когда туда еще вела старая дорога. Его сын, мой дед, тоже стал верхолазом. Погиб на работе. Как и мой отец. Я – верхолаз в четвертом поколении. С восемнадцати лет я занимаюсь валкой гигантских секвой. Повидал много леса. Эта роща не похожа на те большие леса, в которых мы работали раньше. Все они исчезли, за исключением того, что сохранил парк. – Мужчины закивали в своих креслах. Папа прочистил горло. – У нас у всех есть семьи. У меня жена и сын – они сидят вон там. – Карпик почувствовал, как мама сдвинулась с места. Головы повернулись в их сторону. – И если вы закроете эту рощу, то пострадаем не только мы. Этот город живет за счет древесины. С тем же успехом нас всех здесь можно просто расстрелять. – Папа сложил бумажку и спрятал ее в нагрудный карман. – Может быть, в том, что говорят эти люди, есть доля правды. Может быть, от отравы погибает рыба или олени, я не знаю. Когда ты кого-то теряешь, ты ищешь, кого бы обвинить, такова человеческая природа. – Папа бросил взгляд на маму. – Особенно если это ребенок, у которого не было шанса на жизнь. Я это понимаю. Но давай не будем путать вещи. Я прожил в Кламате всю свою жизнь, никогда не уезжал отсюда дальше, чем на сто миль, и провел большую часть своей жизни на этих берегах. Я пил из этих ручьев в течение пятидесяти лет и ни разу в жизни не болел, за исключением, может быть, одного или двух раз, но пил я тогда вовсе не воду из ручья. – По рядам прокатился смешок. – Может быть, это не очень популярное мнение, но я рад, что правительство создало государственные парки. Туда можно отправиться и собственными глазами увидеть девственные леса. Спросите любого из этих парней. Вы не найдете человека, который бы любил лес больше, чем лесоруб. Если вы поскребете лесоруба, то, будьте уверены, под ним обнаружится рьяный любитель природы. Но разница между нами и этими людьми в том, что мы здесь живем. Мы здесь охотимся. Мы здесь рыбачим. Мы разбиваем здесь лагеря. Они вернутся туда, откуда пришли, а мы завтра проснемся здесь. Это наш дом. Древесина дает нам еду для наших столов, одежду для наших детей. Знаете, секвойи очень трудно убить. Срубишь дерево, а оно пускает побеги. Даже огонь его не убивает. А вот те большие деревья в роще – они очень старые. Они готовы сгнить. Это все равно, что поджечь кучу денег и смотреть, как они горят.

– Правильно! – крикнул кто-то.

– Зарабатывать на жизнь здесь нелегко. Мы не живем на широкую ногу. Но если ты растешь в стране краснолесья, то учишься делать что-то из ничего. Мы знаем, как прокормить наши семьи. Все, о чем мы просим, – это позволить нам это сделать.

Папа вернулся и сел. В зале поднялся шум.

– Меня зовут Джордж Байвотер. – Пожилой мужчина встал к микрофону. – Мой отец – Лестер Байвотер, некоторые из вас его знали: он работал на лесопилке, тягал бревна. Мы – жители реки Кламат. Сначала вы убили нас. Затем вы убили лосося. А теперь вы убиваете самих себя. – Голос старика стал громче. – Когда вы отравляете землю, вы отравляете свое собственное тело. Лосось каждый год возвращается домой в реку, а вы, люди, не испытываете к этому никакой благодарности. Для вас лосось – это просто деньги, это экономика. Наши люди едят из этой реки дольше, чем растут эти деревья. Мы питаемся одним и тем же лососем на протяжении стольких поколений, что наша ДНК переплелась. Мы – часть лосося, а лосось – часть нас. Все, что у нас есть, мы получаем из реки. Когда река болеет, болеем и мы, потому что мы тоже часть реки. Если вы нарушаете места захоронения, вам все равно. Вы не увидите, чтобы мы раскапывали ваши кладбища, отправляли голову вашей бабушки в какой-нибудь музей.

– Эти черепа не отсюда! – закричал дядя Юджин. – Газету почитай!

– Да, – согласился старик. – Кто-то выкопал их и принес туда. – Старик посмотрел на дядю Юджина долгим тяжелым взглядом. – Видишь, даже кости наших предков не защищены от тебя. – Он медленно повернулся лицом в зал. – Народ юрок, мы жили здесь, вдоль этой реки, на протяжении ста поколений – даже больше – и мы все еще здесь. Вы много раз слышали о племенах, которых переселили с их земель, но не о нас. Наша резервация находится прямо здесь: по миле с каждой стороны на протяжении сорока пяти миль вверх от устья реки Кламат – это страна юроков. Большая часть этой земли сейчас продана, но у нас все еще есть право на рыбалку. Мы несем ответственность за нашу реку, за заботу о ней. Мы всегда были здесь. Мы всегда были рыбаками. Всегда, всегда. Это как дышать воздухом. Если я не могу ловить рыбу, я не могу жить. Мой дед научил меня этому. Как и его дед учил его. У меня конфисковывали сети инспекторы. Я ловил рыбу по ночам. Меня били за рыбалку. Меня сажали в тюрьму за рыбалку. Я ходил в суд в Вашингтоне – я видел ваше здание Капитолия, оно ничто по сравнению с секвойей – это просто маленькое кривое дерево среднего размера. – Старик поднял руку на высоту груди, показывая, что он имеет в виду. – Суд сказал: это резервация Юрок. Это страна индейцев; мы можем ловить здесь рыбу. И все равно вы пытаетесь найти способы не дать нам дышать, жить здесь своей жизнью, заботиться о нашей реке. – Старик скрестил руки. – Я уже стар. Мои дети выросли. Но если бы это был я, если бы это мои дети родились без мозгов в голове, я бы спросил себя: стоит ли оно того? Только ради того, чтобы заработать немного денег? Но нет, вы не успокоитесь, пока не истребите всех оленей, всех лососей, все деревья, пока не отравите все наши родники. Что вы тогда будете есть? Деньги? Из чего вы построите свой дом? Что вы будете пить, когда захотите пить? – Старик огляделся по сторонам, словно ожидая ответа, но в комнате было тихо. Он сказал что-то на другом, незнакомом языке, затем повернулся и вышел, захлопнув за собой дверь.

Мужчина, сидевший впереди, встал и поблагодарил людей за то, что они уделили им свое время.

– Подождите. – Человек, который нашел Скаута на дороге, встал к микрофону.

– На сегодня мы закончили, сынок.

– Меня зовут Дэниел Байвотер. – Микрофон издал высокий электрический вой. – Я зарегистрированный член племени юрок.

– Хорошо, но ты последний.

Карпик почувствовал, как напряглось тело его мамы.

– Гербициды, которые использует компания «Сандерсон Тимбер» для очистки леса от широколистных растений, токсичны. – прогремел мужской голос. – Лесная служба их тоже распыляет, как и округ. Болеют здоровые люди, гибнут животные. Выкидыши, рак. Многие люди здесь, в этом зале, пострадали. У нас есть петиция, которую вы можете подписать. – Он взял в руки планшет и начал читать. – «Мы, нижеподписавшиеся, просим навсегда сохранить территорию, известную как Проклятая роща, свободной от химических распылителей, которые угрожают нашим жизням и жизням еще не рожденных детей». – По залу пронесся гул голосов. – Просто спросите Коллин Гундерсен, вон там, она видела, что может сделать этот яд, – мужчина показал залу стеклянную банку. – Это вода из ее крана. Она сама набрала ее, и мы ее проверили. Если вы пьете воду из ручья, который течет вниз по склону через земли, обработанные средством от сорянков, то у меня для вас есть новости: вы пьете эту дрянь. Спросите Коллин, сколько врожденных пороков развития она видела здесь, в этом районе. Сколько детей родилось больными и деформированными. Спросите ее, сколько выкидышей она сама пережила, выпив эту воду. – Мама скинула Карпика с колен. Мужчина осмотрел банку. – Она выглядит чистой. Конечно, она выглядит чистой. Но что она с нами делает? И сколько времени пройдет, прежде чем вы увидите это в своем доме, в своем теле, в своих детях?

– Эй, приятель. Время вышло, – сказал мужчина с бородой, идя по проходу. Он оттолкнул его от микрофона, стеклянная банка разбилась, вода смешалась с ярко-красным червяком крови.

– Эй, давайте не будем… – начал было кто-то из переднего ряда, но в зале было слишком шумно, все повставали со своих мест, мама тащила Карпика за руку, взрослые сдавливали его со всех сторон.

– Мы тебя уроем! – крикнул кто-то.

– Скажи им, Рич! – Какой-то мужчина пожал папе руку, другой похлопал его по плечу, но остальные расступились в стороны, уставившись на него.

Когда они сели в пикап, воздух трещал от напряжения. Папа покачал головой:

– Черт возьми, Коллин.

Так тихо, словно он говорил сам с собой.

– Я же говорила тебе, – сказала мама. – Я знала, что что-то не так.

– Ты этого не знаешь.

– Ты что, не слушал? – спросила мама.

Карпик потянулся к ее руке, но она отдернула ее. Папа завел пикап.

– Я потеряла восемь детей, Рич. Не одного, не двоих, не пятерых. Восемь. – Ее голос дрожал. – Так что не смей говорить мне, что я чего-то не знаю.

28 февраля

Рич

Ржавый «Шайен» Юджина стоял поперек их подъездной дорожки, гравий взрыт там, где он, должно быть, свернул налево как раз вовремя, чтобы не врезаться в их дверь. Сам Юджин прислонился спиной к столбу крыльца, жилы на его шее вздулись.

Прошло двадцать четыре часа, а он все еще достаточно взбешен, чтобы опрокинуть тачку, судя по дуге из разбросанных дров. Рич заглушил двигатель, и Юджин направился к ним злым, пружинистым шагом. Коллин выставила руку перед Карпиком, словно защищая его. На заднем дворе залаял Скаут.

– Ну вот и началось, – сказал Рич.

Вчера им удалось обойти Юджина стороной, смешавшись с толпой. Рич почувствовал себя лучше, как только они добрались до Кресент-Сити, оставив произошедшее позади. Они бродили по проходам супермаркета, пальцы Карпика цеплялись за бортик тележки.

«Только самое вкусное». – Рич, выбирал лимонный пирог, Карпик – банку с засахаренными вишнями, чувствуя, что обычные правила на сегодня отменены. Находиться в общественном месте было безопаснее – для окружающих, не для Рича. Он был так зол, что легко мог разнести все к чертовой матери, поддайся он эмоциям.

Коллин шла впереди. Он ждал, что она повернется и признается, что все еще винит его за выкидыш. Обвинит его в том, что он всего лишь сторонний наблюдатель, немой свидетель ее горя. Скажет, что он не знает, что такое потерять ребенка, потому что он не носил их девочку в своем теле, не чувствовал ее движений, потому что он шел дальше, а часть Коллин навсегда осталась в прошлом, запертая в той больничной палате, ощущая тепло собственного тела на прохладной коже ребенка, как будто она могла согреть и высидеть крошечное сердечко их малышки, ибо что есть надежда, кроме веры, каким бы редким ни было чудо?

Они встали рано утром и поехали на пикник к Кузнечной реке, но дождь не прекращался, и в итоге они все утро ютились в пикапе с включенным обогревателем. Теперь Рич хотел зайти в дом, развести огонь, но тут появился Юджин, еще более взвинченный, чем вчера, потому что ему пришлось вариться в собственной злости целый день.

– Что думаешь? – спросила Коллин. Юджин уже стоял у окна Рича, так близко, что Рич мог бы ударить его по коленным чашечкам, просто открыв дверь. Юджин развернулся и понесся к двери Коллин.

– Просто иди в дом. – Рич распахнул дверь и обошел пикап, подождал, пока Юджин отступит назад, чтобы Коллин смогла выйти, и встал между ними. Ему было приятно защищать ее. Здесь, перед лицом гнева Юджина, он мог отбросить свой собственный. – Какая разница между «Шевроле» и мячом для гольфа? – спросил Рич, дав Коллин время затащить Карпика в дом. – Мяч для гольфа может пролететь двести ярдов.

– Мать твою, на чьей ты стороне, Коллин? – Юджин уперся в грудь Рича, попытался его обойти. Рич надвинулся на него, затем отклонился назад, позволив Юджину споткнуться. – А тебе еще повезло, что Мерл тебя на хрен не уволил. – Юджин достал из заднего кармана свернутую в трубочку газету и ткнул ею Рича в грудь. – Тебе это нужно было больше, чем любому из нас.

– Необязательно обрабатывать рощу отравой, чтобы начать вырубку, – проговорил Рич. – Кустарник не настолько густой.

Юджин покачал головой.

– У нас тут война, ты что, не понимаешь? Они пытаются все у нас отнять. – Юджин провел кулаком по губам. – Мерл найдет кого-нибудь другого, знаешь ли. Если она не уймется. – Юджин кивнул на дом, где скрылась Коллин. – У него есть верхолаз из Рио-Делл, готовый занять твое место.

– Не сомневаюсь. – Рич не потрудился убрать горечь из голоса.

– Послушай, Гундерсен, не усложняй себе жизнь. «Сандерсон» получит свою долю, ты – свою. Ну. – Юджин протянул ему газету. – Это просто стыд какой-то.

На черном-белом снимке был запечатлен Карпик, за ним стояли Рич и Коллин, вокруг – парковка перед зданием, где проходили слушания. Через мгновение Рич спросит фотографа, какого черта она себе позволяет.

– Коллин морочит тебе голову.

Хлопнула дверь, словно она услышала свое имя и немедленно откликнулась на зов.

– Юджин, иди домой, – сказала она.

Юджин покачал головой.

– Вы, на хрен, невыносимы. Оба. – Он бросил к их ногам газету. – Берегитесь. Вы вывели из себя целую кучу людей. Очень большую кучу.

Юджин забрался в свой пикап, завел двигатель и уехал, разбрызгивая гравий.

Дома Рич бросил газету на кухонный стол и взял со стойки то, что осталось от пирога. Если прищуриться, то можно было различить заголовок:

«Работник компании «Сандерсон Тимбер» Ричард Гундерсен, его жена и сын, чьей питьевой воде угрожает предложенный план по заготовке древесины в Проклятой роще».

Он поскреб вилкой липкую корочку на дне формы из-под пирога.

Коллин раскрыла газету, откашлялась и начала читать вслух:

«Недавняя череда оползней, в том числе оползень на дороге Новой надежды, который этой зимой на девять дней закрыл шоссе 101 к северу от Кламата, вызвала споры о необходимости изменения политики лесозаготовительной промышленности. Последнее столкновение произошло в понедельник на общественных слушаниях, посвященных планам компании «Сандерсон Тимбер». по заготовке двух участков девственных лесов, известных под местным названием Проклятая роща, на которые собралось более двухсот человек. На лесозаготовительных предприятиях компании работают 58 жителей, что составляет почти десятую часть населения городка, в котором нет ни светофора, ни бензоколонки, ни даже телефона-автомата…»

Коллин пропустила абзац.

«Среди тех, кого затронет этот план, – Ричард Гундерсен, верхолаз в четвертом поколении, и его жена. Их участок, известный как «Хребет 24–7», названный в честь самой крупной секвойи, растущей на этом участке, граничит с нижней частью Проклятой рощи. В начале этого года вандалы срубили несколько десятков девственных деревьев на участке Нижней Проклятой рощи, что привело к сходу оползня, временно запрудившего Проклятый ручей и уничтожившего важные нерестовые места обитания лосося. «Это просто здравый смысл, – сказал один из бывших лесорубов. – Если не оставить ничего, что могло бы удерживать землю на месте, тебе на голову обрушится целая гора». Офис шерифа продолжает расследование инцидента. Тем временем жена Гундерсена, акушерка, за последние шесть лет зафиксировала около дюжины случаев аномалий развития у детей, родившихся в этом районе, а также сама пережила несколько выкидышей. Все это только усиливает опасения, что распыление гербицидов с воздуха для борьбы с сорняками может привести к загрязнению местных источников воды. Супруги и их сын пользуются питьевой водой из Проклятого ручья, расположенного в зоне вырубки леса. Ожидается, что планы по заготовке древесины будут утверждены в следующем месяце, а вырубка начнется весной этого года».

Она резко встала и с такой силой кинула кофейник в раковину, что Рич подумал, что он сейчас разлетится вдребезги.

– Что? – спросил он.

– Что ты имеешь в виду под своим «что»?

Все те разы, когда она возвращалась домой после родов, она несла свое горе, как пакет, под мышкой. Она имела право злиться на него. Он мог бы тогда отойти от крыльца, развернуться, позволить ей выйти замуж за кого-нибудь помоложе, за того, кто мог бы увезти ее отсюда.

– Мама? – В дверях стоял Карпик. – Что случилось?

– Ничего не случилось. – Коллин вымученно улыбнулась. – Мама просто глупая.

– Почему дядя Юджин кричал?

– Ну, ты ведь знаешь. Он иногда выходит из себя.

– Почему?

– Он забывает посчитать до десяти. – Она погладила Карпика по волосам. – Мы можем его продать? – спросила она.

– Кто его купит? – покачал головой Рич.

– Что продать? – вопрошал Карпик. – Что продать?

– Стебли сельдерея, – ответил Коллин. Карпик поджал губы, понимая, что его дразнят, и скрылся в коридоре. – Думаешь, он может что-нибудь сделать? – спросила Коллин.

– Юджин? Нет. – Юджин вспыхивал как спичка и так же быстро прогорал. – Что он вообще может сделать?

– А Мерл? – продолжала Коллин.

– Я не женат на Мерле, – сказал Рич. Он достал из кармана мятную конфету – первую, которую он нашел на холме, рядом с отпечатком мужского ботинка. – Верно ведь?

Она посмотрела на него и прикусила губу.

– Он попросил меня набрать воды. Из нашего крана. – Она говорила тихо, не желая, чтобы Карпик услышал. – Ну я и набрала.

– И это все? – надавил Рич.

Коллин выдохнула через нос, щеки порозовели, на груди расплылись красные пятна.

– Ты серьезно меня об этом спрашиваешь?

3 марта

Коллин

Они сели ужинать. На столе дозревали те же помидоры, которые зрели там уже несколько дней. Израсходуй Коллин их до конца, больше она купить не сможет.

Она избегала ходить куда-либо одна – и в магазин, и даже в «Улей» за «медвежьими когтями» – но чувствовала на себя взгляды, когда отвозила Карпика в школу утром и когда приезжала за ним днем. Ее не считали лгуньей или предательницей. Ее считали шлюхой, хотя никто не говорил ей этого в лицо.

На другом конце стола Карпик ковырялся в моркови, разминая ее в кашицу вилкой, пока Коллин не велела ему пойти наполнить ванну. Она потянулась к тарелке Рича, чтобы убрать ее в раковину.

– Ну так? – спросил Рич.

– Ну так что?

– Ты спала с ним?

В каком-то смысле она испытала облегчение. Этот вопрос висел в воздухе всю неделю. По другую сторону стены в ванной шумела вода.

– С Дэниелом? – Она рассмеялась, открывая кран. – Мы были подростками.

Раковина наполнялась водой.

За восемь лет брака Рич ни разу не спрашивал. Он проводил руками по ее бедрам, утыкался носом в пупок. Она принадлежала ему. Ему не нужно было знать, кто побывал здесь до него. Теперь она видела, как он медленно возвращается по своим следам, поднося этот вопрос к лампочке своей памяти.

– А с тех пор? – продолжал он.

– С каких это пор?

– Например с тех, когда он вернулся в город. – Голос Рича был ровным, но Коллин чувствовала, каких трудов ему стоит говорить спокойно. Стук сердца эхом отдавался в ушах. Карпик плескался в ванной, разбрызгивая воду.

Она кивнула.

Он поднялся из-за стола и ударил ладонью о стенку холодильника. Коллин вздрогнула.

– Только один раз, – сказала она.

Рич снова толкнул холодильник, и керамический магнит отлетел, в сторону, кухонные приборы с тяжелым металлическим стуком попадали на пол. Валентинка, которую Карпик сделал ей, упала на пол.

«Дорогая мама. Надеюсь, день будет солнечным, а ты – прекрасной, как роза».

– Черт возьми, Коллин! – заорал Рич.

Она окаменела.

– Мама? – позвал Карпик из ванной.

– Все в порядке, Печенюшка, – отозвалась Коллин.

– Что значит «один раз»? – яростно выкикнул Рич, не потрудившись понизить голос.

– Тише. Просто так получилось. – Коллин стряхнула с рук воду. Он был тем, кто отказывался к ней прикоснуться. Он был тем, кто отвернулся от нее. – Это было неправильно, я знаю. И мне очень жаль, хорошо? Но я не могу сама сделать себе ребенка, Рич.

– Что это должно значить?

– Ты знаешь, что это значит, – сказала она. – Ты на меня почти не смотришь.

– Это неправда.

– Ты даже сейчас на меня не смотришь. Ты своему псу даешь больше ласки, чем мне.

Рич покачал головой, нагнулся, чтобы собрать кусочки магнита, выдвинул ящик со всякой бытовой ерундой, порылся в нем, бросил тюбик суперклея на стол и задвинул ящик. Его заклинило. Он стукнул по нему кулаком.

– Проклятый кусок… – пробормотал он, сунул руку внутрь, чтобы понять, что застряло, затем распахнул нижнюю дверцу шкафчика, чтобы попробовать снизу, а там, как ряды хрусталя, стояли банки для варенья – полдюжины уже наполненных и подписанных, остальные дожидались весны. Рич уставился на них так, словно именно это – не изгиб ее тела, когда она притягивала к себе другого мужчину, не ее руки, зарывающиеся в траву, а именно эти банки – и было самым страшным секретом, который она от него скрывала.

Рич присел на корточки, затем сел на пол, не сводя с них взгляда. Одно движение руки – и банки посыпались на пол.

– Рич, – заикаясь, произнесла Коллин. – Я…

Он поднял одну и подбросил ее на ладони, вода плеснула о стенки. Он швырнул ее в стену, и она разлетелась вдребезги: брызги воды, звон разбитого стекла.

– Мама!

Рич подобрал еще одну банку.

– Ты его пугаешь, – прошипела она и поспешила к выходу, ее сердце бешено колотилось. Она услышала, как о стену разбилась вторая банка, как раз в тот момент, когда она зашла в ванную комнату; Карпик со встревоженным видом высовывался из наполненной водой ванны. Коллин закрыла за собой дверь.

– Все в порядке, Печенюшка, – сказала она. Снова звон разбитого стекла – уже третья банка. Неужели он собирается разбить их все? Она завернула Карпика в полотенце и стала растирать ему руки, спину, плечи. – Откуда у тебя такие красивые локти?

– Я купил их в магазине локтей.

Она вытирала полотенцем волосы Карпика, прислушиваясь, не идет ли Рич. Хлопнула дверь, и через минуту послышался равномерный стук и грохот топора, раскалывающего древесину. Она помогла Карпику переодеться в пижаму и лечь в постель, включила ночник-ракету.

– Можешь остаться, пока я не засну? – попросил он.

– Конечно, Печенюшка. – Она легла рядом с ним, вдыхая его чистый запах. – Откуда у тебя такие красивые уши? – прошептала она.

– Я купил их в магазине ушей.

Она слушала стук топора, удар за ударом. Когда она проснулась, Карпик крепко спал рядом. Рича больше слышно не было. В доме было темно. Она встала и на цыпочках вышла в коридор.

– Рич? – признесла она в пустой спальне.

Коллин включила свет на кухне, на линолеуме – лужи воды и битое стекло. Она пересекла гостиную – пусто и холодно. Камин погас. За девять лет Рич ни разу не давал дому остыть. Ключи одиноко лежали в деревянной миске. Она отодвинула шторы и посмотрела на пустое место на подъездной дорожке. Ее дыхание затуманило холодно стекло.

Она свернулась клубочком на диване, натянула на голову вязаный плед. У нее болела грудь.

Рич ушел.

4 марта

Коллин

Пение птиц. Коллин села, дрожа. Через окно проникал слабый серый свет. Она поплотнее натянула одеяло, зарылась пальцами ног в ковер, чтобы согреться. Веки у нее опухли. Она уставилась на холодную дровяную печь. Наконец она встала, пересекла комнату, вытащила ящик с золой и вынесла его на улицу, где на подъездной дорожке стоял пикап Рича. Железный ящик задрожал в ее руках.

Она поставила его на землю, подошла к машине и заглянула внутрь. Кабина была пуста.

– Рич? – позвала Коллин хриплым голосом. Она сглотнула, зашла за угол, где гравий перетекал в мокрую траву. Рич сидел на крыльце, сгорбившись над Скаутом, зарывшись лицом ему в шерсть. У Коллин потекло из носа. Она шмыгнула носом. Рич поднял голову, но не посмотрел на нее. Было видно, что он не спал. Она присела рядом с ним:

– Где ты был? – спросила она.

– Нигде. Просто ездил по окрестностям. – Он прижал ладони к глазам, протер их, словно пытался стереть усталость.

Коллин должна была все ему объяснить, но она никак не могла начать, боясь, что он встанет и снова уйдет.

– Когда я жила в Аркате, до того, как заболела мама, я чувствовала себя такой одинокой, – наконец начала она. – У Дэниела были большие планы. – Она покачала головой. – Но я скучала по Энид. Мне даже не хватало дойки коров, вот как мне было одиноко. – Она сжала руку в кулак, разжала ее. – Когда я вернулась, я все еще чувствовала себя одинокой. Наверное, я всегда это чувствовала, даже в детстве. – Она замолчала, поняв, что это правда. – А потом появился ты. – Она потянулась к его руке, и он позволил ей взять его за руку, позволил ей переплести свои холодные пальцы с его большими, теплыми, шершавыми пальцами.

– Каждый день ты просыпался и выбирал меня. И каждый день, даже когда тебя не было дома, когда ты работал, я чувствовала твою любовь, как будто нас с тобой связывала невидимая веревка. Как будто куда бы ты ни пошел, твое сердце билось для меня. Знаешь, раньше ты утыкался мне вот сюда, – она коснулась места за ухом, – и говорил, пока мы не засыпали. Как будто ты весь день копил для меня свой голос. А потом появился Карпик, и наша жизнь стала такой полной. Я никогда не думала, что моя жизнь может быть такой полной. – Она очертила круг на его ладони. – Я хочу почувствовать это снова.

Рич выдохнул и высвободил свою руку. Она позволила своей собственной упасть обратно на колени.

– Прости меня. Я просто так хотела, чтобы ты обнял меня, но ты так и не обнял. Я была так зла на тебя, а потом я отвезла Карпика в школу и почувствовала себя такой одинокой. Я ничего не соображала. – Рич вытянул вперед ноги. Она почувствовала боль в груди, словно, если он не поднимет глаза и не посмотрит на нее, что-то внутри нее может оборваться. – Ты жалеешь, что женился на мне?

– Да, – ответил Рич. Он выдохнул через нос. – Я хочу развестись.

Ее плечи поднялись, затем опустились, и рыдание, которое было зажато внутри, вылилось наружу без предупреждения или разрешения.

– Коллин, я шучу. Не плачь. Милая. Коллин. – Он запустил пальцы в ее волосы, провел губами по ее лбу, носу, векам, она сидела у него на коленях, обхватив ногами его талию, и вдыхала запах его шеи. Она скользнула руками по воротнику его рубашки, и он откинул голову. – Холодные руки, теплое сердце, – сказал Рич. Он взял ее лицо в свои ладони и прижался к ней лбом. – Есть вещи, которые я бы сделал по-другому, – признался он. – Но не было ни одного дня, чтобы я жалел, что женат на тебе. Ни одного. Ты слышишь?

Коллин кивнула, слезы текли по ее лицу.

– Я все уберу, – кивнул он в сторону кухни. Его теплые пальцы все еще бережно держали ее лицо. Он еще глубже заглянул ей в глаза. – Я бы все это повторил. Все, каждый день, черт возьми. И ничто, ничто не изменит моего отношения к тебе. Ты слышишь меня? Если в твоей жизни случается чудо, ты его принимаешь. И не спрашиваешь, почему.

Рич

Боров Ларка застыл посреди грязной двухколейки.

– Он собирается двигаться? – спросил Карпик.

– Не думаю. – Рич обошел его стороной. Дверь хижины подпирало старое ведро с салом, не позволяя ей закрыться. Рич поднялся по ступенькам, Карпик остановился, чтобы погладить собак. Ларк сидел на кухонном стуле, опустив подбородок к груди. Рич постучал раскрытой ладонью по дверному косяку. Ларк поднял голову.

– Какого черта тебе нужно?

– Я думал, ты по бабам пошел, – сказал Рич. Лучше, чем «Черт, я думал, ты умер».

– Интересная мысль. А эта рыжая все еще бывает во «Вдоводеле»?

– Ты ее сколько лет назад видел? – Рич завел Карпика внутрь.

– В моем возрасте нельзя быть слишком разборчивым.

Карпик опустился на стул. Ларк протянул ему руку:

– Привет, дровосек. – Карпик пожал ему ладонь. Ларк убрал руку, разминая запястье. – Ну и хватка. Ты мне так кости переломаешь.

Рич выдвинул стул.

– Колибри! – Карпик указал на кормушку, висевшую за окном кухни.

– Марша поставила эту штуку слишком близко к стеклу. Этот боров садится на свою волосатую задницу прямо под кормушку, разевает пасть и ждет, когда туда залетит птичка. Хочешь чего-нибудь поесть? – Ларк окинул взглядом стол. – Как насчет сэндвича с язычками колибри? У меня есть свежие. – Ларк поиграл бровями. – Посмотрим, у меня тут где-то есть хлеб. – Ларк поднял свою кружку, как будто под ней могла лежать буханка. – Ты когда-нибудь ловил колибри?

Ларк наклонился, вытащил из-за уха Карпика деревянный пятак и опустил его в нагрудный карман его комбинезона.

– Ну конечно, не ловил. Они ж чертовски быстрые. Но теперь они врезаются в стекло, и бац! Я спешу наружу и отрезаю им языки. Только надо пошевеливаться. Этот боров ужасно жадный. Трудно, кстати, говорить без языка. Пробовал когда-нибудь? – Ларк схватился за свой собственный – белая трещина посередине выглядела болезненно. – Это пошти невосмошно – говорить беж яжыка.

Карпик улыбнулся.

– А что у тебя с шеей? – спросил он.

Ларк посмотрел вниз, на маленькие белые квадратики, наклеенные на шею, но словно бы их не заметил.

– Языки колибри тебя не интересуют, а? Давай посмотрим, что у нас еще есть. – Ларк подошел к ящику со льдом. Он стянул марлю с пирога, отрезал три кривых туска и, подсунув лезвие ножа, перенес их на стол. – Чертовски вкусно, – сказал Ларк, смахивая крошки с щетины вокруг рта.

– А где белка? – спросил Карпик, слизывая с губ глазурь.

– Да здесь где-то, если ее собаки не съели. Пойди поищи вон там, – он кивнул в сторону гостиной. Карпик соскользнул со стула.

– И вот это возьми. – Ларк протянул ему ломоть пирога. – Заставь ее саму к тебе подойти. Ты должен научиться правильному обращению с женщинами.

Когда Карпик ушел, Ларк почесал свои бинты.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Рич. Ларк хмыкнул и посмотрел на мешки под глазами Рича.

– А сам ты как?

– То же самое.

После того, как он вчера вечером ушел от Ларка, то прочесал все улицы лощины, изъездил ущелья, заглянул в каждый двор – пытался найти фургон сына Долорес, пока бензин в баке не закончился окончательно.

– Все уляжется, – успокоил его Ларк. – Любители природы еще поошиваются здесь, пока вдоволь не напозируются для репортеров, а потом отправятся спасать китов. Не знаю, правда, насчет той, на которой ты женат. Вы как, сгладили ситуацию?

Рич пожал плечами.

– Хочешь поговорить об этом?

– Не особо.

Ларк зашелся в хриплом кашле.

– Этот доктор – чертов мясник. Он должен фартук носить. Говорит, что я выкурил слишком много сигарет. Черт возьми, если хочешь знать мое мнение, я их выкурил недостаточно. По крайней мере, до смерти мне себя довести так и не удалось. Кстати. Эй, Карпик, принеси мне лампу, ладно? Вон ту, в углу. Выключи ее из розетки. Вот молодец.

Карпик принес лампу.

– Ну разве она не красавица? – Ларк полюбовался лакированной корягой и пожелтевшим бумажным абажуром, перевернул лампу и принялся выковыривать из ее основания пачку сигарет. Пачка вылетела, заскользила по полу и укатилась под шкаф. Карпик упал на живот, прижавшись к полу щекой, чтобы дотянуться рукой.

– Есть! – Он вытащил пачку, перевернул ее, будто ожидал чего-то получше – жвачки или набора бейсбольных карточек.

– Ну разве ты не умница? – Ларк вытащил из-за уха Карпика монетку и постучал пачкой о край стола. – Хочешь? – Рич покачал головой. – А ты, Карпик?

Он ухмыльнулся и опустился на свой стул. Ларк прикурил, затянулся, затушил спичку.

– У тебя вода из водопровода течет чистая? – спросил Рич.

Ларк откинулся на спинку кресла, затянулся сигаретой.

– Ну, если пройдет хороший дождь, то денек вода будет коричневой.

– У нас сейчас грязи в ручье больше, чем воды, – сказал Рич. – И эта отрава, которую они распыляют…

– А она тебя здорово достала.

– Так или иначе, мы это пьем.

– Ты уже проложил новую трубу?

– Нет, пока только шланг. Но смысла в этом ноль. Там ничего не растет, почве не за что держаться. Если мы вырубим нижнюю часть Проклятой рощи, весь холм попросту съедет в ручей.

– Дай ему время, и он зазеленеет, – Ларк сделал еще одну длинную затяжку и закашлялся. – А вот и надсмотрщица идет. – Он убрал сигареты в карман, поднялся со стула, схватил трость в форме пилы, подошел к раковине, чтобы потушить сигарету, и сунул мокрый окурок в карман рубашки. Скорость, с которой он все это проделал, поражала. – Карпик, открой этот ящик. Да, этот.

Карпик открыл ящик комода. Белка выскочила наружу, пробежала по полу и взобралась по ноге Ларка.

– Как она туда попала? – спросил Карпик.

– А ты как думаешь? Я бы там и Маршу запер, вот только ее толстая задница в этот ящик не влезет.

«Додж» Марши с трудом поднимался по грязной тропинке. Ларк доковылял до стола и прислонил трость к стене.

– Привет, Рич, – сказала Марша, входя в дом. – Привет, Карпик. Ты что, всю округу решил отопить? – Она захлопнула за собой дверь.

– А ну открой, – велел Ларк. Марша принюхалась:

– Ты опять здесь курил?

– Мой чертов дом. Хочу – курю.

Марша его проигнорировала, поставила на стол бумажный пакет.

– Что это? – спросил Ларк, извлекая наружу «медвежий коготь». – Чертовы семена ежевики. Застревают в зубах хуже, чем клещ в паховых волосах. – Он вытащил треугольный пирожок размером с кулак. – А, черт. На кой черт ты все это притащила?

– Не за что, – сказала Марша. – Продукты у меня в машине.

Рич вышел помочь.

– Он показал тебе пачку под лампой? – Марша протянула ему пакет. – Я оставила ему несколько, пусть думает, что он может меня обмануть. Он хочет себя убить – это его дело.

– У него все в порядке? – тихо спросил Рич, словно Ларк мог услышать его из дома.

– Не очень. Но его трудно убить. – Она направилась обратно в дом. – Вкусно? – обртилась она к Ларку, в его бороде виднелись крошки теста. – Садись, Рич, я не хотела вам мешать.

– Нам пора идти, – сказал Рич. Он придержал дверь, и Карпик выскочил наружу.

Ларк оторвал кусочек «медвежьего когтя».

– Увидишь эту рыжую – скажи ей, что я ее ищу! – крикнул он Ричу.

– У тебя будут неприятности, если ты ее найдешь, – заметила Марша.

– Покажи мне другого восьмидесятитрехлетнего старика, который может сделать десять отжиманий перед завтраком.

– С каких это пор ты готовишь завтрак? – удивилась Марша.

– Ну что мне сделать, чтобы вы все оставили меня в покое?

– Умирать пробовал?

Ларк от нее отмахнулся.

– Эй, Гундерсен, – позвал он. – Не позволяй им собой помыкать. – Боров поднял морду, почуяв запах выпечки. – На что ты смотришь? – возмущенно проговорил Ларк. – Твои дни сочтены, Мерл, старый ты ублюдок. – На дороге показался пикап Коллин. – Эй, это там не твоя любительница природы едет?

Рич смотрел, как белый пикап буксует, пытаясь объехать выбоины на дороге. В то утро, оцепенев от недосыпа, он долго сидел в машине и глядел на дом. Злость сгорела, и под ней скрывалась мысль о том, что он может ее потерять, вернуться в пустой дом, в жизнь без нее, без Карпика – эта мысль его опустошила.

Коллин выключила двигатель. Карпик побежал ей навстречу. Она вышла из пикапа и встала с запеканкой в руках, как будто грязная дорожка к ступенькам хижины на самом деле была длинной доской, переброшенной через полноводную реку.

Она встретилась со взглядом Рича. Уголок его рта дернулся. Коллин задержала дыхание, собралась с силами.

– Сначала ты думаешь, что член – это твой самый тупой орган, – изрек Ларк, глядя, как Рич на нее смотрит. – Но это твое сердце. Каждый чертов раз.

5 марта

Коллин

Коллин взяла ключи из деревянной миски. В окна струился утренний свет.

– Дороги грязные, – предупредил ее Рич, увидев под мышкой газету недельной давности.

Вчера вечером они долго разговаривали, лежа в постели.

«Восемь?» – спросил он, перелистывая «Ролодекс» своей памяти[4].

Ей и в голову не пришло, что ему может причинить боль то, что она теряла беременность и до него.

Дороги превратились в жидкий суп, поворот к Оленьему ребру так зарос, что она чуть его не пропустила. По бортам пикапа заскрипели колючки. Должно быть, «Сандерсон» перестал обрабатывать дорогу – это ведь то, чего вы так хотели, верно? Пикап подбрасывало на ухабах, ветви кустарника били по стеклам, а затем появилась земляная стена, такая темная и высокая, что ей потребовалось мгновение, чтобы понять: оползень – это гора, отбрасывающая собственную тень. Она вышла из пикапа, запах мокрой земли наполнил ноздри.

Коллин принялась спускаться вниз, оглянулась на обвалившийся гребень. Кровь стучала у нее в ушах. Дом – где был дом? Даже так далеко от дороги грязь была высотой в десять футов, слишком мягкая, чтобы по ней можно было взобраться.

– Джоанна? – крикнула она. Отозвалось только эхо, словно насмехаясь. – Джоанна?!

Спотыкаясь, она шла дальше, пока стена грязи не стала с нее ростом, потом по пояс, потом по середину голени. За рукава цеплялась ежевика.

– Эй? – хрипло крикнула она. – Э-э-эй!

Коллин снова взглянула на хребет, пытаясь найти привычные ориентиры, но оползень поменял ландшафт. Она погрузила ногу в грязь, проверяя глубину, затем потащилась через грязевую полосу, надеясь, что идет параллельно дороге, хотя своего пикапа она отсюда не видела. Она была так сосредоточена на том, чтобы переставлять отяжелевшие ноги, что не сразу заметила, как в нос ей ударил запах древесного дыма. Коллин закашлялась. Она оказалась гораздо дальше, чем предполагала, – позади дома, квадратного островка, вокруг которого текла река грязи.

– Эй?!

Задняя дверь с грохотом распахнулась. Джоанна высунулась наружу, ее перевешивал огромный живот, как будто она пыталась удержать равновесие в глубокой воде. Она осмотрела линию деревьев, протянула руку и стала закрывать дверь. Коллин почувствовала прилив страха – как будто Джоанна могла закрыть дверь, отшвартовать дом и погрузиться в воду, как подводная лодка.

– Джоанна!

Коллин замахала руками над головой. Она попыталась бежать, но грязь была слишком глубокой.

– Обойди. – Джоанна указала направление. – Я разгребла.

Она скрылась внутри.

По бокам хижины оказалась прорыта узкая траншея глубиной по пояс. Тяжелые от грязи джинсы Коллин сковывали движения. Когда она добралась до твердой земли, то почувствовала странную легкость в ногах, словно сбросила роликовые коньки. Перед ней оказалась вырытая в грязи площадка размером с комнату с ровными, словно срезанными краями. На площадке росла странная зеленая трава, несколько кур клевали что-то с земли.

– Они обещали нас урыть. Правда, я не думала, что буквально, – сказала Джоанна, открыв переднюю дверь. Лоб у нее был измазан в грязи.

Коллин посмотрела туда, где раньше находился курятник.

– Он оказался где-то там, внизу, – указала Джоанна. – Утром мы нашли большую часть кур на крыше. Недовольны они были просто жутко.

Крыша сарая сползла набок, один ее угол касался земли.

– А девочки?..

– Здесь.

Коллин попробовала вытереть ноги и впервые за много лет переступила порог своего старого дома. Линолеум был испещрен коричневыми разводами – Джоанна явно пыталась оттереть пол. Девочки выглянули из задней комнаты, стоя на треугольнике дерева, с которого был содран ковер. Им было холодно. В дровяной печке потрескивали дрова.

Джоанна налила воду из ведра в чайник и поставила его кипятить. Одна из старых тарелок матери Коллин «Голубая ива» стояла на сушилке для посуды – когда они продавали дом, то оставили все вещи здесь, как будто уезжали только на время.

– Когда ручей перестал течь, нужно было догадаться, что будет дальше, – рассказывала Джоанна. – Наверное, с тех пор как они засыпали Олений источник, вода просто копилась и копилась, пока ее не стало слишком много. Повезло, что я держала ванную наполненной.

Коллин потерла пальцы, грязь осыпалась на пол хлопьями, звон в ушах становился все громче и громче, пока не сравнялся со свистом пара, вырывающемся из чайного носика. Джоанна высыпала в горячую воду сушеные цветы ромашки. По плинтусам расплывалась грязь.

– Я сначала подумала, что это землетрясение. Хорошо, что все случилось ночью, а то бы мы попробовали бежать. Иногда думаешь, что-то такое большое, как хребет, останется на месте.

– Где Джед? – спросила Коллин. Джоанна пожала плечами.

– В Вашингтоне? Айдахо? Он избалован душевыми на стоянках. Горячей воды сколько угодно. Он вернется только через три недели. К тому времени я разгребу это место. Я думала, что это конец, когда оползень начал двигаться к двери. Мы сидели и молились. – Держа ситечко над кружкой, она разлила чай. В доме пахло плесенью и землей, и Коллин почувствовала этот запах во рту. Ей все казалось, что сейчас по лестнице спустится мама.

– Мёда? – Джоанна протянула ей полупустую банку и тяжело опустилась на стул. Коллин держала за толстую ручку кружку, на боку которой были изображены следы пумы. Она вспомнила, как кружку держал в руках ее отец – молоко, два кусочка сахара.

– Нас можно похоронить, но мы все равно выкопаем путь наружу. – Джоанна сделала глоток и поморщилась. – Горячо.

Чай был слабым. Кусочки цветов застряли в горле Коллин. Она заставила себя проглотить обжигающую жидкость. Вошла Кэмбер. Джоанна посадила ее к себе на колени, прижав к своему беременному животу.

– Бог позаботился о нас, верно? – Джоанна заправила мягкие кудряшки девочки за ухо.

– Ты можешь позвонить Джеду?

Джоанна изобразила, как снимает трубку с рычага и подносит к уху.

– Динь-динь!

Кэмбер засмеялась.

– Я имею в виду – позвонить от нас, – сказала Коллин.

Джоанна поднялась, снимая Кэмбер с колен. Малышка бросила на Коллин обиженный взгляд, словно именно она была виновата в этом внезапном выселении.

– Нужно вынести ковры, – сказала Джоанна.

– Вы не можете здесь оставаться.

– Они воняют тухлятиной, – Джоанна словно вовсе ее не услышала. Вместе они скатали испачканный ковер и опустились на пол, переводя дыхание. Джоанна просунула руки под громоздкий сверток. Конец свертка Коллин был залит водой, и от него сильно воняло мокрой псиной и заплесневелой землей. Ковер был слишком тяжелым, чтобы его поднять, но Коллин показалось невежливым на это указывать.

– Готова? – спросила Джоанна.

Они напряглись и закряхтели, перекатили рулон ковра набок, потом еще раз, и еще, и так пока он не оказался возле двери. Джоанна с трудом поднялась на ноги. Коллин присела на корточки. Девочки полезли через нагромождение мебели, проскальзывая между сваленными в кучу стульями и столиками, словно кошки. Джоанна подтянула к порогу последний угол.

– Вот так, – пропыхтела она.

– Он слишком тяжелый.

– Мы его вытолкаем наружу. Открой дверь.

Беременным было вредно поднимать тяжести, но Джоанна уже заняла позицию. Ручка двери была холодной на ощупь. Коллин смотрела на поле грязи и обломков, на накренившийся сарай. Следующий порыв ветра может легко его разрушить. Она подумала о цыплятах в их теплом инкубаторе, о подпирающей крышу сарая деревянной колонне, на которой ее бабушка подвешивала кроличьи лапки.

Джоанна издала низкий стон, приподняла ковер и толкнула его вперед, заставив Коллин спрыгнуть вниз, в грязь, чтобы ее не опрокинуло. Ковер выпал из дверного проема. Коллин ухватилась за второй конец рулона, чувствуя, как промокает от влаги рубашка, и, изо всех сил пытаясь перехватить ковер поудобнее, потащила его вслед за Джоанной к лесу, пробираясь через грязь по колено.

Наконец грязь закончилась. Джоанна выпустила свой конец ковра на землю, Коллин с облегчением разжала руки. Раздался глухой звон колокольчика: на опушке леса паслась Босси.

– Вот и все, – выдохнула Джоанна, а затем, как будто этот звон открыл какой-то таинственный клапан, из глаз ее полились слезы.

– Ты не можешь здесь оставаться. – Коллин кивнула на живот Джоанны. – У тебя скоро родится ребенок.

– Мы не можем просто уйти. – Джоанна шмыгнула носом.

– Тебе придется. Это небезопасно.

– А кто будет заботиться о животных? – запротестовала Джоанна.

Когда они вернулись в дом, Джоанна принялась прибираться на кухне – словно что-то можно было исправить, наведя здесь порядок. Коллин раздобыла несколько бумажных пакетов и поднялась наверх, в маленькую спальню, которая раньше принадлежала ей. В первую ночь, которую она провела с Ричем, она старалась лежать неподвижно.

«В чем дело?» – наконец спросил он.

«Я не могу уснуть», – произнесла она не своим голосом. Его тело, длинное и теплое, дышало рядом с ее телом. – Я не привыкла к другому человеку рядом».

Она никогда не проводила ночь с Дэниелом: он всегда ускользал до того, как Юнис Гамильтон, ее древняя хозяйка, могла случайно его обнаружить, и возвращался в студенческое общежитие. А другого опыта у нее не было. Не говоря ни слова, Рич выскользнул из-под одеяла и принялся одеваться в темноте.

«Не уходи. – Она коснулась его колена. – Я хочу привыкнуть к этому».

Он забрался обратно, поднял руку, чтобы она могла положить голову ему на плечо.

«Я тоже хочу к этому привыкнуть», – сказал он.

Позади нее скрипнула дверь спальни.

– Что ты тут делаешь? – спросила Джудит.

– Раньше это была моя комната.

– Это моя комната.

– Я знаю, милая.

Коллин достала из ящика стопку рубашек и запихнула ее в пакет, пока Джудит наблюдала за ней. Ей почудилось, что в дверях стоит ее мать.

«Твой отец был мечтателем. Посмотри, к чему это привело».

Снаружи воздух был прохладным, когда они достигли края леса, по земле уже клубился туман. Джоанна несла Кэмбер, Коллин – пакеты. Свет дня уже почти угас.

Коллин начала волноваться, что оставила пикап слишком близко, что обрушился еще один оползень и похоронил его. Затем она все-таки заметила его белый бок.

– Я хочу есть, – захныкала Лия.

– Я знаю, – ответила Коллин, поскольку Джоанна ничего не сказала.

– Куда мы едем? – продолжила вопрошать девочка.

– К нам домой. У нас будет хороший ужин. – Она подождала, пока все заберутся в пикап, затем закинула туда пакеты. – Ты любишь жареный сыр?

Джоанна смотрела прямо перед собой, Кэмбер лежала у нее на коленях. Девочки ерзали в своей грязной одежде.

– Я хочу к папе, – заныла Лея. – Ай! Джуди меня ущипнула!

– Девочки, давайте быть добрее друг к другу. – попросила Коллин. – Пожалуйста.

«Когда-нибудь вы останетесь друг у друга одни».

На фоне темно-зеленых стен белые ставни, казалось, светились. Рич остановился у колоды с топором в руках, разглядывая грязь, приставшую к боковым зеркалам, девочек, Джоанну.

– Кто это? – требовательно спросила Лия.

– Это Рич.

Он прислонил топор к пню, выбил перчатки – в воздух взлетели опилки, словно клуб дыма, выплывающий из шляпы волшебника. Мысленно Коллин видела, как разворачивается вечер: девочки вылезают из пикапа и заходят в дом; Рич вытирает головку топора, чтобы она не заржавела, ровный, практичный, свои инструменты он держит в тепле и сухости; Коллин наполняет ванну водой; сэндвичи шипят на сковороде; Джоанна звонит дяде в Медфорд. А потом, когда они с Ричем наконец останутся одни, он поднимет руку и даст положить голову себе на плечо. «В этом и есть главная разница между вами. Рич не держит зла». Так ей сказала Энид.

Девочки зашевелились: голодные, холодные. Лию донимал зуд, вызванный ее неотвеченным вопросом.

– Это мой муж, – пояснила Коллин.

Она завела их в дом, вдруг осознав, как это все видит Рич: две всклокоченные девочки с грязными волосами, капризничающая малышка, Джоанна на восьмом с половиной месяце беременности, сама еще совсем молодая девушка.

На кухне Коллин принялась беспорядочно рыться в шкафчиках.

– Что ты ищешь? – спросил Рич, входя через заднюю дверь.

– Открывашку.

Он достал ее из ящика рядом с холодильником и открыл банки с супом, подцепив крышки за острые края.

– Этот томатный.

Коллин поменяла его на другой, куриный с вермишелью.

– Что случилось? – спросил он, когда высокие голоса девочек зазвучали из ванной, перекрывая шум льющейся воды.

Она порылась в ящике.

– У нас что, нет сыра?

– Коллин.

– Ну что? – Рич стоял в двух футах, все еще держа в руках открывашку. – Оленье ребро сползло вниз.

– Насколько все плохо?

– Весь хребет.

На кухне появились девочки – волосы у них были влажные, щеки раскраснелись, футболки Коллин свисали до самых колен.

Она налила всем по тарелке супа. Джоанна подула на ложечку, прежде чем дать попробовать Кэмбер. Девочки разломили сэндвичи с сыром пополам. Карпик и Рич молча наблюдали за происходящим, словно не могли толком понять, снится им это все или нет.

В ванной комнате Коллин выдавила на пальцы девочек несколько горошинок зубной пасты. Их лица засветились от ее сладости. Джоанна, должно быть, заставляла их чистить зубы пищевой содой. Коллин вернулась, уложив их в кровать Карпика, и застала Джоанну одну на кухне, держащей в руках телефонную трубку.

– Ты ему позвонила? – спросила она.

– Он привезет трейлер для Босси. Он мне не родной дядя. – Она погладила живот. – Джед все время говорил, что мы должны к нему переехать. Начать все с чистого листа.

– Тебе надо отдохнуть, – сказала Коллин.

– Он сказал, что если этому месту позволить, оно тебя убьет.

Дядя приехал после полуночи. Рич вынес девочек наружу. Коллин вручила Джоанне теплое одеяло для девочек и термос с горячим кофе для дяди.

Карпик, раскинувшись, спал на их кровати. Рич закрыл заслонку. Пламя, лишенное воздуха, замерцало. Коллин опустилась на диван рядом с ним.

– Ты в порядке? – спросил он.

– Я все думаю, что бы сказала моя мама.

– «Сегодня здесь, а завтра нет»? – предположил Рич.

Она покачала головой.

– «Легко пришло, легко ушло»?

Она легонько шлепнула его по животу, а он обнял ее за плечи и поцеловал в макушку.

– В жизни выпадает только одно чудо.

Она выдохнула через нос.

– Да уж.

В темноте спальни мелькнула нижняя рубашка Рича. Снаружи лаял Скаут, низкое горловое рычание сменялось громким гавканьем. Не енот – что-то покрупнее.

– Что это? – спросила Коллин.

– Тихо. – Рич запрыгал на одной ноге, натягивая штаны. За рычанием Скаута слышался шум двигателя.

– Кто это? – Она думала о дяде Джоанны – может, они что-нибудь забыли?

Рич двигался с пугающей ее целеустремленностью.

– Рич?

Она услышала, как он ударился головой о притолоку и выругался себе под нос.

– Ты в порядке? – прошептала она. Скаут снова залаял, затем раздались выстрелы, звон разбитого стекла, хлопанье дверцы машины.

– Рич?!

В окна бил свет, шины разбрасывали гравий. Дом погрузился в темноту. Даже Скаут замолк. Коллин упала в кресло-качалку, Рич стоял в коридоре.

– Не выходи туда, – прошипела она.

– Они ушли.

– Откуда ты знаешь?

Она открыла дверь в комнату Карпика, посмотрела, как вздымается и опускается его грудь в свете ракетного хвоста – каким-то чудом он все еще спал. Ее руки задрожали, и она тихонько закрыла дверь.

Входная дверь была приоткрыта, внутрь задувал холодный воздух, свет с крыльца превращал туман в золотистую дымку. Снаружи скорчился Рич, положив руку на распростертое тело Скаута.

– Рич?

Он опустил голову. Из глубины его груди вырвался всхлип. Она видела его плачущим только один раз: в больнице на Пасху. Гравий до странного громко скрипнул под ногами. Она дотронулась до сгорбленной спины Рича, и он обмяк, положив руку на шею Скаута, словно пытался его успокоить. Язык у пса вывалился наружу, кровь пропитала шерсть. Коллин обхватила Рича обеими руками, прижалась к его спине. Он поднял локоть, чтобы вытереть глаза, провел по лицу ногтями, словно это была маска, которую он мог сорвать.

Затем он подхватил обмякшее тело Скаута и встал.

Коллин успела ощупать пулевое отверстие в резной табличке (ДОМ ТАМ ГДЕ ТВОЕ – на месте сердца зияла дыра), смести стекло в совок, заклеить пластиковой пленкой разбитые стекла. Наконец, вернулся Рич. Его колени стали коричневыми. Коллин ощутила густой запах земли.

Он прошел по коридору к их кровати. Она забралась следом за ним и вытерла нежную кожу под его глазами. Нужно было пропылесосить ковер от осколков стекла, пока не проснулся Карпик.

– Ты видел, кто это был? – спросила она.

– Нет. Коллин, тебе нужно остановиться, – сказал он. – А что, если?..

Имя Карпика повисло между ними, невысказанное.

«Мы тебя уроем». Тогда Коллин подумала, что они говорят это Дэниелу, но теперь поняла, что они имели в виду и ее, и Джоанну, и Хелен – любого, кто переходил черту.

Они всегда имели в виду ее.

6 марта

Рич

Ветер раздувал и всасывал пластик, натянутый на лопнувшие стекла, как будто дом дышал. Рич достал ключи от пикапа из деревянной миски, глаза болели. Он слишком долго стоял под душем.

– Куда ты едешь? – спросила Коллин.

Он провел пальцами по щекам, зудящим от бритья.

– Вернусь через пару часов.

Коллин вышла вслед за ним.

– Рич, – позвала она его. – Будь осторожен.

Ему следовало бы вернуться, позволить ей чмокнуть его в щеку, но он знал, что стоит ей прикоснуться к нему, как он зарыдает – зарыдает над своей собакой, поэтому вместо этого он забрался в пикап, свернул на север и поехал прочь. Он пересек границу штата Орегон. В Брукинге был хозяйственный магазин, где продавались готовые двери. Рич увидел в стекле свое отражение – такое же грубое и красноглазое, каким он себя чувствовал.

– Чем могу помочь? – Прыщавый паренек настороженно посмотрел на Рича, словно тот мог схватить дверь под мышку и броситься на него.

– У вас есть что-нибудь без этой дырки?

Парень выглядел озадаченным.

– Это дверь для собаки.

Он купил массивную шестипанельную дверь, без окон, вдвое дороже, чем стоил пиломатериал, с глазком, который заставил его вспомнить о дешевом мотеле. Это изменит всю атмосферу в доме. Он погрузил дверь в пикап вместе с новым окном, ведрами с шпаклевкой для дерева и штукатуркой. Хлопнула дверь, отозвавшись в самых костях. Заныл зуб. Полдела сделано.

Одна миля сменялась другой: сто двадцать, сто сорок, прибрежное шоссе изгибается к северу, заполняя пустую карту в его сознании, как волна омывает песок. Когда он добрался до Кус-Бей, то стал рыскать по шикарным прибрежным домам, пока не заметил катер, а рядом – белую вывеску, отделанную синим: «СТЕФАН ЛЭНГЛИ, СТОМАТОЛОГ».

Он поднялся на крыльцо, позвонил в звонок, не успев передумать, сунул руки в карманы. Пальцы нащупали лежащие там патроны. Дверь открыла Астрид: серебристые волосы до подбородка, очки для чтения, висящие на цепочке на шее, пудрово-голубой воротничок, торчащий из-под белого кардигана. Как будто она оделась в соответствии с вывеской.

– Да? – Если она и удивилась, увидев его, если он вызвал в ней хоть какое-то чувство после стольких лет, она не показала этого, а лишь быстро кивнула в знак признательности: «Да, я вас помню. Да, мы как-то раз вместе делали ребенка. Чего ты хочешь?»

Его лицо пульсировало болью в такт сердцу. Сто пятьдесят миль – самое большое расстояние, на которое он когда-либо отъезжал от дома, и вот она стоит, нетерпеливая, как будто он отвлек ее от телевизионной программы.

– Мне нужно вырвать зуб.

– Одну минутку. – Она оставила дверь приоткрытой. Он услышал журчание, которое, как вскоре выяснилось, оказалось шумом насоса в аквариуме. Она повела его по лестнице в заднюю часть дома. Астрид как будто немного уменьшилась в размерах, плечи стали более узкими, чем он помнил. Она открыла дверь и отошла в сторону. Он оказался один в комнате, где стояло кресло, как у парикмахера, раковина, стеклянная банка, полная языкодержателей.

Вошел мужчина примерно возраста Рича. Значит, это был Лэнгли.

– Присаживайтесь. – Мужчина подошел к раковине и вымыл руки. Маленький и суровый, он нажал на гидравлический рычаг, и спинка кресла Рича откинулась назад. Заостренный подбородок и острый нос делали его похожим на грызуна, яркий свет лампы высвечивал редеющие волосы. – Давайте посмотрим.

Мужчина провел металлическим крючком по деснам Рича. Рич вздрогнул, его зуб пронзила острая боль. Он разжал и сжал кулаки, ощущая на языке вкус латексных перчаток.

Стоматолог откинулся выпрямился и снял бумажную маску.

– Вам нужна коронка.

– Вы можете просто его вытащить?

– Это моляр[5]. Я не люблю вырывать зубы, которые могут вам понадобиться.

Рич сел.

– Я бы с радостью от него избавился. Он превратил мою жизнь в ад.

Взгляд стоматолога прошелся по комнате. Рич огляделся в поисках клещей, бормашины – какого-нибудь знакомого инструмента.

– Астрид? – позвал стоматолог.

Когда они оба склонились над ним, у Рича заколотилось сердце. Она избегала его взгляда, уставившись куда-то на его верхнюю губу, словно там было пятно. Ладони у Рича вспотели, рот наполнился слюной.

– А зубная фея даст мне за мой зуб доллар? – поинтересовался Рич. Стоматолог вздохнул, будто эта шутка давно его утомила. – Хороший у вас катер.

– Спасибо.

– Часто на нем катаетесь?

– Мы его купили для нашего сына.

– Чем он занимается?

– Он адвокат. – Стоматолог взял у Астрид шприц. – Вы почувствуете укол. – Рич поморщился. – Теперь надо подождать минутку, пока не подействует заморозка.

Они оставили его одного. Рич дрожал от нервов – сначала думал, что он так переживает из-за нее, сидящей так близко, но в одиночестве ему стало еще страшнее. Десну начинало покалывать, онемение постепенно распространилось на всю челюсть. Телевизор в соседней комнате. Папоротник в фарфоровом горшке у двери.

– Хорошо, – сказал стоматолог. Астрид заняла свое место по другую сторону от его головы. – Вы почувствуете некоторое давление.

Лежа на спине, Рич искал, чем бы отвлечься от Лэнгли, который вырывал зуб, словно освобождал корень дерева железным прутом. Он почувствовал вкус крови. Каждые несколько минут стоматолог останавливался, чтобы Астрид отсосала жидкость. Уставившись на потолок, лишь частью своего сознания заметив, что у него изо рта вытащили скользкий белый комок.

– Будет болеть, когда пройдет заморозка. – Лэнгли снял перчатки, испачканные кровью, и бросил их в мусорное ведро.

Он вымыл руки и ушел, прежде чем Рич успел поблагодарить его. Комната кружилась от того, что он слишком резко сел.

– С вас сорок пять долларов. – Астрид надела очки, чтобы выписать чек, протянула ему квитанцию, и ее рука протянулась сквозь время, та самая рука, которая когда-то подарила ему лучшую на свете мушку, и она приземлялась на воду, легко и невесомо, словно настоящее насекомое, и от поднятых морд форели кругами расходилась рябь. Рука, которой она когда-то взяла его руку, чтобы прижать к своему животу. Ему было девятнадцать лет, и он рассмеялся, чтобы прогнать страх.

«Я смогу научить его ловить рыбу», – сказал он.

«Откуда ты знаешь, что это он?» – с вызовом посмотрела на него Астрид.

В истории Гундерсенов не было ни одной девочки, но вдруг, по воле Астрид, она появилась.

«Пусть будет она».

Астрид улыбнулась, как будто эта мысль доставила ей удовольствие, а может быть, оглядываясь назад, это было лишь удовлетворение от победы. Через день она передумала.

После всего этого – дождь хлестал по лобовому стеклу, пока он искал, что сказать, когда они возвращались от Джун Миллхаузер из Самоа, и в конце концов остановился на «Мы все еще можем пожениться». После ее гневного: «С чего ты взял, что я выйду за тебя замуж?» После того, как она вытолкнула его из машины – кровь проступила на ее шерстяной юбке – и сама села за руль. После того, как она бросила его там, на обочине дороги. Даже после того, как он встретил Коллин, чувство вины все еще не покидало его – если бы он только мог что-то сказать, что-то сделать. Но теперь он видел, что Астрид не сожалела об этом, не думала о нем.

– Это ваш внук? – Она кивнула на его открытый бумажник, на школьную фотографию Карпика, улыбающегося во все ямочки на щеках.

– Сын. – Язык казался Ричу онемевшим и неуклюжим, между зубов зажат марлевый тампон, чтобы остановить кровотечение.

– О. – Она еще мгновение смотрела на бумажник, как будто он мог переключиться на следующую фотографию.

– У нас только один ребенок. Коллин… моя жена… мы потеряли несколько… Восьмерых, – поправил он себя. – Мы потеряли восьмерых детей.

Он подождал, как будто Астрид могла сказать, что ей жаль. Он все еще чувствовал тяжесть маленькой посылки, которую Джун Миллхаузер передала ему, чтобы он засунул ее в печь – малыша размером с сердцевинку от яблока. Ему так хотелось развернуть ткань. Сжигать то, что должно быть похоронено, было как-то неправильно.

– Раньше я думал о нем, – признался он. – О ней. Долгое время, даже после того, как я перестал думать о… – Он прочистил горло. О тебе, о нас. – Я хотел, чтобы у нас была семья.

Он так долго вынашивал эту мысль, что почувствовал облегчение, когда наконец-то сказал ее вслух. Астрид закрыла бухгалтерскую книгу.

– Я рада, что ты нашел близкого человека.

Он вытащил из кармана мушку и бросил ей на стол. Она опустила над ней руку, словно собираясь прочитать молитву.

– Прощай, Рич.

Он стоял перед закрытой дверью, держа в руках конверт из вощеной бумаги, в который она положила его зуб. Никто не спросил, нужен ли он ему. Он похлопал себя по щеке, проверяя, на месте ли его лицо. Надвигался туман. Он ехал медленно, чувствуя, как влечет его к себе кривая дорога Новой надежды. Он проехал свой дом и, не останавливаясь, свернул в сторону Реквы, на отлогое возвышение.

Вдоль дороги стояли пикапы. Рич припарковался, вышел из машины и прошел мимо «Шевроле» Юджина, стоявшего на подъездной дорожке к дому Мерла, с заляпанным древесным соком грузовым отсеком, в котором валялась чокерная цепь. Слишком ленивый, даже для того, чтобы замести следы. И отлично. Ему все равно нужно было прояснить кое-что с ними обоими.

Лишенный голосовых связок пес зашелся надсадным кашлем. Рич вытащил пропитанный кровью марлевый тампон. Он последовал следом за голосами на заднюю веранду, и вскоре дым от барбекю принялся щекотать ему ноздри. Они стояли вокруг гриля, Мерл переворачивал стейки – Юджин, мальчишка Сандерсона, несколько молодых парней из бригады Билла, еще несколько человек, которые показались ему знакомыми по той ночи, когда они устроили резню в Проклятой роще, хотя насчет последнего он был не уверен – слишком тогда было темно.

– Рич, поднимайся сюда, – позвал Мерл, словно ждал его. Рич поднялся по ступенькам. Юджин отвел взгляд. Скаут, должно быть, сам подбежал к нему, надеясь, что его потрепят за ухом. – Возьми пива, – сказал Мерл. – Мы празднуем.

Юджин грубо сунул ему бутылку, и Рич смерил ее взглядом, как будто это могло стать началом драки. Он видел, как она падает и взрывается у его ног. Он видел, как падают на крыльцо отстрелянные гильзы, и как дергается Мерл под градом пуль. Но вот бутылка пива оказалась в его руке, блестящая и прохладная, все еще целая. Мерл передал стейки. Парни отправились в дом. Рич остался стоять.

– Какой-то ты несчастный, Рич, – заметил Мерл, соскребая с гриля пригоревший жир.

– Я уже не знаю, что и думать.

– Хочешь знать, что я думаю? – Мерл закрыл крышку гриля. – Я думаю, что ты счастливый сукин сын. Я думаю, что у тебя есть шурин, который заботится о тебе.

Юджин поймал взгляд Рича через стекло и быстро отвел глаза.

Рич поставил полную бутылку пива на перила крыльца.

– Я думаю, ты пойдешь домой и скажешь своей жене, чтобы она держала язык за зубами, – сказал Мерл. – Будет очень жаль, если когда-нибудь станет известно, что ребенок Ларсонов родился мертвым из-за нее.

– Он не был мертворожденным. Он родился без макушки. Как она должна была его спасти? – поинтересовался Рич, чувствуя нахлынувший гнев.

Мерл поднял брови, не привыкший к тому, что его перебивают.

– Готов поспорить, что штат очень заинтересуется, узнав, что какая-то домохозяйка из глубинки играет в доктора и вытаскивает из чрев матерей недоразвитых младенцев.

– Это неправда, – возразил Рич, случайно сбив бутылку с перил. Она разбилась вдребезги, пиво вспенилось на земле внизу.

– Правда, неправда… – Мерл пожал плечами. – Ты же знаешь, как распространяются слухи.

– Она не берет за это денег, – сказал Рич. – И никогда не брала. Не впутывай ее в это дело.

Мерл прижал язык к щеке, подавляя улыбку.

– Ты идешь?

Рич посмотрел в окно на мужчин, наклонившимися над своими стейками. Если бы он сейчас бросил на Мерла хоть один взгляд, то схватил бы его за горло и прижал к выцветшей желтой стене.

Тот проследил за взглядом Рича.

– Они остепенятся. Мы ведь тоже когда-то были молодыми, помнишь? – Мерл жестом указал на дверь, но Рич не сдвинулся с места. – Как хочешь. Как только дождь кончится, мы тебя так уработаем, что ты пожалеешь, что на свет родился. Отдыхай. Наведи порядок дома.

– Или что? – с вызовом произнес Рич. – Ты попросишь Юджина перерезать и мои тормоза тоже?

– Иди домой, Гундерсен. Иди домой к своей жене.

За ним с грохотом закрылась дверь.

Рич сглотнул, почувствовал вкус крови. Юджин переступил с ноги на ногу, хотя стоял спиной к окну. Животное знает, когда за ним наблюдают. Мерл быстро заглянул ему в глаза, давая понять, что Рич все еще здесь, во дворе.

Хаски зарычал и отступил под ступеньки, пока Рич собирал осколки разбитой бутылки, чтобы пес не порезал подушечки лап. Собака – не человек. Она не выбирает, какому ублюдку принадлежать.

Карпик

Мама перестала резать овощи, прислушалась, не поворачивая головы. Папа вернулся домой. Карпик побежал к входной двери. Папа, прихрамывая, подошел к пикапу и открыл заднюю дверь. Карпик ждал, пока Скаут выпрыгнет наружу. Именно Карпик нашел утром на заднем дворе пустую цепь и побежал в дом, чтобы рассказать – Скаут снова убежал!

«Я знаю, Печенюшка, – сказала мама, – я знаю».

Весь день он ждал: Скаут отправился искать папу. Папа должен был привести его домой. Вместо этого папа захлопнул дверь пикапа.

– Где Скаут? – спросил Карпик.

– Осторожней, Карпик, – сказал папа. Карпик отошел с дороги.

– Что случилось? – спросила мама.

– Вырвал зуб, – папа похлопал себя по распухшей щеке.

Карпик подошел к грузовику. Мокрый гравий колол ему ноги. Он забрался на заднее колесо и заглянул в грузовой отсек: Скаута там не было. Он спрыгнул вниз и открыл переднюю дверь пикапа, хотя собак туда не пускают.

– Где он? – спросил Карпик, заходя домой.

– Иди мыть руки, – велела мама.

Они сели за стол. Карпик водил вилкой по картофельному пюре.

– А что, если он потерялся? – спросил Карпик.

Мама посмотрела на папу.

– Все, что ему нужно делать – это следовать за ручьями. – Папа откусил кусочек, втянул воздух и отодвинул тарелку.

Карпик извинился и выскользнул на задний двор. Вот лежала цепь Скаута. А вот и его миски. Вот лежала мозговая кость, усеянная следами его зубов. Карпик отнес кость к конуре и заглянул внутрь.

– Скаут?

Он вполз в конуру. Здесь лежал старый тряпичный коврик с кухни, пахло собачьей шерстью. Карпик лег щекой на ковер, прижал кость Скаута к груди и свернулся калачиком, готовясь ждать.

Уже почти стемнело. Папа присел в дверях конуры:

– Ты проснулся? – Карпик приподнялся на локтях. – Пойдем, я хочу тебе кое-что показать.

Карпик пошел за отцом вверх по склону. Было странно идти по тропинке без Скаута. Без Скаута, бегущего впереди с вываленным языком. Без Скаута, подбегающего к Карпику, чтобы лизнуть его в ухо. Они дошли до деревьев, и папа свернул с тропы. Они остановились рядом с участком свежевырытой земли. Папа присел на корточки и притянул Карпика поближе.

– Что случилось? – спросил Карпик.

Папа втянул носом воздух:

– Я когда-нибудь рассказывал тебе о том, как я впервые встретил Скаута? – Карпик покачал головой. – Я спустился на пляж, чтобы принести твоему дяде Ларку парочку коряг. Я вытащил бревно из кучи плавника, а там лежал маленький щенок. Я испугался. Я упал на задницу, и не успел опомниться, как он уже стоял у меня на груди. – Папа улыбнулся. – Когда ты только учился ходить, то гонялся за ним по двору. Когда ты садился, он подходил к тебе, чтобы ты мог за него ухватиться и встать и вы бы побегали еще немного.

Карпик прижался к папиному плечу. Он тяжело вздохнул.

– Скаут был хорошим псом, – папа достал из кармана рубашки желтый агат размером с мармеладину. Карпик взял его. Папа кивнул на взрытую землю: – Все в порядке. – Он прожил хорошую, долгую жизнь. Теперь он может отдохнуть. – Папа погладил Карпика по спине. – Теперь он может отдохнуть.

12 марта

Рич

– Может быть, не стоит? – Коллин остановилась, глядя через парковку общественного центра на пикап Юджина.

– Мы уже здесь, – сказал Рич.

Он придержал дверь. До них донесся запах жареной рыбы. В другом конце комнаты мальчишка Сандерсона метнул дротик в измочаленную мишень.

Юджин передал ему еще один дротик, поймал взгляд Рича и сделал вид, что его не заметил. Существовали два типа мужчин: парни, которые били тебя по морде, и парни вроде Юджина, которые сначала оглядывались по сторонам в поисках того, чем можно было бы ударить тебя по голове. Второй дротик вонзился рядом с первым так близко, что расщепил хвостовые перья. Мальчишка мог бы пристрелить Скаута издали, но Юджин, видимо, подошел поближе и прижал ствол прямо к его голове.

Рич сжал кулаки. Юджин, ты никчемный кусок дерьма.

– Энид здесь нет. – Умоляла Коллин, как будто это давало им разрешение уйти.

Пит, Дон и Лью поприветствовали его отрывистыми кивками. Коллин не поднимала головы. Рич отстоял с ней и Карпиком в очереди, и они сели за стол. Он смотрел, как Карпик ковыряется в своей картошке фри. Юджин копался в холодильнике, в поисках еще одной бутылки пива.

– Я пойду поговорю с ним, – сказал Рич. – Пока он совсем не накидался.

– Рич, – запротестовала Коллин, но он уже встал, кивнул Юджину на дверь.

Рич вышел и прислонился к своему пикапу. Вскоре появился Юджин, вихляя в коленях.

– Сколько выбил? – спросил Рич.

– Сто шестьдесят. – Юджин ковырнул ботинком гравий.

Рич высыпал гильзы от пуль на капот.

– Думаю, тебе есть что мне сказать.

Юджин оглянулся на дверь, сунул кулаки в карманы, холодный воздух отрезвил его.

– Похоже, это тебе есть что мне сказать.

Рич подобрал пулю с капота.

– Я вытащил это из своей двери. У нас проблемы?

– Ты мне скажи.

– Ты убил моего пса.

– Не убивал я никого, – покачал головой Юджин.

– А кто же тогда? – Он пожал плечами. – Прекрати свое дерьмо, Юджин. Ты мой гребаный шурин. Вы – единственная наша семья.

– Я пытался. Пытался тебя защитить. Но потом ты позволил Коллин слететь с катушек и делать все, что ей вздумается. Помогать этому парню лить дерьмо на «Сандерсон». Черт, Рич, да ты с таким же успехом мог просто повесить на спину мишень.

Юджин повернулся, чтобы уйти, но Рич схватил его за шею и толкнул к грилю. Гильзы скатились с капота, звеня по земле.

– Слушай меня, сукин ты сын.

– Отвали от меня. – Юджин пытался бороться, затем обмяк, не в силах бороться – слишком много выпил.

– Мне плевать, что Мерл приказывает тебе делать. Я сам разберусь со своей женой.

– Он мне ни черта не говорил до недавнего времени. Думаешь, я бы не попытался их остановить, если бы знал?

Рич покрепче вцепился в рубашку Юджина.

– Может быть, во всех этих разговорах о яде что-то и есть, если Мерл платит таким ублюдкам, как ты, чтобы они тайком отстреливали чужих собак. Ты пил эту дрянь годами. Мы все ее пили. И если она может навредить оленю, то она уж точно может навредить ребенку, ты, гребаный лизоблюд. Никогда не задумался, почему Алсея еще не ползает?

Юджин попытался вырваться:

– Закрой свой гребаный рот.

– Как думаешь, что бы сказал Мерл о твоей маленькой игре с присваиванием собственности компании? – давил на него Рич. – Коллин видела украденные капы у тебя во дворе – ты думал, брезент их скроет? Думал, Мерл тебя простит, когда узнает?

– Ни черта ты не понимаешь, Гундерсен, – рассмеялся Юджин. От него несло пивом. – Думаешь, я настолько глуп, чтобы красть из-под носа у Мерла? Как ты думаешь, чья вообще это была идея? Ему нужны были деньги – как, черт возьми, он мог позволить себе платить нам зарплату, пока ни хрена не было ясно, дадут нам работать в роще или нет?

– Ты гребаный лжец, – процедил Рич.

– Кого ты назвал лжецом? – Юджин набросился на него. Рич схватил его за горло, чувствуя желание причинить ему боль – настоящую боль. Юджин попытался вырваться из удушающего захвата, в глазах блеснула паника, он вцепился в ладони Рича, пытаясь оторвать их от своего горла.

– Ричард! – позвала Коллин.

Рич отпустил его. Юджин закашлялся, втянул воздух, потер горло.

– Давай, – прохрипел Юджин. – Расскажи Мерлу. Скажи ему, что я заработал еще две штуки на стороне, распиливая поломанную древесину на земле «Сандерсона». По крайней мере, я хоть что-то могу пилить. А твоя древесина будет гнить. Ты разоришься. Прогоришь настолько, что будешь молить взять тебя в дело. – Юджин сплюнул. – Жаль твоего чертового пса, но не надо винить меня в дерьме, в которое ты сам вляпался.

Коллин отступила в сторону, чтобы пропустить его, и вздрогнула, когда за ним захлопнулась дверь.

– Мое пальто внутри.

Оставшись один, Рич медленно описал круг по парковке, рассматривая пикапы. Это мог быть кто угодно – например, какой-нибудь парень из тех, кто помогал уничтожать деревья в Проклятой роще.

Вышла Коллин, таща Карпика за руку, и посадила его в пикап. Туман клубился в свете фар, завихряясь и расступаясь, когда они огибали повороты дороги, и каждый раз Коллин резко вздыхала, не понимая, где находится дорога и существует ли она еще вообще. У ивы Рич свернул к дому и выключил фары.

Они молча смотрели на темный дом. Там, где Скаут должен был приветствовать их лаем, теперь звенела тишина.

Весна 1978 года

16 марта

Коллин

За несколько недель, прошедших после слушания, Коллин успела привыкнуть к пристальным взглядам. Разговоры прекращались, когда она приближалась. «Дай им время, – говорил Рич. – Они постепенно оттают». Пока Карпик был в школе, она провела самую настоящую ревизию: наполнила стакан водой из фильтра, взболтала и принюхалась. Затем в одиночку прошла по оврагу вдоль Чесночного ручья на целую милю вверх. Сделала передышку на ступеньках заброшенного домика, разглядывая склон Оленьего ребра. Первые ростки уже пробивались. Жизнь потихоньку возвращалась на круги своя.

Спускаясь с холма к дому, Коллин услышала звон телефона, который так и не успокоился даже тогда, когда она скинула сапоги и прошла на кухню через заднюю дверь.

– Ты уже слышала? – Казалось, что Марша задыхается от волнения.

– О чем? – напряглась Коллин.

…Она почувствовала запах гари раньше, чем увидела дым: он стелился над землей, будто туман. Пришлось выбраться из пикапа, чтобы разглядеть пепелище ближе – от жилища остался только почерневший дымоход и груда горелой древесины.

– Вы друг семьи. – Утверждение, не вопрос. Старик на противоположной стороне улицы смотрел на нее в упор. – Карл здорово обжег руки, – продолжил говорить он. – Повезло, что обошлось без жертв. Адское пекло. Дом взлетел на воздух, как тюк соломы.

Старик почесал макушку.

– Знаете, где они сейчас? – спросила Коллин.

– Наверное, в Хупе, с остальными. У Хелены же семья там, в резервации. Они частенько ездили туда-сюда.

– Они вернутся? – Она и сама чувствовала, как нелепо звучит ее вопрос. Хотелось просто усесться посреди дороги – и больше ничего.

Карпик нетерпеливо подпрыгивал на обочине, пока Коллин не остановила пикап. Он забрался на сиденье и болтал всю дорогу, но стоило им приехать домой – скрылся в своей комнате.

Рич сидел на кухне, разложив на столе банковские выписки, и заполнял налоговые формы.

– Они его сожгли.

– Кого – его? – Рич не поднимая взгляд, продолжал заниматься своим делом.

– Дом Хелены и Карла. Дотла.

– Что?.. – Он замер. – Когда?

– Вчера ночью.

Рич отложил очки в сторону.

– Как они?

– Живы. Бездомные, зато живые.

– Ты уже сказала Карпику?

Стоило бы, ведь он с таким нетерпением ждал вечеринки. Удивительно, что именно Рич подумал об этом.

Коллин покачала головой.

Рич вздохнул.

– Как думаешь, они могут добраться и до нас?

Перед глазами вставали останки дома Хелены и Карла, и она чувствовала, как подступает паника.

Рич молчал.

– У них не было собаки, – сказал он наконец.

«Можем ли мы здесь оставаться?» – хотелось спросить ей. Но еще прадед Рича прорубил в этом лесу первую просеку и продолжал валить дерево за деревом, пока предназначение – быть лесорубом – не впиталось в его кровь и плоть, передаваясь затем из поколения в поколение. Рич скорее бы отрезал себе ногу, чем согласился переехать. И долго ли Коллин с Карпиком протянули бы без него? Неделю? Месяц? Она опустилась на стул напротив.

– Все успокоится, – пообещал Рич. – Они успокоятся.

Как будто слова станут реальностью, если повторять их достаточно часто.

18 марта

Рич

Рич остановился. Свежевыкрашенная вывеска, прислоненная к козлам для распилки дров, перегораживала грунтовую двухколейку:

ПРОСТИТЕ, МЫ МЕРТВЫ.

Ну да. Надо быть покойником, чтобы не найти в себе сил облапошить очередного туриста на пару долларов. Рич съехал с дороги прямо в высокую траву. Хижина показалась быстро. Ларк развалился в кресле на крыльце – и даже не вздрогнул, когда Рич ему посигналил. Только ветер встрепал седые волосы. Когда он подъехал, псы скрылись в хижине. За ними последовал боров.

«Черт. Ларк. Только не ты».

Рич бросил почту на сиденье и выскочил из пикапа, инстинктивно ускоряя шаг. Деревянная стружка рассыпалась у ног Ларка. Незавершенный йети все еще лежал на его коленях. Рубашка была застегнута только на две пуговицы, при том нижние – как будто Ларк с силой рванул ворот, чтобы сделать вдох. Под ключицей набухал бугор размером со сливу. В уголках рта застыла слюна. Лысина, вся в веснушках, приобрела желтоватый оттенок.

– Ларк? – Рич неуверенно коснулся его плеча. Ларк вскинул голову. – Ну ты и сукин сын.

– Ну не писать же на вывеске «Закрыто». – Ларк криво усмехнулся и застегнул пуговицы. – Так и собираешься стоять, как чертов сборщик налогов? Садись.

Рич вытер ботинки о коврик с полустершейся надписью «ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ С ВОЙНОЙ», и без того заляпанный грязью, а затем притащил стул с кухни.

– Я слышал про парня, которого убили из-за собаки.

– Если бы все оказалось так просто, – вздохнул Рич.

– Это был удар ниже пояса.

– Зато Мерл не сжег мой дом.

– А если серьезно, – сказал Ларк, – как думаешь, кому он это поручил?

– Черт его знает.

Они замолчали, разглядывая реку.

– Между тобой и Коллин все уладилось? – наконец спросил Ларк.

– Более-менее.

– Удалось выследить Мистера Рыбного Доктора? – Рич покачал головой. – Боишься, что его пристукнешь?

Рич вздохнул снова:

– Понятия не имею. Понятия не имею, что я с ним сделаю.

Он вытащил из забитого доверху ящика статуэтку белки, провел большим пальцем по хвосту, ощупывая каждую шерстинку, перевернул ее и осмотрел дно, как будто там могло быть вырезано какое-то послание.

– Когда она все мне рассказала, мне захотелось ударить ее, – признался Рич. От стыда стоял ком в горле. – Я никогда бы не причинил ей боли. Ты же знаешь, я бы не смог. – Он покачал головой. – Это все моя вина. Если бы я не думал только о 24–7…

Ларк бросил Ричу кусок коряги.

– Тут йети рвется на свободу.

– Разве не тебе полагается его спасать?

– Помоги умирающему человеку.

Рич щелкнул ножом.

– Что-нибудь слышно про планы на лесозаготовку? – спросил Ларк, когда они закончили вырезать фигурки.

– Еще нет. Во всяком случае, официально.

Рич поднялся, чтобы уйти.

– А что по зубочисткам?

Он похлопал себя по переднему карману.

– Все на месте. – Рич начал спускаться по ступенькам к грузовику.

– Осторожнее с дураками и дорогами! – Крикнул Ларк ему вслед. Рич взял почту с сиденья.

– Чуть не забыл. – Он вернулся на крыльцо и бросил стопку писем на перевернутый кверху дном ящик. – Многовато почты для покойника.

20 марта

Коллин

Дэниел ждал, прислонившись к кирпичной стене «Улья», словно они договорились встретиться именно здесь.

А она прошла мимо него.

– Коллин… – По его тону можно было подумать, что после того унижения, которое случилось на глазах у всех – на глазах у Рича, именно она вела себя неразумно. – Коллин, пожалуйста.

Он дернулся было шагнуть за ней, но так и не сдвинулся с места.

В магазине Дот разглядывала его через окно.

– Долго он там? – спросила Коллин.

– Не очень. Попутку ждет. Наверное, тормоза опять отказали.

В холодильной камере лежали четыре белых магазинных яйца. На каждом стояла дата.

– Теперь они будут работать в двух шагах от твоего дома, – Дот будто пыталась подбодрить Коллин, чтобы хоть как-то сгладить свое поведение в прошлом. – Рич сможет приходить на обед.

Она сложила печенье в пакет и поставила его на прилавок, но не убрала руки. – Знаешь, я тоже потеряла ребенка, – призналась Дот. – Давным-давно, когда мы с Лью только поженились. Да, божий замысел неисповедим и все такое… Но хочется знать, почему.

Коллин подняла пакет. Печенье не весило практически ничего.

– Однажды отец взял меня с собой, – вдруг вспомнила она. – Посмотреть на нерест лосося в Голубом ручье. Их тела гнили у берегов. Он сказал – они умерли, исполняя свое предназначение.

– Милая, ты в порядке?

– Я все время думаю о том, насколько по-другому было здесь в детстве.

Дот стряхнула с прилавка невидимые крошки.

– Ну, даже и не знаю. Дождливо все так же.

Коллин вышла из магазина.

– Коллин! – снова окликнул ее Дэниел, придерживая дверцу пикапа, чтобы она не успела ее захлопнуть. – Да послушай же ты меня хоть минуту.

– Так теперь ты хочешь со мной поговорить? – В ее голосе отчетливо звучало раздражение. – Может, подождем, пока появятся репортеры?

– Коллин, понимаешь, я ведь получил результаты анализов только-только. – Он опустил взгляд. – Я должен был сперва сказать тебе, прежде чем…

– Прежде чем растрепать на весь город? – Коллин скрестила руки на груди. – Ну так что?

Он прочистил горло.

– Лаборатория обнаружила загрязнение токсинами 2,4-D, 2,4,5-T и TCDD в концентрации пять частиц на миллиард.

– Это много?

Дэниэл отвел взгляд.

– Безопасной концентрации просто не существует.

– Ты проверил все? – спросила Коллин.

– Что именно?

– Фильтрованную воду и воду из-под крана?

Дэниэл кивнул.

Коллин хмыкнула и покачала головой.

– Я вовсе не хотел втягивать тебя во все это, – извиняющимся тоном сказал Дэниел.

– Еще как хотел. С самого начала. – И как она могла быть такой идиоткой? – Откуда ты его достал?

– Достал что?

Она постучала костяшками пальцев по виску.

– Ты что, просто проснулся и решил: «Пожалуй, сегодня я выкопаю детский череп и спрячу его как подарок под елку». – Несмотря на всю злость, даже ей самой было ясно, насколько абсурдно звучит обвинение.

– Значит, ты считаешь, что я имею к этому отношение? – Дэниэл скрипнул зубами. – Все, о чем думают люди, которые занимаются охраной природы. – это о том, как использовать нас в собственных целях.

Коллин усмехнулась.

– Тебе-то уж об этом лучше всех известно.

Она рванула дверцу грузовика на себя, но Дэниэл держал крепко.

– Допустим, – произнес он. – Но ты не какая-то приезжая дамочка, которая сегодня есть, а завтра нет, помнишь? Ты – мать. У тебя есть место в обществе. Мы покажем им, что не будем просто оставаться в стороне.

– Что еще за «мы»? – поинтересовалась Коллин.

– Коллин, я же тебя знаю. У тебя буквально на лбу написано, как ты хочешь ребенка.

– Ты знаешь меня плохо. – Она снова дернула дверцу.

– Коллин, ну зачем ты так? Мы не можем просто взять и сдаться сейчас.

– Я замужем.

Выражение лица Рича во время их разговора; звон банок, бьющихся о стену; приступы тошноты каждый раз, до сих пор, когда проезжает поворот на радиостанцию; беспокойство о том, что кто-нибудь проедет мимо и застанет их с Дэниэлом, – все это уместилось в двух словах.

– Я не это имел в виду.

На стоянку въехал коричневый «Датсун». Водитель – симпатичная журналистка с камерой – посигналила им.

– Ну разумеется, нет. – Коллин все-таки захлопнула дверцу.

– Послушай, мне жаль, – сказал он через стекло. – Коллин, я ведь о тебе беспокоюсь.

– Ничего подобного. Ни тогда, ни сейчас.

Она нажала на газ. Ей удалось разозлить его. Пальцы на руле дрожали.

22 марта

Рич

Рич поставил бревно на колоду. От рук, казалось, шел пар. Работа топором – простая и честная. Он находился здесь уже с трех часов, слишком взбудораженный, чтобы спать. Первый день сезона. Через два часа он вернется к грузовику.

Коллин распахнула входную дверь.

– Кофе готов, – объявила она.

Рич зашел внутрь, сделал глоток и по привычке поморщился, хотя зуб лежал в ящике комода. До сих пор в конверте. Коллин теребила заусенец.

– Все наладится, – пообещала она Ричу, будто уговаривая саму себя.

За рулем у него так вспотели руки, что пришлось вытереть ладони о джинсы. Приехав на тридцать минут раньше, он обнаружил, что на стоянке темно и пусто – и точно так же темно, тихо и пусто на фабрике, если не считать доисторической пилы, бесполезной вне девственных лесов, для которых она и была предназначена. Голова весила целую тонну. Рич откинулся назад.

Его разбудил выстрел.

Он вцепился в руль и прищурился, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь в предрассветной мгле. За первым выстрелом последовал второй… о, черт. Никаких выстрелов. Просто Пит дернул за ручку самодельной двери и захлопнул ее снова, чтобы она закрылась наверняка.

Рич нахлобучил на голову каску, подхватил контейнер с обедом и термос – и немедленно стукнулся о дверной косяк, так и не проснувшись до конца.

– Эй, Гундерсен, – позвал Лью. – Ты разве еще тут работаешь?

Рич выкатил свой «МакКаллох» и больше не обращал внимания ни на кого, пока не прошел полпути к грузовику. Разговоры стихли.

Он протиснулся в кабину следом за Питом – только теперь смог перевести дыхание.

Над холмами стелился туман.

Голова запрокинулась.

Казалось, он закрыл глаза только на минуту, когда машина рывком остановилась. Рич спустился по ступенькам. Из водопропускной трубы вытекал ручей.

– Давайте ко мне, – приказал Дон.

Большинство парней выглядели так, как будто всю зиму они провели в спячке в обнимку с бутылкой, но некоторые, напротив, были подтянутыми и загорелыми.

– Сперва проложим колею. – Дон махнул рукой, указывая вниз по склону.

Рич не сразу узнал рощу – от нее остались только вырубленные деревья, поваленные крест-накрест.

– Они не упадут нам на головы?

– Вот и узнаем.

– Все по плану?

– Это головная боль Мерла, не думаешь? – Дон посмотрел на Рича в упор. – Если кто-то тут не хочет работать, город во-он там.

– Довольно крутой склон, Портер, – отметил Лью.

– Есть идея получше?

Лью перевел взгляд с Дона на Рича и обратно.

– Как-то не хочется попасть под оползень.

– Машины ждут.

Лью покачал головой и последовал за остальными. Только Рич остался на месте.

– Слушай, я скажу Мерлу, что все не так уж и плохо, но если он скажет – распыляй – тут уж ничего не поделаешь, – сообщил ему Дон.

– Я это ценю. – Рич кивнул.

Меж поваленных деревьев уже виднелась молодая поросль ежевики. Само собой, Мерл скажет распылять.

– Когда мы тут закончим, склон поползет вниз, – продолжил Дон. – На твоем месте я бы побыстрее разобрался со своим участком, пока до него еще можно добраться.

Так и есть.

Скорее всего, оползень доберется до самого ручья – и тогда дерево Рича останется навсегда недоступным.

Нужно было что-то решать.

Юджин забрался в кабину трактора и принялся дергать за рычаги с энтузиазмом мальчугана, тянущего за веревку упрямую корову. Двигатель взревел. Юджин ухмыльнулся и закричал сквозь грохот:

– Время строить дороги!

Дорога начиналась с узенькой тропы, пробиваясь сквозь завалы древесины Нижней Чертовой рощи, огибая гигантские бревна, сломанные в местах падения: вот – трехсотфутовое дерево, разбившееся на щепки, вот – трио древних чудовищ диаметром в двадцать футов, опрокинувших друг друга, как домино.

Весь день Рич наблюдал за тем, как бульдозеры намечают путь шаг за шагом и будущая дорога серпантином спускается вниз по крутому склону к ручью, словно ковровая дорожка.

Менее чем через неделю они достигнут самой низкой точки – самого края владений Рича, и дорога, о которой он мечтал всю свою жизнь, внезапно расстелится у его ног.

Под конец дня, на стоянке возле лесопилки, Юджин высунулся из своего грузовика:

– Выпей с нами пива, Рич.

– Я в норме.

– Это не было вопросом, Гундерсен.

23 марта

Коллин

Коллин привела Карпика домой из школы – и застала трезвонящий без умолку телефон. Он словно был готов вот-вот сорваться со стены кухни. О, так звонить умела только Энид.

– Сможешь нас забрать? – спросила Энид.

Когда Коллин добралась до Форта Юджина, Энид уже ждала на улице вместе с Марлой и малышкой.

На крышке мусорного бака покоился мертвый енот, распростерший лапы в слишком человеческом жесте.

Энид уселась назад к Карпику, оставив для Марлы место впереди.

– А где дети? – поинтересовалась Коллин.

– В магазине с Юджином.

Марла молча смотрела в окно.

Коллин спиной ощущала, какое между ними царит напряжение, и гадала, что такого могло случиться, что Энид потащила Марлу с собой, да еще и посадила вперед, туда, где за ней легче всего наблюдать.

Они проехали лесопилку.

Коллин притормозила на перекрестке.

– Куда мы едем?

– Самоа, – ответила Энид.

– Самоа? – Ее голос звучал глухо, как будто по телефонному проводу длиной в шестнадцать лет. Она успела забыть, как всего одно слово может изменить вкус воздуха. – Мне казалось…

– Речь не обо мне.

Коллин перевела взгляд на Марлу. Мешковатое пальто полностью скрывало фигуру.

– А Юджин…

– Даже не заикайся о нем, – прошипела Энид.

За окном мелькали деревья. Чуть южнее Аркаты Коллин повернула на запад – и они въехали в Самоа, островок цивилизации размером в несколько улиц, соединенный с берегом ржавым мостом.

Белый домик Джун Милхаузер ничуть не изменился: все те же крыльцо, качели и медведь с бензопилой, держащий выгоревшую деревянную вывеску: ВЫТИРАЙТЕ ЛАПЫ. Словом, он выглядел как дом высокодуховной старой девы, преподающей игру на фортепиано, и насколько Коллин знала, ею Джун Милхаузер и оставалась.

Коллин нажала на педаль, звуком тормоза объединяя настоящее и прошлое, в котором она точно так же сидела за рулем машины, правда, их матери, а Энид ждала, пока ей разрешат войти.

Тогда она тоже ничего не сказала Юджину.

Коллин взглянула на Марлу, задаваясь вопросом, знает ли она, что ее собственная жизнь могла закончиться именно здесь.

Энид выбралась из машины, передала малыша Коллин и пошла вслед за Марлой вверх по ступенькам. Даже под плотным слоем косметики Марла казалась испуганной маленькой девочкой. Сердце Коллин сжималось от жалости и к ней, и ко второму сердцу, бьющемуся внутри ее тела.

«Не надо, – умоляла она про себя. – Марла, милая, не надо».

– А что случилось? – полюбопытствовал Карпик, наблюдая, как Энид стучит в дверь и тут же отступает на шаг.

– У Марлы заболел живот, – вздохнула Коллин, поудобнее усаживая Элси себе на колени.

– Значит, тут живет доктор?

– Лучше давай поищем китов, Печенюшка.

Они вышли за ограду и остановились у самой воды.

Карпик изучал горизонт через бинокль.

– Ну как, видишь кого-нибудь? – Коллин дрожала от холода.

Когда они вернулись, Энид расхаживала по веранде. Элси уснула теплым комочком у Коллин на груди. Карпик уселся на качели. Потолок веранды был окрашен в светло-голубой цвет, словно даже в дождливый день под навесом оставалось ясное небо.

Казалось, что их тени прошлого до сих пор сидят во дворе в молчаливом ожидании. Коллин была в ужасе – это ведь незаконно. Она завела машину, а Энид даже не вздрогнула.

Наконец Джун Милхаузер вышла из дома.

Как-то раз они вместе с мамой видели ее в супермаркете. Энид, которой исполнилось то ли пять, то ли шесть лет, не могла отвести взгляда: левый глаз Джун Милхаузер был светло-голубым, а правый – практически черным, будто бы поглощающим свет.

«Почему у нее разноцветные глаза?».

«Понятия не имею», – ответила тогда мама, и без того раздраженная вечными вопросами Энид.

«Ну почему?».

«Потому что она помогает вывести плод».

«Она садовница?».

Мама вздохнула.

«Не этот плод, милая».

И вот десять лет спустя они сами пришли к Джун Милхаузер.

– Вперед, – наконец скомандовала Энид, будто ей требовалось увидеть этот дом собственными глазами, чтобы наконец решиться.

Любопытно, помнит ли Энид свой невинный детский интерес – и ту дрожь, которая звучала в ее голосе, когда она сама была испуганной пятнадцатилетней девочкой? Может, она тоже перебирала воспоминания, пока ждала возвращения Марлы.

До них доносились запахи моря и крики чаек.

Коллин шагнула к Энид в дальний угол веранды.

Ей следовало пойти с Марлой. Она ее мать, в конце концов.

– Юджин не знает? – тихо спросила Коллин.

– Он считает, что этот придурок женится на ней.

– А он женится?

– Какая разница? Я не позволю ей разрушить свою жизнь, – Энид скрестила руки и поковыряла носком сапога дощатый пол. – О, он будет в ярости. Его маленького внучка Сандерсона смыли в унитаз. – Она горько рассмеялась.

– Где ты нашла деньги? – Коллин успела увидеть новенькие купюры в руках Джун Милхаузер, прежде чем та впустила в дом Марлу.

– У Мерла. Где их еще взять? – Энид вздохнула. – Он отсылает мальчишку обратно на север, так что они больше не увидятся.

Коллин качала Элси на руках, стремясь унять этим свое беспокойство.

Энид погладила малышку по голове.

– Юджин отвез меня на рентген, на котором так настаивала медсестра.

Входная дверь отворилась.

Коллин потянула Карпика с качелей.

Энид протянула руки, чтобы помочь Марле, но Марла оттолкнула ее. Под глазами лежали глубокие тени.

Джун Милхаузер появилась в дверях следом. Ее волосы были уже совершенно седыми, а синий глаз казался больше коричневого, как будто она щурилась.

Дверь захлопнулась. Раздались первые аккорды фортепиано, постепенно нарастающие.

В тесном салоне пикапа разлился сладковатый запах железа.

Марла сжалась в комочек.

Коллин ждала на стоянке вместе с ней, пока Энид ходила в аптеку. Карпик дремал на заднем сиденье.

– С горячей грелкой будет легче, – пообещала Коллин.

– Мне больно. – Марла всхлипнула.

– Я понимаю, милая.

Коллин никогда и ни за что не избавилась бы от ребенка, но она знала, каково это – когда выскабливают изнутри, чтобы освободить ее от мертвого плода. Как тяжело и пусто.

Она взяла Марлу за руку.

Не удавалось вспомнить, когда она последний раз вот так к ней прикасалась.

Целую сотню лет назад вот эта пигалица была счастливой крохой, прыгающей на коленях Коллин за кухонным столом. Где сейчас та маленькая девочка?

– Прости, тетя Коллин, – сказала Марла.

– За что ты извиняешься?

– Тебе пришлось нас возить.

По ее щекам текли слезы.

– Ох, дорогая, – вздохнула Коллин. – Не волнуйся об этом.

Марла не могла перестать рыдать.

– Жаль, что нельзя… – она всхлипнула, – отдать его тебе.

– И обо мне не волнуйся. – Коллин вытерла глаза Марлы рукавом. – Главное – выздоравливай. Договорились?

Марла кивнула.

– Везет тебе. – Она шмыгнула носом. – Дядя Рич тебя любит. Правда любит, а не только болтает. Ему важно, чтобы ты была счастлива.

– Когда-нибудь ты найдешь того, кто будет заботиться о тебе. Обязательно. Просто подожди.

– Не найду. – Марла спрятала в ладонях лицо. – Никто меня больше не полюбит.

– Что ты. Это не так. – Коллин погладила Марлу по плечу. – Я тоже так думала, пока мы с Ричем не познакомились.

– А ты?.. – Марла скривилась, плотно сжала колени и обняла ладонями бедра, пока приступ не отступил.

– Нет, – сказала Коллин. – У меня не было ни одной беременности, которой бы я не хотела. Но это совсем другое, малышка. Я намного тебя старше. Твое время еще придет.

– Откуда тебе знать?

– Просто знаю. Я знаю тебя всю твою жизнь, с того момента, когда ты еще была крошечным комочком в животе твоей мамы. Ты умная, добрая и очень красивая. – Коллин поправила светлую челку Марлы. – Ты будешь жить так, как сама захочешь. И если захочешь детей – они у тебя будут. Я обещаю, – на ее глаза навернулись слезы. Ох, хотелось бы, чтобы так и случилось. – Позже, когда ты подрастешь. Хорошо?

Марла опустила голову и кивнула.

Из аптеки вернулась Энид.

Марла обхватила себя руками.

Энид открыла дверь пикапа и уселась рядом с Карпиком вместе с пакетом обезболивающих средств и жвачкой трех разных вкусов для проснувшего племянника.

– Не ешь все сразу, – строго наказала она. – Иначе у тебя в животе появится огромный ком и придется тоже вести тебя к врачу.

* * *

Когда они подъехали к форту Юджина, уже стемнело. В салоне теперь пахло жвачкой со вкусом арбуза.

Карпик выпрыгнул из пикапа.

– Пять минут. – крикнула ему Коллин.

Марла медленно выбралась вслед за ним.

– Энид? – Та вышла из машины, как будто ее не слыша. – Энид.

– Ну что? – Энид шумно выдохнула, одним пальцем убирая волосы Элси со лба. – У нее нет половины, понятно? Мы все видели. Скорее всего, ей будет сложно учиться, мы не узнаем, пока она не вырастет, но она будет… – Ее голос дрогнул, – …будет жить даже с половиной.

– Половиной чего?

Энид жестом обвела голову девочки.

– О Господи! – Коллин зажала ладонью рот.

– Ты предупреждала, да? Ну давай. Скажи это.

– Почему ты не…

– Почему я не что? Что я должна была делать? Мы просто точка на карте посреди нигде. Даже если это из-за гербицида – без него никто бы не смог заниматься лесозаготовками, а что было бы с нами без них? – Энид втянула воздух носом. – Тебе стоило видеть Юджина. Он вышел из себя, начал кричать и все такое. Заставил сделать рентген еще раз. – Она покачала головой. – Когда мы вернулись домой, он положил мне голову на колени и заплакал. Будто маленький ребенок. Порой он ведет себя так, будто у меня еще один сын. Но делает все что может. Заботится как умеет. Даже если он тебе не нравится.

– Вовсе не…

– Не ври. У него немало недостатков, я знаю. Но он любит детей.

Коллин опустила взгляд на свои руки:

– Почему ты не рассказала мне?

– У меня есть и другие проблемы, если ты не заметила. – Энид встряхнула пакет с лекарствами. Коллин ясно видела, что глаза сестры сверкают из-за слез, но Энид не плакала. – Рыдать бесполезно, – заявила она. – Это ничего не изменит. Ты и так нам помогаешь. Спасибо, что подвезла.

– Погоди…

– Что еще? – Она покачала Элси в руках. – Она существует. Она жива. Не так уж мало, в сравнении с…

– Энид, ты ведь моя сестра. Мы есть друг у друга, помнишь?

По щеке все-таки скатилась одинокая слеза. Энид улыбнулась и покачала головой:

– У тебя есть Рич. Не только я. Уже давно.

Входная дверь открылась – и Карпик подбежал к пикапу.

– Ни пуха ни пера, – пожелала Энид.

Карпик забрался в машину, запыхавшись, пока Энид медленно поднималась в дом. По одной ступеньке за шаг.

…Рич устанавливал деревянную тумбу в углу кухни.

– А что это? – спросил Карпик.

Рич взял в руки стеклянную бутыль, с ворчанием поднялся и сунул ее в дозатор, в котором булькало пять галлонов воды. Он держал кружку под горлышком, показывая Карпику, как правильно следует нажимать на носик.

Рич передал ему кружку.

– Как тебе вкус?

– Неплохо, – признался Карпик, наполяя кружку еще раз.

Рич погладил его по волосам.

– Оставляй пустые бутылки у двери. Доставка поменяет их на новые через неделю, – сказал он Коллин.

Она кивнула.

Он поддел носком ботинка край линолеума.

– Спасибо, – наконец произнесла она.

– Да ладно. Давно было пора. – Он прочистил горло. – Мне следовало больше тебя слушать.

25 марта

Рич

Ларк ждал у двери в выцветшей до белизны джинсовой рубашке, красных подтяжках и галстуке-боло, почесывая борова тростью. Рич остановился рядом с ним. Ларк шлепнул борова на прощание и, прихрамывая, подошел к машине.

– У нас вечеринка?

Ларк похлопал себя по карманам, пока они выруливали с разбитой подъездной дорожки.

– Что-то забыл?

– Нет. – Он потер грудь, будто у него болело сердце. – Гляжу, тебя пока не вымазали в дегте и перьях.

– Еще нет, – согласился Рич.

Сперва он чувствовал напряжение, но когда они вошли в ритм, осталась только работа.

– Чему так радуешься? – поинтересовался Ларк.

– Дорога почти закончена. – Речь не смог удержаться от улыбки. – Можно плевать с обрыва.

– Без балды?

Солнечный свет пробивался сквозь кроны деревьев.

Рич остановился у почтового отделения, не заглушая двигателя. Он открыл ящик, просунул мизинец под клапан конверта со счетом по закладной и, проверив сумму, осторожно сунул его обратно, как будто от неловкого движения могли перепутаться цифры. Еванджелина протянула ему конверт и марку. В кармане зазвенела мелочь – звук тающих сбережений.

Когда Рич вышел, Мерл не давал Ларку поднять стекло в машине.

– Даже и не знаю насчет этого, Корни, – говорил он с таким видом, будто насмехался над стариком.

– Надо думать и о будущем, – отвечал ему Ларк, ощенитившись при упоминании имени, которым пользовался только Вирджил. Еще при жизни.

– Скоро узнаем, верно?

Мерл дождался, пока Рич вернется за руль, и похлопал пикап, словно давая ему разрешение трогаться с места.

– Присмотри за ним, Рич.

Рич выжал сцепление.

– Надо было прихлопнуть этого ублюдка, когда у меня был шанс. – Ларк сплюнул в окно. Как только они выехали на дорогу, он сказал: – Говорят, его мальчишка надрал задницу Юджину.

– Откуда знаешь?

Ларк пожал плечами.

– Дело в его дочери, – признался Рич.

Юджин заработал по фингалу под каждый глаз, и, если бы вчера между ними не встал Лью, откусил бы парнишке кусок уха.

– Мерл отослал его обратно? – догадался Ларк.

– Приехал и уволок у всех на глазах.

– Девчонка попала в беду, а Сандерсон не придумал ничего лучше, кроме как устранить проблему в корне.

– Дела семейные.

– Вот уж точно, – фыркнул Ларк.

Они обогнули обрыв и покатились вниз по склону в Кресент-Сити. Ларк подался вперед и принюхался, пытаясь уловить запах неприятностей, в которые он мог бы угодить.

– Тебе куда?

– К ростовщику, – ответил Ларк. – А почему еще, по-твоему, я оделся как на собственные похороны?

– Так этим не Марша занимается?

– Доверить женщине мои деньги? Может, я и стар, но не глуп.

Рич подъехал к зданию с вывеской «Сбережения и кредиты». От одного только его вида начал ныть живот.

– Составить компанию?

– Останься здесь. – Ларк вылез наружу, бормоча: – Всюду бы тебе свой нос всунуть.

Рич погладил руль. На его сберегательном счете оставалось восемьдесят шесть долларов. Кредит не удастся выплачивать несколько месяцев – но если дело с рощей пойдет точно по плану, то он сумеет заработать на 24-7 за лето и выкарабкаться из долгов раньше, чем на него подадут в суд.

Прошло около часа, прежде чем Ларк, прихрамывая, вернулся с газетой под мышкой.

– Ты еще не видел? – Ларк ткнул свернутой газетой в грудь Рича, усаживаясь рядом. – Все официально.

Рич прищурился, чтобы разобрать заголовок.

«Лесозаготовка в Проклятой роще была разрешена».

– Мерл всегда получает то, чего хочет – неважно, что ему приходится делать. Обманывать, подкупать, избивать и грабить.

Ларк забрал газету назад и, наморщив нос, стал рассматривать фотографии.

– Это будет проклятая весна, сопляк. Последний хороший сезон, черт побери.

Рич завел пикап снова. Мысли неслись вскачь. Возможно, ему удастся взять в кредит часть оборудования и грузовик. Водителя придется найти такого, кто согласится на оплату по факту доставки.

– Останови у магазина, – потребовал Ларк.

– Я что, твой личный шофер? – проворчал Рич.

– Шоферам платят за вождение, а не за разговоры.

Ларк постучал тростью по дровоколу, как будто мог определить по звуку, какой именно ему нужен. Продавец – совсем еще ребенок – продемонстрировал, как устанавливать дроссель и управляться с гидравлической конструкцией.

– Держу пари, эта штука получше топора, – с удовлетворением произнес Ларк.

– А что с вашим пальцем? – полюбопытствовал продавец.

– С этим? – Ларк поднял руку к глазам, словно только что заметил недостаток. – Его откусила шлюха. Член в ее рот не поместился.

Парень было ухмыльнулся, но сразу же взял себя в руки и помог им погрузить дровокол в пикап.

– Та рыженькая все еще работает в «Вдоводеле»? – вспомнил Ларк, забираясь в салон.

– Она никогда не была рыжей.

– Когда мы с ней познакомились – была. Теперь – ковер и шторы.

– Угощаешь?

Ларк похлопал по оттопыренному нагрудному карману, застегнутому на пуговицу.

– Мы можем напиваться до следующего воскресенья.

– И это все – на одну штуку?

– На одну? – Ларк фыркнул. – Речь о сотнях.

– Не знал, что ты у нас богач.

– Дерьмо стоит дорого.

* * *

Когда они вошли, Мейбл стояла к ним спиной – и ее волосы были похожи на кудрявое облако. Ларк огляделся, будто сомневаясь, туда ли он попал, и едва успел устроить задницу на стуле, прежде чем Мейбл поставила стаканы на барную стойку. Майка с глубоким вырезом обнажала обвисшую грудь, а кожа обветрилась, будто она часами грелась на солнце, хотя большую часть жизни Мейбл провела именно здесь, вдыхая дым чужих сигарет.

– Так ты все еще жив, – отметила она.

Ларк потянулся за арахисом, но сразу же бросил несколько штук обратно в тарелку.

– Твоя закуска успела превратиться в камень.

– Я берегла ее для тебя.

Ларк поднял вверх два пальца и поправил галстук-боло с изображением дровосека, который он выиграл в качестве первого приза на очередном юбилее штата Орегон. Пена впиталась в усы.

– Где ты прятался, Корни? – спросила Мейбл. – Ты постарел. До сих пор занимаешься резьбой?

Ларк вынул из кармана фигурку – цаплю с тонкими, как иглы, лапками – и протянул ей. Мейбл провела по клюву длинным красным ногтем. Он вырезал каждое перышко.

Рич чувствовал себя третьим лишним.

Ларк прочистил горло.

– Как Рэнди?

– Держится. Сегодня на Смит-Ривер.

– Незавидная участь.

– Лучше работать, чем удить рыбу.

– Если он тебе когда-нибудь надоест…

Мейбл попыталась вернуть цаплю Ларку.

– Оставь себе, – сказал он.

Мейбл улыбнулась, протерла барную стойку рукой – и ее обручальное кольцо заиграло на свету.

Ларк допил остатки пива.

– Еще?

– В другой раз. – Он вытащил купюру из пачки в кармане и, вдруг заторопившись, выскочил за дверь, пока Мейбл не рассмотрела номинал.

– Сдача нужна? – уточнила она, разглядывая сотню.

– Думаю, нет, – ответил Рич, прикончив свое пиво.

– Как он?

Рич пожал плечами:

– Ему просто захотелось тебя увидеть.

Мейбл положила деньги в кассу.

– Я открою ему счет.

Рич вышел на парковку.

– Настоящая ведьма, да? Сморщенная, как чертов чернослив, – сказал Ларк, когда Рич забрался в пикап. Ларк покачал головой и снова коснулся груди. – Я бы отдал ей последний доллар.

– С чего ты вдруг решил разбрасываться деньгами?

Ларк достал из кармана сложенные купюры.

– Это еще что?

– Тысяча восемьсот долларов. – Он протянул пачку Ричу. – Все, что у меня осталось. Я знаю, что ты в дерьме, но так хоть сможешь продержаться.

– Я не возьму твои деньги.

– Гундерсен, слушай внимательно, потому что повторять я не буду. Всю эту канитель с рощей ты предвидеть не мог. Черт, да никто не мог! А я подтолкнул тебя к покупке 24-7. Ты бы не попал в переделку, если бы не я.

Рич открыл рот, собираясь возразить.

– Слушай меня, – продолжил Ларк. – В тот день, когда погиб твой отец, я поклялся заботиться о тебе. Своих мальчишек я потерял – Оссиану только-только исполнилось четыре, Генри был совсем еще малявкой. Мать взяла их с собой на реку, и наводнение… – его голос дрогнул, – …забрало всех. Я похоронил жену, но не сыновей. Может быть, их выбросило на берег. Может быть, когда-нибудь они вернутся домой. Я оставляю за собой право надеяться.

Он сглотнул.

– Мне не довелось увидеть, как растут мои сыновья, но благодаря тебе я все же смог стать отцом. Ты слишком уж осторожен. И медлишь с принятием решений. Но я чертовски горжусь тобой. Как собственной плотью и кровью. Так что… – Ларк фыркнул. – Назовем это займом.

Он открыл бардачок, сунул деньги внутрь и с лязгом захлопнул.

26 марта

Коллин

Коллин повесила полотенце на кран.

Рич сидел за столом с расчерченной на участки картой лесозаготовок, и его очки сползли на кончик носа. Наконец он отодвинул солонку с угла. Карта свернулась в рулон.

– Впереди много тяжелых дней, – произнес он.

– Мерл планирует распылять гербициды?

Рич покрутил указательным пальцем у уха, словно набирал номер на дисковом телефоне.

– Может быть.

Когда она рассказала ему об Элси, он спросил: «Что значит – полмозга?» – как будто могли быть какие-то еще трактовки.

– В этом нет ничего противозаконного.

– Но это яд, – возразила Коллин. – Мы замачиваем в нем посуду. Моем волосы.

– Так пользуйся этим, – он кивнул в сторону дозатора. – Что ты хочешь, чтобы я сделал?

– А что ты собираешься делать?

– Расчистить рощу. Начать работать на 24-7. Если хочешь уехать – уезжай.

– Я не хочу уезжать. Просто… – зазвонил телефон. – Людям ведь плохо от этого…

– Доказательств нет, – напомнил Рич.

Телефон продолжал трезвонить. Энид не сдавалась.

– Ты не видел ее малышку… – Сердце девочки билось так тихо. – Мне не нужно никаких больше доказательств.

– Дела так не делаются, Коллин. Нет никакого законного запрета.

Телефон прозвенел снова. Коллин подняла трубку и с грохотом опустила ее обратно.

– Значит, с законом что-то не так!

– Говорю тебе, Коллин, никто ничего не сможет сделать. Ни ты, ни твой друг…

Телефон не унимался.

Коллин схватила трубку.

– Что, Энид?! Ох… Марша. Мне так жаль. Да, он здесь.

Рич протянул руку, но она не решалась отдать ему ее. Пока он не слышал – ничего не случилось.

2 апреля

Карпик

Карпик нерешительно подергал свой галстук на клипсе, жалея, что нельзя просто включать и выключать ссоры, как свет в кладовке форта Юджина, потянув за шнур. Приглушенный голос мамы доносился из-за двери спальни. Они ссорились каждый день – вода то, вода это – и прекращали только тогда, когда рядом оказывался Карпик.

– Господи, Коллин, сколько еще раз мы будем это обсуждать? – спрашивал папа.

– Это неправильно, – говорила мама.

– Что действительно неправильно, так спорить из-за всего этого по дороге на похороны.

Дверь распахнулась, и вышла мама, одетая в платье. В ее ушах были серьги для особых случаев.

– Поехали, Карпик.

В салоне она сидела, скрестив руки на груди.

Они пронеслись по мосту, оставив позади золотых медведей. Папа включил радио. Выключил. Приборная панель дребезжала, когда они проезжали мимо лосиного луга, пока наконец они не замедлили ход, следуя за вереницей пикапов.

Церковь была огромной – со скамьями, а не стульями.

Дядя Ларк лежал в гробу.

Ждать пришлось долго. Дядя Ларк уже умер, но, казалось, все ждали, что он вот-вот проснется. Этого не произошло – и священник поднялся на трибуну.

Карпик не замечал Люка до тех пор, пока они не оказались на улице, где все и каждый пытались пожать руку папе. Люк и его мама стояли в очереди за мистером Сандерсоном. Мистер Сандерсон обернулся к ним, сказал что-то, и внезапно, Карпик никогда не видел, чтобы что-то подобное делали мамы, она плюнула ему прямо в лицо.

Мама ахнула.

Мистер Сандерсон вытер слюну рукавом. Злая усмешка не сходила с его лица.

3 апреля

Коллин

Рич остался в постели. Яичница давно остыла. Наконец в половине четвертого, Коллин прокралась по коридору.

– Рич?

– Да?

– Ты заболел?

– Нет.

Он застонал, поднимаясь на ноги. Вчера он стоял во главе процессии, как самый близкий Ларку человек, и пожимал руку за рукой. Люди пытались поговорить с ними о Ларке, о новостях – парк вокруг Редвуд-Крик планируется расширить на сорок восемь тысяч акров, как тебе такое? – но, казалось, он не слышал ни слова.

Коллин проводила его до двери и поднялась на цыпочки, чтобы чмокнуть в щеку. Рич выглядел еще не совсем проснувшимся.

– Будь осторожен, – пожелала она.

Из окна наблюдала, как он выезжает задним ходом на подъездную дорожку и колышутся на ветру ветки.

Карпик проснулся и принес с собой на кухню Брауни. Старая игрушечная лошадка осталась стоять у стола.

– Ешь быстрее, а то опоздаешь в школу.

Карпик уселся и откусил большой кусок, а потом еще один, послушно выполняя задание. Молоко он выпил залпом.

– А что Брауни делает здесь так рано?

Карпик пожал плечами, занятый завтраком.

Коллин вымыла посуду и насухо протерла столешницу, достала из шкафчика банку, наполнила ее, проверила герметичность крышки, поставила дату и отложила в холщовую сумку со всеми остальными.

Карпик к тому времени уже ждал в дождевике и сапогах, держа Брауни на руках.

– Никаких игрушек в школе, помнишь? Он подождет, пока ты вернешься домой.

– Я хочу взять его с собой.

– Карпик.

– Я хочу!

Коллин потянулась, чтобы забрать Брауни.

– Я хочу отдать его Люку!

– Люку? Зачем?

– Все его игрушки сгорели. Мне хочется, чтобы он вернулся.

– Знаю, – сказала Коллин. – Знаю, что ты бы этого хотел, Печенюшка.

Карпик всхлипнул.

– Я хочу, чтобы он снова ходил в школу.

Он рухнул в ее объятия.

– Ох, мой хороший. – Коллин погладила его по спине. – У тебя такое большое сердце. Где ты нашел такое большое сердце?

Карпик шмыгнул носом.

– Я купил его в магазине больших сердец.

…передняя часть пикапа опустилась, а затем поднялась, пробиваясь сквозь густой подлесок к участку дяди Дэниэла. Около дома лежало расколотая пополам секвойя. Когда замолк двигатель, Коллин услышала, как сталь вгрызается в ее плоть.

Она взяла с сиденья холщовую сумку и вышла.

Он не поднимал головы, и Коллин пересекла двор, направлялясь к нему.

– Прошу прощения, – начала она.

Пот ручьем стекал по его телу, пока он орудовал топором, выдалбливая бревно. Мужчина собирал куски дерева и швырял их в сторону так, что ей приходилось двигаться боком, чтобы не попасть под горячую руку. Банки звякнули в сумке, и тогда он наконец обратил на нее внимание, стряхивая с рук древесную труху.

– Ищете Дэнни? – Коллин кивнула. – Здесь его нет.

Вблизи можно было заметить проседь в волосах мужчины, а сам он оказался крупнее и ниже ростом, чем выглядел на слушании. За ухом виднелся плотницкий карандаш.

– Вы не знаете, когда он вернется?

Он качнул головой так слабо, что это движение можно было счесть попыткой отогнать назойливую мошку. Трудно было представить, как на него надевают наручники и тащат в тюрьму лишь за то, что закинул сеть в реку.

– Ничего, если я его подожду?

Мужчина кивнул и снова взялся за инструменты, а Коллин вернулась к пикапу, забралась в него и устроилась поудобнее, наблюдая за его работой.

Ее разбудил стук по стеклу.

Коллин проснулась рывком. Шел дождь, и под дождем стоял Дэниэл. Его дядя все еще возился с бревном.

Она опустила окно.

– Я принесла. Было больше, но они… разбились. – Коллин сунула сумку Дэниэлу в руки. – Я должна сделать хоть что-то, – объяснила она. – Иначе я сойду с ума.

Дэниэл посмотрел в сторону дяди.

– Его подвесной мотор украли. Когда он купил новый – потопили лодку. Если они потопят каноэ, он просто вырежет другое.

– Как мама? – спросила Коллин.

Дэниэл опустил взгляд и потряс сумкой. Внутри забулькала вода.

– Спасибо за образцы.

9 апреля

Рич

Лязгнули кладбищенские ворота.

Рич наблюдал, как Карпик нерешительно разглядывает землю под ногами, будто под ним могла развернуться пропасть и поглотить целиком. Точно так же, как она поглотила Ларка – и отца Рича много лет назад.

Коллин зашагала по засыпанной гравием дорожке к могиле. Карпик последовал за Ричем к иве, за которой пряталась верхушка двойного памятника.

«Хэнк Гундерсен».

«Гретхен Гундерсен».

Карпик положил по камушку для каждого, а красный оставил для отца Коллин, Джона, похороненного в нескольких рядах от Лаверн, как будто она и в смерти не простила его за то, что он ушел в открытое море, оставив ее одну с двумя маленькими дочерьми. Ветер расшвырял камешки возле могилы Лаверн, и Карпик старательно собрал их обратно.

С вершины холма Рич видел, как Коллин сидит, обхватив себя руками.

– Еще что-нибудь осталось? – спросил он у Карпика.

– Один. – Карпик протянул камешек.

Они пошли по тропинке, огибающей холм, через дыру в каменной стене к старому кладбищу. На похоронах Рич вложил в руки Ларка, холодные и неподвижные, пачку сигарет.

«Осторожнее с дураками и дорогами».

«В раю нет ям».

«С чего ты взял, что попадешь в рай?»

«Слышал, там лучшие шлюхи».

Ларка похоронили рядом с женой. Груда развороченной почвы, накрывавшая гроб, уже начала разглаживаться.

«Сойди, черт тебя подери, с моих ног! Что надо мертвецу сделать, чтобы все оставили его в покое?»

– Ты можешь поговорить с ним, – поделился Рич с Карпиком. – Если хочешь.

Карпик застенчиво улыбнулся.

– Ларк? – Голос Рича дрогнул. Он откашлялся. – Марша присматривает за псами. Боров вырос, и теперь-то его можно отправить в коптильню, но он такой же упрямый, как и ты, и не собирается туда идти. Сегодня поедем к тебе наводить порядок. Карпик отыщет и обыщет все твои тайники.

Карпик просиял.

– Мы будем частенько к тебе заходить.

Карпик опустил оставшийся камешек на развороченную землю.

– Умирать больно?

– Вряд ли. Может быть, пару мгновений – а потом все заканчивается.

– Как укол?

Переживания, связанные с уколами, были еще свежи в его памяти – и теперь он измерял уровень страданий согласно этому эталону.

– Что-то вроде того.

Карпик постучал пальцами по земле, и Рич ощутил дрожь.

Они направились к Коллин. Карпик бежал впереди и бросился к ней с объятиями. Коллин вздрогнула и повернула голову, чтобы поймать взгляд Рича. По ее щекам текли слезы. Крохотный курган камней на детской могиле служил напоминанием об их визитах.

Уже год.

Рич достал из кармана припасенный камешек и протянул ей.

– Мам, что случилось? – спросил Карпик.

Коллин положила камешек к остальным, вытерла глаза, поднялась на ноги и протянула сыну руку.

– Пойдем, Печенюшка.

В машине Карпик прижался к окну и разглядывал серебристую даль.

– Я не знала, что ты еще сюда ездишь, – тихо произнесла Коллин.

– Я стараюсь заезжать сюда по дороге домой, – признался Рич.

– Кит! – вскрикнул Карпик. – Кит!

– Где?

– Там!

Рич надавил на тормоз.

– Вон там! – Карпик указал пальцем. – Смотри!

Он протянул бинокль Ричу. В его руках бинокль казался игрушечным – и потребовалась пара мгновений, чтобы настроить его.

– Видишь?

– Где?

И тут он увидел: фонтан морской воды, темный горб спины.

– Я могу загадать желание! – Карпик плотно зажмурился, а затем распахнул глаза, часто моргая.

– Что ты загадал?

– Нельзя говорить. Иначе не сбудется.

Коллин

Коллин стояла на стуле перед кухонными полками Ларка и осматривала бокалы для пунша. Оконные стекла вибрировали от шума дровокола. Рич подбрасывал хворост в тачку.

– Что ты думаешь? – поинтересовалась Марша, соскребая ногтем грязь с тарелки.

– Я попробую их замочить.

Коллин протянула ей травленые хрустальные бокалы с зеленым отливом, выглядящие как реликвии другого века.

– Интересно, где он их взял? – спросила Марша, поддерживая разговор.

– Свадебный подарок, наверное.

Карпик нашел в кладовке нескольких йети и выстроил в ряд вдоль плинтуса. Он допросил их о местонахождении Ларка, и, похоже, ответ его устроил – хотя с белкой, чей хвост был вымазан в грязи, пришлось вести себя строже.

Коллин отмывала шкафы.

Веселый голос Марши и робкие комментарии Карпика звучали фоном, пока Коллин не осознала, что больше не слышит Рича. Дровокол молчал. Дрова были аккуратно сложены у сарая. Собаки прятались от дождя под пикапом.

– Как насчет кофе? Сейчас заварю.

Рич пронесся мимо окна, вприпрыжку спустился к реке и швырнул в нее камень. Он наклонился над водой, упершись руками в колени, а затем развернулся и зашагал обратно.

Через несколько минут Рич снова промчался мимо, будто мог вышвырнуть все мысли из головы вместе с очередным камнем и потопить на дне реки.

– Ларку потребовались годы, чтобы собрать все эти камни, – произнесла Марша, протянув Коллин кружку, от которой шел пар. – Пока он не получил травму, каждый день таскал по одному из реки.

Коллин вспомнила груду камней у корней гигантского пня на хребте Нокдаун – того самого дерева, убившего отца Рича.

Вместе с Маршей они наблюдали, как Рич снова наклоняется над водой, упираясь руками в колени, а темные пятна леса исчезают в тумане на другом берегу реки.

– Что не так с мужчинами? – вздохнула Марша. – Было бы куда легче просто выплакаться вдоволь.

Она смахнула невидимую ворсинку с плеча.

– Ты готова к гостиной? Мне кажется, под диваном поселились монстры. – Рич вернулся к крыльцу и замялся на пороге, не желая пачкать только что вымытые полы. – Теперь здесь достаточно чисто, чтобы можно было жить, – объявила Марша. – Возле двери стояла банка из-под сала, наполненная сигаретами, которые удалось найти. – Ему больше нравилось их прятать, чем курить.

– Все готово? – уточнил Рич.

Коллин кивнула.

Карпик дремал на диване. Коллин легонько коснулась его плеча и осталась ждать, пока он проснется окончательно. Рич немного постоял на кухне в одиночестве. Выйдя последним, он захлопнул за ними дверь.

– Подумать только, – фыркнула Марша. – Кажется, я впервые вижу эту дверь закрытой.

Рич выгнал Киллера и Банджо из-под пикапа. Боров затрусил к машине Марши.

– В сторону, жирдяй, пока я не поджарила тебя в твоем собственном жире, – проворчала Марша. – Я зайду покормить их завтра. Как считаете, нужно снять вывеску?

– Дерево все еще стоит. Поставим банку.

– Думаешь? Ну, может быть, так я и сделаю.

– Осторожнее с дорогами! – крикнула Коллин. – А дураки пусть просто не попадаются.

13 апреля

Рич

– Перед смертью Ларк одолжил мне денег. – Рич положил на стол стопку купюр. – Мы сможем продержаться, пока роща не начнет приносить прибыль.

Коллин перевела взгляд с банкнот на Рича.

– Я съезжу в банк сегодня, – решила она.

Рич кивнул и отправился на работу, прихватив с собой контейнер с завтраком и термос. Коллин вышла вместе с ним.

– Будь осторожен. – Она встала на цыпочки, чтобы чмокнуть его в щеку. Он повернул голову и поймал губами ее губы.

В нескольких милях к югу от дома вдалеке виднелась одинокая вишня, запоздавшая с цветением. Сквозь деревья показался серебристый океан. Рич затормозил: впереди, перпендикулярно обеим полосам движения, пронесся универсал. Капот сложился гармошкой.

Рич съехал на узкую обочину, осмотрел слепой поворот впереди, а затем – автомобиль со стороны водителя. «Вольво». Вашингтонские номера. Спальные мешки. Холодильник.

– Вы в порядке?

Женщина на пассажирском сиденье прижимала ладонь к разбитому носу. Мужчина в недоумении повернулся, продолжая сжимать руль.

– Я же просила тебя притормозить.

Мужчина оторвал руки от руля, дернул дверь, ударив Рича по коленям, и сел обратно. На лобовом стекле осталась вмятина от удара головой. До сих пор шла кровь.

– Здесь бывает довольно скользко в дождь, – посетовал Рич. – Сможете завестись?

На заднем сиденье – двое детей. Кровь из носа женщины стекала по подбородку, и Рич протянул ей носовой платок. Мужчина даже не шевельнулся.

– Если из-за поворота появится лесовоз, он обдерет тебе машину. – Рич просунул руку внутрь и попробовал повернуть ключ. Щелкнул стартер. – Поставь на нейтралку. Детям лучше выйти.

Он усадил за руль женщину, пока они с ее мужем выталкивали машину на обочину. Тот с тоской взглянул на север – похоже, в том направлении, куда они ехали.

– Давайте подброшу до города, – предложил Рич.

Они с трудом втиснулись в пикап, и вскоре «Вольво» скрылся в тумане далеко позади. Стоило машине пропасть из виду – и ее водитель начал приходить в себя.

– Я ничего не мог разглядеть.

– Откуда вы? – уточнил Рич.

– Из Беллингема.

– Там разве не бывает туманов?

– Бывают, – ответила женщина, хлюпая носом и промакивая кровь платком.

Дети казались напуганными, но они не пострадали. Горячее какао все поправит.

Рич остановился около «Улья». Он и сам успел соскучиться по всем этим сладким ерундовинам.

– Дот печет отличные пироги. – Рич придержал для них дверь и пригнулся, входя сам, чтобы не задеть головой колокольчик.

Дот подняла взгляд – она взбивала венчиком загадочное содержимое миски с такой скоростью, что могла бы генерировать электричество.

– У них небольшие проблемы с машиной, – сообщил Рич.

Женщина убрала платок от носа.

– Ох. – Дот вздохнула. – Давай-ка приложим лед.

Женщину она проводила в туалет, а детям положила булочки с корицей на тарелки. Мужчина стоял безмолвным истуканом, словно ожидая приказаний.

– Кофе Дот и мертвого поднимет из могилы, – поделился с ним Рич. – Дот, мне пора на работу. Позвонишь Харви? Мы отогнали авто на обочину, но если кто выйдет из поворота слишком быстро, быть беде.

– Где это?

– К северу от Уилсон-Крик.

– Беги. – Дот потянулась к телефону.

Когда Рич добрался до стоянки у лесопилки, Марша таскала к своей машине коробки. Он опустил стекло.

– Переезжаешь?

– Не хочу быть здесь, когда все вскроется.

– Что вскроется?

– Рощу продали.

– Продали? – Рич нахмурился. – В каком смысле «продали»? Кому?

– Парку. Уже все оплачено. Мерл только что позвонил мне и рассказал.

– А как же лесозаготовки… мы даже не начали… – Рич запнулся.

– Это все, что я знаю.

Марша пожала плечами и уместила коробку на заднем сиденье «Кадиллака». Мерла нигде не было видно.

– Где он?

– Дома, наверное.

Сукин сын.

Рич рванул с места и пронесся через весь город, вверх по холму Реква.

Двери «Кадиллака» были открыты, а в багажнике теснились чемоданы.

Когда Рич ступил на нижнюю ступеньку, пес ощетинился и хрипло залаял.

Входная дверь осталась приоткрытой – в прихожей больше не было видно ни домиков, ни фарфоровых безделушек, куда-то исчезли часы из орехового дерева, а на месте журнального столика остались только четыре вмятины на ковре. Пропал даже синтетический запах ароматизатора – его сменило неповторимое амбре сырости и застоявшегося воздуха.

– Тебя что, ограбили? – спросил Рич.

Мерл оглянулся через плечо, заклеивая очередную картонную коробку.

– Дом выставлен на продажу. Интересуешься? Отдам за бесценок.

Рич фыркнул.

– Значит, все кончено?

Мерл поднял коробку.

– Не слишком-то радостные проводы, ага?

Рич вышел вслед за ним на крыльцо, чтобы увидеть, как Мерл задвигает коробку в багажник и захлопывает его, прижимая всем своим весом, чтобы крышка закрылась.

– Зачем ты продал рощу?

– Я не продавал. – Мерл почесался. – Если тебе что-то не нравится, обращайся в Конгресс. Отобрали весь водосборный бассейн Проклятого Ручья. Как думаешь, почему корпорация так спешила вырубить лес? Чтобы поскорее откусить от пирога. Прямо как в шестьдесятвосьмом. Все, что «срублено рукой человека», начиная с тридцать первого января, они могут просто вывезти сами. И подтверждение этому – прямо в газете.

Мерл оперся спиной на «Кадиллак» и перевел дыхание.

– Забавные у нас законы, да?

– О чем ты?

– Теперь роща – часть парка. Фирма сделала работу по расчистке территории, а потом начнется рекультивация, реабилитация и прочая экологическая хрень. Вскоре никто и не подумает, что вообще была какая-то дорога. Если захочешь вывезти бревна с 24-7, тебе понадобится чертов вертолет.

– Я думал, что они расширили парк за счет Редвуд-Крик, – вспомнил Рич.

– Рич, – Мерл улыбнулся, – Читай мелкий шрифт.

Похоже, он был в курсе обо всем уже несколько месяцев.

– Что ты имеешь в виду? – Дышать становилось все тяжелее.

– Речь шла обо всем округе Гумбольдт, за исключением пары участков. Проклятая роща – один из них. Она не считается смежной территорией, так что пришлось поторговаться. Я старался их убедить, Рич. «Вы никогда не видели столь потрясающей экосистемы – а если секвойи вырубят, то сократится и популяция лосося в ручьях Проклятой рощи». Сам чуть не прослезился. «Эти леса уникальны».

Мерл смахнул воображаемые слезы с глаз.

– Двуличная скотина. – Рич сделал шаг назад. Зрение плыло. – Все это время ты водил нас за нос, заставляя сражаться за эту рощу, а параллельно договаривался о продаже?

– Так уж устроен мир. Выгода превыше всего. Я что, виноват, если кучка богатых городских придурков хочет провести выходные с семьей за разглядыванием деревьев? Я не изобретал корову, Рич, я просто знаю, как ее доить. Парням вроде тебя это дорого обойдется… точнее, тебя это похоронит. Можешь забыть о подъездных дорогах. Понадобится федеральное разрешение на проезд, чтобы перевозить частную древесину по территории парка. Учитывая, сколько времени займет эта экологическая канитель, ты сдохнешь раньше, чем…

Рич ударил его, прицелившись прямо в скулу. Вскользь прошел по носу.

Мерл попятился.

– Это все, что ты можешь, Гундерсен? Да ладно.

Мерл похлопал по другой щеке.

Рич ударил его еще раз, а потом еще. Густой ручеек крови из носа потек по губам Мерла.

– Хватит, – прохрипел Мерл.

Дыхание Рича учащалось и затихало, учащалось и затихало. Он стряхнул боль с костяшек пальцев.

Мерле вытер губы рукавом, наклонился, сплюнул, отчего кровь размазалась по его зубам.

– Юджин срезал в роще кустов на пару сотен тысяч. Почему бы тебе не поучиться у него?

– Обманывать, подкупать, избивать и грабить, – вспомнил Рич.

На лице Мерла появилось выражение удовлетворения:

– Всегда нравилось, как это звучит.

Мерл с трудом забрался в «Кадиллак» и задним ходом выехал с подъездной дорожки. Из-под крыльца выскочил хаски, поскуливая.

– Ты забыл собаку, – крикнул ему Рич.

– Пристрели ее, – предложил Мерл. – И будем считать, что в расчете.

Задняя часть машины просела от тяжести. Мерл завернул за поворот и скрылся из виду.

Рич выдохнул и завел пикап.

Хаски натянул цепь до предела.

Никому не сдавшийся пес.

Когда он вернулся к лесопилке, машина Марши все еще стояла на стоянке.

– Так и знала, что ты вернешься, – сказала она из-за конторки, когда он вошел. Она выложила чек. Рич расписался. Марша оторвала чек, и Рич ощутил, как что-то внутри него рвется тоже.

Он провел пальцем по уголку, сложил пополам и сунул в нагрудный карман.

– Знаешь, на какую сумму был мой первый чек? Двенадцать долларов. Купил себе две пары джинсов и около сотни шоколадных батончиков.

Марша улыбнулась.

– Всем остальным я отправлю письма. – Она сложила пачку конвертов в коробку с мелочевкой. – Проводи меня.

На мгновение она замерла в дверях, окидывая взглядом офис, прежде чем погасить свет двадцати лет ее жизни. На парковке Марша распахнула багажник, заглянула внутрь и достала фотографию в рамке – бригада, Ларк и отец Рича.

– Забирай.

– Не-а.

– Ну же.

Она покопалась в багажнике еще и достала деревянную шкатулку размером с Библию короля Якова.

– Ларк сказал, чтобы я не отдавала все сразу, – фыркнула Марша. – Ты же знаешь, он любил покомандовать.

Шкатулка была тяжелой: на крышке изображена река, цапля, взлетающая у кромки воды, чавыча, выпрыгивающая из воды. Каждая рыбья чешуйка тщательно вырезана и смазана маслом, чтобы создать иллюзию блеска. Позер.

– Чуть не забыла. – Марша подошла к бардачку и вернулась, – Вот, – она сунула Ричу в руку нож Ларка с костяной рукояткой.

Поездка в рощу заняла большую часть дня. На месте собралась вся бригада. Юджин пнул обод шины грузовика с такой силой, что сломал палец на ноге, затем умчался в направлении города. Парни из парковой службы в своих желто-зеленых костюмах нервно переминались на месте, а между ними стоял Харви. В конце концов Дон сел в пикап Рича, и они поехали обратно к лесопилке вслед за грузовиком.

– Нас продали парку. Я видел столько дерьма, которое Мерл вытворял на протяжении многих лет, и до сих пор не могу в это поверить. – Дон покачал головой, как будто он был пьян и пытался протрезветь. – Что собираешься делать в свободное время, Рич?

– Путешествовать.

Дон фыркнул.

Они догнали Юджина, который упрямо хромал вперед.

– Может, ну его?

Рич проехал мимо, а затем затормозил, наблюдая, как далекая фигура Юджина постепенно увеличивается в зеркалах заднего вида.

Дон выскользнул наружу, чтобы позволить Юджину забраться посередине. Рич ждал, что он даст волю чувствам, но Юджин только сжимал и разжимал кулаки, и Рич никогда не видел его таким тихим.

Рич высадил Дона у грузовика на стоянке у лесопилки. Юджин ссутулился и откинул голову назад, уставившись в потолок.

– Это я сжег дом Карла, – признался он. – Мерл сказал мне, что их не будет. Сказал, чтобы я не волновался насчет машины на подъездной дорожке, сказал, что они едут в гости к родственникам.

Юджин покачал головой.

– Все это дерьмо, которое он заставил меня сделать. Ради чего? Что, черт возьми, мне теперь делать?

– Я не знаю, – вздохнул Рич.

Юджин подался вперед, обхватив руками колени.

– Он съехал, – поделился Рич. – Наверное, уже на полпути к Вегасу.

Юджин провел ладонями по обеим сторонам шляпы.

– Черт, – он вышел из машины.

Рич смотрел, как он, прихрамывая, идет к своему пикапу, забирается в него и едет домой. Как только он скрылся из виду, Рич направился обратно к дому Мерла.

– Будешь кусаться, псина? – поинтересовался Рич, спуская хаски с цепи. Пес рванулся с места, двигаясь быстро, несмотря на свою хромоту, и вскарабкался в салон.

– Ты едешь сзади. – Рич открыл заднюю дверь. – Давай-давай.

Хаски упирался и пытался его укусить, если Рич к нему тянулся, и в конце концов он сдался. Пес скулил, не переставая, пока они выезжали назад на дорогу. Мокрый нос оставлял следы на стекле, запотевшем от горячего дыхания. Рич протянул руку и приоткрыл окно со стороны пассажира.

Теперь ветер обдувал их лица, пока они ехали.

Дома Рич прицепил собаку к цепи Скаута.

– Чей это пес? – спросила Коллин, стоявшая у окна кухни, когда он зашел.

– Ничей.

Она пошарила вокруг в поисках чего-нибудь, чем можно было бы его покормить. Он сел и положил рамку с фотографией на стол: Ларк на гигантском пне, слегка запрокинув голову, рядом с ним – отец Рича, опирающийся локтем на плечо Ларка, упрямый и мечтательный.

– Что случилось с твоей рукой?

Костяшки пальцев распухли. На них засохла кровь Мерла.

Поставив локти на стол, он склонил голову, прижал кулаки ко лбу.

– Рич, в чем дело?

– Ни в чем. – Он выпрямился. Правая рука пульсировала. – Просто устал.

– Рич, расскажи мне.

– Я не знаю, что делать.

– Все равно расскажи.

14 апреля

Коллин

Карпик держал на коленях пустую банку из-под маринованных огурцов.

Коллин припарковалась на грунтовой дороге неподалеку от тропинки. Карпик бежал впереди сквозь заросли ежевики, по зеленому туннелю. Утром он даже не заметил новую собаку. И хорошо. Она толком не умела лаять и вполне могла не дожить до обеда.

Тропинка растворилась в песке. Карпик исчез в лучах света и шуме прибоя.

– Карпик, подожди!

Коллин побежала за ним и выскочила на пляж. Карпик стоял и разглядывал груду коряг – дерево, гладко отшлифованное, все еще сохраняло красноватый оттенок: ни соль, ни вода в океане не успели вытравить его цвет. Прилив продолжался, вспениваясь вокруг морских стеблей. Карпик настороженно держался в стороне, ощущая зов океана, готового сбить с ног и утащить за собой.

Они обыскали приливные бассейны в поисках артефактов, достойных истории. Ветер трепал волосы Коллин, рвал ее дождевик и пытался вытряхнуть мелочь из карманов.

– Смотри! – воскликнул Карпик.

К скале прижималась оранжевая морская звезда.

Обычно он неохотно возвращался к пикапу, но сегодня помчался вперед, встряхивая банку и любуясь тем, морская звезда плещется в соленой воде.

– У нее так начнется морская болезнь.

Он пристегнул ремень безопасности и, как только Коллин притормозила у обочины возле школы, спрыгнул на дорогу. Она смотрела ему вслед – Карпик еще не успел дойти до главных дверей, как его окружили дети, будто звезда излучала свет, видимый только им.

В тот вечер она сидела под крашеной пилой и ждала Рича. Он положил ключи в деревянную миску, как если бы весь день провел на работе.

– Где Карпик? – спросил он.

– На заднем дворе.

Рич направился по коридору сразу в спальню. Коллин зашагала за ним.

– Где ты был сегодня?

– Мы с Доном ездили в Эврику, чтобы переговорить с одним парнем.

Он опустился прямо на ковер, расстегнул рубашку и лег лицом вниз на пол рядом с их кроватью.

Мгновение спустя Коллин стянула носки и наступила на его поясницу. Он застонал. Рубашка смялась под ее ногами.

– Сандерсон собирается заключить контракт, – сдавленным голосом рассказывал Рич, его голос давился от ее веса. – На вывоз того, что мы успели вырубить в роще. Думаю, мы с ребятами могли бы принять участие в тендере. Сегодня нашли грузоперевозчика, который будет возить за комиссионные. Мы могли бы арендовать оборудование и за пару недель вывезти все, что можно спасти.

– Разве роща не принадлежит парку?

– Земля – да, но не бревна. Вот почему Мерл хотел, чтобы об этом написали в газете – чтобы его права на вырубленные деревья были зафиксированы. У компании есть все права на заготовку, но контракт заключить им будет дешевле.

Коллин балансировала на спине меж лопатками Рича.

– И правительство просто спустит ему это с рук?

– Точно так же, как спустили продажу рощи. Большие игроки – Луизиана-Пасифик, Арката Редвуд – срубили денег тогда и срубят их снова, как и Сандерсон. Если бы Проклятая роща стала собственностью парка сейчас, они были оставили её в покое и не пытались распылять гербициды.

Коллин перенесла весь вес на одну ногу.

– Они разрешат вам пользоваться проложенными дорогами, чтобы вывезти дерево с 24-7?

Рич глубоко вздохнул.

– Это я и пытаюсь выяснить.

Она отошла и села на кровать. Рич перевернулся на спину.

– Как я вообще собираюсь выплачивать этот кредит? – поинтересовался он в пустоту и поднялся. В сравнении с его мозолистыми ладонями сами рук казались слишком бледными и уязвимыми, а живот – дряблым.

– Я не должен был вообще покупать 24–7, – Рич покачал головой. – Стоило получше рассчитать риски…

– Эй, – позвала его Коллин. Рич поднял взгляд. – Прошлое не вернешь, помнишь?

25 мая

Рич

Цепи лязгнули, туго защелкнулись, и гусеничные колеса арендованного ярдвера начали вращаться. Полегче. Магистраль скрипела, вытаскивая последние бревна из Проклятой рощи на площадку под Безымянной дорогой.

Рич запрокинул голову, чтобы проверить время. Он, Лью, Дон и Пит объединились и выиграли тендер, предложенный Сандерсоном. Может, они и были спецами старой закалки, но с помощью Юджина и Квентина, устанавливающими штыки, они все равно разобрали поваленный лес менее чем за пять недель. В понедельник они арендовали грейфер и начали грузить бревна на грузовики, которые доставляли их напрямик на завод в Эврике.

Если все пойдет как надо, они получат по пятнадцать тысяч на каждого. Этого Ричу хватит, пока он не придумает, что, черт возьми, делать дальше. Он пропустил майский платеж по кредиту. Он избегал заходить на почту, чтобы проверить, не пришло ли уведомление с опозданием, конверты накапливались в укромном уголке его сознания. Никогда в жизни он не уклонялся от уплаты долгов.

Из водосточной трубы с грохотом хлынул талый снег. Дон высунулся из кабины ярдера, глядя вниз по склону. Рич сперва услышал обрывки спора, а затем заметил пару парней, сцепившихся в ручье. Он спустился по грязным полозьям, по колено погрузившись в воду. Лью и Квентин стояли на берегу ручья и наблюдали за тем, как Юджин по пояс в воде, упираясь коленом в спину, пытается утопить человека. Рюкзак, несколько разбитых банок и даже одинокий ботинок были разбросаны на противоположном берегу. Юджин, должно быть, схватил его за ногу и утащил к себе.

– Как тебе? – Юджин потянул сына Долорес за волосы; тот, задыхаясь, заколотил руками воздух. – Еще? – Юджин окунул его в воду снова. – Как водичка? Достаточно чистая?

Юджин рывком его поднял – и парень лихорадочно вдохнул воздух. Рич ощутил боль в собственной груди.

– Ну что, хочешь пить?

Юджин заставил его снова погрузиться в воду. Его жертва пыталась сопротивляться, но Юджин заломил ему руку за спину. Сам он отворачивался, чтобы не попасть под брызги.

Квентин бросил тревожный взгляд вверх по склону, словно Дон мог появиться и положить этому конец. Но Дон остался на площадке.

– Юджин, – позвал Квентин. – Хорош, приятель, пусти его.

– А что? – Юджин встряхнул паренька. – Уже устал? Я-то думал, что все юроки – отличные пловцы. Вы ведь так любите эту чертову рыбу.

Парень закашлялся. Его вырвало водой из ручья.

– Отпустите его, – приказал Квентин.

Юджин снова толкнул голову парня под воду, пока тот не начал брыкаться. Квентин расстегнул рубашку и медленно стянул ее с себя.

– Ты что, хочешь его утопить? – Рич окликнул Юджина.

Нужно отвлечь внимание.

– Есть идея получше? Черт возьми, Рич, это ты должен этим заниматься. – Юджин поднял мужчину за волосы, а затем толкнул его обратно под воду.

Квентин начал спускаться по берегу. Лью попытался преградить ему путь.

– Юджин! – крикнул Лью. – Перестань.

– Он собирается его утопить, – очень спокойно сказал Квентин.

– Расслабься, – попросил Лью. – Через пару минут ему надоест.

Квентин протиснулся мимо Лью и нырнул в воду, борясь с течением.

– Юджин. – Рич напомнил о себе.

Юджин посмотрел на Квентина, худощавого, но на голову выше его, и вместо этого подтащил парня к Ричу. Юджин в последний раз ударил его по лицу и плюнул в поток.

– Забирай, – разрешил он.

Квентин подплыл к нему и вытащил мужчину на берег, поскольку, похоже, у него не хватило бы сил сделать это самому. Из его брови стекала кровь, одна нога была босой. Вода стекала по его телу, приклеивая одежду к коже.

Юджин вылез вслед за ними. Рич вытянул руку, чтобы толкнуть его в плечо.

– Теперь ты его защищаешь? – фыркнул Юджин. – Ты же в курсе, что он трахнул твою жену. Задурил ей голову.

Юджин вытер лоб рукой и сделал выпад. Квентин ткнул его в живот. Юджин хмыкнул, схватившись за пояс. Он выпрямился, сверкая глазами, и на этот раз Рич замахнулся. Юджин споткнулся, затем с ревом рванулся вперед. Рич ударил его снова и встал над Юджином, тяжело дыша.

Сын Долорес закашлялся. Как, черт возьми, его звали? Рич прилагал столько усилий, чтобы выбросить его из головы. Теперь он не мог вспомнить даже имени.

– Идем. – Рич начал подниматься вверх по склону.

Через мгновение парень последовал за ним. Квентин пристроился в конце процессии.

По мере подъема Рича охватывало странное спокойствие. Костяшки пальцев болели, кровь засыхала, заполняя трещины в коже. Когда они добрались до дороги, Рич сел за руль. Сын Долорес перекинулся парой слов с Квентином, затем забрался в кабину.

– Оставайся здесь, – попросил Рич Квентина, когда тот попытался последовать за ним. – Нам двоим нужно кое о чем поговорить.

Парень кивнул в знак согласия, захлопнул пассажирскую дверь, откинул голову назад и закрыл глаза.

Рич включил передачу, и они понеслись по колее, оставив Квентина позади. Парень дрожал, губы налились кровью, синяки на его лице уже набухали и темнели. От него воняло рвотой и мочой. Должно быть, обмочился. Рич включил кондиционер.

– Ты в порядке? – спросил Рич.

– Да, – прохрипел парень.

Когда они подъехали к заводу, Рич остановил пикап, достал из-под сиденья сухую рубашку и бросил ему.

Мужчина поймал ее и повертел в руках, затем стащил с себя промокшую рубашку, с шипением втянул воздух сквозь зубы, вытянул руки и продел их в слишком длинные рукава запасной рубашки Рича, и застегнул ее. Коллин могла выйти замуж именно за этого человека, а Рич все еще жил бы на уличных хот-догах и шоколадных батончиках, зависая в «Вдоводеле» до глубокой ночи.

– Коллин сказала, ты справедливый.

Рич провел языком по нижним деснам.

– Я обо всем знаю, – произнес он.

Мужчина замер.

Рич погладил руль. Костяшки пальцев пульсировали.

– Когда у нее случился первый выкидыш, я думал – это просто невезение, – он покачал головой. – Но смотреть, как это происходит снова и снова, только смотреть, не имея сил защитить ее… – Рич тяжело выдохнул. – В последний раз я коснулся этой крохи – подумал: возьми меня. Возьми меня. Клянусь Богом, я не шутил.

Рич отвернулся к окну. Он прокашлялся, взял себя в руки и взглянул в зеркало заднего вида.

– Когда она рассказала мне о… ну, ты знаешь… – Он замолчал. – Я подумал: я убью этого ублюдка.

Он кивнул, вспоминая это чувство и металлический привкус собственного гнева. Он сглотнул.

– Коллин – это всё, что у меня есть.

– Послушайте, я никогда не хотел… – Мужчина дернул правой ногой, покачивая коленом, как будто собирался схватиться за ручку двери, дернуть и выпрыгнуть на ходу. – Я знаю… мне не следовало…

– Ты услышал ее, когда я не смог, – Рич снова попытался припомнить имя его пассажира, но воспоминания ускользали. – Я этим не горжусь.

Они ехали молча. Грузовик подпрыгивал на ухабах, как лодка на волнах прибоя, пока они не добрались до съезда, где мужчина оставил свой фургон. Рич наблюдал, как он выбирается наружу, ковыляя на босу ногу. Рич бросил ему скомканную рубашку, которую Юджин разорвал почти пополам.

– Он залижет раны, а потом отправиться на твои поиски, – предупредил Рич.

Злость Юджина на Мерла все еще кипела, но здесь был другой козел отпущения – если бы он не всколыхнул ситуацию, не заставил Мерла вмешаться, возможно, никто из них не оказался бы в нескольких днях пути от безработицы. На грани разорения. Мужчина слегка повернул голову, прислушиваясь, вдалеке загудел мотор.

Они подождали, пока шум не стих.

– Через неделю я уезжаю, – сказал он.

– На твоем месте я бы не стал ждать неделю.

– Тебе-то какое дело?

– Никакого, – Рич покачал головой. – Но Коллин есть дело. Она считает, что у тебя есть шанс докопаться до сути происходящего. – Дэниэл – вдруг вспомнил Рич. – Ей хочется в это верить.

Дэниел кивнул и захромал к своему фургону.

Коллин

Она сложила лимонные батончики в пластиковый контейнер и схватила ключи. Колеи безымянной дороги были залиты дождевой водой. Она обогнула поворот, где работали Рич и ребята: по обе стороны стояли пикапы, придавливая кустарник. Зеленый «Форд» Лью с ящиком для инструментов сзади, Шевроле Юджина, настолько проржавевший, что трудно было сказать, где кончается бронза и начинаются белые боковые полосы. Пикап Рича она не увидела. Коллин съехала на обочину и вышла.

Внизу по склону она услышала голоса и урчание дизельного двигателя арендованной машины.

Юджин вылез на дорогу перед ней.

– Где Рич? – спросила Коллин.

Юджин ухмыльнулся. Под глазом у него темнел фингал.

– Твой парень зашел в гости. Рич взял его покататься.

Юджин направился к своему «Шевроле».

– Он не мой парень.

– Как будто ты можешь меня одурачить, крошка.

Юджин распахнул пассажирскую дверцу. На полу лежал человеческий череп. Он подождал, давая ей возможность хорошенько рассмотреть, покрутил пальцем в ухе и взглянул на кусочек ушной серы.

– Все, чего хотел Мерл, – это выиграть немного времени, чтобы уговорить парк выкупить рощу. Теперь она стоит больше, чем Сандерсон когда-либо заработал бы на вырубке, а он всё это время гребет деньги на продаже сучьев. Сукин сын надул и меня… надул нас всех, и будь я проклят, если он не надул Рича просто ради забавы. Черт, одна маленькая заметка в газете, и они выходят на протесты. Они сделали всю работу за него.

Юджин просунул два пальца в глазницы черепа. Коллин уронила контейнер, отступая назад.

– Рич? – крикнула она.

– Расслабься. – Юджин швырнул череп обратно в грузовик, поднял контейнер, открыл крышку и достал оттуда лимонный батончик.

– Рич? Рич?!

– Я же сказал, они поехали покататься, – проговорил Юджин с набитым ртом.

– Куда? – спросила Коллин.

Юджин мотнул головой в сторону Оленьего ребра.

– В тупик. Где ему и место.

– А твое место – в тюрьме.

Юджин фыркнул и вытащил еще один лимонный батончик.

– Какая у нас славная семья.

– Ты к моей семье отношения не имеешь.

Карпик

Карпик поставил свою коробку с ланчем на кирпичную стену. Мама так и не пришла. Всех остальных уже забрали.

Он приложил ладони к глазам, изображая бинокль, и посмотрел через окно в свой пустой класс. Парта Люка стояла заброшенной в первом ряду, еще две пустые парты, за которыми сидели Джейк и Джейсон Гершоу, которые были близнецами, но не однояйцевыми, пока их отец не нашел работу в Орегоне, и еще одна парта позади, где сидела тихая девушка по имени Талия, которая никогда не разговаривала, хотя и умела. Вчера она не пришла в школу, а сегодня ее бейджик с именем пропал.

Он вернулся и сел на стену.

– Почему ты все еще здесь? – удивилась миссис Портер, выходя со своей сумочкой.

Без Люка машина казалась большой и холодной. Вдоль дороги то появлялся, то исчезал океан. Подъездная дорожка к дому была пуста. В доме было холодно, скрипуче и странно. Он никогда не оставался в нем один.

– Эй? – Миссис Портер позвонила в дверь. Когда никто не ответил, она нашла блокнот и бумагу и написала записку.

Они снова вышли на улицу. Папин пикап свернул на подъездную дорожку.

– Ну что ж. – Миссис Портер скрестила руки на груди. – А кое-кто не торопился.

Коллин

Она вдавила педаль газа в пол, колеса завертелись, зарываясь все глубже в землю. Она успела тысячу раз проклясть Юджина – Рич ни за что не пошел бы по этой дороге. Она подложила ветки под шины, толкнула еще раз, пока наконец пикап не накренился назад. Она нажала на газ, боясь потерять скорость, и выехала задним ходом обратно на Безымянную дорогу.

Она подъехала к школе – почти в шесть часов – и обнаружила Майлза Йоргенсена, который мыл пол в столовой.

– Гейл забрала его, – сказал Майлз Йоргенсен, разглядывая ее заляпанные грязью ботинки.

Когда она наконец вернулась домой, грузовик Рича уже был припаркован перед домом. Карпик выбежал из-за угла дома и налетел на нее. Она услышала, как в стуке топора наступила пауза: Рич остановился, чтобы перевести дыхание. Вслед за Карпиком Коллин двинулась на задний двор.

– Гейл привела его, – сказал Рич, разделяя бревно на две части. Он поставил половинки вертикально.

– Я застряла по пути.

Она почувствовала укол стыда – как глупо она поступила, послушав Юджина.

– Если хочешь отнести этому парню оставшиеся банки, тебе лучше сделать это сейчас. – Рич разрезал половинки на четвертинки. – Юджин пытался утопить его. – Рич снова занес топор. – Если не дурак, то уедет из города.

Коллин наблюдала, как он поставил четвертинки вертикально и раскалывает их на хворост. Она и не пыталась прятать банки, но то, что Рич вспомнил о них, задело ее.

Она поспешила к задней двери, оставляя следы грязи, наполнила последнюю банку, наклеила на нее этикетку и положила в пакет к дюжине других.

Когда она вернулась, Рич стоял у входа и смывал грязь с ее пикапа. Он выключил форсунку, наблюдая, как она открывает дверцу и забирается внутрь.

– Будь осторожна, – предостерег он.

Грузовик уткнулся носом в сорняки, затем вылетел на поляну дяди Дэниела. Клубы дыма поднимались из выдолбленного каноэ, в которое превратилось бревно, виденное ею в прошлый раз. Фургон Дэниела был припаркован рядом с домом. Она сунула ключи под козырек и выбралась наружу, на луг, густо затянутый дымом. Коллин раскашлялась, и дверь в дом открылась. Дэниел вышел, волоча за собой спортивную сумку.

Его лицо было в синяках и отеках, поперек в брови пролегла широкая ссадина. Он заметил ее и бросил косой взгляд на дядю – тот отошел от стены сарая, где Коллин его даже не заметила. Старик наклонился к каноэ, разгребая угли.

– Что он делает? – спросила она, когда Дэниел подошел ближе.

– Укрепляет. Огонь выводит сок наружу. Каноэ становится водонепроницаемым.

Дэниел забросил сумку в фургон.

– Ты в порядке? – спросила она.

– Взял на пробу около галлона воды из ручья.

Он кашлянул, засунул сумку за водительское сиденье, вытащил свернутую фланелевую рубашку и протянул ей – одну из запасных, которые она хранила в пикапе Рича, чтобы ему не пришлось ехать домой в мокрой одежде.

– Куда поедешь?

Он кивнул в сторону севера.

– У меня закончилось финансирование. Нужно обработать данные за год.

Коллин протянула мешок с банками. Он устроил их рядом с сумкой.

– Чтобы убедить ЕРА, потребуется время.

Коллин кивнула. Порез на его брови был глубоким, и от него останется шрам, навсегда меняя выражение его лица. Он снова закашлялся – влажным, грудным кашлем.

– Дэнни! – Скрипнула дверь, и из дома, шаркая, вышла пожилая женщина с продуктовой сумкой в руках.

– Ма, оставь. Я сам, – крикнул Дэниел, но женщина продолжала приближаться, остановившись только тогда, когда обогнула фургон спереди и встала в десяти футах от него, не сводя глаз с Дэниела. Сумка размером была больше нее раза в два.

Долорес Байуотер выглядела изможденной, осунувшейся от болезни, ее тюрбан был сдвинут на затылок так, что Коллин могла разглядеть несколько дюймов лысины.

– Ма, я сейчас вернусь.

Дэниел взял сумку из ее рук.

Однажды, после того как Дэниела швырнули о шкафчик и отправили в кабинет директора за драку, Коллин сидела и ждала Энид у закрытой двери, вздрагивая при каждом ударе, когда Долорес Байуотер ворвалась в кабинет, как порыв яростного ветра. Она пронеслась мимо стола Гейл Портер прямо в кабинет директора. Директор, невысокий, пухлый, лысеющий мужчина, едва успел поднять взгляд, как Энид перегнулась через стол, а миссис Байуотер выхватила у него из рук ремень.

– Только посмей ударить моего сына хоть еще раз! – сказала она, затем повернулась на каблуках, унося ремень с собой, и у Коллин отлегло от сердца.

Казалось невозможным, чтобы это была та же самая женщина: хрупкая, истощенная, осматривающая содержимое фургона.

– Я буду через минуту, ма, – пообещал Дэниел.

Она повернулась и зашаркала обратно к дому.

Коллин и Дэниел застыли в молчании.

– Я предложил ей поехать со мной. В Канаде есть хорошие врачи. – Дэниел вздохнул. – Но она не уедет. Говорит, что ей потребовалось слишком много времени, чтобы привыкнуть к этому месту.

Страдальческое выражение промелькнуло на лице Дэниела.

– Просто… Что, если мы не увидимся?..

Дэниел тяжело выдохнул.

– Она говорит: если хочешь уйти – уходи; блуждать по свету нормально, главное, чтобы мы всегда возвращались домой. Она говорит, что ей надоело, что я жду, когда она умрет.

– Она хорошая мать, – сказала Коллин.

– Да. – Дэниел обвел взглядом поляну, словно пытаясь все запомнить до мельчайшей детали.

Она чувствовала запах дыма, грязи и, слабый затхлый запах рубашки – запах Рича.

– Мне пора.

Дэниел кивнул. Его кадык дернулся. Она надеялась, что на севере его кто-то ждет – что он не будет ехать всю ночь только для того, чтобы войти в дверь пустого дома.

– Береги себя, – пожелал он.

Она пересекла двор и направилась к своему пикапу, огромному, белому, никому не нужному пикапу, который каким-то образом за эти месяцы стал для нее чем-то родным и близким. Коллин забралась на место водителя, закрыла дверцу и опустила козырек.

Ключи от ее прежней жизни упали на колени.

28 мая

Коллин

Коллин отодвинула в сторону всю одежду, висевшую в гардеробе. Где же дождевик Карпика? Она осмотрела все вокруг и в конце концов разрешила ему выйти на улицу без дождевика, так как утренний моросящий дождь утих. Но должен же он где-то быть!

Пила скрипела снаружи. Рич прижимал доски к полотну с практичностью человека, кормящего морковью старую лошадь. Уборочные работы в Проклятой роще наконец закончились. Завтра приедут грузовики, чтобы отвезти бревна на лесопилку, они вернут арендованное оборудование, и Рич наконец-то официально станет безработным.

Она наблюдала, как он кладет очередную доску на стопку готовых. Он уже ободрал стены ванной до гвоздиков, стараясь выкинуть беспокойство из головы.

– Ты не видел дождевик Карпика? – спросила она, выйдя на улицу.

– В пикапе, – ответил Рич, потянувшись за новой доской.

Скомканный дождевик торчал из-под сиденья. Когда она вытащила его, из-за него выскользнула деревянная шкатулка.

– Откуда она?

Рич закончил со следующей доской.

– Марша.

Коллин потрогала резную крышку: изгиб реки, прыжок лосося, сцена настолько реалистичная, что она почувствовала ностальгию по тем временам, которых даже не помнила.

– Оставить здесь?

– Нет, забирай.

Он потянулся за другой доской, а Коллин прижала шкатулку к груди, наблюдая, как он направляет спасенное красное дерево на лезвие, разбрызгивая щепки. Он все еще пытался решить, что делать с его 24-7, с древесиной, которой он владел, но не мог заготавливать, с никчемными дикими лесами, ради которых он отдал всё, что у них было.

Она вошла в дом, повесила дождевик на крючок, поставила шкатулку на стол. На заднем дворе Карпик пытался научить старого пса приносить вещи. Карпик взмахнул палкой, швырнул ее через весь двор, подождал, а затем схватил пса за ошейник и подтащил к ней.

Коллин занялась бутербродами..

– Обед! – крикнула она через заднюю дверь. – Карпик, иди скажи папе, что обед готов.

Он бросил палку и скрылся за углом дома. Пила затихла, и они вошли на кухню вместе, Карпик рассказывал о псе.

За едой Рич просматривал почту, слушая вполуха.

– Свежая?

Коллин покачала головой.

– Сегодня воскресенье.

Он постучал краем конверта по столешнице и бросил его обратно на стопку банкнот.

– Продолжай с ней играть, – посоветовал Рич Карпику. – Она научится. Даже старую собаку можно выдрессировать – при достаточном терпении.

Он бросил на Коллин игривый взгляд, встал и поставил свою тарелку в раковину.

– Хочешь чашечку кофе? – спросила она.

– Нет. Нужно закончить до того, как пойдет дождь.

Он вышел.

– Я хочу пить, – сказал Карпик.

Коллин протянула ему стакан и кивнула в сторону диспенсера.

– А можно сок?

– Выпей воды.

Он вздохнул и, шаркая ногами, подошел поближе, изо всех сил стараясь удержать стакан на месте и нажать на кран. Ощущение новизны уже ушло.

Она наблюдала за Ричем из окна.

Когда Карпик вернется в школу, ей придется найти работу. Она спросит у Гейл Портер, не нужна ли ей помощь в школе, или, может быть, Дот могла бы пригодиться помощница на кассе.

Если не сработает, можно поискать подработку в Кресент-Сити на несколько дней в неделю. Может быть, зарабатывать она будет немного, но это лучше, чем ничего.

Конечно, она не могла рассказать Ричу о своих планах. Еще нет.

Во взглядах, который он порой бросал на нее, буквально читался упрек: думаешь, я не могу позаботиться о нас?

29 мая

Карпик

Папа придержал дверь кухни, и Карпик выскользнул на улицу, рванув вверх по склону сквозь густой туман. Это был учебный день, но отец позволил ему остаться дома. Они пересекли Затерянный ручей, поднимаясь все выше, отдохнули у дерева 24-7, а затем наконец оказались у подножия грязного холма, усеянного пнями и сломанными бревнами. Вода стекала по склону, смывая грязь в коричневую реку.

– Где мы?

– Ты же знаешь где.

Карпик покачал головой. Без деревьев это место не походило ни на одно из тех, которые ему были знакомы.

Папе пришлось перенести его через реку, а затем они начали взбираться по крутым скалам, с которых осыпалась грязь. Он разрешил Карпику прокатиться на спине, чтобы тот мог видеть лабиринт из сломанных деревьев и скал, некогда подземных источников, теперь пробивающихся из земли.

Они поднялись на самую вершину, где были сложены гигантские бревна. По покрытой гравием дорожки туман рассеялся, словно они переступили порог в другой мир.

– Напомни, когда у тебя день рождения? – спросил папа.

– Завтра!

– Завтра? Почему я всегда об этом забываю? – папа хитро улыбнулся.

– Мы чего-то ждем?

– Грузовиков, – ответил Рич. – Они приедут, чтобы отвезти бревна на лесопилку.

– Это последние? – поинтересовался Карпик.

– Да, – сказал папа, уставившись вдаль.

Карпик тянул его за штанину, пока папа не поднял его на руки, чтобы он мог взглянуть: вершина дерева 24–7 вздымалась вверх из пелены тумана, сверкая ярко-оранжевым в солнечных лучах.

– Последние из последних, – произнес отец.

Коллин

Она свернула к подъездной дорожке. Аптечная сумка скользнула по сиденью. У входной двери стоял мужчина, как будто у него была назначена встреча. Она взяла продукты, короткую лопатку для выпечки и вышла.

– Миссис Гундерсен? – Мужчина смотрел на лопатку с опаской, как на оружие. Он был молод и чисто выбрит… и выглядел знакомым.

– Что-то случилось? – спросила она. – С Ричем все в порядке?

Мужчина был одет в костюм, как полагается гробовщику.

– Мэм, ваш муж дома? – уточнил тот. – Я бы хотел с ним побеседовать, если у него найдется несколько минут.

– Он на работе.

Она узнала в нем помощника конгрессмена только после того, как он представился. Коллин вспомнила, как он стоял в стороне, когда конгрессмен несколько месяцев назад заходил с женой на рыбный фестиваль, переходил от стола к столу, пожимал руки. «Наверное, дело в том, что наступил предвыборный год», – смеялась Гейл Портер, скрещивая руки, чтобы не попасть впросак.

– Я не голосую, – сразу предупредила Коллин молодого человека, который отступил в сторону, чтобы дать ей возможность открыть дверь и пригласить его войти.

Он натянуто улыбнулся. Она подхватила сумки.

Коллин не собиралась пускать его внутрь без Рича дома.

– Мы обращаемся, – начал конгрессмен, – ко всем землевладельцам, пострадавшим от…, – он сделал паузу, как будто следующее слово было очень важным. – Экспансии.

– Наша земля не была захвачена. – Коллин понимала, о чем он говорит.

– Ваша земля рядом с нашей. Должно быть, это огорчило вашего мужа. – Он посмотрел на лицо Коллин в поисках реакции.

– Ему просто нужна дорога.

– Это придется решать со службой парка, – отмахнулся помощник. – Если возникнут вопросы, он может позвонить в офис. – Мужчина протянул визитную карточку.

– Какие, например? – поинтересовалась она.

Мужчина все так же натянуто улыбался.

– Мы будем рады обсудить с вашим мужем… возможные варианты действий.

– Хотите убедиться, что мы не будем поднимать шум, да?

Мужчина смотрел на нее не мигая, как будто она была сумасшедшей, с которой не стоило спорить.

– Я понимаю, что вы расстроены, мэм. Повторяю, мы будем рады обсудить это с вашим мужем.

Помощник посмотрел на сумки в руках Коллин. Она поправила свою ношу, повозилась с ключами. Он бросил визитную карточку в ее пакет с продуктами и сошел с цементной плиты на гравий подъездной дороги.

Дома она распаковала муку, сахар, свечи на день рождения Карпика. Она потерла уголок визитки между пальцами – бумага была плотной и дорогой. Она положила ее на стопку счетов, затем отнесла аптечный пакет и его содержимое в ванную комнату и закрыла дверь.

Рич

Теперь, когда вся древесина была погружена и вывезена, Рич чувствовал облегчение. Карпик бежал впереди и спустился с холма галопом. Увидев пса, он кинул ему палку, затем схватил хаски за ошейник и притянул к себе. Рич направился в дом, чтобы умыться.

– Мы вернулись! – крикнул он.

Толкнув дверь в ванную, он обнаружил Коллин сидящей на унитазе, в одних трусах, слезы текли по ее лицу. Казалось, она даже не заметила доносящийся от него резкий запах пота и дизеля. Рич стоял на пороге, колеблясь.

– Дорогая? – спросил он. – Что случилось?

Она подняла взгляд, в руках у нее была прозрачная пробирка с маленьким коричневым диском, похожим на глаз, который находился на дне. Она начала плакать.

– Все в порядке, – успокоил он ее, опускаясь на корточки рядом. Он почувствовал запах мочи в ванной. Она взяла несколько кусочков туалетной бумаги и вытерла лицо.

– Я ходила за свечами, – наконец сказала она. – Прошла мимо аптеки и подумала, что, возможно…

Рич перебил ее вопросом:

– Какой срок?

– Шесть, возможно, семь месяцев, – ответила Коллин. – Что нам делать?

Рич пожал плечами и встал:

– А что мы можем сделать?

Коллин кивнула головой и начала одеваться, краснея.

– Я знаю, что это глупо, но думаю… Может, в этот раз всё сложится иначе, – Она глубоко вздохнула. – Я просто… я так счастлива.

Вдруг дверь на кухне распахнулась со скрипом, и в нее ворвался Карпик.

– Мам! – закричал он.

– Иду, – отозвалась Коллин. Она провела руками по щекам и улыбнулась Ричу. – Обещала ему, что он поможет мне испечь торт.

2 июня

Рич

Рич сидел на стоянке, вглядываясь сквозь запотевшее лобовое стекло в массивные двери «Вдоводела». Он постукивал по рулю пальцами. Он приехал заранее, чтобы успеть немного посидеть вот так. Всю неделю он размышлял об этой идее, – но только после того, как последние бревна были вывезены из Проклятой рощи, перспектива навсегда повесить свою каску по-настоящему поразила его. Он не мог позволить себе просто владеть 24–7 всю оставшуюся жизнь.

Черт, после получения чека за выполнение контракта он не мог позволить себе сидеть без работы дольше нескольких месяцев, после того как вернул пропущенные платежи по кредиту. С утра он дождался, пока Коллин отвезла Карпика в школу, а затем извлек визитку из стопки писем и, набирая номер, едва не запутался в цифрах.

И вот теперь Рич сидел в салоне своего пикапа возле бара в пятницу вечером, словно человек, который готов изменить своей жене.

Он вышел из машины. Накрапывал дождь. Внутри играла музыка – после рабочего дня собралась шумная толпа. Он приоткрыл дверь, и на него обрушилась волна звуков.

Рэнди положил подставку на барную стойку и налил пиво. Пена оставила след на усах Рича, и он вытер их обратной стороной ладони. Он стоял, повернувшись к двери.

Каждый раз, когда она открывалась, он ощущал порыв холодного ветра, от которого начинал ныть живот.

Рэнди вновь налил ему пива, оркестр заиграл громче, и внезапно к его локтю прикоснулись. Он последовал за молодым человеком в заднюю комнату, где, за массивным столом, как из давних времен, сидел сам конгрессмен.

– Представляю вам Ричарда Гундерсена, – объявил помощник, пристально глядя на стакан пива, последняя капля которого медленно опускалась на дно.

– Мистер Гундерсен. – Конгрессмен махнул рукой, будто они находились у него дома. Рич выдвинул стул, и его ножки заскрежетали по полу, слишком медленно из-за пива. Отрыжка застряла в горле на полпути.

Помощник вышел из комнаты. Оставшись наедине, конгрессмен откинулся в кресле, напоминая Ричу Мерла.

– Итак, – начал конгрессмен, – Я слышал, у вас есть древесина уникального качества на продажу.

– Была. Пока парк не перекрыл к ней доступ, – ответил Рич.

Конгрессмен кивнул.

– Вам нужна дорога через Проклятую рощу для доставки лесоматериалов и разрешение на провоз.

– Мне нужна дорога, – подтвердил Рич.

– Федеральные дорожные разрешения стоят… дорого. Оценка экологов, публичные консультации и бесконечная бумажная волокита длиной в дорогу до Сакраменто, – пояснил конгрессмен. – Бюрократия. Иногда требуется много смазки, чтобы заставить колеса вращаться.

– Жаль, что никто не рассказал мне об этом год назад.

– Разумеется, сделка нечестная, – согласился конгрессмен.

Рич отставил свой стакан, наблюдая, как в нем плещется жидкость, и ожидая предложения, ради которого он был здесь.

– Вы бы выполнили работу сами? – спросил тот наконец.

Рич кивнул.

– У меня есть контакты парней, с которыми я раньше работал. Последним был контракт на участок с поваленными деревьями в нижней части Проклятой рощи.

– Давайте посмотрим, что мы имеем. – Конгрессмен задумался. – Примерно сто миллионов футов досок? По цене в пенни за фут… – Он подсчитал, затем покачал головой. – Просто не представляю, мистер Гундерсен, как вам это удастся, не говоря уже о том, сколько вам придется преодолеть, чтобы получить все необходимые разрешения.

Рич допил последний глоток пива и поставил бокал на стол.

– А что, если я не хочу заниматься лесозаготовкой? – проговорил он.

Конгрессмен улыбнулся.

– Забавный вопрос для лесоруба.

– На вершине этого хребта много старых деревьев, – напомнил ему Рич.

– Лига может быть заинтересована, – согласился конгрессмен. – Если бы вы были готовы согласиться на меньшее.

– Насколько меньшее? – поинтересовался Рич.

– О, даже не знаю. Может быть, они заплатили бы двадцать процентов от рыночной стоимости. Может быть, даже больше, если вы найдете подходящий способ для… ведения переговоров.

Он взглянул на Рича, ожидая, что тот поймет, что он имеет в виду.

Рич сглотнул. Двадцать процентов от миллиона долларов – 200 000 долларов – гораздо меньше, чем он должен, плюс еще он наверняка должен будет заплатить этому клоуну за помощь.

– Звучит довольно привлекательно. – Рич задумался, пытаясь понять, какой процент с него возьмут за проведение сделки.

– Да. – Конгрессмен все еще улыбался. Его пальцы барабанили по столешнице, мягкие и белые, как у человека, который никогда в жизни не зарабатывал честным трудом. – Оказались между молотом и наковальней, верно? – Конгрессмен встал. – Поговорим через несколько дней, мистер Гундерсен. Пока что подумайте об этом.

Он перекинул пальто через плечо и оставил Рича за столом в одиночестве. С той стороны двери доносился шум оркестра.

3 июня

Карпик

Карпик надел свои новые ботинки на день рождения, которые мама купила ему перед началом занятий в школе. Он не помнил о них, пока не открыл коробку. Они были точь-в-точь как у его отца, за исключением того, что шнурки постоянно развязывались. Они с папой пришли на песчаную площадку, находящуюся над пляжем, и тот устало уселся, крепко держа в руках мягкие, словно кроличьи, уши Карпика.

Шумел океан. Папа пнул ногой корягу, отбросил в сторону кусок, затем другой, образовав кучу. Карпик взял небольшой, но громоздкий кусок бревна.

– Неплохой, – произнес папа.

Вскоре в округе слышались только шум океана и стук дерева. Карпик наблюдал за волнами через свой бинокль, а папа отдыхал, сидя на бревне.

– Дай мне какую-нибудь деревяшку, – попросил папа.

Карпик поднял ближайшую корягу красно-оранжевого цвета. Папа перевернул ее, встряхнул и поднес к уху Карпика.

– Как думаешь, что там? – спросил папа.

– Снежный человек, – ответил Карпик.

Папа встряхнул корягу снова и прислушался.

– Да, ты, наверное, прав. Дай мне еще одну.

Карпик внимательно слушал.

– Снежный человек.

Папа отложил корягу в сторону, порылся в куче древесины.

– Вот. Теперь послушай снова.

– Слон, – ответил Карпик.

Папа засмеялся.

– Действительно, маленький слон.

Затем папа положил деревянную палку на колени и достал из кармана нож и снял с пояса другой, точно такой же. Папа показал Карпику, как раскладывать и складывать лезвие.

– Теперь попробуй сам, – сказал он.

Несколько раз у Карпика ничего не получилось, но потом он все-таки справился.

– Вот так, – похвалил его папа. – Карпик закрыл нож и взял его в руки. – Мой отец дал мне этот нож, когда мне было примерно столько же лет, сколько и тебе, – сказал папа. – А сейчас я передаю его тебе. – Карпик взглянул на него, чтобы убедиться, что это не шутка. – Теперь у меня есть нож Ларка. А этот – твой. Открой его снова. – У Карпика получилось, пусть и не с первой попытки. – Молодец. А теперь вырежи своего слона.

Папа, прищурившись, рассматривал пляж. Карпик продолжил работать с деревом.

– Мне холодно, – сказал он наконец. Папа не сразу отреагировал, глубоко задумавшись. – Папа, мне холодно, – повторил Карпик.

– Тогда давай собираться. Он подождал, пока Карпик уберет нож в нагрудный карман, и нагрузил его руки деревянной добычей, которую они собрали.

Когда они вернулись домой, папа вдруг стал очень серьезным. Он провел Карпика в заднюю спальню, где на тумбочке лежали очки для чтения. Папа открыл ящик тумбочки и подождал, пока Карпик положит туда свой нож.

– Нож – это инструмент, а не игрушка, – объяснил папа. – Если хочешь его взять, попроси у мамы. Ты не должен доставать его сам, ясно?

Карпик кивнул. Мама стояла в дверях, слегка раскрыв рот.

– Ты пахнешь морскими водорослями, малыш, – улыбнулась она. Раньше у нее болел живот, но теперь ей стало лучше.

Папа принюхался к волосам Карпика.

– Ух ты, правда пахнешь, – притворно удивился он и начал щекотать сына. Тот взвизгнул:

– Не надо! – Извивался он, но не слишком сильно, чтобы ненароком не высвободиться.

10 июня

Рич

Коллин застегнула Карпику молнию на дождевике. Он умолял их взять с собой старого пса.

– Не в этот раз, – сказал Рич. Когда они вывели его погулять вчера, он доковылял до шоссе и встал посередине дороги, жалобно скуля. Цепь может испортить собаку.

Карпик побежал вперед по Лысому холму и спустился с другой стороны, чтобы спрятаться в кустах ежевики. Рич взял холодную руку Коллин и сжал ее три раза. Она сжала в ответ. Ей удавалось бороться с утренней тошнотой, если она не забывала завтракать.

– Карпик? – позвала Коллин.

– Куда же он делся? – притворился Рич.

– Я не знаю.

– Может быть, его съели медведи.

– Медведи не едят людей, – ответил Карпик из подлеска. Рич зарычал, а Карпик выскочил из кустов, крича от страха.

Они уселись, прислонившись спинами к дереву 24-7. Кора приятно давила на плечи Рича. У него не было выбора, кроме как согласиться на предложение этого человека и отдать землю, оставив за собой долг в двадцать тысяч. Даже если бы он нашел кого-то другого, кто купит землю дороже, на это ушло бы несколько месяцев. И что ему делать с работой?

– Что? – Коллин смотрела на него.

– Ничего.

Карпик забрался Ричу на колени.

– Кем ты хочешь стать, когда вырастешь? – задал ему вопрос Рич.

– Резчиком по дереву. А кем ты хотел стать? – спросил Карпик, приподнимая голову, чтобы посмотреть Ричу в лицо.

– Я? – Рич вздохнул, но это не смягчило напряжение в его груди. Вот ребята повеселятся, когда узнают об этом. Рич продал участок любителям природы из Лиги? Они ему до конца жизни будут это припоминать.

– Папа?

– Что?

– Кем ты хотел стать, когда вырастал?

– Вырастешь, – поправила его Коллин.

Рич посмотрел вниз на пни в Нижней Проклятой роще и на грязные дороги, разрезающие крутой склон.

– А кем ты хотел стать, когда вырастешь? – поправился Карпик.

– Никто никогда меня об этом не спрашивал, – ответил Рич, обнимая Коллин. – Видимо, лесорубом, – произнес он наконец.

Если бы он мог выбрать любой момент, чтобы остаться в нем навсегда, он бы выбрал именно этот: они сидят вместе, все втроем, сзади высится дерево 24-7 – упрямое, горделивое, и на ближайшую неделю или две – все еще его собственное.

Карпик заерзал. Рич со стоном снял его с колен.

– Пора возвращаться домой, – сказал он, помогая Коллин встать.

– Догони меня! – крикнул Карпик.

– Я слишком стар для того, чтобы за тобой угнаться. Я старый и… – И он рванул с места.

– Нечестно! – закричал Карпик, – Подожди! Папа! Подожди!

Коллин готовила ланч – сэндвичи с арахисовым маслом и сыром, хоть и было всего лишь десять утра. Рич установил настольную пилу и снял брезент со стопки дров.

– Я сказала Энид, что она может оставить у нас детей по дороге, – сообщила Коллин, когда он вернулся, все еще оглушенный шумом пилы.

Карпик сидел за столом, на котором лежали раскиданные газеты, и работал над своей фигуркой из дерева.

– Я устал, – пожаловался он.

– Убери нож, – велела Коллин. Карпик закрыл его и вылез из-за стола.

Рич зевнул:

– И я устал. – Он наблюдал за Карпиком, направлявшимся в коридор. Тот вернул нож в ящик и затем бросился на кровать, притворяясь спящим. Ямочки на щеках выдавали его. Рич уселся рядом с ним. Карпик приоткрыл один глаз, а затем взобрался на грудь Ричу, пытаясь придавить его к кровати. Рич начал его щекотать и Карпик визжал и вырывался, пока они оба не выдохлись.

– Одно из моих заветных желаний сбылось, – сказал Карпик, играя с пуговицей на рубашке Рича.

– Какое именно желание? – спросил Рич.

– Я пожелал, чтобы у тебя появился еще один Скаут, – сказал Карпик, глядя на Рича сквозь густую челку своими зелено-голубыми глазами с золотыми крапинками. Его костлявая грудь прижималась к ребрам Рича. – И золотую рыбку, – добавил Карпик, прикусив губу.

Снаружи раздался гудок.

– Они пришли! – завопил Карпик. Он вскочил на ноги и выбежал наружу.

Был ли это последний раз, когда Рич его видел? Успел ли он заметить, как его голова скрылась за холмом в папоротниках? Или это показалось ему уже потом?

– Куда ты хочешь её отвести? – спросила Энид у Коллин, держа малышку на руках.

– Я ее возьму. – сказала Коллин и застонала. – Она становится такой тяжелой.

– Уж я-то знаю, – вздохнула Энид.

Девочки сели на крыльцо, снимая сапоги. Через переднее окно Рич увидел Юджина, сидящего в грузовике с Агнес. Они возили ее к окулисту в Медфорд и должны были провести там весь день. Они с Юджином старались держаться друг от друга подальше – после того, как они выполнили последнюю работу на «Сандерсона», разошлись, не обменявшись ни словом. Рич ещё не был готов к встрече с ним: вид бледняющих синяков и заживающих порезов вызывал в нем легкий стыд. В конце концов Рич протянет ему руку, и они обменяются рукопожатием, договорившись оставить всё в прошлом, но не сейчас. Не сейчас.

– Уайет! Веди себя хорошо! – крикнула Энид из коридора. – Ты составила список? – обратилась она к Коллин.

До того, как «Сандерсон» распилит последнюю партию древесины и поделит прибыль, оставалась еще неделя или две, а деньги у Юджина с Энид уже кончались. Рич вышел на задний двор, оставив Коллин разбираться со списком продуктов, кошельком и двадцатью долларами, которые она сунула в руку Энид.

Карпик

– Мне нужно отлить, – сказал Уайет, но вместо этого прошел мимо ванной в комнату родителей Карпика.

– Что ты делаешь? – спросил Карпик, следуя за ним.

– Просто смотрю. – Уайет открыл ящик маминой тумбочки и порылся в нем, затем перелез через кровать, чтобы поискать в отцовской.

Карпик слышал, как мама разговаривает с девочками в передней комнате.

– Ого, – Уайет ухмыльнулся. – Смотри, что я нашел. – В его руке лежал нож. Карпик отступил назад.

– Нам нельзя, – сказал Карпик.

– И что ты сделаешь, нажалуешься? – Уайет щелкнул Карпика по голове. Он сел на кровать и принялся возиться с ножом, пытаясь его открыть. – Сейчас вернусь, – добавил Уайет и бросил нож на кровать.

Карпик услышал из туалета журчание мочи. Он посмотрел на нож – его нож. Зашумел слив унитаза. Он схватил оружие и сунул его в нагрудный карман.

– Карпик, – сказала мама, когда он проходил через кухню. – Надень, пожалуйста, дождевик, если собираешься на улицу. – Он снял дождевик с крючка и просунул руки в рукава. – И не уходи далеко, хорошо?

Он выскользнул под дождь. Старый пес подошел к нему. Карпик почесал его под подбородком: «Кто хороший мальчик?» Потом он услышал шаги Уайета на кухне и побежал, нож стучал по его грудной клетке. Задняя дверь открылась. Карпик нырнул в папоротники.

– Карпик? – позвал Уайет. – Эй, Карпик!

Скрючившись на холме, Карпик наблюдал за ним из своего укрытия. Папоротники щекотали ему уши, резиновые сапоги поскрипывали. Он затаил дыхание, а Уайет шарил по траве, словно искал потерянный четвертак. Осторожно, очень осторожно, Карпик поднес бинокль к глазам. Изображение начало размываться, пока прямо перед ним не появился Уайет. Карпик мог разглядеть каждую веснушку на его лице. Он задержал дыхание, чувствуя, как растягивается время. Он знал, что если вздохнет, Уайет услышит его. Одна тысяча, две тысячи, три, четыре, пять… Он резко вдохнул, Уайет поднял глаза, и тогда время застыло. Уайет нырнул в высокую траву.

Папоротники кололи Карпика по лицу, ежевика цеплялась за комбинезон. Он вскарабкался на холм, споткнулся и побежал вниз к Затерянному ручью.

– Ты труп! – закричал Уайет.

Карпик с разбегу прыгнул в воду, с плеском приземлившись на мелководье. Он освободил плечи от тяжелого дождевика, сбросил его и побежал. Соскальзывая с хребта в Чесночный ручей, он разогнался и приземлился в воду громким плеском, тут же промокнув до колен. Он помчался на противоположный берег, холодная вода стекала по ногам, носки хлюпали в слишком больших ботинках, подаренных ему на день рождения. Он поднимался в гору, тяжело дыша. В боку закололо. Уайет все еще держался позади. Карпик карабкался все выше и выше, лицо его горело, пока, наконец, он не добрался до дерева 24–7. Он прижал руку к коре, как это делал его отец, и взмолился, чтобы невидимая дверь открылась.

– Карпик, подожди, ссыкунишка! – крикнул Уайет снизу.

Карпик споткнулся о шнурки, но удержал равновесие и спустился с другой стороны, скользя на мокрых шуршащих иголках, пока не очутился на дне оврага. Там он встал у края незнакомого ему ручья, мутного от грязи и засыпанного сломанными ветками. Вода в нем была коричневой и быстрой. Все здесь было неправильно. Немного подальше он увидел знакомые большие пни, но ручей все еще казался каким-то чужим, новым. Этот ручей был громче и гуще старого, похожий на шоколадный молочный коктейль, с пеной и волнами. Он посмотрел на карту и провел пальцем по ладони. Где же он очутился?

– Карпик! – крикнул Уайет. – Подожди!

Карпик повернулся и увидел, что Уайет, пошатываясь, приближается к нему, держась за ребра, как будто в боку у него кололо. Карпик знал этот трюк. Уайет просто притворялся, но стоит ему оказаться на расстоянии броска, как он напрыгнет на него, повалит на землю и будет плевать Карпику в рот. Он посмотрел на коричневую воду. В ушах колотилось сердце. Захотелось в туалет.

– Карпик! – закричал Уайет. Его лицо было красным от бега. На мгновение Карпик подумал, что Уайет собирается объявить перемирие. Но затем тот ухмыльнулся, откинул голову назад и провел ребром ладони по горлу.

Карпик помчался вдоль берега ручья, в его голове звучали стихи. Проклятый ручей вытекает из родника, а вода в нем чистая и сладкая слегка. Наверх до источника иди поскорей, потом мимо Угриного ручья проходи, не робей. С одной стороны город стоит, с другой – Убойный ручей звенит. Когда начинаешь дрожать – значит, до реки рукой подать.

Мутный поток гремел так громко, что он чувствовал его вибрацию в своей груди. Карпик карабкался и карабкался вверх по склону, пока не оказался на краю дороги, усеянной глубокими лужами. Он оглянулся в поисках Уайета, но его нигде не было видно.

Он не знал, где находится – ничто не выглядело знакомо, – но перешел дорогу и стал подниматься на холм с другой стороны. Ноги у него устали. Тяжелые ботинки натерли мокрые пятки. Он споткнулся о шнурки и тяжело упал на живот. Заныли ладони.

Позади него хрустнула ветка. Он поднялся на колени.

– Уайет?

Он прислушался: в ушах раздавалось собственное дыхание, сердце бешено стучало в груди. Он встал, попятился от места, где споткнулся, и продолжил путь. Он услышал журчание воды и вдруг увидел его: Проклятый источник! Вода в нем чистая и сладкая слегка.

Он зачерпнул ладонями воды, попил, умыл разгоряченное, зудящее лицо. Посмотрел вниз по склону, выискивая Уайета, потянулся к биноклю, висевшему у него на шее. Его руки коснулись пустого воздуха. Бинокль исчез! Карпик развернулся. Он держал бинокль за ремешок, когда бежал. Он потянулся в нагрудный карман, но пальцы натолкнулись только на холодную поверхность ножа.

Карпик сел на камень. Ему хотелось плакать. Он открыл нож, снова закрыл его. В лесу стало темнее. Воздух стал неподвижным, прохладным. Над головой скрипели высокие деревья. К телу липла мокрая одежда. Пальцы покалывало. Ему хотелось домой. Он хотел, чтобы мама сняла с него мокрую рубашку и растерла плечи теплым полотенцем из сушилки. Капли дождя упали ему на лицо. Ох и влетит же ему за то, что он потерял дождевик.

Пропитанная потом рубашка прилипла к спине. Карпик задрожал. Он встал и, волоча ноги, спустился с холма, следуя за Проклятым ручьем. Он знал отсюда дорогу домой, но это был долгий-предолгий путь. Он шмыгнул носом – из него текло – и принялся спускаться по склону холма, двигаясь к Безымянной дороге. Он перешел на другую сторону и стал пробираться сквозь грязь, камни и сломанные бревна, слишком высокие, чтобы через них перебраться – лабиринт, в котором за каждым углом притаился ужас. Наконец, он вышел на поляну и тут же провалился в жидкую грязь. Он прошлепал по размокшей земле и встал у края обрыва: здесь прошел оползень.

Позади него щелкнула ветка.

– Попался! – крикнул Уайет, налетая на него со спины. Нож вылетел у Карпика из руки. Он видел, как тот описал широкую дугу в воздухе, перекувыркнулся и упал в ручей.

А потом Карпик тоже упал, и он падал, и падал, и падал. Он ударился головой о камень. Веки стали тяжелыми. Становилось темно. Мама. Он хотел, чтобы она включила ему ночник.

– Вставай, дебил. – Уайет перевернул Карпика на спину. Его голос звучал словно откуда-то издали. Сквозь трепещущие ресницы Карпик увидел, как Уайет подталкивает его ногой. – Карпик, вставай. – Уайет присел над ним на корточки. Карпик почувствовал, что ему приподняли голову, за ухом потекло что-то теплое, а затем он снова ударился о камень головой. Его глаза казались горячими и липкими, Уайет расплывался, отступая назад. А потом он исчез.

«Откуда у тебя такие красивые зеленые глаза? – услышал он голос мамы. Он ощутил, как в висок ему подуло горячим воздухом. – Карпик, не уходи далеко, хорошо? Оставайся там, где… Карпик, не уходи…»

Он лежал. Свет померк.

– Карпик? – крикнула мама.

Потом голос папы, откуда-то издали:

– Карпик?

Голоса окутывали его. Они были еще далеко, но они приближались.

Они шли, чтобы подхватить его на руки и отнести в дом.

Коллин

Карпик никогда не уходил далеко. Коллин не могла точно вспомнить, во сколько он ушел, хотя сейчас это казалось ужасно важным. Как будто если бы она просто могла вспомнить время, тут же раздался бы звонок в дверь и на пороге бы объявился Карпик. Она слышала, как в гостиной играют девочки.

Сначала она была уверена, что Карпик притаился где-нибудь на холме, прячась. «Встань», – мысленно скомандовала она, пока Рич продирался сквозь заросли мечевидного папоротника высотой по грудь, выкрикивая его имя. Она осталась в доме, как они и договаривались, щурясь из кухонного окна на туман, представляя, как с холма спустится Рич, ведя Карпика за руку, а Уайет демонстративно будет тащиться следом. Манжетой своего свитера она вытерла дыхание с каждого из девяти оконных стекол задней двери, отделанных деревом, Лысый холм был окутан туманом.

Он никогда не уходит далеко. Он знает, что нужно оставаться там, откуда ему виден дом.

Если они ушли и заблудились, то это была вина Уайета. Карпик никогда бы не ушел в одиночку. Уайет был хулиганом, таким же, как и его отец; отныне она будет держать Карпика подальше от него.

На часах на кухонной плите шли минуты, семерка поворачивалась вверх, заменяя шестерку. Она проверила, как там малышка. Должно быть, было около полудня, когда Карпик вышел из дома. Сейчас ему холодно, он устал. Он бы хотел выпить теплого молока, подгогретого в кастрюльке с щепоткой коричневого сахара. Он бы прижал свои мокрые носки к заслонке дровяной печи, чтобы услышать, как они шипят.

Коллин постучала ногтем по стеклу, но старый пес не сдвинулся со своего поста на краю двора, натянув цепь и заливаясь беззвучным лаем. Она еще раз промотала в голове прошедший день: Энид завезла детей к ним. Она вспомнила, как заставила Карпика вернуться за своим дождевиком. Он не закрыл кухонную дверь до конца. Она слышала, как он там разговаривал с собакой…

«Кто хороший мальчик?»

Она принялась вспоминать.

Коллин угостила девочек печеньем и отправила их поиграть на улицу, принесла портативный радиоприемник в гостиную и настроила свою швейную машинку для новой рубашки взамен желтой, из которой Карпик уже вырос. Она увеличивала громкость до тех пор, пока не заглушила звуки настольной пилы Рича и случайный треск смолы в дровяной печи. Она держала булавки в зубах, ожидая, что Карпик и Уайет ворвутся в любую минуту, чтобы потребовать свое законное печенье, вполуха слушала лепет малышки, думая об именах – Перл, Руби, Мэриголд, сокращенно Голди. К тому времени, как она закончила – остались только петельки для пуговиц, пришло время готовить ужин. Она воткнула булавки в подушечку для иголок, проверила, как там Элси, добавила имена в список на прикроватной тумбочке и пошла готовить запеканку. Соля воду для лапши, она выглянула в окно и поняла, что не видит его. Она живо вообразила себе маленькую фигурку Карпика, его новый комбинезон с широкими отворотами, надетый поверх все еще слишком больших ботинок – ей следовало купить на размер меньше, но ладно, он еще вырастет, но она не видела его ни во дворе, ни на холме, нигде.

С ним все в порядке. Рич найдет его. Перестань волноваться. Она дотронулась до своего живота, чтобы успокоить ребенка.

Она сложила зазубренные крышки внутрь пустых банок из-под тунца и тертого сыра. Пело радио. Она просунула руку сквозь листья герани и рывком распахнула окно.

– Карпик! – позвала она, перекрывая жужжание настольной пилы. Она слила воду с макарон, все перемешала, поставила противень в духовку и пошла кормить Элси. Приятный аромат запеканки наполнил дом.

– Ужин! – позвала она через заднюю дверь, хотя было всего пять часов. Ввалились девочки.

– Где Карпик? – спросила она.

Что она сделала дальше? Подошла к задней двери и позвала его, потом Уайета. Во дворе висела взвесь тумана. Верх запеканки блестел, жирная сырная корка прилипла к ее новой лопатке. Девочки залпом выпили молоко.

– Рич, ужин! – Ей пришлось прокричать это еще дважды, прежде чем он услышал.

Вошел Рич и встал у стойки со своей тарелкой, место Карпика пустовало.

Уайет тоже еще не вернулся.

– Карпик! – Коллин позвала через заднюю дверь. – Я его не вижу.

Рич отпил молока из стакана.

– Может быть, он почувствовал запах тунца. – Она вышла, чтобы поискать его в зарослях папоротника. – Карпик! Ужин!

Через минуту Рич вышел следом за ней.

– Я не знаю, где он, – Она внезапно запаниковала. Над ними пронесся ветер, донесся рев самолета.

– Карпик? – позвал Рич. – Уайет?

– Карпик?! Я считаю до трех! – предупредила Коллин. – Карпик! Я серьезно!

– Может быть, они спустились к ручью? – предположил Рич.

– Карпик бы этого не сделал, по крайней мере сам. – Она почувствовала вспышку гнева на Уайета.

– Ты останешься здесь на случай, если они вернутся, – сказал Рич.

Она хотела, чтобы Рич сказал: «С ним все в порядке, не волнуйся» и сжал ее холодные руки в своих, чтобы она впитала его тепло, его уверенность. Вместо этого он рванул через кусты с такой скоростью, что ей бы пришлось бежать, чтобы его нагнать.

Оставшись одна, она продолжала звать его:

– Карпик?! – Ветер унес ее голос прочь. Заскулил пес.

– Тише. – Она присела на корточки, зажала ладонями морду старой дворняги, удерживая ее закрытой. – Тихо. Веди себя тихо.

Пес снова заскулил, она почувствовала вибрацию в ладонях.

– Все в порядке. – Она выпустила его. – С ним все в порядке. Он никогда не уходит далеко.

Чтобы доказать свою правоту, она вошла в дом. Она стояла у окна, глядя наружу, желая, чтобы он появился, заставляя себя сохранять спокойствие, положив одну руку на живот.

И вот уже почти восемь.

Коллин вышла во двор. Вдалеке раздавалось эхо голоса Рича. Кар-пик. Кар-пик. Затем внезапно все прекратилось. Значит, он его нашел? В сгущающихся сумерках она увидела Рича, пробирающегося сквозь подлесок со свертком в одной руке. Она бросилась ему навстречу. Лицо у него осунулось, на лбу залегли глубокие морщины.

– Где ты его нашел? – Она схватила дождевик Карпика и прижала его к груди.

– На другой стороне ручья. – Рич сглотнул, разжимая кулак. Бинокль Карпика. – Нам лучше позвонить Харви. Уже темнеет. И чужих следов слишком много. Нам нужны еще люди.

Ее пальцы дрожали, когда она набирала номер.

– Харви? – спросила она.

– Скажи ему, чтобы поторопился, – сказал Рич.

Рич

Коллин стояла под дождем на заднем дворе, выкрикивая имя Карпика. Он услышал шуршание шин по гравию перед домом и пошел навстречу Харви. Если бы они начали с ручья и разделились, у них было бы больше шансов найти их до того, как дождь размоет все следы. Но на подъездной дорожке стоял пикап Юджина, а из него с трудом выбиралась Энид.

– Мне нужно вернуться домой и подоить коз, – сказала она. – Еще час, и они взорвутся.

– Мы не можем найти Карпика. – Рич сглотнул. Вслух это прозвучало еще хуже. – Они с Уайетом ушли.

– Хорошо. У них около двух минут, – предупредила Энид и исчезла в доме.

На заднем дворе затихла Коллин.

– Энид вернулась… – Рич завернул за угол и тут увидел Уайета, стоявшего на краю двора, промокшего и дрожащего, его рубашка была перепачкана кровью.

– Где Карпик? – спросила его Коллин.

Уайет начал всхлипывать, и прежде чем Рич успел пошевелиться, она налетела на него.

– Что ты сделал?! Что ты сделал! – Она схватила его за рубашку, задрала ее, проверяя, цел ли он, затем встряхнула.

– Что, черт возьми, здесь происходит? – Через заднюю дверь вышла Энид.

Теперь Коллин просто орала, колотя Уайета раскрытыми ладонями, а он съежился, прикрыв голову. Рич оттащил ее прочь.

– Карпик?! – закричала она, вырываясь из объятий Рича. – Карпик?!

Энид присела на корточки перед Уайетом, держа его за плечи, по щекам его текли слезы. – Уайет, что случилось? – Самый нежный голос, который Рич когда-либо от нее слышал. Уайет зарыдал. – Уайет, где Карпик?

– Где он?! – закричала Коллин.

Энид протянула руку, чтобы успокоить ее. Повисла тишина, только капала с крыши дождевая вода.

– Карпик упал, – произнес Уайет. – Мы играли, и он упал. Он ударился головой…

– Где? – уговаривала его продолжать Энид.

Коллин напряглась в объятиях Рича.

Уайет повернулся и указал пальцем:

– У дороги.

Коллин, спотыкаясь, побежала вверх по Лысому холму.

– Коллин! Это слишком далеко! – закричал Рич. – Садись в пикап!

– Иди, – приказала Энид, видя, что Рич колеблется, и начала подниматься на холм вслед за ней.

Рич бросился через весь дом за ключами, подбежал к пикапу, из-под шин брызнул гравий. Дождь хлестал по ветровому стеклу. Его сердце билось так громко, что отдавалось в ушах, как будто повторяя имя Карпика.

Безымянная дорога покрылась влажной, скользкой грязью. Рич надавил на тормоз, остановил пикап у водопропускной трубы и выскочил наружу.

– Карпик! – Рич встал на краю дороги. Под ним гремел Проклятый ручей. Его голос эхом разнесся по зоне вырубки, и он заскользил вслед за ним, огибая сломанные бревна и развороченные валуны, пока не достиг места, где с края обрыва сошел оползень. Он оглядел вышедший из берегов ручей.

Рич сложил ладони рупором у рта.

– Ка-арпи-ик?

В любой момент с холма мог сойти еще один оползень, похоронив их с Карпиком под слоем грязи. Рич отошел назад, развернулся и с разбегу взлетел на холм, выкрикивая имя Карпика. Дождь немного поутих. Запыхавшись, Рич заскользил вниз по склону холма.

– Карпик?

Он поднялся на очередной холм, принялся продираться сквозь папоротники в зону вырубки. Рич пошел вдоль колеи, которую оставили после себя тракторы, и вдруг заметил в грязи отпечатки ног. Он присел, чтобы осмотреть их, встал.

– Карпик?

Он прислушался, всматриваясь в холм. Сгущались сумерки. Разбитые бревна лежали на боку, уступы высотой с дом загораживали ему обзор. Рич направился к пню, стоящему выше по склону, обошел его, выискивая опору для рук, пока, напрягаясь и кряхтя, не забрался на плоскую поверхность сруба и не поднялся на ноги.

– Карпик? – Его голос отозвался эхом: «Карпик…»

Его взгляд обшаривал крутой склон: следы от полозьев, глубоко впечатавшиеся в грязь, сломанные ветки, груды сухого сгнившего дерева, разбитого в щепки размером со спичечный коробок. Он подошел к краю пня, заглянул за край тридцатифутового обрыва.

– Карпик? – хрипло позвал он. В последовавшей тишине журчание ручья становилось все громче, его взгляд обшаривал узкие проходы между бревнами, кровь стучала в ушах, пока внезапно он не увидел – там, там, в тусклом сером свете: ботинки.

– Карпик! – Рич забылся и чуть не перепрыгнул через край. Он повернулся, соскользнул с самой низкой стороны пня – кора царапнула его бок – и побежал, уворачиваясь от копий расщепленной древесины, лавируя между поваленными бревнами, пока не нашел маленькое тельце Карпика, лежащего в грязи на спине.

– Карпик?

Карпик лежал, бледный и мокрый от дождя, на лбу у него виднелась глубокая рана. Рич присел рядом с ним на корточки, взял его за руку, холодную и неподвижную.

– Карпик? – Голос Рича сорвался.

Он дотронулся до горла Карпика, нащупывая пульс. Его губы посинели, волосы слиплись от крови. Капли дождя стекали по его щекам, носу. Несмотря на порез, он выглядел почти умиротворенным. Пожалуйста. Боже. Пожалуйста. Нет.

Рыдание вырвалось из глубины грудной клетки Рича.

Лучше забери меня. Пожалуйста.

Он сильнее прижал пальцы к горлу Карпика.

Забери лучше меня.

Карпик моргнул.

– Карпик?! – Сердце Рича подпрыгнуло. Глаза Карпика блуждали по небу, пока не нашли взгляд Рича. Карпик пошевелился. – Лежи, – Рич положил руку ему на грудь.

– Папа? – произнес он в замешательстве. Его губы задрожали.

– Я здесь. Ты в порядке. Теперь я здесь.

Рич осмотрел порез на лбу Карпика. Карпик поморщился.

– Извини, Печенюшка. Дай мне только взглянуть.

Рич ощупал рану, потом откинул со лба мокрые волосы Карпика, чтобы осмотреть место, где зияла рана шириной с лезвие ножа, черная от запекшейся крови.

– С тобой все в порядке, – сказал он скорее себе, чем Карпику. Он сорвал с себя пальто и укутал его.

– Мне холодно, – сказал Карпик.

Рич потер тыльные стороны рук Карпика через ткань. Его колени хрустнули, когда он поднялся на ноги с Карпиком на руках.

– Где мама? – спросил Карпик.

Рич услышал вдалеке голос Энид, звавшей Коллин.

– Она идет, Печенюшка. – Рич понес Карпика вверх по склону. – Она уже рядом.

Капли дождя стекали по его шее и плечам, теплый Карпик прижимался к груди, вода змеилась вниз по склону холма, пока они пробирались через пни и просеки, мимо темных столбов выживших секвой.

18 июня

Коллин

Карпик сидел на кухонном стуле, свесив ноги. Коллин склонилась над ним, затаив дыхание, чтобы осторожно потянуть за липкий край повязки.

Карпик вздрогнул:

– Ай!

– Прости, Печенюшка. – Она пыталась быть нежной, хотя лучше всего было действовать быстро. Она потянула повязку снова. Карпик пискнул.

Бинт был практически чистым.

Коллин смахнула челку с глаз сына.

Швы на лбу выделялись светло-розовым цветом и корочкой запекшейся крови.

– Чешется, – пожаловался Карпик.

– Вот и хорошо, Печенюшка. Если чешется, значит, заживает.

Через неделю они поедут снимать швы, а потом в магазин, чтобы вместе выбрать Карпику новую машинку – награду за то, как хорошо он держался. Порез размером в четыре дюйма длиной и полдюйма шириной стянули скобами, часть волос – сбрили, но сейчас, протирая края пореза мыльной губкой, она заметила, что проклевываются новые.

– Жжет, – заскулил Карпик, мотая головой.

– Знаю, Печенюшка. Я быстро.

Он всхлипнул.

Коллин выжала губку и стерла мыло.

– Еще немного, – предупредила она, стараясь не нажимать слишком сильно. Закончив, Коллин вытащила из упаковки свежую повязку, наложила на рану и растрепала челку, пряча бинт под волосами.

– Вот и всё, моё сокровище.

Карпик соскользнул со стула и выскочил через заднюю дверь, прежде чем она успела его окликнуть.

В гостиной Рич задвинул ящик для золы обратно в дровяную печь и поднялся. Утро он провел, расчищая печь. Коллин отнесла тазик с мыльной водой в раковину, слила воду и выжала губку, наблюдая за тем, как Карпик разговаривает с собакой во дворе. Иногда он оглядывался – тень недавнего происшествия все еще его преследовала.

На кухню зашел Рич.

– Мне не стоило разрешать ему брать те ботинки, – вздохнула она. – Они ему не по размеру.

– Твоей вины здесь нет, – в очередной раз напомнил Рич. – Уайет толкнул его.

Она обняла себя за плечи.

– И всё же.

Просто случайность, сказал доктор, что подвернулся этот чертов камень.

Рич вымыл руки, тщательно вытер и повесил полотенце на место.

– Коллин, всё хорошо. Тебе не нужно следить за ним каждую минуту. Карпик в полном порядке.

Рич обвил руками ее талию, погладил живот, поцеловал в макушку и возложил на неё подбородок.

– У нас всё будет хорошо.

Коллин неровно вздохнула, расслабляясь в его объятиях. Когда она выглянула в окно снова, Карпика во дворе уже не было.

– Ему давно пора спать.

Рич сжал ее ладони.

– Я позову его.

Через дверь кухни она наблюдала за тем, как Рич тщательно осмотрел двор – а затем поднялся на холм, чтобы отыскать убежище Карпика в папоротниках, и прижал руку к груди в притворном испуге, когда Карпик выпрыгнул на него из зарослей. Они поднялись вверх по тропинке и скрылись из виду.

Карпик

В своём укрытии среди папоротников Карпик сперва проверил показания приборов, а затем поднес к глазам бинокль.

Он увидел, как папа подкрался к маме сзади, положил подбородок ей на макушку и начал покачиваться, будто они танцевали. Карпик даже забыл, что злится на маму из-за того, что она вымыла его порезы с мылом. От счастья – и неловкого смущения – захотелось спрятать лицо в ладонях.

Карпик сжал бинокль покрепче.

Бинокль нравился ему за то, что он хранился в черном кожаном футляре с красной внутренней обивкой. И за то, что бинокль был хоть маленьким, но тяжелым, как у взрослых. Больше всего же ему нравилось, что он мог находиться настолько близко, что удавалось разглядеть крошки в папиных усах и веснушки на лице мамы – настолько близко, а они даже не знали об этом.

Вдруг позади раздался голос папы:

– Карпик?

Карпик пригнулся ниже.

– Ка-арпик?

Карпик ощутил желание выпрыгнуть из кустов с криком «Вот он я». В крови разливался азарт прирожденного охотника.

– Тебе Карпик не попадался? – спросил папа у старого хаски. – Нет? Мне вот тоже. – Он пожал плечами. – Может быть, его поймали йети.

– Но йети не существуют! – крикнул Карпик.

– Это кто сейчас сказал?

Папа повернулся на голос, прикрывая глаза рукой.

Карпик пригнулся еще ниже. В бинокль он видел, как папа улыбается краем губ, и чувствовал, как начинает улыбаться сам.

До тех пор, пока ему удавалось задержать дыхание – он оставался невидимкой.

Одна тысяча.

Две тысячи.

Папа прищурился и начал шагать по траве, шурша папоротниками.

– Ха! – Карпик вскочил, когда папа подошел практически вплотную. Тот отшанулся назад.

– Ты меня напугал! Пойдем?

Теперь Карпик бежал впереди по тропинке на вершину холма, а затем они вместе стояли, разглядывая дом. Желтый квадрат окна кухни освещал двор.

Папа глубоко вздохнул, и Карпик последовал его примеру. Горячее дыхание обжигало – но вскоре Рич выдохнул, запрокинул голову и уставился в темнеющее небо.

У Карпика заболела шея, так что он быстро опустил взгляд к свету, пробивающемуся сквозь лес. Деревья казались практически черными.

Ему почудилась фигура: сгорбленная, лохматая, огромная. Карпик замер. Волосы на затылке встали дыбом. Незнакомец шагнул ближе и принюхался к воздуху.

– Папа, – прошептал Карпик.

Целую вечность он не шевелился и даже не дышал.

– Папа. – Карпик дернул его за штанину. Рич повернулся, чтобы посмотреть, в чем дело.

Йети медленно опустился на четвереньки, превращаясь в медведя. Он неторопливо удалился в кусты. Карпик стоял неподвижно. «Медведь, медведь, медведь», – звучало в его голове.

А потом папа наконец взял его за руку, и они вместе отправились домой по тёмной тропинке.

19 июня

Рич

Рич прошелся расческой по мокрым волосам и постучал себя по груди, чтобы ослабить тугой узел страха.

– Ты куда? – спросила Коллин.

– В банк, – ответил Рич.

Когда он наконец нашел в себе силы проверить почтовый ящик, то обнаружил, что тот на удивление пуст – но, конечно, если явиться лично, то выкрутиться будет проще. Оплата за контракт по зачистке вот-вот должна была прийти.

– Что-нибудь нужно?

Коллин подняла взгляд от новой голубой рубашки Карпика, к которой пришивала пуговицы.

– Крекеры. А еще маринад тоже почти закончился. Не мог бы ты сперва заменить бутыль в кулере? – попросила она. – Я не могу ее поднять.

Рич отправился на кухню и заменил бутыль, после чего забрал ключи из деревянной миски.

– Рич? – Она коснулась его руки, лежащей на дверной ручке, как будто чувствовала, что он о чем-то недоговаривает.

Он сглотнул и обернулся.

– Да?

– Будь осторожен. – Коллин улыбнулась ему.

Рич шагнул к ней, чтобы поцеловать в щеку.

– Вернусь через пару часов.

Прошлой ночью ливень шел стеной. Извилистая дорога была скользкой и, затянутая туманом, она больше напоминала белый туннель.

На стоянке у банка Рич вынул из бардачка фальшивое дно, достал документы и похлопал себя по заднему карману, проверяя, на месте ли бумажник. Он опустил ноги на тротуар, набрал полную грудь воздуха и толкнул стеклянные двери.

Кое-как умостившись на крохотном стуле в крохотной зоне ожидания, он качал ногой, отчего в кармане звенели ключи. Секретарша хмурилась. Специалист по кредитам появился через полчаса, раздраженный из-за того, что его вызвали без предварительной записи.

– Мистер Гундерсен.

Коридор показался еще короче, чем в прошлый раз, – прежде чем Рич успел вытереть вспотевшие ладони о джинсы, он оказался лицом к лицу с сотрудником банка.

Рич сглотнул.

– Чем я могу вам помочь? – Голос мужчины звучал устало, как будто их беседа длилась по меньшей мере вечность.

Рич ослабил ворот.

– Я… э-э… слегка не рассчитал. И пропустил платеж. Точнее, два. – Рич толкнул папку с документами к кредитному специалисту. – Похоже, что я пропущу и третий, но в следующем месяце у меня уже будут деньги. Может быть, есть какой-то… льготный период.

Мужчина пролистал бумаги, наморщил лоб, будто не помнил, как сам их составлял. Он постучал краем папки по столу и поднялся.

– Подождите минутку.

В наступившей тишине Рич слышал лишь тиканье настенных часов, скрип стула и шорох собственной одежды. Он вытер ладони о колени.

«Поразмыслите об этом пару дней».

Верхолазы никому не требовались. Может быть, он мог бы работать кем-то вроде садовника – некоторым людям не нравилось, что рядом с их домами растут высокие деревья – боялись, что они могут упасть. Пока он еще не превратился в немощного старика – работа найдется, но что потом?

Он провел большим пальцем по краю массивного письменного стола, отделанного дешевым шпоном из красного дерева.

Вернулся кредитный специалист, бросил бумаги на стол и со вздохом сел.

– Всё в порядке, мистер Гундерсен, – Он толкнул папку с документами обратно.

Рич ожидал, что прозвучат условия нового договора, суммы и непременные предупреждения о последствиях дальнейших просрочек.

– Вы полностью рассчитались, – пояснил мужчина, вновь открывая папку. – Оплачено… двадцать пятого марта. В тот день у меня был выходной, поэтому, похоже, об оформлении позаботился кто-то из моих коллег.

Рич поперхнулся собственной слюной и закашлялся.

– Что?

– Кредит погашен, – терпеливо повторил кредитный специалист.

– О чем вы? Как?

Мужчина раскрыл папку – внутри нее лежала ксерокопия кассового чека с размашистой подписью Ларка.

У Рича дрожали руки.

– Уведомление о выплате направлено на почтовый ящик № 43, Кламат.

Специалист забрал папку и несколько мгновения рассматривал чек, прежде чем снова захлопнуть ее.

– В тот день я отвез его в банк, – Рич тяжело откинулся на спинку стула, совершенно сбитый с толку. – Понятия не имел, что у него были такие деньги.

Они обменялись рукопожатиями с банковским сотрудником и Рич кое-как прошагал обратно по коридору, пока снова не оказался на улице.

Ларк, сукин ты сын, как тебе вообще удалось это провернуть?

«Дерьмо стоит дорого».

Ему хотелось закричать на всю парковку, но вместо этого Рич нашел телефон-автомат. Руки всё так же дрожали, пока он набирал номер. Коллин, возьми трубку, ну же! Он попробовал дозвониться еще раз.

Через дорогу находился зоомагазин с аквариумом на витрине.

Телефон продолжал звонить.

Рич положил трубку и перешел улицу. Над его головой звякнул колокольчик. Седовласая дама выглянула из-за кассы и кивнула в знак приветствия.

Он подошел к аквариумам: шныряющие туда-сюда рыбки неоновых расцветок и рыба-присоска, прильнувшая к стеклу всем ртом.

– А золотые рыбки у вас есть?

Его голос звенел от счастья, а в груди разливалось тепло.

Продавщица тяжело поднялась с табурета и направилась к нему. Она достала прозрачный полиэтиленовый пакет и сачок с крючка на стене.

– Которая вам нравится?

– Это для моего сына, – объяснил он, затаив дыхание, пока она наполняла пакет водой и ловила рыбу сачком.

– Что-нибудь еще? – спросила она, завязывая узел.

Касса послушно выплюнула чек.

Продавщица положила полиэтиленовый пакет с рыбкой на стеклянную плошку вместе с банкой рыбьего корма и протянула ему. Рич сунул его под мышку. На улице он прошел мимо ювелирного магазина, на витрине которого красовался кулон с единственной жемчужиной.

Вернувшись к пикапу, Рич захлопнул дверь, опустил пакет на сиденье рядом с собой и открыл синий бархатный футляр, чтобы полюбоваться подвеской на серебряной цепочке. Жемчужина, упоминание которой он видел в списке желаний на ее прикроватной тумбочке.

Он завёл машину и выехал со стоянки банка. Волны разбивались о полумесяц пляжа, когда он выбрался на прямую дорогу, а на повороте снова хлынул дождь. Пришлось включить фары.

После года тревог он ощущал облегчение. Облегчение – и покой.

Дернулись дворники.

Рич свернул за поворот – дорога Новой надежды – и пакет с рыбкой соскользнул с сиденья. Машинально он потянулся за ним, но ухватил пальцами воздух. Другой рукой он удерживал руль.

Дорога едва виднелась над приборной панелью.

Рич нащупал пакет.

«Попался».

Он поднял его себе на колени.

Где-то впереди раздался гудок.

Ослепительный свет фар залил лобовое стекло.

Рич рванул руль вправо, пытаясь свернуть в сторону. Гудок нарастал, становясь громче и искажаясь, а затем, словно в замедленной съемке, он опрокинулся…

Внизу, среди темных деревьев – серебристые отблески океана.

Рич очнулся, оказавшись вверх тормашками, ударился о пассажирскую дверь. Раздался глухой удар дерева о металл.

Оконное стекло прыснуло осколками во все стороны, встретившись с его головой; раздался грохот. Рич покатился – казалось, его тело больше ничего не весит, на несколько мгновений он взлетел в воздух. Хрустнула шея.

«Коллин».

Теперь он падал.

Коллин

Телефон звонил и звонил. Коллин толкнула дверь кухни и, топая по линолеуму, схватила трубку. Звонок так же неожиданно прервался. Энид.

Первые несколько звонков она проигнорировала, но когда поняла, что Энид не собирается сдаваться, вздохнула, стянула садовые перчатки и смахнула грязь с коленей. Через приоткрытую дверь она услышала, как Карпик осалил старого пса – Теперь ты водишь! – и унесся прочь.

Она подняла трубку и набрала номер.

– Что? – раздраженно спросила она, когда Энид ответила.

– Что? – переспросила Энид.

– Ты мне только что звонила?

– Нет.

– О.

На другом конце провода молчала Энид. Они не разговаривали с тех самых пор, как Карпик упал, – и теперь Энид хотела знать, все ли с ним в порядке.

– Я купила клубнику, – сказала Коллин. – Собиралась варить джем.

Она оставила приглашение висеть в воздухе, натянула телефонный шнур, выглядывая в окно. Во дворе, прячась в высокой траве, сидел Карпик с биноклем наперевес, надув щеки и задержав дыхание – как будто секрет невидимости заключался именно в том, чтобы не дышать.

– Ладно, – сказала наконец Энид.

Когда она подъехала к дому на пикапе Юджина, было уже за одиннадцать. Она вошла, неся с собой Алсею, Уайет шел следом.

– На улице вдруг стало так солнечно, – сказала Энид. – День просто никак не может определиться с погодой. Уайет, что ты хочешь сказать тете Коллин?

Коллин увидела царапины на его лице и шее, синяки, которые она оставила.

– Мне очень жаль. – Он выглядел меньше, младше. Он был всего лишь маленьким мальчиком.

– Что тебе жаль? – надавила Энид.

– Мне жаль, что я толкнул Карпика и он поранился. – Губы Уйаета дрогнули. – Мне жаль…

– Все в порядке, милый, – сказала Коллин. Он прижался к ней, спрятал лицо у нее на животе – он не делал этого уже много лет. Она погладила его по спине. – Мне тоже очень жаль. Прости, что я тебя ударила.

Он шмыгнул носом, отступил назад и вытер глаза.

– Хорошо. А теперь иди и скажи то же самое Карпику, – сказала Энид.

Уайет выскочил на улицу. Коллин увидела, как Карпик настороженно поднялся с травы. Уйает пересек двор и подошел к нему. Они сблизились, посмотрели друг на друга, а затем Карпик подвел Уайета к куче палок, которые кидал псу. Он помахал одной из них перед мордой старого пса, бросил ее через двор, подождал, взял пса за ошейник и потащил к ней. Уайет шел следом.

– С ними все будет в порядке. – Энид подошла к ней. – Они же мальчишки.

Коллин помыла первую плошку клубники, Энид уложила Алсею на одеяло и села за стол срезать зеленые верхушки.

– Ты обедала? – спросила Коллин.

– Еще нет.

Коллин разогрела томатный суп, поджарила на сковороде сэндвичи с сыром. Рич должен был вернуться с минуты на минуту.

Карпик и Уайет болтали, разламывая хлеб, чтобы посмотреть, как далеко будет тянуться сыр, а потом попросили пойти побегать. Без них снова стало тихо.

– Как Марла? – наконец спросила Коллин.

Энид испустила долгий вздох и потянулась за очередной горстью клубники.

– Не знаю. Она со мной не разговаривает. Такое впечатление, что она не может дождаться, когда ей исполнится восемнадцать и она уедет отсюда.

– Ты такая же была, – напомнила ей Коллин. Энид фыркнула:

– И посмотри на меня сейчас.

Коллин стояла над кастрюлей, помешивая варенье.

– Юджин хочет, чтобы она поступила в колледж. У нее довольно хорошие оценки, – сказала Энид.

– И чем она будет заниматься в колледже?

Энид пожала плечами.

– Станет медсестрой? Учителем? Я ничего не знаю о колледже. Я даже не знаю, почему он думает, что она захочет…

– Я беременна, – выпалила Коллин.

Энид наклонила голову:

– Это здорово. Правда же?

Коллин кивнула, потом сглотнула. Она не собиралась говорить ей об этом.

Когда последние банки с джемом были закрыты, уже почти наступило время ужина. Энид кормила Алсею грудью.

– Интересно, где Рич, – задумчиво произнесла Коллин, с грохотом ставя грязную кастрюлю в раковину. Кран зашипел.

Энид взяла Алсею на руки и пошла надевать сапоги.

– Возьми что-нибудь с собой! – крикнула ей Коллин. – Мы не сможем все это съесть сами.

Она услышала, как Рич вошел в дом. Она должна была сказать ему, что кран снова плохо работает; ему нужно проверить новую трубу.

– Эй, – окликнула Энид. – Тут Харви. – Коллин вытерла руки. – Что он здесь делает?

– Проверяет Карпика? – предположила Коллин, выглядывая в окно.

Харви положил ладонь на крышу патрульной машины, глядя на океан, на солнце, стоящее низко в небе и отражающееся от воды. Он повернулся и медленно пошел к дому. Она открыла входную дверь, в горле у нее пересохло.

– Привет, Харви, – сказала она. «С Карпиком все в порядке, – хотела сказать она. Простите, что мы побеспокоили вас той ночью…»

Харви снял шляпу. Солнце било ей в глаза, и она не могла разглядеть его лицо.

1 июля

Энид

В тот день, когда тело отца выбросило на берег, мама приехала за нами с Коллин в школу. Обычно автобус высаживал нас на повороте к Оленьему ребру, и последние две мили мы проходили пешком. К тому времени, как мы возвращались домой, мама уже пила вторую кружку. Дешевый джин. Им можно лак с ногтей смывать.

Но в тот день мы вышли из дверей школы, а она стояла, прислонившись к крылу своего «Меркури», все еще в рабочем фартуке, и курила сигарету. Мы отошли от бордюра. Я была еще совсем маленькой и радовалась, что мне не придется идти пешком эти две мили, но Коллин схватила меня за руку. Мимо нас шли другие дети. Отец пропал несколько дней назад. Он и раньше пропадал, уходил в запой, а затем приползал обратно. Но в этот раз они нашли его пикап, брошенный на обочине возле гавани.

Я направилась к машине, но Коллин удержала меня. Она сжала мою руку – раз, два, три, – удерживая нас на краю бордюра, как будто мы не собирались пройти через стоянку. Как будто мы просто оставались на месте. Здесь, на этой стороне, он был еще жив.

Позже, когда Коллин уехала в Аркату, она звонила в школу. У нас не было телефона. Эта сука Гейл Портер заставляла меня выплюнуть жвачку и протягивала мне трубку.

– Энид? – одно только мое имя, звук голоса Коллин ослабляли узел, который я изо всех сил старалась держать завязанным внутри. Она всегда была мне больше мамой, чем Мама.

Потом мама заболела. Я залетела. Мне было страшно. Кел разрешил мне воспользоваться телефоном в «Единственной». Я позвонила Коллин, и она вернулась домой. Вот так. Я позвонила, и она вернулась домой.

Однажды, после смерти мамы, мы с Юджином и Марлой поехали в наш старый дом.

Коллин всегда было там так одиноко. Мне от этого было не по себе. Но когда мы приехали туда, она была не одна. На крыше был Рич. Они только недавно познакомились. Юджин пару раз приглашал его на ужин. По всему двору была разбросана старая истертая черепица, а Рич стоял на коленях с мешочком, полным кровельных гвоздей, и укладывал новую.

Я не горжусь этим, но я завидовала. Для него это было пустяком – починить крышу. Он бы для нее сто крыш починил. Я видела это тогда, когда мы садились ужинать, и позже, когда он стоял у раковины, намыливая наши тарелки. Я видела, как он наблюдал за тем, как она подбрасывает на коленях Марлу – по кочкам, по кочкам, по маленьким лесочкам. Его сердце уже билось для нее.

Не поймите меня неправильно, я люблю своего мужа. Но у Коллин и Рича все было по-другому. И если у нее есть он, то зачем ей нужна я?

Мне потребовалось время, чтобы прийти в себя. Но потом мы продали домик, появился Карпик, у нее была своя жизнь там, с ним, и она была счастлива. Коллин такая тихая, что трудно сказать, если не знаешь ее по-настоящему, но я это видела. Она всегда хотела жить такой жизнью. Несмотря на все взлеты и падения, она была счастлива.

Даже если я доживу до ста лет, я все равно никогда не забуду выражение ее лица, когда Харви подъехал к дому. Как будто какая-то ее часть знала. Так же, как она знала в тот день в школе. Но на этот раз это я схватила ее за руку и держала. Когда Харви приблизился, она отступила назад. Свободной рукой она сжимала свой живот, качая головой. Нет. Нет. Нет. И она сжимала и разжимала ладонь, как будто передавала быстрое, паническое сообщение.

Рич! Рич! Рич!

«Это займет несколько дней, – сказал Харви. – Нужно раздобыть лодку, водолазов».

Нет. Коллин покачала головой. Нет. Как будто Харви мог ошибаться.

«Коллин, это видели собственными глазами», – попытался образумить ее Харви.

Она дернула меня за руку, отступая назад. Бедный Харви. Я отступила вместе с ней. Думаю, какая-то часть меня все еще верила, что моя старшая сестра может все исправить. Что мы можем сделать шаг назад и бордюр будет на месте. Что мы можем повернуться и войти обратно в двери школы и все будет по-прежнему.

12 июля

Коллин

В доме пахло по-другому: дровами и жареными яйцами, забытыми на плите, как тогда, когда она только переехала жить в дом Рича. Звяканье ключей, опущенных в чашу с агатами. Пустые комнаты. Ей все еще казалось, что он будет ждать ее, когда она вернется домой. Он постучит ботинками по крыльцу, стряхивая грязь, и войдет. Спросит ее: «Как прошел день?»

Она помогла Карпику снять похоронную одежду и уложила его в постель. В ванной она сняла серьги. Из ее груди вырвался всхлип. Она включила кран и пустила воду. Весь день она сдерживалась. Теперь она села на унитаз и заплакала.

Потом она умыла лицо и приготовила тосты. Она вынесла кастрюлю из кухни на крыльцо и давила на ручку насоса, прицепленного к пятигалонной бутылке, пока не полилась вода.

Врученная ей маленькая металлическая урна напомнила холодный термос. Могила находилась в западном углу кладбища, рядом с его родителями, под плакучей ивой, листья которой устилали землю. Она принесла в дом хорошую воду.

На заднем дворе она покормила ужином старого пса. Ноздри покраснели. Болели опухшие веки. Пока пес ел, она гладила его по загривку, успокаивая, как это делал Рич. Она смотрела на желтый квадрат оконного света.

Снаружи все выглядело как обычный дом.

Высокие травы гладили ее ноги своими холодными мокрыми хвостами. Рич не косил траву с тех пор, как…

Она прижала ладони к глазам.

Наконец она вошла в дом. Один за другим она выключала свет, пока не встала в дверях темной спальни.

«Сможете ли вы сами вести машину?» – спрашивали ее после службы. Никто не спросил: «Сможете ли вы рубить дрова, менять масло, вырастить сына без отца?» Не: «Сможете ли вы жить?» Как будто вождение – это единственное, что ей придется научиться делать без него.

Она села в кресло-качалку. Ей не хотелось ложиться. В ее снах бесконечно звонил телефон. Она просыпалась со вздохом утопающего и протягивала руку через его пустую подушку. Иногда, в тумане полусна, ей требовалось мгновение, чтобы все вспомнить.

Она раскачивалась в кресле-качалке под ритм колыбельной, которую когда-то пела Карпику: «Тише, малыш, не говори ни слова». В любой момент она могла услышать шелест шин пикапа Рича по гравию, звон ключей в деревянной миске. Кресло поскрипывало на полозьях, продолжая тихое бдение.

После полуночи она наконец забралась в постель и достала из-под одеяла последнюю рубашку, в которой он спал, извлеченную из корзины для белья. Она все еще пахла им.

«Сегодня у меня двенадцатая неделя».

Она провела ладонями по животу, как это мог бы сделать Рич. Закрыла голову руками.

«Рич, вернись. Не оставляй меня здесь. Я сама не справлюсь. Пожалуйста. Вернись».

13 июля

Коллин

Энид зашла в гости, принеся с собой курицу-гриль и последний зарплатный чек Рича. Еще она принесла с почты целую пачку конвертов.

– Я могу остаться на какое-то время, – предложила она.

– Мы в порядке, – ответила Коллин.

Было много бумажной волокиты. Отстоять очередь в окружной отдел здравоохранения за свидетельством о смерти Рича. Бумажку ей в итоге выдали. Если бы только она могла обменять ее на своего мужа, найдя нужный кабинет. Были запеканки. На коврике оставили банановый пирог с кремом. Коллин накрыла запеканки фольгой и сложила их в холодильник. Когда морозилка заполнилась, она их выбросила.

Харви зашел ее проведать и сел, положив шляпу между коленями.

– Я не могу заснуть, – призналась она. – Я все время думаю…

Океан, заливающий окно, в которое он продолжал ломиться, его паника, когда над головой померк свет, его горящие легкие, его последний глубокий вдох.

– Он умер еще до того, как упал в воду, – заверил ее Харви.

– Откуда вы знаете?

– Я патрулирую эту дорогу уже тридцать лет. Видел много аварий. Он ничего не почувствовал, Коллин. Я вам клянусь.

Коллин вытерла глаза.

– Как там Карпик? – спросил он, чтобы сменить тему.

Она покачала головой. То он вроде бы был в порядке, а уже через несколько минут забирался к ней на колени и обхватывал ее руками. Когда же это все закончится?

* * *

Дон и Гейл Портер принесли канистру с бензином. Дон вышел на задний двор и подстриг газон.

Дот принесла шарлотку.

Пит принес вязанку дров и сложил их для нее. Худой молодой человек из бригады Рича, Квентин, принес старую бензопилу, которую Рич ему одолжил.

– Я могу поставить ее в сарай, – предложил он. – Она тяжелая.

– Лучше оставь ее себе, – сказала она. – Мы не будем ею пользоваться.

– Может быть, когда он подрастет? – Молодой человек кивнул на Карпика. Она покачала головой.

– Можно мне посмотреть? – спросил Карпик, обходя ее и разглядывая различные детали, пока молодой человек объяснял, что и как устроено.

– Твой отец многому меня научил, – сказал он. – Он был хорошим человеком.

Он положил руку на плечо Карпика.

Только когда Квентин ушел, Коллин заметила две новые бутылки с водой, лежащие на гравии под крыльцом, как будто это Рич принес их ночью.

Марша готовила кофе, кухонный стол был завален нераспечатанной почтой – открытками с соболезнованиями, счетами.

– Только посмотри на этот хаос, – вздохнула Марша. – Может, тебе помочь?

Коллин правда нужно было разобраться с финансами, но она ждала, пока Рич вернется и поможет ей – как ждала, что он вернется и починит кран, что он вернется и выгонит из ванной паука.

Марша села и открыла счета.

– Где твоя банковская книжка?

Коллин принесла ее.

– А где счет за кредит на тот участок 24–7? – спросила Марша.

Коллин пожала плечами.

– Интересно, он уже оплатил его в этом месяце? – Марша пролистала его чековую книжку, сморщила нос, разговаривая сама с собой. – А вот это правда хорошо.

Марша постучала по зарплатному чеку, который Коллин все еще не внесла на счет.

– Он был застрахован от несчастных случаев, верно? – уточнила Марша. – В свое время Клайв продал всем ребятам полисы. Может быть, сумма там не такая уж и большая, но тебе сейчас каждый цент может помочь.

Марша пролистала папку, которую ей принесла Коллин.

– Да ладно тебе, Рич, – пробормотала Марша. – Куда же ты это сунул?

Коллин прижала пальцы к тому месту в груди, где засела боль. Она хотела, чтобы Рич вернулся домой и разобрался со всем этим бардаком. Ей нужен был Рич.

Когда все ушли и она осталась одна, Коллин включила ночник Карпика и постояла немного в его красном сиянии, а затем отправилась в их спальню, достала из комода стопку нижних рубашек Рича и прижала их к лицу. Ткань была пропитана его запахом, мягкая от долгой носки. Она приглушила звук.

18 июля

Карпик

Мама перекинула через плечо сапоги и протянула Карпику его дождевик. Он помчался в комнату за своим биноклем.

Завидев их, старый пес поднялся на лапы.

– Можно взять его с собой? – попросил Карпик. – Пожалуйста?

Мама нашла веревку, привязала ее к ошейнику пса, а другой конец дала в руки Карпику.

– Знаешь дорогу? – спросила она.

Он нашел тропинку и пошел по ней. Пес перешел Затерянный ручей вброд, затем встряхнулся. Карпик зажмурился от брызг.

– Вернусь! – крикнул он, догоняя убегающую вперед веревку.

Он первым добрался до дерева 24–7 и побежал к нему, увлекая пса за собой. Присел, набрал в легкие воздуха, чтобы задержать дыхание на подольше. Раз тысяча, два тысяча.

Через мгновение он услышал голос мамы. Карпик зажал морду старого пса, чтобы тот не так громко пыхтел.

– Карпик? – позвала мама.

Он подождал.

– Ка-арпик?! – крикнула она. Ее голос эхом пронесся сквозь туман. – Карпик!

Старый пес вырвался на свободу. Появилась мама и, спотыкаясь, притянула его к своей груди, слишком крепко обняв.

– Пожалуйста, не прячься так. – Она обхватила его лицо руками. – Я не хочу тебя потерять, Печенюшка. Я не могу тебя потерять, понимаешь?

Он кивнул. Она сжимала его щеки. Старый пес, пыхтя, опустился на землю.

Когда они наконец спустились к Проклятому ручью, мама встала на краю берега. Она ткнула носком ботинка камень – он упал в воду и пошел ко дну.

– А ты знаешь, как? – спросил Карпик.

– Вроде того, – ответила она. – Нам придется научиться, верно? – Она грустно улыбнулась.

– Папа иногда снимает рубашку.

Мама кивнула, расстегнула манжеты и закатала рукава.

– Надо было взять с собой купальник. – Она влезла в сапоги и накинула на плечи лямки. Мама шагнула в ручей, посмотрела вниз, следя за ногами под водой, и медленно дошла до новой трубы, которую проложил папа.

– Здесь? – спросила она, оглядываясь через плечо.

– Дальше, – сказал Карпик. – Вон там.

Она зашипела, когда протянула руку. Ее плечо, ухо, половина головы исчезли в холодной воде. Она вздохнула и ушла под воду целиком.

Пес дернулся, залаяв своим призрачным лаем.

– Подожди! – Карпик натянул веревку. – Мама!

Он не отводил взгляда от места, где она исчезла. Журчал ручей. Солнечные блики играли на его поверхности. Она снова вынырнула, задыхаясь, глубоко вздохнула и сунула голову обратно под воду.

Карпик стоял на краю ручья и считал: раз – тысяча, два – тысяча. Длинные водоросли колыхались от течения, бархатный ил покрывал камни под водой, и там, между ними, что-то блестело. Он встал, потянулся к этому чему-то. Мама снова ушла под воду.

Карпик споткнулся и сел. Он с силой потянул защелку на ноже и надавил на плоскую сторону лезвия, пока нож с щелчком не зафиксировался в открытом положении, как учил папа.

– Карпик?

Он поднял голову. Она стояла по колено в ручье, вода стекала по ее волосам. В руке у нее был комок мокрых листьев, и, как ни странно, она улыбалась.

30 июля

Коллин

Коллин повернулась боком к зеркалу в ванной, обхватив ладонями свой небольшой животик. Сегодня она сделает это. Она освободит место.

Один за другим она открывала ящики комода Рича, складывая его одежду на кровать. Джинсы, рабочие рубашки, полдюжины пар шерстяных носков. Она остановилась, чтобы убедиться, что все еще слышит, как Карпик возится в своей комнате.

В нижнем ящике был беспорядок: трусы-боксеры, старая кепка, две пары подтяжек, конверт из вощеной бумаги с кариозным зубом внутри, деревянная шкатулка с резной крышкой, так плотно зажатая между дном ящика и стенкой, что ей пришлось встать на колени, чтобы сдвинуть ее с места. Она наклоняла ее то в одну, то в другую сторону, на лбу выступили капельки пота, а когда шкатулку наконец удалось высвободить, Коллин качнулась назад. Она поставила ее на пол рядом с собой, а под ней, прижавшись к дну ящика, лежал старый носовой платок Рича с темно-синей вышивкой в углу: «Р.Г.»

Платок был сложен в аккуратный ровный квадратик с четкими, прямыми складками. Коллин развернула его: внутри на ткани виднелось пятно красной помады. На глаза Коллин навернулись слезы. Из складок вырвался запах костра – «Говорят, дым всегда летит на самую красивую девушку».

В животе у нее забурчало. Она подняла с пола деревянную шкатулку, достала из кухонного шкафчика пачку соленых крекеров, наполнила чайник и поставила его кипятить.

Коллин села за стол, съела крекеры, подняла резную крышку шкатулки.

Она успела вынуть только несколько первых фотографий, когда в комнату ворвался Карпик.

– Ты голоден? – спросила она. Карпик покачал головой. –  Только посмотри. – Она осторожно держала фотографию между ладоней, за самые края, чтобы случайно ее не испачкать. – Это дядя Ларк, еще в молодости, видишь? – Ларк стоял рядом с молодой женщиной, сидящей с темноволосым ребенком на коленях, между ними стоял мальчик лет четырех-пяти. – Это, наверное, его жена, – предположила она, перевернув фотографию – вдруг там что-то было написано. Она не знала, что у Ларка были дети.

– А что там еще? – спросил Карпик, потянувшись за крекером.

Она взяла пожелтевшую газетную вырезку: там молодой Рич замахивался топором. Подпись: «Чемпион округа Дель-Норте по рубке бревен Ричард К. Гундерсен».

– Смотри, это твой папа. Видишь, какой он тут молодой?

– У него волосы вьются. – Карпик потрогал старую газетную бумагу.

Дальше Коллин достала толстую пачку газет, скрепленных вместе: «Ричард К. Гундерсен, первое место, соревнования по лазанию по деревьям». «Ричард К. Гундерсен, главный приз, конкурс бензопил».

Она осторожно осмотрела каждую. Он никогда ей об этом не рассказывал. Она пролистала остальные бумаги, достала бумажную папку.

Засвистел чайник.

– Карпик, выключи его, пожалуйста. – Карпик подошел к плите и повернул ручку. – В другую сторону. Спасибо.

Она сунула руку в конверт и вытащила из него старую фотографию: мужчина держит малыша на руках, они стоят рядом с огромным деревом, ладошки ребенка прижаты к коре, на лице – кривоватая улыбка.

– Карпик, посмотри. Это папа, когда он был совсем маленьким. Посмотри на него.

Она поднесла фотографию к лицу Карпика. Они были так похожи. Слезы побежали по ее щекам.

– Что случилось? – спросил Карпик.

– Ничего, Печенюшка. – Она шмыгнула носом и вытерла глаза. – Я просто очень рада.

Она перевернула конверт. Там мягким плотницким карандашом корявый почерк Ларка, почерк человека, который, если не брать в счет подпись, за всю свою жизнь написал на бумаге не больше сотни слов. Ларк был человеком действия.

На ее колени выпал листок бумаги. Она развернула его, прочитала один раз, потом второй.

– Что там? – спросил Карпик.

Руки Коллин задрожали.

– Договор.

– И что он значит? – спросил Карпик.

– Он значит… Земля твоего папы, она… – заикаясь, пролепетала она, листок бумаги трясся в ее неуклюжих руках. – Это неважно.

Коллин снова взяла в руки вырезку о подвигах Рича, обвела пальцем его профиль. Карпик прислонился к ней, чего-то ожидая, хотя шкатулка была уже пуста.

– Где твой бинокль? – спросила она.

Карпик пожал плечами.

– Сходи за ним.

Они пересекли шоссе и пошли вниз по грунтовой тропинке. Ветер пригибал траву к земле, подгонял их в спины, играл с волосами Коллин, трепал полы их одежды. Карпик взял ее за руку. Вниз полетел случайно сбитый камешек, вызвав воспоминание: они идут здесь с Ричем, он – немного впереди.

По бокам от тропинки засияли зеленые огоньки, освещенные изнутри светом новой жизни. Здесь ветер был сильнее: ее волосы бились вокруг, и даже открыть глаза было непросто.

Здесь Рич впервые вел ее к Трамплинной скале – каменной плите, выступающей над серым океаном.

Они дошли до конца тропинки, и вот еще одно воспоминание: Рич опускается перед ней на одно колено. Он так нервничал, что уронил кольцо в траву и потом ползал вокруг, пытаясь его найти.

Вот Рич, обхвативший руками ее живот, когда она была беременна Карпиком.

Вспышки памяти, фотоснимки, приколотые к стене ее памяти, моменты, которые каждый раз заканчивались ощущением, что пропущено что-то самое главное: Рича здесь больше нет.

Она села в траву. Карпик забрался к ней на колени.

– Что ты видишь? – Она дергала его за ремешок бинокля, пока он не поднес его к глазам и не посмотрел на воду.

Она покачала его на коленях, как делала это, когда он был совсем маленьким, и они дурачились вместе, придумывая песенки.

– Я шла по улице и увидела человека с зелеными глазами. – Коллин покачивала коленями в такт старому ритму. – Я сказала: эй, мистер! Откуда у вас такие красивые зеленые глаза?

Карпик молчал.

– Эй, мистер, – прошептала она. – Где ты взял такие красивые зеленые глаза?

Карпик опустил бинокль и откинул голову назад, к ней на плечо. Его челка упала набок, обнажив розовый шрам, лоб, маленький острый подбородок, щеки с ямочками. А потом на нее посмотрели те самые глаза: серьезные и изменчивые, глаза Рича, испещренные карими и золотыми пятнами, словно листья, плавающие в зеленой воде. Его красивые, прекрасные глаза.

Благодарности

Мать путешествовала со мной по лесам и вырубкам, спускалась к океану во время исследовательских поездок, она показала дорогу к нашему ручью. Отец научил меня пользоваться бензопилой. Если не считать семейных анекдотов, я мало что знала о угрожающе длинной тени, которую отбрасывало применение гербицидов.

Я благодарна Пэтти Клэри из организации Californians for Alternatives to Toxics, которая первой направила меня в нужное русло и порекомендовала книгу «A Bitter Fog», правдивый рассказ Кэрол Ван Страм о борьбе народных масс за прекращение распыления 2,4,5-T. Дэвид Харрис «The Last Stand: The War Between Wall Street and Main Street over California’s Ancient Redwoods» и «Deadfall: Generations of Logging in the Pacific Northwest» Джеймса ЛеМондса позволили иначе взглянуть на методы работы лесопромышленников и жизнь в лесах.

Я признательна Люси Томпсон, написавшей в 1916 году историю жизни юроков вдоль реки Кламат до геноцида и колонизации, «To the American Indian: Reminiscences of a Yurok Woman»; «Grave Matters: Excavating California’s Buried Past» Тони Платта за сведения о массовых убийствах, грабежах и разграблении могил в регионе; за работу журналистов, особенно Анны В. Смит из High Country News и её репортаж о непрерывной правовой борьбе племени юрок в защиту Кламата и за «Yurok Today: The Voice of the Yurok People» за доступ к онлайн-версии информационного бюллетеня.

Рейнджеры из национальных парков и парков штата Редвуд поделились материалами о браконьерстве, а Нил Левин рассказал мне о процедурах конфискации. Спасибо Яну Вортману и гостинице «Requa Inn» за обширные знания и полезные советы, чудесный вид на реку, тихое место для встреч и лучшие блины на Северном побережье.

Спасибо Эми Кордалис за ее щедрость, компетентность и внимательное рецензирование, а также за то, что она нашла время отвлечься от своей писательской деятельности и работы всей жизни – следования семейной традиции по защите суверенитета юроков и охране реки Кламат и образа жизни юроков, чтобы помочь мне понять, не упускаю ли я что-нибудь.

Моя глубочайшая благодарность лесорубам, рабочим и членам общин Кламата и Реквы, штат Калифорния, которые помогли мне найти правильный путь, особенно ныне покойным защитникам юроков Роблею Швенку и Стейси Фишер, за терпеливые ответы на мои вопросы и за то, что они поделились знаниями и опытом, которые я не могла найти ни в одной книге.

Любые ошибки – только моя ответственность.

Со мной произошло два чуда: мой агент Крис Пэррис-Лэмб, настоящий марафонец, чьи наставления и острый глаз делали лучше каждую страницу, и почтенная Кэтрин Белден, редактор этой книги и ее повитуха, которая давала самые жесткие комментарии самым мягким способом. Они вдвоем с Нэн Грэм изменили мою жизнь. Что касается «Gernert Company», я благодарю Ребекку Гарднер и Сару Боллинг за их проницательность и опыт в искусстве составления резюме, а также Ребекку Джетт из «Scribner», специалисту в словесной хирургии, чья ловкие пальцы привели в порядок один из ключевых моментов сюжета.

Понадобилось немало времени, чтобы добраться досюда, и я успела задолжать тонну благодарностей:

Фонду семьи Флинн за то, что открыли мне дверь в этот мир, Университету Айовы, Комиссии по искусству Аризоны и Макдауэллу за то, что дали мне возможность и право писать так, будто это и есть моя работа.

Спасибо моим преподавателям в Университете Айовы: Кевину Брокмайеру, Итану Канину, Джеймсу Алану Макферсону и особенно Лан Саманте Чанг, которая нас всех строит, а также Деб Уэст, Яну Зенисеку, Келли Смит и Конни Бразерс, направляющими наш бурный студенческий поток.

Доктору Карен Баттерфилд, доктору Пенелопе Вонг, Дженис Хенес, Глории Элио, Келли Шушок, Флетчеру Лэтропу и многим щедрым писателям, которые также занимались и преподаванием, особенно Майку Левину в FALA, Пейдж Каптуч, Кейт О’Лири и покойному Джону Андерсону из Университета Аризоны.

Сотрудникам Prairie Lights, Java House, Late for the Train и Tourist Home (Шелби!), где были написаны фрагменты этой книги, а также Гэри из Technology Associates в Айова-Сити, который помог восстановить утраченное.

Редакторам журналов, которые вытянули меня из болота, особенно Валери Вогрин из Sou’wester и Полу Кетцлу из Quarterly West.

Спасибо писателям, которые отвлекались от работы над своими книгами, чтобы помочь мне в создании этой: Шебнам Надии, Кристе Фрейзер, Грегу Брауну и безжалостной Аамине Ахмад. Эрике Мартц, Брайану Кастильи, Андресу Карлштейну и Мадури Виджай за профессиональные консультации и то, что своими работами они напомнили мне, почему я люблю художественную литературу.

А также пламенным и грозным писателям Теду Кехо, Дж. Скотту Смиту, Дону Уотерсу, Джордану Глубке, Мерритту Тирсу, Арне Бонтемпс Хеменуэй, Э. Дж. Фишеру и Эми Паркер, поддержавшей меня, когда я отчаянно нуждалась в этом.

Многогранной Мелиссе Севиньи и Крису Севиньи – за партию в покер и горшочки с чили.

Авторам «Café Léa» Ханне Хольцман и Каролине Сандифер, а также компании «Шекспир и компания» за гостеприимство для нашей команды.

Кристоферу Мерриллу, Келли Морс, Сюзанне Шайв, Келли Бедейан, Лизе Дюпри (гению кексов!) и Марии Берторелло из UI International Writing Program, особенно Наташе Дуровиковой, которая вдохновляет писателей всего мира и которая отнеслась к этой книге как к чему-то реальному ещё до того, как она обрела своё воплощение.

Добрым людям из Grand Canyon Trust, которые придают смысл моей повседневной жизни, и в особенности Дарси Аллену за «Ни Карпика, ни пера», а Рику Муру – за «дураков и дороги» и другие жемчужины слова.

Сотрудникам и клиентам IRC/Suburban Washington Resettlement Center 2007–2010, особенно Таамиму Аль-Малики, Селене Четино, Абедже Чумо, Кейт Эванс, Кэти Франк, Эльзабет Герби, Симрету Гойтаму, Маршаллу Халлоку, Челси Кинсман, Рейчел Могга, Миат Лин, Тин Тин Оо (и Ванессе Лин), Мине Мулат и доктору Белецеге Йенене – вы лучшие представители человечества.

Спасибо за отличные истории и отличную компанию: Кассалин Дэвид, Меган Джонсон, Омару, Мустафе и Иссе Насир, Тенмай, Махмуду Рахману, Карен Исон (и Марти), Мишель Херцфельд, Майе Абелае Эмили Муста, Одри Беллиард, Перл Бунигер, Алиа Эль Хатиб, Наташе Хейл, Энн Мэрайе Тапп и Эшли Шин.

Ребекке Бунтман, Лауре Хаген и доктору Уитни Шин Джеймс, которые следуют своим мечтам и верят в мои.

Грегу Макласки за добрые советы и долгую переписку. Гарольду Джейкобсону. Скучаю по тебе каждый раз, когда открываю почтовый ящик.

Моей сестре Анне, самому лучшему человеку.

И, конечно же, моим родителям, Сьюзан и Дину, сказочникам, чьи воспоминания о Кламате положили начало этой книге и чья вера, чувство юмора и сердечное тепло поддерживали на протяжении всего долгого пути.

А вам, добравшимся аж до этого абзаца, – за то, что прочитали.

Об авторе

Эш Дэвидсон родилась в Аркате, штат Калифорния, и училась в Университете штата Айова для получения специальности автора художественных книг.

Её работу поддержала Комиссия по искусству штата Аризона и Макдауэлл.

Сейчас Эш Дэвидсон живет во Флагстаффе, штат Аризона.

Примечания

1

Голавль (англ. Chub) – пресноводная рыба из семейства карповых.

2

Крекер Грэма (англ. Grahamcracker) – хрустящее печенье из муки грубого помола, возникшее в США в середине 19 века. Вдохновлено учениями Сильвестера Грэма, сторонника Трезвенного движения, вегетарианства, умеренности.

3

Марка садовой техники.

4

Rolodex – это вращающееся картотечное устройство, используемое для хранения списка контактов

5

Моляр – один из зубов постоянного ряда в челюсти.

Content

Эш Дэвидсон
Проклятая весна

Лето 1977

30 июля

7 августа

8 августа

14 августа

15 августа

30 августа

1 сентября

2 сентября

3 сентября

4 сентября

6 сентября

7 сентября

12 сентября

17 сентября

23 сентября

Осень 1977

15 октября

16 октября

22 октября

26 октября

4 ноября

5 ноября

6 ноября

12 ноября

13 ноября

17 ноября

19 ноября

20 ноября

21 ноября

22 ноября

23 ноября

24 ноября

28 ноября

Зима 1977–1978

9 декабря

17 декабря

6 января

10 января

14 января

15 января

16 января

27 января

28 января

29 января

31 января

4 февраля

5 февраля

9 февраля

19 февраля

20 февраля

25 февраля

26 февраля

27 февраля

28 февраля

3 марта

4 марта

5 марта

6 марта

12 марта

Весна 1978 года

16 марта

18 марта

20 марта

22 марта

23 марта

25 марта

26 марта

2 апреля

3 апреля

9 апреля

13 апреля

14 апреля

25 мая

28 мая

29 мая

2 июня

3 июня

10 июня

18 июня

19 июня

1 июля

12 июля

13 июля

18 июля

30 июля

Благодарности

Об авторе

Примечания