Габино Иглесиас

Домой приведет тебя дьявол

Gabino Iglesias

THE DEVIL TAKES YOU HOME

Copyright © 2022 Gabino Iglesias

© Г. Крылов, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Дизайн Елены Куликовой

* * *

A mi familia[1]

И городу Остин за попытку меня убить

Глава 1

Лейкемия. Так сказала доктор. Она была молодой белой красоткой. Ее каштановые волосы занавесью лежали на ее левом глазу. Она говорила с нами тихим голосом и таким тоном, каким взрослые для доходчивости разговаривают с детьми, в особенности когда думают, что ребенок идиот. Рот она открывала ровно настолько, чтобы губы пропускали слова. Она сказала, что у нашей четырехлетней дочери в кровяных клетках обнаружен рак. Наша Анита, игравшая в соседней комнате в «Лего», ни о чем таком и не подозревала. Острая лимфобластная лейкемия. Эти странные слова были произнесены голосом, который одновременно звучал невероятно резко и бархатно. Эта ее мягкая подача утешала плохо. Можно завернуть дробовик в цветы, но выстрел от этого не становится менее смертоносным.

Молодая, белая, хорошенькая докторша сказала, что пока еще рано говорить наверняка, но шансы, что с нашей Анитой все будет окей, довольно велики. «Окей» – именно так она и сказала. Иногда четыре буквы могут значить так много. Она тут же добавила, что не может давать никаких обещаний. Люди боятся становиться чьей-то надеждой. Я ее понял, но хотел, чтобы она стала нашей надеждой.

Докторша дала нам несколько мгновений, чтобы осмыслить ее слова. Молчание нигде не бывает таким холодным и стерильным, как в больницах. Моя жена Мелиса и я дышали в этом молчании и ждали. Мы не смотрели друг на друга, но я чувствовал, как паника охватывает мою жену, циркулирует по ней так, будто она стала радиоактивной. Я хотел обнять Мелису, утешить ее, сказать, что все будет окей, но я боялся совершить какое-нибудь неожиданное движение. Я легонько накрыл ее руку своей, но она убрала свою, сделала это быстро и резко, словно полоснула меня невидимым ножом, а потому я перевел взгляд на белый халат доктора. Прямо над карманом прочел вышитые синим буковки: Доктор Флинн.

Доктор вздохнула. До наших ушей из соседней комнаты донеслось хихиканье Аниты. Мне показалось, будто Бог ударил меня по сердцу, а Мелиса проглотила что-то. Грустная женщина – висящий над миром меч, угрожающий упасть в любую минуту.

Доктор Флинн снова вздохнула, а потом объяснила нам, что острая лимфобластная лейкемия – одна из разновидностей рака, поражающая костный мозг и белые кровяные тельца. Это довольно часто встречающаяся ошибка в организме, и чаще всего болезнь такого рода поражает детей. Сбой в костном мозге, сказала она. Потом она посмотрела на нас и сказала, что костный мозг – это такая губчатая ткань внутри наших костей, эта ткань производит кровяные тельца. Вы меня понимаете – она это сказала потому, что, вероятно, считала нас глупыми. Если ты говоришь с акцентом, то люди нередко думают, что у тебя интеллект как у фонарного столба.

Доктор Флинн хотела, чтобы мы знали: многие дети с лейкемией довольно быстро выздоравливают, если факт заболевания устанавливается на раннем этапе и лечение начинается немедленно. Но она повторила, что гарантировать они ничего не могут, поскольку рак всегда штука сложная, «скользкий противник», сказала она, пытаясь пошутить, что, вероятно, когда-то вызвало натянутую улыбку у какого-то ошарашенного родителя, и добрый доктор с тех пор держала эту шутку в своем репертуаре.

Когда ваш ребенок здоров, вы думаете о больных детях, и вам хочется плакать, хочется помочь им. Когда болен ваш ребенок, вам на других детей наплевать.

Доктор Флинн наклонила голову, пальцами сдвинула чуть в сторону занавесь на своем глазу и положила руку с наманикюренными ногтями на дрожащее плечо Мелисы. Отрепетированное сочувствие доктора Флинн казалось таким же искренним, как и ее идеально наманикюренные ногти. Я знал, что мы были всего лишь очередным делом в ее длинном списке других подобных историй, и она бросала нам монетку надежды, чтобы мы могли держаться за нее, могли держаться хоть за что-то. И все же мы ей верили. Нам было нужно ей верить. Я посмотрел на ее белоснежный халат и подумал об ангеле. Она сделает для нас чудо. Другого выбора у нас не было. Неверие в нее означало что-то столь ужасное, что мой мозг отказывался его переваривать.

Когда доктор ушла, моя жена начала говорить «Mi hija». Моя доченька. Она села. Она заплакала. Она снова и снова повторяла «Mi hija». Она повторяла эти слова, пока они не стали пульсом нашего кошмара.

Mi hija. Mi hija.

Я молчал, опасаясь чего-то такого, о чем я не смогу или не захочу говорить. Я мог думать только об одном – о том, как я вхожу в соседнюю комнату, беру Аниту на руки и держу, держу так вечно. Большие карие глаза Мелисы смотрели бешеным взглядом. Она глотала воздух и оглядывалась, она определенно пыталась успокоиться, чтобы, войдя к дочери, мы не встревожили ее. Забавно, как родители, получив пулю в грудь, улыбаются, чтобы их ребенок не начал беспокоиться или плакать.

Анита в ее четыре года, до этого дня, была здоровой, никогда ничего хуже простуды с ней не случалось, пару раз была ушная инфекция, а когда прорезывались зубки, у нее случались повышения температуры или расстройства желудка. Химиотерапия сделает с ней чудо. Непременно. Медицинские исследования продвинулись очень далеко в этом направлении. Мы жили в будущем. Все будет окей. А нам нужно только оставаться сильными. У нашего ангелочка скоро начнется ремиссия. Господь добр. Он не допустит страданий ребенка. Никто не заслуживает чудес так, как их заслуживают неудачливые ангелочки. Все будет хорошо. Бог и химиотерапия – ведь это дуэт победителей, верно? Мы убедили себя в этом. Наша малютка полна жизни, у нее очень сильная воля, она не проиграет эту битву. Она слишком любима, а потому не может умереть.

Наконец Мелиса вздохнула с перебоями и посмотрела на меня. Что-то холодное закралось в ее глаза. Губы у нее перекосило в некоем подобии улыбки, хотя брови грозили смять ее лицо.

– Пойдем к нашей детке, – сказала она.

Мелиса вошла в соседнюю комнату и подняла нашу дочку, прижала к себе, уткнулась головой в ее шейку, осыпала поцелуями, чтобы спрятать от Аниты свои красные глаза и нос. Я обнял их обеих и почувствовал, как страх вонзился в мое сердце.

* * *

Два дня я не мог восстановить нормальное дыхание. Я чувствовал себя как альпинист, у которого близ вершины Эвереста кончился запас кислорода в баллоне. Но когда я видел улыбку Аниты, надежда расцветала в моей груди. Это было теплое, утешительное чувство, которое позволило мне снова дышать нормально.

А потом начались скверные сюрпризы.

Глава 2

Выяснилось, что мы не поймали монстра на раннем этапе, как они надеялись. Еще выяснилось, что процент выживаемости у маленьких смуглых девочек с лимфобластной лейкемией ниже, чем у детей других рас. Да еще и заболеваемость лейкемией у латиноамериканцев выше. Даже самые страшные болезни тоже – расисты гребаные. А знаете, что хуже всего? Замечательные врачи в больнице не могли нам объяснить, почему так. Да, между курандеро[2], который плюет ромом тебе в лицо, и доктором, который смотрит на тебя и не дает ответа, различие состоит в белом халате последнего и окружающем его запахе дезинфектантов.

Яд в венах Аниты не ограничивался проникновением в ее кровь. Еще он хотел знать, о чем она думает, проверять содержимое ее снов, а потому он атаковал ее спинномозговую жидкость. Leinvadiо́ lospensamientos. Semetiо́ ensussueños[3] и медленно убивал наши.

Самое странное во всем этом, настолько меня взбесившее, что я на какое-то время забыл о горести, было в том, что всю мою жизнь я владел одним даром. Когда приближается что-то дурное, у меня в желудке появляется холодок. Появляются слуховые галлюцинации – я слышу слова. Шепот. Вижу сны наяву. Что-то начинает гудеть вокруг меня и продолжается, пока я не обращу на это внимания. Если что-то такое случается со мной, то я готовлюсь, остаюсь настороже. И это происходит со мной с самого моего детства.

Моя наркоманка-мать всегда говорила, что надо мной летают ангелы. Я родился в плодном пузыре, и мать говорила, что это наделило меня способностью видеть по обе стороны занавеса. В темные тихие вечера, когда она вставала с дивана только для того, чтобы забежать в ванную, она останавливалась, смотрела на меня и сообщала, что слышит разговор ангелов, которые заливают мне в голову тайны грядущего. Она говорила, что я должен научиться слушать их. «Escucha a los angelitos, mijo»[4], – говорила она. Потом она брала свою наркоту из маленькой тумбочки близ дивана, готовила себе дозу и втыкала шприц, наполненный теплыми видениями, в свою искалеченную вену. Я думаю, она хотела, чтобы ангелы и с ней разговаривали. Насчет голосов она была не совсем права, но и не абсолютно неправа тоже. Со мной никто не говорил, но я знал кое-что, слышал кое-что. Иногда это случалось даже в отсутствие звука. Например, я проснулся как-то утром в жутковатой тишине и сразу же понял, что отсутствие второго дыхания в нашем жилом автоприцепе означает, что мама ушла. Мне даже не нужно было вставать, чтобы удостовериться. Слезы бежали по моему лицу, когда я еще не успел коснуться ногами пола. А еще я, сидя как-то за домашним заданием, подумал вдруг о моем друге Гекторе, а потом все звуки в мире прекратились на несколько секунд. Я понял, что его больше нет. На следующий день в школе нам сказали, что его отец сел за руль пьяным и просто намотал машину на фонарный столб – убил себя, жену, Гектора и его маленькую сестренку Мартиту.

Суть дела в том, что мой ангел ни разу меня не обманул, и у меня никогда не было ощущения, что вот-вот случится что-то ужасное. Ни снов, ни тревог, ни слов на ветру, ни шепота среди ночи, ни страха, ni una corazonada[5]. Некто или нечто, взявшее на себя труд сообщать мне о грядущих катастрофах, решило помалкивать о самых главных событиях в моей жизни. И на сей раз, как это ни горько, los cabrones ángeles decidieron quedarse callados[6]. Что касается Аниты, то ничто не предвещало ее болезни. Мелиса даже не подумала упомянуть, что педиатр заметила какую-то необычную опухоль во время ежегодного осмотра Аниты и назначила какой-то дополнительный анализ крови – «на всякий случай». Мелиса, вероятно, не хотела, чтобы я спрашивал, покроет ли наш дешевый полис эти расходы.

Через несколько недель после постановки ей диагноза наша Анита из комка бушующей энергии превратилась в худенькую птичку со сломанными крыльями. Я прижимал к себе ее крохотное тело и чувствовал, как внутри меня все моментально рушится. Ее пожирало невидимое чудовище, лакомилось ее невинностью, а я ничего не мог сделать.

И потому мы молились. Мы с Мелисой молились, сложив руки и скрежеща зубами. Мы молились, с такой силой сжимая четки в руках, что на наших ладонях часами после этого оставались полумесяцы. Мы молились, и брызги слюны слетали с наших губ, мы молились, и слезы текли из наших глаз. Мы молились и заключали сделки, давали обещания, сыпали угрозами. Мы молились, вкладывая в наши молитвы всю энергию, какая в нас оставалась. Мы просили Virgencita[7] спасти нашу детку. Мы просили вмешаться Бога. Мы просили ангелов протянуть нам руку. Мы просили святых помочь нам в этой борьбе. Все они молчали, и в их молчании обитала смерть.

Когда Мелиса начала зажигать странные свечи, привязывать освященные ленточки к больничной кровати Аниты и святой водой рисовать крестики на лбу нашей деточки, я не стал задавать ей вопросы и останавливать ее. Она пребывала в горести и отчаянии. Она была готова пробовать что угодно, чтобы святость осенила эту больничную палату. Она девять месяцев носила нашего ребенка, и я знал, что потерять дочку для нее все равно что лишиться сердца и легких. В хорошие дни я понимал ее и молился вместе с ней. В плохие – я садился за столик в кафетерии, пил скверный кофе, подумывал о том, чтобы поколотить докторов за то, что не делают своей работы, и мучился, размышляя о том, какой жалкой стала Мелиса, молящаяся о чуде, которое явно не благоволило к нашим мольбам.

Вы не знаете, что такое ужас, пока не проведете несколько часов в больнице, глядя на то, как у вас забирают дорогого вам человека, который забылся сейчас перед вами в тревожном сне. Вы не знаете, что такое отчаяние, пока вы не осознаете, насколько бесполезны все ваши молитвы. Я перестал есть и спать. Я превратился в жалкую копию того, кем был прежде, – небритое страшилище, полное ярости, боли и слез. Me llenе́ de odio y desesperaciо́n[8].

Прошло несколько недель жизни в нашей новой реальности, когда мне позвонила кадровик с работы. Я с ней никогда прежде не пересекался. Она сказала, что огорчилась, узнав про Аниту, а потом добавила, что, к ее сожалению, должна мне сообщить: они вынуждены со мной расстаться, потому что все мои дни отсутствия по болезни я уже выбрал, как выбрал уже и отгулы, отпуск и побил рекорд по отсутствию на рабочем месте. Я повесил трубку. У твоей дочери рак, но ты, хер моржовый, не приносишь прибыли, а потому мы тебя увольняем. Добро пожаловать в Американскую Мечту.

Мы уже начали получать медицинские счета.

– Каждый наш чих в больнице учитывается, они присылают нам счет, а теперь у нас и страховки нет, – сказала Мелиса. Ее голос был полон тихой ярости. Она похудела, ее скулы стали похожи на оружие, постоянно угрожающее миру.

– Как-нибудь добудем денег.

– Ты всегда говоришь одно и то же. Как-нибудь добудем денег. Дело пойдет. Все будет окей. Я устала, Марио. Estoy tan cansada[9]. Каждый очередной день, проведенный Анитой в больнице, каждая новая процедура и сделанный анализ увеличивает наш долг. Того, что у нас есть, не хватает уже сейчас, что уж говорить о будущем. Денег всегда не хватает! Мы так долго из кожи вон лезли, но мы теперь более или менее там же, откуда начинали. А теперь наша детка…

Ее голос треснул, как стекло, упавшее на пол, в одно мгновение и резко. Я поднялся с дивана и обнял ее. Ничем другим помочь я был не в силах. Ее тело дрожало в моих объятиях. Болезнь Аниты стала новой реальностью, в которой мы пробуждались каждый день, но эта сцена была другой. Держать ее в объятиях уже казалось чем-то приевшимся, как нечто, что я делал слишком часто прежде и отчего был готов отказаться навсегда. Этот разговор ощущался как кошмар, который мы принесли из тех времен, когда еще не знали друг друга, а потом мы создали еще больший кошмар, соединив наши разные проблемы. Каждый раз, когда ломалась машина. Каждый раз, когда нужно было к зубному врачу. Каждый раз, когда накапливались счета и мы чувствовали, что почва уходит у нас из-под ног, все кончалось таким вот образом. Мне бы хотелось обнимать ее по другим причинам.

Мелиса посмотрела на меня. Ее карие глаза повлажнели, лицо раскраснелось, но все же оставалось красивым.

– И что мы будем делать?

– Придумаем…

Она оттолкнула меня. С силой. Я этого не ожидал.

– Не говори этого. Ты меня достал этими словами. Бог всегда забирает у тех, у кого нечего взять, и я устала от этого.

На следующий день Бог продолжил избивать нас. Сначала мы поговорили с доктором Флинн. Она сказала, что удивлена неэффективностью лечения. Она попросила одного из своих коллег – щекастого мужика с большими ушами и желтыми зубами – поговорить с нами.

– Какой-то очаровательный кейс, – сказал он. – Уровень выживаемости в таких случаях составляет девяносто восемь процентов, и этот небольшой процент смертности по большей части объясняется поздним диагностированием. В случае Аниты диагностирование произошло за пределами оптимального окна, но и не слишком далеко от него. Агрессивность ее лейкемии неестественная. Она воистину очаровательный кейс.

Что-то шевельнулось во мне, пока он говорил. Доктор продолжал гундосить, он говорил об Аните так, как мог бы кто-то говорить о ящерице с тремя головами. Потом он вытащил какие-то бумаги. Он пробежал по ним пальцем, а у меня вдруг возникло желание вырвать эти листочки из его мясистых рук и сунуть ему в глотку. Что угодно, лишь бы он только замолчал. Мелиса сжала мою руку. Она всегда чувствовала, если я начинал терять контроль над собой. Сжимая мою руку, она подавала мне знак: обрати внимание.

– Есть экспериментальная методика, которую я хочу попробовать. Мы получали превосходные результаты с моноклональными антителами на детях, на которых химия не действует так, как мы надеялись. Я не буду утомлять вас долгими объяснениями, но Анита могла бы стать частью этого клинического эксперимента. Речь идет об очень мощных искусственных антителах, которые могут прикрепляться к определенным протеинам в кровяных тельцах. Что…

– Простите, доктор Гаррисон, но кто оплачивает эти клинические эксперименты? – оборвала его Мелиса.

– Бо́льшую часть оплатит страховка. Но, конечно, после того как вы внесете авансовую сумму. – Он снова хихикнул. – И, конечно, вы все время должны быть на связи, потому что всегда есть какие-то расходы на дополнительные лекарства…

Мои руки оказались на шее доктора Гаррисона, хотя я даже еще не осознал, что вскочил со своего стула.

– Пошел ты к черту, к черту твои эксперименты, к черту страховку, к черту эту треклятую больницу!

Бумаги из его рук взлетели в воздух, а потом медленно осели на пол, как раненые птицы. На несколько секунд в кабинете воцарилось молчание. Потом кроссовки прошуршали по полу, и я почувствовал руки Мелисы на своих плечах. Она говорила какие-то слова, но та штука, что сидела внутри меня, взяла надо мной верх.

Я хотел сделать больно человеку, который назвал мою деточку «очаровательный кейс», но Мелиса оттащила меня и извинилась, а когда доктор Флинн с испуганным лицом заглянула в кабинет, ее единственный видимый глаз широко раскрылся от ужаса.

* * *

– Это не ты, Марио, – сказала Мелиса, когда мы шли на парковку. – Мне нужен сейчас рядом со мной тот нежный мужчина, за которого я вышла замуж, а не… не знаю, как и назвать.

Мне было нечего ей ответить. Мы дошли до машины, сели.

Мелиса повернулась ко мне, сделала глубокий дрожащий вдох и крепче сжала мою руку.

– Agárrate de mi mano, que tengo miedo del future…[10]

Ее тихий голос наполнил салон машины. Это были слова из старой песни Исмаэла Серрано[11]. Темнота рассеялась.

– Посмотри на меня, Марио. – Я посмотрел на нее. – Мы преодолеем. Вот что мы сделаем. Оно у нас заработает. Мы достанем деньги.

Глава 3

Я зашел на несколько сайтов, отправил свои анкетные данные, но безрезультатно. Я уже привык к этому. Если в твоем имени слишком много гласных, то на работу тебе устроиться в десять раз труднее, чем если твое имя звучит так, словно упоминается в титрах голливудского кино.

Если же ты беден, мысль о том, где добыть деньги, так или иначе, постоянно занимает твой ум, но тут все иначе. Нам нужно было тысячу долларов в месяц, чтобы покрыть расходы на клинический эксперимент с Анитой, и это не включало стоимости страховки и постоянных поездок туда-сюда между нашим домом в Остине и Хьюстонским медицинским центром. Наконец, когда стало ясно, что в разговоре со мной не заинтересован даже «Макдоналдс», я позвонил Брайану.

Много лет назад мы работали вместе в страховом агентстве. Теперь Брайан был наркодилером и заядлым курильщиком метамфетамина. Мы не то чтобы были друзьями, просто обе наших души были застуканы за одной и той же бездушной левой работой, а потому мы чувствовали взаимное притяжение – поболтать о фильмах и местах, где хотели бы побывать, о знаменитостях, с которыми хотели бы переспать. После того как его выкинули из страхового агентства (предположительно за продажу пиратских копий фильмов из багажника машины в обеденное время), мы поддерживали связь, обменивались время от времени эсэмэсками.

Через год или около того после ухода Брайан попросил меня скопировать для него данные по кредитным карточкам страховой компании. Кто-то из его знакомых был готов купить такую вещицу. А пользоваться этой информацией будут вообще третьи лица. «Можешь не волноваться – никто не сможет определить, откуда ноги растут», – сказал он мне. Через меня проходили платежи по кредиткам по всей Латинской Америке, так что собрать эти сведения для меня не составило бы труда, к тому же нам и тогда были нужны деньги. Я быстро собрал информацию, но в последнюю минуту дал заднюю. Меня испугала перспектива быть пойманным, оставить Мелису и Аниту на произвол судьбы, пока я буду гнить в тюрьме. Брайан понял меня и сказал, что у него всегда в запасе есть подработки. «Не бери в голову, – сказал он. – Ты хороший парень. Если проклятая нищета начнет совсем душить, звони, окей? Помогу».

Мелиса была в хьюстонской больнице, куда нас перевели, когда я наконец решил поймать его на слове. К тому времени она по большей части проводила ночи в больнице. Поначалу мы с ней менялись, потому что оставаться на ночь мог только один родитель. Но потом вариант с отелем отпал, потому что мы и так были на мели. Я часто спал в машине. Каждые несколько дней кто-то из нас уезжал домой постирать белье и привезти то, что просила больница. В один из таких приездов домой я и позвонил Брайану. Медицинские счета стали неподъемными, страховка, за которую мы заплатили наличкой, вообще нас задушила. Брайан ответил на второй гудок.

– Сколько тебе надо?

– Столько… сколько смогу унести.

– Я могу дать тебе деньги. С этим проблем нет. Ты готов на что-нибудь?

Этот вопрос вызвал у меня беспокойство, но голос Брайана звучал обещающе. Я сказал «да». Без обмана. Эти гребаные медицинские счета стояли впереди всех остальных. Аренде, электричеству, страховке машины и телефонным счетам было насрать на то, что наша дочка борется со смертью.

Брайан появился несколько часов спустя. Он дергался, как сломанная игрушка, вытаскивая из кармана помятый обрывок бумаги с нацарапанным на нем адресом где-то на окраине Уэйко, на полпути между Остином и Далласом. Потом Брайан вручил мне оторванную фотографию крупного мужчины в плохо сидящем на нем синем костюме перед дверью бежевого цвета. Красный нос человека на фотографии говорил о пьянстве, бессонных ночах и высоком кровяном давлении. Брайан поднялся, крякнув, завел руку себе за спину. Рука вернулась с пистолетом.

– Тебе к нему, – сказал он, рассматривая что-то на пистолете. Его слова, казалось, игнорировали тот факт, что он в руках держит пистолет. – На вот, тебе это понадобится.

Брайан протянул мне оружие, бормоча что-то о предохранителе и о том, что оружие в конечном счете должно оказаться на дне какого-нибудь озера, а не остаться в моей машине. Я взял у него пистолет, повертел его в руках. Выглядел он, как пистолет из кино, но оказался тяжелее, чем я предполагал. На нем был написано: 9 ММ ЛЮГЕР. СМИТ энд ВЕССОН. Мои знания об оружии были ограниченны, но я знал, что эта штуковина может выплевывать смерть, а все остальное не имеет значения. Мы душили и колотили друг друга камнями и палками с тех пор, как цивилизовались и сошли с деревьев на землю. Пистолеты стали естественным следующим шагом. Есть что-то тревожное в том, как мы появляемся на свет, а потом проводим немалую часть жизни в попытках изобрести новые, более эффективные способы убивать других. Несмотря на все эти соображения, прохладный твердый металл у меня в руке улучшил мое настроение.

Брайан выхватил пистолет из моей руки, положил его на ладонь и показал предохранитель, о котором говорил. Показал, как им пользоваться.

– Двумя руками, – сказал он. – И не поворачивая набок, как идиоты в кино. И бога ради, не забывай про этот долбаный предохранитель.

Руки у него дрожали, но главное я понял. Когда его короткий урок закончился, Брайан сказал, чтобы я ехал по адресу, написанному на клочке бумаги. Когда приеду – увижу брошенный автофургон «Фольксваген».

– Приезжай попозже, – сказал он. – В рабочий день. Чувак этот выходит из офиса каждый вечер около семи или восьми. Он один из тех идиотов, которые считают, что будешь допоздна сидеть за работой – станешь миллионером. Он, значит, заходит пропустить рюмочку, а то и три. А еще трахнуть девочку. Этот толстяк любит сладкое и любит, чтобы они были молоденькие, но домой заявляется обычно до полуночи. Старается выглядеть нормальным и делает вид, будто что-то значит, понимаешь, да? Приезжай раньше его, припаркуйся в двух-трех кварталах. Оденься, будто прогуляться вышел. Ну, типа, будто ты хочешь избавиться от пары фунтов. Если ты никому не попадешься на глаза, спрячься за фургон перед его домом. Дождись, когда этот жопошник подойдет к двери, и прикончи его выстрелом в затылок. А потом уноси оттуда ноги побыстрее.

Легкость, с какой он проговорил все это, потрясла меня. Он говорил об убийстве. Он не упомянул о звуке выстрела. Ни слова не сказал о чересчур любопытных соседях. Его не беспокоило, что копы могут тут же оказаться на месте преступления с фонарями и оружием в руках. Он говорил об убийстве человека таким тоном, каким другие рассказывают, как они готовят свой любимый сэндвич.

– Значит, просто… застрелить его?

– Да, – сказал он. – Приехал. Ба-бах. Вернулся. Получил свои шесть штук. Как два пальца. Да – и не забудь избавиться от пистолета. Такая забывчивость может быть твоим единственным промахом, но она непременно вернется и укусит тебя за задницу.

Отвечал он с каким-то подобием улыбки на лице. За эту работу я получу шесть тысяч – гораздо больше, чем я зарабатывал за месяц в страховой фирме. Но еще важнее – я покрою расходы на лечение Аниты. Брайан посмотрел на меня и, положив правую руку мне на плечо, сказал:

– Он плохой парень. Ты окажешь миру услугу, чувак. Бля бу. Ты даже не представляешь, что этот урод делает, когда думает, что его никто не видит. Можешь мне поверить. Этот тип подонок, понимаешь? Ты оказываешь миру услугу.

Он привирал. Я знал, что Брайан использует меня и сам получит больше, чем обещает мне. Меня это не волновало. Мне нужны были деньги. Речь шла о жизни Аниты. Шесть штук – этого не хватало, чтобы вытащить нас из ямы. Они ничуть не уменьшат стопку писем с сердитыми требованиями и последними предупреждениями. Но если нужно было выбирать между Анитой и этим говнюком, то у меня выбора не было. Я сказал себе: если господь поражает болезнями маленьких ангелочков, вместо того чтобы их защищать, то нет ничего плохого в том, чтобы собраться с духом и прикончить тех, кто по-настоящему это заслужил. Однако гладко ничего не выходило. Убийство есть убийство. Мне казалось, что на меня натянули чужую кожу. Я даже не был уверен, так ли уж плох тот чувак, как о нем рассказал Брайан, или Брайан просто вешал мне лапшу на уши, чтобы я ухватился за это дело. Может быть, этот чувак задолжал не тому человеку. Может быть, он перебежал дорогу тому, у кого кишка была тонка самому с ним разобраться. Вероятностей было столько – не пересчитать, и все они переставали иметь значение в ту секунду, когда я нажимал на спусковой крючок. Пули не верят ни в возможность исправить ошибку, ни во второй шанс. Эта мысль прошествовала из моего мозга в мое сердце и оплела его, как ползучая лоза, покрытая шипами.

После ухода Брайана я включил компьютер. Мысль о нажатии спускового крючка в жилом районе была мне не по нутру. Был ли какой-нибудь способ изготовить глушитель в домашних условиях? Я видел глушители в кино, и звук, который они издавали, был похож на плевок, а не на выстрел.

Если пистолет воплощает в себе все, что не так с человечеством, то интернет – это гнойное зеркало, которое показывает нам, что случается, когда человечество совсем сбивается с пути.

Я быстро узнал несколько полезных вещей. Изготовление глушителя в домашних условиях не запрещено законом, впрочем, народ осведомленный предпочитал называть их подавителями. Я прочел сотни комментов, в которых советовалось использовать автомобильный масляный фильтр, или картошку, или подушку. Я сомневался, что хоть один из этих комментов в ладу с законом, у меня сложилось впечатление, что все сайты, рассказывающие, как сделать подавитель, принадлежали к той разновидности белых шовинистов, которые предпочитают использовать слово «патриот» вместо слова «расист». Одним из вариантов была покупка подавителя, но это требовало времени и оставляло след. Поскольку у меня не было никакого желания обучаться использованию подавителя, чтобы выжить, когда меньшинства возьмут власть в стране, я решил выключить компьютер и просто понадеяться на то, что у меня получится и без глушителя – застрелил и убежал.

Я принял душ, оделся, как для пробежки, и вышел из дома.

Мелиса позвонила, когда я как раз одевался. Судя по ее голосу, она выспалась и была чуть ли не счастлива, она хотела знать, не положил ли я парочку куриных грудок в мультиварку, чтобы привезти ей в Хьюстон, когда приеду через пару дней. Я знал, что успею решить дела с этим типом и привезти ей еду не из больничного кафетерия прежде, чем она успеет соскучиться по мне.

Спасибо моему телефону с навигатором – адрес я нашел легко. Голос робота неправильно произносил названия улиц, что навело меня на мысль об андроиде, который по совместительству еще и ангел смерти.

Несколько часов спустя я стоял за ржавым «Фольксвагеном» с занавесочками в цветочек. Сердце колотилось в мою грудь. Вокруг не было ни души. Я стоял за фургоном и целую минуту делал вид, что смотрю в телефон. Несколько уличных фонарей изрыгали желтоватый свет на щербатые дорожки и пучки травы здесь и там. В четырех домах от места, где я стоял, в траве лежали несколько игрушек. Их кричащая расцветка была, как пронзительные ноты в остальной мягкозвучной пригородной симфонии. Эти игрушки укололи мое сердце воспоминаниями, которые я держал под замком.

Будучи уверен, что меня никто не видит, я спрятался между фургоном и деревянным забором. Соседний двор весь зарос плющом и представлял собой хорошую ширму. Внезапно пистолет стал слишком тяжелым. Он тянул меня вниз, вызывал у меня желание раствориться в земле и исчезнуть.

Прошло тридцать минут. На улице стояла тишина. Я стоял, прячась между автобусом и забором, и это напомнило мне, как мы с Анитой играли в прятки. Дети вообще-то никогда не прячутся по-настоящему. Они считают, что становятся невидимками, если спрячут лицо или голову. Мы над этим смеемся. Находим такое поведение забавным. Ничего забавного в этом нет. Взрослые тоже ведут себя по-дурацки. Мы стоим на виду, но прячемся, потому что используем маски, скрываем от мира наши настоящие лица. Всякий раз, когда мы играли, мне даже не приходилось искать маленькие ножки Аниты за диваном или ее ручку, держащуюся за угол комода. Каждый раз, когда мы играли, ее выдавало хихиканье. «Где же она прячется?» – спрашивал я, отчего у нее начинался приступ смеха. Я даже не заметил, когда слезы потекли у меня из глаз. Она больше не играла. Больница изобиловала отличными местами, где можно было спрятаться. Но там мы в прятки никогда не играли. Пистолет перестал быть тяжелым. Я пришел сюда ради нее, и я за деньги сделаю то, что обещал. Да я тысячу человек убью, чтобы только вытащить моего ангелочка из этого долбаного места.

Прошло еще полчаса. Окружавшая меня темнота прилипала к моей коже с настойчивостью ребенка, задающего неудобный вопрос.

Наконец приехала машина, из нее вышел полный лысеющий человек с фотографии, хлопнул дверью и направился по щербатой дорожке к дому, он все время дышал как раненый боров. Я переместился к передку фургона, встал между решеткой радиатора и гаражной дверью, сосредоточился на моей цели, а все остальное выкинул из головы. Даже с расстояния в несколько футов я видел, что его зрачки расширены, вероятно, от той смеси наркотиков и алкоголя, которую он принял за вечер, и они напоминали две черных дыры на его уродливом лице. Человек, поднимаясь на крыльцо, поигрывал с ключами. Его похожие на культяпки пальцы были как бесполезные насекомые, которые не знали, куда им ползти. А еще они напомнили мне того ублюдка-доктора, который называл Аниту «очаровательный кейс».

Мне вдруг захотелось вырвать ключи из рук этого типа и вонзить эти зубчатые кромки в его смутно различимые глазницы. Мне хотелось убить его, причинить ему как можно больше боли, но я не мог объяснить причину этого желания. Он был плохим парнем, но я не знал, насколько плохим. Я не знал, заслуживает ли он смерти, но это не сдерживало меня, хотя и должно было бы. Может быть, он украл деньги у богатых говнюков вроде него. Может быть, он любил оттянуться по выходным и набрал долгов столько, что не мог вернуть. Я не знал его преступлений, но желание наказать его поедало меня. Никогда прежде не испытывал я таких сильных желаний. Это чувство напугало меня, но в то же время оно мне и понравилось.

Я вышел из-за фургона, когда человек наконец вставил ключ в скважину и повернул ручку. Я сделал четыре быстрых шага вперед, прижал ствол пистолета к затылку толстяка и нажал на спусковой крючок.

Ночь взорвалась у меня в ушах.

* * *

Голова человека бешено дернулась вперед, кровь, мозги хлынули на дверь. Все его тело наклонилось вперед и осело под невероятным углом, его лицо – или то, что осталось от него, – оседая, оставляло на двери кровавый след. В темноте мне толком не было видно, что пуля сделала с его затылком, но я не сомневался – моя работа здесь была закончена. Ему уже не встать. И меня это ничуть не огорчало. Я чувствовал себя хорошо. Да, я был немного испуган и не мог дышать, но при этом ощущал приток энергии в моих жилах. Тело на земле с вытекающими остатками мозга было телом дурного человека. Он заслужил то, что получил. Он, как и все остальные, был виновен в болезни Аниты.

Эти обоснования казались мне вполне убедительными, но они не объясняли или не извиняли то чувство радости, которое расцветало в моей груди и угрожало растянуть мои губы в улыбке.

Что-то, увиденное краем глаза, привлекло мое внимание, и я перевел взгляд вниз. Лужицы красной жидкости покрывали лицо убитого, но под его кожей происходило какое-то движение. Словно комок шевелящихся личинок проник внутрь и искривлял плоские поверхности его лица. Черви соскользнули по складкам его шеи, а за этим последовал густой чавкающий звук.

Словно кто-то с удовольствием поедал плоть этого человека, но изнутри, из-под кожи. Что бы это ни было, я не собирался тут задерживаться, чтобы узнать. Пока я бежал, пистолетный выстрел превратился в призрака, хватавшего меня зубами за пятки. И только когда я подбежал к моей машине и попытался вытащить ключи из кармана, я понял, что пистолет все еще в моей руке. Черт! Я открыл дверь, бросил пистолет на пассажирское сиденье и завел машину. За считаные секунды я промчался до конца улицы.

Я уже собирался проскочить перекресток, когда какая-то женщина решила в это же время пересечь улицу. На ней было грязное платье из белой ткани, длинные волосы, ниспадая, закрывали ее лицо. Она повернулась ко мне, и я увидел тощее лицо и черные дыры там, где должны были находиться глаза. La Huesuda[12]. Смерть пришла за мной.

Она вроде бы собиралась заговорить, но мне не требовались никакие послания с той стороны – ведь они бросили меня, когда я так в них нуждался.

Я моргнул и увидел ее глаза. Дыры оказались игрой света, тени принялись играть с моим страхом, когда она, тощая женщина – может быть, бездомная, – шла по улице в свете фонарей. Сердце мое не замедлилось, но страх меня немного отпустил. Но я все равно оставался настороже, мои глаза прочесывали дорогу и тротуар впереди. Возможно, меня ожидало послание.

Эти сны наяву всю жизнь подстерегали меня. Я долго считал, что это происходит со всеми. Что имели в виду люди, которые говорили, что видят сны наяву? Моя вторая подружка, молоденькая пуэрториканка по имени Катя, которая только-только приехала в Хьюстон и презирала всех в нашей школе, сказала мне, что это не так. Эта тема возникла в нашем разговоре, когда она сказала мне, что знает, где люди погибали в дорожных происшествиях, потому что она видела трупы, хотя их уже увезли. Ей приходилось каждый день ходить в школу и видеть недалеко от двери обезглавленное тело ребенка. Я спросил у нее, не являются ли эти трупы частью ее снов наяву. Она не поняла моего вопроса.

Вспомнив о Кате, я неизбежно подумал о Мелисе и Аните. Эти сны или видения обычно приходили накануне плохих событий, а если речь шла о настоящих катастрофах, то такие сны просто сообщали об уже случившемся. У меня сейчас не было времени беспокоиться об этих видениях или о чем-то таком, к тому же мне нужно было спешить в больницу, где меня ждали мои девочки. Я поехал дальше.

* * *

Обычные люди и представить себе не могут, что пойдут на преступление, не говоря уже об убийстве. Люди, которые мертвы внутри, устроены по-другому. Una vez miras a los ojos vacíos de La Huesuda, todo cambia. La muerte recluta soldados sin anunciarse porque su poder es innegable[13]. Кроме денег, Брайан показал мне той ночью способ заставить мир платить за то, что он сделал с mi angelito[14]. Я винил в этом всех, а теперь мог хотя бы частично, но отомстить им. Да, и месть пришлась мне по сердцу. Насилие и стрельба, странный бальзам, который улучшал мне настроение. Угроза смерти разрушила мою жизнь, а в смерти я надеялся снова найти что-то похожее.

Я ехал в Остин, когда зазвонил мой телефон. Звонила Мелиса. Я слышал только крики и плач. Я прекрасно понял ее.

Я уронил телефон и инстинктивно оглянулся. Заднее сиденье смотрело на меня, его пустота атаковала, мой мир то обретал четкость, то ее терял. Мои легкие отказывались расширяться. Из моего горла вырвался какой-то звук, словно извещавший о конце света. Приборный щиток передо мной превратился во влажную, дрожащую неразбериху.

Глава 4

Сегодня Анита еще была, а на следующий день она ушла.

Ушла.

Ушла, несмотря на все наши молитвы. Ушла без всякой жалости. Ушла, когда я выпускал пулю в голову человека, чье зло выползло из него комком червей, когда я его убил.

«Ушла» – таким было единственное слово, какое я мог использовать. Все другие слова терзали мою душу своей подразумеваемой окончательностью. «Ушла» же только обозначает отсутствие и возможность возвращения.

В дни после смерти Аниты мы с Мелисой обнимали друг друга и оставляли следы слез с соплями на плечах друг друга, но растущими метастазами внутри нас были чувства вины и злости. Мы ненавидели докторов и медсестер, мы ненавидели того типа, который отпускал нам кофе в больничном кафетерии, потому что он позволял себе улыбаться. Мы ненавидели себя. La muerte de Anita matо́ a Dios en mis ojos[15]. Смерть Аниты убила мою семью.

Огромное и неожиданное небытие прекрасной души, которая, казалось, будет жить вечно, было целой вселенной, y era un universo eternamente negro, triste, y frío. Melisa y yo morimos en vida[16], и это худшая разновидность смерти. Она убила наше желание жить и в то же время лишила нас силы покончить с собой.

Нам некого было винить, а потому мы винили всех, любого, el maldito universo, el cielo, la tierra, y el mismísimo infierno[17]. Мы винили ее игрушки и загрязнение окружающей среды. Мы винили наши сотовые телефоны, и ее таблетки, и эту сраную микроволновку. Мы винили бога и пищу, которой кормили ее, одежду, которую она носила. Мы винили докторов и приборы, которыми они пользовались, чтобы заглянуть внутрь нее, и химиотерапию, и химические вещества, которыми накачивали ее хрупкое тело. Мы винили ее ленивого, пьющего ангела-хранителя, который уснул за рулем и стал причиной чудовищной, необратимой аварии. И самое главное, мы винили друг друга, и это наполняло нас ненавистью, сила которой не уступала силе той любви, которую мы испытывали к нашей мертвой дочери. Мы винили себя, и боль вкупе с чувством вины, сочившаяся из нашей раны, часами держала нас в кровати, мы лежали, смотрели в потолок, а тени ползли вверх, потом в меняющемся свете начинали соскальзывать вниз по стенам.

Ningún matrimonio sobrevive eso[18]. Никто не должен быть свидетелем смерти ангела.

* * *

Пять недель спустя после того, как я бросил белые цветы на крохотный гроб Аниты и испортил мой единственный костюм, потому что не устоял на ногах, когда ее останки опустили в темную землю, я поднял руку на Мелису.

Мы были в кухне. Она схватила стакан с водой рядом со мной, пока я мыл тарелки. Она сказала, что под раковиной лужа. Опять барахлил измельчитель отходов. Грязная вода капала на все, что мы там держали. Она сказала, что запах гниющей пищи и грязной воды действует ей на нервы, наводит на мысли о мертвечине. Я ей сказал, что обращусь к управляющему.

– Ни к кому ты не обратишься, – сказала она. – Ты всегда говоришь, что сделаешь то, сё, но через минуту забываешь о своем обещании. Ты всегда жил в выдуманном мире. Pinche despistado[19]. От тебя пользы как от козла молока. Я сама схожу к управляющему.

Обреченность в ее голосе жалила. Она не вскрикнула. Она не вскинула агрессивно руки, как делала это, когда мы спорили. Она не стала ругаться, брызгая слюной, как делала это, если я портачил по-крупному, неприкрытая ненависть отскакивала от ее маленьких белых зубов. Слова приходили из замерзшей пустоши, где оставались лишь руины любви в виде окаменелостей под пятнадцатью футами вечной мерзлоты. Я слышал их и видел прячущихся за ними монстров. Я посмотрел ей в глаза и увидел две небольшие лужицы пустоты там, где прежде свет освещал ее зрачки. Мелиса была сломлена и, как и я, представляла собой вместилище ненависти. Ее горечь хлестала меня по спине, словно кнут, оставляя на мне кровавые разрывы плоти. Se me clavaron sus palabras como un millо́n de diminutos cuchillos[20].

Ее мрак, ее тяжесть были настолько близки, что я не мог дышать.

– Как от козла молока, – эти слова повисли на миг в воздухе. Ей нужно было пройти мимо меня, чтобы вернуться в общую комнату, поэтому она подошла ко мне ближе. Потом остановилась. Я чувствовал ее тело у себя за спиной, ее тепло так близко к моей коже.

– Как от козла молока. – Она была слишком близко. Слова прозвучали слишком резко и таким тоном – мне словно нож в спину вонзили.

Злость вспыхнула у меня в груди. Я хотел, чтобы она отодвинулась от меня, а потому пожал плечами, давая ей понять, что она зашла в мое личное пространство. Но она стояла слишком близко. И была довольно невысокой. Мой локоть ударил ей по носу. Руки ее взлетели в воздух. Стакан вылетел у нее из рук, когда она отпрянула шага на два, ударился об пол и разбился. Мелиса отступила на два шага, и ее нога ударилась обо что-то. Она хотела было схватиться за лицо, но ее руки снова дернулись – одна подскочила вверх, другая ушла назад. Мелиса ударилась задницей о дешевый обеденный столик, и ее инерции хватило, чтобы она рухнула на него спиной. Звук бьющегося стекла был звуком тысячи кошмаров.

Мелиса, сидя на полу с разбитым до крови носом, окруженная битым стеклом, подняла на меня глаза. Ее губы дрожали, руки тряслись, но ее глаза смотрели таким тяжелым взглядом, что начисто сокрушили меня. Одним взглядом она обрушила на меня все свои унции ненависти, все аргументы, все обвинения. Взволнованное извинение, подбиравшееся к моему горлу, остановилось на полпути и умерло, превратилось в комок, а не в слова.

Я ударил мою жену и мать моей мертвой дочери локтем в лицо.

Я пытался оттолкнуть любовь моей жизни, как отталкивают мужчину, который пытается тебя обокрасть.

Я не хотел, чтобы она была рядом со мной, потому что она была причиной моей боли, а ее слова обжигали. Проку от меня было гораздо больше, чем молока от козла. Я не был виноват ни в чем из случившегося. Это ее дефектные гены убили мою дочь. Я прочитал десятки статей, в которых говорилось, что точная причина большинства случаев детской лейкемии неизвестна, но меня на мякине не проведешь, я умею видеть, что там, за занавесом, верно? Она была виновата. Она не уделяла дочери своего гребаного внимания, а потому диагноз ей поставили, когда было слишком поздно. Мелиса верила в Бога, но, может, недостаточно верила, а потому ей было отказано в чуде. Она сама захотела иметь ребенка, а потому все, что за этим последовало, – ее вина.

Мелиса встала, ее покачивало, левой рукой она сжимала кровоточащий нос. Она выпрямилась, как сломавшаяся машина, посмотрела на кровь на своей руке. Потом снова посмотрела на меня. В белках ее глаз было слишком много красного, слишком много месяцев отчаяния было прорисовано капиллярами.

Женщины – фундамент. Меняется только то, для чего или для кого они служат опорой. Убери из этой системы женщину, и у тебя останутся только пространства между прочими элементами и горами обломков. Когда Мелиса подняла вторую свою руку и увидела кровь из раны, причиной которой стал удар о стол, ноги у нее подкосились, и она стала медленно возвращаться на пол, стараясь не попасть на осколки стекла. Я чувствовал, как ее миниатюрное тело тащит за собой вниз весь мир. Она застыла в сидячем положении, обхватив себя руками, словно щитом, хотя и знала, мне не понадобится особых усилий, чтобы выкрутить их из суставов. Ярость во мне была приводной пружиной, готовой сорваться.

Часть меня требовала, чтобы я немедленно подошел к ней, опустился на колени, поднял ее и попросил прощения, объяснил, что это произошло случайно, вернулся назад во времени и ликвидировал ущерб. Но другая часть, та часть, которая чувствовала себя более сильной и более важной, хотела оставить ее на месте, выбросить этого человека, который был связан с нашим мертвым ангелочком такими же прочными узами, как и я, из моей жизни, оставить ее истекать тут кровью в одиночестве. Я не мог иметь дела с Мелисой или с самим собой, а потому оставил жену на полу, а сам заперся в ванной.

Я принял горячий душ, который длился так долго, что ладони у меня покрылись морщинами, превратились в бледных иноземных пауков в конце моих рук. Вода жалила мне лицо и в конечном счете стала холодной. Мне было все равно. Реальность существовала по другую сторону двери, которую я не хотел открывать. Закрыв воду, я бросил полотенце на плиточный пол и лег на него.

В какой-то момент Мелиса встала. Ее тихие шаги были как сердитая барабанная дробь по полу, возвещавшие о возможности взрыва. Но взрыва не последовало. В конечном счете я тихонько вышел из ванной. Я представил себе, что Мелиса бросается на меня – зубы оскалены, ногти готовы содрать с меня полоски моей кожи в наказание за то, что я сделал с ней. Я увидел, как она прошла в комнату с большим осколком стекла со стола в руке.

Но Мелиса заперлась в комнате Аниты. На полу остались капельки крови, ведущие к ее двери, на ручке – красный мазок. Я подошел к двери, услышал ее всхлипы с другой стороны. Она провела там несколько часов. А я уснул на диване, включив телевизор – показывали старый фильм о космическом корабле, который вернулся из ада.

На следующий день, когда я проснулся, Мелисы не было. На кухонном столе рядом с остатками пищи я нашел записку. Она уезжала к родителям в Орландо. «Меня не ищи, – написала она в последней строке. – То, что привязывало нас друг к другу, теперь еда для червей».

Глава 5

Десять дней спустя после того, как я ударил Мелису локтем в лицо, отчего она рухнула на наш стол, я нашел в почтовом ящике бумаги на развод. Я их подписал и на следующий день положил в почтовый ящик. Денег, какие были у меня, хватило бы недели на две-три, но это все. А счета продолжали приходить. При мысли о том, что на работе нужно взаимодействовать с другими людьми, у меня мурашки бежали по коже.

Я каждый день часами бесцельно бродил по дому. В воздухе постоянно стояло какое-то жужжание, как звук помех на соседском телевизоре. Оно продолжалось три дня, сводя меня с ума и одновременно превращаясь в фоновый звук, как гудение холодильника. Чтобы не слышать этого жужжания, я заходил в комнату Аниты и садился на краешек кровати, которая еще хранила запах бесслезного шампуня – нужно было только наклониться к подушке.

Иногда я, выплакавшись, засыпал на полу в ее комнате. Случались дни, когда у меня сна не было ни в одном глазу, а от бессонницы появлялась тошнота. В те дни, когда бессонница меня не донимала, сны об Аните врывались в мое бытие. Я снова держал ее на руках. Снова щекотал. Jugamos con sus muñecas otra vez[21]. Ее голос, ее смех, ее энергия – они повсюду. Каждый раз, когда она приходила в мои сны, я просыпался в слезах и плакал, пока не засыпал от усталости.

* * *

В один из дней, приблизительно через неделю после ухода Мелисы, я услышал топоток маленьких ножек у ее комнаты. Я затаил дыхание, выходя в коридор, чтобы посмотреть. Коридор был пуст. Комнаты были пусты. Крохотных ножек в доме не было. Звук раздавался только в моей голове.

Я стоял там, прислушивался, надеялся. Ничего. Спустя какое-то время мои мысли унеслись неизвестно куда, и я решил, что мне нужно подышать свежим воздухом. Я даже не мог вспомнить, когда в последний раз выходил из дома, но стоило мне выйти на крыльцо, как меня ужаснуло ветхое состояние домов вокруг меня. Я никогда не жил в богатых районах, и этот район был ничуть не лучше тех, в которых я жил прежде, вот только грязи на стенах, отшелушившейся краски и ржавых балконов было меньше. Траву уже давно никто не косил. На улице стоял хлам в виде машин со спущенными покрышками, выгоревшими кузовами. Вдали шла девочка, вроде бы прихрамывала.

Девочка шла прямо на меня. Я стоял и не двигался. На ней была грязная многоцветная рубашка с изображением мультяшных зверушек с большими головами. Они все плакали. Потом я обратил внимание на лицо девочки. На голове у нее была какая-то рана, из которой сочилась кровь. Темно-красная струйка стекала по левой стороне ее лица на плечо, на руку. Она вдруг резко остановилась и улыбнулась мне. У нее был выкрошенный зуб в том же месте, что и у Аниты.

Сердце у меня екнуло, но я сделал шаг ей навстречу – узнать, чем я могу ей помочь, но ударился о стену. Улица заместилась коридором.

У меня съезжала крыша. Я ведь так и не вышел из дома на улицу.

В ту ночь я не мог уснуть.

Я думал о моей матери – она умерла на диване или провела этот день в кровати, время от времени бормотала что-то неразборчивое – обрывок разговора, происходившего в химическом сне, наполнявшем ее вены. Может быть, те ангелы, которых видела она, стали бы реальностью, если бы я начинил свои вены гарриком. Может быть, героин помог бы мне снова увидеть Аниту. Может быть, правильная комбинация наркотиков растворит мир в ничто.

* * *

На следующий день пришел Брайан. Он был на похоронах Аниты – единственный из моих друзей, кто пришел. На кладбище он стоял у своей машины и не проронил ни одного слова, но для меня его появление значило много. Я ему позвонил и сказал, что хочу попробовать наркоту. Он появился у меня часа через два. Мы вместе покурили метамфетамин. Запах был как от горящего пластика, и у меня возникло ощущение, будто кто-то изнутри моего черепа удаляет у меня зубные корни. Но это мучительное чувство исчезло на какое-то время, и я почувствовал странное возбуждение, и тогда мы покурили еще.

Прошло десять часов. Брайан говорил о кино и бизнесе. Он ругал правительство и хвалил страны с бесплатным здравоохранением. Говорил о какой-то бабушке, которая была вторым стрелком, когда убили Кеннеди. Я слушал и чувствовал, как электрические разряды пробегают по моим ногам. Понятие «сон» исчезло из моей головы. Мы продолжали сидеть, разговаривали, смотрели кино и курили еще. Мне хотелось выбежать на улицу и помахать кулаками. Потом я отправился отлить и прошел мимо комнаты Аниты.

Я увидел ее стираное белье – он все еще лежало сложенное в корзине. Сверху лежал ее любимый белый сарафанчик с маленькими голубыми точками и китами. Я взял сарафан, провел пальцами по вышивке. На подоле оказалась выбившаяся ниточка – у Мелисы не дошли руки подшить ее. Я попытался порвать ниточку, но только еще больше вытащил ее. Рыдание перехватило мое горло, у меня возникло желание взять нож и вонзить его себе в живот. Но я вернулся в гостиную и сказал Брайану, что мне не нравится, как я себя чувствую. Он посмеялся надо мной. Со щербатой улыбкой и тонкими зелеными прожилками его воспаленных глаз он напоминал труп.

Я не хотел превратиться в него. Я был уверен – он видит отвращение в моих глазах. Может быть, поэтому он перед уходом сел рядом со мной и сказал, что пытается завязать. У него скоро должен был появиться ребенок. Его подруга Стефани, которой каким-то образом удалось завязать, живя с ним, была на восьмом месяце. Он сказал, что и представить не может моей боли, и больше ни словом не обмолвился про Аниту. В его глазах стояли слезы. Не знаю, почему он плакал, то ли по mi angelito muerto[22], то ли плакал из сочувствия ко мне, считая, что мне уже никогда не испытать радости от рождения собственного чада. Потом он встал и дал мне еще одну фотографию с адресом и новый пистолет.

– Подумал, может, тебя это заинтересует, – сказал он. – Но это вовсе не обязательно. Решай сам.

После его ухода я еще долго оставался в заведенном состоянии. Я посмотрел на книги за телевизором и выбрал одну. Кормак Маккарти[23]. Его книга вынесла мне мозги. Я прочел ее в один присест. Но стоило мне перевернуть последнюю страницу, как я начисто забыл прочитанное. Это обеспокоило меня. Я открыл книгу на случайной странице и прочел строку из нее: «Тебе придется найти себе либо какой-нибудь другой образ жизни, либо другое место в мире, где ты будешь жить»[24]. Я закрыл книгу и положил ее на полку.

После того как я убил первого, я чуть ли не хотел, чтобы кто-то нашел меня. Я ждал стука в дверь, а следом за этим поездки в заднем отсеке полицейской машины в наручниках, сжимающих мои запястья и напоминающих мне о том, как мы все чувствительны к боли. Прошла неделя. События этой ночи проигрывались в моей голове, как кино. Как я прятался за фургоном. Как прозвучал выстрел, расколовший ночь пополам. Кровь, стекающая по двери. Черви, копошащиеся под кожей. Возвращаясь в Остин той ночью, я заставлял себя ехать с нормальной скоростью, хотя часть меня хотела сбить перила моста Конгресса и покончить со всем. Но я вместо этого выбросил пистолет в окно, проезжая озеро Леди-Берд, и остановился только у больницы.

Я сделал это только для того, чтобы добыть деньги для Аниты. А теперь я стал паскудным домашним насильником, который ждет копов, а те не придут никогда. Я снова подумал, не съехать ли мне с какого-нибудь моста и покончить со всем этим.

Глава 6

– Эти pinches cabrones[25] заплатят мне за то, что они сделали с моим братом!

Мужик, оравший про своего брата, был горбат, вероятно, пытался придать своему телу форму своей ярости. Он брызгал слюной – из его рта словно вылетали жирные белые пули. Они разлетались по всему бару. Обычно я держусь подальше от таких людей, но он платил за выпивку, а потому я решил побыть рядом с ним.

Маленький телевизор, висевший у него на запястье, и массивная золотая цепочка на шее говорили о грязных деньгах и страсти разбрасывать их таким вот образом. Мне это нравилось.

No te lleves nada a la tumba; gástatelo todo[26]. Смерти все равно, придешь ли ты, щеголяя «Армани» и «Ролексом», или заявишься голым. Да и тебе тоже без разницы.

Я допивал пятую кружку пива за вечер. Эту кружку, как и три предыдущих, мне поставил все тот же витийствующий тип. Я сделал заказ, и он принялся бросать хрустящие двадцатки в бармена, тощего чернокожего чувака с массивной головой, полной дредов, и морщинистым лицом, и выглядел он так, будто сегодня утром вставил дуло пистолета себе в рот, вот только нажать на спусковой крючок духу не хватило. Я понимал, что он чувствовал. Если бы он вежливо попросил, то на курок мог бы нажать я.

Орущего метиса влекло ко мне, потому что все остальные в баре были заняты своими разговорами. Этот сумасшедший сказал мне, что он из Гуанахуато. Я ему сказал, что я из Сакатекаса[27]. Это была ложь. Там родился мой отец. А простился с жизнью он, когда, спасаясь от дьявола, пересек la frontera[28], потому что дьявол искал его. По крайней мере, так всем говорил мой отец. Yo me fuí porque me andaba buscando El Chamuco[29]. Я думаю, он говорил правду. Он исчез одним жарким днем, когда мне было шесть лет. Несколько лет спустя после его исчезновения, как сказала мне мать, его нашли в каком-то гараже, рот у него был забит чем-то, а руки и ноги отсутствовали, и я решил, что El Chamuco[30] все же нашел его. Я не удивился. В конечном счете, за всеми нами когда-нибудь приходит дьявол.

У моей матери была другая история. Она родилась в Пуэрто-Рико. Приехала во Флориду и поступила в колледж. Первая в ее семье. Она начала встречаться с бичоте с острова[31], у которого по всей Флориде было полно домов, где он мог спрятаться. Он подсадил ее на кокс, а потом на героин. Когда он погиб в автокатастрофе, она вернулась. Теперь у нее был я, а мой отец, с которым она познакомилась, спасшись от бичоте, уже сошел со сцены. Ее возвращение длилось всего около пяти лет. Наркоту она так и не бросила, а ее мать устала от этого говна и пригрозила, что сдаст ее в полицию, а меня возьмет в опеку. Мы уехали. Мое сердце осталось там. Это легко объяснялось тем, что моя мать постоянно говорила о пляжах и пела «Preciosa»[32]. У нее был пристойный голос. Эта песня всегда заводила меня. «Preciosa te llaman las olas del mar que te baña, preciosa por ser un encanto, por ser un Edе́n…»[33]

«Эдемом» назывался клуб, куда не впускали наркоманов или их детей-безотцовщину. Но мне уже удалось попробовать запретный плод, и я жил в предвкушении большего.

Мои мать и отец познакомились в Хьюстоне. Ей хотелось как можно дальше уехать от дурного влияния Флориды, а отец спасался от дьявола. Они поженились в крохотной церквушке, потому что моя мать была легким для отца способом получить гражданство, а у него явно был дар зарабатывать деньги. Я у них родился, еще и года не прошло, – смуглокожий младенец, вены которого набиты старыми призраками, колонизацией, болью, отчаянием и всем остальным, от чего бежали они.

Я отца совсем плохо помню, а потому не знаю, что я к нему чувствую, но мать я любил всем сердцем. Она верила, что образование – безошибочный путь к лучшей жизни, и передала эту веру мне. Она закончила жизнь наркоманкой на грязном диване, жила на подачки и заявляла, что слышит ангелов. Тот, кто изобрел историю о том, что образование – это способ выйти из сточной канавы, заслуживает две пули в затылок.

Такова история моей жизни, но я не собирался делиться ею сейчас. Кроме того, когда мексиканец покупает тебе выпивку, ты ставишь на расовую карту максимум. Черт, если он и дальше будет платить, я спою с ним «Cielito Lindo»[34], если он захочет.

Человек снова наклонился вперед и прорычал что-то о занятиях в спортзале, повторил, что собирается вернуться в команду, которая нагадила его брату во Флориде. Что-то про кучу глины и громадное недопонимание. Травка объясняла, откуда у него деньги, которыми он так разбрасывается. Я спрашивал себя, сколько он выручил от той операции, которая закончилась избиением его брата. Он прервал мои мысли – вытащил свой сотовый и принялся показывать мне фотографии парня с татуировкой тарантула на шее и лицом, которое явно изо всех сил постаралось, чтобы остановить товарный поезд. Я отрицательно покачал головой. Он потрепал меня по плечу и исчез в толпе, как хромающий призрак. Я остался один в океане людей и звуков.

Я ждал Брайана. За несколько последних месяцев я убил еще четырех. Они были плохими ребятами. Они заслуживали смерти. Они перешли дорогу другим. Они трогали детей на самый худой манер, какой можно вообразить. Они задолжали слишком много денег тем, кому долги нужно отдавать вовремя, или слишком много знали. Брайан всегда называл мне какие-нибудь туманные подробности, хотя мне было все равно. Их души были мусором. Как говорят, они были виновны в чем-то, и их убийство было единственным способом облегчить боль.

Я всего несколько дней как выполнил последний заказ, когда Брайан позвонил мне. Я думал, он вручит мне еще одну фотографию, даст новый адрес, другой пистолет и еще один конверт с бабками. Но заказ был иного рода. Он сказал мне, чтобы я пришел в этот бар и ждал его. Он не мог вдаваться в подробности по телефону.

– Это другая работенка, – сказал он мне, и эта работенка должна была принести нам кучу денег. – Я хочу на покой, амиго. Хватит всякой этой дури, хватит бегать посреди ночи со сраными пистолетами, как таракан гребаный.

В ожидании Брайана я достал телефон и проверил страничку Мелисы в социальных сетях. Я знал ее, знал, какая она замкнутая, а потому понимал, что ничего постить так скоро она не будет. Титульная страничка ее профиля была на месте вместе с фотографией нас троих в далеком, бесконечно более счастливом прошлом.

Оркестр на крохотной сценке играл Рика Джеймса, а я просматривал фотографии Мелисы и вспоминал, когда мы встретились – две скучающие личности на поэтических чтениях, где читатели декламировали стихи со страстью усталых бабушек и дедушек, наглотавшихся хлороформа. Белые вокруг меня пытались делать вид, что не чувствуют палку, вставленную им в зад[35], но в моей голове мы с Мелисой ели сэндвичи и разговаривали о фильмах, влюблялись, учились вместе в школе, научались выносить бедность с любовью и равнодушием.

Брайан явно проворачивал какое-то крупное дело, и потому я отправился в туалет. Если он появится – ничего, подождет меня. Pendejo[36].

Я вошел в туалет и увидел чернокожего парня у прилавка. Кожа у него была такая черная, что, казалось, забирала в себя свет от лампочки в потолке. Его синяя футболка и странная шапочка говорили, что он из какой-то африканской дыры или по меньшей мере делает вид, что он оттуда. Он улыбнулся мне, улыбка – сплошные зубы. Дрожь прошла по моему позвоночнику. Он показался мне знакомым. Он, казалось мне, заявился с плохими новостями. Я постарался игнорировать это чувство и прошел к писсуару.

Когда я закончил и повернулся, он стоял всего футов в двух от меня. Его зубастая улыбка все еще оставалась приклеенной к его лицу. Белки его глаз имели темно-желтый цвет, словно были изготовлены из желтка с кровью. В руке он держал серебряный поднос с какими-то продуктами на нем. Он протянул руки с подносом ко мне.

– Полотенце не требуется, оре? Конфет? Дезодорант?

Он говорил хриплым голосом с акцентом, этаким влажным, рокочущим акцентом из фильма ужасов. Моя кожа засияла потом. Я сунул руку в карман, вытащил несколько помятых долларов, положил на поднос и сказал ему, чтобы отваливал.

– Да, сэр. Маленький совет в виде благодарности: будь осторожней, оре.

Оре. Я думал, что ослышался в первый раз, но он повторил это слово. «Оре» на языке йоруба[37] означает «друг». Когда я с матерью жил в худшем из множества трейлер-парков в Хьюстоне, у нас был сосед, который называл меня оре. Он был человеком, чье прошлое не давало ему покоя, у него было много любви для его богов и много ненависти для всех остальных. Он был пуэрториканцем, но ни с моей матерью и ни с кем другим почти не разговаривал, отчего они нервничали. Но я знал, что он порядочный человек. Он слышал, как я говорю по-испански, а когда я сказал ему, что мы переехали в Штаты из Пуэрто-Рико, он рассказал мне о том, как испанцы украли у нигерийцев их землю, а их самих перевезли на этот остров. Он сказал, что их ярость все еще живет в наших венах, что мы смесь злой крови конкистадоров, индейцев таино[38] и африканских рабов. Потом он рассказал мне, как его предки одевали своих богов в облачение богов испанских и наполняли вены пуэрториканцев частичкой своей древней крови. Я знал, что он хороший человек, потому что он оставлял молоко и консервы с тунцом перед дверью своего трейлера для армии бездомных котов, которые бродили по парку. Копы нашли его обнаженное тело, согнутое неестественным образом и засунутое в маленькую душевую кабину его трейлера. Полицейские пришли, потому что кто-то пожаловался на запах. Тот, кто его убил, забрал его глаза в качестве сувениров.

Человек, стоявший передо мной, возможно, родился на таком же разграбленном клочке земли, похожем на тот, на котором жил старый сосед. Особенность нищеты состоит в том, что она презирает географию. У бедных людей на всем земном шаре одинаково затравленный вид. У нас всех есть что-то такое, что делает нас одним племенем, независимо от цвета кожи и языка. Да, этот человек чем-то напоминал моего соседа, но у меня для него не было времени, а потому я вышел из туалета, не сказав больше ни слова. Даже рук не помыл.

Я вернулся на то место в баре, на котором сидел, перед тем как отправиться в туалет, и вытащил телефон. Белые циферки показывали 11:32 – полчаса до полуночи. Никогда не верь гринго[39], если он говорит тебе: «Приеду в десять». Эти слова сказал мне Брайан час назад, а я до сих пор ждал его бледную, издерганную задницу.

Рядом со мной появилась фигура. Чувак из Гуанахуато. Он положил руку мне на плечи и сунул мне под нос свой телефон.

– Вот, посмотри, это мой младший братишка – Эмилио!

С экрана мне махал человек с крохотным лицом, напоминающим нарезанную ломтиками ветчину. Вид у него был сконфуженный и пристыженный.

– Это мой брат, чувак!

Mi hermanito. Voy a matar a los pinches culeros, которые так его изуродовали, ты меня слышишь? Los voy a matar bien muertos a esos cabrones[40]. Запах от него шел такой, будто ароматы попойки и тела сражались с парфюмом, насыщенным спиртом. Я уже был готов взорваться от громкой музыки, массивных белых дам, трясущих задницами на танцевальной площадке, и козла, орущего о мести и сующего мне в лицо свой слишком яркий телефон. Al carajo todo esto[41]. Если Брайан не появится через пять минут, пусть сам берется за эту работу и катится ко всем чертям.

Человек в телефоне мямлил что-то неразборчивое. Пьяный мексиканец орал что-то о мести. Его голос ломался. Он убрал руку с моих плеч, перекрестился, бормоча молитву. Потом заорал своему брату, снова пообещал, что убьет тех, кто изуродовал его.

– Te lo juro, hermanito[42], – сказал он, складывая крестом большой и указательный пальцы и целуя их. – Их гребаная кровь потечет по улицам Майами, когда я приеду туда. Te lo juro. – Это навело меня на мысль о том, что религия и насилие шагают рука об руку и оба всегда заигрывают со смертью. И все мы знаем, кто побеждает в конечном счете.

Мексиканца снова засосало в океан движущихся тел. А я отправил Господу собственную молитву: дорогой Господь, океан всегда возвращает нам то, что берет, но, пожалуйста, задержи этого типа на какое-то время.

Через минуту появился Брайан и занял место, которое освободил мексиканец.

– Где ты шлялся столько времени?

Брайан ответил что-то, но шум вокруг нас проглотил его слова. К тому же он всегда говорил так, будто у него камушки во рту, а он пытается удержать их, не выпустить через щербины между теми зубами, которые у него еще оставались.

Брайан был чуток повыше меня. Его сальные светлые волосы падали на лицо и закрывали те черты, которые большинство женщин сочли бы привлекательными в ком-либо, если бы этот кто-либо вел более умеренный образ жизни, а не пустил бы все под откос. Он напоминал белого Иисуса из трейлерного парка, каким его изображают на стаканчиках в магазинах «все за доллар». Только без бороды. Он всегда везде опаздывал и был ужасно глуп, иногда даже не верилось, что он еще жив.

– Ты о чем хотел поговорить, Би?

– Я тебе сказал, у меня есть кое-что сладенькое для нас обоих, оно навсегда вытащит нас из этой треклятой дыры. Черт, оно уведет нас так далеко, что мы забудем эту треклятую дыру, червей и даже дурацкую лопату[43]. – Он сделал глубокий вдох с дрожью и оглянулся. – Не хочу говорить об этом здесь. Поедем домой. Мы встречаемся кое с кем. Он должен вот-вот появиться.

Нормальный человек назначает тебе встречу дома, если там он и хочет обо всем договориться, но не Брайан. Нет, Брайан просил меня приехать в бар, заставил меня прождать там лишний час, потом появился-таки, чтобы сказать мне, что не хочет обсуждать деловые вопросы в баре. Algunas personas nacen para joder a los demás[44].

Но я не стал затевать с ним спор, я только кивнул. Брайан развернулся, и я пошел за ним к выходу.

Когда мы вышли из бара, в ушах у меня гудело. Снаружи было на несколько градусов холоднее, и пахло на воздухе лучше, чем в баре. За обе эти перемены я был благодарен. Я уже двигался по парковке, когда дверь за моей спиной закрылась и музыка зазвучала приглушенней. Брайан явно поставил машину в том же ряду, что и я, потому что шел он впереди меня и в том же направлении, что и я. Шел он быстро и с той самой странной, дерганой энергией, которая свойственна всем ширяльщикам.

– Чувак, этот парень, с которым ты вскоре познакомишься. Он нам подбросит кой-какую инфу. И это, я тебе скажу, круто. Куча динеро[45]. – В его произношении получилось скорее De Niro, чем dinero.

Я хотел сказать ему кое-что о его скверном прононсе, но промолчал. Рядом с моей машиной стоял человек из туалета. Неужели он ждал меня? И откуда он вообще мог знать, что это моя машина? Вопросов у меня было больше, чем ответов, но одно я знал наверняка: любое резкое движение – и он пожалеет.

– Тебе что-то нужно, чувак? – спросил я, подойдя к машине.

Он посмотрел на меня. На его лице не осталось и следов той улыбки, что он демонстрировал в туалете.

– O nilo lati sִọra[46].

– Нет-нет, чувак. Давай по-английски. Я знаю – ты умеешь. Брось ты со мной эту херню.

– Вам нужно быть осторожным.

Я сделал шаг вперед. Что-то холодное прижалось к моей груди, ухватило сзади за шею. Еще немного – и слова закончатся, начнется насилие. Потом я увидел, что его гребаные ноги находятся дюймах в двух над асфальтом.

– Buburu… плохие вещи. Они ждут тебя, оре. Iwin kekere[47]… она меня послала.

Предупреждения – я к таким вещам после смерти Аниты относился со всей серьезностью. Когда мы забросали ее землей, я решил остановиться. Если ты не получаешь предупреждений о самых главных событиях в твоей жизни, то все остальное можно игнорировать. Я сделал три шага вперед и ухватил его за грудки синей рубашки. Я попытался прижать его к машине, но это было все равно что пытаться сдвинуть стену.

– Я не понимаю, что за херню ты несешь, но…

– Ты в порядке, Марио?

Я посмотрел на Брайана. Он припарковался в шести-семи машинах от меня.

Человек, которого я держал, ухватил мои запястья и сжал. Я заглянул ему в глаза. Он определенно был моим прежним соседом из Хьюстона. Он не постарел ни на день. Он, обладая такой силой, мог камни дробить. Мои пальцы разжались, раскрылись медленно, как влажная бумага. Он освободил свою рубашку из моих рук и больно сжал их. Я опустил глаза. Его ноги все еще не касались земли. Я посмотрел на его лицо, думая, что хочу запомнить его навсегда, но никакого лица передо мной не было. Его глазницы были затянуты кожей, а там, где прежде были нос и рот, образовались неглубокие провалы. Я убрал руки, и он отпустил меня. У меня за спиной раздались шаги Брайана. Я повернулся к нему. Остановился он, когда я еще не успел сказать ему, чтобы он остановился.

– Что это еще за херня? – Глаза Брайна широко раскрылись. Его рука взлетела вверх, выпростала дрожащий указательный палец. – Что это за херня у него на лице? – Мои глаза быстро вернулись к чуваку из туалета и обнаружили пустое пространство.

– Это что за херь такая была? И куда этот чувак испарился? – голос Брайана звучал на несколько децибел громче обычного, а в конечном счете превратился в нечто похожее на то, что издает игрушка с пищалкой.

Я огляделся, потом опустился на колени, заглянул под машину. Чувак из сортира исчез. Как не было. Я ухватился за боковое зеркало моей машины и помог себе подняться. Брайан стоял рядом с багажником моей тачки. Его бледное лицо ясно говорило, что он сейчас должен лежать в больнице, а не стоять на парковке.

– Старик, он просто исчез! Исчез на хер – и все! Ты видел? Ты видел – исчез в задницу и с концами?

– Я видел, Брайан. Забудь об этом. Садись в свою машину. Давай, мотаем отсюда.

– Забыть? Да мужик просто взял и испарился у меня на глазах, Марио!

Я повернулся к Брайану и посмотрел на него взглядом, которого он не заслуживал. Он поднял руки в попытке умиротворить слова, которых я не произнес.

– Окей, окей. Поехали.

Я сел в машину, завел движок. И это тоже должно быть проигнорировано. Если кто-то или что-то хотело со мной поговорить, то ему не повезло. Им нужно было это сделать, пока Анита оставалась здесь, когда предупреждение помогло бы мне сохранить человеческий образ жизни, сохранить семью. Тогда я бы прислушался. Теперь мой слух закрыт. Времена, когда ангелы или дьяволы нашептывали что-то мне в уши, прошли навсегда. Мне нужно обсудить одно дело с сумасшедшим гринго и с тем, кого мы встретим. Каждая кость моего тела хотела помолиться Деве Марии Гваделупской[48], попросить у нее прощения и защиты от всего, что я только что видел, попросить ее вернуть мне Мелису, чтобы моя жизнь начала напоминать что-то нормальное. Я хотел, чтобы меня оставило то сожаление, что росло в моей груди. Но Дева Мария Гваделупская для меня умерла. Безмолвствующие боги – мертвые боги. Когда я понял это, меня обуял страх, и мои инстинкты требовали, чтобы я помолился. Перед моим мысленным взором возник образ моей матери на диване. Запутавшиеся волосы прилипли к ее лбу. На ее истощавшем теле был халат цвета мяты. Ее радужная улыбка излучала свет и наполняла всю комнату, несмотря на пожелтевшие зубы. Ее голос прозвучал в моей голове. «Над твоей головой angelitos, mijo[49]. Они говорят с тобой». Моя злость на La Virgencita, моя злость на Бога не означала, что я должен перестать молиться. Теперь у меня была моя собственная La Virgencita, мой собственный ангел в небесах… и, может быть, мой старый сосед стоял у меня за спиной и смотрел на меня.

Глава 7

Мы остановились перед домом Брайана – халупой на две спальни, которая служила ему жилищем, местом для ведения бизнеса, а иногда и мотелем для ширял. Он стоял рядом со мной, прежде чем я успел повернуться и закрыть дверь машины. Метамфетаминщики ребята вообще резвые, но если их мучит жажда или если они испуганы, то двигаются они быстрее наколовшегося гепарда.

– Слушай, я тебе говорю – этот парень слов на ветер не бросает, – сказал Брайан. – Это будут легкие бабки. До хера легких бабок. С тем, что мы заработаем, ты можешь поступать как угодно, а я смогу начать жить по-новому. Стеф придется прекратить донимать меня нытьем про деньги, которые нужны, чтобы купить всякую детскую херню. Она все время канючит и канючит: ей нужна детская кроватка, нужны пеленки, одежка и еще куча всякого говна. Если у меня появятся деньги, она будет счастлива и успокоится. Слушай, мы даже сможем уехать из этого сраного городка, ты это понимаешь? Переехать куда-нибудь, где типа больше деревьев, гор и всякой херни, а не куча домов, зданий и плоской земли. Какое-нибудь место более приятное, чтобы начать с чистой страницы. В Остине сегодня слишком много хипстеров и всяких дурацких фестивалей. Это совсем не тот город, куда я приехал пятнадцать лет назад. В те времена тут было весело. Все сидели на наркоте. Я тебе говорил, что состоял в одной панк-группе? Мы были жутко крутые ребята. «Худшие ангелы». Мы давали такие сумасшедшие шоу. Это было в большей степени шоу, чем музыка. Как бы там ни было, теперь ничего этого не осталось. А я как какой-нибудь хрен собачий из кожи вон лезу, чтобы заработать на оплату налогов. Я хочу жить там, где есть сезоны, где деревья меняют цвета, а ты можешь гулять и делать фотографии своего ребенка в куче листьев и всякая такая херня, ты меня понимаешь? Я хочу уехать куда-нибудь, где я буду наслаждаться жизнью, а не беспокоиться о налоге на недвижимость. Я думаю, когда…

– Слушай, Би, pо́nle un corcho[50]. Замолчи. Твой рот пробегает милю в минуту. Пусть твой гость скажет мне то, что он собирается мне сказать, а потом мы сможем поговорить обо всех твоих планах потратить эти деньги, которым еще далеко до твоего кармана. Договорились?

Брайан кивнул, будто мои слова отражали самую суть бытия, и направился к дому. Он был хороший парень, но мозг у него работал ненормально из-за всякой дряни, какой он накачивал свое тело. Поймите меня правильно, он был профессиональным наркоманом, но по той единственной причине, что работа его состояла в сидении дома и продаже наркоты таким же людям, как он. Вот почему его возбужденное состояние для меня ничего не значило. Я видел его в возбужденном состоянии и раньше, даже в те времена, когда он еще работал в офисе, и те идеи, которые сводили его с ума в понедельник, оказывались глупостью во вторник, а в среду начисто забывались. Продажа пиратских дивидишек. Доставка товаров на дом. Ремонт старых телевизоров и ДВД-плееров производства «Гудуилл Индастриз»[51] и продажа их хипстерам через интернет-магазин. Он был настоящим кладезем негодных идей. Глупость и наркотики – опасное сочетание, а его как раз заело в таком положении.

Когда мы подошли к дому, я в очередной раз подумал: как странно, что Брайан все еще жив. Свой дом он использовал как штаб-квартиру для всего. И это означало, что он и его подруга Стефани ели, смотрели телевизор, трахались и спали в том же месте, где он продавал дурь, а когда нарикам некуда было пойти и для случаев, когда организм требовал ширнуться, некоторые из них отправлялись в гараж, где было два просторных дивана, и проводили несколько часов в стране теплых снов. А теперь Брайан ждал рождения ребенка. Умные дилеры знали: no se mezcla tu casa con el panal de abejas[52]. В кровати, полной змей, можно спать, пока одна из них не надумает тебя ужалить.

Мы поднялись на три ступеньки к двери и вошли в дом. Последняя порция метамфетамина, выкуренная здесь Брайаном, была разбавлена какой-то дрянью, от которой появлялся запах горящего пластика, пропитанного застойной водой и всякими продуктами для ухода за волосами. Этот запах смешивался с вонью старого ковра, аммиачным смрадом кошачьей мочи и телесным благоуханием.

– Стеф, мы здесь, – сказал Брайан.

Справа от входной двери располагалась маленькая кухня. Стефани была там, доставала что-то из холодильника, который являл собой тонкий желтый прямоугольник, извлеченный из машины времени, прилетевшей из 70-х годов. Она закрыла дверь холодильника и улыбнулась нам. Она была обворожительной женщиной. Буйная грива светло-каштановых волос всегда обрамляла ее лицо, такую гладкую белую кожу, как у нее, можно было увидеть разве что в кино. А теперь, на девятом месяце беременности, она светилась, как брюхатый ангел.

На Стефани было синее платье для беременных, а ее огромные груди настойчиво пробирались к шее. Даже в таком расплывшемся состоянии она была сексуальна. Каждый раз, когда я ее видел, мне в голову приходила одна мысль: она могла бы заниматься чем угодно, ездить по миру. Я знал, что она умна, но все в ее нынешнем положении говорило о той разновидности разума, которая исчезает, когда приходит время принимать решения. По крайней мере, она была достаточно умна, чтобы оставаться на расстоянии от метамфетамина, который так нравился ее сожителю. И все же я не мог вообразить для нее яркое, счастливое будущее, а это вызывало у меня ощущение, будто кто-то сует палец в мои все еще кровоточащие раны.

– Привет, – сказал я Стеф. Она ответила еще одной улыбкой, которая напомнила мне Мелису, и в груди у меня кто-то заворочал десятком ножей. Перед моим мысленным взором возникла беременная Мелиса. Она была брюхатая и великолепная, ела начос[53], говорила, что наша малютка появится на свет, выдыхая огонь – следствие острых приправ, поглощаемых ее беременной матерью. Бывали трудные дни и ночи, когда ей никак не удавалось устроиться поудобней, и тогда она ходила в туалет по двадцать раз в сутки, но почти не жаловалась. Некоторые люди рождаются, чтобы стать родителем, и она была из таких. Я снова вернулся мыслями к Стеф, а стесненность в груди вызвала у меня мысли о пустотах, заполняющихся той разновидностью боли, что со временем превращается в бетон, который никогда уже не впустит туда ничего другого.

– Как поживаешь, Марио? Давно тебя не видела, – сказала она.

Я знаю, что людям, которые задают такой вопрос, обычно наплевать на тебя. Такие вопросы есть часть того, что люди называют «социальные контакты». Но в случае со Стефани что-то в ее глазах говорило, что ей не все равно, и если ты начнешь рассказывать ей печальную историю, она будет тебя слушать. Я оценил тот факт, что она не упомянула очевидного и не спросила, «как я держусь». Если Брайан говорил ей о той работе, что он поручал мне, то ей это было либо все равно, либо она считала, что ее положение будущей матери младенца, родившегося от наркомана, исключает осуждение других.

– Я в порядке, – солгал я, потому что лгать всегда проще, чем говорить правду. – Пришел узнать, стоит ли предложение Би моих усилий, ты меня понимаешь, надеюсь.

– Если все так, как он мне говорил, то оно стоит того, чтобы приложить все силы. Это может стать последней глупостью, какую нам придется сделать. – Она положила правую руку на свой раздувшийся живот, и я подумал о существе, которое у нее там, внутри, – плавает себе в теплой, уютной жидкости, уловленное в мире между миров, не подозревающее о говношоу, в котором он или она окажется.

Я посмотрел на лицо Стефани. По нему по-прежнему блуждала улыбка, но если раньше она светилась, то теперь этот свет потускнел, а ее улыбка свидетельствовала о сердитых призраках, которых она с трудом сдерживала на цепях в подвале своей жизни. Такое делает с человеком жизнь, наполненная дурными решениями. Ее вид что-то сделал с моим сердцем, и мне пришлось отвернуться, и потому я уставился на микроволновку, стоявшую на кухонном столе. Столешница была уставлена бутылками. Посередине большой красной коробки было крупными белыми буквами напечатано ТАЙРЕКС. А рядом – пузырек с аспирином без торговой марки. А еще оранжевый рецептурный пузырек с каким-то белым веществом внутри. Еще там стояла большая бутыль с надписью «ПРЕНАТАЛ 1» на этикетке с изображением розовой женщины. У женщины были розовые волосы, ниспадавшие на половину лица, а руками она поддерживала выступающий живот. И она вроде была похожа на Стефани. «Пренатал» Мелиса тоже принимала, но тот был в коричневой бутылке, и еще спереди было написано МУЛЬТИ + DHA. По этим признакам я их и распознавал. А что такое DHA[54], так и не узнал…

Брайан похлопал меня по плечу, мотнул головой в сторону и продолжил путь вглубь дома. Я еще раз улыбнулся Стефани, шлепнул ладонью по дверной раме на прощание и последовал за Брайаном в вонючее нутро дома.

Мы дошли до конца входного коридора и повернули направо – в общую комнату. Тут всегда царил кавардак, но Брайан явно предварительно очистил диван, чтобы ждавшему нас боязливому на вид человеку было где сидеть.

Человек этот был коротышкой и сидел на краешке дивана, сплетя пальцы рук. Он поднял голову, его глаза стрельнули в Брайана, потом в меня, потом опять в Брайана. Он словно в любую секунду был готов прыгнуть кому-нибудь на лицо или броситься в любую доступную дыру наутек, как напуганный кот. У него были коротко подстриженные волосы и бегающие черные глаза над носом, сломанным раза два и оставленным заживать естественным способом. Его смуглая кожа была не такой темной, как у меня, а это означало, что в нем, по сравнению со мной, больше испанской и меньше африканской крови. Руки и шея у него были покрыты татуировками, часть которых были лишь чуточку темнее, чем его кожа.

– Хуанка, это Марио, – сказал Брайан.

Хуанка (что было, как я предположил, сокращением от Хуан Карлос) кивнул мне, но не встал и не протянул руку. Он тут же опустил глаза в прежнее положение. Брайан остался стоять, предложил нам выпить что-нибудь. Мы оба отрицательно покачали головами.

Несколько секунд мы все молчали. Я огляделся в этой гнетущей тишине. Жалкий коричневый диван. Несколько коробок в углу, их стенки и уголки утратили прежнюю форму. Грязный бежевый ковер со странными пятнами повсюду. У всего то коричневый, то серый оттенок. Палитра нищеты.

Когда тишина слишком затянулась, Брайан шарахнул по ней молотком.

– Ну, в общем, слушайте. Я думаю, пора нам всем перейти к делу, так?

Я кивнул. Хуанка отреагировал таким же образом. Брайан продолжил.

– Хуанка знает несколько маршрутов из Мексики, которыми пользуются перевозчики льда. Они приезжают в огромных, полных жидкого льда грузовиках из Хуареса, они осуществляют поставки в Хьюстон или Даллас и уезжают назад с мешками, полными денег. Так делают свои дела большие картели в наши дни. А он знает, когда и где. Так я говорю?

Хуанка остановил свой взгляд на мне. Его глаза говорили, что он доверяет мне не больше, чем я доверяю докторам. Эта вера была взаимной.

– ¿Quiе́n es este güey, Brian?[55] – Имя в его исполнении прозвучало как Брейан.

Хуанка понятия не имел, кто я. Он сидел на заплесневелом, провонявшем диване Брайана, предположительно готовый поделиться информацией о куче денег с каким-то гребаным, дерганым гринго и человеком, которого он видит в первый раз.

Мои глаза приспосабливались к полумраку, царящему в доме Брайана, и я уже начал различать татуировки над глазами Хуанки. Над правым глазом у него было вытатуировано слово HOOD, а над левым – MADE, и то, и другое слово было начертано тонкими петельчатыми буквами, которые заканчивались причудливыми узорами. На его подбородке просматривались две буквы, B и A. Баррио Ацтека[56]. Я знал эту банду, когда жил в Хьюстоне.

Брайан продолжал скрести предплечья, как человек, упавший на муравейник и решивший на нем поспать. Его нервов было достаточно, чтобы я насторожился еще больше. Он, вероятно, познакомился с этим типом, получая партии метамфетамина или продавая порцию, и проявил немыслимую глупость – поучаствовал в разговоре о краже пикапа с деньгами у мексиканского картеля. Теперь я нужен был здесь Брайану в качестве переводчика. А может, ему требовался лишний пистолет. Или кто-то, готовый получить пулю. Ох, как мне повезло. А вот отсоси. Чем быстрее я пойму, что это напрасная трата времени, тем раньше вернусь домой. Я поменял языки.

– Brian me dijo que tenías informaciо́n que compartir. No estoy aquí para hacer amigos o jugar juegos[57]. Если тебе нечего мне сказать, то я ухожу.

Мой испанский был идеален. Моя мать говорила со мной только на этом языке. Испанский был языком моей бабушки, и ни на каком другом языке она не говорила в те годы, что мы скрывались в ее доме в Пуэрто-Рико, перед тем как уехать в Хьюстон. На этом языке разговаривали мы с Анитой и друг с другом. Да что говорить – единственным человеком в моей семье, кто не говорил по-испански, был мой отец. Он ни слова не произнес там по-испански, потому что боялся, что его примут за чужака. Акцент выдавал его с головой, а его попытки скрыть, что он чужой, только делали его еще больше заметным. Моя мать ненавидела тот факт, что он ни слова не произносит по-испански даже дома. Я мало что помню из тех нескольких лет, когда он был с нами, но я прекрасно помню его запах, его колючую бороду и его акцент. Мой испанский пришел ко мне от матери. Единственный минус такого наследства состоял в том, что я не говорил как мексиканец. Пуэрториканские словечки, произношение всегда выдавали меня. Язык всюду испанский, но мексиканский испанский и пуэрто-риканский испанский – две разные ветви одного языка, такие же ветви, как и доминиканский испанский, колумбийский испанский, эквадорский испанский, кубинский испанский или аргентинский испанский. Я вырос в Пуэрто-Рико, потом жил в Хьюстоне, где научился хорошо говорить как на пуэрто-риканском, так и на мексиканском испанском.

– Подожди, старик. Ты что говоришь? Не лепи так быстро, – сказал Брайан. Ничто не заставляет одноязычного гринго так нервничать, как непонимание того, что говорят люди вокруг него. Не все белые имеют такой уровень привилегии, но все разделяют неприязнь к тому, что их насильственно вынуждают шагнуть на некоторое время в инаковость.

– Брайан, этот парень хочет знать, кто я, а это означает, что ты ему ничего про меня не сказал. Мне не нравится, что ты до этого момента вообще не говорил ему про меня. А если вы двое ведете речь о том, что, как мне кажется, вы ведете речь, то можете оба идти в задницу. С деньгами картеля шутки плохи.

– Эти деньги становятся деньгами картеля только после того, как картель их получит, – сказал Хуанка по-английски с акцентом. Его поведение немного изменилось. Он до этого момента был агрессивен, но теперь его взгляд, устремленный на меня, стал мягче. Может быть, моя речуга произвела на него впечатление и он понял, что я здесь не для того, чтобы даром тратить его время.

– И что это значит?

– Много машин пересекают границу туда-сюда с разными наркотиками, – сказал он, жестикулируя, словно его руки могли брать правильные слова из пространства перед ним. Или, может быть, он рисовал в воздухе карту с границей и дорогами. – Много ребят работают на картели. И картелю надо много времени, чтобы узнать о сбоях. Ну, ты понимаешь, когда исчезают деньги. Los cachan en la frontera no más, antes de que entren o salgan[58]. Ты понимаешь: на границах – la Fronteriza. Их бросают в тюрьму. La lana no llega o el hielo no llega; se lo queda todo la pinche Fronteriza o los cabrones milicianos[59]. Наркотики привозят, а вот деньги часто не вывозят. Ты меня понимаешь? Иногда люди убегают, остаются здесь, в Штатах. Картели знают, что им делать. Они берут семьи и… los amenazan[60]. Если те не возвращаются, то убивают семьи. Но некоторым из тех, кто собирается убегать, все равно.

– Всякая херня случается. Это часть бизнеса. К тому же на границе столько глаз, что картели отправляют больше партий, чтобы компенсировать те, которые пропадут.

– Ты хочешь сказать, картели, если случился провал, говорят: ну и бог с ним? Типа потерять пикап с бабками для них всего лишь накладные расходы? Это глупо. Они ребята серьезные.

Хуанка посмотрел на меня так, будто я сказал что-то плохое про его маму. Прежде чем он успел возразить, в разговор вмешался Брайан.

– План состоит вот в чем: все нужно сделать так, чтобы в Мексике подумали, что команда, которая должна была вернуть деньги, решила их прикарманить, – сказал он. Он улыбался. Переход всех на английский помог ему. Он знал, о чем мы говорим, и это придало ему уверенности. Странно, как переход на другой язык может повлиять на человека, непривычного к таким ситуациям: он вдруг начинает чувствовать себя посторонним. Поскольку и я, и Хуанка молчали, Брайан продолжил:

– Слушайте, вот что мы должны сделать: пусть они проведут свою сделку в Хьюстоне, а мы на обратном пути заберем у них деньги.

Он сказал это таким тоном, будто это было делом таким же простым, как купить молока и хлеба.

– Забрать у них деньги? И как ты собираешься это устроить, Би? Вежливо их попросить? Спокойненько так предложить им отдать денежки тебе?

– Слушай, они должны вернуться в Мексику, верно? Хуанка знает, каким маршрутом они поедут, каким туннелем и все такое. Серьезно: у чувака вся необходимая информация. Нам нужно всего лишь остановить их на обратном пути и взять деньги. А потом мы… поможем им исчезнуть. Дело сделано. Картели будут искать не нас, а тех сукиных сынов, которые так и не вернулись.

– Exacto, – сказал Хуанка. – Los desaparecemos. De esa manera lo primero que los jefes van a pensar es que los cabrones se volaron con la lana[61]. Вы понимаете, что я имею в виду? Боссы начнут искать их, а не нас. No le puedes pedir dinero de vuelta al vacío del desierto ni a la incertidumbre, cierto?[62]

– Никакой это на хер не план, чувак. Эти ребята бойцы. И в любом таком пикапе их может быть с десяток, и они перестреляют нас, как только мы к ним приблизимся, даже вопросов никаких задавать не будут.

– У нас на такой случай будет кое-какая помощь. Секретное оружие, вы меня понимаете. Va a ser facilito. Neta[63]. Верьте мне. Если вы их ждете, то все не так уж сложно.

Слова Хуанки плеснули ведро холодной воды на разговор. Los desaparecemos[64]. «Мы поможем им исчезнуть». Вот оно что. Убить их всех. Кардинальное решение. Я посмотрел на него в недоумении – всерьез ли он это говорит. Он снова сплел пальцы рук. Но его глаза уставились в мои бестрепетным взглядом. Он говорил всерьез. Всерьез всё – до последнего чертова слова. Метамфетамин. Деньги. Убийство. Плохие ребята работали на ребят еще хуже, которые, не задумываясь, убили бы всех членов семей первых. Мне не хватало воображения представить, как бы я мог назначить цену за мою жену и дочь, а напоминание о том, что мы имеем дело с людьми, которые без зазрения совести убивают женщин и детей, вызвало у меня острое желание бежать из дома Брайана во всю прыть и никогда больше не говорить ни с ним, ни с этим Хуанкой.

– Откуда ты знаешь обо всем этом, Хуанка?

Он посмотрел на Брайана, словно спрашивая разрешения заговорить. Я не сводил с него глаз, пытаясь прочесть, что у него на уме, понять, лжет он мне или нет. Видимо, Брайан кивнул или ему стало все равно, и Хуанка продолжил в прежнем духе:

– Я прежде был у них водителем. В картелях хаос, они раскалываются. Ну, вы знаете – Замбада против Лос Чапитос[65]. Они становятся неразборчивыми, даже еще более жестокими, чем прежде. Они присылают все больше и больше фургонов, больше и больше жидкого льда. Другие картели знают, они чуют запах крови, пытаются войти в дело, ну, вы меня понимаете. Присылают все больше наркотиков, покупают больше оружия, убивают больше людей. А на границе такой шухер – трудно становится. Много денег пропадает. Много льда, травки, кокаина и всего остального конфискуют. Самое время сделать дело и исчезнуть. Верьте мне, güey[66]. No hay pedo[67]. Начать, получить то, что нам надо, и исчезнуть.

Я видел фото картельных наемников – они носят оружие, ездят в кузовах пикапов, а в кузове установлен пулемет. Я читал про сыновей Эл Чапо, как их поймали власти, а потом отпустили, потому что не могли справиться с тем числом бойцов и огневой мощью, какую картель Синалоа[68] вывел на улицы. В тот день испарилась всякая надежда на то, что в Синалоа правят закон и власти. Мир смотрел за происходящими событиями по телевизору в прямом эфире, а на следующий день, после того как это закончилось, начисто обо всем забыл, потому что идиот из Белого дома изрек сегодня бо́льшую глупость, чем вчера.

– И что – ты думаешь просто уйти, а они должны тебя отпустить?

– Да, по окончании моей последней поездки я остался дома. Los pinches hijueputas no me pagaron lo mío[69]. Некоторые jefes de grupo[70] держат твои lana[71] до следующей поездки, чтобы обеспечить твой приход. Но в задницу это дело. Я захотел уйти. Я хочу помочь моей amá[72] переехать в место получше и залечь куда поглубже, чтобы не гнить с тучами жужжащих мух над моими глазницами. La Huesuda рано или поздно находит тебя, но чем больше ты ее искушаешь, тем скорее она тебя находит. Todos tenemos fecha de caducidad, pero no hay por quе́ empujarla pa’lante[73].

Теперь все это начало обретать здравый смысл. Хуанка решил оставить работу и не хотел исчезнуть навсегда с пустыми карманами.

– О какой сумме мы здесь говорим?

Брайан наклонился вперед. Он жаждал снова стать частью разговора.

– Если все пройдет, как задумано, то около двух миллионов баксов.

Это куча денег. Слишком много. К такой куче денег пристегнута смерть.

– Окей, давай остановимся здесь, – сказал я. – Вы двое говорите о захвате фургона, в котором сидит куча вооруженных людей картеля, уезжающих с двумя миллионами долларов, и без шума исчезающих в небытие до конца наших жизней, будто никто не придет искать пропавшие деньги? То кино, которое вы смотрели, пока я здесь не появился, серьезно повредило ваши мозги.

– Послушай меня, старик. Ты должен выслушать Хуанку до конца, – сказал Брайан.

– Мы будем в этом деле не одни. Мы будем работать на el Cartel de Juárez, y Don Vázquez nos va a ayudar[74]. А он сказал, у нас будет специальное оружие, и он позволит нам его использовать. Нам останется только взять бабки и увезти с собой. Если все пройдет хорошо, то сценка, которую мы оставим после себя, отобьет желание искать нас у любого, у кого оно было.

Я не знал, что мне сказать еще, но, услышав это имя, задумался. Дон Васкес занимал самое высокое положение в картеле Хуареса. О нем мало что было известно. Но когда Винсент Карилло, глава организации, был арестован в 2014 году, Васкес занял его место. Я знал это, потому что, работая в страховой компании, прослушал три курса по предотвращению отмывания денег. Картели любили давать людям американские доллары для страхования жизни, выжидали несколько месяцев, а потом выдумывали какую-нибудь хорошую новость или сообщение о наследстве и пытались выплатить всю сумму вперед. После этого они выжидали недели две-три и требовали возврата своих денег, выдвигая для этого множество обоснований. Страховые компании забирали пятнадцать процентов штрафа, а картели получали безупречный, чистый чек от американской компании. Пятнадцать процентов были для них обычными накладными расходами, цена отмыва денег. Это был один из самых мощных способов вымогательства в семидесятые и девяностые. Страховые компании на этом зарабатывали миллионы. Даже колумбийский наркобарон Пабло Эскобар занимался в те дни такими делами. Но потом в дело вмешались федералы. Компании теперь обязали узнавать у страхователей источник их средств, и только после этого они могли отправлять в компанию большие суммы. В этом и заключалась моя работа. И я в некотором роде был знаком с картельным бизнесом, потому что мы регулярно получали доклады о деятельности большинства преступных организаций и о новых способах, с помощью которых они пытаются обмануть систему, вынудить их отмывать преступные деньги.

То, что предлагал Хуанка, было делом крайне опасным, может быть, смертельным приговором, но если он говорил правду о раздрае в картеле Синалоа, то, может быть, шанс у нас и был. Едва слышный голос нашептывал мне в ухо, что в этом деле, возможно, и есть что-то, позволяющее его провернуть и заработать достаточно денег, чтобы навсегда оставить эту гребаную страховую компанию и больницы со всеми их заморочками, а потом навсегда покинуть Хьюстон. И больше никаких электронных писем. Никаких подлежащих немедленному удалению эсэмэсок типа: «Привет, Марио. По нашим данным ваша задолженность…» Больше никаких писем с надписью ПРОСРОЧКА ПЛАТЕЖА и ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ. Больше никаких денег в долг, никаких дел, напоминающих о том, что в этой гребаной стране потеря любимого человека всегда сопровождается выставлением счета. Черт побери, может быть, я даже смогу вернуть Мелису…

– Окей, Хуанка, вот что нам теперь нужно сделать: я закрою рот, Брайан закроет рот, а ты выложишь нам все от и до. Единственное, о чем я знаю на данный момент, это о наличии у тебя желания угнать принадлежащий картелю пикап с двумя миллионами долларов откуда-то из этой чертовой пустыни, убить всех, типа как в О. К. Коррале[75], а потом перегнать пикап в Хуарес и доставить… я даже не знаю куда. Так дело не пойдет. Выкладывай подробности. Заполни эти пустоты, и мы будем плясать от этого.

Брайан смотрел на меня и кивал. Правая рука его была занята, расчесывала воображаемых жуков под кожей на левой руке. Он, возможно, радовался, что я, так или иначе, взял бразды правления в свои руки. Наркоман de mierda[76]. Хуанка посмотрел на Брайана, потом снова на меня. Потом отвел взгляд в сторону. В какой-то момент в комнату вошла Стефани. В правой руке она держала голубой бокал и словно пыталась сообразить, кто заговорит следующим. Хуанка прервал молчание и эти неловкие гляделки.

– Si quieres detalles te doy detalles, cabrо́n[77]. Если ты и Брайан согласны, то все в порядке, мы поедем и сделаем дело. Я делюсь с тобой этим только потому, что Брайан мне сказал, он, мол, знает человека, который готов на что угодно. Я думаю, он считает тебя кем-то вроде Рэмбо из гетто, который проведет десять часов за рулем, чтобы убить какого-нибудь хрена собачьего, которого ты даже не знаешь, застрелить его из говеного пистолета, из которого ты прежде не сделал ни одного выстрела. Но, может быть, он в тебе ошибся. Если вы двое – трусливые кролики, от тебя требуется только одно: держать твой жирный рот на замке. En boquitas cerradas no entran moscas y a Don Vázquez no le gustan las lenguas sueltas[78].

– Я тебя слышу четко и ясно, чувак, – сказал я. – Если мы не возьмемся за это дело, то наши языки будут молчать до конца наших дней. А теперь выложи нам все и постарайся сделать так, чтобы Брайан все понял. Начни с начала. Я хочу знать, откуда ты знаешь все это и как планируешь сделать так, чтобы мы вышли из этого дела чистыми и не оглядывались остаток короткой жизни через плечо.

Если эти мои слова оскорбили Брайна, то он никак не показал этого, он не сводил глаз с лица Хуанки, ждал плана, который сделает нас всех богачами. Хуанка набрал в грудь побольше воздуха и начал говорить.

Глава 8

Два миллиона долларов. За два дня. Несколько убитых. Другое будущее.

Чем больше Хуанка говорил, тем яснее я понимал, что его английский не так уж и плох, как мне показалось поначалу. Он прекрасно понимал, что говорю я, и эффективно со мной общался. Его акцент – вот что сперва сбило меня с толку. Голос у него был гораздо более хриплый, чем мой. Спанглийский – на нем говорят все, чей первый язык был испанским, а не английским, но в данном случае его язык казался мне наторелым, он чуть ли не знал, что переход с одного языка на другой – это идеальный способ привлечь мое внимание и держать Брайана в некотором смятении. Он прощупывал почву. А может быть, неуверенность и путаница первых минут не были притворством с его стороны, и он, как и многие из нас, не раз попадал в тяжелую коммуникационную ситуацию, говоря на языке, который не был для него родным, потому что это означало, что ты должен все предусмотреть и перевести, прежде чем оно прозвучит. Нервы всегда только все ухудшали. В любом случае он оказался умнее, чем я думал вначале. Он вполне мог рассказать любую историю. Он точно знал, когда посмотреть мне прямо в глаза и не отводить свои, пока я не прореагирую. Это пугало меня. Мне нужно было узнать больше.

– Откуда ты знаешь об этой конкретной поездке?

– В Хуаресе бы один чувак, который помогал прятать лед в фургоне, после его прибытия из Кульякана[79]. Парень работал в автомастерской в городе. De mecánico. Они загоняли фургоны в мастерскую, смешивали жидкий лед с водой, а потом наполняли один газовый баллон этой смесью, а сверху накачивали немного топлива на тот случай, если на границе устроят проверку. Когда они доставляли товар адресату, смесь начинали кипятить, чтобы выкипятить воду, и в результате получали жидкий лед. Один из его боссов недоплачивал ему, и тогда парень начал негодовать. У него жена, дети. Рты, которые нужно кормить, – вы меня понимаете. Так вот, они избили его и оставили умирать в пустыне, чтобы там его сожрали звери. Но он выжил. Один глаз он потерял во время избиения, но ему удалось подняться и добрести до Хуареса. Он знал, что самому ему этим cabrones не отомстить, а потому он попросил у Дона Васкеса деньги, чтобы перевезти семью в Монтеррей, а ему за это передал сведения о последнем фургоне, который он помогал готовить. Дон Васкес пообещал дать ему денег. Но, получив сведения, скормил этого ублюдка своим крокодилам. Дон Васкес ненавидит осведомителей. Любой, кто говорит с тобой о ком-то другом, будет точно так же говорить о тебе с кем-то другим. Вы меня понимаете. Фургон, о котором он рассказал, и есть тот самый фургон, который нам нужен.

– Крокодилам? У Дона Васкеса есть крокодилы?

– Да. Они экономят ему время. Никто не хочет возить покойников по пустыне и рыть им могилы. По ночам… в общем, эти поганые твари могут жрать что живых, что покойников. Если ты слишком долго копаешь, они могут и за тобой прийти. А покойники воняют жуть как, если их сжигать. Этот запах привлекает зверей из пустыни, где бы ты их ни сжигал. Новый партнер Васкеса… в общем, она решила, что проще будет скармливать крокодилам тех, кто должен исчезнуть.

– Ты понял, Марио? – сказал Брайан. – Я же тебе говорил – Хуанка свое дело знает. Этот парень в курсе всего. Он знает границу как свои пять пальцев. Будут у нас наши денежки, мы и глазом моргнуть не успеем, как дело будет в шляпе. И тогда мы приедем сюда и разделим бабки. Прощай, нищая жизнь!

Хуанка кивнул Брайану. Я сосредоточенно вглядывался в его лицо. Если ему это досаждало, то и бог с ним. Мне хотелось понимать его движения, нащупать ложь, которая вызывает судорогу на его лице.

– Кто этот партнер, о котором ты говорил, и как эта женщина и Дон Васкес собираются помочь нам в этом деле?

Хуанка улыбнулся – в первый раз за все это время. Он посмотрел на меня, как хищник смотрит на добычу. От его улыбки мурашки побежали у меня по спине.

– Партнер – не твоего ума дело, Марио. Твое единственное дело здесь – решить, участвуешь ты или нет.

– Справедливо. А если я скажу «да», то получу ли я ответы?

– Ты получишь ответы, если скажешь «да», действительно имея в виду «да». Ты говоришь «да», я тебе отвечаю на вопросы, а ты вдруг передумаешь и развернешься, чтобы уйти… Может быть, в этом случае мне придется тебя пристрелить, сукин сын.

Улыбка исчезла с его лица. Он не шутил.

– Мне не нравится быть застреленным. Но мне нужно знать еще одну вещь, и я надеюсь, ты ответишь на мой вопрос, потому что он охрененно важный. Сколько…

– Doscientos mil cada uno.

Doscientos mil cada uno. Двести тысяч долларов каждому. Кэшем. За одно дело. Ни хрена себе.

Брайан и Хуанка уже упоминали деньги. Оба сказали, что денег много, но теперь я впервые услышал, сколько получит каждый из нас. Двести тысяч долларов за убийство нескольких наркоконтрабандистов. Двести тысяч долларов, отобранных у преступников, которые наводняют улицы ядом. Двести тысяч долларов – такой суммы я в жизни не видел. Таких денег я бы в жизни не заработал за десятилетия долгих присутственных часов, просиживая штаны на какой-нибудь говеной работенке. Двухсот тысяч долларов будет достаточно, чтобы покинуть Остин, предложить Мелисе начать все заново и купить домик в Мэне, или в Вермонте, или в любом другом из множества мест с приятными улицами, на которых высажены деревья, какие можно увидеть на открытках и по телику. Двести тысяч долларов – о таких деньгах я даже мечтать не осмеливался. Нищета – это не финансовое состояние, это состояние мозгов. Она разрушает тебя. Каждое препятствие подталкивает тебя к мысли, что ты и не заслуживаешь ничего лучшего, потому что грош тебе цена. Мелиса заслуживала лучшего. Я заслуживал лучшего. Анита заслуживала лучшего. Двести тысяч долларов превращали говеную идею в моей голове в нечто гораздо лучшее, потому что этих денег хватило бы свободно дышать какое-то время и пожить получше, как мы того заслуживали.

А может, все будет наоборот. Может быть, это будет двести тысяч долларов за пулю в голову.

– Окей, скажем так, деньги мне нужны. Скажем так, я подписываюсь на это дело. Участники: ты, Брайан, я. А кто еще?

– Брайан, ты и я. И все. Ты же не хочешь отдавать кому-то еще от своей доли, верно? Когда мы отдадим Васкесу его долю, мы втроем забираем то, что причитается нам, и уносим ноги. Toman la lana y se hacen los fantasmas mudos por el resto de sus vidas[80].

– Постой, – сказал Брайан, – последнее я не понял.

– Он сказал, что, когда мы получим нашу долю, мы должны будем исчезнуть и превратиться в немых призраков до конца дней.

– Черт побери, с такой кучей денег в кармане я готов и на большее. Хочешь призрака – я дам тебе призрака. А еще я могу изобразить ведьму, зомби, вампира и какого-нибудь долбаного оборотня, который будет играть в кости, пока я уношу ноги из этого городишки.

– Я тебе соберу все что нужно, – сказала Стефани. Брайан подошел к ней, поцеловал ее в лоб, обнял за плечи.

Запланированное двукратное пересечение границы казалось не лучшим выбором: выставлять троих человек против бог знает какого количества. Похоже на смертный приговор. И я не знал, зачем нам нужно тащиться к Васкесу, перед тем как все пойдет прахом. А то оружие, за которым мы ехали, вполне вероятно, не будет стоить и затрат на поездку.

– А ехать к Хуаресу есть нужда?

– Абсолютная.

– Почему?

Хуанка снова улыбнулся.

– Опять слишком много вопросов, güey[81]. Ты мне так и не сказал – ты участвуешь или нет.

– Участвую.

– Он участвует! – сказал Брайан. Он отпустил Стефани, подошел ко мне, похлопал по спине.

– Помни, что я тебе сказал, парень: если обманешь, получишь от меня пулю в голову.

После того как я был так близок к смерти, пока она травила Аниту, и чувствовал, что меня здесь больше ничто не держит, обретение чего-то такого, что пробуждает в тебе интерес к жизни, дало мне ощущение… чего-то, чувство, что жить – это не даром тратить время.

– Я услышал тебя с первого раза и не сомневаюсь в твоих словах. Однако, если ты лелеешь планы использовать меня и кинуть, то пуля будет у тебя в голове. Я в последнее время набил на этом руку.

Губы Хуанки искривились в улыбке.

– Би, мне нравится этот сукин сын, – сказал Хуанка, обращаясь к Брайану и показывая на меня. Он сделал несколько шагов ко мне. Я думал, он сейчас достанет пистолет и пристрелит меня, но он только выставил вперед ладонь. Мы обменялись рукопожатием.

– Las cuentas claras conservan amistades.

Я что-то подобное слышал всю мою жизнь. Это можно было перевести следующим образом: чистые аккаунты сохраняют дружбу, но есть идиома, которая ближе к истинному значению этих слов: хорошие заборы – залог хороших соседей.

– Мы отправляемся в пятницу. Времени у вас будет достаточно, чтобы… подготовиться или что уж там вам нужно. Я приеду за вами рано утром.

Я посмотрел на Брайана. Он кивал, и вид у него был такой, будто он прямо сейчас готов отправиться в путь. В некотором роде я тоже был готов. Я не верил Хуанке, и это дело вполне могло оказаться самоубийственным, но в прошлом я брался и за меньшее, а теперь и возможные последствия меня волновали меньше, чем прежде.

Двести тысяч долларов. До хрена денег. Достаточно, чтобы я мог начать жить заново вдали от того, что преследовало меня. Может, где-нибудь, где зимой выпадает снег и люди здороваются друг с другом на улице. Мой мозг опять показал мне приятный маленький дом с белым забором и огромным деревом перед ним. Гребаная Американская Мечта. У дома маленькая терраса, на которой мы с Мелисой можем присесть, выпить кофе, смотреть, как листья, крутясь, падают с дерева в траву.

Я оттолкнул от себя Мелису, листья, кофе. Это место было опасным, ходить туда не следовало. Мне нужно было сосредоточиться на неотложной задаче и забыть обо всем остальном. Если La Huesuda дает мне один последний шанс, значит, так тому и быть. Ждущие меня крохотные ручки по другую сторону – не тот результат, о котором я когда-нибудь пожалею.

Эта мысль заставила меня задуматься. Попаду ли я на небеса, чтобы быть с моей деткой – ведь я людей убивал? Я знал, что раскаяние способствует искуплению грехов, и я очень на это надеялся, потому что я раскаивался в том, что ударил локтем Мелису, раскаивался больше, чем в каких-либо моих других идиотских поступках. Неужели убийства без раскаяния закроют передо мной райские врата? Узнать это не было возможности. И я решил, что мне все равно. Я убивал сукиных сынов, которые заслуживали смерти, верно? А потом моя мама говорила, что страдания покупают входной билет на небеса, а я выстрадал такое, чего и худшему своему врагу не пожелаю. Худшая часть утверждения, что ты больше не веришь в Бога, состоит в знании: Бог здесь, и он слышит тебя. Вот почему молитвы потихоньку возвращаются к тебе, когда вся эта задуманная срань идет насмарку. Вот почему безверие – это всего лишь переход к другой стене комнаты, из которой ты никуда не выходил.

– Я вижу, ты задумался, Марио. Ты что – возбужден, или испуган, или что? – спросил Хуанка, глядя на меня и игнорируя Брайана, а это означало, он и без того знает, что этот ширяльщик пребывает в возбуждении, горит желанием поскорее отправиться в путь.

– Думаю о делах, которые нужно успеть сделать до пятницы.

– В задницу вас, – сказал Брайан. «Три амиго»[82], леди и джентльмены!

Я и Хуанка посмотрели на него. Глупый гринго.

– Órale pues[83]. Будьте здесь в шесть утра или около того. Путь у нас неблизкий.

Я встал, повернулся. Брайан подбежал и снова похлопал меня по плечу. Хоть он и был наркодилером, но вел себя иногда как ребенок. Стефани смотрела на нас. Она за все это время не сошла с того места, которое заняла, когда появилась в комнате. Голубой бокал в ее руке был пуст. Она рассеянно потирала свой выступающий живот, описывая на нем ладонями неторопливые круги.

Я видел такое рассеянно-защитное поведение раньше. Этот жест разломал меня пополам со страшной силой, мне даже показалось, что я слышал, как что-то треснуло у меня внутри.

– Мы должны отпраздновать это, – сказал Брайан. Он сунул руку в карман и достал оттуда пакетик. Он потряс пакетиком в воздухе, и выражение радости на его лице напомнило мне нетерпеливого щенка. Я ни в коем разе не хотел в этом участвовать, а потому невнятно сослался на одолевавшую меня усталость и сказал, что увижу их в пятницу утром.

Я прошел половину коридора, когда услышал шаги, догонявшие меня. Стефани. Я открыл дверь и развернулся. Она чуть прислонилась к дверной раме.

– Спасибо, Марио, – сказала она, а потом опустила глаза и понизила голос на несколько децибел: – Ты же понимаешь, что Брайан, вероятно, вчистую провалил бы все это дело без твоей помощи, так что спасибо тебе.

Что-то вроде теплого шарика росло у меня в горле, мешало дышать.

– Не за что тут благодарить.

Я хотел было сказать, что делаю это ради денег, делаю это, потому что, убивая плохих людей, я чувствую, что мое отношение ко всему вокруг становится не столь ужасным, хотя причин этого мне не дано понять – ума маловато. Я хотел было сказать, что мой больной мозг преобразовал похищение пикапа, набитого кэшем, в будущее с Мелисой в маленьком домике в альтернативном измерении, в котором я никогда не толкал ее на кухонный стол. Вместо этого я молча смотрел на Стефани, особенно на руку, все еще в защитном жесте лежащую на ее животе. Вот тогда-то я и понял, что делаю это ради нее и ради маленького существа в ее животе в такой же мере, в какой делаю это ради денег. Такие поганые слова будут наверняка много весить на другой чаше весов, если я проглочу пулю. Хорошие люди отправляются на небеса, даже если совершают дурные поступки. Я развернулся и пошел к моей машине, уже предчувствуя ту острую, холодную тишину, которая вскроет меня, как только я войду в дом.

Глава 9

Говорят, что если тебе хватает воли и сил, то ты можешь поменять свою сущность, свое настроение, трансформировать свою реальность. Тебе говорят, что позитивное мышление – вещь очень мощная, а молитва иногда – единственное решение. Все это срань. Мелиса всегда читала книги о самопомощи и зажигала в церквях свечей больше, чем кто бы то ни было. Ничто из этого не сработало. Когда невидимая болезнь принялась быстро высасывать жизненные соки из нашей девочки, наши желания, позитивное мышление и бесконечные молитвы ничуть ей не помогли.

Иногда жизнь начинает идти вразнос, и ты ничего не можешь с этим поделать. И все же мы в большинстве отказываемся сдаваться. Мы вместо этого изобретаем богов, чтобы помогали нам идти вперед. Боль поселяется в нас, а мы находим причины, чтобы продолжать в том же духе. Приближается смерть, тянет к нам свои костлявые руки, а мы боремся с ней, потому что нас обуревает необъяснимое желание продолжать жить.

Большинство людей всегда хочет думать, что жизнь стоит того, чтобы жить. Они не понимают, что цена их жизни гораздо ниже того, что они воображают.

Подумайте об этом.

Сколько стоит ваша жизнь? Я скажу вам: цена вашей жизни меньше жажды наркомана в ломке, проникающего в ваш дом, чтобы спереть у вас что-нибудь, и сталкивающегося с вами. Ваша жизнь стоит меньше, чем ревность мужа, одержимого неверными представлениями о жизни и с пистолетом в дрожащей руке. Стоимость вашего существования гораздо меньше стоимости страховки в глазах обманутого супруга. Если вы черный или смуглый, то цена вашей жизни ниже, чем уязвимая маскулинность копа, который хочет чувствовать свое превосходство, или расиста, который хочет, чтобы вы не попадались ему на глаза, чтобы ему не приходилось смотреть на тех, кого он не понимает. El valor de tu vida es lo que vale el segundo en que alguien aprieta el gatillo, el segundo en que alguien pone toda su ira en su mano y te clava un cuchillo[84].

Вам мало этих аргументов? Подумайте еще. Для большинства людей стоимость вашей жизни – абсолютный ноль. Поэтому они и продают вам еду, которая вас убивает. Поэтому они отравляют воду, нимало не думая о том, что она станет причиной рака, который сожрет вас. Вот почему они позволяют вам полагаться на нашу говеную систему здравоохранения и разрешают страховым компаниям утверждать, что полис покрывает то или иное лечение, основываясь на длинном списке заболеваний, которыми вы страдали до заключения договора страхования, и одним из этих недугов, вероятно, было само ваше существование.

Ваша жизнь драгоценна для вас, но другие ее и в грош не ставят. Таково правило игры, единственное правило, которое имеет значение. Как только вы его примете, все становится на свои места. В какое-то время моя жизнь была важна для моей дочери и моей жены. Теперь это в прошлом. Теперь я собираюсь убивать, чтобы прикарманить кучу денег. Столько денег, что у меня, может быть, возникнет причина снова вставать по утрам. Либо так, либо я умру там, под звездами, которые видят смерти такого огромного числа людей, умирающих в поисках спасения от кошмара и приезжающих в эту страну, чтобы, собрав все силы, сражаться за свою малую долю Американской Мечты.

Я был готов.

* * *

В ночь на субботу я заснул на диване с включенным телевизором. В какой-то неподобающий час мой сосед сверху решил принять душ. Сердитая песня старых труб разбудила меня.

Я моргнул. На телеэкране какая-то женщина, сотрясавшаяся всем телом, держала в руке пистолет и заливалась слезами. Это навело меня на мысль о Мелисе. Мне не хватало ее запаха, не хватало ряда флаконов, которые она всегда держала на полке в ванной, не хватало того, как она безупречно складывала постиранное белье, но складывать полотенца и простыни всегда оставляла мне. Мне не хватало того, как она, приникнув губами к животику Аниты, выдувала воздух изо рта, как называла ее mi enanita[85]. Мне не хватало того, как она убирала выбившиеся пряди волос за уши или совершала какие-нибудь другие движения, которые раскрывали мне спокойную, потрясающую красоту женственности. Мне не хватало ее холодных ног, ищущих мое тепло по ночам. Мне не хватало множества мгновений, движений, частей тела и жестов, того, что она делала и что говорила. Я не понимал, вытекает ли из этого, что, если сложить все сказанное, то я тоскую по ней в целом, что я тоскую по ней – как по личности, но я страстно жаждал всего того, что делало ее такой, какая она есть.

Женщина на экране нажала на спусковой крючок, камера дала крупным планом ее лицо. Она пыталась заставить свои глаза кричать от ужаса, но смогла передать только смятение. В этот момент фильм прервался на рекламу, и тот, в кого она выстрелила, не появился на экране. Она осталась живой, и именно поэтому она имела значение. Последняя девушка[86]. Мертвец перестал принадлежать этому миру, кроме как для тех, кто соприкасался с ним.

Я поднялся и пошел на кухню выпить стакан воды. Напившись, я поставил стакан на стол и повернулся к кухонной двери. Теперь, когда старого стола не было, кухня стала темной и пустой. Я увидел чью-то фигуру на пороге и стал читать Падре Нуэстро.

Padre nuestro, que estás en el cielo, santificado sea tu nombre; venga a nosotros tu reino; hágase tu voluntad así en la tierra como en el cielo. Danos hoy el pan de cada día…[87]

А потом раздалось слово, маленький взрыв рядом с моим ухом, и это слово остановило молитву, которая лилась из моего рта.

– Оре…

Голос прозвучал у меня за спиной, поэтому я развернулся, сердце у меня готово было выпрыгнуть из груди.

Потом перед моим мысленным взором возникла фигура из бара, этого рослого чернокожего парня, похожего на моего старика-соседа, но за моей спиной не было ничего, кроме стены. Оре. Черт, этот долбаный посланник вернулся. Это он стоял передо мной нечеткой фигурой. Это он шептал мне в ухо со спины. Это он пытался привлечь мое внимание к тому, что я решил игнорировать.

Она еще недостаточно крепка, оре, не берись за это ona. Только irora ожидает тебя.

Голос доносился отовсюду и ниоткуда одновременно. Я продолжил молиться, просить La Virgencita прогнать этого призрака.

– Dios te salve, María. Llena eres de gracia: El Señor es contigo. Bendita tú eres entre todas las mujeres…[88]

Прошло несколько секунд, и случилось именно то, о чем я просил. Только что тень была передо мной, а в следующее мгновение ее уже не было.

Потрясенный, я вернулся на диван и сел. Я ненавидел Бога, но не мог без него обойтись. Я сетовал на мою мать за то, что она передала мне свое дурацкое поклонение. Иногда я думаю, что вера подобна болезни в наших генах, иногда нам ее не избежать, хотя мы и знаем, что сделать это необходимо. Однако я не мог не почувствовать: случившееся и моя реакция на него означали, что есть кто-то, присматривающий за мной.

Глава 10

Мой будильник сработал в 5.00. Я вообще-то уснул, как это ни странно. Начал смотреть передачу о людях, живущих близ Северного полярного круга, и от всей этой белизны меня сморило. Люди из этой передачи охотились и ловили рыбу для пропитания, и режиссер этих съемок был одержим скрипом шагов в снегу. Этот звук и убаюкал меня в сон без сновидений.

Я принял душ, оделся, задумался – не взять ли мне с собой небольшой багаж. Мы проведем в пути несколько дней, а потому смена одежды мне не помешает. Я прошел в спальню, открыл два моих ящика в комоде, взял несколько футболок и две пары джинсов, бросил их в черный рюкзак, который лежал у меня в кладовке на случай коротких поездок.

Техасская жара, несмотря на ранний час, нагрела салон моей машины до температуры духовки. Кондёр начнет работать только через несколько минут, а потому я опустил все окна и поехал с максимальной скоростью, чтобы не растаять на сиденье. По радио звучала музыка в стиле реггетон[89], контрабас заглушал слова, издавая раздражающий неравномерный гул.

Когда я подъехал, Брайан сидел на ступеньках перед своей входной дверью, курил сигарету. Он посмотрел на меня со ступенек, когда я выходил из машины, но вставать, судя по всему, и не собирался. Его обычная осовевшая улыбка, придававшая его губам форму, идеально иллюстрировавшую представление о том, что метамфетамин – страшный наркотик, так и не появилась. Он сегодня смотрел на меня, как смотрят на незнакомого человека, который слишком близко подошел к вам. Глаза у него были красные, а маслянистая оболочка наркоманского пота покрывала его лицо и шею.

– Эй, Би, ты здоров?

Он выпустил облачко дыма, которое быстро исчезло в утреннем воздухе.

– Я… я в порядке, чувак. Проснулся несколько часов назад, но уснуть снова не получилось.

– Ты что, волнуешься?

– Нет, тут дело совсем в другом.

– И в чем? – спросил я, сев рядом с ним.

– Червяк, старина, меня гложет. Я… я теперь непрерывно волнуюсь.

– Это нормально. Если тебе это поможет: волнение теперь никогда от тебя не уйдет.

* * *

Входная дверь открылась. Я встал. Появилась Стеф. На ней был белый халат. Один из тех халатов, что дают в больницах. Халат на ней бесшумно трепыхался, хотя ветерка не было ни малейшего. Все позади нее лежало в темноте, несмотря на яркий свет в коридоре. Ее брови сошлись над переносицей, связались узлом. Таким взглядом женщины смотрят на мужчин, когда они лажают. Под глазами у нее появились уродливые синеватые мешки. Не темные, которые возникают от усталости или когда женщина ложится в кровать, не смыв с лица косметику. Такая синева появляется дня через три-четыре после того, как тебе наставят фонарей. Это цвет старой свернувшейся крови.

Брайан даже никак не отреагировал на ее появление, он продолжал покуривать свою сигарету. Когда-то в моем хьюстонском детстве я видел, как кто-то, провоцируя другого паренька, ткнул горящей сигаретой ему в предплечье. Я помню, паренек завопил от боли, а на руке у него вспузырился неровный круг.

Я подумал, не воткнуть ли мне, словно я ангел мести, сигарету в лицо Брайана. Потом я вспомнил, как ударил локтем Мелису, и у меня вдруг возникло желание ткнуть сигаретой в руку себе. Я подошел к Брайану, он искривил уголок рта и выпустил еще одно облачко дыма. Густого и невозможно белого. Оно затвердело на моих глазах, приобрело форму прямоугольника. Я почувствовал облегчение.

Я посмотрел на Стефани. Она взяла меня за руку, развернула и повела за собой по коридору. Она не сказала ни слова с того момента, как я ее увидел, но я знал, что за этим стоит какая-то история, и от этого нервничал еще сильнее. Она открыла дверь во вторую спальню. Комната эта была пуста, если не считать чего-то, похожего на аквариум и кресла-качалки. Она подтащила меня поближе к этому аквариуму. В нем на белой подушке лежало, подергиваясь, какое-то существо, похожее на кролика, с которого сняли шкурку, но кости ног торчали, как у двуногого животного. В рот у него была вставлена трубка, а глаза были накрыты куском марли. Она отпустила мою руку, подошла вплотную к аквариуму и сняла накрывавший глаза кусок марли со звуком, который напомнил мне те, что раздаются при потрошении оленя. Когда врезаются под белый слой под кожей и мышцами, а потом сдирают кожу с мяса. Я увидел два розовых лоскутка на марле, потом посмотрел на существо в аквариуме и понял, что его веки остались на марле.

Потом Стефани снова сунула руки в аквариум и вытащила лежавшее там существо, прижала его к груди, направляясь к креслу-качалке. Стеф рухнула в него со вздохом, и ее халат распахнулся. Я увидел ее набухшие груди с венами, уходящими вниз, соски были огромные и окровавленные. Она прижала существо к груди и откинулась на подушку, закрыв глаза.

– Марио, это мой сын.

Голос ее прозвучал так, будто доносился из галактики, которая прекратила свое существование или что-то в этом роде случилось с ней, так, наверное, мог бы прозвучать голос призрака, звонившего издалека по старому телефону. Я посмотрел на недоношенного ребенка или хер его знает что оно было. Но явно мальчик. Его пенис был размером с его ноги, а кожа прозрачная, как у саламандры. У него были крохотные зеленоватые вены, они исполосовывали его безволосую головку и грудь. Его крохотные ручки заканчивались острыми желтыми ноготками и казались грязными. Крохотные пальчики подергивались, пока это крохотное существо сосало молоко.

Существо оторвалось от груди Стефани и медленно открыло рот, провело язычком по острым маленьким зубкам. А потом закричало.

Звук нарастал по силе, как приближающаяся сирена, пока не стал настолько невыносимым, что мне пришлось закрыть уши. А Стеф так и осталась сидеть, будто ничего не слышала. Потом стали сотрясаться стены. Задрожал аквариум. Звук давил на меня со всех сторон. А потом все прекратилось. Существо закрыло рот.

* * *

Я моргнул. Стефани стояла в дверях, рука автоматически гладила ее огромный живот. Тяжелый запах дыма висел в воздухе. Я не хотел слишком задумываться над тем, что предвещал сон наяву.

Брайан кинул сигарету на крыльцо, встал и обнял Стефани за талию.

– Вы, ребята, поосторожнее там, – сказала Стефани, прижимаясь к Брайану, но глядя прямо на меня. После этих слов она вернулась в дом. Когда дверь закрылась, я сел на ступеньки.

– Черт побери, чувак, я не знаю, как ей удается держаться, – сказал Брайан. – Я был в панике с того дня, когда она показала мне свой тест на наличие беременности. Чем ближе день родов, тем хуже оно все становится. Я воображаю, как они протягивают мне новорожденного в больнице, и все те вещи, которых я не знаю или в которых не уверен, обрушиваются на меня, как какой-нибудь сраный ливень ножей. Мне не дает покоя мысль, смогу ли я дать ребенку все то, что ему необходимо. Меня беспокоит, что вот приду я к педиатру и… ну, ты же знаешь, я выгляжу так, как выгляжу, старина. А с ребенком на руках я плохо выгляжу. Я… я просто не знаю, как я все это вынесу.

Мне нечего было сказать Брайану. Мне было очевидно, что его мозг застопорило на некоторых вопросах, но я был неподходящей персоной для оказания ему помощи. Когда забеременела Мелиса, я проходил через те же фазы. Сегодня я представлял себе, как мой ребенок появляется на свет из чрева с жутким, уродующим фиолетовым наростом на лице. Завтра я воображал ее в четырех- или пятилетнем возрасте, она все еще не желала говорить, потому что у нее в мозгу был какой-то дефект. Но когда она родилась, все было в полном порядке, я вздохнул спокойно, но через секунду начал волноваться о других делах. Посреди ночи я вставал и шел проверять ее, потому что Мелиса заставила меня прочесть кучу статей про СВДС[90], и они выбили меня из колеи. Все эти волнения висели вокруг, как пауки в уголках моего мозга. Я ни в коем случае не мог утешить Брайана, сказать ему, что все будет в порядке. Я не подходил для таких дел, а потому я, держа рот на замке, рассматривал дома на другой стороне улицы. Я надеялся, что мое молчание и моя компания улучшат ему настроение.

– И сколько, по-твоему, на это уйдет времени? – спросил Брайан.

– Понятия не имею. Дня два как минимум. Ты уверен, что участвуешь?

– Бля бу. Конечно, участвую. Не могу я привезти ребенка в этот сраный дом. Я не хочу, чтобы мой ребенок рос в таком говне. Моего отца никогда не было рядом, а я хочу быть полной противоположностью тому, чем был этот ублюдок.

Я посмотрел на него, мои глаза явно говорили за меня.

– Да, я так хочу, я понимаю, что сегодня я наркоман, но я хочу использовать часть денег на то, чтобы избавиться от этого. Я думаю, что смогу пройти курс реабилитации, прежде чем приползет червь. Встречай его весь чистый и в говне, ты меня понимаешь. Я смотрю отцов по телику, они играют со своими сыновьями и… не знаю, чувак, мне тоже так хочется. Жизнь неидеальна, и я это знаю. Но за этим кроется нечто большее, в этом есть что-то лучшее. Этот младенец? Этот младенец – то, что мне нужно, чтобы завязать. Я готов к этому. С продажами, сделками, суетой этой и всем остальным я покончил. Если у нас появится этот ребенок, мы будем все делать правильно, ты меня понимаешь?

И опять Брайану в первую очередь требовался мозгоправ.

Мы посидели несколько минут. Брайан время от времени говорил что-нибудь про своего отца или о том, что хочет быть хорошим отцом. Я только кивал на это. Я уже вкусил все то, о чем он говорил. Есть какая-то странная, эфемерная услада в делах семейных. Как мужчина, я хотел шляться, спать с красивыми женщинами и вернуть это дурацкое ощущение надежности, которое, если память мне не изменяет, я испытывал, приближаясь к двадцатилетию и немного в начале третьего десятка. Но было что-то в физической стороне любви с Мелисой такое прекрасное, что и в голову не приходило бежать от нее к чертовой матери. Связь между двумя людьми укрепляется, если они вместе проходят через ад, и остается с ними навсегда. Если ты можешь ею наслаждаться, она не дает тебе умереть. Если ты ее теряешь, как потерял я, она медленно убивает тебя. То же самое происходит и с отцовством. Некоторые мужчины убегают, словно тру́сы. Бутылка, или таблетки, или телки, или улица значат для них больше, чем улыбка ребенка. Со мной все было иначе. Как только Анита появилась на свет, я понял, что две мои единственные задачи в жизни – это сделать ее счастливой и обеспечить ее безопасность. И я с радостью занимался этим. Да, конечно, случались бессонные ночи, и разочарования, и холодный душ в три часа ночи, чтобы сбить температуру, но одной только ее улыбки, одного тихого, нежного «Я тебя люблю, папуля» с ее губ было достаточно, чтобы все плохое исчезло. Черт побери, этого было достаточно, чтобы исчез весь мир. Брайану не нужно было узнавать такие подробности от меня. У него будет время сообразить это самому. По крайней мере, так мне казалось, несмотря на страх и химическую дымку, его сердце и голова были на своих местах.

Я провел руками по лицу и понял, что у меня слезы стоят в глазах. Я закашлялся, чтобы прогнать боль туда, где ей место.

Наконец старый черный «Патфайндер» остановился перед нами. От контрабаса или чего-то другого, игравшего внутри машины, вибрировали стекла в окнах. Хуанка заглушил движок и вышел из машины.

– Pinches mamones[91], мы еще и не начали, а у вас двоих вид такой, будто вы не прочь вздремнуть.

На его лице появилась улыбка. Он, казалось, вдруг стал другим человеком.

– Ну-ка, rayitos de sol[92], хватайте, что вам нужно схватить, y vámonos[93]. Нам нужно заехать к Васкесу в Сан-Антонио, прихватить у него кое-что.

Брайан ушел в дом, вероятно, в большей степени, чтобы ширнуться перед отъездом, чем взять сумку. Я кряхтя поднялся.

– А что такое в Сан-Антонио? – спросил я. Мне не нравилась идея дополнительного пит-стопа[94].

– Ты веришь в Бога, да?

Этот вопрос застал меня врасплох. Я не знал, что ответить Хуанке, и был совсем не в настроении объяснять ему мою веру. Я верил в Бога. Я верил, что Бог не любит меня. Я верил, что Бога следует забыть, но я знал, что там есть что-то, и отрицать Бога – значит отрицать то существо, в чьем доме сейчас играет мой ангелочек.

– Брайан сказал мне, что ты – пуэрториканец. А это значит, что ты можешь верить бог знает во что. Ты молишься старым богам, черным богам, нашей Деве Марии Гваделупской… вы, островные ублюдки, тут повсюду.

– Это другая история. И она тебя не касается.

Хуанка рассмеялся.

– Мы в Сан-Антонио должны заглянуть к milagrito[95], прежде чем ехать дальше.

– К Деве Марии Гваделупской? – спросил я.

– Так ты ее знаешь?

– Знаю.

Когда Анита была еще жива и проходила эти клинические испытания, прежде чем ее положили в больницу, мы посетили La Virgencita, Деву Марию Гваделупскую, в Тепейяке[96], как на пути в медицинский центр в Хьюстоне, так и на обратном пути. Это удлинило поездку, но мы думали – оно того стоит. Мелиса хотела увидеть Деву на ее месте в часовне, пока я буду ждать в машине с Анитой, которая сразу же засыпала, стоило нам поехать куда-нибудь на машине, ее маленькое тело устраивалось поудобнее в детском кресле.

Все это оказалось полной херней. Я знал это, но все равно было неплохо получить благословение, прежде чем сделать то, что мы собирались сделать.

Хуанка посмотрел на рюкзак у меня в руке.

– Ты взял что-нибудь, чтобы защитить себя, – pistolero?

– Ты имеешь в виду пистолет? Нет, я избавляюсь от всех пистолетов, которые использую. А кроме того, я думал, что единственное, зачем мы едем сначала в Хуарес, – это за оружием. Я что-то не так понял? – спросил я.

– No, tienes razо́n, sicario[97]. Я просто подумал, что у тебя в рюкзаке.

Я подошел к внедорожнику, открыл заднюю дверь и кинул на пол рюкзак.

– Me lo imaginaba[98]. Ты можешь говорить что угодно, но у тебя должны быть все принадлежности наемного убийцы.

Он посмотрел на меня и улыбнулся. Отвечать ему мне не хотелось.

Мы услышали шаги Брайана по ступенькам. По его телесному языку было ясно, он добавил себе химическую дозу энергии.

– Воспользуюсь твоей ванной комнатой – одна секунда, Би, – сказал Хуанка.

Брайан подошел ко мне. У него был собственный небольшой серый рюкзак. Я не сомневался – там лежало больше двух чистых футболок. Во второй раз я засомневался: как он собирается делать то, что ему придется делать, как он собирается держать ухо востро, когда у него в системе столько льда?

– Хочешь ехать спереди? – спросил я.

– Нет, – ответил он. – Разве что, когда будем подъезжать к Эль-Пасо. Так что садись спереди. А я, может, сосну чуток. Разнервничался что-то – сейчас ничего не могу делать. Вся эта история с заездом сначала в Сан-Антонио… Не знаю, чувак. Не нравится мне это. Я хочу, чтобы оно поскорее кончилось.

– Расслабься, Би. Мы просто едем как паломники к Деве Гваделупской. Может, зажжем свечку, попросим ее защитить нас, а потом вернемся на дорогу.

Брайана мои слова не убедили, но сказать наверняка было трудно – слишком опухли его глаза. Из дома вышел Хуанка и посеменил к машине.

– Готовы, ребята?

Мы сели в машину, и Хуанка включил зажигание. Песня, которая звучала, когда он приехал, снова вырвалась из динамиков на секунду, прежде чем Хуанка заглушил ее быстрым нажатием пальца.

Мы ехали по тихим улицам Восточного Остина, где рядом с развалюхами стояли новые дома, и различие между ними было визуальным напоминанием об эффектах джентрификации[99]. Свернув налево по указателю Ф-35[100], чтобы добраться до въезда Ф-35 Юг, Хуанка снова ткнул указательным пальцем в магнитолу. Динамики взорвались звуками тяжелого бита. Все грохотало. Потом музыка прекратилась. Кто-то взвел боёк пистолета и несколько раз выстрелил. Потом бит вернулся, и мужской голос начал читать рэп по-испански. Он говорил об убийстве своих врагов и о том, как разбогатеть на улице. Я повернул голову и уставился в окно.

– Так куда мы едем, Хуанка? – спросил Брайан.

– Дон Васкес хочет, чтобы заглянули к El Milagrito. Дополнительная защита для нас.

– А что такое El Milagrito?

Хуанка посмотрел на Брайна так, словно про El Milagrito знают все, а он – последний недоумок в мире, только сейчас услышавший об этом.

– Если ты никогда не видел El Milagrito, то тебя ждет приятное удивление.

Брайан не сказал на это ни слова, и я повернулся и посмотрел на него. Он сидел, прижав голову к стеклу, с открытым ртом, похожим на миниатюрную пещеру, заполненную пеньками, поросшими мхом. Он сидел, обхватив свое тощее тело руками, как это делала Анита, когда путь был долгим. Этот мудозвон уснул, не дождавшись ответа на свой вопрос, впрочем, он со своим тощим телом и нездоровой кожей был больше похож на покойника, чем на спящего.

Хуанка был одним из тех чуваков, которые либо любят рассказывать истории, либо чувствуют, что звук их голоса бесконечно лучше неловкого молчания. Брайан спал, а Хуанка заговорил о жизни на улице и начал рассказывать мне странную историю. Я молчал. Как только Хуанка закончил рассказ о парне, который, предположительно, убил шестерых человек голыми руками и исчез, будто его и не было, он сразу же перепрыгнул на странную историю о нескольких колумбийцах, которые пытались перебраться на территорию Техаса, принадлежавшую картелю Хуареса. Хуанка и некоторые его друзья получили хорошие деньги за то, что отловили их, отрезали ноги и руки, чтобы истекли кровью до смерти. Они получили инструкцию записать все на телефоны, а потом отправить запись нескольким высокопоставленным членам картеля. И эти ребята, сделав дело, отослали видео заправилам колумбийцев. Вот почему в Техасе почти нет бизнесменов из Колумбии.

Хуанка не закрывал рта. Все истории были более или менее одинаковыми. Он сам убил одного чувака. Он с приятелем убил чувака. Он заработал немного денег. Картель попросил его сделать кое-что. Пистолеты. Наркотики. Деньги. Смерть. Еще несколько таких историй, и мы уже оказались на окраине Сан-Антонио, где трафик стал плотнее и медленнее. Прошло несколько минут, и Хуанка ненадолго съехал с Ф-35 на вспомогательную дорогу. В конечном счете мы остановились у заведения, называвшегося La Cocinadela Abuela[101]. Он поставил машину перед входом и заглушил движок.

– Ну, ребята, как насчет позавтракать? Я с голоду умираю. Я плачу, pendejos.

Стон, раздавшийся с заднего сиденья, выражал согласие Брайана. Я ничего не сказал, но кислотное бурчание в моем пустом желудке вдруг стало явственным, словно одного упоминания о еде хватило, чтобы вызвать это чувство.

Хуанка вышел из машины и захлопнул дверь. Я повернул голову посмотреть на Брайана. Он тер глаза.

– Где мы, приятель?

– В Сан-Антонио. Ты слышал, что говорил Хуанка? Сейчас похаваем чуток, а потом поедем свечи зажигать. Ты в порядке?

– Устал как хер знает что. Наверное, нужно съесть что-то, прежде чем…

Он не докончил фразу. Я знал, что он имеет в виду.

– Ну, тогда пошли.

Мы вышли из машины, потянулись. Хуанка стоял у дверей, ждал нас. У него было лицо человека, собравшегося в кино или в молл, а не на дело, над которым стоит запах смерти. Улыбка молодила его и контрастировала с татуировкой на лице и руках. Под ярким техасским солнцем собрание изображений и слов, покрывавших его кожу, было грубо очевидным.

Мы вошли внутрь. По декору сразу стало ясно, что время здесь остановилось где-то в конце семидесятых. Молоденькая и до смешного худенькая девица с длинным черным хвостиком на затылке подошла к нам.

– Buenos días y bienvenidos a La Cocina de la Abuela. ¿Mesa para tres, señores?[102]

Хуанка улыбнулся ей в ответ. Я сказал «да». Девица попросила нас идти за ней.

Она показала на маленький столик в дальнем углу. Мы выдвинули из-под него стулья и сели. Брайан и я с одной стороны, Хуанка с другой, напротив меня. Как только наши задницы коснулись сидений, молодая женщина снова подошла к нам, положила на стол салфетки, приборы, спросила насчет выпивки. Мы попросили воду. Хуанка и я попросили еще и кофе. Девица улыбнулась и ушла упругими шагами, напомнив мне, что молодые без толку расходуют свою юность.

Меню лежали между солонкой, перечницей и бутылкой соуса сальса. Мы схватили каждый по брошюрке и целую минуту в молчании изучали их.

Desayuno completo.

Chilaquiles.

Huevos rancheros.

Huevos divorciados.

Huarache.

Machacado[103].

Меню было коротким и простым, но завтрак они подавали правильный. Когда молодая женщина вернулась, на ее подносе было множество стаканов с водой со льдом. Всем по huevos divorciados. Я был уверен, что был единственным, кто воспринял это как грустную шутку, и не только из-за двух соусов[104].

Как только официантка ушла, Хуанка водрузил локти на столик, поднес ладони к лицу, словно собираясь молиться, и подался вперед. На нижней стороне его правого предплечья была татуировка, изображающая Сатану, который позирует перед машиной с низкой подвеской, в одной руке у него бутылка с бухлом, а в другой – большой пистолет. Все это было окружено крестами, пистолетами, женщиной в бикини и с ангельскими крыльями и изображением Девы Марии с пистолетами в обеих руках. На его левой руке было изображение ухмыляющейся Катрины[105], плавающей в табачном дыму рядом с лицом Иисуса. Еще я увидел несколько слов, написанных курсивом, но разглядеть буквы мне не удалось, две руки, соприкасающиеся ладонями словно в молитве, как у него самого в данный момент, и какой-то огонь близ запястья. Там было еще много чего, на обеих руках, но он начал говорить, и я остановил взгляд на его лице.

– Я ожидаю, что вы оба будете исполнять приказы. Мне нужны два солдата, не два паренька, которые с испугу не смогут нажать на спусковой крючок, если дела пойдут плохо.

– Ты знаешь, с этим все будет в порядке, – сказал Брайан. – Я тебе сказал – мы в деле, приятель. Мы тебя не подведем.

– Хорошо, – сказал Хуанка. – Хорошо. С этого момента с нами боженька, – сказал он и поднял левую руку с татуировкой Христа в муках, с лицом в крови прямо над большим серым крестом, обернутым в кусок материи, на котором начертано EN LAS MANOS DE DIOS[106]. Он закончил, показывая на татуировку, изображавшую Сатану, – я уже приметил ее на другой его руке. – И теперь, когда придет время и дела пойдут наперекосяк, мы будем con El Chamuco[107]. Потому что иногда твой второй пилот – бог, но домой тебя доставляет дьявол.

Глава 11

Через полчаса после завтрака мы подъехали к одноэтажному деревянному дому в Истсайд-Промис-Нейборхуд.

– Где мы? – спросил я.

– Вот это, – сказал Хуанка, еще не остановив машину и показывая пальцем на дом, – наша церковь.

Когда-то дом был белым, но краска за долгие годы отшелушилась, обнажила доски. Под двумя окнами на фасаде висели просевшие ржавые кондиционеры, похожие на здоровенные металлические опухоли. Я этого дома не видел прежде, и в то же время я видел его миллион раз в пригородах Остина, Далласа, Хьюстона, Сан-Хуана, Каролины и Сан-Антонио. Этот дом говорил о нищете и стариках, доживающих свой век перед старыми телевизорами в окружении фотографий членов семьи, которые здесь редкие гости. Этот дом говорил о детях, не имеющих ни малейшего шанса поступить в колледж, о рассерженных матерях, которым приходится мили две идти пешком до автобусной остановки, чтобы доехать до работы – кто кассиром в магазин, кто в химчистку. Да, это был жалкий домишка – часть ДНК страны.

– Чертовски странная церковь, – сказал я.

– «…ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них»[108], – сказал Хуанка, выключив зажигание.

– Но я-то думал, мы едем к Деве Гваделупской. – У меня возникло такое чувство, будто горло мое перехватило.

– Эй, – раздался голос Брайана с заднего сиденья, – ты не мог бы оставить включенным кондёр?

Хуанка повернулся к нему.

– А ты не идешь?

Брайан отрицательно покачал головой.

– Я еще не перегрелся.

– Что с тобой случилось, иностранец? Боишься оказаться слишком близко к Богу и узнать вдруг, что он не белый Иисус?

На лице Хуанки застыла улыбка, правда, скорее уж это была маска, а не улыбка.

– Да нет, приятель, просто я устал – только и всего.

Несколько секунд Хуанка молчал, вперившись в потное лицо Брайана. Фальшивая улыбка погасла, губы выпрямились.

– Возьми себя в руки, чувак. Это твой единственный шанс побыть в присутствии чего-то особенного, чего-то святого, но поступай как знаешь. И никакого кондиционера. Я приспущу немного окна, но не оставлю машину с работающим движком в этом гребаном районе, пока ты дремлешь на заднем сиденье. Ее угонят, а ты так и будешь там дремать, пока они миль на сто не отъедут.

Мы с Хуанкой вышли на изнурительную жару и закрыли наши двери. Жар, поднимающийся от асфальта дороги и тротуара, навел меня на мысль о собачьем дыхании. У моего лица и рук жужжала какая-то мошка, я отмахнулся от нее, но жужжание осталось у меня в ушах.

Брайан на заднем сиденье машины опустился пониже, обхватил себя руками, словно одеялом, и закрыл глаза. И это его движение снова напомнило мне Аниту. Правда, она была мягкой и здоровой, а судя по виду Брайана, он сейчас под трибунами на стадионе посреди дня разбирался с La Huesuda.

Хуанка подался ко мне и заговорил голосом чуть громче шепота.

– Я думаю, он пытается уйти в завязку. Está fatigado, cansado. Parece que dejо́ el hielo. Luego hablo con е́l[109]. Я думаю, ему лучше продолжать сидеть на этом говне, если он помогает ему оставаться начеку, ты меня понимаешь. Se ve mal el cabrо́n…[110]

Мы подошли к двери, и Хуанка постучал три раза. Доски крыльца застонали под нашими ногами и общим весом. Прошло около минуты, прежде чем с той стороны двери донесся звук неторопливых шагов.

– ¿Quiе́n llama?[111]

Голос был тихий и раздраженный, голос старухи, которая накричалась за жизнь и теперь хочет, чтобы ее оставили в покое.

– Es Juanca, Sonia. Vengo a recoger el encarguito de Don Vázquez[112].

Раздался щелчок замка, потом звук снимаемой цепочки. Наконец дверь со стоном раскрылась. Седая старуха со строгим ртом и волосами, собранными в неровный пучок на голове, посмотрела на нас. Росту в ней было меньше пяти футов, и стояла она в футе от порога, глядя на нас глубоко посаженными, горящими черными глазами, которые принадлежали лицу лет на пятьдесят моложе нынешнего, лицу, испещренному морщинами, тонкими, высохшими руслами жизненного опыта.

– ¿Yestequiе́nes?[113] – спросила старуха, посмотрев на меня.

– Соня, это Марио. Он будет работать со мной, чтобы достать Дону Васкесу то, что ему нужно. Марио, это Соня, La Protectora[114]. Она содержатель El Milagrito – нашего маленького чуда.

Соня ничего не сказала. Ее глаза впитывали меня с интересом, какой обычно демонстрируют люди, читая сведения о питательности на бутылке воды. На Соне были синее платье с белыми цветами и шлепанцы. И то, и другое напомнило мне мою бабушку. Из-под подола ее платья торчали тонкие ноги, похожие на сучковатые ветки. Соня издала горловой звук, прозвучавший как неандертальское одобрение, и отошла в сторону, потом жестом узловатой руки пригласила нас внутрь.

Внутри дома стоял полумрак. Свет нигде не горел, а окна были закрыты и плотно занавешены тяжелыми синими занавесями. Пространство, в которое мы вошли, явно имело двойное назначение – спальни и общей комнаты. В одном углу дивана лежала подушка, а рядом с ней – скомканная простыня. Диван казался древним, а вот телевизор был громадный, с плоским экраном. Между телевизором и диваном расположился прямоугольный кофейный столик, уставленный горящими именинными свечами, отчего пространство вокруг столика было залито приплясывающим оранжевым светом.

Перед нами была небольшая кухня с современной бытовой техникой из нержавеющей стали, которая казалась здесь такой же неуместной, как горящие глаза на старческом лице Сони.

Соня закрыла за нами дверь, заперла четыре замка, потом повернулась к нам и снова подняла свою узловатую руку ладонью вверх, показывая, что нужно идти по коридору, начинающемуся от кухни. Она пошла впереди, мы – следом.

В коридоре было темнее, чем в помещении при входе, но этот полумрак немного рассеивали свечи, мерцание которых проникало и сюда. Соня шла медленно, наклонив голову, словно ее притягивал пол. Стены коридора были увешаны фотографиями. Свадьбы разных десятилетий, их возраст можно приблизительно оценить различными прическами и размерами лацканов. Прощания с колледжем. Младенцы в подгузниках, держащиеся за диваны, за ножки столов. Ребятишки, позирующие для школьных фотографий, улыбающиеся щербатыми улыбками. Воссоединения семей. Мужчина сурового вида и с загнанными глазами в военно-морской форме. Спящие младенцы на тщательно продуманном фоне, который можно увидеть разве что на фотографиях, сделанных в молле. Такие вещи я видел миллион раз: сотни скверных фотографий, напоминающих отпечатки пальцев, одновременно единственные в своем роде и универсальные.

В остальной части дома все окна были зашторены. Все комнаты, углы, коридоры были погружены в темноту. В воздухе стоял запах испачканных простыней, дезинфектантов и нафталина. Первая дверь справа вела в темную, без окон, ванную. Рядом с раковиной стояли большая красная свеча и скелет Санта Муэрте[115] в белом плаще, и колышущееся пламя заставляло тень от косы приплясывать на стене.

Соня движением руки направила нас ко второй двери.

На стенах этой комнаты были какие-то странные обои – таких я отроду не видел. Потом я понял, что это и не обои вовсе. Стены были увешаны крестами в количестве, достаточном, чтобы убедить любого, что он попал в лавку религиозных принадлежностей, а не в чей-то дом. Кресты всех размеров, цветов, материалов и обивок не оставляли на четырех стенах от пола до потолка ни одного свободного дюйма. Кресты с Иисусом, поясница и пах которого закрыты тканью, из-под ребер проступает кровь, глаза воздеты в боли к небесам, рот приоткрыт в безмолвной мольбе о милости. Крест с атлетом в маске, сменившим Иисуса. Кресты с фотографиями людей, прибитых к дереву гвоздями, привязанных – распятых, связанных или прикрепленных иными способами. Кресты со странными темными пятнами, настолько похожими на кровяные, что ничем другим они и быть не могли. Кресты с надписями на них.

La Pasiо́n De Cristo

INRI

Jesús Es El Redentor

Santa Muerte, Protе́geme

Miserere Mei, Deus

Bendito Es El Fruto De Vientre, Jesús

Cristo Salva

Bless Us, Father

е́l Muriо́ Por Nosotros

Bendita Sea Su Sangre[116]

Такой уровень любви невозможно было назвать здоровым.

Единственное окно в комнате было закрыто черным пластиком, а единственная лампа в комнате свисала с потолка, излучая слабый желтоватый свет. Я смог разглядеть, что в середине комнаты стоит кровать, на ней лежал тощий парнишка, судя по всему, спал. Рядом с кроватью массивный смуглокожий человек сидел на стуле за столом, уставленным различными пузырьками с таблетками и чем-то похожим на мази. Парнишка лежал на правом боку, лицом к нам, с закрытыми глазами. Кроме подгузника, на его теле ничего не было.

Мои глаза все еще привыкали к полумраку, но я видел, что кости парнишки выглядят так, словно пытаются вырваться из тюрьмы тонкой кожи. У парня был огромный лоб и путаные черные волосы, торчащие в разные стороны. Он открыл глаза, пока я смотрел на него, но никак не прореагировал на наше присутствие. Из уголка его рта вытекла слюна на уже и без того пропитанную влагой подушку. Руки и ноги у него были согнуты, словно он замерз в состоянии приступа, который скрючил его тело в судороге.

Вокруг меня летала мошка, ее непрекращающееся жужжание било меня по мозгам в затылке, пока мои глаза приспосабливались к полумраку. Я посмотрел на согнутые руки парнишки – он прижимал их к груди. На обеих руках отсутствовали некоторые пальцы или части их. То же самое и с пальцами ног. Верхняя половина его уха, если бы оставалась на месте, то была бы видима. Рваная шрамовая ткань торчала из-под волос, как светлый горный хребет, появившийся над водами океана. Мне в голову пришли сотни фильмов, в которых кто-то из персонажей оголялся, чтобы показать последствия какой-нибудь ужасной пытки. То, что я видел сейчас перед собой, напоминало кадры тех фильмов, вот только в кино это было сплошное притворство. А здесь я видел глубокие шрамы на руках, ногах, на торсе, словно кто-то пытался вырезать кусочки его мяса или наносил декоративную резьбу на его тело с помощью скальпеля. Одни шрамы были белыми, их призрачная белизна выдавала их возраст, а другие были сердитыми, свежерозовыми, что говорило о недавней боли и пролитой крови.

Мне нужно было срочно выйти отсюда к чертовой матери.

Человек, сидевший рядом с кроватью, являл собой гору смуглой плоти в таком количестве, что я не видел стула, на котором он сидел. Но я, по крайней мере, допускал, что стул под ним есть. Я видел только его массивные формы, расположившиеся в этом углу. Ноги его при этом были согнуты, что исключало все сомнения: на чем-то он непременно сидел. Глаза у него были осоловевшие, а под ними – заплатки более темной кожи. На нем были джинсы, белая бейсболка, черная футболка, такая большая, что из нее вполне можно было сделать тент на двоих. А оставшегося материала вполне хватило бы, чтобы накрыть пол под тентом. На футболке было написано ERES UN PENDEJO[117], а ниже в кавычках по-английски: «ТЫ МОЙ ДРУГ». Я видел такие прежде в «Меркадо»[118] в Сан-Антонио. Руки крупного человека, как и у Хуанки, были покрыты татуировками, они лежали на его коленях, в правой он держал «узи»[119], как некоторые держат книгу или кладут руку на спящего кота. Его розоватый мизинец правой руки был украшен золотым кирпичиком с бриллиантами, а на шее висел громадный золотой крест на толстенной золотой цепочке. Что бы эти люди ни делали с измученным пареньком в этом ветхом доме, им явно требовалась серьезная охрана. Толстяк смотрел на нас мертвыми глазами и дышал, как раненое животное, испускающее наконец дух.

– ¿Tienes el dinero?[120] – спросила Соня, стоявшая в ногах кровати.

Хуанка сунул руку в правый передний карман его джинсов и вытащил оттуда сложенный белый конверт. Конверт был довольно толстый. Он протянул его Соне. Она схватила его, несколько мгновений оценивала его вес, потом бросила его толстяку. Конверт ударился о его выпирающий живот и соскользнул на несколько дюймов, перед тем как остановиться. Человек перебросил «узи» в левую руку, взял конверт и положил его на стоявший рядом столик. Никто денег не считал.

– Знаешь, мне не нравится Дон Васкес. Он и есть дьявол. Не приноси мне больше его денег. Мне не нравится, что он делает со своими людьми… или с этой ведьмой, что у него теперь. Он плохая новость, и тебе следует это знать. Люди, которых он приближает к себе, долго не живут. Ese hombre hace tratos con El Chamuco. Tiene un infierno negro donde debería tener el corazо́n[121]. Я делаю это только ради тебя. Espero que tengas eso muy claro[122].

– Я тебя понял, Соня. Esta es la última vez que te pido algo para Vázquez[123]. Даю слово. Te lo prometo[124].

Соня вздохнула. Вздох перешел в мокротный кашель, который еще сильнее согнул ее. Из ее груди доносились хрипы, как из старой машины, из которой водитель хочет выжать восемьдесят миль на шоссе, притом что багажник у него набит камнями.

Когда кашель стих, Соня прочистила горло и сказала:

– Osvaldito, tráeme las cosas[125].

Громадный мужик положил руки на колени и с кряхтением встал. Он был выше меня на добрый фут. Мы с Хуанкой посторонились, когда Освальдито, вобрав в себя свой громадный живот, протискивался мимо. Он подобрал плечи и нагнулся, чтобы пройти через дверь.

Соня подошла к изголовью кровати, чуть-чуть приподняла матрас и вытащила из-под него белый полиэтиленовый пакет, потом засунула в него руку и достала бело-голубой кусок ткани. Ткань эта напомнила мне лоскуты материи, какие кладут на пол богатые люди, чтобы их любимый щенок мог посрать в доме, а не бегать на улицу.

Соня действовала с быстротой и ловкостью, отвечавшими юности ее глаз, а не дряхлости тела. Она подошла к изножию кровати с лоскутом в левой руке, правой свела ноги парнишки вместе и подняла их. Его ноги двигались скорее как прутики, чем как человеческие конечности, и теперь я ясно увидел, что на левой ноге у него отсутствует мизинец и следующий за ним палец. А на правой его ноге остался только большой палец.

Соня снова залезла рукой в пакет и вытащила оттуда марлю и белый пакетик с синими буквами на нем, положила его на кровать. «Куик Клот». Средство, останавливающее кровотечение.

Толстяк вернулся, делая неспешные шаги. Дышал он так, словно пробежал десять миль по техасской жаре. Он подошел к Соне и вручил ей огромную спортивную сумку с безобразным цветочным рисунком, напомнившим мне обитый пластиком диван, который мы с мамой притащили с обочины дороги в те времена, когда жили в трейлер-парке в Хьюстоне. Этот треклятый диван не пролезал в дверь, и потому моя мать поставила его у боковины трейлера. Он быстро сгнил. Я часто кидал камни в крыс, которые поселились в нем.

Соня поставила сумку с цветочным рисунком на пол и залезла внутрь, на сей раз обеими руками, и вытащила изнутри что-то длинное и красное. Когда она выпрямилась, в руках у нее был болторез.

– Что тут за херня происходит? – этот вопрос сорвался с моего языка, прежде чем я понял, что говорю. У меня в голове не было ни одного сценария, в котором сочетание болторезов и медицинских принадлежностей может означать что-то хорошее, в особенности в маленькой темной комнате в обшарпанном доме с жирным ублюдком, который держит «узи» в громадных руках.

Хуанка положил руку на мое плечо.

– Расслабься, чувак. Мы всего лишь получаем то, что нужно Дону Васкесу. Это не займет много времени. Мы через секунду уберемся отсюда.

– Но…

Хуанка сжал мое плечо. Сильно сжал. Его глаза широко раскрылись, их белки выражали безмолвное остережение.

– Cálmate[126], – сказал он.

Он произнес это слово тремя отдельными слогами. Cál-ma-te. Это говорило о чем-то большем, чем призыв к спокойствию. Это было предупреждение, завернутое в обещание насилия.

Голос у меня в голове шептал: «Нет, черт, нет, черт, нет, черт», но я стоял как идиот, безмолвный свидетель разворачивающегося кошмара.

Соня кивнула, и Освальдито поднялся, прокряхтев еще раз, и подошел к кровати. Он ухватил парнишку за ноги, положил их себе на предплечье, прижал к своему животу, словно уложил в колыбельку. Он проделал все это, не выпуская «узи» из рук.

Соня вытащила проспиртованную салфетку и принялась протирать ею болторез, особенно усердно в конце черных режущих губок. Потом она положила болторез, протерла свои руки и стопу парнишки.

Глаза парнишки были пусты. Что-то хрустнуло у меня в груди. Он не шевелился, только его грудная клетка совершала ритмичные движения. Я позволил моим глазам снова пройтись по собранию шрамов на его теле, отметить отсутствующие части этого тела, попытался понять.

Соня ухватила третий палец на левой ноге парнишки (впрочем, палец на самом деле был первый, потому что два других отсутствовали), оттянула его. Потом взяла болторез, поднесла под ногу, затем засунула палец в металлический V-образный зев приспособления.

– Какого…

Освальдито посмотрел прямо на меня. Его глаза были темные пруды ненависти, его взгляд предупреждал: держи рот на замке. Ствол «узи» тоже смотрел на меня. И я снова проглотил слова.

– Agárrale bien las piernas, Osvaldito, que voy a hacer fuerza[127], – сказала Соня.

Толстяк немного наклонился и перехватил ноги парнишки, а Соня тем временем надавила на рукояти болтореза, которые сблизились, но не до конца. Губки почти сомкнулись на пальце, вонзились в кожу.

Соня вздохнула, перехватила рукояти, и надавила на верхнюю. Губки сошлись еще больше.

Потом раздался громкий хруст, губки врезались в кожу мальчика и сошлись полностью.

Палец упал на лоскут материи, а за ним полилась струйка крови.

Желчь подступила к моему горлу.

Соня убрала болторез от ног мальчика.

Одно мгновение на месте отрезанного пальца оставался тонкий кружочек кости и хрящей, но тут же на этом месте расцвела кровь, окрасила все, новая рана обильно истекала кровью.

И в этот момент парнишка прореагировал.

Его глаза стали такими большими, что, казалось, сейчас вылезут из глазниц. На шее и висках проступили вены. Его усохшие руки напряглись, дернулись, начали вспархивать отчаянными, короткими движениями раненой птицы, смотрящей в рот хищника.

Наконец паренек открыл рот, и из его горла вырвался звук, похожий на тянущееся «н», но до вопля ему было далеко. Он еще немного подергал конечностями, словно пытаясь разморозить себя, развернуть тело, чтобы побороть боль.

Я заглянул в его рот. Зубов в нем не было. Его язык был покрытым шрамами комком, подергивающимся между деснами. Я отвернулся, посмотрел на кресты на стенах, Освальдито тем временем продолжал держать ноги мальчика, кровь капала на лоскут аритмичной песней боли.

Соня закончила протирать болторез той же самой спиртовой салфеткой, которой она протирала руки, потом бросила его на спортивную сумку. Потом взяла новую пачку салфеток, разорвала упаковку и приложила прямоугольник салфетки-дезинфектанта к ране. Парнишка продолжал издавать сдавленный звук. Слезы наполняли его глаза, скатывались по его лицу в мокроту слюны на подушке. Я подумал о других отсутствующих пальцах – на руках, о шрамах, о плоти, казавшейся выскобленной на вид. Соня и Освальдито были монстрами. Настоящими монстрами. Меня пробрал холод – та разновидность холода, которую чувствуешь, когда тебе по-настоящему страшно.

Соня несколько секунд держала салфетку на ране, потом взяла «Куик Клот» и приложила к ране. Она поручила Освальдито держать эту губку, пока не остановится кровь.

– Ojalá que deje de sangrar con esto[128], – сказала она. – No quiero tener que quemarlo otra vez[129].

Quemarlo. Прижигать его. Otra vez. Еще раз. Прижигать – это останавливать кровотечение. Прижигать – после того как ты без анестезии отрубила кусок его плоти. Прижигать его.

Парнишка продолжал дергаться всем телом и стонать. Его движения немного замедлились, но звук не изменялся. Он стоял у меня в ушах, и, несмотря на жару, я всем телом ощущал холод.

Пока Освальдито держал губку на ране, Соня оторвала несколько полосок медицинской клейкой ленты и наложила на ногу паренька, чтобы удерживать на месте «Куик Клот».

– Listo, corazо́n[130], – сказала Соня, похлопав мальчика по ноге. – Ahorita te doy algo para el dolor[131].

Потом она посмотрела на нас. Выражение ужаса на моем лице, вероятно, бросалось в глаза.

– Мы очистим ранку и через полчаса наложим мазь с антибиотиком, когда будем уверены, что кровотечение остановлено.

С этими словами она повернулась к стене и принялась молиться.

– Dios te salve, María, llena eres de gracia, El Señor es contigo. Bendita tú eres entre todas las mujeres, y bendito es el fruto de tu vientre, Jesús. Santa María, Madre de Dios, ruega por nosotros, pecadores, ahora y en la hora de nuestra muerte. Amе́n[132].

Звук ее голоса и сдавленные хрипы из горла паренька смешивались в какое-то нечестивое пение. Соня глубоко вздохнула и начала снова, на сей раз громче:

– Dios te salve, María, llena eres de gracia, El Señor es contigo. Bendita tú eres entre todas las mujeres, y bendito es el fruto de tu vientre, Jesús. Santa María, Madre de Dios, ruega por nosotros, pecadores, ahora y en la hora de nuestra muerte. Amе́n.

Когда Соня принялась читать молитву в третий раз, к ее словам присоединился новый звук. Поначалу я думал, что этот звук производят насекомые. Тысячи крохотных ножек на дереве или тысячи крылышек, ударяющих одно о другое. Когда этот звук стал громче, я понял, что это ни то и ни другое. Этот звук исходил от крестов.

Они дребезжали на стенах.

Соня продолжала читать одну и ту же молитву, теперь она звучала, как монотонное покаяние, всего лишь шепот под звук, издаваемый крестами, которые ударялись о стену, скреблись о нее.

Dios te salve, María, llena eres de gracia, El Señor es contigo. Bendita tú eres entre todas las mujeres, y bendito es el fruto de tu vientre, Jesús. Santa María, Madre de Dios, ruega por nosotros, pecadores, ahora y en la hora de nuestra muerte. Amе́n.

В мире два вида верующих. Первый – это истинно верующие. Бог во все времена присутствует в их жизни, и они стараются жить в рамках законов той религии, к которой принадлежат. Какое-то время таким верующим был я, человек, с детства отданный в воображаемые руки божества-защитника. В последнее время я все больше скатывался во вторую категорию верующих, которые описываются словами «О, черт побери!». Эти люди обращаются к своему богу, только когда припрет. Тогда они начинают ему молиться и давать обещания.

Дребезжание крестов заставило меня сделать именно это: я закрыл глаза и попросил La Virgencita вывести меня живым из этого дома зла, как можно дальше от Сони и ее гребаных болторезов. Тот факт, что Соня молилась той же Деве, что и я, не ускользал от моего внимания, но в моей голове они не могли быть одной и той же Девой. Какая сострадательная дева осчастливливает благодатью тех, кто проводит жизнь, отрезая куски тела у беспомощного ребенка?

Соня закончила свои молитвы, и как только замолчала, перестали дребезжать и кресты на стенах. Стенания парнишки удлинились, но их звуки стали менее громкими. Соня вернулась к кровати. Рана была перевязана, а потому она сказала Освальдито, чтобы он опустил ноги парнишки. Я решил, что он держал их так долго, чтобы кровотечение было контролируемым. Пока он опускал ноги паренька, она остановилась у маленького стола рядом со стулом и открыла ящик под тем, в который толстяк положил конверт с деньгами. Еще через мгновение Соня повернулась к нам с белым платком в руке. Она поднесла его к своему лбу и закрыла глаза.

– Padre celestial, Dios todopoderoso, Señor absoluto de los cielos, te ruego que este pedazo de tu santito proteja a estos hombres en cualquier cosa en la que tu sagrada protecciо́n sea necesaria. En tus manos lo dejo todo, Dios bendito[133].

Закончив молитву, Соня подошла к стене и стала обходить комнату, неся платок вплотную к крестам, чуть задевая их. Закончив, она вернулась на место у кровати и через платок ухватила отделенный палец, который потом завернула в этот белый лоскут ткани. Она перекрестилась свертком, прошептала что-то, поцеловала его, задержала у своих губ на несколько секунд, а потом передала Хуанке.

– Не знаю, что на уме у Васкеса, mijo, но ты доставишь ему серьезную силу. Что бы ни было у него на уме, если ты в этом участвуешь, побереги себя. Cuídate mucho[134]. Ты же знаешь, никаких гарантий быть не может, когда имеешь дело con El Milagrito, ¿entendido[135]?

Хуанка несколько раз поднял и опустил руку, держащую палец в платочке.

– Con esto no vamos a tener ningún contratiempo, Sonia. Mil gracias por tu ayuda. Te prometo que tendrе́ cuidado[136].

Соня посмотрела на него, прищурив глаза. Потом переместила свой взгляд на меня. Что-то в них блестело с невероятной яркостью в этой темной комнате. За ней парнишка испускал какие-то новые звуки – что-то среднее между стоном и спертым дыханием.

– Была рада. А теперь убирайтесь на хер из моего дома, чтобы я могла заняться mi niño hermoso[137]. Сегодня нужно будет еще молиться с особым усердием. Мы не можем допустить еще одной инфекции. Освальдито, проводи их.

Освальдито отошел от кровати, и мы повторили наш маленький балет, пропуская толстяка вперед. Когда мы вышли из комнаты, я посмотрел на El Milagrito – это маленькое чудо – в последний раз. Теперь я мог прочесть каждый отсутствующий кусочек, каждый шершавый шрам. Как долго он уже страдает в руках этих людей? Сколько денег они заработали, нарезая его на куски! Беда с человечеством состоит в том, что оно всегда хуже, чем самое плохое, что ты можешь вообразить. Мы – самое дно, злобные существа, копающиеся в грязи, которую сами и создали, наши глаза смотрят в отравленное небо, населенное нами призраками, чтобы помогали нам уснуть ночью, чтобы позволили нам называть причины, по которым мы делаем то, что делаем. Я тут же понял, что мое безмолвное невмешательство в то, что происходило в этой маленькой темной комнате, будет преследовать меня.

Никто из нас не храбр в той степени, в какой мы про себя думаем.

Освальдито открыл входную дверь. Хуанка остановился рядом с ним и спросил:

– Ты новенький? Что случилось с твоим предшественником?

Толстяк не ответил.

– Какого черта, чувак? Тебе откусили язык?

Освальдито открыл рот. Внутри я увидел короткий розовый обрубок языка близ самого горла. Язык у него был отрезан.

– No mames… – со сдавленным смешком сказал Хуанка. – Estos huevones están todos locos[138], – добавил он, выходя. Освальдито посмотрел на меня. Его глаза были похожи на глазные бусинки таксидермиста. Он переместил руку с «узи» и коротким стволом почесал себе яйца. Я поспешил за Хуанкой.

Я не знаю, чего я ожидал, когда мы вышли на улицу, но я никак не предполагал, что увижу мир на его прежнем месте, ярким и ничуть не изменившимся. Я не ожидал увидеть машину там же, где она стояла, как не ожидал, что и все остальное будет выглядеть как вещи, которые принадлежат миру, где детей калечат в маленьких темных комнатах.

Брайан в машине по-прежнему обнимал свое тело. Он казался более бледным, чем обычно, и капельки пота проступили на его лбу и носу. Он и не предполагал о кровавом кошмаре, который творился в доме. Я почти завидовал ему.

Мы с Хуанкой сели в машину. Он положил отрезанный палец на некотором удалении от себя, вытащил ключ из какого-то места, где его прятал, вставил его в замок, и машина, взревев, ожила и разбудила Брайана.

– Вы… Вы, ребята, закончили? – спросил он.

– Да, закончили, – сказал Хуанка. – Жаль тебя не было с нами, чувак. Марио хорошо держался. Я думал, он психанет, но этот утырок вел себя профессионально. Ха-ха!

Смех Хуанки был неуместен – чуждый звук в невероятной ситуации. Мне стало неловко.

Хуанка включил радио, нажал на несколько кнопок. Улыбнулся.

– У меня есть идеальная песня, компас[139].

Раздался звук гитарной струны. Хуанка прибавил громкость, звук аккордеона взорвал динамики автомобиля. Потом голос, несколько нечеткий и заглушаемый пронзительным аккордеоном и состоянием динамиков в машине Хуанки. Мужской голос начал петь о ком-то, пересекающем пустыню в попытке добраться до Тихуаны[140]. Слова о пересечении привлекли мое внимание. Песня рассказывала историю о двух наркоторговцах, везущих травку в гробу. Хуанка с улыбкой на лице подпевал голосу из динамиков.

– Это о реальных cabrones, так? – спросил он.

– Ты это о чем? – спросил Брайан с заднего сиденья.

– Розаура Сантана и Хуан Эскаланте. Это были реальные люди. Эти cabrones устали нищенствовать и попытались перевезти через границу сто кило травки в какой-то гребаной труповозке. Они думали, что проехать через Тихуану будет проще. Ну, там и трафик, и все такое. Когда на этой гребаной таможне их попросили открыть гроб, Розаура и Хуан достали пистолеты и принялись палить. В тот день погибли четырнадцать человек, включая и их. Я слушаю эту балладу, которую написал в их память Чалино[141], каждый раз, когда еду на дело. Она напоминает мне, что дела могут пойти наперекосяк… и если это случится, то должны полететь пули.

Брайан с заднего сиденья издал какой-то звук – то ли стон, то ли вздох. Я молчал. Хуанка нажал на газ. Нас вдавило в сиденья. Это ощущение воплощало собой то, что я чувствовал: я стал жертвой инерции.

Глава 12

Мы ехали почти молча – по Ф-35 из Сан-Антонио, потом перебрались на Ф-10. Я смотрел в окно и читал названия мест, через которые мы проезжали, названия ресторанов быстрого питания, остававшихся позади. Это был способ попытаться прогнать из головы то, чему я стал свидетелем. Я действовал почти как защитный механизм. Почти.

Палец с ноги маленького чуда был с нами в машине. И то, что я его не видел, не особо мне помогало. Мои мысли все время возвращались к смыкающимся губкам болтореза, к хрусту кости под нажимом стали.

Я хотел задавать вопросы, но знал, что не готов к ответам, а потому продолжал смотреть в окно, слушать звук, издаваемый колесами, катящимися по асфальту, пытался уйти глубже в себя, чтобы отстраниться от того, чему я был свидетелем.

Вскоре я начал думать об Аните. О ее запахе. Ее улыбке. О ее шелковистой коже. Она была любима. Она оставалась любимой. Нам это не удалось, но мы с Мелисой пытались защитить ее от всего. У нее было хорошее детство, полное смеха и игрушек. Несчастный паренек в кровати, El Milagrito, жил жизнью, которая была полной противоположностью жизни Аниты. Он знал только страдания и боль. Я не смог спасти Аниту, а сегодня не смог помочь El Milagrito.

Мне нужно было вытеснить эти мысли из головы другими мыслями, и я стал думать о Мелисе. О ее запахе. Ее улыбке. О шелковистости ее кожи. О тех же трех свойствах, что и у Аниты, но в то же время принадлежащих разным мирам. Любовь, которую мы испытываем по отношению к двум людям, может быть огромной, но в то же время невероятно разной. Я любил женщину и любил девочку, которую женщина подарила мне, но любил их на совершенно разный манер. Обе любви трансформировались в рак души, который нигде не оставлял меня.

Может быть, деньги дадут мне второй шанс. Люди с деньгами никак не могут понять, что большинство проблем бедных людей может быть решено с помощью денег. Есть проблемы, которые никуда не уходят, сколько бы купюр вы на них ни тратили, но для людей вроде меня, для тех, чьи кошмары имеют имена типа голода или лишения собственности, деньги – вещь замечательная, которая может за несколько секунд прогнать все эти бедствия.

Мы с Мелисой встретились в те времена, когда оба отошли на шаг-другой от ежедневного голода. Мы изо всех сил старались получить поскорее наши степени, страшась того дня, когда нам придется начать выплачивать наши студенческие кредиты. Желание поскорее выйти из этого пространства укрепляло нашу любовь, но эта же спешка, непреходящее состояние стресса, в котором приоритетна потребность свести концы с концами, повредила нашему браку еще до рождения Аниты. Нищета порабощает твою волю, убивает счастье, и ты в конечном счете остаешься ни с чем, с одними пеньками. Владение деньгами, большими деньгами было связано с возможностью вернуть Мелису. Ее запах. Ее улыбку. Шелковистость ее кожи.

– Слышь, чувак, есть ужасно хочется, – сказал Брайан. – Мы не можем остановиться купить какую-нибудь жратву?

– Пока нет, приятель, – сказал Хуанка. – Я хочу выбраться из трафика Сан-Антонио. Ты сможешь купить себе что-нибудь через несколько миль, когда мы остановимся заправиться.

Брайан прервал течение моей мысли. И это было хорошо. Я не хотел, чтобы два моих призрака преследовали меня всю дорогу до Эль-Пасо, поэтому я выпрямился на сиденье и принялся читать все знаки, мимо которых мы проезжали, и слушать музыку. У Хуанки была записана целая куча баллад Чалино Санчеса. Я никогда не был особым поклонником Чалино, но знал достаточно о его музыке, чтобы понять – это не мое. Его голос был не так уж и хорош, а шумная музыка наркокорридо[142] никогда мне не нравилась. Мои музыкальные вкусы мне привила моя мать. В основном это была сальса[143]. Однако сейчас я слушал Чалино, потому что не хотел, чтобы мои мысли занимали Мелиса и Анита. Одна песня закончилась, началась другая. Качество звука в лучшем случае было средненьким, но я понял суть первых слов, и они больно ударили по мне. Они говорили о том, что после твоей смерти все меняется, а потом говорилось что-то – смысл полностью мне так и не удалось уловить – о холодной могиле, которая ждет меня. К тому времени когда в песне говорилось о приближении конца, я уже отключился. Слова, которые мне удалось разобрать, навели меня на мысль об Экторе Лаво, любимом певце моей матери. Он пел в стиле сальса о том, что у всего есть конец и ничто не длится вечно, потому что такого понятия, как вечность, не существует.

Черт.

Я выбрал наихудшее время для внимательного слушания. Слова – те, которые только что прозвучали, и те, что жили в моей памяти, – пронзили меня и нашли во мне страх, который я пытался игнорировать. Я отключился и снова стал смотреть в окно – на машины, на лица водителей. Я был не в настроении для предсказаний.

Наконец трафик стал менее плотным. Баллады Чалино закончились, и Хуанка принялся играть со своим телефоном, чтоб найти другую музыку. Из громкоговорителей вырвался громкий звук реггетона. Брайан на заднем сиденье снова клевал носом.

Мои мысли уплыли от болторезов.

У долгих поездок в машине есть свой собственный язык, свой собственный ритм, собственная реальность. У меня они всегда вызывают воспоминания. Я много ездил, когда работал в страховой компании. Меня посылали на курсы по противодействию отмыванию денег в Орландо, Билокси, Санта-Фе, Батон-Руж, Оксфорд, Даллас и другие города. Я всегда ехал туда на машине. Так я дольше отсутствовал в офисе, да и время, проведенное за рулем, было куда как веселее. Я любил быть дома, но еще я любил сидеть за рулем, когда в салоне ревет музыка.

Я любил останавливаться в местах, где истории этой страны, прошлая, настоящая и будущая, сходятся в одном месте в ряду оставленных домов, наполненных тайнами, заброшенных кладбищ, заколоченных окон закрытых магазинов и отсыпанных гравием дорожек на заправках у черта на куличках.

Меня влекли виды городков, переживших свое время, где трещины, призраки и воспоминания своим числом превосходят число жителей. Вот она – настоящая Америка. Душа этой страны живет в щербатых улыбках кассиров на бензозаправках, в пыльной шерсти собак небольших городков, в гудении неоновых вывесок на маленьких забегаловках, где слой пыли покрывает все поверхности, в надломленном духе работников автокафе в городках, которых не найдешь на карте, в странных запахах и пятнах на ковровых дорожках в дешевых мотелях, окна которых смотрят на пустые парковки.

Мне нравилось останавливаться на заправках, у которых автоматы в туалетах предлагают дешевый одеколон за четверть доллара, нравилось размышлять над тем, какая химия бушует в венах дальнобойщиков с безумными глазами. Мне нравились безымянные закусочные и сетевые кафе вроде «Вэффл Хаус» с грязными столовыми приборами, где можно увидеть официанта с золотым зубом, который сверкает ярче, чем души большинства людей.

Когда мы едем в машине, путаница проблем в наших головах начинает распутываться или становится несущественной.

Такие поездки имеют способность вызывать у меня такое чувство, будто я потерянный шепоток в трафике Остина или птица, без всяких усилий парящая над болотами Атчафалайя[144]; или липовый турист на берегу в Билокси[145], или утраченная память в бесконечных прямых дорогах Флоридского Пэнхендла[146].

А еще эти поездки вызывали воспоминания о Пуэрто-Рико.

Моя бабушка говорит мне, чтобы я позволял собакам зализывать мои царапины после падения, потому что их слюна святая.

Моя мать готовит еду, пританцовывая в кухне под пение Эктора Лаво: «Tu amor es un periо́dico de ayer…»[147]

Корявые пальцы моей бабушки ласкают мне лицо.

Океан плещется у моих ног.

Яркая, чуть ли не нежная зелень покрывает все горы.

Небо, такое невероятно яркое и голубое, что мне приходится моргать, чтобы убедиться, что я не сплю.

Успокаивающий голос бабушки, которая говорит мне, что моя кровь священна, что эта кровь результат смешения крови индейцев таино, африканцев и испанцев.

Красные взрывы в конце длинных, тонких ветвей огненных деревьев[148].

Моя мать в один из тех коротких промежутков времени, когда ей удавалось оставаться трезвой, улыбается мне, а я поглощаю arroz con habichuelas[149] на крохотной кухне бабушки. Улыбку на лице матери можно было увидеть редко, если не считать те годы, что мы провели на острове. Ее улыбка была как суперновая звезда. Ее улыбка была моим миром, моим бальзамом, моей мечтой.

Quebrada[150] за домом моей бабушки, журчащая вода в ней всегда холодна.

Однообразный саундтрек кваканья лягушек коки, под который я засыпаю.

На острове мы прожили около восьми лет, но это были счастливейшие годы моей жизни. Долгие поездки всегда будут вызывать у меня эти воспоминания, где бы я ни находился, и я буду благодарен за них, что бы я ни делал.

Брайан на заднем сиденье закашлялся. Этот звук нарушил что-то во мне.

Мне нужно было услышать чей-нибудь голос. Голос Чалино, снова раздававшийся из динамиков, говорил о пистолетах и смерти, и это мне не помогало.

– Что происходит с El Milagrito, Хуанка? – спросил я, глядя в окно на знак, который извещал меня, что мы проезжаем Рузвельт.

– А что с ним? – спросил Хуанка.

– У тебя сейчас в кармане лежит его палец, приятель. Оставь ты эту срань, – сказал я.

Хуанка рассмеялся.

– ¡No hay pedo, hombre![151] Успокойся, – сказал он. – El Milagrito – святыня. Боженька коснулся его. Сделал его особенным.

– Это как? Он мне не показался никаким особенным. Он даже о себе позаботиться не может.

Хуанка посмотрел на меня так, словно я в одном предложении произнес слова «твоя», «мать» и «шлюха».

– Nah, huevо́n[152], особенный не в этом смысле, – сказал он. – Его мать умерла. Она была дочерью Сони. Она была наркоманкой. Соня говорит, что она в любой час могла прийти домой, уйти. Она даже никому не говорила, что беременна, пока скрывать дальше уже не было возможности. Cuando ya no podía esconder la panzota[153], сказала она матери. Она не знала, кто отец ребенка. Alguno de los cabrones que se aprovechaban de ella, seguro. Pinches hijos de puta[154]. Беда в том, что она так ни на один день не перестала ширяться. Умерла от передозировки прямо у себя в доме. Соня нашла ее в ванной, игла все еще торчала из ее вены. Соня упала на нее и почувствовала, как шевелит ножками младенец. Малец все еще был жив. Соня запаниковала. Она должна была извлечь младенца, а потому побежала на кухню, взяла нож, вскрыла мертвую дочь и вытащила ребенка. С тех пор он на ее попечении.

– Ужасная история, приятель, но она не объясняет, как дело дошло… ну, ты понимаешь, – до того, что оно представляет собой сегодня, – сказал я. В моем голосе слышалось разочарование.

– Ага, ya entiendo[155], – сказал Хуанка. – El Milagrito всегда был особенным. Он уже был таким, когда Соня вытащила его из материнского чрева. Ну, ты понимаешь… encogido[156]. Они все время говорили, что el chamaco[157] умрет, что Соня вытащила его из рук Костлявой в последний возможный момент и Костлявая придет за ним. Ну, ты же знаешь, как люди умеют говорить такие вещи. Они говорили, что невозможно оставить живым то, что должно было умереть, что это против воли Господа. Соня их не слушала. Она отнесла его к brujo[158], и тот немного поработал с ним. Le hizo una limpia. Lo protegiо́ contra el mal de ojo[159]. Он сказал, что малыш пришел в этот мир с La Huesuda и выжил. Dijo que era un niño sagrado[160]. Через несколько месяцев после его рождения una vieja del barrio vino a casa de Sonia[161]. Она сказала, ей приснился сон про внука Сони, что этот мальчик от Бога и может защищать людей, поэтому-то Бог и оставил его живым. Она сказала, что мальчик – milagrito, маленькое чудо, ты меня понимаешь. Соседка попросила у Сони ноготок мальчика. Соня решила, что все это ерунда, но она была расположена к соседке. И дала старухе ноготок мальчика, и на этом делу конец. Но приблизительно месяц спустя, старушка эта снова пришла к Соне. Ее сын был уличным торговцем и рассердил не тех cabrones. Они пришли за ним. Llenaron la casa de plomo[162]. Ее муж и три сына были убиты. Она сидела перед телевизором, и с ней ничего не случилось. Пули облетали ее, и ни одна из них ее не коснулась. Она сказала Соне, что это и есть доказательство святости мальчика. Слух быстро распространился. No hay correo más rápido que el chisme en el barrio[163]. Соседи стали регулярно к ней захаживать, просили ноготок, или прядку волос, или что угодно. Соня поняла, что это идеальный способ оплачивать медицинские счета, покупать молочную смесь для грудничков, подгузники и всякую такую херню. Возможность заработать немного денег свалилась ей прямо в руки, ты меня понимаешь? Она стала брать деньги. Люди платили, не говоря ни слова. Да, черт возьми, они были счастливы платить. Я думаю, что церковь научила людей: спасение и защита всегда доступны, только денежки заплати. Как бы то ни было – бриллиантовая лихорадка.

Рэкет. Ложь. Мальчик, которого наркотики обратили в нечто совершенно бесполезное, каким-то образом стал религиозным сокровищем. Мы, однако, получили не ноготок и не прядку волос. Мы получили целый гребаный палец. И Хуанка заплатил за него кучу денег. Соня была блестящей старухой, но еще и монстром. А это превращало нас в нечто еще худшее. Я вспомнил шрамы на теле мальчика, отсутствующие части тела. И совсем не маленькие. Это означало много людей и много денег.

Все, кто уносил его части, и те, кто позволял это, заслуживали судьбы хуже, чем его судьба.

Я подумал об Аните, о том, что ее крохотное тело подвергалось всем этим тестам и инъекциям, и то, что осталось от моего сердца, снова содрогнулось от боли.

– У нас нет ничего подобного – ни волос, ни ногтей. У нас целый гребаный палец. Когда случился переход на более высокий уровень?

– Ну, ты же знаешь, как это бывает, мужик. Пошли слухи, – сказал Хуанка. – У дам есть сыновья, и эти сыновья не хотят умирать. В конечном счете к ней стали приходить даже sicarios[164]. До них дошли слухи о существовании niño milagroso[165] в этом районе, о том, что если у тебя есть его малая частичка, то пули тебе не страшны. Scarios всегда заполняют пространство между пулями и молитвами, жертвами и всяким говном, и они готовы были платить большие деньги, но им нужно было что-нибудь посолиднее ногтей и волос.

Соня жила нелегкой жизнью. Счета. Еда. Аренда. Бензин. Наемный убийца предложил ей много денег за зуб. К тому времени у парнишки уже было пять или шесть зубов. Наемный убийца хотел носить этот чертов зуб у себя на шее. Соня сказала «нет». И тогда убийца наставил на нее пистолет. Она взяла деньги. El cabrо́n сам извлек зуб из десны мальчика – вышиб его рукоятью пистолета. Тут нужен особый вид скотины, чтобы колотить ребенка по лицу рукоятью пистолета, верно? В общем, тогда-то она и обзавелась охранником. А бизнес El Milagrito продолжал расти. Наемный убийца, чувак по имени Мартин, стал известен под именем El Fantasma[166]. Он вышвыривал cabrones из дома направо и налево, и никто не мог ему возразить. Тут ходят слухи о том, как его застрелили, как пули проходили сквозь него, будто его там и не было. Все это стало нарастать. Стало приходить больше людей. Теперь у нее появилась ее собственная церковь со всеми атрибутами. Люди приходили в воскресенье помолиться El Milagrito. Покупки у нее делали влиятельные люди, местные и приезжие из Мексики. В этом ебаном бизнесе очень важна протекция, ты меня понимаешь.

Я представил себе, сколько боли вынес этот малец и сколько боли его еще ждет. Боли, с которой он не может бороться, ни даже слова сказать против.

Я представил себе Аниту приблизительно в такой же ситуации. Вообразил говнюков вроде Хуанки и меня в ее комнате, вот мы оплачиваем кусочек ее плоти и уходим с ним. Это было бесчеловечно. Я никого не резал, но Соня на моих глазах сделала это – отрезала его палец. Я стал соучастником. Я был не менее виновен, чем она и Освальдито, который придерживал ноги ребенка так, будто Соня всего лишь стригла ему ногти. Жить с этим, если останусь живым, мне будет нелегко. Я решил сообщить об этом в полицию, как только мы вернемся.

– Мы скоро уже остановимся? – раздался с заднего сиденья голос Брайана. Его голос напоминал кваканье лягушки.

– Очень скоро, – сказал Хуанка. – Следующая остановка Озона. Нам нужен бензин. А мне нужен кофе.

Глава 13

Мы заехали на заправку рядом с федеральной трассой. Брайан вышел из машины, остановился, держась за дверь.

– Жрать хочу, – сказал он. Судя по его виду, стоять прямо ему было нелегко. Капли пота покрывали его лоб, а волосы походили на обрывки старого ковра, прилипшие к больной собаке.

– Ты здоров, чувак? – спросил я. Впереди перед нами с пневматическим вздохом распахнулись двери мини-маркета, и Хуанка вошел внутрь.

Брайан сделал два шага вперед и чуть согнулся в пояснице, как человек, сгибающийся под грузом тайн.

– Это… это все лед, старина. Я стараюсь завязать. Я хочу вернуться, освободившись от этого. Ради ребенка. Когда я вернусь домой с деньгами, мы со Стеф соберем пожитки – и в путь, в места получше, но я знаю: это может произойти, если я завяжу. Она мне сказала об этом перед отъездом. Утром я принял чуток, но гораздо меньше, чем обычно. Вот и все. С тех пор меня ломает. – Он покопался в карманах, извлек оттуда погнутую сигарету и зажигалку, закурил, затянулся сигаретой так, будто она знала ответ на что-то внутри него.

Я не знал, что ему сказать. Наркомания – это монстр. Я видел, как этот монстр погубил мою мать, украл ее юность и улыбку, уничтожил ее вены, так что ей пришлось колоться в ноги, а потом в шею.

– Все в порядке, чувак, – сказал Брайан. Правая сторона его рта скривилась в приближенном подобии улыбки, когда он выпустил облачко дыма. – Все будет в порядке, нужно только поесть что-нибудь.

Он затоптал сигарету каблуком, и мы вместе вошли в мини-маркет. Я купил перекусить (такая еда заставила бы Мелису нахмуриться) и кофе в стаканчике, обещавшем вкус латте с ванильным запахом.

Мы расплатились и направились назад к машине. Хуанка заправлял машину и проверял свой телефон. Брайан вернулся в машину на прежнее сиденье сзади. Я сделал несколько шагов в сторону зеленой зоны за последней колонкой. Старик выгуливал собаку. Он сильно кашлял и чесал себе яйца. Это напомнило мне Освальдито.

Где-то вдалеке взревело что-то крупное. От этого звука, протяжного и утробного, у меня кровь застыла в жилах. Я посмотрел в сторону этого звука, но увидел только густой черный туман, как дым из фабричных труб. Ничего дальше конца улицы увидеть было невозможно.

Когда дым рассеялся, и я увидел что-то, повисшее на фонаре, оно тихонько покачивалось туда-сюда, движимое ветерком, которого я не чувствовал. Я сделал несколько шагов в том направлении и остановился. Заупокойный звук возник снова, слишком громкий и органичный, чтобы быть звуком, производимым машиной, слишком мощным и грохочущим, чтобы нести хорошие вести. Я продолжал идти, глядя на то, что раскачивалось на фонаре. Оно походило на большую куклу.

Страх сжал мою шею сзади ледяными пальцами.

Я перешел на бег – на тот бег, когда ты продвигаешься вперед с отчаянно малой скоростью. Я уже подбегал к фонарю, когда мои колени с хрустом ударились об асфальт. Я поднял глаза на куклу.

Ветерок шевелил ее волосы.

На ее белом платье виднелись голубые пятна.

Я знал: это были киты.

А на фонарном столбе висела Анита.

– Эй, Марио, я закончил.

Изображение исчезло. Моя девочка ушла, кукла ушла. Старик вернулся. Собака засунула голову в траву, ее уши ниспадали ей на морду. Мне нужно было взять себя в руки. И сделать это быстро.

* * *

Когда мы снова выехали на шоссе, Хуанка не стал включать музыку. Вместо звуков музыки салон наполнялся странно завораживающими звуками – кондиционера, колес, катящихся по асфальту, и нашего дыхания. Брайан вскоре уснул, и звук, издаваемый им, изменился. Есть что-то в напряжении, которое утомляет тебя, а его тело подвергалось целой комбинации стрессов, страха и демонов его метамфетаминовой наркомании. У меня этот ублюдок вызывал сочувствие.

Хуанка ехал, положив правую руку на баранку. Его глаза были устремлены на дорогу, но я мог сказать, что и его глаза были где-то не здесь, где-то далеко.

Я прислонился головой к стеклу, смотрел на пролетающий мимо мир. Я чувствовал Аниту и Мелису как две планеты на орбите моих мыслей, пока еще не в центре, но слишком крупные, чтобы их не замечать, их вес настолько велик, что они своей гравитацией воздействуют на мои внутренние приливы.

Анита ушла, и как бы я ни убегал, расстояние между мной и ее призраком не увеличится. С Мелисой другая история. Она была где-то здесь, может быть, думала обо мне, может быть, искала того, что заслуживает, в объятиях кого-то другого. От этой мысли мне становилось больно, но я чувствовал, что мысль правильная, именно такая, какую я заслужил.

С ее родителями я познакомился, когда мы с ней встречались уже около трех месяцев. Они были строгими трудягами. Людьми церкви. Они хотели для своей дочери человека, который был бы кем-то. Доктором или адвокатом. Ни тем ни другим я не был. Я был нищебродом. Я пришел на обед в их дом в старых туфлях. Других у меня не было. У родителей Мелисы был гигантский питбуль, который поглядывал на меня, пока я жевал миланесу[167], пережаренную ее матерью, и клевал салат из начавшего коричневеть латука. Я вежливо отвечал на их вопросы. Откуда я? Чем занимались мои родители? Хожу ли я в церковь? Нет ли у меня детей от предыдущих связей? Я решил, что допрос прошел хорошо. На следующий день я встретился с Мелисой за кофе. Она сказала мне, что стоило мне уйти, как ее отец спросил, не нужны ли мне деньги на новые туфли.

Я ощутил такую абсолютную пустоту в груди, что мое дыхание затруднилось. В уголке правого глаза у меня стала собираться слеза, но я вытер ее костяшками пальцев и моргнул несколько раз. Я закрыл глаза, чтобы взять себя в руки, и увидел улыбку Аниты, услышал голос Мелисы: «Я тебя люблю». Я попытался найти спокойное место внутри себя, но все хорошее, что не было воспоминаниями, исчезло. Я был пуст. Я не нашел ничего, кроме боли, злости и воспоминаний. Я никогда не чувствовал себя таким одиноким. Всхлип вырвался из моего горла. Я попытался выдать его за кашель. В машине по-прежнему стояла тишина, но в больном крике внутри меня тонул мир.

Глава 14

Соединительная ткань между большими Техасскими городами представляет собой коричневое ничто. Здания произрастают из плоской земли вдали, когда подъезжаешь достаточно близко к городу, самые высокие сооружения подпирают небо, словно толстые темные пальцы какого-то похороненного гиганта инопланетной расы, но прежде чем ты доберешься туда, единственное, что есть вокруг тебя, это земля, несколько хилых кустарников и бесконечное голубое небо, глядя на которое возникает ощущение, что оно настолько близко, что если кинуть в него камень, то оно разобьется.

Словно какое-то божество, которое отвечает за эту землю, сдалось и принялось копировать в буфер памяти, а потом снова и снова выкладывать одну и ту же милю вдоль Ф-10.

Забавно, что это неизменно напоминает мне Пуэрто-Рико, место зеленых гор, где для того, чтобы с любого места увидеть океан, достаточно подпрыгнуть. Наши настроения часто определяются ландшафтом того места, где мы находимся. В машине с Брайаном, снова уснувшим на заднем сиденье, и Хуанкой, подпевающим еще одному собранию наркокорридо, ровность земли вокруг вызывала у меня вопрос: доберемся ли мы со временем куда-нибудь или же мы каким-то образом попали в некое кошмарное измерение, в котором все, что осталось от мира, – это прямые полосы сверкающего асфальта и время от времени маленький домик с просевшей крышей, еще одно призрачное сооружение, адресующее безмолвный крик пустому голубому небу.

Я подумывал, не вытащить ли мне телефон, не открыть ли приложение «Фейсбук» и не посмотреть ли аккаунт Мелисы. Может быть, она недавно запостила что-то, отвечающее хотя бы на один из моих вопросов, ответы на которые я в той или иной степени сформулировал в своей голове. Чем она занята? Я знал: что бы она ни делала, она делает это без меня… и я это заслужил.

Обращение к «Фейсбуку» было бы трусливым поступком. Я знал, что должен ей позвонить. Должен попробовать. То, как я избавился от нее, как сбросил ее, все время возвращалось ко мне. Это выражение в ее глазах. Она такого не заслужила. Мне приходится жить с тем, что я – тот человек, который сделал с ней это, но я мог ведь еще измениться, стать другим человеком, который никогда не повторит того, что сделал, человеком более терпеливым, более любящим. Пообещать ей, что это будет хорошим началом. Единственная причина, по которой я ей не звонил, состояла в том, что вероятность «да» была гораздо более заманчивой и менее мучительной, чем окончательное «нет». Она могла повесить трубку или сказать мне, чтобы я навсегда отправлялся в задницу. Хотеть ее вернуть и заслужить ее возвращение – были две разные вещи. Я знал, что запереться в ванной и позволить ей исчезнуть было ничуть не лучше, чем ударить ее, а потому ее отказ вернуться ко мне был бы естественным. Вот почему я ей не звонил. Может быть, теперь пришло время сделать это?

Прежде чем я успел принять какое-либо решение, Хуанка сделал движение рукой и включил поворотник. Еще через несколько секунд он свернул направо, и мы оказались на грунтовке, которая чуть искривлялась и исчезала перед обветшалым сооружением, обещавшим барбекю. После стольких часов на дороге выход из машины становился процессом распрямления, переустановкой суставов, пробуждения мышц, отчего я напрягался и зевал. Мы подождали немного, чувствуя, как циркуляция в полной мере возвращается к нижней части наших тел, как наши ноги начинают томиться жаждой движения, подчинения тому естественному ритму хождения, которое вот уже не одно тысячелетие вело двуногих животных вперед – туда, где нас ждала черная бездна.

На маленькой земляной площадке стояли еще три машины. Ни одна из них не была ни чистой, ни новой. Ни одна ничем не выделялась. В это трудно поверить, но выражение «у черта на куличках» великолепно согласуется с принадлежностью к непримечательному. Солнце стояло высоко, угрожая сжечь нас до смерти, если мы задержимся, а потому мы направились к двери.

Внутри было темновато, и моим глазам пришлось приспосабливаться к новым условиям после ослепительного света на парковке. Внутри температура была гораздо ниже, чем снаружи, а в воздухе висело пересиливающее все другие запахи благовоние гриля, вызывающее слюноотделение смесью аромата жареного мяса и приправ.

Как и в большинстве шалманов у черта на куличках по всему югу, этот имел такой вид, будто кто-то здесь в 1972 году нажал на пульте дистанционного управления кнопку «стоп» и с тех пор здесь ничего не менялось. Внутреннее пространство занимали несколько столиков, а заняты были только два. Декор представлял собой неудачную попытку соединить то, что в 1970-е считалось вершиной шика – сооружениями с неоновыми вывесками, рекламирующими марки пива в магазинчиках при бензозаправках. Это пиво люди покупали на пути в места, оказаться в которых у них не было ни малейшего желания.

Коренастая белая женщина с растрепанным пучком светлых волос на макушке и в запачканной белой рубашке появилась откуда-то слева, взяла с маленького стола несколько брошюрок меню в пластике и пригласила садиться, где нам нравится.

У окна стоял маленький столик с четырьмя стульями, к нему и направился Хуанка. Мы последовали за ним, вытащили стулья из-под стола, сели, а наша официантка тем временем разбросала меню по столику и откашлялась, как сердитый учитель в ожидании тишины в классе.

– Я сейчас вернусь с вашей водой, – сказала она.

На столике лежала скатерть в красно-белую клетку, накрытая прозрачным пластиком, хранившим давние ожоги от сигарет с тех еще времен, когда в ресторанах разрешалось курить. Посреди стола стояла большая бутылка с соусом для гриля, вершину бутылки украшала засохшая корочка красного цвета, а на стенках бутылки оставались следы капель, тоже засохшие.

Брайан взял меню и принялся изучать с таким видом, словно в нем содержались ответы на все его жизненные вопросы. Я тоже просмотрел меню, а Хуанка тем временем играл со своим телефоном.

– Сэндвич с копченой свининой, гарнир из картофельного салата, – сказал Брайан. – А я пока пойду отлить.

Он вернул меню на столик, быстро встал. Выглядел он лучше, чем когда мы покидали Сан-Антонио. Близость еды и запах готовящегося мяса явно вдохнули в него немного жизни.

Брайан направился в дальнюю часть зала, вошел в маленький коридор, который, если верить знаку на стене, вел в туалет. Как только он исчез из вида, Хуанка оторвался от своего телефона.

– Escúchame[168], – сказал он голосом тише обычного. – Приглядывай за ним. El cabrо́n quiere lana[169]. У него ребенок на подходе, деньги ему понадобятся. Может, он думает, что доход будет больше, если ты исчезнешь. Ты меня понимаешь? Nunca sabes lo que va a hacer un hombre por dinero. Ese gabacho está desesperado. La distancia entre un desesperado y un muerto puede ser un puñado de dо́lares[170].

«Расстояние между отчаявшимся человеком и убийцей может составлять несколько долларов».

Эти слова трепыхались в моей голове, как раненая птица. А остальная часть моего мозга с небольшой задержкой расшифровывала слова Хуанки, словно это послание предназначалось для ума более сообразительного. Я не так давно проигнорировал мужика из бара – моего мертвого соседа. Я проигнорировал сны. Я проигнорировал темные обещания в песне Чалино. Но слова Хуанки были другое дело.

– Не уверен, что я правильно тебя понял, Хуанка. Ты хочешь сказать…

– No te hagas el pendejo[171]. Я говорю, что сладкого будет больше, если его поделить на двоих. Ты не обязан мне доверять, güey[172]. Я и не жду этого от тебя. No me conoces de nada. Pero ese…[173] – Хуанка еще понизил голос и чуть подался вперед. – Ese cabrо́n está comiendo hielo en el baño ahorita. Si yo fuera tú, tampoco confiaría mucho en е́l. Quiere un chingo de lana para empezar una vida nueva. Sin ti en el medio, los dos cobramos más[174]. Может, ты думаешь, что он твой друг, но ты должен понять, что ты всего лишь тело между ним и кучей денег.

– Как и ты. Если он подумывает, не убрать ли ему меня, то почему ты думаешь, ему не приходят в голову такие же мысли и относительно тебя?

– Именно поэтому я и приглядываю за ним.

– Почему тогда не отделаться от него? Ты все еще можешь позвать кого-нибудь другого.

– Две причины. Во-первых, приглашать кого-то другого уже поздно. В настоящий момент у них и без того численное превосходство. Во-вторых, некоторые из тех, кого мы собираемся убить. Они будут последними на моем счету. Моя квота уже выполнена. Теперь я это знаю. Если я убью кого-то еще… до того, во время того или после – Костлявая придет за мной. Так устроена жизнь. Мне нужен кто-то, кто возьмет часть груза в виде этих призраков на свои плечи. Ты понимаешь, о чем я?

– Окей, – сказал я, растягивая гласные; я не был уверен, что Хуанка не пудрит мне мозги.

– Слушай, ты что-нибудь знаешь о немигающем юродивом?

Я ничего не знал о немигающем юродивом, а потому отрицательно покачал головой.

– Слушай, это был хороший чувак. Белый. Его звали Айзек. Все перед делом приходили к нему. Он словно умел общаться с богом и дьяволом в один день и говорил тебе, что произойдет.

– Так почему, черт побери, мы не нанесли визит к нему, а не к этому говну в Сан-Антонио? – спросил я.

– Этот чувак не дает людям того, что смог дать нам El Milagrito. Кроме того, он исчез. Se lo tragо́ la tierra[175]. Он столько лет общался с иным миром, что, наверное, рассердил не того парня. Я слышал, что к нему в контору заявились шесть cabrones, все с пистолетами. Они вошли и принялись палить. Кто-то услышал выстрелы и вызвал фараонов. Стрельба прекратилась до приезда фараонов. Они стояли снаружи и орали – ты знаешь, как они это делают, но оттуда никто не вышел. Наконец они вошли внутрь и обнаружили там шесть мертвых cabrones, у всех глаза выковыряны и засунуты им во рты. Все это долбаное сооружение было пробито пулями, как решето, но крови на полу не было, кроме той, что натекла из пробитых черепов наемных убийц. А юродивого они так и не нашли.

– И что ты этим хочешь сказать?

– Я хочу сказать, что за неделю или около того до его исчезновения я приезжал к нему. Он сказал, что мой мешок полон. Я должен перестать убивать за деньги. А не перестану – мне конец.

– А нынешний случай – он что, какой-то дру…

– Ты про нынешний случай не беспокойся. На этот раз все в порядке. Эти cabrones заслужили, что получат. После этого я в завязке. Любое лишнее тело сверх тех, кого мы уложим, перетянет чашу весов на неверную сторону.

Понять его мысль о том, что он убивает только тех, кто этого заслуживает, было легко. Люди, которых убивал я, тоже заслужили смерть, но они не преследовали меня в сновидениях.

Молчание – иногда единственный выбор, поэтому я кивнул Хуанке. Я вырос в Пуэрто-Рико среди людей всех религий и знал, что смерть – дело серьезное, и никто не хочет вешать на себя такое число призраков, с каким он не сможет совладать. У меня не было основания верить Хуанке и думать, будто Брайан, чтобы увеличить свою долю, намерен пустить в меня пулю, как только деньги окажутся в наших руках. С другой стороны, и оснований не верить Хуанке у меня тоже не было. То же самое касалось и самого Хуанки. Мы с Брайаном знали друг друга. Время от времени общались. Он пришел, когда я опускал в землю гроб с дочерью. Из этого никак не вытекало, что мы друзья. Теперь я общался с Хуанкой, но и это не означало, что мы друзья. Ничто из этого не означало, что кто-то из них считает мою жизнь дороже моей доли. Может быть, Брайан споласкивает лицо и думает о том, что ему нужны силы, чтобы вырастить ребенка. А может, он накачивается льдом и думает о том, как меня укокошить, чтобы на мою долю устроить свое будущее. Жизнь – это то, что происходит между событиями, про которые, как нам кажется, мы знаем все, и событиями, про которые мы узнаем слишком поздно, чтобы что-то предпринять.

– Нелегалы гребаные.

Эти слова раздались где-то за моей спиной. Они ворвались в шум в моей голове и начисто пресекли все мои прочие мысли. Расовое унижение всегда оказывало на меня такое действие. Это как если бы кто-то в церкви проорал «я имел вашу мать». Мысль о том, что кто-то думает, будто определенный цвет кожи или место рождения делает тебя хуже или лучше, чем все остальные, показывает уровень глупости, который моя голова не в состоянии представить. Как это ни печально, именно такой бездонной глупостью я был окружен со времени моего возвращения из Пуэрто-Рико.

Я посмотрел на клиентов, сидящих за другими столами. Старик в синей рубашке в клетку и бейсболке с символом «Джон Дир»[176] сидел в одиночестве через стол от нас, он склонялся над тарелкой, заправлял вилкой в рот капустный салат. Его длинный искривленный нос и поза наводили на мысль о старой птице. За другим занятым столиком сидели трое. Все – крупные ребята. Двое из них толстяки, возможно, братья, – с одинаковыми каштановыми бородами и отступающими наверх линиями волос. Третий был тощим парнем со слабым подбородком, который каким-то образом переходил в шею. Все они были одеты как строительные рабочие: рубашки с длинными рукавами, большие ботинки, покрытые грязью, краской и цементом, и джинсы, которые своими пятнами самого разного происхождения напоминали камуфляжную одежду.

– Расслабься, – сказал Хуанка.

Я посмотрел на него, и вдруг игнорировать и дальше его татуировку на лице стало невозможно. Как и изображения, покрывающие его руки.

Когда проводишь время с кем-то, выделяющимся из других, длительный контакт с необычностью этого человека начинает эту необычность скрадывать, а его отличия, такие очевидные при первом знакомстве, становятся частью твоей реальности. Хуанка внешне был олицетворением гангстерского насилия, но я перестал замечать его акцент, его постоянные переходы на спанглиш, его набор татуировок на руках, шее и части лица, которые делали его ходячим клише из какого-нибудь говеного боевика, где хороший – всегда мускулистый белый парень с золотым сердцем.

– Они даже не с тобой говорят, чувак, – сказал Хуанка. – Ты ведь не нелегальный работяга из Мексики, верно? Брайан сказал, что ты пуэрториканец – латинос.

Он улыбался искренней улыбкой простого смуглокожего человека, признающего уникальную непохожесть смуглокожего ни на какого другого.

– Да, но эти с…

– Не обращай на них внимания. Все в порядке. Esos güeyes se pueden ir a chingar a su madre. Nosotros tenemos cosas más importantes que atender. Tenemos[177].

– Вы уже выбрали?

Я посмотрел на официантку. Она принесла три пластмассовых стаканчика с ледяной водой в одной руке, а другой раскладывала столовые приборы, завернутые в салфетки.

– Сэндвич с копченой свининой и картофельный салат на гарнир для джентльмена, который удалился в туалет… мне, пожалуйста, копченую индюшатину с постной грудинкой в одном блюде, а на гарнир салат из капусты и картошки, – сказал Хуанка.

– А вам? – в ее голосе не слышалось особой любезности.

– Мне то же, что и ему, – сказал я, кивая на Хуанку. Она ничего не стала записывать, просто ушла.

Брайан вернулся к столику. Волосы у него были влажные. Глядя на него, я мог бы сказать, что этот человек пробудился наконец от беспокойного сна. Дрожь прошла по моему позвоночнику. Он перестал быть Брайаном, а превратился в человека, который, возможно, желает мне смерти.

– Заказ вы уже сделали?

– Сделали, – сказал Хуанка.

– Отлично. Значит, отсюда мы едем… к тебе домой? – спросил Брайан.

– Да, – ответил Хуанка. – Точнее, в дом моей матери. Я вам все расскажу об этом, когда поедим. Я не хочу здесь говорить о наших планах – вы меня понимаете?

Брайан задумчиво кивнул. Хуанка вернулся к своему телефону. Я вытащил свой, посмотрел на экран. Новая эсэмэска из больницы напоминала мне о моем долге. Я удалил ее и вошел в «Фейсбук». Прокрутил фотографии, статьи и всевозможные обновления, которые умудрялись не говорить ничего и говорить все, что вы хотели знать о тех или иных людях. Прокрутка помогла миру появиться и исчезнуть. Моей первой остановкой был аккаунт Мелисы. Я заглянул в ее папку с аватарками, промотал. Семь или восемь фотографий назад она взяла для аватарки фотографию, на которой она стоит перед искусственным прудом с золотыми рыбками и держит на руках Аниту. Аните на фото месяцев восемь, сплошные румяные щечки и яркие глазки. Мы тогда ездили на небольшую музейную экскурсию в Хьюстон и закончили наше путешествие в японском саду. Я хорошо помню эту фотографию, потому что улыбка Мелисы на ней ярче солнца. Но когда мы садились в машину, собираясь уезжать, двое мужиков в спортивной тачке остановились около Мелисы на парковке, и один из них, показав на нее пальцем, прокричал: «Смотри – мексиканка с девочкой-младенцем. Вот это я называю поломоечным набором с преемником наготове»[178]. С этими словами они уехали. Я огляделся – нет ли поблизости камня, чтобы бросить в них. Я был готов их убить. Я бы с удовольствием вонзил нож в того типа, который оскорбил моих ангелов, и смотрел бы, как он истекает кровью на дорожке, смотрел бы и улыбался. Я старался, как мог, чтобы убедить Мелису, что это происшествие – единичный случай, но она сталкивалась с такими вещами и раньше и знала, что и в будущем их не избежать. Я обнимал ее, говорил, что некоторые люди просто шваль, что добрых людей гораздо больше. Когда человеку, которого мы любим, больно, ложь – самая простая вещь в мире. Как и насилие.

Мне стало невмоготу и дальше перебирать воспоминания, и я вернулся к просмотру жизней других людей, но тут тоненький голос у меня в затылке напомнил мне, что я трус, потому что не позвонил Мелисе и не извинился. Кто-то испек хлеб. Милая женщина приобрела щенка. Трамп снова сказал что-то невероятно глупое. Кто-то пытался остроумничать, кто-то попусту тратил слова, говоря о вещах, ему ненавистных. Мы втроем, сидевшие за столом, собирались сделать что-то такое, что, возможно, изменит наши жизни, что поставит нас лицом к лицу со смертью – так близко, как это только возможно, чтобы она не скосила тебя. И никто не знал и не заморачивался. Мир будет существовать и дальше. Смерть – это лишь маленький перерыв, который касается только тех, кого Костлявая забирает с собой.

Появившаяся рядом со мной фигура прервала ход моих мыслей. Это снова была официантка. На сей раз она принесла тарелки. Я вернул телефон в карман и решил больше не бичевать себя, заглядывая в папку аватарок Мелисы. Тот, кто сказал, что лучше любить и потерять любовь, чем вообще никогда не любить, был, вероятно, ушлепком, который никогда не терял то, что любил по-настоящему.

Ели мы молча, заталкивали еду в голодные рты, делая это с увлеченностью людей, которые не хотят думать о том, что, может быть, это их последняя еда. Мне хватало ощущения движухи, выполнения чего-то такого, что улучшит мое положение.

Деньги.

Мелиса.

Новая страница.

И в задницу смерть.

Через несколько минут три идиота за другим столом стали хохмить. Говорил, по большей части, один из этих бородатых парней. Они говорили более громкими голосами, чтобы мы их слышали.

– Слышь, Франк, как ты называешь шайку мексиканцев, бегущих вниз по склону горы?

– Не знаю. А ты как?

– Грязевой поток.

Смеялись они безжизненным смехом, так воют гиены перед едой.

– Неплохо, браток.

– У меня есть одна для тебя, Крис: в машине сидят четыре мексиканца. Кто за рулем?

– Не знаю, Франк. И кто?

– Иммиграция.

Они снова расхохотались. Их смех падал на наш столик, как мертвые мотыльки. Брайан весь ушел в еду, словно вся его жизнь зависела от этого. Как это бывает со многими белыми, его принадлежность к белой расе превращалась в неловкость в обертке стыда перед лицом неприкрытого нацизма.

Меня мутило, стоило мне взглянуть на Брайана. Этот человек, сидящий рядом со мной, был воплощением слабости многих и многих других. Я отвернулся от него, и мой взгляд остановился на Хуанке. Что-то в его лице изменилось, чуть-чуть посуровели черты, а это означало, что под его кожей происходят тектонические сдвиги плит ненависти. Брови его опустились, слова HOOD И MADE над ними слились в одно. HOODMADE[179]. Его рот двигался механически. Открывался. Закрывался. Жевал. Глотал. Потом все повторялось сначала. Черепа на его руке плавали в дыму. У Девы Марии был грустный вид, как у всех матерей, которые потеряли своего ребенка. На меня смотрело лицо красивой женщины, изображенное таким образом, чтобы она смотрела на меня, как смотрит смерть. Большое пространство занимал Сатана. Черно-серое изображение Санта Муэрты, как мне показалось, стало крупнее. Ближе к его правому локтю была голова человека с усами – я не узнал его. Татуировки никак не были связаны друг с другом. Когда я перевел взгляд с его рук на лицо, он смотрел на меня.

– Hay una pistola en la guantera[180].

Говорил он тихим, жестким голосом. Но его глаза ясно сообщали одно: он давал мне знать, что в бардачке есть пистолет, но это общение не было разговором, и мне не нужно было ничего переспрашивать или отвечать. Он предполагал, что ситуация будет накаляться.

Мы почти закончили есть, когда эта тройка встала, бросила на стол деньги и направилась к двери. Я не смотрел на них, но они были ребята крупные, и для периферийного зрения заметить их движения не составляло труда. Когда они подошли к двери, один из бородатых развернулся и пошел назад. Подошвы его тяжелых ботинок гулко ударяли по дощатому полу. Он остановился перед нашим столиком.

Несколько мгновений он постоял, глядя на Брайана, словно пытаясь понять, как это белый чувак может делить трапезу с двумя коричневыми, говорящими с акцентом. Мы все смотрели на него со смесью смятения, злости и тревоги.

– Я надеюсь, вы все на пути в Эль-Пасо. – Для начала в его голосе не слышалось особо шутливой нотки, но и та молекулярная доля, что присутствовала вначале, сразу же исчезла. Он поднял руку и провел ею по бороде, потом сжал руку в кулак под подбородком и дернул себя за бороду. Никто из нас не сказал ни слова, и тогда он продолжил: – Когда доберетесь до Эль-Пасо, я хочу, чтобы вы поехали дальше к чертям, вы меня слышите? Через границу и в вашу сраную страну. И чтобы больше сюда не возвращались. Ясно?

Второй бородач подошел к первому.

– Поехали, Крис.

– Подожди еще чуток, – ответил Крис. – Я говорю этим гребаным гастарбайтерам, чтобы возвращались в свою страну. Здесь Америка. Вы не можете войти в ресторан и болтать тут по-испански. Делайте это у себя дома, comprende?[181] – Он снова поднял руку и показал на Хуанку. – А этот сукин сын. Он, видать, из банды М-13[182] или как она там называется. У него это на морде написано. Этот говнарь в тюрьме должен сидеть. Наверняка какой-нибудь насильник или наркодилер. Посмотрите только на его морду!

Хуанка кивнул, но остался сидеть. Он не искал драки. Он пытался получить кайф от еды и ехать к делам более важным в Эль-Пасо. Он положил ладонь на столешницу, и на миг мне показалось, что он сейчас выхватит пистолет, но он только отсчитал три двадцатки и аккуратно положил их под коробку с сахарницей и подсластителями.

– Мы как раз собирались, – сказал Хуанка.

Человек, который подошел, чтобы увести Криса, легонько похлопал его ладонью по груди.

– Идем, брательник.

Крис сделал несколько шагов, пятясь и не спуская с нас глаз, потом развернулся и пошел к двери, и у выхода промямлил что-то вроде того, как он разобьет себе ноги о наши задницы, если мы еще попадемся ему на глаза. Они распахнули дверь. Взрыв света осветил гриль-бар на несколько секунд, а потом исчез. Как только дверь за ними закрылась, Хуанка поднялся и чуть не побежал к выходу. Я бросился следом, будучи уверен, что его скорость объясняется яростью, потому что он не может дождаться, когда уже уйдет отсюда ко всем чертям.

Я ошибался.

Как только мы оказались у двери, Хуанка завел правую руку за спину и вытащил пистолет из-под ремня, распахивая одновременно дверь левой рукой.

Люди крепкого сложения обычно не отличаются резвостью ног, а тем более с полным животом, набитым мясом и охлажденным чаем. Эта тройка была футах в десяти от двери, они стояли, возились со своими телефонам и сигаретами. Крис вышел последним и был ближе всего к двери. Тощий находился слева от него, а третий опередил всех на несколько футов. Он копался в двух своих карманах одновременно.

Хуанка, не меняя шага, поднял руку и обрушил рукоять пистолета на лицо Криса, тот вскрикнул и пошатнулся, поднес руки к лицу. Хуанка подошел к нему, ухватил за рубашку, прижал дуло пистолета к его подбородку. Громила охнул и поднялся на цыпочки.

Два других начали было кричать, но смолкли, как только увидели пистолет.

На правой щеке Криса под глазом появилась глубокая красная рана. Она медленно открывалась все шире, кровь скапливалась в ней, а потом стекала вниз по лицу и исчезала в его бороде.

– Заткнись, урод, и встань на колени, – сказал Хуанка.

– Я не ур…

Правая нога Хуанки взлетела – он ударил громиле коленом в пах. Крис застонал и согнулся пополам. Хуанка отпустил его рубашку, положил ладонь на затылок Криса и послал навстречу взлетающему вверх колену. Лицо громилы ударилось о колено Хуанки с жутким хрустом, он весь зашатался, и его тело рухнуло на землю с такой силой, что его даже чуть подбросило. Воздух вышибло из его легких с громким «ааап».

– Я же тебе сказал на колени, сука! – рык Хуанки преобразил его лицо в демоническую маску. Его татуировки делали его существом из другого мира.

– Если ты не встанешь на колени сию секунду, то, клянусь мамой, я выстрелю тебе в лицо, а потом буду бить по голове, пока твой мозг не потечет из носа, comprende?

Громила со стоном уперся одной рукой в землю, прижимая другую к лицу, и встал на колени. Хуанка развернулся и навел пистолет на двух других. Оба были ошеломлены, молчали. Их глаза прыгали с Хуанки на пистолет, потом на меня. Мне не нравилось, что они стояли довольно близко ко мне. Мне не нравилось, что в моей руке нет пистолета.

– Ну, скажете уже что-нибудь теперь? Или будете стоять здесь и молчать, как два лоха?

Хуанка перебросил пистолет в левую руку, вытащил из кармана ключи и бросил мне.

– Saca la pistola que te dije y mantе́n a esos dos pinches cabrones tranquilitos. Si se mueven, mátalos[183].

Мне это пришлось по душе. Темное существо вернулось внутрь меня. Мне хотелось покалечить этих двух расистских уродов, напугать их. Хотелось выпустить из себя злость. Я почувствовал какую-то незнакомую мне прежде радость при виде этой расистской свиньи на коленях, крови, брызжущей из его раны на лице. Боль других людей никогда не доставляла мне радости, но теперь я смотрел, как страдают эти кретины, и сам прикладывал руку к их страданиям, а моя сломанная душа улыбалась.

Я пошел за пистолетом в машине, когда Брайан вышел из гриль-бара. Он подошел так близко, что его локоть коснулся меня на ходу.

– Чувак, что это тут делает Хуанка? А если копы нагрянут? Нам нужно сейчас же сматываться отсюда.

Я посмотрел на него. Мне было нечего ему сказать. Я дважды нажал кнопочку на брелоке, открыл пассажирскую дверь и залез в бардачок. Несколько бумаг, желтая обертка от конфеты и конверт, а под ними – черный увесистый пистолет. Я схватил его и побежал назад, к тому месту, где нас ждал Хуанка. Включился какой-то странный инстинкт, и я навел пистолет на двух чуваков, чьи глаза грозили выскочить из орбит.

– А теперь слушай меня, ублюдок херов. Мой человек присмотрит за двумя этими cabrones, чтобы они не надумали никуда сбежать, ты меня понимаешь? А мы с тобой… мы с тобой маленько поговорим.

– Зачем ты…

Крис попытался что-то спросить, но правая нога Хуанки снова взлетела. Правый ботинок встретился с лицом. Громила откинулся назад и упал на бок.

Хуанка наклонился над ним, ухватил его за грудки левой рукой и приподнял.

– Убери руки от своей вонючей морды!

Крис смотрел, пытаясь оценить ситуацию. Он не стал ни задавать вопросы, ни сопротивляться. Он убрал руки от лица. Слезы текли по его щекам, на кромке бороды они смешивались с кровью и слизью, вытекающими из его носа. Хуанка увидел кровь и улыбнулся. Потом он поднял пистолет и обрушил его на нос громилы. Раздался хруст, а за ним вскрик, сопровождаемый бульканьем. Крис снова упал, опять съежился, издал непонятный звук – нечто среднее между хрипом и стоном. Его повторяющиеся раз за разом падения на пыльную землю окрасили его одежду почти полностью в бурый цвет.

Два ублюдка, которых я держал под прицелом, смотрели на меня, потом переводили взгляд на своего истекающего кровью друга. Я чуть приподнял пистолет. Они попятились на шаг. Пистолеты умеют говорить без слов.

Хуанка обошел Криса, ударил его ногой по рукам, закрывающим лицо. Потом ударил еще раз.

– Ну, назови меня еще раз гребаным гастарбайтером, ублюдок. Скажи, чтобы я возвращался в свою сраную страну. Ну же, будь крутым, как твой президентик. Скажи что-нибудь, hijo de puta[184]!

Хуанка перешел в другое место и ударил Криса ногой еще раз. На этот раз – в висок. Звук был такой, будто арбуз упал со стола. Руки громилы обмякли. На несколько секунд он перестал двигаться. Хуанка нагнулся и хлестнул его по щеке, потом ухватил Криса за волосы и снова стукнул рукоятью пистолет по лицу.

– Просыпайся, ублюдок.

Крис снова застонал. Его веки вспорхнули.

– Улыбнись мне, – сказал Хуанка.

Тощий мужик сказал что-то неразборчивое, и я снова направил на него пистолет. Мужик сразу же заткнулся. Я хотел, чтобы он побежал на меня. Как здорово было бы пристрелить его. Я хотел выпустить на свободу всю свою тьму в виде пули. Насилие близ меня улучшало мне настроение. Я нажал на спусковой крючок.

Левый глаз тощего взорвался, на месте глазницы появилась дыра. Но он не упал, он остался стоять, лишь немного покачиваясь. Белый щупалец двигался в темной рваной дыре. То, что находилось там, внутри, принялось раскручиваться, готовиться к выходу.

Я видел Криса на земле, щупальцевидное существо с хлюпаньем выбиралось наружу из его черепа…

– Ну же, улыбнись мне, pinche cabrо́n, – повторил Хуанка.

Я моргнул. Двое мужиков по-прежнему стояли передо мной, страх исказил их лица, выбелил их, но в остальном они были целы. Что-то зажужжало у меня в ухе.

Оставаясь лежать на земле, Крис открыл глаза и скривил губы, придав им какую-то странную форму. Он рыдал. Смесь крови, соплей, слез и земли превратили его лицо в маску на Хэллоуин. Хуанка еще раз ударил его рукоятью пистолета по лицу с такой силой, что клок волос, который он ухватил, остался в его кулаке, а голова Криса откинулась назад и ударилась затылком об землю. Через полсекунды он закашлялся, повернулся на бок, поперхнулся и выплюнул два зуба, красные от крови.

– Вот это я и хотел увидеть, – сказал Хуанка. – А теперь слушай меня внимательно, cabrо́n, потому что, если мы встретимся еще раз, я всажу в тебя столько пуль, что твоя семья не сможет тебя опознать. А если эти два говнюка окажутся с тобой, я сделаю с ними то же, что и с тобой. Ты меня понял?

Крис кивнул между стонами и странным звуком, который оказался плачем. Уродливым плачем. Я чуть ли не улыбнулся.

– Теперь в твоем гребаном уродливом рту не хватает двух зубов. Они у тебя там больше не появятся, так что каждый раз, когда будешь улыбаться, будешь вспоминать меня, hijo de la chingada[185]. Помни, что я сделал это с тобой. Посмотри на меня! Помни, что я расхерачил твой рот, потому что ты нес расистское говно. Помни, что я расхерачил тебя, потому единственный язык, на котором говорит моя amá, досаждает тебе.

Хуанка подошел к нему вплотную, приставил ствол пистолета к его лбу.

– С этого часа каждый раз, когда будешь видеть смуглокожего человека, будешь держать свой вонючий рот на замке. И если тебе доведется говорить с людьми по имени Martínez, García, Vázquez, Rodríguez, Torres, Hernández, Morales, Pе́rez, González, Sánchez… ты будешь вежлив с ними. The pinche frontera[186] появилась только с вашим приходом, pendejo, так что никого и никогда не смей посылать назад. Эта земля не твоя, это земля наша. Esta no es tu pinche casa[187]. В следующий раз, когда твое маленькое белое расистское говно полезет тебе в голову, вспомни, что твоя семья приплыла сюда на долбаном корабле и не слишком давно. А потом вспомни, что смуглокожий человек заставил тебя плакать на парковке, как какую-нибудь маленькую сучку, выбив сначала из твоего глупого рта два зуба. Ты меня понял?

Я был уверен, что Крис сейчас зарычит и бросится на Хуанку. Ни один мужчина не может вынести такую боль, такое унижение и не ответить той же монетой, верно? Я ошибался. Ничего такого он не сделал. Он вместо этого зарыдал еще громче и кивнул, сопли, кровь и слюна текли по его лицу, образуя омерзительное коричневатое месиво, покрывшее нижнюю часть его лица, бороду, грудь.

– Ну вот, хороший мальчик, – сказал Хуанка. – А теперь подбери свои зубы, вытри о свою рубаху и дай мне.

Что-то в лице Криса изменилось, его лицо сдвинулось на несколько дюймов влево, как морда любопытной собаки. Он не был уверен, что правильно понял Хуанку.

– Да-да, ты меня услышал, cabrо́n. Возьми свои зубы, вытри с них твою грязь рубашкой и дай мне. Я их сохраню.

Крис не шелохнулся.

– Быстро! – сказал Хуанка, подтолкнув голову Криса стволом пистолета.

Крис поморщился. Потом он положил руку на землю и взял свои зубы, дрожащими пальцами он отер их о подол своей рубахи и положил в протянутую руку Хуанки, который тут же сунул их в свой карман и развернулся.

– А теперь слушайте, что будет дальше, уроды. Мы сейчас с моими друзьями сядем в машину и уедем на хер отсюда. Если вы поедете следом, мы вас убьем. Если вызовете копов, мы убьем копов и потом найдем вас и тоже убьем. Я сфотографирую все номера машин, что стоят здесь. Если вы вынудите меня вернуться сюда, прихватив с собой друзей побольше, то эта сраная дыра появится в новостях в первый и последний раз. Вы меня поняли?

Когда мужчины смотрят на рабочий конец пистолета, вся их мужественность превращается в песчаный замок, построенный слишком близко к прибою. Два идиота, которых я все еще держал под прицелом, кивнули, как школьники. Они были перепуганы. Они сдались. Они не были привычны к такому уровню насилия. Крис на земле пробормотал что-то хриплое, похожее на извинение, потом закашлялся кровью.

– Vámonos[188], – сказал Хуанка.

Я не знал, что мне делать. Держать кого-то под прицелом, а потом просто взять и уйти – это казалось мне опасным. Эти ребята могут сесть в машину и пуститься за нами в погоню. Выбить два зуба у кого-то – это больше чем причинить боль. Это не оскорбление, это такая охеренная атака, которая никогда не будет забыта.

Хуанка опустил пистолет и двинулся к машине. Брайан пошел от меня следом за Хуанкой, бормоча снова и снова себе под нос «бля». Он оглядывался, вероятно, боясь, что вот-вот появятся копы. Я тоже пошел к машине, но пистолет держал наготове.

Сев в машину, Хуанка включил зажигание. Музыка громким взрывом вырвалась из динамиков, и сердце у меня екнуло.

Хуанка дал газу, сдавая машину назад для разворота, и из-под колес вырвалось облако сухой пыли. Он делал наш номерной знак нечитаемым.

Гриль-бар остался позади, а мы вернулись на дорогу. Хуанка вел машину одной рукой, в другой – держал пистолет. Я не выпускал из руки свой.

Ехали мы быстро. Напряженное молчание сгущало атмосферу в машине, но наше дыхание и в самом деле замедлилось. Призрак того, что мы сделали, был с нами. Через несколько миль Хуанка, глаза которого метались между дорогой впереди и зеркалом заднего вида, заговорил:

– Они не едут за нами.

Его слова как-то успокоили меня. Мои легкие расширились. Хватка пальцев на рукояти пистолета ослабла.

– Что эта за херня была?

Вопрос Брайана, проигнорированный и не получивший ответа, повис в воздухе.

Я распахнул крышку бардачка и положил внутрь пистолет, но, вернув крышку на место, я вспомнил про бумаги, которые вывалились из бардачка, когда я забирал пистолет, и наклонился, чтобы поднять их.

Под моей левой ногой лежал толстый конверт. Судя по его размерам и ощущению, в нем лежали фотографии. Когда я поднял его, клапан раскрылся и несколько фотографий выпали. Я подобрал их, посмотрел на верхнюю.

Земля.

Кровь.

Ножи.

Небо.

Низкая туча.

Усы.

У меня ушла секунда на то, чтобы сообразить, что передо мной, потому что я держал фотографию вертикально. Голубое небо и рваная туча, создававшая впечатление, будто кто-то попытался сорвать со стены кусок голубых обоев, говорили сами за себя. Мой мозг сказал моим пальцам, что нужно вернуть фотографию в конверт, прежде чем закрытая пока часть донесет до меня, что же на ней изображено.

Я развернул фотографию, хотя тревожные колокольчики и звонили в моей голове.

На фотографии был человек, лежащий на земле. Мертвец с тонкими усами, кончики которых торчали вверх, как у Дали. Ноги у него отсутствовали. Кровавые обрубки, припеченные землей, торчали из грязных джинсов. Он лежал на левом боку, его опухшие руки были спереди связаны вместе скотчем, отчего он становился похож на спящего ребенка. Ножи разной формы и размера торчали из его тела, как деревья из холма.

Три лезвия произрастали из его лежащей на боку головы, как металлические антенны какого-то странного насекомого. Глаза у него опухли, черты лица были деформированы ожогами и синяками. Один из ножей пронзил ему щеку и не позволял закрыться рту, вероятно, застрял между зубами. Фотография вызывала ужас, излучала ту разновидность несдерживаемого насилия, которая забирается внутрь тебя и тыкает в твой ящеричный мозг палкой.

– Положи это говно, где лежало.

Я подпрыгнул на кресле, посмотрел на конверт в моей руке. Фотографии лежали в нем, наползая одна на другую, но их одинаковые уголки, говорили, что это одна фотография во множестве копий. Это напоминало сглюченный экран компьютера. В конверте было не менее десяти копий.

– Что… что это за чертовщина, чувак? – мой голос был птичкой в горле кота.

– Pon las pinches fotos donde estaban[189].

Ярость в голосе Хуанки делала его звучание чем-то темным и обещающим продолжение насилия. Я вернул фотографию, которую держал в руке, в конверт, добавил к ней несколько выпавших других, выровнял их, чтобы быть уверенным, что вся эта смерть аккуратно лежала внутри. Затем я закрыл клапан и сунул конверт в бардачок. Но на полу все еще валялся остальной хлам, поэтому я нагнулся и подобрал все.

– Это все не твое собачье дело.

Я ничего не сказал. За фотографиями мужика наверняка была какая-то история, но я сомневался, что хочу ее знать. Может быть, Хуанка планировал избавиться от меня и от Брайана, когда деньги будут у нас в руках, и эту историю в гриль-баре он скормил мне, чтобы я приглядывал за Брайаном, а не за ним.

Если Брайан что-то видел или слышал, то никак это не демонстрировал. Он смотрел в окно, потирая предплечья то одной рукой, то другой. Он скорее походил на ребенка, чем на человека, готового выстрелить кому-нибудь в голову.

– Эй, Би, ты там в порядке?

Молчание продлилось достаточно долго, чтобы я почувствовал неловкость.

– Нет, Марио, ни хера я не в порядке. Совсем не в порядке. Что это там за херня была? Эти ребята, может быть, сейчас возьмут пистолеты и пустятся за нами в погоню в любую минуту. Вы не знаете таких деятелей. А я знаю. Я рос вместе с ними. Они легко раздражаются, они достают пистолеты, у них у всех есть пистолеты. Большие пистолеты.

– Ух, ты, белый мальчик разговорился! – сказал Хуанка. – Заткни хлебальник, Брайан. Если ты боишься, я тебя могу вот прямо сейчас высадить. Удачи тебе добраться до Остина.

– На кой…

– Заткнись ты нахер! Тоже мне – хер с бугра. Ты ни слова не сказал, когда это мудло подошло к нашему столику. Несешь всякую херню о том, что знаешь таких говнюков, но ты был рад помалкивать и не вмешался. Разве нет? Pinche sacatо́n[190]. Даже когда мы уже были на улице, ты и пальцем не шевельнул. Мог бы кому-нибудь из них по морде дать, если бы захотел, но ты этого не сделал. Ты вместо этого о себе беспокоился. Culero[191].

– Я не…

– Давай-давай, иметь дело со смуглыми ребятами, когда деньги делаешь, для тебя окей, но как только кто-то начал нас оскорблять, ты сразу язык прикусил.

– Хуанка, я не…

Острый на язык Хуанка давал Брайану то, что он заслужил.

– Cállate[192]. Брось ты это, чувак. Мне ни к чему слушать la mierda que vayas a decir[193]. Я не первый день живу смуглокожим в этой стране. Ваш президентик называет меня насильником, а ваш дядюшка голосует за него, потому что хочет налоговые каникулы или еще какое говно. Людей из моего района сажают в клетки, после того как какой-нибудь говнюк отбирает у них детей, а вы помалкиваете, потому что люди с экрана телевизора наговорили вам, будто мы все понаехали и лишили вас работы, так? Я не видел ни одного белого, который остановил бы хамство другого белого по эту сторону границы. Мне насрать, что ты мне теперь хочешь вливать в уши. Если ты слышишь, как какое-то расистское говно открывает свой поганый рот, ты не должен молчать. Твои слова имеют значение… как и твое молчание.

Брайан в ответ ничего не сказал. Годы, прожитые в атмосфере расизма и молчания, пузырями поднимались на поверхность. Новый «я» наслаждался насилием, в особенности праведным насилием. И все, что произошло после того, как мы вышли из гриль-бара, казалось справедливым. И это включало то, как Хуанка утер нос Брайану. Он транслировал мои мысли: молчащий союзник и не союзник вовсе.

Некоторое время мы ехали молча. Мои мысли ушли в свободное плавание, и в конечном счете их засосало в черную дыру в центре моего бытия: Анита. Мне не хватало ее. Не хватало ее энергии, звука ее голоса. Мне не хватало ее присутствия, ее головки на моей руке, когда она спала. Мне не хватало ее крохотных ручек, плещущихся в ванне, ее пальчиков, вцепившихся в маленький пластмассовый кораблик, в который она влюбилась в магазине секонд-хенда «Сейверс».

Я позволил боли проникнуть в меня. Я прогнал злобу, заменил все, что было внутри меня, холодной, черной пустотой. Потом пустота втянула в себя злость, немаловажную вещь, которая пинала вселенную и требовала возмездия.

Самое худшее в воспоминаниях об Аните была сама Анита, яркий свет в центре идиотского мира. В последнее время это изменилось. Теперь она делила свое место с матерью. Я видел Мелису, которая закапывалась носом в шейку Аните, а у той изо рта вырывался истерический смех, похожий на звуковой фейерверк. Я видел их обеих в кровати. Мелису с ее телефоном, и Аниту, поглощенную просмотром мультика по телевизору. Я видел их вместе, и кусочки моего сердца начинали целенаправленно вибрировать. Неизбежно ко мне приходила мысль: Анита ушла навсегда, но Мелиса все еще здесь. Ее отсутствие не обязательно должно стать окончательным. Ее общество, ее руки, ее тепло – все это оставалось возможностями.

Я посмотрел на Хуанку. Пистолет он убрал и теперь расслабленно сидел в своем кресле. Я видел, как он проводит языком по верхним зубам, видел, хотя рот его оставался закрытым.

– Ты в порядке, чувак?

Он теперь улыбался, но глаза оставались пустыми.

* * *

Я подумал о конверте и фотографиях в нем человека с усами Дали, с кровавыми обрубками голеней, наподобие того несчастного парнишки.

– В полном, просто задумался, – сказал я.

Я не мог сказать ему в точности, о чем я думал, но он, казалось, удовлетворился моим ответом и перевел глаза с меня на дорогу.

Находиться в присутствии монстров вполне можно, пока не задумываешься о том, на что они способны. Страшнее осознание того, на что способен ты сам.

Глава 15

Люди нередко удивляются, пересекая границу и понимая, что никаких изменений в ландшафте не случилось, что никакая гигантская разделительная линия не проходит по небу. Земле наплевать на дурацкие линии, на которых настаивает человек, и в этом смысле южная граница ничем не отличается от других. Тут нет ничего такого, что со всей очевидностью говорило бы тебе, что ты приближаешься к разделительной полосе между двумя культурами, ничего, говорящего о том, что полоса эта разделяет места обитания людей с разным цветом кожи. Нет, ты видишь только невысокую темную ограду рядом с дорогой и продолжение пустого пространства, несколько кустов и такую же сухую землю.

Мое представление о другой стране всегда было привязано к самолетам, к многочасовым путешествиям и в конечном счете к прибытиям в другие края, где люди говорят на другом языке, а по атмосфере и воздуху ты чувствуешь, что оказался в другом месте, непохожем на то, где живешь ты. Иногда это к тому же такое место, где насилие является неотъемлемой частью жизни. Тело, пронзенное многочисленными ножами, будь оно найдено в Нью-Йорке, стало бы национальной новостью, но здесь на такое тело смотрят как на еще одно свидетельство жестокости картелей. Такие различия имеют значение. Хьюстон – не Пуэрто-Рико. Американский юг – не Карибы. Тако, грудинка, кукурузный хлеб и тамал – это не мофонго, не рис с голубиным горохом и не тостоне[194]. Атлантический океан, ласкающий твои ноги, легонько тянущий их за собой, ничуть не похож на техасскую реку Педерналес, которая накатывает на твои ноги, где круглый речной галечник вдавливается тебе в подошвы, а ты скользишь по гладкой, тронутой зеленью поверхности камней у тебя под ногами. Различия огромны. Ты можешь рассматривать свое прибытие как перемену мест, как смену географии и культуры.

В Эль-Пасо ничего такого не происходит. Жизнь по разные стороны реки видится более или менее одинаковой, и улицы по обе стороны наводнены как смуглыми, так и белыми лицами, еда одинаковая, воздух одинаковый, и всюду обмениваются одними и теми же английскими и испанскими словами. Проблемы и потрясения вызывает то, что происходит на самой границе. С точки зрения границы, конфликт существует не между двумя странами, а между соседями, которые живут на одной и той же земле, но имеют разные права и возможности, и этот спор нередко урегулируется людьми, которые живут далеко-далеко от этих земель.

Хуанка включил поворотник и свернул наконец направо и дальше по съезду в мир, где открытое пространство сменялось маленькими домами, фонарными столбами, невысокими заборами и деревьями. За некоторыми окнами горел свет. Сумерки, которые окутали нас, пока мы были на дороге, и страх перед неизвестностью, который закрался в уголок моего мозга, держали меня в напряжении. А еще я понимал, что мне теперь будет неспокойно спать рядом с Хуанкой. Да – насилие близ гриль-бара и жуткие фотографии взвинтили мои нервы, а уют жилого района, в котором насилие принималось за норму, прогнал беспокойство.

Наконец Хуанка сбросил газ и остановился перед приземистым домом красного кирпича с большим мертвым деревом перед ним. На подъездной дорожке стояла «Лумина» светло-коричневого цвета, со спущенными покрышками. Хуанка заглушил двигатель.

– Это мой дом, – сказал он. – Вернее, дом моей матери.

Мы повторили процесс постановки суставов на место и растягивания. Аритмичное пощелкивание машины Хуанки на тихой улочке, наше глубокое дыхание и звук трафика, доносящийся через несколько улиц – других звуков здесь не было, несмотря на относительно ранний час.

В конце улицы виднелась высокая коричневого цвета стена. По другую ее сторону находилась Мексика.

– Мне нужно отлить, – прокряхтел Брайан. Услышав его голос, я понял: все то немногое, что он спрашивал в машине, и это короткое заявление были его единственными словами, после того как Хуанка устроил ему выволочку. И хотя его безмолвное соглашательство вызвало лишь короткий словесный укор, отношения между нами изменились.

– И мне тоже, – сказал Хуанка. – Идем в дом. Только я впереди. Mi amá está un poco sorda[195]. Она может одного из вас пристрелить, если впереди не будет меня.

При мысли о сидящей в доме старушке с пистолетом и проблемами со слухом мне стало не по себе.

Глядя, как Хуанка роется у себя в кармане, я решил, что он ищет ключ, но вдруг вспомнил, что у него там есть и кое-что еще.

Вместо цепочки с ключами Хуанка, подходя к двери, покрытой коричневой шелушащейся краской, извлек из кармана одиночный ключ, вставил его в скважину, повернул и распахнул дверь. Петли издали высокий, писклявый звук, а Хуанка встал на пороге и крикнул:

– Amá!

Мы с Брайаном вошли следом. За дверью находилась небольшая общая комната с диваном в коричневом и желтом цветах и небольшим столом с громадным телевизором у противоположной стены.

Телевизор был толстенный, а это означало, что куплен он давно. Синтетическое покрывало на диване тоже было реликтом. Я задался вопросом, сидел ли Хуанка, будучи мальчишкой, перед этим телевизором с горкой карамелек под рукой и с опасением, не выползет ли из-за подушек что-нибудь крысоподобное.

В слабом свете лампы в коридоре стояла женщина в халате, невысокого роста, худая. Ее волосы растрепанным седым ореолом окружали ее голову. Это напомнило мне персонажей из мультиков после удара электрошокером. На ее голубом халате красовались громадные красные цветы. Amapolas[196]. Халат закрывал ее тело, но на ее костлявых плечах висел так, словно она украла его у женщины, гораздо более крупной. На ногах у нее были белые chanclas[197]. А на правой руке висело что-то объемистое.

– ¿Eres tú, Juanito?[198] – ее голос наводил на мысль о хрупкой вазе, балансирующей на грани стола.

– Sí, Amá, soy yo[199].

Хуанка кивком пригласил нас войти.

Я вошел, и первое, на что обратил внимание, это странный запах, который напомнил мне про дожди, а еще, как мы с Мелисой копаем землю во дворе. Она любила розы. Рядом с нашей дверью росли желтые розы. А на заднем дворе она все доступное пространство засаживала всякими растениями. Садоводство было ее любимым занятием. Вспомнив ее всю в поту и земле, я почувствовал странное утешение.

– Ay, mijito, ven aquí y saluda a tu madre[200].

Хуанка подчинился. Его тело казалось слишком большим для маленькой комнаты, и крохотная женщина исчезла в его объятиях. Я услышал перешептывания и поцелуи. Женщина оттолкнула от себя Хуанку и взяла его лицо двумя руками. Тут-то я и увидел, что в правой руке у нее пистолет. Большой пистолет. Ее слабые пальцы все еще держали его, когда она подняла руки к лицу Хуанки. Печальная улыбка подняла концы ее губ, а брови немного опустила вниз. Счастье, любовь и что-то сродни боли боролись за управление ее чертами. Сражения не выиграл никто.

– ¿Cо́mo has estado, Amá? ¿Cо́mo te sientes?[201] – спросил Хуанка.

– Cansada, hijito. Me pesan los huesos. – Она посмотрела в нашу сторону. – ¿Quiе́nes son estos señores, Juanito?[202]

– Son unos amigos de Austin. Los traje para que me ayudaran con algo.

– ¿Vas a cruzar? Me dijiste que ya no…

– Tranquila, Amá. Es solo una vez más. Te lo prometo. Despuе́s de eso te saco de aquí[203].

Женщина кивнула и опустила голову. Мне показалось, что такой разговор уже не раз происходил между ними. Мгновение спустя она подняла голову и направилась к нам.

– Buenas noches, señores, – сказала она, подойдя. – Yo soy Margarita, la madre de Juan Carlos. Tomen asiento, por favor. Están ustedes en su casa[204], – сказала она, показывая хрупкой рукой на диван.

Мы с Брайаном пробормотали «buenas noches» и «gracias»[205].

– Mira, Juanito, si van a ir, por lo menos dе́jame que les de una bendiciо́n para que la Virgencita los acompañe[206].

Она хотела благословить нас. Холодные пальцы сжали сзади мою шею, когда она говорила это.

Хуанка вздохнул, подошел к дивану и сел между Брайаном и мной.

– Моя мать хочет помолиться за нас. Она хочет, чтобы Дева Мария нас защитила.

Время для возражений было неподходящее. Если молитва за нас даст ей покой, пусть молится.

Мать Хуанки, закрыв глаза, подошла к нам, подняла руки и начала молиться.

– Querida Virgencita, esta noche te pido que protejas a estos tres hijos tuyos con tu manto sagrado. Acuе́rdate, oh piadosísima Virgencita de Guadalupe, de que nunca se ha oído decir que nadie que te haya implorado protecciо́n, nadie que haya implorado tu santísimo socorro o que haya buscado tu intercesiо́n ha sido abandonado por ti, Madrecita Santa. Animada por esta confianza que todos tenemos en ti, Virgencita, esta noche regreso a ti, no menosprecies mis peticiones, y en tu infinita misericordia me escuches lo que te pido y protejas a estos hombres de todo aquello que les quiera hacer mal. Amе́n[207].

Мы сидели, смотрели на нее, пока она молилась. Когда она закончила, я вздохнул. Сам того полностью не осознавая, я ждал: вот сейчас что-то случится. У меня в голове все еще оставались дрожащие кресты на стенах El Milagrito, они занимали то особое пространство, где мы храним вещи, которые должны были бы присниться в ночном кошмаре, но пришли к нам днем.

Брайан спросил о туалете, и Хуанка молча показал пальцем на темный коридор. Брайан медленно встал, словно боясь потерять равновесие, и побрел в указанном Хуанкой направлении. Маргарита встала над Хуанкой и еще раз попросила его быть осторожным. Он кивнул.

– Sabes que no puedo perderte, mijo, – сказала она. – Si te pierdo a ti ya no me queda nada en esta vida.

«Ты же знаешь, я не могу потерять тебя, сынок. Если я потеряю тебя, у меня в этой жизни не останется ничего».

Для них обоих это было больно. Они явно потеряли кого-то очень им близкого. Его отца или, может быть, кого-то из братьев или сестер Хуанки. Есть место за рамками боли, где чувства настолько сильны, что для их описания нет слов. Я вошел в это пространство. Слабый, мягкий призрак рук Аниты обвил мою шею. Что-то вспыхнуло внутри меня, и мне захотелось, чтобы наступил конец света.

Мать Хуанки вздохнула с внутренней дрожью. Хуанка снова обнял ее, шепнул что-то ей в ухо. Я не знаю, какие обещания он давал ей, но они действовали. Мать отстранилась от него, похлопала сына по рукам и сказала, что идет спать. Она устала, она дождалась сына, хотя давно уже должна была лечь. Хуанка пожелал ей спокойной ночи. Она поцеловала его в левую щеку. Я отвернулся. Это был их интимный момент.

– Que pase buenas noches, señor[208], – сказала она. Ее лицо было спокойно. И тут меня осенило: она напоминала мне мою abuela[209].

– Usted tambiе́n, señora. Espero que descanse[210].

Я говорил это искренне. Ее глаза все еще были влажны. Под ними были карманы фиолетовой плоти. Она подошла поближе, и мне стали отчетливо видны морщины на ее лице. Выглядела она старше своих лет. Я видел, что боль состарила ее, украла немалую долю ее жизненной силы. Боль в этих морщинах походила на боль внутри меня. Мне хотелось обнять ее, наступить на собственную гордыню и попросить эту женщину, чтобы обняла меня. Она не была моей матерью, но иногда годится и прикосновение любой матери.

– ¿Usted cо́mo se llama?[211]

Ее вопрос застал меня врасплох.

– Mario, señora. A sus о́rdenes.

– ¿Le puedo pedir un favor, Mario?[212]

За несколько секунд до того, как я был готов попросить ее обнять меня, смешать свою боль с моей. А теперь она просила меня об одолжении.

– Lo que usted quiera.

– Tenga mucho cuidado y cuide a mi Juanito, por favor. Usted tiene cara de bueno, por eso nomás se lo pido. Yo a veces veo cosas, especialmente cuando rezo mucho. Ayer en la mañana vi algo, algo feo. Don Vázquez es un hombre malo. La oscuridad que tiene adentro anda buscando víctima, y no quiero que sea mi Juanito. Yo le dije que no fuera[213].

«Я сказала ему, чтобы он отказался».

– Le repito, Mario, solo le pido porque no tengo a nadie. Y como ya le dije, usted tiene cara de bueno. Yo sе́ de estas cosas. Usted tiene ángeles que lo cuidan[214].

Cara de bueno[215]. Еще раз. Она повторила эти слова дважды. Хорошее лицо. Она стояла передо мной и просила меня позаботиться о ее сыне, потому что какое-то злобное существо искало жертву, и она не хотела, чтобы этой жертвой стал ее мальчик. Перед моими глазами вспыхнул мысленный образ: Хуанка засовывает зубы этого ублюдка Криса себе в карман, с рукояти пистолета капает густая кровь. Зубы все еще лежат там… Может быть, рядом с пальцем маленького чуда.

«Я даже собственную дочь не мог защитить, сеньора».

Я кивнул.

Мать Хуанки еще раз поблагодарила меня и ушла. Ее шлепанцы почти не отрывались от пола, их ритмичное шарканье казалось почему-то слишком громким в тихом доме.

Через несколько секунд после ее исчезновения из комнаты мы услышали, как закрылась ее дверь.

– Она принимает много таблеток, – сказал Хуанка. – Она через минуту выключится. У нее плохо со слухом, а потому мы ее не разбудим, что бы мы тут ни делали.

Раздался звук сливаемой воды в унитазе, и дверь туалета открылась. Свет из ванной пролился в комнату, образовав неправильный треугольник на полу. Брайан стоял в дверях стряхивал воду с рук. Потом отер их о свои джинсы.

– Ну и какие у нас планы? Жрать что-то хочется, – сказал Брайан.

– Ya estás otra vez con la pinche comida[216]. Послушай меня, чувак! Еда будет после.

– Окей, извини.

– Мы должны взять кое-что… назовем это специальным оружием.

Хуанка завел руки за спину и вытащил пистолет, подержал его за ствол и протянул мне.

– У меня есть еще – один на мне, другой в моей комнате. Ты возьмешь этот. Тот самый, что в машине лежал. Ты с ним нормально смотрелся. Возьми его и храни. Мы скоро спустимся в туннели. Там он может понадобиться.

Я взял пистолет, убедился, что он стоит на предохранителе, засунул сзади за ремень джинсов.

– В туннели? – спросил Брайан.

– Да, мы скоро спустимся, – сказал Хуанка Брайану. – И мне нужно, чтобы ты был осторожен и смотрел в оба. Больше ничего.

– А почему? – спросил Брайан.

Хуанка глубоко вздохнул, потом выдохнул воздух с таким раздражением, что я вспомнил всех учителей, какие у меня были.

– Потому что существует вероятность, что мы будем там не одни.

Глава 16

В ванной я долго не задержался, а когда открыл дверь, чтобы вернуться в комнату, мое внимание привлекли фотографии на противоположной стене. Два портрета коричневатого цвета над всеми другими. Это явно были родители Маргариты. Под ними пространство стены было занято фотографиями с дней рождений, людей за столом. Обнаружить на них Хуанку не составляло труда. Его глаза не изменились. Без своих татуировок он выглядел невинным мальчиком не от мира сего. Увидел я и несколько школьных фотографий, а еще две, снятые совсем недавно. На фотографии у конца стены он был таким, как сегодня. Он стоял рядом с ухмыляющимся человеком с яркими глазами. С другой стороны от человека стояла красивая блондинка с тонкими чертами лица и в желтом платье. Она была выше обоих мужчин. Я услышал, что Брайан и Хуанка разговаривают о чем-то, и отошел от стены, мои заботы сразу же снова хлынули мне в голову.

Мысль о других людях в туннеле беспокоила. В туннеле нет места, куда можно было бы убежать или спрятаться.

Когда я вернулся, Хуанка и Брайан сидели на диване. Когда они шевелились, их задницы извлекали из синтетического покрывала визгливые звуки.

– Так ты хочешь сказать, что там есть дикие животные? – Бледное лицо Брайана и его опухшие глаза наводили на мысль, что он опять принял дозу.

Хуанка вздохнул.

– Ты просто гляди в оба, huevо́n[217]. Как только мы выйдем из дома, я хочу, чтобы вы оба были готовы ко… ко всему. Вы меня понимаете?

– А как животные попадают в туннель? – спросил я.

– Они не животные, – сказал Хуанка. – Они… твари, ясно? Они живут там. Их можно найти во многих туннелях. Они приходят и уходят. Они тонкие, они прорывают маленькие ходы. Что для нас, что для них вся граница – это кусок сыра. Если они голодны, то могут прыгнуть на нас или что-нибудь такое. Мы некоторое время не пользовались этими туннелями, и потому я хочу, чтобы вы двое были готовы к чему угодно, вам ясно?

По лицу Брайана я видел, что все, сказанное Хуанкой, вызывает у него неприятие, но напряжение между ними и тон Хуанки не позволяли ему возражать.

– Ну а теперь заканчиваем эту хрень и идем к Дону Васкесу. Так?

Брайан посмотрел на меня. Глаза у него покраснели, как если бы он плакал или принял дозу льда. Как бы то ни было, мне не хватало сил разбираться с ним сейчас.

Хуанка вывел нас из комнаты в кухню, положил руки на стол со столешницей из черного гранита и посмотрел на нас, словно ожидая нашей реакции.

– Ну, так где же этот туннель, Хуанка? – спросил я.

– Ты на нем стоишь.

Глава 17

– Марио, ну-ка, помоги мне, – сказал Хуанка, напирая на стол.

– Вход в туннели на твоей кухне? – спросил Брайан.

– Да, он всегда был здесь. Типа семейное, вы меня понимаете.

– И как ты оказался в этом деле, Хуанка? – спросил я, помогая ему сдвигать стол. Он, казалось, был готов немного приоткрыться, а я хотел как можно больше узнать о его прошлом. Я не доверял ему. Мысли о фотографиях из конверта все время возвращались ко мне. Как и его предупреждение из гриль-бара.

– Mi familia es de Ciudad Juárez[218]. Там я родился и вырос. Мой отец работал по эту сторону границы и присылал домой деньги. Он собирал лаймы, апельсины, арбузы, огурцы – чего только он не собирал. Иногда ему не платили, а когда он начинал протестовать, эти говнюки говорили, что напустят на него la migra[219].

Он устал работать за гроши на плантациях и устроился перевозить наркоту для местного дилера в Эль-Пасо. Se convirtiо́ en mula[220]. Это занятие приносило больше доходов, чем сбор фруктов под палящим солнцем, и он теперь присылал нам деньги регулярно. Моя мать ненавидела то, чем он занимается, но дела наши пошли лучше. Мы купили хорошую обувь. Даже для дома кое-что купили. Не замечать всякое говно просто, когда у тебя полон желудок, вы меня понимаете. А потом его убили.

Брайан перестал расхаживать по комнате туда-сюда, он оперся о стол и слушал. Я делал то же самое, стоял там как идиот. Хуанка смотрел на нас и продолжал:

– Я все еще был pinche escuincle[221]. На следующий день моя мать собрала все деньги, которые ей удалось накопить, и заплатила одному coyote[222], чтобы доставил нас в Эль-Пасо. Это было непохоже на то, что ты видишь в кино, – эмигрантов, набитых, как сардины, в кузов грузовика или еще какую дрянь. Моя мать знала кое-кого. Эти люди провели нас сюда по туннелю. После нашего переезда нас посетили некоторые старые друзья отца. Они пересекали границу туда-сюда так, будто ее и не было. У них были связи. Были эти туннели. Я и оглянуться не успел, как у нас появился маленький дом на улице, называемой Бродвей, как знаменитая улица в Нью-Йорке. Мы стали marionetas в чужой игре. В кухне был фальшивый пол, закрывающий вход в туннель с кухни, как и здесь, и две комнаты в доме были набиты сумками с землей – они стояли там с тех времен, когда туннель только копали. Прикрытие было хорошее – приятная дама с тремя детишками. Никто ничего не подозревал. Она выглядела как любая другая мексиканская мать в Эль-Пасо. С соседями она была мила. Ходила в церковь. Люди были уверены, что она зарабатывает на жизнь поденщиной – моет полы в чужих домах или что-то в этом роде.

Образ прекрасной пожилой дамы, уже сложившийся в моей голове, стал рушиться.

Хуанка глубоко вздохнул. Я подумал, может быть, эта история выдумана, чтобы создать впечатление, что он знает, о чем говорит. Его глаза словно остекленели, приобрели выражение, которое появляется у некоторых людей, когда их тела остаются в настоящем, а мысли возвращаются назад во времени. Он прошелся руками по бедрам и продолжил рассказ:

– Мой брат Гильермо начал помогать людям, он привозил товар и сбывал его. Он был совсем мальчишкой, всего на четыре года старше меня, но он знал, что он мужчина в доме. Он хотел заработать деньги, чтобы мы выбрались оттуда. Вы знаете, как это бывает – дети бедняков всегда хотят лучшего. Он был таким, как все. Хотел иметь большой дом с бассейном, чтобы наша мама могла не работать, а оставаться дома. Он знал, что улица – самый быстрый способ заработать деньги, и думал, что успеет выйти из игры, пока не погрязнет слишком глубоко, но он не успел – облажался, прежде чем сбылись его мечты.

Хуанка тоже перестал возиться со столом. Он стоял, уперев одну ногу подошвой в стену и, рассказывая нам свою историю, не сводил с нас глаз.

– Я не знаю, что пошло не так, но они лажанулись. Однажды ночью он отправился за товаром и больше не появился. Его кости, может быть, где-то там. А может, и нет. Многие картели сотрудничают с мясниками, вы меня понимаете. Это такие ребята, которые растворяют тела так, что от них не остается ничего. Может быть, Гильермо так и закончил жизнь в какой-нибудь яме.

Хуанка замолчал на минуту, когда он делал глотательные движения, маленький шарик перекатывался у него в горле. Я подумал о матери Хуанки, о том, как она попросила меня позаботиться о ее мальчике, вспомнил ее последние слова, обращенные к нему. «Si te pierdo a ti ya no me queda nada en esta vida. – Если я потеряю тебя, у меня в этой жизни не останется ничего».

* * *

– Но ты спрашивал про меня, а не про него? – прохрипел Хуанка. – Так вот, в шестнадцать лет я уже занимался поставками в Эль-Пасо. Я работал на Баррио Ацтеко. – Он поднял руку и постучал указательным пальцем по буквам у него на подбородке. – В те дни они были королями Эль-Пасо. В 2008-м мы заключили una alianza con La Línea, los duros del Cartel de Juárez[223]. Я был хорошим водилой, всегда сохранял спокойствие и не бздел, и они меня отрядили на эти дела, но была и другая работа, вы меня понимаете. Ходки становились длиннее, поставки – больше. В каждой ходке участвовало семь или восемь вооруженных до зубов cabrones. «Граница» считала, что они сумеют удержать контроль над районом, но победил картель Синалоа[224]. Братки стали умирать как мухи. Убийства совершались каждый день. По улицам текли реки крови. Каждое утро я просыпался и узнавал, что пропал или убит еще один из братков. У каждого из нас был кто-нибудь – отец, брат, друг, родственник, кого убили. Мы стали давать деньги гринго, которые патрулировали границу, чтобы они находили для нас безопасные маршруты. Мы вырыли новые туннели и многое изменили, но los cabrones из Синалоа не унимались, siguieron chingando[225]. В конечном счете они стали присылать послания, извещавшие, что они целиком и полностью контролируют ситуацию, вы меня понимаете. Убийств стало недостаточно; им приходилось отрезать людям головы или яйца и засовывать их в рот или разрезать людей на куски и подкладывать все это в багажники машин.

Мои мысли метнулись к фотографиям человека с усами и отрубленными ногами. Хуанка явно и сам мог отправлять подобные послания.

* * *

– Ну, хватит этой херни. Давайте к делу. Посмотрите в углу, – сказал Хуанка, показывая на пол. В отличие от остального дома, в котором все полы были покрыты плитками цвета золы, в кухне пол был устлан ламинатом. На полу лежало что-то вроде клубка нейлоновой бечевы в оплетке. Я наклонился, чтобы поднять его.

– Его нужно намотать на руку, чтобы не соскользнуло, – сказала Хуанка. – Когда ухватишь его надежно, дай мне знать. Нам нужно тащить в сторону холодильника. Со всей силы. Деревянные панели тяжелые. Когда оттащим, пол поднимется. Когда он будет стоять почти прямо, мы его схватим и осторожно уложим на другую сторону кухни, ясно?

Я кивнул, наматывая бечеву на запястье правой руки.

Хуанка отошел немного назад, и мы принялись тянуть, но безрезультатно. Я перестал тянуть.

– Sigue jalando, cabrо́n. No te rajes[226].

Я снова принялся тянуть, на сей раз сильнее. Секунду спустя что-то подалось, и пол стал подниматься вверх. Поднималось приблизительно шесть футов пола. Кухня словно сгибалась в пояснице. Тащить становилось все труднее. Мы прикладывали больше сил. Я уперся ногами в пол и тащил на себя. Мои руки напрягались. Бечева впивалась мне в руки. Пол продолжал подниматься. Часть пола, которую мы поднимали, имела размер около восьми на шесть футов, но, по моей прикидке, весила больше, чем должна была бы весить.

Когда эта часть пола встала вертикально, Хуанка выпрыгнул вперед.

– Поддержи ее, поддержи! – сказал он.

Я подошел с поднятыми руками. Хуанка приложил еще усилие, и тут вступила в действие сила тяжести.

– Окей. Теперь медленно кладем ее.

Мы уложили плиту на пол. Ровно в середине открывшейся под полом земли была большая темная дыра диаметром фута в три.

– Так это… так это и есть туннель? – спросил Брайан.

– Нет, pendejo, это вход в мир мертвых, – сказал Хуанка. – Нас ждет El Chamuco. Идем.

У дыры в земле вид был такой же располагающий, как у рассерженного быка.

Хуанка вытащил свой сотовый и включил фонарик. Луч из телефона высветил ржавую лестницу, уходящую вниз по одной из сторон дыры.

– Я пойду первым. Внизу есть коробка с фонариками. Каждый берет по одному, а оставляем мы их на выходе.

– Какая тут глубина? – спросил Брайан, его лицо перекосило, как если бы он увидел кучу личинок, копошащихся на теле сбитого автомобилем животного.

– Около пятидесяти пяти футов, – ответил Хуанка.

– Пятьдесят пять? У тебя в кухне дыра, которая уходит на пятьдесят пять футов в землю? Да, впечатляет, врать не буду.

– Ну, это еще мелочи. Почему мы настолько углубились – так из-за реки и некоторых других конструкций. Другие туннели, меньшей глубины, обрушились, или их затопило, когда шли ливни. Это еще неглубокий туннель, но нам хватает. А вот тот, которым мы вернемся, – тот впечатляет. Увидите. Ну а теперь в путь.

Хуанка сел на пол, его ноги исчезли в темноте туннеля. Он сунул телефон в карман, предварительно выключив фонарик, потом положил обе руки на пол, развернулся, нащупал ногами лестницу и стал спускаться.

Лестница застонала под весом его тела. Этот звук мне не понравился.

Как только он исчез из вида, Брайан посмотрел на меня.

– Давай, ты следующий, – сказал он.

– Боишься, Би?

Даже если он не собирался меня убивать, мне типа нравилось смотреть, как его корежит.

– Не пори ты эту херню, старина. Черт ее побери, эту дыру в земле… и не забудь, там обитают всякие существа. Почему бы нам не поехать туда на машине? А тут просто задницу подставляем, чтобы поимели.

Страх подобен стероиду для глупости. Я ничего не сказал. Я просто сел туда, где только что сидел Хуанка, развернулся, нащупал ногами ступеньку, ухватился за холодную ржавую сталь и начал спуск в разверстую пасть земли.

Глава 18

Спускаться по лестнице было относительно просто. Лестница немного пошатывалась и стонала, как усталый зверь, и запах влажной земли ударял в мои ноздри тем сильнее, чем глубже я спускался. Мой мозг перебирал сотню клише из фильмов ужасов, находил их в своем архиве, показывал мне, как что-то темное со щупальцами тянет меня в бездну. Он показал мне существо с пастью, полной сверкающих зубов, – оно только ждало подходящего мгновения, чтобы вцепиться мне в щиколотку. Потом я услышал щелчок. Мягкий свет пришел ко мне снизу. Хуанка. Он нашел фонарики.

Хуанка ждал внизу, отойдя на несколько футов в туннель – места рядом с лестницей не было. Он дал мне два больших, черных и невероятно тяжелых фонаря. Я повозился с одним из них, включил. Кружок света уперся в стену прямо передо мной – туннель имел в ширину всего четыре фута, а на стенах был какой-то глянец, показавшийся мне неестественным. Тут стоял запах застойного воздуха и гниения.

– Мы пойдем в эту сторону, – сказал Хуанка, направляя свет своего фонаря вдоль узкого туннеля перед нами. Его фонарь рассеивал темноту приблизительно на десять-двенадцать футов впереди, а черный занавес дальше становился непроницаемым.

Я посветил фонарем вверх и поймал коричневые подошвы ботинок, после чего отошел к Хуанке, освобождая пространство для Брайана.

Когда он спустился на пол туннеля, я передал ему один из фонарей, полученных мной от Хуанки, и Брайан тут же его включил.

– Жара тут какая-то охеренная, – сказал он.

– Ну, двинулись, – сказал Хуанка и пошел впереди.

Я позволил Хуанке отойти футов на шесть, чтобы не налететь на него. Никаких способов оценивать наше продвижение у нас не было: стены всюду были одинаковые. Туннель мог иметь длину в шестьсот футов или шесть миль, но разницы мы бы не почувствовали.

Вскоре я ощутил капельки пота, стекающие по моему лицу и по спине.

– Так значит, этот Васкес тот еще сукин сын? – голос Брайана смолк на вопросительной интонации.

В тот момент, когда Брайан произнес эти слова, свет моего фонаря падал на спину Хуанки, и я увидел, как напряглись его плечи.

– Слушай, Васкес вовсе не про убийства, он про деньги, и тот факт, что ты сейчас здесь, это следствие моей последней встречи с Васкесом и полученное мной подтверждение того, что он про деньги, – голос Хуанки звучал тихо и ровно. – А теперь заткнись. Не хочу, чтобы те твари, что так тебя беспокоят, проснулись из-за наших разговорчиков.

Лучи моего фонаря высветили какую-то темную форму на стене. Она, эта форма, казалось, сама вжалась в землю. Она напоминала тонкую черную морскую звезду.

Хуанка явно не заметил эту звезду, но я обратил на нее внимание. Через несколько футов свет моего фонаря поймал еще одну такую же звезду.

– Эй, Хуанка, какого х…

Черное пятно метнулось в сторону. На этот раз мы были ближе к нему, и я услышал хлюпанье, которое оно издавало при движении.

– Что?

Я порыскал лучом моего фонарика по стене. Это существо исчезло.

– Нет, ничего.

Время от времени капля воды падала на меня, и мое сердце пускалось вскачь, как сбежавшая лошадь вниз по склону холма. Хуанка в конечном счете замедлил шаги.

– Мы пришли. Я поднимусь первым. Вот тут коробка, – сказал он, и луч его фонаря упал на небольшой деревянный ящик справа от лестницы. – Подождите, пока я не поднимусь и не открою люк. Тогда можете подниматься. Но по одному. Эта лестница не очень надежная. Но поднимайтесь быстро.

Хуанка начал подниматься, и каждый его шаг становился тяжелым испытанием для старой лестницы, ржавчина которой подорвала ее целостность. Скрипучий звук сменился на высокий вой, который засверливался в мои уши.

– Бля, – сказал Хуанка. Он был почти на самом верху, но крышку еще не открыл. – Вам придется подождать, пока я не открою крышку. Лестница не выдержит двоих.

За воем я слышал бормотание Брайана «чертчертчерт». Он поднял свой фонарь и осветил лаз. Желтоватый свет выхватывал из тьмы стену вблизи, но дальше мы ничего не видели.

Брайан поставил ногу на первую ступеньку, и лестница застонала под его весом.

– Нужно подождать, – закричал сверху Хуанка. – Иначе она вся обрушится.

Я потянул Брайана за футболку, и он сошел с лестницы, а вой снова пронесся по туннелю. Я почувствовал горячее дыхание на моем плече, потом раздался громкий глухой стук. Хуанка распахнул то, что мешало ему выйти наверху, и в круглой норе взорвался искусственный свет.

То, что находилось у меня за спиной, унеслось прочь, царапая ногами землю.

– Теперь один из вас может подниматься, – крикнул сверху Хуанка.

Брайан раскачивался из стороны в сторону, свет из его фонаря рвано двигался по стенам, упирался в пол. Я пропустил его вперед. Он ухватился за ступеньки и начал подниматься с такой скоростью, что я понял: звуки, которые мы слышали, поселили в его мозгу невыразимый ужас.

Брайан поднимался быстро. Я освещал фонарем ему путь, перемещая луч с его поднимающейся вверх фигуры на темноту передо мной. Мое сердце остановилось на миг. Тут было что-то, и оно явно было рассержено. Я ухватился рукой за лестницу.

Когда Брайан выбрался наверх, его тело заблокировало почти весь свет, приходивший сверху. Я развернулся, выключил фонарик, бросил его в коробку, где уже лежали два других, и стал подниматься со всей скоростью, на какую был способен.

Глава 19

Дыра на мексиканской стороне заканчивалась не кухней, а чем-то похожим на обычную переговорную комнату. Здесь горели лампы дневного света и был ложный потолок. У одной из стен были сложены пластиковые стулья, в углу стояло пианино, покрытое черным брезентом. Близ стены перед нами были разбросаны какие-то коробки. Белая дверь в конце этой большой комнаты казалась единственным входом и выходом.

Хуанка достал телефон из кармана, отправил кому-то эсэмэску.

– Где мы, черт побери? – спросил Брайан.

– Iglesia Gracia de Dios Soberano[227], – сказал Хуанка. – Церковь. Мы ждем моего друга, Падре Сальвадора. Мы позаимствуем у него машину.

– Значит, есть такой священник, который работает на картель? Это какая-то херня.

– Нет, есть священник, который заботится о прихожанах, – сказал Хуанка. – Он совместно с Васкесом открыл сиротский приют для детей, чьи родители были убиты в результате насилия, совершаемого картелем. Васкес постоянно дает им деньги. У них есть еда и обувь, потому что он дает приюту деньги, а люди вроде Падре Сальвадора присматривают за детьми. Вот ты, Би, когда в последний раз давал деньги на церковь? Ты хочешь сказать, что возражаешь против того, чем они занимаются? Меньше всего мне хочется, чтобы какой-то нарик рассказывал мне…

Дверь в конце комнаты распахнулась. В комнате появился человек лет пятидесяти с плюсом, с сединой в волосах и бородой, закрывавшей его шею и рот. Одет он был в белую рубашку с воротником на пуговицах и черные брюки.

– Приветствую вас, джентльмены, – сказал он на идеальном английском.

– Как дела, Сальвадор?

Человек подошел, обнял Хуанку, потом, представляясь мне и Брайану, пожал нам руки.

– Я знаю, вы спешите, поэтому прошу за мной.

Сальвадор развернулся, и мы пошли следом за ним из комнаты. Мы оказались в земляном дворе, пересекли его, потом обогнули здание и, пройдя через калитку, оказались на парковке. Сальвадор остановился и повернулся к нам.

– Вы поедете на синей «Хонде», что стоит там. Он вытащил из кармана набор ключей и передал их Хуанке. – Можешь оставить машину перед «Эль Империо», а Ла Рейна потом ее заберет. И будь осторожен. Я всякого наслышался про эту новую женщину, с которой теперь работает Васкес.

– Gracias, падре. Я буду осторожен.

– Не за что, Хуанито, – ответил священник. – Как твоя матушка?

– По-всякому, бывают хорошие дни, бывают плохие. В последнее время плохих больше, но она, знаете, редко жалуется.

– Я помолюсь за нее. А еще я помолюсь за тебя, Хуанито. – Падре Сальвадор вздохнул. – Perder un hijo es algo muy doloroso. Ninguna madre debería pasar por eso. Perder dos hijos es demasiado. Eso es algo que te puede destruir el espíritu. Perder tres es algo que la mataría. – Священник посмотрел на ночное небо. Может быть, он молился за нас. А может быть, сомневался – есть ли там, наверху, что-нибудь. Его слова эхом отдавались в моей голове: «Потерять одного сына – больно. Ни одна мать не должна пережить такое. Потеря двоих сыновей – может уничтожить ее душу. Потеря трех убьет ее».

Падре Сальвадор снова заговорил:

– То, что твоя мать не утратила веры, многое говорит о ее отношениях с Богом. Она больше не должна нести потерь. Ты должен закончить это дело и позаботиться о ней, ты меня слышишь?

– Sí, Padre. Я о ней позабочусь. Я вернусь и буду заботиться о ней. Это в последний раз. Вы сами знаете.

Хуанка в доме упоминал Гильермо, но больше ни о ком не говорил. Почему он ни слова не сказал о еще одном брате?

– И потрать немного денег, чтобы удалить эту мазню со своего лица. Прошу тебя. Я знаю, твоя мать будет рада этому. Deja que tu pobre madre mire a su hijo a la cara sin tener que ver cosas que le recuerdan a la suciedad que le robо́ dos hijos.

«Пусть твоя мать смотрит на лицо сына, которое не будет ей напоминать о том зле, которое забрало двух других ее сыновей».

Хаунка кивнул.

Двух других сыновей. Опять.

Падре Сальвадор еще раз вздохнул, хлопнул Хуанку по плечу, потом посмотрел на нас.

– Удачи вам, джентльмены. Люди, которые совершают дурные поступки ради благого дела, всегда прощены в глазах Господа, в особенности, когда они делают это от чистого сердца. Бога в псалме 93 называют «Боже отмщений», а в Послании Колоссианам 3:25 сказано: «А кто неправо поступит, тот получит по своей неправде, у Него нет лицеприятия», и в Исходе 21:24–25 вы найдете мое любимое: «Глаз за глаз, зуб за зуб, руку за руку, ногу за ногу, обожжение за обожжение, рану за рану, ушиб за ушиб». Я знаю, Хуанито не позвал бы вас в помощники, если бы не был о вас высокого мнения. Да поможет вам Бог.

Падре Сальвадор обманывал себя, если думал, что кто-то из нас идет на это дело с чистым сердцем. Я видел перед своим мысленным взором Мелису, которая смотрит на меня с пола. Рухнувший стол. Моих рук дело. Я был чудовищем, гребаным чудовищем. Молитвы и чувство вины никак не облагородят то, что мы собирались сделать.

Сальвадор в последний раз потрепал Хуанку по спине.

– Pronto los hombres que mataron a tu hermano van a pagar por lo que hicieron[228].

Хуанка подбросил в воздух ключи, полученные от священника, поймал их и двинулся к «Хонде».

– Так сделаем это.

Что-то перевернулось у меня в мозгу. «Глаз за глаз. Скоро люди, убившие твоего брата, заплатят за содеянное». Дыхание застряло у меня в легких. Так значит, все это не ради денег. Хуанка жаждал мести. А если он мог хранить это в тайне, то он способен на вещи и похуже.

Глава 20

Хуанка выехал с церковной парковки на широкую улицу с двусторонним движением. Он включил радио, из динамиков полилась музыка в стиле банда[229], но динамики оказались покалеченными и выдавали в основном гудение, которое вибрировало сбоку от моего бедра и вокруг моих ушей.

На улицах было темно, мир сместился в ночной режим. Никакого изобилия работающих заведений поблизости не было. Огромные заброшенные участки земли за высокими заборами – и больше ничего не открывалось моему взгляду справа. Это место скорее напоминало мне не жилой район, а нечто вроде складской площадки, на которую чаще приезжают грузовики, чем легковушки.

Мы сворачивали налево на более широкую авеню, когда заговорил Брайан.

– Ты, Хуанка, и вправду собираешься удалить эти татуировки с лица?

– Я их удалю. Моей матери это понравится. Первые буквы от Barrio Azteka я сделал на подбородке, когда мне было шестнадцать. Она потом несколько недель со мной не разговаривала. Она всегда ненавидела улицу. Улицы забрали у нее слишком многое, вы меня понимаете? Ninguna madre debería enterrar a un hijo, y ella ha enterrado a dos[230].

* * *

Меня удивило, что он так быстро ответил на вопрос и выдал нам столько всего. Некоторые люди более открыты, другие предпочитают все держать при себе и не подпускать к личной жизни чужих. Хуанка, казалось мне, принадлежал ко второму типу. Что и размягчило его, когда он оказался дома, когда увидел мать.

– Хуанка, а что случилось с… – Я подвесил вопрос в воздухе.

Хуанка поднял свой телефон. На экране была фотография – его и двух других мужчин, они стояли, положив друг другу руки на плечи, их объятия свидетельствовали о близости и любви. Их лица были черновыми зарисовками одного портрета. Его братья. Один из них показался мне знакомым, но я не мог понять почему. У него были тонкие усики, которые начинали комически загибаться вверх по концам.

– Гильермо – который справа. Тот, что слева, – Омар. Он научил меня всему, что я знаю о… всем. Mi viejo no estaba, así que Omar se convirtiо́ en mi padre[231].

Улыбки на фотографии не были садистскими улыбками убийц или масками преступников, пытающихся выглядеть респектабельно, – это были улыбки людей, которые любят друг друга, знают друг о друге все и вместе пережили страшное. Их улыбки были искренними и теплыми. Я не сомневался, что это одна из любимых фотографий матери Хуанки.

Хуанка убрал телефон и включил радио.

– Мы почти на месте.

В его голосе не слышалось злости, но я не хотел испытывать судьбу, увидев, что он может сделать с дюжиной ножей и человеческой плотью. В одном он был прав: ни одна мать не должна хоронить сына… или дочь.

Я подумал о Мелисе. Мне хотелось, чтобы она сейчас спала. Ее боль, наверное, сравнима с моей. Нет, ее боль, наверное, сильнее. Она девять месяцев носила Аниту в себе, а потом вытолкнула ее в этот мир. Между ними была связь, сотканная этим странным, жестоким, крикливым, кровавым, мучительным ритуалом, который мы называем деторождением. Я же был всего лишь идиотом, который стоял рядом и был готов держать ее за руку, накормить кокосом, дать воды – все, что она попросит, но я не сделал ничего. Я часто спрашивал себя, как наши боли, мучительные, какими они, несомненно, были, разнились из-за этой связи, которая есть у каждой матери с детьми, рожденными ею в этот свет.

Я смотрел на мелькающий в окне машины мир, непохожий на тот, из которого мы прибыли сюда. Я читал вывески, запоминал. Бензозаправка Oxxo. Ресторан La Nueva Central. Мотель La Villita. Мотель El Refugio. Ресторан La Avenida. Такерия La Golondrina. Капелла San Sebastián Martir. Мебель La Colonia. Христианская церковь Христос есть мир. Гараж Manuel. Судя по заведениям, мимо которых мы проезжали, люди, живущие в Сьюдад-Хуаресе, не делали ничего, кроме как ели, трахались и молились.

Хуанка молча вел машину. Брайан на заднем сиденье снова старался держать себя в руках, сидел, прижавшись лбом к стеклу, со взглядом, потерявшимся в мире за пределами салона машины. Я смотрел на дорогу. Многое из того, что я видел, было мне в новинку. Но мелькали короткие вспышки мира, мне знакомого, мира, который я с удивлением узнавал по эту сторону границы. «Макдоналдс». Эпплби. Банк BBVA. Странная это была смесь, смесь, которая говорила о месте, где сталкиваются две культуры, где языки преобразуются в гибрид, где люди все время перемещаются между пространством, где у них есть ограниченные возможности, в другое пространство, которое одержимо мыслью о том, как выкинуть их вон, как отказать им в той мечте, на которой это самое пространство и было построено.

Мы некоторое время ехали молча, а ломаная, гудящая музыка заполняла салон. Сквозь помехи иногда проникало одно-два слова, создавая некую версию, слишком фрагментированную, чтобы ее понять, историю, слишком исковерканную, чтобы ее уловить. В некотором роде тот факт, что в машине звучала подобная музыка, не был лишен смысла.

– А кто этот чувак – Рейна, о котором говорил священник? – спросил Брайан.

– Ла Рейна – не мужчина, а женщина, – сказал Хуанка. – Она у Дона Васкеса… скажем так, ты к нему не попадешь, если сначала не побываешь у нее.

– Значит, она типа… секретарши?

– Нет, Би. Секретарши печатают на компьютерах, отвечают на звонки и заняты всякой такой херней. А Ла Рейна стреляет всяким говнососам в лицо и скармливает людей крокодилам. Она с тобой долго париться не будет. Она иностранка, она баба с такими яйцами – крупнее в Мексике не найдешь. С ней лучше не связываться. И о внешности ее всякой херни лучше не говорить. Я не шучу, когда говорю, что она стреляет в лицо и скармливает людей крокодилам.

Хуанка свернул налево, на улицу поменьше и сбросил скорость. На одной стороне тут стояли жилые дома, на другой – всякие мелкие заведения. Машины были припаркованы на обеих сторонах улицы, крупные внедорожники и пикапы стояли двумя колесами на тротуарах. Мы остановились перед длинным одноэтажным зданием с белыми стенами, на которых небрежение оставило земляные и водные пятна. По верху проходила надпись голубыми буквами – EL IMPERIO. Низкие басовые звуки изнутри создавали впечатление, будто у дома есть пульсирующее сердце. Я решил, что никто не жалуется, потому что не хочет связываться с Доном Васкесом. Лучше уж жить с болью в голове, чем не жить без головы.

Хуанка огляделся, повернул голову, словно хотел убедиться, что за дверью никого нет, а потом поехал дальше. Квартала через два он нашел понравившееся ему место и припарковался у самого тротуара.

– Приехали.

Короткая поездка означала, что по ее окончании не требуется вправлять суставы и потягиваться. Мы вылезли из машины, и наше шествие возглавил Хуанка. Пока мы шли по улице, я разглядывал дома. Размеры их были более или менее одинаковые, как и в районе, где жил Хуанка. Выглядели они, однако, по-разному. У многих из них стены были изготовлены из цементных блоков, а конструкция тех домов, где имелись вторые этажи, свидетельствовала о том, что второй этаж был добавлен уже после окончания строительства одноэтажного дома и строился за скромные деньги. Некоторые дома были исписаны граффити, а газоны близ домов пожелтели и не стриглись тысячу лет. Я рассматривал недостроенный второй этаж дома, когда вдруг появилась странная тень, ее чернота была чернее окружавшей нас ночи. Сердце у меня екнуло. Потом эта тень облаяла нас. Белые собачьи зубы сверкали в темноте красноречивой угрозой.

Человек, стоявший у дверей «Эль Империо», был крупного сложения. Его черная рубаха едва удерживала его мощные мускулы. Он был моего роста, но по весу превосходил меня на добрую сотню фунтов. И весь этот весовой излишек приходился на мускулы. По бокам лица у него виднелись узлы плоти, которыми его нижняя челюсть прикреплялась к черепу. Добавка лицевого мяса придавала ему облик регулярно бреющегося кроманьонца. Вены на его бицепсах напоминали маленьких змей, которые двигались под кожей, когда он пожал руку Хуанке, а потом с улыбкой сделал приглашающий жест нам.

Внутри «Эль Империо» стоял полумрак. Над танцевальной площадкой висели неоновые лампы, дававшие голубой свет. Зал имел форму квадрата с барной стойкой у стены, противоположной стене двери, с туалетами и несколькими бильярдными столами в самом конце. Будка диджея была засунута в угол рядом с танцевальной площадкой. Потные тела двигались в ритме музыки. Ритм был повторяющийся и тяжелый – та самая устойчивая пульсация сердца, которую мы слышали, проезжая мимо.

У барной стойки на высоких табуретах сидели несколько человек, большинство – спиной к танцплощадке, уперев локти в стойку. Они напомнили мне мексиканца, с которым я познакомился в баре, пока ждал Брайана. Потом я вспомнил человека в туалете, вспомнил о том, что случилось на парковке.

«Будь осторожен, оре».

Никто из них не посмотрел на нас, когда мы подошли. Все они нянчили выпивку в руках – в красных пластиковых стаканах или банках. Роль бармена выполняла молодая женщина с лицом полным металла и с выбритой левой половиной головы. Волосы с правой стороны были выкрашены в зеленый цвет и ниспадали через ее лицо на левое плечо. На женщине была майка. Ее правую руку обвил зеленый дракон, голова которого занимала большую часть плеча и исчезала на мгновение под штрипкой, чтобы появиться снова на ее груди, где выблевывала красный и оранжевый огонь, доходивший до другого плеча.

Хуанка пересек зал, не останавливаясь и ни на кого не глядя. Он подошел к бару, приподнял секцию для прохода, прошел, дал нам знак следовать за ним. Барменша посмотрела на нас, в ее глазах вспыхнула ярость, она потянулась рукой в пространство под стойкой, но тут узнала Хуанку. Ее глаза смягчились. Она кивнула ему, улыбнувшись, после чего занялась клиентами, сидевшими за стойкой.

Стену закрывал черный занавес. Я сначала и не заметил в нем щелочку света. Хуанка откинул занавес, за ним обнаружилась дверь. Он открыл ее, вошел, но остановился, придерживая и дверь, и занавес. Мы прошли следом.

Мы оказались не на улице, а в некоем подобии заднего двора. В длину он достигал нескольких сотен футов сухой земли с мертвой травой между заборами, которые едва виднелись в темноте. Напротив того места, где мы остановились, располагалось еще одно здание. Оно не было похоже на то, где разместился «Эль Империо». У этого дома стены были покрыты ржавыми гофрированными оцинкованными листами жести, и походил он на складское помещение. Здесь была двойная дверь в середине фасада, и отсутствовали окна. У двери стояли два чувака с автоматами AK-47.

– ¿Quе́ onda, Manuel?[232] – прокричал Хуанка.

Человек слева прищурился. Его лицо сломалось в улыбку.

– Hijo de la chingada, llegо́ el elegido[233], – сказал человек.

Мы через двор подошли к охранникам. Они явно были рады возвращению Хуанки. Хуанка представил нас, и мы обменялись рукопожатиями. От них несло пивом и ружейным маслом. Того, который нарек Хуанку избранным, звали Герардо. Он сказал, что второй человек, Антонио, рад знакомству с нами, но не может произнести ни слова, потому что у него нет языка. Мои мысли скакнули в Сан-Антонио к двум отрезанным языкам, которые я видел в том жутком доме…

– ¿Vienes a ver a Don Vázquez, no, culero?

– Pues a ver tu cara de pendejo no vengo, güey[234].

Парни с автоматами рассмеялись и открыли для нас двери.

Мы вошли и оказались в чем-то среднем между клубом, баром, боксерским рингом и складом. Шум внутри являл собой иного зверя. Это был постоянный гул голосов, а не пульсации хаус-музыки[235]. Дым сигарет, сигар и, судя по горько-сладкому запаху, травки висел в воздухе, как некое физическое существо, которое можно пронзить ножом.

В середине помещения кружком стояли человек пятьдесят, они орали как сумасшедшие. Хуанка подвел нас вплотную к месту действия, и мы протиснулись в кружок.

Перед нами была круглая цементная яма с полом, покрашенным в цвет лаймовой зелени. Два петуха взлетали в воздух, ударялись друг о друга. Один был почти полностью белым, а цвет другого был такой коричневый, что почти переходил в черный. С каждым движением птиц люди вокруг нас приходили в исступление, словно по комнате пропускали электрический ток.

Петушиные бои – не спорт. Это спектакль. Кровавый и быстротечный. А к тому же запрещенный. Я несколько раз был на петушиных боях с моей бабушкой в одном специальном клубе, расположенном за рестораном в городке, где она любила бывать. Когда моя мать была занята или исчезала на один из своих кутежей, меня брала с собой моя бабушка. Клуб был неподходящим местом для ребенка. И неподходящим местом для старухи, но ей бои нравились. Она мне не раз объясняла, как определить петуха-победителя перед боем – нужно посмотреть, как он двигает головой. Если движения дерганые и нервные, то такой петух не может сосредотачиваться. Забавно, что это же применимо и к человеку.

Петухи перед нами снова подпрыгнули, за гвалтом вокруг ямы не были слышны хлопки их крыльев. Птицы сталкивались друг с другом в воздухе, а потом падали по отдельности. Крохотные перышки планировали на пол.

Петухи обошли друг вокруг друга, головы их надулись, и они снова взлетели в воздух. Белый вонзил шпору в бок коричневого. Они упали вместе в бешеном вихре перьев. Когда они разошлись, кровь струей вытекала из какого-то места раненой птицы, описывала дугу в воздухе и падала на левый бок белого петуха, тут же превращаясь в алую нить поэзии на до блеска белых перьях. Зрители взревели. В большинстве это были мужчины со сжатыми кулаками и потными лицами. Их кожа сияла в резком свете галогеновых ламп над ямой. Они кричали, распахнув рты, бой между птицами был кровавым ритуалом, способом ублажать какого-то старого бога, а в результате ты мог явиться домой банкротом или пьяным от радости и с пачкой песо в кармане.

Нас окружал запах разгоряченных тел, которые курят, потеют, шумят и пьют. Птицы сближались в очередной раз, и коричневая двигалась так, будто внутри нее что-то сломалось, и в этот момент Хуанка похлопал меня по руке и сделал движение головой, приглашая идти за ним. Я извлек себя из этой массы возбужденных, орущих людей и последовал за Хуанкой.

– И что это за херня? – спросил Брайан.

– Pelea de gallos, – сказал Хуанка. – Петушиные бои. Неужели никогда не видел?

Брайан отрицательно покачал головой. Хуанка улыбнулся.

– Это легкий способ зарабатывать деньги, если ты понимаешь, что делаешь. Людям нравится. Петухи-чемпионы – охеренный бизнес во многих странах. Дон Васкес устраивает еще и собачьи бои. Вот это полная задница. Собачий бой обычно заканчивается изуродованными мордами. У всех петухов есть шпоры и клювы, но у собак-то целая пасть зубов и челюсти, вы меня понимаете. И они могут драться довольно долго. У меня есть родственник, который готовит собак к боям. Он привязывал их к шесту в середине пруда и держал там, пока они не начинали тонуть. Он превращал этих собак в машины убийства. Когда собаки дерутся, их сражение уже страх божий, приходится побежденных оттаскивать от победителей и пристреливать. Иногда владельцев побежденных собак пристреливают вместе с собаками. Это ужас. Такое и здесь происходит иногда. Но не часто. Я предпочитаю это место.

Мы пересекли это большое пространство в сторону противоположной двери. Перед ней стоял всего один человек. Он кивнул Хуанке и открыл для нас дверь.

Внутри помещения было сумеречно, вдоль дальней стены, уставленной стеллажами с напитками, проходила стойка бара. Ринга для петушиных боев здесь не наблюдалось, зато были бильярд, блэкджек, покер и столы для рулетки. За большинством столов сидели мужчины и женщины, перед ними лежали высокие стопки денег. С потолка на длинных проводах свисали лампы, проливавшие на все слабый белый свет. Стены здесь и там были украшены коробками кондиционеров, которым удавалось лишь немного понизить температуру в сравнении с уличной.

За стойкой бара блондинка с мускулистыми руками говорила с невысоким человеком в бежевом сомбреро. Мы направились к ней, и она повернулась в нашу сторону. Ее глаза загорелись, а губы растянулись в громадную улыбку, обнажившую ряд зубов, слишком уж идеальных, чтобы быть настоящими. Мне показалось, что я видел ее раньше.

– Надеюсь, мои глаза не обманывают меня и я в самом деле вижу неповторимого и единственного Хуана Карлоса, который в эту самую секунду идет в мои объятия! – Она говорила на идеальном английском. С учетом цвета ее кожи, роста и светлых волос я сделал вывод, что она – белая девушка из краев по ту сторону границы.

Выход из-за стойки был открыт, и она за три шага добралась до него. Ее тонкое розовое платье ровно до колен подчеркивало ее аппетитные формы.

Хуанка и женщина обнялись. Есть разные объятия, и эти свидетельствовали о долгой дружбе, полной хороших времен, но и толике плохих того рода, который лишь укрепляет связи между людьми.

Когда их тела разъединились, женщина удержала Хуанку на расстоянии вытянутой руки и снова улыбнулась. Теперь она стояла ближе к одной из ламп, висевших над столами, и я мог получше разглядеть ее черты. Косметика сделала ее лицо белее, чем в реальности, а часть тоналки собралась и потрескалась вокруг ее карих глаз.

– Хорошо выглядишь, трахарь сексуальный! – Потом она повернулась к нам. – А кто эти замечательные джентльмены, сопровождающие тебя сегодня вечером?

– Рейна, познакомься: это Марио и Брайан, – сказал Хуанка. – Марио, Брайан, это Ла Рейна.

Она сделала шаг в нашу сторону, протянула руку. Я пожал ее первым. Пожатие ее было крепким, и по напрягшимся мускулам на ее руке я увидел, что и она измеряет крепость моего рукопожатия.

– Мое имя Джессика Кейден Кинг. Все зовут меня Ла Рейна. Можете называть меня Рейна, а можете Джессика, если вам не дается раскатистое «р». Но никогда Джей-Ки. Назовете меня как-нибудь иначе, и я пущу вам пулю в лицо, а остатки скормлю крокодилам, даже если при этом сломаю ноготь.

Идеальная улыбка оставалась на ее лице во время всей этой тирады. Я слышал словечко «неуемный» при описании того или иного человека, но теперь впервые в жизни столкнулся лицом к лицу с персоной, которая заставила меня вспомнить это определение. Ла Рейна пожала руку Брайану, а потом вернулась за стойку бара.

Она засунула руку под стойку и извлекла оттуда пистолет таких размеров, каких я в жизни не видел. Она поцеловала его и посмотрела на нас.

– Джентльмены, вы видите этот прекрасный образчик нержавеющей стали?

Ла Рейна вытянула руку и направила ствол в пространство между Брайаном и мной. Даже в полутьме мне удалось разобрать буквы на боковине: SMITH&WESSON.

– Ты знаешь, что это такое, белый мальчик? – спросила Ла Рейна, глядя на Брайана.

– Да, это необыкновенно большой пистолет, предназначенный для отстрела слонов.

– Ах, белый мальчик, который вовсе не фанат оружия! Благодарю тебя от души. Здесь, перед вами, джентльмены, чудо оружейного искусства. Здесь четыре фунта силы и смерти. Я называю этот пистолет дрючок Богини, потому что, если бы Бог существовал на самом деле, то он был бы женщиной, а эта штука была бы ее членом. Это S&W500 Магнум. Вы знаете, почему в его магазине только пять пуль? Наверняка не знаете, а потому я вам скажу: в нем только пять пуль, потому что шестая не нужна. Я могла бы построить вас троих и пробить вам головы, как арбузы, скинутые с крыши дома, одним выстрелом, нажав на этот прекрасный, блестящий спусковой крючок.

– Значит… ты собираешься уложить нас именно из этого пистолета, если мы назовем тебя как-то иначе? – спросил Брайан.

Ла Рейна улыбнулась.

– А ты не так глуп, как кажешься.

Ла Рейна согнула руку в локте и поднесла массивное оружие к лицу. Осмотрела ствол, высунула язык и сладострастно его лизнула. Этот жест почему-то не казался здесь неуместным.

– Ну, хватит этого, – сказала она, возвращая пистолет под барную стойку. – Хуанка наверняка горит желанием встретиться с Доном Васкесом и устроить шоу на дороге. Ступайте за мной, джентльмены.

Мы тронулись с места, и в этот момент крики из предыдущего помещения многократно усилились.

– Черт, – сказала Ла Рейна и развернулась.

Она поспешила к двери, в которую мы вошли, и открыла ее. Безумный крик по другую сторону двери исходил от людей, стоявших вокруг ямы. Мы приблизились. Ла Рейна растолкала людей и протиснулась к яме. Центром действия оказался невысокий человек в джинсах и синей футболке, он размахивал телом коричневого петуха.

– Что тут у вас за херня? – прокричала Ла Рейна.

– Птица. Она шрама… шрама нет! – ответил человек с петухом.

– Нет шрама?

Вперед вышла женщина. У нее были темные глаза, кудряшки волос обрамляли ее лицо.

– Он говорит, что у птицы нет ран, понимаете? Этот петух никогда не участвовал в боях. А человек сказал, что это петух-чемпион, а у петуха первый бой.

Ее английский был куда как лучше, чем английский мужчины.

– Так, – сказала Ла Рейна. – Кто-то, значит, захотел быть умнее других и к своей выгоде. – Она схватила мертвого петуха, подняла его. – Кто хозяин этой птицы?

К Ла Рейне вытолкнули кого-то из толпы. Этого человека трясло. Его белая рубашка с воротником на пуговицах была пропитана потом.

– ¿Es tuyo? – спросила она. Человек кивнул. Ла Рейна повернулась к возмущенному человеку в синей футболке.

– Ты должен закрыть этот вопрос. Немедленно, – сказала Ла Рейна.

Женщина в кудряшках перевела. Синяя футболка ухмыльнулся и вытащил из кармана нож с выкидным лезвием. Лезвие выскочило с голодным щелчком, его кончик рассек воздух.

– Что ж, за отсутствие честности приходится платить, – сказала Ла Рейна. Она огляделась, увидела невысокого человека с бородой, делавшей его похожим на троглодита. – Принеси ему немного пластика.

Невысокий вышел. Ла Рейна подошла к тому, кто пытался победить обманом, и ухватила его за шею. Она развернула его, заставила посмотреть на всех. Человек прижимал руки к груди, словно защищаясь от холодной погоды.

– ¿Ven ustedes a este cabrо́n?[236] – громко спросила Ла Рейна. По-испански она говорила с акцентом. – В доме Дона Васкеса иногда ты выигрываешь, иногда проигрываешь. Но никогда не жульничаешь.

Толпа вела себя относительно тихо, но несколько человек, услышав слова Ла Рейны, криками высказали свое согласие.

Ла Рейна подняла левую руку и дала знак человеку с ножом подойти поближе. Тот подошел, лезвие в его руке сверкало отраженным светом висячих ламп. Человек, которого держала Ла Рейна, начал бормотать извинения и оглядываться, возможно, в поисках какого-нибудь союзника, кого угодно, готового сказать слово в его защиту. Он увидел только потные лица, смотрящие на него глазами, за которыми двигалась темнота.

Человек, ушедший за пластиком, вернулся с белым брезентом вроде того, которым маляры покрывают мебель на время работы. Он встряхнул материал, позволил ему легко упасть на пол.

– Clávale el cuchillo[237], – сказала Ла Рейна. Появились два человека и ухватили жулика за руки. Человек в синей футболке поднял руку и нанес тому удар в живот, отчего жулик взвыл. Ла Рейна отпустила его шею, отпустили его и двое державших его за руки, после чего тот упал на пластик.

Двое накрутили пластик ему на ноги и потащили в заднюю часть двора.

Часть толпы рассеялась, вернулась к своим играм и выпивке. Те, кто остался, смеялись и кричали.

– Se lo chingо́ por tramposo[238], – сказала женщина в черной футболке и джинсах в обтяжку.

Ла Рейна посмотрела на человека. Тот все еще держал нож в руке. Мошенник, которого тащили к двери у стойки бара, а затем на улицу, визжал, как поросенок.

Ла Рейна посмотрела на пол.

– Не советовала бы им разводить тут грязищу. А если разведут, то советую им убрать после себя.

– Ну, видите? – сказал Хуанка. – Я вас предупреждал, что обстановка здесь иногда накаляется. – Он улыбнулся.

– Прошу прощения, джентльмены, – сказала Ла Рейна. Человек, который принес пластик, появился рядом с ней.

– Все в порядке, босс, – сказал он.

– Куда вы его оттащили?

– В проулок в конце.

– Хорошо. Вы там закончили работу?

Человек вместо ответа посмотрел на свои туфли.

– Да не пудри мне мозги, – сказала Ла Рейна и скользящим ходом двинулась назад тем маршрутом, которым мы сюда пришли. Она открыла дверь в конце помещения и посмотрела на нас. Хуанка поспешил к ней.

– Я только проверю по-быстрому. Не хочу никаких хлопот завтра утром с этим несчастным ублюдком…

Она повернула направо, дошла до самой калитки, открыла ее, потом свернула чуть налево в проулок между двух домов. Проулок был виден до конца с того места, где мы стояли. Человек лежал калачиком на пластике, он стонал и держался за живот.

– Видите? Этот хрен моржовый еще несколько часов может умирать. Он может попытаться встать и добрести до дома с внутренним кровотечением. Не лучший способ умереть. Мошенничать на боях плохо, но не настолько же, чтобы так мучиться. – Она посмотрела на Хуанку. – Нож у тебя есть?

Хуанка сунул руку в задний карман, вытащил оттуда маленький карманный нож с деревянной ручкой и передал Ла Рейне. Она со щелчком открыла лезвие, подошла к человеку, подняла его голову за волосы, и перерезала ему горло. Кровь хлынула на пластик. Ла Рейна отпустила голову. Человек булькнул несколько раз, потом задергал ногами. А потом замер. Ла Рейна нагнулась над ним, отерла лезвие о его джинсы, потом захлопнула нож и вернула его Хуанке.

– Так лучше, – сказала она, посмотрев Хуанке в глаза. – Теперь он не страдает.

Не сказав больше ни слова, Ла Рейна развернулась и пошла назад в бар, но не остановилась там, а подвела нас к двери в левой стене. Дверь открывалась в другую комнату, в которой никого не было. Она вошла и двинулась дальше параллельно стене. У задней стены была белая дверь, и Ла Рейна открыла ее и остановилась по другую сторону порога, придерживая дверь для нас. Улыбка играла на ее лице.

Помещение, в которое мы вошли, напоминало кабинет. На стенах висели фотографии в рамках и постеры коррид. На стене постанывал большой кондиционер. У задней стены стояли два бугая с АК-47, оружие они держали с такой легкостью, что я сразу же подумал, что они спят с ним. Один из них был мускулист и многими своими чертами напоминал Хуанку, включая татуировки, которые почти целиком покрывали его руки, пальцы, шею и лицо. За ними стоял аквариум таких размеров, каких я в жизни не видел. В нем плавали какие-то крупные темные тени, но вода была такой бурой и мутной, что толком я не мог их разглядеть.

Посреди комнаты за столом сидел смуглокожий упитанный человек с седыми усами. На нем была белая гуайабера[239], украшенная замысловатыми вышивками, начинавшимися на вершинах карманов рубашки и уходившими вниз по его бокам до поясницы. На шее у него висела массивная золотая цепочка с массивным крестом и распятым Иисусом. Дон Васкес.

Он откинулся к спинке стула и сложил руки на животе. Золотые кольца украшали несколько его коротких, напоминающих обрубки пальцев.

– Хуанка, – сказал он, вставая. – Ven aquí y dame un abrazo[240].

Хуанка подошел к человеку, и они обнялись. Дон Васкес закрыл глаза, а потом поцеловал Хуанку в щеку, после чего отпустил, потрепав по лицу. Потом он повернулся к нам.

– Это те самые американцы, которые будут тебе помогать? – По-английски он говорил с сильным акцентом, но переход на другой язык его ничуть не затруднил. Истинный бизнесмен.

– Да, Дон Васкес. Это Марио и Брайан.

– Марио, – сказал Дон Васкес, его кустистые седые брови почти сошлись на переносице. Что-то выдавило чуть не весь воздух из моих легких. Если выложить в ряд всех, кто стал его жертвой, то тела, вероятно, дойдут до Остина. Мое имя в его рту – вынести это было нелегко.

– Un placer conocerlo, DonVázquez[241]. – А какую еще херню мог я сказать?

Дон Васкес направился ко мне, вытягивая на ходу руку и смеясь.

– Conocerme nunca es un placer, Mario. Conocerme a mí es una oblicagiо́n, el resultado de una mala decisiо́n o una pesadilla. ¿Tu amigo habla español, Mario?[242]

– No, señor, Brian entiende un poco, pero no habla español[243].

– Что ж, тогда мы будем говорить по-английски. Я хочу, чтобы вы все чувствовали себя как дома, и еще хочу, чтобы все точно поняли, что им придется делать.

Брайан понял, что мы говорили о нем. Еще он понял, что хозяин перешел на английский ради него. Он сделал шаг вперед и протянул руку.

– Приятно позна…

– Спасибо, Брайан, но я как раз говорил твоему другу Марио, что знакомство со мной – это не про приятности. Знакомство со мной – это событие, которое происходит с людьми по причине принятия ими дурного решения.

Голос Дона Васкеса звучал басовито и спокойно. Он был чуточку ниже меня. Полный. Цвет его кожи напомнил мне бабушку – оттенок, который вызывал ассоциации со старыми монетками и напомнил мне о том, что в ее жилах текла кровь индейцев таино. Я легко мог представить себе, что предки Васкеса возносили еще бьющиеся сердца к солнцу[244] еще до прихода испанцев.

– Уверен, вы все устали. Давайте, джентльмены, перейдем сразу к делу, чтобы у вас было больше времени поспать сегодня. – Дон Васкес перевел взгляд на Хуанку. – Ты принес мне то, что я просил?

– Claro que sí, jefe[245].

Хуанка сунул руку в карман, одновременно пододвигаясь поближе к Дону Васкесу, как ребенок, желающий угодить старшему. Он вытащил платок с завернутым в него пальцем. Я снова увидел стены в комнате El Milagrito, дребезжание крестов, подобное жужжанию тысячи рассерженных насекомых.

– Прошу, Дон Васкес.

Дон Васкес осторожно взял палец, начал его разворачивать. За его спиной что-то ударилось в стеклянную стенку аквариума. Что-то темное, напоминающее существо, похожее на морскую звезду, которую я видел в туннеле, оно быстро продвигалось по внутренней стенке аквариума. Я смотрел на его длинные, черные щупальца, и дрожь пробирала меня.

– В этом мире есть вещи, не имеющие объяснения, – сказал Дон Васкес, чем отвлек мои глаза от существа в аквариуме. – Когда сталкиваешься с такими вещами, у тебя есть два выбора. Выбор первый – попытаться сделать что-то такое, чтобы эти вещи обрели смысл. Большинство людей так и поступает. Они чувствуют что-то и пытаются переплавить это событие под свой жизненный опыт, понять, что случилось, используя фильтр известных им знаний. Из этого никогда ничего не получается. Это ведет только к путанице и разочарованию, так? Второй выбор состоит в приятии того факта, что необычные вещи происходят, что невероятное иногда становится реальностью. Если ты принимаешь это, то можешь жить и дальше. Наши предки изобрели богов по этой причине, и благодаря своему изобретению они стали счастливее.

Дон Васкес замолчал, оглядел нас. Кожа под его левым глазом набухла, словно под ней сидело что-то и пыталось выбраться наружу.

– Я говорю вам об этом только для того, чтобы подготовить вас к тому, что вы увидите, – продолжал он. – Не имеет ни малейшего смысла понять его. Вам нужно только знать одно: то, что случится снаружи, – есть вещь хорошая, она облегчит вам вашу задачу. Обеспечит вам безопасность.

Из всего, с чем мы столкнулись по эту сторону границы, самым удивительным было красноречие Дона Васкеса. Видеть собственные предрассудки и понимать, что они ошибочны, вещь довольно мощная. У меня не возникало проблем, когда я считал себя умным человеком, несмотря на мое жалкое положение в этом мире, несмотря на мать-наркоманку, на мой акцент, мою смуглую кожу. Я много читал, усердно учился, потому что верил в образование, считал его вернейшим путем вверх по социальной лестнице. Я глотал книги, потому что не хотел кончить, как моя мать или кто-нибудь из мужчин, которые были нашими соседями в Хьюстоне. Я выучился говорить по-английски и по-испански наилучшим образом, потому что был убежден – умная речь откроет мне двери вверх, избавит в некоторой мере от расизма, которого так страшился мой отец. Я не сомневался, что вся эта срань делала меня особенным. Потом я принялся улучшать себя, потому что никогда не хотел чувствовать себя, как Мелиса, блестящая женщина, которой приходилось смотреть на меня сверху вниз и с опаской услышать от меня какую-нибудь невероятную глупость в обществе ее друзей с работы или других мамочек из ее книжного клуба, часть которых образование получили в Лиге плюща[246]. Однако я никогда не предполагал найти такой же ум в других людях. Дон Васкес в моей голове был не более чем наркобароном, убийцей, чья цель состояла в том, чтобы захватить сети поставки наркотиков и заработать все деньги в мире, наводнить США наркотиками, а Хуарес – насилием. Я не сомневался в том, что ничего другого он собой не представляет, но те слова, что он произносил, создали в моей голове образ терпеливого учителя теологии, разговаривающего со студентами, которым нужно осознать вероятность существования бога, вероятность чудес, происходящих в мире повседневности.

Дон Васкес развернул наконец палец. Расположил его так, чтобы мы могли видеть.

– Это частичка Бога. – Он повернулся к людям, стоящим сзади. – Este es un pedazo de Dios hecho carne. Con esto en mis manos soy invencible[247].

Палец теперь выглядел несколько посеревшим, и на ногте засохла кровь, придавая ему черный и грязный вид. Дон Васкес поднес палец к губам и поцеловал, после чего завернул его в платок и положил в передний карман своей гуайаберы.

– Следуйте за мной.

Это был приказ – не приглашение.

Глава 21

Дон Васкес провел нас из своего кабинета через бар, в котором мы познакомились с Ла Рейной, во двор. Там он свернул направо. Люди, которые находились в его кабинете, пошли следом за нами. Я заметил, что у них обоих отсутствовали пальцы.

Мы прошли вдоль здания и снова повернули направо, когда кончилась стена. Наконец мы оказались у бетонного бассейна размером раза в три больше, чем яма в помещении для петушиных боев. Бассейн был круглый и приподнят над полом фута на четыре. По его сторонам стояли два фонаря. Хотя его борта и были подняты над землей, глубина его была невелика, и я мог видеть, что происходит внутри него. Свет от фонарей падал на подрагивающую воду внутри. Короткий бетонный блок вдавался в воду, к нему была приделана металлическая лестница. В центре бассейна располагался круглый островок из грязного бетона.

– Raulito, Manuel, traigan a la bruja y a Rodolfo[248].

Что-то шевельнулось в воде, подняло брызги. Этот звук заставил меня оторвать глаза от Дона Васкеса и посмотреть в бассейн. Я тут же опознал форму: крокодил. Верхушка его головы торчала над водой, его глаза и ноздри скользили по поверхности воды. Он был громаден.

– Ни хрена себе, так крокодил – это взаправду! – сказал Брайан.

Дон Васкес улыбнулся.

– Они и в самом деле настоящие и обычно довольно голодные.

– На кой хрен вам здесь крокодилы близ вашего клуба? Если вы не возражаете… против моего вопроса… сэр.

Дон Васкес улыбнулся. Брайан явно нервничал. Я хотел, чтобы он заткнулся, черт его побери, и следовал инструкциям. Чем меньше он будет говорить, тем более гладко все пройдет.

– Много лет назад я прочел в газете, что у Пабло Эскобара[249] на его земле живут гиппопотамы, – сказал он. – Бегемоты глупы и слишком велики, но мне понравилась мысль о содержании экзотических животных. Я стал думать о приобретении тигра или льва, кого-то сильного с мощной пастью, которые могли бы пожирать тех, кто мне мешает, но потом я посмотрел с дочерью документальный фильм и передумал. Фильм рассказывал о том, что у крокодилов есть сыворотка в крови, которая помогает им отражать всякие инфекции. Они могут получать повреждения, но они никогда не болеют. Вы можете рубануть по одному из них мачете, а потом сбросить в эту грязную воду, полную говна, но никакой инфекции у него не возникнет. Мне понравилось это свойство крокодилов. И знаете почему, Брайан? Потому что я подобен этим крокодилам. Я всегда плаваю. Я плаваю в темноте, вокруг говно, но я никогда не болею. Как бы то ни было, я отправил кое-кого из моих людей за границу. Я нашел парня, с которым у меня до сих пор деловые отношения и который мог поставить мне то, что мне нужно. Все животные в этом бассейне поставлены из Луизианы. Вы когда-нибудь были там, Брайан? Там у них много крокодилов. Как бы там ни было, это мои американские работники.

Улыбка Дона Васкеса казалась другой в наружном свете.

– Значит, если крокодилы настоящие, это значит, что истории настоящие? – спросил Брайан, его глаза приклеились к поверхности темной воды.

– И что же это за истории? – Черты лица Дона Васкеса словно перегруппировались. Как и что-то внутри него.

– Ну, понимаете, мы… слышали всякие разговоры, будто людей скармливали крокодилам и все такое. И леди внутри… с большим пистолетом…

– Ла Рейна, – помог я ему. Мне очень хотелось, чтобы он уже заткнулся.

– Да, Ла Рейна сказала что-то, что если мы назовем ее иначе, чем Ла Рейна, то она выстрелит нам в лицо, а потом сбросит сюда.

Дон Васкес рассмеялся. Этот звук никак не соответствовал обстановке, которая нас окружала.

– Ла Рейна определенно выстрелит вам в лицо и сама сбросит вас сюда.

– Это… впечатляет. Мне нравятся женщины, которые могут за себя постоять.

– Самые сильные цветы – те, которые растут между трещин, мой друг, – сказал Дон Васкес.

– А как она здесь оказалась? Если вы, конечно, не возражаете против моих вопросов. Ведь она… она не местная, верно? Вид у нее такой, будто она пришла из кинофильма.

Этот трахаль телячий хотел ее отыметь.

– Ла Рейна приехала в Мексику в поисках работы. Она перебралась сюда, потому что здравоохранение в Штатах – говно. Ей нужно было залечить кое-что, она хотела сделать себе пластическую операцию. Лица – это важно. Я многим людям помогал изменить их лицо навсегда. Иногда ради улучшенной версии, а иногда ради такого лица, которое хочется спрятать. Это зависит от того, что они заслуживают. Как бы то ни было, Ла Рейна хорошо владела оружием, а потому с самого начала ее работы здесь от нее было много шума. Ну, тут понятно – блондинка-гринга, которой мужика убить – плевое дело. Она была бесстрашна, и говорят, что за все это время косметика на ее лице ни разу не пострадала. Вскоре истории про нее стали доходить до меня чуть не каждый день, и тут я решил вмешаться и отправить ее на одно дьявольски опасное задание. Если вернется живой, я ее возьму, если ее убьют… ну, значит, убьют. Кто-то отхапал часть моего продукта на пути отсюда до туннелей, и я попросил ее выяснить, кто это делает. Никакой информации я ей не дал. Неделю спустя она вернулась с видеозаписью на ее телефоне – две крысы грызли мой метамфетамин с молочным порошком. Я спросил, не может ли она решить эту проблему. Два дня спустя она пришла в голубом платье с желтыми цветами, за собой она тащила маленькую тележку с пенопластовым холодильником. В нем лежали головы двух крыс. Она сняла крышку и вытащила их, чтобы я их хорошенько разглядел. Мне понравился ее стиль. Смерть в красивом платье. С того дня она работает у меня. Я обеспечил ей тот медицинский уход, какой она искала. Теперь она заменяет меня в мое отсутствие. Я говорю ей, чтобы она продолжала учить мужчин уважению, потому что уважение – это важно. Вот почему я позволяю Хуанке сделать это: чтобы он мог добиться уважения для своей семьи, для Омара. Она сильно любила Омара, поэтому я знаю: она рада, что вы здесь. Постарайтесь, чтобы так оно и оставалось.

Я посмотрел на Хуанку – не появятся ли на его лице какие-либо эмоции, но он бесстрастно смотрел на Васкеса. Мне не нравилось, что брат Хуанки каким-то образом причастен к нашей операции. Чувство мести не менее нормально для людей, чем чувство голода или жажды. Нам оно необходимо. Мы жаждем его, когда понимаем, что с нами поступили несправедливо. Но оно же побуждает нас совершать несусветные глупости.

Брайан открыл было рот, собираясь что-то сказать, но люди, сопровождавшие нас, вышли из-за угла здания. Тот, которого звали Мануэль, держал за руку какого-то парня, его обнаженную грудь и руки покрывали татуировки. Мануэль тащил его, как тащат скот. Рот его был заклеен клейкой лентой, руки были связаны за спиной. Страх в глазах над клейкой лентой говорил все, чего не мог сказать его рот.

За ним шел Раулито, шел медленно. Рядом двигалась согбенная фигура, облаченная в длинный белый балахон, покрытый множеством темных пятен. Когда они вошли в круг света у бассейна, я яснее рассмотрел женщину. Она была старой и, видимо, слабой. Раулито, казалось, не столько поддерживал ее, сколько волочил. Когда они подошли ближе, женщина подняла голову. Глаза у нее были пусты, розовая плоть в ее глазницах сверкала в лучах света, а руки ее кончались обрубками, а не пальцами.

– Какого хера?.. – голос Брайана пронзил все и вытащил меня из пространства, в которое я удалился, выбросил в реальность перед всеми нами. Это была реальность. Женщина была реальной. Палец в кармане Дона Васкеса был реальностью. Мне хотелось оказаться дома, держать мирно спящую Аниту на руках, смотреть на спокойное, красивое лицо Мелисы, улыбающееся мне. Я хотел этого всеми фибрами души, а потом дотянулся в недоступное пространство между памятью и невероятностью и нашел еще что-то, кроме душевных фибр, чем можно желать их, желать этого.

Мануэль прошел мимо. Человек, которого он держал, посмотрел на нас, паника в его глазах нарастала, молила. То глубинное чувство беспокойства, которое обуяло меня в комнате El Milagrito, вернулось. Тут готовилось что-то нехорошее.

Я отвернулся, посмотрел в сторону забора вдалеке. За ним проходила пустая улица, заполненная ветхими машинами, припаркованными перед несколькими домами. Единственный уличный фонарь проливал мягкий свет на мостовую и тротуар. Под фонарем стояла невысокая фигура. Я видел ее лицо или одежду. Она представляла собой черное пятно в лучах света. Оно напомнило мне то существо, что я видел на своей кухне.

– ¿Tienes lo que necesitas, Manuel?[250]

– Sí, DonVázquez, tengo todo[251], – ответил Мануэль, направляясь к лестнице. Человек, которого вел Мануэль, начал сопротивляться, он уперся ногами в землю, отказываясь идти дальше. Глухие слова и крики раздавались из-под ленты, наклеенной ему на рот. Он, вероятно, знал о животных в воде.

Дон Васкес засунул руку в свой передний карман, вытащил телефон, ткнул несколько раз пальцем в экран и поднес аппарат к уху.

– Reina, dile a Marta que traiga la troca. Vamos a empezar en un minuto y no quiero tener que esperar por la caja[252].

Мануэль теперь боролся с человеком. Он держал автомат на боку и подумывал, не бросить ли его вообще – тогда ему легче будет справиться с непослушным.

– Марио, пожалуйста, помоги Мануэлю.

Мои ноги начали двигаться, прежде чем слово «конечно» сорвалось с моего языка. Власть – странная вещь. У одних она есть, у других ее нет. И те, у кого она есть, умеют говорить на особый манер, который делает отказ невозможным. Дон Васкес с нами пока говорил теплым тоном, даже дружеским, но мы здесь находились в его королевстве, и его повадки ясно говорили об одном: рассерди меня – и ты быстро превратишься в крокодилье говно.

– А ты, Брайан, помоги Раулито. Мы хотим быть уверены, что все под контролем и мы можем делать наше дело, как полагается.

И вот опять. Рука. Мой взгляд упал на обрубленные в запястьях руки женщины. Почему они так искалечили ее?

Я не стал поворачиваться, чтобы посмотреть, – я услышал, как тронулся с места Брайан. Я понятия не имел, зачем второму парню, который вел женщину, понадобилась помощь. Судя по ее виду, ей до гроба оставался один шаг, но в мои намерения не входило задавать вопросы.

– Juanca, Marta va a estar aquí en cualquier momento. Cuando llegue, ayúdala a bajar la caja de la troca[253].

Я схватил человека за левую руку. Он сопротивлялся изо всех сил. То, что он говорил из-под липкой ленты, становилось все громче. Адреналин делал его сильнее тех возможностей, что у него были.

– Hay que subir a este pinche cabrо́n a esa plataforma[254].

Мы двигались вместе. Человек противился – упирался ногами в землю, а потому мы приподняли его и понесли. Его тело было скользким от пота, но мы справились.

В приближении к крокодилам было что-то сюрреалистическое. Каждый мой инстинкт остерегал меня, требовал, чтобы я держался подальше от воды, но мое тело подчинялось приказу Дона Васкеса, почти как если бы было некой независимой сущностью.

Нам с Мануэлем пришлось прикладывать еще больше сил, когда мы добрались до лестницы. Бетонная платформа вдавалась в грязную воду. Платформа имела длину около четырех футов и около шести футов в ширину, так что зашли на нее мы без особых проблем, вот только у нее не было бортиков – удержаться не за что. Страх ухватил меня за сердце и сжал его. Я подался ближе к человеку, опасаясь, что он захочет забрать кого-нибудь из нас с собой.

– Брайан, мне нужно, чтобы ты слушал меня. Ясно? – сказал Дон Васкес. – Тебе нужно помочь Раулито принести сюда la bruja[255]. И никаких с ней нежностей. Все, на что она, по твоему мнению, способна, нужно умножить на самое большое число, какое ты знаешь. Тащи ее без жалости, чтобы ее поскорее увести, и все будет хорошо. Ты готов?

Я посмотрел на Брайана – мне показалось, что он вот-вот потеряет сознание. Он не был готов. Мешки под его глазами потемнели раза в два по сравнению с тем, какими они были до нашего появления здесь. Свет от уличных фонарей не способствовал его случаю. Он кивнул.

Bruja между ними казалась совсем обмякшей. Обрубки ее рук напоминали мне об El Milagrito. Пальцы, схватившие меня за сердце, сжались еще сильнее.

– Cuando estе́s listo, Manuel…[256]

– Agárralo fuerte[257], – сказал Мануэль. Я сильнее ухватил человека выше локтя, предплечьем прижал его согнутую руку к моему телу, сохраняя наклон в его сторону на тот случай, если он попытается скинуть меня с платформы. Его локоть уперся мне под ребра.

Мануэль неловко присел и положил наконец автомат. Потом он встал и вытащил из кармана большой складной черный нож, большим пальцем раскрыл лезвие. Когда оно встало на место, человек, которого мы держали, стал лягаться, как норовистый конь. Локоть сильнее уперся мне в брюшину, а его нога дотянулась до моего подбородка, но я выстоял. Я пригнулся, расставил пошире ноги и приложился плечом к его дергающемуся телу. Вместо того чтобы попытаться укротить его, Мануэль зажал нож в кулаке и завел руку назад. Его кулак пролетел рядом с моим боком и вонзил нож в живот человеку ровно над его джинсами. Мануэль нанес удар с такой силой, что я услышал, как рвется кожа. Человек взвыл под лентой, его ноги задергались. Мы практически держали его в воздухе. Мануэль вытащил нож на себя, как рыболов дергает удочку, чтобы подсечь рыбу. Кожа человека разорвалась еще на несколько дюймов, и лезвие замерло. Мануэль дернул нож еще. В брюшине открылась дыра, обнажилась плоть, мышцы и желтый жир вокруг внутренностей. Я отвернулся. Приглушенные звуки доносились из его черепа. Я был уверен, что клейкая лента сорвется с его рта в любое мгновение.

Из раны обильно потекла кровь. По большей части кровь впитывали его джинсы, которые в процессе быстро меняли свой цвет. Часть крови, однако, проливалась на бетон перед ним, грязь которого жадно ее впитывала. Мануэль отпустил руку обреченного. Мы переступили с ноги на ногу, и мне пришлось постараться, чтобы не упасть. На мгновение меня обуял страх, что Мануэль оставит меня один на один с умирающим, но он зашел к умирающему со спины и обхватил его левой рукой за шею. А правую руку вместе с ножом завел вперед. Он вонзил лезвие почти в то же самое место, что и в первый раз, а потом протащил его по нижней части живота.

Мануэль рассек человеку брюшину еще раз, потом прижался всем телом к обреченному, потащил его на себя за шею, подавая в то же время вперед бедра. Он словно трахал парня сзади. Крики прекратились, когда нож пресек доступ воздуха в его легкие. Я отпустил его руку, когда его тело дернулось. Руки Мануэля приподняли его и наклонили назад. То место, что Мануэль рассекал ножом, теперь превратилось в глубокую, красную бездну плоти. Из раны торчало что-то розовое. Сто невероятных вариантов одновременно промелькнули в моем мозгу. Когда свою голову высунула первая розовая змея, мое сердце остановилось. Потом я понял, что это не инопланетянин и не демон – розовая субстанция была кишками этого человека.

Теперь он согнулся вперед, а Мануэль снова тащил и толкал его под задницу своими бедрами. Лоснящиеся розовые кольца, забрызганные кровью, раскручивались, падая к его ногам, а оттуда в грязную воду.

Вода взорвалась зубами и зеленой чешуей. Крокодилы хватали зубами розовые трубки, крутились в воде, поднимая брызги, вытаскивая из жертвы остатки кишечных колец.

“¡Ayúdame a detenerlo, güey![258] – прокричал Мануэль. Конечно. Он не мог удержать этого парня, когда крокодилы разматывали его кишки и пытались утянуть за собой в воду. Я ухватил его за руку. Тело его дрожало, но он уже никак не мог быть живым.

Каждый раз, когда смыкались крокодильи пасти, звук получался такой, будто кто-то ударял кувалдой по дереву. Зубы у них сверкали невероятной белизной в свете фонаря, а десны внутри их пастей имели розоватый, почти белый цвет и, казалось, не могли иметь ничего общего с таким смертоносным, грязным местом.

Слизь поползла по клейкой ленте, закрывающей рот мертвеца, его глаза закатились. Всплески внизу продолжались. Что-то хватало меня за легкие, выталкивало из меня воздух. Дыхание затруднилось. Запах крови, грязной воды и говна заполз мне в нос. Горло у меня сжалось. Я заставил себя отвернуться и сдержать рвоту.

– Ya, güey, jálalo[259].

Мы с Мануэлем оттащили мертвеца назад к лестнице. Его ноги больше не сопротивлялись. Его внутренности тянулись по бетону. Крокодил тащил на себя длинную розовую веревку, которая тянулась из живота через рану в воду. Она тянулась и не желала рваться. Мы дернули сильнее. Крокодил потряс своей массивной головой, как древний зеленый презрительный бог. Наконец кишка порвалась. Мы почувствовали, как она подалась со щелчком. Мое сердце оказалось где-то рядом с глоткой и заколотилось в моей шее, словно пойманное животное, калечащее себя о стенки клетки.

Мы прошли по металлическим ступеням и положили мертвеца на землю. Я отступил назад, меня мутило. Крокодилы сражались за остатки.

Нижняя часть живота у мертвеца провалилась. Фрагменты… чего-то торчали из длинного рассечения. Кровь неторопливо стекала из раны. Вся передняя часть джинсов приобрела черный цвет.

Появились Брайан и Раулито. Они поставили женщину рядом с мужчиной. Мануэль протянул руку и содрал липкую ленту с его рта, в котором скопилась кровь – часть от раны, а часть, вероятно, от сдавленных криков, паники и безнадежности, которые надорвали его горло.

Женщина, казалось, собирается упасть на тело мужчины. Ее согнутое тело раскачивалось. Ее безжизненные руки висели вдоль боков. Потом она дернула головой. Она стояла спиной к свету, и лица ее не было видно, а пустые глазницы смотрелись, как черные дыры. Крылья ее ноздрей взлетали. Вдруг рядом с ней появился Дон Васкес. Он нагнулся поближе к ее лицу.

– Es hora de comer, Gloria. Chúpale el alma[260].

Дон Васкес положил руку на затылок ведьмы и нагнул ее. Она упала вперед с распростертыми руками. При ее прикосновении грудь мертвеца поднялась. Она еще больше опустила голову и принялась обнюхивать шею мертвеца, как собака, а его тело завибрировало, словно в сильной лихорадке. Она пронюхала дорожку к его губам. Потом разверзла беззубый рот и накрыла им окровавленные губы мертвеца.

Я не сомневался, что этот человек мертв, иначе и быть не могло, но его ноги начали брыкаться, когда женщина прижала свой рот к его. Разрез на его животе вспорхнул, как тонкие губы. Женщина оставалась на прежнем месте.

Чей-то голос рядом с моим левым ухом прошептал что-то. Я повернулся. Никого. Потом я снова услышал этот голос. Впечатление возникало такое, будто какое-то слово облетает вокруг моей головы, а голос, который произносит его, – это невидимое насекомое, двигающееся по той же орбите.

Мужчина перестал двигаться. Женщина оторвала губы от его рта. Она встала неестественным движением, как дряблая кукла, приводимая в действие скрытой в ней пружиной. Долгое, мощное шипение сорвалось с ее окровавленных губ. И голос в воздухе умножился, перешел в неразборчивое шипение. Потом к ним присоединился какой-то тихий голос, принялся шептать слова на языке, которого я никогда не слышал. Голоса усиливались, а шипение старухи продолжалось. Брайан огляделся, на его лице смятение боролось с паникой. Это означало, что голоса слышу не только я.

– Agárrenla bien[261], – сказал Дон Васкес безмятежным голосом.

Раулито подошел к женщине и обхватил пальцами обеих рук ее левый бицепс. Секунду спустя то же самое сделал Брайан с другой стороны. Вдвоем они оттащили женщину назад.

Ее тело извивалось, ноги лягались. На ее лице появилась маска ярости. Когда черные дыры, где должны были быть ее глаза, остановились на мне, что-то холодное сжало мою шею сзади.

Дон Васкес подошел к женщине и ухватил ее трясущуюся голову.

– Глория, – сказал он. Женщина продолжала трястись. Дон Васкес сжал ее голову, мышцы на его предплечьях напряглись под его кожей цвета охры, вены рыскали под тонкой кожей на тыльной стороне его ладоней.

– Gloria, escúchame[262].

Слова Дона Васкеса не доходили до нее. Она снова открыла рот, ее нижняя челюсть увеличилась в размерах, как у змеи. В глубине ее рта толстый лиловый обрубок языка вибрировал в беззвучном крике. Я повернул голову. На улице за забором черная фигура под фонарем понемногу твердела. Судя по стоявшим поблизости от нее машинам, ее рост составлял около четырех футов. Ее чернильная чистота, казалось, впитывала свет.

Изо рта Глории вырвался звук, похожий на влажное, мокротное рычание раненого животного. И этот звук вернул меня к ситуации передо мной. Гортанный звук длился некоторое время, его характер в моих ушах не соответствовал форме ее рта. Это несоответствие показалось мне похожим на то, что иногда случается в дублированном фильме.

Дон Васкес в какой-то момент вытащил пистолет, массивную штуковину с коротким стволом. Он прижал ствол ко лбу Глории.

– Ya cо́rtale, pendeja. Te necesito aquí, Gloria. Un favorcito más y te mando de vuelta a tu recámara[263].

Глория снова зашипела, но теперь этот звук походил на звук чего-то сдувающегося, взрыв воздуха вследствие недержания ветра. Другие звуки, которые я только что слышал, смолкли.

Вена на шее Брайана пульсировала от напряжения – он продолжал удерживать Глорию. Им обоим приходилось напрягаться. Логично было видеть ее в таком состоянии: тело, представляющее собой массу крепких мышц и ярости, отсутствие зубов, обрубленные руки. Глория не была человеком. Если Дону Васкесу требовались два человека, чтобы контролировать ее, не имеющую ни зубов, ни пальцев, то я мог только догадываться, что она была в состоянии сделать, имея десять пальцев с ногтями – или когтями – в конце каждого.

Не отводя пистолета от ее головы, Дон Васкес залез в передний карман своей гуайаберы и извлек из него палец, завернутый в платок.

– Así me gusta, tranquilita. Ahora escúchame bien. Estos muchachos, – он стволом пистолета показал на Брайана, на меня, потом на Хуанку, – necesitan protecciо́n. Aquí tengo un pedazo de El Milagrito. Te lo voy a dar para que hagas lo que tienes que hacer[264].

В какой-то момент я перестал верить в свои предположения или делать попытки догадаться, что последует дальше, но меня все же застали врасплох действия Дона Васкеса, который развернул платок, взял палец и осторожно положил его в рот Глории.

В тот момент, когда Глория закрыла рот, ее глазницы приобрели странную светимость – они испускали слабый розоватый свет, который напомнил мне странную рыбу, живущую на дне океана и генерирующую свет. Ее тело начало биться в конвульсиях.

– Эй, какого хрена? – сказал Брайан, который перестал поддерживать Глорию и сделал шаг назад; его голос прозвучал на несколько октав выше обычного.

– Agárrala, pendejo[265], – сказал Раулито.

– Ее ноги, мужик, – сказал Брайан, игнорируя приказ, – посмотри на ее гребаные ноги!

Глория не левитировала, но подушечки ее пальцев, которые оказались белее, чем я предполагал, и были покрыты тоненькими синими венами, не касались земли, ее пальцы гладили землю без всяких усилий, словно кто-то удерживал ее тело в воздухе. Мои мысли вернулись к парковке у бара, когда я увидел моего мертвого соседа, плавающего в воздухе у моей машины, его лицо сделалось…

– Хватай ее. Немедленно. Мы должны контролировать ее действия.

Голос Дона Васкеса, его непререкаемость, быстро возымели действие на Брайана. Он вцепился в ее руку, его губы беззвучно произнесли какое-то слово – я не разобрал какое.

Пока Глория дергалась, я услышал рокот двигателя у нас за спинами. Свет фар выхватил нас из темноты, но машина быстро свернула. Черный F-150[266] объехал бассейн, остановился, а потом сдал задом в нашу сторону.

Бурный рвотный звук заставил меня повернуться.

То, что вышло изо рта Глории, когда она его открыла, напоминало не столько рвоту, сколько затвердевший дым. Он был густым и имел цвет между белым и серым. Он не падал, как жидкость, он висел перед ее лицом так, как плавает жидкость в условиях нулевой гравитации. Он выливался из ее рта и образовывал кругловатые формы в воздухе.

Когда последний из этих плавающих шариков вырвался изо рта Глории, ее тело съежилось. Казалось, это застало врасплох Брайана и Раулито, потому что руки их дернулись и подхватили ее, чтобы не дать ей упасть. Секунду спустя серый шар, который плавал перед ее лицом, упал на землю, словно каким-то образом преобразовался в жидкость, он растекся у ног Глории, образовал небольшую желатиновую лужицу.

Никаких признаков пальца не обнаружилось.

Глава 22

Мануэль опустился на колени рядом с мертвецом. Он вставил большой палец в разверстую рану и расширил ее еще больше. Потом засунул руку в брюшную полость, покопался там немного и вонзил туда нож. Его рука с ножом дважды совершила этот удар.

– Да он уже мертв по уши, – сказал Брайан. – Что еще ты можешь с ним сделать? И вообще, что это за херня тут происходит?

Мануэль сместил свои руки чуть в сторону и еще раз загнал нож в брюшную полость мертвеца. Его руки погрузились в разверстую плоть. В правой руке оставался нож. В левой он держал что-то округлое и розовое, к чему было прикреплено что-то более светлое. Он поднял это второе, показывая Дону Васкесу. На одном конце этой штуковины была трубка. Это был желудок мертвеца.

– А теперь…

Брайан отбежал на четыре-пять футов, наклонился, и его вырвало. Он упер руки в колени, у него случилось еще несколько позывов, но без рвоты.

Дон Васкес смотрел на него несколько мгновений, потом продолжил:

– Он готов.

Мануэль развернулся и бросил желудок в крокодилий бассейн. Желудок упал в воду, подняв брызги. За этим последовала буря, вода взорвалась по-настоящему, струи взметнулись в верх. Динозавры из Луизианы наслаждались последней закуской, их смыкающиеся челюсти творили симфонию смерти.

– Pо́nganlo en la caja[267], – сказал Дон Васкес.

* * *

Дверь за нами закрылась с хлопком.

– Aquí le traje la jaulita pa’l amigo, jefe[268].

У грузового отсека пикапа стояла женщина. Роста в ней было не больше пяти футов, но при этом она была такой же коренастой, как мужчина, которого мы видели у дверей. Голова у нее была выбрита с правой стороны, и все ее длинные волосы ниспадали на левую сторону, укрывали плечо, как и у первой барменши, которую мы здесь видели. На ней были джинсы в обтяжку и футболка без рукавов, позволявшая демонстрировать ее мощные бицепсы. Татуировки на ее руках были плохо различимы в тусклом свете, но ее коллекция напомнила мне о коллекции Хуанки.

В кузове пикапа лежал металлический контейнер из тех, что используют для перевозки крупных инструментов.

– Хуанка, помоги Мануэлю и Родольфо, – сказал Дон Васкес.

Хуанка взял мужчину за руки, Мануэль ухватил ноги. Они подняли его. Его желудок отсутствовал, ожирелая плоть свалилась в пустую дыру нижней части его торса. Они принесли тело, идя той странной походкой, какой ходят люди, когда несут что-то тяжелое и громоздкое. Они забросили тело на платформу пикапа, потом забрались туда сами и снова подняли тело. Когда они подтащили тело к контейнеру, женщина в черном сняла крышку, и труп с громким стуком упал внутрь.

Она с грохотом опустила крышку, заперла ее задвижкой, вставила дужку навесного замка в отверстие крышки, совпадающее с отверстием контейнера, надела корпус замка на торчащие концы дужки и заперла.

Женщина сказала Хуанке, что ключи в замке зажигания.

* * *

Пока мужчины разговаривали, подошел Брайан. Вид у него был больной, и он не оставлял попыток отплеваться от привкуса рвотной горечи во рту. Узелок между его бровями был мокрым от пота, а кожа – бледнее обычного. Покрылись синевой мешки под его глазами, которые слезились и покраснели после рвоты.

– Ты в порядке, Би?

– Нет, старик, я не в порядке. Это… что бы потом ни случилось, полная херня. Нужно нам уматывать отсюда. Вот прямо сейчас. Прошу тебя.

Словно почувствовав неладное, Хуанка подошел к машине, завел двигатель и включил кондиционер – и все это не садясь в машину.

К нам подошел Дон Васкес. Хуанка встал рядом с ним.

– Твой брат гордился бы тобой. Ты уж позаботься, чтобы они увидели Родольфо.

Хуанка опустил голову. Дон Васкес обратился к нам, его большие, дедовские усы скривились в улыбке.

– Тебе первому, – сказал он Хуанке.

Дон Васкес отошел на несколько шагов назад, остановился рядом с лужицей того, что натекло изо рта Глории. Хуанка подошел к нему и встал рядом. Дон Васкес наклонился, окунул большой палец в лужицу, выпрямился, потом поднял руку и провел большим пальцем по лбу Хуанки. Тот закрыл глаза. Дон Васкес нагнулся еще раз.

– Твоя очередь, Марио.

Я не знал, что это за жидкость, но видел, как она вытекала изо рта Глории, и знал, что мне ничуть не хочется, чтобы она оказалась близ моего лица. Но, несмотря на мое нежелание, я подошел к нему. Серая жидкость оказалась холоднее, чем я предполагал. А потом я начал падать назад. Мои руки взлетели вверх. Мои глаза сами по себе закрылись. Что-то холодное стало расширяться в центре моей груди, одновременно опустошая все, что было внутри меня, и наполняя меня.

Я почувствовал невесомость. Свет взорвался передо мной. Он был такой яркий, что прожигал мои веки, обволакивал мой мозг, пока все вокруг не превратилось в холодную влагу.

Когда мои глаза открылись, свет исчез.

Дон Васкес передо мной провел пальцем по лбу Брайана. Руки Брайана вдруг дернулись, словно он ударился обо что-то. Глаза быстро открылись. Он сделал вдох и огляделся. Я знал: он что-то чувствует.

– Джентльмены, теперь вы под бдительным оком… я думаю, вы можете называть его Святым Духом, так? Если все пойдет хорошо, то вы всего лишь откроете дверь, увидите, как все оно пройдет, – и деньги ваши. Легко, правда? Если вы совершите какую-нибудь глупость и облажаетесь, то я вас найду, а я всегда нахожу тех, кого ищу, вам это ясно?

Мы кивнули. Его улыбка не исчезла, даже когда он угрожал нас убить, если мы облажаемся. То, что было под его кожей, снова шевельнулось, но на сей раз только на правой половине лица. Хуанка сказал, что он непременно покажет им лицо Родольфо. Они снова обнялись. Дон Васкес наскоро пожал нам руки и ушел. Когда его люди поднимали Глорию, он повернулся к нам.

– Какое-то время вы будете в безопасности, но я предлагаю вам пошевеливаться. Я уверен, что даже ангелы устают от ожидания.

Глава 23

Хуанка запрыгнул на водительское сиденье, я сел на переднее пассажирское. Брайан – опять – забрался на заднее и сразу же свернулся в клубок. Фары пикапа освещали пространство перед нами, но мы могли видеть и ворота в заднем конце участка. Женщина оставила их открытыми. Когда мы тронулись, я в последний раз кинул взгляд на лужицу. Потом я вспомнил темную фигуру и посмотрел в сторону улицы. Фигура все еще оставалась там, более материальная, чем прежде, и теперь расположившаяся ближе к ограде. По своей форме это явно был гуманоид. Казалось, он наблюдает за нами.

Бетонное здание, мимо которого мы поехали, закрыло от меня эту фигуру. Часть моего мозга хотела копнуть поглубже, подойти поближе к этой фигуре, получить от нее кое-какие ответы, получить… бог знает что. Но, как сказал Васкес, вполне возможно, эта фигура представляла собой нечто такое, чего мне не было дано понять. Вечер выдался долгий, на сегодня хватит с нас приключений и выпотрошенного тела на платформе пикапа.

Темнота на улицах, казалось, сгустилась еще больше, словно отсутствие света пыталось спрятать от нас нечто иное, чем день. Мы проехали по нескольким улицам вдоль жилых домов, время от времени нам попадался бар или клуб. Хуанка включил радио. В этой машине динамики были новые. На некоторое время назойливые звуки аккордеона заполнили салон машины.

– Что он такое сделал? – спросил Брайан несколько минут спустя.

– Ты это о чем?

– О мертвеце в кузове. Что сделал, чтобы заслужить такую смерть? Почему просто не… не знаю… почему просто не застрелить ублюдка в голову или что-то такое. Я никогда не смогу забыть его глаза. Я думал, они у него из орбит выскочат. И эта срань… розовые кишки, подумай только. Зачем? Зачем так с ним поступать?

Я хотел оказаться где-нибудь в другом месте, а потому разглядывал темные здания, редкие неоновые вывески и думал о mi angelito[269].

У Аниты было громадное пластиковое суденышко, с которым она любила играть. Кораблик этот раскрывался посредине, в нем были маленькие каютки и капитанский мостик с крошечным коричневым штурвалом. Когда с деньгами становилось хуже, чем обычно, я брал ее в «Сейверс»[270] и позволял выбрать, что ее душа пожелает. В большинстве случаев она выбирала сумку со случайными игрушками, но суденышко было любовью с первого взгляда. Оно пропускало воду и никогда не плыло по прямой, но Анита могла часами играть с ним. Только она не знала того, что сердце у меня разрывается, когда я вижу ее такой счастливой с пластиковой игрушкой, за которую я заплатил четыре доллара. Я хотел купить ей весь мир. Я хотел купить ей все игрушки, какие есть, а потом и дом побольше, чтобы было где хранить. Ничего такого сделать мне не удалось, и это до сих пор приносило мне боль. Эта моя неудача будет преследовать меня вечно. Но, может быть, я как-то смогу искупить ее. Может быть, Мелиса родит еще одного ребенка, и мы наполним новый дом смехом, поцелуями и игрушками. Я буду покупать этому ребенку все, что он или она захочет. Я сделаю себе татуировку Аниты на сердце. Обещания яйца выеденного не стоят, но я продолжал обещать себе сделать все, что в моих силах, чтобы все это случилось.

Мысли эти настолько овладели мной, что я потерял счет времени, но, когда голос Хуанки испугал меня, я понял, что он молчал на протяжении нескольких минут. Вопросы Брайана все это время висели в воздухе, что снова создавало атмосферу неловкости.

– Вам, гринго, этого не понять.

– На наших глазах человека выпотрошили, а потом кинули его кишки крокодилам! Чего я тут недопонял? Вы хотите убить сукина сына – берите на хер пистолет и стреляйте ему в голову. И все – дело сделано. Для вас это недостаточно лично? Зарежьте его. Возьмите большой нож и ткните в печень или еще куда, чтобы он истек кровью за считаные минуты. Или можно ударить его ножом тысячу раз, глядя ему в глаза, чтобы он знал, как вы его ненавидите. Просто. А что мы видели сегодня? Сегодня было кое-что другое. И то, чем занималась эта старая дама, тоже какая-то херня. Я даже не уверен, что хочу знать подробности.

– Знаешь что, Брайан? Я правда думаю, что тебе нужно заткнуться нахер, – сказал Хуанка. – Ты подписался на это, потому что тебе нужны деньги, верно? Я деньги гарантирую, ты меня понимаешь? Estamos todos chingados[271]. Мы все в одной лодке. Но ты должен понять: это не твой мир. Когда мы кого-то убиваем, мы должны отправить послание. Это вероломное говно, что валяется в контейнере? Он один из тех, кто убил моего брата, ясно? Мы получили от него информацию, какая нам требовалась, мы убили его той смертью, какую он заслужил, и теперь он никогда не упокоится в мире. В задницу его. Вы думаете, тут творится много насилия? Вы даже не представляете, что бы тут началось, если бы мы не отправляли послания.

– Никогда не упокоится с миром? А что, если нас остановят и обыщут кузов? Что нам тогда делать с этим покойником? – спросил Брайан.

– Я тебе очень скоро скажу об этом, – ответил Хуанка.

Вот, значит, они что. Они отправляют послания. Месть. Незнание тревожило мою душу. Так как оно означало, что большой вопросительный знак, который ждет нас завтра, имеет кучу маленьких вопросиков, прикрепленных к большому в виде пульсирующих опухолей.

– Убийство есть убийство, чувак, – сказал Брайан грустным голосом потерпевшего поражение, выбитого из привычной колеи. Какими бы ни были его отношения с Хуанкой прежде, теперь они превратились в нечто уродливое. – Я думаю, у тебя получаются довольно сильные послания, когда ты отправляешь кого-нибудь на встречу с Создателем. Остальное просто… не знаю – театральщина какая-то. Ну да ладно – мы можем где-нибудь перекусить? Помираю от голода.

– Ты, наверно, просто выблевал все, что съел, – сказал Хуанка. Я знал: это удар ниже пояса. Тот факт, что он остался безответным, говорил, насколько сильным был этот удар. Мужчины часто сетуют на женщин, потому что те знают, как нас побольнее ударить словами. Мы делаем то же самое. Я думаю, единственная причина, почему мы сетуем на женщин, состоит в том, что у них это получается лучше.

Минуту спустя Брайан снова заговорил.

– Я чувствую, что вся эта чертова затея безнадежна, и сам не знаю почему, – сказал он.

– Ты когда в последний раз курил лед?

– Перед тем как мы покинули мой дом.

– Твой мозг подкидывает тебе всякие дурацкие мысли. Всякое таинственное говно. Монстры и все такое. В общем, ты не горячись. Мы тебе найдем что-нибудь поесть. Потерпи немного. А потом я дам тебе кое-что, чтобы ты завязал, когда вернемся.

– Да, наверно, дело в этом. Наверно, поэтому мне и нюхнуть сейчас хочется, как никогда прежде.

Он смотрел в окно. На его лице не было и следа улыбки. Он был откровенен. Проверял. Он хотел покончить с собой. Его лицо не было лицом человека, собирающегося вышибить мозги приятелю. Не следовало мне позволять Хуанке внедрять мне в голову такие мысли.

– Не горячись, Би, – сказал я. – За день все закончим, через два – будем дома. Скоро ты будешь богачом. И отходняк дело не вечное. Ты только подумай, как счастлива будет Стеф, когда ты скажешь ей, что чист.

Брайан произвел звук – нечто среднее между кряхтением и кашлем. Я оставил его. Сражение в его голове не имело никакого отношения к нам.

После этого мы держали рты на замке. Тишина в салоне компенсировалась музыкой из динамиков, но напряжения ничто не могло скрыть. Когда посторонние люди волею судеб оказываются вместе, происходит столкновение личностей. Уровень ущерба, как производного этого столкновения, зависит от множества переменных, а добавленное стрессовое состояние – один из громадных факторов влияния. Как и страх. Мы тикали, как часы на взрывном устройстве. Если бы мы остановились на обочине, чтобы отлить, я бы не удивился, если бы Хуанка пристрелил Брайана. Или наоборот. Я вспомнил, что сказал мне Хуанка в гриль-баре, когда Брайан ушел в сортир. Тихий голос в моей голове повторял и повторял одни и те же слова: «Никогда не доверяй нарикам, pendejo[272]. Никогда не доверяй нарикам, pendejo. Никогда не доверяй нарикам, pendejo».

Глава 24

Я сбился с пути. В какой-то момент Хуанка, вместо того чтобы повернуть направо и ехать назад к церкви или к тому месту, где, как я был абсолютно уверен, находится церковь, направил машину на другой съезд и поехал по второстепенной дороге. Пространство между домами стало увеличиваться, исчезли бизнесы. Плотность населения в этом районе была совсем ничтожная.

Стоит тебе покинуть центр города, как Хуарес начинает увядать, а потом резко заканчивается, прежде чем ты попадаешь в район, который, если верить некоторым дорожным знакам, расположен близ Маунт-Кристо-Рей. Если ты добрался туда, то до Эль-Пасо фактически уже рукой подать.

Укрытые тьмой, мы сделали крутой поворот налево на неосвещенную грунтовку. Хуанка включил дальний свет, на дороге никого не было. Через две-три мили фары нашей машины высветили из тьмы три автомастерских в окружении старых покрышек и гор металлолома. Вдоль крыши одного из зданий мастерской красовалась сделанная от руки синей краской на белом фоне надпись АВТОМАСТЕРСКАЯ КАРЛОСА.

Хуанка сбросил скорость, но не остановился. Мы подъехали к зданию посредине с двумя гаражными воротами. Хуанка опустил козырек перед лобовым стеклом, достал из клапана черный дистанционный пульт управления от гаражной двери и нажал кнопку. Дверь справа начала подниматься. Свет, однако, не включился.

Свет фар пробрался в пещерную тьму, обосновавшуюся за дверью, высветил ржавые домкраты и опоры под них, гигантский красный компрессор, несколько скамеек, два подъемника и груду инструментов и высоких коробок, прислоненных к стенам. Хуанка загнал машину внутрь, беспрестанно крутя головой, переводя взгляд с одного окна на другое, с центрального зеркала заднего вида на два других.

Внутри мастерской было так же грязно, так же все покрыто масляными пятнами, как в любой другой автомастерской, где мне доводилось бывать. Два желтых подъемника занимали бо́льшую часть пространства внутри, но за подъемниками оставалась огромная пустая площадка. Хуанка медленно объехал подъемники и остановился там, потом снова нажал кнопку на пульте. Движок над головой зажужжал, и дверь опустилась.

– Мы чего здесь делаем, чувак? – спросил Брайан. Он поменял позу на заднем сиденье. В проеме между передними сиденьями появилась его голова.

– Прежде всего, мы здесь ждем. Мы должны убедиться, что, кроме нас, здесь никого нет.

Когда гаражная дверь закрылась, Хуанка опустил окна и заглушил двигатель.

Темнота поглотила собой все. Но вскоре глаза приспособились. Видимыми стали другие предметы в мастерской, они медленно, как призраки, появлялись из мрака. Я вспомнил темную фигуру, которую видел, когда мы были в «Эль Империо», и пожалел, что мои зрачки не расширяются быстрее.

Хуанка открыл дверь и вышел из машины. Я сделал то же самое. Хуанка оглядывался потягиваясь.

Я опустил глаза. Пол мастерской имел вид, какой и должен иметь, – серый и грязный. Потом я огляделся. Футах в шести от меня я увидел тонкую черную линию. Слишком прямую, чтобы быть обычной трещиной.

– Значит, пикап уже там, где и должен быть, и мы теперь… спускаемся вниз?

– Ты очень гордишься собой за это умозаключение. – Хуанка чуть ли не улыбался.

Мы вернулись к пикапу.

Когда я подошел к моей двери, Хуанка сказал, чтобы я остановился.

– Выключатель с твоей стороны. Над ящиком с инструментами.

Он сел в машину. Взревел двигатель. Я подошел к ящику и нажал большую кнопку на стене. Внизу под полом щелкнуло что-то крупное, раздалось шипение гидравлической системы. Пол под пикапом сотрясся и начал опускаться. Я подошел к машине и сел на свое место.

Наш спуск был более гладким, чем я ожидал. А еще он оказался более длительным, чем я думал.

Мы спускались под землю с мертвецом в металлическом контейнере. Кто знал, каким еще говном ошарашит нас туннель. Нас еще ждут всякие странности, но на карту было поставлено многое, и мы все знали, что до финиша еще далеко.

Свет фар неожиданно потерялся в темноте. Земляные стены перед нами наконец уступили место входу в туннель. Он имел достаточные размеры даже для пикапа, что делало предыдущий туннель, по которому мы пробирались, до смешного мелким в сравнении с этим. А этот производил сильное впечатление. Они зарылись в землю и камень, потом установили подъемники, чтобы спускать и поднимать машины, и все это ради контрабанды наркотиков. Сколько времени и денег ушло на это, спрашивал я себя. Брайан явно думал о том же.

– Это как же они умудрились построить такую херню? – спросил он.

– Деньги, Би, – ответил Хуанка. – Ведь и ты сюда приехал ради денег, верно? Если у тебя достаточно денег, ты можешь сделать что угодно. Hielo[273] заплатил за все это. Дон Васкес даже привез одну даму из Техасского университета, чтобы наверняка знать, что вся эта хрень не обрушится на наши головы. Времени, конечно, на это ушло немало, но они сделали, что задумали. Есть, кстати, туннели и побольше. Я знаю один в Калифорнии – там две машины могут разъехаться. Но этот – один из лучших в Техасе.

Платформа вздрогнула и замерла. Хуанка включил переднюю и убрал ногу с тормоза. Пикап пополз вперед. Машина чуть подпрыгнула, когда передние колеса съехали с платформы на землю. Еще раз мы подпрыгнули, когда то же самое сделали задние колеса.

Мы были в туннеле. Ощущение возникло такое, будто мы добились чего-то. Впереди свет фар выхватывал из тьмы земляные стены, которые тянулись вдаль, пока не растворялись в пустоте. Там, где кончался свет фар, туннель превращался в украденный обрубок беззвездной ночи.

Хуанка сказал, чтобы я вышел и нашел выключатель на кабеле с левой стороны подъемника. Я протиснулся в туннель из машины, включил фонарик на телефоне, нашел выключатель и нажал, после чего вернулся в машину и услышал сзади жужжание подъемника, который пополз наверх.

Мы медленно двинулись в темноту. Время от времени фары высвечивали странные неровные дыры, выкопанные в стене туннеля. Я попытался прогнать из головы зловещие звуки прежнего туннеля. Занятие это оказалось бесполезным.

Хуанка подался вперед над рулевым колесом, его глаза прилипли в освещенной земле впереди. Он чуть щурился, пытаясь увидеть, что там в темноте, за светом.

– Черт! – вскрикнул он, ударив по тормозам. Мои руки вспорхнули и ударились о торпеду. Брайан ударился о спинку моего сиденья.

Впереди, освещенные верхней половиной фар, мелькнули две тощих серых ноги, облаченных во что-то лоснящееся и глянцевитое, и быстро отступили в темноту.

Второе «черт» раздалось с заднего сиденья.

За этим последовал резкий визг, добравшийся до наших ушей через закрытые окна и невзирая на гудение кондиционера.

– Вы видели? Вы видели, что это за херня? Что оно такое, нахер?!

Дыхание Брайна было на грани гипервентиляции. Мое – нет, но рука, которая ухватила меня сзади за шею, когда я смотрел, как потрошат человека, так быстро вернулась, что я услышал звук пощечины.

– Pinche hijueputa criatura…[274] Я убью эту тварь!

– Это что было – одно из тех существ, о которых ты нам говорил еще у тебя дома?

– Да, Би, оно самое.

– Нам не стоит… вернуться? Убраться отсюда к чертовой матери?

– Нет, мы дадим ему минуту, дадим ему время найти дыру и исчезнуть.

– Найти дыру? Ты хочешь сказать, что оно уйдет само?

– Да, обычно они уходят. Надеюсь, оно одно.

– Надеешься? А если оно не одно?

Хуанка не ответил.

– Хуанка, что, если оно не одно?

– Н-да, – сказал Хуанка вполголоса и нажал на педаль газа. Машина покатилась дальше.

Глава 25

Мы ползли вперед, свет фар за раз вырывал из тьмы несколько дюймов стен. Если переезд из Сан-Антонио в Эль-Пасо снова и снова повторяется одной и той же милей, то езда по этому туннелю представляла собой бесконечно повторяющийся адский фрагмент земли. Единственное различие состояло в том, что туннель вместо деревьев и полуразрушенных сараев имел дыры (которые заставляли меня вздрагивать при мысли о возможном их обитателе) да изредка пятна на земляных стенах, на которых росла странная, слегка светящаяся плесень. Мы вглядывались в пространство, которое они занимали, так, будто от этого зависели наши жизни. При любых других обстоятельствах я бы обследовал эту гниль на стенах или как минимум снял фотографию телефоном. Но обстоятельства, в которых мы оказались, не были нормальными.

Хуанка ударил по тормозам.

Нечто перед нами сидело на корточках, его седая голова была опущена, оно словно вынюхивало землю. На нас смотрели огромные белые глаза без зрачков. Рот являл собой ужас торчащих зубов. Они напоминали желтые клыки и сверкали в свете наших фар. Существо встало, его голова снова исчезла, его ноги – две влажные веревки – напомнили мне изголодавшуюся собаку. Новый визг заставил нас подскочить на месте.

– Твою ж! – воскликнул Брайан.

Существо двигалось вперед. По мере его приближения к машине и к свету в поле нашего зрения медленно попадали остальные части его тела. У этого существа не было видно каких-либо различимых половых признаков. Из-под тощей грудной клетки – гораздо более длинной, чем у человека – торчал живот. Его мощные руки висели впереди тела, он словно имел привычку при ходьбе использовать не только руки, но и ноги.

– Давай на хер задн…

БРЯК.

Пикап слегка пошатнулся. Хуанка ударил кулаком по кнопке гудка, и из-под капота вырвался громкий звук. Существо отскочило назад, снова взвизгнуло, а потом запрыгнуло на капот.

– Черт, не сработало!

Хуанка начал опускать свое окно.

– Ты что делаешь, чувак?

Хуанка вместо ответа высунул в окно левую руку с пистолетом. Он прицелился и выстрелил. Пуля прошла мимо. Прицелиться толком не получилось. Я опустил мое окно.

– Какого хера! – завопил сзади Брайан. – Поднимай стекло. Он же сюда заползет!

Я высунулся головой и плечом из машины, прицелился и нажал спусковой крючок. Существо снова взвизгнуло – пуля попала ему в плечо. Жидкость цвета и консистенции использованного масла полилась из дыры в плече существа. Его мощная рука затряслась, и существо заскользило вперед, опираясь на одну руку, его лицо приблизилось, дыру, полную неровных зубов, от моего лица отделяло фута два. Хуанка выстрелил в него еще раз. На сей раз он прицелился лучше, чем в первый. И лучше, чем прицелился я. Левая сторона головы существа взорвалась смесью серого и розового. Существо свалилось на бок, потом дернулось и упало с капота, исчезло из поля зрения в темноте.

БРЯК. БРЯК. БРЯК. На сей раз звук донесся сзади.

– Марио, внутрь! – крикнул Брайан. Я мгновенно соскользнул в машину и закрыл окно. Если их тут много, то никакие стекла, вероятно, не выдержат. Но и на блюдечке себя им предлагать я тоже не собирался.

Я оглянулся на Брайана, кивнул.

– Это все контейнер ебаный. Он двигается. Мне кажется, это существо пытается его стащить.

Пикап дернулся вперед. Мы услышали то, что я с уверенностью определил как скрежет костей под пластиковой защитой корпуса внизу машины, но контейнер остался на своем месте. Через несколько секунд сзади донесся еще один визг. Хуанка добавил газа, и теперь мы чуть ли не мчались, но весь остаток пути я думал только об одном: выбраться к чертовой матери из этого туннеля, подальше от этих странных существ и их поганых желтых зубов.

– Долго еще, приятель? Не нравится мне болтаться тут с этими страшилами.

– Но зато я это дело обожаю, – сказал Хуанка. – Закрой на хер пасть. Скоро мы будем у платформы.

Земля у нас под колесами время от времени похрустывала. Когда попадалась щебенка, звук менялся. Никто больше не возникал на нашем пути. Никаких существ, никаких визгов, от которых сворачивается кровь. Но эти серые ноги, белые глаза, острые зубы ни на минуту не выходили из наших голов.

Подъемник, к которому мы наконец приехали, был похож на тот, на котором мы спускались в туннель. Хуанка заехал на него и сказал Брайану, чтобы тот активировал подъемник и вернулся в машину.

– Хрена с два! Я не выйду из этой машины. Тут повсюду эти твари.

В его словах был резон. Я открыл было рот, собираясь возразить, но потом решил, что каждая потерянная секунда позволяет этим тварям подбираться к нам все ближе. Держа пистолет в руке, я распахнул дверь и побежал активировать подъемник, чтобы сразу же вернуться в машину.

Темноту мы оставили позади, свет наших фар опять остановился на обнаженной земле в нескольких дюймах от решетки радиатора.

Темнота вокруг нас превратилась в нечто иное, менее незыблемое. Она сменилась с непроницаемой на нечто сродни предрассветной, когда плотность тьмы волшебным образом разжижается, словно боясь наступающего света. По мере нашего приближения к концу поездки стало очевидно, что кто-то оставил здесь для нас свет.

Наконец земля сменилась интерьером автомастерской, похожим на тот, что мы недавно покинули, и меня на секунду даже охватила паника – уж не описали ли мы круг и не вернулись ли на окраину Хуареса с выпотрошенным телом в металлическом контейнере, и идти нам больше некуда, кроме как назад, на взбесившуюся землю. Я беззвучно молился, чтобы мои мысли о теле не оказались пророческими.

Платформа, прогромыхав, остановилась. Гидравлическая система зашипела, как злобный дракон. Вокруг нас здесь и там инструменты, всё в грязи, в масле, ни одного свободного дюйма, кроме площадки вокруг платформы. Места здесь было меньше, чем по другую сторону туннеля. И подъемник всего один, а еще тут в углу стояло несколько бочек с отработанным маслом. Стены были обклеены фотографиями женщин в скудных бикини. На некоторых виднелись татуировки и крохотные прозрачные треугольники материи, что относило их к нынешним временам, а на других, фотографиях бо́льших размеров, на женщинах были и одеяния, закрывавшие бо́льшие площади тела, а прически явно свидетельствовали о модах двадцатилетней давности. Такая смесь сбивала столку.

– Ну что, теперь мы получим тако или нет?

Хуанка вздохнул.

– Да, – сказал он. Злость покинула голос Хуанки. Его звучание напомнило мне мой собственный голос, который я время от времени использовал с Анитой, если она просила снова и снова поиграть с ней в одну и ту же игру. Или если она просила меня поиграть с ней, когда я отвечал на письма по электронке, пытался посмотреть кино, читал что-нибудь на телефоне или проводил бездарно время в социальных медиа.

– Да, Би, – повторил Хуанка. – Сейчас мы выйдем отсюда, и будут нам тако.

Глава 26

Брайан все еще засовывал мусор в пакет от тако, когда мы свернули на улицу Хуанки.

Парковаться снаружи он не стал, попросил меня открыть для него ворота и въехал во двор задним ходом. Так грузовой отсек пикапа будет скрыт от прохожих, сказал он мне.

Когда мы вошли в дом, Хуанка удалился куда-то в коридор, но тут же вернулся с полотенцами.

– Тут всего одна ванная. Не устраивайте там помойку, а то моя amá будет сердиться. No se orinen en el pinche piso[275]. Душ принимайте по очереди. Я принесу всякую хрень, чтобы вы могли раздвинуть диван и лечь. Предлагаю вам отдохнуть.

– Ты думаешь, я смогу уснуть после всего того говна, что мы видели?

Брайан всегда был кем-то типа шутника. Он был нариком, тут вопросов нет, но нариком с мозгами. А, кроме того, лед всегда добавлял ему неконтролируемой энергии. Все это исчезло теперь, заместилось страхом и странной позицией. Он хотел получить деньги, только не знал, на какой уровень говноедства при этом подписался, и это выносило ему мозги. Глаза у него впали, и он казался еще бледнее, чем этим утром. Пот, покрывавший его лоб, имел ту же природу, что и его голод, и его усталость служила постоянным напоминанием о тех химических войнах, что бушевали внутри него.

– Ну, тогда идеально. Прими душ. Этот пот от завязки – хрень жуткая. Если хочешь, могу тебе дать «Аддералла»[276]. С этим я тебе могу помочь. Я тебе говорил: нам нужно, чтобы ты был начеку. Мы даже можем дать тебе чуток льда, если тебе нужно. Что угодно, только чтобы не просрать дело.

– Я все время чувствую такую жуткую усталость. Я в последний раз курил метамфетамин… бля, это же было еще до того, как мы отъехали от моего дома. Усталость меня стала одолевать часа через два. А теперь еще хуже. У меня внутри словно завелось какое-то ебаное черное облако, и оно наполнено голосами, которые каждую секунду напоминают мне обо всех плохих решениях, что я принимал в жизни, а потом они мне советуют самоубиться. И такого чувства голода я никогда не испытывал.

– Тогда все нормально, старина. Luego te va a doler la panza, güey. Te van a dar como calambres[277].

Брайан посмотрел на меня. Он казался потерянным. Panza, calambres[278]. Ему требовался перевод.

– Судороги, – сказал я.

– Да, судороги, – повторил за мной Хуанка. – «Аддералл» от всего этого хорошо помогает. К утру проснешься со свежей головой. Я тебе попозже принесу таблетки. А теперь прими уже на хер душ. От тебя запах, как от собаки, которая поспала на дожде.

Брайан кивнул, накинул на плечо полотенце, взял свой рюкзак и направился в ванную.

Хуанка пошел на кухню. А я сел на диван и вытащил телефон, чтобы еще раз посмотреть последние изменения в фотографиях профиля Мелисы. Там появился новый текст, который напомнил мне, что моя боль имеет ценник, и бо́льшая часть этой цены мною еще не выплачена. Я проигнорировал это и перешел в мой альбом фотографий.

Просмотр фотографий в моем альбоме – занятие слишком мучительное, но, увидев лицо Мелисы, я испытал странную смесь чувств: вины и надежды.

Из ванной донесся звук включенного душа.

Ничего не изменилось. Мелиса не запостила ничего нового. И я понял, что вообще-то я не ждал ее поста, а просто продолжал проверки, потому что это давало возможность увидеть ее лицо. Мне не хватало Мелисы. Очень не хватало. Моя вина превратилась в камень, который постоянно лежал на моей груди, а когда я думал о ней, становился еще тяжелее. То, что я сделал, превращало меня в человека, недостойного прощения, недостойного любви, самого важного человека в моей жизни. От этих мыслей дыхание у меня затруднялось. А еще вызывало желание отдубасить себя за то, что был таким гребаным идиотом.

Вернулся Хуанка, сел рядом со мной. Я хотел думать о чем-нибудь другом. Ко мне вернулись звуки, доносившиеся до нас из кузова пикапа в туннеле.

– Я хочу знать, почему, пока мы говорим, в кузове пикапа лежит выпотрошенный труп. Что мы собираемся с ним делать?

– Podemos hablar de eso luego, Mario, pero ahora necesito hablarte de otra cosa, – сказал Хуанка. – Yo sе́ que estás solo y te sientes como la mierda, pero todo hombre debe tener el derecho a decider si vive o muere si no ha hecho nada que amerite la muerte[279].

Он говорил быстро, его глаза впились в мои зрачки. Я понятия не имел, что у него на уме. Он глубоко вздохнул, его глаза по-прежнему не отрывались от моих.

– Brian me dijo que te va a meter una bala en la cabeza mañana por la noche despuе́s de que terminemos el trabajo[280].

Его голос плясал у меня в голове – в нем слышалось и обещание смерти, и дух выпотрошенной дружбы, и жало предательства.

– Ты правда думаешь, что Брайан хочет меня убить? Мне кажется, он сейчас скорее выстрелит в голову себе. Прекрати эти интеллектуальные игры, чувак, нам нужно сосредоточиться на завтрашнем дне. – При нормальных обстоятельствах я бы подобрал более сильные слова, но я никак не мог избавиться от тех сцен, что видел в течение дня. Хуанка был начисто больной мозготрах. И в его играх я не хотел участвовать.

Хуанка посмотрел на дверь ванной, потом снова на меня и рассмеялся.

– El hijo de la chingada[281] может даже попытаться убить и меня. Люди сходят, на хер, с ума, когда деньги лежат на столе, ты меня понимаешь.

Он провел руками по бедрам и вздохнул.

– Así es todo en la vida[282].

Он встал, принялся рыться в кладовке. Я сидел молча, мои мысли метались со скоростью света. Мне хотелось свернуться на диване и исчезнуть, вернуться назад во времени, сидеть в Хьюстоне перед дышащим на ладан диваном, из-под которого выбегали крысы, чтобы тут же в него вернуться, – и кидать камни в крыс. Я откинулся на спинку. Почувствовал пистолет у себя на спине. Его массивная форма служила утешением, посланием, предупреждением – она была крохотной рукой моего ангелочка, говорившей мне: поживи еще немного.

Хуанка вернулся с простынями и двумя подушками, бросил их на диван рядом со мной.

– Разберетесь с этим потом. Esunsofá cama. Si lo abren caben los dos[283].

Хуанка достал телефон из кармана и вышел.

Вода из душа продолжала бежать. Я посмотрел на свой телефон, разблокировал его. Не думая, нажал значок галереи. Принялся прокручивать содержимое – один толчок большим пальцем, второй, третий, четвертый. Наконец я остановился.

Здесь было много голубизны. Великолепное дерево, режущее глаза своей безмолвной зеленью на фоне голубого безоблачного неба. Рядом с этой фотографией была другая – водный простор, из которого торчит маленькая головка. Я прикоснулся к этой фотографии, и лицо Аниты заполнило экран. Она играла в озере, на которое мы возили ее за несколько месяцев до начала ее болезни. Несколько часов мы провели, собирая на берегу раковины. Каждый раз находя две еще не распавшиеся створки, она вытягивала руки с находкой вверх и говорила, что нашла озерную бабочку.

Я увеличил пальцами фотографию. Ее улыбка осталась, искреннее прекрасное существо, не затронутое уродствами мира. И снова я пережил все, что с нами случилось. Мои глаза наполнились слезами. Мир стал расплывчатым. Я моргнул. Слезы потекли по моему лицу. Моя грудная клетка вздыбилась раз, два – животное, попавшее в ловушку. Я положил телефон и закрыл ладонями лицо. Слезы не остановились. Легкие отказывались функционировать должным образом. Я искал ярости. Ярость давала отдохновение. Я не смог ее найти. Я хотел держать на руках мою детку. Я хотел целовать мою жену. Я хотел смеяться над чем-нибудь, над чем угодно. Я хотел вернуть все, что потерял.

Вернулся Хуанка. Я опустил голову и попытался взять под контроль дыхание. Через секунду я почувствовал его руку на моем плече.

– Mira[284].

Я не мог заставить себя поднять глаза. Он убрал руку, но часть ее тепла осталась, как мягкое дыхание ленивого призрака.

Я отер лицо руками.

– Ванная свободна.

Хуанка кивнул на Брайана, который вытирал голову полотенцем.

– Душ вернул меня к жизни, приятель. Я чувствую себя чуток лучше. У тебя есть овсянка или что-то в этом роде?

– На кухне, – ответил Хуанка. – Овсянка на верхней полке холодильника. Там есть молоко, если хочешь. Дверь рядом с холодильником – кладовка. Бери что хочешь, только перестань жаловаться.

– Договорились.

– Ну, ты идешь в душ или пропускаешь меня вперед?

Я хотел вымыть лицо, высморкаться. Я хотел сделать что-нибудь, двигаться, не видеть Хуанку и Брайана. Я хотел немного побыть один.

– Да, я иду. А потом помогу Брайану раздвинуть диван, и мы попытаемся уснуть.

Я взял полотенце, потом рюкзачок. Прогулка до ванной была короткой, но я чувствовал себя так, будто ухожу от всего мира.

Я включил воду, снял джинсы. Они были грязными после туннелей. От них исходил земляной запах, напоминавший мне о том, где мы побывали и что видели, напоминавший мне о том, где мы вскоре будем. Я закатал брючины и сел на унитаз. Тысяча совместных с Мелисой душей. Некоторые такие прекрасные. Сексуальные контакты с налетом юмора, потому что ей нравилось, как в кино, секс в ванной всегда выглядит великолепно, но ничего такого в реальной жизни не происходит. В другой раз совместный душ мог быть заряжен эмоционально и сопровождался слезами. Если Анита вдруг засыпала, что случалось довольно редко, мы, бывало, клали ее на нашу кровать и принимали наш непристойный душ с открытой дверью. Каждое воспоминание было лучше всего, что меня окружало сегодня, даже если вспоминались споры и обвинения, если разговоры шли о деньгах и я получал по полной за неспособность найти работу получше, будучи билингвом и неглупым парнем. Душ с Мелисой – я был готов на все, чтобы только вернуть его, и двести тысяч долларов будут достаточной суммой, чтобы дать нам стартовый толчок. С такими деньгами мы могли провести некоторое время в нашем новом доме и работать над тем, чтобы полюбить друг друга, чтобы воссоединиться, а не заморачиваться работой, арендной платой и всем остальным говном, которое становится темной, гниющей основой твоей жизни, когда тебе не хватает денег, чтобы расплачиваться за все каждый месяц, черт бы его драл.

Возможность вещь опасная. Она почти так же опасна, как надежда. Ты начинаешь спрашивать себя, что нужно сделать, чтобы эта мысль в твоей голове, мысль, которая не дает тебе покоя, воплотилась в реальность. Я знал, что Анита не вернется. Время желать невозможного прошло. Нет машины времени, способной отменять смерть и воскрешать из мертвых. Но Мелиса была жива. Может быть, в этот самый момент она думала обо мне, вспоминала мои руки на ее спине, свои пальцы, моющие мне волосы после тяжелой дневной работы. Может быть, осталось достаточно чего-то неразбитого, чтобы начать все сначала. Деньги, извинение и обещание измениться могли бы стать неплохим началом, но я знал, что должно быть и еще что-то, что-то громадное, чтобы все это случилось, а я понятия не имел, что бы это такое могло быть. Новый дом – это хорошо, но недостаточно. Новая мечта для нас – звучало прекрасно, но могло произойти лишь потом. Мы были молоды и могли попробовать еще раз, но одного этого явно не хватало. Мы могли сотворить еще одно чудо.

Я хотел сотворить еще одно чудо.

Глава 27

Когда я вышел из ванной, Брайан уже разложил диван и накрыл его простынями. Он сидел, сгорбившись над своим телефоном, в углу дивана лицом к телевизору.

Брайан сказал что-то вроде «Окей, я возьму три вязанки», но какие слова на самом деле были произнесены, я не знаю. Ответил ему женский голос. Потом Брайан отключился. Может, он говорил со Стефани. Может, он хотел сказать: «Я тебя люблю», но мужское достоинство ему этого не позволило, считая такую демонстрацию любви проявлением слабости. Или он мог ей говорить, что время почти пришло и он выстрелит мне в голову и возьмет мои деньги, чтобы они могли купить себе с ребенком новую жизнь. В некотором роде я их понимал.

– Думаешь, нам удастся чуток поспать? – спросил Брайан.

– Ну, можешь не сомневаться, что я попробую.

– Я тоже, но… не знаю. Столько говна навидался за сегодня.

– Это правда.

– Один мой приятель рассказал мне как-то историю. Он сказал, что вырос на Хилл-Кантри[285]. Его бабка с дедом были фермерами. У них была целая куча акров близ Бланко. Так вот, он сказал, что у них в сарае жила какая-то тварь, странное существо с большой головой и большими черными глазами, оно при свете дня пряталось в лесу. А в сарай приходило на ночь – поспать или там чего. У меня не было оснований не верить ему. К тому же он всегда рассказывал одну и ту же историю. А вруны обычно наплетут всякого, но, когда человек рассказывает одну и ту же историю всегда одинаково, она, вероятно, правдива.

Брайан сделал глубокий вдох. Я понятия не имел, к чему он клонит, но все же слушал.

– Джейк не раз говорил мне, что он отказывался по ночам ходить в сарай. Однажды дед послал его принести какую-то срань, и он мне рассказал, что вошел внутрь и увидел эту тварь в углу, высокая такая гуманоидная тварь. Он от страха чуть не обосрался.

Он рассказал об этом деду, а на следующий день рассказал матери. Они ему сказали, что он, вероятно, видел амбарную сову. В тех местах совы бывают такие здоровенные. К тому же он был еще ребенок. Да и темно было, и все такое.

Но дело в том, что Джейк держал глаза открытыми и видел эту тварь еще несколько раз – ну, понимаешь, то за окном промелькнет в неурочный час, когда он проснется вдруг или в сортир по нужде. Когда он видел это существо, оно либо выходило из сарая, либо шло вдоль кромки деревьев за ним. Это всегда случалось мельком, намеком, да? Типа хватит того, что вы знаете: я здесь, но толком вы меня все равно не видите и не представляете, что я такое. В спальне Джейка было окно, и в него он мог видеть сарай, и он стал словно одержимый, ночами сидел, пытаясь получше разглядеть этого черта, который жил в сарае. Но черт так никогда и не попался ему на глаза. Но они с дедом стали часто находить искалеченных животных на их земле и в ближайших лесах. Коты, собаки, опоссумы, еноты, несколько оленей – всех не назовешь. Странно вот что: ни одно животное не решалось доедать эти тела, будто они были отравлены или что-то в этом роде. Джейк пытался заставить деда выслушать его, но старик говорил, что амбарные совы не убивают больших собак и что Джейку стоит прекратить смотреть фильмы, которые пачкают ему мозги. Я думаю, какое-то время так оно все и оставалось, но вдруг в одну из обычных ночей Джейк, лежа в кровати, услышал звук, будто кто-то визжал вдалеке. Этот звук разбудил его, а когда он выглянул в окно, то совсем рядом увидел эту тварь. Он сказал мне, что на голове у нее не было перьев, а беззубый круглый рот был открыт. Эта тварь увидела Джейка за окном и положила руку на стекло. Не лапу, не коготь, а типа руку, в рот его имей. Джейк побежал в комнату деда с бабкой, притащил обоих к себе, но к тому времени, когда они пришли, тварь уже исчезла. Поняв, что это существо так вот ходит вокруг их дома и заглядывает в окна, Джейк настолько перепугался, что сумел убедить деда взять ружье и попытаться пристрелить эту тварь. После многочисленных проклятий и стонов его дед наконец согласился. Следующую ночь они просидели у окна, но так и не увидели этой дьявольской твари. Джейк сказал, что они должны попробовать еще раз, но дед ответил отказом. Однако выйдя из дома на следующее утро, они нашли трех мертвых куриц рядом с курятником, их тела были разорваны на куски неким существом, которое выпило всю их кровь и типа выжрало мягкие куски мяса. Мертвые курицы очень рассердили деда Джейка, и он сказал, ну ладно, и они еще одну ночь дремали перед этим чертовым окном. Около часа ночи они заметили какое-то движение слева. Что-то вышло из леса и направилось к сараю. Дед Джейка приказал внуку ждать в доме, а сам вышел с ружьем и фонарем. По словам Джейка, дед выстрелил, как только вошел в сарай. Потом Джейк услышал что-то вроде визга издалека и еще один выстрел.

Джейк и его бабка выбежали из дома почти одновременно. Они вошли в сарай. На полу они увидели кровь и ружье, которое было слегка погнуто, словно какой-то гигант пытался его сломать. Но деда они нашли не сразу. Наконец они вызвали полицию, и двое копов приехали, чтобы помочь им в поисках. Приблизительно через полчаса одному из копов пришла в голову блестящая мысль посветить наверх. Вот тогда-то они и нашли деда. На него напал кто-то или что-то, а потом этот кто-то или что-то затащил его наверх на балку под самой крышей сарая. Пришлось вызывать пожарных с высокими лестницами, чтобы спустить тело сверху.

Как рассказывал Джейк, тело его деда было жестоко изуродовано. Кто-то проделал дыру в левой его части. Он сказал, что в дыре были видны ребра и легкие. А еще был большой разрыв между шеей и плечом, и это навело полицию на мысль о каком-то разгуливающем по лесу сумасшедшем убийце с мачете. Но вот что удивительно: они так и не нашли ни орудия убийства, ни кого-нибудь, на кого это убийство можно было бы повесить. Джейк носил у себя в бумажнике статью об этом деле, выпущенную одной местной газетой. Статья была короткая и туманная, но там говорилось, что «неизвестный убийца-садист напал на человека». Это такая брехня для людей с серьезно задолбанными мозгами, ты меня понимаешь. Я знаю, там именно так и было написано, потому что Джейк мне эту статью постоянно показывал. Ну, по крайней мере когда мы вместе выпивали.

Брайан начал говорить ни с того ни с сего и вывалил на меня эту историю. А потом так же резко замолчал. Я понятия не имел, что он пытается до меня донести.

– Ты мне это зачем рассказываешь, Би?

– Я… не знаю, Марио. Наверное, я пытаюсь сказать, что я это принимаю, что согласен – всякая странная срань иногда происходит, понял? Но сегодня было… много чего. Может, слишком много. Я верю Джейку. Я думаю, там что-то странное обитало в лесу, оно и убило деда. Может, это был какой-нибудь безобразный маньяк или инопланетянин. Я бы предпочел версию «инопланетянин», судя по описанию. Как бы там ни было, я согласен с тем, что мы живем в хитрожопом мире. И все же… то, что мы видели сегодня… вызывает у меня беспокойство относительно завтра. Что-то странное случилось со мной, когда Васкес положил эту срань мне на лоб. У меня начались видения. На несколько минут появилось такое чувство, будто я падаю на спину, но все оно прошло за считаные секунды. И что мы собираемся делать с этим гребаным покойником в контейнере? Не знаю я, чувак. Для меня это все какая-то жуть запредельная, но давать заднюю уже слишком поздно. Да и деньги нужны. Я хочу сделать то, что нам предстоит сделать завтра вечером, и уносить из Эль-Пасо ноги как можно скорее. – Брайан уставился на пятно в полу близ кухни, потом оторвал взгляд от пятна и посмотрел на меня. Он боялся. Боялся и я.

* * *

Как бы то ни было, но я не хотел, чтобы он знал. Страх нередко понимается как слабость. Время для демонстрации слабости было неподходящее. Я задумался над тем, что сказал Хуанка.

Если Брайан планировал меня убить, я не хотел, чтобы он думал, что это не составит ему труда. Я хотел сделать что-нибудь такое, чтобы свести разговор к минимуму. Насколько мне то было известно, человек, сидевший рядом со мной, человек, который ночью будет делить со мной раздвижной диван, вероятно, собирается пустить мне пулю в лоб, будто я грязь под ногами. Но в то же время он рассказывает мне историю о некоем существе, которое убило старика в сарае, рассказывает потому, что ищет… утешения? Я понятия не имел, чего он ищет.

Я разблокировал телефон. Никаких эсэмэсок, напоминающих мне о долгах, никаких новых электронных писем. Никаких новых оповещений в «Фейсбуке».

Хуанка вышел из своей комнаты с одеждой в руках и исчез в ванной. Я открыл «Гугл» и в нем новую закладку. У меня уже было сделано около двадцати. Часть – новые сайты. Другие – всякие случайные, которые я вызвал или искал из любопытства на протяжении нескольких последних месяцев. Я начал их удалять. Хоть какое-то занятие. Следующая закладка появлялась на экране, как только я убивал предыдущую. Я определенно в какой-то момент искал уличную стоимость метамфетамина. Я об этом не помнил. Убил эту закладку и следующую – о словоупотреблении. Я убил эту, появилась другая. На другой было много текста. Наверху название из прошлого, слова из того времени, когда я отчаянно пытался понять то, что не понимал никто другой: «Рост заболеваний острым лимфобластным лейкозом среди латиноамериканских детей: тенденции частоты случаев в период с 1992 по 2011-й». Всю статью я определенно не прочел. Это было еще одним из незаконченных дел того времени, еще одним начатым и брошенным поиском. Я не хотел читать эту статью сейчас, но настроения тех моих дней, когда я отчаянно искал ответов, решений, мигом вернулись ко мне. Я вспомнил, что не понимал большую часть того, что читал, и испытывал разочарование оттого, что ни у кого нет для меня ясных ответов, тогда как я прошу всего лишь о крохе надежды.

Я уставился на слова на экране. Столько знания, столько исследований, а никто не смог спасти моего ангелочка. Она была «очаровательный кейс». Смерть сделала ее особенной. Я не хотел, чтобы она становилась особенной. Я хотел, чтобы она была как все дети, которые уходили в ремиссию. Уж пусть бы лучше она была как все, а не загадкой, которая ставила в недоумение врачей и заставляла их стоять перед нами, выглядя потерянными и подыскивая слова, которые ничего не значили и не делали для Аниты.

Я вспомнил, что после прочтения каждой из статей я чувствовал себя идиотом. Я не знал значения некоторых слов. Я смотрел на экран, а часть слов пялилась на меня.

«Гистологический» – что эта за херня такая? А «атопические условия»? Невежество опасно, но на получение знания требуются время и усилия, а этого нередко у многих из нас нет. Каждый час, что я тратил на какую-нибудь неквалифицированную работу, я мог бы потратить на изучение медицины. Будь я онкологом или исследователем, может быть, мне удалось бы спасти Аниту. А может быть, и не удалось бы. Может быть, Мелиса уехала с этим своим другом, с тем, который преподает йогу и всегда говорит о вегетарианстве, но выкуривает две пачки сигарет в день. Может быть, она была слишком тощая. Я помню, что она не хотела набирать излишний вес во время беременности.

Нет. Винить Мелису сейчас было глупо. И всегда было глупо, но я не мог справиться с этим, потому что если то была ее вина, это значит – не моя. Вина – вещь мучительная, а у людей есть талант находить способы возлагать вину на других, а самим отходить в сторонку.

Я подумал, не отправить ли мне эсэмэску Мелисе. Не какой-то длинный текст, а всего одно слово: «Прости». А лучше по-испански: «Perdо́n». Мы переходим на родной язык, когда говорим о важном, мы переходим на родной язык, когда говорим о наших матерях, о еде нашего детства. Мы переходим на родной язык, когда просим прощения и молимся. Я знаю, Мелиса прочла бы «Прости» и поняла бы его, может быть, даже приняла бы, но Perdо́n она бы почувствовала своим сердцем. Время отправить ей эсэмэску придет позднее. Времени для перестройки будет достаточно, когда я вернусь домой и не буду сидеть рядом с нариком, который собирается меня убить, и психопатом с выпотрошенным трупом в доме своей матери.

Ночь снаружи была чревата вероятностью окаянной земли, с тайными планами и обещаниями смерти, но все они вели себя тихо, как это делают все существа до своего фактического появления. Я пытался понять, что нашептывает мне ночь.

Глава 28

Мое тело требовало сна, но мой разум не мог заснуть. Мертвое тело в пикапе беспокоило меня. Отправка послания о мести за смерть брата Хуанки было делом правильным и нормальным, но только не в том случае, если это приведет к нашей смерти. И мне не нравились эти манипуляции сознанием, которые устраивал Хуанка.

Брайан зашевелился и повернулся на несколько минут, а потом его дыхание изменилось. Он поднес предплечье к глазам, рот его открылся. Все тело расслабилось, превратилось в комковатую пену раздвижного дивана. Я подумал – не убить ли мне его.

Он был единственным, кто пришел ко мне после смерти Аниты. Когда ты занят одной только работой, друзья уходят от тебя. А вот Брайан не ушел. Он предлагал мне наркоту, а потом – работу. В некотором роде он мне помогал.

Но, может быть, теперь я стал единственным, что стояло между ним и кучей денег.

На кухне я видел ножи. Нож не обязательно должен быть слишком большим или острым. Нож с зазубринами вполне подойдет. Я мог бы перерезать ему горло. Он забулькает, начнет метаться, но это все быстро закончится, в особенности если я всажу нож поглубже и перережу яремную вену и сонную артерию по обеим сторонам шеи. Как глубоко нужно будет вонзить нож? Под каким углом лучше всего? С каким давлением? Я как-то раз читал, сколько времени требуется, чтобы истечь кровью до смерти, и теперь вспомнил множество обстоятельств, которые влияли на это уравнение. Я знал, что Брайан запаникует, и это мне на руку. Я также разрежу несколько важных вен, что ускорит его смерть. А еще я вспомнил медицинский термин для описания этого процесса, ведущего к смерти: «экссангвинация». Я никогда не использовал этого слова, но я его выучил, потому что нелегкое это дело – быть смуглокожим и говорить с акцентом, а знание затейливых слов идет тебе на пользу. К тому же «экссангвинация» слово получше, чем «гистология». «Экссангвинация» звучит как некий древний ритуал или джаз-группа. «Гистология» звучит как «история логики», и в этом слове нет логики.

Идея убийства Брайана медленно погасла, вытесненная мыслями о том, сколько крови придется убирать, когда дело будет сделано. Я не хотел, чтобы Маргарита нашла в своей комнате мертвого гринго.

Я оглядел окна и подумал о том, что бы я почувствовал, увидев вдруг в окне круглое лицо с большими глазами, смотрящее на меня. Я подумал, а не были ли послания, которые я пытался игнорировать, скрыты к тому же и в мучивших меня кошмарах, которые ждали, когда я обращу на них внимание и предприму что-нибудь… или побегу в противоположном направлении. Я вернулся к недавним видениям, которые особенно не давали мне покоя, к тем, что стали приходить ко мне после смерти Аниты.

Призрак моего соседа, что-то вещающий мне на стоянке для прицепов, его лицо, укрытое кожей, его ноги в нескольких футах над землей.

Анита, мой сладкий ангел, висит на фонаре, а из темного неба за ней раздается вой какого-то гигантского существа.

На этом я остановился. Ни один из этих мрачных образов никак не был связан с тем, что я видел сегодня.

Я закрыл глаза и прогнал этот мрак, а мысли заполнил бесконечной голубизной Карибов. Я думал об океане. Думал об улыбке моей матери. Ее мимолетное присутствие вносило хаос во все вокруг нее взрывом энергии и красоты. Я подумал о двух ее татуировках, двух маленьких рыбках, обе на щиколотке ее левой ноги, одна следом за другой. «Твои братики… или сестрички, – сказала она мне как-то раз. – Один потерялся на пути сюда, потому что мой организм был загрязнен. Другой оказался усталой маленькой душой, которая была не готова к уродству этого мира, а потому его маленькое сердце так и не стало биться». А потом, после слов о смерти, после слов о потерянных детях, – теплая печальная улыбка. А потом слова, которые поддерживали меня в ужасные времена: «Но оно всегда того стоило, mijo, porque despuе́s viniste tú[286]».

Моя мать была призраком, который преследовал меня всю мою жизнь. В смерти она иногда была воспоминанием таким утешительным, что все остальное исчезало, но иногда она становилась напоминанием о том, как наркомания может превратить ангелов в порченых демонов.

Я подумал о невероятной зелени Эль-Юнке[287], куда моя abuela несколько раз возила меня. Там были маленькие червячки, которые вылезали из земли после дождя. У меня от них крыша съезжала. Знание о том, что у меня под ногами есть целая вселенная, было неподъемным для моего юного мозга. Я много недель думал о червяках под нашим домом и улицей, о червяках под крошечной церквушкой в городке и под бакалейной лавкой, их скользкие тела закапывались, всегда закапывались.

В другой раз мы нашли огромных улиток, их раковины имели темно-коричневый цвет и размерами не уступали десертным тарелкам. В тот день мы, побродив несколько часов по скользким тропинкам дождевого леса, приехали в городок Лоиса посмотреть карнавал. Мне было тогда лет десять. Мы стояли на переполненном тротуаре в Лоисе и смотрели, как школьники моего возраста отплясывали бомба и плена[288], маршируя по улице и размахивая флагами. Потом появились взрослые, мощный барабанный бой, исступленная стена звука, которая толкала их тела вперед. Наконец появились демоны, облаченные в красочные одеяния. Высота некоторых достигала восьми или десяти футов. Их лица были выкрашены в разные цвета, из них во все стороны торчали рога, у них были большие, угрожающие клювы. Vejigantes[289]. Страх охватил меня. Демоны, танцуя, шли по улицам, и люди танцевали с ними, праздновали их прибытие. Я спросил о них мою мать, используя вопрос как предлог, чтобы половиной тела спрятаться за ней. Она прокричала что-то о празднике и о ком-то, убивавшем мавров сотни лет назад. Но тут вмешалась моя abuela и сказала, что vejigantes нападали на людей с высушенным коровьим мочевым пузырем, наполненным семенами. Образы рогатых демонов, убивающих скот посреди ночи, чтобы взять их мочевые пузыри, не давали мне покоя. Передо мной танцевали гигантские демоны, их порхающие одеяния – полная противоположность их жестким рогам. Я боялся их. Улыбающиеся лица вокруг меня казались мне лицами сумасшедших, в них словно бесы вселились. Барабаны барабанили слишком громко, непрерывно, их звук превращался в звук маленьких невидимых молоточков, колотящихся в моих ушах и груди.

Один из vejigantes остановился перед нами. Он был громаден. Половина его лица была красная в белых точках, другая половина – голубая с красными точками. Три рога торчали с трех сторон его головы, а те, что были наверху, загибались вперед, как у быка-мутанта. Я был уверен, что сейчас эта голова обрушится на меня.

Вдруг музыку пронзил мучительный звук, заставивший меня замереть на месте. Vejigante наклонился. Что-то блеснуло на солнце. Длинная рука vejigante, как я того и боялся, быстро дернулась ко мне.

Даже много лет спустя дыхание у меня становилось рваным, мокротным, когда я вспоминал, как vejigante наклоняется надо мной, как подергиваются его рога, словно эпилептические змеи.

Прошлое – это настоящее, уловленное в нескончаемое эхо.

Настоящее – это всего лишь совокупность всего, что случилось прежде, сплавленное воедино памятью.

Будущее – это плавучее неизвестное, перемещающееся между ничем и вероятностью, между смертью и началами, между неопределенностью и надеждой.

Мы – это несущественные мыслящие фрагменты плоти, пойманные в ловушку пространства между этими тремя явлениями, мы осознаем, что каждое предложение, которое мы начинаем произносить, состоит из безмолвной половины, ожидающей будущего, и того, что мы уже успели сказать, безвозвратного комка прошлого.

Я вдохнул в себя максимум воздуха, какой могли вместить мои легкие, потом выдохнул, дыхание у меня было прерывистое.

Темнота вокруг полнилась крохотными ночными звуками. Где-то рядом дребезжал старый кондиционер. Гудел холодильник. Время от времени он выдавал несколько кубиков льда. Дышал Брайан. Я оставался на месте, неподвижным, с закрытыми глазами.

Слишком большая моя часть сосредоточилась на прошлом. Я всегда пребывал в прошлом. Мне нужно было увидеть будущее, исчезнуть, чтобы каким-то образом преодолеть расстояние во много миль засушливой земли и тьмы и открыть глаза на моей собственной кровати, вдали от границы, вдали от Брайана, Хуанки, и тела в кузове пикапа, и плачущего призрака Аниты, и этого долбаного чувства вины перед Мелисой, и того, что ждет нас завтра днем. Я хотел уснуть и проснуться с чувством, что решение продолжать было правильным. Только и всего.

По улице время от времени проезжала машина – такие звуки обычно издают крупные насекомые. В остальном же я был предоставлен собственным мыслям. Ни одна из них не была похожа на то, с чем я хотел бы разбираться в данный момент времени в данной ситуации.

В какой-то момент гудение холодильника прекратилось, и я проиграл борьбу со сном. Завтрашний день будет праздником для смерти. Мне же оставалось только позаботиться о том, чтобы не оказаться в числе мертвецов.

Глава 29

Меня неожиданно разбудил звук шагов Маргариты, вышедшей из своей комнаты. Я потянулся за телефоном. Почти полдень.

– Buenos días, – сказала она. – Nomás los molesto porque tengo hambre. Ustedes duermen como Juanito, igual que los osos[290], – сказала она без тени улыбки.

Я пожелал ей доброго утра, и она вошла в кухню.

Мало какие звуки так утешительны, как те, что производит пожилая женщина, готовя что-нибудь на кухне. Это всегда напоминает мне мою abuela. Моя мать никогда не готовила, но годы, прожитые нами в Пуэрто-Рико, были полны великолепных кухонных запахов в нашем доме. Тогда-то я и узнал, что sofrito – это чудо, а вот arroz con habichuelas[291] моя abuela готовила с жареной курятиной, жареным горохом и другими деликатесами, а потом кормила меня до отвала.

Маргарита вышла из кухни и показала на Брайана, который все еще не проснулся.

– ¿El señor come chilaquiles?[292]

– Si usted va a hacer chilaquiles, a mí no me importa lo que este coma, señora[293].

Она улыбнулась.

– Bueno, si no le gustan los chilaquiles puede comer cereal de ese que hay encima del refrigerador[294].

Она направилась в кухню, но через секунду вернулась.

– Disculpe que le pregunte, señor… ¿ustedperdiо́ unahija?[295]

«Вы потеряли дочь?»

Вся моя жизнь была сведена к утрате.

Маргарита подошла, ее старые ноги почти не отрывались от пола. На ней был тот же халат, что и вчера вечером. Волосы схвачены в пучок, из которого не торчало ни одного волоска, и, хотя ее лицо испещряли морщины, выглядела она свежей, отдохнувшей.

– Quiero que sepa que Diosito tiene un lugar especial en el cielo para los padres de los angelitos que е́l se lleva antes de tiempo[296].

Что можно ответить на это? Как сказать милой старушке, что Бог мертв? Может быть, встряхнуть ее, спросить: разве потеря двух сыновей, забранных улицей, не является доказательством, что мы всего лишь безбожные животные, убивающие друг друга на пути в ничто? Я промолчал. Она сделала еще один шаг ко мне и положила руку на мою голову. От нее пахло лавандой и нафталином. Кожа на ее руке отвисала и подрагивала, как короткое, плотное крыло мирной летучей мыши. Перед моим лицом чуть подрагивала ее вторая рука с тонкой кожей, покрытой пятнами над зелеными венами и связками.

Как и вчера вечером, что-то сжало мою грудь. Я был уверен, что время слез прошло и кануло в вечность, но теперь внезапные проявления доброты почти мгновенно открывали мои раны, а мое сердце нагнетало соленую воду в мои глаза.

Рука Маргариты поднялась; ее почти невесомое присутствие разбудило воспоминания о моей abuela – вот она касается моей головы, вот держит меня за руку. Моя мать подтыкает под меня одеяло. Мелиса обнимает меня. Мягкая ручка Аниты. Целая жизнь в женских прикосновениях. А потом мои собственные руки – сначала поднимают Аниту, потом толкают Мелису. Я был ничто. Я не должен был существовать.

Я всматривался в лицо Маргариты, и его затуманивали слезы в моих глазах. Она кивнула мне и улыбнулась печально. Она понимала, как свежа моя боль, как глубока. Ее молчание было утешительным.

– Usted va a volver a ver a su hija. No estе́ tris[297].

Маргарита пошла было в кухню, но остановилась, повернулась ко мне и снова заговорила – теперь голосом куда как более тихим:

– Anoche tuve una visiо́n mientras rezaba por ustedes[298].

Она замолчала и посмотрела на Брайана. Я сделал то же самое. Он спал, глубоко дыша. Его рот был приоткрыт. Он все еще оставался вырубленным.

– Ese hombre es avaricioso. Si usted se despista, е́l lo va a matar[299].

Маргарита вздрогнула, короткая дрожь прошла по всему ее телу. Неужели ей и в самом деле было видение, как Брайан убивает меня? Или это Хуанка ее настроил? Избыток совпадений говорит о том, что никаких совпадений нет вообще.

– Cuídese[300], – сказала Маргарита. С этим словом она повернулась и ушла на кухню. Я сидел в молчании, спрашивая себя, что принесет мне день, беспокоясь, что меня могут убить, размышляя над тем, что я должен сделать, чтобы этого не случилось.

Через несколько минут в кухне появился Хуанка, на нем была синяя футболка и чистые джинсы. Он надел ковбойские сапоги и широкий пояс с пряжкой в форме Техаса в его границах.

– Ты посмотри на этого мудозвона. – Он хмыкнул, показал большим пальцем в направлении общей комнаты. – Эй, Би, задницу отлежишь, просыпайся!

Брайан в ответ только застонал.

– Ты как, Марио, отдохнул? – спросил Хуанка.

– Не так чтобы очень.

– Не переживай. Будешь спать как младенец, когда это кончится. Из денег получаются такие подушки – офигеть.

– Какие планы на сегодня?

– Планы простые. Сначала мы поедим. Потом мы должны будем встретиться с ребятами, которые сегодня вечером собираются издалека наблюдать за развитием событий. У них есть кое-какое оружие для Дона Васкеса. Мы должны все проверить, прежде чем они упрячут все в пикап, на котором мы поедем. Сегодняшний вечер решающий. Мы хотим быть на месте рано и все приготовить, ты меня понимаешь?

* * *

Я принял на скорую руку душ. При том, что наши пит-стопы к данному моменту заканчивались кровью, я не очень обрадовался добавлению дополнительного крюка, в особенности если он связан с пистолетами. Я надел черную футболку и чистые джинсы.

Когда я вышел из ванной, все сидели за маленьким столом в столовой. Чилакиле наполнили дом замечательным запахом. Я присоединился к ним, и мы ели молча. Маргарита могла бы открыть собственный ресторан. Я так ей и сказал. Она поблагодарила меня улыбкой, которая напомнила мне о том, что мы пришли из разных миров, но переживали одинаковые утраты.

Хуанка быстро съел свое, встал и ушел к себе в спальню. У меня создалось впечатление, что он не хочет быть рядом с нами и отвечать на наши вопросы в присутствии матери. Я понятия не имел, что происходит в его голове, но что бы оно ни было, он хотел обдумывать это наедине. Брайан заносил еду в рот так, словно ел в последний раз. Насколько это касалось меня, то такой исход для него был очень даже ожидаемым.

Он погладил себя по животу, рыгнул, после чего встал.

– Muy delicioso[301], – сказал он Маргарите. Она кивнула Брайану, но, прежде чем отвернуться, многозначительно посмотрела мне в глаза. И я вспомнил ее слова, сказанные мне недавно.

Брайан сказал что-то Стефани о «трех вязанках», но больше я ничего не услышал. Три вязанки – для меня эти слова были лишены всякого смысла. Но вдруг меня словно осенило. Три кирпича. Три раза по сотне тысяч долларов. Брайан должен привезти домой не три кирпича. Доля каждого составляла две сотни.

Бля!

«Si usted se despista, е́l lo va a matar»[302].

Обещание? Угроза? Предупреждение?

«Si usted se despista, е́l lo va a matar».

Послание от La Huesuda, от Костлявой, сообщающей мне, что у меня есть шанс отправиться в путь с нею или отложить наш танец на улицах района, который расположен на темной стороне луны.

«Si usted se despista, е́l lo va a matar».

Приглашение бить первым, чтобы та долбаная пуля, что предназначалась мне, осталась в магазине, а не размозжила мне череп, не убила память об Аните и Мелисе. О моей матери и береге, о милях на дороге и объятиях добрых друзей.

Глава 30

Мы снова и почти мгновенно оказались на Ф-10 направлением северо-запад. Хуанка сказал, что у ребят с оружием есть безопасное место у границы Техаса и штата Нью-Мексико.

– Они там организовали бизнес, который к тому же занимается поставкой гранита. «Техасская каменоломня». Все по закону. Ну, ты понимаешь – типа того. Им не составляет труда купить столько машин, сколько им нужно, и они это к тому же используют как предлог для покупки оружия. Ну, типа для защиты своего бизнеса, и земли, и всякое такое. Мы купим у них оружие и переложим контейнер в кузов другого пикапа, который они нам дадут, это будет чистый пикап с техасскими номерами. Новый будет подготовлен для перевозки оружия и в нем будет достаточно пространства, чтобы спрятать деньги, вероятно, под задним сиденьем или где-то там. Они нам все покажут.

– И эти ребята – те самые классные снайперы, о которых ты говорил у меня дома? – спросил Брайан.

– Они мудачье, но это только облегчает нашу задачу, вы меня понимаете. Они нашли способы не слишком пачкаться и зарабатывать кучу денег при минимальных затратах. Копы из Эль-Пасо и Нью-Мексико у них в карманах, так что если один из пикапов попадается на чем-то мутном, то копы могут составить документ, по которому эту машину у них угнали еще раньше. Эти cabrones уже не первый год такими делами занимаются. Они вымогатели. Прилипалы гребаные. Между мелкими заказами вроде этого, когда они готовят машину, или убивают кого-то из снайперской винтовки, или приторговывают оружием, они зарабатывают еще кучу денег.

Потом некоторое время мы ехали молча, каждый из нас думал о предстоящем нам вечере. Я знал две вещи: мне нужно не моргать глазами, чтобы не проморгать, когда Брайан решит меня убить. Три кирпича? Пошел он в жопу. Он был никчемным нариком в ожидании приплода. Лишняя сотня тысяч была слишком большим искушением.

Забавно то, что мысль убить Брайана вовсе не означала для меня убить друга. Я относился к этому как к мерам, необходимым для выживания. Нашим инстинктам выживания наплевать на прошлое, им важно только, чтобы наша кровь оставалась в наших телах. Лишние сто тысяч за то, чтобы остаться живым, были дьявольски привлекательным бонусом.

Мы ехали по дороге около получаса и наконец остановились перед высоким – футов шесть – сплошным деревянным забором, по другую сторону которого не было ничего, кроме холмов с пожухлой травой. Ничего, кроме громадной вывески из белой парусины с надписью «Техасская каменоломня», висевшей на заборе чуть поодаль. Хуанка достал телефон, отправил эсэмэску. Несколько секунд спустя часть забора перед нами стала сползать влево, когда она остановилась, мы въехали внутрь.

Грунтовка продолжалась еще приблизительно с четверть мили. В конце пути мы увидели несколько небольших белых домишек. Один из них явно предназначался для ведения бизнеса. Он был крупнее и белее остальных, а верхняя половина его фасада была стеклянная, и за ней, внутри, были видны плиты гранита различных цветов. Перед домом не стояло ни одной машины. Мы проехали мимо большого дома к нескольким зданиям поодаль, они стояли тесно друг к другу. Когда мы подъехали к последнему, похожему на обветшалый ангар с гигантскими дверями для землеройного оборудования или чего-то такого, его дверь стала подниматься. Хуанка остановил пикап в ожидании. Когда дверь открылась полностью, он заехал внутрь, припарковался и заглушил двигатель.

По другую сторону двери нас ждали два высоких человека. Они стояли у стола, на котором вокруг компьютера валялись бумаги и множество одноразовых стаканчиков для кофе. Оба были крупного сложения и носили бороды. Они напомнили мне мужиков из гриль-бара. На том из двоих, что пониже, были выцветшие шорты, коричневые ковбойские сапоги и черная футболка с каким-то рисунком. На другом, чей рост превосходил шесть и три[303], были синие джинсы, выглядевшие как новенькие, черные туристические ботинки и белая футболка без рисунков. У него были яркие голубые глаза, но смотрели они не дружественным взглядом.

Мы вышли из машины и направились к ним. Хуанка представил нас.

– Марио, Брайан. Это Стив и Кевин.

Тот, что пониже, протянул руку. На его футболке была изображена лысая гуманоидная фигура с разбитой в хлам половиной лица. Под ней подпись маленькими буквами: джордж а. ромеро. Еще ниже прописными буквами: РАССВЕТ МЕРТВЕЦОВ[304].

– Меня зовут Стив, – сказал он. – Можете называть меня Стьюи.

Высокий тоже протянул руку.

– Кевин, но вы можете называть меня Кевин.

Вероятно, это была шутка, но никто не рассмеялся. Высокий задержал руку Брайана на секунду после того, как Брайан представился.

– Я, пожалуй, пойду напролом и выскажу предположение, что ты, Брайан, не мексиканец.

– Твое предположение верно, Кевин. Я родился и вырос в Остине. Немного прожил в Портланде. Очень мне это не понравилось. Вернулся на юг и обнаружил, что мой городок полон хипстеров и студентов.

– Когда разберешься с этими мудозвонами… мы тут всегда можем воспользоваться услугами белых ребят, которые готовы чуток замарать руки, покупая для нас оружие. Дай мне знать, когда будешь готов, и мы поговорим. Это хорошие, легкие деньги, лучше, чем возиться с наркотой и сталкиваться с больными хмырями, которым ничего так не хочется, как всадить в тебя пулю.

Хуанка откашлялся.

– Давайте к делу. Я хочу, как всегда, убедиться, что все в порядке.

– Не волнуйся, чувак, – сказал Стьюи. – У нас, как всегда, все под контролем. Тут не Мексика.

Хуанка недовольно посмотрел на него.

– Да, мы тебе покажем несколько красоток, приготовленных для тебя, – сказал Кевин.

Он подошел к стене справа и нажал кнопку. Дверь стала опускаться. Потом высокий повел нас в глубь просторного ангара.

Там стояли восемь или девять машин – большинство из них были разобраны, и кое-какое тяжелое оборудование, знававшее лучшие дни. Все это не имело никакого отношения к гранитному бизнесу, а скорее напоминало обстановку автомастерской. На полу валялись двери от машин, повсюду лежали стопки колес и дисков, задние сиденья, некоторые из них были вспороты, а их мягкое содержимое извлечено. Одна из машин напомнила мне аварийные машины из мультиков – от них оставалось только шасси, двигатель, сиденья и колеса. Кевин и Стьюи перешли к темно-красному «Форду». Мы встали рядом с этим пикапом, с левой его стороны у кузова.

– Перед вами, джентльмены, пикап F-150 выпуска 2016 года, – сказал Стьюи. – Внутренности в прекрасном состоянии. Отличный кондер. Вполне комфортабельная машина. Расход топлива охеренно большой, но это же «Форд», верно? Но в любом случае самое замечательное в этой красотке не спереди. Нет, самое замечательное в этой красотке подобно самой впечатляющей части тела Дженифер Лопес – оно сзади. Позвольте я вам покажу. Кев, ты можешь мне дать ломик?

Высокий нагнулся, поднял с пола ломик, передал Стьюи, который сунул его себе под мышку.

– Мы хотели гарантировать вам возможность использования внутреннего пространства кабины в качестве тайника для денег. – Стьюи, не переставая говорить, порыскал в своем заднем кармане и вытащил оттуда торцевой ключ.

– Все осветительные приборы остаются полностью функциональными, так что не забудьте сказать об этом тем, кому будете передавать и кто будет доставать оттуда оружие. Скажите этим идиотам, что мы бы хотели попользоваться этой красоткой еще пару месяцев. Каждый раз, когда отправляем что-то в те края, эти гребаные дикари расцарапывают ее, мнут или ломают что-нибудь к херам. Они наверняка, поломали бы и всю страну, и именно поэтому гастарбайтеры так спешат попасть сюда!

Стьюи опустил задний борт, отвинтил торцевым ключом несколько болтов, крепящих задний фонарь с левой стороны. Не выпуская болты из рук, он обхватил фонарь пальцами и потащил на себя, и тот вышел из гнезда с двумя громкими хлопками. Сзади в патроны были вделаны провода, которые вели к ламповым патронам: один провод – коричневый, другой – голубой. Стьюи аккуратно открутил обе лампочки, аккуратно извлек их. После чего сунул торцевой ключ назад, в задний карман, и вставил ломик в отверстие, на котором крепился фонарь.

– Кевин, помоги-ка мне, только смотри, чтобы краску не повредить.

Кевин обошел Стьюи и прижал руки к боковой панели кузова. Стьюи откинулся назад, держа ломик в отверстии, и надавил на него. Раздался металлический скрежет, и панель кузова оторвалась от своего места. Кевин подхватил ее и опустил на землю, поставил боком, наклонив на борт машины.

Под панелью были провода и серый пенистый материал, к которому клейкой лентой были прикреплены шесть АК-47 в два ряда по три, все под небольшим наклоном, их стволы встречались посредине. Ближе к кабине, с одной стороны, а с другой – рядом с тем местом, где стоял габаритный фонарь, к пенопласту были прикреплены лентой пистолеты.

– Ни херасе, – сказал Брайан.

– Красиво, правда? – сказал Стьюи. – Шесть АК-47 и шесть «Глок-19». Всего сорок семь тысяч шестьсот долларов. И это, конечно, с хорошей соседской скидкой.

– Как вы, ребята, черт побери, наполняете пикап новенькими АК-47? Вы их что – делаете? – спросил Брайан.

– Нет, чувак, мы все их покупаем в законном оружейном магазине, – сказал Кевин. – Помнишь, я тебе сказал, что у меня найдется для тебя непыльная работенка, когда это дело закончится? Я вот об этом и говорю.

– И вы все это покупаете в обычных оружейных магазинах?

– Это просто и ни малейшего риска, – сказал Стьюи. – Самые легкие деньги, какие ты когда-либо зарабатывал. К тому же нам нужно оружие – мы маленько патрулируем границу. Ну, ты понимаешь, чтобы всякая шваль не просочилась.

– Не гони.

– Тебе нужно забыть все, что, как ты думаешь, тебе известно о торговцах оружием, – сказал Кевин. – В трафике наркоты есть немалые деньги, но он опасен как хер знает что. Вот почему мы изо всех сил держимся за оружие. Картелям нужно оружие, много оружия, и мы поставляем им оружие в том количестве, в каком они просят.

Я чуть было не рассмеялся. Два этих патриота были частью проблемы. Ситуация с картелями была плохая, а оружие, которое делало ситуацию такой плохой, поступало от ребят типа Стьюи и Кевина.

– Почему это, – сказал я, – Брайан получает предложение работы, а я – нет? Мне бабки от торговли оружием тоже нравятся, – сказал я.

– Не обижайся, бога ради… Мигель – я не ошибся? – спросил Кевин.

– Марио.

– Марио, конечно, извини. Пойми меня правильно, но эта непыльная работенка для ребят с документами. Для белых, comprende[305]?

С документами. Он хочет сказать, что у меня нет гражданства Штатов? Он считает меня иммигрантом без документов, глядя на мою кожу. Я подумал, не выстрелить ли ему в лицо.

– Я американский гражданин.

– О, это классно, чувак, – сказал Стьюи. – Но при этом ты все же латинос… испаноязычный. Я не знаю, как вы себя теперь называете. Да мне это и неважно. Суть в том, что продавцы, с которыми мы работаем, сразу решат, что ты покупаешь оружие для картелей.

– А про белых, как ты и я, они так не подумают? – спросил Брайан. Тот факт, что он открыл рот, означал: случившееся в машине после нашего посещения гриль-бара повлияло на него. Пожелание ему от Хуанки заткнуться, пронзило его до мозга костей. В нем теперь говорила вина белого человека.

– Да нет, конечно, – сказал Кевин. – Слушайте, мужики, расизм или что-то в таком роде тут вообще ни при чем. Тут все дело в системе и в том, как она работает. Белые охотятся. Мы защищаем нашу собственность от… нежелательных. Мы время от времени посещаем стрельбища. Все это в порядке вещей. Смуглокожие – они живут по-другому. «Танго Бласт», МС-13. Мексиканская мафия. Суреньос[306]. Смуглокожий с оружием – плохая новость, и торговцы оружием знают это. Не могу их винить.

– Окей, дело в системе, понял тебя. Я хочу знать, как это работает, – сказал Брайан.

– Братишка, ты – белый, а это означает, что ты можешь войти в любой оружейный магазин в этом городе и купить себе оружие, никаких разрешений для этого не требуется. Так мы живем в великом штате Техас. Точно так же обстоят дела и в ряде других штатов. Слушай, тебе нужно всего лишь заполнить маленький бланк под номером 4473, выпускаемый Всеамериканским бюро алкоголя, табака, огнестрельного оружия и взрывчатых веществ. При заполнении тебе нужно лишь чуток соврать. Пару раз помаленьку, ничего серьезного. Суть в том, что никто этих бланков не читает и никого они не волнуют. После того как ты заполнишь эту херню и вернешь ее тому, кто работает с тобой в магазине, ее положат туда, где лежат еще тысячи таких же бумажек. Этот бланк не заносится в компьютер и ничего такого, так что стоит ему лечь в кучу с другими такими же, все о нем забывают, и купленное тобой оружие превращается в призрак. И тут ты можешь спокойно продавать его мексиканцам. Проще простого. Такой чувак, как ты, может зарабатывать хорошие бабки, покупая то, что нам нужно.

Мы приехали сюда, чтобы забрать тачку, начиненную оружием, но при этом Брайан каким-то образом получил предложение работы, а меня обозвали беспаспортным эмигрантом. Вот как работает системный расизм. Это было настолько глупо, что чуть ли не смешно, и отражало историю моей жизни: мое образование и мое резюме никогда не считались хорошими или вызывающими доверие, в отличие от таковых человека с белой кожей. На сей раз мои права ущемлялись, а предпочтение отдавалось потеющему нарику с опухшими глазами и трескающему «Аддералл» как конфеты.

– Мне насрать, чем будет заниматься Брайан после того, как эта работа будет сделана, но меня волнует, что произойдет сегодня вечером. Вы говорили с людьми, о которых я вам рассказывал? Уверен, эти хренососы уже в пути. Это последнее известие, что я получил про них.

Голос Хуанки звучал натянуто. Он беспокоился и явно был разозлен не меньше меня. Он не любил ситуаций, которые не контролировал. И, вероятно, ненавидел этих мудаков так же сильно, как и я.

– Все в порядке, чувак, – сказал Стьюи. – Послушай меня. Картель Синалоа не любит соваться на маршруты, которые проходят через Эль-Пасо, и они не суются в Хуарес. Имей в виду, что мы где-то посредине между ними, а Синалоа – на западном побережье. У них есть чувак, который приглядывает за этим пикапом. Они уже сделали поставку в Хьюстон и теперь едут сюда.

Стьюи подошел к столу, порыскал немного в бумагах, вытащил карту.

– Подойди сюда, я тебе покажу, где мы их накроем.

Карта была топографическая. Старая и затасканная. Между Альбукерком и Санта-Фе красовалось кофейное пятно. Кевин упер указательный палец в сплетение горизонталей.

– Вот место, о котором ты говорил. Флоридские горы[307]. Ты, вероятно, заметил, пейзаж здесь довольно плоский. Но не в этом месте. Ты говоришь, им придется проезжать вот здесь, верно?

– Да, – сказал Хуанка. – Они не поедут в Мексику через Нуэво-Леон, Коауилу или Чиуауа, потому что это слишком опасно. Они воспользуются тем, что построили вот здесь, близ Синалоа. В этом месте у них один из их крупнейших туннелей. Они обычно объезжают этот отрог по туннелю, чтобы никому не попасться на глаза. Въезд где-то неподалеку от Уерлуинд-роуд и Пол-Ранч-роуд. Въезды у них замаскированы, и только водилы знают, как их найти. Я сам несколько раз ездил этим маршрутом. Во всяком случае, мы не хотим рисковать и подпускать этих cabrones слишком близко, так что мы их накроем, когда они пустятся в объезд этого района.

– Запомни это, – сказал Кевин. – Ты, Хуанка, говорил, что тебе нужно находиться поблизости, так что вы паркуетесь здесь. Мы со Стьюи пробьем их покрышки на вершине этого хребта. Им придется тут же остановиться. Трасса тут такая, что не забалуешь. Ну а там уж вы делайте, что вам нужно. Как только дело будет сделано, мы забираем деньги и поджигаем машину. Вам втроем придется ехать по Девятой в Нью-Мексико и тащиться до Эль-Пасо или Хуареса. Или куда уж вам там нужно. Вы сами знаете, что это место немного в стороне, до Эль-Пасо часа полтора. Так что планируйте соответствующим образом.

– Операцию готовили мы. И здесь я контролирую вас двоих, а не наоборот, – сказал Хуанка.

– Слушай, Хуанка, – сказал Стьюи. – Я знаю, это твоя затея и все такое, но тут мы подставляем и наши задницы и… в общем, я бы хотел знать, что ты спланировал в продолжение того момента, когда мы их остановим. Эти ребята будут на сильном взводе, когда поймут, что к чему. При них наверняка будет до хера кэша, и, я полагаю, они запасутся обрезами, чтобы защищать груз. Кроме того, с тобой будут четверо, а это говорит мне, что ты должен будешь быстро принимать решения, что кому делать. Ты можешь хотя бы сказать, чего нам ждать, если дела пойдут не по плану.

Хуанка сделал шаг к Стьюи, который был выше его не меньше чем на полфута, и посмотрел ему в глаза.

– Ты хочешь знать, как там будут разворачиваться события? Окей, я тебе скажу, Стив. События там будут разворачиваться так: я открою контейнер чистого ада для этих cabrones. Вы можете стоять в стороне и смотреть в ожидании ваших денег. А можете свалить и получить то, что вам причитается позднее от Дона Васкеса. Мне это все равно.

– Это… почти ничего нам не говорит, – сказал Кевин.

Хуанка повернулся к более высокому.

– Я знаю, что не говорит. Скажи я вам, что я запланировал, вы бы двое наложили в штаны. Вы подготовьте ваши винтовки и уж постарайтесь попасть им по колесам, когда придет время. Я не хочу, чтобы вы промазали, оправдывая это темнотой, нервами или еще каким говном. У вас одна гребаная задача, вы уж постарайтесь решить ее, как полагается. От этого многое зависит.

– Мы не какие-то гребаные любители, чувак, – сказал Стьюи. – У нас есть инструмент для стрельбы в темноте с такой же точностью, что и днем.

– Это охрененно, Стив. Тогда я предлагаю вам двоим думать только о стрельбе, а об остальном позабочусь я.

Стьюи поднял руки и отступил.

– Как скажешь, Хуанка.

– Хорошо. Я перенесу кое-что из нашей тачки в эту. Ну, на тот случай если что-то…

– Хорошо, – сказал Кевин. – А эта баба с яйцами все еще работает у Васкеса? До нас в последнее время не доходило никаких безумных историй.

– И верно, – сказал Стьюи, прежде чем успел ответить Хуанка. – Твой брат все еще трахает его… ее?

Хуанка закинул было руку назад, но она вдруг остановилась. Он сделал шаг к Стьюи. Впечатление создавалось такое, будто они собираются поцеловаться. Пальцы Хуанки сжались в кулаки. Руки повисли по бокам, как готовые взорваться гранаты.

– Если ты еще что-то скажешь про моего брата, я отрежу на хер твои яйца и засуну их тебе в пасть, а потом отстреляю весь магазин тебе в лицо. Ясно?

Я услышал, как Стьюи сглотнул слюну. Кевин откашлялся.

– Мы хорошие ребята, – сказал он.

Стьюи сделал шаг назад. Хуанка остался стоять на том месте, где стоял. Потом он вышел из этого своего состояния неподвижности и повернулся к нам.

– Идем, – сказал он.

Я развернулся и посмотрел еще раз на пикап бордового цвета. Прикрученные липкой лентой АК смотрелись как произведения искусства, критика гангстерской культуры или что-то в таком роде. На самом же деле они были просто машинами убийства, подготовленными к привычному им делу. Я раньше понятия не имел, что все закупки для картеля делают ребята вроде Кевина и Стьюи, но чем больше я задумывался над этим, тем очевиднее становилась эта мысль. Да, Мексика получает все это говно, но главное, то, что они производят, вкалывается, проглатывается, выкуривается и вдыхается по эту сторону границы. И оружие приходит отсюда, от ушлепков вроде Кевина и Стьюи, этих долбаных кровососов, которые увеличивают число убийств по эту сторону границы и в то же время патрулируют ее, чтобы всякая шваль не просочилась сюда, облачаются они при этом в лучшее свое тактическое обмундирование, купленное в «Уолмарте». С какой стати я предполагал, что тут все по-другому?

– О чем все это было? – спросил я Хуанку, когда мы подошли к нашему пикапу. – Ты уверен, что мы можем доверять этим ребятам?

Не отрывая взгляда от контейнера в кузове пикапа, Хуанка ответил:

– Я им не доверяю. Я никому не доверяю.

Кроме большого металлического контейнера в багажнике лежали две коробки. Брайан помог нам перенести контейнер в бордовый пикап, потом мы с Хуанкой взяли по маленькой коробке, потому что Брайан таким желанием явно не горел. На лбу у него проступил пот, а мешки под глазами достигли таких размеров, будто он не спал неделю. Брови его сходились на переносице, когда он переводил взгляд с кузова пикапа на меня, а потом на Хуанку.

– Ну, всё на своих местах, Босс, – сказал Брайан. – Ты нам теперь не расскажешь, что за хрень с этим мертвецом в контейнере?

– Он мне нужен для одного дела, – сказал Хуанка. – Вы скоро увидите, что я имею в виду. Не волн…

– Нет, чувак, я устал от этого говна. Я не хочу потом, я спрашиваю сейчас. Что за…

Хуанка сделал всего один шаг в его направлении. Выражение лица Хуанки пресекло все вопросы и заставило Брайна выставить перед собой согнутую правую руку и поднять локоть левой. Он стал похож на ребенка, которого грозит отколотить уличный громила.

– Эти мудозвоны достали меня, и у меня не осталось терпения еще и на твою херню, Би, – сказал Хуанка. – Ты получаешь деньги. Немалые. Это работа, а не какая-то херня. Ты на нее согласился. Теперь выполняй свою часть, а я выполню свою. А пока заткни свой хлебальник и перестань задавать мне вопросы о вещах, которые не имеют к тебе никакого отношения. Искать тебе замену уже поздновато, так что ты мне скажи, собираешься ли ты и дальше вести себя как геморрой в заднице.

Брайан вдруг обнаружил что-то очень интересное в своих туфлях, глядя вниз, он пробормотал что-то.

– Что? – спросил Хуанка.

– Я говорю, мы хорошие ребята. Нервишки просто разгулялись, а так все в порядке.

– Засунь эти нервишки себе в зад и пусть они там побудут, пока мы не закончим. Я серьезно.

– Да, хорошо, Хуанка.

Хуанка посмотрел на контейнер, а потом посоветовал нам посетить сортир в заднем конце ангара. У нас впереди неблизкий путь. Я пошел первым. Когда я вернулся, атмосфера была уже не такой накаленной, а Хуанка советовал Брайну не злоупотреблять таблетками. Он достал свой пузырек и вывалил из него несколько штук. Я не знал, опасна ли передозировка «Аддералла», но если она была опасной, то Брайану следовало бы поостеречься.

Следующим в сортир пошел Брайан. Как только он закрыл за собой дверь крохотной кабинки, Хуанка, не поворачиваясь ко мне, сказал:

– Me tienes que decir quе́ vas a hacer para estar preparado[308].

Одно дело убить какого-то человека, и совсем другое дело – убить человека, которого ты знаешь. Пристрелить какого-нибудь ублюдка в затылок – это воздаяние миру, правильный поступок. Убить человека, который вот-вот должен стать отцом и который протянул тебе руку помощи, когда у тебя возникла нужда, дело совершенно иного рода. Однако если выбор у тебя из двух предложений: убей или умри, – ответ всегда будет один. Если Брайан планирует убить меня, когда деньги будут в наших руках, то это означает, что я должен прихлопнуть его первым, но только когда дело будет сделано. Это означало убить его, как только наша работа будет завершена, но при этом успеть это сделать до того, как выстрелит в меня он. Мне вдруг захотелось получить помощь от Хуанки, чтобы он сыграл свою роль, чтобы приглядел за этим ублюдком. Груз этого убийства был слишком тяжел, чтобы нести его в одиночестве.

– Cuando se acabe el asunto, necesito que nos pidas que te ayudemos con las cajas, que nos mandes a buscarlas o algo[309], – сказал я. Если Хуанка попросит нас принести ему контейнер, у нас будет повод вместе подойти к кузову пикапа, и его руки будут заняты. Тогда-то я и смогу застрелить Брайана.

– ¿Y quе́ pedo con lal ana?[310]

Именно этого вопроса я и опасался: «А что делать с деньгами?»

– No me importa. Si te parece la dividimos[311].

– Hecho. Ahora escucha: yo te ayudo y digo la mierda de las pinches cajas si despuе́s me ayudas a decorar a esos cabrones[312].

Я понятия не имел, что он имеет в виду, говоря «разукрасить этих ублюдков», но я согласился. Что бы оно ни было, оно не шло ни в какое сравнение с тем, как я нуждался в его помощи.

– Заметано.

– Si crees en Dios, estáte tranquilo, Mario. Dios sabe que solo lo vas a matar porque е́l tiene planeado matarte ti. La gente se va al infierno porque le hacen mal a alguien que no se lo merece, no por defenderse[313].

«Люди отправляются в ад, потому что причиняют боль тем, кто этого не заслуживает, а не потому, что защищаются».

Эти слова, сказанные там и в этот момент, значили для меня все. Потом мне вспомнились слова Падре Сальвадоре: «Люди, которые совершают дурные поступки ради благого дела, всегда прощены в глазах Господа…»

Я закрыл глаза и подумал о пуле, которая убьет Брайана. Она вылетит из ствола пистолета и размозжит его мозг, вмещающий воспоминания. Размозжить мозг человека – означает насильственно выбросить в мир обрывки его прошлого. Это еще малая цена сохранения в целости моих воспоминаний об Аните, малая цена за еще один прожитый день, за шанс начать жизнь с чистой страницы, снова обнимать Мелису, пока ее тепло не прогонит из моей головы навсегда память о том, что я сделал с ней. Да, я знаю слово «рационализация». Мелиса объяснила мне, что оно значит. Ей нравилось вспоминать его каждый раз, когда она чувствовала, что я подыскиваю оправдания совершенным глупостям. В данном случае я не возражал.

– Чуваки, почему бы вам не поехать в магазин на новом пикапе? – спросил Кевин. – Будет странно, если мы все выедем разом. Вы там постоите чуток, а потом, когда увидите нас, поедете следом.

– Окей, – сказал Хуанка. – Скажите Брайану, чтобы пришел к нам туда.

Мы сели в машину и подъехали к входу в магазин, но внутрь входить не стали.

Из магазина вышла толстая женщина. В одной руке она несла младенца, а другой тащила за собой малышку, едва начинающую ходить. Младенец на руках плакал. Малышка – девочка с взъерошенными каштановыми кудряшками и в розовом платьице, усыпанном улыбающимися рожицами, – сопротивлялась, плакала. Она сражалась, как сражаемся все мы. Мы приходим в мир, сражаясь, приходим в крови и слезах, потом мы сражаемся с болезнями, катастрофами, возрастом или экссангвинацией. Суть в том, что нам необходимо сражаться. Всегда. Сдача никогда не бывает одной из наших опций.

Вернулся Брайан, а Хуанка отправился в туалет. Мы молча сидели в машине, смотрели, как толстая женщина тащит за собой девочку по парковке к старенькой «Хонды Аккорд» в конце здания. Неожиданно из магазина вышел человек, подстриженный ежиком, с несколькими брошюрами в руках. Он был невысокого роста, в синих спортивных шортах, в шлепанцах и белой майке-алкоголичке. Он подошел к маленькой девочке, взял ее за руку, которую держала женщина, и дернул вверх. Ее крохотные ножки оторвались от земли. Когда он ударил ее в первый раз, Брайан всосал в себя воздух через зубы и сказал: «Черт!» Когда он ударил ее во второй раз, я открыл дверь машины. От третьего удара человек воздержался, потому что я закричал на него. Он посмотрел на меня. На его лице вели сражение смятение и ярость, и никто из них не мог победить. Я набросился на него, еще не успев понять, что сейчас произойдет. Мой кулак с размаху нашел его челюсть. Клац. Костяшки моих пальцев застонали. Он уронил девочку, но она приземлилась на ноги. Второй удар был прямым и пришелся в лицо между носом и ртом. Его зубы врезались в мою кожу. Боль пронзила меня до самого локтя. Хрящи в его носу хрустнули, как куриная ножка, отделяемая от тушки. Его глаза закатились до белков, и он упал на спину, приобретя в падении достаточно инерции, чтобы его голова стукнулась о бетон, когда он упал. Женщина завизжала, как поросенок, прижимая к себе детей. Оба ребенка плакали.

– Когда он придет в себя, скажите ему, что я буду всю его поганую жизнь наблюдать за ним. И если он еще хоть пальцем прикоснется к этой девочке, я буду ждать, и если мне придется отлупить его еще раз, то я не остановлюсь, пока он не перестанет дышать. Вы меня поняли?

Она меня не поняла. Она не поняла, потому что все это время кричала. Я почувствовал чьи-то руки на себе.

– Братишка, у тебя кровь!

Это был Брайан. Я развернулся и оттолкнул его. Неужели этот мудозвон пришел спасать скотину, которая била ребенка?

– Твоя рука, бля! Она тебе понадобится сегодня вечером.

Моя рука. Боль, которая скрывалась за стеной адреналина, выбежала и лягнула меня в мозг.

– Черт. – Брайан свистнул. – Каким же нужно быть ублюдком, чтобы бить такого ребенка.

Дыхание у меня затруднилось.

– Я оставил вас, мудозвонов, всего на минуту, а вы за это время умудрились уложить на парковке какого-то говнюка? – голос Хуанки перекрывал хаос. – Чувак, куда ж ты со своей глупой задницей лезешь? А ну давай в машину, и уматываем отсюда. Только этого говна нам сейчас не хватало.

Он не был не прав, но то, что сделал я, казалось более правильным, чем любое количество правоты, которую выражал Хуанка, а потому мне было все равно.

Глава 31

На Карибах вечер наступает так, будто кто-то щелкнул выключателем. Солнце не ползет вниз по небосклону, чтобы спрятаться за океаном, – оно падает, как часть радиоактивно загрязненного фрукта, по которому бьет палкой рассерженный малыш. В Техасе и Нью-Мексико все иначе. На американском юго-западе солнце заходит вежливо, словно дает вам понять, что скоро стемнеет. Оно чмокает небеса синюшными поцелуями и нередко проливает акварельные оранжевый, розовый, красный и фиолетовый цвета на облака. Травяные угодья в Нью-Мексико обширны и великолепны, а еще они однообразны и обыденны. Да, в этом можно услышать противоречие, но нужно побывать там, чтобы понять, насколько это верно. С одной стороны, эта необитаемая земля тянется в бесконечность во всех направлениях, и вы понимаете, каким удивительным может быть мир, когда нигде вокруг не увидишь ни одного здания – ни моллов с нагромождением товаров, ни людей, шумящих вокруг тебя. Открытая земля подчеркнута низкими горами и бесконечным небом, как напоминанием о лучших временах, о временах, когда здесь не было людей.

Я видел, как Стив и Кевин последовали за нами, когда мы по съезду покинули Ф-10 и поехали дальше по бездорожью, но теперь я их не видел. Я был уверен: эти мудозвоны передумали.

Пикап ехал хорошо, большие колеса и хорошие амортизаторы делали свое дело, но из-за неровностей контейнер в кузове подпрыгивал и ударялся о борта. Знание о том, что в нем лежит тело, не придавало уверенности.

Впереди справа земля постепенно темнела и повышалась. Вблизи Флоридские горы казались засохшими коричневыми шрамами на земле.

Хуанка съехал в высохшее русло реки, остановился за холмом и заглушил движок. Темнота поглотила все.

Мы просидели бездвижно около минуты, давая глазам привыкнуть к темноте.

– Вот это место, – сказал Хуанка. – Будем надеяться, эти мудозвоны обоснуются где-то поблизости. Вершина любого из этих холмов – прекрасная позиция для стрельбы по машине, при этом сам ты остаешься невидимым. Сначала они пробьют покрышку, а потом уже в дело вступим мы.

– У нас есть шанс подобраться к ним вплотную незаметно для них? – спросил Брайан.

– Вообще-то нет, но они окажутся в темноте и будут сбиты с толку, а это работает на нас, – сказал Хуанка.

Брайан кивнул несколько раз и огляделся.

– Ты не хочешь еще раз пробежаться по своим планам, Хуанка? – спросил он. – Я представлял себе пустыню, а тут эта гора хренова… пугает меня маленько.

– Эти гребаные «Гордые парни»[314] поднимутся где-то рядом на холм и залягут наверху. Кевин сказал, у них тонна всякого хитрого оборудования, которое позволит им увидеть машину задолго до того, как она подъедет сюда. Они пробьют как минимум одну покрышку. А еще я попросил их пустить пулю в окно, чтобы их крики и ругань были слышны.

– Для чего? – спросил Брайан.

– Для него, – сказал Хуанка, показывая на кузов пикапа. – Я выдвину нашу машину чуток вперед, когда все это говно начнет происходить, опущу задний борт и открою контейнер. Один из вас будет стоять на шухере. Другой поможет мне выпустить Родольфо сзади. Когда мы их всех убьем, деньги станут наши. Легкая работа, легкие деньги, cabrones.

Легкость. Не о легкости я думал.

– Не, подожди-ка на хер минутку, – сказал Брайан. – Конкретно: что мы должны делать с этим пустым мешком мяса в контейнере?

Брайан поймал Хуанку на том, что тот дает нам задание, которое, возможно, закончится нашей смертью.

– Подожди – сам увидишь. – Губы Хуанки вытянулись в некое подобие улыбки.

– Черт! Я знал, что ты скажешь что-то в этом роде. Ты в этих ответах уклончив, как дряблый хер. Так же, как и твоя заява, будто ты не хочешь больше убивать, потому что выйдешь за отведенную тебе квоту или что-то такое. Ты ведь не собираешься оставаться в машине и ждать, когда мы закончим работу, да?

Хуанка повернулся к Брайану.

– Нет. Этих людей должен убить я. Они последние. На этом я остановлюсь. Вы и представить себе не можете, что, по словам того провидца, меня ждет, если я после этого убью еще хотя бы одного человека. Последними будут эти плохие ребята, а после них я выхожу из игры.

У меня все еще оставались вопросы, и один из них давил мне на легкие.

– А что, если два этих расистских мудозвона не появятся? – спросил я. – Они куда-то пропали некоторое время назад.

– Появятся.

– Откуда ты знаешь? Когда мы там у них были, мне показалось, что ты не очень им доверяешь.

– Я им ни на грош не доверяю, но они появятся, потому что хотят получить обещанные деньги и, вероятно, не прочь посмотреть, как будут умирать мексиканцы. Эти cabrones, когда им больше нечем заняться, надевают свое дерьмо из «Кабелы»[315] и патрулируют границу. Не удивлюсь, если обнаружится, что они прокалывают емкости с водой, которые люди оставляют для тех, кто переходит границу на своих двоих. Возможно, они и отстреливали кой-кого, кто переходил…

– Ни херасе! – сказал Брайан.

– Можешь не сомневаться, – сказал Хуанка, а потом посмотрел на меня. – Ты не волнуйся, они сделают то, за что им обещаны бабки. Но нужно держать ухо востро, чтобы они не попытались убить нас всех и забрать все бабки.

Последнее его замечание находилось в ряду где-то между шуткой и вероятностью.

Хуанка включил радио. Свет панели управления упал ему на лицо, повернутое ко мне.

– Solo unos cuantos muertos más.

«Еще несколько покойников».

Брайан глубоко вздохнул.

– Мужики… я не хочу тут помереть.

Никто на это ничего не сказал. Молчание превратилось в нашу любимую игрушку, а слова Хуанки пригласили это молчание в машину, где оно окутало всех нас троих. Хуанка достал телефон. То же сделал и я. Никаких новых эсэмэсок, требующих от меня денег, не появилось, что можно было считать редкостью. Я не стал разблокировать телефон, я смотрел на Хуанку, который прокручивал экран. В темноте было плохо видно. Мне казалось, что он прячет экран от меня. Мы все что-то прятали друг от друга. Меня это беспокоило. Особенно прятки Брайана меня беспокоили.

Я разблокировал телефон и вошел в «Фейсбук». Последний пост Мелисы ничем не отличался от других ее постов за много месяцев – она просила молиться за Аниту. Я снова залез в фотографии ее профиля. Тут был снимок, на котором она в шляпе сидела у стены красного кирпича. Я сделал его в одну из наших поездок, и ей он понравился, что случалось крайне редко – ее собственные фотографии ей никогда не нравились. Она была удивительная на этой фотографии. Ее глаза горели, как светло-карие солнца, излучали в мир заботу, а улыбка была такой искренней, что казалась токсичной. Воспоминания мелькали перед моим мысленным взором. Смех. Ссоры. Любовь. Анита. Снова ссоры. Большинство ссор вспыхивало в связи с деньгами. Денег не хватало на аренду. Не хватало на оплату интернет-счетов. На страховку машины. Не хватало денег для оплаты воды, газа и электричества. Не хватало на оплату наших кредитов за обучение. Не хватало денег на приличную страховку здоровья. На хорошие обеды. Не хватало на покупку всей бакалеи, что нам требовалась. На новую машину. На помощь ее матери. Не хватало на покупку нового компьютера. На ремонт душа, черт его побери. Не хватало на переезд. Не хватало на то, чтобы покупать Аните все, что ей хочется. Не хватало денег на продвижение по социальной лестнице, что было в этой гребаной стране единственным средством искупления смуглой кожи. Не хватало денег. Никогда не хватало денег. Всегда эти гребаные деньги.

Теперь деньги должны были у меня появиться. Триста тысяч долларов. Что-то странное происходило с моим лицом. Я понял, что смотрю на фотографию Мелисы и думаю о деньгах… и улыбаюсь. Впервые за долгое время. Улыбаюсь перед тем, как убить несколько человек.

Глава 32

Мы ждали, а потом ждали еще, но это нас не волновало. Пространство вокруг нас и наших мыслей заполнялось музыкой, а телефоны давали нам занятие, каждый обитал в своем частном мире, сидя при этом в машине.

Звук помех у меня в затылке, звук в виде лица Брайана не позволял мне надолго сосредоточиться на какой-либо мысли или приятных воспоминаниях. Скользкому, как угорь, Хуанке, вероятно, было абсолютно насрать на то, с кем ему придется делить деньги, если либо я, либо Брайан будем убиты, но зачем тогда предупреждать меня о намерениях Брайана?

Одно дело убить человека, который причинил тебе зло, человека, который не должен более оставаться в этом мире, и совсем другое дело – убить кого-то, кто, возможно, собирается, а может быть, и не собирается совершить что-то в будущем во вред тебе.

Гудение в моей голове стало реальностью. Загудел телефон, сообщая о пришедшей эсэмэске. Хуанка прочел ее.

– Cabrones, представление начинается.

Хуанка опустил окна и выключил кондиционер. Внутрь машины тут же стали проникать звуки пустыни. Насекомые и пустота. Потом раздался выстрел. Хлопок, расколовший ночь на две части. За первым выстрелом последовал второй, потом третий. Хуанка включил зажигание и тронулся с места.

– Хуля ты делаешь-то, чувак?

– Tenemos que acercarnos[316].

Он объехал холм перед нами. Мы услышали рев мотора, потом отчетливо – удар металла о твердую землю, а потом крики и еще два выстрела.

Стив и Кевин свою работу сделали.

Объехав холм, мы увидели огни, двигавшиеся в нашу сторону. Мы остановились. Прозвучал еще один выстрел, на сей раз от машины. Фары машины бешено подпрыгивали, потом замедлились, остановились. Приблизительно в трехстах футах перед нами мы увидели машину, которую ждали, – громадный синий «Субе́рбан». Хуанка заглушил двигатель и выскочил из машины.

– ¡Ayúdenme![317]

Я выскочил следом за ним из машины и подбежал к заднему борту, у которого стоял Хуанка. Хуанка опустил задний борт и потянулся к металлическому контейнеру. Я схватил контейнер с другой стороны. Раздались еще выстрелы, на этот раз их сопровождали крики. Кто-то выкрикивал приказы, организовывал людей. Мы не могли увидеть, что происходит рядом с той машиной. Мы подтащили контейнер к краю, Хуанка вытащил из кармана ключ, отпер навесной замок и остановился.

Зазвучали новые выстрелы, по горам пронесся крик боли. Хуанка попросил меня помочь ему поднять тяжелую крышку. Для вопросов не было времени. Совместными усилиями мы подняли крышку. Как только это случилось, вонь смерти и говна ударила мне в нос, и рвотные позывы подступили к горлу.

– Садись в машину! ¡Rápido, cabrо́n![318]

Голос его звучал выше обычного. Мы запрыгнули в машину. Хуанка включил зажигание и поднял стекла. Раздались еще два выстрела, их звук был слегка приглушен закрытыми окнами.

Я увидел человека на пассажирском сиденье «Субе́рбана», его голова упиралась подбородком в грудь, из раны на шее струилась кровь. Остальные стояли по сторонам машины.

– Где, черт подери, Родольфо? – сказал Хуанка.

– Кого это колышет? – Я подготовил мой пистолет, а трое метнулись к машине с правой стороны. Еще одна фигура приближалась к машине сзади. Прогремели три выстрела. Они стреляли не в нас. Они увидели Стива и Кевина.

Там, в темноте, находилось по меньшей мере десять человек, вспышки их выстрелов освещали ночь, как шутихи на вечеринке.

– В задницу, наш черед. Идем.

Хуанка открыл дверь, выскочил из машины, выхватил пистолет и, пригнувшись, побежал вперед. Мы с Брайаном бросились следом.

Звуки выстрелов доносились со всех сторон одновременно, эхом отдаваясь от склонов гор вокруг. Я прицелился в машину в ожидании, когда кто-нибудь начнет двигаться.

У машины сзади появился человек в черной ковбойской шляпе и нырнул головой в кузов, словно в поисках чего-то. Я нажал спусковой крючок. Раздался звук удара моей пули о металл машины. Я выстрелил еще раз. Человек отпрыгнул назад. Мой третий выстрел попал в цель и уложил его. Ночь становилась все темнее. Мои аппетиты росли.

Передо мной целился с колен Хуанка. Я не был уверен, но мне показалось, что он смеется. Он стрелял в кого-то слева, но в кого, я не видел. Стрелял и Брайан где-то у меня за спиной. Мне не нравилось, что он у меня сзади. К тому же с пистолетом. Поэтому я подбежал к Хуанке и устроился рядом с ним.

Долговязый чувак в джинсах и желтой футболке выскочил из-за «Субе́рбана». Он смотрел на нас. Конечно же, наша стрельба выдала нашу позицию. В руках он держал какое-то длинное оружие и не замедлил нажать спусковой крючок. Клочья земли перед нами взлетали в воздух. Бля, он стрелял из автомата. Я бросился назад, прикрывая голову. От страха у меня сперло дыхание. Очередь смолкла. Земля за нами шла под уклон, так что увидеть нас они не могли, я в этом был уверен.

Я засек движение слева от меня. Снова полетели пули, на сей раз в мою сторону. Раздался крик Брайана. Я услышал звук падения его тела на землю. Воздух со всхлипом вырвался из его легких.

– Би, ты цел?

– Я ранен! Я ранен, черт!

Черт.

Я приподнял голову, посмотрел в сторону человека в желтой футболке, и очень вовремя – в это мгновение левая половина его черепной коробки взлетела вверх в облачке красного тумана. Мои уши даже не слышали выстрела.

– Ха! – сказал Хуанка. – Стреляйте, pendejos!

К человеку, которого только что уложил Хуанка, кто-то подошел. Я увидел темные шорты и темную футболку и прицелился в ее середину. Моя первая пуля прошла мимо. Вторая заставила его сложиться пополам. Чувство радости обуяло меня. И чувство сожаления.

Раздалась еще одна очередь. Слева от меня, где, как я думал, находился Брайан, клочья земли полетели в ночное небо, а секунду спустя на нас посыпался песок.

– Черт! – донесший до меня вскрик Брайана означал, что тот жив.

Хуанка, пригнувшись, побежал назад. Я бросился следом за ним. У нас за спиной кто-то снова раздавал приказы. Я услышал «alrededor», и мое сердце упало. «Вокруг». Они хотят взять нас в кольцо. Мы в заднице.

Я не знаю, какое оружие прихватили с собой Кевин и Стьюи, но звучало оно иначе, чем все остальные. Это было нечто более сильное, чем хлопушки, каждый выстрел звучал, как взрыв, словно сносили старые дома. Я бы с радостью услышал их выстрелы теперь, но, видимо, их накрыли. Или эти ссыкуны решили слинять. Как бы то ни было, мы остались одни, а противник превосходил нас числом и огневой мощью. Так что нам оставались считаные минуты.

Хуанка запрыгнул за небольшой куст. Мы оба оглянулись на их машину. Фигура в джинсах и белой футболке выскочила из-за «Субе́рбана», прижав приклад винтовки к плечу. Я прицелился. Выстрел прозвучал, когда я еще не успел нажать на крючок. Голова бегущего с винтовкой дернулась, облачко тумана появилось в воздухе за его затылком. Его руки упали вниз, винтовка вылетела из рук. Сила инерции пронесла его еще на несколько футов, после чего он упал лицом в землю.

Этот выстрел прогремел откуда-то сбоку. Я посмотрел в ту сторону. К нам, скрежеща зубами и прихрамывая, шел Брайан, и я увидел, что левую ногу ниже колена он перехватил поясом.

– Плохая рана? – спросил Хуанка.

– А что – бывает хорошая? Боль такая – просто охереть. Давайте уже кончать с этими долбодятлами, чтобы уже свалить отсюда на хер. Мне нужен врач.

Хуанка фыркнул. У меня в голове роились более темные мысли.

Мы оглянулись на «Субе́рбан». Люди у машины двигались слишком быстро, чтобы сделать по ним прицельный выстрел. Многие исчезли. Меня беспокоили те, которых я не видел.

– Я думаю, они обходят холм, – сказал я. Мы все оглянулись назад, наши глаза пытались раздвинуть тьму, и в этот момент в свете фар появилась внушительная фигура. Я поднял пистолет и нажал на спусковой крючок. Пуля попала ему в левое плечо. Хуанка и Брайан выстрелили почти одновременно. Обе пули попали в цель. Человек издал звук, какой может издать кот, утопающий в сиропе, и упал на колени, но оружие поднял трясущимися руками. Хуанка выстрелил еще раз. Голова человека откинулась назад, и он упал с громким стуком.

Хореография насилия, которую мы видим в кино, и быстрое, кровавое насилие в реальности не имеют ничего общего. Первое – это балет кинофильма боевых искусств и точные, быстрые смерти, наносимые героями противнику – плохим ребятам, которые попались на их пути. Второе – это выстрел из дробовика, оставляющий дыру в груди, крокодил, пожирающий кишки жертвы или то, что происходило сейчас перед нами.

Громкое рычание раздалось где-то сзади. И почти сразу же повторилось.

– Это что еще за херня? – в голосе Брайана слышались панические нотки. Я развернулся с пистолетом наготове. Они нас обошли. Нам нужно убить всех, кто попадется на мушку, иначе они убьют нас.

– Родольфо! – сказал Хуанка.

Крик застрял у меня в горле. Впервые в жизни я понял, что такое «мороз продрал по коже». Родольфо шел на нас, его глаза были окутаны темной поволокой. Кожа с его лица словно сползала.

– Расслабься, cabrо́n.Tenemos protecciо́n[319], – сказал Хуанка, выстрелив еще раз.

Откуда-то от машины донесся крик. Это было странно, но я услышал скулеж Родольфо. Потом его голова дернулась в направлении крика, и он зашагал походкой, напоминавшей что-то среднее между бегом рысцой и движениями человека, падающего лицом вперед.

Человек у машины увидел Родольфо и выстрелил в него, после чего нырнул за «Субе́рбан» картеля. Если какие-то пули и попадали в Родольфо, то вредить ему они никак не вредили. Он дико вскрикнул и подпрыгнул, как пума. Я думал, он собирается запрыгнуть на крышу автомобиля, но он пролетел над нею на другую сторону, ударился о человека, выбил из его рук винтовку, которая взлетела вверх и исчезла в ночи.

Я услышал крик, который перешел в бульканье. Прозвучали новые выстрелы. Худосочный человек с короткой стрижкой приблизился к месту, где находился Родольфо, и замер, словно не в силах поверить тому, что видит. Хуанка выстрелил ему в грудь. Страх, который сжимал мой затылок, обрел силу тисков.

Прозвучал еще один выстрел. Человек в бейсболке, джинсах и белой рубашке попал Родольфо в руку, отчего та подалась немного назад, но Родольфо не остановила. Фигуры столкнулись, упали и покатились по земле. Родольфо быстро вскочил на ноги, как дернутая за веревочки кукла из театра марионеток. Одной рукой Родольфо ухватил человека, которого уронил, поднял, подтянул к своему лицу и укусил в щеку. Человек вскрикнул. Родольфо отпрянул от него с куском мяса в зубах.

Человек оттолкнул Родольфо, потом ударил его кулаком в лицо, отчего голова Родольфо развернулась в другую сторону, но ничего более. Родольфо снова притянул человека к себе, на сей раз наклонил голову и укусил того в шею. Когда он поднял голову, из раны в шее хлестала кровь. В боковом свете фар кровь казалась черной.

– Что… что эта за херня такая?

– Eso es un espíritu hambriento[320].

Голодный дух, но в виде трупа человека, смерть которого я видел днем ранее. Это не имело никакого смысла, но события, не имеющие смысла, случаются постоянно.

Укушенный кричал. Из тьмы за машиной по-прежнему раздавались звуки выстрелов, напоминая мне о том, что кто-нибудь может в любую секунду выйти на нас сзади, но спектакль был слишком крут – взгляда не оторвешь. Родольфо время от времени подтягивал человека к себе, чтобы откусить от него очередной кусок, потом отталкивал его. Тот терял силы. Его колени начали подгибаться. Родольфо – остатки того существа, которое прежде было Родольфо, – задержал его на секунду, а потом уронил на землю лицом вниз. Человек не шелохнулся.

Родольфо повернулся к нам. На его тело попал свет, исходящий под углом от фар. Дыра в его животе напоминала разинутую черную пасть. На нижнюю часть его лица стекала кровь – он жевал плоть лежащего на земле человека. Его глаза остановились на нас. Мне хватило света, чтобы разглядеть их. По его окровавленному лицу стекали слезы. Он посмотрел на меня и замер на мгновение. Потом жуткий крик снова вырвался из его рта. Это был крик ярости. Это была агония. Внутри монстра находился человек, который смотрел на мир глазами монстра. Я вспомнил выражение лица El Milagrito и понял, что оба они были нормальными людьми, уловленными телами, предавшими их. Под омертвевшей плотью животного Родольфо все еще оставался человеком. В этом смысле он был похож на меня – загнанный человек, ставший чем-то другим.

Тварь, которая прежде была Родольфо, покрутила из стороны в сторону головой, опустилась на четвереньки и исчезла в ночи. Выстрелы стали реже.

– Он, вероятно, пытается поймать последнего говнососа. Один мертвец внутри, другой – с той стороны машины, двоих, что шли на нас, мы остановили… и пузан там… чувак в желтой рубашке, мудло, у которого только что поели лицо… всего семь. Так что не хватает одного или двух, по крайней мере, по моим последним подсчетам. Я думаю, мы всех их уложим.

– Что это за херня, чувак?! Что за херня? Что за херня? – У Брайана был такой вид, будто он вот-вот потеряет сознание. Его кожа блестела от пота.

– Тут было много народа. Как они могли уместиться в этом треклятом «Субе́рбане»? А что это еще был за хер? Без кишок. У него там, где должны быть кишки, громадная дыра. Я видел… я видел, как этот чел умер, Хуанка! В какую задницу ты меня затащил?

– Успокойся, Би. Все кончено. Ты хорошо поработал. Я видел, ты положил двух или трех.

Брайан улыбнулся.

– Да, положил.

Он глубоко вздохнул и сунул пистолет за пояс сзади, потом посмотрел на свою ногу. Его джинсы были пропитаны кровью, но сам он был относительно ничего.

– Давайте вернемся в машину.

Назад мы шли медленно, мы с Хуанкой шли, держа перед собой пистолеты наготове. Так и сели в машину. Мы все тяжело дышали. Хуанка включил зажигание и фары.

– Ты что делаешь?

– No puede quedar vivo ni un pinche cabrо́n[321].

Хуанка схватил свой телефон, позвонил, нажимая одновременно на педаль газа. Телефон звонил и звонил. Никто не отвечал.

Он отключился.

Потом Хуанка развернул пикап и подъехал к «Субе́рбану». Мы остановились в пятнадцати футах от него. Он оставил включенными фары и двигатель.

Глава 33

На земле вокруг нас валялись трупы. Страх подгонял мою кровь. Один из них все еще может быть живым. Держится, может быть, из последних сил, чтобы пустить в кого-нибудь из нас пулю, прежде чем испустить последнее дыхание. Я не хотел делать то, что нужно было делать теперь.

Хуанка откашлялся и посмотрел на меня. То, как он заглядывал в мои глаза, имело множество смыслов, а я даже не мог начать их расшифровку.

– Мужики, вы не могли бы принести сюда те две коробки из кузова, пока я буду отправлять эсэмэску? Мне нужно срочно проверить кое-что.

– Конечно, – сказал Брайан. – Что угодно, если оно ускорит наш отъезд отсюда.

Я услышал, как он открыл свою дверь, и инстинктивно открыл свою.

Вот оно. Размышления остались позади. Смерть вот-вот снова должна была появиться здесь. La Huesuda. Черт подери!

Я выкинул ноги наружу, ступил на сухую землю пустыни.

Брайан был уже почти у заднего борта пикапа. Он немного прихрамывал, не спешил. Я чувствовал, как паника просачивается в мои вены, грозит парализовать мои мышцы, обездвижить меня. Я сосредоточился.

Достань пистолет.

Прицелься.

Выстрели.

Останься живым.

Это Брайан научил меня обращаться с пистолетом. Его слова и действия неизменно возвращались ко мне каждый раз, когда я брал в руки оружие.

Я вспомнил, как Брайан у меня дома выхватил из моих рук пистолет, который сам мне и дал только что. Он отвел ствол в сторону и показал мне предохранитель, о котором рассказывал, показал, как нужно действовать большим пальцем, чтобы снять пистолет с предохранителя.

Двумя руками.

И не поворачивая набок, как идиоты в кино.

И бога ради, не забывай про этот долбаный предохранитель. А потом избавься от пистолета.

Убей, или убьют тебя.

Убей, или убьют тебя. Самое легкое решение на все времена.

Убей, или убьют тебя. Мантра. Мольба.

Я об этом и не думал, молитва шепотом срывалась с моих губ, я просил прощения, просил защиты, просил о сильной руке, которая остановит смерть, о сильном пальце, который изменит мир навсегда за долю секунды.

Padre nuestro, que estás en el Cielo…

– Эй, Марио, ты мне тут поможешь?

… santificado sea…

– Сейчас, секундочку.

…tu nombre; venga a nosotros tu reino…

Я завел руку за спину и достал пистолет.

…hágase tu voluntad así en la tierra como en el cielo…

Мой большой палец правой руки нащупал предохранитель, щелкнул им. Мой указательный палец лег на спусковой крючок.

…danos hoy nuestro pan de cada día y perdona nuestras ofensas…

Я обошел машину. Брайан запускал руку под пояс своих шортов. Он держал свой пистолет там, потому что, как он говорил, не нравится ему чувствовать кобуру или металл на своем теле ниже спины.

…así como tambiе́n…

Я поднял пистолет. Брайан продолжал возиться со своими шортами.

…nosotros perdonamos…[322]

Брайан посмотрел на меня.

Глава 34

Отзвук выстрела – скорбный звук, исходящий из разверстого рта некоего божества, длящийся долго крик, извещающий о конце чьей-то жизни.

Только что Брайан стоял здесь, голова его была цела, его будущее было неким неизвестным, включавшим Стефани, ребенка, может быть, завязку и кучу денег. Секунду спустя он лежал на земле, его затылок был вышиблен пулей, а изнутри проливались жизненные соки Брайана, предавая его воспоминания земле.

Я посмотрел в темноте на его тело.

Я его убил, но сам остался живым.

Я не знаю, откуда в нас это желание – продолжать жизнь, что заставляет нас отчаянно цепляться за что угодно, лишь бы пробыть на этой земле чуточку дольше, несмотря на боль, которая сопутствует этому, но я все же знаю, что в основе этого нашего желания лежит себялюбие, что бы это слово ни значило. Себялюбие есть черное, опасное сердце этого желания.

Я моргнул и понял, что все еще держу пистолет как бы наготове, и его ствол безмолвной угрозой нацелен на темную бесконечность пустыни Нью-Мексико. Я опустил руку и сделал шаг к Брайану.

Его глаза были открыты, смотрели в никуда. Лунный свет отражался от их влаги. Но он уже перестал быть Брайаном, почти перестал. То, что делало его тем, кем он был, исчезло под действием пули, проделавшей дыру в его мозге. То, что лежало у меня в ногах, представляло собой жалкий, больной мешок костей, еще продолжающихся химических процессов, мышц и органов.

Вина. Боль. Облегчение. Злость. Чувства нахлынули и ушли. Они росли в моей груди, наталкивались одно на другое, как взбесившиеся волны урагана.

– Ты цел?

Голос Хуанки донесся из-под влажного одеяла, едва слышимый за продолжающимся криком божества скорби.

– Я в порядке.

– Хочешь, чтобы я взял его вещички?

Я отрицательно покачал головой. Если ты нашел в себе силы послать пулю в голову человеку, то уж достать бумажник из его заднего кармана тебе тоже по плечу.

– Ты сделал то, что был вынужден сделать, ты меня понимаешь? Не слишком заморачивайся на этот счет.

Я вернул пистолет себе за пояс и выдохнул.

Тело оказалось не таким тяжелым, как я предполагал. Он был легок, как ребенок.

Я перевернул Брайана и задрал на нем футболку. Бумажник лежал у него в правом заднем кармане. Я достал его и засунул в мой левый задний карман. Потом я посмотрел на его затылок. Между чернотой и его напитанными кровью светлыми волосами рана представляла собой бесформенный влажный темный хаос. Хорошо, что я не видел подробностей.

Хуанка, вернувшийся в салон, отправлял кому-то эсэмэску.

– Что мы будем с ним делать? – спросил я.

– Если тебя это беспокоит, мы можем его сжечь. Если нет, мы просто позволим здешним диким обитателям съесть его. Жара да животные от него за день ничего не оставят. Как твоей душе угодно.

Его это, казалось, ничуть не заботило. Я ему завидовал.

На наших глазах ночь наполняла пустыню.

– Что теперь?

– Ahora tú me ayudas a mí[323].

Хуанка вышел из машины.

– Помоги мне проверить их. Убедиться, что они мертвы.

На человека перед машиной страшно было смотреть. Родольфо отъел у него левую часть лица. Его глаз висел на ниточке плоти и покоился на красных мышцах и крови, покрывавшей его скулу. Человек в машине был почти в таком же состоянии. Пуля вошла ему в правый висок и оставила там дыру. Но на выходе дыра была гораздо больше. А живы ли Стив и Кевин, подумал я. Кабина была вся забрызгана кровью, мозгами, обломками костей. Рядом с машиной бородатый мужик был выпотрошен, как выпотрошили Родольфо. Но было и отличие: его кишки не скормили крокодилам – они лежали рядом с ним, как свернутый садовый шланг. В двух футах лежали еще двое, оба в лужах крови. Чуть дальше я увидел еще несколько темных бугров.

Хуанка вытащил телефон и направился к пикапу. Но вдруг остановился.

– Где вы, ублюдки? – Пауза. – Мне это по херу. В общем, хочешь забрать деньги – давай сюда.

– Ya viene Steve. Espе́ralo ahí no más. Voy a buscar al último cabrо́n. Quiero verlo para estar seguro de que estе́ muerto[324].

– Значит, они живы?

– Только Стив, – ответил Хуанка.

– А что случилось?

– Стив говорит, они пробили покрышку, потом выбили окно, но Кевину этого показалось мало. Он начал спускаться по склону, и его увидели. Пуля попала ему в шею, и он умер от потери крови в их машине.

Я поискал что-то вроде сочувствия в себе, а нашел только презрение.

Хуанка кивнул и сел в машину. Он медленно поехал вперед, чуть маневрируя и включив дальний свет. Он удалился на треть мили, когда свет его фар упал на последнего. Тело лежало бездвижным комком на земле, миниатюрная версия холмов, среди которых мы прятались, ожидая их.

Машина подъехала еще чуть ближе и остановилась. Хуанка вышел и приблизился к телу с пистолетом наготове, долго он там не задержался. Через считаные секунды он уже снова сидел за рулем и разворачивал машину.

Когда он подъехал, я увидел еще одну пару фар вдалеке. Стив.

Хуанка остановился в нескольких футах от меня, вышел из машины, встал рядом. Мы молча ждали Стива.

Несколько минут спустя Стив остановился рядом с телом и вышел из машины. Движок он глушить не стал, вылез из машины и пошел к нам. Лицо у него было красное, глаза опухли. Он ухмыльнулся.

– Как тебе шоу, Мануэль? Понравилось? – спросил он.

– Марио.

– Да, конечно, Марио. Извини.

– Нет, не понравилось.

– Плохо. Мне тоже не понравилось.

Он опустил глаза, подавляя рыдание. Потом издал какой-то звук, словно поперхнулся, и откашлялся. Словно последний остаток человечности в нем искал выхода, но он не выпускал его.

– Где мои бабки? – спросил Стив.

– Наверно, где-то сзади. Пойду посмотрю.

Хуанка дошел до «Субе́рбана», открыл заднюю дверь, оглядел кабину. Потом прошел вперед, прикоснулся к чему-то, вернулся и открыл заднюю дверь, которая плавно поднялась вверх. Стив смотрел на него, переминаясь с ноги на ногу и шмыгая носом каждые несколько секунд. В заднем отсеке машины было несколько рюкзаков. Хуанка вытащил два, порылся в них, бросил на землю. Наконец он вытащил коричневую спортивную сумку, расстегнул молнию и хохотнул, потом, застегнув молнию, пошел назад к нам.

– Ты уверен, что здесь всё? – спросил Стив.

– Они не имеют дел с людьми, которые расплачиваются долларовыми купюрами. Два лимона не занимают много места, когда сотенными бумажками. Все здесь.

– Чудно! Тогда заплати мне, чтобы мы могли уже свалить отсюда. Наделали мы тут шума. Я уже почти уехал, когда ты позвонил, – сказал Стив.

– Не, ты свалил сразу, – сказал Хуанка. – Я так думаю, ты пытался смыться сразу, как Кевина подстрелили. Потом он умер, и ты не знал, что делать, не знал, получишь ли ты хоть какие-то деньги, если уедешь, верно? Поэтому ты отъехал достаточно далеко, чтобы чувствовать себя в безопасности, но и достаточно близко, чтобы, может, видеть нас в твой скоп.

У Стива был вид человека, которого застали со спущенными штанами. Я понятия не имел, почему Хуанка разговаривает с ним, когда у нас и так до хера дел.

– Давай мне на хер мои бабки, – сказал Стив.

– Даю-даю. Какая там была цифра?

– Сорок семь шестьсот.

Хуанка уронил сумку, опустился на колени. Он ухватил уголок сумки двумя пальцами правой руки, в которой по-прежнему держал пистолет, а левой расстегнул молнию. Боковые стенки сумки распахнулись, обнажив темное море зелени. Я в жизни не видел столько денег, и часть их принадлежала мне. Мое зеленое будущее.

Подошел Стив. Он снова шмыгнул носом, потер рука об руку. На нем все еще была футболка с надписью РАССВЕТ МЕРТВЕЦОВ.

Хуанка поднял голову, посмотрел на Стива. Прошло несколько секунд. Потом Хуанка улыбнулся.

Справа от меня я услышал топот ног – кто-то бежал. Не узнать в этих звуках топот бегущих ног было невозможно. Я вытащил пистолет.

– Да, чуть не забыл. Дон Васкес просил поблагодарить тебя за оружие и за то, что держишь рот на замке в том, что касается деловых отношений с другими людьми.

– Что за херню ты несешь…

Родольфо вбежал в полосу света и, прежде чем Стив успел повернуться, с разбега врезался в него. Они оба упали на землю. Стиву каким-то образом удалось вытащить пистолет и нажать спусковой крючок.

Родольфо произвел звук – нечто среднее между лаем и шипением – и налег на Стива. Он кусал и царапал. Вскоре стало очевидно, что Родольфо гораздо сильнее. Когда он во второй раз приподнялся, чтобы снова обрушиться на Стива, я услышал хруст. Изо рта Родольфо торчал кусок плоти. Я отвернулся. Еще один мучительный крик прорезал ночной воздух.

Звуки сопротивления Стива вскоре прекратились. Остались только причмокивания Родольфо, а из-под них – другой звук, звук плача. Я хотел сесть в машину, но Хуанка не двигался. И тогда я вспомнил, что мы защищены.

Я смотрел, как Родольфо поднялся с лицом и телом, заляпанными кровью, и понюхал ночной воздух, как собака. Потом из его горла вырвался звук рыдания, он упал на четвереньки и с воем исчез в темноте.

Хуанка переместился к Стиву. Ствол его пистолета был направлен на тело, словно он опасался, что Стив сядет и попытается его застрелить. И тут я подумал, что, может быть, следующим буду я.

Моя рука немедленно ухватилась за мой пистолет. Я вытащил его и только теперь понял, что не поставил его на предохранитель после выстрела в Брайана. Нервы уничтожат тебя, но добавь страха в эту смесь, и у тебя будет рецепт катастрофы.

Хуанка встал рядом со Стивом и надавил на его лицо подошвой ботинка.

– Está bien muerto[325].

Он засунул пистолет за пояс. Я сделал то же самое. Я, очевидно, не был следующим.

– Vamos a decorar a esos hijos de puta para largarnos de aquí[326].

Decorar – «украсим». Опять это слово. Ничего хорошего оно не могло обозначать. Ничего хорошего от этой ночи ждать не приходилось.

Хуанка подошел к нашей машине. На ум мне пришел Родольфо. Темнота, окутавшая то малое пространство, в котором мы стояли, казалась бесконечной, зловещей.

– Слушай, а как насчет Родольфо?

– А что насчет Родольфо?

– Он ведь… будет нападать на других людей. Может быть, на кого-то, кто будет проезжать мимо.

– Ерунда, забудь про него. Он немного погуляет по пустыне, а потом уничтожится. Этот эффект всегда краткосрочен. Он уже наелся. Он очень скоро уничтожится и никогда больше не восстанет… этот мудозвон.

– А что… что это… было?

– С Родольфо?

– Да.

– Не знаю. Глория… умеет делать такие штуки, ты меня понимаешь. Я вопросов не задаю. Задаешь много вопросов, кончаешь, как Стив только что кончил.

– У меня есть вопросы, но я, пожалуй, не буду их задавать.

Хуанка рассмеялся. Этот звук был здесь неуместен, как громкий пук в тишине церкви.

– Не, чувак, я ничего такого не имел в виду, – сказал Хуанка.

– Ты уверен? – спросил я.

– Абсолютно. А что у тебя?

– Ничего. Просто… а что такое Глория?

– Тебе это ни к чему знать. Ведьма. Рабыня гребаная. Как только Дон Васкес обзавелся ею, так говно взбесилось. Жуть как. Она убила нескольких человек. Пришлось ей удалить все зубы и обрубить руки, чтобы ее можно было контролировать. Я не задавал вопросов, потому что параллельно дела пошли лучше и нам начали платить. Когда они убили моего брата, Дон Васкес сказал мне, что мы воспользуемся ею, чтобы отправить этим ушлепкам из Синалоа послание. И вот – пожалуйста. – Он показал на кузов пикапа.

– И что теперь?

– Ahora los decoramos para que se vayan al infierno como mandaron a mi hermano al cielo[327].

Хуанка перегнулся над задним бортом и подтащил к себе одну из коробок. Клапаны были закрыты внахлест, чтобы не открывались. Он раскрыл их и залез рукой внутрь. Когда рука появилась из коробки, пальцы его сжимали рукоять ножа.

– Сейчас возьму фото, и приступим.

Хуанка вернул нож в коробку и подошел к передней пассажирской двери, открыл ее, достал из бардачка конверт с фотографиями. Мне не нужно было рассматривать содержимое конверта. Образ человека с ножами, торчащими из его боков, словно после визита садиста-иглотерапевта, крепко запечатлелся у меня в голове.

Хуанка вытащил из конверта одну фотографию и подошел к мертвецу с бородой.

С ножом в одной руке и фотографией в другой Хуанка закрыл глаза и опустил голову. Его губы двигались. Он молился, как молился и я, убивая Брайана. Для сущности, которая считается полностью посвященной добру, Бог слишком часто оказывается вовлеченным в какую-то отвратительную срань.

Хуанка наклонился над мертвецом, положил фото в центр его груди и вонзил нож. Острие прошло через одежду и остановилось. Хуанка обхватил рукоять двумя руками и налег на нож всем телом. Что-то подалось с громким хрустом, и лезвие ножа вошло в грудь по рукоять.

Я думал, на этом дело и закончится. Но нет. Хуанка взял еще один нож, еще одну фотографию и все повторил, но ближе к дыре, зияющей в животе. На этот раз лезвие проникло в тело с первого раза. Хуанка сделал это еще раз – на правом бедре мертвеца.

– Если ты хочешь поскорее свалить отсюда, помогай мне.

Идея прикалывать фотографию мертвеца на грудь убитого с помощью ножа была настолько нелепа, что я даже подумал: уж не играет ли он, уж не шутка ли это какая-то изощренная для поднятия настроения? Нет, не было это шуткой. Как и в случае с Доном Васкесом, мое тело начало двигаться, прежде чем мой мозг подумал об этом. Я схватил нож и фотографию и пошел к мертвецу, который лежал перед машиной. Он лежал лицом вниз. Сторона, выеденная Родольфо, была мне не видна, и я почувствовал, что благодарен за это.

Я посмотрел на фотографию. Мертвое тело, утыканное ножами, разодранное лицо с усами, почему-то уцелевшими в процессе насилия. И вдруг я понял, где видел эти усы прежде. На лице брата Хуанки.

Я стал вспоминать имя. На это ушло несколько секунд, но все же я вспомнил: Омар. Я думал о его имени и представлял себе его плачущую мать, его потрясенного брата. Хуанка до сих пор оставался поехавшим, но, с другой стороны, разве я не оставался таким же?

Я приставил острие ножа к спине мертвеца и нажал. Лезвие вошло в тело. Кожа подалась с хлопком, а потом обхватила лезвие, медленно засасывая его внутрь, как беззубый рот. Раздался хруст, и что-то заскребло лезвие. Я надавил сильнее. И еще сильнее.

Омар.

Анита.

Месть.

Я понял.

Ла Рейна. Фотография у ванной. Ее слезы. Столько всего прояснилось, что я почувствовал потребность передохнуть, сесть и все обдумать. Но нас ждало дело, а до конца ночи было еще далеко.

Мы идем по жизни, пытаясь сделать больно тем, кто навредил нам. А в отсутствие таковых мы выбираем кого угодно, кто попадет нам под руку. Такова человеческая природа. Бороться с нею – все равно что отрицать себя самого, закрывать глаза на уродства, которые делают нас людьми, на животный инстинкт, который заставляет нас идти, когда все вокруг горит огнем.

Я схватил еще один нож, еще одну фотографию и вернулся к трупу. У меня за спиной раздавались рыдания Хуанки. Я положил фотографию на спину мертвеца, но пониже и вонзил в нее еще один нож. У этого ножа была синяя ручка, как у моего ножа, которым я пользовался много лет. Я представил его в чьей-то руке, режущей мясо к обеду. Я и нож были в чем-то сходны. Мы оба пришли из мест получше этого и оба оказались в тупиковой ситуации. А разница состояла в том, что нож должен был остаться здесь, а я собирался уехать домой, а потом планировал найти новый дом.

Я действовал слишком медленно. Бородатый чел походил на Омара с фотографии. Все его тело было утыкано ножами. Хуанка закрепил на нем еще две фотографии – одну на левой ноге, а другую на лице. Остальные ножи были пущены в дело без фотографий.

Хуанка вернулся со второй коробкой. Его лицо было влажно. Татуировки и его смуглая кожа создавали впечатление, что он – часть ночи, странное существо, которое живет в пустыне, но появляется только после захода солнца.

– Tengo cuchillos para uno más. Agárra unos cuantos y termina con aquе́l. Yo me encargo del último[328].

Я взял несколько ножей и пошел заканчивать начатое. Хуанка подошел к последнему, кого хотел украсить – тому, кто остался в машине.

Месть – один из двигателей мира. Мы хотим наказать тех, кто сделал нам больно. По крайней мере, этого хотят все, кого я знаю. Да, некоторые говорят, подставь, мол, другую щеку, но это исходит только от тех, кто получил легкий удар. Я понимал Хуанку. Какая-то моя часть злилась, что он не рассказал нам все раньше, но я знал, что отправка им послания картелю Синалоа и уничтожение нескольких из его приспешников именем брата имеет целебную составляющую. Единственное, что меня беспокоило, это – легко ли будет опознать тех, кто сделал это? Это шло вразрез с анонимностью, о которой он говорил в доме Брайана. Я подумал, не спросить ли у него, но я видел, с какой легкостью он посылает пули в людей, и не хотел пережить Брайана только для того, чтобы вскоре получить пулю от Хуанки. К тому же на этих фотографиях был не мой брат.

Когда я пришел за еще одним ножом, коробка оказалась пустой. Мой мозг отвергал мысль о том, что я всего лишь разделываю тушу, словно на продажу. Я вытащил один нож из груди одного из мертвецов. Нож вышел с негромким чавкающим звуком, однако лезвие оказалось на удивление чистым.

Вероятно, к этому времени я и сам мог уже быть мертвецом. В чем была разница? Я вытащил свой пистолет на несколько мгновений раньше Брайана, и теперь его сын будет расти без отца. Мои мысли были слишком громкими, и я вонзил последний нож близ загривка мертвеца. Это был самый трудный случай, а потому я оставил нож как уж получилось – ушедшим в тело вполовину лезвия.

Я поднялся, и мои органы восприятия воссоединились с внешним миром, возможно, в попытке уйти от знания, что я стал монстром.

Первое, что я услышал, это кряхтение. Я повернулся и увидел, как Хуанка оседлал мертвеца в машине и вонзает в него нож. Нет, не несколько ножей один за другим, а один нож вонзает в тело снова и снова. И опять кряхтение донеслось до меня.

Где-то за его спиной из темноты донесся скрежет. Я весь похолодел, несмотря на липкость моей кожи и пот, струившийся у меня по бокам. Мой рот открылся, вопрос уже был готов сорваться с языка, но воспоминание о словах Хуанки остановило меня. Любопытство не могло убить этого кота.

Хуанка продолжал вонзать нож в мертвеца, но уже медленнее. Он устал. Его кряхтение перешло в мучительные рыдания. Наконец он перестал рыдать. На этот раз крик исходил из него.

После крика Хуанка ударил мертвеца кулаком и слез с него, вытащил пистолет и несколько раз выстрелил ему в голову.

Хуанка отер лицо, убрал пистолет.

– Ты готов в путь?

Я хотел, чтобы уверенность в себе вернулась к нему.

– Да, чувак. Теперь я в порядке. Я получил то, что хотел.

Он улыбнулся, подошел к спортивной сумке, набитой деньгами, поднял ее с земли.

– Somos ricos[329], Марио.

Глава 35

Мы ехали прочь из темноты, оставив позади разбросанные по склонам холма окровавленные тела. Карта на экране телефона Хуанки не показывала никаких дорог, но он, казалось, знает, куда ехать. Сейчас или никогда, подумал я.

– Я помню – ты сказал: вопросы до добра не доведут – кончишь с пулей во лбу, но мне нужно знать кое-что, в особенности если мы возвращаемся в Остин и больше никогда не увидимся или никогда не будем говорить об этом.

– Ты думаешь, что ответы помогут тебе спать спокойно? Что знание о том, как Брайан собирался избавиться от тебя, заставит его гребаный призрак реже тебя посещать?

– Я не хочу ничего знать о Брайане. Я только хочу знать, как сделать так, чтобы после того, что мы сделали с этими фотографиями, никто не пришел за нами…

Хуанка положил телефон и обеими руками вцепился в баранку. Он не посмотрел на меня, но я видел, как злость пульсирует за его сжатыми челюстями.

Наконец:

– Мы не можем сделать так, чтобы они не пришли, но мы можем исчезнуть. Если они за кем и придут, то за мной, а меня там не будет, ты меня понимаешь. Я отправляюсь на север и забираю с собой мать. Я очищу лицо и отращу волосы. Я покончил со всей этой херней.

У меня был еще один вопрос. Я вжался в сиденье, ощущая, как пистолет упирается мне в спину. Это придавало уверенности.

– Можно еще один вопрос?

Его молчание я воспринял как разрешение.

– Что за дела с партнершей Васкеса – Ла Рейной?

Мышцы Хуанки напряглись под кожей. Можно было подумать, что он чуть ли не улыбается.

– Она вовсе не его новый партнер.

– Мне показалось, что ты говорил, что она красотка первый класс.

– Так оно и есть, только это не Ла Рейна.

– Так кто же она, черт возьми? – Я был не в том настроении, чтобы выслушивать очередную манипуляцию сознанием, изобретенную Хуанкой. Слишком много крови других людей застывало коркой на моем теле, чтобы прямо сейчас устраивать подобные игры.

– Глория.

Перед моим мысленным взором промелькнул образ ведьмы, обсасывающей окровавленный рот Родольфо, а потом выблевывающей высосанное. Желчь подступила к моему горлу.

– Глория? – У меня это не укладывалось в голове.

– Это только одно из ее имен, – сказал Хуанка.

– А какие другие?

– Si te digo, no me crees[330].

– А ты попробуй.

– El Chamuco.

– Так Глория – дьявол?

– Один из. Дьявол повсюду. Иногда он поселяется внутри людей. Он поселился внутри Глории.

– Но она…

– Женщина. Я знаю. Она старая женщина, которая имела дело с опасным говном и получила демона, поселившегося в ней. Ты что, будешь в этом сомневаться, после того, что видел?

Я вспомнил, как она оторвала ноги от земли. Я вспомнил, что выходило из ее беззубого рта. Я вспомнил, что Брайан с трудом удерживал ее. Потом я посмотрел в темноту и подумал о Родольфо. Он был наполовину человек и наполовину демон. Я верил Хуанке. Не поверить ему было невозможно, к тому же я к тому времени знал, что дьявол – повсюду. Я закрыл глаза и пожелал нам обоим, чтобы он целыми и невредимыми доставил нас двоих до дома.

Глава 36

Несмотря на поздний час, в «Эль Империо» было полно народа. Хуанка заглушил двигатель, вышел из машины, схватил спортивную сумку. Когда мы завернули за угол, впереди нас оказалась Марта. Она нахмурилась и посмотрела туда, откуда мы пришли. Ее мощные плечи лоснились от пота.

– ¿Quе́ pedo con el gringo?

– El gringo se hizo comida de coyote.

– ¿Neta?

– Mario le metiо́ plomo en la cabeza[331].

Марта посмотрела на меня.

– ¿Por quе́ te chingaste al gringo?

– El gringo me quería chingar a mí[332].

Марта улыбнулась.

– Pues quе́ bueno que te lo chingaste primero[333].

Может быть, она флиртовала со мной. Может быть – нет. Мне было все равно. Ее лоснящаяся кожа и мышцы были лучшим, что я видел за последнее время. Даже ее татуировки выглядели сексуальными и таинственными. Я подумал о Мелисе, о том, что, может быть, через несколько месяцев я расскажу ей об этой ночи, когда некая женщина, которая, сжав своими бедрами мою голову, вполне могла сплющить ее, флиртовала со мной.

Марта шла впереди. Мы вошли в бар через задний вход.

В воздухе висели тяжелые запахи пота и алкоголя, они смешивались с табачным дымом и горько-сладким запахом травки. Ничего этого я почти не замечал.

Но Ла Рейну я увидел, она говорила с какими-то чуваками у стойки. Ее улыбка заставила их расположиться потеснее. Она увидела нас и подошла. Наше присутствие ее вполне устраивало, ничего другого ей и не требовалось. Она долго обнимала Хуанку. Музыка била по барабанным перепонкам. Жара и влажность одержали победу в сражении, которое они вели с кондиционерами. Она наклонилась и обняла меня. Есть такие милые люди. Она была выше меня и пахла ванилью, клубникой и текилой. Ее объятие застало меня врасплох, но мои руки вспорхнули, и я обнял ее в ответ. Что-то соединяет затраханных граждан этого мира. Страдания делают нас одной семьей. Эта женщина, вероятно, подвергалась дискриминации не меньше, чем я. Трансгендерная женщина и смуглокожий мужчина. Это было прекрасно и странным образом утешительно.

Ла Рейна отстранилась от меня. Ее глаза были влажны. Я вообразил ее с Омаром, оба улыбающиеся, как на фото в доме Маргариты. Я почти понял ее слезы. Она поправила на себе платье цвета мяты и сказала Марте, чтобы постояла в баре, пока ее не будет.

Когда мы вошли, Дон Васкес сидел, облокотившись о стол. На нем была серая гуайабера и хаки. Два человека за его спиной сменились – в прошлый раз были другие. Один из них размерами был с Освальдито. Округлый кожный клапан, свисавший с подбородка, частично закрывал его бороду. Он казался неподвижным. Другой был крупным человеком с брюшком, но кучей мускулов. Он был высок, волосы по бокам головы у него поседели. Оба были облачены в черное. Этот цвет гармонировал с автоматами АК, висевшими у них на плечах.

– Mi querido Juanca, – сказал Дон Васкес, отпуская его из объятий. – Как все прошло? Где мистер Брайан?

– Марио отправил его потанцевать с La Huesuda.

Дон Васкес повернулся ко мне:

– Как называют смерть в тех краях, откуда ты родом, Марио?

– Ее там называют La Muerte, но моя мать всегда называла ее La Huesuda.

– Значит, твоя мать была мексиканкой?

– Нет. Мой отец был мексиканцем. В моей жизни он мало что значил, но матери он кое-что оставил. В основном слова и еду.

На секунду я задумался, почему он говорит по-английски. Но тут же вспомнил, что Ла Рейна, вероятно, плохо знает испанский, а если и знает, то, вероятно, недостаточно, чтобы воспринимать быструю, долгую речь со множеством сменяющихся предметов.

– Понятно. Что ж, Марио, здесь, в Мексике, у смерти очень много имен: La Huesuda, La Dama de la Guadaña, La Veleidosa, Doña Huesos, La Flaca, La Pálida, La Niña Blanca, La Catrina, La Jodida, La Patrona, La Tiesa, María Guadaña, La Seria, La Rasera[334]… список неполный. Имеет значение лишь то, что она повсюду. Мы знаем, что она может прийти за нами в любое время, а еще она может оказать нам услугу и убрать кого-нибудь с нашего пути. Смерть не так уж и плоха… вернее, плоха не всегда. Иногда она помогает, а иногда приходит за нами. Я за свою жизнь видел ее очень много раз. Я так долго был вблизи нее, что могу чувствовать ее запах, ее присутствие в воздухе. Может быть, причина в том, что вы производили какие-то действия, но, может быть, и потому, что она хочет потанцевать с вами. Я хочу дать вам кое-что такое, что она будет держаться подальше от вас. Вы возьмете это средство с собой, и все будет в порядке.

Дон Васкес похлопал меня по плечу и подошел к своему столу. Я смотрел, как он идет, и вспоминал Глорию. Он сказал, что La Huesuda – его партнер, но его партнером явно был и дьявол. Может быть, в его сознании они соединились в одно? В этом предположении был некоторый смысл. Я не знаю, что Глория сделала с Родольфо, но ее стараниями он воскрес из мертвых, а мы получили защиту от него…

Дон Васкес открыл верхний ящик своего письменного стола и вытащил что-то из него, потом вернулся и протянул мне маленькую статуэтку Santa Muerte. У этой черной фигурки были все надлежащие аксессуары, от мантии до косы.

– Держи ее в кармане. Она тебя защитит. А когда доберешься до дома, предложи ей что-нибудь.

Потом Дон Васкес спросил Хуанку про деньги, и Хуанка отдал ему спортивную сумку. Дон Васкес не стал ее открывать, он поставил сумку на свой письменный стол и приказал двоим, стоявшим у стены, отсчитать шестьсот тысяч долларов и положить их в меньшую сумку.

– Я знаю, мы говорили о двух сотнях на каждого, но вы получаете и долю Брайана. Делите их, как сочтете нужным. А маленькая прибавка вам не помешает, правда?

Он улыбнулся, высунул язык и провел им по губам. Язык у него был не розовый, а насыщенного темно-фиолетового цвета.

Двое охранников принесли откуда-то маленькую машинку и принялись засовывать в нее стодолларовые купюры. Машинка гудела, как пчелиный рой. Дон Васкес сказал Рейне найти для нас сумку. Она вышла из кабинета и почти сразу же вернулась – в руках у нее был розовый рюкзак с изображением мыши на велосипеде.

– Вы знаете, что должно случиться теперь?

– Знаем, Дон Васкес. Мы должны исчезнуть. Вы можете не беспокоиться на этот счет.

– Я это знаю, Хуанка. Просто я хочу убедиться, что Марио понимает: он должен превратиться в призрака. Ты это понимаешь, Марио?

В голосе Дона Васкеса слышалась теперь угроза, отчего он прозвучал на октаву ниже.

– Я знаю, Дон Васкес. Как только мы вернемся, я оставлю Остин.

– Хорошо. Ты же понимаешь – это куча денег. Большинство людей таких денег в жизни не видели. Используйте их на что-нибудь хорошее, ладно?

Что-нибудь хорошее. По пустыне были разбросаны трупы, среди которых бродит живой мертвец с кусками человеческого мяса в зубах, но теперь Васкес рекомендовал мне потратить эти деньги на что-нибудь хорошее. Потом я вспомнил о Брайане, об осколках его черепа, которые теперь служат его последней подушкой. Херня такая, что принять ее никак не получается.

– Это то, что делаете вы со своими деньгами, Дон Васкес? Используете их на что-нибудь хорошее?

Глупо было говорить ему эти слова, но когда посмотришь в лицо смерти и уйдешь живым, то количество всякой срани, которую ты готов принять, резко уменьшается.

Дон Васкес улыбнулся и подошел ко мне, я почувствовал его холодные пальцы у себя на затылке.

– Я делаю то, что должно быть сделано, – сказал Дон Васкес. – Бо́льшую часть моей жизни я занят этим. Ты здесь, потому что ты потерял дочку. Избавь меня от своего суда, иначе мне придется судить тебя своим.

Вот оно. Его холодный тон и красноречивый ответ обескуражил меня, а его угроза поразила меня, как самая реальная вещь, какие я слышал. Я проглотил слюну.

– Я потрачу мои деньги на что-нибудь хорошее, Дон Васкес.

Он улыбнулся.

– Хорошо.

Дон Васкес сделал движение рукой. Головорез постарше подошел и взял у Ла Рейны розовый рюкзачок. Два пальца у него на руке отсутствовали. Он подошел к столу, положил деньги в рюкзак и принес его Хуанке.

– Спасибо, Дон Васкес. Спасибо, что помогли мне с этим.

– Помощь была обоюдная, Хуанка. Я любил Омара. Как и Ла Рейна. Он был хороший парень. Как и ты. Ну да ладно. Оружие в машине?

– Да. Так получилось, что оно досталось нам бесплатно.

Васкес вздернул бровь. В чертах его лица появилось выражение чего-то похожего на смятение и озабоченность.

– Скажем так: после знакомства с Родольфо они не будут задавать никаких вопросов и больше никому ничего не расскажут.

– Ты убедился, что они мертвы?

– Да. Они мертвы.

– Хорошо. Ну, ты видишь? Я же тебе говорил, что все получится. И Родольфо сделал свое дело. Я надеюсь, никто не найдет его костей. Он заслужил такой судьбы – вечно жариться под солнцем пустыни.

Хуанка промолчал. Дон Васкес кивнул. Наша встреча подошла к концу.

– Ступайте с Ла Рейной. Они с Мартой дадут вам машину. Оставь ее на твоей улице. Кто-нибудь из моих людей вскоре подберет ее.

Дон Васкес снова обнял Хуанку.

– Ну что ж, пойду – нужно позаботиться об оружии. Cuida a tu madrecita, chamaco. Ella se merece un poco de paz. Dásela[335].

Хуанка кивнул. Дон Васкес пожал мою руку. Его короткие пальцы обладали невероятной силой. Они слишком долго держали мою руку.

– Найди твою жену. Извинись перед ней. Сделай ее счастливой. Она этого хочет.

Я с тревогой посмотрел на него.

– Но как…

Его кожа сморщилась. Что-то пробежало над его левым глазом, затмило белок, когда он еще был открыт. Вопрос умер на выходе из моего рта.

El Chamuco.

Иногда он поселяется в людях.

Дьявол был повсюду.

Я кивнул. Да, повсюду. И с «исчезнуть» не возникнет проблем, потому что я больше никогда не хотел увидеть Дона Васкеса.

Ла Рейна шла впереди. Она провела нас по «Эль Империо», а перед этим отправила эсэмэску или позвонила кому-то. Нас на улице ждала машина, коричневый «Крайслер Лебарон», сошедший с конвейера как минимум лет двадцать назад.

– Знаешь, Хуанка, я хотела уехать с тобой, но я нужна Васкесу здесь. Дела идут все хуже и хуже. Я горюю, что тебе пришлось пройти через все это. И я… горюю по Омару. Он был ангелом. Он всегда будет занимать частичку моего сердца, а сломать мое сердце очень нелегко.

– Спасибо тебе за эти слова, Рейна. Омар любил тебя. Ты была рядом с ним, когда… когда никого другого рядом с ним не было.

Они снова обнялись. Потом Ла Рейна обнялась на скорую руку со мной и, шмыгая носом, пошла назад в «Эль Империо», ткань ее платья плясала в ночи, как счастливый призрак.

Хуанка сел за руль и засунул розовый рюкзак под сиденье.

Мы тронулись с места и поехали в гараж.

Улицы были пусты. Мимо нас пролетали обшарпанные дома. Проржавевшие машины. Некрашеные стены. Дворы, полные мусора. Здесь было все то, что я узнал за свою жизнь. Я никогда не жил в бедных районах Мексики, но есть что-то универсальное в бедности, которая позволяет нам понять невзгоды тех, кто разделяет ее с нами.

Триста тысяч долларов под сиденьем Хуанки нашептывали вагон возможностей.

Я никогда не жил в районах, где люди не привязывают своих собак или сажают их на крыши или толкают до дома тележки из бакалейного магазина или из магазина уцененных товаров, а потом оставляют их на обочине дороги. Я никогда не мог вовремя оплатить мои коммунальные платежи. Я никогда не ходил в магазин, не проверив сначала баланс на моей карточке. Я никогда не видел по телику какого-нибудь места, думая при этом: «Слетаю-ка я туда в следующем месяце». Я никогда не имел доступа к хорошим вещам, как никогда не имел доступа к тем возможностям, которыми пользовались люди вокруг меня. Все работы, на которые я устраивался, приносили мне доходов ровно столько, чтобы поддерживать меня на плаву, позволяли иметь машину, телефон и делать вид, что я осуществил эту гребаную Американскую Мечту. Нет. Я был беден и смуглокож.

Но это вскоре должно было измениться.

Хуанка свернул на более широкую улицу. Я включил магнитолу. Из громкоговорителей полились звуки гитар и скрипок. «… edicar como siempre, con el mismo amor, cariño y respeto, a todas las mamás que esta noche me han venido a visitar, sobre todo para aquellas que están un poquito más lejos de mí»[336]. Люди закричали. Это была запись живого выступления. Голос показался мне знакомым. Песня началась словами о ком-то, кто был печалью глаз певца. Хуан Габриэль. Я вспомнил эту песню. Моя мать без конца ставила эту песню, когда ей позвонили и сказали, что моя abuela умерла. Моя abuela любила Хуана Габриэля. Моя мать в течение недели ставила эту треклятую песню ночью и днем. Я засыпал под эту песню и просыпался под нее. Воспоминание было настолько сильным, что я отвлекся и пропустил несколько строк. Я вернулся к песне и услышал пожелание певца о том, чтобы чьи-то глаза никогда не закрывались. Потом два слова: вечная любовь. Я вспомнил, что следовало за этим, и я был не в настроении думать о встречах когда-нибудь с кем-то в загробном мире.

В задницу эту песню. В задницу эти слова.

Я ушел на другую станцию. Услышал рекламу о чудо-таблетках. Снаружи лежал Хуарес, спящий монстр. Внутри боль медленно вытесняла страх.

Глава 37

Люди могут привыкнуть ко всему, если проделывают это много раз. Когда мы въехали в гараж, я даже не обшарил его глазами, чтобы заметить все. Мое сердце учащенно колотилось, зная, что нас ждет впереди.

Как и прежде, наши фары впереди высветили перемолотую колесами землю. Чрево земли встречало нас молчанием и бесконечной чернотой. Удары по днищу звучали громче, чем прежде. Колеса меньших размеров и старые амортизаторы означали, что земля ближе к нам, чем когда мы ехали в пикапе. В то же время я предпочитал эту машину – в ней не было тела живого мертвеца в багажнике.

Туннель перед нами разверз, как угрозу, свою пасть. Мы знали, что существа, с которыми мы столкнулись здесь, никуда не делись, но делали вид, что если не называть их по имени, то это все равно как если бы их не существовало. Вам дана свобода справляться с горечью и болью, как ваша душа пожелает. Забудьте о них на какое-то время, и все будет в порядке на время продолжения вашей амнезии. Но они всегда возвращаются. Ко мне они пришли местью, события двух последних дней действовали на мои боли, как солнечные лучи, пропущенные через увеличительное стекло.

Отсутствие могло временно заполняться чем угодно, что может привлечь ваше внимание и на какое-то время задержать его. Это «чем угодно» на короткое время стало паллиативом, который позволяет вам временно забыть о вашей боли. Однако вы настолько привыкаете к маскировщику вашей боли, что приходите к такому же вашему затраханному состоянию, каким оно было до того, как это отвлечение в такой степени запутало ваш радар, что вы смогли переместить ваше внимание на эту фикцию.

По мере нашего продвижения по туннелю с неработающим радио под странный скрежет покрышек по земле под ними трещины в моем сердце, мои священные раны начинали пульсировать. Я тосковал по Аните. Тосковал по Мелисе. Возвращение домой всегда означало возвращение к моей детке и женщине, которую я люблю, но теперь возвращение домой означало возвращение в пустоту.

Истинное наслаждение – не хотеть ничего. Да, конечно, некоторые вещи приносят радость, когда мы ими занимаемся, но мы нередко принимаем то, что имеем, как должное, а иногда того, что мы имеем, нам вполне хватает. Смех вашего ребенка, например, есть нечто такое, чего не может испортить никакая нищета. Теперь у меня были деньги, много денег, но я не буду на них покупать игрушки Аните.

«Посмотри на эту лодку, папа!»

Долбаная эта лодка. Ее дешевый пластик сделал Аниту такой счастливой.

– Что ты собираешься делать со своими деньгами?

Этот вопрос сорвался с моего языка, прежде чем я понял, что задаю его. Разговор был спасением, компенсаторным механизмом, который позволял мне изгнать из головы прекрасную улыбку Аниты и ее яркие карие глаза.

– Я тебе говорил: уеду на север. Может быть, в Орегон. Там у них есть места на берегу, где вода холодная, а из океана торчат огромные скалы. Я видел фотки. Хочу взять в аренду хороший домик, а потом вызвать к себе мать. Я хочу, чтобы она прожила остаток жизни в покое, ты меня понимаешь. Она это заслужила.

– В аренду? А почему не купить? Деньги у тебя есть.

Хуанка на секунду повернул голову в мою сторону. Сморщил гримасу.

– Ты это серьезно?

Я не знал, что ему сказать.

– Посмотри на меня, чувак. Я никогда не пойду ни в какой гребаный банк и не куплю дом. Этого не будет. Ты не должен покупать себе дома. Аренда. Может, найдешь себе какую халтуру. Найди черного юриста, который сможет дать тебе липовые бумаги, в которых будет сказано, что кто-то там помер, а тебе оставил немного бабок. Я не знаю, где ты жил, чувак, но твоя смуглая кожа и твой акцент – сущий геморрой для людей. Я знаю, твоя матушка была гражданка, так что бумаги у тебя есть. Ты можешь принести этим херам с бугра вагон бумаг с печатями, но для расиста всему этому ноль цена, ты меня понимаешь. Смуглокожий чувак с сотней тысяч долларов в кармане и в шикарном костюме от дизайнера стоит всего треть того, что стоит для них белый с двадцаткой в бумажнике и дырявых джинсах.

Самое странное в словах Хуанки было то, что его речь ощущалась как атака. Моя первая реакция была согласиться, сказать ему, что полностью на его стороне. Я хотел сказать ему, что мне много раз отказывали в работе, для которой у меня была достаточная квалификация, что меня увольняли по надуманным основаниям, увольняли люди гораздо глупее меня. И ни один из тех, кто меня увольнял, не был билингвом. Но я держал рот на замке, потому что монстр расизма имеет много голов, и нас нередко кусают разные головы. А еще я промолчал, потому что он был прав.

Каждый раз проезжая мимо одной из дыр в стене туннеля, я чувствовал, как по моему позвоночнику пробегает мелкая дрожь. Мой мозг кормил меня сценариями, которые я не хотел знать. Наша машина ломается, и эти твари начинают вылезать из своих дыр. Целая банда этих тварей останавливает машину камнями, мы стреляем в них, пока не заканчиваются патроны.

Наконец впереди появилась платформа. Ни один из сценариев, существовавших в моей голове, не материализовался. Может быть, Богу и в самом деле время от времени удавалось подбрасывать нам кость, как он это сделал с Брайаном в пустыне. Да, я его убил с божьей помощью. И теперь я владелец трех кирпичей.

Когда мы оказались в гараже, Хуанка улыбнулся.

– Добро пожаловать в Соединенные Штаты Америки, cabrо́n. У вас есть что-нибудь, подлежащее декларированию?

– Да, у нас более полумиллиона долларов в махоньком розовом рюкзачке.

– Ха-ха. Chinga tu madre, güey. No juegues con mi dinero[337].

Дверь поднялась, и мы выехали на улицы Эль-Пасо. Они казались гостеприимными в своей пустоте, словно асфальтированное обещание лучшего.

До дома Хуанки мы доехали молча. Он припарковался, мы вышли, потянулись.

– Я брошу рюкзак в мою машину. Потом мы можем посетить ванную, заправиться и пожрать что-нибудь, а потом доставить наши задницы в Остин.

– Эта часть твоего плана всегда была лучшей.

Глава 38

Мы взяли перекусить в магазинчике при заправке, когда заехали туда пополнить бензобак. Хуанка купил красную сумку с нарисованными на ней мультяшными машинками. В магазинчике стояли громадные статуи Девы Марии Гваделупской, они стояли под постерами Джона Уэйна[338]. Я взял пакетик с маленькими пышками и еще одну баночку растворимого кофе, который обещал вкус ванили. Я помню, Мелиса говорила мне, что такие вещи закупоривают вены, разрушают печень, уничтожают желудок. Я с нетерпением ждал долгого путешествия с ней в машине. Я с нетерпением ждал спектаклей, которые она будет разыгрывать, беря двумя пальцами меню в «Уэффл-Хаусе» и корча рожи, как она потом берет салфетку и начинает протирать приборы, когда нам приносят заказ.

Когда мы выехали на Ф-10, небо перестало быть черным. Хуанка повозился немного со своим телефоном, и мы стали слушать странный альбом, в котором за прекрасными, наложенными один на другой голосами слышалось гудение дронов.

– Мы что слушаем? – спросил я.

– Нечто такое, что позволяет мне расслабиться, но я могу найти тебе Хуана Габриэля, если хочешь.

– Нет, меня устраивает. Так что мы скажем Стефани?

Хуанка долго смотрел на меня, прежде чем ответить.

– Мы скажем ей правду – он умер в пустыне, когда мы отстреливались от этих говнососов. Пуля попала в него. Она знала, что это рискованно. Васкес считает, что смерть Стьюи и Кевина поможет ей пережить горе, облегчит глотание этой таблетки, ты меня понимаешь. Мы дадим ей сорок семь тысяч и назовем это подарком от Васкеса. Ну, ты понимаешь, если ты не против.

Сорок семь тысяч долларов. Вероятно, Стефани таких денег в жизни не видела.

Я допил кофе, у которого был вкус холодной задницы с намеком на запах ванили, и съел половину крохотных пончиков. Я был уверен, что кофеин и сахар не дадут мне уснуть, пока мы не доберемся до Остина, но голоса из приемника проникали в мой мозг и тихонько укачивали меня.

В какой-то момент я, вероятно, все же уснул, потому что следующее, что я знаю, – Хуанка трясет меня, будит и мы подъезжаем к дому Брайана.

– Твоя доля в сумке. – Хуанка кивнул в сторону заднего сиденья. Оно казалось непривычным в отсутствие Брайана, свернувшегося там, как тряпичная кукла. Я вышел из машины, открыл заднюю дверь, достал с сиденья мою сумку и красный рюкзачок с машинками на нем. Моя рука нащупала что-то холодное и жесткое. Я поднял мою сумку и увидел, что там.

Пистолет Брайана.

Моя рука инстинктивно ухватилась за выпуклость в моем левом заднем кармане. Бумажник Брайана все еще лежал там. Мой мозг воссоздал эту сцену в бесконечном повторе: я нажимаю на спусковой крючок. Брайан падает. Ночь смотрит на происходящее безразличным взглядом. Я переворачиваю его и беру бумажник.

Обвинение. Доказательство преступления.

* * *

Padre nuestro que estás en el сielo…

– Эй, Марио, ты мне не поможешь с этим?

…santificado sea…

– Да, секундочку.

…tu nombre; venga a nosotros tu reino…

Я завел руку назад и вытащил пистолет.

…hágase tu voluntad así en la tierra como en el cielo…

Большой палец моей правой руки нащупал предохранитель, перевел его в боевое положение. Мой указательный палец змеей обвился вокруг спускового крючка.

…danos hoy nuestro pan de cada día y perdona nuestras ofensas…

Я обошел пикап. Брайан возился с поясом, пытался что-то достать.

…así como tambiе́n…

Я поднял пистолет.

…nosotros perdonamos…

Брайан посмотрел на меня.

…a los…

– Какого х…

Я нажал на спусковой крючок.

Никакого оглушающего взрыва, в отличие от кино, не последовало, ничто не замедлилось, не было съемок сверху. Последовал лишь негромкий хлопок пистолета, металлическое сердце выплюнуло в мир немного смерти.

Пуля вошла в череп Брайана над левым глазом. Появилось темное пятно. Крохотный отрезок времени, чтобы поставить точку в его жизни. Он длился не дольше доли секунды, и вселенная приняла случившееся.

…que nos ofenden…

Рука Брайана упала. Челюсть отвисла. Его рот распахнулся, раздался беззвучный крик, который я буду слышать до конца моих дней.

…No nos dejes caer en la tentaciо́n…

Он упал на бок.

…ylíbranosdetodomal…[339]

Тело Брайана обрушилось. Он был мертв.

Amе́n.

* * *

В закольцованной кинопленке, раскручивающейся в моей голове, я снова и снова доставал бумажник. Доставал бумажник. Только бумажник.

Крохотный взрыв, который нарастал: Я никогда не…

Все остановилось. Изображение в моей голове замерло. Брайан. Его лицо на земле. Задранная рубашка. Грязные джинсы. Жгут из коричневого ремня на его ноге.

Я взял бумажник. Я не брал пистолета. Я не взял пистолета, потому что никакого гребаного пистолета не было. Пистолет был в его руке, когда мы всех перестреляли, а потом он бросил его в машину, оставил на заднем сиденье. Он возился в своих штанах, потому что его гребаный ремень использовался как жгут на его ноге, а не придерживал шорты на поясе.

Я убил невооруженного человека. Моего друга.

Глава 39

Чувство вины взорвалось в моей груди, как удар кулаком гневливого бога. Я моргнул, схватил свои вещи и проскользнул в мою машину. Добравшись до дома, я сел на диван, а это значит, что в какой-то момент я привел машину домой, но я не помню, чтобы я ехал. Единственное, о чем я мог думать, так это о той ночи. Мой мозг постоянно переформатировал ее. Я сумел перейти из агрессора в жертву. Эта перемена была как глоток кислорода – чему-то требовалось выжить. В моей голове та ночь стала смотреть на меня обвиняющим взглядом.

Оправдания. Вот что мне требовалось. И их было пруд пруди.

Брайан собирался меня убить. Он подсел на метамфетамин. Он хотел забрать мои деньги. Он сам своими действиями навел меня на эти мысли, понимая, что, по сути, они означают мою неизбежную смерть где-то в пустыне. Брайан был швалью. Брайану было насрать на тех мудаков из гриль-бара. Помни золотое правило: никогда не доверяй нарикам, pendejo.

Я сидел на диване и обвинял Брайана во всем, как прежде обвинял Мелису. Я потерял обоих, и причиной этих потерь было насилие. Насилие с моей стороны. Насилие, которое поначалу казалось праведным, а потом привело к моему краху, словно какой-нибудь сильнодействующий наркотик. И ни одна из этих потерь не вернула мне Аниту.

Я услышал звуки, доносящиеся из ванной. Всплески. Вопль. Я встал. Снова всплески.

На каждый шаг от дивана до ванной уходила целая жизнь. Я боялся, что звук исчезнет, если я подойду чуть ближе. Но я не мог не идти, я должен был увидеть своими глазами, что там происходит.

Скрип донесся до моих ушей, и я мгновенно узнал его. Этот звук издавала маленькая ржавая петля, с помощью которой соединялись две стороны любимой пластиковой лодки Аниты.

Мои ноги совершали шаги, словно независимо от моего тела. Мною одновременно владело желание увидеть то, что ждало меня в ванной, и самое главное – страх, что оно исчезнет, и этот страх был сильнее всех других чувств, что я испытал за эти дни.

Дверь ванной явилась передо мной черным прямоугольником. Ванна внутри располагалась слева от двери. Всплески были такими громкими, что ничем другим, кроме всплесков, и быть не могли. Мое сердце лягалось, как рассерженная лошадь.

Моя рука взлетела, пронзая темноту ванной, и щелкнула выключателем. Я подпрыгнул. Ванна была пуста.

Пистолет оказался в моей руке, прежде чем я понял, что вытащил его. Пистолет, которым я убил Брайана. Ствол ударил по моему правому переднему зубу, когда я сунул его себе в рот. Мой указательный палец обхватил спусковой крючок. Мой большой палец перевел предохранитель из безопасного положения в боевое.

Одно нажатие. Один хлопок. Одна пуля. И для того чтобы боль исчезла, нужно только нажать спусковой крючок. Анита встретит меня. Я смогу.

Вот только я не смог.

Рядом с диваном была триста тысяч причин, чтобы не делать этого. Причина начать все заново с Мелисой. Причина продолжить жизнь, познать ее такой, какой она была неведома мне.

Черт! Триста тысяч долларов. Найдя пистолет Брайана, я убежал. Я так и не отдал Хуанке ни доллара для передачи Стефани. Ей эти деньги будут кстати. Они будут кстати ребенку Брайана. Передать ей деньги будет правильно еще и потому, что я убил Брайана.

Пистолет оставил странное послевкусие у меня во рту. Я схватил маленький рюкзачок с мультяшными машинками и поехал к дому Стефани.

Глава 40

Когда я остановился перед домом Брайана, теперь это был дом Стефани, солнце стояло высоко в небе. То, что здесь находилась Стефани, убивало меня. Мне определенно придется сказать ей что-нибудь, успокаивать ее, когда начнется взрыв скорби с обвинениями. Как стоять перед женщиной, чьего мужа ты убил?

Я взял рюкзачок с заднего сиденья машины, поднялся по ступенькам крыльца и постучал. Несколько секунд спустя Стефани открыла дверь. На ней было платье, похожее на то, что я видел на ней в прошлый раз. Это было зеленым, а ее глаза при виде меня чуть не вылезли из орбит.

– Марио!

Казалось, она удивлена. Она словно светилась. Какую херню наговорил ей Хуанка?

– Как твои дела?

Вопрос был дурацкий, он сорвался с моего языка, потому что я понятия не имел, что сказать.

– Я… я не в порядке. Не знаю.

Она замолчала и посмотрела мне за спину, словно предполагая, что сейчас появится кто-то еще.

– Могу я войти на секунду? У меня есть кое-что для тебя.

– Я… конечно, – сказала она.

Стефани отошла в сторону, и мы вошли в дом. Запах нашатыря стал слабее по сравнению с тем, что я чувствовал в прошлый раз.

Дверь за нами закрылась. Стефани протиснулась мимо меня и зашла на кухню. У нее что-то стояло на плите, и она убавила огонь. На микроволновке стояла новая красная коробка, которая сдвинула назад бутылки. На коробке спереди было написано thyrex[340]. Я вспомнил DHA.

– Это что? – показал я.

Стефани посмотрела на микроволновку. Она казалась смущенной.

– Тайрикс. Это для моей щитовидки.

Тайрекс. Это название было не чужим в моей голове. И она произнесла его так, словно назвала имя Рик, но не упомянула динозавра[341]. Тайрикс. Три рика. Три кирпича. Блядь!

Стефани откашлялась и показала рукой в направлении коридора. Я посторонился, пропуская ее, и она протиснулась мимо меня и прошла в общую комнату. Она подошла к дивану и повернулась ко мне.

Мне не хотелось проводить в этом треклятом доме больше времени, чем необходимо, а потому я положил рюкзачок на диван и начал произносить заготовленное: – Слушай, Стеф, я знаю, это не…

– Кто это был?

Этот голос донесся из коридора. Я развернулся. В комнату вошел Хуанка.

– Марио?

Мое имя. Одно слово. Больше он ничего не сказал. Этого было достаточно.

Стефани обошла кофейный столик и приблизилась к Хуанке.

Что-то тут было не так. Стефани закрыла дверь, ни слова не сказав мне про Брайана. Теперь она смотрела на Хуанку. Почему он все еще был здесь? Почему этот хер с бугра расхаживает здесь босым? Его глаза остановились на Стефани. Они просили ее сказать что-нибудь.

– Что… что ты здесь делаешь? – спросил Хуанка. Голос его звучал тоньше, чем обычно.

Я, как последний идиот, показал на рюкзачок.

Истина нередко подкрадывается незаметно и застает тебя врасплох. То, что ты должен был давно понять, неожиданно прыгает на тебя, покрытое оскорблениями и криками, спрашивает, как же ты мог не заметить всех этих подсказок, когда они были так очевидны.

Фамильярность Хуанки, озабоченное лицо Стефани, когда она увидела меня. Пистолет Брайана на заднем сиденье.

Черт!

Черт!

Мне было все равно.

– Слышь, я приехал, чтобы отдать Стефани деньги, – сказал я. – Я отдам их ей и уберусь отсюда ко всем чертям.

Хуанка подошел ко мне и встал между телевизором и кофейным столиком.

– Что случилось, Марио? – спросил Хуанка.

– Ничего, – сказал я. – Давай я отдам деньги, и делу конец.

Стефани вышла в коридор. Я повернулся в ее сторону, но Хуанка сделал так, чтобы оказаться между нею и мной, и мне пришлось смотреть на него. Пистолет, который он мне дал, пистолет, из которого я убил Брайана, давил на мое тело ниже поясницы и шептал мне, чтобы я вытащил его.

Хуанка стрельнул глазами в коридор, потом на меня. Этот говносос так все устроил, чтобы я убил Брайана для него. За это я получал призрака, который будет преследовать меня, а он дополнительную сотню тысяч долларов и Стефани. Пусть сдохнет. Я завел руку за спину, вытащил пистолет и навел на него.

– ¿Quе́ putas estás haciendo?[342] – голос его звучал нервно, но руки оставались на месте.

Я отступил назад, чтобы держать его под прицелом, пока я буду брать деньги с дивана.

– Зачем ты…

Звук выстрела и его последствия наступили практически одновременно. Пуля попала мне в тело близ правого плеча. Воздух с хрипом вырвался из моей груди. Пуля слегка развернула меня. Я ударился голенью о кофейный столик.

Стефани стояла посреди коридора, держа в руке пистолет, из которого только что выстрелила в меня. Она нажала спусковой крючок еще раз.

Пуля попала мне в желудок. Все внутри меня сломалось. Я сделал несколько шагов вперед и грязный ковер прикоснулся к моему лицу.

Чья-то нога соединилась с моей головой с правой ее стороны. Мир помутнел. Боль в моем животе была подобна воздействию горячего электричества. Кто-то вытащил мою правую руку из-под моего тела. Хуанка. Он вырвал пистолет из моей руки. Я открыл глаза. Босая нога Стефани опустилась на пол в нескольких дюймах от моего лица.

Стефани и Хуанка отступили от меня на несколько шагов. Снова взрыв боли. Мой крик, прежде чем вырваться из моего рта, перешел в кряхтенее. Снова наступила темнота. Комната вращалась и дыбилась вокруг меня. Я снова открыл глаза. Хуанка и Стефани стояли так близко друг к другу, что их тела почти соприкасались. Его левая рука сбоку поддерживала живот Стефани. Красный рюкзак – мой рюкзак – свисал с его запястья.

– Ты в порядке, детка?

Стефани кивнула, сделала истерическое движение, которое говорило, что верно противоположное. Я открыл рот, чтобы проклясть их, спросить – почему, выкрикнуть имя Брайана. Вместо этого возобладал мокротный кашель, и шар теплой, с металлическим привкусом крови подступил к моему горлу и пролился изо рта. Я повернулся на бок, выплюнул то, что собралось у меня во рту, и попытался приподняться.

– Все будет в порядке. Ты сделала ровно то, что должна была сделать, детка. Ты застрелила его ради нас, так что не переживай. Я в безопасности. Ты защитила меня, все в порядке. Ты спасла меня, и за это я тебя люблю. А теперь давай закончим с погрузкой твоих вещей и уберемся отсюда.

Общая комната находилась в стороне. Хуанка пытался успокоить Стефани. Его правая рука, все еще державшая мой пистолет, была за ее шеей, а его левая придерживала ее живот. Он поцеловал ее, потом поцеловал в лоб. Она стала рыдать громче. И тогда он увел ее, унес с собой мои деньги, мое будущее.

Давление. Мне нужно надавить на мой желудок. Мне нужно достать телефон и набрать 911. Я снова попытался приподняться, скрежеща зубами, чтобы подавить боль, я позволил ярости затопить меня адреналином, чтобы преодолеть боль в желудке.

Я хотел убить Хуанку, хотел убить Стефани. Я хотел убить бога. Я хотел разрезать шею миру лезвием моего отчаяния.

Я сел, и в этот момент свет снаружи хлынул в комнату. Потом хлопнула дверь.

Стена была рядом, ее угол находился перед входом в коридор. Я, кряхтя, преодолел это расстояние. Боль грозила поглотить меня целиком, впустить темноту и одержать победу надо мной. Я подумал об Аните. Я подумал о Мелисе. Мы могли бы начать заново даже без денег.

Мне удалось принять сидячее положение спиной к стене. Меня немного трясло, дыхание затруднилось. Мне нужно было вытащить телефон, иначе мне грозила смерть от пули прекрасного монстра на этом гребаном засранном полу. Мне грозила смерть от экссангвинации. Это было чуть ли не забавно. Я почти потерял сознание от усилий, затраченных на то, чтобы достать телефон из кармана. Воздух должным образом не поступал в мои легкие. В моем желудке взрывались горячие угли, разлетаясь по всему подбрюшью.

Что-то еще было в моем кармане. Я вытащил этот предмет, посмотрел на него. Santa Muerte. На лице ее все та же ухмылка, она наблюдала за тем, как я умираю. Я забросил ее куда подальше, проводил взглядом – она упала близ темной, прозрачной фигуры. Близ бог знает чего. Я проморгался, прогоняя это видение.

Со второй попытки мне удалось вытащить телефон из кармана. Мои руки были в крови. Мои штаны были пропитаны ею.

Фигура-тень приблизилась ко мне. Я посмотрел на нее. Мои глаза наполнились слезами. Тень теперь выглядела более материальной. Она была невысокого роста и, возможно, была человеком. Мне никак не удавалось разблокировать телефон окровавленными пальцами. Я отер их о верхнюю часть моей рубашки. Экран загорелся. Я набрал четыре цифры – год рождения Аниты. Телефон разблокировался.

Мне нужно было набрать 911, но я перешел в контакты и нажал МЕЛИСА. Я прижал телефон к уху, услышал гудки. Закрыл глаза. Гудки продолжались. И продолжались. Потом раздался щелчок.

Вы дозвонились до Мелисы. Вы знаете, что делать после гудка.

Я посмотрел перед собой. Тень поменяла цвет – вместо черного превратилась во что-то синее. Она стояла надо мной, но была гораздо меньше, чем я ожидал. Потом, начиная с ее середины, фигура начала преобразовываться в нечто серое, материальное и узнаваемое. Слон в балетной пачке сделал пируэт. Я на секунду опустил веки. Потом я открыл их и поднял взгляд, готовый увидеть лицо Бога.

Об авторе

Габино Иглесиас – писатель, журналист, профессор и литературный критик, живущий в Остине, штат Техас. Он также является автором получивших признание критиков и отмеченных наградами романов «Zero Saints» и «Coyote Songs». Научные статьи Иглесиаса публиковались в New York Times, Los Angeles Times, Electric Literature и LitReactor, а его обзоры регулярно появляются в таких изданиях, как NPR, Publishers Weekly и San Francisco Chronicle. Его работы были дважды номинированы на премию Брэма Стокера, а также на премию Locus. Он преподает творческое письмо в онлайн-программе MFA Университета Южного Нью-Гэмпшира.

Примечания

1

Моей семье посвящается (исп.).

2

Знахарь, шаман (исп.).

3

Вторгался в ее мысли. Проникал в ее сны (исп.).

4

Слушай ангелочков, сынок (исп.).

5

Никаких предчувствий (исп.).

6

Эти ублюдочные ангелочки решили помалкивать (исп.).

7

Дева Мария (исп.).

8

Я был полон ненависти и отчаяния (исп.).

9

Я так устала (исп.).

10

Возьми меня за руку, я боюсь будущего (исп.).

11

Исмаэл Серрано (1974) – испанский певец, сочинитель и гитарист, популярный в Латинской Америке, известен своими политическими стихами.

12

Костлявая (исп.).

13

Как только вы посмотрите в пустые глаза Костлявой, все изменится. Смерть вербует солдат без предупреждения, потому что ее сила неоспорима (исп.).

14

Моим ангелочком (исп.).

15

Смерть Аниты убила Бога в моих глазах (исп.).

16

…и вселенная эта была вечно черной, печальной и холодной. Мы с Мелисой мертвы, хотя и продолжаем жить (исп.).

17

…эту проклятую вселенную, небо, землю и сам ад (исп.).

18

Ни один брак не в силах вынести это (исп.).

19

Здесь: У тебя один ветер в голове (исп.).

20

Ее слова вонзились в меня миллионом крошечных ножей (исп.).

21

Мы снова играли с ней в куклы (исп.).

22

Моему умершему ангелочку (исп.).

23

Кормак Маккарти (1933–2023) – американский писатель, автор ряда романов, пьес и киносценариев. Лауреат Пулитцеровской и ряда других престижных премий.

24

Цитата из романа Кормака «Дитя господне» (Child of God).

25

Гнусные ублюдки (исп.).

26

В могилу с собой ничего не унесешь; трать при жизни (исп.).

27

Гуанахуато, Сакатекас – мексиканские штаты.

28

Границу (исп.).

29

Я ушел, потому что дьявол искал меня (исп.).

30

Дьявол (исп.).

31

Бичоте (bichote) – так в Пуэрто-Рико называют наркодилеров; под «островом» в данном случае имеется в виду Пуэрто-Рико, остров и государство в Карибском море.

32

Драгоценный (исп.).

33

Песня «Драгоценный» обращена к острову Пуэрто-Рико: «Волны моря, которые омывают тебя, зовут тебя драгоценным за то, что ты прекрасен, за то, что ты – «Эдем».

34

«Милый ангелочек», мексиканская песня, композитор Кирино Мендоса-и-Кортес, написана в 1882 году в жанре народной мексиканской музыки.

35

Намек на то, что Рик Джеймс (1948–2004) был чернокожим музыкантом.

36

Придурок (исп.).

37

Йоруба – группа родственных негроидных народов, населяющих Западную Африку, в частности такие страны, как Нигерия, Того, Бенин, Гана.

38

Таино – общее название индейских племен, населявших ко времени открытия Америки острова Карибского моря и ряд других.

39

Презрительное именование белых иностранцев в Латинской Америке.

40

Мой братишка. Я хочу убить этих гребаных ублюдков…Убью их на хер, как не было… (исп.)

41

Пошло оно все в задницу (исп.).

42

Клянусь тебе, братишка (исп.).

43

Аллюзия на песню «Не забудь свою лопату» ирландского певца, автора песен и гитариста Кристофера «Кристи» Мура (1945). Куплет про лопату заканчивается словами: «Иначе ты вернешься туда, откуда пришел, и будешь копать и копать своей лопатой».

44

Некоторые люди рождаются, чтобы трахать мозги другим (исп.).

45

Dinero – деньги (исп.).

46

Вам нужно быть осторожным (йоруба).

47

Маленькая колдунья (йоруба).

48

Дева Мария Гваделупская – образ Богородицы, наиболее почитаемая святыня Латинской Америки. В католической церкви почитается как нерукотворный образ. Богородица изображена смуглой.

49

Ангелочки, сынок (исп.).

50

Здесь: заткни фонтан (исп.).

51

Некоммерческая организация, оказывающая разнообразную социальную помощь населению, существует на средства, вырученные от продажи предметов благотворительности, в том числе разнообразных устаревших электронных изделий.

52

Не путай свой дом с пчелиными сотами (исп.).

53

Закуска мексиканской кухни в виде кукурузных чипсов с разными острыми добавками – соусами, расплавленным сыром и пр.

54

DHA (docosahexaenoic acid) – докозагексаеновая кислота, рекомендуется для беременных.

55

Кто этот парень, Брайан? (исп.)

56

Ацтекский квартал (исп.).

57

Брайан сказал мне, что ты хочешь поделиться информацией. Я здесь не для того, чтобы заводить друзей или в игрушки играть (исп.).

58

Их на границе, непосредственно на въезде или выезде, ловят эти ублюдки из ополченцев (исп.).

59

Не приходят бабки или не приходит лед; и все это контролируют погранцы или ублюдки из таможни (исп.).

60

Угрожают их убить (исп.).

61

Именно, мы поможем им исчезнуть. А их боссы, конечно, первым делом подумают, что эти уебки исчезли с бабками (исп.).

62

Что толку требовать возврата денег у пустоты пустыни или у неизвестности, вы меня понимаете? (исп.)

63

Это будет просто. Правда (исп.).

64

Мы им поможем исчезнуть (исп.).

65

Имеется в виду война двух мексиканских наркокартелей, начавшаяся в 2019 году.

66

Чуваки (исп.).

67

Да и дело-то плевое (исп.).

68

Синалоа – один из штатов в Мексике.

69

Ублюдки гребаные не заплатили мне, что причиталось (исп.).

70

Боссы групп (исп.).

71

Бабки (исп.).

72

Amá – мать (исп.).

73

Всем нам отведен свой срок, но нет причин его сокращать (исп.).

74

Картель Хуареса и Дон Васкес собираются нам помочь (исп.).

75

Самая знаменитая в Америке перестрелка между двумя враждующими кланами, она произошла во времена освоения Дикого Запада у корраля (площадки для содержания лошадей и ухода за ними) в городе Тумстоун, Аризона. Известность эта история приобрела благодаря многочисленным фильмам на этот сюжет.

76

Здесь: бесполезный (исп.).

77

Если тебе нужны подробности, я дам тебе подробности, ублюдок.

78

Мухи не залетают в маленькие закрытые рты, а Дон Васкес не любит распущенных языков. Ты меня понимаешь (исп.).

79

Кульякан – город в Мексике, столица штата Синалоа.

80

Мы берем свои бабки и на всю оставшуюся жизнь превращаемся в немых призраков (исп.).

81

Чувак (исп.).

82

Вероятно, намек на нерегулярные встречи глав трех стран: Канады, Мексики и США, встречи эти носят название «Три амиго».

83

Тогда молитесь (исп.).

84

Цена твоей жизни – это то, чего она стоит в то мгновение, когда кто-то, наведя на тебя ствол, нажимает на спусковой крючок, в то мгновение, когда кто-то со всей яростью, на какую способен, вонзает в тебя нож (исп.).

85

Моя энанита (исп.) – игра слов: enanito по-испански означает «гном» и при этом содержит в себе слоги, созвучные имени «Анита».

86

Традиционный персонаж фильмов ужасов, в которых некая девушка является главным, а часто и последним персонажем, выжившим в фильме.

87

Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный подавай нам на каждый день…

88

Храни тебя Бог, Мария Благодатная. Господь с тобой. Благословенна ты между женами… (исп.)

89

Реггетон – музыкальный стиль и танец, появившиеся в конце 1990-х годов в Пуэрто-Рико.

90

Синдром внезапной детской смерти.

91

Здесь: сопляки вы гребаные (исп.).

92

Лучи солнца (исп.).

93

И в путь (исп.).

94

В автогонках: заезд автомобиля в гараж для смены колес, дозаправки, ремонта.

95

(К) нашему маленькому чуду (исп.).

96

Тепейяк – холм в самой северной части мексиканской столицы Мехико, по католическому преданию, на этом месте Хуан Диего (один из святых католической церкви) в 1531 году встретил Деву Марию и получил икону с ее изображением, которая хранится теперь в базилике, построенной на этом холме.

97

Нет, ты прав, наемный убийца (исп.).

98

Я подумал (исп.).

99

Реконструкция и обновление строений в прежде нефешенебельных, но состарившихся городских кварталах.

100

Ф-35 – название федеральной дороги, начинающейся у границы Техаса с Мексикой и протянувшейся на 1568 миль до штата Миннесота на севере. Дороги в США делятся на местные (принадлежащие штату) и федеральные, проходящие по нескольким штатам. В американской традиции последние наряду с номером получают индекс I (первая буква от слова Interstate, то есть междуштатные, федеральные).

101

Бабушкина кухня (исп.).

102

Доброе утро и добро пожаловать в La Cocina de la Abuela. Столик на троих, сеньоры? (исп.)

103

Блюда мексиканской кухни, в основном острые и включающие яичницу.

104

Это блюдо (дословный перевод названия – «разведенные яйца», «разошедшиеся яйца») состоит из двух глазуний, лежащих на соусах разных цветов, обильно покрывающих салаты под ними на разделенной на две части тарелке. Неудивительно, что у героя, недавно разошедшегося с женой, это вызывает печальную улыбку.

105

Имеется в виду «Калавера Катрина», «Череп Катрины» или просто «Катрина» – цинковая гравюра мексиканского художника Хосе Гуадалупе Посады, созданная в 1913 году и изображающая женщину с черепом на месте головы. Изображение стало символом мексиканского изобразительного искусства.

106

В руках Господних (исп.).

107

С дьяволом (исп.).

108

Евангелие от Матфея, 18:20.

109

Он устал, обессилел. Похоже, он перестал принимать лед. Я потом поговорю с ним (исп.).

110

Вид у этого ублюдка неважный (исп.).

111

Кто там? (исп.)

112

Это Хуанка, Соня. Я пришел по поручению Дона Васкеса (исп.).

113

А это кто такой? (исп.)

114

Протекторша (исп.).

115

Санта Муэрте (исп. SantaMuerte – Святая Смерть) – религиозный культ, распространенный в Мексике и отчасти в южных штатах США. Последователи культа поклоняются божеству Санта Муэрте, порожденному смешением культа индейцев и католицизма.

116

Страсти Господни; Inri (Inri Cristo, бразильский астролог, объявивший себя реинкарнацией Христа); Иисус есть Спаситель; Санта Муэрте, протекторша; Горе мне, Господи; Благословен плод чрева; Иисус Христос спасает; Благослови нас, отец (англ.); Он умер за нас; Благословенна Его Кровь (исп.).

117

Ты придурок (исп.).

118

Название сетевых магазинов.

119

Название израильского пистолета-пулемета.

120

У тебя есть деньги? (исп.)

121

Этот человек заключает сделки с дьяволом. У него черный ад там, где должно быть сердце (исп.).

122

Надеюсь, тебе это вполне ясно (исп.).

123

Это последний раз, когда я прошу у тебя что-то для Васкеса (исп.).

124

Я тебе обещаю (исп.).

125

Освальдито, принеси мне вещи (исп.).

126

Успокойся (исп.).

127

Держи его покрепче за ноги, Освальдито, остальное я сделаю сама (исп.).

128

Надеюсь, это остановит кровотечение (исп.).

129

Не хочу прижигать его еще раз (исп.).

130

Готово, мой дорогой (исп.).

131

Сейчас дам тебе что-нибудь от боли (исп.).

132

Спаси Тебя Господь, Мария Благодатная. Господь с Тобою. Благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего, Иисус. Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей. Аминь (исп.).

133

Отец Небесный, Бог Всемогущий, Безраздельный Владыка Небес, молю Тебя о том, чтобы сия частичка Твоего маленького святого защитила этих людей во всем, в чем потребуется Твоя божественная защита. В Твои руки я передаю все, благодатный Бог (исп.).

134

Побереги себя (исп.).

135

…с маленьким чудом, понял? (исп.)

136

С этим у нас не будет никаких проблем, Соня. Большое тебе спасибо за помощь. Обещаю быть осторожным (исп.).

137

…моим маленьким красавцем (исп.).

138

Ничего себе… Эти ублюдки все сумасшедшие (исп.).

139

Основная единица музыкального метра в стиле фламенко.

140

Город на северо-западе Мексики, крупнейший в штате Нижняя Калифорния.

141

Чалино Санчес (1960–1992) – мексиканский автор и исполнитель песен, так называемых народных баллад (corrido).

142

Наркокорридо – поджанр мексиканских баллад (корридо), эта музыка популярна по обе стороны мексиканско-американской границы.

143

Сальса – музыкальный жанр, популярный в основном в Латинской Америке.

144

Атчафалайя – заболоченная местность на юге штата Луизиана.

145

Билокси – город в штате Миссисипи на берегу Мексиканского залива.

146

Флоридский Пэнхендл – название северо-западной части штата Флорида.

147

Твоя любовь – вчерашняя газета (исп.).

148

Огненное дерево, или делоникс королевский, – невысокие деревья, растущие в тропиках или субтропиках, цветки огненного дерева имеют яркие красные лепестки, давшие название этому растению.

149

Рис с фасолью (исп.).

150

Ложбина (исп.).

151

Никакого говна, чувак! (исп.)

152

Да нет же, тупица (исп.).

153

Когда этот живот будет уже не скрыть (исп.).

154

Наверняка один из ублюдков, которые ею попользовались. Вот ведь ублюдки гребаные (исп.).

155

Понимаю (исп.).

156

Здесь: недоразвитый (исп.).

157

Мальчик (исп.).

158

Колдуну (исп.).

159

Он очистил парня. Защитил его от сглаза (исп.).

160

Колдун сказал, что этот ребенок священен (исп.).

161

В дом к Соне зашла старушка-соседка (исп.).

162

Они изрешетили дом пулями (исп.).

163

Самая быстрая почта – районные сплетни (исп.).

164

Наемные убийцы (исп.).

165

Чудо-ребенка (исп.).

166

Призрак, привидение (исп.).

167

Мясное, куриное или рыбное блюдо в виде котлет, которые перед прожаркой выдерживают в смешанных белке и желтке, подается с гарниром.

168

Послушай меня (исп.).

169

Ублюдку нужны деньги (исп.).

170

Никогда не знаешь, на что человек может пойти ради денег. Он в отчаянной ситуации. Расстояние между отчаявшимся человеком и убийцей может составлять несколько долларов (исп.).

171

Не валяй дурака (исп.).

172

Чувак (исп.).

173

Ты меня совсем не знаешь. Но этот… (исп.)

174

Этот ублюдок сейчас накачивается льдом в сортире. Я бы на твоем месте не особо ему доверял. Он хочет кучу денег, чтобы начать новую жизнь. Без тебя посередине нам обоим достанется больше (исп.).

175

Его забрала земля (исп.).

176

Название американской компании, специализирующейся на сельскохозяйственном машиностроении, символ компании – олень.

177

Пусть они идут к чертовой матери. У нас есть более важные дела, которыми нужно заняться (исп.).

178

Намек на то, что эмигранты из Латинской Америки обычно зарабатывают деньги на рынке услуг – убирают квартиры.

179

Слово hood в данном контексте означает «гангстер», a made – «сделанный», что в сумме может означать «изготовлено гангстером».

180

Пистолет лежит в бардачке (исп.).

181

Ясно? (исп.)

182

На самом деле банда носит название MS13, аббревиатура от Мара Сальватруча (Mara Salvatrucha), что на сленге значит «бригада сальвадорских кочевых муравьев», это одна из самых опасных и жестоких банд в Латинской Америке, по разным оценкам в ней состоит от 50 до 300 тысяч человек.

183

Достань пистолет, о котором я тебе говорил, и держи этих двух гнусных уродов под прицелом, чтобы не валяли тут дурака. Если начнут возникать, убей их (исп.).

184

Сукин сын (исп.).

185

Потаскухино чадо (исп.).

186

Эта гребаная граница (исп.).

187

Это не твой гребаный дом (исп.).

188

Здесь: уходим (исп.).

189

Положи эти гребаные фотки на место (исп.).

190

Здесь: Мешок с говном (исп.).

191

Здесь: Трус (исп.).

192

Заткнись (исп.).

193

То говно, что ты собираешься сказать (исп.).

194

Здесь противопоставлены похожие, хотя и разнящиеся блюда мексиканской и пуэрто-риканской кухни.

195

Моя мама немного глуховата (исп.).

196

Маки (исп.).

197

Шлепанцы (исп.).

198

Это ты, Хуанито? (исп.)

199

Да, мам, это я (исп.).

200

Подойди, сынок, поздоровайся с матерью (исп.).

201

Как дела, мама? Как ты себя чувствуешь? (исп.)

202

Устала я, сынок. Кости стали как свинец… Кто эти сеньоры, Хуанито? (исп.)

203

– Это мои друзья из Остина. Я привез их сюда, чтобы они помогли мне в одном деле.

– Опять собираешься на ту сторону? Ты мне обещал, что больше не…

– Успокойся, мама. Это всего один раз, последний. Обещаю тебе.

После этого я заберу тебя отсюда (исп.).

204

Добрый вечер, сеньоры… Меня зовут Маргарита, я мать Хуана Карлоса. Садитесь, пожалуйста. Будьте как дома (исп.).

205

«Добрый вечер», «спасибо» (исп.).

206

Послушай, Хуанито, если они идут с тобой, позволь мне хотя бы благословить их, чтобы Дева Мария могла им покровительствовать (исп.).

207

Дорогая Дева Мария, этим вечером я прошу тебя защитить этих троих детей Твоих священным покровом Твоим. Не забудь, о пресвятая Дева Гваделупская, что никто не знает случаев, чтобы Ты отказывала кому-то, молившему Тебя о покровительстве, о Твоей святейшей помощи, о Твоем заступничестве. Никто не слышал отказа от Тебя, о Святая Матерь Божья. Окрыленная верой в Тебя, которую все мы питаем к Тебе, о Блаженная Дева, обращаюсь я сегодня к Тебе с этой мольбой: не забудь о просьбе моей и в милости своей бесконечной выслушай меня и защити этих людей от всего, что хочет причинить им зло. Аминь (исп.).

208

Спокойной тебе ночи, сеньор (исп.).

209

Бабушку (исп.).

210

И вам спокойной ночи, сеньора. Надеюсь, вы отдохнете (исп.).

211

– Как тебя зовут? (исп.)

212

– Марио, сеньора. К вашим услугам.

– Могу я попросить тебя об одолжении, Марио? (исп.)

213

– Что угодно, я сделаю все, что вы попросите.

– Будь очень осторожен и присмотри, пожалуйста, за моим Хуанито. У тебя хорошее лицо, поэтому я и прошу тебя. Я иногда что-то вижу, особенно когда много молюсь. Вчера утром я увидела что-то, что-то уродливое. Дон Васкес плохой человек. Тьма внутри ищет жертву, и я не хочу, чтобы ею стал мой Хуанито. Я сказала ему, чтобы он отказался (исп.).

214

– Я повторяю тебе, Марио, я прошу тебя только потому, что у меня никого нет. И, как я уже сказала, у тебя хорошее лицо. Я понимаю толк в таких делах. У тебя есть ангелы, которые заботятся о тебе (исп.).

215

Хорошее лицо (исп.).

216

Опять ты со своей гребаной едой (исп.).

217

Тупица (исп.).

218

Моя семья из Сьюдад-Хуареса (исп.).

219

Иммиграционная полиция США (исп.).

220

Стал контрабандистом по наркоте (исп.).

221

Здесь: сраным подростком (исп.).

222

Здесь: адвокату (исп.).

223

Союз с «Границей», сторонниками жесткой линии в картеле Хуареса (исп.).

224

Название одного из мексиканских штатов.

225

Продолжали убивать (исп.).

226

Тяни и дальше, чувак. Не сдавайся (исп.).

227

Благодатная церковь Господа Вседержителя (исп.).

228

Скоро люди, убившие твоего брата, заплатят за содеянное (исп.).

229

Банда – один из стилей мексиканской музыки, использующей в основном духовые инструменты и ударники.

230

Никакая мать не должна хоронить своего ребенка, а она похоронила двоих (исп.).

231

Моего старика уже убили, поэтому Омар был мне за отца (исп.).

232

– Как поживаешь, Мануэль? (исп.)

233

– Здорово, сукин сын. Явление избранного (исп.).

234

– Ты пришел повидаться с Доном Васкесом, верно, придурок?

– Не, я пришел посмотреть на твою задницу, чувак (исп.).

235

Стиль электронной музыки, созданный танцевальными диск-жокеями в начале 1980-х годов в Чикаго и Нью-Йорке.

236

Вы видите этого ублюдка? (исп.)

237

Пырни его (исп.).

238

Он назвал того мошенником (исп.).

239

Летняя рубашка навыпуск, популярна в странах Латинской Америки.

240

Подойди ко мне и обними меня (исп.).

241

Приятно познакомиться, Дон Васкес (исп.).

242

Встреча со мной никогда не приносит приятности, Марио. Знать меня – обязанность, следствие плохого решения или кошмара. Твой друг говорит по-испански, Марио? (исп.)

243

Нет, сеньор, Брайан немного понимает по-испански, но не говорит (исп.).

244

«Вознесем сердца…» – начальные слова анафоры (молитвы) католической литургии.

245

Конечно, принес, босс (исп.).

246

Лига плюща – название восьми частных американских университетов в семи штатах на северо-востоке США. Университеты, входящие в лигу, отличаются высоким качеством образования и являются самыми престижными учебными заведениями в США.

247

Это частичка Бога, ставшая плотью. С этим в руках я непобедим.

248

Раулито, Мануэль, давайте сюда ведьму и Родольфо (исп.).

249

Пабло Эмилио Эскобар (1949–1993) – колумбийский наркобарон и террорист.

250

У тебя есть все, что тебе нужно, Мануэль? (исп.)

251

Да, Дон Васкес, у меня есть все (исп.).

252

Рейна, скажи Марте, чтобы пригнала пикап. Мы начнем через минуту, и я не хочу ждать контейнера (исп.).

253

Хуанка, Марта может появиться в любой момент. Когда она приедет, помоги ей снять контейнер с машины (исп.).

254

Мы должны вывести этого придурка на платформу (исп.).

255

Ведьму (исп.).

256

Когда будешь готов, Мануэль… (исп.)

257

Держи его крепче (исп.).

258

Чувак, помоги мне удержать его (исп.).

259

Давай оттащим его назад, чувак (исп.).

260

Пора поесть, Глория. Высоси из него душу (исп.).

261

Держите ее крепче (исп.).

262

Глория, послушай меня (исп.).

263

Кончай с этим, идиотка. Ты нужна мне здесь, Глория. Еще одно маленькое одолжение, и я отправлю тебя обратно в твою комнату (исп.).

264

Успокойся, меня это устраивает. А теперь послушай меня. Эти ребята нуждаются в защите. Вот у меня кусочек El Milagrito. Я сейчас дам его тебе, чтобы ты сделала то, что должна сделать (исп.).

265

Держи ее, придурок (исп.).

266

Имеется в виду серия полноразмерных пикапов от завода «Форд».

267

Положите его в контейнер (исп.).

268

Я принесла тебе маленькую клетку для моего друга, босс (исп.).

269

Моем ангелочке (исп.).

270

Сеть магазинов в США, занимающаяся продажей безделушек и всевозможных дешевых вещей, иногда секонд-хенда.

271

Мы все потрясены (исп.).

272

Придурок (исп.).

273

Лед (исп.).

274

Здесь: гребаная сучья порода (исп.).

275

На пол не ссать (исп.).

276

«Аддералл» – препарат, используемый при лечении некоторых психических заболеваний.

277

Только живот поболит. И судороги пойдут (исп.).

278

Брюхо, судороги (исп.).

279

Мы можем потолковать об этом позже, Марио, а сейчас мне нужно поговорить с тобой о другом… Я знаю, что ты одинок и чувствуешь себя дерьмом, но каждый человек должен иметь право решать, жить ему или умереть, если он не сделал ничего такого, что заслуживало бы смерти (исп.).

280

Брайан сказал мне, что пустит тебе пулю в лоб завтра вечером, когда дело будет сделано (исп.).

281

Этот сукин сын (исп.).

282

Вот так и все в жизни (исп.).

283

Это раздвижной диван. Если его разложить, поместитесь оба (исп.).

284

Посмотри (исп.).

285

Регион в центральной части Техаса, между городами Остин и Сан-Антонио.

286

Потому что потом пришел ты, сынок (исп.).

287

Название тропического дождевого леса на северо-востоке Пуэрто-Рико.

288

Пуэрто-риканская музыка и танец.

289

Vejigantes – пуэрто-риканское слово, производное двух других: vejiga – «пузырь» и gigante – «гигант», так называют ряженых на карнавале, назначение которых – вызывать страх у собравшихся на праздник.

290

Добрый день… Я всех бужу, потому что проголодалась. А ты спишь, как Хуанито, а он спит по-медвежьи (исп.).

291

Sofrito – в современной испанской кухне этот соус состоит из чеснока, лука, перца и помидоров, обжаренных или тушенных на оливковом масле. Arroz Con Habichuela – латиноамериканское блюдо, в дословном переводе «рис с бобами».

292

Сеньор будет есть чилакиле? (исп.)

Чилакиле – блюдо мексиканской кухни, в основе которого обжаренные кусочки мексиканской лепешки-тортильи.

293

Если вы приготовите чилакиле, сеньора, мне все равно, что он будет есть (исп.).

294

Если тебе не нравится чилакиле, возьми овсянку в холодильнике на верхней полке (исп.).

295

Извините, что спрашиваю сеньор… Вы потеряли дочь? (исп.)

296

Я хочу, чтобы вы знали, что у Бога есть особое место на небесах для родителей маленьких ангелочков, которых он забирает раньше времени (исп.).

297

Ты еще увидишь свою дочь. Не грусти (исп.).

298

Вчера вечером, когда я молилась за всех вас, мне было видение (исп.).

299

Этот человек жаден. Если ты будешь невнимателен, он тебя убьет (исп.).

300

Береги себя (исп.).

301

Очень вкусно (исп.).

302

Если ты будешь невнимателен, он тебя убьет (исп.).

303

Шесть футов и три дюйма в метрической системе составляют немногим более метра и девяноста сантиметров.

304

«Рассвет мертвецов» – фантастический фильм ужасов 2004 года, снятый Заком Снайдером, ремейк одноименного фильма 1978 года режиссера Джорджа Ромеро.

305

Понимаешь (исп.).

306

Название гангстерских группировок в США, состоящих преимущественно из латиноамериканцев.

307

Флоридские горы – небольшой горный кряж в штате Нью-Мексико.

308

Скажи мне, что ты собираешься делать, чтобы подготовиться (исп.).

309

Когда дело будет сделано, мне нужно, чтобы ты попросил нас помочь тебе с коробками, отправил нас за ними или что-то в этом роде (исп.).

310

А что с бабками? (исп.)

311

Меня это не колышет. Хочешь – разделим (исп.).

312

Заметано. А теперь послушай меня: я тебе помогу и расскажу всю эту срань про контейнер с мясом, если ты потом поможешь мне разукрасить этих ублюдков (исп.).

313

Если ты веришь в Бога, то можешь быть спокоен, Марио. Бог знает, что ты собираешься убить его только потому, что он намерен убить тебя. Люди отправляются в ад, потому что причиняют боль тем, кто этого не заслуживает, а не потому, что защищаются (исп.).

314

«Гордые парни» (англ. Proud Boys) – крайне правая, неофашистская мужская организация в Америке, пропагандирует политическое насилие, признана террористической в Канаде и Новой Зеландии.

315

«Кабела» (англ. Cabela’s Inc.) – американская сеть магазинов, специализирующихся на продаже охотничьего, рыболовного, лодочного, туристического и прочего оборудования и одежды.

316

Нам нужно подъехать поближе (исп.).

317

Помогайте мне! (исп.)

318

Быстро, ублюдок! (исп.)

319

Мы под защитой (исп.).

320

Это голодный дух (исп.).

321

Ни один гнусный ублюдок не должен остаться живым (исп.).

322

Отче наш, сущий на небесах!.. Да святится имя Твое… да приидет Царствие Твое… да будет воля Твоя и на земле, как на небе… хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши… как и мы прощаем… должникам нашим… (исп.)

323

Теперь твоя очередь помочь мне (исп.).

324

Стив уже идет. Ждать недолго. А я хочу найти последнего ублюдка. Хочу убедиться, что он мертв (исп.).

325

Он вполне себе мертв (исп.).

326

Давай украсим этих ублюдков, прежде чем уезжать отсюда (исп.).

327

Теперь украсим их, чтобы они отправились в ад, как отправили моего брата в рай (исп.).

328

У меня хватит ножей еще на одного. Возьми несколько штук и закругляйся. А последнего я беру на себя (исп.).

329

Мы богаты (исп.).

330

Если я тебе скажу, ты не поверишь (исп.).

331

– Что случилось с гринго?

– Гринго превратился в еду для койотов.

– Правда?

Марио всадил ему пулю в лоб (исп.).

332

– Зачем ты укокошил гринго?

– Затем, что гринго хотел укокошить меня (исп.).

333

Слава богу, что ты успел первым (исп.).

334

Костлявая, Дама с косой, Непостоянная, Донья Кость, Худышка, Бледная, Белая девушка, Катрина, Голодуха, Покровительница, Жесткая, Мария Коса, Серьезная, Скребло… (исп.)

335

Береги свою маленькую мамочку, малыш. Она заслужила немного покоя. Дай же ей его.

336

«…как всегда, с той же любовью, нежностью и уважением ко всем матерям, которые пришли ко мне в этот вечер, особенно к тем, кто вдали от меня» (исп.).

337

Твою мать, чувак. Ты мои денежки не трожь (исп.).

338

Джон Уэйн (1907–1979) – американский актер, которого называли «король вестерна».

339

Здесь воспроизводится молитва «Отче наш» в той же последовательности, что и в реальной сцене убийства.

340

Лекарство, применяемое при разных формах рака, в первую очередь рака щитовидной железы.

341

Рик и динозавр – персонажи комедийного научно-фантастического мультипликационного сериала для взрослых, созданного Джастином Ройландом и Дэном Хармоном.

342

Что за хуйню ты делаешь? (исп.)

Content

Габино Иглесиас
Домой приведет тебя дьявол

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Об авторе

Примечания