Юлия Лист

Ты умрешь влюбленной

© Лист Ю., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Пролог

Суббота, 1 апреля

– Стойте там, где стоите, – приказал мужской голос, в котором дрожало волнение. Веру толкнули, она ударилась о стену плечом. Между каретными воротами и решеткой, загораживающей внутренний дворик особняка Шенизо, было тесно, серо, но не темно. Устрашающие пики решетки казались ровным рядом конвоиров, но сквозь них проникал дневной свет.

Будь Вера чуть внимательней, обнаружила бы слежку еще в парке Тюильри.

Часом ранее.

Сияло солнце, по брусчатке ползли длинные тени от зданий, вовсю цвели магнолии. В Париж пришла весна. Только что отгремели все забастовки и на улицах воцарилась привычная суета. Праздные посетители кафе заняли свои столики на тротуарах под красными маркизами, в парки, музеи, галереи вернулись туристы и любители прекрасного, с обочин стали убирать мусор – этим заведовала частная компания, поэтому город мечты почти не пострадал.

Впервые за несколько дней Вера Максимова вышла прогуляться. График ее работы был довольно плотным – нужно периодически проветривать голову, иначе мозг просто взорвется от постоянных опросных бесед, которые она проводила. Неплохо бы успеть посмотреть, как отцветают последние магнолии в саду Тюильри. Но в субботний полдень там толпилось столько туристов с фотоаппаратами, что пришлось ретироваться.

За полгода жизни в Париже, успев познакомиться со всеми закоулками и интересными местами города, Вера научилась обходить наводненные туристами точки. Быстро пройдясь по аллее Тюильри, сфотографировав пару деревьев на смартфон, она повернула к воротам и двинулась в сторону Шатле. Раньше, когда она была блогером, проторчала бы здесь, снимая сторисы и рилсы, не меньше часа. Но шеф отучил от блогерства, показав, как за пару минут можно взломать любую страничку в соцсети.

Шагая по набережным и подставляя белое после зимы лицо солнцу, сняв берет и встряхнув светлые, чуть взлохмаченные волосы, наслаждаясь первой зеленью и запахом прошедшего утром дождя, она представляла, что впереди ее поджидает какое-нибудь безумное приключение.

Париж, тепло, весна – пора любви… Должно случиться что-то интересное! Не все же время корпеть с графиками по корпоративному профайлингу, высчитывая для компаний более подходящие кандидатуры на должности. Детективному бюро, в котором она работала психологом с осени прошлого года, давненько не попадалось какое-нибудь заковыристое дело с головокружительной историей.

Но, как говорится, бойтесь ваших желаний, они иногда сбываются.

Целью Веры был остров Сен-Луи в центре Сены, по каким-то непонятным причинам не облюбованный туристами, практически всегда пустынный, застроенный домами, которые застали еще времена мушкетеров. Сюда не водили своих подопечных экскурсоводы, хотя место очень живописное, наверное, потому, что слишком длинный у Парижа список из разряда «must see», туристы просто не успевали сюда попасть. Тихие улочки, густо застроенные особняками семнадцатого-восемнадцатого веков, – что может быть лучше для любительницы романов Александра Дюма, а еще больше – его экранизаций!

Свернув на улицу Мадам без головы, названную в честь действовавшего давным-давно кабаре, Вера, блаженно улыбаясь, разглядывала уже ставшие знакомыми маленькие кафе, лавочки, сапожные мастерские и пекарни, которые перемежались с большими арочными, старинными каретными воротами. Порой стены были увиты сочно-зеленым плющом, встречались богатые особняки в стиле барокко и рококо с ажурными коваными балкончиками, каменными маскаронами и химерами, которые выглядели так устрашающе, что казалось, по ночам они оживают, летая над крышами Парижа.

Больше всего Вера любила стоять у отеля Шенизо – жемчужины острова. Скоро здесь откроют музей. Интересно было подсматривать в приоткрытые двери за реставрационными работами. Иногда ей удавалось увидеть, как вносили запакованные в плотную пластиковую пленку скульптуры и картины. Когда ворота были заперты, открытой оставалась калитка в них, подпертая мусорным ведром, из которого торчали использованные банки из-под краски и старые кисти. Калитка манила приглашающим жестом, и Вера стояла в шаге от порога, борясь с искушением войти.

И она не заметила, как темная тень скользнула в эту калитку в тот самый момент, когда она, задрав голову, разглядывала балкон. Она вся провалилась в созерцание и фантазии о том, как было бы чудно стоять здесь в пышном платье, с напудренным париком на голове, в цветах, и в это время кто-то больно схватил ее за руку и грубо втянул в ворота особняка.

Сжав в одной руке телефон, на который она собиралась запечатлеть красивый балкон, в другой – сумочку и берет, Вера приготовилась к обороне. Между воротами и решеткой, перегораживающей внутренний дворик, к стене прижимался некто, одетый так, что Вера сначала приняла его за Эмиля – своего шефа. Темная толстовка с капюшоном, опущенным на лицо, черные джинсы, темно-синие кеды «Конверс». Но голос незнакомый – густой, благородный, чуть дрожащий.

Чутье подсказывало, что это не грабитель, а очередной клиент, который предпочел остаться инкогнито, не идти в бюро открыто, а подкараулить кого-нибудь из сотрудников.

– Я могу вам помочь? – спросила Вера, но сумочку она все еще крепко прижимала к груди, в любую минуту готовая защищаться ею.

– Помочь! – повторил тот рефреном не то в насмешку, не то оттягивая время, потому что не решался начать разговор. Кажется, он был сам до чертиков напуган своим поступком. И, возможно, уже пожалел о нем.

– Вы же в бюро Эмиля Герши хотели обратиться? – высказала свое предположение Вера.

Послышался нервный смешок.

– А вы очень быстро догадались о моем намерении, – ответил грабитель.

У него был легкий акцент, скорее всего американский или британский. За полгода в Париже Вера научилась улавливать множество оттенков в речи горожан космополитичной французской столицы.

– Наверное, вы и сами догадываетесь, что догадываться – мой основной род деятельности, – скаламбурила Вера, скривив улыбку, и убрала телефон в сумочку, громко щелкнув магнитной застежкой. – Зачем было хватать за руки и втягивать сюда? Неужто на вас дух острова Сен-Луи так подействовал? О эти времена мушкетеров, злых кардиналов и прекрасных дам, роняющих на мостовые платочки…

Что она несет! Вера заметила, что ее пальцы, которыми она наглухо застегивала песочного цвета тренчкот, слегка дрожат, пуговицы не попадают в петли. Все-таки она знатно перепугалась.

– Что вам надо? – спросила она, туго затянув пояс, будто это помогло бы оказать должное сопротивление, надела берет и сделала шаг от стены.

– Нет! Стойте там, – едва не взвизгнул незнакомец, нервно выпростав руку. Вера отметила, что руки у него были похожи на эмилевские – такие же тонкопалые, сухожилые.

И ее сердце забилось немного сильнее, хотя куда же еще, оно и так норовило выскочить из груди.

Ей опять на секунду показалось, что это Эмиль решил ее разыграть и говорит нарочно измененным голосом, добавив акцент! Ведь сегодня было первое апреля, а во Франции День дурака отмечался с особым размахом. Можно сказать, что праздник изобрели французы. Полгорода ходило с рыбками на спинах, вырезанными из цветной бумаги и приклеенными на скотч, все стараются друг друга поддеть и на чем-то подловить. В России говорили: «У вас вся спина белая», а во Франции – «У вас рыба на спине». И повелось здесь поздравлять друг друга с апрельской рыбой аж с шестнадцатого века, с тех пор как папа Григорий XIII ввел в обиход новый календарь и празднование Нового года переехало на первое января. А те, кто продолжал отмечать его первого апреля, конечно, тут же были записаны в дураки.

– Сегодня тот день, когда мы вспоминаем, кто мы есть все остальные триста шестьдесят четыре дня в году. – Вера вложила в эту фразу все презрение, на которое была способна, надеясь этим вывести шутника из равновесия. Она не видела лица незнакомца, и от этого ей было не по себе. Эмиль это или нет?

– Марк Твен… – озадаченно пробормотал незнакомец и еще ниже опустил капюшон, скрыв за ним даже подбородок. Нет, это точно не Эмиль, того литературной цитатой с ног не сбить. – А я и забыл, какой сегодня день! Нет… – Он захлебнулся вздохом, в котором смешались негодование и обида. – …я не собирался вас разыгрывать. Мне действительно нужна помощь.

– То, что вы говорите со мной, отворачиваясь, – злилась Вера, – немного подбешивает.

– Я не должен быть узнан! Иначе все пропало. История попадет в газеты, и тогда…

Он не закончил, окончательно сконфузившись. Вера ничего не сказала – пусть уже сам выпутывается из этой глупой ситуации, кем бы он ни был.

– Дело в картине одного известного художника, – нарушил тишину он, промолчав почти целую минуту. – Я тот самый художник, и я не должен быть узнан.

Вера непроизвольно нахмурилась, обдумывая его слова.

– Не-ет, – протянула она, начиная догадываться. – Вы кого имеете в виду? Бэнкси? Или есть другие уличные художники, которые так рьяно хранят инкогнито?

– До чего же вы быстро догадываетесь! – нервно огрызнулся он. – Зря я все это затеял.

– Ну уж нет, – повторила Вера строго, как учительница. – Вы – не он! Хотя бы потому, что трусливо жметесь к стене, а Бэнкси исписал сотни тысяч стен, излазил столько городов и чего только не делал. Протащил слона на выставку, вешал свои картины прямо в музеях, куда и бутылку воды пронести нельзя!

– Не вам судить о…

– К тому же Бэнкси ведь не писал картин. Он писал на уличных стенах. Он художник стрит-арта!

– Вовсе нет! Были холсты и… много. Один холст я… даже продал на аукционе Сотбис.

– Зачем называться Бэнкси, когда это явно не так? – дожимала Вера.

Ее возмущало, что взрослый мужчина ведет себя как подросток.

– Я у вас помощи прошу, а не нравоучений! – слетели с его губ отчаянные слова.

– Хоть сто раз меня ты бей, но ты не Бэнкси! – Вера была безжалостна.

– Мы разве переходили на «ты»?

– Это фраза из кино, из «Истории рыцаря» с Хитом Леджером. «Хоть весь день меня ты бей, танцевать ты не умеешь». А вы не умеете притворяться. Тоже мне! Затащить барышню в темную подворотню…

– Это не подворотня, а особняк Шенизо! – оскорбился художник.

– И втирать ей, что он – Бэнкси, разодевшись как клоун.

– Да, черт возьми. – И незнакомец стянул с головы капюшон, выпрямившись. – Все, вот, глядите! Пожалуйста! Довольны?

Они замолчали, впившись глазами друг в друга.

Вера не учла одной детали: она не знала, как выглядит настоящий Бэнкси. Никто не знает, как выглядит Бэнкси.

Единственное, что она знала, – художнику около сорока. Человеку, стоящему перед ней, на вид тридцать пять – сорок. Коротко стриженные русые волосы, серые глаза, аккуратная щетина, за которой тот, видно, ухаживал. Лоб пересекали две глубокие морщины.

– И… что? – наконец сдалась Вера, не зная, как продолжить схватку.

– Вы обезоружены. – Незнакомец сжал губы, чтобы не допустить улыбки.

– Нет, это не так, – непроизвольно ответила она, хотя, как психолог, полностью соглашалась с этой сентенцией. Но сдаваться не хотелось. Ей не доказать, что перед ней был настоящий или ненастоящий Бэнкси.

– Ладно. Что за картина? Чего вы хотите? – Она набросила сумочку на плечо и скрестила на груди руки.

Вместо ответа незнакомец вынул из заднего кармана джинсов баллончик с черной краской и какую-то картонку, которую быстро развернул, приложил к стене, придерживая коленями и предплечьем. Несколько ловких нажатий на баллончик, и появилась маленькая девочка в коротеньком платьице, протягивающая руку в небо. Спрятав в кармане баллончик с черной краской, он достал красный и другой трафарет, и рядом с девочкой появился улетающий красный шарик в форме сердца.

Это была знаменитая «Девочка с воздушным шариком» Бэнкси, растиражированная на сотни тысяч шаблонов, которые появлялись сначала на стенах городов, потом успешно переехали на майки, чехлы для телефонов, школьные тетрадки, шоперы и множество других мелких предметов обихода в качестве украшения наряду со «Звездной ночью» Ван Гога, «Джокондой» да Винчи и кудрявой головой Давида работы Микеланджело.

– Картина была уничтожена самим Бэнкси четыре года назад. Вы, может быть, слышали эту историю, нет? В октябре две тысячи восемнадцатого.

– Нет, – покачала головой Вера, чуть успокоившись, потому что ее новый клиент перестал корчить из себя Бэнкси и заговорил серьезно. Они встали напротив граффити и оба смотрели, как маленькая девочка тянет руку к улетающему шарику, не то прощаясь с ним, не то желая остановить.

– На аукционе Сотбис, сразу после того, как было объявлено, что картина продана, встроенный в раму шредер разрезал ее на мелкие полоски… Вот, – он вынул из кармана айфон, быстрыми движениями пальцев набрал в поисковике несколько слов, нажал на «плей» и протянул телефон Вере. На экране старенького допотопного пятого айфона с треснутым экраном появилось видео с аукциона: множество людей, аукционист выкрикивает несусветные цены, стучит молоточком, затем наступил момент продажи, ознаменованный его радостным криком и взмахом руки, все снимают, что-то обсуждают, но вдруг картина начинает выползать из-под рамы. И все видят, что это уже не картина, а лишь груда тонких полос…

– Я не знала об этом! – удивленно воскликнула Вера. – Неужели он сделал это?

– Он задумывал это с самого начала. Вы правы, говоря, что он художник стрит-арта, он не создает холсты. Разве только для подобных забав. Более того, он против аукционов, галерей, музеев и продажи предметов искусства. Он борется с этим. Он задумал перформанс, и он его осуществил. Этот случай люди называют поворотным моментом в истории искусства. Это прямая цитата директора женевской часовой компании «Де ла Кур» Пьера Кукджяна.

– Но что же вас не устраивает? Бэнкси просто гений! – развела руками Вера. – Он продал свою картину за кучу бабок и тут же уничтожил ее.

– Меня все устраивает, я полностью на стороне его принципов. Но картину купил мой отец.

Вера открыла рот, но совладала с собой и захлопнула его, больно щелкнув челюстью. Застонав и зажав рукой рот, она отвернулась.

– Вы удивлены? – Он обежал ее и заглянул в лицо.

– Да, теперь-то вы признаетесь, что не Бэнкси? – сквозь пальцы спросила Вера.

– Но я должен защитить его интересы!

– Так кто вы? Я не смогу вам помочь, не узнав этого.

– Я не могу сказать. Имена тех, кто покупает произведения искусства, неспроста остаются никому не известны. Вы должны это понимать! Иначе… я бы не стал просить вас об услуге подобным образом. Теперь-то вы должны понять этот маскарад, за который я… прошу прощения.

Вера приподняла одну бровь, безуспешно щупая лицо и пытаясь вернуть челюсти на место.

– Что тогда вы от меня хотите?

– Слушайте дальше. – Он поднял в академическом жесте палец, будто профессор на университетской кафедре. – Мой отец собирался приобрести его картину с самого начала, он был инициатором того, чтобы Бэнкси перенес это граффити на холст. Он знал, что с этим художником невозможно договориться, он задумает что-то экстраординарное. Его выставки всегда отличались экспрессией. Вы упомянули, что он использовал слона на выставке. Это было, кстати, в Лос-Анджелесе.

Вера хотела что-то сказать, но незнакомец сделал нетерпеливый жест и продолжил:

– Люди моего отца находились рядом с Бэнкси долгое время в качестве кинооператоров, помощников, они следили за ним. Несмотря на то, что он до сих пор сохраняет инкогнито, его достаточно легко найти и взаимодействовать с ним. В общем, в последний момент перед аукционом холст Бэнкси был подменен на копию. Мой отец увез с выставки Сотбис разрезанную копию и тут же ее уничтожил. Пока весь мир обсуждает поворот в истории искусства и величайший из перформансов, пока все гоняются за этими полосками холста или выставляют на продажу другие картины Бэнкси, которые разрезали самостоятельно, в подвале нашего замка хранится «Девочка с воздушным шариком». Не уничтоженная, и получается, что украденная.

Вера перестала тереть щеку, брови ее взлетели от удивления.

– Вот, – незнакомец вытянул в ее сторону палец. – То же самое чувствую я. Разочарование! Именно это написано на вашем лице. Если художник пожелал уничтожить свое детище, так тому и быть. Ведь правда? Нет? Никто не имеет права ему помешать, если он решил уничтожить свою картину, будь это даже великое наследие человечества.

Вера бросила взгляд на девочку на стене и подняла глаза на собеседника.

– Может быть, сейчас бы я и поверила, что передо мной Бэнкси.

У него горели глаза совершенно особенным, праведным огнем. Это был человек творческий, несомненно, разбирающийся в искусстве, возможно, тоже художник. В том, был ли он Бэнкси, Вера засомневалась столь остро, что ей даже стало душно. Акцент английский, возраст подходящий, видно, что вращается в кругах состоятельных особ…

– Спасибо, что вы не стали осуждать мои чувства и… этот мой дурацкий поступок. – Он подался вперед и даже поднял руку, собираясь коснуться ее плеча, но не смог этого сделать из свойственной ему стеснительности, которую Вера уже успела отметить.

– Это все очень странно! – сказала она.

– Это деньги, власть, грязный мир бизнеса. Хотел бы вам сказать: «Добро пожаловать!», но воздержусь. Картину надо уничтожить. И именно тем самым способом, как было задумано. Шредером. В раме.

– Но не хотите ли вы сказать, что просите сделать это наше бюро?

– Именно это и прошу.

– Но это невозможно.

– Возможно! У меня есть план, – перебил ее нетерпеливый клиент. – В пасхальное воскресенье моя мать собирается устроить аукцион в узком семейном кругу. Она посвятит всех в тайну неуничтоженной картины, таким образом набив ей цену, и продаст… На аукционе будет присутствовать некий таинственный клиент, имя которого я так и не смог выяснить. Но человек, несомненно, важный, мать вела с ним переговоры больше года.

– А куда же смотрит ваш отец на такое своеволие жены?

– Он умер… две недели назад.

Мнимый Бэнкси опустил голову.

– Ох, мои соболезнования!

Он поморщился.

– Спасибо. Я вышлю приглашение на ваши имена, таким образом вы тоже попадете на аукцион. Но дело этим не заканчивается. Картину надо найти и вставить в раму. Где она – знает только мать. Но место выбирал отец. Ваше бюро занимается предиктивной аналитикой, профайлингом, как говорят криминалисты. Вы проникнете в его мысли, чтобы понять, куда он мог ее спрятать. Одно могу сказать – она в замке. У вас неделя, чтобы собрать нужные материалы, воспользоваться вашими волшебными профайлерскими техниками и отгадать, где картина.

Вера хотела его остановить, но он не дал ей сказать ни слова – вдруг на секунду стиснул ее плечи, отодвинул в сторону и выскочил из калитки на улицу.

Ничего себе клиент! Он не сказал, ни как его имя, ни кто его отец, ни что за замок, в котором спрятана картина. Полагает, что сотрудники детективного бюро сами должны догадываться о таких вещах?

Она шагнула из калитки, глянула налево, направо и быстрым шагом пошла в сторону набережной, чтобы поскорее добраться до правого берега Сены и улицы Л’Эшикье, где располагалось бюро агентства Эмиля Герши. Прямо на ходу она достала телефон и принялась гуглить последние новости в поисках, кто из известных коллекционеров Франции скончался две недели назад. В принципе, незнакомец оставил достаточно зацепок.

Глава 1. День дурака

– Что? – вскричал Эмиль, отъезжая на своем космическом кресле от компьютерного стола. – Да он разыграл тебя! Сегодня же первое апреля?

– Знаю, – нахмурилась Вера. Ее терзали странные чувства – от желания, чтобы столкновение с мнимым Бэнкси оказалось шуткой, до того, чтобы Эмиль перестал делать такое кислое лицо и поверил ей. – Я целый час скролила новостные ленты, чтобы найти сообщение о смерти знаменитого коллекционера. И знаешь, что я нашла?

– Я понял! – Эмиль заломил руки за затылок, раскинув в стороны локти, и широко улыбнулся. Почему-то его лохматые, выкрашенные в иссиня-черный цвет волосы, неизменная синева под глазами на бледном лице полуночника-игромана и зеленые, как у кота, глаза сейчас начали выводить ее из себя. – Ты меня разыгрываешь.

В кабинете Эмиля Герши царили мрак, стерильность и тишина, нарушаемые лишь свечением трех огромных экранов, жужжанием нескольких блоков с процессорами и уложенными в аккуратные улитки проводами под столом из шоколадно-бурого палисандрового дерева. Окна были занавешены черными непроницаемыми шторами. У стены высились стеллажи, на полках ровными рядами стояли папки, в которых хранились триллионы распечаток скриншотов видео человеческих лиц. Эмиль коллекционировал эмоции, он был одним из лучших криминалистов Парижа, не считая его сестры Зои, которая умудрялась прятать свое криминалистическое образование под маской гида в Лувре. Но она разбиралась в искусстве так же хорошо, как в душах маньяков, в этом Вера убеждалась не раз.

Эмиль, восседая в кресле, стал вращаться вокруг своей оси.

– Смерть основателя аукционного дома Ардитис обсуждается уже две недели на всех новостных каналах. И тебе понадобился час, чтобы это выяснить? – насмешливо спросил он.

– Знаешь ли, я не слежу за основателями аукционных домов, мне хватает наших клиентов. – И Вера кинула многозначительный взгляд на стеллажи. Корпоративным профайлингом Эмиль занимался лишь ради того, чтобы тайком снимать людей, которые не знали, что их искривленные эмоциями физиономии пополняют его коллекцию. – Но я поизучала его жизнь.

– Полагаешь, с тобой только что встречался его сын? Интересно, который? Их у него два.

– Было трое. Средний, родившийся в восемьдесят пятом, умер в восьмилетнем возрасте.

– Верно. – Эмиль усмехнулся и, подъехав к столу, открыл поисковик.

Через минуту-две молчания он стал зачитывать вслух:

– Рене Ардити, 1954 года. Предприниматель, коллекционер и меценат итальянского происхождения. На 2020 год состояние Ардити оценивалось в 12,4 миллиарда долларов, что ставит его на пятьдесят шестую строчку в списке богатейших людей планеты по версии Forbes. Родился в Париже, старший сын Анри Ардити, основателя Mousse Marine, одной из крупнейших европейских косметических компаний. Незадолго до кризиса 1973 года Рене продал компанию отца британским инвесторам за сорок пять миллионов франков, а после кризиса выкупил обратно всего за пять миллионов. Ему тогда было девятнадцать! Можешь себе представить?

– Представляю этакого Ди Каприо из «Поймай меня, если можешь», – улыбнулась Вера.

Эмиль покосился на нее, дернув краем рта в улыбке, и продолжил читать:

– Женился на вдове знаменитого скульптора Жауме Солера, у них родился сын, через три года – второй. По совету супруги основывает коммерческое предприятие по торговле коллекционными товарами. Позже покупает маленький, не очень известный, но со столетней историей аукционный дом «Де Бижу», сливает его с несколькими инвестиционными компаниями и открывает Ардитис.

Ныне его аукционный дом стоит в одном ряду с Кристис и Сотбис. Много бабла тратит на поиск утерянных во Вторую мировую предметов искусства. Благодаря ему были найдены несколько считавшихся уничтоженными фашистами картин Густава Климта. Почти все Ардити вернул их исконным владельцам, снискав, естественно, славу великодушного богача. Им найден Ван Гог – еще одни подсолнухи в вазе, Пикассо – его «Художник» голубого периода, который вроде разбился над Шотландией, но был, оказывается, спрятан в хранилище аэропорта. Ну, про «Леду и лебедь» Микеланджело ты, наверно, знаешь. После «Спасителя» да Винчи это была самая дорогая картина, проданная на аукционе Ардитис, за всю историю искусства со времен альтамирских бизонов палеолита[1].

– Нет, – покраснела Вера. – Вот этого… всего я не знала. И про «Леду» тем более.

Эмиль нацепил на лицо маску эксперта, убрал волосы назад и стал похож на ресторанного критика из «Рататуя».

– Считается, что Микеланджело отдал картину своему ученику, Антонио Мини, тот увез ее во Францию. В последний раз ее видели в королевской коллекции в Фонтенбло в тридцатых годах шестнадцатого века, в списке королевской коллекции она значилась под пометкой «сжечь». А сыщики Ардити – это целая агентурная сеть, между прочим, ребята что надо, – нашли ее в Италии, в частном особняке, висящей над камином, покрытой копотью.

Внезапно Веру осенило:

– А того Брейгеля два года назад ты искал по заданию… Ардити?

Эмиль повернулся к экрану, сделав вид, что не услышал вопроса.

– Ты тоже работал на Ардити? Ну? – настаивала Вера. – Зачем скрывать? Ты столько знаешь об этом аукционном доме!

– Да, – коротко ответил Эмиль и поджал губы. – Продолжим. В девяносто третьем сын Ардити – Шарль – погибает, почти сразу же и жена. Пятью годами позже наш миллиардер вновь женился – на красавице танцовщице Сильвии Боннар, дальней родственнице художника Пьера Боннара. От нее у Рене Ардити тоже есть сын… бла-бла-бла… Не с ним ты виделась – со старшим, скорее всего, с Даниелем. Младшему, Ксавье, сейчас двадцать пять. Выдавать себя за Бэнкси мог только тот, что постарше. К тому же он немного сумасброд… Я бы не сказал, что прямо не все дома, просто с особенностями. Он преподает в Школе Лувра, изучал историю искусств в Лондоне, профессор. Зоя у него училась, была страшно влюблена, резала из-за него вены.

– Что? Правда? Кошмар какой! До чего мир тесен… Значит, его зовут Даниель? – проговорила Вера. Присев на край стола, она рассматривала многочисленные фотографии, от которых несло шиком и блеском высшего общества.

– Этот? – Эмиль указал на высокого худого мужчину в шикарном сером костюме, вышагивавшего из черной иномарки. Русые волосы коротко стрижены и идеально уложены, щетина, высокий лоб, взгляд ярко-голубых глаз с поволокой.

– Если бы я его не видела достаточно близко, то подумала бы, что это Бекхэм или Брэд Питт.

– Что, сильно отфотошопили? – поднял бровь Эмиль и хмыкнул. – Не такой и красавчик, полагаю?

Вера пожала плечами, стараясь не выдать того факта, что таинственный незнакомец, к несчастью, запал ей в душу.

– У него брат погиб и мать с разницей в год, – проронила она как можно равнодушней.

– Это очень важная деталь. Возможно, от нее и стоит плясать. Кроме того, что он главный наследник состояния недавно умершего отца, еще и уличный художник. Дважды его заставали за пачканьем стен. Каждый раз отец отмазывал, естественно. В газеты попадали слухи и намеки, что он Бэнкси, но как-то не прижились.

– Правда? Он ведь долго учился в Лондоне. Даже по-французски говорит с британским акцентом.

– Это верно. – Эмиль странно приник к экрану. Вера уже научилась различать, когда ее шеф врет или что-то задумал. Правда, у него всегда одинаковый вид и когда врет, и когда что-то задумал.

– Многие знают, – проронил он, – что старший сын владельца аукционного дома Ардитис порой выражает социальную позицию и политические взгляды весьма неординарным образом. Он отказался от должности исполнительного директора, хотя какое-то время вел лондонский филиал Ардитис. Сейчас исполнительным директором назначен Ксавье – сводный брат, сын танцовщицы. Молодой, амбициозный, зубастый и пройдоха. А наш клиент – из тех, кто всецело занят творчеством и преподаванием, живет очень скромно, снимал квартиру не больше твоей, вся она была забита книгами и мольбертами. Как-то доводилось бывать.

– Каков его психологический профиль? – спросила Вера. – На твой взгляд.

– Очень сложный тип. С одной стороны – эмотивный шизоид, точнее, таким он кажется, с другой – истероидный шизоид, сам в себе, с третьей – паранойяльный истероид. Поэт, нарцисс. И фантазер. Ты же знаешь, фантазеры – все… – Эмиль скривил лицо, выражая гримасой антипатию к той когорте людей, которые не вписывались в его таблицы, графики и разнообразную типизацию. – Да и вообще, я не особо задавался этим вопросом. Он просто пару раз заказывал у меня поиски утерянных предметов искусства.

– Значит, именно он? А почему сейчас не пришел к тебе, а подкараулил меня в подворотне?

– Потому что… – протянул Эмиль, еще ближе подъехав к компьютеру. – Потому что… мы не сошлись во мнениях в одном месте из Блаженного Августина.

– Понятно, – усмехнулась Вера, прекрасно понимая, что Эмиль позволил себе пару резкостей по отношению к сыну миллиардера. И теперь тот, видимо, посчитал ниже своего достоинства обращаться к шефу детективного бюро напрямую.

– А вот что еще касается смерти Рене Ардити… – начал Эмиль. Вера спохватилась:

– Да, он умер очень странно. Попасть в перестрелку во время утренней пробежки! Как это вообще возможно? У него не было охраны?

– Как ни странно, он всегда ходил без охраны. Встретишь его на улицах Парижа – нипочем не скажешь, что это миллиардер. Так, хипстер: кепка, потертый пиджак, джинсы с растянутыми коленками. Он ездил на самокате! Кстати, завтра голосование, самокаты хотят запретить, имей в виду. Ему было под семьдесят, а выглядел на пятьдесят, бегал по утрам всю свою жизнь, не то вегетарианец, не то фруктоед, в каких-то марафонах вечно участвовал. И вот ему не повезло пробегать мимо банды мелких наркодилеров, которые устроили перестрелку.

– В котором часу это было? И где?

– В половине шестого утра. У моста Руаяль, недалеко от музея д’Орсе.

– Не знала, что наркоманы так рано встают.

– Скорее – так поздно ложатся.

– Все равно – неестественно как-то, – скривилась Вера.

Эмиль посмотрел на нее искоса.

– А дело взял твой дядя, Кристоф?

– Он патрон уголовной полиции Парижа как-никак. Такая важная птица, как Ардити, заслуживает его внимания.

– И что же ему удалось… узнать? – осторожно спросила Вера.

– Мелкая, ничего собой не представляющая банда, промышлявшая травкой… Да даже не банда, как это записали в полицейских отчетах, а компашка любителей пыхнуть с друзьями – пара музыкантов, студент, старый художник. Все были расстреляны так, будто под мостом Руаяль разыгралась сцена из «Бешеных псов» Тарантино. Они будто наставили друг на друга пушки и разом начали палить. А подбежавший к ним Рене Ардити словил шальную пулю в бедро. Он упал в воду и истек кровью раньше, чем приехала «Скорая».

– Первый вопрос, который хочется задать: сколько пар ног там наследило?

– Это под мостом, детка! – усмехнулся Эмиль. – Там порой спят бомжи, блюют наркоты, насилуют проституток…

– Но это же центр Парижа, – в ужасе отшатнулась Вера.

– Ты до сих пор смотришь на Париж через фильтр, загруженный прямо в твою восторженную голову, предпочитая замечать только вылизанные туристические пятачки.

– Ладно, просто я подумала, что разыграть сцену из «Бешеных псов» могли бы с помощью кого-то. Например, убитые были под наркотическим опьянением. Каждого друг за дружкой ставили, стреляли, укладывали… Может, есть член этой банды, компашки, кто в тот вечер… то есть утро… не участвовал в происшествии?

Эмиль долго смотрел на Веру так, будто она вдруг заговорила на валирийском[2] или клингонском[3], а потом нахмурился:

– Ты откуда это знаешь?

– Что?

– Про то, что пятый дружбан не явился на стрелку.

Вера смутилась.

– Я не знаю, я лишь предположила! Ты сказал, что все было, как в «Бешеных псах», и я подумала, что сцену можно повторить в реальности. А мертвых разложить как кукол.

– Иногда я думаю, может, посоветовать парижской школе полиции включить в программу курс киноведов? Ты слишком много смотришь кино!

– Так это возможно или нет?

– Но только если тот, кто это сделал… – Эмиль недоговорил, резко поднялся, схватив со стола свой смартфон – айфон самой последней, четырнадцатой, модели, стал нервно кружить по кабинету, набирая сообщение. Вера знала, что он писал своему дяде – Кристофу Герши, дивизионному комиссару, бывшему начальнику BRI, нынешнему начальнику парижской уголовной полиции, – делился идеей, которая только что пришла в голову Вере.

– Надо уточнить у судмедэкспертов, – Эмиль нажал кнопку «отправить» и сунул гаджет в задний карман джинсов, – не заметили ли они чего необычного. Если такую сцену ставить, брызги крови и положение тел все равно будут кривыми. Ты умница! Это гениальная мысль. Черт, почему она мне не пришла в голову?

– Просто нужно время от времени смотреть кино, – ввернула Вера. – А что за пятый?

– Пятый был найден повешенным.

– Сам повесился?

– Он был под кайфом. Такого можно было взять за руку, отвезти куда угодно, как ребенка. Оформили как самоубийство… пока. Вообще есть еще одна трудность. Жена Ардити давит. Она не хочет шумихи, постоянно лезет с вопросами и торопит. Приятного мало – основателя Ардитис застрелили в перестрелке сбытчики травки. Мне было бы обидно умереть такой смертью. И все же, – Эмиль откатил кресло и уселся за компьютер, – не я один уверен, что миллиардеры так просто не кончают. Надо копать. Кристоф дело не закроет.

– А что нам делать с его сыном? Он собирается позвать нас на частный аукцион. Хочет, чтобы мы нашли картину в его замке. Кстати, что за замок?

Эмиль вздохнул, быстро набрав в строке поисковика какое-то название, а потом чуть сдвинул экран в сторону Веры. Перед ее глазами предстал удивительной красоты холмистый пейзаж и утопающий в кронах средиземноморских сосен, как бы нависающий над голубизной моря, настоящий средневековый замок из серого камня с зубчатыми стенами, башнями, бойницами и красной черепицей.

– Шато де Пон Д’Азур на Лазурном Берегу в ста двадцати километрах от Ниццы. В конце девятнадцатого века его купил и отреставрировал богатый русский ювелир. В две тысячи десятом у его предков замок выкупил Ардити.

– Ты был там? – не спросила, а выдохнула Вера.

– Нет.

– Хочешь принять предложение Даниеля Ардити?

Эмиль не ответил. Он вернул на экран игру, в которую резался, когда Вера его потревожила – тестировал новую РПГ с анимешного вида девицами, вооруженными луками и двуручными мечами, релиз которой должен был состояться в конце месяца. Он щелкал мышью, а по губам скользнула едва уловимая усмешка, которая могла значить все, что угодно. И то, что он предпочел бы продолжить резаться в свои игры на компьютере, чем лезть в игры миллиардеров, и горячее желание ребенка раскопать этот муравейник.

Глава 2. Быть Сальвадором Дали

Понедельник, 3 апреля

Школа Лувра… Было непросто вновь возвращаться туда, где в прошлый раз ее едва не короновали посмертно. Ритуал, в котором участвовала Вера, чтобы вывести на чистую воду преступника, до сих пор заставлял ее пробуждаться по ночам с криками и в холодном поту[4]. Или прямо средь бела дня ни с того ни с сего вздрагивать и бледнеть чуть ли не до обморока, когда вдруг вспоминалось мрачное подземелье. Самое обидное, что она возненавидела собак. Лязгающие, слюнявые пасти доберман-пинчеров тоже были частью ее кошмаров. И теперь она всегда шарахалась в сторону, когда на улице кто-нибудь проходил мимо с питомцем на поводке, даже если это был йорк или чихуа-хуа.

Огромное количество людей, что наводняло двор Лувра вокруг пирамиды, поначалу действовало успокаивающе, но в конце концов пестрая толпа туристов, бесконечные вспышки, торчащие во все стороны селфи-палки начали ее утомлять. Вера взяла себя в руки, вынула из брезентового рюкзака кепку, надела, натянув козырек пониже, подняла воротник тренча и уверенным шагом двинула к крылу Дэнон в поисках профессора Даниеля Ардити. Хотелось посмотреть на клиента в естественной среде его обитания.

У крыльца Школы Лувра в основном толпились студенты, пришедшие слушать лекции по истории искусства, археологии и музееведению. Их можно было отличить от туристов по каменным выражениям лиц, ушедших в себя зануд и зазнаек. На самом деле многим из них светила лишь одна должность – смотрителя музея, к которой они готовили свои физиономии уже сейчас.

Вера поднялась на крыльцо с гигантским порталом-аркой, обрамленным колоннами, и надписью над ним Porte Jaujard. По бокам высились две каменные, покрытые зеленой краской львицы (или это они со временем позеленели, Вера до сих пор так и не выяснила). Современные раздвижные двери в черных рамах нервно дергались у наличников – им мешали снующие туда-сюда люди.

Вера шагнула внутрь, когда перед ней в толпе промелькнул знакомый силуэт. Ей не дали остановиться, кто-то из студентов толкнул в спину и обругал, Вера почти влетела внутрь, увидев, как Зоя – сестра Эмиля – свернула за угол и стала подниматься по лестнице, расположенной слева от входа.

На ней по-прежнему было все черное: водолазка под глянцевым плащом, юбка в складку, едва прикрывающая ноги, чулки и огромные ботинки в цепях. Ее длинные угольно-черные волосы лежали распавшимися по плечам и спине, оттеняя синеватую бледность лица. Она одевалась в черное не потому, что строила из себя гота или подражала Уэнсдей. У Зои был секрет: она имела дурацкую потребность резать себя бритвой, на ней живого места не осталось, все тело покрыто шрамами, и всегда была пара-тройка кровоточащих ран. Об этом никто не знал, иначе бы ей не позволили ни вести экскурсии, ни преподавать в Школе Лувра.

Вера едва успела спрятаться за спины ставших в кружок студентов, чтобы Зоя ее не увидела. Вестибюль был отделан на современный лад: белые стены, прямоугольные мраморные скамьи, узкие деревянные перила лестниц, – но планировка оставалась прежней, точно в лабиринте Фавна из одноименного фильма Гильермо Дель Торо.

С Зоей пересекаться нельзя.

Если она встречалась со старшим сыном убитого миллиардера, то она могла, с одной стороны, рассказать о нем, поделиться психологическим профилем, но с другой – отказаться помогать. Скорее всего, Эмиль уже поведал ей о выходке Даниеля в День дурака и о его просьбе присутствовать на аукционе в пасхальное воскресенье. Зоя будет отговаривать Веру участвовать в столь сомнительной операции, скажет, что от нее за километр несет «Десятью негритятами»: собравшиеся в уединенном замке с десяток человек – история, которая всегда кончается плохо. Вера подавила желание поболтать с сестрой шефа, как с подружкой. К тому же вдруг у нее остались чувства к Даниелю? Тогда – пиши пропало, никакой помощи от Зои ждать не следует. Не хватало, чтобы они с Верой стали соперницами.

Обдумав это, Вера аккуратно пошла в сторону другой лестницы – их было несколько, расположенных напротив входа в ряд, – в надежде оторваться от сестры Эмиля, но, к своему немалому удивлению, столкнулась с ней лицом к лицу прямо на ступенях.

Зоя как ни в чем не бывало спускалась. Как она так быстро успела попасть на второй этаж? Видимо, увидела напарницу брата и поспешила ее перехватить, прежде чем та наделает глупостей. Никто не знает лабиринт Лувра лучше Зои. Она, наверное, не раз тайком ночевала в музее.

– Привет, Вера, не ожидала тебя здесь увидеть, – проронила она, по-кошачьи улыбаясь.

С тех пор как Вера стала изучать профайлинг, она видела проявления эмоций как что-то навязчивое, замечала их даже у животных. Например, рисунок рта у кошек создает впечатление, будто у них всегда чуть презрительное выражение мордочки. Улыбки брата и сестры похожи – оба улыбались по-кошачьи. Только глаза Зои были не зелеными, а черными, как два нефтяных озера. К тому же она красилась, точно египетская императрица или актриса бурлеск-шоу. На удивление ей это шло, не казалось вульгарным. Черные ресницы и брови она ловко сочетала с ярко-красной помадой и белой пудрой. Хотя кожа у нее от природы и так точно свинцовые белила. Наверное, такой мейкап мог подойти только обладательницам тонких, аристократических черт лица.

– Привет, Зоя. – Вера почувствовала себя вором, у которого полыхает шапка.

Та с улыбкой подхватила ее под локоть, и серебряная цепочка на черной маленькой сумочке «Карл Лагерфельд» тревожно звякнула.

– Идем выпьем кофе, у меня как раз кончились занятия, а экскурсия еще не скоро. Ты свободна?

Она приподняла бровь, посмотрев весьма многозначительно. Психолог в Вере констатировал: Зоя уже все узнала про Даниеля и имела решительное намерение отговорить напарницу брата участвовать в сделке, которую необычный клиент намеревался предложить их бюро. И Вера сникла, сняла кепку, повиновавшись сестре шефа.

Первое образование Зои было из области криминологии, она работала экспертом уголовного судопроизводства до того, как решила посвятить себя искусству. А потом неожиданно связала для себя эти области. Ее страстно привлекали маньяки, странные личности, убийцы, она изучала природу преступлений, ища в них что-то общее с творческими процессами, протекающими в головах художников. «Психология творчества. Убийство как перформанс», «Психоанализ в искусстве», «Фрейдизм и юнгианство как средства восприятия искусства», «Творчество – бессознательный процесс?» – и это далеко не весь список книг, которые она успела выпустить во французском издательстве, специализировавшемся на книгах об искусстве. А вишенка на торте – магистерский диплом Парижского института криминологии. Вместе с братом – бывшим криминальным аналитиком, она составляла психологические профили убийц, грабителей, насильников.

Но не только. Бюро брало на себя профилирование сотрудников фирм, школ, институтов.

У Эмиля была страсть к психологии лжи. Он хватался за любую возможность изучить проявления эмоций на человеческих лицах. Огромный стеллаж в его кабинете с папками включал распечатки разных искаженных гримасами лиц, напротив которых плясали каракули заметок Эмиля. Выглядело жутко, точно он какой-то сталкер. Но он был своего рода ученым в области, которая не могла похвастаться обилием исследований. Он готовил большую монографию по психологии лжи, которая, по его словам, переплюнула бы Экмана, Шерера и даже Роберта Сапольски. И Зоя была для него неизменным помощником.

Иногда Вера спрашивала себя, зачем Эмиль пригласил ее, Веру, работать в своем бюро? Если им был нужен в штате психолог, они могли принять француза или француженку. Зачем звать психолога из России? Долгое время это оставалось загадкой. А потом она поняла. Брат и сестра Герши являлись потомками русских эмигрантов. Зоя публиковалась под русским псевдонимом, обожала Бехтерева и Лурию. Часто можно было слышать, как они оба ссылаются на труды российских и советских психологов, психиатров и физиологов. Они боготворили русскую науку. Даже Юнг с Фрейдом не были для Эмиля и Зои такими авторитетами, как Сеченов и Павлов.

Но их команде явно недоставало человека, если не здравомыслящего, то хотя бы не отягощенного фобиями, зависимостями и психозами. Вера была своеобразным Ватсоном для Шерлока Холмса в лице брата и сестры Герши, уравновешивая их дикую экспрессию выдержанностью уроженки Северной столицы России.

– Не будем обмениваться экивоками, – начала Зоя, когда они покинули шумный вестибюль Школы Лувра и шли мимо пирамиды. – Сразу перейдем к делу. Я уже говорила с Эмилем, хочу предупредить и тебя. Не стоит связываться с семейством Ардити. Это такое болото, которое не стоит того, чтобы в нем погибнуть.

Она рассказала, что состоит в дружеских отношениях с Сильвией Боннар, поведала о ее нелегком браке с Рене Ардити.

Девушки свернули с шумной Риволи на улицу Адмирала Колиньи и как раз проходили позади Лувра мимо церкви Сен-Жермен л’Оксеруа. Зоя указала жестом на пешеходный переход напротив церкви, они перешли улицу и нырнули в переулок, двинувшись вдоль стены бокового нефа старинной церкви. Справа стояли дома начала прошлого века, ничем особо не примечательные, кроме светлых стен и прямоугольных окошек с белыми жалюзи. На углу здание завершалось странной отделкой по цоколю из крашеного зеленого металла с коваными солнцами в кругах и двумя зеркалами, в одном из которых Вера увидела свое удивленное отражение. Впрочем, странной абстракции, обнимающей угол первого этажа, не мешал целый полк баков, исписанных граффити и до верха набитых мусором.

В этом был весь Париж! Справа – величественная готическая церковь двенадцатого века, слева – какая-то железная абстракция с зеркалами и мусорные баки, исписанные красками из баллончиков.

Они повернули на де л‘Арбр-Сек, которая плавно перетекала в улицу, носящую название Школьная Площадь. Вера не смогла не глянуть за плечо – позади нее уходила вниз знаменитая улица Сухого Дерева (Арбр Сек), где располагалась гостиница «Путеводная звезда», в которой жили граф де Ла Моль и граф де Коконнас из романа Дюма «Королева Марго».

– Мне нравится это местечко. Здесь не бывает много народу. – Зоя указала на стулья в бежевую полоску, расставленные вокруг круглых столиков. Кафе под красной маркизой носило название «Кафе дю Пон-Нёф», посетителей почти не было, кроме того, набежали темные тучки и похолодало.

Вера села за столик, окинув взором набережную Лувра: где-то вдалеке торчал шпиль готической башни, яркими кляксами на полотне городского пейзажа были разбросаны шапки цветущих магнолий и темные чепцы крыш. А небо! Сегодня оно было просто потрясающим, облака то набегали, то открывали невиданную голубизну, которая бывает только в марте-апреле, чуть пахло дождем – возможно, в каком-то из округов и пробежал короткий проливной дождик.

Вера оторвала себя от созерцания – ну никак она не могла привыкнуть к тому, что живет едва ли не на полотнах Ренуара и Писсарро, – и повернулась к сидевшей напротив Зое.

– Я понимаю, что не все так просто с этой семьей, – мягко начала Вера. – Но ведь совершено убийство человека слишком известного, чтобы начальник уголовной полиции – ваш дядя – стал от него уклоняться.

– Поверь мне, стал бы. Когда дело касается семейных передряг – даже полиция не рискует вмешиваться. – Зоя улыбнулась одними губами и стала похожа на греческую Кору периода архаики – в Лувре было полно этих улыбающихся каменных богинь.

– Мне показалось, Эмиль заинтересован. Он уже дал новые указания судмедэкспертам проверить, не была ли та перестрелка постановочной.

Зоя ничуть не удивилась. То ли сама догадалась, что убийство четверых наркодилеров было лишь мизансценой, то ли Эмиль ей успел доложить. Она молчала, ожидая, когда Вера вывалит все доводы.

– Картина Бэнкси – хороший предлог, чтобы проникнуть в резиденцию Ардити и лучше узнать всех членов семьи, – продолжала настаивать Вера. – Я убеждена, что отец семейства был убит кем-то из них. Деньги, наследство – самый распространенный мотив после убийств на почве любви и из мести.

– Верно. Но только вот неспроста нас туда втягивают. Это похоже на ловушку.

– Но смысл? Ловушка для детективного бюро?

– Довольно хитрый способ подтасовать чью-то вину или невиновность на глазах у органов правосудия.

– И рискованный. Неужели Даниель Ардити способен на это?

Зоя отвела глаза, но Вера успела заметить, как ее губы на долю секунды поджались, выражая презрение или жалость.

– Тем более я бы не стала связываться с Даниелем Ардити.

– Но почему?

– Потому что он… – Зоя на мгновение запнулась, чуть свела брови, как бывает, если требуется подавить непрошеные слезы. – Ты, несомненно, слышала про художника Сальвадора Дали?

Вера сначала захлопала глазами, но потом догадалась, что Зоя будет проводить параллели с миром искусства.

– Ну конечно! «Постоянство памяти», любовь к психоанализу Фрейда, знаменитые усы, через которые у него была связь с космосом, муравьед на поводке в качестве питомца, реклама шоколада…

– Самая емкая биография Дали из тех, что я слышала, – искренне улыбнулась Зоя; Вера даже покраснела от удовольствия – неужели в кои-то веки удалось растопить сердце этой Снежной королевы!

– Но при чем тут испанский художник?

– Они похожи. Даниель и Дали. Даже в именах есть что-то общее… И это не просто так! Про Дали сестра художника говорила, что он носит маску. Но беда в том, что он забыл, где его маска, а где – истинное лицо. Это был человек-праздник, человек-феерия. Однажды он едва не задохнулся в акваланге, читая лекцию по искусству. Это поначалу приняли за перформанс, едва успели спасти. А в душе Дали был очень ранимым человеком, маленьким ребенком, который никак не может наладить контакт с миром и потому паясничает. – Зоя говорила, глядя в сторону.

Подошел официант, она заказала черный кофе для себя и большой капучино для Веры, зная, что русская девушка пьет кофе ведрами и с огромным количеством пены.

– Все еще не понимаю. – Вера улыбнулась официанту.

С поднятыми бровями тот записывал заказ – еще один из миллиона парижских официантов, который впервые слышал о двойном капучино. Во Франции пили кучу разных кофе: «кафе-дю-ле» – с молоком, «кафе крем» – со сливками, «нуазетт» – кофе с каплей молока в чашке с наперсток, а также «кафе вьенуа», «кафе элен» и «кафе-дю-матан». Капучино, если и был в меню, то стоял в конце списка и считался чем-то туристическим, чужеродным. А «двойной капучино» – тут у официантов вообще возникал сбой в системе.

– Его мать – первая жена Рене Ардити, Идит, – художница. Вдова испанского скульптора… – продолжила Зоя. – После смерти любимого человека принялась за творчество сама. Почти как знаменитая любовь Родена[5] – Камилла Клодель[6]. Идит была одержима своими картинами. У нее с первым мужем был ребенок, умерший в очень раннем возрасте по ее вине – недосмотрела, захлебнулся рвотой. Его звали Даниель.

Вера нахмурилась, начиная собирать в голове сложный пазл.

– И? – Она подалась вперед.

Зои чуть отклонилась на спинку стула.

– У Сальвадора Дали очень похожий жизненный старт. Его мать потеряла сына в младенчестве, которого звали Сальвадор. Когда родился второй младенец, его тоже назвали Сальвадором. И ему не уставали напоминать, что он второй, показывали фотокарточки первого, водили на могилу брата, повторяя и повторяя, что он – лишь призрак, тот, кто замещает на земле мертвого мальчика по имени Сальвадор.

– Господи, какой ужас! – воскликнула Вера. – Ребенок был вынужден постоянно посещать могилу с собственным именем? Это же почти как с Эмилем!

Вера вспомнила, что Эмиль, которого назвали в честь деда, тоже часто посещал могилу предка на Пер-Лашез, завязывая в своей психике все более тугие узлы. В подростковом возрасте он даже выкинул фокус: разрыл могилу и лег в нее, предварительно пригласив газетчиков, чтобы те все запечатлели.

– Я не знала, что это такая распространенная здесь история, – проронила Вера.

– В Европе очень большое значение придают семейным корням. И, в принципе, нет ничего такого, если ребенка называют в честь умершего родственника. История действительно распространенная. Но иногда люди теряют по этой причине свою идентичность. Эмиля не просто назвали в честь деда, ему внушили, что он инкарнация деда, как и мне пытались внушить, что я инкарнация бабушки. Нам дали их имена, говорили, что мы – это они. Но, слава богу, я не пошла по эзотерическим и теософским стопам своих родителей. У каждого свое средство борьбы с экзистенциальным кризисом.

– Поэтому часть биографии Даниеля тебе показалась близкой? – Бестактный вопрос вылетел сам собой. Вера на секунду почувствовала себя на сеансе с клиентом, но тут же осеклась. – Прости, я не должна была приписывать ваши с Эмилем проблемы новому делу.

– Нет, почему же. Ты правильно говоришь. – Зоя не обиделась. – Мы с Даниелем сошлись, потому что у нас была общая боль. Мы не имеем собственных душ. Нам внушили с детства, что мы – тела, своеобразные машины, которые носят чьи-то чужие души. Мать Даниеля назвала его в честь своего мертвого ребенка, сознательно желая повторить историю Сальвадора Дали. Она с самого начала задумала сделать из мальчика знаменитого художника. Была уверена, что творчество возможно только после тяжелых душевных переживаний, что лишь в муках рождаются подлинные шедевры. Она убедилась в этом, начав писать свои самые успешные работы, когда овдовела. И ее картины не просто хорошо продавались, она обрела большую славу, ее выставки проводились не только в Париже, но в центре мировой культуры послевоенного времени – Нью-Йорке. Она выставлялась в тех же галереях, что и Поллок[7], Ротко[8], Дали. В ее картинах слились сюрреализм Дали и динамический дриппинг[9] Поллока.

Слушая Зою, Вера взяла смартфон и вбила в поисковик: «Идит Солер, картины». Тотчас выскочила лента ярких полотен в стиле абстрактной, так Верой и не понятой, живописи, где пятна, изломанные сновидческие образы и брызги смешивались во что-то невообразимое. Зоя развернула экран к себе, открыв картину, в которой мелкое напыление красок как будто засасывало в воронку.

– На самом деле такую живопись надо смотреть вживую, – проговорила сестра Эмиля. – Она производит магическое воздействие, поверь! Взаимодействует с тобой. Эти работы не призваны быть красивыми, вызывать только эстетические чувства, они не должны нравиться. Они должны бросать нам интеллектуальный вызов, вытягивать из нас вопросы, заставлять думать о глубинах бессознательного.

– Охотно верю, – ответила Вера, не желая вступать в полемику. Она придерживалась мнения персонажа Омара Си из «1+1», который решил, что перед ним не полотно, а просто у художника пошла носом кровь.

Заметив на лице Веры скепсис, Зоя улыбнулась.

– Современное искусство возникло не просто так, на пустом месте, из желания художников выпендриться, его нельзя рассматривать в отрыве от времени и контекста. Такая живопись… это и переосмысление тяжелого опыта мировых войн, и… Искусство невозможно в мире, где был Освенцим! Это слова немецкого философа Теодора Адорно, представителя Франкфуртской критической школы. Искусство нельзя убить, его можно только деформировать.

Вера подняла на Зою заинтересованный взгляд. С такого угла она еще не подходила к этому вопросу…

– Рене Ардити познакомился с Идит Солер в музее современного искусства «МоМА» в Нью-Йорке, когда еще был просто коммерсантом, а точнее сказать – мафиози. И с ним произошло что-то такое… Все перевернулось в его мировоззрении. Он был потрясен ее работами, экспрессией, идеями! Идит заразила миллиардера любовью к произведениям искусства, стала инициатором покупки аукционного дома «Ле Бижу», говорят, приняла горячее участие в сделке. На тот момент она была одной из богатейших художниц мира. А потом у них родились дети… И Идит решила сделать из старшего гениального художника.

– Интересно, как Рене Ардити относился к этой… идее?

– Он был влюблен в сумасбродную художницу и доверял ее творческому чутью. Иногда в газеты просачивались сплетни об их ссорах, но в основном он не мешал ее намерениям водить ребенка на могилу своего первенца. Хотя я могу многого не знать.

– А второй ребенок, который умер в восьмилетнем возрасте? Его подвергли участи стать великим художником?

– Ко второму было совершенно иное отношение. Он имел счастье быть собой, ему прочили карьеру в сфере бизнеса. Рене называл его своим преемником едва ли не с пеленок. Они с Идит как бы поделили детей. Идит растила Даниеля, а Рене – маленького Шарля. И Даниель остро чувствовал зависть к маленькому брату, которому отец дарил больше любви и ласки.

– Господи, только не говори, что он его убил!

Зоя посмотрела на Веру долгим, печальным взглядом.

– Этого никто не знает, даже сам Даниель, – сказала она.

– Как это? – не поняла Вера.

Зоя вздохнула, прикусив нижнюю губу.

– Братик разбился на скалах. У самого Даниеля было алиби, он убегал из Шато де Пон Д’Азура на берег играть с ребятами, те худо-бедно подтвердили это. Подтвердил, что видел его с ребятами в день и час смерти Шарля и лодочник. Но Даниель упорно винит себя. Маленький Шарль хотел пойти с ним к обрыву, с которого открывается потрясающий вид на Лазурный Берег, но Даниель его не взял. Ребенок, видимо, решил пойти сам.

– Черт, – вырвалось у Веры сочувственно. – Даниель уверен, что убил брата? Но как? Что он сделал?

Зоя прикрыла глаза, качая головой.

– В этом и загвоздка. По его детским воспоминаниям, сам момент он не помнит. Или, точнее, помнит сотни тысяч вариаций. По одной версии, он нашел его и пытался донести до замка, по другой, шел дождь, и Шарль поскользнулся. Дождь действительно шел в тот день, но вечером, а полиция приехала так поздно, что тело было покрыто землей, ссыпавшейся с обрыва. Его опрашивали психологи, сотрудники полиции, социальных служб, и он каждый раз рассказывал разные истории, причем так убедительно, что сам впадал в истерику, приходилось накачивать успокоительными. В конце концов службы, его родители и он сам застряли в порочном круге – уже невозможно было понять, где вымысел впечатлительного ребенка, а где влияние наркотических средств. Его оставили в покое, дело закрыли. Не прошло и года, Идит умерла от передозировки морфина, превысив свою привычную дозу четырехкратно.

Вера сидела молча, подперла ладонью подбородок, прикрыв пальцами рот.

– Вот история Даниеля Ардити, и, боюсь, это не конец, – заключила Зоя.

– Но что же ты? Ты что думаешь? И братика, и мать убил он?

– У меня нет ответа.

– Но ты же профайлер! Должна знать наверняка, – одна половина Веры действительно так считала, при этом сучила ножками и требовала немедленного объяснения, другая – разумная, дипломированная – пожалела об этих сорвавшихся сгоряча словах. У Зои до сих пор оставались чувства к этому парню, она не могла судить объективно. С полубессмысленной улыбкой она отмалчивалась, крутила в пальцах пустую из-под кофе чашку и смотрела на край стола.

– Извини, – прошептала Вера. – Я опять погорячилась. Но что, если Эмиль пожелает принять в этом участие?

– Мое дело – рассказать вам о том, куда вы собираетесь ступить. Ваше – идти или не идти.

Она посмотрела на наручные часы – стильные «Убло» с черепом, кажется, они назывались «Спирит оф Биг Бэнг», и, улыбнувшись, проронила:

– Через пятнадцать минут у меня экскурсия. Рада была повидаться.

Глава 3. Слепой гость

Вера добрела до бюро Герши на улице Л’Эшикье в шестом часу вечера. Солнце клонилось к закату, золотя стены зданий светлого камня, играя бликами на позолоте ограждений балкончиков и стеклах окон. В воздухе повис сладкий запах весеннего цветения. Вера завернула за угол и наткнулась на стоящего у подъездной двери элегантно одетого черноволосого с проседью мужчину за пятьдесят. На нем было черное прямое пальто, глаза скрывали строгие темные очки, в пальцах, затянутых перчатками, – трость. Он, видимо, был слепым – искал на ощупь кнопки домофона. Тут же пришла аналогия с фильмом «Запах женщины» и импозантным Аль Пачино.

– Добрый вечер! – сказала Вера.

Мужчина тотчас повернулся к ней и замер с воздетой к домофону рукой. Ноздри тонкого носа втягивались и раздувались, будто он хотел понять по запаху, кто перед ним. Голова дважды чуть склонилась сначала влево, потом вправо, как у пса, почуявшего добычу. Вере стало несколько не по себе.

– Мадемуазель Вера? Максимова Вера? – Он очень хорошо выговорил ее русское имя, которое французы коверкали, перемещая ударение на последние слоги. Для всех она была Вера́. А этот произнес – Ве́ра.

– Да-а, – полувопросительно-полуиспуганно протянула она. Как он понял, кто перед ним, если слепой? По запаху? Или Вера обманулась, глядя на эти трость и очки? Дурацкий День дурака, который уже давно был позади, вынуждал ее за каждым углом ожидать розыгрыш.

– Меня зовут Филипп Ардити, я пришел просить о помощи. Ваше бюро занимается спасением наследников больших состояний от замысливших недоброе родственников? – спросил он с достоинством герцога, но в конце фразы слегка улыбнулся, дернув бровями, и стал еще больше похож на Аль Пачино.

Сердце Веры упало при упоминании имени Ардити, она едва сдержала тревожный вздох. Гость тотчас уловил в ее дыхании нотку беспокойства, поспешил добавить:

– Я не за себя, разумеется, буду просить. За племянника. Но прошу… не здесь.

Вера достала ключ.

– Я надеюсь, Эмиль Герши на месте, – сказала она, вставляя его в замочную скважину.

Слепой гость очень хорошо ориентировался в пространстве, едва касаясь тростью ступеней, перил, дверных проемов и стен. Если не наблюдать за его движениями пристально, как это делала Вера, поднимаясь позади него, то можно было и не заметить этих его постукиваний тростью, до того они были легки и незаметны, что выдавало в нем слепого с опытом.

Бюро Герши имело довольно странное устройство. Клиентов принимал дядя Эмиля Юбер в угловой квартире на втором этаже дома. Для этой цели был отведен просторный кабинет-эркер в три окна с балконом с кованым ограждением, дверь в который была распахнута – Юбер спешил проветрить помещение после того, как курил сигару. Она еще дымилась на большом резном антикварном столе времен «короля-солнце», заваленном бумагами. На столешнице соседство с пепельницей составляли бутылка красного вина и бокал. Бежевые обои и репродукции импрессионистов на стенах с молдингами золотил свет закатного солнца. У стола блестел хромированный торшер. Из окон виднелась убегающая на юг перспектива улицы Фобур-Пуассоньер.

Остальные комнаты занимал сам Юбер. Кабинет огибал коридор, в который выходило множество дверей, за них Вера никогда не ступала, но планировкой квартира полностью повторяла квартиру на четвертом, последнем этаже, где обитали Эмиль и Зоя. Вера же снимала скромную квартирку в две комнаты с икеевской мебелью, находящуюся над бюро Герши и под квартирой Эмиля. При желании она могла заметить в окно балкон бюро, но видеть окна Эмиля мешали висевшие между третьим и четвертым этажом красные маркизы.

Филипп Ардити, ни на что не натыкаясь, легко преодолел узкий коридор, петлявший от роскошной входной двери из мореного дуба, следуя скорее за смесью сигарного дыма и дорогого парфюма, который источал Юбер Герши.

Тот встретил их гладко выбритый, приветливый и одетый, как всегда, с иголочки, в сером, отливающем сталью костюме, с желтым шейным платком, затейливо повязанным под подбородком, и светлыми с проседью кудрями, уложенными воском. Его желтые ботинки гулко стучали каблуками о паркет во французскую елочку. Наверное, звук тоже помогал гостю найти дорогу.

Войдя в кабинет, Юбер обернулся, жестом приглашая гостя сесть, но тотчас впал в замешательство, замерев с дурацкой улыбкой, не зная, стоит ли довести слепого до кресла и как вообще обходиться с посетителем, у которого такой природный изъян.

Но Филипп Ардити не нуждался ни в чьей помощи.

Он улыбнулся, совершив поклон в сторону Юбера, промахнувшись лишь градусов на двадцать.

– Я слепой с некоторым стажем. – Он сделал пару шагов в сторону окон, конец его трости зацепился за ножку кресла, исполненного в форме тюльпана и обитого светло-зеленым сукном. Филипп Ардити протянул руку, его пальцы, затянутые в перчатки, легко коснулись подлокотника. Он цепко ухватился за спинку, крутанулся и сел, закинув ногу на ногу и вздернув подбородок.

У Веры защемило сердце и от восхищения элегантностью, с которой он все это проделал, и от мысли, что человек так стойко сопротивляется своей ущербности и делает колоссальные усилия, чтобы не выглядеть калекой в глазах других.

В эту же минуту хлопнула входная дверь, мягкой кошачьей походкой вошел Эмиль, бесшумно в своих кедах пересек кабинет и сел в другое кресло, составляющее пару тому, что занял гость.

– Добрый вечер, – проронил он, закинув лодыжку на колено и, слегка съехал вниз, развалившись в кресле. Он коротко представился, заявив, что готов слушать.

Эмиль выглядел очень странно для детектива в черной мятой толстовке с надписью Death Note, черными иглами крашеных волос и тоннелями в мочках ушей. Он скорее был похож на уличную шпану, анимешного персонажа или айтишника из «Хромых лошадей» – сериала про отдел британской разведки, куда собрали агентов-неудачников. Если бы клиент был зрячим, он, наверное, не стал бы иметь с ним дело. Хотя Вера ни разу не видела, чтобы кто-то вставал и уходил при появлении Эмиля. В основном к нему приходили по рекомендациям прошлых клиентов хорошо осведомленными, что человек с крашеными волосами и пирсингом не шпана, а бывший полицейский из BRI – бригады розыска и реагирования, которая занималась расследованием уголовных преступлений, убийств и похищений. Он имел офицерский чин и когда-то работал в отделе операционного управления материально-технического обеспечения префектуры полиции.

Страсть к психологии лжи привела Эмиля к тому, что он некоторое время был оператором полиграфа. Префектура хотела внедрить использование детектора лжи при допросах, но, увы, не вышло. Эмиль рискнул своим местом в BRI, занялся полиграфом, но быстро понял, что машина во многом проигрывает человеку с навыками профайлера. Возник конфликт с начальством. Сначала он яростно боролся, чтобы аппарат был внедрен в практику, а потом сам же заставил префектуру от него отказаться. И вылетел из полиции.

Так он начал собственную деятельность в качестве частного детектива.

– Меня зовут Филипп, я младший брат Рене Ардити и пришел, потому что наша семья заступила ту черту, за которой ее ждет погибель, – начал гость и замолчал. Его подбородок дрогнул, он стал снимать перчатки и уложил их сложенными вместе на колено.

Некоторое время висела тишина, слышно было лишь, как за окном то пронесется скутер, то проедет машина, из открытых кафетериев «Зазза» и «Ботеко», что располагались на первом этаже по обе стороны от угла здания, доносились голоса посетителей, отдыхающих за столиками.

Юбер поднялся.

– Быть может, вина?

Филипп Ардити, впав в прострацию, ответил не сразу. Секунд через пять он вздрогнул, вскинув руку.

– Нет, благодарю. Я пытаюсь собраться с мыслями и начать с того момента, который, как мне кажется, является началом наших злоключений, но боюсь, что бессилен найти корни зла. Потому я здесь. Если коротко обозначить задачу, – он выпрямился, положив трость поперек колена, – то на моего брата совершалось как минимум два покушения. Последнее, увы, удалось, он мертв. А на моего племянника, который по закону о наследовании во Франции стал пользовладельцем с правом распоряжения всем имуществом Ардити, совершается давление с целью засадить его в психушку.

Вера закусила губу, тотчас поняв, что речь идет о Даниеле с его непростым прошлым и травмированным детством. Видимо, ему досталось все от отца, но кто-то был не особенно этому рад. Вера не разбиралась во французском праве, поэтому подняла глаза на Юбера, имевшего за спиной тридцать лет адвокатской практики.

– Начало конца, – вновь заговорил Филипп, – наверное, было положено еще в далеком девяносто третьем, когда на скалах случайно разбился племянник Шарль. Даниеля измучили эти неугомонные полицейские, психологи из социальных служб… Я до сих пор задаюсь вопросом: правомочно ли было так терзать одиннадцатилетнего ребенка? Эти длящиеся по нескольку часов допросы наедине… Он был так измучен, что по ночам кричал и плакал. В тюрьмах, наверное, проявляют большее милосердие. Тем более имелась куча свидетелей, что он и Шарль в тот печальный миг находились на разных концах мыса дю Датье. А они все ходили и ходили, неделями, месяцами, почти все лето. И все это происходило в нашем доме на Лазурном Берегу, в Шато де Пон Д’Азуре, при живых отце и матери. Безутешные потерей сына, они не замечали, как мучают их дитя. Даниель очень талантлив, очень. С ранних лет занимался живописью и подавал такие надежды! Его называли современным Караваджо. Его работы потрясали академичностью и уникальностью. Но после того злосчастного случая, всех эти допросов он забросил занятия и впал в такую депрессию, что едва не умер. Несколько лет почти не учился в школе, менял санатории и врачей. К нему до сих пор не вернулось душевное здоровье. А мачеха пытается воспользоваться его несчастьем, особенно сейчас, когда он назначен узуфруктом.

Невольно Вера затаила дыхание, слушая Филиппа и проникаясь печальной историей его племянника. Он сидел прямой, как стрела, в этом своем черном пальто и с лицом, обращенным ни к кому, в пустоту. Странность придавали темные очки, делающие его похожим на пророка.

– Хм, а почему пользовладельцем назначен Даниель? – спросил наконец Юбер. Он слушал, скрестив руки на груди, опустив подбородок и приподняв брови, недоуменно покачивая головой. – Я правильно понял, вы говорите о старшем племяннике?

– Да, да, – всколыхнулся Филипп. – Я говорю о Даниеле – старшем сыне Рене, первенце. Он и его вторая супруга имели брачный контракт régime de la séparation de biens, то есть они все заранее поделили. По старому завещанию Даниель был назначен узуфруктом. Новое Рене оставил недоделанным, его застрелили раньше, чем он внес правки, какие собирался внести… на днях.

– Позвольте, я уточню. – Юбер отошел от стола и принялся медленно прохаживаться по ковру, массируя висок. – Так как во Франции с девятнадцатого года сего столетия наследование облагается весьма высоким налогом… Насколько я помню, если имущество составляет свыше двух миллионов евро, государство присваивает себе сорок пять процентов. Сумасшедший грабеж, я считаю. И Рене Ардити решил воспользоваться самым простым способом обойти этот налог – передать право пользования имуществом, включающее и извлечения доходов, узуфрукту. Обременять узуфрукта, который несет ответственность за сохранность имущества, существенными расходами в виде налогов неправомерно, поэтому он их не платит, кроме текущих, естественно. Но узуфрукт – не значит полноправное владение, это… как бы выразиться яснее… что-то вроде опекунства над имуществом с возможностью извлекать прибыль.

– И узуфруктом назначен Даниель Ардити? – перебил дядю Эмиль, подгоняя его. Сидя в кресле, он покачивал ступней, свисавшей с колена, как бы это делал кот хвостом.

– Даниель – старший сын от первого брака. – Филипп сделал скупое движение ладонью, приподняв ее над тростью на пару сантиметров. – Наверное, брат мог назначить супругу, но с Сильвией у него были свои договоренности, это темная сторона вопроса. Меня? Я слепой. У нас есть еще родственник в Лионе, девяностотрехлетний старик, ему самому требуется опекун. За ним ухаживает сиделка. Оставался только Даниель, но… Загвоздка в том, что… Прошу меня понять правильно – такое в жизни иногда случается: его не интересует ни бизнес, ни деньги. Даниель занят искусством. Только оно и способно врачевать его раны.

– А сын от второго брака? – спросил Эмиль. Он снял ногу с колена и, взявшись за подлокотники, приподнялся, подложив ступню под себя. Ножки кресла неприятно скрипнули о паркет.

– Ксавье в завещании указан как номинальный владелец. Он собственник имущества, обремененный узуфруктом.

– Интересно. – Эмиль достал из кармана шоколадный батончик и стал с шумом вскрывать этикетку. Вера строго на него глянула, но шеф демонстративно откусил, начал чавкать и продолжил, жуя:

– Получается, Ксавье не имеет ни права пользования недвижимостью, ни извлечения из нее доходов до смерти пользовладельца, то есть Даниеля. А Даниель, в свою очередь, не может передать наследство своим детям, если бы они у него были. Зачем же отец так жестоко поступил со своими сыновьями?

– Да, согласен, это завещание вышло неудачным. Все никак не могли собрать более-менее рабочую версию, чтобы обойти этот проклятый налог, введенный в две тысячи девятнадцатом году. Рене хотел все исправить другим завещанием, но не успел его дописать. Они с Сильвией так часто спорили по поводу раздела имущества! Она хотела видеть наследником Ксавье, а Рене мечтал, чтобы аукционным домом занялся именно Даниель. Рене был взбалмошным человеком, хоть и дисциплинированным.

– Очень противоречивые качества. – Эмиль вдруг смял недоеденный батончик и прицелился им в своего собеседника. Цветастый комок пролетел в сантиметре над головой Филиппа Ардити и исчез в распахнутых позади него балконных дверях.

Вера ахнула, Юбер крякнул. Но они не успели заметить реакции слепого, взгляды рефлекторно были прикованы к летящему объекту. Эмиль, видимо, проверял, действительно ли гость слеп.

Тем временем Филипп, почувствовав некое замешательство, обернулся на звуки, которые издали Вера с Юбером, на его лице отразилось легкое недоумение.

– Сейчас Ксавье взял на себя все дела Ардитис, – продолжил он. – Парень уже два года прекрасно справляется с должностью исполнительного директора. Да, он хороший маркетолог, организатор, и у него нюх на произведения искусства. Недавно продал три статуи Модильяни раннего периода за сумасшедшие, на мой взгляд, деньги. Но… сделка попахивает чем-то нечистым. Покупатель – политик из Южной Америки и…

Филипп Ардити замолчал. Он не имел права раскрывать тонкости ведения дел исполнительного директора, даже если это его младший племянник.

– У Рене были другие планы на аукционный дом, – продолжил он с горечью. – Ардитис основала его первая жена. И только ее отпрыск может возглавить его. Рене очень чтил память первой супруги, которая многое для него сделала. Идит была человеком искусства, и Даниель полностью пронизан искусством. Он ее сын до кончиков ногтей. Ксавье лишь хороший делец и организатор, сын Рене – его отражение. Без Даниеля Ксавье погубит Ардитис… потому что он… не всегда честен. В нем есть страсть к дешевым авантюрам. Черт возьми, он погубит… погубит Ардитис. Вот чего я пытаюсь избежать!

Его речь стала резкой, в голосе зазвенели стальные нотки.

– Вначале вы упомянули о покушении на Рене Ардити, – напомнил Эмиль, не сводя глаз с гостя. – Вы считаете, его убили?

– Да. – Филипп повел подбородком. – Его собирались убить еще в пятнадцатом. Это было покушение на убийство, но Рене предпочел не поднимать шума. Я остался без зрения!

– Вы про тот эпизод, когда загорелся его Rolls Royce шестьдесят второго года? – Эмиль вскинул бровь и достал телефон. Вера думала, он сделает пометку, но Эмиль стал снимать Филиппа Ардити на камеру, делая это без зазрения совести.

– Да, его Silver Cloud II. Вы хорошо осведомлены. Он был за рулем, я – на пассажирском, – не меняя тона, ответил Филипп.

– Вы выпрыгнули из машины за полкилометра до того, как Рене Ардити остановился. – Эмиль откинулся локтем на подлокотник и продолжил съемку, подняв телефон выше. Вера нахмурилась. Это было бестактно, но он продолжал свои проверки клиента на вшивость.

– Машину заливало дымом! – Филипп принялся нервничать, это была скорее реакция на слова, а не на действия детектива. Гость схватил трость и сжал ее в пальцах, однако чувство собственного достоинства не позволило ему ничего добавить. Вера поспешила на помощь.

– Вы не расскажете, что тогда случилось? – попросила она, уловив холодный взгляд Эмиля.

У шефа были свои способы формулировать вопросы. Некоторые из них он называл проверочными и контрольными, некоторые проективными и жертвенно-проверочными, некоторые – нейтральными. Именно особая смесь правильно заданных вопросов помогала выявить ложь. Рецепт сей смеси, увы, Вера пока не разгадала. Она, конечно же, читала про верификацию лжи, но стиль Эмиля значительно отличался от методов других профайлеров. Например, он, нарочно вызывая ту или иную эмоцию в человеке, зорко следил за тем, на какую другую тот переключится самостоятельно. Способность переключать и смешивать эмоции тоже могла многое рассказать о человеке. Это важная составляющая эмоционального интеллекта.

– Что тогда случилось… Кто-то подрезал один из шлангов бензонасоса. – Филипп принял вид человека, который вспоминает детали. Телефон в руках Эмиля он как будто не замечал. – Рене все-таки успел покинуть автомобиль раньше, чем он запылал, как олимпийский факел. Пожарные прибыли быстро, но коллекционный образец оказался безнадежно испорчен. То, что от него осталось, выкупили представители британского телевизионного шоу «Махинаторы», но, насколько я знаю, ничего не смогли сделать с остовом по сей день. В газетах написали, что причиной возгорания стали неполадки с бензонасосом, и только. Рене пришлось заплатить газетчикам, чтобы те не ворошили это дело.

– Почему он так поступил? Почему не позволил полиции и прессе разоблачить негодяя? – изумилась Вера.

– Бензонасос подпортил кто-то из семьи.

– Вы в этом уверены? – выдохнула она.

– Рене был в этом полностью уверен, но со мной обсуждать сей печальный эпизод летописи нашего семейства отказывался. Хотя и остался калекой и имел право знать правду.

Эмиль собрал брови на переносице и задумался, выключил камеру на телефоне. Несколько секунд он скролил ленту, а потом принялся набивать сообщение.

– После этого случая были еще какие-нибудь покушения? – спросил он с видом доктора, который расспрашивает пациента. Его пальцы продолжали клацать по экрану. Он нарочно включил режим со звуком и выкрутил громкость на всю мощь. Как он набирал сообщение, было, наверное, слышно и в доме напротив.

– Насколько мне известно, нет. Но Рене мог просто умолчать. Поэтому я не ручаюсь. – Филипп беспокойно вытянул шею.

Если он и изображал слепого, то делал это мастерски. На новые звуки реагировал то поворотом головы, то принимался раздувать ноздри, то наклонял голову. Если Эмиль исполнял перед ним нечто беззвучное, вроде скрытой съемки, Филипп Ардити ни разу себе не изменил и не допустил ни единой утечки какой-либо реакции. Скорее всего, клиент был и вправду слепым. Вынеся для себя этот вердикт, Вера наконец успокоилась, более того, ей стало жаль Филиппа Ардити.

Тут Эмиль выкинул еще одну штуку.

– Вы подпортили шланг бензонасоса? – рубанул он, спрятав телефон в задний карман джинсов. – Признайтесь в этом, ну?

Вера скривилась, на несколько секунд зажмурившись от стыда. Эмиль утверждал, что легче всего определить, лжет ли человек, – вогнать его в условия стресса. А делая это, он ни в чем себе не отказывал, используя шизофреногенные паттерны – манипулятивные приемы, с помощью которых допрашиваемый становился совершенно беспомощным. Вера давно должна была привыкнуть к манерам своего шефа. Видит бог, она терпела многое, но все чаще его выходки настигали ее слишком неожиданно. Никогда не знаешь, в какой момент он поступит совершенно невообразимым образом, поставив своего клиента или допрашиваемого в неловкую ситуацию, а ее заставит краснеть.

– Так вы или нет? – повторил он вопрос, видя, что гость никак не решится ни на возмущение, ни на спокойный, уравновешенный ответ. Пальцы Филиппа постукивали по трости, челюсти поджались, он дважды провел пальцем по носу. Но все это было лишь признаками стресса, а не лжи. Эмилю нужно было услышать его голос, чтобы понять, соответствует ли речь демонстрируемым жестам и эмоциям.

– Не знаю, как на это реагировать, – выдохнул наконец гость. – Вы проверяете меня? Я должен был к этому подготовиться… Наслышан, знаете ли, о вашей методике относиться к клиентам с издевкой. Но все, кто вас рекомендовал, говорили только одно: вы всегда доводите дело до победного конца. Это дорогого стоит.

Ты посмотри! Вера едва не захлопала в ладоши. Красиво выкрутился, аристократически. Браво, браво!

– Итак? – не отставал от него Эмиль. Он вынул из-под себя ногу и опустил ее на пол. Локти легли на колени, кончики пальцев соединились в подобие домика. Вера уже успела выучить, что означает этот жест, – уверенность в себе. Значит, Эмилю удалось что-то понять о своем клиенте.

– Нет, я этого не делал, конечно же. – Филипп Ардити откинулся на спинку кресла и расправил плечи, тоже демонстрируя уверенность в себе открытой позой. Он чувствовал, что выиграл эту битву.

– Почему «конечно же»?

– Я не стал бы портить машину, в которую сел сам. Вы прекрасно знаете, что такой тип человека разумного, как я, выбрал бы другой способ. Яд, например. Тем более что сейчас их тьма-тьмущая, и таких, что не оставляют следов.

– Как женщина? – Чувство такта Эмилю было неведомо.

– Именно! – Филипп победоносно улыбнулся, сверкнув белозубой улыбкой и вновь напомнив Аль Пачино. – Я калека, мне простительно. Прошу прощения, мадемуазель Вера, к вам это нисколько не относится. Но ваш шеф сам напросился.

В голосах оппонентов звучала сталь скрещенных шпаг. Гость чувствовал себя на коне, он сразу сбросил все козыри, признавшись, что способен на убийство. Но сделал это лишь с той целью, чтобы Эмиль подумал обратное.

– Хорошо. Перейдем ко второй части проблемы. – Эмиль быстро перевел разговор в другое русло: – Вы сказали, что Сильвия Боннар и ее сын совершают некое давление на Даниеля.

– Да, они поставили себе цель упечь моего племянника в лечебницу и, видимо, лишить его права узуфрукта.

– В чем это проявляется?

Филипп сделал глубокий вдох.

– Они сводят его с ума. Если не считать мелочей, то вот вам, к примеру… картина Бэнкси «Девочка с воздушным шариком». Даниель откуда-то взял, что полотно не было разрезано. И я почти уверен, что эту чушь ему внушил Ксавье. Я знаю, что Даниель пытался связаться с вашим бюро с просьбой помешать продаже картины на семейном аукционе, который должен состояться в пасхальное воскресенье. Даниель уже сейчас дошел до высшей степени нервозности, совершает направо и налево поступки, которые другие, несомненно, расценят как ненормальные. Можете себе представить, что будет во время аукциона? Сильвия намеренно собирает родственников, чтобы выставить Даниеля полным идиотом, а если ей повезет, еще и опасным для общества.

– То есть вы считаете, что картина не была разрезана?

Филипп опустил голову и немного помолчал.

– Самое печальное, что это совершенно не важно, – сказал он. – Это вам не полотно Рембрандта или Тициана, подлинность которого можно установить по анализу грунта, красок и ткани холста. Все материалы, которые использует Бэнкси, – современные, рисует он с помощью трафаретов и аэрозольных красок, продающихся в любом художественном магазине. Единственно, по чему мы можем судить, его работа или нет, – только по публикациям в соцсетях. А аукцион – тайный, семейный, ну, может, будет пара клиентов со стороны, я не знаю. Это событие не осветят в прессе. Сильвия продает арт-объект – все, что знают потенциальные покупатели, то есть мы. Только Даниель почему-то уверен, что его мачеха замыслила совершить акт вандализма и собирается предоставить миру доказательства, что никакого уничтожения картины Бэнкси не было, а величайший перформанс современности – фарс.

– Интересно, аукцион – семейный, будет проходить втайне. Как тогда Сильвия обнародует его?

– Ох, вы не знаете эту женщину! Она играет святошу и часто выставляет семейные хроники в Сеть, чтобы показать, какая она молодец, какая хорошая жена, какая хорошая мать, как любит пасынка.

– И готова ему такой подзатыльник дать? Мне трудно понять всю эту суету вокруг Бэнкси. Это действительно большая потеря для мира искусства, если его картина окажется целой? – Эмиль очень постарался, чтобы в его голосе не проскользнула насмешка.

– А вы сами как считаете? – Голос гостя сменил тональность, набрал пару октав. – Вся деятельность Бэнкси направлена на то, чтобы бороться с монетизацией искусства. Он против галерей, против музеев, даже холста… Его посыл – искусство должно говорить с нами, быть доступным, находиться прямо на улице, где позволено ходить всем, а не становиться средством наживы для таких, каким был мой брат. Я знаю, что вы скажете! Испокон веку так повелось, что художникам платят за их труд, они появились благодаря спросу на живопись, на скульптуру. Если смотреть с этой точки зрения на жизнь, всё в истории человечества появлялось исключительно из-за денег. Музыка – для богатых, картины – для знатных, книги – для знатных и богатых. Но если слегка сместить фокус мышления, то мы увидим, а точнее, вспомним, что музыку создавали бродячие менестрели, картины писались по велению сердца и из веры в бога, а книги рождались, потому что здесь, – Филипп припечатал палец ко лбу, – становилось тесно. И это будет хороший тест на определение вшивости для каждого! Если считаешь, что Микеланджело писал свои фрески в Сикстинской капелле по приказу папы римского, то ты – делец. А если уверен, что это – великое послание гения человечеству, тогда ты, возможно, небезнадежен. Мир будет спасен, если уцелеет хоть горстка чистых сердец, таких, как у Даниеля.

– Звучит, как нечто масонское. Вы состоите в ложе?

– Ответа на этот вопрос вы от меня не услышите, – парировал Ардити с достоинством. Но по усмешке на его губах Вера поняла, что этот человек не всегда говорит серьезно, но и не всегда шутит над серьезными вещами.

С каждым словом Филиппа Ардити Вера убеждалась в сложности его характера. Но и привлекательности. В нем чувствовались глубина, преданность истине, страсть к непостижимым смыслам, нечто присущее эпохе романтизма. Так мог говорить юнец, из уст мужчины в возрасте подобную экспрессию услышишь редко, она звучала как мудрость, пророчество. Вера могла поклясться, что в молодости Филипп Ардити не уставал «лазить в окна к любимым женщинам» и «с духом авантюризма» у него было все в порядке.

– Ваш племянник и вы, похоже, на одной волне, – сказал Эмиль с серьезным лицом, но в глубине души явно посмеиваясь над клиентом.

– Я вижу, что говорю с большим специалистом в чтении по душам. Слышал, вы учились у Даниэля Канемана[10], – покрыл карту Эмиля Филипп Ардити, прекрасно чувствовавший насмешку в его тоне. И добавил риторически, без оттенка иронии, скорее с горечью: – Ныне искусство и деньги настолько стали эквивалентами друг друга, что еще чуть-чуть, и произойдет самая крупная инфляция в истории человечества.

– Бэнкси этому, кстати, способствует, – скривился Эмиль.

– А говорили, что ничего в этом не смыслите. Кажется, у вас тоже есть свое мнение по поводу теперешнего положения вещей.

Филипп посерьезнел, чуть подался вперед.

– Настанет день, когда через порог Лувра полетит Джоконда, как самый бесполезный на свете предмет, примелькавшийся и до оскомин надоевший образ. В мусорную корзину пойдут Тициан, Рафаэль, Босх…

– Никогда этого не произойдет, – не выдержал все это время молчавший Юбер. Тонкий ценитель искусства в нем вынул из ножен шпагу сантиметров на десять. – Искусство слишком сложно устроено, чтобы набить оскомину. Оно всегда будет недоступно массам.

Дядя Эмиля тоже был коллекционером, хоть и не крупным. Три картины – Малевич, Климт и полотно одного из прерафаэлитов, Вера не запомнила, которого из той знаменитой компании английских художников, – что он успел приобрести, висели сейчас в музее Орсе, он обожал Баха и не вылезал из музеев. Зою с искусством познакомил именно он.

– Когда чаша полна, содержимое переливается, – парировал Ардити. – Сколько вы получаете от музея Орсе за три ваших полотна?

– Но я отдал их музею не ради прибыли. Я вовсе не жадина и поддерживаю институцию музеев. Произведения искусства должны быть общедоступны.

– Общедоступность музеев – иллюзия, притом опасная. Я не стану спорить с вами. – Филипп сделал нетерпеливый жест, отрезая возможность дальнейшего обсуждения. – Вам совершенно ни к чему знать мое мнение. Я лишь хочу, чтобы вы помогли предотвратить скандал в семье Ардити. Сильвия Боннар и ее сын Ксавье пытаются воспользоваться горячностью моего племянника, чтобы вывести его на неадекватное поведение.

– Но вы сами в нем этот огонь и поддерживаете. – Уязвленный Юбер не смог промолчать.

– Я с вами честен. Увы, мы не в состоянии за пару дней изменить свое мнение по вопросам, над которым лучшие умы человечества спорят не одно столетие. И Даниель не сможет бездействовать, когда за его спиной готовится такой удар современной культуре.

– Был ли разрезан холст? – спросил Эмиль.

– Повторяю, это не важно. Если не был, его можно разрезать. А если был, то подсунуть другое полотно. Бэнкси – уличный художник. Ценность его работ – в мысли, которую он в них вкладывает. У «Девочки с воздушным шариком» было и другое название: «Любовь в мусорной корзине». Есть над чем поразмыслить.

Филипп Ардити поднялся.

– Прошу вас, Вера, вызвать мне такси и проводить к машине. Я вынужден был добираться сюда на перекладных, чтобы сохранить в тайне от семьи свой визит к вам.

– Да, разумеется. – Вера порывисто подхватила его под локоть. Она только и ждала, когда можно будет закончить эту опасную полемику, видя, что Филипп сражался из последних сил.

На лестнице он чуть пришел в себя и, выразив благодарность Вере, попросил отпустить локоть, в который та вцепилась так, словно желала этим своим невольным порывом вымолить прощение за все неудобства, проверки и издевки, которыми обстрелял его Эмиль.

Филипп, пытаясь вернуть самообладание, долго надевал перчатки, шумно дышал и тронулся только после того, как его дыхание немного выровнялось. Вера завязала пояс плаща, вынула из кармана берет, надела, заломив его на затылок, и последовала за ним.

Почему-то именно сейчас, когда она видела, каким взволнованным был на лестничной площадке покинувший поле сражения Филипп, как смешно стукался коленями о перила на поворотах лестницы, растеряв все свое величие и превратившись в беспомощного старичка, водящего по полу тросточкой, она окончательно уверилась в его искренности.

По стенам и брусчатке ползли густые оранжевые тени, солнце садилось, было около восьми, небо, расчерченное стальными нитями облаков, пылало заревом. Люди повыползали на вечерний променад, столики перед кафе были заполнены, у входа в «Заззу» образовалась небольшая очередь. Даже такой тихий район, как окрестности улицы Л’Эшикье, к вечеру был полон народа – начиная с туристов, поток которых не иссякал, заканчивая студентами и старожилами.

Они дошли до знака с изображением такси, и Вера быстро вызвала машину по приложению.

– Улица Карм, двенадцать, – назвал адрес Филипп Ардити. Его пальцы, облаченные в черную кожу перчаток, сжимались и разжимались на белом набалдашнике трости. Он выглядел сейчас таким жалким и напуганным, оказавшись в незнакомой части города, слывшего одним из самых криминальных в мире. Его брата убили в шаге от музея Орсе! Наверное, он чувствовал себя очень неуютно, слыша городской шум, но не имея возможности видеть, откуда может нагрянуть опасность.

– Улица Карм? – удивилась Вера. – Разве вы живете не на бульваре Османа? В том красивом старинном особняке, который раньше принадлежал герцогу де…

– Да, я живу там, но мне нужно… сейчас мне нужно в книжный магазин. Улица Карм, двенадцать – это книжный магазин. – Филипп Ардити занервничал еще больше, будто испугался, что Вера откажется ему помогать.

– Позвольте, я вас провожу? – поспешила она успокоить его и тронула за рукав. – Уже скоро совсем стемнеет. А после довезу до барона Османа.

– До барона Османа? – устало хмыкнув, повторил Ардити. – До чего нелепа ситуация, в которую я угодил по вине моего непослушного племянника. Чувствую себя героем фильмов Луиса Бунюэля. И, наверное, так же выгляжу.

Вера хотела спросить, не «Скромное обаяние буржуазии» ли он имеет в виду, но решила, что это прозвучит как очень плохая шутка. Подъехал черный «Мерседес» с шашечкой на крыше – в Париже такси были только иномарками, которые выделялись зеленым или красным огоньком сверху.

И Ардити позволил ей усадить себя на заднее сиденье.

Глава 4. Книжный на улице Карм

Они переехали на левый берег, где Вера бывала довольно редко, и выбрались недалеко от современной постройки здания Музея полиции. В перспективе по-средневековому узкой улочки были видны барабан и римский купол Пантеона. По правую и левую сторону возвышались светлокаменные дома с высокими цоколями и ажурными балкончиками, уставленными горшками с цветами. Улица была очень живописной, яркой и нарядной – точно с открытки. Парижской! В ряд шли красные, синие и зеленые фасады лавок, почти у каждого кафе и лавки стояли живые цветы в кадках. Книжных здесь было больше, чем где бы то ни было. И почему Вера так редко заезжает в Латинский квартал? Вот Центр русской культуры под нежно-голубым фасадом. У нее давно все привезенные с собой книги перечитаны по два раза, пугало, что русский стал забываться. Она даже думала теперь на французском… Нехорошо, завтра надо сделать большую закупку!

Вера помогла Филиппу Ардити выбраться из машины – тот попросил остановиться на углу, у кафе «Ла Петит Перигордин». За такси Вере пришлось расплачиваться самой – почтенный богач забыл, что его везут «на перекладных». Дважды он назвал водителя Оскаром – видимо, так зовут его шофера. Как-то очень быстро галантный месье превратился в забывчивого старичка, и Веру охватило неприятное чувство разочарования.

Однако Ардити довольно ловко соскочил на тротуар, отстукивая тростью, добрался до светофора, очевидно, ориентируясь на его пищащие звуки, ударил тростью о ножку столика и, чуть склонившись к сидящим за ним людям, осведомился:

– Не подскажете, любезные, это ли «Перигордин»?

– Да, – тотчас отозвалась дама в красной широкополой шляпе, сидящая напротив мужчины, который не успел среагировать первым.

И Филипп Ардити в своем черном весеннем пальто, в перчатках и с тростью смело зашагал по тротуару куда-то в сторону Пантеона походкой аристократа времен Пруста. Вера последовала за ним, чувствуя себя собачкой-поводырем. Они миновали деревянные арочные двери квартирного дома, синий гладкий фасад книжного «Либрари Пьер Бруне», затем черный фасад помещения, которое сдавалось в аренду, ювелирную лавку, отделанную серым камнем, маленькую бордовую дверцу, окаймленную двумя очаровательными окошками, за которыми будто пряталась Мальвина, потом увешанный флагами детский театр – окна были густо обклеены плакатами и афишами.

Филипп шел уверенно, периодически отстукивая тростью по тротуарным ограждениям, выполненным в виде коротких столбиков, – в Париже они были всюду, особенно в центре.

Книжный, который он искал, находился сразу за маленькой церквушкой, спрятанной между двумя зданиями за решетчатыми воротцами. Он понял, где находится, именно по стуку его трости по этим воротам, а также по отсутствию столбиков напротив въезда.

Перед ними возник книжный будто из фильма с Мэг Райан: фасад глубокого зеленого цвета с чистой витриной, густо заставленной книгами. Дверь была распахнута, потому что в нее беспрестанно кто-то входил и выходил. Люди, которые покидали магазин, держали в руках большие пакеты с красивой эмблемой в виде ветвистого дерева. Вера подняла голову, чтобы прочесть название на вывеске. Солнце било в глаза, бликуя на стекле витрины и на золотых буквах: «Arbre à livres».

– Нам сюда, сударыня. – Филипп Ардити просунул в дверной проем свою трость, прежде чем дверь успела захлопнуться. Звякнул колокольчик, на Веру пахнуло запахом бумаги, пыли, типографской краски и многовековой истории.

Чувствовалось, что магазин очень старый, лет под двести. Довольно просторное помещение прямоугольной формы отделано темными деревянными панелями, все стены доверху заставлены книгами, с потолка свисала чугунная люстра, на которой еще сохранился свечной нагар – ее переделали под электричество, вставив лампочки, по форме напоминающие свечи, а вдалеке виднелась витая лестница тонкой ковки.

Магазин оказался не просто книжным, а букинистическим. На полках теснилось больше старых изданий, чем новых. Пестрели корешки с оформлением, присущим прошлым векам, с причудливыми буквами и узорами, выбитыми на настоящей коже и позолоченными. Во Франции букинистические – не то что в России, где полки валятся от старых книг, изданных в советскую эпоху, когда мастерами пера считались писатели, воспевающие какой-нибудь завод или стройку. Букинистические у Веры на родине не имели ничего такого, чего бы не было в библиотеке питерской квартиры ее бабушки, которая умудрялась доставать все подписные издания, что выпускали советские издательства. Но здесь, в Европе, где Революция не уничтожила библиотеки дворян, можно было запросто купить первое издание «Джейн Эйр» или что-нибудь из Дюма, здесь продавались газеты и журналы столетней давности, где печатались Понсон дю Террайль, Мопассан, Эмиль Золя.

Взгляд Веры скользнул по полкам, по лакированным деревянным стремянкам и выхватил из толпы покупателей щемяще знакомое мужское лицо.

Он снял какую-то книгу с полки, чуть отодвинул стремянку, поправил сползшие на нос очки и направился к кассе, но не как покупатель. Он обошел старинный прилавок, какие бывают в старых аптеках, с инкрустацией и толстым слоем лака, и принялся пробивать чек на кассовом аппарате, жарко что-то объясняя старушке в вязаном бирюзовом берете, которая выжидающе смотрела на книгу в его руке. Это было большое издание кулинарной книги Пеллегрино Артузи.

– Он будет сердиться на меня, – произнес Филипп Ардити. – Я привел вас сюда, а он до сих пор в смятении, что решился просить вас о помощи. И не знает до конца, как правильно поступить. Не браните его слишком, мадемуазель Вера. Он еще дитя, таким и останется, увы.

Это был Даниель!

Вера стояла, едва не раскрыв рот.

Одетый в простые джинсы и клетчатую рубашку поверх футболки с изображением трона, утыканного ножами, из «Игры престолов», с очками на носу, он казался совершенно другим человеком. Вера видела его вживую лишь раз, но впечатление он произвел на нее тогда совершенно противоположное. Там, во внутреннем дворике особняка Шенизо, она видела отчаянного разбойника, Робин Гуда, а здесь – интроверта в рубашке с протертыми локтями и среди книг.

Он долго не замечал стоявших у двери дяди и Веры, удивленно на него пялящейся, продолжая что-то увлеченно рассказывать старушке в бирюзовом берете. Наконец он отдал ей пакет с книгой и переключился на парня, для которого очень быстро нашел стопку каких-то старых комиксов. Потом к нему подошла девушка, он вскинул палец в уже знакомом Вере академическом жесте, проронив, что точно помнит, как «Элегантность ежика» была доставлена в магазин с партией новых книг совсем недавно.

– Вы еще не читали? Завидую… – Он запнулся, увидев сначала Веру, а потом переведя взгляд на дядю.

Первая мысль, которая пришла Вере, все ли в порядке с ее тренчем и стоило ли его надевать с кроссовками и широкими потертыми джинсами. Она быстрым движением поправила волосы под беретом. Ей стало смешно от этих мыслей, и она улыбнулась. Но Даниель расценил это, видимо, как насмешку над собой и тотчас вспыхнул ярко-алым румянцем. Кто бы знал, что сыновья миллиардеров умеют так очаровательно краснеть?

Овладев собой, он подошел к полке, расположенной рядом с Верой, быстро нашел книгу Мюриэль Барбери, развернулся, как автомат, и споткнулся, огибая прилавок. А потом, наверное, минут пять сражался с кассовым аппаратом, который, позвякивая, то открывался, то закрывался, но все не вовремя и шлепая ему по пальцам. Вера видела, как его челка взмокла. Он нервно провел по лбу рукой и порвал пакет, вкладывая в него книгу. Потом Даниэль объявил всем, что магазин закрывается. Но люди все продолжали заходить и выходить, о чем-то его спрашивать, а он – носиться от полки к полке и обслуживать покупателей еще с четверть часа.

Вера и его дядя терпеливо ждали.

– Он нас заметил, да? – тихо спросил Филипп Ардити.

– Да. А как вы поняли?

– Он обычно мило болтает со всеми, а сейчас я не слышу его голоса.

– Верно, он что-то сам не свой. Стыдится того, что здесь работает?

– Это его магазин.

– Понятно.

– Этот странный человек попросил у отца только одну вещь за всю свою жизнь: купить ему книжный магазин. От узуфруктства он собирается отказаться, уже подал прошение в суд в обход меня. Совершеннейший безумец!

– Я где-то уже слышала про сына миллиардера, который попросил отца купить ему книжный, – призадумалась Вера, а потом ее накрыло волной радости от пришедшего на ум воспоминания. – А, точно! Недавно видела фильм, свежий, с Джулианной Мур… «Аферисты»!

– Потрясающе, – сник Филипп Ардити.

– Что не так?

– Бенджамин Карон – друг семьи Ардити. Он подкинул идею сценаристу Алексу Танака про сына миллиардера, который работает в книжном и преподает в школе искусство. Танака – мастер детектива. Не понимаю, почему ему пришло в голову снять фильм с этой невинной идеей про аферистов. Вот уж неисповедимы мозги писак!

– Какая масштабная оговорка по Фрейду.

– На что вы намекаете, сударыня?

– На то, что вы с племянником похожи на аферистов. – Она произнесла это с милой улыбкой, которую дядя Филипп, может, и не видел, но хорошо прочувствовал насмешливость ее тона.

– Ну знаете ли! – совершенно по-детски обиделся Филипп, смешно поджав губы. Его, казалось, лишь позабавило Верино сравнение.

– Один прижал меня к стене старинного особняка, требуя вернуть ему картину Бэнкси, другой…

– Интересно, что вы скажете про меня! Я весь в ожидании.

Но Вера ничего не придумала.

Тем временем толпа все же рассеялась. Публика в книжных всегда тонко чувствующая, многие успели заметить, что хозяин магазина нервничает, а двое подозрительных лиц: блондинка в тренче и черной беретке и пожилой мужчина в темных очках и черном пальто, выглядящие как два персонажа из мультфильма про шпионов, – кидают на прилавок многозначительные взгляды.

Наконец последний посетитель вышел. В пустом магазине колокольчик звякнул громче прежнего. Даниель поспешил спустить жалюзи и запереть дверь. Вечернее солнце косыми лучами врывалось в помещение и, пока жалюзи не были опущены, обливало полки с книгами розовым светом заката. До сих пор Вера не замечала, что чугунная люстра с лампочками, имитирующими свечи, оказывается, была зажжена.

– Дядя, что это значит? – тотчас спросил Даниель, резко развернувшись к ним. Дрожащие руки он спрятал за спину. В пальцах подрагивали ключи.

– Ты не хочешь поздороваться с дамой, племянник? Это невежливо, ведь вы знакомы, а ты не соизволил ни подойти, ни сказать короткого приветствия, ни даже махнуть рукой. Что мадемуазель Вера подумает о твоем воспитании?

Даниель опять вспыхнул, сжав сильнее связку с ключами.

– Здравствуйте, Вера, – едва не сквозь зубы процедил он. Какой послушный мальчик!

– Здравствуйте, Бэнкси, – не удержалась от шпильки Вера, улыбнувшись. Даниель покраснел еще сильнее.

Он бросил взгляд на ее кроссовки и тут же отвернулся. Это был взгляд человека, который одевался только от-кутюр, в лучших домах Луи Виттона, Кристиана Диора и прочих звезд моды. Вера почувствовала, как одним движением зрачков он заткнул ее за пояс. Черт! Нужно было надевать лодочки и черное платьице! Но кто знал… А лодочки так натирают.

– Дядя, я хочу знать, почему ты явился сюда один?

– Я не один. Меня вызвалась сопроводить Вера, она очень любезна.

– Я имею в виду, почему ты без Оскара.

– Давно ли ты интересуешься моими передвижениями? – Филипп повернулся к Вере и, как обычно, промахнувшись градусов на десять-пятнадцать, обратился к ней: – Даниель оставил дом и уже две недели живет здесь, в магазине.

Вера приподняла брови. Ей вспомнилось, что Эмиль говорил про квартиру, которую снимал сын миллиардера.

– Я не могу там находиться, ты же знаешь. – Ключи в кулаке Даниеля опять жалобно тренькнули.

– Если ты не вернешься, они решат, что ты проиграл.

– Господи! Ну и пусть. – Младший Ардити развернулся и, шагнув к прилавку, швырнул на него ключи.

– Нет, не пусть, ты не должен опускать руки.

– Я хочу жить свою жизнь. Ту, которую выбрал. Расплатиться с отцом за магазин и забыть, что был членом этой семьи.

– При всем желании ты уже не сможешь с ним расплатиться. Он мертв! Что ты несешь, Даниель? Хочешь отдать все этому ублюдку Ксавье, который на прошлой неделе сбагрил венесуэльскому мафиози фальшивых Модильяни, в ус не дуя? Его не заботит репутация Ардити, он сделал это нарочно, прекрасно зная, что за все отвечаешь ты.

– Я подал прошение в суд. Я больше не узуфрукт.

– Ты отзовешь его! – Филипп не на шутку разозлился, стукнув тростью по старинному паркету.

Вера старалась не смотреть на них, но вздрогнула при этом звуке. Она делала вид, что разглядывала магазин, отойдя на шаг-два в сторону. При свете электрического света резьба на деревянных панелях стала видна четче, и лепнина на потолке, и витая металлическая лестница в дальнем углу. Но ею, видимо, не пользовались, ступени были завалены книгами. Она как раз пыталась разглядеть, куда они ведут, когда эта парочка вдруг начала неприлично громко скандалить.

Даниель фырчал и пыжился, он вырвал из заднего кармана джинсов телефон – древний айфон с разбитым экраном, – принялся ходить из угла в угол и звонить кому-то, а Филипп замахивался на него тростью. Даниель вызвал Оскара, и Филипп, продолжая размахивать тростью, отправился куда-то за прилавок. Даниель кинулся за ним, Вера поспешила следом.

В деревянных панелях пряталась прекрасно сработанная потайная дверь, которая открывалась при нажатии на изящный крючок для шляп. Филипп ощупью его нашел, дернул, и Вера увидела небольшую комнату, отделанную такими же панелями, но без полок. На паркетном полу лежал надувной матрас с брошенными на него подушками и одеялом. Кругом высились башни книг, в углу стоял стол с портативным инструментом для резки бумаги, нитки, клей, не то плоскогубцы, не то щипцы. Здесь Даниель спал и чинил старые книги… Сердце Веры сжалось.

Они продолжали ругаться. Вера топталась рядом, с трудом понимая их, – ей не были знакомы те люди, о которых они спорили, и те места, которые они упоминали. Пару раз был назван замок на Лазурном Берегу – злополучный Пон Д’Азур. Неожиданно Филипп в порыве ударил по матрасу тростью, и тот, шипя и свистя, начал сдуваться.

Несколько долгих минут Вера и Даниель смотрели, как надувная кровать медленно превращается в плоский блинчик из серой резины. Подушки и одеяло грустно осели на пол. Филипп замер, прислушиваясь.

– Посмотри, что ты натворил! – вскричал Даниель с едва не навернувшимися на глаза слезами.

– Я ведь слепой, болван!

– Ты проткнул мою кровать. Где мне теперь спать?

– Возвращайся домой и наведи там порядок. – Филипп развернулся и, громко стуча по деревянным панелям тростью, направился к выходу. У прилавка он остановился, пытаясь нащупать брошенные ключи. Даниель успел подхватить их первым.

– Ни за что! Мы дождемся Оскара, ты сядешь в машину и поедешь домой.

– И ты тоже.

– Нет!

– Но у тебя теперь нет кровати.

– Я буду спать на полу.

– Ты простудишься!

Вера ушам своим не верила: брат миллиардера, сын миллиардера и – «я буду спать на полу», «ты простудишься»… Европа, до чего же ты странная, но в то же время такая своя, родная! Почему-то вспомнился Ипполит из «Иронии судьбы» со своей фразочкой: «Тепленькая пошла». Где бы ты ни был, всюду найдется пара-тройка романтиков, способных на что угодно.

Через полчаса Филипп уехал.

Вера стояла возле магазина на тротуаре и смотрела вслед черному «Роллс-Ройсу», удаляющемуся в сторону повисшего в вечернем небе купола Пантеона. Даниель оперся локтем о дверной косяк, закрыв ладонью лицо, в другой руке он держал снятые очки. Так он простоял довольно долго, потом убрал руку от лица и посмотрел на Веру, не знавшую, как поступить, уйти или остаться. В его взгляде мука смешалась со стыдом и едва сдерживаемым гневом.

– Прошу простить нас, – вздохнул он. – Вы не должны были стать свидетелем этой сцены.

– Нет, нет, ничего, – пробормотала Вера.

– Я хотел извиниться и… за то, что позавчера повел себя как какой-то грабитель… Это было безумным наваждением… Не знаю, что на меня нашло. Я не подумал, как это, должно быть, глупо выглядит. Похоже, я и вправду схожу с ума.

Вере стало его жалко, захотелось подойти и обнять, но воспитание благородной барышни из Санкт-Петербурга – города северного и холодного, не позволило ей и пошевелиться. Как психолог, она осознавала, что это было вовсе не воспитание, а ступор.

– Почему бы вам не вернуться домой? – наконец решилась она. – Ваш дядя прав. В магазине нет отопления. Как вы спите там?

– Я не до такой степени идиот. У меня имеется маленький обогреватель! – воскликнул он, но, видимо, понял, что его слова звучат по-детски наивно, и, вздохнув, добавил:

– Мой дядя не всегда такой. Он очень хороший человек. Аукцион – его идея. Мать собиралась продать картину чужим, но он настоял, что родственники тоже имеют право ее купить. Угрожал скандалом. Он собирается ее выкупить… Но боюсь, ему не хватит средств. Все, чем он владеет, – небольшой процент акций от Mousse Marine, наследство деда.

Он на мгновение опять закрыл лицо ладонью, точно жалея, что стал рассказывать о своей семье. Потом надел очки и посмотрел на Веру серьезно.

– Могу я проводить вас? Улица Л’Эшикье, верно? Не хотите пройтись?

– Да, с радостью!

– Позвольте только пальто накинуть.

Как он изъясняется! На литературном французском, без всех этих жаргонных словечек, которыми пестрела речь Эмиля.

Даниель исчез за дверью на пару минут, потом вернулся в сером широком пальто, опустил жалюзи, которые пришлось поднимать, когда он выпроваживал дядю, щелкнул по очереди всеми замками и, встав перед Верой, вдруг склонился в галантном поклоне, заложив одну руку за спину, а другой сделав приглашающий жест.

Вера удивленно на него глянула, но не растерялась – подхватила кончиками пальцев полы тренча и присела в книксене. В конце концов, она из Питера и не собирается позорить Пушкина и Достоевского плохими манерами перед лицом этого французского зазнайки! Хотя, двинувшись в сторону Пантеона по ярко освещенной – только что зажгли фонари – и людной улице, она уже не считала Даниеля зазнайкой. Перед ней был очень несчастный человек, который безуспешно пытался сбежать из реальности в другой мир.

Глава 5. Прогулка по ночному Парижу

Вера задержала взгляд на перспективе улицы Карм – на них словно надвигалось полотно с написанным на нем Пантеоном. Фонари горели, а небо еще не потемнело окончательно, не померкли красные всполохи заката, на фоне которых массивные колонны и голубовато-серый купол смотрелись, точно вырезанные из картона.

Они шли молча. Минут пять Даниель Ардити усердно протирал очки краем клетчатой рубашки, выглядывавшей из-под полы серого бомжеватого вида пальто. Оправа – простые «Рей Бен». Кроссовки – «Найк», и пальто не «Луи Виттон», а из какого-нибудь «H&М», и прилично заношенное. Зря она про него подумала, что он осудил ее за внешний вид. В своем песочном тренче, черной беретке и белых кроссах она смотрелась очень даже по-парижски. Светлые волосы чуть растрепал ветер, она беспрестанно закладывала непослушные прядки за уши и то натягивала берет на лоб, то убирала его на затылок, облизывая губы без помады, думая, почему не накрасилась и с чего бы начать разговор.

– Не знала, что вы носите очки, – проронила Вера, которой затянувшаяся пауза стала резать горло. – На всех фото из Интернета вы без них.

– Диссертация была очень утомительная.

– На какую тему вы ее писали?

– «Современное искусство от Эдуарда Мане до Бэнкси». Вы видели фильм с его участием «Выход через сувенирную лавку»?

– О да! – воскликнула она, обрадованная, что наконец повернули к теме кинематографа. – Поэтому я так быстро сообразила, какого художника вы изображаете.

Вера пересмотрела, наверное, все кино на свете, даже документалки. Но добавить к сказанному ничего не смогла, и молчание продолжилось. Не нужно было, наверное, вспоминать, как Даниель пытался притвориться Бэнкси. Он поморщился, сунул руки в карманы пальто и опустил голову. Все же, наверное, ужасно небезопасно, когда наследник миллиардного состояния ходит по ночному городу один, без охраны. Потом пришло на ум то, как странно был убит его отец, и она невольно покосилась по сторонам. Они как раз вышли на площадь, окружавшую Пантеон.

– Не хотите пройти через Люксембургский сад? – сказал вдруг Даниель. – Там дивно пахнут каштаны. В этом году они зацвели раньше… Жаль, что еще не время для глициний и сакуры. Но яблони и груши тоже очень милое зрелище. Правда, смотреть на такое лучше днем.

– Днем очень много людей с фотоаппаратами, – отозвалась Вера.

– Много людей, – эхом повторил Даниель. Сколько сожаления было в его голосе! Настоящий интроверт. Угораздило же его родиться в семье, которая неизбежно толкала его к публичности.

И опять они шли молча. Вере стало немного не по себе. На довольно просторной улице Суфло было светло от ярко пылающих фонарей, подсветок зданий и магазинных вывесок, проезжали машины, стреляя фарами, стояли припаркованными туристические автобусы, привезшие гостей столицы после экскурсий на ужин, по тротуарам мелькала пестрая публика. Только-только начавшие опушаться кроны деревьев в свете фонарей выглядели как большие современные светильники. А вот Люксембургский сад издалека представлял собой мрачную картину. Стоило ли идти туда так поздно?

– Я совсем в современном искусстве ничего не понимаю. Знаю только Сальвадора Дали, – вдруг выпалила Вера, но тут же пожалела, потому что упоминание и об этом художнике, наверное, на Даниеля действует болезненно. Она поспешила добавить:

– А еще Пикассо, да… И Малевича. Малевич – это наш художник, русский. Говорят, что «Черный квадрат»… под ним просто какая-то неудавшаяся картина. Он ее закрасил и выдал за высокое искусство, а все повелись.

Вера сморщилась, когда непрошеным вырвалось жаргонное словечко, которым ее заразил Эмиль. Хотелось говорить на красивом французском, так же поэтично, как Даниель. Тот шел в своем бесформенном пальто, с низко опущенной головой, в очках – такой уязвимый и трогательно-печальный, как поэт Серебряного века, и даже немножко похожий на Блока. Но когда Вера ляпнула самый распространенный миф о русском авангардисте, Даниель посмотрел на нее так, будто она продемонстрировала ему оленьи рога или показала язык. Он сначала опешил, а потом рассмеялся.

– Вы правда так думаете? – спросил он сквозь смех. – Просто закрасил неудавшуюся картину?

– Ну да. – Вера нахмурилась, решив, что до конца будет отстаивать свою точку зрения. Ее всегда тянуло отругать картины, на которых не было какой-то определенной истории, знакомых и привычных образов, а только каракули, мазня или брызги.

– В России все так думают?

– Мой папа точно так и говорит.

– Но это ведь русский художник, вы обязаны знать, какие идеи он несет через свои картины.

– И какие же?

– Конец искусству!

– Что? – не поняла Вера, наклонилась и демонстративно заглянула в лицо собеседника.

– «Черный квадрат» знаменует собой конец искусства. Малевич поставил точку. Именно поэтому картину на выставке «0,10» он определил в угол помещения, подобно тому, как в домах России располагали иконы. Красный угол. Полагаю, такие вещи вам должны быть известны.

– Серьезно? – скривилась Вера, впервые слыша эти подробности.

Они перешли дорогу, и она поймала взглядом указатели перед кафе на углу под широкой темно-зеленой маркизой. Нотр-Дам направо, Театр Европы (Одеон) налево. Впереди решетчатое ограждение Люксембургского сада.

– Почему конец искусства? – продолжала недоумевать Вера. – Тем более после Малевича была куча разных художников. Например, тот же Бэнкси. Искусство не умерло.

– Именно об этом я и писал в своей диссертации, которую начал еще на первом курсе. Искусство не умерло. Но в двух словах не объяснишь. Даже за десяток лет не расскажешь, почему оно не умерло и будет жить вечно.

Вера затаила дыхание, как будто впервые увидела на его лице улыбку – теплую, обращенную к ней. Сквозь стекла очков, вроде тех, что были на Гарри Поттере, лучились его глаза, удивительным образом меняющие окраску: в темноте казались серыми, при освещении – голубыми, а иногда отливали изумрудным сиянием. От уголков пролегали лучики морщинок. Складки вокруг рта под едва пробивающейся щетиной делали его похожим на рано постаревшего юношу.

И тут Вера поняла, что начинает влюбляться…

– Вы попробуйте, – пробормотала она, поймав себя на мысли, что разглядывает его лицо. – Я ведь теперь спать не смогу. Стыдно не знать таких вещей.

– Начнем с того, что где-то во второй половине девятнадцатого века возникли два важных феномена: кризис классического искусства, и Эдуард Мане. – Он тронул переносицу очков, как Знайка из повести Носова.

– Это тот, что написал «Завтрак на траве»? Его я знаю. И Клода Моне, и импрессионистов тоже. В городе, где я родилась и выросла, тоже есть музеи. Например, Эрмитаж. Вы бывали в Эрмитаже?

– Конечно! – О, эта его улыбка, лучики в уголках глаз под линзами очков!

– Не подумайте, что я сомневалась.

– Если вы видели полотно «Завтрак на траве», то, наверное, понимаете, что манера живописи совсем не похожа, скажем, на картины Рубенса или Никола Пуссена.

– Заметно.

– В те годы популярные картины самых маститых мастеров выставлялись в Парижском салоне. Но все больше и больше художников туда не попадали. В основном те, которые искали свой авторский стиль, пытаясь вырваться за рамки привычных канонов. Для примера достаточно взять картину Александра Кабанеля, самого значительного представителя академизма в свое время – «Рождение Венеры» – и поставить ее рядом с «Впечатлением» Клода Моне. Попробуйте закрыть глаза и мысленно представить их вместе. Что вы чувствуете?

Они шли вдоль ограды Люксембургского сада, и Вера вскинула руку к решетке, продолжая идти с закрытыми глазами. Даниель подхватил ее под локоть.

– Я не говорил буквально закрыть глаза. Вы же упадете, Вера!

– Я родилась в Советском Союзе… ну почти, я девяносто пятого. Сказали закрыть глаза, я и закрыла, – ответила она, продолжая идти вслепую, одной рукой касаясь решетки, другой держась за плечо своего спутника.

– О-ля-ля, я же имел в виду представить перед внутренним зрением, – поцокал языком он.

– Итак, «Рождение Венеры» вижу, она висит в музее Орсе, я там бываю чаще, чем хотела бы, благодаря дядюшке Юберу, – говорила Вера, подражая пророчицам Сивиллам. – Это красивая картина, но холодная. Роскошная золотоволосая женщина, богиня, с потрясающей фигурой, с белой, почти прозрачной кожей возлежит на берегу в пене морской, запрокинув руки, одна рука элегантно легла на лоб. Она будто только проснулась и потягивается. А над ней три ангелочка-путти.

– Нет, берега там нет, – возразил Даниель, продолжая поддерживать Веру под локоть. – Она лежит прямо на поверхности моря. И ангелочков не три, а пять.

Ему и занудой быть дивно шло. Вера открыла глаза, посмотрела на него искоса, приподняв бровь.

– Верно, позапамятовала. – Она убрала руку с плеча Даниеля. – В картине есть все, чтобы быть потрясающей, но, увы, ничто в ней воображение не потрясает. Она плоская, как стекло. Или я ничего в этом не понимаю.

– Согласен. А что до «Впечатления» Моне?

Они вошли в распахнутые ворота парка и углубились в аллею из опушенных свежими листочками каштанов. Некоторые деревья начали цвести, в воздухе пахло романтикой, любовью и безграничным счастьем.

– Я видела ее в музее Мармоттан-Моне. И, признаться, удивилась ее… неаккуратности. Крупные, нервные мазки, диск солнца с четким контуром, будто ребенок рисовал, кривые мачты-кресты, лодочки, больше похожие на кляксы. Но полотно притягивает своими красками. Стоишь перед ним и ловишь себя на мысли, что дорисовываешь его, ты внутри и пытаешься дополнить. Оно производит… впечатление, будоражит, не оставляет равнодушным.

– Поэтому арт-критик и журналист Луи Леруа и назвал картину «Впечатлением». Он сказал, что обои и то выглядят законченней. С тех пор художники поняли, что рисунок неважен, важно впечатление… Так появились впечатлинисты, или импрессионисты. Им не было места в Парижском салоне, поэтому возникла другая выставка – «Салон отверженных», куда начали стекаться художники-революционеры. Они были бедны, их полотна никто не покупал, но они произвели переворот в искусстве. Настоящие первопроходцы! Холодные полотна вроде кабанелевской «Венеры» постепенно выходили из моды, а после появления искусства фотографии, после Первой мировой войны, и вовсе остались навеки лишь тенью в истории.

– Это я худо-бедно понимала, – сузила глаза Вера. Она была потрясена, но решила, что лучше скрыть это, а то ее собеседник совсем зазнается. – Но как мы докатились до «Черного квадрата»?

– Дорогой, идущей через фовизм, пуантилизм, экспрессионизм, кубизм, футуризм, абстракцию. Малевич называл свою живопись супрематизмом – абстракция в плоскостях и цвете. И, в принципе, можно сказать, что этот стиль вышел из кубизма. Малевич писал много картин, очень похожих на полотна Пикассо. В поисках своего стиля пропустил сквозь себя опыт множества художников и разные «измы».

– И все же не понимаю, как можно от милых путти над красивой женщиной перейти к размашистым мазкам, неровной кисти Моне и Мане, а потом и вовсе… к картинам Кандинского.

– Кандинский был синестетом.

– Позвольте уточню, – не удержалась Вера, которая тоже хотела произвести впечатление интеллектуала, – точнее, страдал синдромом Шерешевского, когда человек при раздражении одной сенсорной области мозга получает отклик в другой.

– У вас диплом психолога, – склонил голову Даниель, отдавая должное ее знаниям. – Но художник назовет такой феномен не синдромом, а даром – видеть цвета звуков и слышать звуки цвета. Поэтому живопись Кандинского музыкальна. Любой, кто не обладает способностью синестета, при долгом разглядывании полотен этого гениального русского художника может услышать мелодию его рисунков. Вы видели Кандинского вживую?

– Да, в Третьяковке, когда бывала в Москве. Но, увы, его живопись для меня молчит.

– «Я нарисую это за десять минут, а я – за пять», – с горечью проронил Даниель. – Это самая распространенная характеристика работ Кандинского среди обывателей. Но мало кто знает: его перу принадлежат труды о том, как именно работает живопись, что стоит за формой и цветом. Он первый художник, который пытался с помощью математики разобраться в восприятии человеческим разумом цвета, контрастов и форм. Он пытался вскрыть механизм, как формируется то самое, открытое Клодом Моне, впечатление. Это не просто выброшенные на холст кляксы, а четко выверенные схемы, знания, разбитые на таблицы, продуманность. Он называл цвет клавишей, человеческий глаз – молоточком, а душу – многострунным роялем.

– Правда? Как поэтично! – вырвалось у Веры с придыханием. Мысленно она пыталась вернуться в Третьяковскую галерею, чтобы еще раз увидеть те странные полотна, которые создавал этот непонятый ею художник. Не просто пролитая краска…

– Правда! Неужели вы думаете, что человек, который вот-вот должен был закончить юридический факультет, бросил диссертацию ради живописи, учился в Мюнхенской академии художеств, преподавал в Советском Союзе, работал в «Баухаусе»[11], будет бездумно разбрызгивать краску по холсту, никак это не объяснив?

Ну конечно, человек с почти двумя высшими образованиями, мыслитель, ученый… он вовсе не дурачился. Почему-то в ее голове гвоздем стояло устойчивое убеждение: если не видишь привычных глазу вещей на картине, то следует клеймить ее баловством. Для Веры начала приоткрываться плотная завеса над тайнами искусства, которое в начале прошлого века резко повернуло от нежных ангелов и улыбающихся дев к углам, линиям и непонятным каракулям. И ведь существовали люди, которым это тайное знание было доступно! Например, Зоя, Юбер, бесконечно бегающий в музеи. Да и Эмиль тоже его понимал, хотя из максимализма и вредности делал вид, что искусство его нисколько не заботит.

– Современную живопись нужно уметь расшифровывать так же, как, например, картины фламандской и голландской школ. Они напичканы таким огромным количеством смыслов, что до сих пор не все прочитаны. Один из моих родственников верит, что в картинах художников итальянского Возрождения зашифрован секрет бессмертия. И я не смеюсь над ним – это еще одно приглашение изучать великих мастеров, в полотнах которых заключены не просто образы, а целая философия, сила человеческой мысли.

– Про бессмертие – это перебор!

– Кто знает? – загадочно улыбнулся Даниель Ардити.

– Но что же с «Черным квадратом»… Я ведь так и не узнала, почему Малевич изобразил именно черный квадрат?

Вдруг она остановилась посреди темной аллеи Люксембургского сада и обратила взгляд в звездное небо. Ей вспомнился Ван Гог с его «Звездной ночью». На картине небесные светила были изображены огромными, завихренными сферами…

– Получается, художники перешли от общеизвестных форм к впечатлениям, к зыбкости, непостижимости бытия, потом к кубизму и абстракциям, все больше теряя цвет и форму… И пришли в итоге к… «ничто»?

Она стояла, глядя перед собой, но ничего не видела. Осознание этого оглушило ее.

– Чер-ный квад-рат, – повторила Вера по слогам. – Ничто. Сначала было слово… сотворение мира… И мы вернулись к небытию.

– Да вы философ, Вера! – без усмешки тихо произнес Даниель. – Именно так. Вот вы и сами догадались. А точнее, знали это всегда. «Черный квадрат» – олицетворение всепоглощающей и холодной пустоты космоса. Вас обязывает происхождение знать и понимать такие вещи. Вы русская. Все русские – философы. Это самая думающая нация, после древних греков, разумеется.

– Вы смеетесь надо мной? – покосилась на него Вера.

– Вовсе нет. И это не только мое мнение. Достоевский, Толстой, Пушкин, Тургенев… Кто еще из народов может похвастаться таким внушительным списком действительно серьезных мыслителей, копающих до самых глубин человеческого естества?

Вера не нашлась, что ответить, поэтому опять подцепила кончиками пальцев полы тренча и сделала книксен. Даниель расплылся в улыбке, в которой читалось счастье встретить родственную душу. Он был рад встретить собеседницу, с которой так легко можно обсуждать искусство и литературу. Вера это знала и была горда собой. Спасибо бабушке, что таскала ее по музеям, даже когда хотелось просто побегать с мальчишками во дворе.

– Нечто похожее переживало римское искусство в эпоху заката Империи, – продолжил Даниель. Они обошли большой фонтан и попетляли вокруг клумб, подсвеченных лампами, врытыми в землю. – Портреты древнеримских художников, которые передавали детали внешности, даже недостатки и изъяны, превратились в схематичные большеглазые изображения. Глядя на некоторые фаюмские маски – это погребальные портреты, римский Египет, настоящая живопись со светотенью, динамикой и перспективой, – я вижу сходство с «Селестиной» Пикассо, например.

– Женщина с бельмом? – уточнила Вера, внимательно его слушая.

– Да. Интересно, что человечество почти не знало живописи Рима, пока не раскопали Помпеи и Геркуланум…

Они повернули в аллею, вышли в противоположные ворота, и их тотчас окатили шум машин и голоса гуляющих людей. В парке было тише, но вскоре уличный гул померк. Они шли, не разбирая дороги, куда-то вперед между домами, мимо лавок и кафе. Взобрались на мост Луи-Филиппа, постояли, полюбовавшись на Сену, на проплывающие туристические кораблики, на Эйфелеву башню, объятую огнями, на диск чертова колеса парка Тюильри, не уступающего башне по иллюминации, на мрачные квадратные башни Нотр-Дам, которые до сих пор не восстановили после пожара. Они говорили, говорили, обсуждая все на свете – книги, кино, музеи, художников, философию. Вера никогда не чувствовала себя так легко, восторженно, не понимая, что же ее восхищает больше – этот странный миллиардер в заношенном пальто или город мечты в огнях, по улицам которого ходили Пикассо, Дега, Хемингуэй. Праздник, который всегда с тобой!

– Идемте, я покажу вам место, где иногда подрабатываю. – Он взял ее за руку, как старую знакомую, будто делал это всегда, и потянул в сторону правого берега.

– Подрабатываете? – удивилась Вера.

Они спустились с моста, перешли дорогу и оказались на гудящей от людского потока набережной Отель де Вилль – улице, густо забитой самыми разными ресторанчиками. «У Жульена», «У Даниеля», «Луи Филипп», «Лё Трумило»… У Веры разбежались глаза от ярких вывесок, но она вдруг услышала оперное пение, доносящееся из открытых остекленных дверей светлого дерева. На ярко-красной полосе, отделяющей первый этаж от второго, сияла святящаяся вывеска: «Бель Канто».

– Но я в кроссовках! – пробормотала Вера. Даниель провел ее через порог, вскинул руку, приветствуя одного официанта, а следом другого.

– И я тоже, – бросил он с улыбкой. – Не беспокойся. Это не важно.

В зале было полно народу. Ярко-алые панели, зеркала, люстры, в нишах – старинные платья на деревянных манекенах. Маленькие столики с кипенно-белыми скатертями, стулья красного дерева, а в углу – черный рояль, за которым сидел официант и пел что-то из «Травиаты», аккомпанируя самому себе.

– В этом ресторане все официанты – студенты консерватории. Они не только подают еду, но и исполняют оперные арии, – объяснил Даниель ошарашенной Вере. Тотчас их встретила девушка с ярко-красными губами, с лилией в светлых волосах, одетая, как Кармен, и провела к столику недалеко от рояля.

– Я вовсе не голодна. – Вера была оглушена, но Даниель сделал отрицательный жест.

– Уверен, что наоборот. Мы прошли пол-Парижа, а здесь подают самое вкусное лингвини с треской в городе. Вы просто обязаны это отведать!

Ария из «Травиаты» завершилась, официант поднялся с банкетки, подхватил поднос с рояля и ушел. Внезапно у столика справа другой официант, закончив разливать по бокалам шампанское, запел а капелла что-то кельтское так красиво, что Вера затаила дыхание и смотрела на него во все глаза. Почему-то этот голос и исполнение, хоть и странное – где вы встретите поющего официанта? – успокоили ее, и она села удобнее, аккуратно облокотившись о край стола.

– Это Антонио Павези, он точно когда-нибудь станет в один ряд с Пласидо Доминго и Хосе Каррерасом, – прошептал Даниель, когда парень завершил исполнение и склонился в поклоне.

– Он потрясающий, – ответила Вера и стала расстегивать плащ. Даниель принял его и повесил на вешалку.

Публика в ресторане была пестрая. Здесь сидели и китайцы, и туристы из Испании, которые громче всех обсуждали только что исполненную композицию, – Вера все время слышала их «густо», «густо» и «энканто», что выражало крайний восторг, – слева слышалась русская речь. Все очень просто и незамысловато одеты. Вере в ее белой офисной рубашке и широких мамс джинсах вовсе не было неловко. Тем более Даниель сделал ей комплимент, сказав, что ей чудо как идет белый цвет. Вера покраснела, заложив прядку волос за ухо.

Они поужинали, выпили потрясающего вина, а лингвини и правда было восхитительным. Беседа то и дело прерывалась приятными ариями и игрой на рояле.

Внезапно Даниель поднялся, бросив на стол салфетку. Он так и не снял пальто, вероятно, стесняясь футболки с изображением узнаваемой эмблемы из «Игры престолов».

– Теперь я должен выполнить свою работу, – проговорил он и отправился к роялю.

Вера удивленно глядела, как он прошел между столиками и сел на банкетку, откинув фалды пальто, взял несколько аккордов, проверяя звучание и настройку инструмента, закрыл глаза и несколько секунд мысленно к чему-то готовился.

Наверное, Вера на всю жизнь запомнит именно этот образ Даниеля: рояль, серое пальто с выглядывающей из-под воротника рубашкой в красно-синюю клетку, круглые очки, упавшую на лоб челку и отрешенное лицо…

Он начал играть джаз, просто сумасшедший по экспрессии и завихрениям нот, стучал по инструменту то одной ладонью в такт своей игре, то другой, отстукивал и подошвами кроссовок, носился пальцами по клавишам, как ветер. А потом запел.

Какой у него был потрясающий голос – с невероятным диапазоном, то глубокий, низкий, с хрипотцой, как у солиста «Раммштайна», порой взлетающий к потолку, как у Стивена Тайлера из «Аэросмита», то вновь он пел, почти подражая Тиллю Линдеману. И это под аккомпанемент одного только рояля! Прежде Вере не доводилось слушать такую музыку – закралось подозрение, что он сам ее написал. Было в ней много джаза и металла, каких-то шаманских ноток, благодаря постукиванию о пол и дерево инструмента, что-то кельтское, когда он пел а капелла. И как в этом странном человеке умещалось столько талантов? Он был художником, профессором искусств, а теперь Вера открыла в нем музыканта, который мог бы потягаться с любым солистом металл-сцены.

Все в зале не только перестали есть, но и разговаривать. Когда Даниель сотворил последний аккорд и громко хлопнул ладонью по панели инструмента, на некоторое время зал застыл в тишине, а потом грянул аплодисментами, от которых у Веры заложило уши.

Он отвесил несколько неловких поклонов-комплиментов и сел обратно весь взмокший, бесконечно проводя рукой по мокрой челке, которая никак не могла улечься – то поднималась гребнем, то падала на лоб.

– Сказать, что я впечатлена, – ничего не сказать, – пробормотала Вера.

– Иногда я здесь играю, по понедельникам и четвергам.

– Ты учился и музыке тоже?

– Как и всякий мальчик из семьи Ардити. Это наша общая кара. Но когда я понял, что могу писать свою музыку, ненависть обернулась большой любовью.

К ним подошел парень из-за соседнего столика, сначала он рукоплескал, что-то говоря по-испански, потом пожал Даниелю руку. Тот ответил ему тоже на испанском, между ними возникла короткая, но, видимо, очень содержательная беседа. Оба говорили довольно длинными предложениями, которые Вера едва понимала – французский и испанский местами имел некое сходство.

– Господи, ты и по-испански говоришь, – проронила она, когда восторженный гость ушел, и отпила из бокала. – Если к нам подойдут вон те китайцы, ты тоже сможешь с ними побеседовать?

Даниель не успел ответить – Вера оказалась пророчицей. Один из самых пожилых китайцев как раз направлялся к ним, поправляя полосатый галстук. И целых пять минут Вере пришлось слушать беглую, похожую на журчащий горный ручей, непонятную речь. Даниель говорил будто на родном.

– Ты напоминаешь мне героя из фильма «Области тьмы», которого играл Брэдли Купер, – сказала Вера, когда китаец наконец вернулся за свой столик. – Только тому его способности достались благодаря волшебным таблеткам.

Больше к ним никто, слава богу, не подошел. Насладившись десертом, они покинули прекрасный и удивительный «Бель Канто». Правда, Вере не понравилось, что ей не позволили заплатить за ужин. Чуть захмелевшая от вина, она долго спорила, что ей придется вернуться и тоже что-то спеть и сыграть, хотя она не умеет толком ни того, ни другого.

– Всегда восхищалась такими людьми, как ты, – сказала Вера, когда они повернули на Риволи, двинувшись наконец в сторону улицы Л’Эшикье. Было уже за полночь, но людей в городе меньше не стало. Шныряло такси, развозя гостей по ресторанам и кабакам, которые только разгонялись, то тут, то там играли уличные музыканты или просто барабанящие по банкам странные личности, работали ларьки с сувенирами и мороженым. Прохладный ветер овевал разгоряченные щеки. – Так играть и трещать по-китайски! И когда ты всему этому успел научиться?

– Дети богачей – несчастные люди. Они всегда выступают неким эквивалентом интеллигентности в семейном кругу, будто бы затем, чтобы оправдать количество денег, которыми владеют их родители. Меня готовили стать художником, потом – управлять аукционным домом. А это бесконечные переговоры с иностранцами по всему миру.

– Может быть, ты и по-русски говоришь? – улыбнулась Вера, не слишком рассчитывая на положительный ответ.

– Говорю, – ответил Даниель и тут же перешел на русский: – Моя мать наполовину русская. Ты не знала? Родная, Идит. Девичья фамилия моей бабушки с ее стороны – Архипова.

– Шутишь?

– Нисколько. Как я могу? Да и Достоевского следует читать только в оригинале. Иначе его не понять. «Бесов» я прочел раз восемь, наверное.

– «Бесов»? – еще больше удивилась Вера. Русская речь из его уст звучала мягче, чем говорят русские, но почти без акцента. – А ты революционер, оказывается…

– Пытаюсь им быть. Как видишь, изо всех сил. Иначе сейчас сидел бы в кабинете и перебирал бумаги.

– Тебя совсем не трогает судьба и репутация Ардитис?

– Это вертеп по опорочиванию того, что я люблю. Искусство, творчество и торговля – вещи несовместимые. А аукционные дома пытаются связать их. Я на светлой стороне, на стороне искусства. И никогда не перейду на темную.

– Я верю…

Они пересекли круг с памятником Людовику XIV и, скользнув в проулок под названием Вид Гуссе, вышли на площадь Пети Пер, на которой возвышалась небольшая, но очаровательная базилика в барочном стиле темно-охряного камня с фронтоном, коринфскими капителями на пилястрах и часами. Три высокие красные двери в нижней части фасада казались зевами в потусторонние миры, средняя была наполовину открыта и будто приглашала внутрь. Вокруг тишина и ни души.

– Не хочешь войти? – потянул ее за руку Даниель. – По ночам там такая благодать, тихо, пахнет воском. К тому же в Нотр-Дам-де-Виктуар потрясающие скульптуры.

Вера не ответила, завороженно последовав с ним за невысокую решетчатую ограду, к которой в нескольких местах были прикручены чьи-то велосипеды. Подсветка роняла на декор церкви таинственные отсветы, она казалась призраком, проступившим сквозь ночь.

Внутри базилика была просто огромной. Вдаль к алтарю уходили два ряда деревянных, покрытых лаком скамеек и длинный неф с типично романской аркадой. За алтарем в полукруглой апсиде виднелись полотна в тициановском стиле: парящие фигуры в сине-красных туниках, сцены из Библии и жизни святых. Выше – цветной витраж в арочном окне, выходящем на площадь. Из-за наружной подсветки картинки на стеклах пылали огнем, распятый Иисус и стоящие вокруг него фигуры в синем с нимбами над головами казались живыми.

Они дошли до трансепта – поперечного нефа, и Вера, не дыша, подняла голову к потолочному своду, выполненному в виде барельефа с парящими по кругу ангелами.

По обе стороны от него одна за другой шли часовни. Даниель вел Веру мимо них и шепотом перечислял:

– Часовня Богородицы, часовня Святой Анны, а это – Святого Иоанна и Святого Сердца…

В богато украшенных нишах стояли скульптуры святых в мраморе и золоченом чугуне. Над каждой сиял цветной витраж, оживленный фасадным освещением. Обойдя церковь кругом, они повернулись лицом к выходу, и Даниель показал Вере множество табличек экс-вото, выложенных на стене вокруг арочных дверей. Это благодарности Деве Марии за спасение и исполнение желаний, оставленные многочисленными прихожанами.

Присев на скамейку, они с четверть часа сидели молча, разглядывая убранство, мраморные фигуры и рисунки на витражах. И так спокойно стало на душе Веры – она почувствовала, что действительно счастлива рядом с этим мужчиной в очках и поношенном пальто, хотя они знакомы лишь два дня.

Покинули они церковь тоже в глубоком молчании и задумчивости и до самой арки Сен-Дени шли, не проронив ни слова, но держась за руки, как школьники, поглядывая друг на друга с теплой улыбкой. После шумного выступления в «Бель Канто» посещение церкви показалось тем более особенным. Базилика словно благословила их своей умиротворенностью. Удивительно, как сочетались такие тихие места с бешеным ритмом города. Церкви словно существовали в совершенно иной вселенной. И их двери действительно были не просто входом, а временными и пространственными порталами.

Район вокруг улиц Фобур-Пуассоньер и Л’Эшикье окутал их домашней тишиной, улицы стали теснее и спокойней. Вера вдруг вспомнила, что Даниель лишился своей надувной постели в книжном магазине, и ей пришло в голову пригласить его к себе. Это было чистым безумием, но в Париже переставали действовать правила приличия, в особенности в полуночные часы. Мораль, нравственность – все это превращалось в тыкву.

– Почему ты не хочешь жить в доме с дядей, ведь ему нужна помощь… хоть иногда? – спросила Вера, когда они остановились под балконом, на котором обычно восседал с сигарой и бокалом красного вина Юбер. Возможно, именно сейчас он как раз пребывал там. Но Вере было все равно, она хозяйка своей жизни. К тому же французы – совершенно никчемные моралисты и на многое смотрят сквозь пальцы. Франция – страна, в которой отсутствовало такое явление, как старушки у подъезда. Здесь старушки носили береты на седых волосах, пили вино до четырех утра и занимались любовью, когда вздумается.

– После смерти отца этот дом и замок стали невыносимы, – слетело с его уст. Вера заметила усталость во взгляде и налетевшее облачко печали. Нельзя его отпускать вот так, посреди ночи. Подумать только – бездомный миллиардер. И в трогательных очках! Она почувствовала себя Душечкой, очарованной саксофонистом из фильма «В джазе только девушки».

Он смахнул горечь с лица, моргнул и улыбнулся.

– Меня там изводят голоса.

– Голоса?

– Да, – он опустил голову, принявшись рассматривать свои «найки», – брат умер… в очень-очень юном возрасте. Иногда я слышу, как он разговаривает, зовет меня или плачет.

– Это только в том доме такое?

– И в замке Шато де Пон Д’Азур, где в это воскресенье состоится… Впрочем, не важно. Что это я опять завел свою шарманку, как зануда какой-то! Уже распрощался с идеей воспрепятствовать продаже картины.

– А как же «Бесы»?

– «Бесы»?

– Ну да, ты ведь революционер. Сдашься?

Он дернул бровями, будто Вера ударила его ножом под ребра. Видимо, этот вопрос был для него болезненным.

– Поднимешься ко мне? – спросила она, закусив губу. – У меня есть настоящая кровать из Икеи, ее нельзя проткнуть, как воздушный шарик Винни-Пуха.

Даниель молчал, глядя на нее со странным спокойствием, – то ли не понял намека, то ли не расслышал, думая о чем-то своем.

– Расскажешь мне о голосах, – продолжила Вера. – Я психолог – человек, который лучше всех разбирается в голосах.

– Мне, правда… – он даже не улыбнулся, – очень давно требуется психолог. А если ты еще выпишешь справку, что я не больной, это будет настоящим спасением.

Глава 6. SHSherlok@Holms

Вторник, 4 апреля

Яркое весеннее солнце заливало комнату Веры светлым желе, его жар она сначала ощутила на щеке, а потом на голом плече и животе. С трудом приоткрыв глаза, она провела рукой по бедру, обнаружив, что одеяло соскользнуло с кровати и упало на пол, обнажив два молодых и полных здоровья тела. Даниель Ардити – наследник самого крупного аукционного дома Франции и кучи косметических компаний лежал рядом с ней в чем мать родила, лицом в подушку и крепко спал. Он был очень хорошо сложен, в мышцах чувствовалась сила, короткие русые волосы взлохматились и торчали во все стороны, он подвернул одну руку под свою подушку, другой скользнул под ее и смешно посапывал.

Вера против воли улыбнулась, вспоминая вчерашний день и особенно ночь. В ее жизни давно уже не случалось таких ярких, полных впечатлений событий. Правда, в последние свои отношения она чуть не погибла, спасаясь от собак из подвала Лувра… Но Вера решила, что не станет проводить неприятных параллелей.

Даниель оказался нежным и трепетным любовником, не чета жестокому и повелительному Куаду…

И опять она отмахнулась от мысли сравнивать.

Внезапно тренькнул телефон, Вера, приподнявшись на локте, сдернула его с зарядки и перевела на беззвучный режим, боясь разбудить спящего. Хотя ныне она не получала столько сообщений, как раньше, когда вела блог. Бывало, если забыть отключить звук, ее будила автоматная очередь из оповещений прямо посреди ночи. Эмиль отучил ее не только от блогерства, но и вообще от ведения страничек в соцсетях. Когда Вера узнала, с какой легкостью он высчитывает по почте и мессенджерам профили людей, просто чтобы определить риски человеческого фактора внутри компании, которая обратилась к нему, она стерла все свои аккаунты и не использовала даже мессенджеры, только смс и звонки.

Это было сообщение от Эмиля со ссылкой на видео. Стерев все свои соцсети, Вера завела фейковые профили, зарегистрированные на левые сим-карты, чтобы можно было безопасно отслеживать некоторых подозреваемых. Перейдя по ссылке, она увидела короткое видеорилс, снятое в необычной горизонтальной плоскости: знакомые двери и балкон особняка Шенизо с маскаронами, закуток с решетчатым ограждением перед просторным внутренним двором и рисунок, который Даниель воспроизвел с помощью трафаретов и аэрозольных красок – «Девочка с воздушным шариком».

Погодите-ка, нет! Вера нажала на повтор.

Рисунок замазан белой краской, а поверх него нанесен другой – тоже «Девочка», но картина изображена выползшей из рамы и разрезанной на полосы. Вера тотчас открыла Гугл, нашла видео с аукциона Сотбис, где картина Бэнкси была испорчена встроенным в раму шредером. Сомнений нет, рисунок, что изображен в рилс, – образ разрезанной на части картины.

Вера села в кровати и зашла в профиль того, от чьего имени опубликовано видео. Бэнкси, 12 миллионов подписчиков, голубая галочка, оповещающая, что это действительно страница знаменитого художника. Вера судорожно пробежалась по публикациям и рилс, которые были сняты горизонтально, хотя в соцсетях привычны вертикальные видео. Но художник любил отличиться, да и горизонтальная форма видео имеет особую гармонию – это правильные пропорции предметов, естественные кадры. Наше зрение широкоугольное, а мозгу требуется воспринимать как можно больше вокруг себя. Не зря кино снимают только горизонтально.

Ролики художника всегда несли тайный смысл или намек на значимые события в мире. Или же Бэнкси показывал, как рисует очередное свое произведение: на одном видео валили статую в Бристоле, на другом освещалось кораблекрушение с африканцами на борту, на третьем сам автор в серой толстовке с неизменным капюшоном на голове изображал на стене отдыхающую мышку, сидящую на шезлонге и попивающую коктейль на фоне бетонных пирсов…

Ролик из Парижа по стилистике был идентичен тем, что художник снимал ранее.

Значит, он здесь.

Невольно Вера посмотрела на спящего Даниеля. А что, если старший сын Ардити и есть Бэнкси? Он учился в Лондоне, часто туда летает. Публикации на страничке художника выходили нечасто, иногда через месяц, а иногда и через год – достаточно редко, чтобы вести двойную жизнь.

На экране выскочило очередное сообщение от Эмиля: «Жду у себя. Срочно. И одеться не забудь»

Вера вздрогнула, подняв голову к потолку, и оглядела стены. Ее крохотная спальня содержала лишь кровать и небольшой шкаф с разъезжающимися дверцами. Вместо тумбочки – стопки книг. Вчера Даниель, увидев эти книги, на которых стояли кружка с недопитым кофе и зарядка-будильник, улыбнулся, сказав, что между ними гораздо больше общего, чем он мог подумать. Их спальни были похожи.

Эмиль опять напичкал ее квартиру жучками и камерами! Он видел и слышал все, что творилось сегодняшней ночью. Вера уже дважды скандалила с шефом, пытаясь втемяшить ему в голову, что следить за собственными сотрудниками неэтично. Но Эмиль был упрям, как ребенок. Он делал вид, что с неохотой соглашается, демонстративно выковыривал из всех швов провода, а потом они появлялись снова. Причем он сам же и обнаруживал факт их возвращения, поддев Веру на том, чего он не мог видеть.

Вера отбросила телефон на постель и легла, показав неприличный жест дверному косяку, шкафу и в окно – именно там, скорее всего, были спрятаны камеры. Эмиль был параноиком, он боялся слежки и предательства. Вера, как психолог, старалась его понять и простить, но это было непросто.

Даниель, застонав, заворочался, его лицо исказила мука, прорвавшаяся сквозь сон.

– Не ходи, не ходи, – пробормотал он, а потом резко открыл глаза.

Вера повернулась, подперла ладонью голову, а другой рукой провела по его волосам.

– Опять брат снился? – спросила она. Полночи они проговорили, и Даниель поведал ей свою тайну.

– Я говорил что-то вслух? – спросил он спросонок.

– Да.

К несчастью, дележка наследства вынудила родственников ухватиться за то, что Даниель был несколько не в себе из-за произошедшего с ним и его братом в детстве. Ему чаще стали напоминать о смерти, в которой, возможно, – точно никто не знал – был повинен он, иногда напоминания принимали форму обвинений и упреков. Даниель стал слышать голос брата, видеть его призрак. И, увы, это едва вновь не привело его в лечебницу. А добрая мачеха и ее сын продолжали на него давить.

– Это все потому, что я не могу перестать думать про пасхальные выходные… Их мне придется провести в зловещем замке, – усмехнулся он.

– А нельзя не делать этого?

– И показать им всем, что я еще и трус, помимо того, что псих?

Он поднялся и принялся одеваться.

– Извини, я не должен грузить тебя своими проблемами. – Он отвернулся, натягивая джинсы.

– Я хочу тебе помочь… И мы с Эмилем что-нибудь придумаем. У нас есть зацепки по убийству твоего отца, мы хотим присутствовать на аукционе… Этому надо положить конец.

– Этому надо положить конец, – гробовым голосом повторил Даниель, надел футболку с изображением Железного Трона и, подхватив рубашку с пальто, сел рядом с голой Верой. Запустив руку в ее волосы, он приник к ней долгим и уносящим в поднебесье поцелуем.

– Я бы все отдал, чтобы быть никем.

– Мы не можем быть никем, мы становимся теми, кто есть, благодаря тому, что пережили. Если сделать это своей силой…

– Сделаю, постараюсь, – он поднялся. – Магазин уже час как должен быть открыт, меня покупатели съедят.

– Я пойду с тобой, – решительно заявила Вера и встала. Она поднялась на носочки и обвила его шею руками.

– Куда?

– Поеду с тобой в твой замок. Я помогу разобраться с галлюцинациями. Ведь там ты видишь ребенка? Твой дядя тоже думает, что тебя намеренно сводят с ума… Ты так не считаешь?

Он нахмурился, устремившись взглядом в окно поверх ее головы.

– Что ты хочешь сказать? Привели какого-то ребенка, подсовывают его мне периодически… Дикость какая-то. Я бы это понял.

– Тебя ловят в состоянии полусна, когда ты не ждешь, застают врасплох. Когда хотят свести с ума подобным образом, поверь, продумывают все до мелочей.

– Неужели кому-то приходило в голову продумывать такую дичь?

– Да. Зимой мы расследовали дело, где внуки похожим образом сводили с ума свою престарелую бабушку. Сиделка пришла к нам, заподозрив неладное. Ее подопечная всегда была умной женщиной, преподавала в лицее Людовика Святого математику. И вдруг начала говорить, что видит и слышит призраков.

– Бабушку, говоришь? – с грустью усмехнулся Даниель, прижав Веру к себе и тяжело вздохнув. – Но я ведь не бабушка. И, хотелось бы думать, еще не так стар, чтобы меня можно было пугать призраками.

– Мы во всем разберемся. Я обещаю.

Вере вдруг пришло в голову: раз уж Эмиль видит и слышит их сейчас, этим можно воспользоваться, сыграв на его самолюбии.

– Эмиль – лучший в своем деле, – сказала она громче. – Он послужил и твоему отцу. Может залезть в голову каждому в этом мире. Он сам дьявол в профайлинге. Такие вещи творит! Я полгода с ним работаю, но до сих пор многие его фишки кажутся магией. Он найдет убийцу твоего отца и остановит эти издевательства.

Даниель промолчал, поцеловал Веру пониже уха и ушел.

Она присела на край постели, пребывая в любовной неге от прикосновений и поцелуев. А потом резко вскочила и принялась приводить себя в порядок.

Через полчаса Вера поднималась по лестнице, ведя рукой по изящным кованым перилам парадной. Дверь на четвертом этаже была одна – Эмиль и его сестра занимали две объединенные в одну большие квартиры. Их родители – богатые виноделы, владели санаторием в пригороде Парижа, так что их дети могли себе такое позволить.

Едва Вера подняла руку, чтобы нажать на звонок домофона, замок в двери щелкнул – по многочисленным камерам, которыми был напичкан подъезд, ее шеф видел, что она уже стоит у двери.

Вера вошла в квартиру. Это было жилище, полностью отвечающее странностям хозяев, но в то же время такое типично парижское, что дух захватывало. Старинная мебель, зеркала в богатых рамах, столетний кафель богемно сочетались с современной аппаратурой и умопомрачительным беспорядком. Единственным помещением, в котором царили стерильная чистота и порядок перфекциониста-окаэрщика[12], – компьютерный кабинет Эмиля. Ну и его зал для тренировок, где на стенах было развешано восточное холодное оружие, а пол устелен красно-синим татами – там тоже царил дзен-порядок. Остальная часть квартиры больше походила на склад или антикварную лавку с нерадивым продавцом.

Вере пришлось перешагнуть через упавший мусорный пакет, набитый баночками из-под энергетиков, колы и упаковочной бумагой из-под фастфуда. Мусора по квартире было разбросано не меньше. Иногда Эмиль или Зоя утруждали себя собрать его в пакет, который потом долго лежал поперек порога. Вера сделала несколько пируэтов, чтобы пересечь прохожую с раскиданной по полу обувью, повернула в гостиную с зашторенными окнами, высоким современным стеллажом, забитым книгами, обогнула антикварный диван с фигурной спинкой, покрытый слоем одежды, и двинулась осторожными шагами в сторону кабинета. На полу были раскиданы пластинки и цветные конверты от них. Она собрала их в стопку и перенесла на журнальный столик.

Зайдя в стерильно чистый кабинет без стука, Вера приготовилась отругать Эмиля за камеры в ее квартире, но тот успел начать наступление первым.

– Это что за откровенность! – вскричал он, резко крутанувшись на своем космическом кресле. – Ты зачем ему рассказываешь, какими методами я пользуюсь?

– Я ничего такого не сказала, – тотчас встала в оборонительную позицию Вера.

– Ты сказала ему про январское дело!

– И что? Я хотела его поддержать.

– Он тебе врет.

– Неправда!

– Увы, врут все.

– Это ты врешь, что он врет! – вскричала Вера, ощутив, как похолодел лоб от негодования и опасения, что Эмиль прав. Он всегда был прав. Почти всегда.

– Впадаешь в синдром Спасателя, Вера. Ты же психолог и про треугольник Карпмана наверняка слышала.

– Мы – детективное бюро. Спасать – это наша работа!

– Я не стану помогать ему. – Эмиль повернулся к столу и своим экранам, на одном из них была запущенная его любимая аниме-игра – «Геншин Импакт». На другом – «Хонкай: Стар Рейл», которую он тестировал, на третьем – несколько аудиорядов. Он надел наушники.

– Станешь, потому что тебе самому интересно. И это будет компенсацией за камеры, которые ты сегодня же вынесешь из моей квартиры. Эмиль, сколько можно? Мы же в прошлый раз договорились? Я не жук в баночке, а живой человек, у меня должно быть личное пространство.

– Пока ты работаешь в моем бюро, должна быть под присмотром. Дядя Юбер тоже спит под камерами и не жалуется.

– Но я так не могу! Я съезжаю… – Вера развернулась, чтобы уйти, и схватилась за ручку двери, но Эмиль успел нажать какую-то кнопку на компьютере, и замок щелкнул, заблокировавшись. Он отбросил наушники на стол.

– Ты посмотрела видео, которое я тебе отправил?

– Да, и что?

– А то, что передвижения Бэнкси можно отследить только по его социальным сетям. И если он выложил очередной рилс из Парижа, значит, он здесь.

– И что? – раздраженно бросила Вера.

– Тебе не кажется странным, что он так быстро нашел рисунок Даниеля и намалевал поверх него свой?

– Даниель может с ним общаться?

– Даниель может быть Бэнкси!

Вера открыла и закрыла рот, сдвинув брови. Она медленно подошла к столу и оперлась на него.

– Ты так не думаешь! – Она запнулась, увидев, как на лице Эмиля расцветает ехидная улыбочка. – Он что, все-таки не врал при первой встрече?

– Я проверил его передвижения, взломав почту, сопоставил с соцсетями. Увы. Даниель может быть Бэнкси. С девяностопроцентной вероятностью.

– Девяностопроцентной? – выдохнула ошарашенная Вера. – И поэтому он так боится за свой холст?

– Увы, скорее всего.

– С ума сойти! – Она покачала головой, с трудом осмысляя это.

– Ты спала с Бэнкси, – констатировал Эмиль, и в глазах отразилась радость ребенка, сделавшего великое открытие.

Вера бросила на него укоризненный взгляд.

– Сегодня же все камеры вынесешь. Или ноги моей не будет в этом доме!

Эмиль сотворил на лице улыбку Чеширского кота, говорившую о том, что Вере никогда не избавиться от его слежки. Даже если она найдет другое жилище, он и там понаставит «жучков».

– Иди сюда, что-то покажу, – сказал он.

Вера устало повиновалась, приблизившись к его экранам. Эмиль убрал игру и запустил приложение с очень простеньким интерфейсом, похожим на Excel со множеством диаграмм, графиков и мелких рисунков, изображающих лампочки и столбики. Вера заметила, что в нем было много вкладок.

– Это мое новое приложение по профилированию и оценке людей. Применяется в политике, HR, маркетинге… да где хочешь! Для поиска психопатологий у сотрудников компаний, выявления девиаций характера, которые невозможно обнаружить при собеседовании. Анализ всего, что только возможно и невозможно, по соцсетям, почте, мессенджерам, смс-сообщениям, кошелькам, заметкам на телефоне. Допишу кое-что, и по интернет-серфингу тоже можно будет отслеживать.

– Ты взломал телефоны всех этих людей? – Каждая вкладка была подписана именем, а значит, содержала в нем информацию о его носителе.

– Если не взламывать, то картина будет неполной. Зато теперь данные можно анализировать автоматизированно, с помощью одного лишь приложения. Рабочее название – «SHSherlok@Holms». SHS – Smart Human Screening. Теперь я могу составлять психологические портреты, собирать личностные характеристики, оценивать уровень лояльности, загрузив адреса соцсетей, внеся данные с почты и подключив к своему компьютеру устройства дистанционно. За пару минут приложение считывает переписки, посты, рилсы и публикации, а также передвижения и режим сна. Да все!

– Звучит так, будто ты Доктор Зло и хочешь захватить Вселенную.

– Именно. – Эмиль с довольной физиономией откинулся на спинку кресла, почесав живот под толстовкой. – Хочешь, я пропущу через свою программу и тебя?

Вера молитвенно сложила руки.

– Нет, пожалуйста! Не делай хотя бы этого.

– Ладно, тогда перейдем к делу. – Он вернулся к экрану и положил руку на мышку. – Я пропустил через приложение тех четверых, расстрелянных под мостом Руаяль. И вот что вышло.

– Что же? – Вера нагнулась к экранам, на которых главенствовали красные и синие графики.

– Что ты видишь? Вот я открыл четыре странички.

– Эмиль, объясни.

– Какого цвета больше? Тут, тут, тут и тут. – Он показал ей все вкладки, открытые одновременно.

Вера посмотрела на него, как на ребенка с паровозиком.

– Ну синего, – терпеливо ответила она.

– А это значит, что все четверо наших клиентов, которые были убиты под мостом, имели высокие показатели доброжелательности, приверженности долгу, стремления к последовательности, неконфликтности, стремления к взаимодействию и отзывчивости и низкие показатели склонности действовать по настроению, нерешительности и концентрации на личных выгодах. Также низкий уровень амбиций и склонность к уединению.

– Это все ты понял, проанализировав их соцсети?

– И переписку.

– Ты доверяешь этой программе? – с сомнением спросила Вера.

– Да, на сто процентов, ведь я сам ее написал. – Эмиль скривился, почувствовав себя оскорбленным. – Эти четверо, а вот… забыл. Повешенный тоже.

Он показал Вере еще одну вкладку, наполненную синим цветом.

– Этот вообще – Иисус Христос, по моим данным. Все синее! Короче. Этих пятерых я изучил не только с помощью программы, которая получила подтверждение, что она рабочая и толковая. Я всю ночь изучал материалы по ним вручную. Ты же знаешь, что приложения и машины я не жалую, приходится самому их писать, чтобы в них верить, и не теряю надежды создать программу, которая ускорила бы нашу работу. Эти пятеро были гиками, но очень милыми и пушистыми, очень внушабельными, курили травку. И только один ею торговал, но не из выгоды, а был этаким невольным посредником между одним не очень хорошим человеком с длинным преступным прошлым и своими друзьями. Вот он, я назвал его Иисусом.

– Это все студенты?

– И один художник, ему шел шестой десяток. А вот этот… Анри Бриго. Он с джазового факультета, Парижская консерватория. – Эмиль хитро улыбнулся, заставив сердце Веры неприятно сжаться. – Они были знакомы. Твой новоявленный Бэнкси и Анри Бриго – оба пели в «Бель Канто».

Вера промолчала. Ее осенило, что Эмиль сунул ей в плащ «жучок», но потом она вспомнила, как искала ключи от квартиры, обшарила все карманы и никаких подозрительных девайсов не нашла. Может, она его выронила? Ворвалось воспоминание о чудесном месте, где они вчера были, о том, как Даниель потрясающе пел джаз и рок.

– Анри Бриго тоже застрелили? – спросила Вера, понимая, что Эмиль изучает ее задумчивое лицо.

– Да. И ты знаешь, я зацепился за идею, что их всех расстрелял как бы один и тот же человек. Но он не мог этого сделать один так ловко, чтобы судмедэксперты по кровавым фонтанам не смогли понять, постановочный это был расстрел или же они действительно стреляли друг в друга. И только составленные профили перечат версии, что сейчас Кристоф пока держит за основную, – они повздорили и перестреляли друг друга. Это одуванчики, от травки они были еще более умиротворенные, чем обычно. В таком состоянии хочется только чипсов и дивана.

– А ты хорошо осведомлен, чего хочется в таком состоянии, – съязвила Вера.

– В том-то и беда, что я как будто один это понимаю! Видела бы ты полицейские отчеты – их называют наркодилерами, чуть ли не наркобаронами, но это, блин, не так! И это портит всю картину их профилей.

Эмиль нахмурился, взлохматив волосы.

– Короче, дело было так: они провели хороший вечер, под утро отправились по домам, шли какое-то время одной дорогой, потом один из них предложил пыхнуть напоследок. Может быть, сам убийца. Какую-то новую, сильную дурь, может, синтезированную, пропитанную чем-то, непривычную для них. Там уже не узнаешь.

– Они сели под мостом и закрутили косячок, – продолжила Вера.

– Косячок. – Эмиль хихикнул. – Из твоих интеллигентских русских уст это слышится забавно. Юбер сказал, что твои предки, оказывается, питерские графы.

– Продолжим, – остановила его Вера.

– Они раскурили косячок и попадали. Тот, кто подсунул им травку посильнее, и тот, кто все это замыслил, завершили начатое, оставив под мостом сцену из «Бешеных псов». Учтено было все: дальность стрельбы, падение тела. И пушек они притащили четыре штуки.

– Но их там должно быть пятеро или шестеро.

– Увы, этого мы узнать не сможем. По следам может определить только Венсан Перес из сериала «Суд и порядок».

– «Закон и порядок», – машинально поправила Вера. – И кого ты подозреваешь?

– Твоей проницательности три с минусом. Конечно, Даниеля Ардити! Наконец-то я до него доберусь. Он искалечил психику моей сестры.

Вера посмотрела на него с немалым удивлением.

– Если он невиновен, ты же не будешь тасовать факты?

– Кто меня знает. – Эмиль сузил глаза и сделал вид, что всматривается в один из графиков на экране.

– Эмиль, это непрофессионально.

– Он мне не нравится.

– Ему требуются помощь и защита.

– Ой, бедненький сынок миллиардера!

– Эмиль, ты стоишь на страже порядка, ты обязан быть беспристрастным! Они его мучают. Внушают, будто у него галлюцинации.

– Я знаю, весь ваш разговор вчера слышал.

Вера сжала зубы, подавив волну гнева.

– И что же ты думаешь, мистер криминальный аналитик?

– Я думаю и убежден, что все врут. Доктор Хаус, цитата. Сейчас нам нужно сосредоточиться на перестрелке под мостом Руаяль. И для этого я просканировал почти всех, кто взаимодействовал с той четверкой и повешенным. Идеально повешенным! Нет ни единого намека, что его убили. Чувствуется, что действует очень умный, образованный человек. – И Эмиль бросил на Веру косой взгляд. – Дам ему кодовое имя – Крысолов.

Вера не повелась на провокацию и промолчала, прекрасно понимая, что собственническое чувство ее шефа заставляет его ревновать на пустом месте.

– По профилю он к суициду был совершенно не склонен, – продолжил Эмиль. – Есть над чем поразмыслить. Итак, я выбрал несколько человек. Вот список. Сегодня мы по нему должны пройтись. У нас не так много времени. В четверг семья Ардити отбывает на Лазурный Берег. До этого мы должны взять след, иначе поездка пройдет впустую.

Он придвинул к Вере распечатку с именами.

– Ксавье Ардити? – удивилась Вера. Остальных имен она не знала.

– Та же ниточка. Он знал джазиста Бриго. Причем вот этот в списке, которого я указал первым, утверждает: Ксавье платил ему, чтобы тот следил за братом.

– Вот видишь! – обрадовалась Вера.

– Рано делать выводы. Сначала нам стоит познакомиться с братцем твоего возлюбленного принца на коне. – Эмиль поднялся, нажал какую-то комбинацию клавиш на клавиатуре компьютера, и Вера услышала щелчок разблокированного дверного замка.

Глава 7. Проективные вопросы

Утро было в самом разгаре. Вера проглотила круассан, купленный в кафе «Зазза», запила его обжигающим «кафе-дю-ле» прямо на тротуаре и уселась позади шефа на его черном драконе со значком BMW и начертанными ярко-красными буквами RR в виде двух молний. Перед мотоцикла напоминал клюв ворона. Не без страха Вера надела шлем и застегнула ремешок под подбородком, моля всех богов, чтобы от быстрой езды не лишиться завтрака. Эмиль носился по городу как сумасшедший, постоянно нарушая правила дорожного движения и пробуя свои каскадерские способности на прочность.

Они выехали на бульвар Бон-Нувель, ветром пронеслись по Севастопольскому бульвару, свернули на улицу Рамбюто, справа мелькнуло гигантское строение из стекла и металла – Центр Помпиду. Дальше шли тихие узкие улочки со старинными фасадами. Эмилю пришлось сбавить скорость, и Вера перестала прятать лицо за его спиной, обтянутой черной кожаной мотоциклетной курткой.

Район дорогих магазинов и бутиков. Кафе и лавки здесь настоящие произведения искусства. С балконов свисает поросль цветущих роз какого-то особого сорта, распускающегося ранней весной, за стеклянными витражами выставлена одежда лакшери-сорта, брусчатка чисто выметена.

Они проехали высокую арочную дверь с колоннами, принадлежащую саду Национального архива. У отеля «Жакурт» Эмиль остановился и слез с мотоцикла, чтобы надеть на них обоих боди-камеры. Куда бы он ни шел, кого бы ни допрашивал, Эмиль всегда носил на себе такую камеру, приучив и Веру поступать так же.

– Вокруг их офиса установлена хорошая система слежения, так что лучше сделать это здесь, – объяснил он.

Центральный офис аукционного дома находился через пару улиц, на тесном перекрестке, в особняке светлого камня с круглой островерхой башенкой на углу и широкими витражами по цоколю. Солнце бликовало на крупной вывеске «Ардитис» над входом. По диагонали имелась парковка для байков, где Эмиль и остановил свой мотоцикл.

– Это отель «Эруэ». Ардити выкупили его лет пять назад. На первом этаже раньше были бутики, – сказал Эмиль, снимая шлем. – Скромно, но со вкусом.

– Как вообще происходят во Франции аукционы? – спросила Вера.

– Раньше, до нулевых, это был тот еще геморрой. – Эмиль принялся прилаживать шлемы к ручке мотоцикла. – Аукционы регулировало государство, а частные сделки были и вовсе запрещены. Чтобы их совершить, приходилось летать в Лондон. Но с приходом на рынок Ардитис, точнее, с тех пор, как вторая жена Рене взяла на себя большую часть управления, посадив на место исполнительного директора своего сына, во Франции один за другим стали появляться новые законы. Сначала торги разделились на добровольные и судебные. Сама понимаешь, с появлением добровольных торгов рынок расширился. Их ведут уполномоченные аукционисты, а судебные торги – судебные аукционисты. Потом женушка нашего мертвого клиента…

– Сильвия Боннар?

– Ага. Она открыла сообщество «Память», собрала под свое крыло кучу дипломированных уполномоченных аукционистов и провозгласила себя главой этого сообщества. В Ардитис входит около сорока аукционных фирм, которые имеют право оценивать произведения искусства и продавать их, это почти пятьдесят процентов. Во Франции с этим строго, но не настолько, чтобы не имелось пространства для коррупции. Сообщество «Память» мелькает во всех СМИ, от его имени открыт благотворительный фонд. Они проводят вечера, посвященные сиротам, больным раком, жертвам войн, презентации, публичные встречи, на которых возвращают отобранное в свое время нацистами. На этих встречах часто бывают министр культуры, члены Совета по добровольным продажам, члены Счетной палаты и Кассационного суда. Сильвия Боннар – та еще сука, но делает все, чтобы нимб над ее головой сиял бесперебойно.

– Получается, она взяла в оборот весь аукционный дом!

– Но все же Рене Ардити не был полным дураком. Он позволял ей делать все это, но оставлял за собой право играть первую скрипку. Работу благотворительного фонда он контролировал сам, чтобы деньги не утекали незнамо куда.

– Мотив у нее, получается, есть. Что скажешь, это она убила… точнее, заказала мужа?

– Может быть. Но сделать она это могла, только полностью уверившись, что Рене не подложит ей свинью в своем завещании. Тут либо что-то пошло не так, кто-то из ее сообщников поторопился, либо это не она.

– А если первое, то теперь ей придется исправлять ошибку.

– Убрав пасынка, да.

Эмиль наконец закончил с мотоциклом и оставил его на парковке.

– Это лишь одно из множества отделений Ардитис, – кивнул Эмиль на особняк Эруэ, когда они двинулись через улицу Вьей-дю-Тампль. – Здесь и офис, и галерея, где выставляют самые дорогие экспонаты. В Париже семь или восемь филиалов, столько же разбросано по другим городам. Есть отделения в Лондоне и Нью-Йорке.

– То есть, получается, я тоже могла бы продать какую-либо вещь, если бы ее имела? Например, картину Шагала… Я знала одного старенького профессора в Питере, у него был рисунок Марка Шагала – он его никогда не показывал, но всегда им хвастался. Он мог бы приехать и продать этот рисунок посредством дома Ардитис?

– Сейчас вполне. А вот еще в девяносто девятом – вряд ли. Им с представителем отделения Ардитис пришлось бы лететь в Лондон и осуществлять сделку там.

Они остановились на углу перед высокими стеклянными дверями, за которыми виднелись белые стены, увешанные картинами, и стойка ресепшена из массива дуба с тонкой инкрустацией в стиле ар-нуво: павлины, ветви и букеты из экзотических цветов.

– Ну, погнали? – с веселой ухмылкой спросил Эмиль. – Ты будешь хорошим полицейским, я – плохим. Ты будешь задавать проективные вопросы и симптоматические, я – рубить топором, чтобы не расслаблялись. И не трогай камеру, не надо все время поправлять воротничок куртки.

Вера машинально провела рукой по косухе у шеи, чтобы убедиться, что боди-камера не слетела.

На входе у стеклянных дверей их встретила охрана. Эмиль вынул лицензию частного детектива. Вера разглядывала картины, которые оказались экранами плоских телевизоров, – на них не то проигрывались очень медленные видеоарты, не то застыли статичные изображения.

– Нам нужно видеть Ксавье Ардити. Он здесь? – спросил Эмиль охранника.

Тот надолго завис, листая документы, подшитые к лицензии: диплом специальных курсов государственного образца, сертификат страхования, разрешение на частную детективную деятельность от Национального комитета по контролю безопасности. Эмиль владел всеми бумажками, какие требовало законодательство Франции, при этом постоянно нарушал закон. Начиная с того, что у Веры до сих пор не было диплома курсов детектива, заканчивая постоянной съемкой на камеру и игнорированием запрета на ношение оружия.

Охранник, видимо, был осведомлен, какие бумаги должен иметь при себе частный детектив, удовлетворился наконец просмотром, протянул пакет обратно, заявив, что сейчас идет аукцион, и собирался отказать. Но другой – чуть вежливей первого – спросил, не по поводу ли смерти босса. Вера тотчас закивала, и их пропустили. Видимо, был дан приказ впускать тех, кто связан с расследованием гибели главы аукционного дома. Вера тотчас решила, что такой приказ отдала сама Сильвия, чтобы поддерживать репутацию святой. А может, она все-таки хотела найти преступника?

Едва Эмиль свернул пакет, спрятав его во внутренний карман куртки, появилась секретарша – блондинка с глянцевым мейкапом и высветленными до стального блеска волосами, постриженными очень коротко и уложенными так, что она походила на женщину-робота. Она что-то кому-то передала по белой рации, торчащей из нагрудного кармана белого костюма с мини-юбкой, и тотчас пригласила гостей к узкой лестнице. Каблучки ее белых туфелек звонко отстукивали по лакированному дереву ступеней.

На втором этаже, в зале с белыми стенами и картинами – черно-белыми абстракциями, – шел аукцион. На расставленных в строгие ряды стульях сидели люди, в руках они держали таблички с цифрами, которые то и дело взлетали и опускались. В конце зала на небольшом подиуме стояла деревянная тумба, за ней – мужчина в черном деловом костюме. Рядом с ним на гипсовом кубе возвышалась пурпурная фарфоровая ваза с кудрявыми ручками, расписанная сценками, как пастушки миловались с пастушками – ее изображение проектор транслировал на белую стену позади ведущего. Бодрым, веселым голосом он выкрикивал цены, пара покупателей поднимала таблички с номерами, и он повышал цену на десятки тысяч евро зараз.

– Роспись с гравюры Демарто по оригиналу Буше! Фарфор, Севрская фарфоровая мануфактура. Тысяча семьсот семьдесят пятый год. Сто пятьдесят тысяч евро – раз, сто пятьдесят тысяч евро – два… Номер девятнадцатый – двести тысяч. Двести тысяч евро – раз…

– Пройдемте выше, – мягко, но настоятельно предложила секретарша ставшим как вкопанные Вере и Эмилю. Оба впились глазами в происходящее: Вера, видя аукцион впервые, если не считать фильмов, Эмиль – разглядывая детали.

Они нехотя оторвали глаза от действа и поднялись на следующий этаж.

От лестницы простирался просторный зал, напоминающий музейный, – глубокого бордового цвета стены, увешанные картинами, приятно сочетались с ореховым паркетом. Только столбиков-ограничителей не было.

– Вам выпала честь посетить наш зал старых мастеров, – улыбнулась подтянутая секретарша. – Позвольте мне провести небольшую экскурсию, прежде чем месье Ардити сможет принять вас. Здесь выставляются такие именитые художники, что сердце стынет от звука их имен: Леонардо да Винчи, Тинторетто…

– Мы торопимся, – грубо прервал ее Эмиль, тотчас насупившись, – видимо, понял, что его хотят поводить за нос.

– Ожидание не продлится дольше семи-десяти минут. Месье Ардити всегда точен во времени. Не желаете ли кофе, чай?

Снизу послышались аплодисменты – появился счастливый обладатель севрской вазы с пастушками.

– Нет, спасибо. Где кабинет Ксавье? – Эмиль уже вошел в роль плохого полицейского и пробовал ее на секретарше с внешностью андроида.

– Месье Ардити выйдет к вам сам через семь-десять минут, – настойчиво, но мягко, с великолепной белозубой улыбкой парировала та.

Вера тронула рукав куртки Эмиля.

– Ну, давай послушаем про картины? Я вижу, вон там висит Тициан. Это же его «Наказание Марсия», я верно догадалась? Мне про него вчера Даниель рассказывал…

Все трое обернулись. Эмиль, не сводя с секретарши подозрительного взгляда, достал из заднего кармана джинсов телефон и громким голосом спросил голосового помощника Сири, где висит «Наказание Марсия» Тициана.

– Архиепископский музей, Кромержиж, Чехия, – ответила Сири электронным голосом со стальными нотками, побежавшим эхом по пустому залу.

– И как картина оказалась у вас? – Эмиль сотворил такой тяжелый взгляд, что не знай его Вера, испугалась бы.

Но секретарша-андроид не растерялась.

– Вам должно быть известно, – с улыбкой начала она, делая шаг назад и широкий приглашающий жест, – что экспонаты не всегда принадлежат музеям. Иногда владельцы картин или других произведений искусства любезно предоставляют их музеям на время, иногда уступают для выставок. Картина Тициана «Наказание Марсия» принадлежит лицу, имя которого мы не можем вам раскрыть по этическим соображениям, и на данном этапе она находится у нас для предстоящих торгов.

Эмиль подошел к картине Тициана, приблизив лицо к стеклу, за которым она висела.

– К тому же, – продолжала секретарша, – данные в Интернете не всегда соответствуют истине. Например, «Магдалена Вентура с мужем и сыном» Хосе де Риберы висела раньше в музее Толедо, потом здесь, в центральном офисе дома Ардитис, и ее перепродали. Теперь она в Прадо. Взгляните лучше на эти гравюры Дюрера, вряд ли вам удастся где-либо еще…

Она мягко, по-кошачьи переступала ногами, двигаясь задом наперед, и продолжала рассказывать о картинах. За Дюрером последовали холсты Джорджоне, Квентина Массейса и Ганса Гольбейна.

– У вас нет никаких ограждений. Я не вижу, чтобы картины были хоть как-то защищены. – Эмиль приблизился к стеклу «Спящей Венеры» Джорджоне. – В музее Дрездена, где она висела, было и то безопаснее.

– Вы не правы, месье, – мягко возразила секретарша-робот. – Экспонаты во всех наших отделениях находятся под протекцией особого рода бронированного стекла, в него встроено устройство с инфракрасным занавесом и датчиком, чувствительным к приближению людей. Сейчас в нашей комнате охраны и видеонаблюдения отряд быстрого реагирования, дежурящий круглосуточно, получил сигнал, что вы стоите слишком близко к «Венере».

В дальнем конце зала открылась одна из двустворчатых инкрустированных слоновой костью дверей в стиле вычурного ар-нуво и показался худощавый человек в темном костюме.

На несколько секунд все замолчали, наблюдая, как он уверенной, чуть скачущей походкой директора вышагивает между темно-бордовых стен, с которых смотрели полотна великих мастеров.

– Чем обязан? – спросил он веско и приподнял четко очерченную бровь.

Это был невысокий сутуловатый мужчина, которому на вид казалось куда больше тридцати. Лет десять накинул странный стиль, делающий его похожим на актеров сороковых или гангстеров двадцатых. Зализанные черные волосы, тонкая полоска усиков, костюм в мелкую полоску, к нему подтяжки, платок в петличке и бабочка из хан-атласа, прославленного во Франции Армани. Ксавье – сыну Рене Ардити и Сильвии Боннар – было двадцать пять по документам, а выглядел он как замороженный в криокамере Кларк Гейбл, которого чуть перекосило от этой процедуры. Он остановился перед гостями и сунул руки в карманы брюк, оттопырив полы пиджака и оголив пестрые подтяжки.

Вера с удивлением отметила, что он не только не был красавцем, как его старший брат, но и производил весьма отталкивающее впечатление. Лицо круглое, как блин, маленькие обезьяньи торчащие ушки, глаза-пуговки, очень тонкая, отливающая синевой кожа в прожилках, обильная россыпь веснушек и тонкие губы, растянутые в нагловатой усмешке.

Эмиль поздоровался, с места в карьер заявив, что его нанял Даниель Ардити разобраться с картиной Бэнкси и попытками нелепого розыгрыша.

Ксавье терпеливо слушал детектива. Его лицо не покидало нагловатое выражение, он то и дело вскидывал бровь и качался с пяток на носки. В какой-то момент Вера поняла, что у него нервный тик. Он вынимал руки из карманов, одергивал пиджак, поправлял платок в петличке, глаза то сужались, то расширялись. Казалось, этот немного нелепый вид был маской, под которой он прятал другую личность. Какую, Вера еще не разобрала.

– Что касается картины Бэнкси, – отрезал тот, когда Эмиль завершил объяснительную часть, – то Даниель ошибается, решив, что полотно не разрезано и что в том, что оно якобы не было разрезано, замешан отец. Чушь собачья! Отец никогда бы не стал принимать участия в такой глупости. Сами посудите, зачем бы ему понадобилось выставлять себя вором?

Он говорил отрывисто, делая акценты на повторяющихся словах и присовокупляя к ним два сильных жеста: его правая ладонь рассекала воздух то по горизонтали, то по вертикали – таким образом он подкреплял отрицание.

По правилам чтения лжи по вербальным и невербальным признакам слова говорящего должны совпадать с его жестами, в таком случае имеет место правда. Но когда объект кивает, к примеру, что-то отрицая, то он, скорее всего, лжет.

Ксавье говорил правду. Так, по крайней мере, показалось Вере. Но какой вердикт вынесет Эмиль, у которого свой метод вести допрос? Сейчас он зачем-то сдал Даниеля, рассказав младшему брату, как Вера стала жертвой его не слишком учтивого поведения в подворотне особняка Шенизо. Возможно, выяснял, не сообщники ли они. Вере приходилось только гадать.

– А что вы скажете на это? – Эмиль вынул телефон и приблизился к Ксавье, предлагая ему взглянуть на экран. – Это страничка Бэнкси, а вот его вчерашняя сторис. Видите? Поверх рисунка вашего брата он нанес другую «Девочку с воздушным шариком» – она у него изображена в раме и разрезанная.

Некоторое время Ксавье смотрел и молча вскидывал брови, засунув руки в карманы и покачиваясь с пятки на носки в своих дорогих туфлях в стиле гангстеров двадцатых – с белыми гамашами.

– И что это может значить? – спросил он резковатым, каркающим голосом, в котором сквозило недоумение, очень похожее на искреннее.

– Ну, например, то, что ваш брат и есть Бэнкси.

Ксавье хрюкнул, потом еще раз и наконец начал отрывисто смеяться. Его секретарша прикрыла рот ладонью и сделала вид, что тоже смеется.

– Он учился в Лондоне, часто бывает в лондонском отделении Ардитис, некоторое время им руководил, – стал перечислять Эмиль.

– И делал бы это дальше, если бы проявлял качества хорошего руководителя, – вновь рубанул ладонью Ксавье, резко перестав смеяться. – Его назначил отец в надежде, что старший сын образумится и станет частью Ардитис. Но этого не произошло. И никогда не произойдет. Предел мечтаний Даниеля с его профессорским званием, двумя дипломами: искусствоведа и аукциониста, и прочими заслугами – иметь книжный магазин и пиццу по вечерам в компании с хорошей книгой. Это все! Он уволился из Ардитис лет семь назад и попросил отца купить ему книжный. Мужчине сорок, он сын миллиардера и самого видного предпринимателя Франции, говорит на семи языках, его воспитывали преемником, и он… просит отца купить ему книжный магазин и пытается зарабатывать на жизнь игрой на фортепьяно в ресторанах! Вы встречали более нелепого персонажа в своей детективной практике? Над ним смеются все наши родственники. Я вам больше скажу: какой-то знакомый сценарист использовал этот эпизод нашего семейного позора, по нему даже фильм сняли.

Его лицо исказил искренний гнев. У Веры закралось подозрение, что вместе с полосатым костюмом и усиками Кларка Гейбла Ксавье надевал личину хорошего актера. Он был слишком убедительным.

– А что для вас значит – «качества хорошего руководителя»? – спросила Вера, которой было поручено задавать проективные вопросы; они потом помогут собрать картину профиля допрашиваемого.

– Уж точно не то, что я сейчас перечислил.

– То есть вы находите вашего брата смешным и нелепым? Может, вы считаете, что он… например, безумен?

– Именно так и считаю!

– И не отрицаете, что ваш брат может быть художником Бэнкси?

– Не отрицаю! – бросил Ксавье. – Этот сумасшедший может себе позволить и такое.

– «Девочка с воздушным шариком» будет продана на закрытом аукционе? – принял эстафету Эмиль.

– Да, в это пасхальное воскресенье. Торг уже состоялся. Мама решила не афишировать продажу. И вообще… все планировалось совершенно не так, как вам описал Даниель. Картину просто передадут запечатанной, никакой помпы.

– Даниель сказал, должен быть аукцион, на нем настаивал Филипп Ардити, – нахмурилась Вера, которая начала запутываться.

– Дядюшка может говорить все, что ему взбредет в голову, они с Даниелем два сапога пара.

– А почему надо ждать Пасхи? – спросила Вера.

– Человек, который приобрел полотно, будет присутствовать на пасхальном обеде. Ему удобней получить его в нашем замке.

– Наверное, это очень состоятельный человек. И он мог бы просто выслать за картиной кого-то, – предположил Эмиль.

– Мог бы. Но поступает так, как ему заблагорассудится. Мы лояльны к желаниям наших клиентов, имена которых не разглашаем.

– То есть картину демонстрировать не станут? И аукциона не будет?

– Да нет же! Даниель зря волнуется. По приезде в Пон Д’Азур он сможет убедиться, что полотно его любимого художника в целости и сохранности. Но, увы, оно продано.

– Разрезанное или все-таки целое? – уточнил Эмиль.

– Ну да, я это и хотел сказать. Такое, каким его приобрел отец.

– Вы как будто юлите, – ухмыльнулся тот. – Поступила информация, что Рене Ардитис приобрел ее именно что «в целости».

Озадаченный Ксавье вынул и опять сунул руки в карманы брюк, а потом уставился на Эмиля взглядом годовалого теленка.

– Вы пришли мне зубы заговаривать? – резко бросил он.

– Мы пришли по просьбе нашего клиента, который жалуется, что родственники хотят свети его с ума.

– Что? – скривился Ксавье.

– Он был назначен узуфруктом и по закону обязуется распоряжаться Ардитис.

– Перестаньте, – еще больше скривился тот, – я вас умоляю. Это же лишь формальности.

– И вы готовы каждый ход компании согласовывать с братом? – жал Эмиль. – Это же тонны бумаги!

– Что поделать! Мы живем во Франции и привыкли иметь дело с тоннами бумаг.

– Даниель согласен с вами сотрудничать?

– Пока он ищет способ, как оспорить свое положение узуфрукта в суде, но не слишком успешно, поскольку действует самостоятельно, без адвоката, на которого у него нет денег. А брать отцовские он брезгует. Я вижу на вашей одежде камеры. Надеюсь, вы покажете записи Даниелю, чтобы он мог убедиться, что я не лгу?

Ксавье наклонился к куртке Эмиля и проорал в одну из пуговиц так громко, как только мог:

– Даниель, дорогой брат мой, никто не хочет тебе зла!

Эмиль шагнул назад и сорвал с себя камеру, знаком велел поступить так же и Вере. Та быстро отсоединила от воротника куртки клипсу и сунула ее в карман.

Неожиданный поворот.

В ее практике это был первый случай, когда кто-то обнаруживал камеры на их одежде. Они были исполнены так искусно, что никто не мог их отличить от блестящих металлических заклепок. Ксавье не прост! Либо супернаблюдателен, либо знает работу бюро Эмиля изнутри, его методы и способы собирать информацию, не всегда законные. Наверное, поэтому их не пригласили в кабинет, не отозвали секретаршу, – беседа с самого начала не была конфиденциальной.

– Мы продолжим, если позволите? – Вера пришла в себя раньше. Нельзя было ронять лицо детективного агентства. – У нас есть еще вопросы.

– Пожалуйста, – ухмыльнулся Ксавье. – Хотелось бы раз и навсегда решить этот семейный вопрос. Но если вы вздумаете как-нибудь воспользоваться снятыми здесь материалами, у вас начнутся серьезные проблемы. Это я вам обещаю!

– Мы не разглашаем ни имена, ни материалы дел, – мрачно отрезал уязвленный Эмиль.

Вера бросила на шефа косой взгляд и поняла: с этой минуты он пойдет на все, чтобы выпотрошить шкафы этого семейства и обнаружить скелеты, спрятанные в них. Ксавье бросил ему вызов, и Эмиль его принял.

– Давайте вернемся к тому, что чувствует Даниель. – Вера мягко сменила тему разговора. – Мы много говорили с ним. Он напуган и несчастен. Ему мерещится младший брат, который умер на скалах в замке на Лазурном Берегу. Но что, если голоса и видения подстроены?

– Что значит подстроены? – поморщился Ксавье. Вера следила за его реакцией.

– Он чувствует, что это не игра воображения, его кто-то пытается свести с ума.

Ксавье выглядел озадаченным.

– Давайте попробуем встать на его место, – продолжила Вера. – Как вы думаете, как сильно повлияла смерть брата на него?

Ксавье почувствовал неловкость, принявшись поглаживать свой локоть – жесты-адаптеры, поглаживания, появляются, когда человек оказывается не в своей тарелке.

– Как бы вы поступили, если бы на ваших глазах произошло такое несчастье?

Ксавье прошелся ладонью по щеке, стал теребить нос. Ему было неприятно об этом говорить. Он молчал, зная, что его молчание работает не в его пользу.

– Вы осудили бы свидетеля преступления, который скрыл то, что произошло на его глазах?

– Проективные вопросы? – оборвал ее Ксавье, заставив Веру вздрогнуть и побледнеть. – Вам поручено задавать мне проективные вопросы, чтобы потом по ним составить мой профиль? Чтобы я, начав рассуждать о Даниеле, незаметно спроектировал ответы на себя? Думаете поймать меня в эту когнитивную ловушку?

Вера опешила, и он перешел в нападение:

– Ручаюсь, вы уже избороздили все мои соцсети, прогнав через вашу сыроватую программу, месье Герши. Не так ли? – он посмотрел на Эмиля. – Я знаю все о профайлинге, социальной инженерии и манипуляциях. Я ведь продаю картины, черт возьми! Кого вы пытаетесь обмануть? Лучшие профайлеры – те, кто занимается арт-бизнесом. Я знаю все ваши методы. Даже то, что вы разрабатываете программное обеспечение для таких, как мы. И ваше приложение собирается приобрести Apple. А?

Ксавье сунул руки в карманы брюк и сделал движение бровями, обнажив мелкие, как у зверька, зубы. Он был крайне собой доволен, что смог выкрутиться.

– Я нанимаю лучших специалистов США, но не вас, Эмиль Герши. Вы – это прошлый век. Вы только приступили к написанию своих программ, я же давно использую готовый продукт отличного качества. Мой отец прибегал к вашим услугам, но я пошел дальше и работаю с теми, кто давно автоматизировал предиктивную аналитику.

Вера с ужасом глянула на Эмиля. Таким мрачным она его давно не видела. Он смотрел исподлобья, на глаза упала челка, рот сжат, в зрачках – кислотный огонь. Но, надо отдать ему должное, он держал себя в руках.

– Да, Вера задает вам проективные вопросы, – сказал Эмиль, не разжимая зубов. – Мы хотим выяснить, кто убил вашего отца и кто морочит голову вашему брату. Поверьте, мы это сделаем. Но если вы в чем-то замешаны, можете гнать нас отсюда к чертям, чтобы мы не утерли вашим профайлерам из США их американские носы. Итак, вы отвечаете? Или нам уйти?

Отповедь подействовала на Ксавье на удивление отрезвляюще – он опешил, на мгновение его лицо вытянулось, будто у ученика, которого отчитали у доски. Все-таки этот тип не тот, за кого себя выдает. Есть за внешней бравадой страхи, слабости или поступки, о которых он говорить не хочет.

– Что вы хотите знать? – уже спокойней спросил он и бросил на Веру взгляд, в котором скользнула мольба. Это было настолько крохотное микровыражение, что еще полгода назад Вера бы не придала ему значения. Но с тех пор, как она стала изучать психологию лжи, тренироваться на специальных программах с видео и аудио рядом, в которых демонстрировались тонны микровыражений и актерами, и простыми людьми, она считывала их довольно легко. Порой ей даже досаждал такой навык. Ну кому интересно, что скрывает продавщица в обувном или сосед по лестничной клетке, начиная что-то о себе рассказывать? А врали все! Наблюдать это повсеместно было, мягко говоря, утомительно.

– Я бы все же хотела поговорить с вами о детской травме вашего брата, – вежливо попросила Вера.

– Хотите знать, он ли скинул со скал ребенка? – не удержался от шпильки Ксавье.

– А как вы считаете?

– Я не знаю. Меня тогда и в помине не было… – начал он и повернулся к секретарше: – Идите, Марго. Я закончу в кабинете. – Он склонил голову, вновь обратившись к Вере: – Прошу…

Рация в нагрудном кармане Марго заскрипела, и почти одновременно с этим звуком раздался стук каблучков по старинной лакированной лестнице.

– Можешь не отвечать, Маргарит, я уже здесь. – По залу с экспонатами старых мастеров пронеслось эхо приятного женского голоса.

Марго сунула рацию обратно в карман, и все обернулись к вошедшей высокой рыжеволосой женщине в кремовом пиджаке и темно-серых широких брюках, однако не скрывающих ее фигуру, а, напротив, подчеркивающих все изгибы красивого тела танцовщицы.

Вера тотчас догадалась, кто перед ними. Сильвия Боннар!

Прямые рыжие волосы, расчесанные на прямой пробор, она закладывала за чуть оттопыренные, как у японки, уши, минимум макияжа, на веках стрелки, которые способна нарисовать только колдунья, до того идеальными они были, в руке – маленькая сумочка Boarini Milanesi и золотистый айфон, на ногах – высоченные шпильки. Она словно плыла над полом. Но, несмотря на расправленные плечи и уверенные движения, в лице ее было нечто располагающее, приятное: улыбка – нежная, складки вокруг рта и поперек лба – трогательные. Ей было около пятидесяти, и она этого не скрывала, неся свой возраст с достоинством королевы.

– Добрый день, – проронила она, обращаясь ко всем сразу, но тотчас повернулась к Эмилю и с улыбкой коснулась его плеча. – Рада вас видеть. Как ваша сестра? Ей стало лучше?

– Да, спасибо. – Эмиль старался не быть грубым, но повел плечом, делая движение, будто сбрасывал руку Сильвии. Она деликатно сняла пальцы.

– Мой покойный супруг был очень вам благодарен за то полотно Брейгеля. На кону стояла его репутация, и вы ее спасли. Я надеюсь, что Зоя быстро поправилась. Она по-прежнему проводит экскурсии?

– Да.

– А вы, я полагаю, знаменитая Вера Максимова из Санкт-Петербурга. – С теплой улыбкой супруга Ардити протянула ей руку.

– Здравствуйте. – Вера сжала ее пальцы, отметив, что они горячие и сухие. Эмиль учил ее никогда не пожимать рук, не отметив при этом температуру и влажность кожи – это тоже может многое сказать о человеке. Например, если руки сухие – человек не испытывает стресса. Сильвия Боннар выглядела уверенной в себе женщиной.

– Вы до сих пор слывете легендой. Я рада, что теперь знакома с вами лично. Тот человек, которого вы разоблачили прошлой осенью, заслужил свою участь. Но вы рисковали всем ради прав женщин. Это восхищает!

– Благодарю, – покраснела Вера.

– Полагаю, вы здесь по поводу смерти Рене?

– И по поводу Даниеля, – резко встрял Ксавье. – Они считают, что мы его разыгрываем.

– Это из-за картины Бэнкси, которую пришлось продать? Из-за «Девочки»? – Улыбка Сильвии померкла.

– Не только. Он слышит голоса и винит в этом нас.

– Ксавье, – прервала его Сильвия чуть резче, чем, вероятно, хотела. – Давайте отпустим Марго и уединимся в кабинете?

Глава 8. Наказание Марсия

Среда, 5 апреля

Утро Веру встретило завыванием сирен с улицы и грохотом с потолка. Она вскочила и села в постели, со страхом слушая, как дрожит стена, за которой была лестничная клетка, – точно от топота ста тысяч ног в тяжелых военных сапогах.

Она быстро натянула на белую футболку, в которой спала, желтый свитер, надела джинсы и побежала открывать дверь. Мимо двери пронесся отряд спецназа BRI, за ним следовали несколько полицейских с красными повязками. И все они бежали на четвертый этаж. Что могло случиться?

Вера быстро влезла в кроссовки и помчалась за ними.

Дверь в квартиру Эмиля была раскрыта нараспашку. Спецназовцы наводнили прихожую и гостиную, шныряли по комнатам, держа на изготовку винтовки. Черные фигуры с белыми надписями BRI мелькали повсюду. В стерильно чистом кабинете Эмиля, за его тремя огромными экранами, теперь потухшими, восседал какой-то парень, отсоединяя провода и блоки. Папками шефа занимались две женщины в пиджаках и с повязками Police. На Веру никто не обращал внимания, лишь пару раз грубо велели выметаться.

Ее окликнул из гостиной Кристоф Герши.

– Боже, что могло случиться? – подлетела к нему Вера. – Эмиль что-то натворил?

Начальник полиции смотрел на нее молча долгую минуту, потом провел рукой по светлым, коротко стриженным волосам с проседью и вздохнул.

– Что вчера произошло у Ардити? – наконец спросил он, продолжая глядеть на Веру устало.

На нем была все та же черная потертая кожаная куртка, застегнутая до горла, и офисные черные брюки. Из-под воротника выглядывал застарелый шрам от ножевого ранения. Никто бы не сказал, что этот сорокапятилетний мужчина со смуглым лицом и светлыми глазами, немного похожий на Бельмондо из «Профессионала», – начальник парижской уголовной полиции. Так, простой следователь, никого пафоса и гонора, присущего власть имущим. И только по глубине взгляда можно было определить, что за его плечами годы изнурительной службы.

– Ничего особенного не произошло! Мы немного поговорили с младшим сыном покойного Ардити. Потом пришла его мать, она пригласила нас в свой кабинет и долго рассказывала про Даниеля, про то, что он с детства травмированный, в юношестве едва не погиб от неразделенной любви, и он не тот человек, который может встать во главе дома Ардити.

– И Эмиль ни с кем не повздорил? – приподнял бровь Кристоф. В его глазах скользнуло сомнение.

У Веры похолодел затылок.

– Разве только немного… – проронила она, обнимая себя за плечи и тотчас съеживаясь.

– Немного – это насколько?

– Ксавье пытался его поддеть, я бы даже сказала – оскорбить. Сказал, что он недостаточно хороший профайлер, мол, у него самого целая команда лучших в мире.

– И это все?

– Да. Что же сделал Эмиль? Неужели он… убил его?

От глаз Кристофа побежали лучики, он улыбнулся одним уголком рта.

– А вы хорошо его изучили за полгода. Этот черт способен на что угодно, он ничем не дорожит, даже собственной жизнью, не говоря о репутации.

– Ну не мучьте, Кристоф, – взмолилась Вера. – Что случилось?

– Он взломал систему охраны центрального офиса аукционного дома Ардитис и украл из галереи картину Тициана.

– Что? – Глаза Веры округлились. – На что она ему сдалась?

– Вот и я хотел бы знать.

– Этого не может быть. – Она даже представить не могла, как Эмиль крадет картину. Он был абсолютно равнодушен к живописи.

Вера сжала руками виски и сделала круг по гостиной, переступая через разбросанные вещи.

– Его подставили, – пролепетала она.

– Были отслежены IP-адрес и MAC-адрес устройства, с которого поступил сигнал с вирусной программой, запустившей отключение системы.

– Не верю! – Вера продолжала кружить по гостиной, вцепившись пальцами в волосы. – Эмиль не такой дурак, чтобы дать себя отследить.

– А вы думаете, в отделе операционного управления служат одни идиоты? Эмиль сам проработал там почти год, обучил десяток сотрудников. Его смогли вычислить собственные ученики.

– Неужели вы думаете, что офицер полиции… – Вера остановилась, опустила взгляд к полу и подняла сборник Шарля Бодлера, который, скорее всего, совсем недавно читала Зоя. – Какое у Эмиля было звание, когда он уволился из префектуры полиции? Лейтенант? Неужели вы думаете, что лейтенант Герши, бывший опер из BRI, оператор полиграфа, сотрудник отдела операционного управления материально-технического обеспечения украл картину Тициана средь бела дня? Это же подстава! – Вера принялась разгоряченно кричать, отбросив книгу на диван и гневно взмахнув руками. Она показала на спецназовцев, которые все еще ходили по квартире, переворачивая все вверх дном. – И вы думаете, он спрятал бы украденное здесь?

Вдруг ее осенило, и она замолчала, почувствовав, как краска отливает с лица.

– Он опять вернулся к наркотикам? – тихо спросила Вера, подойдя к Кристофу и заглядывая в его усталое непроницаемое лицо.

Кристоф молчал. Ошарашенная Вера стояла и качала головой, не желая верить в то, что сама облекла в слова.

– Я бы заметила! – тотчас возразила самой себе она. – Он был чист все то время, пока мы знакомы. Я бы заметила, если бы он изменился. Я все-таки психолог. И в Питере мы проходили практику в психиатрической больнице, в отделении, где лежали наркоманы. Я бы заметила, что Эмиль принимает наркотики!

– Я тоже хотел бы верить, что он чист. Идемте, – Кристоф махнул рукой и указал на дверь. Потом повернулся и крикнул: – Ребята, уходим!

К Кристофу подошел седовласый сутуловатый мужчина в зеленом пальто, которое висело на нем, как на вешалке, карманы были засалены и испачканы крошками. Вылитый комиссар Коломбо.

– Думаю, мы зря теряем время, – проронил он, вытирая рот и что-то дожевывая. – Я бы мог спокойно доесть свой завтрак, не ища картину Тициана в квартире твоего племянника. Ну он же не дебил везти ее сюда!

– Квартиру опечатать, – сказал ему Кристоф. – Всех созвать вниз.

– А как же Зоя? Вообще-то она тоже здесь живет, – возмутилась Вера.

– Она уехала. Пару дней ее не будет, – ответил Кристоф и повернулся к выходу.

Вера сузила глаза, двинувшись за ним.

– Что происходит? Она уехала? Вот так вдруг? Они с Эмилем что-то задумали!

– Тебе не надо было говорить этого вслух, красавица, – сказал ей вдогонку мужчина в зеленом пальто. – Кристофу придется отправить за ней наряд. Мы, похоже, незнакомы. Я – Венсан Берто, новый начальник BRI.

Он шел размеренно, будто все время мира было в его распоряжении.

– Приятно познакомиться, – бросила за плечо Вера, продолжая бежать за Кристофом и ощущая, как волна гнева поднимается и за Эмиля, которого совершенно точно подставили, и за себя. Ее только что назвали красавицей, что сейчас, в современной реальности, да, собственно, и всегда означало «женщина с внешностью пустышки».

– Есть люди, которые постоянно ошибаются, есть те, которые ошибаются редко. А есть те, кому все как с гуся вода, – философски размышлял Венсан Берто, спускаясь вслед за Верой. За ним друг за дружкой шли штурмовики.

Вера недоумевала: зачем этот спектакль? Вызвали человек двадцать, чтобы брать ее начальника. А потом вспомнила, что у него седьмой дан по маньчжурскому кунг-фу, он профессиональный спортсмен, взявший множество наград на мировых соревнованиях, и задержать его было бы не так просто.

Они спустились в офис бюро Герши, где творилась та же история, что и на четвертом этаже, – спецназ со штурмовыми винтовками «HK416», человек пять следователей и вдобавок журналисты с камерами и микрофонами. Там были из TF1, France 2 и France 5.

Юбер давал интервью. С бледным, потерянным лицом он сидел за своим размашистым антикварным столом, на котором теперь все было разбросано: бумаги, папки, канцелярские принадлежности фирмы Montblanc, – и объяснял журналисту с микрофоном, что совершенно не причастен к этому происшествию, его племянника, скорее всего, подставили, чтобы он не лез в очередное расследование, и в этом могли быть замешаны Ардити. Возле него стояла бутылка с коньяком, он периодически трясущимися руками наливал в бокал двойную порцию и опрокидывал ее в горло. Вера несколько минут стояла в дверях, смотрела, как он пытается выгородить себя, Эмиля и их детективное агентство, как он поглощает алкоголь огромными глотками.

В конце концов Венсан Берто вывел всех спецназовцев, раздал задания следователям. Телевизионщиков выгнал Кристоф, и они вчетвером остались в кабинете Юбера.

– Итак, Вера, – начал Кристоф, усевшись боком на стол, – без вас мы не поймем, что произошло. Рассказывайте.

Юбер откупорил коньяк и вновь плеснул себе в бокал.

– Вам, господа, не предлагаю, вы при исполнении. Вера, не хотите ли глоток винтажного «Де Фуссиньи»?

Вера, забравшаяся с ногами в кресло-тюльпан темно-зеленого сукна, покачала головой. Она натянула широкие рукава желтого свитера на ладони и обняла себя руками.

– Эмиль был зол на Ксавье, но только поначалу, – проговорила она. – Ксавье задирался, когда замечал, что мы его проверяем. Он хорошо разбирается в социальной инженерии, хвастал этим. Сказал, что на него работают лучшие профайлеры и компьютерщики. Потом пришла его мать, мы сели разговаривать. Эмиль затих, даже как-то подзабыл, что играет роль плохого полицейского и должен задавать вопросы в лоб, в то время как я – проективные. Ксавье тоже затих. Оба они едва ли пару слов при Сильвии сказали. С ней одна я разговаривала.

Вера помолчала, вспоминая вчерашнюю встречу.

– Я думаю, у Ксавье были все возможности взломать Эмиля и подстроить похищение картины, – сказала она, – чтобы сбить его с дистанции. Эмиль очень твердо дал понять, что найдет убийцу Рене Ардити. – Вера вспомнила лицо, с которым шеф смотрел на Ксавье, уверяя, что сделает все для расследования. – Он не шутил. А сегодня – такое! Одно из двух: либо Ксавье его подставил, либо Эмиль задумал что-то. Третьего не дано.

– А о чем вы говорили с Сильвией Боннар? – спросил Кристоф.

Вера посмотрела на развалившегося во втором кресле-тюльпане Венсана Берто. Почему этот невзрачный и вялый грубиян назначен начальником BRI? Вере он совершенно не понравился с первых минут знакомства.

– О Даниеле, – ответила Вера. – Эмиль сразу же раскрыл им все козыри, сказал, что его хотят свести с ума с целью лишить права быть узуфруктом.

– Я слышал, он сам не хочет наследства.

– Да, но отказаться от наложенного на него права узуфрукта можно только через суд. И Даниель уже поднял этот вопрос.

– Работая без адвоката. Что странно, – заметил Юбер, перекатывая коньяк в бокале и наблюдая, как лоснится тонкое стекло. Слава богу, он перестал трястись и вновь обрел достоинство. – Это значительно тормозит процесс.

– Вы не знаете Даниеля, – встрепенулась Вера. – Он человек творческого полета, он художник и поэт.

– Хорошо, – прервал ее Кристоф, нетерпеливо подняв ладонь.

– Подождите, – нахмурилась Вера, понимая, что ее не хотят слушать. Видимо, у Кристофа, как и у Эмиля, было предубеждение против старшего сына Ардити. – Но как раз с Сильвией мы говорили о его нраве, характере и привычках. Самое интересное, ее мнение о пасынке полностью совпадает с мнением Зои. Ребенком Даниеля воспитывали на страданиях. Его мать решила повторить на нем судьбу Сальвадора Дали, чтобы ее сын вырос выдающимся художником. Считала, что только через страдания можно получить доступ к вдохновению. Вы ведь, скорее всего, уже обо всем этом знаете, комиссар.

Вера закончила на обиженной ноте. Ее расстраивало то, что даже такие светила сыска склонны впадать в самую распространенную когнитивную ошибку, чрезмерно доверяя своей компетентности.

– Мы должны сконцентрироваться на том, – настаивал она, – чтобы выяснить: кто подставил…

– Кролика Роджера, ага, – перебил ее Берто и зевнул, усевшись в кресле вразвалку. – Если хотите мое мнение… А я знаю Эмиля довольно давно. Этот человек, если втемяшит себе в голову что-то, он этого добьется. У него просто другого способа проводить время нет. Ни жены, ни детей в его тридцатник, любит играть в компьютерные игры. Это ему быстро надоедает, и он ищет себе приключения на задницу в реальности. Его надо найти, заставить выйти на связь, пока не наломал дров.

Весь вид Берто говорил о том, что он не станет смотреть на поступки Эмиля сквозь пальцы. Кристоф глянул на него не без тревоги, которую попытался тотчас подавить.

– Что еще вы можете сказать о Даниеле Ардити? – обратился он к Вере.

Та сидела, прикусив губу. Кажется, Эмиль крепко влип, и Кристоф уже не сможет его покрывать, как раньше. Не все в уголовной полиции разделяют любовь к взбалмошному племяннику шефа.

– Он живет в книжном магазине и спит на надувном матрасе, – выдавила Вера через силу. – Вы на него думаете? Разве такой человек может быть замешанным в смерти отца и похищении картины Тициана?

Она скривила губы, обратившись сначала к комиссару, а конец фразы произнесла, повернувшись к Юберу. Тот приподнял брови, пожал плечами.

– И такое не исключено. – Он сделал глоток. – В этом деле подозревать стоит всех. А каким вы нашли Ксавье?

Юбер задал вопрос, но тотчас выровнялся и виновато глянул на Кристофа.

– Ты позволишь? Я очень ценю мнение Веры.

Тот кивнул.

– Ксавье – выскочка, классический истероид, его основная эмоция – отвращение, – стала перечислять Вера. – Он корчит из себя гангстера и аристократа, а сам лишь маменькин сынок. Сильвия его держит в узде и дергает за ниточки, без ее дозволения он не смеет и пикнуть. Он задирал Эмиля до ее прихода, петушился, а после – сидел тише мыши.

– Может, он задумал использовать Эмиля, чтобы доказать матери, будто он чего-то стоит? – спросил Юбер.

– Эмиля снесли с шахматной доски простым щелчком пальца, чтобы он больше не лез в дело о смерти Рене Ардити, – обиделась Вера. – Неужели вы этого не видите?

Она поняла, что разговор не придет ни к какому итогу, так как Кристоф не знал, какой след взял Эмиль. Вера, к сожалению, тоже – шеф часто утаивал от нее информацию, она уже с этим смирилась. Юбер пьян, и ему все равно, а Венсан Берто настроен скептически. Она дождалась, когда ее отпустят, и спустилась, чтобы позавтракать.

Кафетерии «Ботеко» и «Зазза» были переполнены – полдень, а французы завтракают в обед. Удивительный факт, но во французском языке не используется выражение «доброе утро» – французы начинают день гораздо позже, чем привыкла Вера, хотя и она слыла той еще соней.

Аппетита не было.

Она потопталась у прилавка с выпечкой, оглядела очередь и вышла на улицу, решив пройтись по Фобур-Пуассоньер. Незаметно она оказалась на бульваре Бон-Нувель. Вера решила остановиться у кафе, когда проголодается, и пошла по тротуару.

Взгляд скользил по стенам зданий, автобусным остановкам и колоннам Морриса, густо обклеенным цветными афишами, постерами и объявлениями, по фонарным столбам, усеянным наклейками. В мыслях все спуталось, есть не хотелось, в горле стоял комок. Вера даже всплакнула, но, тотчас утерев лицо рукавом свитера, зашагала бодрее.

Стало многолюдней, Бон-Нувель плавно перетек в бульвар Пуассоньер. Каменные здания, опоясанные резными балкончиками кованого металла, нависали над ней, точно войска, некоторые были в лесах или окутаны прозрачной пленкой, возвышались гигантскими городскими призраками, некоторые несли следы граффити и точно подмигивали ей.

Она шла, а в голове не укладывалось, что ее шефа теперь посадят в тюрьму, а она потеряет работу. Это ведь не конец? Они попытаются выпутаться?

Весенний ветер трепал волосы Веры, она даже не успела их расчесать, встав с постели. Но так здесь ходили почти все женщины: без макияжа, с растрепанными, а порой и немытыми волосами, уложенными в изящный хвостик или буклю на макушке. Желтый растянутый свитер Веры, выглядывающая из-под него белая футболка и широкие потертые джинсы вовсе не смущали прохожих, она сливалась с толпой и уже почти стала своей на улицах Парижа. Эта мысль внезапно согрела ее. Она здесь своя. Идя вперед, без цели, глядя на едва пробивающуюся молоденькую зелень на черных ветвях деревьев, слушая галдеж на тротуарах со столиками, Вера постепенно успокаивалась, забывая утренние неприятности. Она была просто фланирующей парижанкой.

И едва вернулась мысль, что неплохо бы поесть, как ее внезапно спустили с небес на землю.

– Не оборачивайся, – услышала она позади громкий шепот.

Ее обошел некто в серой толстовке с опущенным на лицо капюшоном, спортивных штанах с растянутыми коленками и крупных белых кроссовках. Вместе с ним как будто шла женщина с коляской и маленькой девочкой, которая несла в корзинке цветные пасхальные яйца – во Франции «охота на яйца» начиналась в среду, и во многих парках и музеях организовывали прямо с раннего утра забавы для детей.

– Просто следуй за мной, – услышала она, когда этот некто на секунду присел, якобы завязать шнурок.

Это был Эмиль.

Вера чуть не упала, у нее подогнулись колени. Но она успела взять себя в руки, увидев, что вышагивающая в подражание реперам фигура ее шефа свернула на улицу Монмартра. Женщина покатила коляску дальше по бульвару Пуассоньер, девочка с корзинкой семенила рядом.

Эмиль обогнул кафе «Ла Порт Монмартр» и зашел в аптеку, Вере пришлось последовать за ним.

– Вату и спирт, как можно больше, – процедил он тихо и отошел к одному из стеллажей, сделав вид, что рассматривает цветные пузырьки. Во французских аптеках на полках в основном стояла лечебная косметика, большинство медикаментов можно было приобрести только по рецепту.

У Веры похолодело сердце – неужели он ранен? Зачем ему вата и спирт? Но разговаривать с ним было нельзя, под потолком торчали камеры. Она быстро купила флакон спирта, большую упаковку ваты и вышла, Эмиль следом. Обогнув ее, он едва не бегом устремился вниз по улице. Вера бежала за ним, в ее руке шуршал пакетик из аптеки.

Слева тротуар был перегорожен серыми бордюрами – шли дорожные работы. Вера, как горная коза, перескочила через поребрик и разрытый кусок тротуара, едва не сбив мужчину в ветровке и шортах. На у-образном перекрестке Эмиль свернул на тесную улицу Нотр-Дам-де-Виктуар – там почти не было прохожих – и замедлил шаг. Вере тоже пришлось притормозить, к тому же у нее выпал из рук пакет, и флакончик покатился по велосипедной дорожке. Она подхватила его и пошла медленней, удерживая в поле зрения спину Эмиля, идущего в десятке метров от нее. Если он так бегает, точно не ранен. Зачем же ему спирт и вата?

Они шли подобным манером довольно долго. Нотр-Дам-де-Виктуар привела к площади Бурс и помпезному дворцу Броньяр с колоннадой коринфского ордера – раньше это был Биржевой дворец. Эмиль исчез за шеренгой экскурсионных автобусов. Вера увидела, как мелькнула серая тень на узкой и совершенно безлюдной улице Банк, по одну и другую сторону которой были припаркованы машины. Показалось, что вот сейчас можно подойти и наконец поговорить, но она слишком хорошо знала своего шефа, чтобы ослушаться и сделать по-своему.

Улица Пети-Шан была более оживленна: кафе, пешеходы, велосипедисты. Их ловко оббегал сначала Эмиль, потом Вера. Вдруг он начал петлять, заворачивая то направо за угол, то налево, то опять вернулся на улицу Пети-Шан. Вера поняла, что Эмиль пытается сбить кого-то со следа.

Наконец он остановился у высокой каменной стены, под золотистой вывеской, расположенной над двумя черными арочными дверями из крашеного железа – «Пале-Рояль». Тут же была приколочена и привычная синяя табличка с названием улицы: «Рю де Божоле».

Они находились позади дворца Пале-Рояль, построенного знаменитым кардиналом Ришелье, которого так ненавидели мушкетеры. Эмиль обошел стену и завернул за угол. Там была просторная аркада – вход в сад, перегороженный решетчатым ограждением с острыми кольями на концах. Он ловко перескочил через них и исчез из виду.

Вера остановилась перед ограждением и долго пялилась на острые пики, держа в руке аптечный пакетик. Вдруг мужчина, сидевший за ротанговым столиком кафе по ту сторону решетки, поднялся и протянул руку.

– Позвольте помочь, сударыня. Ваш кавалер – невежа. Как можно бросать даму в такой неловкой ситуации!

Вера обомлела, но помощь приняла. Кое-как, поддерживаемая сильными руками галантного месье, следуя его вежливым указаниям, ставя ноги так, как он велел, и держась там, где он показывал, Вера перелезла на ту сторону сада.

– Благодарю вас. – Она жарко пожала руку незнакомцу.

– Приятного дня! – Если бы у этого чудного господина была шляпа с перьями, он наверняка бы подмел ею пыль у их ног. В этом был весь Париж, в нем еще не перевелись храбрые д’Артаньяны и любезные Атосы!

Теперь нужно было найти Эмиля.

Она безуспешно обошла кафе и магазины с сувенирами под колоннадой, погуляла по аллеям, полюбовавшись на голые каштаны, на которых уже появились розовые и белые бутоны, обошла фонтан, не зная, куда приткнуться, – всюду ходили люди, сидели на скамейках, читали на траве, беседовали друг с другом, пили кофе. От запаха из кофейни подвело желудок, Вера вспомнила о так и не состоявшемся завтраке. После такого марафона она бы съела слона, запив его ведром кофе, а лучше двумя.

Она еще раз обошла фонтан, водная гладь которого била в глаза солнечными бликами, и села на пустую скамейку напротив статуи юноши с каким-то животным. Пакетик из аптеки положила рядом и, вынув смартфон, стала проверять сообщения – пусто. Полковнику никто не пишет. Вздохнув, Вера сфотографировала скульптуру, загнала фото в поисковик Яндекса, и тот выдал название: «Пастух и козел».

– Козел, – прочла Вера, точно выругавшись.

И тут кто-то опустился на ее скамейку, сев с краю.

– Не дергайся, – приказал Эмиль и, уронив локти на широко расставленные колени, опустил капюшон ниже на лицо. – Смотри в экран. Мы незнакомы. Продолжай ковыряться в телефоне. Отвечать будешь, только поднимая его к губам, будто записываешь голосовые.

– Хорошо, – сказала Вера, послушно поднеся ко рту телефон. У нее громко заурчал живот не то от голода, не то от страха и волнения.

– Меня подставили, – заговорил Эмиль, уткнувшись взглядом в землю. Капюшон полностью скрывал его лицо. – Надеюсь, хоть ты мне поверишь.

Вера поднесла телефон ко рту:

– Верю.

– Этот козел Ксавье взломал мои компы и сделал так, будто я с одного из них отключил в его центральном офисе систему охраны.

– Ты в этом уверен?

– Нет.

– Но говоришь уверенно.

– Я сейчас зол, очень зол! Готов обвинить хоть папу римского. Но, увы, виноват сам. Я, скажем так, давно не загружал кое-какие обновления, и вот – результат.

– Ох, – только и сказала Вера. Телефон остался лежать в обессиленной руке на колене.

– Я распутаю это дело. Они думали от меня избавиться, но не-ет, – его голос задрожал гневом, – от Эмиля Герши просто так не избавиться. В том, что это сделали, чтобы помешать расследованию смерти владельца Ардитис, нет никаких сомнений. Ты должна мне помочь.

Вера кивнула, почти повернувшись к нему.

– В телефон говори! – зашипел Эмиль.

Она вскинула смартфон к уху.

– Я буду так говорить, а то от страха забываю его поднимать, – пробормотала она чуть не плача.

– Ты можешь отказаться. Мне никто не верит – ни Кристоф, ни Юбер, ни Зоя. Я один в поле воин. Поэтому поддержки полиции не будет. Она теперь только мешает. Меня пытались выследить, я утопил телефон, остался без мотоцикла. Полная жопа, понимаешь? Так что можешь не присоединяться, компанию я составлю плохую. А ты только ВНЖ получила. Одно неловкое движение – вышлют.

– Что я должна делать?

Эмиль ответил не сразу, Вера услышала его короткий, нервный смешок. Он чуть повернул голову, из-под капюшона сверкнули глаза.

– За что я обожаю русских – в любое пекло без вопросов. Во мне самом есть эта взрывная сила. Мой дед – Емельян Гершин семнадцать лет провел в тибетском монастыре, служил там доб-добом – монахом-воином, потом переехал в Нью-Йорк, участвовал в кругосветных гонках, а погиб при Сталинграде, причем это не точно. Как-нибудь справлюсь с горсткой богатеев, которые считают, что им можно все. Обещаю, мы выпутаемся из этого дерьма.

Некоторое время он сидел молча, тяжело опустив локти на колени и глядя в землю.

– Езжай с Даниелем в Пон Д’Азур, – наконец выдавил он. – Жди меня там. И еще… Никому не верь, слышишь? Все врут! Смотри во все глаза. Никому не верь, даже Даниелю. Помнишь, я говорил, что мы с ним повздорили? Он звал меня Марсием…

Веру привлекло какое-то шевеление слева. Со стороны одной из четырех аркадных стен дворца появилась толпа в черном. Через секунду глаза Веры различили знакомые спецовки со шлемами и винтовками – BRI!

– Эмиль Герши и Вера Максимова! – раздался над парком голос из громкоговорителя. – Прошу оставаться на своих местах!

Кристоф приближался к ним с белым мегафоном в руках.

Сердце Веры замерло, перед глазами все поплыло. Эмиль схватил пакет из аптеки и понесся по аллее сада Пале-Рояль куда-то к противоположному выходу. Он знал, что в общественном месте стрелять не будут. Вера подняла глаза: он удалялся, с головы слетел капюшон, обнажив черные волосы, торчащие иглами, как у ежика Соника. Вокруг толпились люди, гуляющие останавливались, смотрели на него, на группу быстрого реагирования и особо не паниковали. В Париже люди были привычны ко всяким стачкам, демонстрациям, митингам, – революция текла по жилам французов вместе с кровью.

Кристоф подошел и с укоризной посмотрел на нее сверху вниз взглядом ястреба. Вера представила себя в наручниках и в камере. Но комиссар обернулся к своей команде быстрого реагирования и сделал пару непонятных жестов, видимо, веля догнать племянника. Мимо Веры пронесся табун в черных спецовках со шлемами.

Что-то заставило ее подняться и броситься следом. Черные фигуры оббегали колонны узких, похожих на мосты, галерей, пересекающих сад поперек и соединяющих идущие вдоль парка основные галереи Монпансье и Валуа. За колоннами располагались фонтаны с металлическими шарами, собранными в причудливую инсталляцию, а дальше – просторная площадь, утыканная полосатыми черно-белыми тумбами. Это была скульптурная композиция под названием «Колонны Бюрена». Вера выхватила взглядом из общей панорамы девушку, которая выполняла стойку на руках на одной из тумб, и, удрученно вздохнув, подумала, что в камере можно будет наконец заняться йогой. Люди оглядывались на них, что-то удивленно восклицали. Черные фигуры пересекли колоннаду выхода и выбежали на проезжую часть небольшой площади между дворцами Пале-Рояль и Лувром.

Вера не отставала. Ее оглушили сигналы проносящихся мимо авто, вой сирен – площадь была оцеплена полицейскими машинами, сотрудники пытались перекрыть дорогу.

Она неслась изо всех сил, стараясь не упускать из виду черные тени впереди, прохожие отскакивали от штурмовиков. Внезапно случилась какая-то сутолока, крики, визг. Вспыхнула огнем урна рядом с ажурным – в стиле модерн – входом в метро, тут же мелькнула серая толстовка Эмиля. Он вывернулся из рук штурмовика, повисшего на его плечах сзади, перевернув того через голову, и тут же заехал локтем под подбородок второму. Третий сжал его шею сгибом локтя, но Эмиль нагнул его к земле так, что тот прочертил шлемом брусчатку, и выломал ему плечо, а затем отпружинил от земли и залепил четвертому с разворота пяткой между глаз. От пятого он ушел, запрыгнув на край пылающего мусорного бака, – налетел на него с воздуха, припечатав к земле.

Со всех сторон на него налетали черные фигуры, и в какой-то момент он оказался густо ими облепленным. Эмиль отнял у кого-то винтовку и стал работать прикладом, как бамбуковой палкой в китайских боевиках, – взметались поочередно то его ноги, то руки, то винтовка. Он двигался так быстро, что рябило в глазах – штурмовики падали вокруг него, как спелый урюк в летнюю пору. В воздухе стоял гомон из стонов, криков дерущихся и воя сирен. Мусорка полыхала, огонь поднялся столбом, часть полицейских принялась ее тушить крышкой от бака, кто-то принес огнетушитель, зашипела пена. Стало понятно, зачем Эмилю были нужны вата и спирт. Он выпустил из винтовки, на которой повисло сразу двое штурмовиков, оглушительную очередь в воздух, воспользовался всеобщим онемением и понесся к Лувру. Но тут подъехал большой черный фургон – бронемашина с надписью BRI Police – и перегородил Вере весь обзор. По крайней мере, еще дважды раздавалась автоматная очередь, а потом на долгую минуту все стихло.

Эмиля вывели четверо человек. Его лицо и серая толстовка были в крови, но он все рвался, крича:

– Убери руки! Я сам. Сам!

Откуда ни возьмись набежала тьма газетчиков. Кристоф ходил между людьми и машинами, отмахиваясь от микрофонов, которыми тыкали ему в лицо. Люди столпились тесным кольцом вокруг черной бронемашины, все снимали, подняв над головами телефоны. Веру толкали со всех сторон, она пыталась приподняться на цыпочки, чтобы увидеть Эмиля. Того впихнули в бронемашину. Некоторое время та раскачивалась, будто в ней шла борьба, а потом машина тронулась с места и исчезла за углом Лувра.

Все. Кончено.

Вера чувствовала себя Арьей, на глазах которой казнили отца, не представляя, как, оказывается, была привязана к своему упрямому шефу и как его потеря больно отозвалась в душе – будто брата арестовали. И нечего надеяться на его быстрый выход из тюрьмы после того, что он устроил. Он покалечил кучу полицейских, устроил побег и поджег мусорку. Вера закрыла лицо руками и заплакала. Вокруг продолжала клубиться сутолока, ее толкали снимающие люди, любопытные зеваки. Подъехала пожарная машина, следом «Скорая», выкатила носилки, на них перенесли два едва шевелящихся тела в черном.

Но вскоре все разъехались, разошлись журналисты, урну потушили, и люди перестали снимать и глазеть. А Вера стояла одна посреди площади между входом в Пале-Рояль и задней стеной Лувра, как маленькая девочка, которую забыли родители, и по щекам ее текли горячие слезы.

Глава 9. Даниель и Вера

Вера не знала, что ей делать и куда идти. Несколько минут после перенесенного потрясения она с трудом помнила даже то, как ее зовут и где она. Никогда прежде она не участвовала ни в чем подобном: перестрелка, погоня, драка.

Она пересекла двор Лувра, обошла пирамиду, надеясь встретить где-нибудь Зою и поплакать в ее объятиях. Но искать сестру Эмиля в Лувре – как иголку в стоге сена. Вера стояла под солнцем, скользя тупым взглядом по толпе, пока не почувствовала, что печет голову, и двинулась по Дез Ар – мосту Искусств – на левый берег. Вера долго плелась по набережным вдоль Сены, в глазах стояли слезы, она ничего не видела перед собой, пару раз натыкалась на людей, трижды ее останавливали и спрашивали, не случилось ли чего, но Вера даже говорить не могла, только мотала головой, плакала и шла дальше. На набережной Монтебелло она вдруг осознала, что находится где-то в знакомых местах. Вот сквер Рене-Вивиани, а позади, вдалеке, видны оставшиеся на том берегу высокие квадратные башни Нотр-Дам.

Это был Латинский квартал.

Вера вспомнила, как некоторое время стояла на этом месте в пробке, когда сопровождала слепого дядю Даниеля на такси в книжный магазин. Если двигаться вниз по Лагранж, а потом свернуть на перекрестке, где сходились пять улиц, к Музею полиции, то на узкой улочке, уходящей к Пантеону, будет зеленый, как в фильме «Книжный магазинчик за углом» с Мэг Райан, фасад букинистического…

Она появилась на пороге магазина, звякнув колокольчиком, шатаясь, как пьяная. Покупатели разом повернулись к ней, застыв, кто с книгой в руках, кто с комиксом, кто прервав беседу. Даниель выскочил из-за прилавка и, растолкав всех, бросился к ней. И вовремя, потому что, увидев ставшего ей родным человека, Вера еще больше расчувствовалась и начала терять почву под ногами, стены поехали в сторону и вниз, ее затошнило.

Он обхватил ее плечи, но Вера, слава богу, не потеряла сознания.

– Что случилось? Что произошло? – пытал ее перепуганный Даниель, прижав к себе. С его носа сползли очки, он неловким движением поправил их, оставив на стекле пятно.

– Эмиля арестовали… – проговорила она гундосым голосом и опять расплакалась, с ужасом услышав, что охрипла. Наверное, во время погони сильно кричала, не замечая этого.

– За что? Почему? – пытал ее Даниель.

– Потому что его подставили… Твой брат Ксавье.

– Ксавье? – ужаснулся Даниель и застыл с широко распахнутыми глазами, которые из-за очков с толстыми линзами казались еще больше.

Он завел ее за прилавок и усадил на свой стул, спросив, позволит ли она ему закрыть магазин. Вера кивнула, утирая распухший нос.

Он выпроводил покупателей, очень вежливо извиняясь и обещая завтра устроить большую распродажу. Всем, кто держал книги в руках и не успел их приобрести, он позволил забрать их с условием вернуться, чтобы оформить покупку.

Через десять минут магазин был пуст. Даниель спустил жалюзи, включил люстру и подошел к Вере, опустившись у ее стула на колени.

– Рассказывай, что произошло? Как я могу помочь?

– Теперь мы оба с картинами, Даниель. Нам обоим нужно спасать картину. Тебе «Девочку с воздушным шариком», мне – «Наказание Марсия».

– Но почему? При чем здесь «Наказание Марсия»?

– Ты что же, совсем ничего не знаешь? – Вера насупила брови.

– А что я должен знать? – Он снял очки и быстрым движением протер их краем рубашки.

– Выставочный зал вашего аукционного дома… Там Тициана украли и все на Эмиля свалили.

– Украли Тициана? А при чем тут Эмиль? – не понимал Даниель.

– Он умеет взламывать все, что компьютеризировано. Мне кажется, это он взломал страничку Бэнкси и опубликовал у него в аккаунте сторис с твоим рисунком, поверх которого он нарисовал свой.

– Да не может быть!

– Может! – Вера всхлипнула. Она вдруг вспомнила слова Эмиля, что никому нельзя верить. Но Даниель был единственным, кому она сейчас могла доверять. Ей так хотелось развеять всё недопонимание между ними и обрести в нем союзника.

– Даниель, скажи правду, ты – Бэнкси?

Даниель уронил лоб на ее колени. Вера почувствовала, что он то ли смеется, то ли всхлипывает. Он поднял улыбающееся, но печальное лицо и посмотрел так, как мог только он один – щемящим душу взглядом. Просящий подаяния Гаврош из «Отверженных» был бы не так убедителен.

– Я хотел бы им быть, Вера, но у меня и десятой доли его таланта нет. Мои уличные картины тоже есть в Париже, штук пятнадцать, но никто о них не знает, никто о них не говорит, не пишут в Сети. Вот такие дела.

– А зачем ты пытался меня уверить, что ты Бэнкси?

– Да дурак! Просто минутное помрачение рассудка. На мне была толстовка с капюшоном, в карманах – баллончики с краской. Захотелось примерить славу знаменитости. Но тебя совершенно невозможно обмануть. Это твой Марсий научил?

– Марсий? – ее сердце похолодело. – Почему ты так зовешь Эмиля?

– Он мнил себя богом сыска, но дважды чуть не провалил дело. Мы с ним вместе искали полотно Брейгеля, были почти напарниками, но страшно рассорились. Он гордец, просто невыносимый. Вот я его и называл именем сатира, который состязался с Аполлоном в игре на флейте. Но, боюсь, Эмиль до сих пор не понял, почему, он мало знаком с мифами.

– Аполлоном? То есть ты себя считаешь этаким красавчиком, а Эмиль – страшный сатир Марсий? – Лицо Веры скривилось.

– Есть такой грех, что сказать. – Продолжая улыбаться, он опять опустил на ее колени голову. – Это же было в шутку.

– Но он запомнил.

– Конечно, потому что он еще и злопамятный.

– Картина, которую он якобы украл, называется «Наказание Марсия»! Даниель, – она взяла его лицо в ладони и заставила посмотреть на себя, – скажи правду. Ты решил свести с ним счеты?

Даниель шарахнулся назад, вырвавшись из рук Веры. Она смотрела, как наказывал ей Эмиль, – во все глаза. И будто на экране компьютера увидела промелькнувшие быстро, но для ее натренированного глаза, как в замедленной пленке, череду микровыражений на лице Даниеля. Брови пошли морской волной, глаза расширились, рот приоткрылся – эмоция страха, а потом губы сомкнулись и поджались, глаза стали холодными, но смотрели прямо – эмоция отвращения. Сомнений быть не могло – он тут ни при чем.

– Не знал, что похож на человека, который способен на такую подлость. Мы с Эмилем не поладили, это правда, но не до такой степени, чтобы я его подставил и засадил за решетку. Я его не люблю как человека, но очень уважаю как специалиста.

Даниель поднялся, откинулся спиной на книжные полки и скрестил руки – закрытая поза. Обиделся. Но Вера не собиралась давать слабину. Она устроит ему проверку сейчас, чтобы в замке чувствовать себя в безопасности рядом с человеком, которому доверяет.

– Почему именно «Наказание Марсия»? – нажала она. – Это не может быть простым совпадением.

– Почему не может? Или ты считаешь, что картину привезли из Чехии нарочно, чтобы наказать Эмиля Герши? Не слишком ли ты высокого мнения о своем патроне?

– Он подходил к картине, когда мы были в выставочном зале в отеле «Эруэ», потому что я сказала, что мы с тобой ее обсуждали накануне.

– Вы были в отеле «Эруэ»? – ужаснулся Даниель. – В центральном офисе? Зачем?

– Ты просил меня разобраться с твой мачехой и ее сыном, которые изводят тебя.

– Я помню… – Он опустил голову. – Жалею теперь. Это была минута слабости. Ничего они мне сделать не смогут. Я добьюсь отмены своего узуфруктства, и пусть идут на все четыре стороны. Я уже нанял адвоката – понял, что сам полный ноль во всем этом. Все скоро закончится. Месяц-другой, и я стану свободным человеком.

Он вдруг опустился на одно колено и взял руки Веры в свои. С минуту смотрел на нее так, будто ему не хватало воздуха. Вера замерла, вжав голову в плечи, и не дышала.

– Я боюсь, что-нибудь еще произойдет… и не успею сказать. Я хочу… просить тебя стать моей невестой. Ты выйдешь за нищего сына миллиардера, у которого за душой только этот старый книжный?

Вера опешила, выдернула руки, отстранившись, а потом машинально схватила Даниеля за локти.

– Но мы знакомы четыре дня!

– Для того чтобы понять, твой человек или нет, достаточно одного взгляда, одного слова. Сильные чувства… в нашу эпоху клише и сплошных симулякров – это большая редкость, почти невозможное явление. Я никогда прежде ничего похожего не испытывал. Это именно то, о чем говорила мама, – сила, что заставляет творить. Но мать ошибалась, она может рождаться не только из страданий, а еще и из всепоглощающего счастья, слепого и необъяснимого. И ты, Вера, причина этих чувств, мыслей, внезапного открытия, которое явилось мне в стенах Нотр-Дам-де-Виктуар… той ночью, когда мы сидели в тишине церкви. Я боюсь опошлить всю эту прекрасную магию, продолжив свои дурацкие объяснения… – на одном дыхании проговорил он и резко замолчал, пряча взгляд. – Всю жизнь изучать искусство и не уметь объяснить такой простой вещи… как любовь.

Вера увидела, что его губы дрожат, он покраснел и так мило смущался. Она была тронута, но не потеряла почвы под ногами.

Вере уже однажды приходилось слышать слова любви от маньяка, который смотрел, как ее раздирают собаки, любил искусство и поэтому устраивал страшные перформансы в Лувре по ночам, и, кстати, тоже был богач.

– Никогда прежде ничего похожего не испытывал? И к Зое тоже? – рубанула Вера, собрав все силы, чтобы сохранить холодное выражение лица и не зажмуриться.

Она понимала, что может больно ранить Даниеля, но должна сделать это. Она поклялась, что больше не пойдет на поводу своих чувств и не наступит на те же грабли, она сильная женщина, психолог, профайлер, способный по полувзгляду определить любую ложь. А исполнив собственную клятву, она внутренне молила вселенную, чтобы Даниель все сделал правильно, чтобы его слова, эмоции, жесты и голос совпадали в вибрациях искренности. Она тоже питала к нему нечто большее, чем жалость, восторг, сочувствие и внезапно возникшую привязанность… То, что между ними вспыхнуло, могло оказаться настоящей любовью.

Уязвленный Даниель медленно поднялся. Он стоял, повесив голову и закусив губу, и долго молчал.

– Эта история с полотном Брейгеля… – проговорил он. – Она навсегда останется в наших сердцах: и Эмиля, и Зои, и моей… То, что тогда произошло… Зоя принимала транквилизаторы, у нее периодически случаются тяжелые эпизоды депрессии, иногда с галлюцинациями. Я не могу сейчас вот так взять и сказать, что между нами ничего не было… это будет предательством по отношению к ней. Было. Но лишь у нее в голове. А в ее голове целые миры, она такие книги по психологии искусства пишет… Ты почитай, она гений своей эпохи. И я ее по-своему люблю.

Он еще помолчал с минуту.

– Все. Сказал! Добавить… Не знаю, что еще можно добавить.

Сердце Веры растаяло, она испытала облегчение, увидев искренность в реакции Даниеля, и пожалела, что пришлось быть с ним жестокой ради дурацкой проверки на доверие. Она взяла в руки его безвольно свисающую ладонь и потянула к себе. Он опять опустился на колени, уткнувшись лбом в ее плечо.

– Если ты откажешься, я не буду обижаться. Я – странный и смирился с этим. Но никому еще не говорил того, что сказал тебе…

Это было так трогательно, что Вера больше не могла сдерживаться и, вновь расплакавшись, сказала ему «да».

Даниель отвел ее в свое скромное жилище – маленькая подсобка без окна, обшитая деревянными панелями, с большим надувным матрасом. Постель была убрана, матрас стоял голый, на полу разбросаны какие-то инструменты, скотч и клей «жидкие гвозди» в виде пистолета, ножницы. Бедолага склеивал дыры, которые понаделал его дядя в свой прошлый визит. Даниель быстро убрал инструменты в угол, заправил постель, уложил Веру, сказав, что сейчас принесет ей завтрак из кафе за углом.

Через двадцать минут они ели пышные круассаны с миндалем и шоколадом, запивая их кофе из огромных бумажных стаканчиков. Даниель откуда-то узнал, что Вера предпочитает большие порции капучино.

Теперь они стали не только напарниками в будущей битве за картины и свободу Эмиля, не просто любовниками – они были женихом и невестой. Даниель сделал из нескольких слоев скотча обручальные кольца, и они ими торжественно обменялись.

Оставалось разоблачить негодяев.

– Мы не можем приступить к каким-либо действиям, – проговорила Вера, – не назначив главного подозреваемого и не имея пары-тройки версий убийства твоего отца и похищения Тициана.

– К сожалению, мне придется признать… Ксавье мог организовать кражу картины. Увы, потому что он уже делал это, и не раз.

– Что? – вскричала Вера. – И ты молчал?

– Он мой брат…

– Рассказывай, как он крал картины. И вообще, он сказал, что полотно Бэнкси продано и аукциона не будет.

Даниель спрятал лицо в ладонях, протяжно вздохнув, как человек, бесконечно уставший от навалившихся на него невзгод.

– Я уже сам не знаю, что они там замышляют, – проговорил он.

– Как Ксавье крадет картины? – Вера собралась и принялась за решительный допрос.

– Не совсем крадет, точнее, это не открытая кража… – Даниель уронил локти на колени и сцепил пальцы. – Он договаривался с не особо честными людьми, которые по фальшивым документам якобы являлись хозяевами произведения искусства еще до Второй мировой войны. Рисунки Эгона Шиле, полотна Анри Дерена и Анри Руссо, скульптуры Бранкузи и Модильяни.

– То есть у которых отнимали имущество фашисты?

– Да. И поверь: людей, что лишились своих картин, скульптур, украшений, музыкальных инструментов, редких книг во Вторую мировую, – огромное множество, а еще больше тех, которые под этим предлогом пытаются завладеть чужим добром. Ксавье этим пользуется. На него работают не только лучшие профайлеры и системщики, кстати, из самого Сколково… Ты знаешь больше про эту долину гениев в России.

– Не думала, что она так популярна.

– На него работают и лучшие мошенники. Он не имеет права пользоваться имуществом, пока я узуфрукт. Он не мог тратить деньги отца, пока тот был жив. Поэтому Ксавье приходится зарабатывать нечестным путем.

– Но так открыто красть картину из собственной галереи… – начала Вера.

– Нет, так открыто он делает это впервые. Просто раньше ему было не на кого повесить ограбление такого масштаба. На месте Эмиля мог оказаться я. Он мог похитить картину Бэнкси и подставить меня. Возможно, он к этому и готовился. Ведь это он изо дня в день дразнил меня, что картина не разрезана, и, если ее обнародуют, Бэнкси сядет в лужу. Это он рассказал мне, что отец, узнав про замысел Бэнкси, устроил все так, чтобы рамы подменили. И я поверил. Я не мог не поверить. Я не мог бездействовать.

– Я заметила, что он большой мастер доставать.

– Он обиженный на мир. Тщеславный, недолюбленный. Всегда чувствовал себя вторым. Поэтому, едва узнав, что я виноват в смерти Шарля…

Даниель замолчал, опустив голову. Вера, увидев, как по щеке его скользнула слеза, отставила стаканчик с кофе на пол и потянулась обнять.

– Он не упускал случая напомнить, что я столкнул его с обрыва. Вера, – он поднял глаза, полные слез, – хуже всего, что я не помню, как это произошло. Это мучит меня до сих пор. И я умру, так и не узнав, виновен ли.

Вера крепче прижала его к себе. Память призвана служить защитным механизмом, но в случае с Даниелем что-то пошло не так. Порой мы забываем страшное, наслаиваем на правду вымысел, который потом становится для нас другой правдой. Мозг так устроен – для него не важно, случилось ли что-то на самом деле, он может принять любую яркую иллюзию за истинную информацию и хранить ее в голове до конца жизни.

– Значит, все-таки он мог каким-то образом подсовывать тебе ребенка?

– Не знаю, я просто не представляю, где бы он его взял. Дети ведь на дороге не валяются.

– Если он работает с мошенниками, то у них, бывает, попадают в команды дети. Я изучала этот вопрос, когда готовилась выбрать тему для дипломной работы. Дети очень ловкие воры, обманщики, они быстро учатся и воспринимают такую деятельность в силу своей психики как нечто само собой разумеющееся. Нет лучшего лгуна, чем искренне верящий в свою ложь. Ты не смотрел «Миллионер из трущоб»? Очень советую, если нет.

– Конечно, смотрел. – Даниель мягко высвободился из ее рук и опустил локти на колени. Ему было стыдно за слезы, он отвернулся и украдкой утирал щеки.

– Я должна тебе в кое-чем признаться. – Вера тронула его за рукав.

Даниель посмотрел на нее, точно ожидая пощечины.

– Эмиль начал собственное расследование смерти твоего отца. И он вышел на Ксавье. Через какого-то музыканта, который тоже играл в «Бель Канто». Анри Бриго. Ты его знаешь?

Он снял очки и начал их протирать краем футболки.

– Нет, не припомню. Надо подумать, знакомых у меня много.

– А еще Ксавье нанял вашего общего знакомого следить за тобой. Я фамилии не запомнила, но у Эмиля был список подозреваемых.

Даниель усмехнулся.

– Может быть. Это похоже на Ксавье.

– Анри Бриго был среди тех, расстрелянных… рядом с которыми нашли тело твоего отца.

– А, тогда ясно, почему мне показалось, что я слышал где-то его имя. Лица не помню. Я не читал дела, стараюсь не смотреть новости, не лезу в эту историю, но, хочется того или нет, в поле зрение попадает… У меня с отцом были непростые отношения. Семь лет с тех пор, как я ушел из Ардитис в книжный, мы с ним почти не разговаривали.

– Но почему?

– Он не простил меня. – Даниель закрыл глаза, вскинув руку, будто ему сделали больно. – Мы могли бы сейчас не говорить обо мне? – попросил он и некоторое время молчал. – Я пытаюсь собраться с мыслями. Если мы будем постоянно копаться в моем детстве, я не смогу работать головой.

Вера с сожалением вздохнула. Увы, как психолог, она не могла отказаться от теории, что все проблемы из детства. Пообещала себе, что будет пробовать вывести Даниеля на доверительный разговор, но не сейчас.

– Идем к твоему брату. – Она тронула его за локоть.

– Что мы ему предъявим?

– Не знаю. Хочу посмотреть ему в глаза.

Они отправились к отелю «Эруэ», и там их ждал сюрприз. На стене здания черно-красной кляксой горело граффити.

Вера даже не сразу заметила, что две стеклянные витрины перегорожены серыми бордюрами, за которыми уже что-то раскопали – Париж периодически перекапывали, то ли что-то чиня, то ли ища клад. Прямо на углу, где синели таблички с названиями улиц Вьей-дю-Тампль и Де Фран Буржуа, у изящного металлического столба, на котором висел светофор с кнопкой для пешеходов, была нарисована «Девочка с воздушным шариком», но не как обычно, а в виде разрезанного, наполовину застрявшего в раме полотна, полосы которого очень реалистично трепал ветер.

Вера встала на зебре как вкопанная, ей посигналил проезжающий «Мерседес», из окна погрозил кулаком разгневанный араб.

– Ты сказала, что Эмиль взломал аккаунт Бэнкси, – тихо проговорил Даниель, взял Веру под руку и увел с проезжей части.

– Он мог это сделать.

– Но не нарисовать это граффити. Сам – точно нет. Тут нужна набитая рука. А он и пишет-то как курица лапой.

Вера полезла за телефоном в карман, нашла страничку Бэнкси и увидела, что его аватарка обнята оранжевым ободком – значит, готова новая сторис. Она нажала на нее, Даниель склонился к ее плечу, держа руки в карманах пальто. Мимо ходили прохожие, сигналили машины, проносились велосипедисты, а Вера с Даниелем замерли над экраном телефона.

На недлинном видео виднелся угол охрового здания с башенкой, возле которого они сейчас стояли. Судя по тому, что кругом было серо и пустынно, дело происходило ранним утром. Подъехал знаменитый белый фургон Бэнкси, из него вышли чьи-то ноги в кроссовках, потом показались руки в резиновых перчатках с баллончиком краски. Они орудовали заготовленными шаблонами.

На этом видео кончилось.

– Оно загружено пятнадцать минут назад, а Эмиля ведь уже арестовали. – Даниель нахмурился.

– У него нет ни телефона, ни его реактивных ноутбука и компьютера. Телефон он утопил, а компьютер и ноутбук конфискованы, – пробормотала Вера. – Но можно делать отсроченные публикации.

– Да, разве?

– Я сама пользовалась этой функцией через специальные приложения. В прошлом я блогер.

– Мне кажется, Эмиль не взламывал аккаунт… – У Даниеля был озадаченный вид.

– Бэнкси в Париже?!

В эту минуту из дверей вышли охранники и принялись вежливо просить их удалиться, делая неприятные жесты, будто гонят кошек. Даниель тоже вежливо пытался объяснить, что он вообще-то главный в Ардитис, пока не перестало действовать его право узуфруктства. Но те справедливо отметили, что нанимал их не он.

Из-за спин охранников, в раме стеклянной двери показался Ксавье. Сегодня на нем был темно-канареечный костюм и розовый галстук, волосы, зачесанные набок на косой пробор, блестели от бриллиантина. Он напомнил Вере высокого корейца из клипа «Гангам Стайл». Стиль у брата Даниеля был просто сногсшибательный.

– И вы явились сюда вновь?! – заорал он на всю улицу, обежал охранников и бросился на Веру, которая вынуждена была отступить обратно на проезжую часть.

– Да, я пришла требовать от вас ответа. Что вы сделали с Эмилем?

– Что я сделал с Эмилем? Что я сделал с Эмилем?! Что он сделал с моим Тицианом?! Хотите знать, где картина? Так я вам скажу. Жаль, присесть здесь негде. Только он мог такое вытворить!

Из-за угла выехал белый фургон, показавшийся Вере смутно знакомым. Она проводила его медленным взглядом, открыв рот.

– Это был Бэнкси! Это белый фургон Бэнкси! – воскликнула она, наблюдая, как машина удаляется по улице Де Фран Буржуа и исчезает за поворотом.

Ксавье, Даниель и оба охранника молча смотрели вместе с ней.

– Бернард, – тихо прервал молчание Ксавье, – я сегодня велел снять со стены это граффити.

– Так точно, месье.

– Отменяется. Приказ отменяется.

– Это был всего лишь его фургон. На него работает тьма народу, – сказала Вера, глядя на Даниеля. Она хотела проверить его еще раз. Эмиль сказал, Даниель может быть Бэнкси с девяностопроцентной точностью.

Ее взгляд перехватил Ксавье. Он был некрасив, но умен и тотчас сообразил, что Вера подозревает Даниеля. Тот стоял, сунув руки в карманы пальто, и с удивлением наблюдал, как исчезает белый фургон в конце улицы. Потом его лицо нахмурилось, будто он разом почувствовал бессилие и усталость.

– Так, значит, это ты… – подошел к нему Ксавье и ткнул пальцем в изображение Железного Трона на футболке. Младший брат был меньше ростом на голову, сутулый и угловатый, в то время как Даниель стоял с прямыми плечами и ровной спиной. Он держал руки в карманах и с равнодушием смотрел на него.

– Все-таки это ты! – Ксавье продолжал тыкать в его грудь, кривясь, словно жевал лимон. – А я-то думаю, почему ты так взъелся, когда я рассказал про картину Бэнкси. Потому что ты и есть Бэнкси!

– Это не так, – гробовым голосом ответил Даниель.

– Значит, вы признаете, что мучаете своего брата, пугая его тем, что картина художника не разрезана? – спросила Вера.

– Я не стану с вами разговаривать! – Ксавье аж подскочил на месте. – Ваш шеф украл у меня картину и отправил ее моему двоюродному деду! А тот собирает полотна Тициана, как карточки с коробок из-под хлопьев. Вместе со старческим маразмом ему пришла мысль, что в картинах Тициана, видите ли, зашифрован эликсир бессмертия. Ему девяносто три. И он не хочет умирать! Нанял Эмиля, чтобы тот выкрал полотно.

– Эмиля нельзя нанять для кражи. Он этим не занимается! – вспылила Вера.

– Хорошо ли вы его знаете? Он работал на моего отца, доставая ему полотна черт знает где и черт знает как!

– Он их искал!

– Хорошенькое дельце! Видно, вчера нашел. – Ксавье так распалился, что из его рта фонтанами брызгала слюна. Вере пришлось утереть щеку и отойти на шаг.

– Не смей кричать на мою будущую жену, – вставил Даниель.

Ксавье начал было поворачиваться, чтобы уйти, но остановился.

– Что? – скривил он усики в стиле Кларка Гейбла. – Жену? Ты рехнулся? Окончательно рехнулся – жениться на первой встречной.

– Не смей говорить о Вере дурно. – Даниель побелел, вынул руки из карманов и сжал кулаки. Сердце Веры подскочило – не хватало, чтобы братья подрались.

– Она должна хоть знать, за кого собралась замуж! – Ксавье опять подошел к Вере едва не вплотную, они стояли посреди проезжей части и ругались как базарные бабки. Их объезжали машины, некоторые сигналили, особенно таксистам не нравилось встречать такое препятствие на пути. Ксавье совершенно не волновало, что мимо ходили люди.

– Этот человек, – он выставил на Даниеля палец, – сумасшедший, спит на полу книжного магазина и не способен прокормить даже себя, ему постоянно что-то мерещится!

– Это вы его мучаете, заставляя думать, что у него галлюцинации! – Вера тоже сжала кулаки. – Хотите упечь его в психбольницу?

– Этого не требуется! Он сам себя загонит туда очень скоро.

– Картина разрезана или нет? – рубанула она.

– Что? – Ксавье изменился в лице.

– Картина Бэнкси, которую вы продаете в это воскресенье, разрезана?

Ксавье отстранился от нее.

– С чего я должен отвечать на такой вопрос? Это конфиденциальная информация, а Ардитис не разглашает сведения, которые предоставляют клиенты.

– Картина ведь пока ваша, так и ответьте честно. Если она не разрезана, Бэнкси имеет право подать на вас в суд за то, что вы его обманули.

Ксавье вдруг оглянулся, его лицо вытянулось, как будто он только сейчас заметил, где находится.

– Это вас не касается! – прошипел он, махнул своим верзилам и быстро скрылся за стеклянными дверями. Охранники последовали за ним.

– Вот и поговорили. – Вера выругалась по-русски, сожалеюще добавив: – Неважнецкие из нас детективы.

Даниель обнял ее, отводя на тротуар.

– Я бы все отдал, чтобы не ехать завтра в Пон Д’Азур. Но если мы не поедем, то Эмиль просидит за решеткой дольше, чем ему пошло бы на пользу.

Вера посмотрела на него с укоризной, но объятия приняла.

Глава 10. Замок на Лазурном Берегу

Четверг, 6 апреля

Приключения начались еще в аэропорту имени Шарля де Голля. Девять человек, недолюбливающих, опасающихся, презирающих друг друга, вылетели после обеда на бизнес-джете Falcon 2000LXS, принадлежащем аукционному дому Ардитис. Вера впервые в жизни летала на частном самолете. Снаружи такой крохотный, а изнутри невероятно просторный. Салон в коже цвета светлый беж с деревянной отделкой, огромные иллюминаторы, мягкие и удобные кресла с пухлыми подушечками. По бокам – мониторы и наушники, столы покрыты белыми скатертями.

Даниель усадил Веру у окна в зоне с шестью креслами: по два с одной стороны, по одному – с другой, сам сел рядом. Напротив разместились дядя Филипп и его помощник Оскар – высокий худой мужчина за пятьдесят в строгом костюме, с бледным спокойным лицом, тяжелыми веками, огромным ястребиным носом и седыми волосами, тщательно расчесанными на косой пробор. Он исполнял роль глаз, рук и ног слепого, совсем как в фильме «1+1» Омар Си для Франсуа Клюзе, разве что Оскар был не весельчак-араб, а молчаливый и скучный нормандец.

Через проход посадили новых для Веры персонажей. Девяностотрехлетний дедушка Даниеля Абель Ардити был ужасно похож на Энтони Хопкинса! Просто копия – не только внешне, но и манеры, взгляд, голос. Вера была поражена и тотчас при знакомстве выдала ему свою мысль. Тот тихо, с хитрецой рассмеялся, загадочно подмигнул и сказал, что по миру ходит тьма двойников. А все свои реплики он потом нарочно сопровождал многозначительными взглядами персонажа из «Молчания ягнят». Он показался Вере таким забавным, притом хорошо разбирался в кино, и они проговорили почти весь полет.

Но, несмотря на аристократическую посадку головы, живость и прямую спину, дедушка Абель едва передвигался на своих ногах. В основном его возила на коляске сиделка – женщина с кукольным личиком, возраст которой было трудно определить. Черные, огромные глаза, как у Твигги, крохотный носик, пухлый рот и короткое каре темно-каштановых, блестящих, как пластмасса, волос делали ее похожей на юную женщину лет двадцати пяти. Но сноровка, молчаливость и тяжелый, равнодушный взгляд выдавали более зрелый возраст. Видно было, что она профессионал в своем деле. К тому же она очень странно одевалась – как дама сороковых: серый английский костюм с прямым жакетом и юбкой ниже колена и тонкий свитер кирпичного цвета. Роста она была такого невысокого, что стоя едва ли доставала головой спинки кресла. Весь полет она исполняла просьбы своего подопечного, обходясь очень скудным словарным запасом. И ее речь был такой яркой и звонкой, что у Веры закрались подозрения, точно ли Кароль Солер – француженка. Фамилия у нее, кажется, испанская.

Сильвия Боннар и ее сын Ксавье сели в зоне, где по один и другой борт самолета располагались по паре кресел через столик. Вдова тотчас надела на глаза маску для сна, распрямила подножку кресла, чтобы вытянуть ноги, и весь полет провела, не двигаясь. Ксавье сидел с Зоей через стол, и они о чем-то доверительно шептались. Пару раз до Веры, которая пыталась навострить уши, пока не беседовала с дедушкой Абелем и не переговаривалась с Даниелем, донеслись слова «Ротко» и «Поллок» – видимо, обсуждали свою работу.

Зоя… Ее спокойствие больше всего удивляло Веру. Она явилась в аэропорт, как обычно, во всем черном: элегантный брючный костюм, шпильки, пальто в пол и широкополая шляпа, из-под которой спускались волны длинных волос, уложенных в стиле бурлеск. Этакая актриса кино в жанре нуар. Вера пыталась с ней заговорить об Эмиле, но та положила ей руку на плечо и отрезала:

– Ему не привыкать, он бывает за решеткой чаще, чем в своей постели, милая.

А потом нагнулась к уху, взмахнула ресницами и прошептала:

– Я здесь как друг семьи, соблюдаю нейтральную позицию и ни во что не ввязываюсь, пока тебе не будет угрожать опасность. Поэтому прошу без глупостей. Эмиль попросил присмотреть за тобой.

Вера опасливо глянула на ее ярко-алые губы. Последние слова Зои заглушил рев двигателя самолета, поэтому она едва их услышала, но уловила смысл, почти прочтя его по губам. «Присмотреть за тобой» потом долго звучало в ее голове томным голосом сестры Эмиля.

Вся компания ожидала под открытым небом, пока поднимут инвалидную коляску дедушки Абеля по откидному трапу. Над их головами нависали тучи, порывами налетал ветер – вот-вот ливанет дождь. Вера с удивлением смотрела, как Зоя отвернулась и принялась вести светскую беседу с Сильвией Боннар, одетой во все светлое – пальто, модные сейчас брюки-клеш в стиле Джейн Биркин, косынка, которую она придерживала одной рукой, демонстрируя ярко-алый маникюр.

В самолете беседа велась лишь зонально, и у Веры не было возможности поговорить с Сильвией, чтобы узнать ее получше. Позавчера, когда Эмиль еще не был арестован, Вера не смогла составить о ней никакого мнения – до того женщина была манерной и неприступной в своей утонченности. Она ни на секунду не покидала образа светской дамы. С точки зрения физиогномики казалась сдержанной и великодушной. Вера слышала, с каким теплом она выразила Зое сочувствие касательно Эмиля, сказав, что непременно все утрясется и ее адвокаты уже ведут переговоры с адвокатами дедушки Абеля, у которого оказался Тициан.

Что касается этого странного инцидента, то его не вспоминали, пока вдруг самолет не попал в грозовые облака и его не начало как следует трясти. Первым вышел из себя Ксавье, который, как оказалось, ужасно боялся турбулентности.

– В этом году обещают аномальные грозы, – проронил он, обращаясь ко всем. – Никогда не видел шаровую молнию, и не хотел бы.

– В апреле еще нет гроз, – ответил ему Даниель, глядя на Веру влюбленными глазами.

– Я, кажется, упомянул слово «аномальные», – парировал Ксавье. В полет он надел костюм из клетчатого твида с жилеткой, которая была украшена цепочкой белого золота, на конце висели старинные часы с крышечкой. Он постоянно доставал их, чтобы посмотреть время.

Даниель только тихо посмеялся над ним, шепнув Вере, что тот всегда трусит летать, хоть делает это не менее трех раз в неделю.

Вере почему-то вдруг подумалось, что Даниель, имея возможность летать на частном самолете, мог легко вести по всему миру художественную деятельность под псевдонимом Бэнкси. Она все еще никак не могла отделаться от мысли, что перед ней знаменитый британский художник стрит-арта.

– В этот самолет шаровая не ударит, – безапелляционно заявил дедушка Абель, – с вероятностью пятьдесят процентов.

Он расхохотался, довольный шуткой. Теперь смех у него был глухой, старческий, со свистящим придыханием. Как у миллионера с яхтой, за которого чуть не вышла замуж Жозефина из фильма «В джазе только девушки». И Вера с удивлением заметила, что дедушка Абель может быть не только галантным джентльменом, но и задирой. Глаза у него блестели, как у юного разбойника.

– А с вами, дедушка, я не стану разговаривать, пока вы не вернете мне моего Тициана! – Голос Ксавье стал еще более визгливым. Он перегнулся через подлокотник, заглянув в зону с шестью креслами. Кароль захлопала глазами, уставившись на гладко причесанную голову с усиками.

– Не пора ли все-таки прояснить ситуацию насчет Тициана, – громко заявила Вера, решив, что не станет играть по правилам этих богатеев и делать вид, будто ничего не случилось, как это замечательно исполняли Зоя и Сильвия, которая сейчас и вовсе спала, приняв снотворное. Не стала бы она этого делать, зная, что кто-то из этой компании убил или заказал убийство ее мужа.

Даниель нахмурился, услышав предложение Веры, и покачал головой, выражая неодобрение.

– Я хочу знать, почему картина оказалась у вас, месье Абель. – Вера улыбнулась Даниелю, положив руку на подлокотник, выражая настойчивость в ответ на его неодобрение. Она, между прочим, здесь на работе!

– Милая, если бы я помнил! – ответил ей дедушка Абель. – Как именно эта картина попала ко мне? На меня работает с десяток агентств, которые занимаются поиском древностей, книг, украшений, картин. Они постоянно что-то притаскивают. В отличие от своего племянника Рене, упокой господь его душу, никогда не имел амбиций завести аукционный дом. Я – коллекционер, а не торгаш. Мы с его отцом были совершенно разные. Анри кормила предпринимательская жилка, меня – страсть к прекрасному.

– Вас кормило наследство моего прадеда. Итальянец оставил все вам, а мой родной дед был вынужден работать головой, – встрял Ксавье.

– Зависть – прескверное чувство. – В лице дедушки промелькнул Хопкинс.

– Отдайте мне моего Тициана!

– Нипочем не отдам, сынок. Мне девяносто три, я могу позволить себе сказать «нет». Я собираюсь сказать «нет» смерти! Что такое ты в сравнении с самой смертью?

– Как полотно попало к вам, месье Абель? – Вера вернула разговор в прежнее русло.

Побежденный Даниель, вынужденный разделять свою невесту-сыщицу и двоюродного деда, скрестил руки на груди и откинулся на спинку, чтобы не мешать их беседе. Он смотрел на край столика, на губах играла смиренная улыбка.

– Его привез парень на черном мотоцикле, – объяснил дедушка Абель. – Вероятно, один из агентов сыскного бюро.

– Картина два на два метра. Как он мог ее привезти на мотоцикле?

– Не знаю!

– А кто ведет дела с теми агентствами? – продолжала Вера, начиная все же терять терпение от этой бессмысленной беседы.

– Я. По мере сил и возможностей.

– Это достойно восхищения, месье. – Она растянула губы в улыбке.

– Зови меня дедушкой Абелем. Я мечтал о внучке с такой милой мордашкой, но бог дал только внуков. С ними я не знаюсь.

– Благодарю за честь, дедушка Абель. Вы имели ранее дело с агентством Эмиля Герши?

– Я что-то не припомню этого имени.

– А как выглядел парень на мотоцикле?

– Он был в шлеме. Он был доставщиком! Да, так и есть, доставщиком. Кароль сказала, что он остановился у ворот, просунул упакованную в картон картину между прутьями и уехал.

– Картину два на два метра размером?

– Ну да!

Вера недоуменно посмотрела на Даниеля. Тот покачал головой, собрав брови домиком, мол, игра не стоит свеч – у старика маразм.

Вера взяла телефон, открыла заметки и написала: «Но кто-то же это сделал – отвез картину в Лион!», и показала экран Даниелю.

– Я промолчу исключительно из уважения к Зое, – послышалось из зоны с четырьмя креслами. Самолет вновь затрясся, и фраза Ксавье закончилась стоном.

– А что думаете вы, месье Филипп? – не унималась Вера, которую тоже стала пугать тряска.

Дядя Филипп сидел весь полет с лицом Стиви Уандера, тихо улыбаясь и не принимая участия в общей беседе.

– Что вы хотите знать, милая? – отозвался тот.

– Кто привез картину дедушке Абелю?

Филипп улыбнулся, как Гринч – похититель Рождества.

– Хотите знать мое мнение?

– Да, нам всем очень важно знать ваше мнение, – проговорила Вера, впиваясь пальцами в подлокотники, но делая вид, что ей совсем не страшно. Голос ее прозвучал так странно, словно она говорила, попав в блендер. Самолет будто не по небу летел, а мчался по российскому бездорожью. Даниель накрыл ее руку холодной, как лед, ладонью. Лицо его было бледным, лоб покрыт испариной – кажется, и ему турбулентность не доставляла радости.

– Тогда я отвечу: картину привез Эмиль Герши, – невозмутимо ответил Филипп.

Вера открыла рот и захлопала глазами.

– Что, милая, не нравится такой ответ? – Дядя Даниеля недобро усмехнулся. – И даже если это правда, ты не поверишь. Скажи слепому, что перед ним «Мона Лиза». Он поверит? Скажи глухому, что играет Моцарт. Он поверит? Попроси калеку положить деревянную культю на лед. Он почувствует холод? Вот и ты, моя упрямая Нэнси Дрю[13], не веришь, что твой патрон может оказаться такой сволочью: за твоей спиной отвез картину заказчику, дал себя арестовать, а тебя отправил расследовать смерть Рене Ардити. Он-то выпутается с помощью своих родственников, а ты – нет.

– Не знала, что вы такого плохого мнения об Эмиле, – пролепетала ошарашенная Вера, с ужасом вспоминая, какому унижению подверг Филиппа Ардити ее шеф.

– Не бери в голову. – Он улыбнулся шире, но улыбка была наигранной. – Я пошутил. Надо же как-то отвлечься от этой тряски, пропади пропадом этот самолет!

Больше никто ничего говорить не стал.

Вскоре пилот объявил о снижении.

Посадка была совершена в аэропорту Ниццы Кот Д’Азур. Они могли бы лететь в аэропорт Сен-Тропе, что значительно сократило бы наземный путь, но над ним разразилась сильная непогода и бушевали грозы.

До замка Шато де Пон Д’Азур компания из десяти негритят, как прозвала про себя их сборище Вера, добиралась на трех черных «Рендж Роверах» по трассе А8, у которой было и более романтичное название – Ла Провансаль. Она шла вдоль всего Лазурного Берега, мимо Канн и Сен-Тропе. Время пути – два часа с хвостиком. Вере и Даниелю досталась одна машина на двоих.

В аэропорту Вера выпила два крепких черных кофе – не дай бог заснуть в дороге. Но пожалела об этом. Во сне она рисковала получить нож в сердце, а бодрствуя – взрыв мозга. Ее стали душить мысли, сомнения и чувства, которые уютно спали без должной порции кофеина.

Вчера, поддавшись эмоциям, она приняла предложение руки и сердца от человека, с которым не была знакома и недели. Она ехала с семьей жениха в безлюдную местность, чтобы выяснить, кто убил его отца, и не дать в обиду его самого. Но мысль, что и он мог быть этим самым убийцей, никак не отпускала. Можно ли любить человека и одновременно подозревать его в убийстве? Она как будто не вполне честна с Даниелем. Сказав ему это скоропалительное «да», Вера не могла ответить себе, чем руководствовалась в первую очередь: чувствами или инстинктом охотника, который ей привил Эмиль…

Она сидела в огромном внедорожнике у затемненного окошка и наблюдала зеленый и холмистый пейзаж Прованса. Закрыв глаза, вдруг вспомнила, как сразу после смерти человека, которого она любила и который был замешан в нескольких преступлениях, Эмиль безапелляционно заявил: «Это была не любовь!» И был прав. Головой Вера понимала тогда, что это была не любовь. Но сердце имело стопроцентную уверенность в противоположном! Как и сейчас. Или нет? Неужели она растеряла священную способность любить, а прагматизм Эмиля разросся в ее сердце тлетворной плесенью?

Как непросто разбираться в таких вопросах, даже если ты дипломированный психолог и начинающий профайлер!

Пейзаж за окошком джипа становился все холмистей. У побережья росли пальмы и средиземноморские сосны, по обочинам появлялись небольшие поселения с аккуратными домиками, выкрашенными в желтый цвет, белыми ставнями и красной черепицей крыш. Вера точно попала на открытку, но радоваться такому счастью не могла. Ее душила неопределенность – то, что мозг воспринимал как наивысшую опасность.

В эту минуту Даниель скользнул рукой по черному кожаному сиденью и нашел пальцы Веры, сжал их и посмотрел на нее так, будто знал, о чем она думает. Он мягко смежил веки, как бы говоря: не бойся, я с тобой, и Вере стало чуть легче. Было в Даниеле что-то такое – внутренний дзен, детская искренность и даже святость. Он будто стоял на ступень выше всего мирского и суетного.

Наконец шофер объявил, что скоро съезжает на Рут де Сан-Максим: дорога пойдет в горы, может начать болеть голова, – и машина нырнула в узкий съезд. Они проехали пост у Лё-Мюи, сделали петлю по круговому движению, и холмы на горизонте стали превращаться в полноценные горы. По обочинам росли деревья и нависали скальные отложения красной породы, пейзаж стал интересней. Потом они взобрались на небольшой мост и принялись петлять по узкому горному серпантину. Справа скалы нависали все выше и зловещей, слева зиял обрыв, усыпанный сухими прошлогодними листьями и поросший сквозь них свежей весенней зеленью. Цвет земли, сочно-зеленый, серость ровного асфальта с четко нанесенной разметкой штрихом – за окном точно застыл пейзаж Сезанна. Иногда им встречались автобусы, грузовики или легковые машины, приходилось жаться к горе, чтобы разъехаться.

Вера впервые была в горах. Как-то так вышло, что ни разу не съездила ни на Урал, ни в Крым. Небо заволокло грозовыми тучами. Все вокруг отливало свинцом, а дорога шла вверх и вверх.

Однако несколько раз они спускались в долину, объезжали городишки, но неизбежно вновь начинали подниматься по серпантину, пока населенные пункты не перестали попадаться на пути, а дорога не стала совсем узенькой.

И тут справа показалось море! Вера ни за что бы его не увидела, если бы вдруг не выглянуло солнце. Сквозь тучи прорвались два сильных луча, и водная гладь вспыхнула искрами.

Потом в очередной раз они нырнули в низину, и открылся небывало прекрасный вид на старинную средневековую фортификацию, возвышавшуюся на зеленом холме, похожем на спину гигантского динозавра.

«Рендж Ровер» съехал на грунтовую дорогу, колеса подняли порядочно пыли, стал слышен звук перекатывающейся гальки. Шофер остановился у самодельного шлагбаума с надписью «Парковка запрещена», вышел из машины и поднял его.

Они покатили по французскому бездорожью. Дорога в такой потрясающий замок была не из асфальта. Даниель сказал: если сделать ее асфальтированной, люди толпами попрут смотреть местную достопримечательность, а трудность подъема по мелкому гравию многих останавливает.

– Шато де Пон Д’Азур – замок на Лазурном мосту – был построен в четырнадцатом веке бароном дю Датье на самой высокой точке мыса Пуант дю Датье, а в девятнадцатом веке его реконструировал русский ювелир, – начал рассказывать Даниель, но вдруг прервался и попросил водителя остановиться.

– Осталось идти двести метров, а ты предусмотрительно надела кроссовки, – сказал он, улыбаясь, – обожаю, когда девушка ходит в кроссовках.

Вера покраснела, вспомнив, как подумала, что он ее за это презирает. Вот и верь после такого своей интуиции!

Они выбрались на отлогую грунтовую дорогу и отошли, чтобы тронувшийся с места внедорожник не забросал их гравием и не засыпал пылью.

Даниель взял Веру за руку и повлек с дороги прямо в гущу поросли молодой весенней травы. Он шел, высоко переступая ногами и глядя куда-то вдаль. Легкий ветерок заставлял волноваться зеленый ковер прованских трав, шел рябью по поверхности моря.

– Обойдем с другой стороны? Так ты увидишь замок во всей красе.

Солнце настырно пробивалось сквозь толстые свинцовые тучи, и крепость из серого камня на фоне грозового неба казалась полотном гениального художника.

– Красиво, да? – Даниель перехватил ее восхищенный взгляд. – Если бы Айвазовский писал не море, а замки, он бы пользовался только такими оттенками. Кажется, сегодня будут гром и молния… – он наполнил легкие воздухом, – и дождь! Ксавье был прав.

Три мощных серых корпуса завершались бойницами, на углах повисли круглые башенки с остроконечной кровлей, почти такие же, как на отеле «Эруэ», крыша сверкала сталью – ее перекрасили. А вокруг на многие метры простирались ровные ряды виноградных шпалер с едва пробившимися на лозах листочками.

– Что это за горы? – спросила Вера.

– Маврские, тонкие ответвления Маврского массива. Ради этих гор сюда едут множество туристов со всего света. Самая высокая точка – Сигналь-де-ла-Советт – позади, мы объехали ее, оставив справа.

– Здесь на целые километры больше нет никаких строений… – с тревогой заметила Вера, оглядывая зеленые волны гор, которые перетекали одна в другую.

– Ну ж не на километры, – улыбнулся Даниель. – Сейчас мы взберемся на самую высокую точку мыса дю Датье, и нашим взорам откроется потрясающий вид на городок Кавалер-Сюр-Мер. Я хотел сначала показать, а потом давать географическую справку с видом Жака Паганеля. Не торопись.

– Кавалер-Сюр-Мер?

– Да, такое название носит и коммуна, которая, в свою очередь, входит в состав кантона Сент-Максим округа Драгиньян.

– Поверить не могу, – запыхавшись, ответила Вера, – я нахожусь на средиземноморском побережье Франции!

– В бухте Кавалер, – подхватил Даниель, радуясь ее счастью, – между Сен-Тропе и Ле-Лаванду. До Марселя и Ниццы – по сто двадцать километров. Места вовсе не безлюдные, не бойся. Вон, видишь густой лес снизу? Это Ботанический сад, там круглосуточно работают люди.

– Перестань надо мной подшучивать! Я не боюсь. – Вера расстегнула косуху и сняла ее, оставшись в джинсах и клетчатой рубашке, ее шейный платок затрепыхался на ветру, точно знамя. Воздух был свежим, морским, но при ходьбе становилось жарко. Слева посверкивало солнце, по морской глади от него пролегла сверкающая дорожка. Каменная громада замка становилась все ближе и ближе, стали видны кладка, окна, ступенчатые террасы, площадка с зонтиками и ротанговой садовой мебелью. Она живописно нависала прямо над пропастью.

Даниель взял у нее из рук куртку, привлек себе и накинул ей на плечи.

– Морской воздух коварен. Береги себя. – И опять потянул ее наверх. – Идем, осталось чуть-чуть.

Под их ногами лег Кавалер-Сюр-Мер. Красная черепица крыш, серпантин узких улочек, берег в виде полумесяца, изрезанный черточками: яхты, мачты, пристани. Луч солнца пронзил колокольню местной церкви, выкрашенную в ярко-желтый, оттого она вспыхнула, будто золотая.

– Красиво? – восхищенно заглядывая Вере в лицо, вновь спросил Даниель. – Жаль, что по традиции в страстную неделю с четверга молчат колокола. Перезвон, летящий над морской гладью и холмистым побережьем, добавил бы вайба.

Она смотрела открыв рот, захваченная потрясающей картинкой. Ветер трепал волосы, над водой носились чайки, рука Даниеля сплелась с ее – они стояли, очарованные, околдованные красотой природы, недвижимые, замершие от искреннего, детского счастья. Вера не только на некоторое время позабыла про арестованного Эмиля – даже не вынула телефон, чтобы сделать пару кадров.

Они стали спускаться с мыса дю Датье к замку, окруженному ухоженным виноградником. Справа от него лежала роща цветущих глициний, левее – высаженная оливковыми деревьями аллея, перетекающая в ступенчатые террасы, в трещинах которых проросла трава.

– Камни этих террас заложили еще древние римляне, – объяснил Даниель, показав на несколько позеленевших мраморных скульптур, прячущихся в ветвях олив, и заросший травой вазон со сколом. – Здесь был торговый порт.

Ступени террасы вели во внутренний дворик с каменным фонтаном с фигурой коренастого Тритона. По кругу были высажены оливы, их серебристо-зеленые жесткие листья трепал ветер – в воздухе стоял звонкий шелест, напоминающий перезвон колокольчиков. У западного крыла Вера заметила три припаркованных черных «Рендж Ровера». Значит, компания негритят уже здесь – из окон второго этажа доносились голоса.

Вблизи замок выглядел еще внушительней: стены выдавали многовековой возраст, а по форме он напоминал русскую букву «П». Серединная часть фасада состояла из центральных двойных дверей темного дуба с двумя огромными чугунными кольцами и ручками, на каждой из которых был изображен родовой герб. Справа и слева – ряд узких, вытянутых от пола до линии второго этажа витражей с расстекловкой и современными пластиковыми рамами. Между ними стояли в коричневых кадках лимонные деревца вперемешку с пушистыми русселиями, покрытыми мелкими красными бутонами. Второй этаж – аккуратные прямоугольные окошки с белыми жалюзи и каменными перильцами.

Восточное крыло, глядящее на море, будто нарядная дама, было объято лавандового цвета бугенвиллеей, которая оплетала стены и балкончики до самой кровли, а западное стояло прямым и каменным, как рыцарь, оберегающий эту красавицу. На стыке западного крыла со средней частью имелись широкие раздвижные двери темного стекла, откуда неслись запахи готовящейся еды – наверное, это кухня.

Вера не сразу почувствовала неладное, осматривая фасад и дворик с аккуратно постриженными оливами и фонтаном. Но, зайдя внутрь, первым делом увидела регистрационную стойку из массива дуба.

– Это отель? – выпалила она удивленно.

Холл был небольшим и уютным, отделанным светлым дубом, пол – каменные плиты, а потолок выбелен, с него спускались люстры в стиле лофт – изломанные металлические палки, собранные в странные угловатые геометрические фигуры. В центре стоял черный рояль с приподнятой крышкой, под ним – восточный ковер, за ним – очень старый гобелен с изображением вельмож на прогулке верхом. Повсюду маленькие удобные креслица и диванчики с подушками из хан-атласа. А по углам красовались мраморные нимфы в греческих туниках и пушистые пальмы-дипсисы в кадках, выполненных в виде искусственно состаренных греческих амфор.

Все здесь дышало Средиземноморьем – немного Греции, Турции, Рима и средневековой Франции… Вера сделала несколько шагов, оборачиваясь вокруг себя, – она впервые была в таком старинном замке, но ее не покидало странное чувство из-за замысловатого интерьера, в котором Восток сплелся с Западом, а древность с нынешним веком. Откуда-то сверху доносились голоса.

– Это отель? – повторила она.

Даниель виновато улыбнулся.

– Я сделал все, чтобы ты не заметила… Но ты же сыщик. На что я надеялся?

Она обошла холл, коснулась пальцами деревянных панелей, которым было лет сто, светло-бежевых стен, где местами нарочно проступала родная каменная кладка, создававшая ощущение, что Средние века проступили сквозь временно́й континуум в наши дни, потрогала высокие дубовые двери, ведущие куда-то в глубины крепости, оглядела арку с коринфскими колоннами, делящую холл и лестницу. Лестница тоже была из дуба, изящно изгибающаяся, точно виноградная лоза, в стиле ар-нуво, с блестящими тонкими перилами.

– Как же так? Отель… – продолжала удивляться Вера.

– Я не сомневался, что ты разочаруешься. Да, увы, отель. И ресторан. Три звезды Мишлен.

Вера заметила при входе ярко-красную табличку, но не придала ей значения. Она выбежала обратно во двор и подняла к ней глаза. У двери крупными болтами был прикручен металлический квадратик с белой на красном фоне надписью: «Мишлен», год 2020» и тремя звездами, больше похожими на клевер или ромашку.

– В Париже, например, только десять ресторанов с тремя звездами. Отцовский «Шато де Пон Д’Азур» вполне их заслужил. А повар у нас тоже из трехзвездочного, японского «KEI»… Мать его отвоевала с большим трудом в год пандемии.

Даниель усмехнулся.

– Когда Шарль разбился, мы перестали проводить здесь летние месяцы. Отец решил переделать замок в отель, потом открыл в нем ресторан. Сейчас рестораном занялась мама…

– Но ведь ты сказал, вы нарочно не делаете дорогу, чтобы не привлекать людей… – недоумевала Вера.

– Такой маркетинг. Недоступно – значит, не для всех. Только для избранных. – Он протянул ей руку, приглашая обратно в замок. – И потом, чтобы увидеть такую красоту среди гор, надо немного помучиться, пройтись по диким местам, нет? Оно ведь того стоит. Идем, нас, наверное, заждались. К пяти подадут обед. – Он рассмеялся. – Совсем как у Пруста. Помнишь, у них была шутка про субботний обед, который давали в пять?

Вера приняла его руку и тоже начала смеяться, но только, чтобы скрыть, что она не осилила «В поисках утраченного времени».

Они поднялись по лестнице, издававшей уютный скрип, какой бывает только в старых домах, миновали коридор, украшенный декоративными колоннами и средневековыми портретами, и попали в огромный обеденный зал, обставленный, точно зала Версальского дворца.

Розовый свет заката играл бликами на хрустальных люстрах и высоких зеркалах с золочеными рамами, круглые столы накрыты белыми, с золотым шитьем скатертями. На стенах, обитых желтым шелком, висели картины эпохи барокко с полнотелыми нимфами и мускулистыми богами, а у мраморного камина стоял еще один рояль – празднично белый Steinway & Sons. Высокие окна от пола до потолка казались просто огромными, между ними возвышались бюсты римских полководцев. И все это великолепие, достойное Версаля, завершал расписной потолок с овальным плафоном, на котором парили облака, греческие триремы и прекрасные бестелесные сирены в летящих одеждах.

Пара двойных балконных дверей была распахнута настежь, сквозняк колыхал гардины. За ними открывался потрясающей вид на бухту Кавалер. Вера, охваченная восторгом, вышла на балкон, где стояли плетеные кресла и столик – можно было сесть и, попивая шампанское, любоваться, как яркое солнце разрывает свинцовые тучи, обрушивая потоки света на сверкающее золотое руно морской глади. Задняя стена замка смотрела на юг, огромный красный диск уже на четверть погрузился за бескрайний горизонт. Там, за тысячами километров Средиземного моря находился берег Африки.

Их несколько раз окликнули, Даниель потянул ее за руку.

Второй зал ресторана, где накрыли к обеду, располагался, как объяснил ее жених, в бывшем отцовском кабинете. Между залами стена была снесена, и Вера почти сразу увидела множество черно-белых фотографий в одинаковых квадратных рамках на простых выбеленных стенах. А потом кусочек стариной фрески, напольные часы и книжный шкаф – массивный, почерневший от времени, с ровными рядами кожаных корешков. Он соседствовал с двойной дубовой дверью, слева размещался старинный лифт, перегороженный решеткой. Его охраняли бюсты Юлия Цезаря и Наполеона на мраморных тумбах.

Деревянные столики были сдвинуты вместе и образовывали длинный, по-деревенски праздничный стол, уставленный бутылками с вином и блюдами с сыром и хлебом. Гости, расположившиеся по обе его стороны, пили и что-то жарко обсуждали. Кароль – сиделка дедушки Абеля и Оскар – глаза и руки дяди Филиппа сидели вместе со всеми и принимали участие в общем разговоре. Ксавье весело смеялся, Сильвия смотрела на него с доброй материнской улыбкой, дедушка Абель корчил лицо, что-то рассказывая. Балконные двери, распахнутые настежь, впускали прохладу. Летящие гардины создавали атмосферу беспечности жизни на загородной вилле, а от вида за перилами кружилась голова.

На миг у Веры стало тепло на сердце. Она увидела эту озорную, хоть и имеющую кучу тайн и скелетов в шкафу, семью – шумно разговаривающих, перекрикивающих друг друга и смеющихся французов, и вдруг подумала: как было бы интересно стать ее частью и жить этой беззаботной жизнью в замке на Лазурном побережье с таким потрясающим видом из окон.

Но тут же все обрушилось в пропасть. Даниель подвел ее к столу и объявил, что они женятся. Его слова показались Вере чужеродными во всем этом великолепии. Она едва не провалилась сквозь землю, чувствуя, как начинает краснеть и превращаться в вишню. Ее щеки и уши запылали огнем, она замерла, не зная, что говорить и делать.

Сильвия вывела ее из ступора. Она подпорхнула к ней, назвав дорогой дочкой, и, приобняв за плечи, чуть наклонилась к лицу справа и слева в невесомом поцелуе свекрови. Точно сквозь вату в ушах Вера услышала, что за молодых очень рады. К ней подошла и Зоя, приобняла, но наклонилась не для поцелуя – тихо, но очень веско прошептала:

– Надеюсь, это согласовано с твоим начальством?

Вера посмотрела на нее так, будто была внутри герметичного скафандра, из которого безмолвно кричала о помощи. Она не посмела ничего ей ответить, чтобы не смутить жениха, а он стоял рядом и обнимался с дядей Филиппом и дедушкой Абелем, для такого случая покинувшим протекцию инвалидного кресла.

Сильвия махнула рукой стоявшему в дверях парню, одетому во все черное, и велела нести шампанское.

Тут Вера вспомнила, что она здесь для расследования убийства, а все эти люди – подозреваемые. Более того, они ведь… ненавидят друг друга!

Теперь Вера смотрела на обнимающихся, их непринужденную болтовню и радостные лица иными глазами, несколько протрезвев, и вдруг осознала, что попала под их колдовское очарование. До чего же искусные маски порой носят люди! Она так не умела. Если ей было плохо, она грустила, если хотела кого-то убить – тоже, а радовалась, только когда на душе было по-настоящему светло. И никак иначе.

Ситуацию спасла еда.

На обед в пять дня были поданы такие изысканные яства, что Вера, попробовав одно, другое, третье, моментально позабыла о возможной опасности и погрузилась в гастрономическую феерию первого мишленовского ресторана в своей жизни.

Одетые во все черное парень и девушка выкатывали из лифтовых дверей стальные тележки, вносили подносы и расставляли на столе блюда. Огромная тарелка со зрелыми сырами, слегка взбитые первые светлые сморчки, морские ушки из открытого моря, обжаренные в масле из морских водорослей, полента, приготовленная в бульоне из морского окуня, а к нему понтуазская капуста, жаренная «лист-за-листом», и зеленая сальса. А на десерт – легкий мексиканский ванильный ганаш, мороженое из сырых сливок и печенье с пьемонтским фундуком и молочным шоколадом. И все это с шампанским «Круг Кло Амбонне» 2007 года, произведенным из стопроцентного винограда Пино Нуар, одна бутылка которого стоила три тысячи евро. Вера не смогла устоять от соблазна загуглить цену, кликая на экране телефона по ссылкам в интернет-магазинах, делая это, разумеется, скрытно, под столом, с виртуозностью студента, который сдает экзамен по шпаргалкам.

К концу ужина явился японец в белых колпаке и выглаженном фартуке. Он вышел из лифтовых дверей с лицом начальника охраны О-Рен Ишии[14], безмолвно склонился в поклоне перед гостями и так же молча удалился.

Это был какой-то пир с элементами абсурда перед катастрофой!

Вера ни на минуту об этом не забывала, ловя тяжелый, темный взгляд Зои, которая улыбалась только накрашенным ртом, демонстрируя выученную эмоцию радости лучше, чем дочка Пола Экмана на иллюстрациях его книг по психологии лжи.

Глава 11. Эффектный выход

Пятница, 7 апреля

– Вставай, соня, просыпайся.

Вера плавала в темно-оранжевой дымке и уже как будто просыпалась, но никак не выходило открыть глаза. Утреннее солнце заливало светом спальню. Им досталась просторная комната с собственным, выходящим на бухту Кавалер, балконом. Посреди нее стояла огромная кровать из кованого металла с тонкими столбиками по углам, ажурным изголовьем и прозрачным белым балдахином. На стене слева была выписана средневековая фреска с изображением Девы Марии с младенцем в пламени горящего куста и двумя ангелами, протягивающими ей руки. Даниель поведал, что все фрески в замке датированы пятнадцатым веком, их написал ученик Доменико Гирландайо[15], а в этой самой спальне когда-то располагалась часовня.

– Эпоха кватроченто[16]! – восхищенно сообщил ей вчера Даниель, когда они после ужина обходили комнаты замка. – Можешь себе это представить? Я жил среди этих фресок, они есть почти во всех комнатах. Я просто не мог не полюбить искусство!

В остальном спальня была похожа на номер в дорогом отеле с минимумом мебели. Вместо комода – глубокая ниша с зеркалом и полками из стекла, иллюстрирующая глубину мощных стен старинного замка. У балкона – изящная белая кушетка, торшер, по обе стороны от кровати два стеклянных прикроватных столика. Справа – дверь, ведущая в ванную комнату. А там прямо посередине пола из светлого кафеля стояла огромная белая ванна, будто бутон японского спатифиллума. Широкое окно с белыми занавесками, подоконник которого был уставлен комнатными растениями в белых кашпо, тоже выходило на море.

Вера протерла и открыла глаза, не сразу вспомнив, где она. В первую минуту белый балдахин над головой ее удивил, и ажурная спинка кровати, и яркий свет, и запах моря.

– Доброе утро! Уже почти полдень. – Даниель, сидевший на краю постели, нагнулся и нежно поцеловал ее в лоб. Он был одет в те же джинсы и ту же майку с Железным Троном Таргариенов на груди.

– Я принес тебе завтрак. Решил разбудить, а то кофе стынет.

Она села на постели, завернувшись в белое, как облако, одеяло. Воздушный, с хрустящей корочкой багет с мягким сыром и кофе со сливками – ничего вкуснее она не ела в жизни, даже вчера вечером, когда ее угощали блюдами от мишленовского повара.

После они оделись потеплее и пошли прогуляться по окрестностям, посмотреть на виноградники.

– Кто же за всем этим ухаживает, если в замке только повар, официант и горничная?

– Здесь огромный штат умельцев, но обычно на пасхальные выходные мама всех отпускает – этой традиции много лет. Отель полностью подготавливают к туристическому сезону, который обычно начинается в середине апреля. Отдыхают в пасхальные дни, а потом принимают гостей. Во вторник ты бы не узнала это место из-за шумной толпы.

Странно было слышать, как он звал мачеху мамой. Вера никак не могла разобраться в отношениях этой странной семьи.

– Во вторник? – спросила она.

– Понедельник – официальный выходной.

Они ходили между виноградными шпалерами. Гибкие лозы были усеяны молодыми листочками. Вера куталась в большую шаль из овечьей шерсти, которую ее заставил взять с собой заботливый Даниель. Она накинула ее поверх куртки, застегнутой на все клепки и молнии, но все равно немного мерзла. Небо ослепляло кристальной голубизной, лицо обдувал неслабый ветер с острым запахом озона – где-то рядом, в горах, гремели грозы, а со стороны моря доносились крики чаек.

Они поднялись на самую высокую точку мыса, чтобы еще раз полюбоваться видом на город Кавалер-Сюр-Мер.

– Я могу вечно смотреть на здешние пейзажи, – проговорил Даниель, поставил ногу на валун и оперся локтем о колено. Перед их глазами распростерся приморский городок, залитый утренним солнцем. – Хотел бы и умереть здесь. Ренуар доживал свои последние дни в городке поблизости от Ниццы, и какие потрясающие средиземноморские пейзажи он оставил! Лазурный Берег всегда привлекал художников. Здесь жили Пабло Пикассо, Поль Сезанн, фовисты Анри Матисс и Дюфи[17]. Синьяк[18] написал свою первую картину в стиле пуантилизма. Помнишь, как в «Ускользающей красоте»[19]? «В этих холмах великая традиция искусства…»

– Ускользающая красота… – пробормотала Вера дрожащими от холода губами. – Пуантилизм – это от слова «пуант»?

– Да. Это живопись точками. А в Ницце даже есть музей Шагала, обязательно заскочим на обратном пути.

Он обернулся к Вере, взял ее руку.

– Да ты совсем замерзла. – Он потянул ее к себе. – Дорога вниз нас согреет. Я должен кое-что тебе показать.

Они вернулись к виноградникам, а там было рукой подать до восточной стены замка. Под единственным балконом на торце имелась странная пристройка, похожая на шахту с крохотной железной дверью внизу, наполовину скрытой ветвями цветущей бугенвиллеи.

Даниель издалека показал на нее.

– Видишь этот каменный столб, похожий на дымоход? Это вход в подземелье. Он идет прямо из хозяйской спальни замка. – Он указал на балкон, где стояли пустые в этот час ротанговые креслица. Хоть Вера и проспала до обеда, остальные спали еще дольше.

– Я решил воспользоваться тишиной в замке, чтобы спуститься туда.

Они подошли к каменной шахте. Даниель, отклонив в сторону ветки, отпер дверцу огромным ключом, который больше походил на тот, что дала черепаха Тортилла Буратино, только ржавый. Вера взяла его и взвесила на ладони.

– Ключ размером с дверь, и такой тяжелый!

– Этим замка́м лет пятьсот. Все, что касается потайного хода с балкона – а там есть люк – ничего не трогали со времен дочери барона дю Датье, Маргариты Бригоди. Она, кстати, была женой одного из сыновей Родольфо Гирландайо, ученик его отца – автор фресок.

– Ого, как все запутанно.

Они вошли в узкое сводчатое пространство с винтовой лестницей, ведущей куда-то вниз. Шахта, начинающаяся под балконом на восточной стене, уходила глубоко под землю. Пахло влажностью и земляными червями. Вера иногда касалась каменной кладки руками и тотчас отдергивала пальцы – стены были склизкими.

Вдруг ее прошиб страх, опять позабылось, что здесь она не ради увеселения. Она Ватсон в Баскервиль-холле! Правда, ее Шерлок Холмс нынче пребывал за решеткой.

Даниель шел впереди, светя фонариком, но вдруг обернулся и взял Веру за руку, успокоительно сжал пальцы, словно говоря: не бойся, я с тобой. Он будто чувствовал ее, слышал мысли, улавливал вибрации сердца. Он либо святой, либо колдун. Вера невольно сжала его ладонь.

Лестница привела к небольшому холлу со сводчатым потолком, в стене которого была вделана современная металлическая дверь – мощная, как в фильмах про ограбление банков, с несколькими кодовыми замками. Даниель залез в заметки на телефоне и, близоруко щурясь сквозь очки, стал переносить цифры на экран небольшого голубого монитора сбоку от наличника. То и дело загоралась зеленая лампочка. Вскоре дверь издала щелчок.

Вера не могла остановить биение сердца, ей все еще казалось, что Даниель запихнет ее в темницу, запрет и никогда не вернется, как в сериале «Ты». Тем более что и бункер здесь похожий.

Они шагнули внутрь и попали в довольно обширное пространство, обшитое современным отделочным материалом белого цвета. На стенах густо, рама к раме, висели картины из разных эпох. В дальнем углу стоял стеклянный шкаф с редкими рукописями и миниатюрами, в углу был большой металлический стол для реставрационных работ, а центр украшали три скульптуры белого мрамора. Амур, сидящий на высокой тумбе и прислонивший пальчик ко рту. Высокий и стройный Меркурий в шлеме с крылышками. Юноша с крыльями, делающий вид, что стреляет из лука.

– Я не стану закрывать дверь, чтобы тебе не было неуютно… – Даниель обнял ее за талию и ткнулся носом в висок. – Ты чего так боишься?

Вера сама не замечала, как ее била мелкая дрожь.

– Холодно, – ответила она.

– Здесь поддерживается оптимальная для мрамора и картин температура и влажность – гораздо выше, чем снаружи. Примерно, как в любом музее. Стены обшиты несколькими слоями влагонепроницаемого материала.

– Этими словами маньяки обычно начинают свою речь перед жертвой, – невольно сорвалось с губ.

– Ох, я так и знал, что ты меня за разбойника держишь. Хочешь, уйдем? – Он с грустью посмотрел на нее сквозь очки.

– Нет, – Вера отмахнулась от дурацких мыслей, – расскажи мне, что это за статуи. Я буду спорить, что вон того Меркурия где-то уже видела.

Они подошли к трем мраморным фигурам.

– Правильно, в Лувре. Отцовские экспонаты почти все разбросаны по музеям Франции, есть кое-какие работы в Нидерландах и Германии, Испании. А это скульптура Огюстена Пажу[20] 1780 года. Теперь ее продадут…

Он с горечью погладил Меркурия по руке.

– Но почему?

– Вся наша богатая коллекция принадлежит маме.

Опять это слово! Оно полоснуло Веру по сердцу. Даниель называет матерью женщину, которая хочет упечь его в психушку!

– И знаменитого «Амура» Фальконе[21] тоже. И Франсуа Жозеф Бозио[22] – это крылатый юноша-купидон – уйдет с молотка. Постепенно она продаст все.

– Ты говоришь про Сильвию?

– Да.

– Она тебе не мать, почему ты ее так называешь? – выпалила Вера с чувством человека, которому нечего терять. Вышло несколько бестактно, но Даниель не заметил.

– Привычка. Отец заставлял звать ее так.

Больше Вера задавать вопросов не стала.

Они обошли все экспонаты, посмотрели на лежащие под стеклом шкафа древние манускрипты. Вера предусмотрительно ничего не трогала, чтобы не оставить отпечатков пальцев. Желание поскорее выбраться отсюда беспокойной мухой билось где-то в переплетениях лимбической системы мозга, периодически стукаясь о лобную долю и отскакивая к затылочной. Но Даниель держал Веру в теплых и успокаивающих объятиях, рассказывая о каждой из картин, усыплял и убаюкивал.

– …диптих «Благовещение» Фра Анжелико вернули из Детройтского института искусств в начале апреля. А самый главный гость этого подземелья – из Прадо. Смотри! – Он подошел к удлиненной картине размером полтора метра на метр с изображением бродяги, пугающего собаку палкой. На ней не было бронированного стекла. – Ты готова? – Он распахнул створки, и это оказался триптих Иеронима Босха «Стог сена».

– Из Прадо? Мадрид? – переспросила Вера.

Даниель самозабвенно, с радостью мальчишки, показывающего свои машинки, расшифровывал каждую миниатюру, которую изобразил самый загадочный мастер Северного Возрождения. Было видно, что он действительно влюблен в искусство!

Вера представила себя рассказывающей внукам историю, как боялась до чертиков, что их дедушка запрет бабушку в бункере один на один с Иеронимом Босхом.

– Это на самом деле не все. Есть еще одно помещение, где лежат наиболее ценные экспонаты, но я даже не знаю, где вход. Не могу найти. Именно там, скорее всего, и находится «Девочка с воздушным шариком». Я раз пять сюда один приезжал, у меня есть доступ к этому помещению, но про то я знать был не должен. Однажды, еще в юношестве, я видел, как сюда привезли картину Айвазовского. Очень люблю Айвазовского, у меня до сих пор хранятся старые альбомы с репродукциями его картин, смотрю их перед сном – помогает от бессонницы. Я зашел следом за рабочими, а они стояли в зале без картины. Тогда мне показалось, что это магия какая-то. Но я почти сразу же понял, что есть еще одно хранилище. И мне о нем никто никогда не сообщал, даже отец.

– Вот Эмиль бы точно его обнаружил, – сказала Вера. – У него есть специальная аппаратура, что-то среднее между миноискателем и штуковиной, похожей на рюкзак-пылесос, как у охотников за привидениями, с наушниками.

– Знаю, – улыбнулся Даниель. – Видел ее в действии. Поэтому я и обратился к вам. Хотел, чтобы вы оба сюда спустились и помогли мне найти картину Бэнкси – убедиться, что она такая, какой ее задумал художник. Продаже мне все равно не помешать, вещь не моя, но я не позволю надругаться над искусством.

– Жаль, что все пошло не по плану, – вздохнула Вера. – Мне одной без Эмиля ни за что не найти.

– Ладно. Я еще надеюсь вмешаться во время аукциона или передачи картины… Что это будет, даже не знаю. Хорошо, что ты рядом.

И тут их оглушил звонкий детский смех.

Дверца бункера лязгнула и почти захлопнулась. Они ринулись к ней, Даниель успел просунуть пальцы в щель, а Вера со всей силы стала толкать ее от себя. Даниель сильно побледнел, его била дрожь, на шее выступили вены, лоб покрылся бисеринками пота.

К счастью, они справились: налегли на дверь и вывалились наружу, на каменный пол. Даниель вскочил, вслепую схватил Веру за руку и потащил к лестнице. Он тяжело, с присвистом дышал, не заметил, что Вера подвернула лодыжку и полетела на пол, потянув его за собой. Оба рухнули у подножия лестницы. Даниель захрипел и изогнулся дугой. На его вдруг ставших синими губах выступила пена, он стал биться в конвульсиях.

Вера ошарашенно отскочила. Ногу прошила боль, которая тотчас ее отрезвила, вернув самообладание профессионала. У Даниеля начался приступ эпилепсии.

Она пару раз была свидетелем подобного рода припадков в психиатрической больнице, где проходила практику, и тут же приступила к решительным действиям. Стянула его за ноги со ступеньки на ровный пол и повернула боком. Сорвала с себя шаль, скомкала и сунула под голову. Но в этот момент Даниель вытянул руку и, опершись на нее, поднялся на четвереньки. Второй рукой он начал шарить по полу в поисках очков.

Вера зажгла на телефоне фонарик и посветила им чуть в сторону, чтобы яркий луч не спровоцировал повторный приступ.

– Как ты? – Она опустилась на колени рядом с ним.

Даниель сел, привалившись к стене. Очки он держал в руке, не надевая, видно, у него совсем не осталось сил.

– Готов провалиться под землю от стыда, – сказал он, не поднимая головы. – Прости. Ты не должна была узнать.

– Ну еще чего! Конечно, должна, ведь я твоя будущая жена. Забыл?

Он промолчал.

– Сильно ударился? – спросила Вера, убирая челку с его глаз. На скуле проступали очертания ссадины.

– Не помню… потом станет понятно.

– И давно у тебя? – Она хотела быть непринужденной, но, кажется, не получалось.

– Не слишком. Не успел свыкнуться.

Они сидели в потемках. Вера прижалась к нему боком и уткнулась лбом в плечо. Он дышал тяжело, почти заглатывая воздух, стараясь выровнять дыхание, но ничего не выходило. Вера начинала замерзать, болела подвернутая нога.

– Надеюсь, теперь ты мне веришь? – нарушил он тишину. – Слышала смех ребенка?.. Или только я один?

Последнюю фразу он произнес так, будто понял: все, что сейчас произошло, могло быть частью его галлюцинаций.

– Я слышала! – поспешила его заверить Вера. – Конечно, слышала. И считаю, что это могла быть запись, транслируемая на портативную колонку. Смех был неестественным, будто у куклы Чаки.

– Вот так я живу уже год.

– Год? А когда начались приступы?

Он ответил не сразу:

– Перед тем как поступил в Лондон. Мне было семнадцать.

– Ничего себе! – изумилась Вера. – Этому что-то поспособствовало? Пожалуйста, поговори со мной! Тебе станет легче.

– Ничего страшного. Они редко случаются.

– Но сейчас…

– Я перепугался за тебя! – перебил он ее, не сдержав нервного вздоха и даже чуть повысив голос, что было на него не похоже. – Ты и так мне не доверяешь, я же вижу.

– Доверяю, честно. – На этот раз Вера, которую вновь разобрала жалость, говорила искренне.

Они выбрались из подземелья. Вера старалась не показывать, что она подвернула лодыжку, но Даниель заметил хромоту и то, как она кривилась, наступая на правую ногу, и до самого замка нес ее на руках.

Во внутреннем дворике их встретила Сильвия, одетая в белый свитер и синие джинсы, ее рыжие волосы были чуть растрепаны и заплетены в легкую косу.

– Даниель, мы начинаем в семь, когда свет солнца будет падать косыми лучами сквозь витражи. Ксавье уже настраивает камеру.

Даниель лишь кивнул и понес Веру наверх. Она слышала, как Сильвия говорила с кем-то.

– Не перестарайся! Все должно быть естественно и выглядеть так, слово видео снято папарацци.

– Да, мама, – ответил ей Ксавье. Перед матерью его боевой задор съеживался до забавного мультяшного персонажа в пижаме из «Гадкий я», у которого отец был директором «Банка Зла».

Когда Вера и Даниель остались одни в спальне, она почувствовала, как над ним повисла тяжелая туча. Ему было стыдно, он прятал глаза. Вывих оказался не сильный, но он принялся суетиться над ногой Веры, туго забинтовал и велел два часа не покидать постели. Потом принес из кухни булочек и кофе, каких-то обезболивающих таблеток, которые принимал сам.

– А что должно начаться в семь часов? – осмелилась спросить Вера.

– Вечер памяти отца. Сильвия решила устроить его в узком семейном кругу.

– И что это за вечер?

– Увидишь. Но это не для нас и не для отца, а для соцсетей.

– Зачем жене миллиардера их вести? – скривилась Вера.

Он покачал головой, слегка прикрыв глаза.

– Не она ведет. Это… – Он слегка замялся, подыскивая правильное объяснение. Видно, маркетинг в самых известных аукционных домах безжалостен и недоступен для понимания простыми смертными. – Это для будущего благотворительного вечера… Будут нужны кадры. У нее новая забава – сообщество аукционистов «Память». Хочет показать кусочек домашнего видео, которое якобы сняли случайно. Будет делать вид, что делится сокровенным, а потом сольет это в Интернет прикормленным блогерам.

– И ты в этом должен участвовать? – Вера сочувственно погладила его по щеке.

– Да, я буду играть. Но… для тебя, – с грустью сказал он, поцеловал Веру и ушел, добавив, что надо еще настроить инструмент.

Косые солнечные лучи прорезали витражи холла, золотя панели из дуба и белые стены, оживляя мраморных нимф в греческих туниках и бросая на все предметы тонкие линии. Восточный ковер убрали, рояль будто парил над каменным полом. Все расселись по мягким креслицам. Дядя Филипп, аляповато-элегантный в темно-коричневом костюме с ярко-желтым галстуком и в синих туфлях, уселся у регистрационной стойки, громко заявив, что ему не на что смотреть. С ним был его верный Оскар. Инвалидное кресло дедушки Абеля, одетого в смокинг, подкатили ближе к окнам. Справа от него на стуле сидела Кароль, потупившаяся и пугливая, как лань. Вере дедушка Абель велел сесть слева от себя, периодически он пытался дотянуться до ее колен, но ей, несмотря на больную ногу, все же удавалось увернуться. Ксавье сидел у противоположной стены – он был в черном смокинге с ярко-оранжевой бабочкой, его неизменные усы чикагского гангстера блестели в лучах заходящего солнца. Зализанные назад волосы походили на шлем вороненого серебра.

Даниель сидел у рояля с поднятой крышкой и колдовал ключом для настройки, положив электронный камертон на клавиши. Он надел белую футболку, синие джинсы и выглядел в своих очках как студент, а не сын миллиардера. В воздухе плавали ноты в разных тональностях, он подбирал нужные, подкручивая струны.

Не было только Сильвии и Зои.

Солнце постепенно садилось. Ксавье поднялся и проверил объектив камеры, вставленной в круглую лампу, поправил зонтики для съемки и глянул на часы.

Тени сдвигались в сторону, стало темнеть, но Сильвия не появлялась, хотя она должна была, наверное, открыть их маленький вечер речью, сказать несколько слов о покойном. Она ведь так хотела, чтобы свет падал косыми лучами.

Не случилось ли чего?

Вера принялась нервничать и ерзать в кресле. Ведь не было и Зои. Наверняка что-то стряслось. Она было собралась встать и подойти к Даниелю, скрупулезно настраивающему рояль и как будто ничего вокруг не замечающему. Но к ней обратился дедушка Абель, спросив, ходили ли они смотреть на бухту Кавалер с самой высокой горы. Вера ответила вежливо и развернуто, к ним подключился Ксавье. Дядя Филипп был сегодня чрезвычайно оживлен и все время вставлял язвительные реплики. Он требовал начать вечер с шампанского, но его просьбы игнорировались. Вера безуспешно делала Даниелю знаки, параллельно рассказывая, какие потрясающие вокруг Шато де Пон Д’Азура виноградники.

В конце концов она не выдержала и поднялась, сделала два шага, но на нее вдруг наскочил кто-то в белой пачке умирающего лебедя. И тут же грянул рояль. Вера, опешив, упала в свое кресло, наконец сообразив, что налетела на нее Зоя.

Сестру Эмиля было не узнать. Вера никогда ее не видела в белом. Без макияжа лицо казалось прозрачным, брови бесцветными, губы отливали синевой, черные волосы, зачесанные назад и собранные в низкий пучок, обнимал ободок из перьев. Зоя была в балетной пачке и пуантах. Руки и ноги обтянуты белым нейлоном так, что не проступал ни один ее шрам. Она невесомо, касаясь каменного пола лишь кончиками пуантов, перенеслась в центр холла и взмахнула руками, приступив к партии. Даниель так резко перешел от настройки к игре, что Вера не сразу сообразила: он заиграл Чайковского, тот самый момент из балета «Лебединое озеро», который каждый человек постсоветского пространства знает по фильму «Кавказская пленница», – месть Натальи Варлей Этушу.

Зоя парила по холлу в лучах заходящего солнца на фоне греческих колонн, свода арки и старинного гобелена, столь искусно изображая лебедя, что у Веры закралось подозрение – балету она училась с детства.

Это был кусок финальной сцены первого акта, где Одетта обнимает принца под печальную мелодию, а потом выбегает Злой гений, и музыка тревожно взлетает к потолку. Вера отсидела много часов с бабушкой в Мариинке, пока училась в музыкальной школе, поэтому хорошо знала все сцены.

Едва потух последний луч солнца и холл погрузился в полумрак, влетела вторая фигура в пачке и вспыхнул прожектор. Это оказалась Сильвия. Она была в черном – значит, изображала Одиллию. Вера поразилась ее худому телу, будто состоящему из одних только жил. Она изгибалась, как ветвь гибкой лианы.

В тусклом свете сумерек и едва заметном луче прожектора, установленного как раз над дядей Филиппом, два тонких изящных лебедя сплетались и расплетались, вставая то спина к спине, то упирались лбами, то терзая друг друга, то признаваясь в любви, совсем как в фильме с Натали Портман[23]. Их руки взметались, точно крылья, тела извивались, будто пластилиновые. Они делали поддержки – им удивительно легко удавалось поднимать друг друга в воздух, – крутили фуэте и делали кучу других вещей, названия которых Вера уже позабыла. Танец был очень захватывающим, глаз не оторвать, совсем не такой, как в Мариинке. Вера, не дыша, следила за ними. Музыка тоже звучала вовсе не так, как в классическом исполнении «Лебединого озера», Даниель, видимо, сделал свой ремикс, смешав Чайковского с композицией из мюзикла «Призрак Оперы» и нотками из «Фауста». Получилось что-то демоническое, тревожно-надрывное.

Сам он всецело отдавался игре. В темноте его белая майка светилась. Он самозабвенно бил по клавишам, будто пытаясь вступить с танцовщицами в спор. Если это еще снимали на камеру, то кадр был потрясающий – черный инструмент, музыкант в джинсах и белой футболке и два невероятной красоты лебедя в декорациях замка.

Вера заметила, что прожектор бил особенно ярко, выхватывая из темноты танцующие фигуры. У нее больно застучало сердце от мысли, что она совсем забылась. Вера оторвалась от созерцания, глянув назад, на окна. Оказалось, что погода испортилась и сумерки резко перешли в ночь. За стеклами было слышно завывание урагана, вторившее звукам рояля, угадывались очертания олив, которые гнул ветер.

Вот сейчас что-то должно случиться. Свет зажгут, и они найдут кого-то мертвым! Невольно Вера обернулась еще раз, пристально вглядываясь в потемневший, ставший черным зеркалом, расчерченный крестами витраж.

Лебеди сплелись в тесных объятиях и упали на колени, Одетта грациозно изогнулась назад, Одиллия приложила к ее груди висок, и музыка, совершив вираж к потолку, резко смолкла. Погас прожектор, но прежде, чем это произошло, Вера, то и дело бросавшая за спину взгляды, увидела в окне прижавшееся к стеклу лицо лохматого мальчика в шортиках. Не выдержав, она вскочила и что есть мочи завизжала. Крик в абсолютных темноте и тишине прозвучал как вопль нарвала над гладью Охотского моря.

Все тотчас вскочили, засуетились, кто-то включил люстры. Даниель подлетел к ней, прижав к себе и шепча: «Тише, тише!» Зоя с испуганным лицом стояла рядом.

Вера рыдала на плече у Даниеля и, всхлипывая, пыталась сказать:

– Там, там… Там кто-то стоял! Я видела ребенка! Мальчика!

Даниель бросил мимо нее гневный взгляд в сторону витража, его рот поджался.

– Тебе показалось, – сказал он громко, отвел ее к лестнице и прошептал: – Не давай им себя запугать. Нет здесь никакого мальчика. Ты сама говорила, что они… это муляж! Да, наверное, его вырезали из картона!

– Но кто его туда поставил и сразу же убрал? – Вера стиснула локти жениха. – Все же здесь сидят!

– Повар, наверное. Официант вон стоит за дверьми, горничная смотрела танец, сидя на лестнице. Я видел ее.

– Повар? Ваш повар – японец с лицом якудзы из фильмов Такеши Китано?

– Я поговорю с ним, он – единственный, кто не был в зале.

– Ты сидел спиной! Кто-то мог отойти. Оскар – поводырь дяди Филиппа! Они сидят прямо возле двери, которая за стойкой.

– Та дверь заперта много лет, ею никто не пользуется. Пожалуйста, Вера, потерпи! Сейчас все закончится, мы запремся у себя в комнате и никого не будем впускать. Все скоро закончится. – Он опять начал дрожать, как в подвале, побледнел, на висках вздулись жилки. Вере пришлось прекратить истерику. Оставалось явным лишь одно – Даниеля и вправду сводили с ума, а в замке был еще кто-то.

Даниель провел Веру к ее креслу. Все молчали, провожая ее чуть насмешливыми и презрительными взглядами. Не было только Сильвии, Зоя сидела в кресле, подняв пачку так, что белое оперение полностью скрыло спинку. Она была похожа на собственное привидение и смотрела осуждающе. Вера будто в фильм Хичкока попала и чувствовала себя Ребеккой, которую втягивали в топкие тайны чужой семьи.

– Кароль, вы не споете нам? – спросил Даниель, подойдя к перепуганной сиделке дедушки Абеля, и коснулся ее плеча. – Не бойтесь, у вас получится.

Та расширила глаза и затрясла головой: нет, пожалуйста, не надо. Но Даниель был настойчив, в его взгляде загорелся какой-то безумный огонек, чертовщинка, – видно, отчаяние его было на пределе.

– Я начну. Вы подхватите. – Даниель еще раз сжал ее плечи. Вере показалось, что он сделал это сильнее, чем разрешали приличия. Кароль вздрогнула, точно ее коснулись электрошокером. – Давайте! Надо разрядить обстановку. Только ваш волшебный голос способен это сделать.

Даниель сел за рояль и взял аккорд. Вера узнала знаменитую композицию – песнь бродячего менестреля из старого фильма «Ромео и Джульетта».

И тут Кароль запела. По-испански. Чисто, высоко, словно перезвон эльфийских колокольчиков.

Это семейство умело удивлять. Сиделка дедушки Абеля пела как самая настоящая оперная дива. Вместе с ее голосом в воздух проник запах дождя, отдаленно слышался гром, пару раз сверкнула молния. Вера вздрагивала и оборачивалась, ожидая вновь увидеть мальчика.

Кароль все пела, Даниель играл. Одна из молний сверкнула особенно ярко, и Вера ясно увидела абрис лимонного дерева в кадке, ветви которого колошматило от ветра. И ее прошиб холодный пот стыда. Это был вовсе не мальчик, а чертово растение! Она выставила себя дурой, к тому же заставила нервничать своего жениха. Через несколько секунд после молнии громыхнуло как следует, точно взорвалась бомба.

Кароль замолчала, умолк и рояль.

Даниель сидел на банкетке неподвижно, руки висели плетьми, голова упала на грудь, он смотрел на клавиши отсутствующим взглядом. Некоторое время все молчали, слышно было лишь, как громыхает гром.

– А вы думали, что я ее с собой просто так таскаю? – нарушил всеобщее наслаждение последним затухающим в воздухе аккордом дедушка Абель. – Кароль – моя личная Консуэло, Монсеррат Кабалье.

Ему никто не ответил. Все продолжали сидеть молча, точно голос Кароль их заколдовал. В углу что-то щелкнуло, со скрипом распахнулась дверь, которая «всю жизнь была заперта», из нее вышла Сильвия в элегантном красном платье и туфлях на высоких каблуках.

Переступая ногами, как пума, она прошла через всю комнату – ее софитами были вспышки молнии, каблуки глухо вторили грому. Медленно развернувшись, она встала у рояля, положив точеную руку на крышку, и слегка закашлялась, прочищая горло. Ее кроваво-красное платье с огромным бантом на плече, вырезом на спине до самого крестца резко контрастировало с чернотой рояля, висевшим позади гобеленом и простотой одежды ее пасынка, устало сидевшего на банкетке. Из разреза на бедре проглядывало жилистое бедро с узором татуировки – какие-то экзотические цветы. Волосы красным водопадом струились через плечо и падали на грудь. Весь ее облик был пронизан чем-то демоническим. А сидевший, сгорбившись, Даниель в белой футболке был точно поверженный ангел рядом с ней.

– Я благодарю всех явившихся на вечер памяти моего покойного, горячо любимого супруга, великого человека, который сделал для мира искусства больше, чем сами художники и ваятели. Он собирал, хранил и лелеял произведения искусства, передавая их музеям, чтобы…

Она замолчала, кинув взгляд на витражи, посверкивающие вспышками природного электричества. Электричество в лампах люстры подрагивало в такт молниям.

Вновь воцарилось молчание, и в этой тревожно натянутой тишине Вера услышала какой-то странный звук.

Это был гул, завывание пугающе огромного механизма. Она могла поклясться, что дрожала земля. Может, такой эффект производил гром, который громыхал все чаще, ведь они были в горах?

Звук раздвоился, стучал совсем рядом, почти по виску. Вера кинула взгляд на Ксавье – тот замер, мигом перестав нервно постукивать по паркету каблуком. На его лице, бледном, как фарфоровое блюдце, яркой кляксой выделялись усы.

И тут хлынул дождь с градом, да с такой силой, что все вздрогнули. Через секунду отключилось электричество: потухли люстры и прожектор, а кто-то рядом с Верой завизжал еще противней, чем она сама. Свет на секунду включился вновь, она успела подбежать к перепуганной Кароль и сжать ее руку.

Теперь, когда в воздухе стоял дикий грохот града и дождя, бьющего в витражи, невозможно было понять, реален ли звук работающего где-то в глубинах подземелья механизма. А может, Вере он чудится? Она тоже стала жертвой галлюцинаций?

У нее сердце ушло в пятки и перехватило дыхание: свет опять потух, она отчетливо увидела в проблесках молний у фонтана очертания мотоцикла и всадника на нем.

Свет загорелся, видение испарилось. Загрохотали в двери.

Двери замка толщиной с мужицкий кулак сотрясались от мощных ударов. Еще удар, еще. И тишина, только шелест дождя, вой ветра. Никто не шевельнулся, чтобы открыть нежданному гостю.

Свет моргнул раз, два, и опять все погрузилось во мрак.

– Мартин, несите свечи, черт возьми! – первым пришел в себя Ксавье.

Дверь скрипнула и начала открываться, будто сама по себе или под воздействием потусторонней силы, как в старых фильмах ужасов, а потом резко распахнулась. На пороге застыла фигура в черном, на голове шлем не то рыцарский, не то мотоциклетный. За плечами лил дождь, небо прорезали зигзаги. Внезапно откуда-то появилось свечение, точно из центра двери. Шаровая молния!

Опять вернулось электричество, и все увидели снимающего с головы шлем Эмиля Герши с телефоном в руке.

Глава 12. Ромео должен умереть

Эмиль сунул шлем под мышку и помахал в воздухе телефоном. Он что-то нажал, и свет погас, нажал вновь, и свет зажегся.

– Взломать ваш умный дом – как два пальца об асфальт, – задорно проговорил он. – Стремная у вас система защиты. Как и в вашем центральном офисе.

Кароль расплакалась, а разозленный Ксавье, громко стуча каблуками дорогих туфель, подлетел к нему, попытавшись забрать игрушку. Но детектив поднял телефон высоко, едва не к самой люстре.

– Но, но!

Ксавье не смог дотянуться и прыгал вокруг высокой черной фигуры Эмиля, чертыхаясь и покрывая его последними словами. Сильвия глядела на них снисходительным взглядом, словно на дерущихся малышей. Особого удивления она не выказала, лишь скрестила руки на груди и поджала губы. Вот это выдержка! Ведь ей сорвали вечер памяти. Потом Вера вспомнила, что она занимается балетом, и все встало на свои места. Как солдат армии «Безупречных», не меньше. Страшный человек!

Эмиль отклонил рукой скачущего Ксавье, встряхнул головой, как пес, разбрызгивая воду с волос, и потянул носом воздух.

– У вас вкусно пахнет! Слышал, ресторану «Пон Д’Азур» дали третью звезду Мишлен. – Шмыгнув между Сильвией и Даниелем, он ускакал по лестнице на второй этаж, перепрыгивая пять-семь ступенек зараз.

Вера с облегчением почти упала в свое кресло, без сил откинувшись на спинку. Даниель посмотрел на детектива с веселым удивлением и тотчас повернул за ним, Сильвия отправилась следом, за ней Ксавье. Кароль повезла дедушку Абеля к решетчатым дверям лифта у лестницы, а тот, вскинув руку, вопил:

– Скорей, скорей, родная, наверх, а то все пропустим к чертям!

Оскар кинулся за дядей Филиппом, который, опираясь одной рукой о стекло витражей, другой отстукивая тростью по ножкам кресел, скульптурам и колоннам, решительно шел на звук уходящей толпы.

Вера не могла заставить себя подняться. Пережив такое нервное потрясение, она опустошила все свои внутренние батарейки, по телу разлилось блаженное бессилие и тепло радости – Эмиль здесь, все скоро закончится. Он не приехал бы просто так. Он привез доказательство чьей-то вины!

Вера проводила затуманенными глазами дядю Филиппа, поднимающегося по лестнице, – Оскар успел подхватить его под локоть, – и встала.

Зайдя в зал, она едва не повалилась от хохота. Эмиль восседал за накрытым к ужину столом в центре залы, которую все здесь заслуженно звали Маленьким Версалем. Его черный мотоциклетный костюм еще блестел капельками дождя, шлем лежал на чьей-то тарелке. Сам он напихал рот сыром, держа в одной руке палку багета, в другой бутылку дорогого Божоле Крю и бесцеремонно пил вино прямо из горла. Этакий Ипполит Георгиевич, только французский.

Все стояли у двери, не зная, как реагировать на подобную бестактность. Официант, которого, он, видимо, заставил откупорить вино, стоял рядом и с виноватым видом смотрел в пол. Белая салфетка свисала с его согнутой руки.

Эмиль поднялся раньше, чем выскочил на середину Ксавье.

– Спокойно. – Шеф выставил в его сторону ладонь и дожевал. – Я был зверски голоден. И очень устал с дороги. Господа и дамы простят мне мое нетерпение?

Он делано склонился в полупоклоне.

– Что вы себе позволяете? – вскричал Ксавье. Его лицо пошло красными пятнами, кулаки сжимались и разжимались.

– Держите себя в руках.

– Кто вас выпустил?

– Я сам себя выпустил. После того, как доказал, что мои компьютеры тоже были взломаны. То, что меня подставили, было понятно сразу, но лишь мне одному, как ни печально. Остальным понадобилось время. И вот я тут. И не с пустыми руками. Ведь я попал на вечер памяти Рене Ардити? Так не пора ли назвать имя его убийцы?

От этих слов всем стало не по себе, но никто не посмел ничего сказать. Сильвия стояла рядом с дедушкой Абелем и держалась за ручку его кресла. Ее брови были вздернуты и изогнуты в классической «морской волне». Такой же рисунок был у Кароль, у Даниеля, Ксавье и означал эмоцию страха.

Не боялись только дедушка Абель и дядя Филипп, прислонившийся к стене у дверей, ведущих на лестницу. Дождь продолжал барабанить по стеклам и крыше. Вера пыталась вычислить, чей пятачок в пушку, но внезапно ее разобрал смех. Она хрюкнула, спрятав за ладонью рот. Ее взгляд перехватил Даниель и тоже улыбнулся.

Вера начала смеяться, словно от щекотки.

– Десять негритят отправились обедать, – сквозь смех выдавила она, – один чего-то там, и их осталось девять.

– Вера, не каркай! – остановил ее Эмиль, повысив голос. – И вообще, кто тебе позволил замуж выходить?

Он посмотрел на нее долгим укоризненным взглядом, в котором все же сквозила насмешка.

– Мы вернемся к этому позже. А теперь… мне надо сказать пару слов Филиппу Ардити.

И Эмиль резко, как мог только он и, наверное, Брюс Ли, схватил со стола тарелку, швырнув в него, точно фрисби. К всеобщему удивлению, дядя Филипп подхватил тарелку, прежде чем та впечаталась ему в живот, и тотчас выронил ее.

– Безусловные рефлексы никто не отменял. – Эмиль сел за стол, схватил вилку, насадил на нее кусочек горгондзолы и отправил в рот.

Никто больше на него не смотрел с возмущением. Эмиль просто ел и продолжал пить Божоле Крю прямо из горлышка, а все смотрели на Филиппа.

Тот поднял руку и медленно стянул с лица темные очки. Вера увидела, что разрезом глаз и надбровными дугами Даниель похож на дядю. Филипп смотрел на Даниеля, тот смотрел в ответ. Булькающие звуки, с которыми пил Эмиль, пока происходила эта немая сцена, придавали всему оттенок иронии злых бунюэлевских комедий.

Вера больше не смеялась, и не потому, что вдруг узнала: дядя Даниеля вовсе не слепой. Ее взбесило, что Эмиль, который, скорее всего, понял это в тот самый день, когда Ардити приходил в его бюро с визитом, ничего ей не сказал. Она немного подумала и все же признала, что зла не на шефа, а на себя. Потому что не догадалась! Тот неспроста швырял в него фантик. Надо быть наблюдательней…

– Ты ничего не хочешь сказать, горячо любимый дядя? – спросил Ксавье, разведя руки в стороны с видом Арлекино.

Филипп Ардити оттолкнулся от стены, пригладив свой ярко-желтый галстук, и, складывая на ходу дужки очков, направился к столу. Швырнув их на скатерть к тарелкам, он вырвал из рук Эмиля бутылку, взял со стола бокал и наполнил его вином.

– Такое вино из горла может хлестать только шваль, – проговорил он мрачно, глухим голосом – этакий Северус Снегг, – отодвинул стул напротив Эмиля и сел.

– Зачем было столько лет притворяться слепым? – вздохнула Сильвия. Она прошла к окну, встав ко всем спиной. На фоне черного стекла резко выделялись ее голая спина и красное пятно платья.

– Я не притворялся, – резко осадил ее Филипп Ардити. – Я действительно потерял зрение после той аварии…

– А когда оно само вернулось, – встрял Эмиль, – вы предпочли никому об этом не сообщать, но моментально бросили посещать глазную клинику. Я бывал у вашего лечащего врача, он сказал, что неоднократно пытался вызвать вас на прием, но так и не узнал, что вы прозрели. Кстати, он не сомневался, что зрение вернется, когда окончательно сойдет отек и восстановится зрительный нерв.

– Я проходил год совершенно слепым! Я мог погибнуть в той аварии.

– Которую сами же и устроили. – Эмиль схватил салфетку, протер ею губы и швырнул на стол. – В «Роллс-Ройсе» были подрезаны шланги бензонасоса. Это сделали вы. Не нужно быть великим сыщиком, чтобы ответить на вопрос, почему вы выпрыгнули загодя. Прекрасно знали, что едете в испорченной машине. Но вам нужно было алиби!

– Машина дымила! А Рене был идиотом, помешанным на своих безделушках. Всю свою жизнь он, как сорока, собирал, собирал, собирал. Он бы дал себя разорвать динамитом, но не покинул бы свой «Роллс-Ройс».

– Ладно. Следствие по этому вопросу еще ведется, всех, кто занимался техническим обслуживанием этой модели, тщательно допросят. Но у меня припасено кое-что еще.

– Может быть, довольно? – вскричал Даниель. – Дядя не мог подрезать шланг бензонасоса, он в этом не разбирается. Если ты, Эмиль, пришел глумиться, то убирайся!

Герши даже на него не посмотрел.

– Сюда едет бригада BRI. Так что было бы неплохо заранее все утрясти. Кристоф не станет с вами нянькаться. У него под боком ходит новый начальник, который страшный перфекционист и зануда. А я – добрый, так уж и быть, повожусь с вами. Мне для монографии надо. Хочу видеть ваши лица и наблюдать, как они меняются, когда вы все лжете.

– Вы не из BRI! – вскричал Ксавье, ударив по столу ладонями так, что подпрыгнули приборы и разлетелся на осколки бокал, упавший на тарелки.

– Сидеть, – рявкнул на него Эмиль. Он вынул корочку из нагрудного кармана куртки и распахнул ее. – Восстановлен на службе со вчерашнего дня. Сядьте, Ксавье Ардити.

У того вытянулось лицо. Некоторое время Ксавье стоял, переживая внутреннее сопротивление, потом отодвинул стул и сел, тяжело опустив локти на край стола.

– Хороший песик, – осклабился Эмиль. – А теперь обвинение номер два. Все готовы?

Эмиль был самым отвратительным детективом, каких знал свет. Настоящий тролль восьмидесятого уровня. Он мучил своих подозреваемых, ковыряя пинцетом в их душах, отпускал едкие остроты, и только лишь затем, чтобы, как он сам выразился, «видеть их лица, когда они лгут». Для его монографии.

Вера стояла обессиленная, не зная, как ему противостоять, нужно ли это делать, гадая, что он задумал, и восстановлен ли на службе на самом деле или его документ – лишь муляж. Она знала, что по закону человек с лицензией частного детектива не может работать в полиции. Ей было жалко Даниеля, которому выпало столько мучений на этот вечер, она боялась, что он опять забьется в судорогах. Он отошел к роялю и сел на банкетку, устало уронив локти на колени, а голову на руки. Вера не видела его лица, но подозревала, что он, должно быть, страдает.

– Итак, – прервал ее мысли Эмиль, – у меня имеются неоспоримые медицинские доказательства, что Рене Ардити травили во время лечения ковида три года назад, когда он находился у себя в особняке на бульваре Осман, отказавшись от госпитализации.

– Что? – резко повернулась Сильвия, как видно, задетая за живое. – Чем его могли травить? Это невозможно! Он постоянно сдавал кровь на анализы.

Ксавье выпрямился, его лицо окаменело.

– Рене получал все лекарства в двойной дозе, – продолжил Эмиль. – Поскольку во Франции медицинские препараты приобретаются по рецепту, можно и выяснить, какое количество было куплено.

– Вам известно, кто это делал? – выдавил Ксавье.

– Известно! – Эмиль сделал движение головой в сторону брата Рене Ардити. – Вы, Филипп, отдали брату свою порцию лекарств, наняли двух медсестер, которые, не ведая, что делают, независимо друг от друга, вкалывали Рене противовирусные от малярии – плаквенил, антибиотики, витамины и бог знает что еще в два раза больше, чем полагалось.

Его слова прозвучали как гром среди ясного неба. Сильвия покачнулась, схватившись за подоконник, перебралась к ближайшему столику и села. Наверное, представила, как сложно было подсчитать количество уколов, которые вводили медсестры больным ковидом в больницах, в каком уязвимом положении все находились в эпоху пандемии.

– Люди умирали от ковида толпами, – продолжал Эмиль, – никто бы вас не заподозрил, никому бы и в голову не пришло брать анализ на количество витамина С или того же гидроксихлорохина в крови. Плаквенилом лечили всех! Это было идеальное преступление современности, оно могло сработать! Но не сработало. Рене стал мучиться от лечения больше, чем от самой болезни. Ему было так плохо от всех этих бесконечных уколов, капельниц и пилюль, что на третий день он просто послал всех к чертям и возобновил пробежки по утрам. Ведь он переносил ковид легко, и ему не требовалось медикаментозное лечение, верно, мадам Боннар?

– Зато ты, Филипп, делал вид, что умирал… – вставила Сильвия, скрестила руки на груди и с отвращением отвернулась к окну. – Именно ты настоял на этом лечении, прочтя целую лекцию о том, как кошмарен коронавирус! Именно ты заставил его отказаться от госпитализации и сам нашел доктора, который выписал рецепты вам обоим, ты смог договориться с аптекарями, которые втихаря выдали медикаменты.

– Как вы это докажете? – ухмыльнулся Филипп, делая глоток вина и разглядывая бокал на свет.

– Легко. – Эмиль улыбнулся. – Вы достаточно наследили. Я нашел и доктора, и провизора, и медсестер, которые, против всех правил пандемии, являлись к вашему брату в его особняк. Я прижал всех четверых, и они всё рассказали. Медсестры назвали время, когда приходили, узнали пациента по фотографии. Я устроил им очную ставку. Видели бы вы их лица, когда они поняли, что обе кололи одного и того же пациента, причем у одной из них был фальшивый рецепт, который тоже был выписан на имя Рене Ардити! Они согласились свидетельствовать в суде, поскольку понимают разницу между непредумышленными действиями и преднамеренным покушением на убийство.

– Что я за бестолковый убийца такой, – с безразличием проронил Филипп. – Надо было от них избавиться!

– Вы знали, что они приходили втайне, за большие деньги, и были уверены, что страх разоблачения – достаточный гарант, – парировал Эмиль. – В условиях пандемии все зараженные должны были быть изолированы, никто, ни за какие деньги не имел права принимать лечение дома. Медперсонал был обязан сообщать о случаях заражения. А вы что сделали?

– Хорошо, месье Пуаро. – Филипп поставил бокал и сел к столу, сложив руки на скатерти. – Ты победил.

Он помолчал с минуту, глядя в сторону, выдерживая драматическую паузу, а потом заговорил вновь:

– Рене убил я. – Он поднял глаза. Сходство с Даниелем было разительным: такая же серая радужка, только веки темные, тяжелые, тот же слегка увлажненный печальный взгляд. – Я нанял убийцу, который выслеживал его полгода, чтобы найти подходящий момент. Нет смысла меня пытать, я не знаю имени этого человека, я не видел его лица. Он, как вы, Эмиль, всегда в кепке, с очками или в капюшоне. Я его не искал, он сам меня нашел и предложил свои услуги. Такие люди хорошо следят за такими, как мы, чтобы шантажировать, убивать или предлагать сделки. Это их работа. Дело полиции не допускать подобного, но мы ведь сегодня ругаем не полицию.

– Дядя, нет! – Даниель вскочил, схватившись за клавиши рояля, и инструмент издал жалобный стон. – Что ты делаешь? Зачем это все?

– Я смалодушничал и согласился на сделку. Вот и вся правда.

– Дядя, нет! Не нужно. Ты сейчас сочиняешь. Он сочиняет, Эмиль! Надеюсь, ты это видишь.

– Мое время пришло, ты знаешь. Сядь, Даниель, и не вмешивайся, – со спокойной требовательностью попросил Филипп Ардити.

Даниель побледнел еще больше, хотел что-то добавить, но ему внезапно будто перекрыли кислород, он сел и обессиленно уронил голову на руки.

– Я расскажу вам историю, – начал Филипп. – Кароль, Оскар, Вера, пожалуйста, сядьте тоже. Она длинная. В ногах правды нет, ведь так выражаются на вашей исторической родине, Эмиль?

Вера хотела пройти к Даниелю и обнять его, но для этого надо было пересечь всю комнату. Она поймала взгляд Эмиля и поняла, что тот загрызет ее за это. Сделав шаг к столу, Вера села рядом с Ксавье. Кароль придвинула стул к коляске дедушки Абеля, который начал ее подгонять, потому что ему не терпелось выслушать историю Филиппа, Оскар устало опустился на стул у двери и тягостно вздохнул.

– Две равно уважаемых семьи в Вероне, где встречают нас событья, ведут междоусобные бои и не хотят унять кровопролитья… – начал Филипп, крутя в пальцах бокал с остатками вина. – Монтекки и Капулетти. Дом юноши враждовал с домом девушки. Назовем их условно – Ромео и Джульеттой. Так вышло, что они встретились и полюбили друг друга в столь юном возрасте, когда сердце еще способно любить искренне и нежно. Но дом Монтекки тотчас воспротивился их встречам. Глава дома выразил категоричное «нет» и увез сына. Дочь Капулетти рискнула всем, сбежав из родового гнезда и отправившись на поиски возлюбленного. Они решили бежать в страну, где круглый год светило солнце и не было сезона, когда бы не спел виноград. Они венчались. В дороге их баюкали любовь и радость, они засыпали под звездами прямо посреди поля, ехали на перекладных лошадях, делили сухую горбушку хлеба на двоих и вместе удили рыбу.

Глухой, благородный голос дяди Филиппа звучал в тишине «Маленького Версаля», точно у сказочника.

– Слуги Монтекки выследили их, – он повысил тон, – оторвали Джульетту от Ромео, увели ее за каменный утес и расстреляли. Ромео, которого держали десяток безжалостных рук, слышал звуки выстрелов, и сердце его истекало кровью. Он потерял сознание и заболел смертельной хворью.

Его увезли домой, заперли в высокой башне, где он медленно чах. Но однажды на его подоконник сел ворон, и Ромео, увидев его черное оперение, понял, что до сих пор не умер, потому что душу его взял дьявол, и стала она такая же черная, как вороново крыло.

Ромео решил мстить всем, кто был замешан в смерти его Джульетты. Той, которая его предала, и тому, который отдал приказ расстрелять его возлюбленную.

Он вышел из своей башни и сказал главе дома Монтекки, что готов исполнить его требование. Он будет изучать все науки ученого мира и говорить на всех языках, какие существуют, прочет все книги и освоит всякое мастерство, какое только есть на свете. Он будет достойным преемником дома Монтекки.

Шли годы, и Ромео мужал. Он с головой окунулся в работу, и все его помыслы были лишь о том, чтобы стать достаточно сильным и покарать убийцу своей возлюбленной.

Шли годы, и Ромео старел. Пока вдруг боги не смилостивились и не вернули его любовь.

Филипп обвел всех мрачным взглядом.

– Джульетта не была убита. Ромео обманули, чтобы заставить от нее отказаться. Все это время он жил с тяжелым камнем на сердце. Звуки выстрелов, которые остановили ее сердце, преследовали его всю жизнь. Но вот он видит свою прекрасную Джульетту живой и невредимой и понимает, что в его сердце больше нет жизни. Оно давно окаменело. Даже ее чудесное воскрешение не заставит его биться вновь, а вражда семей Монтекки и Капулетти по-прежнему пылает.

Все, что ему остается, – убить главу дома Монтекки. И уж поверьте, тот заслуживает смерти. У этой истории не шекспировский конец. Нет радостней истории на свете, чем о храбрости Ромео и умнице Джульетте.

Филипп Ардити замолчал, взял бутылку, вылил остатки вина в бокал и махом его осушил.

– В горле страшно пересохло. – Он поднял пустой бокал в воздух и поставил его на стол, поднявшись.

Все молчали, собрав морщины на лбах: кто-то гадал, что за аллегорическую сказку поведал этот мнимый слепец. Видно, нечто личное, уж больно горьким был его тон. Возможно, кто-то узнал себя.

Эмиль был как минимум озадачен. Он вскинул брови и смотрел перед собой, будто шахматист, которому требовалось сделать ответный ход, чтобы избежать немедленного мата. Сильвия поднялась и вновь замерла красной статуей у окна. Дождь давно кончился, тучи разбежались, в небе повис бледный диск убывающей луны.

Вера посмотрела на часы. Почти полночь.

– Ну что ж, месье сыщик, – проговорил Филипп, – я во всем сознался, бежать мне некуда с этого безлюдного побережья. Завтра меня арестует BRI, и дело с концом. А вы наконец отстанете от моей семьи.

Эмиль посмотрел на него, сузив глаза и дернув уголком рта.

– Вы меня плохо знаете, Филипп Ардити, я и не таким сказочникам языки развязывал. Зерна от плевел будут отделены, или я не Эмиль Герши.

Филипп Ардити усмехнулся, вышел из-за стола и преспокойно пошел к дверям. Оскар с покорностью собаки последовал за ним.

– Я больше не нуждаюсь в твоих услугах, – небрежно махнул ему Филипп. – Можешь ехать на все четыре стороны.

Оскар остановился в дверях и повернулся к гостям, потерянно глядя на них.

– Не волнуйтесь, Оскар, – со вздохом проговорила Сильвия. – Я сама вас рассчитаю и напишу рекомендации. Наши машины сейчас в Кавалер-Сюр-Мер. Завтра я вызову кого-нибудь, и вас отвезут в аэропорт. Боюсь, что там, где теперь будет жить мой деверь, прислуга не понадобится. Дениз, – она повысила голос. Вошла горничная, прятавшаяся в коридоре за дверью, – выбери для Оскара комнату, приготовь ему постель.

– А как быть с ужином, мадам? Месье Аракава до сих пор ждет.

– Скажи, что он свободен. Полагаю, после всего этого аппетита ни у кого не осталось.

– Простите, но только не у меня, – поднялся Эмиль. – Этой ночкой мне предстоит разгадать пару ребусов, а серые клеточки нуждаются в топливе.

И он демонстративно подкрутил несуществующие усы Эркюля Пуаро у себя под носом – судя по его широкому жесту, они были не меньше, чем у Сальвадора Дали.

– Идем, Вера, в кухню, поэксплуатируем месье Аракаву, пока его не отправили спать. – Герши подхватил со стола шлем и победным маршем двинул к лестнице.

Вера проследила, как он исчез за дверью, и поспешила к Даниелю.

Тот сразу же от нее отстранился, выставил руку, скривив болезненную гримасу. Вера не ожидала такой реакции.

– У тебя есть долг, ты вольна его выполнять, – холодно сказал он, отодвинул Веру и тоже вышел.

Глава 13. Невеста убийцы

Вера еще не бывала в кухне замка, но знала, что та располагается за большими стеклянными дверьми в западном крыле. Туда можно было попасть через те двери у стойки, про которые Даниель говорил, что они всегда были заперты. Она спустилась в холл и услышала отдаленные голоса со странными тягучими интонациями. Говорили на незнакомом языке, кажется по-японски. Дверь у стойки была приоткрыта.

Даниель не солгал, что они были всегда заперты, – изнутри створки оказались обшиты металлом, а вход частично перегорожен массивным шкафом. Войдя, Вера ощутила холод – она оказалась в холодильной камере, по периметру которой по полкам лежали контейнеры и ящики, заполненные цветными пакетами, банками и коробками, пахло съестным. Она отыскала глазами второй вход и пересекла помещение, светя фонариком в телефоне. Вторая дверь, видимо, ведущая в кухню, была скромнее: одинарная, узкая и низенькая, какой и положено быть у холодильника.

Она обернулась. Наверное, те двойные двери велела открыть Сильвия для своего эффектного выхода. Что за странное мероприятие она подготовила? Неужели все миллиардеры такие чокнутые? Еще и Зоя в этом участвовала. Кстати, где она? Сестра Эмиля не присутствовала при разоблачении дяди Филиппа.

Веру настигло смутное подозрение. Что-то здесь не так. Что-то происходит за ее спиной, а она лишь пешка в тайной игре. Эмиль опять ее использовал!

И она решительно постучала.

Открыл ей молодой повар-японец, поклонился, поприветствовав на очень плохом французском: половину звуков он произнести просто не смог в силу своего этноса. На нем была простая одежда: серый свитшот, голубые джинсы, поверх белый фартук.

Тотчас подлетел Эмиль и бойко застрекотал по-японски, указывая то на Веру, то на себя, то на повара. Вера опешила, не ожидая услышать от шефа японскую речь. К тому же он вел себя довольно необычно – вытянулся по стойке «смирно», руки по швам, то и дело кланялся и смотрел вниз. Таким вежливым и предупредительным она его видела впервые.

Повар тоже закивал в ответ, стоя по стойке «смирно», улыбался и смотрел вниз, с его лица сошла маска якудзы. Потом он бросился к широкому разделочному столу, приглашая Веру идти за ним.

Вера окинула взглядом кухню – высокие потолки, кафель белее снега, блестящий хром, всюду в идеальном порядке развешаны сковородки, разделочные доски и ножи, пирамиды кастрюль, начищенные до зеркального блеска. В огромных стеклянных раздвижных дверях виден темнеющий в ночи край восточной стены в облаке бугенвиллей и повисший над морской гладью лунный диск со слегка ущербным краем.

Повар предложил ей странные черные треугольнички на тарелке. Вера не понимала, что он ей пытается сказать.

– Это онигири, японские бутерброды из нори, риса и начинки. Бери, его нельзя обижать. Возможно, он здесь наш единственный союзник, – объяснил Эмиль.

– Откуда ты так хорошо знаешь японский?

– Еще в детстве выучил, чтобы читать мангу и смотреть аниме. Я же не спрашиваю, откуда ты так хорошо знаешь французский. Что за наезды? Бери онигири и быстро ешь. Месье Тацуки любезно приготовил их для тебя и позволил нам здесь остаться. Надо кое-что обсудить.

Вера быстро схватила черный треугольничек и, так как была страшно голодна, полностью запихала его в рот. Оказалось так вкусно, что она не удержалась от блаженного стона, ее колени подогнулись, и она чуть не присела, успев схватиться за край стола.

– Боже, что же это такое! – пробубнила она с набитым ртом, закатив глаза и замахав рукой. – Ничего вкуснее я в жизни не пробовала.

Японец рассмеялся, склонился в поклоне и ушел.

– Ой, куда это он? – удивилась Вера.

– Он позволил нам поговорить и проследит, чтобы никто не подслушал.

– Каким он стал с тобой милым и пушистым. – Вера взяла второй онигири и не торопясь надкусила его. – Вчера он выглядел так, словно сейчас вынет катану и порубит всех, как Ума Турман в «Убить Билла».

– Я умею находить подход к людям, – сказал Эмиль, облокотился о хромированный стол и подцепил пальцами рисовый бутерброд. – Когда захочу.

– Давай не затягивать? – проговорила Вера, жуя. – Что происходит, Эмиль?

– Происходит то, что ты выходишь замуж за отцеубийцу, причем уже женатого и с ребенком.

Вера захлопала глазами, замотала головой, будто хотела проснуться.

– Что, прости? – наконец выдавила она, вернув надкусанный онигири на тарелку. Аппетит моментально исчез.

– Даниель женат на Кароль Солер. Она племянница первой супруги покойного Рене Ардити – Идит Солер.

Оглушенная Вера продолжала моргать, ничего не понимая. Эмиль сделал шаг назад, подхватил барный стул и велел ей сесть. Она послушно вскарабкалась на высокую табуретку, уронила локти на кристально чистую хромированную поверхность стола и закрыла лицо руками.

– А я ведь тебя предупреждал – никому не верь! Воды?

– Нет, спасибо. Могу ли я верить… тебе? Ведь ты меня опять подставил.

– Суди сама. Ты слышала, что сегодня нам поведал Филипп? Он рассказывал их историю – Даниеля и Кароль. Когда им было по семнадцать, они сбежали в Мадрид. Рене поймал их и поступил очень жестоко: отвел девушку за какие-то склады и выпустил всю обойму мимо, а Даниель думал, что ее расстреляли. Люди Рене вернули Кароль ее матери – сестре первого мужа Идит, испанского скульптора. Девяносто девятый год, Рене Ардити еще не обзавелся безупречной репутацией мецената и коллекционера. Он был тем, кем и всегда, – успешным дельцом и махинатором, обделывал свои делишки, как любой бандит в те годы.

– У них есть ребенок? – Вера изо всех сил сдерживала слезы.

– Да, Зоя мне успела сообщить, что ты его видела за стеклом витража. Это мальчик, ему десять. Долго тайна расстрела Кароль не продержалась. Спустя одиннадцать лет Даниель узнал, что его обманули, нашел ее и женился. Но это еще не все. У него, похоже, созрел в голове очень дерзкий план передать своему сыну империю Ардити. Возможно, это узуфруктство было неспроста вписано Рене Ардити в завещание, – миллиардер знал, что старший сын все-таки пошел против его воли и женился на племяннице Идит.

– А почему он был против?

– У него имелись разногласия с семьей этого скульптора. Рене их надул с авторскими правами, помог Идит присвоить их себе. Это не важно, главное: Рене в своем завещании нарочно все устроил так, чтобы Даниель не мог передать аукционный дом Ардитис своему сыну. И, чтобы остаться единственным наследником, Даниель решил просто уничтожить всех родственников.

– К-когда?

– Да вот на этих выходных. А тебя он выбрал в качестве свидетеля своей невинности. Он думал, ты одна сюда приедешь, а мне лишь будешь отчитываться. Вера, если он показал тебе своего сына, то в живых не оставит. Ты его точно не должна была видеть.

Вера почувствовала, как ком подкатил к горлу.

Эмиль нашел стакан и подставил под краник, откуда текла отфильтрованная вода. Вера схватила его и залпом выпила.

– Значит, это он тебя подставил с картиной Тициана?

– Может.

– Вот подлец! – Вера со звоном опустила стакан на хромированный стол. – Как же он это сделал? Потайную дверь в бункере найти не может, у него кости динозавра, обмотанные лентой, вместо телефона, а тут – взломал тебя!

– Тише!

– А как ты понял, что он убил отца?

– Через того чувака, которого нашли повешенным. Он толкал дурь своим товарищам. И был знаком с Даниелем – есть пара свидетелей. И не просто знаком, они дружили, тот предоставлял свою квартиру ему и Кароль для встреч. Когда мы с Кристофом выяснили историю про расстрел Кароль, решили зайти с другой стороны – всем потенциальным знакомым тех четверых, что нашли под мостом Руаяль, и повешенного показывали ее фотку. И вуаля – консьержка дома, в котором жил повешенный, ее узнала и сказала, что это его пассия!

– Повешенного?

– Да, Кароль приходила к нему – чтобы встречаться с Даниелем, конечно же.

– Но как это доказать?

Эмиль скривился.

– В этом-то и загвоздка. Все улики косвенные, любой адвокат его за пять минут оправдает. Других свидетельств встреч Кароль и Даниеля мы не нашли.

– А как узнали, что они женаты?

– Они венчались в одной старой церквушке под Мадридом, священник, тоже родственник Солер, узнал их по фото, сказал, что они раз в год приезжают с ребенком. Но он их венчал без соблюдения формальностей. Нет никаких бумаг, подтверждающих брак.

Вера посмотрела на Эмиля с подозрением.

– То есть Даниель все-таки не женат?

Тот опустил голову, сделав вид, что рассматривает шнурки на кедах.

– Эмиль, – позвала его Вера. – Посмотри на меня.

Шеф нехотя поднял на нее глаза, взглянув искоса.

– Ты соврал мне? Даниель не женат?

– Говорю же, официально как будто нет. Но они точно венчались в церкви, и у них есть ребенок.

– То есть ты решил: если Даниель видится с Кароль, он на ней женат?

– Нет, ты все перевираешь! Я сказал, что есть свидетель – священник, который их венчал.

– Сколько ему лет, священнику?

– Около восьмидесяти.

– Он венчал их, не соблюдя бумажных формальностей и бумаг никаких нет?

– Нет.

– Хорошо. – Вера закинула ногу на ногу и скрестила на груди руки. – Теперь разберемся с дружбой повешенного. В его квартире Кароль и Даниель якобы устраивали свидания?

– Что ты хочешь сказать? Я пошел по неверному следу, так? – вспылил Эмиль.

– Да, Эмиль. Ты не любишь Даниеля. Ты хороший сыщик, но у тебя есть один существенный изъян: ты ведешься на собственную неприязнь. Все могло быть совсем не так! Например, Кароль и повешенный действительно встречались. А ребенка не существует! Его выдумала Сильвия или Ксавье! И подставил тебя – Ксавье! А Даниель – добрый, искренний и отзывчивый – помогал Кароль и своему другу. Был небезразличен к своей старой любви! Он помогал ей!

– Не кричи! – Эмиль стиснул ей плечо и зашипел: – Ты весь этот чертов замок на уши подымешь. Ты тоже имеешь один существенный изъян – слишком влюбчивая! И на день тебя оставить нельзя, как ты уже чья-то невеста. Все дело мне испортишь! Разуй глаза! Зачем ты здесь?

– Я его невеста, – с вызовом ответила Вера.

– До этого кем была? Ты сотрудник детективного бюро! Твой нынешний жених пытался нанять тебя найти картину Бэнкси? Что? Уже забыла? И он забыл? Ему на фиг сдалась эта картина, он всех собрал в замке, чтобы перебить к чертям.

– В замке всех собрала Сильвия! Это ее идея – устроить вечер памяти мужа. Они с Зоей танцевали партию Одиллии и Одетты для какого-то видео.

– Считаешь, Даниель не продумал все заранее? Не рассчитал так, чтобы приезд был не его идеей?

– Он сегодня утром водил меня в бункер показывать картины. Он не во все помещения доступ имеет. Хотел, чтобы мы ему помогли. – Вера попыталась вырваться и едва не заплакала. – Он такой несчастный! У него приступы эпилепсии.

– Он такой несчастный, – передразнил Эмиль, кривя лицо, и отпустил ее плечо. – Кристоф меня предупреждал, что ты не выдержишь и растаешь, как мороженое.

Вера сползла с высокого стула и направилась к холодильной камере. Эмиль опять поймал ее за руку.

– Куда ты, дурочка? Там, наверное, уже заперли двери. А эта открывается только снаружи. Ты же застрянешь в холодильнике!

Вера опять вырвала руку и пошла искать другой выход. Вдруг она резко развернулась, так что Эмиль, шедший за ней, едва не врезался в нее.

– Скажи правду! Ты только его одного подозреваешь, Даниеля?

Тот поджал губы.

– Ну скажи! Мы же напарники. Почему ты скрываешь от меня все!

– Я ничего не скрываю, – начал оправдываться Эмиль.

– Не ври, – оборвала его Вера. – Ты научил меня определять ложь по лицам. И я вижу по твоему, что ты лжешь. Кого еще подозреваешь в убийстве Рене Ардити? Кто подставил тебя?

– Всех подозреваю.

– Кого конкретно?

– Сильвию. – Эмиль цедил слова с неохотой. – И Ксавье.

– Почему Даниель попал под твой огонь первым?

– Первым был его дядя Филипп. Он с кем-то из них заодно.

Вера покачала головой. Эмиль неисправим, он ничего ей не скажет. Она обиженно всхлипнула, обежала стол и, увидев дверь, выскочила в нее, попав в темный коридор. Эмиль шел следом.

– Ты ведь видела ребенка! – зашипел он.

– Мне могло показаться.

Вера стремительно бежала на свет. В этой части замка располагались технические помещения, черная лестница. Именно поэтому Эмиль выбрал кухню для конфиденциальной беседы – большая часть подозреваемых сюда носа не сунет. «Чтобы попасть в холл, – рассуждала Вера, – надо было обойти помещение кухни. Скорее всего, одна из двух двойных дверей, что располагалась напротив входа в замок, и вывела бы из этого лабиринта». Она шла, думая, что Эмиль рядом, но, остановившись и приглядевшись, поняла, что стоит в темноте одна.

– Вот гад! Слинял.

Она остановилась на перекрестии двух коридоров: один вел вглубь и налево, второй – вперед, вдалеке был виден источник света. Оформлены оба просто – выбеленные стены, деревянный пол, видно, что старинный, освещения почти никакого. Если ранее Вера шла, ориентируясь на свет из окон, то здесь их уже не имелось.

Мелькнул свет в конце коридора, уходящего вглубь. Она дернулась, обернулась и увидела мальчика, который стоял и держал в руке не то тусклый фонарик, не то телефон. Вера разозлилась, вынула из заднего кармана свой и тоже включила фонарик. Но пока возилась, ребенок скользнул за поворот. Свет ее фонарика выхватил из тьмы лишь кирпичную кладку и дубовую, обитую железом дверь в паутине.

Она машинально бросилась в его сторону, добежала до стены, вдоль которой шли низкие, обшитые железными пластинами, грубо сколоченные дубовые двери, почти как та, через которую Даниель провел Веру в бункер. Здесь не было никакого ремонта, лишь старинная каменная кладка, пахло плесенью, пугающе выпирали изгибы столетних труб, с которых свисала паутина. Вера попала в ту часть замка, куда уже никто не ходил. Ей стало страшно, она опять бросила взгляд назад – не мог же Эмиль просто так оставить ее здесь?

Медленно отступая, Вера зажала рот и нос ладонью и стала глубоко и размеренно дышать, чтобы успокоиться. Куда бы ни делся ребенок, она за ним не последует. Ей хватило сил и ума вернуться.

Через полчаса блужданий по техническим помещениям, черновым лестницам и хранилищам она попала в холл – одна из двух дверей, что располагалась напротив входа, была распахнута, ей навстречу вышла горничная Дениз с подносом, полным грязной посуды. Бедная Дениз обслуживала гостей в их комнатах: никто не пожелал отправляться спать без ужина, все принимали его в своих постелях.

Вера добралась до их с Даниелем комнаты и постучала в дверь. Шел третий час ночи, свет луны проникал в коридорное окно и серебрил колонны, пол, устланный светлой дорожкой, выхватывал из тьмы средневековые портреты.

Она постучала вновь, не дождалась ответа и, тихо нажав на ручку, вошла. Обойдя кровать, залитую лунным сиянием, она обнаружила ее пустой. Первым делом Вера бросилась проверять туалет, откуда доносились звуки набирающейся в ванну воды. Даниель сидел спиной к ней на краю ванны. Она включила свет.

– Выключи, пожалуйста, – холодно попросил он, не взглянув на нее.

Вера успела заметить его обтянутую темной футболкой спину, в руках нож, а от ванны поднимается пар – вода в ней достигла середины.

– Что ты делаешь?

– Выключи свет и уходи.

По спине Веры пробежал холодок. Она повиновалась, нажав на кнопку выключателя. Кто бы перед ней ни был: убийца или суицидник, сейчас она ступала по тонкому льду.

– Даниель, давай поговорим?

Он повернул к ней лицо, глянув за плечо. Лунный свет обрисовал его профиль со взлохмаченными волосами и очками Гарри Поттера на носу.

– Я должен был сам рассказать тебе.

– О чем? – Вера сделала два коротких шага к ванне.

– О Кароль. Я хочу, чтобы ты знала: между нами ничего нет. Нашу любовь расстрелял отец двадцать четыре года назад… Ее нашла Сильвия, а не я. Она ее искала нарочно, потому что сама же меня и сдала тогда. Я выкрал ее кредитку, а она тут же сдала меня полиции. Теперь винит себя в том, что произошло, но это не делает ее хорошим и честным человеком. Она привезла Кароль в Париж, устроила ее у дедушки Абеля, оплачивала ее обучение вокалу, думая, что так сможет искупить свою вину.

– У вас есть ребенок?

– Нет! Почему такой вопрос?

– Хочу знать, что за ребенок ходит по замку.

– Я сам бы хотел это знать! – Он с силой сжал ручку ножа и стукнул костяшками пальцев по краю ванны. Лезвие блестело в свете луны, точно клинок из валирийской стали.

Вера шагнула к нему, не отрывая взгляда кошки от ножа. Вода продолжала набираться. От нее поднимался пар, становилось жарко. Она утерла пальцами мокрый лоб.

– Зачем дядя Филипп все это время хранил в сердце ненависть к отцу? – Его голос звучал гулко в кафельных стенах. – Зачем было притворяться слепым? Зачем он рассказал вам всем о нас с Кароль? Во что я превратился в твоих глазах!

Он говорил так горько и надрывно, что Вере вдруг стало стыдно за себя. Пока они пытаются разобраться со смертью миллиардера, его сын погибает на их глазах от душевных мук, которые никто всерьез не воспринимает. Она коснулась его плеча, продолжая смотреть на нож. Села рядом на край ванны, накрыв его сжатый кулак ладонью. Лезвие коснулось ее бедра.

– Это тогда начались припадки, да? Когда… Кароль якобы расстреляли?

Его пальцы разжались. Вера вытянула из руки нож, встала, открыла окно и выбросила в пропасть. Испытав облегчение, она вернулась, притянула Даниеля к себе, прижав голову к своему животу.

– Все хорошо, слышишь? Все позади. Ты не одинок. Я с тобой.

Он не ответил.

– Я люблю тебя и буду твоей женой, – добавила Вера, гладя его волосы.

– Я не имею права портить тебе жизнь. Ты можешь отказаться. Хуже жениха и не придумать. Похоже, есть такие люди, с печатью проклятия. Я один из них.

– Глупое суеверие. Ты очень переутомлен. Это все дом, его стены душат тебя, – мягко заговорила Вера, точно с ребенком, вспомнив, что в Питере целый год проработала детским психологом. – Уедем отсюда?

– Завтра же… – На его лице было неподдельное отчаяние. – Если бы я знал, куда заведет меня жажда помешать ей продавать нашу коллекцию!

Вера сняла с него очки, нежно гладя по щеке. Любить человека, которого подозреваешь в убийстве! Да какой же он убийца? Она закрыла воду, выдернула из ванны пробку, довела Даниеля до постели и в темноте раздела. Они тесно прижались друг к другу под одеялом, как дети. Некоторое время Вера сопротивлялась сну, боясь, что кто-нибудь прокрадется к ним, чтобы причинить зло. В ней вдруг проснулся материнский инстинкт, она поклялась защищать Даниеля и не давать в обиду никому, даже Эмилю. Она смотрела, как он спит, трогательно посапывая, любовалась его тонким профилем, поглаживая по небритой щеке. Последней мыслью было: «Разве можно спать так невинно, если ты убийца?»

Глава 14. Второй не смог проснуться, и их осталось восемь

Суббота, 8 апреля

Веру разбудил визгливый женский крик.

Она открыла глаза, обнаружив, что уже достаточно светло. Выпуталась из одеяла, аккуратно сняла с себя руку крепко спавшего Даниеля и потянулась за часами к стеклянному столику у изголовья. В коридоре затопали и захлопали дверьми. Электронный циферблат показывал десять.

Натянув джинсы и любимый желтый свитер, Вера, крадучись, вышла.

Их комната располагалась почти на углу восточного крыла, остальные спальни лежали вдоль южной стены, которая заканчивалась ресторанным комплексом и бильярдной. Вера обошла лестницу, нырнув в коридор с пятью или шестью дверями. Одна была открыта, возле нее стояли Эмиль, Оскар и Сильвия в роскошном пеньюаре и с полотенцем на голове. К стене жалась горничная, у ее ног растеклась оранжевая лужица свежевыжатого апельсинового сока, валялись поднос и разбросанная посуда.

Эмиль черной тенью нарезал странные круги, глядя себе под ноги, приближал нос к стенам, кадкам с пушистыми дипсисами, трогал колонны и рамы. Потом он подошел к соседней двери и принялся в нее барабанить.

– Ксавье, откройте, – громовым голосом позвал Эмиль. – Или мне придется выломать дверь.

В спальнях двери были не дубовые, старинные, а тонкие, с молдингами, выкрашенные в белый.

Сильвия добавила пару коротких ударов ладонью и позвала:

– Ксавье, открой!

Когда Вера подошла, тот уже отпирал замок. Он вышел бледный, как бумага, волосы взъерошены, одет в лиловую шелковую пижаму, застегнутую не на те пуговицы, одна нога в тапке, другая – босая. И только его усы сохраняли достоинство и прямую линию. Он с силой сжимал ручку двери, подбородок держал высоко поднятым, будто римский император, и постоянно шмыгал носом.

– Что вы так расшумелись? – выговорил он, акцентируя каждый слог. И речь его казалась странной, как у пьяного, который силится выглядеть достойно в глазах окружающих. Думая, что делает это незаметно, он спрятал босую ногу за обутой.

– Позвольте мне пройти в вашу комнату. – Эмиль попытался ладонью отстранить Ксавье. – Почему вы так долго не открывали?

– Я был в душе.

– Здесь шум, гам, крики. Вас не интересует, почему?

– Я был в душе! – с нажимом повторил Ксавье, не пуская Эмиля.

Сильвия стояла в стороне, по ее непроницаемому лицу ничего нельзя было понять. Она страшно раздражала Веру этим – ее невозможно прочесть, ничего во внешнем виде, кроме королевского величия.

Она обернулась на соседнюю дверь, которая была распахнута. Возле по-прежнему дрожала Дениз. Заглянув в комнату, Вера ахнула – на полу у кровати ничком лежал дядя Филипп. Мертвый. Его тело утопало в темной луже крови, успевшей подсохнуть по краям.

Ксавье все еще перегораживал Эмилю дверь в свою комнату. Но тот долго вежливость проявлять не стал, ткнул упрямца ребром ладони куда-то под основание шеи – Ксавье сложился пополам, зажал обеими руками нос и, согнувшись в три погибели, понесся к ванной.

Эмиль повернулся ко всем, кто стоял в коридоре, и велел не пересекать порога. Он обошел спальню, сбросил на пол подушки и покрывала, оглядел стены, стеклянный столик, на котором были свалены вещи Ксавье и большая упаковка влажных салфеток. Достал телефон и начал фотографировать все подряд.

Из ванной доносились стоны.

Сильвия не выдержала и прошла мимо Эмиля к сыну, которому явно была нужна помощь. Вера скользнула за ней. Ксавье стоял, наклонившись над раковиной, и зажимал нос ладонью, между пальцами текла кровь, ее уносило в слив с водой, белая чаша забрызгана розовыми и бордовыми каплями. Сильвия протягивала ему полотенце. Ксавье выключил воду, взял полотенце и прижал его к носу, запрокинув голову.

Эмиль зашел следом, подцепил двумя пальцами крышку корзины для грязного белья, ухмыльнулся с видом комиссара Коломбо, нашедшего улику, и перевернул ее.

Из корзины посыпались окровавленные полотенца, рубашка, платки, салфетки, клочки туалетной бумаги.

– Это любопытно, – он посмотрел на всех, приподняв бровь, – если учесть, что в соседней комнате лежит труп в луже крови.

Ксавье, казалось, был удивлен, он медленно отнял от лица полотенце, из носа к усам потекли две красные струйки. Он отер их кончиками пальцев, а пальцы о полотенце.

– У меня всю ночь шла носом кровь! – выпалил он, повернулся к матери, изумленно глядящей на него, и повторил жалобно: – У меня всю ночь шла носом кровь!

– Вы мучитесь носовыми кровотечениями? – спросил Эмиль. – Как давно?

– Достаточно! – Он повернулся к Сильвии, веско добавив: – Мама, ты же знаешь!

– В чем причина? Кокс? – сыпал вопросами Эмиль.

– Нервы! – взвизгнул Ксавье, утирая лицо, и бросил короткий опасливый взгляд на возвышающуюся над ним мать, которая стояла с тем же непроницаемым, холодным выражением лица и смотрела на него, поджав рот.

– Это покажет анализ крови, который мы обязательно сделаем по прибытии в Париж. Когда началось? – Эмиль окинул взглядом вываленное на пол белье и мусор.

– Еще в университете! – со стоном проговорил Ксавье, страдальчески изогнув брови, но, перехватив укоризненный взгляд Эмиля, опомнился: – Около двух-трех ночи.

– Предположительно именно тогда и был убит Филипп Ардити.

– Вы можете это выяснить с помощью анализа крови, – парировал Ксавье.

– Вас кровотечение застало во сне?

– Да.

– Врете. Тогда почему постель чистая?

– Я успел добежать до ванной.

– Чушь! Врете. Ваша дверь изнутри и снаружи вся в крови, столик – в крови, на стенах – кровь. А постель – чистая. Результаты анализов мы получим не скоро. Нам сейчас нужно знать, что произошло.

– Произошло то, что у меня шла кровь носом.

– И вы ходили к Филиппу Ардити?

– Нет! Вы меня считаете за идиота, Эмиль Герши? Я убил своего дядю, полагаете? А потом вызвал у себя носовое кровотечение, чтобы скрыть улики?

– Вы были у него ночью. И знали, что он мертв. Возможно, именно это вызвало у вас кровотечение. На туфле вашего дяди обнаружилась любопытная деталь. – Эмиль достал телефон, быстро нашел нужную фотографию и, увеличив на ней обувь мертвого, показал Ксавье.

– Туфли от «Стефано Бемер», цвет – королевский голубой. Видите каплю крови на пятке?

Ксавье пялился в телефон, не зная, что ответить.

– Просто признайте, что вы к нему заходили, и я от вас отстану. Пока не выйдут результаты анализов, разумеется. – Эмиль убрал телефон в карман джинсов.

– Я не заходил к дяде! – вспылил Ксавье. – Не вынуждайте меня сознаваться в том, чего я не делал.

– Идемте. – Эмиль повернулся к выходу. – Идемте, я вам покажу кое-что.

Все перешли в спальню дяди Филиппа. Эмиль принялся водить Ксавье, как ребенка, и тыкать пальцем то в пол, то в дверной косяк, указал на деревянную ручку кресла, на которую ему пришлось посветить фонариком, чтобы тот увидел кровавое пятно на красном дереве.

– Есть два варианта развития событий. – Эмиль небрежно крутил в пальцах телефон, точно это была игральная карта. – Вариант первый: вы вошли к дяде Филиппу с ножом в руках, судя по ширине и глубине пореза, это нож из кухни, спрятав руку с оружием за спиной, дождались, когда он повернется к вам спиной, и воткнули ему лезвие в бок.

– Этого я не делал. – Ксавье утер полотенцем нос, красный и опухший, как картошка.

– Убив дядю, вы испытали стресс. Стоя некоторое время над ним, вы не замечали, как у вас идет носом кровь. Но, увидев, что вокруг прилично накапано, бросились в ванную, схватили рулон туалетной бумаги и принялись оттирать пол от своей крови. Вот почему у вас корзина полна туалетной бумаги – вы ее всю унесли с собой, на крючках висят свежие рулоны, а у дяди Филиппа рулон отсутствует.

Ксавье поднял руку с полотенцем к лицу, зажав им нос. Сильвия скрестила на груди руки, ее лицо сделалось еще более непроницаемым. Но Вера могла поклясться, что глубоко внутри она честит сына самыми последними словами.

Эмиль велел Вере потушить свет, достал из другого кармана фонарик и включил ультрафиолетовое свечение. Пол вокруг ног Филиппа был в разводах и отпечатках пальцев. Эмиль перешел к двери, на которой количество отпечатков пальцев было не меньше.

– Нужно делать анализ? Ваши пальчики, Ксавье?

Тот молчал, продолжая закрывать половину лица полотенцем.

– Да уж признайся! – гробовым голосом произнесла Сильвия.

В коридоре раздались шаги, кто-то подошел к двери. Вера обернулась, увидев заспанного Даниеля, который протирал очки краем белой футболки.

– Что случилось? – спросил он, надел оправу и замер, поскольку увидел мертвого дядю.

Он медленно снял очки и зажал двумя пальцами глаза, плечи опустились.

– Он покончил с собой? – спросил Даниель дрогнувшим голосом, продолжая сжимать пальцами глаза.

– Самоубийство исключено, – отрезал Эмиль. – К нему подошли сзади и быстрым движением воткнули нож в область печени. Сам он такое не исполнил бы.

– У него был рак, он давно говорил, что ищет способ красиво расстаться с жизнью. – Даниель не хотел верить в происходящее.

– Тогда надо было стреляться или резать себя вчера вечером при всех. Случая удобнее не подобрать, – пожал плечами Эмиль и повернулся к Ксавье. – Вы что-то хотели сказать?

Тот отнял полотенце от лица и встретился взглядом с братом. У Даниеля поднялись брови от удивления, когда он увидел его перепачканное кровью лицо.

– Да, я был ночью у дяди. Зашел спросить снотворного, увидел его лежащим, – начал Ксавье упавшим голосом застигнутого врасплох. – Но не убивал. Я даже не представляю, как это – ударить ножом человека.

– И с перепугу у вас пошла кровь носом? – спросил Эмиль.

– Да. – Ксавье говорил, не отрывая взгляда от Даниеля. Вера ясно видела в этом взгляде искорку вызова, злорадства, будто он хотел сказать: «И ты, Брут». Или же: «Ты следующий?»

– Хорошо. – Эмиль повернулся к двери и, уходя, добавил: – Это я и хотел от вас услышать, Ксавье.

В коридоре он натолкнулся на Дениз – та шарахнулась в сторону, все еще пребывая в волнении.

– Месье детектив, мы не можем найти повара! Мадам велела подавать завтрак, а месье Аракавы нигде нет.

Эмиль обернулся и окинул всех пристальным взглядом, задерживаясь на каждом лице. Все замерли едва не по стойке «смирно».

– Эмиль, – обратилась Сильвия, – я хочу, чтобы вы знали. Я ценю ваш опыт. И безмерно рада, что именно вы взялись за расследование смерти моего мужа. Сейчас, когда мы в этом отеле одни, на десятки километров нет ни единой живой души, я испытываю облегчение: если вы с нами, значит, ничего дурного и страшного не случится… Вы сможете открыть, кто убил Рене и Филиппа. Кто бы это ни был, он понесет заслуженное наказание. Если что-то случилось с месье Аракавой, я себе этого не прощу. Это один из тех редких знатоков своего дела, который… Он не просто хорошо делает свою работу, он творит искусство. Найдите его, прошу вас!

Сильвия говорила очень искренне, она сложила ладони и подалась вперед, на секунду в ее лице – каменном изваянии бургундской королевы с фасада готического собора – промелькнул страх пополам с мольбой.

Эмиль выслушал ее молча и ничего не ответил.

– Идем в кухню. Где спит месье Аракава? – кивнул он Дениз, и они исчезли на повороте к лестнице. Вера побежала следом.

– В западном крыле, недалеко от кухни. – Горничная едва поспевала за Эмилем. – Это крыло, где всегда располагался персонал отеля.

– Вы смотрели в холодильном помещении? – услышала Вера тревожный голос Даниеля. Он обогнал ее, бросив короткий взгляд, мол, все в порядке, и сбежал по ступеням вниз, нагоняя Эмиля.

Вера старалась не отставать. Сильвия и Ксавье остались на втором этаже.

Эмиль с Даниелем исчезли в дверях и шли плечо к плечу.

Кухня сверкала, залитая утренним светом, льющимся через широкие витражи, лучи солнца играли бликами на начищенном кафеле, хроме, посуде. Пахло кофе – Дениз и официант Мартин взяли на себя приготовление завтрака.

Даниель первым делом подошел к металлической двери холодильной камеры и схватился за ручку, но тотчас отдернул пальцы, поскольку она безжизненно повисла, слегка покачиваясь, – замок был выломан.

– Я так и знал, что она опять заест. Аракава, скорее всего, застрял. Там нечем дышать!

– Те дубовые двери… Их можно открыть? – спросил Эмиль.

– Да. Ключи у меня. Но вчера мама просила оставить их незапертыми. Странно…

Они вернулись в холл, обошли стойку и без каких-либо усилий распахнули дубовые двери, изнутри обшитые металлом. Эмиль вынул телефон, включил фонарик. Круглое пятно света блуждало по высоким металлическим полкам, выхватывая из темноты разноцветные коробки, банки, мешки, пахло консервами и мясом. Они шли между стеллажами, набитыми продуктами, пока не наткнулись на Аракаву.

Японец лежал ничком, но его тело не было сжато, как у дяди Филиппа, – он вытянулся на животе, подогнул колено и выпростал руку вперед. Смерть настигла его, когда он полз к двери. На нем были те же джинсы и свитшот, что и вчера ночью, поверх белый фартук, теперь перепачканный кровью.

Эмиль присел рядом, посветил фонариком, чтобы оглядеть тело от макушки до обуви, потом протянул телефон Вере. Та молча, не задав ни единого вопроса, взяла его, направив луч фонарика на повара. Эмиль надел медицинские перчатки и приподнял край свитшота, пробитого ножом.

– Один и тот же человек работал, удар прямо в печень. Профессионал. Даже затрудняюсь сказать, кто бы из нас так сумел.

В голове Веры промелькнула мысль об умении Эмиля владеть китайскими кинжалами и мечами, но она благоразумно промолчала.

– Аракава не мог быть свидетелем смерти Филиппа Ардити. Его убили по другой причине. – Эмиль выразительно посмотрел на Веру.

Их вчера подслушивали! А повар убийце попался случайно – тот застал его за неприличным занятием. Это мог быть кто угодно, но обладающий достаточной физической силой, чтобы профессионально ударить ножом в печень. Мужчина, решила Вера, а потом вспомнила жилистые и сильные руки Сильвии, как легко она вчера поднимала Зою в их совместном танце. Исключались лишь маленькая хрупкая Кароль и ее подопечный в инвалидном кресле.

Вера посмотрела на Даниеля. Сняв очки, тот устало тер глаза.

– Идемте отсюда, – махнул головой Эмиль, – чего доброго, кто-нибудь нас здесь запрет.

Даниель, подавленный и молчаливый, ушел наверх, а Эмиль и Вера вернулись в кухню. Он велел Дениз сварить ему побольше черного кофе. К чашкам девушка подала сыр и багет, нарезанный тонкими ломтями.

Вдвоем, стоя у кухонного стола, они молча перекусили.

– Что ты думаешь? – наконец спросила Вера.

– А ты? – неожиданно спросил Эмиль, а потом махнул рукой. – Я забыл, ты все еще защищаешь жениха. Но имей в виду, теперь доверительных бесед вести не получится. Нас подслушивали в прошлый раз.

Вера молча кивнула. Эмиль вынул телефон и начал набирать сообщение, но не отправил его, а протянул телефон с включенным экраном.

«Зоя установила несколько камер. Не все успешно. Но на некоторые есть надежда», – прочла она.

– Чем я могу помочь? – Вера подняла на Эмиля виноватые глаза, чувствуя, как опять разрывается между ним и Даниелем, с которого тот не снял подозрений.

– Развлекай жениха, – сказал шеф, залпом опрокинул в горло остатки кофе и отправился, не сказав, куда. Но в тоне его не было ни сарказма, ни обиды. Эти два слова прозвучали как приказ. Это могло значить, что Эмиль тревожится за него, ведь если идет внутрисемейная война за наследство, Даниель со своим узуфруктством – первый претендент на вылет.

Вера направилась исполнять задание.

Наверху Даниеля не оказалось. Сильвия и Зоя пили кофе в зале с фотографиями, Ксавье заперся в номере. Даниель, как сообщил Оскар, ушел пройтись по холмистому побережью.

Глава 15. В поисках эликсира бессмертия

Вера оделась потеплее и вышла на ступенчатые террасы, не забыв захватить теплый шарф, но он ей не пригодился – день выдался солнечным, гораздо теплее вчерашнего. После грозы небо сияло сапфировым куполом без единого облачка, под ним сколько хватало глазу распростерся ковер зеленой травы с вкраплением ярко-желтых одуванчиков и цветущего сиреневым цветом розмарина. Вдали виднелись невысокие деревца, покрытые белыми и розовыми бутонами.

Решив, что надо идти к мысу дю Датье – Даниель, скорее всего, там, – она спустилась к гравийной дорожке оливковой аллеи. Отсюда тоже можно было выбраться к мысу, и она предпочла путь, пролегающий через ухоженные места. Даниель всегда водил ее дикими тропками или пробирался сквозь поросли полевых трав. Это, конечно, романтично, но потом приходилось вытрясать из кроссовок кучу травы и мелких камешков.

Вера шла между оливами, оглядываясь, пару раз даже окликнула жениха, но ей отвечал только ветер в листьях. Аллея перетекала в рощу цветущих глициний. Зрелище потрясающее, точно в сказочном лесу «Аватара». Все деревья в пушистых гроздьях лавандово-белого цвета, изящно свисающих с ветвей, стволы переплетены причудливым образом, под шатром сиреневых крон кружили бабочки и жужжали пчелы.

Внезапно ее окликнули, она обернулась.

– Даниель! – крикнула она.

– Мадемуазель Вера, – позвали таинственным шепотом. Она крутанулась вокруг своей оси, но увидела только пушистые ветки глициний. – Мадемуазель Вера!

Ее тронули за плечо, и она вскрикнула, шарахнувшись в сторону. Перед ней стоял дедушка Абель в бирюзовом спортивном костюме, кроссовках и ярко-алой вязаной шапочке, как у Билла Мюррея из «Водной жизни». Дедушка был высок, подтянут и выглядел лет на тридцать моложе, стоя на ногах и в такой одежде.

– Вы нарочно оделись, как персонаж фильма Уэса Андерсена? – вырвалось у Веры. Нелепее вопроса и придумать было нельзя, хотя их напрашивалась целая тьма, тем более к человеку, которого Вера всегда видела в инвалидном кресле или с палочкой и только в обществе сиделки.

– А, вы заметили? – Он развел руки в стороны и выставил ногу вперед, красуясь перед Верой. Двигался он очень бодро. – Я большой поклонник Уэса Андерсена! Мы же с вами весь полет кино обсуждали, помните? Думал, вы оцените мой костюмчик. Шапочку у Кароль позаимствовал.

Он выровнялся, заложив руки за спину. У этого человека было два активных режима: галантного Энтони Хопкинса в роли Ганнибала Лектера и зеленолицего шутника из «Маски». То он вытягивал лицо и поднимал брови, то чередовал ужимки со скоростью света.

– Не хотите прогуляться?

– Пожалуй, – с неуверенной улыбкой ответила Вера. – Но с условием, что вы объясните, зачем эксплуатируете Кароль, если вам совершенно не нужно инвалидное кресло.

Он по-джентльменски подал ей руку. Вера, все еще неуверенная, оперлась о локоть дедушки Абеля, с удивлением ощутив крепость его мышц, и они пошли по гравийной дорожке дальше, к побережью.

– Кароль я вовсе не эксплуатирую, а ею прикрываюсь, – рассказывал он, убирая от лица ветки цветущих глициний. – Я в отличной форме, занимаюсь тайцзицюань и пробегаю каждое утро двенадцать километров. Но таким меня мало кто видит.

– Почему? – удивилась Вера.

– Я этого не хочу. Я интроверт и социопат, люблю провести вечер с книгой или за просмотром любимого фильма. На самом деле, если носить маску в обществе, то уж делать это полноценно. Меня никто не придет убивать из-за моих денег и моей коллекции, никто не будет хотеть моего наследства и ждать, когда я напишу завещание. Со своими родственничками вижусь редко, меня они совершенно не знают и знать не желают. Мне на самом деле восемьдесят три, а не девяносто три, но, когда я открыто заявляю о своем возрасте, никто меня не думает поправлять. Им наплевать, сколько мне лет, но также им наплевать на мое состояние, поскольку кажется, что я давно его промотал и все, что имею, – старый дом в Лионе. Но это не так. Я богат, мадемуазель Вера. Так, что покойному Рене Ардити и не снилось! У меня есть все, что бы я ни пожелал, кроме одного.

– Чего же? – улыбнулась Вера восхищенно. – Хотела бы я в восемьдесят бегать по утрам вот в таком костюмчике!

– Бессмертия.

Она дернула бровями, вдруг вспомнив, как Ксавье, разгорячившись, кричал на всю улицу перед центральным офисом дома Ардитис, что у дедушки Абеля маразм, что он собирает картины Тициана, которые каким-то образом должны ему принести вечную жизнь.

– Вы любите живопись? – спросил дедушка Абель. Дорога шла сначала вверх, а потом, обогнув холм, стала спускаться, перед ними выросли холмы, с которых открывался потрясающий вид на море. Он бодрым шагом вел Веру именно туда.

– О да, благодаря нескольким людям, которые влюбляли меня в живопись, – ответила она. – Первой была моя бабушка – она каждые каникулы водила меня в Эрмитаж.

– Тогда у вас должны быть любимый художник и любимая картина, – предположил дедушка Абель, скосив на Веру хитрый взгляд. Та закрыла глаза и вдруг вспомнила юную и воинственную Юдифь в красной тунике, с мечом. Дева-воительница наступала тонкой ножкой на голову царя Ирода. Вера поделилась этим воспоминанием со своим спутником.

– О, это же Джорджоне! Удивительно, что вы назвали именно его. Он был неким предтечей особого алфавита, созданного по заказу ордена розенкрейцеров. Но все не так просто, – ответил с улыбкой дедушка Абель. Они выбрались из рощи на дикие луга, покрытые одуванчиками и розмарином. Пахло морем и полевыми цветами. Дорога шла вверх, Вера немного запыхалась, не поспевая за бойким старичком.

– Что за алфавит? – Она отставала от него шага на два.

– В начале было слово! – таинственно ответил ей дедушка Абель. – А точнее, два: «Arbor Vitae» – дерево жизни. Вам когда-нибудь приходило в голову, что художники эпохи Возрождения зашифровывали в своих картинах тайные послания?

– О, я тоже смотрела «Код да Винчи»!

– Все эти фильмы и книги про тайные послания не на пустом месте выросли, мадемуазель Вера. Рафаэль, Микеланджело, да Винчи, Босх, Питер Брейгель Старший! Эти люди не просто пачкали стены в капеллах у римских пап и малевали иконы. Они обладали тайнами, которые превратили бы мир в хаос! Но малыми дозами эти тайны потихоньку спасают его и не дают кануть в бездну.

– Справедливо замечено, – улыбнулась Вера, совершенно не понимая, о чем речь.

– И только посвященные определяют количество доз, которые просачиваются к простым смертным. Но когда ты не посвященный, это, мягко говоря, обидно. Я не принадлежу к ордену розенкрейцеров и не горю получить членство в их ложе. Мне оно ни к чему, слишком обременительно. Но я хочу стать обладателем тайны «Arbor Vitae».

– Что это такое?

– Рецепт, вещь или заклинание – я еще не уверен. Но знаю наверняка, что «Arbor Vitae» существует! Джорджоне никогда не стремился жить вечно, он был молод, беспечен, влюблен, но на его пути возник человек, которому достались тайные знания розенкрейцеров: случайно ли, или он стал одним из них – никто не знает. Тадео Контарини, венецианский купец, прибывает откуда-то из заморских стран и спешно нанимает художника. Он тщательно выбирает из всех знакомых, и выбор падает на повесу Джорджоне. Он посвящает его в тайну своих приключений и заказывает несколько картин, в которых эти события были бы зашифрованы. Тут надо отметить, что Тадео Контарини после того, как заказал работы, исчез, и никто его больше не видел, у него нет могилы, как и у всех представителей рода. Он просто исчез!

– Куда же он делся?

– Когда я задал себе этот вопрос, ответ пришел сам собой. Он взял себе другое имя, переехал в другую страну и жил там припеваючи. А когда люди замечали, что он не стареет, то он вновь выбирал себе имя, переезжал и жил дальше. Я бы вам предоставил доказательства, но все они далеко отсюда. Просто поверьте на слово, что это так. Библиотека Эскориала хранит в своих анналах много непознанного, в том числе и бланки библиотечных требований, в которых из века в век значатся миллионы запросов с фамилиями и датами. И вот один меня заинтересовал особенно: от Тадео Контарини, датированное тысяча девятьсот двенадцатым годом. Я обомлел, когда увидел это имя.

– Вы хотите сказать, что венецианец, который заказал Джорджоне картины, дожил до тысяча девятьсот двенадцатого года? – не поверила Вера.

– Да! Более того, я даже знаю, как он выглядел. И вы тоже.

Они поднялись на один из высоких пиков побережья. Слева от них располагался замок, распростертый внизу и покрытый с одной стороны облаком бугенвиллей, пик дю Датье возвышался справа. Вера высматривала Даниеля, он должен быть где-то там…

Вдруг она почувствовала, как нечто твердое коснулось ее спины.

– Не шевелитесь, мадемуазель Вера. Это «Глок 17». – Голос дедушки Абеля прозвучал с несвойственными ему стальными нотками. Вера замерла от испуга, ее лоб тотчас обдало холодом, а в глазах потемнело.

– Не смейте бежать, я очень метко стреляю. Пять лет службы в Тунисе при Временном правительстве Алжирской Республики в качестве агента под прикрытием. Вряд ли вы понимаете, о чем я. Поднимите руки, мадемуазель.

Вера подняла ладони на уровень плеч – на большее она была не способна, колени ее стали ватными и подгибались.

– Итак, на чем мы остановились? Ах да, на Тадео Контарини, на Тадео Бессмертном. Он решил передать свою тайну предкам через живопись, но Джорджоне успел закончить лишь одно полотно – «Три философа». Знаете его?

Вера покачала головой. Перед глазами все расплывалось.

– Жаль. Никогда не бывали в Вене? Картина висит в Венском музее истории искусств. Именно в «Трех философах» зашифровано название трактата Тадео Контарини «Arbor vitae». А дальше, спросите вы? Джорджоне умер и не смог выполнить заказ. Но он передал тайные знания своему закадычному другу – Тициану. Они вместе учились у Беллини, расписывали фресками дворец Фондако-деи-Тедески в Венеции. Тициан дописывал «Спящую Венеру» после смерти Джорджоне и его же «Сельский концерт».

– Вы сказали, что я видела, как выглядит Тадео Контарини… – осмелилась напомнить Вера.

– Верно, видели. И мы сейчас отправимся взглянуть на него еще раз. Я буду следовать за вами, а вы ведите меня к восточному крылу.

– Что вы хотите?

– Чтобы вы провели меня в подземелье, где Рене Ардити спрятал свою коллекцию. – И он ткнул ее в спину дулом огнестрельного оружия, которое Вера видеть не могла.

Она знала, как попасть с холма к восточному крылу, этим путем они ходили с Даниелем. Петляя по дикому лугу, они шли под потоками слепящего солнца. Наверняка дед выбрал именно эту дорогу, чтобы подойти к замку незамеченным.

– Тициан написал множество полотен, запечатлевая строчка за строчкой таинственный трактат Тадео Контарини, но потом в его деятельности наступил период затишья. Возможно, он бросил затею, решив, что его друг бредил перед тем, как его настигла смерть.

– Джорджоне умер от чумы, – сказала Вера, вспомнив, что про этого художника рассказывала ей бабушка.

– Верно. Джорджоне был влюблен, а его пассия лежала при смерти в госпитале на острове Лазаретто Нуово. Художник решил принять смерть вместе с возлюбленной. Прежде чем отправиться в лазарет, он передал тайные знания другу.

– Сумели выкрутиться, – пробурчала Вера.

– Я все детали проверил. Все, что можно было проверить и что нельзя, пользуясь такими источниками, о которых даже французская разведка не знает. Орден розенкрейцеров существует, и некоторые политические деятели пользуются секретом долголетия из «Arbor Vitae». Современников вам не назову, себе дороже, но вот вам еще один исторический пример – Альфонсо I д’Эсте, герцог Феррары. Он заказывает несколько полотен Тициану после того, как до него каким-то чудесным образом дошло знание о «Arbor Vitae», возможно, герцог повстречал Контарини, а может, через Эразма Роттердамского. Могилы этого герцога нет в усыпальнице дома Эсте. А все потому, что он не умер. Уверен, что здравствует и ныне.

– Откуда вам все это известно?

– Свои источники. Но в основном я пользуюсь методом Томаса Эдисона – набираю в свой штат юных студентов академий искусств, помешанных на истории и мечтающих стать успешными галеристами. Они роют землю, как кроты. Остается только сверяться с тем, что раздобыл сам. Первого Тициана мне достал такой студентик из Школы Лувра, правда он уже давно расстался с жизнью.

– Все равно я ничего не понимаю… Бессмертие в картинах, Тициан, Джорджоне, розенкрейцеры… Какой винегрет! И как вам все это пришло в голову?

– Я увидел тициановского «Христа, несущего крест» в Венеции в Скуола Сан-Рокко и узнал его – Контарини. И все встало на свои места… Но вы забегаете вперед, мадемуазель Вера. Кое-что я оставил на десерт. После вмешательства герцога Тициан продолжает работу, его картины вновь пестрят символами и знаками. Но читать их сложно, в них нет системы, зашифрованная информация противоречива. Тут появляется на арене Ганс Гольбейн Младший[24] и создает четкий, продуманный алфавит, называемый «Азбукой смерти». Слышали о таком?

Вера собрала брови на переносице. Все это ей что-то напоминало. Картины, азбука смерти, библиотека Эскориала… Очень знакомо. Но когда тебе тычут пистолетом в спину, память работает хуже, чем обычно, к тому же дедушка Абель подгонял ее, продолжая рассказывать.

– Ганс Гольбейн зашифровал все символы, назначив каждому букву. Его гравюры увидели свет в 1524 году. А в 1526-м Тициан заканчивает «Вакханалию», картина пестрит символами, их там огромное множество. Она принадлежит мне, но сейчас висит в Прадо.

Когда он произнес название мадридского музея, Вера опять ощутила, как в голове вспыхнула очень четкая цепочка: картины, «Азбука смерти», библиотека Эскориала, музей Прадо. Но воспоминание не явилось в виде четкой мысли или картинки, лишь клубился туман, за которым прятался ответ, разгадка. Вера не могла его нащупать.

– В «Вакханалии» Тициан зашифровал множество букв, около трех сотен. По крайней мере, я нашел столько. Но вот беда: как сложить триста букв так, чтобы получился осмысленный текст? Я перепробовал множество комбинаций, но ничего не вышло.

– Когда вы начали этим заниматься?

– Вот уже десять лет, как я ищу эликсир бессмертия. Время идет, года утекают, а я все еще топчусь на стадии расшифровки. «Наказание Марсия»… Я так обрадовался, что мне попалась одна из последних работ Тициана! Три картины, которые он написал в конце жизни, находятся в коллекции Рене Ардити: «Марсий», «Святой Иероним» и «Коронование терновым венцом». И все три Сильвия Боннар вывезла из музеев, чтобы наглым образом продать. Знаю только, что она ведет переговоры со старшим сыном греческого магната Ставроса Ниархоса, у которого в коллекции почти весь Ван Гог, и с братьями Нахмад, коллекция которых находится на территории Швейцарии, – они просто акулы в арт-бизнесе. Вы не знаете, мадемуазель Вера, сколько картин в мире принадлежит таким, как эти люди. Если сегодня вы видите полотно в музее, не факт, что оно будет висеть в нем завтра. Если Сильвия продаст Тицианов, то мне не успеть прочесть их. Пока картины вновь не окажутся в музеях, пройдет время, а мне уже девятый десяток.

Он говорил так же воодушевленно, как Даниель, когда пытался спасти полотно Бэнкси.

– Но ведь можно воспользоваться хорошей фотографией, – удивилась Вера и невольно обернулась, увидев черный плоский пистолет в старческой, покрытой пигментными пятнами руке.

– Вперед. – Дедушка Абель не слишком нежно развернул ее и ткнул дулом в область лопаток. – Мы почти пришли.

Они обошли восточное крыло сзади, двигаясь едва не над пропастью, и оказались около каменной шахты, которая спускалась от балкона и уходила под фундамент замка. Вера сразу же узнала маленькую дверцу, оплетенную ветками бугенвиллеи. В руке Абеля показался ключ, но выполненный из блестящей стали – дубликат. Он открыл дверь, велел Вере достать свой телефон и включить фонарик.

– Дайте мне телефон, хотя там, под землей, связь пропадает окончательно. Я не хочу, чтобы вы сотворили глупость и вызвали сюда вашего охотничьего пса Эмиля.

– Скажите хоть сейчас, это он привез вам «Марсия»? – спросила Вера, протягивая ему телефон.

– Я сам принял у него картину. И видел его так же ясно, как вас сейчас.

Это окончательно ввергло Веру в недоумение и запутало. Почему же Эмиль ей не расскажет, что за махинацию провел с картиной! Почему он взлом системы безопасности галереи дома Ардитис сваливает на Даниеля?

Некоторое время они шли молча. Вера старалась не касаться склизких стен, но по мере того, как они спускались все ниже по винтовой лестнице, мужество и силы ей отказывали, а колени не гнулись – она перепачкала рукава косухи в склизкой грязи, потому что постоянно припадала локтями к каменной кладке.

Наконец ступени вывели их к металлической двери хранилища. Дедушка Абель велел Вере нажимать на кнопки с цифрами, причем он очень уверенно произносил коды, и все они подошли.

– Зачем вам я, если вы и так могли сюда попасть? – спросила Вера, утирая навернувшиеся слезы. Опять она в этом проклятом бункере и в обществе маньяка, но теперь уже самого настоящего. Какой идиоткой она была, когда боялась безобидного Даниеля!

В один миг Вера поняла, кто стоял за всеми махинациями с ребенком, появляющимся из ниоткуда, галлюцинациями, картиной Бэнкси, которую не разрезали. Выходило, что именно дедушка Абель, возжелав коллекцию живописи Рене Ардити, решил убить всех мешавших ему родственников. А убийства свалить на Даниеля, выставив его сумасшедшим. Эмиль ошибся! Но мог ли этот дедушка действовать в одиночку? Конечно, нет! Ему помогал Ксавье. Все-таки только он мог украсть картину у себя самого. Они договорились все поделить поровну. Коллекция – деду, акции аукционного дома и всех его дочерних предприятий – Ксавье. А Эмиль с Даниелем – козлы отпущения.

Они вошли, и дедушка Абель запер дверь изнутри. Для этого нужно было ее просто захлопнуть – все огоньки на табло разом стали красными, а в помещении потух свет. Он нажал на что-то в темноте, и свет вернулся. Махнув Вере пистолетом, Абель сказал:

– Ну что ж, раз вы были здесь, не покажете ли мне Джорджоне?

Вера нехотя поплелась в глубь хранилища. С потолка лился свет светодиодных лампочек, картины на стене висели так тесно, что рябило в глазах. Она подошла к полотну размером полметра на сантиметров семьдесят, зажатому между тремя другими. На нем был изображен молодой человек в черном колете с длинными темными волосами до плеч, которые отливали красным. Вере он напомнил Николая Цискаридзе. Грустное лицо с грузинскими аристократическими чертами, взгляд с поволокой в сторону и вниз.

– Никто так и не узнал, кого изобразил Джорджоне в тысяча пятьсот восьмом году. Картина именуется «Портрет молодого человека». Именно тогда Джорджоне повстречал Тадео Контарини и получил от него заказ. «Три философа» написаны в тысяча пятьсот девятом году. Этот человек встречается потом на полотнах других художников. Рембрандт изобразил его лицо на иконе «Христос на кресте», которая сейчас находится в церкви Святого Венсана в Мас-Д’Аженэ. Вы бывали в Мас-Д’Аженэ? Маленькая, ничем не примечательная деревушка, картина там хранилась с наполеоновских времен, приходу подарил ее какой-то офицер. Недавно спохватились и одели ее в точно такую же армированную броню, как здесь.

Он постучал костяшками пальцев по бронированному стеклу.

– Никто не знает, что человек, который выступал моделью для той картины, тот же, что и этот юноша кисти Джорджоне. Потом изображение Контарини перекочевало на полотно Россетти[25], прерафаэлит написал его в виде Данте. Его писали даже импрессионисты! Эдуард Мане изобразил его на картине «В кабачке папаши Латюиля».

– Я бы вам поверила, если бы могла загуглить все эти картины.

– К сожалению, здесь не ловит связь. – Он вернул ей телефон, показавшийся ему бесполезным. – Тициановский «Христос, несущий крест», который сейчас висит в Венеции в Скуола Сан-Рокко – это тоже портрет Тадео Контарини. Обе картины написаны в тысяча пятьсот восьмом году.

– Получается, Тициан познакомился с этим Контарини до того, как умер Джорджоне?

– Они познакомились с ним вместе. Только Тициан поначалу не особо интересовался мистицизмом. Эти знания оказались не нужны большинству людей того времени, люди эпохи Возрождения все еще были слишком религиозны и верили в Рай, куда метили всеми силами. Джорджоне предпочел уйти со своей возлюбленной, Тициан прожил полную бурного творчества жизнь и воспринимал смерть как отдохновение. Он писал свои картины, шифруя древнее знание, относясь к нему, как к чему-то недоступному, божественному. Он считал себя недостойным жить вечно.

– А вы, наоборот, хотите бессмертия?

– Да.

– Все это такая чушь, что мне кажется, я ее где-то уже читала.

– Разумеется! Тайны постоянно просачиваются в СМИ.

– Не в СМИ, а в беллетристике. Только вспомнить не могу, что за роман. Там тоже было про музей Прадо, картины, шифровки. И таинственный персонаж, который отметился в библиотеке Эскориала, ему было больше ста лет.

– Вы начинаете мне надоедать, – проворчал дедушка Абель. – Перейдем-ка к делу. Откройте мне второе хранилище.

Вера дернула бровями.

– Что?

– Второе хранилище! – нетерпеливо вскричал ее похититель. – Вы были здесь с Даниелем в прошлый раз, я за вами следил.

– Так, значит, это вы имитировали смех ребенка? – разозлилась Вера, одновременно чувствуя облегчение и восторг оттого, что наконец удастся оправдать жениха.

– Какого еще ребенка?

– Не нужно изображать удивление, вы прекрасно знаете, какого! Включали запись детского смеха? Или сами пародировали его?

– Что вы несете! Какой еще ребенок? Открывайте дверь, или я вас здесь похороню, – дедушка Абель нервно затряс головой, осклабив желтые зубы.

– Я не знаю даже того, где она находится! И Даниель, кстати, тоже.

– Разве вы не должны были это выяснить с помощью Эмиля Герши?

– Эмиля Герши посадили за решетку за то, что он привез вам «Марсия».

– Меня совершенно не волнует, когда и зачем его арестовывали. Он же здесь! Даниель хотел найти с его помощью второе хранилище. И не говорите, что Эмиль не сделал этого. Он лучшая ищейка в Европе!

Вера стояла, сузив глаза и глядя на дедушку Абеля в бирюзовом спортивном костюме и красной шапочке, с пистолетом в руке. Она ничего не могла понять. Как этот дед, который живет в Лионе, узнал, что Даниель просил ее помощи, и почему картина, из-за которой арестовали Эмиля, попала к нему?

И тут красные огоньки изнутри стали по одному превращаться в зеленые – кто-то по ту сторону двери вводил коды-пароли, и все они подходили. Наконец тяжелая дверь начала отсоединяться от металлического наличника, в щели показалась голова Даниеля в очках.

– Вера! – вскричал он и просочился в хранилище целиком. – Что ты здесь делаешь?! Я тебя уже два часа ищу. Что вы здесь оба делаете? Дедушка Абель, где Кароль? Где ваше кресло? Вы сюда сами спустились?

– Сами, сами, – проворчал дед и поднял пистолет на внука. – Заходи и закрой дверь.

– Дедушка Абель! – Глаза Даниеля расширились, он уставился на дуло. Дед повернул пистолет в сторону Веры.

– Заходи, говорю, или я ее застрелю. И никто меня не заподозрит. Мое алиби – инвалидная коляска.

Даниель послушно закрыл дверь, и стало темно.

– Свет включи, дурень!

Внук послушно щелкнул выключателем, отошел от стены и встал, как школьник, с опущенной головой, – он смотрел в пол, сжав одной рукой пальцы другой.

– Руки подними, – чуть тише приказал дедушка Абель.

Даниель медленно поднял ладони. Его лицо вспыхнуло болезненно-красным румянцем, лоб пересекла морщина.

– Дедушка Абель, клянусь, что бы вы ни задумали, я очень рад видеть вас в таком отменном здравии, – сказал он, глядя в пол. – Я знаю, что вы тоже коллекционируете картины, любите Тициана…

– Заткнись!

Даниель вжал голову в плечи.

– Где второе хранилище?

Бедный внук лишь сжимал и разжимал губы, качая головой и продолжая смотреть в пол.

– Пожалуйста, дедушка Абель, опустите оружие, оно может случайно выстрелить. – Вера видела, как он медленно перевел взгляд на деда и повторил, но уже гораздо увереннее: – Дедушка Абель, если Веру не найдут ее коллеги, они перевернут всю Францию вверх дном. Дядя Эмиля – начальник Парижской уголовной полиции, второй человек после префекта.

Она узнала прежнего Даниеля, который смело водил ее по парижским улочкам, споря о тонкостях современного искусства, и пел рок в «Бель Канто». Этот дом сковывал его невидимыми путами, виной за смерть брата и матери, здесь он сжимался и был обессилен. Вера не могла понять, что происходит, но сейчас, когда он встал на ее защиту, она увидела мятущуюся в попытках вырваться из тесной тюрьмы душу.

– Начальник Парижской уголовной полиции! – повысив голос, раздраженно повторил дедушка Абель. – А мы где, дурень? В другой коммуне!

– Все равно. Вы совершаете преступные действия.

– Это ты совершил преступные действия, когда толкнул своего младшего брата с обрыва.

Даниель промолчал, опустив взгляд в пол.

– Твоя невеста знает об этом? – Дедушка Абель повернулся к Вере, все еще продолжая держать пистолет направленным на нее. – Вы хоть знаете, мадемуазель, как настрадалась перед смертью его мать, сколько в этом доме было народу из полиции?

Он усмехнулся с таким видом, будто был прямым свидетелем того, как Даниель толкнул брата.

– Медленно отойди от двери и встань к скульптурам, – скомандовал дедушка Абель.

– Что вы хотите сделать? – ладони внука опустились.

– Ничего. Просто поменять дислокацию. Руки подними.

Даниель поднял руки и боком переместился к статуям. Его лицо преградило крыло Купидона. Дед отошел к двери.

– Итак, повторяю: где второе хранилище?

– Я не знаю, дедушка Абель, – прошептал Даниель, и в его голосе послышалась усталость. – Сам до сих пор ищу.

– Найти второе хранилище возможно только с помощью специальной аппаратуры, которой с собой у нас нет, – авторитетно заявила Вера. – Мы с Даниелем уже искали и не нашли.

Ей вдруг стало смешно, она представила себя героиней фильма «Приключения итальянцев в России», но дедушка Абель принял это на свой счет.

– Эта старая крепость будет моей, – сквозь сжатые зубы процедил он. – Я отсужу ее и взорву к чертям. Ты, Даниель… – Он выпростал в его сторону пистолет, но не договорил, повернулся к двери и принялся вводить коды.

– У тебя всегда с головой было не в порядке, – бросил он, продолжая нажимать на кнопки. – Тебе никто не поверит, если скажешь, что видел меня здесь. Мое алиби – инвалидная коляска.

Дверь захлопнулась за ним, свет померк. Вера с криком бросилась к выходу, но Даниель перехватил ее, сжав в объятиях. В темноте она почувствовала его теплое дыхание у лица.

– Не бойся! – Он прижал ее лоб к своему подбородку. – Не бойся… я знаю, как выйти отсюда – точно так же, как и войти. В прошлый раз просто от страха вылетело из головы.

Вера затихла в его руках.

Они быстро выбрались наверх, Даниель запер маленькую дверцу в шахту своим ключом, и они сели на каменный выступ в стене. Вера уронила голову на руки.

– Боже мой! Как же было страшно… – Она повернулась к нему и посмотрела в упор с укоризной. – Твой сумасшедший дед похитил меня и угрожал оружием!

– Прости, – прошептал Даниель с виноватым видом.

– Ты знал, что он ходит?

– Да, может сам передвигаться… Но я не знал, что он такой прыткий. Я плохо с ним знаком. Он был дружен с моей мамой… настоящей, Идит Солер. Помню его очень плохо. Сейчас пересекаемся редко. Раз в пять лет, не чаще.

– Кто его позвал на эти выходные?

– Он сам себя позвал. Просто приехал в Париж вместе с Кароль в тот вечер, когда был похищен «Марсий», заявил, что знает про аукцион и хочет в нем участвовать. Мама не смогла отказать в гостеприимстве.

– Кто ему сказал про аукцион?

– Не знаю. Может, Кароль проболталась.

– Он сказал, что служил в разведке.

– Что? – скривился Даниель.

– Да, работал под прикрытием в Тунисе.

– Бред… не знаю… впервые об этом слышу. Он служил в армии в молодости и имеет какое-то звание, но мне всегда казался безобидным старичком, помешанным на идее вечной жизни. Уверенность в зашифрованных рецептах бессмертия в картинах, по-моему, и продлевает ему жизнь. Лет десять этим бредит.

– Безобидный старичок угрожал мне пистолетом. – Вера скрестила на груди руки и обиженно отвернулась.

– Ну прости меня. – Он попытался привлечь ее к себе. – Я приношу извинения за свою семью.

– Ты, кажется, меня не понял, – веско произнесла она по-русски. – Теперь он первый подозреваемый. Сильный, служил в армии, имеет мотив завладеть коллекцией живописи, которая принадлежит… Сильвии? Так?

– Да, коллекция принадлежит Сильвии. – Даниель тоже ответил по-русски, и в голосе появились металлические нотки.

– Он мог сговориться с Ксавье и дядей Филиппом, которого убил, потому что тот дал себя разоблачить.

Даниель слушал ее внимательно, сведя брови и глядя в землю.

– Это очень… – выдавил он, – смелое заявление.

– Я понимаю, ты не хочешь, чтобы кто-то из твоих родственников оказался убийцей, но два трупа с ножевыми лежат сейчас в стенах замка. Я не хочу причинять тебе боли. Но нельзя просто так не замечать этого!

Даниель продолжал смотреть в землю, и по его взгляду было видно, что он уходит куда-то в себя. Он продолжал качать головой в такт словам Веры, а глаза были пусты.

– Я искал тебя, чтобы позвать к обеду, – наконец выдавил он, перейдя на французский. – Ты, наверное, проголодалась?

Ну вот, приплыли, – психика уходила в защиту, пряталась в некотором подобии улиточного панциря. Она вздохнула.

– Идем.

Они поднялись, Вера взглянула на экран своего телефона и увидела, что появились признаки сотовой связи в виде одной антенки. Она сделала вид, что выронила гаджет, а когда поднимала его, нажала на вызов. На секунду высветился номер телефона Эмиля, и она тотчас сбросила, в надежде, что тот поймет ее сигнал о необходимости в срочных переговорах.

Глава 16. Убийца – дворецкий?

Даниель тотчас заперся в душе, а Вера села на постель. Их кровать успели прибрать, балконные двери были распахнуты настежь. Взору открылась удивительно спокойная морская гладь, искрящаяся на ярком полуденном солнце мириадами искорок. Легкий ветерок трепал белоснежные занавески.

Вера достала телефон и открыла поисковик, набрав: «Прадо, картины, библиотека Эскориала, розенкрейцеры». Страница долго грузилась, но в конце концов выдала результат: «Читать онлайн книгу «Хозяин Прадо и пророческие картины». Вера тотчас узнала обложку и автора – Хавьер Сьерра.

Тут-то воспоминание и высветилось перед внутренним взором во всей красе.

Все, о чем рассказывал бойкий старичок Абель, было в бестселлере испанского писателя. Книга увидела свет на испанском в 2013 году. В 2015-м она была переведена на русский и вышла в серии «Кладбище забытых книг». Вера ее читала. Не все в ней было фантазией, например, «Азбука смерти» Гольбейна и, разумеется, полотна Босха, Рафаэля представлялись настоящие, и орден розенкрейцеров существовал на самом деле. Не существовало только эликсира бессмертия, тайного общества и людей, живущих сотни лет, – все это вымысел, но потрясающий, написанный от первого лица и бесконечно убедительный.

Неужели дедушка Абель так увлекся романом, что поверил в фантазии автора? Неужели вот так и проявляется старческий маразм? И не знаешь, хорошо ли это, плохо. Может, к старости стоит обзавестись какой-нибудь увлекательной сказкой и жить в ней, как это делал дед Даниеля?

Тут на балконе возникла тень. Вера едва не вскрикнула, вскочив, но успела все же узнать шагнувшего в комнату Эмиля.

– Даниель в душе! – зашипела она.

– Ты звонила. Что-то случилось? – Он как ни в чем не бывало сел с ней рядом на постель. Толстовка с капюшоном, наброшенным на голову, черные джинсы – все перепачкано в пыли, поскольку он лез по отвесной стене.

– Случилось! Дедушка Абель передвигается на своих двоих, имеет при себе пистолет, а в молодости служил где-то в Африке разведчиком или шпионом. Он не тот, за кого себя выдает.

Эмиль, казалось, был удивлен. Он сдвинул капюшон с лица на затылок.

– Правда? Он сам тебе сказал?

– Он сказал, что работал под прикрытием при Временном правительстве в Тунисе. Я особо не разбираюсь, но звучит внушительно, особенно когда тебе это говорят, тыча дулом в лопатки.

– Что он хотел от тебя?

– Он завел меня в бункер и требовал показать второе хранилище.

– Я его еще не нашел. Но там есть подземные тоннели. За пару дней их все не исследуешь. Хорошо. Это все? – Эмиль поднялся, потому что в ванной перестала течь вода, Даниель мог войти в спальню в любую минуту.

– Нет, не все! Этот дед знатно перечитал «Хозяина Прадо» и поэтому решил искать эликсир бессмертия.

– У этого деда весь дом в бумагах, которые очень искусно подделаны под старину. Его самого кто-то надувает.

– А он и вправду разведчик?

– Проверим. Такой информации мне не поступало. Это усложнит дело, а тут и так все сложно.

– Эмиль, что делать? Как мне помочь?

– Следи за Даниелем. Ни на что не намекаю, но кто у нас книжки так любит, аж поселился в книжном?

– Ты хочешь сказать, что это Даниель внушил ему эту чушь про картины?

Замок на двери в ванну щелкнул. Эмиль шмыгнул на балкон, перелез через перила и спрыгнул вниз. Вера осталась сидеть на кровати в недоумении.

Даниель был одет в ту же одежду, но его волосы и белая футболка на плечах были мокрые. Он не принимал душ, а просто сунул голову под воду и стоял так, снимая стресс. Он опустился рядом с Верой на пол и уткнулся лбом в ее колени. Она осторожно коснулась его мокрых волос пальцами, а следом положила и всю ладонь, ощущая кожей успокоительное воздействие холода.

– Ты можешь простудиться.

– И умереть… – добавил он.

– Ты прямо как Ипполит Георгиевич, – усмехнулась Вера.

– Кто это?

– Наш русский новогодний герой, который тридцать первого декабря залез в ванну в шубе и принялся поливать себя из душа.

– Да, точно, – немного подумав, сказал Даниель, – я Ипполит Георгиевич.

Они вышли из комнаты, услышав доносящийся из зала ресторана возмущенный голос Ксавье, он как будто что-то кому-то доказывал. Когда Вера зашла в зал, то первым делом обратила внимание, какой он бледный. Накануне утром у него шла носом кровь, и, видимо, он ее много потерял. Но это не лишило его сил, а, напротив, сделало еще более возбужденным. Его трясло, как при нервическом припадке, он ходил между столами и разговаривал сам с собой, мешая Дениз. Девушка порхала вокруг стола у окна, расставляя фарфор, хрусталь и серебряные приборы. Вздымались высокими столбиками салфетки, стояла пара открытых бутылок красного Шато-Латур.

Вера бросила взгляд к камину: там как ни в чем не бывало в инвалидном кресле в черном смокинге с бабочкой сидел дедушка Абель и, ухмыляясь, наблюдал за агонией внука. С ним была Кароль в темно-синем строгом платье в стиле сороковых. На банкетке у рояля сидел понурившийся Оскар, он смотрел в пол и вздыхал.

– А, дорогой братец! – Ксавье пересек зал и набросился на Даниеля с очень агрессивными объятиями. Тот инстинктивно сжался, закрываясь от брата локтями, будто ожидал удара. Ксавье, казалось, не заметил этого, притянул его к себе на несколько секунд и оттолкнул, продолжая сжимать плечи.

– Дай я на тебя посмотрю! Хочу видеть твое лицо – лицо убийцы!

Зоя, которая сидела на подоконнике боком, при этом заявлении соскочила с него, кинув на вошедших недовольный взгляд. Ксавье отпустил Даниеля.

– А кто же, по-вашему, убил дядю Филиппа и бедного Аракаву, который, между прочим, стоил целое состояние?

Зоя промолчала, наблюдая за Ксавье. Тот обернулся, по очереди посмотрев на каждого, но никто не ответил. Вера еще раз окинула зал «Маленького Версаля». Ни Эмиля, ни Сильвии. Не думала, что отсутствие некоторых людей в одном помещении будет так ее волновать. Но когда ты с убийцей в средневековом замке на пустынном берегу – страх оправдан.

– Что вы все молчите? Кто-то же зарезал двух человек? Или это только меня одного волнует? – Ксавье трясло, он пытался скрыть дрожь за смехом.

Брат Даниеля был перепуган и на нервах, пытался себя успокоить, ходил из угла в угол, сдерживая дыхание. Но слова рвались из него фонтаном.

– Кто это мог быть? Никого постороннего здесь нет. Дворецкого тоже нет. Дениз?

Девушка вздрогнула, но продолжила раскладывать тарелки.

– Дениз давно у нас служит, я не заметил у нее навыков ниндзя. Мартин? Тоже не могу сказать, что он похож на убийцу. Я? Я не убивал! Оскар? О-оскар, – Ксавье подошел к бедному, понурившемуся нормандцу, но тот, видимо, привык к воплям племянника своего покойного подопечного и никак не отреагировал, продолжая сидеть каменным изваянием, точно «Мыслитель» Родена.

– Оскар, это ты зарезал дядю? Молчит! – Ксавье всплеснул руками. – Полицейского где носит? Когда Герши уже хоть что-нибудь сделает? Мы находимся в доме, по которому бродит убийца! А, ну и к черту…

Он сделал круг, будто приняв решение молчать, но сегодня ему это давалось особенно тяжело.

– Я все детство прожил под одной крышей с убийцей, мне не привыкать! – вырвалось у него. – Постоянно бояться и оглядываться, что тебя столкнут с обрыва, в окно, с балкона, с лестницы, с крыши… Можете себе это представить хоть на минуту? Я никогда! Никогда не ходил гулять по побережью на мыс дю Датье, не подхожу к окнам, опасаюсь лестниц и балконов. Боюсь высоты, точно герой хичкоковского «Головокружения». Мадемуазель Вера, как он выглядит, этот мыс, высоко ли там падать? Как вы ходите туда с ним и не боитесь?

Ксавье прошел мимо Даниеля и встал полубоком к нему, глядя с такой ненавистью, с таким неподдельным отвращением, что у Веры побежали по коже мурашки.

– Ну что ж, это либо ты, либо я. Одно из двух. У нас обоих был мотив убрать его.

– Какой мотив был у тебя? – спросил Даниель, и этот вопрос прозвучал очень странно. Будто он чувствовал вину за то, что осудил дядю перед смертью за фальшивую слепоту, за самоотверженность ценой собственной свободы и глупую браваду.

– Хорошо! – Ксавье развел руки в стороны. – Есть еще третья версия. Этот человек пять лет притворялся слепым, у него был рак. Он мог бы убить себя сам, а прежде зарезать повара. Только вот затрудняюсь придумать, зачем ему было приканчивать японца? Ах, знаю! – Он расцвел белозубой деланой улыбкой. – Чтобы досадить мне и моей матери. Лишить ресторан повара, благодаря которому мы получили третью звезду. Это на него очень похоже!

Ксавье схватил со стола бутылку и стал трясущимися руками разливать вино по бокалам.

– Что ж! Как я быстро управился и раскрыл дело. Мадемуазель Вера, не так ли? Самоубийца! Вот и вся недолга.

Ксавье хохотнул, как гиена, пролил вино на скатерть, попало и на его полосатый костюм. Он принялся отряхиваться, вытирать стол салфеткой, разбил тарелку, случайно смахнув ее на пол, нервно присел и стал помогать Дениз собирать осколки. К ним присоединилась Кароль. Потом он поднялся и опять принялся за бокалы: наполнял их вином и ставил в ряд точно солдатиков, страшно нервничая и потея.

Когда бутылка опустела, он подхватил два бокала и протянул один Даниелю.

– Выпьем, братец, ведь дело раскрыто, мы оба невиновны! Аки купидончики на картине Рубенса. Как хорошо теперь. Ну, бери! Это Шато-Латур, ты же только его пьешь.

Даниель безвольно взял в руки бокал, глядя на брата, как на сумасшедшего, которому лучше не перечить.

– Ты во всем меня превосходил, тебе прочили карьеру отменного галериста. Ты разбираешься в искусстве, как Вазари, играешь на рояле и говоришь на семи языках! Но все это в твоей жизни случилось не потому, что ты такой умный. А потому, что убил. Убил ребенка! Поэтому и слышишь его голос. Пей же! За упокой души братца. Она пребывает с тобой – душа Шарля, маленького невинного Шарля, который досаждал тебе своим присутствием, как теперь я. Тебе ничего другого не остается, лишь забивать голову книгами, чтобы не думать обо всех нас, чертов эгоист!

Ксавье одним махом выпил вино и, точно гусар, вытер усы рукавом пиджака.

В коридоре раздался стук каблуков, вошла Сильвия и окинула залу взглядом королевы. Ксавье моментально стих и ретировался к окну, его лицо разгладилось. Незаметным движением он поставил пустой бокал на стол, а руки сунул в карманы.

С минуту Сильвия оценивала обстановку. В соседней зале тикали часы, из открытых окон доносились крики чаек.

– Прошу всех к столу, – наконец проронила она.

Это случилось минут через десять. Все сидели молча и пытались есть при полном отсутствии аппетита, когда Ксавье начал тереть лоб, щеки и тяжело дышать, будто ему не хватает воздуха. Он, извинившись, поднялся, отошел к окну и принялся оттягивать бабочку от горла.

– Я должен отлучиться, прошу прощения, – прохрипел он и отправился к дверям. Сильвия проводила его взглядом, в котором читалась тревога. И было о чем тревожиться: голос сына выдавал отек гортани. У него начиналась аллергия.

Когда Ксавье вышел, Сильвия попыталась всех успокоить, сказав, что у него действительно с детства аллергия, которую трудно контролировать, она может возникать на нервной почве, ему нельзя пить так много красного вина, он сейчас сделает себе инъекцию антигистаминного и вскоре вернется. И продолжила преспокойно разрезать ножом отбивную.

Дедушка Абель недобро пошутил, что им на голову не нужен третий труп. Сильвия отправила ему холодный взгляд, Зоя успокоительно погладила ее по руке. Но слова старика-разведчика из Туниса возымели эффект: спокойствие ее наконец оставило – она стала нажимать на приборы с силой, дважды серебро неприятно скрежетнуло о фарфор.

Тут наконец Вере открылось ее истинное лицо. Кожа Сильвии пошла пятнами, пальцы и губы задрожали. Она мастерски носила маску дамы из высшего общества, но под этой личиной скрывался точно такой же нервически-истероидный психотип, как у Ксавье. Они же были родственниками, а яблоко от яблони не могло укатиться слишком далеко. Ранее Вера никак не могла разгадать, как у столь холодной и едва не бесчувственной женщины мог родиться такой эмоциональный сын. Но секрета здесь не имелось: она сама была очень эмоциональной, отсюда и выбор профессии, тяга к предметам искусства, жесткая, как у солдата, дисциплина.

Недолго она сражалась с бифштексом, а потом отбросила приборы и встала, направившись к двери.

– Правильно, правильно, торопись, может, он еще жив, – засмеялся ей вдогонку дедушка Абель и отправил в рот кусок окровавленного мяса.

Следом поднялась и Вера. Окинув всех тревожным взглядом, она побежала за Сильвией. Зоя и Даниель присоединились к ней в коридоре, когда этаж огласили удары в дверь и голос Сильвии:

– Ксавье, открой немедленно!

Но дверь была заперта на ключ. Даниель высадил ее плечом и первым бросился в комнату, но его оттолкнул взявшийся словно из ниоткуда Эмиль.

– Вон! – крикнул он.

Даниель опешил, но послушно отошел. Эмиль смерил его взглядом профессора зельеварения. Потом он оглядел остальных и нажал на ручку двери ванной комнаты, распахнув ее. Горел свет, в раковину текла вода. А Ксавье лежал на кафельном полу на боку в позе эмбриона, лицо в красных пятнах, на усах, подбородке – розовая пена. Сильвия бросилась с криком к нему, но Эмиль преградил ей путь рукой.

– Нельзя. Выйдите! Зоя, Вера, выведите ее.

Обе подхватили женщину под локти и подвели к постели. Сильвия упала в объятия Зои и заплакала самым настоящим образом, как живая женщина. Даниель оперся лбом о косяк двери в ванную, глядя тупыми, не моргающими глазами на мертвого брата.

Эмиль присел на корточки рядом с Ксавье, надел перчатки и попытался сначала нащупать пульс.

– Он мертв! – вынес вердикт детектив, поднялся и выключил воду.

У головы Ксавье лежал шприц, несколько пустых и разбитых ампул. Эмиль достал пластиковый конверт для улик, подцепил шприц пальцами и понюхал.

– Инъекцию он себе сделать не успел, значит, яд был в пище или в напитке. Сюда никому не входить. Криминалисты займутся им сами. Всех, кто оставил в этой ванной комнате свои следы, мы внесем в список подозреваемых, так что придержите свое любопытство.

– Месье Ксавье сам разливал вино и дал бокал месье Даниелю, – сказал Оскар.

– Я его не пил, – глухим голосом проговорил Даниель.

– Но сам он выпил? – Эмиль вышел из ванной, стянул с постели покрывало и вернулся, чтобы накрыть тело. Он по-хозяйски выключил свет и притворил дверь, принявшись снимать перчатки.

– Месье нервничал, когда разливал вино, – охотно отвечал Оскар. – Пролил его на скатерть, разбил тарелки, вытирал бокалы салфетками…

– То есть производил множество отвлекающих действий, – заключил Эмиль.

– Да, так мне показалось.

– Чтобы подсыпать в один из бокалов яд? – договорил за Оскара Эмиль.

– Это не исключено.

– То есть вы хотите сказать, что Ксавье Ардити решил отравить брата, подсыпал яд, но перепутал бокалы и выпил его сам? – скривился Эмиль.

– Как будто так. – Оскар был озадачен тем, что стал инициатором этого вывода. – Он очень нервничал и говорил месье Даниелю много скверных слов.

Эмиль вздохнул, приподняв брови и посмотрев на Зою, которая гладила по плечу Сильвию, успевшую взять себя в руки.

– Отведи мадам в ее комнату, – приказал он сестре и перевел взгляд на Веру. – Возвращайтесь в залу с зеркалами, будем решать, как быть. Оскар, собери весь персонал, кто еще остался в этом доме, и тоже в залу с зеркалами. Закрой там все окна. Запри дверь лифта на замок. Мадемуазель Кароль передай, чтобы она не покидала залы, где, надеюсь, еще находится со своим подопечным.

– Ты оставишь Сильвию одну? – удивилась Вера.

Он покачал головой.

– Мадам. – Его тон смягчился, когда он обратился к матери, которая потеряла сына, в голосе звучало сочувствие, которое Эмиль выказывал чрезвычайно редко. – Зоя побудет с вами, пока вы не приведете свои мысли и чувства в порядок. А потом присоединитесь к нам. С этой минуты до приезда бригады полицейских мы не покинем залы. Кто ослушается – будет задержан.

Все один за другим с неохотой двинулись по коридору, между кадками с дипсисами и портретами в сторону «Маленького Версаля», роскошное название которого казалось Вере уже не таким приветливым.

Они расселись по стульям, Даниель сел на банкетку к роялю, Оскар поставил стул у дверей, тем самым объявив себя молчаливым стражем, Кароль сидела рядом с дедушкой Абелем, который спал в своем инвалидном кресле, запрокинув голову и широко распахнув рот. Он булькающе храпел и иногда то вздрагивал, как это делают дети и щенки, то что-то бормотал. Дениз пыталась убрать со стола, но Эмиль велел ей сесть. Он собрал со скатерти все ножи и вилки, выбросил их через перила балкона и запер дверь на щеколду.

У Веры свело под ложечкой. Эмиль боялся того, кто был сейчас в этой комнате. Опасался молниеносного нападения. Он расхаживал между столами и нервно мял кисти рук, будто готовясь к схватке. Когда Мартин предложил сварить для всех кофе, если «месье детектив» позволит, Эмиль гаркнул на него так, что дедушка Абель на несколько секунд проснулся и поглядел на всех недоуменно, моргая и причмокивая губами, пока не захрапел вновь.

Кого мог так бояться Эмиль? Этого мирного с виду дедушку, который в шестидесятых – Вера могла лишь предполагать – служил в Африке? Или официанта Мартина? Тот редко раскрывал рот и едва ли сказал с десяток слов за день.

Вера уронила локти на стол и пыталась вычислить убийцу.

Мартин застыл перед ней в позе постового, она невольно поднимала на него глаза. Он не смел присесть. Даже Дениз разрешила себе взять стул, а он стоял столбом. Может, это сын дедушки Абеля и Кароль? Как обычно бывает в лучших детективах Агаты Кристи: убийца – дворецкий или внебрачный сын какого-нибудь миллионера.

Тишина стояла гнетущая, тиканье напольных часов из залы с фотографиями доносилось монотонными ударами, словно бил молот в пустой чан. Эмиль не мог усидеть и минуты, он подходил к стенам с этими фотографиями и разглядывал их, щелкая суставами пальцев.

Сильвия с Зоей должны были уже явиться. Может, Эмиль нервничает потому, что не знает, чего они тянут?

За дверью раздались быстрые шаги. Вбежала перепуганная Зоя, на ней лица не было. Лишь раз Вера видела ее такой, когда полгода назад снайпер выстрелил в ее возлюбленного, который сейчас отбывал срок за семнадцать убийств.

– Что? – выдохнул Эмиль.

У него краска сошла с лица.

– Прости, я недосмотрела… Прости!

– Да что?

– Идем.

Зоя исчезла в дверях. Эмиль было бросился за ней, но обернулся и гаркнул, чтобы все оставались на своих местах. Вера поднялась, вопросительно глядя на него. Эмиль отправил ей потерянный несчастный взгляд, словно просил за что-то прощения, и выбежал. Веру отстранил Даниель и, все же ослушавшись приказа полицейского, умчался следом. За ним ушел Оскар, который, видимо, обязал себя оберегать племянника покойного. Вере пришлось идти тоже. Но прежде чем покинуть залу, она поискала глазами, на кого могла бы оставить остальных. В этой комнате никто не вызывал у нее доверия.

В коридоре, едва завернув за угол, она увидела, как Даниель обогнал всех и первым распахнул дверь в спальню Сильвии, которая находилась в торце восточного крыла, в ней был люк в полу балкона. Он застыл на пороге, Эмиль налетел на него в прыжке, сначала двинул кулаком в скулу, подхватил за шиворот, не дав упасть, и впечатал в стену.

– Я что, непонятно объяснил? Какого черта ты приперся?

Даниель сполз по стене, опустился на колени и одной рукой шарил по ковровой дорожке в поисках очков. Вера сама не поняла, как оказалась между ними, загородив спиной жениха. Эмиль развернулся и бросился в спальню, Зоя стояла на пороге и зажимала рот рукой.

– Ты что, не видишь! Она еще дергается, блин! – закричал Эмиль.

Вера заглянула в спальню Сильвии и увидела ее висящей под огромной хрустальной люстрой. Эмиль взобрался на стеклянный столик и подхватил повешенную за талию так, чтобы лента от пуанта, на которой решила повеситься Сильвия, перестала сдавливать ее горло и ломать позвонки.

– Нож, быстро! Быстро!

– Но вы все ножи выбросили в пропасть! – возмутился Оскар.

– В кухне полно, быстро! – орал Эмиль. Сильвия хрипела, судорожно дергая кистями рук и ступнями.

Мартин вернулся с большим кухонным ножом для разделки мяса. Эмиль перерезал шелк, принял дергающееся тело Сильвии на руки и опустил на пол.

– Прости, прости, прости, – всхлипывая, шептала Зоя, опустившись рядом.

– Зачем ты оставила ее одну? – взревел Эмиль.

– Она попросила. Сказала – пять минут. Ей было физически необходимо побыть одной. У нее сын только что умер… Эмиль!

– Четыре трупа, Зоя! Если она умрет, значит, мы все провалили к чертям. Кристоф нас сожрет живьем, а кости скормит газетчикам.

– Прости!

– Если меня закроют, я тебя убью!

– Прости!

– Живо садись на мотоцикл и дуй в Кавалер-Сюр-Мер! Нужна «Скорая», носилки… Здесь ни черта не ловит связь.

Зоя вскочила, все еще прижимая руки ко рту, и стала пятиться к дверям.

– Живо!

Она выбежала так стремительно, что едва не упала, зацепившись каблуком за порог. Эмиль стоял перед Сильвией на коленях, не зная, что делать, как помочь, как остановить близкую смерть. Женщина похрипела минуты две от силы, двигая подбородком и пальцами, а потом как-то странно расслабилась и запрокинула голову, ее лицо вытянулось, рот раскрылся, ступни развалились. Она стала похожа на дедушку Абеля с этим чудовищно распахнутым ртом, ее тело потеряло изящество и застыло страшным саксаулом. Прежнему образу соответствовали только длинные рыжие волосы, разметавшиеся по полу. «Смерть – отталкивающее зрелище», – подумала Вера и на секунду зажмурилась.

Эмиль понял, что это все. Он потрогал под скулой Сильвии, прикладывал ухо к груди, мял запястье. Безрезультатно. Поднялся и с минуту стоял, низко опустив голову.

– Всем назад, – сказал он, повернув голову и посмотрев через плечо на толпившихся в дверях. А потом прокричал так сильно, что, наверное, у всех зашевелились на головах волосы: – Я сказал, всем назад! Живо!

Вера шагнула к стене, схватила Даниеля за руку, который все еще сидел на полу, помогла подняться. Оскар, Мартин и Дениз поспешили вернуться в «Маленький Версаль». Эмиль сорвал покрывало с кровати Сильвии и накрыл ее тело.

Выходя, он принялся звонить Зое, но ловило здесь из рук вон плохо. Он вошел в залу белее мела, сел на стул, с которого согнал Оскара, и минут пятнадцать жал на кнопку вызова, ожидая гудка, которого все не было.

Глава 17. Я на вашей стороне

Подобрались сумерки, солнце садилось за горизонт, на небе ни облачка. Оно было нежно-голубым, потом порозовело, стало темнеть, пока не превратилось в индиговое. Взошла луна, от полного диска отошла значительная часть, и круг стал ощутимо неидеальным. Из залы с фотографиями доносилось размеренное тиканье напольных часов. Дедушка Абель по-прежнему храпел, иногда Кароль поднималась со стула, чтобы протереть его подбородок платком.

Когда стало совсем темно, Мартин нащупал выключатель и зажег люстры. Даниель сидел каменным изваянием на банкетке, уронив локти на колени и сжав ладонями виски. Вера и Дениз расположились за столом, на котором в беспорядке стояли тарелки и бокалы. Становилось душно, благородные сыры с досок источали неприятный душок, смешиваясь с кислым запахом пролитого вина, канапе подсохли и потеряли форму.

– Кристоф поднял документы, – вдруг нарушил тишину Эмиль. Все вздрогнули, услышав его слегка охрипший голос. Но говорил он, уже успокоившись. – Касательно смерти маленького Шарля Ардити. Ни в одном из отчетов не было сказано, что вы, Даниель, виновны.

Вера подняла на Эмиля круглые от недоумения глаза. Даниель остался неподвижным. Столько испытаний выпало на его долю в эти выходные, столько смертей, что он, наверное, потерял способность реагировать и на хорошие новости.

– Все психологи, социальные работники, ювенальный судья и даже сторонние эксперты были единодушны в том, что вы невиновны. Шарль разбился сам. Это был несчастный случай.

Даниель не поднимал головы.

– Почему же вы до сих пор живете с мыслью, что убили брата? Почему Ксавье так уверенно говорил, что вы убийца? Почему все члены семьи, даже дедушка Абель, считают, что Шарля столкнули вы?

Эмиль поднялся и прошел в залу с фотографиями.

– У вашей мамы были красивые черные волосы, – заговорил он оттуда. – Но кто этот месье с седой копной рядом с ней? Она выглядит счастливой, обнимая его одной рукой, смеется, глядя на него. Вы знаете, о какой фотографии я говорю – где она с дедушкой Абелем. У них не было тайного романа, но Абель Ардити относился к вашей матери с большим восхищением. Он единственный человек в семье, который поддерживал ее идею «взращивать в вас страдания», чтобы превратить в великого художника – такого, каким был Сальвадор Дали. Дали – самый эксцентричный из всех художников, но мало кто знает, что таким его сделали родители. Еще до появления психоанализа, в ту эпоху, когда родители могли творить со своими чадами любую дичь, не заботясь о здоровье психики. Идит Солер решила взять этот метод на вооружение. А когда случилось несчастье и ее младший ребенок погиб, она сошла с дистанции и подсела на наркотики. Тогда-то и решился взять бразды воспитания дедушка Абель, брат Анри Ардити – темная лошадка вашего странного семейства.

Эмиль вернулся в «Маленький Версаль» и посмотрел на Веру, которая сидела точно поперхнулась, но позабыв закашляться. Даниель не двигался, лишь иногда сильнее сжимал виски.

– Абель Ардити окончил военную среднюю школу в Экс-ан-Провансе, а в шестидесятые уехал в Алжир добровольцем, поступил на службу в десятую парашютную дивизию, а потом подался в разведку. Нам с большим трудом, но удалось найти его следы в истории. Его жизнь из тех, которые сложно отследить и полиции. Жизнь военного шпиона.

Все медленно перевели недоуменные взгляды с Эмиля на мирно посапывающего в инвалидном кресле дедушку.

– Чем он там занимался в Алжире? В основном допросами и пытками. И действительно год провел среди арабов в Тунисе. Когда из социальных служб и полиции перестали являться для бесед с Даниелем, он решил, что пара его товарищей по допросам – скучающие без дела падальщики – смогут убедительно сыграть детских психологов. И он предложил им поразвлечься. Уже и документов не проверяли, столько перебывало соцработников в вашем доме. Никто не стал вмешиваться в дознание, потому и не заметили подмены.

Эмиль медленно приблизился к Даниелю. Тот наконец поднял голову и посмотрел на него.

– Что они с вами делали? – спросил Эмиль. – Допрашивали вас, как военного преступника? Закрывались в кабинете отца, который сейчас оборудован под второй зал ресторана. Вон та комната, верно? С семейными фотографиями. Они держали вас там часами, в темноте, светили лампой в лицо, пугали казнью, пытками, разве только не насиловали – это бы им с рук не сошло. Но такие люди умеют пытать, не оставляя следов, взбивать мозги, точно сливки. Они перекалечили кучу взрослых, что им ребенок.

Даниель опустил глаза к полу и согласно качнул головой. Вера в ужасе смотрела то на него, то на Эмиля, который совсем не был на себя похож: не острил, не корчил гримас и обращался к Даниелю на «вы».

– Как мы выяснили это? Все просто. Так вышло, что настоящие соцработники, оставившие свои отчеты, были с женскими фамилиями, а Филипп Ардити при беседе упомянул нескольких мужчин. Ни одного отчета, подписанного мужской фамилией, мы не нашли.

Именно Филипп Ардити настоял, чтобы мы все проверили – ему одному казалось, что вас, ребенка, тогда что-то уж долго мучили. Обычно беседа проходит в присутствии родственников и не длится дольше пятнадцати минут. Но вас держали часами. Отсюда и множество версий вашей истории, каждую из которых вы будто пережили в реальности. Вы словно наяву видели: и то, как толкаете своего братика, и то, как сами приволокли его к обрыву. В другой истории вы уже завлекали его игрушкой, еще в одной перетаскивали его тело. Было такое? Хотите знать, как они это делали?

Даниеля передернуло, он сначала стал отрицательно мотать головой, а потом кивнул.

– Шкаф и любовь, – сказал ему Эмиль.

Вера собрала на лбу морщину. Даниель заморгал, тоже не понимая.

– Шкаф и любовь. Что вы можете извлечь из этих двух рандомных слов? Наверное, тотчас пришел на ум любовник, который спрятался в шкафу, да? Наш мозг всегда готов искать причинно-следственные связи между даже совершенно несопоставимыми вещами, явлениями, событиями. При допросах иногда, когда хотят получить признание в чем-то, используют грязные методы, основанные на этой особенности нашего мышления. Задают вопросы так, что допрашиваемый в итоге соглашается, что убил, украл, изнасиловал, хотя на самом деле мог этого и не делать. Поверьте мне, во французской разведке числятся настоящие асы подобных фокусов.

Эмиль оперся локтем о рояль.

– И спустя столько лет Филиппу пришло в голову настоять на дознании! Делал он это лишь для того, чтобы отвлечь меня. Но когда Вера сказала, что дедушка Абель обмолвился о своем прошлом в Тунисе, я тотчас сопоставил одно с другим… Он вдоволь с вами наигрался, Даниель, пока мать в морфиновом угаре лежала в соседней комнате. Сукин сын, я бы выжег ему глаза паяльником, ей-богу!

Даниель смотрел в пол, Эмиль выпрямился и нависал над ним коршуном, сунув руки в передние карманы джинсов.

– Вы не забыли этого. Не простили деда. Такое не прощают. На вашем месте, Даниель, я бы поступил точно так же: начал мстить. Жестоко. В этом я на вашей стороне. Этот негодяй заставил всю вашу семью поверить, что вы убийца. Отец вас ненавидел и не скрывал этого, а еще повесил на вас обвинение в том, что мать покончила с собой. Почти всю сознательную жизнь вы только и доказывали ему, что достойны быть его сыном. А десять лет назад терпение ваше иссякло, и вы решили со всеми расквитаться, начав с деда. Обещая своим товарищам большие деньги, когда отобьете наследство, вы отправляли их к Абелю Ардити с фальшивыми документами и историями про некого Тадео Контарини, который заказал Тициану картины, где художник якобы зашифровал рецепт древа жизни. В людях у вас не было недостатка – студенты Школы Лувра, друзья из консерватории, вольные художники. В итоге нашлось с десяток романтиков, которые повелись на ваш взгляд кота из «Шрека» и сопливую историю отверженного сына миллиардера. На вашей совести два человека, пропавшие без вести, студенты Школы Лувра и ваши ученики, оба бывали у дедушки Абеля.

Даниель выпрямился и теперь смотрел на Эмиля совершенно другими глазами. Лицо его вытянулось и ожесточилось, губы поджались.

– Сними уже очки и линзы, Даниель, – осклабился тот. – Это прикольная уловка сделать лицо таким невинным – умильней, чем котики в Интернете. Достаточно надеть очки с толстыми линзами, и все девочки твои. Очки плюс четыре, а линзы минус четыре? Что-то около того. Но, по данным медкарты, у тебя прекрасное зрение.

Эмиль обвел взглядом присутствующих.

– Впервые вижу такой способ маскировки, на который, однако, все же купилась моя очаровательная напарница. Большие глаза развязывают кошельки, говаривал старик Сапольски. Кстати, адвокаты своим подопечным иногда надевают очки, чтобы вызвать умиление у присяжных, – эвристика внешнего вида, который часто обманчив.

Даниель поднял подбородок. Очки и линзы он снимать не собирался, но на глазах преобразился. Спина и плечи распрямились, он скрестил руки на груди, губы изогнулись в презрительной усмешке. На Веру он и не взглянул, и ее прошиб холодный пот осознания – она ошиблась!

– Десять лет ты водил деда за нос, но не это была твоя конечная цель. Ты хотел большего – завладеть всем, что принадлежало отцу, мачехе и деду. В итоге ваших махинаций Абель Ардити заключил фиктивный брак с Кароль, которой оставил все свое имущество.

Эмиль повернулся к молодой женщине, та сжалась за коляской дедушки Абеля и смотрела в пол, кусая губы.

– Он любит вас, Кароль, как дочь. А вы? Вы его усыпили и хладнокровно собираетесь подставить. Нехорошо! Он верит, как ребенок верит, в сказку про древо жизни. И прекрасно понимает, что, если не найдет эликсира бессмертия, его деньги достанутся кому-нибудь из Ардити. Он бы этого очень не хотел и выбрал вас наследницей. Но во Франции бесплатно, без налогов, получить наследство может только жена, поэтому пришлось заключить с вами брак.

Эмиль посмотрел на Веру.

– Я тебе сказал, что он планирует всех перебить. А ты мне не верила.

Вера машинально поднялась, позади нее упал стул. Как яркая вспышка молнии к ней пришло понимание того, кто убил повара!

– Боже! Мы говорили с Эмилем в кухне, а ты… пришел подслушивать, Даниель? Ты сидел в засаде в холодильной камере с ножом в руках. Наткнулся на повара и убил его. Перед тем как я зашла к нам в комнату, побывал у дяди Филиппа. Ты убил и дядю! А как услышал, что я поднимаюсь, шмыгнул к нам, закрылся и пустил воду в ванной. Ты был одет в черную футболку, хотя в тот вечер ходил в белой. Ты сидел спиной ко мне. Успел отмыть нож, но не избавиться от него. Ты велел мне не включать свет, чтобы я не увидела на твоей одежде кровь. О-о! Ты нарочно надел темную футболку, перед тем как идти убивать! И притворился, что хочешь покончить с собой. Ты меня все это время обманывал. Ты…

Вера запнулась, ощутив, как пересохло в горле. Уперевшись в стол руками, она гипнотизировала белизну скатерти, перед глазами все расплывалось. Она играла в русскую рулетку – быть или не быть с убийцей, верить или не верить – и, нажав на спусковой крючок, вышибла себе мозги.

– Все верно, Вера, – сказал Эмиль. Его брови взметнулись домиком, он сожалеюще улыбнулся. – Просто ты добрая и не хочешь видеть недостатки людей. Это редкий дар в наше время.

Он опять посмотрел на Даниеля.

– Тебе пришлось спешно уходить, чтобы никто не застукал рядом с мертвым поваром. Разговор ты не дослушал и не знал, что я и Кристоф про ребенка и Кароль уже выведали. Ты не собирался убивать дядю Филиппа ножом – это пришлось сделать, чтобы потом было проще продать два одинаковых преступления. Ксавье? Или Сильвии? А может, мне? Кроме того, Филипп разозлил тебя, да? Он вечно порол какую-то чушь, взял и выдал вас с Кароль. Ты боялся, что он выкинет еще что-нибудь, и поспешил его убрать. Наутро ты увидел, что у Ксавье рыльце в пушку, и наверняка подумал: если убить его первым, то можно на него повесить эти два нападения с ножом.

– Я Ксавье не трогал. Он сам принял яд.

– Знаю. Тебе бы очень хотелось вытолкнуть его из окна. Верно? Если бы мне каждый день напоминали, что я столкнул с обрыва своего маленького братика, то я, наверное, выбрал бы именно этот вид смерти тому, кто это делает: сверлит мозг, точит его маленькой пилочкой. А яд… Ты с ядами не особенно дружишь, ни разу нигде не использовал. Повесить без улик, расстрелять так, что все примут это за случайность, стереть с лица земли – это у тебя, Даниель, отлично получается. Ты очень начитанный мститель, с богатой фантазией. Таких маньяков сейчас днем с огнем, Ганнибал Лектер снимает шляпу.

Эмиль подошел к столу, поднял тарелку и стал разглядывать рисунок на фарфоре.

– Идею убийства отца ты вынашивал долго. Завел знакомство с любителями травки, подобрал среди них человека, который повелся на обещание больших денег, он и помог провернуть «перестрелку». Ты выслеживал отца, изучал его маршруты, а он был уже стар, чтобы разнообразить свой утренний путь. Ты знал, когда он появится у моста, заранее всех перестрелял, а когда тот подбежал и остановился, увидев сына и четыре трупа, то пришел в немалое недоумение. А ты ему: «Привет, папочка! Это тебе за Кароль!» Верно? Так все было? Классический эдипов комплекс.

Даниель молчал. Он знал, что каждое слово, как произносили американские полицейские в фильмах, будет обращено против него. Пока Эмиль как будто лишь строил догадки, не особенно озвучивая доказательства. Вера надеялась, что они у него все же есть.

Когда Даниель опустил голову, Эмиль поставил на стол тарелку и сделал Вере короткий знак отойти. Она с ужасом уставилась на пальцы Эмиля, не сразу сообразив, что он имеет в виду. Он убрал руку и посмотрел на Веру долгим, выразительным взглядом, стрельнув зрачками в сторону окна.

– Вера, тебе нужен воздух, – сказал он и сам пошел открывать балконные двери.

В душную комнату ворвался свежий морской ветер, дедушка Абель всхрапнул, повернув голову на другую сторону.

Вера обошла стол и встала у балконной двери, глотая воздух ртом. Она вдруг поняла: готовится нечто страшное, и Эмиль пытается переместить ее на безопасное от Даниеля расстояние.

– Посмотри, что ты наделал! – внезапно вскричал Эмиль, указав пальцем на Веру. Он обошел стол и встал над Даниелем. – Я тебя не осуждаю ни за одно убийство, ни за одну мошенническую махинацию. Но ты разбил этой бедной девушке сердце – вот настоящее преступление!

– Веру я люблю, и от своих чувств не отрекаюсь, – процедил Даниель.

– Но сердце ее разбито. Вы же венчались с Кароль, в церквушке неподалеку от Мадрида. А что ваш сын, который, кстати, бегает по замку, как Маугли, прикормленный Сильвией? Ты и его использовал в своих комбинациях, выставляя галлюцинацией. Ведь никто не знает, что он твой, кроме Сильвии, ну и Кароль, естественно. Ты хотел, чтобы Вера думала, будто эта великодушная женщина нарочно подсовывает ребенка, а ты якобы видел в нем мертвого братика. И если бы мы не стали заниматься убийством твоего отца, эта ложная информация так и осталась бы в отчетах Веры. Мол, Сильвия втихаря прикормила сына сиротки Кароль и пользовалась им, чтобы сводить пасынка с ума. Гениально! Беда Сильвии в том, что она продолжала покрывать ваши с Кароль отношения.

– Она меня сдала, – вырвалось у Даниеля глухо.

– Ты спер у нее кредитку.

– Мне было семнадцать!

– Это что, оправдание?

– Она заслужила смерть.

Эмиль улыбнулся, как кот. Именно этого от Даниеля он и добивался – расшатать его и вынудить во всем сознаться. Ведь здесь наверняка спрятаны камеры! Вера невольно провела руками по свитеру – она привыкла, что Эмиль вешает камеры всюду, даже на ее одежду, иногда не спросив разрешения. Например, имени Тадео Контарини она ему не сообщала…

– Ты готовил Ксавье и Сильвии другие смерти, – заговорил Эмиль. – Не ожидал, что она повесится, как и того, что Ксавье вдруг перепутает бокалы с ядом. Согласен, это очень тупая смерть, совершенно недостойно того, кто ловко торгует произведениями искусства и ворочает миллионами. Ты хотел бы видеть, как Ксавье летит с балкона, но надо было действовать по уму. Его и Сильвию должен был «застрелить» дедушка Абель, который очень хочет заполучить ваших Тицианов, спрятанных во втором хранилище, куда никто не знает как попасть. Это правда?

Даниель поднялся и вытащил из-за спины спрятанный за поясом тот самый черный плоский пистолет, которым дедушка Абель тыкал Вере между лопаток, когда вел в подземелье, – «Глок 17».

– Дедушка Абель сейчас неспроста спит, как младенец, потому что ты все-таки хочешь довести свою идею до конца, – сузил глаза Эмиль. – Ты велел Кароль дать ему снотворное и хочешь подставить старика. А оставшиеся? Перестреляешь всех?

– Только тебя, Эмиль, – холодно заявил Даниель. – Остальные на моей стороне.

– Пообещал им крупные доли от обоих наследств? – Эмиль и не дрогнул. Вера с ужасом смотрела на него. У шефа не было с собой оружия. Частным детективам это запрещено. Эмиль часто нарушал это правило, но не сегодня. Видимо, Кристоф поставил такое условие, а корочка полицейского была липовой…

– Они не будут знать бедности, потому что заслуживают этого. Рене Ардити заслуживал смерти, потому что был туп и жесток. Сильвия – она разбазаривала предметы искусства, изображая из себя благотворительницу. Дядя Филипп – у него был рак! – сам просил меня об услуге за его молчание и содействие. А Эмиль Герши… С ним у меня случилась дуэль. Мы сделали друг другу вызов, и он проиграл в честном поединке.

– А в чем же провинился Тацуки Аракава? – вскричала Вера, взбешенная происходящим. Она развернулась к Даниелю и сжала кулаки, готовая на него наброситься.

– Мне очень жаль… Я не хотел его убивать, – вырвалось у Даниеля.

Эмиль кинул за плечо одобрительный взгляд. Это было признание, которого достаточно для ареста.

Вера заметила, что Даниель, произнося эти слова, испытывал искренний порыв. О своих чувствах к ней он не лгал.

Это ввергло ее в смятение.

Несмотря на то, что Эмиль вылил на него целый ушат обвинений, она продолжала чувствовать нежность к этому русоволосому человеку в трогательных очках, так потрясающе играющему на рояле и говорящему по-китайски. Она вдруг вспомнила, как они гуляли по ночному Парижу, как он с воодушевлением поэта рассказывал ей про Малевича, как удивил в «Бель Канто», как они сидели в тишине базилики. Не мог тот Даниель Ардити быть хладнокровным убийцей: зарезать дядю, который взял убийство Рене на себя, и расстрелять пятерых человек: четверо из них называли его своим другом, а пятый дал ему жизнь. Это было просто невозможно!

Но в противовес ее мыслям представала реальность. Даниель Ардити стоял сейчас посреди комнаты с пистолетом в руках и целился в безоружного Эмиля. Она и сказать ничего не успела, как он опустил «Глок» к поясу, как это делали ковбои, и раздался выстрел. Эмиль хотел увернуться от пули и подскочил, но задетый, согнулся пополам.

Вера видела все, как в замедленном кино: черную фигуру своего шефа, хватающегося за скатерть, взлетевшие столовые приборы и хрусталь. Эмиль с грохотом рухнул на пол, его накрыло с головой скатертью, которая тотчас стала окрашиваться в кроваво-алый.

– Эмиль! – завизжала Вера.

Кароль вынула из инвалидной коляски нож и решительно двинулась к ней.

Словно в замедленной ленте Вера смотрела, как Даниель вынул из кармана перчатки, надел их, хладнокровно вытер «Глок» краем белой футболки и повернулся к дедушке Абелю. Он вставил в его руку пистолет, прижав пальцы к рукоятке.

Она любила его, оберегала, защищала, верила, он был дорог ей. И он только что застрелил Эмиля… Она смотрела, как он повернулся к ней, как, медленно снимая перчатки и убирая их в карман джинсов, стал приближаться. И взял ее руку в свои. Вера ощутила ток, пронзивший все ее тело, но руки отнять не смогла, впав в ступор.

– Я не мог тебе всего рассказать. Но это дело чести. Я должен был всех их убить. Поклялся именем своего сына! Меня по-прежнему не интересуют деньги. Я не связан ни с кем никакими обетами. Мы с Кароль давно расстались, и все, что нас объединяет, – ребенок, ради которого мы сделали все это. Он унаследует империю Ардити по праву. А я теперь свободен, как и обещал. Уедем вместе куда пожелаешь.

– Ты… – с трудом выговорила Вера, делая шаг назад. – Ты уб-бил Эмиля?

– Мне пришлось. Все пошло не так, как я планировал, и его смерть стала необходимостью. Скоро сюда приедет полиция. Они увидят Эмиля убитым дядюшкой Абелем, ведь он накануне отвез ему картину, которую выкрал из нашего центрального офиса. Это вполне естественно. Пусть не я отравил Ксавье и повесил Сильвию, но они должны были умереть.

– Ты слышишь себя? Ты… убийца!

– Я не убийца, а лишь восстановил равновесие, нарушенное моим двоюродным дедом и отцом. Дед заставил мою семью поверить, что я виновен в смерти Шарля, отец заставил меня поверить, что моя возлюбленная мертва. Я умер в тот день, когда он расстрелял ее за складами. Но восстал из мертвых, когда… встретил тебя, – Даниель стиснул ей пальцы. – Ты должна мне верить. Больше между нами не будет тайн.

Он смотрел на нее такими глазами сквозь эти толстые линзы очков, делающие его взгляд удивительно невинным, что на мгновение сердце Веры сжалось, по ее щеке скатилась слеза.

Но она вспомнила, что Даниель носит и линзы, и очки нарочно, чтобы выглядеть «умильней, чем котики в Интернете». Ее рот сжался, зубы скрипнули, и она отвесила ему тяжелую пощечину. Очки отлетели в сторону. Оставшийся в одних линзах Даниель потерял равновесие и схватился за стол.

Кароль, которая, как оказалось, стояла рядом, протянула к горлу Веры нож.

Тут из двери балкона скользнула темная тень, и кто-то саданул по голове испанки чем-то тяжелым. Она отлетела в одну сторону, нож – в другую. Вера сообразила тут же поднять его. Следом темная тень оглушила и склоненного над столом ослепленного Даниеля.

Все это заняло долю секунды, и оба теперь лежали на полу.

А над ними в раме балконных дверей, как какая-то супергероиня из кинокомиксов, стояла Зоя в черном, обтягивающем, будто позаимствованном у женщины-кошки костюме, в руках – штурмовая винтовка. Она бросилась к Эмилю, сорвала с него скатерть и ахнула. Вере обзор перегораживал стол, но она, к счастью, услышала его голос:

– Степлер, спирт и обезбол. Пушку Вере отдай, пусть за ними последит.

Зоя подскочила к Вере, сунув в ее руки винтовку.

– Вот предохранитель. Вот ручка взвода. Вот так стрелять. – Она нажала на указательный палец Веры, продетый под спусковую скобу, направив ствол винтовки на окна. Раздалась автоматная очередь, справа фонтаном посыпались гильзы, Вера завизжала, но тут же взяла себя в руки и приняла боевую стойку. Ее оглушил звук разбившихся стекла и мрамора бюстов, вскрики Дениз, Мартина и Оскара. Все трое присели, накрыв головы руками.

Зоя выскочила в двери. Вера обошла стол и встала так, чтобы видеть всех. Она дернула дулом из стороны в сторону и что есть мочи закричала:

– Если из вас кто-то дернется, урою всех, мазафака, завалю всех на месте, твою мать!

Ее ошарашенный взгляд опустился к полу, и она увидела лежащего на спине Эмиля. Он прижимал руки к боку и тихо подрагивал от смеха.

– Всегда так хотелось произнести эту фразу, – извиняющимся тоном сказала она. Эмиль повернулся на бок, сложился пополам и пытался не смеяться, кровь толчками выливалась у него между пальцами. Вера добавила, не зная, что еще сделать:

– Эт-то из «Криминального чтива».

– Тебе идет, – выдохнул Эмиль, глядя на нее снизу вверх.

– Что?

– Ты… одуванчик такой… и «HK416». Тебе идет, можешь идти грабить банки.

Вера виновато улыбнулась, глядя, как он прижимал к телу красные от крови пальцы. Где же Зоя?

Глава 18. Почетный гость

Воскресенье, 9 апреля

Зоя показалась лишь через десять минут, помогла Эмилю сесть. Он откинулся спиной на ножку стола и поднял край толстовки, оголив жилистое, покрытое татуировками тело.

– Чертов псих… – недовольно пробурчал шеф, оглядев рану. – Ладно, сначала обезбол в вену. – Он поднял рукав. – Потом я сам.

Зоя быстро сделала ему инъекцию. Эмиль, расправивший плечи, поскольку лекарство начало действовать, облил бок спиртом и стал сшивать огнестрельную рану медицинским степлером, который издавал громкий щелчок, пропарывая кожу. Параллельно он лихорадочно объяснял, зачем Даниель стрелял от пояса – соблюсти траекторию выстрела от сидящего в кресле деда. Он болтал как заведенный, чтобы не потерять самообладания. Пуля прошла по касательной, значительно вспоров плоть. Но Вера не знала, навылет или застряла, а спросить было неловко.

В окнах стало светлеть. Занималась заря, откуда-то издалека донесся первый пасхальный колокольный перезвон.

Даниель помог подняться Кароль и усадил ее на стул за соседний стол. Женщина дрожала – ей явно не каждый день доводилось кому-то угрожать ножом. Она, конечно, привыкла, что приходится обрабатывать своего подопечного дедушку Абеля: подливать снотворное, приводить мошенников, которые увлекательно рассказывали про розенкрейцеров, но чтобы схватиться за нож – это у нее, по-видимому, было впервые. Поэтому Вера не слишком-то ее испугалась. Но, с другой стороны, с виду хрупкая и нежная, как фиалка на подоконнике, она имела стержень и согласилась участвовать в длинной цепочке преступлений своего Ромео не потому, что была слабой и безвольной. Она тоже хотела хорошей жизни для своего сына. Кстати, где мальчик? Вера так и не разглядела его хорошенько. Наверное, Эмиль успел о нем позаботиться и спрятать, прежде чем развязывать эту дуэль.

Пока Вера целилась в стены из винтовки, которая оказалась довольно тяжелой, – долго ее на вытянутых руках держать было сложно, приклад съезжал куда-то то вниз, то вбок, – Эмиль сшил рану скобами и поднялся.

Перво-наперво он подошел к спящему дедушке Абелю и забрал его черный плоский пистолет, засунув его за ремень джинсов сзади.

– Давай сюда пушку, террористка. – Он, смеясь, подошел к Вере и взял у нее винтовку. Его качнуло, и он чуть не упал вместе с ней.

– Ты много крови потерял. – Одной рукой Зоя забрала у него оружие, другой поддержала. Эмиль тряхнул головой, сметая признаки слабости, стиснул зубы и обвел комнату взглядом, в котором Вера, к своему ужасу, увидела легкий занимающийся туман. Укол избавил от боли, но не от слабости.

– Итак, господа, – сказал он, упираясь руками в деревянную столешницу лишенного скатерти стола. – Позвольте всех пригласить в холл. Вас ожидает сюрприз. Давайте уже покончим с этой историей раз и навсегда.

Он обернулся к Даниелю, который стоял рядом с Кароль, и смерил его насмешливым взглядом.

– Дуэль не кончена, сударь. Мы еще скрестим с вами шпаги.

Зоя вскинула винтовку, громко щелкнув ручкой взвода, и махнула дулом в сторону дедушки Абеля.

– Мартин, Оскар, – скомандовала она, – один перед коляской, другой – за ней. Остальные следом.

Все нехотя поднялись и с опущенными головами двинулись на выход. Инвалидное кресло вынесли вместе со спящим дедом-шпионом. Зоя обошла всех и встречала кавалькаду, идя по ступеням задом наперед, Эмиль с «Глоком» завершал шествие. Вера знала, что его сестра окончила институт криминалистики, но то, что она так мастерски владеет оружием, стало сюрпризом. В черном костюме в облипочку, увешанная ремнями и черными продолговатыми штуковинами – наверное, запасные магазины для ее страшной винтовки, – она выглядела как настоящий спецназовец. Теперь сомнений нет, Эмиль и Зоя были агентами тайной полиции Франции, типа английской МИ-6. Как уж она называлась, Вера не знала и, скорее всего, не узнает никогда.

Зоя, держащая винтовку, привела всех в холл и, отойдя в сторону, открыла обзору Сильвию и Ксавье, как ни в чем не бывало сидящих в креслах.

Вера на мгновение опешила. А потом все встало на свои места: задумка Эмиля собралась из разрозненных кусочков в цельную картину. Остальные молча уставились на вернувшихся с того света, не решаясь озвучить свое удивление.

Сильвия была в кремовом брючном костюме, ее рыжие волосы заплетены в легкую косу, переброшенную через плечо, руки она вытянула вдоль подлокотников, а выражение лица точь-в-точь, как у Натальи Варлей из финальной сцены «Кавказской пленницы», не хватало лишь музыки из «Лебединого озера» и порхающего под потолком ворона.

Ксавье был в черных брюках в белую полоску с подтяжками и белой рубашке с ярко-алой бабочкой, без жилета и пиджака, волосы зачесаны назад, усы идеальной линией огибали верхнюю губу. Теперь он показался Вере не таким уж и отвратительным, а усы Кларка Гейбла ему даже шли.

Зоя прошла кошачьей походкой в конец холла и встала за спинки кресел Сильвии и Ксавье. Ствол винтовки смотрел вверх.

– Займите свободные места, – обратилась она к остальным.

Все сели, кроме Даниеля и Эмиля. Два дуэлянта остались стоять друг против друга под аркой, из-под которой вверх уходила лестница.

– Не стану тянуть, – начал Эмиль. В его случае это было ни к чему, как сообщало бледное лицо и черные тени под глазами. – Оказалось достаточно сложно поначалу угадать, кто из вас задумал обогатиться за счет Рене Ардити. У каждого был и мотив, и возможности. Но я в прошлом полицейский и привык мыслить стандартно. Кто из вас четверых мог знаться с любителями травки? Только ты, Даниель.

Эмиль отправил ему ехидную улыбочку.

– Вот так просто, – приподнял брови он, предпочитая не терять ироничности. – Ты имел огромное количество связей, был знаком едва ли не с половиной Парижа, вел разгульный образ жизни, даже пел в ресторанах. Сильвия тоже могла быть знакома с существами из полусвета в силу своей творческой профессии, но она давно отошла от балета, занималась лишь благотворительностью и аукционным домом. Ксавье со своей аллергией и ужасным характером почти ни с кем не имел дружеского общения, люди для него – материал для работы. Он не умеет носить масок и притворяться, его душа всегда нараспашку. Я сделал ставку на это, отправился к Ксавье с предложением и…

Эмиль оперся спиной о колонну, скрестив руки на груди.

– …и предложил ему сделку: он заявляет, что я его взломал и спер картину, а Кристоф подтверждает это публичным арестом. Я рисковал. Если бы ошибся и оказалось, что Рене Ардити все же убрал его второй сын, то меня бы арестовали по-настоящему. Я действительно взломал систему охраны центрального офиса Ардитис в особняке Эруэ, чтобы все выглядело убедительным. Ксавье поверил, что у меня серьезные намерения вывести на чистую воду убийцу отца. В его интересах было помочь мне в этом.

Даниель стоял, скривив лицо. Вере оставалось только догадываться, предчувствовал ли он подвох в этой истории с арестом или поверил в нее. Она до конца не верила, у нее всегда оставалось ощущение – Эмиль что-то задумал. Но это были не тайные знания профайлинга, а женская интуиция.

– Я рисковал, но Ксавье оказался порядочным человеком и умным к тому же. Он явился в префектуру в тот же день, поэтому меня не успели изувечить мои сокамерники.

Эмиль посмеялся, посчитав это заявление шуткой.

– Потом мы – я, он и Кристоф – составили план, согласно которому нужно было вычислить убийцу между Филиппом, Сильвией и Даниелем. Кристоф позволил нам с Ксавье во всем разобраться самостоятельно, поэтому полиция так и не прибыла. Я же сказал, что я добрый.

Он вытер тыльной стороной ладони пот со лба.

– А то, что Филипп притворялся слепым, я понял, едва его увидел. Даже за пять лет он не смог бы научиться так ловко передвигаться по незнакомому помещению, если, конечно, он не Затойчи из фильма Такеши Китано. Но Филипп был не убийцей, а фантазером и трусом. Мы нашли мастеров, которые занимались коллекционными авто Рене Ардити, и поговорили с ними. Оказалось, Даниеля периодически вылавливали в гараже, он постоянно увечил машины. Видимо, как только вспыхивал между ним и отцом конфликт, Даниель отправлялся бить стекла его «Роллс-Ройсам» и «Мерседесам». Это всегда замалчивалось, Рене не хотел, чтобы газетчики муссировали их взаимную неприязнь. Поэтому на самом деле не Филипп подрубил шланг бензонасоса, а Даниель. И все это знали. Я лишь дразнил тогда обоих – люблю выводить из себя и наблюдать за реакцией подозреваемых. Ложь всегда бьет ключом, едва поставишь человека в стрессовую ситуацию.

Эмиль дал себе передышку, сделал несколько глубоких вдохов-выдохов, поморгал и мотнул головой.

– Дальше выбор сократился до Сильвии и Даниеля. Но между ними двоими я долго не маялся. Все встало на свои места сразу после смерти Филиппа и бедного месье Аракавы. Удар ножом в печень. Следуя топорной полицейской логике, напрашивается вывод: это мог сделать только мужчина. Женщина била бы двумя руками и скорее в спящего. Раны, нанесенные первым двум жертвам, характерны для удара одной рукой, причем сильной и точной. Предполагаю, Даниель много тренировался, представляя, как наносит его своему отцу. И как только выгорел случай, руки сами его исполнили. Да, Даниель? Чесались ручонки, а? Захотелось пар спустить? Нервы были натянуты до отказа, понимаю.

Эмиль рассмеялся, прижимая руку к боку.

– Я не хотел, чтобы умер кто-то еще, – посерьезнев, продолжил он. – Поэтому мне пришлось действовать быстро и на опережение. Я предложил Ксавье разыграть смерть от отравления, не сказав Сильвии, чтобы посмотреть на ее реакцию. На Ксавье лежала тень убийства дяди Филиппа, и он согласился на помощь во второй раз, чтобы снять с себя подозрения. Потом я через Зою предложил Сильвии изобразить самоповешение, уверив ее, что это поможет разоблачить Даниеля. Они соорудили с сестрой из ремней нечто вроде лямок рюкзака, спрятали их под одеждой, и Сильвия могла безопасно повисеть на люстре некоторое время. Опять же, предлагая ей такое, я сомневался – мог ошибаться насчет Даниеля и выбрать в союзники убийцу. Руки у Сильвии тоже крепкие, она могла бы нанести удар достаточной силы, чтобы вогнать нож в печень. Черт знает этих балерин, как они друг с другом решают, кто будет примой!

На это замечание Сильвия ответила легкой полуулыбкой – ей польстили слова Эмиля.

– Пока Зоя выступала переговорщиком, – продолжил он, – я едва не сошел с ума и, простите, был со многими груб. Но я не знал, что вся прислуга в замке – союзники Даниеля. Этого я не учел! Как не учел поначалу того, что дедушка Абель окажется бывшим военным шпионом и устроит настоящую охоту на мою напарницу, будет ее мучить, заставляя искать проклятое второе хранилище.

Эмиль выдохнул, стал тереть ухо, открывать и закрывать рот. От слабости у него падало давление в сосудах.

– Даниель, не могу поверить, что все это правда, – поднялась Сильвия. – Я всегда искренне и нежно любила тебя, как сына. Жалею, что мне пришлось тогда заявить о пропаже кредитной карточки, но я переживала за твою безопасность. Ты был слишком молод, слишком на всех обижен, мог натворить глупостей и погибнуть. А ты до сих пор не можешь мне этого простить. Я никогда не считала тебя убийцей! Всегда была твоим союзником, и ты называл меня матерью. Я растила твоего ребенка, занимаюсь документами о его усыновлении. И ты хотел отплатить мне смертью?

– Каждый получает по заслугам, – глухо проговорил Даниель.

– Но ты теперь сядешь в тюрьму…

– Вы смошенничали! – Тот разозлился. – Я не услышал ни одного доказательства того, что именно я убил отца и дядю Филиппа. Одни только красивые доводы!

– Ты убил месье Аракаву. – Эмиль достал из кармана телефон, открыл какое-то приложение и протянул Даниелю. Все услышали его голос, сообщающий, что он не хотел убивать повара, признавался, что желал смерти Сильвии, Ксавье, отцу и довольно ясно озвучивал свои мотивы.

Тут все повернули головы к окнам. Меж оливковыми деревьями показался белый фургон, он подъехал к фонтану, и водитель заглушил мотор. У Веры едва не остановилось сердце. Из фургона вышел высокий худощавый человек в сером спортивном костюме и кроссовках, на голове его был капюшон, натянутый почти до самого подбородка.

– А вот и пасхальный подарок, Даниель, – с грустью сказала Сильвия. – Ты так переживал, что мы якобы обманули Бэнкси с его картиной… Я решила вернуть художнику «Девочку с воздушным шариком». Это и есть наш гость и клиент. Самый важный из всех, что когда-либо здесь бывал. Ксавье, – обратилась она к сыну.

Тот поднялся, с достоинством поправил подтяжки и вышел в двери, за которыми были технические помещения, но быстро вернулся, неся нечто прямоугольное размером метр на семьдесят-восемьдесят сантиметров, завернутое в крафтовую желтовато-серую бумагу и перевязанное бечевкой крест-накрест. Он сам распахнул дубовые двери и вышел к художнику, который предпочитал оставаться на расстоянии.

Все прилипли к окнам, наблюдая, как Ксавье положил сверток на каменный пол посреди двора и стал удаляться, шагая задом наперед.

Бэнкси поднял сверток и развернул его, показав всем картину в толстой золоченой раме, той самой, в какой ее запечатлели на аукционе Сотбис. Из-под рамы выглядывали смятые от долгого лежания узкие полоски полотна. «Девочка» была разрезана лишь до середины, как полагалось. Шредер тогда замкнуло, картина была испорчена не до конца.

Бэнкси вынул из фургона огромный металлический чан, поместил в него картину, закидал ее крафтовой бумагой и поджег. Из чана взметнулся огонь.

– «Любовь в мусорной корзине», – сказал Эмиль и посмотрел на Веру. – Это второе название картины.

Вера смотрела на языки пламени и понимала, что ее любовь сжигают, словно мусор. Горит тот вечер в Париже, прогулка по Люксембургскому саду, песни, спетые Даниелем в «Бель Канто», их первая ночь любви и его трогательное предложение руки и сердца.

Картина пылала несколько минут, позолота на раме лопалась, чернела, источая неприятный запах горелой краски.

Когда огонь потух, Бэнкси, подняв руку в коротком прощальном жесте, забрался в фургон. Тот тронулся и исчез в арке оливковой аллеи.

– Ради этого я и позвала тебя на семейный пасхальный обед, – промолвила Сильвия, глядя в окно, но обращаясь к Даниелю. – А ты чуть нас всех не переубивал. Какой же ты все-таки волчонок!

Все продолжали смотреть в окна витражей. Чан дымил, дым то поднимался, то стелился по земле. Вдруг Вера ощутила, как кто-то стянул одной рукой ее талию, а другой сжал горло.

– Зоя, опусти винтовку, или я сверну ей шею, – вскричал Даниель у самого уха Веры.

У нее перехватило дыхание, от боли в горле заложило уши. Спиной она чувствовала тело своего жениха, теперь вовсе не такого нежного, как раньше…

Глава 19. Любовь в мусорной корзине

Даниель тащил Веру вверх по лестнице, продолжая стягивать горло стальной хваткой. К ним подбежала Зоя, целясь из штурмовой винтовки, Эмиль поднял «Глок».

Даниель кричал, что задушит Веру, если они не уберут оружие, Зое пришлось отстать. Эмиль покачнулся и локтем привалился к стене. Зоя, наверное, могла бы установить прицел, чтобы превратить винтовку в снайперское оружие – Вера не раз видела, как это делали спецназовцы BRI. Но Даниель так орал, что никто не решался противостоять ему.

Едва ступив на второй этаж, он отпустил горло Веры, перехватил ее за руку и потащил куда-то по коридору. Вера безвольно бежала за ним, в глазах мелькали фонтаны искр, она едва не падала, но бездушный Даниель тянул ее и кричал, чтобы она двигалась живее.

Они влетели в комнату Сильвии, Даниель запер дверь на ключ, схватил Веру за грудки и как следует встряхнул, впечатав ее в стену.

– Это все из-за тебя! – прокричал он ей в лицо. – Вместо того чтобы не терять бдительности, я все это время смотрел тебе в рот, боясь уронить достоинство в твоих глазах! Не смей не верить мне! Ты свела меня с ума, я себя человеком почувствовал… и сейчас за это расплачиваюсь. Все проморгал! Всю засаду, которую готовил твой шеф. Я должен был все понять, еще когда он не дал мне подойти к мертвому Ксавье! Когда оставил Зою с Сильвией! Но ты ходила за мной, как цербер, и пялилась, пытаясь вычислить мои мысли.

Вера ударилась затылком о стену и была на грани потери сознания, мотая из стороны в сторону головой и пытаясь сфокусировать размытый взгляд хоть на чем-то. Все плыло и плясало. В горле стоял ком со вкусом желчи.

В коридоре раздался топот, загрохотали кулаками в дверь.

Даниель выпустил воротник ее свитера, и она тотчас, как неваляшка, рухнула на пол. В тумане она видела, как он открыл балконные двери, Веру окатило свежим воздухом, она сделала попытку подняться, но упала снова. Видимо, он ее очень крепко приложил затылком об стену. Она лежала на боку и смотрела, как темная тень, опустившаяся на колени, с чем-то возится на полу. Даниель отпер ключом люк. Это был тот самый люк, который вел в шахту и подземелье.

Он сгреб ее в охапку, и они оба нырнули в отверстие в полу балкона в тот самый момент, когда автоматная очередь прошила дверь насквозь. Вера успела заметить ворвавшегося в комнату Эмиля с винтовкой наперевес, за ним стояла Зоя, держа в руках «Глок 17», но их поглотила темнота. Даниель запер люк на ключ, обнял Веру, прижал к себе и поцеловал с таким неистовством, что прокусил ей губу, от чего она тотчас пришла в себя.

– Я не отпущу тебя. Не отпущу никуда! Хочешь ты того или нет, мы теперь в одной лодке.

Он залез в карман ее джинсов, достал телефон и направил ей в лицо, чтобы разблокировать. Проверив количество заряда батарейки, он включил фонарик. Вниз шла ржавая металлическая лестница, было так узко, что им пришлось спускаться, прижавшись друг к другу. Веру все еще качало, от темноты и тесноты стало тошнить.

Но очень быстро они оказались в пространстве с дверцей, через которую пробирались в подземелье раньше. Лестница, ведшая в подземелье, была шире.

Когда они подошли к порогу хранилища, Вера окончательно пришла в себя. Даниель нажимал на кнопки. Она выждала момент, когда он чуть ослабил хватку на запястье, и попыталась вывернуться. Даниель безэмоционально дернул ее, точно непослушного щенка за поводок.

Внутри хранилища он почувствовал себя спокойней, отпустил Веру и, сняв очки, вынул линзы, долго тер глаза. Без очков глаза казались маленькими и злыми, трехдневная щетина делала его похожим на разбойника. На нем были перепачканные в ржавчине белая футболка и синие джинсы. Вера малодушно порадовалась, что успела надеть свитер. В подземелье было холодно.

Даниель посмотрел на нее сожалеюще, прежде чем сделать шаг.

– Я не стану просить прощения, – сказал он. – Я все это задумал задолго до того, как встретил тебя. И если бы выпал второй шанс, я поступил бы так же. Невозможно за одну лишь неделю отказаться от мести, которую вынашивал почти четверть века.

– Зачем ты мучаешь меня, говоря, что любишь. – Вера инстинктивно шагнула назад. – Ты меня извел этим притворством. А я не каменная! Зачем были эти приступы эпилепсии?

– Я не притворялся! Услышал, как сын смеется, думал, он сейчас зайдет, и перепугался. Приступ был настоящим.

– Врешь!

– Нет, не вру.

– Что ты хочешь со мной сделать?

Он закрыл глаза, набрал воздуха в легкие, медленно выдохнул.

– Мы пройдем через подземные тоннели и выйдем на дорогу далеко отсюда, поймаем попутку и затеряемся. У меня есть много полезных знакомых, нам сделают паспорта, переберемся в Бельгию или Швейцарию, – сказал он спокойным и твердым тоном так, будто они уже сто лет женаты и решают вопрос отпуска.

– Ты меня насильно хочешь увезти?

– Да, насильно, но ради твоего же блага. Ты не должна работать на Эмиля. Думаешь, он чист, как стеклышко? У него грязные методы. Он подставил тебя. Позволил тебе обманываться. Рисковал твоей жизнью. Это вечно продолжаться не может, ты в конце концов погибнешь. А он никем не дорожит. Ни сестрой, ни даже собственной жизнью. Он псих! Изучает ложь и ложью же мастит свою дорогу.

Вера молчала, потому что это было правдой. Все это время за ее спиной Эмиль продумывал многоходовки, а она играла роль приманки, как с ней уже это раз бывало по его вине. Эмиль был игроком, бездушным игроком…

– Я не поеду с тобой, – слабо возразила она, в голове крутилась мысль, что Эмиль знает про тоннели и будет ее искать. Каким бы подлецом ни был, он никогда не оставлял ее в беде.

– Я тебя не спрашиваю, мы помолвлены. Ты согласилась быть моей женой. – Кулаки Даниеля сжались, в глазах загорелся знакомый огонек с чертовщинкой. Однажды она уже видела этот взгляд, когда они с Кароль исполняли арию менестреля из фильма «Ромео и Джульетта».

– Я согласилась быть женой человека, который работал в книжном, носил очки и футболку с изображением Железного Трона. А не убийцы.

– Да как ты не поймешь, я сделал то, что велел мне долг! – вскричал он, накинувшись на нее и схватив лапищей волосы на затылке.

Вера сжалась, зажмурилась, почувствовав горячие слезы на щеках, появившиеся от страха и боли.

– Мы поклялись покончить друг с другом, совершить двойное самоубийство, если ничего не получится. А я ее предал ради тебя!

Он отпустил Веру и пошел к «Благовещению» Фра Анжелико – полотну размером два метра на два, обхватил раму с бронированным стеклом и не без труда ее снял. В стене оказалась ниша, а в ней – прямоугольная дверь точно с такими же экранами и цифровыми табло, как и у входной. Это было второе хранилище, о котором, как видно, Даниель прекрасно знал. Он набрал нужные коды, и дверь открылась.

Внутри загорелся свет, но Даниель тотчас захлопнул дверь. Освещение померкло, он включил фонарик. Все, что могла видеть Вера, – прямоугольники картин на стенах, очертания скульптур, какой-то мебели. Луч света выхватил из тьмы абстракцию, похожую на Кандинского, изломанную женщину – наверняка кисти Пикассо. Вера увидела даму в шляпке за столиком парижского кафе, перед ней стояла рюмка – Дега и его «Любительница абсента». Картина еще месяц назад висела в Орсе, Вера встречала ее, когда ходила в музей с Юбером.

За полотном, на котором был изображен лесной пейзаж, имелась похожая железная дверь с несколькими электрическими табло и кнопками, с которыми Даниель справился так же быстро. Они вышли в сводчатое каменное помещение, откуда-то издали шел свет. Металлическая дверь снаружи была отделана камнем так, что сливалась с настоящей кладкой.

– Эти тоннели приказал прорыть барон дю Датье, чтобы легко передвигаться между замком и другими частями своего владения, – объяснил Даниель таким спокойным тоном, будто они вновь просто вышли на прогулку и он показывал ей окрестности. – Он сильно ветвится, поэтому я еще не знаю, в какой части дорога, куда я хочу попасть. И где дикие горы, не знаю. А еще один тоннель ведет к обрыву, где разбился Шарль. Я не был здесь с тех пор, как его не стало.

Даниель замолчал.

– В какой-то степени я все же виноват в его смерти. Я показал ему этот путь, мы часто ходили к обрыву вместе, валялись в траве и любовались закатом, никто не знал, что мы ходим через хранилища. Нас тогда бы прибили на месте. Я не мог сказать, как погиб Шарль, и выдать наше тайное убежище… Я скрыл его смерть, потому что не хотел, чтобы меня разлучили с картинами. Перетащил тело подальше от входа в пещеру, к мысу дю Датье, и ушел играть с мальчишками.

Вера слушала его, затаив дыхание от ужаса.

– Я не хотел, чтобы кто-то понял, где он упал… Видимо, это и придало мне вид человека, который совершил убийство. Дедушка Абель заметил кровь у меня на локтях… Он знал, что я лгу. Но Шарля я не убивал. Клянусь! Я знаю это так же ясно, как то, что люблю тебя.

– Неудачное сравнение, – выдавила ошарашенная его признанием Вера.

– Не для меня, – ответил он с грустью. И глаза его даже без очков стали нежными и трогательными. – Идем. У нас нет времени дуться друг на друга.

Вера не оказала сопротивления, когда он взял ее за руку. Они двинулись по тоннелю к свету. Рука Веры расслабилась, она даже перехватила пальцы Даниеля. Взявшись за руки, как двое влюбленных, как Бонни и Клайд, они шли куда-то вперед, только Вера чувствовала, что идет к месту своей казни.

У развилки, на углу, они остановились. Из стены торчала лампочка, которая и освещала подземный ход.

– Здесь территория туристов, – не без раздражения заметил Даниель. Стены тоннеля были уже не каменные, а выщербленные лопатами. – Сейчас по некоторым частям тоннелей водят экскурсии. Электричество провели еще в нулевых.

Они завернули за угол и опять двинулись на свет. Даниель не знал, куда идти. Телефон по-прежнему не ловил, навигатор был недоступен. Они плутали, пока в конце тоннеля не засияло ярче, чем обычно. Это было солнце, оно казалось далеким, но дарило надежду.

Ближе к выходу Вера ясно услышала спасительный звук пропеллеров вертолета.

Это Эмиль! Он ищет ее.

Вера вырвала у уставшего Даниеля руку и что есть мочи помчалась к полукруглой арке выхода.

– Вера! – послышалось позади. Он бежал, догонял, кричал ей в спину: – Вера, стой!

Вера выбралась наружу, на ослепительно-яркое солнце, вдохнула свежего морского воздуха, но не сделала и десятка шагов, как ее нога уехала вниз, и она начала падать. Даниель попытался поймать ее за свитер, Вера инстинктивно схватилась за его протянутую руку и за какую-то корягу, повиснув над пропастью. В глазах плясали цветные пятна, ноги качало в невесомости, желудок ухнул куда-то к пяткам.

– Вера! – Даниель вцепился в ее руку. Глаза его были расширены от ужаса. Он опустился на колено, ступней другой ноги уперся в камень, который тотчас полетел в обрыв, а самого его качнуло. Вера закричала, чувствуя, как от собственного крика теряет под собой твердую почву, а под задравшимся свитером обдирают кожу живота торчащие из земли корни и камни.

Даниель успел сориентироваться, нашел опору и, вцепившись второй рукой в пояс ее джинсов, втянул ее обратно на травянистую почву. Несколько секунд Вера стояла на четвереньках, тяжело дыша, точно пробежавшая тысячу километров собака, перед глазами продолжали плясать цветные круги. Даниель опустился рядом на колени и притянул ее к груди.

– Ты могла разбиться! Зачем ты побежала? Здесь так опасно. – Он покрывал поцелуями ее перепачканное в глине и песке лицо – Вера знатно проехалась головой по земле, когда упала.

Она оторвалась от него и огляделась. Они оказались на одной из самых высоких точек побережья. Замок отсюда был далеко, вокруг дикие холмистые луга, покрытые травой и одуванчиками, вдоль линии обрыва густо росли пинии – средиземноморские сосны, над кронами повис туман. А на километры простиралось сверкающее Средиземное море в лучах утреннего солнца. С криками носились чайки и стрижи, где-то далеко слышался колокольный перезвон. Сегодня ведь Пасха…

Вера подняла голову, ища вертолет, но его нигде не было. Она встала на ноги, ее кроссовка начинала съезжать по обрыву, с которого ссыпались комья глины и песок. Внизу торчали острые, как пики, скальные образования, покрытые мхом, а дальше простирался пляж с золотистым песком.

Здесь разбился Шарль. Наверное, мальчик поступил точно так же, как Вера, – выбежал из пещеры, позабыв, что обрыв совсем близко, и сорвался.

Ее сердце сжалось. Такая нелепая случайность, погубившая столько жизней.

– Всем не с места! – Вера вздрогнула. На них шел Эмиль, вытянув вперед пистолет. Он мог появиться только из тоннеля, значит, шел за ними следом.

Из пещеры вышли еще двое – Кароль в прямом темно-синем платье и лохматый черноволосый мальчик в шортиках и легкой ветровке. Ему было не больше десяти, он щурил глаза от солнца, закрывая их козырьком из ладони.

Даниель обернулся и замер при виде Кароль и своего сына. Эмиль умел найти слабое место врага. Чтобы отвоевать у Даниеля Веру, он привел его ребенка.

– Не приближайся! – огрызнулся Даниель и схватил Веру за свитер у горла. Ее кроссовки стали скользить к пропасти, она взмахнула руками. – Или я ее сброшу.

– Даниель, – снисходительно обратился Эмиль. У Веры заложило уши от страха. – Отпусти мою напарницу. Пожалуйста.

Даниель молчал и смотрел зло, исподлобья.

– Ты же не хочешь, чтобы твой сын стал свидетелем такого жестокого преступления. Он пока не знает, какие подвиги совершил его отец. Но если ты сейчас столкнешь Веру на его глазах, это воспоминание навеки отпечатается в его памяти. Ему придется жить с этим. С мыслью, что он сын убийцы.

Даниель молчал, продолжая держать ее за свитер. Вера мягко обвила пальцами его запястье.

– Пожалуйста, – всхлипнула она безотчетно. – Я не хочу умирать. Я не хочу разбиться, как твой маленький братик. Тебе разбили и сердце, и жизнь. Ты не виноват в жестокости твоих родных. Пожалуйста, не уб-бивай меня…

Он разжал пальцы, но продолжал держать руку у горла Веры.

– Я хочу, чтобы вы увели Шарля! – процедил Даниель сквозь зубы.

Вера сначала не поняла, подумала, что он сошел с ума. Но потом до нее дошло: он назвал своего сына этим именем!

– Хорошо, – сказал Эмиль, повернулся и крикнул Кароль, чтобы они отошли к пещере.

– Нет, – возразил Даниель, – пусть только сын уйдет. А Кароль останется.

Эмиль посмотрел на него, сузив глаза. Вера заметила, что ее шеф был белее мела, губы сливались с кожей лица, зеленые глаза сверкали болезненным блеском, он осунулся. За пару часов прогулки по тоннелям с пулей в теле он приобрел вид смертельно больного.

– Зачем тебе Кароль?

– Попрощаться.

– Вам не нужно прощаться, в тюрьмах не отменили свиданий.

Даниель молчал. Что он задумал?

Опять послышался звук вертолета, ветер прижал траву к земле, мощные пинии склонили свои игольчатые ветви.

– Даниель, ты окружен! – в рупор говорила Зоя. Ее грудной голос плыл над побережьем, будто зов ангела. – Подними руки и отойди от обрыва.

Вера вскинула голову, загородив ладонью глаза от яркого солнечного света. Белый с красным хвостом вертолет береговой полиции Кавалер-Сюр-Мер завис над ними, как огромная стрекоза, Зоя сидела боком в открытых дверях, черными ботинками упираясь в ножку шасси, держа в руках штурмовую винтовку с прицелом.

Эмиль воспользовался тем, что все подняли глаза в небо, скользнул к Вере и, схватив ее за руку, рванул на себя. Даниель увидел Веру за спиной Эмиля и в ярости налетел на него с кулаками.

Раненый и обессиленный долгой пешей прогулкой по подземным тоннелям, Эмиль двигался очень скупо, экономя силы, но не потеряв сноровки. Он плавно, словно играючи, скользнул в сторону, подставив Даниелю подножку. Тот упал, но быстро поднялся и набросился снова – Эмиль отклонился, заехав тому по уху ручкой пистолета.

Даниель отлетел, Эмиль бросил умоляющий взгляд в небо, к кружащему над мысом вертолету.

Сам на себя непохожий, как зверь, которого раздразнили, Даниель с ревом и кулаками кинулся вновь. Эмиль дал к себе приблизиться, ударил по сгибам локтей, вывернул руки, заставив согнуться пополам, и крепко заехал коленом в живот, а потом ребром ладони двинул ему под подбородок, собрав для удара все силы. Его рука отпружинила, точно кобра бросилась в атаку. Голова Даниеля рванула влево, как у тряпичной куклы. Он отлетел метра на два, упал в траву и остался там лежать, скрючившийся, едва шевелясь.

Вере показалось – все, он больше не станет предпринимать бесплодных попыток одолеть человека с седьмым даном по маньчжурскому кунг-фу.

Но нет, Даниель знал, что Эмиль ранен и долго не протянет, он медленно двигался и тяжело дышал, а стрелять не станет, потому что потом это используют адвокаты. Даниель встал и, шатаясь, бросился на него опять. Они словно сплелись в танце. Эмиль что-то сотворил руками, и Даниель рухнул на колени, ручка пистолета пришлась ему по зубам, и он опять распластался по земле.

– Кароль, спрячьтесь в пещере! – выкрикнул шеф. – Вера, иди с ними.

Он навис над Даниелем, качаясь и припадая руками к коленям, как человек, пробежавший долгий марафон. Вера посмотрела на стоящую столбом Кароль, не зная, правильно ли будет оставить Эмиля. Чем она может ему помочь? А Даниель, точно неубиваемый зомби, поднялся в который раз и уже стоял на четвереньках, сплевывая кровь. За ними в нескольких десятках метров, на более-менее плоской площадке вертолетчик выбрал место для посадки. Плотно прибитая к земле трава шла волнами, казалось, вертолет садится в пустыне или на зыбучих песках.

В этот момент Даниель прорычал какое-то ругательство и сбил Эмиля с ног, оба покатились кубарем.

– Идите в пещеру! – успел крикнуть Эмиль.

Кароль упрямо стояла на месте, лишь оттолкнула от себя ребенка, нервным жестом указав ему на вход в тоннель. Маленький Шарль отбежал, плача и кусая сжатый кулачок. Наверное, ее отказ подчиняться, надрывный плач ребенка, прорывающийся сквозь гул пропеллеров, заставил Эмиля потерять бдительность. Он стал совершать ошибку за ошибкой и оказался погребенным под Даниелем. Тот обрушил на него шквал ударов, потом сжал одной рукой горло, другой – прижал руку с пистолетом к земле. Эмиль ударил его локтем в подбородок, но Даниель выцарапал из его руки оружие, вскочил и прицелился, но не выстрелил, а кинулся в сторону Кароль.

Вера с ужасом смотрела на недвижимое тело Эмиля, распростертое в траве. Почему он лежит? Вертолет сел. Ветер шевелил одежду шефа, а сам он не двигался. Зоя спрыгнула с подножки и понеслась к брату.

Даниель обхватил рукой бросившуюся к нему Кароль. Они замерли, обнявшись, стоя над обрывом, точно в финальной сцене какого-то блокбастера. Ветер трепал волосы и одежду, гул пропеллеров заглушал их голоса. Даниель развернул Кароль к себе, прижал ее голову к груди, продолжая обнимать одной рукой. Вторая, сжимавшая «Глок», безвольно висела вдоль их тел.

– Нет, пожалуйста, не делай этого! – Вера бросилась к нему, в один миг догадавшись о его намерении.

Даниель поднял пистолет, приложил к виску Кароль и выстрелил. Он в упор смотрел на Веру, когда нажимал на спусковой крючок, словно бросая ей вызов. Кароль дернулась в его объятиях. И оба полетели с обрыва.

Вера упала на колени, протягивая руку, точно девочка с картины Бэнкси, что тянулась к улетающему воздушному шарику.

Эпилог

Музей Орсе не знал такого количества народу, даже когда открылись двери самой ожидаемой выставки года – «Мане – Дега».

Зоя и Вера пробирались сквозь толпу, чтобы увидеть виновницу столпотворения. Под полукруглым, похожим на ангарный, нефом с тонким кружевом лепнины бывшего здания вокзала из сплошного стекла и металла стояло немыслимое количество бронзовых, мраморных, в дереве и стали скульптур. Роден, Жюль Кавелье (его уснувшая «Пенелопа» просто очаровательна), Эрнест Барриа и Фальгьер. Над входом, на стеклянной стене, обращенной к Сене, повисли огромные вокзальные часы. Все кругом было стимпанковским, дерзким и изящным. Вдоль центральной залы шли боковые галереи, где выставляли импрессионистов. Но вовсе не они привлекли такое количество народу – не Мане с Дега, не декоративно-прикладное искусство, не зал с представителями барбизонской школы.

Сегодня утром некий незнакомец, одетый охранником, каким-то образом пронес в музей картину и повесил ее в центральном зале, где экспонировались скульптуры, неподалеку от «Четырех частей света» Жана-Батиста Карпо[26].

На камерах было видно, как он вошел, приклеил раму на двойной скотч и вышел с толпой людей, покидающих музей.

Сначала никто ничего не заметил. Потом прибежал сотрудник музея и в отчаянии вскинул руки к голове. После привели директоров.

Напротив четырех обнаженных женских скульптур, представляющих Европу, Азию, Африку и Америку и поддерживающих огромный шар над головами, было не протолкнуться – на мраморной перегородке между залами висела «Девочка с воздушным шариком», она же «Любовь в мусорной корзине». Золоченая рама была наполовину пуста, картина выползла из нее и размножилась на несколько ровных полос.

Мгновенно новость облетела музей. Люди сбегались посмотреть на уничтоженную картину Бэнкси. Директора быстро смекнули: если позволить произведению искусства остаться, это может обернуться приятной прибылью и хорошей рекламой.

Тотчас вокруг картины установили барьеры и поставили охранников.

Зоя взяла Веру за руку и с уверенностью гида повела сквозь толпу к красному канату, которым обнесли картину.

– Как же так! – проронила Вера, хлопая ресницами. – Он ее сжег прямо у нас на глазах.

– В этом и есть смысл искусства нашей эпохи. Оно возникает из ниоткуда, исчезает в никуда и даже возрождается из пепла.

У Веры защемило сердце и навернулись на глаза слезы при воспоминании о том, как они с Даниелем говорили о живописи под светом фонарей в Люксембургском саду. Прошло уже две недели, а она не могла поверить, что его нет в живых, она больше никогда не услышит его голос, он никогда не сядет за рояль…

– Ты хочешь сказать, он таких сто штук сделать мог? – Она отвернулась, чтобы утереть лицо.

– Конечно! – пожала плечами Зоя, деликатно делая вид, что не замечает слез в голосе Веры. – Ведь понятие уникальности в наш век потеряно.

– Или Сильвия Боннар отдала ему подделку, – буркнула Вера.

Зоя достала телефон и стала снимать видео. На экран ее айфона попали люди, картина и сама Вера, утирающая нос.

– Отправлю Эмилю. Сегодня его наконец переводят из реанимации в палату, пусть порадуется, к чему привел его взлом аккаунта Бэнкси.

Вера в недоумении уставилась на нее.

– Он все-таки его взломал?

– Да, а потом отправил сообщение с предложением погостить в Париже.

– То есть это не Сильвия готовила сюрприз… Даниелю?

– Она уже год вела переписку с неуловимым художником, и так и эдак заманивая к себе, обещала вернуть картину. Но Бэнкси – это кот, который гуляет сам по себе.

– Но ведь он послушал Эмиля…

Зоя не ответила, лишь усмехнулась, зашла в «Сообщения» и отправила видео.

– Зачем он это сделал? – не унималась Вера.

– Чтобы узнать, кто такой Бэнкси. Из любопытства. Это же Эмиль!

Примечания

1

Альтамира – пещера в Испании с наскальными рисунками времен позднего палеолита.

2

Вымышленный язык из серии романов Дж. Мартина «Песнь льда и пламени» и сериала «Игра престолов».

3

Искусственный язык из вселенной сериала «Звёздный путь».

4

Подробнее читайте об этом в романе Юлии Лист «Ты умрешь красивой».

5

Франсуа Огюст Рене Роден (1840–1917 гг.) – французский скульптор.

6

Камилла Клодель (1864–1943 гг.) – французский скульптор и художница, ученица Родена.

7

Пол Джексон Поллок (1912–1956 гг.) – американский художник, основоположник абстрактного экспрессионизма.

8

Марк Ротко (1903–1970 гг.) – американский художник латвийского происхождения, основоположник живописи цветового полотна.

9

Форма абстрактной живописи, где краску разбрызгивают, разливают на полотно.

10

Основоположник поведенческой экономики, лауреат Нобелевской премии, автор книги «Думай медленно… решай быстро».

11

Архитектурная и художественно-промышленная школа в Германии, просуществовавшая с 1919 по 1933 г.

12

ОКР – обсессивно-компульсивное расстройство.

13

Литературный и кинематографический персонаж девушки-детектива, впервые появившийся в 1930 году.

14

Глава совета боссов якудза из фильма Квентина Тарантино «Убить Билла».

15

Основатель художественной династии периода кватроченто.

16

Эпоха итальянского искусства XV века, Раннее Возрождение.

17

Рауль Дюфи (1877–1953 гг.) – французский художник, представитель фовизма и кубизма.

18

Поль Синьяк (1863–1935 гг.) – французский художник, представитель неоимпрессионизма и пуантилизма.

19

Фильм Бернардо Бертолуччи, 1996 год.

20

Огюстен Пажу (1730–1809 гг.) – французский художник и скульптор, представитель классицизма.

21

Этьен Морис Фальконе (1716–1791 гг.) – французский художник и скульптор, представитель позднего рококо и неоклассицизма.

22

Франсуа Жозеф Бозио (1768–1845 гг.) – французский скульптор, представитель неоклассицизма.

23

«Черный лебедь» Даррена Аронофски, 2010 год.

24

Ганс Гольбейн Младший (1497–1543 гг.) – немецкий живописец, представитель Северного Возрождения.

25

Данте Габриель Россетти (1828–1882 гг.) – английский художник и поэт.

26

Жан-Батист Карпо (1827–1875 гг.) – французский живописец, скульптор и график, представитель «стиля Наполеона III».

Content

Юлия Лист
Ты умрешь влюбленной

Пролог

Глава 1. День дурака

Глава 2. Быть Сальвадором Дали

Глава 3. Слепой гость

Глава 4. Книжный на улице Карм

Глава 5. Прогулка по ночному Парижу

Глава 6. SHSherlok@Holms

Глава 7. Проективные вопросы

Глава 8. Наказание Марсия

Глава 9. Даниель и Вера

Глава 10. Замок на Лазурном Берегу

Глава 11. Эффектный выход

Глава 12. Ромео должен умереть

Глава 13. Невеста убийцы

Глава 14. Второй не смог проснуться, и их осталось восемь

Глава 15. В поисках эликсира бессмертия

Глава 16. Убийца – дворецкий?

Глава 17. Я на вашей стороне

Глава 18. Почетный гость

Глава 19. Любовь в мусорной корзине

Эпилог

Примечания