Мария Семёнова

Завтрашний царь. Том 1

© М. В. Семёнова, 2024

© Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

Начин

Последний полёт

Здесь не было даже плохонького зеленца. Деревянному городку досталась лишь оттепельная поляна у края болот. Если смотреть из-под облаков, крепостца была тёмным пятнышком на краю бедовника, у подножия бесконечных дымов. Западный ветер приглаживал летящие кудлы пара, не давал сразу взмыть вверх. Па́облако пучилось, рвалось, закручивалось исполинской волной – и в отдалении всё равно достигало туч, колыхаясь одной сплошной занавесью от небес до земли. Край света, предел, отведённый смертному человеку!

Люди помнили: на самом деле мир здесь не кончался. По ту сторону болот до сих пор стояли леса. Ещё дальше высилось кольцо острых гор, именуемое Венцом. Во времена, когда строилась крепостца, горы ещё бывало видно в вёдреную погоду. Однако те дни давно стали баснословными, сблизившись в понимании молодых со днями Йелегеновых войн. А Дымная Стена – вот она. Близкая, вещественная. Не рукой тронуть, так стрелой дострелить.

Если спуститься, встать перед воротами – крепостца даже обретала величие. Не утопленная в снежную глубь, как иные северные зеленцы. С крепкими бревенчатыми пряслами, с высоким кровом, уберегающим двор. Углом против тока обычных ветров, ухиченная льдом и снегом, чтобы сохранялось тепло. С воротами за выступом стены, чтобы не закидывало в буран…

И даже сизые хвосты из дровяных печей, грязноватые и ничтожные против туманной Стены, вблизи глядели столпами незыблемого уюта.

…Створки ворот дрогнули, завизжали промороженным деревом, отделились одна от другой. Роняя иней, начали раскрываться.

Первыми, живо вздевая на ноги лапки, выскочили скороходы. Иные, белобородые, помнили, как некогда поспешали стогнами Фойрега: дорогу красному боярину Кайдену! Теперь кричать «поди-примись» было без толку. Подлый народишко весь остался в дому, а позёмка, влекущая в горнило Стены бесконечное дымное покрывало, не оробеет, на стороны не раздастся.

Ворота разъехались чуть шире, выпустили ещё лыжников. Эти были суровые мужи, поджарые, седоусые. В одинаковых кафтанах, нелепых поверх толстых кожухов. По алому сукну на каждой груди золотым шнуром – о́знак: лось, припавший на колено, стрелы веером.

Всё вместе гляделось охотничьим выездом андархского волостеля. Только заблудившимся во времени на пятнадцать годков. У иных лыжников были на руках сокольничьи рукавицы. Бархатные, с шитьём и кистями. Все – пустые. Нескончаемая зима угомонила боярскую кречатню, прежде шумную, изобильную. Не стало ни ловчих птиц, ни подсокольных собак. Лишь кафтаны да порожние рукавицы как знамёна проигранных битв.

Наконец с громкой жалобой отвыкших вере́й ворота разошлись настежь. Внешние, за ними внутренние, открывая зеленоватые огоньки в потёмках под кровом двора. Такое в последние времена бывало нечасто. Дрова добывались всё тяжелей, люди отчаянно сберегали тепло. Вот только ныне бережливость помалкивала.

Двое молодчиков, юноша и подросток, вывели осёдланного оботура со всадником. Владыка Уркараха сидел прямой, гордый. Глаза, подёрнутые как будто ледком с кровавыми жилками, смотрели за небоскат. У правого бедра узорный кожаный тул, у левого – снаряжённый лук в налучи. Сильная рука легко несла сокола. Последнего на кречатне.

Это была царская птица. Белого, бесскверного, чуть крапчатого пера. Не самец-челиг какой, лёгкий, маленький, для женской руки. Боярское запястье попирала истая соколица. Которую, уважая величие и мощь, охотники собственно соколом и зовут.

На клобучке птицы лежал венец маленьких самоцветов, зелёных, голубых. В прежней Андархайне с белыми кречетами охотились лишь праведные. Остальным было заповедано. Даже красным боярам вроде Гволкхмэ́я Кайде́на. Некогда могучий, непобедимый пернатый ловец, как и люди, оставил славные времена прошлому. Сколько лет его, сбивавшего головы лебедям, напускали на жалких уток, пытавшихся удрать в знакомый хлевок? Последние несколько дней сокольники трепетали. Хозяйский любимец вовсе померк, не радовался свежему мясу, полётам на должике. Взъерошились потускневшие перья, одна ёмь превратилась в сомкнутый кулачок… Гордый сокол, краса и роскошь царских охот, изготовился воспарить на ту сторону неба.

Птице, привыкшей дремать в тихом полумраке кречатни, не нравился ледяной ветер. Она хрипло вскрикивала, пригибалась на рукавице.

Выпустив боярина, ворота спешно замкнулись. Скутали двор, не потратив лишней крохи тепла.

Странный задался выезд… Ни шума, ни лая, ни весёлого клича. Люди переговаривались шёпотом, боясь потревожить хозяина.

Потоптавшись, шествие потянулось на бедовник.

Пустошь раскинулась сколько достигал глаз, окоём прятала морозная мгла. Раньше здесь были каменные холмы, поросшие лесом. Беда их освежевала, содрав зелёную шкуру. Постепенно в распадках скопился снег… Теперь впереди лежала равнина, гладкая, как новенький холст. Только этот холст всё время двигался, струился навстречу охотникам, с шорохом и тихим посвистом обтекал ноги…

Боярин закрыл сокола полой мехового плаща, птица успокоилась, благодарно притихла.

Отдалившись от крепости на версту, люди остановились. Вот здесь уже воцарилась мёртвая тишина, смолкли все шёпоты. Сокольники тоскливо топтались, один за другим стаскивали ушанки. Старший сын боярина стоял крепко, развернув плечи. Привык уже быть меньшедо́мком, вторым хозяином. Младший, прижитый от чернавки, прятал хлюпающий нос в высоком меховом воротнике.

Гволкхмэй Кайден высвободил сокола из-под полы. Птица приподняла крылья, ища опоры в ветровых струях. Она знала, что будет дальше. Сейчас рука сдёрнет наглазник, возвращая миру краски и свет. Резко бросит в воздух, указуя добычу…

Вместо привычного движения боярин вдруг заговорил.

– Сиживал ты на руке царевича, славного Гайдияра, – тяжело и скрипуче прозвучал его голос. – После мне вверился. Душу над землёй возносил, красной дичи избивая без счёта… Нажился ли на белом свете, красавец мой несказанный?

Сыновья смотрели во все глаза. Младший щурился на ветру, смаргивал слёзы, но взгляда не отводил.

Сокол неловко переступал, ждал на́пуска. В хвостовых перьях звякали бубенцы.

– Желал я, чтя заповедь царскую, тебя праведному вернуть, да людское зло помешало. Ответь, в довольстве ли весёлом у меня гостевал? Знал ли вы́бережку, знал ли холю и волю?

– Кхеек, – хрипло ответил сокол. – Кхеек, кхеек…

– Кивнул, батюшка, – встрепенулся младший.

Охотники переглядывались, творили священные знаки.

– Кивнул, да не на то, – недовольно буркнул первак. – Изволишь ли дале вопрошать, батюшка?

Птица подпрыгивала, кричала. Просила укрытия либо полёта.

Гволкхмэй Кайден медленно произнёс:

– Сокол мой красный да ясный, нажился ли, говорю, на белом свете сполна?

– Кивнул! – подтвердил теперь уже меньшедомок.

– Кивнул, – шмыгнул носом пригульной.

– Кивнул, – эхом отозвались сокольники.

Боярин медленно наклонил голову. Вот теперь всё было решено.

– Лети же, царский ловец, – проговорил он, как прежде, размеренно. – Лети на руку доброму царю Аодху. Поведай сгинувшему государю о непреклонной верности нашей. Как я ему служил, так, милостью святого Огня, мои дети молодому Эрелису служить станут…

Опытным движением сорвал с птичьей головы клобучок. И огромным размахом, каким-то неистовым, бешеным против обычного, устремил сокола в небеса.

Во всю ширь пахнули могучие кречетиные крылья, плеснули выпущенные опутенки. Птица пошла вверх отвесно, прямо дерясь в высоту, не кружа, как иные. Сокольничие тихо молились. Боярин Гволкхмэй бросил в снег бархатную рукавицу. Не спеша достал из налучи лук. Тщательно устроил на тетиве стрелу, вынутую из колчана. Не охотничью томарку, какой бьют пернатую дичь, – почётную боевую. С красным оперением, с гранёным железком, способным раздвинуть звенья кольчуги, найти щёлочку в дощатой броне.

Ушко стрелы мерцало, как живой уголёк, наконечник был вызолочен.

Старший боярич вскинул пятерню, снова прекратив все голоса.

Хозяин крепости, запрокинув голову, смотрел вверх. Ветер сдувал слёзы с тусклых глаз, низал бисером на седых волосах.

Звон бубенчика всё слабей доносился сверху, но слух Гволкхмэя Кайдена был отточен годами лазоревой слепоты. Левая рука неспешно воздела лук. Правая в двупалой перчатке натянула тетиву… и спустила её, как только кречет, ища добычи, ненадолго замер под облаками.

Тетива прогудела погребальной струной. Все глаза метнулись за красными перьями, но куда! Лук боярина обладал недюжинной мощью. Стрела ушла и пропала, как вовсе не бывало её.

На громадном бедовнике стало тихо и бесприютно. Лишь текли, шуршали, чуть слышно беседовали нескончаемые белые струи.

Потом вверху явилась тёмная точка.

Она близилась, росла, кувыркалась, ветер перебирал обмякшие крылья, силился опустить наземь бережно, воздать последнюю почесть. Не получилось. Гулкий удар отдался по крепкому насту. Старейший из сокольников дрогнул, прикрыл глаза рукавицей. Мрачно заревел оботур.

Боярин никогда не промахивался.

Сыновья нога в ногу рванулись к павшему кречету. Закутали птицу в богато расшитое полотенце. На белой груди почти не было крови. Гволкхмэй Кайден молча принял свёрток, покинутый биением жизни. Спрятал под плащом, придерживая рукой.

Меньшедомок извлёк плоскую сулею, наполнил серебряную чару. Подал отцу. Боярин омочил палец, стряхнул первую каплю вверх, вторую на снег, третью через плечо. Сделал щедрый глоток. Вернул чарку сыну. Тот испил, передал брату…

Охота надевала шапки, оттирала носы и уши, заворачивала домой. Старший с младшим вновь повели оботура.

Боевая стрела, окончившая соколиный лёт, была драгоценной старой работы. Отроки погодя искали её, не нашли и не удивились тому. Должно быть, она так и мчалась сквозь тучи, ведя гордую кречатью душу на ту сторону неба.

Доля первая

Студный день

Под толстым серым куполом шегардайского зеленца утро с вечером не всегда различимы. Поди разбери, откуда сочится чуть розовеющий свет. С Воркуна восстаёт? Клонится к Последним воротам?..

Верешко, зевая, привычно затворил калитку, свернул за угол… Тут же пришлось плотней стягивать у горла ворот заплатника. По улице Третьих Кнутов всегда несло стылым ветром, но сегодня холод не просто лез под одежду – пронизывал ледяными ножами. Верешко даже застонал про себя. Вот на что было подряжаться ночевщиком именно в «Барана», когда три из четырёх городских кружал находились куда ближе к дому? «Пыж» – примерно на полдороге. «Ружа» – всего-то Лобок-остров перебежать…

Сейчас уже отдыхал бы в тепле, под журчание пустых разговоров черёдниц. Не бежал бы в рань-перерань безлюдными стогнами, оскальзываясь на заледенелых торцах.

Ох! Даже Малюта, нерадивый отец Верешка, вечерами напивался не у себя в куту, а на другом конце города, в «Зелёном пыже».

Дыхание рвалось густым паром.

Срезая путь, у Кошачьего моста Верешко свернул на тропинку, спускавшуюся к самой воде. По венцу берега часто выпадал иней, но внизу, где дышала вода, под ногами всегда хлюпало… сегодня жухлые стебельки щетинились белым, поршеньки оставляли чёрные следы.

Кошачий мост едва не прозвали Злым. За то, что упрямо проседал при постройке. Наконец строители якобы принесли в жертву кошку, драгоценную в городе, одержимом крысами и мышами… и тогда под первыми гружёными телегами ряжи лишь скрипнули. Знатоки шегардайских старин дорожили этой басней, но Верешку была по сердцу другая. О молодом мостнике, что нырнул за котёнком, барахтавшимся в холодной воде.

С берега, поросшего чахлым кустарником, был хорошо виден испод моста. Там вечно устраивали ночлег городские непутки, и что за кошачьи драки приходилось раскидывать страже!.. Сейчас у береговых устоев было тихо и пусто. Ни дрянных кущей, ни вяло бранящихся, по-утреннему неприбранных женщин. Черёдники строгости набрались? Радибор в съезжую приплатил, чтоб согнали шумных жиличек?

Всего один рогожный полог перекрывал жилую пещерку. Вот внутри завозились, показалась рука…

Справа, где берег венчал добротный купеческий тын, послышался глухой рык. Верешко вскинул голову. Дворовый кобель, знавший его шаги, давно уже не гневался на раннего пешехода, так с чего бы?..

У забора стояла незнакомая уличная сука. Вздыбленная серая грива, взгляд лютый: не подходи!

Во дворе шаркнули тупые когти, звякнула по камням цепь. Кобель что-то пробурчал, но не грозно – умильно. Сука фыркнула, облизнулась, отвела взгляд. Верешко всё же не посмел её миновать. Осторожно попятился, взбежал на мост, пустился длинной дорогой.

…Ночью блудящую женщину посетил знакомый горько-сладостный сон. Она сидела у тёплого печного бока, держала на коленях сыночка. Рядом вершилась тихая домашняя жизнь, появлялись родители, дочь, слуги… Она смотрела на круглое личико в пеленах, не могла насмотреться. Она не помнила родов, память зияла дырой, но какое это имело значение? Всё было так хорошо…

Печной бок вдруг перестал греть, осыпался сырым каменным крошевом. Женщина вздрогнула, проснулась.

– Мама, не спи, – теребила дочь. – Уже Верешко пробежал, сейчас черёдники пойдут, гнать станут… Вставай, нынче день добрый…

Сон разлетался дымными клочьями. Не соберутся, не овеют зыбким теплом. Руки у доченьки были совсем детские, прозрачные, в цыпках. Зато растрепавшаяся коса – густая, длинная, залог будущей красы…

…Краса, горе девичье! Непутка вскинулась, обняла девочку с таким яростным отчаянием, словно ту отнимали прямо сейчас.

Вчера ей предложили продать дочь.

«Я бы подучил обхождению, а там и дом хороший найдётся. – Хобот вытер руки о кружальный столешник. – Я таких, как твоя, уже немало пристроил. Раньше бабы к Опалёнихе бегали, теперь все деток хотят. Заплачу щедро, не пожалеешь…»

«Ты о чём?» – похолодела непутка.

«О том, дура, что красе девьей холя нужна. Спасибо лучше скажи. Заберу с хлеба долой, хлеб тебе, знаю, трудом нелёгким даётся…»

Кружало содрогнулось от хохота. Все знали, каков был тот труд, чего ради она прихорашивалась в сенях, наталкивала тряпьё под рубаху на груди и на бёдрах.

«Да ты…»

«Сам видел: молодой Радиборович вслед облизывался. Не углядишь, сжуёт да и выплюнет, поди правду сыщи…»

Женщина не помнила, как выскочила из «Ружи», потом вешала рогожку под Кошачьим мостом. В ушах гудели пьяные голоса:

«Нешто ждёт, что зассы́ха её в боярыни выйдет?»

«От доброго кореня, ха-ха, добрая отрасль!»

«Куда мать, туда и дитя…»

…Непутка посидела немного, потом медленно поднялась. Старая, разбитая в неполные тридцать. Спустилась к берегу. Расширив подол, исправила утреннюю нужду.

Прищурилась, заметила на ерике прозрачный ледок.

Нутро отзывалось глухой болью, мир был чёрным и серым. Даст ли новый день еду и тепло?

За добро, явленное без меры, следует неустанно благодарить. А то приноровишься к дармовому благу, ввадишься числить его каждодневным и вечным – тут же лишишься всего.

Чуть не всякий торговый день с Привоз-острова долетал шепоток, расползался сизым угаром, вещая о страшном. О том, что в дикоземьях Левобережья погасла ещё одна искорка. Уступил, сдался стуже очередной зеленец.

– Слышь, желанный, а люди? Люди-то?

И камень падал с души, когда в ответ слышалось:

– А что им? К соседям перебежали, захребетниками живут. Своим кипунам ленились молитвами порадеть, чужие хвалят теперь!

Порой добавлялись известия о стариках, отказавшихся обременять молодых:

– Благословили детей уводить. С тем остались…

Тут задумаешься, не купить ли тележку. Чтоб в случае чего и отца свезла, и что-нибудь из домашнего скарба.

«Какую тележку! – обрывал себя Верешко, редко выходивший за стену. – Готовить, так саночки…»

…Только не выручат саночки. Вот как всё будет:

– А нашли их, желанные, на полдороге. Мужья жён обнявши, дети малые к подолам приткнувшись…

Улица Третьих Кнутов скоро вывела Верешка на изволок. Отсюда уже был виден Торжный остров в опрокинутом венце туманных столпов.

Стоило бросить взгляд, и сделалось холодней прежнего.

Слишком густой пар от дыхания Верешку не привиделся.

И забереги на протоке не показались.

Там, где срединный и самый мощный городской зеленец граничил с соседними, слабело тепло, и вниз ручьями протекал холод. Обычно он рассеивался, не достигая земли. Курился обтрёпанными рукавами. Моросил дождиком. Уличные певцы называли эти хоботы обломанными зубами мороза. Тщатся, мол, прокусить, ан не могут!..

…Ох, сглазили песнотворцы! Сегодня осадные башни зимы упирались в твердь плотно и основательно. Домов не видно было во мгле, по улицам расползались белые клубы.

Клыки зимы, всегда грозившие городу, достигли и впились. Сжимались, поигрывая…

В прошлую зиму такое видели всего один раз. В эту, получается, уже четвёртый.

Один из белых клыков накрыл кончанскую вечевую площадь прямо на пути Верешка. Сын валяльщика стал озираться, прикидывая обход. Потом заметил людей, которых не напугал холод.

Жрецы вынесли из храмов знамёна, хранимые для праздничных шествий, и совершали молитвенный ход. Заклинали стужу Высшими Именами. Не позволяли наводнить улицы, захватить город.

Бились там, где бессильно никли мечи и стрелы мирян.

Верешко даже приостановился. С изволока было далеко видно и слышно. Из храма Огня несли светочи, и не подлежало сомнению, что первым шагал Твердила, старейшина кузнецов. В молельне Морского Хозяина гудели ревуны; храм стоял на сваях, гул шёл словно со дна. Из обители Внуков Неба долетало пение земляных дудок, звавших на помощь тёплые ветры.

А на вечевой площади Лобка заслоном встали мораничи. Шествие возглавлял молоденький посвящённый, совсем недавно подававший облачения старшим жрецам. В своей мирской семье он был вторым сыном, отчего, сложив прежнее рекло, до сих пор звался Другоней.

В час боренья, когда безнадёжны труды

И враждебная сила нам застит пути,

Материнским платком огради от беды,

Правосудная, чада свои защити…

Голосок у юнца был сиплый и слабый, вчерашний служка то и дело останавливался прокашляться, перевести дух, но глаза поверх тканой повязки светились счастьем служения. Люди за ним шли бодро и радостно: накажи многогрешных, Мать… но не оставь! Да сбудется по воле твоей, по вечному завету между Матерью и детьми!

Жители Лобка покидали дворы, тянулись за благословением. Верешко тоже побежал навстречу молящимся. Вот сейчас богоречивый заглянет ему в глаза, возьмёт руку в ладони… скажет несколько слов… самых истинных и спасительных…

Может, удастся сберечь благодать, отца наделить?..

Не успел. Из переулка на Третьи Кнуты шагнул Люторад.

Под его взглядом Другоня осёкся. Умолк… вовсе остановился. Верные, тянувшиеся за юным жрецом, неволей скучились кругом обоих.

– Тебе кто дозволил? – сквозь зубы, с грозным нажимом прошипел Люторад.

– Богозарный брат… – только и выдавил Другоня, часто моргая. Сразу стало заметно, какой он на самом деле молоденький. Немощный телом. Незрелый в служении. Оба опоясанные жрецы, но какое может быть равенство между вчерашним служкой и сыном святого?

– А что, Божьему человеку за дозволением бегать, прежде чем с людьми Матушке порадеть?

Говорил санник Вязила. Он всегда был важен и горд, а ныне особенно. В его ремесленных вершился спорый труд, полный страха и радости: лучшие делатели источили сани, чтобы царевичу Эрелису ехать на них в отеческий город. Такими, как Вязила, держатся храмовые общины, его на жертвенный пир поди не пусти.

Уличане зароптали, поддерживая Вязилу. Людям не нравится, когда песенный лад рушат за то, что головщик нелюбим.

Люторад, чуть заметно скрививший губы от наглого «брат», не пал до пререканий с мирянами.

– Лучше подумай, как правиться будешь, ночь по улицам бегавши, честной люд соблазнявши…

Другоня вдруг обрёл почву под ногами:

– Ты же и послал, богозарный.

– Я?

– Так в съезжую. Там, в блошнице…

Верешко навострил уши, одержимый дурным любопытством, замешенным на страхе и отвращении. В каморах расправы гостевали захожни и горожане, грешные городской Правде. В торговые дни над площадью исправно посвистывал кнут. Ждали поимки злодея, годного для торжественной казни, но пока достойных не попадалось. Это многих тревожило. Приезд царевича ощутимо близился… а чем встречать?

«Неужели?.. Кого, за что?..»

Увы, блошница и нынче пополнилась лишь буйными мочемордами. Таких казнить – курам на смех! Отрезвить в холодке да вытолкать взашей…

– Это их ты всю ночь на правый путь наставлял?

С каждым осуждающим словом Другоня как будто становился всё меньше.

– Нет, богозарный. Уличное дитя…

– Какое ещё уличное дитя?

– …Поцелуя Владычицы сподоблялось… Прошу, святой брат, возглавь радение верных…

И юнец склонился – низко, повинно, смиренно. Наконец-то додумался передать честь тому, кто достойней.

Люторад повернулся – только ризы плеснули шитым подолом. Люди потянулись вслед, кто ворча, кто обрадованно.

Каждое сердце пусть верой озарится,

Путь обретая сквозь гиблые снега!

Страха не знают повинные Царице,

В прах повергают жестокого врага…

Голос у Люторада был выученный, но выученный хорошо – сильный, победный. Верешко последовал бы за ним, но… молиться молись, а дела держись. Промедлишь – тележку со снедным для водоносов покатит кто-то другой. Сын валяльщика отступил, пропуская шествие. Злое, непрощаемое дело – дорогу перебивать!

В охвостье молитвенной рати плелась всякая рвань, мизинный народишко. Кто в надежде на дармовую кормёжку, кто кошелёк срезать.

Трусцой пробежала тётка Комыниха с надолбой-дочкой: может, святое дело у той хоть каплю разума пробудит?.. Девка безмозгло озиралась, пускала слюни, размахивала толстыми руками.

Промелькнул вор Карман, люди сторонились его, придерживали на поясах кошели. Разживётся ли ныне чем-нибудь – поди знай, а вот на кобыле в торговый день точно поездит…

Другоню, стоявшего у забора, обступили кувыки. Горбун Бугорок, хромой Клыпа, слепой великан Некша с коротышкой-поводырём.

– Напоёшь, святой жрец, ещё раз голосницу пригожую?..

Забор скрипнул калиткой. Сопровождаемый полудюжиной ратников домашнего войска, явил себя купец Радибор. Заметив кувык с их вагудами, нахмурился. Ещё чуть, и велел бы в толчки гнать бродячих гудил, но заметил жреца, отвернулся.

На глаза попал Верешко. Радибор тотчас уставил палец, словно это он был виной стуже:

– Охти, безлепие наше… Сын жилы рвёт, отец по кружалам. Эй, паренёк! Не надумал Малюта дом заложить?

Хоть с разбегу да в Воркун головой.

А Радибор ещё добил:

– Не журись, Верешко. По заулкам тоже люди живут, не только по улицам.

Верешко хорошо знал те заулки. Соблазнится Малюта – и будет их вечерами ждать развалюха в топком конце Лапотной либо Ржавой. Один раз удай, и не остановишь. Дом сменится углом или собачником где-нибудь в людях. А там вовсе Дикий Кут… с дикими камышничками вповалку…

А в нынешнем доме, помнящем маму, Радибор новую лавку откроет.

Малюту в толчки погонит, когда тот пьяный по былой памяти завернёт…

Верешко шмыгнул мимо кувык, безо всякой гордости припустился бегом.

«Кыште, отрыщте, мысли истошные!»

В «Баране и бочке», где властвовала добрая Озарка, наплывали снедные запахи, кружило голову благословенное сухое тепло. Не чета греву от железного жбана, доставленного водоносами. Во дворе, как всегда, вертелись уличные мальчишки. Озарка подзывала то одного, то другого, вручала корзинки:

– Это грамотнику Вараксе. Это – Пёсьему Деду. Это – ворожее, что в конце Малой живёт!

Дерево в Шегардае было привозное, стоило недёшево. Каждодневный дым из трубы считался знаком достатка. Простолюдье несло горшки в Озаркину печь, посильно доплачивая за дрова. Сколько мог судить Верешко, с этой платы Озарка подкармливала бродяжек, разносивших приспешное. И не только.

Внизу длинного стола, на скамье, ютилась бледная женщина. На голове простой намёт, из-под намёта – две реденькие косы, знак распутства. Рядом – дочка-отроковица. Девочка бережно хлебала из дымящейся миски, тщетно просила:

– Мама, отведай…

Дверь в поварню стояла настежь распахнутая. Слышались речи баб-кутянок, дорвавшихся до Озаркиных хлопотов.

– Во дела чудовы́е! Блудящих в доброе место пускают! – подвязывая запонец, возмущалась одна. – Завтра хлеб позволят месить! Ушам не верю, Озарушка!

Верешко различил голос знатой сплетницы, баламутившей по всему Шегардаю. Даже вспомнил прозвище: Ягарма. Стало страшно. «Сын в людях, а отик…» Бойся не ножа, бойся языка!

– Я сама думала две косы наружу плести, – спокойно отвечала Озарка. – Доброта людская спасла. И сестрицу не прогоню. А кому не любо – вон Бог, вон порог.

В поварне примолкли, занялись делом. Верешко оглядел кружало. В темноватом уголке сидел ранний гость. Он занял лучшую лавку, но, по запаху, пробавлялся смиренно: ел плотвейную щербу. Верешко присмотрелся. Чистый столешник, вышитый наскатёрник… В печном тепле тулился Коверька, посовестный человек. Радибор таких звал просто ворами, гневался: «В расправу пойду, черёдников натравлю! Кнута на них нет!»

Коверька хлебал щербу неспешно, скромно, опрятно. Поглядывал на входную дверь. Там устроилась пришлая баба, молодая, в заметной тягости, изнурённая непосильной дорогой. Возле ног большой короб, за коробом на полу играет тихий мальчоночка… Пришлая пила горячее, ёрзала, держала руку на чреве.

– Да я ж, Озарушка, разве что говорю? – лебезила перед хозяйкой Ягарма. – Истинная правда твоя, им, бедным сестрицам, и голову приклонить негде, и от обид защитника нету…

Помощь с готовкой для мирских трудников радовала Богов, смотревших на Шегардай, а земная власть облегчала подать, взимаемую на прокорм водоносам. Оттого уличанские бабы охотно пособляли в кружале и, боясь изгнания, придерживали дурной нрав.

– Просевень в кладовке возьми, – ровным голосом велела Озарка. – Опара взошла уже, пора тесто месить.

Ягарма поспешила в кладовку. Верешко опоздал скрыться с глаз, но сплетница его не заметила. Снаружи раздавались шаги. Уж не подружка ли Вяжихвостка идёт, жгучие новости за щеками несёт?

Шаги оказались мужскими. На пороге явил себя незнакомый гость, задержавшийся с торгового дня. Справно одетый, сосредоточенный, шёл словно по рукам бить о мешке золота, только рукавицу дома забыл. Поклонился божнице. Увидел Коверьку, чуть замер, вздохнул, решился, подсел.

Озарка вышла к ним, отряхивая с ладоней муку. По мнению Верешка, красивее не родятся: добрая, полнотелая, с ямочками-умилками, легко рождавшимися на щеках.

– Вели, статёнушка, всё нести, чем богата, – потребовал гость.

Коверька смущённо развёл руками, вроде бы отвергая невмерную щедрость, но промолчал. Купец недовольно скосился на Верешка, на непутку, на де́тницу у двери… Гнать бы всех вон, да из кружала не выставишь. Око на око беседовать ступай под дружеский кров… в глухой переулочек…

– Студный день выдался, – начал он осторожно.

– Студный, – равнодушно отозвался Коверька.

– Люди бают, ты муж опытный, в людских делах сведущий…

– Может, и бают.

Купец собрался с духом:

– Совета бы мне, человече посовестный. Вдруг подскажешь чего.

Принесли угощение: горячую кашу, зелень, жареные пирожки. Гость сам почти не ел, всё пододвигал блюда Коверьке. Тот отказывался, наконец щипнул по кусочку:

– Мне ли брюхо тешить, когда у иных оно к спине липнет… Отдай бедным, добрый Жало, я и порадуюсь. Что у тебя, гость богатый, за беда приключилась?

Прибежала, отдуваясь, баба Вяжихвостка, подружка Ягармы. Влезла в застиранный запонец и с ходу принялась тараторить:

– А ворожея-то впрямь знающая оказалась!

– Да ну! Шептала, поди? Книги тайные раскрывала?

– Поверишь ли, желанная! Выспросила, что он, блудень, любит, чего боится…

– А потом?

– А потом говорит: веди к себе, бабонька, сама в глаза бесстыжие посмотрю!

Верешко заметил, как насторожила уши непутка. Инно чуть ожила, подалась вперёд.

– И не убоялась?! Нравен, на руку скор…

– Скор-то скор… вошла, он бух на колени, словечка даже не вякнул!

– А она?

– А она хвать его за руку и страшным голосом молвит: взгневил ты, пустая людина, Матерь нашу безгневную, Правосудную! Вот тебе тяжкое слово из уст её справедливых! Узри то слово над головой у себя, как тучу, громом разящую! Отныне заповедно тебе свою жёнку бить, к чужим с подарочками ходить! Ослушаешься – тут-то гром и падёт! Да не на тебя, порожний мешок, – на твоего сына! По святой воле Матери бесчаден состаришься…

– Охти, жутко-то! И что сталось?

Верешко, старательно пропускавший чужую беседу мимо ушей, вдруг пристально вслушался.

– А то, что вот уже месяц с ловли домой голубем быстрокрылым летит! Ни по девкам непотребным, ни по гостям! Жёнку нарядами приодел, сыночка с рук не спускает! Сам будто выдохнул что дурное, а уж баба цветёт…

Каждое слово падало золотой капелькой. «Ну скажи, всезнающая Вяжихвостка, дорого ли чудесная ворожея просит за ворожбу? Вдруг да хватит медных чешуек в свёрточке, запрятанном под гнилой половицей?..»

…И преобразится Малюта. Отрезвеет, вспомнит себя. Расчешет бороду, поведёт сына за шерстью, за красками… на невольничий торг – помощника покупать…

– Слыхали, желанные? «Пыжа» грозятся снести. Сказывают, видать его, язвищу, из новых теремов, с чистых гульбищ, в окошечки зоркие. Гоже ли будет нашей Ольбице непотребством глазоньки осквернять?

…А сохранилось ли у отика в душе хоть что вправду святое? Как сын для рыболова-гулёны? Такое, что невозможно сменять на кружку горького пойла?.. Что ему Верешко, если мамины прикрасы все пропил…

– И вот дал он мне, Радибор, кремнёвое купецкое слово, – долетала от печи жалоба торгового гостя. – Мол, выручи, не забуду! Всё как есть в Шегардае верну, да с надбавкою за добро!

– А ты?

– А и выручил, и бирку резать не стал… как же нам, купцам, без верного слова? Не усомнился… а постучал к нему намедни… ты кто таков? что за речи срамные? эй, там, спускай кобеля! А пёс у него на цепи… ещё тех кровей, с Пропадихи… тебе ли не знать!

– Мне? – лукаво удивился Коверька. – Откуда бы?

Гость шутку не принял, махнул рукой с усталым отчаянием:

– И что мне теперь? Старцам вашим челом бить? Знаю я, как своих с чужими рассуживают, если слово против слова упёрлось… Только шепнули мне: если по закону никак, ступай к тем, кто… по совести. Твоего слова жду, батюшка, на тебя наде́ю храню.

– Нет совершенства в законах, но ими Андархайна стоит, – сощурился хитрый Коверька. – Ты, добрый гость, не на Правду ли восстать меня подбиваешь?

Заезжень хотел гневно отречься, не успел. Возле двери ахнула, простонала непраздная. Верешко оглянулся… С подола на берестяные лапотки, на мытый пол проворно текло.

Пока он пытался смекнуть, к чему бы такое, непутка подоспела на помощь:

– Да ты, милая, разрешиться надумала! Родня есть у тебя?

– Нету, – низким голосом пропела брюхатая.

Коверька сразу выбежал из-за стола, обхватил тяжёлое тело, клонящееся со скамьи:

– Озарушка! Куда вести?

Не там же ей, в самом деле, рожать, где люди едят.

Хозяйка обернулась, крикнула в дом:

– Темрюй! Темрююшка!

Где-то внутри покоев отозвалась дверь, прошелестели шаги. Верешко знал, конечно, отчего в «Баране и бочке» напрочь оставили подрезать кошельки… всё равно оробел. Где закон, там суд, где суд, там палач… Во храме Владычицы злых казнителей времён Хадуговых кар писали явно с Темрюя. Громадного росту, с серебряным отблеском в непроглядной бороде и кудрях… с такими ручищами – диво дивное, как иные злодеи, угодив в эти ручищи, бывало, тужились запираться.

Озарка бросилась навстречу:

– Темрююшка, пособи…

Он сделал два быстрых шага… и над беспомощной роженицей оказался нос к носу с Коверькой. Вор и палач глянули друг другу в глаза, безмолвно кивнули. Темрюй легко подхватил на руки женщину, понёс из общей комнаты вон. Коверька принял мальчоночку, взял короб, пошёл следом. На ходу велел подвернувшейся чернавке:

– Зови тётку Грибаниху!

Девочка пискнула и умчалась. Бабу Грибаниху, зелейницу, лекарку, все в городе знали. Сын валяльщика топтался и тосковал, не зная, куда себя деть.

…Двор стоял ровно там, куда так боялся угодить Верешко: у края Дикого Кута, в мокром конце Малой улицы, одной из шести сущих в городе. И был точно таким, каким являлся Верешку в самых страшных мечтах. Покосившийся, полусгнивший забор, тронь – развалится, на дрова ломать и то срам. Каменный домишко за забором кренился одним боком во взбухшую топь. Не разваливался лишь потому, что клали его в хорошую пору, с любовью, на добрую славу, на крепкую жизнь.

Теперь купить подобное жильё в гордом некогда Шегардае могли даже пришлые. Даже баба с дочками из какого-то Нетребкина острожка.

Был поздний вечер, когда порядочным людям след дома сидеть, а не по улицам шляться. Со двора тянуло дровяным дымом. От этого горсть медяков, завязанная в платочек, казалась ещё ничтожнее. Непутка перевела дух, крепче стиснула руку дочери, взялась за кольцо-колотушку.

Осклизлые доски отозвались глухо и слабо. Услышат ли за толстыми дверьми, за войлочными коврами?.. И что тогда, в прореху забора по-воровски проникать?..

На удивление, калитка тотчас открылась. Непутка подспудно ждала чванливого стража, но увидела девку. Да какую! Красавицу о вороной косище, о тугом завитке в углу чистого лба. Сама жизнь! Щёки в нежном румянце, губы – маков цвет, а глаза!..

И бесстрашная, Боги благие, в пятнадцать отроческих годков!

Непутка стояла перед ней серая, блёклая.

– На все четыре ветра тебе, хорошавочка…

– И тебе, любезная гостьюшка, – прозвенело в ответ. – Полезай в дом, только окажи милость, изволь чуток обождать. К матушке нашей другая за советом пришла.

В передней комнате сидели с прялками ещё три красавицы, три умницы. При виде поздней гостьи вскочили, захлопотали, метнули чистый полавочник на лавку возле печи. Удатные люди по ворожеям не ходят, лишь бесталанные. А бессчастный и у печки зубами ещё долго стучит. Девочка липла к матери, пряталась, большими глазами рассматривала нарядных, уверенных рукодельниц. С такими дочками у матери халупа – дворец, стол – престол… со скатертью-самобранкой…

Гостьям тут же поднесли мису горячей рыбной юшки, вкусных сухариков. Непутка даже не притронулась к ложке.

– Мама, отведай…

Та едва разомкнула серые губы:

– Сыта я… щедростью Озаркиной… ты ешь себе.

В глазах девочки встали слёзы. Озарка вправду их не обидела, только мама и там осталась глуха к потчеванью. Хотя у самой лицо делалось всё прозрачней.

– Мама…

Наверху стукнула дверь горницы, послышались голоса:

– Всё постигла? Затеешь с мужем играть…

– Как есть помню, матушка, не забуду…

Говорили будто две сверстницы, только одна твёрдая, сведущая, вторая обнадёженная, напуганная, смущённая.

Быстрый топоток по ступеням – и через переднюю пробежала просительница. Выскочила поспешно, отворачиваясь, пряча рдеющее лицо краем длинной фаты… Девочка всё равно узнала Догаду, молодуху кузнеца Кийца. Ягарма с Вяжихвосткой судачили про неё: никак-де не забрюхатеет. А всё оттого, что Догадина мать, вдова Опалёниха, много лет баб от бремени избавляла, тем и жила.

Кудряшка проводила Догаду. Ещё одна дочерь поднялась в горницу, вернулась, поклонилась непутке:

– Поди, желанная, матушка ждёт.

В чертоге ворожеи ясно и ровно горели шегардайские свечи – жирные вяленые рыбёшки с продетыми фитильками. Ведунья ещё созерцала что-то в мирах, недоступных смертному взгляду. Дым тонкой куделью тёк к её пальцам, ворожея сучила и пряла, то ли распутывая, то ли увязывая судьбу юной кузнечихи… Наконец вернулась к земному. Увидела непутку с отроковицей, замерших у порога:

– Дело пытаешь али просто так заглянула?

Непутка ударила большим поклоном, дёрнула за руку дочь.

– На четыре ветра тебе, государыня богознающая добродея…

– И тебе поздорову, ласковая сестрица, – прозвучало в ответ. – Честно ли внизу мои доченьки приняли? Если неучтивы были, уж я им, бестолковым!

– Такие дочки всякой матери слава, – глухо отозвалась непутка. – Дай тебе Правосудная добрых сынов богоданных… внуков во множестве…

– Благодарствую на добром слове, сестра. Что ж, садись да рассказывай, какую невзгоду мне на порог принесла.

Непутка, дрожа, опустилась на простую скамеечку, всю вылощенную людскими портами. Знать, горестям у народишка не было переводу. Девочка жадно рассматривала ворожею. Ждала цветных камешков в чаше, шёлкового платка на глазах, как у пророчиц с Гадалкина носа… ошиблась. Женщина, сидевшая в святом углу, больше напоминала неутомимую лыжницу из дикоземья, заехавшую продать копчёных гусей. Стать сухая, возраста по лицу не поймёшь, взгляд светлым-светел – из самострела всадит, не прометнётся. Только волосы, расчёсанные по плечам, прихватила белая паутина.

– Я… родом нездешняя… – начала было непутка.

Ворожея нетерпеливо повела бровью:

– Это знаю. С родителями от Беды убегала, в дороге осиротела. Радибору служила, а выставил, в людях помы́калась, к ласковым девушкам подалась… В чём, спрашиваю, горе твоё? Что избыть хочешь?

Непутка произнесла очень тихо, но в голосе скрипело лезо, тянущееся из ножен:

– В том и горе моё горькое, что он, Радибор, воздухом дышит, воду пьёт, землю топчет безвинную.

…Дрогнули свечи. Рыбьи зубастые пасти подавились коптящими фитильками. Ворожея наклонилась вперёд, глаза блеснули, словно у кошки, вышедшей к свету:

– Такого, безумница, у Богов не проси, в мыслях мыслить не смей! Сила нам какая ни есть даётся лишь на добро, потому что зла и без нас в достатке творится!

Непутка опустила на стол глухо звякнувший свёрток. И продолжила мёртвым шёпотом, глядя прямо в светящиеся зрачки:

– Хранила я серьги прабабкины. Ни на снедный кус, ни на тёплый ночлег сменять не польстилась… Узрела их Радиборова жёнка. Затряслась аж: продай!.. а как я дочкино наследство продам? Назавтра меня в толчки за ворота… узелок мой вслед кинули, а серёг в нём и нету…

Ворожея молчала, слушала пристально. Глаза просительницы ненадолго блеснули давно утраченной синевой.

– А после на праздник Обретения Посоха она, Радибориха, в моих серьгах вышла! И где правду искать? Злодей мой в городе могуч, а я кто?.. Ни уличан, ни родни!

– Сестрица… – вдруг тихо, жалеючи произнесла добродея. – Владычица уже склоняется над тобой… Есть ли кому дитя вверить, поцелуй её принимая?

Девочка моргала, цеплялась за мать, смотрела то на неё, то на ворожею. Каждое слово в отдельности она понимала. На всё вместе разумения не было. Только съеденная ушица оборачивалась в животе камнем.

Хозяйка продолжала:

– Хочешь, пригрею? Станет моей негу́шкой, певчей пичужкой. Тебе памятью, мне радостью, в миру славой, как старшенькие когда-то…

Ну нет! Чтобы последнее своё сокровище – да в чужие загребущие руки?.. Хобот посягал, и эта туда же?.. Непутка вскочила. Мгновенным движением сгребла со стола свёрток. Схватила за руку дочь, молча бросилась в дверь, лишь на пороге сипло бросила в темноту:

– Да чтоб тебе по пичужкам своим душой изболеться, как мне по моей!..

За день стужа ушла, побеждённая совокупным молением горожан. На ериках растаял ледок. Белые клыки, одевшие инеем немало домов, вновь обратились зыбкими хвостами тумана. В храме Морского Хозяина по-прежнему гудели паровые ревуны, но не тревожно, как утром, а благодарственно. Верешко неуклонно верил Владычице, чьё ухо склонялось лишь к пению людских голосов, ему надлежало с презрением отвращаться от несовершенных погудок иных поклонений… Зыки труб всё равно вселяли уверенность, что Шегардай не сдастся морозу, будет стоять и завтра, и послезавтра, и через год.

Ревуны появились в храме недавно, однако горожанам пришлись по нраву.

– Ишь, согласно гудут, – вслух порадовался поздний прохожий. – Верно, парень?.. – И сощурился. – Ты, что ли, Малютич?

Верешко неволей остановился:

– Вечера доброго, дяденька Гиря.

– Не открылось ли, что за кудесник лепоту изобрёл?

– Разное гадают, дяденька, а наверняка никто не узнал.

– За отиком поспешаешь? Помогатый не надобен?

– Благодарствую, дяденька. Отик меру знает, сам домой идёт, я так, присматриваю…

– Ишь гордый. Ну, зови, если что.

Верешко поблагодарил, побежал дальше, прикрывая колпачком горящие уши. Вот они, шабры. Чуть беда – примчатся на помощь. Как тот раз, когда Верешка взяли опознавать кровавый суконник. За такими не пропадёшь… но и чирья от тычущих перстов не укроешь.

Дорога была скорбно-привычная – в «Зелёный пыж». Если повезёт, Малюта станет ругаться, тяжёлой рукой отвесит сыну затрещину… но всё же и вправду приковыляет домой своими ногами. Если не повезёт… Сколько раз Верешку доводилось, надсаживая хребет, под хохот пьянчуг утаскивать отца на себе. Вести бесчувственного заулками, тропками, чтоб не видели уличане.

Самый короткий путь до «Пыжа» был Диким Кутом, но туда, в дебри, днём-то дурных не было соваться. Прежде там был хлопотливый птичий мирок, оставленный праведными для услаждения глаз, для соколиной красносмотрительной травли. Ныне в плавнях, ставших почти непролазными, ютились камышнички. Эти, пожалуй, убить не убьют – всё же напрямую через кровь в Шегардае редко переступали, – но вот честной хабарик, их с отиком сегодняшний ужин, отнимут наверняка. А то ещё и разденут: не сирота, новый справишь! – а нам не нагими ходить стать…

…Тонкий, горестный плач за углом перво-наперво внушил мысль о ловушке. Сунул воробышек нос, тут весь и пропал! «Кто такое подстроит, сам пусть выручки не дождётся, а со мной Матерь, право карающая…»

Он сразу узнал женщину, бессильно поникшую под забором. Все шегардайцы друг друга навскидку знают в лицо. И гордых первонасельников, и вороватую голытьбу, и частых гостей… ну и непуток, как же без них. Эту Верешко с утра видел в «Баране». Озарка хвалила её за помощь, оставляла пожить, звала в хожалки к роженице и дитяти, уже прозванному Подосиновичком… Зачем непокрытые косы вынесла в зады Гнилого берега, под хмурые стены собачников да лабазов? По темноте, по безлюдью? А дочь с собой на что привела?..

Девочка плакала взахлёб, обхватывала дуру-мамку под мышки, силилась приподнять:

– Вставай, мама… вставай…

– Сейчас, дитятко, – трудно дыша, хрипела непутка. – Погоди…

А сама, похоже, глаз открыть как следует не могла.

Верешко отвёл руки девочки, подсунул свои. Были парни сильней Верешка, но и он в четырнадцать годков стоял жилистый, крепкий. Прикосновение к женскому телу обдало почти ужасом. Дешёвые во́ни, скверна распутства… Костлявая, в чём душа, увядшая плоть, давно не знавшая мыльни… Трусливая мысль о соседях: а ну как заметят склонившимся над непуткой!.. Верешко, привыкший ворочать громоздкого Малюту, поставил женщину на ноги, не заметив натуги.

– Пойдём, сударыня… куда шла, сведу… – Он не знал, как к ней обращаться, но она не слыхала. Клонила голову, хватала воздух, точно плотвица на берегу. Какое вести, впору на плечах относить. Делать нечего, он повернулся к девчонке. – В кружало шли? Ночевать?

– Дяденька… – только пискнула она. Наверно, Верешко ей казался уверенным, взрослым. А может, ровесник вроде Хвалька Опалёнича уже мял и тискал её мамку-растрёпу… за чёрствый кус, за кружку мерзкого пива…

Непутка вдруг ожила, рванулась бешеной кошкой:

– Зенки повыцарапаю, задарма лапать! Пусти!..

– Ну тебя! – У Верешка, в мыслях не державшего неволить её, лишь моранская воздержность убрала с языка тяжкое слово. – На закрошни лезь, говорю! К Озарке снесу!

Он в самом деле готов был подставить женщине спину. Глядишь, вправду справился бы, доволок, настёганный гордостью и обидой… Увы, разум женщины, одержимый предчувствием новых бед, уже не судил здраво. Она вцепилась в его руки, расцарапала:

– Снесёшь? А я тебе, значит, плати? Плати, да? Ты ещё к доченьке лапы бесстыжие протяни!

Верешко не смог заслониться. Ногти непутки промахнулись по глазам, зажгли горячие полосы на щеке. Он выпустил женщину, подался прочь. Отцовы затрещины бывали куда тяжелей, но к ним он притерпелся.

– Ну как знаешь, – сказал он сквозь зубы. – Девку хоть пожалей!

Непутка про него успела забыть. Стояла, прислонившись к забору, крепко обнимала плачущую дочку:

– Не отдам… не отдам…

На этом Верешко понял – его дело сторона. Побежал дальше. Щёку жгло и саднило.

В «Зелёном пыже», как обычно, разило несвежей едой, скверным пойлом… и людьми, которым здесь давно было милее, чем дома. Сын валяльщика привычно оглядел залитые брагой столы. Горестно хмурясь, обшарил взглядом пол под столами. Где отец?

– А нету отика твоего, – подал голос Малютин всегдашний застольный товарищ.

– Как – нету?..

– А так, – повернул косматую голову другой мочеморда. Он рассказывал дружкам, как его сживает со свету злая жена; Верешко явился помехой.

– Скороход прибегал, спрашивал, который тут суконщик Малюта…

– Что на углу живёт…

– Его-де купец призывает…

– О продаже рядить.

Верешку на темечко рухнула сосулька в десять пудов. «Радибор! Дом торгует…» Губы еле послушались.

– Какой купец?

Выпивохам стало очень смешно.

– Про то нам не сказывали.

– Важный, вестимо.

– Сядь, малец, хлебни с нами!

Верешко попятился к двери:

– Призвал-то куда?

Это они смогли подсказать, благо речь шла об ином кружале, чистом, богатом, где их не пустили бы на порог:

– В «Ружу» навроде…

– Скороход на тамошнего похож.

Верешко позже не вспомнил, как выскакивал на улицу. Соображать начал, только когда влетел в дозорных черёдников, перебегая Полуденную.

Кутяне, в синих кафтанах, в колпаках с красными околышами, его тотчас узнали. Он тоже каждый день с ними здоровался, но сейчас не знал ни лиц, ни имён.

– Куда мчишь, шабрёнок?

– Гонится кто аль сам угоняешь?

– Отика ищу, – давясь близкими слезами, пролепетал Верешко. – У него хмельного дом отбирают…

– От же ж! – всполошились дюжие парни. – Попустим ли, чтоб горе-злосчастье верх взяло? Чтоб у доброго горожанина, подпоив, дедину выманили?

Малюта был умён. Напиваясь, лупил только сына. Драк в кружалах не затевал, срамных песен по улицам не горланил. Черёдники не раз помогали Верешку дотаскивать отца до калитки. А что у него дома творилось, то в доме и оставалось. Сын сора за порог не выносил, а сторонние люди к Малюте заглядывали всё реже.

– Поспешим, братцы!

– В «Руже», сказываешь?

И Верешко помчался вперёд, слыша позади уверенный топот, смаргивая с ресниц горячие капли. Ощущать за собой справедливую мощь города было сладко, но почему-то и горько. Может, потому, что Верешко нутром чуял: они опоздают. Вомчатся через порог… и увидят, как Малюта помавает рукой, отбитой о руку купца: «Владей, Радиборище. Велю сыну скарб вынести – и вселяйся…»

– Не попусти, Матушка! Вложи ума отику… от неворотимого отведи… а меня…

Грешные деяния вспоминались в неожиданном множестве.

Пробежал мимо уличной святыни, прячась под плащиком от дождя, – нет бы хоть кратенько помолиться, медную чешуйку в горшочек с прорезью опустить…

Пренебрёг жреческим ходом, избрав мирские дела…

А хуже всего – третьего дня заслушался на площади скоморохов. Заезжая ватага являла деяния праведных, славила мужество Гайдияра, не давшего сцепиться дружинам. Как хохотал Верешко, когда величавое сменилось задорным – песней о великом и сокровенном копье! Ватажок Шарап утверждал, будто Меч Державы разыскивал сочинителя, дабы наградить за ум и отвагу… А когда строгий Люторад осудил хохочущих позорян, призвал всех верных уйти – Верешко подосадовал, зачем весёлый глум воспрещают…

– …А мне по грехам моим кару дай… Тебе повинен… надо мной воля твоя…

В «Ружном дворе» были распашные двери. Резные, хвальные, с солнечными ликами на полотнах. Изваянные волосы, бороды и усы красиво струились, превращаясь в лучи огнистого света. Западный лик был старческим, восточный – юным, рассветным.

Верешко схватил разом оба кольца, дёрнул изо всей силы. Заскрипели, упираясь, противовесы, но дюжие черёдники легко развели створки. Верешко едва не споткнулся о кучу тряпья, зачем-то сваленного в придверном углу… вмиг нашёл глазами отца.

Малюта не лежал беспамятный на полу. Не сквернил бороду в разлитой по столу бражке. Сидел почти трезвый. И подле него, о чём-то беседуя, расположился вовсе не Радибор.

Торговец Угрюм, Малютин былой пожилец, обернулся на шум у двери. Заметил Верешка, кивнул с узнаванием, по-доброму и… чуть виновато, или помстилось? Верешко приблизился, перегорая невыплеснутой готовностью вмешаться. Было стыдно перед черёдниками. Получалось, он их зря с обхода сорвал.

– На четыре ветра тебе, почтенный Угрюм, на пути-дорожки безбедные, – отдал Верешко малый поклон. Ниже согнулся перед родителем. – Не гневайся, отик… Люди болтали, с тобой рядом злое случилось…

Глаза у Малюты были заплывшие, в багровых прожилках. Потерявшие способность сосредоточиться, вспыхнуть вниманием.

– А… – пробормотал он рассеянно. – Нашёл, значит… вот как… – Утёр нос и вдруг похвастался: – А я, сын, раба купил! Теперь заживём.

– К-какого раба? – севшим голосом, без должного почтения спросил Верешко. Значит, страшное всё же произошло, Малюта продал если не дом, то полдома уж точно. Одно хорошо. Угрюму продал, не Радибору.

– А вона… – Малюта начал медленно озираться, взгляд шарил, не находя. – Тут где-то…

От сердца чуть отлегло. Отик не впервые нёс небывальщину. Бил Верешка за пропажу медного котелка, забыв, что сам его торговкам отнёс. Теперь вот, мечтавши о покупке раба, выдавал несбыточное за быль.

– Тут он… – Малюта обводил пустым взором кружало. – Только вот был…

На них глазели. Черёдники у двери, гости за столами. Ухмылялись. Ждали, чем кончится.

– Отик… – страдая, начал Верешко и… увидел не замеченное второпях. Порожнюю тряпицу на столе.

В той тряпке он хранил свой денежный скоп. Прятал под гнилой половицей. Думал вечером перечесть: хватит ли уплатить ворожее?

Надеялся, не доищется отик. А тот нашёл, стало быть, и… неужто вправду купил? Раба?.. За этакую казну справного кота-крысолова не отдадут…

Угрюм смотрел то на отца, то на сына. Хмурился. Наконец нетерпеливо окликнул:

– Где ты там! Поди покажись.

Верешко краем глаза подметил, как брезгливо отступили черёдники. Диво дивное! Тряпьё, сваленное в чёрном углу, ожило подобием человека. Верешко отказался верить глазам. «Раб?.. Это – раб?..» На плечах тощая гунька, вместо обуви дрянные опорки, подвязанные верёвкой. Сгорбившись крючком, чудо-юдо пугливо, боком подбиралось к новым хозяевам. Ждало гнева.

Люди за столами начали хмыкать, потом – смеяться в открытую:

– Таких, говорят, под игом в Устье берут.

– Поди, ещё приплаты хотели?

Кто-то молча отворачивается от срама.

– И живёт ведь! Хлеба просит! Горьких горестей пристанище! – Назидательный голос принадлежал Радибору. – Невмерно добра Владычица, свыше милости милует!

В «Ружном дворе» собирались зажиточные горожане и гости. Лакомились тонкими яствами, чинно обсуждали куплю-продажу… поверяли на слово деньги, которые вслух назови – шапка с головы упадёт. Малюта попирал кулаком отставленное колено, смотрел с тупой гордостью. Чувствовал себя в «Руже» снова своим.

– Угрюмище! – неслось слева. – Где таких мо́лодцев-красавцев берут? Шепни на ухо…

– Скажет он тебе. Места надо знать!

– С покупкой, Малюта! – вторили справа. – Выпить поставишь?

– А что, подкормится, мяском обрастёт, ремесленную подымет…

– Прощай, малый, – окликнул Верешка старший черёдник. – Никто, вижу, отика твоего не теснит.

Вот так. Другой раз кликнешь сполох – ан задумаются, бежать ли.

Приблизившись, кощей сник на колени, подмёл серыми патлами половицы. Затрясся, пряча голову рукавами. Худущий, бессильный, изглоданный дурным обращением или хворью.

Верешко не смотрел на него, смотрел на Угрюма. Купец отводил взгляд.

– Что, сын? – выговорил Малюта. – Сказывал я, раба прикуплю? Или не сказывал?

Верешко больно сглотнул.

– Сказывал, государь отик…

– Идём, детище. Завтра у Мирана шерсти возьмём… что ни есть лучшей… как мыслишь, даст?

– Нешто не даст, батюшка…

Малюта хотел величественно встать, не совладал. Привычно вытянул руку, Верешко подлез под неё, выпрямился, помог. Горожане понемногу усовестились, смешки стали стихать.

– Теперь невольника будет за отцом посылать.

– Да ну. Кощея-то?

– Погодь, вот перестанет его ветром качать…

Выбравшись из кружала на мокрую тёмную улицу, Верешко испытал облегчение. Не далее чем завтра к полудню Господин Шегардай примется чесать языками. Поди решись выйти в город, навстречу смешкам, жадным сплетням, деланому состраданию хуже всяких насмешек… а невольник вправду хлеба запросит, и где взять тот хлеб?.. «До завтра ещё доживи. Дом не выманили, уже хвала Правосудной… на что прежде смерти помирать…» Верешко согнулся, принимая непомерную тяжесть. Сделал шаг и другой. Впереди было темно.

«Пристанище горестей» хромало следом. Волочило ноги, силилось не отстать.

– Мама, не спи!..

Голос дочери.

Детские руки тормошили, не давали уплыть в ласковое тепло, понуждали к усилию: поднять так сладко отяжелевшие веки.

– Не спи, мама… вставай…

Женщина открыла глаза. Ещё одно усилие понадобилось, чтобы понять, отчего под спиной выпирают скользкие брёвна. Кажется, она прислонилась к забору, хотела перевести дух… и омут сомкнулся над головой.

Непутка лежала на боку, мощёная улочка косо торчала перед лицом, сворачивая в болото, а может, прямо в туман, цеплявший крыши лабазов. Вон там, на углу Клешебойки, она отогнала парнишку… как там его. Она знала, просто не помнила… эка важность. Он убежал, они с доченькой пошли дальше… а потом…

– Мама, встань… мамочка…

Голос доченьки то звучал внятно, то вязнул в клубах тумана. Надо встать. Одолеть полверсты до Озаркиного кружала. Сюда же она как-то дошла? Иногда женщина трезво понимала: больше не встанет и не дойдёт. Пора говорить доченьке, как она любит её… просто потому, что на другое сил и времени уже не достанет. Затем туман падал ниже, и нужно было лишь чуть отлежаться, перевести дух. С того конца улицы к ней не спеша подходила женщина в кручинной белой понёве, высокая, милосердная. Непутка узнала свою мать, с облегчением выдохнула:

– Что ж так долго!

– Я пряла нити, необходимые для узора, – был ответ, и непутка вдруг увидела волокна тонкого света, тянувшиеся откуда-то свыше, сквозь тучи. К ней, к насторожившейся девочке… ко всем в Шегардае. Нити переливались, скользили одна по другой, захлёстывались узлами. Странно, почему она не замечала их прежде. – Твоё веретено наполнилось, дочерь.

В прозрачной руке возникли острые ножницы.

– Но как же… – Непутка нашла взглядом девочку. – Она ведь… она…

– Я и ткать неплохо умею, дочерь. Неужели в моём полотне твоему дитяти нет места?

– Вверяюсь святой воле твоей, – благодарно выдохнула непутка, и ножницы бросили по сторонам нездешние блики. Больно не было. Знать, всю боль, надлежащую живым, она уже приняла.

Девочка беспокойно оглядывалась: из-за угла выступил кто-то тёмный, громоздкий из-за косматой полуторной шубы. Девочка узнала мужчину, даже вспомнила, как бежала прочь мама, как тащила её за руку: «Не отдам!..» Теперь мама убежать не могла. Она как-то странно, слабо закашлялась… живчик, трепетавший у горла, вдруг успокоился.

– Ну-ка, что тут у нас? – сказал Хобот. Толкнул ногой недвижное тело.

Девочка кинулась, ме́тя укусить его руку, казавшуюся из толстого рукава. Не допрыгнула. Отлетела сбитая, ударилась о забор.

Хобот уже обшаривал мёртвую. Сноровисто нащупал что-то под платьем, рванул ветхую ткань, добираясь до заветного кошеля.

Девочка вскочила, хотела вновь броситься, хотела бежать… Осталась на месте, зачарованная неожиданным зрелищем. Её мама лежала на земле безжизненным комом – и одновременно стояла сама над собой. Лёгкой тенью, сотканной из светящейся золотой паутины.

Эта мама, юная, прекрасная, смотрела дочке в глаза и… улыбалась. Дескать, о чём ты, маленькая? Всё будет хорошо…

У мамы за спиной распахивала крылатый плащ другая тень. Благая, величественная. Только не золотая, а сотканная из глубокого искристого мрака. Вот мама вскинула голову… Ещё миг – и обе унеслись в столбах тёплого прозрачного света.

Хобот остался глух и слеп к чуду Владычицы. Не его это забота, искры звёздные видеть.

– Как есть дура. За серебро отдавать не хотела, сама за так отдала… – Жёсткая ручища взяла девочку за шиворот, весомо пригнула к земле. – Пикнешь – удавлю. Шевелись!

Победушки

Разбойники, выжившие в бою, утекли вперёд без оглядки: тем, кто сражается за добычу, не любезна смерть ради чести. Ялмаковичи остановились через полверсты. Отдышались, переглянулись, сочлись. Долго не раздавалось ни слова. Гибель отца-воеводы видели все. Наглую, горестную и постыдную. Лёгшую срамной тенью на всех сирот Лишень-Раза.

Их не преследовали. Победителей снедали заботы куда важнее погони. Да и было бы кого добирать! Воин, бросивший врагу тёплые порты и припас, недолго простоит против воеводы Мороза с государыней Стужей.

– Пало наше знамя, – вымолвил наконец общую боль Лягай Мятая Рожа. Голос хрипел непривычным бессилием, яростью, отгоревшей впустую. Три слова сказал, по три пуда взвалил: – Как жить, братья?

Девятеро уцелевших и сами всё понимали, но слово есть слово. Произнесённое, опустило головы ниже могучих плеч, неподъёмным гнётом отяготило каждое сердце. И правда, как жить?

Не вынеся тяжести сказанного, один из девятерых начал медленно никнуть. Колени подогнулись, витязь неловко завалился, остался лежать, разбросав руки.

– Есенюшка?.. – Мятая Рожа первым устремился к товарищу.

Некогда чёрно-белый, рваный налатник упавшего был красен от крови. Лохмотья скрывали обломок древка. Стрела, брошенная с погибельной силой, пробила и нагрудник, и тело под ним.

Это была понятная, земная забота, уводившая от бесплодных раздумий. Первая лазейка вжиль из мёртвого горя. Сироты зашевелились, Мятой Роже передали длинный трубчатый зажим, сыскавшийся в кошеле. Стрела сидела прочно и глубоко. Такие проталкивают вперёд, чтобы не потерять наконечник, но с Есеней не получалось: стрела ткнулась бы в кость. Нагрудник живо убрали, Мятая Рожа надел зажим на древко. Покачивая, стал вдвигать в рану. Есеня открыл глаза, кашлянул, судорожно задышал. Его сразу схватили за руки, за плечи, прижали. Он посмотрел на товарищей, улыбнулся, сжал зубы. Наверно, это смерть, но с тем его и запомнят.

Наконец зажим стукнул в железко. Втульчатые наконечники раньше сажали на воск, теперь примораживали. От телесной гревы лёд тает. Ошибёшься, упустишь головку – жди потом, чтоб с гноем исторглась. Если исторгнется. Напряжённо сопя, Мятая Рожа развёл половинки зажима, стал искать лопасти наконечника. Повернул винт, намертво смыкая длинные челюсти. Упёрся ладонью раненому в грудь, изготовился тянуть и крутить.

Есеня шепнул чужими губами:

– Пердунец с натуги не нападёт?

– Сам штанов не запакости, – буркнул Мятая Рожа. – А то чистых и взять негде.

Их товарищи рубили еловые лапы, вязали волокушу.

Кощеи собирали разбежавшихся оботуров. Несли раненых в тепло, спешили показаться семьянам. Обдирали, безжалостно поганили чужих мертвецов. Царские не спешили к добыче. Сообща хлопотали над двоими потя́тыми. Молодой Крагуя́р глухо всхлипывал, метался, тянул руки к лицу. Незамайка так и лежал ничком. На нём вскроили кожух, осторожно засучили кольчугу… К лежащему с плачем тянулся крылатый золотой пёс, воины не пускали.

– Змеевы шульни, – стонущим голосом выругался угрюмый Гуляй. Он нёс лук с ещё не сброшенной тетивой, он сегодня не трудил больной ноги, но припадал на неё, будто сорок вёрст отмахал, да всё горками. – Опять юнцы дурные легли! Когда уже мы, старики, черёд соблюдём?..

Покорёженные ножны с мечами, гусельный короб, разрубленный надвое… Иначе топор Ялмака, угодивший витязю в спину, вышел бы из груди. Кольчуга ему не кольчуга, латы не латы.

– Погодь, Гуляюшка, гневить Матерь Живую, – вскинула белую голову Ильгра. Спина парня у неё под руками была вся залита густой кровью, в стылый воздух куделью восходил пар. – Плохо тебя Сеггар кормит, коль на тот свет спешишь за столы? И этих дурней рано жалеть. Не один подол ещё задерут.

– Тебе ли не знать, – хмуро огрызнулся Гуляй.

Ильгра жутковато ощерилась, блеснули хищные зубы.

– А не то, может, уважишь меня, старичонка безля́двый?

Витязи с невольными смешками подались прочь. Повадки боевой сестры были каждому памятны.

– Ну тебя, – плюнул Гуляй. Глянул выше голов… и лук вдруг вскинулся для боя, а на тетиву, как из воздуха взявшись, пала стрела. – Кого нелёгкая обратно несёт?

Со стороны откоса близились двое. Шли медленно, с непокрытой головой. Тащили пустую волокушу. Показывали руки без латных рукавиц.

– Мятая Рожа с па́сербком Ялмаковым, – присмотрелся воевода. Кивнул одному из ближников, первым двинулся навстречу.

В это время недобитков разглядели кощеи. Зарычали, устремились перенимать. Молодой витязь на них цыкнул, не услышали.

– Так, – глухо вымолвил Сеггар.

Кощеев как шапкой накрыло. Замерли, даже будто пригнулись. Воевода стоял в доспехе, лишь вычистил и убрал свой жуткий косарь. Тому, с кем рядом плывёт зримая тень смерти, разумный человек не перечит.

Мятая Рожа и Ялмаков приёмный сын, именем Горик, одолели последнюю сотню шагов. Остановились.

Стрела Гуляя нехотя глянула наконечником в снег. Что делает с человеком такая стрела, ялмаковичи только что видели.

– Так, – мрачно повторил Сеггар.

Недобитки разом поклонились ему, достав пальцами наст. Сеггар молча смотрел на побеждённых врагов. Чтобы вот так прийти к победителям, ещё злым и пьяным от крови, требуется изрядное мужество.

– В наших головах тебе воля, батюшка Неуступ, – произнёс наконец Горик. – Вели казнить, вели миловать. Дай только… отца нашего воеводу честны́м погребением упокоить.

Сеггар просьбу предвидел. В полусотне шагов, похабно раскинувшись, остывало безголовое тело. На три сажени прочь багровел след, оплавленный сплошными струями крови. В конце следа вмерзало в затоптанный снег мокрое помело – некогда гнедая роскошная бородища. Только по ней в костном месиве пополам с жёваной бармицей ещё была кое-как узнаваема голова павшего воеводы. Ни лица, ни достоинства челюсти разъярённого Рыжика Ялмаку не оставили.

Сеггар долго молчал.

– Так и быть, ради былых времён забирайте, – проворчал он погодя. – Прежнего брата грех волкам сытью бросать.

Пасербок отбежал с волокушей, горестно пал на колени у тела названого отца.

– Куда отсюда пойдёшь? – спросил Сеггар Мятую Рожу.

Тот зябко передёрнул плечами, вышла судорога. Влажный поддоспешник плохо защищал от мороза. Гуляй не снимал стрелу с тетивы, глядел зорко и зло.

– На восход думаем. Там Окаянный гуляет. Может, примет под знамя.

Сеггар молча кивнул. С воеводой по прозвищу Окаянный у него не велось особого дружества, но не было и вражды. Он не стал спрашивать, далеко ли вообще Ялмаковы сироты помышляли уйти ранеными, голодными, без припаса. Им даже по чистой рубахе не предложили: мешали тени замученных Неугаса и Хвойки. Без толку спрашивать, чья рука убивала. В дружине житие общее. И слава, и ответ за неправду.

– Молодой твой хорош был, – сказал Мятая Рожа. – Гусляр. Он, что ли, Оскремёта свалил или помстилось мне?

Сеггар молча кивнул.

– И перед боем другому отважному славу наигрывал… Не вижу парнишки, цел ли?

На снегу было полно кровавых следов, царские витязи стояли в кружок, ждали от двоих раненых знаков жизни и смерти.

– Тебе на что? – проскрипел Неуступ.

– Нетрудно сказать. Оскремётушка…

Тут со стороны Сечи вновь послышался крик, лютоярые возгласы. Это молодые кощеи успели сбегать к Ялмаковой стоянке и вот теперь возвращались. Да не одни, с пленничком. Его гнали пинками, потчевали колотушками. Человек срывал голос, плакал, молил. Витязи стали оборачиваться. Последними без охоты повернули головы Неуступ и Мятая Рожа.

А что любопытствовать?

Это не ялмакович бился под валенками кощеев, воины в такую таску не даются. И не разбойник из Марнавиных, того бы сразу прирезали.

– Переметчика словили, батюшка воевода! – радостно поведал безусый паренёк. – У ставки прятался, от нас побежал! Каким судом прикажешь судить?

Пленник – ни шапки, ни рукавиц – сбился на снегу в безо́бразный ком, невнятно скуля, пытаясь прикрываться руками, чтоб вгорячах голову не срубили… уязвимое горло ножами не рассекли… Ворёнок поднял его за волосы. Белые выпученные глаза, рот истошной подковой. Страшен, жалок и мерзок зависший между жизнью и смертью!

– Гудила это, – вразнобой подтвердили кощеи. – С поездом шёл, Зорку, шибаю, играл. В ночи пропал, думали, вовсе убёг. А он вона!

Молодой вор поигрывал хорошим, острым ножом, взятым в сражении. Глаза были шальные, бесстрашные.

– Взяли меня! Насилком свели! – нечеловечески тонко крикнул Галуха. Он смотрел на Сеггара, на Мятую Рожу, не узнавал ни того ни другого. – Я по нужде… а они…

Нож угрозно мелькнул перед самым лицом.

– По нужде? С саночками, с коробом? А то мы следа не видели.

– Вагуды многоценные… оставь, не найдёшь…

– Твоей воли ждём, государь Неуступ!

Вождь, взявший победу, судит и правит не только воинские дела. Сеггар медлительно повернулся к Лягаю:

– Молви слово, ялмакович.

Заскрипела прихваченная морозом кольчуга. Мятая Рожа передёрнул плечами:

– Дозорные на петле привели, дальше не знаю.

А сам усмехнулся.

Сеггар обратил хмурый взгляд к молодому вору:

– Слыхал? Покарать покарали, доказнять не велю.

Кощей чуть не плюнул с досады, но вид Сеггара отрицал все мысли об ослушании. Парни ушли ворча, покинув Галуху, покинув брошенные набок чунки с пожитками.

– Вот бы кого перед боем зарезали, а то Неугаса…

– Тогда бы мы их одним кличем повернули. Богам оскорбление!

Горик уже взвалил на волокушу тело приёмного отца, вырубленное из сугроба. Пытался распрямить, уложить руки и ноги, пристойно поместить голову, закутанную в мешок.

Галуха начал смутно понимать, что уцелел. Тряской рукой стёр с лица снег и красную жижу:

– Г-государь Неуступ… я песнями тешить… я гусляра твоего все песни слышал… все перенял…

– Вот так кому попало щаду давать, – хмыкнул Мятая Рожа.

Сеггар мрачно спросил:

– Может, себе возьмёшь? Песнями тешиться?

Галуха повернулся с надеждой.

– Ну уж нет, – дружно отреклись побеждённые.

Галуха задом наперёд пополз прочь, стукая челом в снег, бормоча невнятные благословения.

– Такой песни воинские запоёт – знамя выронишь, – сказал Мятая Рожа.

– Коли так, на что спас? – спросил Сеггар.

Мелкие хлопоты мешали заняться тем, что было действительно важно. Пойти к раненым, например.

Ялмакович смотрел в сторону.

– Долг платежом… – выговорил он наконец, когда Сеггар уже подзабыл, о чём спрашивал. – Славный Лишень-Раз, не тем будь помянут, нам бирку с зарубками по себе заповедал. Когда б не гнев его, Крыло и ныне бы пел.

Сеггар, без того страшный, осунувшийся, ощерил волчьи клыки:

– Сравнил! Кого Боги в темя целуют, кому велят плевки отскребать!

Мятая Рожа склонил голову:

– Ну прибей его, коль я вовсе не прав. И меня заодно: от твоей руки не обидно.

Ильгра отняла пальцы, испытывая, унимается ли кровь. Она ещё точилась, но рудный ток больше не грозил унести жизнь. Кивнув с облегчением, воевница стала зашивать рану. Прикрыла, велела бережно повернуть Незамайку. Стала обтирать густеющие потёки с широкой груди…

И… вдруг выругалась морским цветистым загибом. Осеклась, хрипло позвала:

– Сеггар! Сегга-а-ар!..

Воевода сразу покинул Мятую Рожу. Такой зов был гораздо важней полуживых ялмаковичей, а мёртвых – подавно. Столпившиеся витязи расступились перед вождём. Поэтому он сразу увидел, что́ встревожило Ильгру.

И тоже для начала помянул какого-то ерыгу, титькой прибитого.

На груди Незамайки, на чистой коже, ещё рдевшей от ратного труда и мороза, справа у ключицы проступили белые шрамы.

Тонкие, очень давние, сплетённые в замысловатое клеймо андархского престолонаследия. Цветы, листья, травы… древние письмена, обличающие парнишку высшим царевичем, благословенным первенцем Аодха и Аэксинэй.

Сеггар с Ильгрой, вырастившие Эрелиса, лучше многих умели читать царские клейма.

Ильгра вскинула глаза. Сглотнула, закашлялась. Праздно спросила:

– Он сам-то хоть знал?..

В Устье

…Не угадала Ильгра. Знал Незамаюшка. Всю свою дурную и короткую жизнь – знал. Таился, дурень. От отца-воеводы, от побратимов. Глупый птенец, вздумавший собственными крыльями до солнышка долететь…

– Кончилась твоя воинская дорожка, – сказал Сеггар.

Когда Устья достиг слух, что у Сечи вот-вот схлестнутся Царская и Железная, половина купцов, ждавших кощейского поезда, подобру-поздорову кинулась запрягать оботуров. Оставшиеся смеялись: кому война, кому мать родна. Кто-то да победит. А значит, взятое мечом выложит на продажу! Смешки прятали трепет. Большинство прочило верх Ялмаку, а тот шёл подручь с разбойными телепеничами. Как не струхнуть?

Лишь Геррик из Сегды помалкивал и не двигался с места. Ждал Царскую, ждал Светела. Не сумев разузнать о старшем из братьев, хотел про младшенького в Твёржу весть отнести.

Так что раненым сеггаровичам повезло. Особенно Светелу. Правда, сам он так не считал. Упрямец едва мог лежать в санях на боку, но попробовал вскинуться:

– За что, отец-воевода?

Каменная ручища вовремя пригвоздила, не дав развередить рану.

– А сам в толк не берёшь?

Светел, не привыкший уступать силе, трепыхнулся, но с отцовской властью поди поспорь. Лишь в голосе хрипло прорвалось непокорство:

– Я плохо служил тебе, Неуступ?

Лицо Сеггара, кривое от шрамов, стало ещё страшнее и жёстче.

– Ты, дурак, намерился витяжествовать, пока не убьют?

– Я…

– «Я»! Зачем ко мне в дружину пришёл?

– Воином стать…

– А воинство, сказывал, тебе на что?

Светел уставился на свою руку, теребившую одеяло. Смолчал, только уши начали рдеть, а за ними всё лицо.

– Будет уже мальчонку корить, – подала голос Ильгра. – Все мы не с жиру железные рубашки примерили. А потом… Во что сердце вложишь, то затягивает, тебе ли не знать?

– Я брата не забыл, – пробурчал Светел.

– Значит, – сказал Сеггар, – способен постичь: дорога твоя зубцами идёт. Локтевину проскочишь, увязнешь. Вовсе с косогора покатишься!

А сам смотрел на Ильгру и видел: она тоже вспомнила, как парень дрался из осыпи. Тайменьей по́скачью, клубом ярого пламени!

Такому торный путь не указ, он свой проторит.

Такое пламя нужно уметь обуздывать, направлять. Только время на бережное пестованье кто ж даст…

– А потому внимай, неслушь сопливая, – приговорил Сеггар. – Отлежитесь с Крагуяром у доброго Геррика, ему велю в дружину идти, а тебе не велю. Тебе уготовляю путь в Шегардай, к молодому Эрелису.

Над Устьем, неподвластным морозу, над голыми мачтами кораблей с криком и дракой носились серые чайки.

– Теперь ты. – Сеггар перевёл взгляд на Крагуяра. – Дурак ещё горший. Куда на Ялмака сунулся, головотяп? – Крагуяр молчал, и воевода вновь обратил взгляд на Светела. – От одного он, как от мухи, обухом отмахнулся, второго лезом зацепил… а я теперь отроков обоим на замену бери?

– Воля твоя, отец, – безразлично, не открывая заплывших чёрной опухолью глаз, пробормотал Крагуяр.

Светел заартачился:

– На что в Шегардай? Мне в столицу, к вельможам…

«Я сын царский. А Эрелис что? Ветвь младшая…»

Неуступ грозно свёл брови:

– Поучить бы уму-разуму, ан боюсь душонку вместе с глупостью вытрясти. Пойдёшь, сказано, в Шегардай, да смотри мне, не вздумай в одиночку пуститься. Приказываю сопутного поезда ждать… Что опять рожу кривишь?

– Дикомыту на лыжнице гнездари не това…

– Прикажу, – перебил Сеггар, – с котлярами пойдёшь, не то что с левобережниками. Они вона за сиротами поезд снаряжают!

Светел вмиг ощутил себя ничтожным мальчишкой, а Неуступ продолжил:

– В Шегардае к царевичу приглядишься. Был он мой подкрылыш… да с тех пор как отпустил я орлёнка государству учиться, годы минули.

Светел на время позабыл о жгучих собственных горестях. В беспощадных глазах Неуступа ему приоткрылась тревожная, грустная глубина. Наживи-ка полную голову седины, потом оглянись – снег да ветер, и ни тебе родного угла, и приёмные сыновья – одни смертью пали, других покалечило, третьих в неведомую даль унесло. А воеводе опять вставать впереди, вести Царскую путями чести и правды.

– Там наши при нём, – неловко выговорил Светел. – Косохлёст, Нерыжень…

Сеггар вздохнул. Подпёр кулаком бороду.

– Им между царевичем и смертью стоять.

«…А не мысли его заветные сторожить». Сеггар не сказал, но Светел услышал. Сразу вспомнилось, какими потерянными заменки ждали Мадана. Он спросил:

– И… что мне?

Было больно. Едва притихшая рана выворачивалась наизнанку, защелинами, надсадинами расползалась по всей спине.

– Не знаю, – глухо проговорил Сеггар. «Что мог, сделал, а над прочим не властен». – Знаю только – отныне идти тебе путём царским, путём заповедным. Орлёнка я красному боярину Трайгтрену с рукавицы на рукавицу пересадил. Тебе – своим лётом лететь.

– А… Эрелис? С ним что мне?

– Не знаю, – повторил Сеггар. – Я воитель, не царедворец. Призовёте мечом и щитом державу оборонять, приду сразу. А меж собою сами рядитесь, вы братья.

«Погляжу ещё на этого брата…» Ума хватило смолчать. Светел смотрел на воеводу, слыша внятное: «И я обоим отец. Увидим, какова мне цена…»

Раненые лежали в открытых санях: воинам в болочке путешествовать не лицо. Крагуяр с трудом раскрывал веки, заплывшие страшной чернотой, говорил медленно и голову на меховой подкладушке едва поворачивал, какое там поднимать. Ильгра боялась повторения участи Летеня, оставшегося калекой. Светел хорохорился встать – и попробовал бы, не возбрани Сеггар. Ильгра следила за парнем с непривычно мягкой улыбкой, странной на худом хищном лице. Рука временами тянулась к упрямым жарым вихрам. Витяжница спохватывалась.

Геррик ходил вдоль поезда, делал вид, будто проверяет сани, сбрую, людей. Хотел уже трогаться, да Сеггар не из тех, кого поторопишь. Оружные герриковичи робели витязей и пыжились перед ними. Слава скорыми дорожками бегает. Посягнёт ли кто на купца, дружного с Неуступом?

Упряжные оботуры мотали рогатыми головами, пускали тёплые облачка из ноздрей. К саням со Светелом и Крагуяром были подчалены другие, с полными кузовами добычи. Дело купца – нажитое возить, воину обременять себя не рука, не то кончишь, как Лишень-Раз. Сеггаровичи почти всё взятое сбыли Геррику на продажу. Оставили при себе лишь подарки Бобрам, в особенности – славным Бобрёнушкам.

– Трогай, что ли, – наконец сказал Сеггар. И слез с облука, более ничего не добавив.

Возчик чмокнул губами, косматые быки разом влегли в упряжь… полозья стронулись, заскрипели, начали приминать снег. Ильгра проехала несколько шагов, всё-таки наклонилась, быстро чмокнула Светела в губы – и была такова. Светел отчаянно вывернул шею, силясь напоследок хоть взглядом дотянуться к невозвратному берегу. К побратимам, Ильгре, вождю…

– Харр-га! – слитно грянуло сзади. Угрюмо и грозно, как перед боем. Мечи, вынутые из ножен, троекратно ударили голоменями по щитам. – Харр-га!

Сердце рванулось назад, в прежнюю, понятную, родную и гордую, великими трудами взятую жизнь… Глаза обожгло. Светел уткнулся лицом в угол меховой полсти.

Геррик шёл рядом с санями, вполголоса приговаривал:

– …Моим-то радости будет… Жене да сыновушке, сестрице наречённой твоей… а сына тотчас в Твёржу пошлю. С доброй вестью, с подарками…

В новом доме

Вчера, таща домой постепенно раскисающего Малюту, Верешко всей силой сердца ненавидел купленного раба. За то, что так трудно давшиеся медяки пошли не ворожее, способной вернуть ему отика, а на покупку… вот этого. Корявого, никчёмного, глухо стучащего костылём в двадцати шагах за спиной. Когда Верешко подлез под руку Малюты, кощей, как и подобало, дёрнулся на подмогу.

«Убью», – шугнул Верешко. Раб неуклюже отпрянул, чуть не упав. Гости в кружале снова стали смеяться.

«Грозен сын хозяйский», – сказал кто-то, а другой голос добавил:

«Ужо отыграется за побои Малютины…»

Ближе к дому, когда отик совсем повис на плече, Верешко вспомнил эти слова. Оставил нового домочадца за калиткой, сам кое-как одолел последние шаги через двор. Затащил Малюту в дом, свалил на лавку. Вернулся на улицу.

Дрянной кощей, похоже, не впервые из рук в руки переходил. Сколькие прежде Малюты соблазнялись грошовой покупкой, а после искали таких же доверчивых дураков?.. Новокупленный ждал на коленях, покорно подставлял голову. Даже разгрёб нечёсаные патлы, разобрал на стороны, чтобы хозяйскому сыну не пришлось искать его ухо.

Кажется, Верешко всё же дёрнул это самое ухо гораздо больней, чем надлежало. Неистово жаль было денег, выкинутых на ветер. Подступало отчаяние: гоже ли сыну вершить то, на что вправе только отец? Что хуже – как бы подтвердить падение домовладыки или понудить калеку-раба торчать под дождём, пока проснётся Малюта?.. У Верешка чуть слёзы не брызгали, пока он якобы силой втаскивал кощея под релью ворот, как победоносные предки некогда загоняли пленных под иго. Спотыкаясь второпях, раб выронил костыль, еле подобрал, измочив слишком долгие рукава.

– Купили работничка, – вслух простонал Верешко. Открыл дверь, толкнул кощея в тёмную ремесленную. – Вот место твоё!

Рабов он прежде не покупал, но Малюта столь часто предвкушал, как всё будет, что слова затвердились. Раб безмолвно исчез внутри, дверь бухнула…

Намаявшись за день, сын валяльщика обычно засыпал как убитый и спал без сновидений, не тревожимый ни храпом, ни пьяными выкриками Малюты. Сегодня Верешко долго не мог угомониться. Без меры корил себя за скудоумие, гадал, куда впредь прятать накопленное. Стоило слипнуться векам – мерещились стуки и шорохи из ремесленной. Верешко вскидывался, но шорохи не повторялись. Он сползал в дрёму и видел, как мерзкий раб шарит по сусекам и полицам… роется в заплесневелых потёмках… а главное, что-то находит, не проданное Малютой…

Утром он слез с лавки задолго до привычного срока. Тело, не изведавшее ночного покоя, дало времени только выскочить во двор, отдать должное шмарнику. Ночные страхи не так легко истекали. Войти в ремесленную вдруг оказалось трудно и страшно. А если раб пустился в бега, осрамляя горе-хозяев?..

«То и к лучшему, если сбежал…»

Верешко засветил жирник, принял грозный вид, дёрнул дверь.

Кощей никуда не исчез. Верешко чуть не наступил на него, вновь сидевшего в чёрном углу, среди гнилых веников и ветошек. При появлении хозяйского сына раб повалился на колени, проскулил чуть слышно, невнятно. Верешко стоял над ним, не зная, как быть. Сколь же хорошо и весело жилось ему самому! Одетому, обутому… пока ещё под собственным кровом. А главное, свободному и потомку свободных. Людин, утративший достоинство человека, был жалок и мерзок.

– Встань. Покажись, – самым взрослым голосом, каким только мог, приказал Верешко.

Раб повиновался. До того медленно, словно у него половина костей недавно срослась. Тощий, жуткий, а рожа!.. Верешко пожалел, что взялся владычествовать. Рожа за серыми патлами была исковеркана струпьями. Чёрными, засохшими. И знатно расписана синяками свежих побоев. У Верешка провалилось в животе. Он спешно отвёл глаза, но куда-то же надо было смотреть – взгляд бездельно обежал ремесленную.

Дрогнул, обежал снова.

Хоромина была вычищена. Насколько вообще с этим могла управиться одна пара рук. Впотьмах, в чужом доме, где ни тряпки, ни воды на мах не найдёшь. Такой чистой Верешко ремесленную почти не помнил. Его даже осенила дикая, невозможная мысль: а ну Малюта правду сказал? Купить раба – и всё выправится…

– Как ругать буду? – спросил он. Голос вдруг стал из грозного обычным, ломким, мальчишеским.

Кощей еле слышно просипел, прошептал.

– Что?..

Раб честно силился говорить. Верешку заново взгадило от отчаяния, от мысли, что вот эта гноючка будет встречать его на пороге… копошиться в ремесленной… ещё и есть возьмётся просить…

«Ну нет бы на Угрюмовых руках помереть. За который грех караешь, Матерь Владычица?..»

Что-то помешало издать жалобу вслух. То ли выметенный пол, то ли некая внутренняя стыдливость.

– Ну тебя, – сказал он и вышел во двор.

Варежки

Проводив молодого хозяина, кощей вернулся в ремесленную и стал терпеливо ждать, пока пробудится домохозяин. Вчера Малюта изрядно попировал на деньги Угрюма. Вспомнит ли, что раба приобрёл? А ну примет за вора, влезшего в дом, а ну прибьёт! Рука у Малюты тяжёлая, это он знал…

Ждать пришлось долго. Когда в передней комнате начались шорохи, неуверенное бормотание и возня, кощей подобрался к двери. Почтительный раб не лезет хозяину на глаза, но на зов является тотчас. А если добрый хозяин сам вздумает заглянуть, раб обязан встречать как положено: преклонив колени. Кощей подумал и приготовился.

Малюта в ремесленную не заглянул. Качаясь от стены к стене, миновал без задержки. Лишь в дверные щели повеяло застарелой скверной отравленного, оскорблённого тела. Вот вывалился во двор, бухнул дверью задка… Погодя вернулся в дом, в переднюю, опять надолго притих. Задремал?.. Новая возня, бормотание, ругань. Малюта что-то искал, не находил. Наверно, очередную горсть медяков, увязанную в тряпицу. Сын повинен отцу ноги мыть, руки натруженные целовать… всякий свой заработок с земными поклонами подносить. Верешко, нечестивый, выучился денежки прятать. Либо, по бездельности норова, вовсе вчера ничего домой не принёс. То и другое заслуживало праведной кары. Вот ужо лопнет долгое отеческое терпение, вот ужо чья-то морда бесстыжая будет красной юшкой умыта…

Квохча рассерженным пы́рином, бывший валяльщик заново пересёк двор…

Стукнула, затворилась калитка.

Раб подождал ещё немного и встал. Простое движение вышло медленным, больным из-за никуда не годной ноги. Да хорошо бы в ней была его самая большая печаль…

Молодой хозяин велел прибраться в передней, хмуро добавив: если понадобится. Потом, сказал, ступай, в городе осмотрись. Не то, сказал, пошлю куда-нибудь, а ты не найдёшь.

Дал ключ, чтобы на шее носить, показал, как отпиралась калитка.

Сознание вернулось, когда сани, прыгая по ухабам, вконец его растрясли. Собачья нарта неслась, как от погони, каждый рывок упряжки выворачивал суставы, ножом резал плоть. Звериный вопль рванулся наружу, но горла не достиг, поскольку кричать было нельзя.

Он перво-наперво осознал, что лежит привязанный.

Поверх поклажи на санках, мчащихся незнамо куда.

Рядом бежали люди, четверо. Кажется, он знал этих людей.

Руки больше не были спутаны за спиной – лежали скрещённые на груди, кулаками к плечам.

Он хотел тайком осмотреться, что-то понять… Слипшиеся веки не подчинились. За ними плавала багрово-сизая муть. Он попробовал незаметно протереть глаза, потянулся лицом к правой руке…

Мир снова обрёл вещественность и воткнул в него ножи, когда сани остановились. Торопливые руки размотали верёвку. Подхватили беспомощное тело под мышки и…

Он-то думал, от стужи ни рук, ни ног уже не отыщет, но тут всё сразу нашлось. И сомкнуло над ним благословенную тьму.

В добротных городских домах для ночлега хозяевам служат ложницы наверху. Здесь тоже имелась лестница из прихожей, но ступени были в пыли. Туда не всякий день поднимались. Малюта по-людски, по-хозяйски держал опочив, наверно, годы назад. Ночевал в собственном доме, как засидевшийся гость, готовый с утра отбыть восвояси. В истое обиталище. В кружало, где за беседой и чарочкой якобы решались дела.

Передняя комната была темна, а уж дух стоял… Раб приоткрыл маленькое окошко, толкнул скрипучий ставень. Диво, в оконнице ещё сохранялись чистые белые стёкла – недешёвая примета былого достатка. Впору гадать, отчего Малюта их по сию пору не выковырнул, не продал.

Посреди пола виднелась плетёная клеточка для грельного жбана. Чтобы хозяевам, а пуще – глупым детям хозяйским не наживать волдырей. Жбаны в Шегардае начёрпывали густым рассолом. Его жар годился не то что простую воду кипятить – даже печь хлебы.

В окно потянуло свежим дыханием Воркуна, голосами, запахами утреннего города. Соседка жарила рыбу, заодно наставляя на ум старшую дочь: та явилась с вечо́рок под утро, к тому же слишком румяная. По ерику плескала вёслами лодка, слышалась песня…

Вершила свой ход простая добрая жизнь, по которой, казалось ему, он и тосковать давно перестал.

На столе, похабно голом без скатерти, в пустой кружке торчал недогарок шегардайской свечи. Раб взял его на заметку, сам стал прибирать разорённое Малютино ложе. Был же день, когда горемычный домовладыка впервые упился до неспособности подняться в ложницу, прилёг здесь, в передней, только на одну ночь… сынишка, поди, заботливо принёс одеяла, прикрыл «уставшего» отика… Одеяла давно стали грудой рванья, не всякий бездомный позарится подобрать, подушка спеклась в комья, пропитанная по́том, слюной, чем-то вовсе дрянным. Пол темнел пятнами. Сегодня Малюта поспел в нужник, но так везло не всегда. Раб с горем пополам возвёл на хозяйском одре подобие опрятной постели. Отдохнув, принёс из ремесленной ведёрко и тряпку. Он двигался очень медленно, размеренно, осторожно. Останавливался, садился разогнать огнистые точки перед глазами.

Мужчины смотрели со смесью злого отчаяния и брезгливости, постигающей здоровых людей при виде калеки. Переселенец Непогодье держал путь на север. Купца Угрюма ждал торговый день в Шегардае.

«Вот так, – повторил Непогодье. – С дерева снял, а как дальше быть…»

Галуха, не решаясь дразнить сурового большака, пробурчал в ворот шубы: «Не было у бабы хлопот… А я говорил…»

Угрюм помалкивал. Чесал в бороде. Прикидывал что-то.

«Батюшка свёкор…» – вмешался девичий голосок.

«Цыц, дура!»

«Отик, он говорит что-то, – встал за невесту молодой Неугас. – Разобрала, Избавушка?»

Девка сбросила меховой куколь, склонила ухо к едва ожившим губам.

«Продай меня, говорит…»

Старшие мужчины фыркнули одним голосом:

«Глядный товар сам себя хвалит!»

Всё же Угрюм недаром бороду скрёб.

«А что, друже Непогодьюшко… две утки возьмёшь? В Устье, поди, каждый сребреничек сочтётся».

Большак насупился:

«С каких пор в убыток торгуешь?»

Угрюм пожал плечами. Движение под толстым кожухом вышло еле заметным. Калека на саночках про себя подивился. Как это, плечом двинуть – и в голос не взвыть?

«Портно когда облюбуешь, его помять можно, пощупать, – сказал Угрюм. – Нож берёшь, его ногтем пытаешь, звон слушаешь… А в человеке нрав и умения таятся, как искра в кремне. Почём знать, вдруг какую службу сослужит…»

Справный невольник должен отменно знать город. Чтобы скоро бежать по хозяйским делам, огибая места, угрозные для безответных. С прежних времён кощей помнил Полуденную да Царскую улицы. А ещё тёмную путаницу тропок, переулков, мостов…

Выбравшись за калитку, он сел на толстую приворотную надолбу, украдкой рассматривая юри́вший народ. Полуденная, тянувшаяся от южных ворот до впадения в Царскую, среди городских стогн была вроде многоводной реки.

– А ведь баяли, желанные, – не вернутся добрые времена!

– Правда Ойдриговича вперёд него самого поспевает.

– Придёт кри́вдушка на пирушку, а ей здесь – мимо пожалуй!

Вот проплыл дородный ремесленник в распахнутой шубе, надетой не ради тепла – напоказ. По черевчатому сукну богатая вышивка: две вздыбленные рыси держат передними лапами щит, ножны, колчан. Скатный бисер, жемчуг, проблески золотых нитей! Такое узорочье не всякий день извлекают из скрыни. Разве что для годового шествия щитников или великого веча – сидеть на престольной скамье со старшинами ремесла. За домохозяином шли сыновья, тянулась жена, семенили скромницы-дочки. Все разодетые, как для купилища, хотя торговый день миновал. А взгляды! А лица, оживлённые в предвкушении праздника!

Кощей стал поглядывать пристальней. Нынче горожане ждали чего-то радостного, значительного. Такого, что нужно непременно увидеть, вложить в память и детям рассказывать. Полуденную не перегораживали телеги купцов, но людское течение неуклонно стремилось к сердцу Господина Шегардая, к Торжному острову.

– Верно, желанные… только, поглядеть, в старой метле да новые прутья. Была прежде съезжая в городе?

– Когда-то была.

– После Беды много лет без блошницы обходились…

– Теперь зато трепещут злодеи, от черёдников прячутся.

В северной стороне, полускрытый хоботом свисающего тумана, виднелся терем дворца. Раньше, когда долговязый парнишка с лыжами за спиной вмиг дошагал бы туда на неутомимых ногах, терема не было. Только птицы в небе кружили.

– Что, Кармана секли уже?

– О как! Снова в чужую клеть случайно забрёл?

– Не Карман. Заплатка, сын его.

– Так он умом скорбный. Не корысти ради, по недомыслию…

– И телом глиста. Темрююшка вторым ударом на полти разнимет.

– Ответ держать он убогий, а мошну с пояса резать, пока государев посланник босоту возле храма чешуйками наделяет…

– И как святой праздник кровью не покропить?

– Не убьёт палач. С бережением пороть будет, с нежностью.

– Не великая, чай, стрета, чтобы большой казнью чествовать. Билу вечному и малая казнь голос даст.

– Велят то есть Заплатке что есть мочи орать? Или скажут крепиться, чтоб оно замест его голосило? А, желанные?

– Не поймали злодея-то, что блудяжкину девчонку свёл? Вот кого бы запороть без пощады!

– А вдруг котляры забрали? Им воля…

– Какую девчонку?

Раб ещё поглядел, послушал. Многоголосое скопище было по-прежнему непривычно. Наконец, решившись, он слез с надолбы. Горбясь, заковылял туда же, куда весь народ.

Он сидел, удобно привалясь к колесу. На краю шегардайского зеленца оканчивался санный путь. Двое работников перекладывали Угрюмовы кули из саней в кузов телеги. Ещё один сидел на корточках и, недовольно кривясь, приматывал к ноге кощея лубок. Хозяин зря тратил на калеку припас. Зря его, работника, заботой обременял. Купец хватким должен быть, о выгоде думать. Слишком щедрых к чужим, как известно, с кашей съедают.

Парень резко и туго затягивал узлы, но это ничего, это можно стерпеть, лишь бы не подламывалась ступня.

«Попробуешь?» – спросил Угрюм. Купец стоял умытый, расчёсанный на пробор, в нарядном суконнике вместо надоевшего кожуха.

Он попробовал. Кое-как привстал на колени. Вытащил вперёд здоровую ногу, хотел опереться локтем о колёсную ступицу, раздумал, налёг боком…

«Да ну, – пуще скривился работник. – Куда!..»

Он зажмурился. Понудил ноги вспомнить, насколько сильными они были когда-то. Окунулся в багровый огонь, потом в черноту. Левое колено всё же оторвалось от земли.

«Ишь, – удивился работник. Всунул ему под руку костылик. – Петелькой прихвачу, не то уронишь – сам свалишься поднимавши…»

На другой день он выбрался со двора. Доковылял к мостику через ближний ерик. Здесь его чуть не откула́чили, приняв за побирушку, вышедшего на промысел.

«Тут тебе не волька какая! В славном Шегардае просят на торгу и у храмов, больше нигде!»

«Да разве просит он, – возражали другие. – Кому какая обида? Руку не тянет, за полы не хватает!»

Он вправду сидел, просто наблюдая, как люди идут мимо на здоровых, прочных ногах. Как десятью ловкими пальцами суют в рот лакомство, одёргивают тканые кушаки и воинские ремни. Как, наконец, в полный голос разговаривают, смеются… даже поют…

«Зато, желанные, Малюта-валяльщик с сумой скоро пойдёт, – вздохнул кто-то. – Скарб домашний весь уже продал, не сегодня завтра стены продаст…»

На третий день кощей выполз в город.

Вернулся затемно. Мокрый, вывалянный в грязи, со сломанным костылём.

«Всё разведал, что хотел?» – усмехнулся купец…

Он тащился мимо чужих заборов, чувствуя себя голым. Прежде, бывало, ухари-местничи задирали его. Ну не жаловало Левобережье синего глаза, оканья дикомытского… Задорясь, наталкивались на взгляд, нюхом чуяли смешливую, бесстрашную силу… на том всё и кончалось.

Теперь в ухе болталась рабская бирка. Тело против прежнего почти ничего не могло. А что могло, того показывать не годилось.

Невольника горожане привечают по хозяйскому имени.

Рабу почтенного мужа иной раз первыми кивнут, не чинясь.

Раб грубияна и обидчика сам дождётся обиды.

Раб человека неприметного – неприметен.

Надо только привыкнуть.

С уличного стрежня повеяло резкими, дешёвыми во́нями. Он покосился. Яркие румяна, густо начернённые ресницы и брови… Со стороны Кошачьего мостика стайкой вывернули непутки. Женщины, в обычное время готовые выцарапать одна другой зенки, шли дружно и смирно.

– И нашей сестрице дозволено будет через то било к Правде воззвать?

Спрашивала самая молоденькая, ещё не совсем полинявшая, не поблёкшая. Кабы не две косы по плечам да не жадные, глуповатые глазки, была бы хоть куда девка. Другие блудяжки зашикали на неё.

– А как иначе, красавушка, – отозвался статный рыбак. – И тебе дозволено будет, и гостю торговому, и камышничку распоследнему. Только дитё малое да ещё вот он к билу не подходи. Потому – не своей волей живут.

Крепкая рука указывала на раба, отдыхавшего у стены. Тот с испугу забавно шлёпнулся наземь, скорчился, прикрываясь драными рукавами.

Женская стайка задребезжала дутыми бусами, рассыпалась обидным смешком, но веселье скоро угасло. Старшая подружка сцапала молодую за руку, потянула вперёд. Городские непутки, всегда языкатые, наглые, изведали страх. Одну уже нашли на Гнилом берегу совсем бездыханную. Вросшую в заколелую грязь, обобранную, раздетую. Сама померла? Злой притчей погибла или всем наветку дала, пастись наказала?..

Сегодня все как одна несли свои колечки на гайтанчиках, укрытые в мякитишках. Ни одна не смела во рту показать.

– Кто знает, желанные! Ждём от царевича правды, а того гляди дождёмся грозы…

– Грозно, страшно, ан как без царя.

– Самовольщиной, оно хуже безотцовья.

– Батюшка, святой памяти царевич Эдарг, милостив был…

– То Эдарг, он здесь рос. А Йерела в золотой клетке неволили, сырым мясом кормили.

– Думаешь, суровой рукой за вожжи возьмётся?

– А било вздынуть хотят, от него обид ждавши…

– Это на Гадалкином носу только знают.

– Толку-то вещим жёнкам платить? Всё сами скоро увидим.

«Будет то, что будет, даже если будет наоборот», – мог бы сказать им кощей. Но он с некоторых пор был способен только шептать.

На Верешка нынче было жалко смотреть. Пока ему грузили тележку, толком не отдыхал. Задремав в печном тепле, вздрагивал на любой шорох. Оборачивался к двери, будто тяжких вестей ждал. Взяв тележку, разгонял её, гружёную, с таким злым исступлением, что Тёмушка пугалась всё больше.

Тёмушка жалела и робела его. Верешко был давним и самым расторопным ночевщиком, но держался особняком. В склоки не лез. Даже сплетен за водоносами не пересказывал. Как к нему подойти?

Для начала Тёмушка надумала спросить Озарку. Кто сведущ в городских делах, если не хозяйка кружала! Озарка была занята: принимала у рыбаков Окиницы щук и плотву мирским трудникам на кормление.

Немного погодя в «Барана и бочку» заглянула Вяжихвостка. Верешко сидел на скамье у входа в поварню – откинувшись к тёплой стене, закрыв глаза, свесив руки между колен. Вяжихвостка обрадовалась ему, как ястреб – беззащитному селезню.

– Ты, чадушко, не последний ли день рученьки трудишь, ножки резвые стаптываешь?

Верешко вздрогнул, очнулся. На мгновение сморщился, как от желчи.

Вяжихвостка склонила голову к плечику:

– Ишь загордовал, кланяться не желает! Отец раба прикупил, так и па́щенок важен заделался! Я мамке твоей в малые тётки гожусь!

Вот это она ляпнула зря. Какое могло быть родство у злой бабы с милой матерью Верешка? Парнишка аж потемнел, на лбу и скуле обозначились блёклые синяки. Всё же слез с лавки, отдал поклон:

– На дым коромыслом тебе, тётенька. Не гордовал я. Умаялся, глаза слиплись.

– Стало быть, правду бают на улице? Будто Малюта сокровенное слово узнал, клад из ерика поднял, вчера у Мирана всю шерсть забрать обещался?

Верешко глядел мимо.

– То отика моего дела, не мои. Его пытай, тётенька.

– Клад-то серебром али золотом? Андархи погребли али те, что прежде Ойдрига были?

Тёмушка высунулась из-за двери:

– Верешко, подсобишь?

Затравленный парень так и метнулся.

Вяжихвостка проводила взглядом толстую Тёмушку, бормотнула себе под нос:

– Проку с нынешних молодых. Только знают лопать в три горла!

О палачовой дочке, пригревшейся у Озарки, лучше было вслух прямой правды не говорить. Иным правда глаза колет. Не в час молвишь – мимо порога дорожку покажут. Ни в помочи, ни просто так не зайдёшь. И как тогда первой новости узнавать?

Выскочив за Тёмушкой в приспешную, Верешко сразу понял – пособления не требовалось. Тёмушка ждала его с миской горячей свежей ухи.

– Отведай, пока времечко есть. Живот погрей.

Густой пряный дух, зелень горлодёра, жир щедрыми блёстками! По этой ухе облизывались водоносы: сто́ит, мол, жбаны в пять пудов на крошни вздымать, чтобы однажды в седмицу Озаркиной ушицей полакомиться. Верешку и ночевщикам не каждый раз похлебать доставалось.

Он благодарно зачерпнул ложкой, но до рта не донёс. Спросил хмуро:

– Тоже про кощея скаредного выведать норовишь?

Тёмушка отвела глаза:

– Тебя грустного увидала… не прихворнул ли… – И вконец оробела. – Кощея? Скаредного?

– А с наших избытков дородного да справного поди купи! Угрюм, гость заезжий, отика хмельного в блазнь ввёл… я туда, а они по рукам уж ударили, купчую крепость запечатлели… не спущу! Пусть ша́лью всё обратит да калечь свою забирает…

Густая уха гревой проливалась в нутро, воскрешала жизненный жар. Верешко уже сам почти верил в то, чем грозился.

Тёмушка насторожилась, тихо спросила:

– Калечь?

– Как есть. На роже луканьки в свайку играли, и речи где-то оставил… – Верешко передразнил шепечущую, безголосую помолвку кощея. – Видоков бы найти! Вдруг отик беспамятный уже в затёмках с Угрюмищем по рукам бил?

Над шегардайскими ериками и воргами горбились каменные мосты. На четвёртом по счёту раб понял, что расхрабрился в путь не по силам. Какой дворец, какое воздвижение била? Обратно бы доплестись, не сомлевши…

Пришлось укрыться гунькой-заплатницей. Не щадя уцелевших пальцев, сдавить местечки под носом, посреди подбородка…

…Чуть отпустило. Гул в ушах вновь разделился на голоса.

– От Йерела узаконений ждём, а сами каково встретим? – рассуждали поблизости. – Слыхали, в городе шалить взялись?

– Охти! Нешто камышнички понаглели?

– Какое… Те хвать, что плохо лежит, – и дёру. А эти прохожего свалят, бьют да смеются.

– Сами в личинах, в рогожных плащиках с колпачками, что близнецы.

– И сапогами пинают, обизорники.

– Знать, не с голоду озоруют.

– Посовестных спрашивал кто? Коверьку?

В боковой улице тренькнули струны, ветром в камышах вздохнула пыжатка. Кувыки! Всё те же. Слепой, хромой да третий горбатый. И вагуды у них пели чуть лучше прежнего.

Вор от вора народился,

На кобыле прокатился.

Хоть дурак, а жалко всё же.

Люди добры, дайте грошик!

С южной стороны бодрым шагом приблизились скороходы, громко закричали:

– Поди, поди!..

Уличная толпа подалась на стороны, расчищая проход. Кощея ненароком сшибли с ног, чуть-чуть притоптали. Эка важность, невольник! Расторопнее надо быть, когда важные господа шествуют!

Высокоимённый господин Инберн Гелха, дворцовый державец, вправду был важен. И вправду не шёл – шествовал. По своему сану мог ехать верхом, но проявлял уважение, шёл пеший со жрецами-единоверцами. Раб, закатившийся под каменный облокотник моста, забыл, как дышать.

Если вглядится… узнает…

Не вгляделся и не узнал.

Вот отдалились крики скороходов, потревоженная людская река вернулась к плавному течению. Раб наконец выдохнул. Теперь бы ещё подняться…

Сильные руки подхватили его, с лёгкостью усадили. Сердце успело ухнуть: признали! вернулись! – но его выпустили. Даже рваную гуньку расправили на плечах.

– Чей будешь, старинушка? С кем в город пришёл?

«Старинушка?..» Молодой кузнец был статный, красивый, приодетый к светлому празднику. Лишь каменно-чёрных мозолей никакая мыльня добела отмыть не могла.

– Сам встанешь ли, бедолага?

За мужнин суконник держалась пугливая молодёнка. Совсем девочка, бледненькая, тревожная, только прижившаяся в большой шумной семье.

Она вдруг нагнулась, не забоявшись урода. Что-то вложила в обмотанную нарукавником горсть.

– Возьми, человече бедожной.

Он принялся кланяться, смиренно и благодарно. Когда вновь посмотрел – кузнеца с молодицей уже не было рядом, а в горсти лежал пряник. Ну, то, что в Шегардае пряником называлось. Тёмный комочек соложёного теста с вдавленным отломышком водяного ореха.

Кощей, голодный со вчерашнего дня, сразу сунул лакомство в рот. На милостыньке уже скрестило взгляды несколько уличных босяков… из живота небось не достанут!

Мимо, почти задевая калеку подолами нарядных опашней, плыли жёны порядочных ремесленников с Лобка.

– Богато зажила Догада. Ишь, насыточки чужим рабам мечет.

– А муж потакает. Влюбился, сам поглупел.

– Хочет, чтоб Царица за милостыню чрево ей отомкнула.

– Вспомнила бы, сама чьих черев урывочек! За материны грехи непло́дой живёт.

– О как! А ты-то, желанная, к Опалёнихе бегавши, не грешна ли? Сказала бы, да людей добрых стыжусь…

И укатилась прочь визгливая бабья свара. Может, завтра забудется, а может, злой тенью поперёк улицы ляжет. Раб ещё посидел, уговаривая себя на усилие. Наконец встал. Медлительно, тяжело, охраняя левую ногу. Прижал к боку костыль, устало поплёлся назад.

Полуденная качалась перед глазами. Не давать себе спуску. Не давать…

Вернувшись в ремесленную, он осторожно снял гуньку, скроенную из старого одеяла. Расстелил на полу. Было зябко, плечи отвечали малейшему движению глухой болью, обозначая близкую грань, за которой ждали бессилие и казнящая мука. Раб вытянулся на гуньке. Не хотелось ни шевелиться, ни даже есть, только закрыть глаза и перестать быть. Он сжал зубы, уложил руки вдоль тела и стал разводить их, таща по полу. Холод сразу куда-то пропал, на висках выступил пот. Развернуть руки выше плеч так и не удалось.

До конца дня Верешко передумал все думы. Даже прикинул, не взбежать ли к тому самому билу, не грянуть ли на весь город об Угрюмовой великой неправде. Глупость, пустая мечта. Тревожить вечное било – что к присяге идти. На такое отваживаются ради жизни, смерти и чести. Уж никак не за горстку медных чешуек. Тот же Радибор небось дочкам на заедочки сегодня больше потратил…

Другой порожней мыслью было – вдруг отик впрямь отрезвеет, как обещал? Всю не всю – но мешочек шерсти у Мирана возьмёт?..

…Какое! Малюту пришлось забирать с улицы близ «Ружного двора», куда он по вчерашней памяти сунулся было, но выкинули. До дому оставалось, почитай, два шага. Но если перечесть на то, сколько раз падал Малюта и напрочь отказывался вставать… семь вёрст говном плыть, да против течения!

Наконец ежевечерний срам завершился. Сын валяльщика из последних сил ввалился во двор, захлопнул калитку.

Нелепая тень выкатилась навстречу – пособлять хозяйскому сыну.

– Вон ноги! – зарычал Верешко. Позволить рабу к отику прикоснуться – считай, освоячить. Да и помогатый из кощея – курам потеха…

В доме было чисто. Непривычно свежо. Жбан, доставленный водоносами, не у калитки торчал – сидел в клеточке, вынутый из войлочного кафтана. Успел надышать жару, что твоя печь. И даже свечка на столе будто сама собой разгоралась…

Яркий свет понудил Малюту открыть глаза, сощуриться.

– Кто? – Палец с обломанным ногтем указывал на чуждого человечишку в доме. – Дружка… без спросу моего… ввёл?

Верешка накрыло отчаянием.

– Это раб твой, вчера купленный. Угрюм его тебе…

Хотел сказать «без правды всучил», не успел.

– Я купил?! – сбросив сон, загремел бывший валяльщик. – У-у-у… наказали Боги сынком! Отцу в глаза лгать!..

Взятому врасплох Верешку досталась заушина, отбросившая паренька на клетку со жбаном. Лозяное плетение хрустнуло, подалось, Малюта кинулся в кулаки – отвёрстывать виновнику всех бед и обид. И отверстал бы, да дрянной чуженин опоздал убраться с пути, встрял под ноги. Грузно свалившись, Малюта немного побарахтался на полу… приткнулся поудобней, захрапел.

Раб и молодой хозяин сидели у разных стенок передней.

– Всё равно тебя Угрюму верну! – В голосе Верешка дрожали злые слёзы, он сам слышал их и оттого страдал ещё больше.

Невольник мазнул космами по полу:

– Не губи… пригожусь…

Даже толстые нарукавники не могли скрыть, что на руках почти не было пальцев.

– Работничек!.. – горестно простонал Верешко. – Ты, гноючка, хоть гашник развязать можешь?

– Могу…

– А ещё ложкой можешь, – кивнул Верешко и засмеялся, потому что иначе надо было лезть в петлю. – Я один ещё и тебя корми? От кого оторвать велишь? Отцу недодать? Самому вполтоща́ пасть?..

Снаружи в калитку стукнула колотушка. Раз и ещё.

Что за поздние гости? Добрые люди потемну друг к другу не ходят. «Черёдники?! Нешто отика на правёж?!»

Верешко взял свечку, с ненавистью посмотрел на кощея. Пошёл открывать.

На улице с корзиной в руках стояла Тёмушка. Её родитель наверняка ждал поблизости, не в одиночку же дитё отпустил, – но таился. Палач поган, не его это дело – к шабрам во дворы заходить.

– З-здорово, – только выговорил Верешко.

– И тебе на лёгкие колёсики, на гладкие стёжки, – потупилась Тёмушка, а он вдруг заметил, какие пушистые у неё ресницы. – Дозволишь ли на порог войти, слово молвить?

– П-пожалуй, коли не шутишь, – пробормотал Верешко.

Ну не лицо честной девке потемну гостевать. Особенно в доме, где вдовый отец с сыном-недорослем живёт. Люди зоркоглазы, злоязычны. Охнуть не успеешь, подхватит какая-нибудь Ягарма и…

В уличной темноте отдался гулкий кашель. Темрюй подтверждал своё присутствие и отцовское одобрение.

Тёмушка решительно ступила во двор.

– Только… ну… беседовать… в ремесленной станем, – поперхнулся Верешко. – В доме… там… ну… отик там спит, умаялся…

Тёмушка спокойно кивнула. Он и не подозревал, сколько в ней, оказывается, было достоинства. Прикрывая горстью свечу, сын валяльщика повёл гостью через дворик, открыл дверь в ремесленную…

…В углу серой кучкой ветоши сидел проклятый невольник. Которого, буде изволит Моранушка, он завтра вернёт обманщику Угрюму. Рабу незачем слушать их с Тёмушкой разговор. Все рабы сплетники. Небось рожу-то искромсали за слишком шустрый язык…

Тёмушка неожиданно подалась вперёд и вконец ошарашила Верешка, низко поклонившись кощею:

– На четыре ветра тебе, заступнику…

Тот дёрнулся, хотел не то встать, не то в ножки ей пасть, но споткнулся на середине движения. Верешко даже задумался, каково оно – жить в таком скудном и наверняка больном теле. «Заступник?..» Тёмушка поставила корзину на верстак, обернулась. Верешко увидел склонённый затылок с толстой чёрной косой.

– Тебе, славному молодцу, на том благодарствую, что доброго раба от трудов своих кормишь-поишь, теплом греешь…

В ремесленной было зябко почти по-уличному, да и кормить кощея Верешко не спешил, чтобы зря к дому не приучать. Догадалась ли Тёмушка? Наверняка догадалась, поскольку спросила:

– Позволишь, сын хозяйский, раба угостить?

Пришлось кивнуть. Гостью обижать не годится. Невольник подполз за протянутым пирожком, прошептал невнятную хвалу, утёк назад в угол. Верешко додумался наконец спросить:

– За что милуешь?

Тёмушка покраснела, спрятала глаза, потом набралась тихой смелости:

– Стыд поминать… но тебе открою. Намедни остановили меня… люди злые. Теснить стали… речи срамные молвили… руками хватали, наземь валили…

Кулаки сплотились сами собой. Может, не самые грозные, но к немедленной битве – всё, чем богат.

– Это кто ж осмелел?.. Батюшки твоего забыли бояться?..

Тёмушка покраснела пуще, сморгнула:

– Те… обизорники. Под куколями, в личинах… рот зажимали… Худо бы мне сталося, да твой раб… то есть не твой ещё…

«Рожей чумазой всех напугал?»

– …мимо хромал… костыликом отмахнул… невзначай, да я видела… те его бить, в ерик бросать, а я прочь во все ноги… Ты людям не сказывай…

Кощей совсем потерялся в углу, робел дышать, робел почать пирожок.

– Не скажу, – сурово пообещал Верешко. Кулаки аж сводило. И что бы Царице привести его в тот заулок вместо калеки? Ещё кто кого бы в кучку сложил, в ерике выкупал!

– Я варежки связала, – совсем тихо произнесла Тёмушка. – Чтоб ему по-людски в люди ходить… Дозволишь?

И развернула тряпицу. Варежки оказались знатные, с крашеной нитью. Верешко взял подарок, молча бросил рабу. У него самого прежде были такие, мамино рукоделие. Отик снёс их в кружало: на что беречь, если стали не по руке?

Тёмушка поняла содеянную оплошность, виновато пообещала:

– Я и тебе свяжу… узорочные…

Проводив её за калитку, Верешко вернулся в ремесленную. Сел на скамейку. Корзина с подношением источала одуряющий запах, но Верешко так устал от чёрных мыслей и беготни, что брюхо тупо молчало. Раб смотрел сквозь серый колтун, сброшенный на лицо. Верешко не видел глаз, но чувствовал взгляд. Почему-то вспомнилось, как споткнулся обозлённый Малюта.

– Ну? – спросил Верешко.

Кощей прошуршал что-то вроде «Добрый господин…».

– Ругать тебя как буду?

И снова зашелестел изломанный ветрами камыш:

– Мгла… этого раба… зовут Мгла…

На берегу

Волны тихо вкатывались на берег, с шелестом разбивались у ног. Сеггар Неуступ стоял в одиночестве, сцепив за спиной руки, смотрел вдаль. Туда, где истаивали в морской дымке, утрачивали краски пёстрые паруса.

Воеводу не беспокоили. Проводы брата, скитальца морей, были его особым обрядом, в который сторонние не допускались.

Рядом, на длинных мостках, вершилась иная бы́ва, такая же строгая, молчаливая. Двух новых отроков, избравшихся среди отважных кощеев, под руки, спиной вперёд, вели с моря на сушу. Дорожка и Крайша, робкие, присмиревшие, во все глаза смотрели на далёкие корабли, как до последнего смотрели бы на родную деревню, уходя с ополчением.

Может, спустя время Царская вновь заглянет сюда. Сеггар обнимет брата Сенхана, а Дорожке и Крайше перепадёт поклон от родни. И они, к тому дню уже витязи, обменяют желанную весть на гордый рассказ о собственных подвигах… А может, вовсе и не бывать ни той встрече, ни гордым деяниям. Судьбу Хвойки и Неугаса тоже все помнили. Своими руками возлагали мёртвых на погребальный костёр, раненых Незамайку с Крагуяром – в сани доброго купца. Есть о чём призадуматься.

Когда паруса затянуло морским туманом, Сеггара окликнул почтительный голос:

– Государь Неуступ?

Молодой воевода, ходивший под родовым прозванием Окаянного, крепко напоминал сгинувшего Коготка. Поди пойми – чем. Потыка Коготок был статен, Сиге Окаянный – невелик телом, опасен, как шило. Коготок рдел безудержной удалью, Окаянный глядел строго и подозрительно. Один под рукой взрослел, другой – чуж чуженин, не сын, не брат. А всё равно… что-то сквозило. «Эх и не живётся вам, молодым. Будто на спор погибели ищете – кто первей…»

– Что невесел, государь Сеггар? – повторил Окаянный. – Славу взял, добычи – век не потратить, порубленных другу на руки передал. О чём грусть?

– Не грущу, думу думаю, – проворчал Сеггар.

Дружины сообща затевали веселье. Радовались свежим лицам, беседе. На берегу высилась роскошная ставка, взятая у Ялмака. Изнутри слышался смех, неслись голоса. Для пира всё уже приготовили, ждали только вождей. Сеггару не хотелось идти. На войлочной стене ещё мрела тень Лишень-Раза, на коврах стыла кровь Летеня и Крыла. Он сказал:

– Шатёришко вот надумал тебе подарить.

– Щедро жалуешь, – поклонился молодой воевода. – Самому разве не пригодится?

– Ввычки нет под кровом сидеть.

– Добрый обык, говорят, легко приживается…

– Поздно мне. А скоро и не занадобится.

Карие глаза Окаянного блеснули весельем.

– Нешто, батюшка, вольной жизнью наскучил, решился наземь присесть?

Так вправду делали стареющие воеводы. Садились в приглянувшемся зеленце, женили своих витязей, таких же покалеченных и усталых.

Сеггар хмыкнул, глянул из-под нависших бровей:

– Не в том дело, малец. Зова жду на служение.

Окаянный чуть заметно вскинулся на «мальца», но проглотил. От такого, как Сеггар, ещё что похлеще можно принять, не зная греха. Молодой воевода спросил вежливо, осторожно, словно на тонкий лёд ступая:

– Расскажешь ли, батюшка?

– Ты, верно, слыхал про Эдарговича, рождённого для престола…

На Окаянного словно тень набежала. Отвернулся, стал смотреть в хмурое море. Выговорил ровным голосом:

– Нету дела мне ни до праведных, ни до красных бояр. Не зови с собой, не пойду.

Сеггар пожал плечами:

– А я не зову. Ты спросил, я ответил. Просто след нам знать, что вчерашней жизни завтра не будет.

Окаянный смолчал. Стоял рядом – а будто за десять вёрст, кричи – не услышит. Сеггар заговорил о другом:

– Купчина, что ты привёл, не бранится ли?

Молодой воевода сплюнул сквозь зубы.

– Я его в пути уберёг? Уберёг. А каково расторгуется, гребта не моя.

Сеггар про себя подосадовал. Вместо шутки опять вышел щипок. Окаянный ревновал. Он всего-то сопроводил торгаша, да и тот ходил недовольный. Меж тем как Царская сокрушила непобедимого Ялмака, обогатилась баснословной добычей. Такой, что на берегу не то что ига не воздвигали – даже оботуров не резали. Храбрые кощеи уезжали в Аррантиаду деятельными, сильными. Своего вожака Непогодья величали царём. Пока ещё в шутку.

Была, правда, в поезде семья, не допущенная к делёжке, и в той семье пасынок. Мальчишка что-то подслушал возле палатки, бросился в ноги грозному Неуступу: «Господин, оборони от неволи… без разува стану служить…» Сеггар, человек нежалостливый, вспомнил царят. Ныне Котёха бежал пешком в Сегду, тропил путь саням, увозившим раненых.

Окаянный вдруг сказал:

– У тебя борода небось пошире моей, батюшка Неуступ. Дашь совета?

В сторонке прохаживался человек, чьё имя Сеггар слышал, но выговорить не мог: Угу… Югу… Люди всё про всех знают. Посланец явился издалека, ища нанять в гавани воеводу. Он уже был здесь, когда прибыл поезд, но к Сеггару не пошёл. А вот с Окаянным его видели.

Младший воевода кивнул через плечо:

– Югве́йн зовёт лихих молодчиков сокротить.

– Нешто без моего совета не справишься?

– Так наймовщик… боярин высокородный.

– Если ты о клятве своей, то не ходи.

– Боярина самого предали, а я предателей не люблю, – начал рассказывать Окаянный. – Имя обиженному – Гволкхмэй Кайден…

Воеводы редко делятся разведанным о наймовщиках. «Твоя честь бесскверна, ты мне дорогу не перебьёшь» – вот что на самом деле говорил Окаянный.

– Кайден, Кайден… – задумался Сеггар.

– Он под самую Беду выехал гусей пострелять, а как схлынул пожар…

– Погоди! Не тот ли Кайден, что у царевича Гайдияра старшим сокольничим был?

– Тот самый.

– Так он вроде погиб? Гайдияр у Пропадихи его на выручку ждал, не дождался…

– Там, дядя Неуступ, вот как случилось. Ты к Пропадихе с реки подошёл, а Кайден дал бой варнакам, которые горой отбегали. Кудаша помнишь?

– Как не помнить…

– Кайден со своей охотничьей дружиной деревню от него заслонил. Потом на Пропадиху сходил, там пусто было уже. Он и прижился в той деревне, острожок поставил, взялся землю хранить…

– Погоди, – снова придержал Сеггар. – Отчего он в Коряжин к царевичу не притёк?

– Сперва – от срама великого, ибо на выручку опоздал. Гайдияр всегда нравен был, не простил бы.

– Не простил бы, – согласился Сеггар.

– Потом слух пошёл: вот-вот постановят Гайдияра на государство. Надумал боярин ударить челом, волость сбережённую поднести… а тут наследование сменилось. Он и решил ещё обождать.

– А время идёт, – сказал Сеггар.

– А время идёт, – кивнул Окаянный. – Ныне чает Кайден дождаться объезда земель… и не себе уже – сыну родовое место вернуть.

Старший воевода нахмурился:

– Нелегко поспеть за умыслами боярскими… да и за твоими, друг Сиге. Что у Кайдена не задалось, коли стороннюю дружину зовёт?

– Предали его, говорю. – Молодой воевода стукнул кулаком о ладонь. – Постарел, глазами ослаб. Стал народишко добро забывать. Норовит былого защитника в острожке запереть, голодом-холодом извести. А дружина у него, сказано, охотничья. Все стрелки, но доспехами не богаты. Вона Югвейн у кощеев кольчугу купил, всю дырявую, кузнецу отдал латать…

Ялмаковичи в бою легко не давались. Ополчане их валили вдесятером, забивали вилами, топорами, уродуя железные рубахи.

– Да и как, – продолжал Окаянный, – боярину обратить стрелы на тех, кто за его щитом рос? Боевое знамя увидят, глядишь, со страху притихнут.

Сеггар заметил:

– Моя, значит, заступа твоему… Угу-Югу не глянулась.

– Не в том дело, дядя Неуступ, – улыбнулся Сиге. – Ты добычи в Сегду отправил – возы с натуги трещали. Соблазнишься ли за тридевять болот неторниками ради мази от глазной гнойницы?

Сеггар хмурился, крутил длинный ус.

– Ради мази?..

– Ну да. Мне задаток дорогими лекарствами посулили. Золота-серебра в той волости негусто, а вот зелейщики, говорят, знатные.

Неуступ спросил совсем прямо:

– Так на что тебе мой совет, Сиге? Чем смущаешься?

Окаянный вздохнул, помедлил.

– Места у них глушьё, торга нет, своим кру́гом живут, даже маяков не пускают. Я начертания смотрел… на Коновом Вене и то понять легче, где зеленцы, где урманы безвыходные. Решил, вдруг ты что подскажешь?

– А имя есть у той украины?

– Уркарах. Земля Вешнего Грома.

– Погоди… это не у Венца ли?

– У него. Там и прежде Беды нелюдье было: болота да горы каменные… ныне подавно.

Издали долетели струнные звоны. К шатру, окружённый воинами и весёлыми девками, подходил гусляр Окаянного. Югвейн с любопытством повернулся навстречу, но за спиной вспыхнула перебранка. Оружные спутники гонца отталкивали босомыку. Человечишко терзал в руках шапку, одежда выглядела собранной по выкидным кучам, полосы на штанах угадывались с трудом.

– Услышь, милостивец!..

Боярский посланник подхватил полу плаща:

– С глаз уберите.

– Милостивец… – уворачиваясь от черенков копий, зачастил несчастный Галуха. – Напрягатель меткого лука, верховой сокол славного Гволкхмэя Кайдена!

Посланник задержался, впервые посмотрел в полные страха, ищущие глаза.

– Что тебе?

– Подобно Хадугу Четвёртому, твой владыка посвящал свои дни благородному искусству охоты… теперь, говорят, он слушает гончих с вершины холма, восседая на войлоках и коврах… Есть ли кому достойно воспеть его былые удачи? Восхвалить доблестных сыновей?..

– Откуда ничтожному вроде тебя знать имя моего прегрозного господина?

– Твоё высокостепенство изумится, узнав, сколь многое достигает ушей никем не замечаемого певца…

Югвейн задумался.

– Ты учён вежеству, – проговорил он затем. – Твой охабень когда-то дорого стоил…

– Дивно верен глаз твоего высокостепенства, – обрёл надежду Галуха. – Этому игрецу случалось петь у подножия тронов. Пока череда злосчастий не ввергла меня в это ка́лево, не отдала произволу грубых людей…

Витязи смотрели, кривились, помалкивали. В чужие дела встревать не рука. Лишь Облаку, богоречивому гусляру, до приличий не было дела. Он наддал шагу, сильней ударил по струнам, пустился в глумливый припляс кругом Галухи с Югвейном.

Ой, непутка отстиралась,

Быстро замуж собиралась,

Вся идёт светла, скромна,

А ведёрочко – без дна!

Кто корыстуется блудом,

Не мостись к честно́му люду,

В нашем хлебе и в дыму

Не потребен никому!

Витязи смеялись. Знатный посланец шикнул сквозь зубы, откинулся прочь, как от больного скверной болезнью.

– Господин!..

Югвейн больше слушать не стал. Галуха всхлипнул, ткнулся лицом в облезлую шапку. Через великую силу поднялся с колен, убрёл прочь.

Сеггар сказал без жалости:

– Я бы даже то забыл, что таракан к Ялмаку от нас отбежал. А вот что гусляра моего злосла́вил – не спущу.

Окаянный с горечью усмехнулся:

– Слабый человек – что былинка под вихрями.

– Слабому надо тех держаться, кто правдой силён. Где был, плесень, когда мой мальчонка кощеев на подвиг воспламенял? Почто рядом горло не надрывал?

Облака зазывали в шатёр, где дышали жаровни, но вожди медлили. Глядя на них, гусляр и сам остался снаружи. Склонил ухо над палубкой, один шпенёк подтянул, другой отпустил. Сладил струны под новую песню. Кивнул сам себе, повёл голосницу – не очень громко, но у вежи смолкли все разговоры. В гусельном искусстве Облак склонился бы разве перед Крылом. Но Крыла убаюкал добрый Киян, а Облак – вот он, живой, голосистый. Воеводе слава, людям веселье.

Надо мною шумели

То берёзы, то ели,

По старинному тракту я заканчивал путь…

На высоком кургане,

Что в былинах помянут,

Притомившись под вечер, я прилёг отдохнуть.

Надо было видеть, как он играл. Левая рука подцепляла густые рокочущие созвучья, правая порхала в верхах, выщипывая голосницу. За такой игрой легко следовать голосу, но пальцы мелькали – навзрячь ухваток не переймёшь. Про Облака говорили, что он не любил делиться умением.

Так-то славно лежалось

На траве, что шепталась,

Провожая и славя угасающий день…

А когда над погостом

Вышли первые звёзды,

Из ночного тумана тихо выплыла тень.

При секире калёной

И в броне золочёной,

Родом прямо из песен, из старинных времён,

Молвил воин сурово:

«Ну, потомок, здорово!

Будешь гостем желанным!» И отвесил поклон.

Окаяничи слаженно подтягивали любимую песню. Красно пел один из первых витязей, Сме́шко, но Облака всё равно слыхать было над прочими. Такие голоса зовутся крылатыми.

Между яви и бреда

Завязалась беседа

Про жестокие битвы, про последний заслон,

О редеющем строе

И о клятве героев

Всю-то ночь до рассвета мне рассказывал он.

Гуляй кашлянул, подхватил знакомые слова. Облак нашёл святотатца, закатил глаза. Гуляй смущённо умолк.

В этой сече кровавой

Не искавшие славы

К поколениям юным обращали свой крик…

…Лишь о том, что ни ве́сти,

Ни улики той чести

Не дошло до потомков, сокрушался старик.

Над вершинами елей

Огоньки побледнели.

Протянул мне воитель свой колчан из-под стрел:

«Завещанию внемли!

На родимую землю

Отнеси…» И растаял. И назвать не успел.

Ильгра вдруг сказала Гуляю:

– Вкриво гудит. Незамаюшка лучше сыграл бы.

Гуляй посмотрел недоверчиво. Как равнять? Незамайка хрипел, рычал, больше сказывал, чем действительно пел. Всё же нутряное чувство не позволило отмахнуться.

Ильгра задумалась, тихо пояснила:

– Окаянич голосом красуется. А наш… сердцем в песню входил.

Взгляд Гуляя оттаял. Беспощадный стрелок с неумелой нежностью приобнял воительницу, шепнул:

– Вернётся он, Ильгрушка. Новые гуселишки наладит.

Она ответила ровно:

– А пусть попробует не наладить.

Что же сталось со мною?

Я лишился покоя.

По людским поселеньям сам как тень прохожу.

Где те гордые стрелы,

Что в колчан поседелый,

Как в отцовскую руку, я однажды вложу?

Где над новенькой зыбкой

Я увижу улыбку

Храбрецов, отстоявших наше счастье в бою?

Там я сяду, усталый,

Там я старым и малым

О героях былого эту песню спою.

Сеггаровичи беседовали негромко, но Облак услышал. Взгляд ревниво блеснул. «Голосом, говорите, красуюсь? А вот что послушайте!» И, не осёкшись, увенчал песню, вынес последнее слово то ли нескончаемым зовом одинокого странника, то ли последним кличем героя, летящим сквозь годы и вёрсты.

Хотелось немедленно отозваться, рвануться на помощь…

– Вот так, – сказал Сеггар. – Мёртвый живому попечение передал. Был у меня друг задушевный…

– Знаю! Космохвост, рында царевича шегардайского, – кивнул Окаянный. Может, он сам того не хотел, но прозвучало: «Горазд ты, дядька Неуступ, темя долбить! Сказано, к праведным не пойду. С себя репьи обирай!»

Старший воевода всё так и услышал. Насупился, замолчал. «Ладно, Сиге. Сам живи, сам почёсывайся…»

– Ещё пой! – теребили Облака.

Сеггаровичи просили:

– Нашу давай!

Облак напоказ раскашлялся, заломил бровь:

– Вашу?

– «Гусли, звените сами собой…»

– Такой не знаю, – важничал игрец.

– Да мы напоём, ты подхватывай.

И напели. С торговой стоянки отозвались воем собаки. Облак шарахнулся, зажал уши ладонями:

– Ну вас! Телега заскрипела, давно дёгтю не ела…

– Уж как умеем. Подхватывай знай, Облак ходячий. Или невмочь?

– Да с вами «Лебедь плакала» от «Чиженька щебечет» не разберёшь. Каков загусельщик был, таковы подголоски!

Царская потемнела, заворчала:

– Ты нашего Незамайку не трожь…

Чем грозней воин, тем сдержанней. Однако даже из мокрой колоды можно добыть огня, а из живых людей – подавно. Смешко, могучий стрелец, заметил рождение ссоры, подступил к Облаку:

– Гусли дашь?

Облак неохотно снял с плеча цветную обя́зь.

– Мировщик твой Смешко, – сказал Окаянному Сеггар. – Прямо Летень мой.

Младший воевода спросил с искренним участием:

– Как он?

– У дикомытов прижился. Жену повёл.

– Гусельки мои бедные! – громко сетовал Облак. – Замучит вас неумеха, голоса звонкие растеряете…

У Смешки в самом деле сразу не получилось, струны прозвучали враздрай. Облак в показном ужасе бросился спасать вагуду, Смешко под общий хохот от него побежал.

Попробовав созвучья, он всё-таки сплотил дикообразные голоса, повёл за собой.

Облак еле дождался завершения песни.

– Ну вас, люди страшные! – Отобрал у Смешки гусли, ещё трепетавшие последними гулами. Заглушил струны, взялся проверять, в порядке ли, бедные. – Молодёнку, лук верный да гусли, душу свою, кому попало не вверяй. А то хватают руками корявыми, затевают погудки неведомые…

Он ждал смеха, но Царская не поняла.

– Незамайка песни слагал, может, без тонкостей, да боевые!

– Сам на крыльях летел и нас поднимал!

– Его гусли Крыла охотой приняли, а уж он их берёг…

– Струночек не порвал, шпенёчков не пошатнул.

Облак обиделся, убрал гусли за спину.

– Ага. Пока в бою не сгубил пустого бахвальства ради.

– Ты с тем не шути, чего в руках не держал! – тотчас полетело в ответ.

Гуляй зловеще спросил:

– Бахвальства? Пустого?

– А чего ещё для? Отрок вчерашний двумя мечами вышел махать! С гусельным коробом вместо щита, чтоб люди смотрели!

– Ты там был, языкатый? Сам видел?

– На теле заживёт небось! А гусельки дивные пополам!

Шутливая перепалка сворачивала в недобрую колею. Воеводы покосились один на другого.

– Придержал бы ты болтуна, Сиге.

– Что так, дядя Неуступ? Вроде хорош был, пока переметчика лаял?

Молодой сеггарович, Хонка, меж тем бросил Облаку:

– Тебя бы Ялмаку под топор!

Нельзя такого желать. Даже для красного словца. Хонку не одёрнули: любки́ кончились.

– От Ялмака, знать, пустая слава осталась, раз топор в корытце завяз.

– Ты ещё скажи, не Ялмак секиру метал…

– И скажу! Лишень-Раз с чего прозывался? С того, что одним ударом дух отпускал! А тут и Крагуяр жив уехал, и Незамайка вставал уже, у саней идти порывался.

– Что творится, Гуляюшка? Нешто хотели общие столы столовать, слово братское молвить? С этими?

Ильгре сразу закричали:

– Ты-то заступись, заступись!

– Не твоё дело одну косу плести. Надвое разбирай!

– Сладко, знать, молодой гусляр целовал!

Суровый Гуляй кинул в снег рукавицы. Молча пошёл, засучивая рукава. Облака вмиг убрали за спины, встречь Гуляю выступил Смешко:

– Словам воля, а на певца руку не подымай.

Гуляй в ответ зарычал:

– Такая вера у вас, чтобы за дурной язык ответа не знать?

И сошлись в кулаки. Для истого боя, чтобы оружие обагрять, всё же повода не было. Окрики вождей чуть-чуть опоздали. За Гуляем кинулась Ильгра, к Смешке тоже подоспела подмога.

– Своего загусельщика не сберегли, нашего избыть посягаете?

– Да мы ласково поучим. Только струны сдерём, ими же и отходим.

– Себе нового игреца приманите, его и учить будете. Вона гудила праздный шатается, чем не гож?

Смешко внёс Гуляя в угол шатра, так что внутри заскрипели, расседаясь, решётки. Юркая Ильгра пустила мимо чей-то тяжкий кулак, её собственный влетел в раскрывшийся бок, точно боевая стрела. Воина, из которого таких Ильгр можно было сделать трёх, вмяло в ту же многострадальную стену.

– Унялись! – рявкнул Сеггар. – К наймовщику кровавы придут, задатка лишатся!

Ильгра услышала первая. Смирилась сама, подзатыльником смирила Дорожку.

– Отрыщь! – укротил своих Окаянный. – Кровавым, дядя Неуступ, в найме не откажут. А вот льстецы царские – задарма не нужны.

Сеггар не стерпел:

– К боярину своему побежишь, южнее бери. Там тебя Ялмаковы недобитки ищут, под знамя проситься хотят.

Дружины, похмельные, угрюмые, разбирали шапки и рукавицы. Окаянный был бы рад удержать за собой последнее слово, но Сеггар уже отвернулся, шёл прочь. А в спину кричать – что после драки кулаками размахивать.

Попировали, стало быть. Черева яствами обогрели, хмельным пивом горести смыли, душу песнями возвеселили.

Злосчастный шатёр так и торчал перекошенным на берегу. Сеггар подарка не отозвал, а Окаянный не принял.

Рассвет застал окаяничей уже далеко. Не дождутся их ялмаковичи, глаза проглядевшие в морозную даль. Оставив привычные тропы, дружина уходила в весеннюю сторону окоёма, ведомая Югвейном.

Легко и весело скользили по снежным волнам саночки воеводы. Качался среди мякоти родовой щит, завёрнутый в драгоценную ткань. Багровое поле, белая пятерня, обвитая цепью. Ныне по сторонам праотеческой длани темнели ещё два отпечатка. Рассерженный Окаянный не ограничился простым рукобитьем. Наймовщик с наймитом отворили жилы, скрепили слово печатью. Такой, что смоется лишь кровью бунтовщиков, замысливших непотребство против Гволкхмэя Кайдена.

Размятие уха

Лыкаш бежал знакомой лыжницей.

Громко сказано – бежал. На самом деле чуть полз, ирты давно стали пудовыми, дыхание рвалось и хрипело… останавливаться было нельзя. Остановишься – тотчас настигнут.

Возьмут в кольцо.

Спросят, не теснит ли брюха державский пояс.

Велят развернуться, погонят обратно. Туда, куда он идти совсем не хотел.

Всунут в руки самострел с коротким толстым болтом, уложенным в лонце. Велят явить меткость.

И это почему-то было так страшно, этого настолько нельзя было допустить, что Лыкаш продолжал переставлять ноги. Тяжёлые, непослушные, готовые подломиться. Позывы тошноты натягивали тёплую повязку, она не давала дышать, Лыкаш почти решился сорвать промокшую тряпку… Потом обернулся.

За ним шёл Ворон.

Дикомыт улыбался и протягивал Лыкашу заряженный самострел, выговаривая разбитыми губами: «Не бойся». И вроде бы ещё что-то, похожее на просьбу, но Лыкашу скверно давалась безмолвная речь – больше ничего не мог разобрать.

Он шарахнулся от беспалой руки с самострелом, отчаянно и невнятно закричал сквозь повязку…

Проснулся.

В покое, где прежде почивал Инберн, имелась драгоценная редкость – окошечко, забранное белым стеклом. Снаружи проникал синеватый и мутный утренний свет. Это значило – пора вставать. У державца Чёрной Пятери всегда полно дел.

Рядом проступило в потёмках круглое девичье лицо, блеснули моргающие глаза.

– Господин?.. – боязливо прошептала стряпеюшка, взятая вечером на ложе.

Лыкаш отбросил одеяло, сел. Тело, взопревшее в приснившейся гонке, ещё не чувствовало холода. Он подтянул к себе раскиданную одежду, влез в тельницу…

Господин Звигур, третий по старшинству в крепости.

Днём раньше зеленец рвала и трепала очередная метель. Замело не только передний двор – хлещущий снег ворвался внутрь крепости, набился в щели и закоулки. Теперь, когда туман залатал раны, набрякшие залежи сходили не только с Наклонной – с крыш уцелевших палат, с застрешин, рубцов и полочек каждой стены. Младшие ученики сновали лопатами, едва поспевая чистить дворики и проходы. Санки, доверху набитые снегом, пока вывозили просто наружу, потому что дорогу на бездонный овраг ещё не пробили.

Ничего особенного, в самом-то деле.

Так считали и хозяева затонов, сущих под рукой воинского пути.

Неспешные оботуры выплывали из курящегося уброда, сзади переваливались возы. Съестной оброк для Чёрной Пятери прибыл в оговорённый день.

Поезжане выглядели одинаковыми меховыми кулями, белыми от куржи, но Лыкаш всех различал. Зря ли столько раз встречал их здесь с Инберном. Прежний державец и теперь как будто шёл рядом, советовал, напоминал.

– Как там Неустрой? Выправляется?

– Заступой Владычицы, господин… земной руки…

– Козлят брали у нас.

– Уточек молодых дали им, по-соседски.

– Сучоночек четырёх, с кобелишком…

– Непогодье уходил, свои пруды им оставил.

– Пруды из земли не вынешь, в Аррантиаду не увезёшь.

– Девку Неустроеву небось взял увёз.

– Какую?

– А Избавку, захребетницу. Она…

Лыкаш дальше не слушал. Сказ был если не закалелый, так залежалый, а победушки с тех дел родились такие, что до сих пор ночами спать не давали.

– Твоему высокостепенству наше почтение…

– И тебе поздорову, Недобой.

Большаку помогал старший сын, Лиска. Сведали они или нет о судьбе младшего, Лутошки, – господин Звигур не знал и знать не хотел.

– Помечай, Бухарка: от Недобоя-хозяина доправлено…

Бухарка кивал, царапал писа́лом по берёстам шнуровой книги. Мешки мороженой рыбы, связки битых гусей… Жители зеленцов с боязливым уважением смотрели на лёгкую грамотность моранича. Где им было знать, что помощник державца, такой важный, учёный, оружный, был на самом деле наказан. Не уберёгши вожака на выскирегском орудье, властвовал теперь над робушами. Стоял на очень скользкой ступеньке. Слушал Воробыша, а о воинских орудьях не смел мечтать.

Робуши с мирскими служками забирали привезённое, переправляли одно в морозные амбары, другое – прямо в поварню, где готовилась для будущих походов мурцовка.

Здесь же, у ворот, похаживал вездесущий Шагала. Поглядывал то на крепость, то на лесную дорогу, кого-то ждал. Просто ждать было холодно и тоскливо, Шагала топтался, вертелся, лез не в своё дело.

– Крепче притягивай, выпадет! Ещё грузи, не надсядешься! А ты куда?

Почтенные бородатые возчики на всякий случай молчали.

Лыкаш про себя злобствовал, но тоже виду не подавал. Наглый гнездарёнок ему не мешал напрямую, поэтому щунять Лихарева подкрылыша, пожалуй, не стоило.

«Вот Инберн его бы враз осадил. А я?..»

Когда оботуры с опустевшими санями скрылись в белой пелене, Лыкаш с подобающей важностью двинулся назад в крепость – и тут обратил внимание на слегка неуклюжую походку Бухарки.

Всё же воинский путь приучал смотреть прямым взглядом, ловить всякую мелочь.

Уже во дворе Лыкаш тихо спросил:

– Чем недужен?

Отпираться было без толку. Бухарка грустно сознался:

– Боляток болит…

Шагала вынырнул прямо из-под ног, засмеялся:

– Никак Ознобишка и тебя пырнуть совладал?

Бухарка зло отмолчался. Подобало бы в ухо дать… ан не с руки. Но и замечать гнездарёнка он не желал.

– Где сел-то? – вздохнул Лыкаш.

Мораничи блюли себя в чистоте и обычно чирьями не страдали, но с того злосчастного орудья Бухарка явился чёрный, тощий, померклый.

– Так вот отчего мыльню обходишь! – обрадовался Шагала, словно это знание вручало ему желанную власть. – Где расчесал? В сумежье, что ли? На шулах?

Бухарка гордо выпрямился, пошёл ровно.

Шагала оглянулся – со стороны дороги показались двое воронят. Ирша и Гойчин снимали лыжи, стоя перед воротами. Из-за метели простая вылазка в деревню – свезти угощение старухе Шерёшке, вернуться с глиной для красок – растянулась на трое суток.

Шагала сразу всё забыл, побежал к ним:

– Идите быстро! Учителя ждать понуждаете!

Лыкаш с облегчением увёл Бухарку чёрным двориком к стряпному входу, но не в саму поварню – в клетушку, где некогда обитал кабальной. Теперь здесь была снадобница. Прежнюю затопило в скорбные дни, когда истекала жизнь Ветра. Плыли по рукам склянки с лекарствами, ноги хлюпали по воде, думалось об упадке, о том, как дальше всё вкриво пойдёт…

Ничего – снадобья спасли. Может, и остальное не истребится.

Когда закрылась дверь, Бухарка прилёг животом на ларь, кривясь, осторожно распустил гашник:

– Вот…

Лыкаш посмотрел. Чирей надулся хоть и не в сумежье, но место выбрал непотребное. У вихлеца, где разделяются половинки. Впрочем, больное место всегда неудобное и неудачное. Веред же что в доме хозяин: сядет где хочет!

Тестяной лепёшкой забагровевший нарыв останавливать было поздно. Державец только вздохнул:

– Что ж раньше не сказал?

– Ну…

– Вот и «ну». Теперь воняй на всю крепость, пока лопнет.

И снял с полицы горшочек, пахнувший земляным дёгтем.

Тут снова бухнула дверь. В снадобницу вскочил Шагала, всё сразу увидел.

– О! А я полечу?

И устремился вперёд, но терпение Лыкаша на этом иссякло.

– Вон!

Годы рядом с Инберном не минули даром. Шагала, повинный одному Лихарю, удивился, замер, услышал. Тихо-тихо скрылся за дверью.

– Жаловаться побежал, – пробормотал Бухарка.

Лыкаш ответил громко и гневно:

– А пусть! Учитель ещё добавки даст. Кулаком! За ослушание! За презрение!

Он уже прилаживал повязочку с мазью, разжигающей нарыв для выхода гноя, когда в дверь стукнули. Почтительно, с робостью.

– Кто там ещё? – не сразу отозвался Лыкаш.

В щель заглянул Шагала:

– Если позволено будет слово сказать…

– Сказывай.

– Можно я, господин державец, к твоей мази добавлю размятие уха, как учитель показывал?

Лыкаш и Бухарка с сомнением переглянулись. Шагала зачастил:

– Нам учитель пробовать велел. И сам тело белое в наши руки вверял…

– Ну его, – проворчал страдалец. – Пусть мнёт.

Гнездарёнок обрадованно прянул вперёд, но Лыкаш придержал:

– Сперва истолкуй, что делать намерен.

Шагала согрел пальцы, взял Бухаркино ухо:

– Вот здесь мы мнём, если у кого сердце ноет или дышать тяжко… здесь – если кто постелью ослаб… а вот тут – если что-то у поясницы случилось!

Объяснял он верно. Державец лишь строго добавил:

– Утин при́скак справному воину не вчини. Дальше кожи посягать не велю.

В пояснице, как всюду в человеке, много всякого разного. Кости, мясо, боевые и чернокровные жилы, уязвимое беложилье. Ещё не хватало, чтобы завтра Бухарка согнулся, а разогнуться не смог.

Шагала сосредоточенно мял ухо старшего ученика. В вороте грубой тельницы мелькал оберег: небольшая косточка на шнурке. Лыкаш эту косточку обходил взглядом как мог. Он-то знал, откуда она.

В покоях Ветра теперь было что-то вроде малой молельни. Лихарь смиренно остался в Торговой башне, и его жилище выглядело совершенно как прежде. Узкое дощатое ложе, оружие по голым стенам… список «Великой Стреты», недавно завершённый Надейкой… из божницы в углу – строгий взор Владычицы Мораны, единой во множестве ликов.

Получив дозволение войти, воронята прижались один к другому возле порога. Ждали наказания. Так-то они ничего вроде не натворили, но Лихарь найдёт. За то, что метель у Шерёшки пересидели… за прозвище непотребное… Сейчас как отрешит от унотства! Оружие прикажет сложить. К робушам отправит…

Лихарь, по своему обыкновению, не сразу к ним повернулся. Сидел на топчане, обложившись книгами, старинными свитками. В очередь раскрывал, сравнивал написанное, искал что-то и хмурился, не находя. По полу гуляли сквозные токи, но закалённый воздержник сидел босой, в простой белой тельнице, лишь выделялись на локотнице ножны боевого ножа.

«Волчий зуб и лисий хвост…» Воронята уставились на знакомую рукоять. В животах гадостно и согласно урчало. Ножны были новые, потому что старые испортила кровь.

Лихарь наконец закрыл большую пыльную книгу.

Поднял глаза.

Неожиданно улыбнулся.

Стало ещё страшней.

– Кары ждёте? – спросил грозный учитель. – Я без вины не караю.

Встал, прошёлся туда-сюда. Две пары глаз следили за его рукой, за ножом дяди Ворона. Другой опоры здесь не было.

– Вы, – продолжал Лихарь, – так долго ютились под чёрным крылом, что стали ждать казни из-за чужой нелюбви. А я хочу орудье вам дать. Пойдёте на Коновой Вен.

Ирша и Гойчин разом сглотнули, ожидая страшного продолжения: «Семьян отступника… мать, отца…»

Лихарь взял со стола узкий берестяной туесок, закупоренный с обеих сторон. В таких, сохранные от случайной порчи и недолжного любопытства, путешествовали важные письма.

– Орудье несложное, требует лишь ответствия. Подойдите. – Поперёк стола, шурша, развернулось начертание левобережных земель. – Вот здесь, по дороге в Вагашу, встретите купца Нечая. Скажетесь роднёй из Нетребкина острожка, он поймёт. С поездом добежите до Торожихи. Там дело вам – торговыми рядами похаживать, об острожке своём рассуждать. Кто надо, услышит, к вам подойдёт, станет спрашивать, как тёткина коза поживает. Отдадите письмо, ответ примете да мне принесёте. Совладаете ли?

Уноты согласно припали на левое колено, прижали к груди кулаки, одним голосом метнули словесный образ готовности:

– Волчий зуб, лисий хвост во имя Царицы!.. Совладаем, учитель!

– Мирское платье и припас державец вам даст. Завтра, как светать начнёт, и пойдёте.

Несколько времени спустя к Лихарю осторожно вошёл стень. Принёс ещё стопку книг, озаглавленных сходно: «Снадобья одурные и острые», «Зелья отрутные, сиречь яды».

– Учитель… дозволишь ли спросить…

– О чём, Хотён?

Стень помялся, но решимость возобладала:

– Ты же не Ворона семью казнить их отправил?

В светлых волосах Лихаря почти не видна была седина, густо опутавшая голову после гибели Ветра. Он усмехнулся, не отрываясь от книги:

– Ты заботлив, Хотён. Когда-нибудь это сделает тебя хорошим источником. Многие мне советовали вырубить корень, давший скверную поросль. Моё сердце тоже пылало жаждой расправы… да и новые ложки, коих ты скоро доставишь, легче уразумели бы свою крепость котлу. Однако наставник, пребывающий ныне с Матерью нашей, не звал бы меня сыном, умей я внимать лишь голосу сердца.

Хотён напряжённо морщил лоб. Он исполнял вышнюю волю, как послушная и сноровистая рука, за что стенем и стал. Однако быстрой смекалкой, подобно Ворону или даже Пороше, похвалиться не мог.

– Учись мыслить превыше обиходного чувства, Хотён, даже если это праведная и законная месть. Дикомыт, источник нашего горя, в глазах простецов есть слава воинского пути. Тень во тьме, рука ниоткуда, воля Владычицы!.. Люди знают про нас только то, что мы им сами показываем. Теперь скажи, нужно нам объявлять на всё Левобережье, что гордость тайного воинства сгнила изнутри, а мы и не знали?

Должок Кербоги

Каждая скоморошья ватага, сущая в Левобережье, держится своих кормовищ и на чужие не лезет. Общий сбор и совет может перекроить многолетние тропки, но такое происходит нечасто. Есть ватаги сильные и зубастые, как у Шарапа. Этим бояться нечего, они сами кого хочешь и слушать заставят, и мзду соберут. А есть ватаги всего в два-три человека, да и тех – один старик, другая девчонка. Им вовсе беда у чужого зеленца, где скоморохам не рады.

До Линовища, куда Кербога был зван к празднику обетования, оставалось трое суток пути.

Дороги год от года становились всё тяжелей, но когда близок дружеский кров, где тебя ждут, где верят твоим новостям и радуются гудьбе…

Для стоянки выбрали оттепельную поляну в лесу, немного в стороне от прогалины, бывшей некогда большаком. Кербога хорошо помнил эту поляну. Когда-то она была почти вровень с подъездом, время и снегопады превратили её в глубокую чашу, полную густого тумана. Тёплый пар вставал шапкой, как опара в квашёнке, лился через края, тянул кверху щупальца, постепенно истаивал. Внизу, на едва отогретой земле, пытались расти стойкие пупыши.

Кербога с дочерью распрягли косматых быков, пустили отдыхать и пастись. Оботуры привычно ушли по скользкому спуску. Их цепкие копыта никакого льда не боялись, а впереди манила свежая пища. Следом ускакал пёс, прибившийся к скоморошне с месяц назад. Кербога проводил его взглядом. Лохматый чёрный кобель был очень смышлёный, из тех, что тянутся к людям. Бегал, поди, в упряжке рулевым, если не вожаком. Арела уже выучила его кувыркаться и вставать на задние лапы. Так дело пойдёт, скоро под дудочку запляшет на потеху народу.

Дыхание оттепели на глазах одевало инеем болочок, въехавший с мороза. Густой пух прятал птиц и цветы, нарисованные яркими красками на выпуклых боках. Хороший возок. Ходкий, тёплый, надёжный…

Во всяком случае, иного дома Кербога не знал вот уже пятнадцать лет.

Железная труба, высунутая наружу, попыхивала дымком, запахами жилья. Внутри рдела жаровенка, дед Гудим стружил рыбу, дочь Арела толкла мёрзлый приварок, чтобы развести кипятком.

Изрядный локоть дороги, благополучно оставленный позади. Жидкое грево, готовое вот-вот наполнить желудок. Чего ещё?

Кербога не спешил в тёплую тесноту. Пользуясь мимолётным досугом, неторопливо похаживал кругом скоморошни, думал, бормотал вполголоса. Обретал слово за словом, испытывая восторги старателя, нащупавшего самоцветную россыпь.

Представление для Линовища, рождённое долгими переходами, было почти готово. О чём? Тот же Шарап выводил на подвысь насущное, такое, что случилось вчера и ещё владело умами. Кербога давным-давно избрал иной путь. «Мы андархи, – говорил он даровитому ученику, – и я не хочу, чтобы это имя стало лишь словом. Сейчас люди разобщены, сидят по заглушьям, забывая, из какой славной древности вышли…»

Шарап почтительно выслушивал – и слагал новую песню о заботах живого дня.

Рядом с ним Кербога порой чувствовал себя усталым и старым и начинал думать, что ученик, возможно, был прав.

– Упёрся сын… и царь – ни с места… Невесту… несовместно…

Кербога в сотый раз повторял стихи, которые собирался облечь действом на подвыси. Спотыкался на созвучьях, внезапно казавшихся грубоватыми. В Линовище обитали не самые изощрённые ценители красного склада, однако уповать, подобно Брекале, будто «слепой курице всё пшеница», Кербоге претило. Дар вдохновения за поблажки ох мстит…

– На свадьбе той широкой, – вглядываясь в гаснущие облака, бормотал стихотворец. – Жестоко? Одиноко?.. Да кого ж я здесь уговорю ослеплённого мне сыграть?

Арела высунулась из болочка, держа рыбью голову:

– Жучок! Жучок?

Кобель, всегда охочий до угощения, не отозвался. Арела чуть обождала, бросила голову на снег и скрылась. Кербога поправил треух, вновь пошёл кругом скоморошни.

– И всё ж назло… ммм… Но вопреки… судьбе жестокой… нет, было уже…

– Здравствуй, Кербога, – сказал негромкий голос из сумерек.

«Арела», – мысленно ахнул отец. Крутанулся, озираясь, ожидая воплощения разом всех страхов. Нигде никого. Лишь долетел сдавленный смешок. Совсем мальчишеский. Так смеются, когда с той же лёгкостью и весельем готовы бросить стрелу. Незримую, неслышимую… пока к оболоку не пригвоздит…

– Покажись! – выдохнул скоморох.

Голос, легко наполнявший храмовые своды, шатры и деревенские площади, прозвучал глухо, слабо, испуганно. Дверка за спиной Кербоги начала открываться. Скоморох, не оборачиваясь, с силой прихлопнул её. Внутри что-то поняли, затаились. «А толку? – глумливо спрашивал разум. – Видали крепость неприступную…» Всё верно, да глупые руки уже раскинулись поперёк входа. Бессмысленное усилие. Но как не сделать его?

– Уймись, Шагала, – проворчал другой голос, более взрослый. – Не затем пришли, чтобы доброго моранича в трус ввергать.

Кербога понял, кого опять вынесло к его скоморошне. Язык во рту стал сухим, шершавым и косным. «Я соблюдал… Я никогда о Владычице… ни словом, ни… почему…»

В потёмках, раза в два ближе, чем он предполагал, обозначились тени. Крупная и поменьше. Меньшая играла заряженным самострелом. Кербога сказал им то, о чём думал:

– Я обещал вашему учителю чтить Царицу Морану лишь так, как велено ревнителями, и от слова не отступал. Господин Ветер…

– Да он не знает ещё! – восхитился юнец.

«Кто не знает? О чём?! Круг Мудрецов… Ветер… наветники… кто?!»

– Всё давно изменилось, скоморох, – сказал старший. – Милостивая Владычица поцеловала господина и учителя нашего Агрыма Полночного Ветра.

Кербога стянул ушастую шапку. Осенил себя святым трилистником, замечая краем глаза: младшенький орудник беззвучно поплыл кругом возка.

– Да усадит на правое колено душу лёгкую, душу верную… обласкает, обогреет, утешит…

– Мы помним, учитель Ветер почитал тебя особенным скоморохом, – продолжал тайный воин. – Оставь бояться, его рука по-прежнему над тобой. Вот только у нас к тебе взыск есть… новый учитель прислал должок доправлять.

– Какой должок?.. – прокаркал Кербога.

– Дочка у тебя, помню, красавица… – Младший вышел из-за болочка. – Что прячется от гостей? Вежеству не обучена?

…Бисерная вязь словесных созвучий, гусельные раскаты, лицедейские поверья, пугающие мирян… всё сжалось малой горошиной, покатилось во тьму.

«Арела…» Кербога поднёс руку к вороту, где висел на гайтанчике самый его могущественный оберег. Быть может, вовсе бессильный против этих людей.

– Уймись! – снова осадил старший младшего.

– Какой должок?.. – шёпотом повторил Кербога.

– А что не спросишь, кто новый учитель?

К Кербоге помалу возвращалось самообладание.

– Если Справедливая призвала лишь господина Ветра, а об ином ты не говорил, значит во главе воинского пути встал его благородный стень, зовущийся от людей Лихарем.

Младший орудник подтолкнул старшего, засмеялся:

– Ишь красно говорит.

Тот дёрнул плечом – похоже, товарища своего он едва выносил.

– Так вот, скоморох, сделалась у нас обида великая. Ты же помнишь злодея Кудашку, что по всей губе купцов разбивал?

– Как не помнить… – Однажды Кербога встретил кудашат в перепутном кружале. Повольнички, одичавшие в своём воруй-городке, слушали жадно, платили без скупости. – В чём же обида, вольный моранич?

– Смертью Кудаша мы воздали славу великим похоронам… а недавно и кудашат половину следом отправили, в Неустроевом затоне дело случилось. Тогда мы сведали, что злодеи добыли себе игреца, Галухой рекомого, и он им песню сложил. Про то, какой Кудаш был герой и слабым людям заступник.

«Галуха…»

– В том наше горе, что вот уже и учитель наш Ветер ко Владычице отошёл, а песни про него нет как нет. Про лютого разбойника по кружалам поют, а про источника великого молчат? Непорядок…

– Погоди, сын Мораны, – воздел рукавицу Кербога, успевший немного привести мысли в порядок. – На что было меня в тридесятых землях искать? Люди бают, Чёрная Пятерь сама отменные песни родит…

Орудники переглянулись, младший хихикнул:

– А вот это, скоморох, печаль не твоя. Сказано от учителя: хочешь дальше под нашей рукой по свету ходить, сложи песню, чтобы в пиру и в миру спеть было не срамно. Понял ли? Сложишь?

– Понял. Сложу, – выговорил Кербога. – Только… Известны мы не были, что Ветер… как так… что за невстреча погубила его?

Юнец исполнился подозрения, самострел глянул кверху.

– Тебе на что?

– Хлеб без притвора не выпекают, – сквозь зубы ответил Кербога. Прозвучало дерзко, но здесь он был в своём праве. – Кто похвалит песню, если я спою про отравленное вино, а на деле была стрела из засады?

– Вот мы тебя и…

– Молчи, Шагала!.. Учитель, хвала ему, так и уведомил: будет, мол, вопрошать. – И старший заговорил как по писаному: – Слушай же, скоморох, нашу притчу. Многих учеников наглядывал господин Ветер, но одного выделял. То орудьем вознаградит, то хватку покажет, которая всем прочим лишь годом позже дарилась… Унот неблагодарный стал чваниться, вздумал источника превзойти. Гнались по старой дороге… поворот скользкий… он и сбросил учителя с лыжницы в обрыв.

– А там пни. Ух, беготни было! – встрял меньшой. – Тот в утёк! Все мечутся, толку не знают! А я стрелой – р-раз! И палец…

– Уймись, сказано! В холоднице давно не модел?

– А ну тебя! Ты-то с ёлок снег обтрясал…

– В обрыв, – медленно выговорил Кербога. – Но как же… простой ученик… славнейшего воина…

– Потом лежал в расслаблении, спину сломав, – опять вставил Шагала. Кербога поклялся бы чем угодно: юнец готов был добавить «…и под себя ходил», но даже его наглости не достало. – Кого и как призывать, на всё воля Владычицы, – торжественно довершил ватажок.

Шагала протянул Кербоге ровно обрезанные берестяные листы, хорошее писало. Кербога взял безотчётно. Он пытался представить живого, деятельного, пытливого Ветра беспомощно искалеченным, умирающим… Не получалось.

– Ну? – спросил нетерпеливый Шагала. – Пиши уже, да мы и пойдём.

Кербога не сразу понял, о чём говорил моранич. Уразумев, не сдержал сухого смешка:

– Кошке и той девять седмиц нужно, чтобы родить!

– Ты дитя собрался вынашивать, скоморох?

– Или девка твоя? Это можно устроить…

– Сказано, до холодницы не доживёшь, сам прибью! А ты, дядька, говори толком!

Страх и смятение Кербоги как-то внезапно сменились вселенской усталостью.

– Я к тому, что срок потребен, – произнёс он почти безразлично. – Вам кузнец добрый нож разве за полдня сотворит? Если вправду нужна хорошая песня, возвращайтесь через седмицу. Я в Линовище буду.

Про ножи им оказалось понятней всего.

– Быть по сему, – решил старший.

Две тени растаяли в сумерках, лишь напоследок донёсся голос юнца:

– А как не совладает, чур, я… – и заглох, будто меховой рукавицей придушенный.

Арела ещё дважды окликала Жучка, но пёс так и не отозвался.

Наутро, прежде чем запрягать оботуров, Кербога с дочерью пошли по следам.

Искали недолго. Кобель лежал промёрзший, уже погрызенный вездесущими мышами, ласками, горностаями. Не спляшет под весёлую дудочку, не всунет голову Ареле под локоть. Было видно, где вошёл в него самострельный болт и где вышел, возбранив даже взвизгнуть.

– Он ведь упряжной был, – всхлипнула Арела. – К людям добрый… Зачем?

Кербога обнял её. Никчёмный, беспомощный, не способный никого защитить.

Ненужный почин

Ветер избегал отмерять ученикам непременные сроки орудья. Лихарь взял такой же обычай.

– Стало быть, через седмицу в Линовище, – решил Пороша. – Сбегаем-ка до тех пор в Кутовую Воргу!

Там жили верные люди, там ждал отдых в сытости и тепле. А лыжники они с Шагалой были из тех, кому сто вёрст не крюк.

– Там до Шегардая с берега дострелить можно… – затосковал гнездарёнок. Он любил начертания земель и хорошо знал их.

– Покаянную тебе, а не Шегардай! – оглянулся Пороша, тропивший путь.

Держать ответ за орудье предстояло ему, а гулянки без дела и дозволения Лихарь вряд ли простит. Шагала поскучнел и притих.

Ладно, в Кутовой Ворге тоже было на что посмотреть. У самого берега ярился, плевал свистящим паром кипун. Неосторожные льдины из белых становились сперва прозрачными, потом сквозистыми, наконец обращались в тонкое кружево, исчезали совсем. Такого кипуна в Чёрной Пятери не было, только за Дыхалицей, но тот к себе близко не подпускал. Булькал, буйствовал за широким кольцом очень ненадёжного льда. Шагала смотрел в бурую неспокойную маину, насмотреться не мог. Он никогда не видел столько открытой воды. Пороша – видел и помнил, хотя смутно. Он искал на берегу плоские камешки, бросал так, чтобы крутились, прыгая с волны на волну. Сперва получалось коряво. Пороша приноравливался, вспоминал.

Здесь была дальняя заводь большого морца, называвшегося Воркун. Где-то вон в той стороне, далеко за овидью, за туманами и каменными стенами, на семидесяти семи островах раскинулся Шегардай… недосягаемый и желанный.

Со стороны ближнего двора опасливо подходил отрок, младший сын хозяина. Шагала стоял взрослый, неприступный, медлил оборачиваться. В деревне, где он когда-то жил, его били ровесники. Просто потому, что всякому нашлась бы защита, а у него, сироты…

– Позволишь ли, милостивец, слово сказать?

Пугливая почтительность мирян радовала Шагалу. Он важно отмолвил:

– Бабки метать даже не зови. Лоб щелбанами распухнет со мной в пристенок тягаться!

Хотя, может, и стоило бы. Показать здешним, чей кон! Ладно, впереди почти седмица безделья, ещё уговорят.

– Не серчай, твоё степенство, я лишь спросить…

– И с нами уйти не порывайся. Волею Правосудной за обетованными и обидными скоро поезд пошлют.

Пороша оставил камешки, подошёл:

– О чём спросить хотел, Тремилко?

– А вот однова́ приходил к нам источник ваш, господин Ветер, – заспешил отрок. – Книжицу мне дарил… слово Правосудной. С ним ещё сын был… Ворон.

Орудники разом подобрались.

Тремилко испугался, зачастил:

– Господин Ветер ему сучонку было заручил, да не судьба вышла… Вот я и… Как он там, Ворон-то?

– Тремилко! – крикнул из ворот отец. – А ну, живо сюда!

Пороша поднял руку:

– Погоди, домовладыка… А тебе, отроча, вот что скажу. Не попала ведь твоя собачка к нему? Ну и добро. Незачем такому доброй псицей владеть.

Помимо захожих орудников, в Кутовой Ворге ныне принимали ещё одного гостя. Горожанин, ехавший к родне, завёз привет и благословение родителям от сына, ставшего в Шегардае жрецом. Кроме изустного сказа, Комыня вручил письмо, но в Кутовой Ворге самым учёным был Тремилко, ради «Книги милостей» выучившийся читать по складам.

– Дай оглашу, – предложил в застолье Пороша.

– Сделай милость, батюшка.

Письмо оказалось написано очень чисто и грамотно, красивой строгой рукой. Пороша по достоинству оценил работу писца.

– «Кланяюсь вам на все четыре ветра, благоверные мои отик и мамонька, – начал он читать. – А также и вам, любезные братья мои Первуня да Тремилко. Ты, Тремилко, руку мою знаешь, поди, уже уяснил: не сам я это пишу, но помогает мне добрый господин Варакса, первейший в городе грамотник…»

Тремилко бочком, опасливо подобрался к грозному воину, заглянул:

– И верно… не брата рука.

– «Таково наше обыкновение, когда я болею и в глазах плывёт…»

Домовиха, девически стройная и столь же пугливая, прижала ко рту кулачок.

– Нас лечить учат, – похвастал Шагала. – Я, перед тем как на орудье идти, одному нашему во-от такой чирей изгнал!..

– «Зря страшишься, милая мотушь, – продолжил читать Пороша. – Я лишь немного простыл и милостью Правосудной скоро поправлюсь. Онамедни послан был нам студный денёк, ребятня снежками кидаться, а священство – на улицы, к Богам с мирянами петь. Тут я холоду и глотнул. Вовсе не стоило бы мне вас этакой безделкой тревожить…»

– …Пока смотрели, пропал, как и не бывало его, чистая кожа осталась!

– «…Да вишь, собрался вашей стороной ехать добрый единоверец наш Комыня, я и попросил господина Вараксу до малости моей заглянуть, чтобы вам понадёжнее быть в моей любви и молитве. А ты, милый братец Тремилушко, эту и прочие грамотки сохранял бы да с тщанием переписывал. Не моих словес ради, но для проучки бесскверному и красносмотрительному письму, коего образец ими даётся…» – Пороша опустил письмо. – Кто таков сей Варакса?

Тремилко вперёд взрослых высунуться не смел. Все посмотрели на Комыню. Шегардаец передёрнул плечами:

– А по Беде прибежал, когда полгубы в ворота ломилось. Грамотный – страсть, тем и живёт. Кому письмо, кому – дела выправить… Иным в суде помогает. Челобитную выправит, что поди откажи. Ради последнего камышничка закон истолкует – на белом оботуре не объедешь! Но это я вам, желанные, с чужих слов доношу, самого-то меня Владычица миловала. Ни суда не знал, ни тюрьмы и, за правду свою, да не узнаю…

– А вот не зарекался бы. От сумы да тюрьмы, – хохотнул Шагала. Сытый, непривычно добрый, разомлевший в тепле.

Комыня испугался. Съёжился, умолк.

Больше ничего занятного в письме не было. Кажется, молодому жрецу впрямь неплохо жилось за святым дедушкой, настоятелем шегардайских мораничей. Пороша, читая, ждал жалоб на Люторада. Он помнил, как Ветер с непреклонной учтивостью отвергал младшего Краснопева, желавшего на служение в Чёрную Пятерь. Лихарь, исступленик в вере, тоже звать его не спешил. «Мы служим Матери клинком и стрелой, Лютораду оружие – хвала и молитва, – вроде бы сказал он Хотёну. – Нешто охота пришла вместо воинского радения в хвалебники углубляться?»

– «…Засим остаюсь почтительный сын ваш и брат любящий, рекомый Другоня».

Имя было начертано своеручно, торжественными андархскими буквами. Если следовать правилам чтения, ими подразумеваемым, звучало красиво и гордо: Дроугоний.

К тому времени, когда Пороша кончил читать, Шагала уже спал, откинувшись на лавке. В доме верных можно было не думать о бдительности. Пороша сам был бы рад залечь рядом с товарищем и спать до завтрашнего полудня… вкусное пиво, выставленное хозяином, понудило отправиться для начала в задок.

Вылезая через порог в сени, он заметил, как снялся с лавки Комыня.

Тут же вспомнил: пока читалось письмо, горожанин всё смотрел на него, раздумывал, на что-то решался.

Решился, стало быть?

Вот Комыня вышел во двор – и Пороша, беззвучно приблизившись, ласково взял его сзади за шею:

– Ты, добрый человек, меня подслеживать взялся?

Горожанин хотел говорить, вышел писк. Пороша не сжимал пальцев, но шею мирянину сломал бы одним движением, и тот, понимая, едва смел дышать. Пороша убрал руку. Комыня, будто лишившись опоры, стёк на колени:

– Батюшка вольный моранич… позволишь ли о милости умолить…

– О какой такой милости?

Местнич заговорил, не поднимаясь с колен:

– Всё жёнка моя… В самую что ни есть Беду играть ко мне вздумала… Владычица людей наказывает, а она… зачала, дура… сама потом к Опалёнихе за умиральной рубашечкой бегала… а не помогло. Ну и родила вот мне… подарочек.

Пороша молчал, слушал внимательно.

– Тело рот разевает, а душа у Правосудной осталась. – Голос Комыни стал чуть уверенней. – Разрослась телушка… толста да проста… Коса – во… Пятнадцати годков только ложку держать… да ещё наспела недавно, ко всякому парню губищи тянуть взялась, а сильна – не уймёшь… С такой большуньей кто младших замуж возьмёт? Баба моя с Опалёнихой по сей день собачится, да толку…

Пороша спокойно спросил:

– Мне зачем рассказываешь?

Хотя на самом деле уже догадался.

Комыня тяжко сглотнул. Неворотимое слово – та же про́пасть, обратно не отшагнёшь. Комыня словно бы покачался на самом краю… и ринулся в бездну:

– Противно воле Владычицы было это рождение… Восставить бы её волю…

Пороша молчал. Тень в сумерках, ни глаз, ни лица. Комыня тряскими руками потянул из пазухи свёрток:

– Великой платы не возмогу… да и трудов вам… земной руке… не дело, безделица…

Улица Днище

Насмешка была в том, что кратополая одежда мораничей, скроенная для свободы движений, была во многом схожа с платьем противных им скоморохов. Только глумцы для своих представлений и плясок рядились в яркое да цветное: не хочешь, заметишь. Другое дело тайные воины, избравшие суровость портов. Пришёл из сумерек и ушёл, никем не досмотренный!

После привычных заплатников мирская одежда, заимствованная в Кутовой Ворге, была неудобна. Длинные полы хотелось воткнуть за пояс, чтобы не мешали скорому шагу. Орудники так и поступали на безлюдной дороге.

– Чур, я волю исполню! – канючил Шагала. – Ты всему умудрён, а мне проучка потребна!

Присутствие Комыни его не стесняло.

– Я болючую болесть призывал уже, отзывал… У тебя которое орудье, а у меня? Чур, я, ладно?

Хотелось щунуть его, но возле саней Кербоги Пороша уразумел – этот так и будет мозжить, доколе рукавицу в рот не вобьёшь.

– Оглядимся, видно будет, – буркнул он наконец.

Комыня жил в небогатой части Ватры, у самой Ойдриговой стены. Его улица, рекомая Днище, была памятью стародавних времён, когда на лесном берегу возводили свои кабаны чумазые углежоги. Теперь уголь для горнов выжигали далеко, на бедовниках. В куту держали верх кузнецы, а улица Днище изведала запустение. В студные дни её до середины затягивало туманом.

Миновав Южные ворота, трое почти сразу свернули с Полуденной на улицу Третьих Кнутов. Комыня стремился поменьше мозолить глаза соседям, оттого вёл тайных воинов заугольями. Пороша никогда не сознался бы, но, пожалуй, был ему благодарен. Орудные пути заводили его на купилища и в большие деревни, но в город – доселе ни разу. Гомонящее многолюдье ста́мливало хуже бесконечных вёрст стужами. Давило, лишало ясности мыслей. И это ещё будень стоял. Как же тут в торговый день всё бурлит?..

Шагала не зря вникал в начертания. Когда пересекли Царскую, он сразу спросил:

– А что, здесь вдоль стены улицы Кнутов нету? Четвёртых, примером?

– Это, батюшка вольный моранич, от нашего обычая казни обходом, – пояснил Комыня. Шагала ему годился в младшие сыновья. – За Позорными воротами осуждённику дают первых кнутов… потом ещё у Восточных и Южных, а возле Последних бьют уж вдосек, на то они и Последние.

Пороша сообразил: речь шла о тех самых кнутах, которых, по легенде, отведал когда-то первый котляр. Странное было чувство. Наверно, оттого, что, уходя на орудье, ни о каком Шегардае они думать не думали.

– Наша казнь краше, – похвастал Шагала. И размечтался: – А когда теперь обходом сечь будут?

– Сами не знаем. Старцы твердят, царевича торжественной казнью почтить бы, да где же для неё злодея найти?

Ближе к стене улица Днище лежала топкая и расквашенная. Некогда надёжную мостовую давно растащили по камешку, унесли туда, где нужней. Оконечные дворы, куда наведывался туман, стояли покинутые. Комыня со спутниками миновали распахнутые ворота. Внутри отдавалась размеренная артельная песня, скрежетали, покидая вековые места, замшелые каменные отёски.

Чем дальше в глубину кута, тем опрятней и пригожей становились жилища. Пороша уже начал угадывать, в котором из них предстояло исполнить любезное Владычице, когда впереди застучали колёса. Из переулка вывернула ручная тележка. Паренёк, кативший её, сдёрнул валяный колпачок:

– Добро тебе на четыре ветра, дядя Комыня! И вам, гости желанные.

Он ловко управлялся с тележкой, гружённой закутанными горшками.

– И тебе, Верешко, – чуточку суетливо отозвался Комыня.

У Пороши внутри ёкнуло. Ох, ненадобна была эта встреча! Теперь не получится скользнуть безликими тенями в толпе. На них обратили внимание. Назвали гостями. Присмотрелись, запоминая…

«Напужку попусту не бери. Ты – обычный захожень!» – сказал над ухом голос учителя. Не Лихаря голос. Ветра.

– Вот, нако́рмлину помочанам везу, – говорил меж тем Верешко. – Я же верно иду?

Спросил из вежливости. Оклики трудников, удары киянок были отлично слышны. Комыня, кивнув, махнул в сторону стены и ляпнул неизвестно зачем:

– А я вот давних знакомцев встретил нечаянно, к себе зазвал.

– Путь вам дорожка, желанные, – поклонился Верешко. – Есть у нас дворец с теремами, есть Воркун с кипунами, наши гадалки будущность зрят, а кому-то мил воровской ряд. Мошну покрепче храните, добрую весть к себе уносите, в торговый день опять к нам спешите.

Трудясь на городских стогнах, нахватаешься от ночевщиков с водоносами. Парнишка покатил тележку дальше по улице. Повёз трудникам горячую снедь. Шагала проводил его глазами, самонадеянно предложил:

– Занадобится, я этого Верешка потом разыщу.

– Подите, гостюшки, пожалуйте…

– Здорово в дом, – отозвались мораничи. – А ты, государыня хозяйка, будь здорова, как вода, богата, как земля, плодовита, как свинья!

Комыниха оказалась под стать мужу. Сухонькая, до срока увядшая в кручинной и беспросветной гребте. Пороша отметил: правая рука у женщины недавно была сломана, срослась плохо, неправильно. Он сразу покосился на Комыню: да ну?.. «…Сильна невмерно», – вплыло в память услышанное вчера. Пороша нахмурился, стал ждать, что ещё скажут. Комыниха по-своему поняла косой взгляд:

– Прости, гость желанный, это я, дура, в погребе оступилась…

Комыня словечка не сказал ей про то, кого привёл и зачем, но речи не всегда бывают нужны. Когда супруг, с которым прожила двадцать лет, возвращается с полпути и бестолково хлопочет, мечется, говорит чужим голосом, не смотрит в глаза…

Она собирала им на стол угощение, а руки дрожали. Тёмным нутром уже всё поняла, но до рассудка допускать не хотела. Заслонялась чистой скатертью, торопливо выставленной квашениной, грибами, печёной сомовиной. Кто хлеб-соль делит, тот вступает в родство, а родня родню ведь не тронет? Не тронет?..

Двое чужих ели спокойно и с удовольствием.

Почём было знать простой бабе-мирянке: Правосудная давно разрешила свои чада от всех людских уз. Ибо горе тайному воину, которого эти узы могут стреножить.

Комыниха несла на стол кувшин сладкого домашнего пива, когда из сеней в повалушу неуклюже влезла большунья.

Именно такая, какой представала по рассказам отца.

В неполные пятнадцать она вымахала ростом чуть не с Порошу. Коса – что его рука у плеча. Сама дебелая, в калкане тугого крепкого сала. Лягушачий рот, глаза над красными наливными щеками – пустые, как пуговицы.

Охти-тошненько!.. Воистину – плоть без души. Дремучие похотенья, не знающие узды. Сторонним людям гадливый ужас, родителям вечный стыд, несметные муки.

«Знает Владычица, кого и как покарать… И куда свою земную руку направить, наказание отзывая…»

Между тем пустые глаза оказались на диво зоркими. Девка заметила накрытый стол, двоих пригожих гостей. Младенчески заулыбалась, пустив на подбородок слюну. Устремилась вперёд.

Мать бросилась впереймы, протянула комочек соложёного теста:

– Дитятко, а вот пряничка! Пряничка!

Это слово неразумная понимала. Отвлеклась, села с матерью, лишь надсадно охнула скамейка в бабьем куту. Занялась лакомством. Мать обняла детище, стала гладить по густым масляным волосам. Комынична сонно прижмурилась, завесила нелюдской взгляд длиннющими ресницами… Лицо стало почти умильным, только челюсти знай мололи. На губах пузырилась липкая коричневая слюна.

Шагала положил ложку. Лёгкий щелчок – и ресницы мигом взлетели, девка вновь узрела стол и гостей, вспомнила, подалась со скамьи. Комыниха попробовала унять, но куда! Дитятко махнуло толстой рукой – мамонька опрокинулась со скамейкой, а девка, не оглянувшись, навалилась брюхом на стол. Росомашьими пятернями гребла снедное, пихала в рот.

«Направь руку, Владычица…»

Вёрткий Шагала уже выскользнул из-за стола. Играючи шлёпнул по обширному заду под простой грубой рубахой.

Дурочка обернулась к новой забаве. Шагала плясал перед ней, кривлялся, влёк за собой. Все тайные воины умели плясать. На орудьях Владычицы нет дел честны́х и презренных, есть полезные и бесполезные. Вот и пляски сгодились. Девке понравились неистовые ужимки Шагалы. Заухала, замычала, стала хлопать себя по брюху, по тугой, как репа, груди. Потянулась за ним вон из дому.

Пороша с Комыней подняли Комыниху, усадили. Женщина плакала, трогала содранный висок, порывалась за дочерью.

– Не надо бы, мамонька, – сказал Пороша спокойно. Подумал, добавил: – Сын Мораны твоё ребя не обидит.

Комыня обнял жену… сам вдруг всхлипнул. Не то с облегчения, не то с печали.

Шагала вернулся малое время спустя. Помятый, ошалевший, в тельнице, разорванной аж до пупа.

– Славься, Владычица, – произнёс уже без кривлянья. – Ласков поцелуй Матери… дарует сон беспечальный.

Неумная утробно гукала в чёрном дворе, ворочая под навесом чурбаны дров. Громоздила один на другой, возводила столпы, разваливала. Играла в бирюльки.

– Воистину, – сказал Пороша.

Никто на улице не должен был связать успенье Комыничны с приходом «старых знакомых». Оттого плоти, лишённой души, предстояло скончать биение жизни ближе к закату.

В сенях, таясь неведомо от кого, Комыня из полы в полу отдал Пороше весомо звякнувший свёрток.

Глиняный мостик

Было их четверо. Слепой, хромой, да третий горбатый… да юркий, отроческих статей поводырь. Имя поводыря не всякому укладывалось на язык: Хшхерше. Он утверждал, будто происходит из морского малорослого племени, но каждому встречному поди объясни. Ни́зень, ёра, кувыка!

Нынешний торговый день их щедро вознаградил. Зря ли Хшхерше считали самым ловким на язык среди четверых! Это он придумал облекать сплетни водоносов в попевки. Хлёсткие и короткие. Такие, примером:

Вот купец, богат на диво!

По трудам ему нажива!

Он объехал целый свет,

А сыночка рядом нет!

Нехорош возрос помощник.

Люди добры, киньте грошик!

Кувыки были люди учёные, битые. Имён-прозваний в попевках не возглашали. Молодой Радиборович всё равно почему-то кинулся в кулаки. Спасибо людям, оттеснили. Подняли гусельки, закрутили съехавшие шпенёчки, вернули Клыпе:

– Гуди знай, хроменький.

И он стал бросать руку вверх-вниз. Горбун Бугорок стукнул в бубен, слепой Некша запел:

Дочку мать драла за косу,

А теперь подмоги просит,

Потому как сын-надёжа

Без гульбы прожить не может.

К нищете не счесть дорожек.

Люди добры, киньте грошик!

– Так это ж про вдову Опалёниху!

– Бегали к ней напрасных детей замертвлять, ныне стыдятся.

– А помните, желанные, как от дочери отреклась?

– Ещё бы не помнить!

– А теперь: я не я, дочка снова моя.

Люди охочи смеяться. Особенно глупости и неурядице за соседским забором.

– А дочерь что?

– А она матери: нешто Киец мой трудится, чтоб Хвалько в кружале гулял?

– Ишь твёрдости набралась. А вдова?

– А вдова: вот тебе материнское отвержение, живи киловата, не понесла да не понесёшь.

– О как! А не Вяжихвостка языком наплела?

– Правда истинная, желанные. Баба Моклочиха при том была, своими ушами слышала.

Гудела, вынося попевку, зубанка Хшхерше. Бренькали гусли, лад не в лад стучал бубен. Было весело, потешно, задорно, всё удавалось. Некша допел слова, нашарил пыжатку, повёл вместо голоса. Песня, красы ради, смело забиралась в верха, и они давались Некше через великую силу – устал. В распяленный колпачок сыпалась мзда, да не подаяние убогим, а полновесный почёт.

Теперь трое шли к себе на Отоки, где ютились приживальцами у вдовушки Карасихи. Скоро Глиняный мостик, потом Ломаный, потом Рыбный…

– Так дело пойдёт, – задумался Хшхерше, – в людях мыкаться перестанем, свой дворик выкупим.

– На Ржавой где-нибудь. У болота.

– Широк двор, два шага вдоль…

– Если млад Радиборович не отнимет да обизорники не налетят.

– Тьфу на тебя! Не поминай даже!

– Нищий забот не ведает, богатей с оглядкой живёт.

– Двор будет, жениться захочется!

Улица Клешебойка незаметно втекла на Глиняный мостик. Здесь была не самая богатая и красивая часть города, но всё-таки дома за заборами и псы во дворах. Чтобы войти в такой двор хозяином, четырёх жизней не хватит.

– Добрый господин… – вкрался в плеск ворги бесцветный шепчущий голос. Что-то коснулось подола Некшиной сорочицы. Только потому и заметил, что привык жить осязанием.

Кувыки обернулись все разом. Каждый поклялся бы: под облокотником древнего мостика только что гулял ветер. Отколь взялся оборванец, угодливо припавший на колено? А вот взялся. Щурил взгляд сквозь серые патлы, тянул руку в свисающем нарукавнике. Не то сам боялся, не то стерёгся их напугать.

Хшхерше отрезал:

– Ступай к уличанской молельне, там подадут.

– Всякому подай, сами с чем пойдём? – буркнул Клыпа.

– К нам в долю хочет!

– Да он раб, – пригляделся Бугорок.

– Рабу у чужих клянчить – хозяина бесславить.

– Иди отселича, пока в воду не свергли!

Вот это в Шегардае любили. Вреда чуть, а плеску! А сраму! Здесь даже молодецкие поединки вершились на мостиках – кто кого сшибёт ударом весла.

Раб съёжился.

– Ты мог бы… петь, – расслышал чуткий слепец. Расслышал, обиделся:

– Что болтаешь? Я полдня людям пел.

– Ну его, Некша. Дай-ка отпинаю, и пошли.

– Чище… краше… голос выпустить…

Услышат ли человека, который одно словечко еле выталкивает, пока ему – десять? Цепкие руки схватили за штаны, за драную гуньку… брызги столбом до самого облокотника!

Посмеявшись, кувыки двинулись дальше.

– Что не жить, когда в жменьке звенить.

– Будем так-то собирать, купим тебе, Клыпа, новый башмак…

– Мне?

– Тебе дёшево, потому что пары не надо.

– В крепких башмаках гулять, люди миловать перестанут.

– А мы не милости просим. Мы гудим-играем, люди нас за то награждают.

– Раньше тоже гудили…

– Раньше мы жалость людскую на себя обращали. А теперь торжане теснятся, слушать хотят.

– Никто таких песен не слагает, как Хшхерше!

Ломаный мостик прозвался так оттого, что сопряг две улицы не в створ, а с заметным изломом. Каменный перебор, годный под ряжи, нашёлся лишь далеко в стороне. Жители Лобка утверждали: Ойдриг всыпал нерадивым мостникам кнутов от души. Показывали даже место, где пороли строителей. Рыбаки из Оток грозили наветчикам кулаками. Их послушать, Ойдриг сам указал отмель: «Здесь ставить велю. Зане – лепота!»

В годовые праздники давний спор вспыхивал наново. купцы и лодочники встречались на Ломаном и махали потесями, выходя кут на кут. В вёдрые дни отсюда любовались Торжным островом, гребнистыми теремами дворца. С Ойдригова Опина вид был прямее и краше, но там всегда пронизывал ветер, а Ломаный хоронился в заветерье.

Кувыки любили останавливаться на рукотворной площадке, где смыкались локти моста. Задержались и теперь. Присели, вытащили снедный добыток, бурачок пива.

– Не пойму вот, как люди опричь Шегардая живут? – отламывая кусок расстегая, задумался Бугорок. У него, обделённого шеей, голова сидела прямо в плечах, вздёрнутых словно бы вечным недоумением. Горбун смотрел вдаль, где плясали, рвались на ветру хвосты холода, падавшего извне. Меж ними гордо высились деревянные башенки, увенчанные жестяными махавками. Лепота! – Торгованов послушать, за стенами тьмущая темень, а вздумаешь отцедить, как есть ледышки обронишь.

– Отколь же сами торгованы являются? – фыркнул рассудительный Клыпа. – И тьма им не тьма, и ледышками никого не распёрло. Товары привозят, значит живут.

– Живут, болотник жуют. – Хшхерше вытянул за хвост вяленую шемаю, зубами разорвал вдоль. – Чтоб я от батюшки седого Воркуна добра искать отбежал!

– А и незачем оно тебе, отбегать. Ввадимся собирать, как сегодня, ещё женим тебя.

– А следом Некшу. Молодые вы у нас.

– Что примолк, Некша?

– А не ешь почто?

Слепец, чья стать позволяла ему черёдничать с водоносами, сидел, обхватив руками колено. Хмурил светлые брови.

– Парнишку не утопили хоть? – спросил наконец.

– Которого?

– Ну того. Докучного.

– Парнишку?

– Такого не знаем, видали коржавище сивое…

Некша отмахнулся. Он знал лучше.

– Я не слышал, чтобы барахтался. Всплыл ли?

Хшхерше отхлебнул пива.

– Да кто его хватится, кощея заплёванного.

– Экий ты смелый! А хозяин спрашивать придёт?

Некша расцепил пальцы, собрался вставать:

– Вернуться надо бы.

– Тебе гребтится, – озлился Хшхерше, – ты и ступай, а нам незачем.

– И пойду. Послушаю, людей расспрошу.

– Да вынырнул он! Под мост уплыл!

Некоторое время трапезничали молча. С Воркуна пахло водорослями, простором, свободой. Ветер нёс пелены тумана, то пряча, то открывая заросли Дикого Кута.

– Зря тын воздвигли, – сказал Бугорок. – Кругом дворца.

– И что?

– Мстит любоваться.

– При Ойдриге не огораживались.

– При Эдарге черта была положена, докуда торг, вот и всё.

– Теперь по-новому будет.

Славный Ойдриг, объявший островные вольки каменными стенами, возведением внутренней твердыни не озаботился. Поставил на Торжном красные палаты для милой царевны, ради коей, как говорили, всё Левобережье взято было на щит… Срединного оплота в Шегардае не было до сих пор, да и не надобился. Никакие враги под стенами с оружием так и не встали.

– Державец, говорят, присоветовал.

– Он моранич ведь, с воинского пути?

– Смыслит, верно.

– Поди, наслушались про неустройства наши после Беды… – рассудил Клыпа.

– Да кто сейчас прибежит в ворота ломиться? Народишку в губе, почитай, совсем не осталось.

– Опять ты, желанный, про тьму тьмущую. А кто саночками Привоз-остров заполонил и на торгу юрит, инно мостовой не видать?

Некша в споры не лез. Тёр лоб, трудно думал о чём-то.

Дрянной кощей по прозвищу Мгла в самом деле вынырнул под мостом. В былое время он хорошо плавал, а под водой пересидел бы любого здешнего рыбака. Беда только, стрельные раны заживают небыстро, непросто. В груди натягивалось, болело, грозило рассесться.

Зато вода, против ожидания, оказалась вовсе не ледяная. Где-то вблизи точился тёплый кипун. Глиняный мост, нёсший улицу, был широкий, с низкими сводами, подмостье напоминало каменную пещеру. В нескольких саженях по ту сторону дрожало пятнышко света. Там, впереди, ворга сулила укромный куток. Можно выбраться на берег, отжать рубаху и гуньку. Мгла поплыл к манящему пятнышку. Ждал боли из порванного беложилья, но в воде руки были легки. Загребали мерно, послушно… казались сильными…

В гулкой каменной дудке играли, отдавались голоса и звуки с моста. Мгла отчётливо слышал, как, уходя, шутили и переругивались кувыки. Вот явился на смену бойкий оклик разносчика, предлагавшего лакомые обварёнки.

А потом…

– Как думаешь, легла уже девка? Или всё бирюльки ворочает?

– Должна лечь. Я по замышлению жало пустил. Как Лихарь… как учитель показывал.

От этих голосов вода под пловцом мало не расступилась. Такова была причуда узкой трубы, вместившей звуковые дрожания. Казалось, два старых знакомца беседовали прямо над ухом. Тело вмиг наполнилось болью, начиная с вылущенных суставов. Разуму понадобилось мгновение, чтобы всё поставить на место. Тихо выдохнув, Мгла завис в воде под серединой моста. Стал слушать. Это он по-прежнему умел лучше всех.

– Где, говоришь, мы ещё не были?

– В «Зелёном пыже».

– Спросим кого или крепко начертание помнишь? А чешуйки остались ещё?

И опять всё про пиво, про какую-то девку. Постепенно голоса отдалились, став неразличимыми. Когда снаружи остался лишь уличный гомон, колёсный скрип, птичий крик, Мгла поплыл дальше на свет.

Шегардай изначала стоял на островах, гляделся в проливы. Не каждый двор хвалился телегой или санями, но лодки были у всех. Когда земные корчи, вызванные Бедой, возмутили Воркун солёными кипунами, горожане сразу распознали опасность. Небо ещё кровоточило огнём, а в воду уже сыпались камни. Морской Хозяин веками пестовал Шегардай. Пришёл черёд людям спасать морцо, не дать превратиться в безжизненную ржавую лужу. И ведь отстояли, добротно разгородив островняк. Даже в матёром плёсе умудрились сделать заплоты – и с тех пор сохраняли неукоснительно. Оттого в Шегардае были замкнутые ворги, где стоял густой пар и трудились на шатких мостках черпальщики, мокрые, полуголые. На задворках пузырились неведомой жизнью буро-зелёные шмарники. Там поглощались все городские отходы… по слухам – даже иные человеческие тела.

И были прозрачные заводи с каменными ступенями до самой воды. Со ступеней благочестиво крошили жертвенный хлеб, а из глубин людям отвечали радужные сполохи. Завет с Морским Хозяином соблюдался не на словах.

Маленький отплёсок, где в конце концов вылез на берег кощей, ластился к одному из старинных валов. Наследники Ойдриговых зодчих не покинули камни валяться безо́бразной грудой. Сровняли, по ниточке вывели опрятную стенку, сверху сделали переход.

Забравшись на привалок, раб стянул липнувшие к телу лохмотья. Отжать воду оказалось непросто. Грубый жгут выворачивался из двуперстных клешней, вередил пясти. Пока совладал – голова кру́гом пошла. Мгла присел отдохнуть.

Начал думать о странной оговорке Шагалы.

Западный берег, зелёный от разросшихся мхов, зиял глубокими ямами. Словно кто готовил землянки, да вселиться не довелось. Мгла потихоньку встал. Опёрся на костыль, полез смотреть.

Заглянул в ближайшую копань.

Оказывается, земля здесь рождала хорошую гончарную глину. Правда, не мощным пластом, чтобы сновали работники с тачками, а наверху бы дымила большая ремесленная. Глину здесь искапывали скромными желваками. Лепили горшки-чашки на замену разбитым. Промысел бедняков, не могущих, подобно купцу Радибору, купить посуду белоглиняную, сквозистую.

Вовсе не говоря уже об андархских голубых чашах…

В стенке ямины торчал желвачок с кулачок. Мгла выколупал его концом костыля. Подкатил поближе. Взял в руку.

– А ну, положь! – заорал сверху пронзительный бабий голос. Резкий, сварливый. Не для колыбельных – для склок воровского ряда. – Ишь шастают! Развелось вас! До нашей глины охотников!

Мгла выронил взятое. Согнулся, опасливо подался назад. Понёва горластой шибайки цвела зелёными клетками; кика, вздетая для посещения храма, – семью рядами стеклянных бус. Знать, торговля краденым шла хорошо.

– А вот собаку спущу!

Пёс действительно рокотал за калиткой. А выскочу! А загоню в воду назад!

Мгла, едва начавший согреваться и подсыхать, уже сам косился на спасительный край, но тут сзади прозвучал иной голос:

– Тётя Моклочиха, не гневайся! Это батюшки моего невольник. Я его за глиной послал, ход крысиный замазать.

На верху вала, устало опершись на тележку, стоял Верешко.

Вроде невелик заступник, но половина воинственной спеси с бабы Моклочихи тут же слетела. Мгла даже понимал почему. Водоносы отказывались кормиться из ближнего кружала, прогоняли развозчиков. Мирские трудники знали себе цену. Добрая работа бывает с доброй еды. Не с того, чем давились пьяницы в «Зелёном пыже». Вот и катили тележки через весь город, чтобы ей, Моклочихе, радоваться каждодневному греву. Обидь Верешка – получишь чуть тёплый и самый маленький жбан. Всюду уши, всюду глаза.

– Где ж было знать, что твой… – буркнула шибайка, убираясь в калитку.

Верешко снял тележку с упора, покатил дальше.

Дурочка

Два тайных воина прожили в Шегардае день, равных которому их молодые жизни ещё не знавали. Это была даже не свобода, присущая любому орудью. Сегодня они изведали волю. Самоистинную. Бесподмесную. Ничем не стеснённую.

Повторится ли?..

– А облапила! Думаю – всё, конец мне, злосчастному… – в сотый раз смаковал жадный до деяний Шагала.

Они поистине заслужили награду.

Обеспечили великое орудье, вручённое Лихарем: оставалось лишь сбегать в Линовище, где ныне корпел над песней Кербога.

И с гордостью исполнили орудье поменьше, принятое во имя Владычицы. То, что Комыня им поклонился деньгами, без сомнения, было зна́ком благоволения свыше.

– Я ребро искать, как Лихарь показывал… сам думаю, мои бы рёбра не захрустели…

Перво-наперво мораничи сходили к Последним воротам. Удача на удачу – день выдался тёплый, туман отбежал чуть не на перестрел, являя грозную красоту укреплений. Стрельные башенки, уступчатые зубцы наверху, опускные решётки с ржавыми противовесами… безжалостные бойницы длинного подстенного хода. Мало ли что в книгах написано, будто Ойдриг Воин был великий градостроитель. Вот оно, подтверждение, руками можно пощупать!

С наружной стороны ворота осенял резной лик Владычицы. Древен был Шегардай, но этих ворот не разбивали враги. Никогда, ни единого разу. Даже близко не подходили.

Тайные воины, неотличимые среди простых мимоходов, молча сотворили молитву. Молча осенили себя трёхчастными знамениями…

– …Руку под мякитишку запустил ей, а там – Матушкина хворостина! – сала как на кормлёной свинье. Едва местечко сыскал, куда жало нацелить…

…А вот святая подвысь, где был чудесно спасён первый котляр. Каменная площадка стояла в небрежении, служила игралищем детям. Крик, визг, талые снежки градом! Потеха напоминала игру в «клушу и во́рона», только здесь на младшую ребятню нападала четвёрка в одинаковых плащиках. Клуша попалась бестолковая, пойманные малыши куксились. Наконец от ворот приблизился молодой черёдник: «А ну, мелюзга, становись в стражу! Лови обизорников!» У парня были сильные руки, тёмные от въевшейся копоти, но ума – чуть поболее, чем у девки, умиравшей сейчас на Днище. Толку было ворота стеречь, когда рядом щербатилась стена, разрушенная над воргой: только ленивый не перелезет!

Шагала хотел взять от подвыси камешек, но Пороша возбранил. Подобное нещечко в крепости поди утаи… а найдут – выплывет и остальное.

– А я – р-раз!.. Сам один страх знаю: вдруг прямо тут Владычице преставится, ведь тушей задавит…

Потом гуляли по Торжному острову. Лакомились пирожками, купленными у разбитного ночевщика. Ели прямо на улице: шегардайский обык не считал это зазорным. Воля и вкусная пища пьянили, подталкивали на бредовые подвиги.

Взять стукнуть в вечное било, да так, чтоб никто за руку не схватил!

Тишком пробраться внутрь тына и во дворец!..

Орудники уже хотели конаться, кто первый войдёт в палаты и выйдет, насмехаясь над стражей, потом нечаянно вспомнили, что дворцовый державец звался Инберном Гелхой. Ноги как-то сразу понесли обоих прочь. Дома Инберн повелевал стряпками, древоделами и швеями, но…

От боязни, длившейся годы, просто так не отделаешься.

А ещё в городе имелись четыре кружала, и в каждом жарили пирожки. И пиво варили – Комыниной кислятине не чета. Когда ещё доведётся отведать? По кружечке. Всего по одной…

…И вот уже дневная стража передала копья ночной, а с башен прокричали трубы. После этого до рассвета никто в городе не смел выходить из дому с оружием. Подавно – пересекать рубеж Ойдриговой стены.

Орудники презирали запреты мирян. Они возвращались к дому Комыни, думая забрать лыжи с кузовами да и пуститься, благословясь, в Кутовую Воргу. Тайным воинам что день, что ночь. А дырявые прясла с пендерями-черёдниками – вовсе посмешище.

На узком мостике, где начиналось Днище, Шагале взгадило. Делать нечего, свесился за облокотник, отдал рыбам съеденное в «Зелёном пыже». Опять стало смешно: туда и дорога! Порошиному нутру тоже не лежалось спокойно, однако старшинская гордость велела держаться.

– Не это ли гадалка тебе предрекла? – спросил он свысока, когда товарищ утёрся. – В царском городе ершей и раков кормить?

О да! В Шегардае гулять да на Гадалкин нос не зайти!.. Конечно, тайные воины туда завернули. В будний день сыскать вещих жён надежды не много, но два упрямца были вознаграждены. Одна замшелая карга под камнями всё же нашлась. И на предсказание расщедрилась.

Шагала гордо отмолвил:

– Кому ерши да раки, а иные, сказала, царя узрят!

– Тоже мне, честь великая. Царя всякий может увидеть, кто до увенчания доживёт.

– То всякий, а меня рукой прикоснётся! Вот! Не я с его плаща пылинку поймаю! Сам руку протянет и…

– Так, что ли?

Пороша сделал вид, будто замахивается. Шагала весело отскочил. Оба движения по быстроте были недоступны мирянам, но Пороша с оторопью увидел, какими веригами обернулось краткое своеволье. Приятное всемогущество облетело, как снег с ёлки, в которую с налёту въехали лбом. «Ничего! Время есть. Отоспимся у Комыни, а завтра…»

Домовладыка отворил калитку так быстро, словно ждал прямо за нею. Вернув на место запор, он бочком обежал Порошу:

– Не вели казнить, государь вольный моранич… Когда?

– Что – когда?

– Ну… доченька моя бедная… ко благоверным родителям во ирий…

«Вот же!..» Пороша мучительно выстраивал мысли, ставшие такими же косными, как и плоть. Он ещё с мостика должен был распознать тишину возле дома Комыни. Ни печалующих уличан, ни проводных плачей о множестве голосов…

Он ответил надменно:

– Сын Владычицы, приверженный милосердию, даровал твоей дочери ещё день на земле, а ты недоволен? Ступай в дом.

Комыня охнул, прикрыл рот ладонью, побежал к двери. Следом убрался Шагала – тише воды ниже травы. Пороша остался один. Докучной тошноты как не бывало. «Тебя пощадит человек великой судьбы, – пряча сребреник, прошамкала вещая бабка. – А в последние земные мгновения твою руку будет держать брат…» Кровных братьев Пороша не знал, лишь обретённых в доме Владычицы.

«Учитель! – Он вообразил рядом Ветра, не Лихаря. – Помоги честь воинского пути обновить…»

Дурочка сыскалась на заднем дворе, среди любимых колод. Пыхтела, высунув язык. Увлечённо, кропотливо обдирала кору. Пороша мягко приблизился и одним движением сломал Комыничне шею.

Будут назавтра многоголосые плачи. И погребение, где печаль с легкотой об руку пойдут. В свой срок заневестятся разумницы-младшие, сватов дождутся…

По ночному льду Воркуна неслись на лыжах две тени. Передняя покрупнее, вторая поменьше.

По закону попутья

Волнистыми бедовниками, удольями замёрзших рек бежал на север быстрый маленький поезд. Четверо саней, запряжённых неутомимыми псами, по бокам – скорые на ногу лыжники. Вторая нарта, катившая уже по торной полозновице, была накрыта лёгким кожаным ве́рхом на деревянных опругах. Седоку под войлоками и мехами не так вольготно, как в настоящих жилых санях, но тяжёлые сани закладывают оботурами, они не для гоньбы.

Перед лицом колыхалась росомашья опушка глубокого куколя. Царский гонщик Мадан, наследник благородного имени Грихов, то слушал скорбный посвист ветра, то сползал в неверную дрёму. Тогда ему светили девичьи очи, хрустальной капелицей звенел голос, Мадан жадно протягивал руки…

И видение в который раз развеивалось оттого, что сани дёргались или круто сворачивали… или останавливались, вот как теперь.

Рядом звучали голоса. Мадан проснулся окончательно, забеспокоился, приподнялся на локте. Упряжные собаки лениво рылись в снегу, впереди собрались каюрщики и охрана.

– Ишь, лапки из веток еловых, – неразборчиво донёс ветер.

– Совсем скудные.

– И волокуша жердяная. В очередь тащат.

– К востоку держат.

– Этот еле хромает. Вона падал.

– И тот мало не на плечах виснет.

– А не бросают…

Мадан был опытным путешественником. Он понял: его подначальные увидели след. Теперь гадали, кто бы мог здесь пройти. Мадан зевнул, недовольно откинулся в мякоть. Короткий и быстрый путь к Устью был берегом Кияна, но там шли поезда кощеев. Потомку красных бояр одним воздухом с ними дышать было зазорно. Подавно – ехать доро́гой, ими загаженной. Оттого держали путь горой: хлопотно, зато чисто. И вот этот след. А кто мог тянуться здешним безлюдьем прочь от Кияна? Разве что кощеи, повздорившие со своими?

Племяннику обрядоправителя не хотелось думать о вороватых подлых людишках. Закрыв глаза, он опять стал вспоминать красавицу Нерыжень, но уплыть в сладкую дрёму не удалось. По снегу проскрипели лапки Новка, опасного старшины.

– Сделай милость, твоё высокоимёнство, услышь словечко.

– Что ещё? – нехотя отозвался Мадан.

– Люди здесь прошли, боярин. Нужду терпят.

– И что нам?

– Недавно совсем прошли, след ясен. Догнать бы… выручить.

Мадан грозно спросил:

– А ты не забыл, что я с государевым поручением мчусь?

За куколем, меховой харей и повязкой Новки виднелись только глаза, да и те в снежном кружеве поди угадай.

– Государь Эрелис вырос на бедовниках, он приказал бы проверить.

В этом была великая скорбь Мадановых странствий. Когда от окоёма до окоёма колышется белое покрывало, в бездне меж красным боярином и ничтожным порядчиком как бы намечается дно. Это против естества, но чем тяжелей путь, тем сильнее опрощаются люди. В столичных подземельях Новко рта открыть не посмел бы. А здесь, поди ты, спорить дерзал.

– Кому, как не государю, чтить законы попу́тья, – величественно согласился Мадан. – А за государем – и холопам его. Ступай вдогон… Только недолго.

«Спасёшь – мне в заслугу пойдёт. Опоздаем встретить корабль, виноват будешь…»

Новко ушёл со следопытом и двумя порядчиками, взяв чьи-то опорожненные санки. Собаки зарылись в снег, свернулись клубками. Люди ску́чились вместе, обратив к ветру толстые неуязвимые спины. Мадан тщетно искал отбежавший сон.

Когда-то он выезжал в расписных саночках, годных лишь красоваться. И мечты с собой возил им под стать. Нарядные и никчёмные. Сослужить праведным великую службу! Принять малый венец! Посвататься если не к Эльбиз, так к Моэн или Моэл…

Тело ответило лёгким позывом малой нужды, но вылезать на мороз и ветер было слишком обидно.

…С тех пор он поумнел. Кому нужны страшные подвиги и слава, могущая оказаться посмертной? Меж тем как день минует за днём, пронося хмельные лакомства мимо уст?.. Да сгори царственноравность, сгори о́дрань Эльбиз, кисельницы восемнадцатые царевны! Вот если бы Нерыжень в дру́женки выслужить… Ваан сказывал, бывали при прежних царях и такие награды…

Желание отцедить стало сильней, мысли на иное уже не обращались. Мадан, снедаемый вселенской несправедливостью, полез вон из саней.

Спустя время он всё же начал погружаться в сладкую кудель сна, когда молчаливые порядчики встрепенулись. Загомонили, вскочили, ринулись с места. Мадан отвёл лопасть куколя. В струях мелкого снега возникли шаткие тени. Это возвращался Новко. Вёл отысканных по следам.

Найдёнышей было восемь душ ходячих, ещё один ехал закутанный на чунках. Двоих Новко сразу повёл к нарте, где лежал Мадан. Наследник Грихов приподнялся навстречу, представая сильным и важным.

– Вот, твоё высокоимёнство, – поклонился старшина. – Витязей бедующих по твоему слову вернул.

«Витязей?..» Вслух Мадан спросил строго:

– Кто таковы?

Порядчики уже потрошили сани с припасами и тёплой одеждой. Люди не ждали повеления, всем было ясно: помощь к несчастным походникам подоспела у последнего края. На двоих, что приковыляли к саням царского гонщика, страшно было смотреть. Злополучные ходоки, одолевшие невозможный путь с побережья, стояли в изорванных подкольчужниках вместо шуб, на плечах болтались остатки накидок, так обросших снегом, что цвета не разберёшь. Одёжа выглядела набитой чем под руку попало – хвоей, вялой травой с оттепельных полян. Некогда грозные воины еле переставляли ноги. Тощие, измороженные, больше мёртвые, чем живые.

Передний поклонился, как дерево, выбирающее, в какую сторону пасть:

– Ялмаковичами звались, господин…

Голос тоже был страшный, скрипучий, неживой. Второй подался вперёд, хотел что-то добавить, но лишь привалился к товарищу. Вместо воина заговорил Новко:

– Их, твоё высокоимёнство, знамя пало и воевода погиб. Ушли, стало быть, неприкаянные, думали к иному воеводе пристать.

Порядчики натягивали шатры, господский и свой. Сегодня поезд никуда больше не двинется.

Старший витязь с трудом поднял деревянную руку… потянул с головы заснеженный куколь, харю, повязку, открыл чёрное обтянутое лицо.

– Прошу… твоё… высоко… чести ради боярской… вели хотя бы Есеню нашего в сани взять…

Левая скула у него была как будто вдавлена и выправлена, но не очень удачно. Второй витязь наконец разлепил губы:

– Всё забери.

Оба были при мечах, связанных по-походному, за спиной. Мечи были наверняка драгоценные, увитые славой воинских дел. Уж точно грозней и краше того, что сам Мадан в узорных ножнах возил. Хорошо обладать такими мечами…

Слова витязя что-то шевельнули в памяти боярского сына, но смутно.

Пока юный Грих мечтал, как похвалится Трайгтрену и другим старикам, пришлец повторил:

– Всё, что есть… животы наши в победном поле остались. Доспехи на себе унесли… да сами ушли.

«Забери, что есть… жизнь мою и честь…» Перед глазами Мадана вспыхнуло и засияло, он вдруг узрел, какой щедрый подарок протягивала судьба. Юноша приосанился:

– Говоришь, нового воеводу наискивал. А красному боярину Гриху поверишься?

Сутки спустя, в торжественно раскинутом боярском шатре, немного ожившие витязи совершили роченье. Один за другим, по старшинству, они с непокрытой головой преклоняли колено перед Маданом, сидевшим на узорочном коробе. Каждый подавал молодому боярину обнажённый меч, касался правой ладонью походной божницы.

– Во имя Создавших Нас, с чистым сердцем, не храня дурных помыслов и сомнений, объявляю себя человеком высокоимённого Мадана, сына красного боярина Гриха.

И протягивал новому властителю руки, воздетые как для просьбы. Руки в броне многолетних мозолей, в шрамах от оружия и мороза. Мадан принимал эти руки в свои, белые, нарядные. Поднимал воина, возвращал меч, награждал поцелуем в уста. На преданность, на нерушимое дружество.

– Повинен, обязанный верностью, держать с красным боярином разумный совет, обетую подавать ему оружную помощь, стоять под его знаменем в поле, выкупать из вражьего плена… Присягая на подданство, рочусь не поднимать руки против боярина Гриха, не выдавать его тайн, не умышлять ни против него, ни против его крепостей, ни против владений. Быть мне рабом в этой жизни и в той, да не защитит меня щит, да буду я потя́т от своего же меча, да падут на меня стрелы из моего тула, если не сохраню сказанного!

Едва живой Есеня не смог сам выйти на роту. Воевода Горик принёс меч побратима и латные рукавицы, сказал за него.

Расписной короб оборачивался ходячим облаком, возносил наследника Грихов высоко над землёй. На что порядчики, причисленные Гайдияром? Вот оно, домашнее войско, крепкое присяге! Да не какие-то сыновья рыбаков или кружевниц! – настоящие кмети из прославленной Железной дружины! Прихотью воинской судьбы узнавшие поражение, но кто видел непобедимых?

«И я сам их добыл! Не по слову дяди Фирина, не искательствами его! Сам!..»

Корабль в Устье

В Устье второй день держалась оттепель. Стояло безветрие, лишь окоём исподволь наливался тяжкой чернотой. Там, на полпути до Аррантиады, собирались угрюмые полчища, затевался боевой пляс, медленно закипали котлы.

По мнению знатоков, это был очень плохой знак.

– Давненько батюшка Киян с матерью Светынью не понимались.

– Ох, сойдутся! Опять ряжи заново колотить.

– Как так, дяденька? А море приходило намедни? Тоже страху набрались…

– То не страх был. То жених к невесте в калиточку со всем вежеством постучался.

Давно отчалили корабли Сенхана, новый поезд придёт ещё через седмицы, но прибрежное купилище знай бурлило. Сеча у Сечи, уже породившая легенды, вынесла на торг неслыханную добычу, как буря выносит обломки и плавник. Всё бесполезное в пути переселенцы перед отплытием продали, и товары не спешили покидать торг – валились из одних рук в другие, из других в третьи.

Обычно исад занимал просторный луг у реки, кругом долгого ильменя, почти растерявшего береговой камыш. Сейчас палаточный городок мало-помалу переползал на более возвышенные места. Его как будто уже подняло половодьем, хотя неистовая свадьба вселенских начал была ещё далеко.

Галуха, покорный общему движению, тоже потащил саночки на угор. Полозья скрипели по кремнистой земле, сетовали, стенали, оплакивали. Галуха давно продал шубу, сменив её на потасканный заплатник. Худая, подбитая ветошью одежонка, неистребимо пахнувшая чужим телом, вбирала сырость и трудно сохла, суля стать зримым знаком падения и конца. Ни в Шегардай, ни подавно в Выскирег в такой справе уже не дойти.

Только здесь и сидеть, бездумно радуясь ещё одному оттепельному дню… ещё одному дню жизни.

Певец, некогда игравший царевичам, оканчивал свой путь среди распоследнего сброда – вороватых маяков, попрошаек, чающих найма головорезов. Иссякнет торг, и кто-нибудь из этих грубых людей – корыстно ли, спьяну, просто под горячую руку – найдёт ножом его горло. Застигнет спящего и…

…И сбудется давний страх. И рассядется гортань, способная к благогласию превыше их убогого разумения…

Галуха всхлипнул от жалости к себе. Оглянулся в сторону моря.

Поволок саночки дальше, под похоронный скрежет полозьев. Крутой угор был бесконечен, томителен и жесток.

Если так дело пойдёт, не миновать продавать вагуды из сундука.

И вот тогда – точно конец. Это как ноги себе отрезать ради сытной похлёбки. Брюхо добра не вспомнит, а другие ноги где взять?

Галуха кое-как разогнал невыносимые мысли, налёг на алык, торопясь занять местечко повыше. Впереди была ночь, и он надеялся её пережить.

Здешние ночи стояли гораздо светлее, чем в коренной Андархайне. В торговом становище мало кого сморил крепкий сон, люди проверяли надёжность шатров, беспокойно поглядывали на море и на небо.

Когда вода тихо поползла на берег, Галуха это заметил чуть ли не первым. Только не увидел, как другие, – услышал. Едва сгустились сумерки, и отточенный слух игреца уловил перемену в песне реки. Сделался различим низкий рокот, исполненный то ли гнева, то ли пылкого ожидания. Галуха не хотел верить тому, что явственно слышал, но чуть погодя долетели отдалённые крики. Воображение тотчас нарисовало разинутую пасть волны вроде той, что он видел у Сечи. Только много чудовищней – до самого неба. Галуха выскочил из-под утлого полога, не успев родить осознанной мысли. Взгляд тотчас обратился на запад… чтобы упереться в кромешную стену, мчавшуюся с Кияна.

Галуха закричал, сорвался в бессмысленный бег, запнулся, упал, начал ждать сметающего удара… понял наконец, что не волна летела на берег, а голомня вызревшей бури.

Люди кругом деловито крепили палатки. У кого были надёжные жилые сани – сворачивал шатры, прятался в болочке. Упряжные оботуры нашли себе заветерье, скучились в нераздельный целик, обратились к морю хвостом.

Галуха перевёл было дух, но тут волосы заново приподняли куколь. Могучая Светынь дыбилась, готовая броситься в яростные объятия Кияна. Ильмень, всегда отъединённый от русла широкой галечной гривой, превратился в жадный чёрный язык, щупальце, загребущую руку, подползавшую к обитаемому угору… такому отлогому и плоскому, вот-вот зальёт…

Пока Галуха таращил глаза, мысленно отдавая короб с вагудами, санки, одёжу до исподних порток… какое, и портки тоже, за право жить ещё день… – ударила голомня. Мрак над Кияном стал вдруг смутно белёсым, обратился снежной стеной, весь скопом рухнул на берег. Чёрная оттепельная земля вмиг поседела. Галуха перестал видеть и слышать, его хлестало, крутило, повергало на четвереньки, в рот, разинутый для дыхания, снегу вбивало больше, чем воздуха. Потом чем-то облепило, окутало, ослепило вконец, он забился, пытаясь освободиться, узнал свой полог, сорванный вихрем. Кое-как выпутавшись, Галуха пополз вперёд, чтобы вскоре наткнуться на опрокинутые чунки. Хвала Владычице Милосердной, он недалеко от них убежал.

Вот минул первый натиск подсивера. Галуха смог оглядеться. Половина шатров перестала быть, превратившись в отлогие бугорки. С тех, что выстояли, отвалами сходил снег. Примятые бугорки шевелились. Люди откапывались, откапывали друг дружку. Звучали матерные славословия, благодарственные, весёлые, злые.

Разошедшийся накат корёжил причалы. Тяжёлые брёвна вздыбливались и ломались. Со стонами расседались крепкие ряжи.

– Опять лес добывать, в который раз всё заново строить, – горевали где-то рядом.

– Сказано, гриву перекопать бы, – упрямо ворчал другой голос.

Первым побуждением Галухи было закутаться в полог, лечь позади санок и ждать, чтобы выдохлась буря. Что-то мешало ему, наверное мутный свет, рисовавший палатки жемчужными призраками по тёмному своду. А там, дальше, еле видимая сквозь потоки чуть поредевшего снега, врывалась в Киян грохочущая Светынь. Клубящимся чёрным клинком – в нависающий, необозримый колышень. Рубеж отмечала сутолока волн, скалившихся буйными гребнями. И в этой борьбе жила песня. Голоса, полные божественного величия. Подголоски, гулы, посвисты, звоны…

Песня завораживала. Галуха забыл сквозной холод, мысленно обозревая известные ему вагуды. Шувыра, бубен, глиняная дудка…

Громкий крик прервал восторженные раздумья:

– Корабль!

Кто-то очень глазастый различил в несущейся тьме тугую косыню паруса, увязанного ради лютого ветра.

– Разобьётся, – предрекли слева.

– Может, волной вынесет что, – понадеялись справа.

– Какое! – отмахнулись сзади. – Щепочки не уцелеет.

Галуха оставил брезжившие погудки, напряг зрение. Кому-то было угрозней и хуже, чем ему самому, и на это стоило посмотреть.

Злые предсказания не сбылись. Отчаянный кормщик умело опирался на ветер и, кажется, знал каждый камень-поливуху в устье Светыни. Оседлав волну, корабль миновал буруны сутолоки, опасно припал на левую рыбину, перепрыгивая затопленную гриву…

Вошёл в ильмень.

– А я о чём? Давно пора проран выкопать!

– И что назавтра от твоего прорана останется?

– А испытать, чья возьмёт!

Галуха ещё посмотрел, как смелые корабельщики сворачивают парус, находят место для высадки. Однако заплатник с чужого плеча был слишком скудной заступой от ледяных стрел ветра. Галуха закутался в полсть, сверху добавил полог, лёг за санками. Буря гнала снег, выла над головой.

Землепроходец

Галуха хотел заснуть, как много раз засыпал прежде – в снегу, утянув руки из рукавов к телу, а голову – из куколя внутрь. Ну, там, проснуться, разогнать онемение… спать дальше, дожидаясь утра. Не получилось. Галуха мёрз. Последние дни ему совсем плохо подавали за песни. Где взять телесную греву, когда брюхо липнет к спине, а спину вместо шубы кутает ветошный зипун?.. Галуха стучал зубами, ворочался, сбивался в плотный комок, обнимал себя, совал руки под мышки. Не помогало. Он вставал и топтался, волоча за собой полог. Снова укладывался.

Когда наконец удавалось забыть жестокую явь – голоса зевак выдёргивали обратно:

– Вось сходни бросили, на берег идут…

Соседям по становищу не давал покоя корабль.

– Пойти, что ли, глянуть поближе, кого там ветром принесло.

– Куда спешить, развиднеется, тогда и посмотрим.

Галуха пытался вспоминать старые песни, благо их в его памяти было – сундуки на сундуках. Строки наплывали с готовностью, дразнили, но не давались. Уловишь одну – другие развеиваются, меркнут. Это утомляло, песни начинали странно сплетаться…

– Шатры ставят, а парус всё наготове.

– Как есть шальные люди. Неистовые.

– От таких подальше держись, голова целей будет.

– Мыслишь, лодья дальше пойдёт?

– Будто в ильмене останется? А вода схлынет?

– Вот тогда проран выкопаем.

«Самовидца рассказ и досужих людей пересуды…» В зыбком полусне проплыло лицо опасного витязя Незамайки. Обожжённое морозом, суровое, юношески улыбчивое. Дикомытские косы, неторопливый северный выговор, а глаза…

– Гляди, впрямь парус расправили!

– Вот ухо-парни, сорванцы, сломиголовы!

– Таким до Аррантиады – как нам отсель в Шегардай.

…Ручищи на струнах, яростный голос… будто отзвук слышанного когда-то… Галуха вот-вот должен был догадаться… он почти уже знал…

– Ай каков! Назад в русло выскочил!

– В Киян правит!

– Ну и люди! Морем сыты, ветром обуты.

– А те-то, при шатрах? Мстится или впрямь знамя поставили?

– Да ну. Воеводы с дружинами пеши приходят.

– А на знамени что?

– Снег застит, не видно.

– Вроде камень, дяденька. Палка при нём.

– Погодь… Самому тебе палку! Меч там!

Эти и другие слова тянулись над Галухой сквозь мутное забытьё. Снежными струями, ветровым посвистом. Потом вдруг обрели весомость и…

Галуха рывком сел.

Камень! Скала и меч!

Скала и меч!

Родовой щит красных бояр Нарагонов!

Галуха забился внутри обширного зипуна, продевая руки в залубеневшие рукава. Торопливо встал.

Над Устьем понемногу светало. Ветер ещё рвал растяжки палаток, хотя уже не грозил их повалить. Светынь по-прежнему бушевала, но ильмень снова стал озером – грива, прежде скрытая под саженным слоем воды, помалу выпячивала каменистый хребет.

– Быстро свадебка отшумела.

– То не свадебка. Так, пустосват приходил.

– Не ложе брачное – поцелуй заугольный…

У берега поймы стояли шатры смелых.

И на ветру билось гордое знамя. Такие ставят воеводы Левобережья. И бояре Андархайны, потомки древних воителей.

Галуха напряг зрение, но зоркости не хватило. Снег высек слёзы из глаз. Нарагон, Болт Нарагон!.. Тусклый уголёк надежды вспыхнул пожаром. Быть может, погибельным. Галуху затрясло. Он судорожно, руками без рукавиц, не чуя холода, выдрал из снега алык. Впрягся, стронул и поволок санки. Ах да рукой мах!.. Болт – не Югвейн. Болт вспомнит… узнает…

То есть Галуха такого даже не думал. Не прикидывал, не гадал, не взвешивал, как памятной ночью перед сражением. Разуму больше не было веры. Он просто бежал, загребая снег, пытаясь верить в спасение, и, кажется, тихо подвывал на бегу.

У шатров, кутаясь в толстые плащи, прохаживалась стража. Боярские рынды издалека заметили Галуху, вышли навстречу:

– Тебе чего?

У них были тёмные, дублёные лица людей, крепко забывших, как жить на одном месте, вечер за вечером возвращаясь под кров. Они держали наготове совсем не игрушечные бердыши, хотя о белых кафтанах, поди, слыхом не слыхали. Галуха остановился, тяжело отдуваясь, и по свойству опытного игреца увидел себя их глазами. Нищий канючка. Изверженец, искатель заступы… И ведь справедливо, по сути.

Возвращая дыхание, он проквохтал:

– Господину вашему иду послужить.

Стражи засмеялись. Старший был неимоверно широк, кожа отливала медью, из-под бровей зорко щурились голубые глаза.

– Такому, как ты, наш господин поганое судно вверить погнушается.

Он говорил по-андархски довольно чисто, но чужеземный призвук резал тонкое ухо. «Не просить… Только не просить!» Галуха качнулся над погибельной бездной. Все последние дни он так явственно ощущал её под ногами, что вместо отчаяния исполнился вдохновения:

– Прежде, бывало, государь Болт Нарагон не гнушался моим песням внимать!..

Голос прозвучал противно, тонко, зато слышно. Вообще-то, государями честят высших праведных. И тех, кто властен в жизни и смерти. Галуха понял, что угадал, когда из большого шатра лениво отозвались:

– Что там, Бо́рво?

Могучий рында хмыкнул через плечо:

– Лохмотник до твоего высокоимёнства пришёл.

Сердце Галухи снова ухнуло в пятки. Вот сейчас прозвучит: «Гони в шею», и тогда всё, совсем всё! – но в шатре заворчали, завозились, и наружу вышел красный боярин.

Галуха его сразу узнал. Болт запустил бороду, обзавёлся шрамом со лба на скулу, да и одет был не по-столичному, но, вне сомнения, это был он! Галуха сорвал куколь, холопски бухнулся на оба колена. Болт вправду не Югвейн. Прежде был падок на почёты, и ныне таков. Назвали государем, в снегопад вышел покрасоваться.

Боярин брезгливо оглядел заплаты на согбенной спине:

– Неужто прибыл знатный гонец, отряжённый оказать мне приём?

Галуха отважился чуть приподнять голову. Не сглазить бы!

– Сей скромный слуга далёк от замыслов трона, он лишь поёт о деяниях, возвышающих Андархайну. Когда пришёл твой корабль, я тотчас подумал: вот седлает бурю бесстрашный Болт Нарагон! Вот наследник чести и славы, чей подвиг взывает к высотам красного склада! Господин, перед тобой простёрся Галуха, певец во имя Справедливой… наказующей милостью её занесённый в это гиблое место…

На последних словах голос всё-таки дрогнул.

– Галуха? – Болт нахмурился, припоминая. Затем поманил телохранителя. – Бо́рво, игреца накормить и дать одежду, какая моему окольному подобает. Соскучился я по доброй гудьбе!

Доля вторая

Потешки

В ночевщики – развозчики съестного – берут неутомимых мальчишек. Под конец дня даже у них тяжелеют ноги, тускнеют глаза. Никто не жалуется. Чающих приработка за воротами без счёта, резвых и рьяных.

Ныне Верешко сверх обычного дневного урока взялся свезти ещё две корзины. Добрым людям, которым Озарка посылала угощение в красные дни.

Старик по прозвищу Пёсий Дед жил неподалёку, на Лапотной. У него было страшно. По всему двору железные загородки, в загородках – потомки страшилищ, стерёгших каторжную Пропадиху. Рёв, слюна брызгами, вздыбленные тени за тонкими прутьями, каждая тень как два Верешка! Вырвутся – косточки разнесут!

У грамотника Вараксы, напротив, тихо и чинно. Книги, свитки, чинёные гусиные перья. В корытце с водой коптит горелка, заправленная чистым маслом. Даёт сажу на тонкие чернила для краснописания. Сам Варакса бледный, тихий, вздрагивает от нежданного оклика. Будто некогда набрался превеликого страха, аж до сих пор не избыл. Верешко грамоте разумел не слишком, мать начинала учить, но когда это было! Опять же су́кна скать – не пером черка́ть, а с тележкой сновать и подавно, однако к Вараксе заходил бы по три раза на дню. Беда только, живёт Варакса далеко. От «Барана и бочки» – поперёк через город.

А ещё тележку назад катить…

А ещё в «Зелёный пыж» за Малютой…

Уложив наконец отца, Верешко сам готов был уснуть, сидя рядом с ним на полу. Тепло, струившееся от жбана, лишало деятельной воли. Верешко начал поклёвывать носом… потом всё-таки встал. Старчески медленно оживил затёкшие ноги. Пошёл в ремесленную.

Кощей встретил юного хозяина поклонами, невнятными приветствиями. Верешко поставил жирник, сел на скамейку.

– А ты окреп, погляжу. – Голос прозвучал сипло. – Я нынче на торгу тебя видел.

– Этот раб… посмотреть… цену спросить…

Хоть ты плачь, хоть ты смейся. Купленный за три чешуйки бродил по торговым рядам. Присматривался. Приценивался…

– И много высмотрел? – хмыкнул Верешко.

Ответ прозвучал неожиданно:

– Этот раб… искал… чего на торгу нет.

Богатство шегардайской торговли давно вошло в поговорки.

– Ну и чего не нашёл?

– Игрушек… забавок… загадок…

Верешко отмахнулся. Кто ходит на торг за игрушками? Их детям в каждом доме сами исто́чат. Мать кукол вяжет. Отец лошадок режет из дерева. Верешко приподнял жирник. Глина, сообща отбитая у Моклочихи, лежала скатанная колбасками толщиной с палец. Колбаски изгибались в крючки. Мгла подпёр их разновеликими камешками, чтобы, засыхая, вида не потеряли.

– Это что?

– Загадка… хозяин…

Верешко ощутил позыв раздражения. Он ноги стаптывал, добывая снедный кусок. В том числе для лишнего рта. А обладатель этого рта меледой забавлялся. И кажется, норовил посмеяться, если Верешко загадку не отгадает?

– Добрый… хозяин… – Калека стаскивал дарёные варежки. – Люди… невиданное… захотят…

– Вот эти загогулины? Невиданное?

– Части… сложить, разнять… – Уцелевшие персты вдруг сплелись хитрым и красивым узлом. – Дёрнут, сломают… новую…

Раб хотел быть полезным. Наверно, боялся, что Малюта смекнёт лукавство Угрюма и отыграется на зряшной покупке. Верешко неволей представил кощея одного под дождём, выкинутого за ворота. Вспомнил тяжёлые жбаны, гревшие дом. Тёмушкину корзину. И… отцовский кулак, разминувшийся с его, Верешка, сусалами.

– Ладно, – смилостивился сын валяльщика. – Лепи, ну тебя. Глину бери против Кошкина мостика, там не заругают.

А ещё в доме у грамотника Вараксы, на втором жилье, было окно.

Чудесное, с белым стеклом вроде того, которым в пору благополучия порадовал супругу достаточный валяльщик Малюта. Только у Малюты окошечко было узенькое и смотрело на ближайший ерик. Варакса же, обжившись в Шегардае, некоторыми судьбами приобрёл сокровище, едва мыслимое для тихого и пугливого человека. Саженный переплёт в резной дубовой раме со ставнями!

Где добыл? Уж не в воровском ли ряду с шибаями пошептался? Помог ли кому из посовестных, а те честно отблагодарили?.. Никто толком не знал, даже Вяжихвостка с Ягармой. Лишь поговаривали, будто ради того-то окна и надстроили в старом доме второе жильё.

Наверху помещалась сокровенная ремесленная Вараксы. Хозяин не допускал туда сторонних людей, даже просителей, искавших помощи с письмом или челобитной.

Как водится, всё тайное становилось пищей для пересудов.

– Ворожит он там! – сидя в «Баране и бочке», доказывала Ягарма. – Над заговорами корпит, обидчикам наузы творит да по ветру шлёт!

– Да ну, – отмахивалась Вяжихвостка. – Всё тебе, соседушка, озёвы да уроки мерещатся. Лучше припомни, в которую зиму посовестного с ним видели?

– Коверьку, что ль?

– Охти, не поминай!.. Я ж к чему? Писал, значит, некие письма для кромешных людей? Писал! А только ли письма? Может, он там крамо…

– Типун вам обеим! – возмутилась Озарка, вышедшая из поварни с добротной скалкой в руке. – Больше ни словечка о добром грамотнике не стерплю! Как есть порог покажу и путь велю позабыть!

Недовольные сплетницы собрали рты куриными гузками. Конечно, вся Ватра вскоре прослышала, что Варакса был у посовестных доверенный человек, держал их казну, умышлял с Коверькой на городских богатеев… а то и повыше. Сплетни ходили как рябь на воде, сегодня бурлили, назавтра как не бывало.

Верешко, мизинный ночевщик, и в мыслях не посягал оказаться в заветном покое. Доставлял по праздникам Озаркин гостинчик, убегал с порожней корзиной. Лишь, ожидая хозяина, жадно разглядывал корешки старых книг, занимавших в доме Вараксы всё свободное место. Вдруг найдутся памятные, знакомые? Те, что матушка в руки брала… пока отец в кружало не снёс…

– Ты, чадо желанное, уж не искусен ли чтением? – однажды прозвучал тихий голос у него за плечом.

Верешко степенно обернулся:

– По складам, пожалуй, прочту.

– А прочти.

Верешко взмок, но материна наука не забылась – прочёл. Варакса удивился, спросил, горазд ли письмом. Что-то прикинул про себя. Велел приходить, взялся понемногу учить. Даром!

Месяца два спустя Верешко взошёл с грамотником наверх… чтобы на пороге встать заворожённым.

Окно!..

Огромное. От пола до подволока.

Оно летело над мокрыми горбами Отоков, над седым взъерошенным Воркуном. Прямо в туманную прозелень Дикого Кута!.. Под левым крылом казался Торжный остров с дворцом, где тогда как раз достраивали терема. А под правым крылом угадывался Ойдригов Опин – великолепная набережная Отоков. В праздничный вечер там зажгут светочи, и первозданную темень украсит огнистое ожерелье с подвесками отражений…

Всякий день видеть эту растворённую ширь! То угрюмо-прозрачную, то прорастающую белыми столпами мороза, то хлещущую дождём! Мыслимо ли смотреть на такое – и не тревожить струн, слагая дивные песни? Не заносить лебединого пера над чистым листом, записывая баснословные сказы?

Варакса, редко выходивший на улицы, жил как бы не в городе, а немного над ним. Оттого, может быть, видел чуть больше обычного шегардайского мещанина.

– Смотри, разумное чадо… – Он произносил слова тихо, чуть запинаясь, словно готовый тотчас пожалеть о каждом из них. – Вот гордые острова, пристанище птиц, убежище лодок. Чуть дальше твердь клонится в глубину, и волны захлёстывают каменные макушки. Ещё дальше валуны еле видно в пучине. А совсем далеко – лишь непроглядная тьма…

Всё так, привычное зрелище, но Верешко почему-то ждал продолжения, и грамотник продолжил:

– Это путь всей земли, детище. Всё уходит, и мы однажды уйдём, и кто вспомнит о нас? Кто нас разглядит сквозь бездну веков? – Варакса обвёл рукой книги, громоздившиеся на прочных струганых полках. – Вот, друг мой, маленькие светцы, в которые любознательный человек вкладывает лучину, и тьма раздвигается.

Нелюдимый Варакса вдруг показался сыну валяльщика выходцем из иного, высшего мира. Уж точно не из того, где обитал сам Верешко. Оттуда же, из-за туч, прибыло и окно. Его ставни распахивались наружу, а управлялись из комнаты, одним рычажком, и головка рычажка была в серебре. Верешко бывал в разных домах, но даже у богача Радибора не видел подобного. Ох, не про Верешкову честь было смотреть сквозь это стекло! Оно, поди, отражало венцы на золотых головах. Подле него беседовали преподобства куда как постарше красного боярина Болта…

– Приходи сюда, разумное чадо, – тихо, словно боясь собственных слов, выговорил Варакса. – Письмо́вность даст пропитание, когда ничто иное не даст.

В тот день Верешко до самого вечера ходил как во сне. Видел перед собой то острова, падающие в бездну, то руки в шитых пятерчатках, играющие серебряным шаром…

Кощей по прозвищу Мгла выгладил камешком глиняную закорючку. Осторожно вложил в другую такую же, слегка повернул. Теперь забавку можно было разнять только обратным поворотом, хитрым и бережным. Мгла опустил игрушку в корзинку, переложил сушёной травой. Пока всё. Можно разогнуть спину.

Покинув ремесленную, он перешёл двориком к дому. В передней комнате была крутая лесенка наверх. Ходить по ней рабу заповедали, но тряпкой от пыли он её протирал. Не будет великого греха, если застанут.

Он встал с исподней стороны лестницы. Бросил тряпку на одну из ступеней. Медленно, постепенно стал поднимать руку. За ней другую. Уложил локотницами на ступеньку. Постоял, опустив голову. Тёмное дерево ещё пахло воском, памятью былого достатка. Когда дыхание успокоилось, Мгла развёл руки в стороны и упёрся, расталкивая лестничные тетивы. Из правого плеча почти сразу стрельнула белая молния, рассыпалась звёздами перед глазами. Мглу качнуло, руки обмякли, он тяжело задышал, борясь с дурнотой.

«Я не сдамся. Не сдамся…»

Руки снова поползли в стороны. Упёрлись локотницами в тетивы. Сильнее, ещё сильнее…

Лечение Бухарки

Урок в боевом городке близился к завершению. Ребята сбили из крупных комьев подобие узкого стола, выгладили верхушку. Беримёд налепил крепких снежков в кулак толщиной, выложил длинным рядком. Парни скучились ближе.

Лихарь открыл захваченный из крепости коробок. Тускло-серое, меченное ржавчиной железо, чинёные рукояти… Боевые ножи с горбатыми клинками в полторы пяди. Эти ножи здесь многим были знакомы. Уноты, кого уже допускали к железному оружию, увечили ими снежных болванов, метали в стену городка.

Лихарь взял из короба первый попавшийся нож.

Лежевесным ударом снёс ровные маковки со всего ряда.

Снёс не примериваясь, легко, как пуговку застегнул.

– Пробуйте.

Ученики разбежались по городку, стали обрубать иссечённых на уроке болванов, лепить и ставить снежки. С первого удара не получилось ни у кого. Со второго тоже. Лихарь прохаживался, смотрел…

…В который раз возвращал неворотимое. Заново проживал прошлое, истирая оплошности и ошибки, рисуя в своих мыслях всё так, как должно было произойти. Оттепельной ночью он не уступил Ветру лыжню. Первым бросился за дикомытом в раскат… и не сорвался, в это он верил… Вот он настигает хромого… А дальше? Если себе не льстить, получался размен смертельными ранами. Ворон был моложе, но с Лихарем ходил наравне. Дай ему ещё годик…

С разных сторон зазвучали робкие жалобы:

– Тут лезо погнуто…

– Не наточено…

– Мы свои опа́сочки холить будем, а это…

Лихарь взял кем-то отвергнутый нож. Обождал, пока заново разложат снежки. И с прежней лёгкостью растя́л весь ряд, от первого комка до последнего: что в руки попало, тем воюй! Смущённый унот потянулся принять нож, но Лихарь не отдал – швырком отправил дальнему болвану в самое горло, беги доставай.

Бухарка похаживал среди старших учеников, показывал мальцам, растолковывал. «Ишь осунулся…» На вольном воздухе это было заметней, чем в крепости. «Спину гнёт…» Лихарь всё чаще взглядывал на него, затем подозвал. Спросил вполголоса:

– Что гнетёт тебя, ученик?

Бухарка приосанился:

– Воля твоя, учитель… Я в порядке.

– Лжёшь.

– Я…

– Обманывай мирян, не товарищей по орудью. А меня – даже не пробуй. Мне перед всеми заставить тебя снежки разрубать?

Бухарка молчал, опустив голову. Знаки нездоровья Лихарь отличал без труда.

– Явишься после ужина. Ступай.

Бухарка обречённо кивнул и пошёл, но судьба судила иначе. Лихарь не успел достичь края площадки, когда ребятня сзади испуганно загомонила. Источник стремительно обернулся, уже прикидывая, кого эти косорукие поранили и насколько опасно…

…Ошибся. Бухарка скорчился на убитом снегу. Кашлял, дёргался, зажав ладонями рот. Сквозь пальцы разлетались красные брызги. Двое мальчишек пытались уложить его поудобнее, третий нёс одеяло.

Лихарь про себя помянул хворостину Царицы, но удивления не было. Миг спустя он стоял на коленях, готовый очувствовать парня. Не понадобилось. Бухарку отпустило, он завозился, силясь привстать:

– Накажи, учитель…

Голос был чужой, хриплый.

– Накажу, – пообещал Лихарь. Вскинул голову, обратился сразу ко всем: – У тайного воина нет гордости, побуждающей таить немочь! Ваш брат устыдился испортить проучку, но кто вам простит загубленное орудье? Вы – персты земной руки Правосудной! Горе руке, не чующей, что ноготь отпал!

Бухарка сплюнул кровь, утёрся горстью чистого снега. Ему помогли перебраться на одеяло.

– Чем брюхо попортил? – уверенно спросил Лихарь. «Учитель, отец мой, слышишь ли?.. Ты всё умел обращать к славе Владычицы, а нам, дурням, на вразумление. Теперь вот я…» И разъяснил: – Бухарка, поди, не варнак с Пропадихи, чтоб лёгкие клочками выкашливать. Его на лыжах не угонишь… А раз так, где руда точится?

– В пупке.

– В кишках, – раздались несмелые голоса.

Лихарь вновь склонился к Бухарке:

– Ну?

– Количь колет, – с трудом выдавил тот. – Надмение…

Лихарь кивнул:

– Валенок снимите с него. Правый.

Ребята живо слупили валенок, толстую подвёртку, вязаное копытце. Стыдливо явившаяся ступня была белая, чистая. Лихарь властно взял её в руки:

– Зачем терпел?

– Ждал… пройдёт…

– Ветер вас учил, я вот пытаюсь, а толку?

– Прости, учитель… я этот урок…

– Не за то ругаю, беспрочее! Почему сам себя не исцелил, как воину подобает? Почему я тебе, точно дитю малому, ножищу обминать принуждён? И это мой подкрылыш, которого я вперёд прочих многому наторяю! Я при отце нашем Ветре не таков унот был!

Жёсткий намозоленный перст нашёл место на втором пальце, возле угла ногтя. Особенным образом придавил. Бухарка ахнул. Затем выдохнул с облегчением, глаза начали проясняться.

– Это перстное деланье, – сообщил младшим источник. – На теле множество устьиц, мы зовём их напёрстками. Кто умеет вдевать в них персты, волен повелевать иглами. – Он раздвинул Бухаркины пальцы, щепотью стиснул промежек. – Игла, ведо́мая напёрстком, хвост пришьёт любой трясовице… а может стать жалом смерти. Санки сюда! В моих санках домой поедешь, поты́чище.

Бухарка зашевелился, неловко, опасливо, прислушиваясь к угасающей боли в желудке. Попробовал улыбнуться:

– Лекари мы худые пока… только болячки с места на место гонять.

Лихарь уже стряхивал с рук толику вреда, взятого у Бухарки. Услышав, обернулся:

– Мы? Пробовал, значит? С кем?

– Я не…

Лихарь молчал. Бухарка вдруг узрел себя в холоднице, у столба, на дереве казней. Пришлось сознаваться:

– Шагала… ухо мял… от вереда.

Лихарь спросил неожиданно мягко:

– И как? Пропал чирей?

– За ночь пропал…

Бухарке помогли забраться в лёгкие саночки, помнившие Ветра. Он вытянулся, отдыхая, прикрыл глаза… Страшен вчерашний стень, но с ним и не пропадёшь. Кто-то накинул алыки, Лихарь пошёл рядом. Когда покинули городок, он возвысил голос:

– Что умом нынче объяли, бестолочи?

Поднялась разноголосица:

– Как снежки растёсывать…

– Это наименьшее. Что ещё?

– Как товарища на орудье лечить…

– Как хворобу не запускать…

– Чтобы в саночках не оказаться…

– Которые и смертными невдолге стать могут, – мрачно подытожил источник. – Недавно с орудья аж двое саночек привезли.

– Белозуба!

– И пленника!

– Это он, Бухарка, обоих вёз. Вьялец ещё…

– А теперь самого везут.

– Белозубу в угон.

– Ты, Бухарка, как Белозуба догонишь, от нас привет передай!

На глумца шикнули. Беримёд кому-то дал подзатыльник. Вся стайка боязливо притихла.

Оборачиваясь на ходу, Лихарь многое успел прикинуть, взвесить, отвергнуть. Грозно промолчать? Посоветовать не судить превыше ума? Холодницу посулить языкастым?..

Он сказал:

– Да, так всё и было. Наш брат Белозуб ошибся лишь в том, что развязал отступника сам, когда надо было поручить младшим. Пустяковая оплошка, а стоила жизни. Ведь если бы рану принял кто-то из неучей, опытный Белозуб его сберёг бы в пути. Да и пленника… – Лихарь вздохнул, – мы встретили бы униженного, но бодрого… не ту мокрую тряпку, аж руки было тошно марать.

Он замолчал.

– И учитель Ветер тогда бы не умер? – тихо спросил кто-то из младших.

Лихарь ответил:

– Этого мы не знаем. Даже Ветер не предвидел, что одному из нас братоубийца окажется милей братьев. – И набрал воздуху в грудь. – Ещё что вы должны были уразуметь?

Мальчишки шушукались, но внятного слова не последовало. Лихарь вздохнул:

– Молчите? Я подскажу. Двое, не сумевшие помочь Белозубу, изнемогли в беге, но примчали его живого домой. Он умер на руках у нашего отца, успев последние слова сказать и правду открыть… Потому что другие за него превыше сил порадели. Запомните это… А ну, подняли головы! Хвалу запевай!

Под самый уход из Чёрной Пятери новый стень призвал воронят. И тяжело, долго расхаживал туда-сюда. Хмурил светлые брови, раздумывал. Выслушивал что-то. Может, за дверью, может, в себе самом. Взвешивал на левой ладони правый кулак. Хотён никогда не был речист, а с гибели Ветра стал вовсе молчальником. Воронята следили опасливо. Сделавшись в крепости вторым человеком, Хотён ссутулился под бременем, стал злым, угрюмым. Чуть что не так – долго в голове звенеть будет! Наконец стень решился.

Кивнул, чтобы приблизились.

Раскрыл руку. Протянул бурый комок.

На ладони медленно распрямились обрезки верёвочных прядей…

Плетежок. Неказистый, свалявшийся в долгой носке.

Очень знакомый.

Вспоротый ударом ножа.

Склеенный кровью.

…И завыл ветер над пустым обледенелым раскатом. Заскрипели голые ветки, заплакали человеческим плачем. Воронята с другими унотами бегали там на лыжах. Как все, кланялись оскаленному обрыву… а ещё – тайно – дереву возле кромки.

Упал, значит, в оттепельный снег плетежок. А Хотён незаметно подобрал. Спрятал.

Они-то думали, что стеня своего знают…

Первый урок

Слепой Некша с поводырём шагали Вторыми Кнутами.

– Ну нету охоты, так и нейди, – в который раз повторял Некша. – Сам дорогу сыщу.

– Сказал – отведу, приведу, значит отведу, приведу, – ворчал Хшхерше. – А рот мне не затыкай!

– Так и я, сказано, без нянек управлюсь.

Заплутать впрямь было сложно. Улица повторяла изгиб стены, плавно заворачивая вправо. Оточный Кут, притон рыбаков, по-другому звали просто Островняком. Пеший ход здесь тянулся больше мостами, чем сушей. Два-три дома с причалами – и снова плеск под ногами. Па́зык каждого моста Некша знал с малолетства. И сколько шагов осталось до Щучьего, мог сказать без запинки. А там Полуденная. И нужный двор на углу.

– Сознайся, морянин: сам любопытствуешь…

– Ещё чего! Посмеяться иду. Певчий у безголосого ученья хочет просить!

На калитке висела деревянная колотушка, привязанная верёвкой. Прежде блестело витое бронзовое кольцо, но хозяин давно пропил его.

Раб подоспел на стук со всем проворством, возможным для хромоногого. Он кланялся, прятал в нарукавники измазанные глиной руки, пытался что-то сказать. Неурочные гости только поняли, что дома не было ни хозяина, ни хозяйского сына.

– А мы не до них, мы до тебя дело пытаем, – сказал Хшхерше. – Сулился ты намедни вот ему рожоное горло на соловьиное перековать?

– Добрый… господин…

– Умел сболтнуть – умей ответ держать за посул. Тебе вроде позволено улицами гулять?

– Да, доб…

– Вот и пошли. Не то к хозяину попла́чусь, чтоб выпорол!

– Грозен ты, морянин, – пожурил Некша, пока Мгла закрывал ремесленную и дом. – Это ж раб безответный. И так любого чиху боится.

– Да мне бы в толк взять, чему он, поло́хало, тебя учить хочет!

Некша пожал широкими плечами:

– А вдруг?

– Глянем, сказал слепой, послушаем, отмолвил глухой, нога здесь, нога там, сказал колченогий… Э! Раз учить не отрекается, кабы платы не запросил!

– И что? Умный невольник по медной чешуйке выкуп копит.

– Он тебе на медную чешуйку и посоветует. А сам утку захочет.

Некша рассмеялся:

– За утку я наших черёдников выучу из луков стрелять…

Злая молва приписывала малорослому Хшхерше долгие пальцы. Не настолько, чтобы водиться с Карманом или засылать с добычи вору Коверьке… просто, видя его на улице, люди почитали за благо придерживать кошельки. И уж городские зауголья морянин знал как никто. Он выбрал местечко под обрывом на берегу Воркуна. Широкое плёсо забирало все голоса, хоть песни ори, хоть разбойные дела обсуждай.

– Я слышал, как ты… потешки пел на торгу, – прошептал Мгла. Он больше не суетился, не кланялся через слово, оттого речи стали понятней. – А песня любимая… есть?

– Как не быть, – удивился Некша.

– Спой.

Некша помолчал, улыбнулся, хмыкнул, набрал воздуху в грудь.

Уж как пал туман на седой Воркун,

Берега покрыл и серёдочку.

Я в тумане том всё гребу веслом,

Не найдёт причал моя лодочка…

Кто таков был кощей, чтобы перед ним красоваться? Всё же покрасоваться хотелось.

У меня хлопот как уж полон рот:

Подалися в лодке опруженьки.

А моей душе, ох, зазнобушке

Расплетают косу подруженьки…

Люди в охотку баяли про дивные голоса, летевшие аж до Дикого Кута. Некша на такие высоты не посягал, просто вкладывал всё, что умел, и радовался тому, что получалось. Даже приобиделся, когда Мгла тронул нарукавником его руку:

– Погоди…

– Песню портить, невежа! – рассвирепел Хшхерше. – Давно добрые люди разуму не учили?

Мгла смолчал, сгорбился.

– Оставь, – вступился слепой. – Не тешиться шли. Что сказать хотел, парень?

– Тебе в голоснице… как в той лодочке… вроде не тесно, а руки-ноги прижаты… и опрокинуться трусишь…

– Да ты!.. – снова полез воевать Хшхерше.

– Оставь, сказано!.. А ты не тяни. Надо-то как?

Мгла слегка развёл руки:

– Как… лебедь над Воркуном… Захочет, к тучам взовьётся… в воде поплывёт… со дна зерно жемчужное выловит…

Кувыки молчали некоторое время. Пробовали осмыслить. Некша безнадёжно вздохнул:

– Это ж крылья нужны. Куда с махалками воробьиными.

Глаза невольника блеснули сквозь вислые колтуны.

– Крылья… вырастить можно. Выпустить… охрабрить… сможешь…

Некша, готовый поверить, потянулся к забрезжившему:

– Как?

– Я тебе… проучку дам…

– А-а, – махнул рукой Хшхерше. – Проучки в храмах поют. Чтоб десять голосов как один.

Некша вздохнул, жалея о развеянной мечте:

– Мне, заскорбышу, в святом служении не стоять.

Мгла шептал с напряжением, силясь удержать, одушевить:

– Они себе поют… мы себе…

– Ладно, – сдался Некша. – Что за проучка?

– Голос устами исходит… им работа… Вот… сделай так: пфр-р-р…

Некша попытался. Нахмурился, попытался ещё. Вышло бестолковое шлёпанье.

– А ты бороду выстави… щёки пальцами подопри…

– Пф-ф…

Хшхерше сперва давился смехом, глядя на друга, потом вдруг оскалил все зубы:

– Да он глумиться надумал!

И пнул сидевшего раба, угодив в плечо.

Велико ли дело – пинок!

Мгла свалился без звука и так, словно его самострельный болт пригвоздил.

– Да шёл бы ты уже отсюда! – рявкнул Некша. – Прибил никак!

Тревожась, он нашарил докучного кощея. Тот лежал ничком, молчал, дышал сипло, сквозь зубы. Хшхерше обиделся, назвал Некшу лягухиным сыном, влез на обрыв и был таков.

– Слышишь, паренёк… – Некша теребил замершего раба. – Ты как, бедолага?

Сам с горя выставил подбородок и, к собственному удивлению, произвёл заветную трель.

– Духу… подбавь… – прошептал невольник.

– Прь-рь-рь, – вышло у Некши.

Мгла наконец зашевелился. Очень медленно сел. Наверняка сам не радый, что заговорил с кувыками на мосту.

– Пой так… все песни… голосницы, что знаешь.

– Ладно, – сказал Некша и стал ждать, но Мгла ничего больше не добавил. – Домой-то дойдёшь?

– Угу…

Некша подождал ещё, потом вылез вслед за морянином и ушёл.

За кугой

Когда шегардайцам было не о чем сплетничать, оглядывались на камышничков и их Дикий Кут. Там коренились причины всех бед, сберегались тёмные тайны, гнездилась угроза! В северных вольках привычно кивали на Коновой Вен, но от Шегардая дикомыты жили всё же далековато. А камышнички – вот они. Только плёс переплыть.

– За угол выманят, мешок на голову – ищи-свищи! – пугали своевольных детей.

Бойкие отроки шептались о сокровищах, погребённых в Диком Куту ещё Ойдригом:

– После сам не нашёл. Спутал Хозяинушко тропки, залил сушу ручьями, в болота островки выпустил.

– Да ну! Заклял, поди, клад от чужой руки великим заклятьем, а расколдовать не сумел.

И плелись широкие лапки для хождения по мочажинам. Готовились наговоры против синих огней, о́береги от неключимых луканек.

– Не про нашу честь Ойдригов клад, – ворчали с полатей деды, занимавшиеся тем же полвека назад. – Он удачника от знакомых кровей ждёт. Ему дастся.

Говорили, в Диком Куту до сих пор зреет клюква. И вместе с болотными гадами составляет пищу камышничков, делая их злыми и вороватыми. А у росянок зубастые листья вырастают в лапоть – за ногу цапнет, не вырвешься! И куга стеной стоит по берегам. Камышнички из неё плоты вьют и вежи на тех плотах ставят. Что ни стебель – маховая сажень, в полое нутро не палец – рука войдёт!

…Опасливый раб тащился Ржавой улицей, покидая зажиточные дворы. Ничтожный кощеишко, издали забавный, вблизи страшноватый. Редкие прохожие насмешливо косились. Раб всякому кланялся, шелестя неизменного «доброго господина» и неся свою бирку до того напоказ, будто здешнему люду только дел было – с него спрашивать.

Ржавая улица глядела бедной падчерицей Царской или той же Полуденной. Облокотники на мостах торчали пеньками, берега у воды каймились рудожёлтым налётом.

«Я только гляну, растёт ли там вправду эта куга. Вдруг всё врут люди, ну и ладно, и хорошо. А коли растёт, я рядом постою… рукой даже не трону…»

Ох, не надо было ему идти туда. Совсем не надо. Но можно ли устоять?

…Ибо руки уже вспоминали, как, бывало, резали тонкой пилой подсохшие стебли. Содрогаясь под маленькими зубцами, одревесневшие стволики начинали отдавать голос. Глухой, невнятный, чающий освобождения. Это рвались из куги наружу кугиклы.

Так гусли, сокрытые в еловых стволах, под порывами ветра чают рождения… звенят, поют созвучьями иных миров…

Дома по сторонам теряли ухоженную добротность. Деловитый, достаточный Шегардай как бы поворачивался иным ликом – горьким и грустным. Однако надежда обитала и здесь. Ворга, бежавшая из-под щербатого моста, вдруг распахивалась стальным узорочьем Воркуна. Давала узреть островной храм Морского Хозяина, а за ним, за бродячими полосами тумана, – тонкий, бесплотный окаёмок дворца.

Из святилища наплывала по воде песня.

Не человеческая.

Её считали одним из новоявленных шегардайских чудес.

Храмовый островок был благословлён кипуном. Целой вереницей трещин и жерл, метавших жгучие струи. Извергалось то одно ды́хало, то другое, то несколько сразу. С год назад кто-то надоумил жрецов приспособить к жерлам свистки. От пронзительных пищалок до ревунов. «Что скажешь, Воркун Киянович, Шегардаю?»

Сегодня чаще прочих трубил самый низкий ревун. Глухо всхлипывал, подвывал на пределе слуха, пуская кожей мурашки.

В точности как Наклонная башня перед метелью. «Думаешь, глупый, на другом конце света укрылся? А вот и нет. Я здесь, рядом…»

Хорошим знаком это быть не могло.

Мгла присел на обломок каменного стойка́, дал отдых больной ноге. Он уже научился ставить её так, что было всутерпь. Искалеченная лодыжка заживала с трудом. Просила покоя, а где его взять? Всё же телесное упорство брало своё, по двору он сновал без костыля. Скоро и в людях сможет, но…

«Костылики тебе защита, Надейка. Недобрый глаз от красы твоей отведут. А могут и оружием стать…»

Произнесённое слово бывает услышано. И претворено негаданно, странно, страшно. Советовал сестрёнке названой, а сам…

Осторожнее надо быть со словами.

Мгла слез с камня, привычно согнулся, заковылял дальше.

Лачуги вдоль Ржавой становились всё горестней. Уличная мостовая взялась дырами и вовсе пропала, сменившись убитым красноватым песком. Остатки сгнивших мостков… черновато-зелёная парша, наползающая с обочин… В воргах плавал туман, лез на берег. К вечеру затянет всю улицу. И тогда в нём действительно могут замаячить тени камышничков, так пугавшие Верешка.

Скоро улица кончится. Прямо за кружалом, чей шум уже глушит песнь Воркуна.

Дальше плавни, где растёт, по слухам, куга.

На подходах к «Зелёному пыжу» кощея словно руками стало тянуть назад, прочь. Наверно, это был страх. Туда ушли пить пиво Пороша с Шагалой. Разум твердил, что их там давным-давно уже не было, но загнанный зверь знал лучше. «Вот сейчас я мимо двери, а они оттуда вдвоём. Думал, спрятался?..»

Вчера Мгла впервые не заскрипел зубами, поднимая руки к стропилине в ремесленной. Дотянулся, обнял остатками пальцев… постоял, успокаивая дыхание… всё-таки не отважился на усилие. Опустил руки, стал ждать, чтобы вернулся ток крови.

Такой вот герой.

…Но из куги можно сделать кугиклы. И руки подрагивают от нетерпения, а губы уже ласкают горлышки цевок…

– Эй! Человече прохожий!

Перед глазами всё ринулось. «Место людное… смерть скорую отвоюю…»

– Куда мимо, желанный? Поди к нам, пиво пить будем.

Мир встал на место. Голоса исходили от шайки пьянчужек, развалившихся под стеной «Пыжа» на длинной каменной лавке. У растоптанных коверзней вертелись две уличные шавочки. Некрупные пушистые крысоловки, спасение города.

Мгла обернулся к бражникам – смешно, преувеличенно неуклюже. Замахал нарукавниками, подхватил, показывая, рабскую бирку.

– Да ладно, – снизошли мочеморды. – Жи́вучи на веку, ни от правежа, ни от ямы, ни от пробитого уха не зарекайся… Иди уж, бедолага, нальём!

К вечеру эта шаверень озлится и перессорится, а собаки с визгом удерут от пинков. Покамест выпитое добавляло говорливого великодушия.

Бессловесный кощей приседал и приплясывал, как учёный петух. Руками воздвигал что-то в пустом воздухе, хлопал себя через плечо. Хмель творил чудеса: его понимали.

– Надоел, знать, хозяину: во мхи посылает!

– Тропку примечай… заплутаешь.

– Ветки заламывай.

– И этих пасись… ну…

– Обизорников?

– С нами Батюшка Огонь!..

– Ни днём ни ночью не поминай!

– Ты, желанный, слыхал ли, как они, обизорники, Вязилу-санника изобидели?

– Кафтан на голову завернули, штаны сдёрнули! Избили, искровенили, под забор бросили.

– Не устыдились, злодеи, что большак уличанский… Стретные сани Йерелу Эдарговичу источит!

– Да где натекли! Не в наших задворках – возле «Ружи», чуть не в дверях.

– И что Вязила?

– А ничего. Смолчал.

– Дома сидит, ждёт, покуда затёки с рожи сойдут.

– Откуда же слух?

– Челядь шепталась, водоносы подслушали.

– С такого в било вечное бить, черёдников поднимать!

– Чтоб срам по всему городу разнесли? Оно ему надо?

Пьянчужка, первым взявшийся остерегать Мглу, под разговоры начал придрёмывать, но вдруг очнулся, воздел палец, обрёл искомое слово:

– Чудищ пасись – вот кого.

– Да! – подхватила хмельная сарынь, вспомнившая, о чём речь. – Чудищ!

– Наши собачки туда уж не суются, а промышляли, бывало.

– Охти! Самих трус берёт. Набегут да съедят.

– Пришли последние времена, чудища дикоземные в стольный город полезли…

Мгла потешно благодарил, кланялся, мёл улицу нарукавниками. Ему везло: Малюты-валяльщика среди пропойц не было. Незачем попадаться на глаза Малюте. Это не Верешко, готовый хотя бы дослушать смиренные объяснения. Мол, пришёл дорогу разведать, вдруг сын хозяйский однажды пошлёт отца выручать… Верешко накричит, не ударит. У Малюты даже для сына кулаки всегда наготове, а уж для раба…

Последние дворы, отмечавшие границу Отоков, стояли пустые. Деревянные срубы давно пошли на дрова, каменные подклеты – на поновление чьих-то домов и амбаров.

Здесь кончалось всякое подобие улицы. Ржавая словно ныряла в красно-бурую землю, подарившую имя. Ещё шаг, и под босыми ступнями чавкнула даже не человеческая тропа – мягкая торёнка, оставленная звериными лапами. На кустах лишайник махрился гуще листьев, но кусты не сдавались. Воевали, норовили растеребить ветхую гуньку. Хвалились очёсками чьей-то шерсти, повисшими на цепких шипах…

Ветер целыми па́облаками гнал туман с Воркуна. Белёсые волны то напрочь кутали заросли, то населяли их маньяками, бродячими, зыбкими. Над ёрником плыли в прыжках белые молчаливые волки. Отращивали сквозистые крылья, забывали о тверди. На смену шествовали коренастые витязи с клубящимися бородами, в широких плащах, раздувавшихся, точно паруса над Кияном…

Здесь как будто царила вечная осень. Но не слякотная, предзимняя, а такая, когда из палой листвы ещё может вылезти свежий росток. Мгла давно не видел столько зелёной жизни. Жизни угнетённой, придавленной холодом, вечными тучами… и всё равно чреватой мощью весны. В воде юрила шустрая мелочь, распускались красноватые и зелёные нити. Камни-шкельи, торчавшие с матёрого дна, стояли в бархатных шубках. Пупыши, измельчавшие папоротники… в топких заводях – ситник с болотником и рогозом…

Куги не было.

Мгла положил себе ещё сто шагов ходу вглубь Кута, а там уж смекнуть, надо ли разведывать дальше… когда в животе зародилось и разрослось беспокойство, неуловимое, как прядка тумана.

Всё вдруг стало казаться неправильным. Подменным, тревожным. Исполненным зловещего смысла.

«Чего здесь-то боюсь?.. Заплутать? Напугали щуку протокой. Домой припоздать, милостивому хозяину под руку угодить?..»

Вечером это оскорбление отцовства может вовсе не вспомнить, что у него есть раб. Будет мешком висеть на плече сына, непотребное, провонявшее…

…Запах!

Мгла повёл носом, уже зная, что́ ищет. И в самом деле уловил душок свежей собачьей кучки.

Сколько раз этот смрадец становился для него благой во́ней! Веял с полозновицы, указывая близость упряжки!

Мгла заново стал отсчитывать сто шагов, которые, может быть, выведут его к куговнику.

Тут же сбился.

Если верить мы́чкам разбросанной шерсти, здесь ломилась ёрником станица здоровенных зверей. Шла россыпью, вычёсывая колючками шубы. Тешилась то ли охотой, то ли игрой.

Стая была совсем рядом. Немного дальше рубежа, что он положил сегодняшнему разведу.

И впрямь пора убираться.

Ещё десяток шагов…

На ветке, унизанные прозрачным бисером влаги, качались в воздухе волоски.

Долгие, тонкие завитки позолоченной меди.

Мгла пошёл дальше, забирая вправо, под ветер.

Красться незримо, неслышно, как он лучше всех когда-то умел, получалось с трудом.

Стая отдыхала ровно там, где мысленно поместил её Мгла, но перво-наперво он увидел девчонку. Полугодьё лет четырнадцати, в застиранной, заношенной одежде чернавки. Каким чудом взмыла на шкелью в два своих росточка – поди знай. Там и сидела уточкой, съёжившись, обхватив руками коленки. Мгла видел только спину да косу веником по спине. Роскошную, медную с золотом, наполовину растрёпанную.

У подножия камня в тепле и безопасности покоились звери.

Мощные, матёрые псы частью спали, блаженно раскинувшись во мху: здесь не было нужды прикрывать хвостом нос. Привыкшие грызть снег – лакали из ручейка. Лениво играли. Дробно щёлкали челюстями, уткнув нос в пышный мех… Каждый мог небрежным прыжком снять с насеста бессильную от страха добычу. Не прыгали, даже не лаяли. Только порыкивали, стоило девочке шевельнуться. А присматривала за станицей суровая, опытная сучилища. Белогрудая, в рубашке из всех оттенков бирючьего, бусого, дикого. Лежала, вылизывала переднюю лапу. Царственная, непререкаемая, свирепая…

– Шурга, – еле слышно выдохнул Мгла.

И тем безвозвратно выдал себя.

Молодая сучонка, дозорная стаи, выскочила насупротив, залилась истошным лаем. Остальные взвились, подброшенные сполохом. Мгла встал на ноги. Пошёл через поляну.

Кобели рванули навстречу! Остановить, взять в кольцо! А там – уж как царица прикажет!

Рыжий «подвоевода» первым ткнулся в невидимую препону. Озадаченно сел. Что-то пробурчал, заскулил, оглядываясь на Шургу. Другие кички́ тянули носы, неуверенно виляли хвостом.

«Запах! – мог бы снова сообразить Мгла. – Шурга помнит, но остальные откуда?..» Не сообразил. Не задумался. Напрочь забыл даже девочку на камне. Забыл удивиться, почему она не отозвалась ни звуком.

Серая псица неровным скоком плыла к нему, разгоняя туман на рваные вихри. Мгла начал опускаться на колени, не успел. Налетела, опрокинула в мох. Грозная владычица стаи пищала, плакала, ликовала, языком смывала шрамы с его лица. Захлёбывалась, рассказывала обо всём сразу. О ненавистной руке, так сладко хрустнувшей на зубах. О вольной жизни, добыче, охоте. Ещё о чьей-то руке, о пахнувшем-как-ты, никак не поспевавшем за стаей…

О том, что теперь всё будет хорошо.

Мгла улавливал четверть, разумно воспринимал осьмину. Время текло вспять, ему снова было семнадцать, он гордился первым большим орудьем, великим служением, доверием учителя… мечтал вернуться домой…

Неловкое движение передавило больную жилу в плече. Мгла дёрнулся, возвращаясь в себя.

Человек и псица одновременно вспомнили о несчастной девке на камне и посмотрели в ту сторону. Шкелья была пуста. Беглянка улучила мгновение и скрылась, никем не преследуемая. Лишь чёрная сучка-дозорная побежала было за ней, но скоро отстала.

Да начнётся бой!

Через полторы седмицы торговое становище в Устье опять всполошилось, как всегда при появлении сторонних людей. К шатрам боярина Нарагона примчался резвый мальчишка:

– Важный господин с бедовников едет! Четверы саночки гонит! Знамя подняли – рожок да перо!

Старший рында наградил вестника сухарём, прокалённым по ту сторону моря.

– Неужто молодой Грих пожаловал? – хмыкнул Болт. И спросил Галуху, единственного здесь способного судить о нравах двора: – Это так теперь принято уговорных сроков держаться? Видно, ты прав – от самого Выскирега, поди, ни подола не пропустил…

Он не был дома полных три года. Мадана, во дни его отъезда сущего сопляка, знал больше по рассказам Галухи. Игрец тихо проклял свой слишком длинный язык, а толку? Пролитого не поднимешь…

Приезжих направили мимо купилища, прямо к стоянке «аррантов». Едва остановились возбуждённо гавкающие упряжки, из вторых саней выскочил нарядный юнец – и, неловкий на отвыкших ногах, пошёл к Болту, раскрывая объятия:

– Добро и удача тебе на земле предков, щитоносный предводитель Нарагонов, доблестный брат мой Болт!

Болт сделал полшага навстречу:

– И тебе добро, государев скоротеча, наследник Грихов, неутомимый Мадан.

На царском пиру Болт сидел бы изрядно повыше Фиринова племянника, однако здесь, у края земли, не лицо степенством считаться. Двое вельмож обнялись по-братски.

– Борво! Люди притомились в гоньбе, помоги им с палатками. И пусть ставят котёл.

Болт не пенял Мадану за опоздание, тот сам повинился:

– Это я должен был встретить тебя и помочь с высадкой…

– Не оправдывайся, брат. – Болт вскинул ладонь. – Ты вправе гордиться собой. Мне ли не знать, что за притчи подстерегают в дальнем пути! Множество гонцов сгинуло, так и не добравшись до цели, а тебя дорожные невзгоды лишь чуть задержали.

Мадан снизу вверх, с зарождающимся восторгом смотрел на мужественного бывальца.

Галуха тем временем заметил, что Мадановы спутники шли как будто двумя отрядами, притом очень неравными. Сытые, крепкие порядчики, ради прибытия накинувшие полосатые плащи… и вереница каких-то ходячих глодней, иссохших от голода и мороза. Игрец пригляделся к ним со смесью любопытства и отвращения, даже вспомнил отступника, спасённого Непогодьем…

…И ниже пупа расползлись ледяные нити: он узнал этих людей.

Ялмаковичи!..

Отпущенные Сеггаром в жестокое никуда, они всё-таки выжили.

И пришли спросить с Галухи за всё, что он намолол Болту.

Руки сами поднялись заслонить горло…

– Я бы подоспел раньше, но странствующий обязан попутью, – наполовину винился, наполовину хвастался Мадан. – Я уже оставил за левым плечом взглавье здешнего берега, рекомое Сечей, когда нам перебил путь след вот этих людей. Я велел разыскать бедующих и подать им помощь, и когда это было сделано, они вложили свои руки в мои. Я счёл их достойными присяги, ведь это витязи из Железной дружины, чьё ратное счастье померкло возле той самой Сечи… Оттого вышла задержка: с ними раненый.

Рядом с Маданом почётными рындами высились порядчики Новка. Ялмаковы сироты суетились поодаль – раскидывали палатку, несли кого-то под кров.

Болт кивнул с безупречным вежеством:

– Великодушие и стремление привлекать достойных суть черты истинного вождя.

– Кому присущи эти благородные черты, как не тебе, – подхватил Мадан. – Твои окольные, я смотрю, тоже молодцы один к одному.

– Моих па́робков ковала суровая Аррантиада, где есть место лишь сильным… – Могучий Борво приосанился, и за ним подначальные, а Болт, глядя на ялмаковичей, задумчиво продолжил: – Вот бы знать, чья рука железо согнула?

Мадана удивило любопытство боярина к таким мелочам, как свара вольных дружин, но раз Болт хотел знать, ему следовало ответить.

– О том ведаю лишь понаслышке… Эй! Добрый господин слово о Сече слышать желает!

Мятая Рожа подошёл с воеводой Гориком, они держались друг дружки:

– Благополучия на четырёх ветрах твоему высокоимёнству, щитоносец древнего рода.

Болт обратился к старшему:

– Что привело вас, добрые витязи, под боярское знамя?

Паробки, любопытствуя, подступили поближе.

– У Сечи мы сошлись с дружиной Сеггара Неуступа, и счастье отвернулось от нас. – Голос Мятой Рожи скрежетал ровно, безжизненно. – Сеггар стоял крепче в тот день. Мы не удержали знамени и не уберегли воеводу.

Болт поднял брови:

– Кто сумел сразить могучего Лишень-Раза?

– Наш отец был последним, оставившим поле. Он метнул в Неуступа топор, отмщая за поражение. Тогда из облаков слетел симуран и разорвал Ялмака.

– Симуран?.. Да кто их видел после Беды?

– Мы все видели. И сеггаровичи с кощеями.

Борво сощурил голубые глаза:

– Легко кивать на тех, с кем мы в море разминулись…

– И кто новый след ушёл пролагать.

– Галуха! – вспомнил Болт. – Эй, игрец! Видел ты симуранов у Сечи?

Пришлось Галухе выбираться из-за шатра, где он надеялся пересидеть эту встречу.

– Господин… не вели казнить… – Губы были чужие, голос противно дрожал, взгляды ялмаковичей целили в горло. – Я тогда об избавлении молился… живота не чаял… ни головы поднять…

Болт отмахнулся и учтиво кивнул Мятой Роже:

– Нет причин сомневаться в слове витязя из Железной дружины.

Его подручные оказались далеки от подобного вежества. Так всегда: дворня делает то, что господину не рука, не лицо, не обычай. Борво с молодыми паробками стали посмеиваться:

– Пёсина, бает, крылатая разорвала?

– Хороши витязи, шавок забоялись.

– Так вот кем нас гудила пугал!

– Храбры только беззащитным головы сечь.

– Даже гусляра, слыхать, убили за что-то…

Болт поглядывал то на своих, то на медленно звереюших ялмаковичей. Не вмешивался.

– Изоржавела Железная! Коржавая стала.

– Дед сказывал, в нашей деревне иней называли куржавиной.

– Вот вся и потаяла от пёсьего рыка.

Эти люди родились за Кияном, чем и гордились, но корни тянулись из андархского Левобережья. Слова оставались понятны, хотя выговор постепенно чуждел.

Сейчас зарежут, понял Галуха. Объявят виновным и… «Гусляра убили, слыхать…»

– А у нас плюгавцев звали коржавыми.

– Уродов противных – коржавищами!

– Кто воняет – коржит…

Ялмаковичи угрюмо молчали. На побеждённого всяк лаять горазд. И они стояли живые, а Ялмак ушёл под киянский лёд с отъеденной головой. Что можно ответить на правду?

– Будет вам, – сказал наконец Болт.

Остановил своих, как отец – разошедшуюся ребятню. Мадан смотрел снизу вверх, завидовал. Мог он вот так придержать витязей, давших ему присягу? Нутром чувствовал – нет. Зато сам с радостью принял бы водительство Болта.

Всё же один из паробков презрительно запустил:

– А какой ещё быть дружине, когда воевода негоден.

Насмешки затеялись по новому кругу.

– Рыба с головы тухнет.

– Одна слава, что Лишень-Раз. Топор метал – прометнулся, вражишку бил, бил, не убил…

– Живот на собачьи зубы сложил! Гав, гав!

Поношений приёмному отцу Горик не стерпел:

– Слышь ты, разбаба!.. Поди, безотцовье, отика лаять!

И шагнул вперёд. Мятая Рожа вытянул руку. Горик наткнулся, остановился, трезвея. Паробки обидно засмеялись:

– От раздевули слыхали. Старшак за отца встать не даёт!

Мятая Рожа сплюнул наземь.

– Иные только способны из-за боярской спины гавкать.

Мадан в растерянности смотрел на Болта. Кажется, пора было что-то сделать или сказать, явить себя вождём, но как? Боярин Нарагон погладил усы. Он развлекался.

– А что, брат мой? Дадим нашим еро́хам молодечество испытать? Иначе ведь не уймутся.

– Ну…

– А то вишь, волю взяли языками молоть. Пенял, не послушали! – Он зыркнул на своих грозно, но и с гордостью. – Думают, спесивцы, на нашем берегу мужи не родятся. А если ответ попросят держать? Ответишь, Дотыка?

Вперёд выступил крепыш, годный Борво в младшие братья:

– И отвечу, батюшка, и сам ответа спрошу.

Мадан кивнул. Мятая Рожа убрал руку. Горик вздохнул, словно тяжесть с плеч сбросил. И улыбнулся, впервые со встречи на морозном бедовнике. Улыбка вышла волчья, беспощадная. Мадан смотрел с бьющимся сердцем. Сейчас он увидит, каков в настоящем деле его человек. Его человек!

Быстро приготовили круг.

В знак раздора место подмели двумя вениками. Один свили из зелёного камыша, на второй не пожалели тонких лучин.

Вы постойте, погодите, о́блаки бегучие.

Вы умолкните, улягтесь, ветры буйные.

Утишитесь, волны грозные, на море-Кияне.

Как по первовременью из волн чудный остров восстал.

Как уж Перводрево могучее до небес поднялось.

Брали сильные Боги от того Древа пруто́чки.

Зелен прут живой – на долгую жизнь.

Мёртвый прут сухой – на неминучую смерть…

Болт спросил деловито:

– Чем биться выйдете?

Он распоряжался с видимым удовольствием, чаял славной потехи. Мадан тосковал, топтался, чувствовал себя простым позорянином, ждал срама, завидовал спокойствию и веселью старшего «брата».

– Безоружны не ходим, – заулыбался Дотыка. У него поперёк чресл висел хороший кинжал с рукоятью в бирюзе. Бирюза была яркая, красивая. Верный знак, что кровью умывалась исправно.

– В чем застали, в том и судись, – отозвался Горик сквозь зубы. При нём был виден только поясной нож, а взгляд как упёрся в Дотыку, так и не покидал его.

…Стали землю подпахивать, приговаривать:

«А чьё дело право, тому прямо глядеть.

А чьё дело право, тому бить сплеча.

А чьё дело право, тому верх держать…»

Оба веника закинули далеко в Светынь, они закружились, быстро уплыли.

– Как драться уговоритесь? – будто лакомясь, продолжал Болт. – До первой крови, до пощады, на смерть?

Дотыка засмеялся:

– С него, блёклого, поди, кровь-то не потечёт.

На Горике одежда впрямь висела как на шесте. Он сказал:

– Повинись, кичень, памяти Ялмака, иначе щады не дам.

– Сам щады не запроси, неключимыч!

Горик промолчал.

Ты, Земля Матерь, ты, Отец Небо!

Ты, батюшка Белый Свет о четырёх вольных ветрах!

Узрите правду нашу, с кривдой рассудите её…

Спорщики стояли натянутые, разделённые двумя аршинами выпаханной земли. Их замкнули в круг, отсыпанный угольями из жаровни. Окончив вещбу́, паробки поймали Галуху, успевшего тихо отступить с глаз. Принесли из шатра уд, сунули в руки:

– Играй давай.

– И… что… мне?

Ошибись с выбором, потом скажут – одному на руку играл, другому под руку.

– «Царь молодой на рать скачет», – велел Болт. – Знаешь ли?

Галуха знал. Надев на плечо обязь уда, страшным усилием отвёл руку, тянувшуюся взять заглавное созвучье «Самовидца»… повёл величавую голосницу. Загремели по гулкой земле неистовые копыта, хлынули, сметая лесных дикарей, всадники будущего Эрелиса Первоцаря…

Галуха играл, крепко зажмурившись. Не видел и видеть не хотел, что происходило в кругу.

– Да начнёт… – подал голос Болт Нарагон.

Аррант шагнул, хватая бирюзовую рукоять. Горик согласным движением уловил его правую руку, заставил глубже вбить клинок в ножны. Дотыку начало разворачивать. Не смекнув, что случилось, он пытался силой вырвать кинжал, когда Горик метнул левую пятерню за плечо, в откинутый куколь. Полетели прочь короткие ноженки. Трёхлезвийный нож-колодей оскалил среднее жало… сверху вниз куснул Дотыку в зашеек.

– …ся бой, – договорил Болт Нарагон.

Тело паробка сползло наземь, податливое и мёртвое.

Было слышно, как тосковали над берегом голодные чайки.

– Крив был сей человек, – невозмутимо приговорил Болт.

– Ярн-яр!.. – Остатки Железной отозвались с такой неожиданной мощью, что Мадан даже вздрогнул. Клич прогремел торжеством сбывшейся мести, отчаянно и прощально.

Болт прохаживался как ни в чём не бывало, теребил усы. Поглядывал на ялмаковичей как на сокровище, угодившее в негожие руки.

Борво из медного стал серым. Он-то уши развешивал, внимая байкам про то, будто дедовский берег больше не рождал храбрецов, лишь заскорблых кощеев! Всё враки? Или это он сам перехвалил подначальных?.. Святой круг разметали. Борво встал на колено, расстегнул пояс Дотыки, молча преподнёс его Горику.

– Пошли Есеню обрадуем, – сказал Мятая Рожа.

Горик пошёл за ним, неся почётную добычу.

Из палатки в лица дохнуло теплом. Молоденький отрок Озима, ходивший за раненым, теплил жаровню. Унот с таким отчаянием обернулся навстречу старшим, что те застыли на месте. Озима держал воина за руку, беспомощно повторяя:

– Дядя Есеня… дядя Есеня…

Есеня, столько раз просивший бросить его в снегах дикоземья, не отзывался. Мятая Рожа припал на колени, поднёс к ноздрям лежавшего шерстинки, выдернутые из одеяла. Шерстинки не затрепетали. Мятая Рожа покачал головой и бережно закрыл старому другу глаза:

– Что ж ты сам нас бросил, Есенюшка? Да ещё теперь, когда стало всё хорошо…

Деревянная лебедь

Когда Некша пришёл снова, раб валяльщика долго не хотел открывать.

– Хозяин… накажет… – шептал он сквозь решётчатое окошко в калитке. – Дел… много…

Он боялся. Даже у решётки стоял бочком, смотрел искоса. Изведав битья, повторения не хотел.

– Да я тебя, полохало дурное, не бить пришёл, благодарить!

Хотя дурным чувствовал себя сам Некша. И Клыпа, сопровождавший слепца вместо задиры-морянина. Скажи кому, чем занимались, ведь засмеют. Благодарили, уговаривали – чужого раба!

– Добрый господин…

– У меня попевки ласточками взлетали! Где горло хрипело, ныне звенит! Дашь науки ещё?

– Этот раб… ничего… не…

Окошечко начало закрываться.

– Я даже голосом вынес, – уже понимая, что толку не будет, взмолился Некша. – Где прежде дудка подхватывала!

Клыпа живо достал гусли, носимые, по обыкновению, под плащом, на плетёной верёвке. Вложил пальцы меж струн, через две. Извлёк одно созвучие и другое, показывая: вот тут Некша о прошлом торговом дне спотыкался, зато уж теперь!..

Гусли были слажены по его собственному разумению. Пальцы вверх, пальцы вниз – ухвати только распев, любую голосницу худо-бедно сопроводишь. Клыпа даже две верхние жилки со шпеньками снял за ненадобностью. Убрал про запас.

Чуткий Некша позже клялся: при звуках струн кощей сдавленно охнул, словно у него все зубы враз заболели. Окошечко закрылось.

– Э-эх! – бросил Клыпа досадливо.

Некша привычно взял его за плечо – идти прочь. В калитке щёлкнул засов.

– Доброму господину… – кланяясь, прошептал раб, – на торгу… шпенёчки кто-то задел…

Клыпа нахмурился. Ему было гоже. Некша сказал с облегчением:

– Так пошли выправим. Мы сухариков захватили.

Для певческих тайнодействий отправились к уже облюбованному обрыву. Этот берег звался Гнилым: ветер часто отгонял воду с за́плесков, обнажая чёрные топи. Ныне, после двух дней моряны, каменную гряду подтопило. Тут Некше пригодилась и нелюбимая палка, и помощь обоих поводырей, но он едва замечал.

– Ты, Мгла, кудесы творишь! – поведал слепец, распираемый хмелем первых успехов. – На чём прежде сипел, ныне серебром блестит, жемчугом катится! Куда вчера крыльев не было долететь – сегодня перстами касаюсь, завтра накрепко ухвачу!

Кощей помалкивал. Его плечо под рукой Некши ощущалось твёрдым, надёжным. Рамо человека, привыкшего быть сильней многих. Где жалкий урод из россказней собратьев-кувык? Хромой, беспалый, ветром шатаемый?.. В другое время Некша задумался бы, но не теперь.

– Ты молви, кощеюшко, тебя как наградить? Мы, ясно, не старцы кутные… но скатёрочку в уголке разостлать можем!

– Добрый господин… этого раба… хозяин… досыта…

– Ты, может, выкупиться подумываешь? Золота горстями не посулю, но щепотку чешуек…

Мгла озадаченно притих. Так, будто мечта с ликованием вынуть бирку из уха вовсе не посещала его.

– Я просто… чтобы ты… пел, – выдавил он наконец.

Некша продолжил увлечённо:

– А то слово в потешке! Где надо вверх для украсы, да я никак допрыгнуть не мог! Ан взял и вывел вдруг как по маслу! Слушай вот: он объехал целый све-е-ет…

Тут певца ждала обидная неудача. Голос, ещё не освоившийся в прозрачных высотах, ёкнул, сорвался.

– Ну вот… – протянул Некша обиженно, как ребёнок после сна о небесах, убедившийся, что наяву летать не способен. – А я радовался, дурак!

Мгла остановился. Босым ступням нипочём была россыпь битого камня, некогда скреплявшего вал.

– Смог раз… сможешь… ещё! – Глаза кощея горели двумя болотными огоньками, спотыкливый шёпот не бременился опасливыми почётами, звучал как приказ. – Наклонись… руку на живот… улыбнись… брови задери…

Клыпа, спохватившись, прикрыл рот. Вот за такие советы раба отпинал Хшхерше, да правильно сделал!.. Позже уверенность дала трещину. Теперь гусляр не знал, чью сторону взять.

– Пробуй!

Некша попробовал. Голос не взмыл сочно и вдохновенно, как вчера на торгу. Прозвучал жидко, блёкло… но всё-таки вытянул верно. А красу-басу́ – наживём!

Некша распрямился, улыбаясь уже не вымученно, а от уха до уха.

– Я тебе… – начал раб, но слепой вдруг стиснул его руку:

– Погоди… люди там.

– Люди, и что? – заворчал Клыпа. – Коверькины посовестные по бережкам не таятся, а прочие Воркуна не купили!

Пока шли, его решимость успела показаться зряшной каждому из троих. Правда, не настолько, чтобы искать нового места. А с полусотни шагов Некша проговорил уверенно:

– Дети там. Двое.

Когда приблизились, под обрывом стала видна лодка-челпа́нка, вынутая на песок. Маленькая, почти круглая. Остов, сплетённый из крепкой лозы, обшитый промасленной кожей. Такие некогда плавали по всему Воркуну, но при андархах не прижились в рыбацких ватагах. Ныне их видели только в…

Парнишка, сидевший на камне, вскочил как пружина. Подхватил острогу с костяным жалом.

…В Диком Куту.

У камышничков.

Отрок, исподлобья взиравший на удивлённых кувык, был столь же чужим по эту сторону Воркуна, сколь сами кувыки были бы в его родных плавнях – достань им безрассудства туда забрести. Кто-то знал камышничков потомством нищих, сбившихся за болотами в подобие племени. Кто-то – осколком первонасельников Левобережья, не сдавшихся Ойдригу. Парнишка стоял, равно готовый к драке и к бегству. Одёжа – крапивная домоткань, повадка вольного дикаря.

Он прикрывал собой девочку. Наряды линялые, перешитые: чернавка из небогатого дома. Лишь горела медным златом коса, на диво обильная: чесавши, гребень изломаешь, любовавшись, разум утратишь.

По пушистой косе и узнал её Клыпа, было растерявшийся при виде камышничка:

– Ракитушка! А ты что здесь потеряла?

Возглас, движение нарушили шаткое равновесие. Паренёк стремительно толкнул подружку к лодчонке:

– Греби! Я доплыву.

Водица в матёром Воркуне плескала стылая, не то что в ласковой ворге, но ему ли бояться!

Девочка пала на колени, кланяясь в землю, безгласно размахивая руками. Она была даже не шептунья, как раб валяльщика. Вовсе немая.

– Молит… тайну сберечь… – прошуршал Мгла. Он пристально смотрел на девочку, на её губы. – Безмерными… службами… сулит отслужить…

На песке, на чистой тряпице, лежала только что выловленная пеструшка: голова долой, хвост плескать норовит. Подростки собирались полакомиться.

– Разве мы злодеи какие, де́вице красной вослед худую славу пускать? – покривился Некша.

Клыпа разглядел рядом с рыбиной горсть серой соли. Дармовой, с ближнего кипуна.

– У вас, ребята, соль, у нас хлеб! – Гусляр показал торбочку сухарей. – Нам не золото друг от друга стеречь, нам, людям мизинным, дружество заповедано. – И улыбнулся. – Оставь воевать, свет грозный камышничек. Твою Ракитушку здесь ни полсловом не обесчестят.

Пока вечеряли, да и после, дикий пловец не промолвил громкого слова. Держал подруженьку за руку, а на троих взрослых поглядывал с опасливым любопытством, как на выходцев баснословной закиянской страны.

Два Шегардая существовали один для другого как бы за пеленой. Можно было родиться и постареть на Лобке, в глаза камышничка не видав. И так же, наверно, многие изживали век в Диком Куту, благо он простирался далеко за Ойдригову стену – сколько покрывал тёплый хвост зеленца.

Дети плавней просачивались на городские окраины. Шаечками, в сумерках, по ночам. Поживлялись, уносили что плохо лежало. Шегардайские богатеи выезжали в Дикий Кут охотиться. И тоже особо вглубь не совались.

– Ты мне науку дать обещал, – напомнил Некша кощею. – Чтоб я, значит, вверх-вниз голосницей похаживал! Лёгкими ножками по ковровым ступенечкам!

Камышничек уставился во все глаза: от еле шепчущего певческой премудрости ждут?.. Девочка и так неотрывно смотрела на раба, скромно сидевшего в стороне. Он редко поднимал голову, пряча обезображенное лицо, взгляд поймать было трудно. Однако ей удалось.

«Как ты понял меня?» – спросили нежные девичьи уста.

«Я умею».

«Ты их правда учить будешь?»

Рубцы на щеках болезненно натянулись – он почти улыбнулся.

«Увидишь сейчас».

«А меня говорить выучишь?..»

Безмолвные речи произносятся быстро, куда быстрее обычных. Мгла кивнул, повернулся, руками показал Клыпе: давай гусли. Клыпа с готовностью вытащил вагуду. Кощей взял бережно, нарукавниками. Повертел, приметил заклеенную надсадину.

– Смелый ты… в гусли играешь…

– А что?

– Так мораничи… жрецы строгие…

– Они одной улицей, я другой. Я им перед храмом хульных песен ведь не ору? Не ору. А они на торгу помалкивают.

– Царь Аодх в гусли играл, – напомнил Некша нетерпеливо.

Кощей указал пустые отверстия для шпеньков. Клыпа надулся:

– Для красы сделаны. Толку с них? – Мгла собрался что-то сказать, не успел. Клыпа вздумал разобидеться. – Я двумя пятернями песни играю, а ему, вишь, недостаёт! У самого вона перстов по одному на ноздрю!

Мгла торопливо спустил засученный было нарукавник. С рабским поклоном протянул гусли «доброму господину».

– Ну тебя, Клыпа! – восстал напряжённо слушавший Некша. – Ты, пиявка, сюда напросился, чтоб вместо Хшхерше мне учение портить? Ещё драться полезь!

Клыпа буркнул:

– И полезу, как изломает…

– Он мне глотку от надсады избавил, небось гуселькам урону не сделает! А то как хочешь! Сам себе играй, сам подыгрывай!

Клыпа выпятил бороду:

– Слыхано от соловушки шегардайского…

Однако гусли вернул.

Пришлось вновь тянуть рукава, являя жутковатые клешни, торчавшие из намотанного тряпья. Чуткая девочка сразу подметила, каким усилием он понуждал двуперстия к работе. Но – понуждал. Взывал к силе, которой некогда обладал. Поворачивал гусельные шпеньки, добиваясь верного звука…

Молчаливый камышничек взял толстый прут, принесённый волнами. Сбил песок, вынул ножик, начал строгать.

Клыпа ревниво наблюдал за кощеем.

– Угораздило кому попало гусельки вверить! – разворчался он наконец. – Умаюсь через твои проучки туда-сюда слаживать…

– Так не вверял бы! – осадил Некша. – А в руки дал – помалкивай!

– С чужого коня… – приподнялся было Клыпа. Хотел продолжить: «…среди грязи долой», не пришлось. Мгла добился нужного голоса от последней струны, сам подал гусли. Клыпа схватил их как отбитое в схватке сокровище, даже отвернулся, закрываясь плечом. Привычно сунул пальцы между струн. Взял книзу, ударил… взял кверху…

– Ты мне тут что начудил? А ну сделай как было!

– Погоди! – вскинул руку Некша; он что-то услышал.

Не чая объяснить, Мгла подобрался к гусляру на коленях. Снял его персты с деревянной палубки. Утвердил их на струнах, через одну, а большой палец – щепотью. Сам провёл сверху вниз… снизу вверх…

– А ещё? – жадно, севшим голосом спросил Клыпа.

Теперь услышал и он.

У облезлых, бросовых гуселек прорезался голос. Привыкшие бессвязно юродствовать – заговорили. Отозвались волнам, бежавшим на берег… песне, что взялся напевать Некша…

Мгла переставлял руку Клыпы, менял хватку, сплетая перстный узор. Кощей и кувыка выманивали из гуселек созвучие за созвучием, вдвоём делали то, что Клыпа будет повторять сам, а Мгла в одиночку не сделает уже никогда.

– Злодей ты! – неверным голосом вымолвил наконец Клыпа. Некша позже будет клясться, что якобы Клыпа распустил сопли, и тот посулит прибить его за неправду. – Это ж я сколько песен!.. Всё заново!.. А поголосицу твою как прикажешь уразуметь?!

Кощей опять почти улыбнулся, мол, сроднишься, струны подскажут… Отвлекло движение камышничка.

Паренёк бросил ему в руку шпеньки. Искусно вырезанные, даже с расщепами. И уже тянул из поясного кармашка моточек жильной лесы:

– Держи, дядя, струночки.

– Навязать успеется, – свёл брови Некша. – Ты проучку мою давай!

Какое! Клыпа мигом свил петельки, продел под косточку гуслей. Шпеньки всели в отверстия, как там и были. Парнишка знал толк. Зря ли на носу челпанки гнула шею, распахивала крылья резная из дерева лебедь.

Вот наклонился к подружке, шепнул на ухо. Юная чернавушка перехватила взгляд кощея:

«Дайша тоже думает, ты выучишь меня говорить…»

«Дайша?»

«В угодья зовёт, а как мне в его вежу войти? Немую, скажут, привёл, таковы и дети родятся…»

Мгла не отвечал. Думал.

«Я тебе повязки сменю… выстираю, высушу… придёшь?»

– А нам с песнями не временить стать! – Некша, по обыкновению, взял быка за рога. – Слушай вот, кощеюшко, какую мы потешку новую сочинили!

Со второго раза раб валяльщика стал показывать Клыпе созвучья. Тот неловко повторял, сбиваясь, ахая то в безнадёжном страдании: никогда не упомню! – то в восторге: сами ошибки временами рождали украсы для голосницы – одну другой драгоценнее.

– Охти-ахти, надо замуж идти!.. А вот так если? А так?

Гусельки под руками смеялись, ощеулили, хрипели, закашлявшись. Знал ли, неся их под полой, каков станется первый шаг прочь от нищего треньканья?!

…Подспудно, в глубине души – знал! Ибо тот, у кого вовсе уха нет на меру и красу, к вагудам не тянется.

– Голоден пойду! – почти не скрываясь, всхлипывал Клыпа. – Холоден спать лягу! Посовестным голову заложу! А стальные струночки да эх прикуплю!..

– Не до нас нынче посовестным. Сами в лапти переобулись.

– Всё равно прикуплю!

Мгла внимал, опустив кудлатую голову. Наконец тронул за руку Некшу:

– Добрый господин… а слова… склад… согласия… кто обрёл?

– Так морянин, кому ещё. Он у нас зол глаголы весёлые на нитку низать.

– Стерпит ли… господин… Хш…

– Хшхерше.

– …если… красный склад… потревожу?

– Обиженных в Исподнем мире возы тяжкие возить нудят. Что на уме держишь, всё сказывай!

Кувыки объявились у Малютиной калитки тремя днями позже.

– Да мы чуть в тот же вечер не прибежали! – принялся взахлёб рассказывать слепой.

Колченогий подхватил:

– Сел я песни на новый лад переигрывать, думал, жар-птица в руки слетела, а она – фрр! Пёрышком поманила…

– Решил, поголосицу не сберёг! Подкручивать взялся.

– Напрочь строю не стало!

– К тебе хотели.

– Вечерело уже, нам, худым кувыкам, улицами угрозно…

– А оно свербит!

– А нешто сами не совладаем?

– Я петь, Клыпа шпеньки ладить…

– И наладил! Что, не возмог?

– Хшхерше, слушавши, на стенку полез.

– Морянской спесью надулся.

Мгла смотрел на одного, на другого.

«Неудача – та же удача, только скорлупка потолще…»

Так когда-то говорил Ветер.

Какое годить до уединённого берега! Клыпа вытянул из-под плащика гусли, бросил на грудь. Торопливо показал строй. Ринулся в наигрыш.

Его пальцы ещё не выучились порхать по звонким тетивам, рождая звучание в изяществе пляски, в неистовстве летучих прыжков. Заплетались, как ножки дитяти-дыбушонка при первых в жизни шагах. Где вымучивали, где выдразнивали из гуслей верные голоса.

Созвучие за созвучием.

Некша тоже не удержался – запел.

Вполголоса, медленно, помогая спотыкливому гусляру.

Что Полуденная, что Третьи Кнуты были улицы людные, деловитые. Прохожие замедляли шаги, иные останавливались.

Горбун мялся с ноги на ногу, не смел вытащить бубен, встрять в беседу голоса и струн.

Под ноги, цокая об уличный камень, вкатился медяк. Потом ещё.

Кощей бочком выбрался из калитки. Взял у Бугорка бубен, почти неслышно опробовал. Стал ударять то кончиками перстов, то костяшками. Заставил рокотать далёким прибоем, па́зыками живой весенней грозы. Горбун вроде уловил меру, потянулся за бубном… ждал ли, что калека-раб, прячущий серыми колтунами уродство, пустится в пляс? Учинит вдруг ломание, как поединщик перед схваткой на мостике? Пройдётся по гудящему ко́лу запястьями, локтями, плечами, коленями, давая голосу бубна всё новые краски…

Бросит вагуду Бугорку, шмыгнёт обратно в калитку.

По делам награда

Когда стало ясно, что в жилом покое скоро не станет места от книг, Лихарь просто перенёс свои занятия в книжницу. Учеников с их лествичниками, судебниками, хвалебниками сперва разогнали по углам, потом выдворили в пустующие палаты, чтоб не мешали. На большом круглом столе, под немигающим взором Матери Всех Сирот, стопками громоздились книги совсем иного свойства. «Свойства морских гадов» попирали «Перечень териаков», с них грозило упасть «Слово о снадобьях отравных и противотравных»…

– Учитель, орудники вернулись! – сунулся в двери дозорный. – Пороша с Шагалой к воротам бегут!

Лихарь с видимой неохотой отложил «Роспись болотным травам северных украин Андархайны».

– Веди сюда немедля.

И они явились, покинув только лыжи, толстые кожухи да кузовки с остатком припаса. Румяные, разгорячённые быстрой гонкой вобрат. С искрами снега, тающего на волосах.

– Славься, Владычица! От воли её, по слову твоему, нашим радением!.. Вот, учитель. Исполнили.

Лихарь принял закрытый чехольчик. Удостоил орудников мимолётного взгляда.

Пороша и Шагала стояли вытянувшись, прижав к сердцу кулаки. Говорили одним голосом, таращились, кажется, на один и тот же камень в стене.

Отрада учителя, гордость воинского пути!

Приняли повеление, убежали, исполнили, возвратились. Живые, здоровые, бодрые. Хоть сейчас опять на орудье.

Откуда же ощущение ненадёжного льда под ногой?

Лихарь посмотрел на образ Владычицы. Всё-таки Аргун Ляпунок был истинный богописец. Женщина с величавым одухотворённым лицом собирала к себе детей, одетых очень по-разному, от парчи до нищенской гуньки. Открывала перед ними книгу и в ней – мир, полный чудес. Глаза, выписанные с едва ли не пугающей живостью, проницали самую душу. «Матушка, надоумь…»

– Учитель, мне уйти? – вполголоса спросил Беримёд. Он только что принёс очередную стопку книг и листал самую толстую, ища потребное Лихарю.

– Останься.

Беримёд кивнул, склонился над рисунком шипастой рыбы, а Лихарь снова повернулся к орудникам.

Он знал обоих ещё до их прихода в Чёрную Пятерь. На то был стенем Ветра, чтобы унотов наглядывать.

Чехольчик лёг на стол.

– Жду повести вашей.

Пороша начал без промедления:

– Сыскали мы, значит, песнотворца, как ты велел… Этот Кербога по-прежнему слагает только дозволенное, иного мы не слышали ни от него, ни от других. Сколько можно судить, он любим мирянами за благоверие и благонравие, но большой ватаги не держит, с ним только дочь и старик. Нас он принял, как подобает прощённику, скромно и боязливо. Потом, как ты и предвидел, стал вопрошать, и мы поведали необходимое. Кербога выговорил седмицу срока…

Образ Владычицы на стене чуть заметно покачивал головой в огнистом венце: «Не утаишь, не утаишь…» Пороша старательно обходил его взглядом.

– …И был вновь разыскан нами в Линовище, где пел на празднике отпускания обетованных. Мы забрали то, что он дал нам, и…

– Хотён был уже там? – перебил Лихарь. – С поездом?

– Нет, учитель. Он, наверно, только сейчас подходит туда. Миряне взяли обычай пировать и прощаться заблаговременно… чтобы не оскорблять бабьим рёвом уход под руку Владычицы. Вот… Приняв грамотку, мы сполна заплатили Кербоге, как ты велел, и побежали домой. На том всё.

«Не утаишь…»

Лихарь прошёлся по хоромине туда-сюда. Беримёд поднял голову от книги, ожидая чего-то. Лихарь остановился, резко бросил:

– Ты не рассказал, как дела у наших верных в Кутовой Ворге.

Орудники вздрогнули от неожиданности: как? откуда?.. Даже это у них вышло разом и так одинаково, что Лихарь усмехнулся:

– Я должен поверить, будто вы седмицу в снежной норе мурцовку сосали? Когда рядом волька с тёплыми избами?

Пороша сглотнул.

– Кутовая Ворга, где тайные воины всегда находят пищу и кров, кланяется великим поклоном дому Владычицы. Им как раз принесли письмо от среднего сына, что теперь жрецом в Шегардае, и большак дал мне читать его. Сын пишет: город бывает захвачен метелью, но по молитвам святых людей наказание вновь умягчается… Не обессудь, учитель, я просто хотел сперва рассказать, как исполнялось орудье.

Лихарь ждал, чтобы прозвучало «…и на том воистину всё», но смущённый Пороша просто умолк, а великий котляр вдруг понял, что́ было не так.

Шагала, вечно алкавший внимания и похвал, ни разу не влез с обычным «А я!..».

Лихарь вновь с головы до пят оглядел обоих орудников. Заложил руки за спину, дважды измерил промежину от стены до стены. Остановился.

– Ты, – приказал Пороше. – За дверь.

Старший орудник повиновался, успев заполошно переглянуться с Шагалой и услыхать приказ источника Беримёду:

– А ты у двери постереги.

Выпроводив Порошу, Лихарь вновь стал измерять шагами чертог. Вот что-то увидел в книге, доставленной Беримёдом. Поднял, стал читать не садясь. Была у него такая привычка. Злые языки болтали, будто от долгого сидения ныла на седалище старая рана.

Шагала молчал и не двигался, только вверх-вниз гулял по шее начавший пробиваться кадык. Лихарь внезапно поднял глаза:

– Правду говорят, будто ты под самое орудье Бухарке веред лечил?

Шагала зримо приободрился:

– Я, учитель!

– Ухо мял, значит?

Гнездарёнок заулыбался:

– Мял, учитель. Всё как ты нам показывал!

Книга резко хлопнула о столешницу.

– Так, да не так! Я учил тонким шильцем притыкать, не колуном гвоздить дровосечным! Ты веред убрал, а в брюхе закрут с надмением поселил!

– Я…

Голос Лихаря не сулил хорошего:

– Ты ухо измял и на орудье ушёл, заботы не ведая! Ищи-свищи! Я тебе дозволял перстное деланье без надзора творить?

– Там Лыкаш был! Он…

Гнездарёнок успел заметить некое предвестье удара. Уклониться не посмел бы, даже если бы смог. Перед глазами вспыхнуло белое полотнище, взорвалось звёздами.

– Не «Лыкаш», а «господин державец высокостепенный»! Значит, это он искусство костяного пальца тебе объяснял? Ты чьё благословение должен был испросить, долбня?

Шагала размазывал красную жижу, всхлипывал, булькал, страшился измарать наборный каменный пол…

Пороша маялся по ту сторону двери. Переступал с ноги на ногу, слыша то глухой рык Лихаря, клокочущий нешуточной яростью, то отчаянные стенания Шагалы. Тяжёлая и толстая створка едва пропускала отголоски. Пороша напрягал слух, но ничего внятного не мог различить.

Холодница. Холодница. Тяжёлый ржавый ошейник…

А то вовсе – чёрный столб за спиной…

По счастью, он не отважился припасть ухом к доскам. Дверь открылась внезапно и почти сразу настежь. Беримёд вытолкнул Шагалу – тот спотыкался, зажимая расквашенное лицо. Пороша испуганно убрался с дороги.

– Учитель зовёт, – хмуро сказал Беримёд.

Пороша сделал шаг и другой. Беримёд притворил дверь.

В свете дозволенного огонька лицо великого котляра было вырезано из бледного дерева. Ни чувства, ни помысла.

– Вы, двое неучей, меня замыслили провести? – проговорил он тихо, ровно и страшно. – Надуть, как приспешника на поварне?..

Пороша заледенел.

– Твой товарищ немало занятного мне поведал, – продолжал Лихарь. – Хочу послушать, что добавишь. Да не лгать мне больше, не потерплю!

В дальнейшем Пороша так и не вспомнил движения, бросившего его перед источником на колени. Он и собственных речей пословно не вспомянул бы.

– В Кутовой Ворге подошёл ко мне шегардайский местнич с улицы Днище, именем Комыня…

Он со странным облегчением исповедовал всё как было. Несчастную Комыничну, танец Шагалы, вечернее возвращение и то, чем кончилось дело. Материнские глаза со стены наконец-то лучились строгим одобрением: «Набедил – скажи „крив“, прими кару да поблагодарить не забудь…»

На середине его повести Лихарь кивнул Беримёду. Снова отворилась и затворилась дверь, и рядом с Порошей пал на колени Шагала.

– Денежный почёт когда приняли? – прозвучал первый грозный вопрос. – Когда девка уже мертва была?

– Нет, учитель… прежде…

– Покорыстовались! – Голос Лихаря звенел отвращением. – Взяли малое орудье, ничего толком не разузнав! Не благословясь! Волю Владычицы не испросив! И первое, что сотворили, – почёт приняли! Ты, старший! Хотя бы серебро в храм отнёс?

Пороша мотнул головой. Выдавил через великую силу:

– В городе прогуляли…

– Встань.

Пороша выпрямился, явственно ощущая лопатками столб. Удар не звёзды высек из глаз – отнял чувство верха и низа, швырнул в дурнотный туман.

– А ты, значит, взялся напёрсток смерти у неё в рёбрах искать? – Голос учителя, обращённый к Шагале, опять был ровным и жутким. – Две крапинки выучил, от поноса да соплей избавляющие, и туда же, чирьи лечить, костяным перстом убивать?

– Ты нам…

– Я тяжко грешен Владычице, но такого не заслужил!.. Я вам, недоумкам, ладонью на теле место показывал!

– Ты говорил, рука сама в тот напёрсток…

– Говорил! А ещё говорил, что Владычица твою руку направит через великое послушание! Через великие знания, до которых тебе пятеры сапоги железные истоптать!

…И звонкий шлепок. Удар принял Шагала, но испуганное Порошино тело ощутило боль как свою. Пороша судорожно дёрнулся, и стало темно.

Когда наказанных оттащили в холодницу, Лихарь наконец взялся за свиток, доставленный орудниками. Беримёд вопросительно смотрел через стол, вновь готовый уйти по первому знаку.

– Сиди, – повторил Лихарь.

Беримёд был молчалив и умён, в его присутствии великого котляра посещали дельные мысли.

– Иные сочли бы меня слишком суровым, – проговорил он, весомо похлопывая по ладони чехольчиком. – О девке с Днища я слышал, она была вправду никчёмна. И парни, пусть опако и косоруко, в конце концов исполнили дело… Притом в городе, который у многих с непривычки отнял бы мужество…

Беримёд смотрел ему в глаза.

– Я слушал тебя и вспоминал учителя Ветра.

– Пирующего ныне с Владычицей…

Оба вычертили трилистники померкшего пламени.

– Сколь прав он был, приблизив тебя, а не меня, – продолжал Беримёд. – Эти двое уже никогда не выйдут из твоей воли и не попробуют обмануть.

Лихарь улыбнулся. В вороте простой тельницы моталась на цепочке монетка.

– А ещё я собственную оплошку исправил, брат мой. Хоть и не до конца.

Беримёд удивился:

– Разве тебе есть в чём себя упрекнуть?

– Кто часто любуется собой, не достигает высот, – сказал Лихарь. – Вспомни прошлый поезд с новыми ложками: обычай торжественной казни, привитый андархами дикоземью, в который раз явил свою мудрость… И вот накануне нового поезда Справедливая ввергла в мои руки отступника, а я… я поддался злобе мгновения. Я посмел забыть, что месть, услада мирянина, глупа, горька и бессмысленна, если не становится орудьем Владычицы. Когда на дороге не сыскали даже костей для Великого Погреба, я усвоил урок… И вот Царица в своём милосердии попустила ошибиться этим двоим. Настоящей казни в этот раз мы лишились, но наказание у столба новые ложки увидят…

Поддев ножом, он сдвинул крышку чехольчика. Вытряхнул свиток.

Кербога не воспользовался берёстой, вручённой орудниками. Где и как скоморох добыл прекрасный кожаный лист? Но – добыл. Пернатая андархская вязь изливалась ровными строками. С нарядными буквицами при каждом круге стиха.

Ещё в лист была завёрнута дудка, а строки в разных местах сопровождались россыпью каких-то точек.

Лихарь сперва прочёл написанное молча. Сколько бы ни гневалась мирская учельня, привычка читать про себя оказывалась кстати и тайному воину, и царедворцу, и государю.

– Послушай-ка, Беримёд…

Лики святые в чёрном граните

Высек огонь Беды.

Жил-был великий мудрый учитель,

Пестовал молодых.

Он любил мальчишкам повторять:

«Не забывайте Мать

Почитать,

Прославлять,

Защищать…»

Ночь напролёт не спится в заботах,

В душу стучится зов:

Где-то, наверно, плачут сироты,

Просят пустить под кров.

У лихих людей он забирал

И в сердце принимал,

Обучал,

Наставлял, Распрямлял…

– Боговдохновенный Кербога, – еле слышно прошептал Беримёд.

Воровская песня про Кудаша не поминала имени, возносясь до торжественной хвалы вольнолюбцу. И сказ о Ветре будут петь без имени, просто ради красного слова, ради грусти и мудрости, тревожащей сердце.

Лихарь продолжал читать нараспев:

Он малышей готовил к полёту

Прочь от своих седин.

Крепко его любили уноты,

Злобствовал лишь один.

Становясь со всеми на крыло,

Он правил ремесло,

Но оно

Принесло

Только зло…

– Смотри, что сделал Кербога, – кончив читать, сказал Лихарь, и Беримёду помстилось, будто голос великого котляра дрогнул. – Он дал нам не только слова, но и наигрыш! Здесь показаны голоса дудки и обозначен распев… Я велю ученикам накрепко затвердить эту хвалу. Пусть бестрепетно поют в перепутных кружалах, останавливаясь на ночлег. Мы сделаем списки и разошлём в храмы, где славят Владычицу… И вот ещё что. Кто хоть пальцем тронет Кербогу, я тот палец сам отсеку.

В покаянной был один ошейник, на который больше не пристёгивали наказанных. В нём когда-то маялся Ветер, теперь железную снасть обвивали лепестки сусального золота, трепетавшие от движения воздуха. Пороша всё следил за ними, сидя у противоположной стены. Скоро холодница оправдает своё название, но покамест разогнанному, разгорячённому телу было тепло, да и вытянутые ноги радовались отдыху.

Может, Лихарь велит закинуть им сюда по тощему одеялу. А может, и не велит. Насмерть в холоднице не застынешь, но зубами настучишься вдоволь. Ибо покаянная есть далёкое, очень далёкое подворье Исподнего Мира, каким тот видится из Левобережья.

Шагала хоть мог гулять туда-сюда, разминаться. Пороша – ни лечь толком, ни встать. Ржавое железо корябало беззащитное горло. Диво! На душе всё равно было веселей, чем по дороге из Шегардая. Это оттого, что утаённое прегрешение больше не залегало течения жизни. Вытерпеть кару, взять честь – и ручей опять зажурчит. Каково много лет жить под грузом неисповеданного греха, Пороша даже представлять не хотел. Наверно, очень скоро станешь злым, подозрительным, начнёшь в каждом видеть охотника до чужих тайн…

«Как Лихарь, – посетила Порошу внезапная и крамольная мысль. – Да ну…»

– А вы́тные были пирожки в Шегардае, – сказал Шагала.

У Пороши в животе немедленно заурчало.

– И пиво вкусное…

Они посмотрели один на другого и засмеялись.

В кружале

Когда «Сорочье гнездо» навещали Машкара или Цепир, в обычно шумном кружале воцарялась редкая благопристойность. Прекращали галдеть заядлые игроки, метавшие бабки. Даже задорные крики, сопровождавшие победные или проигрышные броски, звучали как-то потише.

Кто решится тревожить уважаемых гостей, с которых Харлан Пакша никогда не брал платы!

– Сдаётся мне, мальчик непреклонен, – сказал Машкара.

Цепир ответил не сразу. Перед ним на столе знаками вниз рассыпалась зернь. Цепир водил над ней ладонью, угадывая костяшку, похищенную Машкарой: забава, требующая тонкого сосредоточения чувств.

– Принято считать, что среди праведных неизменно согласие, – медленно проговорил он наконец. – Дееписания Андархайны не помнят мятежных царевичей.

Машкара грустно улыбнулся:

– А песни послушать, непокорство прежде послушания родилось. Мы-то знаем, что при каждом благом и милостивом правлении хватало упрямцев.

– И что с того? – пожал плечами желчный Цепир. – Хоть один ослушник счастьем облёкся? Ты взял зубатку и сети, друг мой.

Машкара выложил на стол костяной прямоугольник. Зубатка скалила собачьи клыки, силясь обойти невод, раскинутый на другой половинке.

– Юнцы строят крепости из песка, но приходит море, и вот уже лишь чайки плачут над берегом…

Царский райца тщательно смешал зернь на столе.

– А песок вновь гладок, как дееписания, выправленные Вааном. Возьми кость, друже.

– Потом родится очередной своевольник, и уж его-то крепость прочна, как Закатные скалы…

– Ныне расплавленные Бедой…

– Вот именно, – проговорил Машкара задумчиво. – Невлин почти в открытую называет мальчика неблагодарным. Его-де холят на царство, а ему лишь бы сестру увезти с собой в Шегардай.

– Где долг перед престолом! Перед отцом, наконец! – неожиданно верно и смешно передразнил Цепир выспреннюю речь старика.

– На то, что яблочко, мол, от строптивой яблоньки, не намекал?

– Намекал… обиняками, конечно. Надо бы, мол, растить добрую славу родителя, а не худой пищу давать.

– И что?

Цепир неохотно поднял глаза:

– Я обучен проницать помыслы, таящиеся за напускными улыбками. Отрок поистине удивляет меня. Он тих и внешне сонлив, но внутри кремень. Помогай нам всем Отец Небо, если из этого кремня высекут искру.

Взгляд Машкары стал пристальным.

– А не маловат кремешок?

– Маловат, – согласился Цепир. – Всё дело в том, чего мы не видим. Если под камнем песок, его смоет первая же волна. Но вдруг это скала, чьи корни в стане земли? Под ударами волн она будет только расти…

– А море – становиться всё яростней, – вздохнул Машкара.

За кружальными столами не было порожнего места. Вот почтенные вожди рыбацких ватаг, по старой памяти рекомые кормщиками. Сегодня их счастливо миновала большая волна, зато жадно брала наживку треска, а донные ловушки принесли мякишей. Вот купцы во главе с Жалом, беседующие над теми самыми мякишами, пожаренными в птенцовом жиру. На устах торговые прото́ры, только слышно: «Шегардай» да «на Радиборе искать». Вот порядчики, полусотник Обора, спрятавший в бороде выбоину на челюсти…

Добрые, работные люди. Скольких сметёт вихрящаяся волна, если неодолимое море, выглаживая берег, упрётся в скалу?

– Решение владыки изумило и порадовало меня, – сказал Цепир. – Цари былых времён предпочитали приказывать. Владыка избрал кажущуюся уступку, давая мальчику споткнуться о собственное упрямство. Оплошает – не на кого будет пенять.

– С ним рядом маленький райца, – напомнил Машкара.

– Ставший ещё меньше на два звена пальцев, – привычно скривил губы Цепир. Однако ладонь, плывшая над рассыпанной зернью, замедлила движение, а взгляд, устремлённый в паутину тончайших ощущений, обратился к давно опостылевшей яви.

Машкара улыбнулся:

– Телесная убыль порой лишь подстёгивает проворство ума. Наши юнцы уже смекнули, как использовать увечье Мартхе к своей выгоде. Ты видел новико́в, прибывших из мирской учельни?

Сомнения Ардвана

Сквозняк, тянувший подземной улицей Выскирега, веял запахами ску́ченного людского жилья. Из тёмных отнорков разило застарелой мочой, трудники в пропотелых зипунах катили тележки, весёлые девушки распространяли душноватые во́ни, откуда-то струился дух калёного масла… и надо всем властвовал запах рыбы. Он шёл от коптящих жирников по стенам, пронизывал наружные воздухи, тёкшие холодными нитями из ветряных дудок, сплетался в дыхании толпы, питавшейся от щедрот Кияна.

Добрые выскирегцы кланялись Ознобише. В охотку и с гордостью объясняли кто гостю, кто заезжей родне:

– То Мартхе, райца третьего сына.

– А не молод?

– Кабы ум бороды ждал…

– Он муки принял за государя Эрелиса.

– Он злодеям царских тайн не открыл.

– А рядом кто?

– Сибира не узнаёшь? А́твы, кружевницы, сыночка?

– Да не о нём пытаю! Девка, очам радость! Она чья?

Два новика пугливо жались друг к дружке. Рядом шёл Ознобиша, то есть Мартхе, но он был совсем не такой, каким они его помнили. Чужой взгляд, чужая улыбка… Правую руку облекла тонкая пятерчатка, расшитая золотой и серебряной нитью.

– Тебе хорошо… – выговорил наконец Тадга. Он был выше коренастого Ардвана на полголовы, но ёжился и сутулился так, что выглядел меньше.

Ознобиша повернулся к нему:

– Это чем же?

– Ты здесь всё знаешь, а мы… дальше Подхолмянки…

Ознобиша пожал плечами:

– Меня в мой первый день порядчики увели выяснять, с чего это я, соплёнок, царским знаком размахиваю.

Прикормленный мезонька, по обыкновению семенивший за райцей, стрельнул глазом сквозь льняные вихры:

– Для приезжих мой господин составил внятные начертания. Их на исаде…

– Цыц! – усмирила нахального служку стройная Нерыжень. Лёгкой рукой добавила подзатыльничка. – Молчи, покуда не спросят.

Тадга всё жаловался:

– Я и с начертаниями пропаду, не найдут…

– Ты, счислитель, поворотами ошибёшься? – удивился Ардван. – Бьёмся на пирог с окунем, что наума́х с любого места домой выйдешь?

Домой – это в стражницкую возле царских покоев, где покамест обитали друзья. Добившись их выезда из Невдахи, Эрелис оговорил жильё, но там пока не было даже двери.

– Беззащитный счислитель в миру обиден…

– Так если что, ты к порядчикам!

Ардван расправил грудь, приосанился: заметил впереди два полосатых плаща. Рядом орудовал тряпкой грустный бесхмелинушка. Смывал со стены рисунок: суровый воитель, преувеличенно широкий в плечах, несёт измождённого, окровавленного юнца. Уличные дозорные были простые воины, отнюдь не допущенные стеречь царские подземелья. Ардван всё равно смотрел с завистью, словно кольчугу на грудь примеряя.

– Ну тебя, – сказал Тадга. – Мартхе сам сказывал…

Порядчики с десятка шагов отдали царскому райце воинское приветствие. По-особому, чеканно шагнули, стукнули в камень ратовищами копий. Ознобиша поклонился в ответ, сказал Тадге:

– То давно было.

– Тебе хорошо говорить…

– Завёл нойку, – вздохнул Ардван.

Ознобиша остановился:

– Друг мой Тадга, не стоило ли тебе нынче дома передохнуть?

– Позволь, я его назад провожу? – лениво мурлыкнула Нерыжень. Поймала за ворот мезоньку, сунувшегося в сторону.

Тадга, всхлипывая, повернулся к Ардвану, словно тот был во всём виноват:

– Мне вовсе в Невдахе надо было остаться! Ты, краснописец, к делу будешь приставлен, а я? Ворона залетя́щая…

– Я у Горного Хозяина знатной руки́ к письму не просил, – буркнул Ардван. – Я бы лучше воином стал.

Сибир усмехнулся, глядя сверху вниз:

– Ага, тайным, в котле. Ты ж обетованный… ох, Мартхе… прости.

Ознобиша вправду слегка вздрогнул, но справился:

– Я тоже когда-то гадал, кому я, отброс воинства, пригожусь.

Тадга понял по-своему:

– Это не здесь тебя лиходеи схватили?

Правую руку Ознобиша старался книзу не опускать, вкладывал за полу шитого кафтана, где была расстёгнута пуговка.

– Нет, – ответил он ровным голосом. – Совсем не здесь.

– Пошли, – нахмурился Сибир.

Ещё сотня шагов, и Тадга вздохнул с видимым облегчением. Повеяло свежей сыростью. Впереди забрезжил синеватый дневной свет.

На исаде

На исад удалось выйти через великую силу. Подвысь в середине торга заняла очередная скоморошья ватага, отчего жителям стольного Коряжина стало не до покупок. Вот призывно загудела шувыра, слаженно вызвонили андархские уды – большой, средний, малый. И наконец вздохнула глиняная дудка. Повела дивную песню, известную каждому выскирегцу. Только не каждый игрец умел так пронести голосницу. Где надо – украсить, где надо – явить простоту, в которой душа.

– Это кто так гудит, не Сойко ли наш?

– Он, он!

– Сманят за собой, кого слушать останемся?

Песня о любви и прощании звучала не зря. На подвыси, сплетя руки, закружились парень и девушка.

Красавица, ясно, была подставная. Мочальную косу, тряпичную грудь приспособили узкоплечему недорослю. Настоящие девки у скоморохов плясали и пели, но не лицедействовали. Сто лет назад женства не потерпели бы даже среди позорян, но древнее благочестие отживало.

Ватажок, обладатель красивого звучного голоса, баял нараспев за обоих. Бахарь кутался в тёмный плащ с глубоким куколем, кружил по окраине подвыси, как подстерегающая судьба:

«Для чего ты дорожную сумку сложил,

Обозначив прощания час?

Или плохо ты батюшке службу служил,

Что расстроилась свадьба у нас?»

«Твой богатый отец был со мною суров,

Уходить приказал со двора,

Да ещё посмеялся: какая любовь,

Если нет за душой серебра?»

Наверх, оживляя действо, выскочил мужик с накладным брюхом, усатый, бородатый, в опашне из пёстрых лоскутьев, изображавших парчу. Топнул ножищей, пригрозил кулаками, яростным взмахом руки указал парню – вон! И сам спрыгнул долой.

Жених наклонился к уху невесты, воздел перст, поверяя страшную тайну:

«Только слышал я землепроходца рассказ:

Есть за морем на острове клад!

Откопаю его – поведётся у нас

В новом доме достаток и лад!

Говорят, будто накрепко заперт сундук,

Будто про́клятый он, – ну и пусть!

Упорхнуть не позволю удаче из рук,

Будет надо – с драконом сражусь!»

«Неминучая судьба» оскорблённо шарахнулась, взметнула широким плащом, занесла когтистые пятерни… Позоряне взволнованно возроптали. Невеста заломила руки:

«Не ходи, мой любимый, прошу, не ходи!

Дармового богатства не тронь:

Не про нас он в земной похоронен груди,

Этот клад из далёких времён.

Я гадала, и вышло – случиться беде,

Потому что сказанье не врёт:

Тот сундук заколдован на жизни людей,

Он в отплату твою заберёт!

Лучше биться в трудах, неудачи терпя,

И кормиться от собственных рук,

Чем постылую жизнь коротать без тебя,

Мой болезный, сердечный мой друг!»

На подвысь запрыгнули ещё скоморохи, ряженные бабами. Окружили невесту, увлекли прочь. Жених сдёрнул смётанный живой ниткой кафтан. Явилась лицедейская кольчуга, связанная из жёсткой верёвки, крашенной под железо.

Но не девичье дело – стращать молодца.

Слишком смел, и горяч, и силён!

Все заветные тропы прошёл до конца,

Все опасности выдержал он…

Доброго молодца взяли в кольцо страшилы, косматые, хвостатые, чешуйчатые. Дива лесные, чуда морские! Парень всех разогнал, отмахиваясь блестящим мечом. Выволок на цепи пузатый сундук, неприметно поданный снизу. Пустился в торжествующий пляс и плясал так многовертимо и ловко, что в толпе увлеклись, затопали ногами, стали рукоплескать.

Лишь «судьба» качала высоким куколем, стоя в углу подвыси.

Уцелел и в морозы, и в огненный зной,

Уцелели за ним и друзья;

С оглушительной славой, с несметной казной

Повернул он в родные края.

«Вот вам лалы, вот яхонты – ну, каково?

Только трус забоится волшбы!

Я удачей своей обманул колдовство,

Увернулся от злобной судьбы!»

Под восторженный гул позорян взглядам явился замечательный конь. Два крепких парня, зашитые в чёрную мешковину, слаженно перебирали ногами, подпрыгивали, порывались встать на дыбы. Победитель вскочил верхом, сжал пятками вороные бока. Ватага подхватила сундук.

Знай пришпоривал резвого парень коня:

Ждёт ли милая, слову верна?

Всё сильнее тревожился день ото дня:

Не забыла ли друга она?

Пока весь исад любовался бе́гом и скоком, вершимым на одном месте, поперёк подвыси воздвигли забор. Даже с воротами.

Вот он к дому невесты поспел наконец

И в калитку стучится извне:

«Где тут красный товар? Не боится купец

С продавцом рассуждать о цене!»

Ворота заскрипели. Застонали человеческими голосами, да так страшно и жалобно, что площадь притихла, насторожилась. Как-то сразу стало понятно, что счастья жениху с невестой не будет… Вновь вышел богатый отец. Признать его можно было лишь по одёже. Горестно согнулась спина, пропало дородство, в рыжее мочало бороды впуталась белая кудель…

Парень бросился к нему, движениями рук повторяя вопрос.

А в ответ: «Схоронили невесту твою.

Был недолгий отмерен ей срок…»…

…Тут он вспомнил удачу в пути и в бою

И как будто несбывшийся рок…

Из ворот светлой тенью выплыла девушка в одеждах смертной кручины, свадебных, погребальных. Миновала жениха, не повернув головы под фатой… «Судьба» подхватила её, повлекла в неворотимую сторону. Жених шагнул было, простёр руки, но обнял лишь пустоту.

– И не боятся ведь, – сказал кто-то близ выхода с улицы. Осудил? Позавидовал?

Тадга пугливо завертел головой: чего надо было бояться?

И стоял сирота, понимая едва,

Что пришлось поплатиться святым,

А с деревьев вокруг осыпа́лась листва,

Кроя землю ковром золотым.

Парень замер, потерянный. «Судьба» успела проводить девушку и вовсю торжествовала, отплясывая вприсядку. К сапогам скомороха под пятками были пришиты твёрдые плашки. С подвыси нёсся зловещий костяной стук.

Постепенно в него снова вплелась рыбацкая песня о любви и прощании. Глиняная дудка пела всё громче, пока не заглушила дробный шаг смерти.

Площадь безмолвствовала.

– Это здесь у вас так потешаются?.. – шёпотом спросил Тадга. Щёки серые, губы дрожат. Он никогда ещё не видел представлений окрутников и не знал, что душа умеет равно взлетать и от победы героя, и от его гибели. Он аж присел, когда ещё через несколько мгновений над исадом подвинулись скалы.

Позоряне надорвались ликующим рёвом, затопали, засвистели, загремели в сотни ладоней.

Плюгавый мезонька допрыгнул к уху рослого счислителя:

– Не видал ты, как представляли во славу Йелегена Первого, отравленного хасинами! Трижды понудили повторять, как он валился от яда! Уличным сказителям седмицу потом только дела было что падать, а люди плакали и смеялись!

Нерыжень вновь изловила шустрого служку, утянула поближе.

Взмыленные скоморохи всей ватагой вышли на подвысь, благодарно кланяясь во все стороны. Лицедеям бросали съестное, в колпаки для мзды, с которыми вышли младшие, щедро сыпалась медь. Мелькали даже светлые сребренички: не жалко!

Протолкаться к самой подвыси было не в человеческих силах, но ради порядчика люди всё-таки потеснились. Полосатый плащ что-то сказал скоморохам, тыча в сторону Ознобиши со спутниками. Ватажок зорко вгляделся, кивнул, взмахнул полами плаща, как тёмными крыльями. Мощный голос набатом отдался в утёсах, огромный даже сквозь гомон исада:

– Благо на благо вам, добрые люди! А восславим же правдивого царского райцу, храброго Мартхе!

Разгорячённый народ с готовностью поддержал.

Ардван и Тадга уставились на былого приятеля, словно впервые узрев. Ознобиша на мгновение сморщился, как от кислого, но тут же вымучил приветливую улыбку, поклонился в ответ.

Кто-то захихикал, то ли Нерыжень, то ли наглый мезонька, поди разбери.

– Я ребятам город вышел показать, а не себя городу, – краснея, проворчал Ознобиша.

На Дальнем исаде опять стояли станом кощеи. Оттого полосатых плащей в городе было гуще обычного. Очередной дозор, подошедший из подземной улицы, вначале заметили только Сибир с Нерыженью.

Рослый воин рукой в кольчужной пятерчатке похлопал Ознобишу по плечу:

– Скоро, глядишь, и про тебя что-нибудь сочинят, евнушок.

Люди кругом оглянулись… и, будто кнутом обожжённые, кинулись ломать шапки. Волна непокрытых голов, согнутых спин разбежалась по торгу. Миновала подвысь, где преклонили колена скоморохи. Достигла противоположной стены. Позорянам, оседлавшим выступы скал, кланяться было не с руки, но согбенные затылки виднелись и там. У воина было жёсткое, обветренное лицо, огненный взгляд и густая проседь в жарых некогда волосах. Тадга с Ардваном сами не поняли, как ткнулись носом в слякотные камни.

На всём исаде остались стоять лишь порядчики да Сибир с Нерыженью.

Когда Площадник нёсся разнимать кружальную потасовку или гнать проскользнувших в город кощеев – было достаточно убраться с пути, вжаться в стену скального хода. Когда Меч Державы выходил на стогны и обращался к народу – шапки с голов летели немедля. Ученикам Невдахи ещё предстояло запомнить выскирегский обычай. Пока они лишь почувствовали присутствие власти. Древней, страшной, непреклонной, как стихия Кияна. Равно способной вознести и сгубить.

– Хватит порты грязнить, евнушок. – Царевич Гайдияр поставил Ознобишу на ноги, даже приобнял. – Станут про тебя представлять, авось и меня… не самым срамным словом помянут.

Ознобиша вдруг густо покраснел:

– Государь, этот райца был ничтожно мелок и глуп…

Царевич засмеялся, отечески растрепал ему волосы. Тем же движением занёс было длань – всыпать нахальному мезоньке, но служка стремительно порскнул за молодого советника. Гайдияр погрозил ему перстом. И повёл дозорных обратно в коптящие потёмки, где, может быть, творились злые дела.

Площадь выдохнула, ожила, вернулась к прежним заботам.

Ардван с хихикающим мезонькой подняли совсем раскисшего Тадгу. Двинулись дальше.

В слегка поредевшей толпе к Ознобише стали привычно подбираться бродяжки. Вольная уличная ребятня делилась свежими слухами, получала кто сухарик, кто рыбку. Ардван обратил внимание, как ловко служка перехватил чью-то руку, самовольно сунувшуюся в корзину. Неволей вспомнился шлепок Гайдияра. «А если этот малый тоже охранник, как Нерыжень, только тайный?» Догадка немало утешила краснописца. Причастник внутренних знаний чувствует себя уже не вовсе чужим.

– Добрый господин райца! – ближе к выходу с площади окликнул Ознобишу торговец выскирегскими свечами. – Смотри, господин! Сказывают, ты о калачной печке печалился! Вось своды выкладывают!

Рука указывала вверх, туда, где из стены исада высовывалась хлебная печь. Она много лет пекла калачи, исконное лакомство северян. Колуны и дубины толпы, обозлённой слухом о дикомытском разбое, оставили от труженицы один под. Недавно руину прикрыли рогожным затином. Печник с помощником установили кружала и всаживали в липкую глину камень за камнем, возрождая горнило.

Ознобиша поднял голову… Ардван видел: райца смотрел как-то так, будто его теми калачами пытались травить…

…А дальше всё произошло сразу.

– Капельник! – резанул детский голос.

– Берегись!.. – отозвалась толпа.

Люди, наученные опытом многих лет, шарахнулись от скальных стен площади. Бабу, замешкавшуюся у корзины, схватили порядчики, как попало бросили прочь. Высоко, в мокрых космах тумана, пошёл треск. Сперва – едва различимый, под конец – тяжёлым ударом. Что-то мелькнуло, взвихривая туман… Птица Острахиль бросилась с неба, длинным светящимся клювом пробила рогожный кров… Хорошо, печники успели убраться. Тяжёлый клин льда своротил мокрую кладку. Брызнули щепы кружал, стенобитными ядрами свистнули камни, расплескалась тонкая глина.

Всё утихло в мгновения. Великан Сибир выпустил Ознобишу, которого прикрыл своим телом. Поднялись мезонька и Нерыжень, рухнувшие в обнимку. Ардван, начавший вскидывать руки к лицу, наконец их донёс – и увидел на ладони грязь, сдобренную кровью. Его и Тадгу заляпало глиной, посекло ледяными отломышками, ребята и не заметили как.

– Ишь… – промолвил кто-то рядом. – Порушить – единый миг, а вот чинить… Тяжко, долго, да, ты глядь, не с первого раза.

– Печка что! – вытряхивая зипун, отозвались с другой стороны. – Человека и того – р-раз! А поди оттятое обратно пришей!

Ардван посмотрел на перчатку Ознобиши, где под узорочной тканью скрывались мягкие катышки. Поспешно отвёл взгляд.

Спуск в Книжницу

На долгом спуске в Книжницу было покойно и тихо. Здесь даже потолок со стенами остались светлей, чем в обычных улицах Выскирега. Сюда спускались с дозволенными светильничками, не дававшими копоти, а плесень истребляли токи свежего воздуха. Подавно не было и мазни на стенах. Озорных, шалых людишек, охочих до пачкотни, придерживали опричь.

– После Беды верхние жилища города, вырубленные в утёсах, начали замерзать, – рассказывал Ознобиша. – Там было много деревянного убранства. Его частью перенесли в подземелья, ставшие новыми домами почёта, но многое было покинуто и пошло на дрова. Жители, мучимые холодом, мало думали о ценности книг. Когда грозит гибель, старинные листы, хранящие бытословие Андархайны, делаются обычной растопкой… Я не судья тому времени, но мне милей храбрецы, обходившие брошенные дворцы ради сундуков с книгами, свитками, пачками писем… вплоть до записей торговцев… всё это наполнило подземелья, прежде видевшие только бочки с вином. Случалось, спасители знаний и охотники за растопкой рвали добытое друг у друга из рук. Достойнейший муж рассказывал мне, как в схватках тех месяцев ему приходилось обнажать меч, и дело не всегда ограничивалось угрозами. Будем же помнить: хранимое в нынешней Книжнице оплачено кровью. И я сам убеждался, что каждое зёрнышко сбережённого обретает качество золотой песчинки, лишь стоит как следует присмотреться…

Ардван кашлянул.

– Здесь по стенам письмена или свет так маячит?

В мягком камне там и сям блестели вкрапления. Додревний жар, породивший выскирегские скалы, запёк пласты песка с валунами. Строители подземелья, узревшие красоту, вылощили разрубы глыб. Ардван подошёл к стене, проследил пальцем угловатые завитки, тёмные на светло-сером и рыжеватом.

– Многие усматривают здесь чудо, – негромко пояснил Ознобиша. – Я рад, что ты его разглядел. В какую сторону ни пили этот камень, являются письмена. Их пытались разгадывать, но дастся ли смертным начертанное при рождении мира?

Ардван с восторгом представил, как срисовывает божественные завитки. Оснащает ими благородный устав для царских указов…

– Сам я склонен считать, – продолжал Ознобиша, – что по высшему замыслу эти подвалы были сразу предназначены для хранения знаний. Вы увидите: в Книжнице, как и внутри этих камней, можно двигаться вверх, вниз, в стороны, обретая сокровища, о коих даже не помышлял…

Впереди уже виднелись огоньки у ворот, изукрашенных виноградными лозами.

– Господин! – пискнул мезонька. – Пока ты будешь занят высокими делами учёности, позволишь ли верному служке полистать ту книгу из сундука?

Ознобиша ответил не спеша, с важностью:

– Какую?

– Ну ту! «Благочестивое брачение праведных дев, или Как в старые времена…» Ой!

Быстрый подзатыльник, отвешенный Нерыженью, совсем сбил драную шапчонку на нос.

– Чего должны были скоморохи бояться? – спросил Тадга.

Ознобиша ответил:

– Есть верование… Пережитое на подвыси якобы потом сбывается в жизни. Когда ты примериваешь чужой лик и судьбу, это не проходит бесследно… Потому-то жрецы недолюбливают окрутников, полагая лицедейство сродни колдовству.

– Что-то не читал я о таком, – нахмурился Ардван.

Тадга пребывал во власти уже нового страха.

– А тот… тот великий… он с тобой… он назвал тебя… а ты…

В Невдахе сын рыбака возносился мечтами не свыше казны у какого-нибудь купца. Приятие на царскую службу грозило смять его, как снежный обвал. Третий сын Андархайны!.. плёточка золочёного шёлка, лёгшая на плечо!.. а слева и справа – бояре с именами из древних лествиц! Ардар Харавон! Невлин Трайгтрен!..

И сегодняшний царевич, воевода порядчиков, своими руками поднявший Ознобишу с колен. Мыслимо ли этакое пережить?

Молодому райце было горестно и смешно.

«Видел бы ты, как Эрелис учился в высоком кресле сидеть, грозный вид принимать… чтобы всё по обряду, чтобы Невлин зрелость увидел. Слышал бы ты, как Эльбиз уговаривала почтенных бояр принять новиков сидя, но два старых воина что две скалы: обряд повелевает стоять…»

– Когда я попал в Выскирег, – начал он, – великому порядчику было угодно испытать мою верность престолу, поведав, как райцы былых времён избавлялись от ненужных страстей.

– Они… что?! – помертвел Тадга. Остановился, завертел головой, ища путь к спасению, хотя куда здесь было бежать.

– Нет, и я вскоре выяснил это, – успокоил друга Ознобиша. – После чего, глупец, вздумал отплатить за свой страх непочтительным словом. Благородный царевич тогда простил меня… а недавно спас жизнь. – Помолчал, задумчиво добавил: – А кто затеет дразнить меня евнушком…

– Того я нагну и так оставлю, – обращаясь к пустоте над головами ребят, прогудел сзади Сибир.

– Больно надо, – поспешно отрёкся Ардван.

Порядчики, скучавшие у ворот, разом вылупили глаза на прекрасную спутницу Ознобиши. Казалось, даже воинское приветствие отдали ей, а не райце третьего сына. Когда шаги стихли на спуске, один порядчик тоскливо протянул:

– Знать бы, кому радость-душеньку привезли.

– Тебе на что? Лаком кус не для наших уст.

– Райцу вознаградили небось.

– Да ну. Мартхе на неё лишку глянуть боится.

– На такую и царевичу заглядеться не грех…

– Не хватало нам о делах царских судить!

– А кто судит. Я же про что? Ей бы не в Книжнице томиться, а румяна с белилами выбирать, лавки златокузнецов обходить…

Полные сундуки звёзд

Самым первым, кого при входе в Книжницу узрели вошедшие, был роскошный мудрец. В точности как на лубках, представлявших сказочных чародеев. Длинная борода, взбитое серебро волос. Меховой опашень, крытый парчой…

– Наше почтение правдивому Мартхе, райце третьего сына державы!

– Просвещённый Ваан, – склонил голову Ознобиша.

Новики у него за спиной стукнулись плечами, отвешивая поклон. Украдкой переглянулись… Ваан! Сам Ваан? Тот, из чьих книг они постигали века Андархайны?! Сердитый Дыр называл Ваана учителем мудрецов, вдохновителем великих деяний…

И эта живая легенда говорила с Ознобишей как с равным.

Неужто не сон? Хоть щипли друг дружку украдкой!

– Правдивый Мартхе, желаешь ли взглянуть на черновик записи, касающейся твоего служения?

Ознобиша помедлил.

– А не мелковат я, почтенный, для дееписания…

Ему ни разу ещё не удавалось скоро отделаться от Ваана, не удалось и теперь. Старик лишь покачал головой:

– Скромность правдивого Мартхе достойна всяческой похвалы, но да будет мне позволено напомнить, что ради той притчи сбились с ног два высших царевича. Завтрашний царь был готов сам пуститься на поиски. Меч Державы тотчас сел в седло, чтобы… Кроме того, черновик записи составил мой внук Тейрин. Ты ведь не откажешься оценить его труд?

Тейрин безмолвно присутствовал. Длинношеий, худосочный, нескладный. Ардван и Тадга рассматривали его с неприязнью. Нерыжень чуть заметно повела носом. От юнца тянуло всем, что он ел накануне.

– Я уверен, почтенный Ваан, работа высокоучёного Тейрина, огранённая твоим надзором, в иных оценщиках не нуждается, но раз таково твоё желание… Надеюсь, ты позволишь разделить эту честь двоим новикам, присягнувшим служить государю Эрелису бок о бок со мной? Один из них приехал сюда, чтобы стать в прямом смысле моей правой рукой… – Ознобиша шевельнул пятерчаткой, прятавшей увечную кисть. – Думаю, ему будет полезно узреть запись, созданную признанными искусниками…

По ту сторону бархатных занавесей всё было как прежде. Тепло, тихо, светло, кресла с мягкими отслонами… дух съестного из большой закрытой корзины. Весь стол занимали ещё не сшитые листы, покрытые узорами строк, – одни завершённые, другие едва начатые. Когда они обретут должный вид и порядок, переписчики повторят их множество раз, переплётчики оденут в обложки… Пока до этого было далеко. Вперемежку с чистовыми листами лежали свитки непослушной берёсты – служанки учёности, предтечи книжных страниц. Ваан попытался усадить Ознобишу на своё место. Когда тот предпочёл скамейку напротив – с виноватой улыбкой погрузился в расшитые подушки.

Он был не слишком доволен присутствием грубого стражника, а паче того – Нерыжени с вороватым мезонькой. В этой палате записывали деяния Богов и царей, место ли здесь худородным бездельникам! Прямым словом выставить их Ваан не решался, а посему перестал замечать. Мудрые не тратят времени на никчёмных.

– Прочти, внук.

Тейрин взял большую церу, прокашлялся. Голос у парня был не для площадных представлений, но всё же обученный звучать раздельно и ровно.

– «В середине того же лета держава едва избегла непокоя, ибо забывшие благодарность взрастили семя измены. По счастью, промышлением воинского пути, незримо бдящего у врат праведного Дома, замысел смутьянов был открыт и развеян. В те дни пал учитель котла, именем Агрым Полночный Ветер, ныне чтимый верными Правосудной как новый святой, котёл же возглавил достойнейший муж, именем Лихарь».

Ознобиша слушал молча, невозмутимо.

– «Тогда же, – продолжал Тейрин, – доблестным подвигом четвёртого наследника, праведного царевича Гайдияра, в столицу был возвращён царский райца, именем Мартхе, похищенный нечестивцами. Так Андархайна вновь обратилась к мирным трудам…»

– О коих, смею надеяться, мы напишем в свой срок, более не смущаясь известиями о неустройствах и крови, – подхватил Ваан. – Итак, не посоветуешь ли, правдивый Мартхе, что-нибудь уточнить или поправить? Не обессудь моего внука на том, что привёл твоё имя в самом конце. Ты знаешь лучше других: дееписцам подобает чтить очерёдность деяний; когда же подвиг вершится многими сразу, первыми упоминают знатнейших…

Ознобиша кивнул:

– Эта запись поистине достойна книг, составляемых тобой для потомков, почтенный Ваан. Если будет позволено, я бы отважился посоветовать благородному Тейрину лишь одно.

Ваан зримо насторожился, внук приготовил писало.

– Что же?

– Он написал «взрастили семя», чем слегка погрешил против точности. Взращивают не семя, а то, что проклюнется из него.

– Вот острота юного ума, не притуплённого усталостью многолетних трудов! – восхитился Ваан. – Учись, внук мой! Видишь теперь, сколь рано было посягать на сан райцы, едва тебе не предложенный? Какое счастье, правдивый Мартхе, что ты к нам вернулся!

– Незримо бдящий… новый святой… достойнейший муж! – яростно прошептал Ознобиша, когда срединный чертог остался далеко за спиной. – Вот так составляются летописания. Вот поэтому, друже Ардван, ты ничего не читал ни о лицедействе, ни о верованиях скоморохов.

«И ещё о многом, что видится летописцам злыми складками на шёлковых простынях. На что завтрашним людям подробности смут и правда, за которую умирали смутьяны? Потомки должны прочесть лишь правильное и должное. И о царствовании Эрелиса так будут писать?..»

Он ждал – ребята одолеют расспросами. Ошибся. Даже Ардван словно забыл, как в Невдахе они кидались снежками. Снизу вверх смотрел на прежнего друга. Ознобиша-Мартхе касался головой неба. Знался с царевичами… самому Ваану указывал…

Он недооценил навыки мирского пути. Ардван вдруг встряхнулся, деловито спросил:

– Ты куда теперь нас ведёшь? Туда, где сокровенные летописания спрятаны? Которые не для простецов?

Ознобиша с облегчением улыбнулся:

– Нет. Сперва хочу Тадге кое-что показать, скуку его развеять.

– Мне?.. – Приунывший счислитель с детской надеждой вскинул глаза.

– Тебе. – Ознобиша отдёрнул реднину, первым ступил в боковой неприметный проход.

Хоромина за порогом оказалась на удивление просторной – целый отнорок, тянувшийся в непроглядную темноту. Грубые полки занимали все стены до потолка, а на них!.. Ряды плоских деревянных ларцов, скреплённых ржавыми полосами. Полки не могли вместить всех богатств. Ларцы шаткими сто́пами громоздились посередине прохода: чихни – рухнут! Широкие и поменьше, целые и побитые. Каждый – при висячем замке. Ознобиша поднял крышку единственного незапертого сундучка. Внутри, сваленные в беспорядке, лежали ключи.

– Ну, если это не сокровенные писания… – пробормотал Ардван.

Тадга, догадываясь и боясь, спросил шёпотом:

– Что здесь?..

– Лакомство ума, преданного счислению, – сказал Ознобиша. – Здесь собраны суждения о вековых путях звёзд и о том, как пытливому взгляду отличить волю Богов, начертанную в небесах.

– Звёзды!.. – выдохнул Ардван, жалея уже не о воинских навыках, а о счётных.

Тадга ожил, глаза начали разгораться.

– Почему нам в Невдахе… ни единого разу? Пути звёзд… я не задумывался…

Ознобиша смотрел на друга, любуясь отсветами столь знакомого ему вдохновения. Разум Тадги уже рвался вперёд, к тайнам и чудесам, упрятанным под замок.

– Досточтимый Ваан ограждает потомков от колючей правды нынешних дел, – сказал Ознобиша. – Его друзья, учителя Невдахи, ограждали нас от неприветствуемых наук.

– Это как?

– Перед Бедой в Кругу Мудрецов взяли силу ревнители. Святой Краснопев изгнал из храмов праздник и смех, а из мирского познания – стремление осмыслять небесный закон. Когда небо скрылось за тучами, ревнители узрели в том подтверждение своей правоты. Разыскания о звёздах были упразднены как бессмысленные. Книги, ставшие отрече́нными, с тех пор лежат запертые… те, до которых не успели добраться с огнём.

Тадга молчал и смотрел. Он не знал себе занятия в Выскиреге, и вот! Неведомый мир, таящийся в скорлупах сундуков!

– Мы верим Владычице, – осторожно заметил Ардван. – Пристойно ли нам… поди, не зря ограждали…

– Да. Я забыл ещё помянуть, – кивнул Ознобиша, – на звездословие косо поглядывали со времён Первоцаря, ведь оно унаследовано от Прежних.

– От Прежних? От дикарей в шкурах?..

– Да. Так нас учили.

– И здешних книг половина – от них же, – вставил мезонька.

В чертоге не было посторонних, поэтому Нерыжень лишь показала кулак.

– И книг половина, – подтвердил Ознобиша.

– А ты… сам-то читал?..

– Очень немного, а понял ещё меньше. Там слова, чей смысл от меня ускользает, да знаки, посрамляющие мой ум.

Тадга уже не слушал, не слышал. Сын рыбака подбирался к коробке с ключами, этак бочком, хищно, как голодный босяк – к столу доброго Аодха, заваленному доедками.

– Друг мой! – окликнул Ознобиша. – Если надо, порядчики приведут тебе в помощь вора с отмычками…

– Домой один доберёшься? – хмыкнул Ардван.

Тадга что-то промычал, даже не оглянувшись.

Когда поднимались наружу, Ардван спросил ревниво и алчно:

– А для меня книги найдутся? Со всякими буквицами завитьеватыми?

– С чертами дописьменными, – подсказал неугомонный мезонька.

– Найдутся, – заверил Ознобиша. – И ты будешь свободен вникать в них, но главное твоё дело иное. Ты же скоропись не забыл?

Ардван приосанился:

– Мне завидовали в учельне. Дыр водил нас на письменное ристание в Подхолмянку. Там была торговка грибами, умевшая быстрее всех тараторить. Я один поспел записать и за ней, и за бабой, с которой они взялись браниться.

– Ругались, поди, картинками красными? – возгорелся мезонька. – Похвастать не привёз?

Нерыжень фыркнула, но сама навострила уши. Ардван не выдержал:

– Ты, Мартхе, слишком снисходителен к служке, испытывающему предел твоей доброты…

Ознобиша ответил ровным голосом, точно таким, каким сулил кару за «евнушка»:

– Этот служка вкупе со смелой Нерыженью дал бой отерёбышам Выскирега. И кого не прибил, тех привёл на допрос. С того допроса сделалось понятно, куда праведному Гайдияру скакать мне на выручку.

Ардван помолчал, глядя в сторону. Потом сказал:

– Красные слова остались на цере, изглаженной после ристания, но я вспомню…

– Твоя скоропись невдолге нам пригодится, – продолжал Ознобиша. – Государь Эрелис желает, отбывая на правление в Шегардай, взять с собой сестру, милую царевну Эльбиз.

– Зачем? – удивился Ардван. – Ей великого жениха ждать, а какие на севере женихи?

– Дикари в шкурах, – смешливо поддакнула Нерыжень.

– А здесь какие? – подал голос немногословный Сибир.

– Вона весь почёт одни старые да сопливые, толку с них, – хихикнул мезонька.

Заспорили все разом. От слуги и охранника до высокостепенного райцы. Ардван понял: растревожил болячку.

– Молодой господин Грих себе думает: ещё раз-другой весёлые кружала объеду – и быть мне царственноравным.

– А боярин Болт Нарагон кабы не привёз всю Аррантиаду выкупом за невесту.

– А Высший Круг и уши развесит.

– Из красных бояр в царственноравные – полшага.

– Как поклонится владыке Хадугу лакомствами заморскими…

– Ну его, Пустоболта, – пробурчал заметно поскучневший мезонька. – Мало ли в каких царствах-государствах наследники сбереглись. Мы ведать не ведаем, а завтра сваты приедут.

Ардван поймал случай на равных войти в разговор:

– Что далеко смотреть! Я тоже родословия и лествичники знаю. Люторад, жрец Владычицы, не красный боярин, но из больших. Сын святого! И годами не стар!

Ох, зря не прикусил языка. Беседа увяла, смолк даже беспокойный мезонька.

Ознобиша строго откашлялся.

– Не всем праведным и вельможам, чей голос звучит в чертоге Высшего Круга, любезно намерение третьего сына. Многие считают путешествие на север прихотью, слишком опасной для кроткой царевны, а государя Эрелиса – слишком юным, чтобы вполне позаботиться о сокровище Андархайны. Владыка Хадуг в своей мудрости принял снисходительное решение. Молодой государь будет испытан престолом Правосудной Палаты. День суда ещё не определён, тяжущиеся не названы, но мы с тобой должны быть готовы.

Ардван даже остановился.

Захватило дух.

Великие и грозные дела царствующих, до которых из Невдахи было как до Тадгиных звёзд, вдруг придвинулись, чтобы стать его жизнью. И не «когда срок придёт», а прямо сейчас.

– Моё дело во время суда – называть государю законы и тяжебные случаи былых времён, – сказал Ознобиша. – Твоё – записывать каждое слово, сказанное в Палате.

Ардван тут же усомнился в своей способности скорописца. Потом задумался глубже. Наконец спросил еле слышно, указывая на шитую пятерчатку:

– Очень… больно?..

Снегопада в Невдахе он не забыл.

– Уже нет, – сказал Ознобиша.

– А было?

Ознобиша скривился. Давний разговор был памятен обоим.

– Ты говорил, не выстоять, – продолжал Ардван. – А до дела дошло…

Ознобиша ответил так же тихо:

– Я радовался, когда государь пово́лил вас с Тадгой сюда выписать. Теперь думаю, благо ли это для вас…

Доля третья

Лапушка в дозоре

У Тёплых пещер, прежде называвшихся Тёмными из-за того, что смотрели на север, некогда было широкое, просторное устье. Троим в ряд пролететь – крыльями не коснуться! Теперь дыхание недр встречалось здесь с морозом. По стенам нарастал иней, подтаивал, вновь твердел прозрачными капельниками, наплывами.

Молодые симураны друг за дружкой выметнулись на волю. Два могучих кобеля, неутомимых в полёте, и лёгкая, проворная сучка.

Брат не хотел её отпускать.

«Сменится луна, и ты станешь желанна, – ворчал он, водя носом вдоль её бока. – Куда тебе в дозор! Кички́ уже сейчас не ловища дозирают, а за тобой, высунув языки…»

Смурошка, сам толком не взматеревший, впервые остался вожаком вместо отца. Оттого был суров, всё знал, всё разумел.

Но и Лапушка от матери взяла не только имя да белоснежную шёрстку. Она вжалась в пол, угнездила невинную мордочку на братниной лапище:

«И хорошо ведь? Они за мной, влево-вправо не соблазняясь, а уж я-то всё разгляжу…»

«Ещё выдумай, дурёха! Тебе за мамкой смирно сидеть!»

Пещерная темь, кромешная для человеческого зрения, им была красноватые сумерки. Мать с бабушкой Золотинкой в спор не мешались, но глаза искрились смехом. Родилась ли сука, не способная направить высокий лёт кобеля? Чем важней тот кобель, чем страшней и свирепей, тем оно проще…

…Лапушка неслась над долиной, упоённо взмывая, паря на раскинутых крыльях, кувыркаясь и падая сквозь чистейший ледяной воздух. Горы стояли в прозрачном холоде по колено, выше, пряча склоны, висели тучи, серые, неподвижные. Снег внизу улавливал каждую толику света, сочившегося с небес, улавливал и метал обратно и был светлей облаков. Послушать бабушку, внутри кольца гор когда-то была земля. Живая, изобильная травой и снежными козами. Потом – недолго – стояло озеро, натёкшее из ледников. Бабушка Золотинка любила открывать свою память, но внучку созерцать былое так и не приохотила. Лапушка жила радостно, а в прошлом что ни след, то горе, тьма, смерть!

Куда забавней гонять стремительных коз, таскать мясо младшим братишкам, мечтать о собственном потомстве. Дразнить кичко́в, готовиться стать желанной…

Кобели мчались сзади, порыкивали, отталкивали друг дружку. Ещё не в полную силу, без злобы, побуждающей рвать клочья из грив. Пронеслись над круглой плешью равнины, над осыпями дальнего берега. Сюда, на росточи, до сих пор изредка приходили люди. Искали тяжёлые блестящие зёрна, вынесенные потоком. Соседство с «поползнями» мало нравилось стае, но по молчаливому согласию людей не трогали и не гнали. К гнездовью близко не подходят – и ладно.

«Отец пугать не велит», – напутствовал Смурошка.

«Среди людей есть родня, – сказала мама. Обеспокоилась. – Ты всё равно к ним близко не подлетай!»

И так ярко вспомнила шрам Рыжика, что Лапушка испуганно взвизгнула, упала на брюхо.

А от бабушки Золотинки, напротив, повеяло далёким теплом. Баснословным, как пропавшее солнце. Малыши симуранов… человеческие щенки… Писк, гомон, веселье! Вот туда Лапушка с радостью бы нырнула, но Золотинка, поймав, прикусила растерянную внучку за шиворот:

«Мать слышала? Не по уму тебе с людьми нюхаться!»

Она никогда не называла людей ни поползнями за пешее хождение, ни о́ползнями за голую кожу. А зубы у неё были ещё о-го-го…

Сейчас на осыпях одиноко тосковал ветер. Ни коз, ни баранов. Людей – подавно. Симураны без помех облетели внутренность котловины. Вблизи пещер взмыли выше, оставили под крыльями кособокие, оплавленные с юга зубцы, нырнули за перевал…

И тотчас почувствовали людей.

Ещё взмах-другой – разглядели.

Даже Лапушка мигом смекнула: пришельцы лезли не к обрухам, таившим светлые зёрна. На той стороне склоны поднимались отлого, спопутно неуклюжим двуногим. Чего ради избрали козью тропу, выводившую к одной из немногих тёплых теснин?

Кички, рыжий с буро-подвласым, немедля спрятались в облаках. Лапушка белой тенью метнулась вдоль обросших бородой утёсов. Никто не умеет прятаться лучше симуранов. Особенно от людей. Лапушку, едва вставшую на крыло, учил Рыжик, а он-то уж знал!

Человеческие кобели её не заметили. Зато она разглядела колчаны и луки, увязанные за спиной у обоих парней.

…Рана отца!

…Мамины остерёги!

…Давняя память о жестоких охотниках, изгнавших с неба вольные стаи!

Один путник учуял опасность, вжался в скалу. Второго снежным вихрем сбило с тропы на вылизанный ветром осо́вец. Барахтаясь, человек покатился вниз, вниз… туда, где скат расторгла свежая трещина. Он изловчился выдернуть нож, вбить в снежную стлань, но долго ли провисит? Его товарищ озирался, мотал с пояса ужище. Прикидывал, как вытянуть друга да самому не свалиться.

Когда у суки близится пора, она делается то ласковой, то свирепой и вздорной. Лапушка вдруг вспомнила отцовскую заповедь. Спешно позвала кобелей, сама бросилась вниз.

Увидев её, человек понял: вот смерть. Заслонился рукой. Нож вырвало из снега, но Лапушка уже поймала зубами толстый рукав. Забила крыльями, с натугой поволокла вверх. Рыжий кичко́ явился ей на подмогу. Бурый сел возле второго находника, зашипел. Парень врос в скалу, забыл, как дышать.

Наконец все пятеро устроились на узком карнизе. Жалкие, напуганные незваные гости. И могучие летуны, ворчащие, рассерженные вторжением.

«И что поползням тут занадобилось?» – спросил бурый.

Рыжий знай ля́скал зубами под правым крылом, истреблял несуществующих блох. Ему нравилось смотреть, как вздрагивали люди.

«Если они из дома, где мёртвые звери…»

А Лапушка смотрела на пришлых и с изумлением понимала, что слышит. Слышит! Людей!

Несвязные обрывки того, что они сказали бы симуранам, если бы умели как следует говорить…

…И у обоих на уме были щенки.

Пахнущие молоком, доверчивые колобки с нежными начатками крыльев!

Лапушка хрипло взревела, вскинулась на дыбы. Совсем недавно её отец разорвал человека, который…

Сука остановилась. Успела понять: в своих мыслях пойманные не губили детей. Они их защищали.

Лапушка склонила голову на одну сторону, потом на другую. Задумалась. Взгляд стал напряжённым.

«Они не из дома набитых шкур. Они…»

Рыжий ткнулся носом в порты ближнего скалолаза. Морёнкой не пахло. Всё же кичко усомнился:

«С чего взяла?»

«Я слышу их. И они меня слышат».

«Ты? Их?..»

«Они из-за ближних болот. Из лесов, что в тени гор. Они хотят…»

Пленные ощутили прикосновение Лапушки. Один всхлипнул: голос, шелестевший в голове, пугал хуже зубов. Юнцы трепетали, безусые, темноволосые. Пытались что-то донести, путались второпях. Один облик возникал чаще прочих. Разбойник, лезущий к входу в пещеры. То с большим мешком, то с корзиной и сетью. В простом обиванце, в шубе, в красном кафтане. Неизменным оставалось одно. Алчная рука, хватающая тёплый комочек.

Кобели зарокотали глухим рыком, вздыбили гривы. Лапушка зашипела уже на них: не мешайте!

…Утлая цепочка защитников на пути супостата. Отважные парни с луками, с копьями. Каждый силён, но что они могут против грозной помощи, спешащей к злодею?..

Лапушка захлёбывалась, понимала нутром, умом объять не умела. Всё рушилось: беззаботный полёт, игры, ссоры, привычная жизнь. В дневной мир выползали тени, кравшиеся сквозь наследную память. Куда ни метнись – горе, тьма, смерть!

«Брат! Смурошка! Смурошка-а-а…»

Молодой вожак ещё не выучился слышать так ясно и далеко, как отец. Однако тревогу сестрёнки уловил задолго до отчаянного призыва. Он свалился из облаков намного быстрей, чем кто-либо ждал. Привёл старшаков – друзей Рыжика, закалённых прожитыми годами, схватками, перелётами.

«Что за притча?»

Лапушка не находила себе места. Срывалась лететь, возвращалась, кружила. Хотела мчаться к устью пещер, нести бессонную стражу. Хотела встретить злого охотника и руку по плечо ему откусить. А пуще всего – вернуться в младенчество, где существовал лишь мамин уютный бок, тёплое дыхание да ласковый язык, умывающий крылья и мордочку…

Между тем старшаки заново расспросили своих и чужих. Переглянулись. Они советовались так быстро, что Лапушка не могла уследить.

«Ррррыыыжииик…»

Совокупный зов ушёл в круги мироздания подобно давно забытому грому. Лапушку и ту уронило в воздухе. Один из «поползней» схватился за голову, сомлел, закатывая глаза. Со вторым едва не вышло того же, когда над осовцем повис призрак.

Рыжик сидел, полуразвернув громадные крылья. Великий вожак. Лучший из симуранов. Перед таким возможно только лечь, вверяя себя его справедливости. К Рыжику прижимался человеческий щенок. Впрозелень голубые глаза смотрели на стаю пристально, зряче. С детской мордочки сползала радостная улыбка. Позади виднелись ещё какие-то люди, собаки, избы незнакомой деревни…

Сквозь это всё пролетали снежинки, клочья тумана.

«Что ты опять натворил, глупый Смурошка?»

…Так и вышло, что Рыжик едва успел объявить Младшему: брат Аодх ранен в битве, но выздоравливает. Отлежится немного у Девочки-из-соседней-норы, а после… Что́ «после» – вернётся домой? дружину отправится догонять? – сказать времени не хватило. Рыжик вскинулся, поставил уши торчком. Перед Жогушкой, заслоняя привычный двор с ухожами, возник склон высокой горы. Полдюжины симуранов, двое парней на козьей тропе. Белая летучая сука с немым криком устремилась на мальчика, пронеслась прямо сквозь его грудь…

Рыжик, отстранившись, прыжком взмыл выше избяного охлупня. Ударил крыльями – и только видели его. Мо́рок сразу рассеялся. Жогушка остался сидеть на земле. Собаки, Ласка и Налётка, кинулись с визгом, он их обнял. Подоспела мама, схватила за плечи:

– Что? Что?

Глаза были в половину лица, она спрашивала о заведомо жутком, непоправимом. Потрясённого Жогушку самого тянуло реветь ручьём, но он был слишком взрослый для слёз. И вообще он был герой. Почти как Светел.

К тому же мама ходила тяжёлая сразу братиком и сестричкой. Нельзя её пугать, не то малыши родятся плаксивые.

– Светелко поклон шлёт. Он… – Сказать «ранен» не повернулся язык; Жогушка приосанился: – Он в бою славу стяжал. Ныне у Ишутки гостит, скоро дальше пойдёт. – Подумал, добавил: – Сюда уже Кайтар едет. От Светелка подарки везёт и повесть великую.

Гонец из Уркараха

Царская дружина шла на юг. Шла не самым коротким, не самым быстрым путём. Забирала прочь от побережья, к востоку, где на путях стояли кружала, манили дорожных людей тёплые зеленцы.

Геррику, сегдинскому торговану, пришлось покупать у кощеев сани и оботуров, иначе не увезти было добычу, доставшуюся дружине. Это Лишень-Раз не вверялся купцам, возил всё нажитое с собой. Оттого своих сирот по миру и пустил. Сеггар за что-то сразу взял деньгами, что-то отложил на потом. Геррик цокал языком, перебирая старинные ткани, до которых особенно охоч был Ялмак. С таким красным товаром не по деревенским купилищам – в самый Выскирег отправиться порно! Золотую парчу боярам на охабни, нежные оксамиты царевнам на душегреи…

Сеггару было главней, что купец перво-наперво послал домой скорохода. Наказал сыну Кайтару мчать в Твёржу на самой резвой упряжке с вестями о Незамайкиной славе.

«Хлопот тебе через меня, – смутился молодой витязь. – К ним Рыжик полетел уже, донесёт…»

Не в пример Крагуяру, маявшемуся с завязанными глазами, Незамайка уже вставал. И в Сегду ехать отлёживаться не хотел ни в какую. Смирил упрямца лишь прямой приказ Неуступа. Геррик потрепал неразумного по жарым вихрам, как всегда заплетённым в дикомытские косы.

«А мамке твоей нещечко поцеловать, кое ты саморучно для неё в мешок положил? Повесть послушать, да не ту, что малец от Рыжика натолмачит, а истую, что Кайтар по писаному с твоего слова прочтёт?»

«Ты мне, – встревожился молодой витязь, – самому сперва дай прочесть! А то распишешь страстей! Мать умом тронется, а Гарко выручать меня побежит…»

«Что, грамоте разумеешь?»

Геррик звал Незамайку домашним именем: Светел. И ничего не знал о царском клейме.

Теперь сеггаровичи не торопясь шли на юг, с убылью, с прибылью, только было вновь скучновато без гусляра.

«Я гусли новые слажу», – твёрдо пообещал Незамайка.

Гуляй хмуро посоветовал:

«Лучше у делателя прикупи. Не то снова будут гнусить, шпенёчки струнами выворачивать!»

Незамайка смолчал. Не лицо молодому с первым витязем спорить. Лишь зыркнул медовыми глазищами исподлобья. В лепёшку расшибётся, а к делателю на поклон не пойдёт!

Гуляй расхохотался, чуть не огрел его по плечу, вовремя удержал руку. Незамайке больно было говорить, не то что смеяться.

Теперь Светел-Незамайка-Аодх был далеко. Отодвинулся за тридесятый закрой. Отступил в минувшее с речным устьем, кораблями, битвой у Сечи. Ещё будет встреча, но не сегодня. Не завтра.

Царская шла на юг.

Места кругом были не то чтобы знакомые, но кто умеет в земные начертания вникать – не заплутает. Одолев дикоземье, ныне к вечеру воевода рассчитывал достичь первого зеленца.

День продержался хороший, тихий, не слишком морозный. Такие теперь назывались вёдреными. Впереди горбился изволок, тучи стояли розово-жёлтые. Они медленно разверзались пещерами, являли зыбкие крепости, смыкались завесами бессчётных слоёв. Свет, разлитый в воздухе, понемногу обретал прозрачную красноту.

У начала подъёма Ильгра догнала вождя. Шли легко, на беговых лыжах. Скользили камысами по крепкому насту. Несли тёплые хари сдвинутыми на шапки.

– Дымом пахнет, – отмахивая кайком, сообщила стяговница. И вдруг спросила: – Не заскучаешь ли, Неуступ?

– О чём мне скучать? – проворчал Сеггар. На самом деле он отлично понял её. Привык за двадцать годов: она не только дым первой чуяла. Угадывала тревогу, в которой сам сознаваться не хотел.

– О вольной волюшке, говорю, сердечко не заболит? Ночёвки по-куропаточьи, па́деры на бедовниках сниться не ввадятся?

Сеггар невнятно буркнул в ответ:

– Мало ли что мне снилось, когда я море покинул.

Ильгра добавила:

– Здесь, в чистом поле, всяк сам себя хвалит. В ком угодье, тот воинам и отец. А при птенчике нашем теперь всё красные бояре с царственноравными. Пира, слыхать, не начнут, пока меж собой не сочтутся, кому выше сидеть. Кто, спросят, таков? Что на золотом пороге забыл?

Сеггар вконец помрачнел:

– Не сама ли птенчику орлиные крылья холила…

– Холить холила, а и на орла ловчая сеть выплетена.

Запах жилья сделался ощутимей. В животах забурчало: невдалеке дымила коптильня.

– Моё дело – меч ему к ногам положить, – сказал Сеггар. – Ступай, знамя выпусти. Чтобы видели: не шатуны какие пожаловали.

Ильгра, кивнув, приотстала, склонилась над санками.

На гребне взлобка дружина остановилась. Зеленец клубился внизу, суля тёплый ночлег, свежую еду, а если повезёт, то и нечаянную радость объятий. Паоблако, прятавшее избы, тоже казалось розовым, уютным, манящим.

Трубить в рог, извещая о себе, оказалось не обязательно. Внизу двигались люди. Дюжина лыжников, обращённых расстоянием в чёрных жучков, плотным роем бежала прочь от жилья. Ещё одна мошка неслась впереди, держа выпередку в сотню шагов.

За беглецом катились деревенские псы. Хватать не хватали – не было привычки, – но к штанам примеривались, отставая, только если парень сворачивал на рыхлый уброд.

Какое-то время царские следили, не вмешиваясь.

– Поймают, – приговорил Гуляй.

– Полверсты, и сомнут, – прищурился молодой Хонка.

– Не иначе, холопишко провинился, – рассудили вчерашние кощеи. – Гузно от батогов унесть норовит.

– Сдастся. О пощаде восплачет.

– Если избы не жёг, оботуров не уводил…

Между тем беглец, кажется, заметил чужих людей на холме. И в отчаянии потянул к ним, отколь силы взялись. Крапинка росла, понемногу становясь человечком.

– Ишь летит, – одобрила Ильгра. – Храбрый мальчонка.

– Храбрость чуда не сотворит, когда в брюхе седмицу пусто.

– Жаль будет, если изловят.

– Наше дело сторона, – решил Гуляй.

И первым двинулся за Сеггаром, начавшим спускаться навстречу.

Беглец терял силы, но сдаться погоне, когда уже помстилось спасение, было слишком обидно. Загнанный парнишка всё наддавал. Вычерпал себя досуха – но всё же одолел оставшийся перестрел, на исступлённом упрямстве вкатился под ноги сеггаровичам. Хонка с отроками склонился над упавшим. Беглец пытался говорить, но дыхание рвало лёгкие, кипело в гортани. А когда всё же выдавил разумное слово, говор оказался до того непривычным, что Хонка навскидку и не разобрал ничего.

Погоня, растерявшая охотничий пыл, приблизилась не без опаски. Ражие, работящие парни, сила деревни. Во главе – бородач с повадкой и статью стеношного разбивалы, суровый и злой.

– Вы, добрые люди, за делом к нам в круговеньку или без дела?

– И тебе мир по дороге, детинушка, – кивнул Сеггар. – Нетрудно ответить. Люди мы перехожие. Думали у вас задержаться, копчёного шокура купить.

– Как звать-величать вас прикажете, молодцы дорожные?

– И этого не таим. От людей прозываемся мы Царской дружиной, добрым путникам заступой, злых татей осрамителями.

Сказал и понял по лицам: этих одним именем не проймёшь. Не Марнавины повольники, сбежавшие от знакомого клича. В здешнем заглушье воителей знали понаслышке, а люди, известно, чего только не наврут.

– Тогда мы поладим с тобой, воевода, – расправил плечи вожак. – Вон он, злой тать, под твоими чуночками от правого наказания прячется. А у нас вера строгая – крадунам не спускаем!

Сеггар кивнул:

– Радостно слышать, что не перевёлся в Андархайне закон… – И глянул через плечо. – Мальчишку сюда.

Бородач шагнул вперёд с предвкушением. Беглеца, начавшего было воскресать, вновь перестали держать ноги. Ильгра поставила его перед воеводой, держа вроде ласково, но поди ворохнись.

Сеггар разглядывал мокрое, безусое, с запавшими щеками лицо. Лет четырнадцать, не больше. Добрый кожух, самострел за спиной, нож у пояса… И лыжи. Непривычного дела, но уж не хуже тех, в которые Светел всю дружину обул.

– Ныне твой ответ, отроча. Вправду винен или клеплют облыжно?

Паренёк опустил глаза, светлой зелени, как старинные камни:

– Крив, а́тто…

Говорок вправду был из тридесятого царства. На лице Сеггара, малоподвижном от шрамов, брови поползли вверх. Парень употребил древнее и страшное слово, коим некогда обрекали на смерть.

– Что же ты украсть посягал?

– Патку дымлену…

– Утку хотел стащить! – загомонила погоня. – Сам кается!

Сеггар покачал головой:

– Прежде, я слыхал, у иных лохмотья с плеч падали и брюхо к спине липло, а всё равно чужого не брали. Ты на одни свои ирты десять уток вместе с коптильней выменять мог да ещё простые голицы взять, чтоб дальше идти. Почто совесть забыл?

У юнца тёмные волосы на глазах прихватывал мороз. Он ответил с обречённым упрямством:

– На гольицы, койи овде радят… до Уста вборзе не дотечёшь… За то греху осудился.

– Обобрать норовит, да ещё наши лыжи охаивает! – возмутились местничи. – Отступись, воевода! А тебе, тать, мы жердь в рукава проденем да обратно в лес выпустим… на голицах!

Сеггар продолжал терпеливо допытываться:

– Тебе, малец, в Устье каким мёдом намазано?

– Миедом?..

– Чего, спрашиваю, у пристани искать собирался?

– Своим льудям спасенья…

Андархайна велика, по глухим украинам чуть не каждая деревня чтит себя особенным племенем. Правиться несчастьем родни – самое последнее дело, но Сеггара воинская жизнь учила слишком жестоко.

– Такое слово стоит присяги, – выговорил он тяжело, медлительно, грозно. Протянул руку: – Меч мне!

Хонка раздёрнул шнуры на санной поклаже, в ладонь воеводе легла холодная рукоять. Сеггар приказал беглецу:

– Целуй меч, что не врёшь!

Орлиный Клюв, длинный, тяжёлый, со злым зубцом на лезвии, вгонял в оторопь. Ни изящества, ни красы, ни прикрасы, лишь грубая и страшная мощь. Сейчас клинок был чист, не считая разводов застывшего сала… но кровь, испитая за годы, витала тёмным туманом. Такие мечи живут собственной жизнью, угрюмой, немногословной. Несут в себе разум и неподкупную правду.

Парнишка не усомнился ни на мгновение. Сотворил Божий знак, выплетя перед грудью звезду о шести лепестках. Пал на колени, решительно поцеловал жестокую сталь:

– Да убийе меня мач праведан, да сердце растне, десну руку, йезык, лаж родивше…

Преследователи недовольно переминались.

– Недосуг нам, дядя, ждать на морозе.

– Злого татя нам выдай – и хочешь, в гости сворачивай, хочешь, своей дорогой иди!

– А не выдадим? – Ильгра блестела глазами, чуть не облизываясь в предвкушении схватки.

– Девка, – удивились деревенские.

Сеггар ответил весомо:

– Присягу на мече видели? Этот малец мне вверил свою жизнь, смерть и честь. А я от тех, кто мне вверился, так просто не отступаю. Путь вам дорожка, добрые люди. Не вы эту заботу дальше несёте.

Бородатый вожак из румяного стал медным. Его шаечка привыкла держать в круговеньке расправу. Вот этими плечами подпирала власть большака, волю мирского веча. И себя славила, вестимо. То на кулачном Кругу, то на беседах досветных. А уж здесь, в трёх шагах от околицы, воистину была в своём праве. И вот какие-то захожни норовили пустить её право куржой по ветру! Забирали воришку, точно котёнка у неразумных детей. Мыслимо ли стерпеть?

– Весело тебе, воевода, во главе дружины да с таким-то мечом против наших топориков и дубья, – сквозь зубы проскрипел коновод. – Глянуть бы, чего сто́ишь один на один да на святых кулаках…

Сеггар ответил медлительно:

– Отчего ж. Можно и такое устроить…

– А девку в собачник сведём, в сучий кут! – не слушая, хохотнул ещё голос.

– И это можно, – улыбнулась Ильгра.

Улыбка была – бежать без оглядки, покуда живые, но местничи не увидели. Засмотрелись, как Сеггар прятал в ножны косарь. Куда делось всё благодушие! Самое простое движение вышло исполненным пугающей силы. Впору опамятоваться, с поклонами на хлеб-соль дружину позвать. Коновод оказался самолюбив и храбр превыше ума. Не дрогнул, не отступил.

– Много чести дурню от твоей десницы ум брать, – сказал суровый Гуляй. – Позволь, батюшка-воевода! – И добавил потише: – У Сечи моя стрела юнца не спасла. Пусть другого хоть кулак оградит.

Сеггар неторопливо кивнул.

– Да ты хромец, дядя! – закричали дружинному поединщику.

– В бою небось на санках посиживаешь, пока иные вна́грудь стоят?

Они-то знали совершенно точно, что витязи живут для геройства и славы, а лук, бьющий издали, – оружие не геройское.

У Гуляя после долгого перегона давала себя знать больная нога. И не было рядом Незамайки, умевшего отзывать боль. Кротости нрава Гуляю это не прибавляло. Он сказал:

– А ты мне поцелуй, где болит, глядишь, выправлюсь.

Скинул кожух, шапку, верхнюю шерстяную рубаху, оставшись в портяной тельнице. Засучил рукава. Открылись ручищи, прочные в запястьях, волосатые, играющие железными гвоздями мышц. Гуляй уступал коноводу с полголовы. И старше был, да кабы не вдвое. Но из молодых его лук влёгкую натягивал один Незамайка, остальные кряхтели.

– Вторую ногу убережёшь?

Местнич притопывал, выламывался по обычаю стеношников, смеялся. Ему ответила Ильгра:

– Ты хроменького поди сбей. Тогда я, может, выйду честь оказать.

Коновод и витязь сошлись сразу, без задоренья, ломанья, иных предисловий. Чай, не на Кругу, не Божью потеху деять собрались.

Первый кулак вожака, разогнанный всей опа́шью руки, гирей полетел Гуляю в грудь. Тот не стал даже заслоняться. Лишь чуть повернулся, принимая удар вскользь. Презрительно скривился: это так у вас бьют?.. Комарик пролетел, крылышком зацепил! И чем ждать, пока местнич наново размахнётся, – спустил с цепи боль, не выплеснутую у Сечи. Остолбушил за́вертью жестоких, непонятных ударов. Вносил кулаком, добавлял локтем, запечатывал коленом. Когда отсягнул – супротивник медленно пятился, собирая разъехавшиеся глаза.

Деревенские подголоски не успели подбодрить вожака. Молчали, пришибленные. Сомнений в том, чья взяла, ни у кого не было.

Гуляй резко выдохнул, осведомился:

– Удоволен?

– Харр-га! – отозвалась дружина.

Коновод взревел, бросился.

Гуляй его бить не стал. Взял за шиворот, принудил себя обежать, отправил к своим. Те, не снявшие лыж, стояли тесной толпой. Коновод в них влетел, как попало разя пудовыми кулаками.

– Ещё с кем, – спросил Гуляй, – ласково побеседовать?

Один заворчал, выпутываясь из кучи-малы:

– Ну тебя, дядя, дурной ты, ни за что зашибить хочешь. Ступай себе, а мы уж домой.

Дружина повернула мимо зеленца, не дожидаясь, пока прибитые уберутся. Спасённый воришка порывался подсоблять с саночками, не знал, на кого смотреть. На хромца? На воеводу? На девушку с белой косой, убиравшую знамя?.. Что взять с бедолаги. Он счёл Ильгру самой нестрашной:

– Кажите, государе войники, да после вас найчи, спасенье отрадить…

– Ишь каков, – рассмеялась Ильгра. – Когда-то потом нас искать вздумал!

Хонка притворно свёл брови:

– Не отпустим, покуда весёлой сказкой не позабавишь.

– Молимо, государе витезове… – растерялся парнишка.

– Без толку молить, сказку сказывай.

– Ври складней, чтобы нам тоску-скуку избыть.

– Не то возвернёмся, деревенским с рук на руки отдадим.

И поди разбери их, шутят или вправду грозят.

– Куда, блудный, из-под мамкина запонца устремился? – потребовал ответа Гуляй. – Небось с кощеями за море?

– Государе войники сведомые… – наконец решился бегун. – Во свех крайинах били, свех знати… Где би ми найчи Сейгара Непопуста?

Витязи переглянулись, захохотали. Ильгра мурлыкнула:

– А на что тебе, дитятко, Неуступ?

– Скоротеча есмо… от льуди моя… – сбивчиво начал паренёк.

– Имя отеческое у твоих людей есть? – спросил Сеггар. Речь парня была даже не дикомытская, а словно из тех времён, когда по двум берегам Светыни витал единый народ. – Под кем живёте?

– Чувары есме… свой закон почтуемо.

– Чувары?

«Хранители. Наследники…» В памяти, как в тёмной воде, шевелились тени. Непоимчивые, смутно тревожные.

– Какой такой край, андархской правды не знающий?

– Уркарах, господар витез.

Сеггар даже остановился. Уркарах! Что-то встало на место. Снулые тени ожили. Разинули зубастые пасти.

– Толком сказывай, детище.

Беглец вновь заметался:

– Найчи би господар Сей…

– Мы от людей зовёмся Царской дружиной, а ведёт нас Сеггар-воевода, – потёр больную ногу Гуляй. – Сказывай, блудник, пока ушей не надрали!

Парнишка дико огляделся. А потом, как был на лыжах, бухнулся перед Сеггаром земным великим поклоном:

– Скоротеча есмо… Володарь ближний, боайре Кайден, покуша́йе да нас, чувары, все убити. Наши главы царю прености… Того ради снажни войвода от него позван… Око… Ока…

– Окаянный?

– Он есме!..

Сеггар обвёл взглядом своих. Дескать, все слышали? Уразумели?

– За тебе сребро скували. Веле много! – истолковал его молчание гонец. – Эво, гледай…

Достал кожаный мешочек, сберегавшийся на груди, торопливо дёрнул завязки. На ладонь воеводе покатились тусклые окатыши. Одни с перепелиное яйцо, другие с горошину. Сеггар подержал самородные зёрна, отдал Гуляю. Воевода с первым витязем переглянулись. Уж они-то лучше всех знали не только цену серебра, но и вес его на руке.

Лесные жители, редко покидавшие свой край, звали Сеггара встать за них против Окаянного. А в плату сулили… бросовый металл серебрец. Раза в два тяжелей истого серебра, не плавкий, не ковкий, только рыбакам на грузила.

Обретатели слов

Удачный заработок не то чтобы все пазухи кувыкам прорвал, но на дюжину оладий хватило.

Хорошие были оладушки, горячие, толстые, из плотвы с ситником.

И даже остался задел Клыпе на струны.

Во двор ко вдовушке Карасихе нищие уличные гудилы ввалились знатными песнопевцами, обласканными на царском пиру.

– Хшхерше! Где ты есть, волдырь? – во всю мощь кликнул Некша. – Иди песню новую слушать!

Никто нынче пива не пробовал, но твердь под ногами жила, как зыблемый плавучий причал.

– Нет малыги, желанные, – отозвался другой вдовушкин пожилец, одноногий маяк, промотавшийся в странствиях. – К бабе Грибанихе побежал. Скучно с вами, сказал.

– Прямым словом сказал?

– Прямым. Мысли-де прокисли, песни заплеснели.

Морянин, надувшийся спесью, явился только под вечер. Глазастые соседи потом донесли – Хшхерше долго не брался за кольцо на калитке. Подходил, отходил. Три версты натоптал туда-сюда вдоль забора. Слушал весёлую перебранку бубна с гуслями, творимую во дворе. И голос, выпевающий слова потешки-задоринки.

Его, Хшхерше, слова.

Только иначе выстроенные. Обтёсанные наждаком, огранённые тонким подпилочком.

Уже не его слова.

Лучше.

Это была правда, и Хшхерше словно головой с разбегу бился в неё.

Он вошёл в братский закут, словно к чужанам чужим.

На сбережённую к вечере долю оладий даже не глянул.

Схватил что-то из своей котомки.

– Морянин, куда?

Не ответил. Выскочил в двери, как навсегда.

– Ишь, белый весь, – сказал Клыпа.

– Зубы сцепил, – испуганно добавил Бугорок.

Стало не по себе.

– Худо мы с ним обошлись… Словно отчуждили.

– На нового дружка променяли.

– Кто променял?

– Мы с кощеем этим не в кружале чашничаем. Гудьбою усовершаемся!

– А ему обида.

– Скверного не учудил бы…

Вещицей, схваченной Хшхерше из худосочной котомки, была небольшая, в вершок, железная гирька. Да не та, что хранят в ларчиках купцы, торгующие вразвес. Это ядрышко Хшхерше некогда вынул из мёртвой руки и много месяцев хранил в рукаве, на кожаной петельке. В те прошлые дни удаль первого удара могла отделять жизнь от смерти, а летучий кистень-гаси́ло бывал единственным другом.

Когда жизнь вошла в берега, безоружные люди стали ходить через весь Шегардай и спокойно возвращаться живыми. Хшхерше давно снял ядро с петельки. Но не продал, не пропил. Приберёг до чёрного дня.

Кто видел бедствия, долго потом не верит благополучию.

Уже сытый, запасает съестное.

Окружённый друзьями, держит под подушкой оружие.

И выходит прав.

Потому что кистень вновь оказывается верней всех, кого друзьями считал…

Хшхерше сидел в безлюдном гулком подмостье. Тряскими руками навязывал гирьку на плетёное ужище. Затягивал узлы, распускал: не нравились. Складывал верёвку длинной петлёй. Надевал, прятал, метал из рукава, принимался вращать. Вправо, влево, низом, ве́рхом… кругом себя гнутой чертой… Отвыкшая рука радостно и быстро вспоминала приёмы. Железное пупырчатое яйцо ловко пряталось под левую мышку. Стремительным пращным боем вылетало вперёд.

Разило плавающую в воздухе рожу.

Ту самую, вечно понурую.

Сносило ухмылку, запрятанную в свалявшихся космах. Плющило уязвимую плоть, мозжило тонкие кости…

Хшхерше распустил петлю, перевязал одним концом. Так при броске вылет был больше. Верёвка послушно сходила с кисти, вновь подбиралась, жужжащее било размазывалось в сплошной круг.

Вот так-то лучше.

Осталось подстеречь кощея где-нибудь в безлюдном месте и…

Хшхерше крутанулся на месте. В сонном плеске воды померещились крадущиеся шаги.

…Ага, подстеречь. Гуляющего по тёмному городу самого подстеречь могут. Закружатся одинаковые плащики с колпачками, мелькнут смеющиеся берестяные личины… С одним кистенёчком против четырёх дубин?

– И пусть, – бормотал Хшхерше. – А уж повезут меня, мальчишечку, на смертных санях, буду я безгласный лежать! Тогда пожалеете… скажете: встань-поднимись, словечко промолви… красным складом порадуй… а не встану!

Я в лепёшку расшибался,

Песней радовать пытался.

Всё от сердца, сколь умею,

Плёл словесные затеи.

Только вам они не гожи,

Вы удавитесь за грошик…

Оскалив зубы, Хшхерше вылез из-под моста, зашагал улицей. Воинственно закрутил гасило, спохватился, укрыл в рукаве. Снова вытащил, резким броском отправил в полёт… передёрнул, угодил себе по бедру, чуть не взвыл, припадая на замлевшую ногу.

Тут и наскочить бы на подбитого обизорникам: без рукавиц бери! Упустили случай, не наскочили. Хшхерше отдышался, перестал всхлипывать, пошёл дальше.

Гирька вылетала вперёд, возвращалась сосредоточенно, безошибочно.

Не жить тебе, поганый кощей!

Не ругаться над чужими словами. Не сманивать друзей, не рушить приязней, без тебя ковавшихся…

– А на́ вот!

И железный грузик вновь искал проклятый висок. Валилась призрачная тень. Запрокидывала обросшую голову, взмахивала нелепыми нарукавниками…

Выйдя на улицу Вторых Кнутов, Хшхерше подробно разглядел на другом конце гасила свою гаснущую судьбу.

– Закалачат мне, мальчишечке, руки, ввергнут в блошницу, ждать казни ради царевича… на смертных санях к Позорным воротам… Тогда выйдете проводить, а я вас даже не разгляжу, потому что… потому что…

Жил да был – и больше нету.

Кончен путь по белу свету.

Канул камешек в волну,

Кувыркается ко дну.

Нету слёз – не морщи рожи!

Что уж там, пропейте грошик!

Отвлёкшись, Хшхерше тут же снова заехал себе гирькой, на сей раз в локоть. А неча две рыбы сразу острожить! Поди разом вы́теши красный склад и к смертному бою вооружись. Оба дела требуют полной меры наития и восторга. Слово поймаешь – синяками ответишь. Ударом верным возвеселишься – слово упустишь.

Синяки морянин давно отвык замечать. Слова было жальче.

– За меня пропейте грошик… пропивай последний грошик…

Хшхерше даже остановился, забытое гасило покачивалось у ноги. Толку ли возиться, расшивать жемчугами попевку, которой всё равно никто не услышит?..

Кривым переулком долетели голоса, смех, перебранка. У горячего кипуна гремели пустыми жбанами водоносы. Начерпают, возьмутся разносить по домам. Хшхерше выругался, наддал шагу. Водоносы всегда начинали с дальних дворов. Вот уж шутка бы задалась – ночь с вечера готовив замах, ко сроку деяния опоздать!

Он с внезапным отчаянием прислушался к звукам пробуждения города. Жизнь готовилась выплеснуться на улицы, а он как будто сворачивал с тех улиц на тропку, тонущую в глухой тьме.

С кем водились и дружили,

Будут жить, как прежде жили.

Плещет серая вода,

Не расскажет, в чём беда.

Чайки бьются за рыбёшек…

Тихо звякнет медный грошик.

Гасило в руке снова ожило, но по-новому. Больше не падало стремительным соколом, убивающим влёт, – когтило по-ястребиному, клевало, наказывало тупыми шипами. Хшхерше словно в себя вернулся: «Я что, месть мстить вышел?»

Так люди будут судить. Посмеются:

«Свободный морянин! Невольнику!»

И поди объясни, что на свете есть только песни. Всё прочее вздор, даже бирка, вдетая в ухо. На углу Полуденной нынче не будет рабов и свободных, лишь двое стяжателей слов да оскорблённая песня…

Андархская Правда подобных споров не знала.

Удивительная ясность приключается в мыслях, когда уже нет времени размышлять.

Шагнув из-за угла, Хшхерше тотчас прянул назад. Ещё чуть, опоздал бы! Перед Малютиными воротами стоял закутанный жбан, и калитка открывалась.

Вот сейчас! Вот прямо сейчас!

Ладонь стиснула гирьку, отчеканив на коже каждый пупырышек. Решай, Хшхерше. Насмерть убить? Откистенить в мясо, продолжив добрыми людьми начатое? Ещё десяток рубцов – небось и разницы особой видно не будет…

Морянин вдруг успокоился. Стало даже смешно.

Он осторожно выглянул за угол.

Мгла затаскивал во двор горячий жбан. Раб владел кованой посудиной не так ловко, как Некша и бывалые водоносы, однако справлялся. Обхватил, слегка наклонил, прижимая к груди. Шажок за шажком начал подавать вперёд тяжёлое донье.

У Хшхерше сами собой заходили ноги, задвигались плечи.

«А придёт Малюта верстаться за раба, кистеньком и сверстаюсь. Давай, чужих стихов поругатель, удобнее повернись… Окликнуть? Не окликать? Вот сейчас!.. Вот прямо сейчас!!!»

Полуденную и Третьи Кнуты ухичивали булыжником разные мостовщики. Наверняка состязались, как водится у ремесленных. Подгоняли узоры, точно вышивальщицы бисером. Сопрягали белые, серые, чёрные камни… Оттого слияние улиц косым крестом делили границы, и в старину здесь шапки снимали. Одно из плеч креста было как раз перед Хшхерше.

Оставалось перешагнуть.

Движение, бесповоротно вверяющее бойца Богам, оружию и удаче, даётся усилием. Для кого оно неодолимо, тот трус. Кто его вовсе не замечает – дурной оттябель.

Хшхерше сжал в ладони гасило и сделал шаг, покинув за углом все лишние мысли… но всё же промедлил четверть мгновения.

«Сейчас тебя, мокрицу… под ноги… сокрушу…»

Люди верят в святую тайну границ, и не зря. Хшхерше руки с кистенём толком не изготовил, а кощея остолбушило. Дёрнулся, замер посреди шага, ни туда ни сюда! Десница, подпиравшая жбан, вдруг утратила послушную силу, обвисла вялым жгутом.

Берег Воркуна, злой пинок…

Жбан начал валиться, поначалу медленно и нестрашно. Но упусти, и крышка не выдержит шести вёдер кипятка. Ноги, может, спасёшь, а вот за упущенное грево хозяину ответишь спиной. Раб наверняка понимал это, а толку?

Прозрачные тени мостовщиков воспрянули из древних камней, чтобы дружно, как водится у ремесленных, ринуть Хшхерше вперёд.

При мальчишечьем росте морянин был отменно сложён. И на силу не жаловался. Как раз хватило усовестить жбан, уходивший из половинной хватки калеки. Толстый войлочный обляк, прозванный водоносами «куклой», недовольно покачался… замер торчком.

«…Но не так», – додумал Хшхерше мысль, начатую за углом.

Мгла смотрел на него, привалившись к забору. Бей хоть кистенём, хоть без кистеня. Совсем убивай за счастье рождения слов…

Странно, жгучие обличения больше не воспламеняли жаждой расправы. Хшхерше стыдливо отвернулся, завязывая тесёмки на рукаве, таившем гасило.

Мгла левой ладонью накрыл больное плечо, примерился, надавил, поправляя… Хшхерше поклялся бы: внутри тетивами ёкнули жилы, что-то встало на место. Рука очунулась неуверенно, спутанная дрожью и страхом. Еле поднялась без помощи левой.

«А живёт ведь, гноючка. Кому на радость белый свет марает?»

Выговорил про себя, и почему-то стало противно. Когда в последнюю осень беженцы искали спасения в Шегардае, калеками не тяготились. Потащишь другого – сам ляжешь. Такова была истина жизни. Что изменилось?

Калитка стояла настежь распахнутая. Раб опасливо, бочком подступил к жбану. Хшхерше зарычал, отогнал бестолочь, пока снова чужой труд по улице не разлил.

– Добрый… госпо…

– Брысь, сказано! Без косоруких управимся…

Таскать два своих веса он не посягал, но раскачать, закрутить, приневолить даже и вверх по лесенке – тут ловкий морянин хоть с Некшей поспорил бы.

На уровне носа мелькнул изъян в войлочном одеянии «куклы». Кусок толстого валяного чехла висел вырванный с мясом, блестел красноватым смазанным следом. Мелькнул, забылся, пропал. Растанцевавшись, тяжёлая «кукла» утратила вес, вьюном прошла по двору, без натуги взбежала по сходням, брошенным на ступени. Яростное намерение, не выплеснутое за калиткой, дождалось исхода. С таким пылом да в праздник Морского Хозяина – быть Хшхерше первым водоносом в Отоках! Пить на пиру великую чару, гордых красавиц в уста медовые целовать!..

Кощей суетился, поспевая открывать-закрывать двери.

Вместе расшнуровали чехол. Завели пышущий жбан в плетёную клетку. Хшхерше успокаивал дух, озираясь в жилище Малюты. Не дело без хозяина в дом заходить, но раз такая притча случилась?.. Чистенькое оконце впускало довольно света, не озаряя ничего любопытного. Голые стены, где недавно пятнами цвела плесень… Божница без набожников, лики и те уцелели потому лишь, что родовые святыни в чужих людях не святы. Нигде ни занавеси, ни ковра… это в доме валяльщика?

Вот невстреча. Хшхерше случалось промышлять воровством. Он сейчас в охотку созоровал бы. Подставил под хозяйские батоги ненадобного кощея, который…

Мгла возился по ту сторону жбана. Подтянув поближе скамейку, утверждал на ней лёгкую раму, увешанную глиняными безделками. От витых загогулин до подобия зерни, только не в две костяшки, а больше.

– Это что? – удивился морянин.

– Людям… загадки…

– Людям?

– На торг…

– Тебя, раба, щепетильники ногами потопчут и выйдут правы, – злорадно предрёк Хшхерше, уже думая почему-то про бабу Грибаниху, которой помогал ворочать корзины да короба. – Эй! Замараешь!

На левом нарукавнике Мглы подплывало тёмной влагой пятно.

– Что с кощея взять, как есть дурак, – буркнул Хшхерше. – «Кукла» сбежала, руку попортил, чехол теперь зашивай…

Кощей смиренно молчал. Держал руки на весу. Которая больней, непонятно.

– Дай поправлю? – грубым голосом предложил Хшхерше.

– Не сквернись… добрый господин… этот раб… сам…

В ногах правды нет. Хшхерше сел на дальний конец скамьи, здраво рассудив, что хозяйского приглашения не дождётся.

– Жили не тужили себе! – проговорил он зло и отчаянно. – Всё ты! Некша ум обронил, с утра до ночи булькает, как проносный в нужнике. Клыпа костылём дерётся, почто на лавке гусли подвинули! Ночью просыпается, бормочет, бренчит!

Мгла ёрзал на полу, растерянный, повинный, беспомощный. Ага, заскорузлый чехол двумя перстами разодрать…

– Бугорка, тихоню, Карасиха привечала, а ныне за буйство помелом из дому, – горестно продолжал Хшхерше. – Верешко тебя, бестолкового, кормит-поит задаром, под колено не гнёт, а ты и его кубарем пустить норовишь? Где, спрашиваю, успел добрых людей обозлить, что изукрасили, как поло́хало огородное?..

Мгла слегка подобрался при последних словах, но тут же опустил голову. Спрятал руки, обратился в ком пустой ветоши – ноги с улицы побрезгуешь обтереть.

– Ты меня… убивать шёл… кистень вон, – на краю слуха разобрал Хшхерше и приобиделся. Спрятанного гасила вор Коверька не замечал, почему этот заметил? – Твоя… правда, – снова зашептал раб. – Я… чтобы песни… – Рука, дёрнувшаяся под гунькой, сказала всё, что застряло в немотствующей гортани. Серебряный лёт гуслей над клубящимися кудесами бубна… человеческий голос, свободный грустить, радоваться, рвать тучи. – Про то, что слова… тобой уже собраны… смётаны… не подумал… В сём… крив.

…Вот чего не ждал Хшхерше, так это древнего и страшного глагола, обходимого в суетных разговорах. Сказавший «крив» на Божьем Суде – влагает голову в петлю.

Есть величие в том, чтобы довершить наказание. Есть и в том, чтобы не довершать.

Хшхерше, негаданно очутившийся на судейском престоле, впал в лёгкую оторопь. Петь песни звонкие, взлётные, но наполовину заёмные? Или бесподмесно свои, но хромые? И кто будет крив?..

Два стяжателя слов смотрели один на другого.

Молчали.

– А если… к бубну с гусельками… ещё варган? – запинаясь, сглатывая через слово, наконец выдавил Хшхерше. И даже покачнулся от безмерной усталости. – Чтоб Некше роздых давать?

Кувыки еле скоротали беспокойную ночь. Не потому, что черёдники громко стучали на улице колотушкой или Клыпа в самый спень принялся созвучия вспоминать.

– Неладно с морянином, – ворчал Некша.

– Убежал, в кулаке обиду унёс, – кивал Бугорок.

– Сидит где-нибудь, в щёлку забившись, мокнет под дождиком… – содрогался Клыпа. Сколь немилостива сырость к жильным струнам, он хорошо знал.

Сперва ждали, чтобы Хшхерше вернулся. Потом стало ясно: зря ждут.

– В Дикий Кут подался, шалашик на островке завивает.

– Вовсе из города пошёл, своих искать, Кияном сметённых…

– Куда ему! Ни лыж, ни одёжи.

– Котомку покинул…

– Лыжи на Привоз-острове украдёт, а сноровку для дикоземья где взять? Провалится, как тот малый, в ледянку на отмели!

– Звали-то как замёрзшего?

– Да кто помнит теперь.

– Неладно мы с ним, желанные.

И вот так всю ночь до рассвета. Кому что на ум ввалится, с боку на бок вертевшись, тот новый круг начинает.

Их клетушка, по сути, была каменной выгородкой в углу двора. В правую стену слышно, как соседи ругаются. В левую – о чём на улице спорят. Когда Клешебойкой с топотом и кликом пробежали черёдники, кувыки окончательно всполошились:

– Нравен морянин! Камень на шею не привязал бы.

– А загулял, а в драку полез, черёдникам на копья живот вздел?

Мир в городе берегли свои уличане, знавшие в лицо даже последнего нищего. Однако… всякое приключалось. Взять оружие – спознаться со смертью. Это тоже все знали.

Трое спохватились только за мостиком.

– Стряслось ли что? – окликнули водоносы, вольготно шагавшие с пустыми жбанами. – Вредного ощеулку потеряли, так он на Лобок невдолге бежал.

Пришлось во все ноги спешить к Малютиному двору, где Хшхерше, поди, угомонил чужого раба и сидел грустил, ждал хозяев и кары.

– Только бы почёт не прознал, – охал Бугорок, задыхаясь на слишком быстром шагу. – Как есть обходом казнят!

– Ты о чём? За кощея?

– Раба убив, хозяину отслужи, сколько за убитого на торгу плачено. Почёту ли о каждой мелочи радеть?

– Это если Правдой судить, как люди живут.

– Новое правление хотят казнью встретить. До Правды ли?

– Тут за срезанную мошну…

– А наш вгорячах ещё ухо дырявить не даст, возгордится, скажет – казните!

Ворота, за которыми когда-то пели нагальную Малютины работники и холопы, в утренних потёмках высилась крепостными вратами, таящими смертоносный захаб. В здравом уме таких ворот не ломают, но кувыки здравый умишко покинули за тридевятым мосточком. Некша второпях не сыскал колотушки, изготовился как следует наддать кулаком…

Изнутри долетел голос.

Голос Хшхерше.

Морянин припевал, смеялся.

Если застит свет тоска,

Если в доме ни куска…

Второго голоса не было слышно, но Хшхерше примолк, задумался, согласился:

– Да, так лучше… – И продолжил:

Если полдень непогож,

Если гостя в дом не ждёшь,

Путь ты скуке покажи –

Части в целое сложи.

Глина стоит медный грош,

Сломишь – новую возьмёшь!

– Злодеище! – дрогнул голосом Некша. – Вот выйдет, ужо я его!..

– Дверь немазаная, – наморщился Бугорок. – Козы послушали, молока не дают!

Клыпа тоже хотел говорить, но лишь махнул рукой, отвернулся.

Ойдригов Опин

Кружало «Зелёный пыж» жило под топором. В городе всё настойчивей поговаривали о скором сносе питейного дома, застившего красносмотрительный вид с дворцового гульбища.

– Что делается, желанные! Родного дома лишают…

– Куда пойдём горе размыкивать?

– В других местах люди гордые за столами сидят.

– Там нас, сирых, взашей с порога.

– Не журись, шаверень! Не так лют луканька, как малюют его!

– Правду, что ли, Вяжихвостка врала? Черёдным старшинам подарочки поднесли, чтоб слом отложили?

– Тише! Про нас болтай, а о расправе помалкивай!

– А я что, я тихо спрашиваю, ведь врала?

– Как уж старцы приговорят, так и станется.

– Веселей, люди голые! Зря ли наш притон прозывается? В одном месте пыж затопчут, в другом каменья раздвинет!

– Вона Верешко Малютич пожаловал. У них в «Баране» преподобные плотники ушицей нёбо ласкают. Скажи нам, сынок!

– Про что сказать, дядя?..

– Про то, отколе родителя на плечах скоро будешь таскать.

И засмеялись всей лавкой. Любят мочеморды красное слово. А вот о чужой сыновней гордости могут и не подумать. Небось не своя!

Верешко аж зубы сжал от обиды. О себе от старших выслушивай да благодари за науку, но об отике? «В лета войду… всем покажу…» Верешко молча дёрнул дверь.

– Экий дулеб! – полетело в спину.

– Не выучил Малюта прутиком, вразумят кнутиком…

В тёмных сенях приходилось ступать бережно, перешагивая раскинутые тела, вонючие лужи. Избяную дверь Верешко открывал почти с облегчением. Мутный свет жирников ударил в глаза, являя за столами скопища неразличимых теней. Прежде Малюта выделялся статью, добротным кафтаном… минуло времечко.

– Слышь-ка! – Бражники взялись расталкивать своего товарища, уже грузнувшего на стол головой. – Сынок прибежал!

– Идёт срамить-ругать, домой звать…

– Тележка, чтоб везти, на улице дожидается!

Кого хотели поддеть, родителя или сына? Поди знай. Бывший валяльщик услыхал, оскорбился.

– Я вас!.. – Тяжкая ручища прошлась по столу, сметая щербатые чары, остатки убогой закуски. – А ты! Чресл моих высевок! К отцу подойди!

Куда денешься. Верешко подошёл. Которым словом теперь домой улещать, чтобы хоть при всех не побил?.. Малюта новым взмахом опрокинул кого-то со скамьи, расчистил место:

– Сядь, сын речистый!

– Зачем, отик?

– Сядь, сказано! – (Пришлось сесть.) – Налейте ему!

Под общий хохот Верешку сунули кружку. Пахнуло тиной, плесенью, ещё чем-то неподобным. В мутной жидкости отразились завтрашние сын с отцом, беспечно спускающие дом, двор, ухожи…

– Пей!

Верешко сделал глоток. Вкус был – как будто страшное завтра уже взошло на порог.

– До дна пей! – Малюта подхватил кружку под донышко, силой стал вливать сыну в рот.

Тот рыпнулся, но сзади весело схватили за локти:

– Пей, пей!

Полкружки вылилось на одежду. Другую половину Верешко, давясь, проглотил. Закашлялся. Малюта шарахнул меж лопаток ладонью:

– Вот… теперь вижу, сын у м-меня! Есть с кем р-рассуждать… – И дохнул горлодёром. – Что, сладко?

Верешко отчаянно кашлял.

– Горько, мочи нет, – выдавил он чужим голосом.

Малюта тряхнул его за плечо:

– А ты думал, я, за тебя страдая, мёд царский здесь пью?..

Кругом снова захохотали. Шуточка звучала в кружале далеко не впервые. Верешко не мог отдышаться. Пыжовское пойло было редкостной дрянью, ценимой, однако, за крепость, за свойство мгновенно разбегаться по жилам, похищать из серого мира под солнце сбывшихся грёз. У Верешка поплыло и закачалось перед глазами, как после ночи без сна.

– Ладно, – смилостивился Малюта. – П-шли… скиснешь ещё… Не своей волей вас, други в-верные, покидаю!..

Верешко вылез из-за стола, успев подивиться, что ноги ещё служили. Привычно, как водонос тяжёлый жбан, подпёр шатнувшегося отца. Нашёл взглядом дверь, она ускользала, не хотела вон выпускать…

Чистый влажный воздух был животворным. Поперёк Ржавой ползли клочья тумана, или это глаза шутки шутили?.. Против кружала Верешко увидел стоящего Мглу. Моргнул… Кощей не рассеялся. Штаны мокрые по колено, за спиной – бурые стебли, связанные верёвкой. С кощеем увивалась чёрная девка, как бишь её? Ракита. Правильно, чернавке только с невольником и водиться. За руки не держались, но Ракита казалась котёнком, пригревшимся у печи, а Мгла мялся с ноги на ногу, будто приплясывал. Вот это уже точно причудилось. Верешко снова моргнул.

– Слышь, девка! – прозвучало из-под стены. – С кощеем загуляешь, кто после замуж возьмёт?

Ракита схватилась за щёки, порскнула в переулок, была такова. Следом скользнула чёрная тень, похожая на собачью, но Верешко толком не разобрал.

– Таким под Кошачий мост…

– Я те! Неча добрую девку злословить!

У каменной лавки затеялась возня, долетел кулачный шлепок.

– Девки все добрые… отколь злые жёны берутся?

– Кто сирое дитя хулит, у своих долю крадёт!

Малюта громко захохотал, ему было смешно.

Кощей заспешил к ним, приседая и кланяясь страха ради хозяйского.

– Видали? Р-раб! – похвастал Малюта. – Мой! Сказал – куплю! И к-купил!

– Я тебе велел сюда приходить? – нахмурился Верешко. Диво, язык всё выговорил твёрдо.

– Добрый… хозяин, – беспомощно шелестел Мгла. – Этот раб… за кугой… ты позволил…

Лёгкая связка топорщилась над левым плечом.

– Если в доме не прибрался и двора не подмёл, как есть изломаю! – грозно предупредил Верешко.

Малюта опять засмеялся:

– Вот уж-жо… продам неслуха… месяц буду всё круж-жало поить…

Верешко привычно повёл никнущего Малюту по Ржавой. Ближний мостик, Щучий, Дырявый… Знакомая улица была чужой, дома прятались, менялись местами. Раб со своей добычей ковылял следом. Белёсые волны тумана вскипали над воргами, вихрились, отмечая невидимое движение. Верешко задумался, идти дальше наудалую вдоль берега или свернуть через более людную, освещённую Клешебойку. Охти! Попасть на глаза знакомым черёдникам, зажиточным рыбацким старшинам?.. Радибору с молодым Радиборовичем, неси их нелёгкая стороной…

Где-то далеко тоскливо и жутко завыла собака.

– Добрый хозяин… – наплыл сзади шуршащий шёпот кощея. – Если этому рабу… позволено будет… сверни, кормилец… боязно…

Лучше б молчал! Коварное пиво подменило обычную бережь злой лихостью. Верешко уязвлённо выпрямился, поддёрнув клонящегося Малюту:

– Свернуть велишь? А вот!..

И свернул. Только не на Клешебойку, а вправо. Туда, где туман вылизывал гладкие плиты Ойдригова Опи́на.

Ойдриг Воин был взыскан от андархских Богов зорким глазом на пользу и красоту. Остальное, потребное для великого зодчества, сам взял на щит, присвоил мечом. Согнал в Шегардай половину пленённого Левобережья, взялся приказывать. Быть мостам! – и с острова на остров зашагали мосты. Быть стене! – и встала стена. Горды были замыслы Ойдрига, в одну жизнь не вместились, но что успел, то успел. Поставив дворец, надумал украсить противную сторону Воркуна сплошным каменным ходом.

Для треб Морскому Хозяину.

Для шествий и потех в сословные праздники.

Для любования Торжным островом, вечной площадью и дворцом…

Неблагодарный народишко всё перетолковал, переврал. По мнению горожан, Воин строил подобие Фойрега ради жены, увезённой в северную глухомань. Пусть, мол, зрит набережную с цепочкой огней, как в столице!

При царственноравном ход не был достроен, потомками же вовсе оставлен, за что и получил назвище: Ойдригов Опин. Ещё болтали, будто именно здесь полководец пал совсем не по-воински, оскользнувшись на слишком гладкой плите.

Его до сих пор встречали на берегу, оружного, грозного, молчаливого. Невесомо шагающего то по камню, то по воде…

В сырых потёмках пустынный ход, оглашаемый гулом волн да отзвуками храмовых труб, был тропой в иномирье. Одно добро, в ожидании Эрелиса здесь взялись проверять светочи. Горели они через три на четвёртый, мерцая, будто звёзды сквозь марево. Узоров не вышивать, но хоть не запнёшься, как Ойдриг.

Дурная смелость, настоянная на тине и плесени, понукала вперёд. «А, будь что будет! Кого здесь злодеям подстерегать?»

Кощей не лез больше с советами, тянулся позади, как надлежит почтительному слуге. Верешко временами слышал его шаги, чаще не слышал.

Ойдриговы строители работали на века. Мостовая была прочна, светочи стояли красиво и гордо, в плавных расширениях хода. Огненные птицы били крыльями в кованых клетках, под железными кровельками: ливень-косохлёст не достанет, лютый вихорь умается задувать…

Когда только что пройденная жар-птица вдруг сникла, Верешко успел без испуга подумать: «Вот завтра кормщикам скажу…»

…И непонятная сила ринула его к внешнему облокотнику, за каменное подножье ближнего, незажжённого светоча.

Малюта хохотал, съезжая на мостовую. Промелькнула личина, застывшая в глумливом оскале.

Обизорники!

В скулу влетела кувалда. Хотели ошеломить, немного промазали. Падая, Верешко распахнул рот для бесполезного крика. Пинок приспел раньше, смял нутро, насовсем отвадил дышать.

«Снедный хабарик затопчут, – крутились рваные мысли. – Отца осрамят… как Вязилу… не дам…»

Сколько их нападало, он так и не понял. Трое? Четверо?..

Слишком много, чтобы отбиться.

Перед глазами металось, плавало, гасло. Страха не было. Страх живёт, пока ждёшь и гадаешь.

Он пытался ударить, схватить, обизорники смеялись и охаживали его как хотели.

Тяжёлыми палками, да с разгону.

Искры из глаз! Ещё и ещё!..

Потом что-то случилось.

Рядом вдруг завопили, надсадно, смертно, будто с человека шкуру заживо драли. Обизорники тотчас отпрянули. Глухо шмякнуло в живое тело увесистое дубьё. Долетел испуганный возглас. Не Ойдриг ли предстал из тумана, замахиваясь страшным мечом?.. Шорох убегающих ног…

И всё.

И – ни души.

Вот так быстро.

Действительно всё.

Звенела рядом вода. Храпел Малюта, вольготно раскинувшись на мостовой. Верешко полз в сторону, воздуха не было, из глаз текли слёзы. Сразу встать не удалось, он приподнялся на локтях, шаря в поисках узелка со съестным… услышал всхлипывание раба. Мгла скулил в десятке шагов, потрёпанный, жалкий, в разорванной гуньке. Горевал над смятой кугой.

Верешко хотел позвать его, закашлялся, слабо махнул рукой. Кощей подоспел на четвереньках. Подал отлетевший узелок с хабариком:

– Добрый… хозяин…

– Где… был? – прохрипел Верешко.

Хотя что взять с невольника, тем паче с калеки… Дурнота свалила обратно на мостовую. Пыжовская брага требовала лужёного брюха. Совсем не такого, как у Верешка.

Потом они вместе поднимали Малюту, закидывали на себя его руки. Раб левую, Верешко правую. Сын валяльщика всё хотел спросить, видел ли Мгла, кто спугнул обизорников, но так и не собрался.

Новая хвала

В торговый день на площади у дворца было людно. Возле балаганов и по открытым рядам толкался народ. Торгованы и покупщики шумели, зазывно покрикивали, бранились, слушали премудрых гадалок, спорили о цене на товар, сердито уходили, возвращались, били по рукам, отсчитывали медяки, радовались потешникам, зевали по сторонам.

Кощей по имени Мгла осторожно пробирался краем толпы.

Сегодня рано утром в ремесленной он вновь потянулся к стропилине. И на сей раз решился, понёс себя вверх. Каждую жилочку прохватило огнём, но он утерпел… начал приподниматься над полом… рьяно, радостно… Всего один раз. Второй приступ оказался лишним, плечи отозвались так, что калека скорчился на полу, плавая на грани тьмы.

Много ли такому надо? Сунешься в гущу людскую, толкнут, собьют, ещё и притопчут…

Он уже побывал в щепяном ряду, где напоказ выстукивали деревянными ложками. И в гончарном, полном горлачей, мисок, корчаг. Миновал зелейщиц, издали отметив рундук бабы Грибанихи…

Впереди лежал воровской ряд.

Там перекупщицы-шибайки продают всякое разное, якобы подкинутое им, сирым вдовинушкам, тёмной ночью к порогу. У каждой бабищи наготове жальна́я песня о выводке голодных детей. Поблизости, даже не очень таясь, топчутся крадуны. Ждут выручки, чтобы пропить в ближайшем кружале.

Мгла уже некоторое время поглядывал на невысокого человека, тоже двигавшегося к воровскому ряду. Его трудно было потерять в шумливой пёстрой толпе: среди колпаков и столбунков, носимых шегардайцами, выделялась бархатная шапка с перьями цапли. Человек был скромно одет, выступал как-то робко, маленькими шажками. Тем не менее ему уважительно кланялись, подходили поздравствовать:

– На четыре ветра тебе, мирской грамотник!

Торговки воровского ряда прикрывали свои богатства рогожами, якобы стыдясь неправого промысла, – но, конечно, так, чтобы не чинить помехи любопытному взору. Мгла заметил у одной бабы хорошие снегоступы и пригляделся к плетению, но тут на другом конце ряда поднялась визгливая свара. Кощей вскинул глаза. Шибайки гнали новенькую, вздумавшую поставить рядом с ними свой короб. Крики матерные! Визг – иглами в уши!

Мгла видел, как вывернули наземь приготовленное для продажи. Дальше прочего отлетела простая кожаная зепь на узком ремешке, оборванном и связанном. Маленькая пряжка не выдержала падения, наружу посунулась книга. Нетолстая, без позолоты и цветных прикрас на обложке…

Мгла на миг перестал слышать шум торга. Всё вдруг вернулось, нахлынуло, опустилось обухом на затылок.

Вой Наклонной башни. Рука Лихаря, скорбно шарящая в опустевшей пазухе стёганки: «Книга запропала… твой подарок, учитель…» И голос Ветра: «Это лишь кожа и чернила, сын. Думаю, она упала на погребальные носилки, став для моей матери милодаром. Гордись и ни о чём не горюй…»

Мгновение минуло. Взгляд, вновь ставший пристальным, нашарил неудачливую торговку. Узнал.

Вот, значит, как…

Ветер был прав. Лихарь потерял чехольчик и книгу, где-то зацепившись, когда выносили усопшую. Только зепь угодила не на великий костёр, а в руки отпущенному кабальному. Безвестно хранилась в скрынях воруй-городка. Лежала в заплечном кузове, когда Лутошка бежал из Неустроева затона. Досталась в итоге детнице, что сидела в снегу на лыжне, беспомощная, брюхатая…

…Бабья склока длилась недолго. К новенькой поспела подмога, да какая! Вроде неприметный горожанин в простом зипуне, однако горластые шибайки сразу примолкли, отсягнули, вспомнили о своих коробах, брошенных без присмотра. Мгла уже довольно отёрся в Шегардае, чтобы узнать Чагиного заступника, посовестного человека Коверьку.

Осторожность кричала: убирайся без промедления, да подальше!

Разум твердил: Чага едва разглядела убийцу Лутошки, пронёсшегося тенью во тьме.

Глаза не могли оторваться от «Книги милостей», казавшейся из маленькой зепи. Присмиревшие бабы помогали собирать раскиданное, сейчас подберут и её…

Приблизился человек в бархатной шапке. Учтиво перемолвился с посовестным, указал на книгу. Чага с поклоном подала её:

– Изволь, почтенный Варакса.

Грамотник посмотрел, полистал, довольно кивнул, развязал мошну. «Книга милостей», за которую Лихарь без раздумий перерезал бы полгорода, обрела новый дом.

Варакса ушёл с торга не сразу. Возле рундука, где торговали андархскими редкостями, к нему подошёл молодой жрец Владычицы. Двое приятельски разговорились, грамотник даже вытащил покупку. Другоня взял в руки, улыбнулся сквозь повязку, одобрил.

Беседуя, они пошли дальше вместе.

– Слышал ли ты, добрый Варакса, новую хвалу, доставленную с воинского пути?

– Нет ещё, не довелось.

– Тогда поспешим! Богомысленный Люторад как раз певчих вразумляет…

Никому не было дела до оборванца-раба, тащившегося той же дорогой. «Проследить за грамотником. Выждать. Примериться и украсть. Это будет нетрудно… только… зачем? Что стану делать с нещечком Лихаря, где спрячу его?»

Милостный мост…

Царская улица, выводящая к Последним воротам…

Угол Великой…

Храм на Лобке возводили даровитые зодчие. Издали он напоминал поясное изваяние женщины, чуть склонившейся навстречу спешащим к ней детям. Днём была различима рукотворная кладка, но в сумерках, да в плывущих клочьях тумана, да с зажжёнными светочами в маленьких окнах, подобных глазам…

Изнутри доносилось приглушённое пение:

…У лихих людей он забирал

И в сердце принимал,

Обучал,

Наставлял,

Распрямлял…

Он малышей готовил к полёту

Прочь от своих седин.

Крепко его любили уноты,

Злобствовал лишь один.

Становясь со всеми на крыло,

Он правил ремесло, Но оно

Принесло

Только зло…

Мгла остановился, забыв, куда шёл.

Так бывает. Никаких вестей, а потом всё вдруг и всё сразу, только поспевай уяснять.

Странная оговорка Шагалы, подслушанная из-под моста.

«Лихарь… то есть учитель…»

Он уже тогда заподозрил. Верней, понял. Только себе сознаться не захотел.

Учитель…

Раскат на древнем большаке. Поворот, пройденный усилием свыше сил. Свист лыж за спиной, оборванный внезапным падением.

А потом – недвижное тело, укрытое чужими кожухами.

Ветер…

Перехваченный взгляд ученика, трудное, медленное движение губ: «Ты всё-таки обставил меня, сын!» И такой же безмолвный ответ: «Лишь однажды!»

Птицы над лесом кличут в тревоге,

Время прервало бег.

У поворота старой дороги

Сделался алым снег.

Вот и всё! И больше не зови

Отеческой любви.

Оторви

И живи

На крови…

Больше с тобой не выйдет к порогу,

Благословляя ввысь.

Больше не скажет просто и строго:

«Матери поклонись!»

Только плач сиротский из груди:

«Постой, не уходи,

Убеди, Огради,

Погоди…»

Так, значит, Ветер не встал, отлежавшись после несчастья. И даже не замер расслабленным, чего всегда подспудно страшился. Его поцеловала Владычица. Увела из мира живых, восхи́тила к неведомой новой судьбе.

И кто виной тому? Кто?..

В тёмных заулках брошенным детям

Холодно в эту ночь.

Смелый и сильный их не приветит,

Страх не прогонит прочь.

Чья рука протянется из тьмы,

Над пустошью зимы,

Чтобы мы

Из тюрьмы –

За холмы?

Вновь по дороге стелет позёмка

Белые кружева.

Кажется, будто шепчет тихонько

Памятные слова.

Кто подскажет в будущее путь?

А время не вернуть,

Не вдохнуть

Жизни в грудь –

Вот в чём суть…

– Ты не заболел ли, кощей? Худо тебе?

Мгла моргнул. Вернулся к яви. Грамотника не было видно, а над ним склонился Другоня. Даже протянул руку – тронуть по-доброму за плечо.

Безгласный раб невнятно зашелестел, благодарствуя. Кое-как подобрал ноги и удрал, хромая, не разбирая дороги.

Видение старцу

Первые земные насельники жили в счастливой простоте, довольствуясь насущным.

Начав отверзать духовные очи, иные целиком предались постижению Вышних.

Подле провидцев люди ощущали нечто из-за пределов вещного мира. Тени присутствия… отзвуки голосов…

Постепенно обители беседующих с Небом становились молельнями.

Храмами.

Ныне их почитают едва ли не жилищами Богов.

Туда идут молиться, думая, что так верней будут услышаны.

Не многие простецы помнят, что слово «храм» когда-то значило просто «дом». Дом, где в дружестве и любви собираются верные.

Хуже то, что и жрецы начали забывать.

Когда старец задумывался об этом, он со всей остротой чувствовал: его время прошло.

Под кровом Владычицы молодой жрец Другоня не покрывал рта и носа платком. В этом благом, издревле намоленном месте ему всегда дышалось легко.

Отжав ветошку, он окунул её в чистую воду и ещё раз обтёр бесплотные ноги предстоятеля. Вот теперь с мытьём было покончено. Другонюшка высвободил забрызганную подстилку, бросил в то же ведро, опёр костлявые пятки святого на мягкие валики.

– Лежу – горы сверну, а как голову приподниму… – тихо улыбнулся старик. – Что бы я без тебя делал!

Юный жрец улыбнулся, расправляя льняное покрывало:

– Всё то же, только ловче.

Другоню не обязывали ухаживать за благочестным, он сам хорошо знал, каково лежать в невладении.

Весь Шегардай как мог жался к теплу. Горожане берегли грево, кутались в меховые одежды, спали под толстыми одеялами. Предстоятель мораничей лежал в простой рубашке, укрытый лёгоньким покрывалом. Иссохшую плоть распирал сухой внутренний жар. Люди говорили, это душа в тело не помещается. Считали предвестьем кончины.

Какой будет жизнь без святого наставника, Другоня не хотел даже гадать.

– Иди уже, – прошептал старец.

Окошечко в ладонь, вознесённое под свод скромной ложницы, открывалось и закрывалось с помощью длинной палки. Сквозь щёлку влетал гомон торгового дня. Колёсный стук, выкрики ночевщиков, смех, уличная перебранка. Другонюшка прислушался. Благочестный наблюдал за ним, щуря выцветшие глаза.

– Иди, – повторил он затем. – Купец твой небось уж книгу за пазухой гладит. Гадает, ещё подождать или на рундук выложить?

Другонюшка встрепенулся. Заезжий торговец впрямь сулил добыть ему книгу о чудесах градоделия и градоимства. Вернее, обещал попытаться. Скоро сказка сказывается, не скоро дело делается. Сговаривались полгода назад. До сих пор Угрюм не преуспел, но вдруг?..

– За меня не страшись. – Старец прикрыл глаза. – Пряничка принеси.

– Я быстро, – пообещал Другонюшка виновато.

Взял ведёрко, тряпки, вышел за дверь.

«Я маловер и трус, – укорил себя предстоятель. – С чего взял, будто моё время закончилось?»

Лёжа на мягком тюфяке, он потянулся наружу, к душе города, представавшей ему как огромное переливчато-прозрачное пламя.

Купеческий Лобок… чуть подальше – горластая Ватра… пропахшие копчёной рыбой Отоки… Дикий Кут, зеленеющий по ту сторону Воркуна.

Пламя слагалось из сотен крохотных язычков, каждый со своим счастьем, болью, светлыми и дурными надеждами. В недрах этой души огоньку предстоятеля давно было веселей и покойней, чем в изношенном теле. Он возвращался к плоти всё неохотней, всё с бо́льшим трудом. Порно было сбросить отжившую оболочку… пойти дальше, куда Справедливая поведёт. Но она не спешила даровать поцелуй, и в том была её суровая милость.

Ещё не все дела были сделаны на земле.

Когда-то он приветствовал Эрелиса в колыбели. Оставалось принять его рождение как правителя. Во имя Эдарга с Эсиникой, чьи светлые тени реяли над Шегардаем. Во имя всех живых, во имя тысяч и тысяч, унесённых Бедой…

Душа города волновалась, вопрошала, предчувствовала. Любовь и подвиг сохранялись в ней радостью, благословением места. Разного рода зло – скорбью, угнетающей жизнь. Огоньки сходились и расходились, никнули и росли.

Вспыхивали, обозначая младенческий крик…

Гасли, делались искрами, восходившими в беспредельное небо…

Одна такая искра плясала над Воркуном. Витала кругом едва различимого, обессилевшего огонька. И вот наконец – мгновение тьмы, падения, одиночества… Оно настало и минуло. Две искры устремились друг к дружке, слились… возликовали и взмыли.

Душа города отозвалась рябью, приметой грядущего потрясения.

– Ты спрашивал, иссякло ли твоё время.

Сквозь пламя, сама сотканная из пламени, шла женщина с длинными струящимися волосами. Взгляд, невыносимый для смертного, скрывала шёлковая повязка пророчицы.

– Матушка… – Старец был перед нею и предстоятелем за весь Шегардай, и нитью огня, и ребёнком, встретившим любимую мать. – По воле твоей…

– Ты хочешь знать, миновался ли век праведных? Смешной человечек! Не вопрошай гадалок о том, что постигается в искушении. Близятся бури: увидишь, крепок ли чёлн.

– Матушка Царица! – Дряхлый жрец благоговел и трепетал, как юный послушник. – От малых лет служил я тебе, послужу и ныне!

Ему привиделась улыбка, но можно ли внятно прочесть лик, явленный в зыбком мареве света?

– Ты довольно стоял перед своими людьми и передо мной. Отныне внимай тем, кому предстоит поднять ношу. Внимай, но не внимайся. Это будут не твои испытания.

Она протянула руку – двойчатка обнявшихся искр слетела ей на ладонь.

Старец вздрогнул и очнулся в скудной ложнице, на махальчатом тюфяке.

Лебединая песня

Купец Угрюм действительно раздобыл книгу. Ветхую, готовую развалиться, но пока ещё целую. «Наказ учёному градоделу, осрамителю градоимцев», кем-то проданный в Выскиреге, обошёлся почти вдвое дешевле, чем договаривались.

– Кто ж теперь крепости возводит? А в тех, что стоят, ворот на ночь не закрывают, чтоб не примёрзли! Оттого и книжицу сбыли с рук. Приготовили на растопку, ан дурак нашёлся купить.

Угрюм был дерзок речами и моранской веры крепко не жаловал. Отправляясь на торг, Другоня полагал себе непременно выяснить почему. И всякий раз забывал.

Забыл и теперь.

Схватил книгу.

Раскрыл жадно и бережно, спеша, вожделея, боясь искрошить хрупкие сухие листы.

– Раздеваешь, как девку, – усмехнулся купец.

Другонюшка не услышал. Он безотчётно готовился разбирать письмена чуждого языка, но увидел понятные андархские буквы. А рисунки!.. Подземные водоводы, несущие бесконечный поток! Чудесные подъёмники, чтобы вывешивать и ставить каменные кабаны!..

Угрюм кивнул молодому работнику. Парень подставил раскладную скамеечку, потянул жреца за рукав. Другоня сел, неразборчиво поблагодарив.

Кругом шумел торг. Продавцы и покупщики бросались в яростный спор, бились за поломанную чешуйку, чуть не в бороды один другому плевали, клялись святыми могилами, уходили, вылаивая злые слова… возвращались, находили согласие, натягивали для рукобитья большие рогожные рукавицы.

Меняли хозяев рабы, упряжные псы и могучие оботуры, с телеги на телегу несли короба и тюки.

Помалкивало лишь обидное било. Гуляло на ветру, качалось в кружевной звоннице, присматривало за людьми.

Если в небе мреет тень,

Если снова студный день,

Не печалься, не тужи –

Узел глиняный свяжи!

Подле бабки сядь, внучок,

За крючок цепляй крючок!

Хрупок узел, да хорош

Тем, что стоит ровно грош!

Ум не ждёт седых бород,

Налетай, честной народ!

Угрюм неволей прислушался. Это пели кувыки. Ишь каковы стали! Они, бывало, тянули одно заунывно-просящее наголосье. С чего взялись выводить ладно, весело, этак вприпляс?.. Хвалились удалью гусли, обманчиво-медлительно кружил по низам бубен. Увлекал, подхватывал, разгонял! Голосница была проста и непроста. Без броских затей, но стоило вслушаться – затягивала да больше не отпускала. Угрюм начал согласно притопывать, нахмурился, перестал. Чуть отвлёкся – нога опять взяла волю.

Странно было и то, что кувыки, обычно бродившие с протянутым колпачком по всему торговому полю, сегодня держались зелейного ряда. Угрюм ощутил укол любопытства. Какие такие глиняные узлы?

Вброд Воркун не перейти –

Нет сухого к нам пути.

Лужи, ворги, родники,

Под мостами ерики!

Ловкий парень с черпаком

Тоже каждому знаком.

Влага капает с кудрей:

Жбан хитёр, да он хитрей!

В чём талан его – поймёшь,

Обеднев всего на грош!

Угрюм заметил Люторада. Завтрашний предводитель шегардайских мораничей шёл с торга прочь, высоко и гневно неся красивую голову. У него не было власти запретить мирскую гудьбу… пока ещё не было. Вот Люторад приметил Другоню, застывшего над рисунком зубчатых колёс, канатов и рычагов. Тёмные глаза вспыхнули негодованием.

– И ты здесь, лыняло?

Другоня вскинул глаза, не вдруг проморгался:

– Батюшка наставник позволил…

– Я тоже рос подле святого, – сказал сын Краснопева. – В твои годы я не отходил от отца, я записывал каждое слово из его уст! Разводил чернила, острил перья, сшивал листы! Пока не заболел от чрезмерных занятий…

– И потому не разделил его судьбы в Царском Волоке, – смиренно потупился Другонюшка, в сто первый раз принимавший попрёк. – Воистину, мы скорбим об этом вместе с тобой…

– Что?..

– И не устаём сокрушаться, святой старший брат… о многих грехах, что до сих пор не дают тебе попасть в те места…

Угрюм потешался почти в открытую. Люторад грозно свёл брови:

– А ты, спрашиваю, чем тешишься вместо того, чтобы подле старца с церой и писалом сидеть? Книгой, неуместной в храме Владычицы? Погудкой, противной слуху её?

Другонюшка невольно внял задорному пению, которое до этого пропускал мимо ушей. Как нарочно, оно тут же сбилось и смолкло, а у зелейного ряда поднялась ссора. Крик, ругань!

– Тут жрец был! Кто видел? Куда пошёл? – неслось через торг.

– Вот чем веселье скоморошье кончается, – с презрением бросил Люторад. Спрятал руки в широкие рукава облачения, зашагал вон.

Другонюшка встал навстречу подбежавшим парням:

– Я жрец. С кем беда?

За плёсом гудели ревуны. Слагали песнь, полную тревоги и скорби.

– Ни с кем пока, благочестный моранич. Идём, доколе впрямь худо не сбылось.

Баба Грибаниха стояла у рундука встрёпанная, красная, сердитая. Горшочки мазей, осиновые палочки от зубной боли – её обычный товар был весь сдвинут в сторону. А чуть не бо́льшую половину доски занимали…

Другонюшка будто очутился в детстве, вспомнил мучительное одышье, узрел весёлый прищур незнакомого старика и в руках его – точно такие забавки: «Глянь, сколь много дивного на свете, малыш!»

Лишь крючки, сцеплявшиеся в хитрый узел, тогда были не глиняные, а медные.

Моранич поклонился чтимой зелейщице:

– На четыре ветра, тётя Грибаниха! Кто посмел обидеть тебя?

Женщина не успела ответить.

– Да они сами кого хошь изобидят! – захлебнулся чернобородый торжанин. – Облыжными песнями прельщают, мошну опустошить норовят!

Из-за рундука высунулся разгневанный Хшхерше:

– Я те, Затыка, дам впустую клепать!

– Кто клеплет?! – Чернобородый швырнул наземь глиняные обломки. Запустил бы в морянина, но постеснялся жреца. – Мзду желаешь брать, а почто?

– Обманом кровное тянут! – взял сторону соседа тихий уличанин с Днища. – Потеху сулят, ан и муж разумный в пень встал…

– Чья б корова мычала! – дал сдачи бойкий морянин. – Али дочка-дурочка не в отца удалась?

Кто-то засмеялся.

– Дурочка, обогрей Владычица её душу…

– Всё честней вражцов с шептунами.

– Да тебе сжим печной за колдовство встанет!

– А то не слыхали, как печи кладутся на хозяйскую голову!..

– Полно ссориться, желанные, – поднял руку Другоня. – Зачем звали меня?

– Волшбу святым словом развеять!

– Нечестие обличить!

Молодой жрец важно кивнул:

– С именем Матери Правосудной да правый суд сотворим. Приблизьтесь, истцы!

Ярые крикуны тут же смолкли, придавленные тяжким словом «суд». Чинно подошли, сняли шапки.

– Встаньте рядом со мной, – велел Другонюшка. – А вы, добрые покупщики, держитесь поодаль!

Орава притомных, любопытно качнувшаяся, послушно отхлынула. Жреческий суд на торгу и виновного обличает, и потеху людям творит.

Другоня спросил с прежней важностью:

– Удовольствуетесь ли, желанные, если трое перед вами три загадки решат?

– Во имя Царицы, – осенился знаком Комыня.

– Ну… – буркнул Затыка. Ему мерещился подвох.

Другонюшка взял в руки путаницу крючков. Улыбнулся, прикрыл глаза… Пальцы ничего не забыли. Хрупкие завитки расплелись, легли на доску ровным рядком. Все целые.

– Ты жрец, ты премудростью вместо воздуха дышишь, – отвёл взгляд Затыка. – Мы-то люди простые!

Рядом с «неразъёмным» узлом опрокинулась корявая кружка, внутри большой казались две поменьше. Все – с мерными отметками.

Другоня спросил:

– О чём эта загадка, друже морянин?

– Не загадка, безделица! Любому водоносу на смех! – вскинул голову Хшхерше. – Вот сюда три ложки вмещается, сюда пять! Как водицу перелить, чтобы в малых кружках по одной ложке осталось?..

– А никак! – стиснул кулак Затыка.

Ветер вновь донёс из-за плёса плач ревунов. Где-то яростно дрались чайки, заметившие дохлую нерпу.

– Некша! – заорал морянин. – Иди покажи им!

– Оставь срамить доброго горожанина, – улыбнулся Другонюшка. – Ему стыд будет, если слепой справится. Сам перелей.

Плеск, плеск, плеск! Туда, сюда, обратно и наземь! Хшхерше, ликуя, выставил мерные кружечки. Воды было поровну, как раз до нижних внутренних черт. Поди придерись!

Затыка надулся, побурел, промолчал. Торжане сыпали шуточками. Комыня смотрел в землю.

У края людского сборища остановился Верешко с порожними горшками в тележке. Не самая благая примета, но покосился только Угрюм.

– Третья загадка. – Другонюшка тронул угловатые черепки, числом дюжину. – Это что?

Хшхерше аж ростом выше стал:

– Это, святой служитель, разделённая доска для игры в читимач. Кто первым сложит поле маленькой битвы, унесёт домой войско. Прочим удачникам за полцены…

Другонюшка с любопытством оглядел шершавые плашки, похожие на куски восковых сот. Мысленно примерился. Вроде куда уже проще… а на мах поле не слаживалось. Выкладка таила скрытую хитрость. Может, купить? Старцу на радость, себе на умственное деяние, гостям храма на удивление…

– Эта загадка вовсе безвычурная, беззатейная! – радостно горланил Хшхерше. – Последнему пендерю по уму!.. Вона раб стоит праздный! Иди сюда живо, горе хозяйское!.. Если невольник толк разберёт, вам, мужи шегардайские, вовсе отступаться зазорно!

Перепуганного раба вытолкнули вперёд. Он юлил, заслонялся длинными нарукавниками, норовил припасть на колени.

– Не бойся, добрый слуга, – сказал Другонюшка. – Мы здесь лишь затем, чтобы отделить правду от кривды. Слышал ты о благородной игре, называемой читимач?.. Говорят, здесь поле для неё, только разбитое.

За живой стеной позорян грянул бубен, отозвались струны.

В небе тучи, в людях лень –

Над загадкой встали в пень!

Ну-ка, смётку покажи,

Части в целое сложи!

Кощей нерешительно потянулся к прилавку. Другонюшка отвернулся, прикрыл ладонью глаза. Хшхерше удивился:

– Что не глядишь, святой моранич?

– Скажи лучше, друг мой, почему в зелейном ряду встал, где снадобья и приправы нахваливают?

– А мы лекарство для ума людям вынесли. Мыслям горлодёр, если кому пресный день в тягость.

– Добрый… господин…

– Сложил! – завопил Хшхерше. – Подлый раб загадку сложил! А вы!..

– Смешай части, – попросил Другонюшка. – Я куплю твоё снадобье для ума. Видит Владычица, в нём ни колдовства, ни обмана. Оттого не смотрю: хочу сам дойти, без подсказок.

– И я куплю! Есть ещё, морянин?

– И мне!

Хшхерше явил себя заправским торговцем:

– Тебе, жрец, за правду даром отдам. А вам, желанные, с наддачи!

Раб тихо и незаметно убрался долой с глаз.

Верешко наконец заметил Угрюма. Как он ждал нового приезда купца! Изобличить перед миром, понудить забрать неправедную продажу!.. И вот он, случай, кругом добрые люди, даже Владычица своего жреца привела…

А изобличать как-то не хочется…

Верешко завертел головой, разыскивая невольника, но того не было видно. Зато попался на глаза старший жрец, Люторад. Сын святого стоял на самом верху прибрежного торга, возле дворцового тына, и, кажется, едва сдерживал гнев. На него не стоило пялиться. Заметит ещё, нечестие заподозрит. Верешко торопливо отвернулся… налетел взглядом на бабу Грибаниху. Зелейщица стояла, поднявшись на цыпочки, прижав ладони к щекам. Смотрела куда-то на Воркун, забыв о покупщиках у рундука.

Смотрела так, словно ей Морской Хозяин явился.

– А скажи, добрый Хшхерше, – с надеждой спрашивал Другоня, – отколь загадки премудрые? Изра́зы нашёл али подсказал кто?

Хшхерше вместо ответа вдруг вскочил на рундук. Слудом за Грибанихой уставился туда же, куда постепенно поворачивался весь торг.

По широкому плёсу бродили паоблаки тумана. Сходились, расходились, таяли, собирались. Прятали и открывали плавучее пятнышко вдалеке. Самые зоркие уже распознали лодку-челпанку.

Кособоко притопленную… Влекомую ленивым круговым током…

Жадные чайки кружились с криком и дракой. Взмывали, падали на добычу, что-то клевали.

Люди бросились к берегу.

Хшхерше поспел вперёд многих. С разбегу нырнул – и только руки замелькали, отхватывая сажени. Внука зыбей киянских уймут ли волны морца!

Рыбаки отвязывали насады… прыгали к вёслам…

Хшхерше плыл, как таймень.

Хотя нутром понимал – спешить уже незачем.

Ближе… ближе…

Течение медленно разворачивало свою ношу.

На носу челпанки клонилась изломанная деревянная лебедь. В самой лодке нелепо раскинулся юный камышничек. Уже заколевший. Кто-то отходил парня дубиной, ломая кости и плоть, потом сбросил в лодочку поднимать последние муки. Одна рука мёртвого тянулась за борт, к ней припала девка, разметавшая по воде медно-золотую пышную косу. Девчонка доплыла за любимым… застывая в воде, толкала к берегу челпанку с умирающим…

Пока чайки не выклевали обоим глаза.

Ревуны островного храма стонали и скорбели вдали.

Когда люди кинулись кто вплавь, кто за вёсла, Верешко вновь заметил своего раба. Кощей остался на месте, лишь ветер трепал просторную гуньку. Почему-то у Верешка по спине прошёл холодок, но задуматься было недосуг. Насады, гонимые исступлёнными взмахами, достигли челпанки. Степенные северяне бывают дивно проворны, когда спешат на подмогу. Им ли не знать, какова цена промедления… вот как теперь. В одну лодку подняли плохо гнущиеся тела, во вторую – Хшхерше и других смельчаков, поспевших только разогнать чаек.

На горке перед дворцом кто-то ударил в било. Раз, другой, третий… Звон, гневный, тревожный, понёсся над городом. В зарослях Дикого Кута насторожилась одичавшая стая. В храмовой ложнице перекатил голову старец: «Так вот оно что…»

Люди на торгу обнажали головы. От последнего попрошайки до старшины каменщиков, поновлявших лобное место.

Наглая и жестокая смерть, случившаяся посреди города, накрыла всех.

Лодки возвращались в молчании.

Двое так и лежали на донных поликах, очищенных от рыбацкого скарба: парень – запрокинувшись, девка – вверяясь его застывшей руке. Чем ближе, тем невозможней становилось смотреть. Верешко смял в кулаке шапку. Где жрецы?

Людская теснота расступалась, давая дорогу Твердяте, старейшему из причастников Огня, сыскавшихся на торгу. За сединами сухонького батюшки плыла, сокрушённо кивая, русая голова Кийца. Благочестный кормщик Морского Хозяина вёл переднюю лодку. Послух Внуков Неба, рекомый по старинке облакопрогонником, ровесник Другоне, вместе с мораничем уже стоял у воды.

Вот причалили. Убиенных подняли вместе с досками, вынесли на твердь.

– Скажи слово, Другонюшка.

– Вы, мораничи, жизнью и смертью умудрены.

– Куда слабогрудому. Где Люторад?

Подле Верешка кто-то бормотнул в воротник:

– Эка честь – жреца утруждать! Кто погиб? Шатун да блудяжка.

Верешко покосился. Хвалько Опалёнич стоял скособоченный, словно гвоздь принял между шеей и плечом, да вынуть не смог. Ничего удивительного. В Шегардае, с его сыростью да злыми ветрами, людей, бывало, ещё покруче сгибало.

Богатею не перечь, с детьми его подавно не спорь… Верешко всё же ответил:

– В странствие без напутной молитвы что голому на мороз. Так душегубов выпроваживают, а эти кого обидели?

Хвалько оскалился, как за болячку схваченный. Надул щёки… вдруг поскучнел, забыл воевать: Верешка обступили могучие водоносы. Просто подошли, рядом встали.

Юный моранич стянул с лица платок. Он молился негромко, в меру скудного певческого дыхания, но как-то так, что люди стали подхватывать. Когда зазвучала вся площадь до Милостного моста, Другоня узрел божественно-просторную длань, уносящую две тёплые искры.

А потом…

Его вознесло под самые тучи, дав оглядеть распахнутый плёс Воркуна. Вот берег Торжного, толпа, сам Другонюшка, лодки… и алой петельчатой нитью – весь путь раненой лебеди, то касавшийся плавней Дикого Кута, то вновь уносимый в туманную темноту. А узел нити связался над Кабриной воргой, в дерзкой близости посещаемых улиц. Здесь смелый Дайша принял неравный бой, обороняя подругу. Даже кого-то достал костяным жалом остроги, нарушил багровым пятном одинаковость рогожных плащей. За это его, хрипящего кровью, сбросили в челпанку, толкнули прочь по течению – плыви, отколе приплыл! Девчонка Ракита бежала по берегу, пока не кончился берег. У неё как раз накануне чуть ожила расслабленная гортань. Издала тарахтящий скрип, тонкий писк… Ракита несла любимому первую радость…

– Он знает, – вслух сказал ей Другонюшка, открывая глаза. – Вольно вам с ним теперь беседы беседовать…

Баба Грибаниха обтирала ему лицо, легонько хлопала по щеке. Вот и весь полёт к облакам.

– Как есть слабогрудый, – ворчали за пределами зрения.

– Молодой! Отколь взять силу святую…

– Люторада бы дождались.

– Люторад обличать горазд, – не стерпела Грибаниха. – Умаялся, поди, отдыхает!

Голоса отвлекали Другонюшку, мешали поймать зыбкое, ускользающее: Правосудная уже избрала карающий перст. И этот человек был здесь, это был… Поздно. Спряталось, заволоклось, не покажется.

Молодой жрец трудно перевёл дух. Кое-что было несомненно, и он объявил:

– На обизорниках кровь невинная.

Кругом зашумели:

– С чего взял?

– Владычица увидеть дала, – ответил Другоня.

– Я вот тоже об камень головой упаду и на шабра лихого скажу!

– И будешь после смерти на морозе железо лизать, пока язык до тла не сдерётся, – напомнил юный моранич. – У Кабриной ворги весло в осоке лежит. А за камнями кровь и пёрышко деревянное.

В крыле деревянной лебеди недоставало махового пера.

Молодой Киец без натуги поднял Другонюшку, поставил на ноги.

– Я-то где был? – проговорил он горько и зло. – Черёд брал, с парнями улицами ходил, почему туда не свернул? В кружале сидел отдыхал, пока дубины свистели?.. Огонь святой, зачем грел меня, зачем искрами не обжёг?

Люди волновались, судачили. Ещё вчера обизорников полагали докучными, но не страшными. Девок пугать, над поздними чашниками глумиться – экая важность! Даже избитые таили принятый срам, отлёживались, отстирывались, молчали.

– Не вычисти горошину гнили, она весь погреб сожрёт! – продолжал Киец. Метнул шапку, низко поклонился отцу, потом людям. – Прости, батюшка, прости, белый свет, прости, вольный Господин Шегардай! А и слушай слово моё! Великий кай ныне кладу. В том, что приму черёд и не распояшусь, пока все четыре личины Кабриной воргой не поплывут! А не то жизнь положу!

Обречься перед всем городом – немалое дело. Иные послушали с уважением, иные с насмешкой.

– В расправе надумал жить, молодуху покинуть.

– Женился на мах, теперь на мах заклинается. А он ведь младший, корень должен блюсти!

– Полно, брат Вязила. У Кийца где слово, там дело, небось толку дождёмся.

Благочестный кормщик подал голос из лодки:

– Надо, желанные, паренька в Дикий Кут свезти, семьянам в руки отдать… Кто со мной?

– Я, – первым отозвался Другонюшка.

– Куда на весло? Впереди сядешь.

– Я, – шагнул Киец.

– Я! – Хшхерше путался в чужой просторной одежде.

Верешко тоже дёрнулся было в охотники, но опоздал. Слишком долго раздумывал, не подведёт ли Озарку, успеет ли в «Зелёный пыж» за отцом.

Торговец красным товаром не поскупился на шитое покрывало. Закутал чету дорогой тканью, которой при жизни жених с невестой разве издали любовались бы. Вот скрылись переплетённые руки… мокрые головы, исклёванные чайками лица…

Баба Моклочиха прикидывала, найдётся ли что полезное в тощем чернавкином узелке.

Ягарма с Вяжихвосткой гадали, отдала или нет Ракита своё девство камышничку, кого б о том расспросить?

Грибаниха тёрла глаза, бестолково переставляла баночки и горшочки на рундуке.

Раб по кличке Мгла сидел тут же, смотрел на плёс, обвив нарукавниками колени.

Скорбный чёлн ушёл за паоблаки, вёсла в сильных руках играючи одолевали круговой ток. Самые зоркие видели с торга, как из плавней навстречу выдвинулись лёгкие челпанки, окружили насад, повели протоками.

Взаигры

Когда шёл дождь, Верешку неизменно делалось страшно.

Дождь в Шегардае означал, что за пределами зеленца валит снег. Тяжёлый и беспредельный, точно смертное покрывало.

В такие дни большой крепкий город казался беззащитным, как птичье гнездо.

Проснувшись под плеск и журчание водостока, Верешко только вздохнул. Опять бегать в хлюпающих поршнях, греясь движением. Чувствовать, как медленно промокает зипун… У него был плащик от дождя – кусок старого паруса, сшитый углом. На Отоках шили одежду из рыбьей кожи, не боявшуюся никакой сырости, но о ней Верешко мог только мечтать.

Примерно как о песнях в возрождённой сукновальне, о трезвом Малюте…

Отвезя перехватку на Лапотный кипун, потом на Ветреный и Гремячий, Верешко решил забежать домой – сменить тельницу и сорочку.

– Слыхали, желанные? С разных концов земли красных девок призывают. Статных, румяных!

– Славы доброй, жизни бесскверной.

– Нашей Ольбице в услужение!

– Славному Йерелу на любование молодое…

– А как без того.

– И от нас, поди, изберут?

– Вяжихвостка сказывала, избрали уже.

– Это как? А людям объявить, а глядины, а…

– Так спешат они. Великие мужи городские, сказывают, подумали да решили.

– Известно, решили. Меж собой всё.

– Чью-то дочерь с мочальной косой… за подарочек многоценный…

– Кого избрали-то, желанные?

– В Коряжин отправят или прямо во дворец поведут?

Всех уличных разговоров не переслушаешь, да Верешку и дела-то не было. Подумаешь, девки сенные. О чём судить, когда самая красивая всё равно Тёмушка. Ну, Озарка ещё. Но Озарка старая, она маме ровесница, а вот Тёмушка…

Свернув к себе с Полуденной, Верешко услышал отзвуки пения.

Сердце стукнуло мимо: сбылось небываемое, зазвучала нагальная песня работников! Сквозь бесконечный дождь повеяло распаренной шерстью, горячим мылом, кипятком…

Нет. Поблазнилось, как всегда.

Тем не менее в ремесленной действительно пели. Словно ощупью пробирался неуверенный голос, находили созвучия гусли… мягко подсказывала, выводила напев какая-то незнакомая дудка.

«Это ещё что?..» Верешко забыл искать сухую одежду. Покинув тележку среди двора, рванул дверь.

В ремесленной горел маленький жирник, поэтому кувык он увидел и узнал сразу. Слепого, хромого, горбатого… Хшхерше с зубанкой. А ближе всех к двери стояла ходячая докука – кощей.

Они смолкли все разом, отчего Верешко озлился больше прежнего.

– Это ещё что? – Он хотел рявкнуть, голос глупо сорвался. – Кто дозволил?

Мгла держал в руках что-то длинное, треугольное.

– Прости, сын хозяйский, – поклонился Некша.

– Мы, бывало, у бережка сиживали, да льёт ныне, – опустил зубанку Хшхерше. – Вот, под кров постучались.

– А дозволения спросили у батюшки моего? – закричал Верешко. – Мне черёдников кликнуть?

Клыпа сунул под полу гусли, вздохнул, встал со скамьи:

– Пошли, что ли, ребята.

Прозвучало как-то так, что Верешко вспомнил торговый день, рундук Грибанихи… звонкий свёрточек, что ввечеру поднёс ему раб.

Этот раб!

Вечно сгорбленный, нелепый, чуть что – на колени…

Но не теперь.

Мгла поднёс ко рту своё длинное, треугольное, сложенное из высохших цевок…

…Заиграл…

Ничего подобного Верешко отроду не слыхал. В Шегардае ни дудок таких не водилось, ни дударей. Цевница вздыхала, гудела, вскрикивала от счастья и муки… беспокоила душу, будила что-то далёкое, невозможное… такое, чего душа сама о себе не знала.

Вслед цевнице тихо-тихо, издалека, топотком дождя по крыше – заговорил бубен.

Ветром, поселившимся в трубе, в песню вкралась зубанка. Этот ветер здесь веял от самого Рождения мира, задолго до Ойдрига, даже до Прежних… и будет, напевая, пересыпать снег, когда погаснут все очаги и от Шегардая не останется памяти…

И наконец гусли начали выстраивать ступени созвучий, прозрачную лестницу, над которой, не касаясь, летела песня цевницы. Мгла и сам земли не касался, возвышаясь над Верешком на полторы головы, цевница порхала у рта, трепетала крылом, в скудных отсветах поди разбери, лебединым или вороньим. Во имя гудьбы Мгла в кои веки откинул с рожи сивые космы, полутьма сгладила шрамы… рожа оказалась лицом, не имевшим отношения к дрянной гуньке и беспалым рукам.

Вот бы смолкли все остальные вагуды, и лишь цевница вела бы да вела дивный сказ. Перелётным кличем из облаков, воркованием у гнезда, глухим зыком зреющей бури…

Но кончилась голосница, и Мгла тут же сник, съёжился на полу – подлый раб, ждущий пинка.

– Добрый… хозяин…

Песня далась ему нелегко, губа кровоточила, в груди пищали мыши, прикажи встать – кабы не завалился.

И что делать с ним таким, Верешко понятия не имел.

Хшхерше вернул всех на землю.

– Так мы же того, – произнёс он важно, как купец на торгу. – Мы ведь не дарма тут сидим. Мы эту ремесленную выкупить пришли для взаигры, а хозяева в нетчинах, ну мы вот… того… ждём, значит… что ж попусту бавить, ну мы вот и…

– Ага, – кивнул Верешко. Сбросил наконец мокрый плащик, снял набрякший зипун, присел, вытянул ноги. Дудка Мглы была готова лишь вчерне, срезы стеблей щетинились, попятнанные кровью из губы, на верстаке лежали ещё цевки, маленькие и большие. Так вот зачем кощей острый ножик выпрашивал да зёрнышко клею… – Вы себе играйте, добрые люди, – глядя в сторону, сказал Верешко. – Я погреюсь да и пойду. Почёт какой ни есть рабу потом отдадите.

Он чаял, чтобы цевница спела ещё, но чудо не повторилось. Клыпа взял гусли и вместо хрустальных ступеней сотворил утлые мостки через топь. Некша набычился, как для драки. Напряг шею, сжал кулачища.

Над Воркуном опять туман,

Лишь ветер шепчет в камышах,

Холодом дыша…

Какие потешки на торгу?.. Голос звучал глубже и… богаче, что ли, весомей. Слова звенели горечью, претворённой в светлый восторг, кто сложил их?..

Скоро умолкнут все голоса,

Свищет над нами смерти коса…

Когда Клыпа попадал в лад, дух захватывало, но горние выси не давались на мах, кувыки сбивались. Мгла терпеливо брал дудку, тихо подсказывал. Верешко недолго следил за куриными подскоками игрецов. Заскучал, ушёл. Кувыки – люди прохожие, а раб, он двору крепкий. Не денется никуда.

Вечером дождь перестал, а сыну валяльщика подвалила удача. К «Зелёному пыжу» заглянули черёдники. Друзья Кийца с прибаутками довели Малюту и Верешка до самой калитки, услужливо распахнутой кощеем.

Обиходив отца, Верешко сразу пошёл в ремесленную, потому что ждал этого с полудня.

Ничтожный раб с поклонами подал горсть чешуек в тряпочке:

– Добрый… хозяин… не вели казнить…

Цевница стояла на верстаке. Доделанная, готовая воспарить и запеть. У Верешка руки свербели схватить её к губам, вымучить первый звук. Хоть какой. Хоть свист, от которого, как всем известно, достаток в дому расточается.

Он не дал рукам воли, сел, стал смотреть.

– Трудно дудку сделать такую?

Мгла был точь-в-точь груда ветоши, напугавшая его в «Руже». Лишь пристальный взгляд локтями больше не прятал. Толку-то прятать теперь. Он прошептал:

– Нетрудно… умеючи. Ухо… верное… нужно.

– Ты не раб, – сказал Верешко. – Ты скоморох, от ревнителей беглый. Кого оскорбил, что жабьих лапок сподобился?

Он ждал, чтобы Мгла, по обыкновению, заюлил, невнятно отрёкся… Кощей помолчал, разглядывая свои пальцы, отдыхавшие от нарукавников и дарёных варежек, кажется уже третьих по счёту. Счистил с ногтя пятнышко клея… Пальцы двигались через боль. Что там пряталось под мягкими, вечно промокавшими полосами, Верешко и знать не хотел.

– Лапки… причиняют инако… – прошептал наконец Мгла. – Кость вынимают… Ныне редко…

Он сидел смирно и скромно, шептал еле слышно. С чего Верешка вновь прохватило ознобом? Ойдригов Опин, вопли обизорников… их внезапное бегство… раб, всхлипывающий над измятой кугой. Вправду горевал по цевнице, не узнавшей рождения? Или скрывал, во что обошлась ему схватка? Верешко заморгал, оробев. «Так ты… мог их?..»

Нет уж! Иные вопросы лучше вовсе не задавать. Молчи, молчи, Верешко! А то услышишь такое, что и не придумаешь, как потом жить…

Он снова зацепил взглядом цевницу на верстаке.

– Сыграешь ещё?

Во дела! Рабам приказывают. А он просил.

Мгла взял вагуду. Тронул губами, как поцеловал, печально и нежно. Изящно вырезанные, бархатные горлышки ответили такой же доверчивой лаской…

Одинокий вздох. Едва заметное эхо, рождённое то ли в стенах ремесленной, то ли в недрах чутких ствольцов… Голосница возникла исподволь, клик – отклик, и вот уже повели беседу двое. Первый звал сквозь наползающее отчаяние, стремился, имея решимость и силу хоть горы двигать плечом. Второй отвечал из редеющей памяти… из-за мостика над тёмной рекой…

Этой песни Верешко тоже никогда прежде не слышал.

Днём цевки кричали о непрожитой страсти. Сейчас… сущее говорило с погубленным, несбывшееся с утраченным. Верешко вконец лишился покоя. Голова поникла в ладони, потому что глаза стало жечь, а губы взялись дрожать и кривиться, но встать, уйти, прервать горькое омовение было свыше сил.

Мгла играл.

Стены ремесленной отступали в туман, теряли вещественность. К голоснице были слова. Слова из времён, когда свет застила всего одна победу́шка, и та мнимая, одетая в красный склад нечаянной догадкой певца… Может, когда-нибудь обретутся иные слова, полные силы и красоты.

«Да. Я мог. Всю четвёрку рядком… живыми… людям объявить… И той же ночью в бега… самому чтоб не объявиться. Поди, недалеко бы ушёл… да обоих детей у судьбы выкупил бы… Кто ж знал…»

Смолкли певчие цевки, а раб с хозяином всё сидели друг против друга, думая каждый своё.

Пропажа

Верешко никому не стал сказывать про взаигры кувык, подавно про живые песни цевницы. Утаил даже от Тёмушки. Чем меньше люди знают, тем обычно и лучше. Люди будут вслух радоваться, благожелать… загадывая про себя, чтоб собаки Пёсьего Деда вырвались со двора, сожрали гудцов, да и тебя заодно. А немного погодя всё так и сбудется. Вырвутся и сожрут. Это доброе дело поди-тко придумай, вынянчи, воплоти. Зато изурочить, озевать, сглазить – на мах. Даже знатко́м быть не надо. Хватит ревности с завистью, если волю им дать.

Отчего так, Верешко не понимал. Однако берёгся.

Мама, сестрёнкой брюхатая, не убереглась…

Теперь она была там, куда нет хода кривде. Верешко видел её, пока играла цевница. Мама и сестрёнка улыбались ему…

А ещё, предвкушая вечер и новую песню, Верешко не избег корыстной мыслишки: «Сумеет хоть вполовину так сыграть на торгу – по колено в серебре стоять будет!»

Вот тебе и безгласный кощей. Конечно, никакой он на самом деле не Мгла. Ему ухо-то пробили за полдня до продажи…

…Тележка была легка, колёса бодро стучали по мостовой, сырой ветер тщетно бился в грудь зипуна. Всё удаётся, когда не просто день избываешь, когда есть чего ждать!

Кощей встретил у ворот. Верешко более не отвергал его помощи, только ноги отцу, по сыновнему долгу, мыл всегда сам. Развесив тряпки сушиться у жбана, он подхватил снедный хабарик, поспешил через двор. Диво дивное, даже всегдашняя усталость не висла мешком на плечах, не гнула к земле.

Мгла сидел в своём уголке очень тихий, пришибленный.

А на верстаке не было цевницы. Как-то очень уж бесповоротно и окончательно не было!

– Где?.. – севшим голосом спросил Верешко.

Ответ раба подтвердил то, что нутро уже знало:

– Хозяин… милостивый… унёс.

Усталость долгого дня накрыла Верешка, точно пласт мокрой глины в обвале. Унёс. Наверняка продал. И пропил. Обратил хмельным смрадом. А что? Всё в доме – его. И сын, и раб. И труд всех домочадцев.

Сын валяльщика ногой придвинул скамейку, тяжело сел. Он давно оставил надежду что-то спасти, но травяная дудочка вдруг показалась ценней ковров.

– Вернуть надо, – сморозил он глупость. За украденным бегут в воровской ряд, а за проданным спьяну? Поди знай… И даже если найдёшь, кабы семь шкур не содрали. – Так ты новую сделай! – осенило его, и мир обрёл краски. – Сам говорил: недолго умеючи! Куги завтра нарежешь, я с тобой её ладить буду, у меня ухо верное!

Мгла вскинул глаза… вновь уставился в пол.

Даже и первые кугиклы были ошибкой.

– Некше хранить отдадим, он сам дударь, – вслух мечтал Верешко. – На торгу с ними встанешь…

А нутро снова откуда-то знало: не бывать тому никогда.

Эка важность – цевница!

Верешко, всегда спавший глухо и крепко, этой ночью вертелся с боку на бок. Когда на улице загремели жбанами водоносы, вскочил дурной, разбитый. И побежал долой со двора – мимо ремесленной, в предрассветную черноту. «А ещё говорят, утро вечера мудреней…» Вчера всё казалось понятно и поправимо. Ныне улица впереди была пустой и грязной, а чахлый куст над воргой кивал, как покорная голова раба, вовсе не намеренного исполнять хозяйский наказ.

Когда чёрное стало серым, Верешку неожиданно повезло.

Водоносы, оказывается, видели накануне Малюту с безделкой в руках.

– Продавал вроде.

– Кому, дяденька?

Водоносы знают всё и про всех. Чего не слыхали у одного кипуна, о том наверняка судачат возле соседнего. Доставив трудникам полуденную выть, Верешко стал отпрашиваться у Озарки. Чуть не впервые с тех пор, как она вверила ему тележку.

– Нешто врюхался? – озаботилась Ягарма, притулившаяся погреться. – Чьей дочери подарочки носит?

Тёмушка, пластавшая рыбу, спрятала глаза, отвернулась.

А Верешко, выставив на задворки мысль о гневе Малюты, спешил по свежему следу. Самый первый покупщик вчера у кого-то гостил, после сам принимал гостя. Стал конаться в зернь, проконался. Ушла из рук цевница, о пустяке ли жалеть. Второй владелец вагуды украдкой подул в стволики, но не осилил подвоха, добившись лишь противного свиста. Этот человек был в Шегардае заезжий. Привёз оботурьих засоленных шкур, вобрат желал тонкого сукна, непременно синего и зелёного. Навестил одного ремесленника, другого… положил изящное крылышко сверхсыткой под рукобитье. А что? Вещица красивая, тонкого дела… а с подвохом сам разбирайся.

Андархские цвета нынче отрывали с руками, всяк хотел обновку к приезду молодого правителя. Торговец синим сукном перерыл свой лабаз, недосчитался мотка, сломал посох о спину приказчика, бросился по соседям… ну и отблагодарил подарочком за подмогу.

Долго ли, коротко – в сумерках Верешко, измотавшийся хуже, чем на развозке, безнадёжно стоял у ворот купца Радибора.

«А гори оно ясным пламенем, не пойду!»

Во дворе было тихо. Не разлаялся даже Лютый. Заворчал было на шаги, узнал, зевнул, смолк. Никто не увидит, не спросит. Кольцо-блёста мерцало вытертой бронзой, покоясь в зубах звериной о́бережной головы. Рука медлила подниматься к нему.

«Незачем», – вновь решил Верешко.

Взял кольцо, стукнул в калитку.

Ему не откроют, ведь суточные привратники стоят только по храмам да, говорят, во дворце…

Но даром ли бдел Зверь Неспящий – калитка распахнулась. Сразу и вся, не только окошечко.

– На четыре ветра тебе, Дароня, – сказал Верешко молодцу, державшему Лютого за ошейник.

– И тебе, сын соседский…

Дароня смотрел с недоумением, будто ждавши кого-то вовсе другого.

– Мне бы до его степенства… Радибору Радославичу словцо молвить.

– Ты входи, что в воротах стоять, – очнулся от недоумения страж. Впуская Верешка, он смотрел мимо: нет ли ещё кого в уличной темноте?

Дворовый мальчишка, сбегав за разрешением, повёл в дом. Сын валяльщика озирался. Были времена, когда Малюта хаживал наравне с Радибором, знался с ним домами… всё изменилось. Радибор прикупил ещё два двора по соседству. Малюта же… Вот распахнутые двери трапезной, там накрывали столы. Голодному Верешку снедный запах был как подножка. Он не сдержался, повернул голову.

И увидел воочию, насколько Беда гнёт и ломит всякого человека, даже такого основательного, как Радибор.

В бешеный рассол кипунов опускали горшки со щами и кашей, даже изловчались делать хлеб, но какая правильная готовка без дровяной печи? Одно плохо: дрова, возимые с матёрого берега, знай дорожали. Шегардайцы давно ввадились топить в складчину, людям достаточным ночевщики возили еду из кружал…

Так вот, голодный нос не обманешь. Приправы были Озаркины.

Верешко проглотил слюну, пошёл за мальчиком дальше. Всё равно ему с того стола не достанется даже рыбника-прогонялки… которого, к слову сказать, там и не было. Что ж за гостя ждал Радибор? Такого, что и пирога не подашь, после коего в Шегардае откланивались? Да потемну?..

Ответ напрашивался, но хозяйские дела Верешка не касались, да и размышлять стало некогда. Мальчик-провожатый опасливо постучал в заветную дверь.

Эта дверь, небольшая и тесная, сплошь в замысловатой обережной резьбе – всё на обиход и достаток, от завидущего глаза, – кажется, отделяла самую старинную и покойную часть палат, почти такую же сокровенную, как хозяйская ложница. Здесь не было окон, могущих впустить дворовую суету. Стены – одеты лоснящимся деревом кабы не Ойдриговых времён, вместо лавок такие же древние кованые сундуки, застланные коврами. Что в тех сундуках, казна золотая? Так или нет, но редкие посетители, допущенные сюда, неволей задумывались о Радиборовом несчётном богатстве.

Сам купец, в домашнем кафтане, сидел за столом, хмурился, делал пометки в большой шнуровой книге. На Верешка и гла́за не поднял, ему ли шавань разглядывать? Мимо стола туда-сюда похаживал старший сын, молодой Радослав. Держал в руках грамоты, связки долговых бирок.

Верешку помстилось, будто сын и отец были весьма недовольны друг другом. Мысль мелькнула и сгинула. Их дела, не его!

Сгибаясь в малом поклоне, Верешко успел стрельнуть глазами: нет ли цевницы? Не стоит ли посреди стола, всё подчиняя, всё наполняя ожиданием песен? Цевницы не было.

Значит, для них вправду безделка, глядишь, невелик выкуп назначат…

– Вовсе вы загордовали, шабры, – сказал купеческий сын. – Не зовёте, носу не кажете, а у самих день-деньской песни да гудьба!

«Отречься? Не наша гудьба, кувыки ремесленную выкупают?..»

Верешко потупился:

– Честно́й батюшка мой скромности привержен и меня так же водит… Не обессудьте, соседи желанные, если до вашего здоровья редко заглядываем. Без того приволье ваше всему городу знаемо…

Да уж, приволье. В сером заплатнике против шитых кафтанов стоять, срамота.

– Зачем же порог явился топтать?

Верешко ответил с готовностью:

– О малости разузнать, о безделке…

– Толком сказывай. – Радослав свёл широкие брови, став полным подобием отца, каков тот был в юности. – Недосуг нам пустые речи вести, заботы важные ждут!

Радибор глухо кашлянул. До людских тонкостей Верешко был не горазд, но миг наития посетил и его. В доме ждали кого-то впрямь сильного, грозного. А его, Верешка, не ко времени впустили только затем, что чаяли от него изрядной вести, какой?.. Гадать было недосуг.

– Отик вещицу малую из дому взял, – глядя в пол, сказал Верешко. – За многими думами нечаянно из рук упустил. Вот… Люди сказывают, к твоему дому прибилась.

– Что за вещица? В моих скрынях диковин не перечесть, серебра ли, каменьев, рыбьего зуба…

У Верешка свело узлами живот.

– Цевница травяная. Самоделка.

– А! – тут же вспомнил Радиборович. – И впрямь пустяковина. Я младшему братишке дал, пусть потешится.

Верешко живо представил, как сорванец, наигравшись, закидывает цевницу под лавку… вовсе топчет, не зная, что за диво в руках досталось держать.

– Так о чём печаль твоя, вразуми? – с видимым благодушием спрашивал купеческий сын. – Дудка не крадена, сам, говоришь, дядя Малюта из рук спустил…

– Мне бы назад выкупить, – хрипло отмолвил Верешко. – Службу назови, отслужу.

Сам он отдал бы цевницу за так. По доброте, по-соседски. Но то он, дурак Верешко. В этом доме всему знали верную цену.

– Есть для тебя службишка, – сказал Радослав. – Дельце – вздор, а и дудку вернёшь, и сам при выгоде будешь.

Он был старше Верешка, но ненамного. Могли бы дружить, могли побрататься… на путях иной жизни. Нынешние пути для Верешка тонули в снегах, для соседского сына стелились торной лыжницей.

– Давно известны мы, что невмочь дяде Малюте дом с ремесленной содержать. Склонил бы ты его, что ли, по достатку двор присмотреть? Всем чтобы проще… и ты в обиде не будешь.

Одиннадцатый брат и сестра

Даже и первые кугиклы были ошибкой.

И с уличными кувыками знаться не следовало.

«Я плохо слушал тебя, учитель…»

Кощей по кличке Мгла шёл берегом Веретейной ворги. Протока была извилистая и длинная. Куток плескался у городской стены, росточь почти пополам делила Отоки. От Вторых Кнутов до Клешебойки вода выглаживала песочек, возле Ржавой полоскала хилый острец, дальше тыкалась в голые валуны, вереницами уходившие в глубину… растворялась в ширине плёса, как жизнь человеческая в сонмище ушедших и грядущих людей.

Вёдреными днями, когда купол зеленца просторней расправлялся над Шегардаем, здесь радовала глаз угрюмая красота. Зеленоватые волны в белых венцах, красно-серый камень-дикарь.

Сейчас над протокой смыкались ранние сумерки, тучи лежали прямо на крышах, огни Торжного острова мерцали из несусветного далёка. В тяжёлых потёмках едва угадывалась большая лодка, шедшая через плёс.

…Первого он угомонил тихо, не дав увидеть себя. Встал сзади, придушил воротом его же рогожного плащика. Второй был Хвалько, сын вдовы. С ним пришлось обойтись коротким усилием: вмять костяной перст чуть повыше ключицы. Парень вмиг забыл обо всём, кроме огненного болта, прожёгшего рёбра. Пока Хвалько тратил остатки дыхания на бессмысленный крик, наскочил третий. Получил в голень дубинкой, выпавшей у Хвалька. Подвывая, сполз в сторону…

Четвёртый смекнул: веселье не задалось. Мыслимо ли поверить? Они развлекались тайным могуществом. Гуляли по городским стогнам в мирном обличье, здоровались, кланялись… посмеивались про себя, избирая, над кем бы потешиться в следующий раз. Не спеша, со сластью выслеживали…

Развеивали скуку, смакуя чью-то беспомощность и свою власть.

Может, воображали себя тайными воинами котла, которым воля миловать и карать?

Вот бы покусились на Порошу с Шагалой. Даже полупьяных после обхода кружал… Никто бы и тел не нашёл…

Хромая улицами, Мгла ощущал спиной взгляд, как нацеленный самострел. Человек под таким взглядом ещё предполагает что-то на завтра и послезавтра, не зная, что нить его жизни уже заполнила веретено.

Мгла сам слишком долго отсекал нити, чтобы не расслышать лязганья ножниц.

Он и сейчас очень отчётливо слышал его.

Это было крепкое, ладное, вместительное судёнышко, преподобная шегардайская сойма, слаженная в дар новому государю.

Скоро её освятят благочестные кормщики, и станет она носить царевича по широкому Воркуну, а милую царевну – по спокойным воргам и ерикам. Покамест готовую сойму, добротно замоченную и отчерпанную, испытывали то под парусом, то на вёслах. Разведывали, способна ли реиться, поднимаясь по ветру. Верна ли рулю, не валка ли, царевичу на обиду. Корабелы, изголодавшиеся по доброй работе, только посмеивались, без шапок стоя у плотбища.

– Уж ты вежливо качай, Воркун Кияныч, нашего Йерела.

– И Ольбицу, деву нежную.

– Сказывают, Ойдригович простую жизнь знает. А ну не побрезгует царскими ручками парусишко раскинуть?

Корабелы знали, что провожают лучшее своё чадо.

Нынешнее плавание было почётным. Посередине лодьи трепыхался на сыром ветру нарядный шатёр, а гребцы сидели в синих кафтанах, в колпаках с красными околышами. Киец с десятком статных черёдников возил на Торжный красавицу, избранную царевичу в дру́женки. Пусть Йерел сроднится с отчей землёй. Пусть знает, сколь желанен он здесь!

Самих глядин Киец не видел, и на что бы ему? С рук на руки передал девку жёнам старейшин, сошедшимся во дворец. Вот и всё его дело.

Была меж лучшими жёнами и Твердилиха, почтенная матушка Кийца.

– Сынку твоему-то можно ли красу девью вверить? – блестя серьгами, громко шептала ей Радибориха. – Жёнка, поди, не мила, аже в молодёнках всё ходит?

Купчиха была большая и грозная, но кузнечиха, умевшая целовать через плечо молот-балду, спокойно глянула сверху вниз:

– Ещё вякни чего про сыношеньку, дура, опростоволошу.

Похвальба была не пустая, это все знали. Радибориха надулась, отлипла. Твердилиха приобняла скромницу-девку, не поднимавшую глаз. Повела к великим столичным боярам, а Киец с парнями пошёл ждать в молодечную.

Теперь он вёз выбранницу домой, к сёстрам и матери. И была она за его черёдниками как за десятью братьями.

Оставалось всего ничего: протоками до ближнего мостика, а там горой полсотни шагов.

Дробились в волнах жа́ры редких светочей Ойдригова Опина. Лодка всунулась носом меж сторожевых валунов Веретейной ворги, когда на левом берегу Кийцу помстилось движение.

Ан не помстилось! Глаз, неистово заточенный во исполнение обета, творит чудеса. Киец вгляделся… успел заметить рогожный плащик, исчезавший в глухом переулке!

Обизорники! Совсем рядом!

Куда побежали? От красных околышей хоронились? Сами преследовали кого?

Киец испытал миг жестокого колебания. Что выбрать? Дело, вручённое ему как десятнику? Или то, которым перед Богами сам себя обязал?

– Навались дружно, ребята! За мостом к левому берегу!

Кораблик так и прыгнул вперёд.

– Нешто… те? – рубя воду веслом, оглянулся Рощинка.

Киец приказал голосом, звенящим от напряжения:

– Ты и Жёлудь со мной, остальным лодью стеречь!

Сойма ещё двигалась, притираясь к мшистому берегу, когда они втроём скакнули на сушу.

Киец, не чуя ног, взмыл на кручу, сразу бросился в переулок. Рощинка в спешке поскользнулся. Жёлудь схватил друга за ворот, вытянул, поднял.

Пролетев щель меж старыми каменными заборами, Киец сразу увидел, что не ошибся. В неверном зареве светоча мелькали рогожные плащики, безгласно хохотали берестяные хари. Обизорников было трое вместо обычной четвёрки, но они нашли себе поживу. У глухого забора, беспомощно прикрываясь руками, съёжился Малютин кощей.

Его дела были совсем плохи. По крайней мере у одного нападавшего блестел в руке нож.

Распробовав кровушки – не уймутся…

Пока их не уймут.

– А ну, стой!.. – наддавая ходу, во всё горло заорал Киец. – Вяжи злодеев, ребята!..

Трое, возможно, видели лодку на плёсе, но не распознали черёдников. Или просто не ждали, что те успеют причалить. Они на полмгновения замерли…

Потом всё случилось гораздо быстрей, чем скажут слова.

Киец замахнулся копьём, обутым в нагалище. Ближний обизорник выронил дубинку, прыгнул спасаться через невысокую стену. Второго сшиб удар древка. Третьего десятник схватил за плащ, злодей отмахнулся, что-то легонько задело Кийца по шее…

…И хваткие пальцы разжались: тело ощутило и поняло свою гибель, а в замшелую стену хлестнула тёмная бьющаяся струя. Киец удивился ей, начал поднимать руку, однако донести не успел – в ушах легко зазвенело, всё затопил мрак.

«Да что же… как… мама…»

Жёлудь с Рощинкой опоздали всего на чуть-чуть… но всё равно опоздали.

Киец лежал на боку, неуклюже подвернув правую руку. В стороне валялось копьё, а над Кийцем, весь измазанный кровью, стоял на коленях кощей.

Держал молодого кузнеца двумя руками за шею.

Больше никого и ничего в заулке не было видно.

При виде черёдников Мгла вскинул голову, попытался что-то сказать…

– Ты!.. – кинулся на него Рощинка, но день ему нынче выдался спотыкливый. Обидно промазав с ударом, парень кувырнулся через невольника, тяжко шмякнул в стену лопатками.

Жёлудь пошёл осторожнее, неся копьё наготове:

– А ну, отрыщь от десятника!..

Мгла снова зашелестел, вымучивая внятное слово. Даже отнял левую руку, и Жёлудю померещилось страшное: мизинный перст десницы раба был весь погружён в Кийцеву шею.

Пока черёдник таращил глаза, в уши вполз надсадный, отчаянный шёпот:

– Спаси… ножны… дай… пояс…

Рощинка завозился под стеной, кое-как встал.

Жёлудь уже склонился над раненым вместе с кощеем.

Рощинка увидел, как они в три руки затягивали на шее Кийца ремень…

У парня застрял в горле вопль, но тут в заулке сделалось людно. Бегущие шаги, пламена факелов, шипящие под дождём. Совсем неожиданно – да кто пустил-то дурёху? – подоспела девка-красавица, плюхнулась на колени в грязь, не жалея бархатного охабня. Платок сбился, на чистый лоб выпала вороная кудряшка… девка с кощеем кратко переглянулись… и так слаженно взялись за дело, что хоть диву давайся.

Факелы и ручные фонарики сдвинулись ближе. Рощинка увидел: к шее десятника под закрутку озаботились вложить ножны с ножом. Поэтому Киец дышал. И раб вправду держал перст погружённым внутрь человеческой плоти. Затыкал им, как пробкой, сонную жилу, вспоротую разбойным ножом. Крепкий жгут позволял медленно освобождать жилу, а девка, вытащив откуда-то иглу с ниткой – у справной девки игольник всегда при себе, – бестрепетно, точно порты латая, сшивала живую плоть. Прямой иглой поди умудрись, но Кудряшка справлялась. Стежок, узелок, стежок, узелок…

Рощинке вдруг перестало хватать воздуху. Он жадно разинул рот, отвернулся… Посмотрел снова…

Кощей наконец убрал свою страшную руку, девка бережно распускала скрученный пояс. Чинёная жила наполнилась током крови. Вздулась сердитым желвачком… шов набух, но удержал.

– Полики из-под шатра несите сюда, – не моргнув глазом распоряжалась царская друженка.

Киец слабо застонал, в измятом горле хрипело. Кажется, ничего радостней Рощинка отродясь не слыхал. Вот теперь можно было спорить, куда везти Кийца. К тётке Грибанихе? К матушке друженки, мудрой ворожее Путинье?

Кощей обратился в струйку тумана, тихо-тихо утёк прочь, долой с глаз. Только девка уследила за ним, но ничего не сказала.

Та ночь в Шегардае выдалась беспокойной. Настолько, что рано утром город просто гудел. От Ватры до края Оток, не говоря уже о Лобке, и в перечне досветных невстреч рана Кийца оказалась даже не главной.

Как раз когда он истекал кровью на берегу Веретейной, в доме купца Радибора поднялся крик:

– Убили! Уби-и-и-или… – и во двор заполошно выскочил молодой Радослав, обнаруживший в сокровенном покое тело отца. Он же назвал подоспевшим черёдникам позднего гостя, засидевшегося с Радибором наедине. Черёдники бросились по свежему следу и на пороге «Ружного двора» закалачили руки Коверьке. Посовестному человеку, а проще говоря, влиятельному шегардайскому вору. Как рассказывали самовидцы, Коверька весьма удивился набегу:

– За что?..

Видоки тоже остались в недоумении. Все знали – Коверька давно оставил крадьбу и жил тихо, разбирая свары босомык да жалобы горожан, не нашедших правды у судей. Черёдники оподозренного слушать не стали, сволокли вора в расправу.

Ещё не лязгнул засов в двери каморы, когда на окраине Ватры полыхнул двор бабы Грибанихи. В промозглом Шегардае пожары были редкостью. Если когда и случались, занявшееся больше дымило и шаяло, чем горело. Гибло обычно не многое, но тут!.. Кто-то полил маслица и запалил три угла разом. Пламя стеной, вихри, треск, летучие головни!.. Смелые соседи выбили горящую дверь, но только успели вытащить сомлевшую хозяйку и двух сироток-помощниц. Больше не спасли совсем ничего. И дом пропал, и ухожи, полные зелейных припасов.

– Обизорники! – рассудили кутяне. – Некому больше! Киец хвосты ущемил, отыграться решили!

Грибаниха стояла в одной исподней рубахе, куталась чужим плащом и даже не плакала. Кто-то вслух поминал, как прежде Беды поджигателей без суда бросали в пожар. Да толку с тех разговоров, ведь никого не поймали.

Рассказ Орепеи

– Волна пышная, волна богатая да густая! Водоросли киянские, руно несчётное, травы на лугу заливном! Солнышко озаряет, ветры буйные развевают, живые воды силу дают! Не отменит слова моего ни глупый, ни мудрый, ни добрый, ни злой, ни старый, ни молодой…

Бабушка Орепея деревянным гребнем выглаживала льняные пряди Эльбиз. Алая с золотом лента и бисерный накосник дожидались в сторонке.

– Значит, Тадга по книгам счёл, что месяцу ныне время расти? – изогнула бровь Нерыжень. – Под землёй сидя, небом распоряжается?

– Так Мартхе говорит, – кивнула Эльбиз.

Орепея усмехнулась:

– А то я без книг не ведаю…

– Помнишь, Нерыжень, дядя Космохвост нам друг дружку охорашивать претил, подавно бабушку допускать? Всё сами!

– Как не помнить…

– Ох боялась я его, – покачала кикой Орепея. – Строг был рында ваш, не подступись! И кругом прав. Ныне сестрица рядом, завтра разлучить норовят.

Эльбиз улыбнулась воспоминанию:

– Я первое время сенных девок гоняла. Писку было!.. Потом Аро усовестил. Сказал, их сечь за нерадение собрались.

– А до чего уж хотелось мне вам обеим русые косыньки выхолить, – продолжала Орепея. – Своим-то дочкам не довелось.

Царевна похвалила:

– Сладостно чешешь. Думы думаются…

– Мечтать тянет, – насмешливо поддакнула Нерыжень.

– Ну тебя!

– Что ж маки на щеках процвели?

– Сама будто не мечтаешь?

Нерыжень легко созналась:

– Бывает.

Орепея разобрала волосы Эльбиз натрое, готовясь плести. Царевна завладела гребешком, поскребла, задумчиво повертела. Бабка всполошилась:

– Опять гадала никак!

– Гадала, и что? – пуще зарделась царевна.

– Хотя бы к Вещему колодцу не хаживала? Воду бурную не слушала? Страшное это место, говорят…

– Туда не ходила, – отреклась Эльбиз. – А что такого-то, о суженом погадать?

– А то, дитятко милое, что от лишних грёз сердечко вострепетать может. Прельститься. Добрый молодец в мечте за собою поманит, ан государь владыка совсем другого разуть велит? Каково-то смиришься?

– Ты, бабушка, – прищурилась зоркая Нерыжень, – больно складно баешь, поди, сама и ночами плакала, и смирялась?

Орепея отмахнулась, ловя упущенные пряди:

– Не обо мне, старой, речь… да сиди уже, егоза!

– Вот сколь знаем тебя, столько слышим: не обо мне да не обо мне да всё позабыла, – одним голосом приобиделись девки. – Нам-то кого прикажешь пытать про щемленье сердечное? Харавониху?..

– Матушка Алуша несудимо жизнь прожила. Рубаху материнскую всечестно сложила. А я? Стыд да срам…

У назва́ных сестричек разгорелись глаза.

– Нешто с ласковыми девушками гуляла? Утехи тайные ведала? По городу в назидание водима была?..

Бабка смахнула некстати явившуюся слезу:

– Уж и каяла себя, что лучше б с блудяжками… поди, не всё на тяжёлке брести, иногод соболями куталась бы… хороша была, говорят… девство жениху сберегла, а проку?

Сестрички переглянулись. Нерыжень высунулась наружу, послала шуструю чернавку за сбитнем и перепечей.

– Сказывай, бабушка.

Орепея вздохнула:

– Грешна я. Как вы, судьбу по юности вопрошала. Воск лила, кочета пускала из колечка клевать… Нагадала сватов от красноимённого, что вот ужо заглядится на пригожесть мою… Покуда мечтала, батюшка сговорил. В ближнюю деревню, за ро́внюшку, такое же, как мы сами, чадо мужицкое. Загоской звали его. Я реветь, по мечте своей тосковать… батюшка батогом на ум направлять… да что теперь. Расплели косу на две, повоем покрыли. Вено взяли богатое: корову с телушкой.

– И что? Нравен муж оказался?

– Охти, деточки… Зажили вроде, как люди живут… Я тестяные ушки лакомые лепила… Выбранит, бывало, Загоска, да тут же и приголубит… А вот у свёкра-батюшки, горе моё, зуб на красу женскую страсть востёр оказался. Сына женил, водимая брюхата, меньшица в молодёнках, а всё не сыт.

Девки переглянулись.

– Взялся старый со мной не в час заговаривать. Полно, мол, персты белые трудить, над корытом гнуться… да за ручку и подержит, пятернёй по спинушке проведёт… а ёмь когтистая жаром пышет, сквозь душегрею слыхать! От страха душа вон!

Нерыжень хрустнула костяшками пальцев:

– Уж я бы с ним за амбарами поумильничала.

Орепея благодарно накрыла её руку своей. Эльбиз добавила сверху свою, жестоко завидуя посестре:

– Вот почему одним – гордое витяжество, а другим – рубахи посадские, чтоб их моль побила, кроить?

Нерыжень подмигнула:

– Ты, свет, из старца негодного тоже мешок с трухой сделала бы. Дале сказывай, бабушка.

– Он, проклятый, ждал-пождал… а там сыну велел: жёнку поучи, зане родителей богоданных не чтит! Стал меня Загоска поколачивать… да всё крепче. Начал ведь по приказу отецкому, потом самому в охотку пришлось.

Душистый сбитень, доставленный расторопной чернавкой, остывал непочатый. Есть повести для сладких заедочек. Есть – под горькую полынницу с горлодёром.

– Однажды я, побо́ю не вынеся, всё как есть Загоске открыла…

– И что? – Голос царевны прозвучал хрипло.

– А как сама думаешь, дитятко? Ещё добавил Загоска. Молвил, поди куковать мне, кукушка ночная, на благодетеля! Я непраздна была… в ту же ночь скинула… снова мужу виновна была… А месяц спустя золовушку на посад сажали, мёд-пиво рекой! Не ведаю, с чего началось, о чём старый во хмелю разболтался… Только на отходе веселья Загоска мой взял употчевал батюшку кулаком, да в висок. Тот с лавки кувырнулся – и дух вон.

– Поделом, – сжала кулак царевна.

– Дурень, – сморщилась Нерыжень. – Кого покарал?

Орепея кивнула.

– Люди тогда густо жили, не как теперь. Со всякой малостью до царских судей не бегали. Мир вязал, мир решил. Уж как-нибудь и моим Загоской распорядились бы, да случился на ту пору объезд земель. Царь Эрелис, мученика Аодха благословенный родитель, в нашей круговеньке на погосте стоял. Донесли ему… У доброго царя суд короток был. Ушёл мой Загоска на Пропадиху пешком. Лишилась моя свекровушка одним днём и мужа, и сына. А кто злу причиной? Ясно дело, невестка…

Царевна слушала, опустив подбородок на кулаки. В детстве, скитаясь по зеленцам, Лебедь насмотрелась-наслушалась ещё не такого, но те скорби ей были вчуже.

– А ты нас с Аро жалеть, – сказала она. – Мы ж за каменной стеной… пальцем бы кто нас… а ты!

– А я, дитятко, отрезанной горбушкой упала. Собрала узелок да пристала к людям прохожим, что в город тянулись. Осень, помню, тёплая выдалась… как раз по первому снегу добрела я в Глызин торговый.

– Тот, который после помёрз?

– И ништо́ ему, месту злому. Я там рабой жила, головы не поднимала, поясницы не разгибала. И стирала, и мыла, и кадушки таскала, и люльки качала… и постели стелила, и… Только не понесла больше – знать, с первым изро́нышем материнство утратила. Ну вот… в годах уж была, когда наконец подле хуторянки доброй пригрелась. По Беде, спустя несколько лет, они с мужем за море собрались, мне двор отказали. Вот тогда зажила я, деточки. В своём дому госпожой! Два года с денёчками…

– А люди злые? Дверь не ломали?

– Как без них. Только я своё уже отбоялась. К любому подхожденьице умела найти. Бывало, на порог с грозой – за порог с поклонами, мотушью величают…

– И тут мы, – вздохнула Эльбиз. – И всё прахом.

Орепея вытерла глаза:

– Вы мне солнышками стали. И дядька ваш грозный, бывало, как улыбнётся… а уж Бранко молоденький…

Нерыжень склонилась к уху царевны:

– Станешь с мужем жить, свет, буде кто обидеть решит… Ты сама-то не убивай, мне лучше скажи.

Цена мести

Ознобиша сидел на куче стёганок у стены. Глаза временами закрывались, он уплывал в ласковое тепло, но голова неловко клонилась, и он возвращался. Было хорошо.

Здесь, в глубоких недрах, когда-то рубили красивейший камень, изобильный древними раковинами. Добытое унесли бесконечными лестницами, пустили на украшение заоблачного дворца. Там каменные улитки и леденели теперь – забытые, не нужные никому. Опустевшую выработку населяли порядчики Гайдияра, пока она не стала им тесновата. Ныне здесь властвовал Косохлёст. Учил добрых молодцев, набранных в охрану Эрелиса. А Ознобиша сидел праздно. Смотрел.

В шершавой стене было вырублено подобие печурки. Заботливая Эльбиз сама уложила мякоть, сделала ему гнездо. «Поспал бы», – сказала она, потому что райца вправду спал плохо, тревожился. Стёганки пахли человеческим трудом, печным дымом сушильни, немного – сальными вытопками для смазки доспехов. Ничего общего со смрадными войлоками передвижного узилища. Было уютно, не хуже, чем среди книг.

– Я те дам! – кричал Косохлёст. – Куда вылез геройствовать? Живо встань, где стоял! А ты, зеворотый, чаек взялся считать?

У стены горело несколько жирников. Посреди чертога, на расколотой чушке, покинутой каменотёсами, сидел царевич Эрелис. Чтобы не было скучно, толстой иглой вывязывал уже третье копытце. По сторонам бдели стражи с деревянными бердышами, остальные ребята изображали кто татей, кто рынд, кто простых мимоходов. Злодеи пытались обмануть охрану. Отвлекали кто как умел.

– А что он!.. Будто у сестры моей на мякитишках лежал! – яростно порывался виновный. – Пусти! Рыбам скормлю!..

Его бердыш лежал на полу, он горел местью обидчику, зацепившему за живое.

Обережный воевода встряхнул парня:

– Я тебя самого к рыбам отправлю! Завтра велю твою матушку поминать, да погаже! – И укорил телохранителей, рассеянных в потешной толпе: – А вы, дальний круг? Почто задорщика пропустили, беспелю́хи?.. По местам все! Ещё раз!

– Мой отец с одним дядей Космохвостом улицами ходил, – вздохнул Эрелис, меняя клубок. – Надо править так, чтобы любили…

Косохлёст зло огрызнулся:

– Правь как хочешь, моё дело – злодеев не подпускать!

За каменным выступом царевна Эльбиз увечила болвана, свитого из подвяленных водорослей. Разила его, как злобного снохача. Метала гвозди, спицы, даже толстые булавки для взбитых волос – всё, что может попасть под руку кроткой андархской царевне. Любо-дорого! Эльбиз не давала промашки ни с разворота, ни в кувырке на бегу. Вот снова вскочила, весёлая, живая, свирепая. Почти красивая.

– Лучше бы поучилась плечиком дёргать, – сказала Нерыжень.

Таково было новое поветрие при дворе владыки Хадуга. Младшие царевны, боярские дочери, комнатные девки – все утратили разум. Только и делали, что вскидывали плечико и косились, хлопая ресницами из крашеных пёрышек.

С лица Эльбиз пропала всякая радость, осталось желание убить и самой заколоться сайхьяном, кинжальчиком чести.

– Не угодишь вам! Выучила лисий ход… – Лебедь проплыла десяток шагов, да так, что парни рот разинули. – Старцы ветхие посмотрели – скромности не подобает!.. За братом просеменила – судачат, мешки травяные, будто я лисьего хода освоить не возмогла!

Терпеливая Нерыжень закатила глаза:

– Добро… Погожу, доколе уймёшься.

И прямо сквозь гущу парней пошла к Ознобише. Тегиляев-подкольчужников навалено было много, найдётся и ей местечко присесть. В отличие от Эльбиз, натянувшей любимые домашние гачи, витяжница была одета по-девичьи. Ознобиша обрадованно завозился, потянулся встречать, какой уж тут сон! Нерыжень не касалась ножками пола, подумаешь, лисий ход. Косохлёстова молодая дружина разволновалась, лакомые взгляды поплыли за ненаглядной красой. Рукам опостылело деревянное оружие, ладони мечтали изведать тепло, упрятанное под атласную душегрею…

Косохлёст даже не раскричался. Без толку.

А она ещё и выбрала одного «рынду», минуя, невесомо коснулась… крутанула подолом, повела плечиком… На что заёмные ресницы? Пушистые крылья вскинулись над зимними родниками! Парень потонул в тех родниках, даже не барахтаясь, канул на дно…

…И кончик деревянного ножа указал смертельный удар, больно ткнувшись в низ живота, где уже собралась возрадоваться становая жила. Вот оно, отрезвление.

– Голову поверни, – зло велел Косохлёст.

Двое «татей», оказавшиеся крепче на девичьи чары, благополучно подобрались к Эрелису. Одному царевич грозил вязальной иглой, но второй-то?

– Ещё так оплошаете, – зловеще посулил Косохлёст, – в шею выгоню.

– Девок призовём, – рассудила Нерыжень. – Пусть гуляют, песни поют, удальцам смущение причиняют. Может, и я кого облюбую нам с государыней в подруженьки. Не все же они у матушки Алуши дуры кромешные?

И села рядом с Ознобишей. Вытянула стройные ножки, оправила понёву, которую нигде в Левобережье не опознали бы как свою.

– Чем скуку гонишь, райца премудрый?

Ознобиша с готовностью вытянул из ворота мешочек на длинном гайтане. Вытряхнул в ладонь наконечники для пальцев. Деревянные, очень тонкого дела: подарок Эрелиса. Стащил пятерчатку, вложил обрубки пальцев в гладкие деревянные гнёзда. Нерыжени он не стыдился. Достал церу в кожаном окладе, раскрыл. Наконечники повторяли красивый изгиб пальцев, сложенных для письма. Были даже ямки под писа́ло или перо. Ознобиша сжал костяную палочку, вычертил по свежему воску: НЕРЫЖЕНЬ. Первые буквы получились правильными, изящными. Последние дались через великую силу.

– Не привык ещё. Вот намозолю… смотри пока!

И стал быстро, ровно писать левой рукой.

– Хитёр, – прищурилась Нерыжень. – На что Ардван?

Ознобиша внимательно посмотрел ей в глаза:

– Без Ардвана мне бы, пожалуй, навязали писца… коему из Чёрной Пятери поклоны передают.

Она сразу спросила:

– На Ваана думаешь?

В тёплом гнезде стало холодно. Ознобиша поёжился.

– Трепещу несудимого осудить…

– И что? Лучше десять несудимых казнить, чем одного вора к государю приблизить.

Ознобиша опустил церу и писало. Руки дрожали.

– На нас Владычица смотрит… праведно царствовать… всё на весах… если будет неправда…

Нерыжень взяла его десницу в ладони. Осторожно, не причинив боли, сняла наконечники, стала гладить и греть увечную кисть.

– Разной правде нас учили, Мартхе.

Ознобиша перевёл дух, с трудом разгоняя придвинувшиеся тени.

– Вы с Косохлёстом, мы трое… Новко, Сибир… Чтобы государю оглядываться поменьше…

– А там Шегардай. Дядя Сеггар подойдёт, – сказала Нерыжень. – Кто на нас!

Ознобиша улыбнулся:

– Я в скорописи за Ардваном никогда угнаться не мог.

Царевна Эльбиз прогуливалась перед болваном. Вскидывала плечико. Правое, левое. Училась жеманству. Получалось грозно, сурово. Болван благоразумно помалкивал.

Ознобиша закрыл глаза. Писать левой рукой он выучился в подражание Скваре.

Который позже стал Вороном.

Который…

Наконец Косохлёст погнал уморившихся парней вон. Париться в мыльне, обдумывать новое, странное, услышанное сегодня. Сыновья прачек и рыбаков впервые обнаруживали, что, оказывается, можно устать не на тяжкой работе, а всего лишь от попыток осмыслить. Уходили притихшие, почему-то кланялись Ознобише.

Доверенный порядчик заглянул в дверь.

– Никого не пускай, – велел Косохлёст.

Эльбиз уже подала брату стёганку, помогла надеть кожаный лузан, наручни. Сибир держал наготове щиты и два деревянных меча.

Косохлёст подошёл, неся шлем. Ознобиша не впервые видел его в потешных боях, но после слов Нерыжени смотрел на заменка с больным вниманием. Может, в младенчестве Косохлёст и выглядел царевичу близнецом, зато теперь…

Сразу видно, кто воин.

Вот встали друг против друга. Мечи встретились кончиками, венцы поднятых щитов прикрыли оружную кисть…

Косохлёст ударил.

Движение казалось мгновенным, но Ознобиша, наученный смотреть, счёл его почти ленивым. Косохлёст мог быстрей, намного быстрей. Он почти без замаха крутанул меч, снизу вверх грянул в щит Эрелиса, вскинутый навстречу. Царевич ответил подобающе. Ушёл вправо, прячась под щит, и тотчас испытал, нет ли бреши в обороне заменка. Он всё сделал верно. Тот же Новко сейчас откатился бы по полу с подбитой ногой…

– Эх! – вырвалось у Сибира.

Меч Косохлёста щёлкнул Эрелиса в затылок, прикрытый кожаной скорлупой. Провернулся на огниве, упёршемся в железный венец, добавил по деснице над локтем.

Такой удар, если с полного маху, без ходовой жилы оставит. Косохлёст удар едва обозначил, но меч царевича выскочил из замлевшей руки.

Рында отступил. Эрелис подобрал оружие. Пока не появились заменки, он вставал против Новки, других порядчиков, даже Сибира. Побивал молодых вельмож, знавших толк в боецком искусстве. На деревянных мечах, на струганых железных…

…И думал, глупец, будто чего-то достиг. А пришёл витязь, годами наторявшийся у лучших, – и оказался наш победитель молодец против овец.

Всё заново! С самых первых шагов!

Эрелис не мог скрыть отчаяния.

– Где я ошибся?

– Ты не ошибся. Ты умудрился не растлить умений, чего я боялся. И по-прежнему лучше многих за себя постоишь.

– Но не против тебя…

– Ты научен необходимому.

– Мне нужно больше!

Косохлёст скривился:

– Если ты насчёт пророчества…

«Я вижу две участи для обидчика, – сказала гадалка, спрошенная о Лихаре. – Вот первый путь: его праведной рукой сразит царь…»

– Тёмное слово можно всяко толковать, – поддакнула Нерыжень.

– Гадалку эту потом даже мезоньки не видели, – прогудел Сибир. – Вылезла откуда-то, языком болтнула – и дёру.

– Сразить можно по-всякому, – рассудила Эльбиз. – Со света сжить. Разорить. Как в людях водится – хоть занять, а донять!.. Она ж поединка не поминала? Так, Мартхе?.. Праведная рука может быть какая угодно. Рать под стенами. Указ царский!

Спорили не впервые. Нерыжень беспощадно спросила:

– Ты, свет, сама почто шарахнулась от обряда? Пусть бы чужой чуженин с Лихарем пал. Может, она про злого прихвостника говорила.

«…Есть второй путь, верней и короче. Я сотворю обряд, чтобы ненавистник пал в течение года. Только даром это не дастся…»

Эльбиз не осталась в долгу:

– Старуха плесенью надышалась. Чтобы я брату лгала?

Ознобиша молчал. «Вот сестрица, готовая обморо́чить братца. И с ней правдивый судья, намеренный осудить несудимого…»

Эрелис внимательно смотрел на своего райцу.

– Бывает, люди изощряются в толкованиях, а смысл оказывается близок и прям. Вот ты, Косохлёст, мог бы Лихаря победить?

Молодой рында покачал головой:

– Я не знаю.

– Хотел бы и я ответить: «не знаю»… – скривился Эрелис. И вдруг спросил: – А ты, правдивый Мартхе, как думаешь?

– Я смотрел на Лихаря сквозь ужас, – прошептал Ознобиша.

Какая-то мысль просилась на свет, но разглядеть себя не давала.

Эрелис потребовал:

– Встанем ещё.

Они сходились снова и снова.

– Главное – не быстрота, – подсказывал Косохлёст. – Просто в нужный миг окажись там, где потребно!

Праведные учатся скоро. Некоторое время спустя Эрелис впервые не дал к себе прикоснуться. Когда он попробовал ответить, рында подцепил его щит своим, увёл в сторону. Царевича развернуло, Косохлёст яблоком меча легонько примял его лузан меж лопаток:

– Хватит пока.

Эрелис заупрямился:

– Лихарь дрался, когда я в люльке лежал…

– Ну и не гонись за ним, – сказал Косохлёст. – Ты государь. У тебя битвы иные.

– Я хочу быть готов.

– Ты…

– Скажешь, буду гнаться, не догоню?

– Не о том я. Как дядя Космохвост мне присесть не давал, ты сам помнишь…

– Ещё бы!

– Пока я без тебя в дружине ходил, они все меня учили. День, ночь! Я ничего главнее боя не ведаю! Всю душу! Все силы! Это мне и воздух, и пища…

– Я хочу быть готов.

– И всё в уплату отдать, для чего тебя дядя Сеггар берёг?

Эрелис хмуро молчал. Покачивал в руке меч, ставший невероятно тяжёлым.

– Я не знаю ничего, кроме боя, – повторил Косохлёст. – Это мой спрос, мой ответ, моя жизнь. Поэтому я лучше многих. Тебе так нельзя.

– Кому судить и править, тот не волен в хотениях, – тихо проговорил Ознобиша. Спорщики замолчали, оглянулись. – Ты, государь, обетован Андархайне и Шегардаю… Меня и то выслали с воинского пути, чтобы я наполнял свою память законами, а не с самострелом по лесу бегал… Станет ли Ваан сплетничать, будто Эрелис Пятый избрал величие мести, забыв о величии Андархайны?

– Одно несомненно, – нахохлилась царевна Эльбиз. – Ваан всех нас переживёт, чтобы вволю наушничать!

Сегда

Всякий спляшет, да не как скоморох. Всякий сам себе правит нож и топор, но вряд ли кто наточит лезо нежней, чем дед Щепка, знатый источник. Бы́вый холоп, служивший ещё родителю Геррика. Ныне – доверенный купецкий приказчик.

Светел знал толк в добром сручье, сам холил его в домашней ремесленной, но работа старика завораживала. Точильные камни у деда Щепки хранились в особом ларце, разложенные по зерну – от грубых до бархатных. Каждый ополаскивался в двух водах. Не по-старчески сильные руки безошибочно наклоняли клинок, не нуждаясь в уголке для опоры. Легко, просто. Цену этой лёгкости Светел очень хорошо знал.

– Они, плотники, по малым весям ходят, по большим деревням, – рассуждал Щепка. – Свои умения кому-то несут на порог, сами по заболотьям премудрости набираются…

Светел слушал с любопытством. Дома, на Коновом Вене, плотники ватагами не ходили. Обычай беззаконного Левобережья был непонятен и чужд, но царю заповедано отмахиваться от того, чем люди живут. Светел из Твёржи мог в охотку позубоскалить о гнездарях. Аодх Пятый – не мог.

Правая рука ещё полёживала в повязке: Ишутка боялась, не лопнул бы шов. Там при каждом движении всё морщилось и болело. Ишутка клялась, будто струпья скоро спадут, она вытащит нитки, останется надёжный рубец. «Вот тогда и будешь хоть топором махать, хоть мечами страшными». Светел знал: утешает. Не будет этого никогда. Он сказал:

– У нас всяк сам строится. А у кого сил не хватает, тот мир зовёт на братские помочи. Так всегда было.

– Эх, дикомытушко! – вздохнул мудрый Щепка. – Благо, кто праотеческим уставом живёт. Здесь, говорят, прежде Ойдрига тоже наёмными топорами изб не рубили. Потом задичала губа, обезлюдела, андархи стали селиться. Ехали, как ныне в Аррантиаду, а на новом месте ведь что? Скорей да скорей, чтобы по теплу справиться… С того и пошло.

Зеленец в Сегде был сильный. Светел привёз хорошие сапоги, снятые с боярина Оскремёта, но случая покрасоваться всё не было. Светел с удовольствием ходил босиком. После долгой отвычки в охотку мял пятками землю.

– Так подумать, – продолжал дед, – туда-сюда оглянулся, и вот она, избушка, чем плохо?

– Тем, что руки чужие.

– А я про что! Чужой совести вверяясь, того гляди наплачешься. Не стало, парень, в людях порядка.

– Вот увенчают царя… – начал Светел, но старик перебил:

– Ты, витязь… ты славу стяжал и раны благословенные, а глуп ещё, толку не разумеешь. Людям не от царя совесть вручается. Так тебе скажу: бойся, дикомыт, нанятого работника. Это не деревенский братейка, чтоб строить, как для себя. Наймит обиду возьмёт, что подарочком обнесли, да и заговорит угол на хозяйскую голову. Чтобы дом, стало быть, три века отмерил, да жизнь в нём не задалась.

Светел подумал про сегдинскую плотницкую ватагу, чьи тесла и топоры любовно правил дед Щепка. Вспомнил ватажка, кудрявого, улыбчивого красавца.

– А я думал, Павагу за умение жалуют. Выходит, просто боятся!

– Тебе, может, про Борканиху из Линовища напомнить? Отплатила, стало быть, нашему Паваге за дочкины слёзки… а через полгода мужу поминальное полотенечко выткала.

– Далеко отсюда Линовище… – пробормотал Светел. – Могли люди приврать. Кто-то мимо сболтнул, другие без дела уши развесили.

Сам подумал про боевые песни над Торожихой. Тоже слух долетел, изготовились прямо назавтра чужому войску честь оказывать… а Ойдригович и сейчас ещё даже из Выскирега на север не тронулся, какое там Коновой Вен воевать.

Дед Щепка глянул из-под белых бровей. Выцветшие глаза смотрели пронзительно.

– И не верь, парнишка, не верь. Что слушать старого болтуна? Все вы молодые, бесстрашные, пока добрые люди слегу на темечко не обронят.

«Что ж ваш большак такому Паваге избу для сына строить доверил? На то надея, что Павага сам здешний? У гнезда не бьёт?..»

Топор почти беззвучно кружил по оксамитному камню, принимая должную, точно отмеренную остроту. Опять вспомнилась Торожиха. Руки соотчичей, искусные лозой, умудрённые кочедыком. Запах калачей. Свои пальцы на струнах, которыми он тогда думал, будто владеет…

– Жаль, гуслей нет, – вслух вырвалось у него. – Я б тебя, дедушка, при добром деле повеселил.

Щепка вскинул глаза, но тут же нахмурился:

– Ты свой дикомытский обык-то брось! Мы тут добрую Моранушку хвалим, её заповеди чтим.

– Царь Аодх в гусли играл, – не остался в долгу Светел. – Мы с тобой царя судить будем?

Старик отвёл глаза, что-то буркнул насчёт «не смыслючи, Беды доискался».

«Это кто доискался? Отец?.. Ну Щепка занозистая! Каб не белая твоя борода!.. Я-то, дурак, своё сручье думал тебе показать, попросить науки… Даже, может, мечи с боевым ножом принести, прихвастнуть старинным укладом… Нет уж! Для боя остры, а без моранских советов, поди, обойдусь!»

Он ещё посидел в маленькой ремесленной, потому что не дело юнцу, едва взлелеявшему на щеках колючую поросль, седобородого лаять. Потом прибежал Котёха. Пугливый малец мигом ощутил витавшее напряжение, отпрянул с порога, позвал издали:

– Дедушка Щепка, господин витязь, вечерять пожалуйте…

И убежал, покуда не наругали, будто не по чину окликнул.

В повалуше уже пели хвалу.

За столом Светел впервые выпростал из повязки десницу. Взял ложку, как все добрые люди, правой рукой. Хватит уже кому попадя глаза лупить на ловкое леворучье!

В этом доме он был то ли родственник, то ли гость, поди угадай. Оттого сидел рядом с таким же родным, хотя и не кровным, – дедом Игоркой. Одна Ишутка не торопилась на лавку. Кормила Крагуяра, лежавшего здесь же, в повалуше, в тихом углу. Матёрая купчиха, возглавлявшая длинный стол, не начинала трапезу. Следила взглядом за усердной снохой, улыбалась, явно довольная.

Когда-то в Шегардайской губе бытовала та же речь, что на Коновом Вене. После Ойдрига гнездари, угождая новым хозяевам, нахватали коверканых слов из андархского языка. Они полагали, будто украсили и облагородили свою молвь. Светел находил её рабской. Он нипочём не сознался бы, что иные местные слова ему нравились. Примером, «сыноха», «сыновушка», означавшее невестку.

Игра шёпотом

Дедушка Игорка безбедно поживал за названой внучкой. Почивал в уютной горенке, дружил с ровесником Щепкой, плёл крепкие лапотки всей челяди. Одна беда: старые люди тяжело привыкают к новому месту. Отходят от людей и от жизни, до срока усаживаются на сани. За то время, что Светел не видел былого соседа, тот отчётливо подался, обветшал.

– Можешь ли гораздо, дединька милый, – поклонился Светел. Привет вышел угловатый, неправильный.

– Дитятко, спинку бы поберёг, – испугался старик. Пальцы в пятнах давних ожогов оставили кочедык.

– Её беречь, ни силы, ни размаха после не спрашивай, – проворчал Светел. – Ты, дединька, гусельки, что из Твёржи увёз, хранишь ли ещё?

«Не выкинул же ради страха моранского! Или как?»

Увидел сразу – не выкинул. Старик Игорка оглянулся на дверь, спросил почти шёпотом:

– Тебе на что?

«Ну дожили. Спрашивать, на что гусли…»

– Крагуяра бы полечить. Да и… песню одну охота сыграть.

Дед усомнился, качнул головой, глянул пристально:

– Не любят они тут наших песен, внученько…

– А это не наша. В поезде слышал, что Левобережьем из коренных земель шёл. – Светел радостно втянул воздуху в грудь, вздрогнул, справился: – Го-о-род мой, город ласковый…

– Ну тебя! Они мирского пения отвергаются…

– Так это, люди бают, про Фойрег. Грешно ли царскую столицу воспеть?

Чуть не ляпнул – «отцовскую». Удержал на языке, но Игорка с самого начала всё знал.

– Беда нам за грехи тяжкие…

– Я шёпотом, дединька. Потихонечку.

Старик махнул рукой: что с отбоишем делать! Добавил вполголоса, сокрушённо:

– А я уж и скучать перестал…

Перешёл к сундуку, поднял крышку. Из-под узелка, собранного на смерть, явились гусельки. Памятные Светелу. Совсем просто сделанные, как он теперь видел. Буро-чёрные от времени, очажного дыма и ласки людских пальцев. С окошком для пальцев и девятью струнами из козьих кишок.

Светел жадно схватил их, маленькие и невзрачные против Пернатых. Сколько лет!.. А ведь когда-то казались непостижимыми, и пальцы хва́ток не знали, и дед Игорка брезговал наставлять. «Беги, дитятко, учись лапки гнуть, там ухо без надобности…»

Левая рука поставила ковчежец пяточкой на бедро. Правая погладила струны, перевернула вагуду, взялась за шпенёчки. Тянуло поменять руки местами, воздать память левшачьим гуслям Крыла.

Шпеньки не хотели крепко сидеть в рассохшихся гнёздах. Светел бросил пятерню в ворот, где через плечо тянулась повязка. Выдернул толстую портяную нитку, намотал на непослушный шпенёчек. Ещё бы толчёной смолы, но это потом, потом… Струны, забывшие о гулах и звонах, медленно восставали из спячки. Светел ворчал от нетерпения, спеша испытать роящиеся созвучья. Певчей дружине в девять голосков далеко до пятнадцати, кишочные тетивки никогда не метнут звуков так, как стальные, но воин, утративший оружие в битве, подхватывает что есть.

«Ох… Прости дурня неблагодарного, гуселёчек. Ты меня мальцом наторял, давай вместе новое постигать…»

Присев для верности на сундук, он пробежал знакомые голосницы, проверяя лад, вгоняя попевки с былого простора в узкую щелью. И наконец взялся за то, чего ради всё затевалось.

– Город мой… ага… славный город мой… нет… ну-ка… нет…

Песня, как он её запомнил, шествовала этак враскачку, вроде неспешно. А на поверку – ломала весёлого, поди ухвати. Голосница с наскоку не бралась, знакомыми переходами не слагалась. Светел увяз, огорчился.

«Бездарь кичливая. Мнил, кое-что про гусли знаю уже…»

Город над розовым морем качался, плыл в памяти. Вот кружево пены подкатывает к босым ногам… шурша отбегает… Дворцы, башни, зубчатые стены, одетые прозрачной утренней дымкой… Всё невозвратно ушедшее, неуловимое, точно созвучье, верно звенящее внутри, но никак не дающееся под пальцы.

– Поездной-то игрец на чём бряцал? – видя мучения Светела, спросил дед Игорка.

– На уде андархском.

– Эка! На гуслях такого не обретёшь.

– Почему?

– Говорят – что́ на уде сыграно, только другой уд повторит.

Светел свёл брови:

– Кто говорит?

Получилось неожиданно грозно. Слишком привык осаживать гнездарей, чтоб не пыжились супротив Конового Вена.

– Люди здешние. Они андархские вагуды, поди, лучше нашего знают.

– И чем те обильнее?

Старик задумался. Расчесал пальцами бороду, собрал в горсть.

– Бают, гусли умеют голосу помогать. А уд сам голос ведёт, сам подголашивает, сам созвучьями красит.

– Дединька! – озарился Светел. – Ишуткин, к свадьбе дарёный, где? Помнишь, в Затресье достался, я ещё чинил его? Тоже в скрыне пылится?

– Ну…

Светел скорчил рожу:

– Сами бахвалятся, сами играть не велят! – И оскалил все зубы. – А вот на гуслях обрету, чтоб не задавались! Славный го-о-ород мой…

Пальцы шагнули, забыв про хватку и лад, просто следуя голоснице. Шажок неожиданно удался. Светел вспыхнул, рванул вперёд, чтобы тут же споткнуться:

– На ладо-о-онях… тьфу ты…

Дед Игорка опасливо оглянулся на дверь. Светел кивнул и дальше играл шёпотом, едва трогая струны, припевая под нос. Созвучья укладывались в память одно за другим. «Вот добуду опять широкие гусли, стану одной рукой подголосья по низам выбирать, другой голосницу верхами поведу. Начните ещё мне андархский уд выше гуслей хвалить…»

– Пусть твердят, что оста-а-ался лишь прах…

Сквозь память катилась огненная волна. Солнечный свет меркнул в чёрном дыму, Фойрег накрывало испепеляющим жаром, город на Закатных скалах переставал быть. Рвались сожжённые крылья, сам Киян пятился перед вселенским огнём, превращался в облака кипящего пара…

Теперь там давным-давно всё остыло.

Переломы земных судеб сметают стены и башни, но родятся новые люди и строят новые города. Краше и величественней прежних.

На тех же местах или где-то за дальними окоёмами…

Пальцы летали по струнам, сочетая их в непривычных, небывалых попевках:

– Возведём! И вернём! Не на словах…

Начало гуслей

Геррик с Кайтаром ныне были в нетчинах. Геррик уехал куда-то аж за Пролётище – менять Ялмаковы паволоки на земляной дёготь. Молодой Кайтар погонял собак, летя за Светынь. Вёз в Твёржу добрые вести и подарки от Светела. Перед отбытием он сам щедро одарил побратима. Станешь, сказал, силу пробовать, вот тебе ремесленная, володей. Всякую теснину бери, какая полюбится… Прямо не помянул, но дедовские гусли Опёнка слыхал ещё в Твёрже. А про Обидные и Пернатые был премного наслышан.

После раздора со Щепкой Светел крепко задумался, брать ли на гусли дерево из моранского дома. Каждодневно слушая хвалы – будут ли ладить? «Лихо в Торожихе» вызванивать? Песни воинские греметь?..

Не говоря уж о песнях царских. Отцовских…

Светел даже походил в раздумье вокруг заветной плахи, устроенной в уголке и в знак владения повязанной его стареньким кушачком. Прикладывал ладони, ждал, слушал, не прогудит ли чего. Вещее древо, павшее в последней грозе, хранило молчание. Недостоин был Светел покуда с ним разговаривать. Вот лыжи он выгнул бы какие угодно. Гусли – не сумеет пока.

Хмурясь, Светел выбрал широкий сосновый горбыль. Нагнулся, потянул из-под спуда. Вздрогнул, перестав дышать от боли в спине. Отнял правую руку, взялся шуйцей. Вытащил, унёс на верстак. Задумался, ногой подтянул скамеечку. Взял доску на колени, присмотрелся к слоям. Повернул так и этак…

Вагуда сперва рисовалась ему близняшкой Пернатых, но в память вплыли Золотые. Если долбить снизу, то-то хорош будет вот этот сучок на месте голосничка…

«А вот тут будет открылок. Или, может, второе корытце устроить?»

Гусли о двух корытцах были против твёржинского обычая.

«И что с того?»

Дело выглядело тонким и кропотливым, но уже затягивало, манило. Чем невозможней, тем лакомей!

Постепенно Светел увидел разлёт струн, голосовой горб ковчежца. Взял топор – свой, ещё твёржинский, а́тин. Первые стружки, сжав зубы, стесал правой рукой. Взмок от боли, перенял топор левой.

Положил себе начерно вырубить окаёмок корытца – и хватит, чтобы вправду шов не расселся. В ударах не было ни привычной силы, ни ловкости. Накатило отчаяние. «Ладно… Если что, растопки для печи нащепаю…»

Отруб горбыля ещё выглядел уродцем, отбросышем, когда в ремесленную заглянул Щепка. Принёс направленные тесла и топоры.

Светел всей спиной ощутил взгляд приказчика. И собственную неуклюжесть.

– Что творить вздумал, добрый господин витязь? – полюбопытствовал дед.

Светел ответил не оборачиваясь:

– Гусли.

Ждал моранских изобличений, ошибся. Щепка молчал некоторое время, после вдруг сказал:

– Ты бы моим топориком, что ли. Он хоть острый.

Светел про себя взвился: «Это моё сручье тебе не остро? Это я науки а́тиной не постиг? Ещё скажи, тесать не горазд…»

Проклятая рана мешала умение оказать. Зато саднила – до смерти не отболит. Понуждала ненавидеть весь свет…

«Я царь!»

Светел удержал сердце, ответил с поклоном:

– Благодарствую на заботе. Лучше уж я своим… а то ещё попорчу не смыслючи.

Всё-таки последние слова сорвались зря. Дед Щепка смолчал, ушёл. Не холопу витязя совестить. Светел вконец померк, обиделся. На старого гнездаря, на мерзкую немочь, злым жгутом стянувшую тело… а пуще – на себя самого.

«И Пернатые не удержал. И ни витязем, ни гусляром дружинным больше не буду… Да что ж у меня всё криво да косо? Одни гусли в обиде родил, плохонькие, гнусавые. Вторые так же хочу?..»

Топор и горбыль стукнули по верстаку. Светел догнал старика, поклонился, назло рванув шов под рубахой:

– Прости, дединька, на слове негожем.

– И ты прости, добрый молодец, – ответил Щепка, но в глаза не посмотрел.

Светел вернулся в ремесленную, сладил упор для доски, взялся за долото и киянку. В лопатку разила наказующая Ялмакова секира. «Не совладаю, – накатило отчаяние. – Мораничей только повеселю…»

…Черёмуховая жердь перекладины. Сучок в старинном бревне. Совсем такой, как вот этот, намеченный под второй голосник. Подняться к нему дробящим зубы усилием, и рассеется боль, уплывёт дым, смущение мыслей. Придёт великое понимание…

Всунул нос Котёха, выпучил глаза и удрал. Витязь разговаривал с деревом, скрипел что-то сквозь зубы, и дерево ему отвечало…

Когда в ремесленную заглянула Ишутка, Светел завершал бо́льший ковчежец, тончил палубку, уже отзывавшуюся на щелчок. Руки, осенённые вдохновением, летали свободно и легко. Снимали прозрачные на загляденье стружки. Добивались звонкого отклика голосу и касанию. Могли, умели, желали выдолбить ещё и второй ковчежец. И лежачок наметить. И дырочки просверлить, все пятнадцать. А то даже шпенёчки ввернуть, попробовать хоть одну-две струны…

– Светелко! – ахнула с порога Ишутка. – Братик, да как же!..

Рубаха у него на спине была вся пропитана кровью. Он весело обернулся:

– Послушай-ка! Лопочет уже! Гудит!..

Перевернул недоделок, прижал к верстаку, чтобы тот служил нижней палубкой. Ладонью залепил голосничок, отнял. В коробе родился глухой, шершавый – но па́зык.

Ишутка не слушала, не хотела ничего знать.

– Светелко, от тебя для того Незваную прогоняли?

Схватила за руку, повлекла вон из ремесленной. Он хмурился: «Что девки, что бабы! Вечно у них великие важности – от дела вдохновенного отрывать…»

На широком запястье её пальцы были тростинками, но Светел шёл безропотно. Не хотел сестрёнку печалить, лишь вздыхал, ворчал про себя.

Раненых витязей хозяйки устроили в большой повалуше, потому что туда всё время кто-нибудь заходил. И присмотр, и лежачим не скучно. Светел, правда, на лавке не улежался. А вот Крагуяр до сих пор ещё голову от подушки не подымал. Ещё и молчал целыми днями. Не поправлялся, не помирал. Поди выдумай хуже!

Ишутка велела Светелу сесть, стащила с него рубашку, принялась оттирать кровь. Чернавки только поспевали мокрые ветошки носить.

– Что ж ты, братец упрямый, наших с матушкой свекровушкой трудов уважить не хочешь? Ныне крепись, наново шить стану.

Светел виновато крепился. Тело и дух, нахлёстанные невменяемой работой, остывали, возвращались к повседневному бытию. В лопатку сыпались горячие угли, было трудно дышать. Он даже не сразу услышал, как отворилась дверь и вошёл Павага.

У Ишутки дрогнули руки с иглой. Молодая купчиха словно сжалась, затаилась на лавке. Не то чтобы испугалась, но и хорошего от плотницкого ватажка не ждала. Взвизгнула чернавка. Другая, тихо пискнув, кинулась вон. Обеих словно щипнули. Одной полюбилось, другой нет.

– Поздорову ли, свет Кайтаровна, – хрипловато, с чуть заметным мурлыканьем приветствовал купчиху Павага. – Вот, к деду Щепке за топорами пришёл. А тебе, гляжу, всё заботы да хлопоты с витязями пригожими…

Это особое умение нужно. Одной помолвкой простую речь дурными намёками начинить!.. Светел начал поворачиваться, заметил на одеяле стиснутый кулак побратима, близко увидел Ишуткину прикушенную губу…

Тут и подхватила его страшная Сеггарова наука.

В иных случаях сразу бей! Виниться на зряшной обиде будешь потом! Когда все живы останутся!

Светел никуда не двинулся с лавки, но некая часть его существа уже пласталась в воздухе, бросаясь между Ишуткой и чем-то липким, тянувшимся сзади. Храбро и глупо, точно у Сечи: раскинув руки, распахнув грудь! Хорошо хоть не под секиру. Волоконце несытой мужской похоти расшиблось о его ярость, отскочило, ошпаренное. Павагу даже качнуло.

– Вона ты как, – протянул плотник с усмешкой.

А ведь молодец хоть куда. Тугие кудри светло-русой волной. Сам ражий, плечистый. Такому цены нет, когда стенка на стенку.

– Ага, – сказал Светел. «Вот и поздравствовались, ватажок…»

«Каково-то распрощаемся…» – тоже без слов ответил Павага. Поклонился божнице, хмыкнул, ушёл.

Когда витязи остались одни, Крагуяр спросил неожиданно зло:

– Почему я так не могу?

– Как?

– Ты его взглядом в дверь вымел. А я – кулаком грозить вхолостую… курам на смех…

– Всё ты можешь, – сказал Светел. – Вот в силу войдёшь…

– И что? Царский дар пробудится?

Светел, с детства приученный избегать таких разговоров, хмуро отмолвил:

– Рождение нам свыше даётся, зато после сами живём.

– Вольно тебе говорить.

– Сидел бы тут дядя Сеггар, Павага бы во двор войти не посмел. А старый Сенхан всю жизнь рыбу ловил.

У Крагуяра вспухли на провалившихся щеках желваки, он прикрыл глаза, отвернулся, опять намертво замолчал. Сидела в его душе боль, одним увечьем не объяснимая. И как помочь другу, Светел не знал.

Прибытие Окаянного

– А ещё у нас в Уркарахе чудо живёт, – измеряя предгорную дорогу, рассказывал посланник Югвейн. – Крепость моего господина стоит у края бедовников, безжизненных и суровых, но рядом болота, не пожелавшие замерзать. Ветры подхватывают их дыхание и несут к облакам. У нас нет зеленца, пар взвивается кипящей стеной, мы зовём её Дымной.

– В чём же чудо? – спросил Сиге Окаянный. – Я подобное и в других местах видел.

Дорога лезла вверх, из морозной мглы впереди всё отчётливей проступал островерхий хребет. Стены широкого ущелья медленно сдвигались. Завтра путь крутыми локтями устремится вверх, к единственному перевалу.

– В том удивление, – сказал Югвейн, – что болота питаются от горячих ручьёв, рождённых под снеговой тощей. Как возможен такой исток, не ведомо никому. Русла, проточенные во льду, тесны и извилисты, человеку не пробраться туда. Самый сильный поток греет дом господина. Его верховья сокрыты, но людям кажется, что там прекраснейшая пещера, обитель духов земли.

– Хорошая баснь, – похвалил Сиге, однако больше из вежливости.

Югвейн звал Окаянного прямо в гостеприимную крепость своего господина. Воевода отказался, лишь попросил:

– Место укажи, где просторно и ветер ставку не сдует.

Югвейн даже не стал спрашивать о причине. Не на авось к Окаянному подошёл, знал, кого нанимает. Знамя дружины осенял крыльями стремительный чегель. Стрелокрылый ловец, красой полёта превосходящий даже сапсана. Цари минувших времён, лакомые до соколиной потехи, сулили щедрую награду за чегеля, выношенного для охоты. Усердные помытчики едва напрочь не истребили породу. Чегелей ловили взрослыми, забирали из гнёзд… Исход был неизменно плачевен. Свирепые птицы отказывались не то что охотиться – даже на рукавицу лететь. Либо вырывались на волю, либо чахли и гибли. Если верить легенде, самым первым чегелем по воле Богов стал воин, чью верность вознаградило предательство. Югвейн знал: у каждого воеводы своя боль, правда и слава, тут ничто не случайно.

– Вот вход во владения моего господина, – сказал он Окаянному.

На крутизне перевала старинная дорога из рукотворного карниза обращалась норой, искусно выгрызенной в обрыве. По правую руку – сплошная скала, по левую – каменные столбы, подпиравшие кров. Входя, воины без нужды пригибались, голоса и шаги звучали неестественно гулко. Далеко внизу лежала почти невидимая долина. Беда разорвала твердь оврагом из тех, что слыли бездонными. Трещина походила на тонкогубый рот, растянутый в зловещей ухмылке. Прихоти ветра то открывали щель, то затягивали туманом. Влажный пар облизывал склон, клубился в узком проходе. Толстые капельники казались готовыми сомкнуться зубами.

– Гожее место для заслона, – одобрил Окаянный. – Много ли врагов угрожает твоему славному господину?

В правой рукавице кольнуло, словно предупреждая о чём-то. Ничтожной царапине, оставленной отворением крови, давно полагалось затянуться бесследно, так нет же. В ладони поселилась гадкая боль, ранка сочилась па́сокой, к пасоке присыхали шерстинки. Воевода тайком смачивал руку, отходя по нужде. Не помогало.

– Мой господин преуспел в искусстве жить мирно, – отвечал Югвейн. – Взяв под крыло ничтожный лесной народец, владыка уважил его стремление к уединённому житию. Он затворил тропы, ведущие в Уркарах, и с той поры отечески сберегает доставшийся край… мечтая однажды вручить его новому праведному царю. Он не уподобился трусливым вельможам, что бросили свои вотчины ради безопасности Выскирега. – Вздохнул, добавил: – Быть может, царевич Гайдияр, боярин Харавон и иные знатнейшие, некогда почтившие моего господина дружбой, за давностью лет успели позабыть его имя. Таков удел приверженных долгу, а не поиску милостей.

Окаянный молча кивнул. Впору было спросить, отчего Кайден до сих пор не послал о себе вестей ко двору, но воевода отмёл праздное любопытство. Он шёл заслонить ослепшего старика от предательства. Дела андархского почёта не занимали его.

Меж тем зловещий проход оказался не особенно длинным. Дружина с облегчением выбралась под серое небо. Все взгляды сразу устремились вперёд. Вдали, достигая туч, бурлила, мчалась на месте чудовищная волна.

Точно такая, как повествовал Югвейн, но одно дело россказни, а вот въяве…

Неволей вспомнились байки о тропах в один конец, о зачарованных теснинах, куда уходили и не возвращались санные поезда!

– Дымная Стена грозна с виду, но безобидна, – сказал Югвейн. – А вон там, за бедовником, крепость моего господина!

Его голос, полный радости возвращения, разметал морок. Окаяничи встряхнулись, обули кованые лапки, стали понемногу спускаться. Сиге щурил глаза, вглядываясь вперёд. Оплот невелик, но с виду надёжен. И поставлен с умом. Поглядеть ещё, что за люди в этих стенах. И что на самом деле творится вокруг…

– Я знаю, государь воевода, твои гордые пращуры закляли потомков от службы державе, – негромко продолжал Югвейн. – Прости мою вольность, но вы с моим господином точно два сокола, сбитые вихрями с рукавицы охотника. Один выбрал радости и труды неприкаянной жизни, второй же… Скоро ты узришь, какие лишения терпит мой господин, оставаясь отцом своим людям и верным стражем земле.

– Ты прав, таков путь верности, – отозвался воевода. Глянул через плечо на перевал, одетый клубящимся паром. – И да, если бы вам грозили извне, я бы непременно здесь поставил заслон.

В ладони снова кольнуло.

Вечер ушёл на устройство стоянки. Братскую ставку и снежную стену с наветренной стороны возвели без помех. Если за крепостью боярина Кайдена впрямь следили чужие, вид воинского знамени напрочь отбил у злодеев охоту высовываться. На другой день Сиге Окаянный с ближними витязями был зван к наймовщику на пир и знакомство.

Вблизи крепость гляделась ещё лучше, чем издали. Когда-то она стояла на островке; русло глубокой быстрой речки ещё и теперь угадывалось под снегом. Одну из проток наполнял тот самый тёплый ручей.

– А ведь благодатные были места, – задумчиво проговорил Смешко. – Зверь, птица… рыба в озёрах…

– Мудрено ли, что чувары сюда кого попадя не хотели пускать, – кивнул воевода.

– Ещё знать бы, за что на благодетеля поднялись?

– По тяжкому времени и дети забываются, на мороз родителей гонят.

– Может, боярин решил владыке Хадугу спасённый край объявить, а они воспротивились…

– Либо просто вызнали: нет больше Кудаша с кудашатами, раздумали чад боярских кормить?

Ворота распахнулись навстречу. Сумерки крытого двора выпустили молодцев в ярких колпаках и просторных кафтанах, расставленных для ношения поверх кожухов.

– Пожалуй на хлеб-соль к скудости нашей, батюшка воевода!

– А дружина-то охотничья, – опознал знамённые кафтаны Смешко.

Вышел крепкий малый, одетый богаче других: боярич Вейлин, меньшедомок. Пригульной Воган нёс блюдо лепёшек из болотника, туесок белой выварной соли. Он боялся, моргал, смотрел на старшего брата. Воевода поклонился наследнику рода, принял ответный поклон. Меньшедомок и гость разломили лепёшку, присолили. Отведали, вступая во временное родство.

– Справных воинов ты привёл, воевода Сиге! И быстро дошёл, быстрее, чем ждали.

Окаянный вежливо отмолвил:

– Мои витязи – ратному телу голова. Рамена, десница, сердце ретивое – в твоём доме живут.

Смешко и воины с любопытством оглядывали крытый двор. Внизу ухожи, по первому крову длинная пятерь, за нею входы в хоромы. Сразу видно, что строились после Беды. Денники для охотничьих скакунов, ныне тихие, праздные. Кречатня…

– Там, где мы милостью твоего батюшки встали, в снегу дорогая стрела обнаружилась, – вспомнил воевода. – Железко вызолочено, перо красное, пяточка самосветного камня тирона. Возьми, боярич. Верно, твоя?

– То стрела отца моего, – принял древко Вейлин. – Вот, стало быть, куда улетела.

Окаянный не скрыл удивления:

– А мы слышали, боярин глазами скорбит…

По краю пятери зелёным пламенем горели светильники. Мертвили пригожих блю́дниц, заполошно метавшихся меж поварней и великой палатой. В пляшущих отсветах Смешке что-то причудилось за дверью ближнего денника. Витязь полюбопытствовал – и чуть не шарахнулся. Изнутри крашеными глазами смотрела гого́на. Выделанная шкура коня на деревянном остове, напханная паклей.

– Как живой стоит, – с гордостью пояснил детинушка в охотничьем кафтане. – Нашему боярину во многих трудах был друг верный. Ныне хозяина ждёт, чтобы на последнем костре в единый дым обратиться.

Смешко потерялся с ответом. Не придумав лучшего, помянул Коновой Вен:

– Дикомыты, слыхал я, куклы добрые шьют. Детям в назидание… Зверьё, птиц…

– Куклы! – хмыкнул охотный услужник. – Шерсть с ветошью. Вот у нас!.. Не тряпка на палке – жеребец боярский любимый. А вон там не пух какой утячий – белый кречет с руки праведного Гайдияра! Хочешь, добрый витязь, единым глазком птицу царскую посмотреть?

Чучело, смутившее окаянича, оказалось первым из множества. Со всех сторон пялились гогоны лосей, оленей, кабанов. Щерили клыки медведи и волки, огрызались угрюмые росомахи. Диких птиц – и вовсе без счёта. В великой палате, где готовили стол, по стенам не видать было порожнего места.

Боярин сам спустился с пятери встречать воеводу. У знатных андархов – а в старике угадывалась порода – это был знак высшего уважения к гостю.

– Повеселу ли добрался, друг мой Сиге, к порогу этого дома? – громко проговорил Кайден на языке Левобережья.

Чернавки суетились, подавая витязям воду в корытцах, длинные рушники. Окаянный выступил вперёд:

– Благодарю на заботе, всемилостивый господин. Дорога была легка, а твой провожатый надёжен.

Глаза, подёрнутые мутным льдом, тотчас обратились на него и больше не отпускали.

– Я рад, друг мой, что твои лыжи оказались крылатыми. Идём же, разделим скромное угощение да посоветуемся, как мне удержать при себе удачу, когда ты лёгким соколом умчишься от меня по ветру. – И протянул руку в парчовом рукаве. – Окажи честь, воитель, проводи бессильного старика, пережившего свою зоркость.

Окаянный подставил боярину локоть.

– Радостно, – продолжал Кайден, – когда на сильных врагов, готовых одолеть слабого, находится железная рука и в ней меч…

Воевода смолчал. Старик Гволкхмэй весьма далёк был от немощи. Узловатые персты слепого сомкнулись, как орлиная ёмь. На среднем пальце и шише удивляли мозоли от тетивы.

Дружина и боярская свита вместе потянулись по всходу. Смешке всё казалось: охотники ревновали. Старались показать, что и сами – молодцы хоть куда.

– Хаживал ты, витязь, на кабана? – поправил пояс ражий детина.

Смешко ответил миролюбиво:

– Не доводилось, но слышал: на медведя идёшь, соломки стели, на кабана собрался, домовину готовь. Никто не оспаривает отваги чади боярской. Вы в своём деле искусны, мы в своём.

В знакомых палатах боярин Кайден опознавался лучше зрячего. Сам провёл Окаянного к передней лавке, усадил под божницу, на второе почётное место подле себя.

Вождям подали угощение: жареного лебедя, одетого в чистые перья.

– Здесь ведь нет дикомытов? – спросил боярин лукаво.

Свита отозвалась смехом. Давным-давно, когда их предки назвали эту землю своей, священная птица Прежних на пиршественном блюде была сущим причастием. Кто отведает – андархам брат. Кто откажется – враг.

Меньшедомок наполнил круговой ковш. Боярин с удовольствием понюхал курной пенник, бросил по капле вверх, на пол, за плечо, воздел ковш над столом:

– Да расточатся и попраны будут враги старые и новые, дерзающие грозить праведному царю и людям его!

Испил. Крякнул. Безошибочным движением вручил ковш Окаянному. Воевода невозмутимо отведал, пустил братину дальше. Так же невозмутимо принял лебединое крылышко. Стал есть.

– Не подводит ли меня слух? – наклонился к нему Кайден. – Верно ли кажется мне, что у твоего человека, сидящего третьим, в коробе струны гусельные отзываются?

Воевода про себя подивился невозможно тонкому уху бельмастого. Вслух лишь спросил:

– Прикажешь гусляру нас песнями позабавить?

Облака просить не пришлось. Певец заломил бровь:

– Здесь ведь нет моранских воздержников, коим звон струнный противен?

Дождавшись, пока стихнет хохот, проверил созвучья, поправил один шпенёк и другой… Истый гусляр людей тешит, куда его судьба ни закинь. Дай только настроение тех людей верно понять.

Это было в горестный год,

Ждал скончанья света народ…

Песню про царевну и воина кто-то совсем недавно приспособил для гуслей, в таком виде её здесь ещё не слыхали. Гволкхмэй Кайден гладил бороду, величаво кивал. Облак сладил струночки под другую песню, в черёд хлебнул из ковша.

Жили честно и просто цари в старину.

Самолично водили полки на войну.

А вернувшись с победой, не медля ни дня,

В мирный плуг боевого впрягали коня…

Эту песню он привёз из Выскирегской губы. В стольном городе Окаянному нечего было делать, но перепутный двор, звавшийся Ближним, дружина год назад посетила.

…С тех-то пор и ведётся рождённое встарь:

Симуранам сыновствует праведный царь.

Как узнать, что случится на сломе времён?

Может, будет вторично царевич спасён…

Тень Крыла трепетала на краю зрения, слушала, признавала Облака равным. Пальцы сами собой летали по струнам. Украшали голосницу звёздами, цветами, студёными брызгами волн. Облаку давно не случалось играть и петь с таким вдохновением. А всё оттого, что не просто поймал настрой позорян – вошёл в их сердца, подслушал тайные мысли. Боярин Кайден в середине песни прикрыл ладонью глаза, да так и не отнимал, пока дрожало в воздухе бесконечное послезвучание струн. Затем поманил Облака. Ощупью нашёл его руку, надвинул серебряный обруч, тёплый с собственного запястья.

– С Беды так не ликовала душа! Гуслям радовался последний раз ещё при Аодховом дворе… Ты, залётный соловушка, песни эти сам сложил или у других взял?

Облак не покривил душой:

– Эти я перенял, всемилостивый боярин.

– А свои есть?

– Как не быть, высокоимённый господин мой.

Пиршественную палату озаряли всё те же зелёные пламена. Светильники заправляли местной извинью, не годившейся для напитков. Странный свет вначале мешал, потом глаза привыкали.

Гволкхмэй Кайден медленно проговорил:

– Слава певца – в обретении слов, возносящих подвиг достойных. Иные сулят гусляру награду за прославление, но мне нет в том нужды. Скажи, добрый Облак, можешь ты спеть мне… о белом кречете, утраченном на охоте? О том, как сокольник тоскует по верному другу, ищет его, но всё зря. И вот минуют годы, и вдруг, отколь ни возьмись, слетает знакомец, ведёт охотника за собой… а там гнездо с двумя соколятами, готовыми встать на крыло. И от каждой добытой дичины по пёрышку, по волоску для хозяина сбереглось?

В пятнах серого студня, затянувших зрачки, резче обозначились кровяные жилки. Боярин напряжённо подался вперёд, ловя ответ гусляра.

– Отчего же не спеть, – начал Облак медленно, осторожно. – Хочешь, господин, спою прямо сейчас, с думки? Твоё слово о кречете касается сердца, красный склад уже просится на язык, а пальцы тянутся к струнам… – Сглотнул, добавил: – Одна беда: песня, рождённая от мгновенного вдохновения, подобна скороспелой любви. Обе на другой день теряют половину красы… это если удаётся внятно припомнить.

Вдоль длинного стола, от почётной лавки до приставных скамеек подда́тней, прокатился смех.

– Я к чему, всемилостивый боярин… – продолжал Облак. – Если тебе нужна песня не только ради нынешнего веселья, прикажи лучше повременить. Когда для врагов настанет пора скорби, я сумею отблагодарить твоё терпение песней, которую в самом деле понесут от очага к очагу.

Гволкхмэй Кайден величаво кивнул. Расправил напряжённо сжатые кулаки.

– Персты у тебя, игрец, червонного золота, гортань в серебре, под языком жемчуга. Твоё суждение верно. Я ждал много лет, несколько лишних дней погоды не сделают. – Подозвал кравчего, вновь воздел над столом резной ковш. – За праведного сына державы, что скоро украсится Справедливым Венцом! Пусть на рогах его белого оботура пребудет ужас обидчикам, на крепкой спине – всем подданным упование!

Дружина оглянулась на воеводу. Сиге Окаянный, с детства заклявшийся от царской службы, двумя руками принял братину.

– Мы, – сказал он, – идём тропой наших отцов, а те проложили нам путь опричь царского двора. Однако ты прав: самодержец в Андархайне лучше самотовщины.

Омочил усы, пустил чашу дальше. Сам вполголоса обратился к боярину:

– Скоротеча Югвейн в дороге немало мне порассказывал. Он славил твою любовь к мирному житию и умение делать недруга если не другом, так добрым шабром. Что же ныне случилось?

Воины и охотники веселились от души. Облак звенел струнами, озорно повествуя о косах выскирегских красавиц. Два вождя мало пили и ели, больше беседовали. Боярин покачал головой, снова добела сцепил пальцы.

– Когда царь Аодх послал праведного Гайдияра на Пропадиху, я ехал в свите царевича. Ардар Харавон достойно принимал великого гостя. Чтобы щедрость не обернулась красному боярину разорением, царевич послал меня с охотничьей дружиной добыть гусей-лебедей…

Эту повесть Окаянный слышал самое меньшее трижды. Однако терпеливо слушал, временами кивая.

– В одном винен: ловецкое рвение далеко меня завело, – продолжал боярин Кайден. – Я последовал за стаями дичи, откочевавшими к северу. Когда схлынуло пламя и унялся каменный дождь, я пытался вернуться… Увы, земли сделались непроезжими. Едва сыскав тропку, я встретил злого Кудашку и варнаков, теснивших беззащитный народ. Я всю жизнь был государевым человеком, воитель. Мог я мимо проехать, оставив на поругание царскую честь?

Воевода смотрел на Гволкхмэя Кайдена с новым вниманием. Вольно или нет, рассказ трогал ниточки, тянувшиеся к сокровенному.

– Поэтому я и не вернулся к царевичу! – Боярин, тяжело помолчав, словно повязку с засохшей раны рванул. – Избы отстроятся, а народишко…

– Бабы ещё нарожают, – пробормотал Окаянный. – Так всегда говорят, когда война или мор.

– И мне так твердили. А я будто знал, что бабам чрева замкнёт!.. Я сложил своё имя и сан, предпочтя сохранить государю одно из малых племён. Пусть, думал я, Гайдияр меня опалит, ибо не дождался когда-то…

Окаянный взял лепёшку, концом ножа поддел козьего масла.

– Значит, ты был уверен, что Гайдияр на Пропадихе не пропадёт.

– Он первейшей руки воин. И ближники при нём под стать, что́ им какие-то рудокопы? Скажи, разве я ошибся в царевиче? Мы здесь обитаем в бедности и глуши, но не в безвестности. Я знаю, что Андархайне скоро встречать Ойдрига Первого и поворачивать страницу лествичника во имя новой ветви, новой вершины.

Окаянный нахмурился, положил было нож… счёл за благо смолчать.

– Пусть однажды, объезжая страну, он найдёт меня взором, и я скажу ему: царь! Волен ты в моей голове, а в чести не волен никто. Во имя святого Огня правь достойно людьми, что я сберёг для тебя!

Окаянный всё же начал:

– С годами многое изменилось…

Гволкхмэй Кайден по-своему понял его:

– Прости, воевода, болтливого старика, забывшего, когда последний раз гостей принимал… Ковш мне! – (Меньшедомок расторопно подал братину.) – Пью за оружную руку, простёртую над снегами и стужей! За подмогу, пришедшую, когда уже и не ждали!

Чаша отправилась дальше. Окаянный напомнил:

– Так на что я понадобился тебе?

– Снежинка к снежинке, и вот уже земли не узнать, – усмехнулся боярин. – Я постарел и ослеп, а дикое племя, сидящее в Дымных болотах, впало в ничтожество. С год назад чувары отказали в лекарстве моему хворому младшему сыну, потом ввадились таскать у гнездарей девок. Когда же меня по старой памяти угораздило попросить их о малости… В те дни пришла гибель моему последнему соколу, чувары же знают подход к удивительному местному зверю. Здесь водятся симураны, друг мой.

– Вот как, – удивился воевода. – Симураны! Друзья царей…

– Да, здешнее отродье сходно с тем, что некогда приручили наши цари. Сказания изрядно преувеличивают их дружелюбие и смышлёность, но натасканные щенки, несомненно, украсили бы восшествие на престол. Я назначил достойную награду за слётков. Чувары ответили грамоткой на стреле. Посулили яд и ловушки всякому, кто сунется на Венец. Надеюсь, ты усмиришь зарвавшихся дикарей. А если повезёт, принудишь добыть зверёнышей для царя.

Окаянный задумчиво наклонил голову:

– Ты говоришь о немалом походе, всемилостивый боярин. Твоей ватаге ловцов придётся стать воинством под нашим началом. У царевича ты витязем был. Есть здесь воины, гожие с нами ратью пойти?

Тусклые глаза боярина отразили пламя светильников, блеснув мертвенной зеленью.

– Да, – сказал он. – Убедись в доблести тех, кого твои кмети возглавят в походе. Мой лук!

Приказ был негромок, но истинному вождю кричать незачем.

Вейлин живо принёс колчан и снаряжённый лук очень необычного вида. Не дуговатый, не дважды изогнутый – тупым треугольником. Окаянный раньше никогда таких не встречал.

– Спустимся во двор, воевода. Там узришь, какова воинская цена моим людям. Где ты, младший сын?

– Здесь, батюшка, – шмыгнул носом Воган. Он нёс короткую, не более пяди, лучинку и торопливо привязывал к её концу соколий бубенчик. Ловцы уже открывали двери сенника, набитого водяной травой для оботуров и коз. Здесь отрок и встал. – Я готов, батюшка.

Витязи переглянулись. Младший боярич вытянул руку с лучинкой, стал выписывать полукруги. Слева направо, справа налево, словно маяча кому-то. Стоял закусив губу, гремушка позвякивала. Во дворе стихли все голоса.

Гволкхмэй Кайден взял у Вейлина лук. Ощупал стрелу, кивнул: срезень. Приложил к тетиве – и тотчас, не медля ни мгновения, натянул и спустил.

Широкое железко срубило лучинку под самым бубенчиком, красное перо исчезло в траве. Воган запоздало втянул голову в плечи. Боярин опустил лук:

– Другие мои стрельцы все зрячие, воевода. Хочешь на их искусство взглянуть?

Его молодцы рады были стараться. С хохотом уловили босоногую блюдницу, спускавшуюся во двор. Свили из травяных стеблей колечко двух вершков в ширину:

– В рученьку возьмёшь, красава.

– А для меня – в белые зубы…

Веселились, дышали пенником, норовили притиснуть. Девка отбивалась, всхлипывала, роняла кольцо. Её поставили у сенника – заметалась, порываясь бежать. Смирилась наконец, подняла руку с растрёпанным травяным завитком, ладонью заслонила лицо. Ловцы подались в стороны, Вейлин снарядил лук. Тоже не своедельщину деревенскую. Тетиву вхолостую спустишь – как есть разорвёт! На стрелах меньшедомка всего одно перо было красным, из почтения к батюшке.

– У тебя колечко, девка, у нас стрелочки вострые, – смеялись ловцы.

– Волосы золотые проберём, надвое дорожкой расчешем…

Вейлин ждал, улыбаясь. Сразу видать, в девичьей красе ему была воля.

– Погоди, боярич… – досадливо кривясь, сказал Смешко. Вышел к сеннику, забрал у девки кольцо, ладонью хлопнул по заду в тряпично-тканой понёве: вон ноги, дурёха! Оскалил в ухмылке разом все зубы, повернулся к опешившему Вейлину:

– Стреляй.

– А… кольцо-то, – всего и нашёлся вымолвить тот.

Смешко вместо ответа снялся с места, пошёл прямо на него, двинулся как-то очень грозно и страшно, глаза были как два клинка. Вот приблизится… и с той же ухмылкой если не голову срубит, то уж испорет – мамонька родная шарахнется. Он даже меча не изготовил отмахиваться от стрельного железка. Вроде вот она, шея, вот грудь, дышит под вязаной безрукавкой…

Бей в упор, не промажешь!

А промажешь, держись!

Вейлин, отрезвевший, растерянный, стрелять не решился. Шагов с полутора ткнул в Смешку луком. Витязь перенял кибить, продолжил захваченное движение. Мог насадить Вейлина лицом на кулак, не стал. Пустил мимо себя в сено.

Кто-то из младшей чади было засмеялся, но ойкнул, смолк.

Гволкхмэй Кайден, всё отлично уразумевший по звукам и голосам, бросил недовольно:

– Твой побратим отвык от хмельного пенника, воевода. Решил удалью похвалиться? Пусть благодарит моё чадо, знающее, что гость в доме свят…

Смешко высмотрел Вейлина. Под взглядом Окаянного стёр улыбку с лица:

– Не в пронос твоей чести, ласковый хозяин.

– Мой брат всего менее стремился обидеть тебя или твоего сына, боярин, – сказал воевода. – Он желал показать, пускай неуклюже, что чувары с их ядовитыми стрелами могут оказаться грозней чёрных девок… совсем от иных стрел ждущих укола.

Вот тут во дворе засмеялись по-настоящему, с облегчением. Улыбнулся и боярин. Даже стало видно: был когда-то красив.

– Да не омрачат размолвки наше знакомство, – кивнул он Окаянному. – Идём продолжим беседу. А девке, что так приглянулась твоему витязю, велю двор ему показать. Да пусть мою стрелу, что в сенник улетела, непременно найдут.

Вновь опёрся на крепкую руку Окаянного. Два вождя направились по всходу наверх – под хохот, советы и благие пожелания Смешке.

В густых сумерках Югвейн вышел проводить Сиге с ближниками за ворота. Воевода сказал на прощание:

– Я не стал огорчать почтенного вельможу, но ты его начальный сокольник, тебе следует знать. Боярин редко шлёт вас на купилища, оттого и спешит давно простывшей ступенью… Андархайна в самом деле ждёт самодержца, но вряд ли он наречётся Ойдригом Первым. Тот, кого ныне считают наследным сыном державы, уже носит царское имя.

Югвейн насмешливо поднял бровь:

– Нешто опять Аодха нашли?..

– Нет. Объявился Эрелис, сын властителя шегардайского, и Высший Круг признал его самость.

Югвейн даже остановился:

– Вот как! – Зябко передёрнул плечами, махнул рукой. – Нам с тобой, холопишкам худородным, что Ойдриг, что Ойдригович… А подслепого старца молодой государь головы небось не лишит, буде тот и напутает.

С тем распростились.

Пока пировали, мир, сосредоточенный внутри стен, был тёплым, обжитым и уютным. Шаг от ворот – и в прорези меховых харь метко впились стрелы снежной крупы. Со ста саженей просторная крепость обратилась утлым островком в безбрежной вьюжной ночи.

Одним из множества островков, крохотных и упрямых, ещё теплившихся в застывающем мире.

На полдороге до дружинной стоянки, когда все праздные уши остались далеко за спиной, Смешко не выдержал:

– Нам! Холопишкам!.. Да его боярин с тобой из одной чаши не то что пить… мыть её недостоин!

Воевода усмехнулся под личиной:

– Сколько повторять! Моя ветвь красного перстня в глаза не видала. Лучше расскажи, стрелу-то нашёл?

Могучий Смешко обернулся к нему, глотнул летящего снега, закашлялся.

– Ещё как нашёл! Блюдницы у старика хорошавочки… Только правду скажу тебе, брат: мало радости в его доме служить.

– Почему?

– Так гогоны кругом. Из каждого угла пялятся. Птицы, звери…

– От всякой добычи по пёрышку, по шерстинке, – пробормотал Облак.

– И что? – спросил Сиге. – Подумаешь, шкуры, паклей набитые. Девки-визгопряхи и те стерпелись давно.

– Кони охотничьи в бархатных чепраках, соколы в великих нарядах… Вся как есть Гайдиярова охота. И свет этот зелёный…

Воевода терпеливо спросил:

– Людей набитых нету хотя бы?

– Мне, может, самому за прялку пора, – проворчал Смешко. – Но так и мстится, будто вон за той дверью стоят.

– У дикомытов мужи прясть не гнушаются. А в бою каковы!

– А симуранов нету добытых? – жадно спросил Облак. – Нешто девки не сказывали?

– К девкам сам иди. В гусли им поиграешь.

– Не, на чёрный двор Облаку теперь не лицо, – поддел воевода. – В гусли, что господину ухо ласкали, не на поварне для потехи бренчать.

– Я, по-твоему, копыжиться должен был? – взвился обидчивый Облак. – Прямым словом наймовщику отказать? Наспех сыграть, чтоб вспомнить совестно было?

Воевода с первым витязем дружно расхохотались. Боярский пенник ещё грел изнутри, не спеша развеиваться на стылом ветру.

– Ладно тебе, Облак! Самовидно же: рукам в рукавицах не усидеть, гусли в чехолке прыгают.

– А уж бередлив ставишься, когда новой песней чреват…

– В себе волен, что во хмелю…

– Ну вас! Певца, свыше осенённого, взялись судить!

– Дальше сказывай, Смешко. Что ещё занятного видел?

– С поварни, – сказал витязь, – из острожка другой выход есть, чтобы не через красные ворота помои таскать да бочки отхожие. А в кречатне, где соколы набитые на бархатных присадах сидят, раньше учельня была для новопойманных птиц. Вся хоромина – короб из дранки, чтоб когтя не подточить, пол – чаном, туда воду пускали. Стало быть, полетает-помечется неприученный, истомится, волей-неволей сокольнику на руку сядет. А там – слово ласковое, голодному корм…

– Умно уряжено, – подивился воевода. – Что, до сих пор вымысел берегут?

Смешко хмыкнул:

– Как с последнего сокола шкурку с перьями сняли, чёрную сторону боярин велел теснинами забить, чтоб чернавки не шастали. Потом о симуранах возмечтал, отодрать теснины собрался. Дальше что будет, даже и не гадают.

Облак творит песню

Утром на дружинной стоянке звенели по снегу походные топорики и железные оковки лопат. Замирение враждебного племени – дело не на один день, окаяничи устраивались основательно. В подветренном склоне холма почти уже вырубили полукруглую ленивицу. Как следует подровнять – и можно перетаскивать ставку.

Воевода с могучими витязями крушили смёрзшийся снег. Два отрока помогали выламывать глыбы, оттаскивали в сторонку, разделывали. Обтёсками погодя ухитят шатёр.

Лишь одного человека не допустили к братским трудам.

– А я что за ино́чим какой? – разворчался Облак.

– Кому – вага, кому – вагу́да! – сказали ему. – У тебя труд, что нам скопом не совладать!

Теперь сквозь шатёрные войлоки доносились перекаты струн, бормочущий голос, временами ругань. Гусляр подбирал слово к слову, созвучье к созвучью. Дело шло тяжко. С вечера Облак так и не лёг спать, играл «шёпотом», едва трогая струны. Ему никто не пенял. Если рядом гусли играют, значит всё хорошо.

– Ишь ерыка́ется, – заслушался Смешко. – Аж ухо ласкает.

Близость Дымной Стены позволяла обходиться без меховых харь. Воевода примерился вагой к упрямому кабану.

– Он слов обретатель. Кому красно браниться, как не ему!

Смешко тоже взялся за шест. Кабан не подался ни с первого приступа, ни со второго. Витязи остановились передохнуть. Воевода сжал-разжал ноющую руку в варежке внутри рукавицы. Хотел незаметно, однако Смешко нахмурился. Окаянный опередил его, спросив:

– Думаешь, не получится с чуварами напужкой разведаться?

На открытую схватку с дружиной лесовики не пойдут. И витязям не рука по лесам за ними гоняться. Значит, следует явить силу и ждать, чтобы с повинной пришли. Когда не придут – выискивать зеленцы. Оставлять дымовища вместо огнищ. Горелые добровища вместо добра. Смешко неохотно ответил:

– Я повольничков стрельным посвистом отгонял и в схватках рубился. А бабьих кутов ещё не разорял.

– А мужья тех баб о чём думали, когда племя на боярина возмущали?

– А мы с тобой то возмущение видели?

– Мы с тобой, Смешко, не райцы с разыскателями и не судьи, чтобы все правды выслушивать.

Из шатра долетел едва ли не плач:

– Белые крылья… Синее небо… ох… где бы… слепо…

– Хлеба, – подсказал Окаянный.

– Скрепа, – заулыбался Смешко.

– Злодеи! – простонал изнутри Облак. – Вам хаханьки, мне ахаханьки. Изловчись ни словом боярина не помянуть, про сокола да про сокола, но чтоб все сразу к боярину повернулись! Синее небо, белые крылья…

– Пылью.

– Кобылье.

– Сухожилье.

– Эту песню, если совладаю, при великом дворе петь будут! По весям и городам разбежится! Сухожилье кобылье!.. Тьфу на вас!

Два великих воина переглянулись, как напрокудившие мальчишки. Облак управился бы вместо них рубить снег, а вот им его ноша была неподъёмна. Воевода с первым витязем заново ухватили жердь. Глыба наконец подалась, грузно рухнула. Ленивицу ощутимо тряхнуло. Отроки сразу подбежали, взялись рубить.

– Друже, правда одна на всех не родится. Андархи имени Ойдрига кланяются, дикомыты плюются.

Смешко согласился:

– И Ялмак небось нам про Сеггара семь коробов наболтал бы.

Пригульной

Скоро у дружинной стоянки явили себя следопыты, отряжённые боярином на совместный развед. Их пришло больше, чем ожидалось. Двое дюжих рынд сопровождали младшего боярича, Вогана.

– Бубенчиком звенеть станет, а мы стрелять, – обрадовался один из отроков. Тут же получил от Смешки заушину: придержи язык.

– Повеселу ли добрался, славный Кайден, – подошёл Окаянный. – Своё похотение привело или наказ батюшкин?

Из шатра выбрался Облак: красные глаза на сером лице. Посмотрел сквозь родовитого гостя, бросил шапку, молча принялся тереть голову снегом.

– Я лук принёс, – сказал Воган. – Вели поставить болвана, я покажу, что тоже в цель метко бью. – Хлюпнул носом, помялся. – Лук у меня не великой силы, потому что я сам не силён. Но если око цель видит, я попадаю.

Вблизи да на вольном свету парнишка был жалок. Худенький, голос однозвучный, гнусавый, по щекам чирышки. У Окаянного распоследний отрок был вдвое шире в плечах. Рынды стояли с деревянными лицами.

– Пожалуй в шатёр, сын царского сокольника, – сказал воевода. – Не побрезгуешь нашим хлебом да солью?

Воган благодарно нырнул под войлочный кров, суливший какое-никакое тепло. Смешко оживил костерок на железном поддоне. Воган тихо проговорил:

– Я правда в цель бить умею.

– Позволишь ли, боярич, лук посмотреть? – спросил Смешко. – Занятным изразцом у вас луки здесь ладят, нигде таких не видал.

Юнец доверчиво протянул налуч. В руках витязя оружие показалось игрушечным, но Смешко осматривал и испытывал его с подобающим уважением.

– Из такого ли, – спросил воевода, – твой пращур на охоте лося вдоль хребта прострелил, спасая царя?

– Из того самого, что батюшка белыми руками натягивает, – гордо подтвердил Воган. – Однажды его Вейлин натянет.

«А я издали на то посмотрю». Вслух жаловаться сторонним людям пригульной, понятно, не стал, но витязи услыхали.

Отрок с поклонами подал рыбу, лепёшки.

– Непосильный лук напрягать – только калечиться, – кивнул Смешко. – У вас, я смотрю, с перчатки стреляют?

Воган удивился:

– А как ещё?

Смешко снял через голову кольцо на тонком шнурке. Тяжёлое, с широким боковым лепестком и гладким зацепом. Воган повертел его так и этак, недоумённо поднял глаза.

– Смотри. – Смешко продел в кольцо большой палец, захватил тетиву. – Шишом запираешь, средним придерживаешь. Можно руку вот так поставить, а можно вот так…

С луком он управлялся, как Облак с гуслями. И умением делился без скупости.

Воган потупился. Он-то шёл показать, что гож и досуж.

– Я своим умишком стрельбе лучной учился, – проговорил он тихо. – Батюшка ждал, чтоб я здоровьем исправился, теперь уж не ждёт.

«А всё оттого, что я отродье чернавкино…»

Воевода молчал, слушал.

Смешко вернул бояричу лук:

– Всяк может выправиться, пока жив. Слыхано, Ойдриг Воин тоже по молодости осилком не звался. Лекарь толковый в крепости есть?

– Прежде измены чувары зелейщиков присылали. Батюшке с глазной мазью. Мне…

И вновь хлюпнул носом, гоняя непотребную зелень. Смешко улыбнулся:

– Истый воин сам себе лекарь. Себе и товарищам своим. Позволишь, боярич, к белому личику прикоснуться?

Воган заморгал, испугался, но трусости не явил. Подался вперёд, вытянул шею.

Пальцы Смешки приняли его голову, надавили на темя, примяли тонкую плоть над бровями, у переносья, затем на щеках и по сторонам подбородка. Воган распахнул глаза, удивился:

– Печёт…

– Запоминай, сын Кайдена, сам припекать станешь. И в себя не тяни, на снег бросай за порогом.

– И… вправду поможет? Ночами вольно дышать буду?..

– Делу время, потехе час, – сказал Окаянный. – Пора на развед идти, волю боярскую исполнять. Другой раз благословлю болвана воздвигнуть.

Покидая шатёр, Смешко слышал, как Воган спрашивал воеводу:

– А правду бают, что Ойдриг был совсем простого рождения? Одной смелостью в царственноравные поднялся?

– Правда.

– А правда, что при нём полонян под деревьями ставили и из луков мишенили?..

Развед Смешки

Развед был задуман самый первоначальный. Не под дверьми чуварскими слушать, всего лишь оглядывать подходы к двум тропкам через неусыпучие топи. Смешко с боярскими ловцами двигались открыто и гордо. Пусть видят! Пусть устрашатся! Грядёт рать, от коей нет обороны. Готовьтесь шеи клонить или с отчего места в крепь лесную бежать!

Следопыты оказались весьма справными лыжниками. Любо с такими бежать краем бедовника, подбираясь к горбатым гривам, уходящим в сумрак болот.

– Ты, господин храбрый витязь, того царского сына видал?

– Которого? Гайдияра?

– Ну… который, сказывают, государем будет над нами.

– Сам не видал.

– Семя Эдаргово прежде на седьмой ступени трона стояло.

– Прямого вотчича нет, дальняя кровь на выморочное сесть хочет.

Витязь рассмеялся:

– Гайдияр, боярину любезный, вовсе одиннадцатым был.

– То Гайдияр!..

– А есть царевны у праведных?

– Чтобы наш господин, ко двору во славе придя, для сына присватался?

– Царевнам я не знаток. Бают, у восемнадцатого сына две дочки-красавицы.

– И что, ещё не просватаны?

С каждой сотней шагов отлогий горб бедовника, Дымная Стена, кряж дальних гор и прикрытые им леса как бы чуть поворачивались. Ни крепости, ни слободки уже нельзя было разглядеть, зато гривы росли длинными выпуклыми отрогами, простёртыми в мглистое море. Клубы тумана вскипали с наветренной стороны, росли, переваливали ребро, косматыми призраками неслись прочь.

На первую гриву разведчики ступили без лыж. Смешко нёс у тетивы стрелу, потом бросил её в колчан, а лук спрятал в налуч. Врагов нигде не видать, зато камни под ногами склизкие, ненадёжные, хоть каёк пешим посохом обращай.

– Отсюда они с поклажей приходят, – рассказывали боярские домочадцы. – Зеленец жилой, знать, недалеко.

По сторонам когда-то лежало прозрачное островистое озеро. Теперь меж камней волновалась мутная жижа. В полуверсте от матёрого берега грива, разбитая трещинами, помалу пряталась в воду. С груды на груду тянулись переправы из плах, не новые, но с виду надёжные. Трое шли с мостков на мостки, не встречая подвоха, пока не достигли основательной суши по ту сторону.

– Ты что это на носу зарубаешь? – спросил витязя один следопыт.

Смешко держал длинную палочку, ножом делал пометки.

– А знаменую, какие лавы с собой нести и сколько, если эти вдруг уберут.

Ловцы посмотрели друг на друга, оглянулись на дальний лес. Представили, каково-то здесь будет в ратном походе, когда стрелы из темноты запоют…

Обратно боярские охотники шли очень быстро. Ловко переступали по осклизлым камням, оглядывались. Вернувшись на снег, с видимым облегчением завязали юксы. Дальше бежали деловито и споро, уже не расспрашивая о царевнах.

Вторая грива была выше, грозней, скалы возле берега стояли в бородах капельников, дальше кое-где зеленел мох, впереди волнами катился туман. Здесь у одного ловца на валенках словно гири повисли.

– Ты не серчай, господин храбрый витязь, как есть живот подвело… Догоню вборзе!

Смешко не поверил, но что делать с таким? Следопыт скрылся за валуном, окаянич со вторым ловцом понемногу двинулись дальше. Достигнув места, куда прихотью ветра закидывало туман, Смешко оглянулся. Никого. Спина передового таяла в серой мгле, отдалялся скрип каменного хряща. Смешко пожал плечами, пошёл следом.

Три шага спустя туман отнесло, гриву стало видно на добрый перестрел, и вот тут Смешко вздрогнул.

Впереди было так же пусто, как за спиной.

А ни вскрика, ни стрепета!

Тетива коснулась щеки чуть не прежде, чем он всё как следует понял. Уловил краем глаза движение, крутанулся…

На камне сидела старая старуха в сером шушпане наподобие дикомытского. Кивала каким-то своим старушечьим думам. Белые пряди вдовства вились по плечам и груди. Витязь потупил стрелу, успевшую глянуть бабке в лицо.

– Можешь ли гораздо, матушка честна́я.

Привет, водившийся в далёком Правобережье, выговорился почти спокойно. Окаянич ждал: старуха смолчит, или отзовётся на неведомом языке, или вовсе развеется, унесённая случайным порывом… Она произнесла внятно, разумно:

– И тебе на белую дороженьку, молодец мимохожий.

После этого на тропу, более не таясь, начали полукругом выходить парни. Суровые, настороженные, оружные. Не меньше десятка. Почти все, как и Смешко, со стрелами наготове. Старуха вдруг заулыбалась, погрозила вожаку корявым длинным перстом, сказала с чуждым выговором, но понятно:

– А я рекла: не ме убийе!

«Что за речь? Дикомытская? Не совсем…» Смешко ослабил тетиву, спросил хмуро:

– Отроки, что со мной шли, где? Живы хоть?

Бабка хитро сощурилась:

– Малость полежат, тебя подождут.

– Живимо, – подтвердил старший.

Окаянич смерил его взглядом, не удержал презрения:

– Что за племя! Десятеро под бабьим запонцем спрятались…

Острые железца снова взметнулись, парни зло заворчали. Смешко, не обращая внимания, убрал и лук, и стрелу:

– Дело рядить будем или без дела скучать?

Потом он сидел на камне против старухи, а молодые чувары – поодаль, своим кружком.

– Ты, молодец мимохожий, вот что послушай. На зиро́к не убил, значит можешь слово разумное воспринять. Всё ли андархский боярин вождю твоему поведал про себя и про нас?

– Всё не всё, но довольно.

– Довольно, чтобы добрый народ злой смертью губить?

– Не слыхали мы про добрый народ. Только про смутьянов, вставших на благодетеля.

Старуха цокнула языком. Помолчала. Парни враждебно поглядывали на Смешку. Витязь не боялся, это их раздражало.

– Мы от вас, андархов, благодеяний без счёта приняли, – усмехнулась старуха. – В самую старину, когда вы нас гнали с благословенных земель. Когда священных лебедей на вертелах жарили, а симуранов ради шкур убивали. От тех милостей мы за Светынь кровавыми тропками утекли. А кто не утёк…

Сбывались самые глухие и тёмные Смешкины подозрения.

– Так вы – от Прежнего корня?

– Тот корень глубоко в землю погрузнул. Чувары мы. Память храним.

…Вот, значит, о чём шептало чутьё, вот о чём он пытался предостеречь воеводу, но не умел дать весу словам… Витязь сощурился на дальние горы, чуть видимые южнее Дымной Стены. Тотчас привиделись лёгкие точки, мелькнувшие в облаках. «Щенков, значит, для ловли. А как не вышло, вздумал головы наследных врагов новому царю поднести…»

– Да, – сказала старуха, подметившая его взгляд. – Здесь последний дом для нас и для них. На этой земле наша жизнь или смерть.

Рассказ Змеды

Шегардайские наследники обитали всё в тех же палатах, куда их поселили детьми. Эрелис упорно отказывался покидать отнорок, трудно вмещавший ближников, стражу, комнатных девок.

– В отеческом городе новый дворец на старом подклете воздвигли, – откладывала «Взятие Левобережья» царевна Эльбиз. – Найдём ли камору, где подземный ход наружу прорыт?

Молчаливый Эрелис поднимал глаза от дуплины, всё более походившей на родовую божницу:

– Найдём.

– А каменьем заложен…

– Там я хозяин буду. Пробьём.

– Там котляр державствует, Инберн Гелха. Всю челядь, поди, привёл под себя. И не прогонишь, чтоб не обидеть.

– Зато стража наша будет. Придумаем, как холопей Инберна обойти.

Нынче царевна выплыла из палат разубранная, как пристало высокородной девице. В парче, в собольей душегрее, в зелёно-синем венце с бисерными рясами, скромности ради спущенными на глаза. И вестимо, не одна. Со стайкой комнатных девок, об руку с красной боярыней Алушей, при братнином советнике Мартхе и грозной охраннице Нерыжени. Впереди женства, яростно бряцая посохом, шествовал исполненный важности Фирин. Идти было полтора шага – коротким ходом от двери до двери, – но да узрит всякий встречный, что не мужи́чка какая до соседки за горлодёром бежит. Царевна к царевне гостевать пово́лила выйти!

Стражи у входа в хоромы праведной сестрицы отдали почёт начищенными бердышами. Распахнули высокую дубовую створку.

Фирин громыхнул посохом, дал волю набатному голосу:

– Добродетельная Эльбиз, дитя Эдарга, Огнём Венчанного, щитоносца северной ветви! Наследница славного Ойдрига, сокровище Андархайны!

Здесь он не боялся кого-то смутить великими зыками. Андархские царевны – дочери воинов. Они хотя исполнены кротости, но робкими не бывают.

Змеда, как пристало младшей, встретила Эльбиз в передней. Поклонилась, насколько позволяло дородство. Обняла, повела во внутренние покои. Праведным за обычай беседовать без холопок, шепотниц заугольных. Слугам место в людской, подале от задушевных откровений и тайн.

Передняя Змеды была, как всегда, безупречна, входи владыка Хадуг, входи старший брат Гайдияр. Однако за покойными дверьми гостью встретила безалаборщина. Скрыни стояли настежь разинутые, на шерстистых коврах пестрели полавочники, на полавочниках россыпями – вынутое из скрынь. Змеда выбирала, что сразу взять в Шегардай, что покинуть до времени.

Одежды стопами.

Шитьё, меха, льны, нестареющая посконь.

Ларцы, бархатные мешочки, искрящиеся коробочки…

Эльбиз метнула взглядом: жаль, оружия не видать. Даже узенького сайхьяна для ношения в волосах или в поясе, как пристало беззащитным царевнам. Зато отдельно от прочего – нарядные андархские гусли. Зримо старые, с провисшими струнами. Подле вагуды переливался белым льдом гребень просватанного. Был он дивного и чуждого дела, даже с виду увесистый, на густую, сильную голову… удивительно чистый, ни пятнышка черноты, какая заводится на серебре.

Эльбиз, старшая в лествице, имела здесь право на всё. Забирай любую прикрасу, младшенькая словечка не молви. Лебедь потянулась, взяла гребень:

– Братец Злат точно такой в дикоземье увёз…

Змеда улыбнулась:

– Мы храним этот гребень чуть не от Первоцаря, как память побед. Увы, Злат не был признанным сыном. Для него я велела сделать подобие. Мне назвали лучшего среброкузнеца…

Эльбиз подбросила гребень, удивилась:

– Это не серебро!

– Это серебрец, – кивнула Змеда. – Никчёмный промысел никчёмного племени… так принято говорить. Цена ему – безногая белка, но изящество, сама видишь, несравненное. Если полюбился, владей, сестрица. Мне-то уж милого не привечать.

Сенная девка взбила подушки, раскинула браную скатерть, поставила угощение. Она была такая же темноволосая и полнотелая, как хозяйка. Гостья даже знала её по имени: Вагурка.

Эльбиз так и сяк вертела гребень, любовалась, пробовала пальцем длинные зубья. Чем не сайхьян, оберег чести?

– Моё замужество, – сказала она, – пребывает в руках владыки и брата. А ты… ты по воле Коршака девичество длишь?

Змеда продолжала улыбаться, но как-то сразу стало заметно, что она годилась Эльбиз в матери.

– И так можно сказать… Дочкам младших царевичей непросто свадьбы дождаться. У сердитых отцов с женихами то дружество, то вражда, то кого-нибудь смерть наглая постигает…

Эльбиз повернула гребень зубьями вверх.

– Ты, сестра, многих знаешь, многое видела. Брачений праведных посмотрела… – И выпалила: – Бывало ли когда у почёта, чтоб свёкор… к молодой невестке… мосточек мимо сына мостил?

Змеда задумалась.

– Сама я о таком не слыхала. Хотя всякая ветвь исстари своим домом живёт, и кому ведомо, что творится за стенами высокими? Вот о страсти взрослого сына к юной мачехе песни, помнится, пелись…

– То песни. А предание праведных? Дееписания родовые?

– В дееписаниях Ваан все морщинки разгладил, до него не разглаженные.

Эльбиз скривилась, как от несвежего:

– Ну да. Отец сына казнил – «в то лето умер царевич». Ваану верить, праведные всегда единой рукой, а с жёнами живут в неразлучье, «пока днями не насыщаются»! – В свете жирников серые глаза блеснули кинжальными отсветами. – Знать хочу, сестра! Теми жёнами, как и нами, украины державы крепили! Думать велели о чести мужей с братьями! Пока мужья пригульных плодили, что и Ваану не вымарать!..

Змеда смотрела почти испуганно.

– Я Орепеюшку о любви супружеской пытала, – со страстью продолжала Эльбиз. – Хотела разведать, есть ли у простого люда сердечное счастье, нам возбранённое!.. Вот, узнала, как чистое дитя за две коровы на поругание отдали. Сказали, стерпится – слюбится! А там свёкор…

Змеда выставила ладони:

– То, душа моя, смерды, глядящие в землю. Все их помыслы – были б щи горячи да мясом удобрены. Праведное брачение величественно и священно…

Лебедь сдавленно зарычала:

– Вся разница, что за царевен платят не коровами, а войском для битвы! И обнимай его, разнелю́бого, пока могила не примет! Чтоб Ваан потом записал: «бесскверная жена изником изникла»!

Змеда отвела взгляд:

– На то мы дочерьми рождаемся, не сынами. В том долг наш и судьба.

– Но неужто совсем не бывало? – упорствовала Эльбиз. – Чтоб не за клок удельной земли, не для воинского союза? Чтоб сердце в сердце… чтоб две души как одна? Как в песнях… наяву…

Змеда тихо отозвалась:

– Говорят, этот свет сиял меж царём Аодхом и царицей Аэксинэй. Оттого государыня миловала сенных девок, потакала, если влюблялись… счастьем поделиться спешила. Людям верить, лёгкая рука была у неё. Помню, я в Еланном Ржавце только вздыхала, отчего не едет батюшка пред царские очи…

– И тут Беда, – прошептала Эльбиз. – Все в пламени сгинули.

– И тут Беда, – повторила Коршаковна задумчиво. – Стольный город сгорел, а мы уцелели. Такая вот притча, и как о ней судить? Что лучше: коротко любить и вместе в огонь или до старческой ветхости без пламени тлеть?

– И поди угадай, какая куда дорожка ведёт, – хмуро пробормотала шегардайская царевна.

Змеда коснулась её руки своей, тёплой и пухлой:

– Уж как я Злата жалела. Ведь продал его батюшка младенцем, будто яблочко с ветки. А ныне грамотки Златовы перечитываю и от радости плачу. Два зеленца гоит, водимую нежит, первенца Бакуней назвал. Волосики, пишет, жарые вьются…

Эльбиз решилась, спросила:

– А ты сама?

– О чём пытаешь, сестрица великая, не пойму?

– Сама, говорю, щемленье сердечное испытала ли? Желала когда-нибудь, чтобы… вот этого целовать, а на других до веку не глядеть?

Змеда опустила глаза. Чуть улыбнулась. Виновато, грустно.

– Ты о батюшке прегрозном моём знаешь довольно…

Эльбиз поставила гребень на место. Гусли стукнули – глухо, тускло.

– Царевич Коршак на дымном коне давно ускакал. Не о нём допытываюсь – о сердце твоём.

Змеда тоже посмотрела на безжизненную вагуду.

– Что рассказать тебе?.. По одиннадцатой весне я была, ни о каких поцелуях даже не думала. В те поры приказал мне строгий батюшка научиться в гусли играть. Прослышал, будто славный Аодх, тогдашний наследник, склоняет ухо к доброй гудьбе. Авось, сказал, приметит, приблизит! Велел позвать старого старика, дать мне учение.

Эльбиз молча кивнула. Крыло, дружинный гусляр, сказывал, будто андархи переняли гусли в завоёванных землях. У Прежних это была мужская, воинская вагуда, но обычаи свергнутых победителям не указ.

– Взяла я науку, и полюбилось, – продолжала Змеда. – Ввадилась за струночки браться не только урочно, страха батюшкина ради. Бывало, выйду за стену, сяду над Ржавцем, зажмурюсь покрепче… и уж нейду в палаты, пока всех песен не перепою́. И вот лето, день жаркий, кружится овод кусачий! Я руками махать, глаза распахнула – а от меня пижмовый веничек злую муху прочь гонит! Обернулась – отрок стоит… сын пастуший… не слыхала, как подошёл. Зарделся весь, пижму выронил – и бежать! А я думать стала…

Эльбиз попыталась вообразить Змеду юной, стройной, едва расцветающей. «Я в сходной поре у Ильгры ножевой бой постигала. Подкрался бы ко мне отрок с цветами? Не то глянул бы и шарахнулся, святые знаки творя?»

– На другой день он уж не прятался, – глядя в невозвратную даль, вспоминала Коршаковна. – От гнуса докучного меня бережёт, а я знай лазоревкой заливаюсь… Мечтаю себе: вот придут войной дикомыты, возденут ратное знамя… тогда-то дружок мой Комуха пред царскими очами небывалый подвиг свершит. И… и боялась дальше мечтать.

Комуха означало «драчун». Если верить преданию, Ойдриг в юности тоже горазд был и кулаки о рожи чесать, и яблоки красть. И царю Хадугу, седьмому этого имени, впервые предстал, когда спас знамя в бою.

– Недолго я думами возносилась, – вздохнула Змеда. – Батюшка с охоты возвращался, услышал песни, наехал. Меня за косу домой, так у стремени и бежала. Плёткой отходил, в тереме запер. Комуху кнутом пороть велел и чуть живого продал куда-то, а семью – на поток. Мы с ним едва словечко сказали…

Эльбиз тихо спросила:

– А гусли?

– А гусли со всего Ржавца велел во двор свезти да пожечь. И мои там сгорели, разбитые.

Эльбиз смотрела на вялые струны, провисшие до резной полочки. Змеда пояснила:

– Как батюшка к родителям отошёл, я вольно вздохнула. Доставили мне вагуду, как из одной плахи долблённую с той, что он растоптал… а где веселье прежнее взять? Сёстрам сгинувшего пастушка́ приданое справила… вот и всё. – Змеда махнула рукой, попробовала улыбнуться. – Тридцать лет минуло. Вздыхать ли о глупости детской?

– А может, ещё жив твой Комуха, – загорелась Эльбиз. – Ну́ как явится! Да во славе небывалой! Поклонится владыке дарами невиданными! Затуманную страну на вено добудет!..

В глазах Змеды мелькнула давно отгоревшая боль.

– И присватается, да не ко мне. Славным да владетельным наследников подавай. Тут с меня какой прок?

Обратно в покои Эльбиз шла задумчивая, суровая.

– Ты вот что знай, – уже в своей спаленке сказала она Нерыжени. – Приглянется молодчик, мне шепнёшь. В кисель расшибусь, а вас друг другу добуду.

Витяжница помогла ей стянуть ненавистную ферезею, пока жемчужные пуговки под лавку не укатились.

– На тебя вся надея, свет мой. Я, пока ты гостила, толковую девочку для позадицы присмотрела.

– Да? Которую?

– Так Вагурку, что в сенных у государыни Змеды. Боярыни Алуши воспитанницу.

Доля четвёртая

Приглашение на пир

Творилось дело неслыханное. Окаянный предупредил Гволкхмэя Кайдена, что рвёт найм, и готовился уходить.

Ленивицу витязи всё-таки дорубили. И ставку перетащили в заветерье. Только ухичивать снежными отёсками, как собирались, не стали. Уже была собрана в дорогу почти вся поклажа. Ещё день-другой, и снимут с растяжек братский шатёр. А там – скорей прочь из обманного Уркараха! Подальше от праведных и вельмож!

Окаянный думал тяжкие думы, ждал ответа из крепости, каялся:

– Грешен я дедам усопшим. Даден зарок почёту не верить, а я подвоха не распознал! Отдадите ли вину, братья?

Круглая сума с родовым щитом мозолила глаз. Две бурые пятерни, два срамных пятна по сторонам белой длани! Вот, стало быть, к чему так болела рука…

Облак, обретатель слов, смиренно отвечал за товарищей:

– Не нам тебя винить, воевода. Лишь за то слегка попеняем, что храбр ты без меры, один к чуварам ходил! Вдруг и они предали бы?

Облак сам был невесел, гусли молчали, убранные в чехол. Душу отдал, песню сложил, а куда с ней теперь? И сетовать, жалеть себя, как любят певцы, никак не лицо. Рядом с превеликим уроном, постигшим честь воеводы, выходила его скорбь даже не полугорем. Так, сущий вздор, мелкая невстреча, срам поминать.

– Невелика убыль стряслась бы! – рычал воевода. – Меня сбили – Смешко ведёт! По уряду дедовскому, отцовскому! А Смешку собьют…

– Так, глядишь, Облаку черёд настанет, – подхватил первый витязь. – Нет уж, Сиге, лучше ты душу в теле крепче держи.

Окаянный огрызнулся:

– А ты другой раз советом крепче радей!

Смешко виновато умолк. «В бороду мне плюнь, если к праведным или слугам их ещё хоть на перестрел подойду!» Это Сиге ему наедине сказал. При людях такого не говорят. Себе не соврёшь! Знал воевода, что позавидовал Сеггару. Устремился славу наискивать, а доискался бесславья. «Слыхали? Окаянный в пиру веселится, а после наймовщика оставляет!» И такое скажут про него, и ещё не такое.

Воевода, смягчаясь, проворчал Облаку:

– Надо было с тобой к чуварам идти. Вагуду заметил у них – те же гусли твои, дыбом поднятые, и короба нет.

Облак только рукой отмахнулся. Кому счастье, кому ненастье! Такое, что со всех сторон обложило!

– Жаль младшего боярича покидать, – сказал Смешко.

Это он, первый витязь, относил Гволкхмэю Кайдену вспятное слово. «Вот задаток, принятый у доброго Югвейна. Назови, сколько за обиду желаешь, и распростимся». Полной мерой выслушал попрёков и срамословий. Странное дело, смущался не насупленных хозяйских бровей, а погасших глаз пригульного.

Смешку будто услышали. Сверху, из дозорного гнезда, ссыпался отрок:

– Батюшка воевода! Сын боярский с рындами к нам идёт!

Со стороны крепости вправду подходил Воган, сопровождаемый двоими верзилами. Это не удивляло, хотя в былые дни юнец приходил уже запросто, без охраны.

– В знак негодования пригульного отправил? – тихо спросил Окаянный. – Я небось к нему первого витязя посылал…

– Или таков боярский ответ, – вздохнул Облак, – что пригульной один и спасётся, поскольку Смешко заступится.

– Да ладно, – сказал Смешко. – Смотри, идёт-улыбается.

Воган вправду шёл важный, торжественный и весёлый. У во́рота, напоказ, поверх шубы, качалось на ремешке кольцо стрелка. Саморучно вырезанное из оботурьего мосла. Пустяк вещица, ан второй такой нету в крепости, полной стрелков!

– Беседе вашей кланяюсь, храбрые воители. – Воган коснулся снега шитой рукавицей.

– И твоему совету век стоять, чадо боярское, – вернул поклон воевода. – С добрыми вестями пожаловал али с дурными?

Хотя у самого от сердца почти уже отлегло.

– О том тебе судить, государь воевода. – Воган по привычке набрал воздуху в грудь, хотя вечная залёглость поотпустила, голос больше не гундосил, звучал. – Вот что этими устами глаголет тебе прегрозный батюшка наш, начальный сокольник праведного царевича, славный боярин Гволкхмэй Кайден! – Юнец приосанился, даже руку простёр. – Слово моё, вольный воевода, к тебе таково! На том привет и поклон, что против совести не идёшь. Зрю у порога своего обычай геройский: того делать не хочешь, в чём усомнился; а коли я на толк навести тебя не сумел, в том моя вина, не твоя. Потому и нечего мне за обиду с тебя доправлять сверх задатка… разве что попрошу, чтобы ты Югвейна, доверенного гонца моего, для нового найма в людные места проводил.

Воган улыбался с облегчением и восторгом. Не сбился! Всё как велено передал! До словечка!

– Батюшка мой прегрозный, славный боярин Гволкхмэй Кайден, ждёт тебя, государь воевода, завтра пополудни со всею дружиною. Содеем, сказал, обряд умывания щита, как от предков завещано… воссядем за честные столы-скатерти, обиды с досадами отрицая… на том же и распростимся приязненно.

Кречатня

Двоих отроков воевода всё же оставил сани стеречь. Сам понёс кожаную суму с родовым щитом предков. В крепости они с боярином отворят себе кровь, чтобы свежей рудой смыть старые отпечатки. Расторгнуть ряд, содеянный в устье Светыни.

– Больно кроткое да ласковое слово боярин прислал, – хмурился Смешко. – Про того ли Кайдена чувары нам баяли?

Он нёс лук без тетивы. Хотел напоследок Вогану преподать, как снасть тугую наля́чивают.

– Мыслишь, иное над щитом запоёт? – спросил воевода.

– Совсем иное навряд ли, сила не та. Вот поторговаться – пожалуй. Будь я Кайден, убедил бы тебя о злосчастном походе вовсе забыть.

– Ишь как. А взамен?

– А сам взамен забыл бы про то, что мы ряд рядим, потом пятим.

Облак шёл рядом, слушал вполуха. Душа болела о гуслях. «Тонок чехолок, застынут в пути, верные голоса растеряют!» И о песне, что в себе нёс, болела душа. «Буду про сокола думать. Птицу безгрешную воспевать. А чьи-то наветки – не моего ума дело…»

– Югвейн назад с нами пойдёт, – продолжал Смешко.

– Глядишь, вправду пойдёт. Что с того?

– Вдруг совета испросит, кому бы из воевод поклониться?

– Ну тебя, Смешко. Я тенётам разрешения чаю, а ты узлы новые вяжешь!

– Боярину спою ныне, – бормотал Облак, – а там как повезёт. Нешто последний раз слово к слову прилаживал? О вагудах диковинных спрошу, не забуду. Белые крылья…

– Он к другим пойдёт. Мы же, слово дав, промолчим.

– Либо сами найма потом не доищемся. Отступщиками прослывём.

– Поделом прослывём. А Югвейн… Ялмака второго найдёт. Которому всё равно, кого за грош изрубить.

– И толку от теперешних уговоров…

– Я красную песню сложу и всюду петь буду! Про последний побег великого корня. Про то, как рвала его буря! А после накатился валун, совсем придавить мог… ан заслонил!

– Вона что. И уразумеет народишко?

– А смотря как спеть!

– Возложишь ли, Сиге, на песню живот наш, славу и честь?

– Возложу. Будто не снесёт на крыле!

Тяжек воеводский шелом. Тяжко за всех решения принимать.

Ворота со скрипом растворились навстречу. Едва на сажень: незачем со двора тепло упускать. От движения воздуха внутри заметались зелёные пламена. Смешке показалось, светильники висели ниже обычного. Они ярко озаряли двор, покидая верх круглой пятери в неверных потёмках. Внизу было пусто. Мёртвый конь не подглядывал в дверную щель денника. Все створки стояли плотно закрытые, превращая двор в сплошной деревянный колодец. Две чернавки взбежали по всходу, скрылись из глаз.

Облак вытащил гусли из чехолка, приласкал пальцами струны. «Белые крылья…»

– На все четыре ветра тебе, хозяин ласковый! – громко окликнул воевода. – Гости во дворе! Будь милостив, покажись!

– Иду, иду, – тотчас отозвался голос боярина. – Уж ты прости старика.

Шаги, шорохи наверху… Сзади проскрипели, закрываясь, ворота. Сначала внутренние створки. Потом, глухо, наружные. Стукнули запорные брусья. «У боярина сынов двое. И Югвейн, помощник доверенный. Эти-то где?» Смешко, уколотый внезапной тревогой, сощурился сквозь зелёные сумерки. И кое-что разглядел. Из теней выплыло лицо Вогана. Круглые белые глаза с ужасом смотрели на Смешку. Губы медленно двигались, молча произнося: «Берегись…»

…Дальше Смешко не думал – действовал. Тело резко прянуло влево, рука простёрлась копьём, сшибив Окаянного. Стрела с красными перьями свистнула мимо локтя, пронизала воздух там, где миг назад дышала грудь воеводы…

…Гулко ударила в гусли у Облака на руках.

Смертным криком вскрикнули струны…

Железко всело между шпеньков. Разорвало вязовый лежень. Вышло насквозь, уязвило Облака в брюхо. Гусляр смотрел, ещё не поняв, не в силах понять.

Вторая стрела разрубила Смешке ключицу.

Витязь ощутил тяжёлый удар, какой-то глубокий и… окончательный, что ли. Десница замлела, будто он её отлежал, хотя пальцы вроде работали. Колени подогнулись, сразу стало трудно дышать.

Дальше стрелы сыпались градом.

Искали, находили мишени на дне замкнутого колодца.

Сиге Окаянный был очень хорошим воином. Не упал от толчка, лишь прыгнул вбок, пригибаясь. Дружина выхватила мечи. Стальные голомени завертелись, дробя чужой свет, отбивая визгливые острия. Два витязя бросились было к упавшему Смешке, но не достигли. Обоих посекло стрелами, один еле утащил другого назад. «Вот же дурни, – досадовал Смешко. – Куда…» Боярские стрелки разбежались по всей пятери, били сзади, спереди и с боков.

«Кречатня!..»

Смешко хотел крикнуть, не нашёл голоса. Закашлялся, выплюнул кровь. Внутри росла боль, разгораясь с каждым движением, с каждым вздохом. Витязь неловко дёргался, тянул из-под себя лук, нащупывал вздетую одной петлёй тетиву.

«Кречатня, Сиге, кречатня!..»

Окаянный был очень хорошим вождём. В нужный миг вспомнил необходимое для спасения. Первым внёс плечо в гладкие болонки́. У Смешки торчали перед лицом перья – два красных и белое. В грудном ды́хе кипела кровь, дойдёт до горла, удавит. Он здоровой рукой втащил больную на грудь, оплёл ногами кибить. Сверху видели его возню, обидно смеялись, не спеша добивать. По ту сторону двора наконец затрещали, расселись досочки, кайденичи взвыли с досады. Израненная дружина вломилась в кречатню, стоптала чучело белой птицы, замершей в миг стремительного удара. Вторая петелька тетивы, подвинутая онемевшими пальцами, упала на место. Над балясником пятери возник сам Гволкхмэй Кайден, студенистые глаза светились зеленью по-кошачьи. Торопясь, пока держалось сознание, Смешко приспособил стрелу. Вскинул ногу, упёрся. Наверху спохватились, увидели, крикнули благим матом. Не успели. Смешко выстрелил.

Заметил, как боярина отбросило от перил…

…И на том всё. Тёмная пелена окутала мир. Стрел, пригвоздивших его к убитой дворовой земле, Смешко не ощутил.

В ухожах крепости, на людской половине, разразилась кутерьма страшнее пожара. В поварню, всё сметая и круша на пути, ворвались жуткие люди. Одного от другого не разберёшь! Красивые одежды пробиты, испороты, изгвазданы кровью, лица оскаленные, свирепые. Стряпки, себя не помня, с криком бросились какая куда. Витязи прокатились лавиной. Покинули след багровыми полосами. Снесли с петель две двери, вырвались в чёрный двор. Здесь вновь подоспели боярские ловцы, перебежавшие ве́рхом. Вейлин во главе погони кричал не своим голосом, звал мстить за батюшку, требовал ещё колчан. Возле малых ворот стал падать воевода, его подхватили, повлекли дальше. В десять рук выкинули брус-деленец из проушин.

Вывалились на снег за воротами.

Челядь боярская хлынула добивать.

Витязям оставалось бы только сплотиться для последнего боя, но из снежной пелены, вихрившейся над бедовником, прилетело несколько чужих стрел, и ни одна не промазала. Сиге Окаянный успел подумать об отроках, оставленных у шатра, но стрельцов было больше. Ловцы шарахнулись, кто-то опрокинулся, запнулся, выронил лук. Дружина обрела силы, заковыляла прочь, увязая в рыхлом уброде. Через сотню шагов, когда крепость стали затягивать струи тащихи, из летящего снега поднялись белые тени. Объяли гибнущих витязей, увели с собой.

Буря

Парнишка-чувар показывал путь. Понукать витязей не смел, вёл неторниками, опричь зеленцов. Начертания земель у него с собой не было. Сеггар разворачивал берёсты. Юный гонец смотрел, едва разумея. Однако по тем же начертаниям получалось – шли они почти прямолётом, словно птицы к гнездовью. Чудеса, да и только. Отрок смущался удивлением воеводы, беспомощно разводил руками:

– На что берёсты? И так ясно всё…

Сеггар уже наловчился понимать его речь.

– Да ведь ты здешними круговинами прежде не хаживал!

– Вот ты, господар, когда новый меч в руку берёшь…

– То меч! Рука сама понимает.

– А мне земля в ухо шепчет, облака крылом указуют…

Сеггар хмурился, ворчал, вспоминал брата Сенхана, читавшего море.

Весёлая Ильгра смеялась, пыхала паром из-под меховой рожи:

– Недолго мы в спокойствии жирком зарастали, тоской по вольности маялись…

Ей что! Вострыми топориками махать, резвиться белой волчицей, влезшей в овчарню. До тла, до пепла выгорать в битве – и жадно пить свежую силу, седлая братьев-победителей после боя.

У Сеггара в памяти робко скреблась мысль о битве у Сечи… о какой-то неправильности… пряталась, теснимая более важными.

– Думу вот думаю, – бурчал воевода. – Не много ли на плечо взваливаю? И вас всех в пасть самоглотную… задарма гоню.

Ильгра выбежала вперёд, напоказ оглядела воеводские плечи. Те самые, широченные. Дотянулась, по извечному женскому праву обмела иней с нечёсаной бороды, торчавшей из-под хари. Задумалась, перестала улыбаться.

– По нашим делам об Эрелисе будут судить. Если Царская дружина беззаконие стерпит, значит и от царя суда правого народ не увидит.

Сеггар хмыкнул. Помолчал. Окликнул:

– Невяник!

Мальчишка подлетел, по-дикомытски невесомый на лыжах. Великий воин даже имя запомнил! Радостно говорить с ним, про всё рассказывать, что тот ни спроси.

– Серебро это ваше… – начал Сеггар. – Куёте ли из него?

Невяничек врать не стал.

– Сре́бро наше упрямой породы. Прадеды умели с ним говорить, сильные обереги творили, венцы дивной работы. Мы оскудели. Только иглы для глазного лечения да тонкие ножики, чтоб раны легче срастались.

Сеггар кивнул. Другое назвище никчёмному серебришку было «кузнецовы слёзы». Не плавится, не куётся… ржи и черноты, правда, тоже не приемлет, да кому оно надо.

– Ещё про боярина поведай. Про сынов его.

– Старший – обидчик. Дворня как помыслит его с перстнем родовым, так горевать. Младень… летами не совершенен ещё. Возрастёт ли, всё без толку. Кровь тухлая.

– Так… А теперь про то, как боярин соседом вашим заделался.

Невяничек плохо понимал, на что воевода в семьдесят седьмой раз пытает об одном и том же. Однако великому воину не ответишь: я-де тебе баял уже! И парень послушно вспоминал всё новые мелочи, украшая рассказ.

– Отец сказывал. Сам я тогда рождения не изведал.

…Спустя месяц после Беды, когда в небе только-только унялась огненная кровотечь, у Громового Седла объявился отряд. Кто пеш, кто на измордованном, отощалом коне. Алого сукна не поймёшь за грязью и копотью. На плечах у беглецов висела погоня. Косматые варнаки с каторги, рекомой страшно-осмысленно: Пропадиха. Кайден отвоёвывал каждый новый день, не чая спасения.

Чуварам андархов любить было не за что. Однако зря ли в Беду и волки зайцев не трогали! Царскую охоту в Уркарах пропустили. Погоню встретили на перевале. Вынудили уйти.

– И что боярин? Пытался вернуться к своим?

– Нет, господар.

– Ясно…

Сперва Гволкхмэй трепетал отмщения каторжан. Потом – Гайдияровой опалы. Тех, кто бросает вождей, праведные по головкам не гладят.

– А после к нему, на край болот, стал народишко собираться.

Да кабы не те самые варнаки, малость присмиревшие с голодухи. Начал боярин гордо похаживать, властно поглядывать. Забыв жену, второго сына прижил с чернавкой.

Вести из внешнего мира Уркараха достигали неспешно… Наконец доползло, пережёванное десятком чужих уст: объявился молодой царевич Эрелис. Да не один, а с сестрой.

– Вот тут боярин сказал: у Эрелиса товар есть, у меня – купец. Пора жениховские дары припасать.

– Ишь голову задрал, – фыркнула Ильгра. – Шапка не свалится ли?

Гуляй возразил:

– Так и Андархайне украинами не разбрасываться. Радуйся, если могущественный жених удел принесёт.

– Могущественный!

– А то получше для нашей девочки не найдут!

– Боярыня сынку небось уже рубашек нашила?

Скоротеча запнулся:

– Нету доброй боярыни…

– Умерла? Родами небось?

Невяничек зримо поскучнел. Посмотрел на север. Уставился на свою правую лыжу.

– Ушла боярыня. Изобидел муж, не снесла. В топях след оборвался.

Сеггар смотрел очень внимательно.

– Что задумался, чуваринко?

– Вопрошаниям твоим дивлюсь, господар.

– Я должен всё знать о недруге, на которого людей поведу.

– Страшно, – сказал вдруг Невяничек.

– Чего страшно? Стрельцов боярских?

– Когда братья на братьев…

Сеггар помолчал немного, потом сказал:

– Если, говоришь, в вашем заглушье про меня слышали… небось знаете: я всегда стараюсь миром дело решить.

Ильгра покосилась на Гуляя, поймала ответный взгляд.

«Особенно как с Окаянным тогда, на берегу…»

«До крови, чай, не дошло. На любки побаловались».

«Ну да. А кто рёбра до сих пор бережёт?»

– Мы и надеялись, вдруг да твоего имени хватит. Только боярин раньше успел. Того воеводу позвал.

Гуляй засопел, свалился в хвост вереницы. Там грустно тянулись отроки, впряжённые в сани. Гуляй зарычал на них:

– Мы витяжеству смену искали! А тут что? Девки визгопряхи, ленивицы, белоручки!

Вчерашние кощеи ещё не проросли в дружине узами духа и крови. Поношений боялись хуже, чем грядущего боя. Из-под кайков злее полетел снег.

– Вот был Незамайка, вам не чета, – без снисхождения корил обоих Гуляй. – Отроком ходил, из кожи лез! Потому героем поднялся!

Ребята помалкивали. Витязь наверняка привирал. Незамайка! Грозный, неприступный! Отроком ходил, как они?.. Быть не может. Такие не приходят из деревень. Таких рожают под воеводским щитом, пуповину режут на самой меткой стреле…

– В гусли играл – душа обмирала! – продолжал Гуляй. – Зверь и птица заслушивались! Люди словечка произнести не могли!

А вот это была правда сущая, бесподмесная. Незамайкины песни Дорожка и Крайша слышали сами. Видели, как стоял у костра, обласканный отсветами, а по струнам, по живой поличке разбегались огненные ручьи. Под те-то песни друзья и дали обет: живы останемся – воеводе большим поклоном ударим!

– Зрят Боги на лучших, – переговаривались витязи.

– Буря идёт…

– Зрят Боги. Ведут путями земными.

– Мы притчу видим, встречу, невстречу. А на деле – всё замысел!

– Вот и Космохвост случаю не верил.

– Отколь буря, чуваринко?

– С ло́шей страны. Сиверит. Облаки темны. Берды пушатся…

Горы с северной стороны действительно как будто курились. Позади громоздилась синяя тьма.

– У Богов без нас забот полон рот. Небушко латать, звёзды частые на места приколачивать.

– Стену крепить меж Исподним миром и здешним.

– А наши дела Космохвост незримою рукой направляет.

– Харлан сказывал, орлёнок для домашней божницы образ источит.

– Чтоб стоял одесную Бога Грозы.

– Вчетвером вспоминают…

– Вели, господар, шагу додати. Постичь безбедности!

Многолетний снег почти сгладил отлогие холмы и распадки. По бедовнику было видно далеко во все стороны, до сумрачного небоската. Пустую равнину нарушали горелые костяки разрозненных гор, островерхие, как шишаки великанов. Огненный вал, катившийся с юга, содрал земляную плоть, но расшибся о каменное упорство. Позади останцов тянулись островки спасённого леса.

Разговоры между витязями помалу затихли. Походники бежали за Невяничком, спеша к обещанному укрытию. Бури, что приходят с Кияна, понятны, как дружеский хлопок по спине. А вот если принимается дуть с севера и востока, держи ухо востро. Сметённые зеленцы, погубленные деревни, замёрзшие поезда…

Скоротеча остановился перед нагромождением скал. Сбросил ирты, обнажил голову. Разметал руки по камню, будто обнял. Принялся счищать покров белой кухты, бормоча на своём языке:

– Храбар прадеда… Не одустай, помогни.

Под рукавицами проявилось выбитое в четверть плоти: воин, победно вскинувший два меча. Сеггар первым снял тёплый куколь, сдвинул повязку. Дружина кланялась незнакомой святыне, следуя примеру вождя.

Невяничек выпростал десницу, отдал каменному предку толику живой гревы. Шагнул вправо… и вдруг саданул в скалу плечом. Да так, что Ильгра поморщилась, дёрнула головой. Однако парень хорошо знал, что творил. Рыхлая куржевень разлетелась, открывая проход.

– Ту ся сокрийем, господар…

Воины один за другим проникали в щель между скалами, затаскивали санки. Отрок Дорожка помедлил, любопытно разглядывая изваянного воина. Шёпотом спросил:

– Это что?..

– Крайпуташ, – ответила Ильгра. – Мнимая гробница возле дороги. Почесть герою, павшему далеко.

Дорожка по примеру старших тронул камень ладонью. Присмотрелся. Тёплые касания оплавили снег. Сделалось видно: воитель стоял вроде бы на мосту. Подробней разглядывать было недосуг. Крайша втолкнул друга в щель, влез сам. Гуляй поднял торчком разгруженные сани, перекрыл вход.

Это был дом, воздвигнутый великанами. С изначальных пор успел вырасти лес, неторопливые корни подвинули тяжёлые кабаны. Корни ещё и теперь виднелись там и сям меж камней, узловатые, цепкие, хранящие тайную жизнь.

Глыбы, когда-то подогнанные очень плотно, торчали теперь вкривь и вкось. Взойдя по самой отлогой, Сеггар выбрался наверх и встал там, разглядывая далёкий хребет. На бедовнике ещё было тихо, но горы оживали. Накидывали белые клубящиеся налатники поверх ледяных кольчуг. Вздевали шеломы с длинными хвостами. Шествовали вперёд.

Исполины шли отвоёвывать свой дом.

А синяя тьма у них за спиной готова была процвести рогатыми копьями молний. Прогреметь громом, вот уже пятнадцать лет как затихшим.

Орлиный Клюв дремал под полстью на саночках, упрятанный в походные ножны. Сеггар вытянул неразлучный кинжал, тяжёлый и длинный, как небольшой меч. Поднял перед собой, огнивом плашмя стукнул в грудь, приветствуя близкую бурю. За спиной шуршало и звякало: дружина поднялась на глыбы вслед за вождём и, как он, в молчании посылала воинский привет исполинам.

Им ответили. Витязи севера словно бы разом топнули каменными ступнями, утверждая своё присутствие на этой земле. От их согласного шага метнулась низовая волна. Сеггар оценил, с какой скоростью она приближалась. Обернулся, нашёл взглядом Невяничка. Скоротеча сидел, обхватив колени руками, и ни дать ни взять молился, плотно зажмурив глаза. Воевода хотел спросить, ждал ли паренёк от бури погибели, но Невяничек, внезапно вскочив, оглоушил обухом в лоб:

– Господар… Боярин искал убить воинов, коих нанял!

Кажется, юный чувар в самом деле умел слушать небо и землю.

– Так… – только и смог вымолвить Неуступ.

После седмицы раздумий, как бы управиться со стрельцами и Окаянным, поди-ка согласи мысли на новый лад!

Ильгра спросила по праву первой витяжницы:

– С чего взял?

– Над чем с боярином разодрались? – нахмурился Гуляй.

Невяничек вновь напряжённо прислушался к сокрытому от других.

– Дела людей – мутные кипуны… Дна не найдёшь, а нос ошпаришь.

«Симураны!»

Все разом вскинули голову. В облаках было пусто.

– Стрелы… много, – выговорил гонец. Разговор с чудесными летунами давался ему нелегко. – Вырвались. Кровь… скверно… увели их.

– Кто увёл?

«Чувары? Да ну. Окаянного им на гибель призвали…»

– Иные братья, – непонятно прозвучало в ответ. – Мне говорят, пусть Опасный побережётся. Сын боярина залёг перевал…

Гроза, что упорно мерещилась царским, так и не вспорола небес. Тем не менее с севера ощутимо дышало теплом. Белые кнуты хлестали по спинам скал, тяжело налипали, сползали рваными комьями. Ветер вил гнёзда в каменных щелях. Саночки, поставленные на входе, сдуло и понесло, пришлось выручать.

Крайша настружил рыбы. Ползая на четвереньках, поднёс воеводе и остальным.

– У боярина ловкие соглядатаи! – Невяничек вынужден был кричать в ухо Сеггару. – Похоже, видели нас. Вейлин… заслоном встал… зол невмерно…

– Оттого, что Окаянный ушёл?

– Того не ведаю. Стрел без счёта припас.

– А окольной дороги нет здесь?

– Прости, господар… – Юнец испугался чего-то, тронул рукавицей поясной кошель. – Мы сре́бро…

Под взглядом Сеггара смутился, умолк. Нешто вправду решил, будто Царская назад повернёт оттого, что впереди кто-то с полными колчанами засел?.. Над головой колыхалось гудящее покрывало. Билось в камни с наветренной стороны, закручивалось, падало густой бахромой.

– В гору пойдём… – вновь к чему-то прислушавшись, выговорил Невяничек. – Просить стану… земля поможет…

– Что?

– Наша земля…

– Все так говорят.

– Мы не просто говорим. Ты увидишь.

– Ладно. Спи пока.

Дружина отдыхала, укрывшись от ветра. Отрок Дорожка и молодой Хонка несли первую стражу. Ильгра меховым колобком свернулась под боком у Гуляя. Невяничек привычно утянул внутрь куколь, выпростал руки из мешковатых рукавов кожуха. Сеггар нахохлился, привалившись к саням. Воин спит, когда может. Воин умеет отрешаться от тягостных дум, а потом избывать тревогу и злость телесным трудом…

Боярин Кайден присягнул на служение царевичу Гайдияру. И отсягнул, когда повеяло страхом. Обещал заступу и дружество чуварам, спасшим его от варнаков. И всё запамятовал ради мнимой выгоды. Заключил ряд с Окаянным… и расстрелял у себя во дворе, когда Сиге предательство множить не захотел.

«К Эрелису приблизиться норовит? Не дозволю…»

Покрывало наверху рвалось, опадало мокрыми клочьями на бодрствующих и спящих.

«А сколько таких Кайденов около трона? Приду к мальчику в Шегардай, а у него… ближники знатные… воевода красноимённый…»

Дело ли страдать о том, что всё равно бессилен поправить.

В сторонке шептались отрочата:

– Тебя Дорожкой хвалят, меня Крайшей. Пополам один крайпуташ.

– И того не поставят, когда пропадём неведомо где.

Оба смело дрались у Сечи. Однако завтрашний бой – всегда неизвестность, а неизвестность пугает.

– Наши через море ныне плывут.

– Под палубой спят, псов пышных обнявши.

– Словно в колыбельке качаются…

– Нам бы на двоих заслужить такой крайпуташ, как тот, на скале.

– Заслужим. Когда-нибудь.

– Мне дядя Гуляй кольцо стрелковое давал надеть.

– А мне дядя Пикира…

Сеггар вздохнул, шевельнулся, устроился поудобней. Вспомнил Незамайку. То бишь Светела. То бишь Аодха Аодховича. Перед внутренним оком вспыхнул разумный взгляд Рыжика. Незамайка разговаривал с симураном, а Сеггар не мог. Лишь чувствовал иногда.

Вот как теперь – дальним краем сознания…

Рыжик витал поблизости. Ждал, как в людском споре решится судьба его гнездовья.

Судьба…

Воевода вспомнил Потыку Коготка, не проигравшего ни одной битвы, с тем и ушедшего под незакатные звёзды. Вспомнил гадалку, что предсказала им… предсказала…

В потёмках опять ворохнулось что-то имевшее смутное отношение к Ильгре. Сеггар нахмурился. Невяничек прав: надо верить земле, она помогает. Как же страшно, когда человек бежит под стрелами по угодьям, отнятым у его предков. Таится в собственном доме, прячется от новых хозяев. Надеется, что хоть небо над холмами и долинами его по-прежнему слышит…

Под гул бури вновь привиделся Рыжик. Могучие крылья подхватывали серую мглу, завивали текучей куделью, влекли за собой. В крике симурана были слова, и на этот раз Сеггар почти понял. Из глубины дрёмы он слышал небесного летуна гораздо яснее, чем наяву.

«Мы здесь, Опасный… Мы здесь…»

Рыжик мчался в вышине, направляя поступь облачных ратей.

Царская дружина спала в доме Прежних, под охраной каменного витязя, вскинувшего мечи над мостом крови и славы. Исполины, шагавшие с севера, бережно переступали развалины.

Тучи на перевале

Югвейн плотней завернулся в плащ.

Кто мог ждать, что лютая стужа, давненько не позволявшая обходиться без тёплых рож, вдруг распотеет? Да мимо времени, да против всяких примет! И откуда же нанесло волну нечаянного тепла? Добро бы с Кияна, из мокрого угла… а то ж с севера. Оттуда, где, как все хорошо знают, последнее тепло перевелось ещё при Первоцаре.

Знамение предивное.

Шепоток свыше.

Ещё понять бы – о чём.

По мере того как редела тьма, серые зубцы ледников наливались светящейся бирюзой. Половину ночи за долиной гремела битва. Сырой ветер ломился в ледяные бойницы, падал, отброшенный, вновь бросался на приступ. Земная тяга рушила подточенные башни, безжалостно свергала в расселину. Пар из глубины валил вдвое гуще обыкновенного.

Воевода Вейлин ещё не решил, хорошо это или плохо.

– Близко не подпускать! – в который раз повторял он охотникам. – Дружина рукопашной искать будет, а нам незачем!

Голос молодого боярина Кайдена сипел, потеряв звучность, воспалённые глаза блестели, как у больного. Он их с вечера не смыкал. И никому сомкнуть не позволил. Расставлял стрельцов то так, то иначе. Каждый лук саморучно по три раза проверил. В каждом колчане стрелы счёл…

– Идут!.. – заполошно крикнул кайденич, сидевший меж капельников.

Все бросились смотреть, Вейлин с Югвейном вперёд всех. Далеко внизу, где ещё мрели сумерки, ползла тёмная муравьиная вереница. Дружина Сеггара Неуступа одолевала первый локоть дороги, начиная путь к перевалу.

В узкой трубе подскального хода стало людно и шумно. Стрельцы кинулись по заранее определённым местам, многие налячивали тетивы. Хотя они-то уж знали, насколько долог подъём.

– Где поморник ни летал, а ястребиных когтей не минует, – пробормотал Вейлин. Зубы судорожно стукнули от волнения. Он крикнул: – Засадчики! Пошли живо на место!

В сотне шагов над дорогой ещё вчера подсекли огромные глыбы. Выбить клинья – и гремящий обвал запрёт сеггаровичам отступление. А спереди полетят злые, частые, меткие стрелы. Всё выйдет даже лучше, чем тогда во дворе. Нет здесь кречатни с её отшибливой стенкой. Справа скалы, слева обрыв!

Двое, назначенные в засаду, отозвались неохотно. Мало ли что глыбам после бури взбредёт. Тронутся, поползут – косточек для погребения не найдёшь.

– Живо мне, говорю!

С руки Вейлина метал искры родовой перстень. Самогранничек пламень-камня на пальце вчерашнего меньшедомка смотрелся ещё непривычно. Однако люди уже заметили – ладно сел перстень, не свалится, не померкнет. Полыхнёт, опалит!

Парни надвинули шапки, без слова потянулись узкой тропкой наверх. Зацокали, отдаляясь, подвязанные к валенкам шипы-ледоступы.

Вейлин дёрнулся вслед. Уже беспокоился, крепко ли двое запомнили, по которому зыку выбивать клинья.

Югвейн только вздыхал про себя, глядя на молодого вождя. Вейлин порывался быть в трёх местах одновременно. Грозно повторял каждый приказ, а то вдруг не послушают. Трудно это – на ходу привыкать к доставшейся власти. Ничего. Привыкнет. Если время у него будет.

Когда Вейлин остановился передохнуть, испить горячего взвару, Югвейн сказал ему:

– Может, всё же позволишь, боярин, мне мирное слово с воеводою молвить?

Тихо сказал, чтобы не слыхал никто из стрельцов. Вейлин вспыхнул:

– О чём? Кайден за Кайдена мстить убоялся, замирения просит?

– Неуступ твоей крови не проливал…

– Неуступ сюда борзым ходом спешит, и чуваришко с ним. О чём ещё рассуждать?

Никто не величал Югвейна райцей, потому что боярам Кайденам до праведных было как до небес, однако служба у начального сокольника была сходная. Давать тяжкие советы, высказывать неуютную правду. Он понял, что хлопочет вотще, и всё же не сдался:

– Пока тетивы молчат, слову место найдётся…

– Какому слову? Мне его с поклонами пропустить, чтоб лесной не́люд возглавил?

За долиной начал медленно падать громадный ледяной столп. До него было не меньше версты, треск и гром ещё не достигли слуха, отчего падение казалось стократ величественней и страшней. Мгновение назад башня высилась неколебимо, но вот основание чуть просело, посунулось – и всё, и пошла, и нет силы, чтоб удержала. Югвейн не сподобился видеть, как рушились каменные замки в Беду, но, наверно, было похоже. Кренясь, башня увлекла сопредельные прясла – и вот уже голубой столп, разбитый трещинами, утерял самость, взорвался глыбами величиной с избу, те хлынули вниз, невесомо отскакивая, крошась…

Грохот ударил осязаемо плотной волной, ввергая в ничтожество. Исчезли все мысли, кроме одной: вот он, последний конец! Горы толкаются, над долиной плечи смыкают…

Когда Боги шепчут, люди падают ниц.

…Отличив наконец утихающие громы от боя крови в ушах, Югвейн кое-как поднялся с колен. И увидел: молодой Кайден пусть с трудом, но устоял. Вот что значит добрая старинная кровь.

Вдруг да и выдюжит чадо Гволкхмэево противу Неуступа?

– Это мне знак! – громким голосом проговорил Вейлин. – Не умел поморник ястреба щипать!

Югвейн всё же заметил:

– Неуступова дружина Царской у людей прозвалась. Я сам слышал, он от праведного Эрелиса зова ждёт на служение. Славный батюшка твой к тем же ступеням желал подходы разведать. Лепо ли станется…

Вейлин сказал, как отсёк:

– Пока шегардайского наследника увенчают, горы с долинами снегом заровняет.

И так блеснул глазами в красных прожилках, что начальному сокольнику расхотелось рот открывать. Однако пришлось. Лучше кулаком получить за то, что советовал, нежели за то, что смолчал.

– Твой батюшка мечтал дары поднести…

– И я поднесу. Оружие к ногам метну, то самое, что ещё на Ойдрига дерзали поднять. А сверху – головы окаяничей, презревших царскую службу. А певец песню нам сложит, как Царская за честь праведных встала! Окаяничей в прах изрубила да сама полегла!

Югвейн вспомнил гусляра окаяничей. Глаза, белые от изумления, обиды, боли, неверия. В руках разбитые гусли… Песня, что Облак боярину нёс, в тех гуслях умерла нерождённая. И белый сокол второй раз погиб. Растоптали гогону, по пёрышку разнесли. Кто теперь для Вейлина прекрасные слова обретёт? Ничего… сыщется…

Может, тот игрец, как его? – Галуха – ещё перемогается у причалов. Послать за ним, пока он с голоду вагуды не продал?

– Посматривай!

– Посматриваю, господин…

Дозорный, выставленный следить за дорогой, то и дело совался меж капельниками, держась за верёвочную петлю. Внизу было смутно. Щелья дышала густым паром, пеленавшим то один, то другой локоть подъёма. Тяжёлые клубы мешкали подниматься, сползаясь в настоящую тучу. Сеггаровичей нигде не было. Нешто примерещились?

Воинское шествие видело полсотни глаз.

– Идут ли?

– Нейдут, господин…

Было тревожно.

Страшен сильный враг. Враг невидимый страшнее стократ.

Югвейн пытался прикинуть ход времени, соображая, где и когда появится Царская. Начальный сокольник шёл с окаяничами от самого устья. Какова Царская, если сравнивать? Быстрей? Медлительней?..

За долиной низверглась одинокая глыба, сбитая с равновесия предыдущим обвалом. Эхо падения раскатилось громыхающим хохотом.

Югвейн осенил себя знаком Огня:

– Молюсь, боярин, да сбудется по твоему замышлению…

…А ведь может получиться. Взабыль. Ход под нависшими скалами вчера ещё разгородила стена, похожая на торос. Толстая, белая, ухи́ченная крепким льдом. С уклоном наружу. С приступками и зубцами, удобными для стрельцов. С узким прораном, чтобы сеггаровичи нарушили строй.

Всё ровно так, как советовал Сиге Окаянный, испустивший дух за болотом, в грязной лачуге.

Вейлин отмолвил примирительно:

– С окаяничами батюшка справился. И я не удам! Плох ястреб, которого поморник с места собьёт! А после, без помехи, чуваров…

Югвейн не отважился усомниться. Хотя стоило бы. Над воротами крепости, на остром колу, торчала русоволосая голова. Единственная. Прочие сберегла на плечах удивительная смекалка вождя. Девки доныне шарахались от потёков в чёрных воротах: дружина уходила, точно стадо лосей, коим ловкие волки порвали на ногах жилы. Полумёртвые, истёкшие кровью, но… вырвались же. А на что эти люди способны, даже умирая, показал тот же Смешко. Думай крепче, молодой боярин. Надейся…

– Посматривай там!

– Посматриваю, господин…

– Только до ближнего боя не допускать, – повторял Вейлин как заклинание. – Не дело ястребам с медведями обниматься! – И возвысил голос: – Все слышали?

Слышали все. И понимали, хотя живых медведей мало кто видел. Грудь на грудь против витязей – сразу смерть. Из всей рати боярской у одного Вейлина был кое-какой железный доспех. Отцовский. Едва ли не впервые надетый. Вейлину было в нём непривычно и неудобно. Но лучше тяготиться кованым нагрудником и шлемом, не желавшим поворачиваться с головой, чем довольствоваться, как остальные, бляхами, нашитыми на кафтаны. У Югвейна и старшин бляхи были железные, у младших сокольников – кожаные.

Югвейн прислушался к весомому объятию кольчуги, купленной в Устье. Что довелось унаследовать с нею от ялмаковича, павшего возле Сечи? Удачу или невстречу?..

Пар, извергаемый щельей, временами вторгался в подскальный ход, потом отползал. Где-то наверху тосковали в сыром тумане засадчики. Ждали рожка. Кайденичи шушукались, подходили за сбитнем. Вейлин присел заново перебрать стрелы в колчане. Сплошь бронебойки с железками, как гранёные шилья. Искать плоть в щёлках броней, заглядывать под кованые дуги наглазий… Меткостью Вейлин не уступал почившему батюшке. Только старый Гволкхмэй когда-то глотнул зелёной извини и с того ослеп, а Вейлин был зорок и бодр. Все его стрельные перья были на́свеже поваплены красным. Белый лепесток сохранила лишь та, что вырезали из мёртвого Смешки. И ещё другая стрела лежала отдельно. Смешкина, испоровшая батюшку. Вейлин держал под рукой обе. Для Сеггара. На случай, если воевода не свалится от одной.

…Может, дружина успела незримо миновать засадчиков? Может, давно пора трубить в рог?..

– Бодрился поморник, а всё до ястреба далеко, – бормотал Вейлин.

По склону гуляли вихри, каких Югвейн доселе не видел. Они разрывали и сплачивали серо-белые клубы, воздвигали и рушили образы, полные смысла. Начальный сокольник засмотрелся на крутящиеся столбы. К небу шествовали тени давно сгинувших великанов. Югвейн не сразу повернул голову на чей-то сдавленный то ли вздох, то ли всхлип.

…А когда посмотрел…

С дороги перед началом подскального хода сползал клок густой тучи, потерянный унёсшейся бурей. Оттуда, из редеющей пелены, на кайденичей в невозможном беззвучии наступала дружина. Боевым клином, при полном доспехе, с оружием наголо. Вилось над шлемами знамя, вынутое из чехла. Осеняло витязей серыми крыльями морской птицы, а может, царского симурана. А в самом челе клина шагал воевода. С длинным косарём, изготовленным к замаху. В неуязвимой броне. Железное изваяние, ожившее для битвы.

Никто не кликнул, не свистнул…

Вейлин, собиравшийся вдругорядь ну́кнуть дозорного, будто обмер. Медленно-медленно тянул одну руку к споло́шному рогу, другую за луком и стрелами. Не мог внятно мыслить, не умел решить, что первей надобно. Заворожённо смотрел на Сеггаров меч…

Югвейн увидел, как едет по верёвке дозорный… скользит и соскальзывает…

Страшный вопль из-за края плеснул холодной водой.

Очнувшийся Вейлин подхватил стрелы, обнаружил, что лук не налячен, судорожно перегнул тугую кибить…

Югвейн бросился мимо боярина. Прижал к губам рог. Позыв раздался не пойми какой, вовсе не тот, о коем сговаривались. Вняли засадчики? Радеют?.. Глубоко внутри Югвейн понимал: нет разницы.

Уже нет.

Всё катилось не так, как замышляли.

Пока метались стрельцы, пока толкали друг дружку, сеггаровичи продолжали идти. Клином, сдвинув щиты. Югвейну безумно подумалось: а если выбежать перед ними… попытаться слово сказать…

Вейлин выстрелил.

В Сеггара, как мечтал.

Шагов с двадцати.

Совсем не той стрелой, но уж какую нашарил.

Движение косаря увело визжащее железко вверх, в каменный свод.

– Хар-р-га!

Это, поди, не окаяничей, пришедших с гуслями и беседой, в пустом дворе на выбор стрелять… За щитами ответным созвучием пропели струны-тетивы. Начали погребальную песнь. Рядом запрокинулся алый кафтан. Югвейн уставился, не узнавая лица. Видел лишь пернатое древко, выросшее посреди лба. Ещё два алых клочка, пригибаясь, порскнули мимо, взадь.

– Стой!.. – крикнул Югвейн и сам себя не услышал.

Знамя, которым Вейлин хотел кутать ноги батюшке на погребальном костре, неотвратимо плыло вперёд.

– Хар-р-га!

Латный клин ткнулся в узкий проход, где по мысли молодого боярина был обязан сломаться. Царская даже не сбавила шага. Взмах!.. Страшный косарь просвистел, как колун. Разом снёс полсажени льда. Несколько секир довершили пролом, алкая настоящего дела. Мозжить плоть! Не ледяные белые брызги метать – кропить горячим багрянцем!

Кругом Вейлина всё же сплотился десяток соратников. Самых верных, а может, не гораздых понять, что едва начавшийся бой был проигран. Руки заученно хватали из колчанов стрелу за стрелой, но железки ломались на кованой чешуе Сеггара, вязли в щитах. Не могли ничего найти под кожаными налатниками, крашенными червецом.

Пройдя защитный торос, клин распахнул крылья от капельников до стены. Оскалился лезвиями рогатин. Голос Сеггара породил хрипатое эхо:

– За кровь окаяничей, за раны брата нашего Сиге!

Туча позади дружины вдруг пошла волнами, взвыла на два нелюдских голоса. Так кричат, когда под ногами рушится твердь. Перевал качнуло, пошёл рокочущий гул, надолго похоронивший все возгласы. Это засадчики услыхали рожок и сбили подпоры, но перестарались. Или просто кон пришёл неминучий. Разбуженная гора заворочалась под многолетним ледяным спудом. Вправду повела плечиком, избавляясь от лишнего.

Сбросила какое там вежу крепостную – целый город с теремами, слободками и кремлём…

С двумя жителями.

Сеггаровичи ухом не повели. Однажды к ним пришло на выручку море. Теперь, по подсказке небес, замолвила словечко земля.

Из-под щитной стены вытекла струйка серебристой позёмки. С неистовым смехом прянула к Вейлину. Оборотилась то ли волчицей, то ли бешеной девкой при долгой белой косе, при двух кулачных топориках.

Увидеть её Вейлин увидел. Осмыслить – времени не хватило. Ни удивиться, ни стрелой взять, ни кибитью с горя огреть. Хлестнула тетива, рассечённая пронёсшимся срезнем. Плечи мощного лука вымахнули вперёд, хрустнули, изломились с разгона. Пала наземь бесполезная рукоять. На ней медленно ослабила хватку пясть, разлучённая с локотницей. Мёртвый Вейлин ещё стоял, в десять ран брызжа кровью и не понимая, что умер, а два проворных топорика в тонких руках уже мчались дальше, полосуя весёлой чертой, одним вьющимся резом смертных письмён.

Как свалился Гволкхмэев сын, Югвейн не видел. Узрев самое начало расправы, он испытал даже не страх, тут было иное. Его просто смело, подняло и помчало. Ноги обрели собственный разум, взялись спасать глупую голову. Щербатая тропа пролегла скатертью. Кайденич бежал, не чуя веса кольчуги. Обгонял тех, кого недавно тщился остановить.

Вослед тягунам летели стрелы и поношения. Югвейн мог поклясться: ему вспоминали Пропадиху и то, как ловецкая рать не пошла на выручку Гайдияру. Лёгкие рвались в груди, сердце выпрыгивало из горла. Царские стреляли не часто, но беспощадно. Алые кафтаны один за другим посовывались наземь, пока уцелевшие не вбежали за поворот.

Тут начальный сокольник рухнул врастяжку, хоть ярость сеггаровичей и миновала его. Грудь стонала надсадой, в глаза текло, одежда липла к телу, как в мыльне. Полверсты с перевала вычерпали больше иного дня на охоте. Всё же страх подгонял. До крепости с её надёжными стенами ещё бежать и бежать, а лютые царские – вот они. Высунься посмотреть, больше ничего не увидишь.

Где-то высоко, там, где на Громовом Седле ворочалась туча, Югвейна решили поторопить. В поворот, казавшийся безопасным, влетела стрела. Не чудом влетела, не прихотью ветровых струй. Кто-то, владевший луком на посрамление Кайденам, уметил в нависшую скалу. Так, чтобы стрела, вильнув, пошла за по́гиб дороги. Лишний раз пугнула бегущих, а повезёт – кого-нибудь пригвоздила.

Это почти удалось. Стрела звякнула в шаге от головы Югвейна. Лицо больно посекло осколками льда. Древко лопнуло от силы удара. Кайденич узнал красные перья, взятые из боярского колчана.

Тело, мгновение назад ни на что не способное, вновь собственной волей вскочило, ринулось дальше. Крепость! Там Царская остановится. Там незлобивый Воган станет боярином. Он с окаяничами дружил. За что мальчонку карать? Сеггар не больно падок на золото, но почётный выкуп вряд ли отвергнет. А там Вогану и родовой перстень отдаст…

Гволкхмэй Кайден любил слушать сказ, где с Пропадихи он уходил торжествуя. Кажется, он и сам в это верил. Глядишь, через годик появится новая песня. О смелой гибели Вейлина в победном бою. О мирном возвышении третьего сына. О славе Кайденов…

У чуваров

Тепло – главнейшая роскошь на свете. Оценишь, второй десяток лет по снегу топчась…

Глупое тело радуется греву, даже если сердце заходится от бессилия и бесчестья.

– Матушка, дай ручку белую поцелую…

– Братцы…

– Воевода как? Дышит ещё?

– Что за Опасный сюда идёт?

– Опять дикомыты?

– Мама…

В общинном доме рдели глиняные жаровни. Облак сидел под стеной, положив у ноги разбитые гусли. Срезень кайденича смертельно ранил вагуду. Разорвал буковый лежень, покинул шпеньки болтаться на струнах. Вершок бы туда или сюда, в окрылок, в тонкую поличку – и голова Облака торчала бы подле Смешкиной. А так остался живой и ходячий, как имя велело. Только шкуру на брюхе распахало, и та подсохла сама.

Незаслуженное везение жгло горечью.

– Ко има шаргарепа? – слышалась рядом чуждая речь.

– Поново крвина! Додай пепео.

– Ако га не затворим…

Речи лекарок были малопонятными, но тревожными. С жаровен восходили сизые струйки, обтекали рыбацкие сети, развешанные наверху. Смрадец горелой плоти почти рассеялся, побеждённый запахами сухих трав, мороженых ягод, растёртой в кашицу хвои, ещё чего-то едкого, земляного. Женщины тенями скользили вдоль длинных лавок, склонялись то к одному витязю, то к другому.

– Овай се да искрвави, ако не затворим.

– Нече умрети, не дозволимо…

Дети носили светильники, налитые зелёной извинью. Утаскивали стирать кровавые тряпки. Подавали туески и горшочки, ныряли в погреб за маленькими склянками, тусклыми от пыли. «Золота-серебра там негусто, – вспомнил Облак, – а вот зелейщики знатные…»

В углу шамкали, препирались два белых деда:

– Заборавали име его, говнари. А снажного роду быо…

– Да ли си ти, годинаричек, при памети чистой? Обычен човьек быо. Духом ратницким се узвысил! Сам же име одбио, в ознак храбрости пречашнего льуду!

Это они спорили о ком-то полузабытом, то ли знатном, то ли незнатном.

Мужи, парни, отчаянные девки – все торчали снаружи. По засадам, по разведам, ближним и дальним. Осталась мелюзга, помогавшая лекаркам, да совсем бессильные «годинары». И даже те сидели при деле. Теребили ветошь на жгутики, на закладки для ран.

Облака, не спавшего вторые сутки, утешала, баюкала старческая воркотня. Всё хорошо в доме, где ворчат старики…

…Сглазил!!!

Тревожно скрипнула дверь… Из сеней явилась спина в заиндевелом кожухе. Резкие голоса с той стороны… Облак мгновенно вскочил, выхватывая клинок. «Кайденичи! Беспомощных пришли добирать!»

Он увидел почти наяву, как врываются боярские люди, но вдруг в сенях засмеялись. Двое парней, сплетя руки накрест, внесли третьего. С шутками-прибаутками усадили на лавку. Покрыли одеялом лишённые хождения ноги. Поставили берестяной короб, непривычно зау́женный книзу.

Облак спрятал меч, сел на прежнее место. Какие кайденичи?.. В деревне стояла дружина молодых дикомытов. Суровые, сплошь безусые парни звались по-северному – калашниками. Эти витяжествовали без шуток. Прямо с похода кинулись воевать – и ведь поспели выдернуть окаяничей из-под стрел и ножей. Живо урядили оборону всей круговеньки. Возглавили небогатую деревенскую рать… Они ещё и говорили на языке, хорошо понятном чуварам. Влюблённая ребятня ходила хвостом, девки глаз не сводили.

…Облак ждал насмешек, но никто смеяться не стал. Сами ещё вчера на каждый шорох кидались.

Безногий снял с короба крышку. Извлёк, поставил меж коленей вагуду, каких Облак прежде не видел.

Словно бы толстый маленький лук, согнутый в предельном усилии, унизанный дюжиной блестящих тетивок…

Гусляр сглотнул, отвернулся. «Это я во всём виноват. Изругал правду певческого наития. Сочинял для Кайдена, а чуял ведь, что гогона с душком…»

Молодой чувар не торопился играть. Придирчиво перебирал струны. А ну как голоса растеряли, мчавшись в саночках из соседней деревни?

«Я же слова плести умел. К звукам вещим подхождение знал… Что ослепило? К почести потянулся? Боярину петь – это не на грельнике у саней. А милостью Кайдена, глядишь, довелось бы и у престола погудить-позвенеть…»

Стало тошно.

Калека обнял крутую спинку вагуды. Решительней тронул пальцами струны, закрыл глаза.

Есть гора близ моря-океана,

Что плывёт вершиною сквозь тучи.

У подножья сизые туманы,

Бор по склонам, дикий и дремучий.

Этот лес по звуку, по крупице

Все напевы впитывал, что слышал.

И, качаясь, пел на голосницы,

Грозно в бурю, ласково в затишье.

Век за веком к солнышку тянулась

Стройных елей поросль густая:

Ах, какие прячутся в них гусли!

Ах, какие гусли подрастают…

Он не красовался голосом, просто вплетал его в общий тихий гул.

Ещё один звук, говоривший о мире под крышей, о том, что всё хорошо…

Снова бухнула дверь – гулко, торопливо, заставив всех оглянуться. Растрёпанный отрок вылетел на середину, воздел руки, заскакал с криком:

– Кайденичи с превоя беже! Неки крвави!..

Он прыгал и плясал от восторга. Кажется, это был Раченя, тот, что бегал на восток и привёл дикомытов. Стало тихо, потом загомонили все разом, вагуда отозвалась радостным перебором. Прорезался женский голос, он звенел скорбью:

– Вейлин… видео сам?

– Ние, майка.

Облак опустил веки, накрытый внезапным изнеможением. Причина бегству кайденичей с перевала могла быть только одна. У Громового Седла объявилась дружина. И задала сокольникам лютую трёпку. Чувары, умевшие говорить с симуранами, называли воеводу-победоносца Опасным. Никто из окаяничей такого не знал.

– Веселей, братья! Найм идём расторгать, – хрипло, слабо раздалось рядом. Облак вскинулся, вздрогнув от боли под натянувшимся струпом. – Отеческий щит свежей кровью умоем, рукобитье сотрём…

Сиге Окаянный возился на лавке, сбрасывал одеяло. Гусляра легко уклюнула единственная стрела, воевода принял их несколько. Самой скверной была рана в живот. Лекарки только головой качали. Опоив Сиге до беспамятства маковым молоком, не без труда нашли наконечник. Потом долго резали, промывали, сшивали что-то внутри…

Облак поменялся бы с ним местами, если бы мог.

– В поле чистом гулять… Ломай кречатню! Смешко, зачем отстал?!

Воевода мотал головой, тёр кулаком глаз. На впалом брюхе печатью ястребиной ёми выделялись едва подсохшие швы. Бугрились стежки́, выложенные волоконцами от козьих кишок. Из сплетения швов торчала нитяная виту́шка, стекавшая кровяной пасокой. Облак поспешно схватил друга за плечи, прижал к лавке, возбраняя движение. За такое самоуправство Окаянный совсем недавно любого до земли бы нагнул. Теперь – дрожал, не мог толком руку поднять.

«Что ж ты, Сиге? Ведь клялся отцу, меч принимая: никаких дел с почётом! Старца пожалел? Или доказать решил, с кем честь рода, а с кем лишь имя пустое…»

– Смешко! Смешко где?.. Не бросим его!

К ним уже шла лекарка, чище других говорившая по-андархски.

Неспроста со всей земли подлунной

В том краю умельцев привечали,

Чтоб ложились палубки под струны,

Чтоб напевы светлые звучали.

Помолясь, со страхом и любовью

Обласкав стамеской волоконца,

Ладили шпенёчки в оголовья,

Звонкие выглаживали донца…

…Но земные судьбы ненадёжны…

Новый царь над краем поднял знамя.

И в лесу, притихшем и тревожном,

Чужаки взмахнули топорами.

Гордый терем строили в столице.

Лучший лес везли со всей державы.

Оттого сиротствовали птицы,

Обращались в пустоши дубравы.

На упряжки бычьи громоздили

Беспощадно срубленные ели:

Ах, какие гусли в них таились…

Ах, какие гусли не пропели…

Облаку взга́дило. Тетивы, смирившие тугую кибить, дрожали чем-то огромным, звёздным, невыразимым. Такие струны не вынесешь на бранное поле, а если уж вынесешь, то на последний бой, смертный. И голос парнишки был похож на голос Крыла. Нет. Не так. Крыло девкам уши румянил, великой славы искал.

«А я? Чем лучше?»

Ещё вспомнились ручные лебеди чуваров. Кайденичи ввадились их подманивать хлебом… На пирах подавать…

Вот легли могучие стропила

Поперёк торжественного зала,

Где вождя дружина веселила

И кровавый подвиг вспоминала.

Пели славу бешеные дудки,

Только царь косился недовольно:

Как же так? Хвалебные погудки

Странным эхом плакали под кровлей…

Пьяный мёд властителю стал тошен.

«Не по сердцу, – молвил он, – изба мне!»

И прекрасный терем был заброшен.

Царь велел сложить другой – из камня.

Там убитых песен послезвучье

Не помеха удали беспечной,

Не царапнет совестью живучей…

Камню что! Он вытерпит. Он вечный.

Чудо-брёвна горестно и грустно

Под дождями долгими чернели.

Ах, ещё не поздно высечь гусли!

Ах, какие гусли можно сделать…

– Смешку… Смешку не бросим…

Под женскими ладонями воевода притих, застучал зубами. Взгляд стал проясняться.

Лекарка ощупала воздух над его швами.

– Как ты?

Мягкий голос, лицо красивое, моложавое, с горькими складочками у рта. Воевода вздохнул, помолчал, тихо ответил:

– Рука болит.

Облак знал про десницу воеводы. Вот, значит, о чём предупреждала вещая кровь. Послушать бы её, пока время было.

Лекарка нахмурилась, ближе поднесла зелёный огонёк:

– Дай глаз посмотрю.

У него блестела щека от липких слёз из-под века. Он отмахнулся:

– Соринка малая… проморгаюсь… других лечи.

– Ну тебя, Сиге, – повернул голову витязь неподалёку. – Взялся с бабами спорить! У них языки – веники, куда ни завались, повсюду достанут!

Женщина улыбнулась.

– Не слушай болтунов, величавушка, – прошептал Окаянный. Попытался отвести её руку с чашкой. – Моим отдай… Стерплю…

Гусляр нашарил у пояса оберег, с облегчением сжал, творя хвалу Небесам. Воеводе исправно давали пить. Добрый знак. Тем, у кого порваны кишки, позволяют лишь сосать влажную ткань. А потом, всего чаще, уносят на погребальный костёр.

– Стерпишь, – кивнула женщина. – Мне видеть надо, каково швы стоят.

Облак сунул ладонь под затылок воеводы, приподнял мокрую тяжёлую голову. Сиге жадно опорожнил чашку, хотел что-то сказать, но внятного сло́ва не выговорил. Обмяк, задышал ровно и глубоко.

– Ие́лушка, дитятко, – тихо позвала лекарка. Пояснила Облаку: – То дочерь моя. Дар у ней глаза врачевать, рука лёгкая.

Подбежала отроковица, по виду – полугодьё, кукол нянчить. Склонилась над Сиге, оттянула веко… Облак заново померк. Стрельное древко, пойманное мечом, не соринку покинуло у воеводы в глазу, само яблоко пропороло.

Тут же явился ларчик с узкими блестящими ножичками, с крохотными загнутыми иголками…

Старцы, давно пережившие суетное, непонятно спорили о делах минувших веков:

– Прадедови решили да овде останем… не одлазимо!

– Решили? Останем? На прелаз заказнили!

«Кто опоздал? На какую переправу?..» Облак очень боялся задремать и, проснувшись, не застать побратима живым. Он пересел, чтобы не мешать лекаркам. Бедром зацепил разбитые гусли. Ни гула, ни вздоха… щепа для печки. «Может, мне вместе с гуслями имя певческое сложить? Облак, тьфу! Возревновал Крылу уподобиться…»

…Снег одел печальные руины,

Сгинул царь, а люди одичали.

Никаким законам не повинны –

Им бы дров, согреться на привале.

Грубых рук усилием согласным

Сбиты петли, сломаны заплоты…

Языком горячечным, атласным

Лижет пламя древние колоды.

…Дым кружит шпенёчки и окрылки,

И ковчежец тонкий, гулкий, вещий

Ни хвалой, ни плачем, ни дразнилкой

Под рукой уже не затрепещет.

Смоляные выплаканы слёзы.

Нет стволов – рассыпались уго́льем.

Ах, какие гусли… – и разносит

Стылый ветер пепел в чистом поле…

Раненый витязь, неловко приподнявшись на локте, смотрел, как корпела юная лекарка над распяленным глазом воеводы.

– У тебя, красёнушка, персточки тонюсеньки, по ним и вся снасть…

Девка отозвалась, не отрываясь от работы:

– То древнее сребро… Пречашние ковали.

Подошёл молодой дикомыт, стал с любопытством смотреть. Он сам был кривой, его звали Мозолик.

– А ныне что? – спросил окаянич.

– Не умеем…

– У нас кузнец есть, – похвастался дикомыт. – Дядя Синява Комар. Баба Корениха куклы воинские шьёт, он тем куклам справу исто́чит. Мечи с мизинец, а режут! Совладает, поди, с серебром вашим.

Вот и всё… Ни памяти, ни скорби.

Что истлело, к жизни не воспрянет.

Лишь гора, седую спину горбя,

Ждёт-пождёт на море-океане.

Ждёт весны, чтоб семя пробудилось,

Чтобы корни вспомнили былое,

Чтоб святая солнечная сила

Целовала тоненькую хвою.

Чтоб на прежде голых, чёрных кручах,

В посрамленье бедам и злодеям,

Снова полный песенных созвучий,

Лес восстал, победно зеленея.

Чтоб вершины гордо зашумели,

На ветру качаясь в упоенье,

Чтобы древу кланялся умелец,

Наторевший в гусельном строенье,

Чтоб мечтал, кору ладонью гладя,

Новым веком призванный искусник:

Ах, какие гусли можно сладить!

Ах, какие можно сладить гусли!

– Тебя тоже так сшивали, Мозолик?

– Не… Мазью мазали, песни пели целебные.

«Песни целебные…» Облак взял беспомощную руку Сиге, приник лицом, чтобы чувствовать трепет боевой жилки. Прикрыл веки. Совсем ненадолго… просто передохнуть…

Ему бесконечно снился последний стон гуслей, рассевшихся под стрелой. Калёная полоса, обжёгшая бок. Перья над плечом упавшего Смешки, его немой зов: «Кречатня, Сиге, кречатня…» Голоса то ли струн, то ли тетив, мечущиеся пятна лиц… Гора, утыканная скорбными пнями… переправа, к которой вот-вот не станет пути… белые тени, соткавшиеся из метели…

…Прошло всего лишь мгновение. Облак подхватился, как от толчка. В ужасе повернулся к Окаянному. Измученный Сиге тихонько лежал под меховым одеялом, половину лица скрывала повязка, которой не было раньше. Облак выдохнул, потёр ладонями лицо. Поднял взгляд…

Увидел Сеггара Неуступа.

Сеггар стоял в домашней стёганой безрукавке, мял в кулаке бороду и тоже смотрел на Окаянного, молча, горестно. Он был не один, а с дикомытским вождём, Гаркой. Северянин держался очень почтительно. Сеггар с ним – как с равным. Воеводы заметили взгляд гусляра, разом кивнули ему.

Облак вдруг судорожно вздохнул… уткнулся в колени лицом. Коленям стало мокро и горячо. Седая вершина могучей горы. Лебединые крылья над молодым лесом. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо…

Сон о мёртвой воде

…Это был его любимый сон. Тот самый, что с возрастом навещает всё реже. Ты каждый раз вспоминаешь, что уже видел его, и с ликованием восклицаешь: «Сколько снилось – а вот теперь наяву!»

Потом обидно просыпаешься, и гаснет, и затягивается привычной вещественностью отблеск какой-то другой, несбывшейся жизни… какого-то иного тебя…

Он всё-таки прошёл по руслу ручья, вытекавшего из-под снежной громады. Как прошёл – не помнил, но это было не важно. Ему удалось, он стоял в ледяной пещере, среди переливчатых граней и скачущих изломанных бликов. Откуда брался свет, дробившийся в гладком льду? Югвейн не задумывался. Дальняя стена была каменной, там истекала, сочилась, прозрачным полотном дрожала вода. Собиралась в глубокое озерцо на полу, убегала ледяным жерлом.

«Сколько снилось – и вот!..»

Ибо это была сущая, несомненная явь. В миг победного любования сон всегда обрывался. Но не теперь.

Игрой ледяных радуг хотелось бесконечно лакомить взгляд, вот только холод, застоявшийся в недрах, напоминал: эта краса не для человеческих глаз. Посчастливилось, посмотрел немного – и будет.

Югвейн вздрогнул, запоздало вспомнив, что не поднёс уважительного куска хозяину недр.

«Прости, батюшка… попотчую вдругорядь…»

Вслух сказал или подумал? Эхо шёпотами разбежалось по закоулкам. Югвейн зябко поёжился и зашагал вон руслом ручья.

Струи под ногами переговаривались, звенели, в их болтовне была голосница, были слова.

«Белые крылья… синее небо…»

И что-то ещё, но Югвейн не мог разобрать. Вода обнимала сапоги, поднимаясь всё выше. Понемногу это начало тревожить, кайденич припустился бегом.

Ледяное жерло не знало конца, на ногах висели вериги, но бешеное усилие всё одолело. Впереди разрастался пасмурный, спасительный свет. Югвейн, задыхаясь, выскочил на заснеженный берег. Увидел крепость и поспешил к ней.

С полпути оглянулся. Ручей бурлил, пробивая новое русло по его следу.

Догонит и…

Любимый сон выворачивался страшной изнанкой.

Югвейн вбежал в крепость, не заметив двойных ворот. По круглому двору, свистя белыми крыльями, метались соколы-чегели.

«Боярич!»

Он сунулся в молодечную, где по приказу отца – пусть хоть чуть мужества наберётся! – обитал Воган, но младшего Кайдена там не было; ну конечно, по смерти боярина сын чернавки перебрался наверх, в покои около братниных…

«Боярич!»

Югвейн бросился к лестнице. Навстречу ему бежали сокольники. Вот тени стрелков, следом Вейлин, оставшийся на Громовом Седле… непогребённый Гволкхмэй, заждавшийся отмщения и почётной добычи…

Живые силились перескочить воду, лившуюся в ворота, мёртвые – одолеть вброд. Удачи не было никому. Тихий с виду поток прибрал всех. Один Смешко стоял во дворе, видевшем его славу. Улыбался, гладил слетевшихся, льнущих к нему чегелей, и мёртвая вода не касалась его.

«Боярич!»

Взлетев по всходу, Югвейн замолотил кулаками в двери покоев, а поток, посрамляя естество, тёк вверх, топил ступень за ступенью…

Югвейн проснулся, стоя на четвереньках.

После боя на перевале он не знал иного ночлега, кроме как у порога боярской ложницы. Перед глазами и теперь была резная дубовая створка. Ковёр из волчьих шкур валялся измятый. Югвейн, поднятый отчаянным стремлением, кажется, бился в дверь головой. Сон ещё плавал совсем рядом, там вызванивала погребальные плачи вода. Сокольник быстро сунул руку в штаны – не опурился ли?

По пальцам жёстко прошлись железные звенья. Кольчуга, ещё вчера чужеродная, успела стать второй кожей, её вес даровал призрачное спокойствие. Югвейн сел и привалился к косяку, ожидая, чтобы смирился отчаянный разгон сердца. Пот катился по шее, пропитывая тегиляй.

С той стороны скрипнул засов. В дверной щели обозначилась босая тень в исподней бледной рубахе. Воган.

– Ты стонал!

– Будь надёжен… боярин.

– Какой я боярин, – шмыгнул носом Воган. Подобрал длинную рубаху, сел рядом. – Что теперь будет, Югвейн?

– Ты от крови Кайденов. Ты дружил с окаяничами, это все знают. Сеггар Неуступ справедлив…

– А с тобой что? Ты оружный на перевале стоял.

Сокольник вздохнул. Из крепости бежать было некуда. Всюду кругом – бедовники промороженного дикоземья, где на много дней пути лишь снежные вихри. На болотах мстительные чувары. С ними дружина злых дикомытов, распустивших косы для битвы. И зоркие симураны, кружащие в облаках.

Вроде близко Громовое Седло, а и туда не дойдёшь.

«Меня видели в Устье. Я Окаянного рядил на неправое дело и смерть. Щит пятернёй святил боярина ради…»

– Я отродясь у твоего отца из рук хлеб ел, в его голову жил, – твёрдо выговорил Югвейн. – Брату твоему дослужил, теперь тебе. Нет у меня иной судьбы, и жалеть не о чем.

– А ты дикомытов видал? – Воган силился перебить гнетущие мысли. – Вправду чёрные ножи куют или врёт молва? В крови умываются?

– Не видал, врать не буду, – отрёкся Югвейн, но опомнился. – Ан нет, одного встречал… в Устье.

Всплыло упрямое худое лицо, свирепый от бессилия взгляд, рука на проломленном чехолке с гуслями… «Этот мог! Умыться…» Хотел рассказывать, спохватился. Ночь на дворе или уже день занимается? Свет зелёной извини покоев не достигал, а голоса за бревенчатой стеной… голоса в поварне и ухожах звучали всегда.

Две стрелы

– Ну что, брат Смешко? – сказал суровый Гуляй. – Покажем говнарям, кто тут стрельцы?

За спиной витязя возносилась, текла к тучам Дымная Стена, впереди притаилась крепость. Запертая и тёмная. После разгрома на перевале кайденичи не показывались наружу. Калашники с отчаянными чуварами подползали под стены, но ничего не разведали.

Только приметили, что позорный кол с башенки над воротами успели убрать.

Ещё бы!

Против крепости стояли аж четыре знамени. Могучий поморник, вольнолюбивый чегель, отважный снегирь. И лебедь, простёрший белые крылья.

– Помогай, что ли, брат Смешко. Малость притомился я, по горам лазивши.

Страшный лук витязя, обманчиво лёгкий в руке, мало кому покорялся, кроме хозяина. Зато у Гуляя был – продолжением воли, овеществлённым выражением взгляда. Первый витязь держал две стрелы. Красную с белым пером, что Смешку убила. И простую серую, коей Смешко ответил. На обеих запеклась кровь.

Облак стоял с отроками, держал древко. Стыдливая троица, оставшаяся от гордой дружины. Младшие чада окаянские не смели глаз поднять от земли. Облак хоть кровь за вождя пролил, а они? У братского шатра прохлаждались, пока ловкие калашники обоих не сгребли. Со всем скарбом дружинным. Со знаменем.

Воевода их не срамил. Толку-то мальцов опалять, когда сам виновен горше других. «Наука впредь вам, – сказал тихо. – И мне…»

Гуляй смотрел на крепость, взгляд был очень спокойный. Ни гнева, ни жалости, ни возможности промаха. Царские вновь стояли клином, в полной броне. Пусть кайденичи, если смотрят, видят их точно такими, как на Громовом Седле. Ильгра куталась в плащ за спинами побратимов, тонкими пальцами ласкала топорики. Никто взабыль не ждал, чтобы осаждённые решились на рукопашную, но вдруг повезёт?

Гуляй насадил пяточки обеих стрел, Смешкину сверху. Зацепил тетиву колечным хватом, только ему кольцо было без надобности. Плечи лука пошли назад, воздух тонко заныл, не вынося напряжения. Ещё миг, и Гуляй разжал пальцы, сложенные затвором. Тетива взрезала ветер. Стрелы ушли бок о бок, очень отлого. Сила выстрела позволяла бить почти по прямой.

Канули в снежную пелену, волнами катившуюся с бедовника, пропали безвестно… Гуляй опустил лук. Удара не было слышно, но он знал: послание достигло Кайденовых домочадцев. И будет истолковано верно.

Покаянные головы

Хорошо слаженный деревянный дом стоит звонкий и голосистый. Приложи к стене звучащие гусли – и он запоёт весь, отзовётся каждым своим бревном, стропилиной, половицей…

Оттого резкий двойной удар в стену смотровой башенки раздался гулко и слышно. Так, что на пороге боярской ложницы вздрогнул нечаянный наследник Кайденов, и с ним первый сокольник.

– Что там, Югвейн?..

– Не знаю. Так стрела бьёт… стрелы.

Воган судорожно вцепился в волчий ковёр, глаза стали большими и круглыми:

– На приступ идут?..

Югвейн поспешил его успокоить:

– Мыслю, грамотку перекинули. Вставай, сын Кайдена, вздевай красный кафтан. Пора ответ отвечать, ряд рядить с Неуступом, уговор уговаривать.

Старого боярина всегда одевали двое уборных слуг. Молодой, нравный Вейлин холопами гнушался, а Вогана комнатная челядь признавать не спешила. Безлюдно стало в покоях, дурной знак. Так разбегаются от обречённых. «Вернётесь ещё. Ужо вам…» Югвейн бодро поднялся, поставил на ноги обмякшего хозяина. У самого вздрагивали поджилки, но отроку он этого не покажет. Воган схватил его за руку:

– Ты куда? Не ходи…

– Надо, боярин. Грамотку приму и вернусь.

Если слух не обманывал, мизинные сокольники уже вышли на боевой ход, поднялись к башне. Колупали дерево тесаком, глухо бранили крепко всевшие железки. Боялись новых стрел, трепетали изломать долетевшие, всматривались в пелену снега. Голоса звучали испуганно.

Когда Югвейн вышел на пятерь, ловцы толпились во дворике. Они что-то рассматривали. Заслышав шаги первого сокольника – подняли головы. Югвейн увидел пятна лиц, неживые и бескровные в зелёном свечении. Снедаемый тревогой, он испытал чувство падения. Невесомой и погибельной лёгкости, как на тропе с перевала, когда стрелы били о камни.

Люди, стоявшие внизу, все были чужими.

Те, кому он мог доверять, на кого мог опереться, остались с молодым Вейлином под Громовым Седлом. На него смотрели дети предавших царевича Гайдияра. Младшая родня варнаков Пропадихи, прибившихся к былым врагам. Хищная стая, чуткая на добычу и на опасность.

В голове тоненько зазвенело, под ногой дрогнула утлая жёрдочка сквозь пустоту. Югвейн придал голосу спокойную властность:

– Грамотку мне сюда.

– Нету грамотки, – ответил медленный голос. – Только стрелы нагие.

Югвейн увидел два древка. Одно простое, другое с боярским красным пером. Два железка в чёрной ржавчине крови. Воган зря возится с пуговками, застёгивая парчовый кафтан. Не будет важных поклонов, не будет ряда и уговора. Только сдача на милость. И помилует Сеггар не всех.

Седмицу назад молодые кайденичи едва не дрались за право пойти с Вейлином на перевал. Ныне везение показывало изнанку. Искавшие добычи и славы затравленно озирались, щерили зубы. Сидевшие дома смотрели повеселей, на что-то надеялись.

Югвейн спросил:

– Что за воротами?

– Стоят, – сказали ему. – Ждут.

– Кто, много ли?

– Неуступ в силах. Чувары с теми… недобитками. Дикомыты ещё.

По двору залетал ветерок. Правобережники были худшей из казней. С Сеггаром хоть говорить можно, а эти ж дикари. Людской речи не разумеют, обхождением воинским не горазды. Всех доберут, кто избегнет Неуступова косаря. И будут плясать, размахивая чёрными ножами, узоры на рожах тёплой кровью малюя…

– Чего ждут-то?

– Голов наших повинных.

– Ещё постоят да к стенам приступят.

– А у нас про них луки снаряжены! – кукарекнул молодой, храбрый не по уму.

Его нагнули подзатыльником, озлобленно сбили наземь. Югвейн понял: надо что-то быстро сказать, сделать, осёдлывая бурун, крутившийся во дворе.

Не успел.

Сзади, дёргая последнюю пуговку, явил себя Воган. Ох как не вовремя! Старый Гволкхмэй одним словом взнуздал бы лихих молодцов. Вейлин сорвал бы голос, навязывая свою волю. Воган был научен только просить. Не веяло от него ни властью, ни силой. Ему досталось лишь имя. Да и то…

Могло выручить.

Могло сгубить.

Гадать некогда, мгновение требовало дел.

– Справу убитого витязя мне сюда, – начал распоряжаться Югвейн. – Ты! Голову в платы узорочные закутаешь, на щит боярский возложишь. Ты! Отворяй сундуки, неси знамя, чтобы…

Сокольники не сдвинулись с места. Когда стоишь пятками на углях, ничто не указ. Ни привычка повиноваться, ни честь господина.

– Неуступ месть мстить припожаловал.

– Златом-серебром кланяться без толку, не возьмёт.

Югвейн едва узнавал знакомые голоса, вместо людей говорили гогоны, смотревшие из дверных щелей по кругу. Мёртвые лошади, волки и росомахи. Набитые кречеты в великих уборах.

– Зачинщиков головами выдать.

– Э! Перстом-то не тычь!

– Кайдены нами владели.

– Их вина вольная, наша невольная.

– Повинных голов хотят? Будут им повинные головы…

– Кайдена выдадим! За него нам простится!

– Имай сына чернавкина, проклятого семени отпрыска!

– Умел за высоким столом без правды сидеть, умей и за всех по правде ответить!

– Не сидел я за высоким столом, – попятился Воган. – Не сидел!

При поясе болтался кинжальчик, руки что-то искали у парчового ворота. Югвейн шагнул на ступеньку, плечом прикрывая юнца. Не присоветовал убежать, затвориться в опочивальне… без толку, только муки продлять. Улыбнулся через плечо:

– Твой род хорошо кормил моих предков, славный Кайден.

Всё однажды случается в последний раз. Последний скрип двери, последняя боль, последний взгляд. Одна жизнь кончается нагло, врасплох, от шальной стрелы, от припадка, от лютой невстречи. Другая – с оттягом и переплясами, глаза в глаза со смерётушкой. Югвейн жил последние мгновения и отчётливо понимал это.

Бегство с Громового Седла, приправленное давним соромом Пропадихи, наконец-то перестало жечь душу.

Югвейн вручил себя Владычице и подумал, что одного-двух из этих чужих он точно положит прежде, чем положат его.

Облак позже клялся, будто слышал крики и шум, донёсшиеся из крепости… Может, вправду слышал, у гусляров уши не как у прочих людей.

Ожидание не затянулось…

Спустя малое время заскрипели, отворяясь, ворота.

Крепость сдавалась.

Гуляй и иные, кто был настолько же зорок, сразу стали плеваться.

Храбрые сокольники выпустили вперёд баб.

Знать, слишком жутко было выходить безоружными, уповая на скудное милосердие Неуступа. Вот только ждать, пока он железным кулаком стукнет в ворота, было ещё страшней.

Ильгра зло зашипела, убирая топорики. Эх, не судьба!

Молодые чернавки, зарёванные, от ужаса нетвёрдые на ногах, с низкими поклонами поднесли Сеггару два больших блюда. Оба накрытые узорчатыми завесами, впопыхах сорванными со стен пиршественной палаты.

На первом под расшитой тканью бугрились три холмика.

На втором – только один.

Сеггар понял, вздохнул, кивнул Хонке: вскрывай.

При виде склонённого копья у чернавок вовсе подломились колени, но длинное железко лишь сдёрнуло первое покрывало.

Так и есть! На резном донце лежали три головы. Самого боярина, его начального сокольника и младшего сына. Голову старика Гволкхмэя ссекли с мёртвого тела. Вогана с Югвейном обезглавили только что, по блюду растекалась тёплая кровь. Судя по глубокой ране на лбу, Югвейн отбивался. Лицо Вогана застыло в детской обиде. По верхней губе пролегла зелёная струйка.

Сеггар не стал ничего говорить, но ко второму блюду подошёл сам. Выволок Орлиный Клюв и поздравствовал, лязгнув в нагрудный панцирь огнивом. Царские и калашники у него за спиной обнажили клинки, трижды ударили по щитам – гулко, скорбно. Сеггар снял кованые рукавицы и шлем. Бережно, обеими руками поднял роскошную полсть.

Смешко был изуродован, но ещё узнаваем.

Рядом на блюде лежало украденное у мёртвого. Воинский пояс, тяжёлый от серебряных блях. Ножны, обломки лука, колчан.

Сеггар опустил покрывало. Витязи приняли блюдо.

– Баб в сторону.

Голос Неуступа звучал как из-под земли, скрежеща задавленной яростью. Чернавок сдуло. Кайденова чадь влипла друг в дружку, беспомощная против вражеской рати. Да что рать! После битвы у перевала от одного Сеггара впору всей сарынью бежать…

– Сказывал я вам, что́ будет, коли ещё на разбое поймаю?

Здесь были помнившие Пропадиху. Кто не помнил сам, тем рассказывали отцы.

Кайденичи стали оседать наземь. Сперва кто-то один, потом обвалом, и вот уже все, подвывая, стукали лбами в неподатливый снег.

Гарко смотрел на великого воеводу. Впитывал повадку и власть.

– Сокольничьи кафтаны долой.

Боярские люди задёргались, спеша, срывая петлицы. Жалованная ловецкая справа кровяными пятнами падала в снег.

– Прочь с глаз.

Вот так. Полураздетыми, в том, что на плечах задержалось. Без оружия. Без припаса. За кряж, за окоёмы бедовников, надёжно оградившие Уркарах… А далеко отбежишь? А как повезёт.

Пустынно безлюдное дикоземье, но не безжизненно. Всюду глаза, всюду чуткие уши, внимательные носы. Каркнет ворон, расскажет лисе, та шепнёт волку и росомахе.

О людях, бредущих через снега. О том, что они шаг от шага слабеют. Ещё полдня или день – и станут просто едой.

Это все понимали.

Сеггар сплюнул сквозь зубы.

– Прочь, не то руки́ не сдержу…

И они бегом потекли прочь, потому что у живых есть какая-никакая надежда, а у мёртвых нет и её.

Разговоры в общинном доме

– Смешко сына растил, – сказал Окаянный. – В Игрень-хуторе.

«А я сына не родил». Эти слова Сиге оставил при себе. Молодой воевода лежал слабый, ненадёжный. То чуть оживал, то вновь дрожал в лихорадке.

– Жаль боярича меньшого… – Голос Окаянного звучал тихо, но внятно. – Смешко лук нёс в подарок ему… по руке, слабенький… привечал…

– Всё от страха, – вздохнул Сеггар. – Хозяйскими головами вздумали каяться. А то вдруг усомнюсь, об кого косарь затуплять.

– На костёр… погребальный… пусть об руку через мостик уйдут…

Сеггар помолчал, подумал, спросил:

– Как советуешь с палатами поступить? Сжечь бы, да труд людской неохота в дым обращать. Был бы хоть мальчонка хозяин…

Единственный глаз Окаянного заслезился на свет, стал закрываться.

– Матушка! – встревожился Облак.

Кузнечиха откинула одеяло, глянула швы. Положила обе ладони Окаянному на грудь, шепотком усмиряя неровное, судорожное биение.

– Вот слово первое: есть камень белый, на том камени столец золотой, на стольце том воссела дева премудрая… а прядёт она перстами белыми да золотую кудель, нитки продевает в серебряные уши игольные…

Сеггар прислушался. Заговор был андархский.

– Вот слово второе: шьются у молодого Сиге жилки и жилочки, с жилками кровь, с кровию раны, часть с частью, кость с костью… и в день, и в ночь, и по утренней заре, и по вечерней заре… Вот слово третье: а другим ранам здесь век не бывать…

Сиге вдруг трепыхнулся, прошептал:

– Отдашь ли за меня доченьку, матерь? Пусть у моего костра невестой стоит… принесёт от доброго мужа, моим назовёт… роду продление…

– Видали мы таких скорых на свадьбу и смерть, – усмехнулась лекарка. – Имечка не разузнал, орешка медового не поднёс, а туда же?

Сеггар ушёл от них на другой конец дома. Туда, где позванивала чуварская вагуда.

– Гибнуть бесславно не захотим… В битве неравной наши плечи мы сплотим…

Гуляй показывал игрецу песню сеггаровичей, но толку с Гуляя! Струны вели голосницу неуверенно, наугад.

– Облак вживую слыхал, – наконец вспомнила Ильгра. – Иди сюда, Облак!

Увидела Неуступа, улыбнулась ему. У него почему-то сердце ёкнуло от этой улыбки. Глядя на воевницу, Сеггар опять почти вспомнил… тут пришёл Облак, послушал, кивнул, негромко напел.

Вот же чудно́! При совершенно той же попевке его призыв к последнему бою очень мало напоминал Незамайкин.

У того пылала ярая гордость: да, падём! – но враг и через нас мёртвых убоится ступить!

А у Облака: да, чести не отдадим, но погибнем, погибнем…

Пока воевода пытался понять, как так получается, певцы согласились о голоснице, стали искать созвучья. Сеггар выждал ещё, поскольку игрецов прерывать не рука даже вождю, и спросил наконец:

– У тебя, сыне, гусельки точь-в-точь как мой парнишка хотел… Кто тут сосуды гудебные уставляет? Я бы взял для него.

И понял, ещё не договорив: зря ляпнул. Калека стал бледен, начал искать глазами своих, словно его тати жестокие обступили. Тренькнув задетой струной, прижал вагуду к груди. Дескать, отобрать отберёте, а волей не выдам!

– Неможно… свято… от пречашних заповедь…

И кто поймёт игрецов! Славные девки витязями не брезговали, мужатые бабоньки до своей красы допускали… а о гуселишках, значит, словечком не заикнись. Выйдешь насильник хуже Кайдена.

Большак подоспел с того конца дома, строго напустился на паренька. Сеггар поднял руку:

– Добро вам, чувары. Полно сына петеряжить, старейшина. На то заповедь, чтоб отцы с небес земных детей видели.

Старейшина поклонился, унял руганицу. Сеггар кивнул:

– Играй, сын, беспечально. Некого бояться. Мой оторвяжник сам вагуду сладит, какую захочет.

На этом охота к песням у воеводы пропала. Он вновь двинулся на половину дома, отведённую раненым. «Где косарём махну, станет улица. Где отмахнусь, переулочек. А потом у спасённых даже гуслей выговорить не могу. Как я у Эрелиса в красных палатах на своём буду стоять? Если позовёт…»

Дружина, было обступившая гудца, потянулась вослед. Где один из нас, там и знамя! Вождю наскучило, не любо и нам. У плеча возникла белая головушка Ильгры.

– Брат великий, выслушаешь ли сестру неразумную?

Сеггар ушёл с нею во двор и сказал:

– Если чуваров щипнуть решила для Незамайки, то не велю.

Хотя понимал – речь о другом. Ильгра лукаво сощурилась:

– Ты, Сеггар, гадалку помнишь ли?

– Ну…

– Дочери моих дочерей, брат. Дочери!

И улыбнулась до того радостно и широко, что онемевший Сеггар вдруг увидел всё сразу. Задёрнутый полог ставки около Сечи. Равнодушие Ильгры, не взалкавшей после сражения. И – уже как бы из будущего – её же, мнившую себя бесплодной, с сокровищем-девочкой на руках.

И плескал у той девочки в глазах старинный плавленый мёд, а волос рдел царским золотым жаром…

Воевода Неуступ, давно забывший дом и семью, врасплох почувствовал себя дедом. Руки, как водилось за ним, оказались умней и речистее языка. Простёрлись, обняли витяжницу. Неуклюже, бережно, непривычно притянули к груди.

– Ильгрушка…

И голос дрогнул, и защипало глаза.

Она благодарно и тоже непривычно уткнулась лбом ему в бороду. Попросила, смущаясь:

– Ты меня к Сенхану пошли, будто с поручением… Хочу дома косу надвое расплести. На острове, откуда мы, заяровые воины, в белый свет вышли. Если старуха не соврала… державами править… Великое начало надо на родине полагать…

– А… Светелко-то? – Сеггар, кажется, впервые вслух назвал царского витязя домашним именем, не дружинным. И впервые же Ильгра, тонкая, сильная, живой клинок, помстилась ему уязвимой и беззащитной.

Она хмыкнула совершенно по-прежнему:

– У Светелка нашего нос в молоке. Потащит к себе в Твёржу, свадьбу затеет… будто дел иных нету. А ему брата искать… царём быть.

Неуступ легонько встряхнул посестру:

– Так вот тебе всё враз – и доченька, и держава.

– А это мы поглядим, – задорно отмолвила Ильгра. – Нам не мужьями владения добывать стать. Мы державы топорами возводим!

И вот как хочешь, так понимай её. Сеггар хотел было спросить, брёвна она тесать собралась или по вражьим шеломам постукивать, но тут из дому явила себя лекарка. Жена кузнеца. Та, что ходила за Окаянным и складно баяла по-андархски. При виде Ильгры и Сеггара, стоявших в обнимку, женщина запнулась через порог. Ильгра звонко расхохоталась, показала язык.

Лекарка спрятала руки в нарукавник, чинно приблизилась:

– Перемолвиться бы, государь воевода.

Сеггар ответил невозмутимо:

– О чём желаешь, всё при витяжнице моей говори.

Женщина помедлила, что-то взвешивая напоследок.

– Друг твой, молодой Окаянный… моей дочери в мужья посягает.

Обжёгшись на молоке! После дурной стычки над гуслями Сеггар не хотел новых обид. Он сказал примирительно:

– Ты, сестра, небось его сердце в рученьке подержала, пока нутро выправляла. Значит, ведаешь: не водится в нём мыслей негожих.

Морщинки у рта на миг стали заметнее.

– Чистое сердце его и довело до беды, – сказала кузнечиха. – А про сватовство… я было решила – бредит, головушка победная. Все вы, как покалечитесь, в хожалках суженых видите. А он, со смертных саней чуть привстав, опять о женитьбе. Сказал, будто роду боярского. Имя красное помянул… Ослышалась ли я, воевода?

Окаянный своё настоящее имя на торгу не кричал. Но и за семью печатями не таил. Сеггар ответил спокойно, правдиво:

– К твоей дочери сватается Сиге, сын Сиге, сына Сиге, красный боярин Трайгтрен старшей ветви, и нету ей с того сватовства никакого бесчестья.

Женщина кивнула. Не оробела, лишь слегка удивилась.

– Странно мне, воевода. Я была юна, но помню благородных братьев Трайгтренов, Сиге и Невлина. И то помню, что в год Беды ни у старшего, ни у младшего не было сыновей.

Сеггар, ещё не привыкший к предыдущей новости, только моргнул. Ильгра сообразила первая:

– А твой сынок, Невяничек, сказывал, будто боярыня Брейда Ардаровна, по мужу Кайдениха, в болоте погибла.

Лекарка смотрела в сторону.

– Верно сказывал. Я за смертью шла. Кузнец, искавший земную кровь, меня вытащил… а боярство моё в трясине осталось.

– Я мало известен о том, что делается во дворцах, – медленно проговорил Сеггар. – Одно знай: когда я последний раз подходил к Выскирегу, красный боярин Ардар Харавон с супругой Алушей были в добром здравии и радовались расположению владыки.

Кузнечиха прикрыла глаза ладонью. Помолчала.

– Странное полотно соткала Хозяйка Судеб… Я оставила Гволкхмэя вдовцом, хотя выжила. А ныне сама овдовела, хотя счастлива замужем. Один мой сын привёл тебя, воевода, на перевал. А на перевале стоял заслоном другой…

Ильгра выбралась из тёплого плаща Неуступа, подошла к лекарке, преклонила колено.

– Так вышло, что в бою мне досталось забрать его жизнь, госпожа Брейда. Молодой Кайден не бросил оружия и не бежал.

У боярыни вырвался прерывистый вздох:

– Я знала, что буду горевать… не знала только по ком…

Сеггар комкал бороду, и без того стоявшую дыбом. «Твой Вейлин Смешку убил. И едва не убил Сиге, за которого ты, может быть, выдашь дочь. А матушка твоя со старым Трайгтреном в Выскиреге холит царят… И у царского сокольника тоже, глядь, сыщутся в столице покровители и родня… и как-то они, гадючье кубло, Аодха Светела примут… Во имя всех мечей и щитов, Боги! Отчего так запутанны и непонятны земные пути?»

Ильгра легко поднялась, сказала негромко:

– Пошли в дом, матушка боярыня. Зябко тут.

Сиге Окаянный лежал всё такой же серый, померкший. Что его крепче держало на белом свете – гордость, лекарское искусство или поспешное, ещё не принятое сватовство? Поди знай… Иелушка насвеже перевязывала ему глаз, прилаживала лепесток вощёной кожи, чтобы поберечь рану.

К Неуступу сразу подошёл чуварский старейшина. С низким поклоном протянул звякнувшую вагуду:

– Прими, господар снажный войвода. Прости моим детям неблагодарным.

Обобранный игрец сидел далеко за очагом. Отвернувшись, ковырял пальцем полстину. Сеггар принял лёгонький ковчежец, строго спросил:

– Как вагуду зовёте?

– Так гуслями, – удивился чувар.

Сеггар стянул с руки витой серебряный обруч, взятый в животах Ялмака. Вложил всё вместе в ладони старейшине:

– Не станут говорить про меня, будто я ради прихоти святое у людей отнял. Прими с отдарочком. Сказал же: охаверник мой искусен ремёслами, захочет, сам сделает.

«А я от людей зовусь Неуступ, запомни, большак…» Воевода сел в ногах Окаянного, взял из кошеля любимую раковину. Приник ухом, стал слушать море.

Море нашёптывало, гудело далёкими голосами. Обещало благополучно донести Ильгру на родной остров. Сулило петь колыбельные маленькой дочке, сказки сказывать… про доблесть воинскую, благородное мужество и добро…

– Батюшка… – еле слышно позвал Сиге.

Сеггар повернулся всеми плечами. «Опять прощаться задумал?..» Окаянный цепко держал руку Иелушки. В точности, как и говорила боярыня. Девка робела, боялась, хотела уйти, не хотела болящего покидать.

– Чем за выручку велишь отдарить, батюшка Неуступ?

«О как заговорил. Правда вжиль повернул?» Сеггар ответил без раздумий:

– А вот чем. Сядет в Шегардае Эдаргович, сходишь со мной к нему… да погоди рожу кривить! Великим поклоном противу клятвы бить не велю. Покажешься моему орлёнку, сам его увидишь, и всё на том.

В передней Хадуга

– Третий наследник Огненного Трона и Справедливого Венца! Эрелис, потомок славного Ойдрига, щитоносец северной ветви, сын Эдарга, Огнём Венчанного! Добродетельная сестра его Эльбиз, сокровище Андархайны!

Отзвуки голоса Фирина, звон колокольцев на посохе ещё витали меж стен, уносились в гулкие воздушные дудки. Войдя за царятами и Невлином в переднюю комнату владычных палат, Ознобиша поклонился божнице, потом великим царедворцам, Цепиру, Ваану. Опять же с поклоном проводил Эрелиса и Эльбиз до двери трапезной. Стал озираться.

Он довольно обжился в подземельях стольного Выскирега. Перед дверью очередного праведного уже не сохло во рту. Правда, оставалась вечно замкнутая дверь первого царевича… щупальца в камне, дремлющие заклятья…

Стоило подумать, и спину продёрнуло ледяной паутиной. «Нет уж! Хватит мне всяких рук из стены!»

…Передняя в жилище владыки Хадуга обставлена с роскошью, достойной предводителя Андархайны. Высокие гладкие своды крашены кумахо́й, по алому пущено золотое письмо. Свет жирников колеблется, пляшет, – над головой будто рдеют, переливаются угли. Чаша свода собирает все звуки, угли разговаривают, звенят, как в горниле хорошо протопленной печи. От них в передней тепло. Будь узор синим, хотелось бы застегнуть ворот…

Серебряное перо на посохе Фирина, как всегда начищенное до светлого блеска, дрогнуло язычком пламени.

– Слышал ли ты, высокоимённый Трайгтрен, о беспредельных морозах, властвующих в северных землях? Говорят, люди там день за днём живут в снежных норах, не зная вольного воздуха, ибо малейший глоток его вымораживает нутро…

Старый боярин задумчиво погладил бороду:

– Я ездил на север. Там вправду много холоднее, чем здесь, но я не встретил невыносимых морозов. Правда, это было давно.

«Где ваши раки зимуют, мы весь год живём!»

Голос из глубин памяти прозвучал въяве, прямо над ухом. Ознобиша вздрогнул. Затравленно огляделся.

Нигде никаких лишних теней.

Цепир спокойно читает что-то вроде шнуровой книги, устроившись в углу возле жирника. Больная нога покоится на низкой скамеечке. Глядя, как великий райца перебрасывает берестяные листы, Ознобиша пожалел, что не взял с собой судебник Гедаха Шестого. Вникал бы сейчас в записи о тяжбах, решённых при объезде земель… суетных разговоров не слушал…

– О чём мы гадаем, замшелые домоседы? – плеснул меховыми рукавами Ваан. – Среди нас северянин, опытный в странствиях! Поведай, правдивый Мартхе! Воздух твоей родины в самом деле стал смертоносен? Или купцы, по обыкновению, врут, дабы втридорога продать щепяной товар и рогожи?

…Девы-снегурки, мчащиеся хороводами по необъятным бедовникам. Тёплая пёсья морда возле щеки, чужой просторный кожух…

Правая рука затяжелела, налилась болью. Ознобиша поднял её к груди.

– Люди шепчутся о долине, достойной зваться родиной стужи, – выговорил он наконец. – Если дать веру слухам, там вправду не обошлось без смертей…

Посох обрядоправителя жалобно задребезжал колокольцами. Мадан, дитя несчастной младшей сестры! Утлые саночки… обессилевшая упряжка… мертвящие ветра над снежной пустыней!

Ознобиша торопливо поправился:

– Опасный проход разведан и вполне избегаем. Следопыты, ведущие торговые поезда, загодя сворачивают мимо.

Цепир опустил на колени пачку берёсты.

– Почтенный Фирин… – сказал он. – Гиблая долина лежит далеко на востоке, близ Пропадихи. Твой племянник измеряет пустоши Левобережья совсем в другой стороне.

Фирин невнятно застонал, плохо веря словам утешения.

– Пропадиха! – фыркнул Ардар Харавон. – В моё время никаких родин стужи там не было. Ни близко, ни далеко!

Ознобиша вновь поднял глаза к расписному своду. В одном месте тонкую вязь попортила сырость. Пятнышку не дадут разрастись. Смешают нужные краски, поновят золото. Ознобиша присмотрелся, нашёл прежние латки.

«Как на самом деле хрупок и мал уютный мирок просторных с виду палат! Сколь беспредельная тьма его окружает! Равнодушная, полная снега… падающих капельников… смерти…»

– Не скучно ли тебе, правдивый Мартхе? Должно быть, ты высматриваешь книги, любезные оку учёности? – снова раздался голос Ваана. – Не ищи втуне. Все книги, потребные владыке, пребывают в покоях великого райцы. У государя Эрелиса, полагаю, сходное обыкновение?

Совсем недавно Ознобиша ответил бы просто: «Нет, государь держит книги при верстаке. Он любит глаголы чтения. Сестра читает ему, когда он берёт в руки резец…»

Теперь всё изменилось. «Я стал подозрителен. Ваан долго меня теснил… внука на моё место хотел… ныне расположения ищет…»

Он ответил ровным голосом:

– Обычай, заведённый владыкой, поистине мудр.

– Книги любят строгий присмотр. – Ваан воздел палец, украшенный чернильными пятнами. – Помни, правдивый Мартхе, ты в ответе не только за обучение государя, но и за невинный досуг нашей голубки.

«Знал бы ты, старый сморчок, какие мы с ней дивные дива из Книжницы доставляем…»

Ваан продолжал:

– Подобает ли кроткой царевне читать о завоеваниях древности и прочем, что украшает познания государя?.. Не подобает, конечно! Вот скрытая опасность общего жития брата и сестры, чьей родственной дружбой мы не устаём любоваться. То, что выгранивает смарагд, губительно для нежного перла. Царевне Андархайны довлеет читать послания мужа… милой рукою писать ему о здоровье детей… отнюдь не смущая покой ума страстями и горестями, восходящими с ветхих страниц… – И Ваан спохватился: – Правдивый Мартхе, не гневайся на старика, я опять поучаю.

«Да чтоб тебя, пень трухлявый. Наобум сказал, догадался? Сведал? Как?..» Ознобиша медленно кивнул:

– Благодарствую на совете, премудрый Ваан.

Понизу стены передней были обтянуты парчой, какую больше не делали. Вот откуда перетекли на свод алые и золотые узоры! Границу камня и ткани прятали деревянные полицы. К этим полицам хотелось подойти и стоять, восторгаясь, благоговея. В жилище Эрелиса дядька Серьга едва успевал мести стружки, но Ознобиша даже не представлял, что по дереву можно работать ещё и так. У стены раскинула ветви почти живая сосна. С трещиноватой корой, густой хвоей и шишками. На одном суку отражали свет жирников тонкие чаши, зелёные, голубые. На другом красовалось хасинское седло в резном серебре. На третьем Ознобиша увидел вагуды, подношение Левобережья. Вот шувыра, залубеневшая в столетнем молчании. Рядом гусли со спущенными струнами. К ним скорбно притулились рассохшиеся, покоробленные…

…Кугиклы…

Спёртый воздух перестал насыщать лёгкие. Ознобиша отвернулся, слепо шагнул к двери. Там свои. Сибир, Косохлёст, Нерыжень…

В молодечной раздались голоса.

Фирин тотчас выступил на середину передней, под певчую чашу свода. Грохнул посохом, возвестил так, что на полицах звякнуло, а Ознобиша вернулся в себя:

– Её царское преподобство! Праведная дщерь восьмого сына державы! Честнейшая Змеда!

Вплыла Змеда. В неизменно чёрном сарафане, своеручно расшитом изысканными блаватками. Со свитой, надлежащей кровной царевне. Змеда приветливо кивнула красным боярам, движением руки запретила вставать Цепиру. Потрепала по плечу Ознобишу, коему благоволила. Исчезла в трапезной.

Ознобиша только успел поклониться Харавонихе, сопровождавшей царевну, когда дверь трапезной извергла сына владыки.

– Твоё высокостепенство, господин великий жезленик! Батюшка просит… Невмочь ему благим зы́кам внимать.

Государь Хадуг никогда не женился. Во дни его юности праведные стояли крепко, плодились исправно. Над пятым царевичем высились братья с племянниками, лествица наследования простиралась незыблемо, как ступени фойрегского дворца. Хадугу, едва пробудившемуся для влечений, доставили на ложе молоденькую пригожую стряпку… кто ж знал, что он её потом так и не отошлёт. Сыновья, носившие скромный почёт кровнорождённых, удались в мать – добрые, основательные, разумные простым ясным умом. Настоящие выскирегцы. Старший выкупил дело, покинутое лакомщиком Кокурой. Младший заново прокалил пекарную печь на исаде. Если не соврали мезоньки, прямо сейчас в горнило с молитвой сажали «девственные» калачи.

Дверь в трапезную затворилась.

Фирин стоял потерянный. Кочета, гулявшего с гордым хвостом, облили водой. Как петь? А не споёшь – настанет ли утро?

Ознобиша пожалел старца, отдавшего жизнь дворцовым обрядам:

– Не огорчайся малостью, высокоимённый господин мой.

Фирин страдальчески отмахнулся:

– Всё начинается с малости, а там и устоев как не бывало! Скажи, правдивый Мартхе… верить ли, будто на севере тропы ведут, не кончаясь, до пределов земли? Заплутаешь в метели да ненароком с края шагнёшь?

Ознобиша промешкал ответить. В молодечной снова послышались голоса. Фирин привычно напрягся… открыл рот, вобрал воздух… Спохватился, тряхнул жезлом, произведя вместо грома и звона всего лишь трель бубенцов. Кукарекнул осторожно, толикой голоса:

– Его царское кровноимёнство праведный Хид, восемнадцатый в лествице! С ним же честнейшие дщери его, праведные Моэн и Моэл!

Через переднюю проплыли три бледные тени. Тощий отец, бескостные дочери. Прежде Беды, обломавшей царское древо, их ступень была двадцать девятой. Дальняя родня, краесветники. Среди мизинных царевичей Хид был деятельным. Перебрался в стольный Коряжин. Добился вхождения в теснейший круг, ввёл дочек-близняшек… Не хотел, чтобы засиделись в девках, как Змеда.

– Смутные времена настают, – почти прошептал Фирин. – Младшие вперёд старших спешат…

В самом деле, к владыке ещё не прошёл Меч Державы, и великий обрядчик озирался, будто за несоблюдение чина ему была обещана казнь.

– Да успокоится твоё сердце, щитоносный вождь Грихов, – сказал Невлин. – Здесь не царский выход, лишь преломление хлеба за семейным столом.

Фирин потерянно пробормотал:

– Когда речь о праведных, ничто не пустяк…

Словно подслушав, из молодечной через переднюю стремительно прошагал Гайдияр. Ошарашенный Фирин запоздало воздел посох… дверь трапезной хлопнула, закрываясь.

– Вот мужество андархов, – шёпотом восхитился Невлин. – Жив дух Первоцаря, не остыла кровь Йелегенов!

Ознобиша вдруг задумался, видел ли кто детей Гайдияра. Хотя бы побочных, как у Хадуга?.. Отвлёк назойливый Ваан. Коснулся рукава:

– Правдивый Мартхе… вижу, тебя увлекает почётная добыча, доставленная с твоей родины. Не подскажешь ли, какими ещё диковинами нам украсить собранье?

И Ознобиша вновь оказался перед раскинутым древом. Теперь он видел: на самом деле сосна полумёртвая и кривая, в кору впилась натянутая верёвка. Ствол кровоточит смолой из раны от самострельного болта, простёртые нижние ветви несут на плечах согбенные пленники. Полуголый хасин, коренастый морянин и…

«Нет! Нет!»

Этого имени Ознобиша даже мысленно произносить не желал. Проще язык себе откусить. Имя стучалось. Ознобиша отгораживался. Пламена жирников колебались, изваянный приподнимал деревянную голову, вот-вот покажет лицо.

Хищное, горбоносое, улыбающееся той страшной улыбкой…

Ваан говорил ещё, но Ознобиша не слышал. Медленно и трудно он повернулся к древу спиной. Далеко впереди была дверь в молодечную и половица как тропа до порога. За дверью ждало спасение. Он сделал шаг и другой. На третьем шаге в глаза полетели чёрные клочья.

Молодой райца всё же избег прилюдного срама. Обняли чьи-то руки, по-воински сильные.

– Сядь, сядь, разумный советник, – прогудел Ардар Харавон. – Ты у нас к воле привычен, а тут, слышь, натоплено, да ещё надышали. Голову опусти…

– Ах, родичи возлюбленные, – скорбно произносил владыка Хадуг. – До чего же мало вас рядом со мной! А ведь помню от юности, как брат Аодх нас вкруг себя собирал. Краса рода людского, дети победителей, внуки бессмертных! Крепость правителей, державное племя, шагающее сквозь века! Нет нам погибели! Целованным солнцем не отмерен предел!.. – Голос дрогнул, владыка перевёл дух и горестно продолжил: – Кто ждал тогда, что семью поведёт робеющий коснуться венца? Что сам венец сгинет в пламени, испаряющем горы?.. И останется нас, высших праведных, – пальцами одной руки перечесть…

Царевичи и царевны сидели в опочивальне. По обычаю предков – на подушках, устлавших толстый ковёр. Сюда никогда не допускались слуги. Даже сыновьям был заповедан рубеж войлочных полстей. Кровнорождённые пересекут его, когда батюшка захочет произнести благословение и предсмертную волю. Дотоле вхожа была лишь маленькая тихая женщина. Она и теперь неприметно сидела с краю постели, утирала больному государю чело.

Немного собравшись с силами, Хадуг заговорил снова:

– Я оскудел умом, родичи. Я послал частицу нашей плоти и крови, юного Златца, за тридевять окоёмов, навстречу опасностям и неведомым бедам. А теперь и тебя, дитя наших надежд… – он перекатил голову, ища взглядом Эрелиса, – на север погибельный отпускаю. Обниму ли ещё? Успею ли на царстве узреть?

Родичи теснейшего круга сидели потупясь, уважая немочь владыки и его скорбь. У жалостливой Змеды блестели глаза. Почтительную тишину прервал зевок Гайдияра. Весьма громкий и откровенный. Все посмотрели на четвёртого сына.

– Хадуг, величайший из братьев, ты волен опалить мою простоту. – Меч Державы не казался ни смущённым, ни виноватым. – Ты, как с вечера жирным облакомишься, поутру начинаешь последние наставления изрекать… Говори уже, о чём совет держать будем!

Владыка поджал губы и ребячески молчал немалое время.

– Не то засну сейчас, – пригрозил Гайдияр. – Сам потом смеяться мне будешь, я-де разумными беседами не искусен, только за ворьём по трущобам гоняться!

Он явился к «величайшему брату» не вовсе Площадником в ржавой кольчуге, но близко к тому. Безрукавка из цельной шкурки овцы – исконное одеяние праведных – сидела неладно, мощным рукам было тесно в проёмцах, обшитых золотой нитью.

Хадуг поморщился, объявил:

– О том, родичи, кого бы нам юному Эрелису в поза́дицу дать. Ты, надежда державы, скоро должен возглавить собственный двор, а кого мы у твоего стольца видим? Одно простолюдье. Ты с лёгкостью читаешь умы ничтожнейших подданных, и это, конечно, есть благо правителя… однако пока не приблизил ни одного из боярских сынов. Увы нам, слишком долго потакавшим нерадению!.. Задумайся, дитя! Стоит тебе воссесть в шегардайском дворце, и люди, обрадованные возвращением Правды, во множестве понесут к твоему порогу обиды и беды. И кто встретит ходоков? Помогатые твоего райцы, такие же лапотники?..

Он ждал ответа, и Эрелис ответил:

– Мой райца ради меня пошёл на подвиг страдания. В прежние времена таких лапотников увенчивали красным боярством.

Царевна Эльбиз у него за спиной незаметно открыла большую, мягко выстланную корзину.

– В прежние времена младшие слушали хорошенько, прежде чем начинать дерзить старшим! – повёл бровью Хадуг. – Я не хулил твоего райцу, я лишь сказал – жалобщиков встретят законники столь же подлого рождения, как сами просители. И что́ люди подумают о своём государе?.. А кто явится каждодневным заслоном сокровищу Андархайны, которое ты собрался единолично опекать и лелеять? Ты подумал об этом?

На одеяло запрыгнула великолепная Дымка. Раскинулась под рукой у владыки, принялась вылизывать шёрстку. Следом полезли котята, такие же сумрачно-серые, с сапфировыми глазёнками. Отцом выводка был одноглазый разбойник, свирепый рыжий котище, но царской породы не перебьёшь.

Хадуг ожил, заулыбался, бережно собрал малышей.

«Прими движение, которое тебе предлагают, – советовал Эрелису умница Мартхе. – Прими и направь уже по своей воле. Так нас учили добиваться победы…»

Владыка всё-таки добавил:

– Не скажут ли, поглядев на бедную свиту: оскудели праведные, миновалась древняя кровь…

«Не скажут. Если правда хоть половина того, что мезоньки подслушали на исаде в шегардайском ряду…»

– Желаешь украсить свиту Эрелиса, славный брат Хид? – спросил Гайдияр.

Все повернулись. На Хида стало жалко смотреть. Для того покидал родимое усторонье? Безмерный путь стужами, опасности от злых татей! Нищий город во льдах! Страшные дикомыты под боком!..

Близняшки поняли мало, но испугались. Чуть не схватили одна другую за отцовской спиной… совсем, оказывается, неширокой…

– Я брата сопровожу, – сказала вдруг Змеда. В собраниях праведных царевны обычно помалкивают. Царевичи оглянулись, но она, улыбнувшись, бесстрашно продолжила: – Заодно сестрице Эльбиз от тоски дорожной буду заступой.

Эрелис, поскучневший при словах Гайдияра, живо поклонился ей:

– Благодарствую, душа Коршаковна.

Из трапезной вплыл одуряющий запах. Сын-пекарь не подвёл, доставил калачи. Слуги примчали их, пышущие, по крутым сходам бегом. Долетело обрывками: «Упал, ногу сломил? Взыскать щедро…»

– Ступайте, угоститесь, родичи и друзья, – сказал Хадуг. – Ты задержись, Гайдияр. И ты повремени немного, Эрелис.

Когда остались втроём, владыка долго смотрел на одного и другого, наконец грустно молвил:

– Как увенчаешься, младший брат… ничтоже сумняшеся переноси столицу на север. Здесь дрожжи старые, нового царства им не поднять.

Эрелис почтительно возразил:

– Я слышал, чем старее закваска…

– Подпорчена квашня, – вздохнул Хадуг. – Давно гнилью взялась.

«Этот город умирает», – вспомнил Эрелис слова своего райцы.

Владыка продолжил:

– Вы двое ревнуете.

Оба встрепенулись. Он приподнял слабую руку:

– Не перечьте, я знаю… Услышьте же, праведные. Андархайна падёт, если рассоритесь. На дружестве вашем – окрепнет, новые века простоит. Клятвы брать с вас не хочу, просто помните, младшие…

Маленькая женщина внесла блюдо печева, чашу сладкого сусла.

Хадуг благословил добрую пищу. Коснулся пальцами уст, потом края блюда:

– Подтвердим Небу: мы родня. Одного хлеба стольники. Вкушайте, братья… пока можете.

Сам он впервые не отведал ни крошки. Младшие царевичи разломили калач.

– Воля твоя, владыка, – жуя, сказал Гайдияр, – а я крепко надеюсь отведать калачей в дикомытских городах, которые однажды возьму. Есть у них на севере города? Или только деревни по три избы?

– Об этом беседу держи с правителем Шегардая, – хихикнул владыка. – Уговоришь воевать, тогда и узнаем.

Гайдияр бодро повернулся к Эрелису:

– Когда велишь выступать, северный щитоносец?

Эрелис не спеша отломил жирной сдобы. Макнул в густую сыту. Сказал:

– Доблестный брат, ты сильно разочаруешься. Если верить моему райце, тамошние калачи вовсе не истекают маслом, как здесь.

– Речи у тебя на мир, а дела на войну, – не отставал Гайдияр. – Вона локотницы в синяках и щёки запали! Каких опасностей в пути ждёшь, чтобы так с оружием усердствовать?

Эрелис ответил ещё медлительней:

– Со всем, что я способен усмотреть впереди, легко справится моя стража. Иначе я не звал бы с собой двух милых сестёр. Тебе не о чем беспокоиться, доблестный брат. Мой старший рында вернулся из дружины, где прошло наше детство. Я всего лишь учусь ударам и приёмам, коих не знал. Это забавляет меня.

– Сколь отрадны мне глаголы решимости! – Гайдияр хлопнул руками по коленям. – Задумайся, владыка! Не следует ли нам женить юного брата, пока он ещё здесь? Ты лучше всех знаешь, сколь хитры шегардайцы. Только отвернись, вмиг повяжут наследника купеческой дочерью или смазливой рыбачкой!

Эрелис закашлялся. Сладкий кус грозил встать поперёк горла.

– А что? – увесисто огрел его по спине четвёртый царевич. – Мой верный Ардар славен красными внучками. Не заслать ли сватов? И парня не проморгаем, и с боярином наконец породнимся.

– Что скажешь, Эдаргович? – улыбнулся Хадуг.

Эрелис ещё больше напрягся, мгновение помолчал. «Бойся вышнего, не говори лишнего…»

– Если мне будет дозволено, я бы по примеру святого предшественника не торопился с женитьбой. Пусть за мной встанет не только великая кровь, но и слава, взятая своеручным трудом.

– В ступе не утолчёшь его, – вздохнул владыка. – Что ни слово, то золото. Осталось посмотреть на дела!

– Думаю, дела не задержатся, – сказал Гайдияр. Дружески тронул Эрелиса за плечо. – Вот что, великий брат… Взял бы ты потешную броню да приходил ко мне в крепость! Мечами деревянными постучим… Уверюсь хотя бы, что за тебя не нужно страшиться. Да и любопытно мне, какие непобедимые удары твой рында принёс.

Воинская проучка

Четвёртый царевич пришёл за Эрелисом с дюжиной подначальных. Ребята были на подбор, плечистые, ясноглазые. Кольчуги блестели, как чешуя. Чистые плащи, налатники с иголочки. Добрые молодцы выстроились снаружи, в переднюю к Эрелису Гайдияр вошёл один:

– Славься, великий брат, любимый Богами!

– И ты славься во все дни, осрамитель нечестия, опора царства, мощь трона.

Эрелис встречал воеводу порядчиков как подобало. Сидел в важном кресле, облачённый в кафтан чёрного сукна, вышивка на груди повторяла лествичное клеймо. По сторонам замерли Косохлёст и Сибир, сзади – Ознобиша, за ним взволнованный Ардван с церой и писалом в руках. Невлин, одетый для похода и воинства, опирался рукой о громоздкую кожаную кису.

Гайдияр поднял бровь:

– Ты так боишься за нашего брата, добрый Трайгтрен? Неужто в моём городе наследнику царства что-то может грозить?

Красный боярин почтительно склонил голову. Приговор владыки обязывал его наставнически указывать Эрелису, но в присутствии Площадника он был ничтожен.

– Я тоже сомневаюсь, что тебе стоит так уж пристально опекать меня, сын Сиге, – сказал Эрелис. И улыбнулся Гайдияру. – Надеюсь, доблестный брат, ты не оскорбишься присутствием моего рынды? Он со мной по завету славнейшего мужа, чья память священна.

Гайдияр отмахнулся:

– Не объясняй ничего, великий брат. Тебе достаточно пожелать.

Из спаленки Эльбиз не доносилось ни шепотка. Царевны Андархайны, полные кротости, чуждаются забот воинства и правления. Лишь у ковровой полсти, отгородившей вход, сидела бдительная Орепея. Училась плести знаменитое выскирегское кружево. Перемежала остроносые челноки, как показал Сибир.

Эрелис прихлопнул ладонями по золочёным ручкам и встал. Качнулась шёлковая плеть, расторопный Серьга подоспел с парчовой шубкой, принялся одевать «зе́ночка».

Это Невлин ждал Гайдияра в полном облачении для выхода. Это Гайдияр явился к высшему брату во всей воинской справе. Рождённые для трона не ждут никого. Учтивость будущего царя в том, чтоб слуг зря не томить.

Пока Серьга суетливо застёгивал пуговки, Гайдияр прошёлся по палате туда и сюда.

– Я не искусен дееписаниями, как твой райца, – сказал он Эрелису. – Но и я вздыхаю по старине, когда цари прогуливались в одиночку, ограждаемые лишь скромностью подданных…

Эрелис отмолвил:

– Андархи ещё помнят, как младенец Аодх играл с детьми рыбаков. Ваан полагает, из этого и родилась басня о его чудесном спасении.

Четвёртый царевич даже остановился:

– Неужели ты веришь в подобную чушь, брат?

– Люди верят, – пожал плечами Эрелис. – Но я всего лишь к тому, что благословенный обычай ещё не погребён глубоко. Он как семя: может и прорасти.

Гайдияр преувеличенно испугался:

– Только, прошу, не начинай взращивать его прямо сегодня!.. Вот сядешь в Шегардае, тогда и делай что пожелаешь. Там уже моего ответа не будет…

Ознобиша почтительно кашлянул. Эрелис, оправлявший пояс с ножнами, оглянулся через плечо:

– Да, Мартхе?

– Если мне будет позволено краткое слово в присутствии государей…

– Сказывай, райца.

– Только от сотворения мира не начинай, – хмыкнул великий порядчик.

Ознобиша улыбнулся в ответ:

– Я отважусь помянуть лишь Гедаха Третьего, побеждавшего на западе и востоке. Мы, примером, читаем: когда этот царь выехал из Лапоша, его сопровождало четыре красных боярина и ещё десять бояр. Иногда полагают, что с Гедахом отправилось всего четырнадцать мужей, но это неверно. Каждый боярин возглавлял собственную дружину и домашнее войско: ратников, телохранителей, оруженосцев…

Гайдияр замотал головой:

– Воистину, брат, Ваан зря усердствует, подбирая книги для твоей шегардайской судебни. Мартхе наверняка уже все их выучил наизусть и готов носить за тобой меч законности. А вот эту броню кто потащит?

И указал на кису, вместившую потешное оружие и доспех.

Обнадёженный Невлин шагнул вперёд:

– Почту за высшую честь…

Следом, чуть отстав, высунулся Серьга. Косохлёст и Сибир не сдвинулись с места. Плох рында, занявший руки поклажей!

Эрелис нахмурился, потянулся к кожаной лямке:

– Моя броня, мне нести. Так Неуступ нас учил.

Гайдияр терпеливо кивнул:

– Сеггар Неуступ воистину достоин всех похвал, что расточает молва, но здесь не дружина. Зачем людям витязь, навьюченный орудиями странствия и войны? Они хотят видеть правителя. Отсягни, боярин, не выставляй нас дикарями, лишёнными почтения к седине. И ты поди прочь, ретивый слуга, здесь воинские дела, не тебе по уму. А ты, брат, возьми на заметку: пора приблизить оруженосца. Вот рынды у тебя выучены толково, хвалю… – И не удержался, ввернул: – Хотя мне почём знать, я-то никогда телохранителей не водил.

Проходы за пределом царских жилищ сразу показались Ознобише небывало безлюдными. Прохожие мелькали в отдалении. Куда чаще и ближе возникали полосатые плащи.

Вплотную были допущены лишь многократно проверенные, надёжные, достаточные выскирегцы, загодя ломавшие шапки. И порядчики, одетые как миряне. Ознобиша почти всех знал в лицо.

В пустых улицах гудел ветер. Унылый, сырой, пронизывающий насквозь. Охабень, жаркий и душный в хоромах, превратился в осенний тонкий листок.

К выходу на исад Ознобиша уже ничему не дивился, однако пришлось. Расчищая путь «великому брату», Гайдияр не посчитался ни с купеческими разрядами, ни со сродством товара. На прилавках вдоль главного хода копчёные мякиши лежали в невозможном соседстве с мехами и шегардайским сукном. Купцы выкликали товар, но в голосах не было задора и наглости. Всё те же порядчики, скорым шагом опередившие свиту, представляли горожан, вышедших за покупками. А на мостиках, что покачивались над исадом, даже и порядчиков не было. Оглядывая площадь, Ознобиша не увидел ни подвыси, ни скоморохов. Зато из скальных нор, незримые с земли, наверняка смотрели взведённые самострелы.

Вдруг кольнуло стыдом, и с чего бы?..

Совсем удержать оказалось невозможно только мезонек.

– Мартхе! – крикнул издали Кобчик. – Опять тебя, что ли, в расправу ведут?

Другие голоса, такие же тонкие и нахальные, отозвались смехом.

– А в Спичаковку придёшь, Мартхе?

Бродяжки опасались лезть под ноги Гайдияру, но от простых порядчиков утекали как дым.

– Ответь, – разрешил Эрелис негромко.

Ознобиша махнул рукой Кобчику, возникшему уже в другом месте. Кивнул, улыбнулся.

Ещё один мезонька всё-таки замешкался на пути праведных. Лохматый оборвыш водил по городу красавицу Нерыжень. Показывал ходы-выходы – вдруг пригодятся. Ну и не поспел удрать вовремя, когда девушка задержалась возле прилавка.

– Хочешь с нами, сестрица? – позвал Эрелис.

Поди знай, к кому в действительности обращался…

Нерыжень склонила голову по-воински, подошла.

– О, – обрадовался Гайдияр. Взял у порядчика кису с доспехом, навьючил на худенького служку. – Приметь этого малыша, великий брат мой. Драться зол, говорят. И сметлив: Мартхе его даже грамоте подучил, верно, Мартхе? Чего доброго, оруженосца себе вскормишь…

Эрелис кивнул:

– Я подумаю.

Мезонька согнулся под тяжестью, но зашагал дальше без звука.

Лестница, семью забегами спускавшаяся к прежнему дну, стыла безлюдная. Над изломанными утёсами Зелёного Ожерелья билось на промозглом ветру знамя с красной лисой – там готовились к походу кощеи, но на Дальнем исаде нынче не было торга.

Эка важность один день! Небось обождут.

Посреди открытого спуска ветер выжимал слёзы. Шагая по крепким плахам ступеней, Ознобиша щурился на бутырку. У подножия былого островка возился человек, издали подобный жуку-навознику из грибных пещер Коряжина. Катил большой обляк, натужно, упорно. Вот довершил круг, начал новый.

Ознобиша вдруг задумался, увидит ли ещё с высоты бутырку и гавань. «Что-то случается в последний раз, а нам невдомёк. Я играл с охотничьим псом, а вечером он гнал зайца и напоролся на сук. Я проснулся в зимовье рядом с родителями, не ведая судеб того дня…»

– Где второй твой вместник? – спросил Эрелис негромко. – Счёту обученный?

Ознобиша повернулся к Ардвану:

– Где Тадга?

Краснописец чуть не выронил церу:

– Я ему сказал… слово твоё призывное передал…

– Не моё, – строго поправил Ознобиша. – Государево. Где Тадга?

– Сказал… живой ногой поспешит…

– Брезгуешь, брат, шёлковую плёточку растрепать, – улыбнулся Гайдияр. – Смерды не ценят мягкой руки.

Его порядчики смотрели вперёд, глухие к разговорам царевичей.

– А что сестрица наша, драгоценная Эльбиз, совсем не показывается? – весело продолжал четвёртый наследник. – У владыки сидели, словечка не проронила. Здорова ли голубка нежная, часом, не заскучала ли?

Мезонька, обременённый воинской ношей, ниже стряхнул на глаза льняные вихры.

Эрелис медлительно проговорил:

– Некогда сестрице скучать. Мой райца ей книги принёс о праведных жёнах. А когда не читает, рукодельничает сидит.

– Поди, всё свадебные рубашки кроит? – пуще развеселился Гайдияр. – Простыни-подушки кружевом обшивает?

Ознобиша приблизился к отчаянию. До бутырки оставалось не менее полуверсты.

Эрелис ответил ровным голосом:

– О девичьих заботах расспрашивай матушку Алушу. Я так скажу: подкольчужник, что ныне со мной, вышел из рук сестры. Скоро ты проверишь, ловко ли он на мне сидит.

– Проверю, – кивнул Гайдияр.

Ближе к воротам островной крепости Ознобиша смог лучше разглядеть одинокого трудника. Тот остановился на почтительном удалении, кланяясь в землю. Былой тягун, заросший волосами и бородой, одетый в немыслимое гуньё, смог возвыситься от чистки задков к новым, более почтенным делам. В бочке тяжело переваливались кольчуги, засыпанные песком. Так с броней сводили ржавчину. Ознобиша на миг встретил взгляд парня. Опалённый смотрел смело и бодро. За битого двух небитых дают! Дорожка, выкатанная кругом бутырки, ещё замкнётся поясом прежней службы. Избывший слабость больше не оплошает.

Ворота распахнулись навстречу. Во дворе торжественным строем, грозные, с копьями наголо, вытянулись порядчики. Кажется, все не занятые в городе и у островов. Их было много. Больше, чем ожидал Ознобиша.

Охти тому, кто вздумает нарушить мир Выскирега!

Охти тому, на кого взабыль разгневается четвёртый царевич!

– Славься! – рявкнул Гайдияр.

– Славься-а-а-а! – прокатилось по двору, отдалось от каменных стен. Порядчики стукнули в землю пятками копий, подняли перед собой острия.

Эрелис ответил мечом. Пошёл вдоль ряда, благодаря за воздаяние чести. Гайдияр шагал с ним, строгий и любезный хозяин.

– Я стол приготовил, – сказал он, когда Эрелис вернул меч в ножны. – Не желаешь, великий брат, с дороги перекусить от скудости нашей?

Ознобиша стоял, убрав руки в нарукавники. Хранил внешнюю безмятежность. Эрелис ответил:

– Ты гостеприимен и щедр, добрый брат, но повременим столы столовать. Я в дороге славно размялся: хочется в деревянные мечи погреметь, в кожаные шеломы ударить. Покажешь ли лодочный сарай, о коем мой райца рассказывал?

Просторная палатка почти не изведала перемен. Лишь стены украсились новыми щитами вместо измочаленных в потешных боях да деревянный пол лоснился пуще былого.

На этом полу некогда испустили дух два пленных разбойника. Галуха, напуганный смертью, искал заступы Эрелиса, но в итоге бежал. «Я навсегда провожал его у Верхних ворот. И как в воду глядел: купца разбили на Бердоватом, Галуху свели, и след затерялся…»

Мезонька сложил кису, развязал горловину. Ознобиша вздохнул облегчённо: с Гайдияром под гулкий кров вошёл лишь Обора. Ардван поставил в углу раскладную скамеечку, принесённую в заплечном мешке. Это была одна из милостей, дарованных увечному райце. Ознобиша благодарно сел, Ардван встал рядом, мезонька примостился у ног.

Нерыжень с Косохлёстом ловко и быстро облачали Эрелиса в потешный доспех.

Обора стянул с Гайдияра сапоги, бережно сложил кафтан царевича, верхнюю рубаху, исподнюю… Ни шлема, ни рукавиц! Лишь татуировка с плеча на грудь – красивый узор с окончанием-стрелкой. Видя это, Эрелис потянулся к застёжке нащёчников, но Гайдияр остановил:

– Если изобьёшь меня дочерна, поделом будет. – И добавил как-то очень мягко, дружески, видя, что Эрелис не спешит убирать руку: – Оставь, родич. Ты надежда державы, я не прощу себя, если случайно причиню тебе вред.

У Эрелиса, обычно бледноватого, выступил на скулах румянец. Они приветствовали один другого взмахами мечей, и…

Ознобиша успел забыть о мерзкой слабости, о гудящих ногах. Схватку праведных увидишь не всякий день. А увидев, скоро не позабудешь.

Если когда-нибудь они столкнутся в ненависти и вражде, выйдет даже страшнее боя дружин…

И главное, унять некому будет, как сам Гайдияр когда-то унял двоих воевод.

– Времена царей-воителей миновали, – отбивая удары, рассуждал четвёртый наследник. – Меня это не радует, но это так. Вряд ли ты сам поведёшь в бой полки, брат, тебе важней умение защищаться. Поэтому покажи мне, как ты нападаешь.

Сам он сражался оружием, когда родители Эрелиса ещё не знали друг друга. Он говорил легко и спокойно, не теряя дыхания, десница играла дубовым мечом, как лучинкой. Эрелис помалкивал, сжав кожаными рукавицами черен. Ознобиша им любовался.

Сперва это был бой как бой.

Мечи с треском сшибались, нанося и отражая удары. Щепки в стороны не летели, но воздух гудел.

Косохлёст наблюдал пристально и спокойно. Потом взялся «помогать» короткими безотчётными движениями, а мезонька и Нерыжень разом зашипели сквозь зубы.

Эрелис начал выдыхаться.

Он терял силы гораздо быстрее, чем дома. Гайдияр, едва вспотевший, был лёгок и скор, рука не ведала устали. Эрелису же будто мешок взвалили на плечи – и знай подбавляли песка. Заменки, два опытных витязя, это вмиг уловили. Третий сын державы ещё упорствовал, но его попытки напасть лишились пыла и смысла. Ознобиша, сросшийся душой со своим государем, тяжко сглотнул, горло распирала сухая боль. Чёрная Пятерь, каменная стена… непослушный канат, замлевшие руки… отчаяние, бессилие…

Ознобиша опустил голову, пытаясь ровно дышать. Даже светочи по стенам как будто пригасли, стали коптить…

Здоровую руку сжала крепкая маленькая ладонь. Стало легче. Ардван тихо всхлипывал. Он не знал, что происходит, но ему было страшно.

Красный тегиляй Эрелиса промок тёмными пятнами, жутковато напоминавшими кровь, воздух рвался из груди со стоном и хрипом. Он не сдавался. Пытался рубить, как некогда показывал Сеггар. Косохлёст уже не приплясывал, не дёргал плечом – сжимал кулаки, снедаемый беспомощной яростью.

Два царевича в лодочном сарае творили не просто воинскую проучку. Матёрый объяснял щенку, насколько тот ещё был слаб и ничтожен.

Чтоб на будущее покрепче запомнил…

«А вот так не хочешь, малец? И вот так ещё? И вот так?»

– Государь! – не выдержал Косохлёст. – Довольно!..

Спотыкающийся Эрелис лишь мотнул головой.

Гайдияр улыбнулся. Перебросил меч в левую руку и наконец стал показывать свою настоящую силу. Выведи ему таких Эрелисов хоть десяток, он прибыли не заметит. Кто здесь Меч Державы, потомок завоевателей, а кто – дитя неразумное! Он гонял Эрелиса из угла в угол как хотел. Вот Эрелис не удержал равновесия. С трудом встал.

Метнул себя вперёд на последних, ещё сберёгшихся искрах…

Перед его бешеной вспышкой Гайдияр прянул назад, раскинул руки… позволил коснуться себя. Расщеплённый кончик меча оставил двойную ссадину на груди. Гайдияр картинно бросил оружие:

– Твоя взяла, великий брат… Твой рында и вправду непобедимый удар тебе показал.

Косохлёст оказался подле Эрелиса быстрее, чем Ознобиша успел о чём-то подумать. На третьего царевича больно было смотреть, но он отстранил заменка. Повернулся к Гайдияру, приветствовал его мечом, прохрипел:

– Спасибо за науку, доблестный брат…

И согнулся пополам. Желудок, пустой с утра, вывернуло даром.

По́честь в бутырке – обычный съестной оброк, доставленный с исада, – Ознобише запомнилась скверно. За высоким столом было место лишь Гайдияру и его великому гостю. Ознобиша с Косохлёстом сидели в блюде, еда на стороне молодого рынды осталась почти нетронутой. Нерыжени повезло больше. Старшина Обора выставил её вместе с плохо соображающим, потрясённым Ардваном кормиться у мирских служек: кузнецов, портомоек и стряпок.

– Да огольца лохматого забери, пока чего не стащил!

Гайдияр отлично знал, кто скрывал себя под нечёсаными вихрами и драным кафтанишком, но для обычных порядчиков это была тайна. А сохранение тайны требует платы.

Эрелис сидел подле Гайдияра спокойный, обыкновенный. Ел с ним из блюда, беседовал, временами смеялся.

– Ты, великий брат, не часто покидаешь хоромы, – сказал Гайдияр, когда гости засобирались домой. – Нынче, поди, резвы ножки стоптал да со мной мечом намахался. Может, оботура велишь поседлать? Прости неучтивого, грешен я святому Огню: своей привычкой живу.

Умел позаботиться так, что и не придерёшься.

– Нет греха в обычае неутомимого воина, – ответил Эрелис. – Оставь беспокоиться, брат, мои сапоги добротно разношены и не набили мозолей. А вот к седлу я не слишком привычен. Свалюсь ещё, нос расшибу.

Исад выглядел совсем как утром. Может, лишь порядчики, поуспокоившись, держали народ чуть менее строго. С краю площади, где над головой дымила в стене «калашная» печь, долетала песня глиняной дудки.

– Я хочу послушать, – сказал вдруг Эрелис. И, не глядя на кривившегося Гайдияра, пошёл сквозь ряды.

Обученные порядчики устремились на выпередки. Угол под печью, где собралось простолюдье, вмиг опустел. Когда приблизились царевичи, слепой Сойко стоял на коленях, прижав к груди умолкшую дудку. Корзина, его обычное седалище, валялась поодаль. Перепуганный, взъерошенный Кобчик держал Сойку за плечо.

Птенцы в кулаке, зависшие между жизнью и смертью.

Это тебе не в порядчиков рыбьими головами кидаться…

– Приветствуй государей, дурак! – подсказал Обора.

– Го… су… – заикаясь, выговорил Сойко.

Младший так и стоял, приоткрыв рот.

Эрелис мог приказать страже, но шагнул сам. Без лишнего слова поднял слепца, усадил на корзину.

– Я сирота, как и ты. Сыграй для меня.

И Сойко вдруг успокоился. От ровесника веяло пониманием одиночества и невзгоды. Уличному гудцу было некогда толком раздумывать, он просто поднёс к губам дудку и заиграл.

Слова обычно пел Кобчик. Сейчас он не отважился подать голос, но велика ли беда? Песню и так знал весь Выскирег.

Отец мой с юности рыбачил,

Он чтил Киян и Небеса,

И неизменная удача

Ему дышала в паруса.

Он сеть забрасывал в пучину,

А мать сидела на руле.

Они с собой не брали сына,

Я оставался на земле.

Я мчался в гавань им навстречу

К исходу солнечного дня.

Мы коротали каждый вечер

В уютном доме у огня.

И вот однажды утром ранним

Они растаяли во мгле:

Отец веслом плескал в тумане,

А мать сидела на руле.

В тот вечер ждал я, как обычно,

Но их не выпустил туман:

За слишком щедрую добычу

Отплату стребовал Киян…

Имущество расхватала злая родня. Куда податься малютке, где заступы искать?

Мой дальний дядя взял наследство,

К нему был милостив закон.

А я в тот день простился с детством,

Из дому выставленный вон.

С тех пор темны мои дороги

И крошки хлеба нет во рту.

Над нами царь, на небе – Боги,

Но кто пригреет сироту?

Глиняный пузырь в руках Сойки плакал и горько смеялся на весь исад. Притих огонь, гудевший в печи. Смолкли вечные капельники, повременили ронять сырость и талое крошево.

Былым друзьям отшибло память:

Я был своим, а стал ничей.

Глядят незрячими глазами,

Моих не слушают речей,

Лишь отворачивают лица –

Мол, знать не знали отродясь! –

Чужим злосчастьем заразиться

Превыше совести боясь.

На самом деле рыбаки своих в беде не бросают, но на то песня, чтобы преувеличить, остерегая от зла. Сиротка чахнул и мёрз на пороге, через который ему больше не было ходу.

Скорей бы ночью непогожей

Из тьмы Кияна выплыл чёлн!

Ветрила серую рогожу

Тотчас примечу среди волн.

Ко мне отец протянет руки,

А мать направит бег челна,

И берег, поймище разлуки,

Навеки скроет пелена…

Эрелис молча слушал. Сойко, подхваченный внезапным наитием, неуловимо поменял голосницу. Обездоленное дитя выпрямилось, проламывая над собой своды. Начало восхождение к великой судьбе.

…Слова досочинили позже, но кое-кто утверждал, будто они прозвучали там и тогда…

Царь не носит с собой денег, ему нет нужды в серебре. Эрелис покосился через плечо. Ознобиша, с его неловкой правой рукой, убоялся промешкать с завязками, протянул Эрелису весь кошель, ну а тот подавно не стал отсчитывать мелочь. Бросил бархатный мешочек на колени слепцу.

Прошуршали шаги. Ощущение чего-то огромного, склонившегося к Сойке, растаяло, отдалилось.

Рука времени

Заботливый Серьга подал горячего взвара и сразу побежал за новым кувшином.

– Ты грустишь, государь, – сказал Ознобиша.

Эрелис выглядел страшно измотанным.

– Меня так охраняли от горожан, словно каждый здесь нож на меня наточил и Гайдияр про то сведал.

– Гайдияра сосулькой зашибло, – проворчала Эльбиз. – Он думает, ты Первоцарь среди вчерашних врагов!

– А ты как мыслишь, райца?

Делать нечего, Ознобиша произнёс крамольную правду:

– Меч Державы знает стогны Выскирега до последнего закоулка, знает столь хорошо, что я порой удивляюсь, как здесь ещё прячутся какие-то воры. Он мог провести тебя в бутырку такими ходами, что никто бы не заприметил. Думается, государь, тебе показали, сколь связан правитель опасностями своего сана.

Эльбиз кивнула и высказала то, на что у Ознобиши не повернулся язык:

– А ещё показали, как ты не способен и мал без копий Гайдияра, без верховной власти Хадуга. Мы с тобой в семье приёмышки, Аро. Они даже не знали о тебе, пока дядя Сеггар не объявил.

– Коршак знал, – резко бросил Косохлёст. – Котляров подослал.

– Хороши приёмышки, – хмыкнула Нерыжень. – Все кланяются.

– А до конца не верят, – буркнула Эльбиз. – Без меры испытывают.

Эрелис устало вздохнул:

– Нет правды в том, чтобы войском от людей заслоняться. Так ли в Шегардае из дворца выйду? Отец наш с дядей Космохвостом… память гордая им обоим… а то без него…

– В одиночку со двора не пойдёшь, – мрачно пообещал Косохлёст. – Даже не жди.

Ознобиша тихо вымолвил:

– Твоя берёга, друг мой, от пьяного невежи. Если котляры…

– Тот раз отбились! – не уступил Косохлёст.

Ознобиша прошептал:

– Котёл служит царю. Когда восьмой сын замыслил против родни, великий котляр принял мзду… но дал орудье беспрочим, избегая опалы, кто бы ни победил. Если бы он лучших послал… – Ознобиша сглотнул. – Если сам Лихарь… или…

Он не назвал имени. По лицу Эрелиса проползла горестная усмешка.

– Праведной рукой, – сказал он. – Сразит царь. Все видели сегодня, какова цена моей оружной руке?

– Я ждал боя, а увидел битьё. Что на тебя нашло? – требовательно спросил Косохлёст. – Тебя лучше учили!

Эрелис некоторое время молчал. Хмурился. Думал.

– Как туча затмила, – неуверенно проговорил он затем. – Тошно, тяжко… вериги… всё тщетно, всё зря…

– Гайдияр безмерно искусен, но твоя ветвь выше на четыре ступени, – сказала царевна. – Как так?

Эрелис слабо отмахнулся:

– Может, кто-то с лествицей просчитался?

Ознобиша тревожно задумался, вороша в памяти родословные книги.

– Сейчас болезновать будем, – фыркнул Косохлёст. – Как тому сиротке из песни.

– Не ошиблись, – уверенно объявил Ознобиша.

– И сразишь! – В голосе Эльбиз пело торжество. – Если мы в праведную руку праведное оружие вложим!

На стене спаленки висел подарок Неуступа – меч раза в два моложе Орлиного Клюва. Эрелис называл его косарёнком.

– Лихарю неоткуда знать о пророчестве, – вдохновенно продолжала Эльбиз. – Довести нужно. Но так, чтобы нам встало к выгоде, а ему на погибель!

Эрелис смотрел во все глаза:

– Как, примером?

– А хоть вот так. Пусть ему донесут: предрекла, мол, гадалка – будет у тебя, Лихарь, с царём противоборение, и склонишься. Он знает, что давней крови ты ему не забыл, и подумает: вот, уже исполняется!

– А дальше?

– Мартхе сказывает, Лихарь старые дееписания всё почитывал…

– Это так, – подтвердил Ознобиша.

– Ведает, стало быть, как решения царские испокон веков принимаются. На какие лютые грехи глаза закрывают.

Взор Нерыжени опасно блеснул из темноты.

– Бывало, царевичи исчезали безвестно… А тут котляры всего лишь худородного телохранителя загубили. Дом сожгли, девку вымучили, бабушку покалечили…

– В чём выгода-то? – нахмурился Косохлёст.

Эльбиз ответила, пристально глядя на брата:

– Пусть Лихарь думает, будто постиг твою волю… и просчитается. Пусть не к схватке готовится, а замирения ищет. Тогда ты увидишь, с какой стороны у него панцирь плохо застёгнут.

– Чтобы праведную руку наверняка занести, – добавила Нерыжень.

Косохлёст хмыкнул:

– А Мартхе тем временем великого котляра взрастит на замену.

– И взращу. – Ознобиша глядел строго. – Государю известно: сирот на улице без счёта. Детям праведных будут нужны райцы, не обязанные ни одному великому роду.

– И тайные воины для неявных дел, – добавила Нерыжень.

– И чтобы самые лучшие опять в рынды пошли!

Ознобиша вдруг вспомнил, как два глупых юнца разок уже возомнили себя вершителями судеб. Жизнь царства легко расписывать наперёд. Это за одной своей судьбой поди уследи!

Царевна подслушала его мысли, на чистом лбу залегла отвесная складочка.

– Думаю вот… Какой такой чуженин с Лихарем должен был пасть?

Эрелис крепко взял сестру за руку:

– Наизнанку вывернусь, а здесь тебя не покину.

Скрипнула внешняя дверь. Стража впустила запыхавшегося Серьгу и виноватого, растерявшего важность Ардвана, отыскавшего Тадгу.

Молодой счислитель нашёлся на том самом месте, где полдня назад его застал государев призыв: в дальней пещере Книжницы, за крепостной стеной ящичков. Сказав Ардвану «ага», он решил перечесть никак не дававшуюся строку… и время остановило для него бег.

Ардван толкнул друга в спину:

– Челом бей, дурень! Прощенья проси!

Тадга послушно бухнулся на колени. И произнёс, будто одно слово всё объясняло:

– Вруцелето.

– Что? – удивилась царевна.

Сын рыбака упал рядом с горцем, взмолился:

– Смилосердствуйся, государь, он… он… как задумается…

– Вруцелето, сиречь «год в руке», – перетолмачил Ознобиша. – Одно из старых учений, отвергнутых за ненадобностью.

Тадга приподнялся, моргая. Глаза были красные, воспалённые. И видели перед собой уж точно не плеть на мыщице важного кресла.

– Есть рука счёта десятками, есть дюжинами и сороками. Есть рука умножения, и венец всему – рука времени.

– Особым счётом перстов познаётся день месяца и седмицы, всего же паче дни святых праздников, – снова пояснил Ознобиша. – Ныне всё сочтено наперёд и записано, посему…

– Круг солнечный – двадцать восемь лет, – перебил Тадга. – Ход луны обновляется за девятнадцать лет, и это приводит нас к великому небесному кругу. А вот земные круги: твердь знает сорок лет, море – шестьдесят и вся вода – семьдесят лет. Я начал вымётывать и нашёл, что нынешний счёт времени спешит на четыре дня, упущенные в Беду. Наши праздники незнакомы Богам, ибо мы справляем их в неверные сроки. Лечение бессильно против болезней, ведь лекари ошибочно…

Эрелис поднял руку:

– Ты не пришёл на мой зов.

Тадга заморгал чаще. Великие и малые числа, небесные и земные круги… Что, помимо них, имело значение?

– Ты встрял, когда я слушал своего райцу. Ты забыл, что читаешь мои книги и лишь до тех пор, пока есть на то моя воля. А теперь прочь с глаз, негодный слуга.

Тадга едва понял, ведь сказанное не относилось к учению числ. Ардван схватил друга за шиворот, заставил подняться. Пятясь, потащил вон.

Косохлёст гневно бросил:

– Тебя кто отпускал, краснописец?

Оба замерли. Тадга – недоумевая, Ардван – ужасаясь. Эрелис чуть шевельнул плетью:

– Ступай с ним и вернись.

Когда вновь подала голос дверь, царевич спрятал в ладонях лицо.

– Будь у меня вполовину такой дар к воинству, как у него к числам, Лихаря уже оплакивал бы котёл… Почему я не могу восхититься умом этого юноши и отпустить его заниматься?

– Ты поступил правильно, государь, – тихо произнёс Ознобиша.

Заменки переглянулись.

– Дядя Сеггар в нашу бытность взял отрочёнка, – припомнил Косохлёст.

– Незамаюшку, – улыбнулась Нерыжень.

– Видали мы отроков, но чтоб влёт хватали, как этот…

– Если голову не сломил, поди, уже витязь, хотя опоясывать у нас не спешат.

– Так вот, разок он не услышал приказа…

– Ох его дядя Сеггар бил-колотил!

Царята поёжились, особенно Эрелис, помнивший увесистую длань воеводы.

– Аж мне, – продолжал Косохлёст, – жаль стало дурня, а я его не любил. Ты простым словом, а дядя Сеггар латной рукавицей на ум направлял. Хотя парень тогда подвиг содеял.

– Когда царь силён престолом, он милостиво спускает вольности… особенно мудрецам и поэтам, – тихо проговорил Ознобиша. – Но для восхождения к трону необходим железный кулак. Ты собираешь дружину верных, государь. Тому, кто находит дела превыше твоих, в ней не может быть места.

Эрелис тяжело вздохнул, покачал головой:

– Не всякий способен быть перстом в кулаке. Третий царь моего имени знаменит только тем, что в его дни была обретена рука умножения. Пусть твой друг, Мартхе, до истечения двух седмиц забудет путь в Книжницу. И я больше не велю звать его, когда потребуются вернейшие.

На исад, оставленный порядчиками, понемногу возвращался народ. Затевать торг было поздно, люди больше толковали о деяниях дня.

Под тёплой сенью печи не смолкал голос дудочки. Все хотели слышать песню, тешившую праведного царевича.

– Нешто так и сказал – сыграй, мол, сиротка, для сироты?

– Так и сказал.

– И поднял своеручно? Не погнушался?

– И поднял. Вот здесь плечо тронул, белой ручкой за руку взял.

– Быть не может!

– А людей спроси, Жало. Не все, как ты, дома посиживали.

– Ты, Жало, посмей ещё третьего сына дурным словом бесчестить, кабы рундуки в обрыв не слетели.

– Пой, что ли, Кобец! Радуй нас, как царевича радовал!

Кобчика не стать было упрашивать. Песня, поновлённая нечаянным вдохновением, звонко отдавалась в крутых скальных стенах. Горожане, спешившие висячими мостиками, останавливались послушать.

…И я припомнил: был героем

Отец родителя отца!

Стоять с протянутой рукою

Негоже внуку храбреца!

Свою судьбу схвачу за ворот,

И вот что, люди, вам скажу:

Жесток и тёмен этот город,

Пойду-ка новый заложу!

Издю́жу нынешние беды,

Осилю труд, забуду страх –

И, может быть, в луче рассвета

Замечу лодку в облаках.

Отца под парусом рогожным

И мать, как прежде, у руля…

Чтоб с моря править им надёжно,

Затеплит светочи земля.

И я приветно вскину руку,

По праву в людях знаменит,

И гордый пращур подвиг внука

Мечом геройским осенит!

* * *

– Все девки дуры. Видали мы, как они царевичей отвергают ради певчишек! Воля твоя, брат, а я бы в Шегардай её не пускал. И без того бессудничает, срам, да и только.

Гайдияр сидел в опочивальне владыки. Ел масляный пирог, по недоразумению называвшийся калачом. Запивал пивом.

– В чём же срам? – грустно полюбопытствовал Хадуг. Его трапезу составляла пареная рыба без соли.

– С евнушком по городу шастает. То к ножевщикам, то в кружало. В книгах копается, в добычный ряд гулять ходит, про который ей вовсе знать бы не надобно. С мезоньками дерётся…

– Да? – оживился владыка. – И многих побила?

– Как Ведигу отделала, я тебе сказывал. Теперь вот при охраннице, а этой мои порядчики боятся, не то что мезоньки.

– Так оно не срам, а лишь резвость… С дурными девками ведь не пляшет?

– Не пляшет.

– На статных кузнецов не заглядывается? Вином допьяна не хмелеет? Казну в роковых играх не расточает?

Площадник покачал головой.

– Честь памятует, стало быть, – подумав, заключил Хадуг. – Всё же кровь по прямой от высшей царевны. Братишка суд выдержит – отпущу.

– Но, владыка…

Хадуг с тоской глядел на свою рыбу. Ни приправ, ни подливы. Иначе – ночные корчи, казнящая боль и безумный бег сердца, жестокая плата за век излишков и удовольствий.

– Да, я владыка, – проговорил он медленно. – Всего лишь. Эрелис станет царём. Он бесстрашно примет венец, который я убоялся на себя возложить. Ты сам знаешь, сколь памятливы цари… Кабы не припомнил нам тогда разлуку с сестрой.

– Чего боишься, брат? Он весьма мало знает про царский дар и почти не ощущает его, какое пользоваться. Я сегодня вполне в том убедился.

– Надеюсь, ты не слишком его придушил?.. Он не должен был догадаться…

– Обижаешь, брат. Я был осмотрителен, он лишь познал невладение.

– Однако так и не сдался…

– Я ждал уда́тка словом или деянием, но пришлось завершить бой самому. Силён старый Неуступ, молодого Неуступа вскормил!

– Мне ведомо, каково стоять против тебя, брат, – с оттенком восхищения промолвил Хадуг. – У нас будет царь, коего заждалась Андархайна! Я наконец смогу отдохнуть…

– Не пришлось бы, наоборот, поплясать, – хмуро предрёк Гайдияр.

Два истинных вершителя судеб посмотрели один на другого и засмеялись.

Будущее, которого чаял и боялся владыка Хадуг, было ещё далёким, зыбким, неясным. Стоит пальцем шевельнуть, и всё переменится.

Письмо Ваана

Славься и здравствуй во имя Владычицы, прегрозный господин и добрый друг мой!

Я уверен, твой великий предшественник незримо ликует, видя, как ты повторяешь его многие совершенства и готовишься превзойти их.

Воистину, пусть эта мысль станет исцелением твоей скорби…

Я не сдерживал слёз, читая, как славнейший из котляров, ехав лыжницей, низвергся в обвал, сломал становьё и ждал на ложе страданий, чтобы Правосудная разрешила его от бремени плоти…

Ещё грустней, что в чертогах праведных не все опечалились, подобно мне или тебе.

Благородный юноша, о коем столь неустанно пёкся почивший, принял страшную весть с редкостным безразличием. Увы мне, по мере взросления царственный отрок делается всё менее доступен нашему водительству. Он предпочитает делиться заботами своего ума с наглецами, чьё место в стражницкой и людской. Худородные взяли при нём немалую вольность, оттесняя воистину думающих мужей, украшенных знаниями и умом.

В первую голову это относится к дерзкому Мартхе. По возвращении он сделался ещё несносней, чем был. Его в открытую называют мучеником за государя. Представь, людское восхищение достигает болтовни о малом венце!

Тебе ли не знать, господин, как награждают выскочек, а вернейших сподвижников отодвигают – снова и снова…

Поскольку Мартхе ещё не вполне вернул способность писать, снисхождением владыки ему доставлены двое помощников из числа былых соучеников. Теперь он всюду разгуливает с искусным писцом, но я не об этом. Я уже довольно знаком с вольнодумием Мартхе и не особенно удивился, когда он отверг почти все книги, любовно и тщательно избранные мной, дабы положить начало книжнице Шегардая. Труд множества бессонных ночей вернулся на полки, взамен же походные короба наполняются писаниями крайне разноречивого свойства, годными не упорядочивать умы, а скорее смущать их… Но я снова отвлёкся.

Второй дружок несносного Мартхе оказался даровитым счислителем, поднявшимся в своём навыке к искусству деления, что по праву считается достоянием высших умов. Ему нет соперников в читимач, он легко обыгрывает даже Мартхе, когда-то принёсшего в Невдавень эту игру… Так вот, замечательного числолюбца, поистине способного прославить мысль Андархайны, Мартхе засадил за книги о звездословии и росписи дней. Ты, господин мой, знаешь лучше других, сколь опасны и малопочтенны сии науки, наследие племён, дерзновенно пытавшихся постигать пути звёзд. Когда Владычица замкнула от нас небо, мы сочли верным запереть и книги о нём. Открывать их – это ли не попрание её воли? Я-то надеялся, что при нашей жизни крамола так и пролежит под замком: пусть бы внуки задумались, на что употребить добротные кожаные страницы… Увы, я надеялся зря. Числолюбец Тадга посвящает им всё своё время, весь блеск ума! Не довольствуясь простым чтением, он сделал расчёты и громким голосом требует исправления порядка дней, утверждая, будто в Беду мы упустили несколько суток. К какому ещё богохульству могут привести изыски деятельного рассудка, впавшего в соблазн, я боюсь даже представить!

Накажи меня за мягкость, мой господин. Воистину, отреченные книги следовало давным-давно истребить… Моё упущение!

Ещё из малозначительного. По своём возвращении Мартхе стал избегать холода, замечательно соответствуя придворному имени, означающему «гусиная кожа», а также с трудом выносит упоминания о дикомытах…

И последнее, господин мой. Вот подмётный листок, изъятый у сказителей на исаде. Порядчики хорошо помнят, как среди черни возымела хождение преглупая песенка, порочившая их венценосного воеводу. С тех пор любые писания, забавляющие народ, доставляются наиболее грамотным людям вроде твоего почтительного слуги. Здесь упомянуто о котле и о тебе, вот почему я прилагаю бренный листок. Написанное не показалось мне напрямую враждебным, тебя скорее желают видеть преданным слугой нового правления, коим ты, без сомнения, и являешься. Говорят, будто пророчество о несогласии и замирении было действительно произнесено, я слышал тому подтверждения из нескольких уст.

Ты также найдёшь здесь указание на будущую свадьбу царевича, но нам не открыто ни сроков, ни имени обетованной невесты.

Не так давно Меч Державы наполовину шутя предложил великому брату жениться, однако тот не выказал радостного волнения, свойственного молодости. Насколько я знаю от нашего верного радетеля, шегардайский царевич ещё девствен, и даже охранница при царевне, истая красавица, ему скорей как сестра. Нам позволительно было бы вспомнить Хадуга Жестокого, избравшего красоту юношей, но на осторожные расспросы следует неизменный ответ: мол, древнее благочестие велит хранить плотский пыл для невесты. Значит, мысль о женитьбе не вполне противна наследнику. Следует лишь гадать, на которую из знатнейших дев Андархайны падёт его выбор, поддержанный волей правящего владыки. Женский рассудок не сравнится с мужским, юные девы легко внушаемы… Впрочем, мне не следует писать этих слов, ибо в том, как привлекать людей и обращать к пользе их дружбу, ты разбираешься гораздо лучше меня.

Прости, господин, мою любовь к ничтожным подробностям, происходящую от чрезмерной учёности. Опять-таки твой учитель, бывало, расспрашивал даже о юношеских прыщах престолонаследника, а что может быть менее значительным? Надеюсь, нынешние известия, при всей их скудости, окажутся полезны для нашего великого дела.

Итак, вот листок, принесённый порядчиками.

Достаётся гадалкам особенный дар

Неприятно правдивого слова.

Предрекают они то потоп, то пожар

И прохожего за руку ловят.

«Если бочки водою наполнишь, мой свет,

Отстоишь и пожитки, и крышу!»

Но сердитый прохожий бранится в ответ

И спасительной речи не слышит.

«Просмоли свою лодочку, вынесла чтоб

По волнам, угрожающим суше!»

Снова ругань в ответ… А назавтра – потоп.

И пожара ковшом не потушишь.

Мы намёки провидиц считаем за ложь,

Твёрдо знаем – всё будет иначе,

Нам несчастья сулят, чтобы выманить грош!..

А потом вспоминаем – и плачем.

Так бывает сегодня, бывало и встарь.

Кол теши на главе непокорной!..

…Вот недавно возвысился новый котляр,

И гадалка раскинула зёрна.

«Он с царём не поладит, – открыли бобы, –

Будет груб с молодою царицей,

Он силён, но куда ему против судьбы?

Всё равно перед троном склонится.

Осеняет победа – так думает он –

Непременно того, кто зубастей,

Но разумный не станет переть на рожон

Против древней и праведной власти.

Пусть хитрят, пусть открыто встают поперёк,

Порываются силой на силу!

Воля наших царей – неизменен итог –

Об колено упрямцев ломила.

Никому не нужна роковая борьба,

Что державу порушить готова…»

…Вот такая гадалке открылась судьба,

Да услышат ли вещее слово?

Расспрос о сиротах

В краю, где пытаются соблюдать благочиние, не любят чужих.

Человек сторонний, он ведь неведомо откуда приходит. Приносит на себе неведомо что.

Правоверному люду без надобности обычаи дальних краёв. Там, где мало слушают Мать, почитая её всего лишь одной из Богинь, доброе родиться не может. Зато с лёгкостью цепляется скверна, торящая путь лихоманкам, невстречам, тёмным поветриям!

Чужаку, вынырнувшему из метели, отворили ворота лишь за то, что псы в его нарту были впряжены веером, по-левобережному. Не парами, как прягли дикомыты.

Один дикомыт в Сегде уже имелся. Хватало с лихвою, больше не надобно!

Человек назвал себя Ажноком из Долгопрях. Когда стали снимать алыки с собак, он не смог встать. Сломав ногу у Ледового Схода, двое суток лежал, примерзая шубой к лубью. Псам спасибо: унюхали старый след, домчали к жилью…

Спасительную полозновицу проложили несколько больших дровней, державшие путь на бедовник. Сегжане на всякий случай не стали про то болтать с чужаком. Сглазить – дело недолгое. Брёвна пойдут на дома, а в домах до старости жить!

Гость же нечаянный, едва в себя воротясь, давай спрашивать, где да у кого есть сирые отрочата. В доме приёмыши.

Спрашивал жадно, нетерпеливо. Сегда насторожилась. Начала перешёптываться.

Дикомыту с дружком большак в своё время позволил остаться, потому что их Геррик привёз. Опять же люди в здравом уме не отказывают витязям в тепле и приюте. Иначе доищешься кары. Да не от Матери, а поближе. Насядут разбойнички, к кому за выручкой побежишь? К ближайшей дружине. А там все знают друг дружку, и у всех память отменная…

Сегда гудела пересудами:

– Геррик наш муж отбойный, всё по чужбинам шарахается.

– Зато дом полная чаша, как такого не уважать!

– А этот Ажнок долгопряжский, кто знает его? Чьё слово за него молвлено?

– И на расспросы поди смолчи. Мало ли, вдруг от котляров прислан! Зане их поезд скоро появится…

– Сирых, скажут, всюду хватает, лишь в Сегде ни одного, это как? Правду бают или здесь от Матери отбежали?

Вот и вышло, что для начала поведали вопрошателю только про одну молодёнку. Сноху того самого Геррика. Привезённую, ну надо же, с правого берега. О ней было точно известно, что сирота.

А что молодой муж и батюшка богоданный оба в разъездах, так оно даже к лучшему. Кто с гостем беседы разумные поведёт, кто плечом бабоньку заслонит? Не постояльцы же?

Поглядим, решила благочинная Сегда. Посмеёмся…

– Тётя Ишутка! Тётя Ишутка!

Весть, как водится, доставила соседская ребятня.

– Тётя Ишутка, у Лыкова пожильца к тебе великое слово!

– Сделай милость, злато-серебро мужнее на ушках приподыми!

– Не в пронос чести сказанное послушай без страха!

Золото-серебро раздвигать нужды не было. Ишутка много не надевала, только лишь в защиту от нескромных речей. А вот к чреву, круглившемуся под просторным суконником, рука едва не метнулась. Что за пожилец, что за слова несовместные? Какое такое дело у него к мужатой жене?.. Сдержала движение. О том, что забрюхатела, ведала семья и два брата назва́ные. Иным незачем.

– Тётя Ишутка, захожень долгопряжский челом бьёт на просьбе!

– Сам бы пришёл, нога не велит.

– Дело ему непременное до тебя!

– Дядька Ажнок всю губу полозьями исчертил, всюду спрашивал, кто без холи родительской подрастает!

При этих словах, звонко брошенных через тын, за домом прекратилось уханье колуна, рвавшего кругляки на поленья.

– Куда? – осерчал мужской голос.

Серенькой тенью прошмыгнул отрок. Берестяной трухи с одежды не сбив, сокрылся в сенях.

– Котёха, – удивилась Ишутка.

Следом в передний двор вышел постоялец-витязь, именем Крагуяр. Хотел было с трёх шагов закинуть колун в кадку с талой водой, передумал, подошёл, опустил.

– Это кто тебе, Кайтаровна, беспокой причиняет?

Витязь был грозен, как полночный буран. Чёрные волосы на глаза, снизу во все щёки такая же борода, и в ней белые шрамы, брови сросшиеся, мохнатые. Дети с визгом хлынули от забора.

– Дело до меня чужому чуженину, что у Лыки лежит, – растерянно пояснила Крагуяру Ишутка. – Прийти просит милости ради… А как я пойду?

Не с холопами же через деревню спешить. Не с дедушкой ветхим.

Крагуяр слыл неулыбой, но взгляд потеплел.

– Так я провожу… если матушка свекровушка благословит.

Крагуяр въехал в Сегду распластанный на санях. И очень больно, медленно выздоравливал. Досталось ему при Сече от самого Лишень-Раза. Еле выручили крепкий шлем да верное оружие – совня, принявшая втулкой страшный удар.

Совню прямо в Устье оживил умелый кузнец, ходивший на лодье у Сенхана. Перековал втулку, сделал ножи взамен искорёженных. Древко Светел обещал в лесу поискать, прочное, черёмуховое. Как быть с расклёпанным шлемом, Крагуяр ещё не решил. Ковалю здешнему поклониться? К другому шлему привыкнуть, что Сеггар подобрал из добычи? Схожему, но не родному?

И нужен ли он теперь вообще будет – шлем…

– Как глаза твои нынче? – едва вышли на улицу, спросила Ишутка.

Витязь невесело отшутился:

– Который?

Удар Ялмака что-то расклепал у него в самой голове. Каждый глаз по отдельности видел хорошо, смотреть в оба не получалось. Крагуяр колол дрова, кривясь так и этак, попеременно. Радовался вернувшейся силе. Если бы не глаза, хоть беги куда-нибудь на торжок узнавать, что́ слышно про Царскую.

Сеггар, ясно, не выгонит… Сеггар и Летеня глухого оставил бы…

– Как мыслишь, на что Ажнок этот о сиротах пытает? – спросила Ишутка. – Родню вздумал искать? Сколько лет!

Улица раскисла после недавней метели. Деревянные мостки пора было поновлять. Крагуяр щурился, выбирал дорожку получше. Ему-то падать не страшно, отряхнулся, дальше пошёл, а вот ей…

Он сказал:

– Может, и родню.

– Губа Шегардайская, говорят, велика, в один год не обшаришь… – рассуждала Ишутка. Она опиралась на ухват, как прилично жене, вышедшей со двора в отсутствие мужа. – И позже много люду свои места покинуло. Тут след нашёлся, там потерялся…

«Ездит, тщится дознаться хоть полсловечка про молодого купца, сгоревшего на торгу. С женой и дочерью годовалой…»

Ишутка того прямо не говорила, но, ясно, надеялась.

– Может, и родню ищет, – сурово повторил Крагуяр. Огляделся порознь левым глазом и правым. Наклонился, тихо добавил: – А может, смутный он человек… недобрый подсыл. Про Светелка нашего выведывает.

– Ой! – Ишутка хотела прикрыть рот ладошкой, чуть в лоб себе ухватом не сунула. Отколе взялся Пеньков младший сынок, она знала с пелёнок. А ещё – что сторонним людям про то ведать излишне. Ну андарх. Ну по телу буквицы самородные. Чай, не хвост, не две головы. И вообще, избяного сора абы перед кем не метут.

Они с Крагуяром шли сперва заулками, избегая людей. Потом свернули к серёдке, где поновляли избу сыну старейшины.

– Почто Котёха удрал? – спросил витязь.

Ишутка отмахнулась рогатым посохом:

– Всё ига боится. Что взять с пасынка горького, ни от кого заступы не ждёт.

Крагуяр хмыкнул с презрением:

– До седых волос бежать и прятаться будет?

Ишутка смолчала. Крагуяр не Светелко, с ним не заспоришь.

Вот попрекнёт она: «Тебе хорошо о смелости рассуждать!»

А он посмеётся: «Нам с Незамайкой витяжество с неба упало?..»

И выйдет она дурой-бабёнкой, гордых дел не смыслящей. Крагуяр, конечно, вслух не скажет, но подумает. И она будет знать, что подумал, и приключится на душе смута.

Ишутка всё же заметила:

– Светелко наш хоть не прячется, а имя под спудом хранит.

Крагуяр склонился ниже, вновь шепнул в ухо, невидимое под кикой:

– Тайна его угрозна и сокровенна. Незамайка на привалах стружёной рыбой нас обносил, по двои санки тянул. Пока рубаху на нём раненом не завернули, никто и не знал. Сама суди, даром ли скоморошек с торга на торг кукол выводных возит, царского сына песней зовёт? В кружало придёшь, девки льнут, сами хитро выспрашивают, верно ли, будто спасся Аодх и живёт ныне тихо, безвестно…

Царские дела Ишутку не занимали. Цари витают в коренной Андархайне, в золотых теремах, что проку думать о них? Иная забота ближе гуляет. Шагает рядом Крагуяр, и шёпот входит в ухо жаром, а дыхание чистое, не противное, и сильна рука, несущая её руку. Сильней, чем у Кайтарушки, чья старая вышиванка лелеет, хранит непраздное чрево…

Будь здесь Светелко, Ишутка впрямь шла бы с братом.

Кайтар весь иной. И мужество в нём клокочет вовсе не братское.

Вот как с этим быть?

Он почувствовал, отстранился, плечи расправил. Уже совсем близко постукивали плотницкие топорики. Сруб рос над забором. Как раз во дворы поглядывать, парней с девками высматривать за углами!

Домохозяин уехал на бедовник за брёвнами, и с ним Светелко, охочий до леса. Верхом на переводине сидел Павага. Над срубом высовывала головы ватажка, одним плечом ходившая и на труд плотницкий, и в кулаки.

– Далеко ли, свет Кайтаровна, во имя Владычицы собралась?

– Крепко верит сынохе матушка богоданная, со двора отпустила.

– Ишь, с ухватом идёт, а прежде не видели…

– Что не отпустить, с хоробрым-то витязем!

– Да об руку.

– На Коновом Вене о стыде бабьем не слышали.

– А муж плёткой мягонькой не приучил…

Павага же запустил полушёпотом, уже в спину:

– От которого нагуляла? От жарого или от чёрного?

И обвалился хохот. Мужской, грубый, безжалостный.

Ишутка носила бремя легко, без дурноты и причуд, но тут перед глазами поплыло. Вот, значит, которым судом рассудили в Сегде Кайтарушку. Дикую дикомытку привёз! Оставил с двумя гостями сторонними! А те, понятно, зря времени не теряли…

Крагуярова локотница под дрогнувшей ладонью проросла сталью. Витязь коротко глянул вверх. Ишутка ждала с ужасом: сейчас крикнет в ответ, начнёт ломиться в ворота…

Крагуяр впрямь повернулся к сомкнутым створкам. Стал задумчиво рассматривать.

Красивые были ворота. Новенькие, в искусной резьбе. Летели по белому свежему дереву пернатые андархские письмена, слагались в строки хвалы. Ворота успели прозвать Красными – за роскошь и красоту. Ишутка андархской грамоте разумела не слишком. Дома, годы назад, учили братья Опёнки, ныне – Кайтарушка, но много ли желанный дома бывал?

Витязь, похоже, прочёл. Качнул головой. Хмыкнул.

– Что смотришь, желанный? – спросил весёлый Павага. – Нешто строиться у нас в Сегде надумал?

– А то давай, – встряли ватажники.

– Тут у нас люди добрые, увечного не обидят.

– И друг рядом… с подругой…

Крагуяр отмолвил раздельно, невозмутимо:

– Гадаю вот, много ли хозяин резчику заплатил.

– Много ли, мало ли, – зашумели плотники, – то им ведомо!

– Без дурных советов решалось.

– Ты, витязь, всю добычу растратишь, а таких не поставишь…

– Сам хозяин, – спросил Крагуяр, – начертанное постиг?

Павага, скорый на язык, запнулся с ответом. Он-то свою память бесполезным не забивал, ему что узор покромки набо́жника, что эти вот буквы.

– Ты будто постиг…

Крагуяр добавил с прежним спокойствием:

– На резчике доправить бы за обиду. Вместо благословения проклятие сотворил. Знамо, бескрепостны эти ворота, долго не простоят.

– Врёшь! – заорали сверху. – Впу́сте стращаешь!

Твёрдости, однако, в голосах не было. У витязей всё не как у добрых мирян. Свои пути, свой круг, свой закон. И знания тайные. Сокровенное ведовство. Мало ли…

Павага только и нашёлся сказать:

– Придёт жрец, освятит, оно и развеется…

– Проверь, – посоветовал Крагуяр. – А стращать обычая не держу. Идём, что ли, Кайтаровна, странник нас ждёт.

Когда пришли, Ажнок-долгопряжин сидел во дворе, едва видимый среди льнущих псов, холёных, крупных, пушистых. Хозяин Лыко наскучил воем в собачнике, велел выпустить Ажнокову упряжку. Пусть уверится зверьё: хозяин живой. Псы уверялись шумно, деятельно. Вылизывали щёки, обнюхивали ногу в лубке. Толкались за право сунуть голову под хозяйскую руку. Визг, писк, смех, весёлая ругань.

Подошедших Крагуяра с Ишуткой псы тоже обнюхали, но не так рьяно, без ревности.

– Здравствуй, гостюшка желанный, неведомый, – поклонилась Ишутка. – Вот, пришедши до твоего здоровья, как ты велел.

В Сегде было принято добавлять «во имя Владычицы», но она запуталась, не привыкла.

Дядька Ажнок рассматривал молодую купчиху сперва жадно, после, кажется, опечаленно. Родинки на щеке не нашёл? Голоса любимого не признал?.. Ишутка моргала, стискивала ухват. Пыталась взывать к смутной младенческой памяти, но оттуда, из огнистых потёмок, отклика не было.

Она так и сказала:

– Прости, гость желанный. Уж как рада бы к ножкам по-родственному припасть…

Ажнок обнял рулевого пса, взъерошил пышную гриву.

– Ты, дитятко, о себе много ли помнишь?

– Вовсе ничего, дяденька, – снова поклонилась Ишутка, виновная, что порадовать не сумела. – С дедушкой Игоркой подрастала внучкой приёмной. Он сам семьян потерял. Меня на пепелище годовалую подобрал…

– Может, рубашечка детская сбереглась? Узор глянуть бы.

Ишутка дрогнула:

– Сгорела рубашечка…

Перешитая из материной, напитанная родительской ограждающей силой, рубашечка защитила дитя. Сгорела на теле, рассыпалась пеплом, вобрав погибельный жар. Пламя Беды не убило Ишутку, не обезобразило. Лизнуло нежную кожицу лишь на спине и чуть ниже. Соседские братья-озорники пытались дразнить. Устыдились беспомощных слёз, сами же утешали.

– Как горели, не помню, – тихо проговорила Ишутка. Померкла, опустила глаза. – Батюшку, матушку, братьев-сестёр, если были… И как дедушка на руки взял, тоже не помню… Только то, как лежу у тёти Равдуши… мази едкие…

– А может, дедушка твой крепче припомнит?

Крагуяр нахмурился, глядя на едва не плачущую Ишутку:

– Ты, долгопряжин, смотрю, своё горе по белу свету носишь и людям раздаёшь, авось самому полегчает. Добрая купчиха к тебе через всю Сегду не убоялась бежать, вместо того чтобы домом мужниным править, а ты её за это печалишь. Теперь ещё деда норовишь с полатей стащить, чтобы по дороге рассыпался! Не твоя они кровь, иначе сразу признал бы. И что за спешка великая про давние дела вопрошать? Срастётся нога, сам до купецкого двора дохромаешь.

Вот такое бессчастное случилось хождение. Смутило ясную душу былыми скорбями да новых прибавило. Обратно домой Крагуяр вёл Ишутку подальше от новых ворот, белевших резными птицами, рыбами, красными буквами. И рука от локтя до кулака то и дело вновь прорастала железными гвоздями.

Вести из дому

В первые дни, когда Светел барахтался на краю смерти, его неотвязно преследовал морок.

Взлобки Левобережья, откуда ещё виднелась Светынь. Знакомые ёлки, возросшие то ли из разных корней, то ли из одного. Ёлки гнулись под страшным приступом ветра. Особенно та, что была потоньше, помладше. Она всё трудней распрямлялась, готовая надломиться… И вот снова покатились снежные клубы, но тут старшая качнулась вперёд, заслонила… И рухнула, приняв крушащий удар.

Светелу мерещились даже слова, произносимые звонким, восторженным мальчишеским голосом. В бреду Светел ясно слышал эти слова. Ужасался, запоздало постигал смысл. Приходя в себя – не мог вспомнить.

Минули дни и ночи, бред оставил его.

Теперь он был здоров. Ну почти.

День задался вёдреный. Серое небо стояло высокое и неподвижное, сбитая куржа повисала в воздухе облачками.

«А вот с этим брёвнышком я бы повозился…»

Когда-то это был красавец-бук, тянувшийся зелёной головой к солнцу. Серая кора, долгая, ровная голомень.

– Ты, дикомыт, такое древо видал разве?

– Видал, – сказал Светел. Он сидел на самом верху воза, взавёрт стягивал верёвки.

– Да ну.

Светел спрыгнул на снег, похлопал по комлю:

– Сердцевина красная, значит сто лет прожил. Вот тут слой нарос после морозной зимы. Нутро звездой, гнили нет, ни белой, ни чёрной. Можно на теснинки колоть.

– Отколь знаешь? У вас там одни ёлки растут.

– Атя научил… отик по-вашему. Он лыжи источил.

Буки на Коновом Вене вправду редко встречались. Однако Жогу Пеньку кряжики привозили. Буковые дощечки шли на верхние стороны лыж, из них гребни точили. Ныне Светел был бы рад вырубить плашку на гусельный лежачок и шпеньки. Прикинуть наконец, исправились ли ошибки Обидных, потом уже браться за дарёную ель.

Но не у мораничей дерева ради гуслей просить.

Или как?..

Первую сажень комля, разорванную при падении, самую лакомую для Светела, отдадут небось на жаркий уголь для горна. «Может, погодя сходить в кузницу? За серебро выкуплю…»

Ибо теперь Светел был богат. И Крагуяр был богат. Только Светел радовал себя привычным трудом, а Крагуяр злополучный лишь по деревне гулял. Потому что здоровья никаким богатством не поторопишь.

Кругом простирался бедовник. Медлительным оботурам день до вечера к дому брести. Добрые сегжане молили Владычицу о весне и не трогали ближний лес, обойдённый Бедой. Ездили в дальние угодья, рубили снег, выкапывали поваленные стволы. Не бросали ни веток, ни вершин, всё везли домой. Что в дело, что на дрова.

Всё же не таковы оказались мораничи, как он себе малевал.

И ребятня у них была резвая, любопытная. Правильная.

– Дяденька! А покажи, как витязи мечами изяществуют!

– Ну хоть одним, не двумя…

Это они подглядели, как он в Ишуткином дворе воинское правило исполнял. Глазёнки разгорелись, детвора насела на забор, чуть колья не вывернула. Ходила хвостом – покажи да покажи.

Старшие взялись щунять:

– Отрыщь, неуёмные! У витязя раны болят.

– Сляжет, вы на саночках отвезёте?

Светел повёл плечами под кожухом. Он довольно себя испытал, ворочая брёвна. Рубец у лопатки глухо тянуло, в глубине вила гнездо боль. Хорошая боль, верная. Так болит, когда заживает. Знак, что неможно щаду себе давать. Ныне заленишься, после замаешься!

Мальчишки надули губы:

– Какое поляжет, вона скачет, то на воз, то с возу…

– Цыц! – свёл брови старейшина.

Светел улыбнулся. Дескать, всё в порядке, не развалюсь. Старейшина махнул рукой: ну вас! Что взрослый, что малые!

Светел прыгнул в сторонку от воза:

– А становись! Бери мечи, нападай, принимать буду!

Сегжата вмиг расхватали последние хворостины. Все хотели биться двумя. Путались в руках, попадали друг по дружке, мимо Светела. Степенные мужи сидели у полоза дровней. Брали передых, жевали строганину, вели неспешные беседы перед дальней дорогой.

– Смущает витязь детей.

– Мы люди мирные, наше дело правду Царицы нести…

«Ага, всяк жил бы добром, кабы не соседи-злодеи…»

Светела будто подслушали.

– А с немирьем явятся, к кому плакать?..

– Чья дружина поблизости ходит?

– Окаянного видели. К восходу бежал.

– Доищись их, когда нужны…

Светел вынул меч из руки отрочёнка, обозначил тычок в лицо рукоятью, сказал:

– У вас, верных мораничей, котёл есть. Воинский путь.

Возле саней помолчали.

– Тебе, дикомыту, отколь про то знать?

Светел принял разом двоих юных воителей. Направил друг в дружку. Отнял палки, чтобы не напоролись. Пустил одним кубарем по снегу.

– У меня там брат старший.

Выговорилось без прежней надсады. Дрогнула струночка, прозвенела тихонько… Точно так правее хребта вначале жгло живыми угольями. Думал, никогда не срастётся. А вона – мечами махать, брёвна из-под снега неволить.

– Чудовые дела! Будто правобережника взяли?

«А вот и взяли. У вас, гнездарей, ещё при Ойдриге доблесть кончилась, заёмную ищут…»

– Будто врать буду?

Старейшина расправил бороду.

– Неодолимо тайное воинство. Кудашку разбойного извели, а и кудашат, слышно, добрали.

«Какое тайное воинство?! Это мы их посекли!»

– …в дальнем, слышь, Обустроевом острожке.

«В каком ещё острожке? Возле Сечи…»

– Повольнички что тараканы. Изведёшь, новые явятся. Свято место…

– Языком про святое не мети.

– Прости, Матушка Милосердая…

«Крепче своей Моране молись. Глядишь, тараканов всех поморозит…»

– Так-то правда. Без Кудашки горя довольно. Слыхано, за Шерлопским урманом лихой Голец лютовал. Все пути залёг, ни проезду не давал, ни проходу. Догола обирал, за что и прозвание. Стал жаловаться народишко, дошло до великого котляра… и нету теперь ни Гольца, ни двора его.

– А иные бают, злодея не наши примучили – дружина захожая порадела.

Это говорил седой крепкий дед, отдавший кузницу сыну. Светел понял: его хотели утешить.

– Чья дружина?

– Да прежде незнаемая. Калашники прозываются.

Светел хотел возгордиться, не успел.

– Котляры, слыхать, об нынешнем годе снова поезд шлют за сиротками.

Светел запнулся, чуть мелькнувшую палку не пропустил.

«Поезд! Ветер с Лихарем! Выйти встречь… под личиной в попутчики напроситься… а там Чёрная Пятерь… Сквара…»

– Вот сядет в Шегардае праведный Ойдригович, – сказал старый кузнец, – он уж все бесчиния прекратит.

И Светел опамятовался. Взял под мышку обе палки одного супостата, пригрозил ими второму.

– Без чести бьёшь, дяденька, – разобиделся первый. – Я тебе пазуху порезал!

– А я в броне кольчатой. – Светел вскинул руку, останавливая сражение. Мужи сегдинские поднимались, сбивали снег с охвостий кожухов. Пора было в путь.

– Ты, витязь, ногами пойдёшь или, может, на воз присядешь, передохнёшь?

Светел вежливо отрёкся:

– Благодарствую на берёге. Я ещё у речки малость пороюсь… Побратиму шест черёмуховый обещал. Езжайте надёжно, я догоню.

Вынул из снега воткнутые ирты – и был таков.

Светел не кривил душой, просто недоговаривал. Крепкий черёмуховый шест, обещанный Крагуяру на древко для совни, уже был припрятан, только забрать. Задержался он на самом деле ради иного.

Стоило остановиться на бывшем речном берегу, в едва различимом распадке, как на Светела, стелясь в невозможно низком полёте, бросилась молоденькая искристо-белая сука. Это не Рыжик, громадный даже для симурана! Лапушку он просто подхватил на руки, обнял, барахтающуюся, визжащую. Дал опрокинуть себя в сугроб и блаженно замер, принимая ледяные вихри из-под крыльев и жаркий, влажный язык. Отозвалась ли рана, даже не вспомнил.

«Я вести принесла тебе, Аодх, брат отца!»

– Что в гнёздах? Всё ладно?

Хотя уже понял: ладно не всё. Рыжик выслал к нему щеня неразумное, сокровище-дочку. Не сам прилетел, не кичка-воина в путь отправил, даже не взрослую суку, могучую и свирепую… Значит, приспело несчастье, ну́дившее вожака всех держать близ родного хребта.

…Лапушка, свернувшись у него на руках, уже падала сквозь туман к твёржинским избам. Всё, что неслось перед Светелом, было как бы очерчено радужными каёмками. Верный знак: показывала не своё. Если верить цветам, память принадлежала сестре. Вот мелькнул кончик бьющегося крыла… Точно, младшая Золотинка.

Кругом Пенькова двора юрил народ, во дворе стояли семьяне, напротив – Кайтар. Несясь крутым винтом вниз, Светел перечёл своих. Бабушка, мама, Жогушка, Летень! Живые, на ногах! Они разговаривали с Кайтаром, но отвлеклись, узрев Золотинку.

Взмахи крыльев погнали по двору земляную труху. Светел-Золотинка сразу отметил мамин просторный, высоко подпоясанный суконник. Как же она была хороша сейчас, мама Равдуша, в славе зрелого материнства, в ярких радугах памяти!.. Светел не думая отдал бы всё нажитое мечом, лишь бы припасть к ней, обнять, уткнуться, как в детстве… Сука обоняла запах маминого здоровья, близившегося рождения. Жогушка припал на колени, обнял золотую летунью… чтобы тотчас вскочить с криком:

«В Сегде Светелко! Сам пришёл, ножками! Нипочём раны его!»

«А я тебе про что, государыня? – подбоченился Кайтар. Указал на два больших короба. – Сын твой от честной ратной добычи кланяется дому отеческому!»

Равдуша на короба едва поглядела. Плеснула рукавами, собралась за чем-то бежать в дом. Её, полнотелую, удержал Летень, а в избу поспешила бабушка Корениха.

Светел вдруг понял, что понятия не имеет, какими животами оделил его Неуступ. Когда грабили Ялмака – лежал в крови. Позже кое-как прохрипел Геррику: «Возьми на продажу. Остальное моим…»

И более не заботился.

Мелькнуло на краю зрения носатое личико Шамши Розщепихи. Завидущая старуха тянулась изо всех сил: с забора в грязь обломиться, но на бранную добычу одним глазком глянуть! Розщепиха вдруг тоже показалась Светелу родной. Любимой почти. На неё ли обижался, ребятище бессмысленное? Её ли озорными песнями злил?..

Корениха вернулась, отдала Равдуше мягкий свёрток. Та, разворачивая, шагнула к Кайтару…

Эх! Лапушка повела уже новый сказ. Свой, самовидный.

Светел судорожно глотнул: кругом вновь разверзлась воздушная бездна. Белоснежная сука скользила понизу туч, вырываясь в чистую стынь, пронизывая туман. Внизу расстилалась необозримая пустошь, нарушенная голыми костяшками гор с отрогами леса. Лишь острое зрение симурана могло различить внизу лыжников, короткие чёрточки санок…

Гордо развёрнутое снегириное знамя!

Братья-калашники стояли кружком. Слушали незнакомого паренька. «Какие чувары? Что за Раченя?..»

Он не понял. Встревожился.

Пустошь сменилась горным хребтом. Не заоблачным, но суровым: шапки льда, отвесные кручи, ущелье с дымной расселиной.

Дорога, врубленная в скалу…

Сеггаровичи были рядом, но Светел их не увидел. Лапушка летела почти всё время в тумане. Летела тяжело, как сетью опутанная. Много сил нужно, чтобы водить облака… Внизу раздалось глухое «Хар-р-га!», отчего сердце Светела подпрыгнуло и заныло, а из серого марева неестественно медленно выплыла стрела. Железко гвоздём, ярко-красные перья…

И всё.

Светел сидел на снегу, обнимая льнущую к нему крылатую суку.

– А дальше, Лапушка? А дальше-то что, милая?..

Черёмуховый шест, добытый из снега, Светел привязал за спину. Побежал назад в Сегду.

Где-то далеко, за несчётными закроями, Царская вершила новый подвиг. Может, равный битве у Сечи. Вместе с калашниками. Отстаивала Рыжиково гнездовье от злых ворогов. Плечом к плечу с Гаркой… Зарником… с Небышем, весёлым загусельщиком…

«Одному мне места среди них нету!»

Крагуяр, оправившись, разыщет дружину. Вновь будет жевать строганину, поднесённую отроками. Ходить в развед, вставать стеной, напирать клином…

«А тебе, Незамайка, путь иной. Заповедный. Как в силу войдёшь, приказываю идти в Шегардай. Там Эрелиса на государство ждут, в отца место. К нему приглядись… Ну и мы не задержимся… Да не вздумай мне, говорю, сам собой в дорогу пуститься! С Герриком, с другим обозом каким…»

Будь проклята эта рана. Месяцами тайну берёг, а тут…

И всё.

И сколько себе ни тверди, что в дружину пошёл не за подвигом, не за славой… Всего лишь имя обрести, чтобы почёт андархский услышал…

Без толку.

Мальчишеская обида жгла горло. Светел гнал так, что боль в едва сросшихся мышцах стала злой, опасной. «А и пусть!»

Всё же яростный труд тела неизменно отзывается душе благом. К тому времени, когда впереди, в тонкой дымке мороза, возникли заиндевелые сани, Светел немного успокоился.

«Прав Сеггар. Воинства я достиг. Спросят вельможи: кто речь держит? А вот кто! Не из лесу подъёлочник – Аодх Светел, в воинстве Незамайка, витязь Сеггара Неуступа! Где там ваш Высший Круг? Настаёт пора царские знаки оказывать, Аодхом Пятым венчаться. Чёрную Пятерь по камешку разносить, чёрным прахом развеивать. Ветра с Лихарем латными кулаками в землю вбивать…»

«Куда, крапивники, брата Сквару запрятали?!»

«Кто спрашивает?»

«Аодх, сын Аодха, пятый этого имени!»

Вот истая цель.

Диво дивное. С каждым шагом делалось легче.

«Путь Сеггара – доблесть воинская. Купец ему если вверится, от лихих людей надёжен идёт. Друг в незнаемом краю затеряется, Сеггар до края мира дойдёт. Своим стена, бессильным броня, врагу честный бой. Трудно Сеггару, зане дружину судят по воеводе. А царь? По царю судят державу. Оттого путь царя – заповедь. На царя со всех сторон смотрят. Царь в подданных волен, в себе – нет. Отец говорил, Справедливый Венец носить страшно, больно и тяжко. Вот на какой путь меня Сеггар наставляет. А я? Печалюсь, дурак. Обиден, что без меня злым помытчикам усмирение сотворили…»

Светел догнал поезд лесорубов. Пролетел мимо гружёных саней таким страшным ходом, что обозные псы залаяли уже вслед.

«А смогу! А всё одолею! Где ваши раки зимуют, мы весь год живём…»

– Погнали наши затресских!

Неугомонные мальчишки отозвались на лихой вопль Светела, припустили было всугон, но какое! Только снег вихрями, искрящейся полоской куржи, не скоро оседающей в тихом воздухе. Поймали дикомыта на лыжах!

Седой возчик покачал бородой:

– А на рожу чистый андарх.

– Чудны орудья Царицы, – вздохнул другой. – Злое племя, а справного парнишку родило. Может, красной девкой повяжем его, да и останется?

Кровавый след

Всё же мало гоняли и колотили его в дружине, пока отроком был. Ещё три тысячи синяков – глядишь, насторожился бы посередине деревни. У белых резных ворот, когда здоровался с плотниками.

– Спорина вам, делатели! Лесные добытчики на возах едут, к вечеру будут.

Сверху еле ответили. Торчали какие-то встрёпанные, недобрые. Ну да Светел ни с кем тут брататься не собирался. Мало ли, перелаялись, один другому плаху на ногу обронил? Во все свары вникать – нос вырастет, как у Розщепихи.

Минуя ворота, он разглядел на уличной земле кровяные пятна – неровной вереницей за угол. Светел и сам туда направлялся, но скверное это дело – идти по следу несчастья. Уж лучше берегом озерка, хотя той улицей было дальше.

На его пути царило странноватое безлюдье. Двое парней, попавшихся навстречу, как-то спешно скрылись из виду. Даже не поздоровались.

К просторному купцову двору Светел подошёл бодрый, нетерпеливый. «Крагуяра усердней стану лечить. Пусть скорее глаза на место поставит. И живой ногой летит к Сеггару, а я – про обоз попутный разузнавать…»

Ворота стояли не то что замкнутые – кажется, заложенные изнутри. А прямо перед ними чернело рудяное пятно. Последнее в горестной веренице.

Веселья как не бывало. «Да что тут стряслось?..»

– Эй! Ночевать пустите али снаружи оставите?

Светелу отворили калитку. Герриковы домочадцы смотрели с видимым облегчением.

– Не вели казнить, твоя почесть, добрый господин витязь… – стянул колпак дединька Щепка. Он зачем-то держал в руках вилы. – Мы товарища твоего как есть домой привели… а совсем отстоять не поспели, ты уж не обессудь…

Внутри съёжился ледяной ком.

«Крагуяр!.. Привели?! Это ж… ох… привели…»

Стало ясно, отчего у сегжан нынче обнаружилось столько дел по домам, по дворам.

«Где один из нас, там и знамя!»

На пороге мыльни возилась чернавка. Отскребала крылечко, ибо не дело человеческой крови дворовые ухожи марать.

Светел плохо запомнил, как бежал через двор. Воздух стал густым киселём, Опёнок вроде всего раз шагнул сквозь этот кисель и тотчас встал на крыльцо, а согбенную девку, кажется, перепрыгнул, она и не поняла.

Рванул дверь…

В ноздри ударил густой запах крови. Крагуяр пытался сидеть на скамье, ронял голову, слабо отмахивался от женских рук. Ишутка со свекровушкой не подпустили к нему дворовых девок, сами взяли заботу. Светел наконец выдохнул. Крагуяр николи не умирал, хотя выглядел жутковато. Лицо – вершка целого не найдёшь, по передку тельницы густая юшка из носа, умаешься отмывать. В волосах, на штанах, на мокрой свите – глина пластами.

Уж не та ли, из коей в новом доме печку бить собирались… Светел её третьего дня сам таскал с молодыми сегжанами…

Руки меж тем скидывали кожух, безрукавку, верхнюю шерстяную рубаху.

– Умою его. – Голос прозвучал на удивление ровно. Светел помолчал немного, спросил почти шёпотом: – Кто?

Хотя уже догадался.

Ишутка ответила сквозь слёзы:

– Мы мимо шли… они слова срамные метали…

– Сыношенька… – Свекровь глядела жалеючи, поди, с радостью увела бы невестку в чистую горницу, подале от крови и скверны, да Ишутка – всегда тихая, покорная – растеряла всё послушание.

– Домой проводил… оглянулась, след простывает… потом уж ребята соседские прибежали…

– Эх, брат!

Светел поднял Крагуяра на руки, понёс из влазенки в нагретую мыльню.

– Светелко, рана откроется, – испугалась Ишутка.

Крагуяр зашипел, попробовал оттолкнуть, не совладал.

Пока отмывали Крагуяра, пока одевали в свежее, несли в повалушу, устраивали на той же лавке, с коей он радостно встал полторы седмицы назад, – Светел знай пошучивал.

– Богато же, брат, тебя исписали. Бока отходили, нос подрумянили, сусала подправили. Вот почто меня не дождался? Всю красу себе забрал, со мной делиться не захотел?

Не смеялись только глаза. «Гуртом, значит. Всемером на увечного. Мораничи! А туда же – песен не играй, громко не смейся, благочиния не смущай…»

– Есть вести радостные, – сказал он Ишутке. – Кайтар в Твёржу приходил. Теперь сюда мчит. Вскорости, наверно, вернётся.

«Будет вам благочиние…»

– Кайтарушка, – просветлела Ишутка.

Крагуяр ощупью взял её руку. Глаза не раскрывались, дышать мог, только лёжа на левом боку. Два ребра ему надломили.

«Люди скажут: Неуступовых витязей всякий в глине вывалять может. Люди скажут: Кайтарову бабу кто хочет, тот и злословит…»

Такими связными словами Светел не думал. Лишь глубоко в груди вился огненный клуб, отчего взгляд то и дело вспыхивал искрой. Ишутка смотрела, вспоминала, пугалась.

Досветная беседа в Затресье… нож в руке Зарника… Светел с точно таким же лицом. «Уби-и-или…» И на берёзовых чурочках густыми каплями – кровь!

Когда Светел вовсе поскучнел и вышел за дверь, Ишутка чуть не сорвалась следом. Ладонь Крагуяра сжалась неожиданно цепко, остановила.

«Хар-р-га!»

Светел вышел наружу как был. В одной серой тельнице, просолённой за три дня на бедовнике. Рубаха спереди была сплошь мокра да в расплывшихся кровяных пятнах. В доме Светел задумчиво сменил валенки на богатые сапоги. Кивая чему-то неслышному, зашагал через двор… Старый Щепка позже рассказывал: хотел-де придержать, но встретил пустой взгляд, присмотрелся к походке… без слова отпёр калитку.

– А не то прям сквозь и прошёл бы.

Что-то чуя, за витязем побежали дети чернавок и дворовые псы. Из-за плетня высунулись соседи. Светел воспринял их неким внутренним зрением, головой по сторонам не вертел, было некогда. На уличной убитой земле чернели неотомщённые пятна.

«Кто это сделал с моим братом, сделал со мной!»

Пальцы тянули с кос ремённые репейки, высвобождали жарые пряди.

– Дикомыт за своего исполчается!

– На каждый подарок три отдарка несёт!

– Бабоньки! Люди добрые!

– Плотников упредить надобно…

Шустрые ребята, знавшие все кошачьи лазки́, бросились коротким путём. Павагу в Сегде не жаловали, но он был свой. Светел о том подумал мельком. Забыл сразу: пустое.

Резные ворота затворились, когда Светел выходил из-за угла. Было слышно, как внутри давились предвкушением и насмешками, со стуком закладывая длинный лежак.

– Что делать будет?

– Известно что. Постоит, покричит…

– Ногами потопочет да восвояси уйдёт.

– Петушок молодой. Вона бородка первая распушилась.

– А не скажи. Хитры дикомыты.

– Ойдрига на них нет!

Потом голоса прекратились. А может, Светел слушать их перестал. Последние полсотни шагов он двигался очень неторопливо, легонько наклонившись вперёд, словно грудью раздвигая трясину. В Сегде долго потом эту выступку вспоминали, но пока ещё никто не знал, чем кончится дело.

– Высоки ворота.

– Полезет, как есть обломится.

– Низом шмыгнёт?

– Больно слякотно, телеги разбороздили.

– Аль стучать примется?

Светел остановился перед воротами. Оглядел, не вникая, диковинных птиц, хвостатые завитки о́бережной вязи. Люди подались прочь. На полшага, на шажок. Ещё б не попятиться, это веет, когда человек – что лук напряжённый. Тронешь, громко окликнешь – успей отскочить.

Кольцо-колотушка, висевшее на воротах по андархскому обыку, Светелу не занадобилось.

Он топнул в землю ногой, и земля загудела.

Зря ли в Твёрже кулачный Круг столько лет вёл.

Встречайте, вот он я! К вам пришёл! И здесь стоять буду, и поди сбей!

С той стороны подкатили чурбак. Павага вспрыгнул, высунулся над обвершкой. Светел на плотника смотреть не стал. На каждую дурную рожу глядючи, глаза утомишь. Он и так знал: внутри было семеро.

Семь огоньков, шающих угарной мужской удалью в предчувствии ещё одной драки.

– Милости просим мимо нашего двора щей хлебать!

– Беги себе, касте́нюшка.

– Не то запотчуем до улёгу, как дружка твоего.

– Уж не серчай!

И хохот с угрозами пополам.

…А собрать бы в горстку те огоньки… примять-притушить…

…легонько так, для напужки…

Светел шарахнулся от страшного искушения.

«Нет!»

…А ворота здесь ладили своим уставом. Не так, как на Коновом Вене. Твёржа вешала на верейный столб единственное полотно. Сегда смыкала-размыкала две створки…

Дальше Светел не думал. Ворота были помехой. На том всё.

Как вспоминалось позже, он вроде взял в руки левую створку, на удивление хлипкую. Дёрнул к себе. Отбросил на правую, просто чтоб не мешала. Не хотелось нырять, сгибаясь крючком, под оскалившийся лежак.

Самовидцы клялись, будто Светел для начала пробил доски ладонью.

Ухватил створку за эту дыру и за кольцо.

С треском, с мясом выдрал из столба петли. А из створки – проушины, оставшиеся болтаться на лежаке.

…И с такой силой шарахнул выломанной створкой по уцелевшей, что обе разлетелись в тонкие щепы. Бери, печку растапливай.

Так и не удалось никому доконно понять, был в резной надписи изъян или нет.

О загубленном узорочье начнут жалеть завтра.

Покамест Светел шагнул во двор. А все остальные, равно плотники и позоряне, отпрыгнули прочь.

Светел вновь топнул оземь.

Гулко.

И как бы сломался всем телом, кренясь, отвалился на три шага вправо, хлопнул руками по груди, по брюху, по бёдрам…

Улыбнулся во все зубы. Лишь глаза не смеялись.

Притопнул ещё.

Павага сообразил: ему ломают весёлого. Зовут помериться в кулаки.

Он встал было, развернул плечища, метнул оземь колпак. Что ворота? О них ли вспоминать?

Тут под руку Светелу угодила лопата. Крепкая, старая, перекидавшая бессчётные пуды печной глины… ныне осквернённая кровью.

Братской кровью.

И хрустнула в руках, искрошилась лопата.

А Светел, приплясывая, играя всем телом, валился уже на другую сторону. Здесь его нанесло на одноколёсную тачку. Увесистую, грязную. И на боку её тоже была кровь Крагуяра. По двору брызнуло золотыми искрами. Тачка свистящим чижом порхнула наверх и накрепко всела, обняв рукоятями переводину.

– Ах ты, щеня дикое! – возмутился Павага.

И на закуску попотчевал Светела незримой рукой. Так, как девок лапал, как в стеношном бою противников разбивал, пока моранское благочиние забав кулачных не воспретило…

…Удар, должный свергнуть с ног, пришёлся в скалу. Светел не прикрылся, не уклонился – как шёл, так и продолжил идти. Мог в оборот прислать, но раздумал. Кулак на кулак – так будет понятней!

Павага прекратил улыбаться. Резко нагнулся.

Он ещё выпрямиться не успел, а Светел уже знал, куда прилетит ушат, схваченный из-под ног.

И где разлетится вдребезги, встретившись с его рукой.

Водяной хвост опал наземь лужицами.

– Хар-р-га!

Иные потом утверждали: кличем взъерошило крыши, качнуло заборы, подвинуло самоё землю… Врали, конечно. Кто ж сознается, что бородатых плотников один юнец напугал?

Светел тоже больше не улыбался, его несли вперёд крылья. Кто-то сдуру пустил в него топором. Светел, головы не повернув, вынул его из воздуха левой рукой. Обух и лезо были чисты. Посему ломать сручье Светел не стал, вмахнул в подвернувшееся бревно.

– Хар-р-га!

Двое ватажников бросились спасаться через забор, один шмыгнул мимо, в разинутые ворота. Светел мало внимания обратил на их огоньки, тусклые, коптящие от испуга. Но когда сунулся Павага, то сел подбородком на кулак, возникший перед лицом. Отлетел, съехал наземь в углу забора. Остался сидеть, не смея подняться.

Добить, чтоб впредь неповадно?..

Светел шагнул…

На левом плече сжалась незримая пятерня. Крепко, до синяков, тотчас выступивших сквозь белую плоть.

«Ну его, братище. Оставь. Он Крагуяра ведь не убил…»

Голос возмужавшего Сквары прозвучал так ясно, что Светел стремительно обернулся, задохнувшись от ожидания чуда…

Конечно, брата за спиной не было, он увидел другое. Через двор, опираясь на палку, спешил сухонький старичок, Павагин отец. Приблизившись, попытался упасть перед Светелом на колени:

– Смилуйся, добрый молодец… во имя Моранушки Милосердой… отдай уж растопчу́ моего…

Позволить унизиться старцу – совсем стыда не иметь. Светел подхватил дедушку, сам ему поклонился:

– Твоё детище, отик. И воля над ним твоя, не моя.

Отвернулся, легко пошёл прочь, вон со двора, мимо людей. Когда перешагивал щепань, оставшуюся от новеньких створок, настигло горе старинушки:

– Басалаище, утерёбок, сняголов…

Светел едва не оглянулся. Успел решить: дед бранит его за побои, вчинённые сыну. Тут следом долетели хлопки ударов. Хлёстких, неожиданно сильных. Палкой поперёк сыновней спины сквозь утлый заплатник.

– По грехам моим лютым, Владычица, неудачей-сыном караешь! Скапыга, хабазина, пятигуз…

На Герриковом дворе обо всём уже знали.

Работники, вроде привыкшие к двоим настоящим витязям под хозяйским кровом, опасливо кланялись. Наверно, впервые как следует поняли, на что эти самые витязи были способны. Светел сменил тельницу. Бросил измаранную чернавкам. Холопий страх был понятен, но вовсе не радовал.

В повалуше всё было по-прежнему. Крагуяр лежал смирно, отвернувшись к стене. Закрытые глаза обвело чёрными кругами, как в первые дни после Сечи. Вот только тоска и отчаяние от побратима в ту пору призрачным туманом не расползались.

Ишутка смотрела на невредимого Светела с облегчением и тревогой.

– Гусли дедушкины неохота тревожить… – проговорил он угрюмо. Вспомнил, загорелся. – Уд, что я чинил, ведь живой у тебя?

– Живой, но…

– Вели принести.

Молоденькая чернавка бегом принесла андархский уд. Светел нетерпеливо схватил, глянул, огорчился. Было видно: девочка на бегу, запонцем смахнула пыль, оставив разводы. Светел нахмурился:

– Почто играть оставила?

– Боюсь, – тихо отмолвила Ишутка. – Осудят Кайтарушку. – Помолчала, добавила: – Я тоже теперь Моранушке верю. Жене за мужем идти…

У Светела налились беспомощной тяжестью кулаки. Захотелось немедля вернуться в разгромленный двор. По брёвнышку раскатать недостроенную избу. Вымостить брёвнами путь-дороженьку-гать, а в конце чтоб стояла Чёрная Пятерь. Вприпляс пройти ту дороженьку, дыбая каждым шагом по семи вёрст…

«Увенчаюсь на государство, корешка сорного в земле не оставлю!»

Он принялся налаживать уд, соглашать меж собой струны, благо помнил, что́ должно получиться. Ожившая вагуда, кажется, тоже припомнила, кто выправлял ей стройную шейку. Послушно отозвалась, заговорила под пальцами, подсказывая, как правильно взывать к её гулам. Светел прижимал двойные струны к ладам, выламывал пальцы ради созвучий, нужных для голосницы. Нашёл одно, другое…

Было дело: до самого края земли

Распростёрлись снега перед нами.

Лишь морозная мгла колыхалась вдали

Да позёмка гуляла волнами.

Сделай шаг в эту прорву – и ты не жилец,

Не вернёшься к людскому порогу.

Но спокойно сказал воевода-отец:

«Выше знамя! Проложим дорогу!»

Мы ломились сквозь снег, что следов не знавал,

Поднимались и снова тонули.

А когда захотели устроить привал,

Чужаки из метели шагнули…

Светел споткнулся, сбившись с плохо усвоенного пути. Ругнулся, выправился, потащил голосницу дальше – тяжело и упрямо, как те воины через уброд. Мозолистые пальцы знай попирали сутуги, шагая от созвучья к созвучью.

И затеялся бой, и казалось – конец!

Все поляжем безвестно, бесследно!

Но спокойно сказал воевода-отец:

«С нами Небо! Добудем победу!»

Что за силы в сердца и десницы влились?

Спины к спинам – не выдадим, братцы!

Мы смели чужаков со спасённой земли

И навек запретили соваться.

Не осыпал нас милостью царский венец,

По навету изгнали отважных,

Но спокойно сказал воевода-отец:

«С нами честь! Остальное – не важно!»

И шагаем вперёд по дороге земной,

Как ведёт нас святая свобода:

Честь, и Небо, и знамя, и брат за спиной,

И суровый отец-воевода.

Крагуяр никак не отозвался на дружинную песню. Ишутка внимала с жадной тоской, смотрела, точно скорбный – на запретное лакомство.

– Что ж за вера у вас, – зло спросил Светел, – чтоб душе крылья заламывать, как утке на убой?

Она не ответила, лишь брови на милом лице встали жалостным домиком: «Вы-то уйдёте, а мне вековать…»

Светелу вновь захотелось вымостить гать аж до Чёрной Пятери, да всё сегдинскими заборами. Крепкими пряслами, резными воротами! Он мрачно отмолвил:

– Станут грозить, скажешь: братья обижать не велели! Злые мы, мечами сечёмся! Натечём, щады не будет!

Стиснул за шейку испуганно звякнувший уд, вышел вон.

Снаружи понемногу меркло серое небо. Уже скоро, наверно, доплетутся медлительные сани с лесинами: пойти помочь разгружать?.. Геррикова чадь смотрела опасливо. Светел пуще озлился, взял уд наперевес, досадуя, что не приделал обязи.

Как у нас на торгу в Торожихе

В старину приключилося лихо…

Песня, в той самой Торожихе звеневшая задорным голосом доблести, под моранским мреющим небом гудела вызовом и угрозой.

Кто решится испить нашей крови,

Пусть себе домовину готовит!

Светел покрепче сжал шейку вагуды, устроил на локотнице полосатое брюшко – и вразвалку двинул по улице, продолжая хайли́ть.

Бабы шьют простой наряд!..

Тонких лакомств не едят!..

А и трусов не родят!..

Писк и жалобы несчастного уда давно перестали отвечать голоснице. Светел, не так-то хорошо и знавший андархскую вагуду, в итоге нашёл красивое и торжественное созвучье, к которому время от времени возвращались все его песни. Добавил ещё одно, чтобы опираться в промежутках… и дальше обходился двумя, раз за разом вышибая их из трепетных струн, заставляя тонкошеий уд надрываться вовсе ему не свойственным грозным, яростным кличем.

Братья,

Солнышко припомним!

Скатертью

Простор огромный!

Ратью

Всякий, кто не сломлен, стой!..

Горланя, прошёл одну улицу, свернул на другую. «А вот попадись кто навстречу! А с попрёками налети! А попробуй сосудишко гудебный отнять…»

Руки чесались. К его лютому разочарованию, дурных не нашлось.

Выпьем же, братья,

Чашу до дна!

Всем нам хватит

В ней багряного вина…

Светел завершал круг по деревне. Запас песен оставался ещё порядочный. Почти хотелось, чтобы местничи решили усовестить его, выпустили замшелого деда… лучше бабку, они говорливее, уж он бы с тою бабкой про солнышко порассуждал… когда вымершая Сегда разродилась-таки живыми душами. По улице, колотя в запертые ворота, промчались стремительные мальчишки. Те, что нынешним утром воевали со Светелом у лесосеки.

– Едут! Едут!

– Везут!..

При виде Светела ребята обрадовались, окружили. Он сунул в ближайшие руки настрадавшийся уд:

– Снеси на Герриков двор, молодой хозяйке отдашь.

Сам понёсся встречать возы. Нагалом ворочать неподъёмные брёвна, подкладывать каточки, упираться плечом. Пламя бродило в нём, недогоревшее, до конца не выплеснутое ни боем, ни песнями, ноги едва касались земли.

Вернувшись с помочей под ночными жемчужными облаками, Светел стянул вторую за сутки рубаху, изгвазданную в смоле, с продранным рукавом. Ополоснулся наконец в пустой мыленке, вышел чистый, в сменной тельнице, высушенной у печи. Рубец на спине жаловался. Тело наконец-то просило отдыха, а не боя.

Ишутки не было в повалуше, возле жаровни сидел дед Щепка. Плёл лапоть, довершая третью пару с утра. Подковыривал кочедыком, на самом деле приглядывал за Крагуяром. Увидя вошедшего Светела, собрал берестяные цины в корзинку, с видимым облегчением вышел.

Светел подсел к другу, тихо проговорил:

– Ещё вести есть. Помнишь, Сеггар к Бобрам сходить думал? Кочергу навестить и малого Коготковича? Не пошёл, на полдороге найм принял, куда-то на восток побежал. В горы каменные. И симураны полошатся…

Крагуяр вздохнул, дрогнул от боли в рёбрах, помолчал, выговорил неожиданно внятно:

– Люблю я её.

«Кого?» – чуть не спросил Светел. Сообразил, испуганно оглянулся. Подслушают, сплетен не оберёшься! Крагуяр уловил движение, отмолвил с кривой усмешкой:

– Не бойся… я знаю, когда она здесь…

– А… – Светел закашлялся, побеждая внезапную хрипоту. И ничего более не сказал. Лишь почувствовал себя малым мальчонкой в присутствии взрослого, многих и многое знавшего мужа. Хотя Крагуяр был старше всего на несколько лет.

– Не бойся, – повторил витязь. Криво, медленно усмехнулся, приоткрыл заплывший глаз в багровых прожилках. – Одна она на свете, сестрёнка твоя… ни словом… дому сему бесчестья не сотворю…

И вновь отвернулся. Светел остался сидеть и раздумывать, до чего путано устроен мир. Он только что помышлял стать царём, принять на руки израненную державу… а тут поди разберись, что́ в одном-то доме творится, в одной братской душе.

Побег Котёхи

Слава о подвигах дикомыта обрастала немыслимыми прикрасами. Дескать, дунул-плюнул, топнул-свистнул!

– Ты правда ворота сломал? – жалобно спросила Ишутка.

– Ну… сломал.

Она ладошками закрыла лицо:

– Там же… работа многоценная… слова святые…

Истого горя Светел не расслышал, голосок звенел потаённым весельем.

– Придут пенять, сестрёнка, отмолвишь: было б сделано не с корыстью, а с верой истинной, разве я бы сломал?

Совсем поздно вечером Ишутка хватилась Котёхи. Зачем-то позвала, не дозвалась. Вспомнила его утрешнюю напужку, поняла: спрятался. Прошла по дому, хотела уже лезть в подпол, опамятовалась, кликнула деда Щепку, тот – молодого работника.

В подполе Котёхи не оказалось.

В собачнике тоже.

И в птичьем хлевке.

И в амбарах, ближнем и дальнем.

– В лес удрал, – разворчался Светел, успевший блаженно вытянуться подле Крагуяра под одеялом. – Воинскому слову не верит!

Сеггар впрямь обещал не давать Котёху в обиду, но, знать, слово, данное сироте, уже бывало некрепко. А может, оставил надежду, что его службу-дружбу оценят. Вот и сбежал.

Дед Щепка опыта́л соседей. Собрал ребятню, с кем водился парнишка. Котёхи не было у соседей, не было и в дальнем конце.

– Оголодает, придёт, – предрёк Светел. – Нашли дитятко малое!

Сам он был моложе, когда выходил из Левобережья, везя беспамятного отца. Чесался язык об этом сказать, но Светел смолчал. Хвастаться, ещё не хватало. Ишутка тоже вспомнила, сказала:

– Ты сильного рода, а он на свете один.

Светел чуть не озлился. «Вот взялись попрекать! А то мне, чего пожелаю, с неба в рот падает!» Сердце обиды не удержало. Обида на сухих дровах возгорается, а где их возьмёшь, если с утра и работал, и дрался, и песни орал. И рана болит, как через день после Сечи. Тут радуйся, сыскавши пылу ноги с лавки спустить, натянуть безрукавку и кожух, едва успевший подсохнуть…

Котёха, дурень, ещё и путал следы. Кружил торными тропками, петлял, прыгал по-заячьи, да так ловко, что дикомытского чутья и того еле хватало. Когда же сошёл наконец с петель, то последовал чужой ступени, тянувшей в лесную крепь… притом со звериной хитростью, не руша краёв, не оказывая нового следа по былому… вовсе пятками вперёд обернулся…

– Сыщу, всыплю, чтобы седмицу присесть не мог, – ворчал Светел.

Голос глухо звучал из-под толстой повязки. Уже не сердито, больше тревожно. Ночь, как бывало после вёдреных дней, стояла очень жестокая.

Нашли мальца под утро. И то лишь благодаря зверовым псам, смекнувшим, зачем им тычут в носы Котёхины лапти.

Светел подозвал вожака:

– Ищи, Корноухий.

Кобель глядел недоумевая. Светел познал миг отчаяния. Слишком привык к ясному разуму симуранов, да и Корноухий был далеко не Зыка. Под руку сунулась хитрющая сука. Тоже не Ласка с Налёткой. Ей темны и скучны были речи Светела. А ему – короткие звериные мысли об уютном собачнике, о вкусной рыбёшке.

Светел сдвинул харю с лица, ухватил псицу за пушистые щёки. Понудил глядеть в глаза. И не иначе как с горя сумел внятно вообразить запах из лаптя, стелющийся дорожкой над снегом – прямо туда, где спотыкливо бредёт человек. Сука взвизгнула, облизала ему нос. Вывернулась из рук, бодро побежала вперёд.

Больше никого не обманывала выступка пятами вперёд. Псы привели сперва к чёрной отметине в неглубоком распадке, где исторгалась из земных недр упрямая влага. Кипунок вскрывался лишь оттепелью, но и в плящий мороз крепкой коркой не зарастал. Сирота, пытавшийся мести за собой снег, о родничке не знал. Шагнул на тонкий ледок…

Выдернул полнёхонький валенок, раскидал брызги ледяными горошинами.

Было видно, где он выколачивал обувь, где кроил скудную одежонку на сухие онучи… Где, наконец, решился идти обратно к жилью…

Когда люди подбежали на лай, Котёха уже и зубами стучать не мог, а нога затвердела по колено.

…После, вестимо, добрые сегжане от всего отрекались. А в те мгновения иные махнули рукой:

– Судьба неупросимая.

– Воля Владычицы.

– Как ни беги, поцелуя не минуешь.

Другие, сами уставшие, вздумали затеять костёр, попробовать отогреть. Не тут-то было. Дикому дикомыту разумное слово – что о стену снежок. Светел закутал Котёху в толстые овчины. Особенно тщательно завернул промёрзшую ногу.

– На что, витязь?

Он в ответ зарычал. Перед глазами стоял мёртвый Хвойка, шатался умирающий Неугас.

Котёхин огонёк совсем сдался холоду. Тлел меркнущим пятнышком на седой головне. Светел влил в рот сироте баклажку тёплой воды. Устроил на саночках. За шиворот впихнул в одеяла разумницу-суку. Впрягся в алык.

– Безлепие выдумал, – укорили его.

– Собака тебя везти должна, не ты её!

Кто-то добавил:

– Добро б дельный был отрочёнок, а то бестолочь.

Светел не потратил дыхания на великий загиб. Дёрнул потяг, попёр в Сегду неторником, напрямки, брезгуя путаной длинной лыжнёй. Золотая улитка раскручивалась внутри, бросала жаркие сполохи. Светел обнимал своим пламенем Котёхин скудеющий огонёк, храбрил, вырывал из мрака и пустоты.

«Не отдам! Тот не царь, кто своих людей погибели отдаёт!»

Ох и в руку же давеча вспомнилось хождение с отцом за Светынь… Всё, что грозило смертью десятилетнему, могучий нынешний Светел откидывал пинками. Перешагивал. Сносил ударом кайка!

«Путь, глаголешь, невмерный? Измерю. Неможно спасти?.. Смогу и спасу. Неодолимое одолею! Ещё добавки спрошу!..»

Облака на востоке понемногу светлели, когда он вомчался в Сегду полуслепой от изнеможения, но – царём! С Котёхой, плачущим под овчинами. Левая нога сироты ещё коснела ледышкой, но руки успели ожить, нашли псицу, сомкнулись в тёплом меху.

Герриковы домочадцы высыпали со двора. Подхватили санки, плечами подпёрли Светела. На котором шаге слиплись глаза, пока брели через двор, – не упомнил. Встрепенулся уже на лавке, когда милые руки завернули тельницу – шов на спине опять ожил кровью.

– Поберёгся бы, братик милый… – неверным голосом пеняла Ишутка. – Что ж ты с собой так… окреп бы…

Светел огорчился, расслышав близкие слёзы. Видеть бы ему себя со стороны, серого, с провалившимися щеками. Язык ворочался плохо. Светел подумал, кое-как выдавил:

– Я Сквару вёз.

Знал – Ишутка поймёт. И она поняла. Только носом захлюпала почему-то.

Дальше Светел полсуток спал беспробудно, отчего и узнал многое лишь со слов, так что даже стало обидно.

Оказалось, Ажнок Долгопряжин, прослышав о непокое, случившемся из-за его любопытства, крепко усовестился. Посулил Лыковым дворовым добрый жбан пива – и ражие парни, взяв на скамеечку, с прибаутками понесли увечного по деревне.

– Эх я, старый дурень, сразу не догадался, – дёргал себя за бороду Ажнок.

Так и прибыл на Герриков двор.

Повёл стойную беседу с матёрой купчихой.

Поклонился щедрыми подарочками за неустройство.

Расспросил Ишутку про Коновой Вен, чьей торговлей обогащались её свёкор и муж.

Запечалился напоследок.

– Себя в болесть вверг, добрых людей – в убытки… а домашних как было нечем порадовать, так и теперь нечем.

Дед Игорка, вышедший послушать чуженина, возьми да скажи ему в утешение:

– Не тужи, Долгопряжин! Сегодня кровиночки не нашёл, назавтра отыщешь. Не одна Ишутка без матери, витязи наши тоже с собой приёмышка вывели. Может, слыхал ты, как его по лесу ночью искали? Забоялся, глупый, решил – продать собрались. Теперь лежит и снова боится. Светелко, пока вёз, уши сулил оборвать…

Ажнок, сидевший с головой ниже плеч, безнадёжно вздохнул:

– Просить не смею, добрая Герриковна, отрока поглядеть…

– Кто призрит сироту, нашей Матушке на правое колено воссядет, – осенила себя святым знаком купчиха. – Несите, чада, доброго человека, пускай глянет Котёху.

– Котёху? – странным голосом переспросил Долгопряжин, но уже сосчитаны были ступени, открылась дверь повалуши…

Простёрлось мгновение тишины…

– Отик! Отик!.. – разлетелся по дому вопль, исступлённо-тонкий, детский вместо обычного полувзрослого.

– Котёнушек… Ко́тенька мой…

Когда купчиха отогнала сгрудившихся дворовых, отец с сыном были единое целое посреди пола. Кинулись друг к другу, не памятуя об увечьях, с тем и попа́дали. Всей разницы – у отца правая нога, у сына левая. Крагуяр смотрел с того конца хоромины, приподнявшись на локте. Один Светел спал мёртвым сном.

Уход Крагуяра

Крагуяр ушёл из Сегды седмицу спустя.

Уходил гордо, белым днём, не пряча лица, ещё обезображенного синяками. И вся деревня могла видеть, насколько заразительна оказалась выходка Светела. Тихая Ишутка, никогда не дразнившая сплетников, расшила Крагуяру сорочку!

Как говорили, изумилась даже свекровь, незыблемо верившая невестке:

– Сыновушка, что творишь?

На что молодёнка, по слухам, отвечала бестрепетно:

– Светелко мне братец, значит и вся дружина его.

И раскидала по вороту и плечам сине-зелёные шелка андархских узоров. Пополам с красно-бело-чёрными оберегами Конового Вена.

В этой-то сорочке, всем на погляд, Крагуяр вышел с Геррикова двора. Большим воинским обычаем поклонился государыне хозяйке, гостеприимной избе, а перед Ишуткой встал на оба колена:

– Прощай поздорову… сестрица… милая. – Хотел сказать «любимая», выговорить не смог. – Если мною сталась тебе какая обида… не держи зла.

Светел нёс его саночки. Совсем лёгкие. Побратим взял только оружие да кошель серебра. Всё прочее оставил Ишутке. Не Кайтару на продажу. Не в рост. Насовсем. «Я тебе, сестрица, к свадьбе приданого не собирал. Прими хотя бы теперь!»

Ишутка его погладила по волосам, коснулась губами макушки:

– И ты прощай, братец назва́ный.

«В другой судьбе… в другой жизни…»

Напоследок побратимы заглянули даже во двор, где Крагуяр так отчаянно бился за честь Кайтарова дома. Там длилась работа. Плотники корили добытые стволы, вырубали мерные брёвна, выкладывали полуденными сторонами наверх – под тесло, готовить венцы.

Витязи постояли, разглядывая половинки ворот, сколоченные из горбыля. Наспех, просто затем, что похабно двору стоять разинутым настежь. Пока Светел немного смущённо вспоминал погубленную резьбу, Крагуяр с усмешкой промолвил:

– А я как в воду глядел: бренны были ворота.

Павага не задержался с ответом, лишь убрал на всякий случай руку подале от топорища, а то вдруг подумают лишнее:

– Всяк из-за широкой спины горазд кулаками махать…

Прозвучало невнятно. Ватажок булькал и шамкал. Носил опухшую челюсть в полотенце, а видимую часть рожи – в такой росписи, что Крагуяр словно в зеркало погляделся.

Витязь пожал плечами:

– Чем зазорна братская спина? У нас, дружинных, вера есть: палец тронул, весь кулак в ответ принимай.

Его, мало годного к настоящему бою, едва сшибли всемером. Пришёл Светел, чуть раньше снявший повязки, и показал семерым. Думай, сегжанин, прежде чем рядить с Царской, с самим Неуступом.

Сумел же слова правильные найти.

Светел вновь ощутил себя тупым обломом. Разнести полдеревни – это мы мигом, а договориться – ни очей, ни речей. Павага хрюкнул смехом. Охнул, взявшись за челюсть. Повёл дело к мировой:

– Ладно, витязь… Ступай дорожками гладкими, а нас худым словечком не поминай.

Светел вышел провожать друга далеко за околицу. Тащил саночки, никак не мог отстать, покинуть Крагуяра одного среди бескрайних бедовников. Воин шёл очень уверенно, будто дружина стояла вон за тем горбом, товарища дожидаясь… Светелу его уверенность отдавала скверным предчувствием. Почему – смекнуть ума не хватало.

Остановившись наконец, Крагуяр потянулся за алыком:

– Бывай, что ли, царевич. Тебе обоза сказано ждать, а ты со мной увязаться норовишь.

Светел обиженно отшатнулся. «Я тебе рождением не прав? Тем, что знаки открыли? Или тем, что Сеггар мне особый путь заповедал?..»

Всё же проглотил. Вспомнил собственный уход из дому. «В его-то шкуре я, может, ещё не такого наговорил бы…»

Спросил вполголоса, будто кто мог подслушать:

– Что глаза? Выправляются?

Крагуяр отмахнулся, надолго умолк. За тёплой харей Светел не видел лица, только взгляд, тлевший болью.

– Видел ты, Незамайка, как у человека голова с плеч летит? Я видел… Отроком был. За Сеггаром в бою шёл… тот махнул – тулово мимо пробежало, голова к ногам подкатилась. Зенками туда-сюда… рот кричит, а воздуху для голоса нету…

Светел представил.

– Поди, скоро затихла?

– Мне в бою недосуг было… Я к чему, парень… я весь что та голова.

– Это как?..

Крагуяр, негибкий в полуторном кожухе, одёрнул алык, сложил на кайке овчинные рукавицы.

– Жил-был невеликий народишко, звался крагуями, – глухо прозвучал его голос. – Летом кочевал, зимой в лесу по му́рьям сидел. Вышел к Прежним: будем вам зоркие ястребы в пограничье! А подвалили андархи, тут же перелетели, от Прежних изобиженными сказались. А подвалили хасины… и под хасинов легли с жалобами: примучили, мол, андархи. Прогнали хасинов… сидят ждут, чтоб забылось… Тут Беда, и ей не споёшь, кто чашку разбил. Меня Сеггар в сгоревшем кочевье нашёл. Я теперь, может, один за всех крагуев срам вечный несу. Подвигом избыть хотел… Без доспехов в бой порывался, пока Сеггар ума не добавил. У Сечи на Ялмака полез… хожу теперь косой, себе не радый… а воеводу спас ты. Скажи вот, где правда Божья, царевич?

«Мне дядя Сеггар тоже напрягай отвесил. У него броню поди прошиби, а я прикрывать…» Светел хотел возразить, но пока думал ответ, Крагуяр безнадёжно махнул рукой:

– К бабьему теплу потянулся… опять неспорина. Её целовать – честь забыть. Так-то, брат. Верно, деды знатно корешки унавозили, чтоб меня вершки удавили… Обнимемся, Незамайка. Не поминай лихом.

– Погоди! – встревожился Светел. – Ты куда с такими думами? Останься, вместе купца подождём! В Шегардай побежим… ты за мной присмотришь, я за тобой! Как Сеггар велел!

– Не могу. – Крагуяр мотнул головой. – В доме с ней… как помыслю…

Коротко, с бешеной силой сжал плечи Светела. Отвернулся, пошёл против ветра, крепко упираясь кайком.

Content

Мария Семёнова
Завтрашний царь. Том 1

Начин

Последний полёт

Доля первая

Студный день

Победушки

В Устье

В новом доме

Варежки

На берегу

Размятие уха

Должок Кербоги

Ненужный почин

Улица Днище

Глиняный мостик

Дурочка

По закону попутья

Корабль в Устье

Землепроходец

Доля вторая

Потешки

Лечение Бухарки

Первый урок

За кугой

Да начнётся бой!

Деревянная лебедь

По делам награда

В кружале

Сомнения Ардвана

На исаде

Спуск в Книжницу

Полные сундуки звёзд

Доля третья

Лапушка в дозоре

Гонец из Уркараха

Обретатели слов

Ойдригов Опин

Новая хвала

Видение старцу

Лебединая песня

Взаигры

Пропажа

Одиннадцатый брат и сестра

Рассказ Орепеи

Цена мести

Сегда

Игра шёпотом

Начало гуслей

Прибытие Окаянного

Облак творит песню

Пригульной

Развед Смешки

Рассказ Змеды

Доля четвёртая

Приглашение на пир

Кречатня

Буря

Тучи на перевале

У чуваров

Сон о мёртвой воде

Две стрелы

Покаянные головы

Разговоры в общинном доме

В передней Хадуга

Воинская проучка

Рука времени

Письмо Ваана

Расспрос о сиротах

Вести из дому

Кровавый след

«Хар-р-га!»

Побег Котёхи

Уход Крагуяра