Владимир Пеняков

Частная армия Попски

Vladimir Peniakoff

POPSKI’S PRIVATE ARMY

Cassell Military Paperbacks, 2004

© Н. Конашенок, Н. Мезин, перевод с английского, 2024

© ООО «Индивидуум Принт», 2024

Краткая биография

Владимир Пеняков, впоследствии получивший известность как Попски, родился 30 марта 1897 года в семье Дмитрия Пенякова и Анны Пеняковой (Браун) в бельгийском городе Юи. Его отец происходил из екатеринославской (ныне Днепр, Украина) семьи землевладельцев, занимавшихся сельским хозяйством. Сам же Дмитрий Пеняков стал химиком, учился у Дмитрия Менделеева и Николая Бекетова. Мать Попски по материнской линии принадлежала к семье успешных коммерсантов Розенталей из польских Сувалок, в доме ее прабабушки при отступлении из Москвы останавливался Наполеон. А через брак своего дяди Лазаря она была связана с семьей Ефрон, потомками виленского раввина и духовного авторитета Элияху бен Шломо, к которой также относился Илья Ефрон, известный благодаря изданной совместно с Фридрихом Брокгаузом энциклопедии.

Семья Пеняковых покинула Российскую империю в 1893 году, более чем за десять лет до начала глобальных потрясений XX века (Русско-японской войны и Революции 1905 года). Пеняковы благополучно осели в Бельгии, где глава семьи Дмитрий Александрович начал работать в алюминиевой промышленности, применив совершенно новый метод добычи этого металла, позволивший многократно удешевить процесс.

Владимир и две его сестры, Евгения и Ольга, получили классическое домашнее образование в духе интеллигенции старой России. Семья вращалась в космополитичном кругу европейских социалистов, дети много общались с представителями богемы Старого Света. Большое влияние на Пенякова оказал его кузен по матери, поэт Леон Кочницки, впоследствии министр иностранных дел Республики Фиуме, основанной Габриэле д’Аннунцио. Кумирами младшего поколения Пеняковых были Оскар Уайльд и Жорж-Карл Гюисманс, Обри Бёрдслей и Пабло Пикассо, а однажды молодых людей принимал Анатоль Франс.

Идиллию семейной жизни нарушила Первая мировая война: чтобы Владимир избежал участия в боевых действиях, Дмитрий Александрович отправил сына учиться в кембриджский колледж святого Иоанна. Вопреки информации, которая содержится в «Частной армии Попски», Пеняков не служил артиллеристом во французской армии, а лишь прошел военные сборы и благодаря усилиям родителей был мобилизован в качестве специалиста на одно из бельгийских предприятий химической промышленности. Вероятно, Пенякову было необходимо преувеличить былые боевые заслуги, чтобы убедить в своей ценности британское военное начальство во время Второй мировой войны и оказаться на фронте. Тем не менее в конце Первой мировой он действительно больше года провел в госпиталях: то ли в результате отравления ядовитыми газами, то ли вследствие «испанки», – из-за чего облысел и набрал вес.

В 1919 году Пеняков, получив диплом инженера-электрика, устроился работать на фабрику отца в бельгийском Зелзате. Здесь под его руководством на основе наработок Баухауса был возведен рабочий городок, который до сих пор существует под названием Klein Rusland (Маленькая Россия), а центральная улица городка носит имя Дмитрия Пенякова. Это было счастливое время: Владимир с энтузиазмом работал, из Парижа и Брюсселя к нему приезжали многочисленные друзья и подруги, с которыми он предавался удовольствиям в духе «ревущих 1920х». Параллельно он писал свою первую, позднее уничтоженную книгу, публиковал в прессе статьи о рабочем вопросе – в частности, 1 августа 1921 года на обложке La Nouvelle Revue française его имя соседствовало с именами Андре Жида и Луи Арагона.

20 января 1922 года после тяжелой болезни умерла младшая сестра Пенякова Ольга, с которой его связывали очень близкие отношения. Потеря на полтора года погрузила его в тяжелую депрессию, из которой он постепенно вышел, но, все еще ощущая утрату – она будет преследовать его до конца жизни, – порвал все старые связи и отправился в Египет.

Дальнейшие события жизни Владимира Пенякова вплоть до весны 1945 года описаны в книге «Частная армия Попски».

После победы союзников во Второй мировой войне Владимир Пеняков задержался в Вене. Регулярно по делам службы встречаясь с советским маршалом Иваном Коневым, он прикладывал все усилия к формированию взаимопонимания между союзниками. Но в силу стремительного разлада между странами и приближения холодной войны его работа на этом поприще не увенчалась успехом.

В Вене Попски встретился со своей второй женой Памелой Фирт, на которой женился в Лондоне в апреле 1948 года. В их доме бывали многие знаменитые гости, в том числе кузен Памелы художник Френсис Бэкон и дипломат Гай Бёрджесс, участник знаменитой «кембриджской пятерки» советских шпионов в Великобритании (тогда, конечно, о его шпионской деятельности было неизвестно). Значительное время Попски уделял заботе о судьбах бойцов своего отряда – многие из них после завершения военных подвигов не смогли хорошо устроиться в мирной жизни.

Пеняков был не первым из личного состава «Частной армии Попски», кто написал воспоминания о своем подразделении. Тем не менее его книга произвела фурор и одно время стояла на втором месте в списках самых популярных произведений нехудожественной литературы – после свежего «Кон-Тики» Тура Хейердала, совершившего свой знаменитый поход в 1947 году.

Убежденный приверженец левых идей, Владимир Пеняков считал очень важным содействовать делу мира и социализма: после войны он встречался со своими итальянскими друзьями-партизанами, выступал с одной трибуны с Пальмиро Тольятти, а также на антивоенном митинге в Лондоне рядом с Ильей Эренбургом.

Успех первой книги заставил Пенякова вернуться к идее писательской карьеры: он планировал создать серию приключенческих повестей, первая из которых должна была называться «Если бы юность могла», – о конфликте молодого капиталиста и профсоюзов. Этот труд не был закончен. 15 мая 1951 года Владимир Пеняков умер от рака желудка.

Николай Конашенок

На основе биографии Попски, написанной Джоном Уиллеттом.

Предисловие

Я хочу рассказать, как провел свои зрелые годы: с 1940 года и до конца 1945‐го. Как и многие современники, в молодости я был мало удовлетворен своей жизнью, а вот каждый миг этих пяти лет вспоминаю как осознанно счастливый. Пусть читатель простит мне, что в книге я буду по большей части говорить о самом себе – а в результате получится небезынтересный рассказ о событиях, благодаря которым мы с товарищами обрели это счастье.

Это история о войне, тяжелой работе и непростых предприятиях, порой будоражащих, но чаще смехотворных, о неожиданных превратностях судьбы, о высокопоставленных лицах, занявших свое место по праву и нет, о скромных представителях других наций, которые были больше преданы нашему делу, чем мы сами, о кровопролитии и насилии, но больше о хитроумии и ловкости, величии духа и радости усилий мысли. И еще раз о тяжелой работе, но прежде всего – о дружбе.

Среди людей моего поколения только для дураков стало бы сюрпризом, что война нам нравилась.

Первые сорок пять лет моей жизни к этой истории особого отношения не имеют. Я родился в Бельгии в семье русских интеллигентов, каких теперь не осталось. В своей старомодной манере они обучили меня английскому так, чтобы я мог говорить как носитель языка, и не стали отправлять в школу, считая обычное образование недостаточным. У меня всегда было не меньше трех репетиторов, вдалбливавших знания в юный мозг, без учета преподавателей по музыке, фехтованию и верховой езде.

В 1914 году из этой рафинированной среды я – умствующий хлыщ с серьезными научными амбициями и принципиально антивоенной позицией – попал в Кембридж. В конце четвертого семестра я бросил занятия, чтобы записаться рядовым во французскую армию. В английской несколько месяцев ушло бы на «учебку», а я торопился. У французов все было проще: одиннадцать дней – и вот я квалифицированный артиллерист в расположении своей батареи. По молодости лет армейские будни не произвели на меня сильного впечатления: умеренно наслаждаясь ими, я вник во французский образ жизни, приобретя при этом неприязнь к самим французам, которая с годами заметно выросла. Все кончилось двенадцатью месяцами в госпиталях и лагерях для выздоравливающих, а вскоре после перемирия 1918 года меня демобилизовали по инвалидности.

Став практичнее и оставив мысли об академической карьере, я выучился на инженера. Сменив несколько проходных мест службы, в 1924‐м осел в Египте, где посвятил многие годы работе в сахарной промышленности. За это время я женился, родил двух детей, кое-что прочел, кое-где побывал, завел несколько друзей, получил права пилота и исколесил пустыню на неубиваемом «Форде А», который получил грубое прозвание Ночной горшок. О нем я еще расскажу дальше.

Попски в молодости (конец 1920-х)

Карты: Пустыня

Часть первая

В одиночку

Глава I

Падение Леванта

После переезда в Египет я практически не поддерживал связей с Бельгией, глухой маленькой страной, которая казалась мне совсем не интересной. Более того, здесь я оказался в надменном кругу, где было принято (и, что забавно, принято до сих пор) высмеивать бельгийцев за неотесанность и ущербность. Сейчас мое мнение изменилось, но на тот момент я редко бывал в Бельгии и растерял большинство тамошних друзей.

Живя в Египте, я автоматически оказался включен в среду местных европейцев, которые все более или менее прониклись ориентальным духом, несмотря на свои британские, французские, немецкие, итальянские или греческие корни. Это полумиллионное сообщество было четко стратифицировано. Исходя из моего внешнего вида, думаю, я соответствовал следующей характеристике: «Бельгийский инженер. Эмигрант первого поколения. Своим землякам предпочитает британцев, но не занимается спортом. Не играет в бридж. Принят также во французских и итальянских домах. Не симпатизирует египетским пашам, не состоит в Мухаммед-Али-клубе. Вряд ли добьется существенного положения в местных деловых кругах».

В специфической левантийской атмосфере, царившей среди европейцев в Египте, я чувствовал себя неловко и даже немного боялся ее развращающего влияния. Чем дальше, тем с большей тревогой я следил за собой, ожидая проявления гнилостных симптомов: вот как начну вдруг в одном предложении мешать пять языков и при этом во все стороны размахивать руками.

Жизнь местных европейцев, левантинцев и вестернизированных египтян была уныла. Их стремления ограничивались жестокой и неизобретательной жаждой наживы и еще более низкими формами тщеславия. Радости любви сводились к сезонному абонементу в бордель и механическому адюльтеру с сухими, холодно-развратными, словно металлическими, женами друзей. Никаких хобби – разве что, из снобизма подражая англичанам, они предавались играм. Все приключения сводились к ежедневным партиям в бридж, рамми или покер и спекуляциям на хлопковой бирже. Книги ценились, но специфическим образом: состоятельный табачный магнат-армянин произвел фурор, выделив в своей новой квартире на Гезире комнату под библиотеку. Меня пригласили, чтобы похвастаться впечатляющими стеллажами. От пола до потолка полки были заняты нарядными и подозрительно новыми переплетами: в одном шкафу – зелеными, в другом – синими, в третьем – старинными, телячьей кожи. Я обнаружил пять полных собраний Виктора Гюго, три – Бальзака, семь – Поля Бурже и четыре – Рене Базена. Стеллаж со старинными изданиями оказался муляжом вообще без книг: кожаные корешки аккуратно наклеили в ряд. В любом случае, читать хозяин не умел, хотя бегло говорил на восьми языках. Одновременно.

Такая жизнь настолько скучна, что я не понимал, в чем ее ценность. В самом деле, в подобном обществе смерть друзей и родственников встречают со строго отмеренным количеством слез и скорби, но в остальном все хранят хладнокровие. То ли дело угроза личной безопасности: какая агония страха и буйство жалости к себе! Трусость восхваляется и возносится как достоинство, важнейшее из всех, только и поддерживающее эти никчемные картонные жизни. Мудр тот, кто познал всякий страх, ибо он защитит себя от многих опасностей. Эти лицемеры, бесконечно подражавшие жизни, в которой ничего не смыслили, никаких других чувств, кроме страха, не знают. Их пугают физическая боль, болезни, разорение, позор, происшествия и неудобства, тяжелая работа и вообще всё. Они постоянно напуганы и упиваются этим. Бедные твари, для которых страх смерти – единственная причина жить.

Я сам осторожен, сознательно подвергать себя опасности мне не по нутру. Всей своей способностью получать удовольствие от риска и не обращать внимания на физические невзгоды, думаю, я обязан этим ничтожествам, с которыми прожил шестнадцать лет. После такого казалось естественным стремиться к противоположному образу жизни.

Левантинцы – лишь грязная пена над огромным морем египетских крестьян-феллахов, которых они грабят. Последние нравятся мне больше: простой народ, укорененный в своей земле так глубоко, что вряд ли когда-то их можно будет совсем отмыть от нильского ила. Я работал с ними, понимал их, говорил на их языке и взамен получил дружбу и восхищение. На фоне мошенников, парвеню и недоделанных бизнесменов они были настоящими: добродушными, человечными, невежественными, работящими и искренними. Но не хотел бы я жить как один из этих нищих, изголодавшихся, раболепных, трусливых тварей.

Больше уважения я испытывал к аскезе бедуинов, которые небольшими группами все еще бороздили пустыни Египта. Бессильные потомки былых повелителей мира, они хранили тлеющую память об арабских завоеваниях и по-прежнему поддерживали почти непрерывную связь с племенами своих праотцов на Аравийском полуострове. Нищие и почти вымершие, кочевники и бродяги – но жившие тут же феллахи по-прежнему признавали их своими хозяевами и беспричинно боялись. В отличие от великих праотцов, никакой силой современные бедуины не обладали.

Видеть благородный народ в таком упадке было столь печально, что я пытался вновь возвысить их до истинных арабских героев усилием воображения, основываясь на двухтомнике «Arabia Deserta» Доyти.

С 1925 по 1928 год я работал на сахарном заводе в Наг-Хаммади, к северу от Луксора в Верхнем Египте. Восемь месяцев в году, в межсезонье между урожаями сахарного тростника, обязанностей у меня было немного, и всю массу свободного времени я тратил на Палгрейва, Бёртона, Доути, Лоуренса и Гертруду Белл. Так постепенно и через вторые руки я попал под очарование арабской цивилизации. Меня захватила идея исследования Аравии, и настоящее путешествие на полуостров стало моей мечтой. В то время еще ни Филби, ни Бертрам Томас, ни Инграмс не совершили свои великие походы по южной Аравии, да и Ибн Сауд не обосновался там со своими нефтяными интересами. Славу исследователя Аравии еще только предстояло заслужить, это был мой шанс.

Преисполнившись такими устремлениями, я наткнулся на Хаджи Халиля и приложил все усилия, чтобы привить ему традиции праотцов. Он был весьма незначительный шейх, повелитель двадцати палаток, владелец нескольких акров земли на краю пустыни, занятых сахарным тростником, и скромный подрядчик нашего завода. Тем не менее он следовал благородным побуждениям и было в нем некое зерно подлинного величия. Тогда, в зрелые годы, он уже с комфортом осел на одном месте, а вот в юности гонял из Судана в Египет караваны верблюдов на продажу и неплохо знал пустыню. Он и его брат Мифла, простой погонщик, были моими проводниками, когда верхом на верблюдах мы уходили от Наг-Хаммади в пустыню на четыре-пять дней. Тогда я научился самому главному: выбирать ориентиры в песках, читать следы, искать воду и пастбища, ухаживать за верблюдами, – а также этикету кочевников. Халиль оказался единственным из всех встреченных мной арабов, кто был способен преподать науку пустыни. В один из наших первых походов он устроил розыгрыш с моим пробковым шлемом (весьма неподходящим головным убором для езды на верблюде), спрятав его за скалой. Спустя несколько дней, когда мы возвращались домой тем же вади, он спросил: «Где твоя большая шляпа?» – и рассмеялся, когда я сказал, что вообще не представляю. Он объяснил, что вади сначала резко свернет на северо-восток, потом плавно вильнет на северо-запад, там будет подряд три небольших куста, за ними скала, похожая на кофейный стаканчик, россыпь гравия, пещера, булыжник, как верблюжья голова, и за этим булыжником – мой шлем. Так он учил меня запоминать ориентиры.

В обмен на его знания я рассказывал ему об истории его клана Рашейди: они были связаны с Хиджазом и даже возводили свою родословную к курейш – племени Пророка. Кое-что об этом он знал, поскольку совершал хадж и гостил у родичей в Хиджазе. Но до моего появления такие вопросы не слишком его занимали. Идея выглядеть уверенным бизнесменом в глазах французских владельцев нашего сахарного завода привлекала его больше, чем возрождение славных бедуинских традиций. Мало-помалу своими речами я отвратил его от идеи заработать приличное состояние и стать почтенным деревенским старостой, омда. Я рассказывал ему о свершениях арабской армии шерифа Хуссейна, которая с помощью Лоуренса и в союзе с английским королем одержала победы в великих битвах последней войны. Хаджи Халиль, как настоящий баду, не чуждый романтизма и амбициозный политически, сиял от гордости за свой народ. Но, не имея возможности прославить себя в таких сражениях, он вынужден был удовлетвориться целью стать вождем всех горделивых бедуинов, пасших свои тощие стада в горах от Нила до Красного моря.

При моем участии он вполне преуспел в этом. Так что гости наших приемов, приходившие из пустыни в лохмотьях и с нечесаными бородами, воспринимали его настоящим арабским шейхом в золотом венце и белоснежных одеждах, бесконечно щедрым на кофе. Что касается моей роли в этом церемониале, они ее понять не могли, поскольку легенды о великих британских исследователях Аравии еще не пришли к ним с дальнего берега Красного моря. Но они не смущались, несмотря на свою нищету, и находили в себе достаточно достоинства, чтобы принимать лестное внимание неверного и чужеземца как должное.

Фарс, конечно: Хаджи Халиль был самозванцем, лишь строившим из себя арабского шейха, наследника великой традиции, – все его подданные немногим отличались от цыган, – ну а я вовсе был не ученым-исследователем, а лишь туристом, приезжавшим на выходные. Но никто особенно не переживал. Польщенные арабы купались в новообретенном самоуважении и, без сомнения, извлекали немалую пользу из возросшего престижа и чувства единства при общении с феллахами. Что касается меня, я учился обращаться с арабскими кочевниками аккуратно, так сказать, по-домашнему, чтобы любые ошибки обходились без последствий. Я рассчитывал, что, когда придет время отправиться путешествовать в Аравию, буду чувствовать себя вполне уверенно, не таким уж зеленым.

В глубине души я знал, что в какой-то момент разорву все здешние связи, но пока был к этому не готов и продолжал работать: сначала на сахарном заводе, затем на фабрике рафинада (следующая ступень в технологическом процессе). Несколько лет я придерживался своего обычного графика, сочетая работу в промышленности c изысканными удовольствиями вроде путешествий по Европе во время отпусков.

Глава II

Игра с пустыней

В 1930 году я перевелся на рафинадную фабрику в Хавамдии, неподалеку от Каира. В отличие от сахарного завода, она работала не четыре месяца, а круглый год. Теперь мой досуг ограничивался выходными и праздниками. На арабов и пустыню оставалось мало времени. Да и в целом я исчерпал возможности держаться за эту иллюзию.

Я записался на летные курсы и по утрам в воскресенье сидел в аэроклубе «Алмаза», ожидая, пока наконец появится египетский инструктор. По некой таинственной причине он всегда опаздывал, тем не менее периодически мне удавалось получить двадцатиминутный урок. В результате после шестнадцати часов в воздухе и ста двадцати часов ожидания в клубе мне выдали права категории «А». Позже я иногда летал в Александрию, Порт-Саид или Минью, но без особого удовольствия, потому что вообще-то летать – скучно. Первые самостоятельные полеты и несколько трюков, которым учат новичков, приводят в восторг, но долгий полет больше напоминает управление трамваем, особенно над Египтом, где погода всегда ясная и нет проблем с ориентированием.

В начале тридцатых я узнал о майоре Багнольде, который вместе с товарищами устраивал автомобильные экспедиции в пустыню. Они достигали плато Гильф-аль-Кебир и горы Увейнат, где сходятся границы Египта, Судана и Киренаики, – 1200 километров от Каира и 550 – от оазиса Харга, последней точки снабжения. На «фордах» они проникли в Великое песчаное море и в общей сложности проехали тысячи километров по Западной пустыне. Ориентируясь по солнечному компасу и используя теодолит и радио, чтобы считывать свое положение по звездам, они преодолели скалы и пески, ранее считавшиеся непроходимыми для автотехники.

В вопросе путешествий по пустыне это было что-то новенькое, так что я решил провести собственный эксперимент: как далеко я смогу пробраться на машине в одиночку и насколько это будет безопасно.

У меня тогда был двухместный «форд», который я переоборудовал в пикап на шинах низкого давления – упомянутый в предисловии «горшок». Впоследствии он безвременно погиб в городе Мерса-Матрух на второй год войны, проехав больше 222 тысяч километров.

Взяв транспортир на 360 градусов, я купил на торговой улице Муски диск слоновой кости. Добавив к нему швейную иглу и алюминиевую рамку, нашел мастерскую, где мне собрали солнечный компас. Первый же вариант на карданном подвесе c масляным амортизатором оказался более чем надежным. Но впоследствии я отказался от кардана – компас и без него легко настраивался и был достаточно точен, хотя и выглядел домашней поделкой.

При навигации по солнцу необходимо знать азимут на светило на каждый час в сутках и на любой день в году. Подходящего атласа в продаже не было. Поэтому за день до путешествия я закрепил свой компас на скамейке в саду и каждые полчаса фиксировал положение тени от иголки. Процесс долгий и утомительный, но, пройдя все его этапы с начала до конца, я освоил простое искусство навигации достаточно, чтобы быть уверенным: не ошибусь в расчетах, даже если устану или буду нервничать. Это было важно, поскольку в одиночном путешествии по пустыне проверить меня было некому и элементарная ошибка в настройке компаса могла легко привести к катастрофе.

Солнечный компас Багнольда

Самостоятельно строить теодолит я не стал – наоборот, купил в Швейцарии теодолит Вильда, настолько совершенный и дорогой, что из-за этого приобретения мне пришлось прервать свой посвященный скалолазанию отпуск и вернуться в Египет. Вскоре я понял, что хватило бы и самого простого инструмента базового уровня, но удовольствие от тонких настроек этой покупки вполне перевешивало те восхождения, которые мне не довелось совершить в Доломитовых Альпах.

Что касается сигналов точного времени, я использовал часы с секундомером и дешевое радио на батарейках, которое иногда позволяло мне услышать отмечавшие очередной час гудки из Хелуанской обсерватории.

Вооружившись всем этим оборудованием, а также «Мореходным альманахом» и «Советами путешественникам» Королевского географического общества, я провел немало ночей, пытаясь понять звездное небо. Сначала Вега, Бетельгейзе, Альдебаран, Кастор и Поллукс не спешили оказаться там, где я планировал их увидеть. Но постепенно звезды стали благосклонны и заняли положенные им места на небосводе. Координаты моего дома в Хавамдии составляли 29 градусов 52 минуты 10 секунд северной широты и 31 градус 14 минут 20 секунд восточной долготы. Вначале я радовался, если согласно звездам и моим расчетам он оказывался в радиусе тридцати километров, а не посреди Атлантики или в пустыне Гоби. Но постепенно я так наловчился, что погрешность счисления составляла не более пяти километров – уже неплохо.

Для тренировки навыков счисления я чертил на карте маршрут где-то в полторы сотни километров, начинавшийся и заканчивавшийся у внятных ориентиров, и ехал по нему, ориентируясь на солнечный компас и спидометр, стараясь минимально отклоняться от курса. Расстояние между целью на карте и точкой, в которой я реально оказывался в конце поездки, математически буквально отражало точность моих навигационных расчетов. Однажды я финишировал в пятнадцати метрах от ворот моей цели, монастыря Святого Сергия в вади Натрун. Простая удача: в тот раз я был особенно тщателен и потратил целых два дня на двести двадцать километров пути. Но такая точность доказала мне, какой эффективной может быть тщательная навигация по простому счислению. До этого случая мне казалось, что бесконечные часы наблюдения за тенью иглы на диске слоновой кости совсем не гарантируют, что после целого дня езды, взобравшись на очередной холм, я найду на горизонте хотя бы очертания пирамид. Но после этого успеха я обрел уверенность: даже если отклонюсь километров на двадцать в конце сложного перегона, то все равно не потеряюсь.

Путешественнику-одиночке – а я, как правило, обходился без спутников, – непросто одновременно вести машину и работать штурманом. При любом повороте требовалось остановиться и занести данные в бортовой журнал. На пересеченной местности и в ветреную погоду под залпами песка это могло происходить каждые несколько минут. В мягких песках, где останавливаться нельзя, чтобы не застрять, приходилось держать в голове все извивы долгого пути. При езде по скалам и булыжникам водитель вынужден смотреть буквально под колеса, он не видит ни компаса, ни спидометра, ни даже более крупных ориентиров, которые могли бы помочь двигаться более-менее по курсу. В связи с этим на сложных участках пути иногда мне приходилось возвращаться на несколько километров назад, чтобы восстановить свой маршрут, отталкиваясь от последнего внятного ориентира.

Страшнее всего были мягкие пески. Я научился примечать и избегать опасные участки, в крайнем случае поддавая на них газу. Если завяз, нужно полностью разгрузить машину, откопаться, поднять домкратами передний мост и подложить доски, проехать по ним пару метров, переложить, и так снова и снова. Однажды у меня ушел целый день на то, чтобы преодолеть триста метров. Затем всю поклажу нужно было перенести на новое место и поднять ее на борт. Вместо досок я пытался использовать веревочные лестницы, холщовые мешки и циновки из кокосового волокна – всё без толку. В итоге майор Багнольд изобрел стальные мостки, которые решили проблему и повсеместно применялись во время войны.

Наши последующие военные рейды заводили меня туда, куда я и не чаял попасть в одиночку, поскольку в этих путешествиях не было нехватки людей, чтобы копать и толкать. А кроме того, мы получили полноприводный транспорт. В результате порой мне даже становилось жаль, что тонкое искусство езды по пустыне в полном одиночестве больше никому не нужно.

Однако на тот момент я еще не помышлял о войне, а думал об исследованиях Аравии. Несмотря на финансовые ограничения, из-за которых я мог рассчитывать только на одну машину в своих странствиях, мне никогда не приходило в голову отправиться в серьезное путешествие без одного-двух попутчиков. Тренировался я в одиночестве, лишь чтобы убедиться, что в настоящей экспедиции не столкнусь с непредвиденными трудностями.

Также достоинством одиночных вылазок было то, что я не мог позволить себе легкомыслие при подготовке. Все готовилось так, словно на спасательную операцию рассчитывать не приходилось, неважно, потеряешься ты, кончится бензин или сломается машина. Чтобы гарантировать результат, я никогда никого не предупреждал, в какую именно часть пустыни направляюсь, зато таскал с собой впечатляющий набор запчастей, а в гараже выучился в одиночку менять любую деталь. Стремясь предотвратить даже самое нелепое происшествие, я загружал «горшок» так, что у него прогибалась рама. Фактически из запчастей я не возил с собой разве что блок цилиндров.

Больше благодаря удаче, чем навыкам, до сих пор мне удавалось приводить мой пикап домой в целости. Но полностью исключать возможность аварии было нельзя, и, когда радиус моих вылазок превысил двести пятьдесят километров, я задумался, как вернуться назад пешком, бросив машину. В своих способностях найти дорогу назад в долину Нила я не сомневался. А вот чтобы обеспечить себя водой и питанием, стандартный армейский рюкзак на двадцать два килограмма явно не подходил. Проблему помог решить мой приятель, молодой школьный учитель по имени Джеффри Банн. Он любил уходить в пустыню пешком и для снаряжения и припасов сконструировал тачку на мотоциклетных колесах. Однажды он с ней за неделю с комфортом прошагал от Маади в окрестностях Каира до Айн-Сохна на берегу Красного моря. Я соорудил похожую «коляску» из алюминиевого профиля. В разобранном виде она хранилась в кузове «горшка», и теперь, с соответствующими запасами воды и еды, я мог углубиться в Западную пустыню как никогда далеко.

К весне 1939 года я давно достиг своих целей. Путешествие по пустыне больше не было приключением: навигация настолько мне покорилась, что в любой момент не составляло труда определить, где примерно нахожусь. Возможные технические поломки меня не беспокоили, я наслаждался одиночеством и развлекался заполнением белых пятен на карте. Даже в тех областях пустыни, которых достиг я, официальные египетские карты содержали больше лакун, чем обозначений. Мне нравилось указывать в них новые дюны, скалы и вади. В тех одиноких походах меня сопровождали свобода, счастье и радость от того, что Каир оставался далеко-далеко.

Мои амбиции росли, и я решил попытаться выйти на те пределы, которых к тому времени достигли тщательно проработанные экспедиции Багнольда. Я стал планировать поездку к горе Увейнат, вершины которой на 1800 метров вздымаются над гладью пустыни в тысяче километров к юго-западу от Каира. Столь дальняя прогулка предполагала, что надо будет заложить промежуточные склады топлива, провизии и запчастей, да еще и небольшие схроны между ними на случай, если придется возвращаться пешком. План был таким: я возьму с собой попутчика, но поедем мы на одной машине. Я засел за планирование маршрутов, расчет расстояний и необходимых припасов. Однако вскоре стало очевидно, что с такими силами и средствами подготовка экспедиции займет не меньше нескольких месяцев. Учитывая небольшую грузоподъемность «горшка», для организации складов мне каждый раз предстояло путешествие в восемь-девять тысяч километров с основной базы в оазисе Харга. За выходные такое не успеть. Вместо того чтобы, как обычно, отправиться в свой ежегодный отпуск на два месяца в Европу, в этот раз я решил остаться в Египте и подготовить экспедицию.

Майским днем 1939 года я рассказал о своих планах приятелю в британском посольстве.

– Увейнат… – сказал он. – Сейчас там аэродром итальянских ВВС. Не думаю, что тебя туда пустят.

– А кто меня остановит? – спросил я. – Хочешь, вернусь и расскажу тебе, что там да как?

– Не надо. Это просто аэродром. Но нам не нужны пограничные конфликты. С нашими итальянскими друзьями и так непросто. Не стоит давать им лишних поводов.

Я подумал, что он просто напыщенный посольский дурак, который строит из себя правительство Его Величества, о чем и сообщил своему собеседнику – меня рассердило, что он собирается нарушить мои планы.

Остыв, я призадумался. До сих пор я убеждал себя, что Гитлера не стоит принимать всерьез, смеялся над сторонниками войны и, кое-что не понаслышке зная о положении дел в Германии и Италии, не раз говорил, что эти страны воевать не в состоянии.

Но теперь, вспоминая свои впечатления от поездки в Германию и Австрию в прошлом году, незадолго до аншлюса, я стал сомневаться. Может быть, война и в самом деле приближалась. Французы, которых я знал слишком хорошо, были испуганы, деморализованы, и их разрывали собственные противоречия. В общем, даже такой слабой армии, какой представлялась мне германская, не составляло труда одолеть французов. А какая еще сила в Европе могла сдержать немцев от агрессии?

Признав свои пустынные странствия затянувшейся прогулкой выходного дня (что полностью соответствовало действительности), я выкинул Увейнат из головы – как тогда казалось, навсегда. Тем удивительнее было три с половиной года спустя, по пути к оазису Куфра, стоя на рубеже Гильф-аль-Кебира, на южном горизонте в раскаленном трепещущем воздухе как будто увидеть силуэт этой горы.

Но тогда у меня появились другие планы. Не прошло и двух недель, как я летел в Лондон. Раз Англии предстояла война, путь мой лежал в Англию.

Глава III

Врасплох

С тех пор как в 1915 году я бросил Кембридж, чтобы вступить во французскую армию, в Англии я бывал только изредка. Тем не менее именно ее я считал родной страной и любил с пылом несколько комическим – так юноша, однажды брошенный роковой красоткой, вздыхает по ней всю оставшуюся жизнь. И даже сейчас, тридцать три года спустя, эта видавшая виды земля хранит свое очарование, которое поразило меня в семнадцать лет.

В июне 1939 года Лондон был неприятным местом, объятым тошнотворной и пугающей меня паникой. Паниковать могут французы, итальянцы, левантинцы – но наблюдать признаки истерии в Англии было по-настоящему тревожно. Чтобы успокоиться и сохранить здравомыслие хотя бы в себе, я решил считать, что причина всех беспокойств – нацистская пропаганда, и достаточно ее игнорировать, чтобы немцы отступились. Я смеялся над разговорами о войне и, странным образом, привлек многих на свою сторону – тот факт, что я приехал из-за границы, придавал моим словам вес. Во времена истерии тому, кто смотрит со стороны, легко приобрести авторитет мудреца, но само обостренное внимание к моим взглядам настраивало меня на все более пессимистичный лад. В Англии делать было больше нечего – не рыть же бессмысленные окопы в Гайд-парке, готовясь к обороне. С тяжелым сердцем я отправился во Францию, чтобы узнать, что происходит там.

Причина национальных предрассудков часто кроется в невежестве. Однако моя нелюбовь к французам, напротив, была результатом длительной, можно сказать, интимной близости. (К сожалению, я слишком долго жил среди них и работал с ними во Франции и в Египте.) Мелочность, претенциозная вульгарность, чудовищный эгоизм, узость интересов, пошлая культура, неприветливость и чванство – вот несомненные черты француза. Ничего особенно страшного для меня в этом бы не было – признаю за этим народом множество черт, искупающих его несовершенство, – но, кроме этого, меня невероятно раздражали такие мелочи, как тембр их речи, их манеры и запах в их домах. В основе моего низкого мнения об этом народе лежала личная неприязнь, поскольку вполне естественно винить тех, кто тебе несимпатичен, во всем подряд. Но, при всем моем предубеждении, я никогда не стал бы приписывать французам самоуничижение и раболепие. Они странные люди, со множеством сомнительных привычек, – но в душе смелые и гордые.

Однако к концу весны 1939 года, казалось, они полностью утратили и смелость, и гордость.

Люди, придерживающиеся прогрессивных политических взглядов, были недовольны. Перед ними маячила мрачная перспектива: либо война, в которой Франция обречена на поражение; либо, если войну получится предотвратить новыми уступками, необходимость полностью подчиниться нацистам. В любом случае они потеряют всё. Остальные так или иначе высказывали схожие мысли: Франция слаба, измождена и сломлена, это больше не великая держава, да и не держава вовсе. Сражаться бесполезно: если, по чудовищной нелепости, война все же разразится, поражение неизбежно. Так к чему громкие речи и призывы к невозможному? Лучше помалкивать и постараться извлечь максимум из худой дружбы с немцами. В конце концов, разве нацистский режим не дал их народу достаток, порядок, счастье и единство? У французов не было ничего подобного. Разумно было предположить, что, если бы Франция пошла по пути нацистов – по-своему, более гуманно, более по-французски, – она добилась бы тех же результатов.

Пришло время забыть о застарелых противоречиях и обратить внимание на настоящего врага: не немцев за ближайшей границей, а политизированный и безответственный рабочий класс в собственной стране.

С французами я стараюсь не спорить, поэтому, сделав вид, что принимаю логику моих знакомых, я пожелал им удачи в мудрости их и отбыл в Германию с четким убеждением, что в грядущем противостоянии Франция легко может оказаться на стороне врага.

В то время гитлеровское вранье и гитлеровская агрессия отравляли жизнь всем, кто жил за пределами Германии. Но внутри самого рейха это было практически незаметно, и я мог свободно понаблюдать за этими забавными нацистами в их естественной среде обитания. Весьма красочное и увлекательное зрелище: пузатые коротышки, кричащие «Хайль Гитлер!» там и тут, гротескные не по размеру мундиры, парады и знамена, а в горах и лесах – походные группы загорелых мальчиков и девочек. После Франции казалось, будто с чаепития старых дев ты попал на детскую вечеринку, бунтарскую и немного безумную. Тогда я не знал о коррупции и стяжательстве партийных лидеров, и, хотя страшные слухи о концлагерях уже дошли до меня, по опыту 1914 года я приучил себя не принимать на веру истории о зверствах, оставляя их для дальнейшего расследования. В общем, предварительно я решил, что у немцев все неплохо и им удалось построить режим, который им подходит. Оказалось, что он подходил им настолько, что разглядеть истинную суть происходящего, отделив ее от радостной витрины, было невозможно. Близких друзей, способных быть искренними, в стране у меня не нашлось, я даже долго переживал, что так и не смог подружиться ни с одним немцем. Они были вежливы, рассудительны и гостеприимны, но все попытки понять их подлинные мысли о планах своего лидера упирались в глухую стену.

К концу моего пребывания в Германии это стало раздражать. Все больше думая об убогой реальности за симпатичным фасадом, я еще сильнее злился, ощущая себя ребенком, над вопросами которого посмеиваются, но не пускают во взрослые разговоры. Кроме того, я сомневался, что война, если она разразится, будет так милосердна к немцам, как казалось бедным бюргерам, столь веселым, уверенным и довольным собой.

На обратном пути в Египет, к своим сахаропромышленным обязанностям, я задержался в Милане. В Италии я чувствовал себя как дома, мне нравился этот народ, и я всегда питал иллюзии, что здесь точно смогу разобраться в происходящем за кулисами. Этому способствовали друзья, которые, в своей экзальтированной манере, меня любили, тянулись ко мне и считали значительной персоной.

В Милане на квартире у Джанкарло Дози Дельфини собирался кружок друзей, где всегда можно было узнать что-то интересное. Маркиз Дози был человек выдающейся комплекции и фантастического уродства, отчасти вполне природного, но в значительной мере приобретенного из-за ранения в лицо на Первой войне. Он обладал ошеломляюще циничным чувством юмора, характерным для Северной Италии, приземленным здравым смыслом и, как следствие, предельно обескураживающей манерой выражаться. Не будучи членом фашистской партии, он тем не менее смог возглавить один из крупнейших итальянских промышленных концернов. По делам он много путешествовал по Центральной Европе, Германии, Швеции. Будучи человеком незаурядного и пытливого ума, он всегда был в курсе перипетий континентальной политики. Среди его друзей, людей незаурядного интеллекта, отчасти разделявших его политическую независимость, были юристы, ученые, банкиры и чиновники высокого ранга, знавшие буквально всё о происходящем в стране.

Успешные люди, свое недоверие к фашистскому режиму они не выносили за пределы квартиры Дози, но в ней я узнал истории о чудовищной некомпетентности, мздоимстве и коррупции среди тех, кто контролировал Италию. Дози и его друзья были уверены, что Германия развяжет войну до конца года, Италия рано или поздно в нее ввяжется и все кончится катастрофой. В результате обмена мнениями они пришли к общему выводу, что экономика их страны выдержит максимум год большой войны. Затем стремительно наступит кризис, за приближением которого они наблюдали с мрачным нетерпением: по их мнению, только такой кризис даст возможность избавиться от Муссолини и его приспешников.

Все люди с характером, смелые и прямые, чувствующие ответственность за судьбу страны, они смирились с осознанием того, что неспособны избавиться от своих злосчастных правителей, и рассчитывали увидеть, как страна летит в бездну вместе с тиранами, надеясь, что тираны там сгинут, а страна как-нибудь выползет. Они не относились к типу заговорщиков, которые в Италии редко происходят из благородных семейств, а принимали мир таким, какой он есть, считая, что попытки изменить существующий порядок вещей недостойны джентльмена.

Массовое воодушевление, которое так бросалось в глаза в Германии, в Италии, как я обнаружил, полностью изжило себя. Фашистскому режиму было уже семнадцать лет, и он не мог рассчитывать на энтузиазм раннего периода. Не было речи ни о щедрой поддержке активного меньшинства, ни о широком одобрении, и власть Муссолини держалась теперь только на энтузиазме карьеристов, взятках и запугивании. Военные парады и партийные съезды привлекали мало народу, публике платили за участие.

Тем бо́льшим шоком для меня было встретить в Риме молодого товарища, внезапно превратившегося в ярого фашиста. Мы были знакомы четырнадцать лет, и он всегда цинично отрицал любые идеи, пропагандируя беспристрастность и здравый смысл. И тут, посетив особенно красочный парад, он стал, стыдливо кося глазами, рассказывать о славном призвании империи Муссолини. Я рассмеялся, он смущенно извинился, но тут же добавил: «Ты не понимаешь, ты не видел, как прекрасны эти солдаты!» В том, что части для этого парада были прекрасно экипированы и вымуштрованы, я не сомневался, но, если верить Дози и его друзьям, больше таких подразделений в итальянской армии не было. Мне, конечно, очень хотелось узнать, так это или нет, и, хотя нет ничего сложнее, чем УВИДЕТЬ армию, особенно в мирное время, я решил, что недавно усиленный гарнизон на острове Родос, в архипелаге Додеканес, будет прекрасным примером боеготовности итальянской армии. Учитывая небольшие размеры острова и восемьдесят тысяч человек личного состава, следовало рассчитывать, что присутствие военных будет сложно не заметить.

Все оказалось так, как я и ожидал. Остров был переполнен итальянской солдатней, голодной на вид, в лохмотьях вместо формы, часто босиком или в холщовых сандалиях местного производства. С моей гражданской точки зрения, вопрос обуви имел решающее значение: итальянская армия много не навоюет.

Глава IV

За бортом

К началу июля 1939 года я вернулся в Египет. Моим европейским путешествием двигало не любопытство, а чувство вины. Я уже давно был уверен, что именно мое поколение, пережившее первую войну в юности, а не престарелые мужи отечества и не те, кто вырос после 1918 года, должно по-настоящему отвечать за мир во всем мире. Надо сказать, это бремя давалось мне не слишком тяжело. Я беспечно наблюдал за распространением фашизма в Италии, с большей тревогой следил, как приходили к власти национал-социалисты в Германии, но все время старался себя убедить, что ни одна из наций не окажется настолько тупой, чтобы развязать войну. Я стремился не переживать и просто делать свою работу, чтобы не влиться в ряды паникеров, боящихся войны.

С таким настроем я уезжал в Европу. То, что я узнал там, свидетельствовало: война неизбежна, а я был преступно беспечен. Разумеется, мне не приходило в голову, что какие-либо мои частные действия могли бы изменить ход событий, но то, что я даже не попытался, не доставляло приятных чувств.

Возможно, мне следовало поступить как моя сестра, несколько месяцев назад погибшая в автомобильной катастрофе. Она полностью посвятила себя работе под эгидой Лиги Наций во время Гражданской войны в Испании, при помощи Бельгийской социалистической партии развернула там полевой госпиталь и поддерживала его деятельность. Казалось, она была милой и славной сумасбродкой, полной иллюзий, а выходило, что это я без толку тратил время на сахарных заводах и в бессмысленных хобби. Меня обуревало чувство вины, и несколько недель я пытался понять, как быть. А потом Гитлер вторгся в Польшу, и все стало ясно.

Как только война разразилась, не осталось полутонов, лишних «за» и «против». Раз Англия оказалась в опасности и могла быть покорена немцами, моей прямой обязанностью стало помочь тем, кто сопротивляется такому печальному развитию событий. В меру своих возможностей я должен принять участие в боевых действиях.

Невыносимо живой образ, засевший в мозгу: тупые немецкие агрессоры покоряют Британию и устанавливают свою власть над всем англоговорящим миром, – дал мне уверенность в необходимости бороться, которая осталась со мной на протяжении всей войны. При этом я не испытывал к немцам ненависти, мне не казалось, что они особенно злы или испорчены. В любом случае ненависть – не повод для войны, это мелкое и примитивное чувство, дитя слабости и страха, место которому – в детском саду. В ходе боевых действий я никогда не обращался к ненависти. Знаю, что с ней иногда сталкивались мои ребята, но и у них это чувство расцветало не в горячке боя, к этому я вернусь позже.

Насколько простым казался мой долг, настолько непросто оказалось его выполнить. По всему миру нашлись тысячи энтузиастов, желающих помочь. Правительство Его Величества, хоть и не готовое к большой войне, не испытывало такого недостатка в человеческих ресурсах, чтобы обращаться за помощью к неподготовленным добровольцам. Не сомневаюсь, что, предложи я свои услуги, меня бы коротко послали, и правильно бы сделали.

Для службы недостаточно доброй воли и сильного желания. Нужно либо уметь делать что-то не хуже или лучше других, либо браться за работу, от которой большинство отказывается. Вот с такими мыслями, страдая от того, как мало знаю о современной войне, я попытался осознать свое положение. Получалось так.

Национальность – бельгиец. Для Великобритании – чужак, возможно, дружественный, но в любом случае нейтральный, поскольку Бельгия пока не вступила в войну. Моя национальная принадлежность существенно ограничивала мои возможности.

Мне было 42 года, 178 сантиметров роста, почти 95 килограммов веса. В 1919 году французская армия уволила меня, признав на 80 % негодным к дальнейшей службе. Хотя мое реальное состояние было лучше, меня действительно быстро одолевала одышка и так же быстро уставали ноги. Плюс повышенное давление, которое в последний раз не позволило мне продлить лицензию пилота. В общем, физическое состояние скорее оставляло желать лучшего.

Что касается достоинств: приличный технический и административный опыт, несколько языков, знания о большинстве стран Европы и о Ближнем Востоке, навыки пилота одномоторных самолетов, шкипера парусных судов и водителя джипа по пустыне. И опыт навигации в воздухе, на море и на земле.

С этими скудными достижениями мне предстояло найти способ доказать свою полезность армии, военно-воздушным силам или флоту Его Величества – или какому-нибудь учреждению военной промышленности.

Мой годичный опыт артиллериста четвертьвековой давности вряд ли подходил для армии: серьезного опыта боев у меня на самом деле не имелось, а маршировать в «учебке» не тянуло. Знания в области языков и географии предполагали только унылую штабную службу в разведке или военной цензуре, что меня не интересовало. Против чуть более серьезной, чем это изображалось в кино, разведывательной деятельности у меня было стойкое предубеждение. И, хотя с тех пор мне не раз пришлось ходить в разведку, шпионы как таковые мне кажутся довольно отвратительными. Этическая грань тонка, и я во время своей работы занимался схожими вещами, но, по моей собственной оценке, никогда не падал до уровня «агента». О штабной работе я не имел представления. Возможно, выходом могли стать инженерные части. Но в целом я не верил в себя как солдата. Я корил себя, что толстоват, и был уверен, что на призывном пункте меня засмеют. Армия не выглядела подходящим вариантом для меня, хотя мысль об инженерной службе я придержал про запас.

Для авиации я был слишком стар и в плохой форме и сгодился бы разве что для аэродромной обслуги. Тоже не самый привлекательный вариант.

А вот флот, казалось, мог предложить массу разнообразных специальностей, в том числе весьма неприятных и не требующих серьезного морского опыта. Работа на минных тральщиках была фактически гражданской: никакого блеска, зато все очень скучно, опасно и важно для общего дела. Я полагал, что волонтеры в этой непопулярной области очень востребованы. О судовождении я знал достаточно, чтобы на тральщике чувствовать себя как дома. Перспектива показалась мне заманчивой, и до сих пор я жалею, что таким образом повоевать мне не довелось. Тогда я сделал основной упор именно в этом направлении: не знаю почему, но я решил, что Королевский флот сможет закрыть глаза на мой лишний вес.

Если бы, паче чаяния, не вышло со службой на море, я мог бы поискать работу на военных заводах. Для такого рода деятельности я точно подходил, а спрос на грамотный технический персонал должен был расти. Перспектива занять место более молодого специалиста, который ушел на фронт, удручала, но, в конце концов, лучше так, чем остаться в Египте на сахарной фабрике при жирной зарплате.

С таким весьма ребяческим подходом я принялся писать высокопоставленным знакомым в Египте и Англии, и, когда постепенно начали приходить ответы, выяснилось, что я ошибся во всем, кроме одного пункта. В армии меня готовы были принять, на флоте я был не нужен ни при каких обстоятельствах, а от снабжения, по неизвестным причинам, я так и не получил никакого ответа. Что касается гражданства, я оказался прав. Пока Бельгия сохраняла нейтралитет, вариантов для меня не находилось – политический вопрос, и точка.

Начался 1940 год.

Хотя после захвата Польши в Европе ничего не происходило, меня огорчала невозможность поучаствовать в подготовке к отражению неизбежного немецкого нашествия. Я работал по шестнадцать часов в день, на беспокойство оставалось немного времени – и все-таки раздражение из-за собственного бессилия довело до того, что однажды я доехал до Каира и, сочинив в банке какую-то байку, отправил на счет канцлера казначейства Великобритании двести фунтов стерлингов от анонимного благожелателя. Не знаю, насколько эта акция поддержала финансовую систему империи, но самому мне стало настолько легче, что я поступил так еще несколько раз, пока не исчерпал свои сбережения.

Наступила весна. В Египет прибыла Новозеландская дивизия и встала лагерями в Маади, на другом берегу Нила от Хавамдии. Мы с моей женой и дочерями девяти и семи лет принимали этих военных у нас дома каждый день. У нас было просторно и прохладно, в саду – бассейн, а вечером, когда спадала жара, мы выходили под парусом на Нил. Мы шутили: «Новозеландцы все братья и сестры, они друг друга все знают с детства и ведут себя как вежливые и честные дети, которые не ломают игрушки». Милый дух этих вечеринок был равно далек как от угара войны, так и от уныния обычной жизни: мы смеялись, веселились и развлекались, прямо как дети или собаки.

Глава V

Лейтенант среднего возраста

Когда в семь утра 10 мая 1940 года я прибыл на фабрику, все только и говорили о германском вторжении в Бельгию и Голландию. К обеду слухи подтвердила Egyptian Gazette, и я сразу подумал, что к этому моменту Десварт, возможно, уже убит. На десять лет младше меня, он был единственным другом, оставшимся у меня в Бельгии, и я очень его любил. Во время нашей последней встречи в Египте, за восемь месяцев до этого, он рассказывал мне, что числится лейтенантом в резерве пехоты и в случае всеобщей мобилизации будет командовать противотанковым взводом. Ему предстояло противостоять передовым бронечастям врага и, согласно действующим приказам, сражаться до последнего солдата и патрона. Я не предполагал, что первым утром войны лейтенант Десварт и немецкие передовые части могут разминуться, но произошло именно так. Десварт здравствует до сих пор, пережив множество приключений.

Вторая мысль, которая пришла мне в голову, – мой собственный статус изменился: теперь для Англии я был иностранцем-союзником, о чем следовало безотлагательно известить британское военное министерство.

Британский офицер в центре Каира во время Второй мировой войны. В первой половине XX века Каир считался одной из самых чистых и красивых столиц Средиземноморья

Что касается моей родной страны, то, я думал, она получила то, что заслужила, упрямо цепляясь за нейтральный статус и в итоге оказавшись перед лицом германской армии в одиночестве. Соображение о том, что эта политика принадлежала скорее Спааку, чем всему бельгийскому народу, в тот момент меня не занимало, было не до тонкостей.

После обеда я взял свою машину – не «горшок», а недавно купленный белый седан «меркьюри» – и поехал из Хавамдии в штаб британских сил в Египте, располагавшийся в отеле «Семирамис» на набережной Нила. Специфический армейский колорит наложился на поблекшую эдвардианскую роскошь самой фешенебельной гостиницы Египта. Необходимость оформлять пропуск в знакомом холле казалась какой-то шуткой. На пятом этаже, в номере, освобожденном от обычной мебели и с благопристойно прикрытым умывальником, сидел майор Эмери, который в течение многих лет был моим соседом в Саккаре, где с успехом занимался археологическими раскопками.

В отличие от большинства великих египтологов, у Эмери не было академического образования в этой претенциозной области, карьеру он начинал как морской инженер. Помимо удивительного дара находить гробницы в песках, где, по мнению ученых мужей, ничего не таилось, он также обладал незаурядной способностью к интерпретации результатов своих раскопок. Под его пером таинственные древние египтяне буквально оживали. Я видел, как, вскрыв неразграбленное захоронение, он со скрупулезностью следователя сортировал свои находки. Интуиция и воображение в сочетании с феноменальной памятью давали ему ключи к пониманию жизни, которая оборвалась пять тысяч лет назад, оставив после себя иссохшие мумии. Лежавшие вокруг саркофага каменные и медные орудия он идентифицировал как оружие, инструменты и кухонную утварь, обычные бытовые предметы. В самой первой гробнице, которую он раскопал, были обнаружены длинные плоские медные объекты с зазубренными краями, предназначение которых поставило всех в тупик. Высказывались необоснованные предположения, что это некие жезлы культового назначения. А Эмери, расчистив и отполировав один из предметов, оценил его, взвесил и, сходив в сарай за своим домом, принес доску. Пока я держал деревяшку, он распилил ее «культовым жезлом»: это оказалась древнейшая пила, прародительница всех пил мира. С начала войны он покинул Управление охраны памятников египетского правительства и перешел на службу в разведку, чтобы применить свои таланты к изучению живого врага, а не древних мертвецов.

Гибкий человек, на военной службе он сменил прямолинейность, характерную для него в гражданской жизни, на сдержанность штабного офицера. В неведомом мире армейской иерархии он стал моим проводником и покровителем. Я рассказал ему о своих обстоятельствах, заключив, что, коль скоро с сегодняшнего утра являюсь гражданином государства-союзника, очень рассчитываю получить разрешение вступить в ряды вооруженных сил Его Величества. Он сделал несколько звонков таинственным силам; я прислушивался, затаив дыхание. Судя по обрывкам фраз, доносившимся из трубки, казалось, уже завтра утром мне предстоит явиться в казармы Каср-аль-Нил на медосмотр. На самом деле маховик армейской машины крутился не так быстро, но, в общем, мне предстояло написать прошение о поступлении на службу в британскую армию, которое будет рассмотрено в военном министерстве. Когда из Лондона придет соответствующее распоряжение, мне нужно будет предстать перед офицером медицинской службы, и, если его устроит мое состояние, мне присвоят звание младшего лейтенанта по общему списку. Такого назначения я настолько не ожидал, что тут же бестактно выпалил, что рассчитывал на честную службу, а не на глупые джентльменские игры, – ведь, учитывая отсутствие военного опыта, потребовались бы годы, чтобы выучить меня на офицера! Эмери, у которого опыта было еще меньше, поскольку Первая мировая война пришлась на его отрочество, осадил меня с прежней гражданской прямотой:

– А что ты думал? Я в армии восемь месяцев – и уже майор. Не будь дураком. Мне не очень-то по нутру, когда меня называют глупым джентльменом, но тебе прощу. Только будешь и дальше разговаривать в таком тоне – мои коллеги сочтут, что либо ты чванливый идиот, либо у тебя шило в заднице. И то и другое – качества, крайне неподходящие новобранцу. Учитывая твой возраст, армия может предложить тебе только ту работу, которой соответствует офицерское звание, причем в штабе и в тылу. Да еще повезет, если тебя сочтут годным.

Я был благодарен такому совету и решил пока подчиниться судьбе.

Своих сахарных работодателей относительно этих планов я держал в неведении, чтобы они раньше времени не потребовали выполнения моих обязательств и не воспрепятствовали моему уходу в армию. Персонала им не хватало: нескольких французов призвали, а итальянцев скоро должны были интернировать. В ближайшие месяцы мне предстояло тщательно взвешивать свои шаги, поскольку, растратив все сбережения, теперь я с семьей зависел от зарплаты.

События того лета продолжались в своей печальной последовательности: Бельгия пала, за ней настал черед Франции, даже быстрее, чем я предполагал. Наши эвакуировались из Дюнкерка, Италия вступила в войну на стороне Германии, и британские силы на Ближнем Востоке оказались лицом к лицу с неприятелем.

Я не сомневался, что в Африке с итальянцами мы справимся, но общая ситуация выглядела мрачно. Не обладая достаточной верой в чудо, я был уверен, что теперь Англии не избежать поражения. Наши солдаты в Египте сохраняли невозмутимое спокойствие, но его причина крылась скорее в недостатке воображения, чем в каком-то особом знании. Поэтому я готовился к последней битве. Фигурально выражаясь, сам не участвуя в борьбе, я прикладывал все усилия, пытаясь как-нибудь пробраться на борт корабля «Возмездие» раньше, чем он отправится в свой последний бой. Слепо и бесстыдно я обивал все возможные пороги: главнокомандующего, заместителя по тылу, начальника секретариата, штабных офицеров, в частности майора Дженкинса из отдела контрразведки, которого я знал по гражданской жизни, – и писал неуклюжие письма в военное министерство. Все эти ведомства общались со мной с вежливой невозмутимостью, которой я совершенно не заслуживал.

2 октября 1940‐го позвонил Дженкинс, сообщил, что ответ наконец получен и не мог бы я на следующий день явиться для медосмотра в казармы Каср-аль-Нил.

Военврач был молод, участлив и, как мне показалось, романтически настроен. Я затараторил о себе, стараясь говорить как можно искреннее. В моем возрасте и с моими знаниями я пригожусь в разведке. Безусловно, в штабе, но уж там-то точно смогу быть полезен. Отдаю отчет в своих несовершенствах и понимаю, что нет ни малейшей возможности использовать меня в боевой работе, где так важна физическая форма. Тем не менее, поймите, у мужчин среднего возраста есть свои странные амбиции, мне бы хотелось быть признанным абсолютно годным к военной службе. Думаю, никому не будет большого вреда, если вы найдете возможность присвоить мне категорию А1. Усмехнувшись, офицер согласился, что рассчитывать мне стоит только на штабную работу. Затем он бегло осмотрел меня и заполнил все документы ровно так, как я просил.

6 октября я был принят на службу, получил обмундирование и уверенно прицепил звездочки на погоны. 7‐го меня распределили в Ливийскую арабскую армию. 9‐го я получил приказ явиться с докладом к полковнику Бромилоу в войсковую часть ОС 102, которая и была той самой Ливийской арабской армией. Стараясь не врать лишнего, я постарался произвести впечатление ценного кадра для подразделения. Хмурясь, вспоминал службу артиллеристом на Первой мировой, и, видимо, полковник решил, что у меня были кое-какие заслуги во французской армии, которая на тот момент еще не до конца утратила кредит доверия. Затем, конечно, я упомянул беглое владение арабским, умолчав о том, что ливийским диалектом не владею. Рассказал, как с легкостью управлял тысячами египетских феллахов, что также было правдой, но больше походило на управление кроличьей фермой, чем на командование подразделением ливийских арабов. Наконец, поведал о своих контактах с бедуинами, путешествиях в пустыни Египта и Трансиорданию. Полковник Бромилоу был не дурак, он долго служил в Ираке и хорошо представлял себе местный народ, а вот о ливийцах почти ничего не знал. Да и никто в Египте не знал тогда, что это за люди. Что это не феллахи, он отдавал себе отчет. Но выбора у него не было: британских офицеров, чтобы командовать ливийцами, катастрофически не хватало. Как оказалось, со мной он не ошибся: я прослужил с ним год и три месяца и, смею надеяться, внес свой вклад в становление нашего подразделения.

Глава VI

Форпост

С 1926 по 1931 год десятки тысяч ливийских арабов в результате этнических чисток, организованных генералом Грациани, бежали из Киренаики в Египет. Девятнадцать лет войны́ с захватчиками закончились, когда итальянцы взяли оазис Куфра.

Обездоленные, почти лишенные своего скота, ливийцы осели на краю Западной пустыни, от Бурдж-аль-Араб под Александрией до Эль-Файюма и даже Бени-Суэйф на юге. Кто-то сохранил полукочевой образ жизни, кто-то влился в пестрые толпы нищих, кишевших в Александрийском порту. Но преданность своему духовному лидеру, сейиду Идрису ас-Сенусси, тоже изгнаннику, и общая память о былых вольных пастбищах, которую хранили старики, давали им ценное чувство единства. Это были арабы из племен Киренаики, принадлежащие к тарикату Сенуссийя, правоверные мусульмане, не приемлющие алкоголь, почти не курящие, избегающие любого бранного слова. Мне, привыкшему к египетским ругательствам, сначала было сложно держать язык за зубами с молчаливыми воинами пустыни. Однажды, впав в отчаяние от одного бестолкового новобранца, но все же стараясь себя сдерживать, я обозвал его ослом. Даже такое мягкое оскорбление произвело чрезвычайный эффект. Выйдя из строя, худой ливиец протянул мне свое ружье, заявив: «Если я осел, я не могу быть солдатом». После этого он три дня безвылазно сидел в своей палатке, пока мне не удалось его выманить публичными извинениями и рассказами, что для нас, британцев, осел – одно из самых почитаемых животных, уступающее разве что льву. Хотя и с недоверием, но мои извинения были вежливо приняты.

Итальянский концентрационный лагерь для пленных ливийцев в Эль-Абьяре

Здесь я вперемешку использую термины «сенусси», «ливийцы», «горные арабы» для обозначения кочевников Киренаики. Это может смущать, но, если вести терминологию с учетом всех местных особенностей, пришлось бы использовать еще больше наименований, и вот это привело бы к настоящей путанице.

Думаю, именно полковнику Бромилоу пришло в голову организовать из этих беженцев военную силу. Когда я присоединился к Ливийской арабской армии, она существовала уже три месяца и в нее вступили три тысячи волонтеров: желание сражаться тут сочеталось с расчетом на регулярное питание и зарплату.

А вот что с ними делать, было непонятно, на этот счет имелись разные мнения. Опытный офицер-кавалерист старой школы и человек, не лишенный воображения, Бромилоу рассчитывал создать из них партизанские отряды, которые под руководством британских офицеров будут действовать на флангах регулярных частей, посреди пустыни, глубоко проникая в тыл врага и выполняя разведывательные миссии. Десять офицеров, включая меня, присоединились к нашей армии, рассчитывая, что именно этим мы и будем заниматься. Все мы ее покинули, как только стало ясно, что подразделение навсегда ограничится охранными, полувоенными функциями, и у нас всех получилось найти себе более опасные занятия, которым мы с удовольствием и предавались до конца войны. С двумя из этих офицеров, Бобом Юнни и Жаном Канери, я служил и дальше, о них вы еще услышите.

Ближневосточное командование, не веря в боеспособность ливийских батальонов, предпочитало использовать их для караульной службы в Египте, высвободив таким образом британские части для сражений в пустыне.

Британская колониальная администрация, руководствуясь политическими соображениями, рассчитывала использовать ливийцев в качестве полицейской силы, чтобы поддерживать порядок в Киренаике в те периоды, когда тамошние территории переходили под наш контроль.

Полковник Бромилоу вполне мог добиться своей первоначальной цели, но, как бы он ни заботился о Ливийской армии, все же он был офицером и думал о карьере. И вскоре ему представился шанс пойти на повышение и возглавить армию Ирака, что он и сделал. А сменившие его командующие об арабах ничего не знали и знать не хотели. Для них это была только очередная ступень к более заманчивым высотам. В результате колониальная администрация одержала верх, и Ливийская арабская армия превратилась в жандармерию.

Ничего об этих интригах я не знал, когда 10 октября 1940 года явился в лагерь сенусси, расположенный у отметки Kilo 9 на шоссе Каир – Александрия, недалеко от Абу-Мины. Меня переполняло счастье: обхитрил штабных, никакой конторской работы, а партизанский арабский отряд – как раз то, о чем я мечтал. И выжать из обстоятельств я собирался максимум.

Перед этим у меня состоялся тяжелый разговор с директором сахарной фабрики: «Когда я хочу выгнать простого дикаря-рабочего, мне надо дать ему уведомление за неделю. Исходя из соотношения зарплат, вам бы надо было нас уведомить за год. Это беспредел. Вам это с рук не сойдет». Однако полгода это мне с рук сходило, а после я нашел возможность убедить руководство компании действовать, исходя из европейских стандартов ведения бизнеса.

Брайан Эмери дал мне первые уроки армейского этикета: когда брать под козырек, как обращаться к старшим по званию, куда девать фуражку, войдя в штаб, как держать себя в офицерском собрании. Заняло это пять минут, но сделано было с таким тщанием, что я ни разу не оплошал за все время моей армейской карьеры. Вот и вся моя подготовка перед поступлением в часть.

В Ливийской арабской армии, надо сказать, царил некоторый беспорядок. Формально как регулярное пехотное формирование она подразделялась на батальоны и роты. Но кроме их наименований, мы не знали ничего, и научить нас было некому. Большинство офицеров буквально вчера пришли с гражданки, верили чему угодно и всего боялись. Несколько профессионалов, которых я встретил, были в шоке от окружающего хаоса и прикладывали все усилия, чтобы перевестись хоть куда-то. Помню одного честного молодого лейтенанта по имени Дж. П. Робертсон, который в одиночку попытался навести там порядок. Он несколько недель прослужил командиром роты, но в конце марта 1941 года его пришлось с диагнозом «полиомиелит» срочно эвакуировать в Каир, а оттуда в Британию. Насколько я знаю, к концу войны он вернулся на службу, став десантником. Я сменил несколько должностей, пока не был назначен одним из ротных в новый батальон. Наш командир, высокий пожилой господин, владелец дома в Порт-Саиде, изредка проявляя к нам интерес, в основном, кажется, уделял внимание семье. Предоставленные сами себе, мы с коллегами, все как один без армейского опыта, каждое утро искали благовидные предлоги, чтобы не работать на прокладке дороги к офицерскому собранию и строительстве конюшни для игры в поло, а затем, с помощью инструкторов из армии Египта, целый день гоняли наших людей. Сенусси проявляли не меньше усердия, чем мы сами. И еще долго после того, как офицеры удалялись в палатки, их сон через равные промежутки прерывали окрики строевой подготовки на арабском: солдаты тренировали друг друга.

Западный взгляд на воинскую дисциплину нравился ливийцам меньше. Им было сложно осознать, почему при необходимости нельзя на месяц отлучиться к семье. И уж совсем они не понимали, почему по возвращении их считали дезертирами. Мы добровольцы, свободные люди, а не рабы, изумлялись они, как можно сомневаться в нашей преданности?

Нам хватало времени только на самые простые формы подготовки – всё поглощала административная рутина. Мы вечно не знали, сколько человек в наших подразделениях и сколько денег положено им на довольствие. Пайки, обмундирование и снаряжение либо поставлялись непредсказуемым образом, либо не поставлялись вовсе. Наконец мы столкнулись с неразрешимой проблемой обуви: чем снабжать сенусси – ботинками или сандалиями? У самих арабов сомнений не было: они выросли в горах и на скалах и привыкли к ботинкам; сандалии подходили им не больше, чем лыжи. Но их никто не спрашивал.

Грандиозная склока случилась по поводу заваривания чая: можно ли разрешить каждому использовать свой личный чайник, или нужно засыпать бак на роту, что, по мнению арабов, приводило к преступному расходованию ценного продукта?

Наш командир, получивший новое назначение, избегал нас все больше, и становилось все более очевидно, что весь смысл существования нашего батальона – заботиться о нескольких крайне симпатичных лошадях в конюшне для игры в поло.

Несмотря на мою абсолютную неискушенность и уверенность, что в армии все нужно принимать как должное, чувство, что что-то здесь не так, не оставляло меня. Однажды я взял увольнительную и отправился в Каир, чтобы посоветоваться с Брайаном Эмери относительно обязанностей, полномочий и привилегий командира батальона и его офицеров. В этих вопросах Эмери сам плавал, поскольку не служил в такого рода частях, но обеспечил мне инструктаж от настоящих экспертов, а в лагерь я вернулся с экземпляром Королевского воинского устава. Этот красный томик дорогого стоил; изучив его, я составил план и стал поджидать подходящего случая.

Однажды я остался старшим офицером батальона (за несколько дней до этого меня произвели в капитаны). Один из наших грузовиков с безумным арабом за рулем перевернулся, кузов был полон солдат, двое погибло, и несколько пострадало. Вопреки правилам и субординации, я отправил рапорт напрямую в штаб армии в Каир.

На следующий день в нашем лагере появился старший офицер и задал немало вопросов. Еще несколько дней внутри военного аппарата, видимо, без всякой огласки шли какие-то движения. Наконец появился наш полковник, собрал офицеров батальона и сердечно поблагодарил, после чего в собрании мы дружно напились. Больше мы его не видели.

До тех пор моя служба представляла собой скорее импровизированную пантомиму в фарсе, сюжет которого никому неизвестен. С прибытием нового командира я почувствовал себя солдатом. Подполковник Пэйли из Стрелковой бригады превратил нас из бессмысленного сброда в воинское подразделение и, что даже важнее, научил меня новой профессии. Мы были знакомы еще до войны и не раз встречались за последние месяцы, пока он возглавлял разведуправление штаба, в котором Брайан Эмери служил его заместителем. На его новом посту, благодаря знанию арабского, я помог ему выстроить отношения с сенусси, а он, со своей стороны, преподал мне несколько уроков военной науки.

Несмотря на слабое здоровье, казалось, он трудился день и ночь. Наперекор климату Египта, для работы он выбирал именно самые жаркие часы, поскольку солдаты в это время отдыхали в палатках и можно было сосредоточиться на административных вопросах. Впрочем, в начале и на них времени не хватало. Мы ежедневно инспектировали уборные, кухни и казармы. Чистые уборные стали для меня сутью эффективной военной организации. Даже сейчас, принимая новый пост, я бы начал со слов: «Давайте-ка посмотрим, в каком состоянии у вас сортиры».

Мы присутствовали на медосмотрах, мы пробовали солдатскую еду и чай, мы слушали жалобы бойцов. Разобравшись с вопросами физического здоровья, мы навели порядок с увольнениями и организовали допуск в кинотеатр, который находился в соседнем лагере индийской армии. А потом пришла пора вновь проверять уборные – и всё по новой.

Между тем командование изъяло весь запас британских винтовок, который выделило на четыре батальона Ливийской арабской армии, – все триста штук. Взамен нам выдали безграничный запас трофейного итальянского оружия. Это было старье чуть ли не шестидесятилетней давности; чуть более свежие образцы относились ко времени Первой мировой. Состояние этих стволов было чудовищным; с другой стороны, теперь каждый боец хотя бы был вооружен и мог, если повезет, произвести выстрел, да и патронов было достаточно, хоть и ненадежных.

До 1912 года арабские племена Киренаики были независимы, лишь формально являясь вассалами турецкого султана. Затем итальянцы вторглись в Триполитанию, захватили ее без существенного сопротивления и попытались подчинить соседнюю Киренаику. Но не тут-то было. Хотя сенусси пришлось оставить прибрежные города Бенгази, Дерну и Тобрук, проникнуть вглубь страны итальянцам не удалось. Оторванные от внешнего мира, ливийцы вели свою партизанскую войну оружием, захваченным у врага. Под руководством Омара Мухтара борьба с переменным успехом продолжалась до 1929 года, когда генерал Грациани уничтожил больше половины населения Киренаики, а Омара взяли в плен и повесили. Только тогда арабы сдались.

Таким образом, те из наших солдат, кто имел боевой опыт, с итальянским оружием были знакомы. Однако, вопреки нашим ожиданиям, метких стрелков среди них не нашлось. Предстояло, отбросив романтические иллюзии, провести долгие дни на стрельбище, прежде чем рассчитывать, что хотя бы одна пуля попадет в цель. Мы также получили трофейные итальянские пулеметы, прекрасное оружие нового образца: легкие, красивые, удобные, с единственным недостатком – они не стреляли. Я протестировал множество образцов. Даже в идеальных условиях превосходно вычищенные и смазанные пулеметы клинило после первой-второй очереди. В результате мы в своем батальоне от них отказались.

Отправляясь в армию, я представлял себе воинское подразделение как группу смелых людей, храбро сражающихся с врагом и стремящихся одолеть его, используя все возможные виды оружия и неограниченный запас боеприпасов. Обязанности командира в моей картине мира сводились к тому, чтобы поддержать боевой дух своих людей и превзойти противника в хитроумии и стойкости. Чем бойцы занимались в промежутках между битвами и как вообще они сталкивались с врагом, я не задумывался. Благодаря руководству Пэйли у меня сложилось новое представление: воинское подразделение – группа людей, всегда слишком маленькая, которая пытается победить врага, используя оружие, которое совершенно не подходит и все время ломается, но заменить. Боеприпасов тоже никогда не хватает. При этом солдаты каждый день испражняются, их нужно кормить, одевать, следить за их здоровьем и моралью в течение месяцев, прежде чем наконец представится случай бросить их в бой. Для этого каким-то образом их нужно переместить на гигантское расстояние со всей экипировкой и снаряжением, которое неизбежно будет ломаться и теряться. Да и сами бойцы по разным причинам будут всегда выбывать, так что нужно постоянно принимать подкрепления и обучать их.

Меня серьезно беспокоило пренебрежение, с которым полковник Пэйли относился к собственно боевой подготовке. Только много позже я понял его: научить людей воевать можно лишь на настоящей войне, в реальных боевых условиях.

У Пэйли я также научился выражаться специфическим армейским языком, он преподал мне несколько уроков, как убедить штабных офицеров действовать не по их разумению, а в моих интересах и насколько далеко можно зайти в несоблюдении правил. Неподчинение приказам – настоящее искусство, и полководец, который его не освоил, не может рассчитывать на победу.

10 июня 1940 года Италия объявила войну антигитлеровской коалиции. 14 сентября генерал Грациани начал наступление от ливийско-египетской границы в Эс-Саллуме и, хотя не встретил сопротивления с нашей стороны, исчерпал свой потенциал, достигнув Сиди-Баррани, и остановился в сотне километров от наших позиций.

16 декабря 1940 года генерал Уэйвелл атаковал и захватил Сиди-Баррани, полностью разгромил итальянскую армию, взял двести тысяч пленных и продвинулся на семьсот километров на восток, встав к югу от Бенгази.

31 марта 1941 года генерал Роммель, командуя немецким Африканским корпусом и итальянскими войсками, ударил по позициям Уэйвелла и заставил наши войска отступить до самой египетской границы. Однако на глубине ста с небольшим километров в тылу у Роммеля оставался Тобрук, оказавшийся на восемь месяцев в осаде.

18 ноября 1941 года генерал Каннингем атаковал Эс-Саллум, деблокировал Тобрук и продвинулся до Эль-Агейлы за Бенгази.

Лагерь в Абу-Мине, в котором я просидел целый год, был нашим форпостом перед пустыней. Второе из перечисленных наступлений я наблюдал лично и высадился в Тобруке через несколько дней после его освобождения в составе конвоя, в который входили два батальона Ливийской арабской армии.

Глава VII

Бардак

С тех пор как меня временно перевели на командование новым батальоном, я три недели кряду пребывал в мрачном настроении. В отличие от моего родного подразделения, которое под началом Пэйли я в течение почти целого года старался сделать образцовым, этому батальону с руководством везло значительно меньше. Сначала им командовал предупредительный и любезный джентльмен, любивший, однако, выпить. Раз в месяц он неожиданно уходил в запой на несколько дней. Очередная вечеринка грозила ему полевым судом, но, признав вину, он оказался в транзитном лагере в Суэце и ожидал отправки домой.

Его сменил образованный господин, прекрасно владевший письменной речью, но настолько безнадежный заика, что с тем же успехом батальоном мог командовать немой. Однажды за завтраком в офицерском собрании мы ждали четыре минуты, пока он смог произнести: «Я не к вам обращался». Возвращаясь морем из Тобрука, он погиб в результате торпедной атаки. Его мне и пришлось заменить, пока не подыскали нового комбата.

При своих двух предыдущих командующих батальон пребывал в полном небрежении: почти все офицеры были отказниками из других частей, полудурками без представления о смысле своей работы. Кроме шагистики и строевых приемов с оружием, бойцы не знали ничего и даже едва умели стрелять.

Вот на такую должность я угодил в тот самый момент, когда моим собственным людям наконец предстояло отправиться в бой. Я был в ярости, но поделать ничего не мог. Тому батальону поступил приказ отправляться в Тобрук, и кому-то (мне) предстояло принять командование. Мне обещали, что это временно, до первой возможности. Но, как я постепенно понял, такие обещания в армии не значат ничего.

Вести в бой аморфную толпу сенусси и несколько растерянных британских офицеров – перспектива сомнительная. Однако мне предоставили всю полноту командования, и я ей всецело воспользовался. В течение недели я уволил четырех ротных и половину сержантов, чтобы приступить к наведению своих порядков и привести солдат в чувство.

В батальоне повисла тяжелая атмосфера. Офицеры, за исключением нескольких, которых я повысил, ходили с унылыми лицами, я не давал им продыху ни днем ни ночью и поддерживал любые прошения о переводе хоть куда-нибудь. За моей спиной, как я прекрасно себе представлял, поднималась неумолимая волна жалоб вплоть до командования в Каире. Я рассчитывал, что вести о радикальном характере моих реформ ускорят поиск более подходящего командира батальона, ведь мечтал я только о том, чтобы вернуться в батальон Пэйли на должность ротного.

Но мой план не сработал. Комбат действительно нашелся, прекрасный офицер, до этого служивший в индийской армии и Силах обороны Судана и привыкший к упорядоченной и хорошо организованной службе. Так что, когда я рассказал ему об истинном положении дел в его новом подразделении, он категорически отказался меня отпустить, одобрив все нововведения и назначив меня своим заместителем.

Как уже говорилось, я высадился в Тобруке с нашим транспортом и имуществом. А личный состав батальона должен был прибыть морем 18 декабря. В тот день, прождав на несколько часов больше положенного, я навестил администрацию порта, сотрудников которой нашел в крайне печальном расположении духа. Сначала от них было ничего не добиться, но постепенно выяснилось, что у нас большие проблемы с доставкой индейки к Рождеству. И речь шла не о кодовом названии секретной операции: польское судно, на которое погрузился мой батальон, также везло в рефрижераторах шестьдесят тонн индейки. Оно наскочило на мину, и ему разворотило весь нос. Однако несколько часов пароход сохранял плавучесть, весь личный состав батальона переправили на другие суда конвоя, а вот рождественский обед для всей армии отправился на дно. «Жаль, что не наоборот», – признаться, подумал я.

За поведение моих сенусси в бою можно было не переживать: нам доверили только караульную и полицейскую службу. Наш штаб расположился в Дерне, а самый удаленный гарнизон находился в Барке. Мы представляли собой тыловые силы, да и то далеко не лучшие. Я оставил свои старания и проводил время в поездках по Киренаике, знакомясь с шейхами местных племен и бесстыдно забыв о бардаке батальонной жизни.

18 января 1942 года в Дерне было получено сообщение о неожиданном наступлении немецкой танковой колонны на Эль-Агейлу. Получается, враг сумел высадиться и создать группировку бронетехники в Триполи, а наша разведка это прошляпила. Меня это поразило, и я подумал, что такая неосведомленность – серьезная брешь в нашей обороне, которую однажды сможем закрыть.

К тому моменту базировавшаяся в Египте 8-я армия была разобщена и ослаблена, а ряд ее лучших частей перебросили в Грецию: идеальный момент для немецкого наступления, начавшегося 21 января. Был отдан приказ об общем отступлении, и командование в Дерне пришло в замешательство. Не вполне представляю, что происходило следующие несколько дней, поскольку полковник практически постоянно находился в штабе армии, а мне нужно было отвести наши подразделения и сконцентрировать батальон в Аль-Куббе. Наконец полковник объявился, сообщив, что ему удалось выбить для нас боевую задачу – прикрывать отход 8-й армии в составе 4-й индийской дивизии. Я поздравил и поблагодарил его, а он лишь криво усмехнулся и выразил надежду, что мы себя не опозорим. Ободрить его мне было нечем.

Весь день прошел в суматохе: подходили индийцы, войска шли и шли через Аль-Куббу. Следующим утром на рассвете мы двинулись в сторону Дерны, чтобы занять позиции на господствующих высотах. Я объехал окрестности и подобрал дислокацию для каждой роты, затем вернулся в штаб батальона. Движение прекратилось, все замерло от наших передовых постов до разъездов врага где-то впереди – и даже птицы не пели.

В полдень, выждав время, чтобы роты могли обустроиться, я отправился на осмотр позиций. Один из ротных командиров, исходя из рельефа, разместил своих бойцов так, что, если бы пришлось открыть огонь, попасть они могли только по нашему собственному транспорту, стоящему в тылу у шоссе. Я поинтересовался у него, откуда может появиться противник. Он ответил, что пока не знает, враг не подошел. Вопреки субординации я спросил одного из арабов: «Где наш враг?» Тот молча и уныло показал большим пальцем себе за плечо. Тут я заметил тщательно отрытую позицию на четырех человек с одним из наших трофейных итальянских пулеметов.

– Он разве стреляет? – в изумлении поинтересовался я.

– Нет, – отвечал ротный.

– Бойцы об этом знают?

– Полагаю, что да. Зато у них есть автоматическое оружие. Это их поддержит. Мне же нужно как-то поддерживать их боевой дух?

Мне пришла в голову мысль, что лучший способ поддержать боевой дух этой роты – сбросить их командира с обрыва. Преодолев искушение, я заставил его лично снять негодный пулемет с позиции и оттащить вниз к нашим грузовикам. В сущности, милый и недурно образованный человек, он обладал изумительной способностью не обращать никакого внимания на обстоятельства реальной жизни. В тот же день он проявил себя еще раз, и этот эпизод поставил крест на его военной карьере.

Судьба, однако, была к нам благосклонна: враг в этот день так и не появился.

На закате мы снялись с позиций и продолжили отступление через Дерну. Наш полковник возглавлял колонну, а я замыкал. Нас ждал новый рубеж – Тмими, небольшой косогор посреди пустыни, в пятидесяти километрах к востоку от Дерны; от него до Тобрука оставалось еще две трети пути. Здесь нам предстояло поджидать врага в течение следующего дня.

Даже после заката Дерна все еще была запружена грузовиками, и наши машины разбились на маленькие группы, пытаясь пробиться сквозь город.

Однако в конце все дороги сходились к единственному подъему на крутой и узкий серпантин. Его заблокировала техника: проехав несколько метров, машины надолго замирали в пробке. Мы растянулись еще больше, между нашими грузовиками теперь встряли не только индийцы, но и техника других подразделений, отступавших из Дерны в последний момент. При этом паники не возникало, хаос отступления напоминал скорее добродушное соревнование сотен водителей, каждый из которых стремился поскорее попасть в свой пункт назначения. Почему-то все были уверены, что все кончится хорошо. Так оно и вышло.

Наш батальонный адъютант курсировал взад и вперед на мотоцикле, следя, чтобы двадцать с чем-то грузовиков, растянувшихся на несколько километров, не потерялись. Вдруг он сообщил мне, что одна из последних наших машин, груженная боеприпасами, встала и полностью перекрыла движение. Пешком спустившись вниз, я выяснил, что у нее полетело сцепление. На буксире перегруженный борт было не вытянуть. Глядя на сотни машин, стоявших позади, я принял решение столкнуть грузовик с обрыва. С помощью других водителей мы оттолкали его к каменному парапету, который пришлось разворотить ломами. Машина перевалилась через край, свечкой рухнула вниз и запрыгала по скалам, разбрасывая красиво рвущиеся снаряды, пока не замерла полыхающей руиной далеко внизу. Большого внимания эпизод не привлек, но наши бойцы мрачно усмехались, глядя, как падает грузовик. Колонна вновь поползла вверх. Позже я узнал, что в кузове оставили «прикорнуть» шпиона из арабов Дерны, которого мы захватили ранее в тот день.

Взобравшись на плато, мы перегруппировались и двинулись дальше к Тмими. Я внимательно следил за спидометром, поскольку ночь была темной, а высота Тмими так незначительна, что в каменистой пустыне его легко проскочить, не заметив, даже днем. Когда я в очередной раз притормозил, мне повезло встретить на обочине знакомого офицера-сапера, который знал, что наш пункт назначения находится в пяти километрах впереди, в самом конце очередного подъема. Там я и нашел нашего полковника в компании нескольких офицеров Индийской дивизии, размахивавших фонарями и распределявших прибывающий транспорт по позициям. Полковник нас принял, мы собрались в штабе, и выяснилось, что не хватает только роты того офицера, который раньше пытался укрепить боевой дух солдат с помощью нерабочего пулемета. Я вернулся на шоссе и стал ждать. К четырем утра индийские офицеры, закончив заполнять свои ведомости, удалились на покой. Наступил рассвет, но пропавшая рота так и не появилась. А к этому времени между Тмими и врагом не должно было оставаться уже никаких наших частей. Так что либо потерявшиеся бойцы попали в плен, либо в темноте проскочили место встречи. В последнем случае они быстро должны были осознать свою ошибку, проехав несколько лишних километров. В общем, я рассчитывал, что они скоро появятся. Но они не появились вовсе, доехав аж до Тобрука. Их командир отступил на сто пятьдесят километров вместо пятидесяти, а когда заметил это, решил, что, поскольку дела и так плохи, возвращаться нет смысла. «Мы же все равно отступаем. Я подумал, что в конце концов мы и так встретимся в Тобруке», – оправдывался он позже. Не думаю, что это было сделано из трусости в попытке избежать боя. Скорее, в своем смятенном состоянии он просто забыл о пункте назначения и так и ехал, пока на горизонте не показались знакомые силуэты Тобрука.

Вместе с солнцем над Тмими поднялся смог: шлейфы пыли от идущей техники, а над ними – темные грибы дыма. Многочисленные склады и располагавшийся здесь большой аэродром не успели полностью эвакуировать, и теперь их нужно было спешно уничтожать. В одну сторону по-прежнему тянулись отступающие войска, тягачи ВВС, а навстречу им шла полевая артиллерия, призванная усилить Индийскую дивизию. Дороги никто не придерживался, техника двигалась во всех направлениях, насколько хватало глаз. В расцветавших тут и там клубах пыли ничего невозможно было разобрать, но звуки ясно разносились в неподвижном утреннем воздухе, скрежет и гул дополняли то, что было недоступно зрению. Просторное и радостное чувство целесообразности заполняло пустыню.

К полудню вновь наступило затишье. Наши товарищи ушли, мы остались прикрывать их от наступающего противника. От моря до дальних высот наша линия обороны шла по утесу перпендикулярно берегу и шоссе. Наверху встала техника индийцев и наша собственная, а также расположилась дивизионная артиллерия. Ниже по склону окопалась пехота. Перед ней было широкое пустое поле, топорщащееся на горизонте холмами и разделенное дорогой, упиравшейся прямо в небо.

Разместив одну из наших ливийских рот на нешироком фронте в рыхлой дюне, я присоединился к капитану Стюарту, командиру роты 1‐го Пенджабского батальона, и с облегчением вздохнул, глядя, как его опытные бойцы оборудуют свои позиции. Теперь под полуденным солнцем воздух был прозрачен и свеж. Стоя на краю утеса, я ясно видел на километры вперед: окопы индийцев, широкое поле, холмы, из-за которых появится противник.

Поскольку у Тмими ни у нас, ни у немцев не было в распоряжении авиации и современные методы разведки оказались невозможны, военные действия приняли несколько старомодный характер. Сидя на краю утеса, как на божественном престоле, я мог не только видеть, что происходит на поле боя, но и предполагать, какие планы строят командиры противника, поскольку все было как на ладони. Это был единственный раз за войну, когда я наблюдал картину целиком, находясь буквально в первом ряду. Обычно бойцу доступен лишь узкий сектор обзора, за пределами которого – сомнения и неопределенность, а общую картину можно собрать только в безопасности штаба, расположенного глубоко в тылу, на основе карт и донесений. Странным образом эта непосредственность восприятия придала битве за Тмими ощущение полной нереальности.

В два часа дня мы услышали пять пулеметных очередей. Из-за дальних холмов появились три наших броневика и лениво поползли к собственным позициям. Там, где дорога уходила за горизонт, мелькнул немецкий бронетранспортер – он ехал в противоположную сторону. Значит, контакт произошел, два патруля обменялись несколькими выстрелами и возвращались с докладами. Последняя из наших машин задержалась перед подъемом на утес, чтобы экипаж заминировал дорогу, затем догнала остальные и, проехав справа от меня, скрылась из виду. Полчаса ничего не происходило. Затем из-за горизонта появились несколько немецких машин и снова скрылись. Через десять минут – еще несколько. Потом еще полчаса тишины. Затем воздух расчертил одинокий снаряд, оставив фонтанчик пыли и серый дымок далеко позади наших позиций. И снова тишина. Потом трижды, не торопясь, бухнула наша артиллерия. Бой шел, но кроме этих звуков ничего не происходило. Индийцы сидели спиной к фронту, прислонившись к прикрывавшим их скалам, и, сверкая белыми зубами, весело переговаривались на своем певучем и слащавом языке.

Немецкая техника осторожно ползла в нашу сторону, постепенно охватывала долину, появлялась тут и там и вновь скрывалась в оврагах, поднимая клубы пыли. Без четверти четыре над нашими головами начали все чаще свистеть снаряды разного калибра, разрываясь среди транспорта в тылу и на склоне, где залегли люди. Щелкало сухо и кратко – немцы начали минометный обстрел. Вести прицельный огонь снизу они не могли, поэтому поливали позиции наугад. Индийцы не переживали и продолжали болтать. Наша полевая артиллерия тоже усилила огонь, пытаясь нащупать врага.

Я обернулся и увидел, как мой древний «горшок» скрылся в клубах пыли. Он находился в пятистах метрах позади и обозначал позицию штаба батальона. Я решил проверить, как дела. Обстрел был не таким уж и сильным, так что перебежки от разрыва до разрыва даже взбодрили и развеселили меня – наконец-то, впервые на этой войне, я оказался под бомбежкой.

«Горшок» поцарапало, но серьезных повреждений не было. Не пострадал и никто из наших офицеров и солдат, залегших в неглубоких окопах вокруг машины. Тут был и наш полковник, как и все, тоже впервые попавший под обстрел.

– Как вам это всё? – поинтересовался он.

– Бестолковая несерьезная пальба, – ответил я.

Он поднялся и с интересом огляделся. Однако остальные вжимались в окопы при каждом звуке, так что я присел на корточки и взял на себя труд разъяснить связь между вспышками и взрывами, которые они видели, и звуками, которые они слышали. Звук распространяется относительно медленно, снаряд может лететь в два с лишним раза быстрее, а вот визуальные образы мы воспринимаем практически мгновенно. Из-за этой разницы в скоростях в восприятии условий боя происходит путаница. Скажем, если орудие бьет по вам прямой наводкой, порядок впечатлений может быть таков:

1. Видим вспышку на дульном срезе орудия, ведущего огонь.

2. Видим разрыв снаряда у цели.

3. Слышим звук разрыва снаряда.

4. Слышим свист снаряда в воздухе.

5. Издалека слышим отголосок самого выстрела.

Если же стреляют навесом, то, в зависимости от вашей позиции и траектории снаряда, последовательность может меняться: 1-3-2-4-5 или 1-5-3-2-4. Учитывая, что стрельба идет с обеих сторон, а траектории могут быть как навесными, так и настильными, запутаться несложно. В любом случае есть приятный момент: самый выматывающий звук – долгий свист снаряда – свидетельствует о том, что на самом деле он давно пролетел и никакой угрозы не представляет.

Эти расчеты и попытки совместить воспринятое ухом и глазом так увлекли людей, что, как только они немного разобрались, им стало заметно веселее. Только один молоденький лейтенант, бледный и трясущийся от ужаса, все так же жался на дне окопа. Я вытащил его и, взяв под руку, повел прогуляться, надеясь, что он придет в себя, а вид поля боя с нашего уступа его даже заинтересует. Однако это не помогло, он практически впал в истерику. Мне пришлось отвести его обратно к окопчику, в котором он бросился на землю, бормоча: «Мы не выживем. Надо бежать. Почему мы не бежим?» Мне не хотелось ни трепать себе нервы, ни позволять ему выставлять себя посмешищем, поэтому я нацарапал на бумажке короткую записку и приказал доставить этот рапорт в штаб дивизии, который находился далеко в тылу. Я указал ему на грузовик вдалеке, которым он мог воспользоваться, и велел идти не торопясь. Взяв револьвер с сиденья «горшка», я добавил: «Если вы побежите, я вынужден буду вас пристрелить». Знал бы он, какая пустая это угроза – я и с десяти шагов не попаду в человека из пистолета. Лейтенант добрался до грузовика мелким напряженным шагом, и до следующего утра я его не видел.

Медленно лавируя между летящими камнями и осколками, я прокатил полковника по дюнам, в которых расположилась наша рота. Все были на своих местах, под надежным прикрытием; вскоре мы нашли и ротного командира. Здесь не происходило ничего особенного, ребята были в порядке. Единственное – со своих позиций они не видели, что происходит на поле боя, и потому немного переживали, не бросило ли их командование. Заверив их в обратном, я призвал тщательно нести караулы, хотя, исходя из общей унылой картины, ожидать какого-то прорыва на этом участке не следовало. Полковник остался с ротой, решив вернуться в штаб пешком. А я поехал назад, собираясь навестить пенджабцев и оставить «горшок» в штабе. По пути я остановился пропустить по пиву с веселым британским артиллерийским расчетом. Как ни удивительно, пушка стояла прямо на переднем крае нашей обороны: им была поставлена задача расстрелять в упор наступающие танки, как только они появятся на нашем крутом подъеме. Я уверил их, что пока танков и близко не видно, и под веселые возгласы укатил.

Обстрел хоть и усилился, но все равно под ним было легко, они стреляли так хаотично, что не было противного чувства, когда враг знает, где ты, и на этом месте вдолбит тебя в землю. Стюарт предполагал, что, хотя до заката и оставался всего час, атаки можно ждать в любой момент. И действительно, не прошло и пяти минут, как по долине залязгали полугусеничные бронетранспортеры. В семистах метрах перед подножием нашего холма они высадили десант. Индийцы перестали болтать и открыли аккуратный, расчетливый огонь. Защелкали немецкие пули, фонтанчиками взрывая скалы вокруг нас.

Почему-то находиться под пулеметным огнем мне нравится меньше, чем под артиллерийским обстрелом, но индийцы действовали так четко, что я все равно не мог не восхититься. Стюарт намекнул, что мне пора отчаливать, и я не преминул воспользоваться подсказкой, скрывшись за скалами, чтобы не мешать ему руководить ротой, отвлекаясь на «туриста». Аккуратно, не растрачивая зря силы, он и его бойцы невозмутимо делали свою работу. На их запыленных лицах мерцали улыбки. Несколько человек упали, их без лишнего шума унесли с позиций. Патроны заканчивались, и, чтобы не бездельничать, я с несколькими ребятами отправился к грузовику снабжения. В него прилетел снаряд, и машина исчезла в жирных клубах черного дыма. Перебегая между разрывами, мы добрались до другого грузовика, подрулили на нем поближе и на руках перетащили ящики с патронами в окопы. Надеюсь, Стюарт так и не узнал об этом (а если узнал – спасибо, что тактично умолчал), поскольку это было глупо и не нужно. Наше положение не требовало таких отчаянных действий.

У меня на глазах немцы, которых становилось все больше, методично, от укрытия к укрытию, продвигались к подножию нашего косогора. Вокруг летали куски металла и камня, а люди с обеих сторон были бесстрастны, стараясь только не подвергать себя лишнему риску. В этом не было ни злобы, ни страха. Нормальные боевые условия: одни усердно атакуют, другие тщательно обороняются. Ежедневная рутина войны, ничего необычного.

Без пятнадцати шесть немецкая атака выдохлась: то тут, то там они стали отступать. К подножию нашего косогора не добрался почти никто. До темноты оставалось совсем немного, и смысла атаковать больше не было.

Решив, что мой долг на сегодня выполнен, а рота скоро получит приказ на отступление, я отправился в тыл к «горшку» и умылся. Немцы прекратили пулеметный огонь, но напоследок усилили обстрел из минометов: неожиданно меня швырнуло лицом в песок, но обошлось без ранения. Когда пыль осела, я насчитал двенадцать шагов до белесого пятна, обозначавшего место разрыва снаряда, и очень воодушевился, осознав, что, даже находясь так близко, можно остаться в живых, – как будто удача была моей заслугой. «Горшок» снова окутало клубами дыма, но ему опять повезло: только шину проткнуло осколком, но у меня, даже в это время сурового дефицита, была запаска. И я поехал.

Поступил приказ оставаться на позициях и отходить в восемь, я отправился обратно в дюны. Предвосхитив указания, бойцы роты собрались на обочине дороги. Оставив это без комментариев, я послал их к нашим грузовикам. Судьба вновь была к нам благосклонна.

С наступлением темноты немцы закончили обстрел. Индийцы изредка прицельно давали очереди трассерами, которые взрывали противоестественную тишину. Мы уехали, и, охваченный непобедимой усталостью, я провалился в сон.

Глава VIII

Горный воздух

Следующий день после битвы при Тмими мы провели в Акроме, в нескольких километрах к западу от Тобрука. Ночью ехали через части, занявшие новую линию обороны у Газалы. Наша миссия была выполнена, оставалось получать пайки, рыть сортиры, теряться в песчаных бурях и при первой возможности – спать. Несколько раз я звонил в штаб корпуса, расположенный в старом османском форте на вершине холма, и таким образом подружился с одним офицером разведки.

На следующий день мы оказались уже в Тобруке, ожидая приказаний. Тут нашлась наша убежавшая рота, и теперь батальон был в полном составе. Хотя мне уже было все равно. Стало очевидно, что по возвращении в Египет боевых действий он больше не увидит, и я твердо решил куда-то перевестись. И тут мне помог наш полковник. Сам боевой офицер, только оказавшись в Египте, он нашел себе более подходящее место, чем Ливийская арабская армия, а мне выписал увольнительную с возможностью примкнуть к любому передовому подразделению, которое готово будет меня принять. Он снабдил меня письмом в штаб корпуса и выделил пикап «форд» с водителем. Моему собственному водителю, к его недоумению, пришлось ехать на «горшке» обратно в Египет.

Офицер разведки из штаба корпуса, с которым я подружился, предложить мне ничего не смог. И я решил попытать счастья у королевских гвардейских драгун, механизированного полка, с которым наш ливийский батальон взаимодействовал три дня до того, как был придан 4-й индийской дивизии.

Тогда подполковник Маккоркедейл, командовавший полком, полушутя предлагал мне должность, если я оставлю Ливийскую арабскую армию. По последним данным, имевшимся в штабе, полк был где-то в районе Газалы. Туда я и поехал, свободный и счастливый, – на передовую, а не следить за чистотой сортиров в Египте. Той ночью стояла такая суета, что, добравшись до Газалы к полудню, я так и поехал с легким сердцем вперед, вдруг оказавшись в нейтральной полосе. Газала, Акрома, Тмими – всего лишь буквы на карте, от Тобрука до Дерны нет ни городка, ни поселка. Где-то рядом в низине прячутся колодцы, от которых и берутся эти названия, но на шоссе сложно найти хоть какой-то признак существования населенных пунктов. Ночь была тиха и спокойна, но я почувствовал: что-то не так, – и, сбавив газ, мы ехали вперед, пока не разглядели на обочине силуэты бронетехники. Я вышел из машины, не глуша мотор и оставив ее в месте потемнее, прокрался вперед – и, как и опасался, обнаружил на бортах техники черно-белые немецкие кресты. Не замеченный дремавшим врагом, я вернулся к машине, не дыша развернулся, очень-очень медленно и тихо проехал около километра обратно вверх по дороге, после чего снова почувствовал себя в безопасности. Наконец я опять увидел машины, на этот раз наши, но из Южной Африки. Я долго будил одного из рядовых, он еле вылез из люка, заявил, что ничего не знает, и проводил меня к своему командиру, а от него в штаб. Там сонный капитан нацедил мне полкружки бренди и уткнулся в рацию, вызывая штаб полка. Что-то он узнал, мы выпили еще бренди, и в конце концов нашелся сержант, который вроде как видел королевских драгун днем ранее к юго-западу от Акромы. Поблагодарив южноафриканских друзей, с этим сомнительным знанием я отправился по собственным следам и к рассвету вновь добрался до форта Акромы. До полудня я без толку разъезжал туда-сюда, пока не встретил водителя, искавшего дорогу на Аль-Адем. Я указал ему путь, и в ответ мне улыбнулась удача: утром этот парень проезжал мимо лагеря драгун в десятке километрах к юго-западу. Два часа – и, найдя их, я припарковался у командирского броневика.

Полковник Маккоркедейл не мог включить меня в штат своего полка, но все же приписал к штабной роте в целях разведки и поддержания связей с арабами. Поскольку задерживаться здесь я не собирался, это абсолютно меня устраивало.

После бестолковой, неловкой, двусмысленной атмосферы, царившей среди офицеров в моем батальоне, работать с профессионалами было все равно что выбраться из вонючей землянки на горный воздух. Эти солдаты заслуживали уважения за то, как они подходили к своим обязанностям, – хотя в те дни многие работали спустя рукава. Вскоре я в полной мере оценил достоинства этого бронеполка: мы просто выполняли свой долг, а не искали, на что сгодиться, офицеры и бойцы понимали, что делают, демонстрировали высокий боевой дух. Никто не скучал, и все были довольны.

Я проводил дни, осваивая разные аспекты моей новой специальности: радиообмен, управление дурацким броневиком Даймлера, винтовку BSA, – затем еще несколько дней выезжал в регулярные патрули по вновь сформировавшейся линии от Газалы на берегу до Бир-Хакейма на юге. Не припомню в это время ничего интересного: хоть мы и часто видели противника, никаких серьезных боев не случилось. Но все же чему-то я научился с точки зрения боевых действий на легкобронированной технике, и это потом мне пригодилось. У наших джипов брони не было вообще, но броневики тогда не сильно отличались: их стенки могла прошить и винтовочная пуля.

Скоро, даже слишком, полк отозвали в Каир на отдых и рекомплектацию. Тут и закончилась моя командировка, и я снова оказался в лагере у Абу-Мины, снова в Ливийской арабской армии, заместителем комбата Пэйли. Начинался март 1942 года.

Пэйли со своим батальоном во время отступления весело повоевал. Когда немцы начали наступление, он квартировал в районе Адждабии, южнее Бенгази, и сознательно остался в тылу, какое-то время действуя там. Затем, поняв, что батальон – слишком громоздкая штука для партизанской войны, он пробился к нашему фронту, преодолев больше четырехсот километров вражеской территории. По краю пустыни, южными предгорьями массива Джебель-Ахдар, где враг еще не успел организовать серьезных постов, он вел своих шестьсот с чем-то человек. По пути их подкармливали местные арабы, и за тридцать четыре дня он довел свой отряд до Тобрука, потеряв, насколько я понимаю, не более тридцати человек. Капитан Юнни, жилистый шотландец из Абердина, которому я преподал первые уроки, когда он, только получив офицерское звание, начал службу в составе Ливийской арабской армии, теперь в батальоне Пэйли занял место командира моей роты. Абсолютно гражданский человек, до войны он несколько лет работал страховым агентом и в армию пошел в тридцать, перед самым началом всей заварушки. А тут, в сложных условиях отступления, проявил себя с лучшей стороны и приобрел вкус к свободе действий и отчаянным предприятиям. О нем я еще много расскажу.

По пути неоценимую помощь им оказал один из арабских офицеров, Cаад Али Рахума, который договаривался с местными племенами о снабжении продовольствием, всегда знал, где находится враг, и в значительной мере отвечал за выбор пути отступления. Саада Али в свое время выдвинул я. Хотя он был тот еще проходимец, недоверчивый и тщеславный скандалист, но мне понравился сразу и я всегда его поддерживал. Тем отраднее теперь было увидеть, что это не было ошибкой. Полковник Пэйли представил его к Военному кресту, который Саад и получил, единственный из офицеров Ливийской арабской армии, вне зависимости от национальности.

Теперь Пэйли ожидал перевода в Иракскую армию заместителем полковника Бромилоу. Но прежде чем отбыть, он устроил мое назначение на пост командира только что созданного отряда коммандос Ливийской арабской армии. Так что теперь я смотрел только вперед.

Глава IX

Собственные планы

После возвращения из Киренаики и краткой службы в драгунском полку я понял, чего хочу: развернуть разведывательную сеть на плато Джебель-Ахдар от Дерны до Бенгази (эта территория теперь была под контролем противника), организовать местные арабские племена и по возможности уничтожать топливные склады врага. Я считал, что взрывать хранилища топлива нужно в серьезном масштабе и в тщательно предусмотренный момент, чтобы это могло нанести врагу критический урон, и был категорически против мелких терактов вроде подрыва единичных грузовиков или засад против отдельных солдат. По моему мнению, такие действия не только не имели смысла с военной точки зрения, но и ставили под удар дружественных нам арабов и могли дискредитировать всю разведывательную сеть.

Арабами как источником разведданных занимались и до меня. Патрули Группы дальней разведки пустыни (LRDG) во время своих рейдов иногда высаживали пару местных к югу от Джебель-Ахдар и забирали их на обратном пути спустя три недели, собирая таким образом информацию через местные слухи. Несколько британских офицеров исследовали само плато, из них особых успехов достиг Джон Хейзелден, бывший торговец хлопком из Миньи. Сын англичанина и гречанки, выросший в Египте, из всех британцев, которых я встречал, он наиболее походил на настоящего араба.

Полученные такими бессистемными методами данные, естественно, были неполными, а часто успевали попросту устареть, что и сказалось самым печальным образом на попытке наших коммандоc устранить самого Эрвина Роммеля. В неудачном рейде 17 ноября 1941 года погиб майор Джеффри Кейс, посмертно награжденный крестом Виктории. Мало того, что в тот момент Роммель находился в отъезде в Риме, так и дом, который Кейс атаковал, никогда не служил резиденцией немецкого командующего – он тогда все время проводил в пещере в вади Куф, за пределами города.

Я хотел собирать данные по всей оккупированной Киренаике, сам находясь в центре событий, чтобы иметь возможность оценить существенность и достоверность полученных сведений, а в случае чего и лично проверить информацию. Руководить сетью осведомителей, выделять перспективные ниточки и направлять работу по ним. Благодаря мне 8-я армия могла бы получать не какие-то обрывки, а полноценную картину, в которой ежедневно фиксировались бы изменения позиций противника в Киренаике.

На тот момент линия фронта германо-итальянских сил пролегала у Газалы, к западу от Тобрука. Их войска снабжались из портов Бенгази и Триполи, располагавшихся в 550 и 1400 километрах в тылу соответственно. Склады и лагеря снабжения рассыпались по огромной территории от Бенгази до Дерны, вокруг плодородного сердца Киренаики, Джебель-Ахдара. Контролируя Джебель, я мог предоставить 8-й армии любые сведения о снабжении неприятеля, передвижении его частей и техники.

В мои планы входило создание постоянной базы на вражеской территории, для чего была нужна лишь небольшая группа арабов в качестве телохранителей для поддержания снабжения и иных поручений. Среди них – несколько подготовленных подрывников на случай диверсий против топливных складов. Кроме того, две радиостанции со связистами-британцами. А основную часть разведывательной работы будут выполнять местные арабские гражданские. Чтобы мои усилия не пропали втуне, я намекнул офицерам разведки в штабе 8-й армии о возможных перспективах и призвал следить за моими отчетами, а с руководством Ливийской арабской армии, наоборот, вел речь исключительно о диверсиях и взрывах. Сомнительные успехи ливийских подразделений в Киренаике к тому времени уже привели к расформированию одного из пяти батальонов, и дальнейшие сокращения были более чем возможны. Командующему понравилась идея, что новый отряд коммандос сможет выкинуть что-нибудь этакое и это можно будет выгодно разрекламировать, да и сам он избежит дамоклова меча и сохранит свои полномочия. Благосклонным оказалось и Ближневосточное командование, без санкции которого невозможно было приступить к делу. Поскольку в ситуации, когда одно за одним разворачивались лишь отступления, любой успех, даже самый маленький, воспринимался как важное достижение в деле поддержания боевого духа. А поддержание боевого духа среди штабных офицеров – задача особенно сложная, потому что они всегда слишком много знают. Уверен, мои друзья из Ближневосточного командования искренне надеялись, что мои мелкие, но героические успехи ненадолго отвлекут их от чудовищных проблем в пустыне и в Греции. Так я получил возможность сформировать отряд коммандос Ливийской арабской армии по своему усмотрению.

В результате мне предоставили больше народу, чем требовалось. Тогда на свое усмотрение я лично отобрал из всех наших ливийских батальонов добровольцев: двадцать четыре рядовых араба, одного британского сержанта и одного арабского офицера. Несмотря на то что этого было более чем достаточно, я сделал робкий запрос о дополнительном британском персонале в штаб Ближневосточного командования, зная, что на такие просьбы там реагируют нервно.

Офицером-арабом, которого я попросил ко мне присоединиться, был лейтенант Саад Али Рахума, и он с радостью принял это приглашение. Во-первых, я ему нравился, во-вторых, еще больше ему нравилась перспектива стать важным человеком в глазах своего народа.

Мне все помогали, и подготовка миссии шла успешно. Вся группа прошла обучение подрывному делу. День и ночь вокруг лагеря Абу-Мина громыхали взрывы, мы сожгли кучу бочек из-под топлива. Оказалось, что Саад Али удивительно четко обращается с детонаторами, запалами и капсюлями. Учитывая его рассказы о том, как после итальянского завоевания Киренаики в 1931 году он, без гроша в кармане, надолго перебрался в Палестину, я решил, что там он подрабатывал, предлагая услуги местным арабским террористам. И действительно, позже он сам рассказал мне об этом, хвастаясь, что заработал прилично французского золота на этих операциях.

К концу марта 1942 года мой маленький отряд был готов. Не успел я оглянуться, а уже прошло полтора года войны, терпения и учебы – и вот я стал независим. Это не только было ценно само по себе, но и давало надежду на будущее: я был уверен, что с таких позиций при грамотном управлении я смогу провоевать, без перерывов участвуя в боевых действиях, до самого конца. А война, как я тогда думал, должна была затянуться лет на десять.

Сложно было себе представить, что я останусь в живых так долго. А если ты солдат, то частная жизнь тебе не нужна. Поэтому перед тем, как покинуть Египет, я позаботился о своих делах, исходя из того, что к мирной жизни больше не вернусь никогда.

Еще летом 1941‐го я отправил двух своих дочерей в Южную Африку, где теперь они учились в школе в Дурбане. Я сделал на их счет несколько финансовых распоряжений, которые обеспечили бы их даже в случае оккупации врагом всего Ближнего Востока, и выбросил из своей головы семью на несколько лет вперед. Моя жена (наши отношения уже давно были в лучшем случае дружескими) осталась в Каире, работая на совершенно секретной должности в штабе регионального командования. Мы легко договорились о разводе и с помощью бельгийского посла в Египте быстро с этим разобрались. Через какое-то время она снова вышла замуж.

Я продал машину, избавился от гражданской одежды, отправил в Красный Крест те из книг, которые были уместны в больничных библиотеках, а остальные пожитки, включая фотографии и письма, просто оставил в двухкомнатной квартирке в Хавамдии.

Больше меня ничто не держало, бремя семьи было сброшено и забыто, а материальное имущество теперь помещалось в рюкзак и две сумки да еще спальник. И, конечно, все еще непобедимый «горшок», на котором я и отправился на свою войну.

Карьера «горшка» подошла к концу в городе Мерса-Матрух, где я оставил его в мастерской для небольшого ремонта, а сам со своими бойцами отправился дальше, в оазис Джагбуб. Через несколько дней, когда я вернулся забрать его, любезный молодой офицер сообщил мне: «Я тут все для вас устроил. Ваша машина не подходит для пустыни, и вообще для любой дороги, да и вообще это гражданская модель. Я отправил ее в тыл как не пригодную к ремонту на месте. Вот вам расписка – с ней можете получить новый транспорт в Файеде». Я поблагодарил его за добрые намерения, хотя пользы от расписки не было никакой, поскольку бедный старик «горшок» был моей собственной машиной и армии не принадлежал. Так бесславно закончил он свои дни на египетской свалке.

Часть вторая

Сенусси

Глава I

Вади Бума

Импровизации и напора я никогда не любил, неконтролируемый риск всегда заставляет меня нервничать. Часы, которые я провожу, тщательно рассчитывая свои действия, напротив, доставляют ни с чем не сравнимое удовольствие. Медля и не спеша, я, безусловно, упустил массу прекрасных возможностей, в которых не был до конца уверен. С другой стороны, все предприятия, за которые я все же брался, обернулись каким-никаким успехом, а потери всегда были небольшими и легковосполнимыми.

Быть готовым в моем понимании не значит иметь жесткий план, разработанный до минуты: это, наоборот, серьезное препятствие на пути к успеху. Что мне хотелось сделать – так это заранее исследовать местность, узнать равнины, горы и долины, пески, скалы и болота. Заодно хорошо бы послушать местных: установить, кто командует вражескими войсками и чем он занимается, кто здесь мои друзья, до какого предела они готовы мне помогать и какими подарками их лучше задобрить. И вот тогда, вооружившись этим знанием и вернувшись со своими людьми, чтобы воплотить в жизнь свой злокозненный план, я смогу рассчитывать, что все осуществится как бы само собой. Иметь в голове общую картину, понимать, в чем твоя цель, и быть уверенным в том, что находится не только за ближайшим холмом, но и за следующим, и за еще одним, – этого достаточно, чтобы в нужный момент в моей голове без всяких мучительных усилий возник план действий.

Именно поэтому, добравшись со своим отрядом до самого оазиса Джагбуб, дальше я отправился один, взяв с собой только Саада Али Рахуму, еще одного араба-рядового по имени Хамид и значительный запас сигарет, чая, сахара и ситца на подарки и в качестве валюты.

Джебель-Ахдар

В те дни любой, кому надо было добраться в оккупированную Киренаику за линией фронта, бронировал рейс на «автобус» Группы дальней разведки пустыни: ее джипы высаживали пассажиров прямо у вражеской задней двери. Зеленые горы Джебель-Ахдара тянутся параллельно береговой линии Средиземного моря на двести семьдесят километров между Дерной и Бенгази: круто вздымаясь от побережья утесами высотой до девятисот метров, они, постепенно снижаясь, террасами стелются вглубь пустыни на расстояние до восьмидесяти километров от моря. На северных склонах Джебеля выпадало столько осадков, что однажды январским утром в Аль-Байде я даже видел снег. Здесь растут дубы, не увядающие круглый год, – там, где их не вырубили итальянские поселенцы. Чем южнее, тем деревья реже, постепенно их сменяет поросль, жмущаяся к склонам многочисленных вади. А дальше начинается настоящая пустыня, дюны и скалы, с редкими сухими кустами, которые цветут и благоухают лишь несколько весенних недель. Эти совершенно необитаемые пески, где холмы и равнины сменяют друг друга, тянутся на 1200 километров к югу, упираясь в плато Тибести, где немногочисленные местные племена пасут свои скудные стада, а потом еще 1200 километров бесплодных земель, вплоть до озера Чад во Французской Экваториальной Африке. В восьмистах километрах от побережья среди диких песков лежит в низине малюсенький оазис Куфра, где сладкие тропические воды прорываются на поверхность, преодолев больше полутора тысяч километров под землей, и питают местные пальмовые рощи и делянки проса.

Те арабы, кто забыл свои корни, живут в каменных домах Бенгази, Дерны и других прибрежных городов или в Аль-Мардже, который итальянцы называют Баркой, чуть в глубине континента. А в остальном горы Джебеля и его южные предгорья – дом настоящих кочевников, которые разбивают палатки от колодца к колодцу, следуя за своими стадами. Если не считать торговых путей, шедших через оазисы Куфра и Джалу, они никогда не мигрировали на юг, поскольку там не было ни корма для скота, ни воды.

Через эти истинно пустынные пространства и курсировали джипы Группы дальней разведки пустыни. До сих пор я старался избегать громоздких аббревиатур, но это подразделение будет встречаться в рассказе слишком часто, поэтому отныне мы будем называть его LRDG. Его полное наименование я употребляю здесь в последний раз.

LRDG сумела решить проблемы перемещения и навигации в пустыне, ее патрули c приятной регулярностью преодолевали две тысячи километров, разделявшие Египет и Триполи, причем в обе стороны. И, если не считать столкновений с врагом, они не потеряли ни одной машины и ни разу не опоздали к назначенному месту встречи. Компания свободных, веселых, неутомимых бородачей, они были лучшими соратниками, которых я когда-либо встречал. Каждую их роту набирали из какой-либо части Британской империи, и я ранжировал их с точки зрения человеческих качеств. Безусловно, лучшими были новозеландцы, за ними следовали родезийцы и йоменская часть, а замыкали список волонтеры из гвардейских полков. Новозеландцы, которые в обычной жизни были фермерами, легко привыкли к странствиям по пустыне. С самого начала их счастливая уверенность в себе установила стандарт поведения, за которым тянулись все остальные.

Полковник Багнольд, скромный человек академического склада, создал LRDG на заре войны, при участии Прендергаста, Шоу и Клейтона, которые составляли полковнику компанию в его экспедициях еще в мирное время. Он изобрел солнечный компас и адаптировал методы астронавигации к условиям пустыни так, что они стали точны и легки в использовании. Его модифицированные, дополнительно оснащенные грузовики могли проехать по Сахаре где угодно благодаря стальным мосткам (еще одно изобретение Багнольда). А разработанный им конденсатор избавил двигатели от расхода воды и таким образом существенно увеличил возможный радиус действия для его машин.

Патруль Группы дальней разведки пустыни. Основной транспорт LRDG – грузовики Chevrolet WD 3 °CWT

Еще одно выдающееся достижение полковника – он подобрал для своего подразделения лучшие кадры из всех возможных, и таковы были его уверенность и сила, что даже выходцы из гвардейцев под его руководством забывали о привычных склоках и служили общему делу. Патрули LRDG из пяти полуторатонных грузовиков, каждый с экипажем из пяти человек, регулярно отправлялись из Египта через южную пустыню, в которой властвовали безраздельно, и, преодолев полторы тысячи километров, атаковали прибрежные области, захваченные врагом, словно корсары, явившиеся с моря. От Триполи и до самого озера Чад они выполняли самые разные миссии, в основном связанные с разведкой и картографическими исследованиями. Частенько их беспокоил враг, но эти люди были так самоотверженны, а их снаряжение – настолько надежно, что ни географические препятствия, ни любые поломки ни разу не выбили их из графика. Каждый патруль пользовался рацией и ежедневно связывался со штабом.

Вечером 25 апреля 1942 года, на пятый день пути из оазиса Сива в составе патруля капитана Хантера, я наконец разглядел силуэт Джебеля – темное пятно на горизонте, если смотреть на север. Следующим утром мы преодолели небольшой подъем и спустились в долину, полную цветущих лугов и рощ акаций. Мы оказались в устье вади Аль-Хельта, неподалеку от холмов Хакфат-Джильджаф. На зеленой лужайке мирно паслись овцы, козы и несколько верблюдов, и это был первый признак жизни, который мы увидели после отбытия из Сивы, которая осталась в шестистах километрах позади. Проехав еще несколько сотен метров, мы увидели в ложбине палатки бедуинов, и я отправил Саада Али на разведку.

Он вернулся через час, приведя с полдюжины человек, и мы расселись прямо на песке в тени акаций. Саад отвел меня в сторонку, порекомендовав не тратить на них ни времени, ни подарков, потому что эти люди ни на что не влияли. Надо сказать, сам Саад Али выглядел нелепо. Атлетически сложенный, он носил брюки-галифе и мятый, пропотевший и тесный английский китель, на котором красовалась изгвазданная пурпурно-белая лента Военного креста. Из-под кепки-подшлемника сверкали обезьяньи карие глаза и ослепительная улыбка, которые придавали его темному морщинистому лицу сотни удивительных выражений. Он обладал тонким чувством юмора и, поняв шутку, заходился в обезоруживающем бесшумном смехе, разевая рот, как ребенок. У него было много восхитительных гримас, и до сих пор, изображая возмущенное удивление, я повторяю его мимику.

Наши гости, простые пастухи, вовсе не знатного происхождения, в более тучные времена явились бы в ярких, отделанных галуном жилетках, огромных шароварах на турецкий манер, сапожках желтой кожи на резиновой подошве и белоснежных тюрбанах, накрученных вокруг бурых фетровых шапочек. Однако теперь, спустя два года войны и блокады, их гардероб состоял в основном из обносков обмундирования трех армий, маршировавших по принадлежащей им земле. И только джерд – прямоугольный кусок шерстяной ткани размерами четыре на полтора метра, который каждый араб Киренаики накручивал вокруг себя наподобие античной тоги, спасал их достоинство. Саад Али рассказал мне однажды: «Итальянцы показывали нам кино о величии Римской империи. Ясно же, что это мы, а не они, – подлинные наследники Рима, мы до сих пор так же одеваемся». И это была чистая правда, ведь джерд – это действительно тога.

Я передал каждому из гостей по сигарете, все прикурили, их мрачные и торжественные лица слегка повеселели. И тут Саад Али, заядлый курильщик, который не мог допустить сокращения наших не слишком богатых запасов табака, возвысил голос в как можно более формальной манере: «Ваше превосходительство, господин майор, достопочтенные друзья наши и братья! Мы принимаем здесь почтенных шейхов племени барази, все они истинные арабы и добрые сенусси, и они не курят. Вежливость не позволит им отказаться от дара нашего хозяина, но, смею надеяться, господин майор не хочет смущать их, заставляя курить богомерзкие сигареты. У всех народов есть свои обычаи, и что благопристойно для англичанина, может быть недостойно среди сенусси». Проникшись этим поучением, наши гости царственными жестами отдали свои сигареты в руки Сааду Али, который собрал окурки с показным отвращением, но, обернувшись, одарил меня одной из своих дьявольских ухмылок.

Хамид, наш церемониймейстер, достал эмалированный чайник размером с кулак, на четверть наполнил его чайным листом, до краев залил водой и поставил закипать в угли нашего костерка. Чайные стаканчики, размером с ликерную рюмку, но без ножки, он подал на подносе, аккуратно расставленными в ряд. Когда чайник вскипел и зашипел, Хамид поднял его и одним движением наполнил все стаканчики, разлив чай длинной струей с высоты. Затем содержимое стаканчиков отправилось обратно в чайник, и его поставили закипать во второй раз. Процесс повторился еще два раза, только после этого Хамид маленьким глоточком снял пробу с одного из стаканчиков, причмокнул и вновь отправил все в чайник, а чайник – на костер. Наконец наполненные пенистой темно-коричневой жидкостью стаканчики пошли по рукам, строго по старшинству, сопровождаемые вежливой дискуссией между мной и гостями о том, кому же это старшинство принадлежит. В итоге сформировался следующий порядок: наши гости от старшего к младшему, затем я, Саад Али, сам Хамид и, наконец, все прочие до последнего погонщика, не считая детей. Мы медленно потягивали горячий чай, прихлебывая настолько громко, насколько возможно это сделать, не обжигая губ. А Хамид добавил в заварку пригоршню сахара, долил воды и вновь отправил чайник на огонь, повторив тот же ритуал. Подав нам чай по второму кругу, Хамид добавил в чайник еще сахару и доверху листьев мяты, налил еще воды и вновь прокипятил три раза. После третьего раунда долг гостеприимства по отношению к нашим гостям был выполнен и мы расселись на корточках, чтобы обсудить дело.

Для меня эти чаепития были не просто ритуалом гостеприимства, я действительно полюбил этот горячий, терпкий, сладкий напиток настолько, что, вне зависимости от того, принимали мы гостей или нет, пока наши запасы позволяли, я пил его два или три раза в день. Особенно хорош он после голодного ночного марша, когда под утро нужно прочистить мозги и снять усталость. Почти все мои британские соратники по дальнейшим походам тоже оценили арабский чай настолько, что он был востребован даже больше, чем табак. Не буду пытаться описать этот вкус, но могу определенно сказать, что ничего общего с английским чаем он не имеет и функции у него совсем другие.

Мо́я посуду после нашего первого чаепития, Хамид споткнулся и расколотил о камни пять из двенадцати стаканчиков. Такая неуклюжесть навсегда настроила Саада Али против Хамида. «Он плохой человек. Даже с посудой справиться не может. Дурак, солдат никакой, он нас еще втянет в неприятности». Позже оказалось, что Саад Али был прав.

От наших гостей мы узнали только, что ни один вражеский патруль в этом сезоне в их краях не появлялся. Неудивительно, поскольку в таком захолустье делать им было нечего. А о том, что происходило севернее, эти арабы не знали. Мы оделили их небольшим количеством чая и сахара и оставили пасти свои стада.

Тем утром, 26 апреля, грузовики LRDG доставили нас так далеко в южные предгорья, как позволяла их проходимость, и высадили Саада Али, Хамида, британского офицера по фамилии Шевалье и меня в пустынной долине вади Шегран.

В двадцати километрах трудного пути по скалам на север от нас находился вражеский пост в Джардас-аль-Джерари, связанный проселочной дорогой со Слонтой, через которую проходило южное шоссе, основной путь снабжения немецкой армии. Барка, Аль-Байда и Дерна были крупнейшими городами под контролем итальянцев в Джебеле. От прибрежной трассы до южного шоссе располагалась россыпь поселений сицилийских колонистов и армейских лагерей, а большая часть лесов была порублена, так что передвигаться там мы могли только с крайней осторожностью. Но к югу от шоссе дорог практически не было, и враг там почти не появлялся. Кроме того, от северной дороги до побережья склоны контролировало воинственное племя дурса, не пуская туда ни итальянцев, ни немцев. В ста пятидесяти километрах на восток наш собственный фронт простирался от Газалы до Бир-Хакейма. Однако наши друзья были куда ближе: LRDG давно использовали вади Шегран как «черный ход» к позициям врага. В прошлом ноябре именно здесь подобрали Джона Хейзелдена после неудачного покушения на генерала Роммеля в Аль-Байде. А за три недели до нашего прибытия тут с двумя британскими радистами высадился майор Чепмэн, в задачи которого входила разведка возможностей рейда против вражеских линий снабжения на северном шоссе. Мы заранее договорились по радио, что в вади Шегран он оставит араба, который нас встретит. Этого человека мы и нашли мирно пасущим несколько коз и овец. Он рассказал, что Чепмэн разбил лагерь в похожем на ущелье вади, до которого примерно час пути, и любезно проводил нас к нему. Долговязый Чепмэн до войны работал в Каире директором школы. В Египте у него остались жена и трое маленьких детей, о которых он бесконечно переживал. Будучи мужчиной академического склада ума, склонным к ипохондрии, он не терпел глупостей ни от кого и не питал иллюзий по поводу возможности прославиться, выполняя те задачи, что он перед собой ставил. Но каким бы практичным ни был его подход, рутина обычной офицерской карьеры вступала в противоречие с его сущностью. Быстро разочаровавшись в Ливийской арабской армии, Чепмэн добился назначения в кавалерийскую часть, созданную в Сирии из местных друзов, которую оставил, как только сирийская кампания подошла к концу. После этого без всякого энтузиазма, но с упорной решимостью он посвятил себя своей нынешней миссии. Скептик по натуре, даже ввязываясь в безумные предприятия, он никогда не забывал о здравом смысле.

Чепмэн появился ночью, здорово взвинченный: он слишком активно действовал на линии Шегран – Слонта, до итальянцев стали доходить слухи, и они занервничали. В частности, их командование заподозрило человека по имени Селим из племени барази, нашего ключевого связного в регионе, в помощи британцам и уже несколько раз его допросило. Селим лично появился следующим вечером и подтвердил наши опасения. Его еще раз таскали на допрос в тот же день утром, поэтому наша встреча была крайне опасным шагом. Я немедленно решил, что компрометировать Селима дальше будет нечестно и нужно заново выстроить разведывательную работу.

Саад Али одобрил мое решение, тем более что он в принципе не доверял барази. Полон предрассудков, он заявил: «Все барази – предатели, надо идти к обейдат», самому многочисленному и могущественному племени в Джебеле, чья территория простиралась от Ламлуды на восток за Тобрук. С первым лучом солнца Саад пешком отправился на поиск транспорта, оставив нас с Хамидом и запасами среди валунов Шеграна. Шевалье, которые прибыл помочь в планировании диверсионного рейда, придерживаясь первоначального плана, отправился в ущелье к лагерю Чепмэна, чтобы там ждать шанса пробраться на север.

Вечером вернулся Саад с тремя дряхлыми и нищими арабами, которые привели лошадь, двух верблюдов и осла. Их стремление получить хоть что-то за своих чахлых животных было так велико, что они совершенно не обратили внимания на мою принадлежность к армии противника. Саад считал, что дольше оставаться на одном месте категорически нельзя, он подгонял нас и ругался, пока мы не навьючили наши скромные запасы на изможденный караван и не двинулись в ночь. Я ехал верхом на лошади, в мучительном для позвоночника арабском седле, Саад Али подпрыгивал на ослике поверх гигантского тюка с поклажей, остальные шли пешком.

За Сиди-Мусой мы выехали к могиле какого-то шейха и вскоре продолжили карабкаться по склонам Рас-Джильяз, но уже под покровом леса. Рассвет застал нас у Каср-аль-Ремтеят – развалин то ли римского, то ли греческого форта, которые и дали название этой местности. Здесь на опушке Саад Али объявил привал. Это был широкий луг с редкими кустами, прочерченный логами пересохших ручьев. Я оценил хитрый выбор места стоянки: овраги были достаточно глубокими, чтобы скрыть нас и защитить от солнца, при этом никто не мог незаметно подобраться к нам со стороны леса. Мы расплатились с нашими проводниками, и они растворились в сумерках. Но лошадь мы все-таки оставили себе – несмотря на свой понурый вид, она оказалась достаточно выносливой. Нам она обошлась в пару килограмм чая и два отреза ситца – дешево, поскольку на ней было клеймо итальянской армии, так что для бедного араба это было небезопасное имущество.

Мы потягивали чай, и тут Саад Али почесался и сказал: «Я не мылся с тех пор, как мы вышли из Сивы, вся кожа зудит. Пора помыться». Захватив из рюкзака драное полотенце и кусок мыла, он скрылся за гребнем и вернулся через час, сияющий и бритый. За ним последовал Хамид. Мне самому казалось, что такая забота о гигиене как будто против правил, ведь есть что-то героическое в восьмидневной щетине. Но Саад Али настоял, чтобы Хамид, как вернется, проводил и меня до колодца.

C широкой вершины холма вниз тянулись на несколько сотен метров две низкие каменные стены, сходясь у высеченного в скале подземного резервуара, обнесенного невысоким бордюром сухой кладки. Когда зимой идут мощные ливни, стены как бы формируют огромную воронку, направляя потоки воды вниз по склону холма, в цистерну. По всему Джебелю рассыпаны тысячи таких цистерн, большинство из которых относятся еще к римскому периоду, а некоторые из них размером сопоставимы с крупным жилым домом. Это единственный источник воды в этих горах, поскольку настоящих колодцев здесь нет, а все ручьи и речки, не считая вади Дерна, полноводны только весной, а к лету пересыхают. Местные жители полностью зависят от цистерн, воду оттуда они пьют сами и поят свой скот. Правда, при не склонных к трудолюбию арабах большинство римских цистерн пришло в полную негодность, только некоторые поддерживаются в рабочем состоянии.

Я стал раздеваться, и Хамид, оставив меня над квадратным зевом резервуара с кружкой и мотком веревки, отошел в сторонку и присел, повернувшись ко мне спиной, поскольку арабы скромны и стесняются наготы. Со временем я практически приучил себя к арабскому стандарту гигиены, хотя все равно, как и все мои британские соратники, считал, что чрезмерное внимание к этим процедурам портит романтику наших мальчишеских приключений.

Поскольку я совершенно предал себя в руки Саада Али, мне нечего было сказать, когда, вернувшись в лагерь, я обнаружил, что он не занят нашими военными делами, а печет хлеб. Хотя Саад был совсем не религиозен (за молитвой я его видел только в кругу единоверцев, когда ритуала избежать было невозможно), как и все добрые сенусси, он ненавидел консервы, пищу неверных, и ел их только в случаях по-настоящему исключительных. Поэтому он преисполнился такой решимости испечь хлеб. Вырыл в земле небольшую ямку, выстлал ее плоскими камнями и запалил жаркий костер из сухих веток. На гладком валуне он смешал муку с водой и солью, замесил тесто и хорошенько отбил его, по локоть в белой пыли, со счастливой дьявольской улыбкой на лице. Когда огонь прогорел почти до углей, он сгреб всю золу, очистив горячие камни, выложил на них аккуратные круглые лепешки, снова присыпал их оставшимися угольками. Тут он как будто забыл о своем хлебе, куда-то ходил, занимался другими делами и в итоге прикорнул под деревом. И вдруг вскочил, заорав Хамиду: «Хлеб готов!», и они вдвоем стали впопыхах сметать угли и золу, чтобы не пропустить критический момент, после которого хлеб бы сгорел. Получились лепешки диаметром примерно тридцать сантиметров и толщиной в пять, которые достали из очага и оставили остыть. Обугленную корочку с краев надлежало сре́зать, а сам хлеб, даже без дрожжей, получился плотным, хрустящим и вкусным. Мы закусили им с сыром, выпили чаю и стали готовиться ко сну.

На закате Саад Али отправил Хамида привести с пастбища нашу несчастную лошадь. Он решил отправить гонца найти Метваллу ибн Джибрина, который, по его мнению, должен был сейчас стоять у одного из колодцев в окрестностях Ремтеят, чтобы уговорить того приехать встретиться с нами. Хамид получил подробные инструкции – куда ехать, на что обращать внимание и что говорить. Повторив все указания вслух, он скрылся в собиравшихся сумерках.

Следующий день мы с Саадом провели то беседуя, то подремывая. Наступившим утром Хамид так и не появился, и в течение еще одного дня тоже. Поэтому мы снова спали и разговаривали. Кроме нас вокруг не было ни души, не считая примеченной нами совы, которая периодически перелетала с дерева на дерево. Несмотря на зеленые леса и обилие растительности, Джебель по большей части безжизнен. Причина – в отсутствии источников воды, животным тут нечего пить. Сова, однако, как-то справлялась, и ее мрачные крики нарушали тишину и днем, и ночью. На местном диалекте сова – бума. И Саад, который ждал возвращения Хамида со все большим нетерпением, вдруг крикнул ей: «О, Бума, как видишь, мы все еще здесь, в вади Бума, рядом с Каср-Бума (замком совы), пьем воду из Бир-Бума (колодца совы). Мы явились сюда биться с врагом, а все, что здесь нашли, это ты, Бума. На старости лет майор и я, если сохраним еще дар человеческой речи, будем сидеть, потягивая чай, и вспоминать деяния наши славные в битве при Буме». Птица несколько раз ухнула, и Саад продолжил: «О, Бума, не передразнивай бедного Саада. Он доверил ничтожному Хамиду, побившему стаканчики, единственную лошадь. Саад доверился, Хамид пропал, а лошадь, вероятно, сломала ногу. Если только сподобит нас вернуться в Египет, друзья спросят: “Скольких христиан вы сразили, о воины?”, и мы ответим: “Ни одного. Все время мы лишь сидели и слушали Буму”».

Я догадался, что было на уме у Саада. Он хотел сам пойти и привести Метваллу ибн Джибрина или еще кого-то столь же уважаемого, но опасался, что, если оставит меня сейчас, я подумаю, что он решил бежать. С другой стороны, отправиться дальше вдвоем мы тоже не могли, ведь в таком случае пришлось бы бросить наши припасы, чего совершенно не хотелось делать. И, более того, начало операции требовало особой осторожности, чтобы не скомпрометировать кого-либо. А я слишком очевидно выглядел как британский офицер, и мой арабский был слишком плох, чтобы рисковать встречей не с теми людьми. Поэтому я сказал Сааду: «Не греши на Буму, она составит мне прекрасную компанию, и мы хорошо проведем время». Он состроил смешную мину, но сказал только: «Я вернусь через сутки».

На следующее утро, третье с момента нашего прибытия в вади Бума, Хамид так и не вернулся. Саад собрал вещмешок и ушел. Напоследок он посоветовал мне затаиться, а если меня заметят какие-то арабы, сказать, что мой верблюд сбежал и мой провожатый, хабир, отправился на его поиски. О своих намерениях лучше было не говорить ничего, кроме того, что я направляюсь на север. Если бы Саад не вернулся в течение двух дней, мне следовало как можно быстрее возвращаться на юго-запад к Шеграну.

Так я остался наедине с Бумой и, сев под склоном, принялся за «Жизнь Веллингтона» авторства Филипа Гведаллы. Следующим утром я был на том же месте, окруженный тишиной и абсолютно счастливый. Все, что от меня зависело, я сделал. Теперь оставалось только ждать, чтобы мои планы принесли плоды. А пока они не созрели, я был свободен, не беспокоился и не переживал. На войне я отдыхал только в эти периоды ожидания. И они настолько освежали, что потом, когда приходилось потрудиться, это никак на меня не давило.

Ближе к вечеру у дальней опушки я увидел движение под деревьями, из леса вылетел всадник. Гарцуя, Саад Али резко затормозил передо мной, спрыгнул с коня, кратко поздоровался и поинтересовался, как поживает Бума. «Я привел Метваллу ибн Джибрина. Он в лесу со своими друзьями. В седло, майор, скорее».

Саад, что редкость для арабов, был человек расторопный, к тому же тот еще пройдоха. Он помог мне быстрее взобраться на его кобылу, чтобы произвести достойное впечатление на его друзей. Но арабские стремена, подтянутые под короткие ноги Саада, болтались у меня прямо под коленями, так что вид получился не слишком величественный. Тем не менее Метвалла, с двумя спутниками ожидавший нас под деревьями, степенно приветствовал меня, когда я наконец слез с седла, и после формального знакомства и взаимных комплиментов попросил этим вечером разделить его гостеприимство.

Поодаль стояли лошади и три верблюда в сопровождении погонщиков Метваллы, которых Саад привел, чтобы погрузить наши запасы. Вернувшись с ними, он прервал наши любезности и, проскакав мимо, крикнул: «Обсудим все вечером. Скорее, прочь от Бумы!» Обернувшись ко мне, он низко ухнул по-совиному, в своей неподражаемой манере.

Глава II

Сельская жизнь

Наступила ночь, и мы спешились среди едва различимых скал и деревьев. Вдали лаяли собаки. Метвалла побежал в свой шатер, убедился, что все в порядке, и вернулся, приглашая нас войти. Согнувшись пополам, поскольку крыша шатра располагалась на высоте менее полутора метров, я ступил на гостевую половину дома Метваллы. Приватная часть, где обитали женщины и дети, была отгорожена хлипкой холщовой ширмой. На три остальные стороны полог шатра был скручен вверх и пропускал свежий бриз. Вся обстановка состояла из накрытых коврами деревянных кушеток и нескольких пуфов. На них мы и расположились, поджав ноги, в свете двух старомодных керосиновых ламп. По кругу пустили деревянную чашу размером с умывальную раковину, полную кислого молока. Сделав по глубокому глотку, каждый из нас передавал ее дальше, придерживая двумя руками. Кислую смесь козьего и овечьего молока здесь называют лебен, она стала питательной основой моего рациона на все время, которое я провел с арабами. Мне лебен очень нравился, хотя сами арабы считают его не едой, а скорее аперитивом, который уместно при встрече предложить путнику, изнуренному голодом и жаждой. Спустя час, когда ужин все еще готовился, появился мальчик с металлическим тазиком, на выпуклом донце которого лежал кусок мыла. С помощью ковшика на длинной ручке слуга поливал наши намыленные руки, затем предлагал полотенце. После внесли низкий круглый стол, на котором дымилось блюдо эша, и мы расселись вокруг. Эш – это ячневая каша на воде с добавлением сливочного масла. По торжественным случаям в нее иногда кладут сахар. Мы завернули наши правые рукава и, молитвенно произнеся «во имя Аллаха милостивого, милосердного», молча зачерпнули по пригоршне. Когда мы насытились, блюдо унесли на улицу, где его доели менее значительные гости и слуги. А нам подали томленого козленка на медном подносе. Наш хозяин Метвалла стал делить его руками и протянул мне лучший кусок с лопатки на теплой лепешке, похожей на хлеб, который Саад Али пек в вади Бума. Остальные гости сами брали куски мяса, последним к еде всегда приступает хозяин – он ест быстро, после того как убедится, что гости довольны. Мы жевали по-прежнему в тишине. По мясу козленка обильно текло растаявшее масло. Тогда мне еще не хватало навыка, чтобы, держа мясо на лепешке в левой руке, есть его так, чтобы не уделать мундир. Увидев эту заминку, хозяин бережно постелил мне на колени ручное полотенце и выразил сожаление, что не может накрыть стол по римскому (то есть европейскому) обычаю и у него нет соответствующих приборов. Но тут же, смеясь, добавил: «Ты пришел жить с арабами, придется научиться есть, как это делаем мы». Сложно было с этим не согласиться: вскоре я действительно вполне научился есть руками. Когда я покончил со своим куском, Метвалла предложил мне еще один, отделив его от кости, которую он держал в руках. Я съел и его, но, когда отказался от дальнейшего угощения, меня не уговаривали, ибо таков этикет сенусси. А вот в Египте хорошим тоном считается закормить гостя до смерти.

В конце трапезы Метвалла подозвал своих слуг, они убрали поднос с объедками и вновь обошли нас с тазиком и мылом. Мы умыли руки и губы, почистили зубы намыленным указательным пальцем, сполоснули рты и вновь отвалились на подушки. Подали воду, а потом и чай. Пока мы наслаждались ужином, едва ли было произнесено хоть слово, а вот теперь пришла пора поговорить.

Метвалла занимал уникальное положение среди арабов сенусси, которые помогали британцам в своей оккупированной врагом стране. Скотовод и купец, в мирное время он жил двойной жизнью: в особняке в Дерне был преуспевающим торговцем, вел дела с серьезными зарубежными партнерами в Египте и Европе. А в Джебеле, окруженный своими стадами, он жил как классический араб-кочевник. Несмотря на свое богатство, шейхом он не был и политических амбиций не имел. Какую роль он играл в долгой борьбе с итальянскими захватчиками, длившейся с 1912 по 1929 год, я так и не понял. Не думаю, что сам он воевал, – мне всегда казалось, что он был патриотически настроенным «банкиром» и финансировал нищее ополчение сенусси, впрочем, не в ущерб себе. Теперь он безусловно занял нашу сторону и, всегда оставаясь в тени, стремился осторожно оказывать помощь. В вечер нашего знакомства мне прежде всего хотелось узнать, что он думает о расстановке сил в племени обейдат, – циничное мнение человека, знающего все и всех в этой стране, который при этом остается за кулисами и в борьбе за власть внутри племени не участвует.

Всю ночь мы обменивались слухами, обсуждая шейха за шейхом, позже уделив внимание и менее значительным людям, – разговор наш плясал зигзагами. Кто человек надежный, а кто нерешительный? Кто просто тщеславен, кто по-настоящему амбициозен, а кто готов угодить любому, лишь бы платили? Для арабов, живущих в замкнутом сообществе, сплетни и интриги были самой сутью жизни. И Метвалла, и Саад Али с таким азартом вступили в эту игру, что мне оставалось только изредка задавать наводящие вопросы и слушать. Саад, который уже много лет провел на чужбине, все больше возвращался к воспоминаниям своей молодости о войнах с итальянцами. В два часа ночи они с Метваллой увлеченно вспоминали битвы давно минувших дней, и я позволил себе прикорнуть. Позже Саад разбудил меня, принес чаю, и, взбодрившись, я все же убедил своих друзей сместить фокус со славных воспоминаний на насущные планы завтрашнего дня. Теперь они наговорились и готовы были действовать.

Разбираясь в услышанном, я решил, что лучше всего будет объехать как можно больше шейхов и познакомиться с ними лично. Таким образом мое присутствие в Джебеле в качестве официального британского эмиссара должно было уверить их в неизбежности нашего успеха. Я объясню свои планы, попрошу их содействия, так что они удостоверятся, что все мы работаем вместе во имя общей цели, ясной и простой. Безусловно, существовал риск, что меня предадут в руки врага, но я сделал ставку на то, что уверенность рождает уверенность. Мое предположение заключалось в том, что соблазн сдать неназванного британского офицера после ночной встречи где-то в лесу будет велик, а вот предать гостя, которого ты сам принял в своем шатре по всем правилам гостеприимства, куда сложнее. Раздавать дары, а не молить о помощи, действовать храбро и не смущаясь – так я надеялся добиться уважения и сформировать авторитет. Так или иначе, ставки были настолько высоки, что я не мог позволить себе слишком переживать о рисках.

Мы составили список людей, которых мне необходимо было посетить, и разработали маршрут. С кочевниками это непросто, даже если прекрасно знать колодцы, между которыми они перемещаются. Но Метвалла, с его энциклопедическими познаниями о пустыне, в самом деле имел представление, хотя бы примерное, где найти всех, кого мы хотели увидеть. Расставшись на рассвете, мы с Саадом ушли на ночлег подальше в лес: пока мне не хотелось, чтобы в лагере сенусси меня заметили. Для реализации нашего плана требовался вьючный скот, и Метвалла предложил несколько животных на продажу. Хороших кобыл у него не нашлось, и пришлось выбрать двух жеребцов – наилучший, по нашему мнению, вариант из крайне ограниченного предложения. Несмотря на то что все сенусси – превосходные всадники, своих животных они не берегли. Возможно, дело было в том, что в войну ячменя не хватало и людям, не то что лошадям. А может, в свое время итальянцы реквизировали всех лучших особей, но, так или иначе, ни один конь в хорошем состоянии мне так и не попался. Мы не спеша поторговались и, когда наконец сошлись в цене – столько-то стаканов чайного листа, столько-то сахара, столько-то отрезов ткани, – пришла пора отсчитывать нашу странную валюту. Для этих целей у Саада был малюсенький чайный стаканчик: наполнял он его, правда, добросовестно, до краев. Отрез ткани – это расстояние от пальцев вытянутой руки до локтя; учитывая, как невысок Саад, по которому мы отмеряли отрез, это очень маленькое расстояние, однако, к моему удивлению, никто никогда не жаловался. Расплатившись за лошадей, мы сполна навьючили их, спрятав остатки припасов в пересохшей цистерне. Мы измерили и взвесили, сколько чего осталось; следить за нашим кладом наняли пастуха. Проем завалили валуном, и старик обязался пасти своих овец и коз рядом, приглядывая за возможными мародерами. Когда мы вернулись, все было на месте. А поскольку Хамид все еще шлялся неизвестно где, Метвалла отрядил с нами пару сопровождающих на лошадях.

Хамид вернулся через несколько недель, пешком, и рассказал длинную и печальную историю. Он и правда оказался дураком, не смог найти Метваллу и вместо этого отправился к своей матушке на дальние выпасы. Потом до него дошли слухи о нашем местонахождении, и он, оставив нашу лошадь у матери, пошел к нам пешком. Представ передо мной, он божился и молил о пощаде, но я послал его назад – вернуть лошадь. Окончательно вернулся он, уже когда мы эвакуировались в Египет. Такая ему досталась бесславная доля в нашем предприятии.

Ближе к вечеру я, Саад Али Рахума и два парня, которых к нам прикомандировал Метвалла, отправились в начальный этап нашего турне. В эти первые дни нашей эпопеи мы были предельно осторожны и передвигались строго ночами, чтобы не столкнуться со случайными путниками, которые могли бы распустить слухи. Позже, когда о моем присутствии в регионе стало известно, грубо говоря, официально – по крайней мере о нем знали тысячи, – а мой статус друга шейхов обейдат укрепился, я стал без всяких проблем путешествовать и днем. Мы передвигались по стране как нам вздумается, а враг использовал лишь несколько дорог, поэтому риск внезапно с ним столкнуться был невелик.

Не помню точно, сколько длилось наше турне, поскольку спали мы урывками, то днем, то ночью, и вскоре время слилось в сплошной зыбкий поток. Обычно мы планировали ночной переход так, чтобы оказаться в лагере нашего очередного хозяина с первыми лучами солнца. Остановившись на некотором расстоянии от деревни или кочевого лагеря, я отправлял Саада и одного из людей Метваллы объявить о моем визите. Пока они отсутствовали, я мог подремать часок-другой, завернувшись в джерд. Затем надлежало отправиться в шатер, обменяться с хозяином любезностями, испить кислого молока и побеседовать в ожидании обеда. Как правило, к трапезе присоединялся кто-то из друзей нашего хозяина. Надо сказать, ни один из этих обедов невозможно было отличить от нашего первого вечера у Метваллы: кислое молоко, горячий эш с топленым маслом, затем томленый козленок с ячменными лепешками. Другой еды тогда в Джебеле просто не водилось. Круглый год ежедневный рацион оставался неизменным – с тем исключением, что мясо подавали только по особым случаям, и то если хватало времени освежевать и приготовить козленка. Меня такая диета вполне устраивала, хотя через несколько месяцев я все же заскучал по свежим овощам и фруктам. Но и так физически я чувствовал себя прекрасно, как и сами арабы, среди которых я практически не сталкивался со случаями каких-либо болезней.

Днем в шатре мы перемежали сессии переговоров с перерывами на сон, а с наступлением темноты отправлялись дальше. Спустя пять или шесть дней такого режима и встреч с малозначительными персонажами мы прибыли в Каф-Херву к шейху Али ибн Хамиду аль-Обейди. Я узнал про него четыре месяца назад еще в Дерне и понял, что среди обейдат это самый влиятельный человек. Высокий сухопарый мужчина лет пятидесяти: жестикуляция мягкая, голос вкрадчивый – нежные интонации скрадывают внутренний огонь, – острый ум, природная властность и знание западного мира. Мастер интриги и окольных троп, он фактически руководил обейдат, хотя номинальным вождем племени был старый шейх Абдул Кадир ибн Бридан, которому уже перевалило за восемьдесят. До войны (нашей войны) Али ибн Хамид сумел заключить мир с итальянскими захватчиками и жил в относительной роскоши в Дерне, а несколько месяцев в году проводил в другом своем особняке в египетской Александрии.

Несмотря на то что его собственный сын с началом нынешней войны открыто присоединился к британцам в Египте, став офицером Ливийской арабской армии, шейх Али, искусно лицемеря, сохранил хорошие отношения с итальянцами, убедив их, что лишь его влияние удерживает от вооруженного восстания не только обейдат, но и все остальные племена Джебеля. Итальянцы ничего в этом не понимали и хорошо помнили, как жестко им сопротивлялись сенусси на протяжении девятнадцати лет, так что клюнули на этот арабский блеф. Немцы на правах старших товарищей сосредоточили в своих руках все сугубо военные дела, но в том, что касается поддержания порядка в тылу, полагались на своих бестолковых союзников. Эти обязанности итальянцы выполняли в истерически непоследовательной манере, одновременно пытаясь угрожать арабам и умилостивить их.

Али ибн Хамид, играя на этих противоречиях, успешно поддерживал хрупкий баланс. Его шпионы присутствовали везде, он получал данные прямо с военных советов противника. А ленивых и слабо информированных итальянцев еще больше путали их платные осведомители, среди которых хватало двойных агентов. Али ибн Хамид воевал с итальянцами всю свою жизнь, и он их ненавидел. К британцам он особых симпатий тоже не испытывал, но хотел, чтобы мы освободили его страну. После победы он собирался занять достаточно влиятельное положение среди победителей, рассчитывая, что их благосклонность поможет ему встать на место старого Абдул Кадира ибн Бридана, когда тот умрет. К немцам он не испытывал никаких чувств, хотя, как многие арабы, уважал их, как воин уважает других воинов. Арабская поговорка гласила: «Итальянцы – псы, германцы – люди».

Во избежание любых подозрений со стороны итальянцев Али ибн Хамид был крайне осторожен и вместе с семьей и близкими жил тогда не в шатрах, а в пещерах Каф-Херва, расположенных в глубоком и труднодоступном вади, которое тем не менее находилось километрах в пяти от Аква-Вивы, итальянского блокпоста на главном шоссе. Сначала я предложил ему встретиться в безопасном месте, подальше от дома, но через посланника он ответил, что для знакомства хотел бы принять меня в гостях и пошлет человека, который встретит меня у руин форта Каср-Умм-аль-Фейн следующей ночью.

Также он сообщал, что владеет египетским диалектом и мы сможем обойтись без переводчика. Как я понимал, это было сказано не из соображений о моем тогда еще довольно слабом знании ливийского арабского. Таким образом он давал понять нежелательность присутствия при нашем разговоре Саада Али Рахумы, поскольку мой лейтенант вызывал у него лишь презрение и казался ему прохиндеем, солдатом, может быть, и хорошим, но человеком слишком тщеславным и принадлежащим к слишком незначительному племени, чтобы чуть ли не на равных говорить с шейхом обейдат.

В полночь верхом на вороном коне, завернувшись в черный джерд, посланник Али ибн Хамида прибыл к приютившему меня шатру. Темной ветреной ночью, как два привидения, мы отправились в путь. Спустя час скачки вслепую по бесприютной каменистой местности мы остановились в узком овраге, где провожатый велел спешиться, накрыл меня своим джердом, попросил подождать и исчез в темноте. Затем из мглы бесшумно появилась высокая тень, я ощутил рукопожатие и услышал хорошо знакомый низкий мелодичный голос, полный волнения и заботы. После обмена приветствиями Али ибн Хамид крепко взял меня за руку и повел по вади, помогая на склонах и у невидимых расщелин, и наконец, подняв глухой занавес, впустил меня из темноты ночи в просторную пещеру, ярко освещенную четырьмя керосиновыми лампами и застланную коврами. Ковры на полу, ковры на стенах и две оттоманки с многочисленными подушками посередине. Али повернулся, избавил меня от джерда и, положив руки на плечи, с радостной улыбкой взглянул мне в глаза. Сцена была разыграна превосходно, и я искренне впечатлился. Али рассмеялся, не затягивая формальные приветствия, помог мне избавиться от сапог, устроил на подушках и хлопнул в ладоши. Появившись из глубины пещеры, прислужник принес чайник и стаканчики. Незамедлительно последовали кислое молоко, эш и томленый козленок. После трапезы мы умылись, выпили еще чаю и, поскольку времени было немного, перешли к деловому разговору. Я сказал:

– Любезный шейх Али! Британское правительство и ваш эмир, сейид Идрис ас-Сенусси, зная о дружбе, которая нас связывает, послали меня к тебе, чтобы при твоем участии советом и помощью я смог направить твой народ и всех правоверных сенусси Джебель-Ахдара на путь борьбы с нашим общим врагом. Командование также хочет знать все о намерениях, расположении и силах противника. Не слухи о тысячах танков под Эль-Абьяром, которые оказываются водовозкой и двумя мотоциклами у Ламлуды, а факты. Чтобы их получить, мы хотим наводнить шпионами штабы и аэродромы, склады и арсеналы. Мы хотим знать, что происходит на любой дороге и в каждой гавани, днем и ночью. Наконец, – добавил я, – в будущем я могу получить распоряжения британского правительства об отправке диверсионных групп для уничтожения складов. Но это произойдет только тогда, когда наши войска перейдут в наступление. Тут я гарантирую, что эта работа будет организована так, что ни один араб не попадет под подозрения.

Подробно не останавливаясь на этом аспекте, я вернулся к основной мысли:

– Что касается наилучшего образа действий для арабов, в последние дни я узнал, что некоторые из наших друзей, горячие головы, мечтают скорее получить оружие, чтобы биться с врагом. Должен сказать, что мы бы хотели избежать такого оборота дел. Мелкие вылазки против итальянцев нашим войскам не помогут, но приведут к ужасным репрессиям против арабов, которые мы не в силах будем предотвратить, а мое командование лишится своих глаз и ушей. Сейчас не время для вооруженной борьбы; это время придет, но не сейчас.

Али ибн Хамид отвечал:

– Абдул Кадир ибн Бридан очень стар, но кровь его все еще горяча. Он хочет сражаться. Ему кажется, что война почти выиграна и, если в нее не вступить сейчас, сенусси упустят свой шанс проявить себя верными союзниками англичан. А друзей у него много.

Понимая сложность его положения, я рассказал, что намереваюсь созвать съезд шейхов обейдат под председательством Абдул Кадира и на нем найти средства охладить их пыл, не поколебав веры в победу британского оружия.

– Вдвоем мы сможем их убедить, – сказал я, – но никто не должен знать, о чем мы здесь договорились.

Али ибн Хамид мечтательно вздохнул:

– Так, конечно, было бы лучше. Какие сведения о враге ты бы хотел получать?

Я разъяснил ему задачи в мельчайших подробностях, и он обязался расширить сеть своих агентов так, чтобы она соответствовала моим требованиям. Его главным источником информации были владеющие итальянским арабы из обслуживающего персонала штабов и офицерских собраний. Итальянские офицеры в их присутствии свободно говорили между собой и оставляли на столах документы, нисколько не подозревая, что грязные уборщики и официанты не только понимают их язык, но и умеют на нем читать. По вечерам они встречались со своими товарищами в тени пастушьих шатров, и после короткого разговора гонец исчезал в темноте, выучив сообщение наизусть.

Али ибн Хамид пообещал, что, как только я организую свой штаб, все сообщения будут стекаться туда.

– Но приходить они будут не от меня.

Я кивнул в знак согласия.

– Все организует шейх Абдул Джалиль ибн Тайиб.

– Это человек чести, – ответил я.

– А нам с тобой не стоит больше встречаться наедине. Так будет лучше.

С Али ибн Хамидом не нужно было лукавить: мы прекрасно понимали друг друга. Он перечислил мне имена тех, кого считал необходимым позвать на мой съезд шейхов, и, коротко попрощавшись, мы расстались на исходе ночи.

Я достиг Каср-Умм-аль-Фейна до рассвета, разбудил Саада Али Рахуму и послал его к Абдул Азизу ибн Юнусу, чей лагерь находился в восьми километрах от нас рядом с колодцем Бир-аль-Дей в мрачном вади, усыпанном черной галькой. Этого черноусого молодого человека, плотного телосложения, чванливого и очень глупого, я выбрал, потому что он был племянником старого шейха Абдул Кадира ибн Бридана. Он тешил себя глупой надеждой, что после смерти дяди займет место вождя обейдат, однако вместо этого ему предстояло безвременно закончить свой жизненный путь всего несколько месяцев спустя, когда он предал меня в руки генерала Пьятти, итальянского губернатора Киренаики. Но тем утром, когда Саад Али вступил в его шатер и объявил о моем визите, Абдул Азиз был обрадован и воодушевлен, поскольку до сих пор опасался, что я могу выбрать Али ибн Хамида, его конкурента в качестве наследника. Нам оказали роскошный прием. Саад Али, кажется, был рад, что ему не пришлось общаться со старым врагом Али ибн Хамидом, и теперь он громогласно перешучивался с гостями и взывал к находившейся за занавеской почтенной даме (матери нашего хозяина), утверждая, что сватался к ней тридцать лет назад. Старая карга даже показалась из-за занавеса, припадая к земле, и, смущаясь, пожала мне руку. Свои истинные чувства по поводу нашего визита она предпочла скрыть за игривыми манерами: ее кокетливый взгляд как бы намекал, что не всегда она выглядела как маленькая сморщенная обезьянка. Затем старуха вернулась на свою половину, а мы заговорили о деле. Как и остальные женщины дома, она, конечно, слышала всё, о чем мы говорили, но ни тогда, ни в одном другом шатре наши секреты не превратились в женские сплетни.

На повестке дня, разумеется, стоял вопрос о съезде шейхов, и этот план всем пришелся по душе. Наконец-то интересы арабов получили официальное признание. Предстояла не ночная встреча анонимного английского агента и безвестного пастуха где-то под кустом, толку от которой был пшик, а парадная ассамблея звезд сенуссийского мира, созванная британским офицером в полной форме, которого специально для этой цели прислали правительство и духовный лидер арабов сейид Идрис ас-Сенусси. В качестве достаточно укромного и равноудаленно расположенного места для конференции выбрали лавовый массив Каф-аль-Ксур. Съезд был назначен через двенадцать дней, чтобы успели прибыть шейхи даже из самых отдаленных мест.

Единственный оставшийся в живых сын шейха Абдул Кадира ибн Бридана (все остальные погибли, сражаясь с итальянцами), нежный юноша семнадцати лет, в тот день был с нами и сидел подле своего кузена, нашего хозяина. Его отрядили вызвать отца, кочевавшего в Мехили, почти в сотне километрах к югу. Мальчик настолько преисполнился энтузиазмом, что отбыл, не дожидаясь окончания совета, – заучив сообщение слово за словом, он вскочил на свою кобылу и отправился в дорогу. Арабу нет нужды готовиться к путешествию: он завернулся в джерд – и вот его нет. Еду и воду он найдет в шатрах сородичей на своем пути.

К полуночи все гонцы с приглашениями от имени меня и Абдул Кадира ибн Бридана разъехались. Устав от долгих переговоров, я свернулся на деревянной кушетке и проспал до рассвета. На заре ускакал Саад Али, направившись к шатрам Метваллы в Ар-Ртайме. Ему предстояло отвечать за прием гостей. Мы прикинули, что на Каф-аль-Ксуре нам в течение трех дней предстоит кормить не меньше восьмидесяти мужчин. И я рассчитывал, что Метвалла обеспечит нас провизией и прислугой лучшим образом, подобающим историческому моменту. Тем временем я, взяв Абдул Азиза и двух его людей, отправился разведать, что происходит на дороге, пролегавшей в трех километрах от нас. Это было не шоссе, но все равно очень хорошая проезжая дорога, которую мы называли Мартубский обход. Я подозревал, что именно по ней на запад к основным вражеским частям в районе Газалы движется большая часть транспорта, избегая спуска с плоскогорья в районе Дерны и подъема обратно у Аль-Фатаха, и планировал организовать здесь постоянный наблюдательный пункт. Абдул Азиз неожиданно проявил здравый смысл и показал, откуда длинный прямой участок дороги просматривался в обе стороны. Хотя укрыться тут было особо негде, для моих целей место вполне подходило. Мы оставили лошадей за гробницей какого-то шейха, именовавшейся Сиди-Шахер-Руха, и стали пробираться по поросшему кустарником полю, пока я не остановился под кустом в сорока метрах от дороги. Трое пеших мужчин не вызовут особых подозрений, да и армейские водители в любом случае смотрят только на дорогу перед собой, поэтому шанс, что нас заметят, был ничтожен, а учитывая, что тени тут не было, вероятность, что какой-нибудь конвой остановится здесь на привал, тоже была мала.

Этим утром машин на дороге было полно, ровным потоком они двигались в обоих направлениях, и с моего места я мог разглядеть лица солдат за рулем. Наблюдение за военной машинерией врага с его же территории приносило чувство глубочайшего удовлетворения. Именно тогда я впервые испытал это удовольствие. Безусловно, то была радость соглядатая, но не отягощенная чувством вины, а, наоборот, подкрепленная сознанием благого дела и превосходства над врагом. За всю свою жизнь я не видел столько немецких солдат, сколько этим утром. Глядя на них, я думал: «Самодовольные идиоты, вы думаете, что враг где-то в полутора сотнях километров! Если б вы только знали! Он здесь, руку протяни, сидит под чертовым кустом и заносит в блокнот каждую вашу чертову машину». Я расчертил несколько страниц в тетради колонками: танки Pz. Kpfw. II, танки Pz. Kpfw. III, пятитонные грузовики с пехотой и грузами, штабные машины, мотоциклы и так далее. На каждом развороте правая страница отводилась для транспорта, идущего на запад, а левая – для направляющегося на восток. Плотность движения составляла порядка двухсот машин в час, так что мне было чем заняться, и я с удовольствием заполнял страницу за страницей.

К полудню движение стихло, временами дорога даже оставалась пустой. Постепенно эти промежутки удлинялись, и к двум часам дорога совсем опустела. Солнце было в зените, но жара оставалась терпимой, меня потянуло в сон. Вдали затарахтел одинокий грузовик, появился из-за поворота с солдатами в кузове, угодил в мой блокнот и проехал мимо. Я откинулся на спину и скрестил ноги, двое моих товарищей дремали, прикрыв глаза своими платками. Вдруг я почувствовал, что что-то не так: я не услышал, как, проехав мимо нас, последний грузовик c надрывом попер на дальнем подъеме. Подняв голову, я увидел, что он остановился в пятистах метрах от нас. В бинокль, сквозь жаркое марево, я наблюдал, как солдаты спрыгивают из кузова и собираются кружком. «Чай заваривают», – подумал я и потряс за плечи своих соратников. Они мгновенно проснулись и повернулись в сторону моего кивка. Я улегся обратно, а Абдул Азиз остался следить за происходящим. Через десять минут он толкнул меня. Я перевернулся на живот и в бинокль увидел две зыбкие, как мираж, фигуры, постепенно превратившиеся в двух немецких солдат. Опустив бинокль, прикинув расстояние и сочтя его все еще вполне безопасным, я сказал Абдул Азизу и его товарищу: «Возвращайтесь к гробнице шейха, встретимся там позже». И передернул затвор своего томмигана. Абдул Азиз поднялся и пошел, он был просто сливающимся с пейзажем арабом, ничего примечательного. Его товарищ проворчал: «Я остаюсь». Мы отползли за наш куст и пригнули головы. У немцев, рядового и фельдфебеля, на двоих были карабин и пистолет. Они все приближались и как будто шли прямо на наш куст, хотя, видимо, ничего не подозревали, судя по тому, что не брались за оружие. И все же они шли прямо на нас. Очень аккуратно я приложил томмиган к плечу. Между нами и немцами оставалось одинокое деревце, росшее примерно в двадцати метрах от нашего куста. Переведя переключатель в режим одиночной стрельбы, я прицелился в фельдфебеля и решил стрелять, когда тот дойдет до деревца. Если удастся свалить обоих тремя или четырьмя выстрелами, надеялся я, остальные солдаты, у грузовика, не заметят, откуда стреляли, и у меня будет время незаметно скрыться, даже несмотря на мою, как мне казалось, крайне приметную униформу. Фельдфебель приближался, его лицо ничего не выражало. Я вздохнул, прицелился ему в солнечное сплетение и стал поглаживать спусковой крючок. Однако, дойдя до дерева, он остановился и развернулся, а его товарищ последовал этому примеру. Я снял палец с курка: появилась надежда, что мне все-таки не придется убивать этих двух незнакомцев. Они расстегнули ремни, спустили штаны и присели на корточки в тени деревца. Я отложил оружие и посмотрел на своего компаньона. Он почти не шевелился, только повернул ко мне лицо, которое скривила улыбка.

Так они сидели четверть часа и о чем-то во весь голос беседовали. Потом поспешили к своему грузовику и наконец укатили. Мой араб сказал:

– Ты мог убить двух христиан.

– Да, но немцев и помимо них хватает. Дай Бог этим дожить до конца войны.

Сенусси так часто употребляют слово Nasrani (назаряне), имея в виду «враги», что уже забыли, что первоначальное его значение «христиане» равно может быть отнесено ко мне и к большинству солдат британской армии.

Я сказал моему товарищу:

– Тебе надо было уйти вместе с Абдул Азизом.

– Нет, – рассмеялся он, – я твой хабир. Если ты умрешь, я умру.

Строго говоря, моим хабиром был не он, а его хозяин Абдул Азиз, но я предпочел не спорить и просто ответил: «Храни тебя Аллах» – и больше не возвращался к этой теме. Хабир – это проводник и покровитель, которому доверяется путник. Считается, что, пока хабир не доставит своего доверителя в безопасное место, он отвечает за его благополучие и жизнь во всех возможных смыслах. Отношения, в которые вступают легко и обыденно, но от взятого обязательства освободить может только смерть. Хотя для хорошего сенусси смерть – это мелочь в сравнении с позором; возвращение хабира без своего доверителя – вот это было бы по-настоящему чудовищно.

Я успел отдежурить еще час, пока вдали не появился Абдул Азиз со вторым своим подручным, который до сих пор оставался у гробницы. Они несли еду на тарелках, перевязанных платками. Оставив вновь прибывшего наблюдать за дорогой, мы устроились на обед в тени на склоне пересохшего русла.

До заката проехало еще несколько машин, пока перед самой темнотой я не поймал свою шпионскую удачу: по дороге прошла колонна из пятнадцати немецких танков Pz. Kpfw. III и вспомогательной техники. В те дни немецкие танки были кошмаром нашего командования, и не без оснований. Так что любые данные о передвижении танков имели абсолютный приоритет. Спустя два часа после наступления темноты я убедился, что, как я и ожидал, по ночам противник технику не перебрасывает, и мы вернулись к шатру Абдул Азиза. Я был вполне доволен проделанной работой: как и предполагалось, Мартубский обход интенсивно использовался врагом, а установить за ним постоянное наблюдение не составляло труда. Более того, собственными глазами я видел маркировки немецких танков, занес их в свой блокнот и теперь с детским рвением стремился без промедления передать эти данные в штаб армии. Единственным способом связаться со штабом была радиостанция Чепмэна в каньоне рядом с вади Шегран, а единственным человеком, который смог бы направить туда гонца, был Саад Али. Поэтому я поскакал обратно в Ар-Ртайм, отправившись около полуночи, и прибыл вскоре после рассвета. Застав Метваллу и Саада Али уже (или все еще) на ногах, я объяснил им, чего хочу. Посовещавшись, они решили, что идеальным кандидатом, чтобы срочно доставить мое крайне важное сообщение, будет Мухаммед ибн аль-Касим, если согласится. За ним немедля послали. Это был уже седой воин, угрюмый и темный лицом. Саад сообщил ему, что необходимо доставить сообщение большой важности. Мухаммед отказался ехать. Метвалла настаивал. Мухаммед сказал, что не знает, где это вади с радиостанцией. Я попросил его о личном одолжении, он ответил, что ничьих приказов слушать не будет. Хорошо, сказал я, поеду сам. «Где это сообщение?» – спросил Мухаммед ибн аль-Касим. Я передал ему письмо, и все мы поднялись. Саад отвел Мухаммеда в сторону и, склонив голову набок, напряженный и сосредоточенный, шепотом стал описывать маршрут – этот шепот напоминал певучее заклинание. Он перечислил все ориентиры, встреченные на протяжении полусотни километров: куст, холм, снова куст, гряда, подъем, вади, пригорок… наконец рожковое дерево, перевалить через скалистую гряду и вниз в каньон. Мухаммед ибн аль-Касим слушал, глядя вдаль пустыми глазами. Когда Саад Али закончил, он хмыкнул и ушел. Следующей ночью в три часа, когда я спал в шатре Метваллы, он тряхнул меня за плечо и протянул бланк уведомления от Чепмэна. За семнадцать часов этот человек прошел почти сто километров по незнакомым горам.

Оставив Саада Али и Метваллу деловито считать овец и собирать посуду для нашего мероприятия, я переехал в окрестности Каср-Вартидж к шейху Абдул Джалилю ибн Тайибу. Это был родственник шейха Али ибн Хамида, которого тот упоминал в своей сказочной пещере в качестве организатора моей разведывательной сети. В нем были все черты верного последователя великого человека: средних лет, уравновешенный, дельный, работоспособный и добродушный. Он получил свои указания и усердно приступил к их выполнению. Ко мне он отнесся в некотором роде по-отечески, сочтя своим долгом быть моим наставником. Своим редким чутьем он понял, что, несмотря на обманчивую внешность, в арабском мире – его мире – я все-таки был чужаком, и он взял на себя труд поднатаскать меня.

Мы разобрались с организационными вопросами, определили, где будут располагаться мои радиостанции, кто выступит в качестве курьеров и сколько они будут получать за труды. Он уделил много внимания разным родам сведений, которые я считал полезными, и способам, как можно получать эти данные.

Для вахты у дороги он предложил старика по имени Джибрин и трех его взрослых сыновей: в то время их палатки были раскинуты у Сидрет-Хараидж, всего в трех километрах от Мартубского обхода. Я провел с ним день, наблюдая за движением, чтобы показать, как я понимаю организацию работы, и убедиться, что Джибрин способен распознать разные типы техники. Закончив с этим, я устроил все так, чтобы он мог начать свою работу, как только моя радиостанция прибудет на место. Его сыновья ежедневно по очереди должны были доставлять разведданные ко мне в штаб. Позже, пройдя дополнительную школу у Чепмэна, он возглавил целое подразделение «дорожной вахты», занимавшееся очень важными вещами.

Оставшиеся несколько дней до съезда шейхов на Каф-аль-Ксуре я провел в ленивых беседах с шейхом Абдул Джалилем ибн Тайибом.

Глава III

Съезд Обейдат

С лесистых высокогорий мы двинулись на юг, спускаясь вниз по вади Ксур. Ландшафт Каф-аль-Ксура – настоящее предместье пустыни: вдоль склонов немного деревьев и травы, а в само́м пересохшем русле гравий и булыжники под ногами. Сейчас, в мае, здесь уже было сухо. А зимой в потоках желтой воды несутся вырванные с корнем деревья, чьи скелеты теперь чернеют на берегах, словно следы лесного пожара. Вздымающиеся по обеим сторонам холмы бесформенны, бесплодны и безлюдны. Только на крутом повороте виднеется высокая желтоватая скала, усеянная пещерами, которые для каких-то своих целей выдолбили «римляне». Арабы ничего не строят, поэтому любые обтесанные и уложенные вместе камни они приписывают римлянам. Одиннадцать веков назад армии халифата отобрали эти провинции у ветшающей империи, и с тех пор жизнь обитавших здесь пастухов и их скота протекала настолько неизменно, что, казалось, они успели застать эпоху величия Рима.

Пещеры, давшие название этим местам, в более благополучные времена использовались для хранения зерна, а сейчас пустовали. Те из них, что находились повыше и не были загажены скотом, представляли собой отличное жилье, свободное от насекомых. Я нашел себе пещеру высоко на скале: к ней было удобно забираться, а из двух «окон» оттуда открывался вид на северные горы.

Когда я прибыл, Саад Али и Метвалла, с провизией и прислугой, уже устроились здесь, как и некоторые наши гости. Прибытие остальных ожидалось на следующий день. Шейх Али ибн Хамид приехал рано и удалился в свою пещеру. Я расставил часовых на вершинах холмов дальше по вади, и, когда на закате мне сообщили о приближении шейха Абдул Кадира ибн Бридана, я выехал ему навстречу. Крепкий коренастый мужчина за восемьдесят, с белоснежными усами и седой бородой, облаченный в бурнус без капюшона под роскошным белым джердом, он выглядел слишком громоздким на своей маленькой гарцующей кобыле, сбрую которой украшали свисавшие до земли черно-алые кисточки. У него оказался глубокий хриплый голос, и мы, не спешиваясь, пожали друг другу руки. На обратном пути к лагерю мы обменивались традиционными формальностями. Арабы придают этим слова не больше смысла, чем мы непринужденным диалогам: «Как вы поживаете?» – «Спасибо, а вы как?», а через некоторое время, допустим: «Как семья?» – «Спасибо, а ваша?», а потом, за кружкой чего-нибудь, например: «Всего наилучшего!» – «Будьте здоровы!» – «Храни вас Бог». Неспешный и полный достоинства образ жизни подразумевает, что арабские формальности гораздо более многочисленны, чем наши, и занимают больше времени. Их произносят сдержанным и ровным голосом, а отвечают лишь легким наклоном головы и поднесением руки к сердцу. Однако у высокородных представителей племени обейдат была своя особенность: в их голосах сквозили протяжные ноты, предполагавшие искренность, и Али ибн Хамид звучал даже несколько наигранно. Абдул Кадир ибн Бридан, напротив, тяготел к мужественности и грубоватому юмору.

Ближе к вечеру мы собрались на ужин. Нас было около шестидесяти, некоторые шейхи все еще находились в пути, официальную часть предполагалось начать только на следующее утро.

Прибывавшие на протяжении ночи гости разбивали свои биваки выше и ниже по вади. Они распрягали и отправляли пастись лошадей и верблюдов, разжигали костры, заваривали чай. Я оставил Саада Али развлекать гостей и удалился в свой римский дом на скале, чтобы хорошенько выспаться: завтрашний день сулил долгие речи, которые требовали остроумия и ясности мысли.

На рассвете Абдул Кадир ибн Бридан возглавил общую молитву, потом все выпили чаю, и я позвал шейхов собраться в тени у подножия скалы. Они расселись кругом во множество рядов, а я встал перед ними с Абдул Кадиром ибн Бриданом по правую руку и Али ибн Хамидом по левую. Саад Али расположился позади меня, чтобы при необходимости пояснить непонятные обороты речи и подсказать имена выступающих, многих из которых я, конечно же, не знал. Я поднялся и заговорил, подбирая слова:

– Во имя Аллаха милостивого, милосердного! Шейх Абдул Кадир ибн Бридан, шейх Али ибн Хамид, шейхи кланов и родов обейдат, арабы Джебель-Ахдара, правоверные сенусси, братья! Я скорблю, что в этот торжественный день не могу обратиться к вам должным образом и подобрать нужные слова. Язык мой темен, ибо я не ученый, а всего лишь солдат, человек войны, а не науки. Я явился к вам из чужой страны и не знаю вашего языка, но я пришел к вам как брат, брат по оружию, чтобы вместе с вами сражаться против общего врага, разорившего ваши земли, убившего ваших родичей, угнавшего ваши стада, против врага всех правоверных.

Я остановился, чтобы перевести дыхание, и услышал, как Абдул Кадир, учтиво кивая в знак одобрения, повторяет своим рокочущим басом: «Разорившего ваши земли, убившего ваших родичей, угнавшего ваши стада, врага всех правоверных». По рядам слушателей пробежал ропот. Я обернулся к Сааду Али. Он подмигнул мне и пояснил: «Отлично, давайте дальше, только про темный язык не надо, так только в Египте говорят». Я продолжил:

– Ваш духовный лидер, ваш эмир, досточтимый шейх сейид Идрис ас-Сенусси, да благословит его Аллах, предложил свою помощь и помощь своего народа моему королю, королю Англии. Сегодня батальоны арабских изгнанников сражаются бок о бок со своими английскими братьями, правоверными Индии, солдатами из Австралии, Новой Зеландии и Южной Африки… Бок о бок с воинами всего мира, – запнувшись, добавил я. – Черно-белое знамя сейида Идриса, полумесяц и звезда сенусси реют бок о бок с флагом короля Англии. Но этого мало: британское правительство знает, что у него нет более верных друзей, нет более преданных союзников, рвущихся вступить в бой, чем арабы-сенусси Джебеля, чем вы, собравшиеся здесь арабы племени обейдат, угнетенные, порабощенные и израненные, но не сдавшиеся, изгнанные гнусными сицилийскими колонистами с пастбищ своих отцов, нищие и голодные, но все еще сильные мужчины и воины. Мое правительство видит вас, и оно нуждается в вашей помощи.

«Угнетенные, порабощенные и израненные, но не сдавшиеся, изгнанные гнусными сицилийскими колонистами с пастбищ своих отцов», – громыхал Абдул Кадир ибн Бридан, и по рядам прокатился одобрительный ропот. Запас чеканных формулировок у меня иссяк, поэтому оставшаяся часть моей речи превратилась в чудовищную смесь арабского с английским.

– Мое правительство нуждается в вашей помощи, и оно хочет помочь вам. Это желание привело меня сюда, и я останусь здесь с вами. Я командующий силами союзников в Джебеле. Я хочу услышать, чего хотят ваши шейхи, в чем нуждаетесь вы. Если это возможно, мы это предоставим. Я хочу, чтобы вы знали: вы всегда можете прийти ко мне, если с вами случится беда. Я прошу вас всех помогать моим людям, если они сюда прибудут, давать им кров и проводников. Наконец, я хочу, чтобы вы сообщали мне любые сведения о враге, которые вам удастся получить. Я хочу, чтоб вы стали глазами и ушами британской армии.

Изрядно утомленный, но вполне довольный своим красноречием, я собирался присесть, когда поймал пытливый взгляд Али ибн Хамида и сообразил, что забыл сказать главное. Пришлось продолжить:

– Мы сильны и уверены в успехе, но только Аллаху известно, когда настанет час победы. Нам понадобится каждый способный держать оружие. Призовем мы и вас. Все вы воины, у многих из вас гораздо больше военного опыта, чем у меня, так что не мне вам говорить, что на войне важно выбрать правильный момент для атаки. Если удар будет нанесен в неподходящее время, погибнете и вы, и ваши братья, и некому будет оплакать эту ошибку, а враг восторжествует. Я не все могу сказать вам, но то, что могу, звучит так: сегодня не время атаковать. Но я говорю вам: время придет, и я буду с вами, чтобы передать вам приказы и вручить оружие, чтобы уничтожить врага.

Я умолк и застыл в неуверенности, нужно ли добавить что-то еще. Затем, выйдя из оцепенения, я вполголоса обратился к Абдул Кадиру ибн Бридану:

– Я скажу вам кое-что, и вы поймете, почему я сейчас прошу вас подождать. Мы готовим для врага большой сюрприз. Сюрприз из-за моря и с небес. Из-за моря и с небес. Понимаете?

Абдул Кадир, уставившись на меня своими слегка выпученными глазами, неуверенно произнес:

– Понимаю.

Я повернулся к Али ибн Хамиду, который спокойно и отчетливо подтвердил:

– Прекрасно понимаю, ваше превосходительство господин майор: птицы, орлы.

Сделав вид, что хочу обратиться с тем же вопросом к Сааду Али, я еле слышно уточнил:

– Старик напротив с седой бородой и хлыстом – кто он, важная персона?

– Да, майор, я знаю, о чем вы говорите, – громко ответил Саад Али и прошептал его имя: – Тайиб ибн Джибрин.

Я подошел к старому шейху:

– Ты понимаешь, Тайиб?

Он мрачно кивнул. Я пошел по кругу, обращаясь к каждому: «Ты понял, Абдул Джалиль ибн Тайиб? А ты, Метвалла? А ты, Абдул Азиз? Ты? Ты?» Мне единогласно отвечали: «Мы поняли».

Вернувшись на свое место, я продолжил:

– Как только сюрприз будет готов, настанет ваше время. Вы слышали шейха Али ибн Хамида. Он сказал: «Орлы». Нашим орлам понадобятся гнезда, чтобы отложить яйца. Все вы, каждый из вас найдет гнезда, куда наши орлы снесут яйца. Вот так сюрприз это будет для гнезд!

По рядам прокатились сдержанные смешки.

– Да пребудет с вами мир, милость Аллаха и Его благословение, – я резко закончил и вернулся на место.

Теперь слово взял шейх Абдул Кадир ибн Бридан. Торжественное вступление, с которого он начал свою речь, осталось за пределами моего понимания. В потоке его высокопарного красноречия я лишь изредка выхватывал знакомые слова. Как и всякий достойный представитель его поколения, он не умел ни читать, ни писать, зато был мастером художественного слова и изъяснялся на классическом арабском языке. Дошедший до нас из VII века диалект племени курейш, который ближайшие сподвижники Пророка использовали для составления Корана, и поныне во всем арабском мире от Омана до Марокко применяется в официальных выступлениях и, теоретически, должен использоваться в любой литературе, включая даже газеты. От современных версий арабского языка он отличается примерно так же, как латынь от французского, испанского и итальянского. У меня о классическом арабском было весьма слабое представление, поэтому я лишь вежливо поклонился на непонятный комплимент, услышав упоминание моего имени, и погрузился в свои мысли, надеясь, что при необходимости Саад Али мне поможет. Я рассматривал толпу перед собой. Едва ли не каждый, даже самый захудалый, шейх от Тобрука на востоке до Ламлуды на западе и Мехили на юге покинул свои шатры и находился сейчас здесь, в вади Ксур, слушая мятежные речи. Всего в десятке километров отсюда по Мартубскому обходу один за другим шли немецкие конвои, но нас от них надежно скрывали горы. Казалось немыслимым, что враг не подозревает о моих затеях и упустит возможность разом прихлопнуть всю британскую подпольную деятельность. Итальянцы уже двадцать пять лет удерживали побережье Киренаики, а с 1929 года контролировали и внутренние области страны, основав многочисленные колонии на плодородных землях Джебеля: Джованни-Берта, Луиджи-ди-Савойя, Беда-Литториа, Маддалена, Д’Аннунцио, Барка, роскошные отели в Дерне и Кирене. Им полагалось бы знать, что происходит в стране, которая, по сути, им принадлежит. В любой момент их броневики могли появиться на возвышенностях и расстрелять наше собрание к чертовой матери. Но ничего не произошло – благодаря хитрости арабов-сенусси, их преданности своим шейхам и беспечности их итальянских поработителей.

Перейдя на разговорный язык, старый шейх заявил:

– Во время нашей войны, если помните, в бой не шли только те, у кого было меньше трех патронов. А откуда брались патроны и все наше оружие? Мы добывали его в бою. Отрезанные от всего мира, в одиночку, без гроша в кармане, мы сражались двадцать лет. Теперь мы можем получить помощь Англии, одной из богатейших стран мира, не три патрона на человека, а, может быть, сто. Можем ли мы сидеть и ждать, пока наши английские друзья из-за моря выгонят врага с нашей земли? Майор спросил, чем он может нам помочь. Нам нужны патроны и оружие и больше ничего.

Такую речь произнес Абдул Кадир ибн Бридан. Призыв к оружию подхватили другие ораторы. Их выступления встречались несущимся по рядам одобрительным рокотом. Время шло. Я все сильнее нервничал, и, когда в последнем ряду поднялся погонщик верблюдов, парень лет семнадцати, запинаясь, начал яростную речь, я спросил Абдул Кадира:

– Не тратим ли мы время впустую?

– Пусть он выскажется, – ответил старик. – Он свободный человек и имеет на это право. Он слишком молод, а потому порет горячку. Но он научится. – Старик торжественно кивнул, и юноша завершил свою дебютную речь, косноязычно поддержав общее мнение.

Вскоре после полудня неожиданно поднялся Али ибн Хамид и высказал другую точку зрения:

– Дурса, наши братья дурса, бьются с итальянцами прямо сейчас!

Дурса, воинственное племя сенусси, обитало на узкой полосе земли между северной дорогой и берегом моря от Аполлонии до Тольметы. С плодородных высокогорий их вытеснили итальянские поселенцы, но крутые лесистые ущелья, спускавшиеся с километровой высоты к узкому побережью, они сумели удержать. Оттуда, из своих укреплений и укрытий, они недавно напали на крупную итальянскую колонию Маддалену. Набег людей, доведенных голодом до отчаяния, хитрый Али ибн Хамид выдал за полноценную военную кампанию.

– На дурса, – продолжал он, – давят. Их бомбят самолеты, итальянцы собираются бросить против них альпини. Мы должны помочь дурса. Они нуждаются в оружии больше, чем мы, они первые воззвали о помощи. Братья, мы должны попросить майора доставить оружие и боеприпасы и передать их дурса. Я говорю: забудьте о своей нужде, давайте поможем дурса, пока их не уничтожили.

Изворотливый лис знал, что делал. Тут же зазвучали речи, как необходимо немедленно поддержать дурса, и опасность преждевременного восстания обейдат как будто миновала. Меня это вполне устроило. В своей финальной речи я пообещал в следующий приезд в Джебель доставить винтовки и патроны для дурса. А потом, сказал я, мы создадим оружейные склады для обейдат, без спешки и по мере необходимости. Что касается иных вопросов материального снабжения, то я предложил обсудить их завтра, и мы прервались на трапезу.

Однако один вопрос требовал безотлагательных действий. Пока выносили блюда, я переговорил с глазу на глаз с Али ибн Хамидом, чтобы он немедленно отправил гонцов к четырем важнейшим шейхам дурса и попросил их встретиться со мной в Сиди-Ахмет-ибн-Рвейк.

Обед прошел прекрасно, все были довольны результатами дня. Абдул Кадир и Али ибн Хамид, непримиримые соперники, оба считали, что обставили друг друга, племя достигло единения, каждый мечтал о грядущих свершениях, и все знали, что уж с итальянцами мы точно справимся.

После «умиротворения» 1929 года, когда генерал Грациани уничтожил половину арабского населения Киренаики, итальянцы старались проводить более гуманную политику. Абдул Кадир был возведен в рыцарское достоинство, стал кавалером какого-то там ордена и получил большую звезду в бриллиантах на широкой голубой ленте. Как он нам рассказал, в начале войны его вызвал к себе военный губернатор генерал Пьятти и предупредил, что если арабы не перестанут помогать беглым британским военнопленным, то орден у него заберут. Абдул Кадир снял звезду и ленту, убрал в их карман и спросил:

– Я больше не рыцарь?

– Разумеется, нет, – ответил разъяренный Пьятти.

– Но я же все еще Абдул Кадир ибн Бридан, правда?

Рассказав эту историю, старик, довольный собой, разразился смехом и показал мне звезду, приговаривая:

– Я же все еще Абдул Кадир ибн Бридан?

Потом он позвал Али ибн Аса, чтобы тот прочел нам свои стихи о Грациани. Это была баллада из множества строф, на каждую – общая рифма. Поэт читал медленно, четко и выразительно, делал сильные смысловые ударения. Последнюю строчку или две каждой строфы Абдул Кадир и остальные подхватывали хором. Баллада рассказывала о жестокостях Грациани (захватив в плен мятежных шейхов, он сбрасывал их с самолетов на их собственные шатры), о массовой депортации арабов Джебеля с семьями и скотом в Мерса-Брегу, о его коварстве и злобе. Затем в патетическом тоне говорилось, что англичане неизбежно нанесут ему сокрушительное поражение, а заканчивалась она непристойным вымышленным диалогом Грациани и Муссолини.

Еще несколько поэтов выступили со своими произведениями на тему истории племени. Некоторые стихи затрагивали времена до пришествия итальянцев и посвящались межплеменной борьбе и жестокому разгрому барази под Ламлудой. Но все же большинство сочинений касались борьбы против Италии, которая шла на протяжении жизни уже двух поколений этого народа.

Шейх Али ибн Ас, седой одноглазый вояка и прославленный поэт, тем временем ушел в себя. В свете костра он что-то бормотал и рукой отсчитывал ритм. Когда он начал декламировать, все замерли в восхищении. Он вещал о событиях самых последних дней: о стремительных гонцах, несущихся к отдаленным пастбищам, о конных путниках, день и ночь ехавших к вади Ксур, об английском майоре и его нездешнем выговоре, о речах великих шейхов, о заикающемся погонщике, о празднике и пире и о чтении стихов. Все громко расхохотались над эпизодом, в котором глупый и надменный Пьятти пишет Муссолини, что в Джебеле все спокойно. В финале поэт с пророческим пафосом описал окончательный разгром и бегство врага, триумф английской армии, эмира сейида Идриса, арабов в целом и обейдат в частности.

Один за другим мои гости засыпали. Шейх Абдул Кадир ибн Бридан с головой укутался в черный джерд и улегся у костра. Али ибн Хамид удалился в пещеру, а я в мерцающем свете гаснущих углей забрался на свою верхотуру.

Следующим утром мы собрались, чтобы обсудить практические вопросы. Я знал, чего от меня ждут, и пообещал помимо оружия и боеприпасов привезти чай, сахар, муку и ткани – сколько смогут вместить наши грузовики. Затем я переговорил с каждым шейхом в отдельности, уточнив, что хотел бы получить именно он.

В полдень пришло время вновь обратиться ко всему собранию. Я заявил, что наше правительство торжественно берет на себя обязательство после победоносного окончания войны гарантировать, что их земля никогда не окажется под итальянским владычеством. Это заявление все встретили с восторгом. Еще одно требование обейдат заключалось в том, чтобы сицилийцы (итальянские колонисты) не имели права вернуться на свои фермы после войны. Мне не хотелось поднимать этот вопрос, и я попытался обсудить его с Абдул Кадиром ибн Бриданом, но он уперся и обещал сам выступить на эту тему, если ее не затрону я. Тогда я сказал:

– Что касается сицилийцев. Как только наша армия займет Джебель-Ахдар, те из них, кто не эвакуируется с итальянской армией, будут депортированы в Триполи. Наше правительство заберет их фермы и использует эти земли в общих интересах.

Мои заверения, что ненавистные сицилийцы исчезнут, удовлетворили аудиторию. Конечно, они бы хотели заполучить пахотные земли под пастбища для своего скота, но не стали на этом настаивать.

Я поблагодарил всех, пожелал удачи и напоследок посулил великие свершения.

Абдул Кадир передал мне два письменных обращения: одно для британского командования, другое для сейида Идриса. Мы битый час потратили на обсуждение формулировок, и в итоге шейх Абдул Джалиль записал финальную версию на листочках, вырванных из моего блокнота.

Загадочный и поджарый Али ибн Хамид уезжал в спешке, опасаясь, не заподозрят ли чего итальянцы в связи с его долгим отсутствием. Абдул Кадир же беззаботно возвращался к своим южным пастбищам.

Я направился к Ар-Ртайму с Саадом Али и Метваллой. Нам пришлось серьезно потратиться на угощение, из-за чего наши запасы совсем истощились, а сигарет не осталось вообще. Соответственно, Саад Али пребывал в скверном расположении духа. Он стал настолько раздражительным, что мы даже перестали подтрунивать над ним и он ехал в мрачном молчании. Ближе к вечеру мы остановились, чтобы напоить лошадей, несмотря на его хамские протесты, вызванные желанием поскорее добраться до нашего схрона и разжиться куревом. Саад Али настолько обезумел, что, когда мы собрались ехать дальше, он подошел к своей лошади с правой стороны и, запрыгнув в седло, оказался лицом к хвосту. Мы расхохотались, он сердито посмотрел на нас, еле сдерживая гнев, и только потом, осознав свое положение, присоединился к нашему веселью.

Разговаривая с шейхами дурса, когда они прибыли в назначенный день, я придерживался жесткой позиции. Я разъяснил им, что их действия неуместны, плохо подготовлены и могут привести только к неприятностям. И в будущем не следует ничего предпринимать без моих указаний. Бедняги были в плачевном состоянии: времена и так тяжелые, а тут еще пришлось пробираться на встречу со мной через населенную итальянцами территорию, так что они выглядели как дети, которые, отбившись от рук, попали в переделку и теперь радовались возможности вернуться под уютный родительский кров. Я пообещал им всю возможную помощь в плане оружия, но предупредил, что потребуется время, и посоветовал немедленно бросить любые вылазки, засесть в горах подальше от итальянских постов и гарнизонов и начать переговоры с врагом. Я заверил шейхов, что у них есть все основания рассчитывать на хорошие условия. Не без оснований я полагал, что итальянцы боятся немцев и захотят им продемонстрировать, что уж своих-то арабов могут контролировать. Всех соплеменников, выдачи которых итальянцы могли потребовать, я велел отправлять к Абьяру ибн Сфайе на юге территории обейдат: оттуда по согласованию патруль LRDG переправит их в Египет. С обейдат я тоже договорился об убежище для дурса. Я с радостью отпустил успокоившихся шейхов назад, а сам поехал к Ар-Ртайму, лагерю Метваллы, в мою временную штаб-квартиру.

У меня оставалось четыре дня до рандеву с патрулем LRDG в вади Шегран, и я потратил их на поиски удобного пути к Джебелю с юга, откуда я прибуду из пустыни в следующий раз, а также на подготовку к приему огромного количества снаряжения и припасов, которое мне предстояло доставить.

Еще передо мной встала новая тревожная проблема: как убедить штабных в Каире выделить мне все необходимое без промедления? Подумав, что мои запросы ошарашат тот удивительный департамент Ближневосточного командования, к которому я непосредственно приписан, я решил сделать ставку на 8-ю армию, полагая, что моя идея «вооружить арабов, чтобы они не воевали» придется им по душе. Но для начала требовалось подготовить почву. Той же ночью я снова отправил Мухаммеда ибн аль-Касима к радиостанции в каньоне с двумя сообщениями. Первое предназначалось разведывательному управлению 8-й армии и содержало все сведения, которые мне удалось собрать за время своей командировки, включая список весьма привлекательных целей для бомбардировки. Второе, в основном политические сплетни, адресовалось офицеру связи по Западной пустыне. Таким образом, я надеялся, что, когда появлюсь в штабе армии, ко мне будут заранее расположены. Это была чистая авантюра, поскольку возвращаться в Джебель без доказательств моего самопровозглашенного величия не имело смысла.

По пути на юг мы чуть не нарвались на неприятности. Второпях, не позаботившись о безопасности, мы двинулись прямо по дороге на Мехили при свете дня: я и Саад Али на лошадях, один из арабов Метваллы – на верблюде. Униформу Саада Али скрывал джерд, и его не выдавало ничего, кроме висевшего за спиной томмигана. Я, как обычно, был одет в грязные рубашку и брюки цвета хаки, голову прикрывала широкополая новозеландская шляпа, на армейском ремне в кобуре болтался пистолет. Услышав сзади шум двигателя, мы успели только съехать на обочину, когда появился автомобиль с водителем и двумя итальянскими офицерами. Они медленно проехали мимо, разглядывая нас и смеясь, как я полагаю, над нашим гротескным обликом, и покатили дальше, незадачливые олухи. После этого случая мы избегали автодорог.

Я осмотрел несколько сухих колодцев и пещер, подходящих для размещения моих богатств, если мне удастся их заполучить, а еще поближе познакомился с одним старым другом Саада Али, с которым мы впервые увиделись на съезде шейхов. Добродушного старика звали Муса, его обширные стада паслись к северу от Бальтет-аз-Залака. Он пообещал выделить мне верблюдов, когда я вернусь с припасами.

Мы поехали дальше и наконец на день раньше графика прибыли в каньон, где нас ждали Чепмэн и Шевалье с новостями из большого мира.

Оба офицера совершенно не хотели на следующий день отправляться в Египет с патрулем LRDG, поскольку не добились никаких результатов, что их сильно обескуражило. Я пригласил их остаться в Джебеле и работать со мной. Они приняли мое предложение, а я пообещал все уладить в штабе. Я решил, что в мое отсутствие они со своими радистами при содействии Саада Али Рахумы поднимутся в земли обейдат и наладят наблюдение за дорогой.

На следующий день в назначенное время появился патруль Олайви, выполнивший задание далеко на западе, и я поехал с ним обратно к оазису Сива. Попав в их частный мирок, который они возили с собой, как будто на корабле по морю, я сбросил тот образ, к которому привык среди арабов, и вновь стал просто собой.

Глава IV

Два образа жизни

Я никогда не пытался выдать себя за араба, да из этого бы ничего и не получилось, поскольку актер из меня никакой. В карнавальном наряде я нелеп, имитировать акцент не умею, войти в образ не могу, камеры стесняюсь, так что могу быть только самим собой. Та легкость, с которой мне удалось войти в доверие к арабам, отнюдь не произрастала из моего драматического таланта или наивности сенусси, готовых принять меня за своего. Хотя между нами завязалась близкая дружба, для них я всегда оставался чужаком. Я никогда не пытался убедить их, что принадлежу к их расе и исповедую их веру. Безусловно, жизнь среди арабов наложила на мою личность свой отпечаток, я усвоил их манеры и предубеждения. Они нравились мне, даже вызывали восхищение – настолько, что усвоить их мировоззрение не составило труда. Я никогда не вел себя как араб, но в какой-то степени думал и чувствовал как они. Мне очень по душе такая перестройка сознания, которая случалась у меня и при общении с другими людьми – итальянскими партизанами и русскими солдатами во время войны и со многими другими после.

Благодаря полному взаимопониманию мы легко забывали о наших различиях, но они все равно оставались столь значительны, что барьер между арабом-сенусси и европейским горожанином порой казался непреодолимым. Сенусси в силу трагичности их истории и бесплодности их земель в то время, когда я жил среди них, были маленькой изолированной группой, чей образ жизни мало изменился со времен арабских завоеваний одиннадцативековой давности. Замкнутое сообщество, словно попавшее во временную петлю, было практически полностью отрезано не только от Запада, но и от исламского мира. Даже хадж в Мекку они совершали редко, чаще отправляясь в паломничество в оазис Джагбуб к гробнице сейида Мухаммеда ибн Али ас-Сенусси, основателя течения сенусси и деда их нынешнего духовного лидера, сейида Идриса ас-Сенусси.

До 1912 года они формально жили под владычеством турок, которые, с одной стороны, мало интересовались их внутренними делами, а с другой – не способствовали появлению здесь чужеземцев. Потом пришли итальянцы, которые, разбив турок, стали номинальными хозяевами страны. Но на деле они оккупировали только побережье – остервенелое сопротивление местных племен помешало им продвинуться вглубь континента. В период этого затяжного конфликта арабы оказались отрезаны даже от собственных городов и соседнего Египта. Таким образом, в каком-то смысле они оставались подлинными арабами, в отличие от жителей других мусульманских земель от Египта до Марокко, которые подвергались все большему влиянию Запада.

До итальянского завоевания сенусси выращивали ячмень и даже пшеницу, но плодородные сельскохозяйственные земли вокруг Барки и на плоскогорье у Беды-Литториа у них забрали, чтобы отдать новым хозяевам, итальянцам (преимущественно сицилийцам). Хотя в мое время они по-прежнему возделывали землю, по нескольку акров то тут, то там в вади, спускающихся на юг, и собирали мизерные урожаи чахлого ячменя, который сеяли после зимних дождей, в основном они занимались скотоводством. Их стада состояли из овец, коз и немногочисленных верблюдов, питались они преимущественно молоком и маслом. Приплод сенусси продавали в прибрежных Дерне и Бенгази, а также, до войны, в Эс-Саллуме для экспорта в Египет, а взамен покупали муку, чай, сахар, ткани и кое-какой инвентарь, необходимый для их аскетичного домашнего хозяйства. Никакой промышленности у них не было, кроме производства тентов для собственных шатров. Ткань для них женщины делали на самых примитивных станках из пряжи – шерсть мужчины собирали со своих стад. Материалом для стен шатров служил грубый холст, который сами они не производили.

За пределами прибрежных городов в стране не было ни одного каменного дома, все арабы жили в деревнях, насчитывавших по десять – пятьдесят шатров. Мебель ограничивалась низкими деревянными скамеечками, на которых хозяева спали, да немногочисленными небольшими сундучками. Ничего более громоздкого они просто не могли себе позволить, поскольку все пожитки приходилось навьючивать на верблюдов при каждом переносе лагеря. А переезжать приходилось не когда опустошались окрестные пастбища, а всякий раз, как люди и животные выпивали всю воду из ближайшей цистерны.

Мужчины пасли стада, продавали животных, а больше практически ничем не занимались. Дело не в том, что они были ленивы, а в том, что труд считался презренным занятием, достойным лишь рабов. А вот в деятельности, достойной свободного человека, то есть на войне, они проявляли абсолютную неутомимость и готовность терпеть бесконечные лишения. Жизнь этих первобытных и неграмотных людей подчинялась строгому кодексу поведения, ради соответствия которому они в любой момент были готовы пожертвовать собой.

Воспитанный в духе презрения к торговле, отвращения к насилию, уважения к труду (особенно умственному), казалось, я не имел ничего общего c этими невежественными воителями. И все же суровая простота их образа жизни настолько пришлась мне по душе, что наши различия сгладились. Таким образом, я расстался со своими изощренными западными привычками и с радостью погрузился в их простой и ясный быт.

В экспедициях LRDG наша жизнь также подчинялась строгому распорядку: понятные обязанности чередовались с заслуженным отдыхом. На марше грузовик командира патруля шел первым, указывая путь остальным. За ним следовали штурман, потом радист и остальные грузовики. Колонну замыкал механик, чтобы в случае поломки оказать помощь любой машине. Посреди пустыни, где вероятность попасться на глаза врагу была невелика, мы старались избегать опасностей, связанных с путешествиями в темноте, и ехали от рассвета до заката, делая привал в середине дня на час-другой, чтобы пообедать и выйти на связь со штабом. Обычно мы двигались в колонне по одной машине, на расстоянии где-то в полкилометра друг от друга, но в тех районах, где был высок риск полетов вражеской авиации, мы значительно рассредотачивались влево и вправо. Если в вышине появлялся самолет, мы все тут же глушили моторы, чтобы осел шлейф пыли, который делал нас слишком заметными с воздуха.

Ранним утром мы завтракали: чай, овсянка, бекон и печенье с джемом. Каждый набирал в свою флягу запас воды на день, и мы отправлялись в путь. В середине дня, когда командир патруля подавал сигнал цветным флагом, мы останавливались на обед: печенье, сыр, рыбные консервы и соленья. Затем, пока радисты разворачивали свои антенны и передавали очередной отчет, мы сидели в тени грузовиков и читали книжки, поскольку дневная жара не располагала к разговорам. На закате грузовики останавливались вплотную друг к другу, а мы доставали кружки, чтобы получить дневную порцию рома с лаймовым порошком. На костре из сухого хвороста пустыни готовили ужин – жаркое из тушенки со специями, после которого каждый получал по полтора ломтика консервированных персиков или абрикосов и, наконец, чай. Мы сидели и болтали у костра до темноты, пока один за другим не разбредались по своим грузовикам, где ложились спать на земле. И только радисты еще долго выстукивали что-то в ночи азбукой Морзе.

Экипаж каждого грузовика состоял из пяти человек, пять-шесть грузовиков составляли патруль.

В полдень на третий день нашего выезда пришло сообщение из штаба в оазисе Сива. Расшифровав его, мы узнали следующее: отряд коммандос, прикомандированный к LRDG для тренировки и получения опыта, в настоящее время закладывал полевой склад горючего в вади Мраа, почти в ста километрах за линией фронта, более чем в сотне километров к югу от побережья Средиземного моря и в пяти часах пути от нашего местоположения. У коммандос не было рации, из вооружения – только ручное оружие. До сих пор мы считали, что в этом вади можем хозяйничать как у себя дома, но тут авиаразведка доложила, что силы врага были замечены как раз в том районе, где бедняги коммандос закладывали свой склад. И нам поступил приказ их оттуда вытащить. Оставив с собой два грузовика, наш командир Олайви отправил остальные обратно в Сиву под командованием сержанта и двинулся в вади Мраа. Перед закатом я увидел на горизонте среди каменистых холмов грузовик, который следовал на юг. Через мгновение он исчез из виду, но я понял, куда он движется, и мы бросились в погоню, вырулив на юго-восток, чтобы перехватить его. Следующим утром на рассвете он снова мелькнул на горизонте, а затем пропал из виду, но появился вновь, уже ближе, так что его получилось разглядеть в бинокль. Он выглядел как британская автоцистерна для перевозки воды, но с тем же успехом мог принадлежать и противнику, поскольку после всех наступлений и отступлений с обеих сторон и мы, и наши враги захватили изрядное количество вражеской техники, так что то, что грузовик был британский, не значило, что им управляют англичане. В любом случае грузовик был всего один, поэтому мы не опасались попасть в ловушку. Поддав газу, мы наконец настигли его, но остановился он только после того, как одна из наших машин перегородила ему дорогу. В кабине мы обнаружили одинокого британского водителя, немного ошеломленного, уставшего, но с улыбкой на лице. Он немного сдал назад и, оставаясь за рулем, ответил на наши вопросы, внятно изложил свою историю, не выражая никаких эмоций ни сразу, ни после того, как мы дали ему подкрепиться, хотя вообще-то ему стоило бы немного встревожиться. Уже три дня, как он заблудился. Еды у него с собой не было, воды – почти не было, приходилось сливать из радиатора. Когда мы на него наткнулись, у него оставалось чуть больше трех литров бензина, и, если бы я случайно не заметил его на горизонте, он вместе со своей машиной упокоился бы в нескольких километрах к югу.

Бойцы LRDG

Этот необычайно тупой водитель служил в одном из подразделений 7-й бронетанковой дивизии, стоявшей в оазисе Бир-Хакейм. Ему приказали отправиться в армейские мастерские для небольшого ремонта. После окончания работ ему надлежало вернуться в расположение своей части. Кто-то указал ему в качестве ориентира на грузовик, установленный на рельсах: поезжай туда, куда он смотрит, и через десять километров доедешь до своей части. Водитель зашел в штабную палатку, чтобы подписать документы, и, пока он там был, кто-то, по его словам, переставил грузовик. В результате он проехал не десять, а все сто двадцать километров, но до своей части так и не добрался. Он колесил по пустыне, ориентируясь на следы покрышек, которыми были исполосованы пески, пока не нашел указатель на Джагбуб, где тогда стояла 4-я индийская дивизия. Но наш герой счел знак подозрительным – похожим на немецкий, – поэтому двинулся в противоположном направлении. Я уточнил, почему он, обнаружив, что потерялся, не поехал просто на восток – там он неизбежно вышел бы к нашим частям. Но водитель даже не понял моего вопроса: «А где восток?» Я попытался объяснить ему про восход и заход солнца и стороны света, но, шофер, с терпеливой улыбкой выслушав меня и, очевидно, снова ничего не поняв, заявил: «По следам я бы точно куда-нибудь попал. И точно бы кого-нибудь встретил». Невозмутимый человек исключительной смелости, он не отдавал себе отчета, что лишь чудом избежал совершенно бессмысленной смерти. Нас приводило в восхищение, как армия умудряется брать в свои ряды таких выдающихся идиотов.

На закате мы въехали в вади Мраа, которое вьется змеей по окрестной пустыне на многие километры вперед, и в кустах под крутым западным склоном обнаружили лагерь коммандос. Им пришлось опять загрузить все бочки с топливом в грузовики; было решено, что в обратный путь двинемся на рассвете. Ночью безмятежную тишину пустыни нарушил рев моторов из-за холма, а небо озарил свет фар. Как и предполагала авиаразведка, немцы тоже решили, что вади Мраа – хорошее место для полевого склада.

Шоферы коммандос (все как один неотесанные пустоголовые силачи) получили инструкции, как двигаться в колонне, и перед рассветом мы отправились восвояси. Олайви со своими двумя грузовиками шел впереди, восемь безоружных трехтонников коммандос следовали за ним, а я ехал в задней части колонны на спасенной автоцистерне, пересев туда для пущего комфорта. Стоило нам проехать пару километров по плоскому песчаному дну вади, как над западным гребнем внезапно показался немецкий восьмиколесный броневик, а за ним еще один.

Эти грозные машины обладали всеми возможными преимуществами над нашим конвоем: скорость, маневренность (эти монстры могли одинаково легко ехать и вперед, и назад) и броня, которую не пробьет даже самое мощное наше оружие, – а вот от любого их снаряда наши грузовики с горючим сразу же взлетят на воздух. Мы попали в ловушку, абсолютно беспомощные.

В этот момент на востоке взошло солнце и ослепило немцев, поэтому им пришлось остановиться на гребне, чтобы понять, что мы собой представляем. Я увидел, как из бронемашины вышел офицер и уставился на нас в бинокль. Олайви моментально принял решение: он приказал колонне развернуться, выстроиться в боевой порядок – и вот мы уже на полной скорости несемся на врага. Одиннадцать золотистых столбов пыли, поднятых нашими грузовиками, заслонили солнце. Мы могли показаться противнику чем угодно, даже танками. Я взглянул на подножие склона, который все приближался, гадая, будут ли немцы ждать, когда мы туда доберемся. Если да, то наш блеф не сработает и мы попались. И тут я заметил, что на горизонте виднеется уже только один броневик, а через секунду исчез и он. Победа осталась за нами. Судя по всему, немцы поспешили к своей колонне и убрались подальше, поскольку больше мы их не видели. Через несколько недель патруль LRDG обнаружил там лишь спешно брошенные остатки немецкого топливного склада.

Олайви пришлось потрудиться, чтобы собрать разгоряченных коммандос обратно в колонну. За три дня мы благополучно добрались до Сивы, и вот я уже сидел на вершине холма у подполковника Прендергаста, который по телефону связывался со штабом 8-й армии, чтобы организовать мой визит туда. Прендергаст участвовал в ранних, довоенных экспедициях Багнольда по пустыне, а сейчас сменил его на посту командующего LRDG. Я услышал, как в разговоре он упоминает кого-то по имени Попски. Повесив трубку, подполковник обернулся ко мне и, немного смущаясь, сказал:

– Вы, наверное, услышали, что мы вас называем Попски. Фамилию Пеняков по телефону никто в жизни не разберет. Вы не против?

Я заверил его, что такое прозвище мне очень нравится, припоминая, что оригинальный Попски вроде был мохнатым псом-большевиком из комикса, который печатал, кажется, The Daily Mirror. Так или иначе, с того дня я превратился в Попски. Им и остаюсь по сей день.

Штаб армии, располагавшийся в деревне Гамбут к востоку от Тобрука, представлял собой скопище тщательно замаскированных камуфляжной сеткой палаток и фургонов посреди пыльной пустыни. Никто толком не знал, что и где тут находится, поэтому мне пришлось, оставив машину у палатки военной полиции, побродить, прежде чем я наткнулся на фургон оперативного управления.

В последнее время голова у меня была полностью забита моими собственными планами, из-за чего я не очень-то много думал об общем положении вещей. Меня шокировало, что в штабе армии никто не был уверен в нашей способности отразить немецкое наступление. Большинство офицеров полагали, что ничто не помешает Роммелю ворваться в Египет, как только он захочет так поступить. В сущности, боевой дух наших частей оставлял желать лучшего. У людей было мало уверенности в своих силах, а веры в командование – еще меньше. И все-таки их всех не покидала бодрость духа. В частности, особо жизнерадостны были офицеры штаба 8-й армии: еще в тот ранний период, до реформ Монтгомери, они буквально лучились дружелюбием и готовностью помочь. Внимательно выслушав меня, все мои запросы они нашли справедливыми и обоснованными. До этого я всерьез переживал, как они отреагируют, но, к моему большому облегчению, мне пообещали предоставить все, что я попросил, и предприняли все необходимые меры, чтобы я получил тот причудливый набор припасов, который планировал взять с собой на Джебель-Ахдар. Мне сказали скорее возвращаться в зону моей операции и быть готовым по первому приказу сеять во вражеских рядах «панику и уныние» (это выражение тогда только входило в моду). Наиболее приоритетной задачей считалось уничтожение топливных складов, что меня вполне устраивало. Относительно моих взаимоотношений с арабами мне предоставили карт-бланш, а также дали тактичный, но уклончивый письменный ответ на обращение шейхов. В разведуправлении я изложил все, что уже успел узнать, после чего меня засыпали такими подробными вопросами, что на них ответил бы разве что генерал-квартирмейстер вермахта. Тем не менее я постарался сделать всё от меня зависящее и покинул штаб в приятном заблуждении, что судьба всей 8-й армии находится в моих руках.

Пес Попски на страницах The Daily Mirror

Той же ночью я без остановок доехал до Сивы и с утра отправился обшаривать сук, то есть рынок, в поисках необходимых припасов. То, что не удалось раздобыть на месте, мне доставили самолетом из Каира. Список покупок выглядел примерно так:

Помимо месячного запаса солдатских пайков на двенадцать бойцов моего отряда, интендант LRDG среди прочего выдал мне:

Удивительно, но в британской армии на Ближнем Востоке для меня не нашлось ни одного кавалерийского седла. Поэтому позже я приобрел трофейное итальянское у одного араба в Джебеле.

Также LRDG снабдила меня оружием, которое я планировал продемонстрировать арабам как залог того, что в свое время они вступят в войну (я рассчитывал, что это время не наступит никогда, но им не следовало об этом знать, и только шейх Али ибн Хамид был осведомлен об этой моей уловке). Это было вооружение, списанное LRDG и отправленное на склад: противотанковые ружья Бойса, двухдюймовые минометы, трофейные тяжелые итальянские пулеметы и так далее – довольно впечатляющий ассортимент для моих целей. Также я прихватил автоматический кольт 45‐го калибра для шейха Абдул Кадира ибн Бридана и маленький карманный пистолет с перламутровой рукояткой для шейха Али ибн Хамида.

Также мы располагали своими собственными боеприпасами, оружием и взрывчаткой. Из двадцати двух арабов, оставленных мною в Джагбубе, я сформировал отряд в двенадцать человек, а остальных во главе с английским сержантом отправил в Сиву, под крыло LRDG, до тех пор пока они снова мне не понадобятся. Кроме того, я взял с собой одного очень молодого британского лейтенанта, которого знал в Каире еще школьником. Это был приятный рыжий парень, целеустремленный и не по годам рассудительный. Он только что закончил подготовку в офицерской учебке и прошел спецкурс по взрывному делу, к тому же говорил по-арабски, да и рутина обычной службы пока не успела сгубить его таланты. Я рассчитывал кое-чему его научить и получить от него кое-какую помощь. Его звали Шортен.

Глава V

Сеем панику

Патрулем, с которым мы отправились в путь, командовал Дэвид Ллойд Оуэн, в ту пору носивший звание капитана. В 1944 году он возглавит всю LRDG.

Место встречи с Мусой в типично арабской манере было обозначено весьма обтекаемо: «к северу от Бальтет-аз-Залака». Балат (во множественном числе бальтет) – это мелкие озера, встречающиеся на равнинах к югу от гор: их наполняет грязная вода речек, бегущих по вади зимой, позже вода высыхает. К августу озера похожи на сковородки из глины с идеально ровной плоской поверхностью, по которой наши грузовики могли ездить в любом направлении. Но мы оказались тут в мае, поэтому на Бальтет-аз-Залаке, лежащем в сорока километрах к югу от подножий гор, все еще расстилалась водная гладь площадью больше десяти квадратных километров и глубиной метра полтора. В это время года арабы с севера пригоняют сюда свои стада, которые пьют воду из озер и едят чахлые пустынные кусты. Если верить пастухам, такие кустики более питательны, чем щедрая растительность высокогорий.

Мы везли объемный груз общей массой почти в семь тонн, так что я надеялся прибыть к месту встречи ближе к утру – так мы успеем узнать, где кочует Муса, и к ночи доберемся до его лагеря. Но вышло иначе. Мы достигли южных берегов балата ранним утром. Рябь на воде манила прохладой. Мы все искупались и перекусили. Так привал затянулся почти до полудня, когда предстояло выйти на связь со штабом в Сиве, и мы еще задержались, чтобы дать возможность связистам обменяться сообщениями с командованием. Наконец, огибая озеро по западному берегу, мы наткнулись на следы шин и остатки недавно собранного лагеря. Арабы принялись за дело, проверяя, насколько засохли объедки в открытых консервных банках и как сильно остыл песок под углями потухшего костра. Они изучили все следы людей и машин, после чего, неспешно посовещавшись вполголоса, единогласно вынесли вердикт: итальянский патруль, состоявший из пяти легких грузовиков и как минимум двадцати одного человека, остановился здесь на обед вчера около полудня и далее проследовал в сторону Мехили. Новость, что враг ездит по этой отдаленной и обычно пустынной местности, укрепила меня в мысли, что расстаться с нашим патрулем мы сможем только там, где нам будет гарантирован транспорт для продолжения пути. А вот на Ллойда Оуэна известие произвело обратный эффект, он хотел как можно скорее избавиться от меня и моего барахла, чтобы, не попавшись на глаза противнику, побыстрее уйти на юг в пустыню, где им нужно было сменить другой патруль LRDG. В то время они работали в окрестностях Тарик-аль-Абда, наблюдая за перемещением вражеского транспорта по короткой дороге от Бенгази на восток.

По мягкому песку вдоль берега озера грузовики ехали очень медленно. Мы попытались взять заметно выше и левее, но там склон покрывали острые булыжники, из-за чего мы тут же прокололи две шины и задержались еще сильнее, да и совсем безлюдная местность настораживала. Только ближе к вечеру нам попался первый араб, но он ничего не знал про Мусу, поскольку принадлежал к другому племени. Мы снова спустились к озеру – в надежде найти кого-то, способного помочь. Грузовики вязли в грязи, терпение у всех подходило к концу, мне пришлось задействовать все возможное обаяние, чтобы нас не высадили на этом безлюдном берегу, который, казалось, населяли только птицы. Но мы выбрались, и перед самым закатом мне попался араб из числа обейдат, который согласился довести меня до шатра Мусы. К сожалению, наш проводник не сомневался, что машины с тяжелым грузом легко проедут везде, где сможет пройти он. В сгущающейся темноте мы оказались среди нагромождения скал, по которым грузовики переваливались, кренясь в разные стороны. Пробило еще одну шину, и вместе с ней лопнуло терпение Ллойда Оуэна. Он приблизился ко мне с отвратительно хмурой гримасой, хотя обычно с его лица не сходила улыбка, и заявил, что, по его мнению, наш проводник не знает, куда нас ведет. Я не стал с ним спорить. Прозвучал приказ разгружаться, и через десять минут опустевшие грузовики сдали назад и скрылись в темноте. Пачки чая и рулоны ситца сиротливо лежали среди диких скал. Теперь моей единственной надеждой на встречу с друзьями с Джебеля был седобородый старик-араб, который весь трясся и, казалось, был абсолютно сбит с толку и понятия не имел, где находится. Позже выяснилось, что его просто растрясло и укачало после первой в жизни поездки на автомобиле.

Мои двенадцать арабов оставались невозмутимы. Они могли потеряться в городе, но в пустыне – никогда. Мы заварили чай и приготовили ужин. Затем двое из моих людей отправились вместе со стариком на поиски Мусы. Шортен наслаждался своим первым приключением; уверен, он бы разочаровался, если бы все прошло как по маслу. Сам я, как часто со мной случалось, чувствовал себя в темноте неуютно (тени детских страхов), но успокаивал себя мыслью, что в такую глушь, куда мы только что заехали с ребятами из LRDG, ни один итальянский грузовик не доберется.

В десять минут четвертого утра меня разбудили, чтобы я поприветствовал только что прибывшего Мусу. Мы заварили чай и обсудили новости. После моего отъезда с Джебеля десять дней назад к Мусе заезжал Саад Али Рахума, и они выбрали пещеру в небольшом ущелье, спускавшемся в вади Герна в шестидесяти километрах от нас, как наиболее подходящую для моего тайного склада. Затем Саад Али отправился дальше на запад, чтобы повидать шейхов в окрестностях Барки. Чепмэн и Шевалье с радистами устроились в вади Ар-Ртайм недалеко от лагеря Метваллы.

Муса сказал, что верблюды у него наготове, но, когда на рассвете увидел, сколько всего мы привезли, засомневался и даже встревожился, что за одну ходку справиться не выйдет. Так что он отправился в свой лагерь и вернулся с двадцатью восемью верблюдами от мала до велика – похоже, пригнал всех животных, способных нести груз. Двух верблюдов оседлали для нас с Шортеном, на трех-четырех надели вьючные седла, а остальные были вовсе без упряжи, им на спины груз предстояло привязать веревками. Верблюдов пронзительными криками подгоняла толпа подростков и детей. В полном смятении мы приступили к погрузке. Для начала нужно было всё доставить в лагерь Мусы. Там я отсортировал то, что следовало отправить дальше, и оставил двух человек приглядывать за мукой, чаем и сахаром вместе с Мусой. В пять часов вечера мы отправились в переход до вади Герна длиной больше шестидесяти километров, с двадцатью шестью верблюдами (двое из первоначального табуна оказались негодными) и двадцатью одним человеком. Около полуночи взошла убывающая луна и осветила наш призрачный караван. Верблюды и арабы, издававшие дикие вопли во время погрузки, на марше хранили гробовое молчание. Не приученные к дисциплине животные нервничали и брыкались, а самодельные веревки, удерживавшие груз, то и дело рвались и развязывались, но ни один звук не нарушал тишину. Арабов-сенусси в их привычной среде обитания сложно вывести из себя. Отбившихся верблюдов быстро возвращали в строй, упавшие вьюки поднимали и туго привязывали заново. Если какие-то слова и звучали, то лишь едва различимым шепотом. К рассвету мы достигли подножия гор и стали подниматься по каменистому вади Герна. В девять утра мы нашли в скалах по правому берегу проход, скрытый деревьями и валунами, и продолжили подъем по крутому притоку главного вади. Ранее казавшиеся неповоротливыми верблюды с неожиданной ловкостью карабкались по шатким валунам. В десять наш проводник объявил остановку, первую с тех пор, как днем ранее мы отправились в путь. Мы разгрузили верблюдов, стреножили их и отправили пастись. Пока закипал чай, мы все вместе перетащили припасы в глубокую пещеру высоко на склоне ущелья.

В этот момент из-за гор вынырнул немецкий трехмоторный самолет и проплыл у нас прямо над головами так медленно, что мне показалось, будто он завис в воздухе, чтобы как следует нас рассмотреть. Мы замерли на своих местах, пока он наконец не улетел, а затем поспешно замаскировали ветками наиболее подозрительные ящики с оружием. Через несколько минут самолет появился снова, пролетел еще ниже и медленнее. Судя по всему, пилоты приняли нас за обычную группку арабов, поскольку больше ничего не произошло. Этот склад просуществовал месяц, и за это время никто его не побеспокоил.

Когда все наше снаряжение исчезло в темноте пещеры, я поел и часок вздремнул. Затем я оставил Шортена за старшего, велев не предпринимать ничего, не посоветовавшись с моим арабским сержантом, отправил верблюдов Мусы назад, а сам поехал в Ар-Ртайм. Рядом шагал проводник, престарелый белобородый араб. У него был вогнутый профиль, как у человека с Луны из книжки детских стишков, и выглядел он довольно безмозглым.

Мой верблюд, усталый и голодный, тянулся сожрать каждую колючку на своем пути, так что уздечка из грубой веревки больно впивалась мне в пальцы. Нам предстояло подняться в гору по полному бездорожью, и двигались мы всё медленнее. В итоге сорок километров мы преодолели за двенадцать часов и прибыли к лагерю Метваллы, когда солнце было уже высоко.

За последние восемьдесят часов я спал всего семь, а в седле провел двадцать девять, но чувствовал лишь приятную усталость, а вовсе не изнеможение. У Метваллы я встретил и Саада Али, только что вернувшегося после своих визитов вежливости к шейхам на западе. За обедом они поделились со мной сплетнями Джебеля, а потом мы направились к моей новой штаб-квартире, располагавшейся в неприметном зеленом вади примерно в часе пути.

Там я нашел двух радистов в хорошем расположении духа, хотя жилось им нелегко: по-арабски они не говорили и ничего не знали о происходящем вокруг. Со временем они настолько достали друг друга, что для предотвращения ссор поселились в жилищах под разными деревьями на расстоянии несколько сотен метров. Чепмэн и Шевалье находились в отъезде, налаживая наблюдение за Мартубским обходом; они прибыли на следующее утро.

В этот день, четвертый с моего возвращения на Джебель, мы установили порядок работы. Я оставил Чепмэна (с Шевалье в качестве помощника) руководить наблюдением за дорогой, работой радистов и нашей разведывательной сетью в целом. Один из разведчиков постоянно должен был присутствовать в штаб-квартире, чтобы опрашивать наших арабских агентов, проверять их данные и отправлять сообщения для армии. Мы постарались установить высокий стандарт достоверности наших отчетов и избегали искушения передавать сведения, точность которых вызывала сомнения. Тем не менее вскоре мы поняли, что без компромиссов не обойтись, и разделили наши отчеты на три категории:

1. Без сомнений – сообщение о фактах, за которые мы лично могли безоговорочно ручаться.

2. Подтвержденное сообщение – данные, которые нам из первых рук сообщили несколько независимых источников.

3. Надежное сообщение – информация, полученная только от одного, но неоднократно проверенного источника. Она должна быть из первых рук, и мы всегда подвергали информатора долгим расспросам, пытаясь выяснить, что именно он видел и слышал.

Слухи, даже получившие широкое распространение, мы категорически отказались упоминать в донесениях, хотя, конечно, учитывали их в дальнейших изысканиях, поскольку, как правило, они основывались на реальных фактах, правда, чаще всего слишком незначительных. Так я едва не упустил сенсационную новость, что Муссолини инкогнито посетил Джебель, о чем я расскажу в ближайшее время.

Вскоре у нас появилось несколько штатных агентов, которые работали на нас на постоянной основе. Мы тщательно их обучили и отправляли на особые задания. Немало хлопот нам доставляли шпионы-любители, приносившие подробные и детальные сведения, в которых не было ни слова правды. Один раз мы чуть не попались таким образом, когда оставили молодого Шортена на сутки присматривать за штаб-квартирой. На следующее утро он с сияющим видом вручил мне сообщение, которое уже переслал в штаб армии:

НЕМЕЦКИЕ ТАНКИ. ПЯТЬДЕСЯТ ДВА PZKPFW III ЗПТ СОРОК СЕМЬ PZKPFW II ТЧК ГРУЗОВИКОВ ШЕСТЬДЕСЯТ ТРИ ТЧК МОТОЦИКЛОВ ДВА ТЧК ОСТАНОВИЛИСЬ ПЕРВОГО ИЮНЯ К СЕВЕРУ ОТ ДОРОГИ НА СЛОНТУ ТЧК УКАЗАНИЕ ПО КАРТЕ БЕНГАЗИ 0.532376 ТЧК ОСТАЮТСЯ НА МЕСТЕ НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ ТЧК ЦЕЛЬ БОМБАРДИРОВКИ А1 ТЧК ИНФОРМИРУЙТЕ ВВС.

Эту чушь ночью ему сообщил один назойливый человек, весьма искусный лжец, сумевший ввести нашего бедного Шортена в заблуждение. Я немедленно передал:

ОТНОСИТЕЛЬНО СООБЩЕНИЯ СЕМЬ ДВА ТЧК НИЧЕГО НЕ ПРЕДПРИНИМАТЬ ТЧК НЕТОЧНАЯ ИНФОРМАЦИЯ ПЕРЕДАНА ПО ОШИБКЕ ТЧК ПЕРЕДАЙТЕ ИЗВИНЕНИЯ ВВС ТЧК ХОТЯ ЧЕМ ОНИ ТАМ ЗАНЯТЫ ВПР

Последнюю фразу я добавил, потому что авиация до сих пор не нанесла ударов ни по одной из указанных целей, которые я успел передать. Проблема заключалась в том, что тогда наши немногочисленные бомбардировщики сосредоточились на ежедневных налетах на Бенгази и Триполи, пытаясь прервать поставки снабжения и тем самым задержать немецкое наступление. Для более заурядных целей самолетов не хватало.

Я в лицо назвал Шортена наивным дураком. Его сильно раздосадовал мой решительный отказ проверять эту сногсшибательную байку. «Может быть, там двадцать танков, – уговаривал он. – Может, не больше десяти, но ведь и тогда…» Но я не сомневался, что там нет ни одного.

На тот момент у меня был маленький склад в лагере Мусы к северу от Бальтет-аз-Залака в ста километрах отсюда, другой – в пещере в вади Герна в тридцати километрах и еще один – прямо здесь, в штаб-квартире. В двух первых пунктах я решил оставить под охраной кое-какую провизию и боеприпасы на случай катастрофы, но все остальное с большей частью отряда собирался переправить сюда, в Ар-Ртайм. Здесь я планировал продемонстрировать воинственным шейхам обейдат привезенное оружие, чтобы они воспринимали меня как человека слова. Часть оружия все-таки предстояло отправить дурса, которые, впрочем, вняли моему совету и заключили перемирие с итальянцами, хотя кое-где восстание еще тлело.

Саада Али я назначил своим интендантом и возложил на него ответственность за все эти перемещения. Также он был должен доставить нашим друзьям подарки, которые я привез.

Далее я взялся за проблему нехватки верховых животных. Из трех лошадей, которых я купил изначально, на одной уехал Хамид, другую насмерть загнал Саад Али, так что у нас оставалась только третья, старая кляча. Я купил еще восемь верблюдов и четырех лошадей, что, в принципе, покрывало все наши потребности. Теперь в случае чрезвычайной ситуации я мог куда-либо перебросить свой отряд вместе с грузом без посторонней помощи. Для себя лично я приобрел белую кобылу с клеймом итальянской армии. Ее звали Птичка. Не то чтобы она летала, но верно прослужила мне все время, что я провел в Джебеле. Из-за хрупких копыт ей часто приходилось менять подковы, но все же она была достаточно быстра и гораздо более вынослива, чем большинство лошадей, которые встречались в Джебеле. Постоянной проблемой оставалась необходимость искать ячмень, чтобы поддерживать лошадей в хорошей форме. И я не раз подумывал вообще отказаться от них в пользу верблюдов – они хоть и медлительнее, зато сами находят себе пропитание. Оплачивали мы все наши приобретения универсальной валютой Джебеля – чаем.

Полностью обустроившись, я задался вопросом, каким образом сеять «панику и уныние» – именно этого от меня ожидали в 8-й армии. Я пребывал в уверенности, что мой отряд слишком незначителен, чтобы нанести противнику существенный материальный ущерб, так что к поставленной задаче относился с долей юмора. Однако припугнуть врага и что-нибудь взорвать – в любом случае звучит забавно. К тому же это поможет развеять скуку от монотонной рутины разведки.

Шевалье и Шортен рвались поучаствовать в любой заварушке, более рассудительный Чепмэн сдерживал наш мальчишеский энтузиазм и заявил о намерении продолжать заниматься обычным делом, пока мы будем развлекаться.

Сразу после приезда я отправил всем своим арабским помощникам просьбу найти мне большой и по возможности неохраняемый топливный склад. Эту же инструкцию получал каждый информатор, приходивший к нам в лагерь поделиться важными новостями. Даже своих бойцов, кого смог отпустить, я отправил на поиски в разные части Джебеля. Чтобы никто не переживал о возможном возмездии, я уверил всех, что склады будут бомбить с воздуха. Уладив все административные вопросы, я встретился со своим духовным советником Абдул Джалилем ибн Тайибом и детально разъяснил ему, насколько неотложна эта задача. Подумав, он сказал, что знает человека, который мне поможет, и пообещал, что пришлет его, как только разыщет на просторах пустыни.

Через два дня в нашу штаб-квартиру явился невысокий, худой и довольно оборванный араб. Скромно поздоровавшись, он низким голосом и в довольно неторопливой манере сообщил, что его зовут Мухаммед аль-Обейди, прислал его шейх Абдул Джалиль ибн Тайиб и он знает итальянский топливный склад в окрестностях городка Аль-Кубба, которую итальянцы называют Джованни-Берта: его шатер стоит там неподалеку, и он хорошо знаком с местностью. Закончив, араб замолчал в ожидании ответа.

Мухаммед аль-Обейди выглядел довольно задумчивым, словно сосредоточенным на какой-то очень сложной мысли. Этот серьезный немногословный мужчина с угрюмым лицом, даже когда чему-то искренне радовался, позволял себе лишь тень улыбки. Старый солдат, он всю жизнь провел, сражаясь с итальянцами, и познал достоинства как долгого выжидания, так и молниеносного удара. Он понравился мне с первого взгляда.

Наш разговор шел так:

– Ты знаешь, где склад?

– Да.

– Ты сам его видел?

– Я был там.

– Откуда ты знаешь, что там топливо?

– Я видел черные бочки.

– Сколько там бочек?

– Я не знаю.

– Тысяча будет?

– Больше, – прикинул он в уме.

– Две тысячи?

– Не знаю.

– Когда заложили этот склад?

– Зимой, когда итальянцы вернулись после британского отступления.

– С тех пор им пользовались?

– Нет.

– Где находится склад?

– На окраине Аль-Куббы, с востока. К югу от дороги.

– Далеко от домов?

– Не знаю. Близко.

– Со склада можно разглядеть дома?

– Форт видно.

– Там есть охрана?

– Нет, есть проволочная ограда.

– А какие-то войска есть по соседству?

– К северу от дороги есть палаточный лагерь. В деревне – мастерские, в которых итальянцы ремонтируют свои грузовики, и склад, где они получают свои пайки. Ночью туда заезжают грузовики и останавливаются в гараже.

(В то время Аль-Кубба была промежуточным постом на главной линии немецких коммуникаций.)

– Склад видно с воздуха?

– Я не знаю.

– Бочки чем-то укрыты?

– Нет. Но там есть деревья и всё поросло чертополохом.

– Ты сможешь проводить меня до склада?

– Мы можем пролезть внутрь, под проволокой. Это несложно.

– Даже в моей форме?

– Даже в форме.

Мухаммед аль-Обейди нравился мне все больше. Он говорил четко и по делу. Я был уверен, что он не преувеличивает. Если там действительно находится больше тысячи двухсотлитровых бочек горючего и я сумею их взорвать в нужный момент, очевидно, у нас получится обеспечить врагу немного «паники и уныния».

Я сообщил Чепмэну, что следующим же утром отправлюсь в Аль-Куббу с Шевалье и одним из моих арабов, а также попросил его собрать и держать в состоянии готовности группу подрывников из трех арабов под командованием Шортена. Тот пока находился на складе в вади Герна, но должен был вернуться через два дня.

Этой же ночью я получил радиограмму. Она гласила: «СЕЙТЕ ПАНИКУ И УНЫНИЕ». Время пришло. Наверное, 8-я армия готовит наступление, подумал я. По-моему, это было 18 мая 1942 года. А 19‐го к вечеру мы с Шевалье, Мухаммедом аль-Обейди и одним из моих арабов покинули Ар-Ртайм. Мы рассчитывали пересечь Мартубский обход в два часа ночи и достичь Сиди-ибн-Хальфайи до рассвета. Когда мы прибыли туда, Мухаммед аль-Обейди подвел нас к огромной пересохшей цистерне, вытесанной древними римлянами прямо на горном уступе. Лошадей мы отправили пастись, а сами устроились выпить чаю и отдохнуть в этой «трехкомнатной» цистерне, которая на ближайшую неделю станет нам домом.

На рассвете я осторожно подобрался к западному краю нашего уступа. В нескольких метрах от входа в нашу цистерну скала отвесно обрывалась почти на сто метров вниз, к вади. Слева почти в километре от меня на противоположном берегу виднелся итальянский склад боеприпасов, где загружались грузовики, а еще левее – участок Мартубского обхода, на котором уже поднимали пыль ежедневные автоколонны. Справа открывалась широкая панорама, а на горизонте в десяти километрах отсюда среди холмов за Аль-Куббой высился претенциозный монумент, установленный итальянцами. В течение дня мы с Шевалье сменялись: один спал, а другой в бинокль наблюдал за складом боеприпасов.

Он показался мне неплохой альтернативой на случай, если с топливным хранилищем у Аль-Куббы что-то не сложится, и я попросил Шевалье провести разведку, подобравшись поближе под покровом ночи вместе с нашим ливийским солдатом. Сам я с Мухаммедом аль-Обейди собирался отправиться к Аль-Куббе.

Мы выехали сразу после заката – и, как оказалось, поторопились. Нас очень раздражал повсеместный собачий лай, а те арабские шатры, где еще не улеглись, приходилось обходить стороной. Не стоило попадаться кому-либо на глаза так близко к важному объекту противника. Однако остаться незамеченными не удалось, поэтому, когда прямо на нас выехал всадник, нашим единственным выходом было остановиться и поприветствовать его, поскольку любая другая реакция вызвала бы подозрение. Мухаммед аль-Обейди, изменив своей привычной молчаливости, завязал беседу с этим арабом, возвращавшимся из Аль-Куббы к своему шатру. Я же, пробормотав что-то невнятное, предпочел скрыться в темноте. До меня донеслось, как Мухаммед аль-Обейди объяснял мое неприветливое поведение тем, что я, богатый купец из оазиса Джалу, направляюсь в Дерну, а сейчас голоден и сердит из-за того, что он, мой проводник Мухаммед, оплошал и сбился с пути. Я сомневался, что в такое кто-то поверит, но всадник внимательно все выслушал и искренне посочувствовал незадачливому проводнику. Он пригласил нас обоих в свой шатер, обещая сытный ужин, но мой спутник сумел вежливо отвергнуть предложение и с мрачной ухмылкой вернулся ко мне. Важно понимать, что в этом приключении вовсе не я, а именно Мухаммед аль-Обейди рисковал жизнью. Мне в худшем случае грозил почетный плен, а мой друг имел все шансы оказаться подвешенным за челюсть на железном крюке. Именно таким гуманным способом итальянцы расправлялись с непокорными арабами.

Чуть позже мы спешились у шатра брата Мухаммеда аль-Обейди и, оставив там лошадей, через десять минут добрались до склада.

Окруженный примитивным забором из трех витков колючей проволоки, он занимал около четырех гектаров земли, поросшей высоким сухим чертополохом с редкими вкраплениями деревьев. Бочки с топливом беспорядочно распределялись партиями по двадцать пять – тридцать штук, но даже в безлунную ночь разглядеть их не составляло труда. Два часа я ходил возле забора, производя подсчеты и запоминая ориентиры. Всего у меня получилось девяносто шесть партий в среднем по двадцать семь бочек в каждой, то есть порядка четырехсот тонн топлива. Результат приятно удивил. Я задумался, нет ли в расчетах ошибки. Кроме пары исключений все бочки, которые я попытался поднять, были полными. С помощью прихваченного с собой инструмента я выкрутил несколько пробок и убедился, что в них находится топливо. Мухаммед аль-Обейди сослужил мне добрую службу.

С одной стороны к складу вел проселок, который через пятьсот метров сливался с основной дорогой. Перелезая обратно через проволоку, я заметил отблески огней Аль-Куббы, но сам городок скрывался за небольшим холмом.

Еще до рассвета мы вернулись в цистерну у Сиди-ибн-Хальфайи. Шевалье и его ливиец уже ждали нас там. В темноте они не нашли склад боеприпасов и вернулись ни с чем. Я очень разозлился, поскольку перед ними стояла очень простая задача – пройти меньше километра. Шевалье винить не следовало, так как он не имел нужного опыта, но вот у ливийца, как мне казалось, никаких затруднений не должно было возникнуть. За день он вполне мог наметить маршрут – с вершины нашей скалы просматривался каждый шаг. Я ничего не сказал, но про себя отметил глупость и малодушие этого солдата, чтобы никогда больше не привлекать его к работе такого рода. Однако, в сущности, провал в этом вопросе ничего не значил: теперь меня гораздо сильнее увлекла перспектива устроить диверсию на топливном складе под Аль-Куббой.

Я отправил Чепмэну записку с просьбой послать ко мне подрывников, взрывчатку и необходимые принадлежности. Также я описал ему размеры и устройство склада, а еще набросал предположительную схему установки зарядов. Никаких проблем с доставкой материалов не намечалось, в этих вопросах мы прекрасно понимали друг друга.

Дождавшись темноты, я отправил ливийца с письмом. Напоследок я сказал ему, что, хотя он и не нашел оружейный склад в километре отсюда, мне доподлинно известно, что проехать в темноте двадцать пять километров и добраться до Ар-Ртайма он в состоянии. Если он благополучно доберется туда до рассвета, вручит депешу и приведет обратно людей, которых Чепмэн поручит его заботам, его прошлое фиаско будет навсегда забыто. Он понял намек, кивнул (как мне показалось, с облегчением) и отправился в путь. Оставалось надеяться, что для столь ненадежного инструмента я нашел наилучшее применение.

С этого момента и до прибытия команды подрывников передо мной больше не стояло никаких задач, поэтому я погрузился в сладостное безделье. Я спал по шестнадцать часов в день, ел, а остальное время лежал на солнце и наблюдал за парящими в небе ястребами. Шевалье нервничал, скучал и хотел развлечься игрой в крестики-нолики. Чувствовалось, что он переживает из-за своего чересчур богатого воображения. Мне бы следовало его успокоить и отвлечь от предстоящего мероприятия, но было слишком лень. Я временно покинул мир войны и возвращаться в него пока не собирался. Если я тогда подвел Шевалье, надеюсь, он меня уже простил.

Но на второй день ожидания мне пришлось вернуться к нашим планам из-за Мухаммеда аль-Обейди. Он подошел ко мне, когда я лежал на скале, и попросил слова.

– Когда ты сказал показать, где горючее, – сказал он, – я думал, что ты, убедившись, что это хорошая цель, по радио вызовешь свои самолеты, они прилетят и разбомбят склад. Теперь я понимаю, что так не будет. Ты увидел склад, отправил этого простофилю к своему другу, высокому майору, а сам все еще ждешь здесь. Думаю, ты хочешь взорвать склад сам и ждешь своих людей, которые тебе помогут. Скажу тебе честно, майор, мне это не нравится. Потому что, если ты это сделаешь, итальянцы обвинят в поджоге топлива арабов и устроят расправу. Вокруг Аль-Куббы стоят шатры моей семьи и моих друзей. Они все пострадают: одних повесят, других увезут, а у остальных заберут скот и они будут умирать с голоду. Это мой народ, майор, и мне не нравится то, что ты задумал.

Он говорил как обычно, неторопливо, делая паузы и будто бы прислушиваясь к собственному внутреннему голосу. Я прекрасно понимал, что мой план полностью зависит от него. Если он решил меня предать, а я не сумею переубедить его, то придется его убить. В цистерне у меня был пистолет. Но этот человек мне нравился. Решение предстояло принять за минуты.

– Почему ты не доверяешь мне, майор? – продолжил Мухаммед. – Почему не хочешь открыться мне? Разъясни свой план. Ты командир, ты знаешь лучше. Если твои самолеты не могут прилететь, у тебя есть ответ почему и ты знаешь, что надлежит сделать. Идет война, не время думать о семьях. Если ты знаешь, что топливо надо сжечь, и уверен, что это можно сделать, только если прийти на склад и взорвать его, значит, так тому и быть. Мне не нравится это, но я солдат, майор. Если надо, значит, надо. Ты должен раскрыть мне свой план. Я могу помочь.

Он ждал. Решение нужно было принять незамедлительно: говорить ему или нет – третьего не дано. Я верил в его искренность. Если бы он оказался предателем, это значило бы, что я не разбираюсь в людях, не подхожу на роль командира, не способен выполнять задачи, которые сам себе поставил, а соответственно, так или иначе обречен на провал. Пройти испытание предстояло мне, а не ему. Я собрался с духом и все рассказал.

– Когда прибудут твои люди? – спросил он.

– Завтра или послезавтра поздно ночью.

– Верхом?

– Да.

– Сколько всего вас будет?

– Одиннадцать.

– Сколько человек пойдет на дело?

– Девять.

– После того как вы проникнете на склад и установите свои штуки, сколько времени пройдет до того, как начнется пожар?

– Три часа.

Он кивнул, завернулся в джерд и ушел в сторону Аль-Куббы. Целые сутки до его возвращения следующим вечером я провел, размышляя, не поступил ли слишком глупо.

Вернувшись, он торопливо подошел, присел и заговорил:

– Надо спешить. Вчера солдаты начали грузить топливо со склада. Надеюсь, твои люди приедут сегодня ночью. С дороги они устанут, пусть отдыхают здесь в цистерне до следующего вечера. Потом, в десять часов, девять твоих людей и я перенесем взрывчатку в другую цистерну рядом с шатром моего брата у Аль-Куббы, нужно успеть до рассвета. В цистерне вам приготовят еду и воду. При свете дня ни в коем случае не соваться наружу, даже чтобы облегчиться. Рядом на пригорке мальчик будет пасти овец и коз. Если он увидит что-нибудь подозрительное, например что к цистерне идут вооруженные солдаты, он свистнет особым образом, чтобы предупредить вас. На закате принесут еще еды. В восемь тридцать вы должны быть готовы выдвигаться к складу. С собой берите только самое необходимое: взрывчатку, по одной единице оружия на трех человек и минимум патронов. Остальное ваше снаряжение оставьте в цистерне. Я провожу вас к складу, мы будем там в девять. Я вас оставлю, и вы сделаете свое дело. Не позже чем в десять сорок пять вы отправитесь обратно к цистерне, где я вас встречу. Вы заберете свои вещи, и мы уйдем в Каф-аль-Кефру. В это же время два твоих человека, которые останутся здесь, соберут оставшееся снаряжение и припасы и поведут лошадей к Каф-аль-Кефре, где мы все встретимся. Под одной из скал там есть вода, мы отдохнем до вечера, а ночью верхом вернемся в Ар-Ртайм.

Я сказал:

– Спасибо. Мы сделаем как ты говоришь. Я благодарен тебе.

Мухаммед аль-Обейди хмыкнул и спустился в цистерну, чтобы заварить себе чай. Он стал моим учителем в искусстве войны, и с тех пор каждый свой разработанный план я сравниваю с его идеальным «боевым приказом».

На своих картах я не нашел никакой Каф-аль-Кефры, а названные Мухаммедом аль-Обейди ориентиры мне ни о чем не говорили. В итоге пришлось довольствоваться знанием, что она находится «недалеко к западу от Аль-Куббы и к югу от главной дороги».

Мне хотелось, чтобы у противника сложилось впечатление, будто диверсию на складе устроили не арабы, а моторизованный британский отряд. Тут вспомнилось, как кто-то мне рассказал: после неудачного рейда на штаб-квартиру Роммеля на берегу уничтожили диверсионную группу, ожидавшую подводную лодку для эвакуации. Их выследили, потому что кто-то случайно обронил карту с обозначением места встречи. Чья-то невероятная глупость подкинула мне неплохую идею, которую я решил воплотить. Я потратил несколько часов, чтобы нанести на карту небольшого масштаба выдуманный маршрут, ведущий в Аль-Куббу с запада и уходящий на восток, а потом на юг, в бескрайнюю пустыню. Линию маршрута я провел желтым карандашом, привалы обозначил зелеными точками. Еще я изобразил красный круг с коричневым вопросительным знаком примерно на месте топливного склада, нарисовал черную фасцию на месте итальянского гарнизона в Аль-Куббе и фиолетовую свастику – на месте немецкого в Дерне. Потом нацарапал на полях кое-какие расчеты (расход топлива из расчета на пять автомобилей и так далее) и адрес: «мадемуазель Лаура Ванетти, Александрия, улица Морпурго, 9». Затем я несколько раз согнул карту вдоль и поперек, чтобы сгибы выглядели потертыми, развернул, скомкал, снова развернул, разложил на камне и наступил ботинком, измазал жиром от тушенки, прожег две дырки сигаретой с правого края и наконец аккуратно надорвал ее ровно до середины. Затем я сложил карту и убрал в карман, она была готова.

Шортен с группой подрывников прибыли тем же вечером в приподнятом настроении. Они отдохнули, а потом стали готовить взрывчатку. Мы использовали схему, которую окрестили «венок ромашек»: пироксилиновые шашки соединяются полутораметровым куском праймакорда, похожего на толстый шнур для жалюзи и обеспечивающего практически одновременный подрыв. Шашки, которые, как мы рассчитывали, воспламенят топливо, имели форму усеченного конуса c центральным каналом размером с чашу большой курительной трубки. Пять шашек собирались в один «венок» и фиксировались с помощью узлов на шнуре. На одном из концов шнура изолентой крепился детонатор с капсюлем замедленного действия, автоматическим устройством, которое обеспечивало взрыв через определенный промежуток времени после удаления предохранителя. Мы использовали капсюли с задержкой на три часа. Для собственной безопасности «венки» и детонаторы мы везли отдельно, собирая полную конструкцию только после того, как укладывали «венок» под бочку с горючим.

Мы строго следовали графику, предложенному Мухаммедом аль-Обейди. Около часа ночи после изнурительного марша мы достигли окраин Аль-Куббы. Несмотря на позднее время, кое-где еще виднелись огни, итальянский джаз прорывался сквозь радиопомехи в расположенном на холме армейском борделе, где как-то раз ночевал и я, когда это еще была наша территория. Электросварка в мастерской испускала отблески холодного синего света. После нескольких тревожных часов в темноте скромные огни и еле слышные звуки в хорошо знакомом итальянском поселении, где было меньше шестидесяти домов, на контрасте заполняли все окружающее пространство. Я погрузился в иллюзию, похожую на сон: ветви деревьев в контрастном свете превратились в городской парк, за которым виднелись залитые огнями улицы, раздавались трамвайные звонки, роскошно одетая публика прогуливалась по тротуарам и веселилась в кафе. Где-то мелодично играл джаз-бэнд, у входа в кинотеатр сияла неоновая вывеска. Мы уже давно спустились в нашу цистерну, а эта картина все еще стояла у меня перед глазами.

Брат Мухаммеда аль-Обейди оставил нам обильную и вкусную еду. Набив животы, мы надолго заснули. Маленькому часовому снаружи не пришлось будить нас свистом. Потом мне рассказали, что к нашему убежищу приближалась пара солдат, но, поскольку они были без оружия и, судя по всему, просто слонялись без дела, мальчик мудро решил не поднимать тревогу. Последние часы ожидания тяжело дались моим британским соратникам. Шевалье был хмур и раздражителен, а Шортен – наоборот, излишне воодушевлен и говорил без умолку об искусстве взрывотехники, и мне пришлось мягко вмешаться, чтобы у этих двоих дело не дошло до ссоры. К счастью, арабы сохраняли самообладание и лишь сонно переговаривались между собой.

В семь тридцать вечера появился мальчик с блюдом горячей еды на голове. В восемь тридцать, повесив наши «венки» на шеи и сложив детонаторы и капсюли в карманы, мы отправились к топливному складу. Пролезли под проволокой и собрались вокруг небольшого белого валуна. Я приказал отряду разделиться на три группы – по одному британскому офицеру и по два араба в каждой. Каждой группе я выделил сектор работы, как можно доступнее описав его границы по ориентирам (деревьям, скалам и кустарникам), которые я запомнил в свой предыдущий визит. Начиная от места нашего сбора, бойцам предстояло двигаться вперед, закладывая по одному «венку ромашек» под бочку в каждой партии, которая попадется в темноте. У каждой группы было по двадцать комплектов взрывчатки. Требовалось заложить максимальное количество зарядов, не забывая, что в десять пятнадцать всем нужно вновь собраться у белого валуна. Опоздания не допускались – я пообещал, что не буду ждать ни минуты сверх отведенного времени. Неиспользованные «венки» нужно было принести назад. Я повторил свой приказ по-арабски и уточнил у каждого, понял ли он, куда идти, что делать и к которому часу возвращаться. Сверив часы, мы отправились вперед. Ночь выдалась безлунной, но звезды на ясном небе давали достаточно света для работы, а густая темнота позволяла нам чувствовать себя в безопасности. С другой стороны склада сияли фары трех итальянских грузовиков: на них грузили бочки с горючим. Меня это радовало. Приятно взорвать склад как раз в тот момент, когда противник его использует. Вряд ли утрату такого количества бензина получится восполнить настолько быстро, чтобы она не повлияла на ход войны.

Работали мы методично и неторопливо. Два моих араба поднимали бочку, а я закладывал под нее «венок». Потом, пока я устанавливал детонатор и капсюль (что требовало известной осторожности), один боец оставался со мной, а другой шел выбирать следующую цель. Благодаря такому подходу к работе и заранее проведенной разведке мы вообще не теряли времени.

Это оказалось слишком просто. Я чувствовал себя как воришка, пробравшийся в темноте на чужую территорию и вознамерившийся нанести ущерб чьей-то собственности. Разве я не злоупотребляю добродушной самоуверенностью владельцев склада, которые даже не потрудились выставить часовых? Однако удовольствие от слаженной работы быстро развеяло первоначальные сомнения. Теперь я ощущал себя не трусливым взломщиком, а честным трудягой, эффективно выполняющим свой долг.

С каждой партией бочек мы все ближе приближались к итальянским грузовикам. Свет их фар воодушевлял меня, прогоняя страх темноты. К тому же близость противника бодрит в любое время суток. Вскоре я уже слышал, как переговаривались по-итальянски загружавшие бочки солдаты. Они то и дело последними словами крыли офицера, отрядившего их на эту чертову ночную работу. Мы подобрались к ним, насколько позволял здравый смысл, а потом стали возвращаться. Оставалось еще много времени. Три неиспользованных «венка» мы заложили под те партии, которые пропустили по пути вперед.

Без восьми минут десять, за двадцать три минуты до окончания операции, мы добрались до белого валуна. Через две минуты из темноты появился Шевалье со своими бойцами. Из двадцати «венков» у них осталось два. С чувством выполненного долга мы расслабились в ожидании остальных. В десять минут одиннадцатого я отправил одного из арабов на двести метров вперед в сектор Шортена, чтобы указать путь, если вдруг он не может отыскать наш белый валун. Араб вернулся через пятнадцать минут, сообщив, что никого не нашел. Я подождал до без пятнадцати одиннадцать – группа Шортена теперь опаздывала на полчаса. Потеряться они не могли, никакого шума мы не слышали, видимо, с ними произошло нечто невероятное. С тяжелым сердцем я принял решение оставить их и уводить остальных. Мы гуськом двинулись в путь и прошли не более тридцати шагов, когда шедший за мной боец схватил меня за руку и припал к земле. Я последовал его примеру и, обернувшись к нашему валуну, увидел движущиеся темные фигуры. Наш замыкающий с осторожностью приблизился к ним. Через минуту он вернулся с Шортеном и двумя его бойцами.

– Вы опоздали, – тихо прошипел я.

Навалившееся облегчение на несколько секунд лишило меня способности соображать, но попытки Шортена объясниться привели в чувство.

– Обсудим позже. Следуйте за Шевалье.

Когда мы добрались до цистерны, остальные сразу приступили к сбору снаряжения, а я подозвал Шортена. Этот жалкий розовощекий идиот вытянулся по стойке смирно и начал с дурацкой самодовольной ухмылкой свой отчет:

– Сэр, я заложил шестнадцать «венков» в шестнадцати разных партиях…

– Почему вы опоздали на полчаса? – перебил его я.

– Правда, сэр? Я и не заметил. Неужели?

– Почему вы опоздали?

– Сэр, когда мы заложили наши шестнадцать «венков», я заметил, что шашки зафиксированы на шнуре простым узлом. А нам, сэр, на курсе по подрывному делу рекомендовали завязывать двойной узел, чтобы надежно обеспечить передачу воспламенения от шнура к шашкам. Поэтому я обошел все наши шестнадцать бочек и завязал на каждом венке по дополнительному узлу. Ахмад и Саид очень мне помогли, сэр.

– Боже всемогущий! – простонал я. – Из всех е…х армейских идиотов мне достался самый е…й. Чем, ты думаешь, мы тут занимаемся? Это, может, курс по подрывному делу, черт его дери? Я тебе обеспечу передачу воспламенения прямо через твою, б…, задницу. Ты отстранен. Свободен!

Так я почувствовал себя лучше. Шортен ухмылялся в свете моего фонаря, он оценил образность моей речи, но был слишком доволен собой, чтобы чувствовать себя виноватым.

Я обернулся:

– Все готово? Идем!

Вслед за Мухаммедом аль-Обейди мы начали выбираться из пещеры.

Времени оставалось в обрез. Первые заряды мы заложили в самом начале десятого, и прошло уже два часа. Если капсюли замедленного действия сработают как нужно, уже через час склад взлетит на воздух или, в худшем случае, подсветит окрестный пейзаж. Нам нужно убраться, пока не поднимется тревога, а у меня еще оставалось одно дело. Я договорился с Мухаммедом аль-Обейди, что он проведет нас вдоль той стороны склада, которая выходит на главную дорогу. Когда весь отряд пересек ее, я достал из кармана приготовленную карту и прицепил ее на ветку придорожного куста – так, чтобы было похоже, будто ее сдуло ветром из проезжавшего грузовика. Шесть оставшихся «венков», несколько взрывателей, пачку сигарет и перевязочный пакет я аккуратно уложил в канаве, словно их забыли при поспешном отступлении. Затем я присоединился к нашему отряду на противоположной стороне дороги. Мы обошли палатки (лагерь на две тысячи солдат), растянувшиеся вдоль северной обочины шоссе. В некоторых из них горели огни, но снаружи никого не было. Когда последняя палатка скрылась из виду, я попросил Мухаммеда аль-Обейди чуть-чуть сбавить темп. Теперь, когда нас от склада отделяли дорога и лагерь, я решил, что мы находимся в относительной безопасности. Вряд ли после объявления тревоги враг станет нас искать на своей территории. Логичнее предположить, что мы ушли на юг, в пустыню, или на восток, к своим, но точно не на северо-запад, где нет укрытий, а в каждой деревне размещены итальянские войска и поселенцы. Однако мы рассчитывали выбраться отсюда до рассвета, и Мухаммед аль-Обейди вел нас широкой дугой в обход Аль-Куббы, а потом вновь через дорогу к таинственной Каф-аль-Кефре.

Как только мы спустились в овраг за палаточным лагерем, со стороны склада раздался глухой хлопок, в небо взвилось темно-красное пламя, а потом оно осело, оставив яркие отсветы. Шевалье, шагавший рядом со мной, не останавливаясь, повернулся и прошептал: «О боже!» Несмотря на свой робкий нрав, он постоянно попадал в самые невообразимые приключения и демонстрировал недюжинную храбрость. С ослиным упрямством он пытался побороть свою тягу к легкомыслию, но, только выбравшись из одной захватывающей дух переделки и даже не отдышавшись, уже искал новый способ пощекотать себе нервы. В целом ему во всем сопутствовал успех, и, что удивительно, войну он успешно пережил и после нее вернулся к работе на хлопковой бирже в Александрии.

Мы тащились в темноте за Мухаммедом аль-Обейди, который шагал проворной и неутомимой арабской походкой. Зарево на складе у нас за спиной погасло. Я переживал: взрыв прогремел раньше времени и, судя по всему, рванул только один из наших зарядов, – но надеялся, что пожар не потухнет, пока не сработают остальные.

Мы шли дальше. К часу ночи по-прежнему ничего не произошло, хотя если бы капсюли замедленного действия сработали правильно, уже прозвучали бы все взрывы. С замиранием сердца я чувствовал, как меня одолевает отчаяние. Механически переставляя ноги, я вдруг ощутил такую усталость, что, не будь со мной никого рядом, улегся бы спать прямо там. Медленно тянулось время, я прокручивал в голове, как мы закладывали заряды: детонаторы, взрыватели, капсюли. Почему все они не сработали? Мы заложили пятьдесят четыре «венка», а сдетонировал только один, не возымев, судя по всему, существенного эффекта. Я не терял надежды до половины второго. Полчаса спустя ничего не изменилось. Проклиная производителей нашего снаряжения, я признал поражение. Поскольку от меня больше ничего не зависело, я постепенно успокоился и начал строить план по подрыву железнодорожного моста на линии Бенгази – Барка. Я взглянул на часы: мое отчаяние продлилось полчаса.

Без пяти два горизонт у нас за спиной взорвался. Завеса желтого огня застила небо, бросая отблески на скупой пейзаж вокруг нас. Взрывы гремели один за другим, порождая всё новые и новые языки пламени.

Бочки с топливом взлетали в воздух, взрывались и превращались в огненные шары, медленно опускавшиеся на землю. Через мгновение полнеба заслонил густой столб дыма, вздымающийся над ярко-красным пламенем. Казалось невероятным, что наши мелкие и незаметные манипуляции в темноте обернулись столь грандиозной катастрофой. Результат многократно превзошел все наши ожидания. Столь масштабное воздаяние за труды нас немного ошеломило и помогло поверить в свои силы.

За час пожар разгорелся еще сильнее. Вдоволь поглазев на завораживающее зрелище, мы двинулись дальше. Зарево горящего склада освещало нам путь, поэтому идти стало проще. Когда мы отошли подальше и оказались в тени окрестных холмов, я снова начал спотыкаться в темноте, еле поспевая за нашим неутомимым проводником. Так мы и шли. Чувствуя себя на последнем издыхании, я смирил свою гордыню и спросил Мухаммеда аль-Обейди, сколько еще осталось до Каф-аль-Кефры. «Недалеко», – лаконично ответил он, и мы побрели дальше.

Забрезжил рассвет. Пламя у нас за спиной бушевало все так же яростно. Мы двигались дальше. Солнце встало. Наш путь пролегал в бесплодной глуши среди песчаных холмов с редкими кустарниками. Голова кружилась от усталости. Чтобы не заснуть на ходу, я попытался в уме подвести итог: «У немцев двести танков, которые потребляют галлон горючего на десять километров. В боевых условиях танк в день проходит восемьдесят километров. На сколько дней им хватило бы четыреста тонн горючего?» То и дело сбиваясь со счета, я наконец пришел к удивительному ответу: шестьдесят два дня. Но такой итог казался слишком хорошим, чтобы быть правдой. Я, не торопясь, пересчитал заново. Теперь получилось: треть дня, восемь часов. Такой результат ужасно разочаровывал, так что я вновь погрузился в расчеты. Мухаммад аль-Обейди подошел ко мне и сказал: «Теперь Каф-аль-Кефра близко». Мы все очень устали, но продолжали идти под припекающим солнцем. Я вернулся к своим расчетам и на этот раз получил ответ: двенадцать дней. Такой результат меня устраивал, и я сразу утратил интерес к дальнейшим вычислениям. Мы шли… Наш проводник сказал: «Каф-аль-Кефра за этим холмом». Я громко рассмеялся, потому что его слова напомнили мне шутку: «Когда вы начинаете идти, проводник тебе говорит, что цель далеко. Идешь четыре часа, и он говорит, что цель недалеко. Еще через четыре часа – что цель близко. Снова четыре часа – и цель оказывается за тем холмом. И вот тогда до цели остается всего-то четыре часа пути». На трясущихся ногах и с болью во всем теле я тащился еще, казалось, целую вечность, пока, взглянув на небо, не увидел, что солнце даже не сдвинулось. «Вон Муса на верблюде», – сказал кто-то по-арабски. И действительно, по желтой равнине к нам ехал наш человек на одном из наших верблюдов. Мы дошли. Муса спешился и крепко пожал мне руку. Приобняв меня за плечо, он указал на восточный горизонт, где от севера до юга висели густые черные клубы дыма.

Мы спустились ниже уровня плато в полукруг усеянных пещерами скал, это и была Каф-аль-Кефра. Мы дошли до цели ровно к половине восьмого.

Муса и Юнус, двое бойцов, которые доставили вещи и животных из Сиди-ибн-Хальфайи, заварили нам чай и приготовили завтрак. Устроившись на мягком песке, я почувствовал себя очень бодрым и взглянул на Мухаммеда аль-Обейди. К моему удивлению, его обычной мрачности как не бывало, он едва ли не давился от смеха.

– Что такое, Мухаммед?

– Итальянские солдаты, которые ночью грузили топливо, теперь под строгим арестом. Их обвиняют в «курении при обращении с огнеопасными материалами и причинении значительного ущерба имуществу Муссолини».

И единственный раз на моей памяти он расхохотался. Засмеялись и все мы, содрогаясь от безудержного веселья, катаясь по песку, пытаясь прийти в себя и снова разражаясь смехом. Мы находили его замечание невероятно забавным. Оно словно подводило итог всей последней недели.

Я первым заступил в караул, чтобы через час, сменившись, пойти спать. Выбравшись на плато, я посмотрел вниз: не было видно ни души, все разлеглись по пещерам, костер закидали песком, пустые консервные банки закопали. Наши верблюды и лошади паслись в отдалении. Все было хорошо. На горизонте ленивыми волнами вздымался черный дым.

Итальянцы собрали всех арабов, живших в окрестностях Аль-Куббы, включая брата Мухаммеда аль-Обейди и его семью, и тщательно допросили всех. Спустя несколько дней их отпустили. Через некоторое время копия официального отчета о расследовании этого инцидента попала мне в руки. В нем ответственность за диверсию возлагалась на моторизированный отряд британских коммандос. Не знаю, сработала ли моя хитрость, или просто местный итальянский командующий решил свалить ответственность на таинственных диверсантов, появление которых он никак не мог предсказать. Но в конце концов, он мог хотя бы выставить у склада охрану!

О том, сколько именно топлива уничтожено, отчет тактично умалчивал, но меня порадовало, что небольшой склад боеприпасов, о котором я ничего не знал и который находился в дальнем конце общего периметра, тоже взлетел на воздух. Вероятно, сухой чертополох и трава помогли огню распространиться так быстро, что даже в лагере комплектования сгорело несколько палаток.

Через несколько дней после нашего возвращения в Ар-Ртайм туда пришел один из наших информаторов и, захлебываясь от восторга, сообщил важную новость: британская авиация нанесла бомбовый удар под Аль-Куббой и полностью уничтожила огромный топливный склад!

Глава VI

Поселение в Джебеле

Поскольку никаких репрессий против арабов не последовало, после успеха у Аль-Куббы слава о нас разошлась по всему Джебелю. Даже осторожный Али ибн Хамид прислал мне поздравления. Шейхи дальних племен, которых я никогда прежде не видел, приезжали засвидетельствовать почтение и предложить свои услуги. Таким образом, нам удалось расширить нашу разведывательную сеть до Бенгази, куда поступало большое количество военных грузов, – и я рад был возможности постоянно получать сведения оттуда.

Обратной стороной нашей популярности стало то, что теперь шейхи обращались ко мне со своими проблемами, просили уладить их разногласия по поводу колодцев и пытались использовать меня во внутриплеменной политической борьбе. Я старался изо всех сил, но для работы губернатором всей Киренаики мне не хватало ни времени, ни личного состава.

Тем временем Чепмэн добился ошеломительных результатов в организации наблюдения за дорогами. Уже на протяжении пяти месяцев каждую ночь он снабжал 8-ю армию детальным отчетом о передвижениях по главной линии коммуникаций противника. Все работало как часы. На дороге посменно дежурили наблюдатели, информацию передавали по цепочке курьеры, диспетчеры контролировали процесс. Все они ежемесячно получали зарплату и премии за хорошую работу, а если кто-то ошибался и вел себя нерасторопно – платил штраф. Каждые несколько дней Чепмэн лично отправлялся к дороге и дежурил с утра до вечера, чтобы критически оценивать сведения от своих наблюдателей на других участках шоссе. Так он держал их в узде и наверняка знал: они действительно выполняют эту утомительную работу, а не сочиняют списки прошедших по дороге машин в тени своих шатров. Ему удалось разжечь в своих людях энтузиазм и привить любовь к точности, которая вообще-то крайне нехарактерна для арабов Джебеля.

Также Чепмэн подал мне секретный отчет о деятельности Саада Али Рахумы на посту интенданта, и расследование установило факты чудовищных растрат. Я немедленно освободил араба от административной должности и отправил его с разведывательной миссией к железнодорожной ветке из Бенгази в Аль-Абьяр и Барку. Поскольку я сам не особенно подходил на должность собственного интенданта, мне пришлось немедленно направить в Ближневосточное командование запрос о переводе к нам Грангийо, француза из Александрии, ныне капитана на британской службе: я знал, что он прекрасный администратор, а еще что он ищет работу и с радостью возьмется организовать наш тыл.

Между тем, отложив более простые дела, я собрался лично проверить склады. Выбираясь из нашего глубокого вади в Ар-Ртайме на плато, я увидел идущего мне навстречу араба. Он вел под уздцы лошадь, верхом на ней ехали два человека. Араба я вскоре узнал, это был Саид аль-Барази, он неоднократно выполнял наши задания в качестве агента. Хороший, спокойный парень, но вот кого он вез, оставалось для меня загадкой. Они были бородаты и в лохмотьях, но каким-то необъяснимым образом я сразу подумал о Королевских ВВС. Саид аль-Барази сказал, что я должен с ними разобраться. На какое-то мгновение я счел их итальянскими шпионами, но, заговорив с ними, как мне казалось, на их родном наречии, в ответ я услышал запинающийся, но, без сомнения, лондонский кокни. Это были двое из восьми членов экипажа бомбардировщика, сбитого над Бенгази полтора месяца назад. Они долго блуждали по дикой пустыне, пока дружественные арабы не подобрали их в состоянии сильнейшего истощения. Их передавали от стоянки к стоянке, пока они не попали к Саиду аль-Барази, который знал про наш лагерь, поэтому сразу повез их ко мне, чтобы во всем разобраться. Когда бедняги поняли, что говорят с британским офицером, улыбка надежды на мгновение мелькнула на их лицах, но сразу потухла – уставшие и обескураженные, они решили, что я такой же бедолага, как и они (может, в чуть лучшем состоянии), а мой рассказ о том, чем я тут занимаюсь, сочли горячечным бредом. Мне пришлось развернуться, сопроводить их в лагерь и выдать каждому по полкружки виски, прежде чем я увидел, как на их изможденных лицах расплывается довольное выражение понимания: они действительно спасены и нашли того, кто о них позаботится. Я оставил их на попечении наших радистов, посоветовав кормить маленькими порциями, завернуть в одеяла и дать хорошенько поспать. Той же ночью мы передали по радио имена спасенных в штаб Британских военно-воздушных сил – теперь и командование, и родные знали, что эти ребята выжили.

Саид аль-Барази тем временем в лагере переговорил с моими людьми и подошел ко мне. Поблагодарив его за спасение офицеров Его Величества, я вручил ему вознаграждение, а он попросился ко мне на службу. Я заверил, что работа для него всегда найдется, однако у Саида есть семья и стада, за которыми он должен следить. Соответственно, он не сможет уделять достаточно времени нашему делу, а значит, его нельзя принять в штат.

– Забудь про мою семью и стада, – сказал он. – Хочу работать с тобой. Возьмешь меня в дело? Я приведу с собой лошадь.

Я согласился и сказал, что после аттестации он будет числиться рядовым в Ливийской арабской армии, где ему определят такое же довольствие, как и тем солдатам, которых я привел из Египта. Тем не менее его мотивы оставались для меня загадкой, и я расспросил о них своих людей. Выяснилось, что о нашем периодическом сотрудничестве узнали его соплеменники, один из которых был осведомителем у итальянцев. (Как тут не вспомнить присказку Саада Али Рахумы: «Все барази – предатели».) Саида предало собственное племя. Пока он отсутствовал, итальянская полиция провела рейд в его деревне, сожгла его шатер, перебила его скот и взяла жену в заложники. Детей забрали на попечение родственники. Потеряв все, он пришел просить у меня работу. Менее достойный человек кричал бы о своих страданиях и лишениях, но не таков простой сенусси – он просто попросил об одолжении позволить ему присоединиться к нашей борьбе против итальянцев. Ему казалось недостойным воина и мужчины выпячивать свою боль или докучать другу рассказами о своих несчастьях.

Я поручил Саиду аль-Барази разузнать о лагерях для военнопленных в районе Бенгази: мне пришло в голову организовать побег и вернуть часть узников в Египет. Саид должен был выяснить, где именно расположены лагеря, кого (британцев или индийцев) и в каком количестве там содержат, а также раздобыть сведения обо всех постах, защитных укреплениях и системе охраны в целом. Задача непростая, но он ускакал очень воодушевленным (его лошадь я выкупил, но разрешил ему ею пользоваться).

Эта идея пришла ко мне, когда через несколько дней после двоих летчиков арабы поочередно привели к нам в штаб трех военнопленных. Всем им удалось удрать из какого-то лагеря, как они говорили, к югу от Бенгази, но точное его местоположение ни один указать не мог. Но им всем хватило ума двигаться к южным предгорьям Джебеля, где арабы их встретили, накормили и проводили к нам. Таким образом они довольно быстро и без особых происшествий добрались ко мне, хоть для этого и пришлось прошагать больше двухсот километров. Мне казалось, что если создать в лагере тайную ячейку и договориться с живущими поблизости арабами, то получится сформировать ручеек, а может быть, даже полноводный поток беглых военнопленных, которые будут с относительным комфортом добираться до наших позиций.

Я отправил радиограмму LRDG, чтобы они скорректировали маршрут своего патруля и забрали пять человек, которые оказались в моем лагере. Следующей ночью мы получили ответ: патруль R1 (новозеландский) выйдет на связь спустя три дня с южных склонов холмов Хакфат-Джильджафа и будет ждать в условленном месте встречи в 16:00. Вот туда мы и отправили всех пятерых беглецов верхом на верблюдах в сопровождении наших солдат. После несложного двухдневного перехода они прибыли в указанное место, их встретили и в лучшем виде доставили в Египет.

Вместе с ними уехал и бедняга Шортен, которого я отстранил от службы. Он, конечно, был очаровательным и отчаянно смелым парнем, но для моих задач не подходил: слишком юный и безответственный. Нельзя, чтобы такой человек командовал арабами, каждый из которых лучше, чем он, справляется с нашей работой. Тем не менее я дал ему блестящие рекомендации, и, вернувшись в Египет, он поступил на службу в полк SAS. Позже я с сожалением узнал, что он погиб, когда его джип перевернулся в ходе стремительного наступления после битвы под Эль-Аламейном.

Меня несколько беспокоило нарастающее количество визитеров, ежедневно прибывавших в наш лагерь в Ар-Ртайме. Мы становились чересчур знаменитыми, и неизбежно рано или поздно к нам бы нагрянули неподходящие гости. Так что я перенес штаб-квартиру в другое вади, у Хавлана, ближе к Мартубскому обходу и наблюдательным постам Чепмэна. Да и радиосвязь тут работала лучше. Рядом находился источник воды, а в дружественных шатрах поблизости всегда можно было купить молока, а иногда – достать козленка или барашка. В Ар-Ртайме я оставил двух человек, чтобы они принимали всех посетителей и отправляли к нам только тех, за кого они могли ручаться. Радистов перемены в их скучной жизни особенно порадовали.

Я изучил содержимое наших складов и составил длинный список необходимого, который мы по радио передали LRDG. Через несколько дней пришел ответ:

ПАТРУЛЬ R2 ПРИБУДЕТ В БИР-БИЛАТЕР 4 ИЮНЯ В ДВАДЦАТЬ ОДИН НОЛЬ НОЛЬ СО ВСЕМИ ЗАКАЗАННЫМИ ПРИПАСАМИ ТЧК ТАКЖЕ С R2 ПРИБЫВАЮТ ГРАНГИЙО И ДВА АРАБА С ПРИПАСАМИ ТЧК БЛИЖНИЙ ВОСТОК ТРЕБУЕТ ВАШЕГО ЕМУ ВСЕМЕРНОГО СОДЕЙСТВИЯ КОНЕЦ СВЯЗИ.

Грангийо был тем офицером, которого я хотел заполучить на должность интенданта. Я поразился, что в ответ на мой запрос они устроили такую экспедицию, и решил, что, может быть, зря пренебрежительно относился к Ближневосточному командованию. Правда, последнюю фразу в сообщении я так и не понял. Неужели они думали, что я не окажу всемерного содействия офицеру, которого сам вызвал? Но эту мысль, лежащую за пределами моего понимания, я быстро прогнал.

Чепмэн, Шевалье и я в приподнятом расположении духа отправились к Бир-Билатеру на встречу с Грангийо. Дик Кроучер и его новозеландский патруль подъехали вовремя, и мы устроили вечеринку. Новозеландцы вообще отличные ребята, а искренний и веселый Кроучер был моим старым товарищем. На час мы отбросили обычаи арабов и запутанные отношения племен, забыли про наблюдение за дорогами и планы новых диверсий: мы болтали, пили пиво и ром с лаймом. Затем они уехали, а мы остались грузить привезенные ими сокровища на верблюдов.

Капитан Грангийо, теннисист международного уровня из Александрии, любил изображать стереотипного француза. Он вскрикивал, махал руками и, хотя и не расцеловал нас, казалось, мог сделать это в любой момент. Его сопровождали двое солдат Ливийской арабской армии, а еще он привез множество таинственных тяжелых мешков, по форме напоминающих сосиски. Пока мы неспешно возвращались к лагерю, я поведал ему о специфике нашей работы и своих ожиданиях от него.

– Буду рад помочь вам, – сказал он. – Но у меня есть и свое задание.

– Какое задание?

– Этого я сказать не могу.

– Как так? – спросил я. – Ты сам не знаешь?

– Знаю, более или менее, – ответил он, как будто смущаясь. – Но об этом мне говорить запрещено.

– Почему?

– Это тайна, и у меня есть особые инструкции не обсуждать это с вами.

– Так ты прибыл сюда не по моему запросу?

– А у вас был интерес на мой счет? Мне ничего не говорили.

Ситуация сложилась идиотская, и мы оба расхохотались. Я отметил, что вряд ли смогу чем-то помочь, не зная, в чем суть его задания, а без моего деятельного участия он не сумеет выполнить свою миссию в восточном Джебеле, который в каком-то смысле находится под моим контролем. Возможно, он достигнет некоторых успехов, но информация о них обязательно дойдет до меня, таким образом, секрет неизбежно выйдет наружу. Так не лучше ли сейчас все рассказать мне? Тогда я действительно смогу помочь.

Грангийо не был дураком и понимал, какое положение я занимаю в Джебеле. В то же время как хороший военный он знал, что должен следовать приказу – до определенного момента. Он на мгновение задумался, склонился в седле и заговорил по-французски.

– Ce sont de cons, – он говорил о нашем каирском начальстве, – mon vieux Popski, mais nous allons être plus malins qu’eux.

Он рассказал мне, что из Англии на Ближний Восток пришло распоряжение содействовать побегам наших военнопленных и помогать им добираться до наших позиций. Грангийо присоединился к этому проекту. Его миссия в Джебеле заключалась в том, чтобы создать продовольственные склады на потенциальных путях следования беглецов и договориться с местными арабами, чтобы они помогали нашим отыскать провизию и добраться до подходящих точек, откуда их сможет забрать LRDG. В таинственных мешках, как он мне объяснил, хранились какие-то новейшие пайки, специально разработанные учеными, а еще он привез с собой сорок тысяч лир – чтобы подкупать арабов.

Я сказал, что схема выглядит вполне разумной и, вероятно, сработает, если немного адаптировать ее под реальные условия. У меня и так зрел похожий план, и я был рад помочь в реализации такого проекта.

– Не могу понять, почему полковник запретил мне говорить об этом с тобой, – задумался Грангийо. – Секретность секретностью, но кто-то же должен знать, что я тут делаю.

– Сколько лет твоему полковнику?

– На самом деле он пока еще подполковник. Довольно молодой, лет двадцать восемь, если не меньше.

– Кадровый офицер?

– Полагаю, что так.

– Думаю, дело здесь не в секретности, – сказал я. – У него мог быть другой мотив. Допустим, месяц назад твой полковник был простым капитаном. Возможно, у него есть влиятельные друзья или просто повезло. В любом случае он получил хорошее место в штабе с перспективами карьерного роста. Это много значит для кадрового военного, он постарается не упустить свой шанс. Он хочет преуспеть. Поэтому он отправил тебя за линию фронта, туда, где, как ему известно, уже некоторое время работаю я. Он думает, что у Попски все схвачено. Он уверен, что если Попски узнает, зачем послан Грангийо, то Попски, конечно, поможет Грангийо, они спасут несколько военнопленных, а потом Попски присвоит себе всю славу. Его оценят в 8-й армии и заберут на повышение. А уж если Попски освободит всех военнопленных, то рано или поздно возникнет вопрос, почему организация, специально созданная для этого, не справилась со своей задачей. Возможно, ее расформируют и, скорее всего, сместят возглавляющего ее офицера, заменив его более опытным специалистом, хотя бы тем же самым Попски, хоть он всего лишь и майор. В результате твой начальник рискует лишиться звания, а то и, не дай боже, угодить на фронт!

Грангийо оценил мою бурную фантазию и посоветовал мне сочинить психологический роман. Сам он выдвинул куда более простую версию: его полковник был sinistre imbécile и не понимал, что единственный способ не впутывать меня в это дело – вообще не предпринимать никаких действий. Но к чему бы это привело?

В результате мы договорились о взаимовыгодном сотрудничестве. Мы вместе организуем помощь беглым военнопленным, поможем вернуть всех, до кого доберемся, а все лавры в любом случае достанутся Грангийо. Он, в свою очередь, возьмет на себя обязанности моего интенданта и вникнет в наши дела. Итог меня полностью устраивал: такой трудолюбивый, методичный и эффективный человек, как Грангийо, был необходим нашему отряду, тем более что он приятный собеседник, кладезь неожиданных знаний и обладатель отличного чувства юмора. Что касается военнопленных, мне было все равно, кого похвалят за их освобождение – главное, чтобы бедолаги благополучно выбрались.

Глава VII

Искупление Саада Али

Получив приказ «сеять панику и уныние», я предположил, что он связан с подготовкой наступления 8-й армии, но с тех пор мы могли наблюдать только действия, предпринятые противником. Всю собранную информацию мы передавали в штаб, но ответов не получали. Новости Би-би-си существенно отставали от реальных событий. Оставалось полагаться лишь на собственные догадки.

На основных дорогах значительно выросло количество транспорта, в мелководном порту Дерны стало тесно от катеров и парусных лодок, а аэродром, расположенный в Аль-Фтайе, на возвышенности над городом, ежедневно принимал множество немецких транспортных самолетов. По ночам небо на востоке полыхало пожарами и взрывами – я предполагал, что наша авиация бомбит посадочные площадки и склады противника. Не возникало сомнений, что началась серьезная битва, но мы тщетно ждали немецкого отступления. Напротив, прибывало все больше солдат, танков и грузовиков. Проехал даже понтонно-мостовой парк, который понадобился бы немцам только для форсирования египетских каналов. По слухам, которые благодаря арабам доходили к нам из столовых итальянских офицеров, немцы наступали с переменным успехом. Грангийо, хотя сам лишь недавно приехал из Сивы, знал только, что идет крупное сражение, в котором вроде как у нас есть все шансы взять верх. Как мы узнали позже, Роммель опередил наше наступление и нанес упреждающий удар 27 мая 1942 года танковыми частями к югу от Бир-Хакейма и пехотой, преимущественно итальянской, в районе Газалы. Ожесточенное противостояние продолжалось три недели, но пока что никому не удалось переломить ситуацию в свою сторону. Мы в Джебеле развили очень бурную деятельность – например, подорвали несколько объектов вражеской инфраструктуры. Мы не сомневались в близкой победе британского оружия. Итальянцы в основном разделяли нашу точку зрения, а арабы при виде такого единодушия вообще считали войну уже выигранной. Обстоятельства работали нам на пользу: мы развили небывало активную деятельность и при этом уже не особенно заботились о секретности, принимая лишь минимальные усилия для ее сохранения.

Постепенно воодушевлявшие нас ночные фейерверки на востоке затихали, а затем и вовсе прекратились. Пробки на дорогах рассосались, а огромные склады вокруг Аль-Куббы опустели – все отправились вперед. Однажды утром в нашем лагере появился шейх Абдул Джалиль ибн Тайиб и передал слух, что Тобрук пал. В течение дня и следующей ночи мы получили еще множество все более подробных сообщений, подтверждавших эту новость. Тобрук действительно пал 20 июня, в плен попали двадцать тысяч наших парней.

Какой-то дурак придумал сомнительное «древнее пророчество», якобы гласившее: «Кто владеет Тобруком, тот владеет Киренаикой». Теперь арабы безостановочно повторяли его, пугая друг друга, и за двадцать четыре часа воцарился полный хаос. «Итальянцы победили в войне, они останутся в Киренаике навечно. Грядут расправы над арабами». Каждый видел в соседе басас – соглядатая. Мне намекнули, что неплохо бы перенести нашу подозрительную штаб-квартиру куда-нибудь подальше. Предложение показалось мне разумным, но не настолько, чтобы усиливать панику и бежать впопыхах. К тому же тревожные события застали меня врасплох: несколько человек еще не вернулись с заданий, часть верблюдов паслась на дальних пастбищах, а упряжь, веревки, сундуки и другое наше снаряжение хранились в полном беспорядке. Я начал готовиться к переезду в места более отдаленные и менее людные (штаб-квартира находилась всего в десятке километров от главной дороги), рассчитывая отправиться в путь через три дня. На второй день еще затемно ко мне приехал Метвалла и сообщил, что на рассвете из Ламлуды выйдет итальянский отряд, который некий басас ведет прямо к нам. Метвалла рекомендовал уходить немедленно. Было понятно, что, если итальянцы просто обнаружат нашу группу, даже не захватят в плен, они обвинят всех окрестных арабов, включая наших самых преданных друзей, в пособничестве и подвергнут репрессиям. Делать нечего, надо было убираться. На закате того же дня мы тронулись в путь, тяжело нагрузив верблюдов и людей. Благодаря стараниям Саада Али Рахумы мы унесли все, что у нас было, но гнилые веревки постоянно рвались, а вьюки разваливались. И двух часов не прошло, как нам пришлось остановиться, укрывшись в неглубоком ущелье, которое обеспечивало хоть какую-то защиту. Я услышал топот копыт и, продравшись наверх через кусты, увидел Метваллу с тремя спутниками. Заметив меня, он придержал коня и сообщил, что торопится в Дерну узнать новости и показаться властям, после чего поспешно умчался. Было довольно унизительно прятаться в каких-то зарослях, а осознание, что вчерашние друзья и соратники теперь меня сторонятся, довело меня до отчаяния. В скверном настроении я уселся в ущелье, не зная, что делать дальше. Мои товарищи сидели вокруг в скорбном молчании, ожидая указаний, но у меня не было ни одного слова, чтобы их поддержать. Я был разбит.

Немецкий бомбардировщик Ju.87 («Штука») атакует британские позиции под Тобруком

Саад Али Рахума подошел, присел рядом со мной – очень спокойный и сдержанный – и заговорил:

– Тяжелое вооружение и боеприпасы нам все равно нужны были, только чтобы впечатлить шейхов. Оно не понадобится, во всяком случае, до лучших времен. Взрывчатка тоже тяжелая. Несколько дней мы без нее точно обойдемся. Подумай, майор, не устроить ли нам здесь схрон? Тогда мы легко увезем рации, еду и наше личное оружие. Кажется, я знаю заброшенный колодец неподалеку. Давай съездим вдвоем, посмотрим, годится ли он для наших целей.

Я вяло согласился. Саад Али вскочил на свою лошадь и с шумом выбрался из ущелья.

– Вот вам, басасин! – рявкнул он и вскинул руку с выставленным средним пальцем. Этому грубому жесту он, похоже, научился в Египте, и в интерпретации Саада Али тот означал «мой палец им в задницу».

Мы ехали молча, пока он не остановился на краю ровного луга и бросил взгляд на меня, понуро трясущегося в седле.

– Давай-ка съездим наперегонки до того дерева – я тебя сделаю. Раз, два, три, поехали!

Мы понеслись – он на своей тощей гнедой кобыле, а я на моей белой Птичке (хоть раз все четыре подковы были у нее на месте!). У дерева он опередил меня на два корпуса.

– Нечестно! – прокомментировал он результат. – Ты в два раза меня тяжелее. Я дам тебе фору.

Мы помчались галопом назад, и он снова с легкостью меня обогнал.

– Подожди! – заговорил теперь я. – Сейчас я отыграюсь.

Я расстегнул и бросил на траву свой тяжелый ремень с пистолетом в кобуре и подсумком с патронами.

– Фора три корпуса – и поминай как звали.

Третий заезд я выиграл, опередив соперника на голову. Лошади тяжело дышали, пока мы шагом возвращались к тому месту, где я скинул ремень. Саад Али ударился в воспоминания:

– Когда я был молод, у нас были лошади, настоящие лошади. Мы гордились своим искусством верховой езды. Я был хорошим наездником. Мог поставить серебряную монету себе на ботинок, проскакать галопом вокруг такого луга, и монетка осталась бы на месте, не упала. Майор, у тебя нет серебряной монеты?

Не нашлось, но я отыскал плоский камешек подходящего размера и положил на его ботинок. Он с ходу пустил лошадь в галоп, но камень почти сразу упал.

– А чего еще ждать, с такой-то лошадью? – проворчал он. – Попробуй теперь ты на своей милой Птичке.

Я поскакал, потерял камень еще быстрее и вернулся, заливаясь смехом. Саад Али Рахума нахально улыбнулся:

– Кажется, майор стал немного счастливее.

– Тысячу раз спасибо тебе. Где этот твой колодец?

Неприметный вход в колодец мы нашли среди обломков скал у вершины холма. Я отвесил Сааду Али комплимент за то, что он вспомнил об этом месте спустя столько лет.

– В Джебеле больше десяти тысяч заброшенных цистерн, и я знаю их все, – похвалился он.

Колодец идеально подходил для нашего склада: темный, сухой и настолько глубокий, что спуститься вниз можно только по лестнице или на веревке – от обычных воришек такой защиты вполне достаточно. Мы вернулись в ущелье, где все так же уныло сидели наши бойцы. Саада Али переполняла энергия: несколько человек с первой партией груза он отправил к цистерне, одного оставил следить за нашими животными и оставшимся скарбом, а с остальными выбрался на плато, поросшее люцерной.

– За работу, ребята. Рубите траву. Длинные стебли лучше. Давайте, парни. Сколько вы бездельничали, никчемные солдатики, забыли уже, наверное, как плести веревки?

В словах его была такая невероятная энергия, что мы все принялись исступленно рубить люцерну. Сам он сел, прислонившись к какой-то свае, и начал быстро и методично скручивать из жестких стеблей нити, а затем из нитей – веревку. Чем бы ни занимался этот удивительный человек – месил тесто, подковывал лошадей или плел веревки, – он все делал с четкостью и быстротой настоящего профессионала. В этом смысле он сильно отличался от своих соплеменников, которые к ручному труду относились с презрением, а если нужда все-таки заставляла что-то сделать, то выяснялось, что руки у них растут не из того места. Трое наших самых возрастных солдат присоединились к Сааду Али, кое-как пытаясь посостязаться с ним в ловкости.

Не отвлекаясь от работы, Саад Али Рахума осыпа́л своих помощников ядовитыми шутками, не давая им ни секунды продыху. Я верхом поехал к колодцу. Когда работа там закончилась, я вернулся и обнаружил на земле готовый внушительный моток грубой веревки. Люди устали, но были довольны, поэтому, когда знакомый араб пробрался к нам и сообщил, что по нашему следу движется басас, мы лишь рассмеялись. Саад Али Рахума вернул нам наш боевой дух.

К полудню, изготовив больше ста метров веревки, мы начали загружать всё в колодец. Подъехал шейх Абдул Джалиль ибн Тайиб, за которым я посылал, любезный и спокойный. Обсудив сложившееся положение, мы решили, что лучшим вариантом будет этой же ночью перенести лагерь к Бир-Семандер в вади Рамла, что в тридцати километрах к юго-востоку.

Надежно спрятав наше имущество, с легким сердцем мы отправились в путь. Раннее утро застало нас в тени акаций на берегу сухого вади. Я устроился под одним деревом с Грангийо. Чепмэн и Шевалье расположились в двухстах метрах от нас, остальные наши люди разместились дальше вниз по течению. Вечером мы развернули антенну радиостанции и отправили наш обычный разведывательный отчет. Мы не известили 8-ю армию об изменившихся обстоятельствах, рассудив, что у них своих забот хватает, а мы сами разберемся со своими проблемами.

Каждую ночь мы отправляли солдат за водой в Бир-Семандер. Цепочка курьеров поддерживала связь с нашими дозорами на дорогах. Паника в Джебеле быстро сошла на нет, и информаторы вновь потянулись в наш новый лагерь. Однако было очевидно, что работы для нас становится все меньше. С тех пор как фронт сместился на триста километров ближе к египетской границе, Джебель превратился в откровенное захолустье, а для военных не имел никакого значения. Своей главной задачей теперь я видел поддержку боевого духа наших арабских друзей. Я для них олицетворял британское правительство, и, пока я оставался среди них, продолжая работать с их помощью, они не обращали внимания на тревожные слухи, которые просачивались на Radio Derna. Они по-прежнему верили моим словам, что наше отступление – это хитрый маневр, цель которого – заманить Роммеля в ловушку и нанести ему сокрушительный удар на нашей территории. Вот бы я удивился, если бы в те дни мне кто-то сказал, что мое лживое пророчество полностью сбудется.

Стремясь продемонстрировать арабам, что жизнь продолжается, а также в надежде организовать массовые побеги, я послал разведгруппы в несколько точек от Тобрука до Бенгази с задачей выяснить, где именно содержатся двадцать с чем-то тысяч солдат и офицеров, попавших в плен при падении Тобрука.

Тем не менее в новых условиях пришлось задуматься об урезании штата. Я решил отправить большую часть людей с Грангийо и Шевалье в Египет. Чепмэн хотел остаться со мной, но мы решили отложить этот вопрос до тех пор, пока не получим свежие новости из большого мира. Я послал LRDG сообщение с просьбой забрать большую группу из места встречи в некотором отдалении от нашего лагеря. Они обещали прислать патруль в середине июля.

Наш лагерь разрастался день ото дня. Итальянцы, снова ощутив себя хозяевами Киренаики, начали репрессии против арабов, которых подозревали в поддержке британцев. В результате к нам хлынул поток беженцев, которые надеялись, что мы поможем им эвакуироваться в Египет. А однажды утром в лагерь пришел щуплый южноафриканец. Он бежал из лагеря для военнопленных под Бенгази девяносто два дня назад и больше двух с половиной месяцев скитался по негостеприимной южной пустыне, куда в сухой сезон и арабы-то не рискнут забрести. Он сумел выжить, потому что пил остатки воды из радиаторов брошенных тут и там машин и питался объедками из открытых консервных банок, медленно продвигаясь на восток по бескрайним пескам. Иногда сознание покидало его и из памяти пропадало по несколько дней. Но этот клерк, который до войны всю свою жизнь провел в конторе в Йоханнесбурге, обладал настолько колоссальной силой духа, что, проведя с нами всего день, отказался эвакуироваться в Египет с ближайшим конвоем, а захотел остаться и во всем нам помогать. Я разрешил, и какое-то время он прожил с нами, но вскоре штаб Южноафриканского командования поставил нам ультиматум и потребовал незамедлительно отправить его домой. К сожалению, я забыл его имя, но надеюсь, что, может быть, он или кто-то из его друзей прочтет эту книгу, и таким образом я передам привет этому необычному и удивительно стойкому человеку.

Наконец к нам приехал новозеландский патруль во главе с Диком Кроучером. От него мы узнали странную историю: 8-я армия, ослабленная, но не сломленная, продолжала сражаться с немцами в Киренаике, постепенно отступая к египетской границе. Тем временем штаб в Каире охватила паника, там готовились эвакуироваться – по мнению Кроучера, то ли в Палестину, то ли в Судан. Дипломаты тоже паковали вещи, и он видел, как в саду посольства жгут архивы. Гражданские, европейцы и левантинцы, спасались бегством в Конго, Южную Африку, Индию, Австралию – кому куда удавалось достать билет на самолет или пароход. Среди расквартированных в Египте военных тоже царила неразбериха: все носились как угорелые, либо донимая издерганных офицеров штаба, либо отдавая невыполнимые приказы своим растерянным подчиненным.

Я посмеивался над анекдотичным рассказом Кроучера о недавних событиях в Каире, пока он не сообщил, что у него на руках приказ эвакуировать весь отряд, включая меня, в этот самый Каир, в самый центр отвратительного безобразия. Тут меня охватила паника. Я не боялся столкнуться с превосходящими силами противника и привык спокойно относиться к военным неудачам, но меня беспокоила перспектива воевать с собственным генеральным штабом в качестве безработного офицера среди обезумевшей толпы в глубоком тылу. Участвовать в подобном непотребстве я не хотел, предпочитая остаться в пустыне и делать что-то полезное в тылу врага, пусть даже с риском застрять в Киренаике до конца войны, если для 8-й армии все сложится печально, а противник завладеет Египтом. Я настолько ненавижу панику и массовую истерию, что перспектива на долгие годы стать изгнанником на вражеской территории прельщала меня куда больше, нежели участие в бардаке, который так красочно описал Дик Кроучер. Тогда меня не страшила даже вероятность попасть в плен, поскольку я был уверен, что, сумею сбежать, если меня вдруг схватят. Позднее я утратил былую самоуверенность и начал бояться перспективы провести годы за решеткой, поскольку из всех тягот войны к этой я был подготовлен хуже всего.

Так или иначе, я нашел многочисленные доводы в пользу решения не ехать в Каир: не хотелось бросать наших арабских друзей, я все еще мог собирать полезную для 8-й армии информацию, а мой план по организации побегов военнопленных постепенно обретал форму. Однако мой истинный мотив, конечно, заключался в том, что за линией фронта я был свободен и сам собой распоряжался.

Чепмэн тоже хотел остаться, хоть я и не знал почему, – он просто сказал, что идея уходить в Каир ему не нравится. При этом он очень переживал за свою семью, находившуюся в городе, так что его решение требовало изрядного мужества. Хотя мы месяцами жили бок о бок и занимались одним общим делом, каждый из нас тщательно оберегал свой внутренний мир: откровенный разговор смутил бы нас обоих. Чепмэн поинтересовался у наших радистов, готовы ли они тоже остаться, и те с готовностью согласились, особо не задумываясь. Другого от них я и не ждал – мне приходилось тратить всю свою хитрость на обработку арабов, так что готовность наших британских солдат работать я воспринимал как должное. Когда у меня возникали с ними проблемы, что случалось очень редко, я впадал в ступор и поручал во всем разобраться Чепмэну. Он управлялся с ними с большим мастерством, а мне еще только предстояло научиться командовать британскими солдатами.

По рации я сообщил в штаб LRDG о своем плане по освобождению военнопленных и попросил прислать патруль через месяц, чтобы забрать тех, кого нам удастся вытащить из лагеря. На следующий день пришел ответ. Мое предложение одобрили, но с уточнением: в текущей непредсказуемой ситуации никто не может гарантировать, что через месяц в Джебеле в принципе вообще будут работать какие-то патрули. Я поблагодарил их и заверил, что иду на риск осознанно.

Глава VIII

Вдали от суеты Каира

Дик Кроучер уехал вскоре после полудня, забрав с собой Шевалье и Грангийо, спасенных пленных, Саада Али Рахуму, солдат-ливийцев (за исключением двоих) и арабских беженцев, всего около тридцати человек. Напоследок, неожиданно поддавшись чувствам, он сказал: «Прощайте, Попски. Больше мы никогда не увидимся». Нас осталось шестеро: Чепмэн, я, двое радистов и двое ливийских солдат. Припасов у нас было на месяц. По всему песчаному дну вади, особенно там, где сухие кусты смяли колеса, колеей тянулись следы, явно от грузовых шин, – их требовалось стереть. В итоге эту задачу мы решили, прогнав вверх и вниз по вади отару овец и коз. К закату их копыта перемесили песок настолько, что ничего не напоминало о приезжавших сюда машинах. На всякий случай мы спрятали под скалой кое-что из оставшегося у нас оружия и в темноте вернулись к нашему лагерю в вади Саратель.

Мы с Чепмэном разделили работу следующим образом: я займусь освобождением пленных, а он – организацией убежищ на случай, если немцы оккупируют Египет и LRDG не сможет добраться до нас в конце августа. Мы полагали, что сумеем долго скрываться в лесистых скалах и утесах северного берега, где горное плато обрывается к морю с высоты девятисот метров, – главное, чтобы местные арабы снабжали нас едой. Там жили дурса, то самое племя, которое я обругал за их бессмысленное восстание. Соответственно, уже следующей ночью Чепмэн отправился в «Дурсаленд» с ливийцем, который хорошо знал те места. Оба они уехали верхом на верблюдах. Им предстояло проехать туда и обратно двести сорок километров.

Я с радистами и еще одним ливийцем остался в вади Саратель, ожидая, пока мои лазутчики вернутся из различных мест по всему побережью, где, как я предполагал, могли размещаться лагеря для пленных. До их прибытия мне было нечего делать, и на несколько дней вся моя физическая активность свелась к тому, что я перетаскивал свой коврик по кругу с востока на запад вслед за тенью дерева. С собой у меня завалялась только одна книга, «Кентерберийские рассказы», которую я неоднократно перечитывал, но в этом не было большой беды. Сначала я как будто пробежал через нее, а теперь с каждым прочтением открывал для себя что-то еще, так что книга постоянно оставалась новой.

До меня дошли слухи, что в Аль-Куббу лично прибыл Муссолини. Я не поверил. Затем человек, которому я полностью доверял, подтвердил, что несколько раз встречал его на рынке в Аль-Куббе, переодетым в сержанта. Он видел Муссолини до войны на публичных мероприятиях и клялся, что узнал его. История мне показалась настолько невероятной, что я решил ничего не предпринимать, пока не получу подтверждение. Я даже не включил этот слух в мой ежедневный отчет для армии, поскольку не хотел понижать собственные стандарты точности, да и просто не заинтересовался им. Без транспорта о похищении жирного пустозвона не приходилось и думать, а на покушение я был принципиально не готов. Наконец пришло подтверждение его присутствия в Киренаике, и, поскольку этот факт мог иметь некоторое политическое значение, я проинформировал 8-ю армию.

Позже я узнал, что в районе Дерны немцы организовали два крупных пересыльных лагеря для захваченных под Тобруком пленных. Там их держали по нескольку дней перед отправкой дальше в Бенгази. Это был мой шанс: если каждую неделю прибывает и убывает порядка тысячи человек, точный учет обеспечить невозможно, да и вряд ли режим охраны будет слишком строгим. Скорее всего, из этих лагерей не так уж сложно бежать, а потом скрыться до поднятия тревоги. Я немедленно приступил к воплощению своего плана, намереваясь осмотреть лагеря и организовать побег.

Поскольку я недостаточно знал окрестности Дерны, чтобы перемещаться по ночам в одиночку, сначала я поехал к шатру шейха Мухтара в пятнадцати километрах вверх по вади Саратель и попросил его найти мне проводника – хабира. Он пообещал сделать все возможное. Как только я вернулся к своему дереву, ко мне на очень рослом верблюде подъехал дряхлый араб.

– Меня зовут Омар ибн Касим, – сказал он, – мы вместе поедем в Дерну повидать Али аль-Барази. Тебе есть на чем ехать или возьмешь моего верблюда?

– У меня есть кобыла, – ответил я.

– Тогда едем.

Я сложил свой джерд, повесил ранец, приказал помощнику-ливийцу седлать Птичку и сказал, что уезжаю в Дерну на неделю, оставляя на его попечение радистов. Затем мы с Омаром отправились в путь.

Пока мы выбирались из вади, наступила ночь. Омар прокладывал маршрут по каменистой равнине. Мы ехали молча. Было очень темно, небо затянуло облаками, приближалась одна из редких летних бурь. Птичка постоянно спотыкалась, продвигались вперед мы медленно. То и дело я посматривал на компас: Омар четко держал курс чуть севернее северо-востока. Не понимаю, как ему это удавалось без звезд на небе или каких-либо отчетливых ориентиров на земле. Вокруг расстилалось каменистое плато с кустарниками и небольшими впадинами, заполненными мягким песком. Даже при свете дня пейзаж оставался крайне невыразительным. Мы проехали уже три часа, когда он остановился и спросил, не вижу ли я впереди белого строения, воздвигнутого над колодцем.

Я тщательно вглядывался в густую темноту, но так ничего и не увидел.

– А вы не видите? – спросил я.

– Да как же я увижу? На правый глаз я слеп, да и левый не сильно лучше. Ночью я не разгляжу вообще ничего, – ворчливо ответил Омар.

У меня заколотилось сердце: дурак, доверился слепому проводнику в непроглядной темени, и вот мы потерялись. Дерна, до которой оставалось каких-то шестьдесят километров, вдруг стала недосягаемой. Омар тихо сказал:

– Поехали.

Через десять минут он остановился снова:

– Слезь, пожалуйста, с лошади и наклонись так, чтобы твоя голова была почти на уровне земли. Думаю, так ты разглядишь его на горизонте.

Я сделал, как он сказал, и действительно на фоне бледно-светлого неба увидел нечто темное и прямоугольное где-то в ста метрах перед нами.

Не похоже, чтобы Омар испытал облегчение – он и до этого ни на миг не обеспокоился.

– Это Бир-ибн-Хатаджа. Ближе мы не пойдем. Им многие пользуются, вокруг колодца мягкий песок, и завтра с утра будут видны наши следы, а по ним любой араб определит твою кобылу, ее след все знают. Мы отправимся к Бир-Кашкаш, там каменистая почва, там напоим животных.

Теперь наш путь пролегал по сужающемуся скалистому вади, крутые склоны которого поднимались, казалось, не меньше чем на тридцать метров. Тут заблудиться было нельзя, и через час у истока вади мы выбрались на плато, где и стоял колодец. Омар достал из седельной сумки моток веревки и пустую топливную канистру, и мы напоили Птичку и верблюда. Пока мы набирали воду, я попытался узнать у Омара, как он нашел путь, но получил тот же озадачивающий ответ, что и от многих других арабов прежде: «Я знаю дорогу». Меня всегда раздражало, что за несколько месяцев я исходил и изъездил Джебель вдоль и поперек, но все равно даже самый тупой араб ориентировался лучше. Без компаса ночью я неизбежно сбивался с пути даже в знакомых местах, если, конечно, не попадались очевидные приметы местности. Любой арабский ребенок мог дать мне фору. Здесь обычное дело встретить мальца лет восьми или десяти, который выслеживает потерявшегося верблюда в трех днях пути от дома. Конечно, речь не о волшебстве или шестом чувстве. В памяти арабов навсегда остаются незаметные ориентиры, на которые мы просто не обращаем внимания, – не только видимые объекты, но и, например, особое ощущение почвы под ногами. Более того, у них в голову будто встроена объемная карта всей страны: они видят водоразделы и склоны там, где мы видим лишь плоскую равнину. Сухие песчаные русла, слабо обозначенные чахлыми кустами, с нашей точки зрения вьются беспорядочно, а для них образуют единую гигантскую дренажную систему, где каждое русло неизбежно приведет к одному из больших вади – Рамле, Аль-Фаджу или Белатеру. Примерно так же, гуляя в Лондоне по незнакомому переулку, я смогу прикинуть нужное направление и в конце концов выйти на Оксфорд-стрит. А вот арабы-кочевники, случись им угодить из пустыни в город, неизбежно бы заблудились.

Мы покинули Бир-Кашкаш и ехали, пока не услышали слабый лай собак. Омар спросил, есть ли у меня с собой какая-нибудь еда.

– Только банка тушенки, – ответил я, – которую лучше приберечь, вдруг что случится. Кроме того, это христианская еда, которая вам не подходит.

Он велел мне оставаться на месте и уехал в том направлении, откуда слышался лай, а через некоторое время вернулся с четырьмя буханками хлеба и маленькой головкой сыра.

– Там было семь шатров, – рассказал он. – В одном из них старуха окликнула меня, когда услышала, что я приближаюсь. Я откинул полог, сказал ей, что путешествую и голоден. До Дерны нам этого хватит.

Было около трех часов ночи.

Вскоре после рассвета мы остановились неподалеку от Немецкой дороги (Мартубского обхода) где-то к западу от Хармусы, рассчитывая пересечь ее во время полуденного перерыва в трафике, а пока комфортно устроились в тени акации и позавтракали.

Около одиннадцати часов метрах в ста от нас появился одинокий всадник верхом на верблюде, он ехал прямо через наш утыканный деревьями вади. Поскольку он нас заметил, я отправил Омара поговорить и предложить воспользоваться нашим гостеприимством. Это оказался араб из небольшого западного племени с дурной репутацией. Вполне ей соответствуя, наш гость демонстрировал исключительно плохие манеры и, вопреки всем нормам приличия, безостановочно расспрашивал, кто мы, откуда, куда направляемся и по каким делам. Омар отошел, взяв с собой чайник и кружки, и развел костер в лощине неподалеку. Через некоторое время он позвал меня. Я подошел, оставив гостя в одиночестве.

– Этот араб может быть шпионом. Надо его как-то успокоить, а то он последует за нами до Дерны, – сказал Омар.

– Возвращайся, поговори с ним, – ответил я. – Я пока займусь чаем. Только будь осторожен и не трогай его стакан, там будет особый чай.

Оставшись один, я растворил в одном из стаканов пять таблеток морфия. Мне говорили, что смертельная доза – семь, поэтому я рассчитывал, что пять обеспечат приятный крепкий сон, а не быструю смерть. Чай я заварил покрепче и не пожалел сахара, чтобы перебить привкус морфия, а после подсунул гостю нужный стакан. Но еще около получаса нам пришлось слушать идиотские вопросы нашего неотесанного друга. Наконец он стал клевать носом и заснул. Мы уложили его поудобнее в тени кустов, укрыли джердом, а когда на дороге стихло движение, перешли ее. Грохот грузовиков и возможность хотя бы мельком, из-за деревьев, взглянуть на врага меня порадовали. Наконец успокоилось тайное чувство безысходности, с которым я боролся, и не вполне успешно, с тех самых пор, как мы бежали в Бир-Семандер.

За два часа до рассвета Омар и я добрались до плато Аль-Фтайа, нависавшего над Дерной, и нырнули в один из оврагов, которые круто, чуть ли не вертикально спускались на двести метров к прибрежной равнине. Мы передвигались настолько быстро, насколько позволяли нам животные, и остановились среди скал и валунов в лощине, поросшей кустами, деревьями, травой и даже мхом: из-под скалы там сочился ручеек и через несколько метров падал вниз маленьким водопадом. Омар разгрузил верблюда и посоветовал мне немного отдохнуть, пока он сходит повидаться с Али аль-Барази и другими своими друзьями в Дерне. Сказав, что вернется к полудню, он уехал на Птичке. Я удобно устроился, радуясь возможности поспать после двух дней и ночей, проведенных в дороге.

Когда я проснулся в своем заповедном пристанище, солнце только встало. После месяцев в пустыне, где вода встречается только в цистернах или мелких стоячих озерцах, ручеек казался чем-то волшебным, даже если был не внушительнее капающего крана. Мне тут же представились зеленые поляны и мшистые берега, стрекозы, плещущаяся рыба… Умывшись и выпив чаю, очень довольный, я вернулся к ленивому ожиданию. Вдруг я вспомнил про верблюда. Омар сказал, что стреноживать его не будет, он все равно не убежит и, если что, мне достаточно свистнуть. Скотина, однако, куда-то убрела. Забеспокоившись, я полез к выходу из ущелья. Животного не было. Я выбрался на плато и время от времени свистел. Наверное, я выглядел нелепо, на рассвете блуждая туда-сюда и высвистывая потерявшегося верблюда. Хотелось вернуться в лощину, немного поваляться, полюбоваться маленьким ручейком и растущими на скалах кустами. В пустыне на скалах не растет ничего, только в ущельях и сухих руслах. Обогнув холм, я вдруг наткнулся на араба со стадом овец и коз. Тут же мне стало понятно, что, если придется объяснять, кто я такой и что тут делаю, возникнут некоторые трудности. Но он уже заметил меня, а мне все-таки хотелось вернуть и стреножить верблюда, а затем снова улечься на влажный мох. Так что я приблизился к арабу, молодому человеку непримечательной наружности, одетому в разномастные армейские обноски, и спросил, не видел ли он моего верблюда. «Он убежал, и я ищу его», – несколько застенчиво сказал я, еле сдерживая смех. У нас в Джебеле ходила шутка, что, если в неподходящем месте встретить какого-то подозрительного персонажа, он обязательно скажет: «Я потерял своего верблюда». Насколько правдоподобной эта версия покажется арабскому пастуху, который ранним утром на окраине Дерны вдруг встретил странного офицера средних лет в европейской форме? Откуда у такого человека вообще верблюд? Ситуация выглядела настолько нелепой, что у меня все-таки вырвался смешок, что окончательно лишило мою историю всякого правдоподобия. Араб, однако, принадлежал к племени обейдат и, очевидно, получил хорошее воспитание: он вежливо ответил на мое приветствие и выразил сожаление, что за все утро не встретил ни одного потерявшегося верблюда. Как выяснилось позже, он солгал: в это время крепко стреноженный верблюд лежал за его шатром в километре отсюда.

– Пойдем выпьем чаю, – предложил я.

Оставив свой скот, он последовал за мной ко входу в ущелье. Он пил чай, с интересом разглядывал мои скудные пожитки и, очевидно, пытался понять, кто же я такой.

– Ты же не араб? – наконец спросил он, собравшись с духом.

– Конечно нет, я англичанин.

– Где тогда твой хабир?

Я объяснил, что мой хабир уехал встретить наших арабских друзей и скоро вернется. Он рассмеялся:

– Ты не англичанин, ты немец.

Его вывод меня изрядно озадачил, и я пустился в долгие объяснения, пытаясь убедить его, что я на самом деле британец. Я рассказывал ему про шейхов его племени, показал египетскую фунтовую купюру, портрет сейида Идриса, английские сигареты. Он хотел знать, кто мои друзья в Дерне, но этого, конечно, я ему не сказал. В конце концов, он мог быть немецким агентом. Он внимательно выслушал меня, но потом вынес свой вердикт:

– Ты немец, выдающий себя из англичанина, чтобы схватить арабов. Вы хотите выяснить, кто помогает британцам. Я пойду на немецкий пост у дороги и скажу там, что нашел английского офицера.

– Стой, подожди, ты потом пожалеешь. Хочешь, чтобы все обейдат называли тебя басас? Я действительно англичанин, поверь.

На мгновение он задумался, потом продолжил:

– Среди англичан нет таких дураков, чтоб забраться сюда без хабира. Я иду на пост.

– Сядь, – как можно мягче сказал я ему. – Пойми, я не могу отпустить тебя, чтобы ты не выдал меня моим врагам. Ты останешься со мной и дождешься прихода моих друзей. Если попытаешься уйти, мне придется стрелять, – и я показал ему свой пистолет.

– Справедливо, – сказал он. – Ты прав, нельзя тебе меня отпустить.

Он уселся обратно с видимым чувством облегчения – наконец-то он избавился от сомнений, идти или не идти на пост. Мы довольно долго мирно болтали, пока он не забеспокоился о своем стаде.

– Послушай, – сказал он, – для меня честь познакомиться с тобой, но я бы не хотел потерять своих овец. Не сочти за труд пройтись со мной и собрать их. Потом мы можем перегнать их к ущелью, чтобы не пропустить твоих друзей, когда они придут.

Предложение казалось разумным, и вот уже второй раз за день мне пришлось носиться туда-сюда по плато, то и дело присвистывая. Мы собрали всех его овец и коз, после чего еще час провели в приятной беседе о чудесах больших городов. Потом мы услышали, как кто-то торопливо поднимается вверх по ущелью, и появился Омар ибн Касим вместе с Али аль-Барази и еще двумя друзьями из Дерны, все верхом. Я с уважением представил своего пленника (который неплохо знал Али), и мы уселись знакомиться. Я сказал Омару, что, к сожалению, потерял его верблюда. Он ответил: «Ничего, не беспокойся. Верблюд нашелся. За ним следят люди этого человека». Ощущение легкого фарса разливалось этим утром в воздухе Аль-Фтайа, и, надо сказать, оно так и не покинет меня за все время пребывания в Дерне. Мы все болтали и смеялись.

С места на плато, где мы сидели, открывался вид на шоссе Дерна – Тобрук на востоке. Оно хорошо просматривалось во все стороны. Я обратил внимание моих спутников на группу, которая приближалась к нам с юга. «Это наш завтрак», – сказали они. И в самом деле, с металлическими подносами на головах к нам шли домочадцы моего бывшего пленника, лагерь которого прятался в складках рельефа. Завтрак выдался обильным и очень веселым. Один я смотрел по сторонам и через некоторое время заметил две фигуры, которые шли к нам со стороны дороги. В бинокль я увидел, что они вооружены. Мои товарищи, не проявляя даже тени волнения, поедали томленого козленка, пока двое итальянских солдат не подошли совсем близко. Стало очевидно, что они направляются к нам. Я моментально скрылся в ущелье, а стена арабов двинулась навстречу солдатам, прикрывая мое унизительное отступление. Еду я захватил с собой, и голод мне не грозил. Через десять минут, ухмыляясь, появился Омар: «Ложная тревога. Это солдаты с поста на дороге. Они заблудились на пути к лагерю, теперь ушли. Возвращайся, закончим завтрак».

Мой новый друг Али был состоятельным арабом из племени барази, который осел в Дерне и стал торговцем; мне он помогал с радостью. Когда я рассказал, что планирую организовать побег, он тут же высказал множество предложений и постарался дать максимально детальное описание обоих лагерей, в которых содержались пленные. Хотя я и неплохо знал город, его слов все же не хватало, чтобы как следует понять, где что расположено. А нужно было обеспечить пленных, которые отважатся на побег, детальным планом: где пересечь периметр и куда идти после того, как выберутся. Для этого требовалось лично осмотреть местность. Тогда мы решили, что следующий день я проведу в расположенном на откосе турецком форте, наблюдая в бинокль за лагерями военнопленных. Таким образом, рассудил Али, у меня получится составить представление не только о плане местности, но и о действиях охраны: «Из форта Дерна видна как на ладони».

Али был предан нашему общему делу и, как я вскоре заметил, очень амбициозен. В значительной степени его энтузиазм по поводу плана поддерживала надежда, что в случае успеха он получит свою долю славы и сможет потеснить шейхов обейдат, которые уже наладили крепкие отношения с британскими властями. Сам он до сих пор оставался в тени – не подворачивалась подходящая возможность. Али стремился к официальному признанию, что я ему и обеспечил, написав документ, провозгласивший его «главным куратором британских агентов в Дерне, вади Дерна и Аль-Фтайа с присвоением почетного звания капитана и назначением месячного жалованья в полторы тысячи лир, выплачиваемых авансом раз в шесть месяцев». Чтобы подтвердить свои полномочия на такого рода назначения, я немедленно выплатил ему жалованье за полгода.

Закончив с Али, я забрался на высокий пригорок и провел остаток дня, наблюдая за немецким аэродромом, который находился прямо передо мной за дальним краем дороги. Я увидел, как сорок два пустых транспортных самолета одновременно поднялись в небо в 10:00, взяв курс на Крит. К 16:00 они вернулись с войсками и топливом. Судя по всему, это был стандартный распорядок дня. Довольно опрометчивый, как оказалось буквально через несколько дней, когда эскадрилья наших «бофайтеров» сбила над морем тридцать восемь этих самолетов, возвращавшихся с Крита. Подсказку Королевским ВВС дал я, передав ее в одном из своих последних радиоотчетов перед тем, как моя станция сломалась.

Я и сам попытался вывести один из этих транспортников из строя, но имела ли успех та диверсия, мне неизвестно. Когда стемнело, я вместе с моим бывшим пленником пробрался на плохо охраняемое летное поле и заложил в хвост одного из «юнкерсов» всю взрывчатку, которая у меня оставалась, – два килограмма гремучего студня с взрывателем замедленного действия, обеспечивающим задержку на двенадцать часов. Расчет был на то, что фюзеляж разлетится на куски во время обратного рейса завтра утром. Конечно, это не более чем неприятный розыгрыш (потеря одного самолета не создаст люфтваффе больших проблем), но, может, он причинит неудобства вермахту, которому придется направить больше солдат на охрану аэродромов по ночам. Кстати, мой проводник каждое утро будил охрану на посту при въезде на летное поле, принося им молоко к завтраку. Теперь он с особым чувством предвкушал встречу со своими покупателями, в глубине души зная, что это он заложил маленькое семя разрушения в одну из их восхитительных машин.

Вернувшись с аэродрома, я поспал до восхода луны, то есть примерно до двух часов ночи, пока не появился Али аль-Барази, чтобы отвести меня к форту, куда он рассчитывал попасть до рассвета. Мы долго шли по скалам и каменистым осыпям – тропа иной раз круто спускалась почти до уровня моря, – а затем повернули налево, в каньон вади Дерна. Дорога узкой лентой вилась вверх между изгородями, окружавшими сады, виноградники, апельсиновые и гранатовые рощи. Мы прошли мимо многочисленных саманных домов, чьи обитатели в этот час спали, и только лай потревоженных собак эхом отражался от высоких скал. Стремительный бурлящий ручей бежал вниз по вади: где-то он расширялся запрудами, а в некоторых местах через него были перекинуты деревянные мостики. По обе стороны вздымались отвесные стены вади, то расходясь метров на двести, то оставляя место лишь для ручья – тогда проход по берегу был вырублен прямо в скале. Пиками, утесами и глыбами ярко-желтые и красные стены вади уходили вверх на двести метров. В зависимости от изгибов ручья розовая луна то достигала своим светом самого дна теснины, то оставляла нас в полной темноте, освещая только верхние этажи этого фантастического архитектурного сооружения. В воздухе, наполненном ароматами цветов и деревьев, не ощущалось ни дуновения ветерка, жара стояла гнетущая. Мои товарищи шагали быстро, опасаясь, как бы кто-нибудь не проснулся, разбуженный лаем, и не задался вопросом, куда это мы идем. Привлекать к себе внимание оседлых арабов не хотелось: они не были столь же единодушно настроены против итальянцев, как кочевники внутренних земель. Мои друзья презрительно называли их арабами Дерны или арабами без племени и подозревали каждого в предательстве.

Так мы шли, кажется, около часа, а потом выбрались из вади по ущелью одного из притоков. Через мгновение вместо мира грез нас окружили привычные валуны и осыпи пустынного пейзажа. Форта я достиг, запыхавшись и сильно отстав от своих товарищей.

Из старого османского форта город и гавань и впрямь были видны, но вовсе не «как на ладони». Поскольку расстояние до дальнего лагеря военнопленных составляло более трех километров, я сразу понял, что, если хочу по-настоящему что-то разведать, придется подойти гораздо ближе. Я попросил Али найти способ вывести меня на окраину города за два часа до заката: оттуда я рассчитывал сам пробраться к лагерям. Он принялся протестовать и спорить: по его словам, поздним вечером улицы заполнят солдаты. Но именно на это я и рассчитывал: немцы примут меня за итальянца, итальянцы – за немца, в толпе я останусь незамеченным. Али согласился, что если мне нужно пройтись по улицам, то лучше это сделать, когда там многолюдно, и предложил пойти вместе со мной. Я отказался, а он не стал спорить – вместо этого подозвал трех своих друзей, и они долго шептались, пока я, вооружившись биноклем, рассматривал белый город, лежавший внизу на равнине передо мной. Всего я наблюдал восемь часов и увидел массу интересного: каботажные суда, разгружавшиеся в малой гавани, и колонны грузовиков, заезжавшие в казармы за Воротами Бенгази. Когда Дерна была нашей, в этих казармах располагался склад (и, очевидно, немцы разместили свой там же). К западу от города вдоль моря стояли палатки лагерей доукомплектования и отдыха, думаю, и итальянские, и немецкие. Исходя из сложных расчетов, основанных преимущественно на догадках, я прикинул, что в Дерне и поблизости сосредоточено от двенадцати до пятнадцати тысяч солдат противника. Около часа дня под ярким солнцем жизнь постепенно замирала, и к двум на улице уже не было ни души. Спрятавшись в тень, заснул и я.

В четыре часа Али меня разбудил. Я влез на ослика, которого привели в форт, пока я спал, и целиком завернулся в свой джерд так, что торчали одни босые пятки. Так и поехал, сгорбившись и тряся головой. С двух сторон меня поддерживали арабы: пациент in extremis, человек на последнем издыхании, до которого, мы надеялись, никому нет дела, едет к врачу. Так мы попали в город и остановились во дворе дружественного дома терпимости, где я скинул джерд, обулся, собрался с духом и вышел за ворота, пытаясь выглядеть как солдат, только что посетивший бордель. На самом деле меня заполняли тревога и неуверенность. Невольно вспоминалось то чувство, когда в детстве меня заставляли прыгать в глубокий бассейн, хотя я и плавать-то еще не умел.

За первым же поворотом узкой улочки я запаниковал, наткнувшись на полицейского фельдфебеля: вдруг квартал оцеплен и меня отправят прямиком в полицейский участок? У меня не получилось скрыть замешательство, но немец, судя по всему, объяснил странности моего поведения не страхом, а другими причинами. Поравнявшись со мной, он грязно ухмыльнулся и отпустил грубую шутку на ломаном итальянском по поводу забав, не соответствующих моему возрасту. Его невежливое замечание придало мне мужества. Уж если немецкий фельдфебель принял меня за итальянца, значит, моя хитрость работала и все шло хорошо. Когда я добрался до конца переулка, колени у меня все еще дрожали, но разум уже обрел спокойствие, и я быстро зашагал по главной улице. Там повсюду сновали солдаты: Африканский корпус, люфтваффе, итальянцы. Все, как и я, одеты в форму – изначально разных оттенков хаки, но теперь они выцвели и слились в невзрачный песчано-желтый цвет, так что мои британские полевые рубашка и брюки совсем не выделялись на общем фоне. По улицам шлялись сотни солдат, и каждый из них был моим врагом, но никто так и не заметил, что моя форма тут единственная в своем роде.

Сначала я жался к домам, готовый в любой момент шмыгнуть в переулок, но потом понял, что лучший способ привлекать к себе поменьше внимания – чувствовать себя как можно свободнее. Если бы мне удалось полностью забыть, в каком необычном положении я нахожусь, то я мог бы разгуливать хоть в красно-зеленой одежде и шляпе с пером – и никто бы не усомнился в моем праве находиться в Дерне 6 августа 1942 года.

Эта мысль придала мне уверенности, поэтому я решительно двинулся быстрым шагом прямо по центру улицы, иногда задевая кого-нибудь из вражеских солдат плечом. Но теперь я даже не обращал на них внимания: мои мысли сосредоточились на подготовке побега наших плененных товарищей, так что стоило поспешить, чтобы осмотреть подходы к первому лагерю. Я рассчитывал управиться со всем, а потом еще успеть до темноты пройти шесть километров, и не собирался никому позволить встать у меня на пути. При этом я даже почувствовал что-то вроде товарищества ко всем этим парням вокруг – тоже солдатам, как и я, с похожими обязанностями. Странным образом я ощущал, что все мы делаем одну работу. Какое-то блаженство охватило меня, и озабоченность необычным положением почти исчезла из головы. Конечно, не полностью – я по-прежнему высматривал в толпе офицеров, чтобы отсалютовать немцу в итальянской манере, и наоборот.

Ни с кем, кроме офицеров, я старался не встречаться взглядом: отрешенный вид отлично помогает избежать ненужных разговоров, дружелюбных или агрессивных. Никто целенаправленно не подойдет к человеку, который, судя по выражению лица, погружен в свои мысли и не обращает внимания на происходящее вокруг.

Через Ворота Бенгази я вышел из города. Лагерь находился в нескольких сотнях метров впереди, прямо у левой обочины дороги. Палатки стояли плотными рядами внутри периметра, огражденного колючей проволокой; через равные промежутки виднелись деревянные вышки охраны. Столбы с фонарями попадались нечасто – видимо, ночью некоторые зоны останутся в полумраке и этим получится воспользоваться. Я дошел до дальнего конца лагеря, держась метрах в пятидесяти от ограждения, и с любопытством разглядывал заключенных, даже не пытаясь притвориться, будто я здесь с какой-то иной целью, – просто прогуливался не спеша, но и не мешкая, глядя по сторонам по пути. Преодолев треть расстояния вдоль дальней границы лагеря, обращенной вглубь континента, по направлению к плато, я обнаружил узкую сухую канаву глубиной около полуметра, которая под прямым углом уходила в лагерь. Забор из колючей проволоки не доставал до дна: логично предположить, что человек с легкостью проползет незамеченным по канаве под проволокой и выберется наружу. Ближайшая сторожевая вышка с прожектором находилась в ста метрах, другого освещения не было. Прогулявшись дальше, я приметил ориентиры, которые помогут беглецу в темноте найти дорогу к ближнему вади, сбегавшему вниз, – нужно лишь пройти на юг около тысячи двухсот метров.

Я как раз перепрыгнул через канаву, когда в неподвижном вечернем воздухе из лагеря донесся слабый шум. Я оглянулся, опасаясь столкнуться с патрулем или получить пулю, но ничего подобного не произошло, только группа южноафриканских заключенных – их я узнал по красным нашивкам на погонах – собралась у ограждения. Похоже, они пытались понять, кто перед ними. Сделав еще несколько шагов, я остановился и закурил, словно давая любому охраннику возможность добросовестно проявить бдительность. Затем пошел прочь, под углом постепенно удаляясь от ограждения. Никто, однако, не проявил ко мне ни малейшего интереса, и я благополучно вернулся на дорогу с наиболее удаленной от города стороны.

На основе собранной информации у меня начали складываться сразу несколько планов организации побега. Увиденное мне понравилось. Охрана не слишком бдительна, проволока на ограждении натянута кое-как, а пустынная равнина даст беглецам возможность вполне безопасным путем добраться до утесов. Учитывая, что в лагере содержалось несколько сотен человек, вероятно, среди них не составит труда отыскать сорвиголов, готовых рискнуть.

Теперь предстояло направиться к другому лагерю, который находился в двух с половиной километрах, на другом конце города. Когда я, выйдя на дорогу, по собственным следам возвращался к Воротам Бенгази, меня охватило непреодолимое желание отменить эту часть плана и поскорее скрыться в дружественной и безопасной тени вади. Перспектива идти через весь город по этим ужасным, переполненным людьми улицам неожиданно вызвала усталость и опустошение. Разве я не сделал уже достаточно? В другом лагере, который располагался в здании бывшей больницы за дорогой на Тобрук, условия для побега явно будут гораздо хуже, да и выбраться в безопасное место оттуда сложнее, поскольку придется идти через город. Удача улыбнулась мне с первого раза – так не глупо ли рисковать ради гораздо менее выигрышного варианта и тем ставить под угрозу всю затею? Конечно, я поступал нечестно по отношению к узникам, содержавшимся в бывшей больнице, лишая их шанса на побег, но только мне предстояло оценивать собственное решение. Им просто не повезло оказаться в неудачном месте, как и тысячам других пленных, которые находились в еще более отдаленных местах, куда я в принципе не мог добраться.

Пройдя примерно три четверти пути от лагеря к городским воротам, я приметил незаметную тропинку, уходившую направо в небольшую рощу. К ней я теперь и направлялся: сверну и через рощу отступлю на плато. Приняв решение, я с облегчением шагал по дороге.

За несколько метров до поворота я увидел, как прямо перед Воротами Бенгази из дверей интендантского склада вывалилась толпа из двадцати – тридцати итальянских солдат и пошла в город. Неуютное зрелище такого количества врагов подействовало на меня отрезвляюще: я осознал, что мое предыдущее решение, хоть и казалось разумным, было продиктовано страхом. Если сейчас я испугаюсь этой толпы, то и в будущем стану пасовать перед любой опасностью. Сбегу сегодня – буду сбегать всегда. Так что я пошел по дороге, через ворота, прямо в город, и вновь прокладывал себе путь через толпу: осторожно, с колотящимся сердцем, уверенный в полной бессмысленности своих действий, но преисполненный решимости пройти этот путь до конца.

Мне пришло в голову, что собраться поможет небольшой шок, а уже через мгновение, со страхом взглянув в переулок, я увидел, что навстречу идет молодой итальянец: толстые губы расплываются в бессмысленной улыбке, сломанный нос, уши лопухами – идеальный болван. Он как раз направлялся на главную улицу. Шаг ему наперерез – и он довольно энергично в меня врезался. Я был готов к столкновению, поэтому с ног он меня не сбил, зато сам парень остолбенел от испуга, а я хорошенько встряхнул его за плечи и сердито зашипел что-то бессмысленное, но отдаленно похожее на немецкую речь: «Strum strum heidelpferd – strum knöbelstein – strumbelneck – strum strum strangverneckerst neigerloos». (Как будто вернулся в детство, когда на таком же выдуманном немецком разговаривал со своими сестрами.) Парень оторопел и тяжело дышал, а когда я отпустил его, бросился обратно в переулок. Два бравых немецких сержанта ухмыльнулись мне с другой стороны улицы, я коротко помахал им рукой и скрылся в толпе.

Остаток пути прошел прекрасно, я развлекал себя такой игрой мысли: «Все эти люди вокруг – военнопленные. А ты – начальник их лагеря. Только притворяешься, что их не видишь, чтобы беднягам не приходилось тебе салютовать каждую минуту». Так, напустив мрачный и отстраненный вид, я добрался до больницы. Она стояла на низкой скале с видом на море. На закрытой территории у обрыва рядами плотно теснились палатки. Прогулявшись туда-сюда по пляжу, я ненадолго отвлекся на созерцание крайне живописного заката, но все же краем глаза поглядывал на красные скалы наверху. Вскоре я нашел то, что искал: три расщелины, по которым можно было спуститься на пляж. Колючая проволока выполняла скорее декоративную функцию. Видимо, лагерь обустраивали в спешке и посчитали, что скала сама по себе является непреодолимой преградой.

Солнце опустилось в море за Рас-бу-Аза. Я подождал еще немного и затем, в наступавшей темноте, снова прошел по центральной улице Дерны. На этот раз я чувствовал себя счастливым: сделал все, что запланировал, и спокойно направлялся домой, размышляя о проделанной за день работе. Приступ малодушия, сковавший меня три часа назад, пришел из далекой юности, времен учебы, но теперь я был мастером своего дела. Мои недавние страхи сейчас казались жалкими и несерьезными. Ко мне пришло понимание, что бояться вообще нечего. Если меня задержат, то я просто окажусь в одном из своих лагерей (ведь меня, скорее всего примут за беглого военнопленного), воспользуюсь одним из собственных планов побега и выберусь оттуда следующей же ночью.

Вновь обретенное мужество крепло. Страх легко преодолеть, усвоив простой урок: ничего хуже, чем смерть, случиться не может. А перспектива смерти, хотя порой и досадная, большинство из нас не так и ужасает. Когда этот шаг сделан, связь между опасностью и страхом разрывается и бороться с желанием сбежать становится легко. И если человек не сбежал один раз, то потом будет уже меньше подвержен страху, а в будущем сумеет подходить к самому краю бездны ужаса и возвращаться оттуда несломленным. Страх ничем не хуже, чем приступ кишечных колик: когда он приходит, становится очень неприятно, но чем меньше напрягаешься, тем проще его перенести. Однако если человек однажды сдрейфил, не исключено, что свое мужество он не вернет никогда.

Конечно, встречаются люди слишком глупые и лишенные воображения, чтобы испытывать страх в принципе: множество таких героев попадает в армию. А еще есть те, кто будто наслаждается тем, что трясется от страха, – для них лечения нет, таких нужно просто отправлять домой.

Есть и другой страх, страх неудачи, справиться с которым лично мне гораздо сложнее. Он коварно принимает форму иррационального предубеждения, что если ты однажды потерпишь неудачу, то больше никогда не добьешься успеха. Поэтому я всегда невероятно тщательно готовлюсь к любому своему начинанию, а если вдруг что-то идет не так, мне тяжело сразу прислушаться к голосу разума и признать неизбежное.

Однако этот день в Дерне выдался во всех смыслах удачным, и я шел назад с легким сердцем. Возле немецкого штаба я заметил Али, который, видимо, большую часть времени тенью следовал за мной. Я подал незаметный знак, что узнал его, и он пошел вперед, увлекая меня в темноту узкого переулка. Там из мрачной подворотни меня окликнул торопливый шепот: Али и его друзья уже поджидали меня в компании старого осла. Я сел верхом, меня тут же замотали в джерд, и мы тронулись. На некоторое время я утратил контроль над своей судьбой и, трясясь в седле, задумался над инструкцией, которую хотел написать для пленных.

После подъема на плоскогорье мы направились к шатру одного из друзей Али, где из-за моего приезда царил переполох. Две улыбчивые девицы, чьи высокие крепкие груди мелькали в разрезах широких рукавов, когда они поднимали руки, с дружелюбным смехом сновали туда-сюда, принося ковры, подушки, воду, мыло и наконец большие кружки лебена. Мы весело болтали, слегка взволнованные и довольные обществом друг друга. Честно говоря, не припоминаю более приятного и веселого возвращения домой. Правда, за последние четыре дня я спал не больше шести часов и поэтому чувствовал себя немного вялым, но все равно, не обращая внимания на усталость, наслаждался вечеринкой и предвкушал долгий ночной сон. Забота моих друзей растрогала меня до глубины души: они наблюдали за моими перемещениями в большой тревоге, а теперь, испытав облегчение, хотели этим домашним праздником продемонстрировать всю радость по поводу моего благополучного возвращения. Не считая Омара, который был из обейдат, все остальные относились к племени барази, ни одного из них я не видел до вчерашней встречи в Аль-Фтайа. Эти барази предоставляли своим женщинам больше свободы, чем любые другие арабы, которых я встречал. Возможно, именно этому обстоятельству барази обязаны своей жизнерадостностью, которая бросается в глаза даже на фоне других сенусси, общительных по природе. А вот египтяне, которые живут практически отдельно от своих женщин, очень угрюмы и никогда не снизойдут даже до улыбки.

Я прикорнул на своей скамье, рассчитывая проспать допоздна, но меня разбудили за два часа до рассвета: пора было покидать эти места, поскольку в окрестностях рыскали какие-то подозрительные типы. Обе дочери моего хозяина вышли пожать мне на прощание руку – довольно необычная форма проявления вежливости для арабов, которые обычно ограничиваются скупыми словами. Через час мы добрались до другого шатра, расположенного в лощине. Там меня оставили досыпать остаток ночи. Когда я проснулся, меня уже ждал Али с бумагой и конвертами, купленными в Дерне по моей просьбе. Я приступил к записи своей инструкции, по пять копий для каждого лагеря: в них заключенным сообщалось, что снаружи ждут друзья, готовые помочь тем, кто отважится на побег. Инструкция указывала, как, когда и где лучше выйти за периметр лагеря, а также намечала дальнейшие пути следования. Каждую копию я снабдил приблизительной схемой лагеря и нарисованной от руки картой Дерны с окрестностями вплоть до утесов плато. Согласно моему плану, беглецам следовало выбраться из лагеря в безлунную ночь сразу после наступления темноты (самая простая часть затеи) и добраться до подножия плоскогорья, постаравшись найти одну из обозначенных на карте ложбин. Там их встретят мои арабские помощники, которым можно всецело довериться. Арабы соберут беглецов в надежном месте, накормят и наконец приведут в мой лагерь, расположенный «где-то неподалеку». Рекомендации заканчивались советом раздобыть самую прочную обувь, какую только возможно, – слишком много мы видели беглецов, которые собирались совершить почти пятисоткилометровый марш-бросок в изношенных кедах. В доказательство своих добрых намерений я вложил в каждый конверт южноафриканскую сигарету Springbok.

Больше никаких подробностей не сообщалось – не хотелось скомпрометировать арабов, если эти инструкции попадут не в те руки. Хотя текст гласил, что мой лагерь находится совсем рядом, чуть ли не на краю плато, я сказал Али, что меня нужно искать в нижнем течении одного из вади: Саратель, Рамла, Аль-Фадж или Бальватат, в землях, простирающихся от Амур-аль-Джилла до Зумлат-ан-Навамиса, примерно в семидесяти километрах от Дерны. Доставить свои инструкции я планировал при помощи местных арабских мальчишек, которым итальянское командование разрешало проходить на территорию лагерей и продавать узникам яйца. У Али и тут водились кое-какие знакомства, поэтому он обещал привести мне нескольких парней для получения указаний. С составлением инструкций и отрисовкой всех схем и карт я планировал управиться за день. Перед тем как приступить к работе, мы с Али и его друзьями обсудили другие пункты нашего плана: сколько человек понадобится, чтобы встречать беглецов у подножия плато, и как обеспечить всех провизией. Затем они ушли, а я остался наедине с работой.

Закончив с инструкциями, я взял чистый лист бумаги, отточил карандаш и набросал еще один документ:

Кому: генералу Пьятти, командующему итальянскими войсками, Барка

От: командующего британским передовым штабом в Киренаике, Ливия

Как стало известно нашему штабу, некоторое количество арабов-сенусси, граждан, проживающих в зоне моего командования, по вашему приказу были арестованы и без суда преданы смертной казни. Единственным преступлением этих людей было то, что они, руководствуясь соображениями гуманизма, в разное время предоставляли убежище безоружным служащим вооруженных сил Его Величества, которые сбежали из лагерей для военнопленных. Казни вышеупомянутых арабов-сенусси, как и те трусливые и варварские методы, которыми они осуществляются, входят в прямое противоречие с нормами международного права и обычаями войны, признанными цивилизованными нациями. Данный штаб передал правительству Его Величества имена арабов-сенусси, которые были замучены насмерть в соответствии с вашими приказами, а также данные об обстоятельствах, местах и времени этих казней. Правительство Его Величества предпримет все возможные шаги как в настоящее время, так и по окончании войны, чтобы все лица, ответственные за совершение этих преступлений, предстали перед судом. В настоящее время, чтобы избежать повторения подобных варварских действий, мною до всех командующих оперативными подразделениями доведен приказ о принятии мер возмездия в случае, если им станет известно о фактах новых казней арабов-сенусси. Данные меры возмездия будут заключаться в расстреле одного офицера Королевской итальянской армии за одного казненного араба-сенусси. Указанные офицеры будут отбираться из числа членов вашего штаба. Расстрел вышеозначенных итальянских офицеров осуществят бойцы вооруженных сил Его Величества, действующие в Киренаике.

7 августа 1942

Майор Попски, ком. брит. опер. штаба, К.

Приложение А. Списочный состав арабов-сенусси, казненных в период с 21 января по 1 августа 1942 года включительно

Приложение А содержало имена нескольких моих местных помощников, которые попали в лапы итальянцев после падения Тобрука. Наше отступление к Египту взбодрило итальянских бандитов, управлявших Киренаикой. Арабов, подозреваемых в помощи британцам, они за челюсть подвешивали на стальной крюк, чтобы те умирали от болевого шока.

Дворник-араб опустил это письмо в почтовый ящик немецкого штаба. Ответа от генерала Пьятти я не получил, однако с тех пор и вплоть до своего отъезда из Киренаики о казнях больше не слышал. Не знаю, было ли это совпадением.

В тот день меня принимали очень необычные люди: я сидел за обедом с мужем и женой (единственный такой случай за весь мой опыт общения с арабами) и узнал, что даже арабские мужья бывают подкаблучниками, когда жена моего хозяина подняла крик из-за топленого масла, которым тот капнул на циновку, застилавшую пол шатра. Ему пришлось бежать за горячей водой, поднимать и оттирать коврик, и лишь потом мы продолжили трапезу.

Ночью я перебрался в пещеру на лесистом склоне холма с видом на море. Там весь следующий день мы работали с Али: отобрали по одному торговцу яйцами на каждый лагерь и проинструктировали их. Я порекомендовал передавать мои письма не рядовым, а сержантам, выбирая из них тех, кто посмекалистее. Впоследствии парни (довольно смышленые, хотя обоим было не больше двенадцати лет) полностью оправдали наши ожидания и прекрасно справились со своей задачей.

Затем пришла очередь дать задание тем, кто будет встречать беглецов и провожать наверх к холмам. Я объяснил, что их важно не напугать внезапным появлением из темноты, лучше сначала немного понаблюдать за ними, после чего отправить одного человека для установления контакта. Каждому из арабов я выдал документ, удостоверяющий, что они работают на меня, а Али передал деньги, чтобы впоследствии он рассчитался с ними по заслугам.

Вечером я снова переехал в один из каменных домов Али, который находился над водопадом в верховьях вади Дерна. Здесь был организован прощальный ужин для двадцати гостей. Неожиданно явился сосед (сомнительной лояльности), который хотел узнать, по какому поводу устроено веселье, и мне пришлось прятаться за диваном. Но нежданный гость досаждал недолго, и вскоре наш пир продолжился. Мы прекрасно проводили время и были необычайно веселы, особенно если учесть, что вокруг кишели враги и моим хозяевам угрожала вполне реальная перспектива следующим же утром болтаться подвешенными за челюсть на крюк. Мои риски, безусловно, были куда меньше.

Около одиннадцати вечера настала пора прощаться, поскольку я чувствовал, что мое присутствие угрожает безопасности моих хозяев, которые и так пошли на многое. Ничего больше для нашего общего дела я сделать не мог. На самом деле сенусси не только рисковали сильнее, чем я, но и, по сути, выполнили всю работу. Успех, которого мы в итоге достигли, – их заслуга. Птичка и верблюд, которых я не видел четыре дня, ждали меня у задних дверей дома Али. Мы с Омаром попрощались и уехали в ночь. Мы пересекли Мартубский обход перед закатом, на следующий день взяли правее и вскоре после полудня приехали на место, где я оставил свой лагерь в вади Саратель.

Но лагеря мы не нашли. На случай засады мы, не останавливаясь, проехали мимо, как будто тут нас ничего не интересовало, объехали вади по широкому кругу и, убедившись, что в округе никого нет, вернулись и спешились, чтобы выяснить, что случилось. Все было подчищено, мы не нашли даже брошенной спички. Омара озадачили следы двух незнакомых верблюдов, но я решил, что на них ехали Чепмэн и его ливиец.

Омар хотел отправиться по следу, который уходил на запад, но я понимал: если это действительно Чепмэн, то он накрутит множество петель (со свойственной ему хитростью) и мы попусту потеряем время. Мне пришло в голову спросить у Мухтара, не знает ли он, куда делся наш отряд. Мухтар, однако, тоже куда-то откочевал, и нам пришлось ехать почти до Бир-Белатера, прежде чем мы встретили араба, который рассказал нам, что Чепмэн вернулся из «Дурсаленда» два дня назад с группой беженцев и счел за лучшее перенести лагерь в вади Аль-Фадж, где-то к северу от Амур-аль-Фаджа. Мы немедленно выехали, проделали путь длиной почти в двадцать пять километров, напоили животных в вади Рамла из колодца Бир-Семандер, поспали до рассвета в вади Аль-Фадж, нашли следы Чепмэна и через полтора часа въехали в его лагерь.

Следующие три дня я в основном спал. На пятый день после моего возвращения из Дерны вечером один араб из обейдат, шатры которого стояли в нескольких километрах от нас, приехал к нам в лагерь, подошел ко мне и, поприветствовав, сказал: «Они прибыли». Я позвал Чепмэна, и мы поехали туда. Вскоре мы нашли пятнадцать или двадцать человек, лежавших вповалку вокруг костра, – первую партию сбежавших заключенных. Дорога их настолько вымотала, что ни один не выказал по отношению к нам никакого интереса. Это меня несколько задело! Оказалось, неутомимые арабские проводники заставили их преодолеть больше семидесяти километров всего с одним часовым привалом. Никто никогда не готовил этих пленников к подобным подвигам, последние шесть недель они вели малоподвижный образ жизни и впроголодь питались в лагере; более того, решаясь на побег, они полагали, что их цель «довольно близко». А вот их подтянутые и довольные собой проводники с нетерпением предвкушали щедрое вознаграждение (и тут же его получили).

Мы угостили наших новых друзей лебеном и чаем, поскольку они были слишком слабы, чтобы есть, и оставили их отсыпаться до утра. Потом они на стертых негнущихся ногах доковыляли до нашего лагеря.

Наши новобранцы были в основном из Южной Африки плюс несколько англичан. Придя в себя, они простили нас за, как они выразились, прискорбный розыгрыш. Парни оказались жизнерадостными, чрезвычайно изобретательными и были вполне способны позаботиться о себе. Один из них, лондонец, и вовсе не был военнопленным. Полгода назад при отступлении он получил ранение в колено и отстал от товарищей. Какой-то араб подобрал его и привел в свой дом в вади Дерна. Он раздобыл бинты, рана постепенно заживала. Как только лондонец смог двигаться, его отправили в другой дом, потом в пещеру, потом в еще один дом и так далее. Ни разу он не оставался на одном месте дольше чем на три дня. Приютившие лондонца арабы кормили его лучше, чем питались сами, – он даже умудрился растолстеть. Более того, они каждый день давали ему по семь сигарет, купленных у итальянских или немецких солдат. Я знал, что табак в Джебеле в дефиците, а потому не очень-то верил в такую щедрость. Но оказалось, что этот методичный по натуре парень вел дневник, куда записывал все, что получал от своих гостеприимных хозяев (питая слабую надежду однажды с ними рассчитаться), и в самом деле запись «сигареты – 7 шт.» мелькала там регулярно.

Теперь на наши плечи легли заботы о постоянно растущей семье. За первой партией беглецов последовали другие, Чепмэн привел с собой из путешествия беженцев-дурса, да и другие арабы продолжали приходить. Все они нуждались в питании и уходе до эвакуации в Египет. Сложнее всего дело обстояло с провиантом: собрав запасы со всех своих складов, я наскреб приличное количество муки, но всего остального не хватало. Мы очень тщательно планировали наш и без того скромный рацион. Я купил несколько козлят и овцу у наших соседей (которые тоже жили отнюдь не в роскоши) и отправил людей в Дерну за фруктами, свежими овощами и сигаретами из немецких и итальянских армейских пайков. По-настоящему мы никогда не голодали, но я тратил столько времени на вопросы пропитания нашего отряда, растущего день ото дня, что даже месяцы спустя просыпался по ночам из-за того, что подсчитывал в уме продукты.

Деньги тоже подходили к концу. Пришлось продать всех наших животных, кроме Птички и двух верблюдов. Затем я начал выдавать долговые расписки. В конце этой эпопеи я задолжал больше полумиллиона лир (в основном это касалось жалованья). Но мне удалось выплатить все эти долги за один крайне примечательный день.

Чепмэн и я с самого начала приняли мудрое решение: мы жили отдельно, каждый под своим деревом на расстоянии двести – триста метров. Благодаря этому мы никогда не бесили друг друга. Каждые два или три дня он подходил ко мне и торжественно спрашивал: «Не соблаговолит ли майор пожаловать отужинать с коллегой-майором сегодня в семь?» А на другой день его приглашал я. На наших ужинах мы делились тщательно сберегаемыми заначками: половиной плитки шоколада, баночкой крабовых консервов, полудюжиной свежих виноградин из Дерны. Однажды к стандартному набору из хлеба и тушенки мы добавили две маленькие сырые луковицы – подлинная роскошь.

Каждая группа нашего отряда стояла отдельным лагерем: южноафриканцы, радисты, дурса, барази и обейдат. Все мы мирно сосуществовали в нашем вади.

Последнее зарядное устройство для батарей радиостанции приказало долго жить. Однажды ночью мы услышали по Би-би-си объявление о падении Мерса-Матруха, и больше ничего. А самое последнее сообщение мы получили из Каира, в ужасном качестве. Потратив три дня на дешифровку, мы разобрали в этой путанице только одно предложение: «Храни вас Бог». Звучало не слишком оптимистично. (Лишь оказавшись в Египте, мы узнали, что услышали всего лишь составленный каким-то чересчур эмоциональным идиотом ответ на наше сообщение о прибытии первой партии беглых военнопленных.)

Оставшись в изоляции, мы с Чепмэном решили, что пришла пора самим позаботиться о своем будущем. Предполагая, что Египет пал, мы видели два варианта развития событий. Либо прятаться в «Дурсаленде», возможно, на протяжении нескольких лет, что, как выяснил Чепмэн во время своего последнего путешествия, чревато серьезными проблемами. Либо пройти почти семьсот километров на юг к оазису Куфра, откуда можно попытаться попасть в Судан, который, как мы надеялись, все еще находился в руках британцев. Мы решили, что если патруль LRDG не появится в назначенное время, то мы воспользуемся вторым вариантом. Караванный маршрут на Куфру начинался в оазисе Джалу, где теперь стояли итальянцы. Нам предстояло двинуться по обходному пути, в том числе проехать двенадцать дней верхом на верблюдах без доступа к воде. Я связался со старым Мусой, моим другом из Бальтет-аз-Залака, который взялся подготовить верблюдов к долгому и опасному переходу. Он обещал, что управится за два месяца, но настоятельно рекомендовал отложить отъезд до зимних холодов.

Два сведущих в технике южноафриканца вызвались разобраться с зарядным устройством и попытаться оживить радиостанцию. Бензиновый мотор устройства оказался в порядке, но динамо-машина полностью выгорела. Кто-то вспомнил про сломанный итальянский мотоцикл, брошенный где-то в районе дороги Хармуса – Мехили. Мы отправили туда разведчиков, через четыре дня они вернулись со снятой с мотоцикла маленькой динамо-машиной, которая выглядела вполне работоспособной. Южноафриканцы соорудили деревянную раму, на которой закрепили двигатель от нашего зарядного устройства и итальянскую динамо-машину. Части оборудования соединялись ремнем, сделанным из полосок кожи, которые мы также собрали из того, что бросили итальянцы. Однажды утром я наконец услышал фырканье мотора и подошел посмотреть. Южноафриканцы буквально сияли от гордости. Динамо-машина крутилась, более того, давала необходимое напряжение. Здесь сработало чистое везение – никто не знал, какая скорость вращения нужна. Оставалась еще одна загвоздка. Динамо-машина, работающая на ременном приводе, была оснащена шкивом, а вот мотор – нет, поэтому ремень постоянно слетал с его оси. Чтобы избежать этого, пришлось установить два ограничительных штыря, но мягкая кожа перетиралась о них за пять минут с небольшим. Наши инженеры не унывали, они нарезали несколько десятков ремней и сразу устанавливали новый, как только старый приходил в негодность. Процесс, однако, оставался небыстрым, поскольку каждый ремень сначала требовалось сшить. В лучшем случае система работала пятнадцать минут из часа. Южноафриканцы возились с ней день и ночь, и на третьи сутки им все-таки удалось оживить наши дохлые батареи. Но включать радиостанцию мы пока не решались. И тут работу наших инженеров пришлось прервать.

Глава IX

Прятки

Шейх Али ибн Хамид верхом спустился в наш вади. Возле дерева, под которым сидел я, он осадил кобылу и спешился. Мы по-братски обнялись. Я не видел его с самого съезда шейхов в Каф-аль-Ксуре – с тех пор, казалось, прошла целая жизнь. Зная осторожность Али ибн Хамида, я совершенно не ожидал его здесь увидеть, особенно при свете дня. И особенно теперь, когда все надежды на скорое освобождение Киренаики угасли.

Он сразу перешел к делу:

– Племянник Абдул Кадира ибн Бридана, Абдул Азиз ибн Юнус, с которым ты с самого начала не стал работать (и я знаю, на то имелись причины), был смертельно оскорблен твоим недоверием. Некоторое время назад этот озлобленный дурак решил заделаться басас – соглядатаем. Он написал генералу Пьятти, потом несколько раз упорно пытался с ним встретиться, утверждая, что в Джебеле действуют британские офицеры с радиостанцией. Пьятти посмеялся над ним и грубо прогнал. Генерал прекрасно знал о положении дел на вверенной ему территории: все англичане отбыли в Египет, из которого их скоро тоже выдавят, – и он не собирался выслушивать вздорные истории каких-то там шейхов, мол, пускай своими делами занимаются. Так что домой Абдул Азиз вернулся, затаив в своем сердце еще большую злобу. Потом, десять дней назад, не знаю почему, Пьятти послал за Абдул Азизом и спросил, правда ли тот знает, где скрываются британские офицеры. «Да, – сказал Абдул Азиз. – В вади Рамла». Тогда генерал Пьятти вызвал меня, шейха Абдул Джалиля ибн Тайиба, моего родственника, и прочих шейхов обейдат, – продолжал Али ибн Хамид. – Он сообщил нам, что Абдул Азизу ибн Юнусу известно об английских офицерах в вади Рамла. Все мы поклялись, что во всем Джебеле не сыскать ни одного британского офицера. В прошлом, может быть, появлялись один или два, когда английские окопы располагались у Газалы, но с тех пор даже слухи о таком немыслимы. Пьятти сказал, что наше дело – знать, а не собирать слухи и он намерен решить вопрос раз и навсегда. Сюда отправится моторизованный патруль с заданием найти вас. Я, Абдул Джалиль и Абдул Азиз будем с ними, мы выдвигаемся из Мехлили завтра в полдень. Если вас найдут, нас с Абдул Джалилем повесят. Если нет, у Абдул Азиза могут начаться проблемы.

– Храни тебя Аллах, – сказал я. – Пусть у Абдул Азиза, а не у вас. Что нам теперь делать?

Мы выбрали новое убежище. Али ибн Хамид уехал, пообещав каждую ночь присылать гонца с новостями об итальянском патруле. Мы погрузили свою поклажу на верблюдов, замели следы и ушли, оставив двух арабов в дозоре на Зумлат-ан-Навамисе, приметном холме, у которого намечалась наша встреча с LRDG. Мы передали им просьбу задержать патруль, если тот появится, пока опасность не минует.

В течение следующих пяти дней мы играли в прятки с итальянским карательным отрядом. Каждый вечер, как мы и договаривались, прибывал гонец и предупреждал нас о маршруте на следующий день. Исходя из полученных сведений, мы меняли стоянку. Конечно, у нас была фора, но мы все равно рисковали: итальянцы передвигались на грузовиках, а мы толпой из пятидесяти с чем-то человек шли пешком, оставляя за собой заметный след. К тому же наши перемещения ограничивала необходимость за ночь добраться до одного из четырех действующих колодцев в округе, потому что запас воды больше чем на день мы с собой унести не могли. Итальянцы по своей наивности рассчитывали найти нас в одном из основных вади, где кусты и пещеры позволяли надежно спрятаться. Эти русла они и прочесывали, ну а мы выбрались на плоскогорье. Слегка волнистая поверхность земли, покрытая гравием, камнями и изредка колючками, не подходила для укрытий, наш лагерь был заметен издалека. Машины смогли бы проехать по плато, так что если бы итальянцы выбрались из вади, то вполне могли бы поймать нас. Но благодаря удачному сочетанию работы наших друзей, которые выступали проводниками патруля, и незадачливости самих итальянцев нам удалось избежать их пытливого внимания, хотя на третий день они подобрались так близко, что мы слышали рокот моторов где-то в глубине вади. На пятую ночь шейх Али ибн Хамид сообщил, что итальянцы объявили вади Рамла зоной, зачищенной от противника, и уехали на запад, так что он рекомендовал осесть именно там. Мы нашли глубокую кустистую лощину, в которой устроились в тени, наконец-то вытянув усталые ноги, а наши южноафриканские инженеры снова взялись за оживление батарей радиостанции.

Итальянский патруль отправился восвояси. Абдул Азиз ибн Юнус хотел увязаться за ним, но генерал Пьятти приказал ему вернуться к своим шатрам, а Али ибн Хамид проследил, чтобы приказ был исполнен. Через месяц Абдул Азиза нашли с перерезанным горлом. Подходящая смерть для басас.

На третье утро нашей передышки, пока сержант докладывал мне, что радиостанцию наконец можно попробовать включить, с вершины одного из холмов прибежал дозорный араб и сообщил, что слышал шум моторов в юго-восточном направлении. Потом появился еще один с сообщением, что неизвестные грузовики заруливают в вади, примерно в трех километрах от нас. Приказав всем укрыться, я пошел к Чепмэну, который устроился возле удивительно пышного и высокого куста. Когда я пришел, он брился. Выслушав новости и взглянув на непривычный томмиган в моих руках, он невозмутимо спросил:

– Мы что-нибудь можем сделать?

– Нет, – ответил я, с горечью подумав о полусотне безоружных людей на нашем попечении.

– Вот-вот. Так что я добреюсь, – сказал Чепмэн и улыбнулся сквозь мыльную пену.

Отложив оружие, я уселся у входа в жилище Чепмэна. Все наши люди спрятались и затаили дыхание, но вокруг валялось достаточно мусора, чтобы его заметил даже самый невнимательный итальянец. Теперь и мне было слышно, как грузовики скрежещут по влажному песку на пониженной передаче. Затем сквозь ветки я увидел, как первый из них показался из-за поворота, неожиданно близко. Я поднялся и пошел навстречу, чтобы остановить его. Если нам суждено сдаться, сделаем это степенно и с достоинством, без стрельбы и выкуривания людей из их убежищ. Грузовик подъехал ближе, и я узнал его: полуторатонный «шевроле», в нем пять ухмыляющихся бородачей – LRDG. Они затормозили, Хантер спрыгнул мне навстречу, и я пожал его руку, делая вид, что знал, кто к нам едет. Чепмэн как раз вышел из своего шалаша, закончив бриться.

Хантер и семь его грузовиков приехали на два дня раньше срока. Обеспокоенный нашим радиомолчанием, он подумал, что мы попали в беду, и поспешил к Зумлат-ан-Навамису, где встретил двух наших арабских дозорных, которые проводили его к лагерю.

Он привез хорошие новости: противника остановили и измотали у Эль-Аламейна. Паника в наших рядах закончилась после назначения нового командующего 8-й армией, и теперь войска рвались в атаку. Разрабатывалось множество планов, но точно он знал только то, что планируется задействовать LDRG, да еще что кто-то сказал: «Если Попски все еще жив и на свободе, то для него есть работа».

Воодушевленный такой перспективой, я решил не убеждать Хантера возвращаться в Египет без меня и с легким сердцем оставил трон Джебеля. Думаю, мои подданные-сенусси не сильно горевали из-за моего отъезда – наоборот, радовались, что можно будет на время перестать ежедневно печься о нашей безопасности. Я заверил их, что вернусь до зимы, а их страна обязательно будет освобождена; как ни странно, они мне поверили; что еще более странно, все вышло именно так, как я сказал.

Однако прежде чем уйти, я хотел подчистить концы и оставить все в надлежащем порядке. Мы созвали всех наших кредиторов, которые успевали приехать, и назначили представителей для всех остальных, чтобы с помощью привезенных Хантером денег рассчитаться со всеми долгами. Птичку, мою белую кобылу, я отправил Али ибн Хамиду, моему дражайшему другу среди сенусси, чья тайная и могущественная поддержка обеспечила все мои успехи.

Старого ученого шейха из дурса, протеже Чепмэна, я назначил главным бухгалтером и кассиром. Мы проработали с ним вместе тридцать шесть часов, сначала разбираясь со счетами, а потом составляя инструкции и поручения. Я оставил немного провизии и назначил новое место встречи на случай, если из лагерей у Дерны сбежит кто-то еще.

Солдаты 9-й австралийской дивизии у трофейной итальянской 47-мм противотанковой пушки. Бои при Эль-Аламейне

Следующим вечером все мы залезли на грузовики Хантера и поехали в сторону Сивы. По пути, однако, мы получили приказ держать курс на Куфру, поскольку Сива эвакуировалась. Поэтому нам пришлось заехать в Хатиет-аль-Атла, скопление колючек и кустов к северо-западу от Джагбуба, где располагался секретный склад LRDG. Заправившись и захватив продуктов, мы отправились через песчаное море в шестисоткилометровый переезд до Куфры.

Плохо помню это путешествие: я провел за линией фронта больше пяти месяцев, и мой разум охватила «лихорадка Джебеля». В голове крутились только проблемы и обязанности последних месяцев, ничто в мире больше меня не волновало. В Куфре мне пришлось задержаться на один день, прежде чем на самолете преодолеть еще больше тысячи километров до Каира. Вечером я приземлился в Алмазе и на такси сразу поехал с докладом в штаб Ближневосточного командования. Оставив свое снаряжение прямо на пороге, я вскоре с досадой понял, что к восьми часам вечера все разошлись по домам и меня уже никто не ждет, а вежливый и заботливый дежурный офицер не счел мое дело настолько срочным, чтобы звонить своему бригадиру в Тарф-клуб. Вместо этого он посоветовал мне отправиться домой, принять ванну, выпить, хорошенько отдохнуть и возвращаться с утра. Я сдался, хоть и чувствовал себя неловко: вдруг из-за моей слабости под угрозой окажется исход всей войны?

Часть третья

Джейк Изонсмит

Глава I

Дрейк и Морган

На следующий день я получил урок смирения. Причудливое помещение штаба, в котором решалась моя судьба, полностью обновили со дня моего последнего визита полугодовой давности. Более того, за это время штаб успел переместиться в Палестину, а потом обратно в Каир, по дороге теряя документы. В итоге, когда я явился в штаб, никто там меня не знал, никто обо мне не слышал и никому не было до меня ни малейшего дела. Казалось, само мое существование всех изрядно бесило. В итоге меня попросили зайти через пару дней, когда они изучат груду сваленных в подвале папок. В назначенный день самодовольный майор с ехидным удовлетворением сообщил, что теперь вопрос прояснился: мое подразделение ливийских коммандос расформировано несколько месяцев назад, следовательно, майор никакой ответственности за мою дальнейшую судьбу не несет. А кто несет, он не знал. Тут я обрушил на него все оскорбления, какие только вспомнил: упомянул маменькиных сынков, трусливо прячущихся в тиши каирских кабинетов, усомнился в его происхождении, честности, трезвости и рассудке, пригрозил ему военным советом, Черчиллем, самим королем и наконец, спустившись на землю, – непосредственным начальством. Тем временем в кабинет, привлеченный шумом, как раз заглянул его начальник, симпатичный полковник с равнодушным лицом и утонченными манерами. Его, похоже, позабавили мои проклятья и замешательство неприятного майора. Мы вышли прогуляться в садик за зданием штаба.

– Оставьте вы Микки в покое, – сказал полковник. – От него вы ничего не добьетесь. Да и от меня. Администраторы из нас не лучшие. А давно ли вы видели своего короля?

– Простите?

– Знаете, я с ним учился в школе. Хороший парень, и не подумаешь, что бельгиец. Не самый сообразительный – весь ум достался его брату Шарлю, – зато хороший наездник. Арчи думает, я на него немного похож внешне. Мне так не кажется, а вы что думаете?

– Нисколько, – заверил я его и тут же попробовал вернуться к теме разговора, спросив: – К какому подразделению Ближневосточного командования вы относитесь?

– Боюсь, сейчас это не вполне ясно. Тут в последнее время происходит кое-какая реорганизация. А когда он бывает в Англии, обязательно заезжает к моей матери, хоть на денек. Что ж, приятно было познакомиться. Желаю успехов!

Ощущая себя сиротой, никому не известным и не нужным, я попрощался с этим фанатом бельгийской династии и отправился блуждать по штабу Ближневосточного командования в поисках покровителя. В конце концов меня занесло в какой-то недавно созданный отдел, который, как я понял, занимался операциями во вражеском тылу. Его возглавлял совсем юный полковник Шэн Хэккетт, бойкий и остроумный кавалерист невысокого роста. Он слышал обо мне и встретил меня по-дружески. Мои расстроенные чувства помешали мне достойно ответить на его подшучивания. Вместо этого я принялся изливать обиду:

– Пять месяцев операций… Возвращаюсь и узнаю, что мою часть расформировали, у меня никакого назначения и уже четыре месяца как не платят жалованье.

– Ой, Попски! – Шэн Хэккетт забил своими короткими ножками, откинулся на спинку кресла и расхохотался. – Вы исчезли в пустыне по своим частным причинам. Завели свою частную армию и ради собственного удобства ушли на частную войну, не получая никаких приказов, а теперь вам вздумалось вернуться и вы рассчитываете, что правительство Его Величества оплатит ваши развлечения?

Моя угрюмая самоуверенность тут же растворилась, последний угар «лихорадки Джебеля» выветрился, и ко мне вернулась способность к разумному поведению.

С Шэном Хэккеттом мы оказались родственными душами. К любой задаче он подходил изобретательно и никого не воспринимал слишком серьезно: я со своей тяжеловесной дотошностью всегда стремился к чему-то подобному (тщетно). Шэн предложил мне принять участие в одном из планировавшихся рейдов. А по возвращении мне нужно будет, рассуждал Шэн, создать собственный отряд, чтобы действовать согласно той тактике, которую я описал в рапорте, когда-то отправленном из Джебеля. Меня удивило, что он его, судя по всему, прочел.

Итак, я увидел бедлам операционного планирования во всей красе. В конце августа 1942 года ожидалось наступление Роммеля на позиции 8-й армии под Эль-Аламейном; операции, в которых меня задействовали, проводились, чтобы нарушить коммуникации врага на линии Бенгази – Тобрук и помешать снабжению во время битвы. То, насколько беспечно в Каире подходили к делу, казалось мне просто неприличным: на десять процентов планирования приходилось девяносто процентов принятия желаемого за действительное. К военным вопросам я относился очень щепетильно и считал себя экспертом; кроме того, был страстным поклонником LRDG и даже помыслить не мог, чтобы какое-то иное подразделение имело право действовать в пустыне – нашей пустыне.

Кабинеты штаба Ближневосточного командования, занятые 4‐м оперативным отделом разведки, переполнял мальчишеский задор: зеленые юнцы придумывали безумные схемы по уничтожению Роммеля и Африканского корпуса вермахта. Располагая несколькими сотнями человек, вряд ли вооруженных чем-то посерьезнее трубочек для стрельбы горохом, эти стратеги намеревались захватить всю Киренаику от Бенгази до Тобрука и лишить вражеские войска под Эль-Аламейном тылового обеспечения – видимо, предполагалось, что все немцы на фронте тут же помрут от испуга. Джон Хейзелден, мой ровесник, который, казалось бы, должен был что-то понимать, проявил себя мальчишкой похлеще прочих. Он планировал, что в Тобрук въедут восемьдесят солдат (преимущественно коммандос) под видом британских пленных, с томмиганами, спрятанными под шинелями. Немецкие евреи в форме солдат вермахта повезут их на трех грузовиках, изображая конвой. Так они без труда минуют дорожные посты, не вызвав никаких подозрений, в сумерках проникнут в порт и захватят береговые артиллерийские батареи. На рассвете британский флот высадит с двух эсминцев и нескольких торпедных катеров десант, который возьмет под контроль и удержит весь порт, освободив четыре тысячи наших пленных. А что произойдет дальше, оставалось неясно.

Хейзелден хотел, чтобы я присоединился к его предприятию: мы обсудили план, и я понял, что провизией и боеприпасами он рассчитывает разжиться уже в Тобруке.

– Не глупи, – сказал он. – Ничего не сорвется. В Тобруке всего полно.

В авантюру Хейзелдена я решил не ввязываться и сообщил ему, что предпочту отправиться в Дерну, окрестности которой знаю гораздо лучше. В итоге рейд на Дерну, который готовила LRDG, отменили, но я добился перевода в рейд на Барку, тоже с моими друзьями. Чуть позже я о нем расскажу. Кроме того, на ту же ночь 13 сентября 1942 года намечалось еще несколько атак: LRDG – на аэродром Бенины, Сил обороны Судана – на Джалу, Стирлинга с парашютистами SAS – на Бенгази. Последний план был особенно амбициозен. Предполагалось взять Бенгази силами двухсот человек, затем освободить из застенков шестнадцать тысяч заключенных, вооружить их трофейным оружием и удерживать город вместе с портом неделю, пока с Мальты не подоспеют корабли с десантом. Я возражал, что в застенках Бенгази военнопленных нет, – я точно знал, что все лагеря находятся гораздо южнее. Хорошо, тогда приведем их с юга!

За исключением рейда на Барку, все эти планы провалились. Отряд Хейзелдена въехал в Тобрук и был практически полностью уничтожен, уцелели только двое, а флот потерял два эсминца и несколько катеров. Стирлинг не сумел войти в Бенгази и отступил с потерями. До Бенины и вовсе не удалось добраться. А ведь трудно даже оценить, каким мог быть успех, если бы удалось добиться внезапности – единственного условия, на котором все строилось. Ночь 13 сентября 1942 года вполне могла обернуться кошмаром для врага, если бы неизвестные соединения неожиданно атаковали его коммуникации в пяти разных точках, разбросанных на участке протяженностью в четыреста километров. Немецкие и итальянские штабы завалило бы противоречивыми донесениями: отряд парашютистов на взлетной полосе аэродрома в Бенине, бронетанковая дивизия в Барке… Наступила бы сущая неразбериха. Однако, к несчастью, наших блестящих молодых офицеров слишком переполняли эмоции, чтобы держать язык за зубами. По вечерам, покинув штабные кабинеты, они собирались в каирских барах и клубах, чтобы еще раз обсудить свои ребяческие планы. К ним присоединялись друзья с советами, позаимствованными из детских книжек, которыми они всерьез зачитывались еще несколько лет назад. Мечтая превзойти Дрейка и сэра Уолтера Рэли, Моргана и буканьеров, они неустанно сыпали новыми идеями. Между тем вокруг взбудораженных юнцов собирались восхищенные левантинцы, и бармены напрягали слух, пока вроде бы равнодушно смешивали коктейли. А ночью прекрасные темноволосые сирийские девушки на смятых простынях внимательно прислушивались к словам своих белокурых любовников: военные планы мешались с простодушными возгласами неискушенной страсти. И ранним утром телефоны в Гезире и Каср-аль-Дубаре жужжали пронзительными левантийскими голосами, диктовавшими донесения на французском, итальянском и греческом с вкраплениями английских военных терминов и названий воинских подразделений. Каирцам нравилось впечатлять приятелей знанием военных планов, поэтому они спешили разгласить любые сведения, которые только им удавалось раздобыть. Среди них, неотличимый от прочих, присутствовал какой-нибудь итальянский агент, типичный левантинец за партией в бридж. Он хорошо устроился на совершенно непыльной работе. Никаких тебе игр с переодеванием, никакой охоты за секретными документами, никаких контактов с ненадежными сообщниками, ни риска, ни трат, ни трудов: просто сиди дома и отвечай на телефонные звонки. Множество увлеченных добровольных помощников, невольных и непрошеных, снабжали его добротным материалом для ежедневных отчетов, которые потом в виде шифровок отправлялись в эфир с тайного радиопередатчика на вилле в районе Пирамидс-роуд.

Как легко молва и постельные откровения становятся достоянием военной разведки, я убедился спустя год – в полночь 9 сентября 1943 года, через несколько часов после прибытия в Италию. Я зашел к командующему итальянской дивизией во Франкавилле, что на полпути между Таранто и Бриндизи. Пока генерал выбирался из постели, я болтал за бутылкой виски с одним из штабных капитанов, смышленым парнем, который когда-то занимал «разведывательную» должность в генеральном штабе в Киренаике. Он по памяти перечислил состав всех наших частей в пяти рейдах 13 сентября и сообщил, что все данные были у него собраны и разложены еще за десять дней до операции. Не получил он сведений лишь о маршрутах и времени выступления: за это отвечала LRDG, а там умели держать язык за зубами.

Глава II

Буффало Билл

Мы отправились в Барку из Эль-Файюма, не имея понятия, известен ли наш замысел врагу: меня не на шутку встревожили каирская бестолочь и их длинные языки, но я надеялся, что наша операция, полностью подконтрольная LRDG, оставалась секретной. Моя строгая концепция военных действий не согласуется с планированием, основанным на фантазиях; считая себя профессиональным солдатом (непонятно, на каком основании, мне ведь даже пострелять толком не довелось), я презирал любительский наскок зеленых юнцов, которые вскоре жестоко поплатились за свой неосмотрительный энтузиазм. Я был рад отдалиться от всего этого и снова отправиться в путь, проведя в Египте чуть больше недели. У меня и мысли не возникло, что после пяти месяцев во вражеском тылу мне, наверное, стоило бы отдохнуть подольше.

Своеобразным отпуском для меня стала сама экспедиция, в которую мы отправились: все мои обязанности заключались в сборе данных на местности, когда мы прибудем под Барку; кроме того, нами командовал офицер, которого я любил и которым восхищался. Джейк Изонсмит, бывший виноторговец из Бристоля, в ту пору носил звание майора и командовал батальоном LRDG. Это был открытый и простой человек, его прямота придавала уверенности смущенным умам. Взвешенная речь Изонсмита, смягченная легкой улыбкой, отражала внутреннее спокойствие, душевное равновесие и зрелое понимание жизни и смерти; она примиряла меня с действительностью и с самим собой, как ничья больше. Если его когда-либо и одолевали сомнения, он их умело скрывал. С ним все чувствовали себя в безопасности. Невозмутимый, бесстрашный, он поднимал наши жизни над суетой, в чистый мир духовных ценностей, где обязанности солдата ясны и приятны. Под его началом все выкладывались по полной, не беспокоясь об успехе. Чтобы командовать, Джейку не приходилось специально возвышать себя, поскольку исполнять его приказы мы считали за честь: мы словно присоединялись к увлекательному приключению, будто он владел неким тайным знанием, которое делало любой земной успех эфемерным, но придавало особую ценность самому стремлению. Важно было только следовать за ним с той же страстью. Изонсмит не любил пустословия и никогда не опускался до сплетен; в свою жизнь никого не пускал, и мы не знали, каким мыслям он предается в свободное время. Я служил ему преданно, как никому и никогда больше.

Джейк Изонсмит, майор, LRDG

2 сентября 1942 года мы выдвинулись из Эль-Файюма тремя группами (новозеландцы, родезийцы и гвардейцы) на двадцати трех машинах и взяли курс на Великое песчаное море – маршрут небывалой сложности, который мы выбрали, потому что никому в здравом уме и в голову бы не пришло, что мы туда сунемся.

Пески начались в Айн-Далле, и следующие пятьсот километров мы осторожно плыли на своих джипах и грузовиках по величественным дюнам. Один за другим простирались бесконечные барханы, каждый по полторы сотни метров, а то и больше, от подножия до гребня. Изгибы их были крутыми и четкими, на мягких склонах лежали резкие тени. Песчаные долины, некоторые до пяти километров шириной, тянулись между грядами дюн в направлении примерно с юга на север, абсолютно безжизненные, если не считать кустов с ярко-зеленой, мясистой, набухшей от влаги листвой, которые мы встречали раз в два-три дня – свежие, сверкающие и одинокие. Пейзаж, созданный ветром, очертаниями напоминает красоту горных снегов: как на альпийских пиках, на гребнях дюн ветер закручивает пыль, но в горах посреди снежных полей постоянно торчат грубые зубья скал, а в пустыне ничто не нарушает чистоту песчаной глади. Верхушки дюн белые, но с желтыми вкраплениями – другая белизна, чем у снега; а цвет подножий и долов разнится от масляно-желтого до нежно-розового: волнистые или идеально гладкие, по утрам они ярко раскрашены, а на полуденном солнце блекнут, становятся невзрачно-серыми. С самых высоких точек взгляду открывается бескрайнее переплетение хребтов, бритвенно-острые гребни кряжей, полумесяцы холмов, почти отвесные склоны, прорисованные с безупречной точностью. В природе нет ничего элегантнее песчаной пустыни.

Наш маршрут под прямым углом одну за другой перерезал гряды барханов: машины преодолевали их с великим трудом. А плоская поверхность таила опасность: когда машина плыла по ровной, как стол, долине, я вдруг чувствовал, что колеса вязнут, а безликая песчаная лента вдруг тормозит и останавливается. Оглядевшись, я видел, что другие машины справа и слева тоже увязли и только маленький джип майора, обогнавший нас, все еще ползет впереди. Джейк ориентировался в пустыне лучше многих из нас, он умел различать опасные участки песка там, где мы не замечали ничего. На ровной поверхности каждый экипаж освобождал свой грузовик самостоятельно. Под колеса подкладывали двухметровые стальные мостки, водитель осторожно управлял машиной, остальные толкали, и так, метр за метром, грузовик выбирался на твердую землю. А вот подъем на склоны и преодоление гребней требовали бесконечно больших усилий, и случалось, что всем трем группам вместе приходилось толкать одну машину через сложный участок. Мостки выкладывали в ряд, словно рельсы: впереди выжидали бойцы, готовые подложить новые мостки, если колеса начнут пробуксовывать. Искусство такого подсовывания требовало особой сноровки: те немногие, кто овладел им, ценились очень высоко.

Тяжело груженный джип с канистрами с топливом и водой по дороге на Барку. Джейк Изонсмит делает записи в тени машины

Многое зависело от выбора маршрута. К каждой новой гряде первым отправлялся на своем джипе Изонсмит и пытался преодолеть ее, прокладывая надежный путь до вершины. Твердые склоны обычно круты, а сыпучие и вязкие – пологи. Приходилось искать золотую середину. Кроме того, склоны, по которым мог подняться заполненный грузовик, часто практически отвесно обрывались за гребнем. Мы придумали гнать грузовик вверх по склону, а на вершине намеренно увязать в песке. Затем группа, заранее поднявшаяся на гребень, осторожно, буквально на руках ставила машину на спуск. Если увязнуть слишком рано, грузовик потом не удастся дотолкать наверх, а если слишком поздно, он пролетит по воздуху десять – пятнадцать метров. Это была долгая и выматывающая работа, но мы не падали духом, поскольку знали о трудностях и не рассчитывали на быстрое продвижение. Никто не расстраивался, если за день мы преодолевали всего двенадцать километров. Наоборот, мы радовались, потому что сумели ловко перетащить все машины через такую труднопроходимую гряду.

Я пересекал пустыню всего второй раз. Подозреваю, что мои спутники делали скидку на мою неопытность и, возможно, на возраст. В этой экспедиции меня прозвали Старым майором (в противоположность Молодому майору, Джейку Изонсмиту). Думаю, на меня взваливали куда меньше, чем полагалось, обязанностей по части рытья, перетаскивания и подсовывания железных мостков. К вечеру я не успевал полностью вымотаться и у меня оставалось достаточно сил, чтобы наслаждаться чистым великолепием этой земли.

Командир гвардейского патруля обаянию Изонсмита не поддавался. Однажды утром мы стояли у подножия высокой дюны. Новозеландцы во главе с Ником Уайлдером выдвинулись вперед, прокладывая трассу, а гвардеец с досадой бросил:

– К чему тратить столько времени? Джейк думает, что только он знает пески? Я сам найду дорогу!

Он рванул вперед на джипе, а его группа покатила следом. Возмездие наступило пугающе быстро: через полчаса над барханами в трех-четырех километрах от нас взлетели ракеты – сигнал бедствия. Гвардейский офицер помчался по неразведанному подъему и на максимальной скорости вылетел на острый, как бритва, гребень. Его джип кубарем полетел вниз по противоположному склону, придавив и самого водителя, и стрелка. Офицеру зажало голову, а стрелок сломал позвоночник и остался парализованным ниже пояса. Он умер через много месяцев в госпитале. Офицер же поправился без особого ущерба для здоровья, только лицо стало длиннее и у́же, чем прежде. Джейк, не проронив ни слова, дождался, пока сопровождавший нас военврач осмотрит пострадавших и оценит их состояние. Затем он отправил радиограмму, что двоих раненых нужно эвакуировать самолетом от Большого тура.

Большой тур, пирамиду в два метра высотой, перед войной насыпал Клейтон на западном краю Великого песчаного моря посреди голой пустыни. Пирамида служила постоянным ориентиром при операциях LRDG, а в нашем случае – еще и местом, где нас ждали бензин, вода и провиант, доставленные из Куфры. Оттуда же за четыреста километров прилетел самолет, чтобы забрать раненых. С первого раза пилот не нашел Большой тур, но на следующий день добрался до нас, и мы двинулись дальше. У нас в запасе оставались считанные часы, чтобы достичь Барки к 13 сентября.

12‐го, больше нигде не задерживаясь, мы двигались на запад вдоль южного подножия Джебель-Ахдара, чуть южнее Маравы, и вдруг наткнулись на свежий след танковых гусениц. Я заверил Изонсмита, что месяц назад, последний раз, когда здесь проходили мои люди, никаких вражеских танков тут точно не было. При обычном положении дел противнику не имело смысла перебрасывать танки в такую глухомань, почти в девятистах километрах от передовой. Я сказал: «Бармен в Cosmopolitan держал ухо востро».

Джейк промолчал, лишь загадочно усмехнувшись. Я подумал, что мы зря потратили силы на этот изнурительный рейд через Песчаное море. У немцев нашлись информаторы.

Наутро, 13 сентября, в вади, поросшем редким леском, в десятке километрах от Бении и в двадцати пяти на юго-восток от Барки, Джейк дал сигнал остановиться. Днем раньше нас покинул родезийский патруль, чтобы присоединиться к отряду Стирлинга западнее нас. Они собирались ударить по аэродрому Бенины. Оставшиеся пятнадцать машин мы рассредоточили по вади и замаскировали.

Согласно изначальному плану, мы рассчитывали прибыть на два дня раньше: два ливийских араба, которых я взял с собой, должны были отправиться в Барку и, встретившись там с соплеменниками, собрать сведения о противнике и принести их в наш лагерь, из которого в ночь на 13‐е мы собирались начать атаку. Из-за происшествия в Песчаном море мы оказались на месте слишком поздно, чтобы воплотить задуманное. Но присутствие танков тем более требовало собрать информацию о том, что же творится в Барке. Джейк решил отвезти моих арабов так близко к городу, насколько это было возможно при свете дня, а высадив их, вернуться в лагерь. Я дал арабам задание побыстрее собрать всю возможную информацию и в пять вечера того же дня явиться ко мне в Сиди-Селим, гробницу шейха, расположенную километрах в десяти от Барки. Я выдал им денег – пожалуй, больше, чем нужно. Небольшой запас времени, которым они располагали, вряд ли позволял вызнать что-то полезное, но другого выхода у нас не было.

Я остался в лагере и выслал разведчиков с заданием останавливать любых арабов, обнаруженных поблизости, и доставлять их ко мне. Цели мои были двояки: добыть информацию и одновременно не допустить, чтобы новость о нашем присутствии дошла до итальянцев. К обеду у меня собралось с десяток арабов, которые достойно приняли свое временное заключение. Один из них накануне побывал в Барке и подтвердил прибытие нескольких танков; а еще он слышал, будто в большом воинском лагере в Эль-Абьяре, расположенном в пятидесяти километрах к западу, сосредоточилось двадцать тысяч солдат.

Все утро оба наших отряда лениво чистили оружие и приводили в порядок снаряжение, а затем устроились спать в тени грузовиков. В три часа Изонсмит собрал всех под деревом и поставил задачи.

У противника, в основном представленного итальянскими частями, здесь был небольшой аэродром на окраине города, в двадцати пяти километрах от нас. Там стояли самолеты. А штаб располагался на главной улице города, в отеле. Гарнизон, каким бы он ни был, размещался в казармах за городом на дороге в Эль-Абьяр. Возможно, в распоряжении врага было несколько легких танков. А также легкие зенитные установки.

У нас – два патруля LRDG. В сотне километров к юго-западу, на окраине Бенгази, – британская рейдовая группа. А основные наши силы – под Эль-Аламейном, почти в девятистах километрах на восток.

План майора заключался в том, чтобы ближайшей ночью уничтожить самолеты на аэродроме и одновременно для отвлечения внимания ударить по штабу и казармам. В мою задачу входило в четыре часа дня отправиться на джипе в Сиди-Селим, дождаться возвращения моих арабов, разобрать принесенные ими сведения и быть готовым доложить обстановку по прибытии основных сил.

После ужина в шесть с четвертью, с закатом, два патруля под командованием Изонсмита выдвинутся в Сиди-Селим и прибудут туда к семи. Радиогрузовик патруля «Т» останется там, чтобы поддерживать связь со штурмовой группой Стирлинга в окрестностях Бенгази. Тут же будет находиться наш военврач Дик Лоусон, чтобы, в случае необходимости оказать помощь раненым.

В девять вся группа выдвинется из Сиди-Селима в Барку. На окраине надо будет разойдись: патруль новозеландцев двинет на аэродром, гвардейский – к казармам, а Попски с одним из грузовиков гвардейцев блокирует дорогу из города.

Для отставших была указана точка рандеву.

Когда Джейк закончил, я, используя карты, аэрофотоснимки и даже почтовую открытку, рассказал о городе и его зданиях, которые хорошо знал, в надежде, что это поможет парням быстрее сориентироваться в темноте. В Барке две улицы, построенные итальянцами, формируют Т-образный перекресток, и там, где они сходятся, располагаются площадь и железнодорожная станция. А вокруг этих двух улиц ветвится лабиринт переулков из арабских лачуг, каменных и глинобитных. Мы входим с левого конца горизонтальной черты Т. Штаб итальянцев располагается в середине вертикальной черты, а летное поле – у ее основания. Правая часть горизонтальной черты вела к казармам.

В четыре часа, когда солнце еще стояло высоко, мы с водителем сели в джип и покинули лагерь. Через четыреста метров мы выбрались из вади на бенийскую трассу, а затем свернули направо. Дорога через лес петляла по холмам. На очередном повороте водитель заорал: «Задайте им жару, майор!» Застигнутый врасплох (вот таким солдатом я был тогда), я вцепился в свой спаренный пулемет Vickers, наблюдая за летевшим навстречу мотоциклом с двумя итальянскими офицерами. Но не успел я нажать спуск, как они уже проскочили мимо нас. Мне оставалось только махнуть им рукой, весело крикнув: «Ciao!» Их мотоцикл заложил крутой вираж, когда они обернулись, чтобы ответить нежданному товарищу. В следующий миг они скрылись за поворотом. Вышло неплохо, но я подумал, что впредь нужно держать себя в руках и быстрее жать на гашетку: прошли те дни, когда надо было шпионить и таиться по канавам. За моей спиной были два патруля LRDG, а значит, я мог открыть огонь хоть по немецкой танковой дивизии, если бы она попалась мне на пути. Я бросил взгляд на моего водителя, он хранил невозмутимость.

Дальше по дороге, в Сиди-Рави, я увидел справа какой-то навес, похожий на пропускной пункт; он либо не охранялся, либо караул спал внутри. Поодаль виднелось несколько длинных низких бараков, мы притормозили, и я разглядел триполитанских солдат, ведущих на водопой лошадей, – все было сонно и мирно. Поддав газу, по узкому скалистому ущелью мы выбрались к Сиди-Селиму, белому мавзолею на обочине дороги, припарковали и замаскировали джип и стали дожидаться наших арабов. Я трижды прокричал по-совиному – вспомнилась Бума, – потом еще раз и еще, но их все не было. Как следует спрятавшись, мы ждали.

В шесть вечера на закате над нами со стороны Барки и прямо вдоль дороги низко пролетел самолет. Я опасался, что он заметит наши патрули, но те еще ждали полной темноты, которая наступала минут через сорок после заката, где-то без четверти семь. В половине седьмого вдали прозвучали несколько выстрелов. Затем воцарилась тишина. Мы перерезали телефонную линию, растянутую по столбам вдоль дороги на Барку, чтобы там не получили сигнал тревоги, а затем, выждав еще двадцать минут, в темноте двинулись по той же дороге к своим. Перед последним в ущелье поворотом, за которым находился пост в Сиди-Рави, поднялся переполох: из-за холма замелькали трассеры, донесся треск нескольких пулеметов. Мы свернули с дороги и, насколько получилось, забрались по склону, чтобы избежать недоразумений при появлении наших. Заметив их, я сразу подал сигнал фонариком, и Джейк мне ответил. Все было хорошо, мы вместе двинулись к Сиди-Селиму. На посту, который я застал безлюдным, Джейка остановил триполитанский солдат по имени Хамид, которого тут же обезоружили и связали. Выскочившего итальянского офицера застрелили, а затем Джейк выгнал всех из бараков и разбил их телефоны. От Хамида я узнал, что в лагере была и радиостанция, которую Джейку найти не удалось. В Сиди-Рави два грузовика столкнулись, и их пришлось бросить. У нас осталось тринадцать машин.

Я предложил Изонсмиту изменить план, чтобы не оставлять итальяно-триполитанский лагерь на пути отступления. Я знал дорогу из Барки, которая начиналась от поворота на Эль-Абьяр и вела в Бению, в обход триполитанцев. Джек обдумал мое предложение, но решил ничего не менять.

– План ночной операции должен быть самым простым. В Барке что-то может пойти не так. Отводить людей проще по маршруту, который им уже известен.

Теперь я понимаю, что он был прав, беспокоясь не столько о самой операции, сколько об отходе. После ночного рейда легко потерять управление людьми; попробуй собери их всех, если они не знают, как добраться до точки рандеву!

У Сиди-Селима мы в полной темноте дожидались десяти часов. Все это время я периодически ухал, как свихнувшаяся сова, но никакого ответа крик Бумы не получил – арабы-разведчики так и не объявились, и я не знаю, что с ними случилось.

В десять мы двинулись. Первым на полуторатонном «шевроле» шел Изонсмит, за ним я, затем оставшиеся машины гвардейского патруля, а потом новозеландцы на четырех грузовиках и одном джипе – их радиогрузовик с врачом остался у мавзолея. Мы ехали по дороге из Джердес-аль-Абида, которая после длинного подъема примыкала к шоссе Дерна – Барка в десяти километрах от нашей цели. В темноте Джейк съехал с колеи, и мы немного заплутали. Он включил фары, в их свете я увидел, как его грузовик проламывает деревянные ворота в чей-то сад, мелькнул двухэтажный бетонный дом, в окнах перепуганные безмолвные лица людей, простых итальянцев, и снова все поглотила тьма, мы пронеслись по огородным грядкам, будто бегущее в панике стадо, резко свернули вслед за Джейком налево и вернулись на дорогу.

На шоссе мы включили фары, рассчитывая прикинуться колонной противника, но в непривычно ярком свете чувствовали себя скорее туристами. По серпантину мы спустились на ровную дорогу, проходившую по невысокой насыпи. В свете фар по обеим сторонам шоссе показались два легких танка с итальянскими опознавательными знаками. Сердце подпрыгнуло у меня в груди. Джейк Изонсмит дал очередь из двух пулеметов. Я видел, как трассеры отскакивают от башен. Приблизившись, мы тоже открыли огонь. Я ждал, что сейчас меня разнесет на части, потому что стволы орудий, казалось, направлены прямо на нас, но мы промчались мимо, а они так и не выстрелили. За спиной раздался треск – это следовавшие за нами грузовики тоже открыли огонь по танкам. А потом все стихло. В ночной прохладе мы докатили до Барки.

Когда мы остановились на окраине города, там мерцали только редкие огни и слышались какие-то сонные звуки полуночной жизни. Ник Уайлдер со своими новозеландцами двинулся к аэродрому в объезд города, сержант Деннис повел гвардейцев через главную площадь к дороге на Эль-Абьяр, Джейк с водителем укатили по своим делам, а я остался на дороге с одним полуторатонным грузовиком и пятью гвардейцами. Они где-то раздобыли бутылку рома и уже основательно набрались; к моей досаде, когда я попытался остановить пьянку, они и ухом не повели. Отогнав грузовик с дороги, они продолжали пьянствовать и громко перешептывались. Свою примитивную речь они через каждые три-четыре слова подкрепляли бранью. Выходило что-то вроде: «Если эти, б…, танки пойдут по этой е… дороге, пристрелите меня на …, если мы сможем их остановить нашими е… пулеметами».

Я стоял на дороге, ожидая, что танки вот-вот нас настигнут. Вдали лязгали гусеницы, но они так и не появились. С другой стороны дороги из высокого строения доносился какой-то низкий гул. Я подошел туда и, заглянув через дверь, увидел хорошо освещенную мастерскую. Там несколько итальянцев в рабочих комбинезонах стояли за токарными станками; лица у них были бледными, разговоры велись шепотом, а руки двигались медленно, будто люди с трудом превозмогали наваливавшуюся сонливость. Я вернулся к дороге и уселся на камне, словно старик, который наслаждается вечерней прохладой на пороге своего дома.

С дальнего конца города донеслись звуки выстрелов, а небо осветилось заревом. Началось. Полетели трассеры, над аэродромом взметнулось пламя. Самолеты вспыхивали один за другим. Столбы красного дыма поднимались вдали, отмечая медленное продвижение Ника Уайлдера по взлетной полосе. Более отдаленная перестрелка донеслась слева, куда уехал сержант Деннис, а где-то рядом на главной улице раздались глухие разрывы ручных гранат. В мастерской погас свет, гвардейцы продолжали шепотом обмениваться ругательствами. Я воодушевленно подсчитывал новые вспышки на аэродроме, полагая, что Нику Уайлдеру будет интересно узнать, сколько самолетов сгорело по его милости.

Со стороны главной площади вырулила машина, посигналила фонарем и подъехала к нам. Это был Джейк, закончивший свои дела в городе: он неплохо развлекся и теперь довольно посмеивался, сбросив бремя командования. Джейк сомневался, что правильно нашел здание штаба, и попросил меня вернуться туда с ним. Мы проехали по все еще пустой главной улице и остановились у хорошо знакомого мне «отеля»: штабные кабинеты располагались на первом этаже, а выше жили офицеры. Мы хотели переполошить их, чтобы они думали о спасении собственной шкуры, забыв об обороне аэродрома, но в мальчишеском азарте от этой авантюры в духе Дикого Запада мы упустили из виду собственно военные цели. На наш громкий стук никто не отозвался. Тогда, высадив двери, мы бросились рыскать по комнатам, пока не нашли одинокого телефониста. Он вышел из комнаты, сел в углу, а мы забросили в аппаратную две ручные гранаты. Связист дал деру вместе с нами. На крыльце он отдал нам честь и зашагал по улице прочь; только отойдя метров на двадцать, вдруг бросился бежать. Потом мы принялись бросать гранаты в окна второго этажа и получили сдержанную реакцию в виде приглушенных криков и какой-то возни в темноте. «Я думал, хоть граната в постели их расшевелит». Но ни суматоха на аэродроме, ни наши собственные усилия никакого эффекта не возымели. Джейк отвел меня на небольшую площадь за отелем, где ранее обнаружил и повредил несколько грузовиков. Теперь мы их подожгли. Когда пламя хорошенько разгорелось, мы тихо доехали до конца длинной главной улицы, а затем, стараясь производить побольше шума, по ней же вернулись. Мы палили из пулеметов по домам, расстреливали из пистолетов двери и бросали на дорогу позади ручные гранаты. Когда мы во второй заход приближались к главной площади, над нами просвистел небольшой снаряд – первый ответ на провокацию. Остановив джип в темном переулке, мы увидели, как по дороге от Эль-Абьяра ползет танк и поворачивает на главную улицу. Наконец-то мы добились желаемого и, слегка сожалея о том, что вечеринка окончена, вернулись к грузовику, где ждали гвардейцы.

– Буффало Билл, – сказал я.

Джейк кивнул и еле слышно рассмеялся.

Всего через полчаса после того, как Ник Уайлдер отправился на аэродром, я насчитал в той стороне двадцать восемь взрывов, и там, судя по всему, развернулось настоящее сражение. Итальянцы лупили из установленных на крыше ангара пулеметов, периодически ухали их минометы. Без десяти час я насчитал уже тридцать два взрыва и заметил, что интенсивность огня снижается.

Добравшись до аэродрома, Уайлдер отворил оставленные без охраны стальные ворота, и вся колонна въехала внутрь. По воле случая им сразу же попался бензовоз, который моментально вспыхнул и очень кстати осветил место действия. Колонна ехала от одного самолета к другому, и каждый грузовик, проезжая мимо, выпускал по паре очередей. В замыкающей машине везли зажигательные бомбы. Если самолет не загорался от выстрелов, то в кабину пилота вручную закладывали бомбу, после чего грузовик догонял остальных. Аэродром был большой, а самолеты стояли на значительном расстоянии друг от друга, так что Ник постепенно объезжал территорию, поначалу не встречая вообще никакого сопротивления. Мы застали итальянцев врасплох. Разведка предупредила их о нашем рейде, но гарнизон не воспринял угрозу всерьез. На всякий случай у дороги поставили два танка, те самые, которые мы обстреляли при въезде в город, а больше никаких мер защиты предпринято не было. Как я узнал позже, они получали от своего командования слишком много тревожных сообщений из вышестоящего штаба и просто устали беспокоиться.

Ник провел на аэродроме около часа и разделался со всеми самолетами, какие только смог найти, после чего решил вернуться в точку рандеву, которое было назначено на час ночи у гвардейского грузовика. К этому моменту он уже был под плотным огнем крупнокалиберных пулеметов на крыше ангара, которые поддерживала пара минометов. Однако пока что ни люди, ни грузовики не пострадали. Выехав за ворота, Ник умудрился перепутать направление (думаю, свернул налево, а не направо), но быстро понял, что движется не в объезд города тем путем, которым приехал, а ведет свои грузовики по узкой главной улице Барки. В свете фар показались три легких танка, перекрывших дорогу, – их вызвали для защиты штаба после наших с Джейком мальчишеских забав. Два замыкающих танка так спешно рванули вперед, что нелепо столкнулись и заглохли; третий, ослепленный фарами, принялся стрелять наугад. Грузовикам не хватало места, чтобы развернуться под огнем, а оружия, способного уничтожить танк, у них не было, так что новозеландцы не могли ни отступить, ни отбиваться. Надавив на педаль газа, Ник Уайлдер с разгона направил передний грузовик прямо на танк. Полуторатонная машина подскочила и рухнула на танк сверху, превратившись вместе с ним в груду искореженного металла; солдаты из грузовика благополучно выпрыгнули и забрались в следующие машины, Ник занял место стрелка в джипе и возглавил колонну. Путь был свободен до самой станции, откуда доносились выстрелы. Колонна двинулась по улице, стреляя на ходу. На кольце перед станцией трассеры, которыми вел огонь Ник, ослепили водителя. Джип врезался в бордюр и перевернулся. Водитель вылетел из машины, а Ник потерял сознание прямо под ней, придавленный и облитый бензином. Экипаж шедшего следом грузовика поставил джип на колеса, а несчастного Уайлдера – не то бесчувственного, не то мертвого – уложили в кузов. Уже через минуту я увидел их – джип и два полуторатонных грузовика. Одна машина разбилась, протаранив танк, а еще одна, последняя в колонне, где ехали Кроу и еще четверо, отстала и больше не появлялась.

Ник Уайлдер, обсохнув от бензина, довольно быстро оклемался и, пока мы дожидались возвращения отряда сержанта Денниса, рассказал мне о своих приключениях в привычной отрывистой манере. Новозеландцы постепенно приходили в себя. Один раненый боец внезапно потерял сознание и сполз на землю. Мы столпились над ним, и кто-то промолвил:

– Бедняга Джимми умер.

– Черта лысого, я просто отдыхаю, – возразил мертвец, после чего с неожиданной бодростью вскочил на ноги. Мы все рассмеялись с радостью и облегчением.

Через минуту появился и Деннис. У него не хватало одного грузовика. Экипаж свернул не туда и утром принял бой, о котором я узнал только через пять лет от очевидца-итальянца. Его рассказ я приведу в конце следующей главы.

Деннис устроил в казармах настоящий переполох. Его бойцы кружили вокруг бараков, швыряли гранаты и стреляли по окнам. Они блестяще справились с задачей отвлечь итальянцев от атаки на аэродром.

Мы сделали свою работу и отправились к мавзолею Сиди-Селим, где нас ждали грузовик с радиостанцией и доктор Лоусон. Я опасался, что два танка все еще караулят нас в темноте, а потому вел машину очень осторожно, пока наконец мы не выехали на вершину холма, так и не встретив противника. Затем мы свернули с шоссе на дорогу к гробнице, и Джейк Изонсмит поспешил к передатчику, чтобы связаться с отрядом SAS Дэвида Стирлинга в Бенгази. Однако радисты безуспешно стучали ключами, и мы заподозрили, что наши соседи попали в беду – так оно в действительности и оказалось.

В три часа ночи к Сиди-Селиму, где мы ждали хвост нашего отряда, приехал сержант Деннис с известием, что последняя машина гвардейцев вылетела с дороги и перевернулась. «Они напились, – подумал я, – и заслужили то, что с ними случилось». Я бы списал их со счетов, но Джейк Изонсмит, не выражая недовольства их поведением, отправился со мной к месту аварии.

Точно так же, как и я, он знал, что если мы оставим разгильдяев на произвол судьбы и немедленно прикажем отряду выступать, то за оставшиеся два часа темноты успеем достаточно углубиться в пустыню и, когда вражеские самолеты (их вызовут из Бенгази на разгромленный аэродром в Барку) поднимутся в воздух, им нелегко будет разыскать наши уцелевшие машины за грядами дюн посреди песчаного бездорожья. Часовая задержка могла превратить успешное отступление в катастрофу. Но Изонсмит сознательно шел на риск: наверное, среди нас всех только он не согласился бы бросить слабаков, которые попали в беду по собственной вине, ради спасения своих лучших людей. Джейк выполнил все задачи, которые ставил перед собой в этой операции, но этого ему было мало: он бы счел свою миссию проваленной, если бы не пришел на помощь самым неопытным и беспомощным участникам рейда. Его правила были немного не от мира сего, но я с некоторым смирением признавал абсолютную непререкаемость моральных принципов этого человека.

Когда мы подъехали, гвардейцы угрюмо сидели возле перевернутого грузовика среди рассыпанного по земле хлама. Мы зацепили трос за днище и потянули его своей машиной. Грузовик качнулся и встал колесами на дорогу. Быстро закинув снаряжение в кузов, мы покатили к Сиди-Селиму, откуда вместе с основным отрядом отправились в обратный путь. Первые лучи солнца пробивались сквозь ночной мрак, когда наша колонна въезжала в скалистое ущелье перед итальянским постом, который Джейк обстрелял накануне вечером. Когда мы приблизились к скалам, я увидел по обе стороны дороги вспышки и услышал треск пулеметов. Несколько трассеров, летевших, как мне показалось, прямо в меня, заставили пригнуться на сиденье (я ехал в грузовике слева от водителя), но гораздо больше невидимых пуль жужжали вокруг, ничуть меня не пугая. Я размышлял о том, какой психологический эффект производят трассеры, когда мою левую руку будто ударом кулака отбросило от борта, на который я опирался. Через долю секунды я почувствовал такой же удар в левое колено, а водитель громко охнул. Я взглянул на него. Он казался невозмутимым.

– Ранен? – спросил я.

– В ногу попало, – ответил он.

– Можешь вести?

– Пока нормально.

Он продолжал сосредоточенно вести грузовик. Я поднял левую ладонь: мизинец болтался на лоскутке кожи, текла кровь. В первый и единственный раз за всю войну меня охватила злоба. Захотелось поквитаться с той тварью, которая покусилась на цельность моего тела, оторвала мой палец. Я схватил пулемет, повернул его в сторону и ответил очередью на вспышки слева. Магазин опустел. Парень, сидевший позади меня, подал мне новый, и я снова и снова, переполненный яростью, жал на гашетку.

Чуть позже в предрассветном сумраке я заметил, что машина, ехавшая за нами, остановилась, и тогда мы тоже затормозили, поскольку действовало правило: если кто-то встал, прекращает движение вся колонна. Там сзади что-то случилось, и мы ждали, стреляя по вспышкам, которые уже побледнели в свете разгоравшегося дня. Вперед выскочил сержант Деннис на джипе. Он съехал с дороги и по широкой дуге покатил влево, к неприятельским баракам, ведя огонь из двух пулеметов. Настойчивое жужжание пуль поутихло, и мы тоже прекратили стрельбу, чтобы поберечь патроны. Подъехал Джейк и сообщил, что радиогрузовику пуля пробила шину.

– Еще ни разу я не видел такой быстрой замены колеса, – сказал он и, усмехаясь про себя, покатил дальше.

Наша неровная колонна снова пришла в движение и, свернув за поворот, скрылась от вражеской засады. У обочины я заметил двух триполитанских кавалеристов с лицами странного серого цвета. Неподвижно застыв, они таращились на меня во все глаза.

– Чем они намазались? Пылью? Пудрой? – спросил я у водителя.

– Кажется, они испугались, – ответил он. – Видишь, шевельнуться не могут.

Парализованные страхом, триполитанцы ждали смерти, но ярость уже покинула меня, поэтому я не тронул бедолаг. Хотя, пожалуй, стоило бы их пристрелить.

Еще через четверть часа мы добрались до места встречи, где Изонсмит встретил нас и проводил на позицию под деревом.

Я прохромал еще сто метров до дерева, под которым вел прием доктор Лоусон, и присоединился к другим раненым, ожидающим осмотра. Хотя, как мы выяснили, по нам почти пятнадцать минут с близкого расстояния били тридцать шесть пулеметов, не повезло только мне и моему водителю: остальных зацепило еще в Барке, но и там никто не получил серьезных ранений. Моему водителю, высокому гвардейцу, пуля аккуратно пробила икру насквозь. Теперь нога онемела, и он с трудом передвигался, но при этом сохранял невозмутимость. Мы все сидели прямо на земле, курили, перебрасывались шутками и спокойно наслаждались жизнью. Дик Лоусон, молодой веселый военврач с круглым лицом, наскоро осмотрел пациентов и сначала занялся теми, кому не требовалась сложная помощь, так что я оказался последним. Меня всегда интересовали чужие раны, поэтому и тут я предложил свои абсолютно бесполезные услуги врачу и его ассистенту. Я понимал, что, по правде сказать, путаюсь у них под ногами, но ночное воодушевление еще не покинуло меня и я не мог бездействовать.

Наконец все перебинтованные разбрелись, и подошла моя очередь. Дик Лоусон вколол мне в ладонь обезболивающее и сказал:

– Палец придется ампутировать. Не смотри. Это быстро.

Я послушно отвернулся с дурацкой мыслью, будто доктор устыдится, если я увижу, как он делает что-то неделикатное. Я почувствовал, как хрустнула кость под его инструментом, а позже обернулся и увидел, что врач уже накладывает швы на обрубок. Операция закончилась без боли. А в колене просто засели несколько мелких осколков, которые Дик извлек кончиком скальпеля. Нога даже не онемела.

Тем временем механики возились с двумя грузовиками, поврежденными под Сиди-Рави накануне вечером. Их забрали и притащили на буксире после того, как удалось вырваться из засады. Мы беззаботно и весело разбирали снаряжение, чистили оружие. Все думали, что в этой экспедиции драться больше не придется, и готовились к маршу до Куфры протяженностью больше тысячи километров.

Мы расположились на обширном холмистом участке, где повсюду росли кустарники и изредка попадались деревья. Не все машины находились в поле зрения. Услышав пулеметную очередь и несколько винтовочных выстрелов в ответ, я схватил томмиган и отправился выяснять, что произошло. Как оказалось, вдали проскакали галопом триполитанские кавалеристы и Джейк Изонсмит пустился на джипе в погоню. Именно он стрелял из пулемета. Я не находил себе дела, но и на месте мне не сиделось – похоже, обезболивающая инъекция в сочетании с утомлением после бессонной ночи затуманили мой рассудок. Мне померещилось, что кто-то прячется за кустами, и я, низко пригнувшись, с томмиганом в одиночку бросился туда. Чересчур шумно для настоящего индейца я продрался сквозь кусты и выскочил к новозеландскому грузовику с экипажем. Тут мне стало дико неловко, я увидел себя будто в зеркале: неуклюжий толстяк с перебинтованной рукой и коленом наскакивает, сбитый с толку, на своих же товарищей. Они меня тоже заметили, поэтому байка про Старого майора, который мчится на врага с оружием наперевес, еще не один месяц многих веселила.

Глава III

Ориксы

Вскоре, отогнав вражеских лазутчиков, вернулся Джейк Изонсмит. Он опасался, что всадники сообщат о нашем местонахождении вражеской авиации, а потому решил немедленно выдвигаться. Покончив с ремонтом двух машин, мы свернули лагерь. Поскольку мне предстояло снова ехать в джипе, я отправился забрать свою поклажу из грузовика, на котором ехал ночью. Бойцы, занятые спешной погрузкой, уже чем-то забросали мой спальник и рюкзак со всеми пожитками. Они убедили меня оставить пока свои вещи здесь, а забрать на вечернем привале. В джипе я проверил, что осталось: ботинки на резиновой подошве, носки, брюки и рубашка (все надето на мне), повязка и перевязь на левой руке, повязка на левом колене, армейский ремень с компасом, револьвер с патронами, бинокль, томмиган, книга «Потерянный рай» и фляга для воды. Обычно я старался следовать простому правилу – никогда не оставаться без походного мешка, – поэтому уступка гвардейцам, на которую я пошел, не давала мне покоя. Как позже выяснилось, переживал я не зря, поскольку очень скоро их грузовик сгорел.

Рассредоточившись на три с лишним километра по редколесным холмам, чтобы не стать легкими мишенями для авиации, мы двигались параллельными курсами на джипах и грузовиках. Солнце, поднявшееся уже высоко, грело наши озябшие конечности и уставшие тела. Довольные, что возвращаемся домой после успешной операции, мы сонно раскачивались на сиденьях. То и дело в памяти всплывали картины ночных событий, и тогда сонные глаза вспыхивали и раздавались самодовольные смешки. Всех объяли покой и благодушие.

Есть некоторое удовлетворение в ситуации, когда ты ранен, но ни для кого не стал обузой. Серьезных ран я избежал, мог сам о себе позаботиться и даже выполнять кое-какие обязанности, так что пострадавшим себя не считал. Окровавленная повязка на руке мне очень даже нравилась, а боль в ампутированном пальце вызывала интерес. Я видел, как он упал в эмалированный таз, но все равно ощущал жжение под отсутствующим ногтем. Меня наполняла бестолковая детская гордость – теперь-то я произвожу впечатление, – но главное удовольствие, которое приносили мне раны, заключалось в том, что они осязаемо и зримо свидетельствовали: удивительные приключения прошлой ночи и вправду со мной произошли. От недосыпа, легкого шока и анестезии я слегка клевал носом, но одного взгляда на левую ладонь хватало, чтобы удостовериться: это не сон, а явь.

LRDG на привале во время возвращения из рейда на Барку. В центре фотографии – Попски

Мы проехали несколько километров; в двадцать минут одиннадцатого до нас донесся гул низколетящих самолетов, и все машины разом остановились. Два CR.42, устаревших итальянских истребителя-биплана, на расстоянии метров восьмисот друг от друга пролетели над нашими машинами, затаившимися в низком кустарнике, почти скрылись за холмами, но развернулись и пошли назад. Они пронеслись прямо над моим джипом и не заметили его, но спикировали на радиогрузовик гвардейцев – именно там остался мой мешок. Сейчас он стоял позади меня на вершине голого холма. После третьего или четвертого захода истребителей я увидел, как над грузовиком поднимается черный дым: сначала тонкая струйка, затем густой клубящийся столб, освещенный вспышками рвущихся боеприпасов. Нашей машине связи пришел конец. Экипаж успел выбраться и невредимым добрался до другого грузовика.

Итальянские истребители (как я узнал много лет спустя, их вызвали из Эль-Абьяра, поскольку тридцать два самолета в Барке накануне ночью уничтожил Ник Уайлдер) улетели на север. Выждав минуту, мы без всяких приказов зашевелились и бросились искать укрытия. Спрятаться было негде, разве что в тени редких тонких акаций с небольшими кронами и почти прозрачной листвой. Мы натянули маскировочные сети, а через полчаса самолеты вернулись. Они приземлились в Барке, в двадцати четырех километрах от нас, вполне довольные успешной охотой, но, к нашему несчастью, итальянский командир, жестоко уязвленный ночным разгромом, в ярости отправил их обратно с приказом уничтожить все до единой машины и всех без исключения англичан из диверсионной группы. Самолеты ориентировались на столб дыма от горящего грузовика, который теперь остался в паре километров сзади нас, и принялись прочесывать местность, выискивая наши машины. Они обнаружили еще один грузовик и обстреливали его из пулеметов, пока тот не вспыхнул. Через пятьдесят минут самолеты улетели, чтобы заправить баки и зарядить оружие, а спустя двадцать минут снова вернулись. В таком строгом ритме они атаковали нас до конца дня.

В периоды затишья мы торопливо переставляли автомобили в новом порядке, отдельно прятали бензин и провиант. Когда самолеты возвращались, мы бросали машины и прятались поодаль. Мне и Уайлдеру эта тактика не нравилась. Мы предлагали Изонсмиту воспользоваться зенитными пулеметами и отбиваться. Но он уже не раз бывал в похожих передрягах, а потому возразил нам, что при таком подходе мы лишь раскроем противнику свое расположение и добавим к материальным потерям еще и людские. Вспоминая события того дня сейчас, я думаю, что он все же ошибался.

Где-то в половине второго я сидел, привалившись спиной к дереву, и читал «Потерянный рай». В десяти метрах слева под другим деревом расположился Джейк Изонсмит, тоже с книгой. С холмов вокруг нас поднимались пять огромных, разрастающихся кустов черного клубящегося дыма – признаки уничтожения нашей военной силы. В небе, то приближаясь, то удаляясь, кружили в поисках новых целей два итальянских самолета. Звук их моторов то нарастал, то стихал до глухого жужжания.

И вдруг мой разум сквозь барочное латинское многословие стихов Мильтона уловил какую-то перемену в звуке. Я посмотрел вверх и увидел две тонкие параллельные линии с размытым кругом пропеллера между ними: самолет шел прямо на нас. «Через пару секунд меня изрешетят», – подумал я с предсмертным спокойствием. Джейк Изонсмит тоже оторвал глаза от книги, взглянул на приближающийся самолет, затем повернулся ко мне, и улыбка добродушного понимания появилась на бородатом лице. Он дважды меланхолично кивнул и вернулся к чтению. Без единого слова Джейк показал мне бессмысленность человеческого испуга и навсегда уничтожил во мне ростки страха.

Прежде для поддержания боевого настроя мне приходилось полагаться на усердно культивируемое упоение опасностью. Приятное волнение от ее близости помогало забыть о физической угрозе, но какой-то глубинный страх все равно оставался; я неизменно радовался бою, но нередко томился в ночных дозорах, когда никакого азарта не испытываешь. Джейк наслаждался опасностью, как и я, но обладал хладнокровием, которое придавало ему больше сил; своим бесстрастным сознанием он спокойно оценивал угрозу, но ни перспектива гибели, ни вероятность провала операции не могли поколебать его невозмутимость. В тот миг, когда я увидел, как Джейк улыбается несущемуся на него самолету, секрет его силы открылся мне – и с тех пор всегда оставался со мной.

В удивительном умиротворении я вернулся к чтению. Через несколько мгновений вокруг нас взорвались фонтанчики песка. Самолет стрелял по нам, но не попал. Мы, не отрываясь от книг, ожидали нового захода, но его не последовало. То ли пилот утратил к нам интерес, то ли не сумел снова отыскать наши деревья среди однообразного пейзажа.

Справа каменистая пустыня с чахлой растительностью чуть заметно поднималась: до тонкой акации в ста метрах от меня, а потом – до следующей, а потом – до акации побольше, под которой прятался один из наших грузовиков; дальше местность уходила вниз и не просматривалась. Самолеты показались вновь и пошли в атаку на грузовик. Кто-то из наших (с такого расстояния я не понял, кто именно) выбрался из-под него, вскочил на ноги и метнулся вверх по склону. Самолеты открыли огонь, боец упал и исчез из виду. После того как они улетели дальше, он так и не поднялся. Изонсмит отложил книгу и привстал. «Ничего, я схожу», – остановил я его. Он кивнул и опустился на место. Пока угроза с неба временно миновала, я быстрым шагом направился к первой акации. Едва я успел проделать половину пути, снова, на высоте не больше тридцати метров, появился самолет. Я видел, как пилот в шлеме и очках выглядывает из открытой кабины. Он тоже меня заметил, дал две очереди и пролетел дальше. Я поднялся и бросился бежать. С противоположной стороны приближался второй итальянский самолет. Добравшись до дерева, я присел на корточки под ним, прижавшись головой к основанию ствола. Дерево было тонким, не более пятнадцати сантиметров в диаметре, а я казался себе огромным, как дом. Поза моя была такой нелепой, что я глупо расхохотался. Повернув голову вбок, я увидел самолет, который пикировал и плевался в меня огнем. Пули пролетели мимо, я встал на ноги, помахал пилоту рукой и метнулся, что твой заяц, к следующему дереву. Первый самолет появился слева, но тоже не попал в меня, так что я достиг второго укрытия без дырок в шкуре. Там мне пришлось сидеть довольно долго: летчики, закладывая крутые виражи, заходили то слева, то справа, так что я едва успевал переползти с одной стороны дерева на другую. После каждого их промаха я махал им рукой. Дурацкое поведение, но невозможно было всерьез воспринимать столь несуразную ситуацию: два боевых самолета с пулеметами и ревущими моторами гоняют меня вокруг чахлой акации. Внезапно все стихло, итальянцы улетели, без толку расстреляв весь боезапас. Ни одна из пуль, которые они так щедро расходовали, меня не зацепила. Я поднялся, с трудом переводя дыхание, и огляделся. Удивительное дело, но в пейзаже ничего не переменилось. Дым от пяти расстрелянных грузовиков все так же валил в небо; Джейк Изонсмит издалека приветственно помахал рукой; впереди виднелся наш грузовик под деревом, но бойца, на помощь которому я спешил, нигде не было. Подхватив томмиган, я взошел на гребень холма и спустился в узкий сухой вади. Боец лежал, трясясь, с закрытыми глазами и побелевшим лицом, под нависающим скалистым выступом, где вода выточила нишу высотой в полметра. Я сел на песок и заговорил с ним.

– Я цел, – ответил он. – Просто нервы. Сейчас возьму себя в руки. Тут отличное укрытие. Посиди здесь со мной.

Я внял его совету, поскольку самолеты, вновь отыскавшие грузовик над оврагом, целый час кружили в вышине. Снова и снова они с ревом проносились над вади и вели обстрел. С каждым заходом тысячи пуль вспахивали песок или щелкали по камням нашего убежища. Это нервировало. А на другой стороне вади, на склоне холма в тридцати метрах от нас, объедал кусты абсолютно равнодушный к реву и грохоту стреноженный ослик.

По дну вади к нам подошел его хозяин, оборванный араб, столь же беззаботный, как и его животина, присел на корточки перед нишей, где мы жались к стене, и завел со мной любезную беседу, в которой ни разу не упомянул ни наше странное положение, ни окровавленную повязку на моей руке, ни горящие грузовики, ни самолеты над головой, ни вообще весь этот переполох. Это наше сражение, которое он просто не мог не заметить, оказавшись в самом его центре, араба нисколько не интересовало, и все происходящее он просто игнорировал. Как выяснилось под конец, он хотел предложить обменять несколько сигарет на кислое молоко, которое вызвался принести нам из своего шатра. Получив согласие, араб удалился верхом на осле под свист пуль.

Наконец самолеты скрылись, и я с изрядным удивлением обнаружил, что наш грузовик наверху остался невредим. Я загнал его в вади, спрятав на сотню метров ниже нашего убежища, у скалы, от которой на послеполуденном солнце уже вытянулась тень. Вернувшись, самолеты не нашли перепрятанный грузовик и переключились на другие цели. Я оставался в вади, собираясь после очередного налета вернуться к Изонсмиту.

Приближался вечер. На горизонте показался триполитанский кавалерист, который затем беззаботно поехал по дну оврага. Притаившись за кустом, я осторожно навел на него свой томмиган. Он приближался медленно, словно его лошадь едва переставляла ноги. С двадцати метров я выстрелил. Всадник дернулся, развернул коня и поехал прочь столь же медленно, как и прежде. Метров через тридцать он тряхнул головой, повалился на песок и замер, раскинув руки и подергивая левой ногой. Когда я к нему подошел, он уже был мертв. Конь легким галопом ускакал вверх по вади.

Незадолго до заката я вернулся к Изонсмиту, и он поделился со мной новостями. Военврач Лоусон отогнал грузовик с ранеными и спрятал его в глубоком вади под лесистым холмом в трех километрах к югу. Все остальные машины, кроме двух джипов, сгорели. Ник Уайлдер получил сквозные ранения обеих ног и легкую царапину на лице, и еще двоих зацепило, так что общее количество раненых, считая тех, кто пострадал накануне ночью, то есть и меня, составило шесть человек. Я рассказал про грузовик, спрятанный в вади, который Джейк уже считал уничтоженным. Едва солнце скрылось за горизонтом, мы тут же собрали несколько человек и принялись перетаскивать в эту машину продукты и бензин, припрятанные утром в пустыне. Сумерки сгущались, мы думали, что воздушная атака закончилась: итого у нас осталось два полуторатонных «шевроле» и два джипа. С учетом наших запасов мы бы легко доставили тридцать три человека в Куфру, до которой всего-то около тысячи ста километров. Но вдруг возникла новая проблема: в гаснущем свете дня над нами пронесся тяжелый трехмоторный транспортный самолет. Мы не тревожились, потому что обычно транспортникам нет дела до происходящего внизу. Их волнуют только вражеские истребители. Но этот транспортник неожиданно выпустил по нам две очереди из своих пулеметов и пролетел дальше. Как будто приятель внезапно залепил тебе крепкую оплеуху. К несчастью, прицел у него оказался точен, и, когда самолет исчез из виду, наш грузовик задымился. В спешке мы сбросили на землю все, что успели, пока его не охватило пламя. И тут обнаружили, что у джипа, стоявшего поодаль, большая пробоина в верхней стенке бензобака и вспорота шина.

Собрав всех под кроной густой акации на холме над грузовиком Лоусона, Изонсмит оценил ситуацию. В отряде тридцать три человека, из которых шестеро ранены, у двоих ранения тяжелые: Ник Уайлдер с простреленными ногами и Паркер с ранением живота. Один уцелевший грузовик, один исправный джип, один джип с пробитым баком и разорванной шиной. Воды и бензина хватит на триста с лишним километров, есть кое-какая провизия. Нет рации, нет запасных шин.

В шестидесяти километрах к юго-востоку, у Бир-Джерари на пути в Барку, остался еще один грузовик с запасом воды, бензина и провианта. Еще через двести двадцать пять километров находился LG-125, заброшенный с прошлого года аэродром Королевских ВВС. LRDG часто его использовала как точку рандеву. Во время предыдущих операций там обычно поджидали отставших. И еще через восемьсот километров к югу, за Песчаным морем, располагалась Куфра, где размещались штаб батальона «A» LRDG, 216-й бомбардировочная эскадрилья Королевских ВВС, а также гарнизон Сил обороны Судана.

Джек разделил наш отряд на автомобильную и пешую группы. На грузовике поедут шестеро раненых, водитель Уорбрик, штурман Дэвис и механик, возглавит группу военврач Лоусон. Сначала они возьмут курс на Бир-Джерари и захватят там припасы, потом отправятся на LG-125, где есть шанс встретить патруль LRDG. Если этого не произойдет, они без остановки двинутся вдоль края Песчаного моря (напрямик грузовик с шестью калеками его не преодолеет) и, проскользнув через оазис Джалу (мимо занятого неприятелем города), доберутся до Куфры. Маршрут примерно в тысячу сто километров длиной, если обойдется без происшествий, можно пройти за семь-восемь дней. Лоусон сомневался, что Паркер с раной в животе столько протянет. Сопровождать грузовик отправится один из джипов.

Остальные двадцать три человека под командованием Изонсмита со вторым джипом (на нем повезут запасы) отправятся в Бир-Джерари пешком. Там они заберут резервный грузовик и продолжат путь до Куфры. Я хотел пойти с пешей группой, но Изонсмит решительно отверг мою инициативу, заявив, что, хоть мое раненое колено и не помешало уворачиваться от итальянских истребителей, оно точно не выдержит шестидесятикилометрового броска до Бир-Джерари. Я подчинился, потому что колено уже довольно неприятно побаливало.

Вместе с новозеландским сержантом Джейк составил пофамильные списки обеих групп. Каждого вызывали отдельно и приписывали к одной из групп. Через час, в восемь вечера, все должны были отметиться у сержанта под деревом на вершине холма. Затем мы занялись подготовкой машин и грузов. В лесу уже стемнело. Нас посетили несколько арабов из ближнего кочевья и принесли нам молока; среди них был и мой приятель, владелец ослика. Хамид, юный триполитанец, захваченный Джеком в плен прошлой ночью, первый раз поел: шел месяц рамадан, и никакие увещевания не могли убедить Хамида принять пищу до заката. По обычаю мусульман путешественники освобождаются от поста, но Хамид, которому предстояла самая дальняя дорога в жизни, таковым себя не считал.

В восемь часов сержант провел перекличку и обнаружил отсутствие двоих. Не хватало Гаттериджа (водителя Джейка) и еще одного бойца. Оба были хорошими солдатами с немалой выслугой в LRDG. Их видели всего несколько минут назад, и кто-то слышал, что они обсуждали поход к шатрам арабов за яйцами. Я отправился вслед и расспросил местных женщин. Они видели двоих англичан, дали им яиц, а потом те двое удалились в сторону, противоположную нашему лагерю. Я во весь голос звал их в темноте, но ответа не получил. Придурки отправились гулять и ничего не слышали. Эти двое, оба усердные и толковые солдаты, никогда бы не покинули свое подразделение при нормальном ходе кампании, но сейчас, когда держаться своих было жизненно важно – а ситуацию они понимали не хуже всех остальных в отряде (тем более один из них был штурманом), – они решили прогуляться и насладиться вечерней прохладой. Я встречал подобное умопомрачение и у других солдат столь часто, что позже взял за правило в ситуациях вроде этой никого не упускать из виду. Мы выступили без них.

В путь тронулись безлунной ночью; Уорбрик вел «шевроле», а я – джип с доктором Лоусоном на пассажирском сиденье. Дэвис в грузовике прокладывал курс. Трястись по каменистому дну вади было мучительно. Мы сначала будто ехали вверх по ступеням, потом повисли двумя колесами в воздухе на скалистом карнизе, а затем застряли между двумя огромными валунами. Пробитое переднее левое колесо на моем джипе сильно осложняло управление, а при рывках бензин выплескивался из пробоины в баке, и мне приходилось доливать по нескольку литров каждые десять минут. Левое колено постепенно немело, и я с трудом выжимал сцепление, то и дело меняя передачу. Через час езды мы все еще не догнали пешую группу. Ее мы настигли лишь после того, как выбрались из вади на равнину. В этот момент у второго джипа, который тащился не быстрее, чем наш, лопнула шина. Я решил бросить нашу машину и отдать два колеса пешей группе, чтобы у них таким образом появилась запаска. Мы перевернули обреченный джип на бок, сняли два колеса, отдали Джейку. На бензобак своей машины мы установили зажигательную бомбу замедленного действия, а сами влезли в грузовик и отчалили. Поначалу мы слышали голоса пешей группы, но дорога стала лучше, и вскоре они отстали.

Дэвис, наш штурман, старался вести нас строго по компасу, и водитель как мог следовал его указаниям, но ночью сгустилась такая темнота, что впереди он видел ровно столько, чтобы успевать не врезаться в дерево или камень. Общую картину местности ему было не разглядеть, поэтому он просто вел машину вперед по прямой, пока не встречал какое-нибудь непреодолимое препятствие. В какой-то момент мы ехали по крутому склону холма под таким наклоном, что почти сваливались с сидений и опасались, как бы грузовик не опрокинулся, но в итоге все обошлось. Чуть позже мы едва успели остановиться на самом краю обрыва, отвесной скалы высотой около двенадцати метров, возвышавшейся над вади. Мы развернулись и долго катили вдоль извилистого края утеса, нашли спуск, сползли на дно вади и принялись карабкаться на противоположный берег. Приближался рассвет, и не было времени высылать вперед пешего разведчика: если до восхода мы достаточно не отдалимся от исходной точки, самолеты противника скоро настигнут нас – и прогулка окончится. Выкарабкаться из вади оказалось не так-то просто: на крутом склоне с каменными осыпями приходилось давать газу и при этом осторожно преодолевать торчащие валуны. Тяжелый грузовик раскачивался – передние колеса на камнях, задние в гальке, где они буксовали, выкапывая яму, которая постепенно придавала машине опасный крен. Неожиданно колеса нашли твердую опору (видимо, увязнув до самого основания скалы), и нас резко, с громким треском швырнуло вперед через валуны и высокий кустарник. Выровняв грузовик, мы остановились, и, пока механик осматривал повреждения, Лоусон ввел морфий Паркеру, для которого такая тряска была смертельной мукой. Удивительно, но машина не получила никаких повреждений, и мы продолжили движение этим диким слепым способом, а водитель ругался себе под нос при каждом объезде или повороте. Позже дорога стала полегче, и в 3:30 утра Лоусон объявил привал. Он хотел дать отдых слабеющему на глазах Паркеру. Мы преодолели почти двадцать пять километров. Устроив привал и на рассвете продолжив путь, мы к моменту, когда самолеты поднимутся в воздух, оторвемся от исходной точки по меньшей мере на сорок километров. Чтобы нас найти, им придется обшарить территорию площадью в две с половиной тысячи квадратных километров.

Так что мы остановились на песчаной прогалине, заварили чаю и прилегли на пару часов поспать. Песок под грузовиком был мягкий, но предрассветный час выдался крайне холодным, а для меня не нашлось ни одеяла, ни шинели, поэтому я проснулся с первыми лучами солнца и, превозмогая боль, разогнул одеревеневшее колено и увидел в грузовике Лоусона, склонившегося над неподвижным телом Паркера. Пухлое лицо доктора, несмотря на утомление и две бессонные ночи, разрумянилось. Я хмыкнул, доктор бодро кивнул: вопреки всем опасениям, Паркер был еще жив. Мы немедленно тронулись в путь.

Наш водитель Уорбрик был наполовину маори, чернобородым неунывающим оптимистом. Он отрицал, что ночью пару раз чуть не опрокинул грузовик: якобы он прекрасно знал, куда ехать, да и вообще все маори видят в темноте. Штурмана Дэвиса, коротышку-новозеландца, отличали задумчивое лицо и вспыльчивый нрав. Наши жизни зависели от него, и ему предстояло решить трудную задачу: на протяжении тысячи ста километров сверять путь только по магнитному и солнечному компасу, не пропустив остановок в Бир-Джерари и LG-125. Без теодолита и радио он не мог определить наше положение по звездам. Исходная точка после ночного броска тоже вызывала сомнения, но первую остановку, грузовик в окрестностях Бир-Джерари, найти будет довольно легко, поскольку он стоит в вади, заросшем густым бурьяном и кустами, хорошо заметном посреди голой пустыни и знакомом многим из нас – мы часто использовали его как тайное убежище во время операций в Джебеле и Тарик-аль-Абде. Отыскав грузовик, Дэвис получит надежную точку отсчета для следующего отрезка пути, ведь астрономические координаты этого места известны. Хотя свой теодолит Дэвису сохранить не удалось, но карты и путевой журнал были у него при себе.

Все утро мы ехали без остановки, к обеденному привалу уже оставив за спиной поросшие деревьями предгорья Джебеля. Вокруг нас высились красивые желтые холмы, а между ними разбегались овраги, густо заросшие кустарником. Солнце сильно припекало, поэтому мы загнали грузовик в тень самых высоких кустов. Паркер чувствовал себя слишком плохо, так что его мы не трогали. Он был одурманен морфием и не приходил в сознание, но сердце у него все еще билось ровно. Ника Уайлдера спустили из кузова и уложили на песок, подстелив одеяло. Когда я подошел, он злобно уставился на меня, словно во мне заключалась причина его беспомощности. Он чувствовал себя полностью здоровым и сокрушался, что ему не разрешают пользоваться ногами. Повязка на лице придавала ему комичный вид, что вызывало плохо скрытые усмешки и лишь усугубляло его недовольство. Пока готовили еду, я попросил Ника рассказать о его приключениях на аэродроме и улицах Барки. Как всегда немногословный, сейчас Ник говорил скорее ворчливо, чем в своей обычной отрывистой новозеландской манере. На основе его рассказов, насколько мне удалось их понять, я описал события в предыдущей главе. Пока мы болтали, настроение Ника немного улучшилось, и, заслышав в конце обеда отдаленный гул самолета, он внезапно расплылся в очаровательно простодушной улыбке восьмилетнего мальчика и хохотнул:

– В этот раз будем драться. Старины Джейка здесь нет, запретить некому.

Ничего подобного не понадобилось, потому что самолет, мелкая букашка в поднебесье, не заметил нас и медленно скрылся за горизонтом. Мы снова отправились в путь и около четырех достигли вади Джерари. Дэвис, отмахиваясь от непрошеных советов, будто стряхивая капли дождя, без единого слова провел грузовик извилистым путем по дну вади и остановился наконец напротив зарослей кустов, где мы и обнаружили на совесть замаскированный грузовик, который искали. За час мы загрузили бензин, воду и провизию, а также запасное колесо и оставили Джейку записку, в которой сообщили, что приехали на место 15 сентября в 16:00, а в 17:00 отправились дальше, к LG-125.

Мы ехали до наступления темноты, а потом проспали десять часов – первый настоящий отдых с утра 13‐го.

На следующее утро, 16 сентября, Паркер был все еще жив, но очень страдал. Похоже, морфий перестал на него действовать; он был в сознании и извинялся, что стал для нас обузой, хотя я в жизни не видел более смирного пациента. Он не мог ни есть, ни пить. Единственное, что мы могли для него сделать, – это уложить поудобнее в кузове грузовика, где Лоусон раз в несколько часов колол ему обезболивающее. Пуля вошла в один бок и вышла из другого, оставив в животе длинную рваную рану. К счастью, по мере продвижения на юг дорога становилась ровнее, и тряска в кузове «шевроле» уже не причиняла ему такой страшной боли.

Погода выдалась отменная: полностью чистое небо, искрящееся солнце. Ехали мы уже по пустыне, еще не совсем голой, но слишком далеко от источников воды, пригодных для людей или скота. Северный ветер, слегка смягченный приближением зимы, утратил летнюю обжигающую сухость. Горизонт раздвигался и сужался для нашего одинокого грузовика, то взбиравшегося, то спускавшегося по длинным грядам золотых холмов, безмолвных и недвижных, но не лишенных жизни. Ранним утром я заметил под кустом огромную гиену, которая крутилась на месте, как собака, устраивающаяся вздремнуть, а спустя час увидел пару ориксов. Крупные, с большого теленка размером, с молочно-белым мехом и длинными изогнутыми рогами, они объедали ветви каких-то сладко пахнущих кустов. Мы остановили машину, чтобы немного полюбоваться. Никто из нас за время странствий по пустыне еще не встречал этих животных. Да и впредь я их больше не видел. Мы даже приподняли Паркера, чтобы он тоже взглянул на ориксов. Нам казалось важным, чтобы он увидел их, пока жив.

С первых лучей солнца до наступления темноты мы ползли вперед, двигаясь медленно, чтобы избежать лишней тряски, но упорно, делая лишь короткие остановки, чтобы дать раненым перевести дух да наскоро перекусить в полдень. Мы стремились как можно скорее достичь LG-125, поскольку надеялись встретить там один из патрулей, которые, как мы предполагали, время от времени посещают это место. Но, по нашим прикидкам, патруль не останется рядом с аэродромом дольше, чем на несколько часов, поскольку укрыться там вообще негде, а люфтваффе туда иногда наведывается. Если мы встретим патруль, они вызовут по радио самолет из Куфры, который за считанные часы доставит Паркера в египетский госпиталь. Если же мы не встретим никого, то нам придется самим добираться до Куфры, и Лоусон был уверен, что Паркер не переживет дорогу в восемьсот километров, местами очень неудобную и тряскую.

В тот день мы проехали больше ста шестидесяти километров. Устраиваясь на ночлег, я прикинул, что до LG-125 осталось не больше пятидесяти. Впрочем, я мог ошибаться, потому что Дэвис ревниво относился к своей навигации и уклонялся от моих вопросов. На моей карте аэродром отмечен не был, и мне приходилось полагаться только на память.

На следующее утро, 17 сентября, мы проехали два часа. Дэвис, следивший за спидометром, велел водителю остановиться, влез на спинку своего кресла и внимательно осмотрел горизонт. Позади, будто кильватерный след корабля, уходила вдаль оставленная нами колея, и больше ничего не было видно, кроме гладкой волнистой пустыни с мелким, как мука, песком, забросанным блестящими серыми валунами. От Бир-Джерари мы удалились на двести двадцать пять километров по азимуту в сто сорок градусов и, если верить расчетам Дэвиса, уже должны были попасть на аэродром. На деле мы очутились в другом месте, и Дэвис это понимал. Но он также знал, что от цели нас отделяют лишь несколько километров. Я, осмотревшись по сторонам, как ни странно, тоже проникся его уверенностью, хотя бесплодная пустыня вокруг оптимизма не внушала. Спустившись, Дэвис объявил:

– Скоро найдем.

– А что мы ищем? – спросил я, поскольку прежде на LG-125 не бывал.

– Хвост разбитого «харрикейна», воткнувшегося носом в песок.

По указаниям Дэвиса мы медленно проехали три километра строго на запад, затем еще три строго на юг, затем по три на восток и на север. Квадрат замкнулся, а «харрикейн» мы так и не обнаружили. Тогда Дэвис распорядился проехать по квадрату со стороной в шесть километров, и на середине второй стороны я похлопал его по макушке и указал на запад, где виднелось что-то непохожее на окружающую пустыню.

– Не оно ли?

– Может быть, – ответил Дэвис, приглядевшись.

Опасаясь, что поблизости могут находиться какие-нибудь немцы, мы осторожно подобрались к объекту. Да, это был «харрикейн», воткнувшийся носом в землю, а вокруг показались и другие разбитые и сгоревшие «бленхеймы» и «харрикейны». Убедившись, что достигли цели, мы сделали большой крюк вокруг аэродрома, так что на некоторое время он исчез из виду. Мы искали свежие следы колес, но ничего не нашли. Тогда мы смело пересекли летное поле и, отыскав в дальнем конце несколько старых землянок, в одной разместили раненых, а в другой обустроили врачебный кабинет для Лоусона. Паркер совсем ослаб, и доктор хотел заняться им в спокойной обстановке.

Врагов на аэродроме не оказалось, но и друзей поблизости не было. Выходило, что придется тут задержаться на несколько дней, а в таком случае нам не хватит продовольствия и воды. Я подумал, что на аэродроме получится найти какие-нибудь остатки запасов Королевских ВВС, которые стояли здесь прошлой осенью, а затем поспешно отсюда убрались. Вместе с Уорбриком я отправился на поиски. К Лоусону мы вернулись под вечер, обнаружив более четырехсот литров бензина (в нем мы не испытывали нужды), семь дюжин упаковок галет, двадцать две банки мясных консервов и девяносто литров воды. С этим добром, если понадобится, мы бы просидели тут пять-шесть дней, да еще и на дорогу до Куфры осталось бы. Лоусон решил задержаться на LG-125, пока жив Паркер. Состояние бедняги настолько ухудшилось, что пытаться везти его дальше на грузовике было немыслимо.

Мы собрали наши находки и свезли всё к землянкам. Затем подогнали грузовик к разрушенной казарме и замаскировали. Под камуфляжной сеткой механик принялся его осматривать.

Вскоре после заката мы услышали гул моторов нескольких машин. Затаившись, мы выжидали, а неизвестные посетители, судя по всему, разбили лагерь на противоположном конце аэродрома вне поля нашего зрения. С наступлением темноты мы увидели всполохи от разожженного костра. Где-то в половине десятого Дэвис отправился на разведку. Мы ждали, расположившись на песке возле землянок. Прошло больше часа. Мы решили, что наш штурман попал в руки противника. Ник Уайлдер предложил мне взять всех, кто в состоянии держать оружие, и атаковать вражеский лагерь перед рассветом, пока там будут спать. Предложение показалось мне разумным, и в половине одиннадцатого мы с Уорбриком, на которого я всецело полагался, отправились на разведку неприятельских позиций. Миновав последнюю землянку, я увидел темный силуэт, который двигался ко мне и махал фонариком. Я окликнул его, а он в ответ посветил себе в лицо. Это был Дэвид Ллойд Оуэн. Похоже, нашим бедам пришел конец.

Глава IV

Спасение

Задержало Дэвиса радио, которое он услышал на подходе к лагерю: кто-то настроил приемник на немецкую волну, и Дэвис, естественно, заключил, что наши соседи – немцы. И лишь когда радио выключили, он узнал голоса своих друзей из йоменского отряда.

Тогда я думал, что ребята Ллойда Оуэна оказались на аэродроме через несколько часов после нас лишь по воле случая. Я знал, что Оуэн со своими людьми участвовал в операции под Тобруком, и предположил, что в этот момент он просто возвращался в Куфру. Его самого я не спрашивал, поскольку не рассчитывал на ответ. Мы никогда не задавали вопросов о передвижении чужих отрядов, руководствуясь правилом «Чего не знаешь, того не выдашь». Мы не забывали про секретность и поддерживали информационную безопасность на приличном уровне. В общем, шесть лет я поражался совпадению, которое спасло жизнь Паркеру и увенчало наше идеальное приключение драматической развязкой. Но, как я недавно узнал, совпадение произошло вовсе не там, где я предполагал. На рассвете 17 сентября, в тот час, когда мы любовались ориксами, пешая группа Джейка Изонсмита столкнулась с родезийским отрядом Олайви – по чистой случайности. В результате в тот же день в 11:30 штаб LRDG в Эль-Файюме получил радиограмму: «Джейк и двенадцать человек нашлись. Доктор на одном грузовике и шестеро раненых сейчас должны быть на LG-125. Оттуда двинутся в Куфру. Направьте самолет для поиска. Детали позже».

Штаб радировал Ллойду Оуэну, который находился в Хатьят-аль-Этле, примерно в сотне километров от LG-125. Ллойд пустился на поиски и через несколько часов обнаружил нас.

Той ночью, пока я спал как сурок, а Паркер стонал от мучений, между LG-125, Эль-Файюмом и Куфрой шел активный радиообмен. Наутро Ллойд Оуэн сообщил, что ровно в час пополудни из Куфры за нами прибудет самолет. Мы слишком хорошо понимали, как нелегко будет штурману найти этот маленький аэродром, пролетев более семисот километров над совершенно однообразной пустыней, поэтому время прибытия воспринимали довольно скептически. «ВВС отыщут нашу базу дня через два-три», – сказали мы себе, после чего все беззаботно и сосредоточенно занялись своими делами. В половине первого мы на всякий случай подожгли дымовую шашку в качестве ветроуказателя. В 12:45 какой-то легковерный простак услыхал гул мотора, но его подняли на смех. Однако три минуты спустя грузный «бомбей», описав над нами круг, уже катился по полосе. Я подошел к самолету в тот самый момент, когда из кабины вылез Билл Коулз, мой старый друг. Он командовал 216-й бомбардировочной эскадрильей и сам часто садился за штурвал, что было вполне обычно, однако для меня в этот момент неожиданное появление товарища показалось знаком особого благоволения судьбы.

Следующей ночью мы спали в Куфре как младенцы. Утром 19 сентября нас загрузили в «хадсон» и без посадок перебросили в Каир. Полет был долгим, и в момент приземления в Гелиополисе солнце уже клонилось к закату. Меня удивило, что нас ожидали две санитарные машины. Мы долго ехали до новозеландского госпиталя в Хелуане. Выбираясь из машины, я увидел, как Паркера увозят на каталке. Я, подбадривая его, дошел до дверей операционной, где уже стояли наготове хирург и две медсестры. Паркер добирался сюда с распоротым животом шестеро суток, но сейчас им займутся без промедлений. Работа у новозеландцев была организована хорошо.

Строго говоря, я не относился к этому госпиталю, но меня пристроили туда вместе с моими товарищами, и я чувствовал, что мне делают большое одолжение. Меня проводили наверх, раздели, усадили в ванну, потерли спину, налили стакан пива, зажгли сигарету, а потом уложили в постель. Казалось, что из-за отстреленного мизинца я получаю чересчур много внимания, но со мной обходились очень любезно, а я слишком устал, чтобы отбиваться.

Проснувшись утром, я обнаружил на тумбочке цветастый несессер с запиской: «С приветом от Новозеландского Красного Креста». Внутри я нашел мыло и различные туалетные принадлежности, какие только мужчина может пожелать, а также две пачки сигарет, пакетик конфет, писчую бумагу и шоколад. Это было уже слишком. Устыдившись, я сложил все обратно и, когда в палату зашла медсестра, подозвал ее и сообщил, что произошла ошибка: я не новозеландец, и этот подарок предназначен не мне. Она рассмеялась и объяснила, что на ее родине будут только рады, если узнают, что их дар достался кому-то из «томми». Сестра Симпсон была веселой, доброй и миловидной девушкой. Я вновь распаковал свои сокровища, и начались пять недель, которые оказались одними из счастливейших в моей жизни.

Еще до моей выписки Паркер пошел на поправку и даже встал на ноги. Врачи очень гордились его прогрессом и утверждали, что по всем медицинским показаниям он не имел шансов выжить. Паркер вернулся в строй LRDG, и через несколько месяцев я еще раз встретил его в отряде Уайлдера.

Ник Уайлдер тоже полностью поправился, и, когда я последний раз видел его в конце войны, он в чине подполковника командовал новозеландским танковым полком. Сейчас он дома, в Новой Зеландии, разводит овец, как прадеды, и полностью занят овцематками и ягнятами, черноносыми и мериносами.

Джейк Изонсмит на несколько дней задержался в Джебеле с отрядом Олайви, собрал большинство отставших, а потом вернулся в Куфру. Годом позже, 16 ноября 1943‐го, он в чине подполковника и командующего всей LRDG погиб в бою на острове Лерос, и мы потеряли замечательного человека. Ему было тридцать четыре. Воспитание он получил исключительно гражданское, его довоенная карьера ничем не примечательна, а друзьям и родным он разве что подал легкий намек на высоту духа и силу характера, которые так хорошо знали мы, сражавшиеся рядом с ним. Джейк родился в Бристоле, в обеспеченной семье, учился в Милл-Хилл. Он занимал какой-то пост в табачной компании, откуда ушел, чтобы стать агентом в австралийской виноторговой фирме. Несколько лет он ездил по западной Англии, продавая колониальные вина в пабы и отели. Его приятели тех лет вспоминают с некоторым удивлением, что Джейк, вместо того чтобы, подобно другим коммивояжерам возить с собой чемодан образцов, купил дом на колесах и жил в нем вместе с женой: несколько дней в Глостере, потом в Челтнеме, потом в Торки, Пензансе или Тивертоне – куда приведут дела. Был у него и обычный дом, который он собственноручно построил в окрестностях Бристоля. Судя по всему, он довольствовался тихой, незаметной жизнью, радовался успехам в бизнесе и не имел никаких хобби опаснее, чем увлечение автомобилями. Еще известно, что он играл в регби за Клифтон – команду города, а не университета, – и интересовался искусством. У друзей юности – тихих и непритязательных провинциалов – его военные успехи, о которых они знали лишь по званиям и наградам, а не по настоящим достижениям, вызвали удивление и гордость.

Из этой уютной обыденности он в самом начале войны отправился добровольцем в ряды 66‐го прожекторного батальона, затем в 1940‐м в звании младшего сержанта перешел в танковые войска, окончил курсы и в июле того же года получил первое офицерское звание. В конце года его перекинули на Ближний Восток, где он вскоре изъявил желание вступить в LRDG. Таким образом, его активная жизнь продлилась чуть меньше трех лет. За этот недолгий срок в нем сформировалась новая сильная личность, что случалось на войне и с другими людьми. Он изучил и в совершенстве освоил способы ведения боевых действий, у которых еще не было прецедентов в военной истории. Но его самым замечательным достижением я считаю то, что он задал образец поведения, которому по доброй воле начали следовать сотни бойцов, испытавших на себе его влияние.

Наверное, я несправедлив по отношению к настоящим создателям LRDG Багнольду и Прендергасту, чей военный гений гораздо значительнее, но дело в том, что, оказавшись гостем LRDG, я почти не видел Багнольда, который к тому моменту уже там не командовал, а Прендергаст занимал слишком высокую должность. С Изонсмитом мы служили бок о бок, именно он познакомил меня с особенным укладом жизни своего исключительного подразделения и казался мне почти идеальным командиром. Когда я сам стал начальником, я во многом следовал его примеру. Наше общение навсегда изменило мое отношение к жизни в целом, к опасности и риску, к смерти. Если бы он выжил, то, несомненно, его встревожили бы выводы, которые я извлек из его неосознанных уроков.

РАПОРТ О РЕЙДЕ НА БАРКУ, СОСТАВЛЕННЫЙ ЛЕЙТЕНАНТОМ ИТАЛЬЯНСКОЙ КОРОЛЕВСКОЙ АРМИИ ГАЦЦАНО ПРИАРОДЖА

Доклад об обстоятельствах британского рейда на Барку (14 сентября 1942 года)

В первых числах сентября 1942 года в армейский штаб в Барке поступила конфиденциальная информация о том, что британцы планируют налет на г. Барку. По неизвестным мне причинам эту информацию не сочли достоверной.

Моя рота была расквартирована в пяти километрах южнее Барки (у дороги в Аль-Бит, в предгорьях Джебеля, там, где дорога идет на холм, – это примерно в полутора километрах от дороги на Эль-Абьяр).

В одну из ночей, примерно в полночь, мы услышали громкую стрельбу в Барке. По светящимся траекториям двадцатимиллиметровых снарядов, летевших очень высоко над землей, мы сначала решили, что зенитчики обстреливают вражеские бомбардировщики, совершающие ночной налет, но спустя некоторое время нам стало очевидно, что идет тяжелый бой не с авиацией, а с сухопутными силами противника.

По полевому телефону мы связались со штабом в Барке и в итоге получили информацию, что около двадцати британских грузовиков въехали в город по южному Джебельскому шоссе (возможно, из Текниса) и атаковали аэродром. Затем мы получили приказ приготовиться на случай, если британцы двинутся на Эль-Абьяр. Тем временем бой достиг кульминации: над аэродромом поднимались высокие языки пламени, раздавалась оглушительная стрельба.

Приблизительно через час перестрелка стихла, только над аэродромом еще полыхало зарево пожара.

Нам сообщили по телефону, что диверсанты застигли охрану аэродрома врасплох, открыли пулеметный огонь и уничтожили тринадцать бомбардировщиков. Предположительно они пытались также атаковать армейские склады, а потом все машины, кроме двух, отступили по южному Джебельскому шоссе. Два грузовика, как нам сообщили, стремились скрыться в направлении Эль-Абьяра. На выезде из Барки легкие танки военной полиции, отправленные в погоню, потеряли их.

Всю ночь мы оставались в боевой готовности, но никаких известий о двух неприятельских машинах не поступало.

Перед рассветом мы услышали гул мотора примерно в восьмистах метрах от нашего патруля. Как мы предположили, он доносился из глубокого ущелья, заросшего густым кустарником. Звук прерывался, то затихал, то усиливался, как будто как-то заводил мотор, который неизбежно глох. Мы выслали патруль из четырех солдат во главе с офицером на небольшом грузовике с пулеметом, чтобы разобраться в происходящем.

Как только патруль приблизился к ущелью на расстояние выстрела, по нему открыли огонь из четырех или пяти пулеметов, замаскированных где-то в скалах и кустах. Патруль, не имея достаточного вооружения, вынужден был остановиться и далее продвигался с большей осторожностью.

Так продолжалось, наверное, около часа, пока не пришел на помощь один из легких танков, привлеченный звуком перестрелки. При появлении танка британские солдаты подожгли свою машину (очевидно, поврежденную и не на ходу) и стали уходить через Джебель.

Брошенный британский грузовик стоял прямо посередине узкого ущелья. Кроме того, в нем находился большой груз довольно крупных мин, и, когда их достигло пламя, они взорвались, не давая нашим людям подойти ближе. Кроме того, отступающие британцы отстреливались. В результате прошло около часа, прежде чем патруль возобновил преследование. Но было уже поздно, британцы успели скрыться, и, насколько мне известно, только двое из них попали к нам в плен в последующие дни.

Упомянутый в этом рапорте британский грузовик относился к гвардейскому отряду сержанта Денниса, за старшего там был Финдли. Гвардейцы с помощью арабов в конце концов добрались до вади Джерари, где их подобрали Изонсмит и Олайви.

Часть четвертая

Частная армия Попски

Глава I

Мелкий мужик, помешанный на физподготовке

Рейд на Барку оказался последним из моих внештатных начинаний. После выписки из новозеландского госпиталя и до конца войны я командовал собственным подразделением. Новая ответственность поначалу изрядно меня тяготила, пока на многочисленных ошибках я не уяснил разницу между обязанностями командира и одинокого искателя приключений.

Первые три недели в госпитале обернулись для меня настоящим отпуском. Мне повезло, что колено зажило уже через несколько дней, а рука не слишком беспокоила, хотя и приходила в норму дольше. Поскольку я был единственным «томми» на все отделение, пациенты и персонал потакали мне, будто избалованному ребенку, и я пользовался различными привилегиями – например, мне разрешали после обеда покидать госпиталь, чтобы съездить в Каир, где я частенько проводил время в новозеландском клубе, или в Маади, где располагалась основная база новозеландцев. В каком-то смысле удовольствие, которое я испытывал от допуска в это сообщество на правах почетного члена, было формой снобизма, ведь я считал новозеландцев лучшими из людей – их дружба была искренней и надежной, какой никогда у меня не случалось ни с кем. Так вышло с Исабель Симпсон, старшей медсестрой моего отделения, и с ее братом Иэном, и с Доном Стилом, одним из основателей LRDG, и с Бобом Эллиотом, и с его братом (оба – врачи), и с Фрэнком Эдмундсоном, еще одним военным медиком, и со многими другими. Наши пути давно разошлись, но об этих людях я до сих пор думаю как о группе, к которой принадлежу.

14 октября 1943 года меня еще не выписали из госпиталя, но я решил, что уже достаточно здоров, чтобы обсудить с полковником Хэккеттом планы на мое будущее и заехал к нему в штаб лижневосточного командования, где он намеками сообщил мне, что не за горами битва за Эль-Аламейн (она началась через десять дней). Во время сражения, и особенно при последующем отступлении врага, его положение существенно осложнит нехватка топлива, которое подвозят по дорогам из Бенгази и Триполи (за тысячу и две тысячи километров соответственно). После нашей успешной диверсии на топливном складе в Аль-Куббе меня в штабе уже считали главным специалистом по истреблению горючего. А мое знание Джебель-Ахдара и помощь, которую я мог получить от арабов-сенусси, позволят мне получить сведения и достичь мест, которые будут недоступны для других наших диверсантов. В связи с этим Хэккетт хотел, чтобы я после выписки из госпиталя собрал и возглавил небольшое моторизованное подразделение, которое осложнит работу вражеских линий снабжения между Адждабией и Тобруком.

Я отказался, напомнив, что у нас уже есть LRDG, SAS, оперативный штаб «А», разведка Королевских BBC и еще какие-нибудь неизвестные мне подразделения, которые и так спотыкаются друг о друга во вражеском тылу. Не имеет смысла отправлять туда еще один маленький независимый отряд. Кроме того, для выполнения поставленной Хэккеттом задачи мне пришлось бы полностью сосредоточиться на оперативной работе и на административные обязанности времени бы не осталось. Конечно, я умолчал, что на самом деле стремился присоединиться к LRDG, которую я считал (и считаю до сих пор) лучшим подразделением во всех армиях мира. Упускать удобный случай я не собирался, а потому предложил сформировать в составе LRDG новый батальон специального назначения под моим командованием. Таким образом, при поддержке лучшего соединения из действующих в пустыне я достигну гораздо больших успехов, чем если буду загружен обязанностями командира собственного воинского формирования.

В конце концов Хэккетт согласился – при условии, что мою идею поддержит возглавляющий LRDG подполковник Прендергаст, а я сам наберу людей в отряд, не посягая на тех, кто уже служит в подразделениях LRDG. Из штаба я вышел с легким сердцем.

Новые перспективы окрыляли так же, как и уверенность, с которой велись рассуждения о грядущей битве. Что случилось со штабом и с армией, совсем недавно такой подавленной и сломленной? Раньше все разговоры сводились к вражескому наступлению: «Если Роммель решит взять Александрию, мы ничем не сможем ему помешать».

У Гроппи я встретил Макмастерса, моего бывшего ротного из Ливийской арабской армии, а теперь старшину гусарского полка, сурового вояку с пятнадцатилетним стажем. Макмастерс без тени сомнения и вполне обоснованно считал, что именно на таких старшинах, как он, держится британская армия, и ко всем офицерам относился со снисходительным презрением. За выпивкой он с энтузиазмом рассказывал о новом командующем 8-й армией. После ухода Уэйвелла нами командовали настолько безнадежные люди, что я даже не потрудился выяснить имя очередного назначенца.

– Это генерал по фамилии Монтгомери, – сообщил Макмастерс, – мелкий жилистый мужик, повернутый на физподготовке. Вступив в должность, он первым делом приказал всем офицерам штаба каждое утро полчаса перед завтраком заниматься спортом. Эти боровы, генералы, выходили на улицу в кителях и брюках и бегали! Потели, пыхтели, трясли у всех на глазах жирным брюхом. Всех, кто не выполнил нормативы, он выгнал. Направо и налево увольнял всех этих жирных ублюдков. – Макмастерс злобно хохотнул. – Пару дней назад он посетил наш полк. Говорил с офицерами, потом с сержантами и старшинами. Рассказал все: какой у него план действий, что должен делать полк, что должен делать я. И мы всё сделаем, сэр! Какой человек! – закончил старшина с не свойственным ему пафосом.

Генерал, у которого хватает смелости увольнять высших штабных офицеров и который способен пробудить самоотверженное рвение в душах бывалых старшин, подумал я, без труда одолеет Роммеля – или даже выиграет войну. Бернард Монтгомери стал моим героем после того разговора. К сожалению, соперников в борьбе за это звание у него не было: я знавал умных генералов, но среди них не было никого, за исключением разве что Фрейберга, кто знал бы, что победу в сражении добывают прежде всего сердца солдат, а чтобы зажечь сердца, недостаточно нескольких сбивчивых фраз. Да простит меня фельдмаршал лорд Монтгомери за такие слова, но «мелкий мужик», который 13 августа 1942 года возглавил разбитую армию и всего за два с небольшим месяца привел ее к победе, знал все тонкости своего ремесла. Ниспровержение бездарных штабных генералов, уничтожение планов на случай отступления, неожиданные визиты в части, личные беседы с рядовыми, смелые пламенные речи, две кокарды на берете, неформальная одежда, отсутствие церемоний – во всем этом 8-я армия нуждалась не меньше, чем в танках, пушках и самолетах, которые она тогда же и получила, но о том, чтобы обеспечить бойцов еще и нематериальным снаряжением, похоже, не подумал никто, кроме нашего маленького генерала. Не имеет значения, действовал ли он целенаправленно или просто следовал своим природным склонностям: без умения произвести эффект армию не удержать под контролем и не воодушевить.

Генерал Бернард Монтгомери во время сражения под Эль-Аламейном (1942)

Через несколько недель я посетил штаб армии и испытал чувство гордости, увидев, что бестолковые «старички» исчезли, а всем руководит небольшая группа способных и прилежных гражданских. Они ответственно подходили к делу и успешно справлялись с проблемами. Даже во время отдыха они, слава богу, находили что обсудить, мыслили очень здраво и не опускались до армейских сплетен.

Глава II

Блуждания

Семь дней я все еще числился в рядах LRDG. А потом оказалось, что по уставу в военное время ввести в штат этого подразделения дополнительный батальон невозможно, поэтому мне пришлось снова заделаться вольным стрелком. Я возмущался, спорил и угрожал, но, поскольку никакой альтернативы не предвиделось, в итоге через несколько дней я занял пост командира самого маленького воинского соединения британской армии. Второпях набросали штатное расписание военного времени MEWE 866/1, где значилось лишь двадцать три человека личного состава.

– 5 офицеров:

– 1 майор,

– 1 капитан,

– 3 лейтенанта.

– 18 нижних чинов:

– 1 сержант,

– 2 капрала,

– 15 рядовых.

И 6 машин:

– 4 пулеметных джипа,

– 2 трехтонных грузовика.

Штатное расписание не предполагало ни адъютанта, ни интенданта, ни механиков; ни оборудование, ни вооружение не оговаривались.

Предварительно подразделение планировали назвать «1-й истребительный батальон». Я получил указания набрать людей, подобрать транспорт, снаряжение и оружие и приготовиться к отправке в указанный район операции через двадцать дней, к 15 ноября.

Мы все относились к этому решению как к шутке: дело не в малочисленности отряда (по правде сказать, для моих ближайших целей он был даже великоват), но в независимости. Я решил, что если уж из меня делают дурака, то я буду поистине великолепным дураком, с замахом на величие. Хотелось, чтобы мое подразделение называлось коротко и красиво, а еще – чтобы название легко запоминалось и, безопасности ради, никак не отражало наше назначение. «Рейдеры пустыни», «Крысы Джебеля» и многие другие варианты я отверг. Однажды ноябрьским утром, когда времени оставалось все меньше, терпение Шэна Хэккетта лопнуло.

– Тебе надо поторопиться с названием, а то мы вас назовем «Частная армия Попски», – сказал он с напускной свирепостью.

А что? Такое название прекрасно отражало смехотворный характер нашего начинания.

– Я согласен, – ответил я. – Мне нравится.

Серебряный значок и эмблема PPA

Хэккетт озадаченно уставился на меня, а затем с ухмылкой вскочил и повел меня на первый этаж в кабинет бригадного генерала Дейви, начальника оперативного управления, от которого зависело окончательное решение. Он, будучи человеком с воображением и юмором, тут же одобрил нашу идею и взялся согласовать вопрос в военном министерстве. Мы посмеялись, и я поспешил в город к портному-индийцу, чтобы заказать нарукавные шевроны с красными буквами PPA (Popski’s Private Army – Частная армия Попски) на темно-синем фоне (позже мы перешли на белые буквы на черном фоне).

Несколько лет я ставил на свои книги экслибрис в виде астролябии, и это имя носили несколько моих лодок, поэтому теперь мне показалось уместным сделать астролябию символом подразделения, которому придется ориентироваться по звездам. Я отправился к еврейскому ювелиру на Шарех-эль-Манах и попросил его отчеканить из меди упрощенный и уменьшенный рисунок моей астролябии, который станет нашим значком. (Астролябия – это название нескольких астрономических инструментов, использовавшихся для определения высоты звезд до появления секстанта на море и теодолита на суше. Мой рисунок изображал итальянскую астролябию XVI века.) Первые значки чеканились и гравировались вручную и оказались слишком изящными для нашей грубой работы. Позже у нас появился штамп, а изготавливать значки мы стали из серебра, на котором оттиск получается лучше, чем на меди. Каирский еврей еще долго снабжал нас, пока ближе к концу войны мы не отдали наш заказ другому ювелиру в Риме.

Готовый образец я с волнением понес на одобрение генералу Дейви. Он больше напоминал брошь, чем солдатскую кокарду, однако генерал утвердил ношение этой эмблемы на черном танковом берете, который я выбрал в качестве головного убора для своего подразделения.

Теперь мы располагали:

– штатным расписанием;

– названием;

– головным убором;

– кокардой;

– нарукавным шевроном;

– одним человеком личного состава (мной).

Я рассчитывал рекрутировать двух офицеров, которых знал по службе в Ливийской арабской армии. Одного из них, капитана Юнни из Абердина, которого я уже упоминал, отпустили сразу же, и он приехал в Каир. Другой, лейтенант Канери, француз, не был свободен, но его командир обещал откомандировать его ко мне, как только подыщет замену.

Заехав к командиру Королевского драгунского полка, у которого мне довелось недолго прослужить в прошлом году, я попросил его одолжить мне полкового старшину Уотерсона из Глазго, на что тот любезно согласился. Уотерсон, кадровый военный, только что выписался из госпиталя и в своем полку временно не служил. Я познакомился с Уотерсоном в казармах Аббасии, где теперь разместил свой штаб (прямо в помещении складов LRDG!). Он выразил горячее желание вступить в мой новый отряд, и я решил, что его опыт боевого применения бронемашин, смекалка и знание армейских порядков окажутся очень полезны.

Юнни и Уотерсона я отправил за снаряжением, а сам поехал в Маади с визитом к начальнику топографической службы. Из его людей в PPA захотел вступить рядовой Петри, молодой топограф-шотландец, обладавший изрядными познаниями в практической астрономии, но вообще не имевший боевого опыта. Я привез его в Каир, чтобы выбрать теодолит из трех доступных на Ближнем Востоке, а затем доставил его, четвертого солдата моего батальона, в казармы в Аббасии.

Через два дня я полетел в Куфру через суданский город Вади-Хальфа, уладить кое-что с LRDG. Из этой поездки за четыре тысячи с лишним километров я привез еще одного рекрута. Капрал Локк уже некоторое время дожидался вступления в LRDG. Джейк Изонсмит счел, что он мне пригодится, и не ошибся.

К 4 ноября я располагал двумя офицерами и тремя нижними чинами. Битва за Эль-Аламейн уже закончилась победой, и началось преследование противника. Поскольку я предполагал застать немцев на привычном мне поле боя, следовало поспешить, пока их не выбили из Джебеля до нашего прибытия. Я продолжал набирать людей по распределительным пунктам в зоне Суэцкого канала. Цели и методы моего отряда нужно было держать в секрете, что не очень располагало людей к нам записываться. Но я рассчитывал привлечь их загадочностью и обещанием приключений. В результате откликнулись девять добровольцев, в основном шоферы из службы снабжения, чей военный опыт сводился к вождению грузовиков в колонне по тыловым дорогам. Никто из девяти новобранцев на тот момент не обладал надежностью и предприимчивостью в той степени, на которую я надеялся. И все же один из них, механик-водитель Уилсон, шотландец, пробыл в наших рядах до лета 1944 года, а его коллега Дэвис, йоркширец, оказался единственным, не считая меня, кто остался в штате до самого роспуска нашей части после войны. Остальных я отсеял.

Мне пришлось довольствоваться двумя офицерами и двенадцатью нижними чинами, из которых девять практически ничего не умели. Также наши ряды пополнили трое моих ливийских арабов: сержант Мухаммед Мустафа, рядовые Абдул Селим Осман и Юнус Юсуф Абдулла. В учебном центре SAS мы все прошли курсы взрывного дела, и 22 ноября я сообщил в штаб Ближневосточного командования, что выступаю на следующий день.

Снаряжение нам выделили по стандартам LRDG. Кое-что сверх положенного, исходя из собственных прихотей и опыта, я выпросил у сговорчивых интендантов. Мы получили больше тонны взрывчатки, но провизии – лишь на одиннадцать дней, бензина – на две с половиной тысячи километров, а запчастей для ремонта грузовиков – всего ничего, потому что раздобыть их было практически невозможно. Для джипов деталей вообще не нашлось, только Юнни удалось кое-что выпросить на американской станции техобслуживания.

У нас было четыре джипа, оснащенных спаренными пулеметами Vickers-K калибра 7,7 мм на шарнирном креплении и оборудованных дополнительными креплениями для двенадцати двадцатилитровых канистр с бензином, обеспечивавших нам запас хода в тысячу с лишним километров. Экипаж каждого джипа состоял из водителя и стрелка. Для перевозки запасов у нас имелись два трехтонных грузовика, на которые было установлено по одному пулемету Vickers-K. Каждым грузовиком управлял экипаж из двух человек. Эти машины я планировал спрятать в предгорьях Джебеля, устроив там базу, откуда мы будем выезжать в рейды на джипах. Согласно моим планам, мы сможем действовать автономно два месяца.

Вечером я заехал к своим бельгийским друзьям, Морису Жаке и его жене, которые всегда прекрасно ко мне относились и приглашали к себе всякий раз, когда я бывал в Каире. Супруги пришли в восторг от моего новенького джипа (эти машины тогда еще были в новинку), его пулеметов и оснащения. Попрощавшись с ними, я завел мотор и уехал, но за первым же поворотом пришлось срочно остановиться, потому что из-под колес повалил дым: я забыл отпустить ручной тормоз.

23 ноября 1942 года мы отправились из Каира к оазису Куфра. Так начались наши странствия, которые закончатся через три года в Вене. Сначала наш путь пролегал по шоссе вдоль Нила до города Асьют, оттуда по хорошо наезженной колее мы преодолели двести километров до оазиса Харга. Дальше нам предстояло ехать через пустыню – почти тысячу километров до Куфры.

Мы договорились, что LRDG снабдит нас радиостанцией (и радистом) уже в Куфре. По дороге туда мы были без связи – оставалось надеяться, что с нами ничего не приключится. Накануне выезда из Каира я получил радиограмму от LRDG с описанием маршрута, по которому мне предстояло двигаться из Харги: там была указана последовательность астрономических координат вроде 24° 16ʹ северной широты, 29° 32ʹ и так далее, а между обозначенными точками следовало ехать по прямой, насколько позволит местность.

В Харге мы заправились бензином с полевого склада LRDG и в полдень двинулись дальше. Учитывая недостаточный опыт наших водителей (мы управляли джипами впервые в жизни), я придерживался благоразумной скорости. Все шло гладко, и к ночи мы преодолели около сотни километров. Боб Юнни беззаботно балагурил, сержант Уотерсон его поддерживал, их настроение передалось всем остальным. Только я не веселился: как единственного в отряде, кто хоть раз пересекал большую пустыню, меня беспокоила неопытность моих спутников и я ежесекундно ожидал какой-нибудь беды. Петри уверенно определил наше положение по звездам: к моему облегчению, его данные совпали с моими расчетами по компасу. Для большей уверенности (такой уж он человек) Петри той же ночью сделал еще один замер, воспользовавшись более сложным и точным методом, из-за чего ему пришлось бодрствовать до раннего утра, пока он не убедился, что определил наше положение с точностью до километра.

С первого же я дня заставлял всех неукоснительно исполнять штатные обязанности; такой практики и придерживался – в том числе с другими людьми и в других местах – до конца войны. Теперь мне приходилось все время думать о противоречии между стремлением моих спутников к веселым приключениям и собственным твердым намерением не допустить беды. Успешность приключений в нашем ремесле зависит от скрупулезного внимания к деталям: это хорошо понимают моряки, но солдаты признают не сразу. Я хотел, чтобы мои искатели приключений были опрятными и хозяйственными, настоящими занудами, изо дня в день выполняющими рутинные обязанности, заботясь о каждой мелочи. Мне требовались люди с сознанием муравьев, филателистов, часовщиков и бухгалтеров: порядок, точность, неторопливость. Но в то же время я ожидал, что они храбро поставят на кон всё, пойдут на риск, мгновенно примут правильное решение, сохранят хладнокровие при неудачах и неукоснительно выполнят даже самый неожиданный приказ. Мне были нужны те, в ком сочетались осмотрительность и бесшабашность, прагматичность и воображение, чтобы они тщательно планировали свои действия, но умели поддаться внезапному порыву. Сочетание столь противоречивых качеств в одном человеке – большая редкость. При отборе людей и последующей подготовке я всегда в первую очередь обращал внимание на волю и настойчивость, а не на удаль. Поступая так, я исходил из предположения (обычно не подводившего меня), что каждый, кто захотел вступить в отряд вроде нашего, лелеет в душе мальчишеское желание поучаствовать в какой-нибудь забаве (скромное определение для некоторых наших сумасбродных свершений) и не струсит в случае опасности. Я отвечал за то, чтобы, когда придет случай, зачастую совершенно внезапно, автомат потенциального героя, вычищенный и как следует смазанный, работал без сбоев, чтобы его проверенная и отремонтированная машина не подвела при преследовании или бегстве, чтобы боец мог, не задумываясь, вынуть из кузова джипа все необходимое: пулеметную ленту, ручную гранату или фонарик. А еще чтобы он был уверен, что бензин не вытек из прохудившейся канистры, что аварийный рацион на месте, а планшет с картами не пропал, пока грузовик продирался через кусты. В бою моего идеально подготовленного солдата не отвлекают технические трудности. Его разум полностью сосредоточен на фундаментальных проблемах военного ремесла и готов моментально ответить на насущные вопросы: «Где я? Где враг? Где свои?»

На первом вечернем привале я нагрузил людей лишь самыми базовыми обязанностями, поскольку лавина инструкций может легко обескуражить новичков. Прежде всего я приказал каждому водителю, будь он рядовой или офицер, заняться техническим обслуживанием своей машины, а стрелкам – тщательно почистить оружие. Только закончив работу, мы приготовили ужин, но сначала я проверил состояние провизии и воды. Мы трудились все вместе и в равной степени устали. При этом арабы готовили себе пищу отдельно, из своих продуктов.

Петри, наш штурман, а по совместительству еще и стрелок в одной из машин, после ужина достал теодолит и принялся что-то выискивать среди звезд. Механик Уэлш обошел все машины, спрашивая, не нужно ли чем-то помочь. Сержант Уотерсон проверил канистры с водой и бензином, о состоянии которых должен был ежедневно мне докладывать. Мы насобирали сушняка для утреннего костра, а покончив с делами, расселись вокруг огня на песке пить арабский чай наших сенусси. Потом люди стали разбредаться и устраиваться на ночлег возле машин. Все стихло, угли погасли, и, засыпая, я слышал гул созвездий, летящих вокруг мировой оси.

С первыми лучами солнца я поднялся, свернул постель и убрал ее в кузов джипа. В одной рубашке и брюках я немного продрог, а потому завернулся в шинель, ожидая, пока повар разожжет костер, полив сучья бензином. Танцующее пламя осветило желтые пески, машины и спящих солдат. Я хотел выехать пораньше, поскольку считал, что мистическим образом каждый час, выигранный утром, стоит трех часов пути в сумерках. Все остальные разделяли мою нетерпеливость, так что, едва солнце встало над горизонтом, мы уже отправились в путь. Я настроил солнечный компас на первый отрезок дневного пути, скорректировав его по времени восхода, зафиксировал километраж по спидометру, перевел наручные часы на местное время (на вторых оставил время по Гринвичу, полученное с помощью маленького радиоприемника) и направился вперед по холмам. Петри, ехавший следом на своем джипе, отмечал наш курс: координаты, показания солнечного компаса, дистанция по спидометру. Далее следовали два трехтонных грузовика, третий джип, а замыкала колонну машина Юнни. Чтобы никто не отстал, я ввел правило: остановилась одна машина – останавливаются все. Стрелку́ на каждом грузовике вменялось в обязанность наблюдать за идущим следом автомобилем, но они постоянно забывали об этом. Так что примерно каждый час я останавливал колонну и проезжал вдоль нее, проверяя, не отстал ли кто-нибудь.

Мы ехали по мягкому песку между крошащихся скал, пейзаж нас окружал довольно унылый. Грузовики то и дело вязли, и у нас регулярно появлялась возможность поупражняться в использовании стальных мостков. Я отметил, что все выполняют работу охотно: может, им и не хватает опыта, но они стараются и к делу подходят с душой. Все они, преимущественно шотландцы или уроженцы северных графств, обладали природным упорством и хладнокровием: бодро выталкивали грузовики из песка и сохраняли спокойствие, если дело не ладилось. Юнни и Уотерсон травили анекдоты, придавая нашему отчаянному предприятию атмосферу воскресного пикника.

На второй день после выезда из Харги приблизительно в три часа пополудни сломался грузовик Дэвиса: лопнул ремень вентилятора. Механик Уэлш подъехал и принялся ставить новый. Ремонт затягивался, и я отправился выяснить, в чем дело. Выяснилось, что запасные ремни не подходят: они оказались слишком короткими и узкими для наших грузовиков. Мелкое происшествие превратилось в небольшую катастрофу. Тянуть на буксире перегруженный «шевроле» с пятью вместо трех тоннами груза было невозможно, но ни машину, ни наши запасы бросать я не собирался. Будь у нас радиостанция, я бы попросил LRDG дать задание Нику Уайлдеру, который со своим патрулем двигался вслед за нами, привезти подходящие ремни. Но такой возможности не было, и мне оставалось только проклинать капитана Хейвуда, начальника управления связи LRDG, который, на нашу беду, приказал доставить передатчик для нас не в Каир, а в Куфру.

Я отправил Юнни и Петри на двух джипах обратно в Харгу с приказом связаться с Каиром из отделения египетской почты и запросить доставку в Харгу по воздуху запасных ремней и десятидневного запаса продовольствия для восемнадцати человек. По моим расчетам, парни должны были обернуться за три дня. Петри не боялся заблудиться. Я уже видел, как он справляется с навигацией, и вполне ему доверял.

Инцидент с ремнями не особенно меня огорчил, а вот собственный просчет с провизией очень расстроил. Дело в том, что перед отъездом из Каира я прикинул, что PPA доберется до Куфры за восемь дней (рекорд LRDG составлял пять), затем, особо не рассчитывая, наугад, накинул три для подстраховки. Получилось одиннадцать, о которых я и доложил. И вот мы уже израсходовали трехдневный запас, еще три-четыре дня уйдет на ожидание Юнни, а затем нам придется проехать более восьмисот километров по труднопроходимой пустыне, что при нашем темпе движения займет около шести суток, если все обойдется без происшествий. Выходит, нам нужен был запас провизии как минимум на тринадцать дней – на два больше, чем я взял. Пришлось публично признать свой позор. Я так и не забыл эту роковую ошибку. Мои бывшие сослуживцы, читая эти страницы, поймут, зачем я все время перегружал их машины, страхуясь от смертельных случайностей, которые, к счастью, нас миновали.

В ожидании Юнни мы с Уотерсоном принялись обучать людей основам нашего ремесла. Лишь немногим прежде доводилось стрелять, и никто не умел обращаться с пулеметом Vickers-K. Помочь здесь могла только практика с утра до вечера: разобрать и собрать, снова разобрать и снова собрать. Для разнообразия мы еще побросали ручные гранаты, а в награду для тех, кто наловчился разбирать и собирать пулемет с завязанными глазами, устроили имитацию боя на джипах. Это было не более чем развлечение, потому что приобрести боевые навыки можно, лишь пережив настоящие сражения.

Среди всех наших людей выделялся капрал Локк. Он выглядел очень сурово: черная пиратская повязка на пустой глазнице, лицо и бо́льшая часть тела исполосованы шрамами и разноцветными рубцами. Обращаться с оружием и водить он умел получше нашего и, похоже, прошел через самые жестокие передряги. Я говорю «похоже», потому что так и не узнал его настоящей истории. Локк обладал богатым воображением. Байки, которые он рассказывал, изобиловали деталями и отличались восхитительной непоследовательностью. На первом собеседовании он сообщил мне, что по происхождению француз (якобы его фамилия на самом деле пишется Loques, но, вступив в британскую армию, он изменил написание на английское); что он год изучал химию в Лондонском университете, чем и объясняется его изящный, несколько книжный английский; что он испытывает неутолимую жажду немецкой крови и уже ликвидировал нескольких немцев своими руками, а попав в мой отряд, надеется убить еще много врагов кинжалом, который носит под полевой курткой. Он служил танкистом, но шрамы заработал в рукопашных схватках с противником. По другой версии, появившейся позже, он был англичанином, родители его жили в Лидсе, а химию он год изучал в Сорбонне, где и навострился весьма бегло говорить по-французски. Глаз он потерял, когда запрыгнул через башенный люк в немецкий танк и уничтожил весь экипаж разводным ключом.

Локк безупречно говорил по-французски и по-английски – мне ни разу не удавалось его подловить. Он не просто в совершенстве владел двумя языками, но и вел себя, в зависимости от окружения, то как англичанин, то как француз. Наши ребята души в нем не чаяли, и никто из них даже не сомневался, что он британец, как и все они; но однажды в Алжире я слышал, как он с маслянистым парижским акцентом бранился в обществе французских солдат, которые без колебаний приняли его за своего. Письменный английский у него был выразительным и не лишенным определенного литературного изящества, а французская орфография порой хромала. Такой контраст через пару лет убедил меня, что Локк все-таки скорее родился в Лидсе, чем в Реймсе, Вильфранше или Париже.

Напыщенный и воинственный, он временами выказывал обезоруживающую скромность, как будто прося, чтобы ему не ставили в упрек его небылицы – слабость, которой он не мог противиться. В бою он действовал собранно и осмысленно. В одиночку Локк постоянно нарывался на неприятности, но если командовал людьми, то старался не подвергать их лишнему риску. Ему нравилось украшать себя ножами, дубинками и видавшими виды предметами трофейной одежды; в своей велеречивой манере он объявлял о намерении принести в лагерь уши (или головы, или гениталии) немцев, которых убьет, но на деле никогда не выполнял своих зверских обещаний. Локк любил прихвастнуть, но, в отличие от многих хвастунов, в заварушках вел себя не трусливо, а храбро и разумно и провел в рядах PPA почти два года. Я уволил его, лишь когда постоянное напряжение и очередное ранение поставили под угрозу его шаткое душевное равновесие.

Юнни вернулся на день позже, чем я рассчитывал, потому что радист-египтянин в Харге, как ни старался, так и не сумел связаться с Каиром. Пришлось ехать до самого Асьюта в долине Нила, где их выручила база Королевских ВВС. Юнни не особо ладил с компасом. Притворяясь, что хорошо понимает, что такое пеленг на солнце, на самом деле он не имел представления, как прокладывать курс с помощью солнечного компаса. Однако, как рассказал мне Петри, на обратном пути Юнни указывал дорогу, для верности полагаясь на наши следы, если их получалось разглядеть. В остальном он опирался на ориентиры, которые запомнил. Юнни обладал феноменальной памятью, да и в чтении следов ему не было равных.

Капрал Локк

Мы снова двинулись вперед, держа курс на юго-запад. Водители, снова и снова увязая в песке, понемногу осваивали искусство преодоления пустыни. В итоге наш отряд достиг точки с координатами 23° 11ʹ северной широты и 26° 32ʹ восточной долготы, откуда, согласно имевшейся у меня инструкции, предстояло повернуть строго на запад. Последние двадцать четыре часа путь проходил по плоской равнине, но теперь, преграждая нам дорогу, впереди с юга на север протянулась бесконечная скалистая стена. Отметки на карте в этой части пустыни были скудны, но даже по ним выходило, что наш новый курс упирается прямо в восточные утесы Гильф-аль-Кебира. Это треугольное плато поднималось посреди пустыни, будто остров в океане, на высоту около четырехсот пятидесяти метров. От основания длиной в полторы сотни километров на 24° северной широты, где оно вздымается над египетским Песчаным морем, плато тянется на юг, где его вершина лежит на широте 22° 42ʹ: сто сорок километров непреодолимого препятствия для любых автомобилей, направляющихся из долины Нила в Куфру. Единственный проходимый маршрут огибает его южную оконечность и затем устремляется на северо-запад к Куфре. Впрочем, он пролегает не совсем вокруг оконечности плато, поскольку там есть что-то вроде Магелланова пролива – узкого, извилистого и каменистого, но вполне преодолимого на колесах, – который отсекает основной массив Гильф-аль-Кебира от его дальней южной оконечности. Эти особенности не были четко прорисованы на картах; в сущности, в тех краях карты служили прежде всего удобно разлинованным листом бумаги для прокладывания курса, которым мы двигались, по каким-то отдельным обозначениям с достаточной точностью определяя свое местоположение. Словом, шли как средневековые мореходы по портуланам – лоциям, которые подсказывали, каким курсом следовать, чтобы попасть из Венеции на Кипр или в Севилью, но не показывали непрерывного рисунка береговой линии. В нашем случае портулан (то есть радиограмма из LRDG) велел в этой точке повернуть строго на запад, и мне не оставалось ничего иного, кроме как подчиниться. Мы двинулись на запад и тут же запутались в лабиринте долин, занесенных мягким песком, и скальных островов, становящихся всё выше по мере нашего продвижения. Трехтонники вскоре безнадежно завязли. С двумя джипами я продрался вперед, пешком взобрался на утес и оттуда увидел девственную местность, по которой никак не мог пролегать маршрут для тяжело груженного транспорта. Я вернулся к грузовикам. Остаток дня мы потратили, чтобы вернуться на равнину.

Боб Юнни

Мой портулан больше никуда не годился – очевидно, что-то исказилось при передаче. Я снова проклял незадачливого Хейвуда, который не снабдил нас радиостанцией. Устроившись в свете фар джипа, я развернул карту и призадумался, что делать дальше. Ранее передо мной стояла задача довести колонну машин торным путем из Каира в Куфру. И вдруг я оказался в роли землепроходца в неизведанном краю с минимумом информации. Я знал, что мне нужно объехать стену Гильф-аль-Кебира где-то там, на юге, но на каком расстоянии находится эта точка – выяснить было невозможно. Однако со времен подготовки к путешествию на Увейнат перед войной я помнил, что оконечность Гильф-аль-Кебира находится не южнее горы, расположенной на 22° северной широты на границе между Египтом и Суданом. И если память меня не подводит, учитывая наше местоположение примерно на широте 23°, на юг нужно было проехать около ста тридцати километров. Я решил двигаться на юг по равнине там, где местность была проходима для машин, по возможности держа Гильф-аль-Кебир в поле зрения. Каждые тридцать километров мы будем останавливаться и высылать разведку на запад, чтобы узнать, как обстоят дела с подъемом.

Я прекрасно понимал, что перегруженные трехтонники с неопытными водителями не годятся для исследования местности. На рассвете я снял со своего джипа весь груз, кроме небольшого запаса бензина, воды и провизии, и отправился разведывать дорогу. За главного я оставил Юнни, поручив ему не терять времени даром и заставить людей основательно изучить оружие.

Своему стрелку, парню по фамилии Хаф, я приказал вести счисление по маршруту. С озадаченным видом он вынул блокнот и карандаш, готовясь заносить на бумагу расстояния и координаты. Он был из числа людей, у которых стрелка компаса вызывает сердитую враждебность, мое задание его явно раздосадовало, и, боюсь, с этого дня печальный итог его карьеры в PPA был предрешен. В отличие от него, я был чрезвычайно доволен. Мне нравилось кропотливо прокладывать маршрут через неисследованную местность. Присущие мне нетерпение и спешка куда-то испарились, я даже забыл о войне, увлекшись процессом. После трех километров песчаных бугров я выехал на совершенно плоскую арену желтого песка – пересохшее озеро. Его мерцающая плоскость тянулась на юг до самого горизонта, так и маня прибавить скорость. По столь ровной поверхности джип с выжатой педалью акселератора мчался без малейшей тряски. На востоке поднявшимся в небо миражом висели над землей белые песчаные дюны, будто четко очерченные облака; с другой стороны в лучах восходящего солнца вздымались черно-белой громадой щербатые башни Гильф-аль-Кебира.

После пятнадцати километров сказочного скольжения мы достигли берега: песок, валуны, рассыпающиеся скалы. Продвигаться дальше вскоре стало довольно мучительно. Отъехав от лагеря, по моим прикидкам, километров на тридцать, я свернул на запад к Гильфу, который уже скрылся за линией холмов. Через восемь километров я оказался на возвышенности и вновь увидел стену плато, теперь тускло-серую под дневным солнцем и размазанную полуденной дымкой. Чем дальше на запад, тем ниже становилась стена, но вдали едва различимый ряд утесов вновь сворачивал к югу. Прохода мы так и не достигли.

Вместо того чтобы вернуться на маршрут, я спустился в широкую долину, где ехать было немного легче. Я увидел, что можно продвигаться курсом 243°, который медленно сходится с далекой стеной плато. Через шестнадцать километров мы выехали на другой ровный участок. Сбросив скорость перед выездом на дальний берег, я пересек след автомобильных шин. Остановившись, я осмотрел его и пришел к выводу, что четыре-пять дней тому назад здесь в северо-западном направлении проехал один из полуторатонных грузовиков LRDG. Поскольку это не слишком сильно уводило меня в сторону, я двинулся по следу в том направлении, откуда приехал неизвестный автомобиль, курсом примерно 260°.

Не проехал я и полутора километров, как к первому следу добавились еще два, потом еще два, а через полтора километра следы пяти грузовиков безнадежно перепутались, когда узкий проход между скалистыми буграми заставил их выстроиться в колонну. Далее машины вновь разъехались и шли более-менее параллельными курсами в направлении 245°. Тут я сказал Хафу, что пора обедать. Он зажег бензиновую плитку, я выпил чаю и улегся на песке, чтобы поразмыслить. Если следы и впрямь оставили машины LRDG, то это не разведка (в этом районе вести ее не имеет смысла), а скорее обычный патруль, следующий из Куфры в Харгу и Каир. И если так, то игру в первопроходцев можно заканчивать и далее ехать по следу до самой Куфры. Другой вариант, пришедший мне в голову: это работа некоего графа Алмаши, венгерского немца, до войны хорошо известного в Египте исследователя пустыни, который, по слухам, организовал у немцев службу, похожую на LRDG, используя наши захваченные машины. Я решил пока отбросить вероятность, что следы оставил Алмаши, и вернуться за своим отрядом, чтобы затем двигаться по следу, пока он ведет более-менее в направлении Куфры. Не было сомнений, что можно и самому разыскать оазис, но, зная, что местность между Гильф-аль-Кебиром и Куфрой в основном труднопроходимая и что LRDG после основательной разведки проложила самый простой маршрут, я решил воспользоваться плодами их труда и не тратить время, вылезая из ловушек, которых другие уже научились избегать.

В лагерь мы вернулись другой дорогой. Я выбрал путь, который оказался короче и ровнее. Ранним утром мы достигли того высохшего озера, которое уже пересекали. На все без малого двести квадратных километров идеально ровной поверхности приходился единственный кусок скалы, камень, похожий на лемех плуга, утонувший в песке вертикально и торчащий на каких-то несчастных восемь сантиметров. И вот на него я и налетел на скорости восемьдесят километров в час, распоров обе правые шины и погнув колесный диск. Хаф, окончательно затосковавший над своим засаленным блокнотом, выскочил из машины и принялся орудовать ключом с выражением подчеркнутого усердия, которое явно говорило: «Если бы я вел машину, а не решал, как первоклассник, твои дурацкие примеры, нам не пришлось бы тратить драгоценные запаски, на которые ты непрестанно молишься». И здесь он, пожалуй, оказался прав. Мне хотелось бы выглядеть в глазах моих людей кем-то вроде полубога, но дело, похоже, не клеилось. Я ошибся с расчетами провизии. Вчера все видели, что в горах я потерял направление, хотя и пытался корчить из себя грамотного навигатора, а нашел его, только выехав на дорогу (что смог бы любой кретин). Теперь моя беспечность за рулем стоила нам двух новых шин, при том что у других водителей еще не было ни одного прокола.

Пока Хаф неторопливо вез меня в лагерь, я принял два решения, которых, кажется, придерживаюсь и поныне: первое – больше не читать людям наставлений, второе – всегда рассказывать о своих ошибках, демонстрируя подчиненным, как поступать не надо.

В лагере я увидел столько распакованного безо всякой необходимости и разбросанного повсюду снаряжения, что решил преподать людям урок собранности и скомандовал немедленно выдвигаться, хотя дневного света оставался едва ли час. Следующий привал мы сделали на дальнем берегу пересохшего озера.

На следующий день, 2 декабря, двигаясь по следам, мы достигли входа в разлом на южной оконечности Гильф-аль-Кебира. Вдалеке я увидел какие-то машины и, вспомнив об Алмаши, решил атаковать четырьмя джипами под руководством сержанта Уотерсона, гораздо более опытного вояки, чем я. Приблизившись, мы увидели, что это не вражеский патруль, а часть крупнотоннажной колонны снабжения Сил обороны Судана на пути из Вади-Хальфы в Куфру, где размещался суданский гарнизон. Мы зачехлили стволы и подвязали пулеметы, прежде чем подъехать к ним. Жизнерадостные чернокожие суданцы проводили нас к своим британским командирам, с которыми мы обсудили все пустынные сплетни.

4 декабря, через одиннадцать дней после выезда из Каира, мы, попетляв между осыпающимися холмами, разглядели впереди пальмовые рощи Куфры – темную линию на горизонте. Рапортуя подполковнику Прендергасту, под командование которого мы поступили, я смиренно принял его шутку, что мы установили рекорд по длительности переброски от Каира до Куфры и тем самым я упустил последний шанс повоевать в Джебеле. Незадачливый командир наспех сколоченного подразделения, не в том положении я был, чтобы огрызаться.

Глава III

Упрямый Юнус

23 ноября, в день нашего выезда из Каира, 8-я армия в Адждабии, к югу от Бенгази, завершила третье (и последнее) освобождение Киренаики. К моменту нашего прибытия в Куфру передовые части уже стояли напротив укреплений Роммеля в Эль-Агейле, между побережьем и солончаками, собирая силы для следующего броска. В Джебеле, бывшем театре военных действий, теперь хозяйничала Администрация оккупированных вражеских территорий, и задача, ради которой создавалась PPA, утратила актуальность. Подходящая цель для нас теперь переместилась почти на тысячу километров к западу, за Триполи, вглубь Туниса, где немцы готовили довольно внушительную линию обороны между Джебель-Тебакой и побережьем. Изначально эта Маретская линия (или линия Марет), как мы ее называли, возводилась французами для предотвращения возможного нападения итальянцев с территории Триполитании. После падения Франции и высадки союзников в Северной Африке оккупировавшие Тунис итальянцы вывернули линию Марет наизнанку, чтобы она защищала не с юга, а с севера от потенциального наступления союзных войск. Роммель после поражения при Эль-Аламейне, осознав, что, вероятно, ему придется оставить Триполи и отступать в Тунис, приказал вернуть систему обороны на линии Марет в исходное положение. Фельдмаршал надеялся остановить продвижение 8-й армии и сохранить Тунис в качестве африканского плацдарма «Оси». В 8-й армии мало что было известно о Маретской линии, и командование рассчитывало, что LRDG добудет необходимые сведения.

Смена задач поставила меня в довольно щекотливое положение. Я с легким сердцем повел свой наспех собранный и полуобученный отряд в Джебель, потому что мне требовались лишь транспорт, припасы, радиосвязь и иногда сопровождение: с тремя хорошими солдатами Юнни, Уотерсоном и Локком, горсткой проверенных арабов и с помощью всего населения моего ливийского королевства у меня хватило бы сил взорвать и уничтожить все топливные склады, какие бы я только нашел. Партизанская тактика, успешно применявшаяся в прежних экспедициях, не подвела бы и сейчас. Воевать же в Тунисе, в незнакомой местности, население которой, возможно, настроено враждебно, – это совсем другое дело. К тому же в Тунисе кардинально изменятся наши цели: там линии коммуникаций противника тянутся не тысячами, а сотнями километров, из-за чего проблема снабжения топливом утрачивает остроту. 8-й армии жизненно необходимы топографические сведения, но эту задачу полностью возьмет на себя LRDG – у них достаточно и людей, и опыта, а у меня ни того ни другого. Я задумался о перехвате вражеских конвоев и налетах на штабы и аэродромы и решил, что мы будем сеять «панику и уныние» – эту тактику повсюду осмеивали, но я превращу ее в мрачную реальность. Для такой задачи у меня достаточно хитрости и умения использовать обстоятельства; не хватало только ударной силы, и я приступил к ее созданию.

Наступление союзников: солдаты меняют итало-немецкий дорожный указатель «Шоссе „Оси“» на «Дорогу демократии»

Куфру, где мы базировались, от ближайшей точки, подходящей для удара по вражеским коммуникациям на побережье, отделяло более тысячи ста километров, а до Маретской линии нужно было проехать почти тысячу восемьсот по пескам. Я не хотел проводить операции на таком удалении от базы, поскольку в конечной точке маршрута топлива и провизии у меня останется только на обратный путь. Нужно было обустроить передовую базу, где можно будет автономно существовать два месяца, располагая запасом времени для изучения местных условий и проведения серии рейдов. Значит, пока не оборудую базу, я останусь с LRDG, что меня вполне устраивало, ведь, как я справедливо заключил, лучший способ обучить моих людей – отправлять их в совместные патрули с профессионалами, пусть перенимают опыт.

Прендергаст управлял своим соединением с эффективностью капиталиста. Он сознательно не обращал никакого внимания на романтику своего дела и не терпел импровизаций, основывая свою удивительную систему патрулей на строгом расчете, словно расписание поездов. Патрули двигались четко по графику и, как бы далеко их ни заносило, дважды в сутки по радио передавали в штаб информацию о своем местонахождении. Прендергаст всегда держался тихо и деловито, а если где-то требовалось его личное присутствие, садился в свой самолет, гражданский «вако», и вылетал в нужную точку пустыни, а потом возвращался в штаб и снова нес бремя административных рутинных забот. Он мало говорил и держался в стороне ото всех нас, но при этом заражал окружающих своим энтузиазмом – парадоксальным энтузиазмом, который проявлялся в аккуратности, а не в авантюризме.

Я предполагал, что Прендергаст не сразу согласится готовить моих людей: понятно, что он вряд ли пожелает (абсолютно справедливо) отягощать свои отряды «пассажирами». Впрочем, прецеденты имелись: некогда у LRDG обучались злополучные ближневосточные коммандос и крайне эффективные оперативники SAS, а опыт ориентирования в пустыне у них перенимали многие подразделения 8-й армии, к тому же LRDG не раз помогали с поездками мне, Управлению спецопераций, передовому штабу «A» и другим пассажирам Джебельской автобусной линии. В ожидании удобного момента я занимался хозяйством и мотался по делам. 6 декабря главный штаб LRDG неспешно переместился на восемьсот километров, в оазис Залла в Феццане, частично оставленном итальянцами. За четыре дня до Рождества я поехал пополнить запасы в Эль-Агейлу, на приморской дороге. Врага оттуда выбили 13 декабря, и за восемь дней 8-я армия успела развернуть там базу снабжения и склады NAAFI.

Патруль LRDG в пустыне – «джебельская автобусная линия» в действии

В Заллу мы возвращались через небольшой оазис Марада, за которым на ухабистой песчаной равнине грузовики расползлись, выбирая дорогу поровнее. Замешкавшись, я оказался в хвосте. Стараясь нагнать своих, я заметил, что мне кто-то машет рукой. Это оказался Уотерсон, который отправил свой джип дальше, а сам дождался меня, чтобы показать удобный проезд. Уотерсон забрался на тюки с припасами в кузове джипа, и я продолжил путь, время от времени уточняя направление. Не дождавшись ответа на очередную реплику, я обернулся и увидел, что сержанта нет: он вывалился из кузова на каком-то особенно крутом ухабе. Мы вернулись на шесть километров и подобрали его. Он, увязая в мягком песке, шел по следам джипа и встретил нас хмурой улыбкой. Это происшествие положило начало игре под названием «верхом на джипе», в которой состязаются «всадник» и «шофер». «Всадник» лежит вверх лицом на тюках, убрав руки за голову. Его задача – не свалиться оттуда, пока «шофер» не заглушит мотор или пока машина не завязнет в песке (или не остановится по другой причине). Задача «шофера» – сбросить «всадника» любыми средствами, но не повредив машины. Уотерсон, невысокий и гибкий, неизменно побеждал в роли «всадника».

В тот же день я спустился на джипе по склону на песчаное дно, затормозил, вылез и помахал грузовикам, чтобы ехали следом. Первым нырнул Уэлдон, проскользив по почти отвесному обрыву. Он выкатился на песок и, проехав десять метров, исчез в облаке дыма и песка, поднявшегося от мощного взрыва. Уэлдон и Петри, пошатываясь, появились, оглушенные, но невредимые. Лишь через шесть недель выяснилось, что Уэлдону разорвало барабанную перепонку. Уотерсон, порывшись в песке, обнаружил ряд мин, установленных поперек наших следов, и с удивительной ловкостью извлек взрыватели. Такая работа доставляла ему удовольствие. Один целый взрывной механизм он сунул в карман, чтобы на досуге разобрать на части. Таким образом он на несколько дней обеспечил себе развлечение.

С вывороченным передним колесом и погнутой осью грузовик не мог ехать даже на буксире. Я оставил при нем одного нашего человека и одного араба для охраны груза, а оставшиеся до Заллы сорок километров мы шли пешком впереди машин, выискивая мины. Поскольку местность оставалась очень каменистой и овражистой, свернуть с накатанной колеи не получалось. Один из моих арабов, Юнус, оказался необычайно талантливым в деле обнаружения мин. До сих пор помню, как он идет далеко впереди и тычет зонтом в подозрительные камни, не оборачиваясь, машет нам и кричит: «Мина, мина-а!», а затем наклоняется, чтобы пометить место небольшой пирамидкой из камней, и спешит дальше. В общей сложности тогда мы обезвредили сорок шесть мин. За считанные километры до Заллы мы увидели искореженный остов джипа, а рядом могилу под итальянским крестом с надписью «Ufficiale Inglese – Novembre 1942» – мрачное напоминание о том, как мне повезло проехать по мине, зарытой слишком глубоко и не взорвавшейся от легкого джипа, ведь Уэлдон следовал точно за мной.

Когда мы приехали в Заллу, там все приходили в себя после грандиозной рождественской вечеринки. На следующий день я решил ловить Прендергаста. Но вышло, что он сам меня нашел – у меня было кое-что очень редкое и позарез необходимое Прендергасту: четыре драгоценных джипа – таких машин ему тогда почти не выделяли. Джипы были проворнее, чем штатные полуторки LRDG, а в плане разведки в гористой местности они не знали равных. В итоге мы договорились, что капрал Локк с двумя джипами присоединится к йоменскому патрулю Хантера, который 3 января выступает из Заллы к Джебель-Нефусе, горной гряде, полукругом перегораживающей подступы к Триполи со стороны пустыни. Задачей Хантера было найти неохраняемый и подходящий для техники проход из Феццана к Триполи.

Я же покинул Заллу 8 января с двумя другими джипами в составе родезийского патруля Лазаруса, чья миссия заключалась в том, чтобы разведывать проходы через Джебель-Нефусу еще западнее, чем Хантер, на территории Туниса. Со мной отправились наш навигатор Петри, на чьи способности я привык полагаться, араб Юнус, сержант Уотерсон, мой наставник во многих делах, и один необстрелянный кокни. Боба Юнни, уязвленного и почти взбунтовавшегося, я оставил в Залле, чтобы он починил грузовик и пополнил запасы снаряжения со складов LRDG. Наша экспедиция задумывалась как топографическая, но в итоге все пошло совсем не по плану.

Хантер искал проход, через который 8-я армия сможет направить бронетанковые соединения, чтобы обойти Триполи с флангов и тем самым помочь взять город главным силам, движущимся вдоль побережья. Перед нами стояла в некотором смысле противоположная задача. После падения Триполи следующим препятствием на пути 8-й армии станет Маретская линия: укрепленный рубеж от моря до Матматы в Джебель-Нефусе. К западу от Матматы совсем слабая оборонительная линия перекрывала тридцатикилометровый проход между хребтом Нефуса и Джебель-Тебакой. Монтгомери намеревался направить туда мощную отвлекающую группировку, чтобы обойти Маретскую линию и в два раза увеличить протяженность фронта, который придется удерживать Роммелю. Чтобы этот «хук слева» сработал, требовалось найти проход, по которому, выйдя из Триполи, можно будет пересечь хребет Нефуса и, оказавшись западнее него, двинуться на север, в обход укреплений. Мы получили задание найти такой путь. 8 января, в день нашего выхода из Заллы, до штурма Маретской линии оставалось десять недель. Главные силы противника стояли в Буйрате, на берегу залива Сидра, также известного как Большой Сирт. Триполи и вся равнина, полукругом охваченная кряжем Джебель-Нефусы, а также сам хребет и большая часть Феццана, включая Мизду, Швейриф и Хун, по-прежнему находились в руках неприятеля. В южном Феццане французский корпус генерала Леклерка продвигался на север из Французской Экваториальной Африки и только что взял Марзук.

Капитан Лазарус, молодой топограф из Новой Зеландии, до войны работал в Родезии. Именно поэтому его забрали из картографического взвода и поставили на время отпуска капитана Олайви командовать одним из двух родезийских патрулей LRDG. Вторым руководил лейтенант Генри, которого я, к своему удивлению, встречу через пять недель в уборной отеля Transatlantique в Таузаре. С Лазарусом и его отрядом из пяти полуторатонных грузовиков и двадцати пяти человек и моей мини-командой из пяти бойцов мы провели ночь 12 января в верховьях вади Земзем. Там мы встретили нескольких дружественных феццанских арабов, которые пригласили нас в шатер своего шейха. С помощью Юнуса, говорившего на феццанском диалекте лучше меня, я выступил там с политической речью. Мы оказались первыми британскими военными, которых они увидели: эпохальное событие посреди монотонной рутины пастушеской жизни. Беседа мерно текла, и хозяева рассказали об интенсивном движении транспорта противника в северном направлении по трассе Швейриф – Мизда, проходящей в тридцати пяти километрах к западу. Я вручил им подарки в знак дружбы и купил пару ягнят на стол своим людям. Утром мы осторожно покатили по вади Земзем в сторону трассы, двигаясь быстро, хотя петлять между шестиметровыми песчаными буграми, поросшими кустарником и закрывавшими весь обзор, было довольно неудобно. Около десяти часов, когда, по нашим прикидкам, мы уже подъезжали к дороге, Юнус сообщил, что слышит позади звук моторов. Я рассмеялся и сказал:

– В кои-то веки ты не прав, Юнус. Шоссе у нас впереди, и звук, конечно, доносится оттуда.

Мы остановили машины. Я взобрался на бугор и, как и ожидал, на расстоянии полутора километров увидел дорогу, которая под прямым углом пересекала вади, а на ней – довольно плотный поток транспорта: итальянские части из южного Феццана отступали в Триполи под прикрытием бронемашин Сахарских авторот. Поскольку нам требовалось перебраться на другую сторону шоссе и двигаться дальше на запад, мы решили дождаться перерыва в движении и незаметно проскользнуть. С учетом итальянского обычая долгой сиесты мы полагали, что такая возможность у нас появится через два-три часа. Лазарус неторопливо, по одному, рассредоточил свои грузовики по позициям и тщательно замаскировал их среди холмов. С дороги нас практически не было видно, но при необходимости мы могли вести огонь по вражескому транспорту. Однако вступить в бой мы собирались лишь в случае обнаружения: в начале долгого пути совсем не хотелось терять людей и технику или попасть под авиаудар ради уничтожения нескольких итальянских драндулетов. Собрать необходимые сведения для 8-й армии было гораздо важнее, чем нанести противнику пустяковый урон. Расставив грузовики, мы на двух джипах – я, Лазарус, Юнус, Петри и один из родезийцев – проехали еще триста метров вперед, до подножия особенно высокого холма, с вершины которого могли рассмотреть неприятеля вблизи. Вооружившись блокнотами, мы принялись записывать характеристики машин, проносившихся по шоссе. Нас хорошо скрывали кусты, мы удобно расположились на песке и видели длинный отрезок дороги. Из машин, оставшихся позади, нам была видна только одна.

Мы провели за работой где-то полчаса, когда где-то поблизости гулко заухала итальянская двадцатимиллиметровая пушка. Одна такая имелась и у нас, но, разумеется, ими располагал и противник. В лабиринте холмов звук так отражался, что понять, откуда ведется огонь, было невозможно. Позади нас поднялся столб черного дыма – судя по всему, над одним из наших грузовиков. Через мгновение затрещали несколько пулеметов. На дороге и рядом с ней поднялись фонтаны песка – это наши стреляли по итальянским грузовикам, вынуждая их резко прибавить газу. Однако никакого противника, который предположительно напал на нас и удачным выстрелом поджег одну из машин, мы не видели, хотя грохот боя нарастал и раздавался уже, казалось, со всех сторон. Мы решили, что итальянские бронемашины, не замеченные нами, съехали с дороги и, двигаясь по дну вади (а оно достигало в ширину метров восемьсот и поднималось между скалистых берегов в высоту на сорок пять), обстреливали наших парней, скрываясь за песчаными буграми. Оставив Юнуса в дозоре на вершине холма и еще двоих поставив к пулеметам на джипах у его подножия, мы с Лазарусом двинулись пешком к горящему грузовику. С изумлением мы увидели, что он на месте и совершенно невредим, только всеми покинут, а в шестидесяти метрах вниз по течению полыхает какая-то неизвестная машина. Никаких признаков боя вокруг родезийского грузовика мы не обнаружили: ни разбросанного снаряжения, ни бумаг, ни одежды. Наши люди просто спокойно ушли. Перестрелка закончилась, и все стихло, не считая приглушенного гула пламени, которым был объят чужой грузовик. Мы чесали в затылках, вспоминая прочитанные когда-то истории о бригантине «Мария Целеста», которую нашли в море без людей на борту, но с поставленными парусами и в полной исправности. Осмотрев наш грузовик внимательнее, мы решили, что его попытались перегнать на другое место, но он, вероятно, забуксовал: колеса довольно глубоко ушли в песок. Другой грузовик, который мы видели с нашей позиции, исчез. Выждав немного, я направился к загадочной горящей машине. На полпути рядом со мной засвистели пули. Мне пришлось растянуться на песке и, добравшись ползком до ложбины, спрятаться в ней. Кто-то неведомый следил за мной, намереваясь убить. Я осторожно прополз вперед между кустами и обнаружил, откуда велся огонь. Передо мной стояла небольшая бронемашина с черным немецким крестом на боку. Вернувшись окольным путем к покинутому грузовику, я застал Лазаруса озадаченным. Я объяснил ему, в чем дело, и мы сошлись на том, что Юнус не ошибся, когда услышал моторы позади: немецкий патруль на броневиках шел по вади Земзем следом за нами. Из двадцатимиллиметровой пушки стреляли наши и уничтожили один из вражеских бронеавтомобилей. Но мы не поняли, почему после столь успешного начала боя наши люди отступили и бросили совершенно исправный грузовик. У нас действовало правило: если мы бросаем машину в том месте, где ее может найти неприятель, ее необходимо поджечь: на такой случай под водительским сиденьем всегда лежала зажигательная бомба с коротким фитилем. Мы предположили, что остальные родезийцы сейчас беззвучно играют в прятки с немцами среди песчаных холмов. Без новой информации сделать ничего полезного было нельзя, а потому мы поспешили обратно к нашим джипам, всерьез опасаясь не найти их на месте. Петри и родезиец оставались там же, а Юнус, по их словам, по-прежнему находился на вершине холма и постреливал из винтовки по неизвестным целям. Взобравшись на холм, я нашел Юнуса крайне довольным собой. Он не терял времени даром: со своей возвышенной позиции из стремительных наблюдений – тут что-то мелькнуло, там качнулись ветки, здесь взвился легкий дымок, оттуда донеслось эхо выстрела, а отсюда жужжание мотора – ему удалось сложить вполне правдоподобную картину развернувшегося боя. Конечно, он не забыл мою давешнюю отповедь, но, едва увидев, как я подбираюсь к его похожей на гнездо лежке, поспешил сказать:

– Майор, разрешите доложить, что произошло. Отряд из пяти-шести немецких бронемашин и двух маленьких грузовиков, который я слышал утром, ехал по вади Земзем следом за нами. Передняя машина неожиданно наскочила на наш грузовик, который вез большую итальянскую пушку. Наш стрелок среагировал молниеносно. Он выстрелил первым и подбил передний броневик. Вон он дымится. Затем наши попытались собрать все машины в кучу, но не получилось: три грузовика увязли в песке, и экипажи отправились пешком к двум оставшимся на ходу. Про первый я не знаю, а второй, где собралось много народу, сейчас пытается подняться на другую сторону вади. Немецкие машины рассредоточились и обшаривают холмы. Они нашли один увязший грузовик и пытаются его вытянуть. Вон, слышите, газуют. Машина командира спрятана вон там, в лощине за кустами, а сам он забрался на бугор и осматривает поле боя в бинокль. – Юнус вскинул винтовку и, прицелившись, выстрелил. – Почти попал. Ну, теперь он какое-то время не высунется и не увидит наш грузовик на дальней стороне.

Я тоже прильнул к биноклю и разглядел некоторые детали, подтверждающие рассказ Юнyса. Метрах в восьмистах один из наших грузовиков не меньше чем с двумя десятками человек в кузове полз между скал, поднявшись почти до середины южного склона вади. Разглядел я и бронемашину немецкого командира, метрах в четырехстах, приметил и самого офицера, прежде чем новый выстрел Юнyса заставил его залечь. Я скатился с бугра, чтобы посовещаться с Лазарусом. Два джипа с легкими пулеметами не могут противостоять бронемашинам. Надежда оставалась лишь на хитрость. Мы проехали к увязшему грузовику родезийцев, установили на его бензобак зажигательную бомбу с часовым механизмом и дали несколько очередей по немецкому командиру, чтобы он нас заметил, а затем отъехали к северному склону, заросшему деревьями и кустами. Там, полив сухие ветки бензином, мы разожгли огонь в надежде отвлечь внимание вражеских разведчиков от нашего грузовика и людей на противоположной стороне вади. Потом мы вернулись к позиции Юнуса, и я приказал ему спускаться. Он не подчинился.

– Я прикончил одного в машине! – крикнул он в ответ. – А следующей пулей достану офицера. Он смотрит на ваш пожар.

– Спускайся, Юнус, – повторил я. – Мы уходим.

Прогремело еще два выстрела, а затем я услышал приглушенное:

– Промазал, но я его достану. – С вершины холма высунулась голова Юнуса. – Одну секунду, майор. Сейчас я с ним разделаюсь.

Раздались еще три винтовочных выстрела, но Юнус так и не спустился. Разозлившись, я полез вверх по склону, но тут наш араб в облаке пыли скатился на нас.

– Готов. Его как раз тащат вниз. Пойдемте, еще пощелкаем.

Тонкие выгнутые губы растянулись в довольной улыбке, глаза блестели, темное хмурое лицо буквально сияло от радости. Отряхнувшись и пристроив свое худое костлявое тело в кузове моего джипа, он воскликнул:

– Вот это война, майор!

Самый старший из нас, он радовался как ребенок. Мы с Лазарусом его восторга не разделяли. Лазарус потерял свой отряд, и хотя надеялся, что лишь на время, но шансы на успех нашей миссии стремительно таяли. Я винил себя, что оставил людей без командира – не следовало нам с Лазарусом идти на разведку вместе. В отряде два офицера, но ни одного из них не оказалось рядом с людьми, попавшими в переделку! Петри, впервые в жизни оказавшись под огнем, выглядел озадаченным без поддержки бывалых товарищей, с которых он обычно брал пример.

Дождавшись, когда в потоке машин появится просвет, я вывел наши джипы на шоссе. Мы свернули направо и не торопясь проехали около полутора километров на север, как будто в растянувшемся конвое. Затем съехали с дороги и метров восемьсот двигались вдоль нее, затем опять метров восемьсот по шоссе, потом вновь съехали за дальнюю обочину и покатили по курсу, постепенно расходящемуся с шоссе, которое вскоре скрылось за холмом. Оттуда мы сделали крюк по широкой дуге, которая привела нас к точке напротив южного склона, где мы в последний раз видели наш грузовик. Столь запутанные маневры понадобились, чтобы преследователи, которые двинутся по отпечаткам наших колес, решили, будто мы отправились по шоссе в Мизду.

Замаскировав машины, я приказал Петри почистить пулеметы (лишь бы занять его делом), а сам вместе с Юнусом взобрался на ближайший невысокий холм. У подножия в каких-то пятидесяти метрах пролегало шоссе, теперь довольно пустынное. Далее тянулись холмы вади Земзем, на склоне которого в четырехстах метрах от нас застыл, опасно накренившись, наш грузовик. По виду он казался брошенным. Я надеялся, что мне удалось запутать противника. Теперь это мы зашли им во фланг, и если завяжется бой, то мы ударим с неожиданной стороны. Я долго вглядывался в бинокль, пока Юнус сзади теребил свою винтовку. Кучка немцев, выбравшись из вади, карабкалась по валунам к грузовику; несколько очередей из ручного оружия откуда-то сверху заставили их залечь, но скоро немцы вновь полезли наверх. Мы обогнули на джипах наш холм и ударили по неприятелю из четырех пулеметов, а затем вернулись в укрытие. Немцы, однако, не поняли, что в бой вступил новый противник. Они стреляли из-за валунов вверх по склону, ни разу не взглянув в нашу сторону, на свой правый фланг. Мы повторили свой фокус еще не раз, задержав продвижение немцев настолько, что они добрались до грузовика лишь без малого через два часа. К подножию холма они пригнали два броневика, чтобы обстреливать вершину.

В конце концов немцы закрепились у грузовика, подтянули два пулемета и начали из укрытия обстреливать позицию наверху склона. Спустя мгновение я увидел, как наши бойцы по одному выскакивают из какой-то пещерки, бегут вверх и исчезают из виду за краем оврага. Несмотря на плотный огонь, всем вроде бы удалось уйти невредимыми. Я насчитал человек двадцать из двадцати пяти, входивших в отряд. Мы время от времени обстреливали склон, чтобы помешать немцам пуститься в погоню, пока наши не уйдут достаточно далеко, чтобы не попасть в руки противника. Кажется невероятным, но немцы так и не поняли, что их обстреливают с другой стороны шоссе. После бегства наших парней они, должно быть, сообразили, что стреляют по ним не сверху. Зациклившись на мысли, что мы все находимся в вади и не пересекали шоссе, немцы повернули броневики и отправились прочесывать окрестности, даже не взглянув на запад. А нас там было сложно не заметить, поскольку мы почти забыли о предосторожности. В той части вади, где мы расположились, западнее дороги, его дно становилось плоским. Нас обступали лишь голые округлые дюны, не подходящие для укрытия. Ближе к шоссе исчезали даже они.

Солнце между тем клонилось к закату. Предположив, что немцы не останутся дотемна, мы сделали большой крюк и снова выехали на шоссе к северу от вади, торопливо вырыли ямы для всех мин, которые имелись у нас в наличии, забросали их гравием и прошлись сверху запасным колесом, скрывая следы работы. Потом мы переместились на четыреста метров вверх по дороге и затаились. Уже сгущались сумерки, когда появилась немецкая колонна: пять бронемашин, два грузовика и три британских «шевроле» на буксире – душераздирающее зрелище. Они медленно проползли перед нашими глазами. Лазарус взглянул на меня и севшим голосом просипел: «Я знаю». В этот миг передняя машина наехала на мину, лишилась колеса, и вся колонна остановилась. Мы тут же рванули к дороге, открыв огонь из всех четырех пулеметов, и сломя голову умчались, выписывая зигзаги по шоссе. Все закончилось за полминуты: замыкающая машина только начала стрелять, когда мы уже выбрались из зоны поражения.

Бой закончился, оставалось лишь прибраться. Луны хватало, чтобы осветить нам путь среди холмов. Мы проехали по вади, криками созывая своих на случай, если кто-то прятался или был ранен, но никто не откликнулся. Тогда мы добрались до грузовика на склоне, который немцы не сумели утащить, и подожгли его. Перед уходом мы подкрались к тому месту, где, пьяно накренившись, застыла пустая бронемашина. Засунули в нее зажигательную бомбу и убрались оттуда.

У нас действовало правило на случай, если отряд рассеивается: в течение двадцати четырех часов встречаемся в точке, расположенной в двадцати пяти километрах назад по ходу движения. Вскоре после полуночи мы двинулись на джипах обратно по своим следам, насколько это получалось в темноте. Первым ехал Лазарус, за ним я. Около трех часов ночи, преодолев двадцать километров, мы заметили справа среди скал слабый отсвет костра. Мы покричали, и к нам вышел как всегда приветливый сержант Уотерсон.

– Мы тут хорошо устроились, сэр. Подойдите, взгляните сами.

В пещере девятнадцать человек спали, удобно расположившись вокруг тлеющего костра на постелях из веток и листьев. Уотерсон рассказал, как вскоре после нашего с Лазарусом отъезда на разведку стрелок двадцатимиллиметрового орудия Breda, роясь в кузове в поисках книги, поднял глаза на какой-то шум – и увидел в шестидесяти метрах перед собой немецкий броневик. Передернув затвор, он поразил цель первой же очередью. Затем они попытались уехать, чтобы присоединиться к остальным, но грузовик завяз. Ситуация не казалась серьезной, и они отправились пешком к соседнему грузовику, не подозревая, что в свой больше не вернутся. Начался суматошный бой, положение стремительно ухудшалось, невидимый враг напирал отовсюду. В итоге все собрались у одного грузовика, на котором и поднялись вверх по склону, рассчитывая спрятать его в безопасном месте и вернуться за остальными. Но и эта машина застряла в камнях, их заметили немцы и накрыли плотным огнем. Оставшись лишь с пистолетами (у Уотерсона был томмиган), они перебежали к пещере у самой вершины холма. Штурман Хендерсон получил пулю в живот. В укрытии они просидели несколько часов, отстреливаясь от противника, пытавшегося забраться на холм. Однако, когда немцы подошли к грузовику, Уотерсон с родезийским сержантом решили снова отступить. Хендерсона, страдающего от сильной боли и неспособного передвигаться, пришлось оставить. Бинни, наш весельчак-кокни, обычно бойкий и остроумный, испугался и отказался бежать по открытому склону под пулями. Уотерсон как мог старался, но не смог его убедить и разрешил Бинни, оставшись с Хендерсоном, сдаться в плен. Уотерсон взял на себя труд обшарить карманы Бинни, чтобы при нем не обнаружилось никаких бумаг, свидетельствующих о существовании PPA, а затем самым последним побежал к гребню склона. Больше никого не ранило, но три родезийца отбились от отряда, когда он шел окольным путем через холмы обратно в вади к нашим следам.

Баланс после схватки вышел таким:

– две вражеские бронемашины сожжены;

– потери врага неизвестны (если они вообще есть, хотя Юнус заявил о двоих убитых);

и

– двое наших в плену (один тяжело раненый);

– трое пропали;

– пять грузовиков потеряны, из них три захвачены врагом.

Наша экспедиция в Тунис отменяется.

В целом, я не жалел о случившемся. Уотерсон показал себя с лучшей стороны. Петри выдержал испытание, многому научился, и теперь его можно было считать настоящим членом отряда. Мы избавились от Бинни, оказавшегося слабаком. Так, шаг за шагом, PPA и будет укрепляться.

На следующий день я договорился с нашими арабскими друзьями, которых мы встретили накануне боя, что они порыщут по холмам и найдут отставших троих родезийцев. Конечно же, арабы их отыскали и через неделю на верблюдах доставили в Хун. Мы же отправились к Швейрифу, расположенному в восьмидесяти километрах от предыдущей экстренной точки рандеву.

Хендерсон умер, не доехав до госпиталя в Триполи. Бинни был полностью здоров, но оказался в госпитале, где его и нашли, когда наши войска взяли Триполи. Он просил разрешения вернуться в PPA, но я не взял его.

Глава IV

Боб Юнни под обстрелом

В вади возле Швейрифа мы прокрались, поджав хвост, и обнаружили там что-то вроде генеральной ассамблеи LRDG, на которой, к счастью, на нас милосердно никто не обратил внимания. Никогда я не видел столько патрулей в одном месте: кто-то уже уезжал, кто-то выдвигался в Хун, куда перебрался из Заллы главный штаб.

На второй день на своем «вако» прилетел Прендергаст. Выслушав наши доклады, он заметил: «Так себе вышло, верно?» – крайне жесткая отповедь, по его меркам. Но у нас не было времени жалеть о былом, потому что война продолжалась. В тот же день 8-я армия атаковала Роммеля в Буйрате и через две недели планировала достичь Триполи, поэтому ей срочно требовалась информация о Маретской линии. Ник Уайлдер, который как раз возвращался из экспедиции, уже радировал, что нашел в хребте Нефуса проход, подходящий для «хука слева» Монтгомери – километров на шестьдесят севернее Дехибата. Теперь предстояло разведать местность к северу от «бреши Уайлдера» и проложить там маршрут, по которому пройдет не только летучий отряд LRDG, но и целая танковая дивизия. Требовалось также, не теряя времени, изучить укрепления между Матматой и Джебель-Тебакой: через считанные недели в этой пустынной местности обоснуются части Роммеля, и рыскать там станет опасно.

Топливные склады были заложены вдоль границы с Тунисом и в Таузаре – оазисе в южном Тунисе, который находился под контролем французских войск в Северной Африке (они теперь без особого энтузиазма сражались на нашей стороне). Чтобы обустроить склады, Джейк Изонсмит летал в штаб 1-й армии в Алжире и вернулся оттуда с кучей невероятных баек. Одна из них, неизменно вызывавшая недоверчивый смех у любой аудитории, гласила, что офицеры в 1-й армии носят галстуки: «А мечи они не таскают с собой? Может, еще и арбалетами вооружены?»

Эти склады позволяли нам достичь Туниса, сохранив собственные запасы непосредственно для операций; 18 января PPA в полном составе и со всем снаряжением отправилась на задание совместно с новозеландским патрулем лейтенанта Тинкера. Я получил приказ идти с ним до Ксар-Гилане, оазиса в Тунисе, в пятистах километрах, и сообща разведать дорогу к Маретской линии, а затем собрать информацию о самих укреплениях между Матматой и Эль-Хаммой. После выполнения задачи моя разведывательная миссия завершится и я буду волен действовать по своему усмотрению по всей территории за Маретской линией, стараясь на основе полученных на месте данных нанести врагу максимальный урон. Задумавшись о возможных встречах с офицерами в галстуках, я попросил выдать мне приказ в письменной форме, а также заверить его подписью и печатью (неслыханная у нас процедура), после чего отправился за советом к моему старому другу Биллу Шоу, офицеру-разведчику из LRDG. Капитан Шоу, как и я, до войны в армии не служил. Он работал археологом при палестинской администрации и прослыл опытным путешественником по пустыням. Начинал он на верблюдах, а потом присоединился к Багнольду в первых автомобильных экспедициях к горе Увейнат и Гильф-аль-Кебиру. Его имя часто встречается на картах тех мест: пунктирные линии с пометкой «Шоу 1935» – свидетельство его изысканий. В рядах LRDG он служил со дня ее основания. О пустыне, ее топографии, обитателях (как нынешних, так и прежних) и специфике боевых действий в ней он знал больше, чем кто-либо в мире, и с легкостью мог рассказать, что́ с самого первого дня делал каждый патруль, куда и в каком составе перемещался. Билл обладал феноменальной памятью, и, хотя в последнее время не имел возможности выходить на задания, благодаря своим удивительным способностям он описывал маршруты или ориентиры так, будто сам там побывал. Билл знал пустыню даже лучше арабов: его заносило в такие места, куда их нога никогда не ступала.

Южный Тунис

Мне хотелось расспросить его о Южном Тунисе. О топографии Билл рассказал не больше, чем гласила карта, поскольку никто из нас в тех местах не бывал. Однако он посоветовал отказаться от идеи пересечь Большой Восточный Эрг: моим грузовикам проехать там будет еще сложнее, чем по пескам ливийского Песчаного моря. Также он рекомендовал не доверять тунисским арабам, которых считал нелояльными из-за их давней вражды с французами. Полученные сведения меня огорчили: я рассчитывал устроить в Восточном Эрге неприступный и недоступный лагерь и создать сеть арабских информаторов, подобную той, что была у меня в Киренаике. Я искренне надеялся, что мой друг ошибается.

Предполагалось, что мы встретим Ника Уайлдера на обратном пути с его задания, чтобы он передал нам свежую информацию о местности, где проводил разведку, – южной части зоны наших действий. Меня предупредили, что там же, возможно, будет действовать SAS, но их маршруты и цели никому неизвестны, потому что Дэвид Стирлинг тщательно оберегает свои секреты и предпочитает не раскрывать намерений потенциальным конкурентам.

Стирлинг, молодой, высокий, привлекательный и энергичный, воплотил в себе (вопреки своей природной скромности) романтического героя войны на Ближнем Востоке. Он создал и обучил первый полк SAS – сначала для воздушно-десантных операций, а затем для наземных боевых действий на джипах. Перед битвой в Эль-Аламейне Стирлинг и Мэйн со товарищи громили немецкие аэродромы, а после сражения сеяли панику среди отступающих войск противника. Беззаботный и не ведавший страха, он заражал своих людей преданностью делу и вел навстречу захватывающим приключения. Где мы брели, он гарцевал.

Через несколько недель его взяли в плен возле Габеса, и до конца войны он оставался во вражеских застенках.

Юнни привел из Заллы арьергард PPA, а еще к собранию в Швейрифе присоединился Хантер, с которым прибыли наш Локк и его спутники. Таким образом, в результате ряда совпадений наша маленькая команда воссоединилась, и из Швейрифа мы выдвинулись в полном составе.

Мы лишились Бинни, попавшего в плен в вади Земзем, но получили сильное пополнение, увеличившее численность наших офицеров на пятьдесят процентов: в Залле мы нашли Жана Канери, нашего третьего офицера. Когда мы покидали Каир, Канери вместе с Чепмэном, моим товарищем по Джебелю, топил вражеские корабли в бухте Бенгази. Их метод заключался в следующем: ночью вплавь добраться до цели с пристегнутой к груди специальной миной (их прозвали «блюдцами»), отстегнув, укрепить ее на корпусе судна ниже ватерлинии (благодаря встроенным магнитам мины легко притягивались к стальным корпусам), запустить часовой механизм, вернуться на берег и, переодевшись, уйти через город за шестнадцать километров в тайное убежище среди холмов. В назначенный момент мина взрывалась, создавая в корпусе метровую дыру, и судно шло ко дну.

Освобождение Бенгази положило конец этой изнурительной деятельности. Опасаясь, что его снова перехватит хиреющая Ливийская арабская армия и откомандирует обратно в Каир, Канери решил, наоборот, двинуться вперед. 8 января он оказался в Эль-Агейле, когда туда из Заллы как раз прибыл пополнить запасы конвой LRDG. Когда-то Канери несколько месяцев провел в этом подразделении и нашел там немало друзей. Пообщавшись с ними, он узнал, что в Залле базируется PPA, закинул свои пожитки в кузов одного из грузовиков и через два дня явился к Бобу Юнни.

Бойцы SAS и Дэвид Стирлинг (справа)

Канери (мы произносили его фамилию как Кэнери) был французом. Его, артиллериста в звании сержанта французской армии, в день объявления войны отправили в Сирию, а после падения Франции он дезертировал и поехал в Каир, где провел часть своего детства и имел множество друзей. Там он записался в британскую армию и, поучаствовав в Абиссинской кампании, был отправлен в Ливийскую арабскую армию. Канери получил диплом юриста в Сорбонне, но уже два года носил мундир и не занимался юридической практикой. Он присоединился к нам в возрасте двадцати шести лет и на тот момент довольно скверно говорил по-английски.

Теперь у нас было два идеальных, с моей точки зрения, офицера: опытных и несгибаемых человека, связанных тесной дружбой, взаимопониманием и общностью целей. Наши взгляды не совпадали, но, можно сказать, дополняли друг друга. Юнни сочетал деловитость с залихватской, почти романтической отвагой, что придавало нашим начинаниям яркости и воодушевляло бойцов. Канери, жесткий и даже циничный, обладал мужеством и хладнокровием, а также был крайне изобретателен: его любили и боялись – и повиновались ему. Француза отличала страстная любовь к точности и аккуратности, которая спасала нас всякий раз, когда моя безалаберная небрежность приводила к чудовищной неразберихе. Я привносил воображение, масштабный подход к нашим задачам и определенное умение отбирать людей, подходящих для нашего дела. Однако без этой целеустремленной парочки, способной довести начатое до конца, большинство моих планов обернулись бы провалом. Упорное желание добиться своего двигало нас вперед и не давало расслабляться.

Я безгранично доверял своим офицерам, не боясь, что мой авторитет пошатнется. С ними мне не грозила изоляция, которая вселяла опасное диктаторское упрямство в головы многих командиров, не сумевших найти помощников, способных говорить напрямую. С этими двумя я не был «всегда прав», и от них не приходилось ждать молчаливого повиновения. Свои решения мне приходилось продумывать тщательнее, чем тем командирам, чье слово – закон для подчиненных.

Когда мы выступили из Швейрифа, я понял, что мелкие операции, в которых некоторым из нас недавно довелось поучаствовать, пошли на пользу. Еще недавно чужие друг другу люди, собранные вместе по воле случая, обрели общие воспоминания, пережитые вместе приключения, непонятные посторонним шутки, определенную гордость (иногда даже несоразмерную) за свое дело, желание достичь большего, а еще – зарождающуюся уверенность в своих товарищах и командирах. Особенно отличился Локк, во время рейда с патрулем Хантера пустившийся на джипе по обрывистому склону Нефусы западнее Налута. Джип перевернулся и запрыгал с обрыва, разбившись всмятку, Локк и его спутник вылетели из машины и остались невредимы. В этот неловкий момент их неожиданно окружили триполитанские солдаты, служившие итальянцам. Локк спокойно подобрал оружие и снаряжение. Он умудрился выдать себя триполитанцам за немецкого офицера, который проводит испытания новой модели машины. Следующую ночь они с Хантером с комфортом провели на итальянском посту (январской ночью в горах на высоте три тысячи метров очень холодно), обмениваясь фразами на тарабарском «немецком», а перед завтраком незаметно смылись. Удивительно, но сам Локк рассказал мне о своих приключениях довольно сдержанно, а Хантер описывал их пиратские подвиги более красочно, превознося изобретательность и хладнокровие товарища. Уж не знаю, в каком виде историю услышали бойцы нашего отряда, но для них Локк был настоящим героем и своего рода талисманом.

Жан Канери

Шофер Дэвис, йоркширец, на гражданке торговавший в лавке, по пути из Куфры в Заллу опозорился из-за своего нытья во время приступа малярии, но после выздоровления выяснилось, что непродолжительная болезнь пробудила в нем доселе скрытую силу духа. Он начал верховодить товарищами, подбадривал всех в трудную минуту, демонстрировал столько бодрости и невозмутимости, что его произвели сначала в капралы, затем в сержанты и наконец в сержант-квартирмейстеры.

Потеряв один джип в горах Джебель-Нефусы, мы остались с тремя, но Прендергаст распорядился, чтобы Тинкер, завершив собственную разведывательную миссию, передал нам один из своих. Два грузовика-трехтонника были в полном порядке.

Наш путь пролегал через Хамада-аль-Хамру, красную каменистую пустыню, примерно двадцать пять тысяч квадратных километров пустого места на карте, которые еще не пересекал ни один из наших патрулей. Об этом месте шла дурная слава, поэтому мы готовились к суровым испытаниям, но в итоге оказались даже разочарованы: дорога по холмистому плато с плотным песком, усеянным тут и там валунами, оказалась неожиданно простой. После черных базальтовых скал Харуга, окружающих Хун, где, какую бы извилистую и тщательную траекторию ни выбирали шоферы, острые как ножи камни неизбежно резали шины, Хамада-аль-Хамра показалась для водителей отдыхом. Ее дурная слава объяснялась полным отсутствием растительности – вокруг нас развернулся абсолютно голый участок пустыни, без единого кустика на сотни километров, но удивительно красивый: жемчужно-серый песок с красными торчащими камнями в ладонь высотой. На закате и на восходе каждый склон окрашивался в свой цвет в зависимости от направления света, на глазах проходя путь от бледно-кораллового до густо-малинового.

Однажды утром я заметил на гребне холма слева от себя множество мелких зубцов, которые то появлялись, то исчезали. Удивленный тем, что я принял за мираж необычной формы, я поднялся по склону. Эти зубцы оказались еле различимым у самого горизонта стадом газелей, бегущим в том же направлении, что и мы, и почти с той же скоростью. Оно насчитывало, по нашей прикидке, больше двух тысяч особей, тесно сбившихся и мигрирующих куда-то через негостеприимную Хамаду. Внезапно все стадо свернуло направо и выбежало на нашу дорогу. В мгновение ока нас окружили газели, и мне пришлось резко затормозить, чтобы не сбить одну из них. Кто-то схватился за оружие, но всех так удивило количество и бесстрашие этих изящных животных (до сих пор для нас увидеть разом даже дюжину газелей считалось чудом), что не раздалось ни единого выстрела. Газели бежали вместе с нами некоторое время, а затем вновь свернули на север к горизонту, и наши пути разошлись.

Дэвис долго размышлял о странном происшествии. На следующем привале он подошел ко мне и сказал:

– Наверное, они приняли нас за другое стадо газелей.

Миновав Хамаду, мы оказались среди скалистых холмов в поисках топливного склада. С помощью «схем и инструкций» нам удалось отыскать этот клад: канистры, спрятанные под скалой и заваленные камнями. Пока мы загружались, в вади въехали грузовики патруля T-2 Ника Уайлдера, покачиваясь, будто маленькие кораблики на попутном ветру в неспокойном море. Они причалили, и мы обменялись новостями. Уайлдер обнаружил проход в горах, который не сумели отыскать несколько других отрядов, и возвращался в Хун для доклада и подготовки к следующему выходу. Разведывать местность им пришлось по большей части пешком, что очень утомляло, но вождение, по словам Ника, выматывало еще сильнее. Движение по коридору шириной в пятьдесят пять километров между Нефусой и барханами Большого Эрга потрепало нервы существеннее, чем любой другой переход, в которых ему доводилось поучаствовать, и нам Ник язвительно пожелал большего везения, так как наш путь лежал примерно в те же непривлекательные края. Наутро мы разъехались в противоположных направлениях.

В местности, не нанесенной на карты, каждый патруль, отправляясь на задание, старался двигаться новым маршрутом, чтобы исследовать новые территории. На основе собранной таким образом информации Шоу и его люди создавали карты, где разными цветами обозначали характер местности. Опираясь на эти карты, штаб армии планировал переброску войск по пустыне, их печатали и для самих подразделений. Вот на следующий день мы и ехали по краю неизвестного плато в поисках ложбины, по которой смогли бы спуститься на грузовиках на равнину в сотне метров внизу. Все ущелья, что нам попадались, заканчивались отвесными обрывами. Отчаявшись, мы решили соорудить пандус в том месте, где скалистая стена немного осыпалась. Пять часов мы перекатывали валуны и таскали гальку; первыми спустились джипы, за ними полуторки и наконец, раскачиваясь, скользя и опасно кренясь, самые тяжелые, перегруженные трехтонники. Все это время в трех километрах от нас через равнину по дороге Синавин – Налут сновали туда-сюда итальянские машины. Мы пообедали, а с наступлением темноты прошмыгнули через дорогу и, немного отъехав, устроились на отдых под прикрытием редких чахлых кустов.

На следующий день мы пересекли тунисскую границу и тут же оказались в тех невыносимых краях, о которых предупреждал Уайлдер. Наш путь лежал западнее его маршрута, в обход бронзовых дюн, ответвлений Большого Эрга, через лабиринт частых песчаных пригорков от трех до шести метров высотой, поросших непролазным кустарником. Казалось, весь Тунис завален разлагающимися останками каких-то чудовищных животных. На севере прямые зубчатые горные хребты торчали из равнины, будто острые позвонки, плоть на которых сгнила и стекла потоками гноя, заполнив выгребные ямы шоттов – солончаковых болот; на юге мы ехали словно по каким-то обмякшим шкурам, под прочным слоем которых остались дряблые гниющие потроха. Прыгая по ухабам, я буквально ожидал увидеть, что под нашими колесами проступит сочащееся багровое мясо. Однажды в детстве я скатился с крутого склона и шлепнулся задницей прямо на дохлую овцу, незаметную в траве и листьях. Кошмарное и давно забытое происшествие не шло у меня из головы все время, пока я находился в Тунисе.

В день мы проползали считанные километры. Длинные трехтонники то садились брюхом на камни, то застревали в желобах между песчаными валами; на участках попроще, с более ровной местностью, поросль, толстая, сухая и ломкая, цепляясь за днище джипа, забивала рулевой механизм и горела на выхлопных трубах.

24 января мы впервые встретили людей – дюжину арабов с двумя верблюдами. Изнуренные, исхудавшие и больные, а еще угрюмые и подозрительные, они приняли наше приглашение отужинать, но настороженно отводили глаза. Одного из них, Абдул Карима ибн Али аль-Бендири, я взял с собой – номинально проводником, а фактически заложником. Понимать их язык оказалось легче, чем я ожидал, а наши арабы-сенусси общались с ними и вовсе без труда.

На следующее утро мы с Тинкером решили оставить тяжелые грузовики и продолжить экспедицию на север только на джипах. Наш караван пополз на запад, к холму под названием Карет-Али. Мы планировали углубиться на несколько километров в барханы Большого Эрга, чтобы обустроить базу, где можно было бы не опасаться внезапного нападения противника. С первой же попытки мы поняли, что тактика, которая помогла нам преодолеть ливийское Песчаное море, здесь бесполезна: дюны состояли из мелкого, как пыль, серо-бурого песка, и наши стальные мостки в нем тонули, словно в воде. Мы отказались от нашей затеи и устроили базу на длинном выступе твердой почвы, с трех сторон окруженном высокими дюнами. В случае опасности такую позицию легко оборонять, поскольку подобраться к нам можно было лишь через узкое горлышко. Любая машина, которая попытается прорваться, сразу же окажется под огнем с наших грузовиков, замаскированных за пригорками. Для дополнительной защиты мы заложили в проходе несколько мин, оставив лишь тропу для себя. Пятью километрами южнее, в колодцах у подножия Карет-аль-Джессеба мы набрали солоноватой воды. Оставив Юнни командовать базой, я передал ему нашего заложника, пожелал удачи и двинулся в путь, рассчитывая вернуться через четыре-пять дней.

В нашу разведывательную группу вошли Тинкер, его штурман и двое новозеландцев на двух джипах, я, Канери, Петри, Юнис и еще один человек на двух машинах. Получился компактный и легкий в управлении отряд, в котором каждый знал, что должен делать, и мне не приходилось тревожиться о хвосте, который может отстать. На наших низко сидящих машинах мы оставались практически невидимыми. Опасаться нам следовало одного врага – бронемашин, но, пока мы держались в стороне от дорог, с которых им в этой сложной местности было не съехать, поводов для беспокойства не предвиделось. Местные арабы неохотно сообщили нам, что немецкие и итальянские посты в округе есть только в Дузе, Джемне и Кебили. Ксар-Гилане, римская крепость в тридцати километрах к северу от Карет-Али, по их словам, пустовала. Мы первым делом проверили это и обнаружили, что в руинах обитает только пожилой араб Али, бывший полковой старшина французских колониальных войск, который говорил по-французски и, несмотря на изрядно потрепанный вид, сохранял остатки военной выправки. Он сообщил, что такие же машины, как наши, заезжали в крепость несколько дней назад и уехали на север (мы решили, что это был отряд SAS), но двое из этой колонны, у которых сломался джип, до сих пор живут в крепости, правда, мы их там так и не застали. Разделившись на две группы, чтобы охватить большую территорию, мы направились в сторону Матматы, стараясь двигаться кратчайшим путем. За три километра до города мы условились вновь соединиться вечером. Вверх, вниз и вокруг холмов мы пробирались вперед, останавливаясь, только чтобы выдернуть застрявшие в колесах ветки. Во второй половине дня мы въхали на возвышенность, и продвигаться вперед стало полегче. По склону сзади от нас стремительно поднялись два неизвестных джипа. Я обернулся и вывесил желтый флаг, условный опознавательный знак для всех британских войск в Тунисе, но лихачи никак не отреагировали и остановились, только когда я дал очередь над их головами. Это были шестеро дюжих парашютистов из французского подразделения SAS, которые сначала ехали на трех джипах, но потом один разбили. Теперь они отчаянно спешили в Кебили по каким-то своим загадочным делам. Слушать мои предостережения относительно вражеских частей они не стали и умчались на опасной скорости, размахивая руками и что-то выкрикивая на прощание.

В четыре пополудни мы нашли укромное место в вади с видом на Матмату, каменный городок на одном из последних отрогов хребта Нефуса, и остановились. Не прошло и десяти минут, как Юнус, выставленный часовым на вершине холма, призывно помахал Тинкеру. С ним мы тут же двинулись пешком в сторону Матматы по каменистым склонам, поросшим травой. Этот уголок Туниса казался вполне нормальной землей. До темноты мы увидели достаточно, чтобы набросать приличный план западных окраин города. Приблизившись настолько, что даже смогли заглянуть на сонные улочки, кроме нескольких арабов, мы увидели там лишь двух жирных немецких офицеров – совсем не та картина, какую я рассчитывал обнаружить в крепости, защищающей западный фланг несокрушимой Маретской линии.

Изначально главные укрепления линии шли от моря на запад до Матматы. Брешь, через которую Монтгомери собирался нанести свой «хук слева», тянулась от этого городка до хребта Джебель-Тебака. Именно она и была главным предметом нашей разведки. В тот день мы изучили подступы к городу и нашли подходящий маршрут для танковой дивизии; оставалось только исследовать потенциальное поле боя. Мы знали, что в штабе 8-й армии ждут информации от нас, и потому действовали максимально быстро.

Пока нас не было, Юнус поболтал с арабскими пастухами. Он выдал нас за немецких офицеров, планирующих строительство новых укреплений, и пообещал им возможное трудоустройство. Ему удалось узнать, что наши «коллеги» где-то и вправду возводят огневые точки на линии, соединяющей Матмату с восточной оконечностью Джебель-Тебаки. Именно эту местность и предстояло изучить; на следующий день мы осторожно пробрались по тридцатикилометровому разрыву между двумя горными цепями и, думаю, осмотрели большую часть развернутых немцами работ, надо сказать, не особо активных – вермахт не воспринимал всерьез угрозу большого наступления западнее Нефусы. Но мы-то знали, что оно готовится, и с нашей четверкой маленьких джипов чувствовали себя великой силой.

Тинкер был серьезен не по годам – ему, кажется, исполнилось всего двадцать два, но с густой черной бородой он выглядел гораздо старше. Я воспринимал его как ровесника и советовался с ним по самым разным вопросам, такую уверенность он излучал. Несколько месяцев спустя я заехал на базу LRDG в Египте, куда мои друзья отправились на доукомплектование, и повидался с большинством из них. Оставшись один в столовой, я стал вспоминать, с кем еще хотел увидеться, и понял, что не встретился с Тинкером. И тут вошел какой-то незнакомый мне, чисто выбритый юнец, уже мелькавший на базе. Он застенчиво держался в стороне, как новичок.

– Вы не знаете, где найти лейтенанта Тинкера? – спросил я у него. – Мне обязательно нужно его увидеть.

– Я и есть Тинкер, – рассмеялся он в ответ. – А я-то все думаю, почему ты ко мне не подходишь, Попски.

Под конец четвертого дня разведки мы пришли к выводу, что собрали все необходимые сведения для решения главной задачи 8-й армии: нашли маршрут – по кошмарной местности, но все же проходимый – от бреши Уайлдера до западного края Маретской линии; выяснили, что за линией до самой Эль-Хаммы местность лишена каких-либо препятствий, как природных (не считая вади), так и рукотворных; а еще мы знали расположение всех укреплений, которые возводились в настоящее время.

Через шесть недель новозеландские силы, включавшие 2-ю новозеландскую дивизию, 8-ю танковую бригаду и группу генерала Леклерка, а позже усиленные еще и 1-й танковой дивизией, пройдут по разведанному нами маршруту и ударят по правому флангу Роммеля именно там, где мы только что провели разведку. Они продвинутся до Эль-Хаммы, зайдут Роммелю в тыл и, вынудив его отвести свои части в вади Акарит, одержат победу в битве за Маретскую линию.

А пока наша миссия сводилась к тому, чтобы передать собранные данные 8й армии, поэтому мы спешили обратно к своей радиостанции, оставшейся у Карет-Али.

Мы снова разделились на группы: я поехал на восток вдоль подножия Нефусы, а Тинкер двинулся зигзагами в направлении Кебили, пообещав по дороге заглянуть в Ксар-Гилане и присоединиться к нам на базе завтра. Мы с Канери несколько часов петляли по лабиринту холмов, прежде чем выбрались на дорогу Кебили – Фум-Татахвин. Она выглядела столь соблазнительно ровной и удобной, что мы не выдержали и, наплевав на предосторожность, двинулись по ней. В одном месте я притормозил, чтобы спросить у молодого пастуха, где набрать воды.

– Да тут рядом, – ответил он и заговорил о чем-то другом. А когда мы уже отъезжали, добавил: – Вон ваши друзья на двух машинах как раз у колодца.

Он показал рукой на две итальянские разведывательные машины (мы их даже не заметили), стоявшие у колодца Бир-Солтан в четырехстах метрах справа от дороги. Мы быстро посовещались с Канери: настроение превосходное, разведка вышла гораздо успешнее, чем мы рассчитывали, удобная база находится всего в шестидесяти пяти километрах отсюда и мы доберемся туда уже к вечеру – почему бы и не поразвлечься слегка? Я решил обстрелять итальянские машины и осмотреть колодцы. Снабжение водой, всерьез убеждал я себя, жизненно необходимо для крупных воинских соединений, перемещающихся по пустыне: 8й армии нужно все знать о Бир-Солтане, и без доклада об этом источнике моя задача будет выполнена не полностью.

Мы приготовили оружие к бою и медленно двинулись по шоссе, высматривая поворот на колодцы. План был развернуть джипы фронтом шириной в тридцать метров и открыть огонь с дистанции в сто. Осторожно – за поворот – и вверх по склону. Мой стрелок, похлопав меня по плечу, указал вперед и спросил: «Вы тоже это видите?»

В ста метрах от нас высилась громада башни танка, корпус которого скрывался ниже за дорогой. Я вытянул руку и подал сигнал Канери, после чего резко свернул с дороги влево, утопил педаль газа, помчался вниз и скрылся за холмом. Канери ничего не увидел, но додумался последовать моему примеру. Он догнал нас, когда мы сделали большой крюк и вновь пересекли дорогу в пяти километрах от колодцев. Как я узнал позже, эта история была еще более дурацкой, поскольку у колодцев стояла только башня, без самого танка! Когда-то ее установили там как пулеметный пост для охраны колодцев, но давно забросили.

У другого колодца, в десятке километров от Ксар-Гилане, где мы остановились набрать воды, дряхлый беззубый араб отчаянно, но нечленораздельно пытался предупредить нас о какой-то близкой опасности. Мы сумели разобрать только слова о чем-то сожженном и о приближении врага. Бедняга даже не понимал, на чьей стороне мы воюем. Сперва я предположил, что произошла стычка между французскими сорвиголовами и итальянским патрулем из Дуза. В любом случае было глупо соваться в Ксар-Гилане, не убедившись, что там нет неприятеля, поэтому за три километра до крепости мы спрятали наши джипы в густом кустарнике. В ожидании темноты я поделился с Канери своими планами: вечером напишу рапорт для 8-й армии, а завтра в Карет-Али буду дожидаться возвращения Тинкера. На следующий день Тинкер со своими новозеландцами отправится в Хун, а мы останемся и займемся наконец собственными делами. Я заметил, что недостроенные немецкие укрепления под Матматой связывает телефонная линия – захватив полевой телефон, мы свяжемся со штабом в Габесе и узнаем расписание товарных поездов из тамошнего морского порта до станции Меденин. С помощью этих данных мы организуем подрыв поезда вместе с мостом между Габесом и Катеной. Если получится подобрать подходящее время, одновременно мы устроим шумную ночную вылазку на улицах Габеса, чтобы отвлечь внимание. Немцы решат, что диверсанты явились из занятого французами Таузара, а мы тем временем спокойно отступим и на время затаимся в новом лагере южнее Карет-Али. В следующий рейд я планировал уйти за Габес, во внутренние области страны. По моим расчетам, к моменту, когда я подготовлюсь к рейду, 8-я армия выйдет на границу Туниса, Габес окажется в зоне действия Королевских ВВС, а наша база переедет поглубже во вражеский тыл.

Наступила ночь. Канери и Юнус отправились в Ксар-Гилане. Я, лежа на песке, обдумывал планы и ждал. Через полтора часа на горизонте показались автомобильные фары. Мы нацелили на них пулеметы. Я опасался, что Канери схватили и теперь противник разыскивает нас. Две фары, сидящие как у джипа, появились на вершине склона. Я просигналил фонарем: R – R – R. Фары в ответ промигали условленный отзыв: T – T – T. Мы опустили пулеметы. Джип подъехал, из него выбрался Канери вместе с французским лейтенантом-парашютистом.

– Рад видеть вас живыми и на свободе, – сказал я.

– Понимаю, – рассмеялся француз. – В Кебили мы так и не попали. Разбили еще один джип, так что взгромоздились вшестером на единственный уцелевший и вернулись в Ксар-Гилане. А противник, похоже, активизировался. До меня дошли слухи, что твой лагерь в Карет-Али расстреляли три «мессершмитта», сгорело несколько машин.

Мы двинулись к римской башне. Наш приятель, старый Али, бывший полковой старшина французской армии, подтвердил слухи. Двое из тех арабов, которых мы встретили в Карет-Али, добрались до итальянских постов в Дузе и сообщили о нашем лагере.

Я оставил Канери и шестерых французов в засаде возле Ксар-Гилане, чтобы они перехватили Тинкера на обратном пути и не дали ему попасть в ловушку. Если, как я предполагал, итальянцы отправили из Дуза или Кебили бронепатруль, чтобы разобраться с выжившими после авианалета, то ему придется двигаться по дороге через Ксар-Гилане. Я выехал ночью, прихватив с собой старика-старшину, чтобы он показал путь до Карет-Али.

Наш джип под непрерывный треск продирался сквозь дьявольский тунисский бурьян высотой в человеческий рост. В свете фар заросли травы, выпрыгивающие на нас из тьмы и исчезающие под колесами, отливали неестественными металлическими оттенками зеленого и белого. Али хорошо знал свое дело: через полтора часа мы свернули в теснину, ведущую к нашему лагерю. Внезапно лучи фар выхватили остов сгоревшего трехтонника, зловеще застывший среди разбросанного хлама. Я объехал лагерь, подсчитывая потери: дотла сгорели все до единого грузовики – мои и новозеландские. Стояла мертвая тишина, мои люди исчезли бесследно.

Глава V

Как подобает новозеландцам

В дальнем конце лагеря мы нашли на песке многочисленные человеческие следы, цепочка уводила за самые высокие дюны. Я бросил машину и пошел по ней пешком с фонарем в руке. Поднимаясь все выше и выше четверть часа и выкрикивая свое имя, я добрался до гребня, спустился в ложбину, взобрался на следующую гряду. Меня окликнули, я посветил фонарем и увидел человека, закутанного в одеяло. Боб Юнни отвел меня в ложбину, где спали его люди: все были на месте, но двое новозеландцев были ранены в ноги и не могли ходить.

Бобу удалось спасти несколько автоматов и пистолетов, немного провизии и какие-то одеяла. Тридцать канистр горючего, которые он зарыл в песке, ночью откопали и стащили арабы. Все остальное погибло. Все тунисские арабы, в том числе наш заложник, исчезли.

Размах разразившейся катастрофы вызвал у меня мрачную радость. Все планы и надежды, которыми я занимал себя последние три месяца, оставили мой разум. Я нисколько не сожалел о тщательной подготовке и всех наших усилиях, которые пошли прахом именно в тот момент, когда должны были принести плоды. Вместо долго вынашиваемых планов разбить врага в одиночку теперь я моментально сосредоточился на новой безнадежной ситуации, из которой предстояло выпутаться. Сложность и срочность задачи воодушевляли. Мозг без лишних усилий заработал с удивительной ясностью, прежде мне не знакомой, – обычно я думаю долго и путано, терзаю себя вопросами и сомнениями.

Юнни со скорбной бодростью рассказал мне, что прошлым утром прямо из-за барханов вынырнули три «мессершмитта». Он понял, что происходит неладное, уже когда загрохотали пулеметы. Самолеты пикировали снова и снова и поливали лагерь огнем. Они улетели всего через пять минут, но все девять грузовиков уже взрывались и горели. Юнни попытался спасти непострадавший джип с радиостанцией, но пылающая канистра с бензином, выброшенная взрывом из одного трехтонника, угодила прямо в кузов и погубила машину. Двое новозеландцев получили пулевые ранения, а еще несколько человек, в том числе Уотерсон, попытавшись спасти из огня имущество, отделались легкими ожогами. Опасаясь появления итальянского моторизованного патруля, Юнни увел отряд в дюны, куда противник мог добраться только пешком.

Мы разговаривали вполголоса: рядом спали люди. Сенусси развели огонь и заварили нам чаю: кроме своего оружия, они спасли из огня чайники и стаканы. Пока я расспрашивал Юнни и выслушивал его ответы, у меня в голове без каких-либо сознательных усилий сложилась четкая и детальная картина нашего положения. В общих чертах она выглядела так: ближайшее место, где я могу рассчитывать на помощь, – это Таузар, французский оазис по ту сторону Шотт-Джерида. Расстояние от Карет-Али до Таузара составляет более трехсот километров по неразведанной и, скорее всего, труднопроходимой пустыне. У противника (в основном это итальянцы) на нашем пути есть укрепленные посты в Дузе, Кебили и Сабрии. Неприятель знает о нашем присутствии. Местные кочевые арабы убоги, но настроены враждебно: сами, может, и не нападут, но не преминут выслужиться перед итальянскими хозяевами, сообщив им наше местоположение. Пусть их здесь немного, но пройти по их землям незамеченными все равно невозможно. Кроме того, только они могут показать нам источники воды и, может быть, помочь с провизией. Радиостанции у нас нет.

Из транспорта осталось пять джипов с запасом топлива в двести литров на всех. Есть вероятность, что этого хватит, чтобы три машины доехали до Таузара.

С учетом французов и еще двух десантников SAS, застрявших в Ксар-Гилане, у нас всего пятьдесят один человек, из которых двое ранены и не способны идти. Остальные обуты как попало (большинство носили открытые сандалии или кеды на босу ногу) и не подготовлены к длинным переходам.

Оставшейся провизии, если значительно урезать рацион, хватит на пять или шесть дней.

Мне предстояло незамедлительно решить, в порядке срочности, следующие задачи:

– передать добытые нами разведданные в 8-ю армию;

– оказать медицинскую помощь раненым;

– вывести отряд из песков Карет-Али, если возможно, до рассвета, чтобы итальянские наземные силы не блокировали нас, а затем добраться до Таузара;

– предупредить лейтенанта Генри, который с родезийским отрядом шел за нами следом, об опасности, что местные арабы сдадут его люфтваффе.

Не успел Юнни закончить свой рассказ, а я уже понимал, что́ нам нужно делать. Согласитесь, здорово получить все ответы, даже не напрягая извилины. Я надеялся, что эта неожиданная способность находить решения останется со мной навсегда, и с радостным волнением ждал нового дня. Разбудив всех, я усадил их вокруг себя, подбросил дров в костер и разжег яркое пламя, чтобы видеть лица, пока говорю. Чтобы дать людям время собраться с духом, я приказал сенусси не жалеть скудных запасов и заварить каждому крепкого арабского чаю. Раненых я разбудил лично и помог им подобраться к огню. После дозы морфия они еще пребывали в полудреме. Увидев, что все готовы слушать, я объявил:

– Не думайте, будто с Тинкером что-то случилось, раз его нет сейчас здесь. С Тинкером все в порядке. Он вернется завтра. Пока вы были под обстрелом, мы с ним собрали уйму информации. Нужно как можно скорее передать ее в штаб. У нас нет своей радиостанции, поэтому нам нужно как можно скорее выйти к 1-й армии. В наших невзгодах виноваты местные арабы, которые нас предали. Я знаю тех двоих, кто это сделал. Арабы здесь не такие, как сенусси, – им платят итальянцы и немцы. Ближайшее место, где мы можем найти представителей 1-й армии, – Таузар, он сейчас в руках французов. Чтобы туда попасть, придется преодолеть триста километров. Не все пойдут пешком: Тинкер и Канери, взяв с собой двенадцать человек, в том числе раненых, поедут на джипах. Остальные – пойдут на своих двоих. Если получится, группа на джипах, добравшись до Таузара, раздобудет транспорт и вернется за пешими. Но рассчитывать на это нельзя. По моим прикидкам, мы доберемся до Таузара за восемь дней. Выступаем через два часа, чтобы до рассвета покинуть это место, которое мне совсем не нравится. К тому же у нас мало еды, и мы не будем тратить ее попусту, сидя на задницах. Я прямо сейчас повезу двух раненых в Ксар-Гилане, а когда вернусь сюда рано утром, мы погрузим еду и снаряжение, не разграбленное арабами. Сержант Уотерсон будет командовать пешим отрядом отсюда до Ксар-Гилане, а Юнус проведет вас туда кратчайшим путем, который не будет совпадать со следами моего джипа. Боб Юнни, сержант Гарвен и сержант Мухаммед останутся здесь максимум на семь дней на случай, если Генри и патруль «С» по пути в Таузар завернут сюда. Их нужно предупредить об опасности и предательстве арабов. Если Генри не появится, они пойдут в Таузар одни. Если нам немного повезет, мы выберемся из этой передряги без проблем, не считая боли в усталых ногах. Всем надо держаться вместе, никому не отставать. Это не Джебель. У одиночки среди враждебно настроенных арабов не будет ни единого шанса. На этом всё. Благодарю за внимание. Сейчас Уотерсон проведет перекличку.

Сначала я хотел оставить с предупреждением для Генри только сержанта Мухаммеда, но согласился с предложением Боба Юнни, который вызвался составить ему компанию. Сержант Гарвен, новозеландец, тоже захотел присоединиться к ним. Кажется, он решил, что в этом отчаянном арьергарде обязательно нужен кто-то от LRDG.

Тридцатитрехлетний Юнни, по сути, все еще оставался человеком гражданским. Чувствовалось, что военную науку и армейскую дисциплину он откровенно презирал, всей душой предпочитая действовать по своему усмотрению. Даже сейчас он требовал, будто некой привилегии, разрешения остаться для участия в рискованной миссии. Я подумал, что это в какой-то степени смягчит его горькое разочарование от гибели всего нашего снаряжения, ведь он приложил больше усилий, чем кто-либо еще, чтобы оно у нас появилось, а теперь оно пропало, прежде чем Боб дождался возможности его применить.

Он рассчитывал, что находчивость Мухаммеда защитит их от коварства местных арабов. Почти год назад Юнни с ним прошагали свыше трехсот километров во вражеском тылу, когда их ливийский батальон переходил из Адждабии в Тобрук. С тех пор Боб уверенно полагался на способности товарища.

Раненых новозеландцев перенесли в мой джип, и я тут же выехал в Ксар-Гилане, где оставил их на попечении Канери, а потом вернулся в Карет-Али, чтобы при дневном свете поискать провиант. Пешая группа Уотерсона выступила в четыре. Путь указывал Али, за которым приглядывал Юнус.

Возвратившись, я застал Юнни, Мухаммеда и еще двоих бойцов PPA за сбором консервных банок. Нам повезло, что арабы презирали консервированную еду и не заинтересовались ею, хотя все остальное выгребли подчистую, включая теодолит, который мои люди спасли из огня и спрятали под кустом.

Вернувшись в Ксар-Гилане с небольшим грузом провизии и двумя солдатами, я двинулся по следу пешей группы и где-то в полдень настиг ее. Люди отдыхали и ждали обеда – Юнус сумел купить у каких-то арабов крупного козленка. Все, казалось, пребывали в бодром настроении, а особенно кипучий энтузиазм проявлял Уотерсон. Думаю, он, как и я, наслаждался катастрофами.

В Ксар-Гилане Тинкеру не терпелось поскорее доставить доклады в штаб 8й армии. Мы предположили, что в тот же день он отправится в Таузар к 1-й армии, а моя пешая партия двинется по следам его джипов. Отправив в штаб наши донесения, он найдет машины и вернется по своим следам, чтобы подобрать нас. По нашим подсчетам, бензина хватит, чтобы три джипа доехали до Таузара, да еще останется пара десятков литров для моего и французского джипов, которые, пока есть горючее, повезут груз пешей группы и при необходимости прикроют ее своими пулеметами.

В пешей группе насчитывалось тридцать семь человек: семнадцать новозеландцев, двенадцать британцев, шесть французов и два араба. Поскольку мы были практически безоружны, шансы выжить в нашем трехсоткилометровом переходе оценивались как довольно сомнительные. Справа, на расстоянии не более десятка километров от нашего маршрута, в Дузе и Сабрии стоят итальянские посты. Пески Большого Эрга слева от нас не позволяли отдалиться от противника. На протяжении сотни километров нашего маршрута любому арабу, который решится нас сдать, понадобится лишь потрястись пару часов на верблюде до ближайшего итальянского поста, где ему щедро заплатят за информацию. Я не опасался моторизованных колонн: у итальянцев нет машин, способных пересечь труднопроходимую местность, через которую пролегал наш путь. Авиация тоже не доставит нам особых проблем, разве что придется потратить немного времени, пережидая налеты в укрытии. Но вот если нас настигнут туземные кавалерийские части, пиши пропало. Да и местные арабы-кочевники легко перестреляют всех нас из своих допотопных мушкетов, как только узнают, насколько мало оружия в нашем распоряжении. А во второй половине маршрута мы рискуем наткнуться на патрули французских гумьеров, которые славятся тем, что сначала стреляют, а потом задают вопросы. Им, кажется, вообще все равно, в кого стрелять.

Чтобы добраться до пункта назначения живыми, нам требовалось одурачить наших врагов, итальянцев и арабов, стравив их друг с другом. И я без промедления принялся за дело. Сначала итальянцы. После налета «мессершмиттов» прошло уже три дня, а мы так и не заметили никаких патрулей, отправленных на разведку. Я предположил, что итальянцы получили донесения о джипах, появившихся в окрестностях Ксар-Гилане, и теперь остерегаются столкновения с неустановленным количеством тяжеловооруженных машин, способных прорваться даже через самую труднопроходимую местность. Логично было усилить их опасения и создать иллюзию невероятной многочисленности нашего отряда. Для этого Али по моей просьбе пригласил нескольких местных пастухов к нам в крепость на чай. Пока мы его распивали, во двор лихо въехал Канери на двух джипах. Он подошел к нам, отсалютовал, получил от меня документ, который тут же убрал в карман, и, вернувшись в машину, с ревом умчался прочь. Через минуту то же самое проделал Тинкер с тремя джипами, затем французский лейтенант с двумя, и так по кругу в течение часа. У меня побывал каждый из пятнадцати человек, находившихся в крепости на тот момент, и наши пять джипов приезжали и уезжали девять раз. Как только машина скрывалась из виду, бойцы поспешно меняли поклажу, хотя я сомневался, что мои неискушенные гости были в состоянии отличить один автомобиль от другого. Однако я точно знал, что итальянского командира в Дузе рано утром разбудят и доложат, что через Ксар-Гилане за день проехали пятьдесят джипов, каждый с шестью пулеметами. Я надеялся, что итальянец тут же займет оборону и по телефону потребует подкрепление из Кебили. Донесение также полетит и в Сабрию, лежащую дальше на нашем пути.

Когда наш спектакль завершился, я позвал Юнуса и Абдул Селима, чтобы обсудить, как мы будем дурить других арабов, которые встретятся нам по пути.

Вечером того же дня из Карет-Али пришел Уотерсон со своими людьми. Немного позже Тинкер и Канери с двумя ранеными и еще восемью бойцами выехали в Таузар, случайно прихватив две из тех канистр с бензином, которые были специально отложены для меня.

Следующим утром я собрал всю мою разношерстную компанию и огласил план действий сначала на английском, затем на французском и на арабском, после чего мы стройным порядком выступили к колодцу Бир-Хадж-Брахим, расположенному в сорока километрах от крепости. Там я планировал устроиться на ночлег. Через два часа любой порядок был потерян, а наша колонна растянулась на добрых полтора километра. Уотерсон с группой энтузиастов задали такой темп, что даже я с трудом поспевал за ними. То и дело я садился в джип, считал проходящих мимо людей и подвозил отставших к началу колонны, чтобы они какое-то время шли вместе с Уотерсоном. При таком хаосе нам очень повезло, что к ночи все добрались до колодца. Шестеро французов упрямо не желали делить свой джип ни с кем. Напрасно я взывал к их совести. Они не собирались меняться местами с товарищами, изможденными тяжелым переходом. Французы вообще не вполне осознавали, насколько опасно наше положение. Они самоуверенно планировали выдвинуться вперед и очистить дорогу от арабов.

У колодца мы встретили пастухов, которые поили скот, и опробовали на них заготовленную легенду. Они в нее поверили, и у нас появилась надежда, что мы обведем вокруг пальца и военных, хотя они гораздо сообразительнее, чем эти неотесанные простаки. На следующий день мы лучше держали строй, каждый час останавливались и собирали отставших, но преодолели лишь около двадцати пяти километров. Ни одного араба мы не встретили.

За третий день мы тоже продвинулись примерно на двадцать пять километров. Некоторые уже сняли сандалии и шли босиком, чтобы в обувь не набивался песок, который при ходьбе причиняет сильное неудобство. Но даже это не спасало ноги, а потому скорость нашего передвижения падала. На ночлег мы расположились в дюнах за одиннадцать километров от Сабрии. Ночь выдалась настолько холодной, что я во сне слишком близко придвинулся к огню и прожег дыру в своей кожаной куртке, а еще у одного человека носки сгорели прямо на ногах. Эти забавные происшествия ощутимо подняли нам всем настроение.

Днем арабы по-прежнему не встречались, но поздно вечером двое вышли к нашему костру. Похоже, что племя, чьи пастбища лежали вокруг Дуза, и племя, державшееся ближе к Ксар-Гилане, враждовали. Чтобы избежать ежедневных стычек, они оставили между своими угодьями полосу ничейной земли. Такая договоренность сыграла нам на руку: сплетни здесь распространялись очень медленно, и эти двое о нас еще ничего не слышали.

Как и все кочевники южного Туниса, эти наши гости были бедны; их тощего скота, для которого не находилось достаточного количества пастбищ, едва хватало, чтобы прокормиться. Поселившиеся на севере французы, итальянцы и другие арабы постепенно вытеснили этих скотоводов с плодородных земель, где их предки когда-то жили в полном изобилии. Отсюда возникали резкая неприязнь ко всем людям с севера и застарелые обиды, которые я собирался использовать в своих целях. Али из римской крепости, словоохотливый и идеологически подкованный, как и подобает человеку, считающему себя просвещенным и многое повидавшим, поделился со мной сведениями о местной политике. Я надеялся, что полученной информации будет достаточно, чтобы выстроить деловые отношения с полудикими кочевниками.

Я радушно (насколько позволяли мои средства) принял гостей и попросил их сообщить своему шейху, шатры которого стояли в сорока километрах к юго-западу, что завтра ближе к вечеру нанесу ему визит. За труды я одарил их деньгами: довольно щедро, но не настолько, чтобы раздразнить их алчность (Али рассказал мне, сколько и за что им платят итальянцы). Я дал им понять, что хочу обсудить с шейхом важное и секретное дело, и рассчитывал, что присущая арабам любовь к интригам заставит их держать язык за зубами.

Задуманный блеф я мог провернуть либо на следующий день, либо никогда, поскольку потом у меня кончится бензин, а без машины не получится произвести нужное впечатление и продемонстрировать им важность и секретность нашей миссии. Мои гости, несомненно, обратили внимание на скудость нашего вооружения. Я осторожно намекнул, что мы не выставляем весь арсенал напоказ, и наши общие враги-французы, когда придет время, к своему прискорбию, в этом убедятся. После байки про секретное оружие я отослал их восвояси.

На четвертый день мы выступили пораньше и прошли по следам Тинкера больше тридцати километров, а вскоре после полудня остановились на отдых в трех километрах от источника Эн-бу-Рдаф. Переход по холмистой местности, заросшей кустарником, выматывал людей, а джипы потребляли здесь пугающе много топлива. Все мы выглядели крайне потрепанными и по виду скорее походили на толпу беженцев, чем на молодцеватых военных. Однако наш дух не был сломлен. Весь день за нами на расстоянии неотвязно следовали арабские всадники, но мы лишь теснее смыкали ряды, готовые в любой момент вступить в бой. Те немногие из нас, кто сохранил оружие, занимали места в начале и в хвосте колонны. Мой джип ехал на несколько метров впереди, французский – сзади, то и дело притормаживая, чтобы не обгонять идущих пешком. После полудня на обоих флангах замелькало больше всадников, вооруженных старыми французскими винтовками Шасспо или длинными арабскими мушкетами. Чем многочисленнее они были, тем смелее себя вели. Думаю, только наши спаренные пулеметы на джипах удерживали их от нападения.

На вечернем привале я выяснил, что в баках осталось всего несколько литров грязного бензина. Мы слили всё до капли из французского джипа и заправили мой в надежде, что этого хватит для выполнения миссии. Пора было готовиться к официальной церемонии. Мешок с вещами я всегда держал в своем джипе, а потому от катастрофы у Карет-Али пострадал меньше других; мне даже удалось одеться с некоторым изяществом. Прицепив на пояс пистолет 45‐го калибра, я взял полевой бинокль, компас и пустые подсумки. Юнуса и Абдул Селима, которые сумели спасти не только свое оружие, но и часть вещей, мы тоже одели вполне пристойно. Из всей нашей компании лишь эти двое носили армейские ботинки. Еще я взял с собой Локка в качестве пулеметчика. Он ходил в одних шортах, поэтому, чтобы прикрыть его наготу, пришлось выдать ему мою овчинную куртку и запасную пару походных ботинок, на три размера больше. Я вооружил его томмиганом и автоматическим пистолетом (еще ему удалось сберечь кинжал) и объяснил, в чем заключается его роль. Экипированные таким образом, мы вчетвером отправились к Эн-бу-Рдафу, источнику, возле которого условились встретиться с моими вчерашними гостями. Нашего провожатого изрядно впечатлила собравшаяся нас проводить толпа зевак. У источника, к моему огромному облегчению, я увидел обоих своих посланников. Они забрались в мой джип и показали нам дорогу к шатрам шейха.

Шейх, невзрачный на вид человек с умными глазами и бегающим взглядом, сидел в латаном шатре с откинутым пологом. Когда он поднялся, чтобы поприветствовать нас, я заметил, что он тоже постарался принарядиться. Потертый бурнус был белым и достаточно чистым, хотя его люди ходили в обычных домотканых одеждах, бурых и потрепанных. Я постарался припомнить все светские навыки и максимально растянуть обмен любезностями, с надеждой заметив некоторые приготовления к трапезе. Поскольку наш хозяин и его свита были безоружны, я расстегнул ремень c пистолетом и бросил в джип. Сенусси, не дожидаясь приказа, отдали свои винтовки Локку. Он остался сидеть за пулеметами и молча отвергал все предложения спешиться.

В шатре мы примостились на верблюжьи седла, покрытые овечьими шкурами, – наш хозяин, бедный человек, не располагал ни деревянными скамьями, ни ковриками. Как мы и условились, Юнус устроился рядом со мной, чтобы помогать в разговорах и переводить, если местный диалект окажется мне непонятен. Абдул Селим, морщинистый старик великой мудрости и хитрости, сел среди подданных шейха, чтобы невзначай распространять тщательно продуманные слухи.

По плану мне полагалось внушить хозяину, что я – очень важная персона и своим визитом оказываю ему великое снисхождение. Расчет был на то, что он почувствует себя избранным и загорится желанием узнать цель моего прихода. Ни в коем случае он не должен заподозрить, что я нуждаюсь в его содействии. Придерживаясь этой тактики, пока не подали обед, я ограничился обменом учтивостями и светскими сплетнями. С Юнусом мы заранее отрепетировали наши действия, и теперь он виртуозно мне подыгрывал, а Абдул Селим на заднем плане делал свое дело. Мы долго говорили о разном, но не упоминали цель визита. Я лишь сообщил, что являюсь высокопоставленным немецким офицером, а мои спутники – знатные триполитанские шейхи, и больше ни слова не сказал о наших намерениях, демонстративно игнорируя прямые вопросы собеседника.

На обед нам подали вареную козлятину с кускусом. Мы поели, как требует этикет, в полном молчании. Когда нам полили воду на руки, я попросил шейха закрыть полог шатра и пустить внутрь только самых доверенных лиц.

После этого я перешел к делу. Я сказал, что немецкое командование в равной степени перестало доверять и итальянцам, и городским арабам с побережья. При нынешнем раскладе, если немцы выиграют войну в Тунисе, в результате земля из рук жадных французов перейдет в руки еще более жадных итальянцев. Но мы хотим, чтобы Тунис контролировали воинственные кочевники под немецким надзором: страна станет нашей военной базой, а племена вернут себе тучные пастбища, ныне захваченные французами и их друзьями, коварными городскими арабами. Вообще-то сейчас эти арабы выступили против французов и развернули движение за свободный Тунис, но на самом деле они хотят только наживы. Мы же ведем кровопролитную войну не ради того, чтобы жирные продажные городские арабы стали еще жирнее и богаче и в итоге вытеснили нас с этой земли. Наши друзья – верные кочевники, такие же храбрые солдаты, как и мы сами. Мы намерены отдать им долю богатой добычи из Габеса, Сфакса, Суса и Туниса, чтобы они пасли свои стада в мире и согласии на сочных лугах, а не среди выжженных солнцем барханов, забытых Аллахом.

В таком духе я вещал битый час. Раньше я и не представлял, что могу говорить одно и то же столькими способами. Когда я выдохся, меня поддержал Юнус, который принялся описывать баснословную роскошь города Туниса, который он в жизни не видел. В полумраке дальнего конца шатра Абдул Селим что-то мурлыкал, зачаровывая узкий круг избранных слушателей.

Я сообщил шейху, что мы рассчитываем на помощь кочевников в изгнании всех поселенцев, равно французских, итальянских и арабских, когда настанет подходящее время. К нему, человеку, насколько я слышал, влиятельному, мы заехали специально посреди миссии, чтобы предупредить о грядущих переменах заранее. Конечно, он понимает, что наше дело следует хранить в тайне от ненадежных итальянских союзников. Пока они нам нужны, а потому не должны ничего заподозрить.

Нажива, интрига, заговор, тучные пастбища, слава – я использовал все приманки, способные соблазнить потрепанного жизнью арабского шейха. Он сохранял природную сдержанность, но чувствовалось, что заволновался, а глаза его алчно заблестели. Я решил, что шейх созрел для дальнейшего посвящения в тайны, незаметно пихнул Юнуса ногой, чтобы напомнить о смене темы, и как бы невзначай обронил:

– Могу, кстати, рассказать, что привело нас сюда. У французов в Таузаре стоят три роты тунисских гумьеров. Мы слышали, что они очень недовольны своими французскими командирами. Я веду с собой отряд, состоящий из отборных немецких солдат, под видом беглых английских пленных. С такой маскировкой мы проникнем в Таузар, где ни о чем не подозревающие французы примут нас и разместят в казармах гумьеров. Мы развернем среди них работу, и однажды ночью все три роты поднимут бунт, перережут глотки своим командирам и захватят город. Возглавят их мои люди, каждый из которых прячет под одеждой мощный немецкий автоматический пистолет.

Дело было сделано. Я с тревогой краем глаза наблюдал за Юнусом. Он пояснил мои слова и добавил некоторые детали. Наш хозяин, наклонившись с седла, вполголоса задал Юнусу несколько вопросов, которые мне не удалось понять. Тогда Юнус театрально прикурил ему сигарету, но не от зажигалки, а от уголька из очага. Мы заранее условились, что Юнус подаст этот знак, когда, по его мнению, наживка будет проглочена.

– Чтобы выглядеть правдоподобно, мы не можем ехать в Таузар на машинах. Я бы хотел оставить их здесь, если вы позаботитесь о них, пока я не пришлю за ними своих людей.

Шейх согласился. Я сдержанно его поблагодарил.

– Эти немцы платят не скупясь, – прошептал Юнус шейху, когда я поднялся, чтобы размять ноги.

Мы заговорили о другом, но я чувствовал его обеспокоенность.

– Ваше превосходительство тоже пойдет пешком вместе со своими людьми? Я совсем беден, но могу дать вам верхового верблюда. Он не слишком хорош, но все-таки ехать на нем можно.

Я рассеянно посмотрел на него, как будто мой разум занят более серьезными стратегическими проблемами.

– Такие дела я поручаю улаживать Юнусу, – ответил я и вышел из шатра в ночную прохладу.

Позже ко мне присоединился Юнус и сообщил, что, похоже, нам дадут двух верблюдов: одного лично мне, а второго для перевозки нашей поклажи. Кроме того, он заполучил четырех овец, одну из которых забьют тут же на ужин нашим голодным людям. Трех других повезут на верблюдах. Юнус весьма кстати добился пополнения наших запасов провианта, иначе на следующий день мы бы съели последнее.

Что еще важнее, чем транспорт и еда, – Юнус убедил шейха отправить с нами хабира, проводника, который поручится за нас и уладит любые недоразумения, которые возникнут с арабами из других племен, если те встретятся у нас на пути. Я дал Юнусу золотую монету для обманутого шейха и поехал обратно в лагерь, ощущая себя абсолютно вымотанным и отгоняя внезапно напавшее на меня веселье.

– Сегодня мы очень много врали, – сказал я Юнусу. – Дай бог, чтобы когда-нибудь к нам вернулась способность хоть иногда говорить правду.

– Хвала Всевышнему, что эти арабы такие доверчивые, – смиренно ответил он и негромко хохотнул. Я затрясся от безудержного смеха.

На следующий день, пятый с нашего выхода из Ксар-Гилане, мы вышли поздно. Сначала устроили лагерь для шести французов, которые уже давно отказывались продолжать путь пешком, а теперь предложили остаться здесь для охраны наших обездвиженных джипов. Не сумев переубедить их (хотя решение было очень неразумное), я договорился с шейхом о провианте для них, а самих французов предупредил не забывать о том, что арабы их считают немцами. В ответ они рассмеялись: «Что угодно, только не идти пешком!» По-арабски они не связали бы двух слов и вряд ли могли нас выдать.

Когда прибыл хабир с двумя верблюдами и тремя овцами, мы загрузили наши одеяла и оставшуюся провизию, после чего отправились в путь. До темноты мы прошли тридцать два километра, а всего с момента нашего выхода из Карет-Али – сто восемьдесят пять. За шестой день мы тоже преодолели тридцать два километра. Уотерсон, словно птица, бодро порхал туда-сюда. Он проявлял особую заботу о Петри, который несмотря на постоянную задумчивость, упорно шел в авангарде. Рядом с этими двумя держалось и большинство новозеландцев. Все они выглядели вполне бодро. Кое-кто из моих английских ребят тащился в хвосте, им время от времени требовалась моральная поддержка. Локк, как всегда невозмутимый, топал сам по себе, шагая в моих ботинках на три размера больше. Арабы в пути не испытывали никаких неудобств, даже их одежда почему-то истрепалась не так сильно, как наша. Холод, довольно ощутимый по ночам, перед рассветом становился невыносимым. Поскольку уснуть все равно не получалось, мы выходили затемно.

На седьмой день мы заметили, что за нами издалека наблюдают несколько всадников. Хабир встревожился и стал просить отпустить его. Днем мы услышали вдали гул самолетов. Все тут же разбежались и залегли среди холмов. Гул нарастал, и внезапно кто-то из наших, выскочив на вершину холма, начал кричать и размахивать руками. В следующий миг его примеру последовали и остальные: в шестидесяти метрах над нами сомкнутым строем пролетели в сторону Триполитании пятьдесят бомбардировщиков Королевских ВВС. Все стояли, задрав головы к небу, когда я заметил, что по земле к нам приближается группа джипов, прыгающих по холмам, будто дельфины в бурном море. Тинкер, как всегда в спешке, подъехал ко мне. С ним было четыре джипа, которые выделили для нас. На случай, если мы сбились со следа, по короткому маршруту нас разыскивал Канери с еще одной четверкой машин. Я послал Юнуса провести Тинкера к двум джипам, с которыми остались французы, а мы все уселись и принялись разминать ступни после марша аж в двести сорок километров. Тинкер за небывало короткое время пригнал джипы, которые мы оставили у источника три дня назад. Взгромоздившись на машины по шесть-семь человек, мы пустились в дорогу. Ночь мы провели на краю болота Шотт-Джерид. А утром уже осторожно ехали по илистым топям вдоль его западного края, стараясь не угодить в трясину. К одиннадцати часам мы выбрались на асфальтированную дорогу Туггурт – Таузар, а в начале первого уже садились за ланч в аляповатом обеденном зале таузарского отеля Transatlantique. Все мы смотрелись крайне неуместно за столиками на четверых под белыми скатертями, с арсеналом приборов и тремя бокалами у каждого.

Отель построили незадолго до войны для туристов, которые желали с комфортом осмыслить переживания после посещения оазисов Сахары. В тот момент мы были там единственными постояльцами, но огромный штат персонала старался нам угодить и обслуживал нас comme des millionnaires américains.

После ланча меня проводили в номер. Я открыл дверь и тут же с извинениями ее захлопнул: в полумраке комнаты с задернутыми шторами стоял какой-то пожилой бородатый джентльмен.

– Тут, видимо, ошибка, – сказал я коридорному. – Номер занят. Там какой-то старик с седой бородой.

Коридорный недоуменно на меня посмотрел, подошел к двери и вновь ее распахнул. Я двинулся следом и уставился на свое дикое отражение в зеркальной дверце шкафа, стоявшего напротив входа. За последние три месяца у меня отросла невиданная прежде борода, превратив меня в прискорбную копию прадедушки Генриха, чья отталкивающая физиономия встречала меня на первых страницах семейного фотоальбома. В детстве мы с моей старшей сестрой частенько радовались, что нам повезло родиться спустя много лет после смерти этого гнусного старикана, и вот он воскрес во всей своей кошмарной беспросветности: унылый вид, глаза как у спаниеля, клочковатая черная борода, разделенная седой прядью.

В полутемной комнате я сел и попросил коридорного прислать парикмахера:

– И пожалуйста, передайте моим друзьям не приходить ко мне, пока здесь не побывает парикмахер.

Сходство моего отражения с тошнотворным прадедушкой и раскаяние после наглейшего вранья привели к тому, что я три дня прожил в некоторой прострации: спал, ел, шутил с экономкой Августиной, выходил на короткие укрепляющие прогулки по пальмовым рощам и фруктовым садам нашего оазиса, где сквозь листву сочился прозрачно-зеленый солнечный свет и ручейки журчали среди буйной растительности.

Тинкер побывал в Лавердюре, в штабе 1-й армии, откуда наши сведения передали по радио в 8-ю. Многое из того, что он там увидел, напоминало волшебную сказку, и по духу это перекликалось с фантастическим, неземным уютом теплого оазиса и западной роскошью нашего нового пристанища.

Появлялись и исчезали какие-то невозможно странные создания. Военные корреспонденты (тогда я их увидел впервые) накачивали моих людей виски, а потом из их пьяного бормотания стряпали невероятные небылицы. Пожилой майор из службы психологической борьбы попросил меня при следующем выезде распространить среди арабов листовки, отпечатанные на прочной мягкой бумаге (впоследствии мы нашли им куда более практичное применение). Романтичный французский офицер Ревийон из Deuxième Bureau в звании капитана спаги прятал свой пышный бело-алый мундир под землистого цвета плащом, волочившимся по земле.

Вернулся Канери – и вновь отбыл в некую Тебессу в Алжире, чтобы вернуть джипы, которые они с Тинкером одолжили у любезных американцев для спасения нашей пешей группы. Однажды в гостиничном туалете, роскошной розовой с серебром комнате, un pissing palace, по выражению одного французского парашютиста, я, подняв глаза, увидел, что у соседнего писсуара стоит Генри, тот самый лейтенант Генри, командир родезийского отряда LRDG, ради которого я оставил Боба Юнни торчать в Карет-Али. Мы с расстегнутыми ширинками поприветствовали друг друга. Юнни, Гарвен и Мухаммед вернулись вместе с ним. Предупреждение о предательстве арабов оказалось не напрасным: всю дорогу от Ксар-Гилане по ним постреливали, и отряд понес потери. Зная, что мы идем тем же маршрутом, но пешими и без оружия, Генри уже и не рассчитывал еще раз увидеть кого-то из нас. Позже, на обратном пути, Генри получит пулю в позвоночник, несколько месяцев пролежит в тяжелом состоянии в шотландском госпитале в Каире и там же умрет.

Юнни между тем воспринял все произошедшее как шутку и пребывал в прекрасном расположении духа, поскольку заниматься такими вещами нравилось ему гораздо больше, чем выбивать снаряжение из несговорчивых интендантов. На самом деле он великолепно справился, и я им искренне гордился. Генри не свернул в Карет-Али, а проехал мимо. Юнни издалека заметил его машины и попытался перехватить за поворотом, срезав путь через барханы Большого Эрга. На такой случай он заблаговременно обзавелся тремя верблюдами. С Мухаммедом и Гарвеном они без остановки проскакали по прямой от Карет-Али до Бир-Джабера, что к югу от Дуза. Там они ранним утром нагнали родезийцев, которые выбрали путь подлиннее, в объезд Песчаного моря, и ехали только днем, так что прибыли к Бир-Джаберу лишь накануне вечером.

Великие цели Юнни не особенно заботили. Для него действие (если, конечно, оно ему нравилось) имело самодостаточный смысл. Расспрашивая его о подробностях их опасного дозора в Карет-Али и о броске через Песчаное море, я с удивлением обнаружил, что он уже забыл, зачем это делал. Все мельчайшие обстоятельства происходящего он помнил, но упустил из виду, что в песках он остался с целью предупредить наших товарищей об опасности.

В Таузар я прибыл 8 февраля 1943 года. Через пять дней там собрались мы все, и я решил, когда люди хорошенько отдохнут, отправиться на перекомплектацию в алжирскую Тебессу. Тинкер с новозеландцами улетали обратно на Ближний Восток и накануне отъезда закатили в Transatlantique прощальный ужин, который запомнился не только изысканными блюдами и обилием вина, но и уместными речами, а также тактичным подходом к выражению благодарностей и похвал в столь тонких сферах, где прямое заявление прозвучало бы напыщенно и вызвало бы общую неловкость. Новозеландцы – это новозеландцы, и никто с ними не сравнится.

Глава VI

Дрессировка кролика

Боб Юнни, Канери и основная часть наших людей выехали из Таузара прямиком в Тебессу. Я и еще четверо бойцов на моем джипе сделали крюк через Гафсу, где располагался штаб Американской дивизии, чтобы собрать информацию. Переночевав в Фериане, я добрался до Тебессы ранним утром следующего дня. Город лежит на плато высотой в километр. К моменту нашего приезда его покрыл снег. После тропической жары Таузара мы, в драных гимнастерках и тонких брюках, окоченели. Стуча зубами, я зашел на склад снабжения 2‐го американского корпуса, чтобы поговорить по телефону – хотел связаться с комендатурой и узнать, где расквартирована приехавшая в город накануне часть моего отряда. Остальные оставались снаружи, отчаянно ежась в машине. Разговаривал я долго, а вернувшись, увидел, что мои люди исчезли. Нашел я их на складе. Абсолютно голые, но приободренные сытным, только что съеденным завтраком, они с гиканьем и прибаутками ловили летевшую в них одежду. Добрый Санта-Клаус, интендант 2‐го корпуса полковник Майерс, с умилением взирал на своих новых детишек. Каждый из нас получил по два комплекта всего, что заботливая армия США выдавала своим военнослужащим: носки, шерстяное и хлопчатобумажное белье, ботинки и полуботинки – черные и коричневые, шерстяные фуфайки, брюки и куртки – тонкие и толстые, комбинезоны, ветровки и удивительное разнообразие головных уборов. На постой нас определили в теплом сухом сарае с горой соломы. Уотерсон похвалился провизией, которую он раздобыл на неделю: кофе, грейпфрутовый сок, молоко, масло, тушенка и свисавшие со стропил бекон и ветчина.

По правилам мне следовало не оставаться в Тебессе, а вместе со своими людьми лететь обратно в Каир на перекомплектацию и оттуда вновь возвращаться за две тысячи километров в Тунис – все эти перемещения заняли бы несколько недель. Однако, поскольку Ближневосточное командование не побеспокоилось отозвать меня (а если побеспокоилось, то радиограмма так и не дошла), проанализировав ситуацию, когда две наши армии собирались нанести объединенный удар по немецким силам в Тунисе, я сделал вывод, что еще раз поучаствовать в боях в Африке мы сможем, только если быстро восполним наши потери на месте и поучаствуем в драке прежде, чем завершатся активные боевые действия. Так что я решил не оглядываться на Ближневосточный штаб, а попытать удачи в Алжире с 1-й армией.

8-я армия взяла Триполи 23 января (за два дня до налета «мессершмиттов» на наш лагерь) и теперь стояла на границе с Тунисом, собирая силы для удара по Маретской линии. 1-я армия продвинулась из Северной Африки на восток, линия соприкосновения протянулась через Тунис с юга на север почти на триста километров: от средиземноморского побережья до Гафсы. Британские силы на этой линии сосредоточились на левом фланге, французы – в центре, американцы – справа. На тот момент фронт практически застыл и зиял прорехами. Длинные участки совсем не защищенных гор перемежались долинами, по которым продвигались наши войска; южнее Гафсы не было и того: Джебель-Аскер и Шотт-Джерид считались достаточным прикрытием для правого фланга американцев. На этом фронте нам противостоял генерал фон Арним. У него в тылу простиралась тунисская равнина на полторы тысячи километров на восток до моря. Войска Роммеля теперь базировались на Маретской линии и разворачивались от Джебель-Нефусы до побережья, обороняя юг от нашей 8-й армии.

Обе немецкие армии снабжались через тунисские порты Бизерту, Тунис, Сус, Сфакс и Габес. Шоссе и железные дороги, выходящие оттуда, представляли собой отличные цели для небольших диверсионных групп. Там мы могли нанести врагу урон, несоизмеримый с нашей численностью, а наши действия заставили бы его направить часть сил на сопровождение конвоев и охрану мостов.

В воздухе немцы значительно уступали объединенным силам 1-й и 8-й армий в ударной мощи, но обладали существенным преимуществом – огромным количеством аэродромов, разбросанных по центральным равнинам Туниса. Небольшие и рассредоточенные аэродромы – слишком невнятные и трудные цели для авиации, но они уязвимы как раз для наземных сил. Я решил, что уничтожение части самолетов, оставшихся в распоряжении Оси, – посильная для нас задача и стоит попытаться ее выполнить.

Чтобы добраться до предполагаемых целей – транспортных конвоев, железнодорожных составов и мостов, самолетов на аэродромах, – я рассчитывал проникнуть в тыл врага либо через бреши в линии фронта на участке фон Арнима, где действовала 1-я армия, либо обойдя открытый фланг к югу от Гафсы. Территория, где предстояло действовать, по нашим пустынным стандартам считалась небольшой, и сам характер местности, открытой и густо населенной враждебными нам арабами, исключал возможность пребывания в секретном лагере дольше одного-двух дней. Поэтому наши рейды должны быть короткими, не превышать трех-четырех суток, а то и меньше, а базовый лагерь должен располагаться на дружественной территории, по нашу сторону фронта. В нашем распоряжении больше нет открытой пустыни, где можно затеряться. Прежде оголенный фланг противника растягивался почти на полторы тысячи километров, а теперь врага осадили практически со всех сторон. Чтобы ударить по жизненно важным объектам врага, придется сначала найти брешь в его обороне, затем проскользнуть туда, сделать свое дело и убраться восвояси (а для этого нужно, чтобы брешь не сомкнулась за нашей спиной).

При такой тактике мне понадобится значительно меньше ресурсов, чем требовалось в открытой пустыне: радиосвязь больше не имеет решающего значения, не нужны полевые склады топлива и, поскольку моя база будет расположена неподалеку от армейских хранилищ, не придется таскать с собой кучу запчастей (как для машин, так и для оружия), оборудования или обмундирования.

Я решил, что, как только получу в свое распоряжение пять подготовленных джипов с оружием и снаряжением для экипажей, тут же начну проводить небольшие операции, тем временем наращивания необходимые резервы.

В Тебессе мы неофициально договорились с офицером, заведовавшим мастерскими корпуса, о капитальном ремонте наших джипов. Через два-три дня я услышал, что какой-то высокопоставленный британский офицер из штаба 1-й армии, объезжая разношерстные части, из которых сформировали это объединение, на несколько дней остановился в Тебессе. Сложно было найти более подходящий момент, чтобы выторговать разрешение на временное прикрепление PPA к 1-й армии и приказ для 2‐го корпуса на наше оснащение. Я тщательно готовился к беседе с офицером британской 1-й армии: мне доводилось слышать много разных историй о командирах, поэтому надо было позаботиться о костюме. Конечно, я не планировал идти на чрезмерные уступки, но собирался произвести хорошее впечатление, поэтому предусмотрительно исключил все вещи американского происхождения (кроме белья) и скомбинировал для себя такую униформу: замшевые ботинки на каучуковой подошве в хорошем состоянии, белые вельветовые брюки, аккуратно заштопанные, недавно постиранные и отглаженные (штанины по краям немного размахрились, но это можно было исправить, только совсем их обрезав), сверху форменная рубашка цвета хаки, недостатки которой прикрывал серый новозеландский свитер, поверх свитера – исключительно элегантная кожаная куртка (полтора года назад я выменял ее у майора в Тобруке на пару летных ботинок). На спине, правда, зияла изрядная прожженная дыра – последствия неосторожного сна у костра, – но это не имело особого значения, так как поворачиваться спиной к старшему по званию не положено. На голове черный берет со значком PPA. Галстук я не стал бы надевать, даже если бы он у меня был, но в знак уважения пошел на компромисс: повязал новехонький алый шелковый шарф, неведомо как уцелевший каирский прощальный подарок мадам Жаке, и аккуратно заправил концы под ворот гимнастерки.

Принарядившись таким образом, я без малейших колебаний обратился к адъютанту необходимого мне старшего офицера и объяснил, что возглавляю подразделение 8-й армии, которое первым вступило в контакт с 1-й, и прошу доложить о моем прибытии командиру.

Этот молодой человек в идеальной форме с портупеей Сэма Брауна и прочими аксессуарами уточнил:

– Вы хотите поговорить с командиром?

– Так точно, только что пересек пустыню, выйдя из расположения Восьмой армии, и хочу доложить. Я всегда докладываю штабу армии, когда возвращаюсь из пустыни. Да, я хотел бы побеседовать с вашим начальником. Вот мои документы, если они нужны.

Я протянул предписание, выданное мне подполковником Прендергастом в Швейрифе, где передо мной ставилась задача наносить урон противнику по своему усмотрению и согласно своему плану на занятой врагом территории севернее Маретской линии (ну или что-то в этом роде). Капитан уставился на меня с недоумением, удивлением и отвращением.

– Вы хотите говорить с моим командиром в таком виде?

Наш диалог был слишком восхитительным, чтобы происходить на самом деле. Внутренне настроившись, я внимательно фиксировал каждую деталь разговора, чтобы потом записать.

– А в каком виде, по-вашему, я должен с ним говорить? Скажу вам правду, у меня нет ничего другого. Я только что провел три месяца в пустыне, почти пять тысяч километров ехал из Каира на джипе. А после одного недоразумения с «мессершмиттами» нам пришлось пройти свыше двухсот сорока километров пешком. Так что, пожалуйста, будьте хорошим мальчиком и организуйте мне аудиенцию прямо сейчас.

Тут он оказался бессилен что-либо возразить и, прихрамывая, отправился в вагончик командира.

Меня представили, я молодцевато отсалютовал (не зря заставил Уотерсона, бывшего полкового старшину королевских гвардейских драгун, меня помуштровать) и вытянулся по стойке смирно. Старший офицер, нисколько не сомневаюсь, отличался недюжинной храбростью, но, к несчастью, смахивал на кролика, да и вел себя соответствующе. Я стоял навытяжку, а он сидел, уткнувшись носом в стол, и, не поднимая глаз, заметил:

– Я так понял, у вас возникли трудности с обмундированием.

Затем он перевел взгляд на меня. В его выпученных глазах и поджатых губах читались боль, отвращение и тревога. Канитель с формой изрядно меня утомила.

– Никоим образом, сэр. Ваш капитан, должно быть, неверно понял меня, сэр. Эту форму я надеваю, когда докладываю командующему Восьмой армией, сэр!

– Ну а чем я могу быть вам полезен? – кротко спросил Кролик.

– Я хотел бы выполнить приказ, который сейчас лежит у вас на столе, сэр. Это, как вы убедитесь, дело, в общем-то, неотложное. В результате действий противника я потерял большую часть машин и оборудования, и в данный момент мое соединение не в состоянии выполнять боевые задачи, сэр. Я уверен, что генерал Монтгомери будет крайне вам благодарен, сэр, если вы отдадите распоряжение Второму американскому корпусу переоснастить мой отряд, сэр. Я установил, что все необходимое мне имеется на их складах в Тебессе. Нужно лишь одно – ваш приказ, сэр.

Жаловаться на Кролика было бы нечестно с моей стороны. Он больше не спрашивал ни о чем и обеспечил мне всё, в чем я нуждался. Нас приписали ко 2му корпусу для переоснащения и снабжения, при этом мы не подчинялись ему оперативно. Отчитываться нам полагалось перед командованием 8-й армии: предполагалось, что мы вернемся под ее подчинение, как только две армии соединятся.

8-ю армию в Северной Африке не то чтобы любили. Но она пользовалась высоким авторитетом, и я бы сказал, что все с нелегким сердцем признавали: без ее вмешательства на Тунисском театре военных действий 1-я армия, немногочисленная и все еще недостаточно подготовленная, не сумела бы добиться решающего перевеса или хотя бы просто выстоять под натиском противника, если бы он перешел в наступление.

Полковник Майерс и майор Монтгомери, начальник мастерских, увлеченно нам помогали. Оба были новичками на войне и не имели опыта: в нашей маленькой команде они увидели отражение своих романтических грез, и мы стали для них, как ни стыдно в том признаваться, любимыми избалованными детьми.

По поводу нашего оснащения четких предписаний не существовало и никакого списка необходимого оборудования тоже не было. Так что мы просто брали из предложенного все, что могло, как мы думали, нам пригодиться. Штаб 2го корпуса официально выделил нам два джипа, один из которых предназначался персонально для Майерса, а за второй мы отдали ящик виски. В армии США на тот момент действовал сухой закон, а мы покупать спиртное могли, поэтому я и Юнни проехали почти двести километров до Константины, где находился ближайший магазин NAAFI. Я отправился туда первым и рассказал душещипательную историю, которая принесла мне ящик виски для командира PPA; Боб Юнни, лжец еще более изворотливый, заработал два ящика для заместителя командира «1‐го истребительного батальона». С такой добычей мы стали популярны среди наших американских друзей и обнаружили, что нам есть чем расплатиться за все оказанные нам услуги.

Мы обменяли пистолеты-пулеметы STEN на американские карабины, а немецкий «люгер» сержанта Уотерсона – на пару спаренных установок скорострельных пулеметов Браунинга 30‐го калибра, снятых со слегка поврежденного на аэродроме в Юк-ле-Бен истребителя «лайтнинг».

Я избавился от устаревших и неудобных Vickers-K, заменив их ленточными «Браунингами», отличным оружием, которое редко клинило, легко обслуживалось и почти не боялось песка и грязи. На джипах я установил пулеметы 30‐го и 50‐го калибра. Более тяжелые из них вполне могли справиться с бронемашинами – совершенно необходимое качество, как подсказывал горький опыт, полученный в вади Земзем. В дальнейшем я убедился, что низкий и проворный джип, вооруженный пулеметами 50‐го калибра, – крайне достойный противник для медлительной и полуслепой бронемашины или даже легкого танка.

Еще я уговорил 2-й корпус одолжить нам базуку – противотанковое оружие, которое они только что получили для испытаний, – и обязался дать им отчет, как она себя покажет в боевых условиях.

Американцы поработали очень плодотворно: мы въехали в Тебессу толпой беженцев, а всего через девять дней уже обзавелись пятью джипами, оснащенными пулеметами, и целым арсеналом личного оружия. Настало время выдвигаться в рейд на аэродром близ Бурдж-Феджадж, в шестидесяти четырех километрах к северу от Маретской линии, – цель, указанную нам командованием 8-й армии. Под натиском немцев американцы оставили Гафсу, Фериану и Таузар, так что нам пришлось двинуться по объездной дороге через Метлави, маленький французский городок, состоящий из вилл и садов, жители которого преимущественно были заняты в добыче фосфатов. Там я, к своему смущению, пожал плоды славы, когда юная светловолосая француженка, закричав: «Vous êtes de la Huitième Armée! Mais alors, vous êtes des héros!», бросилась мне на шею и расцеловала в обе щеки.

Затем мы просочились между Кризом и Таузаром, которые теперь находились в руках противника, и сто тридцать мучительных километров ехали по классическому тунисскому бездорожью между безлюдными северными окраинами Шотт-Джерида, Эль-Феджаджем и острыми зубчатыми скалами Джебель-Аскера, чтобы в итоге обнаружить на летном поле только пять самолетов. Уничтожив их, мы тем же тяжелым путем вернулись на базу, по дороге увидев, как оазис Тамерза обороняет деморализованный батальон Французского иностранного легиона: ноющие солдаты безо всякой дисциплины, у которых не хватало духу даже выставить ночные караулы. Спиртного им не выдавали, так что они ходили угрюмые и вяло ругались между собой.

В горах над Тебессой нам встретились части 1-й американской танковой дивизии, двигавшиеся на север к Кассерину. Сотни их машин превратили дорогу в месиво; один из наших джипов, взятый на буксир из-за треснувшего поддона картера, медленно начал сползать с обочины, когда мы встали в пробке. Удержать его никак не получалось, и нам пришлось, спешно отцепив трос, беспомощно наблюдать, как машина по склону скатилась в глубокий овраг. Весь февраль и март в Тебессе мы вязли в грязи. Если не шел дождь, то падал снег, который мгновенно таял. Даже берега Шотт-Джерида не так удручают, как алжирское высокогорье зимой.

В Тебессе царил переполох. Фон Арним в ходе наступления выбил из Гафсы 2-й корпус, а затем, собрав еще больше артиллерии и танков, ударил по позициям американцев в Кассерине. Для корпуса складывалась не самая благополучная ситуация. Его танковым дивизиям, впервые вступившим в бой, пришлось оставить свои позиции, а часть танков попала в руки противника, который незамедлительно использовал их против бывших хозяев.

24 февраля в три часа ночи меня разбудил стук в окно: я отворил, и в комнату влез закутанный в плащ капитан Ревийон. Некоторое время назад мы договорились обмениваться разведданными (официально он передавал их только французскому генеральному штабу) – фактически соглашение вышло односторонним, поскольку получал я многократно больше, чем сообщал. У Ревийона (он же Бланшар, он же де Ланнек – его настоящего имени я так и не узнал) шпионы были повсюду. Задолго до войны он взял под крыло итальянского мальчишку, чьи родители, бедные крестьяне, поселившиеся в Тунисе, умерли от холеры. Ревийон устроил парня в хорошую школу (за счет секретного фонда французской военной разведки), а когда тот окончил учебу, пристроил на работу в контору какой-то тунисской компании, нашел способ впутать его в неприятную историю с растратой, спас от суда и с тех пор держал в подчинении под угрозой тюрьмы. В нужный срок по наущению Ревийона этот слабовольный парень, достигший призывного возраста, записался добровольцем в итальянскую армию в Триполитании. Умный, образованный, бегло говоривший помимо итальянского на французском и арабском, он неукоснительно соблюдал инструкции коварного Ревийона и вскоре перешел на секретную службу в итальянском штабе. Оттуда он регулярно отправлял Ревийону через тайных связных копии важных документов, которые ему доводилось перепечатывать или подшивать в архив. Если к ним нельзя было получить доступ по службе, вечерами ему приходилось выуживать бумаги из штабных сортиров: бережливые итальянцы не сжигали выброшенные документы, а использовали вместо туалетной бумаги (сейчас на моем столе лежит документ, добытый таким образом, отмытый и проглаженный; о его содержимом я расскажу в конце этой главы).

Теперь этот парень занимал должность секретаря главного итальянского связного в передовом штабе фон Арнима в Сбейтле. Ревийон в своей драматической манере разбудил меня и сообщил, что, согласно полученной информации, фон Арним в ответ на экстренный запрос своего коллеги Роммеля решил остановить продвижение на Кассерин и отправить обратно на юг 15-ю и 21-ю танковые дивизии, которые он одалживал для своего наступления. Спустя десять дней в штабе 8-й армии я узнал, что за четыре дня до визита Ревийона, 20 февраля, генерал Александер, которому поручили командование 18-й группой армий и координацию действий 1-й и 8-й, отправил обращение к генералу Монтгомери с просьбой потревожить Роммеля, чтобы немного ослабить давление на 1-ю армию. В итоге 8-я армия тут же перешла в наступление, хотя располагала на передовой всего двумя дивизиями. Таким рискованным маневром (на том этапе подготовки силы были серьезно распылены) Монтгомери рассчитывал оттянуть силы Роммеля на себя и вынудить его вернуть подразделения, снятые с Маретской линии для усиления удара по американцам в Кассерине.

На сей раз сведения Ревийона выглядели очень серьезно: он принес наспех скопированные выдержки из протокола совещания, состоявшегося в штабе фон Арнима 22‐го числа. Я разбудил Юнни и Канери, приказал им заправить шесть джипов горючим на триста двадцать километров езды по бездорожью, собрать провизии на восемь дней, подготовить оружие и обычный боекомплект плюс двадцать четыре противотанковые мины и приготовиться выехать не позднее шести утра, а сам отправился в штаб корпуса. В столь ранний час все люди были на местах, усталые и взвинченные: последние новости из Кассерина приходили настолько тревожные, что отступление казалось неизбежным. Штаб принял решение эвакуировать восемь тысяч тонн хранившихся на складах в Тебессе боеприпасов, горючего и различного имущества. Враг находился всего в пятидесяти километрах: если он прорвется через Кассеринский перевал, никакие естественные преграды не помешают его дальнейшему продвижению на Тебессу и дальше.

Протоколы Ревийона я показал полковнику разведки. Мы пришли к выводу, что на основе столь неубедительных данных не стоит планировать какие-либо действия, но я предложил ему проследить моими силами за дорогой Кассерин – Гафса, по которой, как по кратчайшему маршруту, скорее всего, двинется большая часть бронетехники Роммеля, если он и впрямь будет возвращаться на юг. Если я увижу хоть сколько-нибудь танков, движущихся в этом направлении, значит, полученная от Ревийона информация достоверна, и тогда 2‐му корпусу не нужно отступать и нет необходимости эвакуировать тебесские склады. В конце я попросил его (поскольку у меня не было радиостанции) организовать прямую связь между его штабом и Дербиширским йоменским полком, британским танковым соединением, приданным в усиление 2‐му корпусу. Именно через их передовые посты в Бир-аль-Атере, на самом краю правого фланга, я собирался пересечь линию фронта.

Бедный полковник, издерганный и давно не спавший, так и не понял (хотя очень старался), зачем я без приказа отправляюсь в экспедицию и как собираюсь провести шесть джипов на тридцать километров во вражеский тыл; однако обещал наладить радиосвязь и пожелал мне удачи.

По прямой расстояние между Бир-аль-Атером и дорогой Кассерин – Фериана – Гафса составляет не более тридцати пяти километров, но на его преодоление мы потратили полтора дня. Мы продирались сквозь густой кустарник, и через каждые несколько метров наш путь под прямым углом перерезали борозды шириной и глубиной в полметра. Машины двигались как лошадка-качалка в падучей. У джипа шесть скоростей: большую часть времени мы ползли на первой и лишь изредка переключались на вторую. Если ехать по шоссе, то на двадцать пять километров расходуется примерно четыре с половиной литра бензина, а мы на бездорожье в пустыне, израсходовав столько же горючего, преодолели не более десяти километров. Непрерывно лил дождь, но здесь мы находились на меньшей высоте, чем в Тебессе, и погода была ощутимо теплее. Всю ночь мы мокли, а утром поползли дальше. Один за другим джипы застревали в канавах, их приходилось вытягивать. Неоднократно машины садились на брюхо, угодив в борозды и передними, и задними колесами. Тогда мы брались за лопаты. Мокрый грунт пронизывало множество переплетенных корней. От дождя вымокли карты, вода попала под стекло компаса. В любом случае при таких условиях придерживаться курса получалось только наугад.

Ровно в три часа дня, когда до дороги оставалось, по моим прикидкам, около пяти километров, меня вдруг в глубине души охватила паника: нас атакуют и уничтожат, как только мы окажемся в пределах видимости с шоссе. Как и куда мы сможем отступить в таких условиях? Двенадцать прекрасных человек, слепо доверившихся мне и ни разу не усомнившихся в моих словах о важности нашей миссии, погибнут или попадут в плен из-за моего безрассудства. Пусть нам удастся добраться до дороги, что дальше? Вся затея лишена смысла. Даже если я увижу танки, американцы мне не поверят, а если и поверят, то командование корпуса не станет реагировать. Неужели я считаю, что добытые мной крохи информации остановят отступление всего корпуса? Даже если удастся заложить мины, как я планировал (именно так я обозначил своим людям главную цель операции), то максимум, чего мы добьемся, – у одного танка разорвет гусеницу, а такая неисправность устраняется за несколько часов.

Я уже собрался поворачивать назад, пока не поздно, но, терзаемый страхами и сомнениями, все-таки продолжал двигаться вперед. Все, еще раз завязну – и отдам приказ разворачиваться. Когда мой джип застрял в канаве, я не мог смотреть в глаза своим людям, которые усердно вытягивали его. Но все же, в ужасе нерешительности, я ехал дальше… Потом Локк – теперь он был моим стрелком – заметил впереди, как ему показалось, телеграфную линию. Я остановился и в промокший бинокль действительно разглядел столбы километрах в трех от нас. Наша цель была обнаружена, и моя паника прошла, уступив место безмятежному спокойствию.

Местность постепенно поднималась, передвигаться по ней становилось легче. В ложбине я оставил джипы. Вдвоем с Юнни мы поднялись на возвышенность и оттуда осмотрели шоссе, узкоколейную железную дорогу и здание поодаль – вокзал Бурдж-Мааден-бель-Абес.

Мы долго наблюдали, дожидаясь сумерек. Я полагал, что немцы не будут двигаться по шоссе днем – это слишком заметно с воздуха. И в самом деле, мы насчитали лишь несколько одиноких машин. А вот немного позже мы увидели длинную колонну арабов, шагавших к станции от своей стоянки, мимо которой мы недавно проезжали. Несомненно, они спешили выдать нас немцам и расталкивали друг друга, чтобы поскорее получить награду.

В этот выход с нами отправились два сержанта, ранее служившие в SAS у Дэвида Стирлинга, пока его не захватили в плен в Эль-Хамме. Этих крепких и упорных бойцов звали Купер и Сикингз. Мы понимали, что если на станции есть живая сила и бронетехника, то противник моментально поднимется по тревоге и вынудит нас уносить ноги, прежде чем мы успеем заминировать дорогу. Тогда эти двое вместе с Бобом Юнни предложили план: дождаться темноты в укрытии, а затем они выйдут к шоссе и, взяв, сколько смогут, мин, заложат их, после чего пешком пройдут через горы сто километров до Тебессы. Эти ребята в полной мере осознавали, насколько важна наша миссия – ради ее успеха они были готовы не только рискнуть жизнью (это не так уж и сложно), но и обречь себя (уже вымотанных после двух суток тяжелой работы) на бросок в сто километров ночью под дождем через вражескую территорию. В сущности, они вообще не задумывались, зачем минировать дорогу на Гафсу: мы вышли в рейд, и дело нужно довести до конца. Простое, не знающее сомнений упорство запрещало им сдаваться, пока они не испробуют самые отчаянные варианты. Я понимал, что сила воли этих людей гораздо крепче моей, и уже собирался одобрить их план, но вдруг перевел бинокль ниже здания станции и нашел другое решение нашей проблемы. Между нами и дорогой параллельно ей тянулся узкий овраг с плоским песчаным дном, которое казалось испещренным следами гусениц. Заехав туда, мы убедились, что здесь по меньшей мере двадцать танков проехали предположительно в направлении Гафсы не ранее чем прошлой ночью. Более того, мы нашли указательный столб с надписью «Гафса». Мы подумали, что танки пустили здесь, чтобы не гонять их по асфальтовому шоссе. Поспешно заложив два ряда мин поперек оврага, мы поскорее убрались оттуда, поскольку наш наблюдатель с вершины холма сообщил, что из здания выходят вооруженные люди и движутся в нашу сторону, как загонщики на охоте. Быстро темнело. Перевалив две гряды холмов, мы остановились, и я дал людям указание под покровом ночи возвращаться в Бир-аль-Атер. Я предложил двинуться немного южнее, где дорога, как мне казалось, будет проще. Мы построились и тронулись. Ехавший вторым Уотерсон поравнялся с моим джипом и сообщил, что слышит позади шум моторов. Я затормозил, жестом приказал остальным продолжать движение и, всмотревшись, различил в сумраке две немецкие бронемашины, крадущиеся по нашему следу, – они остановились на расстоянии в полторы сотни метров от нас. В следующий миг рядом со мной засверкали трассеры «Браунинга» с джипа Уотерсона. Третья или четвертая очередь достигла передней бронемашины. Та заметно качнулась, и через некоторое время из нее повалил черный дым. Я немного отъехал от Уотерсона и развернулся, чтобы Локк мог вести огонь из нашего спаренного пулемета 30‐го калибра, поливая оба броневика. Уотерсон не потрудился развернуть машину и стрелял через кузов, усевшись на капот.

Вторая машина, выпустив в ответ несколько очередей, пустилась наутек и скрылась за холмом. Меня раздосадовало, что ни один из моих джипов не открыл огонь. Похоже, что новички еще не научились проявлять инициативу и, видимо, ждали, когда им обозначат цель и прикажут стрелять.

Новобранец PPA рядовой Кертис, который первый раз управлял джипом, подбежал ко мне: в темноте он не удержал свою машину на краю крутого и очень узкого оврага и теперь полагал, что, чтобы спасти ее, придется много копать. От волнения он часто дышал:

– Наверное, вы меня выгоните, сэр. Я потерял свой джип, и противник тут ни при чем.

Я приказал ему забрать оружие и все, что получится, из снаряжения, установить на бензобак зажигательную бомбу и лезть в машину Дэвиса. Нам нужно быстро вернуться и доставить информацию, а спасение этого джипа лишь отнимет время. Выгонять Кертиса я не собирался – я верил, что он еще проявит себя как один из наших лучших новобранцев. О его дальнейшей судьбе я ничего ему не сказал, но незнание никак не повредило ни ему, ни его товарищам.

Мы двинулись дальше в темноте по такой сложной местности, что один из сержантов Дэвида Стирлинга шел перед моим джипом и предупреждал о препятствиях. Нас долго сопровождал гул моторов – вражеские броневики тащились за нами следом. Несколько раз мы замечали проблески их фар. Но затем мы поднялись выше, выехали на более ровную поверхность, и преследователи отстали. На холме с юга от топи, через которую мы продирались, я остановился и прислушался: наконец с севера донесся мощный гул, в котором по мере приближения мы распознали лязг множества танков – новые силы фон Арнима выдвигались к Маретской линии. Мы двинулись дальше. По дороге Локк, у которого из-за нашей небольшой стычки слишком разыгралось воображение, насчитал позади столько взрывов, что каждой из наших мин пришлось бы сработать дважды.

Южная дорога оказалась настолько быстрее, что еще до рассвета мы прибыли в Бир-аль-Атер, где нас встретили броневики Дербиширского йоменского полка, готовые вступить в бой: свет фар пяти автомобилей их изрядно переполошил.

Из расположения йоменов я отправил две радиограммы: первую – в штаб 2‐го американского корпуса, вторую – через Лавердюр в штаб 8-й армии, поскольку наши сведения были более актуальны для нее, чем для наших друзей в Тебессе, которым в итоге не пришлось никуда отступать и позиции в Кассерине оказались благополучно удержаны.

Через несколько дней я получил сообщение, что меня вызывают в штаб 1-й армии в Лавердюр. Так мне пришлось в первый раз очутиться в какой-то дрянной комедии, которая ничуть меня не позабавила. Я и не догадывался, что в британской армии есть столько растерянных, усталых и сварливых офицеров. Но позже, в штабе союзных войск в Алжире, я увидел, что их гораздо больше.

В Лавердюре, спа-курорте, в отелях и виллах которого разместился штаб, мне показали радиограмму, полученную пятнадцать дней назад из штаба 8-й армии: мне приказывали явиться для доклада. Я вылетел на следующий день и вечером прибыл в штаб, который располагался в палатках и фургонах, разбросанных и замаскированных на пыльной пустоши южнее Триполи.

Мне пришлось выслушать несколько шуток о моей двухнедельной задержке, потому что задание, которое предназначалось мне, получил кто-то другой. Требовалось провести по территории, которую мы разведывали возле Матматы, передовые отряды Новозеландской дивизии для последующего «хука слева» по Маретской линии. Я отправился с докладом к Биллу Уильямсу, начальнику разведки, и на следующий день мы с ним вылетели в тактический штаб под Меденином, чтобы наблюдать за наступлением Роммеля. Оно ожидалось уже на протяжении нескольких дней и действительно началось тем же утром, 6 марта. К вечеру три немецкие танковые дивизии были отброшены и наголову разбиты (перемещение подразделений двух дивизий из этих трех на юг мы слышали на дороге в Гафсу несколько дней назад). Генерал, командовавший нашими войсками, заметил, что первый (и, вероятно, последний) раз в жизни видел бой, который шел точно по плану: «Мне оставалось только сидеть и наблюдать. От первой до последней минуты я не отдал ни одного приказа». Мне все это показалось особенно примечательным, если учесть, что сражение инициировал Роммель и именно он первым бросил свои войска в атаку. В самолете на обратном пути в Триполи я поведал генералу о своей беседе с Кроликом. Момент отчего-то показался мне подходящим.

К моему возвращению американцы снова стояли на прежних позициях в Кассерине. Они вернули Гафсу, не встретив сопротивления, и теперь продвигались дальше на восток по глубокой горной долине, спускавшейся к побережью, по которому проходила единственная линия коммуникаций Роммеля. Однако, к моему горькому разочарованию, их остановили в Эль-Каттаре, и они не смогли выйти к Роммелю в тыл, когда 8-я армия пыталась прорвать Маретскую линию.

Понимая, что прорваться через Эль-Каттар не получится, 2-й корпус двинул еще одну танковую дивизию по другой долине, севернее, и она достигла Мекнаси. Однако немцы остановили ее, прежде чем она успела вырваться на прибрежную равнину. Такое положение пока и сохранялось.

Дорога, по которой снабжались американские дивизии в Мекнаси, шла по прямой из Гафсы через широкую равнину. Справа ее прикрывал один из причудливых тунисских горных хребтов (шестьсот метров высотой и около трех километров в поперечнике), зубчатый и суровый. Практически по всей протяженности его не сумел бы преодолеть никто, кроме альпинистов. На противоположной (южной) стороне хребта по такой же широкой равнине шла дорога, служившая немцам для снабжения войск в Эль-Каттаре. Так, бок о бок, но разделенные, можно сказать, стеной протяженностью в тридцать пять километров, коммуникации враждующих сторон тянулись параллельно на расстоянии каких-то трех-четырех километров друг от друга. Взобравшись на вершину хребта, можно было увидеть, как с одной его стороны немецкие грузовики едут на запад к Эль-Каттару, а по другую американские катят на восток в Мекнаси. Оба противника считали преграду неприступной и даже не потрудились выставить караулы.

Оставив своих людей в оливковой роще на американской стороне, я завел джип, чтобы изучить каждую складку хребта в надежде найти не отмеченный на картах проход, сквозь который мы проведем джипы на территорию врага. С собой я взял Джока Кэмерона, еще одного нашего новобранца. На гражданке он был егерем и хорошо понимал горы. После нескольких безуспешных попыток мы заехали как можно дальше в одно ущелье, а затем пошли пешком по козьей тропе, которая меньше чем через час вывела нас на немецкую сторону.

Изучив ее метр за метром на обратном пути, мы пришли к выводу, что если сдвинем валуны, откатим обломки и взорвем скалу, то сможем ценой огромных усилий проложить для джипов очень ухабистую, но преодолимую дорогу.

На обратном пути из-за нашей спины вынырнули и пронеслись в тридцати метрах над головами шесть немецких «Штук» в плотном строю. Я выжал тормоз, и мы застыли в креслах. Нас окружало абсолютно голое ущелье с плоским дном, где не спряталась бы даже кошка. Самолеты промчались, не заметив нас, но спустя десять минут вернулись, как казалось, явно за нами. В этот раз я заметил их приближение и успел оттащить упиравшегося Кэмерона, который хватался за пулеметы. Мы отбежали на сто метров и упали вниз лицом. Но чудовища снова не заметили нас. Уже сидя в джипе, когда самолеты скрылись за горами, Кэмерон сказал:

– Жаль, конечно. Так низко шли, я бы точно не промазал.

– У нас не было шансов, Джок. Вшестером они бы разнесли нас в щепки.

– И это, наверное, было бы лучше, чем потерять джип и пешком тащиться обратно, – усмехнулся он в своей флегматичной манере.

Мы расчистили эту дорогу и по ночам отправляли по ней несколько джипов покрутиться среди немецких конвоев. Не в пример остальному Тунису, местность на равнине с немецкой стороны была настолько удобной, что мы свободно перемещались в темноте. Ночь за ночью мы подстерегали конвои на двух дорогах в Эль-Каттар, расстреливали их и, бросив обломки догорать, мчались в другое место подстерегать следующий конвой дальше по трассе. Перед рассветом мы ускользали сквозь нашу «тайную дверцу» и спокойно отлеживались в оливковой роще. Немцы, вероятно, сосредоточились на чем-то другом или оказались слишком несообразительными. Долгое время они даже не пытались узнать, откуда мы приходим. Единственное, что они предприняли, – приказали своим колоннам ездить сомкнутым строем и придали им в усиление по несколько бронемашин, что на самом деле лишь облегчало нам задачу – в крупные мишени проще попасть.

20 марта 8-я армия прорвала Маретскую линию. Я узнал об этом спустя несколько дней. Предположив, что силы Роммеля теперь снова придут в движение, мы отправились патрулировать приморскую равнину. Долгий тревожный день мы переждали в небольшом вади, а в темноте выскочили на прибрежное шоссе. Как я и рассчитывал, здесь мы нашли более крупную цель, чем попадалась нам до сих пор: на север на грузовиках ехал батальон пехоты Африканского корпуса. Мы открыли огонь и изрядно их потрепали, но, как только пламя горящих грузовиков осветило окрестности, нас засекли. Пришлось отступать под плотным огнем – казалось, будто у нас на хвосте несколько батальонов бронемашин. Нам удалось оторваться и вернуться на базу, но, должно быть, противник двинулся по нашим следам, потому что в десять утра Уотерсон, который стоял в карауле на утесе над нашей «тайной дверью», доложил, что броневики приближаются к въезду. Немцы выставили пост, заминировали и взорвали проход со своей стороны гор. Так мы лишились возможности проникать на территорию противника. Через два дня Уотерсон в дозоре с Юнни и новым рекрутом Дэйвом Портером отстал от товарищей и заблудился. Чтобы сориентироваться, он забрался на крутой пик, подтянулся на последний уступ и свалился прямо в пулеметное гнездо к трем ошарашенным немцам, которых тут же прикончил из своего американского карабина. Некоторое время он оставался там, обозревая немецкие позиции у завала. Затем он забрал документы убитых и полевой телефон, разбил пулемет и полез с трофеями обратно к своим. Я застал момент его появления в лагере. На вопрос, где он разжился аппаратом, Уотерсон рассмеялся и несколько смутился. Как и многие наши бойцы, он обожал травить байки о том, как ему повезло выйти сухим из воды, но категорически не желал признавать за собой ни храбрости, ни геройства. За проявленную находчивость я представил Уотерсона к Воинской медали, надеясь, что кого-то из моих слишком осторожных бойцов это научит стрелять сразу, при первой же возможности. Через несколько дней немцы, выведав у арабов из Санада наши позиции, послали шесть «Штук» разбомбить нашу базу в оливковой роще близ фермы под названием Ла-Макнасьен. Никого из нас не задело, но прямое попадание пришлось в джип, где хранилась взрывчатка. Когда пыль осела, от машины не осталось ни одного фрагмента, который не уместился бы на ладони.

Вступив в Санад, мы взяли в плен около трех сотен итальянцев, которые попали в окружение и безуспешно пытались уйти по вади. У них было несколько машин, среди которых обнаружился один из грузовиков LRDG, захваченных у нас немецким патрулем в вади Земзем. Мы завладели воистину отличным трофеем, и я бы с радостью вернул его капитану Лазарусу, но, поскольку тот отбыл в Египет, мы оставили грузовик себе и в итоге выменяли его на трехосный американский грузовик. В те дни приходилось выкручиваться.

6 апреля 8-я армия разгромила арьергард Роммеля в вади Акарит и вырвалась на равнину. Утром 7‐го мы увидели, что немцы убрали пост от нашего прохода. К десяти часам мы обезвредили мины-растяжки, расчистили проезд и, двинувшись по равнине на юго-восток, увидели облака пыли, поднятые наступающими колоннами 8-й армии. Мы влились в нашу 1-ю бронетанковую дивизию и поехали с ней. Тем вечером я опозорился, не сумев найти собственный лагерь, когда ночью вышел из офицерского собрания штаба, где ужинал с моим другом Джоком Бэрроу, на тот момент офицером дивизионной разведки.

Причиной моего конфуза стали не изысканная кухня и вина генеральской столовой, поскольку Джок Кэмерон, который обедал с шоферами, тоже позабыл, где расположился наш отряд (хотя и был егерем). Это кажется особенно странным, потому что ни до, ни после этого случая Кэмерон ни разу не усомнился в правильности своего пути даже в самой кромешной темноте.

PPA несколько раз отправлялась на разведку в прифронтовой полосе для 1-й бронетанковой дивизии, но противник отступал так быстро, что мы настигли его лишь однажды, в районе Кайруана. Преследование продолжалось до самого Энфидавилля. К этому моменту все вражеские войска сосредоточились на самом краю Туниса, на пятачке сто километров в поперечнике, и у нас просто не оставалось места для дальнейших действий. 20 мая мы снялись с фронта и отправились на двухдневный отдых к морю, под Сус, а затем поехали в Алжир, в Филиппвилль, на переподготовку и переоснащение.

Столица Туниса пала 7 мая. Остатки немецкой и итальянской армий оказались блокированы на полуострове Кап-Бон.

Переведенные выдержки

из итальянского военного документа, добытого капитаном Ревийоном посредством его особой методики

Штаб бронетанковой дивизии Centauro (131)

В оперативный отдел, отдел разведки, подразделения под их началом

4 февраля 1943 г. – XXI

Тема: акты саботажа, проведенные английскими патрулями

Диверсионные операции, проводимые в последнее время противником с применением специальных транспортных средств, показывают, что эта особая форма ведения войны, хорошо развитая у англичан, сейчас применяется в Тунисе. Следует ожидать новых акций такого рода.

В Ливии такие диверсионные группы часто передвигались на немецких машинах и были одеты в камуфляжное обмундирование или даже в некоторых случаях в немецкую или итальянскую форму.

Их операции направлены главным образом против складов топлива и боеприпасов, аэродромов, парков техники и в целом линий коммуникаций.

Пока один член отряда, умеющий чисто говорить на немецком или итальянском, отвлекает внимание часовых каким-нибудь вопросом, остальные закладывают мины в удобных местах.

Если эти группы действуют в немецкой или итальянской униформе, то они располагают и соответствующими документами. Следовательно, если субъект вызывает подозрения, недостаточно потребовать от него предъявить воинскую книжку или какой-либо пропуск. Практика показала, что в такой ситуации лучше спрашивать подозрительного субъекта о его росте и весе или, если это американец, о температуре. Подозрительный субъект непременно замнется, потому что обычно англичане и американцы измеряют длину, вес и температуру не в тех единицах, которые используются в нашей стране…

Начальник штаба (подпись) Л. Джакконе, подполковник

Глава VII

В пустыне Гоби войны нет

Война в Африке закончилась: в отсутствие врага мы чувствовали себя странно, словно дети, которых оставили в школе после окончания учебного года – работы нет, но и отдыхом это не назовешь. С большой горечью мы привыкали к мысли, что сражений в пустыне больше не предвидится. В Тунисе мы получили представление о том, на что похожа война на населенной территории, и нам она не понравилась. В пустыне война ведется чисто: военные против военных, разрушать нечего. Мы не оставляли за собой следа из сожженных дотла домов и вытоптанных полей; на нашей совести было лишь несколько случайных жертв среди гражданского населения. Мы не лишали женщин и детей крова, не творили ужасов и зверств. Нам хватало двух противников: итальянцев, которых мы свысока презирали, и немцев, которых уважали, в каком-то смысле даже симпатизировали им. Местность, где мы вели боевые действия, не могли обезобразить ни взрывы, ни хлам, усеявший землю после боя.

Да и если отставить войну в сторону, аскетичная прелесть пустынного пейзажа, его свобода и нагая чистота запали нам в душу. Теперь все это для нас закончилось, а впереди маячили довольно унылые перспективы. Более того, все, чему мы научились за последние два года, придется отбросить и на новом этапе начинать с нуля, стать новичками, изобретать новые методы. Боб Юнни хотел отправиться воевать в пустыню Гоби, но в тех далеких краях сражаться было не с кем, так что я строго велел ему оставить всякие мысли о войне в пустыне и ждать моего возвращения из Алжира, где я надеялся узнать о новых планах штаба союзников. После этого, сказал я, мы выберем какое-то из тех мест, где продолжаются боевые действия, и будем готовиться и экипироваться соответствующим образом.

Центр нашего мира переместился из Каира, внезапно превратившегося в захолустье, в Алжир, где расположились командование союзников, штаб стратегического планирования и базы снабжения. Приехав, я отправился на поиски пристанища. В Алжире было два отеля: окруженный садами на склоне холма St. George, старинный и комфортабельный, полностью занятый офицерами из штаба союзных сил, и Aletti возле гавани – гостиница в стиле лондонского Cumberland возле Мраморной арки, зарезервированная для офицеров «от полковника и выше». В мой прошлый приезд меня оттуда выставили. Не хотелось снова испытать былое унижение, но все же я позвонил офицеру, который временно распоряжался заселением в Aletti. Этот напыщенный ханжа (Канери прозвал его faux Jésus – фальшивым Иисусом) отправил меня в какую-то новую транзитную гостиницу для офицеров, самодовольно заверив, что там я найду все удобства. По указанному адресу обнаружился темный подъезд в обшарпанном доме в старом французском квартале возле доков. На ощупь я поднялся по темной скользкой лестнице, пропитанной грязью и не знавшей уборки как минимум сотню лет. На третьем этаже я попал в огромный, как пещера, зал, где круглосуточно мерцало множество лампочек без абажуров. Когда-то здесь располагались огромные апартаменты, но теперь перегородки снесли, оставив лишь поддерживающие потолок чугунные колонны, окрашенные в грязно-красный цвет. Стены, шелушащиеся и липкие, когда-то были такого же цвета. Деревянные койки, грубо сколоченные из досок от разобранных ящиков, стояли по всей пещере, а иной мебели не наблюдалось. Вдоль дальней стены в широкой и глубокой нише висели щербатые раковины со ржавыми протекающими кранами и стояли три весьма открытых взору cabinets arabes – уборные в виде двух цементных плит над мелким квадратным поддоном, полным экскрементов. И умывальники, и сортиры безнадежно текли, заливая неровный кафельный пол. Омерзительные помои, в которых плавал подозрительный мусор, уже достигали уровня щиколотки. К кроватям нужно было пробираться по своего рода мосткам из шатких кирпичей. Смрад стоял невыносимый. За столом на деревянной платформе у входа сидел апатичный капрал – единственный представитель гостиничной «администрации». К моему изумлению, большинство коек по всем признакам кто-то занимал: офицерские чемоданы мокли в жиже на полу, а одежда свисала с веревок, натянутых между колоннами.

Я привык спать в чистоте пустыни, а потому оставил этих офицеров, недавно прибывших из Англии, дальше смиренно наслаждаться смрадным убожеством, и осторожно ретировался по скользким ступеням. На первом этаже в холле я задал пару вопросов арабу-привратнику. Он рассказал, что раньше здесь вместо гостиницы был ресторанчик с нелегальным борделем, но несколько лет назад французская полиция закрыла его за антисанитарию и выгнала всех обитателей.

Когда я в крепких выражениях высказал свои претензии «фальшивому Иисусу», он разозлился и заявил, что посещает гостиницу ежедневно и ни разу не получал жалоб, а еще пригрозил выставить меня из Алжира. Позже я узнал, что его сместили – надеюсь, из-за моего рапорта.

На следующий день меня прикомандировали к группе планирования штаба союзного командования, которая занимала здание бывшей школы в Бу-Зарейе, на холме в окрестностях столицы. Мне выделили кровать в одном из спальных корпусов, приличном и вполне комфортабельном, но из своей нелюбви к совместному проживанию я в частном порядке снял номер в небольшой гостинице дальше по дороге. Она скорее напоминала guinguette, а не отель. Там подавали прекрасную еду в саду под деревьями, а в bar américain, «американском баре» – людном, шумном и веселом зале c террасой, – предлагали различные напитки. На втором этаже располагалась дюжина маленьких номеров, оформленных по вкусу воскресных пар, но теперь занятых офицерами союзных войск и, что удивительно, большой французской семьей, состоявшей из пожилых женщин в глубоком трауре и нескольких затюканных детишек. Такое соседство удивляло, поскольку, не в пример офицерской транзитной гостинице в доках, которая давно перестала быть борделем, мой отель в полной мере оставался maison de rendezvous. Для надежности я целомудренно разделил номер с Джорджем Джеллико, командиром другой частной армии под названием Особое лодочное отделение, которое действовало на море примерно в том же духе, что и PPA на суше. Однако каждую ночь сквозь тонкие перегородки из других номеров доносились жизнерадостные звуки, явно свидетельствующие о бесконечном медовом месяце: девичье хихиканье, возня и стоны, шлепанье босых ног по коридору в очереди к двери единственной ванной.

За долгие месяцы воздержания во время странствий по пустыне эротические видения, будь то воспоминания или фантазии, часто занимали наши мысли. Один парень из LRDG даже признался мне, что больше вообще ни о чем не думает. Однако, вернувшись в цивилизацию и общество женщин, мы убеждались, что наши аппетиты не соответствовали реальным потребностям – небольшой разрядки хватало с лихвой. Совсем иначе дело обстояло у тех, кто недавно покинул дом, чтобы служить в Алжире при штабе. Выведенные из равновесия новой обстановкой, непривычным досугом и опьяняющим чувством собственного значения, которое охватывает солдата в оккупированной стране, они пребывали в постоянном возбуждении и бесконечно искали девушек. Американцы ограничивались необходимым и обычно охотно прибегали к услугам профессионалок, но британцы надеялись на более возвышенные отношения, чем и вызывали недовольство: «Les Américains sont putassiers, avec eux on sait où l’on est, mais allez satisfaire les Anglais: ils voudraient tous coucher avec des jeunes filles du monde».

По странной иронии судьбы, чем старше мужчины, тем сильнее они надеются пробудить в своей партнерше нежные любовные чувства, как будто красный околыш офицерской фуражки заменит былую привлекательность, утраченную вместе с юностью.

Впрочем, сотрудники штаба не только распутничали: большую часть дня они сидели в переполненных кабинетах отеля St. George, где строчили донесения и меморандумы в семи экземплярах, которые пересылали друг другу. В ту пору они еще не достигли такого размаха, как позже в Казерте, когда численность союзнического штаба превысила двадцать семь тысяч человек (целых две дивизии!), но уже тогда штабных здесь насчитывалось несколько тысяч. Персонал не помещался в главном здании отеля, и многим приходилось работать в хижинах и палатках, установленных в садах. Один совсем юный, но не по годам мудрый генерал из оперативного управления объяснил мне, каким образом раздувались штаты.

– Восемь месяцев назад оперативное управление поставило меня во главе только что созданного отдела маскировки, – рассказал он. – Я был капитаном и делил один стол на двоих с другим офицером в битком набитом кабинете. На нас десятерых приходилась всего одна машинистка. Тогда я занимался опросником, который разослал во все отделы каждого управления штаба. В указанный срок я получил ответы – в армии ни одно обращение не остается без ответа или по крайней мере подтверждения о получении – и сложил их на своем столе в лоток с надписью «Входящие». Разумеется, все ответы были типа «Не касается нашего направления» или «Нет – нет – никаких», но значения не имеет. Я разослал еще один опросник и получил новый ворох ответов. Потом к нам заявился с инспекцией бригадир. Вместе с моим командиром он увидел, как усердно я тружусь. В ответ на его вопросы я ответил: «Стараюсь изо всех сил, но сами видите, сэр» – и кивал на внушительную гору документов, которая высилась в лотке и частично уже обвалилась на стол. Не успел я и глазом моргнуть, как меня произвели в майоры, дали мне в подчинение капитана и двух клерков и даже выделили собственный кабинет. А теперь я сам бригадир, мне подчиняются два подполковника, пять майоров и шесть капитанов, у меня двенадцать клерков, служебная машина и размещение на вилле.

Я привык к аскетизму штаба 8-й армии (там, кажется, не набиралось и двух сотен человек), где каждый член небольшой и старательной команды занимался своим делом, с которым умел хорошо справляться (а кто не умел, того быстро слали к черту). Посетителей там всегда ждали теплый прием и действенная помощь, потому что все проблемы без лишних вопросов воспринимались как насущные и требующие незамедлительного решения. Здесь же толпа разодетых кретинов разворачивала посетителя уже на пороге, даже не потрудившись узнать суть его дела. Одному Богу известно, в чем заключалась их миссия, но они ее точно не выполняли. Наверное, из-за этого подспудного страха разоблачения они постоянно пребывали в подавленном состоянии.

Союзнический штаб трудился не в одиночку. Ему подчинялась 18-я группа армий более чем с тысячей штабных, а еще штабы обеих армий и территориальные командования, занимавшиеся снабжением и тыловыми частями. После освобождения Рима я узнал, что Кессельринг, главнокомандующий немецкими силами в Италии, обходился штабом, насчитывающим всего около сорока офицеров, – «но его, конечно, поэтому и разбили».

Штаб планирования, также известный как Группа 141, куда меня прикомандировали, располагался на холме над городом и строил свою работу на совершенно иных принципах. Там служили люди с мозгами, некоторые отличались поистине выдающимся интеллектом. Их опыт не ограничивался кабинетной работой. Они планировали операции и сами принимали в них участие, организовали рейды на Дьепп и Сен-Назер, разрушили плотину Мёне и провели множество совместных операций на море и в воздухе, о которых я раньше даже не слышал. Знания, которыми обладали эти люди, источники информации и методы, которыми они пользовались, находились на столь высоком уровне, что весь мой прошлый опыт даже близко не стоял. Я нашел себе наставников и собирался как следует поучиться у них.

В Константине я познакомился с братом Дэвида Стирлинга, Биллом, который вырос в Англии, а теперь командовал 2‐м полком SAS – подразделением, которое готовили по методикам 1‐го полка, блестяще показавшего себя в пустыне. Пока в Тунисе шла война, он очень помог мне и с людьми, и со снаряжением, а теперь мы договорились, что PPA прикомандируют к его полку и мои люди отправятся в тренировочный лагерь на алжирском побережье возле Филиппвилля. Я оставил их под командованием Юнни в дюнах над морским пляжем, в лагере, который показался нам настоящим курортом, а сам на время переключился на другие дела. Канери уехал в Каир разбираться с нашими административными проблемами, которых накопилось немало. Над их решением он упорно трудился почти шесть недель.

В Группу 141 меня привел Иэн Коллинз, издатель и офицер. Он был одним из лучших умов в этой великолепной команде и самым усердным тружеником. В первый же день он дал мне на два часа – прочесть и запомнить – папку под названием «Операция “Хаски”», содержавшую общий план вторжения на Сицилию, вслед за которым предполагалась высадка и на Апеннинский полуостров. Получив таким образом сведения, ради которых я приезжал в Алжир, я мог вернуться в Филиппвилль и готовить своих людей к операции на Сицилии, а там и в материковой Италии. Однако вместо этого я решил устроить перерыв и остался в Бу-Зарейе, где подолгу засиживался за работой в штабе союзников. Непосредственно я трудился в секции, занятой планированием малых рейдов. В итоге благодаря нашей работе SAS высадила с торпедных катеров ночной десант под командованием Джеффри Эпплъярда на остров Пантеллерия; бойцы Особого лодочного отделения Джорджа Джеллико с подводной лодки высадились на западном берегу Сардинии, прошли через весь остров, разгромив по пути два аэродрома, и вновь погрузились на лодку (в неполном составе) на восточном берегу; воздушный десант под Генуей взорвал тоннель; крупный отряд 2‐го полка SAS десантировался на склон вулкана Этна, чтобы сеять панику и уныние в тылу немцев, пока на Сицилии разворачивалась основная высадка союзников. Некоторые из наших идей воплощались в жизнь, но большинство после нескольких дней обсуждений отвергались как невыполнимые. Группа 141 подходила к делу весьма практично, учитывая всё, что только можно предусмотреть, и ничего не оставляя на волю случая: никакого сравнения с бессистемным дилетантским планированием в ближневосточном штабе осенью, из-за которого обернулись крахом наши рейды на Тобрук и Бенгази. Секретность поддерживалась на высочайшем уровне – не из-за каких-то специальных мер, а лишь потому, что члены группы всё понимали и не болтали лишнего; они редко покидали пределы здания штаба, а когда все же выходили наружу, то пили умеренно и держали язык за зубами.

Попав сюда и лично познакомившись с коллегами, я обнаружил, что на обмен информацией между секциями не существует никаких ограничений. При первой же возможности я отправлялся туда, где планировали что-то более масштабное, чем наши пустячные рейды, и учился.

Для собственного отряда я зарезервировал высадку с подлодки на северном побережье Сицилии. Нам предстояло пересечь северо-восточную оконечность острова и взорвать железнодорожный мост на линии Мессина – Катания, которая после высадки наших основных сил на южном побережье станет для противника главной транспортной артерией. Эта экспедиция, к сожалению, не состоялась: через несколько недель работы в Группе 141 я узнал, что, поскольку любая информация о планах союзников, которую я здесь получу, представляет особую ценность для врага, мне нельзя будет участвовать в операциях, в которых существует вероятность попасть в плен. Не буду отрицать, что такой строгий режим способствовал обеспечению секретности, но из-за него я лишился возможности принять активное участие в каких-либо операциях до завершения вторжения на Сицилию (а отправлять на дело своих бойцов, сам оставаясь в тылу, я не собирался). Поэтому я поспешил покинуть Группу 141, прежде чем она начнет планировать вторжение в материковую Италию, чтобы избыток знаний снова не связал мне руки, и отправился к своим в Филиппвилль.

Сразу после прибытия в Тебессу мы приступили к отсеиванию: в итоге обратно на Ближний Восток отправились почти все наши рекруты, кроме Уотерсона, Локка, Дэвиса и Уилсона, стрелка Боба Юнни. Петри остался бы с нами, но начальник топографического управления настоял на его возвращении. Между тем я неустанно вербовал новых людей. Однажды вечером в Гафсе в суматохе отступления я, бродя без дела, встретил сержанта Кертиса, сапера, которого вместе с командиром отправили к американцам для проведения взрывных работ и минирования города при отходе войск. На ничейной земле на них напали арабы. Офицера убили, а Кертис, когда я на него натолкнулся, искал машину, чтобы вернуться и закончить работу. Момент был неподходящий, чтобы беспокоить американское командование, которое впервые в своей практике проводило отступление под натиском врага, так что я повез Кертиса сам. В Тебессе он отказался возвращаться в свою часть и заявил, что его призвание – сражаться в рядах PPA. Я согласился взять его. Гораздо позже ценой больших усилий мы урегулировали его переход со 2‐м эшелоном, где Кертиса объявили «пропавшим без вести». В мирной жизни сержант Кертис работал счетоводом в Оксфорде – коренастый коротышка двадцати четырех лет, неутомимый весельчак. Довольно быстро он стал одним из столпов PPA. Кстати, говоря о своих людях, я упоминаю те звания, до которых они дослужились в наших рядах. Все добровольцы, записывавшиеся в наш отряд, автоматически становились рядовыми и не получали никакой дополнительной платы.

Уже упоминавшийся капрал Кэмерон пришел к нам из 2‐го полка SAS. В тот же день, когда он присоединился к нам, я назначил его своим стрелком. Он оставался при мне, пока спустя год его не убило на водительском сиденье прямо у меня на глазах. Раньше он работал егерем, и было ему тридцать три.

Когда мы встретились с 1-й танковой дивизией после прорыва 8-й армией Маретской линии, я сразу же попросил ее командование позволить мне отобрать в их полках троих добровольцев в мой отряд – из Дербиширского йоменского полка я взял двоих, а из LRDG, навестив их в Египте в мае 1943‐го, пятерых. В наши ряды вступили сержант Митчелл из Уэльса и сержант Бьютимен из Йоркшира, кавалер Воинской медали, радист, стрелок и водитель, человек невероятной смекалки и множества умений, надежный и бесстрашный (однажды я даже оставил его командовать нашим штабом, когда под рукой не оказалось никого из опытных офицеров). Бьютимен демонстрировал выдающееся хладнокровие. Всякий раз, когда мы попадали в по-настоящему опасную передрягу, можно было рассчитывать, что он предложит какой-нибудь неочевидный, но действенный способ выбраться из беды. Даже окажись мы в самой безвыходной ситуации, когда джипы застряли посреди горного потока между высоких лесистых берегов под перекрестным огнем невидимого противника, Бьютимен обязательно дал бы совет, который прозвучал бы очень буднично, вроде: «Кажется, Попски, если мы сейчас на первом перекрестке свернем налево, а потом на третьем направо, то окажемся напротив метро “Южный Кенсингтон”», – но он бы и был единственно возможным решением. В конце концов Бьютимен возглавил наше управление связи, где занимался очень сложной работой с бóльшим успехом, чем я могу ее описать, не уходя в технические дебри. Он присоединился к нам в двадцать три года, а призвали его в восемнадцать, и обзавестись гражданской профессией он не успел.

Сержант Сандерс, кавалер Воинской медали, новозеландец, в мирной жизни служил моряком торгового флота. Он тоже пришел к нам из LRDG, где не раз отличался и удостоился награды. Он разговаривал резко, скупо и еще более отрывисто, чем большинство новозеландцев; порой его речь звучала совсем нечленораздельно. Ему было двадцать восемь, но действовал он с такой сосредоточенностью и независимостью, что казался старше. Несмотря на флегматичную манеру поведения, он проявлял редкостную отвагу, а благодаря своей практичности почти никогда не попадал в серьезные неприятности.

Капрал Макдональд, двадцатисемилетний ирландец, стал у нас главным механиком (командовал секцией военного транспорта). Мастер на все руки, он мог буквально пилить топором и строгать гаечным ключом.

Ми и Уильямсон, неразлучная пара из северных графств, тоже раньше служили в LRDG. Они были чуть моложе основной массы наших бойцов и в свободное от рейдов время постоянно вляпывались в самые дикие истории.

Сержант Портер, стекольщик из Ланкашира, сапер, высокий и широкоплечий парень с круглым веселым лицом, пришел к нам из SAS. Он стал нашим экспертом-подрывником, и его обожало все подразделение. Вместе с ним пришли Сэмми Барнс, металлург из Ноттингемшира, довольно субтильный двадцативосьмилетний парень, светловолосый и застенчивый (хотя по выносливости он превосходил большинство из нас), и Джимми Хантер, булочник из Перта. Сержант Ричес раньше служил в гвардейском драгунском полку – один из немногих кадровых военных, которому в PPA оказалось уютно, как дома. Также на некоторое время к нам прикомандировали одного американского офицера. Он поучаствовал в нескольких наших рейдах, чтобы перенять опыт для создания в составе американской армии подразделения, аналогичного PPA. Но, к сожалению, его очень быстро отозвали, и больше я о нем не слышал.

Помимо этих ребят, подобных же образом я привлек еще несколько человек, в частности из гвардейских драгун и серых шотландцев, и к сентябрю, когда пришло время покидать Тунис, наше подразделение насчитывало около сорока бойцов и четырех офицеров. Средний возраст составлял двадцать семь лет. Разумеется, мы намного превысили штатную численность, но, поскольку по бумагам мы базировались на Ближнем Востоке, а отряд по-прежнему оставался небольшим, с проверками в союзном штабе к нам никто не приставал. По правде сказать, нас могло бы стать еще больше, но далеко не все потенциальные новобранцы соответствовали моим запросам. Я твердо решил ни в коем случае не снижать стандартов, а единственный доступный мне на тот момент метод вербовки заключался в том, что я упрашивал знакомых командиров разрешить мне набрать добровольцев в их подразделениях. Конечно, улов оставлял желать лучшего. Даже в те времена откликалось немало людей, но большую часть из них я отметал после собеседования, а тех немногих, кого я хотел бы взять, чаще всего не отпускали командиры, которые вовсе не собирались отдавать лучших людей, и сложно их за это винить.

Служба в PPA была исключительно добровольческой. Предполагалось, что в моей власти вернуть каждого в его часть, если я так решу, – и наоборот, если кого-то не устроит служба у нас, ему достаточно попросить о переводе обратно, и при первой же возможности его просьбу удовлетворят. Второго обычно не случалось: если кому-то не подходили наши стандарты, мы обычно понимали это раньше, чем он сам, и отсылали его, не дожидаясь просьб. Недовольные нам были не нужны.

На этот раз удача (или чутье) не подвели: не считая шестерых павших в бою, все из этого набора дошли в нашем подразделении до конца войны. Если кто-то и покинул его раньше, то лишь те, кто, на мой взгляд, надорвался и нуждался в смене обстановки. Оставшиеся составили ядро, вокруг которого строился наш отряд – а со временем ему предстояло расшириться. Эти ветераны обучали новичков, и именно они создали и поддерживали кодекс поведения, который отличал PPA от любых других формирований.

Нам больше не требовалось участие арабов, и мы договорились, что всех их уволят из армии и они поедут в Джебель, по домам. Юнус рвался со мной в Италию (и вообще куда угодно), но я счел это неправильным, ведь его война уже закончилась. Пришлось ответить ему отказом. Его отъезд меня опечалил, потому что без Юнуса мне стало одиноко. Наши отношения ученика и учителя, дружеские и доверительные, позволяли мне обсуждать с ним личные темы, о которых больше я ни с кем не мог говорить, а его советы всегда помогали, поскольку Юнус отличался удивительной прозорливостью. А еще он был веселым и жизнерадостным человеком, так что скучал по нему не я один.

Вернувшись из Алжира в Филиппвилль, я надолго призадумался, чем дальше заниматься PPA. Если предположить, что местное население окажет хотя бы минимальную поддержку (такое, по нашей скудной информации, не исключалось), то, без сомнений, в Италии, как и в пустыне, мы сможем действовать во вражеском тылу: собирать информацию, бить врага, сеять панику и уныние! (Последний пункт не сводился к моральному удовлетворению: мы сами видели, как в дни немецкого отступления из Эль-Аламейна противнику пришлось направить почти две дивизии на охрану дорог и коммуникаций против диверсантов из пустыни.) Проблема, однако, заключалась в том, как проникнуть за линию фронта с достаточными силами.

За время работы в Группе 141 я изучил два метода: высадка на вражеское побережье на каноэ с подводной лодки или быстроходного катера и парашютирование. Ни один из них нам не подходил. И в том, и в другом случае речь шла о совсем небольшой пешей группе, в которой каждый нес на себе почти тридцать килограммов груза, включая стрелковое оружие и боеприпасы для личной обороны, провизию, спальник, а также, например, радиостанцию с ее тяжелыми батареями. В результате значимое количество взрывчатки взять с собой невозможно, а использование тяжелого вооружения в принципе исключено. Такой расклад меня не устраивал: нанесенный противнику урон получался несопоставимо ничтожным по сравнению со стоимостью снаряжения, которое нужно было взять с собой, а возможно, и потерять в рейде, и затратами на подготовку бойцов, которых, если не принимать в расчет только самый благоприятный исход, следовало считать расходным материалом. Кроме того, предполагавшиеся тяжелые физические нагрузки заставляли отбирать людей, в первую очередь исходя из критерия силы, а не ума – что, в свою очередь, существенно снижало вероятность того, что поставленная задача будет выполнена. Короче, мне казалось, что за такие предприятия даже не стоит браться.

Послевоенная карточка «Ассоциации PPA», выдана на имя капрала Ричарда Норта

Мне хотелось выводить в тыл врага патрули по пять джипов: каждая машина с запасом горючего на девятьсот с лишним километров везет уйму полезного снаряжения, а еще на них установлены десять тяжелых пулеметов – огневая мощь целого батальона. Пока я не знал, как реализовать свои планы, и не спешил давать людям специфические тренировки: без четкого понимания, как мы будем действовать, это было бесполезно. Но от безделья в ребятах зрело некое замешательство и легкое недовольство. Я достал им каноэ и надувные лодки для отработки высадки на берег, они гребли и плавали, но воспринимали это скорее как спорт выходного дня, а не подготовку к отчаянным предприятиям. Ничто так не демотивирует людей, как отработка бессмысленных действий. Поэтому, когда стало известно, что наши соседи по дюнам, парашютисты SAS, будут задействованы в операциях, а нам ничего не предлагают, среди бойцов почти вспыхнул бунт. Все по очереди, начиная с Юнни, они явились ко мне с требованием организовать для них парашютную подготовку. Я решил, что вреда от этого не будет, и обо всем договорился. Но тут первая летняя жара разбудила комаров в ближайшем болоте, и нас всех свалила малярия.

Когда большинство ребят выписалось из госпиталя, я перенес лагерь в Айн-Драхам, в горах на тунисской границе, наказал всем быть хорошими мальчиками и побыстрее восстанавливать силы, а сам отправился в Мсакен, что между Сусом и Кайруаном, где стояла 1-я воздушно-десантная дивизия. Парашютисты SAS собирались вылетать оттуда. На время операции мне доверили обеспечивать связь с ними. Я внес свой вклад в разработку этого плана, а теперь надеялся поучаствовать в его исполнении.

Они улетели и ночью спрыгнули на подножия Этны – вопреки всем правилам, хотя обошлось без потерь, если не считать одной вывихнутой лодыжки. Не считая нескольких человек, которые приземлились прямо в лагерь для военнопленных, все вернулись назад, нанеся существенный урон на вражеских линиях коммуникаций. В ходе этой операции погиб Джеффри Эпплъярд, офицер, возглавлявший рейд на Пантеллерию. Как и мне, ему было запрещено участвовать в операциях, но он все же полетел вместе с десантом, чтобы разведать местность, а на обратном пути его самолет потерпел крушение. Джеффри был одним из немногих офицеров, постоянно совершенствовавших тактику мелких рейдов. Его отличала забота о солдатах, несвойственная прочим командирам, которые слишком увлекались фантазиями о будущих приключениях и не думали ни о ком, кроме самих себя.

За три ночи до той операции, 9 июля, я наблюдал запуск грузовых планеров 1-й воздушно-десантной дивизии, которые должны были приземлиться на побережье Сицилии перед основным десантом с моря. Прежде я не видел планеров и ничего о них не знал. С одним аппаратом сразу после взлета случилось что-то неладное: он отцепился от буксира и в темноте приземлился в лесу неподалеку от меня. Я подъехал туда, ожидая увидеть обломки вперемешку с останками четырнадцати солдат, находившихся на борту, но моим глазам предстал целый и невредимый планер, лежащий на брюхе и застрявший между двумя деревьями. Вокруг толпились десантники, собираясь шагать обратно в лагерь. Меня очень впечатлил этот случай; пилот планера дал мне осмотреть аппарат, американский «вако», и между делом заметил, что его конструкция рассчитана на транспортировку джипов. Так у моей проблемы появилось решение.

Через три недели PPA, прикомандированная к 1-й воздушно-десантной дивизии, разбила лагерь в Мсакене и начала тренироваться в поте лица. Свои планы я обсудил с генералом Хопкинсоном, который командовал нашими воздушно-десантными силами. Убедившись, что планы вполне реалистичны, генерал воодушевился. Этот неравнодушный человек вместе со своим штабом помогал нам чем только мог.

В общих чертах мой план первой операции предполагал высадку с шести планеров на пустынное плато в Калабрии. На пяти будет по вооруженному джипу с дополнительным грузом для баланса и по два бойца PPA в качестве пассажиров, на шестом – только груз, который мы распределим по джипам после посадки. На земле мы уничтожим планеры, и отряд, состоящий из десяти бойцов PPA и шести пилотов, отправится на задание. Когда бензин и боезапас будут почти на исходе, мы засядем в каком-нибудь убежище, ожидая подхода наших основных сил, наступающих по Италии. Альтернативный вариант: запросить по радио эвакуацию на торпедных катерах с побережья (без джипов, которые в таком случае придется уничтожить). Поскольку летчикам поневоле предстояло разделить нашу судьбу, двенадцать пилотов планерного полка были приданы PPA, и мы начали готовить их по нашей программе. С другой стороны, я научился пилотировать планер, в чем мне пригодился предыдущий летный опыт.

В летных мастерских нам помогли переоборудовать джипы, и эту модификацию мы, позднее немного усовершенствовав, использовали до конца войны. С машин снимались крыша и ветровое стекло, спереди и сзади установили спаренные турельные пулеметы, ленточные «браунинги» калибра 7,62 и 12,7 мм, заряженные последовательно трассерами, бронебойными и зажигательными патронами. Снаружи на кузове крепились семь двадцатилитровых канистр бензина, что вместе с полным баком давало нам запас хода в девятьсот километров. Боезапас, запчасти, инструменты для обслуживания машин, рытья канав и валки деревьев, два комплекта сухого пайка, буксирный трос, два запасных колеса, походная плита (общим счетом больше двух сотен наименований) – стандартная загрузка одной машины составляла примерно тонну. Каждый член экипажа (два-три человека на машину) был вооружен автоматическим пистолетом калибра 12,7 мм, также на машину полагался один американский карабин или томмиган. Каждый патруль из пяти джипов (позже мы увеличили их количество до шести) имел две радиостанции, миномет калибра 81,2 мм, ручную лебедку, ручной пулемет Bren с сошкой, мины и взрывчатку.

Загрузка джипа в планер

Я поощрял некоторое разнообразие в форме с одной оговоркой, которую следовало строго соблюдать: вся верхняя одежда должна была быть армейской и британской. В виде особого исключения сержанту Кертису позволялось носить американскую вязаную кепку. Гражданские и трофейные вещи запрещались, кроме серых шелковых шарфов под воротом форменной рубашки, которые при желании могли надевать те, кто побывал хотя бы в одном боевом выходе. На тот момент большинство из нас предпочитало камуфляжные десантные куртки поверх обычной униформы цвета хаки из тиковой ткани: это была удобная одежда со множеством карманов, но, поскольку она промокала и не держала тепло, в условиях суровой итальянской зимы такая мода сошла на нет. Головные уборы были представлены черным беретом, который на операциях носили без кокарды, а чаще и вовсе теплой стеганой шапкой без опознавательных знаков. Сержант Уотерсон ходил, как и прежде, в характерной для новозеландцев широкополой шляпе. Научившись управлять планером, я некоторое время носил красный десантный берет, пока не отказался от него, сообразив, что он меня демаскирует. Ношение бороды по-прежнему не возбранялось. Но в конце концов она стала привилегией бывалых бойцов, выходивших в рейды не менее пяти раз, и то с учетом моего одобрения по критериям густоты и длины: клочки какого-то мха на подбородке бородой не считались!

Тогда мы выглядели довольно опрятно – только первая итальянская зима (вместе с возможностью выбирать любую одежду с армейских складов) превратит нас в сборище огородных пугал.

Наш спальный комплект состоял из стеганого мешка и коврика. Позже нас снабдили арктическими пуховыми спальниками с капюшоном, такими теплыми, что в них мы спокойно спали даже в снегу.

Канери любил порядок. Под его давлением я наконец задумался хоть о какой-то структуре нашего изначально аморфного подразделения. Были выделены два патруля по пятнадцать человек под командованием моим и Боба Юнни, «R» и «B» (позже их количество возросло до четырех). В состав каждого патруля входили командир, сержант, капрал, радист и механик, все выполняли четко расписанные обязанности. Канери отвечал за работу штаба с отделами радиосвязи и автотранспорта. Он сильно поднаторел в области организации военного хозяйства, и с этих пор мы вели его, как положено регулярной воинской части. Могу похвастаться, что в последующие годы управление у нас было организовано лучше, чем в большинстве полков. Тогда же Канери начал вести журнал боевых действий и прочую необходимую отчетность.

Планерная операция воздушно-десантной дивизии при вторжении на Сицилию обернулась, в общем-то, провалом из-за навигационной ошибки самолетов-буксировщиков. Планеры приземлились далеко от намеченных пунктов (многие и вовсе в море), а один из них после нескольких часов полета, завидев берег и получив с буксировщика сигнал на посадку, отцепил трос и сел на тунисском побережье неподалеку от Габеса – в двухстах километрах к югу от точки вылета, а не в трехстах двадцати к востоку на сицилийском берегу, как в своих фантазиях предполагал пилот буксировщика. После этого я задумался, что делать, если наши шесть джипов тоже приземлятся не там, где было запланировано: тогда экипажам придется выяснить свое реальное местоположение и до рассвета добраться в условленное место сбора. Я прикинул, что с опытными авиаштурманами погрешность вряд ли превысит пятьдесят километров, и, чтобы научить людей в подобной ситуации быстро определять свои координаты, разработал специальное упражнение. Двоим солдатам, составляющим экипаж одного джипа, сообщали, что их цель – железнодорожный мост через шоссе в полутора километрах к северу от города Беджа в северном Тунисе, но планер сел где-то в неизвестном месте в радиусе пятидесяти километров от Беджи. Целый день отводился на изучение карты, а на закате бойцам завязывали глаза, сажали в фургон и везли в долину высоко в хаотичном горном массиве возле Джебель-Абиод, в тридцати километрах к северу от искомой точки. Там их пересаживали в заранее пригнанный джип. Далее им предстояло по характеру местности, которая еле просматривалась в тусклом свете звезд, определить свое местоположение, проложить маршрут к цели и добраться туда до рассвета. В поздний час в пустынном районе, который я выбрал для тренировки, у них вряд ли получилось бы уточнить дорогу у местных, даже если бы они сумели объясниться на диком горном диалекте. Несколько групп одновременно высаживались в точках, находящихся друг от друга на расстоянии до ста километров, а мы отправлялись ждать на место сбора. Это упражнение мы повторяли по всему Тунису и обнаружили, что, как и ожидалось, опытные экипажи в горах определяют свое местоположение через десять минут перемещений, но на равнине, в оливковых рощах, часто блуждают по часу и дольше.

Хотя эти эксперименты мы проводили даже с настоящей посадкой планеров при свете луны, они все равно были далеки от реальной жизни. Единственное, чего я надеялся добиться тренировками, так это выработать в людях уверенность, чтобы в настоящей передряге знание, что ты уже не раз это все преодолевал, помогало взять себя в руки. Я вспоминал совет Багнольда в пустыне: «Если думаешь, что заблудился, остановись, выкури сигарету, немного вздремни, а потом попробуй разобраться, где именно ты допустил ошибку».

Еще я хотел, чтобы каждый экипаж обладал самостоятельностью: если отряд рассеялся или потерял командира, выжившие должны дальше действовать независимо.

Мы потратили кучу времени, летая на планерах, в основном по ночам, и пытаясь, обычно безуспешно, разобраться в местности, над которой пролетали.

Мы продолжали в том же духе до начала сентября 1943 года, когда до нас довели решение высшего командования союзных войск, в корне изменившее наши планы.

Часть пятая

Итальянские партизаны

Глава I

Коньяк для майора Шульца

3 сентября, как только наши войска полностью взяли под контроль Сицилию, 8я армия форсировала Мессинский пролив и, почти не встречая сопротивления, двинулась вглубь Калабрии. Тогда же завершились переговоры с Бадольо, и перемирие с Италией было подписано, хотя еще и не опубликовано.

До нашей десантной дивизии эти новости еще не дошли. 1 сентября нас привели в недельную готовность перед погрузкой в Бизерте. Меня уведомили, что от PPA для первой волны высадки (где бы она ни проводилась) понадобятся пять джипов с экипажами, а остальные должны ожидать в Северной Африке. Операция сначала планировалась как морской десант, потом и вовсе как наземная. Мы поняли, что о планерах придется забыть, как минимум на время. Оказалось, что навсегда.

Мы были готовы. Я завербовал сержанта Брукса, радиста LRDG, который каким-то образом застрял в Мсакене со своей машиной связи. Наша договоренность носила сугубо личный характер и заняла не более двух минут. Формальности мы оставили на потом, но в итоге он служил у нас до самого конца войны. Исключительно рассудительный лондонец тридцати пяти лет и страстный любитель книг, он обладал глубоким умом и редким здравомыслием. Общение с таким человеком доставляло огромное удовольствие, поэтому я не упускал возможности с ним поболтать.

Италия

Макгиллаври, молодой офицер, прикомандированный к нам из Дербиширского йоменского полка с разрешения своего командира, подполковника (на тот момент) Пэйн-Голлуэя, отправился в Алжир за шестью новыми джипами. Возвращаясь, он проделал путь в полторы тысячи километров без остановок, чтобы не опоздать на погрузку, и прибыл, когда уже объявили двенадцатичасовую готовность. Вместо заслуженного отдыха он и его стрелок Гаскелл приступили к подготовке своего джипа. На закате они вместе с нами и передовыми частями воздушно-десантной дивизии двинулись к Бизерте в составе медленной, растянувшейся колонны. Когда на рассвете мы прибыли в порт, их с нами не было. Мы погрузились на борт американского крейсера «Boise» и наблюдали, как краны переносят наши джипы на палубу. Макгиллаври влетел на причал на мотоцикле: его джип заглох на полпути между Мсакеном и Бизертой. Среди ночи он где-то позаимствовал мотоцикл, отыскал американскую мастерскую и разбудил мастеров, а также добился, чтобы ему выделили новый двигатель, который прямо сейчас устанавливали на машину. Он тут же уехал за ней и пообещал, что погрузится на наш крейсер, если вернется вовремя, а если опоздает, отправится за нами на каком-нибудь другом корабле.

Отчалили мы без него, но через несколько часов в море я получил радиограмму с британского минного заградителя «Abdiel». В ней сообщалось, что Макгиллаври и Гаскелл вместе с джипом находятся у них на борту.

В плавание мы отправились 7 сентября. На следующий день объявили о перемирии с Италией и сообщили, что наше место назначения – Таранто, военно-морская база на «каблуке» полуострова. Было сказано, что по условиям перемирия наша высадка не должна встретить сопротивления, но вместе с тем сто́ит быть готовыми к любому развитию событий. В полдень 9 сентября на горизонте показался итальянский берег. Затем мы разглядели низкие силуэты покидавших порт кораблей: итальянский флот шел сдаваться на Мальту. Мы встали на рейде во внешней гавани. К «Boise» приблизился катер под итальянским флагом, и на борт по трапу поднялся командующий базой, итальянский адмирал в белом мундире с медалями и золотыми галунами. Немного странно было видеть итальянского офицера, который не является ни врагом, ни военнопленным. Когда мы наконец пришвартовались к пирсу, почти наступила ночь. По правому борту высились молчаливые руины разбомбленных домов, а по левому в свете корабельных прожекторов колонна наших солдат в красных беретах маршировала к выходу из порта.

Краны опустили пять джипов на землю, мы расселись по ним, и по пустынным, усеянным щебнем улицам Таранто я повел наш небольшой отряд в спящие предместья, вместе с девятью бойцами устремившись во враждебную темноту европейского континента.

На борту крейсера «Boise» перед высадкой в Италии

Высадка в Таранто и нескольких других местах изначально рассматривалась командованием при планировании вторжения в Италию. Но окончательное решение, как я понимаю, приняли в последний момент, когда стало очевидно, что основные силы 5-й армии в Салерно столкнутся с серьезным немецким сопротивлением. Перед нами ставилась задача войти в контакт с итальянскими подразделениями в Апулии и, воодушевив их своим присутствием и примером, создать на левом фланге немцев угрозу, которая вынудит их перебросить часть своих сил от Салерно.

В боеспособности итальянцев союзное командование было настолько не уверено, что нам сообщило лишь: «Бадольо обещал, что его части окажут содействие». В самом деле, наши ожидания относительно сотрудничества простирались не дальше надежды получить вспомогательный транспорт и топливо, в которых мы остро нуждались, поскольку на кораблях, доставивших нас в Таранто, хватило места лишь для нескольких джипов и мотоциклов.

Что касается ситуации на берегу, союзное командование не предоставило нам данных ни о численности и местонахождении наших новых друзей, ни о возможном присутствии немецких подразделений, которые могли бы нам противостоять.

От итальянского адмирала я узнал, что командование военно-морскими силами находится в Бриндизи, в Франкавилла-Фонтане располагается штаб расквартированной в окрестностях итальянской пехотной дивизии, а в Бари – штаб корпуса, который, насколько он знал, вроде бы извещен об условиях перемирия. Немецкие войска, по его словам, дислоцировались в различных населенных пунктах Апулии, хотя некоторые подразделения могли быть отозваны. Вот и все сведения. Человек крутого нрава, адмирал недвусмысленно дал понять, что предоставлять нам информацию – не его дело. Другими данными, сходя на берег с американского корабля «Boise» и под покровом ночи покидая Таранто, мы не располагали. А приказы мне дали следующие:

– Найти командующего дивизией во Франкавилле и устно передать ему распоряжения нашего генерала.

– Также передать соответствующие распоряжения адмиралу в Бриндизи.

– Обследовать все летные поля, расположенные на равнине между Бриндизи, Лечче и Таранто, и предоставить отчет, в какой степени они пригодны для использования Королевскими ВВС.

– Собрать любую информацию о немецких силах в регионе.

К моменту нашего отправления часы пробили только девять вечера, но казалось, что все местные жители уже улеглись спать. В Таранто мы не увидели ни души; никого не встретили и проезжая через Сан-Джорджо-Йонико. На полпути до Гротталье на дороге зигзагами замигал фонарь: первым итальянским гражданским, на которого мы наткнулись, оказался велосипедист, настолько пьяный, что от него я не получил ответа ни на один вопрос. Перед Гротталье мы задержались, остановившись из-за шума автоколонны, доносившегося откуда-то из-за железнодорожной насыпи, – когда она проехала, тронулись дальше, по-прежнему никого не встретив. Во Франкавилле с трудом нашлось какое-то военное учреждение. На крыльце спал часовой, зажав винтовку между коленями. Я его разбудил, обезоружил и усадил в джип на переднее сиденье, а Кэмерон сзади держал его на мушке. С помощью часового мы наконец нашли штаб дивизии. Боб Юнни расставил джипы так, чтобы они прикрывали все подступы, а я подъехал прямо к воротам виллы, на которой обитал генерал, и бесстрашно вступил в логово льва. Я объяснил причины своего появления заспанному капралу, и через десять минут ко мне вышел капитан, заговоривший по-английски:

– Добрый вечер, майор. Я очень сожалею, что вам пришлось ждать, пока я брился, но я искренне рад нашей встрече. Не хотите ли присесть и чего-нибудь выпить? Я уведомил генерала, он уже встает и, смею заверить, уже через минуту также подойдет сюда, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Надеюсь, ваша переправа не вызвала затруднений. Как море? В это время года погода, как правило, приличная, хотя, возможно, бывает жарковато.

Судя по всему, вместо львов в логове оказались сплошные агнцы. Генеральская «минута» растянулась довольно надолго, и мы поболтали с молодым человеком, пока ждали его командира. Несмотря на высокопарную болтовню, капитан оказался не дурак. Он сообщил, что армия и авиация готовы с нами сотрудничать, а вот на флоте дело обстоит иначе, но, по его словам, даже этим задирам придется соблюдать правила. С чувством глубокого удовлетворения он связался со штабом военно-морского флота в Бриндизи по телефону и потребовал от дежурного разбудить адмирала и сообщить, что в три часа ночи его навестит британский представитель.

По мнению капитана, к настоящему моменту немцы уже покинули провинцию, но на дороге к Бриндизи следовало соблюдать осторожность, чтобы случайно не столкнуться с их арьергардом. В основном немецкие войска здесь представляли собой обслуживающий персонал аэродромов, а боевых частей было совсем немного. Где-то на севере, возможно в Бари, дислоцировалась немецкая 1я парашютная дивизия, телефонная связь с которой оборвалась незадолго до нашего появления.

Капитан был воодушевлен и доволен: для него война закончилась. Он проглотил горечь поражения и сосредоточился на заманчивой перспективе сотрудничества с британскими джентльменами. Такому снобу, как он, это было по душе.

Мы долго говорили о войне в пустыне – капитан оказался тем самым офицером разведки, который передал мне мнение итальянского штаба о наших рейдах на Тобрук, Бенгази и Барку (я упоминал его ранее). Он много знал о наших планах в этих операциях и даже сделал вид, что помнит мое имя. Я принес из джипа бутылку виски, и мы выпили ее вместе с его командиром, когда тот наконец появился. Выслушав мои инструкции, генерал сообщил, что утром первым делом свяжется с генералом Хопкинсоном, а в течение дня организует переброску всего имеющегося в дивизии автотранспорта в Таранто. (Относительно участия его солдат в боевых действиях на нашей стороне генерал лишь развел руками.) На выходе из штаба ко мне подбежал часовой-итальянец, которого мы разоружили. Обливаясь слезами и громко всхлипывая, он умолял вернуть ему оружие, иначе у него будут неприятности.

Вернувшись к своим бойцам, я попросил Бьютимена установить антенну и попробовать связаться с Бруксом в штабе нашей дивизии. Я передал ему первую шифровку со скупыми разведданными, и мы устроились поесть. Бьютимен долго стучал телеграфным ключом, прежде чем дождался ответа, так что, когда мы, с несколькими задержками, добрались до окраин Бриндизи, было уже не три ночи, а шесть утра. Редкие прохожие разбегались, завидев нас. Мы ехали по улицам под звуки торопливо закрывающихся ставен. Хотя нам обещали теплый прием, на деле мы двигались к штабу военно-морского флота через молчаливый, угрюмый и враждебный город.

Помятый и небритый, я шагнул своим грязным солдатским ботинком на мраморные ступени, ведущие в величественный просторный холл. Сквозь малиновые занавески на шести окнах со стороны гавани пробивались лучи восходящего солнца, освещая коренастую фигуру, стоящую посреди зала в нелепом наряде. Адмирал предстал передо мной с орденской лентой, медалями и шпагой. На желтом одутловатом лице читалось раздражение, поскольку в такой позе он провел уже три часа. Первым делом он пожаловался на наше опоздание.

– Немедленно принесите стул адмиралу, разве вы не видите, что его превосходительство падает с ног от усталости! – обратился я к своему провожатому.

Несчастный адмирал, которому окончательно испортили сцену почетной капитуляции, отказался от стула и провел меня в свой кабинет, где он пыхтел, ворчал и возражал, пока я говорил. Ссылаясь на головную боль, он обещал заняться делами попозже, но я не собирался терпеть его выходки, и уже через двадцать минут мы отправились на осмотр гавани, базы гидропланов и аэродрома. К девяти утра мы закончили и высадили его у штаба, а сами через весь город поехали в Лечче.

Тем временем Бриндизи кардинально преобразился. Изо всех окон вывесили британские и итальянские флаги, а также гобелены, которые тут используют для религиозных процессий. На рыночной площади с каждого лотка продавались маленькие британские флаги (порой с причудливо перепутанными цветами) и сине-бело-красные кокарды. Толпа высыпала на улицы, так что мы едва могли проехать. Вокруг раздавались одобрительные возгласы. Мужчины забирались на наши джипы, жали нам руки и целовали нас в порыве энтузиазма. Происходящее озадачило меня: еще два дня назад мы воевали с этим народом, а сейчас они встречают нас, как будто это их собственная победоносная армия вернулась домой, одолев врага. Они так долго и отчаянно ждали конца ненавистной войны, что теперь катастрофическое поражение их армии стало желанной платой за мир, который мы принесли. В их несложной картине мира мы были союзниками и друзьями, сражавшимися, чтобы избавить исстрадавшийся народ от злокозненных правителей и положить конец кошмару террора и неуверенности в завтрашнем дне. Они самозабвенно любили нас, своих избавителей, и вовсе не пытались, как может кому-то показаться, угодить новым хозяевам – их радость не основывалась на расчете. Они просто чувствовали своими измученными сердцами, что мы выиграли эту войну для них.

Задним числом я осознал, что чуть раньше, в первое наше появление в Бриндизи, местные просто приняли нас за вернувшихся немцев.

В каждой деревне, которую мы проезжали в тот день, события развивались по одному и тому же сценарию. Как только мы приближались к первым домам, поднималась волна паники: женщины хватали детей и кидались к своим жилищам, хлопали двери и ставни, телеги скрывались в переулках, мужчины на велосипедах стремительно уносились прочь. Центральную площадь мы находили пустой, если не считать двух-трех мальчишек, в которых любопытство пересиливало страх. По мере нашего приближения на их лицах забавно сменялись выражения удивления, недоверия, замешательства и наконец уверенности. Тогда они срывались с места, как сумасшедшие, и бежали по улице, колотя в каждую дверь с пронзительными криками:

PPA в Италии

– Inglesi, inglesi, inglesi!

А за дверями как будто только этого и ждали, и на улицы высыпали толпы, заполняя площади и окрестные улицы. Нас обступали, обнимали, качали и целовали. Если мы задерживались (а часто по-другому и не получалось – толпа просто не давала нам проехать), то к моему джипу пробивались местные важные персоны и произносили приветственные речи. Тут же появлялись дары: нам на колени водружали корзины винограда, миндаля и яблок, в кузов складывали яйца, хлеб и сыры. Над головами по рукам шли бутылки вина и стаканы, со всех сторон звучали тосты и здравицы. В одной деревне старуха принесла нам кувшин холодной воды и одно яйцо – больше у нее ничего не было. Я сделал большой глоток воды и, не понимая, как поступить с яйцом, тут же выпил и его. Повсюду americani (пожилые мужчины, съездившие в США на заработки и вернувшиеся в родную деревню с небольшим запасом долларов) выходили вперед, приветствовали нас словами «Ello, boy» и молчаливо застывали, ведь они давно забыли те немногие английские слова, которые когда-то выучили.

Повсюду нас приветствовали те, кто победнее: крестьяне да рабочие. В этих краях землевладельцы и близкие к ним доктора, адвокаты и представители других подобных профессий не якшались с простонародьем. Священники тоже держались в стороне.

От дружелюбия местных жителей голова шла кругом, но мы старались держать себя в руках и за первый день в Италии успели обследовать все взлетные поля на юге Апулии. На них не осталось ни одного самолета, а некоторые наземные сооружения были повреждены. Однако немцы отступали в такой спешке, что серьезного ущерба нанести не успели. Встречавшиеся нам офицеры итальянских ВВС с ходу выказывали желание сотрудничать, каждый начальник убеждал нас, что именно его аэродром лучше всех подходит, чтобы стать ключевой базой нашей авиации. Мы только отъезжали, а они уже начинали демонстративно приводить взлетные полосы в порядок. На мой взгляд, энтузиазм этих «бойцов» принципиально отличался от искреннего воодушевления простых крестьян и оставлял неприятное послевкусие: сейчас, когда мы оказались сильнее, они старались угодить нам с тем же рвением, с которым раньше сотрудничали с немцами. Таким поведением они рассчитывали вызвать наше одобрение, но мне казалось, что от столь резкой перемены разит предательством.

К вечеру мы добрались до аэродрома в окрестностях Сан-Панкрацио-Салентино, последнего летного поля южнее линии Таранто – Бриндизи, которое мне надлежало обследовать. Задумавшись о планах на следующий день, я расспросил местного командира о том, как обстоят дела на севере, и, в частности, об аэродроме в Джое-дель-Колле – только он, насколько я знал, еще имел какое-то значение, поскольку дальше местность становилась неровной и каменистой, совсем не подходящей для самолетов. В общих чертах он описал интересующее меня место и добавил:

– Не знаю, в каком состоянии взлетные полосы сейчас, но, если не возражаете, я позвоню моему коллеге и уточню.

О столь простом способе разведки я даже не подумал, поскольку, не вникая в детали, предполагал, что все телефонные линии к северу обрезаны. Коллега из Джои сообщил, что утром его аэродром заняли немцы, приехавшие из Альтамуры, где располагался их штаб. Тут в трубке раздались немецкие голоса, и связь прервалась. Воодушевившись этим результатом, мы обзвонили и другие места, попадая то на местного итальянского командующего, а то и просто на почтмейстера. Большинство действующих телефонных станций обслуживали гражданские, которые пока не поняли, что из-за перемирия и нашей высадки ситуация изменилась. Им и в голову не приходило уточнить, кто мы такие и на каком основании задаем вопросы. Они даже не подозревали, что мы принесли войну в их мирное захолустье. Очаровательно простой способ проникнуть в тыл врага! Я провел в штабе меньше двух часов, слушая телефонные разговоры, прорывающиеся сквозь помехи, – и вот уже нанес на карту диспозицию противника, о которой до этого не имел представления.

В результате бесед выяснилось, что к северу от Таранто немецкие силы концентрируются в трех точках: Гравина, Альтамура и Джоя-дель-Колле. Но о численности и оснащенности вражеских подразделений по-прежнему никакой информации не было.

В час пополуночи 11 сентября я снова прибыл в Таранто, который покинул двадцать девять часов назад. Штаб дивизии к этому времени обустроился в особняке в центре города, а успевшие высадиться подразделения заняли периметр вокруг города, и на главной дороге к Джое начались перестрелки с вражескими патрулями. Я устно изложил генералу все собранные сведения, продиктовал координаты обнаруженных аэродромов и сообщил, что с утра попытаюсь добраться до Бари и оттуда выйти в тыл немецких позиций на линии Гравина – Джоя. Затем я отправился поспать пару часов прямо на крыше штаба.

Разбудили меня печальные вести. Около десяти утра корабль «Abdiel» подорвался на мине и за несколько минут полностью затонул. В списках выживших Макгиллаври и Гаскелл не значились. Так PPA понесла первые потери.

На Макгиллаври я очень надеялся. С его смелостью, воображением, целеустремленностью и огромным желанием чего-то достичь он мог стать самым перспективным офицером, которого мне когда-либо удавалось привлечь в ряды PPA. Кроме того, он был по-человечески мне симпатичен, так что я оплакивал потерю друга, а не просто толкового офицера. В нашем жестком и замкнутом мире глубокая привязанность возникала быстро и навсегда. Нас всех крепко держали молчаливые узы дружбы, связь братьев, разделявших страсть к приключениям, – мы были верны не столько всему армейскому сообществу, сколько нашей компании, и все стремились хорошо выполнить поставленную задачу. Это стремление превращалось в нашу основную мотивацию по мере того, как общее положение на фронтах становилось менее тревожным и забота о защите собственной страны от иностранного вторжения отходила на второй план.

Конечно, в нашем опасном деле мы хладнокровно смотрели в глаза смерти и теряли друзей, но в этом случае меня особенно огорчало, что Макгиллаври погиб до того, как успел на что-то повлиять, до того, как его кропотливые приготовления к подвигам принесли свои плоды.

Рано утром пять наших джипов вновь неслись по шоссе, которое сначала устремлялось ввысь, а потом опускалось вниз к Локоротондо и берегу Адриатики. Тут принято строить круглые дома из камня с конусовидной крышей, как у ульев. Они повсюду виднелись в рощах по обе стороны дороги. Бурые скалы, красная глина, кустарники и тысячелетние оливковые рощи – прекрасная природа навеяла на меня мечтательность, ведь вся Италия лежала перед нами.

– Джок, в шестистах пятидесяти километрах на север находится Венеция, город островов, каналов и узких улочек, по которым еще не проехал ни один автомобиль. Представляешь, настанет день, и мы окажемся там, на площади Святого Марка и будем нарезать по ней круг за кругом. Конечно, совершенно бессмысленный жест и чистая показуха, но такого раньше никто не делал. Почему бы нам не воспользоваться такой возможностью на излете войны?

– Без сомнения. Но сейчас у нас впереди Фазано, – сказал Кэмерон, сверившись с картой. – Может, притормозим и проверим, нет ли там немецкого поста? Война еще идет.

В Фазано мы никого не встретили и только на окраинах Бари наткнулись на итальянский блокпост, откуда по моему требованию нас проводили до штаба корпуса. Оставив своих людей на улице, я отправился к командующему. Этот жирный суетливый коротышка был взвинчен и сразу заявил:

– Мне немедленно требуется поддержка ваших войск. У вас же есть радиосвязь? Сообщите в штаб в Таранто, чтобы сюда немедленно отправили пять танковых батальонов, десять батарей полевой артиллерии и два батальона пехоты. Мы вчера сражались с немцами. Им пришлось отступить, но сейчас они возвращаются по шоссе из Трани.

Позже я узнал, что у них произошла стычка всего-то с несколькими немецкими саперами, которые хотели взорвать сооружения в порту. Этот бедолага из Бари располагал тремя пехотными дивизиями с артиллерией и несколькими танковыми батальонами, но понятия не имел, как их использовать. Раньше ему никогда в жизни не доводилось по-настоящему командовать, фактически он просто заведовал складом, но за одну ночь превратился в командира передовой части. Он паниковал, а штаб, совершенно не приспособленный к боевым условиям, ничем ему не помогал. Все боялись немцев. Я умолчал о том, что в Таранто мы высадились без бронетехники и транспорта, а из артиллерии у нас были разве что пушки наполеоновских времен, но согласился передать его просьбу своему командованию. Мой отказ предоставить дополнительную информацию вывел его из себя.

– Да вы хуже фашистов, – усмехнулся он. – Как мы можем сотрудничать, если вы мне не доверяете и ничего не говорите?

Конечно, я ему не доверял, и те, кто пришел после меня, тоже не доверяли. Много позже трибунал признает его военным преступником: при немцах он отдал приказ казнить наших военнопленных, пойманных при побеге. В итоге британцы приговорят его к расстрелу.

Разведку этот офицер наладить не сумел, действовал импульсивно, опираясь на рыночные слухи, и в панике перере́зал собственные телефонные линии, поэтому даже связаться с кем-либо для получения информации у нас не вышло.

В качестве компромисса я согласился объехать спешно выставленные вокруг города посты с его начальником штаба, немощным стариком с мозгами жандарма, и дать советы по организации обороны. Затем мы вернулись в штаб корпуса, где выяснилось, что немецкий командующий из Фоджи, расположенной в ста тридцати километрах к северу, по телефону пытается связаться с местной водопроводной компанией. Частное предприятие, обслуживающее акведуки по всей Апулии, располагало собственной сетью телефонных линий. О них никто даже не подумал, поэтому пока что они оставались целы. Мы направились в контору компании. Оказалось, что немцы, увлекшись разрушениями, подорвали какой-то трубопровод в Чериньоле, рассчитывая нарушить водоснабжение Бари, но ошиблись и сами остались без воды в Фодже. Теперь они хотели, чтобы итальянский командующий в Бари приказал водопроводчикам отправить к ним рабочих для ремонта. Я взял трубку и пообещал своему немецкому коллеге все починить, а заодно между делом навел справки о его силах и планах. В конце разговора я признался, что командую британскими механизированными частями в Бари, – надеюсь, вечер у него был испорчен. Немцев, как и итальянцев, в первые дни после перемирия охватила растерянность: во вчерашней мирной глуши пришлось мгновенно переходить к боевым действиям. Из-за непонимания сложившейся ситуации они довольно свободно болтали по телефону. Вечером из конторы водопроводной компании я связался еще с несколькими пунктами и в итоге составил представление о положении дел к северу от Бари. А вот что происходило к югу от города, оставалось загадкой. Я лишь знал, что вражеские войска там снабжались из Фоджи.

Теперь передо мной встала задача выяснить, какими силами немцы располагают в районе Альтамуры, потому что без информации о возможностях противника наша хилая дивизия в Таранто была обречена оставаться в бессмысленной обороне, а меж тем цель нашей высадки состояла в отвлечении немецких войск от Салерно на другом берегу Италии, где 5-я армия столкнулась с серьезным сопротивлением. Воздушно-десантная дивизия ничем ей не поможет, если просто займет периметр вокруг города. Но вслепую атаковать противника, предположительно превосходящего нас в три-четыре раза, с нашими скромными силами, без артиллерии, авиаподдержки и с минимумом транспорта, слишком рискованно. Требовалось что-то срочно предпринять, поскольку, пока мы тут ждем подкрепления, положение под Салерно может ухудшиться и 5-ю армию просто сбросят в море. Безусловно, не только наши скромные действия под Таранто создавали угрозу для немцев. Форсировав Мессинский пролив, на север через Калабрию двигалась 8-я армия, но ей предстояло преодолеть еще триста двадцать километров по непростым горным дорогам. Продвижение на каждом шагу замедлялось из-за взорванных мостов и заваленных туннелей, поэтому никто не знал, как скоро она сумеет вступить в бой.

После возвращения в Бари остаток 11 сентября я провел, пытаясь воодушевить итальянский гарнизон и навести там порядок в надежде, что при необходимости он сумеет дать отпор попытавшимся вернуться немцам. Наши грядущие планы предполагали использование порта и аэродрома, когда в Таранто соберется достаточно сил для выдвижения на Бари. Также здесь были сосредоточены большие запасы топлива и множество ценного для нас автотранспорта. Мне бы не хотелось, чтобы все это попало в руки к немцам. Я рассчитывал, что благодаря дезинформации, которую я распространил по телефону, немцы придут к выводу, что Бари находится под контролем британцев, и не решатся на контратаку, пока не соберут достаточно сил, и нам не придется униженно наблюдать, как город возьмут несколько броневиков, поскольку боевой дух итальянцев оставлял желать лучшего и рассчитывать на них не приходилось.

Наступила ночь, и, несмотря на всю срочность нашей миссии, я счел нужным дать всем отдохнуть, поскольку за прошедшие с утра 9 сентября три дня и две ночи мы спали не больше двух часов.

Замечательно ужиная в отеле Albergo Imperiale все вместе за общим столом, мы насторожили итальянского адъютанта из штаба (он пришел узнать, все ли у нас в порядке), который не одобрял совместных трапез рядовых с офицерами. Бьютимен, как повелось у наших радистов, большую часть ночи провозился, передавая мои донесения в Таранто, пока мы все спали.

Соотнеся имевшиеся скудные данные с картой, я составил предварительную картину вражеской диспозиции. Немецкие гарнизоны располагались в Джое-дель-Колле, Альтамуре и Гравине, удерживая цепь высоких холмов с удобной рокадной дорогой. Судя по всему, линия обороны тянулась дальше на запад через Потенцу к Салерно. Подразделения, которые особенно меня интересовали, снабжались из Фоджи по дороге, ведущей на Гравину. Поскольку Бари находился в руках итальянцев, а первым городом на Адриатике под контролем немцев, по моим сведениям, был Трани, получалось, что от Джои-дель-Колле до берега на 65 километров тянется обнаженный левый фланг противника. Я предполагал, что его, скорее всего, охраняют либо отдельные посты, либо патрули.

Я решил утром проскользнуть мимо этой скудной охраны, ночью пересечь дорогу Гравина – Фоджа, основную линию вражеских коммуникаций, и обосноваться к западу от нее в местности, если судить по карте, достаточно безлюдной и холмистой. Там, в глубоком тылу противника, по другую сторону от его обнаженного левого фланга, нас не должны потревожить патрули и мы спокойно разведаем позиции неприятеля. Я говорю «спокойно», поскольку на сей раз мы сосредоточились на сборе информации – деле довольно долгом, требующем осторожности и смекалки. Не хотелось все испортить беспорядочной стрельбой: на кону стояли более серьезные вещи, чем уничтожение немецких солдат или подрыв нескольких грузовиков. Соответственно, я приказал открывать огонь за линией фронта исключительно для самообороны и только в том в случае, если никак не получится ускользнуть.

В Модуньо мы оставили позади итальянские позиции и двинулись вперед по дороге на Битетто, в 15 километрах от Бари. Уже привычная толпа встретила нас там и зажала на центральной площади. Отыскав среди ликующего народа человека, который выглядел трезвее остальных, я поинтересовался, знает ли он что-нибудь о расположении немецких войск.

– Конечно! Прямо сейчас в нашей деревне стоят два немецких броневика, – ответил он и расхохотался.

Не знаю, что развеселило этого олуха. В плотно обступившей нас толпе было немало женщин и детей, и, если бы дело дошло до стрельбы…

Броневики мы обнаружили на южной окраине деревни и погнали их в сторону Альтамуры. Как только дорога расширилась, я развернул наши джипы широким фронтом, чтобы у каждого из десяти пулеметов появился сектор обстрела, и мы ударили из всех стволов. Один из броневиков остановился, а второму я дал уйти. Нас вполне устраивало, что среди немцев пойдут слухи о значительных британских силах в Бари.

Мы развернулись обратно в сторону Битетто и по проселочной дороге объехали деревню с востока. В течение двух часов мы колесили по лабиринту кривых переулков среди высоких каменных изгородей, оберегавших оливковые рощи от воров. Карта тут оказалась совершенно бесполезной, но наконец мы незамеченными выехали куда я и предполагал – к подножию бесплодного плато Мурге. Размерами примерно пятнадцать на шестьдесят километров, оно протянулось вдоль Адриатики, отделяя прибрежные равнины от долины, по которой проходила дорога Гравина – Фоджа. Плато возвышалось над морем на четыреста пятьдесят метров, а его скалистая неровная поверхность, застроенная каменными изгородями для овец, считалась непреодолимой для колесного транспорта. Но, как я и рассчитывал, на наших джипах мы проехали там без особого труда. Таким образом мы незамеченными подобрались к немецкой дороге. Оливковые рощи и скалы Мурге оказались отличным черным ходом на вражескую территорию.

Я стоял на обрыве плато, в трехстах метрах внизу по широкой долине вилась дорога, на дальней стороне которой виднелись холмы, к которым мы стремились. Практически напротив меня находилась горная деревушка Поджио-Орсини, которую, судя по виду в бинокль, заняли военные. Долину между холмами и дорогой покрывала темно-зеленая растительность, подозрительно напоминавшая болото, попасть в которое очень не хотелось. В полутора километрах вниз по дороге в сторону Гравины виднелась едва заметная колея, уходившая от предполагаемого болота к холмам. Ее я решил испробовать, когда стемнеет. Опасность исходила из Поджио-Орсини на косогоре с другой стороны долины, Гравины в 15 километрах вниз по дороге слева от нас, Спинаццолы в 15 километрах справа от нас и, конечно, от самой дороги, на которой в любой момент мог появиться немецкий патруль. Я собрал своих бойцов с их картами, обрисовал ситуацию и разъяснил свой план, а потом попарно отправил их на наблюдательные посты вдоль обрыва, чтобы они хорошенько рассмотрели местность в бинокли.

Когда стемнело, мы спустились по очень крутому оврагу, вырулили на шоссе и двинулись к нашему повороту. Звезды давали мало света, и мы медленно ползли, прижимаясь к обочине и не включая фары. Следивший за спидометром Кэмерон отчитался, что мы проехали два километра, и через секунду из темноты проступил столб линии электропередачи, который я еще на вершине Мурге выбрал в качестве ориентира. Значит, поворот мы пропустили, он остался в паре сотен метров позади. Я остановился и, предупредив следующий джип, начал разворачиваться. Ровно посередине узкой дороги я разглядел темный силуэт грузовика, приближающегося к нам со стороны Гравины. Резко крутанув руль вправо, я медленно поехал в изначальном направлении. Времени, чтобы подать сигнал остальным, уже не оставалось, и несколько секунд я переживал, понял ли отряд мой маневр, последуют ли все тихо за мной или продолжат разворот, пока на них не выскочит немецкий грузовик. Наконец Кэмерон сообщил, что джипы следуют за нами и всё в порядке. Двадцать восемь немецких пятитонников, подобно призракам, проплыли мимо. Их водители полностью сосредоточились на темной дороге и не заметили нас, а бойцам хватило ума не открывать огонь. Стычка вполне могла бы закончиться в нашу пользу, но она поставила бы крест на плане проникнуть на вражескую территорию и собрать необходимые данные, поскольку к утру поднялся бы шум и пришлось бы спешно убираться прочь.

Когда колонна проехала мимо и скрылась из виду, мы, оставаясь незамеченными, развернулись, нашли боковую дорогу и свернули на нее. У меня в джипе сзади ехал новобранец PPA по фамилии Лайлз – его я взял на операцию, чтобы он кое-чему научился и познакомился с нашими методами работы. Теперь Лайлз уже считал себя экспертом во всех видах военной техники. Через некоторое время он сказал:

– Мне показалось, это были немецкие пятитонники.

– Именно так, Лайлз, ты абсолютно прав.

– Неужели мы захватили так много грузовиков?

– Ничего мы не захватили. Это была немецкая колонна. Я же говорил, что эту дорогу контролируют немцы. Мы на ключевой линии коммуникаций противника.

Лайлз тяжело вздохнул, переваривая новую информацию. А я получил урок: нужно обладать поистине бесконечным запасом терпения, чтобы каждый боец в отряде услышал, что ему говорят. Оказалось, что некоторые из новобранцев привыкли быть «ведомыми» и просто плыть по течению, рассчитывая, что, когда придет время, им дадут точные указания, как действовать: армия слишком хорошо приучила их к беспрекословной дисциплине, и нам предстояло пробудить в них самостоятельность. Кстати, Лайлз «ведомым» вскоре быть перестал.

Дорога привела нас к заброшенной ферме и растворилась в траве. Тут же два наших джипа увязли в трясине. Пока мы их вытягивали, Сандерс сходил на разведку и, вернувшись, сообщил, что нашел надежный маршрут с другой стороны незаметного ручья. Мы поднялись на вершину и выехали на проселок, а потом на дорогу побольше, которую я отыскал на карте. Оставив Поджио-Орсини на безопасном расстоянии справа, мы устремились вглубь холмов, петляя вверх-вниз по извилистым тропам. В два часа пополуночи мы переправились через речку, по-видимому Базентелло, и остановились на привал. Судя по карте, мы оказались в самом центре группы холмов, вдали от ключевых дорог. До утра делать было нечего, поэтому, отыскав в темноте достаточно просторную лощину, чтобы спрятать наши джипы, мы заехали туда, оставили в карауле двух человек, условившись сменяться каждый час, и улеглись спать.

В пять утра меня разбудили, настала моя очередь заступать на дежурство. В ожидании рассвета я устроился с биноклем под деревом. Итак, мне удалось незамеченным пробраться на вражескую территорию – наступающий день покажет, выйдет ли из этого толк. Между моим отрядом и нашей дивизией в Таранто располагались немецкие войска, численность которых была неизвестна. Передо мной стояла задача выяснить, сколько их. Без помощи местных жителей не обойтись. Можно было бы, конечно, устроить внезапный рейд по вражескому тылу, но это не помогло бы получить нужную информацию. Последние дни показали, что крестьяне к нам относятся хорошо, но, в отличие от арабов-сенусси, воинственностью не отличаются. В течение следующих нескольких часов мне предстояло, во-первых, узнать, способны ли они держать язык за зубами, чтобы сведения о нашем появлении не дошли до немцев, во-вторых, найти среди них человека, у которого хватит мужества помочь, и, наконец, понять, способны ли их мирные умы осознать, какая именно военная информация меня интересует.

В моем распоряжении были: некоторая способность изъясняться по-итальянски (при полном незнании местного диалекта), определенная уверенность в своей силе убеждения (основанная на опыте общения с другим народом в другой стране) и долготерпение. Хотелось поскорее применить свои навыки на практике и понять, что же выйдет из этой затеи.

Небо посветлело, проступили черты пейзажа. Наша лощина располагалась немного выше Базентелло, дальше от реки пустынная равнина поднималась к косогору, на котором я разглядел многочисленные постройки и несколько больших деревьев. Смутные человеческие фигуры сновали между зданиями и ближайшим полем, но еще было слишком темно, чтобы понять, кто это и что они делают – возможно, роют окопы. Постройки, похожие не то на большую усадьбу, не то на монастырь, судя по силуэту на горизонте, не тянули на надежный опорный пункт, но даже немцы совершают ошибки. Я огляделся в поисках возможного пути отступления, но времени в запасе оставалось достаточно, и я ждал, пока рассветет.

Оказалось, что там передвигаются не солдаты, а женщины: они буквально десятками выходили с утра в поле, чтобы справить нужду. Теперь я отчетливо видел в бинокль, как они задирали юбки и, судя по всему, оживленно о чем-то болтали. Подивившись причудливому обычаю, я занялся другими делами: броском камешка разбудил спящего в овраге Боба Юнни и велел ему поднять остальных, чтобы все без спешки умылись и позавтракали, но при этом не высовывались из лощины. Мы по-прежнему придерживались усвоенной в пустыне привычки возить воду с собой, поэтому спускаться к реке не было необходимости.

Мимо нас по тропинке от усадьбы к броду семенил мальчик. Я жестом подозвал его, и он подошел. Убедившись, что он увидел наше расположение, я вручил ему плитку шоколада и отпустил, попросив передать отцу, кем бы он ни был, просьбу прийти и переговорить со мной. Жребий брошен – первый контакт установлен.

Отец мальчика вскоре приехал к нам в двухколесной бричке. Он оказался владельцем фермы, здравомыслящим человеком средних лет, понятливым, учтивым, но осторожным. Я сказал ему, что мы передовой отряд большого британского танкового соединения, которое скоро выдвинется из Бари, чтобы выбить немцев из Гравины. Он посмотрел на моих бойцов, которые умывались, раздевшись по пояс. Надеюсь, что наш спокойный и уверенный вид произвел на него благоприятное впечатление.

Какое-то время мы не затрагивали военные вопросы, переключившись на местные сплетни. Он с готовностью поддержал разговор и сообщил, что вчера, когда немцы вошли в Поджио-Орсини, оттуда разбежались все жители. Только на его ферме спряталось больше ста сорока беженцев, в основном женщины и дети. Я посоветовал ему не беспокоиться и пообещал, что мы очистим окрестности от немцев в ближайшие несколько дней. Спросил, хватает ли им еды, – он ответил, что все в порядке, поскольку беженцы принесли с собой немного провизии, да и на ферме хватало запасов.

Он пригласил нас в свою усадьбу, чтобы разделить трапезу, но это предложение пришлось отвергнуть, поскольку оно могло навлечь на него слишком много неприятностей: не хотелось бы подставлять его людей под удар, если вдруг появятся немцы и придется принять бой.

– Главное, чтобы немцы пока не знали о нашем присутствии. Надеюсь, эта толпа у вас наверху не будет распространять сплетни.

– Мы умеем держать язык за зубами, – рассмеялся он. – Это не Апулия, а Базиликата. Совсем недавно здесь жили настоящие бандиты.

Я предложил ему пачку сигарет, но он взял только одну и тут же прикурил.

– Меня интересуют некоторые сведения, – сказал я. – Если вашим друзьям есть что рассказать, передайте им, пожалуйста, что я буду рад видеть их здесь.

Он уехал, намереваясь объяснить обитателям своей усадьбы, что мы не немцы.

Тайное стало явным, так что необходимость скрываться в лощине отпала. Мы выехали на склон и разбили новый лагерь в тени деревьев, на открытом месте, где можно было рассчитывать, что нас не застанут врасплох: были и пространство для маневра, и удобная линия огня, если вдруг немцы узнают о нас и проявят излишнее любопытство.

Вскоре к нам потянулись друзья фермера. Они сильно волновались, каждый считал, что обладает очень ценными сведениями. Расспрашивая их по очереди, я потратил уйму времени на бессмысленную болтовню. Историю захвата Поджио-Орсини мне рассказали не менее десяти раз, а еще очевидцы обязательно сообщали, что́ сказал дедушка и что́ видела невестка. Меня озадачило, что крестьяне плохо знали окрестности. Если не считать их собственных хозяйств и городков Гравины и Ирсины, куда они ездили на рынок, им было известно меньше, чем я почерпнул из карты. Никто понятия не имел, кто живет в соседней долине, и ни один из них ни разу в жизни не бывал в Дженцано, городке, который располагался всего в десятке километров отсюда. О вражеских войсках в Гравине я получил поистине фантастические сведения: двести танков, орудия размером с железнодорожный состав, семь генералов, а количество солдат и вовсе не поддается подсчету: «Две тысячи или тридцать тысяч, а может и сто!»

Я терпеливо задавал вопросы и выслушивал ответы. Разговор постоянно сбивался на семейные дела и генеалогические связи: тут все приходились друг другу родственниками.

Тем не менее мои познания понемногу расширялись. Однако к середине дня, после девяти часов работы, результаты оставляли желать лучшего, и в этот момент к нам подошел невысокий человек, который уже долго ждал своей очереди: стеснительный, но будто бы не такой тугодум, как остальные балбесы. И тут же сказал:

– Я знаком с интендантом в Гравине, майором Шульцем, он закупает продукты для офицерской столовой. Его канцелярия находится прямо на площади, в третьем доме слева от траттории, двойные коричневые двери. Меня зовут Альфонсо.

Его слова тут же оживили мой несчастный мозг, измочаленный долгими часами пустых сплетен.

– Альфонсо, будьте так любезны, скажите всем, кто еще ждет, что я поговорю с ними завтра.

Я взял его под руку, и мы вместе уселись на большой валун. Альфонсо продавал майору Шульцу сыр, яйца и вино со своей фермы, он был в Гравине накануне и многое приметил. Он предложил отправиться туда снова и выяснить все, что мне нужно. Однако постепенно возник другой план. Для начала Боб Юнни с четырьмя джипами установил наблюдение за дорогой Потенца – Гравина и нашел укромное место на возвышении прямо напротив горного городка Ирсина. Оно располагалось так близко к дороге, что удавалось разглядеть цифры на номерах проезжавших автомобилей. Дальше он организовал привычную работу по отслеживанию движения, а я вернулся на пять километров назад к пустынной железнодорожной станции ветки Потенца – Гравина и с перрона позвонил по телефону майору Шульцу. Дозваниваться пришлось долго, но в конце концов он взял трубку. Мешая итальянский с редкими немецкими словами, я представился ему каптером итальянской части в одном из городков, недавно оставленных немцами. По секрету я сообщил, что мне удалось завладеть восемью ящиками коньяка, которые я с радостью продам за хорошую цену. Мы увлеченно торговались, а когда наконец сошлись в цене, я объяснил, что по понятным причинам не смогу доставить ему товар при свете дня. Если он согласится подождать на своем рабочем месте до одиннадцати вечера, я привезу коньяк на маленькой трофейной американской машине. Нельзя ли приказать пропускному пункту на дороге из Спинаццолы, чтобы меня пропустили без лишних вопросов?

Майор Шульц был человеком бесхитростным: если скупка краденого еще вызывала у него муки совести, то в коньяке для своего генерала он нуждался отчаянно. Чтобы развеять сомнения, я упомянул имя его предшественника, капитана Гиссинга, с которым якобы провернул не одну похожую сделку. Это имя я, разумеется, узнал от Альфонсо, который оказался отличным выдумщиком. В результате майор согласился на мое сомнительное предложение и пообещал меня дождаться.

Вместе с Кэмероном мы сняли с нашего джипа пулеметы и загрузили в него наполненные камнями ящики из-под сухпайков. Без десяти одиннадцать дежурный на пропускном пункте поднял шлагбаум и разрешил нам проехать, и ровно за час до полуночи мы затормозили на площади перед дверями канцелярии Шульца. Взяв с двух сторон один из наших ящиков, мы с Кэмероном прошли мимо часового и поднялись прямо в кабинет майора, мирно дремавшего за столом. Громыхнувший об пол ящик разбудил его. Майор неуверенно уставился на нас мутными пьяными глазами. Не дав ему рассмотреть нашу униформу, Кэмерон вырубил его ударом дубинки по голове (дубинку ему подарили в Управлении специальных операций). Шульц свалился со стула. Кэмерон отправился вниз за следующим ящиком, а я остался в кабинете изучать документы. По удивительному стечению обстоятельств прямо на столе лежала раскрытая ведомость с численностью поставленных на довольствие подразделений 1-й парашютной дивизии и приданных ей частей, снабжавшихся из распределительного центра в Гравине. Она датировалась 12 сентября 1943 года. Пока Кэмерон носил остальные ящики, я извлек из папок еще немало документов. На стол Шульцу мы поставили заполненную на четверть бутылку виски (бедняга заслужил выпивку) и вышли на улицу. Часовой с любопытством разглядывал наш джип. Наглец Кэмерон, решив блеснуть шотландским остроумием, хлопнул его по плечу и вручил пачку сигарет «V» со словами: «Спокойной ночи, добрый немец!» – и мы уехали.

Спустя два часа из нашего лагеря среди холмов Бьютимен передал сообщение:

ПОПСКИ ВОЗДУШНОМУ ДЕСАНТУ ТЧК ОБЩАЯ ЧИСЛЕННОСТЬ ЛИЧНОГО СОСТАВА ФОРМИРОВАНИЙ ВРАГА ВОКРУГ ТАРАНТО НА 12 СЕНТ 3504 ПВТР ТРИ ПЯТЬ НОЛЬ ЧЕТЫРЕ КОНЕЦ СВЯЗИ

В 09:00 я получил ответ:

ВОЗДУШНЫЙ ДЕСАНТ ПОПСКИ ТЧК ПОЖАЛУЙСТА ПОДТВЕРДИТЕ ОБЩАЯ ЧИСЛЕННОСТЬ ВРАЖЕСКИХ ПОДРАЗДЕЛЕНИЙ НА ПЕРИМЕТРЕ ТАРАНТО НЕ БОЛЕЕ 3504

Конечно, разведка ожидала более высокой численности. Но их недоверие задело меня за живое, поэтому я не удержался от искушения покрасоваться. К тому моменту все документы, изъятые у несчастного Шульца, уже были рассортированы, так что я сочинил пространное донесение, которое пришлось разбить на четыре или пять радиограмм, – на шифровку и передачу ушел весь день. Получилось что-то такое:

ПОПСКИ ВОЗДУШНОМУ ДЕСАНТУ ТЧК ПОДТВЕРЖАЮ ОБЩУЮ ЧИСЛЕННОСТЬ ЛИЧНОГО СОСТАВА ВРАГА НА 12 СЕНТЯБРЯ 3504 ПВТР ТРИ ПЯТЬ НОЛЬ ЧЕТЫРЕ ВКЛЮЧАЯ ОФИЦЕРОВ 441 ТЧК МЕСТА ДИСЛОКАЦИИ СЛЕДУЮТ ДЖИНОЗА ОФИЦЕРОВ 61 РЯДОВЫХ 500 МАТЕРА ОФ 72 РЯД 570 АЛЬТАМУРА ОФ 83 РЯД 629 САНТЕРАМО ОФ 58 РЯД 469 ДЖОЯ ОФ 92 РЯД 755 ГРАВИНА ОФ 75 РЯД 140 ТЧК БОЕВОЙ ПОРЯДОК СЛЕДУЕТ ПЕРВОЙ ПАРАШЮТНОЙ ДИВИЗИИ 19 ПОЛКА РОТЫ Д КОМАНДУЮЩИЙ ЛЕЙТЕНАНТ ВАЙС ИНИЦИАЛЫ В Г ДЖИНОЗА РОТЫ Б МЕНЬШЕ ОДНОГО ВЗВОДА КОМАНДУЮЩИЙ КАПИТАН ШВАРЦ ИНИЦИАЛЫ НЕЧИТАЕМЫ ДЖИНОЗА…

И далее в том же духе. Майор Шульц вел свои ведомости тщательно.

Выдав такой финальный аккорд, я счел свою первую миссию выполненной и принялся строить дальнейшие планы.

Глава II

Иван и Николай

Итак, мы выяснили два важных факта. Во-первых, немцы слабы. Боевые подразделения их 1-й парашютной дивизии составляли менее половины от общей небольшой численности войск противника. Все остальные – администраторы и технические работники, которых согнали из портов и аэродромов южной Апулии. Во-вторых, наши наблюдения за дорогами показали, что подкреплений у неприятеля не предвидится. В общем, складывалось впечатление, будто перед ними стояла только одна задача – следить за нашей высадкой и отступить, как только наберется достаточно сил для продвижения вперед. В немецкое контрнаступление верилось с трудом. Поэтому, несмотря на нехватку снабжения, полевой артиллерии и поддержки с воздуха, наша 1-я воздушно-десантная дивизия, которая вела бои на окраинах Таранто, была в безопасности. По морю каждый день прибывало подкрепление, и мы со дня на день ожидали соединения с 8-й армией, наступавшей из Калабрии. Тогда противник точно обратится в бегство.

В сложившихся обстоятельствах я сомневался, что сумею чем-либо помочь нашей дивизии. Единственное, чем можно было заняться, – это атаковать немцев на дорогах. Однако мне казалось неправильным упускать возможности, которые возникают из-за перемещения линии фронта (которая, по моим ощущениям, скоро должна была стабилизироваться). Просто так разбомбить три грузовика – это, конечно, весело, но бессмысленно. Так что я решил покинуть дивизию и самостоятельно отправиться на разведку, чтобы разузнать о расположении немецких сил дальше на севере.

Штаб 1-й парашютной дивизии люфтваффе находился в Фодже, в 185 километрах на северо-запад. Вокруг этого города располагалось несколько аэродромов, которые наше командование надеялось использовать как базу для своих стратегических бомбардировщиков. Отсюда они могли охватить всю юго-восточную Европу, в частности нефтяные месторождения Румынии. Немцам было за что здесь сражаться, поэтому я предположил, что следующее масштабное столкновение случится именно в Фодже. Пока заварушка еще не началась, определенно стоило заняться разведкой. Наши штабные друзья из Таранто сочли бы такую задачу преждевременной и выходящей за пределы наших возможностей, поэтому, чтобы избежать споров, я решил действовать на свой страх и риск.

Лишь одно обстоятельство удерживало нас от незамедлительной отправки в длительный рейд: в Италии мы заправляли наши джипы местным синтетическим бензином. Экспериментальным путем удалось установить, что на нем машины не получают необходимой мощности, а потребление топлива возрастает на тридцать процентов. Я решил вернуться в тыл, чтобы заправиться американским бензином, который в окрестности Таранто уже завезли с избытком, и заодно загрузить итальянский грузовик тремя тоннами припасов, чтобы за линией фронта организовать несколько схронов.

На следующий вечер после моего визита к майору Шульцу я попрощался с Альфонсо и его приятелями, сказав, что отправлюсь в Потенцу, а оттуда в Салерно. В том направлении мы и поехали, однако через пятнадцать километров свернули с проселка напрямик в темноту по распаханному полю, объехали деревню, забрались на холм, где обнаружили руины замка – там и заночевали. С рассветом мы двинулись дальше, спустились в долину и остановились на привал в лесу. Идея была в том, чтобы создать как можно больше противоречивых слухов: пусть немцы думают, что в их тылу действуют серьезные вражеские соединения. Слухи, правда, пошли немного не туда: местные крестьяне потом рассказывали, что слышали и даже видели танки неподалеку от своей деревни, а в тех самых руинах, где мы ночевали, немцы якобы разместили тяжелые пушки.

Пока мы в роще ждали заката, чтобы продолжить движение в темноте, ко мне подошли два человека. Одеты они были вполне обычно, но что-то подсказывало: они здесь чужаки. Приземистые и сильные, с грубыми чертами лица, из-под взъерошенных русых волос они смотрели на меня бесстрастными голубыми глазами, в которых читалось умение воевать. Один из них заговорил на ломаном итальянском. Они оказались русскими солдатами, которых взяли в плен под Смоленском. Сначала они попали в лагерь для военнопленных в Германии, потом Организация Тодта направила их на работы во Франции и северной Италии. Оттуда им удалось бежать, и постепенно они пробрались на юг. Местные крестьяне, с которыми они трудились в поле, относились к ним по-дружески, но теперь эти двое не хотели упустить возможность снова повоевать против общего врага. Того, кто говорил, звали Иван, а его товарища – Николай. Они очень удивились, когда я по-русски пообещал, что через несколько дней наши войска освободят эту часть страны, а о них позаботятся и отправят домой. Лишние пассажиры в наши маленькие джипы не поместятся.

– Но мы же солдаты, – сказал Иван уже на родном языке. – Мы хотим сражаться. На родину мы потом и так вернемся. Пожалуйста, возьмите нас. Вы говорите по-русски и сможете отдавать нам приказы, любой другой английский офицер не сможет. Не бросайте нас в этой деревне.

Николай не проронил ни слова, лишь улыбался и старательно кивал. Я с трудом подбирал русские слова, усердно напрягая память, отчего моя речь звучала неестественно. Эти двое очень переживали – представляю себе их чувства. Бросать их не хотелось, но я не понимал, как с ними поступить, а еще немного опасался реакции сержанта Уотерсона, который постоянно подшучивал над моей манерой подбирать себе «любимчиков». В конце концов я решил пойти на компромисс и согласился взять Ивана, а Николаю строго велел оставаться в деревне. Он понуро, как наказанный ребенок, ушел, а Иван вернулся к джипу со своими скромными пожитками. Его мы усадили на заднее сиденье моей машины, отправив Лайлза в другую. Ближе к вечеру мы тронулись в путь прямиком через поле, в котором работали несколько мужчин. Николай подбежал к нам, махая на прощание Ивану. По лицу его текли слезы, он бежал все быстрее, чтобы не отстать от машины. Меня пронзила мысль, что если я не вмешаюсь, то два друга больше никогда не увидятся, и я приглашающе махнул рукой. Николай улыбнулся, дождался следующего джипа и запрыгнул в него.

Двое русских прослужили с нами до конца войны и стали настоящими талисманами нашего подразделения.

Таким образом, наш первый итальянский рейд в тыл врага, на мой взгляд, получился вполне удачным: я научился находить общий язык с итальянцами и собрал больше сведений, чем рассчитывал. Но всем остальным нашим, кроме Кэмерона, операция показалась скучной и неинтересной. Чтобы поддержать энтузиазм бойцов и вознаградить их за терпение, я решил отказаться от планов пересечь основное шоссе и скрыться на пустошах Мурге и вместо этого приказал притормозить на перекрестке и устроить засаду. Боб Юнни и Уотерсон заняли позиции на обочине шоссе, а еще три джипа выстроились вдоль проселка так, чтобы можно было вести огонь всем вместе. Контролировать процесс я поручил Юнни, и он действовал так уверенно, что я понял: хватит таскать его с собой, это растрата таланта. Как только основные силы нашего подразделения высадятся в Италии, Боб получит полную свободу действий и собственный отряд.

Однако мы понапрасну прождали всю ночь – на шоссе не появилось ни одной машины. В три часа утра мы заложили на перекрестке мины и отправились в Бари, рассчитывая приехать туда до заката. Чтобы отвести подозрения от местных жителей, Сандерс, наш новозеландец, который любил забираться повыше и когда-то служил матросом на парусниках, залез на телеграфный столб и повесил на перекладине британский флаг. Все сокрушались из-за такого исхода, но, когда мы объезжали валуны в узкой долине на полпути к вершине плато, позади прогремел взрыв и взметнулись алые всполохи пожара. Через некоторое время мы снова оказались на том перекрестке и обнаружили обугленные останки тягача и топливной цистерны, а еще – две немецкие могилы на обочине. Но это не принесло особого удовлетворения.

Вообще, мы предпочитали действовать иначе. Нас не интересовали победы такого рода, и мы в принципе сторонились военной романтики. Главное – помочь своим и помешать неприятелю; важны результат и хорошее приключение, слава нам была не нужна. В PPA гордились своим спокойным деловым подходом, радовались, если все возвращались из рейда живыми и здоровыми, и не увлекались подсчетами убитых врагов. И вроде бы минная война вполне соответствовала нашим стандартам: противник терял людей и технику, его боевой дух падал, а мы ничем не рисковали. Но все же в силу нашей извращенности мы обычно избегали использования мин. Мы без зазрения совести стреляли в зазевавшихся вражеских солдат, но оставлять мины, которые сделают зверскую работу за нас, казалось подлым. Даже в таком кровавом деле, как война, должны быть свои принципы и этикет, и это оружие вызывало у нас довольно сильное предубеждение. Не помню, применяли ли мы мины хотя бы еще раз, кроме как для самообороны.

Впрочем, мы использовали одну хитрость, которую окрестили ДКМ – «дерьмом калабрийского мула»: раскрашенные куски штукатурки с небольшим количеством взрывчатки внутри, которые с виду не отличишь от лошадиного навоза. Под колесами грузовиков они взрывались и неизбежно пробивали шины.

Позже той же ночью Кэмерон преподал мне еще один урок тонких воинских манер. Когда мы заехали на плато Мурге, я пришел к выводу, что здесь мы точно не встретим противника, и включил фары, чтобы лучше ориентироваться среди скал и каменных изгородей. Неожиданно в их свете возникла фигура. Сначала я принял ее за пастуха, но, подъехав ближе, понял, что у невысокой стенки стоит немец с винтовкой наперевес. Кэмерон решительно передернул затвор пулемета и замер в ожидании ответной реакции. Заметив за спиной часового движение каких-то размытых фигур, я остановился в пятидесяти метрах и велел Кэмерону открыть огонь. Тот не шелохнулся. Я посмотрел на него, думая, что он меня не услышал, но Кэмерон только слегка качал головой, держа врага под прицелом, и ничего не говорил. Передумав, я спрыгнул на землю и подошел к немцу. Он слегка пошатнулся, вытаращил глаза и безропотно отдал мне винтовку. Сзади я услышал легкие шаги. Подошел Иван с томмиганом наперевес. На немца он смотрел довольно свирепо, но не стал пускать оружие в ход. Я спросил у немца, сколько здесь еще людей. Он ответил, что их восемь, и вызвался предложить им сдаться. Словно загипнотизированный, он что-то крикнул, но в ответ мы услышали лишь топот кованых сапог по камням. Мы дали пару очередей, но преследовать их не стали. Пленника мы усадили в джип, и я доверил его заботам Ивана, который очень обрадовался, ощутив себя полноценным членом нашего отряда. Он заговорил с пленником на ломаном немецком. Тот, однако, настолько огорчился из-за своего провала, что отказался от сигареты и даже от глотка воды. Его озадачили наши фары: он вообще не думал, что на вершинах Мурге можно встретить автомобиль, к тому же мы подъехали со стороны его собственных боевых позиций, и он до последнего считал нас немецким патрулем, а форму мою разглядел, уже когда было слишком поздно. Потрясение оказалось настолько сильным, что только к следующему полудню он смог немного поесть, а это нас всех огорчало – мы ведь приготовили ему на завтрак великолепную яичницу-болтунью! Наш первый пленный в Италии, очень приятный молодой человек, всем очень понравился, никто не был бы против, останься он с нами, но через несколько дней пришлось передать его в другие руки. Вообще, мы всегда испытывали дружеские чувства к пленным, особенно к тем, кого взяли в бою, будто наши постоянные попытки убить друг друга создавали между нами некую незримую связь.

На рассвете мы добрались до берега и на несколько часов прилегли поспать в оливковой роще. Затем доехали до Бари, где нам встретились кое-какие британские подразделения, не менее странные, чем наше собственное: Хью Фрейзер с его «фантомами», а также отделение 2‐го полка SAS под командованием Роя Фаррана, который со своими бойцами нагло проехал через немецкие позиции прямо на поезде из Таранто. С этими ребятами разведка на местности была в надежных руках, так что я еще сильнее укрепился в решении пробиваться дальше на север. У итальянского командования я реквизировал грузовик, на котором Уотерсон поехал в Таранто и следующей ночью привез полный кузов бочек с топливом. Пока Уотерсон отсутствовал, я организовал маленькую базу в деревушке Мола-ди-Бари. Мы заняли ферму и коттедж, где остались Брукс с радиостанцией, двое наших бойцов и русский Николай. Иван, получив британскую форму и оружие, стал третьим членом экипажа моего джипа.

Ранним утром следующего дня мы вновь отправились в сторону Мурге. Когда мы пересекали дорогу Альтамура – Руво, которую изредка патрулировали немецкие броневики, у Бьютимена лопнула рулевая тяга. С такой поломкой мы столкнулись в первый (и последний) раз. Она застала нас врасплох. Я предложил бросить машину, но Уотерсон не поддержал меня. Он вернулся в Бари, реквизировал еще один итальянский грузовик, захватил на складе стройматериалов пару балок и приехал к нам, в рощицу вечнозеленых дубов (где мы, кое-как укрывшись, наблюдали за движением немцев на дороге). Уотерсон сразу же приступил к погрузке пострадавшего джипа. Задним ходом его затянули в кузов по ненадежному пандусу, пока передние вихляющие колеса придерживали по два человека. Уотерсон отвез джип в Мола-ди-Бари и вернулся, после чего мы наконец углубились в Мурге. Наш итальянский грузовик с топливом постоянно отставал, поэтому пришлось оставить его в массерии Альфонсо, где мы устроили небольшой склад. Оттуда по узким дорожкам под покровом ночи мы продвигались дальше в горы, а днем отдыхали; на протяжении всего пути мы закладывали небольшие схроны с топливом – на будущее. Таким образом мы достигли предместий Бовино, в ста сорока пяти километрах к северо-западу от Бари и всего в пятнадцати от Фоджи. С гор открывался прекрасный вид на главную немецкую рокадную дорогу от Фоджи до Салерно, которая вилась по долине у нас под ногами. В ближайшей деревне я нашел работающий телефон. Крестьяне с радостью нам помогли: среди них глубоко укоренились древние традиции заговоров, разбойного промысла и тайных обществ, поэтому мои шпионские планы они с удовольствием поддержали. На протяжении столетий ими помыкали синьоры и церковь, так что они привыкли держаться вместе и молчаливо противостоять угнетателям. Массы крестьян, с одной стороны, и синьоры с их немногочисленными приспешниками из среднего класса – с другой, жили в двух разных мирах и так редко контактировали друг с другом, будто у них и не было общей страны. Поэтому и получилось, что о нашем присутствии знали тысячи крестьян (многие из них активно мне помогали), но до немцев и местной аристократии не доходило даже слухов. В простой картине мира селян синьоры и их приказчики, священники и адвокаты, немецкое командование и их собственное правительство принадлежали к классу людей, которым нельзя доверять. Более того, крестьяне считали их природными врагами – слишком сильными, чтобы открыто выступить против них, но тайком над синьорами можно сыграть злую шутку. Никакой личной ненависти к немецким солдатам они не испытывали. Возможно, крестьяне даже стали бы им помогать, если бы те пришли с миром, поскольку глобальные причины войны их абсолютно не интересовали. Из-за нищеты и невежества они не знали ничего, кроме своей голодной деревенской жизни и бессердечных хозяев, а за пределами этого знакомого круга лежал мрачный и враждебный внешний мир.

Мне не пришлось прикладывать усилий, чтобы подружиться с ними, – эти добрые люди и правда мне нравились. Несмотря на наш бесшабашный нрав и уверенное поведение, они все равно нас жалели: в самом деле, разве не были мы бедными солдатами, оторванными от своих семей, чтобы сражаться на жестокой войне? Они старались скрасить наше существование едой и гостеприимством. Кроме того, я тоже недолюбливал местное дворянство, одновременно раболепное и высокомерное, свято верившее, что их положение делает нас одной семьей, сближает их со мной. Войну и гнусные выходки негодяев, которым они помогли прийти к власти и от которых теперь бесстыже отвернулись, они расценивали как мелкие недоразумения, о которых не стоит и упоминать в кругу джентльменов. Циничные трусы, тщеславные, эгоистичные и никчемные, они еще имели наглость набиваться ко мне в друзья!

Противник в Фодже оказался значительно слабее, чем я ожидал. Получив по радио сообщение о встрече наших сил с канадцами из 8-й армии, я решил вернуться на наши позиции, чтобы уточнить план своих дальнейших действий. Назад мы возвращались примерно тем же путем, в очередной раз пересекли Мурге и прибыли в Бари. По дорогам брели длинные колонны беженцев. Это были крестьяне, лишившиеся крова в ходе недавних сражений, а также множество людей из различных сословий, некогда переселенные фашистским правительством, – они наивно решили, что теперь, после перемирия, пришло время вернуться в свои дома. Они шли целыми семьями по четыре поколения: внуки волокли прабабушек в креслах, деды несли на руках младенцев. Так они шли и шли день за днем, тащили какие-то тюки и жалкие, раздутые от вещей чемоданы, которые мы со временем стали воспринимать как символ беженцев на всех дорогах Европы. Сострадательные крестьяне подкармливали их чем могли, хотя им самим не хватало еды. На полуразрушенных фермах хозяева и их нежданные гости делили последний кусок, а многим семьям и вовсе приходилось ночевать в чистом поле. Неожиданное столкновение с горем и нищетой потрясло нас сильнее, чем самые кровавые сражения, и вскоре мы остались почти без пайков – всё раздали нуждающимся. Несколько раз мы кого-то подвозили на наших маленьких джипах, но те акты милосердия, которые мы могли себе позволить, были лишь каплей в море по сравнению с масштабами катастрофы. Страдая от собственного бессилия, я подумал обратиться за помощью к кому-то, обладающему большими возможностями. Так по пути в Бари мы заехали в Андрию к графу Спаньолетти.

Как-то мы воспользовались гостеприимством этого знатного господина, когда Андрия находилась на ничейной территории. Он приютил нас на одну ночь в своем загородном доме, и это, безусловно, было смело: немцы могли нас обнаружить – ведь, хотя они уже не контролировали город, их патрули наведывались сюда каждый день. Теперь Андрия была в наших руках, и я сразу позвонил в его городскую резиденцию – просторную квартиру в семейном палаццо XIII века. Спаньолетти, молодой, привлекательный и богатый граф, недавно женившийся на юной красавице, тяготел к такому комфорту, который превосходил скромные потребности большинства его знакомых. В его квартире было две ванных, одна из которых, отделанная черным мрамором и наполненная различными хитрыми приспособлениями, была, пожалуй, самой впечатляющей из всех, что мне доводилось видеть. Более того, все в ней исправно функционировало. В этой части мира, где унитаз все еще воспринимался как удивительная игрушка и даже уличный сортир считался излишеством при наличии сада, мой приятель, безусловно, олицетворял идею прогресса. Мы пили коктейли, съели обед из пяти блюд, которые подали два лакея в ливреях и белых перчатках (замечу, впрочем, что в Италии это не считается признаком показной роскоши, как в Англии). Затем мы выпили кофе, настоящий кофе, после чего прошествовали через три просторных зала, обставленных неаполитанской мебелью красного дерева с позолотой, и расположились отдохнуть в более камерном salotto.

Я рассказал графу о лишениях беженцев. По натуре человек добросердечный, он пришел в ужас и выразил сочувствие несчастным.

– Мы раздали наши пайки, больше мне нечего сделать, – продолжил я. – У меня есть свои обязанности и нет свободного времени. Как только наша военная администрация прибудет в Италию, без сомнения, этот вопрос урегулируют, но прямо сейчас его решение зависит от людей доброй воли. Ваши арендаторы делают всё что могут, но вы сами знаете, что их возможности ограничены, у них нет транспорта и они сами чуть ли не голодают. Может быть, если бы вы и ваши друзья из ассоциации землевладельцев, которую, как я полагаю, вы возглавляете, могли бы вместе…

Здесь ожидалось, что он подхватит мою мысль, но он лишь недоуменно смотрел на меня и наконец уточнил, запинаясь:

– Но… но при чем здесь я или мои друзья? Разве не правительство должно заниматься такими вещами?

– Послушайте, Спаньолетти, вы не хуже меня знаете, что в этой стране сейчас нет никакого правительства, ни итальянского, ни союзнического. Эти беженцы – ваш собственный народ, они голодают, умирают от холода и измождения на вашей земле. Полагаю, что теперь, когда факты вам известны, вы не останетесь в стороне. Мне кажется, в таких чрезвычайных ситуациях люди с властью и влиянием – а у вас и других землевладельцев они точно есть – должны собраться и взять этот груз на себя, пока обстоятельства не изменятся к лучшему.

– Нам здесь эти беженцы не нужны, – несчастный Спаньолетти очень расстроился. – От них одни проблемы. Почему они не остались дома? Да и мы ничего не можем сделать, у нас все равно нет топлива.

– Разве у вас нет лошадей и повозок?

– Они все нужны нам на полевых работах, – возмутился Спаньолетти. – У меня хватает проблем. Прошлогодний урожай оливок так до сих пор и не переработан. Где теперь хранить новый? А масло, которое здесь стоит двенадцать лир, на юге продают за восемьсот, но мы не можем его туда доставить. Вот где настоящая проблема.

Я сдался и подумал, что после войны несчастный народ этой страны сведет счеты со своими хозяевами. А нам нужно идти дальше, продолжать бить немцев.

Пока что немцев отбросили, но еще не разбили окончательно. 8-я армия прошла Калабрию и соединила наши плацдармы под Салерно на левом фланге и у Таранто на правом, а теперь вдоль адриатического побережья продвигалась к Чериньоле и Фодже. Командующий 1-й воздушно-десантной дивизией генерал Хопкинсон погиб в Массафре, к северо-западу от Таранто. В силу характера он не мог приказать своим людям идти вперед, оставаясь за их спинами, и вот, при объезде аванпостов, снайперская пуля попала ему в голову. Подчиненные считали его образцовым генералом, любимым командиром отборной дивизии. Может показаться обидным, что он погиб не на десантной операции, к которым он так усердно готовил своих бойцов и готовился сам, а при рутинной инспекции наземных сил, но это достойный конец для солдата – расстаться с жизнью, скрупулезно выполняя не самые зрелищные из своих обязанностей.

Я и сам хотел бы встретить смерть именно так – но желательно ближе к концу войны, поскольку было интересно досмотреть это шоу до конца, а пережить ее я никогда особо не рассчитывал (даже сейчас, по прошествии более трех лет после победы, не перестаю удивляться, что жив). На тот свет я не торопился, но когда (нечасто) приходили мысли на эту тему, казалось безосновательным рассчитывать, будто удача чудесным образом будет бесконечно хранить меня от смерти. В целом эта перспектива не слишком заботила, но все-таки хотелось бы закончить дни свои как-то благопристойно. Было бы ужасно глупо разбиться в автокатастрофе или, того хуже, попасть под бомбежку во время вынужденного визита в штаб командования.

Дни нашей рискованной изоляции в Таранто подошли к концу. Теперь всюду были наши войска (ну или так казалось по сравнению с былой малочисленностью). Из Альтамуры немцев без особых усилий отбросили силами 1-й воздушно-десантной и 1-й канадской дивизий. Части 78-й дивизии и 4-й бронетанковой бригады высадились в Бари и шли на север по побережью. События развивались стремительно. В определенный момент даже показалось, что мы вот-вот погоним немцев прямо до Альп. Но я всегда неуютно чувствовал себя в толпе и хотел поскорее вернуться к нашим одиночным предприятиям, опасным, но таким спокойным.

Как только Жан Канери высадился в Таранто с основными силами PPA и всей нашей техникой, я сразу дал Юнни особое поручение: забрать тех из наших бойцов, которых он тренировал в Северной Африке, и в интересах 4-й бронетанковой бригады немедленно отправляться на разведку полуострова Гаргано на правом фланге нашего наступления. Даже по меркам нашего небольшого подразделения с его неформальными порядками Боб Юнни выделялся полным отсутствием отчужденности, свойственной командирам. Он жил бок о бок со своими людьми, сблизился с ними крепче прочих, участвовал во всех их шутках и выходках, а в ответ получал безграничную преданность. Они прозвали его Шкипером и во всем следовали его примеру. Юнни требовал строгой дисциплины и не упускал из виду ни одной ошибки, но в то же время без особых усилий поддерживал атмосферу авантюр и высокий боевой дух. Там, где я просчитывал шаги, Боб будто бы действовал импульсивно: на самом деле он тщательно готовил свои планы, но его голова работала так быстро, что, казалось, решения принимаются спонтанно, и он бросался вперед с азартом, скрывавшим его шотландскую предусмотрительность.

Несмотря на то что его отряд участвовал в боевых действиях больше, чем любой другой, и лишь единожды не выполнил поставленную задачу, Юнни терял меньше всего бойцов по сравнению с остальными. Сам он, как заговоренный, за войну не получил ни царапины – и шутил, что из-за его худобы пули от него отскакивают. К отбору людей в свой отряд он подходил очень строго, регулярно отвергая новобранцев, которых я ему предлагал, с комментариями вроде: «Он мне не нравится» или «Этот не для нашего патруля». Для Боба было лучше отправиться на дело с меньшим количеством людей, чем взять с собой того, кто не соответствовал его требованиям. С момента своего возникновения патруль «B» стал закрытым мирком, отборным отрядом внутри нашего собственного. Иногда они были невыносимо самодовольны и уверены в своем превосходстве. Честно признаюсь, порой мне даже хотелось, чтобы разок неудача сбила с них спесь.

С другой стороны, эти парни все время были так веселы, что на их периодическое бахвальство никто не обижался. Мне даже казалось, что бойцы, служившие под началом более степенных командиров вроде меня самого, завидовали привилегиям зачисленных в патруль «B». Те вдохновенно наслаждались и путешествиями, и сражениями, и неожиданностями, и опасностями бродячей жизни. Что до ее тягот, они умели настолько предусмотрительно наладить быт, что, когда в качестве исключения им случалось пропустить ужин или провести ночь в грязи, они просто смеялись над таким происшествием. Боб Юнни знал: его людей и его самого стимулируют опасность и работа, а вот голод, холод и рутина (именно в таком порядке) неизбежно привели бы в уныние. Поэтому неудивительно, что на бортах их джипов часто болталась привязанная дичь или домашняя птица, иногда купленная, но чаще «случайно попавшая под колеса». А как минимум однажды их капрал Бен Оуэн, высунувшись из джипа, поймал гуся за шею на полном ходу. (Это достижение мы все потом безуспешно пытались повторить.) При любой возможности перекус превращался в пир: пока они набивали животы, их мозги отдыхали от скуки ожидания и наблюдения.

Вместо продуваемых сквозняками замков на вершинах холмов они выбирали для ночлега добротные деревенские дома или хотя бы крестьянские лачуги, а если и того не попадалось, строили себе шалаши. Они никогда не ложились спать на холоде и под дождем, если, потрудившись, можно было проснуться в тепле и сухим. Так что если в такой день они не сталкивались с врагом, то хотя бы брали верх над погодой и, забравшись в спальные мешки, засыпали с чувством выполненного долга. Таким образом поддерживался комфорт и солдаты сохраняли хорошую физическую форму. До изнеженности, конечно, дело не доходило, но мотивация всегда оставалась высокой.

Откуда бралась эта мотивация, в чем заключалась? Сами они не знали, а если и знали, то не смогли бы сформулировать. Чаще всего они отвечали что-то вроде: «С парнями здорово, да и поразвлечься хочется». Но это утверждение никак не затрагивало специфическую форму наших развлечений, поэтому вопрос оставался открытым. Если учесть, что каждого из них отбирал я, а затем наблюдал за ними и опекал их на протяжении нескольких лет, изгоняя тех, кого признавал негодными, смею заверить, что об их мотивах я знал больше, чем любой из них. Они бы, безусловно, посмеялись над моей теорией и в очередной раз повторили бы: «Да просто с парнями здорово и хочется развлечься, именно так и никак иначе», но, я думаю, присутствовало кое-что еще, и тут никто из них меня не переубедит.

Сразу скажу, что у каждого из нас, безусловно, имелся свой набор причин получать удовольствие от нашей работы в разведке: может быть, побег от властной матери или нелюбовь к муштре регулярных частей. Не буду сейчас углубляться в личные мотивы, а напротив, постараюсь выявить общий фундаментальный импульс, который побуждал нас к новым свершениям.

В начале войны, когда мы все записались в армию, угроза нависла над нашей страной и нас обуревало желание помочь, сплотиться перед лицом опасности, последовать за друзьями, что-то делать, а не пассивно ждать катастрофы. Некоторые хотели наказать немцев за совершённые злодеяния, а кто-то, возможно, просто стремился произвести впечатление. Эти изначальные мотивы быстро оказались оттеснены в подсознание: за два года службы мы перестали мыслить общими категориями, и времена, когда мы еще не были солдатами, выветрились из памяти. Вся наша жизнь свелась к армии, где нам суждено оставаться, пока мы не одержим победу. Но выполнение обязанностей, смысл которых порой ускользал от нас самих, больше нас не устраивало. Чувство нереальности происходящего охватывало нас и наполняло сердца страстным желанием сделать что-то настоящее, встретиться с врагом лицом к лицу, проникнуть в самую суть конфликта, в котором мы, судя по форме, которую носим, и так участвовали в полной мере, но часто ощущали себя сторонними наблюдателями. Мы напоминали себе болельщиков, которые смотрят захватывающий матч с задних рядов. Они слышат рев толпы и свистки судьи, но не видят, что происходит на поле; они пробиваются вперед, успевая заметить в просветах то одного, то другого игрока, и наконец добираются до первого ряда, откуда можно насладиться игрой. Но и этого не хватает: гордость, сила и навыки бойцов кричат им о том, что они не зрители, и они не успокоятся, пока сами не станут игроками.

С того момента как доброволец вступал в ряды PPA, он проходил испытания, попадал в один из патрулей, становился игроком, частью команды. Ему предстояло доказать, что он занимает это место по праву, иначе на его место тут же встанет другой, а ему придется вернуться в толпу болельщиков. По мере того как боец все лучше осваивал технику этой игры, общие вопросы войны его волновали все меньше. Запутанный мировой конфликт сводился к чему-то понятному, управляемому, осмысленному. Каждый из нас переставал быть песчинкой среди миллионов, став полноценным членом команды из пятнадцати бойцов с четко поставленными задачами. Наш успех зависел только от нас самих. В результате получалось двойное удовлетворение: человек попадал в самую гущу событий и при этом мог повлиять на их исход. Такая награда стоила риска и усилий.

Свою работу мы воспринимали скорее не как службу, а как сложную, требующую высокого мастерства игру, поэтому относились к ней одновременно серьезно и легко. Примерно так же, играя в футбол и крикет или занимаясь альпинизмом, люди проявляют рвение, которое в бизнесе или на госслужбе попросту показалось бы нелепым. Мы сильно рисковали (у тяжелого ранения во время рейда последствия могли быть только трагические), но и польза, которую мы приносили основным силам, была очевидна: это оберегало нас от чувства бесполезности. Мы считали вполне естественным надрываться под грузом задач, который сами на себя взвалили, а если обстоятельства вынуждали нас сделать передышку, то мы не находили себе места, пока вновь не оказывались на тропе войны. От начала нашей первой операции и до конца войны прошло 29 месяцев. Из них год и восемь месяцев мы провели, занимаясь непосредственно разведывательной и боевой работой; самый долгий непрерывный период продлился семь месяцев. Резервов у нас не было – в рейд отправлялись все.

Главной наградой за работу и главным мотивом ее выполнять были не столько военные успехи (в успехе вообще есть что-то обманчивое – он не способен заполнить душу), сколько удовольствие и гордость, которые мы испытывали, мастерски справившись с трудными задачами, которые сами перед собой поставили. Нам нравилось думать, что мы не просто преуспели в этой игре, но и сами ее придумали и, помимо наc и некоторых наших избранных коллег, лишь единицы знакомы с ее правилами.

Бойцы PPA: Уотерсон, Кертис, Ричес, Йейтс, Дэвис, Локк, Уильямсон, неизвестный, Стюарт, Бьютимен, Кэмерон

Глава III

Пастух и пес

Полуостров Гаргано – шпора итальянского сапога, кусок земли площадью сорок на пятьдесят шесть километров, – вздымается на тысячу метров с одной стороны над морем, а с другой – над равниной Фоджи. Тут и там растут каштановые рощи, долины обрываются в море, повсюду скалы, утесы, овраги – для десятка человек на четырех джипах задача вытеснить немцев из Гаргано казалась непосильной. Были предположения, что там окопался сильный гарнизон, который доставит немало проблем нашим войскам при наступлении на Фоджу, но Боб Юнни, Ричес, Портер и их бойцы отправлялись на это очень сложное задание со счастливыми ухмылками – один в один птицы, которых наконец выпустили из клеток. По берегу они доехали до Манфредонии, а оттуда поднялись на восемьсот пятьдесят метров до населенной исключительно рослыми, белокурыми, голубоглазыми албанцами деревушки Монте-Сант-Анжело в тот самый момент, когда немцы покидали ее с противоположной стороны. Здесь бойцы и приступили к сбору сведений. С ними отправился Джино Миссиора (позывной Мифсуд), итальянский антифашист, попавший в плен в Абиссинии и теперь служивший в рядах PPA, смелый и хитрый человек. В первые дни за налаживание контактов с местным населением отвечал именно он, потому что все остальные знали по-итальянски лишь пару слов. От деревни к деревне, от пригорка к пригорку они преследовали немцев, так плотно сидя у них на хвосте, что те даже не успевали остановиться и заминировать извилистую дорогу. Они двигались через прекрасные горы, вниз по дороге к морю, мимо озера Варано, где располагалась база гидропланов, через Санникандро, через Поджио-Империале и Лезину, окруженные малярийными болотами, к замку Рипальта, у которого златоволосая англичанка неземной красоты указала им дорогу к броду через Форторе. Здесь они столкнулись с немецким арьергардом – саперной частью, которая минировала переправу, но с ходу приняла бой. Среди холмов на противоположном берегу немцы разместили полевое орудие. Юнни и его четыре джипа, петляя, чтобы не попасть под вражеские снаряды, вели такой плотный огонь, что саперам пришлось отступить к холмам, бросив погибших и неиспользованные мины. Очень осторожно Боб Юнни подрулил к берегу и съехал прямо в воду – она залила дно машины, но мотор продолжал работать, и джип благополучно выбрался на противоположный берег. Остальные последовали за ним и ринулись на подъем. Заметив приближающуюся штабную машину немцев, они устроили засаду. Автомобиль подбили, но водителю удалось сбежать и, судя по всему, поднять тревогу. Пушка смолкла, наступила тишина. Когда стемнело, Юнни пересек брод в обратном направлении, оставил два джипа для наблюдения, а сам с двумя остальными удалился для отдыха в замок Рипальта к его фее-хозяйке. На следующее утро он передал по радио Жану Канери в Молу-ди-Бари, что удерживает брод через реку Форторе, а тот передал сообщение 4-й бронетанковой бригаде. На протяжении нескольких дней Юнни и его люди регулярно устраивали перестрелки на северном берегу и расчистили брод, поэтому, когда наши танки подошли от Фоджи, они сразу же форсировали реку и продолжили наступление через Серракаприолу на Термоли.

Тем временем я поручил Жану Канери навести порядок на нашей базе в Моле-ди-Бари. Он с пользой провел последние десять дней в Тунисе, поэтому теперь мы были полностью обеспечены запчастями и припасами, чтобы после операций заново снаряжать наши патрули, а также тяжелым транспортом для перевозки грузов.

Перед отъездом ко мне подошел Уотерсон и с явной неохотой попросил разрешения остаться в тылу. Он сказал, что устал от войны и не сможет выполнять поставленные задачи в патруле. На самом деле его мучили старые раны, здоровье уже было не то. Я не пытался его переубедить, поскольку хорошо знал симптомы: если после долгого периода напряжения человек с таким сильным характером теряет уверенность в себе, его уже ничем не приободрить. Ему требовались отдых и, скорее всего, полная смена вида деятельности. Я велел ему остаться на базе и заняться чем-нибудь полезным. А когда я вернусь, мы примем окончательное решение.

Новым сержантом своего патруля я назначил Сандерса, и мы отправились вглубь немецкой территории. Я предполагал, что на этот раз перейти линию фронта окажется гораздо сложнее: численность вражеских войск значительно возросла за счет подкреплений с севера, и теперь нам противостояли не наскоро собранные части, как в Альтамуре, а несколько регулярных дивизий, занявших позиции поперек Италии от Фоджи до северных предместий Салерно. Соответственно, все ведущие на север дороги слишком хорошо охранялись, и прошмыгнуть незамеченными у нас вряд ли получится. Тем не менее силы противника концентрировались на прибрежных равнинах, оставляя горный массив посередине более уязвимым. Так что предстояло решить проблему преодоления горной гряды на джипах.

Со времен упадка Западной Римской империи пастухи Апулии весной отгоняли свои отары овец пастись наверх в Апеннины и пригоняли обратно на побережье осенью. За столетия из-за этих сезонных миграций через леса пролегли широкие, но едва заметные пути, не имеющие четких очертаний. Они на многие километры тянулись почти идеально прямыми линиями, огибая только непреодолимые препятствия. Часть деревьев вырубили, чтобы медленно бредущие стада паслись на образовавшихся лужайках, но в целом чащи оставались достаточно густыми. Тропы, достигавшие почти полутора километров в ширину, не значились на картах, и многие даже не знали об их существовании. На местном диалекте их называли trattúr. Во время прошлой вылазки я заметил такой просвет в лесной чаще рядом с деревушкой Аккадия и расспросил местных крестьян о его назначении. Даже если немцы знали о существовании trattúr, вряд ли они поставили там охрану, а для наших джипов вполне достаточно ширины дороги овечьего стада. Так что мы поехали в Аккадию, далеко за аванпосты 8-й армии на ее потрепанном левом фланге. Там лежала переходившая из рук в руки полоса ничейной земли, по другую сторону от которой 5-я армия медленно продвигалась от Салерно на север.

С этим trattúr у нас все сложилось отлично. Бывало сложно, когда он ветвился на мелкие тропы, ведущие к местным пастбищам, но нам удавалось держаться заданного курса, и в целом дорога оказалась вполне проходимой, да и погода пока что была сухая. Мы ехали только днем, поскольку в темноте сразу сбивались с пути, но вообще не встретили немцев, да и местные крестьяне, живущие в укрепленных деревнях на вершинах гор, попадались очень редко. Путешествие прошло без происшествий. Главную немецкую рокадную дорогу мы пересекли между Савиньяно и Ариано-Ирпино, а там, оказавшись в глубоком вражеском тылу, сменили распорядок: передвигались по ночам, а днем отдыхали.

Тогда мы думали, что 5-я армия освободит Рим за несколько недель – эта цель ставилась скорее из сентиментальных соображений, чем из стратегических. 8-я армия должна была подняться вдоль Адриатики настолько высоко, чтобы создать угрозу городу с фланга и облегчить основной штурм. В штабе группы армий я слышал рассуждения, будто немцы быстро отступят на заранее подготовленные позиции в Альбанских горах, представляющих собой потухшие вулканы к югу от Рима, и на этом последнем рубеже отчаянно постараются защитить город. Одного взгляда на карту хватило бы, чтобы понять: немецкое командование не возьмется за такой ребяческий план, поскольку южнее прямо до берега тянутся высокие горы – там значительно больше возможностей для обороны, чем в изолированном Альбанском массиве. Однако из-за своей самонадеянности я не потрудился ознакомиться с вопросом более основательно и поставил целью нашей вылазки изучить грандиозные оборонительные сооружения, которые, как я предполагал, возводились в Альбанских горах. От Кассино на север мы ехали по шоссе № 6. Меня насторожило, что оно пустовало. За два часа до рассвета мы свернули налево и решительно двинулись в сторону Веллетри и Дженцано. В этих местах немецкие инженерные части, без сомнения, должны были трудиться день и ночь. В ближайшее время мы рассчитывали узнать все об этих работах, но вот сумеем ли мы вернуться и передать собранные сведения – зависело от воли случая. Перед каждым поворотом я ожидал, что за ним окажется вражеская стройка. Мы забрались высоко в горы. Слева от нас склон круто спускался к Анцио и Средиземному морю вдали. Самые подходящие места для сооружения бетонных огневых точек, подземных укрытий и траншей. Но, как ни странно, мы ничего не видели и не слышали. Стояла безмятежная осенняя ночь, не смолкали сверчки, повсюду разливалось спокойствие. Судя по всему, я где-то ошибся в своей оценке немецких планов.

Не думаю, что в Альбанских горах вообще тогда побывал хоть один немец, кроме романтически настроенных туристов, а самые свежие укрепления в этих местах датировались 1487 годом. Мы провели день на виноградниках, беседуя с крестьянами. На ведущем в Неаполь шоссе № 7 движения военной техники почти не наблюдалось, поскольку войска на юге в основном снабжали по железной дороге, и тут не имело смысла что-либо предпринимать. Перед закатом я забрался повыше, чтобы взглянуть на виднеющийся на горизонте Рим. С наступлением темноты мы переехали на восточные склоны массива, но и там царила полная тишина.

Я возомнил, что узнал важную тайну, которая приблизит падение Рима и конец войны, но, как оказалось, она сводилась к тому, что германское командование, на тот момент все еще оборонявшее Неаполь, не предвидело нашу высадку у Анцио четыре месяца спустя. Да и этому десанту мои выводы никак не помогли, поскольку стратеги в штабе, вместо того чтобы немедленно воспользоваться неподготовленностью немцев, избрали другой план. Он обернулся тупиком, выйти из которого получилось лишь спустя четыре месяца кровавой бойни.

Довольный своим призрачным успехом и находясь в счастливом неведении относительно его бессмысленности, я не нашел для своего патруля других дел в этих отдаленных от линии фронта местах, и мы отправились обратно в горные районы Апеннин на левом фланге 8-й армии. Ехали мы быстро, и времени навести справки у крестьян у меня не оставалось. Мы просто выбирали на карте самые неприметные горные дороги и надеялись, что не встретим там немцев, которые обычно пользовались шоссе, поскольку наша авиация еще толком не дотягивалась до их ключевых транспортных артерий. Однажды уже под утро мы, попетляв по узкой дороге, поднялись на шестьсот метров по склону к городку Кастельветере-ин-Валь-Форторе и остановились там, чтобы оглядеться. К северу от дороги на карте было зеленое пятно, укромный лесок, в котором я надеялся найти прибежище на несколько дней, тем временем разузнать, что происходит в окрестностях, и сформулировать ближайшие планы. Лес рос на крутом склоне, и у нас все никак не получалось туда въехать, пока не обнаружился широкий участок ровной земли. Там мы углубились в чащу и спрятали наши джипы в теснине между склоном и огромным валуном в пятистах метрах от дороги. Наступил день, Сандерс обошел окрестности и нашел тропу, которая вела на двести метров вниз, на дно долины. Я опросил нескольких крестьян, туповатых олухов, которые не особенно мне помогли. Они сбивчиво рассказали, что накануне в Кастельветере на каких-то машинах прибыли немцы, а потом уехали восвояси. Новость меня встревожила.

Патруль PPA на отдыхе в Италии

Мы все обедали в лагере, когда вдали раздался шум приближающихся танков. Потушив костер, мы затаились. Сделать ничего было нельзя: у нашей крепости отсутствовал потайной ход, мы оказались в ловушке. Мимо проехали два немецких дозорных автомобиля и скрылись в направлении Кастельветере. Через десять минут они вернулись и притормозили у нашего ровного участка леса. Один там и остался, второй уехал дальше, а танки между тем заглушили моторы. Через полчаса мы услышали, что они снова завелись. Шло время, показался первый из них, и регулировщик из дозорной машины указал ему свернуть в лес. За ним последовали остальные и, лязгая, остановились среди деревьев. К закату между нами и дорогой, чуть выше по обочине, встала танковая рота. А уже в темноте подошли еще танки и заняли позиции ниже нас.

Это были подразделения 16-й танковой дивизии, которую перебрасывали из-под Салерно во фланг 8-й армии. Здесь они очутились по тем же причинам, что и мы: выбрали спокойное и защищенное с воздуха место, чтобы дождаться, пока остальные части дивизии выдвинутся в район сосредоточения.

Бесконечно долгий день мы провели в постоянной готовности немедленно вскарабкаться по скалам. Мы держали при себе оружие и предметы первой необходимости, а под сиденье каждого джипа заложили взрывчатку. Наступила ночь, но ни один вражеский солдат так и не удосужился сунуть нос за наш валун. Часы ожидания на одном месте в ловушке после нескольких дней суматошной игры в прятки сводили с ума. Вопреки здравому смыслу мы мечтали, что вот-вот раздастся какой-нибудь громкий звук и мы сможем открыть огонь из пулеметов. К сожалению, это было бы бессмысленно: наши патроны в лучшем случае сняли бы стружку с брони танка. Требовалось проявить смекалку и устроить ловушку для врага, который оказался так глуп, что не сумел нас поймать, хотя мы были у него в руках.

Немецкие танки расположились двумя группами, выше и ниже нашего выезда на дорогу, и у меня возникла идея диверсии. Я посовещался с Сандерсом, а затем позвал остальных бойцов, и мы изложили наш план. Всю имевшуюся взрывчатку, около трех килограммов, мы разделили на четыре заряда и снабдили длинными запалами. В час ночи мы установили два из них на расстоянии пятидесяти метров друг от друга возле расположения роты «A» слева от нас, а еще два – симметрично у лагеря «B», справа от нас. К половине второго мы размотали запальные шнуры до нашего лагеря и через пять минут активировали первый заряд. Как только прогремел взрыв, вызвавший среди скал гулкое эхо, мы завели моторы и сквозь деревья поехали к дороге, оставив сзади один джип, чтобы подорвать остальные заряды с интервалом в двадцать секунд. Таким образом я хотел заглушить шум наших моторов и вообще отвлечь от нас внимание. Второй заряд мы заложили под высоким деревом, которое после взрыва рухнуло прямо перед передним танком роты «B». Третий взрыв, на другой стороне, вызвал камнепад, обрушившийся на танк роты «A», а четвертый повалил еще одно дерево. Тем временем мы заняли позицию между двумя лагерями и, дожидаясь нашего последнего джипа, выстрелили из базуки в сторону роты «A». Маленькая ракета описала красивую огненную дугу и угодила в куст. Наконец враг с обеих сторон начал просыпаться: раздались крики, затарахтели моторы. Танкисты спросонья пытались разобраться, что произошло, и не спешили бросаться в бой. Мы развернули наши джипы и дали очередь из всех десяти пулеметов в сторону роты «А». Метров через пятьдесят мы ударили по роте «B», а проехав еще чуть-чуть, принялись лупить трассерами в обе стороны. Большая часть выстрелов пришлась на ветки деревьев, некоторые попали в цель, а один шальной трассер угодил в бочку с бензином, превратив ее в факел прямо посреди танков роты «А». Наконец слева я услышал звук, на который очень надеялся, – ухнула 75‐миллиметровая пушка. В роте «А» у кого-то сдали нервы. Тогда мы обрушили всю свою огневую мощь на роту «B», вынуждая ее ответить. Через десять минут роты устроили образцовое танковое сражение между собой, и, пока они его вели, мы осторожно пробирались на дорогу, осыпаемые щепками и ветками – в деревья попадали снаряды, которые, впрочем, предназначались не нам.

Я выстрелил из немецкой сигнальной ракетницы, которую уже несколько месяцев возил с собой. С неба посыпались очаровательные пурпурные и серебристые звездочки, и в тот же миг меня оглушил и напугал раздавшийся поблизости выстрел из танка, оставшегося незамеченным. Пора было прощаться с немецкими друзьями, так что я повел отряд по дороге, оставив сражение позади. Но за первым же поворотом мы наткнулись на еще один перегородивший дорогу танк, над ведущим колесом которого в свете фонаря, совершенно не обращая внимания на шум сражения, возились два солдата. Одного Иван пристрелил, а второй сдался и забрался сзади в джип под надзором русского. У нас не получилось бы ни объехать сломанный танк, ни передвинуть его, поэтому пришлось развернуться и, не доезжая до поля битвы, свернуть на найденную Сандерсом ослиную тропу и спускаться на дно долины. Отблески пожара сверху помогли нам без происшествий добраться до русла. По гравию и булыжникам мы поднимались против течения на самой низкой передаче. К счастью, дожди еще не начались и вместо мощного потока здесь протекал еле заметный ручеек, иначе бы наши джипы и по сей день торчали бы там. Наш услужливый пленник, как только джип начинал буксовать, спрыгивал на землю, чтобы его подтолкнуть, и сразу же забирался назад, как только колеса переставали крутиться вхолостую.

Мы пробирались вверх по ручью три часа. Склоны долины казались такими крутыми, что возникали опасения, сумеем ли мы вообще оттуда выбраться. На рассвете я остановился для сеанса радиосвязи. Мне требовалось срочно передать сведения Королевским ВВС. Где мы находимся, я не представлял, но, к счастью, точно знал, где располагались две роты 16-й танковой дивизии. Я дал координаты по карте и в качестве приметы указал на выпирающий, будто нос, участок леса. Бьютимену тоже повезло тем утром: как только он развернул антенну, Брукс ответил. Всего за час мы завершили передачу и продолжили движение. Через некоторое время я с удивлением заметил в небе наши бомбардировщики, летящие к месту стоянки танков, – тогда авиация крайне редко отдавала приоритет таким спонтанным тактическим целям. С ночи мы продвинулись не так далеко, поэтому отчетливо слышали звуки бомбежки.

Ближе к вечеру наше положение стало еще интереснее: долина сужалась, а по обоим ее склонам в паре сотен метров над нами вились дороги, так что иногда мы даже видели над парапетами верхушки грузовиков. Скорее всего, даже если бы они нас заметили, ничего бы не произошло: немцы приняли бы нас за своих. Но мы-то знали, что находимся на территории врага, и это осознание заставляло нас ждать катастрофы в любой момент и пробираться вперед с замиранием сердца. Недосып и усталость лишь повышали тревожность, поэтому я впервые решил принять таблетку бензедрина, которым медик воздушно-десантной дивизии снабдил меня еще в Северной Африке. Уже через полчаса самообладание вернулось ко мне, сознание прояснилось, а на наши невзгоды я посмотрел со сдержанным оптимизмом. Однако бензедрин действует на всех по-разному. Большинство из моих людей, попробовав его однажды, плевались и отказывались потом принимать это средство: таблетки лишь делали их вялыми и угрюмыми. Бен Оуэн и вовсе умудрился от него заснуть. Безусловно, существует масса предубеждений относительно таких препаратов, и я их частично разделяю, но лично мне бензедрин не раз помогал.

К пяти вечера долина расступилась, усыпанное галькой русло расширилось, и ехать стало проще. Вдалеке мы увидели, как обе дороги сходятся у моста через реку. Я нашел его на карте и установил, что за двенадцать часов пути мы продвинулись на восемь километров. По мосту двигалась вражеская колонна, поэтому мы остановились в тени берега, чтобы поужинать, а потом я и Кэмерон отправились осмотреть переправу, где обнаружили, что на правом берегу без особого труда получится соорудить пандус, по которому наши джипы выберутся на дорогу. Вернувшись в лагерь, мы увидели, что Иван снял с пленного ботинки, а для верности еще и штаны, поэтому, хотя немецкие колонны ехали по дороге всего в трехстах метрах, шансов на побег у него не оставалось.

С наступлением темноты мы загнали джипы под мост и принялись строить пандус. Мы очень спешили и не прекращали работу, даже когда мимо проезжала очередная колонна. К полуночи все пять наших джипов выехали на дорогу и до рассвета нашли trattúr. Свернув на него, мы оставили позади главное шоссе из Фоджи в Неаполь. С прошлого раза линия фронта заметно изменилась, но до Аккадии мы добрались без труда. Отправив Сандерса и его патруль в Чериньолу на отдых, сам я поспешил с Иваном и его пленником в штаб 8-й армии.

Мне хотелось разобраться в происходящем. Я получал ежедневную краткую радиосводку, но чувствовал, что события развиваются быстрее, чем мы успеваем о них узнавать. Также я хотел повидать своих друзей, с которыми последний раз виделся полгода назад в Габесе, где тогда располагался штаб 8-й армии, и обсудить с ними вопросы, совершенно не связанные с войной. Я как будто вернулся домой: штаб я нашел почти таким же, каким он был в пустыне, хоть и совершенно в иных декорациях. Как и прежде, он размещался в палатках и фургонах, хотя другие штабы предпочитали устроиться в каком-нибудь ближайшем замке. Здесь такими глупостями не занимались, а также не тратили время на грызню, зависть и интриги. Благодаря тому что здесь работали как отличные кадровые военные, так и талантливые офицеры, продвинувшиеся по службе уже во время войны, в 8-й армии царили широта взглядов, свобода от предрассудков, универсальная компетентность по любым вопросам. Оперативное и разведывательное управления возглавляли выходцы из Оксфорда, люди сугубо гражданские. С некоторым сожалением я отмечал, что Кембридж, моя alma mater, в этом поколении не произвел сопоставимого количества выдающихся людей. Хотя, возможно, все они находились дома и занимались научной работой.

Разведывательное управление возглавлял Билл Уильямс, в мирной жизни преподаватель истории из Оксфорда. Его заинтересовала наша встреча с 16-й танковой дивизией, но вовсе не из-за нашей остроумной проделки: до сих пор в Италии 8-я армия не встречала танковых частей противника. Он нуждался в бо́льших объемах информации, чем могли предоставить я и пленник Ивана, но поблагодарил меня за своевременное предупреждение – теперь их появление не станет неприятным сюрпризом. Я вызвался побольше разузнать об их численности и планах.

Покончив с текущими делами, мы переключились на другие темы. Я настолько глубоко погрузился в свои дела, что совсем упустил из виду общий ход войны – газеты ко мне не поступали, а новости по Би-би-си я слушал редко. Мнение Билла, что исход войны решится не в Италии, ошарашило меня. Он уже тогда предвидел, что переправы через реки обернутся затяжными боями. Еще больше меня удивили его рассуждения о внутренней политике и уверенной победе лейбористов на послевоенных выборах. Такие вопросы полностью исчезли из моего поля зрения, и я с радостью вновь почувствовал себя гражданином мира.

Тем временем, буквально за те два дня, которые я провел в нашем тылу, 1-я канадская дивизия на левом фланге вышла на дорогу Фоджа – Авеллино, так что мой trattúr теперь вел к нашим передовым позициям. На правом фланге наши войска, быстро продвигаясь по побережью, взяли Фоджу и подходили к Термоли, а вот канадцы слева завязли в предгорьях и не продвинулись на север дальше Бовино. Таким образом, между двумя этими рваными линиями образовался совершенно неприкрытый зазор. Поскольку, по моим сведениям, немцы тоже не потрудились там закрепиться, я решил именно там коротким путем с равнины Фоджи через горную гряду попасть прямо в район сосредоточения танков.

Забрав свой патруль, солнечным утром я выехал за аванпосты 4-й бронетанковой бригады и двинулся вперед на нейтральную территорию по деревенской дороге между живых изгородей. Горы здесь резко взмывали ввысь: в трех километрах впереди и в шестистах метрах сверху лежал маленький городок под названием Альберона. Мы осторожно поворачивали по направлению к нему, когда навстречу нам в экипаже выехал смешной усатый коротышка. Он распознал в нас британцев и истошно заорал, предупреждая о немецкой заставе в конце прямого участка дороги, по которому мы собирались проследовать. Чтобы избежать ненужной встречи, мы прямо сквозь правую изгородь вломились в фруктовый сад и там посовещались с нашим новым знакомым. Успокоившись, он оказался разумным и полезным человеком. С его помощью сначала по одному проселку, потом по другому мы объехали вражеский пост по широкой дуге и разбили лагерь в лесу у подножия гор, где и провели следующие тридцать шесть часов. Наш отважный маленький товарищ отправился в Альберону, чтобы привести местного кадастрового инженера, по его словам, выдающегося человека, художника, яростного врага фашистов, немцев и прочих тиранов. Со своим героем он обещал вернуться к полуночи.

Наш лесок рос на небольшом пригорке, к которому невозможно было подобраться незамеченным. Мы расположили джипы так, чтобы прикрыть все подходы, выставили часовых и весь день отдыхали. В бинокль я оглядел вздымающиеся горы, выискивая возможные пути наверх, а затем уснул до вечера. У меня давно выработалась привычка спать при любой возможности, даже если это всего на полчаса, а тут мне выпало целых пять часов покоя. Вечером появилась группа крестьян, которые принесли яйца, ветчину и огромный кувшин вина. Они рассказали, что прячут беглого британского военнопленного, и попросили разрешения ночью привести его ко мне. Я не возражал, но они снова вернулись, сообщив, что их беглец очень подозрителен и требует подтверждения, что мы действительно англичане. Я вручил им специальную армейскую купюру достоинством в два шиллинга, коричневую обложку карманного полевого справочника с черной резинкой и кусок красно-белой полосатой ветоши, которую в британской армии выдавали для чистки оружия. С этими вещицами они удалились.

Со дня нашей высадки в Италии, да и вообще за последние полгода, мы не видели ни капли дождя и даже почти забыли о таком природном явлении, так что не брали с собой и соответствующего снаряжения. Но именно этим вечером на небе наконец собрались тучи, и вскоре после наступления темноты на нас обрушился поистине тропический ливень. Чтобы защититься от него, я надел куртку парашютиста, но она даже не была водонепроницаемой. В темноте кто-то подошел к нам, шлепая по лужам. Я посветил фонарем: это снова вернулись крестьяне. Беглый британец, сказали они, ждет на опушке и просит прийти меня одного. Бедняга изрядно натерпелся и стал очень, очень подозрителен.

На окраине леса я увидел высокую фигуру в крестьянской куртке поверх потрепанной офицерской формы. Вода текла по ней ручьями. Я посветил на себя фонарем, шагнул вперед, мы поздоровались.

– Вы действительно британец? – спросил он.

– Так точно, – ответил я. – Меня зовут Пеняков, майор Пеняков. Я здесь главный. – Что я еще мог сказать, чтобы убедить его? – Командую разведывательным подразделением 8-й армии. Давайте пойдем в мою машину и выпьем.

Я взял его под руку, и он поплелся за мной. Кэмерон достал виски, и мы по очереди глотнули из бутылки. Нам даже удалось закурить, но теплый дождь, капли которого падали нам на шеи и стекали вниз прямо до ботинок, скоро погасил наши сигареты.

– Меня зовут Клоппер, – сказал он. – Я из Южноафриканской дивизии. Вы, возможно, меня помните, я тот самый генерал, который командовал под Тобруком в сорок втором.

Еще бы, я слишком хорошо помнил, как после падения Тобрука нам приходилось прятаться буквально по кустам. Слухов на этот счет тогда ходило немало, но никакими достоверными фактами я не располагал. Тогда я совершенно несправедливо принял на веру, что катастрофа лежит на совести одного человека, который сейчас стоял передо мной под дождем. Он решился на побег из, как я мог предположить, вполне комфортабельных условий плена. Я испытывал неловкость, но под таким ливнем не имело смысла соблюдать все тонкости приличий.

– Помню, об этом было много разговоров, в основном крайне неприятных, – сказал я. – Скоро вы узнаете, что множество недостаточно информированных людей считают, будто вы слишком легко сдались.

Под покровом ночи до сути дела добраться оказалось неожиданно просто.

– Я знаю, – ответил он. – Именно поэтому я хочу поскорее вернуться в Союз. Там суд разберется.

Теперь мы могли говорить начистоту и между нами завязалась долгая дружеская беседа. Говорил в основном я, поскольку генерал почти полтора года был отрезан от внешнего мира и сейчас стремился наверстать упущенное. На следующее утро я распорядился отправить его в тыл, и мы расстались.

В полночь из Альбероны явился кадастровый инженер, человек суровый, беспокойный и преисполненный желания помочь. Он сообщил, что в Альбероне у немцев небольшой гарнизон и примерно такой же – в Вольтурино, в пяти километрах севернее. Дороги между городами не было, только горная гряда, свободная от противника. С собой инженер принес прекрасно выполненный план Альбероны с аккуратно обозначенными немецкими позициями. Дорога к городу в теснине пересекала горный ручей, мост через который был заминирован и готов к подрыву, а подходы к нему перекрывали пулеметы, установленные на высоком левом берегу.

Инженер сомневался, что наши джипы поднимутся в гору по бездорожью между Альбероной и Вольтурино. По его мнению, попытаться стоило только в одном месте, но там в любом случае потребуется хорошенько раскопать себе дорогу. Зато в конце мы без проблем снова выберемся на шоссе. Он предложил мне отправить утром кого-то вместе с ним на пешую разведку. Мною владело слепое предубеждение, что разделять патруль ни в коем случае нельзя, поэтому я отклонил это разумное предложение (и очень зря). Осознавая риск не пройти через горы с джипами, я все-таки попросил инженера вернуться следующим вечером и выступить нашим проводником. Он с готовностью согласился и пообещал привести с собой еще несколько человек с кирками и лопатами, чтобы помочь нам на сложном участке.

На следующий день мы отправились в путь, как только стемнело. К тому времени солнце вроде бы успело подсушить верхний слой земли, но глубже все равно было месиво. Мы бодро проехали вдоль склона полпути между двумя городами, забирая вверх по старой просеке, на которой инженер и его люди рубили перед нами подлесок. Так мы хоть и медленно, но не встречая серьезных препятствий продвигались вперед, пока не уперлись в обрыв, о котором нас предупреждали. Мы находились на одном уровне с Альбероной в двух с половиной километрах от нас слева, но все еще гораздо ниже Вольтурино в тех же двух с половиной километрах от нас справа. До полуночи оставалось полчаса – по нашему разумению, немцы должны были спокойно спать в своих кроватях. Чувствуя себя в полной безопасности, мы принялись копать. Я предполагал, что у моих бойцов и десятка людей инженера работа займет не меньше двух с половиной часов и если дальше встретится еще что-то похожее, то до рассвета мы точно не преодолеем подъем. Так что я оставил Кэмерона руководить работами, а сам с Сандерсом и проводником, которого нам выделили, двинулся вперед на разведку. Мы шли по тропке, проводник со своим белым псом впереди, мы с Сандерсом бок о бок за ним. Невысокий, стройный и быстроногий новозеландец, и без того немногословный, полностью сосредоточился на ходьбе. Он норовил вырваться вперед, так что я, запыхавшись, снова и снова прибавлял шаг. По дороге мы перекинулись лишь парой слов.

Тропа вывела из леса на открытый луг. Впереди мы услышали стук копыт. Пастухи, подумал я: они частенько в горах ездят верхом. И тут же раздались смех и какое-то восклицание на немецком. Прямо на нас из темноты выехали двое всадников.

– У меня нет пистолета, – прошептал я Сандерсу. – А у тебя?

– Я знаю, – сказал он и достал свой.

Он встал на пути у всадников, готовый выпустить всю обойму им в животы, как только они приблизятся. Но тут за двумя передними фигурами показались еще пять. Я затаил дыхание. Сандерс опустил руки по швам. Первые немцы проехали мимо нас и остановились, поджидая остальных.

– Buona sera, – промычал я, и мы с Сандерсом двинулись дальше.

Один из немцев отозвался на корявом итальянском:

– Strada per Alberona?

Я продолжал бормотать что-то неразборчивое, изображая грубый местный диалект, свистом подозвал белого пса, игравшего впереди, и, сгорбившись, пошел дальше. Немец отпустил какую-то шутку про тупую деревенщину, какое-то время они глазели на нас, обернувшись в седлах, а потом, не говоря ни слова, уехали. Стук копыт и скрип седел стихли вдали. Опасность миновала, мы вновь остались одни среди пустынных гор. После темной травы тропа казалась чуть ли не белой; стояла ошеломляющая тишина.

– Это были немцы, – сказал наш проводник, когда мы нагнали его.

– Так точно. Твой пес нас спас, – ответил я.

И больше не проронив ни слова, мы добрались до конца подъема: путь был свободен. Кроме обрыва, на котором увязли наши джипы, никаких препятствий не предвиделось.

Стоя на косогоре, мы вглядывались в густую темноту, пока не увидели на огромном расстоянии тусклый луч света – в далекой долине по дороге ехал автомобиль. Возвращаясь к джипам, мы мысленно настроились в любой момент услышать хлопки выстрелов, возвещающие о столкновении с конным патрулем. Я ничем не мог помочь своим людям, но не переживал: уж они-то не такие дураки, чтобы ходить без оружия.

Мы вернулись к обрыву и узнали, что немецкий патруль туда не добрался. Но дело продвигалось тяжело, перекопанная земля оказалась слишком влажной, и первый же джип немедленно завяз. Мы трудились большую часть ночи, пока я не приказал возвращаться.

Наше чудесное спасение от немецких всадников я не обсуждал с Сандерсом день или два: значение этого маленького эпизода прояснилось далеко не сразу. После него между нами возникла особенная связь. Мы не просто вместе пережили опасность, а действовали с молчаливым взаимопониманием: он одновременно со мной осознал, что не нужно стрелять по двум всадникам, когда сзади подъезжают еще пятеро, опустил руку, будто по моему приказу, и тут же, без малейшей заминки, поддержал мою попытку изобразить пастуха, который направляется куда-то по делам со своим псом. Мы, не задумываясь, читали мысли друг друга.

Я рассказал обо всем Кэмерону – как умудрился снабдить своих людей пистолетами, карабинами, томмиганами, гранатами, кинжалами и дубинками, а сам напоролся на немцев, не имея в кармане даже перочинного ножа. Но рассудительный шотландец не впечатлился.

– Все хорошо, что хорошо кончается, разве нет? – ответил он. – Будь вы вооружены, вы, может быть, и семи немцев не испугались бы. И чем бы тогда все кончилось? Пускай это будет всем нам предупреждением на будущее: не оставляй пистолет в джипе, если куда-то уходишь.

Джок Кэмерон слишком хорошо меня знал: впоследствии я включал эту историю в свои бесчисленные лекции о вреде самоуверенности.

Инженер очень огорчился. Я приободрил его, сказав, что всему виной разразившийся прошлой ночью ливень. Он посоветовал мне несколько мест южнее, где можно попробовать взобраться в горы, и отправился восвояси, оставив мне план Альбероны. Я и не надеялся когда-либо снова его встретить, но уже на следующий день мы вместе бурно пировали в результате обстоятельств, о которых я сейчас расскажу.

Мы отправились на юг проселками по ничейной полосе у подножия холмов. В деревеньке близ Трои местные мне рассказали, что утром тут проезжали британские броневики. Немного порыскав по лесу, мы обнаружили их лагерь. Это был канадский бронеполк, веселые парни, передовой отряд своей дивизии. Их командир тут же поделился со мной информацией о ситуации в горах. Для моих планов она оказалась удручающей: дивизия повсеместно вступала в бой с противником, заставляя его отходить. Присмотренный мною открытый фланг схлопывался на глазах.

За выпивкой в палатке офицерского собрания полковник между делом обронил, что на завтра перед ним поставлена задача захватить деревню Альберона. Я сообщил, что знаю это место и был там буквально утром. Полковник с удивлением посмотрел на меня:

– Как это? Разве ее не удерживает противник?

– Еще как удерживает. Давайте я покажу вам, как выглядят их позиции, – ответил я и достал из кармана великолепный план, начерченный кадастровым инженером.

Полковник смотрел с подозрением. Даже самый храбрый человек (а полковник был и смел, и мудр) будет чувствовать себя неуютно в компании безумца. Я понял, что мне нужно немного рассказать о себе и о сути деятельности PPA, но полного успеха не достиг. Боюсь, что я был не до конца честен и не раскрыл всех своих источников. Вдруг меня осенило, что было бы неплохо завтра увязаться с канадцами и разок поучаствовать в обычном бою. Идея тут же меня захватила, и я предложил провести полк через горы в деревню сверху, так сказать, с черного хода, поскольку парадный (главную дорогу) штурмовать бесполезно: там нас встретят взорванный мост и пулеметные гнезда в узкой теснине.

– Отсюда, – я показал маршрут на плане.

Полковник сомневался, но, как человек решительный, сказал:

– Хорошо, ведите, но сначала поедем по главной дороге. Если мост взорвут, то посмотрим.

Следующим утром, к сожалению, мы опоздали к месту сбора на пять минут и не могли нагнать головные машины, пока колонна не остановилась на последнем повороте перед тесниной. Мы поравнялись с броневиком полковника, и командир с улыбкой сказал:

– А, вот и вы. Вставайте за первым взводом роты «B». Они пойдут первыми.

И мы устремились вперед, один за другим, по узкой дороге. Чем дальше мы продвигались, тем глубже становилась теснина. Проехав триста метров, мы остановились – немецкие пулеметы в кустах на высоком левом берегу, там, где их обозначил инженер, ударили по колонне. Кэмерон оглядел крутой склон и, вычислив одну из позиций по сбитым вражеским огнем веткам, аккуратно навел на нее свой пулемет Браунинга и методично дал несколько очередей. Я поставил задачи другим джипам и добрался до передового броневика, который, естественно, остановился на крутом берегу перед взорванным мостом. Связавшись по рации с хвостом колонны, мы получили приказ отступать. Я вернулся к своему джипу и стал ждать, пока сзади рассосется пробка. Броневики неуклюже разворачивались на узкой дороге. Их пушки BSA невозможно было задрать достаточно высоко, чтобы бить по вражеским позициям, поэтому ответный огонь они вели из слабеньких пулеметов Bren, которые к тому же крепились на башнях, поэтому их стрелки были защищены не лучше, чем мы в джипах. В небесной синеве вдруг появились три американских истребителя, мы с интересом наблюдали за их пируэтами. Неожиданно они спикировали прямо на нас и прошили колонну очередями. На переднем броневике упал раненный в бедро боец. Товарищи сняли его с башни и потащили в дренажную трубу под дорогой. Кэмерон указал на самолеты, потом на свой пулемет и спросил:

– Как вернутся, мы?..

Я кивнул и передал указания по цепочке. Самолеты пошли на второй заход, и мы открыли по ним огонь трассерами, в десять орудий сразу. Они тут же скрылись и больше нас не беспокоили.

Немцы переключили внимание с передовых броневиков на наши джипы, вокруг свистели пули и разлеталась выбитая выстрелами скальная крошка. У Кэмерона заклинило пулемет: он дернул затвор, снова нажал на гашетку и, когда ничего не произошло, не стал пытаться снова, а как ни в чем не бывало взялся за починку механизма. Он неторопливо работал под плотным огнем с веселой улыбочкой, насвистывая один из своих диких шотландских мотивов, педантично выкладывал на капот деталь за деталью, а вверх даже не глядел. Грубое румяное лицо не выражало ни малейшей озабоченности. В дренажной трубе стонал человек – спустившись к нему, я увидел, что он истекает кровью. Я принес из своего джипа аптечку.

– Вы сделаете ему укол, сэр? – произнес чей-то голос.

Я с удивлением обернулся, поскольку совершенно отвык, чтобы меня так называли (мои бойцы обращались ко мне «Попски» или «Шкипер»). На обочине, уставившись на меня, сидели двое канадцев.

– Недурная идея, – ответил я и вколол раненому две инъекции морфия.

Кэмерон перебрал пулемет, проверил его и поднял голову в поисках цели. В прошлом он охотился на оленей и ловко подмечал мелкие детали. На этот раз он разглядел второе пулеметное гнездо, выше и правее первого. Судя по всему, еще одна очередь Кэмерона достигла цели, потому что больше по нам не стреляли.

Тем временем сзади рассосалась пробка. Сандерс развернул свой джип и дал газу, мы последовали за ним к штабу роты, который располагался на перекрестке в полутора километрах позади. Отсюда дорога, о которой я говорил с самого начала, вела через виноградники по склону и за косогором выходила на шоссе, по которому можно было попасть в Альберону с тыла. Судя по плану инженера, там, в углу кладбища, находилась мелкокалиберная противотанковая пушка, но оставалось пространство для маневра.

Я спросил у командира роты, сопроводит ли кто-то наши джипы; он выделил четыре разведывательные машины, и мы выдвинулись. Мы рванули прямо в гору, так что по пути пришлось останавливаться, чтобы остудить двигатели. Тут более медленные разведывательные машины обогнали нас, и я удивился, как резво они взбираются наверх. С их помощью мы преодолели подъем, взяли кладбище в клещи и подавили позицию, прежде чем пушка сделала хоть один выстрел. Затем помчались к деревне, которая теперь лежала перед нами как на ладони. Увидев, что мы зашли им в тыл, немцы бросили позиции и бежали, оставалось только их окружить. Вскоре, поднимая клубы пыли, тем же путем, что и мы с разведывательными машинами, подъехала вся рота, и битва за Альберону завершилась. Мы обошлись без потерь, не считая пробоин от пуль в джипах – экипажи хвастались друг перед другом, у кого больше.

Лагерь мы разбили на кладбище: высокая стена и ворота позволяли создать здесь надежную оборонительную позицию, а я устроил себе роскошную постель на мраморной плите в одном из склепов.

Однако, прежде чем отправиться спать, мы вновь доехали до городка, улицы которого заполонили ликующие жители. Кадастровый инженер был всеобщим героем, и я публично провозгласил его освободителем Альбероны. Все закончилось ровно так, как и должно было, – шумным застольем, масштаб которого поразил канадских офицеров.

Рано утром на следующий день мы через горы двинулись к Сан-Бартоломео-ин-Гальдо. Накануне вечером мне удалось дозвониться до местного телефониста, который сообщил, что в городе еще остаются немногочисленные немцы, но в основном они отступают через долину; он отметил, что там движутся танки. Трава стала скользкой от дождя, и на спуске из города машины шли юзом. Мы обменялись несколькими очередями с немцами, а ночь провели на скотобойне. Пеший дозор отправился в долину, чтобы разузнать про танки. Выяснилось, что вся эта бронетехника тоже относится к 16-й танковой дивизии. Я тщательно указал в донесении ее количество и опознавательные знаки. С утра по нам открыла огонь немецкая полевая артиллерия.

Получив от Боба Юнни сообщение, что он свою задачу выполнил и ожидает нового задания, я позвал его присоединиться к нам в Сан-Бартоломео. Несколько дней мы вместе курсировали вдоль линии фронта, пытаясь найти в ней лазейку, но безрезультатно: немцы тут основательно вросли в землю. Затем мы разделились: Боб со своим патрулем отправился на север, а я – на юг. Поиски продолжались.

У Мояно мы столкнулись с немецким арьергардом, а потом тринадцать километров тащились пешком, обезвреживая расставленные противником мины. Проехав еще восемь километров до Песколамацци, на окраине города мы встретили растянувшуюся на полтора километра колонну американской пехоты. Солдаты шли гуськом с оружием наизготовку, ожидая, что в любой момент начнется бой. Бледные лица пехотинцев потеряли всякое выражение из-за невзгод и тоски по дому. Я остановил одного из офицеров и, надеясь его ободрить, сообщил, что последнего немца встретил за двадцать километров отсюда. Он взглянул на меня с подозрительным недоверием и зашагал дальше.

Меня поразило, что силы этих несчастных солдат расходуют так бессмысленно, и я поспешил в их штаб в Беневенто, чтобы рассказать, где на самом деле находится враг. Штабные офицеры, такие же осунувшиеся и изнуренные, как солдаты, вежливо меня выслушали и даже постарались скрыть свою убежденность в безосновательности моих заявлений. Очевидно, они решили, что у меня не все дома. Я подумал то же самое о них, и расстались мы добрыми друзьями.

В Беневенто я впервые увидел, как выглядит город после бомбардировки: с противоположного берега реки открывались одни лишь обгорелые развалины. Меня удивило, что мы сотворили такое с городом, жители которого настроены к нам абсолютно лояльно. Тогда я списал это на ошибку и решил обязательно выяснить обстоятельства, которые к ней привели.

Из Беневенто мы вновь повернули на север, к Бояно и Винкьятуро, где вновь встретились с Канадской дивизией, которой временно командовал наш приятель по битве за Альберону подполковник Хардинг. Когда я связался со штабом, мне заодно сообщили, что Хардинг награжден орденом «За выдающиеся заслуги». В тот же день я отыскал его на передовой, передал ему эту хорошую новость и подарил бутылку виски. Это совпадение (второе после истории под Альбероной) создало у него ложное впечатление, будто мои источники информации поистине безграничны.

Здесь, вдоль восточных предгорий гряды Матезе, у немцев опять образовался незащищенный фланг. Если бы джипы смогли перевалить через эти горы, мы бы снова оказались в спокойной атмосфере вражеского тыла. Первую попытку мы совершили к югу от Бояно, но там посреди широкого поля нас сразу обстреляла дальнобойная немецкая артиллерия. Пришлось залечь где попало, ожидая, пока переполох уляжется. Прямо посреди разрывов к нам из своего дома пробрался старик-крестьянин. Он встал надо мной, то ли желая поговорить, то ли просто что-то бормоча про себя.

– Сэр, я бы с радостью пригласил вас в свой дом и угостил обедом и бутылкой вина, – расслышал я. – Но не могу этого сделать. Немцы, эти сволочи, обобрали меня до нитки. Забрали все вино и зарезали свинью, ублюдки.

Было что-то безнадежно комичное в старике, который горевал о вине и хряке, но даже не пригибался, хотя вокруг выли снаряды, и я не сдержал улыбки. Это его обидело:

– Вы смеетесь, сэр, но тут нет ничего смешного. Мой дом разграбили убийцы.

Я извинился за свое поведение и сказал как можно мягче, чтобы донести до него свою мысль:

– Поверьте, сейчас в любой момент вы рискуете лишиться гораздо большего, чем свиньи́, – всего дома, а то и всей жизни. Пожалуйста, лягте на землю. Мне страшно смотреть, как вы стоите под обстрелом.

Но старик остался безразличен к моим словам, он развернулся и побрел назад, продолжая рассуждать про свиней и вино.

Первый подход к гряде Матезе оказался провальным: горы вздымались отвесной стеной. Следующую попытку мы предприняли южнее, в деревне Гуардиарджа, расположенной высоко в горах, всего на четыреста пятьдесят метров ниже вершин. Местный врач, по совместительству геолог-любитель, пообещал показать нам, как пробраться наверх.

– Я знаю, что такое джипы, – сказал он. – Они проедут где угодно. И я знаю каждый сантиметр этих гор.

Мы договорились встретиться с ним на следующий день, а вечер я провел за ужином в странной компании людей, которых фашистское правительство почему-то не отправило в концлагерь, а сослало в эту отдаленную деревню: пожилая пара югославов и кем-то приходящаяся им девушка лет двадцати, четверо евреев и еще три человека, которых мне не представили. Они говорили на нескольких языках, чаще всего по-французски, и за свою жизнь много где побывали. Удивительно, но, судя по всему, денег у них хватало, поскольку жили они все вместе в ветхом особняке с сохранившимися элементами роскоши. Ужин был прекрасен, напитки разнообразны и изобильны, атмосфера двусмысленна, наряды слишком элегантны, а настроение на грани истерики. Мы быстро и сильно напились. Посреди ужина девушка, которую усадили рядом со мной, рассмеявшись, обратила мое внимание на то, что под платьем на ней больше ничего не надето. Затем она внезапно запрокинула голову и величественно блеванула, после чего сразу провалилась в пьяный сон.

Следующие три дня мы провели с врачом-геологом: поднимались в горы, где объезжали валуны размером с дом и искали проходы в каменных стенах. Мы столкнулись со множеством мелких поломок и наконец пришли к выводу, что либо врач существенно переоценил возможности наших джипов, либо нам не хватало смекалки для покорения Матезе. Признав временное фиаско, мы тронулись обратно.

Глава IV

Новобранцы

Канери перенес нашу базу в Лучеру, и там собралась вся PPA. Боб Юнни в своих попытках перейти фронт на северном участке преуспел ничуть не больше меня: продвижению по дорогам помешали разрушения, а по обходным путям – погода. Стоило дождю затянуться хотя бы на полчаса, как даже относительно пологий травяной склон превращался в непреодолимое препятствие: не имея сцепления со скользкой поверхностью, колеса буксовали, сдирали дерн и растирали жирную глину в жидкую грязь. Несколько часов ясного неба, конечно, исправляли дело, но до самого апреля солнечный свет в горах оставался редкостью. К началу ноября погода, горный ландшафт и усилившееся сопротивление противника заморозили фронт. Немцы собрали почти двадцать дивизий и теперь крепко удерживали позиции, протянувшиеся практически через всю Италию: от реки Волтурно на Тирренском побережье до реки Сангро на побережье Адриатики.

А ведь два месяца после высадки в Таранто неустойчивость фронта и сухая погода обеспечивали нам отличные возможности доставлять немцам неудобства прямо на их территории. Но теперь становилось очевидно: легкие времена прошли. Дальше наша работа станет гораздо тяжелее, чем была когда-либо в Италии или в пустыне.

Меня не оставляла уверенность, что мы все равно перехитрим немцев, но, пока мы не придумали новых трюков, подходящих для новых условий войны, стоило на время отправиться в тыл, удобно там устроиться и как следует пораскинуть мозгами. Я слегка опасался, что командование 8-й армии отвергнет такой подход и постарается загрузить нас какой-нибудь рутинной работой (совершенно не подходящей PPA), но беспокойство оказалось излишним. Начальник штаба 8-й армии генерал-майор де Гинган, судя по всему, пришел к тем же выводам, что и я, но, как человек хороших манер, не собирался навязывать мне какое-либо решение. Через несколько дней после моего возвращения он связался со мной и поинтересовался планами. Я ответил, что, если только погода не улучшится, возможности пересечь линию фронта по земле не предвидится и, говоря по совести, при нынешнем стабильном состоянии фронта мы не смогли бы сделать ничего полезного, даже проникнув во вражеский тыл по воздуху или морем (знай я тогда, что в Италии разворачивается партизанское движение, – может быть, ответил бы по-другому).

Тогда де Гинган предложил мне отвести отряд в тыл и воспользоваться передышкой, которую нам дарит затишье: прежде всего чтобы получить увеличенный боезапас, выделенный для PPA, а затем набрать, снарядить и обучить дополнительный штат. Я согласился с его планом, не упомянув, что мои люди без дела быстро начинают хандрить и придется идти на разные ухищрения, чтобы сохранить их хорошее настроение и бодрость духа. Это сугубо моя зона ответственности, и нельзя было рассчитывать, что де Гинган изменит ход войны ради моего удобства. Даже в самые тяжелые наши периоды кто-то из бойцов считал, что получает недостаточную нагрузку, или находил задачи слишком простыми и не соответствующими нашему уровню. Вовсе не всегда они держали эти соображения при себе. Юнни, Кертис, О’Лири, Портер, Коукс, Кэмерон, Оуэн и Сандерс, как я понимаю теперь, постоянно намекали, что у них недостаточно возможностей для реализации их дерзких амбиций. Канери смотрел на вещи более трезво, поскольку ближе других общался со мной, обладал более полной информацией о положении дел и, как француз, стремился подходить к делу рационально. Меня самого хандра тоже не обходила стороной: как многие из нас, конец войны я встретил с ощущением, будто мы недовоевали.

Боб Юнни обеспечил нам расположение на семи виллах вдоль берега Адриатического моря севернее Бари, в Бишелье, и мы перебрались туда в середине ноября 1943 года.

Вместе с Канери я сел разрабатывать новое штатное расписание. Давно определив для себя верхний предел численности PPA, сто двадцать человек, я не видел смысла превышать его, поскольку мне хотелось знать все о каждом бойце (характер, способности, прошлый опыт, послужной список) и отслеживать, как он меняется под влиянием товарищей. А мой мозг не способен удерживать такой объем информации больше чем о ста двадцати людях одновременно. Только так можно было поддерживать высокие стандарты индивидуальной подготовки и обеспечить надлежащее качество командной работы. Было бы абсурдно создавать подразделение спецназа, в котором не все бойцы были подготовлены на самом высоком уровне. Более того, наш raison d’être заключался именно в том, что мы добивались результатов, непропорциональных нашей численности, то есть достигали успеха не за счет количества, а за счет качества и опыта наших бойцов. В случае, если кому-то покажется, будто больший отряд сможет выполнить больший объем работы, то пожалуйста, пусть другие соединения пойдут нашим путем и возьмут часть трудов на себя (мы будем только рады), а сами сохраним свою гибкость и свободу. Большие числа меня никогда не интересовали: гораздо лучше стремиться к совершенству на скромном участке, где мы – первопроходцы.

Юнни и Канери разделяли эту точку зрения. Собираясь вместе, мы, в основном, очень подробно обсуждали наших бойцов: состав патрулей, повышения и увольнения, тренировки, проверку новичков. Два моих друга знали всех ребят не хуже меня, и, по сути, мы втроем руководили PPA, словно семейным бизнесом. Я оставил за собой обязанности по набору новобранцев. Тут, конечно, возникали неудобства, поскольку заниматься вербовкой я мог только в свободное от планирования операций и участия в них время. Не то чтобы я не доверял мнению товарищей, но обнаружилось, что их суждения иногда резко расходятся с моими, так что единственным возможным способом развивать PPA в том направлении, которое соответствовало моему видению, был личный отбор людей. Юнни, как мне казалось, слишком поддавался мимолетному настроению, а вот Канери, напротив, совсем не доверял интуиции и судил о человеке только по записям в личном деле.

В декабре мы с Канери полетели в Алжир, чтобы представить свой план организационно-штатному управлению. Как мне рассказали в штабе группы армий, местная свирепая комиссия безжалостно сокращает все запросы на расширение штата или вовсе отклоняет их, если сочтет, что требования заявителя преувеличены. Мы осторожно попросили поднять нашу численность с двадцати трех человек до семидесяти с небольшим (хотя на практике рассчитывали заметно превысить эту цифру), но эти кровожадные львы оказались милыми и разумными людьми: к моему удивлению, они отметили, что запрошенная мною численность недостаточна, особенно по части радистов и механиков (редкие птицы на рынке в тот момент), и нуждается в корректировке.

Мы вернулись с новым штатным расписанием, которое предполагало восемьдесят человек личного состава, включая шестерых офицеров, двух старших сержантов, четырех сержантов, по пять капралов и младших капралов, а также механиков, радистов, радиотехников и оружейников. Весь штат делился на четыре боевых патруля: «B», «R», «S» и «Блиц» (штабной), хозяйственное управление, отделение связи и отделение транспортного обеспечения. Чтобы восполнить необходимые кадры, мы повысили в звании несколько человек (так, Канери стал заместителем командира в должности адъютанта), после чего я занялся вербовкой недостающих бойцов.

Прошли те времена, когда приходилось рассчитывать только на смекалку: теперь мы получили полномочия вербовать добровольцев во всех подразделениях Центральной средиземноморской группировки – теоретически каждому командиру предписывалось отпустить любого солдата, который пожелает присоединиться к нам и получит мое одобрение. На практике таким диктаторским способом из боевых частей я не забрал ни одного человека. Было бы нечестно так себя вести, да и не хотелось портить отношения с другими командирами – с ними имело смысл оставаться на дружеской ноге. Как и раньше, люди из передовых чaстей поступали к нам только после достижения джентльменского соглашения с их начальством. С тыловыми частями я действовал менее обходительно, но все равно главным образом находил пополнение на распределительных пунктах, которые недавно перенесли в Италию из Африки и с Ближнего Востока. Там попадалось немало бойцов, повоевавших в рядах 8-й или 1-й армии. В те дни я получил еще одну привилегию: моим людям, ушедшим в отпуск или попавшим в госпиталь, впоследствии надлежало вернуться ко мне. Так что нам не грозил отток опытных кадров – беда всех обычных подразделений и постоянная головная боль любого ротного или батальонного командира, который в любой момент рискует лишиться тщательно отобранных бойцов из-за легкого недуга или очередного отпуска.

Я связался с недавно созданным учебным центром под Таранто и попросил набрать добровольцев на службу в «спецподразделении PPA». Уже через неделю я рассчитывал провести с ними собеседование. Из соображений секретности конкретных требований к кандидатам не называлось (кроме хорошей физподготовки, навыков вождения и, по возможности, боевого опыта). В любом случае через учебный центр проходил огромный контингент и офицеры располагали лишь скудными сведениями о бойцах. Когда я туда приехал, то выяснилось, что желание служить у меня изъявили сто тридцать человек. Я собрал их в оливковой роще и выступил перед ними, говоря так громко, как только мог:

– Я командую секретным подразделением, большинство из вас о нем раньше никогда не слышали. Понимаю, что в основном вы записались ко мне из любопытства и из-за скуки, царящей в учебном центре. Но, возможно, до кого-то доходили слухи о нас, так вот, прежде чем продолжить, хочу заверить вас: все, что вы слышали, – вранье! Мы не носились по улицам Рима, похищая на каждом углу немецких генералов, мы не спускались с джипами на парашютах прямо в лагеря военнопленных на территории Германии. Я не чокнутый польский миллионер. Мы не получаем тройное жалованье… вообще-то поступившие к нам лишаются званий и, соответственно, теряют в деньгах. Солдатам и сержантам в увольнительных не дозволяется одеваться как офицерам и носить галстук. Из соображений секретности я не могу сообщить вам о моем отряде всего, что вам было бы неплохо знать для принятия решения. Но скажу главное: в основном мы работаем за линией фронта, это не то чтобы неудобно, но очень, очень утомительно. Большую часть времени мы выжидаем и скрываемся, часто приходится быстро отступать. В нашем деле требуется много терпения, а еще нужны крепкие нервы. Конечно, мы рискуем, но уж это, думаю, никого здесь не пугает. Хочу, однако, чтобы вы понимали: если кого-то из нас ранят, ему придется плохо. Ни медиков, ни возможности быстро добраться до госпиталя у нас нет. Я знавал очень храбрых людей, которые никогда не теряли духа в обычном бою и все же не вынесли напряжения, которого требуют наши операции. Никого не могу обвинить, если такая жизнь ему не по нутру. Но прошу, чтобы те, кто понял, что служба у нас ему не подходит, себя не насиловали. Те, кто хочет отозвать свою заявку, прошу выйти из строя!

Поначалу никто не шелохнулся. Я немного надавил – два-три человека, преодолев смущение, вышли из строя, за ними последовали еще три десятка усомнившихся.

Завершив предварительный отсев, я сообщил оставшимся девяноста с чем-то кандидатам, что люди, которых я отберу, сначала проходят подготовку, затем проверяются в деле на боевом выходе и только потом становятся полноправными членами PPA. В этот период, да и позже, каждый может быть уволен в любой момент, если я сочту это нужным, «и тут ничего зазорного». И наоборот, всех, кто по каким-то причинам сам захочет покинуть PPA, отпустят при первой же возможности.

Затем, сидя за столом в палатке, я провел собеседования лично с каждым кандидатом. Записав имя, прежние места службы, данные о навыках вождения и обращения с оружием, я откладывал блокнот и переходил к разговору. Дав человеку время освоиться, поскольку поначалу даже лучшие кандидаты и те, кто больше всех рвался к нам, часто волновались и с трудом связывали слова, я спрашивал:

– Почему вы хотите у нас служить?

Все ответы можно было разделить на четыре типа. Многие не находили нужных слов и выдавали что-то вроде: «Это мой шанс продолжить службу», «Не люблю сидеть сложа руки, пока другие дерутся», «Я ничего толком не умею, но хотел бы попробовать себя в чем-то трудном». Такие ответы мне нравились больше всего.

Некоторые давали высокопарные и заискивающие ответы, после которых я сразу обрывал беседу: «Душа моя просит истинных приключений», «Ненавижу немцев!», «Почту за великую честь служить под началом такого выдающегося командира, как вы, сэр».

Кто-то сурово огрызался: «Меня все достало в этом учебном лагере». Слабоватая причина, на мой вкус, но вот Ронни Коукс, тридцатилетний водитель из войск связи и один из лучших моих новобранцев, ответил именно так. В его словах звучала такая ярость и он сопроводил их столь витиеватой бранью, что я тут же его принял и впоследствии ни разу не жалел о своем решении.

Наконец, получал я и откровенно странные ответы: «Потому что я не поладил с гвардейскими офицерами в подразделении коммандос», «Хочу выучить итальянский», «Мой дед был адмиралом». Таких я тоже обычно сразу же разворачивал, хотя парня, затаившего злобу на гвардейцев, все-таки взял. Он оказался вполне толковым.

На этом заканчивалась предварительная часть, и, если кандидат казался достойным, мы переходили к основной программе. Я рассказывал о какой-нибудь из наших операций или о какой-нибудь неудаче вроде встречи с немецким конным патрулем под Альбероной, показывал карты, описывал проблемы с перемещением и снабжением. Я говорил, ожидая комментариев и вопросов: исходя из реакции собеседника, я составлял представление о его личности. Если реакция отсутствовала, разговор заканчивался: человек без воображения точно не будет нам полезен, какими бы достоинствами он ни обладал. Мне нравились эти собеседования: они требовали особой гибкости ума, поскольку я не мог уделить каждому кандидату много времени. Примерно с половиной отобранных людей я не ошибся, а вот сколько подходящих кандидатов в спешке отсеял, сказать невозможно.

На третий день я опросил всех и закончил отбор. Из ста кандидатов были отобраны пятнадцать, семь из них в итоге задержались в PPA надолго. Хороший улов и показатель выше среднего: за все время у нас не задерживалось больше 3,5 % от тех людей, что прошли собеседования. Слишком привередливым я себя не считал: к примеру, любой человек в PPA по определению должен был быть отличным водителем. И даже у лучших все равно уходило четыре-пять месяцев, чтобы достичь уровня акробатического мастерства, необходимого, чтобы провести джип по горам и через реки, по топям и снегу. Весь успех в нашем деле зависел от того, сумеем ли мы доставить тяжеловооруженные джипы в самые непредсказуемые места. Компромиссы здесь были невозможны. Кроме того, наши люди должны были обладать топографической интуицией и уметь находить дорогу в темноте. Из всех кандидатов, прошедших этот строгий отсев, далее требовалось отобрать подходящих по характеру: смелых, умных, терпеливых, хладнокровных, изобретательных и решительных. Но даже если кто-то из этих бедняг вдруг оказывался ангелом всех необходимых добродетелей, это было еще не все: ему предстояло ужиться с гонором и шуточками остальных четырнадцати членов патруля, которые считали себя лучшими солдатами во всей армии и соглашались принимать новичков только на своих условиях.

Большинство из наших бойцов получили среднее образование, никто не учился в частной школе или в университете. Все, кроме двоих-троих, принадлежали к рабочему классу, в основном были горожанами; по политическим взглядам разнились от тори до коммунистов (и только для последних политические убеждения по-настоящему что-то значили); что касается вероисповедания, которое обязательно указывалось в документах, то большинство принадлежали к англиканской церкви, а за ними в порядке убывания шли католики, пресвитерианцы, методисты и баптисты, один иудей и один атеист; однако никто из них, насколько я заметил, не отличался сколько-нибудь сильным религиозным рвением и ни в поведении, ни в разговорах никто ни разу не выказал какого-либо интереса к вопросам веры. Дело было не в невежестве – то или иное религиозное воспитание получили все, – просто вопросы веры наших бойцов совершенно не заботили. В сущности, их даже нельзя было назвать христианами.

Нам не требовалась религия, чтобы оставаться приличными людьми даже в разгар насилия и вседозволенности войны: мы не насиловали женщин, никого не пытали, грабили умеренно и только тех, от кого не сильно убудет, пили тоже умеренно (по солдатским меркам), старались не распускать руки, распутничали только в достойных заведениях и по возможности заботились о залетевших девицах.

Разумеется, мы не бросали товарищей в беде, досконально выполняли свои обязанности, заботились о соратниках, достойно относились к врагам (в лице пленных, которых брали) и расставались с жизнью без лишнего пафоса. Наше поведение диктовал викторианский идеал джентльмена, который с течением лет простые люди переняли от класса, его создавшего (но давно выбросившего на помойку), – и приняли как само собой разумеющуюся манеру поведения. Конечно, проступки случались постоянно, в основном формального характера, и мне приходилось за них наказывать, но люди всегда сами следили за тем, чтобы не водилось краж, вранья, ссор, неуважения, издевательств, трусости, халтуры и вообще ничего из тех не имеющих конкретного названия преступлений, которые подпадают под определение «подвести своих». Усилия, которые я прилагал, отбирая нужных нам людей и отсеивая негодных, окупились сполна.

К концу декабря после еще нескольких вербовочных выездов наша численность слегка превысила обозначенную в штатном расписании, и Боб Юнни занялся подготовкой новичков. В последние дни войны в нашем формировании, не считая новобранцев, проходивших обучение, числилось 119 человек.

Сержант Уотерсон так и не восстановил свой боевой дух. Он бы пригодился нам на штабной работе или при обучении новичков, но теперь чувствовал себя неловко из-за того, что не мог драться, и попросил об отставке. Я отпустил его.

Двоих русских, Ивана и Николая, я освободил от боевых рейдов, считая, что они и так хлебнули достаточно. К тому же, попади они в плен к немцам, их участь была бы незавидной, поэтому я счел несправедливым подвергать их большей опасности, чем остальных. Николай стал поваром и отменно нас кормил, Иван обслуживал меня, когда я бывал в нашем штабе, а также выполнял множество других обязанностей. Оба научились говорить по-итальянски (а вот английским так и не овладели), работали целыми днями и никогда не терялись. Однажды у них кончились дрова, и они свалили дерево, подорвав его гелигнитовыми шашками. Неизменно улыбчивые балагуры, они стали любимцами всей PPA. Мы гордились их силой и выдающимися подвигами, например способностью за раз выхлебать девять литров вина.

Не знаю, почему британцев считают неспособными к языкам. К нашим это точно не относилось: итальянский все освоили за какие-то несколько месяцев. Грамматика, конечно, иногда бывала чудовищной, но все равно они могли поговорить на темы далеко за пределами бытовых. После года, проведенного в Италии, я мог выбрать наугад любого из своих людей, отправить его в ближайшую деревню со сложным посланием для командира партизан и быть уверенным, что он принесет точный и полный ответ.

С отбором командиров дело обстояло хуже. Похоже, наша часть испытывала роковое влечение к тому типу офицеров, который Билл Стирлинг назвал «буфетными гангстерами». Дело всерьез затруднялось из-за правила, которого я придерживался: любой офицер-новичок у нас отказывался от всех званий военного времени. Младшие чины с легким сердцем отказывались от лычек, а вот офицеры за свой ранг цеплялись: дослужившись до временного звания капитана или майора, они не хотели терять статус. В любом случае большинство искало гарантий быстрого повышения, чего я посулить не мог, поскольку у меня в принципе были только лейтенантские вакансии. Большинство же лейтенантов, изъявивших желание служить у нас, оказывались просто мальчишками-дураками или отличались каким-то явным изъяном: кто-то беспробудно пил, у кого-то были провалы в памяти, кто-то страдал галлюцинациями. Юнни считал, что я установил слишком высокие стандарты, но, если наши сержанты справлялись с делом лучше, чем большинство армейских майоров, как я мог поставить командовать ими лейтенанта-молокососа?

Групповое фото бойцов PPA в освобожденном итальянском городе

Разумные и толковые офицеры, в которых я нуждался, несомненно существовали, но все служили в боевых частях, где чувствовали себя вполне комфортно, да и командиры их подразделений, разумеется, внимательно следили, чтобы у ценных кадров не возникло желания перебраться в другое место. А распределительные центры кишели тысячами остолопов, которые прошли офицерские курсы, но ни к какому делу не годились. Они и сами не хотели работать и уж точно не рвались в бой, мечтали о штабных должностях и продвижении по службе; или, если не хватало нужных связей, довольствовались должностью коменданта города или работой в военном правительстве союзных сил на оккупированных территориях, которая сулила комфортное жилье, услужливую подружку и приличный навар с черного рынка. Корень всех зол таился в принципе отбора на офицерские курсы. В первые дни войны в армии процветал такой снобизм, что обычный сержант, не учившийся в хорошей школе и не принадлежавший к среднему классу, боялся подавать туда заявление. «Я никогда не буду чувствовать себя своим в офицерском собрании», – думал он и навсегда оставался при своем звании. А вот щенки, вышедшие из школ, где усвоили главное знание: успех ждет того, кто умеет дергать за ниточки, – невежды, лентяи, корыстолюбцы, эгоисты без гордости и амбиций, понятия не имевшие, что такое ответственность, совесть и честь, – шли бесконечным потоком, отпускали тонкие усики, пихали платки за обшлаг кителя и вступали в жаркую борьбу за теплые местечки.

Три офицера, которых я заполучил в то время, не имели ничего общего с этой отвратительной массой: Рив-Уокер, горный инженер из Южной Африки, Риквуд, британский танкист, и странный тип по имени Дик Талберт, невысокий уродливый мужчина, неряшливый и лохматый, с живым умным лицом. Дипломированный инженер, блестящий математик, хороший музыкант, он понимал, что к чему, обладал светлым умом и очень хотел добиться успеха в PPA. До нас Талберт служил в спецназе на Ближнем Востоке и, хотя ему уже перевалило за тридцать, все еще оставался лейтенантом, объясняя это тем, что никогда не стремился к продвижению и всегда выбирал себе работу по вкусу. Через несколько дней я назначил его командовать только что сформированным патрулем «S», где он тут же завоевал симпатии подчиненных. Во время тренировочного похода по южной Италии меня удивило, с какой легкостью Дик Талберт освоил наши методы и трюки; сказать по правде, я почувствовал, что вскоре и сам чему-нибудь у него научусь. Именно таких людей мы искали: не ведомый, а настоящий лидер, который принесет новые идеи и изобретет новые методы. Кроме того, мне очень нравилось с ним беседовать: он мог говорить на самые разные темы и держался с уверенностью, которая обычно свойственна хорошо организованному уму.

Мы вернулись в Бишелье, и там Талберт собрал устройство для блокировки дифференциалов на мостах джипа, что позволяло выбираться из грязи с двукратно большей мощностью. В сочельник мы успешно испытали модифицированный джип: очень старались завязнуть, но безрезультатно. Мы скромно отметили успех, и я отправился спать – в Рождество мы собирались закатить отменный ужин для всего подразделения. Талберта долго не удавалось найти. Когда это все-таки удалось, он лежал на чердаке в состоянии ступора. Его, мертвецки пьяного, подняли и отвели вниз, он выпил пару глотков, произнес бессвязную речь, и его пришлось снова унести. Получается, что всю прошлую ночь после моего ухода он беспробудно пил до самого утра. Неприятно, конечно, но я не уделял этому инциденту большого внимания, пока следующим вечером не обнаружил, что Талберт до сих пор пьет и ни разу не протрезвел за 48 часов. На четвертый день он пришел ко мне с повинной, бурно обещал больше не пить и просил дать ему шанс. Но, как оказалось, злосчастный бедолага при всех выдающихся талантах не мог устоять перед мрачным очарованием хмельных радостей, и после нескольких срывов пришлось уволить его из PPA. Последний раз я видел его в 1945 году в Австрии на дороге: он выглядел все так же дико, носил погоны лейтенанта и искал новое место службы.

После рождественского ужина, когда все разбрелись отдохнуть, а я впал в полудрему прямо в кресле в нашей столовой, туда осторожно вошел крупный молодой парень, один из новобранцев. Он отдал честь и попросил разрешения обратиться. Его церемонная манера меня несколько удивила – обычно все, кому требовалось со мной поговорить, обходились запросто, – но я быстро сообразил, что парень, как и все наши бойцы сейчас, немного пьян, и попросил его объяснить, в чем дело.

– Дело в том, сэр, что я решил покончить с собой, – сказал он. – Но вот сегодня праздник Рождества, ребята так радостно отпраздновали его и все такие счастливые, что я задумался, уместно ли будет это сделать сегодня или лучше подождать до завтра. Может быть, сэр, вы будете так любезны и дадите мне совет?

От этой странной речи я окончательно проснулся, но не успел даже рта открыть, как парень продолжил:

– Я давно хочу умереть. Как вы знаете, я записался в SAS в Северной Африке и надеялся, что меня убьют, но они даже не участвовали в боях. Тогда я хотел выпрыгнуть из самолета без парашюта, но дверь заклинило и ничего не вышло. Из SAS меня выгнали, но я услышал о вашем подразделении, сэр, и подумал, что в PPA меня точно убьют. Я подал заявление, и вы, сэр, меня весьма любезно приняли, но, прибыв сюда, я увидел, что подразделение не сражается, и мой шанс опять упущен. Вечно так продолжаться не может, поэтому теперь я решил взорвать себя ручной гранатой. Вот она, сэр.

Он вынул из кармана гранату и, слегка покачиваясь, принялся теребить кольцо. Это меня несколько встревожило. В здании кроме нас двоих никого не было: Ивана я отпустил в увольнение повидать русских друзей в Бишелье, – а этот сумасшедший вот-вот выдернет чеку из гранаты. Я долго пытался переубедить его, не сводя глаз с его рук, но он не поддавался моим увещеваниям. Тогда я решил пойти на хитрость:

– Хорошо, Ричардс, если вы хотите лишить себя жизни в Рождество, не смею вас удерживать. Но лучше всё делать как следует. Вы же не хотите стать посмешищем для всего подразделения? Лично мне этого не хотелось бы. Я люблю, когда все делается правильно. Если эта граната у вас в руках – с нашего склада, то она, скорее всего, без запала. Вы будете выглядеть ослом, если попытаетесь убить себя такой гранатой. Дайте посмотреть.

Я протянул руку. Словно под гипнозом, он послушно отдал мне гранату. Выкрутив запал, я убрал его в карман, вернул Ричардсу безобидную игрушку, вышел на улицу и нашел Дейва Портера и Билла О’Лири, двух наших самых сильных бойцов. Ричардс не сопротивлялся и сдался с покорностью теленка. Меньше чем через шесть недель мы получили из алжирского госпиталя радиограмму, что рядовой Ричардс полностью излечился и, согласно правилу, которое предписывает всем госпиталям общего назначения после выписки отправлять военнослужащих из PPA обратно в расположение части, его при первой же возможности посадят в самолет до Бриндизи. Почему-то мы не поверили в оптимизм алжирского психиатра и предупредили военную полицию в Бриндизи и по всей Италии о прилете опасного сумасшедшего. Так у меня получилось избежать новой встречи с рядовым Ричардсом раз и навсегда.

Рив-Уокер принял патруль «S» у Талберта, а Риквуд – патруль «R» у меня самого. Об этих двоих я еще расскажу позже, хотя ни один из них не продержался у нас долго. Риквуд через полгода получил пулю в живот, потом поправился и вернулся в строй, но, по сути, уже не подходил для нашей тяжелой службы. Рив-Уокер во главе своего патруля делал стремительную карьеру, но ее оборвал запрос из Южноафриканской армии, которая решила вернуть его в одно из своих подразделений. Нам прислали несколько других офицеров, двое из которых оказались большими молодцами, но примерно тогда я решил, что мы и дальше останемся «сержантским подразделением». Так и было до самого конца войны: для сыновей аристократов работы у нас почти не находилось.

Глава V

«Гвардия»

В первых числах января 1944‐го наши четыре патруля оказались в горах, неустанно тренируясь в условиях снежной зимы. Я остался в Казерте, пытаясь проникнуть в сумрачные умы людей, планировавших высадку при Анцио. 5-я армия, частично американская, частично британская, усиленная французскими марокканцами, наступала по Италии от Неаполя, и немцы остановили ее у Гарильяно и Кассино, где горная цепь Апеннин расширяется и подходит к самому морю. Атака такой преграды в лоб обошлась бы дорогой ценой. Поэтому предполагалось высадить десант у Анцио, где горы кончались, в ста километрах от линии фронта и в пятидесяти – от Рима. От Анцио к Риму тянулись поля, бывшие болота Кампаньи, осушенные еще в античные времена, которые дальше перемежались холмами вплоть до Пизы, где высокие горы вновь подступали к самому берегу. Триста двадцать километров холмов и полей. Казалось, достаточно преодолеть горы и ущелья между Кассино и Анцио, и до северной Италии для нас не останется никаких естественных препятствий. А если оборона достаточно измотает противника, то мы спокойно поднимемся по Апеннинам, ворвемся в долину По и выйдем к подножию Альп, освободив всю Италию и подступив к пределам рейха.

Штаб 5-й армии делил с небольшим отделением общего союзного командования тысячу комнат в зловещем дворце Бурбонов, а также палатки и фургоны, расставленные в саду, – ошеломляющая расточительность в сравнении с продуманной умеренностью 8-й армии. Атмосфера в штабе царила будто у смертного одра в запустелом доме: казалось, что где-то в глубине этого тошнотворного дворца, за закрытыми дверями, медленно и долго умирает некая гнусная тварь. Седовласый генерал описывал мне бедствия своих подчиненных:

– Что может сделать несчастный американский солдат? Ни снаряжения, ни обмундирования, ничего для этой чудовищной погоды. – В его глазах стояли слезы.

Целыми днями британские и американские полковники препирались, кто из них важнее. Каждое утро я узнавал, что верх одержала новая группировка и план разрабатывается с самого начала. До высадки оставалось меньше десяти дней, а командование продолжало спорить о цели и масштабе операции. Я старался не унывать, мысленно повторяя: «Восемнадцатого, восемнадцатого на рассвете мы рванем на джипах прямо на пляж Анцио, который, как наконечник стрелы, вонзается в склоны Альбанского массива, – и свобода!» Своими мыслями я ни с кем не делился: мне хватало того, что штаб предполагал включить нас в первую волну. Высадиться в назначенное время и технично ускользнуть – вот и все, что мне было нужно. Я распланировал, чем мы займемся на двух дорогах, по которым снабжались немецкие позиции у Гарильяно и на Монте-Кассино. 8‐го числа наши отряды снаряжались в Бишелье, 10‐го я их вызвал: к вечеру, скрипя колесами на серпантинах, они добрались до меня с противоположного края Италии. 11‐го все прежние планы высадки тактической группы c бронемашинами, танками, самоходками и мотопехотой полетели в мусорную корзину. Вместо этого было решено захватить и удержать небольшой, но надежный береговой плацдарм. 12‐го вернулись к старому плану. 14‐го в результате какого-то тайного дворцового переворота контроль над операцией перехватило интендантское управление, в котором решили выбрать вариант понадежнее и сосредоточиться на постепенном расширении плацдарма. 16‐го я добился от изможденного полковника нашего предписания на погрузку. 17‐го на рассвете, при поверке перед выездом в неапольский порт, по радио мне сообщили, что наше участие в высадке отменяется. Тем же вечером ударная группа отплыла без нас, высадилась на рассвете на пустынный пляж и еще два дня дожидалась противника.

Они упустили момент и в результате еще четыре месяца обороняли прибрежную равнину, которая вся простреливалась с господствующих высот – интенданты не посчитали нужным захватить эти возвышенности с налета.

Поначалу мы надеялись, что благодаря высадке в тылу и под натиском с фронта немецкая оборона на участке от моря до Кассино рухнет. PPA предложили подождать возможности в этот момент проникнуть через линию фронта, и несколько дней мы просидели с британской дивизией на берегу Гарильяно. Реку мы форсировали, но в горах на другом берегу дивизия застряла: оказалось, что у противника хватает сил, чтобы сдерживать наш десант в тылу, не оголяя фронта.

Большие надежды не оправдались, и мои бойцы заметно приуныли. Так что, когда меня попросили выделить пешую группу для подрыва моста на рокадной дороге в паре километров за передовыми окопами врага, я согласился – не столько из великой веры в целесообразность этой задачи (маленький невысокий мост легко можно было обойти), сколько чтобы приободрить людей. В итоге все пошло совсем не так, как я ожидал.

Мы с Юнни отправились на разведку. Перед штабом гвардейской бригады нам пришлось долго ждать, пока внутри уляжется буря: два голоса, один визгливый, другой трубный, бранились с мальчишеским упоением. Микки и Сэнди не поладили, и их не заботило, слышны ли вопли посторонним. Потом они, не прекращая яростно переругиваться, вышли и спустились с крыльца: Микки, наш немолодой бригадир, и Сэнди, щуплый младший офицер. Предмет их спора остался мне неясен, поскольку аргументация строилась довольно примитивно:

– А я говорил вам.

– Нет, не говорили.

– А я говорю, говорил!

– А я говорю, не говорили! Если бы вы говорили, я бы не говорил, что вы не говорили.

– Бесполезно извиняться, Сэнди!

– Я не извинялся, Микки, и не буду!

– Нет, будете!

– Нет, не буду!

Тут Сэнди торжественно отсалютовал, повернулся кругом и строевым шагом ушел прямо в облако дыма и песка, поднятое внезапным разрывом снаряда, а бригадир с застывшей улыбкой обернулся к нам. Он договорился, чтобы нас приняли на позициях двух его передовых батальонов, откуда, по его мнению, мы могли хорошо рассмотреть свою цель. И, только мы двинулись, он взволнованно воскликнул:

– Я еду с вами!

– Микки, вас ждут на проводе! – напомнил чей-то голос из штабного фургона.

– Нет, не еду. Удачи вам! – тут же поправился бригадир и был таков.

Мы отправились на позицию одного из батальонов. Им командовал невзрачный мужчина, похожий на сельского стряпчего. Он вышел из штаба и посреди мелких блиндажей на голом склоне холма, скрытом от противника, собрал своих писарей и поваров, чтобы призвать их лечь грудью на амбразуру, если передовые роты не смогут отбить следующую атаку врага:

– Бросьте ваши котлы и ундервуды, берите винтовки, если еще помните, где они. Через этот батальон враг не пройдет!

Похоже, мы появились в критический момент. Полковник указал нам позиции роты «A»:

– Через гребень, но в темпе – там стреляют. На спуске держитесь левее, вдоль следующего холма вверх мимо корявого дерева, по козьей тропе всё налево, налево – и вы на месте. Не выскакивайте на вершину – она у всех на виду. Сейчас тихо, но с прошлого вечера, когда мы здесь закрепились, было три контратаки, и нам не хватило времени как следует окопаться. Фамилия ротного – Баркер.

Капитан Баркер лежал в неглубоком окопе и дымил трубкой.

– Чтобы поглядеть на ваш мост, – с усмешкой сказал он, – вам придется по одному ползти на животе до вершины холма. Но лучше немного выждать: кажется, назревает очередная контратака. У нас один взвод на переднем склоне, два других здесь, справа и слева.

Мы устроились ждать в тесной траншее, из которой предварительно выволокли обмякший труп. Мины рвались на каменистом склоне слишком близко. Сначала мы сидели в окопе, но, посмотрев на других, залегли, вжавшись в землю. На позициях под огнем этикет предписывает посетителям проявлять ровно такую же осторожность, как и хозяевам, не меньше и не больше. Через секунду треск пулеметов из-за холма ознаменовал начало четвертой контратаки. В любой момент на гребне могли появиться немцы. Мы чувствовали себя зеваками, которые забрели на поле для регби в разгар напряженного матча. Боб Юнни достал пистолет и, передернув затвор, положил его рядом с собой.

– Что будем делать?

– Полагаю, мы всегда можем побежать следом за остальными.

Бойцы из двух взводов вокруг нас рассредоточились среди валунов и залегли со своим оружием в мелких окопчиках. Грохот нарастал и приближался, но мы ничего не видели. Затем он ослаб и вскоре стих. Рутина войны шла своим чередом: отбита еще одна атака, немцы отступают в свои траншеи.

Мы по очереди заползли на гребень, чтобы взглянуть на мост. Немцев не было видно, зато как на ладони был наш передовой взвод, окопавшийся под какими-то кустами. Подступы к мосту рассмотреть толком не получилось, но казалось, что с соседнего холма слева можно увидеть больше. Оставив Баркера готовиться к пятой контратаке, мы отправились обратно по склону среди минометных разрывов.

В гвардейском батальоне, который стоял левее, нашим глазам предстала более величественная картина. Гвардейцы зачем-то разместили свой штаб в деревенских домах на вершине холма в прямой видимости противника, под перекрестным огнем артиллерии, минометов и пулеметов. Не в пример сельскому стряпчему, который, казалось, управлял батальоном в одиночку, гвардия имела полный штат: командир в одном доме, адъютант в другом, через дорогу офицерское собрание, дальше по дороге интенданты, разведчики, связисты – все разместились в отдельных зданиях. Домишки разваливались на глазах, и после каждого разрыва с гор летели камни, пробивая крыши. Улица простреливалась снайперами, а противник, казалось, находился так близко, что все говорили шепотом. Полковник сидел в своем кабинете и вполголоса ругался на мертвый телефон: провода оборвало при обстреле, а связисты понесли тяжелые потери и не могли восстановить линию. Тремя сотнями метров глубже в тыл мы проходили овраг, полностью скрытый от противника, где штаб можно было расположить безопасно, но по таинственной причине было выбрано расположение не в чистом поле. Мы чинно отказались от предложенных касок (в этом случае сочтя уместным пренебречь этикетом), и я не без удовольствия заставил наших хозяев слегка понервничать, пусть и ценою риска оказаться с пробитой башкой из-за случайного осколка скалы. Перебежками от ворот до ворот полковник и его офицер разведки отвели нас в дом на окраине деревни, откуда мы, уворачиваясь от падающих кирпичей, смогли осмотреть все подступы к мосту. Узкая долина с редкими деревьями тянулась от позиции гвардейцев вниз к дороге и мосту, до которого, в принципе, был шанс добраться незамеченным. Полковник указал нам позиции роты «C», сквозь которые нам предстояло пройти; ткнул в возможное расположение вражеских постов, о которых он только догадывался, но полагал, что их не так много. Я спросил о минных полях, и он заверил меня, что сами они мин не закладывали. Командир роты «C», которого мы навестили позже, подтвердил слова полковника. Когда позже мы выпивали в офицерском собрании, здоровый кусок стены рухнул на стол, но все стаканы были спасены, а мы просто переместились.

Сразу после полудня Боб Юнни с группой из шести человек отправился разведать местность, по которой им придется идти ночью. Они еще раз спросили о минах и снова получили ответ, что их нет. Наши бойцы договорились, что ночью их выпустят с позиций роты, а ранним утром впустят обратно.

С наступлением ночи мы с Канери подвезли диверсионную группу как можно ближе к траншеям роты «C». В группу входили Боб Юнни, Кертис, Оуэн, Макаллистер, Локк и Хантер – шесть темноликих демонов, бесшумно ступающих на резиновых подошвах. Мы поужинали, после чего они взвалили на плечи рюкзаки со взрывчаткой, подцепили карабины и скрылись в темноте. Уходили они гораздо более воодушевленными, чем мы, оставшиеся в тылу. Ни мне, ни Канери эта операция не нравилась: объект пустяковый, но, хотя мы не рассчитывали, что немцы устроят нам какие-то особые неприятности, специфическая одаренность гвардейцев, которые будут встречать парней на обратном пути, вызывала беспокойство. Я решил ждать своих бойцов на том же месте: на душе было тревожно, разговаривать не тянуло, мы сидели на земле каждый у своего джипа. Ждали мы в узкой лощине, по которой немцы лениво постреливали из шестиствольных минометов – такие мы по ошибке называли Nebelwerfer, но чаще – «рыдающими сестрами». Мины летели отдельными залпами по шесть штук, с характерным тягучим всхлипывающим воем, странным, но не противным, а раскатистое эхо умножало эффект. Некоторое время я забавлялся, угадывая взаимосвязи между вспышками, воем, разрывами и эхом, а потом задремал. Разбудили меня приглушенные голоса с другой стороны машины: Кертис своим обычным, чуть запыхавшимся голосом втолковывал что-то Кэмерону. Было без четверти два. Передо мной Кертис повинился, что вернулся так рано и не выполнил задачу. Они попали в передрягу – не самую серьезную, но невредимыми остались только двое: Боб Юнни и сам Кертис. Они попытались пройти дальше, но убедились, что вдвоем не унесут всю взрывчатку, необходимую для подрыва моста. Следующей ночью они возьмут других ребят и пойдут другим путем, поскольку сегодня они напоролись на минное поле прямо за передовыми постами гвардейцев. Хантер погиб: осколок перерезал ему горло. Макаллистер был тяжело ранен и не способен передвигаться. Локк и Оуэн ранены, но на ногах держались.

Канери и Кэмерон ушли вместе с Кертисом. Они нашли носилки и пару гвардейцев и принесли Макаллистера, но тело Хантера эвакуировать не удалось, потому что им пришлось отвлечься на других гвардейцев, которые заблудились и с уверенным видом рыскали по собственному минному полю.

На следующий день Боб Юнни собрал команду, чтобы вернуть тело Хантера. Я остановил их прямо перед выходом: вот-вот начнется наступление, и через пару дней тот участок местности, где лежит наш товарищ, будет отбит войсками союзников. Я сожалел, что мы не можем забрать его прямо сейчас, но еще сильнее мне не хотелось потерять еще кого-нибудь при попытке вернуть тело.

Макаллистер долго пролежал в госпитале, а вернувшись в PPA, оказался слишком слаб, чтобы сражаться со своим патрулем, поэтому я назначил его кладовщиком на базе. Локк поправился довольно быстро, но последняя передряга (а до нее было немало других) окончательно подорвала его дух, и через несколько месяцев наш пират с черной повязкой на глазу и всем прочим отчалил на Ближний Восток, где мы подыскали ему другую работу. Оуэн лечился недолго и, вернувшись, стал одним из наших лучших бойцов.

Мы собрали сотню фунтов для вдовы и ребенка Хантера. Его гибель, событие само по себе незначительное, глубоко нас опечалила: во-первых, Хантера любили, а во-вторых, он погиб не в бою с врагом, а из-за халатности наших гвардейских собратьев по оружию.

Согласиться на тот рейд было ошибкой, и впредь я зарекся участвовать в операциях, подразумевающих тесный контакт с другими нашими частями. Через несколько дней, распрощавшись с надеждами на скорый прорыв фронта, я отвел своих людей обратно в горную деревушку в сотне километров к северу от Неаполя. Им предстояло подготовиться к другим операциям, которые я уже успел обдумать.

Глава VI

Крушение

В пустыне, где мы учились своему ремеслу, все наши операции проходили по одной схеме, примерно так: мы совершали рейд на занятые противником прибрежные территории из глубины песков, в которых чувствовали себя, в отличие от врага, как рыба в воде, наносили удар за ударом, а как только наши запасы подходили к концу, вновь растворялись в пустыне и возвращались на базу, которая регулярно снабжалась с нашей территории.

Начиная действовать в Италии, я придерживался той же схемы, но быстро оказалось, что она уместна только в редких обстоятельствах, а в целом топография и сама форма Апеннинского полуострова были против нас, так что если бы мы продолжили упорствовать, то оказались бы в тупике. Прежде чем приступать к новым планам, предстояло забыть старые уроки и отказаться от былых привычек.

В итоге я решил обустроить горные базы глубоко во вражеском тылу, снабжать их по воздуху и действовать оттуда, не пытаясь вернуться через линию фронта ни за обеспечением, ни за ремонтом, ни за подкреплением.

Доставить людей и джипы с припасами на эти базы по земле было невозможно, поэтому я думал о планерах или морском десанте. Оказалось, что все планеры со средиземноморского театра военных действий на тот момент отправили в Англию для подготовки высадки в Нормандии, но в пределах досягаемости оставались несколько десантных ботов. Таким образом, высадка с моря оказалась единственным подходящим вариантом. После обустройства баз их снабжение можно было бы продолжить с воздуха. Этот план требовал содействия со стороны флота для обеспечения высадки, со стороны ВВС (а именно спецподразделения № 1, секретного отряда, занимавшегося доставкой грузов партизанам в северной Италии), со стороны команды «А», еще одной секретной группы, которая отвечала за эвакуацию беглых военнопленных из центральной Италии, где я планировал вести свою деятельность, а также со стороны итальянских партизан, необходимых для охраны моих баз. Мне не нравилось, что придется зависеть от стольких контрагентов, но иного выбора не оставалось. Я лишь надеялся, что, когда создам и как следует оснащу базы, снова буду сам по себе. И так оно и вышло.

Подготовка операции под кодовым названием «Астролябия» заняла три месяца и потребовала многочисленных разъездов между нашей базой, штабом группы армий в Казерте, базой военно-морского флота в Таранто, командой «A» в Бари, спецподразделением № 1 в Монополи, 8-й армией в Васто и парашютной школой в Бриндизи. В основном все хлопоты легли на меня в части планирования и обоснования наших планов и на Жана Канери, который воплощал их в жизнь. Канери мыслил ясно и обладал неутолимой страстью все приводить в порядок: наш штаб он организовал по высшим армейским стандартам и решительно взял на себя все административные вопросы, о которых я имел лишь смутное представление. Все необходимые отчеты заполнялись и в срок отсылались по соответствующим инстанциям; Жан утверждал, что ни в одном подразделении нашей армии документооборот не был организован лучше, чем в PPA. Не возьмусь судить, но, учитывая, что я ни разу не получал жалоб от своих бойцов, а вышестоящее начальство лишь несколько раз высказало нам претензии, рискну предположить, что справлялся Канери неплохо. Странным образом страсть к порядку и соблюдению правил уживалась в нем с невероятным талантом к вымогательству. Однажды он заявился в штаб округа и вломился прямо к генералу-квартирмейстеру (Канери всегда предпочитал сразу брать быка за рога): сама деловитость, с портфелем документов и тщательно отрепетированным французским акцентом, он пожаловался на задержку с нашими машинами связи модели 399. Генерал слегка опешил, поскольку эти дефицитные комплексы распределяли только в штабы армий и вышестоящие инстанции, и заявил, что PPA такое оборудование не положено.

– Но сэр, вы же сами дали нам полномочия, – возразил Канери. – Вот ваше письмо, вот предписание объединенного штаба союзников, а вот приказ 18/44 от прошлого февраля, параграф 9, который, как вы знаете, регламентирует распределение радиостанций. Если вы будете столь любезны, сэр, и подпишете здесь, я сразу же отправлюсь на склад и заберу нашу станцию.

Генерал, подавленный осведомленностью, превосходившей его собственную, послушно все подписал.

В одном из подобранных мной новобранцев Канери обнаружил качества, которые соответствовали его целям. Он повысил рядового Мосса до сержанта-квартирмейстера, а потом до старшего сержанта, и этот человек воистину по-отечески заботился о нашем подразделении. Мосс считал своим долгом предвидеть и заранее обеспечить все, что понадобится патрулям, неустанно трудился сам и умело направлял других, четко распределяя силы, как свои, так и подчиненных. В результате, хотя наше подразделение полностью себя обеспечивало и самостоятельно обслуживало сложную технику, которую мы применяли, административными и техническими вопросами у нас никогда не занималось больше трех человек на каждые семь бойцов. За редкими исключениями весь технический персонал баз набирали из наших отрядов: туда шли те, кто восстанавливался после ранений или отдыхал после долгого участия в операциях. Так что я всегда мог усилить патруль людьми с базы – и, наоборот, для тех, кого приходилось временно освободить от боевой работы, всегда находилось дело.

Моссу помогал капрал Снейп, молчаливый идеальный клерк, днем и ночью в работе. Я брал его на несколько операций в роли капрала патруля, которой он по-настоящему наслаждался, между операциями возвращаясь к обязанностям администратора, будучи равно эффективным и там, и тут. Он погиб в самом конце войны.

Боб Юнни оставался на базе и обучал новобранцев. База в те времена располагалась над отвесной скалой высотой девятьсот метров. Дорогу туда взорвали, и попасть к нам можно было либо козьими тропами, либо на фуникулере, принадлежавшем местной гидроэлектростанции: мы сумели поднять на нем даже джип. При необходимости мы с легкостью могли отрезать себя от мира, оставив в своем распоряжении сотни квадратных километров гор и озер, а также пик высотой почти в два километра. В марте было еще очень много снега. 8-я армия обеспечила каждого нашего бойца лыжным снаряжением, и мы пригласили четырех инструкторов из итальянского батальона альпини. Когда снег растаял, мы занялись скалолазанием, в котором несколько энтузиастов особенно преуспели – полезное достижение, как не раз подтвердилось впоследствии. Однако, с моей точки зрения, главная задача этих тренировок заключалась в том, чтобы помочь людям развить уверенность в себе, не дать заскучать и потерять форму на этапе подготовки. Мы проводили и другие тренировки, теснее связанные с нашими непосредственными боевыми задачами.

Однажды вечером, вернувшись из Казерты, я увидел, что меня дожидается молодой капитан. Джон Кэмпбелл, прибывший из центра подготовки пополнения пехоты, хотел предложить нам свои услуги и по такому случаю облачился в лучшую свою одежду. Если не считать волос, не стриженных полгода, он выглядел довольно опрятно: френч, брюки из шотландки (ранее он служил в Аргайл-Сатерлендском хайлендском полку) и довольно щегольские ботинки. Поскольку я устал, был голоден и раздражен, эта фанаберия меня не впечатлила, а сам Кэмпбелл оказался косноязычен, да и говорил всё невпопад. Я ему отказал, но Канери отвел меня в сторонку и шепнул:

– Я бы дал ему шанс. Говорил с ним сегодня днем – похоже, с парнем все в порядке. Ты просто его напугал.

Еще раз окинув взглядом крупную неуклюжую фигуру в тесной одежде, я сказал:

– Примерно через час у нас начнется тренировка. Если вкратце: нужно в команде с еще одним человеком найти дорогу в неизвестной местности и пройти около ста километров с оружием и двадцатикилограммовым рюкзаком. Нужно спешить, поскольку это будет своего рода гонка. Присоединяйтесь – если покажете хороший результат, вас возьмут в PPA.

PPA на лыжной подготовке в Италии

Через час Кэмпбелл, одолжив у кого-то простые сапоги и полевую форму, забрался вместе с другими участниками гонки в кузов грузовика. Я смягчился настолько, что дал ему в напарники моего стрелка Джока Кэмерона, егеря, который лучше всех умел находить дорогу в горах. Стартовали мы ночью и ближе к утру каждую пару высадили через несколько километров друг от друга, всем двойкам вручили карту размером с носовой платок и вкратце обрисовали, где они находятся. Бойцам предстояло самостоятельно добраться до нашей базы в Сан-Грегорио в Матезских горах. По правилам запрещалось передвигаться по шоссе, которые якобы контролировались противником, и вступать в контакт с местным населением, по легенде, враждебно настроенным к нам. Следовать последнему пункту не составило труда, поскольку крестьяне приняли наших бойцов за немецких парашютистов и изрядно перепугались. Каждая команда несла с собой провиант и аварийный паек; компас был разрешен только такой, который можно спрятать в чубуке трубки.

Кэмерон и Кэмпбелл пришли первыми: спустя 32 часа после заброски и на два часа раньше следующей пары. Последние, Дагган с напарником, объявились на пятый день: все это время они блуждали так, что умудрились трижды пересечь Апеннины. Дагган потерял последний шанс служить в патруле, но остался при штабе поваром. Его напарник провалился еще раз на другом испытании и был уволен.

Кэмпбелл остался с нами до конца войны и дорос до четвертого в нашей «большой тройке». Но прежде чем стать командиром патруля «S», прославить его смелыми операциями в духе плаща и кинжала и заслужить два Военных креста, он прошел долгий путь. Сначала я назначил его помощником Жана Канери, и несколько месяцев Кэмпбелл выполнял поручения своего командира: следуя примеру начальника, он научился мастерски общаться с неуступчивыми интендантами. Именно так он получил свой первый опыт сражений: не против немцев, а против наших тыловиков в Италии, которые, узнав Кэмпбелла, стали бояться его бульдожьей хватки. Он преодолел сильный комплекс неполноценности, которым страдал с детства, и, когда я поручил ему возглавить патруль, превратился в одного из самых отчаянных бойцов среди нас.

В конце мая 1944 года многие из наших людей, не включая, впрочем, меня, закончили обучение в авиадесантной школе под Бриндизи; они освоили технику получения грузов, сброшенных ночью на парашютах, которую разработали, кажется, для снабжения отрядов Сопротивления во Франции и Низинных странах, и научились обращаться со своенравной парочкой – Ребеккой и Эврикой, которые в строжайшей секретности вели самолеты по радиомаяку к зонам выброски, где мы ждали контейнеры и людей.

Парашютная подготовка

Команда «A» трижды вывозила беглых военнопленных с пляжа на адриатическом побережье неподалеку от устья Тенны, в немецком тылу, в сотне километров от фронта, проходившего тогда у Пескары. Суда, которыми они пользовались, провели замеры и установили, что глубина над песчаными отмелями, лежащими в полукилометре от берега, позволяет нашим танко-десантным ботам подойти к берегу. А уж от пляжа джипы легко попадут на шоссе.

Спецподразделение № 1 постоянно поддерживало контакт по радио со связным среди итальянских партизан в Чинголи, горном городке в пятидесяти километрах от берега: в его окрестностях мы могли укрыться в первый день сразу после десанта. Исходя из этих соображений, я выбрал местом высадки устье Тенны. Флот дал согласие, и мы условились, что операция пройдет безлунной ночью в период между 12 и 17 июня, три дня до и три после новолуния. Сначала я рассчитывал на 12‐е, но в результате нескольких задержек дата была перенесена на 15 июня, 23:00.

Вообще, мне хотелось высадиться значительно раньше, в первых числах месяца, но флот, сначала дав согласие, вдруг заявил, что по некоему регламенту приближаться к вражеским берегам можно только в новолуние, и все мои возражения оказались тщетны. Тем временем в результате основного сражения, начавшегося 11 мая у Кассино, немецкая оборона рухнула. 23 мая наши войска у Анцио прорвались с плацдарма, который удерживали с 18 января. 4 июня пал Рим, и 5-я армия выдавила беспорядочно отступающих немцев за Тибр. На адриатическом побережье наступление проходило медленнее, но 10 июня 8-я армия, продвинувшись на 15 километров, взяла Пескару, что стало, пожалуй, первым признаком поражения немцев и на этом участке фронта. Гораздо более существенные события разворачивались в это время в Нормандии, но, занятые своими задачами, мы едва заметили открытие Второго фронта.

Чем раньше бы мы оказались в оперативном районе, тем больший урон могли бы нанести противнику, ведь отступающая армия была нашей естественной целью, и тем более важно было успеть произвести высадку до того, как этот берег займут наши наступающие войска.

12 июня я отправил передовую группу к месту высадки. Они вышли на минном заградителе, с которого в полночь высадились на берег на километр южнее нашего пляжа. Боб Юнни с Джино Мифсудом, итальянским антифашистом, служившим с нами больше года, и местным партизанским командиром по кличке Квинто, которого я встречал в штабе команды «A», сошли на берег и двинулись вглубь материка. Я хотел, чтобы Юнни связался с партизанами и узнал, что творится на территории от побережья до Чинголи. А через три дня, если только положение, на его взгляд, не сложится так, что любая попытка высадки обернется катастрофой, он должен был с пляжа подать сигнал десантному кораблю, который к тому времени доставит меня и людей в условное место. Если из-за погоды или по иной причине мы не прибудем в точку высадки 15‐го числа в 23:00 или если мы не увидим сигнал Юнни, то повторим попытку 16‐го и 17‐го. Квинто должен был связать Боба с партизанами, а Джино в гражданской одежде и с поддельными документами предстояло объехать всю округу на велосипеде и проверить полученную от них информацию – ее достоверность вызывала у меня сомнения. Вместе с Юнни высадился сержант Портер из патруля «P», чтобы осмотреть пляж и пути отхода. Той же ночью он вернулся на минзаге, чтобы по радио доложить мне результаты своих наблюдений. Два морских офицера изучили подходы к пляжу со стороны моря. Все вместе они на следующую ночь вернулись в порт, из которого отплывали. Оттуда Портер на джипе приехал ко мне. Он начертил план пляжа: после ста метров твердого песка начиналась проселочная дорога, которая, нырнув под железнодорожный мост, еще через шестьсот метров соединялась с асфальтовым шоссе, пролегавшим вдоль берега. Портер не обнаружил ни минных полей, ни каких-либо препятствий для транспорта. На пляже он провел примерно час, и за это время по дороге проехало не больше пяти-шести немецких машин.

Морские офицеры дополнительно промерили глубину и сообщили, что все в порядке. Они отметили надежные ориентиры на берегу так, чтобы и дурак мог к нему безопасно подойти.

Эти первые успехи я воспринял как хороший знак. Конечно, я предвидел ряд возможных проблем и старался проработать варианты их решения, но в целом дела вроде бы складывались в нашу пользу. Если Боб Юнни удачно высадится 12‐го, будут все шансы, что нам через три дня удастся совершить то же самое. Флоту я доверял всецело и не сомневался, что они сделают всё как надо. Перед военно-морскими силами я испытывал такое благоговение, что не решился бы предложить что-то поменять, даже если бы у меня и возникли какие-либо идеи.

Я собрал отряд, и 14 июня мы выехали в Манфредонию, небольшой порт к югу от полуострова Гаргано. С наступлением темноты мы спустились в бухту и задним ходом загнали двенадцать наших джипов по носовой аппарели в десантный корабль. Там помещалось четыре ряда по три машины, именно поэтому я и решил взять двенадцать джипов. Затем мы вновь вывели машины, чтобы каждый водитель запомнил свою очередь и направление движения и во время высадки не возникла путаница. Для репетиции сержант Портер разметил на берегу габариты пляжа и выход на проселок, как он их запомнил. С капралом Оуэном они направляли джипы и выстраивали их в нужном порядке. Мы повторили все еще раз, погрузились, и десантный корабль отчалил.

Экипаж его величества танко-десантного бота 589 под командованием лейтенанта Королевского военно-морского резерва Г. Дейла составлял одиннадцать человек. Мой отряд насчитывал тридцать бойцов всех званий: патруль «Блиц» на двух джипах включал меня, капрала Кэмерона, сержантов Бьютимена и Митчелла, радиста Маккаллоха; капитан Риквуд, сержант Сандерс (новозеландец), сержант Портер и восемь рядовых составляли патруль «R» на четырех джипах; лейтенант Рив-Уокер (южноафриканец) и шестеро из патруля «S» еще на трех машинах; наконец, еще три находились в ведении сержанта Кертиса с капралом Ричесом и пятью людьми из патруля «B», этот отряд после высадки должен был возглавить Боб Юнни. Больше народу в двенадцать джипов не влезло бы, взять на борт больше машин наше судно было не в состоянии, а второе флот нам не выделял – так что приходилось довольствоваться маленьким отрядом.

Кроме того, на борт поднялся отряд из четырех офицеров и шестидесяти девяти нижних чинов 9‐го батальона коммандос. Они вызвались охранять плацдарм во время нашей высадки. Я не думал, что их помощь понадобится, но решил не отказываться и дать им возможность поучаствовать в операции, поскольку бедняги уже больше восьми месяцев сидели без дела. После нашей высадки им предстояло вновь погрузиться на борт и вернуться на базу.

Таким образом, всего на судне было сто четырнадцать человек.

Оно представляло собой прямоугольную плоскодонную посудину без всякого вооружения с машинным отделением, миниатюрным мостиком, штурманской рубкой, совмещенной с кают-компанией, матросским кубриком на корме и откидной аппарелью в носу. Сопровождали нас еще два судна. Моторный рыболовный баркас выглядел как деревянный парусник с короткими толстыми мачтами и грязно-серой рубкой, но развивал приличную скорость, располагал современным навигационным оборудованием, которое, как мне сказали, вычисляло координаты независимо от сноса и течения, а в рубке еще и была установлена зенитка Bofors. Также с нами шел моторный катер, по виду – один в один крохотный эсминец.

Мои люди, довольные и воодушевленные, всю ночь лежали на палубе между джипами и шепотом переговаривались, пока судно шло по спокойному морю. Последние два месяца они только и делали, что осваивали новые навыки, потом еще неделю упорно готовились к предстоящей неизвестной экспедиции, в глубине души опасаясь, что место на борту может достаться более удачливому товарищу. В тот вечер впервые за долгое время у них не было ни занятий, ни поводов для тревоги до самого утра, когда я сообщу им, куда мы идем и какова наша цель. А пока они пребывали в зазоре между той действительностью, которую оставили позади, и испытаниями, с которыми только предстояло столкнуться завтра. Несколько часов можно было спокойно помечтать о приключениях.

Я разделял их настроение, но, прежде чем погрузиться в блаженное безделье, хотел закончить одну небольшую работу. Днем раньше два самолета-разведчика из военно-воздушных сил пустыни провели фоторазведку над дорогами, которыми мы могли двигаться от точки высадки к нашему первому привалу в лесах у Чинголи, и эти снимки я получил прямо перед отправлением. Для последней и, пожалуй, избыточной проверки я устроился в штурманской рубке и принялся сверять мои карты с аэрофотосъемкой: вдруг где-то есть неточности? Занимаясь сопоставлением, я заметил, что один из мостов, по которому мы собирались проехать, судя по фотографии, разрушен. Нота беспокойства вторглась в мою уверенность. И тут же я увидел еще один мост, уже очевидно взорванный. Никаких воронок от бомб не наблюдалось, это не была работа нашей авиации, которая обещала не трогать нашу область высадки, пока мы ее не покинем (не считая прибрежного шоссе). Я решил, что это партизаны – и этой ночью они, возможно, устроят что-нибудь еще. Уверенность лопнула, как мыльный пузырь. Если мы, выдвинувшись с побережья примерно в полночь, не достигнем гор до рассвета, немцы обнаружат нас прежде, чем мы успеем скрыться, и тогда все далеко идущие планы обречены на провал. Нам предстояло пересечь три реки – если мосты уничтожены, их придется форсировать. В июне это не такая уж и сложная задача, но она потребует слишком много времени. Нечего и думать, чтобы успеть это проделать с двенадцатью джипами, ночью, да еще и в спешке.

Тогда я проложил два маршрута через мосты, которые, судя по фотоснимкам, пока оставались целы. Получилось, что ехать придется в два раза дольше – почти сто километров по сложнейшей местности. Я отметил новые маршруты синим и желтым цветами на двенадцати комплектах карт, а затем порвал фотографии и выбросил клочки за борт.

Больше поделать было нечего, поэтому я выкинул планы из головы и пошел на мостик, чтобы потолковать с нашим молодым чернобородым капитаном. Моряки наделены невозмутимостью, недоступной обычным людям: в компании Дейла последние остатки беспокойства покинули меня, и я с легким сердцем забыл о своих заботах до момента высадки.

На рассвете мы двигались вдоль адриатического побережья на северо-северо-запад, вдали от берега, при ясном небе и полном штиле.

После завтрака каждому патрулю по очереди я огласил инструкции:

– Сегодня в 23:00 мы должны причалить к берегу на километр южнее устья реки Тенны. С 22:00 до 01:00 на месте нас будет ждать Боб Юнни. Если условия будут подходящими для высадки, он будет все время периодически подавать сигнал красным фонарем – букву R: точка, тире, точка. Если не увидим сигнала, то уйдем в море и повторим попытки в две последующих ночи. Точка высадки находится в ста километрах за линией фронта. По последней имеющейся информации, немецких подразделений здесь мало, хотя по прибрежному шоссе идет интенсивное движение, могут стоять посты на дорогах и охрана на мостах. Боб Юнни предоставит последние данные, поскольку ситуация за последние дни могла измениться. В окрестностях действуют дружественные нам партизаны, о которых мы со временем узнаем больше. Нас они должны знать под кодовым обозначением Banda di Pappa. Правда, не уверен, что им об этом рассказали. Я намерен создать базу в горах, которая будет снабжаться с воздуха. Оттуда мы будем действовать, пока позволят условия. При необходимости будем перемещаться на новые базы, все время оставаясь в тылу врага. Как только мы пристанем к берегу, опустится аппарель, и на плацдарм первыми высадятся коммандос. Джипы не трогаются до моего приказа. Наш конечный пункт на сегодня – Чинголи. Мы должны добраться туда до рассвета, двигаясь по маршруту, отмеченному на карте желтым.

Дальше я перешел к техническим деталям высадки и особенностям передвижения:

– Вам всем нужно запомнить желтый маршрут так, чтобы следовать по нему, не сверяясь с картой, как на тренировках. Путь предстоит дальний, больше ста километров, сорок четыре перекрестка. Дорога проходит через четыре деревни, я набросал их схемы по аэрофотосъемке.

Еще я рассказал о мостах, из-за которых нам придется ехать в объезд:

– Если за то время, что прошло с момента съемки, взорвали и мост через Тенну, двинемся по синему маршруту, который вам тоже нужно запомнить. Размеченные карты вернете сегодня вечером, я их уничтожу.

Точку рандеву я назначил в лесу к северо-востоку от Чинголи и надеялся, что трудностей не возникнет, поскольку, как бы ловко мы ни спрятались от немцев, любой крестьянин будет знать, куда мы скрылись.

– Главное, что нужно держать в уме: к пяти утра мы должны быть далеко от последней крупной дороги южнее Чинголи, иначе все наши планы псу под хвост. Двигаться будем быстро. Все, кто свернет не туда, на следующее утро будут считаться ВВЧ. – (ВВЧ означало «возвращен в часть», то есть уволен из PPA – наше единственное наказание.) Если встретим сопротивление, будем пробиваться, и всех немцев, которые нам встретятся, придется убить. Это значит, что мы не берем пленных и добиваем раненых. Спасибо за внимание. Удачи нам всем. – Это был максимум эмоций, который я рискнул вложить в свою речь, что-то большее для моей аудитории выглядело бы нелепостью.

Маршрут для запоминания был сложным, но на тренировках мы заучивали и более заковыристые.

Затем я обсудил контроль периметра плацдарма с капитаном Лонгом из 9‐го батальона коммандос. С чертежом Портера в руках мы разметили посты часовых. Я попросил разрешения обратиться к его людям: обрисовал им общую картину, пояснил, чего мы от них ждем, и в более цветистой манере, чем принято в PPA, поблагодарил коммандос за помощь. Я оставался с ними, пока Лонг и его офицеры инструктировали своих подчиненных.

Остаток дня я провел в блаженном бездействии, хотя дважды возвращался в реальность, чтобы повторить наш маршрут. Мне предстояло вести весь отряд и не хотелось бы опозориться, хотя на самом деле я всецело полагался на Джока Кэмерона.

Перед закатом капитан взял курс на запад, и из моря поднялись итальянские горы. При выходе из порта капитаны трех наших судов решили, что, невзирая на постановление адмиралтейства не приближаться к берегу днем, им нужно увидеть землю до наступления темноты. Я с удовлетворением отметил, что на флоте, как и у нас, не особенно-то переживают по поводу неподчинения приказам.

В сумерках мы легли в дрейф. Рыболовный баркас остался с нами, а моторный катер, взревев двигателями, рванул к берегу. Через час по левому борту показалась темная клякса: катер проверил ориентиры на берегу и вернулся. Баркас покинул нас, и за три часа до высадки мы снова двинулись на минимальной скорости, без единого всплеска. В 22:00 показался берег. В 22:30 я принялся высматривать в бинокль красный фонарь Боба Юнни и заметил таинственные огни, мерцавшие по всему пляжу. Я не понимал, что именно наблюдаю: автомобильные фары так не движутся! Может быть, это сотни людей с зажженными фонариками, партизаны, которые радостно собрались нас встречать? Будь прокляты они и Боб Юнни тоже, если позволил им прийти! В 22:45 я приказал всем джипам завести моторы. В 22:50 капитан, стоявший рядом со мной, заметил: «Смотрите, прямо по курсу». В бинокль я разглядел красный огонь, который оставался неподвижным и тусклым в облаке порхающих зеленоватых искр. Он медленно подавал сигналы: точка-тире-точка, пауза, точка-тире-точка, пауза, точка-тире-точка, пауза. В безмолвном мире не было ничего, кроме этих таинственных искр и красного фонаря-помощника. На палубе внизу Оуэн буркнул: «Боб все-таки живой».

Наш десантный бот набрал ход, дернулся, шаркнул по дну, рванул вперед. Мы преодолели песчаный бар и снова оказались на воде; затем последовал новый толчок – отмель, не отмеченная на карте, – и вновь проскочили. В 23:30 загрохотала якорная цепь, нос уперся в пляж, судно, вздрогнув, остановилось, опустилась аппарель. Внизу на песке передо мной в туче светлячков стоял Боб Юнни.

Пока коммандос без единого звука стали спускаться на берег, Боб поднялся на десантный бот и мы шепотом побеседовали, облокотившись о борт. За последние два дня ситуация на суше обострилась. Немецкая армия отступала, по всем дорогам полз ее транспорт, а деревни кишели солдатами. Спустившись на пляж, я поговорил с Джино, который днем на велосипеде проехал полпути до Чинголи. Он видел длинные заторы на дорогах и пулеметные посты на мостах, но никаких приготовлений к подрыву не заметил.

Мне предстояло принять решение, и, слушая Боба Юнни, я прокручивал в уме разные варианты. Идея раствориться среди немецкой армии показалась мне привлекательной, но не хотелось бы, чтобы мои люди погибли из-за глупого порыва.

Возможно, завтра основные части пройдут, и мы сможем проскользнуть, пока не подтянулся арьергард, – но шанс был довольно призрачным, если вообще был. Я прошел шестьсот метров от пляжа к шоссе и увидел, как по нему еле-еле ползет длинная колонна: разномастные грузовики, бронемашины и орудия. Возвращался я все еще в сомнениях: стоит махнуть рукой Портеру, ожидавшему у аппарели, – и джипы съедут на берег. Если не сделать этого, есть риск проворонить возможность. Соблазн был огромный, но здравый смысл возобладал. Шансов прорваться в горы до рассвета практически не было, а если утро застанет нас на равнине, придется бросить джипы и уходить пешком, прикинувшись толпой беженцев. Я подошел к Портеру:

– Высадка отменяется. Передай всем.

Я поспешил на борт, чтобы предупредить лейтенанта Дейла. Боб со своими людьми тоже поднялся на баржу; вернулись и коммандос. Подняли аппарель, завели двигатели, и корабль дал малый назад.

Однако судно не двинулось с мели. Экипаж выбирал с кормы якорный трос, запускал двигатели поочередно и вместе: мы сдвинулись на два метра и снова застряли. Корму медленно заносило влево. Дейл безуспешно попытался исправить это, запустив оба двигателя на полную мощность. В 00:45 он доложил, что сел на мель, якорь не держит, а прибой вместе с северным ветром постепенно выталкивает судно бортом на берег. Извинившись (ненавижу лезть не в свое дело, но все же Дейл был слишком молод), я посоветовал завести подальше другой якорь, если он есть, с правого борта.

– Я думал об этом, – ответил Дейл. – У меня есть якорь, но нет лодки, чтобы его отвезти.

Отправившись на нос, я вновь опустил аппарель. Теперь она встала параллельно берегу в пяти метрах от кромки воды и, пока коснулась мягкого дна, погрузилась на полтора метра. Пара мостков, которые мы взяли с собой, уже не помогли бы вывести джипы на берег. Можно было бы сбросить один из них, максимум два, в море, чтобы снизить вес судна, но, оказавшись на дне, они не дадут десантному кораблю двигаться вперед, а стартовать задним ходом мы не сможем из-за песчаной отмели.

В 01:00 Дейл подал сигнал фонарем катеру, который стоял где-то в море, невидимый в темноте, с просьбой подойти и взять нас на буксир. Ответа не последовало. Рыболовецкий баркас покинул нас двумя часами ранее и взял курс на побережье Далмации.

В 01:15, завязшие у вражеского берега без связи с сопровождением, мы решили оставить корабли и сойти на берег. Мои люди точно могли о себе позаботиться, и в моряках я тоже не сомневался, но оставались еще семьдесят три коммандос; безусловно, грозные бойцы, но в шестидесятикилометровом переходе по открытой местности, заполненной вражескими войсками, они станут беспомощной толпой. К таким прогулкам их не готовили. Шансы на выживание были неутешительны, но не оставалось ничего иного, кроме как попытаться. Я расположился в тесной кают-компании с Риквудом и Лонгом (вымотанный Боб заснул на рундуке) и, вооружившись списками личного состава, разделил сто шестнадцать человек, которым предстояло сойти на берег, на двенадцать групп. В каждую включил по три бойца из PPA, причем одного из них – в качестве командира. Я возглавил группу коммандос, а Риквуду поручил моряков. Согласно моему плану, мы должны спуститься на берег поочередно, затем идти вглубь материка тремя разными маршрутами, день переждать в укрытии, а ночью вновь пробираться дальше, пока не достигнем гор, где будем дожидаться прихода 8-й армии.

Сержанту Кертису я приказал заминировать каждый джип и двигатели корабля, а сам проинструктировал назначенных мной командиров групп по картам. Тем временем Лонг отправился делить своих коммандос на группы. С собой брали только оружие и боеприпасы, никакой провизии, кроме сухого пайка.

В 01:35 находившийся на мостике Дейл сообщил, что получен сигнал с катера: они шли к нам, но наскочили на песчаную отмель в полукилометре от берега. Значит, в группы придется включить еще семь человек – экипаж катера.

В 02:00 с катера сообщили, что все-таки сумели сняться с мели, находятся от нее со стороны открытого моря и до рассвета смогут принять столько людей, сколько мы сможем к ним переправить. Я решил использовать возможность уйти морем и попросил лейтенанта Дейла организовать эвакуацию, так как это все же дело флотских. Порядок эвакуации определили такой: коммандос, затем PPA, за исключением группы прикрытия (Кэмерон, Кертис и я), потом экипаж бота.

Я разбудил Боба Юнни и спросил, не согласится ли он остаться на берегу с небольшим отрядом и радиостанцией, чтобы с территории противника снабжать 8-ю армию разведданными и сведениями о целях для бомбардировщиков, пока будет возможность или пока мы не выйдем к ним по суше. Он ответил: «Как скажешь, Попски». Боб всегда сдержанно реагировал на завидные поручения, которые я для него отбирал. Он отправился собирать группу, намереваясь взять с собой только двоих, но после обсуждения выяснилось, что весь его патруль рвется пойти со своим командиром. В итоге Боб взял четверых: радиста Слоуна, Оуэна, О’Нила и Джино. Захватив рацию, батареи, оружие и боезапас, они спрыгнули через борт, вышли на берег и растворились в темноте. Их сопровождал партизан Квинто. В сложившейся ситуации это был максимум пользы, который мы могли извлечь из пребывания во вражеском тылу.

Капитан катера подгреб к нам на надувной шлюпке, чтобы обсудить порядок действий. Осадка не позволяла катеру преодолеть песчаный бар, поэтому нашим людям предстояло как-то пересечь пятьсот метров воды, разделяющие два судна. Для переправы в нашем распоряжении были одна резиновая шестиместная лодка и два трехместных плотика. Если учесть, что один моряк должен был привести спасательную флотилию обратно, за один рейс можно было эвакуировать одиннадцать бойцов. Первая партия из одиннадцати коммандос построилась на палубе с оружием и боекомплектом, в полной выкладке. Я приказал спасать только людей, поэтому им пришлось сначала разоружиться и лишь затем грузиться на наши хлипкие лодчонки. Потом несколько коммандос все-таки ухитрились проскользнуть на борт со снаряжением, что привело к катастрофическим последствиям для перегруженных плотов, но это был единственный случай неповиновения.

Коммандос изнывали от своего положения, поскольку в ожидании эвакуации не находили себе места. Мои люди были слишком заняты работой, чтобы переживать, а кое-кто из них втайне надеялся, что его не успеют перевезти на катер и придется присоединиться на берегу к отряду Боба Юнни. Экипаж корабля трудился молча, бодро и абсолютно невозмутимо.

Когда мы только ступили на берег той ночью, мы остерегались врага на шоссе в нескольких сотнях метров, а потому говорили шепотом, даже ступать старались бесшумно. Но позже Дейл пытался снять судно с мели и моторы ревели так, что мы оставили предосторожности, а при отплытии первой партии над темной водой и вовсе неслись какие-то крики. В этот момент над нами пронесся британский самолет и сбросил в восьмистах метрах в глубине пляжа фотоосветительные бомбы, сорвав с нас покров темноты. Оказавшись на всеобщем обозрении, мы замерли на своих местах – в наступившей тишине гул машин и голоса немцев на шоссе, казалось, приближались к нам. Без лишних слов бойцы разобрали оружие и заняли позиции на левом борту – использовать пулеметы джипов не было возможности. Однако ничего не произошло (позже я узнал от Боба Юнни, что, увидев бомбы, немцы, побросали машины и залегли у дороги). Мы ждали целую вечность, пока до нас не донеслись вой, грохот и гул от снарядов, которые сбрасывали на шоссе и железнодорожные мосты через Тенну в километре от нас. Наконец осветительные бомбы достигли земли, и на берег снова опустилась тьма.

Коммандос неуверенно держались на воде, многие из них даже не умели плавать. Наконец лодка и два плотика с первой партией растворились в ночи, и мы стали ждать их возвращения. Раздав своим людям и экипажу десантного корабля две коробки сигар, которые я прихватил с собой (подарок из Египта), я отправился в кают-компанию, где Дейл уничтожал карты и документы. Я чувствовал себя так же прекрасно, как у Карет-Али, когда мы выпутывались из постигшей нас катастрофы, и ни о чем не жалел.

Простой расчет показал, что, если перевозить по одиннадцать человек за рейс, мы вряд ли успеем эвакуировать всех до утра. По совету Сандерса я отправил людей вынуть и накачать камеры из наших двадцати четырех запасных колес, чтобы использовать их как спасательные круги.

Лодка не возвращалась целый час: коммандос, попытавшись организованно выгрузиться со всем снаряжением, сгрудились у борта и перевернулись, так что экипажу катера пришлось долго вылавливать их из моря и вычерпывать воду из шлюпки. Было уже три часа ночи. До рассвета оставалось два часа, потом немцам с дороги станет отлично нас видно, а нам еще нужно было перевезти сто человек. Десять коммандос влезли в надутые камеры, мы связали их веревкой и спустили на воду. Поскольку никто из них не мог грести, мы посадили по матросу на каждый плотик, и очередная партия тронулась. Лодка и два плотика тянули на буксире коммандос, плывущих на камерах. Теперь за каждый заход мы перевозили девятнадцать коммандос.

С первыми лучами солнца резиновая флотилия пришла за последней партией коммандос; я без сожаления смотрел, как они отплывают. На боте оставались девять членов экипажа и двадцать семь бойцов PPA – им придется добираться вплавь. Риквуд разделся догола, взобрался на борт и с воплем «Йо-хо!» ласточкой прыгнул в воду. Остальные последовали за ним с гиканьем и смехом, их головы, покачивающиеся на волнах, исчезали из виду в направлении небольшого фонаря, который выставили на катере. Сандерс пристегнул ремнем на голое тело пистолет и осторожно плыл на спине по спокойной воде, покуривая сигару. На борту бота осталась только наша группа прикрытия. Мы с Кертисом обошли все заложенные заряды, облили бензином джипы и порванные документы на штурманском столе.

Мы собрались на мостике в ожидании лодки.

– Черт с ним, с ботом, – сказал лейтенант Дейл. – Расходный материал. То ли дело ваши классные джипы…

Мы действительно вложили в них немало труда и любви, и я ощутил легкую боль.

– Не переживайте, – ответил я. – Война – это всегда траты. Добудем новые.

На самом деле до конца войны мы успели оснастить еще немало джипов, но такой степени совершенства так и не достигли.

Ночной мрак рассеялся. Над морем повисла белая дымка и скрыла наш катер, но на берегу за деревьями стали различимы медленно ползущие машины. Показалась шлюпка. Кертис установил таймеры на взрывателях, и мы спустились на наше маленькое суденышко, захватив одежду, сброшенную остальными. Я расположился на носовой банке и взялся за весла. Передо мной сел матрос, Кертис и Кэмерон тоже расположились по бортам. Кормой мы прижались к корпусу бота, принимая на борт лейтенанта Дейла. Взяв вахтенный журнал под мышку, он отдал честь своему судну, а затем развернулся и сел; мы отплыли.

Мы долго гребли в молочной белизне. Чей-то голос нетерпеливо звал нас; внезапно мы выскочили из тумана – прямо над нами возвышался катер. Как только нас подняли на борт, он тут же двинулся в море. Капитан спешил: он услышал шум приближающегося поезда и не хотел его упустить. Пройдя полкилометра вдоль берега, он остановил катер. Показался поезд, и капитан открыл огонь из зенитки Bofors. Трассеры устремились в сторону суши. Через секунду над дорогой взметнулось облако пара, и поезд остановился. Боб Юнни, сидевший под стогом в двухстах метрах от железной дороги, щедро посылал нам проклятия.

Осев на корму и с высунувшимся из воды носом катер под рев обоих двигателей двинулся в обратный путь. Качало нашу посудину адски. Ста восемнадцати пассажирам на борту судна, рассчитанного на семерых (и то при весьма умеренном комфорте), было, скажем так, тесновато. Однако экипаж катера исхитрился даже напоить нас горячим кофе с виски, из-за чего все на некоторое время расхрабрились. Но потом пришлось сражаться с морской болезнью. Я держался, пока не увидел, как через борт перегнулся лейтенант Дейл. Тогда, уже не боясь опозориться, я протиснулся сквозь толпу и славно проблевался.

В четыре часа дня мы прибыли в Манфредонию. Единственным пострадавшим среди нас был один из коммандос, который упал в воду с перевернувшейся шлюпки и чувствовал себя немного утопленником. Однако на базе флота нас приняли как жертв настоящего кораблекрушения. Сойдя на берег, я по радио передал инструкции Жану Канери: он не терял времени, и ранним утром мы уже выехали в Сан-Грегорио на наших собственных трехтонниках, которые он прислал за нами. На нашей базе все суетились и хлопотали, снаряжая десять оставшихся джипов. Весь день мы провели за работой, ночью и на следующий день трудясь не менее упорно. В 03:15 19 июня, спустя семьдесят часов после эвакуации с севшего на мель судна, мы снова отправились в путь, практически в том же составе, на десяти джипах. Двигаясь на север, мы рассчитывали воспользоваться беспорядочным отступлением немцев и пересечь в горах линию фронта. Никто из нас даже не думал о провалившейся высадке, все ехали в отличном настроении.

16‐го в десять утра Юнни вышел на связь. Со своей позиции в долине Тенны Боб каждые несколько часов передавал цели для бомбардировщиков. Он отлично взаимодействовал с авиацией: сообщая координаты новой цели, заодно рассказывал о результатах бомбежки предыдущей. Его сообщения принимал наш радист в Сан-Грегорио и пересылал их в штаб 8-й армии, откуда офицер связи лейтенант Костелло звонил в штаб военно-воздушных сил пустыни, которые тут же поднимали свои самолеты.

Я радировал Юнни, что мы едем и подберем его. По моим расчетам, его шансы остаться живым к этому моменту составляли два к одному.

На рассвете мы остановились на перевале и снова увидели Адриатическое море. У старухи-крестьянки купили корзину яиц, семьдесят две штуки, и вдевятером экипажи трех головных джипов расправились с ними на месте. Лично я высосал двенадцать штук.

Под Кьети мы оказались на нейтральной полосе, которую немцы спешно оставили, и, когда мы укладывались на ночлег в лесу на сто километров дальше, они все еще были от нас в двух днях пути.

Утром на окраине городка Абруцци, в горах, мы встретили странных существ на ревущих трициклах. В черных сияющих атласных штанах и куртках, розовых пилотках и оранжевых шейных платках, обвешанные ручными гранатами и кинжалами, они суматошно носились туда-сюда, во весь голос отдавали приказы и истерически серьезно не делали ничего. Так я впервые увидел, как выглядят «партизаны после победы». По узкой объездной дороге, которую сотни их более здравых товарищей, носивших обычную крестьянскую одежду, пробили по склону горы вместо взорванного немцами виадука, они проводили нас к ратуше, где я встретил их предводителя. Его имя сообщили мне друзья из команды «A» – этот человек помог многим сотням бежавших военнопленных вернуться в наши ряды. Маленький круглый мужчина с серьезным лицом назначил себя мэром и в момент моего прихода увлеченно подписывал бумаги. Отложив перо, он встал и обнял меня; было видно, что он три дня не спал, но ум его работал четко. Он сказал, что немцы где-то за Сарнано, в восьмидесяти километрах впереди, и сообщил имя своего друга-партизана, который сможет нам помочь. Мы выезжали из города сквозь плотную толпу, люди изо всех сил уговаривали нас остаться и присоединиться к их празднику.

В следующем городке нам снова встретились мужчины в щегольских одеждах. Пока мы стояли, окруженные толпой, какой-то парень запрыгнул на капот моего джипа, обхватил мою голову ладонями, поцеловал в губы и воскликнул по-английски:

– Приятель, как же я рад вас видеть!

– А кто вы, мать вашу, такой?

– Личный номер 3528957, младший капрал Уилсон У. Л., королевская артиллерия, взят в плен под Газалой.

– Чертовски рад вас видеть, Уилсон, – сказал я, вытирая рот, – но что вы тут устроили? Потрудитесь слезть с моего джипа, и пускай ваши друзья дадут нам проехать.

В толпе оказалось немало бежавших британских пленных, и продвигались мы очень медленно.

В четыре часа дня в Сарнано толпа ликовала еще сильнее, чем где-либо, поскольку немцы ушли оттуда только вчера. Наш друг-партизан находился не в городе, а в деревушке в тринадцати километрах по второстепенной дороге. Мы отправились туда и наконец разыскали его: человека с мрачным лицом и жестким взглядом, который не особо мне понравился, но показался более толковым, чем его разряженные товарищи. Он отправил людей в Толентино, город в двадцати трех километрах впереди, на реке Кьенти, чтобы проверить слухи о его эвакуации. Они уехали на телеге и предполагали вернуться часам к десяти вечера. Согласимся ли мы, всем отрядом, пообедать с партизанами в деревенском трактире, пока дожидаемся возвращения разведчиков?

Мы единодушно приняли приглашение. Я с раннего утра сидел за рулем, не останавливаясь на еду (был дорог каждый час), а встречи с ликующими толпами в каждом городе изрядно выматывали. Так что такое приглашение было в радость. На вечернем сеансе связи поступили новости от Боба Юнни. Он находился в десятке километров от побережья и не больше чем в тридцати – к востоку от нас, если по прямой, и у него все было в порядке. Территория по-прежнему кишела немцами, но их постоянно донимала наша авиация, которая, получая данные от Боба, наносила противнику ощутимый урон. Он рассказал, что немецкий арьергард находится в пятидесяти пяти километрах южнее, чем он (выходило, что если мы с Бобом на одном уровне, значит, немцы в глубине полуострова отступают быстрее, чем на побережье). По информации Боба, враг собирался закрепиться вдоль Кьенти – эту реку я планировал форсировать ночью. Получалось, если сведения Боба верны, шансов на это у нас не было.

Партизанский обед готовился небыстро. В десять мы всё еще не сели за стол, и я сильно разозлился на их командира, который виновато оправдывался тем, что его люди пока не вернулись из Толентино, а значит, поесть мы успеем. Когда еду подали, я понял, что она стоила ожидания. Кэмерон, мой сосед по столу, обычно весьма умеренный в пище, вопреки обыкновению, накладывал себе побольше. Он не пил спиртного, но все равно сделался очень разговорчивым и рассказал всем собравшимся историю о капрале Уилсоне и его чересчур бурном приветствии.

Наконец появился предводитель разведывательной группы. Он проехал на своей телеге за реку и в Толентино, встретив немцев только на рыночной площади. Он пообещал, как только перекусит, провести нас в Толентино проселочными дорогами.

Еще один освобожденный итальянский городок

В полночь, с проводником-партизаном на заднем сиденье моего джипа, я повел колонну в темноту. Поскольку передовые подразделения наших войск (в той местности, по которой мы прошли) еще отставали от нас на двести сорок километров, я решил, что немцы, чью бдительность усыпило ложное чувство безопасности, еще не организовали оборону по реке и, если удастся переправиться, к утру мы будем глубоко во вражеском тылу.

Мы спускались с холма в речную долину примерно в трех километрах от моста, когда из крестьянского дома слева, с моей стороны дороги, раздалась пулеметная очередь. Несколько пуль ударили в пол джипа между моих ступней и выбили искры. До сих пор не понимаю, как они туда прилетели, не задев меня. Я затормозил, давая Кэмерону, сидевшему справа, возможность открыть ответный огонь, и одновременно обернулся, чтобы предупредить ехавших следом. Сержант Митчелл на второй машине тут же начал стрелять, к нему присоединился сержант Бьютимен, который двигался за ним в колонне. С фермы дали еще несколько очередей, но полудюймовый пулемет на моем джипе молчал. В недоумении я повернулся к Кэмерону, чтобы посмотреть, в чем дело, но на сиденье никого не было.

Обойдя машину, я увидел Джока на земле. Он выпал с сиденья и лежал на дороге, раненый и без сознания. Вдвоем с сержантом Ричесом, который кое-что понимал в первой помощи, мы оттащили его в канаву, расстегнули одежду, и при свете фонарика я перебинтовал рану на его груди. Но Джок был уже обречен. Он захрипел, несколько раз судорожно глотнул воздух, затем протяжно выдохнул и умер у меня на руках. Тем временем мои люди прекратили огонь и под руководством Бьютимена двинулись к ферме, ворвались в дом и, судя по звукам, зачистили его из томмиганов. Вскоре они сообщили, что двое немцев убиты, а еще несколько сбежали.

Мы уложили Кэмерона на заднее сиденье моего джипа (наш проводник куда-то исчез). Место стрелка занял капрал Тейлор, и мы двинулись вперед. Меньше чем через полтора километра нас накрыли плотным огнем от моста. Пришлось разворачиваться. Подходы к Кьенти обороняли, и моя вторая попытка пересечь линию фронта тоже провалилась.

Мы остановились возле кладбища. На ровном пустом участке устроились на ночлег. Я вытянулся в спальнике – тело Кэмерона лежало рядом – и проснулся на рассвете, сжимая его холодную руку. Весь в белом пуху, я поднялся: спальник изрешетило пулями, когда нас обстреляли на дороге, а он лежал свернутым сзади. Двадцать пуль или даже больше попали в мою машину, и все они, так уж получилось, прошли мимо меня, а одна из них угодила в Кэмерона, сидевшего с другой стороны. Его убила пуля, предназначенная мне – тому, кто привел нас в засаду. Любезная жена могильщика заштопала мой мешок, пока ее муж рыл могилу моему другу. Он предложил мне выбрать место, показав лучший участок любимого кладбища, на склоне с видом на живописные холмы. Я прошелся между рядов надгробий, разглядывая их. В часовне лежало еще одно тело, приготовленное к погребению. Вернувшись к могильщику, я застал его за изготовлением деревянного креста. Он спросил, какую сделать надпись. Я сказал, какие слова должны быть на надгробии, а потом мы немного поговорили.

– Я видел, у вас там еще один покойник.

– Да, это мой сын, синьор. Он был с партизанами. Немцы убили его вчера утром.

Он больше ничего не сказал, а я молчал, удивляясь смирению этих людей, которые позаботились о нашем убитом, ни словом не обмолвившись о своей куда более горькой утрате.

Гроб для Кэмерона делать не стали, хоть могильщик и предлагал. Солдата следует хоронить, просто завернув в одеяло и уложив в землю, на которой он погиб. Так мы и опустили Джока в могилу, вокруг встали наши бойцы и отряд партизан. Я прочел короткую молитву и сказал:

– Хотел бы и я погибнуть, как Джок: быстрая смерть под открытым небом, без мучений и слез, среди друзей, с которыми так долго сражался плечом к плечу. Что ж, продолжим наше дело.

– Аминь, – добавил Сандерс, и мы зарыли могилу.

Я отправил патрули Риквуда и Рив-Уокера по отдельности разведать броды через Кьенти, а сам с «Блицем» двинулся на запад – искать проход через горный хребет в полтора километра высотой, тянувшийся с юга на север слева от нас. У партизан ходили слухи об отряде, который действует в горной долине по ту сторону хребта, но дороги туда они не знали. В этой части Апеннин до сих пор почти нет сообщения между долинами, где небольшие коммуны живут без всяких контактов с внешним миром.

Ближе к вечеру я нашел долину, которая, судя по виду, могла привести к перевалу. Однако я слишком припозднился, чтобы исследовать ее; пришлось вернуться в лагерь. Патруль «S» во главе с Рив-Уокером уже был на месте. Они обследовали несколько бродов, но те были слишком хорошо укреплены, чтобы пытаться их преодолеть. Позже вернулся патруль «R»: они попали в переделку, и Риквуд получил сквозное ранение в живот. Наши минимальные познания в практической хирургии оказались бесполезны: его перевязали, ввели морфий, сколько осмелились, уложили на носилки и отвезли к деревенскому врачу, который без особой надежды посоветовал везти раненого в больницу в Сарнано. Доктор сказал, что если пациента не прооперировать в ближайшие два часа, то ему конец.

Морфий не спасал от нестерпимой боли: порой Риквуд усмехался и шутил, но по большей части стискивал зубы, чтобы не кричать. Больница находилась в полуразрушенном здании, а ее штат состоял всего из одного человека. Всем заправлял понурый хирург, он же терапевт, он же акушер с сицилийским акцентом. Ему помогали три монахини, одна из них выполняла также роль анестезиолога и операционной сестры. Я дал доктору немного эфира и сульфаниламида, так как у него не было никаких лекарств. Нам пришлось ждать три мучительных часа, пока доктор, судя по доносившимся до меня звукам, принимал роды. Наконец в испачканном черном халате он вышел к нам и сразу увез Риквуда в операционную. Операция длилась два часа: пришлось вскрыть живот от пупа до лобка и зашить восемнадцать разрывов кишечника. Когда все закончилось, доктор сказал, что только через три дня сможет оценить шансы пациента на выживание. Он говорил так неуверенно, что я потерял надежду. Доктор отказался от платы, но принял кое-какие лекарства, несколько мотков бинта и немного чая для пациентов – все, чем я мог поделиться.

– В моем положении человек мало чем может помочь, – вздохнул он и добавил: – Не волнуйтесь: если, пока вас не будет, придут немцы, я его не выдам.

Его хмурое лицо растянулось в вымученной улыбке.

Я доверил Риквуда (под присмотром Ричеса) заботам этого невеселого старика, уверенный, что в живых капитана уже не увижу. Однако Риквуд поправился, и наши хирурги, когда он попал к ним в руки, сказали, что операция была проведена блестяще. Позже выяснилось, что понурый деревенский врач – словно в сказке – оказался известным хирургом и бывшим университетским профессором из Палермо, которого фашистское правительство сослало в горную глухомань.

На следующий день сержант Сандерс, возглавивший патруль «R», нашел проход через горный кряж. Поднявшись на тысячу двести метров по руслам горных ручьев, в двухстах метрах от вершины он остановился у лугового склона, слишком крутого для тяжелых джипов. Тогда он снял с машин груз, демонтировал пулеметы, и задним ходом общими усилиями они затолкали джипы на вершину. А груз затем подняли на своих спинах.

Два курьера ночью проделали обратный путь пешком, чтобы известить меня. Уже утром я вместе с патрулем «Блиц» догнал Сандерса на перевале. На другой стороне мы спустились по осыпям и уступам, что сделало обратный путь невозможным, и вышли в уединенную долину, где стояла альпийская деревушка деревянных шале, каких мы до тех пор в Апеннинах не встречали. Дорога вела вниз по долине в деревню побольше: там нас остановил крепкий немолодой мужчина с суровым выражением лица, вооруженный немецким автоматом и одетый в немецкую камуфляжную куртку поверх крестьянской одежды. Он отсалютовал и сообщил, что командует отрядом в партизанской бригаде Спарсико и что ему приказано проводить нас к командиру бригады, майору Ферри. Еще шестеро партизан молча стояли у дороги. Хотя вооружены и снаряжены они были как попало, только за счет трофеев, их отличала особая солдатская настороженность, указывавшая, что враг рядом и достаточно активен. По крайней мере, я на это надеялся.

Глава VII

Афера дивизионного масштаба

Майор Ферри мои надежды подтвердил. Горная долина тянулась к северу на пятнадцать километров, а затем через узкое ущелье соединялась с долиной Кьенти. До самого ущелья территорию контролировали партизаны – небольшое свободное королевство, – а вот за ущельем и на том берегу Кьенти стояли немецкие резервные части, и в десяти километрах к северу от реки в деревне располагался штаб дивизии. Немцы не построили никаких укреплений и, казалось, не отдавали себе отчета, что после отступления вдоль берега моря на обоих флангах здесь скоро они сами окажутся на линии фронта.

Наконец-то я получил то, к чему стремился, – горную крепость с выходом в тыл врага, да еще (неожиданная удача) с надежным гарнизоном защитников: Ферри и его брат Джузеппе, бывший профессор истории в университете Пизы, командовали отрядом из трехсот человек, который сложился вокруг ядра из беженцев, беглых пленных и солдат, ушедших в горы после заключенного девять месяцев назад перемирия с союзниками. Крестьяне долины охотно обеспечивали партизан едой; у врага они захватили оружие, боеприпасы и даже две автомашины; часть запасов, которые сбрасывали самолеты спецподразделения № 1, тоже попадала к ним в руки. Вооруженные таким образом, они нападали на немецкие колонны на дорогах, взрывали мосты и железные дороги, но при этом старались вести свою деятельность подальше от долины.

Немцы знали, что в долине засели «бандиты», и несколько месяцев назад попытались устроить на них облаву. Прорываясь через ущелье, они понесли тяжелые потери, а оказавшись в долине, нашли лишь опустевшие деревни: и партизаны, и мирные жители скрылись в лесах. Немцы сожгли несколько домов, а остальные разграбили, расстреляли какого-то старика и его жену, не захотевших прятаться, и убрались восвояси. Жители спустились в деревни, подсчитали убытки, с трудом привели дома в порядок и принялись еще активнее помогать партизанам, поскольку таков характер итальянских крестьян. Стойкие и привыкшие к страданиям, они никогда не винили партизан в бедствиях, которые те на них навлекали, – более того, крестьянская молодежь охотно вступала в ряды сопротивления.

Люди Ферри разительно отличались от истеричных разодетых хлыщей с той стороны хребта. Конечно, им не хватало боевого опыта, но они были настоящими солдатами. Управление в отряде поддерживали на достойном уровне: людей регулярно и хорошо кормили; дисциплина установилась довольно неформальная, но каждый старался исполнить полученный приказ как можно лучше, правда, офицерам недоставало основательности, а состав отрядов был слишком текучим, чтобы можно было проводить по-настоящему успешные операции. Младшие командиры часто вообще не имели в подчинении полноценных подразделений, а просто получали приказы вроде: «Ступай во Фьястру, возьми десять человек, и взорвите мост». Недостаток слаженности они компенсировали энтузиазмом. Как и большинство партизанских командиров, Ферри поначалу постоянно ошибался и переоценивал возможности своих людей: бросал их в ожесточенные схватки, нес тяжелые потери и не добивался значительных успехов, – но к моменту нашей встречи он уже оценил эффективность стремительных набегов и небольших ночных вылазок, когда знание местности вкупе с возможностью раствориться в темноте и перегруппироваться дает партизанам значительное преимущество перед менее мобильными регулярными силами. Большинство людей Ферри набирал из местных: землю, на которой велись боевые действия, они знали с детства.

Я сказал Ферри, что, объединив силы, мы добьемся грандиозных результатов. Он с воодушевлением согласился, и в тот же день мы вместе сели в гражданскую машину, проехали по долине и заглянули на другой берег Кьенти (наконец-то) для разведки местности. Ферри хорошо организовал сбор сведений о противнике: несколько небольших дозоров, расположенных на значительном расстоянии друг от друга, вели постоянное наблюдение. Мы побывали у них, получили информацию, и после пятичасовой поездки у меня в голове сложилась четкая картина позиций на сотне квадратных километров вокруг.

Вечером я вызвал патрули «R» и «S» и отправил две радиограммы: первую – Жану Канери, чтобы он прислал нам провизию, а людям Ферри – оружие и боеприпасы; вторую – Бобу Юнни в долине Тенны, чтобы он присоединялся к нам, как только закончит свою нынешнюю работу, у меня было для него дело. Рандеву я назначил у подножия гор, откуда мы сможем переправить их на нашу сторону.

Перебравшись через хребет, я обрел не только защищенную базу на вражеской территории, но и противника, с которым предстояло сражаться. Немцы разместили слабую горную дивизию (без артиллерии) в нескольких километрах от нас, в городке, обнесенном крепостной стеной XV века, стоявшем на пригорке в центре чашеобразного круга лесистых холмов. Под прикрытием деревьев мы могли незамеченными подобраться с пулеметами почти к любому месту по всему периметру стены на расстояние выстрела. С тылом немецкий гарнизон связывала единственная узкая дорога через горы, с соседями на флангах сообщение поддерживалось по дороге вдоль Кьенти, бурной горной реки, которая здесь, а также вверх и вниз по течению мчится в узкой теснине.

Эту дорогу мы заминировали, а партизаны заняли позиции высоко в скалах. Потеряв несколько машин и некоторое количество людей, немцы отказались от ежедневного патрулирования вдоль реки и теперь использовали только трассу, ведущую в тыл. Однажды ночью мы переключились на эту дорогу и взорвали мост через реку Потенцу в десяти километрах за городом. Мы специально подорвали его так, чтобы повреждения устранили за пару дней и у немцев сложилось впечатление, будто это неуклюжая работа партизан. Мы хотели, чтобы немцы обеспокоились безопасностью дороги, но не до той степени, чтобы строить объезд, иначе бы они отрыли рампы и смогли бы использовать брод в двухстах метрах ниже по течению.

Мост, как мы и предполагали, восстановили, и спустя двое суток мы подстерегли и сожгли в пяти километрах от города колонну с грузом продовольствия. Чтоб усугубить ситуацию со снабжением, я приказал людям Ферри атаковать немецких фуражиров, которые каждый день объезжали деревни, собирая скот и птицу. При этом я постоянно следил, чтобы немцы не заметили никого из моих людей и чтобы применялось лишь такое оружие, которое обычно есть у партизан. По моему замыслу, известие о присутствии британских войск должно было стать для немцев неожиданным, ошеломить и вынудить отступить.

На следующий день мы с двух радиостанций отправили позывные нескольких наших танковых соединений. К вечеру шесть передатчиков с периодичностью два-три раза в час выдавали в эфир фальшивые радиограммы. Высокий горный кряж ограничивал радиус действия наших станций, поэтому они не мешали настоящему радиообмену между подразделениями, которыми мы притворились, но мы рассчитывали, что немцы поверят, будто британские танки и бронемашины совершили бросок по побережью и теперь заходят с левого фланга.

Для вождя партизан Ферри вел себя крайне гуманно. Его люди, попав в руки немцам, могли рассчитывать в лучшем случае на быструю смерть, а он захваченных пленных держал в пещере высоко в горах. В основном это были не слишком воинственные австрийцы. С ними гуманно обращались, их хорошо кормили, а потому они даже не помышляли о побеге. Однако среди них нашлось и двое сержантов, фанатичных нацистов, которых я решил использовать для реализации одного дерзкого замысла. С первым ничего не вышло: перед товарищами он произносил пламенные речи, но сам возможностью бежать, когда она специально была ему предоставлена, пренебрег. А вот второй угодил в мою ловушку. Когда стемнело, его привели для допроса в помещение, которое изображало мой кабинет (настоящий штаб я предпочитал размещать под открытым небом). Пока мы говорили по-английски, вошли двое наших связистов и принялись обозначать расположение подразделений на карте якобы по оперативной сводке, только что полученной из штаба 8-й армии. Когда они закончили, на карте был изображен глубокий клин наших позиций от побережья вглубь полуострова вдоль линии, находящейся далеко в тылу наших немецких друзей. Связисты ушли, а меня, как было условлено раньше, вызвали по какому-то вопросу. Немец остался в комнате наедине с картой под охраной партизанского караула. Я вернулся через десять минут. Не добившись от этого упрямого клиента никакой информации, я сделал вид, что разозлился, и сообщил ему, что завтра перевезу его через горный хребет в британский штаб, где разговорят кого угодно. Затем пленного вывели и заперли на ночь в комнате этажом ниже. Там он обнаружил, что через узкое окошко можно выбраться наружу, и ночью сбежал. Ранним утром на партизанском посту через реку Кьенти услышали, что кто-то прыгнул в воду. Несмотря на плотный, но намеренно хаотичный огонь, ему удалось перебраться на противоположный берег и скрыться в лесу.

Пока мы разыгрывали спектакли, Боб Юнни с четырьмя своими людьми занимался гораздо более сложным делом в долине Тенны. Они прятались за кустами, в стогах, в зарослях кукурузы, в самой гуще отступающей немецкой армии и подмечали все, что происходит на двух дорогах, пересекающих реку. Противник, опасаясь ударов с воздуха, днем не высовывался, но, как бы старательно он ни маскировал свои позиции, наши самолеты, которые Боб направлял по радио, казалось, всегда знали, где сбросить бомбы и какой перелесок обстрелять из пулеметов. Когда наши войска были уже близко, Боб сосредоточился на спасении мостов. Собрав горстку нерешительных местных партизан и каким-то образом их воодушевив, он атаковал немецких саперов, которые как раз минировали мост, отогнал их прочь, а потом удерживал мост, пока по нему не прошли передовые польские броневики. Тогда Боб посадил свой отряд в захваченную немецкую машину и поспешил к месту встречи у подножия хребта, где я его ждал. Не помню, чтобы я хоть как-то похвалил его при встрече, поскольку у нас такого обычая не водилось, но, увидев, как он вылезает из машины – исхудавший, осунувшийся, с темным обветренным лицом, – а следом Оуэн, Слоун, О’Нил и Джино, я испытал облегчение и гордость, выразить которые так и не решился. Кажется, я сказал что-то вроде: «Идемте, доходяги вы чертовы, пропустим по стаканчику», – и мы молча прошествовали в деревенскую тратторию.

После обеда мы разговорились. Из всех своих достижений Боб и его люди сильнее всего гордились тем, как они хитростью заставили немецкого сержанта не только добыть для их радиостанции новые батареи взамен севших, но и дотащить их до тайного лагеря, где немца и взяли в плен. Провести противника у нас всегда считалось законным поводом для хвастовства. О пережитых опасностях и сражениях бойцы почти ничего не говорили – да, думаю, и не помнили.

Я дал им ночь, чтобы отдохнуть, а утром мы перевалили на другую сторону хребта. Перспектива вновь оказаться среди друзей и, как положено, сражаться на джипах, а не таиться по канавам помогла справиться с усталостью. А вот у сержанта Кертиса, который пришел вместе со мной встречать своего командира, неожиданно проявились признаки переутомления. На перевале он сообщил мне о подозрительном транспорте на холме в шестистах метрах под нами. Я поднес к глазам бинокль.

– По-моему, это телега с сеном, – сказал я.

– Мне кажется, это замаскированная бронемашина.

– Да вроде телега. – Я взглянул еще раз. – Но даже если это бронемашина, мы ничего с ней поделать не можем. Идем.

Через секунду он опять остановился, и в его взгляде промелькнуло что-то странное.

– Думаю, это все-таки броневик. Может быть, нам лучше не идти по гребню?

Это был тревожный сигнал: Кертис надломился. Эта странная болезнь настигала даже самых сильных из нас. Перед ней не устояли Уотерсон и Локк. Я сказал Бобу Юнни, что временно отстраняю его сержанта: пока что пускай он займется снабжением, но его придется кем-то заменить. На такой случай про запас мы имели в виду Ричеса. Через две недели Кертис поблагодарил меня и попросил разрешения вернуться к боевой работе; мы определили его ко мне в патруль «Блиц», он снова стал хладнокровным и рассудительным. А я задумался: не настигнет ли тот же недуг со временем меня самого?

Немецкому командиру мы дали двадцать четыре часа, чтобы переварить новости, которые принес сбежавший пленный, а сами тем временем продолжили отсылать фальшивые радиограммы и создавать помехи вражеским радистам. На следующее утро я закатил свое представление.

Несколькими днями ранее с помощью двух с лишним сотен крестьян, валивших деревья и рубивших подлесок, мы проложили просеки в лесу, окружавшем городок. По ним мы подъехали на джипах, разбившись на два отряда, которые остановились на расстоянии восьмисот метров друг от друга. Мы замаскировались так, чтобы оставаться практически невидимыми, но иметь хороший обзор городских стен, и открыли огонь из всех стволов. В бинокли мы наблюдали, как трассирующие пули отскакивают от стен и бьют черепицу на крышах. В результате этого бессмысленного действия загорелось несколько чердаков, никакого иного вреда противнику оно не причинило. Через десять минут один из отрядов переместился на новую позицию и продолжил обстрел; потом на другое место перебрался и второй. Так мы забавлялись весь день – хоть и делали перерывы, чтобы экономить боеприпасы, – пока не обстреляли город со всех углов и с множества позиций. Я полагал, что немецкий командир увидит, что обстрел ведется из леса, который считался непроходимым для машин, и придет к выводу, что там засела пехота. Далее он, естественно, предположит, что на всех позициях, с которых велся огонь, люди находятся одновременно – ведь ни один пехотинец не пробежит полтора километра за пять минут с тяжелым крупнокалиберным пулеметом. Наконец, умножив количество стволов, стрелявших с каждой стороны, на количество позиций, немецкий командир, как я надеялся, поймет, что для него, окруженного силами двух или более пехотных бригад, лучше всего будет отступить перед угрозой уничтожения. С другой стороны, оставалась вероятность, что он сочтет врага, тратящего время и патроны на обстрел каменных стен из пулеметов, слишком тупым и не станет ничего предпринимать. В такой ситуации, конечно, стоило бы использовать минометы, но все наши мы потеряли во время неудачной высадки с моря.

Джипы PPA в Италии: огневая подготовка

До заката оставался час, а с городских стен нам всё не отвечали. Утром мы видели, как солдаты передвигаются по улицам, но с полудня город будто вымер. Возможно, гарнизон отвели, но я не мог представить, как они ускользнули незамеченными, поскольку на их главном пути отступления располагался наш наблюдательный пост.

Я выстроил на этой дороге все десять джипов и повел их на город, собираясь вызвать ответный огонь и еще больше озадачить немецкого генерала, показав, что, кроме пехоты, наводнившей лес, против него каким-то непостижимым образом бросили и технику.

Дорога вышла из леса в поля и начала петлять между невысоких холмов, то открывая, то заслоняя вид на южные ворота города, оказавшегося теперь значительно выше нас. Я подумал: как странно будет, если мы доберемся до главной площади и обнаружим там немецкого генерала, готового капитулировать. Как мне в таком случае заставить его поверить, что помимо двадцати пяти бойцов на джипах в моем распоряжении еще несколько тысяч солдат в лесу?

Я почти достиг подъема, ведущего к воротам, когда гриб черного дыма и земли взметнулся впереди слева от дороги, потом еще несколько – с другой стороны и сзади. Тейлор, сидевший рядом со мной, навел пулемет туда, где, как ему казалось, располагались вражеские минометы. Я съехал с дороги и остановился. За моей спиной остальные джипы рванули в разные стороны и тоже открыли огонь. Через некоторое время минометчики обнаружили нашу позицию и начали плотно нас обстреливать. Наше положение очень меня встревожило – в любую секунду мина могла уничтожить любую из машин. Я решил отступать. Петляя между разрывами, я проехал в конец колонны, подавая каждому джипу сигнал разворачиваться, затем остановился. Джипы проезжали мимо меня, отстреливаясь на ходу. Я знаками приказывал не задерживаться, так как хотел теперь не возглавлять колонну, а замыкать ее и заодно собирался применить дымогенераторы, которые мне установили, – новое устройство, еще не испытанное в бою. Юнни, ехавший последним, не понял моих указаний и ждал, пока я проследую в голову колонны. Две мины разорвались рядом с его джипом, который тут же скрылся из виду. Дым медленно рассеялся: Боб остался цел и улыбался, хотя все лицо ему залепила черная грязь. Перекрикивая грохот, я заорал:

– Проезжай, я хочу пустить дым!

Он показал жестом, что не понимает.

– Дымить! – закричал Тейлор и поднес руку ко рту, будто курил.

Юнни выставил из джипа свои длинные ноги, спрыгнул и зашагал к нам. Новый разрыв заслонил его, но он благополучно добрался до нас и протянул мне сигарету!

Мы отправились дальше, я замыкал колонну. Все девять джипов пока что оставались на ходу. Я нажал кнопку на приборном щитке: с шипением позади меня поднялось облако белого дыма, которое тут же расползлось в разные стороны и заполонило всю узкую долину, скрыв от нас город, будто занавесом. Минометы смолкли: артиллеристы, видимо, решили, что одним удачным выстрелом уничтожили нас всех.

Никого из наших не задело, хотя на джипах обнаружилось несколько царапин. Мы остановились в лесу и ждали, пока с нашего наблюдательного поста свяжутся с нами по рации. Когда стемнело, нам сообщили, что небольшая колонна грузовиков выдвинулась из города на север, а позже за ней последовала пешая колонна. Немецкий генерал действовал именно так, как я и хотел. Он угодил в мою ловушку.

Я приказал Ферри ввести своих людей в город, как только немцы уйдут, и хватать всех, кто будет оказывать сопротивление, но избегать ненужных стычек на улицах. Затем мы посадили в каждый джип по два партизана и не спеша тронулись по горному проселку, который выводил на главную дорогу на полпути между городом и мостом через Потенцу. Времени у нас было в избытке: я не собирался с двадцатью пятью бойцами наскакивать на целую немецкую дивизию. Мы высадили партизан, которые в темноте направились к мосту: под ним мы заложили мины с электрическим детонатором и очень длинным кабелем, а сами остались у дороги в ожидании, когда мимо промаршируют немецкие солдаты с обозом из гужевых повозок в хвосте. Колонна сильно растянулась; затем нам сообщили с наблюдательного поста, что по дороге прошла последняя группа штабных машин и грузовиков с солдатами, предположительно штаб и арьергард. Мы двинулись по пятам и, когда дорога, зажатая между горным склоном и обрывом, ушла за поворот, скрываясь из виду, открыли огонь. Возникло некоторое замешательство, и какое-то время нам ничего не угрожало, поскольку в голове колонны далеко не сразу поняли, что хвост попал в беду. Наконец мы прекратили огонь, остаток колонны прибавил ходу, а мы двинулись следом. Оказавшись на расстоянии полутора километров от реки, мы подали условленный сигнал – две красные и две зеленые ракеты; партизаны нажали на ключ подрывной машинки, и мост взлетел на воздух. Бросив грузовики и телеги, немцы в пешем строю организованно пошли через реку вброд. Мы усердно били по ним с позиции на возвышенности из более мощного оружия, чем у них, но они не побежали, а выставили заслон, который удерживал нас, пока последние уцелевшие не перешли реку. Мы обошлись без потерь, у партизан убило двоих, а вот немцев погибло около сотни. Также они лишились большей части ценной техники и почти всего снаряжения, которое партизаны забрали в качестве трофеев. Гражданские сообщали, что среди убитых оказался и сам немецкий генерал, но тела я не видел. Мы сохранили в качестве сувенира его машину: прошитую пулями, но все еще в рабочем состоянии.

Волов распрягли из телег и отправили прежним владельцам, уцелевшие грузовики отогнали в лес и спрятали, мертвых похоронили. К полудню следующего дня дорога и берег были прибраны.

Я отвел свой отряд в город. Мне не хотелось спать под боком у немцев, пока партизаны слишком упиваются ликованием и не способны служить нам защитой, а у нас самих почти закончились патроны. На рассвете я послал Рив-Уокера, южноафриканца, с его патрулем «S» набрать рабочих и отрыть проходы к броду вниз по течению от взорванного моста. Он отобрал около сотни человек, но закончить работу до наступления темноты не вышло из-за немецких снайперов, доставивших им немало беспокойства.

Весь день я провел в городе, занимаясь формированием гражданской администрации. Джузеппе Ферри, университетского профессора, я назначил мэром, а его брата, майора, поставил под его руководством командовать партизанским гарнизоном. Ни братья, ни их люди дальше с нами не пошли: они освободили свой край, и война в виде активной вооруженной борьбы для них закончилась. Я не настаивал, поскольку считал, что они сделали достаточно, теперь пусть обустраивают город и поддерживают закон и порядок, пока сюда не придет наша военная администрация. В полдень мэр пришел ко мне с проблемой. Он сообщил, что в ратуше заперлись с десяток членов Республиканской фашистской партии Муссолини. Что с ними делать: расстрелять или оставить под стражей для передачи нашим военным властям? Прекрасно зная, что некоторые офицеры нашей военной администрации излишне мягки к бывшим фашистам, я ответил:

– Вечером мы уйдем и больше не вспомним о ваших фашистских пленниках. Пока сюда не придут наши военные власти, вы вольны поступать с ними по своему усмотрению.

Этими словами я хотел избавить его от затруднений и терзаний в будущем, если в суматохе освобождения пленники будут убиты. А если с ними по ошибке или из-за каких-то личных мотивов погибнет двое-трое ни в чем не повинных людей – что ж, война уносит много жизней и на ней каждый день умирает много хорошего народа.

Подобные ситуации возникали часто, и, если у меня под рукой оказывался здравомыслящий партизанский боевой командир, я взял за правило оставлять этот вопрос на его усмотрение. Знал бы я, как ситуация сложится после освобождения Италии и в последующие годы, – выражал бы свои пожелания более конкретно.

В тот день объявилось множество британских пленных. Они сбежали из лагерей после перемирия, пробирались на юг, но, очутившись в Марке, богатой сельскохозяйственной области, остались среди местных гостеприимных крестьян, которые их кормили, одевали и даже снабжали карманными деньгами. Только в Марке таких насчитывалось около двадцати тысяч, но лишь несколько сотен из них под влиянием команды «A» вернулись в ряды наших войск. Остальные предпочли опасностям и тяготам военной службы безмятежную деревенскую жизнь, вовсе не скучную, как могло бы показаться, ведь они постоянно перебирались с одной фермы на другую. Некоторые из них женились на фермерских дочках и заимели свое хозяйство; все стали выглядеть комически преувеличенно по-итальянски, а многие даже затруднялись выражать мысли на английском (как будто не понимали, насколько хорошо нам известно, что этот странный образ жизни они ведут никак не дольше девяти месяцев). Ни одного новозеландца среди них не было: все новозеландцы сразу вернулись в армию после нашей высадки в Италии, за исключением тех немногих, что присоединились к партизанам.

Я попытался собрать группу таких беглецов и вывести их через кряж на нашу сторону, но они тянули время, ссылаясь на необходимость сначала уладить дела или проститься с друзьями. Думаю, многие из них до сих пор в Италии.

В тот же день нам встретился отряд из трех бронемашин 12‐го уланского полка. Эти отчаянные парни сумели проскользнуть к нам с западного побережья, где немцы беспорядочно отступали. Я обрадовался их появлению в надежде, что они со своими броневиками окажут неоценимую помощь нашему отряду, и попытался убедить их объединиться. Хотя я обещал уладить все вопросы с их командованием и само мое предложение показалось им довольно привлекательным, в итоге возобладали осмотрительность и страх перед начальством.

Вечером в ратуше устроили пиршество на двести человек с торжественными речами. Я вновь отправился в кабинет мэра, чтобы кое-что обсудить с Ферри. Город был моим трофеем, и я хотел передать его в хорошие руки: в каком-то смысле я дрался с фашистами и нацистами как раз затем, чтобы их жертвы, эти бедные люди, получили новый шанс.

Ферри не справился бы со всей работу в одиночку: в столь тяжелое время горстка муниципальных служащих не слишком ему поможет. Я предложил ему создать городской комитет. Ферри считал, что его члены должны избираться, – он изучал политэкономию и восторгался британской Конституцией.

– У вас не хватит времени, чтобы организовать настоящие выборы, – сказал я ему. – Вот что я предлагаю: мы с вами сейчас составим список этого комитета. Затем я на правах, данных мне командованием союзников, наделю их полномочиями. Утром я уйду, и никто не сможет лишить их этого статуса, пока сюда не придут наши военные власти, а уж тогда вас все равно отправят по домам.

Мы составили список кандидатов и позвали их на собеседование. В комитет вошли молодой врач, университетский декан, три лавочника, три фермера, директор школы, пастор, вдова убитого немцами управляющего местной автобусной компании и пятеро партизан, включая, разумеется, майора Ферри (его назначили начальником полиции). Нас посетили и представители местной аристократии: они просили немыслимых привилегий (например, хотели получить машину, чтобы добраться до Рима), сыпали именами герцогинь и принцесс, но отказались бесплатно участвовать в какой бы то ни было работе и, против всякой логики, ушли, возмущенные тем, что в комитет их не включили.

В пять утра я привел членов нового комитета к присяге и отпустил по домам. Многословие этих людей меня утомило. Я обнял Ферри, принял холодную ванну и с отрядом выехал к броду через Потенцу.

Прохлада и живописный рассвет на горной дороге взбодрили меня, и я с удовольствием переключился с политических забот на дела военные. Обдумав все сделанное после первого перехода хребта, я понял, что из наших успехов нужно извлечь важный урок: операции во вражеском тылу, которые два года оставались нашей главной работой, отживали свое. Несомненно, если я буду придерживаться прежнего плана и проникну вглубь вражеской территории (а сейчас я в состоянии это сделать), то меня ждет приятное времяпрепровождение в относительно спокойной местности, где мы между делом заработаем (у непосвященных) незаслуженную репутацию редких смельчаков. Но тогда я попусту растрачу свои возможности и уклонюсь от выполнения обязанностей, которые, на мой взгляд, состоят в том, чтобы изматывать противника прямо на рушащемся фронте: такая тактика трудна, лавров не сулит и подразумевает серьезные опасности, но только она способна обеспечить по-настоящему значимые результаты. За время нашего недолгого пути к броду я отказался от всех прежних наработок и составил новый план для немедленного исполнения.

Два немецких снайпера, которые накануне подстрелили нескольких рабочих из группы Рив-Уокера, все еще прятались среди ив на противоположном берегу. Едва мы появились у брода, они пустили в ход свои винтовки и на какое-то время задержали нас. Их решимость показала нам, чего можно добиться, если располагать малыми силами, но применять их с умом; носи они другую униформу, мы были бы рады видеть их в своих рядах. Обрушив на них всю нашу огневую мощь, мы выгнали их на открытую местность, однако позволили уйти.

Через брод нам пришлось буксировать джипы на другой берег Потенцы с помощью быков – машины ушли так глубоко, что капоты скрывались под водой. Переправившись, мы разделились: Юнни с патрулем «B» я отправил на северо-запад, патрули «S» и «R» – на восток, а сам с «Блицем» позже в тот же день выдвинулся следом за второй группой, с припасами, которые мы забрали из захваченного немецкого транспорта.

Согласно моим инструкциям, патрули должны были действовать высоко в горах, в двадцати пяти километрах по обе стороны Апеннинского водораздела (это расстояние составляло примерно четверть ширины полуострова от моря до моря). Им предстояло искать противника и наносить ему урон любыми способами, которые подскажут собственная изобретательность и обстановка, заходя вглубь вражеской территории на сорок – пятьдесят километров. Я планировал заставить немцев быстрее отступать в центре страны и надеялся, что основные силы, сконцентрированные на побережьях, тоже задумаются об отступлении (чтобы не отстать от войск в горах) и будут менее упорно сопротивляться нашим 5-й и 8-й армиям. Мы оказались единственным соединением союзных сил в горах центральной Италии; на флангах нас поддерживали полки бронетехники, с которыми мы время от времени выходили на связь. Несколько следующих месяцев, затерявшись в горах на вражеской территории, мы довольно успешно следовали этому плану, который пришел мне в голову во время утренней поездки к броду.

С тех пор как мы покинули пустыню, мои люди еще никогда не были так довольны, как теперь. Ежедневное соприкосновение с противником им нравилось куда больше, чем затяжные рейды, когда их роль сводилась в основном к охране командира; постоянные боестолкновения требовали индивидуальных действий, и успех каждого патруля было легко оценить по количеству освобожденных деревень. Бойцы с душой делали свою работу, видели результаты своих трудов и привязывались к товарищам по патрулю – людям, которых они еще недавно знать не знали. День за днем каждому приходилось что-то выдумывать, стараясь найти новые способы навредить врагу; если кто-то попадал в беду, товарищи выручали его, а под конец дня все вместе радовались преодолению опасностей, собственной хитрости и поражениям противника. Наши бойцы показали себя более чем достойными соперниками для немцев и раз за разом ловко их одурачивали. За семьдесят восемь дней, хотя общая численность личного состава патрулей ни разу не превысила пятьдесят человек, мы освободили больше четырех тысяч квадратных километров горной местности, на сто километров оттеснили несколько тысяч немецких солдат, уничтожив более трехсот из них, а сами при этом потеряли лишь одного человека убитым и троих ранеными (эти трое поправились и вернулись к нам).

Там, где мы работали, партизаны нам не встречались, поэтому первым делом пришлось наладить собственную разведку. Спустя четыре или пять дней после перехода Потенцы патруль «B» прошел двадцать километров и добрался до окрестностей Фабриано, а все остальные находились в горах юго-западнее Чинголи. Мы выяснили, что немецкая горно-егерская дивизия контролирует четыре главные дороги, в Фабриано стоит серьезный гарнизон с артиллерией, а в отдаленных деревнях выставлены дозоры. В заросших лесом горах властвовали мы: хребты достигали километра в высоту, а пики – полутора километров. Преимущественно они были очень крутыми, но кое-где, пусть и с огромным трудом, их удавалось преодолеть на джипах. Между горными деревнями чаще всего пролегали узкие и чересчур ухабистые тропы, по которым крестьяне гоняли своих волов, запряженных в волокуши. Так они под немыслимыми углами поднимались на склоны и продирались сквозь лесные чащи. Боб Юнни прополз на своих джипах по таким тропам и нашел деревню, в которой на время развернул свой штаб. Действуя оттуда, он сумел выгнать немцев из городка в долине, который находился между ним и линией фронта. Чтобы переполошить их, Боб тайно отправил своих людей запускать ракеты с многих точек, изображая подготовку к ночному штурму. На рассвете, предполагая, что противник расслабился после ночных тревог, Боб атаковал его на джипах. Он постоянно перебрасывал машины с позиции на позицию, чтобы имитировать присутствие крупных сил; наконец в сумерках ворвался на трех джипах на центральную улицу и обратил противника в бегство. В тот же день он появился в другой деревне с противоположной стороны горного хребта, а вечером захватил минометную батарею на окраине третьей. Эта интенсивная работа не давала его людям никакой передышки: когда они не сражались, то тянули машины через горные хребты. Залог успеха такой тактики был в том, чтобы наносить немцам удары в удаленных друг от друга точках с такой скоростью, что озадаченный немецкий командир, читая донесения, делал ошибочный вывод, что их атаковали одновременно в разных местах. Прошло три дня, и немцы, решив, что на их позиции надвигаются превосходящие силы противника, отозвали посты и покинули эти долины.

На следующий день Юнни посетило очередное предчувствие: он решил, что его позициям угрожает опасность, и резко перебросил свой отряд через Апеннинский хребет, совершив самое трудное восхождение из всех, что выпадали на долю наших джипов. Он спустился по другую сторону гор в селение под названием Гуальдо-Тадино, выбил оттуда в ходе внезапной атаки большой отряд немецких фуражиров, разбил лагерь неподалеку и принялся действовать в ранее нетронутой местности. Через четыре дня Джино, который подхватил малярию и вынужденно остался в деревне, добрался до них окольным путем, переодевшись крестьянином. Он привез на телеге бензин, брошенный перед восхождением, а еще сообщил тревожные вести: после ухода патруля в деревню нагрянул немецкий отряд силой до батальона, который прямиком направился к руинам монастыря, прежнему штабу Юнни (несомненно, по наводке какого-то местного фашиста). Разочарованные, что никого не нашли, немцы ворвались в близлежащую деревню, схватили и расстреляли нескольких партизан, которые водили дружбу с нашими бойцами. Джино притворился деревенским дурачком и благополучно избежал расправы. Через несколько дней патруль «B» вновь перевалил через Апеннины, но уже другим путем (они придерживались правила не использовать дважды один и тот же маршрут), застал штаб немецкого батальона врасплох и разгромил его, а затем провел разведку местности вплоть до прямой видимости Фабриано, который оказался слишком укрепленным, чтобы штурмовать его. Прежде чем соваться туда, требовалось ослабить готовность немцев к сопротивлению.

Юнни вновь пересек Апеннины – очередной переход занял три дня тяжкого труда с перекатыванием валунов и прорубанием просек. На спуске скала обвалилась под колесами одного из джипов, он опрокинулся и кубарем покатился вниз, но, к счастью, падению помешало дерево. Пулеметчик Стюарт вылетел и остался невредим, водителя О’Нила пришлось вытаскивать из-под машины – он серьезно повредил спину. Покореженный джип остался на ходу, но уже не годился для патрулирования. О’Нила привязали к доске и, пока два других джипа продолжали свой путь, на третьем его повезли прямо по дороге через немецкий пост на тридцать километров назад. Там, по сведениям Боба, стоял 12-й уланский полк и в лазарете о раненом могли позаботиться. Через три месяца О’Нил вернулся в наши ряды, ослабевший, но не сломленный. Я перевел его в оружейники, так как для боевых выходов он уже не годился.

Мне удалось отправить к Юнни три новых джипа с экипажами из членов его патруля и двух новобранцев.

Тем временем восточнее совместно действовали два других наших патруля. То на колесах, то пешком мы добрались до Чинголи. Патруль «S», созданный позже всех, набирал форму под командованием Рив-Уокера. Партизанские отряды в этих краях не имели сильных лидеров и враждовали между собой. Всю работу в их рядах делали немногочисленные югославы, пока остальные тратили время на грызню. В итоге большую часть кропотливой разведработы нам пришлось взять на себя. Мы решили взять языков в одной деревеньке, где немцы, по сообщениям местных жителей, выставили сторожевой пост. Рив-Уокер и двое из его патруля, О’Лири и Ходжсон, вместе с новозеландцем Сандерсом и Портером из патруля «R» отправились туда пешком около десяти утра. В лесу над деревней Рив-Уокер необдуманно распорядился ждать его возвращения и отправился на разведку. Позже оставшиеся услышали стрельбу и, решив, что их низкорослый командир-южноафриканец попал в беду, рванули в деревню. Стоял жаркий июльский полдень. Улицы были пусты: крестьяне прятались, а немцы обедали в прохладе домов. Наши бойцы заглянули в несколько дворов, пока не обнаружили отделение связи, где сидели за столом трое радистов. Их захватили вместе с их аппаратами и вывели на улицу. Стоило пройти несколько шагов, как началось веселье: немцы принялись стрелять из окон, наши открыли ответный огонь и побежали по улице под беспощадно палящим солнцем. Один из пленников-связистов получил пулю и упал. Наши бойцы с двумя оставшимися немцами нырнули в переулок, выскочили из деревни и залегли в русле пересохшего ручья, дожидаясь, пока утихнет переполох. Ходжсона отправили конвоировать пленных, а Сандерс, Портер и О’Лири вернулись в деревню на поиски Рив-Уокера. Тело немца с улицы убрали его товарищи, но ребята подобрали передатчик, однако, снова попав под обстрел, решили не продолжать поиски и отступили.

Мы на джипах оставались в восьмистах метрах оттуда и, услышав перестрелку, дали несколько очередей в сторону деревни для устрашения. Затем все стихло, и потянулось время тревожного ожидания. Наконец появился Ходжсон с двумя пленными, через полтора часа – Сандерс, Портер и О’Лири, обливающиеся потом под тяжестью передатчиков; они сообщили, что не смогли найти Рив-Уокера. Мы как раз собирали поисковую партию, когда пришел и он, пиная камешки и насвистывая. Он задержался и видел, как немцы спешно собрались и покинули деревню.

Пленных допросили, пока они не пришли в себя. Они отвечали охотно и по долгу службы знали расположение немецких частей в Чинголи и окрестностях. Получив от них полезную информацию, мы через несколько дней вытеснили немцев еще из одной деревни близ Чинголи, но город показался слишком крепким орешком, и пока мы не покушались на него.

Из донесений Юнни я понял, что настал подходящий момент для удара по Фабриано, и со всеми своими людьми поспешил к нему в Гуальдо-Тадино.

Преследуя врага день за днем, Юнни оттеснил его на пятнадцать километров по дороге, ведущей от Гуальдо-Тадино на север. Тем самым он расчистил путь к железнодорожному тоннелю, который проходил через Апеннинский хребет, соединяя нашу долину с той, где располагался Фабриано. Автомобильную дорогу через горы немцы взорвали, и без серьезных работ восстановить по ней движение не представлялось возможным. В тоннель же они затолкали друг за другом семь вагонов, а затем взорвали и их, частично обрушив свод. С этой стороны немцы в Фабриано не ждали никакой опасности и оборону сосредоточили на других направлениях. Они располагали полевой артиллерией: это мы выяснили, когда с целью запутать противника имитировали диверсионные вылазки с севера и востока. Наняв местных рабочих, я расчистил тоннель. В мастерской городка Ночера-Умбра нашлись ацетиленовая горелка и несколько баллонов газа, с помощью которых мы разрезали искореженные обломки вагонов в тоннеле. Пока мы занимались инженерными работами, Юнни переключился на Губбио, городок в двадцати пяти километрах к северо-западу, и не давал покоя местному немецкому гарнизону. Он каждый день перебирался через горы в новом месте, чтобы противник решил, будто мы утратили интерес к Фабриано. Я тем временем отправил в город разведчиков, в том числе партизана по имени Джиджи Кардона, бывшего кадрового офицера итальянской армии. Его в свое время завербовал Юнни, и мы получили отличного новобранца. Однажды вечером я понял по донесениям Джиджи, что подходящий момент настал, и отправил патрули «S» и «R» через расчищенный тоннель. Еще до рассвета десять джипов Рив-Уокера ворвались на главную площадь города и подожгли немецкий штаб; к полудню город был наш, а к следующему утру все немецкие части, дислоцированные южнее Фабриано, отступили, и нашим передовым соединениям оставалось только прийти и принять у нас город. Двумя днями позже бронетанковый полк дворцовой кавалерии, только что прибывший из Британии и, видимо, впервые оказавшийся в настоящем деле, осторожно подобрался к городу по дороге. Может быть, эти гвардейцы просто не читали наши донесения в штаб 8-й армии, а может, не поверили изложенным там сведениям. В любом случае они подошли к Фабриано на расстояние выстрела, установили полевые орудия и начали обстрел. Обнаружив, что по нам ведут огонь свои, Рив-Уокер, находившийся в городе, тут же помчался в штаб полка и потребовал поговорить с командиром. Затем последовал горячий обмен мнениями между нашим задиристым коротышкой и надменным полковником дворцовой кавалерии, не желавшим верить утверждениям небритого, всклокоченного и оборванного лейтенанта, что отряд из двадцати двух человек захватил город, который полковник собирался по всем правилам подвергнуть артиллерийскому обстрелу. В какой-то момент Рив-Уокер даже рисковал загреметь под арест, однако в итоге убедил полковника в своей правоте и вернулся в город с бронепатрулем гвардейцев.

С 12‐м уланским полком на левом фланге у нас сложились гораздо более дружеские отношения. Они понимали, что наши превосходные мобильность, знание противника и способность действовать малыми группами по собственной инициативе и без руководства офицеров дают нам преимущество перед теми линейными методами ведения войны, которых волей-неволей приходилось придерживаться им самим. Поэтому они помогали нам чем могли: удерживали занятые нами территории и позволяли нам преследовать противника, как мы сочтем нужным. Среди офицеров регулярной кавалерии и йоменских полков я часто встречал дух, подобный нашему, и с их великодушного позволения набрал многих отличных новобранцев среди их низших чинов. За годы войны мы в разное время сотрудничали с королевскими гвардейскими драгунами, 12‐м уланским, 27‐м уланским и Дербиширским йоменским полками. Их офицеры разбирались в военном деле, всей душой радели о своих людях и неизменно с честью выходили из нестандартных ситуаций. Огромная пропасть пролегла между их высочайшим профессионализмом и инфантильностью столь многих бравых гвардейских офицеров, которые хотя и вышли из того же класса, но умели только храбро погибать и больше ничего.

Во время операций нам часто приходилось рассредотачиваться. Редкий день проходил без боевых столкновений, о которых я знал лишь из полученных по радио донесений. Когда мы собирались вместе, то, как и любые солдаты, обсуждали смешные случаи, женщин, еду и выпивку. О боях мы говорили крайне редко. Так что я почти не знал или знал лишь из вторых рук о многих победах, одержанных моими бойцами. Капрал Оуэн из отряда Боба Юнни оставил воспоминания о некоторых эпизодах своего боевого пути (еще не изданные). Приведу небольшой отрывок. В нем описывается случай, произошедший, когда отряд «B» освобождал дорогу из Гуальдо-Тадино на север, в Скеджу, пока все остальные расчищали тоннель:

«Около четырех пришел какой-то гражданский с сообщением, что немцы ушли из Скеджи. Я усомнился в его словах, и Шкипер (Боб Юнни) тоже.

– Ну что, надо съездить и проверить, берем только одну машину, – сказал он.

С той самой секунды, как мы сели в джип (Шкипер за руль, я за пулеметы, Джино с томмиганом между нами), я знал, что мы едем в ловушку. Я был уверен, как ни в чем и никогда в жизни, что мы попадем в засаду. Мы проехали Угол PPA (поворот дороги, где отряд “B” во время прежних разведывательных выходов попадал под плотный минометный огонь)… Впервые нас не накрыли минометные залпы. И тут внезапно для меня все, кроме джипа, в котором мы ехали, застыло. Весь мой мир свелся к долине, которая простиралась перед нами, извилистой дороге, ведущей к поджидавшим нас немцам, машине и двум моим спутникам. Не доносилось ни звука, ничего не двигалось, даже воздух замер.

Я забыл о товарищах в отряде и о родных дома. Моя жизнь как будто только началась в тот момент, когда мы проехали Угол. Как долго она продлится, зависело от того, насколько я сосредоточусь на пулемете и на вон том белом домике (здании, в котором мы раньше обнаружили немецкое пулеметное гнездо). И в голове стучало: домик – домик – домик. Мой пулемет 50‐го калибра взведен и нацелен на вражескую позицию. Я подался вперед, почти прижавшись носом к гашетке. Бросил взгляд на Шкипера и сказал ему:

– Они нас ждут, Шкипер. Они там, сидят и ждут.

– Не думаю, – ответил он, но по его тону я понял, что он знает это не хуже моего. Какой человек!

Я надеялся, что первые вражеские очереди пройдут мимо. Вот стога, вот кладбище, вот белый домик. Всё ближе и ближе. Дома слева перекрыли нам обзор. Мы остановились.

– Вроде едем спокойно, – сказал Джино и пошутил, что тревожиться не о чем: кладбище рядом.

Мы медленно-медленно тронулись. За насыпью справа скрылись стога, а кладбище – за подъемом прямо по курсу. Шкипер сказал:

– Остановимся тут.

В этом месте мы были заслонены от стогов и кладбища, но белый дом – теперь обращенный к нам торцом – маячил слева метрах в ста с небольшим. На нас смотрело одно окно – открытое окно наверху.

Я спрыгнул на землю и навел пулемет на дом. Моя правая нога даже не успела коснуться земли, как кошмарное безмолвие нарушил рокот “шпандау” (британское название для немецкого ручного пулемета). Казалось, будто что-то дернуло меня за волосы и завязло в насыпи за моей спиной. Я инстинктивно пригнулся и одновременно открыл огонь из пулемета. Теперь я чувствовал себя на своем месте, я вернулся на землю и от души поливал здание свинцом, не забывая и о кустах вокруг, а Шкипер тем временем тихонько двинул джип задним ходом. Я шагал рядом, продолжая стрелять, а Джино палил из своего автомата. В доме что-то задымилось, и Шкипер крикнул:

– Бен, залезай!

Я запрыгнул в машину, не прекращая одной рукой вести огонь. Пока Боб сдавал задом, я левой рукой держался за сиденье, а правой стрелял из пулемета под прямым углом к джипу.

Боб повернул направо – прямо к воротам, так что дом оказался передо мной. Я быстро навел пулемет и нажал на спусковой крючок – вспышки запрыгали по стенам… Едва мы двинулись вперед, с красных крыш кладбища по нам ударил еще один пулемет. Я как раз успел ответить ему с заднего станка (у джипа спереди установлен пулемет 50‐го калибра, а сзади – 30‐го), пока нас не скрыли дома у дороги.

– Бей из заднего, Бен! – крикнул Шкипер.

Я молча ждал, пока дом, стога и кладбище вновь окажутся на виду. Они появились одновременно со взрывами: перед нами начали падать мины… Разрывы я смутно слышал, как будто со всех сторон, но был слишком занят и не смотрел, где же падают мины. Мы мчались по дороге к Углу PPA… И перевели дух, только добравшись до Вилла-Колли-де-Канале… Тут нас поджидал наш патруль… Мы отправились на поиски человека, который сообщил, что немцы ушли из Скеджи, но, как и ожидалось, он исчез. Очередному фашисту почти удалось нас обставить… И только когда я сидел и разговаривал с Попски и лейтенантом Рив-Уокером, я понял, что тогда мы были на волосок от смерти».

Таковы были наши будни. Бойцам они нравились. Несколько дней спустя Оуэн написал: «…я оставался пулеметчиком Шкипера, и это было прекрасно. Те дни, когда я был стрелком у Боба Юнни, я вспоминаю как самое интересное время за всю войну».

Наша жизнь оставалась сносной, поскольку с врагом мы контактировали мимолетно и всегда имели возможность, воспользовавшись гостеприимством крестьян, провести время в комфорте и относительной безопасности. Так снималось напряжение, и, хотя три месяца подряд над моими бойцами каждый день нависала та или иная угроза, заметных признаков утомления никто не выказывал. Успешный солдат быстро забывает неприятный опыт, а если нет, то это не успешный солдат: он быстро окажется в госпитале под наблюдением психиатра. Храбрые люди испытывают страх – лишь идиоты ничего не боятся, – но они забывают о нем, забывают раз за разом.

Вырвавшись из административной рутины, Жан Канери на несколько недель принял командование PPA, когда я угодил в госпиталь. Он привнес свежие идеи, гонял свой патруль на сумасшедшей скорости и расширил до небывалых пределов территорию, охваченную нашей деятельностью. По счастливой случайности он не получил ни одного ранения.

Мы продолжали наши игры, пока немцы не отступили за хорошо укрепленную линию, протянувшуюся от Пезаро на адриатическом побережье до Пизы на средиземноморском (мы называли ее Готской линией); тогда мы отошли в тыл и направились в замок под Перуджей, куда Канери перенес нашу базу. Там мы задержались на несколько дней, чтобы отремонтировать машины и пополнить запасы.

Я полагал, что 8-я армия скоро прорвет Готскую линию, и хотел укомплектовать наши отряды новыми джипами, чтобы подготовиться к финальной погоне за врагом через долину По к Альпам. После этого, думал я, мы отправимся на новый театр военных действий. Я уже разослал письма своим друзьям среди штабных офицеров, которые занимались планированием, с просьбой включить PPA в состав сил, подлежащих переброске на Дальний Восток.

Кертис служил сержантом в моем штабном отряде с того самого дня, как я забрал его из отряда Боба Юнни, заметив у него признаки военного утомления. Он очень быстро восстановился и теперь работал без устали. Его задача заключалась в обслуживании других патрулей: обеспечении ремонта и замены джипов и радиостанций, снабжении боеприпасами и бензином, при этом он еще и участвовал в наших собственных боевых выходах. В те дни он был самым занятым человеком во всем подразделении и больше других находился на переднем краю. При расчистке брода он наступил на мину, и ему оторвало ступню; через несколько дней он умер в госпитале. Обычный тихий человек, он обладал неистребимым жизнелюбием и удивительным талантом смешно рассказывать о тех случаях, когда чудом удавалось уцелеть. Никто так и не смог полноценно заменить Кертиса, одного из столпов PPA.

Сэму Тейлору не нравилось быть моим стрелком, хотя он меня вполне устраивал и я на него полагался. Возможно, он чувствовал себя неловко, поскольку занял место Кэмерона, с которым меня связывала крепкая дружба. Впрочем, более вероятно, что Тейлор просто недолюбливал меня и хотел вернуться к друзьям в свой патруль. Я назначил его сержантом в отряд «R», когда Сандерс покинул нас и отправился домой в Новую Зеландию. А моим пулеметчиком стал новобранец по имени Чарльз Барроуз, мясник из Плимута, простой и немного застенчивый паренек двадцати трех лет. Юнни от него отказался, но я разглядел в нем признаки большой отваги и решил дать ему шанс. Тем самым я оказал услугу самому себе, потому что через пару месяцев он вытащил меня из такой переделки, где, если бы не его стойкость, пропали бы и я, и еще тридцать человек.

Примерно в то же время нас покинул Рив-Уокер, и вместо него командовать отрядом «S» я поставил Джона Кэмпбелла.

Сержант Бьютимен в соответствии с системой «Питон» получил возможность вернуться домой. Сначала он хотел уступить свою очередь другому, а потом передумал и попросил его отпустить. Он не был дома больше пяти лет, но меня все же удивило его желание уехать, потому что я полностью оборвал прежние связи и другой жизни, кроме армии, у меня не было. Что ж, мы заранее были готовы заменить любого, кто нас покинет. Брукс принял командование над связистами, и с тяжелым сердцем я отпустил Бьютимена. Он вернулся домой, женился на девушке, которую знал всю жизнь, послужил в Англии, заскучал и через полгода выхлопотал себе возвращение в PPA.

Глава VIII

Плащ и кинжал

8-я армия прорвалась сквозь Готскую линию и дошла до Римини, ворот к равнине реки По. Пока шла зачистка города, я проводил время в компании Ника Уайлдера, который теперь командовал танковым полком в составе Новозеландской кавалерийской дивизии. Пехотный офицер, выросший до командира батальона, часто переживает надлом из-за тяжкой обязанности отправлять людей в бой, пока сам в относительной безопасности и кошмарном одиночестве сидит на командном пункте в тылу. Командиру-танкисту везет больше: он сам ведет свой танк и в бою находится среди подчиненных. Уайлдер готовил свой батальон к последней битве европейской войны (как нам тогда казалось). Он сохранил то же мальчишеское рвение, с которым вел по пустыне свой отряд из пяти грузовиков.

Мы готовились к охоте, но через три дня узнали, что она отменяется.

Долина По, изрезанная сетью рек и каналов, залегающая между берегами высотой до пятнадцати метров, еще меньше подходила для преследования врага, чем горная местность, которая осталась позади. Карта всегда об этом говорила, но мы все же надеялись, что после прорыва Готской линии противник дрогнет и побежит к Альпам. Не дрогнул. Немцы взрывали мосты и через каждые несколько километров задерживали нас у очередного канала. Наша авиация уничтожила все мосты через реку По, но немцы по ночам строили понтонные переправы и на подводах везли грузы своим войскам на юг.

Надежды солдат 8-й армии рухнули: теперь им снова приходилось теснить врага от одной речки к другой, гадая, не закончится ли война в Германии (где наши войска уже добрались до Рейна), пока мы тут всего лишь пытаемся выйти к реке По.

Я объявил своим людям, что охота окончена, и поехал искать новое предназначение для PPA.

1 ноября 1944 года я пересек реку Савио по мосту Бейли, который только-только возвели саперы, и с высокого берега окинул взглядом унылый пейзаж на севере. Несколько дней шел дождь: разлившаяся река подмыла берег и затопила прилегающую низину до следующего канала, который едва угадывался сквозь туман. Над водой, затопленные по самые окна, торчали постройки нескольких ферм. Боб Юнни и пятеро бойцов его патруля по пояс в бурлящей воде удалялись по затопленной дороге и выглядели довольно удручающе. Спустя четыре часа они вернулись, мы поставили свои джипы на «уток», наши грузовики-амфибии, и двинулись через разлив. К ночи мы выгрузились на сухой опушке соснового бора, протянувшегося на пять километров от шоссе до песчаного взморья.

В лесу разбила лагерь группа партизан. Они сообщили нам, что следующий канал, в полутора километрах к северу, контролируют немецкие войска. Мы отогнали джипы на сотню метров от сторожки лесника, где партизаны устроили штаб, и, распределив очередность караулов, устроились на беспокойный ночлег под дождем среди скрипящих деревьев. «Уток» мы отослали обратно к Савио.

Командир партизан пригласил меня на ужин к себе в сторожку. Там в двух комнатах разместились около тридцати мужчин и еще три девушки. Остальной отряд, восемьдесят с лишним человек, отправился на задание. С красными платками гарибальдийской бригады поверх крестьянской одежды и с немецким оружием, они выглядели довольно грозно, но говорили тихо и вели себя сдержанно, потому что очень устали. Последние четыре месяца они непрерывно сражались с немцами на равнине в окрестностях Равенны, но в итоге их сильно потрепанный отряд оторвался от основных сил бригады и оказался на нейтральной территории, где мы и встретились. С командиром партизанской бригады (позывной Булов – «бык» на романьольском диалекте) я поддерживал радиоконтакт и трижды пытался навестить его на болотах севернее Равенны, добравшись по морю на итальянском торпедном катере, но всякий раз этим планам мешала погода. Хотя эти крайне быстроходные суда и развивали, по утверждениям итальянцев, на испытаниях скорость до ста километров в час, они были настолько немореходны, что переворачивались при малейшем волнении.

Встреченным нами отрядом командовал крепкий тридцатичетырехлетний каменщик по имени Атео – в переводе с итальянского «атеист». И это было не прозвище, а настоящее имя: так его назвал отец, убежденный антиклерикал. Говорил Атео грубо, постоянно вставляя слова романьольского диалекта, на котором он, как я понял позже, выражался с богатой, но безыскусной образностью. В Романье (области, занимающей юго-восточную часть Паданской низменности) с давних пор укоренилась традиция свободомыслия и всеобщей нетерпимости к тирании. Романьольцы рано начали сопротивляться посягательствам церкви на светскую власть; после объединения Италии, презирая правительство и никого не прося о помощи, рабочие и крестьяне Романьи организовались в трудовые кооперативы, которые даже фашисты не смогли разогнать. Социалистическое движение нашло здесь больше адептов, чем где бы то ни было в Италии; и, когда после Первой мировой войны сформировалась Коммунистическая партия, она быстро распространила здесь свое влияние и организовала упорное подпольное сопротивление крепнущим фашистам.

После перемирия романьольцы, получившие в кооперативах опыт независимого самоуправления и знакомые с разумной организацией и строгой дисциплиной компартии, оперативно развернули самую успешную партизанскую армию Италии.

Атео был коммунистом, как и большая часть его людей, хотя и не все. Командиров здесь выбирали рядовые, но итоги голосования должен был одобрить вышестоящий начальник, у которого имелось право вето. В каждом отряде работал комиссар, отвечавший за боевой дух и политическую работу; но, как и прочие, он исполнял и обычные обязанности боевого офицера.

Обо всем этом в момент нашей первой встречи с отрядом мне не было известно. Наметанным глазом я, однако, разглядел в них хороших солдат и заметил, что они отличаются от других партизан, которые попадались мне ранее. Я решил взять их под свое начало, чтобы они сражались бок о бок с моими бывалыми бойцами. Первое благоприятный опыт не заставил себя ждать: привезя им британское оружие, одежду и снаряжение, я спросил Атео, как, по его мнению, лучше распределить все это между партизанами, чтобы ничего не растратить попусту. Он ответил, что их интендант, студент-медик по фамилии Камерани, обо всем позаботится, и я могу быть спокоен – никакой грязной дележки, которую мне приходилось наблюдать в других партизанских отрядах, не будет. Так и вышло: Камерани запер новое имущество в одной из комнат сторожки и всё внес в свой журнал. Затем каждый член отряда получил строго то, в чем нуждался, и ничего более: Камерани работал по именному списку, и выпрашивать у него что-то сверх необходимого не имело смысла. Ида, самая боевая из девушек, получив комплект полевой формы, захотела еще и автоматический пистолет, но получила отказ (да у Камерани их и не осталось). Тогда она, как ни досадно это признать, стянула оружие у Джона Кэмпбелла. Правда, потом вернула, когда ей объяснили, что молодой капитан за потерю пистолета рискует попасть под трибунал. При всей страсти к оружию Ида не принимала участия в боевых действиях: она была нашим главным шпионом и связной. В жизни суровая, но миловидная, для своих миссий она преображалась в грязную и уродливую старуху. Ни один немец даже не смотрел в ее сторону, когда она шаркала мимо с вязанкой хвороста. В этом обличии она словно становилась невидимой.

Две другие девушки готовили и стирали на весь отряд, а еще время от времени несли караульную службу. Это были милые, простые и трудолюбивые деревенские девчонки, которые не видели ничего особенного в том, что присоединились к партизанскому отряду; похожим образом думали и мужчины – все избегали напускного героизма. Камерани был в отряде единственным интеллигентом: Таскеро, Губерти и Рафуцци, трое ротных, и Дарио Гарди, комиссар, в мирной жизни работали не то каменщиками, не то механиками, остальные – тоже каменщиками или сельскохозяйственными рабочими; все они родились в деревнях не дальше двадцати пяти километров от Равенны. На плодородной равнине Романьи возделан каждый квадратный метр: за исключением полосы соснового бора и болот вдоль побережья, здесь негде прятаться, и партизанская война волей-неволей сплетается с жизнью крестьян. Партизаны выходят с ферм по ночам и громят немецкие транспортные колонны, склады и штабы, рассчитывая, что отцы, матери и другие пожилые родственники дадут им убежище до следующей операции. Поэтому, строго говоря, разницы между партизанами и мирным населением в этих землях не существовало. Оружие и боеприпасы прятали в стогах и амбарах, и, когда приходили за провиантом немецкие фуражиры, крестьянским женам, в чью обязанность входило их развлекать, следовало держаться непринужденно: если гости что-то заподозрят, знакомства с расстрельной командой не миновать. Впрочем, когда мы там появились, отступающие немецкие части заполнили всю область и вытеснили партизан в прибрежную полосу, тем самым подарив крестьянам на какое-то время передышку.

Чтобы проверить партизан в деле, я поручил им самое неприятное задание из всех возможных: ночью, пока мы спим, охранять нас и наши джипы. Они так старательно исполнили мой приказ, что я проникся к ним доверием, распределил их по группам и каждую закрепил за одним из наших отрядов. Я старался использовать их для обороны, но вовсе не из-за нехватки у них навыков наступательных действий. Не хотелось отправлять их на задания, где они рискуют попасть в плен: я всегда помнил, насколько по-разному немцы обращаются с военнопленными британцами и с захваченными партизанами. Итальянцы с удивительным хладнокровием шли на риск унизительной и мучительной смерти, которой даже мы предпочли бы избежать. Их воля сражаться была куда более пламенной, чем у нас. В основе их решимости лежали чувство ненависти и жажда мести, базовые человеческие переживания, которые в нашей жизни играли лишь незначительную роль. Партизаны сражались в родных деревнях за свои дома, разграбленные не только иноземным захватчиком, но и домашними предателями, фашистами Муссолини, к которым партизаны, естественно, относились с крайним отвращением. В последние месяцы ими двигало еще и острое желание восстановить социальную справедливость на родине и установить новую власть, когда страна наконец освободится от ненавистной тирании. Хотя они не забывали о важности победы над немцами, в сущности, их война была гражданской. А мы, напротив, несколько лет находились за пределами родной страны, воюя в чужих краях, и, хотя наши близкие тоже страдали от ударов врага, им угрожали безликие бомбардировки, а не прямое насилие головорезов с автоматами. Так уж устроены человеческие чувства, что гибель близких, раздавленных рухнувшим домом, нам вынести легче, чем осознание, что какой-то наглый фельдфебель грязными лапами волок их к месту жестокой казни. Мы видели это странное несоответствие и в поведении самих итальянцев, которые покорно, как волю рока, воспринимали страшные разрушения от наших бомбардировок, но тряслись от ярости, когда их дома грабили немецкие мародеры.

Несмотря на это, не надо думать, что партизаны были кровожадными фанатиками: эти жизнерадостные и доброжелательные люди быстро стали для нас хорошими товарищами. Каждый из наших патрулей восхищался и гордился своими итальянцами, мы хвастались друг перед другом их подвигами и хитростями. Партизаны, в свою очередь, перестали считать нас людьми высшего сорта, они шутили и дурачились со своими английскими товарищами абсолютно на равных, как водится у солдат, сражающихся на войне плечом к плечу.

Нам предстояло воевать в промокшей от дождей и полузатопленной Пинета-ди-Классе (сосновом бору, где когда-то гулял Байрон) и песчаных дюнах вдоль побережья. Не самая радужная перспектива на фоне несбыточных надежд гнать немцев до самых Альп, но, хоть мы и числились в составе «армии Портера», которая действовала на нашем левом фланге, по сути, остались хозяевами сами себе, и наши люди спокойно занимались своим делом – истреблением немцев в лесах. Полковник Портер, чьим именем прозвали группировку танковых и артиллерийских полков, которыми он командовал во время сражения за Равенну, был одним из самых выдающихся командиров среди кавалерийских офицеров, сделавших карьеру в годы войны. В своем подразделении, 27‐м уланском полку, он применял нетрадиционные и творческие приемы подготовки, которые сделали его полк самым успешным бронетанковым соединением союзников в Италии. Он помогал нам, когда мы просили, но в остальном оставил нам полную свободу действий в нашем секторе. Я многое узнал от него о том типе войны, который для меня еще оставался во многом неизвестным.

В нашем лесу было неплохо. Под его надежной защитой мы перебрасывали джипы через затопленные низины на неожиданные позиции, и вскоре немцы забеспокоились. Мы оттеснили их с рубежей, на которых они стояли в момент нашего появления, и теперь, удобно расположившись посреди лесополосы, решили попробовать обойти противника с фланга, высадившись выше по побережью. Для этого мы грузили джипы на «утки», одну из которых специально оборудовали краном, и ночью отчаливали от берега в нашем тылу. Если требовалось преодолеть слишком большое для тихоходных амфибий расстояние (их скорость в воде не превышала и девяти километров в час), мы загоняли их в десантные боты. Добравшись до нужной точки на берегу, мы спускали «уток» с джипами в море и прямо на них выбирались на сушу. Так мы избегали необходимости причаливать к берегу на кораблях, которая привела к катастрофе в устье Тенны. Преодолев полосу прибоя, мы спускали джипы на землю и отправлялись на дело. Пустые «утки» уходили в море и с помощью хитрого маневра въезжали по аппарелям в десантные боты. Главным экспертом по такого рода операциям стал у нас сержант Портер: он любил воплощать в жизнь разные фантастические схемы, подолгу работал над каждым проектом, а доведя его до совершенства, демонстрировал с мальчишеской улыбкой и ослепительной уверенностью. И мы все удивлялись, как на самом деле всё оказывалось легко.

После долгих тренировок мы считали, что неплохо освоили сложную технику высадки, и все же однажды ночью я крепко влип, перегоняя две пустые «утки» от места высадки на вражеском берегу обратно к нам в тыл. Поскольку расстояние составляло примерно пятнадцать километров, я решил, что амфибии дойдут своим ходом. Вышли в сумерках: предстояло сначала двенадцать минут жаться к берегу, затем идти в открытое море, на двадцать минут взяв курс строго на восток, потом семьдесят пять минут идти курсом сто семьдесят градусов по магнитному компасу, наконец повернуть строго на запад – и через несколько минут мы должны были оказаться на пляж в Чезенатико. Стоило нам выдвинуться, как на море опустился густой туман – и ведомая «утка» села на илистую мель, а следом застряла и моя. Мы провозились с четверть часа, прежде чем снялись, и я повернул сразу в открытое море. Чтобы мы не потерялись в тумане (второй «уткой» управляли два водителя из тылового обеспечения, не очень опытных в морской навигации), я снизил скорость до значения, которое мог оценить лишь приблизительно. Таким образом, все мои расчеты сбились. Решив, что уже достаточно углубился в море, я повернул на юг. До тех пор погода стояла безветренная, но тут налетел шквал, и через несколько минут волны вокруг разогнались до барашков. Даже на спокойной воде «утка» с ее крошечным пером руля вихляет градусов на тридцать, и, чтобы держать курс, нужно постоянно наваливаться на руль. А уж при свежем ветре держать нос против него стало практически невозможно. Из-за брызг и дождя мы вымокли до нитки, а ручной компас, единственный прибор, по которому я мог сверяться с курсом, запотел. Я передал руль бойцу и нырнул под приборную панель в поисках хотя бы клочка сухой ткани, чтобы протереть компас. Хотя я дал команду держаться против ветра, но то ли он меня не расслышал, то ли повернул руль не туда, потому что через секунду нас развернуло бортом к волне и мы стали черпать воду. Мы едва не потонули, прежде чем вновь приняли нормальное положение, а вторая «утка» за это время исчезла из виду. Любые предосторожности стали излишни, мы включили фары и с облегчением увидели, что второй экипаж сделал то же самое и находится в полукилометре впереди. Они оказались более умелыми моряками, чем мы, и не сбились с курса. Два часа мы дрейфовали, стараясь держаться против ветра с двигателем, тарахтящим на самом малом ходу. Без компаса я даже не представлял, откуда теперь дует ветер, и лишь догадывался, что мы движемся к побережью Далмации. В любом случае, делать было нечего: на любом другом курсе мы неминуемо пошли бы ко дну. Затем ветер внезапно стих, и, несмотря на волны, управляемость немного вернулась, а я смог заняться компасом и протереть его. По какому-то чудесному совпадению – свою «утку» я вел полностью наугад, – наши колеса коснулись дна меньше чем в полутора километрах от той точки на побережье, в которую мы направлялись.

После этого приключения я обзавелся настоящим судовым компасом и распорядился наварить на наши «морские утки» перья руля побольше.

Успешные высадки позволили нам обходить немцев с фланга, когда они пытались закрепиться на протоках, пересекавших лес. Таким образом мы вытеснили их оттуда на открытую равнину, откуда уже виднелась Равенна. Они так и не поняли, как нам удалось выйти к ним в тыл, считая, что все еще держат под контролем полосу прибрежных дюн. Однажды под вечер немецкий дозор под командованием лейтенанта забрел прямо в лагерь патруля «R», расположившийся в ложбине. В полном составе их взяли в плен, а офицера отправили в мой штаб на реке Савио. Он производил впечатление тщеславного человека, типичного прусского офицера, так что я принял его с церемонной учтивостью, которая заставила его полностью капитулировать. Мы говорили по-французски, которым он отлично владел.

– В силу превратностей войны вы попали в плен. Не окажете ли вы мне честь отобедать со мной?

Иван, хмурясь и в душе негодуя, подал нам роскошный обед с большим количеством выпивки. Мой гость, фанатичный мелкий нацист, сурово вымуштрованный своими хозяевами, опасался, что его будут унижать и попытаются обмануть. Вместо этого его приняли как джентльмена, чего он абсолютно не заслуживал, да еще и офицер высокого (для него) ранга пригласил к обеду. Тщеславие вскружило ему голову, и он запел пуще любого другого пленного, с которыми мне приходилось иметь дело, – так, что не заткнешь. К моменту, когда он, кланяясь и рассыпаясь в благодарностях за «корректное отношение», наконец вернулся в свою камеру, я знал об укреплениях Равенны не меньше, чем он сам. А еще я узнал, что немецкая армия, несмотря на свое отступление в России, во Франции и в Италии, не понимает, что терпит поражение. Она держится на неколебимой вере в секретное оружие Гитлера и, как мне показалось, собирается драться до последнего.

С другой стороны, сам я чувствовал, что война приближается к концу, поэтому немного ослабил чрезвычайную бдительность и тщательность, с которыми год за годом оценивал наши риски и силы. Если победа не за горами, то и наши жизни уже не так ценны, так что можно попытаться воплотить некоторые лихие замыслы, которые мы давно держали в голове, но не давали им ходу, поскольку потенциальный результат не стоил свеч. А теперь время попробовать пришло.

К тому же так выходило, что наших самых ценных бойцов мы теряли вовсе не во время самых рискованных предприятий. На следующий день после моего обеда с немецким лейтенантом патруль «R» сдал свою вахту на побережье патрулю «S» и прибыл к Савио для двухдневного отдыха. Молодой канадец Джордж Ли, который теперь командовал отрядом, с прискорбием доложил, что во время минирования брода для защиты наших позиций сержант Дейв Портер по неизвестной причине подорвался на нашей же мине вместе с рядовым Кроганом, который ему помогал. Для нас всех это была огромная потеря. Портер служил в PPA еще с первых дней в Северной Африке и оставался одним из тех, кто составлял костяк нашего подразделения: высокий и крепкий, твердый и надежный, неподвластный страху и волнению. Я всегда считал его самым надежным напарником в любой чрезвычайной ситуации. Что бы ни случалось, он всегда сохранял невозмутимость и уверенность, а его холодный ум заранее работал над проблемами, с которыми нам предстояло столкнуться. Никому не удавалось застать его врасплох. Он больше всех соответствовал тому идеальному типу солдата, который мы старались выковать в PPA, и просто был очень обаятельным и, безусловно, самым популярным человеком во всем подразделении. Крогана, новичка, мы не успели хорошо узнать. Этого тихого юношу Портер взял под свое крыло и был о нем высокого мнения.

После того как Уотерсон, Локк, Сандерс и Бьютимен ушли от нас, а Кэмерон, Кертис и Портер погибли, группа людей, определявших весь характер нашего подразделения, поредела. Их преемники Ричес, О’Лири, Сайзер, Тейлор, Мосс, Гэллоуэй, Оуэн, Барроуз и Коукс не казались мне такими же глыбами, их личности были как будто бледнее. Впрочем, это типичное заблуждение стариков, которые, как только начинают чувствовать себя одиноко, думают: «Эх, никто не сравнится с титанами, которых я знал в молодости!» Пройдет всего три месяца, и Ричес, Оуэн и остальные сами станут старой гвардией, пока я буду вздыхать о былых днях с сержантом Бруксом и квартирмейстерами Дэвисом, Стюартом и Барнсом. Хотя с начала наших приключений прошло не больше двух лет, время для нас летело стремительно.

Вытесненные из леса немцы подорвали дамбу на последней протоке, отделявшей нас от Равенны, и затопили низину. Теперь они контролировали только цепь укрепленных пунктов в фермерских домах и хозяйственных постройках, куда добирались по мосткам. Заминировав все подступы, они чувствовали себя в безопасности.

Прежде чем взяться за них, мы с 27‐м уланским полком поучаствовали в штурме деревни Фоссо-ди-Гиайя. Хорошо укрепленное поселение перекрывало уланам главную дорогу на Равенну. Сначала они устроили мощную артподготовку на пятнадцать минут, а затем мы ударили с фланга из двадцати пулеметов и двинулись на джипах вдоль канала. Уланы тем временем наступали в пешем строю с другой стороны. Возник довольно напряженный момент, когда мы приближались к деревне: на высоком берегу джипы оказались хорошей мишенью, и двоих наших ранило огнем из полузатопленных домов, но уже в следующий миг мы спрыгнули с бортов и ворвались в Фоссо-ди-Гиайя, вынудив немцев сдаться. На обратном пути из деревни с четырнадцатью пленными (остальные достались уланам) по нам стали бить минометы и 88‐миллиметровые орудия. Обстрел был плотный, но мы все же успешно вывели пленных в относительно безопасный лес и построили их для обыска и допроса. Поначалу они слегка оторопели, а потом внезапно осознали, что война для них закончилась. С хриплыми шутками они расстегнули свои кожаные ремни и бросили на землю этот символ неволи на военной службе. Хотя десять минут назад мы пытались убить их, а они нас, нам эти люди понравились. Пленным предложили сигареты, а Барроуз, мой пулеметчик, принес бутыль вина и кружку, чтобы дать каждому выпить. Пока я одного за другим их допрашивал, оказалось, что для тех, с кем я уже поговорил, готовят чай и завтрак. Без всяких приказов – ребятам показалось естественным сделать это для людей, только что прошедших суровое испытание. Мы с удовольствием видели, что враги, которых мы так редко наблюдаем живыми и вблизи, – такие же, как мы, люди. (Партизаны смотрели на это с неодобрением.) Позже сержант Дэвис, получивший в тот день легкое ранение, пришел просить разрешения на несколько дней оставить пленных: они уже показали себя весьма полезными и поучаствовали в возведении моста через канал. Похоже, отряд был не против заполучить себе еще четырнадцать питомцев.

Джон Кэмпбелл, который теперь командовал патрулем «S», оставил былую нерешительность и стал довольно дерзким. Заняв ферму под названием Ла-Гваядора, он обнаружил по соседству, на ферме Ла-Фаворита, немецкий пост. Несколько дней подряд он посылал туда одного из партизан, безоружного и в гражданской одежде, с ведром молока на продажу солдатам. Получив таким образом сведения о посте и о подступах к нему через минные поля и разлившуюся реку, а также о привычках его обитателей, Кэмпбелл составил план захвата. Поначалу я запретил ему соваться туда, но он так упрашивал, что стало ясно: нельзя удерживать его и бойцов от затеи, в которую они вложили душу. Стоит помнить, что Кэмпбелл командовал отрядом совсем недолго и еще не успел проявить себя. Я знал, что он иногда может сделать глупость, а еще у него был существенный и очень раздражавший меня недостаток – он постоянно все терял: оружие, минометы, даже собственные деньги, – но меня очень впечатлило, что его поддержали О’Лири, Ходжсон и сержант Сайзер, толковые и опытные солдаты. Очевидно, раз он сумел завоевать их доверие, значит, был способен на большее, чем я предполагал. В общем, я согласился. Они вышли в предутренний час, пешими, в сопровождении «молочника»; прокравшись сквозь темноту, укрылись в сарае рядом с фермой. Ночью немцы почти в полном составе стояли в караулах вокруг фермы, поскольку опасались, что их застигнут врасплох, но Кэмпбелл со своими людьми подобрался так тихо, что их никто не услышал. На рассвете немцы, довольные, что еще одна долгая ночь прошла без потрясений, вернулись в дом, чтобы позавтракать и отдохнуть. У дверей остался лишь один сонный часовой. Кэмпбелл выждал час, чтобы немцы как следует расслабились, а затем вместе со своими бойцами выскочил из сарая и ворвался на ферму. Часового отключили, прежде чем он сообразил, что происходит. Остальные клевали носом над завтраком или уже спали – всех разоружили без единого выстрела, обошлось без жертв. Сильный и проворный О’Лири в одиночку захватил на чердаке шестерых. Затем бойцы прибрали в доме, оставив там идеальный порядок, и вернулись с пленными в Ла-Гваядору. Следующим вечером немецкие солдаты, доставившие в Ла-Фавориту еду, были чрезвычайно озадачены: никаких следов борьбы, на столе недоеденная еда, при этом гарнизон поста исчез в полном составе. Не знаю, что они сообщили в рапорте командованию, но попыток вновь захватить ферму никто не предпринял.

Это была первая операция Джона Кэмпбелла в духе плаща и кинжала. Он провел еще несколько аналогичных и столь же успешных, захватив почти все посты на нашем берегу Фиуми-Унити – протоки, отделявшей нас от Равенны. Пленные рассказывали, что среди немцев ходили жуткие слухи, а самое странное, что ни один из захваченных Кэмпбеллом постов так и не восстановили. Другие патрули тоже проводили операции в этом духе, даже начали соревноваться друг с другом, и мне пришлось за ними присматривать. В основном в PPA служили простые и здравомыслящие люди, но им была свойственна одна слабость: каждый испытывал ревнивую гордость за свой патруль. Поначалу я сам настраивал патрули на соперничество, но скоро пришлось, наоборот, сдерживать соревновательный дух: я опасался, что бойцы слишком увлекутся в своих стараниях переплюнуть товарищей или вообще начнут междоусобицу.

Ферму Каса-дель-Гвардиано настолько хорошо защищали минные поля и разлившаяся река, что мы так и не сумели к ней подобраться. Риквуд восстановился после ранения в живот и упросил меня вновь поставить его во главе патруля «R». Я согласился, хотя и не считал его полностью выздоровевшим. Он попытался найти туда путь днем и переоделся в пастуха – единственный известный мне случай, когда кто-то из наших действовал в гражданской одежде. Выглядел он, по моему мнению, вполне убедительно и довольно умело управлялся с овцами, но его встретили пулеметными очередями. Ему пришлось ретироваться, потеряв пять овец. Мы попросили уланский полк отработать по ферме артиллерией, но немцы прятались в блиндажах, которые выдерживали даже прямое попадание.

Между тем я подружился с пилотом самолета – корректировщика артиллерии. Несколько раз он брал меня и Боба Юнни на своем крошечном «Остере» полетать над окрестностями. Так нам в голову пришла идея: выпросив у ВВС партию устаревших бомб, мы попрактиковались над пустынным пляжем в ручном бомбометании. Наконец, решив, что достаточно в этом поднаторели, однажды утром мы взлетели, взяв на борт девять снарядов. Оторваться от земли с дополнительной нагрузкой оказалось непросто, но после очень долгого разбега нам все же удалось подняться в небо. Сделав круг над Каса-дель-Гвардиано, мы зашли на цель на высоте не более 20 метров: я высунул в окно руку с бомбой и разжал пальцы, когда счел дистанцию подходящей. Перелет. Второй заход. Недолет. А вот третья угодила точно в цель. Как обычно, немцы не спешили вылезать из своих нор: никто не хочет выдавать свою позицию самолету-корректировщику; но наша странная тактика, должно быть, ошеломила их – еще никто не видел, чтобы «Остер» сбрасывал бомбы, – так что только после пятого разрыва они открыли по нам огонь. Ощущения были для меня новые. Сквозь рев мотора доносился стрекот пулеметов, но я не сразу сообразил, что стреляют по нам. Я попросил моего друга-пилота повторить заход, ведь оставалось четыре снаряда. Он выполнил просьбу, я спокойно прицелился, сбросил шестую бомбу и промазал. Сделали еще заход – и бомба номер семь упала куда надо. Пилот спросил:

– Хотите еще раз?

– Почему бы и нет? – ответил я.

Мы заложили очередной вираж. После этого захода он обратил мое внимание на дырки, появившиеся в наших крыльях. Я сказал:

– Осталась одна – рискнем?

Поколебавшись, он развернулся и прошел над фермой на высоте шести метров. Я боялся, что мы врежемся в крышу, и так переживал, что передержал бомбу и отпустил ее, только когда было слишком поздно. Мне наша прогулка понравилась больше, чем другу-пилоту, которого немного смущала перспектива объяснять начальству пулевые отверстия в крыльях и фюзеляже его самолета. Обо всем без утайки я сам рассказал его командиру, который, как истинный спортсмен, закрыл глаза на наше злоупотребление и разрешил нам и впредь использовать его самолеты.

Однажды меня навестил Булов, командир 28-й гарибальдийской партизанской бригады. Он приплыл ночью на рыбацком баркасе из своего лагеря в болотах за Равенной и сошел на берег в Червии, в нашем расположении. Невысокий, исключительно жизнерадостный человек, Булов родился в Равенне, до войны учился в аграрном училище, повоевал в Албании (младший лейтенант Королевской армии), а после перемирия вернулся в Равенну, чтобы вступить в партизаны и в Коммунистическую партию. По заданию Лонго, главы итальянского Сопротивления (который выделил его среди других, думаю, только из-за наличия боевого опыта), Булов возглавил бригаду, которой еще не существовало. Он самостоятельно собрал ее, обучил и повел в бой, развив в себе вкус к партизанской войне и выдающиеся способности лидера, что удивило его односельчан. «Он же не умеет говорить», – утверждали они – и впрямь, по итальянским стандартам, Булов был далеко не оратор. Его люди громили немецкие линии коммуникаций в Романье и ускорили отступление противника оттуда; теперь же он сконцентрировал свои силы в сосновом бору и болотах на побережье севернее Равенны, готовясь к броску на город одновременно с нашим наступлением. После освобождения Равенны его бригада влилась в состав 8-й армии и принимала участие в окончательном разгроме немцев.

Той ночью мы подружились, и эта дружба длится до сих пор, с годами становясь лишь крепче. Правда, в тот раз я не услышал от коротышки ни одного доброго слова: он возмущался – и вполне справедливо – тем, что так и не получил обещанные ему грузы. Он пришел только для того, чтобы высказать нам все, что он думает о разгильдяйстве союзников. Перед тем как приплыть ко мне, он побывал в штабе 8-й армии; там ему дали определенные заверения, и я взялся проследить, чтобы на этот раз они воплотились в жизнь. Мы обдумали план одновременного наступления на Равенну, наладили радиосвязь и обсудили разные детали, а потом отправились проведать отряд Атео, который входил в бригаду Булова. О работе, которую выполнял Атео в составе нашего объединения, я отозвался очень высоко – его люди и в самом деле отлично воевали, сражались не только храбро, но и умело. Они потеряли несколько человек убитыми, но восприняли это спокойно. Булов (на самом деле его звали Арриго Болдрини) той же ночью уплыл обратно в свой штаб на болотах.

Не делали драмы из жертв и мирные жители. Как-то к нам пришла местная крестьянка и, извинившись, что отнимает мое время, рассказала о своей беде: во время боя, закончившегося форсированием Савио, ее семья оказалась между двух сражающихся армий. Деревню обстреливали, и они спрятались в поле под стогом сена. К несчастью, снаряд разорвался совсем рядом и убил ее мужа, двух из ее дочерей, сестру и дядю. Сама она и другие члены семьи остались целы. Позже их эвакуировали за реку.

– Это было десять дней назад, – сказала женщина. – Нельзя, чтобы мертвые так долго оставались без погребения. Я пришла просить у вас разрешения съездить за реку и забрать тела.

Она замолчала и в ожидании моего ответа держалась со спокойным достоинством, без слез. Я предложил ей грузовик для вывоза тел, но она наотрез отказалась.

– Не хочу вас утруждать, – сказала она. – У меня есть телега и лошадь, этого хватит. Со мной поедет брат.

Немало неудобств нам доставляла высокая средневековая башня в устье Фиуми-Унити, занятая врагом, – из-за нее во время рейдов вдоль берега нам приходилось забираться далеко в море. К тому же она мешала высадке, которую мы хотели предпринять на дальнем берегу протоки, откуда открывалась удобная дорога на Равенну. Мы пытались обстреливать ее, но каменные стены трехметровой толщины выдержали артиллерийский огонь, так что Кэмпбелл предложил применить свой коронный метод плаща и кинжала. Мы высадили его группу на побережье так, чтобы их не заметили с башни. Они скрылись в дюнах и на протяжении двух дней вели наблюдение. Собрав достаточно сведений, ночью бойцы спрятались в сарае в ста метрах от башни. Других укрытий поблизости не было, так как башня возвышалась на голом холме. На рассвете немцы, как обычно, скрылись внутри и закрыли тяжелую дубовую дверь толщиной в ладонь. Наши парни ждали в сарае: больше делать пока было нечего. Наконец в 08:30 один немец вышел по нужде, оставив дверь приоткрытой. Кэмпбелл и его люди рванули вперед. Часовые наверху башни их не заметили. Бойцы вырубили разгильдяя, взлетели по винтовой лестнице и повязали весь гарнизон. В девять я получил радиограмму об успехе. Переправившись с южного берега, мы высадились у подножия башни: пять джипов и двадцать партизан. Партизаны заняли башню. Кэмпбелл замаскировал свои джипы в дюнах, чтобы, если понадобится, обеспечить огневую поддержку, а сам спокойно отправился спать. Мы забрали и увезли пленных. В одиннадцать утра на дорожке появился адъютант немецкого офицера со свежеотглаженным мундиром своего начальника в руках. Он вошел в башню, где его тут же взяли в плен. В час дня солдат, посланный узнать, почему не возвращается адъютант, вошел в башню и тоже не вышел. В четыре часа нагрянул патруль из шести человек, посланный на поиски адъютанта и солдата, отправленного за ним. Партизаны впустили их в башню и разоружили. На закате искать всех пропавших пришел отряд из восемнадцати человек во главе с капитаном. На этот раз не обошлось без перестрелки. Немцы потеряли двоих убитыми, остальные шестнадцать отправились к плененным товарищам в подвал.

Больше тем вечером никто не появился, а утром мы обнаружили, что последние посты южнее Фиуми-Унити сняты.

Глава IX

Джипы на Сан-Марко

В Равенну мы вошли через два дня: «армия Портера» с юга, канадские части с запада, Булов с севера – и с востока, позже всех из-за задержки в пути, PPA. Булова ранило в руку, у нас ему оказали помощь, и я оставил его на ночлег. Этот человек в корне изменил наше мнение об итальянских солдатах, сложившееся после общения с бойцами Королевской армии или расфуфыренными партизанами с юга. И вот в Равенне настал день его триумфа: раненый герой в освобожденном родном городе. Задержится ли он, чтобы насладиться победой? Как всегда, энергичный и неуемный, Булов поспешил отправиться к себе на болота, где давно вел истинно лягушачью жизнь. Его партизаны ночевали там среди илистых островков тростника, едва выступающих из воды. Перемещались они исключительно на лодках, используя сеть незаметных каналов: каждую ночь выходили и наносили удары по немцам, а днем отлеживались в своей тине.

Он покинул нас следующей же ночью: немцы все еще удерживали порт Равенны, и их линии снабжения, проходившие по берегу, представляли собой соблазнительную цель для болотного воинства Булова.

На параде партизанских соединений в Равенне генерал Ричард Маккрири, командующий 8-й армией, вручил Булову итальянскую золотую медаль «За воинскую доблесть».

Я обещал Булову присоединиться к нему с частями PPA через три дня, а пока что отправил патруль «R» по дороге, ведущей из Равенны на север, с заданием двигаться вперед до вступления в контакт с немцами. Обнаруженные солдаты противника не горели желанием драться и после короткой перестрелки отступили. На следующий день наш патруль сменили два взвода 27‐го уланского полка, а мы отошли на три километра в тыл, в резерв, очутившись в очередном сосновом бору. Под деревьями я выставил часовых из отряда Атео, чтобы они охраняли мост через канал, расположенный меньше чем в километре от позиций уланского полка.

Вернувшись в Равенну, я договорился с пожилым специалистом, чтобы он поводил меня по церквям, на которые я много лет мечтал посмотреть. Несколько дней назад мне удалось спасти от нашего обстрела базилику Сант-Аполлинаре-ин-Классе на окраине Равенны. Я смутно помнил, что там внутри находятся прекрасные ранневизантийские мозаики VI века, и убедил артиллеристов подождать хотя бы сутки, пока моя диверсионная группа не проберется на церковную колокольню, где, по нашим сведениям, был размещен вражеский пост корректировки огня. Мы обнаружили, что эти данные ложны, и тем самым спасли храм от бомбежки. Совершив первый благочестивый поступок за всю свою долгую карьеру разрушителя, я преисполнился самодовольством и захотел посетить другие памятники Равенны. С гидом мы договорились встретиться в одиннадцать, я проснулся рано и до завтрака отправился на джипе с Чарли Барроузом проведать посты улан на шоссе и партизан в лесу.

Дорога поднималась на насыпь, а затем по каменному мосту пересекала канал, который тек к морю между валами, на три метра возвышавшимися над окрестной сырой низиной. Сразу за мостом сержант с тремя солдатами выставили прямо на середине дороги ручной пулемет. На ближнем берегу канала по обе стороны дороги, прикрытые валом, устроились два взвода с несколькими пулеметами. Остальные разместились в хижине, на поле слева от дороги, к которой подогнали разведмашину. Не привыкшие сражаться в пешем строю, без своей бронетехники уланы чувствовали себя неуютно. Враг пока не появлялся, так что я решил, что немцы бегут – последние несколько дней боев почти не было, – и наметил на завтра провести разведку дальше по шоссе силами патруля «R». Оставив Барроуза с джипом на дороге в восьмидесяти метрах от моста (с нашей стороны) и велев ему развернуть машину капотом к нашему лагерю (единственная разумная вещь, которую я сделал в то утро), я пообещал вернуться через час и зашагал направо по берегу канала к следующему мосту, который охраняли партизаны. Меня сопровождали Джиджи и один из ротных командиров Атео, который пришел меня встретить. Партизаны выглядели довольными и куда лучше организованными, чем уланы: свою работу они знали хорошо. Рано утром они разведали местность вплоть до следующего канала и врага не заметили.

Мемориальная доска в честь Владимира Пенякова в базилике Сант-Аполлинаре-ин-Классе, размещенная в 1952 году

Мы отправились обратно к моему джипу вдвоем с Джиджи. Выдался первый погожий день за целый месяц, мы не спеша брели и обсуждали, водятся ли в этом лесу цесарки, как в Пинета-ди-Классе. Дорога и джип на ней виднелись впереди, и тут справа от нас – в лесу на другом берегу канала – начался переполох. Судя по звуку, немцы открыли огонь из множества стволов, которым с сухим треском отвечал наш одинокий Bren.

– Контратака? – спросил Джиджи.

Я кивнул, и мы поскорее сползли с вала на поле, по колено затопленное водой. Джиджи помчался к дороге, вздымая тучу брызг, а я брел не торопясь: бежать мне почему-то казалось унизительным. Ближе к дороге над головой у меня завыло и засвистело: с деревьев, стоящих за валом, посыпались сломанные ветки. Трое улан с ручным пулеметом, пригнувшись, пробежали в сторону моста и залегли, пропав из виду за дорогой; четвертого, сержанта, убило. Барроуз прятался сбоку от джипа, втянув голову в плечи. Моя вина – оставил парня одного у линии фронта и не дал никаких инструкций, кроме как ждать на ровном месте. Вот он и ждал терпеливо, хотя мог бы где-нибудь укрыться.

С моста донеслись хриплые крики: по нему медленно наступали немецкие солдаты. Они двигались по шестеро в ряд, от перил до перил, с непрерывными воплями для поддержания духа. Я представил, как напирают задние, а передние изо всех сил спешить не хотят. Барроуз, наконец увидев, в кого стрелять, ожил, поднялся, навел крупнокалиберный задний пулемет и дал очередь. Трассеры утонули в плотной массе людей на мосту: кто-то упал, остальные попятились. В этот момент что-то горячее и очень шумное вспороло воздух рядом с моей головой, совсем близко. Я прижал руку к правому уху, а потом посмотрел на окровавленную ладонь, но ухо было на месте. Наверное, мое форменное полупальто делало меня слишком заметной мишенью: большинство пуль, казалось, летело именно в мою сторону, – но я не собирался раздеваться и двинулся вперед, немного переживая, что если меня серьезно зацепит, то я могу рухнуть и утонуть, в этой-то луже! Джиджи уже добрался до машины и открыл огонь из второго пулемета. Я взобрался на дорожную насыпь: Джиджи исчез, а Барроуз с самым серьезным лицом время от времени давал пару очередей. Я не видел, куда стрелять, и терпеливо ждал, схватившись за свой пулемет. Повсюду свистело и завывало. На дороге появился старик в тележке, запряженной ослом. Наверное, он был дважды глухой, раз не услышал канонаду. Я махал ему, чтобы он убрался с дороги, но он заметил меня, лишь подъехав чуть не вплотную. Тогда он выругался, соскочил с телеги, принялся толкать осла с насыпи и рухнул наземь с простреленной головой.

Немцы вновь двинулись на мост толпой, с криками, как и в первый раз. Я видел их распахнутые рты. Мы открыли огонь, и они остановились, толпа немного поредела. Один немец привалился к парапету, сунул в дуло карабина винтовочную гранату и принялся не спеша целиться в нас. Я попытался достать его, тщательно целясь. Он успел трижды выстрелить в нас и промахнуться, а я все не мог его зацепить. Я обошел джип, чтобы взять новую ленту, и тут что-то, прилетевшее совсем без звука, врезалось мне в левую руку. Кости и мясо запястья тут же превратились в кашу, сама кисть уцелела, но повисла как мертвая, посинела, а ногти сразу начали темнеть. Не было сомнений, что руку придется ампутировать.

Я был рад, что меня ранило таким образом, – даже больше, чем просто рад: меня наполнили блаженное умиротворение и спокойное чувство уверенности. Всю войну я гнался за этим призраком, и вот наконец он явился во плоти: моя рана реальна, ничто не отнимет ее у меня.

Сунув искалеченную руку за борт пальто, я попросил Барроуза перезарядить мой пулемет, он выполнил просьбу все с тем же серьезным видом и вернулся к своему. Немцы пошли в атаку в третий раз, и на этот раз они бежали, заняв всю ширину моста. Несколько человек перебрались через парапет и торопливо залегли за валом, остальные либо попадали замертво, либо отползли обратно. Хотя толку от меня однорукого с пулеметом было не много, я уселся в джип, ожидая следующей атаки. Спустя некоторое время немецкий огонь ослаб. Я решил, что они устроили передышку, а значит, настал момент привести подкрепление, иначе всех улан и в хижине, и под валом перебьют. Я позвал раненых подняться наверх для эвакуации. Только один человек с простреленным плечом вскарабкался на насыпь и влез в джип. Он совсем раскис и причитал:

– Я потерял руку, потерял руку.

– Я тоже, – сказал я. – Ничего особенного.

Он моментально приободрился.

Барроуз привез нас к патрулю «R», стоявшему в паре километров в тылу. Я приказал Риквуду двигаться вперед и удерживать мост, пока я не пришлю им на помощь из Равенны патруль «B». Поначалу я опасался кровопотери, но, увидев, что кровь из раны едва сочится, оставил в госпитале раненого улана, а сам помчался в Равенну разыскивать Жана Канери, чтобы передать ему командование PPA, пока сам буду на больничной койке. Первым делом я приказал Жану выручить остатки двух взводов улан и партизан у второго моста. Он тут же бросился выполнять поставленную задачу. После этого я велел Барроузу везти меня в канадский полевой лазарет. Я вошел туда, почувствовав себя несколько уставшим, и прилег на носилки. Дежурный хирург прикурил мне сигарету, сделал укол пенициллина и спросил:

– Другие повреждения?

– Ухо разорвано, а так – все.

– А что за кровь на правой руке?

– А, это просто кровь.

Я посмотрел на правую ладонь. Оказалось, нет, черт побери, не просто кровь. Ладонь была насквозь пробита пулей, а безымянный палец сломан. Вот почему я так неловко управлялся с пулеметом. Затем врач задал вопрос, развеявший мое умиротворение:

– Как давно вас ранило?

Я поднял раздробленное запястье, где рассчитывал увидеть часы, но они исчезли – мои превосходные швейцарские часы, которые я носил всю войну, которые отклонялись от точного времени не больше чем на две минуты за месяц.

Днем патруль «B» при поддержке патруля «R» загнал один из своих шести джипов на мост, откуда тот расстрелял весь боезапас по немцам на другом берегу; затем его место занял второй джип, затем следующий, и так продолжалось больше часа. Это вынудило немцев сидеть более-менее спокойно, пока шла эвакуация улан. С ними увезли и Джиджи, которого ранило в плечо и грудь утром, когда он стрелял из второго пулемета моего джипа. Сержант Гэллоуэй из патруля «B» получил пулю в бедро, пока вытаскивал из канала раненого улана; после этого он вернулся к джипу и бил из пулемета, пока не лишился чувств от кровопотери. Немцы вели плотный огонь из минометов и пушек, но наши бойцы расположились слишком близко к вражеской позиции и их почти не задевало. Три канадских «медовых» танка, стоя на дороге чуть в тылу, поддерживали нас огнем своих пушек. На другом мосту среди партизан Атео ранило двоих, их унесли в тыл через лес.

Вечером немцы отступили, оставив на поле боя тридцать трупов. Это были две роты батальона СС, прибывшего накануне после отдыха на смену усталым подразделениям, с которыми мы так долго сражались.

Все это произошло 9 декабря 1944 года. Через два дня Канери и Кэмпбелл с патрулем «S» присоединились к Булову на болотах, где оставались до 19‐го. Затем PPA в полном составе отвели в тыл на новую базу под Римини. Наше формирование принимало участие в боевых действиях с 16 июня – шесть месяцев и три дня без перерыва. Наступательные операции по всему итальянскому фронту отложили до весны.

Вечером я очнулся от наркоза. Мне ампутировали левую руку выше запястья, а правая кисть была в гипсе, на свободе оставались только большой палец и кончики указательного и среднего, на правое ухо наложили два шва, а сам я невероятно проголодался. В лазарете, кроме меня, было не больше трех пациентов, поэтому была открыта одна палата и в ней постоянно за вязанием и беседами собирались у печки все сестры. Сердобольная канадка накормила меня великолепным обедом, после чего я заснул. Вокруг царили мир и доброта, мне вовсе ни о чем не приходилось тревожиться, и я был абсолютно счастлив. На следующее утро навестить меня пришел Иван: он старательно удерживал на лице натужно-бодрое больничное выражение, но, увидев обрубок моей левой руки и окровавленные бинты, суровый русский воин разрыдался, и мне пришлось его утешать, что было даже приятно. Сестра принесла Ивану чашку чая, погладила его по спине и сказала какие-то ласковые слова, из которых он ничего не понял, но сквозь слезы улыбнулся в ответ. Во всем мире не сыскать никого добрее этих канадских девушек, и они меня основательно избаловали.

Попски за рулем джипа после ампутации руки. Рядом – Ронни Коукс

В течение следующих трех дней большинство наших бойцов навестили меня в лазарете, а потом меня перевели во фронтовой госпиталь в Римини. Утром я проснулся в огромной палате, битком набитой ранеными. Очень занятая медсестра принесла мне поднос с завтраком, а позже, заметив, что я не ем, она поинтересовалась, в чем дело. Немного смутившись, я сделал беспомощный жест моим обрубком левой и забинтованной правой. Она усмехнулась и ответила:

– Но вы же можете поесть. Попробуйте. Если хотите, я вам помогу, но у меня вообще-то много дел.

Урок пошел мне на пользу – больше я себя не жалел.

Из Римини меня на самолете доставили в 104-й военный госпиталь в Риме, где меня прооперировала хирург Барбара Стимсон, американка в звании майора Королевской медицинской службы. В прошлом главный врач нью-йоркской больницы, она поступила на службу в британскую армию задолго до того, как ее собственная страна вступила в войну. Теперь она заведовала ортопедическим отделением, куда направляли самые сложные случаи. Каждый день она проводила у операционного стола по восемь – десять часов, а еще находила время для дневного или вечернего обхода. Мы все ее любили. Женщины-медики, сестры, санитарки и волонтерки восхищались ею и боготворили. Врачи-мужчины вились вокруг нее – когда могли – и превозносили ее профессиональные навыки, когда она не слышала. В военной форме она выглядела очень сурово, стриглась коротко, двигалась порывисто и не терпела никаких глупостей, поскольку была женщиной занятой и умной. Но однажды я зашел к ней в квартиру, когда она болела гриппом, и застал ее в цветастом халате с вязанием в руках! Тогда мы побеседовали с ней о книгах, картинах, людях и детях. Она была очень душевным и глубоким человеком.

В былые времена, когда я попадал в госпиталь, у меня под рукой всегда имелась радиостанция и я даже на расстоянии продолжал возиться с PPA, но теперь я впервые оказался лишен всяких обязанностей. Несколько дней я наслаждался бездельем, а когда культя немного зажила и эйфория от потери руки померкла, я, хотя в Риме у меня оставались добрые друзья, заторопился обратно в строй. 11 января, чуть больше чем через месяц после ранения, я объявился в Визербе и набросился на Жана Канери с расспросами, как он собирается не дать нашим бойцам заскучать зимой, поскольку штаб 8-й армии не планировал никаких операций вплоть до решающей битвы в марте или апреле. Я задержался на три дня, за которые успел провести собеседования с несколькими новобранцами, а затем поехал обратно в Рим и Неаполь, откуда на госпитальном судне отплыл в Ливерпуль: в Англии мне обещали подобрать протез. Мне сказали, что это займет полгода, но я настолько достал военное министерство, что в середине апреля уже вернулся в Италию. Все, что случилось со мной во время моего исключительно счастливого пребывания в Англии, к этой истории отношения не имеет.

В штабе 8-й армии я оказался в разгар весеннего наступления и вновь погрузился в приятную суматоху войны: сон урывками, скрытое воодушевление, настороженность, блаженная усталость и непрерывная напряженная работа днями и ночами. Кристофер Сматс из оперативного управления, Дональд Пратер и Джон Уиллетт из разведки, а также Арчи Кохун, ответственный за связи с партизанами – все мои друзья и благодетели, – обрисовали мне картину сражения и не без юмора описали последние похождения моего небольшого подразделения. Оказалось, что сейчас ребята под Кьоджей строят планы, как немедленно заставить немецкий гарнизон безоговорочно капитулировать. Я зашел к генералу Маккрири, который ценил PPA больше, чем любой другой военачальник, и снова отправился в путь – домой, к своим бойцам.

За время моего отсутствия Канери на славу потрудился, чтобы занять своих людей. Вдобавок к обычным тренировкам он отправил их в парашютную школу, а потом – на месяц в Терминилло на горную подготовку: лыжи, альпинизм и обращение с мулами. Несмотря на все эти занятия, бойцы стали какими-то беспокойными и подразболтались.

Боб Юнни навсегда покинул PPA в середине апреля 1945 года. Наверное, он тоже, как прежде и другие, истратил весь запас душевных сил, но все равно прошел бы с нами войну до конца, если бы не внезапная гибель единственного восьмилетнего сына, который жил с матерью в Абердине. Семейная трагедия надломила Боба. Я видел их вместе в Англии, когда Боб отправился в свой первый с начала войны отпуск, но вопреки человеческой природе продолжал твердо верить, что главная его привязанность – это мы. Вернувшись в Италию и узнав из оставленного Бобом письма, что он не уехал в отпуск, а вернулся домой насовсем, я долго ходил в недоумении и тоске.

Майор Барбара Стимсон, хирург Королевской медицинской службы, в Риме, 1945

При Канери патрулями командовали капитан Джон Кэмпбелл, уже перешедший в старую гвардию, лейтенант Стив Уоллбридж, новобранец, который отлично себя зарекомендовал, и лейтенант Маккаллум, совсем юный офицер, пришедший к нам из 27‐го уланского полка. Он настолько мне нравился, что я уже подумал, будто наконец-то нашел молодого солдата, из которого смогу выковать идеального воина по своему вкусу. Я держал его возле себя, но через несколько дней после его перехода к нам меня как раз ранило. И теперь Маккаллум сменил Боба Юнни на посту командира патруля «B». Риквуд, исключительно стойко скрывая боли, преследовавшие его после ранения, работал заместителем командира PPA. Он напрягал все силы и превозмогал любые трудности, хотя, по всем регламентам, ему следовало бы долечиваться в каком-нибудь санатории. Другие офицеры, которые у нас служили, были полезны во многих отношениях, но не участвовали в боях. К сожалению, канадская армия отозвала Джорджа Ли, и его опыт оказался для нас потерян.

Канери, лишившийся стольких людей, теперь имел все основания последовать своей естественной склонности и самому отправиться в бой. Он реорганизовал свой штаб в полноценный боевой патруль и 21 апреля, когда 8-я и 5-я армии пошли в наступление после зимнего затишья, бросил в гущу сражений весь боевой состав PPA. Семь дней они сражались у озера Комаккьо вместе с 27‐м уланским полком и 28-й гарибальдийской бригадой. 23 апреля Маккаллум, входя со своим патрулем в деревню, попал в засаду и вместе со своим стрелком Макдауэллом погиб от выстрела фаустпатрона, полностью уничтожившего их джип. Их патруль привел на базу сержант Гэллоуэй, захватив двадцать два человека пленных.

26‐го Канери погрузил джипы на шесть десантных кораблей и в сопровождении минного тральщика двинулся к устью По. Вообще-то суда этой модели предназначались для внутренних водоемов, но в результате многочисленных опытов и упражнений зимой их признали пригодными и для морских операций. С этого дня PPA действовала в своей частной акватории: на каналах, в речных дельтах и лагунах от устья По до Венеции. Десантные корабли под командованием лейтенанта Томаса из Королевской службы тылового обеспечения вошли в состав нашего формирования. На них переправляли джипы, доставляли грузы, эвакуировали раненых и пленных.

Солдаты и офицеры PPA в конце войны (зима-весна 1945 года): Джон Кэмпбелл, Фрэнк «Сэмми» Тейлор, Джон Риквуд, Генри Уоллбридж

В тот же день PPA пересекла основное русло По и с помощью местных партизан закрепилась за рекой. 27‐го были форсированы реки Адидже и Брента и PPA вышла в окрестности Кьоджи, рыбацкого селения у южной оконечности Венецианской лагуны, где у немцев стоял гарнизон в семьсот человек при двух батареях 88‐миллиметровых орудий, батарее береговой артиллерии, ста двадцати тяжелых пулеметах и запасе продовольствия и боеприпасов на три месяца. Командир гарнизона считал, что их отлично защитят три реки и сеть каналов, на которых были взорваны все мосты. Жан Канери отправил к нему Уоллбриджа парламентером с предложением сдаться в течение двадцати четырех часов, в противном случае наши бомбардировщики не оставят от них камня на камне. Когда немцы прислали своего парламентера с ответом, Канери успешно скрыл от его глаз тот факт, что в его распоряжении всего девять человек на трех джипах, и в течение пяти часов переговоров блефовал так успешно, что посланник вернулся к своему начальству с предложением сдаться противнику, отказавшемуся идти на какие бы то ни было компромиссы.

Тем временем другие наши патрули рассредоточились по северо-западу. 29‐го Джон Кэмпбелл атаковал батарею 88‐миллиметровых орудий прямо во время обстрела наших частей под Падуей и захватил орудия в целости, вместе с тремя сотнями пленных, которых передал партизанам. Затем, войдя в Падую, он встретил там еще партизан, вошедших в силу и разоружавших немцев. Тем же утром по пути на Венецию сержант Гэллоуэй с патрулем «B» вступил в бой с противником и захватил десятерых пленных. Перед закатом они вошли в городок, где немцы обстреляли их из окон, забаррикадировавшись в домах вокруг площади. В ожесточенной схватке погиб Роджерс, сержант Гэллоуэй был ранен во второй раз, также тяжелое ранение получил стрелок Браун. Командование принял капрал Соунли, который дрался на площади еще сорок пять минут, уничтожил семерых немцев, взял в плен пятнадцать и, расстреляв весь боезапас, отступил с ранеными и телами убитых.

30‐го патрули «R» и «B» переправились на десантных кораблях через Венецианский залив и высадились далеко за городом – как раз в нужный момент, чтобы не дать немцам задержаться в Езоло.

К моему прибытию в Кьоджу незадачливый немецкий майор, который раньше заявлял, что меньше чем батальону противника не сдастся, понял, что его провела горстка англичан. Но было поздно: его людей разоружили, а офицеров взяли под стражу, так что ему осталось искать утешения в бутылке бренди. Перед капитуляцией Стив Уоллбридж провел в городе двадцать четыре часа, находясь в немецком штабе. Он умело сыграл на разладе между штабными офицерами, среди которых нашлись такие, кто, вопреки позиции командира, собирался драться до последнего патрона. Уоллбридж сумел внушить немцам мысль, что на том берегу Бренты стоят несколько британских батальонов. Полагаю, что важным компонентом его успеха в переговорах стал тот факт, что вечером накануне, когда его угощали в офицерском собрании, он перепоил немецкий штаб так, что все офицеры свалились под стол. Правда, об этом я знаю только со слов противника.

В последние несколько дней PPA взяла в плен тысячу триста тридцать пять немцев, захватила шестнадцать полевых орудий и множество единиц другого оружия. Я чувствовал, что война в Италии вот-вот закончится и что пришел момент исполнить план, которым я поделился с Кэмероном полтора года назад по дороге из Таранто в Бари. Конечно, это было бессмысленное лихачество, но столь эффектный поступок сам по себе наделен немалым смыслом. Мы погрузили пять джипов на три десантных корабля, и юный Томас, отчаянно лавируя между немецкими минами, повел нас через лагуну в Венецию, вошел в канал Сан-Марко, где джипы выгрузились на набережную. Я завел мотор и, содрогаясь от волнения в первый и единственный раз за всю войну, выехал на Пьяцетту, проехал между колонн, свернул налево на площадь Сан-Марко и сделал семь кругов по площади, а за мной и остальные наши джипы. То был час моего триумфа.

Спустя восемь дней мы сидели в узкой альпийской долине под Тарвизио, угрюмо ожидая конца войны. По лагерю лениво ползли разные слухи. В 18:00 я получил записку от сержанта Брукса: Германия капитулировала.

На следующий день по пути в Австрию мы встретили колонну из трехсот странных существ: босых, в серо-белых полосатых робах, с бритыми головами и землистыми лицами, будто стеклянным взглядом и торчащими из-под кожи костями. Словно ожившие мертвецы, они шли по четверо в ряд, с трудом переставляя ноги, но поддерживали некое подобие солдатского строя. Когда они поравнялись с нашей колонной, которую я в недоумении остановил, то хриплыми голосами начали издавать звуки, отдаленно похожие на пение: скрипучая «Марсельеза», не громче шепота. Это были французские политические узники, с которыми вот так обошлись немецкие надзиратели в концентрационном лагере в горах неподалеку. «Если это истинное лицо немцев, нам предстоит долгая работа по их излечению», – подумал я.

Через два дня мы ехали на восток из австрийского Клагенфурта вместе с отрядом 27‐го уланского полка. В Вольфсберге дорога пошла вверх по узкому горному ущелью. Ее во всю ширину, от скальной стены до парапета над пропастью, заполонили разгромленные немецкие войска. Восемь часов мы продирались через три дивизии беглецов, преимущественно пеших, хотя некоторые ехали верхом или на велосипедах. Попадались покореженные грузовики, а также телеги, запряженные быками, лошадьми и ослами; ни одного офицера, только солдаты, изможденные и насмерть перепуганные. Они шагали вперед, не глядя под ноги, и старались уйти подальше от русских, которые шли за ними. Время от времени, когда по толпе пробегал слух, что русские уже близко, они бросались врассыпную – в поля и на горные склоны, а когда паника стихала, возвращались на дорогу.

К закату толпы немцев поредели. В долине внизу взлетали сигнальные ракеты. Уже почти наступила ночь, когда я увидел впереди силуэт танка с красным советским флагом. Он остановился, я тоже. Майор Лыков выбрался из башенного люка. Мы шагнули навстречу друг другу и пожали руки. Потом русский отступил назад, встал по стойке смирно и произнес речь. Заканчивалась она словами: «Ничто не сможет разрушить нашу солидарность».

«Что ж, война окончена, – подумал я, – теперь посмотрим, что из этого выйдет».

Парад джипов PPA на площади Сан-Марко, Венеция

Групповое фото солдат и офицеров PPA в Италии, 1945 год

Список павших

Кэмерон, Дж. Ю., капрал, скауты Ловата[1], патруль «Блиц»

Кроган, Т., рядовой, 3-й гусарский полк, патруль «R»

Кертис, Ч. Г., сержант, корпус королевских инженеров, патруль «Блиц»

Гаскелл, У. С., водитель, Королевская служба тылового обеспечения, штаб

Хантер, Дж., рядовой, Аргайл-Сатерлендский хайлендский полк, патруль «B»

Маккаллум, И. У., лейтенант, 27-й уланский полк, патруль «B»

Макдауэлл, Р., сапер, корпус королевских инженеров, патруль «B»

Mакгиллаври, Д., лейтенант, Дербиширский йоменский полк, штаб

Портер, Д. Дж., сержант, корпус королевских инженеров, патруль «R»

Роджерс, А., рядовой, корпус разведки, патруль «B»

Снейп, Дж., капрал, Королевские бронетанковые войска, патруль «Блиц»

Уайт, А., рядовой, Оксфордширский и Букингемширский легкий пехотный полк, патруль «S»

Почести и награды

Орден «За выдающиеся заслуги»

Пеняков, В., майор, общий список

Военный крест

Кэмпбелл Дж. Д., капитан (дважды), Аргайл-Сатерлендский хайлендский полк, патруль «S»

Канери, Ж., майор, общий список, штаб

Пеняков, В., майор, общий список

Юнни, Р. П., капитан, Черная стража, патруль «B»

Медаль «За выдающийся подвиг»

Портер, Д. Дж, сержант, инженерно-саперные войска, патруль «R»

Воинская медаль

Бьютимен, Дж. Э., сержант, войска связи, патруль «Блиц»

Барроуз, Ч., рядовой, корпус обслуживания Королевской армии, патруль «Блиц»

Гэллоуэй, Д., сержант (дважды), Королевская служба тылового обеспечения, отряд «B»

O’Лири, У. Дж., сержант, артиллерия, патруль «S»

Риджес, Ф. С., сержант, Королевский драгунский гвардейский полк, патруль «B»

Сандерс, Э., сержант (LRDG), экспедиционные войска Новой Зеландии, патруль «R»

Уотерсон, Дж., полковой старшина, Королевский драгунский гвардейский полк, патруль «Блиц»

Отмечены за доблесть

Ходжсон, Д., капрал, артиллерия, патруль «S»

Норт, Р., капрал, Королевский ирландский фузилерный полк, патруль «R»

Оуэн, Б. Дж., капрал, Королевская служба тылового обеспечения, патруль «B»

Соунли, Дж., младший капрал, 16-й/5-й Королевский уланский полк, патруль «B»

Тейлор, С., сержант, 2-й Королевский драгунский полк, патруль «R»

Томас, Э., лейтенант, Королевская служба тылового обеспечения, прикомандирован

Примечания

1

Скауты Ловата (Lovat Scouts) – формирование Британской армии, созданное в годы второй англо-бурской войны. Название получило по имени своего командира и покровителя Саймона Джозефа Фрейзера, лорда Ловата.

Content

Владимир Пеняков
Частная армия Попски

Краткая биография

Предисловие

Часть первая В одиночку

Глава I Падение Леванта

Глава II Игра с пустыней

Глава III Врасплох

Глава IV За бортом

Глава V Лейтенант среднего возраста

Глава VI Форпост

Глава VII Бардак

Глава VIII Горный воздух

Глава IX Собственные планы

Часть вторая Сенусси

Глава I Вади Бума

Глава II Сельская жизнь

Глава III Съезд Обейдат

Глава IV Два образа жизни

Глава V Сеем панику

Глава VI Поселение в Джебеле

Глава VII Искупление Саада Али

Глава VIII Вдали от суеты Каира

Глава IX Прятки

Часть третья Джейк Изонсмит

Глава I Дрейк и Морган

Глава II Буффало Билл

Глава III Ориксы

Глава IV Спасение

Часть четвертая Частная армия Попски

Глава I Мелкий мужик, помешанный на физподготовке

Глава II Блуждания

Глава III Упрямый Юнус

Глава IV Боб Юнни под обстрелом

Глава V Как подобает новозеландцам

Глава VI Дрессировка кролика

Глава VII В пустыне Гоби войны нет

Часть пятая Итальянские партизаны

Глава I Коньяк для майора Шульца

Глава II Иван и Николай

Глава III Пастух и пес

Глава IV Новобранцы

Глава V «Гвардия»

Глава VI Крушение

Глава VII Афера дивизионного масштаба

Глава VIII Плащ и кинжал

Глава IX Джипы на Сан-Марко

Список павших

Почести и награды

Примечания