Зигмунд Фрейд

Тотем и табу

Сборник

Серия «Фрейд (Neoclassic)»

Перевод с немецкого

А. Анваера

(Злободневное рассуждение о войне и смерти),

В. Желнинова

© Перевод. А. Анваер, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

От составителя

Религиозность – иначе говоря, потребность верить в наличие неких «сверхъестественных» сил, не обязательно высших, но способных воздействовать на человеческие мысли и поступки – была на Первом Всемирном конгрессе по психотерапии (Вена, 1996) объявлена «фундаментальной человеческой функцией». Конечно, следует принимать в расчет то обстоятельство, что слово «религиозность» употребляется здесь в очень широком, почти обезличенном смысле: это не приверженность тому или иному институциализированному вероучению, не соблюдение установленных догматов как таковых, а всего-навсего некое общее ощущение «нуминозной», как выражался К. Г. Юнг, сути бытия – словом, такое состояние души, такое мировоззрение, которое антрополог М. Энгельке охарактеризовал как ambient religiosity (данное словосочетание можно перевести как «ощущение религиозности в мире» или как «эмбиент-религиозность», по аналогии с одноименным стилем электронной музыки). Тем не менее, религиозность, потребность и желание верить в «потустороннее», действительно признается важной составляющей человеческой натуры, а исследованием этой составляющей сегодня занимаются многие науки о человеке – от традиционных теологии и философии до антропологии религии и даже физики.

Разумеется, пройти мимо религиозности не могла – при своих притязаниях на познание человека и его «темных» и «светлых» сторон – и психология. Пионером психологического изучения религиозности выступил, пожалуй, Ф. Ницше, сам себя именовавший «первым психологом» и громогласно объявивший, будто Бог умер, а все прочее на свете – «человеческое, слишком человеческое». А затем в «сокровенное» пространство человеческой веры и потребности в вере вторгся скандальный психоанализ, детище знаменитого венского психиатра З. Фрейда.

Не будет преувеличением сказать, что никакой другой раздел фрейдовской теории – за исключением, разумеется, учения о сексуальности – не вызывал столько противоречивых оценок и страстной полемики. При этом сам Фрейд, остро интересуясь религией и религиозностью на протяжении всей своей долгой научной и практической карьеры, не дал сколько-нибудь однозначного определения религии: он называл ее то «проецированной во внешний мир психологией», то «сублимированным продуктом сексуальных влечений», то «всеобщим неврозом навязчивых состояний», то «пережитком психического инфантилизма», то «коллективной иллюзией». Однако подобное разнообразие определений ничуть не мешало ему принимать религиозность за данность, которую надлежит учитывать и которая подлежит анализу наряду с прочими особенностями человеческого характера и мировоззрения. Именно этот факт и обеспечил фрейдовским взглядам на религию и религиозность место в истории изучения данного предмета: даже современная антропология религии, при всей своей рациональности и при всем стремлении к иным объяснительным моделям, признает за Фрейдом право считаться одним из основоположников научного осмысления религиозности.

В настоящий том включены работы Фрейда, имеющие отношение к религиозной тематике и охватывающие промежуток с 1907 по 1919 год[1]. Это и малые статьи конкретной направленности, и большие исследовательские работы, и предисловия к трудам других ученых, а также важнейшая для самого Фрейда и для истории изучения вопроса работа «Тотем и табу».

К. Ковешников

Навязчивые действия и религиозные обряды[2]

(1907)

Безусловно, я не первый, кого поразило сходство между так называемыми навязчивыми действиями, характерными для людей, страдающих нервными расстройствами, и теми обрядами, посредством которых верующие выражают свое благочестие. О том свидетельствует и само определение «церемониальный», применяемое порой к отдельным навязчивым действиям. Как представляется, это сходство ни в коем случае нельзя относить к случайным совпадениям, а потому углубленное изучение происхождения невротических церемоний позволит, смею надеяться, сделать некоторые выводы по аналогии применительно к психологическим процессам религиозной жизни.

Люди, совершающие навязчивые действия или приверженные церемониям, принадлежат к тому же разряду, каковой охватывает всех, кто страдает навязчивыми мыслями, навязчивыми идеями, навязчивыми позывами и тому подобным. В совокупности они составляют особую клиническую группу, которую обычно обозначают как «невроз навязчивых состояний» (Zwangsneurose)[3]. Но попытки установить сущность болезни по ее названию бессмысленны, поскольку и все прочие проявления болезненных психических состояний, строго говоря, в равной степени притязают на обладание теми качествами, которые принято характеризовать как «обсессивные». Следует избегать определений и довольствоваться вместо этого скрупулезным изучением указанных состояний, ведь нам до сих пор не удалось отыскать критерий для оценки неврозов навязчивых состояний; по всей видимости, он скрыт очень глубоко, пусть мы как будто ощущаем его присутствие в каждом случае болезни.

Невротические церемониалы суть незначительные поправки к тем или иным повседневным действиям, едва заметные их дополнения, ограничения или условности, которые надлежит неизменно соблюдать и выполнять в определенном порядке (или как-то иначе, но тоже изо дня в день). Со стороны эти действия выглядят сугубыми формальностями (Formalitäten) и кажутся совершенно бессмысленными. Сам больной воспринимает их точно так же, но он не в силах отказаться от выполнения церемоний, ибо любое отклонение от церемониала пробуждает в нем нестерпимое беспокойство, побуждающее к немедленному исправлению допущенной оплошности. Столь же тривиальны, как церемониальные действия, те поступки, которые посредством церемоний обогащаются, отягощаются и при всем прочем продлеваются – к примеру, одевание и раздевание, отход ко сну или удовлетворение телесных потребностей. Исполнение церемониала можно описать, так сказать, перечислением последовательности неписаных правил. Возьмем в качестве примера отход ко сну: стул должен стоять в определенном месте рядом с кроватью; одежда должна лежать на этом стуле в определенном порядке; одеяло нужно подвернуть в изножье, а простыню разгладить; подушки должны быть расположены так-то и так-то, а собственное тело человека должно занять точно установленное положение. Лишь при соблюдении всех этих условий засыпание становится возможным. Словом, обыкновенно церемониал выступает не более чем преувеличением некоего упорядочивания, каковое представляется обыденным и оправданным; впрочем, чрезмерная тщательность, с которой он совершается, и то беспокойство, каковое порождается пренебрежением церемониями, помечает последние как «священнодействие». Любое прерывание церемониала вызывает, как правило, серьезное расстройство, а присутствие других людей при его исполнении почти всегда исключается.

Любые действия способны сделаться навязчивыми действиями в широком смысле этого слова, если они уточняются какими-либо дополнениями или если им придается посредством пауз и повторений ритмический характер. Вовсе не нужно думать, будто возможно провести строгое различение «церемониала» и «навязчивого действия». Чаще всего навязчивые действия проистекают из церемоний. Помимо двух указанных факторов, содержание душевного беспорядка составляют еще запреты и помехи (абулии[4]), причем последние фактически продолжают работу навязчивых действий, поскольку оказывается, что то-то и то-то пациенту запрещается целиком и полностью, а что-то дозволяется только при соблюдении предписанного церемониала.

Примечательно, что принуждения и запреты (то есть необходимость что-то делать и чего-то не делать) распространяются в первую очередь на самостоятельные действия индивидуума и довольно долго не затрагивают его поведение в обществе. Следовательно, люди, страдающие этой болезнью, могут считать свой недуг личным делом и прятать его от окружающих на протяжении многих лет. Вообще-то подобными формами невроза навязчивых состояний страдает куда больше людей, чем известно врачам. Вдобавок немалому числу больных прятать свой недуг тем проще, что они вполне способны выполнять общественные обязанности большую часть суток, а личным тайным делам уделять всего несколько часов, словно воплощая предание о Мелюзине[5].

Легко увидеть, в чем именно заключается сходство между невротическим церемониалом и священнодействиями религиозных обрядов: там и здесь налицо угрызения совести, вызванные пренебрежением правилами, полная оторванность от всех других действий (о чем говорит запрет прерывать исполнение) и та скрупулезность, с какой эти действия тщательно выполняются. Правда, различия столь же очевидны, причем некоторые из них выглядят настолько вопиющими, что само сравнение начинает казаться кощунственным: это и большее личное разнообразие церемониальных действий, в отличие от стереотипности обрядов (молитвенная поза, обращение лицом на восток и т. д.), и частный характер, в противоположность публичному и коллективному характеру религиозных обрядов, но прежде всего тот факт, что составные части религиозного обряда исполнены глубокого символического значения, а невротические поступки представляются глупыми и бессмысленными. В этом отношении невроз навязчивых состояний есть наполовину комическая, наполовину трагическая пародия на личное исповедание веры. С другой стороны, указанное заметное различие между невротическим церемониалом и религиозным обрядом исчезает, когда мы при помощи психоаналитической техники исследования проникаем в истинный смысл навязчивых действий[6]. В ходе такого исследования выясняется, что мнимая бессмысленность навязчивых действий полностью стирается, а причина этой мнимой бессмысленности получает разъяснение. Мы узнаем, что навязчивые действия значимы во всех своих подробностях, что они служат важным устремлениям индивидуума и выражают те чувства, которые продолжают на него воздействовать, и те мысли, которые сопряжены с аффектами. Это выражение может обеспечиваться как непосредственно, так и символически, а потому его надлежит истолковывать либо исторически, либо символически.

Нужно привести несколько примеров в доказательство моей точки зрения. Те, кто знаком с результатами психоаналитического исследования психоневрозов, вовсе не удивятся утверждению, что содержание навязчивых действий и церемоний обусловлено наиболее сокровенными, по большей части сексуальными, переживаниями индивидуума.

а) Девушка, которую я наблюдал, после умывания несколько раз подряд споласкивала умывальник. Значение этого обрядового действия вполне передается присказкой: «Не выливай грязную воду, пока не наберешь чистую». Своими действиями она как бы предупреждала сестру, которую сильно любила и которую старалась удержать от развода с мужем (в ком та совершенно разочаровалась) до тех пор, пока она не завяжет отношения с более достойным мужчиной.

б) Женщина, жившая отдельно от своего мужа, всякий раз за едой оставляла несъеденным самое лучшее – например, съедала только корочку от куска жареного мяса. Это поведение объяснялось датой его возникновения: она начала вести себя так уже на следующий день после того, как отказалась от супружеских отношений с мужем, то есть после отказа от лучшего.

в) Та же пациентка могла сидеть всего на одном конкретном стуле и вставала с него с немалым трудом. Применительно к подробностям ее супружеской жизни этот стул символизировал мужа, которому она хранила верность. Сама она объясняла свое поведение следующим образом: «Очень трудно расстаться с тем, к чему успела привыкнуть».

г) Снова и снова у той же пациентки проявлялось особенно заметное и бессмысленное навязчивое действие. Она выбегала из своей комнаты в другую, посреди которой стоял стол. Она расправляла складки скатерти на столе и звала горничную. Той полагалось подойти к столу, после чего ее отпускали с каким-нибудь мелким поручением. В попытках объяснить это поведение самой себе пациентка пришла к мысли, что на скатерти имелось пятно и что она всегда расправляла скатерть так, чтобы горничная обязательно увидела это пятно. Вся сцена оказалась на самом деле воспроизведением опыта супружеской жизни, к которому пациентка то и дело возвращалась мысленно, сама того не сознавая. В первую брачную ночь ее мужа постигла довольно обычное разочарование: он не сумел проявить себя мужчиной и «ночь напролет бегал из своего гостиничного номера к ней», чтобы вновь попробовать добиться успеха. Утром он сказал, что ему будет совестно перед горничной, которая придет застилать кровати, взял пузырек с красными чернилами и вылил его содержимое на простыню; но сделал он это так неуклюже, что пятно растеклось совсем не там, где требовалось. Если коротко, своим навязчивым поведением пациентка воспроизводила события брачной ночи, а «кровать и стол» («Tisch und Bett») между супругами олицетворяли собою их брак.

д) Другое навязчивое действие, с которым пациентка пришла ко мне, заключалось в ее стремлении записывать номер каждой банкноты, прежде чем с той расстаться; это действие тоже нужно истолковывать исторически. Когда она предполагала уйти от мужа, если ей встретится другой, более надежный мужчина, то позволила ухаживать за собой человеку, с которым познакомилась на морских водах; вот только следовало удостовериться, что новый знакомец движим честными намерениями. Однажды, не найдя при себе мелочи, она попросила этого мужчину разменять монету в пять крон. Он выполнил просьбу, положил монету себе в карман и с любезной улыбкой заявил, что впредь не расстанется с этой монетой, ибо та побывала в ее руках. При встречах впоследствии у пациентки часто возникало искушение попросить его предъявить монету, дабы лишний раз подтвердить искренность своих намерений. Но она подавляла это желание – по той простой причине, что невозможно невооруженным взором различить между собой две монеты одинакового номинала. То есть ее сомнения остались неразрешенными, что и заставило ее позднее записывать номер каждой банкноты, по которому эту купюру можно было отличить от всех других купюр того же номинала.

Ряд приведенных примеров, выбранных из огромного числа тех, с которыми я сталкивался, призван лишь наглядно доказать мое утверждение, что в навязчивых действиях все имеет значение и подлежит истолкованию. То же самое верно для церемоний в самом строгом смысле этого слова, разве что доказательство здесь потребуется более обстоятельное. Я вполне осознаю, сколь далеко наши разъяснения навязчивых действий уводят нас, по-видимому, от области религиозной мысли, однако они представляются мне необходимыми.

Одно из проявлений невроза состоит в том, что человек, подчиняющийся принуждению, делает это, не понимая смысла своих действий – во всяком случае, основного их смысла. Только благодаря усилиям психоаналитика он осознает и значение навязчивого действия, и мотивы, побуждающие его к этому действию. Мы отмечаем это важное обстоятельство, указывая, что навязчивое действие служит для выражения бессознательных мотивов и мыслей. Тут, кажется, наблюдается дальнейший отход от религиозного поведения, но мы должны помнить, что обычный благочестивый индивидуум выполняет положенные церемонии, не заботясь, как правило, об их значении, пусть священнослужители и ученые исследователи хорошо осведомлены о преимущественно символическом содержании обрядов. Для большинства же верующих мотивы, побуждающие к религиозному поклонению, или неведомы, или замещаются в сознании какими-то другими.

Анализ навязчивых действий дает некоторое представление об их причинах и о той цепочке мотивов, что вызывает эти действия. Можно сказать, что индивидуум, страдающий от принуждений и запретов, ведет себя так, будто им повелевает чувство вины, о котором сам он даже не подозревает; так что следует говорить о бессознательном чувстве вины, несмотря на явную противоречивость этого замечания. Источником такого чувства вины выступают некие ранние психические события, и оно постоянно подкрепляется новыми искушениями, возобновляется при каждом новом случае, а также вызывает затаенное беспокойство, этакое ожидание и предвкушение несчастья, обусловленное внутренним восприятием искушения как того, что непременно влечет за собою наказание. Когда церемониал только еще складывается, больной сознает, что должен поступать так-то и так-то, чтобы не случилось беды, причем обыкновенно природа грядущей беды вполне известна его сознанию. Но от него уже скрыта связь (всегда, к слову, доказуемая) между поводом, по которому возникает это беспокойство, и опасностью, которая его вызывает. Тем самым церемониал исходно складывается как защитное действие, как мера предосторожности или предупреждения.

Чувство вины у навязчивых невротиков находит свое отражение в поведении благочестивых верующих, которым ведомо в глубине души, что они суть жалкие грешники; а благочестивые обряды, будь то молитвы, воззвания и пр., которыми такие люди предваряют все свои повседневные поступки, в особенности же всякие необычные начинания, имеют, по-видимому, значение защитных или предохраняющих мер.

Мы придем к более глубокому пониманию механизма невроза навязчивых состояний, если примем во внимание первичный факт, лежащий в его основании, а именно вытеснение инстинктивного влечения (элемента полового влечения), которое присутствует в конституции индивидуума и находит себе временное выражение в его детстве, но позже подвергается подавлению. При вытеснении этого влечения вырабатывается особая сознательность, направленная против него, однако, будучи мимолетным психическим реактивным образованием, она постоянно ощущает угрозу со стороны таящегося в бессознательном влечения. Влияние вытесненного влечения воспринимается как искушение, а сам процесс вытеснения порождает беспокойство, которое в форме ожидания и предвкушения подчиняет себе будущее. Подавление и вытеснение, приводящие к неврозу навязчивых состояний, можно считать успешными лишь частично, поскольку они чреваты неизбежными проблемами. Оно сродни бесконечному конфликту; требуются все новые и новые психические усилия, чтобы уравновесить непосредственное давление влечения. Следовательно, церемониальные и навязчивые действия отчасти представляют собой защиту от искушения, а отчасти – защиту от ожидаемого зла. Судя по всему, меры предосторожности против искушения постепенно становятся недостаточными, и тогда вступают в силу запреты, назначение которых состоит в том, чтобы не допускать событий, порождающих искушения. Запреты явно подменяют собою навязчивые действия, подобно тому, как фобии предотвращают истерические приступы. Опять-таки, церемониал невротика есть совокупность условий, при которых разрешается то, что не является целиком и полностью запрещенным, а церковный обряд бракосочетания означает для верующего одобрение сексуального наслаждения, каковое в противном случае было бы греховным. Еще одна характеристика невроза навязчивых состояний, как и всех подобных заболеваний, заключается в том, что его проявления (симптомы, в том числе навязчивые действия) удовлетворяют требованию компромисса между противоборствующими силами психики. То есть они всегда воспроизводят что-то из того удовольствия, которое призваны предотвратить; служат вытесняемому влечению ничуть не меньше, чем те силы, которые его вытесняют. В самом деле, по мере развития болезни действия, первоначально направленные главным образом на поддержание защиты, все более и более приближаются к запретным, посредством которых влечение находило себе выражение в детстве.

Некоторые признаки такого состояния можно выявить и в области религиозной жизни. Становление религии также происходит, похоже, посредством подавления, посредством отказа от следования тем или иным инстинктивным позывам. Однако эти позывы не принадлежат, как при неврозах, исключительно к составляющим полового влечения; это корыстные, общественно вредные позывы, пусть и сопровождаемые обыкновенно сексуальным элементом. Чувство вины, обусловленное непрестанным искушением, и беспокойное ожидание (в форме страха перед божественной карой) знакомы нам, если уж на то пошло, в религиозной жизни намного лучше, чем при неврозах. Подавление влечения в религиозной жизни – быть может, вследствие отягощенности сексуальным элементом или из-за каких-то общих особенностей влечений – тоже оказывается неполным и длится бесконечно. Вообще впадение в грех в полном смысле слова распространено среди благочестивых людей шире, чем среди невротиков, благодаря чему складывается иная разновидность религиозной деятельности – акты покаяния, с которыми можно сопоставить неврозы навязчивых состояний.

В качестве любопытной уничижительной черты невроза навязчивых состояний мы выделили то обстоятельство, что его церемонии связаны с малыми событиями повседневной жизни и выражаются в нелепых правилах и ограничениях. Мы не сможем понять эту замечательную особенность клинической картины, пока не признаем, что в психических процессах невроза навязчивых состояний господствует тот же механизм психического смещения, который я выявил при толковании сновидений[7]. Уже из приведенных выше немногочисленных примеров навязчивых действий явствует, что их символизм и подробности действий вызваны смещением – с того, что по-настоящему важно, на нечто мелкое, например, с мужа на стул. Именно эта склонность к смещению постепенно меняет клиническую картину и в конце концов превращает то, что кажется тривиальным, в нечто чрезвычайно важное и безотлагательное. Нельзя отрицать, что и в религиозной жизни наблюдается подобная же склонность к смещению психических ценностей в схожем направлении, что мелкие церемонии религиозной службы мало-помалу становятся существенными и теснят свою идейную подоплеку. Вот почему религии подвержены реформам, имеющим обратную силу и призванным восстановить исходное равновесие ценностей.

Компромисс как признак навязчивых действий в качестве невротических симптомов в соответствующих религиозных обрядах установить, пожалуй, труднее всего. Однако и здесь об этой особенности неврозов поневоле задумываешься, когда вспоминаешь, как часто все действия, запрещаемые религией – выражения подавленных влечений, – совершаются во имя религии и якобы ради ее благополучия.

Ввиду этих сходств и подобий можно дерзнуть и впредь рассматривать невроз навязчивых состояний как патологический аналог становления религии, описывать этот невроз как индивидуальную религиозность, а религию – как универсальный невроз навязчивых состояний. Самое существенное сходство проступает в лежащем в основании обоих явлений отказе от следования влечениям, свойственным человеческой конституции, а главное различие заключается в природе указанных влечений: при неврозе они имеют исключительно сексуальное происхождение, тогда как в религии они обусловлены корыстью и себялюбием.

Постепенное отречение от телесных влечений, следование которым могло бы доставить удовольствие личности, можно считать одним из оснований развития человеческой культуры. Отчасти это вытеснение влечений происходит благодаря тем религиям, что требуют от индивидуума принесения в жертву Божеству своих инстинктивных удовольствий. «Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь»[8]. По становлению древних религий как будто бросается в глаза, что многое, от чего человечество отреклось впоследствии как от «беззакония», приписывалось Богу и долго дозволялось от Его имени; передача Божеству дурных и общественно вредных влечений была средством, с помощью которого человек освобождался от их господства. По этой причине вряд ли случайно, что все свойства самого человека, заодно с проступками, из них проистекающими, охотно соотносились с древними богами. Сказанному нисколько не противоречит тот факт, что человеку не позволялось оправдывать собственные беззакония ссылками на божественный образец.

Вена, февраль 1907 г.

«Культурная» половая мораль и современная нервозность[9]

(1908)

В своей недавно опубликованной книге «Половая этика» (1907) фон Эренфельс[10] останавливается на различии между «естественной» и «культурной» половой моралью. Под естественной мы должны понимать, по его мнению, такую половую мораль, при господстве которой род человеческий способен сохранять прочное здоровье и работоспособность, в то время как культурная половая мораль есть мораль, подчинение которой, с другой стороны, побуждает людей к активной и продуктивной культурной деятельности. Это различие, как ему кажется, нагляднее всего проявляется при сравнении врожденного характера народа с культурными достижениями этого народа (konstitutiven und kulturellem Besitz eines Volkes erläutert). Отсылаю заинтересованного читателя к работе фон Эренфельса за более подробным обсуждением этого важного различения, а сам ниже буду отталкиваться лишь от тех отрывков, которые потребны мне в качестве отправной точки для моих собственных рассуждений.

Нетрудно предположить, что при господстве культурной половой морали здоровье и трудоспособность отдельных индивидуумов могут подвергаться ослаблению и что в конечном счете этот ущерб, им причиняемый вследствие приносимых жертв, может оказаться столь велик, что на этом извилистом пути под угрозу подпадет и заявленная культурная цель. Фон Эренфельс в самом деле приписывает той половой морали, что преобладает сегодня в нашем западном обществе, целый ряд вредных последствий, вменяемых им в вину этой морали; он признает ее очевидные заслуги в развитии культуры, но все же вынужден признать, что эта мораль нуждается в реформировании. По его словам, для господствующей ныне культурной половой морали свойственно распространять требования, обыкновенно предъявляемые к женской сексуальности, на половую жизнь мужчин, а любые половые отношения вне моногамного брака запрещаются. Тем не менее рассмотрение естественного различия между полами заставляет менее строго осуждать мужские оплошности; тем самым для мужчин фактически устанавливается двойная мораль. Однако общество, принимающее такую двойную мораль, не способно выводить «любовь к истине, честности и человечности» (фон Эренфельс, указ. соч.) за точно определенные узкие пределы; оно обречено побуждать своих членов к сокрытию истины, к ложному оптимизму, к самообману и обману окружающих. При этом культурная половая мораль имеет еще более худшие последствия: прославляя моногамию, она наносит урон отбору по признаку мужественности, хотя влияние этого фактора способно привести к улучшению врожденной конституции индивидуума, ведь у культурных народов отбор по жизненной силе ослаблен до минимума гуманностью и гигиеной (указ. соч.).

Среди пагубных последствий, приписываемых культурной половой морали, выделяется одно, значение которого почти наверняка упустит обычный врач[11], о чем и пойдет речь в настоящей статье. Я имею в виду обусловленный этой моралью рост современной нервозности, то есть обилие нервических болезней, охвативших наше современное общество. Порой нервический пациент сам обращает внимание врача на значимость противоречия между телесной конституцией и требованиями культуры: «В нашей семье мы все сделались невротиками, потому что хотели стать лучше, чем нам, с нашим-то происхождением, суждено было стать». Нередко сам врач находит пищу для размышлений, подмечая, что среди страдающих нервными заболеваниями много тех, кто вырос в семьях, где отцы, родившиеся в суровых и крепких семействах, проживавшие в простых и здоровых деревенских условиях, когда-то успешно обосновались в крупных городах и за короткий срок обеспечили своим детям высокий уровень культуры. Да и специалисты по нервным заболеваниям объявили во всеуслышание о связи между «возрастающей нервозностью» и нынешней культурной жизнью. Основания, по которым они выявляют эту связь, будут ясны по выдержкам из утверждений ряда выдающихся ученых.

Так, В. Эрб[12] (1893) пишет: «Таким образом, главный вопрос, на который нужно дать ответ, заключается в том, присутствуют ли в современной жизни причины нервозности в такой степени, какая объяснила бы заметное увеличение этого заболевания. На этот вопрос можно твердо отвечать утвердительно, что докажет беглый взгляд на наше современное существование и его особенности.

Все становится совершенно очевидным из простого перечисления некоторых общих фактов. Выдающиеся достижения современности, открытия и изобретения во всех областях знаний, развитие перед лицом усиливающейся конкуренции – все это достигается и сохраняется лишь чрезмерными умственными усилиями. Требования, предъявляемые к пользе отдельно взятого индивидуума в борьбе за существование, значительно возросли, и только с приложением всех своих умственных способностей он способен их удовлетворить. При этом во всех слоях общества возросли индивидуальные потребности человека, стремление к получению удовольствия от жизни; неслыханная роскошь затронула и те слои населения, которым раньше она была неведома; безбожие, недовольство и алчность распространились в широких народных кругах. Повсеместное расширение связей благодаря телеграфным и телефонным сетям, что опоясали мир, целиком и полностью изменило условия торговли и коммерции. Все пребывают в спешке и волнении; ночью мы путешествуем, а днем ведем дела; даже «поездки для восстановления здоровья» представляют угрозу для нашей нервной системы. Крупные политические, промышленные и финансовые кризисы теперь становятся предметом обсуждения широких масс; политической жизнью занимаются очень и очень многие; политическая, религиозная и социальная борьба, партийная политика, предвыборная агитация и торжествующая поступь профсоюзного движения разжигают пыл, все больше терзают разум и отнимают часы, необходимые для отдыха, сна и покоя. Городская жизнь непрерывно становится все утонченнее и беспокойнее. Истощенные нервы ищут восстановления в повышенном возбуждении и в остро приправленных удовольствиях – только для того, чтобы истощиться сильнее прежнего. Современная литература озабочена преимущественно наиболее сомнительными проблемами, распаляет страсти, поощряет чувственность и тягу к удовольствиям, внушает презрение к основополагающим принципам морали и ко всякому идеалу. Она сводит читателя с патологическими фигурами и проблемами, связанными с психопатической сексуальностью, с революционностью и тому подобными темами. Наши уши внемлют обилию шумной и настойчивой музыки, от которой нет спасения. Театры подчиняют наши чувства своими захватывающими представлениями. Пластические искусства тоже отдают предпочтение всему, что отталкивает, что безобразно и отвратительно; без малейших сомнений, с жуткой достоверностью, они предъявляют нашим взорам все то ужасное, что только находится в окружающем нас мире.

Одного этого описания уже достаточно, чтобы указать на множество опасностей, характерных для развития нашей современной культуры. Позвольте далее дополнить общую картину кое-какими подробностями».

Бинсвангер[13] (1896) говорит: «В особенности неврастению описывают как преимущественно современное расстройство, и Берд[14], которому мы обязаны первым всеобъемлющим описанием этого заболевания, считал, что открыл новое нервное заболевание, присущее сугубо американской почве. Это предположение было, разумеется, ошибочным, но сам тот факт, что именно американский врач первым сумел уловить и описать своеобразные черты этой болезни как плода обобщенного опыта, указывает, без сомнения, на тесную связь между нею и современной жизнью, с ее необузданной погоней за деньгами и имуществом, с ее обширными достижениями в области технологий, которые сделали иллюзорными любые препятствия, временные или пространственные, для наших способов взаимодействия».

Фон Крафт-Эбинг[15] (1895) отмечает: «Образ жизни бесчисленного множества культурных народов в настоящее время обнажает изобилие антигигиенических факторов, что позволяет без труда понять роковое увеличение числа нервных заболеваний; ведь эти вредные факторы воздействуют в первую очередь на мозг. За последние десятилетия в политическом и социальном, особенно же в торговом, промышленном и сельскохозяйственном развитии цивилизованных народов произошли изменения, повлекшие за собой большие перемены в занятиях, общественном положении и собственности, и это не могло не сказаться на нервной системе, которой приходится удовлетворять возросшие социальные и экономические потребности за счет большего расхода энергии, зачастую располагая совершенно недостаточными возможностями для восстановления».

Недостаток, который нам предстоит выявить в этих и многих других сходных суждениях, заключается не в том, что они ошибочны сами по себе, а в том, что они не в состоянии полностью объяснить картину нервных расстройств, что они упускают из вида именно наиболее важные этиологические факторы. Если отбросить более смутные общие проявления «нервности» и рассматривать впредь специфические формы нервных заболеваний, мы установим, что пагубное влияние культуры сводится в основном к строгому подавлению сексуальной жизни культурных народов (или классов) посредством преобладающей «культурной» половой морали.

Я уже пытался представить доказательства этого утверждения в ряде технических статей[16] и не стану повторять здесь свои доводы, но приведу самые важные, на мой взгляд, соображения, проистекающие из моих исследований.

Тщательное клиническое наблюдение позволяет выделить две группы нервных расстройств: собственно неврозы и психоневрозы. В первой группе расстройства (симптомы), независимо от того, проявляются они в соматическом или психическом выражении, имеют токсическую природу (toxischer Natur). Они совершенно похожи на явления при слишком большом или недостаточном притоке известного рода яда. Эти неврозы, которые обычно объединяют в категорию «неврастения», могут вызываться теми или иными вредными особенностями сексуальной жизни, без непременного наличия какого-либо наследственного заболевания; сама форма, которую принимает болезнь, соответствует характеру таких повреждений, и довольно часто из клинической картины можно сразу вывести особую ее сексуальную этиологию. С другой стороны, наблюдается полное отсутствие регулярного соответствия между формой нервозности и прочими пагубными влияниями культуры, порицаемыми властями. Значит, мы вправе рассматривать сексуальный фактор как существенный при возникновении собственно неврозов.

При психоневрозах влияние наследственности более заметно, а причинно-следственная связь выглядит менее ясной. Однако особый метод исследования, известный как психоанализ, позволяет установить, что симптомы этих расстройств (истерия, невроз навязчивых состояний и т. д.) являются психогенными и зависят от действия бессознательных (вытесненных) мыслительных комплексов (Vorstellungskomplexe). Тот же метод учит опознавать эти бессознательные комплексы и показывает, что в целом для них характерно сексуальное содержание. Они возникают вследствие половых потребностей неудовлетворенных людей и предлагают таким людям своего рода замещающее удовлетворение. Следовательно, мы должны рассматривать все факторы, нарушающие половую жизнь, подавляющие ее активность или искажающие ее цели, как патогенные в том числе при психоневрозах.

Ценность теоретического различения между токсическими и психогенными неврозами, конечно, ничуть не умаляется тем обстоятельством, что у большинства людей, страдающих нервными заболеваниями, наблюдаются нарушения, восходящие к обоим источникам.

Кто готов согласиться со мною в том, что этиология нервозности обусловливается прежде всего нарушениями половой жизни, тот наверняка захочет проследить за дальнейшим обсуждением, призванным поместить тему усугубления нервозности в более широкий контекст.

Вообще говоря, наша культура опирается на подавление влечений. Всякий индивидуум отказывается от некоей части своих владений, будь то чувство всемогущества, агрессивные или мстительные наклонности в характере или что-то еще. Так складывается общее имущество культуры, материальное и идеальное. Помимо жизненных потребностей, к этому отречению отдельных индивидуумов побуждают, вне сомнения, семейные чувства, произрастающие из эротизма. На определенной стадии развития культуры отречение приносило пользу. Более того, в каких-то проявлениях оно одобрялось религией: толика инстинктивного удовлетворения от каждого человека приносилась в жертву Божеству, а приобретаемая тем самым общественная собственность объявлялась «священной». Человек, который вследствие непреклонной телесной конституции не справлялся с таким подавлением влечения, становится «преступником», «outlaw»[17], изгонялся из общества, если только социальное положение или исключительные способности не позволяли ему навязывать себя остальным как великую фигуру и «героя».

Половое влечение – или, вернее, влечения, поскольку аналитическое исследование показывает, что половое влечение у человека состоит из многих отдельных составляющих или элементов, – развито, смею думать, среди людей сильнее, чем у большинства высших животных; оно, безусловно, более постоянно, ибо почти не зависит от периодичности, свойственной животным. Оно предоставляет в распоряжение культурной деятельности чрезвычайный запас сил – благодаря своей ярко выраженной способности смещать цель без существенного сокращения насыщенности. Эта способность менять первоначальную сексуальную цель на другую, из иной области, но психологически связанную с первой, называется способностью к сублимации. Наряду со смещаемостью, в которой заключена ценность для культуры, половое влечение также может обнаруживать упорную фиксацию, каковая делает его непригодным для использования и порой приводит к тому, что оно перерождается в так называемые аномалии. Первоначальная сила полового влечения различна, полагаю, у каждого человека; и, бесспорно, различаются его доли, подходящие для сублимации. Нам кажется, что именно врожденная конституция каждого индивидуума определяет, прежде всего, насколько велика та часть полового влечения, какую можно будет сублимировать и использовать. Вдобавок воздействие опыта и интеллектуальное влияние на психический аппарат ведут к дополнительной сублимации. Однако продлять этот процесс смещения целей до бесконечности, конечно же, невозможно, как и в случае с превращением теплоты в механическую энергию в наших машинах. Определенная степень прямого полового удовлетворения необходима, по-видимому, для большинства организмов, и недостаток влечения, варьируясь от человека к человеку, сопровождается явлениями, которые из-за их пагубного воздействия на функционирование организма и вследствие субъективного неудовольствия следует расценивать как болезнь.

К дальнейшим выводам мы приходим, принимая во внимание тот факт, что половое влечение у человека изначально вовсе не служит целям воспроизводства, а ставит своей целью получение определенного удовольствия[18]. Так оно проявляется в человеческом детстве, когда цель получения удовольствия обеспечивается не только гениталиями, но и другими частями тела (эрогенными зонами), а потому влечение пренебрегает всеми прочими объектами, кроме наиболее удобных. Мы называем эту стадию стадией аутоэротизма, и задача воспитания ребенка, на наш взгляд, состоит в том, чтобы ограничить эту стадию, поскольку задержка на ней сделает половое влечение непреодолимым и непригодным для иных целей. Далее развитие полового влечения идет от аутоэротизма к объектной любви и от автономии эрогенных зон к их подчинению половым органам, то есть встает на службу воспроизводству. При этом развитии часть сексуального возбуждения, обеспечиваемого собственным телом индивидуума, отвергается как неподходящая для репродуктивной функции и при благоприятных условиях сублимируется. Значит, силы, необходимые для культурной деятельности, во многом приобретаются за счет подавления так называемых извращенных сторон сексуального возбуждения.

Если иметь в виду эту эволюцию полового влечения, то можно различать три стадии культуры: на первой половое влечение проявляется свободно, независимо от целей воспроизводства; на второй подавляются все половые влечения за исключением того, что служит размножению; на третьей разрешается лишь законное размножение в качестве сексуальной цели. Эта третья стадия и отражается в нашей современной «культурной» половой морали.

Если принять вторую из перечисленных стадий за среднее значение, то придется указать, что некоторое число людей в силу своей конституции не соответствует ее требованиям. У многих индивидуумов развитие полового влечения, описанное выше, от аутоэротизма к объектной любви с целью соприкосновения гениталий, не осуществляется правильно и достаточно полно. В результате таких нарушений развития возникают два вида ущербных отклонений от нормальной сексуальности – от такой, что полезна для культуры, – и отношение между ними почти такое же, как между положительным и отрицательным.

Во-первых (не беря в расчет тех, чье половое влечение чрезмерно и непреодолимо), существуют различные разновидности извращений, при которых инфантильная фиксация на ранней сексуальной цели препятствует установлению главенства репродуктивной функции; во-вторых, имеются гомосексуалисты, или инверты (Invertierten), у которых – еще не совсем понятным образом – сексуальная цель отклоняется от привязанности к противоположному полу. Если вредное воздействие этих двух нарушений в развитии меньше, чем следовало бы ожидать, то такое положение дел нужно поставить в заслугу именно тому сложному способу, которым устроено половое влечение, который позволяет половой жизни человека достигать полезной окончательной формы, даже когда один или несколько элементов влечения не получили развития. Конституция людей, страдающих от инверсии (гомосексуалистов), действительно часто отличается тем, что их половое влечение обладает особой способностью к культурной сублимации.

Более явно выраженные формы извращений и гомосексуализма, особенно исключительные, и вправду делают тех, кто им подвержен, общественно бесполезными и несчастными, а посему надо признать, что культурные потребности даже второй стадии являются источником страданий для определенной части человечества. Судьба этих людей, отличающихся по своей конституции от остальных, различна и зависит от того, родились ли они с половым влечением, которое по общим меркам считается сильным или сравнительно слабым. В последнем случае – когда половое влечение ослаблено – извращенцам удается полностью подавить те склонности, которые ведут к противоречиям с моральными ценностями текущей стадии развития культуры. Но это идеальное условие, единственное, пожалуй, чего им удается достичь; ведь для подавления своего полового влечения они расходуют силы, которые иначе были бы употреблены на культурную деятельность. Эти люди словно заторможены внутренне и парализованы снаружи. То, что будет сказано ниже о воздержании, необходимом для мужчин и женщин на третьей стадии культуры, применимо и к ним.

Там, где половое влечение достаточно сильное, но извращенное, возможны два исхода. Первый (о чем мы не будем говорить дальше), состоит в том, что человек остается извращенцем и вынужден мириться с последствиями отклонения от норм культуры. Второй исход гораздо интереснее. Дело в том, что под влиянием воспитания и социальных требований обеспечивается подлинное вытеснение извращенных влечений, но это подавление на самом деле вовсе не является подавлением. Лучше всего такой исход можно описать как неудавшееся подавление. Заторможенные половые влечения больше не проявляются как таковые – и в том заключается успех, – но они находят выражение иными способами, столь же вредными для индивидуума и столь же бесполезными для общества, как и при удовлетворении подавленных влечений в неизмененной форме. Это фактически провал того процесса, который в длительном развитии более чем уравновешивает его успех. Замещающие явления, следствия подавления влечений, сводятся к тому, что мы называем нервозностью – или, точнее, психоневрозом[19]. Невротики – это люди, которые, сталкиваясь с сопротивлением организма, преуспевают под влиянием культурных требований лишь в мнимом подавлении влечений, в таком подавлении, которое все очевиднее становится безуспешным. Поэтому только чрезмерными усилиями и ценой внутреннего оскудения они способны продолжать сотрудничество с культурной деятельностью – или им приходится прерывать его и заболевать. Я назвал невроз «негативной» перверсией, потому что при неврозах перверсивные позывы после вытеснения проявляются из бессознательной части психики (неврозы выказывают те же склонности, пусть и в состоянии «вытеснения», что и положительные извращения).

Опыт учит, что для большинства людей существует предел, за которым телесная конституция перестает соответствовать требованиям культуры. Все, кто желает быть благороднее, чем позволяет эта конституция, становятся жертвами невроза; они сохранили бы здоровье, не гонясь за благом. Осознание того факта, что перверсии и неврозы находятся в отношении положительного к отрицательному, нередко достоверно подтверждается наблюдениями за членами одной семьи в одном поколении. Довольно часто брат является сексуальным извращенцем, а его сестра, которая, будучи женщиной, обладает более слабым половым влечением, оказывается невротиком, причем ее симптомы передают те же наклонности, что свойственны извращениям ее более сексуально активного брата. Соответственно, во многих семьях мужчины здоровы, но с общественной точки зрения аморальны в нежелательной степени, тогда как женщины возвышенны и сверхутонченны – но сильно невротичны.

Один из очевидных социальных пороков состоит в том, что нормы культуры требуют от всех без исключения одинакового поведения в половой жизни; такому предписанному поведению часть общества способна без труда следовать благодаря своей организации, но на других оно налагает бремя тяжелейших психологических жертв (впрочем, нередко это противоречие стирается непослушанием, отрицанием правил морали).

Эти соображения опираются прежде всего на условие, важное для второй из обозначенных выше стадий культуры: данное условие гласит, что всякая сексуальная активность того рода, каковой считается извращенным, строго возбраняется, а вот так называемый нормальный половой акт разрешается и одобряется. Даже когда проводится четкая разграничительная линия между половой свободой и соответствующими запретами, все равно ряд индивидуумов причисляется к извращенцам, а какое-то количество других людей – они прилагают усилия, чтобы не стать извращенцами, хотя по своей телесной и душевной конституции должны быть таковыми – доводится до нервного расстройства. Нетрудно предсказать результат дальнейшего ограничения половой свободы и устрожения условий культурности до уровня третьей стадии развития культуры, на котором воспрещается всякая половая жизнь вне законного брака. Число сильных натур, готовых открыто противостоять требованиям культуры, начнет стремительно возрастать – как и число тех более слабых натур, которые, столкнувшись с противоборством культурного влияния и потребностями собственной конституции, попытаются найти спасение в нервозности.

Попробуем дать ответ на три вопроса, который встают перед нами.

1) Какую задачу ставят перед индивидуумом условия третьей стадии развития культуры?

2) Может ли допустимое и одобряемое законом сексуальное удовлетворение восполнить отказ от всех прочих удовольствий?

3) Каково отношение между возможными пагубными последствиями такого отказа и его применением в области культуры?

Ответ на первый вопрос связан с проблемой, которая часто обсуждалась и которая не может быть исчерпывающе описана в этой статье, – речь о проблеме полового воздержания. Наша третья стадия культуры требует, чтобы люди обоих полов воздерживались от половой близости до вступления в брак и чтобы все, кто не заключает законный брак, воздерживались от близости до конца своих дней. Утверждение (вполне приемлемое для всех властей), будто половое воздержание не вредит человеку и его довольно просто блюсти, принимается и распространяется врачами среди широкой публики. Однако следует указать, что обуздание столь сильного позыва, как тот, что исходит от полового влечения, любыми иными средствами, кроме его удовлетворения, наверняка потребует от индивидуума всех сил. Его подчинение посредством сублимации, то есть за счет отвлечения полового влечения от сексуальной цели и перенаправления на более возвышенные культурные цели, достижимо для меньшинства, причем лишь временно, а менее всего к нему склоняются в пору пылкой и пышущей здоровьем юности. Большинство же превращается в невротиков – или так или иначе страдает. Опыт доказывает, что большинство людей, составляющих наше общество, по самой своей конституции не приспособлено к воздержанию. Те, кто все равно заболел бы при более мягких половых ограничениях, тем скорее и тяжелее заболевают в условиях нашей сегодняшней половой морали; ведь мы не ведаем лучшей защиты от угроз нормальной половой жизни, будь то со стороны ущербных врожденных склонностей или со стороны нарушений в развитии, чем само сексуальное удовлетворение. Чем явнее кто-то предрасположен к неврозам, тем менее он способен переносить воздержание; влечение, изъятое из нормального развития (как то описывалось выше), становится фактически неудержимым. Но и люди, которые сохранили бы душевное и физическое здоровье в условиях второй стадии культуры, ныне все чаще оказываются подверженными нервозности. Психологическая ценность сексуального удовлетворения возрастает по мере отказа от него; «запруженное»[20] либидо обретает возможность выявлять те или иные слабые места, почти всегда находимые в области половой жизни, прорывается наружу и получает замещающее удовлетворение невротического свойства в виде патологических симптомов. Всякий, кто сумеет разгадать причины нервных заболеваний, быстро убедится, что рост числа таких болезней в нашем обществе обусловлен устрожением сексуальных ограничений.

Тем самым мы приблизились к вопросу о том, может ли половой акт в законном браке целиком восполнить воздержание от близости до брака. Материалов в пользу отрицательного ответа на этот вопрос столько, что здесь придется дать кратчайшее их изложение. Прежде всего следует иметь в виду, что наша «культурная» половая мораль ограничивает половые отношения даже в браке, навязывая супружеским парам необходимость довольствоваться немногочисленными, как правило, деторождениями. Вследствие этого удовлетворяющие супругов половые отношения в браке наблюдаются лишь на протяжении нескольких лет, из которых, разумеется, нужно вычесть промежутки воздержания, продиктованные заботой о здоровье женщины. Затем, по истечении трех, четырех или пяти лет, брак разрушается – как способ полноценного удовлетворения сексуальных потребностей. Ведь все изобретенные до сих пор приспособления для предотвращения зачатия мешают сексуальному наслаждению, затрагивают тончайшую чувствительность обоих супругов и могут даже обернуться болезнями. Страх перед последствиями половой близости поначалу ослабляет физическую тягу супружеской пары друг к другу, а далее обычно пропадает и близость духовная, которой, как считается, суждено становиться преемницей первоначальной страсти. Духовное разочарование и телесное отчуждение – удел большинства браков – возвращают обоих супругов в то состояние, в каком они пребывали до брака, вот только теперь они обеднели, расставшись с иллюзиями, и потому им предстоит снова прибегнуть к силе духа для обуздания и перенаправления своего полового влечения. Нет нужды уточнять, насколько успешно мужчины, достигшие зрелого возраста, справляются с этой задачей. Опыт показывает, что очень часто они обладают немалой сексуальной свободой, каковая им предоставляется – пусть неохотно и под покровом молчания – даже в рамках самого строгого кодекса полового поведения. «Двойная» половая мораль, принятая для мужчин в нашем обществе, есть наглядное признание того факта, что общество не верит в возможность исполнения и соблюдения предписаний, им самим установленных. Правда, опыт также показывает, что женщины, будучи действительными проводниками сексуальных интересов человечества, лишь в малой степени наделены даром сублимировать свои влечения (они способны отыскать замещение сексуальному объекту в виде младенца у груди, однако подросший ребенок их уже не привлекает), – так вот, опыт показывает, что женщины, пережившие разочарование в браке, склонны страдать тяжкими неврозами, навсегда омрачающими их жизнь. В наши дни замужество давно перестало служить панацеей от женской нервозности, и если мы, врачи, по-прежнему советуем замужество, то все же сознаем, что девушке надлежит быть здоровой душевно и физически, чтобы вытерпеть брак; мы настоятельно советуем пациентам мужского пола не жениться на тех особах, которые испытывали нервное расстройство до брака. Исцеление от нервозности через брак чревато супружеской неверностью. Чем строже женщина воспитывалась, чем покорнее она подчинялась требованиям культуры, тем больше она боится такого выхода, а потому, в конфликте между своими желаниями и чувством долга, снова ищет убежище в неврозе. Ничто не защищает ее добродетель надежнее, чем болезнь. В итоге супружество, которое внушается культурному человеку в юности как мера ослабления полового влечения, не соответствует даже повседневным требованиям такого человека, и не может быть и речи о том, чтобы оно могло восполнить воздержание, которое ему предшествует.

Но даже если признать тот вред, каковой несет в себе культурная половая мораль, в ответ на наш третий вопрос можно возразить, что культурная польза от столь обширных ограничений сексуальности более чем уравновешивает, быть может, эти страдания: они в конце концов в своей тяжкой форме затрагивают лишь меньшинство. Не стану скрывать, что сам я не в состоянии правильно сопоставить здесь выгоды и потери, но, как мне кажется, у меня найдется гораздо больше соображений в подтверждение урона, а не выигрыша. Если же вновь вернуться к вопросу о воздержании, буду настаивать на том, что оно наносит и другой вред, помимо неврозов, и что значение неврозов пока не оценено в полной мере.

Вообще задержка полового развития и сексуальной активности, предмет устремлений наших образования и культуры, сама по себе, конечно, не вредна. Она есть насущная необходимость, если принять во внимание поздний возраст, в котором молодые люди образованного сословия достигают самостоятельности и становятся способными зарабатывать на жизнь. (Между прочим, тут проявляется тесная взаимосвязь между всеми нашими культурными учреждениями, и поневоле вспоминаешь, сколь трудно изменить что-либо одно без оглядки на целое.) Но воздержание, которое затягивается надолго после порога в двадцать лет, уже начинает вызывать сомнения в своей полезности – и влечет за собой иные нарушения, даже если оно не приводит к неврозу. Да, считается, будто схватка с таким могучим инстинктом и накопление необходимых для этой борьбы этических и эстетических сил «закаляют» характер; что ж, это справедливо для некоторых натур с особо благоприятной душевной организацией. Следует также признать, что различие индивидуальностей, столь заметное в наши дни, становится возможным лишь при наличии половых ограничений. Но в подавляющем большинстве случаев борьба с сексуальностью поглощает энергию личности, причем как раз в ту пору, когда молодой человек нуждается во всех доступных силах, чтобы отвоевать себе положение и место в обществе. Соотношение возможной сублимации и необходимой сексуальной активности различается, естественно, от человека к человеку и даже от одного призвания к другому. Трудно вообразить воздержанного художника, однако воздержанный молодой ученый отнюдь не является редкостью. Этот последний может посредством воздержания высвобождать силы для занятий наукой, тогда как первый считает, полагаю, что его художественные достижения изрядно вдохновляются сексуальным опытом. В целом у меня не сложилось впечатления, будто сексуальное воздержание способствует увеличению числа деятельных и самостоятельных людей действия или оригинальных мыслителей, отважных борцов за свободу и реформаторов. Гораздо чаще оно оборачивается появлением благовоспитанных слабаков, которые со временем как бы растворяются в многолюдной массе тех, кто склонен неохотно следовать указаниям сильных личностей.

Тот факт, что половое влечение обыкновенно ведет себя своевольно и непреклонно, подтверждается и плодами усилий по соблюдению воздержания. Культурное воспитание лишь старается подавить влечение временно – до брака, с тем чтобы впоследствии дать ему полную свободу действий (и использовать на благо общества). Но крайние меры в этом случае более успешны, чем попытки ослабить влечение; посему подавление нередко заходит слишком далеко и приносит нежелательные результаты: когда влечение высвобождается, то выясняется, что оно необратимо нарушено. Поэтому полное воздержание в юности зачастую не лучшая подготовка к браку для молодого человека. Женщины это чувствуют и предпочитают видеть среди женихов тех, кто уже доказал свою мужественность с другими женщинами. А вредные последствия строгого воздержания от половой близости до замужества для женской природы особенно очевидны. Ясно, что воспитание вовсе не склонно недооценивать задачу подавления чувственности девушки до замужества, иначе откуда бы в нем взялись все эти самые решительные меры. Половые отношения возбраняются, соблюдению целомудрия придается немалое значение, а еще женщин стараются оградить от искушений по мере взросления, удерживая в неведении обо всех подробностях того положения, которое ей отводится в жизни, и не допуская никаких любовных порывов, не ведущих к браку. В результате, когда родители девушки внезапно позволяют ей влюбиться, она оказывается несостоятельной для этого психологического достижения и вступает в брак, нисколько не уверенная в своих чувствах. Вследствие этого искусственного замедления любовной функции она не может предложить ничего, кроме разочарований, тому мужчине, который копил для нее все свои желания. В своих душевных метаниях она все еще привязана к своим родителям, чей авторитет привел к подавлению ее сексуальности, а в своем физическом поведении она показывает себя холодной, лишая мужчину сколько-нибудь полного сексуального удовольствия. Не могу сказать, существуют ли анестетичные женщины вне культурного воспитания (на мой взгляд, это вполне возможно), однако я склонен думать, что наше воспитание действительно порождает такой женский тип, и те женщины, которые зачинают без удовольствия, почти не выказывают впоследствии желания вновь переносить муки деторождения. Выходит, что подготовка к браку расстраивает цели самого брачного союза. Когда впоследствии задержка в развитии преодолевается и у жены пробуждается способность любить в расцвете ее женственности, отношения с мужем уже давно испорчены, а в награду за предыдущую покорность ей остается выбор между неудовлетворенным желанием, неверностью или неврозом.

Сексуальное поведение человека часто задает образец для всех других его откликов на жизнь. Если мужчина настойчиво добивается внимания объекта своей любви, мы не сомневаемся в том, что он столь же упорно будет стремиться к достижению иных целей; но если он по каким-либо причинам воздерживается от удовлетворения своего могучего полового влечения, то и в других областях жизни, скорее всего, станет вести себя примирительно и покорно. Особое применение того утверждения, будто сексуальная жизнь закладывает образец для осуществления иных функций организма, не составит труда выявить применительно к женскому полу в целом. Воспитание запрещает женщинам проявлять интеллектуальный интерес к половым вопросам, однако они, тем не менее, испытывают крайнее любопытство; еще воспитание их пугает, осуждая такое любопытство как неженственное, как признак греховности. Тем самым женщин как бы отгоняют от всякого размышления, и знание теряет для них свою ценность. Запрет на мышление распространяется за пределы полового влечения – отчасти из-за неизбежной взаимосвязи с другими вопросами, а отчасти автоматически, подобно запрету мужчинам мыслить о религии или запрету верноподданным подвергать осмыслению свою лояльность. Не думаю, что женское «физиологическое слабоумие» («physiologischen Schwachsinn») нужно объяснять биологическим противопоставлением интеллектуального труда и сексуальной активности, как утверждал Мебиус в работе, которая вызвала широкое обсуждение[21]. По моему мнению, несомненную интеллектуальную неполноценность многих женщин можно, скорее, объяснить торможением мышления из-за подавления сексуальности. Вообще при рассмотрении воздержания недостаточно строго проводится различие между двумя его формами, а именно, между воздержанием от какой бы то ни было сексуальной активности и воздержанием от половых отношений с противоположным полом. Многие люди, похваляясь успехами в воздержании, смогли превозмочь свою природу только с помощью мастурбации и тому подобных удовольствий, связанных с аутоэротической сексуальной активностью в раннем детстве. Но по причине этой связи такие замещающие способы сексуального удовлетворения вовсе не безвредны; они предрасполагают к многочисленным неврозам и психозам, обусловленным обратным развитием половой жизни и возвращением к ее инфантильным формам. Более того, мастурбация далека от идеальных условий культурной половой морали; следовательно, она подталкивает молодых людей к тем самым конфликтам с идеалами воспитания, каковых надеялись избежать при посредстве воздержания. Еще она портит характер из-за потакания человека своим слабостям, причем во многих отношениях: во-первых, она учит достигать важных целей без труда, легкими путями, а не через последовательное приложение сил (следует тому принципу, что сексуальность задает модель поведения); во-вторых, в фантазиях, сопровождающих удовлетворение, сексуальный объект возвышается до такой степени совершенства, которую нелегко отыскать в подлинной жизни. Один остроумный автор (Карл Краус[22] из венского журнала «Факел») как-то выразил эту истину наоборот, цинично заметив: «Совокупление – не более чем неудовлетворительная замена мастурбации».

Суровость требований культуры и трудность задачи воздержания вместе ведут к тому, что стремление избегать соприкосновения гениталий у людей противоположных полов сделалось средоточием воздержания и благоприятным условием для прочих разновидностей сексуальной активности (каковые, можно сказать, тождественны частичному послушанию). Раз нормальные половые отношения столь безжалостно преследуются моралью – а также отвергаются гигиеной из-за опасности заражения какой-нибудь болезнью, – то так называемые извращенные формы половой близости между двумя полами, когда другие части тела перенимают функции половых органов, приобрели, несомненно, некую общественную значимость. Однако эти действия нельзя считать столь же безобидными, как и сходное с ними обогащение любовных отношений: они неприемлемы с этической точки зрения, ибо превращают любовные отношения между двумя людьми из серьезного факта в удобную игру, избавленную от риска и от духовной сопричастности. Еще одним следствием усугубления затруднений для нормальной половой жизни оказывается распространение гомосексуального удовлетворения; ко всем тем, кто гомосексуален от природы или стал таковым в детстве, нужно причислить немалое число тех людей, у кого уже в зрелом возрасте «запруживание» главного потока либидо обернулось перетоком влечения в гомосексуализм.

Все эти неизбежные и непреднамеренные следствия воздержания сходятся в общем результате полного разрушения подготовки к браку – к брачному союзу, каковой культурная половая мораль объявляет единственным наследником сексуальных побуждений. Каждый мужчина, чье либидо из-за мастурбации или извращенной половой жизни усвоило те условности удовлетворения, которые нельзя счесть нормальными, в браке выказывает пониженную потенцию. Женщины, сумевшие с помощью подобных мер сохранить девственность до брака, оказываются анестетичными и невосприимчивыми к нормальному половому акту в браке. Брак, который изначально опирается на ослабленную способность любить с обеих сторон, будет, разумеется, поддаваться распаду еще быстрее. Из-за слабой потенции мужчины женщина не получает удовлетворения и остается анестетичной даже в тех случаях, когда склонность к холодности, проистекающая из воспитания, вполне может быть преодолена ярким сексуальным опытом. Подобная супружеская пара вдобавок сталкивается с немалыми трудностями в предотвращении деторождения, так как сниженная потенция мужчины не позволяет широко применять противозачаточные средства. В этих условиях от половой близости как источника всех затруднений вскоре и вовсе отказываются, а вместе с нею отвергают и самые основы супружеской жизни.

Полагаю, что любой хорошо осведомленный человек подтвердит: я нисколько не преувеличиваю, я описываю истинное положение дел, одинаково скверные проявления которого наблюдаются вокруг снова и снова. Непосвященные едва ли поверят, сколь редко встречается нормальная потенция у мужа и сколь часто жена анестетична, если брать в расчет супружеские пары, живущие под господством нашей культурной половой морали; какова та степень самоотречения, зачастую с обеих сторон, какой требует на самом деле брак, и сколь узки рамки супружеской жизни – этого столь ревностно желаемого счастья. Я уже объяснял, что при таких обстоятельствах самым очевидным исходом является нервозность, однако нужно уточнить, каково влияние подобного брака на немногочисленных его отпрысков или на единственного ребенка, рожденного в супружестве. На первый взгляд кажется, что здесь налицо передача нервозности по наследству, но более пристальное рассмотрение показывает, что на самом деле речь идет о воздействии сильных инфантильных впечатлений. Жена-невротик, неудовлетворенная мужем, как мать чрезмерно нежна и чрезмерно беспокоится по отношению к своему ребенку, на которого она переносит собственную потребность в любви; именно она пробуждает ребенка к половой зрелости. Плохие отношения между родителями, кроме того, отравляют эмоциональную жизнь ребенка и заставляют его остро ощущать любовь и ненависть уже в очень раннем возрасте. Строгое воспитание, которое не терпит никакой активности, присущей столь рано возбужденной половой жизни, поддерживает подавление влечения, и этот конфликт детского возраста содержит в себе все необходимое для того, чтобы вызвать пожизненную нервозность.

Возвращаюсь теперь к более раннему утверждению: при изучении неврозов их полное значение, как правило, не принимается во внимание. Я не имею в виду недооценку этого болезненного состояния, легкомысленное пренебрежение со стороны родственников или хвастливые уверения врачей, будто несколько недель лечения холодной водой или несколько месяцев отдыха непременно приведут к выздоровлению. Это совершенно невежественные мнения – по большей части, не более чем речи, призванные краткосрочно утешить страждущих. Общеизвестно, что хронический невроз, даже не полностью лишая больного способности к существованию, обнажает в его жизни серьезный изъян – быть может, того же порядка, что туберкулез или сердечная недостаточность. Пожалуй, все было бы проще, исключай невротическая хворь из общественной деятельности лишь часть индивидуумов, заметно более слабых, и позволяй она всем остальным продолжать жить – по цене чисто субъективных, чисто личных неприятностей. Но я смею настаивать на том, что неврозы, каков бы ни был их размах и где бы они ни возникали, всегда препятствуют устремлениям культуры и тем самым фактически выполняют работу подавленных психических сил, враждебных культуре. Общество, расплачиваясь за послушание далеко идущим предписаниям распространением нервозности, не может притворяться, будто получило какую-то выгоду за счет малых жертв; оно вообще не может притязать на выгоду. Возьмем, например, повсеместный случай: женщина не любит своего мужа, потому что, вследствие условий, при которых она вступала в брак, у нее нет причин его любить; зато она хочет его любить, ибо к тому побуждают идеальные представления о браке, на которых она воспитывалась. Думаю, она станет подавлять всякое побуждение, обнажающее истину и противоречащее ее стремлению воплотить указанный идеал, приложит особые усилия к тому, чтобы казаться любящей, ласковой и внимательной женой. Итогом такого самоподавления станет невротическое заболевание, причем невроз за короткий срок отомстит нелюбимому мужу и причинит ему столько же неудовлетворенности и беспокойства, сколько проявилось бы вследствие признания истинного положения дел. Этот пример вполне типичен для оценки неврозов. Подобная же неудача в восполнении утраченного наблюдается и при подавлении тех враждебных культуре позывов, которые нельзя счесть непосредственно сексуальными. Если, к примеру, человек сделался чересчур добрым в результате насильственного подавления своей конституциональной склонности к грубости и жестокости, то зачастую он теряет при этом столько энергии, что не может выполнять задачи, к которым подталкивают восполняющие позывы, а потому приносит обществу меньше пользы, чем принес бы без подавления.

Добавим, что ограничение сексуальной активности в обществе обычно сопровождается усилением страхов по поводу жизни и смерти, мешающих индивидууму получать удовольствие; эти страхи ослабляют его готовность принять смерть ради достижения какой-либо цели. Как следствие, снижается склонность к деторождению, а потому данное общество или народ лишается своей толики будущего. Ввиду этого мы вполне можем поставить вопрос, заслуживает ли наша «культурная» половая мораль тех жертв, которые подразумевает, особенно если учесть, что мы до сих пор порабощены гедонизмом и неизменно включаем в число целей нашего культурного развития определенную степень индивидуального счастья. Конечно, не врачу выдвигать предложения по реформированию общества; но, на мой взгляд, я поддержал бы безотлагательность таких предложений, расширив данное фон Эренфельсом описание пагубных последствий нашей «культурной» половой морали и указав на важное значение этой морали для распространения современной нервозности.

О противоположном значении первослов[23]

(1910)

В своем «Толковании сновидений» я отметил, сам не понимая его значения, один из выводов моего аналитического исследования. Повторю его здесь в качестве предисловия к данному обзору:

«Чрезвычайно интересно отношение сновидения к категориям противоположности и противоречия. Ими просто-напросто пренебрегают, как будто слова “нет” для сновидения не существует. Противоположности с особым пристрастием собираются в единое целое или изображаются в чем-то одном. Сновидение позволяет себе даже изображать любой элемент в виде его противоположности, а потому ни про один элемент, способный иметь свою противоположность, вначале неизвестно, какое качество он имеет в мыслях сновидения – положительное или отрицательное»[24].

Древние толкователи сновидений очень широко, по всей видимости, прибегали к представлению о том, что всякое нечто во сне может означать свою противоположность. Эта возможность иногда признается и современными исследователями сновидений, если они вообще готовы согласиться с тем, что сны содержательны и могут быть истолкованы[25]. Не думаю, что меня опровергнут, если я скажу, что все мои последователи в изучении сновидений с научной точки зрения нашли подтверждение приведенному выше утверждению.

Мне не удавалось понять своеобразную склонность работы сновидения к пренебрежению отрицанием и к использованию одних и те же изобразительных средств для выражения противоположностей, пока я случайно не наткнулся на статью филолога Карла Абеля[26], изданную в 1884 году отдельной брошюрой и включенную в следующем году в «Филологические изыскания» автора. Тема кажется любопытной в достаточной степени, чтобы оправдать мое желание процитировать важнейшие отрывки из этой статьи Абеля (мы опустим большинство примеров). Из них можно почерпнуть поразительные подробности: оказывается, работа сновидения, описанная мною, тождественна некоей особенности среди древнейших известных нам языков.

Отметив древность египетского языка, который должен был сложиться и развиться задолго до появления первых иероглифических текстов, Абель продолжает:

«В египетском языке, этом единственном свидетельстве первобытного мира, имеется довольно много слов с двумя значениями, одно из которых прямо противоположно другому. Предположим, если можно вообразить столь очевидную бессмыслицу, что по-немецки слово “сильный” означает и “сильный” и “слабый”; что в Берлине существительное “свет” используется как для обозначения “света”, так и для обозначения “тьмы”; что один житель Мюнхена называет пиво “пивом”, а другой употребляет то же слово, говоря о воде. Вот к чему сводится удивительный обычай, которому древние египтяне исправно следовали в своем языке. Как можно обвинять кого-то в том, что он недоверчиво качает головой, услышав такое?..»

(Далее): «Ввиду этих и множества других подобных случаев употребления слов с противоположным значением не подлежит сомнению, что хотя бы в одном языке имелось большое количество слов, обозначавших одновременно нечто и его противоположность. Как это ни удивительно, мы столкнулись с фактом и вынуждены с ним считаться».

Затем автор отвергает объяснение этого обстоятельства, исходящее из мнения, будто два слова по случайному совпадению сходны по звучанию, а также не менее твердо и решительно опровергает желание соотнести эту картину с «низшей стадией» умственного развития Египта:

«Нелепо приписывать Египту стремление сохранять приверженность бессмыслице. Наоборот, это была колыбель развития человеческого разума… Там сложилась четкая и достойная мораль, там были изложены едва ли не целиком десять заповедей, причем еще в те времена, когда народы, руками которых ныне крепится и поддерживается культура, имели обыкновение приносить человеческие жертвы кровожадным идолам. Народ, зажегший факел справедливости и культуры в столь темную эпоху, вряд ли мог быть настолько глупым в своей повседневной речи и в способе мышления… Люди, способные изготавливать стекло, поднимать и перемещать с помощью разных приспособлений огромные камни, уж всяко должны были, по крайней мере, обладать достаточной рассудительностью для того, чтобы не рассматривать что угодно как одновременно самое себя и свою противоположность. Как же примирить сказанное с тем фактом, что египтяне пользовались странным в своей противоречивости языком?.. Что они применяли одно и то же звуковое выражение для враждебных друг другу мыслей и сочетали в неразрывном единстве то, что состояло в сильнейшей противоположности друг другу?»

Прежде чем предпринимать какие-либо попытки объяснения, необходимо упомянуть вот какую стадию развития и непонятного поведения египетского языка. «Из всех странностей египетского словаря наиболее, возможно, необычной его особенностью является то обстоятельство, что, помимо слов, сочетающих противоположные значения, в нем имеются иные составные слова, в которых два слога противоположного значения объединяются, составляя сложное слово со значением какой-либо одной из двух частей. Так, в этом необычном языке есть не только слова, способные обозначать одновременно “силу” и “слабость”, “повеление” и “повиновение”, но и слова вроде “старый-молодой”, “далеко-близко”, “связать-разорвать”, “снаружи-внутри” и пр. …которые, несмотря на соединение крайностей, означают, скажем, “молодой”, “близкий”, “связывать” и “внутри” соответственно. В этих составных словах противоположные понятия намеренно объединяются не ради какого-то третьего значения, как порой случается в китайском языке, но ради того, чтобы использовать составное слово для выражения значения одной из его противоречащих друг другу частей – той, что и сама по себе имеет такое же значение…»

Однако разгадать загадку проще, чем кажется. Наши понятия обязаны своим существованием сравнениям. «Будь всегда светло, мы не смогли бы отличить свет от тьмы, и, следовательно, у нас не появилось бы ни понятия о свете, ни слова для его обозначения… <…> Ясно, что все в этом мире относительно и имеет самостоятельное существование лишь постольку, поскольку отличается от прочего. <…> Раз всякое понятие в этом отношении есть близнец своей противоположности, то помышление о нем и все попытки передать его другим людям, которые пытались это понятие постичь, попросту не могло осуществляться иначе, кроме как через сопоставление с его противоположностью» (там же). «Раз понятие силы могло появиться лишь в противопоставлении слабости, то слово со значением “сильный” заключало в себе одновременно воспоминание о “слабом” как о том явлении, посредством которого оно впервые возникло. На самом деле это слово обозначало не “силу” и не “слабость”, а отношение и различие между ними, создавшее обоих в равной степени». «Вообще человек не способен был усвоить древнейшие и простейшие понятия без противоречий и противоположностей; лишь постепенно он научился разделять две стороны противоположности и мыслить одну без сознательного сравнения с другой» (там же).

Поскольку язык служит не только для выражения собственных мыслей, но и, что важнее, для передачи оных другим, может возникнуть вопрос, каким образом «первобытный египтянин» давал своему соседу понять, «какую именно часть понятия-близнеца он имел в виду в каждом конкретном случае». В письменном языке это делалось с помощью так называемых «детерминативов»[27], которые ставились после буквенных знаков и придавали тем значение, но сами к произнесению не предназначались. «Если египетское слово “кен” означает “сильный ”, то за буквенными знаками следует изображение стоящего вооруженного воина; если то же слово должно обозначать «слабого», за его буквами следует изображение сидящей на корточках безвольной фигуры. Большинство других слов с двумя значениями также сопровождались пояснительными рисунками» (там же). Абель полагает, что в речи желаемый смысл произносимого слова указывался жестом.

Согласно Абелю, именно в «древнейших корнях» обнаруживаются противоположные двойные значения слов. В последующем развитии языка эта двусмысленность исчезла, и можно – во всяком случае, в древнеегипетском языке – проследить все промежуточные стадии, вплоть до однозначности современных словарей. «Слово, изначально имевшее два значения, в более позднем языке разделяется на два слова с общим значением, а сам процесс обеспечивает для каждого из двух противоположных значений определенную фонетическую “редукцию” (изменение) исходного корня. Так, в иероглифах слово “кен” – “сильный-слабый”, уже делится на “кен” – “сильный” и “кан” – “слабый”. Иначе говоря, понятия, к которым приходили исключительно через антитезис, со временем сделались достаточно привычными для человеческого ума, что привело к появлению самостоятельных слов для каждой из двух частей былого единства; так сложилось отдельное фонетическое представление каждой части» (там же).

Наличие существования противоречивых первозначений, легко устанавливаемое для египетского языка, доказывается, по мнению Абеля, также для семитских и индоевропейских языков[28]. «Насколько можно судить о других языковых группах, еще предстоит выяснить, насколько характерна эта картина для них: ведь хотя антитеза должна была исходно присутствовать в мышлении всякого народа, она не обязательно опознавалась или сохранялась повсеместно в значениях слов» (там же).

Далее Абель обращает внимание на тот факт, что философ Бэйн[29], явно не подозревавший о таком развитии языка, выводил необходимость двойного значения слов из чистой теории на логических основаниях. Он ссылается на следующие замечание: «The essential relativity of all knowledge, thought or consciousness cannot but show itself in language. If everything that we can know is viewed as a transition from something ehe, every experience must have two sides; and either every name must have a double meaning, or eise for every meaning there must be two names» («Сущностная относительность всякого знания, мысли или сознания не может не проявляться в языке. Если все, что доступно познанию, рассматривать как переход от чего-то еще, любой опыт должен иметь две стороны; либо каждое имя должно иметь двойное значение, либо для каждого значения должно быть два имени». – Ред.)[30].

Из «Приложения примеров египетских, индогерманских и арабских противоположных значений» я выбираю несколько тех, которые способны, по-моему, удивить даже людей, не слишком-то сведущих в филологии. На латыни altus означает «высокий» и «глубокий»; sacer – «священный» и «проклятый»; соответственно здесь мы имеем полную противоположность по смыслу без какого-либо изменения звучания слова. Фонетическое изменение для различения противоположностей доказывается такими примерами, как clamare («плакать») – clam («тихо», «тайно»); siccus («сухой») – succus («сок»). По-немецки Boden («мансарда» или «земля») по-прежнему означает как самое высокое, так и самое низкое место в доме. Нашему слову bös («плохой») соответствует слово bass («хороший»); от древнесаксонского bat («хороший») произошло английское bad («плохой»), а английское выражение to lock («запирать») родственно немецкому Lücke («дыра», «яма»). Можно еще сравнить немецкое kleben («прилипать») и английское to cleave («расщеплять»), немецкие слова stumm («немой») и Stimme («голос»), и т. д. Пожалуй, даже многократно осмеянный вывод lucus a non lucendo приобретает некоторый смысл[31].

В своей статье «Происхождение языка» Абель (1885) приводит сведения, обнажающие иные трудности древнего словоупотребления и мышления. Даже сегодня англичанин, чтобы выразить понятие ohne («без»), произносит without (mitohne, «с-без» по-немецки), и то же самое делает восточный пруссак. Само слово with («с»), которое ныне соответствует немецкому mit, первоначально означало «без» и «с», о чем можно судить по словам withdraw («извлекать») и withhold («удерживать»). То же преобразование заметно в немецких словах wider («против») и wieder («вместе с»).

В сопоставлении с работой сновидения бросается в глаза еще одна примечательная особенность древнеегипетского языка, имеющая важное значение. «В египетском языке слова могут – по-видимому, из этого следует исходить – менять свое звучание наряду со смыслом. Предположим, что немецкое слово gut (“хороший”) на самом деле египетское; тогда оно может означать и “плохой”, и “хороший”, а произноситься как tug и как gut. Многочисленные примеры такого оборачивания звуков, слишком обильные для того, чтобы объяснять их случайностью, встречаются также в арийских[32] и семитских языках. Ограничиваясь в первую очередь германскими языками, отметим следующие слова: Topf – англ. pot («горшок»); англ. boat – tub («лодка – чан»); англ. wait – täuwen («медлить»); англ. hurry – Ruhe («спешить»); англ. care – reck («заботиться»); Balken – Klobe («бревно»). Если обратиться к другим индогерманским языкам, количество соответствующих случаев возрастет: лат. capere – packen («брать»); лат. ren – Niere («почка»); англ. the leaf (Blatt) – лат. folium («лист»); рус. dum-a («думать»), греч. thymos – санскр. mêdh, mûdha («ум»), Mut [ «храбрость»); rauchen – рус. kur-ít («курить»); kreischen – англ. to shriek («вопить») и т. д.».

Абель пытается объяснить это оборачивание звуков как удвоение или редупликацию корня. Признаюсь, что здесь уже трудно уследить за ходом мысли филолога. Но вспоминается в этой связи, что дети любят играть в переиначивание слов, а работа сновидения часто использует переиначивание сновидческого материала для различных целей. (Меняется порядок уже не звуков, а образов.) Следовательно, кажется более обоснованным выводить оборачивание звуков из некоего более глубинного явления[33].

Опираясь на сходство между упомянутой в начале моей статьи особенностью работы сновидения и примерами из изучения древнейших языков, можно отыскать подтверждение сложившемуся у нас взгляду на регрессивный, архаический характер выражения мысли во сне. Мы, психиатры, не можем отделаться от подозрения, что лучше понимали бы и переводили язык сновидений, если бы знали больше о развитии языка[34].

Письмо д-ру Фридриху С. Краусу об «Антропофитии»[35]

(1910)

Мой дорогой доктор Краус[36],

Вы спрашивали, какова, по моему мнению, научная ценность у сборников эротических анекдотов, острот, забавных историй и тому подобного. Нисколько не сомневаюсь в том, что Вы и сами без труда подберете обоснования для публикации таких сборников, но Вам просто хотелось, чтобы я как психолог подтвердил пользу и необходимость такого материала.

Позволю себе особо выделить следующие два соображения. Когда все сказано и сделано, то эротические остроты и комические истории, которые Вы собрали и опубликовали в «Антропофитии», стали воспроизводиться и распространяться только потому, что они доставили удовольствие как рассказчикам, так и слушателям. Нетрудно догадаться, какие элементы полового влечения (столь многочастного по своей природе) удовлетворяются таким образом. Эти истории непосредственно показывают нам, какие составные половые влечения сохраняются в данной группе людей как наиболее пригодные для получения удовольствия; то есть они дают самое точное подтверждение выводам, полученным при психоаналитическом обследовании невротиков. Позвольте указать на наиболее важный пример такого рода. Психоанализ делает утверждение, что анальная область – в норме, а не только у извращенных индивидуумов – является местом эрогенной чувствительности и что в некоторых отношениях она ведет себя точно так же, как половой орган. Врачи и психологи, которые впервые услышали о существовании анального эротизма и обусловленного им анального характера, были крайне возмущены. Здесь «Антропофития» приходит на помощь психоанализу, показывая, что люди повсеместно и с удовольствием выделяют эту часть тела, оценивают ее действия и даже результаты ее функционирования. Будь иначе, все эти анекдоты вызывали бы отвращение у слушателей – или же вся совокупность слушателей должна была бы оказаться «извращенной» в том смысле, в каком это слово употребляется в работах, посвященных морализаторской psychopathia sexualis[37]. При желании легко привести и другие примеры того, как материал, собранный авторами «Антропофитии», внес вклад в изучение психологии сексуальности. Его ценность может даже возрасти, если принять во внимание то обстоятельство (само по себе – никак не преимущество), что собиратели материала ничего не знали о теоретических открытиях психоанализа и накапливали истории без учета каких-либо руководящих принципов.

Другое соображение подкрепляется самим характером эротических острот в узком смысле определения, а также острот как таковых. В своем исследовании остроумия я показал, что выявление содержаний, обыкновенно вытесняемых в бессознательное, может при таких-то условиях стать источником удовольствия, то есть что его можно считать одной из техник остроумия. В психоанализе сегодня мы описываем сочетание идей и связанных с ними аффектов как «комплексы»; мы готовы утверждать, что многие из наиболее расхожих шуток суть «комплексные шутки» и что своим бодрящим и веселящим действием они обязаны остроумному раскрытию того, что, как правило, относится к вытесненным комплексам. Начни я сейчас приводить примеры в доказательство своего утверждения, это завело бы меня слишком далеко, так что прошу принять за данность, что результат изучения фактов таков: шутки, как эротические, так и любые другие, имеющие обращение в народе, служат прекрасным вспомогательным средством для изучения бессознательного человеческого разума – подобно сновидениям, мифам и легендам, в исследование которых психоанализ уже активно вовлечен.

Посему мы вправе надеяться, что психологическая ценность фольклора будет становиться все более и более очевидной и что отношения между этой отраслью науки и психоанализом вскоре станут куда более тесными.

Остаюсь, дорогой доктор Краус, искренне Вашим

Зигмунд Фрейд

«Велика Диана Эфесская»[38], [39]

(1911)

Древнегреческий город Эфес в Малой Азии, за изучение развалин которого, между прочим, надо поблагодарить нашу австрийскую археологию[40], особенно прославился в античности великолепным храмом в честь богини Артемиды (Дианы). Ионийские захватчики – возможно, в восьмом столетии до нашей эры – захватили город, издавна населенный людьми азиатской расы, и столкнулись с культом древней богини-матери, возможно, носившей имя Упис; они отождествили ее с Артемидой, божеством их родной земли. Свидетельства раскопок показывают, что на протяжении столетий на одном и том же месте в городе было построено несколько храмов в честь богини. Четвертый из этих храмов был уничтожен пожаром, который устроил безумец Герострат в 356 году до н. э., в ночь, когда родился Александр Македонский. Этот перестроенный храм был более величественным, нежели все предыдущие; в нем служили многочисленные жрецы, туда стекались маги[41] и паломники, а в храмовых лавках торговали амулетами, памятными дарами и подношениями. Вообще как торговую столицу Эфес можно сравнить с нынешним Лурдом[42].

Приблизительно в 54 году нашей эры апостол Павел провел в Эфесе несколько лет. Он проповедовал, творил чудеса и нашел множество последователей среди горожан. Иудеи его преследовали и обвиняли, так что он отделился от них и основал независимую христианскую общину. Вследствие распространения вероучения пришло в упадок ремесло золотых дел мастеров, которые изготавливали на память о святом месте крохотные фигурки Артемиды и самого храма – для верующих и паломников со всего света[43]. Павел был слишком строгим иудеем для того, чтобы позволить древнему божеству уцелеть под другим именем, чтобы, если угодно, перекрестить богиню, как поступили ионийские завоеватели с богиней Упис. Словом, благочестивые ремесленники и художники Эфеса забеспокоились о судьбе своей богини – и своих заработках. Они восстали и, беспрестанно восклицая: «Да славится Диана Эфесская!», заполонили главную городскую улицу, так называемую «Аркадскую»; толпа устремилась к театру, где их предводитель Димитрий произнес подстрекательскую речь против всех иудеев и против Павла в частности. Властям с трудом удалось подавить недовольство – мятежников заверили, что величию богини ничто не угрожает, что она недосягаема для любого покушения[44].

Церковь, основанная Павлом в Эфесе, недолго хранила верность апостолу. Со временем она подпала под влияние некоего Иоанна, чью личность историкам удалось установить далеко не сразу. Возможно, это тот самый автор Апокалипсиса, ибо текст той библейской книги изобилует нападками на апостола Павла. Предание отождествляет его с апостолом Иоанном, которому приписывается авторство четвертого Евангелия. Согласно этому Евангелию, Иисус с креста воззвал к Своему любимому ученику, указывая на Марию: «Се, Матерь твоя!»[45]. Тогда Иоанн взял на себя попечение о Марии. Потому, когда он отправился в Эфес, Мария его сопровождала. Соответственно, рядом с церковью апостола в Эфесе возвели первую базилику в честь этой новой богини-матери христиан. Существование этого храма засвидетельствовано уже в четвертом веке. Так у города снова появилась великая богиня-покровительница, под новым именем, а в остальном мало что изменилось. Мастера тоже возобновили работу по изготовлению фигурок для новых паломников. Но вот та функция Артемиды, которую отражает ее прозвище Купотрофос, перешла святому Артемидору[46], отныне ставшему покровителем рожениц.

Затем город был покорен мусульманами, а впоследствии разрушен: река, на которой он стоял, пересохла, и Эфес опустел. Впрочем, и тогда великая богиня Эфеса не оставила своих притязаний. В наши дни она явилась в облике Святой Девы благочестивой немецкой девушке Катарине Эммерих из Дюльмена[47]. Она описала той дорогу в Эфес, обстановку дома, в котором жила в городе и в котором умерла, свою постель и прочее имущество. Что ж, сам дом и ложе были найдены именно такими, какими их описала Святая Дева, и сегодня уже они привлекают в Эфес паломников.

Сюжеты сказок в сновидениях[48]

(1913)

Ничуть не удивительно, что психоанализ подтверждает особое значение народных сказок в душевной жизни наших детей. Кое для кого воспоминания о любимых сказках и вовсе подменяют собой воспоминания о собственном детстве; они превращают эти сказки в покрывающие воспоминания (Deckerinnerungen)[49].

Кроме того, элементы и мотивы, заимствуемые из сказок, нередко встречаются в сновидениях. Истолковывая те или иные фрагменты снов, пациент фактически использует сказку в качестве ассоциации. В настоящей статье я приведу два примера этого широко распространенного явления. Но при всем желании мы сможем разве что намекнуть на истинные отношения между сказками, историей детства сновидца и его неврозами, пусть при подобном ограничении велика опасность разорвать важнейшую для аналитика взаимосвязь.

I

Вот сон молодой замужней женщины, которую за несколько дней до этого посетил ее муж. Она находится в комнате, стены которой целиком выкрашены в коричневый цвет. Маленькая дверца ведет на верхнюю площадку крутой лестницы, и по этой лестнице в комнату входит диковинный человечек (Männlein) – совсем крохотный, беловолосый, на макушке у него плешь, а нос красный. Пританцовывая, он обходит комнату, забавно кривляется, а потом уходит вниз по лестнице. Одет он в серое, причем сквозь одежду просвечивает тело. (Впоследствии пациентка внесла поправку: на человечке был длинный черный сюртук и серые брюки.)

Анализ таков. Описание наружности карлика полностью соответствовало облику свекра сновидицы[50]. Впрочем, сама пациентка сразу же вспомнила сказку о Румпельштильцхене[51], герой которой плясал не менее забавно, чем карлик в ее сновидении; раскрыв свое имя королеве, он тем самым лишился права на королевского первенца королевы и в ярости разорвал себя надвое.

Пациентка же в тот день так разозлилась на своего мужа, что была, как она выразилась, готова его разорвать.

Коричневая комната поначалу истолкованию не поддавалась. Пациентке вспоминалась лишь столовая в доме родителей, обшитая деревянными панелями того же цвета. Но затем она припомнила несколько историй об узких кроватях, на которых так неудобно спать вдвоем. Несколькими днями ранее в беседе за столом, когда речь зашла о кроватях в других странах, она произнесла какую-то нелепицу – вполне невинную, по ее словам, – и все присутствующие расхохотались.

Сновидение становится понятным. Коричневая комната с деревянными[52] стенами – это на самом деле кровать, которая через ассоциацию со столовой превратилась в брачное ложе[53]. То есть пациентке приснилось брачное ложе, а в гости она ожидала молодого супруга, который после нескольких месяцев отсутствия навестил ее, дабы исполнить свой супружеский долг в двуспальной кровати. Но за его фигурой таился образ отца ее мужа, то есть свекра.

За этим первым истолкованием просматривается проблеск более глубокого, сугубо сексуального материала. Комната – это вагина (комната в пациентке – во сне все наоборот). Маленький человечек, который корчит рожи и ведет себя смешно, – это пенис. Узкая дверца и крутая лестница подтверждают, что картина – целиком представление полового акта. Вообще привычно считать, что пенис символизируется ребенком, но далее будет показано, что имеются все основания видеть в данном случае пенис в отцовской фигуре.

Разгадка оставшейся части сновидения полностью укрепляет нас в таком толковании. Сама сновидица объясняет прозрачную серую одежду человечка из сна как презерватив. Можно заключить, что мысли о недопущении зачатия и опасения по поводу того, не заронит ли посещение мужа семя второго ребенка в ее чрево, были среди основополагающих причин сновидения.

Что касается черного сюртука, то наряды такого покроя отлично подходили мужу сновидицы. Она подумывала уговорить его носить подобные наряды постоянно. Следовательно, муж в сновидении, облаченный в черный сюртук, предстал именно таким, каким она хотела его видеть. Сочетание черного сюртука и серых брюк тоже имело схожее значение просьбы: «Я хотела бы, чтобы ты одевался вот так. Ты мне нравишься именно таким».

Образ Румпельштильцхена изящно увязан с мыслями сновидицы, лежавшими в основе сновидения (то есть с дневными помыслами) по принципу противоположности. В сказке этот человечек приходит забрать у королевы ее первенца. Во сне карлик принимает облик отцовской фигуры, поскольку вызывает мысли о втором ребенке. При этом образ Румпельштильцхена позволяет заглянуть и в более глубокий, инфантильный слой сновидений. Забавный человечек, само имя которого неизвестно, а тайна которого усердно выясняется; карлик, способный на фокусы сродни чудесам – в сказке он превращает солому в золото; злость на него – точнее, на его хозяина, которому завидуют из-за обладания им (зависть девушки к пенису), – все это элементы, отношение которых к сути невроза пациентки едва ли, как уже было сказано, может быть затронуто в настоящей статье. Коротко подстриженные волосы карлика во сне, несомненно, исподволь связаны с темой кастрации.

Если внимательно проследить на четких примерах, как сновидцы используют сказки и когда они на сказки ссылаются, то, может быть, нам удастся уловить некоторые особенности, которые помогут в истолковании ряда сохранившихся неясностей в самих сказках.

II

Молодой человек рассказал мне следующий сон. Предлог для воспоминаний о раннем детстве он видел в том обстоятельстве, что его родители переехали из одного загородного имения в другое незадолго до того, как ему исполнилось пять лет; сон же – по его словам, первый запомнившийся из всех – приснился ему, когда семья еще проживала в первом поместье.

«Мне приснилось, что за окном ночь, а я лежу в постели. (Моя кровать была обращена изножьем к окну, за которым стояли в ряд старые деревья. Во сне была зима, и за окном было темно.) Вдруг окно само собой отворилось, и я с ужасом увидел, что на большом дереве перед окном сидят белые волки. Их было шесть или семь – совсем белые, больше похожие на лис или овчарок, потому что у них были пышные лисьи хвосты и они вострили уши, как собаки, когда к чему-то прислушиваются. Вне себя от страха – должно быть, испугался, что волки меня съедят, – я закричал и проснулся. Няня тут же прибежала проведать, что со мною случилось. Понадобилось довольно много времени, прежде чем я убедился, что это всего-навсего сон; перед глазами так и всплывали раскрытое окно и волки на дереве. Наконец я успокоился, ощутил, что мне ничто не грозит, и снова заснул.

Единственным действием во сне было открывание окна; волки сидели совершенно неподвижно, да и ветви дерева не раскачивались. Звери расположились справа и слева от ствола и смотрели прямо на меня. Буквально глаз не отрывали. Думаю, это был мой первый тревожный сон. Мне тогда было то ли три года, то ли четыре; самое большее – пять лет. В итоге я лет до одиннадцати-двенадцати неизменно боялся увидеть во сне что-то ужасное».

К рассказу пациент приложил рисунок дерева с волками, в подтверждение своего описания. Анализ сна позволил выявить следующий материал.

Сам пациент связывал этот сон с воспоминанием о том, что в ранние годы детства сильно боялся волка, изображение которого увидел в книге сказок. Сестра, будучи куда старше и развитее, постоянно его дразнила, то и дело показывала ему эту картинку под любым предлогом, чтобы он испугался и заплакал. На той картинке волк стоял прямо – одна лапа приподнята в шаге, когти выпущены, уши настороже. Судя по всему, это была иллюстрация к сказке о Красной Шапочке.

Почему волки во сне оказались белыми? Пациенту припомнились овцы, большие отары которых паслись по соседству с поместьем. Отец иногда брал мальчика с собой на прогулку «посмотреть овечек», и каждый раз, когда это случалось, пациент испытывал удовольствие и гордость. Позже – как удалось установить в ходе анализа, это вполне могло произойти незадолго до сновидения – среди овец вспыхнула эпидемия. Отец мальчика послал за последователем Пастера, который привил животных[54], но после прививки овцы стали умирать еще быстрее.

Как волки очутились на дереве? Пациент вспомнил историю, услышанную от своего дедушки. Трудно сказать, было ли это до или после сновидения, но тема побуждает решить в пользу первого срока. История следующая: один портной сидел за работой, и тут окно распахнулось, и в комнату впрыгнул волк. Портной замахнулся на зверя своим складным метром – нет (поправился пациент), схватил зверя за хвост и оторвал, так что волк в ужасе сбежал. Спустя какое-то время портной пошел в лес и вдруг заметил впереди стаю волков; недолго думая, он забрался на дерево, чтобы его не загрызли. Поначалу волки растерялись, но потом покалеченный зверь, который тоже был в этой стае и жаждал отомстить портному, предложил становиться друг на друга, пока последний не доберется до жертвы. Мол, сам он, еще крепкий, хоть и пожилой, встанет в основание пирамиды. Волки так и поступили, но тут портной, узнавший изувеченного волка, вдруг громко закричал: «Хватай серого за хвост!» Бесхвостый волк, напуганный воспоминанием, кинулся прочь, а остальные попадали наземь.

В этой истории присутствует дерево – быть может, то, на котором сидели волки в сновидении. Также здесь сразу опознается намек на комплекс кастрации, ведь старый волк лишился своего хвоста. Лисьи хвосты волков во сне, по всей видимости, как бы восполняют эту бесхвостость.

Почему волков было шесть или семь? На этот вопрос никак не удавалось найти ответ, пока я не предположил, что напугавшая пациента в детстве картинка с волком не имела отношения к сказке о Красной Шапочке. Ведь в этой сказке волк предстает всего дважды – когда встречает Красную Шапочку в лесу и когда ложится в постель в бабушкином чепце. Следовательно, за воспоминанием об этой картинке должна стоять какая-то другая сказка. Вскоре выяснилось, что подразумевалась, скорее всего, сказка «Волк и семеро козлят». В ней встречаются числа семь и шесть – волк съедает шестерых козлят, а седьмой успел спрятаться. Да и белый цвет тоже упоминается: волк выбелил себе лапы в пекарне после того, как козлята в первый раз опознали его по серой лапе. Вообще у двух этих сказок много общего. В обоих налицо мотивы поедания, вспарывания брюха, извлечения проглоченных и насыпания вместо них камней; кроме того, там и там злой волк гибнет. Еще в сказке о козлятах наличествует дерево: волк, когда наелся, лег под дерево и захрапел.

Мне придется, по особой причине, снова обратиться к этому сновидению в другом месте, истолковать его и рассмотреть его значение более подробно[55]. Ведь это самый ранний тревожный сон, который сновидец помнит из своего детства, и его содержание, в связи с другими, более поздними сновидениями, а также с некоторыми событиями детства, крайне ценно для аналитика. Здесь же по необходимости ограничимся отношением сновидения к двум сказкам, у которых столько общего друг с другом, то есть к сказкам о Красной Шапочке и волке и семерых козлятах. Впечатления пациента от этих сказок проявились в виде регулярной фобии – боязни животных. Эта фобия отличалась от других подобных случаев только тем, что животное, внушавшее страх, не было доступным для наблюдения (как лошадь[56] или собака); о волке пациент знал лишь по сказкам и по книжкам с картинками.

Обещаю как-нибудь рассмотреть подробно объяснение этой боязни животных и то значение, которое им придается. Пока же замечу только, что это объяснение находится в полной гармонии с основным признаком невроза, от которого страдал означенный сновидец в более поздние годы своей жизни. Страх перед отцом был самым сильным мотивом болезни, а амбивалентное отношение к каждому заместителю отца сделалось господствующим в его жизни (и в поведении в ходе лечения).

Если в случае моего пациента волк был просто-напросто заместителем отцовской фигуры, то возникает вопрос, скрывается ли в сказках о волке, поедавшем козлят, и о Красной Шапочке еще что-либо, кроме инфантильного страха перед отцом[57]. Удалось установить, что отец моего пациента был склонен, как свойственно очень многим родителям в общении со своими детьми, предаваться «ласковым оскорблениям»; вполне возможно, что в ранние годы жизни пациента отец (затем ставший куда строже) не раз, играя с мальчиком или того обнимая, угрожал в шутку его «слопать». Одна из моих пациенток рассказывала мне, что двое ее детей никогда не смогут полюбить своего дедушку, потому что тот, дурачась с ними, пугал внуков – дескать, вот он их поймает и вспорет им животы.

Тотем и табу

Некоторые сходства душевной жизни дикарей и невротиков[58]

(1913)

Предисловие

Нижеследующие четыре очерка изначально были опубликованы – под общим названием, которое служит подзаголовком к настоящему изданию, – в первых двух выпусках журнала «Имаго»[59] под моим наблюдением. Это попытка с моей стороны применить точку зрения и результаты психоанализа к ряду непроясненных вопросов психологии народов, поэтому методологически они противоположны как объемному труду Вильгельма Вундта[60], который опирался на положения и методы неаналитической психологии, так и работам цюрихской школы психоанализа[61], каковая стремится разрешить проблемы индивидуальной психологии при посредстве материала из области психологии народов (см.: Юнг 1912 и 1913). Охотно признаю, впрочем, что непосредственным поводом к моим собственным исследованиям выступили оба указанных источника.

Я вполне осознаю недостатки моих очерков. Вряд ли нужно подробно останавливаться на тех недостатках, что присущи всякой оригинальной первооткрывательской работе, однако другие требуют пояснения. Четыре очерка, публикуемые вместе, призваны привлечь внимание широкого круга образованных людей, но понять и оценить их по достоинству смогут лишь те немногие, кому не чужд психоанализ во всем его своеобразии. Эти очерки ставят своей задачей перебросить мостик между этнографами, языковедами, фольклористами, с одной стороны, и психоаналитиками – с другой стороны. При этом они все же не способны дать ни тем ни другим того, чего им не хватает: первым – достаточного проникновения в новую психологическую технику, а вторым – достаточного понимания материала, который ожидает обработки. Посему придется довольствоваться тем, чтобы здесь и там привлечь внимание и пробудить надежды на то, что сотрудничество обеих сторон, каковое порой намечается, будет полезным для научных исследований в целом.

Читателю предстоит узнать, что обе главные темы, давшие наименование этой небольшой книжице, – тотем и табу, – трактуются несколько по-иному. Анализ табу выдвигается в качестве достоверного и исчерпывающего способа рассмотрения проблемы. Исследования же тотемизма ограничиваются, по сути, указанием, что в настоящее время психоанализ мало что может предложить для разъяснения поклонения тотему. Это различие связано с тем, что табу по-прежнему распространены среди нас; выражаемые в иной, отрицательной форме и обращенные к иным содержаниям, они по своей психологической природе не отличаются от категорического императива Канта, который навязывает себя человеку и который отрицает всякие сознательные мотивы. Напротив, тотемизм представляется чуждым нашим современным чувствам, будучи религиозно-социальным институтом, который фактически давно отринут и заменен новейшими формами; он оставил крайне незначительный след[62] в религии, нравах и обычаях народов – даже тех, каковые и сегодня как будто его придерживаются. Социальные и технические успехи в истории человечества гораздо меньше затронули табу, нежели тотем.

В этой книге делается попытка установить первоначальный смысл тотемизма по его инфантильным остаткам из намеков, в каких он проявляет себя в ходе развития и взросления наших детей. Тесная связь между тотемом и табу позволяет совершить следующий шаг на пути к доказательству защищаемых в этой книге положений, а сама означенная гипотеза, пусть она покажется кому-то поистине невероятной, не должна считаться основанием для возражений против возможности ее приближения (в большей или меньшей степени) к трудно реконструируемой действительности.

Рим, сентябрь 1913 г.

Предисловие к изданию на иврите

Никто из читателей этой книги не сможет без особенных усилий поставить себя в эмоциональное положение автора, которому неведом язык Священного Писания, который полностью отчужден от религии своих предков (как и от любой другой религии) и который не в состоянии воспринять сердцем националистические идеалы, зато никогда не принижал собственный народ, всегда считал себя евреем по природе и ни разу в жизни не испытывал потребности хоть в чем-то изменить эту природу. Если автора спросят: «Раз вы отвергли многие черты, объединяющие вас с соотечественниками, что позволяет вам относить себя к евреям?», он ответит: «Очень многое, а прежде всего – сама природная суть». Эту природную суть автор затруднится облечь в слова, но однажды она, без сомнения, станет доступной научному описанию.

Посему для автора оказывается опытом особого рода случай, когда его сочинение переводится на иврит и попадает к читателям, для которых историческая идиома, обозначенная в названии книги, сохраняет жизненность, тем паче что эта книга посвящена изучению религии и морали, пускай она не разделяет иудейских взглядов и пускай не делает иудеям никаких поблажек. Автор при этом льстит себе надеждой, что читатель разделит его убеждение: беспристрастная наука не может и не должна оставаться чуждой духу нового иудейства[63].

Вена, декабрь 1930 г.

Очерк первый

Страх перед инцестом

Доисторического человека во всех стадиях его развития мы знаем по неодушевленным памятникам и приспособлениям, им оставленным, по сохранившимся сведениям о его искусстве, религии и мировоззрении, дошедшим до нас непосредственно или через традицию, то есть легенды, мифы и сказки, а также по остаткам прежнего образа мышления в наших собственных обычаях и нравах. Если же отвлечься от этих знаний, такого человека можно в известном смысле считать нашим современником. До сих пор есть народы, о которых мы думаем, что они очень близки первобытному человеку, гораздо ближе нас, и в которых мы поэтому видим прямых наследников и представителей древних людей. Таково наше мнение о тех, кого мы воспринимаем как дикарей и полудикарей, а их душевная жизнь приобретает для нас особый интерес, если мы правы, усматривая в ней хорошо сохранившуюся картину ранних этапов нашего собственного развития.

Если это предположение верно, то сравнение психологии первобытных народов, какую рисует нам этнография, с психологией невротиков, раскрываемой посредством психоанализа, должно выявить немало сходств и пролить новый свет на знакомые факты в той и в другой области.

* * *

По внешним и внутренним причинам я намереваюсь провести свое сравнение, обращаясь к племенам, которые по описаниям этнографов предстают наиболее отсталыми и жалкими среди дикарей, а именно к туземцам Австралии, самого молодого континента: там в фауне[64] сохранилось столько архаического, исчезнувшего в других местах.

Австралийских туземцев принято считать отдельным народом, лишенным физического или лингвистического родства с ближайшими соседями – меланезийскими, полинезийскими и малайскими народностями. Они не строят ни домов, ни хижин для постоянного проживания, не обрабатывают землю, не разводят никаких домашних животных, кроме собак, им незнакомо даже гончарное искусство. Они питаются исключительно мясом различных животных, которых убивают, и кореньями, которые выкапывают. Среди них нет ни царей, ни вождей, а все общие вопросы улаживаются на собраниях старейшин. Крайне сомнительно допускать у них наличие религии в форме почитания высших существ. Племена внутри континента, вынужденные вследствие недостатка воды существовать в жесточайших условиях обитания, во всех отношениях, по-видимому, еще более примитивны, чем жители побережий.

Разумеется, не следует ожидать от половой жизни этих ничтожных нагих каннибалов какой-либо нравственности, привычной нам, или того, что они станут сколько-нибудь сильно ограничивать себя в проявлениях своих сексуальных влечений. Тем не менее мы узнаем, что они самым тщательным образом и с поистине мучительной строгостью стараются избегать инцестуозных половых отношений. Более того, вся их социальная организация как будто направлена к этой цели или находится в связи с устремлением к оной.

Место всех отсутствующих религиозных и социальных установлений у австралийцев занимает система «тотемизма». Австралийские племена распадаются на малые сообщества, или кланы, из которых каждое носит имя своего тотема. Что же такое тотем? Как правило, это животное, идущее в пищу, безвредное или опасное, внушающее страх, куда реже растение или сила природы (дождь или вода), состоящие в определенных отношениях с конкретным кланом. Прежде всего тотем считается общим предком членов клана; кроме того, он выступает ангелом-хранителем и помощником, который предсказывает будущее, признает и милует своих детей, даже будучи опасен для всех остальных. Члены клана при этом связаны священным, само собой влекущим наказания обязательством не убивать и не уничтожать свой тотем и воздерживаться от поедания его плоти (а также от иных способов получить от него выгоду). Тотемность выражается не в каком-то отдельном животном или ином существе, но во всех индивидуумах этой породы. Время от времени устраиваются праздники, на которых члены клана в церемониальных танцах изображают тотем или подражают движениям и видовым признакам своего тотема.

Тотем передается по наследству по материнской или отцовской линии; вполне возможно, что первоначально преобладала повсюду первая линия передачи, а вторая появилась позднее. Принадлежность к тотему лежит в основе всех социальных обязательств австралийцев; с одной стороны, она преодолевает границы племенной принадлежности, а с другой стороны, превосходит кровное родство[65].

Тотем не связан с какой-то конкретной местностью. Члены одного клана распределяются по разным землям и мирно уживаются с членами других тотемных кланов[66].

* * *

Теперь мы переходим наконец к тем особенностям тотемической системы, которые привлекают к ней психоаналитика. Почти повсюду, где встречаются тотемы, действует непреложное правило: члены одного и того же тотемного сообщества не должны вступать друг с другом в половые отношения, следовательно, не могут также вступать между собой в брак. Такова, собственно, экзогамия («внешний брак»), обусловленная тотемизмом.

Этот строго соблюдаемый запрет крайне примечателен. Он не оправдывается ни самим понятием, ни свойствами тотема, о которых я рассуждал выше, и потому непросто осознать, каким образом этот запрет попал в тотемическую систему. В этой связи нас не должно удивлять то обстоятельство, что некоторые исследователи заявляют, будто первоначально – в древнейшие времена и соответственно своему подлинному значению – экзогамия не имела ничего общего с тотемизмом; будто она добавилась (без какой-либо истинной необходимости) в те времена, когда возникла потребность в брачных ограничениях. Так или иначе, соединение тотемизма с экзогамией налицо, и узы между ними очень прочные.

Ряд нижеследующих соображений прояснит значимость этого запрета.

а) Нарушение запрета отнюдь не влечет за собой автоматическое, так сказать, наказание виновной стороны, как случается при нарушении прочих тотемических запретов (например, при убийстве тотемного животного). Самым решительным образом виновного карает сообщество целиком, как если бы требовалось предотвратить угрожающую всему сообществу опасность или освободить сообщество от некоей вины. Несколько строк из книги Фрэзера (1910) покажут, сколь сурово осуждают такие проступки дикари, далекие, по нашим меркам, от высот нравственности.

«В Австралии обычным наказанием за половое сношение с лицом из запрещенного клана является смерть. При этом не имеет значения, принадлежит ли женщина к той же самой местной группе или была захвачена в плен в ходе войны с другим племенем; мужчину из запретного клана, имевшего с ней сношение, как с женой, отлавливают и убивают его же товарищи по клану, и та же участь постигает женщину. В некоторых случаях, если им удается какое-то время избегать поимки, их могут простить. У племени та-та-ти (Ta-ta-thi) из Нового Южного Уэльса в тех редких случаях, о которых известно, умерщвляют виновного мужчину, а женщину избивают или тычут в нее копьями (либо делают все вместе), доводя до полусмерти; ей сохраняют жизнь, исходя из предположения, что она могла подвергнуться насилию. При случайных любовных связях клановые запреты соблюдаются не менее строго, а всякое нарушение подобных запретов считается гнуснейшим преступлением и карается смертью» (цит. по: Камерон, 1885).

б) Поскольку это жестокое наказание полагается также за мимолетные любовные связи, которые не привели к появлению детей, то вряд ли запрет диктуется какими-либо мотивами практического порядка.

в) Тотемы наследуются и не изменяются вследствие брака, а потому легко предугадать последствия таких запретов. При наследовании по материнской линии мужчина, допустим, из клана с тотемом кенгуру женится на женщине с тотемом эму, и все их дети, мальчики и девочки, входят в клан эму. Отпрыску этого брака тотемические правила запрещают инцестуозное сближение с матерью и сестрами, тоже принадлежащими к клану эму[67].

г) Но дальнейшие размышления покажут, что связанная с тотемом экзогамия шире предупреждения инцеста с матерью и сестрами (следовательно, она ставит целью нечто большее). Она запрещает мужчине телесную близость со всеми женщинами его клана, в том числе с теми, с кем он не состоит в кровном родстве, поскольку все эти женщины воспринимаются как его кровные родственницы. На первый взгляд, затруднительно подыскать психологическое обоснование этому строгому ограничению, далеко превосходящему все сопоставимые запреты у цивилизованных народов. Правда, из сказанного можно вывести, что к тотему в качестве общего предка относятся крайне серьезно. Все те, кто происходит от одного и того же тотема, считаются кровными родичами, составляют одну семью, и в пределах этой семьи даже самые отдаленные степени родства признаются непреодолимой преградой к половой близости.

Таким образом, мы видим, что эти дикари необыкновенно сильно страшатся инцеста, что они изрядно щепетильны в этом отношении, а еще у них имеется не вполне ясная нам особенность, в силу которой они подменяют подлинное кровное родство тотемическим родством. Но нет нужды чрезмерно преувеличивать указанное противоречие, следует помнить, что тотемические запреты охватывают подлинный инцест как частный случай.

Способ, каким происходит подмена настоящей семьи тотемическим кланом, должен, быть может, оставаться загадкой до тех пор, пока не получила разъяснения природа самого тотема. При этом, нужно отметить, известная свобода сексуального общения, переходящая границы брака и кровного родства, а также предупреждение инцеста, видится настолько сомнительной, что возникает необходимость в более широком обосновании запрета. Тут будет нелишним указать, что нравы австралийцев допускают, в некоторых социальных ситуациях и на некоторых праздниках, нарушения обычного исключительного права конкретного мужчины на конкретную женщину.

Словоупотребление этих австралийских племен[68] отмечено особенностью, которая стоит в непосредственной связи с интересующим нас вопросом. Обозначения, которыми они пользуются для указания степеней родства, характеризуют не взаимоотношения двух индивидуумов, а отношения между индивидуумом и группой. По выражению Л. Г. Моргана (1877), это «классифицирующая» система родства[69]. Всякий называет отцом не только своего родителя, но и любого другого мужчину, который согласно законам племени мог бы жениться на его матери и породить этого человека; матерью он называет, помимо своей родительницы, любую другую женщину, которая, не нарушая законов племени, могла бы стать его матерью. Он называет «братом» и «сестрой» не только отпрысков своих настоящих родителей, но и детей всех названных лиц, находящихся в «родительской» классифицирующей группе, и так далее. Родственные названия, которые дают друг другу два австралийца, не обязательно указывают, следовательно, на кровное родство между ними, как у нас; они выражают скорее социальные, а не физические связи. Некое подобие этой классифицирующей системы обнаруживается и в нашем обществе, когда ребенка побуждают каждого знакомого или знакомую родителей называть «дядей» и «тетей», – или когда мы в переносном смысле говорим о «братьях в Аполлоне»[70] и «сестрах во Христе».

Пусть это словоупотребление немало озадачивает, для него нетрудно найти объяснение, если воспринимать такие выражения как остаток того брачного института, который преподобный Л. Фисон[71] называет «групповым браком»: когда известное число мужчин осуществляет свои брачные права над известным числом женщин. Дети этого группового брака имеют все основания считать друг друга братьями и сестрами, хотя не все они рождены одной и той же матерью, и относиться ко всем мужчинам в группе как к отцам.

Некоторые авторы, например Вестермарк[72] в своей «Истории человеческого брака» (1901), оспаривают выводы, сделанные другими исследователями из существования классифицирующей системы родства, но те, кто непосредственно знаком с австралийскими дикарями, согласны в том, что эта система является пережитком времен группового брака. Более того, по мнению Спенсера и Гиллена[73] (1899), по сей день наблюдаются известные формы группового брака у племен урабунна и диери. То есть групповой брак предшествовал индивидуальному среди этих народов и оставил ясные следы своего присутствия в языке и нравах.

Если заменить индивидуальный брак групповым, сразу же станет понятной мнимо чрезмерная обеспокоенность предупреждением инцеста, которая часто встречается у этих народов. Тотемическая экзогамия, запрет половой близости с членами одного и того же клана, выглядит целесообразным способом предотвращения группового инцеста; этот способ широко применялся, устоялся и надолго пережил свое raison d’etre[74].

Может показаться, что мы выявили мотивы, побудившие австралийских дикарей вводить брачные ограничения, однако нам предстоит узнать, что в текущих условиях наблюдается куда больше хитросплетений, которые отчасти сбивают с толка. В Австралии есть несколько народностей, у которых не имеется иных запретов, кроме тотемных. Большинство этих сообществ организовано таким образом, что они разделяются на две группы – брачные классы, или, по-английски, фратрии (phratries)[75]. Каждая фратрия экзогамна и включает в себя некоторое число тотемных кланов. Обыкновенно каждая фратрия делится далее на две «субфратрии», а все племя, следовательно, – на четыре; субфратрии занимают промежуточное место между фратриями и тотемными кланами.

На схеме приводится типичная организация австралийского племени, которая соответствует действительности в изобилии фактических случаев.

Двенадцать тотемных кланов распределены между двумя фратриями и четырьмя субфратриями. Все они экзогамны[76]. Субфратрии С и E формируют экзогамное единство, как и субфратрии D и F. В результате в цели такого распределения не приходится сомневаться: так обеспечивается дальнейшее ограничение брачного выбора и половой свободы. Предположим, что в каждом клане равное число членов. Если мы имеем двенадцать тотемных кланов, у каждого члена клана широкий выбор – из 11/12 всех женщин племени. Наличие двух фратрий ограничивает выбор до 6/12, или половины; мужчина фратрии А может жениться на женщине только из кланов от 1 до 6. При введении четырех субфратрий выбор сужается до 3/12, или до 1/4; мужчина из клана α вынужден ограничить свой брачный выбор женщинами тотемов 4, 5 и 6[77].

Историческое отношение между брачными классами, число которых у ряда племен доходит до 8, и тотемными кланами остается полнейшей загадкой. Но очевидно, что эти распределения направлены к той же (если не к более значимой) цели, что и тотемная экзогамия. Правда, тотемная экзогамия производит впечатление священного установления неведомого происхождения, то есть обычая, а вот усложненные принципы брачных классов, с их подразделениями и условностями, походят, скорее, на плоды целенаправленного законотворчества, которое, быть может, понадобилось для предупреждения угрозы инцеста ввиду ослабления влияния тотемов. Пускай тотемическая система, как нам известно, составляет основу всех других социальных обязанностей и нравственных ограничений племени, значение фратрий как будто исчерпывается в целом именно регулированием брачного выбора.

В дальнейшем развитии системы брачных классов проявляется стремление расширить предохранительные меры за пределы естественного и группового инцеста и запретить браки между более отдаленными родственными группами – подобно желанию католической церкви, которая распространила давний запрет брака между братьями и сестрами на двоюродных братьев и сестер и прибавила сюда еще духовные степени родства (крестные отцы, матери и дети; см.: Лэнг, 1910–1911).

Для нас, в общем-то, мало пользы в следовании чрезвычайно запутанным обсуждениям происхождения и значения брачных классов, а также их отношения к тотему. С этой точки зрения вполне достаточно указать на ту тщательность, с которой австралийцы и прочие дикие народы стараются не допускать инцеста[78]. Мы должны признать, что эти дикари даже более чувствительны к инцесту, чем мы сами. По всей видимости, у них больше искушений, и потому они нуждаются в более строгих предохранительных мерах.

* * *

Впрочем, страх перед инцестом у этих народов не сводится к распространению описанных установлений, которые видятся направленными преимущественно против группового инцеста. Мы должны еще прибавить к ним ряд «обычаев», которые регулируют взаимоотношения индивидуумов с близкими в нашем смысле родственниками и которые соблюдаются буквально с религиозной скрупулезностью; их цель не может подлежать никакому сомнению. Эти обычаи, или требуемые обычаем запреты, принято называть «избеганием» (avoidance). Они известны далеко за пределами австралийского тотемизма, но я вновь прошу читателя довольствоваться фрагментарными отрывками из чрезвычайно богатого материала.

В Меланезии такие ограничения налагаются на отношения мальчиков с матерями и сестрами. Например, на острове Прокаженных (Новые Гебриды) мальчик по достижении известного возраста покидает дом и переселяется в «общую хижину», где он с того времени постоянно столуется и спит. Ему разрешается посещать отцовский дом ради еды, но он должен немедленно уйти оттуда голодным, если дома его сестры; если же сестер дома нет, то он может сесть возле двери и поесть. Если брат и сестра случайно встречаются на открытом месте, сестра должна убежать или спрятаться. Если мальчик узнает следы ног своей сестры на песке, то ему нельзя идти по ним, а сестра не может идти по его следам. Он даже не вправе произносить имя сестры и будет избегать любых слов, если те окажутся составной частью ее имени. Это «избегание» начинается со вступления в мужской возраст[79] и соблюдается на протяжении всей жизни. Сдержанность в отношениях между матерью и сыном с годами увеличивается, причем в основном со стороны матери. Если она приносит сыну поесть, то не передает снедь сама, а ставит или кладет, чтобы он мог забрать. Она не обращается к нему прямо и использует в речи формы множественного числа[80].

Схожие обычаи господствуют в Новой Каледонии. Если брат и сестра встречаются на тропе, то сестра прячется в кусты, а он проходит мимо, не поворачивая головы[81].

Среди насельников полуострова Газели в Новой Британии сестре, которая вышла замуж, запрещается впредь разговаривать со своим братом; она более не зовет его по имени, говорит о нем описательно[82].

На Новом Мекленбурге таким ограничениям подвергаются двоюродные братья и сестры, а также родные братья и сестры. Они не должны близко подходить друг к другу, не могут давать друг другу руку и делать подарки, но им разрешается говорить между собой с расстояния нескольких шагов. В наказание за инцест с сестрой полагается смерть через повешение[83].

На островах Фиджи правила «избегания» особенно строгие, они распространяются не только на кровных родственников, но и на «групповых» сестер. В этой связи не могут не изумлять слухи о священных оргиях среди этих дикарей, когда именно люди запрещенного родства предаются половой близости; правда, изумление исчезает, если мы начинаем трактовать это противоречие как объяснение указанного запрета[84].

У батаков на Суматре эти правила «избегания» применяются ко всем близкородственным отношениям. «Для батака, например, совсем неприлично брату сопровождать сестру на вечеринку. Брат чувствует себя крайне неловко в обществе сестры даже в присутствии посторонних лиц. Если кто-нибудь из них заходит в дом, то другой предпочитает уйти. Отцу не положено оставаться наедине со своей дочерью в доме, как и матери с сыном… Голландский миссионер, сообщающий об этих нравах, прибавляет, что, к сожалению, соблюдение большинства правил кажется вполне обоснованным». У этого народа принято думать, что пребывание наедине мужчины с женщиной непременно приведет к неподобающей близости. Они верят, что близость тел между близкими родичами чревата всевозможными наказаниями и печальными последствиями, а потому справедливо стараются избегать подобных искушений, дабы не нарушать запреты[85].

Любопытно, что у баронго в бухте Делагоа в Южной Африке самые строгие предосторожности принимаются со стороны мужчины по отношению к невестке, жене брата собственной жены. Если мужчина встречается где-нибудь с этой опасной для него личностью, то тщательно уклоняется. Он не ест одно с нею блюдо, говорит с нею, испытывая неловкость, не отваживается заходить в ее хижину и здоровается с нею дрожащим голосом[86].

У акамба (или вакамба) в Британской Восточной Африке существует правило «избегания», которое ожидаешь, вообще-то, встречать намного чаще. Девушка обязана избегать родного отца в период времени между наступлением половой зрелости и замужеством. При встрече на улице она прячется, пропуская отца, и никогда не позволяет себе садиться рядом; так она ведет себя до своего обручения. После замужества она перестает избегать отца[87].

Самое распространенное и суровое (а также наиболее интересное для цивилизованных народов) «избегание» – это ограничение общения между мужчиной и его тещей. Оно отмечается повсюду в Австралии, в силе у меланезийских, полинезийских и негритянских народов, где заметны следы тотемизма и классифицирующей системы родства, и, не исключено, найдется среди других. У некоторых из перечисленных народов имеются сходные запреты для женщины на безобидное общение со свекром, но все же они наблюдаются реже и не так суровы. В отдельных случаях избегать следует как свекра, так и тещу. Поскольку нас заботит не этнографическое распространение обычая, а содержание и цель избегания тещи, то я и в этом случае приведу лишь немногие примеры.

Среди меланезийцев Банковых островов[88] «эти запреты очень строгие и тщательно проработанные. Мужчина не должен приближаться к своей теще, а она не должна подходить к нему. Если они случайно встречаются на тропинке, женщине надлежит отойти в сторону и повернуться спиной, пока мужчина не пройдет; то же самое делает он, если так будет удобнее. На Вануа-Лава, в Порт-Паттесоне, мужчина никогда не идет берегом моря за тещей, пока прилив не смоет следов ее ног на песке. Зато они могут разговаривать друг с другом на известном расстоянии, но женщине строго-настрого запрещается произносить имя мужа своей дочери, а тот не должен упоминать ее имя»[89].

На Соломоновых островах мужчина после женитьбы не должен ни смотреть на свою тещу, ни разговаривать с нею. Когда он встречается с нею, то притворяется, будто не узнал, поспешно удаляется и прячется[90].

Среди восточных банту «обычай требует от мужчины стыдиться матери жены, то есть всячески стараться избегать ее общества. Он не заходит в хижину, в которой находится теща, а при случайной встрече кто-то из двоих отворачивается, она может спрятаться в кустах, а он прикрывает лицо щитом. Если невозможно увернуться, а женщине не во что закутаться или прикрыть лицо, то она привязывает пучок травы к волосам, как бы в залог соблюдения правила. Общение между ними происходит либо через третье лицо, либо криками на известном расстоянии поверх какой-то преграды, скажем, стенки крааля. Ни один из них не должен произносить имени другого» (Фрэзер, 1910, 2).

У басога, негритянского племени, живущего у истоков Нила, мужчина может разговаривать со своей тещей только тогда, когда она в другом помещении дома и не попадается на глаза. Это племя, кстати, настолько боится кровосмешения, что карает даже застигнутых за этим преступлением домашних животных (там же).

Не подлежат сомнению цель и значимость прочих «избеганий» между близкими родственниками – эти ограничения воспринимаются как предохранительные меры против кровосмесительства, – а вот запрет на общение мужчины с тещей кое-где получает совершенно иное истолкование. Честно сказать, поистине удивительно, почему у всех этих различных народов отмечается столь сильный страх перед искушением, воплощенным для мужчины в образе немолодой женщины, которая могла бы быть его матерью, но в действительности ею не является (Кроули[91], 1902).

Это возражение выдвигалось и против взгляда Фисона (см.: Фисон и Хауитт, 1880), обратившего внимание на то, что некоторые системы брачных классов имеют пробелы, в результате чего становится теоретически возможным брак между мужчиной и его тещей; по этой причине, полагает Фисон, потребовалось отдельное предупреждение такой возможности.

Сэр Дж. Леббок[92] сводит в своем сочинении «Происхождение цивилизации» (1870) поведение тещи по отношению к зятю к существовавшему когда-то браку посредством похищения (marriage by capture). «Когда имело место похищение женщин, возмущение родителей тоже было неподдельным. Когда же оно сделалось сугубо символическим, был символизирован и родительский гнев, а сам обычай сохранился и после того, как его происхождение забылось». Кроули (1902) без труда показал, как мало это объяснение соответствует наблюдаемым фактам.

Э. Б. Тайлор[93] (1889) полагает, что отношение тещи к зятю представляет собой всего-навсего форму «непризнания» или отвержения (cutting) со стороны семьи жены. Муж считается чужим до тех пор, пока не рождается первый ребенок. Однако запрет далеко не всегда отменяется при исполнении этого условия. Вдобавок тут можно возразить, что данное объяснение не учитывает того факта, что запрет налагается именно на общение с тещей, матерью жены; то есть упускается из вида фактор пола. Кроме того, игнорируется священное, если угодно, отвращение, которое выражается в запрете (Кроули, 1902).

Зулуска, которую спросили о причине запрета, дала очень показательный ответ: «Неправильно ему видеть сосцы, вскормившие его жену»[94].

Известно, что отношения между зятем и тещей у цивилизованных народов тоже составляют деликатную сторону семейной организации. В социальной системе белых народов Европы и Америки правила избегания уже не действуют, но многих ссор и обилия неприятностей можно было бы не допускать, сохранись такие правила в общественных нравах, если бы не приходилось их заново устанавливать отдельным людям. Иной европеец может усмотреть некую глубинную мудрость в том факте, что дикие народы своими правилами избегания предотвращали всякие распри между этими двумя лицами, невольно между собой сблизившимися. Вряд ли можно сомневаться в том, что в психологической ситуации тещи и зятя существует некое побуждение к взаимной враждебности, затрудняющее совместную жизнь. То обстоятельство, что в цивилизованных обществах теща нередко становится предметом шуток, указывает, на мой взгляд, на то, что это эмоциональное отношение содержит элементы, резко противоречащие друг другу. Полагаю, что это отношение является, собственно говоря, «двойственным», состоит одновременно из привязанности и враждебности.

Кое-какие чувства здесь совершенно ясны: со стороны тещи налицо нежелание отказываться от обладания дочерью, недоверие к чужаку, на которого отныне возлагается забота о дочери, стремление сохранить господствующее положение, с которым она свыклась в собственном доме. Со стороны мужчины тут решимость не подчиняться больше сторонней воле, ревность к тем, на кого прежде была обращена привязанность его жены, и – last but not least[95] – нежелание допускать кого-либо в иллюзорное пространство собственной преувеличенной половой оценки. Между тем чаще всего в это пространство вторгается именно теща: у нее много черт, напоминающих о дочери, но она лишена юности, красоты и душевной свежести, столь ценимых в жене.

При этом знание скрытых душевных движений, проистекающее из психоаналитического изучения индивидуумов, позволяет прибавить к этим мотивам еще другие. В тех случаях, когда психосексуальные потребности женщины в браке и в семейной жизни требуют удовлетворения, всегда грозит опасность неудовлетворенности вследствие преждевременного окончания супружеских отношений и вследствие эмоционального однообразия жизни. Стареющая мать защищается от этого тем, что начинает жить своими детьми, отождествляет себя с ними, проживая их эмоциональный опыт как свой собственный. Говорят, что родители молодеют со своими детьми; это и в самом деле одно из наиболее ценных психических преимуществ родительства. При бездетном же браке пропадает одна из лучших возможностей для жены смириться с необходимым перевоплощением в собственном замужестве. Это вживание в чувства дочери способно зайти у матери так далеко, что она сама влюбляется в любимого мужа дочери; в отдельных случаях, вследствие сильного душевного сопротивления таким душевным порывам, возможны тяжелые формы невротического заболевания. Очень часто бывает, что теща подвергается побуждению влюбиться, а само это побуждение (или противодействующее ему душевное движение) присоединяется к урагану борющихся страстей в ее душе. Совсем нередко неприязненные, садистские элементы любви женщины направляются на зятя, дабы надежнее подавить запретные нежные чувства.

У мужчины отношение к теще осложняется подобными же душевными движениями, исходящими из других источников. Обыкновенно он выбирает объект любви, обращаясь к образу матери (может быть, также сестер), прежде чем принять окончательное решение. Из-за неприятия инцеста его любовь отходит от обеих дорогих фигур детства и устремляется на внешний объект, выбранный по их подобию. Место родной матери и родной сестры теперь занимает теща. Он склоняется к тому, чтобы вернуться к начальному выбору, но все в нем противится этому. Страх перед инцестом требует, чтобы ничто не напоминало ему о генеалогии его любовного выбора, ибо любовь не отменить; отрицательное отношение к теще усугубляется тем обстоятельством, что это временная фигура, что он не знал ее с давних пор и не мог, следовательно, хранить неизмененным в своем бессознательном ее мысленный образ. Особая примесь раздражительности и злости в этой амальгаме чувств заставляет нас подозревать, что теща и вправду мнится ему инцестуозным искушением; это допущение подтверждается тем фактом, что мужчина нередко влюбляется в свою будущую тещу, прежде чем перенести внимание на ее дочь.

По моему мнению, ничто не мешает предположить, что именно этот инцестуозный фактор взаимоотношений мотивирует применение правил избегания в ситуации тещи и зятя у дикарей. Мы предпочли бы поэтому для объяснения столь строго соблюдаемых «избеганий» среди этих примитивных народов принять точку зрения Фисона (см. выше): эти предписания суть дополнительные меры защиты против возможного инцеста. То же объяснение применимо ко всем другим «избеганиям» между кровными родственниками и членами племени. Различие заключается только в том, что в случае кровного родства инцест происходит непосредственно, а намерение его предупредить может быть сознательным; во втором случае, включая сюда отношения мужа и тещи, возможность инцеста предстает воображаемым искушением, которое приводится в исполнение посредством бессознательных промежуточных звеньев.

* * *

В предыдущем изложении почти не было шанса показать, что с опорой на психоаналитическое освещение возможно по-новому предъявить факты психологии народов: страх перед инцестом у дикарей давным-давно признан реальным и как таковой не нуждается в дальнейшем истолковании. К нашему пониманию этого страха я прибавляю единственное утверждение – что этот страх представляет собой типичную инфантильную черту и обнажает удивительное сходство с душевной жизнью невротиков. Психоанализ научил нас тому, что первый сексуальный выбор мальчика инцестуозен и направлен на запрещенные объекты – на мать и сестру. Еще мы узнали способы, какими мальчик, подрастая, избавляется от своих инцестуозных привязанностей. Невротик же, с другой стороны, постоянно обнаруживает некоторую долю психического инфантилизма; он либо не может освободиться от условностей психосексуальности, преобладавших в его детстве, либо возвращается к ним снова и снова (эти особенности можно сжато охарактеризовать как задержку в развитии и регрессию). Поэтому в его бессознательной душевной жизни продолжают или снова начинают играть главную роль инцестуозные фиксации либидо. Мы пришли к тому, чтобы объявить основным комплексом невроза отношение к родителям, обусловленное инцестуозными желаниями. Открытие значимости инцеста для развития невроза воспринято взрослыми и нормальными людьми с общим недоверием. Схожее непризнание встретили и работы Отто Ранка (например, 1907 и 1912), которые содержат множество доказательств того, что тема инцеста занимает центральное место в мотивах художественного творчества и, в своих бесконечных вариациях и искажениях, обеспечивает материал поэзии. Поневоле приходишь к выводу, что подобное неприятие проистекает прежде всего из глубокого отвращения людей к собственным ранним, подвергнутым позднее вытеснению инцестуозным желаниям. Для нас поэтому крайне важно, что на примере диких народов можно показать: они ощущали прямую угрозу в инцестуозных желаниях человека, каковым было суждено впоследствии сделаться бессознательными, и считали необходимым прибегать к самым строгим мерам их предупреждения.

Очерк второй

Табу и эмоциональная двойственность

I

Слово «табу» – полинезийское, для него непросто подобрать перевод, поскольку понятие, которое оно выражает, давно выпало из нашего употребления. Древним римлянам оно было известно, и словом sacer они обозначали ровно то же, что и полинезийцы своим «табу». Вспомним еще άγιος древних греков и kadesh иудеев – слова, должно быть, того же значения, что и полинезийское «табу»; многие народы Америки, Африки (Мадагаскар), Северной и Центральной Азии тоже пользуются схожими определениями.

В нашем понимании слово «табу» имеет два противоположных значения. С одной стороны, это слово обозначает святость, сакральность, а с другой стороны – нечто жуткое, опасное, запретное, нечистое. У полинезийцев обратным «табу» выступает слово поа – нечто обычное, общепринятое. Следовательно, табу подразумевает что-то такое, к чему невозможно приблизиться, что выражается преимущественно в запретах и ограничениях. Наше словосочетание «священный трепет» нередко совпадает по смыслу со значением слова «табу».

Ограничения, налагаемые табу, отличаются от религиозных или нравственных запретов. Они не опираются на божественные заповеди, но будто принуждают человека к послушанию как бы по собственной воле. От запретов морали они отличаются тем, что находятся вне системы, которая требует от членов сообщества некоего воздержания и обосновывает такое требование. Запреты табу лишены всякого обоснования, их происхождение неведомо. Для нас они непонятны, однако тем, кто находится в их власти, они кажутся чем-то само собой разумеющимся.

Вундт (1906) утверждает, что табу – древнейший неписаный свод законов человечества. Принято считать, что табу древнее богов и восходит ко временам, предшествовавшим какой бы то ни было религии.

Так как мы нуждаемся в беспристрастном описании табу, чтобы подвергнуть его психоаналитическому анализу, позвольте процитировать фрагменты и выводы из статьи «Табу» в Британской энциклопедии (1910–1911)[96] за авторством этнографа Норткота У. Томаса[97].

«Строго говоря, табу относится к следующим понятиям: а) священный (или нечистый) признак лица или предмета; б) запрет, связанный с этим признаком; в) святость (или нечистота), проистекающая из нарушения этого запрета. Противоположность табу в Полинезии есть noa, что переводится как «обычное» или «всеобщее»…

В широком смысле можно выделить различные группы табу: 1) естественное, или непосредственное, результат воздействия таинственной силы (Mana[98]); 2) переданное, или косвенное, тоже плод маны, но или а) приобретенное, или б) внушенное жрецом, вождем или кем-нибудь другим; наконец 3) промежуточное, когда присутствуют оба фактора, как, например, когда мужчина присваивает себе женщину… Также это слово применяется к другим ритуальным ограничениям, но не все религиозные запреты следует причислять к табу.

Цели табу разнообразны: 1) непосредственные табу направлены а) на опеку важных лиц – вождей, жрецов и пр. – и призваны уберечь их от возможного урона; б) на спасение слабых – женщин, детей и обыкновенных людей – от могущественной маны жрецов и вождей; в) на защиту от опасностей, которые возникают от прикосновения к трупам, от употребления известной пищи и т. п.; г) на заботу о важнейших событиях в жизни – рождении, инициации, браке, сексуальной деятельности и т. п.; д) на спасение человеческих существ от могущества или гнева богов и демонов[99]; е) на охрану нерожденных детей и младенцев, каковые находятся в особой симпатической зависимости от их родителей, от последствий ряда действий, в частности, от передачи специфических свойств через пищу; 2) еще табу налагаются для сбережения имущества, полей, орудий и пр. от воров…

Наказание за нарушение табу первоначально, вне всякого сомнения, выносилось некоей внутренней, действующей автоматически инстанцией: сам нарушенный запрет мстил за себя. Когда, на поздней стадии развития общества, возникают представления о богах и духах, с которыми связывается табу, то автоматическое наказание ожидается уже от могущественного божества. В других случаях – возможно, вследствие дальнейшего уточнения понятия – само общество берет на себя наказание преступника, поведение которого навлекает опасность на соплеменников. То есть первые человеческие системы наказания восходят к табу.

Кто преступил табу, тот сам становится табуированным… Ряда опасностей, проистекающих от нарушения табу, можно избегнуть благодаря покаянию и ритуальному очищению.

Источником табу считается специфическая магическая сила, которая исходно присутствует в людях и духах и может распространяться от них посредством неодушевленных предметов. Людей или предметы, которые табуируются, можно сравнить с объектами, заряженными электричеством: они являются вместилищем страшной силы, которая высвобождается при контакте с разрушительными последствиями, когда организм, вызвавший разряд, слишком слаб, чтобы сопротивляться; результат нарушения табу частично зависит от степени магического влияния, присущего табуированному объекту или лицу, а частично от силы маны у преступника, сопротивляющейся этому влиянию. Например, цари и вожди обладают немалой силой, и прямое соприкосновение с ними означает смерть для их подданных, но жрец или другое лицо, наделенное маной в большем, чем обыкновенно, размере, способны безопасно с ними общаться; а к ним нижестоящие могут уже приближаться без опаски. Косвенные табу тоже зависят от маны того, кто их налагает: у вождя или жреца такие запреты действеннее, чем если бы их налагал обычный человек…

Несомненно, возможность передачи табу является той особенностью, которая побуждает к попыткам избавиться от запретов посредством искупительных ритуалов.

Табу бывают постоянными и временными. К числу первых принадлежат табу жрецов и вождей, а также те, что связаны с мертвецами и любым их имуществом. Временные табу обыкновенно распространяются на конкретные физические состояния (менструация, роды и т. д.), их соблюдают воины до и после походов, а еще запреты блюдут люди определенных занятий – рыболовы, охотники и др. Общее табу (подобно папскому интердикту) может налагаться на целую область и действовать много лет».

* * *

Если мне удалось правильно оценить восприятие читателей, то позволю себе заявить, что после всего изложенного о табу они по-прежнему не понимают толком значения этого слова и его места в своем мышлении. Вне сомнения, такое непонимание обусловлено недостатком предоставленных сведений и тем фактом, что до сих пор я избегал рассуждений об отношениях табу с суевериями, верой в духов и религией. С другой стороны, я опасаюсь, что более подробное изложение всего известного о табу привело бы к еще большей путанице; смею уверить, что в действительности положение дел здесь крайне смутное.

Если разобраться, мы обсуждаем целый ряд ограничений, которым подвергаются первобытные народы; у них запрещается едва ли не все подряд, по неизвестной причине, но никто почему-то не задумывается о глубинных причинах запретов. Напротив, дикари подчиняются запретам как чему-то само собой разумеющемуся, они убеждены, что нарушение табу немедленно повлечет за собой жесточайшее наказание. Имеются достоверные известия о том, как нарушение подобных запретов по неведению и вправду оборачивалось автоматической карой. Невольный преступник, употребивший, к примеру, в пищу запретное животное, впадает в глубочайшее отчаяние, ждет скорой смерти и затем в самом деле умирает. Запреты по большей части направлены на стремления к наслаждению, свободу передвижения и общения; в некоторых случаях они имеют определенный смысл, призывая к воздержанию и отказу, но в других случаях их содержание совершенно непонятно, они охватывают житейские мелочи и побуждают думать о соблюдении какого-то ритуала.

В основе всех этих запретов лежит как будто своего рода теория, гласящая, что запреты необходимы, ибо отдельные люди и вещи наделены от природы опасной силой, которая передается при соприкосновении, почти как зараза. Во внимание принимается при этом величина данного свойства. Человек или предмет может обладать им в большем или меньшем количестве, а опасность соразмеряется с различием силы заряда. Самое же странное то, что всякий нарушитель подобных запретов сам приобретает признаки запретности, как бы принимая в себя весь опасный заряд. Эта сила приписывается людям, занимающим особое положение, – царям, жрецам или новорожденным, а также проявляется в исключительных состояниях, будь то физиологические (менструация, наступление половой зрелости, роды) или попросту жуткое (болезнь, смерть и все, с ними связанное) через способность к заражению и распространению.

Словом «табу» обозначается буквально все – люди, места, предметы и преходящие состояния, – что является носителем или источником этого таинственного свойства. Также им обозначаются запреты, проистекающие из указанного свойства. Наконец имеется дополнительное значение, благодаря которому под табу подразумевают одновременно святое, стоящее превыше обычного, и опасное, нечистое, жуткое.

В этом слове и обозначаемой им системе находят выражение те качества душевной жизни, которые далеки, по-видимому, от нашего понимания. В особенности затруднительно для нас приблизиться к постижению всего этого, не углубившись в характерную для культуры низкого уровня веру в духов и призраков.

Но для чего, могут меня спросить, вообще интересоваться загадкой табу? Не только потому, полагаю, что всякая психологическая проблема заслуживает попытки разрешения, но и по другим причинам. Мы начинаем подозревать, что табу полинезийских дикарей не такие уж чуждые нам, как кажется с первого взгляда; что нравственные и диктуемые обычаями запреты, которым мы сами подчиняемся, вполне могут иметь некое родство с этими примитивными табу; что объяснение табу способно пролить свет на темное происхождение нашего собственного «категорического императива».

* * *

Соответственно, нас крайне интересует мнение о табу столь видного исследователя, как Вильгельм Вундт, особенно раз уж он обещает «дойти до глубочайших корней понятия табу» (1906).

Вундт пишет, что понятие табу «охватывает все употребления, в которых оно выражает боязнь определенных предметов, связанных с представлениями культа или с относящимися к ним действиями». В другом месте он говорит: «Если понимать под ним (табу. – Авт.), соответственно общему значению слова, всякий запрет – утвержденный обычаем и нравами или посредством ясно изложенного закона – прикасаться к какому-либо предмету, пользоваться им для собственной выгоды или произносить какие-то запретные слова… то вообще нет ни одного народа и ни одной ступени культуры, свободных от вреда, наносимого табу».

Далее Вундт объясняет, почему, на его взгляд, полезно изучать природу табу в примитивных условиях жизни австралийских дикарей, а не в более высокой культуре полинезийских народов. У австралийцев он распределяет запреты табу на три класса в зависимости от того, касаются ли они животных, людей или других объектов. Табу на животных, состоящее главным образом в запрете убивать и употреблять в пищу те или иные породы, составляет ядро тотемизма[100]. Табу второго класса, направленное на человека, совершенно иное по своей сути. Оно исходно ограничивается условиями, в силу которых человек, подверженный табуированию, оказывается в нетипичных обстоятельствах. Например, юноши объявляются табу на церемонии посвящения во взрослую жизнь, женщины – при менструации или непосредственно после родов, и то же самое можно сказать о новорожденных, больных и, прежде всего, о мертвецах. Имущество человека, находящееся в постоянном употреблении, неизменно остается табуированным для всех остальных, будь то одежда, оружие или орудия труда. В Австралии к личной собственности человека относится также новое имя, получаемое мальчиком при инициации; оно табуируется и должно сохраняться в тайне. Табу третьего класса, когда объектами выступают деревья, растения, дома и местности, менее устойчивы и определяются, по-видимому, тем правилом, что все, вызывающее опасение или внушающее страх, признается запретным.

Изменения, которые табу претерпевает в более богатой культуре полинезийцев и на Малайском архипелаге, сам Вундт не считает по-настоящему глубокими. Заметная социальная дифференциация у этих народов проявляется в том, что вожди, цари и жрецы налагают более действенные табу, но сами уязвимы перед запретами со стороны высших сил.

Вундт добавляет, что подлинные источники табуирования находятся за пределами интересов привилегированных классов: «Они возникают там же, где берут свое начало наиболее примитивные и в то же время самые длительные человеческие влечения, – их порождает страх перед демоническими силами. <…> Будучи первоначально не чем иным, как объективированным страхом перед демонической силой, якобы скрытой в табуированном предмете, такой запрет возбраняет дразнить эту силу и требует мер предупреждения против мести со стороны демона, когда запрет нарушается, сознательно или нечаянно».

Постепенно, как нам сообщают, табу вырастает в самостоятельную силу, освобождаясь от веры в демонов. Оно превращается в совокупность нравов и обычаев, а затем закрепляется в законе. «Но неизреченная заповедь в основе всех запретов табу с обилием их вариантов под влиянием места и времени первоначально всего одна: берегись гнева демонов».

Вундт сообщает затем, что табу есть выражение и производное веры первобытных народов в демонические силы. Впоследствии табу, говорит он, отделилось от своих корней и осталось господствовать просто потому, что оно было некоей силой – вследствие своего рода психической косности; таким образом, оно само сделалось основой наших нравственных устоев и наших законов. Первое из этих утверждений почти не вызывает возражений, но я все же полагаю, что выскажу общее мнение многих читателей, если заявлю, что объяснения Вундта разочаровывают. Он вовсе не прослеживает историю возникновения понятия табу и не выявляет его глубинные корни. Ни страх, ни демоны в психологии не могут считаться «наидревнейшими» причинами, которые не поддаются дальнейшему уточнению. Разумеется, все было бы иначе, существуй демоны в действительности, однако мы знаем, что они, как и божества, суть творения человеческого разума – созданы посредством чего-то и из чего-то.

О двояком значении табу Вундт высказывает существенные, пусть и не совсем ясные соображения. В примитивных зачатках табу, по его мнению, еще не было разделения на святое и нечистое. Именно поэтому в них вообще отсутствовали эти представления в том виде, какой они приобрели, будучи противопоставленными друг другу. Животные, люди и места, на которые налагается табу, являются демоническими; они еще не священны и потому лишены нечистоты в более позднем смысле. Вот почему это нейтральное, промежуточное значение – «демоническое», или «то, к чему нельзя прикасаться», – надлежащим образом передается словом «табу», ибо оно подчеркивает признак, общий во все времена для святого и для нечистого, то есть боязнь соприкоснуться с ним. При этом неизменность указанного важного признака служит доказательством того, что здесь налицо первоначальное единство обеих областей, разделившихся лишь вследствие возникновения новых влияний, благодаря которым эти области в конце концов сделались противоположностями.

Согласно Вундту, исходно присущая табу вера в демоническую силу, скрытую в предмете и мстящую тому, кто прикоснется к этому предмету или употребит вопреки правилам (месть обрушит на нарушителя магическую кару), все же остается целиком и полностью «объективированным страхом». Этот страх еще не разделился на две вышеназванные формы, какие он принимает впоследствии, то есть на благоговение и на отвращение.

Но каким образом создается такое разделение? По Вундту, это происходит благодаря перенесению предписаний табу из области демонического в область представлений о богах. Противоположность святого и нечистого совпадает с последовательностью двух мифологических ступеней, из которых первая не до конца исчезает ко времени появления второй: она продолжает существовать в форме низшей веры, которая мало-помалу удостаивается снисходительной оценки. Общий закон мифологии, говорит Вундт, гласит, что предыдущая ступень – именно потому, что она преодолена и оттеснена следующей, более высокой, – сохраняется наряду с позднейшей в «низшей» форме, из-за чего объекты ее почитания превращаются в объекты отвращения.

Дальнейшие рассуждения Вундта касаются связи понятия «табу» с ритуалами очищения и жертвоприношения.

II

Всякий, кто подходит к рассмотрению табу со стороны психоанализа, то есть кто намерен исследовать бессознательную часть душевной жизни индивидуума, должен после недолгого размышления признать, что эти явления вполне ему знакомы. Он встречал людей, вводивших для себя индивидуальные запреты-табу и строго их соблюдавших, в точности как дикари соблюдают общие для всего племени или сообщества ограничения. Не будь у такого человека привычки именовать подобных индивидуумов «пациентами, страдающими навязчивостью», он наверняка посчитал бы подходящим для их состояния определение «болезнь табу». Впрочем, узнав благодаря психоаналитическому методу клиническую этиологию и сущность психологического механизма этой болезни навязчивости, такой человек вряд ли способен удержаться от того, чтобы не использовать свои познания для объяснения соответствующих явлений в психологии народов.

Правда, стоит предупредить, что сходство табу с болезнью навязчивости может быть сугубо внешним, может относиться лишь к проявлениям того и другого, но не затрагивать сущность. Природа любит пользоваться одинаковыми формами при самых разнообразных биологических соотношениях – к примеру, вспомним ветвистый облик кораллов и растений, сходный с «ветвлением» ряда кристаллов или при образовании некоторых химических осадков. Будет слишком поспешно и малополезно обосновывать выводы, относящиеся к внутреннему сродству, подобным внешним сходством, вытекающим из общности механических условий. Держа в уме это предупреждение, мы все же ни в коем случае не должны отказываться от нашего намерения прибегнуть к сравнению.

* * *

Наиболее очевидное и бросающееся в глаза сходство навязчивых запретов у нервнобольных с запретами-табу состоит в том, что в обоих случаях отсутствуют мотивировки, а происхождение ограничений загадочно. Они возникают в некий неустановленный момент времени и должны соблюдаться вследствие непреодолимого страха. Тут не требуется угрозы наказания извне, поскольку присутствует внутренняя уверенность, моральная убежденность в том, что нарушение приведет к непереносимому страданию. Больные, страдающие навязчивостью, признаются в смутном чувстве, будто из-за нарушения запрета пострадает кто-то из людей, их окружающих. Какого рода будет вред, им неведомо, да и указанные скудные сведения получаешь чаще всего при искупительных и предохранительных действиях, о которых будет сказано далее, а не при самих запретах.

Как и для табу, главным запретом и ядром невроза является прикосновение, а потому его порой называют боязнью прикосновения – délire de toucher. Этот запрет распространяется не только на непосредственное телесное прикосновение, но и на всякое другое «вступление в контакт», в переносном смысле слова. Все, что направляет мысли пациента на запретный объект, все, что устанавливает мысленное соприкосновение, запрещено в той же степени, что и прямое физическое касание. То же самое расширение понятия наблюдается у табу.

Отчасти цель запретов представляется совершенно понятной, однако отчасти она выглядит непостижимой, нелепой и бессмысленной. Запреты второго вида мы называем «ритуальными»; схожее различение присуще опять-таки и табу.

Навязчивым запретам свойственна чрезвычайная подвижность, они переносятся с одного объекта на другой какими угодно путями при любых условиях, из-за чего новые объекты, по удачному выражению одной моей больной, становятся «невозможными». В итоге целый мир приобретает отпечаток «невозможности». Больные навязчивостью ведут себя так, как если бы «невозможные» люди и вещи были носителями опасной заразы, способной распространяться посредством контакта на все, находящееся по соседству. Те же признаки способности к заражению и перенесению отмечались выше при описании табу. Мы знаем также, что нарушители табу, прикоснувшиеся к запретному объекту, сами табуируются, и никому не позволено к ним прикасаться.

Приведу для наглядности два примера перенесения (правильнее будет сказать – смещения) запретов. Один пример взят из жизни маори, а другой – из моего наблюдения над женщиной, страдавшей навязчивостью.

«Вождь маори не станет раздувать огонь своим дыханием, потому что священное дыхание его уст передаст святость огню, огонь далее – горшку над костром, горшок – пище, которая в нем готовится, а пища – тому, кто ее съест; в результате едок, проглотивший пищу, зараженную дыханием вождя, непременно умрет»[101].

Муж моей пациентки купил некую утварь и принес покупку домой. Пациентка требует убрать этот предмет домашнего обихода, иначе он сделает «невозможным» помещение, в котором она живет. Она слышала, что утварь приобрели в лавке, которая находится, скажем, на Оленьей улице (Hirschengasse). А фамилию Олень (Hirsch) получила в замужестве ее подруга, которая ныне живет в другом городе и которую она в молодости знала под девичьей фамилией. Эта подруга теперь для нее «невозможна» (табу), и предмет, купленный в Вене, тоже табуируется, как и сама подруга, с которой пациентка больше не желает поддерживать отношения.

Навязчивые запреты вносят строгое воздержание и множество ограничений в жизнь тех, кто им следует, подобно предписаниям табу. Но от некоторых можно избавиться посредством выполнения определенных действий; следовательно, эти действия необходимо совершить, и они навязываются человеку, становятся обсессивными (вне всякого сомнения, они по своей природе суть покаяния, меры защиты и очищения). Самым распространенным из этих навязчивых действий является омовение («мания умывания»). Отдельные предписания табу также возможно заменить – точнее, их нарушение возможно искупить сходным «ритуалом», среди которых особым предпочтением пользуется все то же омовение.

Подытожим, в каких пунктах выражается ярче всего сходство обычаев табу с симптомами невроза навязчивости: 1) полная немотивированность запретов; 2) стойкость запретов благодаря внутреннему принуждению; 3) способность легко смещаться и опасность заражения от запретного объекта; 4) запреты подталкивают к совершению ритуальных действий.

* * *

Клиническая история и психический механизм навязчивого невроза стали нам известными благодаря психоанализу. История болезни в типичном случае страха перед прикосновением такова: в самом начале, в раннем детстве, у пациента проявляется сильное желание прикосновения, цель которого гораздо более специфична, чем можно было бы ожидать. Этому наслаждению вскоре противопоставляется извне запрет на подобные прикосновения[102]. Запрет усваивается, поскольку находит поддержку у могущественных внутренних сил[103], и оказывается сильнее влечения, которое стремилось выразиться в прикосновениях. Но вследствие примитивной психической конституции ребенка запрет не в состоянии уничтожить влечение окончательно. В результате влечение – наслаждение от прикосновения – подвергается вытеснению и перемещается в область бессознательного. Налицо сохранение запрета и влечения; второе лишь вытесняется, а не уничтожается, тогда как первый служит преградой для влечения, которое иначе проникло бы в сознание и осуществилось. Возникает неустойчивое положение, психическая фиксация, а из непрерывного конфликта между запретом и влечением вытекает все остальное.

Основной признак психологической констелляции[104], зафиксированной таким образом, состоит в том, что можно описать как амбивалентное[105] отношение индивидуума к объекту (вернее, к определенному действию в связи с этим объектом). Индивидуум постоянно желает повторять это действие (прикосновение). Конфликт между двумя позывами невозможно удовлетворительно примирить, поскольку (тут по-другому не скажешь) они располагаются в душевной жизни человека так, что попросту не могут сосуществовать. Запрет болезненно осознается, тогда как упорное желание прикосновений бессознательно, и человек о нем не догадывается. В отсутствие этого психологического фактора подобная амбивалентность не может длиться долго и не приводит к указанным последствиям.

В нашей клинической истории мы придаем решающее значение вмешательству запрета в самом раннем детстве; позднее в жизни схожее влияние оказывает в своем развитии механизм вытеснения. Из-за вытеснения, которое навязывается и которое подразумевает забывание (амнезию), мотивировка осознаваемого запрета остается неизвестной, а все попытки интеллектуально преодолеть запрет терпят неудачу, ибо они лишены какой бы то ни было точки опоры. Запрет обязан своей силой и навязчивым характером именно бессознательной противоположности, то есть скрытому и неудовлетворенному желанию, иначе говоря, внутренней необходимости, недоступной осознанному восприятию. Та легкость, с которой запрет переносится и распространяется, отражает процесс, обусловленный бессознательным желанием и немало облегченный психологическими условиями бессознательного. Инстинктивное желание постоянно смещается, дабы избежать impasse[106], и старается подобрать замену запретному, будь то объекты или действия. В результате смещается сам запрет, который распространяется на новые цели, доступные для запретного побуждения. На каждую новую попытку вытесненного либидо прорваться запрет лишь усиливается. Взаимная задержка этих противоположностей порождает потребность в разряде, в уменьшении господствующего в душе напряжения; этому обстоятельству можно приписать причину навязчивых действий. В неврозе перед нами предстают явно компромиссные действия: с одной точки зрения, это доказательства раскаяния, проявления искупления и т. п., а с другой – замещающие действия, которые восполняют влечению недоступность запрещенного. Закон невротического заболевания гласит, что эти навязчивые действия все больше и больше поддаются влечению и приближаются все неуклоннее к первоначально запрещенной деятельности.

* * *

Поставим теперь эксперимент: будем рассматривать табу так, словно оно по своей природе схоже с навязчивыми запретами наших больных. При этом следует изначально прояснить, что многие наблюдаемые нами запреты-табу принадлежат к явлениям вторичным, к плодам смещения и искажения, так что мы должны быть довольны, если нам удастся пролить некоторый свет на некоторые исходные и самые значительные из запретов. Кроме того, различия в положении дикаря и невротика, вне сомнения, достаточно существенны, исключают полное совпадение и не допускают полного отождествления обеих ситуаций во всех пунктах.

В первую очередь отметим, что нет смысла расспрашивать дикарей о подлинных мотивах запретов, то есть о происхождении табу. Мы обоснованно предполагаем, что они не в состоянии что-либо рассказать, поскольку их фактическая мотивировка должна быть «бессознательной». Зато вполне возможно реконструировать историю табу по образцу навязчивых запретов. Табу, по нашему мнению, суть очень древние запреты, когда-то наложенные извне на целое поколение первобытных людей, насильственно навязанные ему предыдущим поколением. Эти запреты затрагивали деятельность, к которой первобытные люди имели немалую склонность. Далее они сохранялись из поколения в поколение – быть может, только вследствие традиции, при передаче родительской и общественной власти. В поздних поколениях они, не исключено, сделались «упорядоченными», как часть унаследованного психического богатства. Кто сможет ответить на вопрос, существуют ли такие «врожденные» идеи или воплощаются ли они именно в этом случае – в сочетании с воспитанием или сами по себе – для фиксации табу? Но из факта сохранности табу следует, что первоначальное желание совершить запретное действие до сих пор существует у народов, которые придерживаются табу. У них должно иметься амбивалентное отношение к табу: в своем бессознательном они наверняка больше всего хотят нарушить запреты, однако боятся своего желания, и страх пересиливает искушение. Желание у каждого представителя первобытных народов бессознательное, как и у невротиков.

К древнейшим и важнейшим запретам принадлежат оба главных правила тотемизма – не убивать животное-тотем и избегать половой близости с членами того же клана другого пола.

Оба правила, по всей видимости, можно счесть наиболее древними и самыми сильными людскими соблазнами. Нам не дано уже этого понять, и мы не можем проверить правоту наших предположений на этих примерах до тех пор, пока нам совершенно неведомы смысл и происхождение тотемической системы. Но описание указанных табу и их совпадение напомнят всякому, кто знаком с психоаналитическими исследованиями индивидуумов, что здесь обнаруживается нечто определенное – как выражаются психоаналитики, центральное звено инфантильных желаний и ядро неврозов[107].

Разнообразие проявлений табу, которое вылилось в попытки их классификации, как я упоминал выше, сводится в итоге к единственному выводу: основанием табу служит запретное действие, к совершению которого побуждает сильная склонность в бессознательном.

Мы уже видели, но пока не осознали, что всякий, кто совершает запретное действие, сам табуируется. Как увязать этот факт с тем обстоятельством, что табу затрагивает не только человека, посягнувшего на запрет, но и тех, кто пребывает в особом физическом состоянии, а также сами эти состояния и безличные предметы? Что за опасное свойство остается неизменным при всех различных условиях? Оно может быть лишь вот чем: речь идет о способности возбуждать амбивалентность и соблазнять человека нарушением запрета.

Тот, кто нарушил табу, сам становится табу, ибо приобретает опасное свойство вводить других в искушение своим примером. Почему ему позволяется то, что запрещено другим? То есть он действительно становится заразным, поскольку всякий пример заражает желанием подражать; отсюда необходимость избегать такого человека.

Но и тот, кто не нарушал табу, рискует табуироваться, временно или даже постоянно, угодив в состояние, которое способно пробуждать запретные желания у других и вызывать амбивалентный конфликт. Большинство исключительных положений и ситуаций подпадает под определение таких состояний и внушает опасную силу. Царь и вождь возбуждают зависть своими привилегиями; полагаю, никто не откажется однажды стать царем или королем. Мертвецы, новорожденные, женщины в период кровотечений или при родах – все они искушают особой беспомощностью; только что достигший зрелости юноша вступает в пору новых удовольствий от жизни. Потому все эти лица и все эти состояния составляют табу, ведь искушению нельзя поддаваться.

Теперь мы понимаем и то, почему величина маны у различных лиц взаимно уменьшается и даже может быть частично взаимно уничтожена. Царское табу слишком велико для подданного, ибо социальное различие между ними чрезмерно. Но священник или жрец может стать удобным посредником между ними. В переводе с языка табу на язык нормальной психологии это означает, что подданный, опасаясь громадного искушения, которым чревато общение с государем, вполне может вытерпеть общение с чиновником, ибо последнему завидуют куда меньше, а положение чиновника и вовсе кажется достижимым. Сам придворный может умерить свою зависть к правителю, употребляя власть, которой он обладает. Так менее значительные различия в величине соблазнительной магической силы вызывают меньше опасений, нежели различия существенные.

Ясно также и то, каким образом нарушение определенных табу несет угрозу и почему все члены общества должны наказывать или искупать это нарушение, чтобы не пострадать самим. Если заменить сознательные душевные движения бессознательными желаниями, мы поймем, что опасность и вправду существует. Она заключается в риске подражания, стремительно ведущего к распаду общества. Если другие не станут наказывать за нарушения табу, им придется признать, что в них имеется то же устремление, что и у преступника.

Нас не должен удивлять тот факт, что прикосновение в ограничениях табу играет ту же роль, что и при délire de toucher, пусть тайный смысл запрета при табу отличается по своему содержанию от смысла при неврозе. Прикосновение есть первый шаг к установлению обладания, к попытке подчинить себе человека или предмет.

Заразительную силу, присущую табу, мы объяснили способностью – посредством ряда качеств – вводить в искушение или побуждать к подражанию. С этим утверждением как будто плохо сочетается заявление, что заразительность табу выражается преимущественно в его перенесении на материальные предметы, которые затем сами становятся носителями табу.

Способность табу к перенесению отражает доказанную при неврозах склонность бессознательного влечения смещаться ассоциативным путем, обращаться на все новые объекты. Так наше внимание вынуждено согласиться с тем, что опасной магической силе маны соответствуют две реальные способности – способность напоминать человеку о его собственных запретных желаниях и способность, явно более важная, соблазнять его нарушением запретов в пользу этих желаний. Обе способности возможно свести к одной, если мы допустим, что в первобытной душевной жизни пробуждение воспоминания о запретном действии связано с пробуждением склонности к осуществлению этого действия. В таком случае воспоминание и искушение снова сливаются. Нужно еще признать, что если пример человека, нарушившего табу, соблазняет другого к такому же поступку, то непослушание распространяется, как зараза, подобно тому, как табу переносится с человека на предмет и с одного материального объекта на другой.

Если нарушение табу возможно исправить покаянием или искуплением, означающим, по сути, отказ от какого-либо блага или свободы, это доказывает, что выполнение предписаний табу само есть отказ – от чего-то крайне желанного. Невыполнение одного отказа подменяется отказом в другом. Отсюда напрашивается вывод, что раскаяние важнее очищения в ритуалах табу.

* * *

Позволю себе подытожить то понимание, какое появилось у нас в результате уподобления табу навязчивым запретам невротиков. Табу – древнейший запрет, принудительно налагавшийся извне (какой-нибудь властью) и направленный против сильнейших людских вожделений. Желание нарушить этот запрет пребывает в бессознательном. Люди, подчиняющиеся табу, испытывают двойственное (амбивалентное) отношение к тому, что табуируется. Приписываемая табу магическая сила опирается на способность вводить в искушение; она действует сродни заразе, ибо пример заразителен, ибо запрещенное вожделение в бессознательном переносится с чего-то одного на что-то другое. Искупление нарушения табу посредством воздержания доказывает, что в основе соблюдения табу лежит именно воздержание.

III

Теперь желательно выяснить, какова ценность нашего уподобления табу навязчивому неврозу – и какова польза от предложенного на основании этого уподобления понимания табу. Очевидно, что все здесь сводится к следующему: наше новое понимание ценно в том случае, если предоставляет какие-либо преимущества перед иными толкованиями, если оно объясняет табу лучше, чем при других разъяснениях. Велико искушение посчитать, что мы уже привели достаточно доказательств выше, однако нелишним будет подкрепить наши утверждения дополнительными подробными примерами применения запретов табу.

Кроме того, нам открыт и другой путь: попытаться изучить табу как явление посредством тех гипотез, которые, будучи проверенными на неврозах, переносятся на табу, и тех выводов, к которым мы при этом пришли. Понадобится лишь решить, что конкретно следует искать. Утверждение о том, что табу происходит от древнейших запретов, наложенных некогда извне, не поддается, разумеется, научному обоснованию. Постараемся поэтому установить психологические условия, определяющие табу, привлекая на помощь результаты изучения навязчивых неврозов. Каким образом при неврозе мы узнаем психологические условия болезни? Благодаря аналитическому изучению симптомов, в особенности навязчивых действий, а также защитных приемов и навязчивых повелений. В них обнаруживаются наглядные признаки происхождения из амбивалентных душевных побуждений и порывов, каковые соответствуют одновременно и желанию, и его противоположности (или действуют преимущественно на благо какой-то одной из склонностей). Сумей мы доказать, что эта амбивалентность, то есть преобладание противоположных устремлений, встречается и в предписаниях табу, а также определить порывы, которые, подобно навязчивым действиям, выражают сразу оба устремления, тем самым мы установим психологическое сходство табу и навязчивого невроза, причем в важнейшем, пожалуй, отношении.

Оба главных запрета табу, как отмечалось ранее, недоступны нашему анализу вследствие их соотнесенности с тотемизмом; ряд прочих предписаний имеет вторичное происхождение и потому бесполезен для наших целей. Табу сделалось в сообществах, им затронутых, частью общего законодательства и стало служить общественным правилам, которые явно свежее, чем запреты, налагавшиеся, например, вождями и жрецами ради сохранения собственного имущества и привилегий. Но все же остается большая группа предписаний, которые могут послужить материалом для нашего исследования; из этой группы я вычленяю табу, связанные: а) с врагами, б) с вождями, в) с покойниками. Наши рассмотрения опираются на примеры из работы Фрэзера «Табу и опасности для души» (1911b, вторая часть фундаментального труда «Золотая ветвь»[108]).

а) Отношение к врагам

Принято считать, будто дикие и полудикие народы склонны испытывать безудержную и не ведающую жалости жестокость по отношению к врагам. Тем с большим интересом мы узнаем, что и среди дикарей убийство человека подчинено целому ряду правил, каковые надлежит причислить к предписаниям табу. Эти правила очевидным образом делятся на четыре группы. Они требуют, во-первых, примирения с убитым врагом, во-вторых, неких ограничений для убийцы, в-третьих, актов покаяния и очищения, а в-четвертых, выполнения некоторых обрядов. Наше далекое от полноты знание о предмете не позволяет установить наверняка, насколько общими (или редкими) являются эти практики среди упомянутых народов, но для нашего исследования, впрочем, это совершенно безразлично. Мы вполне можем допустить, что во всех случаях речь идет о широко распространенных обычаях, а не об отдельных странностях.

* * *

Обычаи примирения с убитыми на острове Тимор после победоносного возвращения из военного похода (с отрубленными головами побежденных врагов) выглядят крайне любопытными: помимо почестей, командир похода удостаивается также ряда ограничений (см. ниже). Еще приносятся жертвы, дабы умилостивить души тех, у кого отняли головы. «Местные жители полагают, что, если жертвоприношений не совершить, на победителя обрушится какое-нибудь несчастье. Более того, часть обряда составляет танец, сопровождаемый песней, в которой оплакивается смерть убитого и испрашивается прощение за нее. “Не обижайся, – говорится в ней, – что голова здесь у нас; наши головы, будь мы менее удачливы, могли бы сейчас находиться в твоей деревне. Сейчас дух твой может успокоиться и оставить в покое нас. Зачем стал ты нашим врагом? Не лучше ли было нам оставаться друзьями? Тогда кровь твоя не была бы пролита и не слетела бы с плеч голова”»[109]. Схожий обычай имеется у народности палу на острове Целебес[110], а галла в Восточной Африке по возвращении из похода «приносят жертву джиннам, или духам убитых врагов, прежде чем войти в дом»[111].

Другие народы изыскивают способы превращать своих прежних врагов после смерти в друзей и благодетелей, то есть в духов-хранителей. Этот способ подразумевает почитание отрубленных голов, как принято у некоторых диких племен на Борнео. Когда приморские даяки Саравака[112] приносят из похода домой головы врагов, то несколько месяцев с этими головами обращаются с величайшей заботой и называют самыми ласковыми именами, какие только есть в их наречии. Им всовывают в рот вкуснейшие куски повседневной еды, лакомства и даже сигары. Головы постоянно упрашивают ненавидеть прежних друзей и одарить любовью новых хозяев, так как теперь они стали частью нового племени. Было бы большой ошибкой считать, что такое обращение, которое представляется нам отвратительным, опирается на насмешку[113].

У многих дикарских племен Северной Америки наблюдателям бросается в глаза траур по врагам, убитым и оскальпированным. Индеец-чокто, убив врага, целый месяц совершал траур, на протяжении которого соблюдал суровые ограничения; такие же обычаи распространены у индейцев племени дакота. По словам одного очевидца, осейджи скорбят по собственным покойникам, «а еще оплакивают врагов, будто те были их друзьями»[114].

* * *

Прежде чем приступить к изучению других обычаев табу, касающихся обращения с врагом, нужно рассмотреть и опровергнуть возражение, которое напрашивается само собой. Мотивировка этих предписаний, возразят нам, имея в виду также Фрэзера и прочих ученых, довольно проста и не имеет ничего общего с упомянутой амбивалентностью. Эти народы находятся во власти суеверного страха перед духами убитых, – страха, не чуждого классической древности и выведенного великим британским драматургом на сцену в галлюцинациях Макбета и Ричарда III[115]. Все обряды умилостивления последовательно вырастают из такого страха, наряду с ограничениями и раскаянием, которые будут обсуждаться далее. В пользу подобного понимания говорит и четвертая группа предписаний, которая не допускает иных толкований, кроме желания прогнать духов убитых, досаждающих убийцам[116]. Еще дикари прямо сознаются в страхе перед духами убитых врагов и объясняют этот страх теми заповедями табу, о которых идет речь.

Данное возражение и вправду выглядит очевидным; будь оно применимо во всех случаях, нам вовсе не пришлось бы прибегать к дальнейшим разъяснениям. Я не стану пока предлагать опровержение, укажу лишь, что имеется и мнение, вытекающее из предыдущих наших рассуждений о природе табу. Из наблюдения за этими обычаями нужно заключить, что поведение дикарей по отношению к врагу не целиком враждебное. В нем присутствуют проявления раскаяния, восхищение врагом и угрызения совести за убийство этого врага. Трудно устоять перед соблазном и не заподозрить наличие среди дикарей заповеди «Не убий», усвоенной задолго до почитания какого бы то ни было божества; нарушение этой заповеди не проходит безнаказанно.

* * *

Обратимся к другим группам предписаний табу. Ограничения для победителей-убийц встречаются необыкновенно часто и по большей части крайне суровы. На Тиморе (ср. приведенные выше обычаи примирения) человек, который возглавлял военный поход, не может сразу вернуться домой. «В его распоряжение предоставляется особая хижина, в которой он с целью телесного и духовного очищения должен провести два месяца. В этот период он не имеет права ни навещать жену, ни прикасаться к пище своими руками; кормить его должно другое лицо» («Золотая ветвь»[117]). У некоторых племен даяков мужчины по возвращении из успешного похода вынуждены несколько дней оставаться в одиночестве и воздерживаться от определенной пищи; им также нельзя прикасаться к железу и общаться с женщинами. На острове Логея возле Новой Гвинеи «мужчины, убившие врага или принимавшие участие в убийстве, около недели должны скрываться в своих домах. Они избегают всякого общения с женами и друзьями, им запрещено прикасаться руками к пище, питаются они только растительной снедью, которую им приносят в особой посуде. Эти ограничения призваны уберечь мужчин от запаха пролитой крови убитого: дикари верят, что в противном случае они заболеют и умрут. У племени туарипи, или моту-моту, на юго-востоке Новой Гвинеи мужчина, убивший другого, не смеет приближаться к своей жене и прикасаться пальцами к пище. Его кормят посторонние, причем особой едой, и эти правила соблюдаются до ближайшего новолуния» (Фрэзер).

* * *

Не стану составлять исчерпывающий список всех правил, примеры которых приводит Фрэзер применительно к победителям-убийцам. Разве что упомяну еще несколько случаев, в которых содержание табу проявляется наглядно или в которых ограничения сопровождаются раскаянием, очищением и другими ритуалами.

«Среди монумбо в немецкой Новой Гвинее всякий убивший врага в бою становится «нечистым», и его называют тем же словом, каким обозначают женщин при менструации и во время родов. На протяжении длительного времени ему надлежит оставаться в мужском доме, а жители деревни собираются вокруг и прославляют его победу плясками и песнями. Он не смеет ни к кому прикасаться, даже к жене и детям, иначе те покроются язвами. Снова чистым он становится благодаря омовению и иным способам очищения» (Фрэзер).

«Молодые храбрецы у натчей в Северной Америке, добывшие свои первые скальпы, обязаны на протяжении шести месяцев соблюдать некоторые запреты. Им не разрешается спать с женами и употреблять в пищу мясо: едят они исключительно рыбу и мучной заварной пудинг… Индеец-чокто, который убил врага и снял с него скальп, месяц носил траур и в этот период не расчесывал волосы, а если ощущал зуд в голове, то почесаться он мог только палочкой, которую с этой целью носил привязанной к кисти руки. Ритуальное оплакивание убитых врагов было у североамериканских индейцев обычным явлением» («Золотая ветвь»).

«Когда индеец из племени пима убивал апача, ему предстояло вытерпеть обряды строгого очищения и искупления. Он держал шестнадцатидневный пост, не дотрагивался до мяса и соли, не смотрел на горящий огонь и не разговаривал ни с одним человеком. Живя в одиночестве в лесу, он полагался на услуги старухи, которая приносила ему скудную пищу. Часто купался в ближайшей реке и – в знак траура – мазал голову глиной. На семнадцатый день устраивался при свидетелях обряд торжественного очищения воина и его оружия. Поскольку индейцы пима воспринимали табу на убийства куда серьезнее, нежели их враги, и не откладывали искупления и очищения, подобно прочим, до окончания похода, то их боевитость сильно страдала от такой нравственной строгости – или, если угодно, благочестия. Несмотря на их необыкновенную храбрость, они оказались для американцев неподходящими союзниками в борьбе с апачами» (Фрэзер).

При всем интересе к подробностям и разнообразию обрядов искупления и очищения после убийства врага, пусть даже они заслуживают более глубокого исследования, на сем я прерву их изложение, потому что они не сообщат нам ничего нового; отмечу лишь, пожалуй, что временная или постоянная изоляция профессионального палача, сохранившаяся и до нашего времени, принадлежит к тому же разряду явлений. Положение палача в средневековом обществе действительно дает хорошее представление о действии табу среди дикарей[118].

* * *

Согласно принятому объяснению, все эти правила примирения, ограничений, искупления и очищения сочетают два принципа, а именно перенесение табу с убитого на все то, с чем он соприкасался, и страх перед духом убитого. Как же эти два принципа могут сочетаться друг с другом для объяснения ритуала? Следует ли считать их равноправными, или один из них первичен, а другой вторичен? Какой именно каков? Обо всем этом не говорится вслух, а установить истину непросто. Зато мы способны выделить и подчеркнуть единство нашего толкования, которое выводит все эти предписания из амбивалентности чувств по отношению к врагу.

б) Табу властителей

Отношение первобытных народов к вождям, царям и жрецам определяется двумя основополагающими принципами, которые как будто дополняют скорее один другой, чем противоречат друг другу. Правителя «нужно не только оберегать, его самого следует опасаться» (Фрэзер). Достижение обеих целей обеспечивается посредством бесконечного изобилия предписаний табу. Нам уже известно, почему властителей нужно остерегаться: они являются носителями таинственной и опасной магической силы, передающейся через прикосновение, подобно электрическому заряду, и несут смерть и уничтожение всякому, кто не защищен сходным зарядом. Поэтому следует избегать всякого, косвенного или прямого, соприкосновения с опасной сущностью, а в тех случаях, когда контакта не избежать, используются ритуалы для предупреждения печальных последствий. Так, нуба в Восточной Африке «верят, что их поразит смерть, если они войдут в дом вождя-жреца. Правда, обнажив левое плечо и попросив вождя возложить на него руку, они могут избежать кары за вторжение» («Золотая ветвь»). Перед нами предстает замечательный факт: царское прикосновение становится целебным и защищает от опасности, возникающей из прикосновения к правителю; но нужно, без сомнения, различать целительное преднамеренное прикосновение царя и опасность случайного прикосновения к нему, – то есть различать пассивное и активное поведение по отношению к царю.

В поисках примеров целительного прикосновения незачем обращаться к дикарским верованиям. Сравнительно недавно считалось, что английские монархи способны лечить наложением рук, а золотуху называли «королевской хворью». «Чудесным даром излечения часто пользовалась королева Елизавета. В Иванов день 1633 года король Карл I одним махом излечил сотни пациентов в королевской часовне в Холируде. Но вершины популярности эта практика, по-видимому, достигла при его сыне Карле II. За время своего правления этот монарх коснулся около ста тысяч людей, больных золотухой. Иногда вокруг него возникала ужасная давка. Однажды шесть или семь искавших исцеления людей были затоптаны насмерть. Король Вильгельм III, будучи человеком здравомыслящим, с презрением отказывался участвовать в этом надувательстве и, когда все та же дурно пахнущая толпа осаждала его дворец, приказал раздать ей милостыню и выгнать вон. Когда же однажды его в первый и в последний раз удалось уговорить возложить руку на больного, он сказал ему: “Дай тебе бог лучшего здоровья и побольше ума”» («Золотая ветвь»).

Другие примеры свидетельствуют, сколь пугающим может бы прикосновение вождя, при котором происходит случайное взаимодействие с самим правителем или его имуществом. «Случилось так, что новозеландский вождь высокого ранга и великой святости оставил на обочине дороги остатки своей пищи. После его ухода подоспел раб, дюжий голодный малый, увидел оставшуюся еду и, не спросив, съел ее. Не успел он покончить с обедом, как ему с ужасом сообщили, что съеденная им пища принадлежала вождю. “Я хорошо знал несчастного преступника. Это был человек замечательного мужества, покрывший себя славой в межплеменных войнах”, – рассказывал путешественник, но как только роковая весть достигла его ушей, у него начались исключительной силы судороги и спазмы в животе, которые не прекращались до самой смерти, последовавшей на закате того же дня» (там же[119]). «Женщина-маори, до которой после съедения какого-то фрукта дошло известие, что этот плод был взят в табуированном месте, воскликнула, что дух вождя, чью святость она осквернила, поразит ее. Это случилось в полдень, а к двенадцати часам следующего дня она была мертва» (там же[120]). «Однажды причиной смерти нескольких людей явилось огниво вождя, которое тот потерял. Найдя его, несколько мужчин зажгли с его помощью свои трубки, а узнав, кому оно принадлежало, умерли от ужаса» (там же[121]).

Не удивляет тот факт, что возникает потребность в обособлении от общества столь опасных личностей, как вожди и жрецы: их как бы окружают незримой стеной, за которой они становятся недоступными для других. Может, полагаю, справедливо показаться, что эта стена, воздвигнутая первоначально предписаниями табу, по сей день существует в форме придворных церемоний.

Правда, в основном табу на взаимодействие с правителями объясняется все же не потребностью в защите от них. Вторая причина особого обращения с привилегированными лицами, потребность защищать их самих от угроз вокруг, тоже играет немаловажную роль в создании табу – и тоже внесла вклад в развитие придворного этикета.

Необходимость оберегать правителя от всевозможных опасностей объясняется важностью этой фигуры для подданных (не имеет значения при этом, хорош правитель или плох). Строго говоря, сама личность правителя определяет существование общества; «народ благодарит его за дождь и солнечный свет, посредством которых произрастают земные плоды, а еще за ветер, пригоняющий корабли к нужному берегу, и за твердую почву, по которой ступают ноги» (Фрэзер).

Эти правители дикарей наделены могуществом и способностью распределять блага (вообще таково свойство богов), но на более поздних ступенях цивилизации в таких качествах их уверяют разве что самые подобострастные из придворных.

* * *

Кажется явным противоречием, что людям, наделенным такой полнотой власти, требуется тщательная забота, дабы уберечь их от опасностей; но это не единственное противоречие, которое мы встречаем среди первобытных народов применительно к царственным особам. Эти народы считают необходимым приглядывать за своими правителями, чтобы те должным образом пользовались магической силой; никто исходно не предполагает за правителем добрых намерений или совестливости. К мотивировке предписаний табу для правителя тем самым примешивается элемент недоверия. Как говорит Фрэзер, «представление о ранних царствах как о деспотиях, в которых народ существует лишь ради суверена, никак не приложимо к рассматриваемым нами монархиям. Напротив, в них суверен существует ради своих подданных; жизнь его обладает ценностью лишь постольку, поскольку он выполняет свои обязанности и направляет на благо народа течение природных явлений. Как только он терпит в этом неудачу, расточавшиеся ему заботы, преданность, религиозное почитание обращаются в ненависть и презрение; его прогоняют с позором, если вообще оставляют в живых. Сегодня ему поклоняются как богу, а завтра убивают как преступника. Но в этом изменении поведения народа нет ничего от каприза и непоследовательности. Напротив, он ведет себя совершенно логично. Если верховный правитель – бог, он должен хранить свой народ; если же он этого не делает, то должен уступить место более способному. Но пока он отвечает ожиданиям народа, нет предела заботам, которыми тот его окружает. Такой правитель живет опутанный сетями детально разработанного этикета, запретов и предписаний, цель которых состоит не в охране его достоинства и тем более благополучия, а в удержании его от совершения поступков, которые, нарушая гармонию природы, могли бы ввергнуть его самого, народ и весь мир во всеобщую катастрофу. Эти предписания, регламентирующие каждый его поступок, не только не способствуют удобству, но, напротив, донельзя стесняют его свободу и часто превращают саму жизнь его, которую они имеют своей целью сохранять, в тягостное бремя» («Золотая ветвь»).

Одним из ярчайших примеров ситуации, когда священная персона властелина оказывается скованной церемониалом табу, является жизнь японского микадо[122] в минувшие столетия. В одном описании, которому свыше двухсот лет, сообщается, что микадо «не пристало касаться ногами земли, это против его достоинства и святости; если он хочет куда-нибудь пойти, то его должны нести на плечах. Но еще менее подобает ему выставлять свою святую личность на открытый воздух, и солнце не удостаивается чести сиять над его головой. Каждой части его тела приписывается такая святость, что ни волосы на голове, ни борода, ни ногти не могут быть острижены. Впрочем, дабы он не сделался чрезмерно грязным, его моют по ночам, когда он спит; считается, что снятое с его тела в этом состоянии как бы украдено, а такого рода кража не умаляет его достоинства и святости. Еще в более древние времена микадо полагалось каждое утро в течение нескольких часов сидеть на троне с венцом на голове, неподвижно, словно статуя, не двигая руками, ногами, головой или глазами – вообще никакой частью тела; лишь так он мог, по верованиям, сохранять мир и спокойствие в своем царстве. Если он, к несчастью, поворачивался в ту или другую сторону, если надолго обращал свой взор на какую-то отдельную часть царства, боялись, что случатся война, голод, пожары, чума или какое-то другое великое бедствие, которое опустошит страну»[123].

Некоторые табу, налагаемые на правителей среди варваров, живо напоминают те ограничения, которым подвергаются убийцы. «В местечке Шарк-Пойнт, рядом с мысом Падроне (Нижняя Гвинея), один в лесу живет вождь-жрец Кукулу. Прикасаться к женщине или покидать свой дом он не имеет права, он не смеет даже оставлять свой трон и спит на нем сидя, потому что стоит ему лечь, как тут же вместе с ним уляжется ветер и прекратится судоходство. Он управляет бурями и вообще поддерживает равновесие в атмосфере». Тот же автор пишет о Лоанго (в той же части света), что «чем могущественнее правитель, тем большее число табу он должен соблюдать»[124]. Наследник престола с детства связан этими условностями, они множатся по мере его взросления и к вступлению на престол уже попросту душат.

Здесь неуместно – и потребовало бы длинных рассуждений – вдаваться в более подробные описания табу, связанных с царским и жреческим достоинством. Отмечу лишь, что главную роль среди них играют ограничения свободы движения и пропитания. Правда, два примера церемониальных табу у цивилизованных народов, стоящих на гораздо более высокой ступени развития, покажут глубину влияния древних традиций на общение с этими привилегированными лицами.

Фламин Диалис, первосвященник Юпитера в Древнем Риме, должен был соблюдать великое множество запретов. Он «не имел права ездить верхом и прикасаться к лошади; смотреть на армию в полном вооружении, носить неполоманное кольцо, иметь узел на какой-либо части одежды; из его дома можно было выносить только священный огонь; он не мог прикасаться к пшеничной муке и к заквашенному хлебу; трогать (или даже называть по имени) козла, собаку, сырое мясо, бобы и плющ; проходить под виноградными лозами; ножки его кровати следовало обмазывать грязью; волосы ему мог постричь лишь свободный человек и только бронзовым ножом; состриженные с него волосы и ногти должны были быть погребены под приносящим счастье деревом; он не имел права прикасаться к мертвому телу и подходить к месту, где оно было кремировано…» и т. п. («Золотая ветвь»). Его жена Фламиника (это не имя, а название должности) «должна была исполнять почти все эти предписания и, кроме того, другие, предназначенные специально для нее. Она не могла подниматься более чем на три ступени по так называемой греческой лестнице; расчесывать свои волосы во время некоторых праздников; ее обувь не могла быть изготовлена из кожи животного, умершего естественной смертью, но только зарезанного или принесенного в жертву; если она слышала гром, то оставалась табу до тех пор, пока не приносила искупительную жертву» (там же).

Древние короли Ирландии сталкивались с целым рядом чрезвычайно странных ограничений. Если они соблюдали их, то страну ожидали всяческие блага, а если нарушали, то земле грозили всевозможные бедствия. Полный список этих запретов приводится в «Книге прав»[125], старейшие рукописные экземпляры которой датируются 1390 и 1418 годами. Запреты были скрупулезно проработаны и затрагивали различные виды деятельности в определенных местах в определенные времена: в таком-то городе, к примеру, король не должен пребывать в конкретный день недели, такую-то реку он не должен переходить в известный час, на такой-то равнине не должен останавливаться лагерем полных девять дней и т. п. (Фрэзер).

Среди немалого числа первобытных народов суровость ограничений для правителей-жрецов привела к исторически важным и крайне любопытным для нас последствиям. Достоинство положения правителя перестало считаться желанным; тот, кому оно выпадало, нередко пытался хитроумными способами от него избавиться. В Камбодже, где имеются Царства огня и воды[126], зачастую приходится силой принуждать наследников к занятию престола. На коралловом острове Ниуэ в Тихом океане монархия фактически оборвалась, потому что никто не хотел соглашаться на ответственную и опасную должность правителя. «Когда в некоторых районах Западной Африки умирает правитель, члены его семьи втайне собираются на совет для определения преемника. Того, на кого падет выбор, неожиданно хватают, связывают и бросают в священную хижину; там его держат в заточении до тех пор, пока он не соглашается принять корону. Иногда наследник находит средства избежать чести, которую ему стараются навязать: известно, что один грозный вождь не снимал с себя оружия и был готов силой противостоять любой попытке усадить его на трон» («Золотая ветвь»[127]). У туземцев Сьерра-Леоне сопротивление царскому достоинству столь велико, что большинство племен избирает себе правителями чужеземцев.

Этими обстоятельствами Фрэзер (1911b) объясняет тот факт, что в историческом развитии произошло постепенное разделение первоначального жреческо-царского правления на духовную и светскую власть. Подавленные бременем своего священного положения, цари утратили возможность отправлять власть в реальных условиях, и та перешла к менее значительным, но дееспособным лицам, готовым отказаться от царских почестей. Впоследствии из этих персон вышли светские властелины, между тем как духовное величие, лишенное практически всякого значения, сохранилось за прежними «табуированными» царями. Хорошо известно, что это замечание находит наглядное подтверждение в истории Древней Японии.

* * *

Окинув отношения первобытных людей с их правителями общим взглядом, мы имеем основания надеяться, что сможем без труда перейти от описания этой картины к психоаналитическому ее истолкованию. Указанные отношения по своей природе крайне запутанны и не лишены противоречий. Правители наделяются немалыми привилегиями, которые полностью совпадают с запретами табу для прочих. Это привилегированные особы, они вправе делать то и наслаждаться тем, что в силу табу запрещается всем остальным. Противовесом такой свободе выступают при этом ограничения, которые не распространяются на обыкновенных людей. Налицо первое различие – почти противоречие – между изрядной свободой и обилием ограничений для одного и того же индивидуума. Правителям приписывают необыкновенную магическую силу и потому боятся прикасаться к ним самим или к их собственности, но одновременно ожидают благодетельного воздействия от подобных прикосновений. Вот и второе, вроде бы особенно яркое противоречие, однако нам уже известно, что оно – мнимое: целительным и предохраняющим от невзгод будет только прикосновение по воле самого правителя, тогда как случайное прикосновение к царю или его имуществу опасно для простых людей – быть может, потому, что правители сами по себе склонны к агрессии. Еще одно, не столь просто разрешимое противоречие состоит в том, что правитель в глазах подданных имеет большую власть над явлениями природы, но в то же самое время его, как считается, нужно заботливо охранять от возможных опасностей (словно тут мало его собственного могущества, способного к великим делам). Усугубляет положение тот факт, что подданные правителю не доверяют, не верят, что он непременно использует свое могущество на благо общества и ради собственной защиты; в результате люди выказывают недоверие и находят основания для надзора за правителем. Этикет табу, которому подчинена жизнь правителя, служит осуществлению всех перечисленных целей – уберегает правителя от опасностей и защищает подданных от угроз, исходящих от самого правителя.

Представляется возможным объяснить сложные и противоречивые отношения первобытных народов к своим правителям следующим образом: суеверия и прочие мотивы воплощаются в разнообразном восприятии правящих особ, и каждое такое восприятие развивается до крайних пределов, не сообразуясь с другими; отсюда возникают впоследствии противоречия, но дикарское сознание (впрочем, как и сознание народов, стоящих на высшей ступени цивилизации) их едва ли замечает, если дело идет о религиозном почитании или «лояльности».

Идем далее; методы психоанализа позволяют нам глубже проникнуть в суть указанных побуждений. Если подвергнуть анализу описанную картину (как если бы она составляла картину симптомов невроза), начинать следует с чрезмерной заботливости и обилия дурных предчувствий, которыми обычно объясняют ритуалы табу. Такая избыточная опека очень часто встречается при неврозах, особенно при неврозе навязчивости, на который прежде всего опирается наше сравнение. Происхождение этой опеки представляется вполне понятным: она всегда присутствует там, где, помимо преобладающей заботы, имеется противоположное (и бессознательное) влечение – враждебность, то есть когда обнаруживается типичная амбивалентная направленность чувств. Враждебность подавляется посредством избытка заботы, который выражается в навязчивой опеке, ведь иначе попросту невозможно сохранить противоположное устремление в подавленном состоянии. Всякому психоаналитику по опыту известно, что такое обоснование избыточной заботы применимо во всех случаях, даже когда внешние обстоятельства как будто опровергают сей вывод (например, в привязанности матери и ребенка или в отношениях искренне влюбленной супружеской пары). Если перенести это рассуждение на привилегированных правящих особ, мы поймем, что наряду с почитанием, доходящим до идолизации, имеется также бессознательное противоположное устремление, откровенная враждебность, и это, в соответствии с нашими ожиданиями, есть ситуация эмоциональной двойственности. Недоверие, которое кажется необходимым для объяснения табу правителя, оказывается тем самым очередным прямым выражением все той же бессознательной враждебности. Вследствие разнообразия исхода данного конфликта у различных народов не составит труда подобрать примеры, проясняющие и отражающие эту враждебность. По словам Фрэзера, «туземцы дикого племени тиммов (Сьерра-Леоне) оставляют за собой право поколотить вождя накануне коронации и пользуются этой конституционной привилегией столь охотно, что иногда злосчастному монарху недолго удается прожить после восшествия на трон. Поэтому, когда влиятельные вожди затаят против кого-нибудь злобу и захотят от него отделаться, они выбирают его верховным вождем» («Золотая ветвь»). Но даже в подобных показательных случаях враждебность все-таки маскируется и приобретает форму ритуала.

Другой образец отношения первобытных народов к своим правителям побуждает вспомнить те душевные процессы, какие часто присущи невротикам, но явно проявляют себя только в так называемых маниях преследования. Значимость конкретного лица чрезвычайно преувеличивается, а его могущество превозносится для того, чтобы проще было возложить на него ответственность за все страдания пациента. Дикари, в сущности, поступают таким же образом со своими правителями, которым приписывается власть над дождем и солнечным светом, над ветром и бурей, но которых свергают или убивают, если природа не оправдывает надежд на хорошую охоту или богатую жатву. Прообразом, на котором параноик строит манию преследования, служат отношения ребенка к отцу. Обыкновенно детское восприятие отца всегда подразумевает всемогущество последнего, а последующее недоверие к отцу проистекает из прежней завышенной оценки. Когда параноик начинает считать кого-то из окружающих «назойливым преследователем», этим он возвышает такого человека до положения своего отца и ставит в условия, позволяющие возложить на этого «отца» ответственность за свои несчастья. Если коротко, вторая аналогия между дикарем и невротиком позволяет догадаться о том, сколь многое в отношении первобытных народов к правителям обусловлено инфантильным восприятием отца.

Самым же надежным основанием для нашей точки зрения, которая сопоставляет запреты табу с невротическими симптомами, являются сами ритуалы табу, значение которых для царского достоинства уже обсуждалось выше. Эти ритуалы явно раскрывают свое двусмысленное значение и происхождение из амбивалентных устремлений, если допустить, что они исходно направлены к достижению тех целей, которые реализуются их посредством. Табу не просто выделяют правителей и возвеличивают их над обыкновенными смертными, но превращает их жизнь в невыносимые мучения, накладывают цепи рабства, гораздо более тяжелые, чем бремя подданных. Здесь наблюдается точное соответствие навязчивому неврозу, когда подавленное влечение и подавляющая сила сливаются в одновременном общем удовлетворении. Навязчивое действие видится защитой против действия запретного, однако на самом деле второе, в сущности, повторяет первое. «Видимость» свойственна сознательному восприятию, а далее трудится бессознательная инстанция душевной жизни. Точно так же в ритуальных табу правителей видится знак наивысшего почета и защиты, но на самом деле они суть наказания за возвышение, акт мести со стороны подданных. Опыт, приобретенный по воле Сервантеса Санчо Пансой в качестве губернатора на острове[128], убедил, что такое понимание придворных церемоний вполне соответствует истине. Возможно, что удалось бы привести тому дальнейшие подтверждения, если бы мы сумели расспросить современных королей и властелинов.

Вопрос о том, почему отношение к власть имущим включает в себя столь могучую примесь враждебности, ведет к любопытным гипотезам, которые, впрочем, выходят за пределы настоящей работы. Ранее уже указывалось на тот факт, что инфантильное отношение к отцу (отцовский комплекс) непосредственно связано с нашей темой; прибавим сюда ряд сведений об истории древних монархий, дабы получить исчерпывающие объяснения. Фрэзер (1911b) выдвигает важные мысли, но, по его собственному признанию, не убежден в своих выводах; он считает, что первые цари были иноземцами, которых после короткого периода власти приносили в жертву как воплощения божества на торжественных церемониях. Не исключено, что сам ход исторического развития царской власти оказал воздействие и на христианскую мифологию.

в) Табу на мертвецов

Известно, что мертвецы – могучие правители, однако нас, быть может, удивит то обстоятельство, что в них видят врагов.

Табу на мертвецов – если вспомнить о сравнении с заразой – особенно заразительно и широко распространено среди большинства первобытных народов. Ярче всего оно выражается в тех последствиях, которые влечет за собой контакт с мертвецом, и в отношении к плакальщикам.

У маори всякий, кто прикасался к трупу или принимал какое-либо участие в погребении, считается крайне нечистым, ему почти запрещается общение с соплеменниками – он, так сказать, подвергается бойкоту, не смеет входить ни в один дом, не может приблизиться ни к какому человеку или предмету без того, чтобы не заразить их своей нечистотой. Более того, он не должен касаться пищи, его руки вследствие нечистоты становятся фактически бесполезными. «Еда ставилась для него на землю, он должен был садиться или становиться на колени и со сложенными за спиной руками, как мог, поедать ее. В некоторых случаях его кормление возлагалось на другого человека: последний старался, протянув руку, делать свое дело так, чтобы не дотронуться до табуированного. Впрочем, кормящий могильщика в свою очередь был подчинен массе строгих запретов, почти таких же обременительных, как те, которые налагались на могильщика. Почти во всяком большом селении был свой опустившийся бедняк, который добывал себе скудное пропитание обслуживанием табуированных людей» («Золотая ветвь»). Такому человеку единственному разрешалось «на расстояние протянутой руки приближаться к тому, кто отдавал умершему последний долг уважения и дружбы. А когда срок изоляции подходил к концу и могильщик готов был вновь вернуться к своим соплеменникам, посуда, которой он пользовался в заточении, разбивалась вдребезги, носимая им одежда выбрасывалась, чтобы заразная скверна не распространялась на других» (там же).

Табу на телесные контакты с мертвыми одинаковы по всей Полинезии, Меланезии и для части Африки; их неотъемлемый признак – запрет на прикосновение к пище и проистекающая из него необходимость, чтобы человека, имевшего дело с трупом, кормили другие. Примечательно, что в Полинезии (или, может быть, это верно только для Гавайев) таким же ограничениям подвержены цари-жрецы при выполнении своих ритуальных священнодействий[129]. На островах Тонга в табу на мертвецов ясно проявляется последовательность ослабления запретов в зависимости от табуированности того или иного человека. «Никто не смел притронуться к мертвому вождю без того, чтобы не стать табу на десять лунных месяцев; исключение составляли вожди, которые в таком случае в зависимости от ранга умершего вождя становились табу на три, четыре или на пять месяцев. Но в случае погребения тела Туитонги (великого божественного вождя) даже вождь самого высокого ранга становился табу на десять месяцев…» («Золотая ветвь»). Эти дикари твердо верят в то, что всякий, нарушивший предписания табу, обречен тяжело заболеть и умереть; эта вера непоколебима, и, по мнению одного наблюдателя, «еще ни один не осмелился убедиться на деле в противном» (там же[130]).

Вообще те же запреты (пусть с нашей точки зрения они интереснее) применимы и к тем, кто соприкасается с мертвыми в переносном смысле, то есть к скорбящим родственникам, к вдовцам и вдовам. Те предписания, о которых говорилось выше, можно трактовать как типичные примеры заразности табу и способности к распространению. Но вот последующие раскроют перед нами мотивы установления табу, как мнимые, так и те, которые мы можем считать более глубокими и подлинными.

«Индейцы-шусвап (Британская Колумбия) изолируют вдовцов и вдов во время ношения траура и запрещают им дотрагиваться до своей головы и тела; чаши и сосуды для приготовления и подачи пищи, которыми они пользуются в это время, не могут использоваться никем другим… Мимо людей в трауре не пройдет ни один охотник, так как считается, что они приносят несчастье. Даже тот, на кого упадет их тень, сразу же почувствует себя дурно. Для постели и подушек они используют ветви колючего кустарника, чтобы держать на расстоянии от себя дух умершего. Постели их также обложены колючим кустарником» («Золотая ветвь»[131]). Той же цели еще более явно служат обычаи другого североамериканского племени: после смерти мужа вдова «носит набедренную повязку из сухой травы на протяжении нескольких дней, чтобы воспрепятствовать попыткам духа покойника ею овладеть»[132]. Отсюда ясно, что «сближение» в переносном смысле понимается как телесный контакт, ибо дух умершего не покидает родичей и продолжает «витать вокруг них» весь срок траура.

«Среди агутаино с Палавана, одного из Филиппинских островов, вдова не смеет покидать хижину в первые семь или восемь дней после смерти мужа, разве что в те часы, когда нечего опасаться случайных встреч, ибо всякого, кто ее увидит, ждет внезапная смерть. Во избежание этого вдова стучит деревянной палкой по деревьям, предупреждая о своем приближении, а эти деревья потом засыхают»[133]. Другое наблюдение объясняет природу страха перед вдовствующими. «В районе Мекео (Британская Новая Гвинея) вдовец теряет все гражданские права и становится в социальном отношении изгоем, которого все сторонятся. Он не имеет права возделывать сад, появляться на людях, проходить через селение, прохаживаться по дорогам и тропинкам. Подобно дикому зверю, он должен скрываться в высокой траве или в кустах. Если он видит или слышит, что кто-то приближается – особенно если это женщина, – он обязан скрыться за деревом или в чаще леса» («Золотая ветвь»[134]). Из последнего факта легко объяснить опасность, воплощаемую вдовцом, – это искушение. Муж, потерявший жену, должен избегать желания найти ей замену, а вдове приходится бороться с тем же желанием (кроме того, лишенная супруга и повелителя, она будит похоть других мужчин). Всякое такое заменяющее удовлетворение противоречит смыслу траура и вызывает поэтому гнев покойников[135].

* * *

Одним из наиболее странных (и поучительных при этом) обычаев табу на оплакивание мертвецов у первобытных народов является запрет произносить имя умершего. Этот обычай чрезвычайно распространен, выражается множеством способов и ведет к различным значительным последствиям. Кроме австралийцев и полинезийцев, которые, как считается, сохранили для нас лучше других обычаи табу, этот запрет применяют «столь отдаленные друг от друга народы, как сибирские самоеды и года в Южной Индии, жители Монголии и туареги Сахары, айны в Японии, акамба и нанди в Восточной Африке, тингианы на Филиппинских островах, а также туземцы Никобарских островов, Борнео, Мадагаскара и Тасмании» («Золотая ветвь»). В ряде случаев запрет и его следствия действуют лишь во время траура, у других же народов они постоянны, но кажется, что везде слабеют по мере прошествия времени.

Обыкновенно запрет произносить имя умершего соблюдается очень строго. Так, у некоторых южноамериканских племен считается грубым оскорблением для оставшихся в живых упомянуть вслух умершего по имени; за это полагается наказание, столь же суровое, как за убийство (Фрэзер). Нелегко понять, почему произнесение имени мертвеца настолько пугает, однако связанная с этим фактом опасность побуждает к предупредительным мерам, любопытным и важным во многих отношениях. Так, масаи Восточной Африки меняют имя умершего непосредственно после смерти человека; покойника можно без боязни называть новым именем, между тем как все запрещения связаны с прежним именем. Похоже, предполагается, что духу неизвестно его новое имя, и он его никогда не узнает (там же). Южноавстралийские племена возле Аделаиды и в бухте Энкаунтер настолько последовательны в своих мерах предосторожности, что после чьей-нибудь смерти все, кто носит такое же имя или сходное с ним, меняют свои имена (там же). Иной раз, например, у некоторых племен в штате Виктория и на северо-западе Америки, эти меры распространяют далее, после чьей-нибудь смерти меняя имена всех родичей покойника, независимо от сходства с именем умершего (там же). У гуякуру в Парагвае вождь по печальному поводу дает новые имена всем членам племени, каковые «впредь запоминаются так, будто они всегда носили эти имена»[136].

Если имя покойника совпадает с названием животного или какого-то общеупотребительного предмета, некоторые племена стараются по необходимости давать тем новые обозначения, чтобы при употреблении этих слов не возникало воспоминаний о покойнике. Благодаря этому происходит непрестанное изменение языка, которое доставляло столько затруднений миссионерам, особенно в тех случаях, если запрет на употребление имен сохранялся. За семь лет, проведенных миссионером Добрицхоффером среди абипонов в Парагвае[137], «местное обозначение ягуара менялось трижды, и сходная участь постигла обозначения крокодила, терновника и забоя скота» (Фрэзер). Страх перед произнесением имени покойника перерастает в стремление избегать упоминания всего, к чему покойник был причастен, и важным следствием такого подавления оказывается исчезновение традиций и исторической памяти, из-за чего изучение ранней истории встречает величайшие трудности (там же). Некоторые же первобытные народы приняли восполняющие, если угодно, обычаи, и имена покойников вновь используются у них по истечении длительного траура: эти имена даются детям, которые предстают реинкарнациями умерших (там же).

Табуирование имен будет вызывать меньшее удивление, если мы примем во внимание факт, что у дикарей имя составляет существенную часть и важное свойство личности, что они приписывают слову полноценное значение вещи. Как я указывал в другом месте[138], сходным образом поступают дети, не желающие признавать, что словесное сходство может быть чисто случайным; они упорно настаивают на том, что два явления с одинаково звучащими названиями должны иметь между собой некое глубинное сходство. Даже взрослый цивилизованный человек по некоторым особенностям своего поведения должен допускать, что не так уж сильно отдалился от обыкновения придавать большое значение собственным именам и что его имя каким-то особенным образом «увязано» с личностью. Психоаналитическая практика приводит тому множество подтверждений и доказывает значимость имен для бессознательного мышления[139].

Как и следовало ожидать, невротики, одержимые навязчивостью, в отношении имен ведут себя подобно дикарям. У них, как и у прочих невротиков, проявляется острая «комплексная чувствительность» (Komplexempfindlichkeit[140]) к тому, чтобы произносить или услышать известные имена и слова, а их отношение к собственному имени влечет за собой многочисленные, нередко тяжелые задержки в развитии. Одна такая больная, которую я знал, приобрела привычку не писать своего имени – из боязни, что оное может попасть кому-нибудь в руки и этот кто-то овладеет частью ее личности. В судорожной верности, с которой боролась против искушений своей фантазии, она дала себе зарок «не уступать ничего от своей личности». Сюда относилось прежде всего ее имя, а в дальнейшем и все, что она писала собственноручно; поэтому она в конце концов совсем перестала писать.

Следовательно, не нужно удивляться дикарскому восприятию имени покойника как части его личности, когда имя становится предметом табу на мертвецов. Произнесение имени покойника может рассматриваться сходно с прикосновением к трупу, и теперь мы вправе задаться вопросом, почему это прикосновение подвергается такому строгому запрету.

* * *

Самое очевидное объяснение указывает на естественный ужас перед трупом и теми изменениями тела, которые быстро становятся заметными. Вместе с тем следовало бы рассматривать в качестве мотива таких табу скорбь по покойнику. Однако ужас перед трупом вряд ли способен объяснить все предписания табу, а скорбь не позволяет понять, почему упоминание покойника по имени воспринимается как тяжкое оскорбление живыми родичами. Вообще скорбь, наоборот, обращена на умершего, сосредоточена на воспоминаниях о нем, которые старается сохранить наивозможно долгое время. Ясно, что причиной особенностей табу должно быть нечто другое – что-то, преследующее иные цели. Табу на имена обнажает для нас этот неведомый мотив; без помощи обычаев мы узнали бы обо всем из свидетельств самих плакальщиков.

Они вовсе не скрывают того факта, что боятся присутствия и возвращения духа покойника; они выполняют множество обрядов, чтобы прогнать этого духа и держать его вдали от деревни[141]. Произнесение имени кажется своего рода заклинанием, за которым может последовать явление духа[142]. Потому вполне последовательно делается все во избежание такого поворота событий. Дикари маскируются, чтобы дух не узнал их[143], искажают его имя или собственные имена, злятся на неосторожного чужестранца, накликающего дух покойника на живых родичей, если тот называет покойника по имени. Невозможно не прийти к заключению, что они, по выражению Вундта (1906), поражены страхом «перед душой, ставшей демоном». Здесь мы находим подтверждение мысли Вундта, который, как мы видели, усматривает сущность табу в страхе перед демонами.

Это мнение исходит из предположения, настолько дерзкого, что поначалу оно кажется нелепым: дескать, горячо любимый член семьи с момента смерти превращается в демона, со стороны которого живым следует ждать только враждебных действий; против его злых намерений нужно защищаться всеми силами. Почти все авторитеты единодушно приписывают первобытным народам эту точку зрения. Вестермарк, который в своем сочинении «Происхождение и развитие нравственных понятий» слишком мало, по-моему, уделяет внимания табу, в главе «Отношение к умершим» прямо пишет: «Имеющийся в наличии фактический материал заставляет меня прийти к выводу, что в умерших чаще видят врагов, чем друзей, а профессор Джевонс и мистер Грант Аллен[144] ошибаются, утверждая, будто, как полагали ранее, злоба покойников направляется обыкновенно против чужих, между тем как они проявляют отеческую заботливость о жизни и о благополучии своих потомков и членов клана»[145].

В своей любопытной книге Рудольф Кляйнпауль[146] (1898) отталкивается от остатков древней веры в загробную жизнь души у цивилизованных народов, чтобы нарисовать картину взаимоотношений между живыми и мертвыми. Он заключает, что мертвецы, одержимые страстью к убийству, жаждут увлечь живых за собой. Они убивают, а скелеты, в виде которых ныне обыкновенно изображается смерть, отражают представление о смерти как убийце. Живые не чувствуют себя в безопасности от преследований мертвецов, пока между ними и покойниками не встает водная преграда. Поэтому мертвых столь охотно хоронили на островах или перевозили на дальний берег реки (отсюда произошли, кстати, расхожие выражения вроде «по ту сторону»). С течением времени враждебность мертвецов слабела, и в итоге ее сохранили только те разновидности, которым приписывалось особое право на озлобление, – жертвы убийств, например, каковые в виде злых духов преследуют своих убийц, или невесты, умершие в неудовлетворенной страсти. Но первоначально, по Кляйнпаулю, все мертвецы были вампирами, все питали злобу к живым и старались им вредить и лишать жизни. Из наблюдения за трупами вообще возникло представление о злых духах.

* * *

Гипотеза, будто после смерти родные люди превращаются в демонов, вызывает, разумеется, дальнейшие вопросы. Что побуждало первобытные народы приписывать своим умершим такую перемену в чувствах? Почему они становились демонами? Вестермарк думает, что на этот вопрос ответить нетрудно: «Так как смерть считается величайшим несчастьем, какое только выпадает на долю человека, считается, что покойники крайне недовольны своей судьбой. По принятому у первобытных народов мнению, смерть наступает только по причине убийства, насильственного или совершенного при помощи колдовства, а потому душа погибшего переполняется гневом и жаждет мести; полагают, что она завидует живым и тоскует по обществу прежних друзей; вполне понятно, что она старается умертвить их болезнями, чтобы воссоединиться… Но еще мысль, будто бестелесная душа в целом злонамеренна… неразрывно связана, по-видимому, с инстинктивным страхом перед мертвыми, каковой, в свою очередь, обусловлен страхом перед смертью».

Изучение психоневротических заболеваний приводит к более широкому объяснению, нежели это, но включает в себя и доводы Вестермарка.

Когда жена лишается мужа, а дочь – матери, нередко случается, что оставшиеся в живых испытывают мучительные сомнения (в нашем определении – «навязчивые самоупреки») по поводу того, не являются ли они сами, по неосторожности или небрежности, виновниками смерти любимого человека. Ни воспоминание о том, с какой заботливостью они ухаживали за больными, ни фактическое опровержение предполагаемой вины не может положить конец мучениям, которые выступают патологическим выражением скорби и со временем все же утихают. Психоаналитическое исследование таких случаев раскрыло тайные причины таких страданий. Мы выяснили, что эти навязчивые упреки в известном смысле обоснованны, вот почему они не поддаются ни опровержениям, ни возражениям. Дело не в том, что скорбящий действительно, как утверждает навязчивый упрек, повинен в смерти близкого или проявил небрежность; но у них подспудно присутствовало подобное, им самим неведомое желание, удовлетворенное смертью, которое они могли бы осуществить, обладая достаточной силой и возможностью. В виде реакции на это бессознательное желание и возникает самоупрек в смерти любимого человека. Почти во всех случаях сильной привязанности к определенному лицу наблюдается такая скрытая в бессознательном враждебность, которая представляет собой классический случай и образцовый пример амбивалентности человеческих чувств. В большей или меньшей степени эта амбивалентность свойственна человеку от рождения; при нормальных условиях она не столь велика, чтобы вызвать возникновение навязчивых упреков, но когда от природы сильна, она проявляется именно в отношении к самым любимым, в тех случаях, когда ее меньше всего можно было бы ожидать. Предрасположение к неврозу навязчивости, который мы так часто приводили для сравнения при обсуждении табу, можно считать особенно сильно выраженной изначальной амбивалентностью чувств.

Итак, мы установили мотив, который может объяснить предполагаемое превращение душ недавно умерших в демонов и необходимость живых защищаться предписаниями табу. Если допустить, что чувствам первобытных людей амбивалентность присуща в той же мере, в какой мы на основании результатов психоанализа приписываем ее больным навязчивостью, то будет вполне понятно, что после тяжелой утраты оказывается неизбежной реакция против скрытой в бессознательном враждебности, сходная с реакцией невротиков и их навязчивыми упреками. Впрочем, эта враждебность, мучительно ощущаемая в бессознательном как удовлетворение от смерти, имеет у первобытного человека иное значение: он ее отвергает, перемещая на объект враждебности, то есть на покойника. Эту защитную процедуру, которая часто встречается в патологической и нормальной душевной жизни, мы называем проекцией. Оставшийся в живых отрицает, что у него когда-либо имелись враждебные душевные порывы против покойника; но теперь подобными чувствами наделяется душа умершего, и она старается проявить их в течение всего срока траура. Характер наказания и раскаяния, присущий этой чувственной реакции, несмотря на успешное отрицание, все-таки проявляется при помощи проекции в том, что люди испытывают страх, налагают на себя лишения и подвергаются ограничениям, которые отчасти маскируются как меры защиты против враждебного демона. Мы опять пришли к мнению, что табу выросло на почве амбивалентной направленности чувств, что табу на мертвецов вытекает из противоположности между сознательной болью и бессознательным удовлетворением в смерти. При таком происхождении гнева духов ясно, что больше всего следует опасаться именно самым близким, самым дорогим родственникам.

Предписания табу проявляют здесь ту же двойственность, какая свойственна невротическим симптомам. Благодаря своему ограничительному характеру, они, с одной стороны, выражают скорбь, а с другой – наглядно выдают скрываемое, то есть враждебность к покойнику, которая ныне мотивируется как самозащита. Некоторую часть запретов табу мы уже истолковали как страх перед искушением. Покойник беззащитен, и это обстоятельство должно поощрять стремление к удовлетворению через него враждебных страстей; против такого искушения, конечно, нужно ставить запрет.

Но Вестермарк прав, отрицая наличие у дикарей различия между насильственной смертью и естественной кончиной. Для бессознательного мышления погибшим является и тот, кто умер естественной смертью; его убили злостные желания (см. следующий очерк в данном сборнике). Тот, кто интересуется происхождением и значением сновидений о смерти любимых родственников (родителей, братьев, сестер), может убедить себя, что сновидцы, дети и дикари едины в своем отношении к мертвым; это сходство опирается все на ту же амбивалентность чувств[147].

Выше мы возражали против взглядов Вундта, который считает сущностью табу страх перед демонами. Тем не менее мы сами соглашаемся с объяснением, которое сводит табу на мертвецов к страху перед душой покойника, превратившегося в демона. Данное явное противоречие ничуть не трудно устранить. Мы признаем присутствие демонов, но не видим в них чего-то конечного и неразрешимого для психологии. Мы как бы проникли за их спины, распознали в них проекции враждебных чувств к покойникам среди живых.

Оба набора чувств (привязанность и враждебность), каковые, согласно нашему хорошо обоснованному предположению, испытывают к покойникам, стремятся проявиться при утрате – в формах скорби и удовлетворенности. Между этими двумя противоположностями неизбежно возникает конфликт, а поскольку одно из них, враждебность, полностью или по большей части остается бессознательным, исход конфликта не может состоять в вычитании, если угодно, одного из другого и в сознательном предпочтении чувств, оказавшихся в избытке (как бывает, например, когда прощаешь любимому человеку причиненное им огорчение). Здесь действует особый психический механизм, который в психоанализе обыкновенно именуется проекцией. Враждебность, о которой живой не знает и впредь не желает знать, переносится из внутреннего восприятия во внешний мир, отнимается при этом от самого себя и приписывается другим. Живые не радуются тому, что избавились от покойника; нет, они его оплакивают, но он теперь странным образом превратился в злого демона, который доволен нашими муками и старается принести нам смерть. Живым предстоит защищаться от злобного врага; они избавились от внутреннего гнета, но обрели угрозу извне.

Нельзя отрицать, что эта проекция, превращающая покойника в злостного врага, находит поддержку в действительной враждебности, которая сохранилась в памяти живых и за которую умерших и вправду можно упрекнуть: тут и жестокость, и властолюбие, и несправедливость, и все прочее, что составляет подоплеку самых нежных отношений между людьми. Но дело обстоит не настолько просто, чтобы одним этим объяснить порождение демонов посредством проекции. Недостатки умерших составляют, несомненно, частичную мотивировку враждебности со стороны живых, но та не имела бы таких последствий, не сложись у живых сами собой соответствующие чувства; а момент смерти, несомненно, видится крайне неподходящим поводом к тому, чтобы вспоминать все упреки, которые обоснованно предъявлялись покойникам. Невозможно отрицать тот факт, что истинным определяющим фактором выступает бессознательная враждебность. Это враждебное душевное отношение к самым близким и дорогим родственникам при их жизни не проявлялось, не открывалось сознанию (ни напрямую, ни посредством какого-нибудь заменяющего проявления), однако прятать его уже не получается с момента смерти того, кого мы одновременно любим и ненавидим. Если коротко, конфликт обостряется. Скорбь, обусловленная повышенной привязанностью, обнажает, с одной стороны, нетерпимость к скрытой враждебности, а с другой стороны, не может допустить, чтобы эта враждебность привела к чувству удовлетворения. В итоге доходит до вытеснения бессознательной враждебности способом проекции и составления ритуала, в котором находит себе выражение страх демонического наказания; а по истечении срока траура конфликт теряет остроту, так что табу на мертвых ослабляется или вовсе предается забвению.

IV

Выяснив таким образом почву, на которой выросло чрезвычайно поучительное табу на мертвецов, воспользуемся теперь случаем, чтобы попробовать прояснить значение табу как такового.

Проекция бессознательной враждебности на демонов при табу на мертвецов есть всего один пример целого ряда процедур, которым приходится приписывать громаднейшее влияние на весь склад душевной жизни первобытного человека. В рассматриваемом случае проекция служит разрешению конфликта чувств; такое же применение она находит при многих психических ситуациях, ведущих к неврозу. Но проекция не создана сугубо для защиты, она наблюдается и там, где нет конфликтов. Проекция внутренних восприятий вовне является примитивным механизмом, которому, например, подчинены восприятия наших чувств и который, следовательно, при нормальных условиях принимает важнейшее участие в определении формы нашего внешнего мира. При не вполне еще выясненных условиях внутреннее восприятие аффективных и мыслительных процессов тоже проецируется вовне, подобно восприятию чувств, употребляется на формирование внешнего мира, хотя, казалось бы, ему надлежит оставаться в пределах мира внутреннего. Исходно это может быть связано с тем, что функция внимания первоначально обращается не на внутренний мир, а на раздражения, исходящие извне; из эндопсихических процессов воспринимаются только те, что сообщают о получении удовольствия или неудовольствия. Лишь с развитием абстрактного языка мысли и благодаря соединению чувственных остатков словесных представлений с внутренними процессами эти последние сами становятся постепенно доступными внутреннему восприятию. До того первобытные люди посредством проекции внутренних восприятий вовне создавали картину внешнего мира, которую мы теперь, располагая окрепшим сознанием, должны переводить обратно на язык психологии.

Проекция собственных душевных движений на демонов составляет часть системы, ставшей «миросозерцанием» первобытных народов; в следующем очерке данного сборника мы познакомимся с этим мировоззрением под названием «анимизма». Нам придется выявить психологические признаки подобной системы и найти точки опоры в анализе тех систем, которые известны через изучение неврозов. Пока достаточно сказать, что так называемая «вторичная переработка» содержания сновидений является образцом для всех этих систем. Не следует также забывать, что со стадии образования системы каждое действие, осмысляемое сознательно, имеет двоякое происхождение – систематическое и реальное, но бессознательное[148].

Вундт (1906) замечает, что «между влияниями, приписываемыми в мифах повсеместно демонам, сначала преобладают вредоносные, и в народных верованиях поэтому злые демоны, очевидно, древнее добрых». Вполне возможно, что представление о демонах как таковых возникло из отношения живых к мертвецам, столь важного для психологии. Присущая этому отношению амбивалентность проявилась в дальнейшем ходе человеческого развития в том, что она послужила истоком двух совершенно противоположных физических явлений одного и того же корня: это страх перед демонами и привидениями, которому противостоит почитание предков[149]. Тот факт, что под демонами всегда подразумеваются духи недавно умерших, доказывается влиянием обычая траура на возникновение веры в демонов. Траур должен разрешить вполне определенную психическую задачу – истребить у живых память о покойниках и связанные с ними ожидания. Когда задача выполняется, боль утихает, с нею отступают раскаяние и самоупреки – заодно со страхом перед демонами. Но те же духи, которые исходно внушали страх в качестве демонов, обретают более дружелюбный характер – становятся объектами почитания как предки, к которым обращаются с просьбами о помощи.

* * *

Если рассмотреть, как менялось с течением времени отношение живых к мертвым, то станет совершенно ясно, что амбивалентность этого отношения чрезвычайно ослабела. Ныне легко подавить бессознательную враждебность к покойникам (каковая отчасти сохраняется до сих пор) без необходимости вызывать в себе чрезмерное душевное напряжение. Там, где прежде боролись друг с другом удовлетворенная ненависть и причиняющая страдание привязанность, теперь возникает, как рубец на теле, благочестие, которое требует: de mortuis nil nisi bene[150]. Лишь невротики омрачают печаль по поводу смерти близких приступами навязчивых упреков, которые вскрываются при психоанализе как былая эмоциональная амбивалентность. Каким путем происходит это изменение, насколько его причины разделяются между конституциональными изменениями и реальным улучшением семейных отношений, – обо всем этом здесь рассуждать неуместно. Однако этот пример побуждает предположить, что в душевных движениях первобытных народов приходится допустить бо́льшую степень амбивалентности, нежели та, которую мы можем найти у современного культурного человека. По мере уменьшения этой амбивалентности постепенно исчезают и табу, компромиссные проявления амбивалентного конфликта. Относительно невротиков, которые вынуждены воспроизводить эту борьбу и вытекающее из него табу, можно сказать, что они родились с архаической конституцией в виде атавистического остатка, а компенсация в пользу требования культуры заставляет их прилагать невероятные душевные усилия.

Тут припоминаются сбивчивые и неясные рассуждения Вундта о двояком значении слова «табу», которое обозначает одновременно святость и нечистоту. Первоначально, по Вундту, слово «табу» не имело таких значений, обозначало всего-навсего демоническое, до чего нельзя дотрагиваться, и тем самым подчеркивало важный, общий обоим противоположным понятиям признак. Он добавлял, что сохранение общего признака показывает: между областями священного и нечистого первоначально имелось сходство, лишь позже уступившее место дифференциации.

В противоположность сказанному из наших рассуждений без труда вытекает, что слову «табу» исходно было присуще упомянутое двойственное значение, что оно служило и служит для обозначения амбивалентности и всего того, что выросло на ее почве. Слово «табу» само по себе амбивалентно, и только позднее, думается, из установленного смысла слова можно было заключить (как мы установили в ходе предварительного исследования), что запреты представляют собой плоды амбивалентности чувств. Изучение древнейших языков показало нам, что когда-то имелось много слов, обозначавших противоположности – в некотором, пусть не до конца сходном смысле, – и амбивалентных, как само слово «табу»[151]. Незначительные изменения в произношении внутренне противоречивого по смыслу первоначального слова послужили поводом к появлению отдельных словесных выражений для обеих противоположностей в его составе.

Слову же «табу» выпала другая судьба: когда обозначаемая им амбивалентность сократилась, оно исчезло из сокровищницы языка (точнее, пропали сходные по значению слова). В дальнейшем изложении, надеюсь, мне удастся показать, что за судьбой этого понятия скрывается важная историческая перемена, что вначале это слово связывалось с вполне определенными человеческими отношениями, которые характеризовались амбивалентностью чувств, а затем с этих отношений оно распространилось на другие аналогичные отношения.

* * *

Если мы не ошибаемся, то понимание табу проливает также свет на природу и возникновение совести. Не расширяя понятийного ряда, можно, следовательно, говорить о совести табу и об осознании вины табу после нарушения запрета. Совесть табу – возможно, древнейшая форма, в которой мы встречаемся с явлением совести.

Ибо что такое «совесть»? Как показывает этимология, совесть составляет то, что наверняка осознается[152]; в некоторых языках обозначение совести едва отличается от обозначения сознания.

Совесть представляет собой внутреннее восприятие недопустимости известных желаний; но при этом подчеркивается, что указанная недопустимость не нуждается ни в каких доказательствах, что она сама по себе несомненна. Еще яснее это становится при осознании вины, при восприятии внутреннего осуждения таких актов, которыми мы осуществили те или иные желания. Обоснование кажется лишним, ибо всякий, имеющий совесть, должен почувствовать справедливость осуждения, упрекнуть себя за совершенный поступок. Сходные признаки характеризуют отношение дикарей к табу; последнее – веление совести, его нарушение чревато ужасным чувством вины, происхождение которого неизвестно[153].

Кажется возможным, что и совесть возникает на почве амбивалентности чувств из вполне определенных человеческих отношений, с которыми связана эта амбивалентность, и при условиях, имеющих значение для табу и для невроза навязчивости (когда один член внутренне противоречивой пары бессознателен и поддерживается в вытесненном состоянии благодаря насильственному господству другого). С таким выводом согласуется многое из того, что мы узнали из анализа неврозов.

Во-первых, в характере невротиков, страдающих навязчивостью, нередко проявляется преувеличенная совестливость, своего рода реакция на затаившееся в бессознательном искушение. При обострении заболевания из этой склонности развивается высшая степень вины. Можно даже утверждать, что если не удастся проследить чувство вины до невроза навязчивости, то у нас вообще нет надежды когда-либо выявить это чувство. Данная задача успешно решается для отдельно взятых индивидуумов-невротиков, но и в отношении целых народов можно полагать, что она допускает аналогичное решение.

Во-вторых, мы должны обратить внимание на то, что чувству вины присуще многое из природы страха; без всяких опасений его можно описать как «совестливый страх». Но страх заставляет искать бессознательные источники; из психологии неврозов нам известно, что при вытесненных желаниях либидо превращается в страх. По этому поводу напомним, что и при чувстве вины кое-что остается неизвестным и бессознательным, а именно – мотивы осуждения. Этому неизвестному соответствует признак страха в чувстве вины[154].

Поскольку табу выражается преимущественно в запретах, само присутствие положительного душевного желания выглядит вполне очевидным и не требует никаких обширных доказательств и сопоставлений с неврозами. Ведь нет необходимости запрещать то, чего никто и так не хочет делать, а категорически запретное должно быть предметом вожделения. Если это понятное и уместное соображение применить к первобытным народам, придется признать, что величайшее искушение для них состоит в желании убивать своих царей и жрецов, совершать кровосмесительство, дурно обращаться с умершими и т. д. Это едва ли справедливо; самое решительное возражение мы встретим, попытавшись распространить данное утверждение на случаи, в которых нам яснее всего слышится голос совести. С непоколебимой уверенностью можно в таких случаях утверждать, что мы не испытываем ни малейшего искушения нарушать какой-либо запрет, будь то заповедь «Не убий» или другая, и что потенциальное нарушение запрета внушает нам ужас.

Если придать этому свидетельству нашей совести значение, на которое оно имеет право, то, с одной стороны, запрет становится излишним – как само табу, так и запрет нравственности; с другой стороны, сам факт существования совести остается необъясненным, а зависимость между табу и неврозами отпадает. Тем самым мы возвращаемся к тому пониманию, которое имелось до применения психоаналитической точки зрения в изучении этой проблемы.

Если же учесть открытия психоанализа, сделанные при изучении сновидений здоровых людей, и признать, что искушение убить другого у нас сильнее и встречается чаще, чем мы подозревали, и что оно оказывает психическое влияние и тогда, когда не отражается в нашем сознании; если, далее, обнаружить в навязчивых предписаниях невротиков меры предосторожности и наказания самих себя за назойливое побуждение убивать, – то выдвинутое ранее положение о запрете, маскирующем некое желание, приобретет в наших глазах особую ценность. Мы должны будем допустить, что желание убивать фактически существует в бессознательном и что табу, наряду с нравственными запретами, психологически, безусловно, нисколько не излишние, что они объясняются и оправдываются амбивалентной направленностью побуждения к убийству.

Одна черта этого амбивалентного отношения, которую я не устаю подчеркивать как фундаментальную, заключается в том, что положительное душевное движение бессознательно; она пролагает путь к дальнейшим рассуждениям и к новым объяснениям. Психические процессы в бессознательном не совсем тождественны с процессами нашей сознательной душевной жизни, они обладают примечательной свободой, недоступной сознанию. Бессознательное побуждение не обязательно возникает там, где мы находим его проявление; оно может исходить совсем из другого места, относиться первоначально к другим лицам и объектам и, благодаря механизму смещения, попасть туда, где мы наконец обратим на него внимание. Далее, в силу неразрушимости и неисправимости бессознательных процессов, они с очень давних пор могут «подстроиться» под более поздние времена и отношения, при которых их проявления должны казаться странными. Все это лишь намеки, при должной разработке их значение для понимания развития культуры станет несомненным.

* * *

Прежде чем завершить обсуждение, хотелось бы указать на обстоятельство, которое послужит отправной точкой для дальнейших исследований. Придерживаясь мнения о сущностном сходстве запретов табу и морали, я ничуть не стремлюсь оспорить психологическое различие между ними. Только изменение отношений, лежащих в основе обеих амбивалентностей, может быть причиной того, что запрет в форме табу утратил былую значимость.

До сих пор в аналитическом исследовании проявлений табу мы руководствовались доказанным сходством с неврозом навязчивости, однако табу – не болезнь, а социальное явление, поэтому на нас лежит обязанность указать на принципиальное отличие невроза от такого продукта культуры, как табу.

Позволю себе вновь начать рассуждение с единичного факта. Первобытные народы боятся наказания за нарушение табу (по большей части это тяжелое заболевание или смерть). Такое наказание угрожает тому, кто провинился в подобном нарушении. При неврозе навязчивости дело обстоит иначе. Если больной вынужден совершить нечто запретное, он страшится того, что наказание затронет не его самого, а кого-то другого; как правило, этот другой воображается смутно, но с помощью анализа в его облике легко узнать самого близкого больному и самого любимого человека. Невротик ведет себя альтруистически, тогда как первобытный человек – эгоистически. Лишь когда нарушение табу не влечет автоматического наказания, среди дикарей просыпается коллективное чувство, что в преступлении участвовали все, – и они спешат сами осуществить положенное наказание. Довольно просто объяснить механизм такой солидарности. Здесь сказывается страх перед заразительным примером, перед искушением подражания, то есть боязнь заразительных свойств табу. Если кому-нибудь удалось удовлетворить вытесненное желание, то у всех других членов общества должно воспламениться сходное устремление; чтобы одолеть искушение, человека, которому завидуют, следует лишить плодов его дерзости, а наказание нередко дает возможность тем, кто его исполняет, совершить тот же греховный поступок под видом исправления вины. В этом состоит одно из оснований человеческого уложения о наказаниях; оно исходит из предположения (безусловно верного), что сходные запретные душевные побуждения имеются как у преступника, так и у мстящего общества. Психоанализ подтверждает расхожее благочестивое утверждение: все мы – жалкие грешники.

Но как тогда объяснить неожиданное благородство невротика, который боится не за себя, а за любимого человека? Аналитическое исследование показывает, что это благородство не первично. Первоначально, на заре заболевания, угроза наказанием прилагается к самому себе, как у дикарей; пациент опасается за собственную жизнь, лишь позже смертный страх переносится на другое лицо. В некотором отношении процесс сложный, но мы вполне его понимаем. В основе запрета всегда лежит злобное душевное побуждение – желание смерти – по отношению к любимому человеку. Это желание вытесняется благодаря запрету, тот связывается с определенным действием, которое заменяет посредством смещения враждебное действие против дорогого человека, а за совершение этого действия теперь грозит наказание смертью. Но процесс идет дальше, и первоначальное желание смерти дорогому человеку заменяется страхом за его жизнь. Если невроз представляется в итоге откровенно альтруистическим, то лишь в силу того, что он так восполняет лежащую в его основе противоположную эмоцию – жестокий эгоизм. Если назвать социальными те душевные движения, которые определяются вниманием к другому лицу, но не избирают его сексуальным объектом, то в ослаблении именно социальных факторов можно усмотреть основной признак невроза, скрытый за сверхкомпенсацией.

Не останавливаясь на происхождении этих социальных побуждений и их отношении к другим основным человеческим влечениям, постараемся на другом примере показать второй главный признак невроза. По формам своего проявления табу имеет явное сходство с невротическим страхом прикосновения, délire de toucher. Но при неврозе дело всегда идет о запрете полового контакта, а психоанализ вообще показал, что влечения, которые при неврозе отклоняются от своей первичной цели и переносятся на другие, имеют сексуальное происхождение. В случае табу запретное прикосновение имеет, очевидно, не сугубо сексуальное, а, скорее, более общее значение нападения, овладения, подчеркивания важности собственной личности. Если запрещено прикасаться к вождю или к чему бы то ни было, что с ним сопряжено, то этим сдерживается тот же самый порыв, который проявляется, при иных обстоятельствах, в недоверчивом надзоре за вождем, даже в телесном избиении перед коронацией (см. выше). Таким образом, преобладание сексуальных влечений над социальными составляет характерный признак невроза. Но сами социальные влечения развились в особые комбинации благодаря слиянию эгоистических и эротических элементов.

На этом одном примере сравнения табу с неврозом навязчивости можно увидеть, каково отношение отдельных форм невроза к формам культурного развития, и уяснить, почему изучение психологии неврозов важно для понимания культурного развития.

Неврозы, с одной стороны, показывают глубинное, поразительное сходство с крупными социальными достижениями, будь то искусство, религия или философия; с другой стороны, они производят впечатление искажения последних. С некоторой смелостью можно утверждать, что истерия представляет собой карикатуру на произведение искусства, невроз навязчивости – карикатуру на религию, а параноический бред – карикатурное искажение философской системы. Это отклонение в конечном счете объясняется тем, что неврозы суть асоциальные образования; они направлены на личные блага, которые в обществе обретаются коллективными усилиями. При анализе влечений в составе неврозов выясняется, что решающее влияние имеют влечения сексуального происхождения, между тем как соответствующие образования культуры зиждутся на социальных влечениях – на таких, которые произошли от слияния эгоистических и эротических элементов. Сексуальная потребность не в состоянии объединять людей таким же образом, каким объединяют их требования самосохранения вида; половое удовлетворение есть, прежде всего, частное дело индивидуума.

Асоциальная по своей сути природа невроза вытекает из его первоначального устремления – прочь из неудовлетворенной реальности в более приятный мир фантазий. В реальном мире, которого невротик избегает, господствует общество людей и созданных ими институций; уход от реальности равнозначен поэтому побегу из человеческого сообщества[155].

Очерк третий

Анимизм, магия и всемогущество мысли

I

Неизбежным недостатком работ, в которых психоаналитическая точка зрения применяется к предметам наук о духе, является то обстоятельство, что они дают читателю слишком мало из обеих областей. Такие работы поэтому могут разве что побуждать к дальнейшим исследованиям – они предлагают специалистам некие соображения, от которых можно отталкиваться в последующем. Этот недостаток наглядно проявляется в следующем очерке, посвященном столь обширной, до необъятности, теме, как так называемый анимизм[156].

* * *

Анимизмом в самом узком смысле слова принято называть учение о душе, а в широком смысле – учение о духовных существах как таковых. Еще известны аниматизм, или учение об одушевленности якобы неодушевленной природы (см. ниже), а также употребляются обозначения «анимализм» и «манизм». Само слово «анимизм», которое исходно использовалось для характеристики конкретной философской системы, получило, по-видимому, свое текущее значение благодаря Э. Б. Тайлору[157].

Поводом к употреблению перечисленных терминов послужил тот факт, что среди известных нам первобытных народов распространено крайне примечательное представление о природе и мире вокруг. Эти народы, как исторические, так и сохранившиеся поныне, населяют мир огромным количеством духов, благосклонных и недоброжелательных; указанные духи и демоны признаются причинами всех природных явлений, и дикари верят, что духи одушевляют не только животных и растения, но и все неодушевленные объекты. Третья, быть может, важнейшая составляющая этой примитивной «натурфилософии» кажется нам гораздо менее причудливой – поскольку мы и сами еще не сильно от нее отдалились, хотя, конечно, почти перестали верить в духов и явления природы теперь объясняем посредством безличных физических сил. Первобытные же народы полагают, что люди тоже одушевляются такими вот духами: каждый человек располагает душой, способной покидать телесное обиталище и вселяться в других людей. Эти души ведут самостоятельную психическую деятельность и до некоторой степени независимы от тел. Первоначально считалось, что души сильно схожи с человеческими личностями, но в ходе длительного развития представлений они освободились от материальных признаков и достигли высокой степени «одухотворенности»[158].

Большинство ученых склонно думать, что подобное отношение к душе составляет первоначальное ядро анимистической системы, что духи соответствуют душам, которые обрели самостоятельность, и что души животных, растений и различных предметов аналогичны человеческим душам.

Каким образом первобытные люди пришли к такому странному дуалистическому миросозерцанию, на котором зиждется анимистическая система? Выдвигалось мнение, что все обусловлено наблюдениями за сном (в том числе сновидениями) и столь похожей на него смертью, а также попытками объяснить себе эти состояния, немало интересующие каждого из нас. Скорее всего, отправной точкой данной теории стало явление смерти. Для первобытного человека продолжение жизни – то есть бессмертие – является чем-то само собой разумеющимся. Представление о смерти утвердилось позднее, причем после многих прений, но даже так оно остается чем-то бессодержательным и лишенным конкретики. Велись ожесточенные, но не давшие окончательного ответа споры, послужившие, возможно, к образованию основополагающих положений анимизма – скажем, по поводу сновидений, призраков, зеркальных отражений и т. п.[159]

Для первобытного человека считалось совершенно естественным и вовсе не загадочным реагировать на явления, возбуждавшие его интерес, составлением представления о душе и переносить это представление на объекты внешнего мира. Принимая во внимание тот факт, что схожие анимистические воззрения появлялись у самых разных народов и в разные времена, Вундт (1906) утверждает, что эти воззрения «суть необходимые психологические плоды мифотворческого сознания, и примитивный анимизм может считаться духовным выражением естественного состояния… в этом отношении примитивный анимизм должен трактоваться как духовное выражение естественного состояния человека, насколько оное вообще доступно наблюдению». Обоснование стремлению оживлять неодушевленные объекты дал уже Юм в своем сочинении «Естественная история религии»: «Люди обладают общей склонностью представлять все существующее подобным себе и приписывать каждому объекту те качества, с которыми они близко знакомы и которые они непосредственно осознают»[160].

Анимизм есть система мышления, он не просто дает объяснение отдельным явлениям, но предлагает возможность охватить весь мир как единую совокупность, исходя из одной точки зрения. Если соглашаться с учеными, то человечество создало три таких философских системы, три великих картины мира – анимистическую (или мифологическую), религиозную и научную. Из них первым появился именно анимизм, который, пожалуй, следует признать наиболее последовательной и исчерпывающей системой, полностью и без остатка объясняющей сущность мироздания. Это первое миросозерцание человечества представляет собой психологическую теорию. В наши намерения не входит показать, сколь многое из этого миросозерцания сохранилось в современной жизни – в обесцененном виде суеверий или в качестве жизненной основы наших языка, веры и философии.

Выделяя эти три ступени миросозерцания, отмечают, что анимизм еще нельзя считать религией, но он содержит предпосылки, на которых в дальнейшем строится религия. Вполне очевидно также, что миф опирается на анимистические положения, пусть подробности взаимоотношений между мифом и анимизмом кажутся во многом непроясненными по сей день.

II

Наш психоаналитический подход между тем отражает желание приблизиться к теме с другой стороны. Невозможно предполагать, что люди из чисто спекулятивной любознательности пришли к созданию первой системы цельного мировоззрения. Практическая необходимость овладеть миром должна была, несомненно, принимать участие в этих стараниях. Мы не удивляемся поэтому, узнавая, что рука об руку с анимистической системой идет свод правил, разъясняющий, как подчинять людей, животных и предметы – точнее, их души. Эти правила обычно именуются «колдовством» (Zauberei) и «магией» (Magie). С. Рейнак[161] характеризует их как «стратегию анимизма», но я предпочитаю, следом за Юбером и Моссом (1904)[162], говорить о технике анимизма.

Нужно ли различать понятия колдовства и магии? Не исключено – если мы готовы с некоторой степенью произвола пренебречь неточностями языка. Тогда колдовство можно трактовать как умение повелевать духами, поступая с ними так, как поступают с людьми при схожих условиях: успокаивать, умилостивлять, ублажать, запугивать, лишать власти, подчинять своей воле – теми же способами, какие оказываются действенными по отношению к живым людям. Магия, в отличие от колдовства, обращена вовсе не к духам; она применяет особые средства и приемы, а не банальные психологические методы. Легко догадаться, что магия есть первичная, важнейшая часть анимистической техники, поскольку магические средства, среди прочих, можно употреблять и для взаимодействия с духами[163]; вдобавок магия находит себе применение в тех случаях, когда, как нам кажется, одухотворение природы еще не состоялось.

Магия должна служить самым разнообразным целям – ставить явления природы во власть человеческой воли, защищать индивидуума от врагов и опасностей и наделять его силой вредить врагам. Сам принцип, из которого исходит магическое действие (правильнее говорить о принципе магии), до того очевиден, что его опознают все без исключения ученые. Если пренебречь сопутствующей нравственной оценкой, наиболее емко этот принцип выразил Э. Б. Тайлор (1891): налицо ошибочное принятие идеального за подлинное. Мы покажем эту подмену на двух группах магических действий.

* * *

Одна из самых распространенных магических процедур, имеющих целью навредить врагу, состоит в том, чтобы из какого угодно подручного материала сделать его подобие. Полное сходство при этом важного значения не имеет, и любой объект вполне возможно «превратить» в указанное подобие. Всякие дальнейшие действия с подобием сказываются на ненавистном оригинале; любое повреждение «тела» подобия оборачивается соответствующими телесными повреждениями у оригинала. Сходную магическую технику используют не только в качестве инструмента личной вражды, но также для благочестивых целей – чтобы помогать божествам против злонамеренных демонов. Цитирую по Фрэзеру (1911a): «Каждую ночь, когда солнечный бог Ра спускается к себе домой на пламенеющий запад, на него нападает сонм демонов под предводительством его заклятого врага Апепи[164]. Ночь напролет он сражается с ними, и порой силы тьмы ухитряются при свете дня затянуть синее египетское небо темными тучами, дабы затмить сияние Ра и ослабить бога. Для помощи божеству в его храме в Фивах ежедневно совершался следующий обряд: из воска лепили изображение Апепи, в облике отвратительного крокодила или змеи, свернувшейся кольцами, и на нем зелеными чернилами писали имя демона. Это изображение заворачивали в папирус, на котором теми же чернилами рисовали фигуру Апепи, и перевязывали черным волосом; затем на нее плевали, полосовали каменным ножом и бросали наземь. Далее жрец наступал на изображение левой ногой несколько раз, после чего сжигал папирус на огне из определенных растений или трав. Когда от Апепи таким образом избавлялись, то же самое проделывали с восковыми фигурками главных его прислужников, их отцов, матерей и детей, которые тоже сжигались. Это богослужение, при котором произносили предписанные молитвы, повторялось не только утром, днем и вечером, но и когда бушевала буря, когда лил проливной дождь или черные тучи закрывали солнечный диск в небесах. Тьма, тучи и дождь ощущали истязания, совершаемые над фигурками, как будто сами страдали от них, и обращались в бегство, пусть на время, а благодетельный бог солнца снова торжествовал»[165].

Из обширного числа магических действий со схожим обоснованием упомяну еще два, игравших немалую роль у первобытных народов во все эпохи и отчасти уцелевших в мифах и в культе на более высокой ступени развития. Речь об обрядах вызывания дождя и о заклинаниях плодородия. Дождь призывали магическим путем, как бы его воспроизводя, а также подражая нашествию туч и грозе, если угодно, «играя в дождь». Японские айны, например, «проливают воду через большие сита, а другие снабжают крупную плошку парусами и веслами, словно это судно, и волокут ее вокруг деревни и огородов» (Фрэзер со ссылкой на Бачелора[166]). Плодородие почвы также обеспечивали магически, посредством полового соития людей. Так, если взять всего один пример из бессчетного количества, на острове Ява, «когда приближается цветение риса, крестьянин с женой отправляются ночью в поля и там возлегают» (Фрэзер со ссылкой на Вилькена[167]), чтобы побудить рис к плодородию своим примером. При этом опасались, что запретные инцестуозные половые отношения способны погубить урожай и сделать землю непригодной[168].

К первой группе нужно отнести и некоторые отрицательные магические предписания (меры предосторожности). «Когда даяки отправляются в джунгли охотиться на диких свиней, оставшиеся в деревне не должны прикасаться к маслу или к воде. В противном случае охотники “останутся с носом”, добыча ускользнет из их рук» («Золотая ветвь»). Или «когда охотник-гиляк уходит в лес за дичью, его детям, оставшимся дома, запрещается рисовать на дереве или на песке, не то следы зверя в густом лесу могут спутаться, как линии рисунка, и охотник не найдет дороги домой» (Фрэзер со ссылкой на Лаббе[169]).

В последних, как и во многих других, примерах магического действия расстояние не играет никакой роли, то есть телепатия принимается как нечто само собой разумеющееся. Потому нам не составляет никакого труда понять особенности этой магии.

Не подлежит сомнению, что именно надлежит считать важным во всех приведенных примерах. Это сходство между совершенным действием и ожидаемым результатом. Фрэзер поэтому называет такую магию имитативной, или гомеопатической. Если мне хочется, чтобы пошел дождь, то нужно сделать что-то, похожее на дождь или напоминающее о нем. На следующих ступенях культурного развития место дождевой магии заняли молебны и шествия к храму, где умоляли божество о ниспослании влаги. В итоге предстоит отказаться и от этой религиозной техники, а дождь будет вызываться какими-либо физическими воздействиями на атмосферу.

* * *

Во второй группе магических действий принцип сходства уже не принимается во внимание, зато используется другой, суть которого легко разъясняется следующими примерами.

Чтобы навредить врагу, можно прибегнуть вот к такому приему. Нужно заполучить его волосы, ногти, иные телесные частички или даже предмет одежды; над этими вещами проделывается что-то враждебное. Считается, что ты как бы завладел самим человеком, а он будет ощущать все то, чему подвергаются его частички или вещи. С точки зрения первобытных народов, важную часть личности составляет имя; если, следовательно, вызнать имя человека или духа, тем самым приобретается известная власть над тем, кто носит это имя. Отсюда происходят замечательные предписания и ограничения в употреблении имен, о которых упоминалось в очерке о табу выше. Сходство в этих примерах заменяется, очевидно, принадлежностью к одному и тому же субъекту.

Каннибализм у первобытных народов сводится в своей высшей мотивировке к тем же причинам. Поглощая чьи-либо части тела, этим способом перенимают и усваивают свойства, присущие тому, кого поедают. При определенных условиях это правило подразумевает ряд предосторожностей и ограничений в еде. Женщина в тягости не должна употреблять в пищу мясо некоторых животных, иначе вынашиваемому ею ребенку могут достаться нежелательные свойства – например, трусость. Для магического действия не имеет никакого значения даже то обстоятельство, что связь между двумя объектами уже прервана или что соприкосновение было однократным. Так, к примеру, можно проследить неизменной на протяжении тысячелетий веру в магическую связь между раной и оружием, которым она была нанесена. Если меланезийцу удается завладеть луком, стрелой из которого он был ранен, то он постарается тщательно спрятать оружие в прохладном месте, чтобы таким образом предупредить воспаление раны (Фрэзер со ссылкой на Кодрингтона). Если же лук остался в руках врага, то оружие непременно повесят как можно ближе к огню, чтобы рана пострадавшего как следует воспламенилась. Плиний в своей «Естественной истории» (книга XXVIII) говорит, что «коли ранил другого и в том раскаиваешься, плюнь на руку, причинившую ранение, и немедленно облегчи муки раненого». Фрэнсис Бэкон в своем труде Sylva Sylvarum[170] упоминал, что «повсеместно принято думать и верить, будто смазывание оружия, причинившего рану, исцелит саму рану». Английские крестьяне и поныне следуют этому предписанию: порезавшись серпом, они тщательно протирают инструмент, чтобы рана не загноилась. «В июне 1902 года в Норидже женщина по имени Матильда Генри случайно напоролась пяткой на железный гвоздь. Не позволив осмотреть рану и даже не сняв чулок, она велела дочери смазать гвоздь маслом в надежде, что тогда с нею ничего дурного не случится. Несколько дней спустя она умерла от столбняка» (Фрэзер). Таково было воздействие магического «антисептика».

* * *

Примеры последней группы воплощают в себе ту магию, которую Фрэзер отличал от имитативной и называл контагиозной. Предполагается, что здесь действует уже не сходство, а смежность, пространственная связь, соприкосновение, хотя бы даже воображаемое, или воспоминание о том, что оно имело место. Но поскольку сходство и соприкосновение суть два важнейших основания ассоциативных процессов, объяснение всего безумства магических предписаний, как представляется, можно приписать ассоциации идей. Отсюда очевидна справедливость процитированной выше характеристики магии у Тайлора; это действительно подмена реального идеальным. Фрэзер выразил похожую мысль почти теми же словами: «Люди ошибочно приняли порядок своих идей за порядок природных явлений: они вообразили, что им дозволено управлять предметами, подобно тому как они управляют своими мыслями» («Золотая ветвь»).

Поначалу, безусловно, удивляет, когда узнаешь, что это убедительное разъяснение магии отвергается некоторыми учеными как неудовлетворительное (см., например: Томас, 1910). Но по зрелом размышлении приходится согласиться с возражением, что критика уместна: ассоциативная теория магии лишь объясняет пути, которыми идет магия, не раскрывает сущность последней, не позволяет понять, по какому недоразумению она подменяет природные законы психологическими. Пускай критики теории Фрэзера слишком увлеклись поисками недочетов, мы скажем, что достаточно легко дать удовлетворительное объяснение магии, если развить и углубить ассоциативную теорию.

Рассмотрим более простой и вместе с тем показательный случай имитативной магии. По Фрэзеру, она может применяться сама по себе, между тем как контагиозная магия обыкновенно предполагает имитативную. Мотивы, заставляющие прибегать к магии, вполне очевидны – это человеческие желания. Нужно лишь допустить, что первобытные люди полностью доверяли могуществу своих желаний. По сути, все то, что дикарь творит магическим путем, должно произойти только потому, что он этого хочет. Значит, важнее всего именно желание.

Дети находятся в аналогичных психических условиях, однако у них не до конца развита необходимая моторика. В другом месте[171] я высказал предположение, что ребенок сначала удовлетворяет свои желания галлюцинаторно, то есть воссоздает удовлетворяющую ситуацию посредством центрофугального возбуждения органов чувств. Взрослый первобытный человек предпочитает другой путь. Его желания сопровождаются моторными побуждениями (волениями), и впоследствии человеческой воле суждено преобразить поверхность планеты ради удовлетворения желания. Эти моторные побуждения исходно используются для изображения удовлетворения, чтобы его можно было пережить как бы посредством моторной галлюцинации. Такое изображение удовлетворенного желания вполне сходно с детской игрой, замещающей сугубо чувственную технику удовлетворения. Если игра вкупе с имитативным воображением оказывается достаточной для ребенка и для первобытного человека, это вовсе не признак их «ничтожности», вовсе не образец самоуничижения вследствие осознания собственной беспомощности. Нет, это вполне понятное следствие переоценки своего желания, которому придается такое значение, следствие проявлений воли, с ним связанных, и способов достижения цели. Со временем психический акцент переносится с мотивов магических действий на средства выполнения – если коротко, на сами действия. (Быть может, правильнее сказать, что на этих средствах делается очевидной завышенная оценка физических действий.) Создается видимость того, что именно магическое действие, благодаря сходству с желанием, единолично определяет результат. На ступени анимистического мышления еще нет возможности объективно установить истинное положение дел, но, несомненно, такая возможность появляется на более поздних ступенях, когда описанные действия продолжают выполняться, но психическое явление сомнения уже начинает выражать склонность к вытеснению. Тогда люди охотно соглашаются с тем, что заклинания духов бесполезны, если в них не верят, а молитва лишена магической силы в отсутствие набожности[172].

Тот факт, что возможно создать систему контагиозной магии, основанной на ассоциациях по смежности, доказывает, что психическая оценка желаний и воли распространяется на все психические акты, подчиненные волевому воздействию. Наблюдается общая переоценка душевных процессов, такое отношение к миру, которое нам при нашем понимании взаимоотношений между реальностью и мышлением должно казаться чрезмерным. Предметы становятся менее важными в сравнении с представлениями о них; действия совершаются над образами – и затрагивают предметы. Отношения между представлениями охватывают, как предполагается, сами предметы. Мышление пренебрегает расстояниями (даже наиболее отдаленное в пространстве и времени объединяется без труда в едином акте сознания), а магический мир беспрепятственно одолевает телепатически пространственные разрывы и воспринимает прошлое как настоящее. Отражение внутреннего мира в анимистическую эпоху затемняет настоящий мир – тот, который, как нам кажется, мы познаем.

Впрочем, подчеркну снова, что оба принципа ассоциации – сходство и смежность – совпадают в более цельном единстве «контакта». Ассоциации по смежности суть соприкосновения в буквальном смысле, ассоциации по сходству – в смысле переносном. Употребление одного и того же слова для обоих видов отношений объясняется тождеством выполняемых психических процессов, в которых мы пока не разобрались. Если коротко, здесь налицо та же глубина значения, что и в слове «табу».

Подводя промежуточный итог, укажу, что принцип, господствующий в магии, в технике анимистического мышления, есть принцип «всемогущества мыслей».

III

Обозначение «всемогущество мыслей» я позаимствовал у одного интеллектуала, страдающего навязчивыми идеями, который по выздоровлении, благодаря психоаналитическому лечению, получил возможность доказать свои способности и свой острый ум (см.: Фрейд, 1909d). Мой пациент выбрал это словосочетание в качестве объяснения всех тех странных и жутких наваждений, которые изводили его самого и которые одолевают как будто всех, кто страдает от той же болезни. Стоило ему подумать о ком-нибудь, как он встречал этого человека на улице, словно вызывал того заклинанием; когда справлялся, как поживает какой-нибудь знакомый, которого он давно не видал, ему нередко отвечали, что тот умер, и у него невольно зародилось подозрение в телепатической связи с покойником; если он, пусть не всерьез, проклинал кого-то постороннего, то убеждал себя, что проклятый вскоре умрет, и ощущал ответственность за эту смерть. В ходе лечения он сам рассказывал подробно, каким образом возникала в большинстве случаев обманчивая видимость, и делился способами, какими укреплялся прежде в своих суеверных предположениях. Все больные, страдающие навязчивостью, отличаются схожими суевериями, даже осознавая их нелепость[173].

Всемогущество мыслей нагляднее всего проявляется при неврозе навязчивости; последствия такого примитивного образа мыслей здесь оказываются ближе всего к сознанию. Но мы не должны думать, будто это исключительный признак конкретного невроза, ведь аналитическое исследование позволяет обнаружить аналогичные симптомы и при других неврозах. Во всех случаях для образования симптома решающим является реальность мысли, а не опыта. Невротики живут в особом мире, в котором, как я сформулировал в другом месте, важна лишь «невротическая валюта»[174]; иными словами, их затрагивает только то, что мыслится ярко и представляется аффективно, а сходство с внешней реальностью предстает чем-то второстепенным. Истерик повторяет в своих припадках и фиксирует в симптомах переживания, имевшие место в фантазиях, пусть даже эти фантазии сводятся к реальным событиям или построены на них. Чувство вины у невротиков тоже нельзя понять, если объяснять его реальными преступлениями. Невротика, страдающего навязчивостью, может мучить сознание вины под стать убийце-рецидивисту; при этом он с самого детства, не исключено, относится к окружающим людям с величайшей внимательностью и осторожностью. Но все же это чувство вины не является придуманным: оно порождается насыщенным и частым пожеланием смерти кругу ближайших лиц. Оно имеет значение и основание, поскольку во внимание принимаются бессознательные мысли, а не преднамеренные поступки. Значит, всемогущество мыслей, чрезмерное превознесение душевных процессов в сравнении с реальностью, оказывает неограниченное влияние на аффективную жизнь невротика и на все ее последствия. Если подвергнуть больного психоаналитическому лечению, при котором осознается бессознательное, то он откажется верить, что мысли свободны, и будет всякий раз опасаться высказывать злостные пожелания – в убеждении, что они от произнесения должны сбыться. Таким поведением и суевериями, которым привержен, он показывает, насколько невротик близок к дикарю, ведь последний норовит одними только мыслями изменить внешний мир.

Первичные навязчивые действия таких невротиков по своей природе носят сугубо магический характер. Если это не заклинания, то во всяком случае нечто вроде противодействия колдовству с целью предупредить возможную беду, с которой обыкновенно начинается невроз. Когда мне удавалось проникнуть в тайну больного, неизменно оказывалось, что ожидаемое несчастье подразумевает смерть. По Шопенгауэру, смерть лежит в основе всей философии[175]; мы видели, что представления о душе и вера в демонов, которыми отличается анимизм, восходят к впечатлениям от смерти. Трудно судить, насколько навязчивые или предохранительные действия невротиков следуют принципу сходства (или, в иных случаях, противопоставления), ведь обычно в условиях невроза они вследствие смещения искажаются до чего-то крайне малого, незначительного и банального[176]. Защитные формулы навязчивости воспроизводятся, кстати, в магических формулах. Правда, возможно описать историю развития навязчивых действий: они начинаются чрезвычайно далеко от сексуальных побуждений, в качестве магической обороны против злых желаний, но принимают окончательную форму, подменяя собой запретные сексуальные действия, которым стремятся в точности подражать.

* * *

Соглашаясь с упомянутой выше историей человеческого мировоззрения, в соответствии с которой анимистическая стадия сменяется религиозной, а та научной, мы не затруднимся проследить судьбу «всемогущества мыслей» во всех этих стадиях. На анимистической стадии человек приписывает это могущество себе, на религиозной уступает его богам, но отказывается не до конца, сохраняя за собой возможность управлять богами по своему желанию и посредством разнообразных способов воздействия. В научном мировоззрении уже нет места для людского всемогущества: человек сознается в своей слабости и решительно подчиняется смерти наряду с прочими естественными необходимостями. Однако отчасти примитивная вера в это всемогущество еще жива и проявляется в восхвалении человеческого ума, который раскрывает законы природы.

Если проследить вспять либидозные устремления в отдельном человеке, начиная с форм в зрелом возрасте до первых зачатков в детстве, выяснится крайне важное различие, которое я подробно охарактеризовал в своих «Трех очерках по теории сексуальности» (1905). Проявление сексуальных влечений можно наблюдать с самого начала, но они исходно направляются не на внешний объект. Элементы сексуальности стремятся каждый по отдельности к наслаждению и находят удовлетворение в собственном теле. Эта стадия называется аутоэротической, а ей на смену приходит стадия выбора объекта.

При дальнейшем исследовании стало понятно, что целесообразно и даже необходимо ввести между этими двумя стадиями третью – или, если угодно, разложить стадию аутоэротизма на две. На этой промежуточной стадии, значение которой становится все яснее при исследовании, будто бы обособленные сексуальные влечения сливаются воедино и находят объект, но не внешний, чуждый индивидууму, а собственное, уже сложившееся «я». Принимая во внимание патологические фиксации этого состояния, мы назовем новую стадию нарциссической. Человек ведет себя так, словно он влюблен в самого себя; влечения «я» и либидозные желания пока неотделимы посредством анализа друг от друга.

Хотя еще нет возможности точно описать эту нарциссическую стадию, на которой прежде разделенные сексуальные влечения сливаются в одно целое и сосредоточиваются на «я» как на объекте, мы начинаем подозревать, что нарциссическая организация никогда не исчезает полностью. В известной степени человек остается нарциссичным даже после того, как находится внешний объект для либидо; этот объект предстает как бы эманацией либидо, оставшегося при «я», и его при желании можно обратить на прежнее средоточие. Столь замечательное в психологическом отношении состояние влюбленности, нормальный прообраз психозов, соответствует высшему состоянию этих эманаций в сравнении с уровнем любви к «я»[177].

Первобытные люди и невротики, как мы видели, склонны высоко – по нашему мнению, чрезмерно высоко – ценить психические акты. Такое восприятие можно обоснованно сопоставить с нарциссизмом и считать существенным элементом последнего. Мы сказали бы, что у первобытного человека мышление в немалой степени сексуализировано; отсюда проистекают вера во всемогущество мыслей, непоколебимая уверенность в возможности властвовать над миром и отрицание опыта, доказывающего человеку его настоящее положение в мире. У невротиков сохраняется, с одной стороны, изрядная часть этой примитивной неправильности в конституции; с другой стороны, благодаря свойственному им сексуальному вытеснению вновь происходит сексуализация мыслительных процессов. Психические следствия должны быть в обоих случаях одни и те же – как при первоначальном, так и при регрессивном сосредоточении либидозной энергии на мышлении: это интеллектуальный нарциссизм, всемогущество мыслей[178].

Если считать господство всемогущества мыслей у первобытных народов свидетельством в пользу нарциссизма, то напрашивается дерзкое сравнение ступеней развития человеческого мировоззрения со стадиями либидозного развития индивидуума. Анимистическая стадия будет соответствовать в таком случае нарциссизму, религиозная – стадии любви к объекту (привязанность ребенка к родителям), а научная окажется точной парой тому состоянию зрелости, когда индивидуум отказывается от принципа удовольствия и принимается искать объект желаний во внешнем мире[179].

В одной только области культуры всемогущество мысли сохранилось – это область искусства. Лишь в искусстве бывает, что томимый желаниями человек создает нечто, сходное с удовлетворением желаний, и эта игра – благодаря художественной иллюзии – будит аффекты, словно превращаясь в нечто реальное. По праву говорят о «чарах искусства» и сравнивают художника с чародеем, но это сравнение, быть может, имеет даже большее значение, чем то, которое в него обыкновенно вкладывают. Искусство, несомненно, начиналось не как l’art pour l’art (искусство ради искусства); исходно оно потакало побуждениям, большей частью заглохшим в настоящее время. Между этими двумя видами можно допустить наличие ряда магических целей[180].

IV

Итак, первое мировоззрение, сложившееся у человека, то есть анимизм, было, следовательно, психологическим. Оно не нуждалось в научном обосновании, поскольку наука начинается тогда, когда становится понятным, что мир не познан и нужно искать пути к его познанию. Анимизм пришел к первобытному человеку естественным образом, как бы напрашивался сам собою: дикарь знал, что положение дел в мире ровно таково, каким его чувствует сам человек. Нас поэтому не должно удивлять, что первобытный человек перенес во внешний мир структурные условия собственной души[181], а также мы можем попытаться развернуть процесс и перенести на человеческую душу учение анимизма о природе вещей.

Техника анимизма, или магия, яснее всего и без всяких околичностей раскрывает намерение навязать реальным объектам законы душевной жизни, причем духи пока еще не играют здесь никакой роли, но являются объектами магического воздействия. Положения магии более основополагающие и древние, нежели учение о духах, составляющее ядро анимизма. Наша психологическая точка зрения совпадает с мнением P. P. Маретта, который предпосылает анимизму преанимистическую стадию: ее характер точнее всего передается обозначением «аниматизм» (учение о всеобщем одухотворении). Опыт наблюдений мало помогает изучению преанимизма, так как еще до сих пор не нашлось ни одного народа, лишенного представления о духах (см.: Вундт, 1906).

Магия сохраняет всемогущество целиком за мыслями, но анимизм передает толику этого свойства духам, тем самым прокладывая путь к появлению религии. Что же побудило первобытного человека ввести это первое ограничение? Едва ли осознание неправильности предпосылок, ведь применение магической техники продолжалось.

* * *

Духи и демоны, как указано в предыдущем очерке, суть проекции человеческих чувств[182]: мы превращаем свои аффекты в их олицетворения, населяем ими мир и снова находим вовне свои внутренние душевные процессы, точно так же, как остроумный параноик Шребер[183] находил отражения своих привязанностей и освобождение либидо в судьбах измышленных им «божественных лучей»[184].

Тут, как и в другом случае[185], мы не станем обсуждать происхождение склонности к проецированию душевных процессов вовне. Но разумно допустить, что эта склонность усиливается там, где проекция сулит преимущества душевного облегчения. Такое преимущество с полной определенностью достигается, когда различные стремящиеся к всемогуществу душевные порывы вступают друг с другом в конфликт; вполне очевидно, что отнюдь не все они способны добиться всемогущества. Болезненный процесс паранойи фактически использует механизм проекции для избавления от подобных конфликтов душевной жизни. Типичный пример такого конфликта – спор между двумя членами пары противоположностей, случай амбивалентной направленности, который мы подробно проанализировали, разбирая положение человека, оплакивающего смерть родича. Этот случай, как кажется, выступает подходящим мотивом для создания проекции. Здесь мы опять сталкиваемся с мнением тех ученых, которые считают злых духов первородными среди духов вообще и приписывают возникновение представления о душе впечатлению, произведенному смертью на живых. Правда, мы сами не выдвигаем на первый план интеллектуальную проблему, которую смерть ставит перед живыми; на наш взгляд, силу, побуждающую к размышлениям, нужно относить к области конфликта чувств, охватывающего живых.

Первое теоретическое достижение человека – создание духов – восходит, похоже, к тому же источнику, что и первые нравственные ограничения, которым он подчиняется, то есть предписания табу. Однако общее происхождение вовсе не предполагает одновременности возникновения. Если положение живого по отношению к покойнику впервые заставило первобытного человека задуматься, заставило отказаться от части своего могущества в пользу духов и принести в жертву долю свободного произвола поступков, то эти культурные достижения суть раннее признание Ананке[186] (судьбы), противящейся человеческому нарциссизму. Первобытный человек склонился перед всемогуществом смерти с тем же жестом, с каким прежде ее как бы отрицал.

* * *

Если у нас хватит смелости и далее опираться на наши гипотезы, то мы можем поинтересоваться, сколь существенную часть нашей психологической структуры отражает и воспроизводит в создании проекция духов и душ. Трудно оспаривать мнение, что примитивное представление о душе, при всей его отдаленности от более поздней, сугубо нематериальной души, все же во многом с оной совпадает, ибо рассматривает живое существо и предмет как нечто дуалистическое, между обеими составными частями которого распределены известные свойства и изменения целого. Этот первоначальный дуализм, по выражению Спенсера (1893), тождественен дуализму, который проявляется в обычном для нас разделении на дух и тело и неоспоримое словесное выражение которого мы встречаем, например, в описании человека, находящегося в обморочном или буйном состоянии: он «вне себя», «сам не свой».

Когда мы таким вот образом, совсем как первобытный человек, проецируем нечто во внешнюю реальность, происходит именно следующее: мы осознаем наличие двух состояний – в одном что-либо непосредственно воспринимается чувствами и сознанием (дается им), а в другом, наряду с первым, то же что-либо находится скрытно, однако способно проявиться. Если коротко, мы признаем сосуществование восприятия и воспоминания, или, если обобщать, существование бессознательных душевных процессов, заодно с сознательными[187]. Можно было бы сказать, что «дух» человека или предмета сводится в конечном счете к способности выступать объектом воспоминания или воображения тогда, когда они недоступны восприятию.

Разумеется, не приходится ожидать, что первобытное и современное представления о душе сохранят ту же демаркационную линию, которую наша современная наука проводит между сознательной и бессознательной душевной деятельностью. Анимистическая душа сочетает в себе те и другие свойства. Ее призрачность и подвижность, способность оставлять тело и завладевать, временно или навсегда, другим телом, – признаки, безусловно побуждающие вспоминать работу сознания. Но способ, каким она прячется за явленной личностью, напоминает бессознательное. Неизменность и неразрушимость мы приписываем теперь не сознательным, а бессознательным процессам, которые ныне считаются подлинными носителями душевной деятельности.

* * *

Мы уже сказали, что анимизм представляет собой систему мышления, первую цельную теорию мира, а теперь нам предстоит сделать некоторые умозаключения из психоаналитического понимания такой системы. Каждодневный опыт подтверждает снова и снова главные особенности «системы». Мы видим сны по ночам и научились толковать эти сны днем. Сновидения, не отрицая собственной природы, могут казаться спутанными и бессвязными, зато они способны подражать упорядоченным впечатлениям непосредственного опыта, выводить одно событие из другого и соотносить между собой части своего содержания. Это удается в большей или меньшей степени, но почти никогда настолько хорошо, чтобы не проявилась какая-либо абсурдность, разрыв в общем сплетении фактов сна. Если мы подвергнем сновидение толкованию, то узнаем, что непостоянное и неравномерное расположение его частей довольно безразлично с точки зрения понимания. Наиболее существенными в сновидении являются мысли, имеющие определенное значение, связь и порядок, но этот порядок совсем другой, нежели тот, который запоминается в явном содержании сновидения. Связь мыслей сновидения нарушена и может совсем исчезнуть – или замениться какой-то новой связью. Почти всегда, кроме сгущения элементов сновидения, имеет место перераспределение этих элементов, более или менее независимое от прежнего порядка. Короче говоря, плод работы мыслей сновидения подвергается новому воздействию, так называемой «вторичной переработке», цель которой состоит в том, чтобы так переработать бессвязное и непонятное содержание сна, дабы сложился новый «смысл». Этот новый, достигнутый вторичной переработкой смысл более не соответствует содержанию мыслей сновидения.

Вторичная переработка плодов работы сновидения представляет собой прекрасный пример природы и целей некоей системы. Интеллектуальная функция человека требует единства связи во всяком материале восприятия и мышления, которым овладевает, и не останавливается перед тем, чтобы создать неправильную связь, если вследствие особых обстоятельств ей недоступна правильная. Такое поведение системы известно не только по сновидениям, но также по фобиям, навязчивым мыслям и по некоторым формам бреда. Систематичность нагляднее всего проявляется при нервных расстройствах (паранойя): она преобладает во всей картине болезни, но ее нельзя не замечать и в других формах невропсихозов. Во всех случаях мы можем доказать, что произошло перераспределение психического материала соответственно новой цели; часто это перераспределение выглядит довольно насильственным, ради достижения понятности с точки зрения системы. Лучшим признаком возникновения системы является то обстоятельство, что любой результат допускает по меньшей мере две мотивировки: первая исходит из предпосылок системы и может быть откровенно бредовой, тогда как другая скрыта, но именно ее следует признать в качестве подлинной.

Для пояснения приведу пример из области невроза: в очерке о табу я упомянул о пациентке, навязчивые запреты которой имели громаднейшее сходство с табу у маори. Невроз этой женщины направлен на ее мужа; вершину невроза составляет отрицание бессознательного желания смерти мужу. Явная систематическая фобия относится при этом к упоминанию смерти как таковой, причем муж совершенно исключается из рассмотрения и никогда не становится предметом сознательной озабоченности. Однажды она слышит, как муж поручает, чтобы отнесли наточить в определенную лавку его затупившуюся бритву. Побуждаемая странным беспокойством, она сама отправляется в эту лавку и после разведки требует от мужа, чтобы он навсегда забыл о старой бритве; пациентка узнала, что рядом с той лавкой находится склад гробов, траурных принадлежностей и т. п. По ее рассказу, благодаря этому обстоятельству его бритва вступила в неразрывную связь с досаждавшими больной мыслями о смерти. Перед нами систематическая мотивировка запрета. Можно не сомневаться в том, что и в случае, если бы склада гробов рядом не нашлось, пациентка все равно по возвращении домой запретила бы мужу пользоваться бритвой – скажем, по пути в лавку ей бы встретился катафалк, какой-то мужчина в трауре или женщина с погребальным венком в руках. Сеть условий была раскинута достаточно широко, чтобы неизбежно поймать добычу; от самой больной зависело, притянет она эту добычу или нет. Причем можно достоверно установить, что в других случаях она не давала хода запретам – и тогда приговаривала, что у нее сегодня «хороший день». Настоящей причиной запрета на бритву, как легко догадаться, было, разумеется, противодействие окрашенному в приятное чувство представлению, что муж пациентки может перерезать себе горло отточенной бритвой.

Точно таким же образом совершенствуется и развивается задержка в хождении (абазия и агорафобия), если симптом получает подкрепление и замещает собой какое-нибудь бессознательное желание, одновременно его отрицая. Все прочие бессознательные фантазии и активные воспоминания, которые в наличии у больного, бросаются сюда, получают симптоматическое выражение и укладываются в соответствующем новом расположении в рамки абазии. Все старания понять симптоматическое строение и детали агорафобии, к примеру, исходя из ее основных предпосылок, были бы тщетными – более того, нелепыми. Последовательность и строгость связей в этой ситуации мнимая. Более глубокое наблюдение, как и при изучении «фасада» сновидений, может открыть за появлением симптомов поразительную непоследовательность и произвол. Подобная систематическая фобия заимствует реальные мотивы у скрытых детерминантов, которые могут не иметь ничего общего с задержками в хождении, а потому ее возникновение у разных людей может быть крайне разнообразным и противоречивым.

Возвращаясь к интересующей нас системе анимизма, мы на основании наших взглядов на другие психологические системы приходим к выводу, что объяснение отдельного обычая или предписания у первобытных народов «суеверием» не является единственно подлинной мотивировкой и не освобождает нас от обязанности искать скрытые мотивы. При господстве анимистической системы всякое предписание и всякое действие должно иметь систематическое основание, которое сегодня именуется «суеверным». Вообще «суеверие», наряду со «страхом» и «сновидением», принадлежит к числу тех произвольных понятий, которые не устояли перед напором психоаналитического исследования. Если раскрыть то, что прячется за этими конструкциями, прикрывающими, как ширмы, фактическое знание, то окажется, что до сих пор душевная жизнь и культурный уровень дикарей оценивались ниже, чем они того заслуживают.

Если рассматривать вытеснение влечений как мерило достигнутого культурного уровня, то приходится согласиться, что и в период господства анимистической системы здесь наблюдались некоторые успехи, но их совершенно несправедливо недооценивают из-за суеверной мотивировки. Когда мы слышим, что воины дикого племени скрупулезно блюдут целомудрие и чистоту, ступая на тропу войны, невольно напрашивается объяснение, что они «уничтожают или прячут шелуху и другие пищевые отбросы, чтобы враги не обнаружили их и не воспользовались ими для того, чтобы их погубить» («Золотая ветвь»), а по поводу воздержания следует допустить аналогичную суеверную мотивировку. Тем не менее факт инстинктивного отказа от удовольствий не подлежит сомнению, и все становится понятнее, если признать, что воин-дикарь налагает на себя такие ограничения для равновесия – ведь он намерен в полной мере предаться обычно запретному удовлетворению жестоких и враждебных душевных порывов. То же самое верно для многочисленных сексуальных ограничений в пору тяжелого и ответственного труда (там же). Пусть для объяснения этих запретов принято ссылаться на магические зависимости, совершенно очевидно, что благодаря отказу от удовлетворения влечений можно обрести большую силу, да и гигиенической причиной запретов, помимо магической рационализации, пренебрегать тоже неправильно. Если мужчины дикого племени отправляются на охоту, рыбную ловлю, на войну, на сбор ценных растений, то оставшиеся дома женщины подчиняются многочисленным ограничениям, и этому гнету сами дикари приписывают действующее на расстоянии симпатическое влияние на успех предприятия. Не составляет хлопот сообразить, что таким действующим на расстоянии фактором являются мысли мужчин о доме и что за этой маской скрывается верный психологический взгляд: воины лишь тогда проявят лучшие свои умения, когда будут спокойны за участь оставшихся без присмотра жен. В других случаях прямо, без всякой магической мотивировки, заявляется, что супружеская неверность жены повлечет за собой неудачу в свершениях покинувшего дом мужа.

Бесчисленные предписания табу, которым подчиняются женщины дикарей при менструации, мотивируются суеверным страхом крови – и, не исключено, вполне им объясняются. Но было бы ошибкой не учитывать тот факт, что в данном случае этот страх крови служит еще эстетическим и гигиеническим целям, которые должны во всех случаях кутаться в магическую мотивировку.

Мы не скрываем от себя, что подобными объяснениями рискуем вызвать упрек в приписывании нынешним дикарям утонченности душевной деятельности, далеко превосходящей всякую реальность. Но полагаю, что с психологией этих народов, оставшихся на анимистической ступени развития, дело может обстоять так же, как с душевной жизнью ребенка, которую мы, взрослые, не понимаем и богатство и утонченность которой поэтому значительно недооцениваем.

* * *

Хочу напомнить еще об одной группе предписаний табу, пока не получившей объяснения, хотя эта группа допускает хорошо знакомое психоаналитику истолкование. У многих диких народов существует запрет при различных обстоятельствах держать в доме острое оружие и режущие инструменты. Фрэзер указывает на германское суеверие – мол, нельзя класть нож острой кромкой лезвия вверх, иначе Бог с ангелами могут пораниться. Не просматривается ли за этим табу практика известных «симптоматических действий», для выполнения которых вследствие бессознательных и злостных душевных порывов могло быть пущено в ход острое оружие?

Очерк четвертый

Возвращение тотемизма в инфантильном возрасте

Нет оснований опасаться того, что психоанализ, впервые открывший факт постоянного и избыточного обусловливания психических актов и состояний, поддастся искушению заявить – дескать, происхождение столь сложных явлений, как религия, сводится к некоему единственному источнику. Если по необходимости (а таковая действительно существует) психоанализ станет настаивать на признании какого-то одного источника, это вовсе не означает, что указанный источник единственный или что ему принадлежит первое место среди совокупности действующих факторов. Лишь в синтезе различных областей исследования возможно выявить относительное значение описываемого на этих страницах механизма в происхождении религии; но такая задача превосходит как средства, так и намерения психоаналитика.

I

В первом очерке данной подборки мы познакомились с понятием тотемизма. Мы слышали, что тотемизм представляет собой систему, заменяющую у некоторых первобытных народов Австралии, Африки и Америки религию и составляющую основу их социальной организации. Мы знаем, что шотландец Макленнан (1869) первым привлек всеобщее внимание к тотемизму как явлению, а до того к нему относились как к курьезу; Макленнан высказал предположение, что изрядное количество обычаев и нравов в различных обществах, древних и современных, нужно трактовать как наследие и тотемической эпохи. С тех пор наука в полной мере признала такую оценку тотемизма. Позвольте в доказательство процитировать недавнее утверждение В. Вундта из его работы «Проблемы психологии народов» (1911): «С учетом всего сказанного выглядит вполне достоверным и обоснованным то заключение, что тотемическая культура некогда составляла повсеместно предварительную ступень дальнейшего развития и являлась переходной ступенью между состоянием примитивного человека и веком героев и богов».

* * *

Цели данного очерка побуждают нас глубже проникнуть в характер тотемизма. По причинам, которые станут ясны ниже, начнем с положений С. Рейнака, который в 1900 году набросал этакий Code du totemisme[188] из двенадцати пунктов. Это как бы катехизис тотемической религии:

1. Нельзя убивать и употреблять в пищу определенных животных; люди воспитывают отдельных животных этой породы и ухаживают за ними.

2. Случайно погибшее животное оплакивается и хоронится с такими же почестями, как член своего клана.

3. Порой запрещение употреблять в пищу относится только к определенной части тела животного.

4. Если в силу обстоятельств приходится все же убивать животное, которое обыкновенно нужно щадить, то перед ним извиняются, а нарушение табу на убийство стараются ослабить разнообразными искусственными приемами и оправданиями.

5. Когда животное приносится в ритуальную жертву, его торжественно оплакивают.

6. В некоторых торжественных случаях и на религиозных церемониях люди надевают шкуры тех или иных животных. Там, где тотемизм еще сохранился, речь идет о шкурах животных-тотемов.

7. Кланы и отдельные люди принимают название животных-тотемов.

8. Многие кланы пользуются изображением животных на хоругвях (Standarten) и украшают им свое оружие; мужчины наносят изображение тотема на тело и татуируют на коже.

9. Если тотемом является хищное или опасное животное, то предполагается, что оно не нападает на членов клана, названного в его честь.

10. Животное-тотем охраняет и предупреждает об опасности членов клана.

11. Животное-тотем предсказывает членам «своего» клана будущее и служит им духовным наставником.

12. Члены тотемного клана часто верят в то, что они связаны с животным-тотемом узами общего происхождения.

Этот катехизис тотемической религии можно оценить по достоинству, только приняв во внимание тот факт, что Рейнак включил в него все признаки и пережитки, из которых можно допустить существование в древние времена тотемической системы. Особое отношение автора проявляется в том, что он пренебрег другими существенными чертами тотемизма. Нам предстоит убедиться, что он из двух основных положений тотемического катехизиса одно отодвинул на задний план, а другое и вовсе проглядел.

* * *

Чтобы составить себе верное представление о сути тотемизма, обратимся к другому автору, посвятившему этой теме четырехтомное сочинение, в котором самое полное собрание относящихся к вопросу наблюдений сочетается с обстоятельнейшим их обсуждением. Мы останемся обязанными Дж. Фрэзеру, автору «Тотемизма и экзогамии», – во-первых, за обилие сведений, а во-вторых, за удовольствие от чтения его трудов, пусть даже психоаналитическое исследование приведет к результатам, далеко расходящимся с его выводами[189].

Тотем, писал Фрэзер в своей первой статье об этом предмете[190], «есть разновидность материальных объектов, к которой дикарь относится с суеверным почтением, думая, будто между ним самим и всяким предметом такого рода наличествует неразрывное, совершенно особое отношение… Связь между человеком и его тотемом обоюдна: тотем оберегает человека, а человек доказывает свое почтение к тотему различным образом, например, тем, что не убивает его, если это животное, и не срывает, если это растение. От фетиша тотем отличается тем, что никогда не является единственным в своем роде; это всегда группа объектов, обыкновенно какая-то порода животных или растений, намного реже – категория неодушевленных предметов, еще реже – вещи, произведенные человеческими руками…

Можно различать, по крайней мере, три вида тотемов: 1) клановый, в почитании которого принимает участие весь клан; он передается по наследству из поколения в поколение; 2) половой, общий либо для всех мужчин, либо для всех женщин племени и запретный для лиц другого пола; 3) индивидуальный, тотем отдельного человека, который не переходит на его потомство…»

Два последних вида тотемов по их значению попросту несравнимы с клановым тотемом. Если только мы не ошибаемся, это позднее образование, имеющее мало ценности для понимания сущности тотема.

«Клановому тотему поклоняются все мужчины и женщины, носящие имя тотема, считающие себя единокровными родичами и потомками общего предка, крепко связанные друг с другом общими обязанностями и общей верой в тотем. Поэтому тотемизм представляет собой одновременно религиозную и социальную систему. С религиозной стороны он выражается в отношениях взаимоуважения и взаимозащиты между человеком и его тотемом, с социальной стороны – в обязательствах членов клана друг перед другом и перед людьми других кланов. В более поздней истории тотемизма обе эти стороны, религиозная и социальная, тяготеют к разделению; социальная система порой переживает религиозную, и, наоборот, религия в ряде случаев сохраняет остатки тотемизма – в странах, где уже исчезла основанная на тотемизме социальная система. При нынешнем неведении по поводу происхождения тотемизма мы не можем с уверенностью утверждать, как именно были первоначально связаны друг с другом обе эти стороны. Но в целом достаточно свидетельств того, что исходно обе составляющих тотемизма были нераздельны. Иными словами, чем дальше вспять мы идем во времени, тем нагляднее видим, что член клана считает себя и свой тотем существами одного рода, тем меньше его восприятие тотема будет отличаться от восприятия других членов клана».

Описывая далее тотемизм как религиозную систему, Фрэзер начинает с утверждения, что члены тотемного клана называют себя в честь своего тотема и обыкновенно верят, будто обязаны ему своим появлением на свет. Вследствие этой веры они не охотятся на животное-тотем, не убивают его, не употребляют в пищу, а если тотем – не животное, а что-то другое, запрещают себе искать ему какое-либо практическое применение. Запрет на убийство тотема или употребление в пищу – не единственное табу; иногда запрещается дотрагиваться до него, даже смотреть на него, а во многих случаях нельзя называть тотем собственным именем. Нарушение этих табу, оберегающих тотем, автоматически наказывается тяжелым заболеванием или смертью[191].

Особи животного-тотема порой воспитываются кланом и содержатся в плену надлежащим образом[192]. Найденное мертвым животное-тотем оплакивают и хоронят, как товарища по клану. Если все-таки нужно убить животное-тотем, это происходит согласно предписанному ритуалу, с извинениями и искупительными обрядами.

Клан ждет от своего тотема защиты и милости. Если тотем – опасное животное (хищный зверь, ядовитая змея), то предполагается, что оно не станет причинять страдания своим товарищам по клану; в тех случаях, когда это предположение не оправдалось, человека, который пострадал, изгоняют из клана. По мнению Фрэзера, клятвы исходно были своего рода ордалиями[193], а потому многие вопросы об истинности происхождения и родства выносились на суд тотема. Тотем помогает против болезней, посылает клану знамения и предупреждения. Появление животного-тотема вблизи какого-нибудь дома часто считается предвестием смерти – мол, тотем пришел забрать своего родича[194].

При особенно важных обстоятельствах член клана старается подчеркнуть свое родство с тотемом, придать себе наружное сходство (надевает шкуру животного-тотема или татуирует на своем теле его изображение и т. п.). В торжественных поводах рождения, инициации или похорон это отождествление с тотемом воплощается в действия и слова. Разнообразным магическим и религиозным целям служат пляски, когда все члены клана рядятся в своего тотема и подражают его движениям. Наконец, бывают церемонии, на которых животное-тотем ритуально убивают[195].

Социальная сторона тотемизма наглядно выражается, прежде всего, в строго соблюдаемых запретах и многочисленных ограничениях.

Члены тотемного клана, будучи братьями и сестрами по тотему, обязаны один другому помогать и друг друга защищать. Если член клана погибнет от руки чужака, весь клан преступника несет ответ за это деяние, а весь клан убитого единодушно требует искупления за пролитую кровь. Тотемные узы крепче семейных в нашем понимании; они не совпадают с последними, так как тотем обыкновенно наследуется по женской линии. Не исключено, что в древности наследование по отцу вообще не имело места.

Соответствующие ограничения табу запрещают членам одного и того же тотемного клана вступать друг с другом в брак и не допускают половой близости между ними. Такова знаменитая и загадочная пара тотемизма – экзогамия. Мы посвятили этой теме первый очерк настоящего цикла, а потому здесь достаточно повторить, что экзогамию порождает чрезмерный страх перед инцестом; при групповых браках она объяснимо выступает мерой против инцеста и первоначально направляется на предупреждение инцеста у младших поколений; лишь в дальнейшем своем развитии она становится препятствием также для старшего поколения.

* * *

К описанию тотемизма у Фрэзера, одному из наиболее ранних в литературе по этому предмету, хочу прибавить несколько отрывков из недавних исследований. В своей работе «Проблемы психологии народов» В. Вундт пишет: «Животное-тотем обычно считается предком соответствующей группы. “Тотем” является, следовательно, групповым именем, но, с другой стороны, это имя рода, указывающее на происхождение. В этой связи оно обладает также мифологической значимостью. Эти разнообразные идеи взаимодействуют самым причудливым образом, отдельные значения могут исчезать, и потому тотемы нередко становятся всего лишь обозначениями племен, тогда как в других случаях преобладает представление о происхождении или даже значение тотема с точки зрения культа… Понятие тотема крайне важно для разделения племени и его организации, подчиненных определенным нормам обычая. С этими нормами, твердо закрепленными в мыслях и чувствах членов племени, связано то обстоятельство, что первоначально животное-тотем очень часто рассматривалось не просто как источник названия для группы, но как родоначальник соответствующей части племени… Отсюда и известное мнение, что этим животным-предкам поклоняются и совершают в их честь обряды… Помимо отдельных церемоний и церемониальных торжеств, культ животных выражается преимущественно в отношении к животному-тотему: не только какое-нибудь избранное животное, но и каждый представитель той же породы признается до определенной степени священным: членам клана запрещается – или разрешается только при особых условиях – поедать мясо животного-тотема. Этому отчасти соответствует имеющее немалое значение явление противоположного порядка, когда по отдельным поводам случается церемониальное поедание мяса тотема…

…Важнейшим социальным проявлением такой тотемической племенной организации следует считать тот факт, что в ней присутствуют определенные нравственные нормы, регулирующие отношения групп между собой. Среди этих норм на первом месте стоят брачные. Племенная организация в тот период обусловливалась важным установлением, возникающим впервые в тотемистическую эпоху, – а именно экзогамией».

* * *

Если мы, оставляя без внимания последующие уточнения и упадок организации, попробуем охарактеризовать первоначальный тотемизм, то выяснится, что ему присущи следующие важнейшие черты. Исходно тотемами были только животные, которые считались предками отдельных кланов. Тотем передавался по наследству лишь по женской линии. Запрещалось убивать тотем (или поедать – для первобытного мышления это фактически одно и то же). Не допускалась половая близость между членами одного и того же тотемного клана[196].

Бросается в глаза то обстоятельство, что в Code du totemism Рейнака совершенно отсутствует одно из главных табу, то есть экзогамия, между тем как предпосылка другого табу, происхождение от животного-тотема, упоминается лишь вскользь. Но я нарочно выбрал описание Рейнака (ученого, который внес немалый вклад в эту область исследований), чтобы подготовить читателя к различию мнений между учеными; теперь же мы приступим к изучению этих различий.

II

Чем неоспоримее становилось мнение, что тотемизм составляет необходимую стадию развития всех культур, тем настоятельнее делалась потребность в понимании тотемизма и разгадывании его сущности. Казалось, что в тотемизме загадочно едва ли не все, а наиболее непросто было постичь, откуда берется сама идея происхождения от тотема, каков мотив экзогамии (точнее, табу на инцест, выражением которого служит экзогамия) и каковы взаимоотношения между обоими элементами – между тотемной организацией общества и запретом инцеста. Любое внятное объяснение должно быть одновременно историческим и психологическим, должно указывать, при каких условиях сложилась эта своеобразная институция и какие душевные потребности человечества она выражает.

Мои читатели наверняка удивятся, когда услышат об обилии точек зрения, с которых исследователи пытались ответить на эти вопросы, чрезвычайно широко расходясь во мнениях. Сомнению подвергается практически все, что только возможно утверждать относительно тотемизма и экзогамии; даже приведенное выше описание, заимствованное мною из книги Фрэзера 1887 года, вполне способно стать предметом критики – мол, оно выражает совершенно произвольные предположения автора настоящей работы (дескать, оно опровергается и самим Фрэзером, неоднократно менявшим свои взгляды на интересующую нас тему)[197].

Видится возможным допустить, что сущность тотемизма и экзогамии проще всего постичь через изучение истории их возникновения, будь таковое изучение вообразимым. Но здесь нельзя забывать предупреждение Эндрю Лэнга: даже первобытные народы не сохранили в первоначальной форме ни сами институции, ни условия их появления, а потому мы вынуждены довольствоваться лишь гипотезами – в качестве замены недостатку наблюдений[198]. Отдельные попытки объяснения тотемизма выглядят с точки зрения психолога не слишком убедительными: они чересчур рациональны и не принимают во внимание чувственный характер объясняемых явлений. Другие попытки опираются на предположения, которые не подтвердить наблюдениями, а третьи ссылаются на материал, который лучше поддается иным объяснениям. Опровергнуть подобные взгляды зачастую достаточно просто; авторы по обыкновению оказываются гораздо сильнее в критике соперников, чем в изложении собственных мнений. Плодом большинства рассматриваемых мнений выступает принцип non liquet[199]. Не приходится поэтому удивляться, что в новейшей (по большей части пропущенной нами) литературе по предмету наличествует явное стремление отказаться от некоего общего разрешения проблемы тотемизма как от непрактичного подхода (см., например: Гольденвайзер[200], 1910). В дальнейшем изложении этих различных гипотез я позволил себе не придерживаться хронологической последовательности их выдвижения.

А. Происхождение тотемизма

Вопрос о происхождении тотемизма можно поставить следующим образом: почему первобытные люди стали давать себе (и своим кланам) имена животных, растений и неодушевленных предметов?[201]

Шотландец Макленнан, открывший для науки тотемизм и экзогамию (см.: 1865 и 1869–1870), воздерживался от высказывания какого бы то ни было взгляда на происхождение тотемизма. Согласно Лэнгу (1905), этот ученый некоторое время был склонен выводить тотемизм из обычая татуировки. Я намерен разбить известные теории происхождения тотемизма на три группы: а) номиналистические, б) социологические, в) психологические.

а) Номиналистические теории

Постараюсь далее показать, почему я счел возможным объединить данные теории под таким общим заголовком.

Уже Гарсиласо де ла Вега, потомок перуанских инков[202], написавший в семнадцатом столетии историю своего народа, как будто приписывал известные ему тотемические явления потребности кланов отличаться друг от друга по именам (Лэнг, 1905). Сотни лет спустя к той же мысли пришли снова. Кин[203] (1899) считает, что тотемы суть «геральдические знаки» (heraldic badges), посредством которых индивидуумы, семейства и кланы стремились отличаться друг от друга. Макс Мюллер[204] (1897) высказал схожее мнение о значении тотема (см.: Лэнг, 1903): «Тотем есть клановая метка, затем он становится именем клана, затем именем предка клана, наконец именем того, кому поклоняется клан». Позже Юлиус Пиклер[205] заявил: «Человечество нуждается в постоянных обозначениях, причем таких, которые можно запечатлеть письменно, для сообществ и индивидуумов… Значит, тотемизм происходит не из религиозной, а из повседневной, практической потребности человечества. Ядро тотемизма, именование, есть следствие примитивной техники письма. По свой природе тотем соответствует простейшей пиктограмме. Но дикари, приняв имя животного, постепенно пришли к идее родства с этим животным»[206].

Герберт Спенсер (1870 и 1893) тоже видит в именовании определяющий фактор происхождения тотемизма. Отдельные индивидуумы, говорит он, благодаря личным качествам требуют того, чтобы их называли именами животных; так появились почетные наименования или прозвища, которые перенеслись далее на потомков этих людей. Вследствие смутности и неразделенности примитивных наречий позднейшие поколения стали истолковывать указанные названия как доказательство происхождения от животных. Фактически тотемизм есть неправильно трактуемая форма почитания предков.

Лорд Эйвбери (более известный под своим прежним именем сэр Джон Леббок[207]) приводит почти аналогичное объяснение происхождения тотемизма, правда, не выделяя особо неправильности трактовки. Если, говорит он, мы желаем объяснить почитание животных, то не следует забывать о том, сколь часто человеческие имена заимствуются в животном мире. Дети и потомки человека, носившего прозвище Медведь или Лев, вполне естественным образом превращали это имя в название клана. Отсюда и сложилось, что «само животное рассматривалось сначала с любопытством, затем с уважением и наконец с некоторым благоговением» (Леббок, 1870).

Неопровержимое, как кажется, возражение против возникновения тотемных имен из личных именований приводит Фисон (1880, цитируется у Лэнга, 1905). Опираясь на обычаи австралийцев, он показал, что тотем всегда «есть признак группы, а не отдельного человека». Даже будь иначе, будь тотем именем одного человека, то, раз тотемы наследуются по материнской линии, это имя никогда не передалось бы детям.

Более того, кратко изложенные выше теории явно несостоятельны в целом. Они, быть может, объясняют тот факт, что первобытные люди берут названия животных для своих кланов, но никоим образом не разъясняют значимость самого именования, то есть тотемической системы. Наибольшего внимания из этой группы теорий заслуживает гипотеза Э. Лэнга (1903 и 1905), который тоже отталкивается от тотемного именования, однако вводит в рассмотрение два любопытных психологических фактора – тем самым, возможно, притязая на окончательное разрешение загадки тотемизма.

Эндрю Лэнг полагает, что безразлично, каким образом кланы получили названия животных. Важно лишь учитывать, что в один прекрасный день они осознали, что носят такие имена, о происхождении которых не имелось ни малейшего понятия. Если коротко, происхождение этих имен забылось. Далее они попытались различными способами найти объяснение и принялись строить догадки, а при господствующем среди них убеждении в том, что имена имеют особое значение, они по необходимости должны были прийти к идеям, которые содержатся в тотемической системе. Для первобытных народов, как и для современных дикарей и даже для наших детей (см. выше обсуждение табу), имя есть не что-то безразличное и условное, как кажется нам; нет, это что-то крайне значительное и существенное. Имя человека образует важнейшую составную часть личности – быть может, часть души. Одинаковое имя с животным должно было побудить первобытного человека к мысли о существовании таинственной и весомой связи между личностью и конкретной породой животных. Какой другой могла быть эта связь, как не кровным родством? Едва сходство имен привело к такому выводу, то по прямому следствию из кровного табу появились все тотемные предписания, включая экзогамию. «Именно три перечисленных явления – групповое животное имя неизвестного происхождения, вера в высшую связь между всеми носителями имени, будь то люди или животные, и вера в кровные суеверия – способствовали возникновению всех тотемических верований и практик, включая сюда и экзогамию» (Лэнг, 1905).

Объяснение Лэнга распадается на две части. Первая прослеживает тотемическую систему до психологической необходимости и опирается на факт наличия у тотемов звериных имен (но предполагает, что происхождение именования забыто). Вторая же часть объяснения пытается выяснить происхождение указанных имен, и мы увидим, что она принципиально отличается от первой.

При этом вторая часть теории Лэнга мало в чем расходится с прочими теориями, названными мною «номиналистическими». Практическая потребность в различении побудила отдельные кланы брать имена или соглашаться с теми именами, которые давали каждому клану другие. Подобное «именование извне» составляет особенность рассуждений Лэнга. Факт заимствования имен у животных не требует подробного разъяснения, и нет повода считать, будто возникшие таким образом обозначения могли казаться первобытным народам уничижительными или бранными. Вдобавок Лэнг приводит целый ряд примеров того, как в более поздние эпохи имена и прозвища, первоначально унизительные, охотно принимались теми, кому они давались (гёзы, виги и тори)[208]. Предположение, что возникновение этих имен было со временем забыто, связывает вторую часть теории Лэнга с изложенными ранее соображениями.

б) Социологические теории

Рейнак, с успехом выявивший остатки тотемической системы в культе и нравах позднейших периодов, но с самого начала придававший мало значения фактору происхождения от тотема, смело заявляет, что тотемизм видится ему всего-навсего гипертрофированным социальным инстинктом (une hypertrophie de l’instinct social). Представляется, что того же мнения придерживается в своем новом труде Дюркгейм (1912). Тотем, по его словам, есть наглядное представление общественной религии рассматриваемых народов, олицетворение общества, которое и выступает подлинным предметом почитания.

Другие ученые пытались более точно обосновать причастность социальных влечений и инстинктов к образованию тотемических институтов. Так, Хэддон[209] (1903[210]) предполагает, что первоначально каждый первобытный клан питался какой-то конкретной породой животных или растений, может быть, торговал этой снедью – и обменивался с соседними кланами. В итоге должно было случиться, что клан становился известным другим по названию животного, игравшего для него столь важную роль. Одновременно у этого клана возникала особая близость с данным животным, наряду с особым интересом к нему, основанным на одном-единственном психическом мотиве, на самой элементарной и насущной человеческой потребности – на утолении чувства голода.

Возражая против этой «предельно рациональной» среди всех теорий тотемизма, обычно указывают, что нигде у первобытных народов не выявлено подобных условий пропитания, что такие условия, скорее всего, попросту не существовали. Дикари всеядны, тем в большей степени, чем ниже они стоят в своем развитии. Кроме того, нельзя понять, как из такой строгой диеты могло развиться почти религиозное почитание тотема, достигающее наивысшего выражения в воздержании от употребления в пищу (ср.: Фрэзер, 1910).

Первая из трех теорий происхождения тотемизма, которых придерживался в разные периоды Фрэзер, была психологической, и ее мы рассмотрим ниже. Вторая теория Фрэзера, о которой будем говорить сейчас, сложилась под впечатлением от публикации работы двух исследователей, изучавших туземцев центральной Австралии.

Спенсер и Гиллен (1899) описали ряд странных обычаев, практик и верований группы племен, известных как арунта, и Фрэзер согласился с их мнением, что в этих особенностях нужно видеть признаки некоего первичного состояния, что они могут объяснить исходный, подлинный смысл тотемизма.

Эти особенности у племени арунта (части общности арунта) следующие:

1) Общество разделено на тотемные кланы, однако тотем не наследуется, а выбирается индивидуально (о способе выбора будет сказано ниже).

2) Тотемные кланы не экзогамны, брачные ограничения опираются на тщательно продуманное распределение по брачным классам, никак не связанным с тотемами.

3) Функция тотемного клана состоит в выполнении ритуала, призванного сугубо магическим путем способствовать размножению съедобного тотемического объекта (этот ритуал называется интичиума[211]).

4) Арунта известно своеобразное учение о зачатии и перерождении. Они полагают, что по местности разбросаны особые места («тотемные средоточия»), где духи умерших из того или иного тотемного клана ожидают воскресения и проникают в тело любой женщины, проходящей мимо. Когда рождается ребенок, мать сообщает, в каком обиталище духов, по ее мнению, он был зачат, и в соответствии с этим определяется тотем ребенка. Еще верят, что духи (умерших и воскресших) связаны особыми узами с каменными амулетами (так называемые чуринги[212]), которые находятся в этих обиталищах.

По-видимому, сразу два соображения побудили Фрэзера счесть, будто верования арунта открывают нам древнейшую форму тотемизма. Во-первых, наличие ряда мифов, утверждающих, что предки арунта исправно питались тотемными животными и всегда женились на женщинах собственного тотема. Во-вторых, явное пренебрежение половым актом в воззрениях на зачатие. Люди, еще не осознавшие, что зачатие происходит вследствие половой близости, безусловно, должны считаться наиболее отсталыми и примитивными представителями человеческого рода.

Сопоставив свое суждение о тотемизме с церемонией интичиума, Фрэзер немедленно узрел тотемическую систему в принципиально новом свете, а именно как практичное общественное устройство для удовлетворения важнейших естественных потребностей человека (ср. выше теорию Хэддона)[213]. То есть перед нами широкое применение магии сотрудничества (coopératif magic). Первобытные люди, по сути, учреждали магическое «производственно-потребительское» общество. Каждый тотемный клан брал на себя задачу обеспечивать достаточное количество известного пропитания. Если дело касалось несъедобного тотема (опасные животные, дождь, ветер и пр.), то в обязанности тотемного клана входило добиваться подчинения этой силы природы и противодействовать наносимому ею урону. Достижения каждого клана шли на благо остальных; поскольку клан не мог употреблять в пищу (совсем или частично) свой тотем, то эту ценную снедь добывали для других, а взамен получали то, чем обладали прочие кланы соответственно своей социальной тотемической обязанности. Благодаря такому пониманию, почерпнутому из ритуала интичиума, Фрэзер посчитал, что запрет на поедание тотема заслонил от дикарей более важную сторону отношений – заповедь доставлять для потребления остальных как можно больше особей съедобного тотема.

Фрэзер принял традицию арунта, согласно которой каждый клан первоначально питался своим тотемным животным без малейших ограничений. Но тогда трудно понять следующую стадию развития, когда кланы довольствовались поставками своих тотемных животных другим, а сами почти целиком отказывались от употребления их в пищу. Фрэзер полагает, что это ограничение вовсе не было следствием какого-то религиозного преклонения: дикари лишь заметили, что ни одно животное не пожирает себе подобных, и сочли, что такое нарушение связи с тотемом повредит их власти над ним. Или ограничение возникло из стремления приобрести благосклонность тотема, на которого возлагались благие упования. Впрочем, Фрэзер и сам отмечал трудности подобного объяснения; не отважился он и предположить, каким образом обычай заключать брак в пределах тотема, описанный в мифах арунта, превратился в экзогамию.

Основанная на обряде интичиума теория Фрэзера зиждется всецело на признании примитивной природы установлений арунта. Но после возражений Дюркгейма[214] и Лэнга (1903 и 1905) кажется невозможным настаивать на этом; наоборот, арунта, по-видимому, являются наиболее развитыми среди всех австралийских племен и находятся, скорее, уже на стадии распада, а не зарождения тотемизма. Мифы, столь поразившие Фрэзера тем обстоятельством, что они, в противоположность нынешнему состоянию, подчеркивают свободу поедания тотема и заключения браков в пределах тотема и легко объясняются завистливыми фантазиями, которые, подобно мифам о золотом веке, проецируются в прошлое.

в) Психологические теории

Первая психологическая теория Фрэзера, выдвинутая еще до знакомства с наблюдениями Спенсера и Гиллена, основывалась на вере во «внешнюю душу»[215]. Тотем, согласно этому взгляду, представлялся надежным убежищем для души, куда та пряталась, чтобы избежать угрожающих опасностей. Помещая душу в тотем, первобытный человек становился неуязвимым – и, разумеется, избегал причинения вреда носителю своей души. Не ведая, в какой конкретно особи из породы животных таится его душа, он, вполне естественно, щадил всю породу.

Позже Фрэзер сам отказался от суждения, будто тотемизм возник из веры в душу; познакомившись с наблюдениями Спенсера и Гиллена, он принял изложенную выше социологическую теорию тотемизма, но постепенно осознал, что мотив, из которого эта вторая теория выводила тотемизм, чересчур «рационален» и подразумевает наличие социальной организации, слишком сложной для того, чтобы ее можно было назвать примитивной[216]. Магические «кооперативные общества» теперь казались, скорее, плодами, а не зародышами тотемизма. Фрэзер стал искать более простой фактор, некое примитивное суеверие за этими воззрениями, чтобы уже из него вывести возникновение тотемизма. Этот первоначальный фактор обнаружился в удивительной теории зачатия арунта.

Как уже говорилось, арунта отрицают связь зачатия с половым актом. Когда женщина ощущает себя матерью, это означает, что какой-нибудь дух умершего из тех, что ожидали возрождения в ближайшем тотемном средоточии, проник в ее тело. Она будет вынашивать духа как ребенка, и этот ребенок получит тот же тотем, что и все духи, нашедшие приют в данном месте. Эта теория зачатия не может объяснить тотемизм как явление, поскольку заранее предполагает его существование. Но если сделать еще шаг назад и допустить, что женщина верит, будто животное, растение, камень или другой предмет, занимавший ее воображение в миг, когда она впервые почувствовала себя матерью, действительно в нее проник потом и рождается затем в человеческой форме, тождество человека с тотемом приобретает фактическое основание благодаря этой вере матери, а отсюда легко вытекают все дальнейшие тотемные предписания (за исключением экзогамии). Человек отказывается есть конкретное животное или растение потому, что иначе он поедал бы себя самого. Правда, у него имеется склонность порой «причащаться» своему тотему в ходе особого обряда, ибо так он укрепляет свое тождество с тотемом, составляющее сущность тотемизма. Наблюдения Риверса[217] (1909) за туземцами на островах Бэнкса[218], похоже, доказывают прямое отождествление людей с тотемом на основании сходной теории зачатия.

Следовательно, исходным источником тотемизма оказывается неведение дикарей относительно способа продолжения рода у людей и животных – в особенности неведение относительно роли самца при оплодотворении. Это незнание поддерживалось, судя по всему, длинным промежутком между актом оплодотворения и рождением ребенка (или первыми его движениями в материнском чреве). Тотемизм является поэтому созданием не мужского, а женского ума, корни его «образованы болезненными фантазиями беременной женщины». Буквально все, что находит на женщину в тот таинственный миг ее жизни, когда она впервые чувствует себя будущей матерью, довольно просто соотнести с ребенком в ее чреве. Такие материнские фантазии, столь естественные и, как кажется, общераспространенные, составляют, по-видимому, корни тотемизма (Фрэзер, 1910).

Против этой третьей теории Фрэзера приводится, прежде всего, то же самое возражение, что и против второй, или социологической. Арунта как будто ушли очень далеко от зачатков тотемизма. Отрицание роли отца у них восходит, по-видимому, не к примитивному неведению; в некоторых случаях они даже придерживаются наследования по отцовской линии, однако, можно предположить, жертвуют значением отцовства ради неких соображений, воздающих честь духам предков[219]. Да, они возвели в общую теорию зарождения миф о непорочном зачатии благодаря духу, но нет причин приписывать им вследствие этого неведение об особенностях продолжения рода (как, собственно, и античным народам в эпоху возникновения христианских мифов).

Другую психологическую теорию происхождения тотемизма выдвинул голландец Г. Вилькен (1884). Он попытался соединить тотемизм с верой в переселение душ. «Животное, в которого по общераспространенному убеждению переходит душа умершего, становилось кровным родичем, предком и почиталось как таковое»[220]. Но вера в переселение душ сама, скорее, произошла от тотемизма, чем наоборот.

Еще одну психологическую теорию тотемизма отстаивают видные американские этнологи Боас, Хилл-Таут[221] и прочие. На основании наблюдений за тотемными кланами у североамериканских индейцев делается вывод, что тотем первоначально был духом-покровителем предка, явился тому во сне, а впоследствии был передан этим предком своим потомкам. Мы уже видели, с какими трудностями сталкиваются попытки приписать тотемизм какому-то одному человеку; кроме того, австралийские свидетельства никоим образом не подтверждают, будто тотемы происходят от духов-покровителей[222] (Фрэзер, 1910).

Последняя психологическая теория, высказанная Вундтом (1912), опирается на два важнейших факта. «Во-первых, исходным тотемом, наиболее распространенной его разновидностью, является животное; во-вторых, наиболее ранние тотемные животные тождественны животным-душам». Последние, будь то птицы, змеи, ящерицы или мыши, считаются подходящими и надежными вместилищами души, которая покидает тело: они проворны, умеют перемещаться по воздуху и наделены иными свойствами, которые позволяют заставать врасплох или пугать. Животные-тотемы суть результат «метаморфоз» души, плод переселения «души-дуновения» в животное. Итак, по Вундту, тотемизм неразрывно связан с верой в духов, то есть с анимизмом.

Б и В. Происхождение экзогамии и ее отношение к тотемизму

Я достаточно подробно изложил теории по поводу тотемизма; увы, по необходимости это изложение было кратким, и поневоле возникают опасения, что цельность впечатлений для читателя могла пострадать. Тем не менее, в дальнейших рассуждениях я в интересах читателя прибегну к еще большей краткости. Споры вокруг экзогамии у народов, приверженных тотемизму, по самой природе материала выглядят чрезвычайно запутанными – можно сказать, едва ли не намеренно вводят в заблуждение. Цель настоящего очерка состоит в том, чтобы обозначить лишь важнейшие направления исследований в данной области, а тем, кто желает более основательно изучить эту тему, я намерен указать на специальные сочинения, которые многократно цитирую.

Позиция того или иного ученого применительно к экзогамии в некоторой степени зависит, разумеется, от отношения к различным теориям по поводу тотемизма. Отдельные объяснения тотемизма исключают всякую его связь с экзогамией, в результате чего оба явления принципиально разделяются. У нас имеются два противоположных взгляда – один жаждет сохранить первоначальное предположение, будто экзогамия составляет часть тотемической системы, а другой оспаривает наличие такой связи и допускает случайное совпадение этих двух признаков в старейших человеческих культурах. Фрэзер в своих позднейших работах безоговорочно принял вторую точку зрения. «Мне приходится просить читателя, – пишет он, – все время держать в уме то обстоятельство, что обе институции – тотемизм и экзогамия – совершенно различны по своему происхождению и по своей природе, хотя у некоторых племен они случайно скрещиваются и смешиваются» (1910). Он прямо предупреждает, что иное мнение вне сомнений приведет к неразрешимым затруднениям и недоразумениям.

Напротив, другие авторы нашли способ воспринимать экзогамию как неизбежное следствие основополагающих принципов тотемизма. Дюркгейм (1898, 1902 и 1905) отстаивает тот взгляд, что связанное с тотемом табу должно подразумевать и запрет половой близости с женщиной того же тотема. Тотем – той же крови, что и человек, а потому запрещается пролитие крови (имеются в виду дефлорация и менструация), то есть половое общение с женщиной, принадлежащей к тому же тотему[223]. Эндрю Лэнг (1905), соглашаясь в целом с Дюркгеймом, полагает даже, что для запрета на близость с женщинами того же клана нет надобности в «кровавых» табу. Общего тотемного табу, запрещающего, например, сидеть в тени тотемного дерева, уже вполне достаточно, по мнению этого автора. Впрочем, он сам приводит и иное объяснение происхождения экзогамии (см. ниже), оставляя нас гадать, в каком отношении оба эти объяснения находятся друг к другу.

Что касается исторической связи между двумя явлениями, то большинство ученых соглашается со следующим утверждением: тотемизм появился намного раньше, а экзогамия сложилась позднее[224].

Среди теорий, которые пытаются объяснить экзогамию независимо от тотемизма, выделю те немногие, что показывают различное отношение их авторов к проблеме инцеста.

Макленнан (1865) остроумно выводил существование экзогамии из остатков тех нравов, которые указывают на имевшее когда-то место похищение женщин. Он высказал предположение, что в первобытные времена мужчинам повсеместно полагалось добывать женщин из чужого рода, а брак с женщиной собственного рода «постепенно становился запретным в силу своей необычности». Преобладание экзогамии он объяснял, исходя из убеждения, что вследствие обычая убивать при рождении большинство детей женского пола в древних обществах наблюдалась нехватка женщин. Нас здесь не интересует, подтверждают ли фактические обстоятельства эти предположения Макленнана. Гораздо важнее тот факт, что гипотеза Макленнана не разъясняет, почему мужчины конкретной группы должны были отказываться от немногочисленных женщин своей крови (он попросту упустил из вида проблему инцеста; см.: Фрэзер, 1910).

В противоположность этому взгляду, другие авторы – возможно, с большим основанием – усматривают в экзогамии способ предупреждения инцеста[225]. Если оценить неуклонно возрастающую скрупулезность брачных ограничений среди австралийцев, то придется принять точку зрения Моргана (1877), Фрэзера (1910), Хауитта (1904) и Болдуина Спенсера[226]: эти правила, цитируя Фрэзера, «порождают ощущение преднамеренности» и направлены на достижение того результата, к которому действительно ведут. «Нет иных возможностей во всей полноте объяснить системы, одновременно столь сложные и столь общие» (Фрэзер).

Любопытно отметить, что первые ограничения, введенные посредством брачных классов, затронули сексуальную свободу младших поколений (касались инцеста между братьями и сестрами, а также сыновьями и матерями), между тем как инцест между отцами и дочерями прекратился только благодаря дальнейшему устрожению правил.

Но преднамеренность экзогамических ограничений сексуальности нисколько не объясняет мотивов, стоящих за введением этих ограничений. Откуда вообще берется страх перед инцестом, в котором мы вынуждены признавать корень экзогамии? Очевидно, что нас не удовлетворяет объяснение этого страха инстинктивным отвращением к половой близости с кровными родственниками, то есть ссылка на факт страха перед инцестом; социальный опыт показывает, что вопреки этому предполагаемому влечению инцест довольно часто встречается даже в современном обществе, а история свидетельствует, что инцестуозный брак фактически предписывался для привилегированных особ[227].

Вестермарк (1906–1908)[228] для объяснения страха перед инцестом указывает, что «между лицами, с детства живущими вместе, наблюдается врожденное отвращение к половой близости, а поскольку такие люди чаще всего являются кровными родственниками, это чувство находит естественное выражение в нравах и законе – как запрет полового общения между близкими родственниками». Хэвлок Эллис[229] (1914) оспаривает инстинктивность отвращения, однако в целом соглашается с данным объяснением: «Нормальное отсутствие проявления полового влечения в тех случаях, когда дело касается братьев и сестер или мальчиков и девочек, с детства живущих вместе, есть явление сугубо отрицательное ввиду полного отсутствия при этих обстоятельствах предпосылок, возбуждающих половое влечение… Между теми, кто рос с детства вместе, привычка притупляет все чувственные раздражения зрения, слуха и осязания, направляя привязанность к спокойствию и лишая власти вызывать необходимое эротическое возбуждение, производящее половую тумесценцию[230]».

Кажется примечательным, что Вестермарк видит в этом врожденном отвращении к половому общению с теми, с кем ты вместе рос в детстве, одновременно и психическое выражение биологического факта, гласящего, что кровосмешение губительно для рода. Биологическое влечение, о котором идет речь, едва ли настолько ошибалось бы в своем психологическом выражении, едва ли распространялось бы и на кровных родственников, близость с которыми губительна для продолжения рода, и на совершенно безобидных в этом отношении товарищей по дому и очагу. Не могу также удержаться от того, чтобы не процитировать замечательные возражения Фрэзера на соображения Вестермарка. Фрэзер находит непонятным, почему ныне сексуальное чувство почти не противится половой близости с товарищами по очагу, между тем как страх перед инцестом, который, по Вестермарку, есть производное от этого отвращения, столь разросся. Впрочем, другие замечания Фрэзера еще рассудительнее, и я приведу их полностью, ибо они подкрепляют мои собственные доводы, высказанные в очерке о табу.

«Трудно понять, почему всякий глубоко укоренившийся человеческий инстинкт нуждается в утверждении посредством закона. Нет закона, повелевающего людям есть или пить или запрещающего им класть руки в огонь. Люди едят и пьют, берегут руки от огня инстинктивно, из страха перед естественным, а не законным наказанием, которое повлекло бы за собой неподчинение этим влечениям. Закон запрещает только то, что люди способны творить под давлением своих влечений. Если сама природа запрещает или наказывает, то незачем запрещать или наказывать по закону. Мы легко можем поэтому допустить, что преступления, запрещенные законом, суть такие, которые многие из людей совершили бы охотно и по естественной склонности. Не будь у нас подобной склонности, не совершались бы такие преступления; а если бы они не совершались, то ни к чему было бы их запрещать. Поэтому, вместо того чтобы из законодательного запрета инцеста предполагать наличие естественного отвращения к нему, следует, скорее, сделать вывод, что естественный инстинкт влечет к инцесту; если закон подавляет это влечение, подобно другим естественным влечениям, то основанием к тому является мнение цивилизованных людей, считающих, что удовлетворение указанных естественных влечений чревато уроном общественным интересам» (Фрэзер, 1910).

К этим содержательным доводам Фрэзера могу еще прибавить, что достижения психоанализа доказывают полную неприемлемость предположения о врожденном отвращении к инцестуозной половой близости. Наоборот, из них следует, что первые сексуальные побуждения юного человека по своей природе всегда инцестуозны и что такие вытесненные побуждения играют роль, которую трудно переоценить, в качестве мотивов для позднейших неврозов.

Итак, взгляд на страх перед инцестом как на врожденный инстинкт необходимо отвергнуть. Не лучше обстоит дело с другим, тоже широко распространенным объяснением запрета на инцест, которое гласит, что первобытные люди рано заметили, какими опасностями грозит их роду кровосмесительство, и что поэтому они вполне осознанно ввели этот запрет. Возражений против такого объяснения предостаточно (см., например: Дюркгейм, 1898). Запрет на инцест должен быть древнее скотоводства, на примере которого человек мог бы убедиться в последствиях кровосмешения и его влиянии на породу; однако по сей день вредные последствия кровосмесительства не доказаны безусловно – и применительно к человеку их доказать непросто. Вдобавок все, нам известное о современных дикарях, убеждает, что помыслы их отдаленнейших предков вряд ли были заняты предупреждением вреда для позднейшего потомства. Кажется почти нелепым приписывать этим живущим без всякой мысли существам гигиенические или евгенические мотивы, которые едва ли принимаются во внимание даже в нашей современной культуре[231].

Наконец, необходимо еще подчеркнуть, что, исходя из практических соображений гигиены, запретом кровосмешения как связи, ослабляющей породу, совершенно невозможно объяснить глубокое отвращение, присущее нашему обществу в отношении инцеста. Как я показал в другом месте[232], эта боязнь инцеста у нынешних первобытных народов, кажется, выражена еще сильнее и заметнее, чем у народов цивилизованных.

Можно было бы ожидать, что нам снова предстоит сделать выбор между социологическими, биологическими и психологическими гипотезами, причем в психологических мотивах, пожалуй, стоило бы усматривать выражение действия биологических сил. Но по окончании исследования мы вынуждены согласиться с решительным утверждением Фрэзера: «Нам неведомо происхождение страха перед инцестом, и мы даже не знаем, в какую сторону смотреть. Ни одно из предложенных до сих пор решений этой загадки не кажется нам удовлетворительным»[233].

* * *

Тут нужно упомянуть еще о попытке совсем другого рода объяснить происхождение инцеста. Ее можно было бы назвать исторической.

Эта попытка опирается на учение Ч. Дарвина о социальном состоянии первобытного человека. Из привычек высших обезьян Дарвин заключил, что и человек первоначально жил сравнительно небольшими группами, или ордами[234], в пределах которых ревность самого старшего и сильного самца не допускала полового промискуитета. «Мы можем в самом деле заключить из того, что известно о ревности самцов четвероногих, часто вооруженных особым оружием для драк с соперниками, что в естественном состоянии общее смешение крайне невероятно… Поэтому, бросив взгляд довольно далеко в область прошлого и судя по общественным нравам человека в его теперешнем состоянии, наиболее вероятный взгляд будет, что первобытный человек жил маленькими обществами, причем каждый мужчина жил с одной женой или, будучи сильным, имел несколько жен и ревниво оберегал их от всех других мужчин. Или же он мог быть не общественным животным и жить с несколькими женами отдельно подобно горилле. Относительно последнего все туземцы «согласны в том, что в стаде встречается один только взрослый самец; когда подрастают молодые, между ними начинается борьба за первенство, и сильнейший, убив или прогнав других, становится главой общества (д-р Сэвидж, Boston Journal of Nat. Hist., vol. V, 1845–7). Молодые самцы, выгнанные таким образом, ведя бродячую жизнь, могли бы, найдя себе, наконец, пару, избежать близкородственного скрещивания в пределах одной и той же семьи»[235].

Аткинсон (1903), похоже, первым заметил, что эти условия дарвиновской первобытной орды определяли экзогамию среди молодых мужчин. Каждый из них после изгнания мог основать новую орду, в которой имело силу такое же запрещение на половую близость из-за ревности главы общины; с течением времени из этих обстоятельств сложилось осознанное в качестве закона правило: никакой половой близости с товарищами по очагу. С возникновением тотемизма это правило приобрело иную формулировку: никакой близости с членами того же тотемного клана.

Э. Лэнг (1905) принимает это объяснение экзогамии, но в той же книге отстаивает и другую (дюркгеймовскую) теорию, которая выводит экзогамию из тотемных предписаний. Довольно затруднительно сочетать обе точки зрения, ведь, согласно первой, экзогамия сложилась до тотемизма, а во втором случае она оказывается его следствием[236].

III

Единственный луч света в эту тьму противоречий проливает психоаналитическое наблюдение.

Обнаруживается много сходств в отношениях ребенка и первобытного человека к животному. Дети не выказывают и намека на то высокомерие, которое побуждает взрослых культурных людей строго отделять собственную природу от природы всякого другого животного. Ребенок без сомнений считает животное ровней себе; в безудержном признании своих телесных потребностей он, пожалуй, ближе к животному, чем к взрослым, которые изрядно его озадачивают.

Впрочем, довольно часто наблюдается некий загадочный разрыв, нарушающий прекрасное согласие между ребенком и животным. Внезапно ребенок начинает бояться определенной породы животных, избегает прикасаться к таким животным или даже смотреть на них. Складывается клиническая картина фобии животных, одно из наиболее распространенных психоневротических заболеваний детского возраста – быть может, самая ранняя форма такого заболевания. Как правило, фобия связывается с животными, к которым ранее ребенок проявлял живейший интерес, и охватывает породу целиком, а не направляется на какую-то отдельную особь. Среди городских детей отмечается достаточно скудный выбор таких пугающих животных – это лошади, собаки, кошки, реже птицы, зато удивительно часто встречаются насекомые, скажем, жуки или бабочки. Порой бессмысленный и безмерный страх, проявление этой фобии, связывается с животными, известными ребенку лишь по картинкам и сказкам; очень редко удается узнать, почему дитя боится конкретного животного, и я обязан Карлу Абрахаму, который сообщил о случае, когда сам ребенок объяснил свой страх перед осой тем, что цвет и полосатое тельце насекомого напоминают ему тигра (а этого хищного зверя надлежит бояться)[237].

Пока не проводилось тщательных аналитических исследований подобных фобий у детей, но эти фобии вполне заслуживают подробного изучения. Безусловно, причиной такого упущения выступают те затруднения, которыми сопровождается психоанализ в столь нежном возрасте. Нельзя поэтому утверждать, что известен общий характер этих заболеваний; на мой взгляд, мы не вправе говорить об однородности явления. Несколько случаев, когда фобия направлялась на крупных животных, за последние годы были описаны и позволили исследователям раскрыть их тайну: во всех эпизодах, когда заболевали мальчики, дети испытывали глубинный страх перед отцами – и переносили свои чувства на животных.

Любой человек, сведущий в психоанализе, легко подберет подобные примеры – и извлечет из них подобные же уроки. Позволю себе сослаться на малое число публикаций по указанной теме. Скудость литературы в данном случае не должна вводить в заблуждение: из этой короткой подборки вовсе не следует, что мы опираемся в наших выводах лишь на немногочисленные наблюдения. Упомяну, например, автора, который старательно и плодотворно изучает неврозы детского возраста, – доктора М. Вульфа[238] из Одессы. Излагая историю болезни девятилетнего мальчика, он рассказывает, что в возрасте 4 лет этот мальчик боялся собак. «Когда он на улице видел пробегающую собаку, то плакал и кричал: “Милая собака, не хватай меня, я буду себя хорошо вести”; причем под “хорошо себя вести” он понимал “не буду больше играть на скрипке” (то есть онанировать[239]; Вульф, 1912). Эта боязнь собак, уточняет автор, выражала «перенесенный на животных страх перед отцом, потому что его странные слова: “Собака, я буду хорошо себя вести”, то есть перестану мастурбировать, произносились к отцу, который запретил мастурбацию». В примечании Вульф добавляет, что его наблюдения вполне совпадают с моими, и одновременно подтверждает частоту таких ситуаций: «Данные фобии (боязнь лошадей, собак, кошек, кур и других домашних животных), по моему мнению, в детском возрасте распространены ничуть не меньше, чем pavor nocturnus[240], и в анализе они почти всегда раскрываются как перенесение страха с одного из родителей на животных. Не готов утверждать, что схожий механизм прячется за известным страхом перед мышами и крысами».

В первом томе «Ежегодника психоанализа и психопатологии» вышел недавно (Фрейд, 1909b) мой очерк «Анализ фобии пятилетнего мальчика» (материал для изучения мне предоставил отец маленького пациента). Этот мальчик боялся лошадей и отказывался поэтому выходить на улицу. Он твердил, что лошадь непременно его укусит. Выяснилось, что так животное должно было его наказать, ведь он хотел, чтобы «лошадка упала» (то есть умерла). После того как удалось избавить мальчика от страха перед отцом, оказалось, что он борется с желаниями, содержание которых сводится к отсутствию отца (отъезд или смерть). Он совершенно ясно дал понять, что видел в отце соперника за внимание матери, на которую в темном предчувствии взросления направлялись его зарождающиеся сексуальные позывы. Он находился, следовательно, в состоянии типичной направленности ребенка мужского пола к родителям – в нашем определении это «эдипов комплекс», который мы склонны считать комплексным ядром неврозов. Из анализа фобии «маленького Ганса» мы узнали – и этот факт ценен для понимания тотемизма, – что при таких условиях ребенок переносит часть своих чувств с отца на животное.

Психоанализ позволяет проследить те ассоциативные пути, по которым происходит подобный перенос, – и пути случайные, и те, которые определяют общее развитие болезни. Также мы получаем возможность выявить мотивы переноса. Ненависть к отцу, обусловленная соперничеством за внимание матери, не находит свободного изъявления в душевной жизни мальчика, сталкивается с давней привязанностью к отцу и преклонением перед ним. Ребенок облегчает себе положение и выбирается из конфликта, вызванного двойственным, амбивалентным отношением к отцу, посредством переноса враждебности и боязни на некоего заместителя отца. Однако перенос не способен разрешить конфликт до конца, не может полностью разделить привязанность и враждебность. Напротив, конфликт возобновляется, уже в отношении объекта переноса, который подчиняется указанной амбивалентности чувств. Вполне очевидно, что маленький Ганс не просто боялся лошадей, но сильно ими интересовался и восхищался. Едва страх начинал спадать, он принимался отождествлять себя с этими страшными животными – скакал, «как лошадка», и даже кусал отца. На другой стадии развития фобии он охотно соотносил родителей с иными крупными животными[241].

Будет справедливо предположить, что в этих детских фобиях заново проявляются признаки тотемизма, пусть и в негативном выражении. Правда, Ш. Ференци[242] (1913a) поведал нам любопытную историю, которую можно охарактеризовать как образчик позитивного инфантильного тотемизма. У маленького Арпада, о котором рассказывает Ференци, тотемические интересы проснулись не в прямой связи с эдиповым комплексом, а на основе нарциссической предпосылки – страха перед кастрацией. При внимательном изучении случая маленького Ганса нетрудно отыскать множество доказательств тому, что отец мальчика, обладатель большого пениса, является предметом восхищения, но также вызывает страх, когда мальчик сравнивает отцовский пенис со своим. В обоих комплексах, эдиповом и кастрационном, отец играет роль внушающего страх противника инфантильных сексуальных влечений. Он грозит ребенку кастрацией – или ее заменой, ослеплением[243].

Когда маленькому Арпаду было два с половиной года, он на летнем отдыхе как-то попытался помочиться в курятнике, а курица его клюнула в пенис (или сделала движение, чтобы клюнуть). Через год в том же месте он сам словно превратился в курицу, так и норовил залезть в курятник, живо интересовался всем, что происходило внутри, и вместо слов то кудахтал, то кукарекал. В возрасте, когда велось наблюдение (5 лет), он снова заговорил по-человечески, но болтал теперь только о курах и других птицах, играл исключительно в птичник и распевал лишь те песни, в которых упоминались пернатые. Его поведение по отношению к «тотемному животному» выглядело, несомненно, двойственным, в нем сочетались чрезмерная ненависть и чрезмерная любовь. Охотнее всего он играл в резание кур. «Резание пернатых являлось для него регулярным развлечением. Он часами возбужденно крутился вокруг птичьих тушек» (Ференци), а затем целовал и гладил зарезанную птицу или очищал и ласкал игрушечных кур, которых прежде сам терзал.

При этом маленький Арпад сам заботился о том, чтобы смысл его странного поведения не оставался скрытым. Порой он переводил свои желания с тотемического языка на повседневный. «Мой отец – петух, – сказал он однажды. – Сейчас я маленький, я цыпленок, а когда вырасту, то стану курицей; когда еще вырасту, то стану петухом». Как-то он захотел съесть «фаршированную мать» (по аналогии с фаршированной курицей). Он щедро угрожал другим кастрацией, словно воспроизводя собственные страхи (когда ему грозили этим наказанием за мастурбацию).

В источниках интереса Арпада к тому, что происходило в курятнике, по словам Ференци, не было никаких сомнений: «Почти непрерывное половое общение петуха с курами, несение яиц и появление маленьких цыплят удовлетворяли его сексуальную любознательность, которая вообще-то затрагивала человеческую семейную жизнь». По образцу жизни птиц складывался у него выбор объектов желания; он сказал однажды жене соседа: «Я женюсь на вас, на вашей сестре и на моих трех кузинах, а еще на кухарке; нет, вместо кухарки я женюсь на маме».

Ниже мы дополним оценку этого наблюдения, а пока подчеркнем две важные черты, указывающие на сходство с тотемизмом: это полное отождествление себя с животным-тотемом[244] и двойственность чувств. На основании этих наблюдений мы вправе, полагаю, подставить на место животного-тотема в формуле тотемизма отца (если говорить о мужском роде). Следует заметить, что тем самым мы не сделали нового или особенно смелого шага. Ведь первобытные люди говорят ровно то же и – там, где сохранилась по сей день тотемическая система – называют тотем своим общим предком и пращуром. Мы лишь взяли буквальное значение слов этих людей, превзойдя этнологов, которые плохо понимали такие заявления и потому обыкновенно от них отмахивались. Психоанализ учит нас, что, наоборот, такие слова нужно старательно выделять – и использовать в попытке объяснения тотемизма[245].

Первый результат случившейся замены крайне примечателен. Если животное-тотем воплощает отца, то оба главных запрета тотемизма, оба предписания табу, составляющих его ядро (не убивать тотем и не иметь половой близости с женщинами, принадлежащими к тому же тотему), по своему содержанию совпадают с обоими преступлениями Эдипа: тот, напомню, убил отца и взял в жены собственную мать. Также они совпадают с обоими первичными желаниями ребенка, а недостаточное вытеснение или пробуждение этих желаний можно считать, по моему мнению, ядром всех психоневрозов. Если это сходство – не просто вводящая в заблуждение игра случая, то оно позволяет нам проникнуть в историю возникновения тотемизма в незапамятные времена. Иными словами, в этом случае возможно доказать, что тотемическая система произошла из условий, характерных для эдипова комплекса, подобно фобии животных у маленького Ганса или куриным пристрастиям маленького Арпада. Чтобы изучить такую возможность, мы в дальнейшем обратимся к рассмотрению той особенности тотемической системы (или, можно сказать, тотемической религии), о которой до сих пор почти не упоминалось.

IV

Умерший в 1894 году У. Робертсон-Смит, физик, филолог, исследователь Библии и древностей, человек разносторонний, остроумный и свободомыслящий, высказал в опубликованной в 1889 году книге «О религии семитов» предположение, что своеобразный ритуал, так называемое тотемическое пиршество, исходно являлся составной частью тотемической системы. В подкрепление этой гипотезы он располагал единственным свидетельством, сохранившимся из V столетия до P. X.; но это не помешало Робертсону-Смиту, благодаря анализу жертвоприношения у древних семитов, придать этому предположению высокую степень обоснованности. Поскольку жертва обращена к божеству, то мы можем вывести из более высокой стадии развития религиозного обряда более низкую, то есть тотемизм.

Далее я попытаюсь извлечь из замечательной книги Робертсона-Смита те отрывки, связанные с происхождением и значением жертвенного ритуала, которые важны для нашего изложения, но буду опускать все подробности, зачастую крайне живописные, и стану последовательно устранять все позднейшие наслоения. Разумеется, совершенно невозможно при таком извлечении передать хотя бы малую толику блеска и убедительности оригинала.

Робертсон-Смит доказывает, что жертва у алтаря составляла существенную часть обрядности древних религий. Она важна для всех религий, поэтому ее появление нужно приписывать неким общим, повсеместно и одинаково действующим причинам. Жертвоприношение – священнодействие par excellence[246] (sacrificium, ιερουργία) – исходно имело несколько иное значение, отличное от более позднего понимания в качестве умилостивления божества и желания заручиться его благосклонностью. (Вторичное значение слова «жертва» – воздержание – возникло из житейского, внерелигиозного употребления; см. ниже.) Можно показать, что жертвоприношение представляло собой сначала «акт единения между божеством и его поклонниками».

В жертву приносилось все, что годилось на еду и питье; люди жертвовали божеству то же, чем питались сами, – мясо, хлеб, плоды, вино и масло. Ограничения и отступления от правил касались только жертвенного мяса. Божество делило жертвы животных с верующими, а растительные жертвы поглощало самостоятельно. Не подлежит сомнению, что жертвы животных древнее растительных жертв и что они были когда-то единственными. Растительные жертвы произошли из приношения первин всех плодов, они сходны с данью владельцу поля и земли, а вот животная жертва древнее, чем земледельческая.

Из сохранившихся остатков древнего языка известно, что вручаемая божеству часть жертвы считалась когда-то подлинной пищей. По мере развенчания веры в божественную материальность это предоставление утрачивало состоятельность, и в итоге божеству начали предлагать только жидкую часть трапезы. Позже употребление огня, благодаря которому над жертвенным мясом на алтаре клубился дым, сделало возможным такое «вознесение» человеческой пищи, каковое больше соответствовало божественной сути. Что касается питья, первоначально жертвовали кровь животного, но затем ее заменило вино, которое считалось у древних «кровью лозы» (это выражение склонны использовать и нынешние поэты).

Древнейшей формой жертвы, следовательно – более старой, чем употребление огня или земледельческие дары, – была жертва животного, мясо и кровь которого поедались вместе божеством и верующими. Причем было важно, чтобы каждый участник получил свою долю в трапезе.

Такое жертвоприношение осуществлялось как общественное торжество, праздник целого клана. Вообще религия считалась общественным делом, а религиозный долг трактовался как социальная обязанность. Жертвоприношение повсеместно подразумевало пир, а никакой пир не обходился без жертвоприношения. Праздничное жертвоприношение было поводом порадоваться, возвыситься над личными интересами, подчеркнуть взаимозависимость внутри клана и между людьми и божеством.

Этическая сила общественной жертвенной трапезы опиралась на древние представления о значимости совместных еды и питья. Совместное употребление пищи служило одновременно символом, подтверждением единения и залогом принятия взаимных обязанностей; жертвенная трапеза прямо выражала тот факт, что божество и верующие составляют одну общину, что они – «комменсалы»[247], и этим обстоятельством определялись все прочие отношения. Обычаи, которые поныне в ходу у арабов в пустыне, доказывают, что в совместной трапезе важен не религиозный фактор, а самый акт еды. Кто разделил хотя бы малый кусок пищи с бедуином или выпил глоток его молока, тому нечего бояться враждебности, тот может быть уверен в защите и помощи. Разумеется, не навсегда: строго говоря, только пока совместно съеденное, как предполагается, остается в теле. Вот так реалистически понимается связь единения; она нуждается в повторении, чтобы укрепиться и стать длительной.

Почему же связующая сила приписывается совместной еде и питью? В первобытных обществах имеется единственная связь, соединяющая безусловно и без исключений: это родство. Родовая солидарность всеобъемлюща. «Род есть группа людей, чьи жизни теснейшим образом переплетены, можно сказать, физически, так что их можно рассматривать как элементы одной общей жизни… В случае убийства кого-нибудь из рода арабы не говорят: пролилась кровь того или другого; они говорят – пролилась наша кровь. Древнееврейская фраза, выражающая родство, гласит: я – твоя плоть и кость». Состоять в родстве значит принадлежать чему-то общему. Вполне естественно, что родство оценивается не только по смежности с матерью, от которой человек родился и молоком которой был вскормлен, но также по пище, которой он питается позже и которой обновляет свое тело. Деля трапезу с божеством, выражают убеждение, что все составляют нечто общее, а с тем, кого считают чужим, еду делить не станут.

Жертвенная трапеза, следовательно, была исходно пиршеством родичей согласно закону, что совместно есть могут лишь родственники. В нашем обществе трапеза соединяет членов семьи, но жертвенная трапеза ничего общего с семьей не имеет. Родство старше семейной жизни, в древнейших среди известных нам первобытных сообществ семьи включают тех, кто принадлежит к разным родам. Мужчины женятся на женщинах из чужого клана, дети наследуют клану матери, между мужем и остальными членами семьи нет никакого родства. В такой семье не устраивают совместных трапез. Дикари по сей день принимают пищу в стороне и в одиночку, а религиозные запреты тотемизма часто делают для них невозможной совместную еду с женами и детьми.

Обратимся теперь к жертвенному животному. Как мы видели, общие собрания клана не обходились без жертвоприношения животных; что еще важнее, забивать животных разрешалось лишь по торжественным поводам. Дикари питались дичью и молоком домашних животных, но по религиозным соображениям никто не мог умерщвлять домашнее животное для собственного удовольствия. Не подлежит ни малейшему сомнению, как говорит Робертсон-Смит, что всякое жертвоприношение «было первоначально действием, которое каждому в отдельности запрещалось и оправдывалось только в том случае, если клан целиком брал на себя ответственность за содеянное». У первобытных народов, насколько мне известно, имеется всего одна разновидность действий, для которых подходит эта характеристика: это действия, затрагивающие святость общей крови. Жизнь, которую не имеет права отнять один человек и которая может быть принесена в жертву только с согласия и при участии всех членов клана, ценится столь же высоко, как и жизни самих членов клана. Правило, что всякий участник жертвенной трапезы должен вкусить мясо жертвенного животного, имеет тот же смысл, что и предписание, чтобы наказание виновного члена клана совершалось всем кланом. Иными словами: с жертвенным животным поступали как с членом племени; приносившая жертву община, ее божество и жертвенное животное были одной крови – членами одного клана.

На основании многочисленных доказательств Робертсон-Смит отождествляет жертвенное животное с древним тотемным животным. В незапамятные времена существовало два вида жертв – жертва домашних животных, которые обыкновенно шли в пищу, и жертва тех животных, которых запрещалось употреблять в пищу из-за нечистоты. Исследование показывает, что эти нечистые животные были священными, что их отдавали в жертву богам, которым они были посвящены, что первоначально эти животные считались тождественными самим богам, а верующие при жертвоприношении стремились так или иначе подчеркнуть кровное родство с этими животными и с божеством. Еще в более ранние времена такого различия между обыкновенными и «мистическими» жертвами не было, ибо все животные признавались священными, их мясо запрещалось есть, оно употреблялось в пищу только в торжественных случаях, при участии клана. Заколоть животное – все равно что пролить кровь племени, требовалось соблюдать те же предосторожности и не навлекать на себя беду.

Приручение домашних животных и возникновение скотоводства положили, по-видимому, повсюду конец чистому и строгому тотемизму глубокой древности[248]. Но остатки культа животных в «пасторальной» религии достаточно ясно показывают ее первоначальный тотемический характер. Даже в классический период во многих местностях ритуал предписывал тому, кто жертвует, по совершении жертвоприношения обращаться в бегство, как будто желая избежать наказания. В Греции, похоже, повсеместно господствовала идея, что умерщвление быка является преступлением. На афинском торжестве буфоний[249] после жертвоприношения устраивался настоящий суд, допрашивались все, кто принимал участие в событии. В завершение соглашались взвалить вину за убийство на нож и бросали тот в море.

Несмотря на запрет, защищавший жизнь священного животного как члена клана, время от времени становилось необходимым убивать такое животное по торжественному поводу и разделять мясо и кровь животного среди членов клана. Мотив, диктующий это убийство, раскрывает глубочайший смысл жертвоприношения. Мы видели, что в позднейшие времена совместная еда, участие в общей субстанции, которая проникает в тела, создает священную связь между членами общины; в более древние времена такое значение имело, по-видимому, поглощение субстанции священного животного. Священная мистерия жертвенной смерти «оправдывается благодаря тому, что лишь таким способом возможно установить или укрепить живую связь, соединяющую участников между собой и с божеством».

Эта связь обеспечивается жизнью жертвенного животного, жизненная сила которого заключена в его мясе и крови и передается в ходе жертвенной трапезы всем участникам. Такое представление лежит в основе всех кровных союзов, посредством которых люди возлагали на себя взаимные обязательства даже в поздние времена. Безусловно, реалистическое понимание общности крови как тождества субстанции объясняет необходимость время от времени возобновлять ее физическим процессом торжественной трапезы.

Я не стану далее пересказывать мысли Робертсона-Смита, а постараюсь сжато и кратко передать суть его размышлений. Когда возникает идея частной собственности, жертвоприношение начинает пониматься как дар божеству, как принесение того, что принадлежит человеку, в собственность божеству. Однако это толкование не объясняет всех особенностей жертвенного ритуала. В древнейшие времена жертвенное животное считалось святым, его жизнь мнилась неприкосновенной, ее можно было отнять только при участии (и соучастии в вине) всего клана – и в присутствии божества, дабы священная субстанция в качестве еды позволила членам клана утвердиться в материальной тождественности друг с другом и с божеством. Жертвоприношение было таинством, а само жертвенное животное являлось членом племени. Это древнее тотемное животное, примитивное божество, убийством и поеданием которого члены клана освежали и утверждали свое богоподобие.

Из своего анализа жертвоприношений Робертсон-Смит делает вывод, что регулярное умерщвление и поедание тотема во времена, предшествовавшие почитанию антропоморфных божеств, составляло значительную часть тотемической религии. Церемониал тотемической трапезы сохранился, по словам Робертсона-Смита, в описаниях жертвоприношений из более поздних времен. Так, святой Нил[250] свидетельствовал о жертвенном обычае бедуинов Синайской пустыни в конце IV столетия нашей эры. Жертвенное животное, верблюда, «связывали и клали на алтарь из необтесанного камня; вожак приказывал всем участникам обойти три раза с пением вокруг алтаря, наносил первую рану животному… и все жадно пили вытекающую кровь. Затем вся община бросалась на жертву, отрубала куски вздрагивающей плоти и пожирала их сырыми с такой поспешностью, что за короткий промежуток времени, между восходом утренней звезды, которой приносилась эта жертва, и ее побледнением при появлении светила, жертвенный верблюд съедался целиком, с мясом, костями, шкурой и внутренностями». Этот варварский, носящий печать глубочайшей древности ритуал был, по всем данным, не единичным случаем; перед нами первоначальная общая форма тотемной жертвы, в позднейшие времена претерпевшая различные искажения.

Многие ученые отказываются признавать значение тотемной трапезы, поскольку его нельзя подтвердить непосредственными наблюдениями за проявлениями тотемизма. Робертсон-Смит и сам указывал на примеры, в которых, по-видимому, жертвоприношение имело значение таинства – скажем, при человеческих жертвоприношениях ацтеков, – а также на другие, напоминающие условия тотемической трапезы, будь то жертвоприношение медведя у племени куатоуак в Америке (канадская провинция Оттава) или медвежьи пиршества айнов в Японии. Фрэзер подробно описал подобные случаи в последних разделах своего большого труда (1912, главы X, XIII и XIV). Индейцы Калифорнии, почитающие большую хищную птицу (грифа), торжественно убивают ее раз в год, после чего оплакивают и сохраняют кожу с перьями (там же). Индейцы зуни в Нью-Мексико поступают схожим образом со своей святой черепахой (там же).

В обрядах интичиума у центральноавстралийских племен выделяется черта, полностью совпадающая с предположением Робертсона-Смита. Каждый клан, прибегающий к магии для размножения своего тотема (который запрещается употреблять в пищу), обязан при обряде съесть частичку тотема, прежде чем передать последний другим (там же). Нагляднейшим примером священной трапезы, поедания запретного тотема, выступает, по Фрэзеру, ритуал бини в Западной Африке – их погребальные церемонии.

Мне кажется разумным принять предположение Робертсона-Смита относительно того, что таинство умерщвления и общей трапезы обычно запрещенного животного-тотема составляло значительную характерную черту тотемической религии[251].

V

Вообразим картину такой вот тотемической трапезы и дополним ее некоторыми возможными признаками, не получившими до сих пор достойного рассмотрения. Клан по торжественному поводу умерщвляет (забивает) свой тотем и съедает его сырым – кровь, мясо и кости; при этом члены клана наряжаются, чтобы придать себе внешнее сходство с тотемом, подражают его звукам и движениям, как будто хотят подчеркнуть свое тождество с ним. Вполне осознается, что совершается запретное каждому по отдельности действие, которое может быть оправдано только участием всех членов клана; никто из них не может отказаться от участия в умерщвлении и в трапезе. По завершении обряда убитое животное оплакивают. Скорбеть обязательно под страхом наказания, дабы, как замечает Робертсон-Смит при описании аналогичного случая, снять с себя ответственность за убийство.

Но вслед за скорбью наступает шумнейший радостный праздник, дается воля всем влечениям и разрешается удовлетворение всех страстей. Тут без всякого труда мы можем понять сущность праздника. Это разрешенная, более того, обязательная невоздержанность, торжественное нарушение запрета. Люди веселятся и предаются излишествам не потому, что следуют какому-то предписанию, а потому, что невоздержанность составляет суть праздника. Праздничное настроение вызывается свободой нарушать обычные запреты.

Но что же означает прелюдия к праздничному торжеству, а именно скорбь по убитому животному-тотему? Если радуются умерщвлению тотема, обычно запрещаемому, почему его еще и оплакивают?

Как мы видели, члены клана освящают себя поеданием тотема, укрепляют свое тождество с ним и друг с другом. Праздничное настроение и все, что его сопровождает, можно объяснить тем, что они восприняли священную жизнь, носителем которой является субстанция тотема.

Психоанализ раскрывает тот факт, что животное-тотем в действительности замещает отца, и этому соответствует противоречие, что обычно тотем запрещается убивать, но торжественное умерщвление его становится праздником, когда животное убивают и все же оплакивают. Двойственность чувств, которая и ныне характерна для отцовского комплекса у наших детей и которая часто сохраняется на всю жизнь у взрослых, как будто переносится на замену отца в виде тотемного животного.

Однако, если сопоставить психоаналитическое истолкование тотема с обрядом тотемической трапезы и с дарвиновской гипотезой о первичном состоянии человеческого общества, налицо возможность более глубокого понимания, этакий проблеск гипотезы, которая может показаться фантастической, но которая имеет то преимущество, что обнажает неожиданное единство между разрозненными до того явлениями.

В дарвиновской первичной орде нет и следа зачатков тотемизма. Там имеется лишь жестокий и ревнивый отец, приберегающий для себя всех самок и изгоняющий подрастающих сыновей. Это первоначальное состояние общества никогда и нигде не становилось предметом наблюдения. Нынешняя самая примитивная общественная организация, по сей день сохраняющая силу у ряда племен, – это мужские союзы, состоящие из равноправных членов и подлежащие ограничениям тотемической системы, в том числе материнскому наследованию. Могла ли она произойти от более ранней? Если да, то каким образом?

Если отталкиваться от ритуала тотемической трапезы, ответ будет напрашиваться: в один прекрасный день[252] изгнанные братья объединяются, убивают и съедают отца, кладя тем самым конец отцовской орде. Они осмелились сообща совершить то, что было бы невозможно для каждого по отдельности. (Быть может, некие культурные достижения, скажем, овладение новым оружием, дали им чувство превосходства.) Для дикарей-каннибалов вполне естественно, к слову, съедать убитых. Жестокий праотец был, несомненно, образцом, которому завидовал и которого боялся каждый из братьев. В акте поедания они отождествляют себя с ним, и каждый забирает и усваивает часть его силы. Тотемическая трапеза является, пожалуй, первым празднеством человечества; это повторение и напоминание о достопамятном преступлении, от которого многое берет свое начало, будь то общественное устройство, нравственные ограничения или религия[253].

Дабы признать верными эти выводы (пренебрегая возможными допущениями), достаточно согласиться с тем, что объединившиеся братья-бунтари находились во власти тех же противоречивых чувств к отцу, какие возможно обнаружить у каждого из наших детей и у наших невротиков, подверженных влиянию амбивалентного отцовского комплекса. Они ненавидели отца, который стоял непреодолимым препятствием на пути удовлетворения стремлений к власти и сексуальных влечений, но в то же время они любили его и восхищались им. Устранив отца, утолив свою ненависть и осуществив желание отождествиться с ним, они должны были ощутить былую привязанность[254]. Отсюда возникает раскаяние, приходит осознание вины, совпадающее с раскаянием всего сообщества. Мертвый становится сильнее, чем был при жизни; так часто происходит и в современном мире. Прежде он многому мешал своим существованием, но теперь сыновья сами себе это многое запрещают, попав в психическое состояние хорошо известного нам из психоанализа «отложенного послушания». Они отменили свой поступок, запретив убийство тотема, который как бы замещает мертвого отца, и отказались от плодов деяния, отвергнув освободившихся женщин. Так из осознания вины создаются два основных табу тотемизма, которые должны поэтому совпасть с обоими вытесненными желаниями эдипова комплекса. Кто поступал наоборот, тот обвинялся в двух главных преступлениях, составляющих предмет заботы первобытного общества[255].

Табу тотемизма, с которых начинается человеческая нравственность, психологически неравноценны. Одно из них, необходимость щадить животное-тотем, опирается всецело на чувственные мотивы (отец же устранен, в реальности ничего уже не исправить). Зато другое табу, запрет инцеста, зиждилось на крепком практическом основании. Половая потребность не объединяет, а разъединяет мужчин. Если братья заключили союз для того, чтобы одолеть отца, то по отношению к женщинам каждый оставался соперником другого. Каждый, как отец, хотел владеть женщинами для себя, а в борьбе всех против всех новая организация общества обречена на гибель. Самых сильных, кто мог бы с успехом взять на себя роль отца, ведь несколько. Значит, братьям, если они хотели жить вместе, не оставалось ничего другого, кроме как – быть может, после сильного кризиса – установить инцестуозный запрет, благодаря которому все они одновременно отказывались от желанных женщин, ради кого прежде и стремились устранить отца. Так они спасали общественное устройство, придававшее им сил и основанное на гомосексуальных чувствах и проявлениях, которые могли развиться у них за время изгнания. Может быть, именно это положение составляло зародыш открытого И. Я. Бахофеном[256] матриархального права, а впоследствии оно сменилось патриархальным семейным укладом.

С другой стороны, претензия тотемизма на право считаться первой попыткой создания религии опирается на табу, оберегающее жизнь животного-тотема. Сыновьям животное-тотем кажется естественной и ближайшей заменой отца, но в навязанном им обращении с этим животным проявляется нечто большее, нежели потребность дать выражение своему раскаянию. Посредством замены отца пытаются успокоить жгучее чувство вины, осуществить своего рода примирение с отцом. Тотемическая система есть как бы договор с отцом, который обещал все, чего могла желать детская фантазия, – защиту, заботу и снисходительность, а сыновья взамен брали на себя обязанность печься о его жизни, то есть не повторять деяния, которое свело в могилу их настоящего отца. В тотемизме вдобавок содержалась и попытка оправдаться: «Если бы отец поступал с нами так, как поступает тотем, то у нас никогда не появилось бы искушения его убить». Следовательно, тотемизм способствовал тому, чтобы представить обстоятельства в ином свете и содействовать забвению события, которому он был обязан своим возникновением.

При этом создавались черты, определявшие впоследствии характер религии. Тотемическая религия возникла из осознания вины сыновей, была обусловлена желанием успокоить совесть и умилостивить оскорбленного отца «отложенным послушанием». Все последующие религии сводились к стремлению решить ту же задачу – различными способами, в зависимости от состояния культуры, в котором они предпринимались, и от путей осуществления; но все они преследовали одну и ту же цель, были реакцией на великое событие, с которого началась культура и которое с тех пор не дает покоя человечеству.

Другой признак, в точности воспроизводимый религией, тоже проявился в тотемизме. Амбивалентное напряжение было, пожалуй, слишком велико, чтобы его удалось разрядить каким-либо общественным установлением (или же психологические условия в целом не благоприятствуют изживанию таких противоположных чувств). Так или иначе, бросается в глаза, что связанная с отцовским комплексом двойственность чувств переносится и на религию. Тотемизм подразумевает не только раскаяние и попытки искупления, но также служит напоминанием о триумфе над отцом. Удовлетворение по этому поводу обусловливает празднование поминок в виде тотемической трапезы, при которой отпадают ограничения «отложенного послушания», а новым поколениям вменяется в обязанность всякий раз заново воспроизводить убийство отца в виде жертвоприношения тотемного животного, если, вследствие изменившихся условий жизни, налицо опасность исчезнуть для плодов того деяния, какое позволило перенять сильные отцовские стороны. Нас не удивит, если мы найдем, что и сопротивление сыновей снова отчасти возрастает в позднейших религиозных идеях, нередко приобретая самые непостижимые формы и перевоплощения.

До сих пор мы прослеживали развитие аффективной привязанности к отцу, которая перерождается в раскаяние в религии и в нравственных установлениях (они еще нестрого разделены в тотемизме), но нельзя упускать из вида то обстоятельство, что победу, в сущности, одерживает склонность к отцеубийству. Социальные братские чувства, на которых зиждется великий переворот, оказывают с этого момента глубочайшее влияние на развитие общества. Они находят себе выражение в святости общей крови, в подчеркивании солидарности жизни всех, кто принадлежит к одному и тому же клану. Обеспечивая себе таким образом жизнь, братья как бы говорят, что никто из них не должен поступать с другими так, как они все вместе поступили с отцом. Они исключают возможность повторения судьбы отца. К религиозно обоснованному запрещению убивать тотем присоединяется социально обоснованное запрещение убивать брата. Пройдет много времени, пока запрет распространится за пределы круга соплеменников и сведется к простой фразе: «Не убий». Место патриархальной орды занимает братский клан, где все определяется кровными узами. Общество покоится теперь на соучастии в совместно совершенном преступлении, религия – на осознании вины и раскаянии, нравственность – отчасти на потребностях этого общества, отчасти на раскаянии, которое заложено в осознании вины.

* * *

В противоположность новым трактовкам и отчасти совпадая со старым пониманием тотемической системы, психоанализ обязывает нас придерживаться взгляда о глубокой связи и одновременности происхождения тотемизма и экзогамии.

VI

Поддаваясь влиянию большого числа сильных мотивов, я удерживаюсь от попытки описать дальнейшее развитие религий от зарождения в тотемизме до нынешнего состояния. Ниже я прослежу всего две нити, появление которых в общей ткани видится особенно ясно: это сюжет тотемической жертвы и отношения между сыном и отцом[257].

Робертсон-Смит показал, что древняя тотемическая трапеза вновь возвращается к первоначальной форме жертвы. Смысл действия тот же: освящение благодаря участию в общей трапезе; осознание собственной вины при этом умаляется благодаря солидарности всех участников. Зато добавляется божество племени, в воображаемом присутствии которого имеет место жертвоприношение; оно принимает участие в трапезе как член племени, и с ним теперь отождествляют себя, принимая в пищу жертвенное мясо. Каким образом бог попадает в первоначально чуждое ему положение?

Ответ мог бы быть таким: за минувший срок возникла – неизвестно откуда – идея божественности, которая подчинила себе всю религиозную жизнь; подобно всему другому, что хотело сохраниться, тотемическая трапеза должна была искать «примирение» с новой системой. Но психоаналитическое исследование индивидуумов наглядно показывает, что каждый создает бога по образу своего отца, что личное отношение к богу зависит от отношения к телесному отцу и вместе с ним претерпевает колебания и превращения, что бог, в сущности, является не кем иным, как превознесенным отцом. Психоанализ советует здесь, как и в случае тотемизма, поверить тем, кто называет бога отцом, подобно тому, как тотема называют предком. Если психоанализ вообще заслуживает внимания, тогда, независимо от всех других источников происхождения и значения бога, о которых он не берется судить, роль отца в возникновении идеи божества должна быть очень значительной. Выходит, что в первобытном жертвоприношении отец замещается дважды – как бог и как тотемическое жертвенное животное; при всей скудости доступных психоаналитических толкований мы должны спросить, возможно ли это и какой тут смысл?

Нам известно, что между богом и священным (тотемным или жертвенным) животным существуют различные взаимоотношения: 1) каждому богу обыкновенно посвящается какое-нибудь животное, нередко даже несколько; 2) при некоторых особенно священных («мистических») жертвоприношениях богу приносили в жертву именно посвященное ему животное; 3) бога часто почитали в образе животного, или, иначе говоря, животные пользовались почитанием долгое время после эпохи тотемизма; 4) в мифах бог часто превращается в животное, нередко в посвященное ему животное.

Само собой напрашивается предположение, что бог является животным-тотемом; что он развился из животного-тотема на более поздней ступени религиозного мировосприятия. Но все дальнейшие обсуждения становятся излишними, если признать, что тотем является заменой отцу. Это первая, первичная форма замены отца, а бог – замена позднейшая, когда отец снова обретает человеческий облик. Такое новообразование, производное от корня всякого религиозного развития (из тоски по отцу), стало возможным с того времени, когда многое принципиально изменилось – как в отношениях к отцу, так и, может быть, в отношении к животным.

О подобных изменениях нетрудно догадаться, даже если не принимать во внимание зачатки психического отчуждения людей от животного и стадию разложения тотемизма благодаря приручению домашних животных. В положении, создавшемся благодаря устранению отца, скрывается фактор, который с течением времени должен был значительно усилить тоску по отцу. Братья, соединившиеся для убийства отца, каждый по отдельности стремились стать равными отцу и выражали это желание принятием в пищу тотема-заместителя на трапезе. Данное желание должно было оставаться неосуществленным вследствие давления, которое оказывают узы братского клана на каждого участника. Никто не мог и не должен был достигнуть совершенного всемогущества отца, которого все исподволь жаждали. Поэтому на протяжении долгого времени злоба на отца, толкавшая на противостояние, слабела, а тоска по отцу возрастала, и так мог сложиться идеал, содержавший всю полноту неограниченной власти праотца, против которого велась борьба, и готовность ему подчиняться. Исходное демократическое равенство всех соплеменников стало невозможно сохранять вследствие противоречивых культурных изменений; проявилась склонность – в связи с почитанием отдельных отличившихся людей – вновь оживить былой отцовский идеал через создание богов. В настоящее время нам кажется возмутительным допущение, будто человек становится богом и будто бог умирает, но эта мысль не вызывала протеста даже в представлениях классической древности[258]. Возведение убитого некогда отца в божество, от которого племя ведет свой род, было при этом гораздо более серьезной попыткой искупления, чем ранний договор с тотемом.

Не стану утверждать, что в этом развитии найдется также место для великих богинь-матерей, которые, может быть, повсеместно предшествовали богам-отцам. Но кажется несомненным, что изменение в отношениях к отцу не ограничивалось религиозной областью, что оно последовательно переносилось на иную область человеческой жизни, на которой тоже отразилось влияние устранения отца, а именно на социальную организацию. С возникновением «отцовского» божества общество, не знавшее отца, начало превращаться в патриархальное. В семье восстановилась прежняя первобытная орда, отцы возвратили бо́льшую часть своих прежних прав. При этом социальные достижения братского клана не погибли, а фактическое различие между новыми отцами семейств и неограниченным во власти праотцом орды было достаточно велико для того, чтобы обеспечить продолжение существования религиозной потребности, чтобы сохранить неудовлетворенную тоску по отцу.

В сцене жертвоприношения богу племени отец действительно присутствует дважды – как бог и как тотемическое жертвенное животное, но при попытке понять это положение следует избегать толкований, которые поверхностно объясняют его аллегорией и забывают при этом об исторических наслоениях. Двойное присутствие отца соответствует двум сменяющим друг друга во времени ситуациям. Здесь нашло пластическое выражение амбивалентное отношение к отцу, а также победа сыновней привязанности над враждебными чувствами. Победа над отцом и его величайшее унижение становятся залогом последующего наивысшего триумфа. Значение, приобретенное жертвоприношением повсеместно, состоит в том, что оно дает удовлетворение отцу за причиненное оскорбление в том же действии, которое сохраняет напоминание об этом злодеянии.

В дальнейшем животное теряет свою святость, а жертвоприношение утрачивает связь с тотемическим праздником; жертвоприношение превращается в простое подношение божеству, в самоограничение в пользу божества. Сам бог уже настолько возвысился над людьми, что общение с ним возможно лишь через священнослужителя. В то же время социальный порядок знает равных богам царей, переносящих патриархальную систему на государство. Мы должны сказать, что месть сверженного и вновь восстановленного в правах отца оказалась суровой, что его господство не ведает пределов. Подчиненные сыновья используют новое положение дел, чтобы еще больше облегчить осознание своей вины. Жертвоприношение в его настоящем виде как бы выпадает из осознания ответственности. Сам бог потребовал и установил это правило. Сюда относятся мифы, в которых сам бог убивает посвященное ему животное, собственно, олицетворяющее божество. Таково крайнее отрицание великого злодеяния, положившего начало обществу и вместе с тем осознанию вины. Но имеется и второе значение последней метаморфозы жертвоприношения. Оно выражает удовлетворение по поводу того, что люди отказались от прежней замены отца в пользу высшего представления о божестве. Поверхностное, аллегорическое истолкование приблизительно совпадает здесь с психоаналитическим толкованием, которое гласит: мы видим, как бог преодолевает животную часть своей природы[259].

Правда, ошибочно было бы полагать, что в период обновления отцовского авторитета совершенно заглохли враждебные душевные движения, относящиеся к отцовскому комплексу. В первых стадиях господства обоих новых замещений (богов и царей) нам известны крайне броские проявления той амбивалентности, которая остается характерной для религии.

Фрэзер в своем замечательном труде «Золотая ветвь» (1911a, гл. XVIII) высказал мнение, что первые цари латинских племен были чужеземцами, которые притворялись божествами, и в этом качестве их торжественно убивали в определенный праздничный день. Ежегодное жертвоприношение (вариант: приношение в жертву самого себя) бога составляет, по-видимому, существенную черту семитских религий. Ритуал человеческих жертв в различных уголках обитаемой суши оставляет мало места сомнениям в том, что эти люди находили свою смерть именно как представители божества; еще в позднейшие времена можно проследить этот жертвенный обычай в виде замещения живого человека неодушевленным образом (куклой). Богочеловеческое приношение в жертву бога, которое я здесь, к сожалению, не могу проследить столь же глубоко, как приношение в жертву животных, проливает яркий ретроспективный свет на смысл более древней жертвенной формы (см.: Робертсон-Смит, 1894). Оно признает с полнейшей откровенностью, что объект жертвенного действия всегда один и тот же, что он почитается как бог, то есть как отец. Вопрос о взаимоотношении между животными и человеческими жертвами теперь легко разрешается. Первоначальная жертва – животное – уже являлась заменой человеческой жертвы, церемониального убийства отца; когда замена отца снова обрела человеческий облик, жертва-животное тоже снова превратилась в человеческую.

Итак, воспоминание о первом великом жертвенном действии оказалось неизгладимым, несмотря на все старания его забыть; причем именно в стремлении как можно дальше уйти от мотивов этого деяния должны были проявиться неискаженные его повторения – в форме принесения в жертву бога. Тут незачем углубляться в рассуждения о том, какое развитие религиозного мышления сделало возможным это возвращение в виде рационализации. Робертсон-Смит, далекий от нашего объяснения жертвоприношения великим событием доисторической эпохи человечества, указывает, что ритуал праздников, на которых древние семиты праздновали смерть божества, объяснялся как «воспоминание о мистической трагедии»; оплакивание носило характер не добровольного участия, а чего-то насильственного, продиктованного страхом перед божественным гневом. «Оплакивание – не свободное выражение сочувствия к божественной трагедии, оно обязательно и требуется под страхом сверхъестественного гнева божества. Оплакивающие прежде всего отрицают свою ответственность за смерть бога, этот пункт дошел до нас в связи с богочеловеческими жертвами, как, например, у закалывателей быков в Афинах». По нашему мнению, можно согласиться, что «текущее истолкование» совершенно правильно и что чувства тех, кто принимал участие в таких празднествах, вполне объясняются ситуацией, лежащей в основании события.

Примем за факт, что в последующем развитии религии не исчезают оба движущих фактора – осознание вины сына и сыновье сопротивление. Всякая попытка разрешить религиозную проблему, всякий способ примирения противоборствующих душевных сил рано или поздно оказываются неудачными – в силу совместного влияния исторических событий и внутренних психических изменений.

Все яснее делается стремление сына занять место бога-отца. С введением земледелия возрастает значение сына в патриархальной семье. Сын отваживается заново проявлять свое инцестуозное либидо, которое находит символическое воплощение в возделывании матери-земли. Возникают образы таких богов, как Аттис, Адонис, Таммуз и прочие духи растительности; это молодые божества, которые пользуются любовной склонностью богинь-матерей и осуществляют инцест с матерью назло отцу. Однако осознание вины, которое не могут заглушить эти новые образы, находит себе выражение в мифах, приписывающих молодым возлюбленным богинь-матерей короткую жизнь и наказание кастрацией или гневом бога-отца, принимающего форму животного. Адониса убивает вепрь, священное животное Афродиты; Аттис, возлюбленный Кибелы, погибает от кастрации[260]. Скорбь из-за гибели божеств и радость по поводу воскресения богов со временем переходят в ритуал другого божественного сына, которому был предопределен длительный успех.

Когда христианство впервые проникло в Древний мир, оно столкнулось с соперником в виде культа Митры, и некоторое время трудно было предугадать, за каким божеством останется победа. Светозарный образ персидского юноши-бога все-таки остается для нас непонятным. Не исключено, что из сцены убийства Митрой быка можно заключить, что это сын, который сам совершил жертвоприношение отца и этим освободил братьев от тяжелого чувства вины за соучастие в деянии. Но был и другой путь успокоить совесть; именно таким путем двинулся Христос. Он принес в жертву собственную жизнь и этим освободил братьев от первородного греха.

Учение о первородном грехе – орфического происхождения. Оно сохранилось в античных мистериях и оттуда проникло в философские школы греческой древности (Рейнак, 1905). Люди были потомками титанов, убивших и разорвавших на куски Диониса-Загрея[261]; тяжесть этого преступления была велика. В одном фрагменте Анаксимандра сказано, что единство мира разрушилось вследствие древнейшего преступления[262] и что с тех пор все обречены нести за это наказание. Бунтарство, убийство и разрывание на куски со стороны титанов достаточно ясно напоминают нам описанное святым Нилом тотемное жертвоприношение верблюда (то же самое можно сказать о многих других мифах древности, например о мифе, повествующем о гибели Орфея); тем не менее возникает назойливое рассогласование – тут уже убийству подвергается молодой бог.

В христианском мифе первородный грех человека представляет собой, несомненно, прегрешение против бога-отца. Если Христос освобождает людей от тяжести первородного греха, жертвуя собственной жизнью, это обстоятельство побуждает к умозаключению, что истинным грехом являлось убийство. Согласно коренящемуся глубоко в человеческом чувстве закону талиона[263], отнятие жизни можно искупить лишь ценой другой жизни; самопожертвование указывает на кровавую вину[264]. Если приношение в жертву собственной жизни ведет к примирению с богом-отцом, то преступление, которое нужно искупить, может быть только убийством отца.

В христианском учении человечество самым откровенным образом признается виновным в преступном деянии доисторических времен, поскольку свое полное искупление оно обретает в жертвенной смерти Сына. Примирение с отцом тем более полное, что одновременно с этой жертвой следует отказ от женщины, из-за которой и случилось возмущение против отца. Но тут вмешивается неоспоримый психологический закон амбивалентности. Вместе с деянием, дающим отцу позднее искупление, Сын также достигает цели своих желаний по отношению к отцу. Он сам становится богом, наряду с отцом – собственно, вместо него. Религия Сына сменяет религию отца. В знак этого замещения древняя тотемическая трапеза снова оживает как причастие, в котором братья вкушают плоть и кровь Сына, а не отца, освящаются этим причастием и отождествляют себя с Сыном. Наш взгляд может проследить в потоке времен тождество тотемической трапезы с жертвоприношением животных, с богочеловеческим жертвоприношением и с христианской евхаристией; во всех этих торжествах открывается отголосок того преступления, которое так угнетало людей и которым они должны были так гордиться. Правда, христианское причастие предстает новым устранением отца, то есть повторением деяния, которое нужно искупить. Что ж, сколь справедливо, оказывается, замечание Фрэзера: «Христианская община впитала в себя таинство гораздо более древнего происхождения, чем само христианство»[265].

VII

Событие наподобие устранения праотца братьями должно было непременно оставить неизгладимый след в истории человечества; чем менее желательно было сохранить воспоминание о нем, тем более многочисленными были замещения[266]. Я отказываюсь от искушения проследить эти следы в мифологии, где их нетрудно найти, и перехожу к другой области, следуя указанию С. Рейнака в его содержательной статье о смерти Орфея[267].

В истории греческого искусства мы находим положение, имеющее как удивительное сходство, так и поразительное отличие от нарисованной Робертсоном-Смитом картины тотемической трапезы: оно представлено в древнейшей греческой трагедии. Группа людей, все с одинаковым именем и в одинаковой одежде, окружает того, от чьих слов и поступков они зависят: это – хор и единственный поначалу герой. В дальнейшем развитии пьесы появляется другой актер, дабы изобразить тех, кто сопротивляется герою и отпал от него, но характер героя и его отношение к хору остаются неизменными. Герой трагедии должен страдать; такова по сей день сущность содержания трагедии. Он должен взять на себя так называемую «трагическую вину», которую не всегда легко обосновать; часто это вовсе не вина, в нашем повседневном смысле. Большей частью это бунт против божественного авторитета, и хор вторит герою, сочувствуя и поддерживая, старается удержать, предупредить и смирить, оплакивает павшего, когда героя постигает заслуженное будто бы возмездие за смелый поступок.

Но почему герой трагедии должен страдать и что означает его «трагическая вина»? Мы сократим обсуждение ради быстрого ответа. Он должен страдать потому, что это праотец, герой той великой доисторической трагедии, тенденциозное воспроизведение которой разыгрывается; а трагическая вина состоит в том, что он должен взять на себя бремя ответственности, освободив от него хор. Сцена на подмостках произошла от подлинной исторической сцены (можно сказать, при помощи целесообразного искажения ради утонченного лицемерия): в древней действительности именно участники хора причиняли страдание герою, но теперь они изводят себя сочувствием и сожалением, а герой сам оказывается виноватым в своем страдании. Взваленное на него преступление, заносчивость и возмущение против высокого авторитета – вот что в действительности тяготит участников хора. Потому трагический герой – против своей воли – становится спасителем хора.

Если в греческой трагедии дело идет о страдании божественного козла Диониса[268] и если жалобы отождествляющей себя с ним свиты козлов (сатиров) стали содержанием представления на сцене, то легко понять, что угасшая было драма вновь воспламенилась в Средние века в «страстях господних».

* * *

Что ж, в завершение этого крайне сжатого исследования мне хотелось бы отметить, что в эдиповом комплексе совпадают зачатки религии, нравственности, общественного уклада и искусства – в полном согласии с данными психоанализа, по которым этот комплекс составляет ядро всех неврозов, насколько они сегодня доступны нашему пониманию. Кажется поистине удивительным, что и эта проблема душевной жизни народов может быть разрешена, если исходить из единственного фактора, а именно из отношения ребенка к отцу. Возможно, сюда стоило бы присовокупить и другую психологическую задачу. Нам часто случалось обнаруживать амбивалентность чувств в подлинном смысле слова – как совпадение любви и ненависти к одному и тому же объекту – в основе значительных культурных устоев. Увы, мы ничего не знаем о происхождении этой амбивалентности. Можно допустить, что она выступает основополагающим свойством нашей чувственной жизни. Но, как мне кажется, достойна внимания и другая возможность – что первоначально двойственность чужда жизни чувств и приобретается человеком благодаря восприятию отцовского[269] комплекса (там, где психоаналитическое исследование выявляет наиболее яркие выражения у отдельного человека[270]).

Подводя итоги, отмечу, что широкие, почти всеобъемлющие обобщения, к которым мы пришли в настоящих очерках, отнюдь не избавляют нас от ощущения легкой неуверенности в исходных предпосылках – и от некоторой неудовлетворенности достигнутыми результатами. Позволю себе кратко коснуться всего двух фактов, которые наверняка уже привлекли внимание читателя.

Во-первых, вряд ли кто-то пропустил то обстоятельство, что я использовал в качестве обоснования своих рассуждений наличие массовой психики, где протекают те же душевные процессы, что и в разуме индивидуума. Более того, я предположил, что человек на протяжении многих тысячелетий осознает вину за событие давно минувших дней, хотя сменялись поколения, которые ничего не могли знать об этом деянии. Чувственный процесс, возникший в поколении сыновей, мучимых отцами, мы распространили на новые поколения, которые именно благодаря устранению отцов не ведали таких мучений. Это будто бы серьезные возражения, и всякое другое объяснение, лишенное подобных исходных предположений, выглядит предпочтительнее.

Однако дальнейшие соображения показывают, что не нам одним приходится нести ответственность за подобную смелость. Без допущения наличия массовой психики, без признания непрерывности в чувственной жизни людей, дающей возможность не обращать внимания на прерываемость душевных актов вследствие гибели индивидуумов, психология народов вообще не могла бы существовать как наука. Если бы психические процессы одного поколения не находили своего продолжения в других, если бы каждое поколение должно было заново приобретать направленность в жизни, то в этой области не было бы никакого, почти никакого развития. Отсюда возникают два новых вопроса – насколько можно доверять психической беспрерывности в пределах смены поколений и какими средствами и способами пользуется каждое поколение, чтобы передать свое психическое состояние последующему? Не стану утверждать, что все эти вопросы достаточно выяснены, что простая устная передача традиции, о которой прежде всего думают, здесь может помочь. В целом психология народов пока мало задумывается над тем, каким образом создается необходимая непрерывность душевной жизни сменяющих друг друга поколений. Отчасти, по-видимому, все происходит благодаря наследованию психических предрасположенностей, но те все-таки нуждаются в известных побуждениях индивидуальной жизни для того, чтобы проснуться к полной действительности. В этом, наверное, и заключается смысл слов поэта:

Was du ererbt von deinen Vätern hast

Erwirb es, um es zu besitzen[271].

Еще сильнее затруднило бы понимание признание того факта, что бывают душевные движения, столь бесследно подавляемые, что они не оставляют никаких остаточных следов. По счастью, таковых движений на самом деле нет. Даже самое сильное подавление оставляет после себя искаженные замещающие душевные движения и проистекающие из них реакции. Значит, мы можем допустить, что ни одно поколение не в состоянии скрыть от последующих своих более или менее значительных душевных процессов. Психоанализ доказал, что каждый человек в своей бессознательной душевной деятельности располагает аппаратом, который позволяет истолковывать реакции других людей, то есть устранять искажения, каковые другой человек совершает при выражении своих чувств. Бессознательное усвоение и понимание обычаев, ритуалов и установлений, в которых отразилось первоначальное отношение к праотцу, могло этим путем обеспечить более поздним поколениям преемственность указанных чувств.

Другое сомнение могло бы возникнуть как раз со стороны тех, кто придерживается аналитического образа мыслей. Первые предписания морали и нравственные ограничения первобытного общества мы рассматриваем как реакцию на деяния, давшие зачинщикам само понятие о преступлении. Они раскаялись в этих деяниях и решили, что те не должны больше повторяться, что эти поступки впредь не принесут никакой пользы. Такое творческое осознание вины не заглохло среди нас до сих пор. Мы находим его у невротиков – в качестве асоциальной меры, творящей новые предписания морали и возводящей непрерывные ограничения; мы видим в нем раскаяние в совершенных преступлениях и предосторожность против тех дел, которые предстоит совершить[272]. Но если нам вздумается искать у этих невротиков поступки, обусловившие такие реакции, то нас ожидает разочарование. Нет никаких поступков, есть лишь порывы, движения чувств, стремящихся ко злу, и воплощения этих порывов сдерживаются. Осознание вины невротиками опирается исключительно на психическую, а не на фактическую реальность. Невроз вообще характеризуется тем, что ставит психическую реальность выше фактической, реагирует на мысли столь же серьезно, как нормальные люди реагируют на действительность.

Можно ли сказать то же самое о первобытных народах? Мы вправе приписывать им необыкновенно высокую оценку психических актов как одно из проявлений свойственной этим людям нарциссической организации[273]. Поэтому одних порывов, враждебных отцу, одной фантазии его убийства и поедания, могло быть вполне достаточно, чтобы произвести моральные реакции, породившие тотем и табу. Следовательно, можно отринуть необходимость сводить истоки наших культурных достижений, которыми мы с основанием гордимся, к отвратительному преступлению, оскорбляющему все наши чувства. При этом ничуть не пострадала бы причинная связь, что тянется от начала времен до наших дней, поскольку психическая реальность в состоянии самостоятельно объяснить все перечисленные последствия. На это могут возразить, что эволюция общества от отцовской орды до братского клана действительно имела место. Что ж, довод весомый, но не решающий. Изменение могло быть достигнуто и менее насильственным путем, однако все же содержать условия, необходимые для возникновения моральной реакции. Пока гнет праотца давал себя знать, враждебные чувства против него имели оправдание, а раскаяние за них откладывалось до другого времени. Столь же мало выдерживает критику другое возражение – мол, все, что исходит из амбивалентного отношения к отцу, все табу и жертвенные предписания, носит характер чрезвычайной серьезности и полной реальности. Ритуал невротика, страдающего навязчивостью, в точности таков же, однако он вытекает из психической реальности, из одних только намерений, а не из их выполнения. Нельзя вносить во внутренне богатый мир первобытного человека и невротика наш трезвый взгляд, с опорой на материальные ценности и презрение к тому, что составляет предмет мыслей и желаний.

Тут мы встаем перед решением, принять которое очень нелегко. Начнем с признания, что различие, будто бы коренное, не составляет, по нашему мнению, сущности вопроса. Если для первобытного человека желания и порывы равнозначны фактам, то мы должны смириться с такой точкой зрения и не пытаться исправить ее по нашим меркам. Здесь нелишним будет рассмотреть подробнее приведший нас в сомнение невроз. Неверно говорить, что невротики, страдающие навязчивостью, находятся под гнетом сверхморали, защищаются от психической реальности искушений и казнят себя только за возникающие у них порывы. Известную роль играет и некоторая доля исторической реальности. В детстве эти люди были подвержены сугубо злостным порывам; насколько позволяла беспомощность ребенка, они превращали свои порывы в действия. Всякий из этих чересчур добродетельных людей пережил в детстве «злое время», некую извращенную стадию, которая была предтечей и предпосылкой позднейшего избытка морализма. Аналогия между первобытными людьми и невротиками становится более обоснованной, если допустить, что у первобытных людей психическая реальность, образование которой не подлежит никакому сомнению, первоначально совпадает с реальностью фактической, что первобытные люди и вправду совершали все то, что якобы намеревались совершить.

Но наше суждение о первобытных людях не должно находиться под слишком большим влиянием аналогии с невротиками. Необходимо принять во внимание и различия. Несомненно, обоим – дикарям и невротикам – не присуще столь острое различие между мыслью и действием, какое привычно для нас. Но невротик испытывает задержку в действиях, у него мысль вполне заменяет поступок. Первобытный же человек несдержан, у него мысль превращается немедленно в действие, поступок для него, так сказать, заменяет мысль; а потому, думаю, не будучи сам вполне уверенным в несомненности своего суждения, что к рассматриваемому случаю можно применить слова поэта: «Im Anfang war die Tat!»[274].

Интерес к психоанализу[275]

(1913)

Часть I. Психологический интерес к психоанализу

Психоанализ – это медицинская процедура, целью которой является лечение определенных форм нервных заболеваний (неврозов) посредством психологической техники. В небольшой работе, опубликованной в 1910 году[276], я описал развитие психоанализа от катарсической процедуры Йозефа Брейера и его связь с теориями Шарко и Пьера Жане[277].

В качестве примера расстройств, поддающихся психоаналитическому лечению, можно привести истерические судороги и паралич, а также различные симптомы невроза навязчивых состояний (навязчивые идеи и действия). Все эти состояния порой подвержены спонтанному выздоровлению, и многое тут зависит от личного влияния врача, что до сих пор не получило надлежащего объяснения. Психоанализ не оказывает терапевтического воздействия на более тяжелые формы психических расстройств как таковых. Но – впервые в истории медицины – он позволил нам составить некоторое представление о происхождении и механизме неврозов и психозов.

Медицинская значимость психоанализа не дает, впрочем, права доводить это учение до сведения тех, кто занимается синтезом наук. Подобное стремление должно показаться особенно преждевременным, раз уж столько психиатров и неврологов выступают против нового терапевтического метода и отвергают его требования и достигаемые с его помощью результаты. Сам я считаю эту попытку вполне обоснованной, поскольку психоанализ, на мой взгляд, вполне способен заинтересовать ученых из иных областей науки, помимо психиатров: он охватывает множество областей знания и выявляет неожиданные совпадения с патологиями душевной жизни.

Поэтому в настоящей статье я оставлю в стороне медицинскую составляющую психоанализа и подкреплю свои рассуждения о молодой науке рядом примеров.

* * *

Найдется немало явлений, связанных с мимическими и прочими выразительными движениями и с речью, как и немало процессов мышления (у здоровых и у больных людей), которые до сих пор ускользали от внимания психологов; последние видели в них всего-навсего плоды органических расстройств или следствия «поломок» в работе психического аппарата. Имеется в виду «парапраксис», ошибочные действия (оговорки, описки, забывчивость и т. д.), случайные действия и сновидения у нормальных людей – наряду с судорожными припадками, бредом, видениями и навязчивыми идеями и действиями у невротиков. Эти явления (если ими не пренебрегают, как было с парапраксисом) относят к области патологии и пытаются подобрать им «физиологические» объяснения, пускай те неизменно оказываются неудовлетворительными. Психоанализ, напротив, сумел показать, что все это возможно объяснить на основании допущений чисто психологического свойства и вписать в уже известную нам цепочку психических событий. Значит, психоанализ, с одной стороны, сузил область физиологического рассмотрения и ввел, с другой стороны, крупный раздел патологий в область психологии. Нужно отметить, что нормальные явления дают наиболее убедительные доказательства. Психоанализ нельзя обвинять в том, что он применяет к норме результаты изучения патологического материала. Доказательства для обоих случаев получают независимо, и они показывают, что нормальные процессы, как и так называемые патологические, протекают по одним и тем же правилам.

Остановлюсь более подробно на двух нормальных явлениях, которые для нас важны (их можно наблюдать у нормальных людей), а именно на парапраксисе и сновидениях.

Под ошибочными действиями я понимаю те случаи и то поведение, когда здоровые и нормальные люди забывают слова и имена, вообще-то хорошо им знакомые, теряются, предполагая что-либо сделать, допускают оговорки и описки, неправильно прочитывают тексты, кладут вещи не туда и потом не могут их найти, теряют вещи, делают ошибки вопреки своим знаниям или совершают некие привычные жесты и прочие движения. Все перечисленное почти не привлекает внимание психологии; такие случаи относят к образчикам «рассеянности» и приписывают усталости, отсутствию сосредоточенности или следствиям некоторых легких болезней. Но аналитическое исследование убеждает в том, что указанные «первопричины» на самом деле суть сопутствующие факторы, каковых в конкретных условиях может и вовсе не наблюдаться. Ошибочные действия – совокупность полноценных психологических явлений, которым неизменно присущи смысл и намерение. Эти явления служат определенным целям, а последние в силу сложившейся психологической обстановки попросту не могут быть выражены иначе. Как правило, дело заключается в психологическом конфликте, который препятствует прямому выражению основного намерения и отклоняет его на косвенные пути. Человек, допускающий оговорку и пр., может это заметить или не заметить; скрытое намерение, лежащее в основе такого действия, может быть ему известно, однако он обычно не осознает, что именно данное намерение несет ответственность за проявление ошибочных действий. Анализ оговорок зачастую выполняется довольно легко и быстро. Если ошибка привлекает внимание индивидуума, уже следующая мысль, пришедшая ему на ум, дает разъяснение этой ошибки.

Ошибочные действия – наиболее удобный материал для всякого, кто желает убедиться в достоверности психоаналитических объяснений. В небольшой работе, впервые опубликованной в виде книги в 1904 году[278], я собрал множество примеров такого рода, а с тех пор исправно пополнял свое собрание наблюдениями многих других ученых.

Чаще всего побудительным мотивом к вытеснению намерения, которому впоследствии приходится довольствоваться выражением в ошибочных действиях, оказывается избегание неудовольствия. Мы склонны упорно забывать, как зовут того, кто нанес нам обиду; забываем сделать то, к чему нас принуждают, – скажем, если этого требует какая-то общественная условность; теряем вещи, когда ссоримся с теми, о ком они нам напоминают, – к примеру, с тем, кто подарил нам что-либо; садимся не в тот поезд, если отправляемся в поездку не по своей воле и предпочли бы оказаться где-то в другом месте, и т. д. Этот мотив избегания неудовольствия проявляется наиболее отчетливо в случаях, когда речь идет о забывании впечатлений и переживаний (данный факт отмечали многие авторы еще до появления психоанализа). Память проявляет свою пристрастность тем, что готова воспрепятствовать воспроизведению впечатлений с болезненным аффектом, хотя эта цель не всегда может быть достигнута.

В иных обстоятельствах анализ подобных явлений затрудняется и требует менее очевидных объяснений из-за вторжения в происходящее процесса, который мы называем «смещением». Можно, например, забыть имя того человека, который тебе нравится; анализ покажет, что это имя пробудило в памяти образ кого-то другого, с таким же или похожим по звучанию именем, а вот этого второго у нас имеются веские причины недолюбливать. Такая связь привела к тому, что имя невинно пострадавшего забылось: намерение забыть как бы сместилось по какой-то ассоциативной линии.

Стремление избегать неудовольствия отнюдь не единственное находит себе выражение в указанных промахах. Во многих случаях анализ выявляет иные вытесненные цели, которые дают о себе знать только, если угодно, на заднем плане. Так, оговорка нередко служит способом высказать мнение, которое говорящий хочет скрыть от своего собеседника. Это значение оговорок отмечалось многими известными писателями, которые намеренно вставляли их в свои произведения. Потеря ценной вещи часто оказывается аналогом жертвоприношения, призванным предотвратить какую-либо беду, которая ожидается; прочие суеверия также сохраняются у образованных людей в виде таких промахов. Потеря предмета означает, как правило, избавление; имуществу наносится ущерб (якобы случайно), чтобы сделать необходимым приобретение чего-то лучшего, и т. д.

Тем не менее, несмотря на мнимую тривиальность этих явлений, психоаналитическое объяснение промахов открывает возможность слегка изменить наш взгляд на мир. Мы постигаем, что даже нормальные люди гораздо чаще, чем можно было ожидать, руководствуются в своих действиях противоречивыми мотивами. Количество происшествий, которые можно назвать «случайными», существенно уменьшается. Убеждение, будто потеря чего-либо всегда случайна, представляется лишь утешением, а на самом деле наши промахи обыкновенно оказываются прикрытием наших тайных намерений. Еще более важно, что многие серьезные беды, в которых мы склонны винить произвол случая, доказывают при анализе соучастие собственной воли индивидуума, пусть сам он того не признает. Различие между случайностью и преднамеренным саморазрушением, которое на практике столь трудно провести, становится еще более сомнительным, если рассматривать его с аналитической точки зрения.

Объяснение промахов обязано своей теоретической ценностью той простоте, с какой эти события вычленяются, и их распространенности среди нормальных людей. Но успехи психоанализа в их объяснении значительно уступают дальнейшим достижениям, уже в отношении другого явления нормальной душевной жизни. Я имею в виду толкование сновидений, которое впервые привело психоанализ к конфликту с официальной наукой (и тем определило его судьбу). Медицинские исследования объясняют сновидения чисто соматическими причинами, лишают их смысла и значения и рассматривают как реакцию погруженного в сон психического органа на физические раздражители, частично его пробуждающие. Психоанализ же возвышает сновидения до полноценного психического акта, обладающего смыслом и целью и занимающего особое место в психической жизни индивидуума; тем самым отвергаются все упреки в странности, бессвязности и абсурдности сновидений. Соматические раздражители – всего лишь материал, который перерабатывается в ходе создания сновидения. Между этими двумя мнениями нет промежуточного взгляда. Против физиологической гипотезы говорит ее бесплодность, а в пользу психоаналитической гипотезы можно сказать, что она придала смысл тысячам сновидений, которые были использованы для того, чтобы пролить свет на темные закоулки человеческого разума.

Я посвятил книгу, опубликованную в 1900 году, важной теме толкования сновидений и имел удовольствие наблюдать, как моя теория подтверждается и дополняется иными сторонниками психоанализа[279]. Толкование сновидений – это краеугольный камень психоаналитических исследований, изучение снов можно и нужно считать наиболее важным вкладом психоанализа в психологию.

Здесь не место вдаваться в технику толкования сновидений, так что я не смогу убедительно обосновать выводы, к которым привело психоаналитическое исследование сновидений. В настоящей статье необходимо изложить плоды некоторых новых размышлений, подытожить недавние открытия и подчеркнуть их значимость для психологии нормальных людей.

Если коротко, психоанализ позволил выявить следующие факты. Все сны имеют значение. Их странность обусловлена искажениями, допущенными при выражении этого значения. Их абсурдность преднамеренна и выражает насмешку, издевательство и противоречие. Их непоследовательность не имеет значения для истолкования. Сон, каким мы его вспоминаем после пробуждения, должен восприниматься как «явное содержание». В процессе истолкования этого содержания мы приходим к «скрытым мыслям сновидения», которые прячутся за явным содержанием и им олицетворяются. Такие скрытые мысли сновидения больше не кажутся странными, бессвязными или абсурдными; они суть полноценные составляющие нашего бодрствующего мышления. Мы называем «работой сновидения» тот процесс, который превращает скрытые мысли в явное содержание сновидения; именно работа сновидения вызывает искажения, из-за чего мысли сновидения предстают в его содержании преобразованными до неузнаваемости.

Работа сновидения есть психологический процесс, подобного которому психология до сих пор не знала. Он привлекает внимание ученого двумя основными особенностями. Во-первых, он заставляет присмотреться к таким новым факторам, как «сгущение» (мыслей и образов) и «смещение» (психического внимания с одной идеи на другую). С этими факторами мы вообще не сталкиваемся при бодрствовании – разве что в виде так называемых «ошибок мышления». Во-вторых, указанный процесс приоткрывает для нас игру умственных сил, прежде скрытую от нашего сознательного восприятия. Мы выясняем, что в разуме действует «цензура», некий проверяющий орган, который решает, дойдет ли до осознания та или иная мысль, и который, насколько это в его силах, безжалостно исключает все, способное вызвать неудовольствие или о нем напомнить. Здесь уместно будет указать, что в анализе невольных промахов были установлены следы того же самого стремления избегать неудовольствия при воспоминаниях и возможных конфликтов между душевными побуждениями.

Изучение работы сновидения непреодолимо навязывает такое понимание душевной жизни, которое, похоже, должно разрешить самые спорные проблемы психологии. Работа сновидения заставляет допустить существование бессознательной психической деятельности, более всеобъемлющей и более важной, нежели знакомая сознательная деятельность. (Ниже я добавлю сюда несколько замечаний, когда перейду к обсуждению философского интереса к психоанализу.) Мы получаем возможность расчленить психический аппарат на различные инстанции или системы и увидеть, что в бессознательном протекают процессы психической деятельности, совершенно отличные от воспринимаемых сознанием.

Работа сновидения имеет всего одну функцию – поддерживать сон. «Сновидения – хранители сна». Сами мысли сновидения могут соответствовать самым разным психическим функциям. Работа сновидения справляется со своей задачей, представляя желание, возникающее из мыслей сновидения, как исполненное, пусть и галлюцинаторным способом.

Можно с уверенностью утверждать, что психоаналитическое изучение сновидений дало нам первое представление о «глубинной психологии», о существовании которой до сих пор не подозревали[280]. Если нормальная психология пожелает признать эти новые открытия, ей предстоят значительные изменения.

Попросту невозможно исчерпывающе описать психологический интерес к толкованию сновидений в пределах настоящей статьи. Будем помнить, что до сих пор подчеркивалось: сновидения имеют значение и являются объектами психологического изучения; исходя из этого, приступим к рассмотрению нового поля, из области патологии, присвоенного ныне психологией.

Психологические новшества в изучении сновидений и ошибочных действий должны быть применимы и для объяснения других явлений, если мы убеждены в ценности этих новшеств и даже в их существовании. Действительно, психоанализ показал, что гипотезы бессознательной психической деятельности, цензуры, вытеснения, искажения и смещения (к которым мы пришли в результате изучения нормальных явлений) дают начальное разъяснение ряду патологических явлений и, кроме того, раскрывают многие загадки психологии неврозов. Сновидения следует рассматривать как нормальные образцы всех психопатологических образований. Постигнув сновидения, можно понять психологический механизм неврозов и психозов.

Опираясь на сновидения, психоаналитические исследования открывают дорогу к психологии неврозов, которая непрерывно дополняется и развивается. Предмет нашего обсуждения – психологический интерес к психоанализу – побуждает подробнее вникнуть всего в две стороны этой обширной темы: во-первых, многие патологические явления, прежде считавшиеся сугубо физиологическими, на самом деле суть психические акты; во-вторых, процессы, приводящие к аномальным последствиям, обусловлены психическими движущими силами.

Первое из этих утверждений можно наглядно подтвердить несколькими примерами. Истерические припадки давно признаются признаками повышенного эмоционального возбуждения и приравниваются к аффективным вспышкам. Шарко пытался сократить разнообразие способов их проявления с помощью описательных формул; Пьер Жане распознавал бессознательные идеи, стоящие за такими приступами; психоанализ же показал, что они представляют собой миметические изображения сцен, пережитых фактически или вымышленных, которыми занято воображение пациента, причем сам он того не осознает. Смысл этих пантомим скрыт от зрителей посредством сгущения и искажения тех актов, которые они изображают. В равной степени сказанное справедливо и для так называемых «хронических» симптомов у истерических пациентов. Все перечисленное – миметические или галлюцинаторные представления фантазий, бессознательно господствующих в эмоциональной жизни индивидуума и направленных на исполнение тайных, вытесненных желаний. Мучительный характер этих симптомов обусловлен внутренним конфликтом, в который ввергает психику больных потребность бороться с такими бессознательными желаниями.

При другом невротическом расстройстве (невроз навязчивых состояний) пациенты становятся жертвами мучительных и, по-видимому, бессмысленных церемоний, которые принимают форму ритмического повторения банальнейших действий, например умывания или одевания, подразумевают выполнение неких нелепых предписаний или подчинение таинственным запретам. Подлинный триумф психоаналитического исследования состоялся, когда удалось показать, что все эти навязчивые действия, даже самые незначительные и тривиальные из них, имеют смысл и являются переведенными в безличное выражение отражениями конфликтов в жизни пациентов, борьбы между искушениями и нравственными ограничениями, то есть отражениями запретных желаний, наказания и последующего искупления. При иной форме того же расстройства жертва страдает от одержимости навязчивыми идеями, которые сопровождаются аффектами, причем характер и стойкость последних нередко (и совершенно неправильно) объясняются через сами навязчивые идеи. Аналитическое исследование показало, что аффекты отнюдь не случайны, что они соответствуют упрекам, которые индивидуум обращает к самому себе и которые опираются на психологическую, по крайней мере, реальность. Но идеи, с которыми связаны эти аффекты, вовсе не первоначальны; они заняли свое текущее положение в результате воздействия смещения, или замещения чего-то, ранее вытесненного. Если удастся обратить смещение вспять, откроется путь к выявлению вытесненных мыслей, благодаря чему отношение между аффектом и идеей оказывается вполне осмысленным.

При другом невротическом расстройстве (раннее слабоумие – парафрения или шизофрения), которое на самом деле неизлечимо, больной в наиболее тяжких случаях впадает, насколько можно судить, в состояние полной апатии. Часто он производит единственно возможные для него действия – определенные движения и жесты, которые повторяются монотонно и потому получили обозначение «стереотипных». Аналитическое исследование стереотипий, выполненное Юнгом[281], показало, что перед нами следы значимых миметических действий, которые когда-то выражали господствующие желания индивидуума. Самые безумные речи и самые причудливые позы, принимаемые такими больными, становятся понятными и могут быть включены в цепочку психических процессов, если трактовать их на основании психоаналитических гипотез.

Сходные рассуждения применимы к бреду и галлюцинациям, а также к бредовым состояниям у самых разных душевнобольных. До сих пор казалось, что во многом здесь преобладает своевольная прихоть, но психоаналитическое исследование ввело в эту область закон, порядок и связь – по меньшей мере, дало повод заподозрить их наличие там, где работа еще не завершена. Наиболее разнородные формы психических расстройств проявляются как результаты процессов, в основе своей тождественных и поддающихся пониманию и описанию с помощью психологических понятий. Открытия в области изучения сновидений доказывают свою пользу: мы опять наблюдаем и психические конфликты, и подавление инстинктивных позывов, которые вытесняются обратно в бессознательное другими психическими силами, и реактивные отклики со стороны вытесняющих сил, и замещения, создаваемые влечениями, которые были вытеснены, но не лишились полностью своей энергии. Сопутствующие процессы уплотнения и смещения, столь знакомые нам по сновидениям, тоже встречаются повсюду. Множественность клинической картины, наблюдаемой психиатрами, зависит еще от множественности психологических механизмов, которыми располагает вытесненный процесс, и от множественности возможностей развития, позволяющих вытесненным позывам прорываться в замещающие образования.

Психоанализ предлагает психиатрии обращаться за помощью к психологии для целого ряда случаев. Но ошибочно думать, будто психоанализ привержен чисто психологическому взгляду на психические расстройства. Нельзя упускать из вида то обстоятельство, что немалое число психиатрических проблем обусловлено влиянием органических факторов (будь то механические, токсические или инфекционные) на психический аппарат. Даже при легчайших расстройствах, то бишь при неврозах, психоанализ не настаивает на чисто психогенном их происхождении; нет, он прослеживает их этиологию до влияния на психическую жизнь того несомненно органического фактора, о котором будет сказано позже.

Число важных психоаналитических открытий, полезных для общей психологии, слишком велико для того, чтобы перечислять их здесь. Упомяну только следующие два факта: психоанализ без колебаний приписывает первенство в душевной жизни аффективным процессам – и показывает, что сильное аффективное расстройство и ослепление интеллекта свойственны нормальным людям ничуть не меньше, чем больным.

Часть II. Притязания психоанализа на интерес со стороны непсихологических наук

А. Интерес со стороны филологии

Разумеется, будет выходом за общепринятое лингвистическое словоупотребление приписывать интерес к психоанализу языковедам, то есть знатокам речи. Ибо в дальнейшем под «речью» будет пониматься не только выражение мыслей словами, но также язык жестов и всякий другой способ общения – например, письмо как еще один способ выражения умственной деятельности. Если так, то можно утверждать, что психоаналитические толкования суть прежде всего переводы – с чуждого способа выражения на те, которые нам знакомы. Истолковывая сновидение, мы просто переводим определенное содержание (скрытые мысли сновидения) с «языка сновидений» на нашу бодрствующую речь. В ходе истолкования мы изучаем особенности языка сновидений и осознаем, что это часть чрезвычайно архаичной системы выражения. Скажем, в языке сновидений нет особого указания на отрицание. Противоположности могут свободно замещать друг друга в содержании сновидений и представляться одним и тем же элементом. Или можно сказать так: в языке сновидений понятия двойственны и объединяют в себе противоположные значения, как было, по предположениям филологов, в древнейших корнях исторических языков[282]. Язык сновидений подразумевает многократное использование символов, что и позволяет нам, собственно, переводить содержание сновидений без обращения к конкретным ассоциациям отдельного сновидца. Наши исследования еще недостаточно прояснили сущностную природу этих символов. Отчасти они суть заменители и аналогии, основанные на очевидном сходстве; но в некоторых символах третий элемент сравнения, предположительно присутствующий, ускользает от нашего внимания. Именно последний разряд символов, полагаю, должен восходить к ранним стадиям языкового развития и построения понятий. В сновидениях символически (а не непосредственно) представлены в первую очередь половые органы и сексуальные действия. Филолог Ганс Шпербер[283] из Уппсалы лишь недавно (1912 г.) попытался показать, что слова, первоначально обозначавшие сексуальные действия, на основе аналогий такого рода претерпели радикальные изменения в своем значении.

Если допустить, что средствами представления в сновидениях выступают прежде всего зрительные образы, а не слова, то мы поймем, что сновидения уместнее сопоставлять с системой письменности, а не с языком. На самом деле толкование сновидений целиком и полностью аналогично расшифровке древнего пиктографического письма, такого как египетские иероглифы. В обоих случаях определенные элементы не предназначены для истолкования (или прочтения, в зависимости от обстоятельств), которые призваны служить «детерминативами», то есть устанавливать значения каких-либо других элементов. Двусмысленность образов сновидения тоже сходна с древними письменностями, и то же самое верно для пропуска различных отношений, которые в обоих случаях приходится выявлять аналитически. Если такое представление о способе выражения в сновидениях еще не стало общепринятым, то виной тому, несомненно, следующий факт: психоаналитики попросту не знают, каково мнение языковедов по поводу материала наподобие сновидческого и какими познаниями в этой области языковеды располагают.

Язык сновидений можно рассматривать как способ выражения бессознательной психической деятельности. Но бессознательное говорит на множестве наречий. В соответствии с обилием психологических условий, что задают и разделяют формы неврозов, мы находим регулярные изменения в способах выражения бессознательных психических позывов. Язык жестов истерии в целом согласуется с языком образов сновидений, видений и пр., однако язык мыслей при неврозе навязчивых состояний и парафрении (dementia praecox и paranoia) обнажает идиоматические особенности, которые в ряде случаев удается понять и связать с остальными. Например, тошнота у истерика будет у больного навязчивостью выражаться скрупулезной заботой о предохранении от инфекции, а парафреник станет жаловаться или подозревать, что его отравили. Все это – выражения желания забеременеть, вытесненные в бессознательное, или защита от такого желания.

Б. Интерес со стороны философии

Философия, будучи основанной на психологии, никак не может отстраниться от признания психоаналитического вклада в психологию: она должна откликнуться на это новое приращение наших знаний точно так же, как откликается на все значительные достижения в специальных науках[284]. В частности, гипотеза о бессознательной психической деятельности должна побудить философию к тому, чтобы принять или отвергнуть это утверждение; если она примет эту идею, ей придется изменить собственные взгляды на отношение духа и тела, дабы те соответствовали новым представлениям. Безусловно, философия и ранее неоднократно обращалась к проблеме бессознательного, но, за редкими исключениями, философы трактовали эту проблему следующим образом: либо бессознательное представлялось чем-то мистическим, неосязаемым и недоказуемым, а его отношение к разуму оставалось неясным, либо душевное отождествлялось с сознанием, а потому заявлялось, что бессознательное не может принадлежать психике и выступать предметом изучения психологии. Эти воззрения следует объяснять так: философы составляли суждение о бессознательном, не сводя знакомства с явлениями бессознательной психической деятельности и, следовательно, не подозревая, насколько бессознательные явления сходны с сознательными и в каких отношениях различаются. Если же кто-либо, обладающий таким знанием, все равно придерживается взгляда на тождество сознательного и психического и, следовательно, отрицает за бессознательным качество элемента психики, то против этого, конечно, нечего возразить – разве что указать, что подобное разделение оказывается в высшей степени непрактичным. Ведь просто и удобно описывать бессознательное и прослеживать его развитие, если отталкиваться от его отношения к сознанию, с которым у него столько общего. С другой стороны, еще нет, кажется, возможности приблизиться к нему со стороны физических процессов, а потому бессознательное обречено оставаться предметом изучения психологии.

Философия, кроме того, находит в психоанализе иные возможности, сами по себе достойные психоаналитического исследования. Философские теории и системы – плод усилий небольшого числа людей, обладавших поистине поразительной индивидуальностью. Ни в какой другой науке личность мыслителя не играет столь важной роли, как в философии. Психоанализ впервые открыл возможность построить «психографию» личности. (См. раздел о социологии ниже.) Он учит нас распознавать аффективные единицы – комплексы, зависимые от влечений, – присутствие которых следует предполагать у каждого индивидуума; помогает изучать превращения и конечные результаты этих влечений; раскрывает отношения конституциональной предрасположенности человека и событий его жизни к достижениям, которых он добивается благодаря своим дарованиям. С большей или меньшей степенью уверенности психоанализ позволяет судить по художественному произведению о скрытой за ним личности автора. Он способен указать на субъективные и индивидуальные мотивы философских теорий, якобы плодов беспристрастного логического труда, и обратить критическое внимание на уязвимости этих учений. Однако такая критика – вовсе не самоцель психоанализа, поскольку, как нетрудно догадаться, психологическая обусловленность любой теории ни в малейшей степени не обесценивает ее научную истинность.

В. Интерес со стороны биологии

Психоанализу, в отличие от других молодых наук, не было уготовано встретить сочувственное одобрение со стороны тех, кто заинтересован в развитии знания. Долгое время его не замечали, а когда наконец пренебрегать стало уже невозможно, то по эмоциональным причинам он подвергся самым яростным нападкам тех, кто не удосужился понять суть этого учения. Столь недружественным приемом психоанализ был обязан тому обстоятельству, что на раннем этапе своих исследований соотнес нервные болезни с нарушениями сексуальной функции, то есть привлек внимание к изучению указанной функции, каковую слишком долго игнорировали. Но всякий сторонник правила, согласно которому на научное суждение не должны влиять эмоциональные установки, неизбежно отметит высокую степень биологического интереса к психоанализу в связи с этими исследованиями и будет трактовать сопротивление психоаналитическим методам как фактическое свидетельство в пользу правильности полученных выводов.

Психоанализ воздал должное сексуальной функции человека, подробно изучив ее значение для умственной и обыденной жизни, причем показательно, что это значение и ранее подчеркивалось многими творческими личностями и отдельными философами, но никогда не признавалась наукой. Прежде всего потребовалось расширить чрезмерно ограниченное понятие сексуальности, за счет привлечения материала по так называемым извращениям и по поведению детей. Выяснилось, что нельзя больше утверждать, будто детство бесполо, будто человек впервые подпадает под внезапный натиск сексуальных позывов в возрасте полового созревания. Наоборот, когда шоры пристрастности и предубеждений спали, наблюдение позволило выявить, что сексуальные интересы и сексуальные действия присутствуют у детей почти в любом возрасте, едва ли не с рождения. Значение этой инфантильной сексуальности ничуть не умаляется тем фактом, что не везде получается провести четкую границу между нею и асексуальной активностью ребенка. Однако инфантильная сексуальность отличается от того, что принято описывать как «нормальную» сексуальность взрослых. Она содержит в себе начатки всех тех сексуальных действий, которые в дальнейшей жизни резко противопоставляются нормальной половой жизни как извращения и которые как таковые должны казаться непонятными и порочными. Нормальная сексуальность взрослых возникает из инфантильной сексуальности путем развития, сочетания и разделения позывов, их подавления и вытеснения, и почти никогда эти процессы не протекают с идеальным совершенством; следовательно, они оставляют после себя предрасположенность к регрессу функции в форме болезни.

Инфантильная сексуальность обладает двумя другими характеристиками, важными с биологической точки зрения. Оказывается, она объединяет целый ряд составных влечений, которые, по-видимому, связаны с определенными областями тела («эрогенными зонами»), а некоторые из них присутствуют изначально как пары противоположностей – как влечения активного и пассивного свойства. Подобно тому, как во взрослой жизни объектом желания становятся не только половые органы, но тело объекта страсти, так и у детей и гениталии, и многие другие части тела испытывают сексуальное возбуждение и откликаются на соответствующие раздражители сексуальным удовольствием. Это обстоятельство тесно связано со второй характеристикой детской сексуальности, а именно с тем, что она соотносится преимущественно с функциями питания и выделения – а еще, по всей видимости, с мышечным возбуждением и деятельностью органов чувств.

Изучая сексуальность взрослых посредством психоанализа и рассматривая детскую жизнь в свете приобретенного знания, мы начинаем понимать, что сексуальность – не просто функция, служащая целям воспроизводства, сходная с пищеварением, дыханием и пр. Нет, она гораздо более самостоятельна, противопоставляется всем другим видам деятельности индивидуума и вынужденно вступает в союз с индивидуальными устремлениями человека лишь вследствие сложного развития, отягощенного многочисленными ограничениями. Теоретически вполне мыслимы случаи, когда интересы сексуальных позывов не совпадают со стремлением индивидуума к самосохранению; вот, похоже, истинное определение целой группы невротических заболеваний. Ибо окончательная психоаналитическая формулировка природы неврозов гласит, что первичный конфликт, ведущий к неврозу, – это конфликт между сексуальными влечениями и влечениями личности. Неврозы суть более или менее частичное подавление личности сексуальностью после того, как попытки личности взять верх над сексуальностью потерпели неудачу.

Мы сочли необходимым избегать биологических соображений в ходе психоаналитической работы и воздерживаться от их использования в эвристических целях, чтобы не ошибиться в беспристрастном суждении о психоаналитических фактах, явленных взору. Но после завершения психоаналитической работы нам придется найти точку соприкосновения с биологией; так что наличие согласования в том или ином важном отношении – несомненный повод для радости. Противоречие между влечениями личности и сексуальным влечением, подлинная и неоспоримая причина неврозов, переносится в область биологии, где говорят о противопоставлении влечений, служащих самосохранению индивидуума, и влечений, призванных обеспечить выживание вида. В биологии мы встречаем обобщенное понятие бессмертной зародышевой плазмы[285], к которой различные преходящие индивидуумы прикрепляются, подобно последовательно развивающимся органам. Только эта теория позволяет правильно оценить ту роль, какую половые инстинктивные силы играют в физиологии и психологии.

Несмотря на все наши усилия не допустить господства биологической терминологии и биологических соображений в психоаналитической работе, мы не можем отказаться от них даже при описании явлений, которые мы изучаем. Нельзя трактовать термины «влечение» и «инстинкт» иначе, нежели понятия на стыке психологии и биологии. Еще мы рассуждаем о «мужских» и «женских» психических свойствах и позывах, хотя, строго говоря, различия между полами не могут притязать на положение отдельной психологической характеристики. В обыденной жизни мы говорим, разумеется, о «мужском» и «женском», но с точки зрения психологии все сводится к качествам активности и пассивности, то бишь к качествам, которые определяются не самими инстинктами, а их целями. Постоянное взаимодействие таких «активных» и «пассивных» влечений в психической жизни отражает бисексуальность индивидуумов (один из клинических постулатов психоанализа).

Я останусь доволен, если эти краткие замечания побудят обратить внимание на многие области, в которых психоанализ выступает посредником между биологией и психологией.

Г. Интерес к развитию индивидуума

Далеко не всякий анализ психологических явлений может считаться психоанализом. Ведь под последним подразумевается нечто большее, чем просто разделение сложных явлений на более простые. Метод состоит в том, чтобы проследить одно психическое образование до другого, которое предшествовало первому во времени и из которой первое развилось. Медицинская психоаналитическая процедура не в состоянии устранить симптом, пока не прослежены происхождение и развитие этого симптома. Итак, с самого рождения психоанализ предусматривал выявление процессов развития организма. Все началось с генезиса невротических симптомов, позднее внимание распространилось на прочие психические образования, и сложилась генетическая психология, применимая ко всем этим образованиям.

Психоанализу пришлось выводить психическую жизнь взрослых из психической жизни детей и заново осознать старую истину, гласящую, что ребенок – отец мужчины. Была выявлена преемственность между инфантильным и взрослым разумом, были обозначены те преобразования, которые имеют место в этом процессе. Большинство из нас признается в наличии пробела в памяти, охватывающего первые годы жизни; об этих годах сохраняются разве что фрагментарные воспоминания. Можно сказать, что психоанализ заполнил этот пробел и упразднил детскую амнезию человека. (См. раздел ниже об образовании.)

В ходе исследований инфантильного ума удалось совершить несколько примечательных открытий. Так, было подтверждено давнее подозрение о чрезвычайной важности детских впечатлений (особенно в первые годы жизни) для дальнейшего развития индивидуума. Даже оформился психологический парадокс – но это вовсе не парадокс для психоаналитиков – почему-то наиболее, казалось бы, важные из всех впечатлений забываются в более поздние годы. Психоанализ наглядно и недвусмысленно установил определяющий характер этих ранних переживаний применительно к сексуальной жизни. «On revient toujours à ses premiers amours»[286] – трезвая правда. Многие загадки сексуальной жизни взрослых могут быть разгаданы, только если присмотреться внимательно к инфантильным факторам любви. В теоретическом понимании таких событий нужно учитывать, что первые детские переживания индивидуума происходят не случайно, что за ними скрываются врожденные или конституциональные инстинктивные задатки.

Другое и гораздо более удивительное открытие состояло в том, что, несмотря на все более позднее развитие у взрослых, ни одно инфантильное психическое образование не исчезает бесследно. Все желания, все инстинктивные позывы, отклики и установки детства по-прежнему сопровождают человека в зрелости и при соответствующих условиях могут проявиться снова. Они не уничтожаются, а лишь накладываются друг на друга – если использовать пространственный способ описания, который вынужденно применяет психоаналитическая психология. Значит, отчасти природа душевного прошлого состоит в том, что оно, в отличие от прошлого исторического, не поглощается своими производными; оно сохраняется (на деле или лишь в потенции) рядом с этими производными. Доказательство этого утверждения таково: сновидения нормальных людей каждую ночь оживляют их детские впечатления и низводят душевную жизнь на инфантильный уровень. Тот же возврат к психическому инфантилизму («регрессия») наблюдается при неврозах и психозах, особенности которых в значительной мере могут быть описаны как психические архаизмы. Степень, в которой остатки детства еще присутствуют в разуме, отражает глубину предрасположенности к болезни; соответственно, эту предрасположенность можно рассматривать как выражение задержки в развитии. Та часть психического материала человека, которая осталась инфантильной и была вытеснена как непригодная для использования, составляет ядро бессознательного. Мы полагаем, что возможно проследить в историях болезни пациентов, каким образом бессознательное, сдерживаемое силами вытеснения, находит повод стать активным и прорывается вовне, если более поздние и высшие по положению психологические образования не справляются с восприятием действительности.

За последние несколько лет ряд психоаналитиков[287] сделал вывод, что принцип «онтогенез есть повторение филогенеза» должен быть применим к психической жизни; это привело к дальнейшему расширению области приложения психоаналитического интереса.

Д. Культурно-исторический интерес

Сравнение между индивидуальным детством и ранней историей человеческих обществ уже на самой ранней стадии изучения доказало свою плодотворность сразу в нескольких направлениях мышления. В этой связи психоаналитический способ мышления выступает как новый инструмент исследования. Применение гипотез психоанализа к психологии народов[288] позволяет ставить новые вопросы и заново пересматривать старые, а также способствовать их решению.

Во-первых, кажется вполне возможным использовать выводы из психоаналитического рассмотрения сновидений к таким плодам национального воображения, как мифы и сказки[289]. Необходимость истолкования такого материала назрела давным-давно; предполагалось, что за ним скрывается некий «тайный смысл», и допускалось, что этот смысл прячется за позднейшими наслоениями и трансформациями. Изучение сновидений и неврозов с помощью метода психоанализа обеспечило необходимый опыт, позволяющий установить технические процедуры, которые регулируют такие изменения. Но в ряде случаев психоанализ способен также выявить скрытые мотивы, обусловившие преображение первоначального смысла мифов. Психоаналитик не приемлет в качестве первого позыва к составлению мифов теоретическое стремление найти объяснение явлениям природы или объяснить культовые обычаи и обычаи, ставшие непонятными потомкам. Для него этот позыв прячется в тех же психических «комплексах», в тех же эмоциональных склонностях, что были раскрыты при изучении сновидений и симптомов нервозности.

Аналогичное применение точки зрения психоанализа, его гипотез и открытий позволило пролить свет на происхождение наших великих культурных институтов – на религию, мораль, справедливость и философию[290]. Изучая первобытные психологические ситуации как мотивы для появления институтов такого рода, психоаналитик отвергает отдельные попытки объяснения с опорой на слишком поверхностное понимание психологии и предлагает взамен более проницательное толкование.

Психоанализ установил тесную связь между психическими достижениями индивидуумов и обществ, выделив общий динамический источник. Исходное положение гласит, что основная функция психического механизма состоит в устранении напряжения, создаваемого потребностями. Частично эта задача решается за счет извлечения удовольствия из мира вокруг, для чего требуется подчинить себе реальный мир. Но удовлетворению остальных потребностей, в том числе определенных аффективных позывов, действительность исправно мешает. Это побуждает к дальнейшим поискам каких-то иных средств противостояния неудовлетворенным позывам. Весь ход человеческой истории есть не что иное, как описание различных способов, принятых для «обуздания» неутоленных желаний, причем – в зависимости от меняющихся условий (отягощенных вдобавок техническим прогрессом) – эти способы встречались то благосклонно, то с разочарованием.

Изучение первобытных народов показывает, что человечество с зари своего существования было увлечено детской верой в собственное всемогущество[291]. Вследствие этого целый ряд душевных образований можно трактовать как опровержение любых попыток опрокинуть это чувство всемогущества, как желание избавить эмоциональную жизнь от влияния реальности до тех пор, пока та не станет более пригодной для удовлетворения потребностей. Принцип избегания неудовольствия преобладает в действиях человека, пока ведется поиск лучшего способа приспособления к миру вокруг. Наряду с поступательным покорением мира происходит развитие мировоззрения, взгляда на мироздание в целом. Люди все тверже отворачиваются от былой веры в собственное всемогущество, идут от анимистической стадии через религиозную к научной. Мифы, религия и мораль находят свое место в этой схеме как попытки восполнить неудовлетворенность человеческих желаний.

Наши знания о невротических заболеваниях очень помогли понять устройство великих социальных институтов. Неврозы суть попытки отыскать индивидуальными усилиями некие формы утоления неудовлетворенных желаний, а институты стремятся обеспечить социальные решения тех же проблем. Отступление социального фактора и преобладание фактора сексуального превращают эти невротические решения психологической проблемы в карикатуры, пригодные лишь для разъяснения столь важных вопросов.

Е. Эстетический интерес

Психоанализ дает удовлетворительный ответ на ряд вопросов в области искусства и личности художника, но ряда других вопросов он откровенно чурается. В занятии искусством он, опять-таки, усматривает деятельность, направленную на утоление неудовлетворенного желания – в первую очередь желания самого творческого человека, а также его слушателей или зрителей. Движущими силами у художника выступают те же самые душевные конфликты, которые доводят других людей до неврозов и побуждают общество создавать социальные институты. Откуда художник черпает творческие способности – вопрос не к психологии. Первая цель художника состоит в том, чтобы освободить себя; далее, раскрывая плоды своего творчества другим людям, страдающим от тех же заторможенных желаний, он и им сулит такое же освобождение[292]. Он воображает свои самые сокровенные желания-фантазии как осуществленные, но произведением искусства они становятся лишь тогда, когда претерпевают превращение, которое смягчает в них все оскорбительное, скрывает их личностное происхождение и, подчиняясь законам красоты, подкупает других людей дозой удовольствия. Психоанализ без труда выявляет, наряду с явной частью художественного наслаждения, иную, скрытую часть, гораздо более мощную, связанную с глубоко спрятанными источниками инстинктивного освобождения. Связь между впечатлениями детства художника и историей его жизни, с одной стороны, и произведениями как откликом на эти впечатления, с другой стороны, – один из наиболее привлекательных предметов аналитического рассмотрения[293].

В остальном большинство проблем художественного творчества и его оценки ждет дальнейшего изучения, которое прольет свет аналитического знания и определит их место в сложной организации восполнения неосуществленных человеческих желаний. Искусство – условно принимаемая действительность, в которой благодаря художественной иллюзии символы и подмены способны вызывать настоящие чувства. То есть искусство – своего рода область на полпути между реальностью, которая разрушает желания, и миром воображения, исполняющим желания; область, где устремления первобытного человека к всемогуществу еще сохраняются в полную силу.

Ж. Социологический интерес

Верно, что предметом изучения для психоанализа является индивидуальная психика, но при исследовании индивидуума невозможно обойти стороной эмоциональную основу отношения отдельного человека и общества. Удалось установить, что социальные чувства неизменно содержат в себе эротический элемент – который, если его чрезмерно подчеркивать, а затем вытеснить, становится одним из признаков определенной группы психических расстройств. Психоанализ признает, что в целом неврозы асоциальны по своей природе и всегда направлены на отчуждение человека от общества, на замену безопасного монашеского уединения прежних дней обособлением по болезни. Еще было показано, что сильное чувство вины, преобладающее во многих неврозах, представляет собой социальную модификацию невротической тревоги.

С другой стороны, психоанализ полностью выявил влияние общественных условностей и потребностей на возникновение и развитие неврозов. Силы, которые вызывают ограничение и вытеснение влечений со стороны личности, преимущественно обязаны своим происхождением желанию соответствовать требованиям культуры. Врожденная конституция и набор детских переживаний, которые в иных случаях неизбежно ведут к неврозу, не обеспечат этот результат там, где соответствие культуре отсутствует или когда культурные требования не выдвигаются тем слоем общества, к которому принадлежит индивидуум. Старое утверждение – мол, распространение нервных расстройств обусловлено развитием культуры – правдиво лишь отчасти. Молодежь приобщается к требованиям культуры через воспитание и пример старших поколений; если вытеснение влечений протекает независимо от этих двух факторов, разумно предположить, что первобытная доисторическая потребность наконец-то становится составной частью организованного и унаследованного дара человечества. По сути, ребенок, спонтанно вытесняющий влечения, просто-напросто воспроизводит историю развития общества. То, что сегодня воспринимается как акт внутреннего обуздания, когда-то было внешним действием, навязанным, быть может, текущими потребностями; точно так же требования, предъявляемые ныне каждому молодому индивидууму как внешние, могут со временем сделаться внутренней предрасположенностью к вытеснению.

З. Образовательный интерес

Преобладающий интерес, который должна ощущать к психоанализу теория образования, основан на вполне очевидном факте. Лишь тот, кто проникает в сознание детей, может их воспитывать; а мы, взрослые люди, не в состоянии понять детей, потому что уже не понимаем собственное детство. Наша инфантильная амнезия доказывает, что мы отдалились от детства. Психоанализ обнажает желания, мыслительные образы и процессы детского развития. Все более ранние попытки в этом направлении были в высшей степени неполными и вводили в заблуждение, поскольку напрочь упускали из вида важнейший фактор сексуальности в ее физических и психических проявлениях. То изумление, с каким встречают наиболее достоверные выводы психоанализа о детстве – эдипов комплекс, себялюбие (или «нарциссизм»), склонность к извращениям, анальный эротизм, сексуальное любопытство, – отражает всю глубину пропасти, отделяющей нашу душевную жизнь, наши ценностные суждения и даже наши мыслительные процессы от мыслительных процессов нормальных детей, не говоря уже о больных.

Когда воспитатели ознакомятся с данными психоанализа, им будет легче примириться с определенными стадиями детского развития; в частности они уже не будут придавать чрезмерное значение социально бесполезным или извращенным инстинктивным словам и поступкам детей. Наоборот, они будут воздерживаться от всякой попытки насильственного подавления таких побуждений, когда осознают, что попытки такого рода зачастую обеспечивают не менее нежелательные результаты, чем пугающее воспитателей попустительство детским шалостям. Насильственное подавление сильных влечений извне вряд ли способно обуздать или целиком затушить эти влечения у ребенка; оно сводится к вытеснению, что создает предрасположенность к позднейшим нервным заболеваниям. Психоаналитику часто выпадает возможность наблюдать воочию, сколь важна неуместная строгость воспитания для развития неврозов; индивидуум теряет работоспособность и не может получать удовольствие, расплачиваясь за нормальность, на которой настаивает воспитатель. Еще психоанализ может показать, сколь поистине бесценный вклад в формирование характера вносят асоциальные и извращенные влечения ребенка – при условии, что они не подвергаются вытеснению, а перенаправляются со своих первоначальных целей к более возвышенным посредством так называемой сублимации. Наши высшие добродетели суть отклики и сублимации наших наихудших склонностей. Образование должно тщательно воздерживаться от погребения этих драгоценных источников действия, должно ограничиваться поощрением процессов, посредством которых энергия организма направляется по безопасным путям. Все, чего можно ожидать от индивидуальной профилактики неврозов, находится в руках психоаналитически просвещенного образования[294].

Целью настоящей статьи не было ознакомление научно ориентированной публики с полным описанием психоанализа, его содержания, гипотез, проблем и открытий. Моя задача состояла в том, чтобы показать, что психоанализ представляет интерес для многих областей знания, и раскрыть возможности плодотворного сотрудничества.

Мотив выбора ларца[295]

(1913)

I

Две сцены из Шекспира, одна веселая, а другая трагическая, недавно дали мне повод поставить и решить небольшую задачу.

Первая из этих сцен – выбор женихами одного из трех ларцов в «Венецианском купце». Красивая и умная Порция обязана по велению отца взять себе в мужья того из женихов, который выберет правильный ларец. Три ларца на выбор – это золотой, серебряный и свинцовый, и в одном, нужном, спрятан портрет Порции. Два предыдущих жениха выбрали неправильно, польстившись на золото и серебро. Бассанио, третий жених, берется за третий, свинцовый; так он добывает невесту, благосклонностью которой уже заручился еще до испытания судьбой. Каждый из женихов обосновывает свой выбор в похвале тому металлу, который предпочел, и умаляет достоинства двух других металлов. Труднее всего приходится именно удачливому третьему жениху: ведь мало что можно сказать в восхваление свинца, особенно в сравнении с золотом и серебром, да и немногие лестные слова все равно звучат натянуто. Доведись нам в нашей психоаналитической практике услышать такую речь, мы бы наверняка заподозрили, что за неудовлетворительными объяснениями кроются некие тайные мотивы.

Шекспир не сам придумал эту историю с выбором ларца, а заимствовал ее из Gesta Romanorum[296], где девушке пришлось делать такой выбор, чтобы стать женой императорского сына[297]. В Gesta удачу тоже приносит третий металл – свинец. Нетрудно догадаться, что перед нами древняя тема, требующая осмысления, разъяснения и прослеживания до своего истока. Первое предположение о значении выбора между золотом, серебром и свинцом быстро подтверждается рассуждениями Штукена[298], который провел обширное исследование применения этого металла в истории. Он пишет: «Личность трех женихов Порции становится ясна по их выбору: принц Марокко выбирает золотой ларец – солнце; принц Арагонский выбирает серебряный ларец – луну; Бассанио выбирает свинцовый – то есть звезды». В подтверждение своего вывода Штукен ссылается на эстонский народный эпос «Калевипоэг»[299], в котором трое женихов предстают в образах солнечного, лунного и звездного юношей (последний – «старший сын Полярной звезды»); невеста, разумеется, достается именно третьему.

Тем самым наша маленькая задача ведет напрямую к звездной мифологии! Жаль только, что наше объяснение не исчерпало ситуацию. Мы отнюдь не разделяем мнение некоторых исследователей, будто мифы складывались на небесах, а затем спускались на землю; скорее, мы вместе с Отто Ранком[300] склонны думать, что они проецируются в небеса, будучи сложены где-то в другом месте и в чисто человеческих условиях. Вот в этом-то человеческом содержании и заключается наш интерес.

Обратимся снова к нашему материалу. В эстонском эпосе, как и в Gesta Romanorum, рассказывается о девушке, выбирающей между тремя женихами; сюжет в сцене из «Венецианского купца», по-видимому, тот же, но наблюдается нечто вроде превращения в противоположность: человеку предстоит выбирать между тремя ларцами. Будь это описание сновидения, нам сразу пришло бы на ум, что ларцы символизируют женщин, отражают женскую суть, следовательно, что это сами женщины – как сундуки, ящики, банки, корзины и пр. Если дерзнуть допустить, что символические замены подобного рода свойственны мифам, то сцена с ларцами в «Венецианском купце» и вправду оказывается, как мы и предполагали, превращением в противоположность. Мановением волшебной палочки, будто в сказке, мы сорвали с нашей темы астральное облачение и увидели вполне обыденный случай – выбор мужчины между тремя женщинами.

Однако тот же самый мотив встречается в другой шекспировской сцене, в одной из наиболее трогательных драм; на сей раз невесту не выбирают, но во многих отношениях вторая сцена незримо и неразрывно связана с выбором ларца в «Венецианском купце». Старый король Лир решает, пока еще жив, разделить свое королевство между тремя дочерями сообразно силе их любви к отцу. Две старшие дочери, Гонерилья и Регана, изводят себя изъявлениями такой любви, но младшая, Корделия, отказывается так поступать. Лиру следовало бы разглядеть и вознаградить эту безмолвную и смиренную любовь третьей дочери, но он взамен отрекается от Корделии и делит королевство между старшими дочерями – на гибель себе и на беду всем остальным. Разве это не сцена выбора между тремя женщинами, среди которых младшая – наилучшая и самая совершенная?

Тотчас на ум приходят другие примеры того же мотива из мифов, сказок и литературы. Пастуху Парису предстоит выбрать между тремя богинями, из которых он объявляет самой красивой третью[301]. Золушка, опять-таки младшая дочь, очаровывает принца, который отдает ей предпочтение перед двумя старшими сестрами. Психея из рассказа Апулея[302] – младшая и самая красивая из трех сестер. Ее почитают как Афродиту в человеческом облике; с другой стороны, та же богиня обращается с Психеей так, как мачеха обращалась с Золушкой, поручает отделить зерна от сора, что девушка и выполняет – с помощью малых животных (Психее помогают муравьи, а Золушке – голуби)[303]. Всякий, кто пожелает обозреть более широкий материал, наверняка отыщет иные изложения того же мотива с сохранением основных его признаков.

Довольствуемся Корделией, Афродитой, Золушкой и Психеей. Во всех историях три женщины, из которых третья лучше прочих, должны считаться в чем-то схожими, раз уж они представляются как сестры[304]. (Нас не должно вводить в заблуждение то обстоятельство, что Лир выбирает между тремя дочерями; это может означать просто, что ему по сюжету надлежит выступать старцем, а старик вряд ли может выбирать между тремя женщинами как-то иначе, потому они и стали его дочерями.) Но кто эти три сестры и почему выбор непременно падает на третью? Если бы мы смогли ответить на этот вопрос, у нас появилось бы то истолкование, к которому мы стремимся. Выше мы уже обратились к психоаналитической технике, когда символически уподобили три ларца трем женщинам. Если у нас хватит смелости и далее применять этот метод, мы ступим на путь, который приведет нас сначала к чему-то неожиданному и непонятному, но который затем, быть может, по окольной тропе, доведет до цели.

Бросается в глаза тот факт, что эта совершенная третья женщина в ряде случаев выделяется некоторыми особыми качествами, помимо красоты. Это качества как будто подразумевают некую цельность, но, конечно, не стоит ожидать, что они одинаково хорошо будут проявлять себя в каждом случае. Корделия старается оставаться неприметной, она скромна, как свинец, хранит молчание, «любит и молчит». Золушка прячется так, что ее никто не может найти. Возможно, мы вправе приравнять скрытность к немоте. Это всего два примера из пяти, нами выбранных, однако неявные указания на то же самое можно отыскать, как ни странно, еще в двух эпизодах. Мы решили, напомню, сопоставить упрямую Корделию со свинцом. В своей короткой речи Бассанио, выбирая ларец, говорит о свинце (казалось бы, без всякого повода):

Thy paleness moves me more than eloquence…[305]

Это можно истолковать так: «Твоя простота трогает меня больше, чем крикливость двух других». Золото и серебро «кричат», а свинец нем, как и сама Корделия, которая «любит и молчит»[306].

В древнегреческих историях о суде Париса ничего не говорится о такой сдержанности Афродиты. Каждая из трех богинь обращается к пастуху и пытается обольстить его щедрыми посулами. Как ни удивительно, в одной вполне современной трактовке той же сцены эта поразившая нас черта третьей богини проявляется снова. В либретто оперетты «Прекрасная Елена»[307] Парис, отвергнув домогательства двух других богинь, так описывает поведение Афродиты в этом состязании за приз прекраснейшей:

La troisieme, ah! la troisième!.. La troisieme ne dit rien.

Elle eut le prix tout de même…[308]

Если мы решимся свести все особенности нашей «третьей» к ее «немоте», то психоанализ покажет, что в сновидениях немота обычно символизирует смерть[309].

Более десяти лет назад один очень умный человек поведал мне сон, в котором сам он усматривал доказательство телепатической природы сновидений. Во сне он увидел своего отсутствующего друга, от которого очень давно не получал известий, и стал горячо упрекать того за долгое молчание. Друг ничего не ответил. Впоследствии выяснилось, что этот человек покончил жизнь самоубийством приблизительно в ту пору, когда моему собеседнику привиделся сон. Оставим проблему телепатии вне рассмотрения, однако, по-видимому, не может быть никаких сомнений в том, что здесь немота, явленная во сне, обозначала смерть. Прятаться и ускользать – это трижды случается в сказке о Золушке и принце – вот еще один безошибочный символ смерти во сне; то же самое можно сказать о заметной бледности, о чем напоминает «paleness» свинца в одном из вариантов шекспировского текста[310]. Было бы куда проще перевести эти истолкования с языка сновидений на способ выражения, присущий анализируемому мифу, сумей мы доказать, что немота должна истолковываться как признак смерти в других творениях человеческого духа, а не только в сновидениях.

Тут уместно обратиться к девятой истории из сборника сказок братьев Гримм, которая носит название «Двенадцать братьев». У короля и королевы двенадцать детей, все мальчики. Король объявляет, что, если тринадцатым ребенком будет девочка, мальчикам придется умереть. В ожидании рождения ребенка он велит изготовить двенадцать гробов. Опекаемые матерью, двенадцать сыновей укрываются в глухом лесу и клянутся убить любую девушку, которая им встретится. Девочка рождается, вырастает и однажды узнает от матери, что у нее есть двенадцать братьев. Она решает их разыскать и в лесу находит самого молодого; он узнает сестру, но хочет спрятать из-за давней клятвы братьев. Сестра говорит: «Я охотно умру, если смертью своею смогу освободить моих двенадцать братьев из ссылки»[311]. Впрочем, братья нежно ее приветствуют, и она остается с ними и присматривает за их домом. В маленьком садике при доме росли двенадцать лилий; девушка их сорвала и подарила по цветку каждому брату. В тот же миг братья превратились в воронов и исчезли вместе с домом и садом. (Вороны – птицы-духи; убийство двенадцати братьев их сестрой представлено сбором цветов, а в начале истории – упоминанием о гробах и бегстве братьев из дворца.) Сестра снова готовится спасать братьев от смерти, и теперь ей говорят, что она семь лет должна быть немой и не произносить ни единого слова. Она выдерживает это испытание, подвергая себя смертельной опасности, то есть сама умирает за братьев, как и обещала до встречи с ними. Блюдя немоту, она в конце концов освобождает воронов.

В сказке «Шесть лебедей» братья, превращенные в птиц, освобождаются в точности тем же способом – их возвращает к жизни немота сестры. Девушка приняла твердое решение спасти братьев, «хотя бы даже ценою своей жизни»; позднее (став женой короля) она снова подвергла себя опасности, отказалась нарушить завет немоты, несмотря на возведенный на нее поклеп.

Безусловно, из сказок можно собрать многочисленные дополнительные доказательства того, что немота должна трактоваться как символ смерти. Эти свидетельства побуждают сделать вывод, что третья из сестер, между которыми делается выбор, – мертвая. Но также она может быть кем-то другим, а именно самой Смертью, богиней смерти. Благодаря тому смещению, какое наблюдается довольно часто, качества, которыми божество наделяет людей, приписываются самому божеству. Меньше всего нас удивит такое смещение по отношению к богине смерти, поскольку в современных версиях и представлениях, которые предвосхищаются в анализируемых историях, сама Смерть есть не что иное, как мертвец. Если третья из сестер – богиня смерти, то сестры нам хорошо известны. Это богини судьбы (мойры, парки или норны), а третью из них зовут Атропос – Неумолимая.

II

Отложим на время попытки соотнести данное толкование с нашим мифом и обратимся к ученым-мифологам за разъяснением роли и происхождения богинь судьбы[312].

Древнейшая греческая мифология (у Гомера) знала всего одно божество, олицетворявшее неотвратимую судьбу. Дальнейшее превращение одной-единственной мойры в сообщество трех (реже двух) сестер-богинь произошло, по всей видимости, вследствие их соотнесения с другими божественными фигурами, с которыми мойры были тесно связаны, – с харитами и орами. Первоначально оры считались богинями небесных вод, низвергающими дождь и росу, повелительницами облаков, из которых проливается дождь; а поскольку облака представлялись чем-то таким, что прядется, и сами богини воспринимались как прядильщицы (это качество позднее перешло и к мойрам). В избалованных солнцем землях Средиземноморья именно от дождя зависит плодородие почвы, а потому ор стали почитать как богинь растительности. Красота цветов и изобилие плодов вменялись им в заслугу; кроме того, оры в избытке наделялись привлекательностью и очарованием. Они сделались божественными олицетворениями времен года, и, возможно, поэтому их три – если сама священная природа числа три не является здесь достаточным объяснением. Народы древности исходно различали всего три времени года – зиму, весну и лето. Осень добавилась лишь в поздние греко-римские времена, после чего ор часто стали изображать вчетвером.

Они сохранили свою связь со временем. Позже им приписывали управление временем суток, по сходству с временами года, и в конце концов их обозначение превратилось в обозначение промежутка времени – часа (heure, ora). Норны из германской мифологии родственны орам и мойрам, а их имена тоже отражают ход времени[313]. По естественным причинам люди начали глубже постигать сущностную природу этих божеств и соотносить их с закономерностью чередования времен года. Так оры сделались хранительницами законов природы и божественного порядка, благодаря которому все в природе повторяется в неизменной последовательности.

Это познание природы сказалось и на восприятии человеческой жизни. Миф о природе превратился в человеческий миф, а богини погоды стали богинями судьбы. Но это свойство ор нашло свое выражение только в образе мойр, что следят за необходимым распорядком человеческой жизни столь же неумолимо, как оры следили за закономерностями природы. Неотвратимая суровость закона и его связь со смертью и разложением, совершенно несвойственная прелестным орам, запечатлелись в мойрах, как будто люди вдруг осознали всю серьезность законов природы, лишь когда им пришлось подчиниться этим законам.

Имена трех прядильщиц также получают подробные разъяснения у мифологов. Имя Лахесис, второй сестры, означает, по-видимому, «случай в закономерностях судьбы»[314]; можно сказать, это «опыт»; а Атропос – неизбежность, то есть смерть. Значит, Клото, так зовут третью сестру, будет врожденной предрасположенностью с ее судьбоносными последствиями.

Но пора вернуться к мотиву, который мы пытаемся истолковать, – к выбору между тремя сестрами. Нас изрядно разочарует тот факт, насколько непонятными оказываются рассматриваемые ситуации и каким противоречивым предстает их содержание, если применить к ним предложенное истолкование. По нашему предположению, третья из сестер – это богиня смерти, сама Смерть. Но в «Суде Париса» она – богиня любви, в сказке Апулея она своей красотой равна богине, в «Венецианском купце» – прекраснейшая и мудрейшая из женщин, а в «Короле Лире» – единственная верная дочь. Поневоле задаешься вопросом, возможно ли более полное противоречие. Впрочем, это преувеличение может на самом деле быть не столь уж вопиющим. Действительно, все согласуется, если допустить, что выбор между женщинами непременно свободный и что нужно предпочесть смерть – а ее, как известно, не выбирают: человек попросту обречен рано или поздно стать ее жертвой.

Однако противоречия такого рода – с заменой на полную противоположность – не вызывают затруднений при аналитическом истолковании. Не будем лишний раз указывать на то обстоятельство, что противоположности нередко воплощаются в одном и том же способе выражения, присущем бессознательному – например, в сновидениях. Но стоит напомнить, что в психической жизни присутствуют движущие силы, которые вызывают замену противоположности в форме так называемых реактивных образований[315]; именно выявление таких скрытых мотивов и составляет ценность нашего исследования. Мойры появились благодаря осознанию того, что человек тоже является частью природы и, следовательно, подчиняется непреложному закону смерти. Что-то в человеке должно было восставать против этого подчинения, ведь мы крайне неохотно отказываемся от притязания на свое исключительное положение в мироздании. Свои фантазии и воображение человек, что общеизвестно, направляет на удовлетворение желаний, которые не осуществляются в действительности. Поэтому человеческое воображение восстало против истины, воплощенной в мифе о мойрах, и сотворило взамен производный миф, в котором богиня смерти превратилась в богиню любви (или в ее подобие в человеческом облике). Третья из сестер перестала олицетворять смерть; это уже прекраснейшая, наилучшая, самая желанная и самая обаятельная из женщин. Произвести подмену технически было просто, поскольку ее подготовила древняя амбивалентность, а происходила она по примитивной линии связи, которая надолго не забывалась. Сама богиня любви, занявшая место богини смерти, когда-то была тождественна последней. Даже греческая Афродита не отвергла полностью связь с подземным миром, пусть и уступила давно свою хтоническую роль другим божественным фигурам – Персефоне или тройственной Артемиде-Гекате[316]. Все великие богини-матери восточных народов были, по-видимому, одновременно созидательницами и разрушительницами, богинями жизни и плодородия, а также богинями смерти. В итоге замена желаемого на противоположность в нашем случае возвращает нас к первобытному тождеству.

То же соображение позволяет ответить на вопрос, как мотив выбора проник в миф о трех сестрах. Здесь снова наблюдается подмена желания: выбор замещает собой необходимость, судьбу. Так человек преодолевает смерть, которую познает интеллектуально. Пожалуй, большее торжество исполнения желаний попросту немыслимо. Выбор делается там, где на самом деле присутствует повиновение принуждению, а выбирается не олицетворение ужаса, но прекраснейшая и желаннейшая из женщин[317].

При ближайшем рассмотрении мы, конечно, замечаем, что первоначальный миф все-таки, несмотря на все искажения, сохраняет свои следы и выдает порой свое присутствие. Свободный выбор между тремя сестрами, собственно говоря, не является свободным, поскольку жребий обязательно должен пасть на третью, если не накликать беду, как случается в «Короле Лире». Прекраснейшая и наилучшая из женщин, заняв место богини смерти, сберегла некоторые признаки зловещего и жуткого, из чего и можно догадаться, как сложился ее образ.

Выше мы обсуждали миф и его развитие; следует надеяться, что мы правильно указали на скрытые причины трансформации. Теперь же нужно обратить внимание на обработку этого мотива драматургом. Создается впечатление, что в его творчестве налицо возвращение к первоначальному мифу, что мы снова ощущаем захватывающий смысл мифа, пусть и ослабленный искажением. Именно через уменьшение искажения, через частичный возврат к оригиналу драматург добивается более глубокого воздействия.

Во избежание недоразумения хочу оговориться, что вовсе не оспариваю очевидный факт: драматическая история «Короля Лира» призвана преподать нам два мудрых урока – не следует отказываться от своего состояния и прав, пока жив, и нужно остерегаться, принимая лесть за чистую монету. Эти и подобные им предостережения и вправду содержатся в пьесе; но мне кажется совершенно невозможным объяснять ошеломительное действие «Короля Лира» тем впечатлением, которое способен произвести такой ход мысли, или предполагать, будто личные мотивы драматурга исчерпывались намерением преподать эти уроки. Еще говорят, что он желал воплотить на сцене неблагодарность, уколы которой вполне мог ощущать в собственной груди, и что влияние пьесы сводится к сугубо формальным приемам художественного изложения; но все это не может, на мой взгляд, заменить понимание, проистекающее из нашего объяснения мотива выбора между тремя сестрами.

Лир – старик. Именно по этой причине, как уже было сказано, три сестры выведены его дочерями. Отношение отца к своим детям, плодотворный источник множества драматических ситуаций, в пьесе не получает дальнейшего развития. Но Лир не просто старик: он умирает. Тем самым будто бы нелепая предпосылка раздела наследства теряет всю свою необычность. Но обреченный мужчина не желает отказываться от любви к женщинам; он настаивает на том, чтобы услышать, как сильно его любят. Вспомним теперь трогательную финальную сцену, одно из высших достижений трагедии в современной драматургии. Лир несет на руках бездыханное тело Корделии. Корделия – это Смерть. Если перевернуть ситуацию, все станет для нас понятным и знакомым. Перед нами богиня смерти, которая, подобно валькириям в германской мифологии[318], уносит мертвого героя с поля боя. Вечная мудрость, облеченная в первобытный миф, велит старцу отказаться от любви, выбрать смерть и смириться с необходимостью ухода в мир иной.

Драматург приближает нас к античному мотиву, изображая мужчину, который делает выбор между тремя сестрами, сам стоя на краю могилы. Регрессивная обработка древнего мифа, искаженного трансформацией желаний, позволяет проникнуть в первоначальный смысл достаточно глубоко, чтобы произвести, быть может, поверхностное аллегорическое истолкование трех женских фигур. Могут, разумеется, возразить, что здесь представлены три неизбежных для любого мужчины типа отношений к женщине: это женщина, которая его вынашивает; женщина-супруга; женщина, которая его губит. Или же можно сказать, что это три формы, которые фигура матери принимает на протяжении человеческой жизни: сама мать; возлюбленная, выбранная по ее образу и подобию; наконец, Мать-Земля, снова принимающая человека. Но напрасно старик добивается женской любви – той, какую прежде получал от матери; лишь третья из богини судьбы, безмолвная богиня смерти, примет его в свои объятия.

Предисловие к книге

Дж. Г. Бурка[319] «Нечистоты в нравах, обычаях, вере и общем праве народов»[320]

(1913)

Когда я жил в Париже в 1885 году в качестве ученика Шарко, меня больше всего привлекали, кроме собственных лекций этого великого человека, выступления и публичные опыты Бруарделя[321]. Он имел обыкновение показывать на посмертном материале из морга, сколько в мире того, что заслуживает известности во врачебных кругах, но на что наука предпочитает не обращать внимания. Однажды он обсуждал признаки, позволяющие судить о характере, происхождении и положении в обществе неопознанных мертвых тел, и я услышал от него следующее: «Les genoux sales sont le signe d’une fille honnête»[322]. Грязные коленки мертвой девушки для него стали доказательством ее невинности!

Мысль о том, что телесная чистота гораздо чаще ассоциируется с пороком, нежели с добродетелью, посещала меня и впоследствии, когда, благодаря психоаналитическим исследованиям, я установил, какими именно способами культурные люди в наши дни справляются с проблемами физического свойства. Их явно смущает все, слишком уж сильно напоминающее о происхождении человека от животного. Они словно стараются подражать тем «более совершенным ангелам» из последней сцены «Фауста», что жалуются:

Он от земли рожден,

Несть его больно;

Будь из асбеста он,

Чист не довольно[323].

Однако, раз уж для обыкновенного человека подобное совершенство недостижимо, люди пытаются избегать этого затруднения, отрицая, насколько удается, само существование неудобного «осколка земли», скрывая его друг от друга, лишая его той доли заботы, на какую он мог бы притязать в качестве составной части сущностного бытия. Несомненно, куда разумнее признать его существование и возвеличить эту часть в той мере, в какой позволяет ее природа.

Вовсе не просто рассмотреть или описать последствия такого отношения к «мучительному осколку земли»[324], ядром которого можно посчитать половую и выделительную функции. Достаточно упомянуть лишь одно из таких последствий, которое, собственно, нас здесь и интересует: науке возбраняется изучать эти запретные стороны человеческой жизни, так что всякий, кто к ним подступается, едва ли менее «пристоен», чем тот, кто и вправду творит нечто непристойное.

Тем не менее психоанализ и фольклор вовсе не смущаются этими запретами, и в результате они открыли нам многое из того, что необходимо для понимания человеческой природы. Если принимать в расчет только выделительную функцию, то, несомненно, главным достижением психоаналитических исследований является раскрытие того факта, что человеческий младенец уже в первые месяцы и годы жизни вынужден как бы проживать заново те стадии развития, которые сам род людской прошел применительно к экскрементации с той поры, когда Homo sapiens впервые оторвался от груди матери-земли. В младенческие годы мы нисколько не стыдимся выделительной функции и не испытываем отвращения к экскрементам. Маленькие дети проявляют к ним немалый интерес, как и к прочим телесным выделениям; им нравится возиться с экскрементами, и они получают от такой возни подлинное удовольствие. Экскременты, будучи частью тела ребенка и плодами его собственного организма, вызывают почтение – мы бы сказали, нарциссическое почтение, – как и все остальное, что имеет отношение к детской личности. Дети в самом деле гордятся своими выделениями и используют их для самоутверждения в мире взрослых. Копрофильские влечения и наклонности ребенка под влиянием воспитания постепенно подвергаются вытеснению; ребенок учится держать их в тайне, стыдиться таких наклонностей и испытывать отвращение. При этом, строго говоря, указанное отвращение никогда не распространяется на собственные выделения ребенка, но охватывает лишь плоды жизнедеятельности других людей. Интерес к экскрементам постепенно переносится на иные объекты, в частности на деньги, которые, разумеется, входят в детское восприятие значительно позже. В результате вытеснения копрофильских наклонностей развиваются и укрепляются важные черты характера.

Психоанализ еще показывает, что, во-первых, экскрементальные и половые влечения у детей неотличимы друг от друга. Разделение происходит позднее – и остается неполным. Изначальная близость, определяемая самой анатомией человеческого тела, дает о себе знать во многих отношениях у нормальных взрослых людей. Также не следует забывать, что от взросления не нужно ожидать достижения совершенства в этом отношении (как и в любом другом). Некая часть былых предпочтений все равно сохраняется, некая толика копрофильских наклонностей продолжает проявлять себя в дальнейшей жизни и выражается в неврозах, извращениях и вредных привычках взрослых.

Фольклор придерживается принципиально иного взгляда, однако и тут удалось добиться результатов, схожих с психоаналитическими. Из фольклорных текстов тоже явствует, что вытеснение копрофильских наклонностей у разных народов далеко от полноты, что обращение с плодами выделений у людей постарше во многом близко к описанному нами детскому. Вдобавок фольклор свидетельствует об устойчивом и поистине неистребимом характере копрофильских интересов, являет нашему изумленному взору множество применений экскрементов – в магических обрядах, в племенных обычаях, в религиозных культах и в искусстве врачевания, – посредством которых древнее почитание человеческих выделений находит новое выражение. Связь с половой жизнью тоже как будто сохраняется.

Очевидно, что такое пополнение наших знаний ничем не угрожает общественной морали. Большая часть сведений о месте выделений в жизни человека собрана в замечательной книге Дж. Г. Бурка. Настала пора сделать эту книгу доступной для немецкого читателя, – это предприятие не только мужественное, но и похвальное.

Злободневное рассуждение о войне и смерти

(1915)

I

Разочарование от войны

Захваченные вихрем военного времени, односторонне информированные, неспособные дистанцироваться от великих перемен, которые уже произошли или происходят, неспособные предугадать надвигающееся будущее, мы ошибочно толкуем обрушившиеся на нас впечатления, а наши суждения запутанны и неясны. Нам кажется, что никогда прежде события войны не уничтожали с такой беспощадностью общее и дорогое всем нам достояние человечества, никогда не заблуждались так самые светлые умы, никогда с такой скоростью не свергались прежние авторитеты и отменялись высокие ценности. Собственно, даже наука утратила свою былую беспристрастность. Ее озлобленные до глубины души представители ищут подходящее оружие, чтобы внести свой вклад в борьбу с противником. Антропологи объявляют врагов неполноценными дегенератами, психиатры ставят им диагнозы душевных болезней и психических расстройств. Но возможно, мы преувеличиваем размер собственных бедствий и не вправе судить о бедствиях в те времена, когда мы не жили.

Индивид, не сделавшийся солдатом и, тем самым, винтиком гигантской военной машины, чувствует себя дезориентированным и неспособным здраво рассуждать. Думаю, что такой человек, как за спасительную соломинку, ухватится за любой совет, который поможет ему разобраться хотя бы в своих собственных мыслях и чувствах. Из моментов, усугубляющих чувство вины оставшихся дома, с которым им так нелегко справиться, я бы хотел выделить два: вызванное войной разочарование и изменившееся отношение к смерти, к чему она, как и все остальные войны, нас усиленно принуждает.

Если я говорю о разочаровании, то каждый тотчас и без труда понимает, о чем идет речь. Не надо быть великим филантропом, чтобы, сознавая всю биологическую и психологическую необходимость страдания для разумной полноты человеческой жизни, тем не менее осуждать войну за ее средства и цели и страстно желать ее скорейшего окончания. Мне могут возразить, что войны на Земле не прекратятся до тех пор, пока народы живут в совершенно разных условиях, пока для них неодинакова ценность человеческой жизни и пока их разделяет ненависть, выражающая сильнейшие душевные движения. Нас в течение долгого времени готовили к тому, чтобы мы приняли неизбежность конфликтов, войн между первобытными и цивилизованными народами, между расами, отличающимися цветом кожи, и войн с неразвитыми или одичавшими враждующими толпами в Европе. Но мы все же надеялись на нечто иное. От великих и владеющих миром наций белой расы, которым выпал жребий вести за собой весь род человеческий, от наций, озабоченных общемировыми интересами, наций, чей творческий потенциал и технический прогресс позволили им овладеть природой, науками и искусствами, от этих народов ждали, что они смогут как-то иначе разрешить недоразумения и конфликты интересов. Внутри каждой из этих наций существовали возвышенные нравственные нормы, установленные для каждого индивида, и он должен был их придерживаться, если хотел быть причастным к делам своего культурного сообщества. Эти часто завышенные предписания многого от него требовали – всяческого самоограничения и почти полного отказа от удовлетворения инстинктивных влечений. Прежде всего индивиду было запрещено добиваться для себя чрезмерных выгод, употребляя для этого ложь и обман в конкурентной борьбе с другими людьми. Культурное государство считает такие нравственные нормы основой своего благосостояния. Государство всерьез вмешивается в случаях, когда кто-нибудь осмеливается проверить эти нормы на прочность. Оно объявляет такие попытки недопустимыми и осуждает их с позиций критического разума. Надо также понять, что государство не желает терять самоуважения и не потерпит никаких действий, противоречащих основаниям его собственного существования. Тем не менее мы понимаем, что внутри этих культурных наций существуют определенные вкрапления групп населения, отнюдь не пользующихся всеобщей любовью, и этих людей неохотно и не в полной мере допускают к участию в общей культурной работе нации, хотя они вполне пригодны для нее. Естественно предположить, что великие народы достигли такого уровня понимания своего единства и выработали такую терпимость к своей разнородности, что у них расплавилось само дошедшее до нас из древности понятие о «чуждом» и «враждебном».

Уверенные в единении культурных народов, многие люди сменили место жительства, переехав в другие страны, и это их бытие было вполне совместимо с оживленными отношениями между разными народами. Кому было тесно и не сиделось на месте и кого никакие обязанности не удерживали дома, мог невозбранно, не рискуя оказаться на подозрении, отправиться в любую из манивших его своими красотами культурных стран, слившихся в одно новое великое отечество. Он мог наслаждаться зрелищем теплых синих или холодных серых морей, заснеженными горами и зелеными луговыми пастбищами, колдовством северных лесов и пышностью южной растительности, настроением пейзажей, навевающих память о великих исторических событиях, или тишиной нетронутых уголков природы. Это новое отечество было для него музеем, наполненным всеми сокровищами, созданными и оставленными нам великими художниками культурного человечества. Переходя из одного зала этого музея в другой, он мог убеждаться, сколь разнообразные и совершенные типы новых его соотечественников породили смешение кровей, переплетения истории и разнообразие ландшафтов матери-земли. Здесь в наибольшей степени развилась несгибаемая стальная энергия, там – изящное искусство, украсившее жизнь, где-то еще – приверженность к закону и порядку и прочие качества и свойства, сделавшие человека властелином на земле.

Не будем забывать и то, что каждый гражданин этого культурного мира формировал свой индивидуальный «Парнас» или «Афинскую школу». Из всего множества великих мыслителей, поэтов, художников всех наций он выбирал тех, кому был обязан лучшим в себе, выбирал то, что стало ему доступным и принесло радость и понимание жизни; это могли быть как достижения бессмертной древности, так и достижения культуры его собственной нации. Никто из великих не был ему отныне чужд только из-за того, что изъяснялся на другом языке, наоборот – помогал ему проникать в суть человеческих страстей, быть поклонником искусств, внимать пророческим речам; при этом никто не заставлял его отказываться от собственной нации и забывать язык любимой родины.

Эту радость жизни в культурном сообществе нарушали временами голоса, предупреждавшие о том, что из-за застарелых противоречий войны неизбежны даже между его членами. Никто не хотел в это верить, да и как можно было вообразить себе такую войну, даже если бы она вдруг случилась? Как лишний повод показать достижения прогресса в сравнении с теми дикими давними временами, когда афинские амфиктионии после взятия одного из союзных городов запретили разрушать дома, вырубать оливковые рощи и лишать город воды? Как рыцарский поединок, цель которого ограничена демонстрацией превосходства одной из частей культурного сообщества; как поединок, в ходе которого будут избегать ненужных потерь и страданий среди тех, кто не имеет прямого отношения к конфликту, поединок, в ходе которого будет оказана самая квалифицированная помощь раненым, а обе воюющие стороны проявят уважение к врачам и фельдшерам? Естественно, такая война не должна была коснуться тех, кто не мог в ней участвовать, – женщин, которым вообще чуждо ремесло войны, и детей, которые, когда вырастут, будут друзьями и товарищами, независимо от того, в какой из стран они родились. Культурное сообщество надеялось, что будут сохранены все международные культурные учреждения и организации, в которых в мирное время воплощалось великое культурное общество.

Конечно, и такая война была бы полна невыносимого ужаса, но она не повлияла бы на сохранение и развитие этических связей и отношений между выдающимися представителями человечества, между народами и государствами.

Война, в которую мы не хотели верить, разразилась и принесла с собой страшное разочарование. Она не только оказалась более кровавой и более опустошительной, чем все прошлые войны, она не только сопровождается большими потерями благодаря невиданной мощи наступательных и оборонительных вооружений – она ведется по меньшей мере так же жестоко и с таким же ожесточением, как и все войны в мировой истории. Эта война преступила все мыслимые ограничения, которых люди придерживались в мирное время, отринула то, что люди назвали международным правом, она не признает неприкосновенности раненых и врачей, не делает различий между солдатами и мирным населением, не уважает прав частной собственности. Война в слепой ярости сметает все на своем пути, сметает так, как будто после нее никогда не наступит мир между людьми, как будто после нее не будет уже никакого будущего. Война рвет все узы, связывающие противоборствующие ныне народы, и грозит оставить по себе ожесточение, которое надолго сделает невозможным восстановление прежнего единства.

Война обнажила и еще один, непостижимый феномен: оказалось, что народы культурного сообщества так мало знают и понимают друг друга, что воюют, испытывая лишь ненависть и отвращение к своим противникам. Так оказалось, что одну из культурных наций ненавидят настолько, что пытаются исключить из культурного сообщества как «варварскую», невзирая на те великие достижения в культуре, которых она добилась. Мы живем надеждой, что беспристрастные историки представят доказательства, что именно эта нация, на языке которой пишутся эти строки, нация, за победу которой бьются наши родные и близкие, меньше других преступила законы человечности, но кто в такое время решится взять на себя роль судьи в собственных делах?

Народы – хоть и очень приблизительно – представлены теми государствами, в которых они живут. Государства, в свою очередь, представлены правительствами, которые ими управляют. Каждый представитель народа во время этой войны с ужасом убеждается в том, к чему его начали приучать еще в мирное время: государство лишило индивида права совершать противоправные действия, и не потому, что оно его отменило и уничтожило, а потому, что оно его монополизировало, как соль и табак. Государство, ведущее войну, присвоило себе право творить беззакония, лишив такого права своих подданных. Государство помогает себе не только позволительной хитростью, но и сознательной ложью и злонамеренным обманом относительно противников, причем в мере, превосходящей обман всех прошлых войн. Государство требует непререкаемого послушания и жертвенности от своих граждан и при этом затыкает им рот с помощью цензуры, запрета на обмен информацией и высказывание собственного мнения. Эта цензура деморализует интеллектуалов, делая их заложниками пренеприятных ситуаций и беспочвенных слухов. Государство освободило себя от всех обязательств и договоров, связывавших его с другими государствами, дало полную волю своей алчности и властолюбию, каковые индивид обязан из патриотизма одобрять.

Никто не возражает против того, чтобы государство преступало законы – в противном случае оно окажется в невыгодном положении. Для индивидуума также оказывается невозможным следование нравственным нормам и неучастие в неоправданных жестокостях, а государство, со своей стороны, редко оказывается способным вознаградить гражданина за те жертвы, которых оно от этого гражданина требует. Не стоит также удивляться тому, что расшатывание всех нравственных норм в отношениях между нашими властителями дум оказывает влияние на моральное состояние отдельных индивидов, ибо наша совесть – отнюдь не твердый и непреклонный судья; наша совесть, по своему происхождению, есть лишь «социальный страх», и ничего более. Когда общество перестает упрекать своих членов в безнравственности, люди освобождаются от подавления злых влечений и решаются на жестокость, коварство, предательство, дикость и все те деяния, которые раньше они считали несовместимыми со своим культурным уровнем.

Итак, граждане мира, о которых я писал выше, беспомощно стоят посреди ставшего им чуждым мира. Их великое отечество рассыпалось в прах, общее достояние разграблено, сограждан унизили и рассорили!

Надо кое-что уточнить в отношении этого разочарования. Если отнестись к нему строго, оно не является оправданным, поскольку является всего лишь крушением иллюзии. Иллюзии помогают нам избавиться от неприятных чувств, заменяя их получением удовольствия. Мы должны безропотно принять, что в конце концов все иллюзии неизбежно сталкиваются с действительностью и разбиваются вдребезги.

Эта война двояким образом усиливает наше разочарование: ослаблением нравственности государств, соблюдающих какие-то нормы лишь внутри своих стран, и жестокостью в отношении отдельных индивидуумов, более не считающихся представителями высокоразвитой культуры человечества.

Мы начнем со второго пункта и попытаемся в короткой фразе сформулировать то мировоззрение, которое собираемся подвергнуть критике. Как, собственно говоря, представляют себе процесс, в результате которого отдельный индивид достигает высокой ступени морали и нравственности? Первый и самый очевидный ответ гласит: человек добр и благороден с рождения. Это мнение мы не станем ни рассматривать, ни комментировать. Второй ответ гласит: в данном случае речь идет о процессе развития, в ходе которого под влиянием воспитания и культурного окружения в человеке искореняются злые наклонности и замещаются стремлением к добру. В таком случае нам остается лишь удивляться тому, что зло с неистовой силой прорывается в поведении столь воспитанных людей.

Однако в этом ответе содержится одно слово, с которым мы никак не можем согласиться, – это слово «искореняются». Психологические и в еще большей степени психоаналитические исследования показывают, что глубинную сущность человека составляют инстинктивные побуждения, имеющие элементарную, стихийную природу и нацеленные на удовлетворение известных первоначальных потребностей. Эти инстинктивные побуждения сами по себе ни хороши, ни плохи. Мы так классифицируем их и их проявления только в отношении потребностей и требований человеческого общества. Надо признать, что все побуждения, которые считаются обществом злыми и дурными, – возьмем для примера эгоистичные и жестокие побуждения, – как раз и являются такими примитивными, первобытными, исконными влечениями.

Эти примитивные побуждения долго развиваются латентно, ничем себя не проявляя, пока им не дают волю в зрелом состоянии. Их подавляют, направляют их энергию в другие сферы и области человеческой деятельности, они соединяются, сливаются, растворяются, меняют объекты воздействия и зачастую даже направляются против собственной личности. Картины реакций на определенные влечения симулируют их содержательные превращения – из эгоизма возникает альтруизм, из жестокости – сострадание. Сформированные таким образом реакции с самого начала благоприятствуют образованию пар противоположно направленных влечений, весьма странных и малоизвестных отношений, обозначаемых термином «амбивалентность чувств». Самый наглядный и понятный пример – это нередкое сочетание в душе одного человека любви и ненависти. Из психоанализа известно, что столь же противоречивые чувства человек может испытывать и к самому себе.

Только после преодоления всех этих влечений «волею судеб» устанавливается то, что мы называем характером человека, характером, который мы, в соответствии с несколько ущербной классификацией, называем либо «хорошим», либо «плохим». Человек редко бывает или абсолютно плохим, или абсолютно хорошим. Обычно он бывает хорош в каких-то одних проявлениях, плохим – в других. В одних условиях человек может принимать добрые решения, а в других условиях – наоборот. Очень интересным нам представляется наблюдение, что если в детстве преобладают сильные «злые» влечения, то, вырастая, такой человек зачастую становится «добрым». В высшей степени эгоистичные дети могут вырасти в бескорыстных и жертвенных граждан. Большинство склонных к состраданию людей, любящих других людей и животных, вырастают из маленьких садистов и мучителей кошек.

Преображение «злых» влечений осуществляется под влиянием двух равнозначных факторов – внутреннего и внешнего. Внутренний фактор опосредуется влиянием дурных, – скажем лучше, эгоистичных, – влечений, воздействующих через эротику и потребность в любви в самом широком смысле этого слова. Благодаря эротическому компоненту эгоистичные влечения преобразуются во влечения социальные. Положение, когда тебя любят, считается предпочтительным и выгодным, и ради такой выгоды человек отказывается от других выгод и преимуществ. Внешний фактор – это давление воспитания, представляющего притязания культурного окружения и имеющего продолжение в виде влияния культурной среды. Культура обретается человеком за счет отказа от удовлетворения влечений и требует от каждого приобщившегося к ней индивида такого отказа. На протяжении жизни индивида постоянно имеет место превращение внешнего принуждения культуры в принуждение внутреннее. Культурное влияние приводит к тому, что все большее число эгоистических устремлений благодаря наличию в них эротического компонента превращается в устремления альтруистические и социальные. В конечном итоге следует признать, что все внутреннее принуждение, имеющее значение в развитии человеческой личности, изначально – то есть от возникновения человечества – было только и исключительно принуждением внешним. Рождающиеся сегодня люди обладают предрасположенностью к превращению эгоистических влечений в социальные, и эта предрасположенность, являющаяся врожденной и унаследованной, обеспечивает упомянутое превращение под влиянием благоприятных внешних условий. Другая часть преобразования влечений происходит в дальнейшей жизни самостоятельно. В такой ситуации отдельный индивидуум не только испытывает влияние современной ему культурной среды, но и находится под влиянием культурной истории своих предков.

Если мы рассмотрим благоприобретенную способность человека преобразовывать свои эгоистические влечения эротического характера в культурные потребности, то убедимся, что они состоят из двух частей – врожденно обусловленной и благоприобретенной. Соотношение этих частей и неизменившейся части инстинктивной жизни является в высшей степени вариабельным.

В общем, мы, пожалуй, переоцениваем врожденный компонент культурной склонности и, следовательно, переоцениваем влияние культурной склонности на остаточную инстинктивную жизнь; иначе говоря, мы думаем, что человек лучше, чем он есть на самом деле. Существует еще один момент, затемняющий наше суждение и искажающий результат в желательном для нас направлении.

Инстинктивные побуждения другого человека, естественно, ускользают от нашего внимания. Мы судим о его инстинктивных влечениях по его поступкам и поведению, откуда и делаем заключения относительно его инстинктивных мотивов. По определению, такие умозаключения нередко оказываются неверными. «Добрые» поступки в одних случаях могут быть продиктованы «благородными» мотивами, а в других случаях нет. Научная этика считает добрыми только те поступки, которые продиктованы добрыми побуждениями, в противном случае поступки таковыми не признаются. Руководствуясь практическими соображениями, общество не слишком заботится о таком принципиальном различении. Оно удовлетворяется тем, что человек в своих поступках и действиях придерживается культурных предписаний, и потому мало интересуется его мотивами.

Мы уже знаем, что внешнее принуждение, каковое оказывают на человека воспитание и окружение, влечет за собой обращение инстинктивной жизни к добру и способствует превращению эгоизма в альтруизм. Но это влияние внешнего принуждения не является ни необходимым, ни регулярным. Система воспитания и окружение поощряют человека не только любовью, они могут премировать и другим способом – с помощью системы вознаграждений и наказаний. То есть внешнее принуждение может влиять таким образом, что воспитуемый делает выбор в пользу одобряемых культурой поступков и действий, но при этом не происходит облагораживания влечений, эгоистические наклонности не замещаются наклонностями социальными. Огрубляя, вывод можно сделать такой: лишь в особых условиях выясняется, когда человек делает добро исходя из внутренних побуждений, а когда вынужденно, руководствуясь соображениями пользы и личной выгоды. При поверхностном знакомстве с человеком мы не в состоянии понять, что движет его поступками, не можем провести необходимое различение, но, движимые оптимизмом, переоцениваем и завышаем число преображенных культурой людей.

Культурное общество, которое требует добрых дел и поступков, но не заботится об их инстинктивном обосновании, плодит, таким образом, множество людей, которые, подчиняясь требованиям культуры, не следуют собственной природе. Воодушевленное успехом общество впадает в заблуждение и начинает еще больше завышать нравственные требования, тем самым все более лишая членов общества возможности удовлетворять инстинктивные влечения. Людям остается только одно – силой подавлять свою потребность в удовлетворении влечений, и возникающее в связи с этим напряжение проявляется в самых странных формах компенсации и замещения. В области сексуальности, где подавление оказывается наиболее затруднительным, реакция проявляется в форме невротических заболеваний. Культурное давление в иных сферах, хотя и не оказывает очевидного патологического влияния и не вызывает клинически значимых расстройств, проявляется в особенностях формирования характера и в постоянной готовности – при благоприятных условиях – к удовлетворению подавленных влечений. Тот, кто вынужден в течение длительного времени реагировать на окружающие стимулы в духе предписаний культуры, каковые не являются выражением его собственных инстинктивных наклонностей, живет – с психологической точки зрения – не по средствам, так сказать, и объективно может быть назван лицемером, причем не важно, сознает он сам это противоречие или нет. Никто не будет отрицать, что наша культура в высшей степени благоприятствует формированию такого лицемерия. Рискнем даже предположить, что наша культура целиком построена на лицемерии такого рода и должна сильно измениться, если хочет вести людей, опираясь на психологические истины. Таких культурных лицемеров несравнимо больше, чем людей действительно культурных, и, конечно, можно дискутировать о том, насколько такое культурное лицемерие необходимо для того, чтобы наша культура не рухнула, но суть состоит в том, что, вероятно, культурные склонности ныне живущих людей просто не соответствуют требованиям культуры. С другой стороны, сохранение культуры обеспечивает перспективу и внушает надежду, что с каждым новым поколением будет происходить смягчение влечений, удобряющее почву для дальнейшего роста культуры.

Из приведенных выше рассуждений мы можем почерпнуть то утешение, что наше разочарование во многих прославленных деятелях, заявивших о некультурном ведении войны, было не очень уместным. Это разочарование зиждилось на иллюзии, которой мы позволили себе поддаться. На самом деле они не так уж низко пали, поскольку изначально не достигли таких высот, каких мы от них ожидали. То, что великие люди, народы и государства отбросили нравственные ограничения в отношениях друг к другу, явилось следствием вполне понятных побуждений на какое-то время освободиться от непрестанного давления культуры и дать выход удовлетворению подавленных инстинктивных влечений. При этом не надо забывать, что в отношении к собственному народу их нравственность не претерпела никакого ущерба.

Мы можем еще больше углубить наше понимание изменений, происшедших под влиянием войны в наших прежних культурных соотечественниках, и при этом удержаться от предъявления несправедливых обвинений. Духовное развитие обладает одной особенностью, какую невозможно обнаружить ни в одном другом процессе развития. Когда деревня вырастает до города, а ребенок дорастает до возраста зрелого человека, деревня погибает в городе, а ребенок погибает во взрослом человеке. Старые черты обнаруживаются лишь в смутных воспоминаниях; на самом деле старый материал и формы исчезают, замещаясь новыми материалами и формами. Не то мы видим в процессах духовного развития. Наглядно эту особенность можно представить лишь так: каждая предыдущая ступень развития продолжает существовать бок о бок с новоприобретенными духовными свойствами и качествами. Последовательность их оборачивается сосуществованием, несмотря на то что во всей последовательности изменений участвует один и тот же материал. Более раннее душевное состояние может годами ничем себя не проявлять, но оно тем не менее присутствует, и в один прекрасный день оно может проявиться вовне с невероятной силой. При этом проявляется только оно одно, как будто все последующие напластования исчезли, улетучились, погибли. Эта чрезвычайная пластичность психики не ограничивается каким-то одним направлением; подобное возвращение на раннюю ступень психического развития называется регрессией, ибо в таком состоянии все позднейшие стадии становятся для человека недоступными. Такое примитивное состояние может утвердиться и воцариться надолго, если не навсегда. В каком-то смысле оно является непреходящим.

Несведущему человеку может показаться, что при психических заболеваниях нарушается духовная и душевная жизнь. На самом деле нарушение касается лишь позднейших духовных приобретений и стадий развития. Сущность душевного расстройства заключается в возвращении к прежним состояниям аффектов и психических функций. Превосходным примером, подтверждающим пластичность психической жизни, является состояние сна, в которое мы с удовольствием погружаемся каждую ночь. С тех пор как мы научились расшифровывать самые несуразные и запутанные сновидения, нам стало ясно, что при засыпании мы сбрасываем с себя нравственность, как одежду, которую каждое утро снова натягиваем на себя. Это разоблачение нисколько не опасно, так как состояние сна обездвиживает нас, лишает способности к активным действиям. Только отчет о сновидениях может дать нам сведения о регрессе нашей чувственной жизни, о ее переходе на предыдущие, более низкие ступени развития. Примечательно, например, что во всех наших сновидениях господствуют чисто эгоистические мотивы. Один из моих английских друзей выступил с этим утверждением на научной конференции в Америке, на что одна из присутствовавших дам заметила, что все это, вероятно, справедливо для Австрии, но и она, и ее друзья могут смело утверждать, что они альтруисты даже в своих сновидениях. Мой друг, хоть он и сам англосакс, проанализировав сновидения этой дамы, энергично возразил: в своих сновидениях благородная американка столь же эгоистична, как и грубый австриец.

Возможно также, что преобразование влечений, на котором зиждется наша культура, может регрессировать под влиянием жизненных обстоятельств. Без сомнения, состояние войны принадлежит к тем силам, которые вполне могут произвести такой эффект, и поэтому не стоит выводить за рамки культуры всех тех, кто в данный момент ведет себя некультурно; напротив, можно ожидать, что в более спокойные времена у них вновь произойдет облагораживание влечений.

Возможно, в еще большей степени нас удивляет и ужасает симптом, проявившийся у великих культурных соотечественников и выражающийся снижением их этического уровня. Я имею в виду безрассудность, овладевшую лучшими умами, ожесточенность и невосприимчивость к самым убедительным аргументам и некритичное отношение к самым сомнительным утверждениям. Безусловно, все это являет печальную картину, и я хочу еще раз подчеркнуть, что мне не хотелось бы выглядеть ослепленным пристрастием человеком, который ищет интеллектуальные промахи только у одной стороны. Этот второй симптом вызывает не меньше опасения, чем рассмотренный ранее, и тоже требует истолкования. Знатоки человеческих душ и философы давно сказали нам, что мы зря воспринимаем интеллект как самостоятельную силу, не замечая его зависимости от чувственной жизни. Интеллект может надежно работать только в том случае, когда он не подвергается сильному натиску чувств; в противном случае он становится инструментом в руках чуждой воли и выдает результаты, которых эта воля от него требует. Логические аргументы бессильны против аффективно окрашенных интересов, которые всем известны «как малина», по выражению Фальстафа, и поэтому спор с ними по существу попросту невозможен. Опыт психоаналитической работы подтверждает это мнение. Ежедневно мы видим, как умнейшие люди вдруг начинают вести себя столь же безрассудно, как слабоумные, как только их интеллект сталкивается с сопротивлением безотчетного чувства. Но рассудок возвращается после того, как это сопротивление оказывается преодоленным. Логическое ослепление, вызванное войной у лучших представителей европейской интеллектуальной элиты, является вторичным феноменом, следствием чувственного возбуждения, и надо надеяться, что ослепление пройдет, когда уляжется возбуждение.

Если мы именно так поймем отдалившихся от нас сограждан по культурному отечеству, то нам будет легче перенести вызванное этим отчуждением разочарование, так как в свете вышесказанного мы можем предъявить им куда более мягкие требования. Народы повторяют путь развития отдельно взятого индивида и сегодня находятся на первобытной ступени организации, на ступени организации многочисленных замкнутых сообществ. Соответственно, воспитательный момент внешнего давления на нравственность, каковой всегда оказывается столь действенным для отдельного индивида, в условиях войны решительно ослабевает. Мы, правда, надеялись, что великая общность интересов, подкрепленная нуждами производства и свободным перемещением людей, способна стать началом такого внешнего давления и принуждения к культуре, но выяснилось, что народы ставят свои страсти выше собственных интересов. Люди используют интересы лишь для того, чтобы рационализировать свои страсти. Они выдвигают на первый план интересы, с тем чтобы обосновать потакание своим страстям. Остается загадкой, почему представители одной национальности ненавидят и презирают друг друга и почему такие же чувства, даже в мирное время, испытывают друг к другу целые народы. Мне нечего сказать по этому поводу. В таких случаях мы видим, что – по какой-то неведомой причине – в собранных вместе миллионах людей исчезает приобретенная ими под влиянием культуры нравственность, и остаются только самые примитивные, древние и грубые душевные установки. Что-то изменить в этой прискорбной ситуации, вероятно, можно только с помощью целенаправленных усилий. Но немного больше правды и искренности в отношениях людей друг к другу, в отношении власти к подданным способны сделать этот грядущий процесс менее болезненным, а путь более прямым.

II

Наше отношение к смерти

Второй момент, благодаря которому мы, по моему мнению, так неуютно чувствуем себя в этом некогда таком чудесном и знакомом нам мире, заключается в резком изменении нашего привычного отношения к смерти.

Это отношение никогда не было искренним. На словах мы, естественно, были готовы признать, что смерть является необходимым исходом жизни, что каждый из нас по своей природе обречен на смерть, и долг смерти должен быть оплачен. Короче, мы с легкостью признавали, что смерть естественна, неоспорима и неизбежна, но при этом вели себя так, словно на самом деле все обстоит по-другому. Мы всегда проявляли неодолимую склонность отодвинуть смерть в тень, исключить ее из нашей жизни. Мы изо всех сил старались молчать о ней, и существует даже поговорка: думать о чем-то не больше, чем о смерти. Естественно, речь идет лишь о собственной смерти. Мы не способны представить себе свою собственную смерть, и каждый раз, когда мы пытаемся это сделать, при всем старании мы – вольно или невольно – остаемся в роли сторонних наблюдателей. У психоаналитиков есть такая поговорка: по существу, никто из людей не верит в собственную смерть; иначе говоря – подсознательно каждый из нас убежден в собственном бессмертии.

Что же касается смерти других людей, то культурный человек всячески избегает разговоров на эту тему и лишних упоминаний о смерти. Переступают эту границу только дети, которые без всякого стеснения говорят друг другу о возможности умереть и могут даже высказать нечто подобное в лицо человеку, которого они – вне всякого сомнения – любят. Например, ребенок может сказать: дорогая мамочка, когда ты, к несчастью, умрешь, я буду делать то-то и то-то. Взрослый культурный человек неохотно даже думает о смерти других. Эти мысли раздражают и вызывают у него неприятный осадок. Исключения редки; обычно о смерти вынуждены в силу профессии думать адвокаты, врачи и т. п. – то есть люди, имеющие дело со смертью по долгу службы. О смерти позволительно думать также, если с этим событием связано обретение свободы, получение наследства или повышения по службе. Но эти рассуждения никоим образом не умаляют наше трепетное отношение к смерти. Когда она случается, нас охватывает искренняя глубокая печаль, мы испытываем потрясение, словно от страшной неожиданности. Мы всегда стремимся подчеркнуть случайный характер смерти: это несчастный случай, следствие тяжелой болезни или преклонного возраста. Тем самым мы выдаем наше стремление принизить значимость смерти, заменить случайностью ее необходимость и неотвратимость. Нагромождение многочисленных смертей представляется нам чем-то неслыханно ужасным. У нас совершенно особое отношение к умершему – мы восхищаемся им как человеком, совершившим какое-то невероятно трудное деяние. Мы воздерживаемся от всякой критики в отношении усопшего, прощаем ему все несправедливости и прегрешения, исходя из правила: de mortuis nil nisi bene («о мертвых только хорошее»), а в своих надгробных речах и в надписях на памятниках говорим только о добрых делах покойного. Уважение к мертвым, в котором они уже не нуждаются, для нас превыше хорошо известной нам истины и превыше уважения к живым.

Это культурно обусловленное отношение к смерти повергает нас в полное отчаяние, когда умирают близкие нам люди – родители, супруги, братья, сестры, дети или любимые друзья. Вместе с ними мы хороним наши надежды, чаяния, радости; мы безутешны, ибо никто не может возместить нам утрату. Мы ведем себя, как люди из рода Азра[325], умирающие вместе с теми, кого они любят.

Такое отношение к смерти оказывает сильное влияние на нашу жизнь. Жизнь теряет смысл, лишается интереса, если ставки в жизненной игре становятся слишком низкими, если мы не ставим на кон что-то очень важное, иногда и саму жизнь. Без риска она стала бы пресной, безвкусной и бессодержательной, как американский флирт, о котором заранее известно, что он ничего не сулит нам, в отличие от континентальной любовной интриги, по ходу которой у обеих сторон обязательно возникают какие-то серьезные проблемы. Наши чувственные связи и невыносимая сила нашей печали отвращают нас от того, чтобы искать опасностей для нас и наших близких. Мы не отваживаемся принимать во внимание целый ряд предприятий опасных, но необходимых, – таких, например, как испытательные полеты, дальние экспедиции или работа со взрывчатыми веществами. При этом нас парализует сама мысль о том, что в случае несчастья и смерти никто не сможет заменить сыну мать, жене – мужа, детям – отца. Наклонность исключать смерть из всяких планов и расчетов ведет к множеству других отрицаний и исключений. Но вспомним девиз Ганзы: Navigare necesse est, vivere non necesse! («Выходить в море необходимо, а жить необязательно!»).

Поэтому и получается, что только в мире вымысла – в литературе или театре – ищем мы эрзац жизненных утрат. Именно там мы еще находим людей, умеющих отважно умирать и находящих в себе мужество убивать врагов. Именно вымысел создает условия, примиряющие нас со смертью, хотя при всех превратностях судьбы мы непоколебимо сохраняем свою веру в неприкосновенность жизни. Как это печально, что в жизни, как в шахматной партии, может случиться так, что один неверный ход приводит к проигрышу, с той лишь досадной разницей, что в жизни невозможно отыграться в следующей партии. И именно в вымыслах искусства находим мы так недостающую нам множественность, многократную повторяемость жизни. Мы умираем, отождествляя себя с героем, но тем не менее переживаем его и готовы еще не раз умереть с другими героями.

Очевидно, что война решительно и жестоко упраздняет такое удобное отношение к смерти. Теперь стало невозможно отрицать смерть. В нее приходится поверить. Люди действительно умирают, причем не единицами, а иногда десятками тысяч в течение одного дня. Смерть перестает быть случайностью. Разумеется, пуля случайно попадает в кого-то одного, но кто-то другой может так же легко получить следующую пулю. Нагромождение смертей кладет конец впечатлению случайности. И разумеется, жизнь сразу делается интересной, она возвращает себе истинное содержание.

Здесь мы должны выделить две группы людей. Первые жертвуют жизнью на полях сражений; вторые, оставшиеся дома, боятся потерять своих ушедших на фронт родных и близких, которых может настигнуть смерть от ран, болезней и инфекций. Было бы очень интересно исследовать изменения в психологии фронтовиков, но я слишком слабо разбираюсь в этом предмете. По необходимости я ограничусь людьми из второй группы, к которой принадлежим мы – оставшиеся дома. Я уже говорил, что, по моему мнению, присущее нам ослабление способности к поступкам обусловлено тем обстоятельством, что мы не можем и дальше сохранять наше прежнее отношение к смерти, а нового отношения мы пока не обрели. Вероятно, нам будет легче, если мы направим наше психологическое исследование на два других отношения к смерти: на отношение, какое мы приписываем доисторическому первобытному человеку, и на то, которое сохраняется в каждом из нас, но погребено в глубинах нашей психической жизни и остается ниже порога сознания.

Как относились к смерти доисторические люди, мы знаем, естественно, только по реконструкциям и умозрительным заключениям, но я считаю, что этого достаточно все же, чтобы прийти к заслуживающим доверия выводам.

Первобытный человек относился к смерти весьма своеобразно. Его отношение к смерти было отнюдь не однозначным, а скорее противоречивым. С одной стороны, он относился к ней очень серьезно и понимал, что она отнимает у него жизнь. Поэтому он стремился всеми силами ее умилостивить. С другой стороны, он отрицал смерть и принижал ее. Это противоречие усугублялось тем обстоятельством, что он совершенно по-разному относился к смерти соплеменников и врагов. Смерть последних казалась ему оправданной и обоснованной, он считал ее уничтожением ненавистных чужаков, и никакие сомнения и рассуждения не удерживали первобытного человека от убийства. Он был страстным существом, жестоким и беспощадным, как и все прочие животные. Убивал он охотно, убийство было для него делом само собой разумеющимся. Нам не стоит приписывать первобытному человеку инстинкт, удерживающий других животных от убийства и поедания особей собственного вида.

Праистория человечества насыщена убийствами. То, что наши дети проходят в школах как всемирную историю, является, по существу, описанием череды истреблений целых народов. Смутное чувство вины, отягощающее совесть человечества с древнейших времен, сгустившееся в некоторых религиях до понятия первородного греха, возникло, вероятно, в результате убийств, которыми была отягощена совесть доисторического человечества. В своей книге «Тотем и табу» я, следуя направлению, заданному У. Робертсоном-Смитом, Аткинсоном и Ч. Дарвином, попытался вскрыть природу этой древней вины, и, как мне кажется, в этом нам помогает христианское учение в его нынешнем виде. Если Сыну Божьему пришлось пожертвовать жизнью, чтобы избавить человечество от первородного греха, то, согласно правилу талиона – то есть воздаяния мерой за меру, – этим грехом было убийство. Только такое прегрешение искупалось ценой человеческой жизни. И если первородный грех был преступлением против Бога-Отца – значит, древнейшим преступлением человечества было реальное отцеубийство, убийство праотца первобытной орды, запечатленный образ которого был затем обожествлен[326].

Первобытный человек, как и мы сегодня, не мог представить собственную смерть настолько, чтобы поверить в ее реальность. Но был один случай, в котором два противоположных представления о смерти сливались, вступая друг с другом в конфликт, что имело огромное значение и далеко идущие последствия. Это происходило, когда первобытный человек видел смерть своих близких – жены, ребенка или любимого друга, – людей, которых первобытный человек любил точно так же, как и мы любим своих близких, ибо любовь не может быть намного моложе, чем страсть к убийству. Боль, связанная с утратой любимых, говорила человеку, что он и сам смертен, и все его существо восставало против этой мысли, ибо каждый из умерших был любимой частью его собственного «я». Но с другой стороны, всякая такая смерть была и оправданной, ибо в каждом из близких людей присутствовало также нечто чужое. Закон амбивалентности чувства, который и теперь господствует в нашем отношении к родным, близким и любимым, царил в доисторическую эпоху безраздельно. То есть усопшие близкие были в то же время отчасти чужаками и врагами, будившими в человеке враждебные чувства[327].

Философы утверждают, что интеллектуальная загадка, которую преподнес первобытному человеку образ смерти, навела его на серьезные размышления и стала исходным пунктом всех его позднейших рассуждений. Мне думается, что в данном случае философы рассуждают, скажем, слишком по-философски, обращая мало внимания на первичные мотивы. Я поэтому хотел бы немного сузить и исправить приведенное выше утверждение. Первобытный человек торжествовал над трупом убитого врага, не давая себе труда ломать голову над загадкой жизни и смерти. Не интеллектуальная загадка и не каждый случай смерти, а конфликт чувств, вызванных смертью близкого человека, с одной стороны, и ненавистного чужака – с другой, побудил человека задуматься над природой смерти. Собственно, из этого конфликта чувств и родилась психология. Человек не мог более отбрасывать мысль о смерти, поскольку ощущал ее как боль от смерти любимых людей, но одновременно он не желал признавать смерть, ибо был не способен представить себе свою собственную смерть. Тогда человек пустился на компромисс: он признал, что смерть постигнет и его, но стал отрицать, что смерть означает уничтожение жизни. Этот мотив был совершенно чужд человеку, когда он наблюдал смерть врага. Но, глядя на близкого покойника, первобытный человек воображал духов, и чувство вины или удовлетворения, примешивавшееся к печали, придавало этим духам вид злых демонов, которых человеку следовало бояться. Внешние изменения, происходившие с телом после смерти, подсказали первобытному человеку мысль разделить сущность индивида на тело и душу – иногда даже несколько душ; таким образом человек придумал объяснение происходившему тем временем физическому разложению трупа. Непрекращающиеся воспоминания об умерших послужили основой мыслей о других формах бытия, внушили первобытному человеку идею о продолжении жизни после мнимой смерти.

Это посмертное бытие было вначале лишь призрачным довеском к прекратившейся истинной полнокровной жизни, презираемым вплоть до сравнительно недавнего времени. Описания загробной жизни носили характер скудных и отрывочных сведений о жалком жребии умерших.

«…Ты же

Между людьми и минувших времен и грядущих был счастьем

Первый: живого тебя мы как бога бессмертного чтили;

Здесь же, над мертвыми царствуя, столь же велик ты, как в жизни

Некогда был; не ропщи же на смерть, Ахиллес богоравный».

Так говорил я, и так он ответствовал, тяжко вздыхая:

«О Одиссей, утешения в смерти мне дать не надейся;

Лучше хотел я живой, как поденщик, работая в поле,

Службой у бедного пахаря хлеб добывать свой насущный,

Нежели здесь над бездушными мертвыми царствовать мертвый»[328].

(Одиссея, песнь XI, стихи 484–491)

Можно вспомнить также сильное, горькое и пародийное описание Генриха Гейне:

Der kleinste lebendige Philister

Zu Stuckert am Neckar, viel glücklicher ist er

Als ich, der Pelide, der tote Held,

Der Schattenfürst in der Unterwelt[329].

Только много позже религия превратила это посмертное загробное существование в полноценную жизнь, сделав земную жизнь лишь подготовкой к жизни потусторонней. Не менее логичной представляется и попытка продлить жизнь в прошлое, снабдив ее предыдущими воплощениями, духовными блужданиями и возрождениями. Все это продиктовано явным и очевидным желанием отнять у смерти возможность навечно обрывать жизнь. Именно с этого началось отрицание смерти, каковое мы здесь обозначили как традиционный культурный феномен.

Над трупом любимого человека возникли не только учение о душе, вера в бессмертие и неизбывное чувство вины, но и первые этические заповеди. Первый и самый главный запрет заявившей о своих правах совести гласил: «Не убивай». Это была реакция на скрывавшееся за трауром освобождение от ненависти к любимому мертвецу; позже такое отношение распространилось и на нелюбимых чужаков, а затем и на врагов.

Сегодня в отношении врагов совесть культурного человека молчит и ничем себя не обнаруживает. Когда безумие этой войны закончится, победоносные бойцы вернутся домой к женам и детям, не испытывая никаких угрызений совести по поводу врагов, убитых или врукопашную, или из орудий. Примечательно, что ныне живущие первобытные народы, стоящие ближе, чем мы, к доисторическим людям, в этом пункте ведут себя не так, как мы, – во всяком случае, вели до тех пор, пока не столкнулись с влиянием нашей цивилизации. Дикарь – австралиец, бушмен или огнеземелец – ни в коем случае не является жестоким закоренелым убийцей; когда он возвращается с победой из военного похода, он не имеет права войти в поселение и прикоснуться к жене до тех пор, пока не очистится от греха смертоубийства в ходе долгих и обременительных обрядов. Разумеется, это нам объясняют его суеверием – дескать, дикарь боится мести со стороны духов убитых им врагов. Но духи убитых врагов суть не что иное, как его больная совесть, осознание недопустимости убийства. За суеверием прячется архаичная этическая чуткость, утраченная нами, культурными людьми[330].

Благочестивые люди, которые весьма охотно считают человека, в сущности, добрым и далеким от всякого зла и низости, не замедлили бы сделать далеко идущие выводы из того факта, что запрет на убийство является всеобщим и возник в глубокой древности. Они не преминули бы указать на силу этических побуждений, глубоко укоренившихся в наших душах. К сожалению, этот аргумент скорее доказывает противоположное. Столь сильный и категорический запрет мог быть направлен только против не менее мощного побуждения. То, что не проникает в душу человека до самых ее глубин, не нуждается в столь строгих запретах – этот вывод мы считаем само собой разумеющимся[331]. Даже сама тональность заповеди – «Не убивай!» – заставляет нас удостовериться в том, что все мы происходим из бесчисленной череды поколений убийц, у которых – как и у нас, пожалуй, – жажда убийства была в крови. Этические устремления человечества, к силе и значимости которых нет нужды мелочно придираться, являются историческим достижением человечества; в прискорбно малой мере были унаследованы и достоянием ныне живущих людей.

Оставим теперь доисторического человека и обратимся к подсознательной сфере нашей с вами психической жизни. Здесь мы становимся на твердую почву психоаналитических методов исследования, как ничто другое способных достичь нужной глубины. Мы спрашиваем: как ведет себя наше подсознание по отношению к смерти? Ответ гласит: точно так же, как вел себя доисторический человек. В этом отношении, как, впрочем, и во многих других, человек доисторического прошлого продолжает в неизменном виде жить в нашем подсознании. То есть наше подсознание не верит в собственную смерть, оно считает себя бессмертным. То, что мы называем нашим подсознанием, – состоящие исключительно из инстинктивных побуждений слои нашей души, – вообще не знакомо ни с негативными утверждениями, ни с отрицаниями. Противоположности на этом уровне нашей психики сливаются, и поэтому подсознание ничего не знает о смерти, ибо это понятие может иметь только отрицательное смысловое содержание. Вера в смерть не противопоставлена ничему инстинктивному. Вероятно, здесь кроется тайна героизма. Рациональное обоснование героизма зиждется на суждении, согласно которому собственная жизнь может показаться человеку менее ценной, чем некие абстрактные универсальные ценности. Но по моему мнению, героизм чаще бывает безотчетным, инстинктивным и импульсивным. Обычно он никак не связан со столь высокими мотивами, а скорее подчиняется максиме Анценгрубера из его «Сказок Штайнклопферганса»: несмотря на опасности, ни черта с тобой не сделается. Возможно еще, что высокая мотивация нужна лишь для того, чтобы отбросить сомнения, сдерживающие подсознательную героическую реакцию. Страх смерти, который оказывается сильнее героического порыва чаще, чем мы осознаем, является вторичным и по большей части возникает из чувства вины.

С другой стороны, мы вполне признаем и приемлем смерть чужаков и врагов и убиваем их с той же готовностью, с какой это делал доисторический человек. Однако здесь есть разница, которую надо считать решающей. Наше подсознание не исполняет умерщвление – оно его лишь мыслит и желает. Но было бы неверно недооценивать эту психическую реальность в сравнении с реальностью фактов. Психическая реальность значима и чревата реальными последствиями. В нашей подсознательной реальности мы ежедневно и ежечасно устраняем всех, кто стоит на нашем пути или оскорбил нас словом или действием. Когда мы с шутливым недовольством произносим «чтоб его черт побрал», мы в действительности хотим сказать «чтоб он издох»; но в подсознании это вполне серьезное и полнокровное желание. Да, наше подсознание готово убить ближнего за сущий пустяк. Так, афинское законодательство Дракона не знало иного наказания за преступления, кроме смертной казни, и в этом была известная логика, ибо каждое преступление, направленное против нашего всемогущего и самовластного «я», есть по сути crimen laesae majestatis[332].

Таковы мы, если судить о нас с точки зрения подсознания; в отношении бессознательных побуждений мы ничем не отличаемся от шайки первобытных убийц. Счастье, что все эти желания лишены той реальной силы, с какой они, судя по всему, воздействовали на первобытных людей[333]. Под перекрестным огнем противоположно направленных проклятий человечество давно бы погибло, в том числе – самые доблестные и умные мужчины и самые красивые и целомудренные женщины.

Из-за подобных воззрений психоанализ не пользуется доверием у несведущей публики. Люди считают психоанализ клеветой и диффамацией, на которые не стоит обращать внимание, а больше доверять надежности и очевидности сознания. Эти люди не принимают всерьез кажущиеся им скудными признаки, благодаря которым подсознание открывается сознанию. В этой связи будет уместно вспомнить, что многие мыслители, которые не могли ничего знать о психоанализе, с горечью констатировали нашу готовность в сокровенных мыслях перешагнуть запрет и устранить всякого, кто стоит у нас на пути. Из всех примеров я выберу для иллюстрации один, пожалуй, самый красноречивый.

В «Отце Горио» Бальзак обыгрывает одно место из сочинений Ж.-Ж. Руссо, в котором автор спрашивает читателя, что бы тот стал делать, если бы мог, – не покидая Париж и ничем не рискуя, – убить в Пекине старого мандарина с помощью одного лишь волевого усилия, ибо смерть мандарина сулит этому читателю значительные выгоды. Автор предоставляет читателям самим угадать, сколько бы осталось жить старому китайскому сановнику. «Tuer son mandarin» («Убить своего мандарина») – эта фраза стала крылатой. В ней квинтэссенция скрытой внутренней готовности к убийству, присущей и современному человеку.

Бытует множество свидетельствующих о том же циничных острот и анекдотов – например, анекдот о муже, который говорит: «Когда один из нас умрет, я перееду в Париж». Такие циничные остроты были бы невозможны, если бы они не обнажали тщательно скрываемую истину, которую мы, сами того не сознавая, серьезно и открыто высказываем вслух. Шутя, человек в данном случае говорит правду.

Как и у первобытных людей, природа играет злую шутку с нашим подсознанием, когда в нем сталкиваются два противоположно направленных отношения к смерти: одно признает смерть как прекращение жизни, второе отрицает смерть. Столкнувшись, эти два отношения вступают в конфликт. Такой конфликт, как и в доисторические времена, имеет место в случае смертельной опасности, угрожающей нашим любимым родителям, супругам, братьям, сестрам, детям и близким друзьям. Эти любимые нами люди являются нашим внутренним достоянием, частицей нашего «я», а с другой стороны, они чужаки, то есть враги. Самые нежные и интимные любовные отношения не лишены – за исключением очень немногих ситуаций – примеси враждебности, возбуждающей подсознательное желание причинения смерти. Из такого амбивалентного конфликта, однако, возникает не учение о душе, или этика, но всего лишь невроз, который позволяет нам заглянуть за кулисы нормальной, здоровой психической жизни. Нам часто приходится сталкиваться с практикующими врачами, использующими психоаналитические методы. У этих врачей мы наблюдаем симптомы чрезвычайно нежной заботы о родственниках и необоснованных угрызений совести по поводу смерти близких. Изучение этих случаев неопровержимо доказывает, что здесь мы имеем дело с расширительным толкованием неосознанных пожеланий смерти.

Непосвященные испытывают непреодолимый страх перед самой возможностью таких чувств и используют это отвращение как основание недоверия к психоанализу. Полагаю, что они ошибаются. Речь не идет о принижении любви и любовных отношений, и у психоанализа не было и нет такого намерения. В наших помыслах и чувствах мы, разумеется, далеки от того, чтобы столь упрощенно связывать воедино любовь и ненависть, но поскольку природа использует противопоставление пары этих чувств, любовь должна быть всегда настороже, чтобы уцелеть и обезопасить себя от прячущейся за ее спиной ненависти. Можно даже утверждать, что прекраснейшими проявлениями нашей любовной жизни мы обязаны реакции на враждебные импульсы, которые время от времени просыпаются у нас в груди.

Подведем итог: наше подсознание так же не способно к представлению о собственной смерти, так же жаждет смерти чужака и так же амбивалентно в отношении близких людей, как то было свойственно доисторическому человеку. Как же далеки мы от этого первобытного состояния в наших привычных культурных установках!

Легко себе представить, как война вторгается в этот разрыв. Война срывает позднейшие культурные наслоения и обнажает погребенного под ними первобытного человека. Она заставляет нас снова становиться героями, неспособными верить в собственную смерть; она обозначает для нас чужаков и врагов, которым надо причинять или желать причинить смерть; она приучает нас не считаться со смертью близких нам людей. Войну, однако, невозможно упразднить; до тех пор, пока сохранятся существенные различия в условиях жизни народов, пока будет существовать ненависть народов друг к другу, будут существовать и войны. Но тогда возникает вопрос: не стоит ли нам смириться с этим и приспособиться к войне? Не надо ли нам признать, что мы, с нашим культурным отношением к смерти, уже отжили свой век и нам надо вернуться вспять и признать наконец непреложную, хоть и неприятную истину? Не лучше ли будет, если мы и в действительности, и в наших мыслях очистим для смерти то место, какое ей подобает, и хотя бы слегка выставим наружу то подсознательное отношение к смерти, которое мы до сих пор с такой тщательностью в себе подавляли? Конечно, это будет не бог весть какое достижение, наоборот, это будет шаг назад, регресс, имеющий, однако, то преимущество, что он примирит нас с горькой правдой и сделает нашу жизнь более переносимой. Сделать жизнь приемлемой – первейший долг всех живущих. Иллюзии бесполезны, если они этому препятствуют.

Вспомним старую поговорку: Si vis pacem, para bellum – Хочешь мира, готовься к войне.

Сейчас настало время видоизменить этот афоризм: Si vis vitam, para mortem – Хочешь сохранить жизнь, готовься к смерти.

Мифологические параллели к пластичному навязчивому представлению[334]

(1916)

Один пациент в возрасте чуть старше двадцати лет страдал от того, что плоды бессознательной психической деятельности стали ему являться не только в навязчивых мыслях, но и в навязчивых образах. Причем эти мысли и образы то сопровождали друг друга, то проявлялись независимо. Так, всякий раз, когда он видел, как его отец входит в помещение, ему неизменно приходили на ум навязчивое слово Vaterarsch[335] и некий навязчивый образ. Перед его мысленным взором отец представал в виде обнаженной нижней части тела, с руками и ногами, но без головы и туловища. Половые органы отсутствовали, а лицо располагалось на передней части объекта.

Объяснить этот крайне необычный и нелепый образ будет проще, если упомянуть, что пациент, человек развитого интеллекта и высоких нравственных идеалов, до десяти лет проявлял самыми разнообразными способами вполне живой анальный эротизм. Этот этап развития в силу взросления остался позади, но его сексуальная жизнь снова вынужденно вернулась к предварительной анальной стадии вследствие противодействия генитальному эротизму в более зрелые годы. Он сильно любил и уважал своего отца, но также изрядно того боялся; впрочем, если отталкиваться от собственных высоких мерок этого человека в отношении аскетизма и подавления влечений, отец представлялся ему олицетворением погони за развратом и наслаждениями материального толка.

Слово Vaterarsch сам пациент толковал как шутливую «тевтонизацию» почетного титула «патриарх» (Patriarch). Навязчивый образ выступал очевидной карикатурой и напоминал иные случаи, когда ради уничижения цельное представление о человеке подменяется представлением какого-то телесного органа – например, гениталий; можно еще вспомнить бессознательные фантазии, в которых личность как таковая отождествляется с гениталиями, и шутливые обороты речи («обратиться в слух» и пр.).

Расположение лица на «животе» поначалу показалось мне предельно странным, но затем я сообразил, что уже видел подобное на французских карикатурах[336]. А дальнейшие разыскания привлекли мое внимание к старинному изображению, которое точно соответствовало навязчивому образу пациента.

Согласно греческому мифу, Деметра пришла в Элевсин в поисках похищенной дочери, и ей предоставил пристанище некий Дисаул со своей женой Баубо; обуянная печалью, богиня отказывалась есть и пить, однако Баубо ее рассмешила, внезапно задрав платье и показав голое тело. Обсуждение этой истории – по всей видимости, за ней скрывается описание магического обряда, утратившее смысл, – можно найти в четвертом томе работы Саломона Рейнака «Culte, Mythes, et Religions» («Культы, мифы и религии», 1912)[337]. Автор добавляет, что при раскопках в малоазийской Приене было найдено несколько терракотовых фигурок Баубо: это женское тело без головы и груди, но с нарисованным на животе лицом; приподнятое платье как бы обрамляет это лицо, будто венец из волос.

Табу девственности

(К вопросу о психологии любовной жизни. Статья III)[338]

(1918)

Пожалуй, немногие подробности половой жизни первобытных народов столь чужды нашему восприятию, как отношение этих народов к девственности, то бишь к женской нетронутости. Важное значение, придаваемое девственности женщины ее поклонником, кажется нам столь прочно укоренившимся, столь само собою разумеющимся, что мы почти смущаемся, когда нам приходится обосновывать это мнение. Требовать от девушки, которая готовится вступить в брак с мужчиной, чтобы у нее не было никаких воспоминаний о сексуальных отношениях с другими мужчинами, – это фактически последовательное развитие исключительного права на обладание женщиной, которое составляет сущность моногамии, и распространение этой монополии на прошлое.

Тут нам становится нетрудно оправдать первоначальное предубеждение, восходящее к представлениям о половой жизни женщин. Кто первым удовлетворяет долго и упорно сдерживаемое стремление девушки к любви и при этом преодолевает сопротивление, сложившееся под влиянием окружения и воспитания, тот будет мужчиной, с которым у нее установятся длительные отношения, причем возможность их повторения с другими мужчинами не подразумевается. Такой опыт ввергает женщину в состояние рабства, служит порукой того, что обладание ею будет продолжаться без помех, и мешает ей получать новые впечатления и поддаваться сторонним искушениям.

Выражение «половое рабство» фон Крафт-Эбинг (1892) употребил для обозначения той необычайно сильной зависимости вкупе с отсутствием уверенности в себе, какая возникает у человека по отношению к другому лицу, с которым он состоит в половых отношениях. Это рабство может порой простираться очень далеко, вплоть до потери всякой самостоятельности, так что индивидуум страдает и безропотно жертвует своими важнейшими интересами; впрочем, по замечанию автора, известная мера такой зависимости «совершенно необходима, если связь предполагается сколько-нибудь длительной». Что ж, определенная мера сексуального рабства и вправду необходима для поддержания культурного брака и сдерживания полигамных устремлений, ему угрожающих, а потому в нашем социальном общежитии этот фактор исправно принимается в расчет.

Фон Крафт-Эбинг выводит половое рабство из сочетания «необычайной степени влюбленности и слабости характера» у одного человека при безудержном эгоизме другого. Однако аналитический опыт не позволяет нам принять столь очевидное и простое объяснение. Скорее, из этого опыта следует, что определяющее значение имеет величина преодолеваемого сексуального сопротивления – наряду с тем фактом, что преодоление сопротивления ведется сосредоточенно и происходит всего единожды. Это состояние рабства, соответственно, гораздо чаще и ярче присутствует у женщин, чем у мужчин, притом что среди последних оно в наши дни встречается чаще, нежели в старину. Везде, где налицо возможность изучать сексуальное рабство у мужчин, это состояние проявляется как результат преодоления психологического бессилия при помощи конкретной женщины, к которой данный мужчина впоследствии привязывается. Многие странные браки и многие печальные события, в том числе трагические по своему исходу, обязаны, по всей видимости, такому вот положению дел.

Что касается взглядов первобытных народов, ошибочно утверждать, будто они не придают значения девственности и приводить в доказательство тот факт, что дефлорация девушек совершается у них вне брака, до первого супружеского сношения. Наоборот, выясняется, что и для них дефлорация чрезвычайно важна, однако она подвергается табуированию (табу – запрет, который можно охарактеризовать как религиозный по своей сути). Вместо того чтобы предоставить право дефлорации жениху и будущему мужу девушки, обычай требует, чтобы именно он всячески этого избегал.

В мою задачу не входит собрать полную коллекцию научных свидетельств существования этого запрета в литературе, проследить его географическое распространение и перечислить все формы, в которых он выражается. Я вполне удовлетворюсь тем замечанием, что практика разрыва девственной плевы до брака очень широко применяется среди живущих ныне первобытных народов. Как говорит Кроули[339], «эта церемония бракосочетания состоит в прободении девственной плевы назначенным мужчиной, но не мужем; так принято почти повсеместно на самых низких стадиях развития культуры, особенно в Австралии»[340].

Если дефлорация не должна состояться при первом супружеском сношении, значит, ее нужно произвести заблаговременно – каким угодно способом и кем угодно. Процитирую несколько отрывков из книги Кроули, упомянутой выше; в них раскрываются подробности и они позволят нам высказать некоторые критические замечания.

«Так, у диэри и соседних племен (в Австралии) существует общепринятый обычай по достижении девочкой половой зрелости разрывать девственную плеву («Журнал Королевского антропологического института», 24). В племенах Портленда и Гленелга[341] этим ведает назначенная старуха, а порой лишать девушек девственности призывают белых мужчин… (Броу Смит[342]). …Искусственный разрыв девственной плевы иногда производят в младенчестве, но чаще так поступают в период полового созревания… Нередко в Австралии это действо сочетается с ритуальным половым сношением… (Об австралийских племенах, среди которых действуют хорошо известные экзогамные ограничения на брак, по сообщениям Спенсера и Гиллена[343]) …Плева искусственно разрывается, а затем очевидцы-мужчины возлегают с девушкой – важно отметить, что это обряд – в установленном порядке… Само действо состоит из двух частей – из прободения и полового акта… Важным предварительным этапом брака у масаев (в Экваториальной Африке) является лишение девушки девственности (Дж. Томсон[344], 2). Дефлорацию совершает отец невесты у сакаев (малайцев), баттов (Суматра) и альфуров с Целебеса (Плосс и Бартельс, 2). На Филиппинах ремесло отдельных мужчин – лишать невест девственности, если им не разорвали девственную плеву в детстве старухи-опекунши (Фезерман[345], 2). У некоторых эскимосских племен дефлорацию невесты поручали ангекоку, или жрецу (там же, 3)».

Критические замечания, о которых говорилось выше, будут двоякими. Во-первых, жаль, что в приводимых сообщениях не проводится более тщательное различение между простым разрывом девственной плевы без полового акта и половым актом с целью произвести этот разрыв. Лишь в одном сообщении прямо сказано, что процедура распадается на два действия – саму дефлорацию (руками или при помощи какого-либо инструмента) и последующий половой акт. Материал Плосса и Бартельса (1891), столь богатый в иных отношениях, почти бесполезен для нас, поскольку для них психологическое значение акта дефлорации полностью вытесняется анатомическими его последствиями. Во-вторых, было бы крайне полезно установить, чем «церемониальное» (чисто формальное, ритуальное или официальное) сношение в этих случаях отличается от обычного полового сношения. Авторы, сочинения которых я просматривал, либо сильно смущались и избегали обсуждать этот вопрос, либо попросту недооценивали психологическую важность этих подробностей. Следует надеяться, что рассказы путешественников и миссионеров из первых рук окажутся более полными и менее двусмысленными, но поскольку эти сочинения, написанные по большей части иностранцами, мне пока недоступны, я не могу сказать ничего определенного по этому поводу. Кроме того, можно пренебречь вторым обстоятельством, если допустить, что церемониальный (мнимый) половой акт выступает лишь заменой – или даже полностью вытесняет тот подлинный акт, который в прежние времена совершался бы на самом деле[346].

Существуют различные факторы, которыми объясняют табу девственности, и я намерен кратко их перечислить и рассмотреть. Когда девушку лишают девственности, то, как правило, проливается кровь; следовательно, первая попытка объяснения отсылает к страху перед кровью, свойственному первобытным народам, которые считают кровь средоточием жизненной силы. Это «кровавое» табу проявляет себя в многочисленных обрядах, не имеющих ничего общего с сексуальностью; оно, по всей видимости, связано с запретом на убийство и является мерой предосторожности против первобытной жажды крови, первобытного наслаждения убийством другого человека. Согласно этой точке зрения, табу девственности связано с табу менструации, которое соблюдается почти повсеместно. Первобытные люди не могут отделить загадочное ежемесячное кровотечение у женщин от садистских представлений. Менструации, особенно первые, истолковываются как последствия укуса какого-либо духа-животного или как признак плотского сношения с таким духом. Ряд сообщений дает основания усмотреть в таком духе предка племени, вследствие чего, опираясь также на другие сведения[347], мы понимаем, что менструирующая девушка табуирована, поскольку попадает в собственность духа-предка.

Впрочем, иные соображения предостерегают нас от чрезмерной высокой оценки страха перед кровью. В конце концов, этот страх недостаточно силен для того, чтобы устранить такие жестокие обычаи, как обрезание у мальчиков и еще более болезненное обрезание у девочек (удаление клитора и малых половых губ), распространенные среди многих первобытных народов, а также для того, чтобы были отменены прочие обряды, связанные с кровопролитием. Поэтому было бы ничуть не удивительно, преодолевайся этот страх при первом супружеском сношении.

Второе объяснение, тоже не сексуального толка, носит гораздо более общий характер. Предполагается, что первобытный человек испытывает постоянный страх, который прячет сам от себя (психоаналитическая теория неврозов утверждает, что ровно так происходит с людьми, страдающими неврозом страха). Этот страх наиболее выраженно проявляется во всех тех случаях, когда наблюдается какое-либо отступление от заведенного порядка, когда случается что-то новое или неожиданное, что-то непонятное или сверхъестественное. Отсюда произрастают церемониальные практики, широко усвоенные более поздними религиями, и связанные с началом новых предприятий, отсчетом нового периода времени, с первенцами у людей, животных и растений. Опасности, которых страшится такой напуганный человек, ярче всего проявляются на порогах таких вот непредвиденных ситуаций, и тогда вполне естественно, что он будет пытаться от них защититься. Первое супружеское сношение, безусловно, с полным основанием притязает на то, чтобы – в силу важности этого события – ему предшествовали упомянутые меры предосторожности. Обе попытки объяснения, страх перед кровью и страх перед новизной, отнюдь не противоречат друг другу – скорее, они подкрепляют друг друга. Первое половое сношение, несомненно, внушает опасения, тем паче что оно сопровождается кровопролитием.

Третье объяснение, – которое предпочитает Кроули, – обращает внимание на тот факт, что табу девственности составляет часть большой совокупности запретов, охватывающих всю половую жизнь. Табуируется не только первое сношение с женщиной, но и половое сношение вообще; можно почти без опаски утверждать, что вообще все женское – это табу. Женщина табуируется не только в определенных ситуациях, связанных с половой жизнью (менструация, беременность, роды и послеродовой срок); само общение с женщинами обставляется столь тщательными и многочисленными ограничениями, что впору усомниться в якобы присущей дикарям половой распущенности. Да, в некоторых случаях сексуальность первобытного человека преодолевает все запреты, но по большей части кажется, что на него запреты воздействуют сильнее, чем на человека на более высоких стадиях развития культуры. Всякий раз, затевая какое-либо особенное предприятие – путешествие, охоту или поход, – мужчина должен держаться подальше от своей жены и, прежде всего, избегать половых сношений; иначе ему грозят паралич сил и прочие невзгоды. В повседневной жизни также наблюдается очевидное стремление разделять два пола: женщины живут с женщинами, мужчины с мужчинами; семейная жизнь в нашем понимании во многих первобытных племенах едва ли существует. Это разделение иногда заходит настолько далеко, что одному полу не разрешается произносить вслух собственные имена лиц другого пола, а у женщин развивается свой язык с особым словарем. Сексуальные потребности время от времени разрушают, конечно, эти разделяющие преграды, но в некоторых племенах даже встречи мужа и жены должны происходить втайне и никак не дома.

Везде, где первобытным человеком установлено и соблюдается табу, он опасается какой-то опасности, и нельзя отрицать, что во всех этих предписаниях отражается всеобщий страх перед женщинами. Быть может, этот страх опирается на отличие женщин от мужчин: она – нечто непонятное и загадочное, странное, а потому явно враждебное. Мужчина боится ослабеть из-за женщины, боится заразиться женственностью и оказаться недееспособным. То ощущение вялости, которое приходит вслед за половым актом, может быть прообразом таких мужских страхов, а распространение этих страхов может оправдываться осознанием того влияния, которое женщина получает посредством полового акта, и того внимания к себе, которого она этим добивается. Во всем перечисленном нет ничего устаревшего, ибо все эти страхи по-прежнему живы.

Многие из тех, кому довелось наблюдать ныне живущие первобытные народы, утверждают, будто любовные позывы дикарей – относительно слабые и ничуть не сравнятся в своей насыщенности и яркости с теми, какие мы привыкли встречать у людей культурных. Другие наблюдатели опровергают это суждение, но, так или иначе, применение описанных нами табу говорит о существовании силы, противостоящей любви, ибо женщина отвергается как существо чуждое и враждебное.

Кроули на языке, лишь в незначительной степени отличном от общепринятой терминологии, заявляет, что каждый индивидуум отделяется от остальных «taboo of personal isolation»[348] и что, собственно, эти незначительные различия между людьми, в целом схожими между собою, объясняют ощущения чуждости и враждебности. Велик соблазн развить эту мысль дальше и выводить из этого «нарциссизма малых различий» ту неприязнь, которая в любых человеческих отношениях успешно сопротивляется чувству общности и отвергает тем самым заповедь возлюбить ближнего своего. Психоанализ полагает, что открыл главную причину нарциссического отторжения женщин мужчинами, отягощенного презрением, в так называемом комплексе кастрации и во влиянии этого комплекса на суждения о женщинах.

Однако нетрудно заметить, что эти последние соображения уводят нас далеко за пределы нашей темы. Общее табу на женщин отнюдь не проливает свет на особые правила первого полового сношения с девственницей. Что касается этих правил, мы пока не продвинулись далее первых двух объяснений, то бишь страха перед кровью и перед новизной, причем и они, отметим, не выявляют сути рассматриваемого табу. Совершенно ясно, что намерение, лежащее в основе этого табу, состоит в том, чтобы отвергнуть или пощадить именно будущего мужа, спасти его от чего-то, что невозможно отделить от первого полового акта, пусть, согласно нашим вводным наблюдениям, само это отношение ведет к тому, что женщина особенно сильно привязывается к данному мужчине.

В настоящей статье не предполагается обсуждать происхождение и общее значение соблюдения табу. Я посвятил этому вопросу свою книгу «Тотем и табу», где уделил должное внимание роли первичной амбивалентности в формировании табу и проследил происхождение последнего до доисторических событий, приведших к появлению человеческой семьи. Сегодня уже не распознать первоначальный смысл такого рода табу, даже наблюдаемых в наши дни среди первобытных племен. Мы слишком легко забываем, ожидая отыскать что-либо подобное, что и самые первобытные народы существуют в культуре, намного отдалившейся от культуры ранних времен; эта культура ничуть не моложе нашей с точки зрения времени и, как и наша, соответствует иной, более поздней стадии развития.

Сегодня мы находим у первобытных народов табу, уже составляющие сложную систему, сходную с той, которую развивают у нас невротики в своих фобиях; мы находим старые мотивы заодно с новыми в гармоничном сочетании. Оставляя в стороне эти генетические проблемы, сосредоточимся на мысли, что первобытный человек воздвигает табу, когда чего-то боится. В целом опасность носит психологический характер, ибо первобытному человеку не приходится учитывать те два различия, каковыми, как нам кажется, нельзя пренебрегать. Он не отделяет материальную опасность от психологической, а реальную – от воображаемой. В его последовательно применяемом анимистическом взгляде на мироздание всякая опасность исходит от враждебного намерения какого-либо одушевленного существа, подобного ему самому, и это относится как к опасностям со стороны какой-либо природной силы, так и к угрозе со стороны других людей или животных. При этом он привык проецировать свои внутренние позывы враждебности на внешний мир, приписывать их всему, что считает малоприятным или просто диковинным. Потому и женщины для него – тоже источник опасности, а первое возлегание с женщиной выделяется как чрезмерная опасность.

Что ж, теперь, полагаю, мы сможем, уточнить, какова, собственно, эта повышенная опасность и почему она угрожает именно будущему мужу, если более внимательно изучим поведение (при тех же обстоятельствах) наших современниц. Заранее предполагаю, предвосхищая результаты рассмотрения вопроса, что такая опасность действительно существует, а потому посредством табу девственности первобытный человек защищается от верно угадываемой, пусть и психической, опасности.

Мы считаем нормальной реакцией, когда женщина после половой близости обнимает мужчину и прижимается к нему в удовлетворении, поскольку усматриваем здесь выражение благодарности и обещание длительной верности. Но мы знаем, что это ни в коем случае не общее правило и что первая близость должна непременно завершиться во так; наоборот, очень часто она разочаровывает женщину, оставляет ту холодной и неудовлетворенной, и обычно требуется довольно долго и упорно повторять половой акт, прежде чем она тоже начнет получать от него удовольствие. Имеется непрерывная последовательность, от начальной и быстро проходящей фригидности до унылой и постоянной, с которой не способны справиться никакие мужские ласки. На мой взгляд, эта особенность женщин изучена еще недостаточно и, за исключением тех случаев, когда явно виновата ослабленная мужская потенция, нуждается в объяснении – возможно, с привлечением к рассмотрению сходных явлений.

Не имею ни малейшего желания рассматривать здесь попытки, столь частые, избежать первого полового акта, ибо они предполагают множество толкований и должны преимущественно, если не безусловно, трактоваться как выражение общей женской склонности к сопротивлению. Напротив, я убежден, что свет на загадку женской фригидности проливают некоторые патологические случаи, когда после первого и даже после каждого повторного полового акта женщина открыто выражает свою враждебность по отношению к мужчине, оскорбляет его, поднимает на него руку и даже поколачивает. В одном очень ясном случае такого рода, который мне удалось подвергнуть скрупулезному анализу, так и было, хотя женщина сильно любила мужа; она привыкла сама требовать сношения и точно испытывала большое удовлетворение. Полагаю, что эта странная и противоречивая реакция есть результат тех самых позывов, которые обычно находят выражение в сугубой фригидности, то есть подавляют ласку, будучи сами не в состоянии проявиться. В патологическом случае мы находим, так сказать, разделенным надвое именно то, что гораздо чаще при фригидности объединяется, чтобы осуществлять затормаживающее воздействие – в точности как в процессе, который мы давно распознали в так называемых «двухфазных симптомах» невроза навязчивых состояний[349]. Опасность, которая возникает при дефлорации женщины, состоит в том, что соитие вызывает женскую враждебность, а предполагаемый муж как раз тот человек, у кого имеются все основания избегать такой враждебности.

Теперь анализ позволяет сделать обоснованный вывод о том, какие именно позывы причастны у женщин к возникновению столь парадоксальных форм поведения, в которых я ожидаю найти объяснение фригидности. Первый половой акт пробуждает целый ряд душевный движений, неуместных при желаемой женской установке, и некоторые из них, кстати, могут отсутствовать при последующих половых актах. Прежде всего речь идет о боли, которую девственнице причиняет дефлорация, и следует, пожалуй, счесть этот фактор определяющим и отказаться от поисков каких-либо других причин. Впрочем, будет ошибкой чрезмерно преувеличивать значимость этой боли; скорее, стоит говорить о нарциссической травме вследствие разрушения органа тела и даже рационализируемой через осознание того факта, что утрата девственности влечет за собой снижение сексуальной ценности женщины. Однако брачные обычаи первобытных народов предупреждают от такой оценки. Нам говорят, что иногда обряд распадается на два этапа: после разрыва девственной плевы (рукой или каким-либо инструментом) следует ритуальный или мнимый половой акт с «заместителем» мужа, и это доказывает, что цель соблюдения табу вовсе не сводится к недопущению анатомической дефлорации, что мужа надлежит уберечь от чего-то еще, а не только от реакции женщины на боль.

Другую причину разочарования при первом половом акте мы находим в том факте, что (по крайней мере, у культурных женщин) удовлетворение нередко не соответствует ожиданиям. Ранее половой акт очевидно и наглядно ассоциировался с запретами; законное и допустимое половое общение признается отношением иного рода. Насколько тесной может быть такая связь, становится ясно из почти комического стремления многих будущих невест сохранить свои новые любовные отношения в тайне от всех посторонних, даже от родителей, когда в том нет никакой подлинной необходимости и когда никто против них не возражает. Девушки зачастую признаются, что любовь теряет для них ценность, если о ней узнают другие люди. Иногда это ощущение может возобладать настолько, что оно попросту не допускает развития способности к любви в браке. Женщина восстанавливает восприимчивость к нежным чувствам только через незаконные отношения, которые должны храниться в тайне и по поводу которых она уверена, что ее собственная воля не подвержена чужому влиянию.

Однако и этот мотив недостаточно глубок; кроме того, будучи неразрывно связан с культурными условиями, он не может быть прослежен до положения дел среди первобытных народов. Поэтому тем важнее следующий фактор, обусловленный историей развития либидо. Аналитические исследования показали, сколь постоянными и сильными являются ранние привязанности либидо. Тут нам открываются инфантильные сексуальные желания, за которые люди крепко держатся (у женщин обычно это фиксация либидо на отце или брате, занявшем место отца); указанные желания достаточно часто направлены не на половой акт как таковой или рисуют его лишь как смутно воспринимаемую цель. Муж почти всегда, если можно так выразиться, только заместитель, но никогда – «настоящий» мужчина; кто-то другой – как правило, отец – вправе притязать на первую любовь женщины, а мужу отводится в лучшем случае второе место. От того, насколько сильна эта фиксация и насколько стойко она поддерживается, зависит, будет ли «замена» отвергнута как неудовлетворительная. Значит, фригидность принадлежит к числу генетических условий неврозов. Чем мощнее психический элемент в половой жизни женщины, тем больше способность ее либидо сопротивляться потрясениям первого полового акта и тем менее действенным окажется для нее телесное обладание. Тогда фригидность может укрепиться как невротическая задержка или послужить основанием для развития других неврозов; даже умеренное понижение мужской потенции будет в значительной степени способствовать этому итогу.

Обычаи первобытных народов, по-видимому, учитывают этот мотив раннего полового влечения, препоручая задачу дефлорации старейшине, жрецу или святому человеку, то есть заместителю отца (см. выше). Мне кажется, что от этого обычая прямой путь пролегает к крайне болезненному вопросу о jus primae noctis[350] средневекового помещика. А. Й. Шторфер[351] (1911) отстаивал ту же точку зрения и, как и Юнг (1909)[352] до него, истолковывал широко распространенную традицию «Тобиасова брака»[353] (обычая воздерживаться от близости в первые три ночи супружества) как признание привилегий патриарха рода. В подтверждение нашим предположениям мы находим изображения богов среди тех «заместителей» отца, на которых возлагалась дефлорация. В некоторых районах Индии новобрачная была обязана принести в жертву деревянному лингаму свою девственную плеву, а по свидетельству святого Августина[354], такой же обычай содержался в римской церемонии бракосочетания (его времени?), правда, с тем отличием, что молодой супруге полагалось воссесть на гигантский каменный фаллос Приапа[355].

Еще один мотив, уходящий в более глубокие слои, прежде всего повинен, как можно показать, в парадоксальной реакции против мужа; вдобавок его влияние, на мой взгляд, изрядно сказывается на женской холодности. Первый половой акт пробуждает в женщине иные древние позывы, помимо уже описанных, причем они полностью противоречат ее женской роли и функции.

Из анализа многих невротических женщин мы узнали, что в раннем возрасте они завидовали своим братьям, наделенным признаком мужественности, и чувствовали себя обделенными и униженными из-за отсутствия этого признака (собственно, из-за его уменьшенного размера). Мы включаем эту «зависть к пенису» в «комплекс кастрации». Если понимать под «мужским» в том числе стремление быть мужественным, тогда этому поведению будет соответствовать обозначение «мужской протест»; данное определение ввел Адлер с намерением объявить этот фактор общей характеристикой невроза[356]. В юном возрасте маленькие девочки нередко не прячут ни зависть, ни проистекающую из нее враждебность по отношению к любимым братьям. Они даже пытаются мочиться стоя, как братья, чтобы доказать мнимое половое равноправие. В описанном выше случае, когда женщина принималась после полового акта бить своего мужа, которого на самом деле искренне любила, я смог установить, что этот этап имел место до выбора объекта. Только позже либидо девочки перенаправилось на отца, и тогда вместо пениса она захотела ребенка[357].

Ничуть не удивлюсь, если в других случаях временная последовательность появления этих позывов будет обратной, если эта часть комплекса кастрации проявит себя лишь после того, как состоится успешный выбор объекта. Но «мужская стадия» развития девочки, когда мальчикам завидуют из-за пениса, всегда более ранняя и всегда ближе к первоначальному нарциссизму, чем к объектной любви.

Некоторое время назад мне довелось ознакомиться со сновидением одной новобрачной, и это сновидение можно истолковать как реакцию на потерю девственности. Оно выдавало спонтанное желание женщины кастрировать своего молодого мужа и оставить его пенис себе. Конечно, допускалось и более невинное истолкование – мол, она желала продолжения и повторения полового акта, однако некоторые подробности детали не укладывались в этот смысл, да и последующее поведение женщины-сновидицы предполагало необходимость иного, углубленного толкования. За завистью к пенису угадывается враждебное ожесточение женщины против мужчины, которое никогда целиком не исчезает в отношениях между полами и которое отчетливо проявляется в стремлениях и в литературных произведениях «эмансипированных» женщин. В своем палеобиологическом рассуждении Ференци проследил эту женскую враждебность – не знаю, первым ли среди ученых – вплоть до той эпохи, когда два пола стали разделяться. Сначала, по его мнению, совокупление происходило между двумя сходными особями, одна из которых развилась в более сильную и принудила более слабую особь к половому соединению. Чувство горечи и ожесточения, обусловленное этим подчинением, до сих пор проступает в нраве современных женщин. Не думаю, что такого рода спекуляции заслуживают упрека, если не придавать им слишком большого значения.

После этого перечисления мотивов парадоксальной реакции женщин на дефлорацию, следы которой сохраняются во фригидности, мы можем подвести итог и сказать, что незрелая сексуальность женщины высвобождается через мужчину, который первым знакомит ее с половым актом. Если так, то табу на девственность выглядит достаточно разумной предосторожностью, и мы можем понять правило, согласно которому именно мужчина, намеренный вступить в совместную жизнь с этой женщиной, должен избегать таких опасностей. На более высоких ступенях культуры значимость этих опасностей уменьшается ввиду как предполагаемой покорности женщины, так и, несомненно, других мотивов и побуждений; девственность рассматривается как собственность, от которой мужа не призывают отказываться. Но анализ помех в браке показывает, что мотивы мести со стороны женщины за дефлорацию далеко не полностью угасают даже в душевной жизни культурных женщин. Думаю, внимательный наблюдатель примет в расчет, сколь велико число случаев, когда женщина остается холодной и чувствует себя несчастной в первом браке, тогда как после его расторжения становится нежной женой, способной осчастливить второго мужа. Архаическая реакция, так сказать, исчерпывает себя на первом объекте.

Табу девственности при всем том и в иных отношениях сохранилось в нашей культурной жизни. Оно известно народной душе, а поэты иногда обращались и обращаются к нему в своем творчестве. В одной комедии Анценгрубера[358] показано, как простой крестьянский парень медлит с женитьбой на суженой потому, что она «девка, за которую первый поплатится жизнью». По этой причине он соглашается, чтобы она вышла замуж за другого мужчину, и готов взять ее вдовой, когда она перестанет быть опасной. Само название пьесы «Яд девственности» заставляет вспомнить о привычках заклинателей змей, по наущению которых ядовитые гадины кусают кусок ткани, а потом с ними уже можно безопасно иметь дело[359].

Табу девственности наряду с некоторыми его мотивировками наиболее ярко воплотилось в известном драматическом персонаже – Юдифи из трагедии Геббеля «Юдифь и Олоферн». Юдифь – одна из тех женщин, чья девственность охраняется табу. Первого ее мужа обездвижил в брачную ночь загадочный страх, и больше он никогда не осмеливался прикоснуться к ней. «Моя красота подобна белладонне, – говорит она. – Наслаждение приносит безумие и смерть». Когда ассирийский полководец осаждает ее город, она мнит соблазнить его своей красотой и погубить, тем самым маскируя патриотическим мотивом мотив сексуальный. Когда этот могущественный враг, похваляющийся своей силой и безжалостной жестокостью, лишает ее девственности, она в ярости находит силу отрубить ему голову и так становится избавительницей своего народа. Обезглавливание хорошо известно нам как символическая замена кастрации; Юдифь, соответственно, та женщина, что кастрирует мужчину, лишившего ее девственности (таково было и желание новобрачной в сновидении, как рассказывалось выше). Ясно, что Геббель преднамеренно сексуализировал патриотическое повествование из апокрифов к Ветхому Завету[360], где Юдифь по возвращении хвастается, что «не была осквернена», и в библейском тексте не упоминается об ее страшной брачной ночи. Полагаю, тонкое чутье поэта позволило автору уловить древний мотив среди назидательного повествования и восстановить материал его древнего содержания.

Садгер[361] (1912) проницательно отметил, что Геббель руководствовался в выборе материала собственным родительским комплексом и пришел к тому, чтобы в противостоянии полов неизменно занимать сторону женщины и проникать в самые ее сокровенные душевные движения. Еще он перечислил мотивы, которыми сам поэт объяснял преображение материала, и справедливо охарактеризовал те как искусственные, как бы предназначенные для оправдания чего-то такого, чего сам поэт не осознает и бессознательно скрывает. Я стану оспаривать объяснение Садгера, почему Юдифь, по библейскому изложению вдова, должна предстать вдовой-девственницей. Он ссылается на намерение детской фантазии отрицать половой акт родителей и видеть в матери невинную деву. Прибавлю только, что стоило поэту утвердить девственность своей героини, как его чуткое воображение уловило враждебную реакцию вследствие посягательства на эту девственность.

Итак, в заключение мы можем сказать, что дефлорация имеет не единственное культурное последствие, заключающееся в том, что женщина навсегда привязывается к мужчине; она также высвобождает архаическую реакцию враждебности по отношению к мужчине, способную принимать патологические формы, которые достаточно часто выражаются в появлении задержек в эротизме супружеской жизни и которым мы можем приписать тот факт, что вторые браки нередко оказываются удачнее первых. Табу девственности, столь для нас нелепое, и тот страх, с каким у первобытных народов муж всячески избегает участия в дефлорации, вполне оправдываются этой враждебной реакцией.

Любопытно, что аналитику неизбежно встречаются и женщины, у которых противоположные реакции привязанности и враждебности находят себе выражение и остаются тесно взаимосвязанными. Есть такие женщины, которые как будто совсем разошлись со своими мужьями душевно, но все же прилагают тщетные усилия, чтобы расстаться физически. Едва они пытаются направить свою любовь на какого-нибудь другого мужчину, образ первого мужа, уже нелюбимого, встает препятствием и мешает жить дальше. Анализ подсказывает, что эти женщины и вправду, цепляются за своих первых мужей в состоянии рабства, но не из привязанности. Они не могут уйти, потому что не довели до конца свою месть – а в отдельных случаях даже не осознали побуждение к мести.

Жуткое[362]

(1919)

I

Лишь изредка психоаналитик ощущает потребность в изучении эстетических вопросов, даже если под эстетикой понимается не просто теория прекрасного, но учение о качествах наших чувств. Он трудится в иных слоях душевной жизни и почти не соприкасается со смягченными, оттесненными от цели, зависимыми от множества сопутствующих обстоятельств эмоциональными порывами, которые обыкновенно и составляют предмет эстетики. Но порой ему все же приходится проявлять интерес к некоей определенной области эстетики, причем, как правило, это область, лежащая в стороне, пренебрегаемая профессиональной эстетической литературой.

Именно таково «жуткое». Оно, несомненно, подразумевает все, что внушает страх и ужас; не подлежит сомнению, впрочем, что это слово далеко не всегда употребляется в четко установленном смысле, а потому оно чаще всего обозначает способность возбуждать страх как таковой. Тем не менее, можно надеяться, что существует особое чувственное ядро, которое оправдывает употребление отдельного понятийного слова. И в этой работе мы попытаемся обозначить это общее ядро, которое, быть может, позволит нам вычленить «жуткое» из круга всего пугающего.

По этому предмету почти ничего нельзя найти в обширных трактатах по эстетике, ибо последняя предпочитает обсуждать прекрасное и возвышенное в ущерб всему отталкивающему и мучительному. Мне известна всего одна медицинско-психологическая работа такого рода – содержательная, но не исчерпывающая статья Йенча[363]. Правда, следует признать, что я не вел тщательных разысканий литературы, особенно иностранной, при подготовке моего скромного доклада, а причиной тому, как нетрудно догадаться, послужили нынешние неспокойные времена[364]; вот почему моя статья ни в коей мере не притязает на приоритет в глазах читателя.

Йенч совершенно справедливо отмечает, что понимание «жуткого» сильно различается у разных людей. Что ж, автор настоящей статьи вынужден признать себя полностью нечувствительным в этом вопросе, хотя, разумеется, здесь была бы уместнее крайняя утонченность восприятия. Он (автор) уже давно не испытывал и не сталкивался ни с чем, что вызвало бы впечатление жуткого, а значит, ему приходится вживаться в это качество, вызывать в памяти способность его переживать. С другой стороны, подобные затруднения ощущаются в схожей мере и во многих прочих областях эстетики; поэтому не нужно отчаиваться и гадать, удастся ли нам подобрать примеры, в которых рассматриваемое качество будет признано большинством безоговорочно.

Исходно нам открыты два пути – мы можем проследить, как менялось значение слова «жуткое» в ходе развития языка или же можем отобрать все, что вызывает ощущение жуткого, в людях, предметах, чувственных впечатлениях, переживаниях и ситуациях, а затем сделать некий вывод о скрытой его природе по тому общему, что проступит во всех этих случаях. Сразу отмечу, что оба пути ведут к одному и тому же результату: жуткое – та разновидность пугающего, которая коренится в хорошо известном и привычном. Как это возможно, при каких условиях знакомое может стать жутким и внушать страх, будет показано далее. Еще добавлю, что мое исследование на самом деле началось с выявления отдельных фактов и лишь позднее было подкреплено изучением словоупотребления. Но в изложении я буду идти от обратного.

Немецкое слово unheimlich («жуткое») прямо противоположно по значению словам heimlich («уютное»), heimisch («родное») и vertraut («привычное»); потому мы склонны заключать, что «жуткое» пугает именно вследствие своей непривычности и незнакомости. Правда, нас пугает, конечно, отнюдь не все новое и незнакомое; это отношение необратимо. Можно только сказать, что новое легко становится пугающим и жутким, притом что пугает далеко не всякая новизна. Что-то еще должно добавляться к новому и незнакомому, чтобы последнее стало навевать жуть.

В целом Йенч остановился на этом соотношении жуткого и новизны. Существенным условием жуткого для него выступает интеллектуальная неуверенность; ведь жутким всегда оказывается, так или иначе, то, в чем человек не разбирается. Чем полнее знание об обстановке вокруг, тем труднее испугаться предметов или событий.

Легко заметить, что это определение не является исчерпывающим, а потому нужно попытаться выйти за пределы равенства «жуткое – незнакомое». Обратимся для начала к другим языкам. Но словари, которые мы листаем, не сообщают ничего нового (быть может, не только из-за своей иноязычности). Более того, складывается впечатление, что во многих языках нет отдельного слова для обозначения именно этого особого оттенка страха (Благодарю за приводимые ниже выписки доктора Т. Рейка).

Латынь (см.: K. E. Georges Deutsch-lateinisches Wörterbuch, 1898): жуткое место – locus suspectus, в жуткое время ночи – intempesta nocte.

Греческий (см. словари Роста и фон Шенкля): ξέυος (греч.) – чужой, чуждый.

Английский (по словарям Лукаса, Беллоу, Флюгеля и Мюре-Сандерса): uncomfortable, uneasy, gloomy, dismal, uncanny, ghastly – неудобный, беспокойный, мрачный, мерзкий, жуткий, ужасный; (о доме) haunted – с привидениями; (о человеке) a repulsive fellow – отвратительный тип.

Французский: (по словарю Sachs – Villate): inquietant, sinistre, lugubre, mal a son aise – беспокойный, зловещий, мрачный, пугающий.

Испанский (по словарю Tollhausen, 1889): sospechoso, de mal aguero, lugubre, siniestro – подозрительный, пугающий, мрачный, зловещий.

Итальянский и португальский языки довольствуются иносказаниями. На арабском и на еврейском «жуткое» – это нечто «демоническое», «ужасное».

Итак, вернемся к немецкому языку. В «Словаре немецкого языка» Даниэля Зандерса (1860, 1) слову heimlich соответствует следующая статья, которую я привожу полностью, выделяя значимое для нас курсивом.

«Heimlich, a. (-keit, f. -en). 1. Также Heimelich, heimelig, относящийся к дому, не чужой, привычный, ручной, милый и дружественный, родной и т. д.

– А) (устар.) относящийся к дому, к семье, или: рассматриваемый как относящийся к ним, ср. лат. – familiaris – привычный. Die Heimlichen, члены домашнего хозяйства; Der heimliche Rat, ныне чаще Geheimer Rat – тайный советник.

– Б) одомашнивать животных, делать их доверчивыми к людям. Противопол.: дикий, напр., не одичавший, не домашний зверь и т. д. Дикие животные, воспитанные домашними и прирученные людьми. «Если эти животные росли среди людей, то они стали совершенно домашними, ласковыми» и т. д. Кроме того: «Она (овца) стала домашней и ела из моих рук». «При всем том аист остается красивой, домашней птицей».

– В) уютный, напоминающий об уюте; вызывающий чувство спокойного благополучия, успокоительной тишины и надежной защиты, подобно закрытому уютному дому. Ср. безопасный: «Уютно ли тебе в краю, где чужаки корчуют твои леса?» «Ему было у него не особенно уютно». «По открытой уютной тропе усопших… вдоль лесного ручья, текущего и плещущегося с журчанием». «С трудом я нашел такое милое и уютное местечко». «Мы воображали это таким удобным, таким благопристойным, таким приятным и уютным». В спокойной домашней обстановке, отвлекаясь от узких рамок приличия. Рачительная домохозяйка умеет с малыми затратами вести домашнее хозяйство (Heimlichkeit, Häuslichkeit), приносящее радость. «Тем ближе казался этот еще совсем недавно посторонний ему человек». «Властитель-протестант чувствовал себя неуютно среди своих католических подданных». «Когда стало уютно и только еле слышно звучал вечерний покой в твоей келье…» «И тихо, и мило, и уютно, как они могли только мечтать о месте отдыха». Ему при этом было вовсе не уютно. – Также: «Место было таким тихим, таким уединенным, таким затененно-уютным». «Низвергающаяся и разрушающая волна, украдкой калечащая и убаюкивающая». – Ср., особенно Unheimlich (неуютный). – Очень часто у швабских, шварцвальдских писателей пишется в три слога: «Как уютно (heimelich) было Иво опять вечером, когда он лежал дома». «В этом доме мне было совсем по-домашнему». «Жаркая комната, уютное послеобеденное время». «Действительно приятно, когда человек от всего сердца чувствует, сколь мелок он сам и сколь велик Господь». «Мало-помалу им стало очень приятно и душевно друг с другом». Дружеский уют. «Пожалуй, мне нигде не будет уютнее, чем здесь». «Занесенное издалека обычно не очень радушно (heimelig, heimatlich, freundnachbarlich – по-родственному, добрососедски) сосуществует с людьми». «Хижина, где обыкновенно он так по-домашнему, с таким удовольствием сидел в кругу своих». «Рожок дозорного звучит с башни так по-домашнему, его звук как бы приглашает в гости». «Она спит здесь так умилительно и покойно, так удивительно приятно». – Эта форма слова стала привычной, ее не следует смешивать с устаревшим значением II: «Все клещи скрытны». «Приятно? – Что значит приятно? Что ж, это как с засыпанным колодцем или с высохшим прудом. Нельзя и помыслить, чтобы они снова наполнились водой». «Мы называем их неприятными; вы называете их скрытными». «Почему вы полагаете, что в этом семействе есть нечто тайное и недостоверное?» (Гуцков[365]).

– Г) (см. В) особенно в Силезии: радостный, ясный, – то же о погоде.

II. Скрытое от глаз, оставаться скрытым от других, спрятанное. Делать что-то за спиной; красть тайком; тайные встречи и свидания; смотреть исподволь, тайком радоваться чужим бедам; вести себя исподтишка; тайная любовная связь, грех; укромное место (уборная). Ср. Geheim (потаенное) прежде всего в нововерхненемецком диалекте, а особенно в старонемецком, напр., в Библии[366], также Heimetigkeit вместо Geheimnis (тайна).

– Также: судно. Опускать в гроб, в безвестность.

– Также: скрытно, потаенно, «с коварством и злобой против злобных хозяев», но: открыто, непринужденно, сочувственно и услужливо по отношению к страдающему другу. «Ты еще узнаешь мою тайну». Тайное искусство (колдовство). «Свобода – это тихий пароль тайных заговорщиков, громкий отзыв общественных ниспровергателей». Тайное священнодействие. «Мои корни, в том числе и тайные, я скрыл глубоко в почве». Тайные козни (ср. коварство). «Если он не получал это явно и по совести, то мог брать тайком и вопреки совести». «Отныне я не намерен больше допускать тайн между нами». «В наше время стараются сохранить таинственность». Шушукаться (вести тайные разговоры) за спиной. «Скажи, где ты ее скрываешь, в каком месте умалчиваемой тайны». Проникнуть в дивные тайны (чародейство). Ср. Geheimnis.

– Сопоставимое, см. I В), а также противоположное: Unheimlich; сумерки, вызывающие чувство неприятного страха. «Тот показался ему жутким, призрачным». «Ночь жутких, пугающих часов». «На душе у меня давно уже было неприятно, даже жутко». «Мне сделалось жутко». «Жуткое и неподвижное, как каменная статуя». «Эти бледные юнцы внушали жуть, один Господь ведает, что они натворят». Жутким называют все то, что должно было оставаться тайным, скрытым и вышло наружу. – Далее: скрывать, окружать божественное некоторой таинственностью. Неупотребительно противоположное».

Более всего прочего нас интересует в этом длинном отрывке тот факт, что среди различных оттенков значения слова heimlich выявляется один, тождественный противоположному unheimlich. Тогда heimlich становится unheimlich (ср. цитату из Гуцкова: «Мы называем это приятным – unheimlich, вы называете это жутким – heimlich»). Вспоминается, что слово heimlich не однозначно, что оно охватывает две группы представлений, которые, не полностью противореча друг другу, все же сильно различаются: с одной стороны, это то, что знакомо и приятно, а с другой стороны, то, что тайно и скрыто от глаз. Считается, что слово unheimlich обычно употребляется как противоположное первому значению heimlich, а не второму. Зандерс ничего не сообщает нам о возможной генетической связи между этими двумя значениями heimlich. При этом Шеллинг проливает совершенно новый свет на понятие Unheimlich, вовсе не утоляя, разумеется, наши ожидания: по его мнению, unheimlich – все то, что должно было оставаться тайным и скрытым, но стало явным.

Отчасти сомнения и разночтения устраняются, если обратиться к словарю Гриммов (1877, 4, ч. 2).

«Heimlich; adj. und adv. vernaculus, occultus; средневерхненемецкий: heimelich, heimlich. В несколько ином смысле: это мне приятно, пригодно, не пугает меня… b) heimlieh – также место, свободное от призрачного… Б) привычное, дружественное, вызывающее доверие. «Из родного, домашнего далее развивается понятие, скрытое от чужого взгляда, сокровенное, тайное, последнее развивается и в другом отношении…»

«Слева от моря располагался луг, скрытый лесом» (Шиллер, «Вильгельм Телль», I, 4). …Вольно и для современного словоупотребления непривычно… heimlich присоединяется к глаголу «скрывать»: «он тайком скрыл меня в своей палатке». Потаенные места человеческого тела, половые органы… «Тянет к родным местам».

В) Важные и остающиеся тайными советы, отдающие приказы в государственных делах, требующих тайных советов; прилагательное заменяется – по современным нормам словоупотребления – на geheim (тайный): «(Фараон) называет его (Иосифа) тайным советом». (Скрытое) от познания, мистическое, аллегорическое: скрытое значение, mysticus, divinus, occultus, figuratus[367].

Кроме того, непознанное, неосознанное; тж. сокрытое, непроницаемое для исследования»: «Ты, верно, заметил? Они мне не доверяют, они скрытно боятся Фридландца» (Шиллер, «Лагерь Валленштейна»). Значение скрытного, опасного развивается еще дальше, так что heimlich приобретает смысл, который в ином случае принадлежит unheimlich: «Для меня это слишком поздно, как для человека, который бродит в ночи и верит в привидения, за каждым углом ему чудится что-то скрытое и ужасное» (Клингер[368], «Театр», 3).

Итак, heimlich – это слово, значение которого развивается двойственно, пока наконец не совпадает с противоположным по значению unheimlich. Последнее в той или иной мере есть разновидность heimlich. Запомним этот факт, пусть мы пока не в силах верно его истолковать, и сопоставим с шеллинговским определением Unheimlich. Если продолжить рассмотрение отдельных проявлений «жуткого», эти предположения и допущения станут для нас понятнее.

II

Приступая к обзору тех предметов, лиц, впечатлений, событий и ситуаций, что способны ярко и отчетливо пробудить в нас ощущение жуткого, мы сначала, по-видимому, должны выбрать подходящий первый пример. Йенч приводит как превосходный образец «сомнение в одушевленности будто бы живого существа; а также мысль, не может ли быть одушевлено нечто заведомо безжизненное»; он ссылается в этой связи на впечатление от восковых фигур, искусно изготовленных кукол и марионеток. Сюда же он прибавляет жуткое воздействие эпилептических припадков и проявлений безумия, которые внушают очевидцу впечатление автоматических, механических процессов за завесой привычной умственной деятельности. Не принимая полностью мнение этого автора, мы возьмем оное за отправную точку для нашего собственного исследования, ведь в дальнейшем оно напомнит нам о писателе, которому лучше всех прочих удавалось навевать жуть на читателя.

Йенч пишет: «Одним из наиболее успешных приемов, позволяющих легко вызывать впечатление жуткого в повествовании, выступает попытка оставить читателя в неведении, является ли некая фигура в рассказе человеком или автоматом, причем таким образом, чтобы читательское внимание не сосредоточивалось на этом неведении, чтобы он не стремился немедленно углубиться в вопрос и его изучить. Иначе, как уже отмечалось, особое эмоциональное воздействие быстро рассеется. Э. Т. А. Гофман неоднократно и с успехом применял этот психологический прием в своих фантастических повестях».

Это замечание, безусловно верное, относится в первую очередь к рассказу «Песочный человек» из «Ночных повестей» Гофмана[369], послужившему прообразом для Олимпии – куклы из первого акта оперы Оффенбаха «Сказки Гофмана». Но вынужден отметить – и, надеюсь, большинство читателей этого рассказа согласятся со мной, – что мотив будто бы одушевленной куклы Олимпии вовсе не единственный и даже не самый главный среди тех, которые причастны к порождению совершенно бесподобного впечатления жути от гофмановской истории. Вдобавок сам автор явно придает эпизоду с Олимпией легкий налет сатиры и использует его, чтобы подшутить над идеализацией возлюбленной со стороны героя, что тоже не усиливает интересующее нас воздействие. Нет, в основании истории находится иной образ, связанный с его названием и снова и снова вводимый в сюжет в нужный миг: это образ Песочного человека, который вырывает детям глаза.

Фантастическая повесть начинается с детских воспоминаний студента Натанаэля. Он живет вполне благополучно, вот только никак не может избавиться от воспоминаний, связанных с загадочной и ужасающей смертью любимого отца. По вечерам, бывало, мать отправляла детей спать пораньше с предупреждением: «Идет Песочный человек»; а потом Натанаэль слышал тяжелую поступь какого-то посетителя, с которым его отец проводил весь вечер. На вопрос о Песочном человеке мать, правда, отрицала, что таковой существует, говорила, что это лишь фигура речи, зато няня поделилась некоторыми подробностями: «Это такой злой человек, который приходит за детьми, когда они упрямятся и не хотят идти спать, он швыряет им в глаза пригоршню песку, так что они заливаются кровью и лезут на лоб, а потом кладет ребят в мешок и относит на луну, на прокорм своим детушкам, что сидят там в гнезде, а клювы-то у них кривые, как у сов, и они выклевывают глаза непослушным человеческим детям»[370].

Маленький Натанаэль был достаточно разумным и смышленым, чтобы не поверить в столь пугающее описание Песочного человека, однако страх перед тем все же поселился в его сердце. Он решил вызнать, как на самом деле выглядит Песочный человек, и однажды вечером, когда того опять ожидали, спрятался в отцовском кабинете. В ночном посетителе он признал адвоката Коппелиуса, отвратительную личность, неизменно пугавшую детей своими редкими посещениями семейных обедов; с тех пор Натанаэль стал отождествлять этого Коппелиуса с жутким Песочным человеком. Применительно к дальнейшему развитию сцены Гофман уже оставляет нас в сомнении: наблюдаем ли мы первый бред охваченного страхом мальчика или следим за последовательностью событий, которые в рассказе представлены как реальные. Отец мальчика и ночной гость вместе хлопочут у очага с раскаленными углями. Внезапно мальчик слышит крик Коппелиуса: «Глаза сюда! Глаза!» и выдает себя громким возгласом. Коппелиус его хватает, готовый бросить в лицо маленькому сыщику горсть угольев, а затем кинуть самого Натанаэля в очаг, но отец молит о пощаде и просит сохранить мальчику глаза. Затем Натанаэль лишается чувств, и болезнь надолго приковывает его к постели. Сторонники рационалистического истолкования образа Песочного человека наверняка не преминут усмотреть в детской фантазии неизжитое влияние рассказа старой няни. Песчинки, которые бросают ребенку в глаза, подменяются раскаленными угольками, но в обоих случаях их назначение – лишить ребенка зрения. Когда Песочный человек приходит снова, год спустя, отец мальчика погибает в результате взрыва в своем кабинете, а адвокат Коппелиус бесследно исчезает.

Позднее Натанаэль, уже студент, думает, будто опознал ужасного призрака своего детства в бродячем итальянском[371] оптике по имени Джузеппе Коппола, который предлагает ему в университетском городе купить барометр. Когда Натанаэль отказывается, старьевщик продолжает: «Э, не барометр, не барометр! – есть хороши глаз – хороши глаз!» Ужас студента утихает, когда выясняется, что ему предлагают всего-навсего безобидные очки; он покупает у Копполы карманную подзорную трубу, с помощью которой заглядывает в дом профессора Спаланцани напротив и замечает там красивую, но странно молчаливую и неподвижную дочь Спаланцани, Олимпию. Вскоре он влюбляется в нее столь страстно, что совершенно забывает умную и рассудительную девушку, с которой обручен. Но Олимпия – это автомат, заводной механизм которого сделал Спаланцани, а глаза вставил Коппола, или Песочный человек. Студент приходит в дом Спаланцани и застает ссору двух мастеров. Оптик уносит безглазую деревянную куклу, а механик Спаланцани поднимает с земли кровоточащие глаза Олимпии и швыряет в грудь Натанаэлю – мол, Коппола похитил их у студента. Натанаэль вновь впадает в безумие, и в горячечном бреду на воспоминание о смерти отца накладывается недавнее испытание. «Живей-живей-живей, кружись, огненный круг, кружись, веселей-веселей, куколка, прекрасная куколка, живей, кружись-кружись!» – восклицает он, после чего нападает на профессора, «отца» Олимпии, и пытается того задушить.

Оправившись от долгой и тяжкой болезни, Натанаэль как будто выздоравливает. Он намерен жениться на своей невесте Кларе, с которой помирился. Однажды они вдвоем идут по городскому рынку, над которым нависает громадная башня ратуши. По предложению девушки они поднимаются на башню, оставив внизу брата Клары, который их сопровождал. Сверху внимание Клары привлекает нечто любопытное на улице. Натанаэль смотрит на это нечто в подзорную трубу Копполы, которую находит в своем кармане, и его вдруг сызнова охватывает приступ безумия. С криком: «Куколка, куколка, кружись!» он пытается сбросить девушку вниз. Ее брат, привлеченный шумом наверху, спасает Клару и спешно уводит в безопасное место, а безумец на башне мечется по площадке и вопит: «Огненный круг, крутись, крутись!» (откуда взялись эти слова, мы, несомненно, уже понимаем). Среди толпы, что начинает собираться внизу, внезапно выделяется фигура вернувшегося из небытия адвоката Коппелиуса. Можно предположить, что именно это видение, это зрелище в окуляре подзорной трубы, и ввергло Натанаэля в очередной припадок. Пока очевидцы сговариваются, как лучше утихомирить безумца, Коппелиус со смехом говорит: «Ха-ха, повремените малость, он спустится сам». Натанаэль на миг замирает, замечает Коппелиуса и с диким воплем: «А… Глаза! Хороши глаза!..» перепрыгивает через перила. Его тело лежит на брусчатке с проломленным черепом, а Песочный человек растворяется в толпе.

Это краткое изложение, думаю, не оставляет сомнений в том, что ощущение жуткого непосредственно связано с фигурой Песочного человека, то есть с представлением о лишении зрения, так что мнение Йенча по поводу интеллектуальной неуверенности не имеет ничего общего с этим впечатлением. Подозрения относительно одушевленности, сущностно необходимые применительно к кукле Олимпии, совершенно неуместны здесь, когда нашим взорам предстает столь поразительный образчик жуткого. Правда, писатель поначалу вселяет в нас толику неуверенности, не позволяя – конечно, с умыслом – догадаться, явлен ли реальный мир или мы намеренно введены в сугубо фантастический мир, ему угодный. Разумеется, он вправе поступать, как заблагорассудится; если он избрал сценой действия мир, населенный духами, демонами и привидениями, как делает Шекспир в «Гамлете», в «Макбете» и (в ином смысле) во «Сне в летнюю ночь», то мы должны признать это решение и воспринимать эту его установку как действительность, пока остаемся внутри текста. Но упомянутая неуверенность исчезает по ходу изложения Гофмана, и мы замечаем, что автор как бы предлагает нам самим посмотреть сквозь очки или подзорную трубу коварного оптика – быть может, намекая, что и сам когда-то глядел сквозь такой инструмент. Окончание истории совершенно ясно доказывает, что оптик Коппола – не кто иной, как адвокат Коппелиус[372], то бишь Песочный человек.

Следовательно, не может быть и речи о какой-либо интеллектуальной неуверенности: теперь мы знаем, что перед нами вовсе не плод разгулявшегося воображения сумасшедшего, за которым мы, в превосходстве трезвого мышления, способны разглядеть подлинную истину, но все же это знание нисколько не уменьшает общее впечатление жути. Тем самым становится окончательно ясно, что теория интеллектуальной неуверенности не в состоянии объяснить это впечатление.

Из психоаналитического опыта известно, что страх повредить или потерять глаза ужасает детей. Многие взрослые сохраняют эти опасения, и никакая физическая травма не страшит их сильнее потери зрения. Недаром расхожее выражение гласит – дорожить чем-либо, как зеницей ока. Изучение сновидений, фантазий и мифов привело нас к убеждению, что забота о глазах и страх ослепнуть нередко заменяют страх перед кастрацией. Самоослепление мифического преступника Эдипа – это смягченная форма наказания в виде кастрации, единственного наказания, которого этот человек заслуживал по закону талиона[373]. Можно, конечно, из рационалистических оснований отрицать, что страх ослепления сводится к страху перед кастрацией; вдобавок вполне естественно думать, что столь драгоценный орган, как глаза, окружен соответствующей заботой. Более того, мы могли бы пойти дальше и сказать, что страх перед кастрацией сам по себе не содержит никакого другого значения и никакой более глубокой тайны, что все объясняется именно означенным рациональным страхом. Но такая точка зрения неудовлетворительно объясняет замещение глазом мужского органа, свойственное сновидениям, мифам и фантазиям; оно не развеивает того впечатления, что угроза кастрации возбуждает особенно сильную смутную эмоцию, каковая придает мысли об утрате других органов столь яркую насыщенность. Все дальнейшие сомнения устраняются, когда мы узнаем подробности «комплекса кастрации» из историй болезни невротиков и начинаем понимать огромное его значение в их душевной жизни.

Более того, я не советовал бы никому из противников психоаналитического учения ссылаться на историю о Песочном человеке в подтверждение того довода, что опасение за глаза не имеет ничего общего с комплексом кастрации. Иначе почему Гофман столь настойчиво увязывал боязнь слепоты со смертью отца? И почему Песочный человек неизменно оказывается разрушителем любви? Он разлучает несчастного Натанаэля с невестой и ее братом, лучшим другом студента; он уничтожает второй объект страсти, прекрасную куклу Олимпию; он доводит студента до самоубийства в тот миг, когда Натанаэль вернул себе Клару и готов сочетаться с нею счастливым браком. Все эти подробности, наряду со многими другими, кажутся произвольными и бессмысленными, пока мы отрицаем всякую связь между боязнью слепоты и кастрацией; но они становятся понятными, едва мы заменяем Песочного человека внушающим ужас отцом, от которого ожидают кастрации[374].

Поэтому будет разумно отнести жуткое воздействие Песочного человека к тому беспокойству, что связано с детским комплексом кастрации. Но как только приходит мысль сделать этот инфантильный фактор ответственным за ощущение жуткого, нам хочется проверить, можем ли мы применить его к другим случаям. В повести о Песочном человеке встречается иной мотив, привлекший внимание Йенча, – мотив одушевленной куклы. Йенч считает, что особенно благоприятные условия для пробуждения жуткого создаются при интеллектуальной неуверенности в том, живо что-либо перед нами или нет, и когда неодушевленный предмет становится слишком похожим на одушевленный. Куклы, конечно, довольно тесно связаны с детской жизнью. Мы помним, что в своих ранних играх дети вовсе не различают резко живые и неодушевленные предметы и что они особенно любят обращаться с куклами как с живыми людьми. Помнится, одна моя пациентка рассказывала, что даже в возрасте восьми лет была уверена, будто ее куклы обязательно оживут, если она посмотрит на них со стороны неким особым, вполне конкретным взглядом. Так что и здесь нетрудно выявить инфантильный фактор. При этом, как ни странно, сама история о Песочном человеке связана с пробуждением раннего детского страха, а вот представление о «живой кукле» вообще не вызывает страха; дети ничуть не боятся, что их куклы оживут – быть может, даже искренне того желают. Значит, источником ощущения жуткого в данном случае является не инфантильный страх, а, скорее, инфантильное желание или просто инфантильная вера. Кажется, что здесь налицо противоречие, однако не исключено, что это лишь уточнение, которое позже может оказаться полезным для нашего понимания.

Гофман – непревзойденный мастер изображения жуткого в литературе. Его роман «Эликсиры сатаны» содержит целый букет мотивов, которым хочется приписать именно жуткое воздействие на читателя; но роман слишком богат смыслами и запутан для того, чтобы мы осмелились кратко его излагать. Ближе к концу книги, когда проясняются некоторые факты, прежде скрытые от читателя, последний не столько открывает для себя полную картину, сколько впадает в состояние полного замешательства. Художник нагромоздил слишком много однородного материала, и потому страдает целостное восприятие – но не общее впечатление. Мы должны довольствоваться тем, что выбираем мотивы жуткого, которые бросаются в глаза, и изучаем, возможно ли обоснованно их проследить до младенческих истоков. Все эти мотивы так или иначе связаны с темой двойников во всем ее многообразии. Нам являются персонажи, которых нужно считать тождественными вследствие их внешнего сходства. Это восприятие усугубляется душевными процессами, которые как бы перемещаются от одного персонажа к другому – посредством того, что справедливо именовать телепатией, – а в итоге один персонаж обладает знанием, чувствами и опытом другого или отождествляет себя с кем-то другим, сомневаясь в собственной личности, или заменяет свое «я» чужим. Иными словами, происходит удвоение, разделение и взаимообмен личностей. Наконец наблюдается постоянное повторение – повторение одних и тех же черт характера или превратностей судьбы, одних и тех же преступлений и даже одних и тех же имен на протяжении нескольких сменяющих друг друга поколений.

Тема двойников очень подробно рассмотрена Отто Ранком[375], который исследовал взаимосвязи двойников с отражениями в зеркалах, с тенями, с духами-хранителями, с верой в душу и со страхом смерти, а также ярко показал поистине поразительное развитие самой этой идеи. Исходно двойник был своего рода страховкой от разрушения личности, «решительным опровержением силы смерти», как выражается Ранк; по всей видимости, именно «бессмертная» душа некогда признавалась первым двойником тела. Создание такого удвоения как меры предосторожности от смерти находит себе аналог в языке сновидений, который нередко представляет кастрацию через удвоение или умножение генитальных символов; у древних египтян то же самое стремление привело к развитию искусства придавать образу умершего постоянный облик[376]. Однако такие представления возникли на почве безудержного себялюбия, того первичного нарциссизма, что господствует в сознании ребенка и первобытного человека. Когда же эта стадия преодолевается, двойник меняет свою суть – из залога бессмертия он становится сверхъестественным предвестником смерти.

Представление о двойнике отнюдь не обязательно исчезает с уходом первичного нарциссизма, поскольку оно может получить новый смысл на более поздних стадиях развития личности. В последней медленно формируется особая инстанция, способная противостоять остальной личности; ее функция состоит в самонаблюдении и самокритике, в осуществлении умственной цензуры, а мы начинаем ее осознавать как нашу «совесть». В патологическом случае грез наяву этот психический фактор обособляется, отделяется от личности и тем самым становится видимым для врача. Сам факт наличия такой инстанции, способной рассматривать остальную личность как объект, то есть способность к самонаблюдению, дает возможность наполнить былое представление о двойнике новым содержанием и приписать ему целый ряд признаков – прежде всего тех, которые кажутся самокритике отголосками старого, уже преодоленного нарциссизма прежних времен[377].

Впрочем, в представление о двойнике может входить не только предосудительный для критической инстанции материал, но также все неосуществленные, хотя возможные, варианты будущего, которым так привержена наша фантазия, все устремления личности, подавленные неблагоприятными внешними обстоятельствами, и все наши вытесненные волеизъявления, внушающие нам иллюзию свободы воли[378].

После такого рассмотрения явной мотивировки фигуры двойника мы должны признать, что ничто из перечисленного не помогает нам понять необычайно сильное ощущение жуткого, пронизывающее это представление; опыт изучения патологических психических процессов позволяет прибавить, что ничто в этом поверхностном материале не объясняет защитное стремление, побуждающее личность проецировать его вовне как нечто чуждое. Особенность жуткого, следовательно, может проистекать только из того, что двойник – образование, присущее очень ранней душевной стадии, давно и прочно преодоленной, причем на этой стадии он носил более дружелюбный характер. Для нас «двойник» сделался образом ужаса точно так же, как после падения религий боги превратились в демонов[379].

Другие использованные Гофманом расстройства личности нетрудно оценить по образцу мотива двойника. Это возврат к определенным стадиям развития чувства личности, регрессия к тому времени, когда личность еще не отделилась строго от внешнего мира и от других людей. Полагаю, что эти факторы отчасти ответственны за впечатление жути, пусть выделить и точно установить степень их влияния не так-то просто.

Фактор повторения одного и того же, пожалуй, далеко не всеми будет принят в качестве источника ощущения жуткого. По моим наблюдениям, это явление при определенных условиях и в сочетании с известными обстоятельствами и вправду вызывает ощущение жуткого, напоминающее, кроме того, о чувстве беспомощности, которое доводится испытывать порою во сне. Прогуливаясь одним жарким летним полднем по пустынным улочкам провинциального городка в Италии, доселе мне незнакомого, я очутился в квартале, назначение которого не вызывало сомнений. В окнах домов виднелись ярко накрашенные женщины, и я поспешил покинуть узкую улочку через ближайший поворот. Но, побродив некоторое время наугад, я вдруг снова оказался на той же улице, где мое присутствие уже начало привлекать внимание. Я вновь поспешил прочь – только чтобы опять, окольными путями, очутиться в том же месте. Тогда-то я и испытал ощущение, которое могу охарактеризовать лишь как жуть, а потому был несказанно рад вернуться, без дальнейших блужданий по закоулкам, на площадь, которую недавно оставил. Другие ситуации, сходные с описанной выше чертой непреднамеренного повторения, но принципиально отличные от нее в прочих отношениях, тоже порождают чувство беспомощности и ощущение жути. Например, если кто-то – быть может, в тумане – заблудился в лесу на склоне горы, любая попытка отыскать заметную или знакомую тропу способна снова и снова возвращать на одно и то же место, каковое можно опознать по какому-то определенному признаку. Или же кто-то бродит по темной, незнакомой комнате в поисках двери или электрического выключателя и раз за разом натыкается на один и тот же предмет мебели (признаю, что Марку Твену удалось, с изрядными преувеличениями, превратить последнюю ситуацию в нечто неотразимо комическое[380]).

Если взять другую серию наблюдений, то и в ней легко увидеть, что фактор неумышленного повторения делает жутким все то, что в противном случае было бы достаточно безобидным, и навязывает нам идею чего-то рокового и неизбежного, а иначе нам пришлось бы говорить разве что о «случайности». Например, мы, естественно, не придаем значения факту, когда сдаем пальто в гардероб и получаем номерок, скажем, 62, а когда-то потом выясняется, что наша каюта на корабле имеет тот же номер. Но впечатление изменится, если два этих события, каждое само по себе вполне невинное, произойдут друг за другом сразу, если мы столкнемся с числом 62 несколько раз в один и тот же день или если начнем замечать, что везде – в адресах, гостиницах и в купе в поездах – присутствует тот же номер (или хотя бы выступает составной частью иных чисел). Мы ощущаем в этом нечто жуткое. До тех пор, пока человек не сумеет полностью защититься от соблазна суеверий, его будет преследовать искушение приписать тайный смысл этому упрямому повторению чисел; он воспримет это повторение, быть может, как указание на отведенную ему продолжительность жизни. Или предположим, что кто-то читает труды знаменитого физиолога Геринга[381] и на протяжении нескольких дней получает два письма из двух разных стран – от людей с одинаковой фамилией Геринг, хотя никогда прежде не имел дел ни с кем с таким именем. Недавно один талантливый ученый[382] попытался свести такого рода совпадения к определенным законам и тем самым лишить их ощущения жуткости, но не возьмусь судить, удалось ему это или нет.

Как именно мы можем вывести ощущение жути от подобных повторений из детской психологии – этого вопроса я лишь мимоходом коснусь в настоящей статье; за подробностями отсылаю читателя к другой своей работе, где приводится обстоятельное описание в иной связи[383]. В бессознательном и вправду можно распознать преобладание «принуждения к повторению», обусловленного инстинктивными побуждениями и, полагаю, самой природой влечений; это принуждение располагает достаточной силой для того, чтобы возобладать над принципом удовольствия, наделяет определенные черты душевной жизни демоническими свойствами, хорошо заметными в порывах маленьких детей и частично изученными в навязчивых состояниях невротических пациентов. Все эти соображения подготавливают нас к открытию, что все, напоминающее об этом внутреннем «принуждении к повторению», воспринимается как жуткое.

Однако теперь, как кажется, настала пора оставить позади эти вопросы, о которых затруднительно вынести строгое суждение, и отыскать неопровержимые примеры жуткого в надежде получить посредством анализа достоверное подтверждение нашей гипотезы.

В «Поликратовом перстне» Шиллера египетский царь ужасается тому, что все прихоти его хозяина Поликрата тотчас исполняются, а все опасения и заботы быстро улаживаются доброй судьбой. Этот хозяин и друг стал для него «жутким». Собственное объяснение царя – мол, чрезмерно удачливый человек должен бояться зависти богов – кажется нам неясным, поскольку его смысл замаскирован мифологическим языком. Поэтому обратимся к другому примеру с более простой обстановкой. В истории болезни одного невротика я описал[384], как пациент однажды побывал в водолечебнице и получил от этого посещения немалую пользу. Ему хватило здравости ума приписать улучшение своего состояния не целительным свойствам воды, а положению своей комнаты, непосредственно примыкавшей к комнате любезной медсестры. При вторичном посещении заведения он, разумеется, попросил ту же комнату, но ему сказали, что помещение уже занято неким пожилым господином, и тогда он выплеснул свою досаду в таких словах: «Да чтоб его удар хватил!» Спустя две недели со старым господином действительно случился удар. Для моего пациента это было «жуткое» событие, а впечатление было бы, пожалуй, еще сильнее, если бы между высказыванием и несчастьем минуло меньше времени – или будь ему известно бесчисленное множество подобных совпадений. На самом деле он без труда отыскивал совпадения такого рода; вообще все больные неврозом навязчивости, которых мне доводилось наблюдать, могли поведать что-то похожее. Эти люди ничуть не удивляются, встречая человека, о котором только что говорили или думали (даже впервые за долгий срок); если скажут: «У меня давно не было никаких известий от такого-то», то на следующее утро непременно получат от него весточку, а уж разные беды и смерти вокруг них редко обходятся без предварения у них в уме. Они имеют обыкновение характеризовать это мировосприятие самым скромным образом – дескать, их посещают «предчувствия», которые «обычно» сбываются.

Одна из самых страшных и широко распространенных форм суеверия – боязнь дурного глаза – была тщательно изучена гамбургским окулистом Зелигманном[385]. Насколько можно судить, по поводу источника этого страха никогда не возникало никаких сомнений. Тот, кто владеет чем угодно ценным и значимым, боится зависти других людей, поскольку он проецирует на них ту зависть, которую испытывал бы сам на их месте. Такое чувство выдает себя взглядом, даже не выражаясь в словах и делах; когда кто-то выделяется среди других какими-то своими дурными качествами, люди охотно верят, что его зависть намного превосходит все прочие чувства и способна подтолкнуть к решительным действиям. То, чего боятся, есть, следовательно, тайное намерение причинить вред, а некоторые признаки позволяют предполагать, что это намерение имеет в своем распоряжении необходимую силу.

Последние примеры ощущения жуткого надлежит отнести к принципу, который я назвал «всемогуществом мыслей», позаимствовав это выражение у одного из своих пациентов. Тут мы оказываемся на знакомой почве. Наш анализ случаев жуткого привел обратно к старой, анимистической концепции мироздания, для которой свойственны убежденность в том, что мир населен человекоподобными духами, нарциссическая переоценка индивидуумом собственных душевных процессов, всемогущество мыслей и восходящая к нему техника магии, приписывание различным людям и предметам магических сил, или «маны»[386] (со скрупулезно проработанной иерархией), а также вера в наличие магии у всего, посредством чего человек в безудержном нарциссизме той стадии развития пытался преодолеть зримые преграды действительности. Дерзну допустить, что каждый из нас прошел стадию индивидуального развития, соответствующую этой анимистической стадии у первобытных людей, и никому не удалось полностью избавиться от некоторых ее остатков и следов, способных проявляться; все, что ныне видится нам «жутким», удовлетворяет условию соприкосновения с этими остатками анимистической мыслительной деятельности внутри нас и побуждает их выражать[387].

Позволю себе выдвинуть два соображения, которые, как мне кажется, передают суть этого небольшого исследования. Во-первых, если психоаналитическая теория права, утверждая, что всякий аффект эмоционального побуждения – безразлично, какого рода – превращается по вытеснении в страх, то среди случаев пугающего нужно выделить тот разряд событий, в котором пугающее может быть показано как нечто вытесненное и повторяющееся. Тогда этот разряд составит жуткое, и нам будет уже не важно, было оно пугающим изначально или оказывало какое-то иное воздействие. Во-вторых, если такова в самом деле тайная природа жуткого, то становится понятным, почему словоупотребление расширило значение das Heimliche до его противоположности das Unheimliche; ведь жуткое ничуть не является чем-то новым или чуждым, оно знакомо и привычно сознанию, отчуждается лишь в процессе вытеснения. Сам фактор вытеснения помогает, кроме того, понять шеллинговское определение жуткого как чего-то, что должно было оставаться скрытым, но сделалось явным.

Остается только проверить нашу новую гипотезу на нескольких образцах жуткого.

Многих людей сильнее всего пугают и внушают жуть смерть и мертвые тела, возвращение мертвых в мир живых, духи и привидения. Как мы видели, в некоторых современных языках немецкое выражение unheimlich Haus («жуткий дом») может быть переведено только как «дом с привидениями». Мы и вправду могли бы начать наше исследование отсюда, с этого едва ли не самого поразительного из всех примеров чего-то жуткого, но воздержались от такого намерения, поскольку жуткое здесь слишком уж перемешано с ужасным и отчасти им перекрывается. Однако вряд ли найдется иная область, в которой наши мысли и чувства столь мало изменились бы с незапамятных времен, в которой отринутые формы так хорошо сохранились бы под тонким покрывалом культуры. Полагаю, применительно к нашему восприятию смерти два фактора объясняют эту приверженность: сила нашей первоначальной эмоциональной реакции на смерть и недостаточность наших научных знаний о ней. Биология пока не в состоянии сказать, неизбежна ли смерть всякого живого существа или же это всего-навсего распространенное, но, быть может, предотвратимое событие. Да, утверждение «Все люди смертны» выставляется в учебниках логики как пример наиболее общего, но ни одно человеческое существо в глубине души его не приемлет, а наше бессознательное по-прежнему отвергает представление о собственной смертности. Религии продолжают оспаривать значимость факта предопределенной индивидуальной смерти и продлевают человеческую жизнь за пределы земного бытия; гражданские власти верят, что не смогут поддерживать нравственный порядок среди живых, если не будут сулить лучшую жизнь в грядущем как награду за мирское существование. В наших крупных городах объявления возвещают о лекциях, на которых обещают рассказать, как наладить общение с душами усопших; нельзя отрицать, что многие из наиболее способных и проницательных умов нашего времени приходят к мысли – особенно под конец бренной жизни, – что подобного рода общение вполне возможно. Поскольку почти все мы в этом отношении недалеко ушли от дикарей, нисколько не удивительно, что первобытный страх перед мертвецами все еще силен и постоянно готов вырваться наружу по любому поводу. Думаю, этот страх опирается на былое убеждение, что мертвый становится врагом всего живого и стремится забрать живое к себе в качестве спутника в иной жизни. Учитывая наше незыблемое отношение к смерти, хочется спросить, а как же, собственно, вытеснение, которое мы признали необходимым условием возвращения первобытного чувства в форме жуткого. Вытеснение присутствует: все образованные люди якобы перестали верить в то, что мертвые могут становиться зримыми духами, и связывают их появление с поистине неосуществимыми, отдаленными условиями; более того, их эмоциональное отношение к умершим, прежде в высшей степени двусмысленное, амбивалентное, в высших слоях душевной жизни сознания смягчилось до однозначного благочестия[388].

Остается добавить лишь несколько замечаний, ибо анимизм, магия и колдовство, всемогущество мысли, отношение человека к смерти, непроизвольное повторение и комплекс кастрации составляют практически полную совокупность факторов, превращающих нечто пугающее в нечто жуткое.

Мы также называем жуткими и живых людей – в тех случаях, когда приписываем им дурные, злобные намерения. Но этого недостаточно; нужно предполагать, что намерение причинить нам вред будет осуществляться с привлечением особых сил. Хороший пример – Gettatore[389], жуткий образ романского суеверия, преображенный Шеффером благодаря поэтическому прозрению и глубокому психоаналитическому пониманию в привлекательную фигуру в «Йозефе Монфоре»[390]. Но рассмотрение тайных сил вновь возвращает нас в область анимизма. Предчувствие благочестивой Гретхен[391] возвещает о том, что Мефистофель обладает тайными способностями такого рода и делает его жутким для нее:

Она томится и скорбит безмерно,

Что если я не черт, то гений уж наверно.

Жуть падучей болезни и сумасшествия имеет то же происхождение. Человек несведущий видит в них действие сил, о присутствии которых в ближних ранее не подозревал, но в то же время сам смутно сознает эти силы в отдаленных уголках собственной личности. Средневековье вполне последовательно приписывало все подобные недуги влиянию демонов – и почти не грешило против психологии. Вообще я не удивлюсь, если услышу, что психоанализ, который занимается выявлением таких скрытых сил, сам по себе стал для многих людей жутким именно по этой причине. В одном случае, когда мне удалось – пусть не слишком быстро – исцелить девушку, страдавшую многие годы, я лично услышал подобное мнение от матери пациентки спустя долгое время после выздоровления последней.

Отрубленные конечности и голова, отрубленная по запястье рука, как в сказке Гауфа[392], пляшущие сами по себе ноги, как в книге Шеффера, о которой я упоминал выше, – во всем этом есть что-то крайне жуткое, особенно когда, как в последнем случае, они еще оказываются способными к самостоятельности. Как мы уже знаем, такого рода жуть проистекает из сближения с комплексом кастрации. Для некоторых людей мысль о том, что их по ошибке похоронят заживо, кажется самой жуткой из всех возможных. Тем не менее психоанализ показывает, что эта мрачная фантазия представляет собой всего-навсего преображение другой фантазии, в которой изначально не было ничего страшного, но которая была обусловлена неким жгучим желанием (речь о фантазии, связанной с возвращением в материнскую утробу).

Прибавим сюда еще кое-что общеизвестное, о чем, строго говоря, уже упоминалось в рассуждениях об анимизме и преодоленных способах работы психического аппарата; впрочем, я считаю, что эта черта заслуживает особого внимания. Дело в том, что часто и легко впечатление жуткого возникает, когда стирается различие между воображением и реальностью, например, когда нечто, до сих пор мнившееся воображаемым, предстает перед нами в действительности – или когда символ перенимает все функции предмета, который он призван символизировать, и так далее. Именно этот фактор немало способствует впечатлению жуткого от магических практик. Инфантильность, овладевающая также разумом невротика, проявляется в чрезмерном внимании к психической реальности в ущерб реальности материальной (налицо несомненное сходство с верой во всемогущество мысли). В разгар обособленности военного времени[393] в мои руки попал-таки номер английского журнала «Стрэнд»; среди обилия довольно пустых сочинений я прочитал рассказ о молодой супружеской паре, которая переехала в меблированный дом, где стоял причудливой формы стол с резными изображениями крокодилов. Под вечер в доме начинал распространяться невыносимый и крайне специфический запах; жильцы спотыкались обо что-то в темноте; им казалось, что они различают некую смутную фигуру, стелющуюся по лестнице. Коротко говоря, автор давал понять, что присутствие стола заставляет бродить по этому дому призрачных крокодилов, что деревянные чудовища оживают в темноте (и тому подобное). История достаточно наивная, но жуткое ощущение, которое она вызывала, было поистине примечательным.

В заключение этого нисколько не полного собрания примеров приведу случай из психоаналитического опыта; если это не простое совпадение, то перед нами отменное подтверждение нашей теории жуткого. Часто случается, что невротики признаются в жутком ощущении от женских половых органов. Однако это жуткое – своего рода привлекательное, дверь в прежнюю обитель (Heim) всех людей, в место, где каждый из нас жил когда-то давным-давно. Шутливая присказка гласит: «Любовь – это тоска по дому»; всякий раз, когда человеку снится какое-то место или страна, и он говорит себе во сне: «Это место мне знакомо, я был здесь раньше», можно истолковать это видение как образ гениталий его матери или ее тела. Значит, и здесь жуткое (unheimlich) некогда когда-то было привычным (heimlich), а приставка un – обозначает вытеснение.

III

В ходе этого обсуждения читатель наверняка стал испытывать некоторые сомнения; что ж, настала пора собрать их вместе и озвучить.

Пусть жуткое есть нечто скрытое, знакомое, но подвергшееся вытеснению и вновь вернувшееся, пусть жуткое соответствует этому условию. Тем не менее таким отбором материала решить проблему не удается. Наше предположение явно не выдерживает обратного толкования, ведь далеко не все из того, что удовлетворяет этому условию, что напоминает о вытесненных желаниях и преодоленных способах мышления из давнего прошлого индивидуума и народа является жутким.

Не упустим и тот факт, что почти для каждого примера в поддержку нашей гипотезы можно отыскать пример, ее опровергающий. История с отрубленной рукой в сказке Гауфа производит, безусловно, жуткое впечатление, каковое мы проследили до комплекса кастрации; но большинство читателей, полагаю, согласится со мной, что рассказ Геродота о сокровищах Рампсенита[394] (ловкий вор, которого царевна норовит удержать за руку, оставляет ей отрубленную руку своего брата) отнюдь не навевает на нас жути. Опять-таки, стремительное исполнение желаний Поликрата явно кажется нам столь же неестественным, каким оно казалось царю Египта; однако наши собственные волшебные сказки изобилуют мгновенными исполнениями желаний, не внушая при этом и намека на жуть. В сказке о трех желаниях[395] манящий запах колбас привлекает женщину; та хочет отведать этого угощения, и оно тотчас оказывается у нее на тарелке. Досадуя на такую поспешность, муж ворчит – дескать, чтоб у тебя они с носа свисали, и колбаски повисают у нее на носу. Все это и вправду поразительно, но ничуть не жутко. Сказки совершенно открыто выражают анимистическую по своей сути точку зрения всемогущества мыслей и желаний, но я не могу вспомнить ни одной сказки, в которой ощущалось бы что-то по-настоящему жуткое. Мы выяснили, что бывает очень и очень жутко, когда оживает нечто неодушевленное (скажем, картина или кукла), но в сказках Ганса Андерсена оживают домашняя утварь, мебель и оловянные солдатики, хотя ничто из происходящего даже не приближается к жуткому. Да и оживление прекрасной статуи Пигмалиона вряд ли можно назвать жутким.

Мнимую смерть и оживление покойников принято относить к наиболее наглядным проявлениям жуткого. Но и такие мотивы нередко встречаются в волшебных сказках. Разве кто-то назовет жутким пробуждение Белоснежки от мертвецкого сна? А воскрешение мертвых в повествованиях о чудесах (к примеру, в Новом Завете) вызывает отклик, вообще никак не связанный с ощущением жуткого. Что касается безусловно жуткого произвольного повторения одного и того же события или действия, оно занимает место и в длинном ряду иных, отличных впечатлений. Уже приводился случай, когда повторение применяется для возбуждения ощущения комического; не составит труда умножить примеры такого рода. Или же оно может выступать как средство усиления и пр.; поневоле задаешься вопросом: отчего складывается впечатление жуткого при тишине, в темноте или при одиночестве? Не объясняется ли все восприятием опасности, пускай у детей эти же обстоятельства чаще всего вызывают страх? Вправе ли мы – наконец – пренебрегать интеллектуальной неуверенностью, признавая ее значимость для жуткого ощущения смерти?

Словом, напрашивается допущение, что существуют также иные материальные условия, помимо перечисленных, которые служат основанием для возникновения ощущения жуткого. Да, можно заметить, что предварительные результаты нашего исследования утолили психоаналитический интерес к жуткому, а остальное потребует, наверное, уже эстетического изучения. Но тем самым мы, по сути, распахнем дверь перед сомнениями по поводу того, в чем именно заключается ценность общего утверждения, будто жуткое происходит от чего-то знакомого, но подвергшегося вытеснению.

Одно наблюдение способно подсказать нам, как избавиться от этих сомнений: почти все примеры, противоречащие нашей гипотезе, были взяты из области вымысла, художественного творчества. Это означает, что нужно различать жуткое, с которым мы сталкиваемся на самом деле, и то жуткое, которое попросту воображается или о котором читают.

То, что переживается как жуткое, обусловлено куда проще, зато охватывает менее многочисленные случаи. Думаю, оно-то и подпадает под наше определение, всякий раз сводящее жуткое к тому, что привычно и знакомо, но было вытеснено. Впрочем, и тут нужно провести одно важное и психологически значимое разграничение нашего материала, которое лучше всего предъявить через обращение к соответствующим примерам.

Вот жуткое от всемогущества мысли, от быстрого исполнения желаний, от воздействия скрытых вредоносных сил или от возвращения мертвых в мир живых – оно не подлежит сомнению, и здесь неизменно наличествует одно и то же условие. Мы – или наши первобытные предки – когда-то верили, что все перечисленное возможно наяву, были убеждены, что все это и вправду имело место. Сегодня мы перестали верить, преодолели эти способы мышления, однако еще сомневаемся отчасти в наших новых убеждениях, тогда как былые представления продолжают жить внутри нас и жаждут подтверждения. Едва в нашей жизни происходит что-то такое, что как бы подтверждает старые, отвергнутые убеждения, у нас появляется ощущение жуткого; словно мы судим приблизительно так: «Значит, на самом деле одним только желанием можно убить человека!», «Значит, мертвецы оживают и приходят в свои прежние жилища!», и так далее. Напротив, тот, всякий, кто окончательно и бесповоротно избавился от анимистических верований, окажется невосприимчив к этой разновидности жуткого. Самые диковинные совпадения желания и его исполнения, самые загадочные повторения сходных переживаний в каком-либо месте или в какой-либо день, самые обманчивые зрительные образы и подозрительные звуки – ничто не собьет такого человека с толка и не вызовет у него того страха, который можно назвать страхом перед жутким. То есть все сводится лишь к «оценке реальности», к проверке материальности явлений[396].

Иначе дело обстоит, когда жуткое проистекает из вытесненных инфантильных комплексов, из комплекса кастрации, из фантазий об утробе и т. д.; но переживания, вызывающие это ощущение, в подлинной жизни встречаются нечасто. Жуткое «из опыта» принадлежит по большей части к первой разновидности, но различие между этими разновидностями крайне важно для теории. Там, где жуткое обусловливается инфантильными комплексами, вопрос материальности представлений вовсе не возникает; место физической занимает психическая реальность. Речь идет о фактическом вытеснении некоторого содержания мысли и о возвращении этого вытесненного содержания, а не об исчезновении веры в его реальность. Можно сказать, что в одном случае вытесняется специфическое содержание мыслей, а в другом – вера в его материальность. Однако последнее определение явно расширяет употребление термина «вытеснение» за пределы его законных границ. Правильнее будет принять во внимание то психологическое различие, которое здесь имеется, и указать, что анимистические представления культурных людей находятся в состоянии постепенного (в большей или меньшей степени) преодоления. Тогда наш вывод окажется таков: жуткое переживание налицо, когда вытесненные инфантильные комплексы вновь оживляются неким впечатлением, – либо когда кажется, что снова подтверждаются первобытные убеждения, которые были преодолены. Кроме того, не следует допускать, чтобы пристрастие к четким решениям и ясному изложению заслоняло от нас тот факт, что эти две разновидности жуткого не всегда строго различимы. Если принять во внимание, что примитивные верования самым тесным образом связаны с инфантильными комплексами, фактически на них опираются, то мы не сильно удивимся, поняв, что указанное различие нередко размывается.

Жуткое, как оно изображается в литературе, в рассказах и художественных произведениях, поистине заслуживает отдельного рассмотрения. Прежде всего, оно гораздо шире жуткого в реальной жизни, оно обнимает собою последнее и все остальное, чего не встретишь в реальной жизни. Противоположность между вытесненным и преодоленным не может быть перенесена на жуткое в творчестве без глубоких изменений, ведь само царство фантазий оказывает на нас воздействие в той степени, в какой его содержание не подвергается проверке действительностью. Отчасти парадоксальный вывод будет таков: во-первых, многое из того, что не является жутким в художественной литературе, было бы таковым в реальной жизни; во-вторых, литература располагает обилием средств для создания ощущения жуткого, в отличие от подлинной жизни.

К числу вольностей писательского воображения относится и способность выбирать по своему усмотрению описываемый мир – так, чтобы он совпадал с известной нам действительностью или отклонялся от нее в тех или иных частностях. Мы в любом случае следуем за вымыслом. В сказках, например, действительный мир исходно отдаляется, и начинает действовать откровенно анимистическая система убеждений. Исполнение желаний, скрытые силы, всемогущество мыслей, одушевление неживого – все это, привычное для волшебных сказок, отнюдь не вызывает ощущения жуткого, так как, по нашим рассуждениям, это ощущение не может возникнуть, если нет столкновения мнений о возможности или невозможности того, что было «преодолено» и считается ныне непостижимым; условности сказочного мира с самого начала устраняют эту проблему. То есть волшебные сказки, будто бы предоставившие большую часть опровержений нашей гипотезы жуткого, на самом деле подтверждают первое наше утверждение – что в области вымысла многое, признаваемое жутким в реальном мире, таковым не является. Тут вступают в силу другие сопутствующие факторы, на которых мы кратко остановимся позже.

Писатель тоже может выбрать такую обстановку для своего сочинения, которая, будучи менее фантастичной, чем в сказках, все равно отличается от действительного мира, ибо допускает присутствие высших духовных существ – скажем, демонических духов или призраков. Оставаясь внутри окружения поэтической реальности, такие фигуры теряют всякую жуткость, вроде бы им свойственную. Души в преисподней у Данте или призраки в шекспировских «Гамлете», «Макбете» и «Юлии Цезаре» должны быть достаточно мрачными и ужасающими, однако жуткого в них не больше, чем в веселом мире гомеровских богов. Мы приспосабливаем наше суждение к воображаемой реальности, навязанной писателем, и воспринимаем души, духи и призраков так, словно они обладают бытием, сходным с нашим собственным существованием в материальной реальности. В этом случае жуткое также исчезает.

Ситуация меняется, едва писатель ступает на почву обыденной реальности. Тогда он вынужден принимать все условия и все условности, из-за которых может возникать ощущение жуткого в реальной жизни; все, что в подлинной жизни видится жутким, получает выражение в его сочинениях. Более того, он может даже усугубить и умножить ощущение жуткого, выходя далеко за пределы меры, описывая события, которые никогда не происходят (или происходят крайне редко) в действительности. Тем самым он в известном смысле возвращает суеверия, якобы нам преодоленные; обманывает нас, обещая поведать нечто здравое и привычное, а затем через него переступая. Мы откликаемся на эти вымыслы так, как реагировали бы на подлинный опыт; когда становится понятен обман, уже обыкновенно слишком поздно – автор успел добиться своего. Но уточню, что этот успех неполон, ибо у нас сохраняется чувство неудовлетворенности, своего рода обида на попытку обмануть. В частности, таково было мое ощущение по прочтении рассказа Шницлера «Предсказание» и сходных с ним произведений, заигрывающих с чудесами. При этом у писателя есть еще одно средство, которым он может воспользоваться, чтобы избежать нашего возмущения и в то же время подкрепить свои намерения: долго держать нас в неведении относительно предпосылок вымышленного мира или хитро и изобретательно уклоняться до самого конца от предоставления точных сведений. В целом же здесь имеется подтверждение второй части нашего утверждения: художественный вымысел дает больше возможностей для создания ощущения жуткого, нежели реальная жизнь.

Строго говоря, все это разнообразие относится только к жуткому, проистекающему из преодоленного. Жуткое из вытесненных комплексов более устойчиво, оно сохраняется в вымысле и в житейском опыте – за одним исключением. Жуткое от преодоленного проявляет свой характер не только в опыте, но и в художественном произведении, которое опирается на материальную реальность; но если в литературе ему придается произвольная, искусственная обстановка, оно может утратить этот характер.

Мы явно не исчерпали все возможности поэтической вольности наряду со способностями писателей вызывать или, наоборот, искоренять ощущение жуткого. Как правило, мы воспринимаем житейский опыт пассивно и подвержены влиянию нашего вещественного окружения. Но писатель обладает особой властью и могуществом; настроениями, в которые погружает его вымысел, он может направлять поток наших чувств, запирать их и перенаправлять, и часто добивается совершенно различных ощущений от использования одного и того же материала. Во всем этом нет ничего нового для тех, кто занимается эстетикой, и, вне сомнения, все это давно учтено. В эту область исследований нас завело стремление объяснить некоторые случаи, противоречащие нашей теории жуткого. Теперь мы можем вернуться к рассмотрению ряда таких случаев.

Мы уже задавались вопросом, почему отрубленная рука в истории о сокровищах Рампсенита не кажется жуткой, в отличие от отрубленной руки в сказке Гауфа. По-видимому, ответ стал еще важнее, раз уж мы установили, что жуткое из вытесненных комплексов более устойчиво. Что ж, ответ прост. В истории Геродота мы сосредоточены больше на уловках вора, чем на чувствах царевны. Последняя, не исключено, сама испытала ощущение жуткого – почти наверняка лишилась чувств; но у нас подобного ощущения нет, ибо мы ставим себя на место вора. В фарсе Нестроя «Разорванный человек» применяется иной способ избежать ощущения жуткого: беглец, убежденный в том, что он – убийца, срывает покровы с дверей и всякий раз видит призрак жертвы. В отчаянии он кричит: «Я же убил одного!» К чему это чудовищное умножение? Мы знаем, какие события предшествовали этой сцене, и не разделяем заблуждений беглеца, а потому жуткое для него выглядит для нас непреодолимо комическим. Даже «настоящее» привидение, как в «Кентервильском привидении» Оскара Уайльда, утрачивает всякую способность возбуждать в нас ощущение жуткого, едва автор начинает шутить, иронизировать и позволять себе иные вольности. Словом, мы видим, насколько независимыми от фактических прообразов могут быть эмоциональные аффекты в художественной литературе. В волшебных сказках чувство страха, а следовательно, и ощущение жуткого полностью исключены. Мы это понимаем и потому не замечаем даже поводов для появления и развития таких чувств.

О тишине, одиночестве и темноте можно лишь сказать, что это на самом деле элементы детского страха, неизжитые до конца у большинства людей. Эта проблема обсуждалась с психоаналитической точки зрения в другой работе[397].

Примечания

1

Работы, связанные с религиозной тематикой с 1919 по 1940 год, см. в сборнике «Психология масс». М.: Издательство АСТ, 2023.

2

Zwangshandlungen und Religionsübungen.

3

См. работу Левенфельда «Die Psychischen Zwangserscheinungen» («Психические навязчивые состояния», 1904). – Примеч. авт. Л. Левенфельд – немецкий врач, автор множества работ по психиатрии и неврологии. – Примеч. пер.

4

Абулия – в психиатрии состояние патологического отсутствия воли, когда человек не способен принимать необходимые решения. – Примеч. пер.

5

В средневековом легендариуме Мелюзина – волшебная дева, меняющая облик на звериный на несколько часов каждый день. – Примеч. пер.

6

См. мой «Сборник коротких статей по теории неврозов» (1906). – Примеч. авт.

7

См. мою работу 1900 г., гл. VI, раздел Б. – Примеч. авт. Имеется в виду работа «Толкование сновидений». – Примеч. ред.

8

Рим. 12:19. – Примеч. ред.

9

Die «kulturelle» Sexualmoral und die moderne Nervosität.

10

Австрийский философ и психолог, один из основоположников гештальт-психологии, Х. фон Эренфельс опубликовал ряд работ, в которых рассуждал об общественном вреде моногамии и ратовал за полигамию. – Примеч. пер.

11

То есть не психоаналитик. – Примеч. ред.

12

Немецкий невропатолог, профессор и руководитель неврологической клиники Гейдельбергского университета. Автор ссылается на его работу «О нарастании нервозности в наше время» («Über die wachsende Nervosität unserer Zeit»). – Примеч. пер.

13

О. Бинсвангер – швейцарский невролог, дядя основоположника экзистенциальной терапии Л. Бинсвангера. Имеется в виду его работа «Патология и терапия неврастении» («Die Pathologie Und Therapie Der Neurasthenie»). – Примеч. пер.

14

Дж. М. Берд (тж. Бирд) – американский врач, предложил термин «неврастения» и первым описал это состояние. – Примеч. пер.

15

Австрийский психиатр, невропатолог, криминалист, автор ряда работ по человеческой сексуальности. Автор ссылается на его исследование «Нервозность и неврастенические состояния» («Nervosität und neurasthenische Zustände»). – Примеч. пер.

16

См. сборник моих коротких статей по теории неврозов (1906). – Примеч. авт.

17

Изгоем (англ.). – Примеч. ред.

18

См. мои «Очерки по теории сексуальности» (1905). – Примеч. авт.

19

См. мои вступительные замечания выше. – Примеч. авт.

20

Метафорический образ запруды как преграды на пути влечений часто встречается в сочинениях Фрейда. – Примеч. ред.

21

Имеется в виду книга немецкого психиатра П. Мебиуса «О физиологическом слабоумии женского пола» («Über den physiologischen Schwachsinn des Weibes», 1903). – Примеч. пер.

22

Австрийский писатель, публицист и издатель, публиковал литературный журнал «Факел». – Примеч. пер.

23

Über den Gegensinn der Urworte.

24

См.: «Толкование сновидений», гл. VI, разд. B. / Перевод А. Боковикова. – Примеч. ред.

25

См. также работу Шуберта «Символика сновидений» (1814, гл. II). – Примеч. авт. Г. Г. Шуберт – немецкий философ-мистик и естествоиспытатель. – Примеч. пер.

26

На эту статью немецкого языковеда К. Абеля Фрейд также ссылался в «Тотеме и табу». – Примеч. ред.

27

В логографическом (обозначающем слова, а не буквы) письме детерминатив – особый знак для обозначения грамматических категорий (род, число, падеж и пр.). – Примеч. пер.

28

Согласно одной лингвистической теории, эти группы языков входят в общую «ностратическую» семью, поэтому отмеченное Абелем сходство выглядит оправданным. См.: Иллич-Свитыч В. Опыт сравнения ностратических языков. М.: УРСС, 2003.

29

Шотландский философ А. Бэйн, автор множества сочинений по логике, философии и психологии. – Примеч. пер.

30

См. «Логику» Бэйна (1870). – Примеч. авт.

31

Букв. «Роща, ибо не светит» (лат.). – Примеч. ред. Lucus (лат. «роща») будто бы происходит от lucere («светить»), ведь в роще под деревьями света нет. (Объяснение приписывается Квинтилиану.) – Примеч. авт. Марк Фабий Квинтилиан – римский ритор, автор учебника ораторского искусства. – Примеч. пер.

32

То есть индоевропейских. – Примеч. ред.

33

О явлении оборачивания звуков (метатезис), который, быть может, еще теснее связан с работой сновидения, чем противоречивые значения (антитезис), см. также статью Майера-Ринтельна (газета «Кельнише цайтунг» от 7 марта 1909). – Примеч. авт. В. Майер-Ринтельн – немецкий языковед. – Примеч. пер.

34

Правдоподобно также предположить, что первоначальное противоположное значение слов являлось готовым психическим механизмом, который используется по сей день для различных целей при оговорках, в результате чего вслух произносится противоположное тому, что человек хотел сказать. – Примеч. авт.

35

Brief an Dr. Friedrich S. Krauss (26.6.1910) über die Anthropophyteia.

36

Ф. С. Краус – австрийский врач, составитель и издатель «Антропофитии», ежегодного сборника статей и фольклорных текстов по этнологии сексуальности. Сборник не предназначался для широкой публики, его распространяли только среди «ученых, обладающих надлежащей беспристрастностью». Выходил с 1904 по 1913 г., причем с 1910 г. издание сопровождалось громкими судебными процессами. – Примеч. пер.

37

Половой психопатии (лат.). – Примеч. ред.

38

«Gross ist die Diana der Epheser».

39

Отклик на сочинение французского исследователя Ф. Сартио «Мертвые города Малой Азии» (1911). В заголовке обыгрывается библейский текст (Деян. 19: 28). – Примеч. ред.

40

С 1895 г. на средства австрийского мецената в Эфесе работала немецкая археологическая экспедиция, а в 1898 г. был основан Австрийский археологический институт, который ведет в городе раскопки по сегодняшний день. – Примеч. пер.

41

То есть персидские «чародеи», астрологи и пр. – Примеч. пер.

42

В 1858 г. во французском Лурде случилось явление Богоматери, и с тех пор этот городок является важным центром паломничества. – Примеч. пер.

43

См. также стихотворение Гёте (Sophienausgabe, 2, 195). – Примеч. авт. Имеется в виду драма в стихах «Ифигения в Тавриде», где Эфес и храм Дианы-Артемиды служат местом действия. – Примеч. пер.

44

Деян. 19: 23–29. – Примеч. ред.

45

Ин. 19: 27. – Примеч. ред.

46

Купотрофос (греч.) – воспитательница мальчиков. Относительно святого Артемидора автор, возможно, ошибался: в католицизме покровителями рожениц считаются святая Анна, святой Антоний Падуанский и святой Жерар Майельский. – Примеч. пер.

47

Католическая блаженная, которую часто посещали видения; была отмечена стигматами. – Примеч. пер.

48

Märchenstoffe in Traumen.

49

См. статью автора «О покрывающих воспоминаниях» (1899). – Примеч. ред.

50

За исключением того обстоятельства, что у карлика во сне волосы были коротко подстрижены, а тесть сновидицы носил длинные волосы. – Примеч. авт.

51

Демонический карлик из одноименной сказки в сборнике братьев Гримм. – Примеч. пер. Об этом образе см. также работу автора «Художник и фантазирование» (1908). – Примеч. ред.

52

Дерево, как хорошо известно, часто выступает женским или материнским символом (materia, Мадейра и т. д.). – Примеч. авт.

53

Видеть во сне стол и кровать – состоять в браке. – Примеч. авт.

54

То есть за ветеринаром, который, в отличие от многих своих коллег, применял на практике разработанные знаменитым французским химиком Л. Пастером вакцины от ряда инфекционных болезней. – Примеч. пер.

55

См. работу автора «Из истории одного детского невроза» (1918). – Примеч. ред.

56

См. работу автора «Анализ фобии пятилетнего мальчика» (1909). – Примеч. ред.

57

Ср. сходство между этими двумя сказками и мифом о Кроносе, на которое указал Ранк (1912). – Примеч. авт. О. Ранк – австрийский психоаналитик, автор теории о «первичной травме рождения». Фрейд ссылается здесь на его работу «Мотив инцеста в литературе и легенде»», впервые опубликованную в 1912 г. – Примеч. пер.

58

Totem und Tabu: Einige Übereinstimmungen im Seelenleben der Wilden und der Neurotiker./ Перевод выполнен по изданию 1934 г., дополненному и уточненному автором по сравнению с первым изданием 1913 г.

59

Психоаналитический журнал, основанный З. Фрейдом в 1912 г. – Примеч. пер.

60

В. Вундт – немецкий физиолог и психолог, один из столпов экспериментальной и социальной психологии, а также психологии народов; считал, что сознание, подобно предметам физики или химии, разложимо на опознаваемые составные части. Автор ссылается на 10-томное сочинение Вундта «Психология народов». – Примеч. пер.

61

Имеется в виду школа аналитической психологии К. Г. Юнга. – Примеч. пер.

62

В дальнейшем изложении автор сам опровергает это утверждение о «незначительности» следов тотемизма в современном обществе; см. также, например, очерк К. Леви-Стросса «Тотемизм сегодня» (рус. пер. 1994) и многочисленные примеры использования тотемических приемов и контекстов в практиках движения нью-эйдж (нью-эйдж в России – см.: Шнирельман В. А. Интеллектуальные лабиринты. Очерки идеологий в современной России. М.: Academia, 2004 и др.). – Примеч. пер.

63

Имеется в виду сионистское движение, которое значительно окрепло из-за переезда множества евреев в Палестину ради создания еврейского государства. – Примеч. пер.

64

Так у автора; в начале XX столетия этот термин употреблялся в достаточном широком значении и охватывал всех живых существ, а не только животных. – Примеч. пер.

65

«Тотемные узы крепче кровных и семейных в современном их значении» (Фрэзер). – Примеч. авт. Список литературы см. в библиографии. – Ред.

66

Это чрезвычайно сжатое изложение тотемической системы требует, безусловно, дальнейших уточнений и разъяснений. Само слово «тотем» (в форме totam) было впервые употреблено в 1791 году англичанином Дж. Лонгом (торговец; провел несколько лет среди индейцев оджибве, оставил любопытные по содержанию дневниковые записи. – Пер.), который ссылался на североамериканских индейцев. Постепенно это явление удостоилось широкого научного интереса, и появилось множество исследовательских работ, среди которых я выделяю те, которые представляются мне наиболее важными. В первую очередь это книга Дж. Фрэзера «Тотемизм и экзогамия» (в четырех томах, 1910), а еще работы Эндрю Лэнга (британский историк, этнограф, писатель, один из основоположников культурной антропологии. – Пер.), в частности «Тайна тотема» (1905). Первым, кто осознал важность тотемизма для доисторического человека, был шотландец Джон Фергюсон Макленнан (1869–1870; юрист и этнолог, автор теории взаимосвязи социальных структур и примитивных религий. – Пер.). Тотемические установления наблюдались и наблюдаются в действии не только среди австралийцев, но также среди индейцев Северной Америки, среди народов Океании, Ост-Индии и во многих областях Африки. Кроме того, из многочисленных свойств душевной жизни, иначе не поддающихся объяснению, можно сделать вывод, что некогда тотемизм был распространен среди арийских и семитских племен Европы и Азии. Поэтому во многих исследованиях он рассматривается как неотъемлемая часть развития человечества, как этап, через который род людской проходит повсеместно.

Как именно первобытный человек пришел к почитанию тотемов? Каким образом, если уж на то пошло, эти люди набрели на мысль, будто происхождение от того или иного животного налагает на них некие общественные обязательства и, как будет показано далее, определенные половые ограничения? На сей счет имеется ряд теорий – их обзор для немецкого читателя предложил Вундт (1906), – однако согласия среди ученых нет. Сам я намереваюсь в скором времени посвятить тотемизму отдельную работу, в которой рассмотрю этот вопрос с точки зрения психоанализа (См. четвертый очерк в настоящем издании. – Ред.).

Нужно отметить, что оспариваются не только тотемические теории: сами факты в том изложении, которое я привел выше, не находят единодушного толкования. Поэтому едва ли можно встретить утверждение, которое не сопровождалось бы исключениями и противоречиями. Так или иначе, не следует забывать о том, что даже наиболее примитивные и консервативные народности суть древние народы, за плечами которых длинная история развития, и на протяжении этой истории исходные условия существования неизбежно искажались и менялись. Посему среди тех народов, у которых тотемизм практикуется по сей день, мы обнаруживаем различные стадии его упадка, отмирания или превращения в иные формы общественной и религиозной деятельности – либо некое статичное положение, которое все равно сильно отличается от исходного. В последнем случае затруднительно решить, должны ли мы считать текущее состояние дел истинной картиной, отражающей важнейшие черты прошлой жизни, или вторичным их искажением. – Примеч. авт.

67

С другой стороны, во всех применениях этого запрета отцу из клана кенгуру позволяется совершать кровосмешение со своими дочерями из клана эму. При наследовании тотема по мужской линии, впрочем, отцу-кенгуру возбраняется инцест с дочерями (раз все его дети тоже кенгуру), а сыну разрешается инцест с матерью. Эти следствия тотемных запретов указывают на то, что наследование по материнской линии более древнее, чем наследование по отцовской линии, поскольку есть веские основания думать, что запреты в первую очередь призваны избавить мать от инцестуозных вожделений сына. – Примеч. авт.

68

Как и большинства прочих тотемических сообществ. – Примеч. авт.

69

Американский этнограф Л. Г. Морган, один из основоположников эволюционизма в социальных науках, выдвинул научную теорию первобытного общества; под «классифицирующей» Морган понимал групповую систему родства, когда сообщество родичей обозначается одним общим названием. – Примеч. пер.

70

Имеется в виду культ Аполлона как божественного покровителя осмысленной жизни, «аполлонического» начала, которому Ф. Ницше противопоставлял стихийное «дионисийское» начало (см. работу Ницше «Рождение трагедии из духа музыки» и исследование Иванова В. И. «Дионис и прадионисийство»). – Примеч. пер.

71

Австралийский священник, проповедник и этнограф-любитель, в сотрудничестве с натуралистом А. Л. Хауиттом много занимался изучением нравов аборигенов Фиджи. – Примеч. пер.

72

Финский социолог и сексолог, автор ряда работ по экзогамии. – Примеч. пер.

73

Австралийские этнографы, много лет наблюдали за австралийскими аборигенами и в соавторстве опубликовали фундаментальное исследование «Первобытные племена центральной Австралии» (1896). – Примеч. пер.

74

Здесь: побуждение к возникновению (фр.). – Примеч. ред.

75

В оригинале бо́льшая часть этнографических терминов приводится именно по-английски. – Примеч. ред.

76

Количество тотемов взято произвольно. – Примеч. авт.

77

Здесь автор, видимо, допустил ошибку, поскольку комментарий в некоторых деталях не соответствует рисунку.

78

Шторфер (1911) совсем недавно подчеркнул это обстоятельство. – Примеч. авт. Й. Шторфер – австрийский журналист, писатель и издатель. – Примеч. пер.

79

Имеется в виду инициация – обряд посвящения во взрослые; пройдя такой обряд, подросток признается полноправным членом сообщества. – Примеч. пер.

80

Фрэзер (1910, 2) со ссылкой на Кодрингтона (1891). – Примеч. авт. Р. Г. Кодрингтон – британский священник, этнограф, первый исследователь меланезийского общества. – Примеч. пер.

81

Фрэзер (1910, 2) со ссылкой на Ламбера (1900). – Примеч. авт. П. Ламбер – французский миссионер и этнограф-любитель, почти полвека прожил среди дикарей Новой Каледонии. – Примеч. пер.

82

Фрэзер (1910, 2) со ссылкой на Паркинсона (1907). – Примеч. авт. Р. Паркинсон – датский путешественник и этнограф. – Примеч. пер.

83

Фрэзер (1910, 2) со ссылкой на Пекеля (1908). – Примеч. авт. П. Пекель – немецкий этнограф. – Примеч. пер.

84

Фрэзер (1910, 2) со ссылкой на Фисона (1885). – Примеч. авт.

85

Фрэзер (1910, 2) со ссылкой на Жюстра (1902). – Примеч. авт. М. Жюстра – датский путешественник и этнограф. – Примеч. пер.

86

Фрэзер (1910, 2) со ссылкой на Жюно (1898). – Примеч. авт. А. Жюно – швейцарский миссионер и этнограф-любитель. – Примеч. пер.

87

Фрэзер (1910, 2) со ссылкой на Хобли (неопубл.). – Примеч. авт. Ч. Хобли – один из первых британских колониальных администраторов в Кении. – Примеч. пер.

88

Не следует путать эти тихоокеанские острова с островом Бэнкса у северного побережья Канады. – Примеч. пер.

89

Фрэзер (1910, 2) со ссылкой на Кодрингтона (1891). – Примеч. авт.

90

Фрэзер (1910, 2) со ссылкой на Риббе (1903). – Примеч. авт. К. Риббе – немецкий путешественник, натуралист и этнограф. – Примеч. пер.

91

Э. Кроули – британский сексолог и социолог, исследователь форм брака. – Примеч. пер.

92

Также Лаббок; британский биолог, археолог и этнограф. – Примеч. пер.

93

Британский этнолог, один из основоположников социальной антропологии и антропологии религии. – Примеч. пер.

94

Кроули (1902) со ссылкой на Лесли (1875). – Примеч. авт. Д. Лесли – шотландский путешественник. – Примеч. пер.

95

Последнее, но немаловажное (англ.). – Примеч. ред.

96

Там же приводится список полезной литературы по теме. – Примеч. авт.

97

Британский этнолог и психолог, проводил полевые исследования в Нигерии и Сьерра-Леоне. – Примеч. пер.

98

Термин «мана» получил широкое распространение в европейской науке после публикации ряда работ британских и немецких этнографов, изучавших первобытные верования народов Полинезии и Меланезии. Кроме того, этим термином широко пользовался британский этнограф Э. Б. Тайлор в своем популярном труде «Первобытная культура». Мана – существующая в природе сверхъестественная сила, носителями которой могут быть отдельные люди, животные, различные предметы, а также «духи». – Примеч. пер.

99

В этом случае употребление слова «табу» в его исходном значении может быть оставлено без внимания. – Примеч. авт.

100

Ср. первый и четвертый очерки данной работы. – Примеч. авт.

101

Фрэзер (1911b) со ссылкой на Тайлора (1870). – Примеч. авт.

102

Как желание, так и запрет относятся к собственным гениталиям ребенка. – Примеч. авт.

103

Имеется в виду привязанность ребенка к лицам, от которых исходит запрет. – Примеч. авт.

104

В аналитической (юнгианской) психологии констелляция – объединение психических содержаний; здесь автор говорит, скорее, о накоплении и уплотнении таких содержаний. – Примеч. пер.

105

Заимствую удачное выражение Блейлера (1910). – Примеч. авт. Э. Блейлер – швейцарский психиатр, ввел в употребление понятия шизофрении и аутизма. – Примеч. пер.

106

Тупика (фр.). – Примеч. ред.

107

См. мою работу о тотемизме, на которую я неоднократно ссылался и буду ссылаться впредь (четвертый очерк в настоящем издании. – Ред.). – Примеч. авт.

108

В полном виде этот труд насчитывает 12 томов. – Примеч. пер.

109

Фрэзер со ссылкой на Грамберга (1870). – Примеч. авт. Цитаты из «Золотой ветви», если они берутся из сокращенного однотомного издания на русском языке (1980), приводятся в переводе М. Рыклина и обозначаются как «Золотая ветвь»; в остальных случаях перевод выполнен по цитатам, приводимым автором и со ссылкой на конкретные тома труда Дж. Фрэзера. – Примеч. ред. Я. Грамберг – голландский авантюрист, путешественник, автор нескольких описаний голландской Ост-Индии. – Примеч. пер.

110

Европейское «колониальное» название острова Сулавеси. – Примеч. пер.

111

Фрэзер со ссылкой на Пауличке (1893–1896). – Примеч. авт. Ф. Пауличке – австрийский путешественник, изучал северо-восток африканского континента. – Примеч. пер.

112

Имеется в виду малайзийская часть острова Калимантан. – Примеч. пер.

113

Фрэзер (1914) со ссылкой на Лоу (1848). – Примеч. авт. Х. Лоу – британский колониальный чиновник, натуралист и этнограф-любитель. – Примеч. пер.

114

Фрэзер (1911b) со ссылкой на Дорси (1884). – Примеч. авт. Дж. Дорси – американский проповедник и этнограф, также занимался изучением индейских языков. – Примеч. пер.

115

Имеются в виду одноименные трагедии У. Шекспира. – Примеч. пер.

116

Фрэзер (1911b). К таким обрядам относятся битье в щиты, истошные вопли и плач, различный шум посредством музыкальных инструментов и т. д. – Примеч. авт.

117

Фрэзер со ссылкой на Мюллера (1857). – Примеч. авт. С. Мюллер – немецкий путешественник и этнограф-любитель. – Примеч. пер.

118

Более подробно см. в работе Фрэзера (1911b) под заголовком «Табу на убийство человека». – Примеч. авт.

119

Фрэзер со ссылкой на Маори-Пакеху (1884). – Примеч. авт. Вообще пакеха – пренебрежительное обозначение на местном наречии жителей Новой Зеландии, в жилах которых имеется хотя бы толика европейской крови. Этот псевдоним выбрал себе ирландец Ф. Мэнинг, переселившийся в Новую Зеландию и описавший нравы дикарей в двух книгах. – Примеч. пер.

120

Фрэзер со ссылкой на Брауна (1845). – Примеч. авт. У. Браун – шотландский поселенец в Австралии, автор обзора нравов в Новой Зеландии. – Примеч. пер.

121

Фрэзер со ссылкой на Тайлора (1870). – Примеч. авт.

122

Устаревший титул императора Японии. – Примеч. пер.

123

Кемпфер (1727), цит. по Фрэзеру. – Примеч. авт. Э. Кемпфер – немецкий натуралист и путешественник, автор первого описания Японских островов. – Примеч. пер.

124

Фрэзер со ссылкой на Бастиана (1874–1875). – Примеч. авт. А. Бастиан – немецкий этнолог, один из пионеров культурной антропологии и современной психологии. – Примеч. пер.

125

Или Lebor na Cert; свод раннесредневековых ирландских законов. – Примеч. пер.

126

Правильнее говорить о Вьетнаме, на Центральном плато которого существовали указанные царства народности тямов. – Примеч. пер.

127

Фрэзер со ссылкой на Бастиана (1874–1875). – Примеч. авт.

128

См. вторую часть романа «Дон Кихот». Ср. слова Санчо: «Клянусь богом, я и здесь у вас не останусь губернатором и никакого другого губернаторства не приму, хоть бы мне его на блюде поднесли, и это так же верно, как то, что на небо без крыльев не полетишь… Пускай вот здесь, в конюшне, остаются те самые муравьиные крылышки, которые на беду вознесли меня ввысь для того, чтобы меня заклевали стрижи и прочие птахи, а мы лучше спустимся на землю и будем по ней ходить попросту – ногами: правда, на ногах у нас вы не увидите кордовских расшитых сапожек, зато в грубых веревочных туфлях у нас недостатка не будет». / Перевод Н. Любимова. – Примеч. ред.

129

Фрэзер со ссылкой на Эллиса (1832–1836). – Примеч. авт. У. Эллис – британский миссионер на Гавайях. – Примеч. пер.

130

Фрэзер со ссылкой на Маринера (1818). – Примеч. авт. У. Маринер – британский путешественник и писатель, прожил около 4 лет на островах Тонга. – Примеч. пер.

131

Фрэзер со ссылкой на Боаса (1890). – Примеч. авт. Ф. Боас – американский этнограф, один из основоположников современной антропологии. – Примеч. пер.

132

Фрэзер со ссылкой на Тейта (1900). – Примеч. авт. Дж. Тейт – американский этнолог. – Примеч. пер.

133

Фрэзер со ссылкой на Блюментритта (1891). – Примеч. авт. Ф. Блюментритт – австрийский педагог и путешественник, автор нескольких описаний Филиппин. – Примеч. пер.

134

Фрэзер со ссылкой на Гюи (1902). – Примеч. авт. Ж. ле Пер Гюи – французский натуралист и путешественник. – Примеч. пер.

135

Та же пациентка, «невозможности» которой я сравнивал выше с табу, говорила, что всякий раз негодует, встречая на улице человека в трауре. По ее словам, таким людям следовало бы запретить выходить на улицу. – Примеч. авт.

136

Фрэзер со ссылкой на старинное испанское наблюдение (Лосано, 1733). – Примеч. авт. П. Лосано – испанский миссионер, автор сочинения «История завоевания Парагвая». – Примеч. пер.

137

Австрийский священник-иезуит М. Добрицхоффер провел в Южной Америке 18 лет, проповедуя среди гуарани и абипонов. – Примеч. пер.

138

См. работу Фрейда «Остроумие и его отношение к бессознательному» (1905c). – Примеч. ред.

139

См.: Штекель (1911) и Абрахам (1911). – Примеч. авт. В. Штекель – австрийский психиатр, один из первых психоаналитиков, автор работы о сновидениях, в которой пытался свести все содержание снов к набору фаллических символов. К. Абрахам – венгерский психоаналитик, к сборнику его работ Фрейд написал предисловие. – Примеч. пер.

140

Букв. «общая чувствительность» (нем.), термин, предложенный К. Г. Юнгом в ходе экспериментов со словесными ассоциациями. – Примеч. пер.

141

Фрэзер ссылается на туарегов Сахары и их разъяснения. – Примеч. авт.

142

Возможно, при условии, что сохраняются телесные останки (Фрэзер). – Примеч. авт.

143

На Никобарских островах (Фрэзер). – Примеч. авт.

144

Ф. Б. Джевонс – британский философ, культуролог, автор труда «Сравнительная религия». Г. Аллен – канадский культуролог и историк науки, сторонник теории эволюции. – Примеч. пер.

145

Вестермарк (1906–1908). В примечаниях к основному тексту приводится большое количество подтверждающих этот вывод примеров, часто очень характерных. Ср.: «У маори самые близкие и любимые родичи, как считалось, изменяют свою сущность после смерти и становятся враждебно настроенными даже против дорогих людей (со ссылкой на Тайлора, 1870)… Австралийские туземцы думают, что всякий покойник долгое время злобен и опасен: чем ближе родство, тем больше страх перед ним (со ссылкой на Фрэзера, 1892)… Среди эскимосов преобладает убеждение, что покойники превращаются в злокозненных духов, часто бродят возле деревень, распространяют болезни, смерть и другие бедствия, но впоследствии утихомириваются, и тогда их перестают бояться (со ссылкой на Боаса, 1888)». – Примеч. авт.

146

Немецкий путешественник и писатель. – Примеч. пер.

147

См. «Толкование сновидений». – Примеч. ред. оригинального издания.

148

Плоды проекции первобытных народов сходны с олицетворениями, при помощи которых (как отдельных индивидуумов) творческие натуры передают борьбу противоположных влечений. – Примеч. авт.

149

В ходе психоаналитического лечения невротиков, страдающих или страдавших в детстве страхом привидений, зачастую нетрудно установить, что за этими привидениями скрываются родители пациентов. По этому поводу ср. сообщение П. Геберлина (1912) о «сексуальном призраке», в котором речь идет не об умершем родителе пациента, но о человеке, имевшем для него эротическое значение. – Примеч. авт. П. Геберлин – швейцарский психолог и философ. – Примеч. пер.

150

О мертвых хорошо либо ничего (лат.). – Примеч. ред.

151

См. мою рецензию на работу Абеля (1910). – Примеч. авт. К. Абель – немецкий филолог, автор статьи «Противоположный смысл первоначальных слов» и других работ. – Примеч. пер.

152

Немецкое «Gewissen» (совесть) происходит от глагола «wissen» (знать). – Примеч. ред.

153

Осознание вины при табу нисколько не ослабевает, если нарушение происходит по неведению. Любопытную аналогию предлагает греческий миф: с Эдипа не снимается вина из-за того, что преступление совершено им против воли и по неведению. – Примеч. авт.

154

См. по этому поводу лекции 31 и 32 из «Введения в психоанализ». – Примеч. ред. оригинального издания.

155

О противопоставлении полового влечения и социальных образований см. подробнее работу «Массовая психология» (1921, гл. XII). – Примеч. ред. оригинального издания. На русском языке эта работа также публиковалась под названием «Психология масс и анализ человеческого “Я”». – Примеч. ред.

156

Потребность в сжатом изложении материала заставляет отказаться от подробной библиографии, и потому я ограничусь лишь указанием на известные произведения Г. Спенсера, Дж. Фрэзера, Э. Лэнга, Э. Б. Тайлора и В. Вундта, из которых почерпнуты все мои познания в анимизме и магии. Мой собственный вклад в решение задачи заключается в подборе примеров и мнений. – Примеч. авт.

157

См.: Тайлор 1891, Вундт 1906 и Маретт 1900. – Примеч. авт. Р. Р. Маретт – британский этнограф, один из пионеров культурной антропологии. – Примеч. пер.

158

См.: Вундт (1906), гл. 4 «Понимание души». – Примеч. авт.

159

Ср. указанное сочинение Вундта и работу Г. Спенсера (1893), а еще обзорные статьи в Encyclopaedia Britannica (1910–1911) – «Анимизм», «Мифология» и др. – Примеч. авт.

160

Автор цитирует этот фрагмент со ссылкой на Тайлора; здесь цитируется русский перевод С. Церетели. – Примеч. ред.

161

Также Рейнах; французский археолог, автор ряда работ по сравнительному религиоведению. – Примеч. пер.

162

Автор ссылается на признанную ныне классической работу «Очерк общей теории магии» за авторством французских социологов и этнографов М. Мосса и А. Юбера. – Примеч. пер.

163

Если какого-нибудь духа прогоняют криками и шумом, то это колдовское воздействие; если его подчиняют, называя по имени, то против него используется магия. – Примеч. авт.

164

Также Апеп, Апоп; в египетской мифологии огромный змей, олицетворение мрака и хаоса, враг бога солнца Ра. – Примеч. пер.

165

Возможно, библейский запрет делать изображение какого-либо живого существа обусловлен не принципиальным отрицанием изобразительного искусства, а стремлением лишить действенности магию, которая осуждалась иудейской религией. См. указ. соч. Фрэзера. – Примеч. авт.

166

Британский миссионер, более 50 лет прожил среди айнов на острове Хоккайдо. – Примеч. пер.

167

Нидерландский этнолог, колониальный чиновник, автор ряда трудов по истории общественного устройства. – Примеч. пер.

168

Отзвук такого воззрения можно отыскать в «Царе Эдипе» Софокла (см. пролог и первое вступление хора). – Примеч. авт.

169

Французский путешественник, географ, автор книги «Остров Сахалин. Путевые впечатления» (рус. пер. 1903). – Примеч. пер.

170

Букв. «Лес лесистый» (лат.), философский труд Ф. Бэкона, который обычно называют по-русски «Естественной историей». – Примеч. пер.

171

Автор ссылается на свою работу «Положение о двух принципах психической деятельности» (1911b). – Примеч. ред.

172

Ср. слова короля в «Гамлете» (акт III, сцена 3):

«Слова летят, мысль остается тут;

Слова без мысли к небу не дойдут».

– Примеч. авт. Перевод М. Лозинского. – Примеч. ред.

173

Мы как будто признаем «жуткими» те впечатления, которые вообще подтверждают всемогущество мыслей и анимистическое мышление как таковое, но сами считаем, что давно отвергли подобный взгляд на мир. – Примеч. авт.

174

Автор ссылается на свою статью «Положение о двух принципах психической деятельности», в которой, в частности, говорится: «Каждому вменяется в обязанность пользоваться той валютой, которая в исследуемой стране является господствующей. В нашем случае – это невротическая валюта». / Перевод Я. Когана. – Примеч. ред.

175

См. статью А. Шопенгауэра «Смерть и ее отношение к неразрушимости нашего существа». – Примеч. ред.

176

Причина этого смещения прояснится в последующем изложении. – Примеч. авт.

177

См. по этому поводу работу Фрейда «К введению в нарциссизм» (1914). – Примеч. ред. оригинального издания.

178

«Для авторов, что высказывались об этом предмете, почти аксиома, что известного рода солипсизм, или берклианство (как говорит профессор Салли, открывший это явление у детей), действует среди дикарей, не позволяет признавать реальность смерти» (Маретт, 1900). – Примеч. авт. Дж. Салли – британский психолог, приверженец экспериментальной психологии. – Примеч. пер.

179

Здесь укажу лишь, что первоначальный нарциссизм ребенка имеет решающее значение для истолкования последующего развития характера и исключает наличие у детей примитивного чувства собственной малоценности. – Примеч. авт.

180

См.: Рейнак. «Искусство и магия». По Рейнаку, первобытные художники, оставившие нам резные и рисованные изображения животных в пещерах Франции, хотели не «нравиться», а «заклинать» и «пробуждать». Этим он объясняет то обстоятельство, что рисунки находятся в самых темных и недоступных уголках пещер и что на них нет изображений хищных зверей. «Les modernes parlent souvent, par hyperbole, de la magie du pinceau ou du ciseau d'un grand artiste et, en general, de la magie de l'art. Entendu au sens propre, qui est celui d'une contrainte mystique exercee par la volonte de l'homme sur d'autres volontes ou sur les choses, cette expression n'est plus admissible; mais nous avons vu qu'elle etait autrefois rigoureusement vraie, du moins dans l'opinion des artistes» («Современные люди часто рассуждают, преувеличивая, о магии кисти или резца великого художника – и вообще о магии искусства. В прямом смысле слова, означающем мистическое воздействие воли одного человека на волю других людей или на предметы, это выражение более недопустимо; но мы видели, что когда-то оно было верным – по крайней мере, по мнению самих художников»). – Примеч. авт.

181

Познанной благодаря так называемому эндопсихическому (внутрипсихическому) восприятию. – Примеч. авт.

182

Мы допускаем, что на этой ранней нарциссической стадии еще не разделяются проявления психической энергии из либидозных и других источников возбуждения. – Примеч. авт.

183

См. работу Фрейда «Психоаналитические заметки об одном автобиографическом описании паранойи». – Примеч. ред.

184

См.: Шребер, 1903 и Фрейд, 1911c. – Примеч. авт.

185

См. мою работу о Шребере. – Примеч. авт.

186

В греческой мифологии Ананке – олицетворение неизбежности. – Примеч. пер.

187

См. мой короткий доклад о понятии бессознательного в психоанализе, впервые опубликованный в «Трудах Общества психических исследований» в 1912 г. (Фрейд, 1912g). – Примеч. авт.

188

Кодекс тотемизма (фр.). – Примеч. ред.

189

Возможно, мы поступим правильно, если укажем читателю на затруднения, с которыми сталкиваются при установлении фактов в этой области.

Прежде всего те, кто собирает наблюдения, и те, кто их изучает и обсуждает, – не одни и те же люди; собирателями, как правило, выступают путешественники и миссионеры, а изучают их наблюдения ученые, которые, может быть, никогда не видели воочию объекты своего исследования. Вдобавок общаться с дикарями не так-то просто. Не все наблюдатели понимают местные наречия, им нередко приходится полагаться на переводчиков или объясняться с дикарями на вспомогательном пиджин-английском (пиджин – упрощенный язык общения между двумя и более этническими группами. – Ред.). Дикари не слишком охотно рассказывают о подробностях своей культуры, откровенны лишь с теми чужестранцами, которые прожили среди них много лет. По различным мотивам они часто сообщают ложные или непонятные сведения (см.: Фрэзер, 1910). Нельзя забывать при этом, что первобытные народы – не молодые образования, а такие же, в сущности, древние, как цивилизованные общества; нет оснований считать, что у них сохранились – ради нашего познания – некие первоначальные идеи и установления, не претерпевшие развития и искажения. Наоборот, можно смело утверждать, что среди первобытных народов случились глубокие перемены во всех направлениях, а потому нельзя безоговорочно полагать, что те или иные факты в их современных состояниях и мнениях сохранились, подобно окаменелостям, от доисторического прошлого, как нельзя и выяснить наверняка, насколько они подверглись искажениям и изменениям. Вот причина обилия разногласий между учеными по вопросу о том, какие особенности древних культур нужно рассматривать как первичные, а какие – в качестве более поздних и вторичных. Выяснение исходного состояния потому неизбежно сводится к его конструированию. Наконец непросто вникнуть в первобытный образ мышления. Мы понимаем этих людей ничуть не лучше, чем детей, и всегда склонны истолковать их поступки и переживания соответственно нашим собственным психическим констелляциям. – Примеч. авт.

190

«Тотемизм» (Эдинбург, 1887). – Примеч. авт.

191

См. первый очерк настоящего сборника. – Примеч. авт.

192

До сих пор так же поступают с волчицей в клетке на лестнице к римскому Капитолию и с медведями в их обиталище (медвежьей яме) в Берне. – Примеч. авт.

193

Ордалии – институт архаического права, «суд Божий», испытание огнем и водой: тот, кто выплывал, к примеру, из реки со связанными руками, считался оправданным. – Примеч. пер.

194

Подобно Белой даме в некоторых аристократических семействах. – Примеч. авт. Имеется в виду призрак (обыкновенно женский) в белых одеждах; в немецком фольклоре такой призрак чаще всего досаждает знатным семействам. – Примеч. пер.

195

Фрэзер, 1910. См. ниже соображения по поводу жертвоприношения. – Примеч. авт.

196

Та картина тотемизма, которую Фрэзер рисует в своей второй работе на данную тему («Происхождение тотемизма», опубликовано в «Фортнайтли ревью» за 1899 год), вполне согласуется с моим изложением: «Таким образом тотемизм обыкновенно трактуется как примитивная система религиозного и общественного устройства. В качестве религиозной системы он подразумевает мистический союз дикаря с его тотемом; в качестве системы общественного устройства он регулирует отношения, в которых состоят мужчины и женщины, принадлежащие к одному и тому же тотему, и отношения к представителям других тотемических групп. Соответственно этим двум факторам действуют две суровых и согласных между собой заповеди, два канона тотемизма: во-первых, человек не смеет убивать или поедать свой тотем, будь то животное или растение; во-вторых, он не смеет жениться или жить с женщиной того же самого тотема». Правда, Фрэзер прибавляет (тем самым ввергая нас в пучину споров о сути тотемизма): «Связаны ли или совершенно независимы друг от друга эти две стороны тотемизма, религиозная и общественная, – это вопрос, на который отвечают различно». – Примеч. авт.

197

О непостоянстве своих взглядов он отозвался поистине замечательным образом: «Я не настолько наивен, чтобы думать, будто мои умозаключения по этому трудноразрешимому вопросу являются окончательными. Много раз я принужден был изменять свое мнение, и готов изменять его далее в согласии с новыми свидетельствами, ибо беспристрастному исследователю надлежит менять окраску, подобно хамелеону, соответственно переменам в цветах почвы, по которой он ступает» (Фрэзер, 1910). – Примеч. авт.

198

«По своей сути вопрос о происхождении тотемизма лежит далеко за пределами нашего исторического исследования или наблюдения, и мы вынуждены прибегать в ходе изучения этого вопроса к досужим измышлениям». Ср. у Лэнга (1905): «Нигде мы не видим полностью первобытного человека, а тотемическая система нигде не предстает в своем развитии». – Примеч. авт.

199

Неприменимости закона (лат.). – Примеч. ред.

200

Американский этнограф русского происхождения, изучал ранние человеческие цивилизации. – Примеч. пер.

201

Первоначально, по-видимому, только имена животных. – Примеч. авт.

202

Перуанский писатель и историк, по матери индеец (отсюда прозвище «Инка»), автор книг «Подлинные комментарии» и «Всеобщая история Перу», в русском переводе – «История государства инков». – Примеч. пер.

203

Британский журналист, филолог и этнолог. – Примеч. пер.

204

Британский ориенталист, один из основоположников сравнительного религиоведения. – Примеч. пер.

205

Австрийский этнолог и религиовед. – Примеч. пер.

206

См.: Пиклер и Сомло, 1900. Эти авторы справедливо называют свою попытку объяснить происхождение тотемизма «вкладом в материалистическую теорию истории». – Примеч. авт.

207

В 1870-х гг. Дж. Леббок купил землю в Эйвбери, чтобы спасти от разрушения знаменитое кольцо неолитических камней; с этого времени он прибавил к титулу баронета титул барона Эйвбери. – Примеч. пер.

208

Гёзы – букв. «нищие», прозвище противников испанской власти в Нидерландах: их называли так за подчеркнутую скромность в одежде. Виги – британские либералы – получили прозвание от уничижительной клички шотландских пуритан (Whigamore, букв. «погонщики кобыл»), тогда как тори – консерваторы – удостоились своего имени, означавшего «беглецы от закона», от среднеирландского tóraidhe, в насмешку над их политическими взглядами. – Примеч. пер.

209

Британский этнолог, вел полевую работу на островах Торресова пролива (между Австралией и Новой Гвинеей). – Примеч. пер.

210

Цит. по: Фрэзер, 1910. – Примеч. авт.

211

Подробнее об этом обряде см. работу британского антрополога Б. Малиновского «Экономическая сторона церемонии интичиума» (Magic, Science and Religion and Other Essays. Glencoe, Illinois: The Free Press, 1948). – Примеч. пер.

212

Это, скорее, не амулеты, а своего рода сосуды (каменные или деревянные), которые служат вместилищем души. – Примеч. пер.

213

«Тут нет ничего неясного или мистического, нет и следа того метафизического флера, каким некоторые авторы обожают окутывать скромные зачатки человеческих размышлений; этот флер совершенно чужд простому, чувственному и конкретному способу мышления дикарей» (Фрэзер, 1910). – Примеч. авт.

214

См.: L'annee sociologique (1898, 1902, 1905, etc.); а также: Sur le totemisme (1902). – Примеч. авт.

215

См.: Фрэзер, 1890 и 1910. – Примеч. авт.

216

«Кажется неправдоподобным, будто община дикарей могла мудро разделить царство природы на области, назначая в каждую отдельную группу магов, и приказать всем этим группам творить магическое и обеспечивать своим чародейством общее благо» (Фрэзер, 1910). – Примеч. авт.

217

Британский этнограф и психиатр, наиболее известен своим исследованием психики британских офицеров, побывавших под обстрелами в годы Первой мировой войны. – Примеч. пер.

218

Цит. по: Фрэзер, 1910. – Примеч. авт.

219

«Это верование – философия, далекая от первобытного мышления» (Лэнг, 1905). – Примеч. авт.

220

Цит. по: Фрэзер, 1910. – Примеч. авт.

221

Американский этнограф и фольклорист, вел полевые исследования в Канаде. – Примеч. пер.

222

Единой теории происхождения тотемизма не существует по сей день. – Примеч. пер.

223

См. критику рассуждений Дюркгейма у Фрэзера (1910). – Примеч. авт.

224

См., например: Фрэзер, 1910: «Тотемный клан устроен совершенно иначе по сравнению с экзогамным классом, и мы вправе думать, что первый гораздо древнее последнего». – Примеч. авт.

225

См. первый очерк в настоящей работе. – Примеч. авт.

226

Соратник Ф. Гиллена (см. примечание к первому очерку настоящего сборника), исследователь племенной жизни центральной Австралии. – Примеч. пер.

227

Здесь можно вспомнить кровосмесительные браки у египетских фараонов, которые женились на своих сестрах; если судить по классической мифологии, инцест для «привилегированных особ» допускался также в древнегреческом и древнеримском обществах. – Примеч. пер.

228

В той же главе он опровергает возражения против своих взглядов. – Примеч. авт.

229

Английский врач, пионер сексологии. – Примеч. пер.

230

Тумесценция – по «Сексологическому словарю» «увеличение объема наружных половых органов и приобретение ими повышенной упругости при половом возбуждении». – Примеч. пер.

231

Чарлз Дарвин (1875) говорит о дикарях, что те «не склонны задумываться над бедами, угрожающими их обществу в отдаленном будущем». – Примеч. авт.

232

См. первый очерк настоящего сборника. – Примеч. авт.

233

«Таково истинное происхождение экзогамии, а с нею и закона против инцеста; раз экзогамия была придумана как помеха инцесту, наша проблема остается по-прежнему непроясненной» (Фрэзер, 1910).

234

Фрейд употребляет слово «орда» в значении «более или менее организованная группа ограниченного размера», а не просто «многочисленная и неорганизованная масса»; Аткинсон использовал выражение «циклопическая семья». – Примеч. ред. оригинального издания. Дж. Аткинсон – шотландский социолог, исследователь ранних обществ. – Примеч. пер.

235

Цит. по: Дарвин Ч. Происхождение человека и половой отбор. М.: Терра, 2009 (репринт издания 1927 г.) / Перевод И. Сеченова. – Примеч. ред.

236

«Если, следуя теории мистера Дарвина, считать, что экзогамия встречалась на практике до того, как вера в тотемы предоставила этому правилу священную санкцию, то наша задача становится относительно простой. Первое практическое предписание ревнивого властелина, “Да не коснутся самцы самок в моем владении”, сопровождается изгнанием подросших сыновей. В дальнейшем это правило сделалось привычным в формулировке: “Не бери в жены никого из местной группы”. Далее, допустим, что местные группы получают прозвища – например, Эму, Вороны, Опоссумы, Бекасы; тогда правило начинает звучать так: “Не бери никого в жены из местной группы имени животного; Бекас не может жениться на Бекасе”. Однако если первичная группа не экзогамна, она превращается в таковую, едва тотемические мифы и табу распространяются и охватывают животных, растения и прочие названия местных групп» (Лэнг 1905). В недавнем обсуждении этой темы (1911) Лэнг заявляет, что «отказался от мысли о происхождении экзогамии из общего тотемического табу». – Примеч. авт.

237

См.: Абрахам, 1914. – Примеч. ред. оригинального издания.

238

Российский, затем израильский психоаналитик, перевел на русский язык многие работы Фрейда. – Примеч. пер.

239

Цит. по выполненному Вульфом переводу работы «Тотем и табу» на русский язык (1923). – Примеч. ред.

240

Ночной страх, расстройство сна. – Примеч. ред.

241

Имеются в виду фантазии о жирафе (см. мой очерк). – Примеч. авт.

242

Венгерский психоаналитик, один из активных сторонников учения Фрейда. – Примеч. пер.

243

О замене кастрации ослеплением (упоминание содержится и в мифе об Эдипе) см.: Райтлер, 1913; Ференци, 1913b и Эдер, 1913. – Примеч. авт.

244

По Фрэзеру (1910), в этом заключается сущность тотемизма: «Тотемизм есть отождествление человека с его тотемом». – Примеч. авт.

245

Я обязан О. Ранку сообщением о случае собакофобии у вполне разумного молодого человека; объяснение происхождения болезни удивительно напоминает упомянутую выше «тотемную теорию» арунта: больной утверждал, что узнал от отца, что его мать во время беременности однажды сильно испугалась собаки. – Примеч. авт.

246

Здесь: «в чистейшем виде» (фр.). – Примеч. ред.

247

Букв. «сотрапезники», «сидящие за одним столом» (лат.). – Примеч. ред.

248

«Вывод таков, что приручение животных, к которому неизменно приводил тотемизм (если встречались животные, способные к приручению), оказывалось фатальным для тотемизма» (Робертсон-Смит). – Примеч. авт.

249

На этом празднестве в честь Зевса-Градодержца закалывали священного быка. См.: Элиан. Пестрые рассказы. – Примеч. пер.

250

Имеется в виду Нил Синайский, или Нил Постник, христианский святой и автор аскетических сочинений. – Примеч. пер.

251

Мне известны возражения, приведенные различными авторами против этой, теории жертвоприношений (см., например: Марилье, 1898, Юбер и Мосс, 1899), но они в целом не опровергают гипотезу, высказанную Робертсоном-Смитом. – Примеч. авт.

252

К этому описанию, которое могут неправильно понять, прошу принять во внимание заключительные строки следующего примечания. – Примеч. авт.

253

Это чудовищное предположение – убийство отца-тирана благодаря объединению изгнанных сыновей – и Аткинсону (1903) виделось прямым следствием положения дел в дарвиновской орде. «Патриарху следовало опасаться единственного врага… шайки молодых братьев, которая проживала совместно в вынужденном целибате или, лучше сказать, в полиандрических отношениях с какой-нибудь одной пленной женщиной. Так эта орда сохраняла слабость до достижения половой зрелости, однако, становясь сильнее, она неизбежно снова и снова вступала в борьбу, желая отнять жену и жизнь у отца-тирана». Аткинсон, проведший почти всю жизнь в Новой Каледонии и находившийся в необыкновенно благоприятных условиях для изучения туземцев, ссылается также и на то, что обстоятельства жизни первобытной орды, выводимые Дарвином, легко можно наблюдать в табунах диких лошадей и быков; эти условия всегда ведут к убийству животного-отца. Он далее предполагает, что после устранения отца наступает распад орды вследствие ожесточенной борьбы сыновей-победителей между собой. Так никогда не возникнет новая организация общества: «повторяющееся насильственное наследование единоличному отцу-тирану заставляет отцеубийц в очень скором времени погружаться в братоубийственные распри». Аткинсон, несведущий в психоанализе и незнакомый с исследованием Робертсона-Смита, выявляет менее насильственный переход от первобытной орды к ближайшим социальным ступеням, на которых многочисленные мужчины уживаются в мирном сожительстве. Он допускает, что посредством материнской любви в орде остаются только младшие сыновья (а позже и другие), а в награду за терпение от них требуют смириться с преимущественными сексуальными правами отца и отказаться от притязаний на мать и сестер.

Такова чрезвычайно заслуживающая внимания теория Аткинсона, она в существенных чертах совпадает с изложенной мною точкой зрения, но некоторые отступления от высказанного нами мнения не позволяют автору увидеть общую связь со многими другими явлениями.

Неопределенность, сокращение во времени и сжатость моего изложения я оправдываю сдержанностью, которая обусловлена природой самого предмета. Добиваться точности в этих вопросах столь же бессмысленно, как напрасно требовать полной уверенности. – Примеч. авт.

254

Этой новой направленности чувств наверняка способствовало то, что сам поступок не мог принести удовлетворения никому из тех, кто его совершил. В известном смысле убийство было напрасным. Никто из сыновей не мог осуществить свое первоначальное желание – занять место отца. А неудача, как мы знаем, содействует нравственной реакции гораздо больше, чем удовлетворение. – Примеч. авт.

255

Убийство и инцест или другое какое-нибудь преступление против священных законов крови были единственными злодеяниями в примитивном обществе, которые община признавала подсудными. – Примеч. авт.

256

Швейцарский правовед, этнограф, изучал происхождение социального института семьи. – Примеч. пер.

257

Ср. рассуждения К. Г. Юнга (1912), который руководствуется взглядами, во многом отличными от моих. – Примеч. авт.

258

«Понятие человекобога, или человеческого существа, наделенного божественными или сверхъестественными способностями, по существу, принадлежит раннему периоду истории религии, тому периоду, когда боги и люди продолжали рассматриваться как существа во многом одного и того же порядка и не были еще разделены непроходимой пропастью, которая разверзается между ними в сознании позднейших поколений. Какой бы странной ни казалась идея бога, воплощенного в человеческом образе, для первобытного человека, видевшего в человекобоге или в богочеловеке всего лишь более высокую степень присутствия тех же самых сверхъестественных способностей, которые он без малейших угрызений совести дерзко присваивает себе, в ней не было ничего из ряда вон выходящего» («Золотая ветвь»). – Примеч. авт.

259

Победа одного поколения богов над другим в мифологии означает, как принято считать, исторический процесс замены одной религиозной системы на другую – вследствие ли завоевания чужим народом или в силу психологического развития. В последнем случае миф приближается к «функциональным феноменам», о которых говорит Зильберер (1909). Предположение, что убивающий животное бог является символом либидо, как утверждает К. Г. Юнг, исходит из иного понимания либидо, нежели общепринятое, и мне кажется вообще спорным. – Примеч. авт. Г. Зильберер – австрийский психоаналитик, автор ряда исследований по взаимосвязи современной психологии, христианской мистики, эзотерической и алхимической традиций. – Примеч. пер.

260

Страх перед кастрацией играет чрезвычайно важную роль у наших молодых невротиков и сказывается на их отношениях с отцами. Поучительное наблюдение Ференци (1913a) показывает, что маленький мальчик выбирает своим тотемом птицу, которая хотела клюнуть его за пенис. Когда наши (иудейские) дети узнают о ритуальном обрезании, то отождествляют его с кастрацией. Параллель из области психологии народов этому поведению детей, насколько я знаю, еще не указана. Столь частое в доисторические времена и у первобытных народов обрезание относится к посвящению во взрослую жизнь и становится своего рода знаком зрелости, лишь позднее оно было перенесено на более ранний возраст. Крайне любопытно, что у первобытных народов обрезание сочетается со стрижкой волос или с вырыванием зубов – или даже заменяется этими действиями; наши дети, которые ничего не могут знать об этом положении вещей, своим испугом перед стрижкой и походом к дантисту доказывают, что воспринимают эти действия как аналог кастрации. – Примеч. авт.

261

Иначе «старший Дионис», мистериальное божество, сын Зевса и Персефоны, был растерзан титанами в образе быка, уцелело только сердце; по одной из версий мифа, сердце Загрея проглотил Зевс и позднее дал сыну второе рождение – уже как Дионису. – Примеч. пер.

262

«Этакий доисторический грех» (Une sorte de peche proethnique) (Рейнак, 1905). – Примеч. авт. Вероятно, имеется в виду следующий фрагмент: «А из каких [начал] вещам рожденье, в те же самые и гибель совершается по роковой задолженности, ибо они выплачивают друг другу правозаконное возмещение неправды [= ущерба] в назначенный срок времени». См.: Фрагменты ранних греческих философов. М.: Наука, 1989 / Перевод А. Лебедева. – Примеч. ред.

263

Равного возмездия: наказание должно точно соответствовать причиненному вреду. – Примеч. пер.

264

Мы установили, что позывы к самоубийству у невротиков всегда оказываются наказанием самих себя за желание смерти другим. – Примеч. авт.

265

См.: Фрэзер, 1912. Никто из знакомых со специальной литературой не сочтет, будто возведение христианского причастия к тотемической трапезе измышлено автором данного очерка. – Примеч. авт.

266

Ср. слова Ариэля в «Буре»:

«В пяти саженях под водой

Спит, как живой, родитель твой,

Неузнаваемо прекрасный;

Глаза его – морской жемчуг,

А из могучих ног и рук

Возрос коралл прозрачно-красный…».

– Примеч. авт. Перевод Г. Кружкова. – Примеч. ред.

267

La mort d’Orphee; см.: Рейнак, 1905. – Примеч. авт.

268

Древнегреческая трагедия восходит к дионисийским мистериям, на которых участники надевали на себя маски с козлиными бородами и рогами, подражая спутникам Диониса – мифическим сатирам; сюжетами первых трагедий также были страдания Диониса. – Примеч. пер.

269

Или родительского комплекса. – Примеч. авт.

270

Мне не привыкать к неправильному пониманию, но я считаю нелишним особо подчеркнуть: приведенные разъяснения вовсе не означают, что мною упущена из виду сложная природа разбираемых явлений. Мне лишь хотелось дополнить знание об известных или еще не открытых источниках религии, нравственности и общественного уклада, внести кое-что новое, обусловленное теми требованиями, которые выдвигают психоаналитические взгляды. Синтез полного объяснения я предоставляю другим. Но из природы новых данных вытекает, что в таком синтезе они должны играть главную роль, пусть и придется преодолеть сильное сопротивление прежде, чем будет признано это их значение. – Примеч. авт.

271

«Что дал тебе отец в наследное владенье,

Приобрети, чтоб им владеть вполне». —

Гёте И. В. Фауст. Ч. I. Сцена первая / Перевод Н. Холодковского. – Примеч. ред.

272

Ср. очерк о табу в настоящем издании. – Примеч. авт.

273

См. очерк об анимизме в настоящем издании. – Примеч. авт.

274

«В начале было Дело!» – Гёте И. В. Фауст. Ч. I. Сцена третья / Перевод Н. Холодковского. – Примеч. ред.

275

Das Interesse an der Psychoanalyse.

276

См. работу автора «О психоанализе. Пять лекций». – Примеч. ред.

277

Й. Брейер – австрийский психиатр, наставник Фрейда; практиковал метод осознания симптомов, в ходе которого переживание травматического опыта ведет к преодолению (катарсису). Ж. М. Шарко – французский врач, учитель Фрейда; типология людского восприятия изложена в его работе «Клинические лекции по нервным болезням». П. Жане – французский психиатр, создатель общей теории неврозов. – Примеч. пер.

278

См. работу автора «Психопатология обыденной жизни». – Примеч. ред. Ср. также работы Мэдера, Брилла, Джонса, Ранка и др. – Примеч. авт. А. Мэдер – швейцарский психиатр и психоаналитик, был помощником К. Г. Юнга, а ранее помогал «изобретателю» шизофрении Э. Блейлеру. А. Брилл – американский психиатр, ученик Фрейда, основоположник психоанализа в США. Э. Джонс – британский психоаналитик, ученик и первый биограф Фрейда. – Примеч. пер.

279

См. одноименную работу автора (1900) и статью «О сновидениях» (1901). – Примеч. ред. См. работы Ранка, Штекеля, Джонса, Зильберера, Брилла, Мэдера, Абрахама, Ференци и др. – Примеч. авт. Об А. Мэдере, А. Брилле и Э. Джонсе см. примечание выше. – Примеч. ред. В. Штекель – австрийский психиатр, один из первых психоаналитиков, автор работы о сновидениях, в которой пытался свести все содержание снов к набору фаллических символов. Г. Зильберер – австрийский психоаналитик, автор ряда исследований по взаимосвязи современной психологии, христианской мистики, эзотерической и алхимической традиций. К. Абрахам – венгерский психоаналитик, к сборнику его работ Фрейд написал предисловие. Ш. Ференци – венгерский психоаналитик, один из активных сторонников учения Фрейда. – Примеч. пер.

280

В настоящее время психоанализ не устанавливает никакой связи между этой психологической схемой и анатомической конституцией или гистологическими слоями. – Примеч. авт.

281

См. статьи К. Г. Юнга по психиатрии, опубликованные в 1902–1905 гг. (том 1 собрания сочинений). – Примеч. ред.

282

См. статью Абеля о противоположном значении первослов и мою рецензию на эту статью. – Примеч. авт. См. очерк выше. – Примеч. ред.

283

Немецкий языковед, автор ряда работ по истории немецкого языка. – Примеч. пер.

284

То есть в естествознании, дисциплины которого специфичны по своим предметам, в отличие от «общей» философии. – Примеч. пер.

285

Немецкий зоолог А. Вейсман выдвинул в свое время теорию наследственности, согласно которой половые клетки содержат особую наследственную плазму, а развитие живых организмов основано на отборе единиц наследственности в половых клетках, содержащих эту плазму. – Примеч. пер.

286

«Мы всегда возвращаемся к нашей первой любви» (фр.). – Примеч. ред.

287

Абрахам, Шпильрейн и Юнг. – Примеч. авт. О К. Абрахаме см. примечание выше. – Примеч. ред. С. Шпильрейн – психоаналитик, одной из первых обратилась к изучению влечения к смерти. – Примеч. пер.

288

Также. этнопсихология; направление в общественных науках, согласно которому «народный дух» (язык, религия, право, искусство, наука, быт, нравы) получает объяснение в психологии коллективного разума; к числу классиков этого направления можно отнести В. Вундта, Г. Лебона и Л. Леви-Брюля. – Примеч. пер.

289

См. работы Абрахама, Ранка и Юнга. – Примеч. авт.

290

О некоторых первых попытках в этом направлении см. работу Юнга «О психоанализе» (1912) и мою работу «Тотем и табу» (1912–1913). – Примеч. авт.

291

См. работу Ференци «Теория и практика психоанализа» (1913) и третий очерк моей работы «Тотем и табу» (1912–1913). – Примеч. авт.

292

См. работу Ранка «Художник. Применения половой психологии» (1907). – Примеч. авт.

293

См. работу Ранка «Мотив инцеста в литературе и легенде» (1912). О приложении психоанализа к эстетике см. также мою работу об остроумии (1905). – Примеч. авт.

294

См. труды цюрихского пастора доктора Оскара Пфистера. – Примеч. авт. О. Пфистер – богослов и психоаналитик, практиковал религиозную психотерапию; на немецком опубликована его переписка с Фрейдом. – Примеч. пер.

295

Das Motiv der Kastchenwahl.

296

Букв. «Римские деяния» (лат.), средневековый сборник преданий из жизни римских правителей – как правило, с назидательными выводами. – Примеч. пер.

297

См. работу Брандеса о Шекспире (1896). – Примеч. авт. Г. Брандес – известный датский литературовед, автор ряда биографий. – Примеч. пер.

298

См. его работу 1907 г. – Примеч. авт. Э. Штукен – немецкий коммерсант и плодовитый писатель. – Примеч. пер.

299

Как и «Калевала», этот текст – результат авторской обработки народных преданий и песен. – Примеч. пер.

300

См. работу Ранка «Миф о рождении героя» (1909). – Примеч. авт.

301

Следует напомнить, что Парис оценивал богинь не по облику, а по дарам, которые они ему сулили, и соблазнился именно даром Афродиты. – Примеч. пер.

302

См. роман Апулея «Метаморфозы, или Золотой осел» (Апология. Метаморфозы. Флориды. М.: АН СССР, 1960). – Примеч. ред.

303

За указание на эти сходства я должен поблагодарить доктора Отто Ранка. – Примеч. авт.

304

Разумеется, в мифе о суде Париса богини не являются сестрами: для Афродиты и Афины Гера – мачеха. – Примеч. пер.

305

В другом варианте текста – plainness. – Примеч. авт. «Ты бледностью своей красноречив» (перевод Т. Щепкиной-Куперник). – Примеч. ред.

306

В переводе Шлегеля этот намек не просто утерян – ему придается противоположное значение: «Dein schlichtes Wesen spricht beredt mich an» (букв. «Твоя простота красноречиво говорит со мной»). – Примеч. авт. А. Шлегель – немецкий писатель, критик, теоретик искусства и переводчик. – Примеч. пер.

307

Оперетта Ж. Оффенбаха. – Примеч. пер.

308

«Третья же… Ах, третья!.. Третья молчала, и ей все равно досталась победа» (фр.). – Примеч. ред.

309

В работе Штекеля «Sprache des Traumes» («Язык сновидений», 1911) немота тоже упоминается среди символов «смерти». – Примеч. авт.

310

См. работу Штекеля «Язык сновидений» (1911). – Примеч. авт.

311

Перевод П. Полевого. – Примеч. ред.

312

В своем изложении я опираюсь на статьи из словаря Рошера по греческой и римской мифологии. – Примеч. авт. «Лексикон» под ред. Вильгельма Рошера – коллективный труд, основополагающий справочник по греческой и римской мифологии (1884–1937). – Примеч. пер.

313

Согласно Эддам, норн зовут Урд (Прошлое), Верданди (Настоящее) и Скульд (Будущее). – Примеч. пер.

314

См. словарь Рошера, в котором цитируют Преллера (1894). – Примеч. авт. Л. Преллер – немецкий мифолог, автор фундаментального исследования «Греческая мифология» (1888–1894). – Примеч. пер.

315

То есть тех, что возникают как отклик на какое-либо воздействие. – Примеч. пер.

316

Геката – в греческой мифологии богиня мрака, колдовства, некромантии и пр.; как «спасительница» отождествлялась с Артемидой. Уже в древности изображалась в виде тройной женской фигуры. – Примеч. пер.

317

История Психеи у Апулея сохранила многие черты, напоминающие о близости к смерти. Ее свадьба празднуется как похороны, она должна спуститься в преисподнюю, а после погрузиться в подобный смерти сон (Отто Ранк). О значении Психеи как богини весны и как «невесты смерти» см. работу Зинцова «Душа и эрос» (1881). В другой сказке братьев Гримм («Гусятница», № 179), как и в «Золушке», наблюдается чередование прекрасного и уродливого аспекта в облике третьей сестры, что, безусловно, отражает ее двойную природу – до и после подмены. От этой третьей дочери отец отказывается после испытания, почти сходного с испытанием в «Короле Лире». Как и сестры, она должна заявить, что любит отца, но не может найти иного выражения своей любви, кроме сравнения с солью. (Благодарю за любезное уточнение доктора Ганса Сакса.). – Примеч. авт. А. Зинцов – немецкий литературовед и историк античности. Г. Сакс (Закс) – австрийский психоаналитик, ученик и сотрудник Фрейда. – Примеч. пер.

318

Валькирии – девы-воительницы, спутницы бога воинов Одина, уносят тех, кто пал доблестной смертью, в Вальгаллу – «рай» для отважных. – Примеч. пер.

319

Американский военный, плодовитый автор; его этнологический по духу труд «Скатологические обряды всех народов: изучение употребления экскрементальных отправлений в религии, терапии, колдовстве, любовной магии и пр.», 1891) при жизни исследователя рассылался лишь избранным специалистам ввиду «деликатности предмета». Фрейд написал рецензию на новый перевод этого сочинения на немецкий язык. – Примеч. пер.

320

Geleitwort zu: Bourke, John Gregory, Der Unrat in Sitte, Brauch, Glauben und Gewohnheitrecht der Volker

321

П. Бруардель – французский врач, популяризатор медицины. – Примеч. пер.

322

«Грязные коленки – признак девичьей добродетели» (фр.). – Примеч. ред.

323

Гёте И. В. Фауст / Перевод Н. Холодковского. – Примеч. ред.

324

У Гёте дословно сказано: «Uns bleibt ein Erdenrest / zu tragen peinlich» – «Нам стыдно и больно нести этот осколок земли». – Примеч. ред.

325

Род Азра – отсылка к стихотворению Г. Гейне «Азр», последняя строфа которого гласит:

«И ответил раб: “Зовусь я

Мохаммед. Моя отчизна —

Йемен. Я из рода Азров —

Тех, кто гибнет, если любит”»

(перевод В. Левика). – Примеч. ред.

326

См. четвертый очерк в работе «Тотем и табу». – Примеч. ред.

327

См. второй очерк в работе «Тотем и табу». – Примеч. ред.

328

Перевод В.А. Жуковского.

329

«Живой филистер, самый мизерный, / На Неккаре в Штуккерте, счастливей, наверно, / Чем я, Пелид, бездыханный герой, / Я, призрак, царящий над мертвой толпой» («Отходящий», перевод А. Мушниковой). – Примеч. ред. (нем.).

330

См.: З. Фрейд. Тотем и табу.

331

См. блестящую аргументацию Фрэзера, приведенную в «Тотеме и табу».

332

Оскорбление величества (лат.).

333

См. в связи с этим очерк «Анимизм, магия и всемогущество мысли» в «Тотеме и табу».

334

Mythologische Parallele zu einer plastischen Zwangsvorstellung.

335

Букв. «отец-задница» (нем.). – Примеч. ред.

336

См. карикатуру «Нечестивый Альбион» (1901) Жана Вебера: Eduard Fuchs. Das erotische Element in der Karikatur, 1904. – Примеч. авт.

337

Это многотомное энциклопедическое исследование французского археолога, историка искусства и религиоведа С. Рейнака выходило с 1905 по 1921 г. – Примеч. пер.

338

Das Tabu der Virginitat (Beitrage zur Psychologie des Liebeslebens III).

339

А. Э. Кроули – британский журналист, этнолог и сексолог. – Примеч. пер.

340

См. работы: Кроули «Мистическая роза. Исследование первобытного брака» (1902), Плосса и Бартельса «Женщина в естествознании и фольклоре» (1891), Фрэзера «Золотая ветвь» (1911) и Хейвлока Эллиса. – Примеч. авт. Х. Эллис (также «Хэвлок») – английский врач, пионер сексологии. – Примеч. пер.

341

Речь об австралийских территориях – современном графстве Гленелг и городском округе Портленд. – Примеч. пер.

342

Р. Броу Смит – австралийский геолог и бытописатель. – Примеч. пер.

343

У. Б. Спенсер – видный австралийский этнограф, вместе с антропологом Ф. Гилленом опубликовал ныне признанный классическим труд «Первобытные племена Центральной Австралии» (1899). – Примеч. пер.

344

Шотландский путешественник, исследователь Африки. – Примеч. пер.

345

Американский ботаник и исследователь, автор книги «Социальная история народов человечества» (1885). – Примеч. пер.

346

Применительно к многочисленным другим примерам брачных церемоний не подлежит никакому сомнению, что мужчины, которые не являются женихами – например, друзья женихов и их помощники (наши традиционные «дружки»), – получают полный доступ к телу невесты. – Примеч. авт.

347

См. мою работу «Тотем и табу» (1912–1913). – Примеч. авт.

348

«Табу личной изоляции» (англ.). – Примеч. ред.

349

Имеется в виду сочетание навязчивых мыслей и действий. – Примеч. пер.

350

Праве первой ночи (лат.). – Примеч. ред.

351

Австрийский журналист и издатель, ученик Фрейда; имеется в виду его работа «Об особом значении отцеубийства» («Zur Sonderstellung des Vatermordes»). – Примеч. пер.

352

См. работу К. Г. Юнга «Значение отца в судьбе личности». – Примеч. ред.

353

Также «Тобиасова ночь»; по Библии, Товит (чье имя позднее латинизировали как Тобиас) в брачную ночь не стол возлегать с женой: «И ныне, Господи, я беру сию сестру мою не для удовлетворения похоти, но поистине как жену: благоволи же помиловать меня и дай мне состариться с нею!» (Тов. 8: 7). – Примеч. пер.

354

См. трактат «О благе брака» (De bono coniugali). – Примеч. ред.

355

См.: Плосс и Бартельс (1891, 1) и Дюлор (1905). – Примеч. авт. Приап – в античной мифологии бог плодородия и похоти. Ж.-А. Дюлор – французский исследователь, автор книги «Творение божеств среди древних и современных народов». – Примеч. пер.

356

Австрийский психиатр А. Адлер, основоположник психотерапевтической системы индивидуальной психологии, противопоставлял «бессознательным влечениям» З. Фрейда представление о «жизненном стиле», т. е. о социальном факторе в жизни каждого человека. – Примеч. пер.

357

См. мою работу «О превращении влечений в особенность анальной эротики» (1916–1917). – Примеч. авт.

358

Л. Анценгрубер – австрийский драматург. – Примеч. пер.

359

Великолепный рассказ Артура Шницлера «Судьба барона фон Лейзенбога» заслуживает того, чтобы упомянуть о нем, несмотря на различие в ситуации. Возлюбленный многоопытной в любви актрисы погибает в результате несчастного случая. Он как бы создает для нее новую девственность, налагая проклятие смерти на человека, который первым завладеет этой женщиной после него. Какое-то время артистка из-за табу воздерживается от любовных отношений. Однако, влюбившись в певца, она решает сначала подарить ночь барону фон Лейзенбогу, который досаждал ей на протяжении многих лет. Проклятие губит барона: с ним приключается удар, едва он узнает причину своего неожиданного любовного счастья. – Примеч. авт. А. Шницлер – австрийский писатель и драматург, был хорошо знаком с Фрейдом и интересовался психоанализом. – Примеч. пер.

360

Имеется в виду текст «Книга Иудифи». – Примеч. пер.

361

Й. Садгер (Задгер) – австрийский врач, один из первых сторонников теории Фрейда в медицинских кругах, автор ряда психоаналитических биографий творческих личностей. Здесь имеется в виду его работа «От патологии к психологии» («Von der Pathographie zur Psychographie»). – Примеч. пер.

362

* Das Unheimliche.

363

См. Zur Psychologie des Unheimlichen // Psychiatr.-neurolog. Wochenschrift. 1906. № 22, 23. – Примеч. авт. Э. Йенч – немецкий психиатр, оставшийся в истории медицины именно благодаря Фрейду. – Примеч. пер.

364

В ноябре 1918 г. в Германии произошла революция, а соседнюю Австрию сотряс политический кризис. – Примеч. пер.

365

К. Гуцков – немецкий писатель и драматург, глава литературного движения «Молодая Германия». – Примеч. пер.

366

Примеры из Библии и переводов античных авторов, а также ряд цитат из произведений немецкоязычных авторов опущены. – Примеч. ред.

367

Мистический, божественный, скрытый, образный (лат.). – Примеч. ред.

368

К. Клингер – австрийский литератор. – Примеч. пер.

369

Sämtliche Werke, Grisebach Aus., 3. – Примеч. авт.

370

Здесь и далее перевод А. Морозова. – Примеч. ред.

371

Точнее, в пьемонтском; на ту пору, к которой относится сюжет произведения, Пьемонт еще не входил в состав Италии. – Примеч. пер.

372

Госпожа доктор Ранк обратила мое внимание на сходство этого имени с лат. coppella – тигель; вот указание на химические операции, которые привели к гибели отца; ср. также ит. coppo – глазница. – Примеч. авт. Имеется в виду Б. Минцер-Ранк, супруга О. Ранка; она работала секретарем у Фрейда, а впоследствии сама занялась психоанализом. – Примеч. пер.

373

То есть по принципу «око за око, зуб за зуб» (от лат. Talis – такой же). – Примеч. пер.

374

Вообще творческая переработка Гофманом исходного материала отнюдь не привела к столь буйному и причудливому смешению исходных элементов, чтобы нельзя было восстановить их первоначальное расположение. В истории детства Натанаэля фигуры отца и Коппелиуса – две противоположности, или крайности, на которые амбивалентно расщепляется отцовский образ: один грозит ослепить мальчика, то есть кастрировать, а другой, «добрый» отец, ходатайствует за сохранение зрения. Наиболее сильно вытесняемая часть комплекса, желание смерти «плохому» отцу, находит свое выражение в гибели «хорошего» отца, в которой обвиняют Коппелиуса. Позже, в студенческие годы Натанаэля, пару отцов воплощают профессор Спаланцани и оптик Коппола. Профессор и сам по себе – фигура отцовского ряда, а Коппола как будто тождественен адвокату Коппелиусу. Ранее два отца вместе варили что-то тайное в очаге, а теперь они совместно создают куклу Олимпию; профессора даже называют ее отцом. Эта двукратная общность свидетельствует в пользу толкования образов отца: механик и оптик – отцы Натанаэля (а также Олимпии). В пугающей сцене из детства Коппелиус, пощадив глаза Натанаэля, ради опыта выкручивает ему руки и ноги, то есть поступает с мальчиком, как механик с куклой. Эта странная черта, как будто нисколько не укладывающаяся в историю Песочного человека, вводит в схему новый аналог кастрации; а еще она указывает на внутреннее тождество Коппелиуса и его более позднего антагониста, механика Спаланцани, заодно подготавливая нас к истолкованию образа Олимпии. Последняя, автоматическая кукла, не может быть ничем иным, кроме как материализацией женского восприятия Натанаэлем своего отца в детстве. Отцы же Олимпии, Спаланцани и Коппола, суть новые воплощения, перевоплощения пары отцов Натанаэля. Непонятное иначе утверждение Спаланцани, будто оптик украл глаза Натанаэля, чтобы вставить их кукле, тем самым делается важным доказательством тождества Олимпии и Натанаэля. Олимпия – как бы отделившийся от Натанаэля комплекс, противостоящий ему в виде личности, а порабощение Натанаэля этим комплексом выражается в бессмысленной и навязчивой любви юноши к Олимпии. Мы можем с полным правом назвать любовь такого рода нарциссической и понять, почему тот, кто пал ее жертвой, должен отказаться от реального, внешнего объекта своей любви. Психологическая истинность ситуации, в которой молодой человек, сосредоточенный на отце из-за комплекса кастрации, утрачивает способность любить женщину из плоти и крови, убедительно подтверждается многочисленными анализами невротиков, истории которых, пусть и менее фантастические, едва ли менее трагичны, чем история студента Натанаэля.

Сам Гофман – дитя несчастливого брака. Когда ему было три года, отец бросил семью и больше никогда в нее не возвращался. По словам Гризебаха (биографическое введение к произведениям Гофмана), отношение к отцу всегда было для писателя самым больным местом. – Примеч. авт.

375

Rank О. Der Doppelganger // Imago, 1914. – Примеч. авт.

376

Имеется в виду мумификация. – Примеч. пер.

377

Когда поэт сетует, что в груди человека обитают две души, и когда психологи на публику рассуждают о расщеплении человеческой личности, они, полагаю, имеют в виду именно такое разделение в области психологии личности – между критической инстанцией и остальной личностью, а вовсе не выявленную психоанализом противоположность между личностью и тем, что бессознательно и вытеснено. Правда, различие между этими двумя противоположностями до некоторой степени стирается тем обстоятельством, что среди отвергаемого критикой первые места занимают производные от вытесненного. – Примеч. авт.

378

В романе Г. Эверса «Студент из Праги», послужившем отправной точкой исследования Ранка о двойниках, герой обещает возлюбленной не убивать своего противника на дуэли, но по дороге на дуэль он встречает своего двойника, который уже убил соперника. – Примеч. авт. Г. Эверс – немецкий писатель и поэт, автор мистических рассказов и ряда готических романов. – Примеч. пер.

379

Гейне Г. «Боги в изгнании». – Примеч. авт. См. на русском: Собрание сочинений: в 10 т. Л.: Академия, 1937. Т. 10. С. 65–91. – Примеч. ред.

380

См. рассказ «Мак-Вильямсы и автоматическая сигнализация от воров». – Примеч. ред.

381

К. Геринг – немецкий теоретик психофизики. – Примеч. пер.

382

См.: Kammerer P. Das Gesetz der Serie. Wien, 1919. – Примеч. авт.

383

См. работу автора «Анализ фобии пятилетнего мальчика» (1908). – Примеч. ред.

384

См. мою работу «Заметки о случае невроза навязчивости» (1909). – Примеч. авт.

385

Seligman S. Der bose Blick und Verwandtes. 2 Bd. Berlin, 1910–1911. – Примеч. авт.

386

Термин «мана» получил широкое распространение в европейской науке после публикации ряда работ британских и немецких этнографов, изучавших первобытные верования народов Полинезии и Меланезии. Кроме того, этим термином широко пользовался британский этнограф Э. Б. Тайлор в своем популярном труде «Первобытная культура». Мана – существующая в природе сверхъестественная сила, носителями которой могут быть отдельные люди, животные, различные предметы, а также «духи». – Примеч. пер.

387

См. мою книгу «Тотем и табу» (1912–1913), очерк III «Анимизм, магия и всемогущество мыслей», где можно найти следующее замечание: «Мы как будто признаем “жуткими” те впечатления, которые вообще подтверждают всемогущество мыслей и анимистическое мышление как таковое, но сами считаем, что давно отвергли подобный взгляд на мир». – Примеч. авт.

388

См. мою работу «Тотем и табу». – Примеч. авт.

389

Букв. «литейщик» или «метатель заклинаний» (ит.). – Примеч. ред.

390

Новелла немецкого писателя А. Шеффера, который в своем творчестве часто обращался к мифологическим и фольклорным мотивам. – Примеч. пер.

391

Гретхен – уменьшительная форма от имени «Маргарита»; так зовут героиню «Фауста». – Примеч. ред.

392

См. «Рассказ об отрубленной руке». – Примеч. ред.

393

Имеется в виду Первая мировая война. – Примеч. пер.

394

Также Рампсинит – легендарный египетский царь, который якобы спускался в преисподнюю. См.: Геродот. История. Кн. II. – Примеч. пер.

395

Этот сюжет известен в фольклоре многих народов. – Примеч. пер.

396

Поскольку жуть от двойников принадлежит к той же разновидности, любопытно уточнить ощущения от неожиданной встречи с собственным образом. Эрнст Мах поделился сразу двумя такими наблюдениями в работе «Анализ ощущений» (1900). В первый раз он был немало напуган, когда осознал, что видит перед собой собственное лицо. Во второй раз он составил крайне неблагоприятное мнение о вошедшем в омнибус мнимом незнакомце: «Что за опустившийся педант садится к нам!» Могу поведать и о своем личном приключении. Я сидел один в купе, когда при нежданном рывке поезда распахнулась дверь соседнего туалета, и появился пожилой господин в шлафроке и дорожном колпаке. Я предположил, что он, выйдя из туалета, который располагался между двумя купе, пошел не в ту сторону и по ошибке зашел ко мне. Я поднялся с намерением все разъяснить, но тотчас же, к своему ужасу, понял, что этот незваный гость – мое собственное отражение в зеркале на открытой двери. До сих пор помню, что мне совершенно не понравилось это видение. В общем, вместо того чтобы испугаться наших двойников, мы с Махом их просто не узнали. Но, быть может, наша неприязнь была остатком тех архаических реакций, когда двойник воспринимался как нечто жуткое? – Примеч. авт. Э. Мах – австрийский физик, механик и философ, тяготевший к релятивизму. – Примеч. пер.

397

См. работу автора «Из истории одного инфантильного невроза» (1914). – Примеч. ред.

Content

Зигмунд Фрейд
Тотем и табу
Сборник

От составителя

Навязчивые действия и религиозные обряды (1907)

«Культурная» половая мораль и современная нервозность (1908)

О противоположном значении первослов (1910)

Письмо д-ру Фридриху С. Краусу об «Антропофитии» (1910)

«Велика Диана Эфесская», (1911)

Сюжеты сказок в сновидениях (1913)

Тотем и табу Некоторые сходства душевной жизни дикарей и невротиков (1913)

Предисловие

Предисловие к изданию на иврите

Очерк первый Страх перед инцестом

Очерк второй Табу и эмоциональная двойственность

Очерк третий Анимизм, магия и всемогущество мысли

Очерк четвертый Возвращение тотемизма в инфантильном возрасте

Интерес к психоанализу (1913)

Часть I. Психологический интерес к психоанализу

Часть II. Притязания психоанализа на интерес со стороны непсихологических наук

Мотив выбора ларца (1913)

Предисловие к книге Дж. Г. Бурка «Нечистоты в нравах, обычаях, вере и общем праве народов» (1913)

Злободневное рассуждение о войне и смерти (1915)

Мифологические параллели к пластичному навязчивому представлению (1916)

Табу девственности (К вопросу о психологии любовной жизни. Статья III) (1918)

Жуткое (1919)

Примечания