Наталья Илишкина

Улан Далай: степная сага

© Илишкина Н. Ю., 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

«Улан Далай» – захватывающая семейная сага о бузавах, донских калмыках-казаках. Увлекательная энциклопедия жизни народа на сломе эпох, мостик от Михаила Шолохова к Гузель Яхиной.

Анна Матвеева

* * *

Калмыцким предкам моих детей —

Владимира, Анны и Ланы —

посвящаю этот роман.

Пролог

Улан-далай, улан-далай, улан-далай… Состав пересчитывал стыки, скрежетал на поворотах – шар-шар, вздрагивал всем своим длинным телом на остановках – таш-баш.

За свои шестьдесят с лишним зим Баатр лишь однажды ездил на поезде. В 1918-м. От станции Куберле до Царицына. И на машине однажды. Перед последней войной. Чагдар тогда на хутор прикатил, чтобы показать, каким он важным человеком стал. Еле проехал по бездорожью. Машина была вся словно мукой обсыпана внутри и снаружи: ну пыль – такое дело, как летом в степи без нее? Баатр надел бешмет и шапку, зажмурил глаза и полез внутрь. Водитель Сумьян повернул рукой какую-то штучку, машина заурчала, задрожала, затряслась. Баатр хотел тут же выпрыгнуть, но довольное лицо сына, усевшегося рядом в торжественной позе, остановило от позорного бегства. Тряско, шумно, вонько. Зачем людям эти уродливые тесные железные кибитки, что пахнут как, должно быть, пахнет из нижнего мира? Машина рванула и подпрыгнула на кочке – Баатр головой ударился о боковое стекло, шапка слетела прямо в ноги, да еще и красной кисточкой вниз – дурной знак.

Улан-далай, улан-далай, улан-далай… Вот уже две недели в кромешной тьме и могильном холоде слушает Баатр перестук колес: хард-ярд, хард-ярд. Над верхними нарами – пара зарешеченных мутных оконец: оттуда виден мир. На верхних нарах – дети, больше двух десятков. Еле уместили. Наверху не так стыло. Взрослые – внизу, кроме соседки Алты: она накануне высылки родила, ее с младенцем наверх определили. Мужчины в их вагоне – только из его, Чолункина Баатра, семьи. Все трое сыновей тут – везение редкое. Старший Очир еще в первую войну охромел, а на второй контузило. У среднего Чагдара – чахотка, комиссовали как раз перед выселением. А младший Дордже – он только телом на земле. Куда бы ни шел, что бы ни делал, всё молитвы бормочет. Хорошо, что неразборчиво, а то давно бы загремел в Сибирь, хоть и психическую справку имеет. Сейчас спит, воткнувшись лицом в широкий воротник овчинного тулупа. У остальных женщин мужья или на фронте, или погибли, или с немцами бежали. В их вагоне семей предателей не оказалось. А все равно всех без разбора в Сибирь повезли, такое вышло указание от товарища Сталина.

В темноте кто-то тронул Баатра за рукав. Невестка, Булгун.

– Отец, Роза… всё… – прошептала Булгун и всхлипнула.

Для бездетной Булгун младшая дочь Чагдара, луноликая девочка, так похожая на свою покойную мать, была большим утешением. Булгун надеялась, что Чагдар отдаст малышку им с Очиром на воспитание. Но девочка простыла еще до выселения, а неделя в холодной теплушке ее добила. Кашляла, кашляла… Как она кашляла!

– Пришло ее время. Пусть она переродится в прекрасной стране, – пробормотал Баатр.

– Деверю вы сами скажите, – попросила невестка.

– Не буду будить. Пусть пока думает, что девочка еще с нами.

– Я ее в угол положу, туда, где остальные.

– Нет, в руках пока подержи. Вдруг ты ошиблась? Подержи…

В темноте послышались шуршание, всхлипы, вздохи.

Баатр сжал в зубах старую трубку. Закурить бы, да табак на исходе, и Чагдара пощадить надо. Проснется и засвистит-закашляется. Пусть спит. Пусть пока не знает, что меньшая дочка ушла. Может, еще и не ушла. Будет остановка, если засветло, когда дверь откроют, зеркальце к губам надо поднести, тогда понятно станет. Зеркальце у невестки есть. Но даже если Роза умерла, тело солдатам не отдавать. Пусть Дордже ритуалы сначала исполнит. А то выкинут девочку в снег без обрядов, серым на поживу.

Пока ехали вдоль Волги – умерших складывали в первом вагоне. После Сызрани Баатр отошел подальше от всех на санитарной остановке – срамота же рядом с женщинами в снег садиться «след смотреть». Конвойные дверь в первом вагоне распахнули, а оттуда полуголые окоченевшие тела выпадать стали, прямо им на голову. Мат-перемат – солдаты совсем не боятся, что накличут беду на себя и своих близких. Запихнули умерших кое-как обратно, а сверху еще положили.

А когда проехали Златоуст, в сумерках выгрузили трупы из вагона под насыпь. Не успели отъехать, а рядом уже вой раздался – вожак скликал стаю. Впервые за неделю Баатру захотелось, чтобы дверь вагона скорее заперли. Гора тел огромным муравейником высилась среди сугробов. А кругом огромные мохнатые деревья – тайга называется. Баатр столько деревьев никогда не видел. Хорошо, что стемнело быстро. Страшно в открытые глаза покойникам смотреть. А закрыть им глаза не всегда успевали. В вагоне Баатра старик Чованов вечером жив еще был, сидел у печки-буржуйки, грелся. Только руки протянул – вагон дернулся, он печку так и обнял, да еще и лицом к железу прилип. Намазали курдючным салом, всю ночь стонал, к утру затих. Двери в Златоусте распахнули, а у Чованова на ожогах и на бровях иней, а глаза такие круглые, каких у калмыков при жизни сроду не бывает.

Много страшного пережил Баатр в своей жизни, но такое… Весь народ от мала до велика от родной земли оторвали и на погибель в холодную Сибирь отправили. Это не власть сделала, нет. Товарищ Сталин мог бы его старшего сына Очира в Сибирь отправить – он в белой армии воевал, да. Мог бы младшего Дордже выслать – на ламу учился, да. И среднего сына товарищ Сталин мог наказать – сбился красноконник с пути, женился на девушке белой кости. Но зачем товарищу Сталину высылать верных ему людей – ведь вся хуторская головка в соседнем вагоне едет. И главный энкавэдэшник из района с русской женой там же. А у него два ордена Красного Знамени, а нога всего одна – вторую за Сталинград отдал. Нет, товарищ Сталин такого не мог сделать. Это воля рассерженных богов.

Задумался Баатр. Запрыгали мысли. Чем народ прогневал бурханов? Дордже, его последыш, говорит, что великий Будда не велел убивать живых тварей и есть наказывал только траву. А как калмыку без мяса? Калмык траву не ест. Еще говорил Дордже, что Будда военных не одобряет. А донские калмыки сколько веков воевали за русских царей!

Баатр протянул руку за спину, пощупал домбру. Когда выселяли, он закутал ее в белую кошму – шырдык, как новорожденного младенца заворачивают перед зимней дорогой. Больше ничего не взял с собой в Сибирь. Домбру распеленали, чтобы закутать в кошму Розу. Но не спасла девочку намоленная кошма. Вышла малышка из берегов жизни. Да переродится она в чистой земле!

С последней выгрузки трупов еще двоим ребятишкам глаза закрыли. Сложили их в углу, где щель в полу большая и лед иголками нарос на досках – живым там не высидеть. Заслонили мертвые дети колючий холод от живых. Прочитал Дордже над ними молитву. Нет у него сана, но где теперь найдешь ученого монаха? Всех монахов и настоятелей давно отправили куда-то на Урал.

Наверху места освободились – располневшую Сокки туда подняли. Рожать ей скоро. Чье дитя – непонятно. Говорит: «Бурханы послали». Куда стыд девала! Яхэ-яхэ-яхэ! Лишь бы не от родственника по кости – навлечет беду на весь род. Пусть лучше от проходящего солдата беленький балдыр родится. Дотянула бы только Сокки до высадки. Не следует мужчинам и детям при родах быть. Конвойный вчера сказал: скоро выгрузка. Солдаты тоже измотались: две недели не мылись, завшивели, чешутся. Бьют шапки о сугробы, вгоняя в снег свою злость, и яростно скребут отросшие бороды.

Проклятые паразиты, никакой мороз их не берет. Чувствует Баатр, как привольно бегают насекомые по телу. Пусть вознесшиеся дети переродятся в прекрасной теплой Бумбе, где ни вшей нет, ни блох, ни клопов, ни комаров, ни мух. Лишь бы души их уже накопили достаточно заслуг, чтобы бурханы позволили им блаженствовать в Бумбе.

Хард-ярд – заскрежетали тормоза, таш-баш – загремели вагоны. Остановка. В темноте заворочались люди. Дети наверху завозились. Уже не гомонят, как раньше, силы кончились. Старший внук Вова оказался у окошка, рассказывал вслух всему вагону про поле подбитых самолетов в Сталинграде, про горящие на высоких трубах большие огни в Саратове, про огромный мост через замерзшую Волгу в Сызрани… Но чем дальше ехали, тем меньше открывал Вова рот. Все больше писал что-то в тетрадку. Он к словам способный. По-русски шпарит – от зубов отлетает.

– Володя, как станция называется? – услышал Баатр голос сына. Проснулся Чагдар. Надо про Розу шепнуть.

– Барнаул, – отозвался сверху ломающийся голос подростка.

– Выходит, нас на Алтай привезли, – заключил Чагдар.

Поезд пополз совсем медленно. Тащат их на запасные пути. Всегда так. Или ночью остановка, или на запасные отправляют. До Алтая добрались, значит. В сказании есть про Алтай. У подножия тысячезубого Алтая на востоке Бумбы лежат земли богатыря Джангра.

– Горы видно? – спросил Баатр внука.

– Не видно, дедушка.

Значит – не Алтай. Ошибся Чагдар. Надо про Розу сказать.

– Сынок, твоя младшая…

Чагдар подскочил, ударился головой о нары. Заскрипел зубами. Сполз по стенке.

– Невестка наша пока держит ее на руках. Не будем отдавать. Может, скоро доедем.

Заскрежетал засов. Шыр-р-р – отъехала в сторону дверь. Внутрь хлынул свет зимнего восхода. Баатр зажмурился. Но и при закрытых глазах слепило.

– Двое с ведрами – на выход! – с петушиным задором выкрикнул молодой голос.

Обычно за горячей водой и баландой на станциях ходили Очир и Чагдар. Но Чагдара надо сейчас поберечь – не в себе он, нельзя посылать. Проморгался Баатр, отер глаза, приказал меньшому:

– Дордже, ты сегодня пойдешь с Очиром.

Только что очнувшийся от сна Дордже посмотрел на отца – что случилось? Понял, кивнул. Из-под нар выполз Очир. Взглянул на отца, на Чагдара, на распухшее от слез лицо жены. На куль из белой кошмы в ее руках. Молча взял составленные одно в другое ведра.

– Пошли! – сказал брату, спрыгнул вниз и не оглядываясь похромал за конвойным.

Дордже неловко полез из вагона спиной вперед, зацепился полой тулупа, заболтал ногами, ища опору. Развязался сыромятный шнурок – кусок кошмы, что был намотан на сапог, поволокся вслед.

– Дордже, на ноги посмотри! – крикнул Баатр.

Тот взглянул вниз, подхватил шнурок и обмотку, стал не глядя запихивать в карман. Защемило сердце у Баатра: почти сорок зим его последышу, а словно дите несмышленое.

– Умершие есть? Умершие есть, спрашиваю? – повторил хорошо знакомый низкий бас конвойного, которого окрестили Старшим Могильщиком.

– Нет, – Баатр не узнал свой голос.

– Что, съели с голодухи, людоеды? – захохотал Могильщик. – Это хорошо. Надорвались уже трупы врагов народа на себе таскать.

Чагдар, сидевший до того с опущенной головой, взвился, как пружина. Опять ударился головой о нары, громко, сильно. Рванулся к двери. Баатр ухватил его за полу шинели, дернул вниз. Чагдар приземлился с размаху на пол, застонал, закашлялся. Его била крупная дрожь – от ярости ли, от горя ли, от болезни ли…

– Не надо ничего доказывать, – прошептал сыну Баатр.

Женщины поняли, что мертвых пока не заберут, раз Старший Могильщик в вагон не полез. Казалось, весь нижний ярус одновременно выдохнул.

Мальчишки потихоньку сползали с нар – раньше ссыпáлись вниз, словно косточки-альчики, как только дверь открывалась, а теперь слезают медленно, силы берегут. Столпились в дверях, щурятся, надеются согреться. Только не греет зимнее солнце.

– Вон, вон кусочки угля валяются, – услышал Баатр взволнованный голос внука Йоськи. Остроглазый! Видно, с проезжавших платформ нападало.

– Где? Где? – загомонили дети.

– Да вон же, вон! Дедушка, можно мы уголь соберем? – спросил разрешения Йоська.

– Идите, – вытащил Баатр из-под себя кожаный мешок. – Только быстро.

– Я тоже с ними, можно, дедушка? – попросила шестилетняя Надя.

Суконный клетчатый платок с бахромой, намотанный поверх шубейки на вате, сковывал движения – куда ей уголь собирать, наступит на край платка, упадет носом вниз.

– Нет, девочка моя. Тебе еще подрасти надо.

Надя вздохнула, опустила голову.

– Как я теперь подрасту? Мяса-то нету.

– Не вздыхай, не гневи бурханов. Стой на карауле – следи сверху, вдруг поезд по рельсам пойдет, тогда им крикнешь, – предложил дед.

Надя приосанилась, встала посреди дверного проема.

Баатр оглянулся и встретился взглядом с невесткой. Та молча вынула из кармана зеркальце, покачала головой. Кивнул Баатр невестке – Булгун встала, пошла со своей ношей в темный угол, где лежали мертвые дети. Женщины проводили ее взглядом, забормотали молитвы.

– Дяди, дяди с едой возвращаются! – раздался радостный возглас Нади.

Женщины оживились, полезли в поклажу за деревянными чашками. Алта и Сокки, не слезая с нар, протянули свои посудины. Булгун поставила их на пол перед свекром. Протянула черпак.

– Так, сначала кипяток, а потом баланда. Баланда дольше не остывает, – напомнил Баатр.

– Хорошо, хорошо, – послышались голоса.

– Внучка, зови мальчишек.

– Кушать! – приставив ладошки в рукавичках ко рту, крикнула Надя.

Мальчишки потянулись к вагону, отирая о штаны измазанные углем руки. Йоська на правах старшего волок за собой мешок с добычей.

– Теперь согреемся! – галдели мальчишки наперебой. – Согреемся!

– Посторонись, сестренка! – попросил Йоська, силясь закинуть мешок с углем наверх. Но девочка не могла оторвать глаз от несущих еду дядей.

Со смертью Розы еще на одного едока стало меньше, подумал Баатр. Когда их грузили – было сорок человек. Теперь осталось тридцать четыре. Старик Чованов от ожогов умер, его старуха на три дня позже, потом стали уходить дети. Первым – младенец Алты, молоко у нее пропало. Потом двое годовалых мальчишек – от холода. Пусть Роза будет последней ушедшей. Пусть оставшиеся доедут живыми.

– Дядя, дядя, поезд! – вдруг пронзительно закричала Надя.

Баатр, помогавший внуку затаскивать мешок с углем, резко поднял голову. Припадая на правую ногу, Очир уже подходил к вагону с двумя ведрами кипятка. А Дордже, поставив свою ношу на шпалы соседнего пути, поправлял размотавшийся кусок кошмы на втором сапоге. На него почти бесшумно надвигалась черная, залитая мазутом бочка-цистерна. Послышался свисток маневренного паровоза, удар – и согнутая фигурка бочком рухнула между путями, опрокинув ведра.

«Тридцать три осталось, – подумал Баатр, – только нечем кормить их сегодня».

Все онемело в Баатре. Он словно вышел из тела. Дыхание остановилось. Мир вдруг стал беззвучным. Он видел метнувшихся к Дордже конвойных, высунувшегося из окошка паровоза тонкошеего, щуплого машиниста, ужас на его безусом лице, обернувшегося, обмершего, но так и не отпустившего ведер с кипятком Очира – пар окутывал его плечи, – видел, как спрыгнул вниз Чагдар и побежал, путаясь в длиннополой шинели. А сам Баатр словно вырос до неба и взирал сверху на лежащего маленькой точкой своего последыша, на блестящие проволоки рельсов, бусины вагонов, коробочку вокзала и колбаски депо, на спичечки деревьев, замерзшие вены реки, черные щетки мохнатого леса и на тысячезубые жемчужные горы, где-то в сияющей под величественным солнцем дали. Он их узнал. Чагдар не ошибся. Это были те самые горы, за которыми находится божественная Бумба…

Под восходящей зарею лежит она.

И величавой белой горой издавна

Эта земля с небесами соединена.

Тело земли отразил океан голубой.

Каждое утро выбрасывает прибой

На бесконечно темнеющие берега

Золота слитки, куски серебра, жемчуга.

Если глотнет океанской воды человек,

Станет бессмертным и юным пребудет вовек.

Да переродится его последыш Дордже в прекрасной, соседней с этим краем стране…

Часть первая

Баатр

Глава 1

Май 1884 года

Тер-тер – поскрипывала телега. Два мерина – Хар и Халюн – трусили по степной накатанной дороге. Куда ни кинь взгляд – ничего, кроме жестких кочек рыжеватого типчака да сизых кустов неопрятной черной полыни, недовольно шевелившейся под астраханским суховеем. Разморенный Баатр сидел на сенной постилке между наряженными в праздничные платья матерью и старшей сестрой и дремал, время от времени утыкаясь лицом в потную спину правившего повозкой отца. Выехала семья из хотона[1] еще до рассвета, чтобы к полудню прибыть в Потаповскую станицу. Но на полпути отвалилось колесо, пришлось чинить, а потом отец взял пук сена, поджег и тщательно окурил телегу, бормоча заклинание: «Пусть дурные знаки уйдут с дымом…» Эх, ускакать бы поутру вместе со старшим братом – да Баатр годами не вышел.

Новый бешмет, пошитый на вырост, собирался складками на спине, но Баатр терпел и лишь время от времени привставал, высматривая железную крышу Балдыр-хурула[2]. Пары́, исходившие от земли, играли с Баатром в обманки, ему уже раза три казалось, что белая трехъярусная каменная кибитка маячит на горизонте. Но нет.

Заскучавший Баатр обхватил коленки и тут же получил замечание от матери: нельзя так сидеть, сиротой останешься. Баатр снова сел прямо, заткнув большие пальцы за поясной ремешок и растопырив локти. Это не понравилось старшей сестре: его локоть упирался ей прямо в ребро.

Отец обернулся, улыбаясь:

– Что, сынок, тяжело на женской половине? Садись рядом со мной, – и подвинулся вбок.

Баатр тут же перескочил вперед, угнездился на камышовой рогожке, облокотился о край телеги и, обернувшись, с торжеством посмотрел на старшую сестру. Да только попусту: та достала из кармана зеркальце и стала разглядывать свое лицо. Мать принялась воспитывать сестру: нельзя при таком солнце доставать зеркало – пустишь ненароком солнечного зайчика, ослепишь души ушедших, собьешь их с пути в страну блаженства.

– Вот женщины, – посмеивался в усы отец, – если их посадить неподвижно, обязательно начнут языком чесать.

– Увидят сегодня наших детей мои братья и будут говорить: ах, какие у нас невежественные племянники, вести себя не умеют, – объяснила свою тревогу мать.

– За один раз всем правилам не научить, – заметил отец.

– Вы же говорили, что у этого мальчика отличная память, – возразила мать. – Запомнил же семь поколений ваших предков, а запреты никак не может запомнить? Вот его старший брат Бембе уже в семь зим соблюдал все запреты.

– Если что с этим мальчиком не так, – прервал ее отец, – это потому, что с верблюда младенцем упал. При перекочевке, помнишь?

Баатр слышал, как мать сзади кекнула, будто подавилась. И замолчала. Баатру стало жалко ее. Знал Баатр: не со зла она его тогда уронила, а от слабости.

Скрипела телега, отфыркивались кони, верещали в траве насекомые, посвистывали заметившие опасность суслики, да тонко, по-щенячьи, тявкал беркут…

– Отец, хотите, я повторю про мои семь колен? – предложил Баатр.

Отец молча кивнул. Баатр растопырил пальцы и, глядя на них, начал.

– Я – Чолункин Баатр, из касты ханских служивых-эркетеней из рода Зюнгар, второй сын табунщика Агли, внук кузнеца Бааву, что на морозе ломал подковы, правнук Гончика, что сражался в Крымской войне с турками, праправнук героя Элу, что погиб под Москвой в войне с французами, прапраправнук Менке, что ходил на поляков под генералом Суворовым, – пальцы на одной руке закончились. – Прапрапраправнук Церена, что дрался с персиянами султана Махмуда, прапрапрапраправнук Замбо, что Аюка-хан отправил на Дон по просьбе царя Петра для сражений с татарским мурзой Чар-Асланом! – победоносно закончил перечисление Баатр.

Отец одобрительно похлопал его по плечу. Баатр мельком взглянул назад. Мать смотрела в сторону, но вокруг глаз собрались довольные морщинки.

– Отец, а почему ни вы, ни дед Бааву ни с кем не воевали? – поинтересовался Баатр.

Отец досадливо прокашлялся:

– Так войны кончились. Победил всех Белый царь.

– А тогда зачем наш Бембе каждый день лозу рубит? Жиг-жиг, жиг-жиг…

– А вдруг новая война? Соберутся старики – кого выставлять, чтобы хотон не посрамил? А скажут, вот Чолункин Бембе из достойного рода – и конник хоть куда, и рубака что надо. Дадут ему коня наилучшего, пику и ружье, возьмет он дедову шашку – и на войну. И приумножит славу нашего рода.

Баатр услышал, как мать забубнила молитву.

– Не хочет мать, чтобы война, – объяснил Баатру отец. – А того не понимает: если не для войны – для чего царю казаки? И зачем тогда наши кони? На них землю не вспашешь. А эту землю, – указал отец на твердь под конскими копытами, – и дракон Лу не расковыряет…

– Эй, зачем вы небесного духа по имени называете? Грозу накличете! – расстроилась мать.

– Джахо-джахо, подальше от нас! – на всякий случай пробормотал отец, хотя на белесом полуденном небе не виднелось и крохотного облачка.

А Баатр стал думать про дракона Лу. Если убьет дракон Лу молнией человека, этот человек – божий избранник. Только зачем убивать человека, чтобы его избрать? Если изберут старики брата Бембе, пойдет он на войну. Если пойдет брат на войну, он будет убивать людей. Если убьют брата – он станет героем и его будут славить потомки. Только не будет у брата потомков, потому что нет у него жены. А без жены детей не бывает…

Проснулся Баатр, когда солнце уже садилось за горизонт. Привстал в телеге, огляделся. Коней в упряжке не было – видно, отвели пастись. Поставлены малые кибитки, все входом на восток, тлели в кострах кизяки, и женщины, весело перекликаясь, варили джомбу – чай. Кругом телеги, люди, лошади, коровы, овцы. Первый раз видел Баатр столько живых существ в одном месте. Как найти своих в такой кутерьме? Обернулся Баатр в поисках знакомых лиц и замер.

Перед ним высился Балдыр-хурул. Баатр его сразу узнал – по отцовскому описанию. Три яруса, каждый в две высоты большой кибитки – только не круглый он, как кибитка, а угловатый, как сундук. Один сундук, поставленный стоймя внизу, средний – поменьше – на нем, а третий – еще меньше – на втором. И сверху пика сверкает. Цветом хурул как топленое масло. А какие у него окна! Нижние – размером с телегу, повыше – размером с одеяло, и стекла все отливают золотом…

– Эй, Батырка, что стоишь, как байбак после спячки? Дядья тебя увидеть хотят, – услышал Баатр за спиной веселый голос Бембе.

Баатр медленно отвел глаза от хурула.

– Поторопись, они арьки[3] уже выпили, подарки раздают, – понизив голос, сообщил Бембе. – Вот, смотри! – вытащил из поясного мешочка большую серебряную монету.

Баатр спрыгнул с телеги, отряхнул налипшее сено, поправил на голове шапку и поспешил за братом.

Их кибитка была самая ближняя, с поднятым пологом. Масляный светильник бросал красноватые блики на лица захмелевших мужчин, расположившихся на белой кошме. Мать сидела тут же, как и положено – слева, и лицо ее сияло – так довольна была она долгожданной встречей. За спиной матери пристроилась старшая сестра, и, когда Баатр вошел в кибитку, она украдкой показала ему серебряные колечки на обоих мизинцах – дядья подарили, понял Баатр.

Баатр в первый раз видел своих дядьев: хотон, из которого засватали его мать, был далеко, и пути перекочевок не пересекались. Только на праздниках да на ярмарках, куда съезжался народ со всех окрестностей, порой – за сотни верст, могла мать увидеться со своей родней.

Лица у материных братьев похожи: вытянутые, нижняя челюсть продвинута вперед, носы длинные, к концу закругленные. Сильно отличались они от круглого, как полная луна, отцовского лица и смахивали чем-то на морды лошадей.

Баатр встал слева от входа, как и положено младшему мальчику. Отец с половником-цацуром в руках, разливавший по парадным кленовым чашкам только что сваренную арьку, поднял глаза.

– А, Батырка! Подойди к своим дядьям! – велел он.

Баатр обошел отца сзади и сел на оба колена, как подобает ребенку перед взрослыми. Дядья стали разглядывать Баатра, словно он жеребец.

– Это тот Батырка, которому я первую прядь отстригал? – спросил дядя, что постарше.

– Он самый! – подтвердил отец.

– Наша порода взяла! – гордо сказал старший дядя, похлопав Баатра по плечу.

– Точно! – подтвердил младший дядя, протянул руку и тоже постучал Баатра по плечу.

Баатр ужаснулся – неужели и у него вместо лица конская морда?! Нужно будет попросить у старшей сестры зеркальце и посмотреть.

– Нет никого ближе, чем дядя со стороны матери! – радостно засмеялся старший дядя. – Вырастешь – кто женить тебя будет? Я! Запомни! А пока вот тебе!

Старший дядя протянул монетку. Монета была меньше, чем у Бембе. Младший дядя тоже протянул монетку. Две! Две маленькие лучше, чем одна большая! Баатр зажал кругляшки в ладони.

– Я не забуду вашей доброты, – пробормотал Баатр слова, которым научила его мать.

Отец протянул чашки с арькой дядьям. Мужчины взяли чашки и принялись благожелать.

Начал старший:

– Пусть и впредь идет Баатр белой дорогой, не встречая на своем пути ни болей, ни обид, пусть не последним он будет в роду, пусть всегда окружает его большая и дружная семья.

Выпил и поставил чашку перед собой.

Баатр думал о том, хватит ли двух монет на большой пряник. Он бы всех угостил.

– Ну, что ж, Баатр, – продолжил младший из дядьев, – слушайся свою мать, следуй за старшим братом, прославляй род предков, пусть тебя уважают; пусть мысль твоя будет быстра, пусть будешь ты к искусству способен, к учебе прилежен, к работе исполнителен, строен, как сандаловое дерево, спокоен нравом, на все руки мастер; следуй за отцом, будь ровней с друзьями, чтобы ноги до стремян доставали, чтобы руки до поводьев доставали, чтобы всегда с добычей приезжал. Пусть прославится твое имя в аймаке и в краю.

И тоже выпил и поставил чашку перед собой.

– Пусть ваш рот будет в масле! – сказал отец в ответ на благопожелания.

– Иди сюда, сынок! – позвала мать Баатра.

Баатр поднялся с колен и, обойдя дядей сзади, подошел к матери.

– Сейчас монеты в край его бешмета зашьем на счастье, – объяснила мать и протянула руку за деньгами. – Доставай, дочка, иголку с ниткой, – обернулась она к сестре.

Не выйдет купить пряник, понял Баатр, но счастье, наверное, лучше. А старшая сестра уже доставала из поясного мешочка маленький ножичек и катушку черных ниток с заткнутой в них иголкой. Баатр подавил вздох, отдал матери деньги, снял бешмет и протянул сестре.

– Стемнело уже, пора идти, – сказал старший из дядьев.

– Побудьте с нами еще, – попросил отец.

Отец всегда уговаривает гостей побыть еще, сколь бы долго они ни засиделись. А ведь и подарки уже подарили, и арька кончилась.

– Тут один знаменитый джангарчи с Волги приехал, – сказал младший из дядьев. – Послушать хотим.

– А ведь летом «Джангр» не исполняют, – возразил отец.

– Может, и споет, если люди очень попросят. Праздник – мы под защитой Будды-бакши.

– Тогда и я с вами, – сказал отец. – Бембе, ты пойдешь?

– Да вот… – замялся Бембе. – Ведь неизвестно, будет ли исполнять. А у наряженного тополя танцы.

– Отец, а можно мне с вами? – обмирая от собственной дерзости, попросил Баатр.

– Идем, – разрешил отец. – Чувствуешь, что про Баатров-богатырей сказывать будут?

Баатр ничего такого не чувствовал, просто не хотел оставаться с женщинами. Мужчины поднялись и, пошатываясь, вышли из кибитки. Бембе почтительно стоял у двери, пропуская старших.

– Батырка, – позвала мать. – Подожди! Бешмет обратно надень!

Баатр торопливо стал натягивать одежку.

– Если мужчины пойдут в карты играть, прибеги, скажи мне, – понизив голос, попросила мать. – А то в прошлом году твой старший дядя все, что от продажи шкур выручил, проиграл на ярмарке. А там был и твой куш! Будут пьяные играть-проигрывать, на что тогда свадьбу делать тебе? Прибеги, скажи мне, ладно?

– Ладно, – согласился Баатр, чтобы мать не расстраивать. Последнее это дело – женщинам на мужчин доносить. Не будет денег на свадьбу – украдет невесту, и всё! Да и нескоро ему жениться. Сначала будет жениться Бембе – вот пусть он и следит, если хочет. А Бембе не хочет, он на танцы собрался.

Еще раз кивнув матери, Баатр бросился вслед за взрослыми.

Джангарчи поставил кибитку у подножия кургана. Вокруг большого костра уже собрались мужчины. Издалека видны были высокие квадраты шапок, какие носили старики.

– Стариков много! – обрадовался старший дядя. – Не может джангарчи их не уважить! Вдруг им уже умирать скоро, и это последний раз, когда они сказание послушать могут?

Тут дядья увидели знакомых из своего хотона. Те сидели в первом к костру круге – похоже, давно караулили. Подвинулись, пригласили сесть рядом.

– Что, будет исполнение? – почти шепотом спросил старший из дядьев у своего соседа.

– Ждем. Молится джангарчи, просит у неба знака, – так же тихо ответил сосед.

– Идет, идет! – пронесся по рядам шепот.

Полог кибитки откинулся и оттуда вышел великан с широченными плечами, у которого грудь и живот составляли одно целое. Домбра в его руках казалась детской игрушкой. Кто-то постелил у костра белую кошму и поставил чашку с дымящейся джомбой. Великан сел на кошму, подобрал под себя ноги, неспешно выхлебал чай, поднял обе руки к небу. Слушатели сложили ладони бутоном. Баатр повторил жест за взрослыми и закрыл глаза…

И вдруг он услышал звук.

Казалось, землю разорвало и это из ее нутра доносится гул.

«Это было в начале времен, в стародавний век золотой…» У Баатра задрожали кишки и позвоночник, по спине забегали мурашки. Как человек извлекает из себя такой зык? Баатр приподнялся, встал на колени и смотрел сказителю прямо в рот. Так и стоял столбиком, как суслик в дозоре, не помня ни себя, ни времени. А джангарчи бил без устали по струнам, и этот бесконечный звук, похожий на топот коня, бегущего рысью по окаменевшей августовской степи, обессиливал и обездвиживал.

Пел джангарчи про мальчика-сироту, который в три года разрушил ворота трех крепостей, в шесть – покорил владельца золотой башни, а потом женился на красавице, дочери владыки бескрайней степи, – и слезы катились из глаз Баатра от ощущения собственной ничтожности. Вот, ему уже скоро десять зим будет, а он никого не завоевал и ни на ком не женился, и денег у него – всего две маленькие монеты на счастье… Баатр украдкой посмотрел на отца. Отец тоже плакал. И дядья плакали. Может, оттого, что дожили до взрослого возраста и всё еще не разрушили ни одних ворот?

Пел джангарчи про заповедную страну, где посчастливилось родиться мальчику Джангру, где не было ни холода, ни зноя, но вдоволь прохладной воды, где люди были вечно молоды, а кони скакали быстрее ветра. Повезло мальчику Джангру родиться в такой стране, хоть и стал он там сиротой, бедняга, съел его родителей злой мангус. Злобные чудовища-мангусы могут принести горе в любую страну, даже в страну вечного блаженства. Не зря мать их так боится, понял Баатр.

Пел джангарчи про дворец из кораллов и яхонтов, который мастера построили для Джангра. Получалось, что девятиярусный дворец богатыря в три раза выше Балдыр-хурула – вот какой огромный дворец!

Пел джангарчи про красавицу-жену, белозубую ханшу с алыми, как кровь, губами, прекрасную певунью, украшенную серебряными серьгами размером с шарики помета двухлетнего верблюжонка – вот какие тяжелые серьги!

Пел джангарчи про двенадцать могучих богатырей, что окружали Джангра, и был среди них и музыкант, и предсказатель, и силач, и храбрец… Шесть тысяч шестьдесят богатырей сидели кругами вокруг Джангра, пировали, пили арьку. (Баатр не знал, сколько это – шесть тысяч шестьдесят, но понимал, что очень много.) И пировали богатыри так долго, что не только лица, но и глотки у них покраснели… А у отца и дядей тоже глотки от арьки краснеют или нет, сгорал от любопытства Баатр. Теперь они сидели протрезвевшие, неподвижные, с открытыми ртами, и только на их лбах, несмотря на ночную прохладу, выступали капли пота.

Желтые полчища силачей

Стали кичиться силой своей,

Озираться стали вокруг,

Вопрошая соседний круг:

«Ужели сражений для славы нет?

Сайгаков – и тех для облавы нет?

Ужели для боя державы нет?

Врага для расправы нет?» —

так закончил песнь джангарчи, опустил домбру и замер, закрыв глаза.

«Всех победил Белый царь», – вспомнил Баатр слова отца. Но Бембе вот упражняется, надеется, что на его веку найдется держава для боя и враги для расправы.

– Это всё? – спросил Баатр у отца.

– Нет, это только вступление.

– А почему он замолчал?

– Молится.

– Отец, а страна Бумба в верхней стороне или в нижней?

– В нижней, там, где солнце встает.

– А кто-нибудь из нашего хотона бывал в Бумбе?

– Нет, сынок. Далеко от нас Бумба. Просто так в нее не попасть. Но туда можно переродиться – если накопить в этой жизни отваги и доблести, прослыть бесстрашным героем…

Джангарчи зашевелился, двинул по струнам рукой. Вновь пропел про пир шести тысяч богатырей, вновь богатыри стали озираться в поисках врагов, и великий Джангр вспомнил про мощного Бадмина-Улана, который пощадил его в давние годы, а теперь грозился согнать народ Бумбы с родной земли… И хоть озирались все шесть тысяч богатырей, но не нашлось во всей стране смельчаков кроме трех трехгодовалых мальчиков, которые вызвались доставить врага живым во дворец…

Замолк джангарчи, когда заалела заря, а юные храбрецы доставили великому властителю его давнего соперника.

Чувствовал Баатр, как громко стучит его сердце, как бьется кровь в кончиках пальцев, как искры пронзают занемевшие ноги. Баатр взглянул на отца, на дядьев – и не узнал их. Они вдруг распрямились, помолодели, морщины вокруг глаз и ртов разгладились. Казалось, они прямо сейчас готовы отправиться совершать подвиги, если б только великий Джангр или Белый царь указал им землю, где обитают враги.

Джангарчи сидел теперь неподвижно, словно прирос к кошме, которую заря окрасила в нежно-розовый цвет. Слушатели подходили к нему, желали долгих лет, сильного голоса, богатства и счастья, вручали подарки: табак, арьку, деньги. Джангарчи принимал подношения с легким наклоном головы. Отец и дядья тоже вручили джангарчи по монете, подвели Баатра. Лицо у Баатра пылало, язык горел, он так много хотел бы пожелать джангарчи, но не знал должных слов и молчал.

– А я для тебя пел, мальчик, ты понял? – вдруг сказал джангарчи.

Для него?! Баатр совсем смешался.

– Не забуду вашей милости! – пробормотал Баатр.

– Это честь для всей семьи! – восхитился отец. – Быть тебе, сынок, героем! – И рассыпался в благопожеланиях джангарчи.

А между тем край солнца показался из-за кургана, осветил пятицветные флажки с текстами молитв, ленточки и тряпицы, завязанные на шестах. И вдруг за спиной грянула музыка. Баатр слышал такую на праздник Зул, когда в хотон приезжали монахи-гелюнги, дудели в трубу, били в медные тарелки, звенели колокольчиками. Но сейчас звук был мощнее, значительнее, торжественнее. Баатр оглянулся. В лучах рассвета, теперь весь розовый, сиял Балдыр-хурул, и толпа народа, пешего и конного, собралась перед ним.

– Поспешим, служба начинается! – заторопил всех старший дядя.

У закутанного в белую овчину, украшенного лентами тополя их окликнул сидевший верхом на жеребце Бембе:

– Айда, Батырка, ко мне, лучше видно будет.

Отец помог Баатру взобраться на круп коня. Сквозь проем открытых дверей Баатр увидел золотое убранство храма. С двух сторон от фигуры Бурхана-бакши сидели монахи в бордовых одеждах и хором читали молитву. Баатру не терпелось рассказать старшему брату про джангарчи, но тут грянули медные тарелки, загудели трубы, затренькали колокольчики, и монахи стали выходить наружу, неся в руках чашки с кислым молоком-чигяном и пучки голубоцветной вербены.

– Кропить, кропить сейчас будут, – заволновался Бембе. – Хочу, чтобы на моего Лыска попало. Тогда победа в скачках точно будет за мной! С фланга зайдем! – И он решительно направил коня, огибая человеческий муравейник справа, покрикивая время от времени «Поберегись! Поберегись!».

Лыско они окропили. Монах так рьяно махнул в их сторону, что не только морда коня, но и новый бешмет Баатра оказался заляпан жирными пятнами. Баатр забоялся гнева матери, но Бембе его успокоил. И вправду, мать нисколько не рассердилась, а когда отец рассказал ей про джангарчи, даже прослезилась от радости.

Выпив на завтрак джомбы, семейство отправилось на ярмарку, оставив Бембе сторожить имущество – мать строго наказала ему не спать, народу пришлого в станице много, могут стащить котел или еще чего.

Отец был в хорошем расположении духа, купил матери и сестре по отрезу материи, себе – фунт хорошего табака, Бембе – фуражку с красным околышем, а Баатру – ножик в чехле из телячьей кожи. Потом зашли в деревянный ряд, и тут Баатр увидел домбру. Она лежала на телеге среди дудок и свистулек, пахла свежей стружкой и лаком и еще чем-то непонятным.

– Отец, а тех денег, что мне дядья вчера подарили, на домбру хватит? – спросил Баатр.

Отец рассмеялся.

– Нет, сынок, тех денег хватит только на счастье. – И добавил утешительно: – А домбру можно и самому сделать из липовой доски и конских жил. На доску тех денег хватит.

Домой Баатр ехал, крепко сжимая в руках будущую домбру, время от времени прикладываясь носом к спилу и вдыхая сладкий аромат дерева. Положить деревяшку в телегу вместе со свернутой кибиткой Баатр отказался – мало ли что…

Глава 2

Июль 1892 года

Хард-хард, хард-хард – в ночной тишине было слышно, как разбредшиеся по балке лошади пережевывают одеревеневшие кусты полыни. Серединный месяц лета, всегда тяжелый от зноя, иссушал репейник до черноты, отросший пырей ломал и валил набок – а в этот раз спалил все до самых корней.

Второй год подряд что-то недоброе творилось в природе. Ранняя зима, суровая и малоснежная, покрыла всю степь льдом, лошади выбивались из сил, пытаясь добраться до травы. Хорошо, генерал, хозяин умный и рачительный, приказал сделать запас сена в зимовниках, и хотя лошади на одном пареном сене опузатились, но падежа не было, не то что у соседей – у тех весь приплод пал. А генеральский табун вышел из зимы без потерь. Когда же из столицы приехал иншпектор и Бембе с Баатром прогнали перед ним лошадей, тот хлопал себя по бокам в удивлении: все жеребчики обмускуленные, в теле. Подозвал Бембе и кинул ему монету – на табак! А после иншпекции генерал каждому табунщику по 5 рублей выдал и похвалил:

– Не подвели, ребята! Дело государственное – кони наши для армейских надобностей предназначены, кабы не доглядели, на чем бы наши гвардейцы царя-батюшку охраняли?

Баатр тогда за 2 рубля купил себе на ярмарке настоящую домбру, а 3 отдал матери на сбережение. Весь хотон их с Бембе хвалил, но мать только отмахивалась: «У хваленого сына лоб нечист».

А после жара как ударила – все степные колодцы пересохли. Дошло до того – матки сосунков от себя отгоняли. Шкуры жеребячьи обычно дорогие, но в прошлом году сильно упали в цене. Одна радость – мяса наелись до отвала и в зиму навялили. Русские табунщики конского мяса не едят, так Бембе с Баатром трескали за четверых. И в этот год – красного водяного дракона – опять жара несносная. Вода в ручьях посолонела до горечи, джомбу варишь – и солить не надо. Когда кипятишь, вода мутнеет хлопьями, а на дне котла такой осадок приваривается – колотушкой отбивать приходится.

Нынче его, Баатра, очередь в ночное. И свой табун пасти, и Мишки с Гришкой. Мишка навострился в станицу на гульки, там его зазноба ждет. А Гришка и так целый день с лошадьми пластался – сбиваются они от жары кучно и пастись отказываются. А Баатр сегодня будет «Джангр» петь. Когда Гришка рядом – он возражает. Ты, говорит, воешь, как волк на луну, аж мурашки по коже. Не боится Гришка волка волком называть. Не «воющий», «клыкастый», «серый», «одинокий герой с горящими красными глазами» – как принято у калмыков, а просто – волк. Может, потому, что так близко, как Баатр, волка не видел.

Клыкастый оставил на груди Баатра свои отметины. В первый же год, когда Бембе взял Баатра к себе в помощники. Как только побрил дядя Баатру виски после его пятнадцатого праздника Зул и подарил казачью фуражку, старший брат упросил хозяина-генерала нанять Баатра в подпаски. До этого генеральских коней пасли втроем: Мишка с Гришкой и Бембе, – а после прихода Баатра разделили лошадей на два табуна: так и драк между животными меньше, и догляд лучше. Ну и состязание – у кого табун справнее. Сначала Бембе поручал брату только дневную тебеневку, а в ночь сам выходил. Но после праздника Цаган Сар, как морозы ослабли, Бембе стал отправлять в ночное и брата.

Луна тогда в небе стояла почти полная, ярко освещая пятна нерастаявшего снега в низине. Для пастьбы был выбран участок на возвышенности, где уже начинала пробиваться из-под земли несмелая трава. Табун, предчувствуя весну, самостийно сбивался в косяки вокруг матерых жеребцов. Да так и за лошадьми легче уследить, чем когда они в линию растягиваются. Пастушья кобыла Аюта свое дело хорошо знала: если кто-нибудь из молодняка отбивался, сама поворачивала и трусила к отстающим. Жеребчик или кобылка, почувствовав приближение «надзирательницы», бросались догонять табун, не желая быть прикушенными под коленку.

Мишкин табун в ту ночь передвигался по тому же кругу, что и табун Баатра, только более широким захватом, справа. Аюта шла мерно, привязанная на казачье седло подушка, набитая конским волосом, пружинила, и Баатр чувствовал себя младенцем в люльке, благо спать на ходу научился еще в детстве. Аюта – кобыла чуткая и, когда Баатр в глубоком сне отпускал поводья, слегка взбрыкивала и будила своего седока.

В очередной раз Баатр проснулся от злобного лошадиного фырканья. Аюта била передними копытами и мотала головой. Лошади сбились в кучу и беспрестанно кружили, как юла на базаре. По краю табуна бегали матерые жеребцы.

И тут Баатр разглядел серого: молодой переярок застыл между Аютой и табуном.

– Эй, тут бирюк! – заорал изо всех сил Баатр по-русски, надеясь, что Мишка его услышит, а волк испугается крика.

А зверь вдруг прыгнул и ухватился за хвост пробегавшего мимо жеребца. Конь рванул вперед, протащил волка несколько саженей – и серый внезапно отпустил добычу. Жеребец, потеряв равновесие, грянулся оземь. Дорогой жеребец, карабахский…

Вот и пришло его, Баатра, время испытать отцовскую плетку со свинцовой пулей на конце. Знал Баатр, что если попадет в нос волку этим концом, то сломает верхнюю челюсть, влетит пуля в мозг серому, и тогда – мгновенная смерть. А не попадет…

Баатр не помнит, как спрыгнул на землю, как лупанул плеткой изготовившегося к прыжку зверя. Это ему Мишка потом рассказал. Волк взвыл, развернулся и кинулся на Баатра. Что помнит Баатр – удар затылком о землю, красные волчьи глаза, смрадный запах из пасти и жгучую боль от когтей. А потом волк вдруг рухнул на него всем телом, и на лицо Баатра хлынуло что-то густое, теплое, соленое. Это Мишка полоснул зверя ножом.

А на следующий день отлеживавшийся в кибитке Баатр понял, что может петь горлом, как тот богатырь-джангарчи из его детства…

Баатр слез с лошади, отпустив ее к остальным, нарезал чакана, запалил костерок. Собрал вокруг несколько ссохшихся кизяков, подложил в огонь, чтобы дым отгонял назойливую мошкару, так и норовившую залезть в рот. Сел на колени, подстелив остатки чакана, закрыл глаза, прочел молитву и начал негромко:

Шумные полчища силачей,

Шесть тысяч двенадцать богатырей,

Семь во дворце занимали кругов.

Кроме того, седых стариков

Был, рассказывают, круг…

Зачин давался легко, он был одним и тем же во всех песнях, подвиг всегда замышлялся в конце пира.

И когда пировали так

В ожидании бранной грозы,

В изобилии черной арзы[4]

Эти семь богатырских кругов,

К башне, к правому столбу,

На вороном, на заметном коне,

На длиннохребетном коне

С лысинкой на прекрасном лбу

Знатный всадник прискакал…

Вот он прибыл, Бадмин-Улан, незаметный для пирующих, но несущий угрозу. Горло Баатра завибрировало на низких нотах – так слушатели сразу поймут: грядет неладное…

Топот несущегося галопом жеребца внезапно прервал его песню. Горло разом упало в желудок, позвоночник врос копчиком в землю… Неужели он вызвал на землю дух богатыря? Ведь предупреждали же старшие – нельзя петь «Джангр» среди лета.

Баатр рухнул на колени, сложил молитвенно руки и стал громко просить прощения за то, что потревожил грозного духа. Конь замедлил бег. Баатр услышал знакомое ржание – это был Дымок, на котором уехал Мишка. Баатр мигом вскочил – не хватало еще встретить Мишку как бога, засмеет потом… Видно, не сложилось сегодня свидание, вот и вернулся, наверняка пьяный и злой.

Мишка и впрямь едва держался в седле, а подъехав к костру, сполз с лошади боком.

– Ты тут все воешь, Батырка? Таперича все завоем. Так завоем, что хошь святых выноси.

Шатаясь, Мишка добрел до костра, постоял, раскачиваясь, сжимая голову руками, и вдруг со всего маху пнул тлеющие кизяки. А потом завыл:

– Ы-ы-ы-ы-ы! Сожгли-и-и! Как поганце-е-ев! Без отпеванья-а-а-а!

Баатр испугался, что Мишка рухнет головой в костер, схватил сзади за ремень и дернул на себя. Нестойкий Мишка хлопнулся на седалище, но даже не ойкнул.

– Эй, кого сожгли? – потряс Баатр Мишку за плечо.

– Все-е-ех! И батю, и маманю, и сестру-у-ушек!

– Кто?! За что?!

– Ха-ле-е-е-ера!

– Халера? Он из каких будет? Хохол новгородний?

– Долбан ты темны-ы-ый! Болезня это страшная… Дрисня пробиваеть… Весь говном исходишься… В утренницу занеможил – в сумерок помрё-о-ошь.

Баатр про такую болезнь не слышал. Бывало, зачерпнешь сырой воды из худука[5] – ну и забегаешься в отхожую яму, живот сильно крутит, но чтобы помереть… Джомбы посоленей наваришь, попьешь, и отпустит. Но станичники джомбу не жалуют.

– С хатой сожгли-и… А болезня все одно – кругом перешла-а-а-а…

Смертельная зараза накрыла степь, понял Баатр.

– Пусть переродятся они в чистой земле, – пробормотал он погребальное благопожелание и постучал по спине скрючившегося Мишку: – Эй, ты так не ори. Привяжешь души горем к земле, не дашь уйти, они на тебя злиться будут.

– Сожгли-и-и…

– Великая честь! У нас только святых огнем хоронят.

– Как же они воскреснуть для Страшного суда без тела-та-а-а…

– Новое тело им дадут.

– Так я же умру и не узнаю и-их… Сирота я, сиротинушка…. Не будеть у меня таперича отца-матери ни на земле, ни на небеса-а-ах…

К костру стали стекаться лошади. Перебирали копытами в почтительном отдалении, прижимали уши, пофыркивали, вздыхали, будто сочувствуя человеческому горю.

Мишка вдруг встрепенулся, полез за пазуху, достал оттуда початую бутыль, вынул зубами из горлышка деревянный сучок, протянул Баатру:

– Глотни!

Баатр замотал головой.

– Не можно. Свалюсь. Кто пасть будет?

– Глотни. От заразы. Баклановка.

– Не водка?

– Гремучая смесь. Атаман замутил. В турецку канпанию ею от холеры спасались. Как в станице люди мереть зачали, он вспопашился и замутил. Всех пить понудил, даже малых.

Баатр опасливо взял бутылку. На это надо разрешение у старшего брата спрашивать. Но лицо у Мишки было такое, что Баатр противиться не решился. Понюхал горлышко. В нос ровно острой иглой ударили и прямо в правый глаз попали. Глаз задергался, заслезился. А потом в темечко стрельнуло и как будто в черепе дыра образовалась, и через дыру внутрь Баатра потекли звезды. Понял Баатр – волшебное это снадобье, надо пить. Зажмурился и глотнул…

Словно огненный кулак разодрал горло, поворошил в животе и достал до самого копчика. Голова Баатра пошла кругом, небо опрокинулось. И с опрокинутого, провисшего неба стали пригоршнями падать звездочки – это отягощенные плохими делами души умерших ссыпáлись в нижнее царство для испытаний…

Утром их растормошил Бембе. Гришка собирал по округе разбредшихся лошадей. Баатр рассказал брату про Мишкину беду. Бембе приготовил круто посоленную джомбу, положив в котелок двойную меру кирпичного чая, напоил младшего, собрал ему припасы и велел ехать на летнее стойбище к родителям – узнать про их здоровье.

Баатр и версты не проехал, как начала каркать ворона. «Говори о хорошем, говори о хорошем», – забубнил заклинание Баатр. Потом затявкал хорек. Когда же слева вдруг появилась лиса и перебежала дорогу, сомнений у Баатра не оставалось: у родителей беда. Он плюнул три раза через левое плечо и произнес: «Пусть беда обойдет стороной», – но надежды оставалось мало.

Подле балки у ергеней[6], где хотон каждый год стоял в месяц курицы, на шее завибрировала жила. Баатр еще не видел кибиток, но по стоявшему вокруг безмолвию – ни лая собак, ни блеяния овец, ни мычания коров – понял, что люди покинули балку. В небе парили стервятники. Он подстегнул уставшую Аюту и, подъехав к краю оврага, увидел внизу три кибитки с наглухо затворенными и прикрученными веревками дверьми. Перед входом в каждую был вбит кол с привязанной черной тряпицей. Холера здесь уже побывала.

Баатр спешился, ведя лошадь в поводу, медленно двинулся к кибиткам, до рези в глазах вглядываясь в узоры на закрытых дверях. «Только не тюльпаны», – уговаривал Баатр судьбу. Но если дух-творец Заян-сякюсн уготовил кому участь стать сиротою, то этот человек, пусть даже он никогда не обнимал своих колен и вовремя произносил все заклинания, все равно осиротеет…

На дверях кибитки, которую Баатр и так сразу узнал, как узнают родного человека еще издалека, по фигуре и походке, были вырезаны тюльпаны – вырезаны отцом по желанию матери, чтобы в кибитку всегда приходила весна. Теперь стебли цветов напоминали змей. Там внутри смерть. Но кого она забрала? Отца? Мать? Обоих? Еще кого-то из родственников? Баатр хотел бы предать их всех огненному уходу, да только не сгорят войлоки на кибитке, и нет вокруг ни дров, ни камыша, чтобы сделать большой огонь. И будут теперь обходить при кочевке эту балку не один год, пока не останется и следа от этих скорбных кибиток, не сломают их ветры и снег, не растащат тела по кусочкам волки и стервятники…

Баатр трижды обошел кибитку, бормоча «Омань ведняхн» – мантру чистоты тела, речи и ума, собрал кизяки, выковырял ножом из земли корни полыни, сложил два дымных костра и прошел между ними, заклиная: «Сгинь, пропади, нечистая сила!» Потом провел между кострами лошадь, окурил руки и подошвы сапог. Вдруг показалось, что в родной кибитке кто-то стонет. Баатр замер. Тишина… Только потрескивают в костре догорающие корни, стряхивая с себя комочки налипшей земли. Вскочил в седло. Вроде бы опять стон… «Омань ведняхн!» – почти прокричал Баатр и хлестнул Аюту. Та недовольно заржала – отдохнуть бы, хозяин, – но послушно ускорила шаг.

«Пусть тот, кто умер, переродится в чистой земле!» – пожелал Баатр, гоня кобылу навстречу закатному солнцу – торопился доехать до ближайшего колодца прежде, чем кромешная темнота накроет степь. У колодца спешился, напоил Аюту, сам пить не стал, отпустил лошадь пастись, соорудил дымный костерок из перекати-поля и кизяков, завернулся в кошму и тут же провалился в сон. Снились Баатру отец и мать. Молодые, шли они по зеленой весенней степи навстречу ему, шли, но не могли приблизиться. Он бросился к ним, но они вдруг стали прозрачными и исчезли…

На пастбище Баатр вернулся к полудню. Гришки и Бембе видно не было. В кибитке громко храпел Мишка. Стараясь не шуметь, Баатр напился холодной джомбы, поел кислого молока. Накатила сонливость: тело приспосабливалось к новой жизни – без родителей. Он снял сапоги, оставив их снаружи, на солнце – пусть прожарятся, – бережно положил в изголовье фуражку, свернул пояс, снял бешмет и растянулся на кошме. Голова гудела, как труба. Бембе должен будет поехать в хурул, заказать поминальную молитву. Слова молитв знают только монахи. Но в станице – холера. Плохо.

Мишка перестал храпеть, зашевелился, сел. Луч солнца через дымовое отверстие упал ему прямо в лицо. Он сощурился, всматриваясь в полумрак кибитки.

– А, Батырка! Воротился? Ну, что твои? Живые?

Баатр, как мог, рассказал про покинутое кочевье и затворенные кибитки.

– И что же ты, куренок, – заволновался Мишка. – Догнал бы хотонских, поспрошал. Как же так жить в незнатьи? Можеть, родителя живы, можеть, хто из малых помер?

– Померли батя с матушкой. Во сне видал. А догонять не можно. Болезня может перейти. Мы с Бембе помрем, кому малых поднимать, ежели уцелели? Да и всё одно: на нас долг – род продлять. Женят нас, значить, вскорости.

– Хто ж женить, ежели родителя померли?

– Кто из старших живой, тот и женит.

– Да ты ж совсем желторот, не гулял даж… Не знашь, поди, как к девке подойтить…

– Женилка отросла – жениться можно. У нас к девкам не ходят, зараз к жёнке.

– Чудны́е вы… По родителям не убиваетесь, по девкам не ходите… А у меня теперя одно утешенье – жениться могу на ком хошь…

– Мишка, я посплю малька, лады?

– Ды хто ж тебе не даеть! Спи себе.

Баатра била мелкая дрожь – как будто вышел на мороз неодетым, хотя серединный месяц лета года красного водяного дракона палил степь знойным суховеем.

Холера прекратилась в серединном месяце осени так же внезапно, как началась. Как будто русский бог и Бурхан-бакши договорились и поставили небесную защиту от невидимого врага, убивавшего всех без разбору, даже татар-иноверцев.

В станице у Мишки и Гришки потери были невелики, и всё благодаря атаману, который еще с турецкой войны знал, как противостоять холере. А вот родной хотон Бембе и Баатра почти весь вымер. Кто выжил, прибился к другим или осел на хуторах в землянках, какими раньше пользовались только для зимовки. А бесхозный скот, оставшийся в степи, увели, по слухам, ногайцы.

Баатр тем летом больше не пел «Джангр», страшно было. Порой закрадывалась мысль: может, это богатыри наказали его сиротством за то, что потревожил их в неурочное время? Но за что тогда русский бог наказал Мишку? За гульки? Так не он же один, Гришка тоже на гульки отлучался, но его-то бог миловал…

Наступила осень, приближался священный праздник Зул, праздник продления жизни. На эту пору конезаводчики отпускали всех калмыков-табунщиков к семьям. В каждой кибитке хозяйка лепила из теста лодку жизни. Тщательно пересчитав соломинки по числу зим, прожитых каждым домочадцем, обмотав ниткой и пропитав маслом, втыкала в тесто пучки: сколько людей – столько пучков. Вечером 25-го дня месяца коровы вся семья собиралась вместе. Кланялись зажженной лампадке, смотрели на огоньки фитильков, боясь пошевелиться, чтобы не погасить ненароком огонь чьей-то жизни. И в прошлый раз все фитильки догорели до конца – Баатр это помнит. Но бурханы все равно решили забрать на небо и родителей, и младших детей, и двух братьев отца с семьями. И кто же теперь будет делать для них лодку жизни, когда они с Бембе оба неженатые? Ехать теперь им на праздник в материнский хотон в надежде, что дядья выжили…

До зимовки материнского хотона добирались целый день. Вдохнувшая осенней прохлады степь снова воспряла и в тот год была зеленее, чем обычно. Но поредели табуны, на водопоях не гуртовался скот, да и кибиток стало заметно меньше – выкосила холера Задонскую степь.

Дядья остались живы, высохли только оба, как старые карагачи, а семейства их в целости, благодарение бурханам и санитарной команде из Новочеркасска, которая посыпала отхожие ямы злобным порошком, велела всем мыть руки со щелоком, долго кипятить воду на очаге и каждый день кибитку изнутри этим паром парить. Хотон сначала возроптал – нельзя пустую воду кипятить, нищета наступит. Потом догадались каплю молока и щепотку соли в воду добавлять – так вроде бы и запрет не нарушался, и предписания начальства соблюдены. Тем и спаслись.

Дядья встретили племянников сердечно. Рады были, что в семье Чолункиных мужчины остались. Жена старшего дяди воткнула в лодку жизни и их фитильки: двадцать три соломинки для Бембе и девятнадцать для Баатра. Баатру на деле в месяц после Зула исполнялось восемнадцать, но число должно быть всегда нечетным, и Баатр почувствовал себя совсем взрослым.

Принимали их не в кибитке, а в мазанке старшего дяди. Поначалу низкая камышовая крыша давила, да и несуразной казалась мазанка изнутри: узкая и длинная, поделенная на две части. Получалось, что входишь через женскую половину – кухню – и только потом, отодвинув занавеску, оказываешься на мужской, где постелены шкуры и кошмы. Стены все беленные известью – боязно прикоснуться, замарать, а дыма-копоти от очага нет – из печки весь дым в трубу уходил. Непривычно. Но после выпитой джомбы и съеденного мяса пространство как будто расширилось, мазаная стена, у которой сидел Баатр, уже не холодила спину, и жесткие углы комнаты как будто округлились. Уставший с дальней дороги, он заснул прямо на кошме рядом с угощением.

А утром, еще до того, как разлепил глаза, услышал свое имя и имя брата – дядя с теткой обсуждали, на ком их женить, чтобы было посильно для семьи и не пришлось бы, да помилосердствуют бурханы, воровать невест. Сон как рукой сняло. Вроде бы получалось, что Баатр подслушивает, но ведь он делал это невольно, да и разговор для его судьбы важный.

– А вот что ты думаешь о наших правых соседях? – спросил дядя.

– Ну, у старшей дочери лицо хорошее, а у другой совсем носа нет, одна пипка.

– Зато бойкая. Пойдет довеском к старшей, – засмеялся дядя. – А Баатру надо побойчее, сама видишь, какой он медлительный.

У Баатра все внутри сжалось. Его хотят женить на страхолюдине! Конечно, глава рода теперь Бембе. Он и ростом выше, и в плечах шире, и во всяком деле упорный. Завидный жених. Яхэ-яхэ-яхэ! Пусть соседи откажут дяде. Пусть найдется родство в каком-нибудь девятом колене, про которое дядя забыл, а соседи помнят!

Весь день Баатр не находил себе места. Выждав момент, он потихоньку подошел к домашнему алтарю, висевшему на стене между двумя окошками. Знатный у дяди алтарь, старинный, родовой. Будда – Бурхан-бакши серебряный в золоченых одеждах – по центру. Слева Ноган Дярк – Зеленая Тара, богиня сострадания. Лицо и фигура, как у цыганки, которую Баатр видел на ярмарке. Справа – Черный защитник, гневное божество Махгал-Махакала, глаза навыкате, зубы оскалены – Баатр всегда боялся смотреть на него. Перед божествами – семь чашечек с подношениями и зажженный светильник зул. Баатр вытащил из мешочка на поясе медную и серебряную монетки, положил перед светильником, чтобы бурханы их лучше видели, поклонился каждому по очереди и попросил о жене с носом. Потом оделся, вышел на баз, отвел старшего брата в сторонку:

– Скажите дяде, что я умею петь «Джангр» и могу вечером исполнить, если он позволит.

Дядя был очень удивлен, тут же пустился в расспросы – у кого Баатр научился, какие из сказаний знает, получил ли благословение в хуруле. Потом вспомнил, как слушали они «Джангр» вместе на празднике, и про слова старика-джангарчи тоже вспомнил. Даже слезу пустил.

К вечеру собрали на базу кибитку, разожгли очаг. Вся семья была взбудоражена, особенно младшие дети, которые носились по соседям с новостью.

Едва стемнело, в кибитку набилось столько слушателей, что стало жарко, как летом. Баатр никогда раньше не пел «Джангр» при таком скоплении народа. Но сегодня пришел его час показать людям, на что способен. Доказать дядьям, что он, Чолункин Баатр, достоин большего, чем девушка без носа. Что хотя и не сравнится он со старшим братом в ратной подготовке, но голос его может заставить людей смеяться и плакать, переживать и радоваться и несет в себе такую мощь, что под стать пушке.

Баатр распеленал свою домбру, погладил, выпил поднесенную теткой чашку джомбы, закрыл глаза и вознес молитву. Говор стариков, покашливание, звяканье посуды, гавканье собак на базу стали едва слышны.

Баатр тронул струны и из самой глубины своей печени выпустил звук.

– Это бы-ы-ыло в начале времен…

Сегодня Баатр решил исполнить песнь о поединке Джангра с ясновидцем Алтаном Цеджи. Он пел о богатырях, так удачно женившихся в конце концов на прекрасных девах, и мысленно просил их направить старшего дядю в хорошую семью и найти для него, Баатра, красивую девушку с носом.

Глава 3

Апрель 1893 года

– Кось-кось! – подозвал своего Дымка Мишка.

– Гуру-гуру! – подманил свою Аюту Баатр.

Все участники свадебного поезда оседлали коней. Младший дядя, на которого была возложена роль ахлачи-предводителя, задобрил духов: побрызгал во все стороны молоком, проверил, хорошо ли уставлены в телеге жбаны с арькой и чигяном, убедился, что все части вареного барана уложены в кожаный мешок, а у двух живых валухов[7], лежавших тут же в телеге, крепко связаны ноги, и дал отмашку – трогай! Бараны заблеяли, кони заржали, поезжане с гиканьем и свистом рванули в ворота база навстречу встающему солнцу. Сначала вестовые, за ними – телега с подарками, следом два жениха – Бембе и Баатр. Мишка и Гришка скакали среди прочих конников, то обгоняя вереницу всадников, то возвращаясь к медленно катившейся телеге. Братья в одинаковых картузах и новых шерстяных бешметах ехали степенно, как и следовало в их положении, телегу не обгоняли, наперегонки не бросались.

Закончился страшный год красного водяного дракона, осиротивший братьев Чолункиных. Наступил год черной водяной змеи. На праздник прихода весны Цаган Сар братья навестили материнский хотон, и старший дядя объявил, что подобрал им невест. Баатр тут же бросил взгляд на домашний алтарь – помнят ли бурханы о его молитве? Веки Будды-бакши были прикрыты, грозный Махакала устрашающе пучил глаза, но Зеленая Тара смотрела на Баатра благосклонно, и Баатр решил: помнит богиня, поможет ему. У самой-то Тары вон какой нос! Грудь у нее, конечно, слишком велика – некрасиво, но можно всегда камзолом придавить, не будет так торчать. Помнил он, как покойная мать заставляла старшую сестру носить камзол днем и ночью, та жаловалась, что дышать тяжело, но мать была неумолима. Приличная девушка не может иметь большую грудь, говорила мать. Мучилась-мучилась сестра ради хорошего жениха, а ее все равно выкрали без выкупа, без свадьбы, без подарков. Яхэ-яхэ-яхэ, где она теперь?

Когда дядя упомянул, что до невестиного хотона 15 верст пути, Баатр обрадовался. Значит, услышали бурханы его молитвы, и дядя передумал свататься к соседям. Жить братьям теперь рядом с дядьями: старший договорился с атаманом, что Бембе будет пасти станичный плодовый табун, а Баатр пойдет к нему помощником. Большое доверие им оказано. Надеется атаман на новых табунщиков, потому как при прежних много лошадей угоняли.

Генерал, когда узнал, что Бембе и Баатр уходят, очень сокрушался, уговаривал остаться, привезти жен на его землю. Но не братьям решать такой вопрос. Старший дядя сказал – значит так тому и быть. Генерал им тогда по лошади пожаловал: на которых они коней пасли, тех и подарил.

Миновав крайний баз хутора, где от них отстали и брехливые собаки, и орущие мальчишки, свадебный поезд устремился по просыпавшейся весенней степи.

Нет прекраснее поры, когда степь пестреет, как ярмарочный ситец: на сочном зеленом поле белые, красные и желтые тюльпаны мешаются с синими ирисами-касатиками на зависть любой станичной щеголихе. От силы неделю буйствует задонская природа, и, по счастью, астролог-зурхачи определил подходящим для свадьбы один из этих дней.

Зависшие высоко в воздухе жаворонки пускали такие оглушительные трели, будто хотели завоевать сердца сразу всех самочек. Стрепеты в весеннем оперении токовали, подскакивая над землей, – црр-црр-р, тут я, тут я, давай сюда! Поглощенные брачным танцем журавли-красавки подпускали всадников совсем близко, взлетали из-под самых копыт. Поранить журавля – страшный грех, и уж тем более, если едешь за невестой. Баатр боялся, что увлеченные состязанием в скорости дружки ненароком заденут танцоров. К тому же Мишка с Гришкой, которых братья пригласили на свадьбу, могли и не знать, что журавли для калмыков священны – у станичников красавки живут на базу вместе с курами и утками.

Для Мишки с Гришкой всё в диковинку. Они никак не огли поверить, что Бембе с Баатром невест своих ни разу не видели и ничего о них не знают.

– Брешете! Быть того не могеть – штоб без смотрин, – недоумевал Гришка. – Ни разочку глазами не кинули? А ежели невеста страшнее верблюда? Колгоногая али еще чего? Али заместо глаз одни щелки, как пчелы нажалили? У вас такие бывают, я видал.

– Этого нет, – уверенно отвечал Бембе, – дядья не допустят.

– Ды как вы так этим дядьям судьбину свою доверяетя? Вы ж их видали за всю жисть разов дай бог пяток, – наседал Мишка.

– А хучь бы и ни разу, – пытался втолковать им Бембе. – На них долг перед покойной сеструшкой, маманей нашей.

– А поспрошать, что да как – отчего не можно? Язык, поди, не откусил бы за то дядька.

– Я скорей себе язык откушу, чем спрашать. Они нам самое луччее, что нашли, сосватали.

– Ну-ну, – недоверчиво качал головой Мишка. – От ведь как бывает…

А когда белый флаг в телегу складывали – Мишка с Гришкой рты так и пораззявили.

– Почто ж невест так позоритя? Вы ж их ешо и не пробовали, чтобы знать, что не целки.

В их обычае, значит, если невеста оказалась дырявая, белым флагом про то оповещают станицу. А у калмыков белый флаг – пожелание белой дороги. И опять Мишка с Гришкой недоумевали: белая дорога – зимняя, не лучше ли пожелать зеленой.

– Сурьезная разница в значеньях, – заключил Гришка, – как бы нам не опростоволоситься. Вы нас упреждайте, ежели чего.

Когда вдали показались кибитки и мазанки хотона, вперед отправили вестовых – уведомить о приезде женихов. Остальные спешились – ноги размять и духов местности задобрить, и дядя опять стал кропить по всем сторонам арькой и чигяном.

– Батырка, а кормить-то нас у сватов будуть? – поинтересовался Мишка, слизнув попавшую ему на руку каплю кислого молока. – А то у меня ужо кишки пересудомились, один другому шиш сворачивает.

– Так мы ж везем угощение. Потом сваты добавят горячего.

– Каравай-то подадуть? Али сызнова вареное мясо без луку и перцу?

– Пирожки пустые, на бараньем сале жаренные будут. Борцоги зовутся.

– Нет, тада уж лучче мясо трескать, – приуныл Мишка.

Выждали время, чтобы сваты успели чай сварить и шапки надеть, подкатили к базу. Началась суета: набежали родственники, соседи и просто прохожие – приветствовать. Каждому следовало поднести чашу, и пока дядя, как самый старший, и его сын, как самый младший среди прибывших, вносили в кибитку подарки, женихи наливали направо и налево.

– Кильдим[8] похлеще, чем у нас, – отметил Гришка, – каждый норовит на дармовщинку угоститься. Плесни и мине чуток! Глотка ссохлася.

Наконец из кибитки показался раскрасневшийся от волнения дядя – подарки пересчитаны, всё согласно договору. Гостям дозволялось входить. Дядю-ахлачи посадили по правую сторону от хозяина. Ниже по старшинству разместились остальные гости. Мишке с Гришкой место определили ближе к женихам. А женихи уселись у самого входа последними.

Баатр стал исподтишка разглядывать родителей невесты. Отец был тонкий в кости, кучерявый, круглоглазый, со светлой кожей, а мать – ширококостная, большескулая, темнокожая, а глаза… «Как пчелы нажалили», – вспомнились Баатру опасения Гришки. Но носы у обоих родителей были прямые и аккуратные, не расплющенные, будто детьми они лицом вниз из зыбки падали.

А за спиной у Баатра переговарились дру́жки.

– А жаних у их, видать, – распоследний человек.

– На то похоже. Ежели даже согласья не спрашают…

– А и где ж невесты-то?

– Да бес их разбереть. Вон скока девок шастаеть.

Наряженные женщины разносили гостям джомбу и борцоги.

– Эти все ужо бабы, – решил объяснить Баатр. – Вишь, у кажной две косы в мешочках спереди. А у девок – одна без укрыва и сзади.

– Ужо бабы, а грудей не наросло, – удивился Мишка, – и задами тож не вышли…

А женщины проворно расставляли деревянные блюда, ловко поворачиваясь между тесно сидящими на кошмах и шкурах гостями и умудряясь никого не задеть ни рукой, ни подолом. Отец семейства встал, подошел к алтарному ящику и с молитвой поднес бурханам баранью голову. Дрýжки женихов разлили арьку. Первую чашу поднесли старику, брату отца невесты. Тот обмакнул в нее безымянный палец, троекратно брызнул вверх и начал говорить благопожелание – йорял. Баатр волновался, что ему тоже арьку пить придется. Арька, конечно, не в пример слабее водки, но и выпить нужно будет полную чашу. А ведь после этого еще петь и плясать. Не опозориться бы перед будущими родственниками. Стыд страшнее смерти, говорил отец. Очень Баатру отца недостает. Веселый, легкий был человек, да переродится он в чистой земле.

Старик говорил долго, собравшиеся сидели тихо, боясь шелохнуться в такую торжественную минуту, и только растроганная мать невесты иногда подносила к глазам висящий на поясе платок, вытирала слезинки. И тут Баатр с ужасом заметил, что Мишку клонит в сон, голова то и дело падает набок. Потом Мишка подпер голову рукой, а это уж совсем не годилось – так хоронят покойников!

Наконец старик закончил, поднял чашу обеими руками и выпил. Все тут же оживились и тоже выпили. Баатр по совету брата запихнул перед выездом в рукава по платку и теперь, поднимая чашу ко рту, пытался слить арьку в один из рукавов, косясь на отца невесты – не видит ли? Бембе подвинулся немного вперед и заслонил брата от взглядов невестиной родни.

Женщины внесли в кибитку два блюда – на каждом по вареной бараньей ноге – и выставили перед женихами.

– Ну, покажите сноровку!

Бембе и Баатр достали из чехлов свои ножи и принялись счищать с кости мясо. Баатр старался не обгонять старшего брата: сноровки у Баатра было больше, но здесь этого не следовало показывать.

Счистили, накрошили в пух. Будущий тесть попробовал мясо, одобрил:

– Хорошо порубили. И младенцу, и старику по зубам! Быть вашим семьям многодетными!

Все шло благополучно. И баранью лопатку дядя-ахлачи разбил с одного щелчка – зубами грызть не пришлось. Выпили за богатырскую силу женихов.

– А теперь бы трубочку! – пожелал глава семейства.

Оба брата поднялись, подошли к хозяину кибитки и почтенному старику, взяли их трубки, набили своим табаком из висевших у пояса кисетов, раскурили и подали с поклоном. Тут и остальные: и мужчины, и старшие женщины – потянулись за трубками. Кибитка наполнилась дымом.

– Люто, ой люто! – закашлялся Мишка. – Стока дыму, что и черти поразбегуцца!

– Так мы их зараз и выкуриваем, – объяснил Бембе. – Всех шулмусов – вон!

– Да табак у вас больно злой!

– Щас все на баз выйдуть. Плясать будем!

А на базу уже заиграла домбра, приглашая поразмять затекшие ноги. Гости потянулись из кибитки на свежий воздух. Уже слышалась и закличка-шаваш, приглашающая женихов выйти в круг.

– А ну, давай танцуй! Живей! Быстрей! Хядрис! Хядрис!

Пока все собирались вокруг домбристки и зазывающей на танец молодой плясуньи, Баатр потихоньку достал из рукава мокрый платок, выжал из него арьку, прицепил на пояс – пусть сохнет. Сейчас его вызовут в круг – показать, на что в танце способен. Тут Баатр был спокоен. Бембе, конечно, чичирдык пляшет – что жаворонок крыльями машет, в глазах рябит от мелкой тряски, но и он, Баатр, от тех же родителей произошел, не посрамит род Чолункиных.

Плясунья сделала круг слева направо, остановилась перед Бембе и коснулась рукой его плеча. Бембе выскочил вперед, как пружина, широко развел руки в стороны и пошел переступать, притаптывая правой ногой, а левой лишь касаясь носком земли, четко щелкая каблуком о каблук. Каждый мускул его тела сотрясался, как в судороге, но проходка была такой плавной, словно танцор ступал по воздуху. Баатр вспомнил, как в детстве, спрятавшись за кибиткой, босой Бембе оттачивал танец, разбивая в кровь левый носок, но это не останавливало упрямца – он продолжал, даже когда ноготь слез и палец распух. Во всем он, Бембе, такой настойчивый: лозу будет рубить до последнего прутика и чичирдык танцевать до последнего вздоха.

Мелко-мелко содрогаясь всем телом, Бембе опустился на скрещенные ноги. Зрители от мала до велика восторженно подбадривали: «Хядрис! Хядрис!» А Бембе, сидя на скрещенных ногах, выдвигал вперед поочередно плечи, колыхавшиеся будто флаги на легком ветру. Тут он кивнул брату, Баатр сделал два шага вперед и упал на колени как подрубленный, изогнулся спиной, придерживая правой рукой шапку, коснулся головой земли, напружинился всем телом и выпрыгнул вверх. «Хядрис!» Проверка на ловкость, на владение телом была закончена. По кругу пошла арька.

– А суженых когда ж вам покажуть? – поинтересовался Мишка.

– Когда все задания сполним.

– Ага, когда глазыньки зальють, да еще и в ночи – люба девка кралей видецца! – засмеялся Гришка. – И мочи удрать ужо не будеть.

«Дело Гришка говорит», – подумал Баатр.

Снова зашли в кибитку, подали горячее мясо. Баатр едва притронулся – ему предстояло поразить родителей невест пением, а с полным желудком хорошо не споешь. Исполнять он будет за двоих: что не давалось Бембе – так это речи говорить и песни петь.

Поели – запели. Про войну, про походы, про геройство. У мужчин загорелись глаза, у женщин выступили слезы. Подвыпивший отец невест усердствовал громче всех, у него пот градом катился со лба.

Опять разлили арьку.

– Ну, зятья, кто из вас поднесет мне с песней?

Баатр молча поднялся, обеими руками взял наполненную до краев чашу, осторожно двинулся к тестю, следя, чтоб не расплескалось ни капли. Все затихли. Баатр встал перед тестем на одно колено и запел. Песня была хвалебная, собственного сочинения. Пел Баатр про то, как скакали они с братом по степи среди пестрых тюльпанов и танцующих журавлей, как радовались их сердца в ожидании встречи с достойной семьей из славного рода, как увидели своих будущих родственников: любящих родителей, их сильных сыновей и скромных дочерей – и как хотят они, братья Чолункины из рода зюнгар клана эркетен, породниться с ними. Пожелал, чтобы тесть прожил до седых усов, чтоб увидел внуков и правнуков, чтобы чашка его была полна молока, а скот хорошо плодился, чтобы всегда к нему были благосклонны бурханы и чтоб умер он как настоящий казак не в своей постели, а в ратной битве.

Умолкнув, Баатр протянул чашу тестю. Тот выпил, оставив один глоток, и протянул чашу обратно исполнителю. Баатр допил арьку. Так было положено по ритуалу. Гости одобрительно зашумели:

– Да твой зять не то что за двоих, он за весь хотон исполнит!

– А голос какой!

– Уважил так уважил!

Баатр скромно сел на место и потупил глаза. Теперь осталось преподнести будущим родственникам подарки, и их отведут, наконец, знакомиться с невестами.

Внесли узел с подарками. Отцу невесты и старшему дяде – по бешмету, матери – халат, остальным родственникам на правое плечо накинули по отрезу ситца, пестрого – мужчинам, белого – женщинам. Стали нахваливать и обмывать обновки. Шутки, смех, дым коромыслом… Ахлачи усердствовал вовсю, увеселяя и потешая гостей. Братья пытались объяснить Мишке с Гришкой смысл шуток, да разве шутки переведешь! Что может быть смешного в двадцать пятом позвонке овцы? Очень много для калмыков – и ничего для Мишки с Гришкой. Да и не шутки были сейчас важны. Главное, все в кибитке увлечены ахлачи и забыли про женихов. Или сделали вид, что забыли…

Будущая теща поднялась с места и направилась к выходу из кибитки. Вот зачем у входа сидят женихи: чтобы исчезнуть незаметно, когда наступает пора смотреть невест. Не говоря ни слова, Баатр и Бембе взяли лежавшие за спиной свертки и последовали за матерью невест. Солнце уже закатывалось за горизонт.

Недалеко от входа в мазанку стояла девочка лет десяти. Увидев женихов, она стремглав побежала к двери – предупреждать. Баатр почувствовал, как трясутся у него поджилки.

В мазанке пахло свежей побелкой, молодой полынью и новой одеждой. Проем между кухней и горницей закрывала красная занавеска. Мать невест отвела краешек, заглянула внутрь. Из-за ее спины Баатр увидел несколько девушек, сидевших полукругом на украшенной узорами кошме. Лучи заходящего солнца, проникавшие через мутные оконца мазанки, окрашивали белые стены в розовый цвет. Отраженный от стен мягкий свет делал кожу на лицах девушек бархатной, а темные глаза – влажными и маслянистыми. У Баатра перехватило дыхание: все девушки показались сказочными принцессами, достойными легендарных батыров из сказания.

– Ну что ж, входите! – громко объявила мать невест и отдернула занавеску.

Бембе решительно шагнул вперед. Баатр за ним.

– Мендвт[9]! – хором сказали женихи.

– Мендвт! – не поднимая взглядов от узоров на кошме, вразнобой ответили девушки.

Мать положила одну подушку справа и указала на нее Бембе, левая подушка предназначалась для Баатра. Напротив какой девушки положена подушка – та и твоя невеста. Баатр присел на кошму, скрестив ноги, не поднимая головы. Из этого положения он видел только подол ярко-зеленого платья своей суженой и загнутый носок выглядывавшего из-под платья красного сапожка. Он скосил глаза на брата и поймал оценивающий взгляд сидевшей напротив брата статной девушки со светлой, как топленное в русской печке молоко, кожей. От смущения кровь прилила к лицу.

Бембе встал на левое колено, правой рукой протянул свой сверток над выставленным на кошме сладким угощением – леденцами, изюмом и пряниками. Баатр повторил, подражая во всем брату. Кисти рук, которые приняли подарок Баатра, были настолько маленькими, что он оторопел – сколько же лет его суженой? – и, забыв про приличия, посмотрел невесте прямо в лицо.

Девушка показалась уменьшенной копией старшей сестры: такие же глаза, напоминавшие овальные листья ракитника, брови вразлет, слегка выступающие румяные скулы, аккуратный нос и небольшой пухлый, почти детский рот, только кожа потемнее, чем у сестры, цвета чая, когда в него еще не влили молоко. Слава бурханам, сестры лицом и статью похожи на своего отца! По грудным округлостям, обтянутым расшитым атласом, можно было понять, что невеста его уже не ребенок, только ростом мала. Девушка поймала его взгляд и смущенно улыбнулась, показав на мгновенье белые как мел зубки, но не потупилась, а продолжала смотреть на него прямо и доверчиво, как смотрят на старшего брата.

– А ну-ка посмотрим подарки! – со смехом предложила одна из девушек. – Не поскупилась ли семья, куда мы отдаем наших дорогих подружек?

– Ценят ли женихи сокровища, которые обретают? – ввернула другая.

Сноровистые руки развязали бечевки, крепившие свертки, развернули и заахали:

– Ах, какие красивые халаты!

– А какая искусная вышивка!

– И швы все ровные!

– А уголки закругленные!

– С изнанки, что с лица!

А невесты между тем молча передали женихам вышитые кисеты, Бембе и Баатр привязали кисеты к поясу, подружки поднесли женихам по маленькой чашечке арьки, Бембе, как старший, сказал благопожелание будущей теще.

Будущая теща, сидевшая меж дочерей, выпила свою чашку и поднялась с места. Посмотрели – и довольно. Пора и честь знать. Братья коротко поклонились и, не поворачиваясь к невестам спиной, попятились к выходу из комнаты. Бембе выглядел очень довольным: ему в жены досталась настоящая красавица. Баатр тоже был рад – ничего, что суженая маленькая, ей, наверное, нет и пятнадцати зим, подрастет еще. Главное, белки глаз видны и нос в порядке.

А в кибитке гулянье было в разгаре. Дядя сыпал шутками из последних сил, все про двадцать пятый позвонок овцы – ведь у него сотня крупных и мелких выступов и изгибов, а на этих изгибах уместилась вся история калмыков.

Мишка и Гришка скучали. Они не понимали, как можно битый час тыкать в маленький бараний позвонок и так увлеченно о нем говорить. К тому же арька их не брала – это вам не самогонка-косорыловка, слабый градус, дитячий.

– Что, видали невест-то? – перегнулся к Баатру за спиной Бембе Мишка. – И как с лица?

– У нас своих женок хвалить неможно, сглазишь.

– Ладно. И так по твоей довольной роже видно. Будто блинцов наелся на масленицу, – хохотнул Мишка. – Зовуть-то хоть как?

– Не ведаю.

– Чего ж не спросил? Язык проглотил, что ль?

– А зачем? Завтра ей все равно имя поменяют. Старшая тетка имя подберет.

Мишка вытаращил глаза.

– И тебя не спросють?

– А зачем? Я ее по имени звать не буду. Это стыдно, когда муж жену по имени кличет.

– А тебя-то как звать, ей известно?

– Может, и известно. Только она имени вслух никогда не скажет.

– А как же она тебя выкликать-то будет?

– «Наш человек» али «хозяин дома». А если ей от меня чего надо, просто крикнет «Эй!».

– Чуднó!

– У нас вовсе имена старших произносить нельзя. А муж – он над женой старший.

– Знамо дело, старший, – согласился Мишка. – Но все равно чудно́.

А дядя-ахлачи тем временем в один вздох трижды выдал скороговорку, по обычаю заканчивающую обсуждение волшебного позвонка овцы и указывающую, что сколько бы ни выпил ахлачи, но язык у него не заплетается. Кибитка одобрительно загудела. Выпив очередную чашу – за мастерство исполнения, дядя поднялся с места и, извинившись, направился к выходу – вся арька через пот не выйдет, надо и облегчиться. Минуя женихов, похлопал Баатра по плечу и кивнул головой на широко распахнутую для проветривания дверь. Баатр последовал за дядей.

– Вижу, ты доволен, племянник!

– Да, дядя.

– Не хотел тебе говорить, но теперь, думаю, можно. Хромая твоя невеста. С лошади упала и охромела. А потому подарков за младшую мы не делали. Даром досталась. А приданого спросили сполна.

И дядя довольно захохотал. У Баатра все внутри оборвалось. Он вспомнил доверчивые глаза своей суженой, ее крошечные ручки. У младшей невестки и так незавидная доля: вставать раньше всех, ложиться позже всех, самая тяжелая работа ей достается. А тут еще хромота! Не сдержался Баатр, слезы выступили у него на глазах – так ему жаль стало будущую жену.

Дядя его скорбь растолковал по-своему:

– Ты на нее не смотри, когда ходит, смотри, когда сидит. Хромота рожать не мешает.

– Да, дядя.

Как прошла ночь, Баатр не помнил. Он не раз щипал себя, чтобы не заснуть. Мишка с Гришкой выбрались из кибитки и ушли спать под телегу, а Баатр все поглядывал на баз – не встает ли солнце.

Как только горизонт чуточку посветлел, ахлачи встрепенулся. Невест из дому нужно вывезти до того, как света станет достаточно, чтобы разглядеть линии на ладонях рук. Баатр побежал будить Мишку с Гришкой. У них было договорено, что невест выносить из дома они будут. Их-то, иноверцев, подружки невест бить по-настоящему постесняются. Или побоятся.

Когда Бембе растолковывал Мишке с Гришкой, как надо действовать, дружки опять изумлялись:

– Значить, вы нам доверяете невест ваших из дому вытащить? Девок щупать мы завсегда гораздые, лишь бы потом обиды от вас не вышло.

Растолкав парней, Баатр вручил им по большому пестрому платку – на невест набрасывать. Бембе пошел коней посмотреть, которые в приданое невестам дают, проверить, приторочены ли седла, чтобы промедления потом не было. Парни из числа поезжан сгрудились у входа в мазанку – им предстояло выносить приданое.

– Как мы невест опознаем? – забеспокоился Гришка. – А то вынесем – да не тех. Можа, наряд на них особенный: фата аль венок есть?

– Этого нет: ни фаты, ни венка. Двух из середки берите – эти и есть невесты.

Мишка толкнул входную дверь и, размахивая платком как нагайкой – в раскрутку, заорал:

– Поберегись!

Гришка вбежал следом. Не успел Баатр сквозь заслон невестиной родни внутрь пробиться, чтобы удостовериться, что взяли нужных, а дружки уже несли на выход накрытых платками брыкающихся невест. Обе по обычаю выли-плакали: горе расставания с родительской кибиткой надо показать сполна.

– Да хватит кобениться! – Гришка стукнул невесту по заду коленкой.

Мишка нес свою ношу легко, без напряжения, девушка болтала ногами как ребенок, радующийся, что его наконец взяли на руки. Подружки рыдали и били чем попало выносивших приданое поезжан. Те оборонялись тем, что держали в руках: кошмами, котлами, тюками с одеждой.

На дворе невест поставили на ноги. Те поклонились родной кибитке, куда им после свадьбы целый год нельзя будет и ногой ступить, зареванная мать поднесла им по чашке молока. Подвели коней, каких дали в приданое: старшей – кобылу серую в яблоках, младшей – мерина-трехлетку, уже выезженного.

Девушек подсадили на коней и снова накрыли платками. Наступал самый ответственный момент отъезда. Сзади сёдел на хребтину коней взобрались дружки: Мишка и Гришка – удерживать невест, которые стали раскачиваться, привставать в стременах, стараясь спихнуть своих «похитителей». Тяжелое это дело – удержать девушку и самому не свалиться. А свалишься – родственники невесты с кнутами на невезучего накинутся. Мишку с Гришкой, ежели что, лупить по-настоящему поопасаются.

Гришка, уже распаленный сопротивлением старшей невесты, так стиснул ее руками, что та ойкнула.

– Сиди, девка, смирно, не ерепенься! А то косу твою на руку намотаю заместо вожжей!

Поняла невеста или нет, но только дергаться перестала, и сколько ни подзадоривали ее молодые родичи, так и сидела не шелохнувшись. А невеста Баатра ерзала так и сяк, да только опасности для Мишки слететь с коня не было никакой. Ему одной левой хватило, чтобы обхватить девушку за талию, а правой уцепиться за поводья и править мерином.

Когда Баатр поравнялся с невестиным конем, Мишка похвалил:

– Хорошая девка тебе, Батырка, попалась. Покладистая и веселая. Всю дорогу хихикает и ерзает. Можеть, борода моя ей колется?

Помолчал и добавил:

– А вот Бембе я не завидую. Девка норовистая, да и кобыла под ней с изъяном. Бабки мягкие, сам погляди: когда рысью идет, провисают. Рахитная, видать…

Глава 4

Август 1904 года

Ура-а-а!!!

От зычного тысячеголосого крика над пыльным плацем взметнулись воробьи. От царского поезда, украшенного петровским триколором и зелеными ветками, к выстроенной двумя фасами 4-й Донской казачьей дивизии неспешным шагом двинулись конники в белых мундирах. Августовское пекло уже безнадежно высушило политый накануне плац, но ветер вдруг утих будто бы нарочно для такого важного случая.

Два трубача поднялись в стременах и сыграли «Слушайте все!». «Ура!» – не затихали казаки, потрясая пиками. Выстроившиеся в ряд между железнодорожной платформой и плацем станичные атаманы снимали фуражки и кланялись в пояс.

Баатр стоял в толпе народа за лагерным полем. На плечах у него сидел десятилетний Очир, который рассказывал ему о том, что видел.

– А конь у Цаган-хана[10] – чистокровный дончак! Вот бы такого на развод! Но он холощеный.

– Так нельзя ж Цаган-хану жеребца подавать. Вдруг понесет! – объяснил Баатр.

– Бородка у Цаган-хана маленькая, почти как у калмыков. Рядом еще русские зайсанги[11]. Цаган-хану доску какую-то подали с золотой каемкой. Он ею машет.

– Это он иконой благословляет. На иконе – русский бурхан.

– А отцу русский бурхан поможет?

– Поможет. Он ведь за русского хана воевать идет.

Баатру тоже хотелось бы на государя императора взглянуть. Но вокруг тумен[12] народу, вперед не пробиться. А степь вокруг Персиянского лагеря плоская, как вода на озере Маныч. Ни холмика, ни камня, ни деревца. Баатр пошевелил затекшей шеей, похлопал мальчика по ноге.

– Ты давай, Очирка, не молчи.

Очир заерзал.

– Мне, дядя, нужно облегчиться.

Выбрались из толчеи, примочили вытоптанную траву. Несмолкаемое «ура» оглашало степь. Станичный люд махал картузами. Атаманы потрясали хоругвями.

– Обратно не влезем, – оценил обстановку Баатр. – Давай телегу поближе подгоним.

Подогнали, развернули задом, встали во весь рост, открылся полный обзор. Самодержец восседал на лошади, перед ним, задрав голову и взяв под козырек, стоял невысокий пузатый человек в мундире. Он что-то говорил, время от времени пружиня коленями, словно пытался выпрыгнуть из сапог.

Вспомнил Баатр, как обрадовался Бембе, когда прискакал на хутор вестовой. Хуторяне не знали, какие такие японцы и что с русским царем не поделили, не казачьего ума дело. На то казак и родился, чтобы царю пригодиться. Бембе в момент оседлал коня – и к атаману. А там уже очередь выстроилась – молодые да резвые, все в бой рвутся; к тому же стало известно, что по 100 рублей дадут каждому на лошадь и обмундирование. А надо всего пять человек.

Кота Шульбинов привел своего старшего сына и сказал:

– Нам сто рублей не нужны, пусть пойдут в общую казну. Я на свои деньги сына соберу!

Атаман созвал старейшин. Устроили среди добровольцев состязание: джигитовка, рубка и рукопашная борьба. Бембе первым номером вышел, хоть ему уже за тридцать зим. Только он на всем хуторе с обеих рук шашкой рубить способен. А Шульбинова сына и с конем не взяли – старики сказали:

– Позора не хотим!

Бембе так обрадовался – будто уже войну выиграл. 100 рублей на хорошего строевого коня не хватило: барышники как узнали про мобилизацию, тут же подняли цены – так Бембе сдал в аренду на пять лет пай пахотной земли тому же Шульбинову. Но зато и конь, и седло, и шашка что надо!

– Дядя, а сколько дней надо кочевать, чтобы до японцев добраться?

– Год, наверное, – предположил Баатр. – Но твой отец вместе с конем на поезде поедет.

– Я когда вырасту, тоже пойду воевать с японцами, – решительно сказал Очир.

– Не успеешь, – засмеялся Баатр, – их раньше победят.

– А с японцами за что воюют?

– За землю.

– За русскую?

– Нет.

– За японскую?

– Нет.

– За чью?

– За маньчжурскую. Калмыцкие предки – ойраты – с маньчжурами много сражались.

– Победили?

– Проиграли, – нехотя признался Баатр.

– А теперь отец Маньчжурию завоюет! – уверенно заявил Очир.

– Завоюет! – подтвердил Баатр.

Солнце уже стояло в зените. Притомленные жарой всадники в белых мундирах и синих галифе с широкими красными лампасами неприметно сжимали пятками лошадиные бока, чтобы побыстрее оказаться в укрытии спальных вагонов. Песчаная пыль припудрила белые верхи фуражек, лица и бороды, сбилась в складках на рукавах мундиров. Выправка у государя императора хоть куда, и голову он держит высоко, отметил про себя Баатр. А в остальном – обыкновенный офицер, в Новочеркасске таких много.

Толпа станичников, увидев приближавшегося государя, загомонила. Кобыла от шума дернулась, попятилась, задок телеги ткнулся в спины людей – Баатр едва устоял.

– Эй, чертеняка, почто людей давишь?! – послышался знакомый голос.

Мишка! Выгоревшая борода лопатой, вокруг глаз – розовые жилки морщин на почерневшем от солнца лице, а в целом – неизменный.

– Едрить твою! – ахнул Мишка. – Батырка, ты?

Баатр мигом соскочил с телеги, обнялся с Мишкой по русскому обычаю. Очир смотрел на них, открыв рот.

– Твой малец? – кивнув на Очира, спросил Мишка.

– Мой первенец, – подтвердил Баатр. – Но я его Бембе на воспитание отдал.

– Так первого вроде ж не отдают.

– Просил Бембе очень. Как я мог старшему брату отказать.

– А он-то сам где?

– Там! – махнул в сторону плаца Баатр. – На войну записался.

– А я так и мыслил! – закивал Мишка. – Дождался Бембя своей войны. А то все сокрушался, что уже третье поколенье в роду не воюеть. Несурьезный для нас, конечно, противник – япошки косорылые, но на любой войне есть где казаку развернуться.

– Залазь, Мишка, – предложил Баатр, – давай посмотрим, как царь в поезд седать будет. Такой случáй раз в жизни выпадает.

Мишка вспрыгнул на телегу.

Государь император сошел с коня, взобрался на площадку вагона, поднял руку в прощальном жесте. Провожающие начальники взяли под козырек. Протяжный свисток – и грянуло мощное «Боже, Царя храни!».

Поезд громыхнул, отпуская тормоза, и стал набирать скорость. И вдруг, ломая строй, с плаца сорвались всадники и, пришпорив коней, помчались, нагоняя уходящий состав. За первыми самовольцами потянулась целая лава. Казаки свистели, привставали на стременах, размахивали кнутами; прижав к груди винтовки и шашки, а к ноге пики, откидывалась до земли то вправо, то влево, переворачивались задом наперед – словом, показали всю свою выучку в лучшем виде.

– Вот так, поди, во всей Расее-матушке тока нашенские казаки и могуть, – протянул Мишка с гордостью. – Хана таперича япошкам. Айда, спрыснем это дело! У меня бутыль первача в соломе притырена.

На следующий день, с трудом продрав глаза после Мишкиного угощения, Баатр попрощался с Бембе, и отправились они с Очиром домой. По дороге заехали в станичный хурул, отдали гелюнгу рубль, заказали охранительную молитву.

Жена Баатра, получившая после свадьбы имя Альма, – счастливая, рожала за десять лет пять раз. Первенец Очир был после трех лет отдан на воспитание Бембе и его жене Байн, потом родились подряд две девочки, но ни одна не дожила до года, а после – Чагдар, ему теперь четыре. Берегла Альма второго мальчика, все ритуалы исполняла, все запреты соблюдала: пуповину хранила на алтаре, после заката малыша из дома не выносила, одевала в платье для девочек, талисман «бу» на шею повесила. А когда Чагдар ходить начал, привязала ему на пояс амулет из костей зайца и челюсти лисы – чтобы гремел при ходьбе, отпугивал злых духов. Очень пеклась Альма о сыне, а рожденную после него девочку не уберегла. Смерть девочки матери в вину никто не поставит. Но чтобы лучше выживали дети, надо одного мальчика из семьи в хурул на обучение пообещать. Вот если родится еще один сын, Баатр обещание исполнит.

Неспокойно на душе у Баатра. Двумя женщинами управлять – морока. Младший брат при уходе старшего на войну должен заботиться о его жене – так предки повелели, в «Степном уложении» записано. А Байн… Ведет себя, будто белой кости, а сестра у нее в услужении. Альма и коров доит, и скот на выпас выгоняет, и кизяки собирает, и еду готовит – все одна. Хромает туда-сюда, а старшая сестра ее погоняет. Сама же Байн только перед алтарем сидит и бурханам молитвы возносит – детей себе испрашивает. Баатр хотел было даже выделиться из семейного хозяйства, перебраться в станицу и наняться в батраки. Но Альма уехать от своего первенца не захотела.

Мог бы Бембе после семи лет бесплодного брака отвезти Байн обратно в родительскую семью, но не стал. Надо было бы тогда и кобылу, что получил в приданое, вернуть, а скотинка к тому времени уже издохла от сапа. Красивая, конечно, Байн, лицом светлая, румянец на скулах играет, тело родами не испорченное, работой не замученное. Глядя на нее, чувствовал Баатр, как встает у него плоть, и тогда старался быстрее уйти из семейной мазанки в кибитку, где ночевали они с Альмой, и ждал, когда жена закончит все вечерние хлопоты и придет к нему.

Очир очень привязан к приемному отцу. С трех лет Бембе обучал Очира казацкому делу, коня ему деревянного смастерил и шашку из карагача выстрогал. С пяти лет стал мальчика в табун брать, учил скакать без седла и уздечки. Другие мальчишки, одногодки Очира, еще и штанов не имели, а Бембе приемному сыну уже и сапожки пошил. Кормил из своей чашки – старшему в семье лучшие куски кладут, так Бембе с Очиром делился. Обе матери – и кровная, и приемная – были только рады такому вниманию к сыну.

– Эй, Очирка, не унывай! – Баатр хлопнул мальчика по плечу. – Отец скоро вернется. Шашку настоящую у японца тебе добудет. У японцев шашки лучшие на свете.

Лицо мальчика озарилось довольной улыбкой:

– Стану первым рубакой на всем Дону.

– Обязательно, – подтвердил Баатр. – А пока отец шашку добывает, будешь железной лопатой землю рубить. Приедем домой – картошку копать пора.

Заставила жизнь донских калмыков в земле ковыряться, хоть и запрещали предки под страхом бесплодия и голода корни растений выдергивать. А уж вонзать в землю железо – грех смертный. Но пастбища урезали – 15 десятин на одного казака оставили, большую отару овец уже не прокормить, а на кибитку шерсти надо много, покупать если – 100 рублей кибитка стоит, да и служит года три, потом новая нужна. А мазанка или саманный дом рублей в 70 обходились, и пользоваться ими можно много лет без ремонта. И теплее в доме зимой, и дым лица не коптит. Кибитки на базу у калмыков стоят покуда, но зимой вся жизнь – в мазанке, у печки: хоть и душно, но тепло.

А пай пахотной земли, что выделили, его засевать надо. Дело непривычное. Соседский сын батрачил у хохлов – картошку выращивал, дал несколько штук попробовать. Запекли в золе, с солью поели – вкусно, сытно. Весной на ярмарке купили лопаты и пару мешков семенной картошки. Пока сажали – спины наломали, ладони в кровь стерли. Десятину засеяли и рукой махнули. Остальную землю оставили под парами. А картошку еще и пропалывать надо, чтобы другая трава у нее соки не тянула. Потом окучивать пришлось. Теперь вот выкопать осталось. Урожай собрать придется Баатру с Очиром – женщин к работе с землей допускать нельзя, всех подземных чертей себе на косы нацепляют, никакие амулеты-токуги не спасут…

А ведь правду сказал сосед про картошку. По десять штук из-под каждого куста накопали и мелочи без счета. Целый курган навалили. Но новая беда: клубни нужно хранить в яме, глубже, чем любая могила – погребом у русских называется. Иначе весь урожай испортится. Что же это за еда, которую так низко прятать нужно? Увидел в этом Баатр дурной знак. Старший брат на войне, жена скоро должна родить, а он яму своими руками будет рыть! Поехал в хурул, заказал охранную молитву на всю семью, вернулся и приступил. Копал-копал, землю прокопал, песок пошел. В песке – ракушки. Воспрял духом: ракушки – они от Бурхана-бакши, хороший знак.

А Байн работать по дому так и не стала. В начале осени объявила невестка, что носит в животе ребенка. Но тяжелое испытание назначили ей бурханы: лицом подурнела, кожей позеленела, есть совсем не могла. Для Альмы забот прибавилось, а и сама уже с большим животом была. Попросил Баатр у бурханов прощения за исполнение женской работы и стал жене по дому помогать, боялся только, чтобы соседи не прознали, не опозорили его на весь хутор. Ведь как только стала инеем покрываться по утрам трава, наступило холодное время – к вечеру стекались в их кибитку старики:

– Спойте нам, уважаемый Баатр, «Джангр». Пусть богатыри помогут нашим казакам победить японцев.

Отказать нельзя – раз уж ты слывешь джангарчи.

Разжигала Альма очаг в кибитке, готовила джомбу, разносила старикам. Брал Баатр в руки домбру, молился бурханам и начинал:

Прибыл Джангр, ведя за собой

Шесть тысяч двенадцать богатырей.

С буйным кличем Бумбы своей

Ринулись воины в бой…

Представлял при этом, как прибыли казаки в далекую Маньчжурию, как вывели из вагонов своих боевых коней, как хлынули лавой на врага.

С исполином исполин

Борются восемь полных дней, —

Не побеждает ни один!

Старики качали головами, переглядывались: как же так, когда же победа?

А в глубоком и круглом рву,

Придавив степную траву,

Словно мертвый, лежал Санал,

Савр плавал в крови, стонал.

Лица слушателей искажало страдание, дыхание учащалось, пот тек по морщинистым лбам: «Ой, какое мучение, какое мучение!»

Вызвали целительный дождь,

Вызвали живительный дождь,

Дали снадобья Бумбы-земли,

Савра и Санала спасли.

Старики шумно выдыхали, хлопали друг друга по плечу: «Живы! Живы!»

И во славу грядущих побед

Начался праздник арзы-араки…

Слушатели приходили в восторг: «Богатыри непобедимы!», «Страна Бумба бессмертна!» Разливали принесенную с собой арьку и пили за хуторян, что ушли на войну, за победу Цаган-хана над злобными японцами, за здоровье джангарчи.

Уходили старики довольные и радостные. А Баатр, проводив последнего гостя, принимался помогать Альме: чистил котел, мыл чашки, да простят ему бурханы этот грех.

Незадолго до праздника Цаган Сар вызвал Баатра хуторской атаман и протянул ему конверт с письмом от Бембе, из станицы привез. Баатр не мог в толк взять, как брат письмо написал, он же неграмотный: ни калмыцким «ясным письмом», ни русской грамотой не владеет. Да и сам Баатр как прочитает? Повертел в руках конверт, положил в подседельную сумку бутылку арьки, сел на коня и поскакал в станицу к писарю Малдашке, только он во всей округе и мог эти закорючки обратно в слова превратить.

Прежде чем конверт распечатывать, выпили с Малдашкой по чарке за хорошие вести. Потом с молитвой вскрыли, писарь зачитал:

Здравствуйте, дорогие брат, жена, невестка и детушки! Пишет вам по просьбе вашего сродственника Чолункина Бембя его однополчанин Маслов Василий. Полк наш отправили в резерв, потому как пока мы на войну ехали, полковник наш сильно пил горькую и еще окончательно не оправился, а более полком командовать некому. Бембя досадует, горит желанием в бой, увидать наконец, какой он, японец. Победы нашей большой нет. Но мы надежды на ратный подвиг не теряем. На то мы казаки и рождены, чтобы служить Государю и защищать нашу родную землю, хоть бы и на Китайщине. Китайцев тоже еще не видали, потому как их всех отсюда повыселили, чтоб для японцев не шпионили, но братушки-казаки с другого полку бают, что они на Бембю вашего лицом похожие, и японцы тоже похожие. Хорошо, что калмыки одеты по форме, а то забрали б их ненароком в плен и доставили в штаб заместо японцев, потому что добыть японского языка очень затруднительно, заставы у них шибко зоркие и с собаками, незаметно подобраться неможно. В резерве работы незавально, но помыться негде. Ходим мы тут все грязные, вшей хоть лопатой загребай. А Бембя ваш вшей в костер нам стряхивать не дозволяет, говорит, что огонь мы таким манером оскорбляем. Бембя просит, чтобы вы через писарчука весточку прислали про вашу жизню. Пишите на мое имя, а адрес на конверте.

Что про свою жизнь писать, Баатр не знал. Что Байн ребенка носит, решил не сообщать. Плохо носит – вдруг выкинет? Когда ребенок родится, тогда и напишет. А может, война к весне закончится. Лишь бы успел брат с японцами сразиться.

Написали, что все в семье живы-здоровы, прибавления пока нет, скот в сохранности, кроме одной белой овцы – угодила копытом в сусличью нору, сломала ногу, была пожертвована в хурул. Картошки собрали много, на зиму хватит. В конце приписали благопожелания брату и всем хуторянам.

Пришел праздник Зул, зажгли лампады продления жизни, за Бембе вознесли особую молитву. Альма разрешилась мальчиком в один из праздничных дней – великая удача для младенца! Назвали его Дордже, Алмаз – подходящее имя для ребенка, которого посвящают хурулу. Байн вроде оправилась, но бо́льшую часть дня лежала лежнем.

А в конце месяца зайца атаман велел Баатру незамедлительно ехать в станицу. Ни о чем не спросил Баатр атамана, ничего не сказал своим женщинам, сел на лошадь и поскакал. Мокрый снег лепил в лицо, таял на ресницах и усах, стекал на шею.

Атаман Иловайской станицы Соломкин Церен сидел за столом при полном параде и в папахе. Увидев Баатра, тяжело оперся на трость, поднялся со стула и снял с головы папаху. Писарь Малдашка за боковой конторкой, взглянув на Баатра как на чужого, как будто и не пили они тут за победу месяц назад, перебрал стопку писем, вытащил два конверта.

– Видно, начали японца наши атаковать, – обронил атаман. – Потери пошли.

Тело Баатра стало легким, как ковыль, сердце замерло, ноги онемели.

– Почему же тут два? У меня только один брат на войну ушел, – выдавил из себя Баатр.

– Одно казенное, другое – от сотника, – писарь ножом ловко вскрыл оба письма.

В казенном было похоронное извещение и приказ о посмертном награждении урядника Чолункина Бембе орденом Святого Георгия 4-й степени. Атаман, услышав про награду, одернул на себе мундир, хлопнул по столу, воскликнул:

– Вот каких героев дает наш юрт! Не подвел Бембе! Да переродится он в светлой земле!

Другое письмо было из Мукденского госпиталя. Сотник Краснянский писал о том, как лишился лучшего своего рубаки Чолункина Бембе.

Как только вернули их полк из резерва на боевую линию, Бембе каждый раз был первым охотником на опасные предприятия: в разведку ли, языка ли добыть, склады ли неприятельские поджечь. А когда генерал-майор Мищенко собирал набег в тыл японцам, Бембе, который был уже пожалован в урядники, тут же вызвался идти в рейд. Да и как его было не взять: в казачьей сметке, зоркости и слухе с Бембе никто не сравнится. Только он мог в темноте увидеть телеграфную проволоку, натянутую между деревьев на высоте шеи всадника. Только он отличал настоящее воронье карканье от сигналов японского дозора.

И генерал Мищенко объявил приказ: прорваться в тыл неприятеля и взорвать железную дорогу под Инкоу. Проскакав за несколько дней 300 верст, полк подошел к городу. Новогодней ночью произвели три атаки, но успеха не имели. А когда стало известно, что с двух сторон идет японцам подкрепление, генерал приказал отступать.

Их полк прикрывал отход повозок с ранеными. И Бембе первым увидал японский головной отряд. Казаки карьером бросились на противника в шашки. Неприятель повернул назад. Бембе догнал и повалил офицера, что возглавлял отряд. Японец был одет против холода в семь одеж, и проколоть его пикою не удалось – сломалось древко. Бембе вмиг спешился и бросился на противника с шашкою. Краснянский тоже соскочил с коня, но его рубанули сзади под коленки, и он упал, как подкошенный. А японский офицер вскочил, словно черт на пружинке, поднял свой меч двуручным хватом и рубанул Бембе по плечу. Правая рука Бембе повисла на сухожильях, но он перехватил шашку левой рукой и рубящим ударом отсек неприятелю голову. Обезглавленное тело завалилось на бок. В ту же секунду двое японских солдат, спешивших на выручку офицеру, пронзили тело Бембе со спины штыками. Больше сотник Краснянский ничего не помнит, потому что потерял сознание. И вот что хотел он сообщить семье Бембе: прожил их родич последние минуты жизни достойно и умер самой лучшей смертью, о которой только может мечтать казак.

Словно молоток по наковальне грохотало сердце Баатра, мешало слушать. Писарь закончил читать, аккуратно сложил письмо по сгибам. Хотел Баатр запомнить каждое слово этого письма и уже собирался с духом, чтобы попросить прочитать его еще раз, но тут открылась дверь и на пороге появился старый казак Шарапов – глаза смотрят строго, лицо каменное, а с папахи на лицо мокрота́ капает. Атаман опять поднялся, опять обнажил голову… Писарь протянул Баатру письма и по новой принялся перебирать стопку конвертов на своей конторке. Баатр бережно сложил бумаги за пазуху, коротко попрощался и вышел.

На крыльце порывистый ветер швырнул пригоршню снега в пылающее жаром лицо, хлестнул по щекам, возвращая в сознание. Баатр отер глаза. Присыпанная белой крупой лошадь покорно стояла у коновязи. Баатр рукавицей начал отряхивать с нее снег. Услышал, как позади открывается скрипучая дверь присутствия. Обернулся. На крыльце показался Малдашка.

– Слышь, Батырка, забыл спросить. Мне имя Бембеной жены нужно и детей тоже. Собираем списки на государевы выплаты вдовам и сиротам.

Растерялся Баатр. По «Степному уложению» должен он теперь взять Байн себе второй женой, значит, уже не вдова будет. Очир брату не кровный сын. А кровный пока не родился. Имени нет еще.

– Я потом заеду, – пообещал писарю.

Малдашка не стал настаивать, только пожал плечами:

– Ладно. Потом. Белой дороги!

Припорошенная свежим снегом дорога была белее некуда. Вспомнилось Баатру давнее недоумение Мишки: зачем желают белой дороги, когда зеленая куда как лучше? Вспомнилось, как ехали они, женихи, по цветущей степи свататься. Дорого бы он сейчас дал, чтобы вернуться в то благословенное время. Но назад дороги не бывает. А от мыслей о будущем холод сковывал горло.

Глава 5

Август 1905 года

– «Пара рук. Пара кур. У Шуры косы русы». Учитель-бакша, что такое «русы»?

Харти Кануков обвел глазами классную комнату, задержавшись взглядом на потрескавшемся портрете царя, потом посмотрел за окно, где в горячей придорожной пыли купались куры, задумался.

– Ну, это такой цвет, как выгоревшая трава, – наконец нашелся он.

– «Кому сала? Кому молока? Каша суха». Учитель-бакша, как это каша может быть суха?

– Без масла то есть.

– Все равно не суха, – не согласился на этот раз Баатр. – Вода-то в ней есть! «Волк уволок нашу козу. Волк – вор. Выпалил в ворону, а попал в корову». Пьяный, что ли, был?

– Это поговорка. То есть целился во врага, а убил кормилицу.

– «У осы усы». А вы, учитель-бакша, почему усы не носите? С усами больше уважения.

Лицо Харти Канукова заалело. Он ребром ладони потер под носом, словно проводя инспекцию своей растительности.

– Плохо растут, – признался он.

– А сколько же вам зим?

– Двадцать две, – подавив вздох, сказал Кануков.

– Двадцать две всего, а вы уже три года учитель! – с восхищением воскликнул Баатр.

– Я числюсь в школе помощником, – разъяснил Кануков. – Калмыкам не дозволено занимать должность учителя.

– Жизнь несправедлива. Вот вы – такой умный, а за учителя вас не считают. Хоть и приравнивают ваше занятие к строевой службе. А у меня последнюю корову сосед увел.

– За что забрал?

– А дети наши подрались. Соседский назвал моего сиротой-оборванцем. Стали деревянными шашками махаться. Мой соседскому в глаз попал. Сосед тут же к атаману – жаловаться. Атаман – его родственник. Постановил мне корову соседу отдать.

– Это серьезная беда.

– Серьезная, – подтвердил Баатр. – У соседа теперь пять коров, а у меня ни одной.

– Сын в казаки готовится?

– Готовится. Тоскует он очень. Мой брат ему приемным отцом был. Ждал мальчишка, что отец с войны японскую шашку ему привезет. А отец не вернулся. И мать приемная вдобавок при родах померла. Разрешиться не смогла. Столько молила – но не отмолила свои грехи перед бурханами.

– Учите мальчика грамоте. Я вас учу, а вы – его. Займите его голову.

– Спасибо за совет, учитель-бакша.

– Читайте дальше, – сказал Кануков.

– «Настал покос. Нас в покос застал мороз». Какой летом мороз? Учитель-бакша, кто эту азбуку написал? – Баатр взглянул на обложку.

– Очень хороший человек. Вахтеров. Он за всеобщую грамотность. – Кануков понизил голос. – Его два года назад из Москвы выслали. И учителем дальше оставаться запретили.

– Городской, наверное? – предположил Баатр. – Не знает, что в покос мороза не бывает.

– Острый у вас ум, уважаемый Баатр, – похвалил Кануков.

Баатр смутился от похвалы, подвинул книгу поближе к себе.

– «Век живи – век учись. Наука – не мука. Наука – не скука. Наука – сила». Вот вы, учитель-бакша, науку постигли, а силы нет. Вон какой худой. Даже усы не выросли.

– Дались вам мои усы, – с досадой отозвался Кануков. – Вот если бы вы знали, что аренда вашей земли стоит семь рублей за десятину, отдали бы по семьдесят копеек?

– Семь рублей?! Быть того не может, – не поверил Баатр.

– Вы не знали и отдали по семьдесят копеек. А Шульбинов знал и передал вашу землю в аренду хохлам по семь рублей. И купил на выручку сеялку и косилку. У кого сила?

– Не я землю в аренду отдавал, а мой покойный брат, – пояснил раздосадованный Баатр.

– Но он и свой, и ваш надел отдал, так?

– Да, но брат же старший, он и решал.

– А вы знаете, что по закону его пай отдельно, а ваш пай – отдельно? И никто без вашей подписи не может отдать вашу землю в аренду. Так что Шульбинов распоряжается вашим наделом незаконно, потому что вы о законе не знаете. Так что, знание – сила?

– Сила! – вынужден был признать Баатр. – Но настоящий калмык не может поступиться честью и жить, как Шульбинов.

– Вот вы грамоте научитесь, я вам дам кое-какие книги. Вы слышали про Кровавое воскресенье? Сколько царь невинных людей расстрелял? – перешел на шепот Кануков.

Баатр взглянул на царский портрет. Печально-осуждающе смотрели с покоробленного, растрескавшегося портрета серые, почти прозрачные глаза русского царя на затылок учителя Канукова. Как может он, безусый юнец, осуждать деяния святого человека, выше которого нет на земле, не считая Далай-ламы? Царю с высоты трона виднее, кого казнить, кого миловать. Слышал Баатр, что студенты хотели царя убить, но спрятался самодержец в своем дворце, схоронился, уцелел под защитой казаков.

– Все, что я хочу, – письма про брата прочитать, – отрезал Баатр.

– Ладно, – обронил Кануков и ткнул пальцем в страницу. – Давайте дальше.

– «Вожу навоз на возу». Это еще зачем?

– Навозом землю удобряют, чтобы урожай был лучше. Видите, вы только начали азбуку учить и уже столько всего нового узнали. А прочитали бы книгу про то, как правильно с землей работать, так жили бы лучше.

– Нельзя нам, калмыкам, землю тревожить. Я только один год картошку посадил, и столько несчастий в семье стряслось: брат погиб, невестка не разродилась. Вырыли мы с сыном картошку – погубили весь братов корень.

Кануков с досадой хлопнул по столу.

– Значит, что вашего брата на бессмысленную войну царь отправил, картошка виновата?!

– Брата моего никто не отправлял. Он сам вызвался, – набычился Баатр.

– Ладно! А если бы у вашей невестки роды принимал врач, может быть, и не умерли бы ни она, ни младенец!

Этого Баатр уже снести не мог. Он захлопнул букварь и не прощаясь выскочил из класса на улицу, чуть не наступив на собаку, растянувшуюся у двери в училище. Собака подняла голову, недоуменно посмотрела на Баатра – чего это он в такую жару тут делает, когда всех учеников на каникулы распустили? – и снова растянулась на истертой ступеньке крыльца.

Разбередил учитель свежую рану – как ни убеждал себя Баатр с покорностью принять удары судьбы, но что-то внутри него протестовало. Он вскочил на лошадь и погнал кобылу на пастбище. Очир там сегодня за главного. Ради грамоты Баатр оставляет вверенный ему табун на мальчишку, которому еще и висков не брили.

«Не плачь, когда малая беда, не плачь, когда большая беда. Не плачь» – эти слова он несколько раз за этот год повторял Очиру. Когда приехал домой с похоронкой. Когда умерла Байн и лежала, завернутая в кошму. Убеждал мальчика не плакать, хоть у самого сердце рыдало.

Если бы роды принимал врач! Веками рожали калмычки без всяких врачей. Альма уже шесть раз родила. Повитуху вызывали только первые два раза. А когда Байн пришла пора рожать – соблюли все обычаи до последнего: дали роженице выпить топленого масла, открыли запоры на амбаре, замок на сундуке, выдвинули ящики у кухонного стола. Рожала в кибитке, лицом к бурханам, стоя на коленях, опершись на сундук, – все как положено. Повитуху пригласили самую опытную – бабку Нюдлю.

Целый день просидел Баатр с сыновьями у соседей, ждали новостей. К ночи вернулись к себе в мазанку. Но там вокруг печки суетились женщины, исполняя родильные обряды, а в зыбке тоненько и безутешно плакал младенец Дордже, словно бы сочувствуя рождающемуся собрату. Баатр взял две бурки – свою и покойного Бембе – и повел мальчишек ночевать под навес, где скирдовали сено. Зарылись в копну, накрылись бурками. Чагдар прижался к отцу и тут же уснул. А Очир лежал, вытянувшись в струнку, и не моргая смотрел в небо сквозь прореху в связках камыша. И только когда из кибитки раздавался глухой, неженский – нечеловеческий вой, сжимал Очир губы, зажмуривал глаза и переставал дышать. Баатр сопел, делая вид, что заснул, чтобы не смущать Очира, наблюдал из-под прикрытых век за лицом сына и за всё еще зимними, замороженными звездами, холодно взирающими с купола неба на человеческие страдания…

А под утро прибежала под навес измученная Альма, сказала, что бабка Нюдля посылает за кузнецом, и тогда понял Баатр, что дело совсем худо. Последнее это средство, чтобы сильный мужчина роженицу обхватил сзади и живот стянул – ребенка выдавил. Сходил Баатр, разбудил кузнеца. Байн умерла у него в руках: позвоночник, он ей, видно, сломал, а ребенок из нее не вышел. Что мог сделать врач, если даже кузнец ничего не смог? Видно, очень грешна была Байн перед бурханами и перед предками.

Баатр спрашивал потом Альму, может, Байн в девичестве непочтительна к родителям была? Альма признала, что Байн маленькой наперекор матери все делала. И то, что Альма охромела, из-за Байн произошло. Альму тогда старший брат в первый раз верхом на лошадь посадил. Байн палкой поддела в огне уже тлевший и дымящийся кизяк и из озорства метнула под копыта лошади. Лошадь – на дыбы. Альма свалилась и сломала ногу. Мать тогда Байн пророчила, что бурханы ее накажут. Вот и наказали, хотя Альма давно уже сестру простила и не хотела об этом рассказывать. Но, видно, бурханы все помнят, и нет у греха срока давности.

Очень горевала Альма по сестре, на висках появились седые волосы, а грудное молоко пропало. От коровьего болел живот у малыша Дордже, кричал он по ночам и ножки поджимал. А теперь вот корову со двора увели. На овечье придется перейти. А оно еще жирнее. Яхэ-яхэ-яхэ… У Дордже, хоть ему всего-то шесть месяцев, глаза умные, как у старика. Поговорит с ним Баатр, объяснит про молоко, что другого нет.

Очира Баатр не винит в том, что семья без коровы осталась. Соседу не зря дали имя Бацак – как есть высокомерный! И сын весь в него. Задира к тому же. Если окривеет, так сам виноват. Правильно Очир не стерпел – нельзя прощать оскорбления. Бурхан-бакши, конечно, зовет людей к смирению – но не перед дурными соседями! Перед властью, перед старшими – это да, смириться надо. Присудил атаман корову Бацаку отдать – Баатр слова против не сказал. Сдал Бембе, не спрашивая Баатра, его земляной пай Шульбинову – но Бембе был старшим братом. Теперь нет ни брата, ни коня, ради которого землю отдали, но ничего не поделаешь. Кануков вот сказал, что без его подписи отдавать в аренду было нельзя, – так Баатр тогда и расписываться еще не умел. Но то, что богач Шульбинов за его, Баатра, землю, такие деньги себе загреб – конечно, обидно. Баатр на эти деньги новую корову мог бы купить и в хурул пожертвование сделать: чтобы молились гелюнги за светлое перерождение грешной Байн.

Чувствовал Баатр вину перед покойной невесткой. Когда пришла похоронка, Байн сильно горевала. Баатр должен был в утешение пообещать, что возьмет на себя обязанности мужа. Но он медлил: Альма только родила, поддержать ее тоже надо было. Понимал Баатр: обе сестры следили, кому он теперь отдаст предпочтение. И когда умерла Байн, хоть и нехорошо это, но испытал Баатр облегчение – забрали бурханы от него по наследству от брата доставшийся груз. Но и братова наследника забрали. Одно утешение – прославил Бембе род своей воинской доблестью.

И пусть трудна русская азбука, но осилит ее Баатр, прочитает и выучит наизусть письма про своего старшего брата. А потом на родном языке сочинит песню про то, как донской казак Чолункин Бембе воевал за Белого царя и Русское отечество. Уже слышал Баатр под копытами скачущей лошади ритм будущей песни.

Спешил Баатр вернуться к доверенному его заботам хуторскому табуну. Раньше пасли они табун вдвоем с Бембе, а теперь назначил атаман взамен Бембе другого табунщика с собачьим именем Ноха. Смеялся атаман:

– Ведь не зря назвал его отец Псом. Будет охранять табун, как собака охраняет отару.

Да только имени своего Ноха не оправдывал. Спал на ходу. Вроде вот он едет на лошади, держится прямо, а если заглянуть под надвинутую на глаза войлочную шляпу – спит, как есть спит!

Баатр взял на себя ночную пастьбу, а Нохе оставил дневную, да еще и приставил к нему на лето Очира. Сыну наказал почаще к Нохе с расспросами обращаться, взбадривать его. Очир сначала так и поступал, только не помогло это. Вскоре Очир взял присмотр за табуном на себя. Отцу о своем решении ничего не сказал, но Баатр и так все понял.

Волновался Баатр – конокрадства в округе становилось все больше. Нищал казачий люд, японская кампания обернулась большим убытком. Много служивых полегло на сопках Маньчжурии, а заботу о сиротах и вдовах взвалили на станичную казну. Урезались земельные паи, и на тех пахать нечем. Строевого коня в плуг не впряжешь, не пойдет он в постромку. Да и уставом это строжайше запрещено, можно нарваться на серьезное наказание. И если раньше станичники грешили на калмыков – мастера, мол, коней, уводить, – то теперь всё чаще сами умыкали. Тем более что близилась осень, начинался новый казацкий призыв… Вот и бдил Баатр по ночам, держал табун подальше от балок и заросших камышом ериков, по которым могли незаметно прокрасться воры.

Днем отсыпался Баатр в кибитке, а когда ехал в станицу к Канукову грамоту учить, дремал в седле по пути туда и обратно. Лошадь его сама знала дорогу. Но сегодня Баатр был слишком взвинчен стычкой с учителем, а потому шел на рыси.

Маленькое облачко пыли Баатр заметил издалека – кто-то со стороны пастбища мчался по степи во весь опор. Потом услышал конское ржание и крики. Пружина сжалась у Баатра внутри, он хлестнул кобылку нагайкой, та перешла в галоп и разом взлетела на курган, откуда открылась вся картина. На гнедом неоседланном маштаке[13], держась за гриву и прижавшись к крупу всем телом, скакал по направлению к заросшей ивняком балке простоволосый белобрысый всадник. За ним, размахивая арканом, мчался на пастушьем мерине Очир. Серой кобылы Нохи видно не было.

Очертя голову Баатр бросился наперерез, засвистел, заулюлюкал что было сил, привлекая внимание к себе. Белобрысый рывком распрямился. Очир метнул аркан, широкая петля захлестнула пояс конокрада. Очир, привстав в стременах, натянул аркан, дернул, и белобрысый, потеряв равновесие, мешком свалился на землю. Освободившийся от всадника конь замотал головой, перешел на шаг. Лошадь под Очиром на полном скаку остановилась, но мальчик удержался – тело помнило выучку покойного Бембе.

Баатр подлетел к лежавшему на земле, свернувшемуся, словно гусеница при опасности, долговязому парню в черном зипуне и полосатых портках. Стянутые арканом руки не позволяли ему прикрыть лицо, и он спрятал его в коленях. Сквозь надетые на босу ногу дырявые, стоптанные чирики чернели толстые натоптыши. Баатр кинул беглый взгляд на кусты ивняка – не спешит ли конокраду подмога, но пыльные ветки понуро и недвижно замерли под испепеляющими лучами полуденного солнца. Очир еще сильнее затянул петлю аркана, и белобрысый завыл от боли. Баатр спрыгнул с коня и, сжав покрепче рукоятку нагайки, подступил к грабителю.

Парень приоткрыл один глаз, взглянул на Баатра и запричитал:

– Дяденька, не бейте! Христа ради пожалейте. Малолеточек я. Четверо нас у маманьки осталось. В осень мне на службу иттить, а средств на справу нетути, а тем паче на коня… Отпустите меня, я вам ножки целовать буду-у-у.

Чувство брезгливости охватило Баатра. Казак, даже попавшийся на воровстве и ожидающий порки, не должен себя так унижать. А белобрысый, поняв, что его не бьют, вытянулся во весь рост, перевалился на бок, потом встал на колени. По конопатому лицу текли слезы вперемешку с соплями, васильковые глаза до краев наполнены испугом. Посреди лба, там, где у Бурхана рисуют третий глаз, – странная вмятина-шрам, похожая то ли на паука, то ли на пятиконечную звезду.

– Дяденька, ослобоните меня, а? – продолжал канючить белобрысый. – Я отсюдова дуну пулей и в жисть к вашим коням не подойду-у-у. Крест цалую! – И губами попробовал дотянуться до нательного креста, болтавшегося в глубоком разрезе надетой под зипун грубой рубахи.

Баатр взглянул на Очира. Тот смотрел на конокрада с неприкрытым презрением.

– Вы по-нашему-то разумеете? – прервав всхлипывания, поинтересовался белобрысый.
– Разумею, – подтвердил Баатр. – Чего не разумею – зачем ты маштака крал? На твой рост он не подходящий.

– А? И впрямь… Со страху не соображал… Отпустите, дяденька! Не губите! Батяня – без руки с Кавказу, маманя болезная, пай давно заложенны-ы-ый… А атаман на нас зуб имеет, что мы подарков ему не носим… А с чего нам подарки носить? Пяток овчишек да десяток куренков только на базу и осталось. Я ж по инвалидности отцовой не должон был в службу иттить… А меня в первую очередь вписали-и-и…

Баатр снова бросил взгляд на Очира. Мальчик, не глядя на пленника, накручивал конец аркана на руку.

– Ради сыночка вашего! Пощадите! Не дайте пропасть! По молодости, по глупости оступился! Каюсь! – И долговязый упал лицом прямо на ершистую кочку осота.

Баатр подал знак Очиру – расслабить петлю. Тот закусил губу, но аркан отпустил. Белобрысый выдернул руки, стащил петлю вниз и, ловко выпростав ноги, сиганул в кусты.

– Джангр был милостив к побежденным, – только и сказал Баатр Очиру, молча сворачивавшему аркан. – Видел, он знаком отмечен?

Очир кивнул, накинул аркан на отбитого маштака, притянул коня к своему.

– А Ноха где?

– Спит, – коротко ответил Очир. – Как сурок.

– Благодарение бурханам, что раньше времени вернули меня на пастбище!

Очир отвел глаза.

– Этого вора там поджидали напарники, – Баатр кивнул на кусты. – Могли тебя убить.

– Поэтому вы отпустили его? Чтобы я остался жив?

– И поэтому тоже. Да и видно, что бестолковый он. Сошлют в Сибирь – сгинет. Нохе скажем, что убежал.

Они развернули лошадей и неспешно потрусили в сторону пастбища. Поднялись по склону балки и увидели Ноху, разгонявшего сбившихся в кучу лошадей.

– Что, опять отбился? – спросил он Очира. – Все время этот маштак сам по себе ходит.

– Да чуть не увели его совсем, – обронил Баатр. – Если бы не Очирка…

Вечно сонные, словно подернутые пеленой глаза Нохи округлились, забегали.

– Ты, Ноха, еще спать на выпасе будешь – без жалования останешься. Землю ковырять пойдешь.

Ноха часто заморгал, прижал руку к груди:

– Глаз больше не сомкну, солому в них вставлю, кнутом себя охаживать буду. Не говори, Батырка, атаману. Дорого мне это место досталось. На последнее атамана поил-кормил.

Весь вечер Ноха крутился, как птичье перо в струе воздуха. Сам сварил похлебку-будан, разлил по чашкам, подал даже Очиру. Утром бегал вокруг кибитки, что тот сайгак. Потом погнали они с Очиром лошадей пастись, а Баатр после ночного лег спать.

В полдень разбудил Баатра взбудораженный Очир. Сказал, что один из жеребят сломал ногу, пришлось его прирезать, и нужна помощь – освежевать, пока грифы да орлы не налетели. Плохо, конечно, что так с жеребенком случилось, но зато выпал случай мяса поесть вдоволь. Баатр взнуздал лошадь и поскакал с сыном на пастбище.

Табун опять сбился в кучу, лошади не паслись, а двигались, словно вода в водовороте, и то одна, то другая тянула шею, пытаясь заглянуть в середину. Баатр и Очир заработали кнутами – лошади послушно расступились. Посреди круга на полуосвежеванном жеребенке лицом вниз неподвижно лежал Ноха. Его нож валялся тут же. На спине синего бешмета разошлось неровное темное пятно. Все окрестные слепни и навозные мухи уже пировали на крови зарезанных…

Конокрадов поймали. Четырех лошадей сбыть без следов, когда вся Сальская степь узнала об убийстве, – невозможное дело. Пришлые ребята были, с Кубани. Семейная банда, трое братьев, у младшего кличка Звездатый. Суд над ними был в Новочеркасске. Сроки всем дали по полной.

Баатру на место Нохи определили сразу двух помощников – так надежнее. Баатр стал теперь главным табунщиком. Пас в основном днем. Вечером брал в руки домбру, играл для себя, вспоминал сказания «Джангра». Иногда думал: не отпустил бы он белобрысого – живы были бы они сейчас с Очиром? Не знал ответа.

Глава 6

Июль 1914 года

– Война! Война-а-а-а!

С сеновала, где в жаркое время спало все семейство, Баатр увидел, как запыленный всадник с красным флажком ворвался на просыпающуюся хуторскую улицу и галопом помчался к дому атамана.

– Война-а-а-а! – затормошил Чагдар зарывшегося в сено Очира.

Очир соскользнул с сеновала, в три прыжка пролетел до порога мазанки, толкнул плечом дверь, чуть не сбив с ног мать, уже поднявшуюся на утреннюю дойку.

– Тетя, война! – закричал он.

Железный подойник выпал из рук Альмы.

– Как? Уже война? А мы тебя еще не женили…

– Ничего, – утешил ее Очир. – Вернусь – тогда и жените.

Альма вздохнула, подняла подойник и поковыляла доить корову. Слезая с сеновала, Баатр смотрел ей вслед: хромота жены с годами усилилась, и сейчас, в жестком утреннем свете, тело ее, казалось, вот-вот завалится направо. Эх, если бы женили Очира – была бы невестка в помощь Альме. Но свадьба требует больших расходов, а этой осенью Очиру так и так надлежало идти на службу. Ему купили строевую лошадь и всю справу: шашку, пику, седло, форму и сапоги – и Баатр снова сдал земельный пай в многолетнюю аренду. Но теперь уже не Шульбинову, а немецкому колонисту Курту Миллеру, и не по 70 копеек, а по 10 рублей за десятину. А женитьбу отложил на четыре года, когда вернется Очир после первого призыва. Кто ж знал, что разразится война…

Когда Баатр и Очир, надев казацкие фуражки и перепоясавшись ремнями, вышли из мазанки, Чагдар подвел им оседланных лошадей. А по улице соседи – кто пеший, кто верхом – уже потянулись на площадь, к хуторскому правлению.

Собравшиеся были сплошь мужского пола: раннее утро, у женщин дел по хозяйству невпроворот. Мужчины курили трубки, молчали. Молодые, присев на корточки, весело перекликались, толкали друг друга кулаками и тихо посмеивались.

– Едет! – раздался чей-то голос.

Атаман Васильевского хутора Кирсан Барушкаев при полном параде – в мундире и начищенных до блеска сапогах, с символом атаманской власти, палкой-насекой, в правой руке – двигался на серой в яблоках кобыле торжественно-неспешно; сопровождавший его старший сын Учур, тоже в полной военной форме, то и дело придерживал своего резвого мерина-четвертачка, чтобы ненароком не обогнать отца.

Конные расступились, давая дорогу. Атаман остановился перед крыльцом правления, развернулся, всмотрелся в собравшихся.

– Мендвт, господа казаки!

– Мендвт! Мендвт! – раздались ответные приветствия.

– Сегодня ко мне прибыл вестовой с телеграммой, – Барушкаев разгладил усы. – Сейчас мой сын Учур ее нам прочитает. Но прежде чем он начнет, скажу коротко: объявляется сбор казаков первой и второй очереди. Грядет война!

– Ура! – закричали молодые казаки. – Дождались!

– А с кем война? С кем? – интересовались старики.

– Похоже, что с немцами, – с некоторым сомнением ответил атаман.

– Как с немцами? Не может быть. Немецкий царь русскому кровный родственник! – со знанием дела объявил Баатр. – Я про это сам читал в газете.

– Знаем, что ты, Баатр, грамотный. Но мы тоже газеты читаем! – возразил атаман.

Он достал из нагрудного кармана сложенный вчетверо лист, передал сыну. Учур, преисполненный важности, выпятил грудь, прочистил горло и зачитал:

Телеграмма. Высочайше повелено призвать на действительную службу, согласно действующему мобилизационному расписанию 1910 года, нижних чинов запаса и поставить в войска лошадей, повозки и упряжь от населения. Войсковой наказной атаман Войска Донского генерал от кавалерии Покотило.

– А где же тут про войну? – озадаченно спросил Очир Баатра.

– Такая мобилизация перед войной случается, – объяснил Баатр. – Наверное, с австрийцами воевать будем. Сербию защищать.

– Все-таки жалко, что не с японцами, – досадливо проговорил Очир.

– Зато ехать на войну близко, – утешил сына Баатр. – Лошади не истомятся.

– А теперь – список тех, кого это касается, – провозгласил атаман. Достал из кармана другую бумажку, зачитал фамилии призывников. – На сборы – сутки. Завтра утром надлежит быть в станице, оттуда походом в Персияновские лагеря.

– Соберемся! Будем! – закричали призывники.

– И вот еще, – атаман строго осмотрел собравшихся. – Высочайше повелевается запретить производство и продажу спирта, вина и водки на время мобилизации.

– Какие проводы на трезвую голову! Арьку же варить не запретили! – раздались возгласы.

– Понимаю. Сам сына провожать буду. Но смотрите – не перепейтесь! – предупредил атаман. – Чтобы все поименованные завтра крепко держались в седле! Не подведите!

– Не подведем! – заверили казаки.

– Ну, в добрый час!

И атаман первым тронулся с площади, за ним потекли остальные, горячо обсуждая, против кого Белый царь задумал воевать на этот раз.

Среди подростков, умостившихся на ветках старого вяза, что уже с полсотни лет, борясь за жизнь, понуро жался у хуторского правления, Баатр заметил Чагдара.

– Эй, сынок, беги домой, выгони овец пастись, а ту, что с рваным ухом, оставь на базу. Резать будем для проводов. Скажи матери, чтобы из утреннего надоя арьку делала. А мы сейчас в хурул – благословение получить, да с Дордже Очир попрощается.

Баатр выполнил обещание: как только исполнилось младшему сыну восемь лет, отдал Дордже в станичный хурул на обучение. Сильно скучала по последышу Альма. И Дордже к матери был крепко привязан, даже слишком для мальчика. Хорошо, что теперь поневоле отдалился.

Когда Баатр с Очиром добрались до хурула, на широких деревянных ступенях у дверей храма уже собрались служивые калмыки со всего юрта Иловайской станицы: получить благословение бакши и охранительный амулет хотел каждый, кому завтра предстояло выступить в поход. И чуть солнце высушило росу, двое манджиков распахнули двери и с поклоном пригласили паству войти внутрь. Лихие казаки наскоро выбивали и прятали в кисеты трубки, вбирали головы в плечи, складывали ладони бутоном и, словно вступая на нетвердую почву, перешагивали порог, неловко простирались перед обернутой в желтые полотнища статуей Бурхана-бакши, пятясь задом, отходили вправо и садились вдоль стены на колени. Не раз наблюдал Баатр превращение этих матерых волков, не страшившихся ни шашки, ни пули, в беспомощных кутят перед лицом высшего существа, и каждый раз кожей ощущал исполинскую силу, что заполняла молельный зал.

Своего младшего Баатр увидел сразу. Узкоплечий, с длинной тонкой шеей и большой бритой головой, Дордже чем-то напоминал медную лампу на высокой ножке. Он сидел у огромного гонга с деревянной колотушкой в руке, уставившись в одну точку, лоб усеян мелкими бисеринками пота. Отца и брата он не заметил. Баатр понял: мальчику впервые доверили бить в гонг во время службы. В нем поднялась гордость за сына, он подошел к Дордже и поощрительно хлопнул по плечу. Дордже от неожиданности вздрогнул, оторопело посмотрел на отца. Бакша Менке Сарцынов, сидевший на возвышении сбоку от статуи Бурхана-бакши, неодобрительно посмотрел на Баатра и едва заметно дернул головой: отойди! Баатр, довольный собой и сыновьями, отвесил поклон и отошел, но сел как можно ближе к Дордже и ловил взгляд каждого вновь входившего – обратили ли внимание на маленького манджика.

В храм вошел атаман Иловайской станицы Шукур Давинов. Простираться не стал, отвесил положенные поклоны, сел прямо по центру и кивнул бакше: можно начинать. Зычный голос бакши заполнил помещение. Гелюнги вторили. Манджики подпевали. Казаки закрыли глаза и стали перебирать четки. А Баатр не мог оторвать взгляд от Дордже: переживал, как бы тот не опоздал вовремя вступить, и чувствовал, как у самого на лбу выступает испарина и чешется между лопаток.

Когда служба закончилась и все манджики гуськом вышли из храма, новобранцы встали в очередь к бакше за амулетами мирде, охраняющими от пуль и ударов шашки. Бакша надевал каждому на шею деревянную коробочку на красном шнурке, внутри которой был запечатан гневный образ Ямантаки – победителя бога смерти. Только тут Баатр сообразил, что в спешке они с Очиром не взяли с собой ни денег, ни подношения.

– Шепни бакше, что завтра голову барана занесу, – велел он Очиру.

Получив заветную коробочку, направились к выходу.

– Вы, дядя, не забудьте про голову. А то мирде силы иметь не будет, – отводя глаза, проговорил Очир.

– Не забуду! – пообещал Баатр. – Пойдем отцу поклонимся.

При входе в хурул вот уже год висела поминальная доска. Сверху была витиеватая надпись «ясным письмом», а ниже по-русски перечислены фамилии и имена всех казаков-калмыков, погибших в войне с японцами. Чолункин Бембе был последним в этом списке.

– Отец! Брат! – послышался сзади голос Дордже.

Оба обернулись. Совсем другой Дордже – веселый, улыбчивый – стоял перед ними. Обнялись, одобрительно похлопали мальчика по плечам.

– Скажи-ка, сынок, можешь прочесть, что написано сверху? – спросил Баатр.

– «За Веру, Царя и Отечество», – прочитал Дордже.

– Ну вот какая у нас семья: и по-русски, и по-калмыцки читать можем! – громко, чтобы слышали все вокруг, воскликнул Баатр. – А фамилия наша теперь на стене хурула выбита!

– Я за тебя молиться буду! – тихо пообещал Дордже Очиру.

– Да услышат бурханы твои молитвы.

Хутор, куда к полудню вернулись Баатр и Очир, был похож на потревоженный улей. Между базами сновали женщины с ведрами и котлами. У кузни столпотворение – призывникам нужно срочно подковать лошадей. Отовсюду слышалось предсмертное блеяние овец. Мужчины смазывали колеса у телег, чинили седла, начищали сапоги. Кибитки, которые теперь всё чаще использовались для хранения припасов и всякого скарба, срочно освобождались для торжественных проводов. К вечеру над хутором поплыл запах вареного мяса, жареного теста и арьки.

В кибитку Чолункиных набилось немало народу. Оба старых дядьки Баатра, надев проеденные молью мундиры, приковыляли еще до того, как котел с мясом поставили на огонь. После заката, управившись с домашними делами, пришли все ближние соседи, у которых в семьях не было призывников. Альма сбивалась с ног, разнося гостям джомбу, борцоги и мясо. Очир сидел на почетном месте под перенесенным сюда домашнем алтарем, принимал напутствия и благопожелания. Не в пример Баатру, он пьянел небыстро, выпить мог много и держался молодцом. И когда старший дядька спросил, помнит ли он наизусть казачью клятву, Очир, ни секунды не задержавшись, развернулся к алтарю и выпалил: «Клянусь всемогущим Буддой и обещаю честью донского казака свою атаманскую и молодецкую славу не потерять, а быть верным и неизменно преданным Царю, Всевеликому войску Донскому, своему Отечеству, обещаю служить ему до последней капли крови, всеми силами способствуя славе и процветанию войска Донского. Призывая благословение бурхана Ямантаки, возношу его святой образ на главу и трижды кланяюсь перед его престолом». И Очир, достав из-под рубахи амулет и зажав его между ладонями, поклонился алтарю. За клятву все выпили по полной.

Баатр попросил Чагдара принести домбру, подтянул колки, и полилась охранная протяжная песня ут дун, что, как и амулет, защищает воинов от смерти:

Стройный рыжий конь мой

Играет с лучами солнца.

Пирующие братья мои,

Всю жизнь будем счастливы…

Вытирая слезы уголком платка, Альма передала сыну заговоренную серебряную монету. Выпили за быструю войну и благополучное возвращение.

Баатр пел свою песню, посвященную подвигу Бембе, когда в раскрытые двери кибитки заглянул средний сын атамана Барушкаева Чова. Шепнул что-то сидящему у входа Чагдару. Чагдар дождался окончания песни, протолкался к Баатру:

– Отец, вас атаман к себе вызывает. Просил домбру взять.

Не уважить атамана Баатр не мог. Встал, пошатываясь.

– Отец, я вас провожу, – предложил Чагдар.

– Проводи, – согласился Баатр. – Атаман зовет, – сообщил он гостям. – Пока без меня тут…

В большой белой кибитке Барушкаевых дым стоял коромыслом. Атаман собрал всех богатых хуторян, был и Шульбинов, приехал и бакша Сарцынов. Шырдыки были завалены угощением. Под левой рукой атамана стоял непочатый ящик казенной водки.

– А вот и наш джангарчи! – приветствовал Баатра хозяин. – Ну проходи сюда, садись рядом с Учуром.

Чагдар проводил до указанного места нестойко державшегося на ногах отца и отошел ко входу в кибитку, встал у дверного косяка. Баатр был доволен: сидел он на почетном месте рядом с бакшой, Шульбинов оказался ниже его в круге.

Атаман взял с серебряного подноса граненую рюмку, выхватил из ряда казенок крайнюю, сбил сургуч, налил. Баатр покрутил в пальцах непривычную хрупкую посуду.

– Пусть сыну, уходящему на войну, сопутствует белая дорога! – сказал он благопожелание и опрокинул рюмку.

– Пусть губы твои всегда будут в масле, – пробормотал в ответ старший Барушкаев. – Ну, а теперь спой нам «Джангр», да придут богатыри на защиту моего сына.

– Не могу я петь «Джангр» среди лета, – замотал головой Баатр. – Богатыри разгневаются.

– Так ведь случай особый, война на пороге.

– А может, и нет. Вдруг договорятся цари, они же из одного рода.

– Глупости говоришь! – вспыхнул атаман. – Не по-казачьи мыслишь. Да что с тебя взять! Ты и не служил по-настоящему, так, лошадям в табуне хвосты крутил да песни пел!

– Вот теперь спойте вы! – Баатр в ярости поднялся и протянул домбру атаману. – Спойте!

– Да как ты смеешь так с атаманом разговаривать! Я тебя сейчас в кутузку посажу!

– Нет у вас такой власти, чтобы за непение сажать!

– У меня в этом хуторе на все власть дана! Думаешь, грамотеем стал, управу на тебя не найду? Да за такие разговоры в Сибирь покатишься! Вон у меня свидетелей сколько, что ты против войны выступал!

Внезапный треск заставил всех обернуться. Чагдар стоял у входа, сжимая в руках дверной косяк, глаза расширены, костяшки пальцев побелели… Баатр и сам испугался – не столько за себя, сколько за сына. Хмель моментально вылетел из головы.

– Чагдар! – закричал он. – Не надо!

Несколько человек негодующе вскочили с мест.

– Не горячитесь, – перекрывая шум, утробно проговорил бакша. – Сядьте все!

Гости сели, повинуясь приказу, Баатр же остался стоять, опираясь на домбру, смотрел, как Чагдар пытается пристроить на место дверной косяк.

– Уважаемый Кирсан Немгирович! – обратился бакша к атаману. – Зачем торжество портить! Опасения джангарчи понятны. – Он развернулся к Баатру. – Но бурханы дали мне сейчас знак, что исполнить «Джангр» сегодня дозволено.

Баатр испытующе посмотрел на бакшу. Сарцынов отвел глаза. Ну уж нет! Один раз Баатр уже нарушил запрет – землю копал, и сколько несчастий на семью свалилось. А «Джангр» – это вам не картошка. Мир перевернуть может.

– Святой бакша! Вам бурханы дали знак – вы и исполняйте! А я запреты нарушать не буду, – уперся Баатр и протянул домбру бакше.

Лицо бакши стало пунцовым.

– Да как ты смеешь так со святым человеком говорить! – взвился Барушкаев. – Пусть твой язык отсохнет! – Перехватил протянутую бакше домбру и в ярости переломил гриф.

И тогда Баатр шагнул вперед, прямо на расстеленный шырдык, наступил на блюдо с борцогами и напролом, едва не задевая чашки и миски, вышел из кибитки. Чагдар прислонил к стене так и не вставший на место косяк и бросился вслед за отцом.

Они уже вышли с атаманского база, когда их догнал Чова Барушкаев. Не говоря ни слова, сунул в руки Чагдара обломки домбры.

– Ты вот что, – обратился к сыну Баатр. – Не рассказывай старшему брату, что произошло. Пусть он завтра уйдет на войну спокойно. А домбру я уронил, если спросит.

– Хорошо, отец.

– А ты сегодня себя показал, – с удовлетворением отметил Баатр. – Напугал их. Видел, какие у них были лица, когда ты косяк оторвал?

– Видел. Сам не знаю, как так вышло…

– А бакша сразу на попятную…

– Да. Очир просил напомнить вам, что завтра надо баранью голову в хурул снести.

– Ты съездишь, отвезешь. Дорджешку еще предупредишь. Если бакша на нем вымещать обиду будет, пусть не терпит. Скажи: если что не так – заберу из хурула.

Баатр медленно двинулся к дому по кривым переулкам хутора. Чагдар пошел рядом. Хутор гулял. Тут и там слышны были песни, пьяные крики, собачий брех. А Баатр все крутил в голове брошенное атаманом обвинение, что он, Баатр, войны не хочет и мыслит не по-казацки. Война, конечно, нужна. Лишь бы была недолгой и победоносной. Не такой, как с японцами десять лет назад. Да даруют Христос и бурханы легкую победу России в новой войне, против кого бы она ни была! Да даруют бурханы защиту его первенцу от лихой пули и острой шашки! Хорошо, что отдал младшего в хурул, каждый день Дордже молитвы за старшего брата возносить будет. Слова, идущие из уст ребенка, боги лучше слышат. Только бы бакша Сарцынов его последыша не обижал…

Глава 7

Февраль 1916 года

У-у-у! – завывала поземка, колотясь в хлипкие рамы мазанки. Дын-дын-дын! – дребезжали стекла. Альма сидела у окна, растягивая на выскобленной дочиста столешнице кусочки отмытой и прочесанной шерсти, – валяла новый шырдык. Рядом примостился Чагдар с толстой книгой и, подставляя раскрытую страницу неясному дневному свету, увлеченно читал.

– Что читаешь? – поинтересовался Баатр у сына. Чагдар, зажав пальцем книгу на открытой странице, показал обложку.

– Лидия Чарская «Газават», – прочитал Баатр и уставился на картинку: на очень странном рыжем коне с неестественно раскоряченными задними ногами сидел бородатый кавказец в белой одежде и зеленой чалме.

– Тот, кто коня рисовал, ничего в лошадях не смыслит! – заключил Баатр. – А что такое «газават»?

– Священная война горцев.

– Русская женщина написала про горцев? Ну-ка, дай-ка! – заинтересовался Баатр.

Чагдар передал раскрытую книгу. Баатр принялся читать: «Нет! Нет! Я не изменник, отец! – вскричал он тогда. – Я люблю и тебя, и мой жалкий, дикий народ… Но я не могу, отец, оставаться слепым, как все вы, чтобы не понять, как необходимо нам пустить в наши горы русских… Они откроют нам путь к просвещению, научат нас цивилизации, сделают из нас культурный народ… Помирись с белым падишахом, отец, пока есть время и не вся еще Чечня отложилась от тебя.

Молча выслушал Шамиль эту пылкую речь Джемалэддина».

– Неправильно написано, – сказал Баатр, захлопывая книгу. – Разве может сын имама назвать так свой народ? Отец его тут же зарежет за такие слова. Где ты это взял?

– Учительница дала.

– Не читай эти глупости! – Баатр приткнул книгу на полку рядом с плошками. – Если хочешь знать правду про Шамилку – спроси меня. Человек он был стоящий. Знаешь, сколько горцы Шамиля наших казаков положили? Тысячи! Тридцать лет сражались!

– Отец, позвольте мне дочитать!

Баатр скривился.

– Перечитай лучше письма старшего брата! В них все про настоящую войну, – и достал из сундучка пачку потрепанных, перевязанных толстой красной ниткой писем.

– С какого начать? – покорно спросил Чагдар.

– Да с самого начала и начни.

Чагдар размотал нитку, взял первый лист и начал как бы читать. Он помнил каждое письмо наизусть. И Баатр знал письма наизусть. Но тут важен был воспитательный момент. Да и неграмотная Альма с удовольствием послушает.

– «Здравствуйте, дорогие дядя, тетя, братья и все родственники! Пишу вам уже с позиции. Днем спим, а ночью ходим в разведку. Спим, однако, вприглядку, не раздеваясь, и лошадей не расседлываем, потому как немчура напирает и приходится ободрять пехоту, поддерживать ее лавой. Мерин мой оказался покладистый и башковитый. Вчера нас десять человек послали в разъезд. Наткнулись на немецкий эскадрон. Немцы спешились и издаля давай пулять. А мы на скаку сползли лошадям под брюхо. Германчуки решили, что всех нас перебили и кинулись пешими ловить коней. А мы – оп! И снова в седлах. Порубили мы их изрядно. Слух прошел, что наградят нас теперь за это».

– Жалко, что не наградили, – посетовала Альма.

– Но потом все-таки дали Георгия, – возразил Чагдар. – За то, что броневик подбили!

– Испортили всю войну этими машинами, – угрюмо сказал Баатр. – Раньше человек на человека шел, силой мерился и удалью. А с машиной разве удалью померишься?

– Смогли же казаки броневик задержать и бронепоезд с рельсов пустить, – напомнил Чагдар.

– Да, против казачьей смекалки железяка бессильна, – согласился Баатр. – Кроме ероплана. Что там Очир про ероплан пишет?

Чагдар кивнул и, даже не пытаясь делать вид, что читает, пересказал по памяти:

– «Налетит со светом, кружит и бонбами шандарахает. Моему коню смерть от ероплана пришла. Жалко мне его, добрый был конь, да и столько денег за него заплачено. Езжу теперь на трофейном. Но туп оказался Немчик, без хлыста да шпор ничего не соображает».

– Да, немцы – что кони, что люди – соображают туго, – согласился Баатр. – Вот Курт, арендатор наш. Говорю ему: продавайте все скорее, да и бегите отсюда, потому что указ вышел, что выселять вас в Сибирь будут, в газете про то пропечатано. А он надулся, как жаба по весне, и отвечает: «Меня это не касается. Моя семья сто лет в русском подданстве. Я деньги на войну жертвовал. Мой сын на фронте сражается!» Он думает, я хочу обманом землю обратно получить. Он-то газет русских не признает и грамоту знает только немецкую. Хлыста дожидается!

– Еще читать? – спросил Чагдар, когда Баатр закончил рассказывать про глупого Курта.

– Прочитай, сынок, последнее письмо, – тихо попросила Альма.

Баатр недовольно крякнул, но возражать не стал.

Здравствуйте, уважаемые дядя, тетя, братья и родственники. Пишу вам из госпиталя. Все-таки достала меня германская пуля. Прикрывали мы отход обоза. Германчуки нас увидали, закричали: «Косаки!» и врассыпную. Один только офицер на сером мерине среди поля остался. Я наметом к нему, кулаком сунул ему в нос, он падать стал. Я его за шею, на свою лошадь перетащил и ходу. Но тут стрелять в меня стали со всех сторон. Попали мне в ногу, кость раздробили. Я от боли пруссака только сильнее сжал. До наших добрался в беспамятстве, но немца не отпустил, насилу его от меня оторвали. Доктора мне кость собрали, но сказали, что буду теперь хромать. А немец важной шишкой оказался, и в кармане у него бумагу нашли секретную. Так что представили меня ко второму Георгию, шашку пожаловали именную и чин старшего урядника.

– Его теперь домой отправят или назад на войну пошлют? – отважилась спросить Альма.

– Хромота казаку не помеха! – воскликнул Баатр.

– А вот и помеха! – тихо засмеялась Альма, глядя в кухонное окно. – Помеха! – уже громче воскликнула она.

Баатр опешил: уж не тронулась ли жена головой от переживаний за первенца? Чагдар прилип к окошку.

– Отец! – закричал он вдруг. – Отец! Там Очир! На чужом коне!

Убрав предательски запрыгавшие руки за спину, Баатр крикнул в ответ:

– Это вас шулмусы морочат! – и забормотал молитву.

И тут входная дверь распахнулась, и на пороге показался Очир в залепленной снегом лохматой папахе, потертой шинели, перевязанной башлыком, и несуразно больших сапогах. И пахло от него незнакомо, кислым пороховым дымом и лекарствами. Это был совсем не тот юнец, какого они провожали полтора года назад. Лицо обострилось, щеки втянулись, скулы выступили, в углах рта – жесткие складки. Но как только он увидел родных, губы рыскрылись в улыбке, обнажая ровные белые зубы, он вытянулся, прищелкнул каблуками, взял под козырек и отрапортовал по-русски:

– Старший урядник Чолункин Очир для прохождения отпуска прибыл!

– Отпуска? – переспросила ошеломленная Альма, бросила на стол скалку и поспешила к порогу принять у сына папаху и шашку. – Разве ты не насовсем вернулся?

– Твоя тетя от радости голову потеряла! – воскликнул Баатр.

Он подошел к Очиру, похлопал его по плечу.

– Добро пожаловать домой! Чагдар, прими шинель! – распорядился, а сам взял из рук Альмы шашку, вынул из ножен, попробовал лезвие. Одобрительно хмыкнул и понес шашку к полке, где стояли бурханы.

Чагдар помог брату снять башлык и шинель, Очир одернул китель – на груди его красовались два Георгия. Чагдар так и замер с шинелью в руке, не в силах оторвать глаз от наград. Альма положила папаху на сундук под алтарем и поспешно убрала со стола недоделанный шырдык.

– Что же ты стоишь у порога, словно гость? Проходи, садись!

Очир медленно, стараясь не хромать, сделал несколько шажков и присел на лавку. Альма заметалась у печки.

– Вот незадача – корова стельная, доиться перестала. Даже джомбой напоить нашего героя не можем! – сокрушалась она. – И арьки не сварить!

– Не переживайте, тетя! – утешил ее Очир. – Я русского чая привез! И головку сахара. А водки в лавке купим, – он расстегнул нагрудный карман, достал сложенную пополам радужную трехрублевку и протянул Баатру: – Вот, на пять бутылок белоголовки!

Баатр невесело засмеялся и помотал головой:

– Да в лавке водки с осени никакой нет. Даже мерзавчиков. Немцы последнее тогда скупили, а больше не завезли.

– Ну, германы, со всех сторон нас жмут! – зло процедил Очир. – Хоть бери шашку и иди водку изымать!

– Я думаю, Курт продаст мне из своего запаса, – рассудил Баатр, – у него самого сын на фронте. Вот судьба: немец против немца воюет, а?

– Беда, – вздохнула Альма. – Это как брат на брата…

– А может, притворяется Куртов сын, что воюет за Россию? Может, он там на фронте шпионит за нашими! – ноздри у Очира раздулись, как у лошади во время скачек.

Баатр опешил.

– Да они уже сто лет в русском подданстве…

– Сто лет – а все равно живут особняком! Русский не учат! А почему? Хотят всю Россию Германией сделать? Мы, донские калмыки, русский знаем лучше, чем они!

– Так мы уже триста лет в русском подданстве, – осторожно напомнил Баатр, но счел за лучшее сменить тему. – Чагдар, надевай полушубок, бери бурлака и в станицу, в хурул. Попроси бакшу – пусть он Дорджешку домой отпустит. Скажи: старший брат на побывку вернулся. С двумя Георгиями! Пусть знает!

Очир расстегнул нагрудный карман и достал еще одну радужную купюру:

– Вот, передай бакше подношение. Очень меня амулет выручил. А вот как потерял – сразу и ранили. Скажи, приеду за новым мирде.

– Я мигом! – пообещал Чагдар.

– Коня не запали! – предупредил Баатр.

– Никак нет! – Чагдар приложил руку к шапке, развернулся по-строевому и вышел.

– Проворный парень растет, – похвалил Баатр, когда дверь за Чагдаром закрылась, – и умный. Учительница говорит, ему дальше учиться надо.

– Уцелею – выучим его! – посулил Очир.

– А куда же тебя теперь пошлют? – с дрожью в голосе спросила Альма.

– За порядком следить. Пехота наша, дядя, совсем распустилась. Там ведь кто? Крестьяне да мещане. Мы, казаки, на последние деньги амуницию себе покупали, землю за коня закладывали. А им все даром досталось. Так ведь пока до фронта ехали, распродали с себя сапоги и шинели и в последнем рванье воевать прибыли. А потом руки-ноги себе отморозили и в лазарет! А пальцы если доктор отрежет – всё, домой! А как прошли морозы, новую уловку придумали – дурной болезнью от плохих женщин заражаться.

– Ты, что же, будешь их от плохих женщин отгонять теперь? – ужаснулась Альма.

– Это нет. Но вот когда они винтовки бросают и драпают из окопов, тут уж я нагайкой-то поработаю. Секут их теперь за потерю оружия. А иначе все бы уже поразбежались…

– Плохая это карма – своих сечь, – покачал головой Баатр.

– Я не выбирал, – пожал плечами Очир, – германская пуля все решила. Или судьба.

В мазанке повисло молчание.

– Вода бурлит, – подала голос Альма, заглянув в печку. – Твой чай как делается?

Очир оживился, достал из торбы красивую жестяную коробку.

– Кипятить не надо. Просто в котел щепотку бросить и подождать.

Из той же торбы вынул завернутую в газету головку сахара, обернул утиральником, взял с подоконника скалку и несколько раз стукнул по укутанной глыбе. Получилось с десяток больших комков и множество маленьких осколочков. Крупные куски завернул обратно в газету и передал сверток Альме, а утиральник с сахарными осколками разложил на столе.

Альма налила в чашки чай и подала мужчинам. Чай был темный, золотисто-коричневый и очень ароматный.

– А теперь надо взять за щеку кусочек сахара и пить чай, а сахар не глотать, – объяснил Очир, закладывая в рот сверкающий осколок.

Баатр последовал совету Очира – поперхнулся, закашлялся, расплескал чай. Альма бросилась стучать мужа по спине. Баатр выплюнул кусочек сахара на ладонь, сжал в кулаке, вытер тыльной стороной рот.

– Не умею я так чай пить, – признался он. – Да и сахара не ел давно. Я по отдельности. Сначала сахар, а потом чай.

Помолчали. Баатр был и горд за своего первенца, и отчего-то страшился его: он ощущал в Очире свою кровь, но на войне сына будто подменили, будто, сращивая ему сломанную кость, вставили в него что-то чужеродное.

– Что на хуторе нового? – нарушил молчание Очир.

– Жесточает сердцем народ, – вздохнул Баатр. – То про выпасы спорят, то про наделы. Ты подумай, частоколы на меже стали вбивать! Меня тут в мировые судьи выбрали. Шульбинов тоже хотел в мировые, но водки не достал. А на трезвую голову народ за него не проголосовал. Теперь ходит злой.

– Значит, вы теперь жалование получаете, дядя?

– Должен бы. Да только в хуторской казне денег не осталось. Война все съела…

В три глотка выпив остывший чай, Баатр поднялся из-за стола.

– За водкой поеду к Курту, – объявил он. – К вечеру соседи придут. Война не война, а угощение выставить нужно. А ты тогда барана зарежь, на свой выбор…

К хутору, который до начала войны носил название Дейч, а в последний год был переименован в Новонемецкий, Баатр добрался, когда часы на хуторской кирхе отбивали три. Всегда чопорно-тихий хутор напоминал теперь разворошенный муравейник. На фоне слившихся со снегом беленых домов резко выделялись черные фигуры жандармов на гнедых лошадях. Вдоль прямой, как стрела, улицы у каждого дома стояли запряженные сани. От саней до дома и обратно сновали женщины, выносили аккуратно завязанные узлы с одеждой; пышные синие юбки, торчавшие из-под коротких полушубков, заметали нерасчищенный снег. Мужчины, все в черном, в хромовых сапогах с галошами, тащили к возам сундуки с домашним скарбом, осторожно ступая по скользкой, натоптанной бесконечным хождением дорожке. Сгрудившиеся в кучки дети, укутанные в большие клетчатые шали, смирно стояли у телег в ожидании команды.

Дом Курта был от кирхи самым первым. Через распахнутые ворота виднелся навес для сеялки и молотилки, сеновал и большой яблоневый сад, растопыривший во все стороны голые ветки. Дверь в коровник была открыта, оттуда неслось протяжное горестное мычание.

Конный жандарм, маячивший посреди двора между сеновалом и скотником, покрикивал:

– Живее! Хватит уже таскать! Лошади не потянут! Накопили добра, немчура проклятая!

Выселяют, понял Баатр. Он уже хотел развернуть коня и уехать от беды подальше, как его заметил жандарм.

– Эй, ты чего здесь крутишься? А ну-ка подъехай ко мне! Кто такой? Откуда будешь?

– Чолункин Баатр с Васильевского, – представился Баатр. – Мировой судья.

Жандарм расхохотался.

– Мировой, говоришь? Тут твои услуги не надобны. Немцам сам государь император судья. Говори честно, зачем приперся?

– Водки хотел купить, – простосердечно признался Баатр.

– Водки? – удивился жандарм. – Что, у него водка есть? – ткнул рукояткой нагайки появившегося в дверях Курта. – Да ты мало того что шпион, ты еще и спекулянт! – обрушился жандарм на оторопевшего при виде Баатра немца.

– Я не есть шпион! Я не есть спекулянт! Я фсял его землю в аренту по справетливой цене! – стал отпираться Курт.

– А, вон оно что! – понял ситуацию жандарм. – Ну что ж, калмык, радуйся! Земля теперь тебе обратно отойдет. А водка – мне. Замерз я тут как собака! Эй, Ганс, или как там тебя, тащи сюда водку! А то сундуки-то твои поскидаю с саней!

Курт торопливо скрылся в доме.

– Слышь, калмык, может, ты и за водкой приехал, только я тебя упредить должон: дом грабить не смей! Это теперь казенное имущество. Сюда беженцев заселют. Если чего стянешь – на Урал вслед за ними загремишь, понял?

– Я? – растерялся Баатр. – Я чужого добра отродясь не брал! Мне хуторской табун сколько лет доверяли!

– Ну гляди!

Из коровника опять раздалось протяжное мычание.

– Ваше высокоблагородь, а животину куда ж? С собой, что ли, заберут?

– С собой не положено. Он должон был скотину загодя продать.

Курт вернулся, неся в руках четыре бутылки белоголовки.

– Это фсё! – решительно заявил он.

– Пойдет! – Жандарм запнул бутылки и принялся распихивать их по карманам. – Давай уже закругляйся с погрузкой. До ночи надо на станции быть. Все воскресенье на вас, чертей, угробили, даже лба не перекрестили, прости Господи! – Жандарм обратился к колокольне и осенил себя крестным знамением. – Слышь, Ганс, тут калмык интересуется, чего корову-то не продал?

Курт злобно уставился на Баатра.

– Купить хочешь?

– Да я бы, может, и купил, – смешавшись, пробормотал Баатр, – да у меня всего трешка.

– А ты в аренту фозьми! – язвительно предложил Курт. – Я назат – корову назат! А я скоро назат! Потому что этто не закон – человека его сопственности лишать! Не закон!

– Ишь ты, не закон! – передразнил жандарм. – У нас закон как дышло: куды повернут, туды и вышло! Бери, калмык, корову, пока я добрый!

Курт жандарму не ответил, крикнул что-то по-немецки жене, усаживавшей детей в сани. Та распрямилась, посмотрела на жандарма, на Баатра, поджала губы, поправила сбившийся чепец и, высоко подняв юбку, зашагала к коровнику.

– Вот и провернули дельце, – постукивая себя по карману, подвел итог жандарм. – Обмыть надо. Тащи, Ганс, колбаски на закуску! Вкусную вы, черти, колбасу коптите!

Из коровника показалась немка – тянула за собой на веревке красную корову.

– А вымя-то какое! – оценил жандарм. – Что жопа у попадьи! Повезло тебе, калмык! В молоке купаться будешь. Так где колбаса, Ганс?

– Нет колпасы, – твердо ответил Курт жандарму и повернулся к Баатру: – Теньги тафай.

Баатр достал из кармана штанов радужную бумажку. Немка протянула Баатру конец веревки. В голубых глазах стеклянными бусинами стояли слезы.

– Я верну, – обращаясь к женщине, громко проговорил Баатр. – Сберегу и верну!

Немку его уверения не тронули. А может, она и не поняла, что Баатр сказал. Посмотрела так, словно перед ней был не человек, а пустое место, развернулась и зашагала к саням.

– Смотри-ка, фря какая! – возмутился жандарм. – Оттого вас народ наш и не любит, – обращаясь к Курту, добавил он. – Спесивые вы и скупые! Ну что, сам вспомнишь, где колбаса лежит или помочь?

Стараясь не смотреть в сторону Курта, Баатр слез с лошади, погладил корову по боку, пошептал ей на ухо «Хоов, хоов, хоов, хач, хач, хач», – корова замычала в ответ, тоненько и негромко, будто жалуясь на судьбу. Баатр намотал конец веревки на руку, взобрался в седло и тихонько отъехал прочь. На сердце было скверно.

Баатр не спросил кличку коровы и нарек ее Трёшкой. Добравшись до дома уже в темноте, он первым делом завел Трёшку в хлипкий сарай из камышовых, обмазанных глиной плит, обтер пучком соломы покрывшиеся инеем бока, потрепал по холке:

– Пока тут поживи. А как наша Даля отелится, отведу тебя в скотник.

Трёшка протяжно замычала, обнюхала Баатра и лизнула в щеку, признавая хозяином. Он принес ей охапку сена и поспешил в мазанку.

Уже на входе шибанул в нос дух самосадного табака, сквозь который пробивался запах вареной баранины. Баранины они не ели с самого Цага Сара. На кухне Альма с двумя соседками раскладывали по блюдам мясо, а в застеленной шырдыками горнице кучно набились однохотонцы, плотным кольцом обсевшие Очира. Пламя двух коптилок, поставленных в середину круга, отбрасывало на выбеленные стены перекрестные тени. У косяка дверного проема, ведущего в кухню, стоял Чагдар. Дордже нигде не было видно.

– Благодарение бурханам, ты вернулся! – воскликнула Альма. – Все уже заждались!

– Мендвт, уважаемые гости! – поздоровался Баатр. – Долго я ездил, да напрасно.

– Что, отец, не продал немец водки? – спросил Очир.

– Нет, – грустно ответил Баатр. – так отдал. Только не мне, а жандарму. Мне – корову в аренду. За три рубля. Так что джомба сытная будет. Иди, подои корову, – велел жене.

Альма наскоро обтерла руки, накинула платок, схватила ведро и исчезла за дверью.

– Как это – корову в аренду?

– Да чтобы не сдохла. Выселили их всех сегодня. А корову с собой забрать не позволили.

Лица у присутствующих разом вытянулись, посерьезнели.

– Выселили? Всех?! Семьями?

– А мельника? – спросил старый Адык.

– И мельника.

– А кто же нам будет зерно молоть?

– Ну, мельница на месте.

– А кто же знает, как запускать-то мельницу? Она ж паровая. Только мельник сам и знал.

– Да ничего, – попытался взбодрить гостей Очир. – Мы вот тоже не знали, как подбитый броневик исправить. А потом покумекали-покумекали и сумели!

Однако этот пример никого не утешил. Да и запить горькую новость было нечем. Некоторое время мужчины тихо попыхивали трубками, не глядя друг на друга. Но как только женщины внесли из кухни деревянные блюда с мясом, гости разом оживились. Потянулись, соблюдая старшинство, за кусочками махана, послышалось довольное причмокивание, посыпались благословения.

Баатр медленно жевал хорошо разваренное мясо, запивая горячим, жирным бульоном-шулюном, и понемногу успокаивался. Ну не виноват же он, что с немцами так поступили. Государю императору виднее, как управлять своими подданными. А Баатру от этого только выгода: и земля теперь снова в его распоряжении, и корова в придачу. Но какой-то червяк все равно грыз сердце.

Баатр огляделся, ища глазами Дордже, но опять не увидел. Неужели бакша не отпустил? Однако спрашивать сейчас было неловко.

– А что, Очир, скоро мы немцев победим? – поинтересовался осоловевший Адык.

– Скоро! – уверил Очир. – Немцы уже и воевать не хотят. Вот в нашей пехоте порядок наведем, поднимем в атаку – и до Берлина!

В дом вошла довольная Альма с полным подойником, подошла к печи, стала лить молоко в стоявший на загнетке котел с джомбой. Лицо ее, освещенное печным огнем, казалось алым. Красной казалась и льющаяся в котел струйка молока.

– Значит, я уже на эту войну не попаду? – разочарованно спросил Чагдар.

Альма испуганно оглянулась на сына, пролив молоко на горячие угли. От печи потянуло горелым.

– Не успеешь, братишка! – со смехом отозвался Очир.

– Войны и крови на всех хватит, – вдруг услышал Баатр глухой, незнакомый ему гулкий голос откуда-то сверху.

Альма вздрогнула всем телом, подойник дернулся, алое от огня молоко злобно зашипело, запузырилось и полилось на утоптанный земляной пол, растекаясь неряшливой белесоватой лужей. Баатр в испуге поднял голову. На лежанке в позе бурхана сидел Дордже. Глаза его были прикрыты. Скраденная темнотой фигура казалась плоской, как на хурульном свитке, на правой половине лица лежала тень от печного дымохода, левая была безжизненно-желтой, точно свечной воск.

Предчувствие неизбежных испытаний захлестнуло Баат-ра удавкой, желудок сжался, все внутренности окаменели, а потом будто оторвались и рухнули вниз.

Не помня себя, Баатр ринулся вон из мазанки.

Часть вторая

Чагдар

Глава 8

Май 1918 года

Крак-крак – трещали горящие бревна. Пиу-пиу – выстреливали угольки. Стекла плавились и стекали на землю. Главный храм-сюме, молитвенный дом, лечебница, кухня превратились в гигантские огненные лотосы. Столп огня добрался до верхнего яруса храма и взметнулся до самых звезд. Черное небо кромсали на куски обезумевшие ласточки. Пожар накрыл станицу багровым дымным одеялом. Отовсюду сбегались люди, но близко подойти к хурулу не могли – жар был нестерпимым. Орава пьяных поджигателей, прокричав напоследок «Долой мракобесие!» и «Да здравствуют Советы!» и хлестнув коней, скрылась в тумане теплой майской ночи.

Чагдар крепко держал за плечи Дордже. Кровь стучала в висках молоточками и, казалось, хотела прорваться наружу и выплеснуться. И дыхание, сбитое, пока он, продирался в людском месиве в поисках младшего брата, никак не хотело успокаиваться. Дордже был на удивление тих. Он свечкой стоял напротив входа в хурул, обмотав лицо краем накидки, перебирал четки, бесконечно шепча: «Омаань ведняхн! Омаань ведняхн!»

Мать, видно, знала о готовившемся поджоге. Наверное, от отца. Велела немедленно ехать в хурул и забрать оттуда младшего. Чагдар растерялся. Такое указание мог дать только отец. Немыслимо при живом муже женщине распоряжаться детьми. Но времена настали лихие. Власть меняется с той же частотой, что день с ночью. Как сошел царь с трона прошлой весной, так и началось. Говорят, власть в Петрограде, как теперь называли столицу, захватили болтуны и жулики. Выпустили из тюрем арестантов. Из Сибири вернули каторжан. Арестанты и каторжане разобрали оружейные склады и выгнали по осени болтунов из дворца. И сели во власть сами.

Немец Курт весной приехал к ним корову забирать. И землю еще на год в аренду потребовал по прошлому соглашению. А отец ее уже беженцам с Волыни сдал, деньги от аренды на починку крыши и утепление скотника пустил. Нехорошо вышло. Остались они без земли и без коровы, еще и хохлам должны.

Старший брат по осени с фронта вернулся, не стало фронта. Бросали солдаты ружья, братались с германцами и бежали из окопов домой: прошел слух, что землю будут давать, и надо было успеть к переделу. Очир немного денег привез, серебром. Расплатились с хохлами, телку прикупили. Деньги кончились.

А жизнь затягивала подпругу под самые ребра. Дальний хуторской выпас самоволом захватили крестьяне и распахали под озимые. И за аренду в хуторскую казну отказались платить, да еще и потребовали избрать их старосту в правление. Старики-старшины растерялись, никогда в жизни не встречались они с таким нахальством. На площади перед правлением то и дело собирался народ. Спорили до потери голоса. Чагдар ходил туда вместе с отцом и братом, слушал крикунов, но никак не мог определить, кто же прав. С одной стороны, казаки заслужили владение землей – веками отдавали жизнь за Россию. А с другой, пришлые – тоже люди, что хохлы, что великороссы, и многие семьи живут тут с турецких войн. Да и среди калмыков как так случилось, что у одного густо, а у десяти – пусто? Вроде бы со времен Чингисхана всем положено жить по «Степному уложению» и поровну все делить, а не под себя подгребать.

Очир нанялся табунщиком к сотнику Матвею Шургунову, у сотника старшему уряднику вроде не зазорно коней пасти. Но видел Чагдар, что недоволен старший брат. Каждый раз, как приезжал домой, брал дареную шашку, проверял лезвие на листовках, что разбрасывали по хутору белые, красные, кадеты, эсеры, меньшевики. Соседи приносили их отцу – прочитать, а мать хранила для растопки. Печку теперь топили углем, без керосина уголь поджечь – маята, а керосина добыть негде, даже за деньги.

В начале февраля налетели на зимовник красные и отобрали у Шургунова табун. Очир остался не у дел. И как только прослышал, что вышел из Новочеркасска Степной поход – объявил отцу, что уходит к Попову. Новый наказной атаман Попов стоял за самость донцев, без указок из столиц. Чагдара поразило, что Очир поступил своевольно, не спросив у отца разрешения. Что-то невидимое, но доселе незыблемое в укладе жизни пошатнулось.

А теперь это незыблемое горело. Сначала – словно одежда – отвалилась от тела храма дощатая обшивка. Чужаки-поджигатели бесновались, палили в воздух, выкрикивали непристойности, но ни одна горящая доска не упала им на голову. Потом пылало бревенчатое мясо: с гулом, кряканьем, посвистом, опаляя сбежавшимся на пожар станичникам брови, усы и чубы. Потом от храма остался только скелет-остов, тяжелые опорные столбы по углам, потолочное перекрытие, удерживающее верхний ярус, и в самой сердцевине, среди ненасытного черно-синего огня, сожравшего хранящиеся у алтаря подношения – топленое масло и водку, – зардевшаяся фигура Бурхана-бакши. Чагдар видел, как раскаляется голова, опускаются плечи статуи, как вся фигура горбится, голова наклоняется вперед, огромной каплей падает на оплавленные одежды и проваливается внутрь – как будто скрещенные ноги приняли в себя голову. И тут один из столбов, державших огненный балдахин над Бурханом, подломился, за ним – второй, и весь верхний ярус храма обрушился, скрыв безголовое изваяние от человеческих взглядов…

Толпа охнула, бакша упал в позе простирания с вытянутыми вперед руками. За ним среди вытоптанной травы и пепла простерлись монахи и манджики. Только Дордже остался стоять – Чагдар крепко держал его за плечи.

– Пусти, брат! – тихо попросил Дордже.

Но Чагдар не отпустил. Вдруг толпу понесет и Дордже затопчут?

Вой огня сразу утих, словно пламя насытилось отданным ему в жертву бронзовым телом величайшего из учителей. Люди молчали в печальном почтении. Выли только станичные собаки. Туман, отступивший на время от пожара, стал крадучись возвращаться, приглушая далекий конский топот. Бакша и монахи поднялись, отряхивая с одежды налипший сор. Чагдар легонько, но настойчиво потянул Дордже назад. Дордже упирался и уходить не хотел. Чагдар был готов взвалить брата на плечо и тащить силой, но тут услышал знакомое ржание. Это была лошадь отца. Слава бурханам, не придется своевольничать.

Дордже тоже опознал отцовскую кобылу, перестал упираться, расслабился. Из тумана один за другим появлялись всадники. Глаза лошадей, поймавшие отблески догорающего пепелища, сверкали в темноте, как печные угли.

Всадники были все как один с их, Васильевского, хутора, между калмыками называемого Хар Сала. С отцом прискакали те, кто выбирал его два месяца назад, в марте, членом Иловайского станичного совета: кому же, как не ему, мировому судье и честному человеку, представлять хутор. Отец сначала отнекивался, но, когда его учитель Кануков, теперь начальник военного отдела Куберлеевского волостного исполкома, приехал к нему и приехал с подарком – старинной, искусно сработанной домброй, быстро собрался и, оставив хозяйство на Чагдара – не маленький уже, почти восемнадцать зим! – уехал с Кануковым в станицу. С тех пор семья видела Баатра лишь изредка, он приезжал домой ненадолго – усталый, хмурый, словно бы усохший.

Отоспавшись, отец слезал с печи, набивал трубку сушеными травами – к апрелю весь самосад уже искурили, – усаживался на хозяйское место под алтарем и начинал разъяснять собравшимся однохотонцам, что значит «республика», «совдеп», «комитет» и чем большевики отличаются от меньшевиков и эсеров. Слова все были длинные и трудные, а объяснения отца – многословные и путаные, но хуторяне поняли, что большевики хотят отобрать у богатых излишки и разделить их между бедными.

Прискакавшие на пожарище хуторяне вооружились кто чем: кто берданкой, кто револьвером, кто шашкой. Видно, хотели помешать поджогу, но опоздали, хурул успел сгореть дотла, и только его беленая, местами тлеющая ограда указывала на границы пожара. Подъехавшие – человек двадцать – спешивались, простирались, бормотали молитвы. Отец сойти с лошади медлил, привставал в стременах, щурил глаза.

– Отец, мы здесь, – крикнул Чагдар и сразу пожалел о несдержанности: взгляды бакши и гелюнгов тут же обратились на них с Дордже. Привлекая к себе внимание, Чагдар грубо нарушил правила.

Отец едва заметно кивнул в ответ, соскочил с лошади, подошел к бакше.

– Святой бакша, – склонив голову, проговорил Баатр, – я не смог упредить пожар. Но мы догоним и убьем поджигателей.

То, что произошло дальше, было неожиданно и невероятно. Бакша вдруг ринулся вперед, выхватил из беленой ограды кол и, развернувшись, держа палку двумя руками, как держат меч, принялся дубасить отца. Отец пропустил первый удар, соскользнувший и пришедшийся по правому плечу, потом уклонился, попробовал перехватить кол, пытаясь остановить карающие руки. Лошадь отца попятилась и тревожно заржала.

– Собачье говно! – высоким, срывающимся голосом по-калмыцки завопил бакша. – Разрушитель! В какую кучу навоза ты влип!

– Подождите, святой бакша! – взывал Баатр. – Я был против! Это пришлые люди! Не казаки! Они нашей жизни не понимают!

– Что это за поганая власть, что поднимает руку на святыни? Чтоб вы все попали в горячий ад! Чтоб никто из вас не достиг чистой земли! – сыпал проклятиями бакша и все норовил ударить колом по голове Баатра.

Чагдар почувствовал, как плечи Дордже под его руками подымаются, словно Дордже не человек, а лебедь, и за спиной у него сейчас отрастут крылья, он развернет их широко-широко, взмахнет, оторвется от земли и улетит в чистые земли, подальше от земного ада. А его собственные руки отяжелели и превратились в железные клещи, какими кузнецы держат раскаленный металл на наковальне.

– Больно! – нутряным голосом просипел Дордже. Чагдар ослабил хватку.

Бакша снова занес над головой кол и снова обрушил его на голову Баатра. Бакшу колотило от ярости, и удары были неточные – казачья фуражка отца спружинила и отлетела к ограде. Нет страшнее оскорбления для казака, чем сорвать с него фуражку. Этого отец уже не стерпел – перехватил запястья бакши и сжал крепко, вынуждая разжать пальцы и выронить кол. Бакша застонал, но оружие свое из рук не выпустил. Над толпой раздался вздох ужаса: великий грех – причинять боль священнослужителю. Чагдар почувствовал, как Дордже весь затрясся. Наконец кол выпал из рук бакши, мазнув отца по рукаву поддевки и оставив беленый след, светившийся красным в сполохах догорающего пожара.

Баатр поднял кол и зашвырнул за ограду.

– Теперь не старое время, святой бакша. Вы подняли руку на члена Совета! За это ответите перед ревтрибуналом!

Бакша не отвечал и только смотрел на Баатра круглыми, полными ненависти глазами. Ноздри его раздувались, как у взъярившегося жеребца, рот плясал…

Баатр развернулся, поймал лошадь за узду, попытался вскочить в седло – и тут его повело в сторону; он зашатался, но не упал, прислонив голову к лошадиному боку. Чагдар схватил Дордже за руку, рванул, словно сдергивал с места примерзшее ко льду ведро, и побежал отцу на помощь. Баатр благодарно оперся на него, Чагдар подсадил его на лошадь, кивнул Дордже: садись сзади. Дордже вскарабкался, обнял отца за пояс. Чагдар взял лошадь под уздцы и тихим шагом повел прочь, к изгороди общественной рощицы, где стоял его конь. Станичники молча расступились.

Добравшись до дома, помогли отцу спуститься с лошади и повели, держа за локти, в горницу, где под алтарной полкой с бурханами стояла низкая и неширокая деревянная кровать – хозяйское место. Увидев мужа в неверном свете коптящего камышового светильника – в выпачканной одежде, с распухшим ухом, со ссадинами на лице, – Альма метнулась к сундуку, достала чистую тряпицу и, дождавшись, когда Чагдар устроит отца поудобнее, обтерла ссадины, присыпала их печной золой, смазала ухо топленым маслом. Учуяв запах масла, Баатр приоткрыл глаза и попробовал пошутить:

– Лучше рот мне им намажь!

Альма в ответ слабо улыбнулась, но улыбка вышла вымученной и чужой. Чагдар вдруг увидел, как постарело лицо матери: рот запал куриной гузкой, жесткие мелкие складки лучами прорезали верхнюю губу. Казалось, она вот-вот заплачет. Дордже стоял посреди горницы поникший, с бессильно повисшими руками, с пятнистым, перемазанным сажей лицом. Чагдара же слова отца приободрили: раз шутит, значит – в уме.

Ему вдруг невыносимо, мучительно захотелось спать. Утром злость отпустит… Он залез на печь и как провалился…

Но только закрыл глаза, а его уже за ногу тормошила мать.

– Сосед Адык пришел, – тихо шептала Альма. – На сеновале тебя ждет. Просил не шуметь и огня не зажигать.

Сон мигом слетел. Убеленный сединами казак пришел к нему, юнцу! Значит, дело серьезное.

Нашарив в темноте опорки, Чагдар тихо вышел из мазанки. Туман сгустился, словно кислое молоко, как это часто бывает по ночам в мае, и казалось, его можно загребать горстью и есть. И темнота будто оглохла. Чагдар крадучись перебежал через баз к сеновалу.

– Мендвт! – негромко поприветствовал Чагдар соседа.

– Менде[14]! – тихо отозвался Адык. – Дело такое – отца твоего убить хотят за бакшу. Барушкаев стариков собрал. Племянник мой у Барушкаева в батраках, он подслушал. «За неуважение к бакше, – говорят, – мы Батырку и убить можем. Не доживет он до своего трибунала. Мы его вперед растрибуналим».

Хорошо, что туман такой густой, иначе оглушительный стук сердца услышали бы даже овцы в скотнике. Сердце стучало везде: и в горле, и в низу живота, и даже в пальцах ног. Чагдар поблагодарил старого соседа и сразу направился к лошадям – мать не успела их еще расседлать. Держа за чумбуры[15], подвел отцовского мерина и свою кобылу прямо к двери мазанки.

Только вошел – наткнулся на вопросительный взгляд матери, притулившейся на полу у отцовской постели. В изголовье в позе лотоса со спиной такой прямой, будто в нее вставили прут, сидел Дордже. Глаза его были закрыты, дышал мерно, расслабленные руки покоились на коленях.

– Отцу надо скрыться, – только и сказал Чагдар. – Соберите, мама, нам еду.

Альма вскочила, достала из сундука мешочек сухарей, бычий пузырь с топленым маслом, маленькую жестянку с сахаром, обломок плиточного чая, коробок спичек. Сдернула с крюка у печи кусок вяленой говядины, сложила все в заплечный мешок.

– Отец! – тихо позвал Чагдар, поднеся светильник к кровати. – Мы должны уехать.

Баатр с трудом разлепил глаза, сел на кровати, мутным взглядом посмотрел на сына.

– Кто его бил? – отважилась спросить Альма.

– Бакша Сарцынов. За то, что хурул сожгли.

– Все-таки сожгли, – Альма покачала головой. – Бакша проклинал отца?

Чагдар не ответил. Мать поняла и без ответа.

– Отца к шаману вези. Проклятие снимать. У Маныча на грязях сильный шаман живет.

– До Маныча далеко, – возразил Чагдар. – Сейчас его хоть бы до Куберле довезти. На станции Кануков, он скажет, что делать. Там, наверное, и доктор есть. Эй, Дордже! – позвал он младшего. – Пособить надо!

Но Дордже не шелохнулся.

Чагдар подошел к нему, потряс за плечо. Ничего не изменилось ни в посадке, ни в дыхании Дордже. Чагдар слышал, что с монахами такое бывает, когда они долго начитывают мантры, будить их тогда нельзя, а можно только позвенеть над ухом колокольчиком. Но колокольчика в доме не было. Альма поняла, что с младшим что-то не так, бросилась к нему – Чагдар жестом остановил:

– Утром поспрашивайте у соседей колокольчик, мама. А сейчас не трогайте его. Душа может не вернуться, если начать тормошить тело.

Мать послушно отступила, зашептала молитву.

– Надо отца на одеяле до лошади донести, – предложил Чагдар. – Берите с ног.

Альма взялась за одеяло. Чагдар вдруг осознал, что он командует матерью, а мать ему подчиняется. В свои неполные восемнадцать он принял на себя роль старшего мужчины при живом отце и старшем брате – так распорядилась судьба. И удивился, что не чувствует ни страха, ни сомнений. Теперь он точно знал, на чьей стороне: на стороне тех, кто воевал против врагов отца, а главные враги отца – бывший атаман и бакша. И злость на них не отпускала, а только разгоралась. Она питала его и двигала им, когда он затаскивал отца на коня, привязывал за пояс свивальником к луке седла, проверял подпруги и приторачивал сзади тюк с буркой и кошмой, когда выкапывал из золы под печкой найденный прошлой осенью в придорожном бурьяне наган.

– Мама, когда сюда придут старики, напомните им, что Очир добровольно ушел к генералу Попову. И что дядя Бембе погиб за царя. Будут про нас спрашивать – скажите, повез отца на Маныч.

– Что же теперь будет?

– Теперь будет так: или мы бакшу и всех, кто с ним, или они нас.

Альма охнула.

– Дордже два года назад правду сказал: крови и войны на всех хватит. Видящий он. Берегите его, мама!

Чагдар вскочил в седло, взялся за повод отцовской кобылы. Альма подошла к мужу, погладила по сапогу. Баатр приподнял было голову, но распрямиться не смог. Нашарил рукой макушку жены, провел пальцами по непокрытым волосам.

– Домбру спрячь подальше, – прошептал он. – А то и эту сломают.

– Спрячу, – пообещала Альма. – Белой дороги! Да даруют бурханы вам здоровья!

– Чу-чу! – тихо тронул лошадей Чагдар, направляя к задней калитке, чтобы уехать с хутора незамеченными.

Начинало светать, туман истончался. Хотелось подхлестнуть лошадей, но приходилось ехать шагом, чтобы лишний раз не тревожить отца.

Ехать решил вдоль речки – и расстояние сократить, и не попасться на дороге ни красным, ни белым. В нагане было всего-то три патрона, много не постреляешь. Разве что в лоб себе пулю пустить, чтобы избежать издевательств.

Красива степь в начале мая. Трава зеленая, яркая, тугая. Небо – как бирюза на священном барабане-кюрде. Воздух дрожит от испаряющейся влаги, и все пространство наполнено звуками до краев. Насекомые, птицы, мелкая живность жужжат, трещат, пищат, свистят, поют, кричат – громче, чем хурульный оркестр в большой праздник. Если не всматриваться, сердце начинает биться бойко и радостно. Но приглядишься, и пасмурно становится на душе. Невспаханные поля проросли осотом, ни одного конского табуна, ни одного овечьего стада на пастбищах, а в небе парят хищники: стервятники, грифы, сипы – им теперь еды вдоволь: среди травы полно неубранных трупов – и скота, и человеческих. И не всматриваться нельзя: никогда степь не была так опасна, как теперь, и главная опасность исходила не от волков, которые тоже вольготно расплодились, – опасность исходила от людей.

Когда солнце стало припекать, Чагдар завернул в балку – лошадям попастись, а самим поспать. В Куберле приехали лишь к вечеру. Чагдар достал из-под седла два лоскутка кумача, повязал на правую руку себе и отцу – опасался, чтоб часовые не подстрелили.

На путях, словно бусины на длинных четках, теснились эшелоны. Закопченные цистерны, замурзанные теплушки, низкобокие платформы с курганами угля, благородные вагоны с застекленными окнами, из которых уютно лился в сгущающихся сумерках желтый электрический свет. Вдоль вагонов мельтешили люди, жгли костры, слышались крики, брань, хохот, пахло едой, дымом, шпалами и отхожим местом.

На входе в вокзал стоял часовой в побелевшей от высолов гимнастерке. Вскинул ружье.

– Стой! Из каких будете? – И, вглядевшись, подозрительно добавил: – Калмыки, че ль?

– Свои мы! – поспешно откликнулся Чагдар. – Депутат Иловайского станичного совета Баатр Чолункин и сын.

– Депута-а-ат? Он, че ль? – недоверчиво протянул часовой, тыча штыком в сторону Баатра.

– Начальник Кануков – мой старый товарищ, – не очень внятно сказал Баатр, не поднимая головы.

– Да ну? А бумага у тебя про то имеется? – засмеялся часовой.

– Проводите нас к нему, он подтвердит, – предложил отец.

– Военнач сейчас занят. Мы вас сперва в кутузку поместим, а как к утру товарищ Кануков освободится – разберемся.

– Отцу нужен доктор, – вмешался в разговор старших Чагдар. – Его бакша Сарцынов избил, голову повредил.

– Дохтур? Дохтур тоже занят, они с товарищем Кануковым совещание проводять. А че ж депутат башку-то свою бакше подставлял? Че ж не вдарил по-депутатски с отлета, шоб бакша зараз усрался? Нескладно врете! – заключил часовой. – Петро! – громко позвал он.

Из приоткрывшейся створки двери высунулась лохматая голова.

– Чего надо, Вась?

– Да вот закрой етих в чулане до выясненья.

– Добро! – вслед за головой вылез и весь Петро, правой рукой держа берданку, а левой отчаянно почесывая рыжую шерсть, выпиравшую из расстегнутого ворота косоворотки. – Оружие есть?

Чагдар вынул из-за пазухи наган.

– Кидай на землю. И с кляч слезайте.

– Отец сам не слезет, – торопливо пояснил Чагдар, спрыгивая с коня. – Привязанный он. Голову повредил.

– Вот морока! – Петро пригляделся к Баатру и досадливо сплюнул. – Ездют тут всякие с ушибленными мозгами! Ну, давай сам его развязывай! Чего дома не лежалось-то?

– Нам к товарищу Канукову срочно нужно с секретным докладом, – схитрил Чагдар.

Петро в задумчивости давил на груди вшей. Хохол-часовой, устав держать ружье наизготове, оперся на него как на посох, выражение лица с угрожающего сменилось на любопытствующее.

– Мы с ним одного хотона, – опять соврал Чагдар. – Он недоволен будет, если вы нас запрете. Товарищ Кануков отца уважает. Домбру недавно подарил.

– Домбру? – оживился Петро. – Ну, так бы сразу и сказал! Я ж эту домбру у одного убитого калмычка трофеем взял, да хотел в костер пустить, не звонкая ни черта, один нутряной бум-бум производит. А военнач сказал: знаю, кому она пригодится. Обождите тут, я про вас докладу. Как фамилие-то? Ой, да ладно! Все равно я ваших фамилиев не выговариваю. Про домбру ему скажу.

Петро спешно застегнул ворот, одернул подол рубахи, поднял с земли наган Чагдара, засунул себе за ремень и толкнул дверь.

– Ты напомни там, чтоб сменили меня, – крикнул вдогонку часовой. – Жрать дюже хоцца.

Петро не ответил, а может, и не слышал за скрипом давно не смазанных дверных петель.

Чагдар помог отцу слезть на землю, опустился рядом на корточки. Баатр сидеть не мог, заваливался на бок.

– Товарищ часовой! Пусть отец полежит – неможется ему, – попросил Чагдар и торопливо добавил: – У меня тут мяса немножко есть, я вас угощу.

– Ну че же он в пылюгу ляжит, – смилостивился часовой, – давай его вот сюды на лавку, – указал штыком на облупленную скамью с литыми чугунными бочками.

Чагдар подвел отца к скамье, Баатр со вздохом облегчения растянулся во весь рост и закрыл глаза. Чагдар достал из торбы вяленое мясо, из-за голенища нож, отрезал толстый шмат, передал часовому. Тот сел на лавку в ногах у Баатра и жадно впился в рубиновый пласт зубами. Откусить сразу не смог, потянул боковым прикусом, как раздирают мясо собаки. Наконец отгрыз, стал жевать, сильно двигая челюстями. Долго перекатывал кусок во рту, давясь, проглотил… Вздохнул.

– Эх, жизнь-подлюка! От зубьев одни пеньки остались. Ладно, иссмакую помаленьку. – Засунул остальное мясо за щеку и стал посасывать, как большой леденец. – Да ты тоже сидай, – предложил Чагдару. – В ногах правды нет. Когда еще Петро возвернется. Большой кильдим там у военнача. Маруську-анархистку потчует. Слыхал про Маруську?

Чагдар помотал головой, осторожно примащиваясь на краешке скамьи.

– Ну, ты темный! – протянул часовой. – Буйная краля! Чуть че не по ней – сразу за наган! И не разбирает – свои, чужие, палит напропалую и берет, че хочет.

– Женщина?! – изумился Чагдар.

– На обличье – дамочка. А по правде – черт его знает. Разное про нее брешут, – часовой хмыкнул и добавил: – Росточку небольшого, а пьет, как лошадь. И не пьянеет, веришь? Вот те крест! – мелко перекрестился и спросил, кивая на торбу: – А помякше у тебя там ничего нема?

– Масло топленое есть, – признался Чагдар.

– А хлебушко?

– Сухари. Но старые.

– Не пойдет, все десны расцарапаю! – вздохнул часовой. – Ладно, может, сменют вскорости, кулеш похлебаю.

Над головой со стуком распахнулось окно.

– Слышь, малой! – позвал Петро Чагдара. – Заходите до товарища военнача.

Чагдар взглянул на отца. Истомленный дорогой и болезнью, он заснул.

– Товарищ! – обратился к часовому Чагдар. – Разрешите отца тут у вас оставить до распоряжения товарища Канукова.

– Да пущай отдыхает. Лавка казенная. Чай, до дыры не изотрет.

Чагдар поднялся, проверил, как сидит на нем казачья фуражка – соблюден ли наклон, не зализан ли чуб, поправил пояс, отряхнул штаны и быстрым шагом направился к вокзальному крыльцу.

Впервые попал Чагдар внутрь такого большого здания. Может, ощущение огромности создавалось пустотой помещения и белизной стен, да еще и люстра под потолком била в глаза десятком электрических ламп – Чагдар поневоле зажмурился. Дверь за ним захлопнулась, и пустая зала откликнулась многоголосым эхом.

Сбоку от окошка с надписью «Касса» стоял Петро и махал рукой.

– Давай сюды! Ты чего один-то? Батя совсем занемог?

– Занемог.

– Беда! А дохтур-то того… лыка не вяжет. Ну, заходи, не робей!

Петро потянул на себя тяжелую деревянную дверь с надписью «Начальник станции» и толкнул за порог Чагдара.

Света в кабинете было меньше, чем в зале: одна лампочка горела под потолочным абажуром, да зеленая лампа на большом, покрытом сукном столе плавала в плотном облаке табачного дыма.

Эх, яблочко,

разлюли-люлю,

подходи ко мне, буржуй,

глазик выколю! —

выводил чей-то разухабистый, размазанный, похожий на собачий брех голос под звуки поскуливающей балалайки.

Глазик выколю,

другой останется,

чтобы знал, дерьмо,

кому кланяться!

Табак тут курили хороший, фабричный. А еще пробивался запах казенной водки, жареной свинины и каких-то дурманящих цветов. На месте начальника станции сидел Харти Кануков в расстегнутом казачьем мундире с красными погонами, возил вилкой по тарелке, целясь в кружок колбасы.

Я на Волге делов

понаделаю,

не забудет матроса

сволочь белая!

Справа от Канукова, положив кудрявую голову на руку, уткнулся лицом в сукно человек в полосатом штатском пиджаке. Другая рука держала пустой тонкостенный стакан с золотыми вензелями. Слева двое матросов в тельняшках подпирали широкими спинами подоконник зарешеченного окна. У одного в руках была балалайка. Он-то и потешал собравшихся частушками.

Эх, яблочко

огородное,

прижимай казаков —

все народное!

А напротив начальственного кресла к столу был придвинут узенький диванчик на высоких гнутых ножках, и на нем полулежала женщина – это судя по вздымающейся под белой черкеской груди и задравшейся выше колен черной юбке женщина. Но вот жесткое лицо с заостренным носом и втянутыми щеками, да и волосы, стриженные по-крестьянски скобкой, говорили за мужчину. Видно, это и была Маруська. Держа на отлете папиросу и откинув голову на спинку диванчика, она задумчиво смотрела в потолок. Грязные тарелки на столе были полны окурков, у массивной ножки выстроилась батарея пустых бутылок. На вошедшего Чагдара никто внимания не обратил, и он стоял у двери, переминаясь с ноги на ногу и не решаясь обнаружить свое присутствие.

Эх, яблочко,

да неспелое,

а я девку хочу,

да чтоб дебелую!

Матрос резко оборвал частушку и пошатываясь, встал.

– Пройдусь до кухни, еще жратвы принесу.

Кануков поднял на него глаза, погрозил вилкой:

– К кухарке не приставай. Она моя жена!

Матрос ухмыльнулся:

– Вам, товарищ военнач, надо работать над собственническими инстинктами. При коммунизме все жены будут общие, читали? По билетам будут нас обслуживать.

– Нет, не так! – возразил Кануков. – Женщина будет свободно выбирать, с кем ей жить.

– Ну вот, может, кухарка на сегодня выберет меня, а? – захохотал матрос.

Вилка со звоном упала на пол. В руке Канукова появился виляющий рыльцем пистолет.

– Ты не забывайся! – прицеливаясь матросу в пах, процедил Кануков. – Кто ты, и кто я!

– А я анархист! И должностей не признаю! – Матрос потянулся рукой к кобуре.

– Козубенко, кончай в бутылку лезть, – резко сказала женщина и вдавила окурок в середину тарелки. Голос был нервный, летающий: вверх-вниз, вверх-вниз.

Козубенко делано вздохнул и потянулся:

– А жалко. Кухарочка тут аппетитная.

То, что увидел и услышал Чагдар за несколько минут, перечеркивало все его представления о том, что такое хорошо и что такое плохо, что позволено делать и что не позволено. Он понимал, что матрос унизил Канукова, и ему, Чагдару, не стóит быть тому свидетелем. Он нашарил за спиной дверную ручку и попытался тихо выскользнуть. Дверь предательски заскрипела. Кануков, матросы, женщина – все повернули головы и уставились на него.

– Кто такой? – набычившись, спросил Кануков, опуская пистолет. – Кто пропустил?

– Чагдар я. Сын Баатра Чолункина. Вы к нам на хутор приезжали отца в Совет выбирать…

– А-а-а! А сам он где?

– Тут, на лавке под окном лежит. Избил его сильно бакша. За сожженный хурул…

– Вот! – Кануков снова вскинул пистолет и стал тыкать им в Козубенко. – Вы жжете, а страдают невинные люди!

– Лес рубят, щепки летят, – лениво отозвался Козубенко. – Покладите пистолетик, а то вдруг в кого-нибудь невинного ненароком выстрелит.

– Нам бы доктора, – попросил Чагдар.

– Доктора? – переспросил Кануков и посмотрел на спину уткнувшегося головой в стол штатского. – Он спит. Устал очень.

– Сейчас разбудим! – заверила Маруська.

Она протянула короткопалую, цепкую пятерню, потормошила спящего за плечо:

– Товарищ Лазарь, просыпайтесь, золото партии без вас делят!

Штатский тут же вскинул голову, близоруко щурясь и подтягивая к себе зажатый в руке стакан.

– Что? Где?

Все радостно загоготали. Даже Чагдару стало немного смешно.

– Вот зачем нам нужны жиды, – отметил Козубенко. – Чтобы между собой не перестреляться.

– И чтобы лечить вас, идиотов, после того как перестреляетесь, – снова укладывая голову на стол, пробормотал товарищ Лазарь. – Целиться метко не научились, лапотники.

– А вот это уже хамство! – оценила Маруська. – А ну-ка, хлопцы, возьмите его под локотки и к водокачке. Накажем холодным душем! А потом пусть осмотрит больного.

Матросы откровенно обрадовалась предстоящей экзекуции. Лазарь вскочил, замахал стаканом, отбиваясь, но не удержался на ногах и повис на руках у матросов.

– Мария Григорьевна! У меня слабые легкие! Мне нельзя переохлаждаться! – запричитал он. – Умру – кто вас лечить будет?

– Не умрешь – не зима, – отрезала Маруська. – Ведите! – приказала она матросам.

Упиравшегося Лазаря потащили к выходу. Чагдар отскочил и вжался в стену, чтобы не получить тычка от резко распахнувшейся двери. Маруська закурила новую папиросу, в упор, беззастенчиво разглядывая Чагдара. Ему хотелось сбежать, но не мог он выйти без позволения старшего. А Кануков сосредоточенно засовывал револьвер в кобуру, что давалось ему нелегко.

– Эй, молоденький, ты что там стенку подпираешь? Выпей с нами за революцию!

Чагдар не двинулся с места. Кануков поднял глаза от кобуры.

– Мальчику надо пойти присмотреть за отцом, – попытался вмешаться он.

– За отцом сейчас доктор присмотрит. А мальчик пусть выпьет! – настаивала Маруська.

– У нас таким молодым пить нельзя! – объяснил Кануков.

– За победу революции имеет право выпить каждый, кто может держать в руках оружие! – возразила Маруська. – Ты умеешь стрелять? – обратилась она к Чагдару.

– Как всякий казак, – с гордостью ответил Чагдар. – Мне уже скоро восемнадцать.

Маруська налила в свой стакан из пузатого графина, подошла к Чагдару, протянула пахучее пойло. Чагдар на всякий случай убрал руки за спину.

– Ты что, не уважишь революцию? – наступала Маруська; ее белая черкеска с пустыми газырями была уже не дальше сжатого кулака от груди Чагдара. Казалось, еще немного – и женщина навалится на него и задушит.

– Пей! – выдохнула она в лицо Чагдару.

Чагдар выхватил из Маруськиной руки стакан и, стараясь не стучать зубами о тонкий стеклянный край, выглотал до дна. Пламя пожара полыхнуло внутри, обожгло рот, глотку и рвануло ниже, в желудок. Чагдар закашлялся, хватая ртом остужающий воздух.

– Ну вот и принял боевое крещение! – Маруська постучала ладонью по его груди.

Чагдару было невыносимо стыдно. Женщина, и при том еще посторонняя женщина, трогала его на глазах у старшего мужчины. Чагдар сполз по стенке, спасаясь от этой выпирающей, как горбы верблюда, груди и этих паучьих лап, опустил голову, чтобы не смотреть на Маруськины коленки в шелковых чулках.

– А калмыки все такие застенчивые, товарищ Кануков? – промурлыкала Маруська.

– Маруся, оставь его, у него нет опыта, – попытался выгородить Чагдара Кануков.

– Девственник?!

Открытие взбудоражило Маруську окончательно. Она подняла ногу в лакированном сапожке и поставила на плечо Чагдара. Запах женской плоти и дурманящих цветов шибанул Чагдару прямо в нос. Он резко дернулся и ударился затылком о стену. Голова закружилась, перед глазами поплыли алые круги…

– Девственник? – повторила вопрос Маруська. И, не дождавшись ответа, постановила: – Это хорошо, что девственник. Значит, не сифилитик. Товарищ Кануков, уступи мне на ночь кабинет. У меня в вагоне неудобно: места мало и переборки тонкие. А тут такой стол роскошный…

Глава 9

Март 1920 года

Чвак-чвак, чвак-чвак – гнедой под Чагдаром с трудом продвигался по жирной пашне, с чмоканьем вытягивая из раскисшей земли жилистые ноги. Рядом по дороге, такой же вязкой и угрюмо-черной, тянулась бесконечная вереница вконец измученных, истрепанных, оголодавших беженцев-калмыков: верхом на истощенных лошадях, на телегах, на волах, на верблюдах. Были и пешие, совсем доходяги. Колыхались по мартовской хляби, скрипели-стонали подводы, полные стылых мертвецов, – невозможно остановиться похоронить, – живые, нет, полуживые, брели на своих двоих. Иные отходили к обочине, падали и замирали, а толпа тянулась дальше, не поднимая глаз, не протягивая рук, двигалась обреченно к непонятному морю, куда под страхом смерти велели им идти атаманы…

За два года Гражданской войны на Дону шашкой и веревкой истребили казаки немало безземельных крестьян, и калмыки в стороне не стояли. Ловили бывших своих арендаторов, надевших теперь буденовки и красноармейские шинели, и перед тем, как порешить, заставляли есть землю. «Земли тебе казацкой захотелось? Ешь досыта!» В отместку заживо сжигали красноармейцы захваченных в плен калмыков-деникинцев. Каждая сторона стремилась изничтожить врага под корень.

В конце января, когда Сводный конный корпус, тогда еще с Думенко во главе, вышел к реке Сал, Чагдар попал в родной хутор. Ни дымка, ни коровьего мыка, ни овечьего блеяния, ни конского ржания… Значит, не будет расстрелов и не устроит командир судилище, решая, кого казнить, кого миловать. Больше смерти боялся этого Чагдар.

Теперь нужно уберечь хутор от поджога. Всем своим товарищам и командиру взвода Червоненко загодя рассказал Чагдар, что Васильевский – его родина, что богатым хутор никогда не был и что многие хуторяне сражаются под началом Буденного в дивизии у Оки Городовикова.

Передовой их разъезд беспрепятственно доскакал до хуторской площади и спешился у раскрытых настежь дверей правления. Рядом с крыльцом на истоптанном снегу чернело свежее пепелище большого костра. Тонкие серые хлопья разлетелись далеко окрест, несколько недогоревших листов застряло в кроне старого карагача.

– Чевой-то твои хуторяне всю писанину спалили? – вихрастый Шпонько привстал в стременах и цапнул один лист с ветки. – Про че тут? – Шпонько сунул листок Чагдару. – Почитай-ка нам, ты же шибко грамотный.

Чагдар пробежал листок глазами: «…поведения очень хорошего и антибольшевистского настроения. По неграмотству податель бумаги ставит крест после оглашения ему написанного». Повезло, что имя отгорело.

– Вот тебе и красный хутор! – процедил Шпонько. – Точно фамилие там не написано?

– Да понятно, что наш калмычок своих выгораживает, – вторил Шпонько его дружок Коваль. – Были бы сознательные, не ушли бы за беляками. Твои-то вот, к примеру, где?

Чагдар пожал плечами. До своего база он еще не добрался. Когда лежал прошлой осенью в тифозном бараке в Царицыне, попался ему один иловайский станичник из перебежчиков, который шепнул, что брат его старший Очир за усердное истребление большевиков еще два Георгия заработал и стал полным кавалером. Тогда пожелал Чагдар, чтобы тот станичник из болезни не выкарабкался. Перебежчик помер на третьем приступе.

А Чагдара после тифа откомандировали к оставшемуся без корпуса Думенко: пока тот с тяжелым ранением по госпиталям валялся, Буденный прибрал к рукам командование корпусом, и теперь «батька крестьянской конницы» набирал себе новых бойцов. Неважнецки чувствовал себя Чагдар среди пришлых хохлов и великороссов, только-только севших в седла и с завистью глядевших на то, как он управляется с конем.

– А вот поехали к твоему базу! – предложил неуемный Шпонько.

– Да что, ты, Шпонёк, к Чалунку причепился, – урезонил вихрастого старший разъезда Морозов. – Ты про своих-то родичей все знаешь?

– А мне, дядя, про своих знать нечего. Сирота я! Все перемерли.

– Теперь сиротой быть-то со всех сторон выгодно, – под нос себе пробурчал Морозов. – Теперь без семьи, без имущества самая жизнь.

Шпонько довольно расхохотался:

– Завидуешь, дядя?

– Фисилису твоему, что ли? Была б охота дурной болезни завидовать. А уж сиротству – упаси боже и товарищ комиссар! Тьфу-тьфу-тьфу! – Морозов поплевал через левое плечо. – Скачи-ка ты, неугомонный, к нашим, рапортуй, что хутор чист, можно занимать. Глядишь, тебе товарищ Червоненко за хорошую весть табачку из своего кисету отсыплет.

До чего же благодарен был тогда Чагдар Морозову!

Бойцы разъезда, пользуясь правом первоприбывших, с шутками-прибаутками стали высматривать себе для постоя дома получше, шныряя туда-сюда вокруг площади, где за прочными заборами стояли солидные пустые пятистенки, а Чагдар под шумок отъехал к родному базу.

Издали увидел еще, что ворота и калитка затворены. За два последних года научился Чагдар стучать в закрытую дверь. Хоть и запрещает обычай калмыку бить по дереву, но не стучать бывает себе дороже. Тот беззвучный вход в кабинет начальника станции Куберле в мае 1918-го Чагдар будет помнить всю жизнь. И жутко было, и стыдно, и… сладко. Совестно сказать, но он даже про отца на время забыл. Полный курс по женской части за одну ночь прошел, Маруська ему к утру со смехом на все места синих печатей понаставила. А утром Куберле атаковали белые. И метался Чагдар по станции в поисках отца, пока не встретил вчерашнего разводящего Петра. Увез отца анархический поезд, в санитарный вагон которого разместил его протрезвевший от холодного душа доктор Лазарь. А Маруська оказалась в бронепоезде Канукова и еще не раз на пути отступления к Царицыну вызывала к себе «на беседу» Чагдара.

– Кто в Красную армию через парадное крыльцо пришел, кто – черным партизанским ходом, а ты, Чагдарка, через анархическую постель запрыгнул! – подшучивал Кануков.

Шутка была так себе. По счастью и несчастью одновременно, Маруську по прибытии в Царицын председатель Военного совета товарищ Сталин срочно отправил под присмотром в Москву, пока буйная неукротимая баба, которой любая власть была как кость в горле, не устроила в Царицыне грабежей, как в Таганроге, за что большевики ее судили, но оправдали. А Чагдара приняли тогда бойцом в Отдельную кавалерийскую бригаду под командованием калмыка Оки Городовикова…

Чагдар снял рукавицу и легонько побарабанил костяшками пальцев по оконному стеклу мазанки. Но никто не выглянул в маленькое подслеповатое оконце. Чагдар перемахнул через забор, толкнул дверь в дом – от резкого толчка она распахнулась настежь, в нос ударил запах гнили и запустения…

Внутри было холодно. На кровати, стоявшей под алтарем, навалено несколько кошм. Не сразу различил Чагдар под грудой шырдыков человеческую фигуру. Не помня себя, рванулся к кровати, ожидая худшего, откинул одну полость, другую… Живой! Отец дышал ровно, он просто спал. Рядом с ним лежала домбра.

Чагдар тронул отца за плечо. Баатр встрепенулся, заморгал, поднял голову.

– Ты мне снишься? – спросил он Чагдара.

– Нет, отец, я – в теле.

Баатр порывисто сел, обхватил стоящего Чагдара за пояс, притянул к себе, зарылся лицом в шинель…

– Дождался, – глухо сказал он.

Чагдар опустился на колени и обнял отца. Хотел спросить про мать и Дордже, но язык не поворачивался.

– Они ушли, – отвечая на незаданный вопрос, тихо пробормотал Баатр. – Очир сказал, что всех, кто служил в хуруле, красные поджарят на медленном огне. Я велел Дордже уходить с Очиром. Но Дордже только пятнадцать зим, а по виду – двенадцать. Вояка из него никакой. Я решил так: мать должна присмотреть за ним.

– А ты?

Отец отстранился, потер небритые щеки.

– А что я? Я через советскую власть пострадавший. Да и с тобой надеялся свидеться. Кривой Адык уходил, сказал мне: «Хитрый ты, Батырка. По обе стороны фронта защитников имеешь».

Чагдара переполняла радость. И оттого, что все живы и в безопасности, и от встречи с отцом, и еще оттого, что может теперь, прямо глядя в глаза, сказать Шпонько: «Отец мой дома!»

Недолго стояли они в хуторе – есть там было нечего, рванули дальше, благо белые и не думали обороняться. Очень надеялся Чагдар, что не догонят они калмыцкие обозы, что как-нибудь закрепятся деникинцы в районе Екатеринодара, дадут уйти обозам в ставропольские степи, а оттуда повернут беженцы на астраханские пески и растворятся среди дербетских калмыков. Но белые драпали, как ошпаренные, бросив обозников на волю немилосердной судьбы, кубанские казаки воевать больше не желали и держали нейтралитет, и калмыцким беженцам, как и всем донцам, оставалась одна дорога – вслед за войсками к Черному морю.

Когда в феврале Думенко вдруг арестовали и бойцы корпуса заволновались, забузили, Чагдар ожидал, что наступление красных приостановится, но заместитель Думенко Жлоба жестко взял власть в свои руки и повел корпус вперед.

И вот случилось худшее: за Екатеринодаром они нагнали беззащитный обоз Белой армии. Бесконечной змеей тянулись беженцы, спутались и перемешались казацкие брички, городские фаэтоны – и тут же коровы, лошади, верблюды… Калмыки старались держаться кучно, красные и желтые одежды женщин были видны издалека.

Чагдар намного оторвался от своих, неистово рубивших беженцев в самом хвосте, выцеливая «буржуев и кадетов»; к последним добавились и «калмыцкие хари», подчистую угнавшие из своих станиц скот и обрекшие красноармейцев на постную похлебку. Чагдар рвался вперед и вперед, подстегивая гнедого, вглядываясь в почуявшую опасность толпу, надеясь увидеть хуторян, а с ними мать и Дордже.

Уже за полдень, отчаявшись найти родных, Чагдар повернул назад, пока его не хватились и не обвинили в дезертирстве. Обратно ехал медленно, и снова всматривался, и снова надеялся. Навстречу ему неслись выстрелы, крики, стоны, конское ржание… Народ начал в страхе оборачиваться, соскакивать с подвод и разбегаться с дороги в разные стороны; калмыки резали постромки упряжек, бросали свой скарб в телегах и, посадив детей и женщин на неоседланных лошадей, уходили в сторону ближайших балок.

Начинало смеркаться, когда Чагдар увидел своих товарищей по взводу. Забрызганные кровью с ног до головы, опьяненные безнаказанной рубкой, они уже плохо держались в седлах, пошатывались от усталости, а может, и от кавказской водки, три бурдюка которой с утра реквизировали у армянского торговца. Никого живого не осталось вокруг конников, а они в азарте охоты всё вертели головами в поисках движущейся цели и, не находя, секли шашками брошенные в телегах окоченевшие тела покойников.

«Эти казни будут оправданы историей, потому что их совершает новый прогрессивный класс, сметающий со своего пути пережитки капитализма и народного невежества», – всплыли в голове Чагдара слова комиссара Громова.

– Где тебя носило, калмычок? – окликнул Чагдара Коваль. – От работы отлыниваешь? Мы тут много ваших посекли, так, Шпонёк?

– Так точно, – откликнулся Шпонько. – Посрать и то было некогда.

Он сполз с лошади, отстегнул ремень с кобурой и ножнами, передал Ковалю:

– Подержи пока, я до ветру отлучусь.

Поковылял, перешагивая через мертвые тела вдоль обочины, к перевернувшейся на бок телеге. Вернулся чуть не бегом, на ходу застегивая штаны:

– Там за телегой хтой-то хоронится! Дай-ка сюды мой клинок! – Выхватил из ножен шашку и побежал обратно.

Чагдар, сжав зубы, отвернулся… и вдруг услышал полузнакомый, ломающийся подростковый голос:

– Пощадите! Пощадите!

Чагдар резко обернулся на крик. По вспаханному полю в разные стороны от перевернутой телеги бежали две фигурки в калмыцком платье – женская и мальчишеская. Женщина припадала на правую ногу. Кричал мальчишка, кричал и мчался, не оглядываясь, по пашне, вопил отчаянно, думая, что преследователь настигает его. Но Шпонько выбрал женщину и гнался за ней, тоже прихрамывая после целого дня в седле.

– Стой! – Чагдар сам не узнал свой голос, больше похожий на свист пули. – Стой!

Но никто из троих и не думал останавливаться. Чагдар дал шенкелей гнедому и бросился догонять Шпонько.

– Шпонёк! Не руби-и-и! – истошно завопил он.

Но на голос его обернулся не Шпонько – обернулась женщина. На губах появилась улыбка узнавания, она уже приоткрыла рот, чтобы что-то произнести… и тут мелькнула в руке Шпонька шашка, и Альма запрокинулась, на мгновение повиснув на клинке. Шпонько выдернул шашку, и тело рухнуло навзничь, беспомощно раскинув руки.

Шпонько уже наклонился над жертвой, примеряясь нанести последний удар в грудь, когда Чагдар прыгнул на него сзади, рванул на себя, и они упали в борозду. Не поняв, что произошло, Шпонько матюкнулся и тут же захрипел: Чагдар сдавил ему горло…

Товарищи помешали ему удушить Шпонько. Навалились, разжали руки, скрутили Чагдара.

– Мальчишку, мальчишку не убивайте! – орал Чагдар, не чувствуя боли и пытаясь вырваться. – Братишка мой младший!

Могилу для матери они с Дордже копали уже в темноте. Место выбрали на меже, чтобы не пахал землю плуг над ее костями. Земля была мягкая, как копченое сало, липкая только. Чагдар резал пласты шашкой, Дордже отгребал руками, непрерывно бормоча слова молитвы дребезжащим голосом – у парня от пережитого стучали зубы. Тело матери лежало рядом, завернутое в расшитую синими цветами скатерть, которую пожертвовал из своих трофеев Морозов.

Взводный Червоненко подходил, спрашивал, не помочь ли чем.

– Ты смотри, зла на Шпонько не держи, он все делал по указаниям, – предупредил Червоненко. – У кого перед советской властью вины нет, тот от нее не бежит, тот к ней тянется. Так нам товарищ комиссар разъяснял, помнишь?

Чагдар промолчал.

Положив на могилу согласно обычаю ветку прошлогодней полыни, братья вернулись к костру, разведенному из собранных на дороге оглобель и дуг. Бойцы подтянули к костру брошенные телеги, поставили крýгом.

– Вам с братишкой… это… отдельную телегу нонче выделили, – показал Коваль Чагдару на одну из повозок. – Как баре ночевать будете, просторно.

Остальные сидели у костра, не глядя на подошедших, потягивали из кружек кипяток.

– Товарищ командир, – обратился Чагдар к Червоненко. – Разрешите мне брата на хутор какой пристроить, а как мы беляков победим, я его до дома свезу.

– Разрешаю, – позволил Червоненко. – Утром отвезешь.

– Зачем утра ждать? – возразил Чагдар. – Разрешите сейчас отбыть. Завтра я взвод догоню.

Червоненко обвел глазами своих бойцов.

– Езжай, коль невтерпеж. Вот тут клячу живую нашли, бери для брата…

– Ладно.

Чагдар помог Дордже сесть охлюпкой на лошадь, подстелив ватник. Подошел Морозов, принес бурдюк.

– Пригодится, – кратко сказал он.

Чагдар кивнул. Говорить по русскому обычаю «спасибо» он так и не научился.

Чагдар догнал свой взвод только к вечеру следующего дня. Найти неразграбленный и не забитый разбежавшимися беженцами хутор оказалось непросто. Пришлось на много верст уехать в сторону от дороги. Хмурый и настороженный кубанец принимать Дордже не хотел. Отговаривался тем, что кормить лишний рот ему нечем, сами голодают. Но бурдюк водки внес поправку в его настроение, а обещание оставить в хозяйстве лошадь, на которой прибыл Дордже, изменило отношение к неожиданному нахлебнику. Уезжая, Чагдар еще на всякий случай пообещал спалить хутор, если, вернувшись, не найдет брата живым и здоровым.

Прощаясь, Дордже шепнул Чагдару, что будет теперь каждый день читать мантру раскаяния за себя и за него. Не совладал он с собою вчера и совершил большой грех – прочитал мантру черной богине Кали, обрек убийцу матери на смерть. Не положено было по возрасту знать ему эту мантру – подсмотрел ее в книге бакши, и вчера, когда копали могилу, мантра всплыла в его голове и вырвалась наружу. Горько усмехнулся Чагдар, слушая это признание.

Первый, кто встретил Чагдара по возвращении, был Червоненко. Долго и участливо выспрашивал, где пристроил братишку. Чагдар отвечал односложно и неопределенно.

– А Шпонько сегодня шальную пулю поймал, – пристально глядя в лицо Чагдара, сказал взводный. – Стрелка мы так и не нашли…

Чагдар спокойно выдержал взгляд.

– Это был не я. Одно хорошо: патроны сберег. Я бы не утерпел, всю обойму в него высадил.

Про то, что старший брат воюет за белых, Чагдар никому из взвода не рассказывал. В дивизии Городовикова про Очира знали многие, у каждого городовиковца, почитай, кто-то из родственников сражался на другой стороне, и Чагдар в дивизии был такой же, как и все. Но в своем взводе он слишком выделялся: лицом, происхождением, владением шашкой и конем, а еще грамотностью. Не желая того, Чагдар как бы возвышался над товарищами, а то, что при этом он был узкоглазым инородцем, было для них особенно обидно. Единственным человеком во взводе, чье доброе расположение чувствовал Чагдар, был мобилизованный Морозов из астраханских жидовствующих – бойцы за глаза называли его христопродавцем и комиссарским прихвостнем. Может быть, расположение это исходило оттого, что Чагдар не пил, не сквернословил и выказывал Морозову, как самому старшему по возрасту, свое почтение – словом, вел себя так, как принято в морозовской общине.

Теперь Чагдар думал об одном: только бы не встретиться в бою с Очиром. Нет страшнее преступления, чем убить старшего по роду. Наоборот – не возбраняется: старший имеет полное право покарать младшего или лишить жизни из сострадания. Когда их корпус вошел в Екатеринодар, Чагдар видел беженцев-калмыков, не успевших перейти через Кубань, которые собственноручно резали своих детей, боясь, что их будут мучить красные, а потом сами бросались в половодье с обломков моста и тонули в обнимку с мертвыми детскими телами…

Докатившиеся до предгорий деникинцы наконец опомнились, закрепились и стали отстреливаться, давая уцелевшим обозам и беженцам уйти в Новороссийск. Не должен был Чагдар переживать за врагов, а все-таки переживал. Может быть, потому, что на той стороне воевал старший брат. Может быть, потому, что не мог понять, как умная, обученная, хорошо вооруженная казачья армия во главе с настоящим генералом так постыдно драпает от бывших батраков, которыми руководят командиры-самоучки. Так не должно было быть, но жизнь убеждала в обратном. Значит, судьба привела Чагдара на правильную сторону, и эта мысль примиряла его с тем, что происходило вокруг.

В прошлом году, до тифа, когда Чагдар служил еще у Городовикова, зачитывали им на общем сборе статью главкома Красной армии товарища Вацетиса, призывавшую уничтожить старое казачество. Сначала все слушали спокойно. Но когда главком сравнил казака с собакой, слушатели заволновались. Они ведь тоже считали себя казаками, только красными. А когда было сказано, что у казачества нет заслуг перед русским народом и государством, бойцы повскакали с мест, засвистели… Едва до бунта не дошло.

Вацетиса летом арестовали, обвинив в контрреволюционном заговоре, но хохлы и матросы продолжали уничтожать казаков беспощадно, оттого многие донцы и ушли к белым. Потому и беженцев столько за деникинцами потянулось. И позор то был для казаков – бросить свои семьи врагу на растерзание. А вот бросили…

Между тем красноармейцы уже вползли на перевал Волчьи ворота. Чагдар впервые в жизни видел горы. Словно земля вдруг взбунтовалась и встала на попа, пытаясь достигнуть неба. Боязно было идти по узким тропам, где с одной стороны отвес, с другой – обрыв, а вокруг сумрачные кряжистые деревья. Во взводе все с лошадей слезли, вели в поводу. Сердце колотилось от непривычной нагрузки, дыхания не хватало, коленки болели. Не понравились Чагдару горы.

И море Чагдару не понравилось. Безбрежное, темное, неустойчивое, изменчивое, волнливое. Город у кромки залива казался потерянной на берегу подковой, а стоявшие на рейде суда – колыхавшимися на поверхности воды мертвыми муравьями.

Ходили слухи, что трудно будет взять окруженный горами Новороссийск, что белых с моря прикрывают английские и французские боевые корабли, что нарочно заманивают красноармейцев в ловушку, и как начнут они спускаться с гор, тут-то все и полягут. Но слухи не оправдались. Хотя с горы было видно, что город набит войсками, как мешок, под завязку, но войска бездействовали. Иногда только раздавались с причаливших к пристаням кораблей выворачивающие нутро звуки сирен да одиночные выстрелы сухо щелкали, отражаясь от гор хмыкающим эхом.

А когда одной ясной ночью повалил над городом густой черный дым и взметнулись багровые языки пламени, Червоненко довольно рассмеялся.

– Ну, усё, ребя! Тикáют белопузые, нефть запалили!

Утром вошел их взвод в город без единого выстрела, и продвинулись конники до самого моря, не встречая сопротивления, а навстречу им из города гнали черкесы и чеченцы расседланных коней. Ни до, ни после не видел Чагдар столько брошенного оружия, пулеметов и пушек, столько валявшихся на земле погонов и кокард, такой огромной беспомощной толпы, сплошь из нестарых мужчин, из которых, казалось, вынули всю смелость и самоуважение. Стаи белых птиц с черными оторочками на крыльях реяли над ними в ожидании поживы, предвещая гибель.

При виде безоружного противника в товарищей Чагдара как бес безнаказанности вселился. Давя народ лошадьми и стегая нагайками, они бросились выбирать себе жертв. Сжатые теснотой бетонных заборов, люди уворачивались от карателей, умоляли о пощаде.

– Свой я, братишки, свой!

– Помилосердствуйте, братцы! Батрак я безземельный!

Замешкались было конники, закрутили головами. Но тут Коваль нашелся:

– Секи калмычков, ребя! Они точно виноватые! И бог за них не накажет!

В толпе стали озираться, выискивая узкоглазые, скуластые лица, выталкивали вперед, к карателям. Чагдар увидел, как пытались спастись калмыки, присаживаясь, хоронясь между ног, заползая в самую гущу, а толпа выпихивала их, и красные конники секли несчастных молча, споро, спешно. Всего несколько минут продолжалась эта дикая охота, а уже сотня трупов валялась на набережной.

Отжатого разбегающейся толпой к самому парапету Чагдара обуревала одна мысль: как прекратить несправедливое истребление, может, где-то здесь остался и старший брат… Шарил глазами по лицам, поглядывал вокруг… Водоросли, мусор, щепки окаймляли бетонную набережную. Вдруг у выхода на пристань увидел брошенный рупор. Чагдар протиснулся к опустевшему причалу, свесился, не сходя с коня, и подобрал бесхозную игрушку. Дунул – рупор издал резкий металлический свист, люди встревоженно замерли.

– Калмыки! Земляки! – закричал Чагдар по-русски. – Все, кто готов перейти на сторону Красной армии, ко мне!

Толпа всколыхнулась. Чагдар и глазом моргнуть не успел, как пристань заполнилась перебежчиками. Здесь было не меньше трехсот человек, в основном молодых казаков. Знакомых лиц не находилось, и брата, по счастью, Чагдар тоже не увидел.

Он встал на коне у выхода на пристань и выхватил из кобуры револьвер, готовый охранять сбежавших от самосуда.

– Ай да Чалунок, доброе дело сделал, – разгоряченный Коваль подскочил к Чагдару. – Тут мы на них и силы тратить не будем, просто потопим! Они же плавать-то не умеют.

– Стоять! Не дам! Я за них отвечаю! – Чагдар выстрелил в воздух. – Позовите сюда комиссара Громова! – прокричал он в рупор.

Ва-ва-ва – пронеслось по набережной.

– Всем отойти! – рявкнул Чагдар, и преследователи отступили. – В шеренгу по пять становись! – скомандовал он сбившимся в кучу калмыкам.

Когда комиссар Громов на своем соловом мерине добрался до пристани, спасенные от расправы уже выстроились в полусотни, беспогонные, безоружные, но сохранившие воинскую выправку и военную дисциплину. В единой форме, они производили более выгодное впечатление по сравнению с кое-как обмундированными красноармейцами.

– Товарищ комиссар! – отрапортовал Чагдар, отдавая честь. – Эти калмыцкие конники готовы воевать за Красную армию!

Громов растерялся.

– Единолично я такой вопрос решить не могу. Нужно отвести их в штаб фронта.

– Так ведите! – И прежде чем Громов успел открыть рот, Чагдар скомандовал: – За товарищем комиссаром вперед шагом марш!

И первая шеренга шагнула вперед, за ней вторая, третья… С одного взгляда было видно, что перебежчики хорошо отмуштрованы, шли четко, с шага не сбивались, строй держали. Громов сразу оценил возраст, выправку и дисциплину бойцов, приободрился и крикнул замыкающему колонну Чагдару:

– А ты молодец, Чолункин! Зачем такой материал без толка закапывать? Мы их перекуем. Послужат твои земляки рабоче-крестьянскому государству!

Чагдар радостно кивнул. Спас, спас в память о матери столько молодых жизней!

Но на выходе с набережной путь им преградил конный разъезд. Огромный рыжий детина в кожанке с комиссарской повязкой на рукаве окликнул Громова:

– Эй, старшой! Не в ту сторону ведешь! Расстреливать приказано за цементным заводом!

– Это перебежчики! В штаб веду для дальнейших распоряжений, – возразил Громов.

– Чего их бестолково туда-сюда гонять! Направляй сразу в каменоломни, там их ждут.

– А ну-ка, дай дорогу! – потребовал Громов.

– А я тебе приказываю – поворачивай к цементному! – загудел детина и рванул из кобуры револьвер. Конопушки на одутловатом лице побелели.

– Убери оружие и освободи проход! – рявкнул Громов и тоже выхватил наган. – Под ревтрибунал за превышение полномочий захотел?

Детина сунул револьвер обратно в кобуру, пожал плечами:

– Да я что? От бесполезной работы хотел тебя освободить. Все равно не доведешь. Выше по горке казачки лютуют.

…В штаб они сумели доставить чуть более двухсот человек, и то по дороге раздетых до белья красноармейцами. По приказу начальника штаба перебежчиков заперли в подвал до особого распоряжения. Громов потом наводил для Чагдара справки. Всех отправили в Новочеркасск «на перековку», а оттуда на советско-польский фронт. А Чагдара Громов перевел к Городовикову.

Глава 10

Февраль 1923 года

Бруф-бруф! – ветер ломился в стену белой войлочной юрты, испытывая ее на прочность. Подрагивали красные решетки, скрипели жерди, колебалась деревянная дверь. Чагдар – да нет же, в целях конспирации его зовут теперь Улан Уланов – примостился у очага, подстелив под себя толстую овчинную доху. Харти Кануков – нет, забыть это имя, он перевернул его и зовется теперь Итрах Вокунаев – разместился на складном деревянном кресле с кожаным сиденьем у тлеющих кизяков, вытянув к теплу ноги в гутулах из собачьей шкуры с загнутыми носами. Монгольские командиры Дугэр-бейсе и Нанзад-батор уже спали, накрывшись кошмами; и сам Чагдар несколько раз ронял голову, а у Канукова сна не было ни в одном глазу. Он придвинул к себе сальный светильник и что-то увлеченно писал в маленьком блокноте.

Неделю шла их полусотня от Улясутая – крохотного городка у подножия невысоких гор на берегу мелководной, но многопротоковой, перекрученной, как нечесаный конский хвост, реки Борх. Шла среди бескрайних монгольских степей, и чем дальше шла, тем более диким становилось все вокруг – ни огонька, ни дымка, ни деревца, и даже дорогу дорогой назвать было трудно – так, давно нехоженая тропа. Пустынная, сглаженная ветрами местность простиралась от горизонта до горизонта, и только стада диких верблюдов, завидев их растянувшийся караван, пускались в бега, возмущенно потряхивая сдувшимися, завалившимися набок горбами.

Снега, несмотря на мороз, не было вовсе, и лишь промерзшие до дна речушки и озерца свидетельствовали о глубокой зиме. Днем яркое солнце подплавляло ледяной панцирь, и лошади, разъезжаясь копытами, слизывали воду словно со стекла.

Отряд двигался медленно – задерживал обоз: продовольствие, кибитки, оружие и боеприпасы, а с позавчерашнего дня даже прикрытый кошмами нарубленный лед – для питья людям и животным: предстояло пересечь Черную Гоби, где на пять переходов воды нет вообще. Обоз то и дело застревал в песчаных наносах, и приходилось спешиваться и, навалившись, выталкивать телеги из сыпучего плена.

Далеко забрался этот бандит Джа-лама. Монголы – простые солдаты-цэрики даже не знают, кого они идут убивать. Узнали бы – разбежались, побросав оружие. Джа-лама для них – воплощенный бог Махгал, злой, но справедливый защитник желтой веры. Чагдар в детстве всегда боялся смотреть на статуэтку Махгала: весь синий, с высунутым языком, в бусах из черепов. Теперь этот Махгал кажется не страшнее закопченного камня из очага. Все хурулы в России пожгли-порушили, и куда же этот защитник веры смотрел? И не защитник веры спас своего служителя Дордже от смерти – он, потерявший веру Чагдар, спас. А Дордже после возвращения домой первым делом достал из-под печки бурханов, расставил на алтаре и стал благодарить за спасение. Чагдара тогда даже злость взяла – вот до чего его брату в хуруле мозги вывернули! Но отец велел оставить Дордже в покое – Чагдар и оставил. Что ему теперь заморочки младшего брата, когда на кону – мировая революция?

Ведь именно им, красным донским калмыкам, доверили товарищ Ленин и советское правительство утвердить революцию на панмонгольском пространстве. Пусть обошли донских калмыков астраханские на общекалмыцком съезде и не получилось объединения, а только драчка и скандал, но помочь в великой борьбе монгольского народа против белого барона Унгерна послали именно их, донцев. И в посольство к Далай-ламе послали донца Василия Хомутникова; то есть не Хомутников он теперь, а Санжи Кикеев. И ликвидировать грабителя караванов Джа-ламу, который, по слухам, был из астраханских калмыков и звался Амуром Санаевым, тоже поручили донцу, а именно Канукову-Вокунаеву. А Чагдар-Улан у него теперь правая рука, и миссия у него в этом походе особая.

Кануков достал уголек из очага, раскурил потухшую трубку. Едкий дым китайской дунзы сизой полосой потянулся вверх к полуоткрытому отверстию в центре крыши. Чай в чашке, стоявшей на крохотном складном столике, остыл и покрылся жирной корочкой. Кануков подковырнул пластинку бараньего жира и отправил в рот.

– Видишь, какое уважение! – Кануков обвел рукой юрту. – Кибитка из белой кошмы, кресло с резными подлокотниками, джомба жирная… Да за такое уважение и жизнь отдать не жалко! Тут, в Монголии, ты понимаешь, что делаешь великое дело и что вклад твой оценен по достоинству!

Чагдар понял, что опять придется выслушать старые обиды Харти Бадиевича на астраханских калмыков.

– А эти наши братья-камышатники? – Кануков оседлал любимого конька. – Вообразили себя важными шишками. Да они при царе даже в армию не допускались. А в Чилгире охранять их съезд от бандитов позвали нас, донских бузавов[16]! Мы сняли эскадрон с боевых позиций и к ним с Кавказа рысью. И как они нас встретили? Поставили десяток драных кибиток, звезды сквозь дыры считать можно. А чем накормили? Я и сказал их предисполкома Буданову: «Что, жидовские военкомы научили тебя мучной болтанкой братьев встречать?»

– Я всю жизнь корить себя буду, что тогда не сдержался! – вставил уже привычное сожаление Чагдар.

– Да правильно ты военкому Аврорскому морду поправил! Фамилию взял от революционного крейсера, а поведение как у гнилого эконома, который батракам харч выдавал.

– Мне за ребят наших стало обидно. Так они рвались на съезд, «Интернационал» на калмыцком выучили, чтобы на параде спеть…

– И спели! Молодцы, дисциплина – прежде всего! Посадили эти жлобы меня в кутузку, думали, без меня эскадрон не организуется, а вот и ошиблись!

– Мы всей делегацией ходатайствовали, чтобы вас хоть на время съезда освободили!

– Да боялись астраханцы, что меня в головку выберут!

– А все-таки досадно, что объединения не получилось, – в который раз посожалел Чагдар.

– А ничего! – отмахнулся Кануков. – Еще, может, все калмыки в Монголию переселятся – есть такая идея. У нас там голод, разруха, народ трупы ест – а тут, смотри, одного только дикого скота сколько по степи бродит!

– С провиантом тут хорошо, – согласился Чагдар. – Но диковато.

– Да нельзя тут большие города строить, пока они землю рыть не осмелятся. Ведь ни покойников, ни говно не зарывают, чтобы землю не оскорбить, на одних собак рассчитывают. В Урге какая вонь стоит!

И правда, у собак тут особая задача. В Монголии они не столько охранники, сколько санитары. За их отрядом тоже два пса увязались. Присядешь за юртой по нужде – они уже тут как тут, караулят…

– Не потерпят наши, чтобы мертвецов кидали собакам на растерзание.

– Так мы зачем мировую революцию делаем? – вскинулся Кануков. – Чтобы нести культуру отсталым народам. Мы, бузавы, привыкли уже землю копать и в баню ходить. И их научим. И наших камышатников тоже от грязи отмоем!

Кануков ткнул карандашом в лист – грифель с хрустом сломался. Чагдар промолчал. Как и младшего брата с его упорным поклонением идолам, так Чагдар не понимал и Канукова с его желанием обособить донских калмыков, которых после Гражданской осталось-то всего 15 тысяч. Теперь, когда Советское государство дало им возможность создать свою автономную область, не время считаться и помнить обиды, надо сплотиться и бок о бок строить новую жизнь. Сколь бы ни отличались донские бузавы от астраханских торгутов, но они все равно ближе, чем монгольские халхи[17].

– Вам бы поспать, Харти Бадиевич! Каждый вечер допоздна пишете!

– Как всех врагов уничтожим, так и высплюсь! Ты ложись, я скоро.

– Есть ложиться! – с радостью повиновался Чагдар, накрылся шубой и смежил веки.

Но странное дело: пока сидел – боролся со сном, а глаза закрыл – сон улетучился, перед взором замелькали немые картинки. Морды мохнатых коней, скрюченные от ветра фигуры товарищей и рыжая матерая глина пустыни, посыпанная сверху черным щебнем, – такая она оказалась, Черная Гоби. И всплывали в памяти фотографии Джа-ламы, которые показал ему накануне Кануков. Одутловатое лицо Джа-ламы было почти квадратным, лобные бугры с широкими бровями сходились у узкой переносицы, нос длинный и прямой, выпуклые набрякшие веки совсем не монгольские, а красиво вылепленный женский рот со вздернутыми вверх уголками улыбался без улыбки…

Джа-лама – большой хитрец и фокусник, может подставить вместо себя кого угодно, если почувствует опасность. Его уже пытались выманить в Засагтхан-аймак, да не вышло. Потребовал для начала прислать ему утвержденную в Урге печать и грамоту. И вот в Улясутае изготовили подложную грамоту от Верховного ламы, которую теперь и везут в специальном запечатанном ларце вместе с двумя пистолетами. Если ларец откроют раньше, чем удастся добраться до Джа-ламы, скажут, что пистолеты – подарок, а если удастся внести ларец в его ставку невскрытым, то из этих пистолетов Дугэр-бейсе и Нанзад-батор должны его убить. А он, Чагдар, пойдет с ними как переносчик шкатулки.

– Нужно засвидетельствовать ликвидацию для отчета, а то монголы такие сказочники – выдумают что угодно и тут же сами поверят, – объяснил Кануков.

А еще важно отсечь Джа-ламе голову. Местные – слабые рубаки, совсем забыли мастерство великих предков. Если не вынесут они из дворца голову Джа-ламы, монголы не поверят в его смерть: считается, что пуля Джа-ламу не берет.

Шашку внести не получится, охрана Джа-ламы их всех прощупает, но известно, что приемная сплошь завешана холодным оружием, которое этот изверг регулярно пускает в дело.

За годы Гражданской войны Чагдар шашкой намахался. Рубил офицерье из Добровольческой армии, белых казаков-деникинцев, а потом на Кавказе – горцев-тавлинов[18]. Но всегда только в бою, безоружных не убивал, в казнях никогда не участвовал. А вот теперь настал его черед. И рука не должна дрогнуть. Если не удастся в Джа-ламу выстрелить, вся надежда только на шашку.

Сон совсем слетел, живот закрутило. Чагдар сел, натянул доху и, осторожно обойдя спящих, открыл дверь юрты. Ветер стих, в безоблачном черном небе яркими желтыми светляками мигали тумены звезд – казалось, протяни руку и наберешь пригоршню. Это было завораживающе красиво, и Чагдару захотелось взлететь и раствориться среди этой красоты, поверить в сказки, уйти туда, в светлую страну, где нет злодеев, нет ненависти и никому не надо рубить голову.

Но то была лишь секундная слабость. Рай придется строить на этой суровой, жесткой, пропитанной кровью и пóтом земле. И только советская власть может обеспечить построение коммунистического рая; и если ради этого нужно убить всех злодеев, их придется убить – таких, как Джа-лама, уже не перевоспитаешь. А если надо будет пожертвовать жизнью – Чагдар готов. Пусть не успел он дать потомство, дети Очира будут им гордиться. Если Очир выжил. А не выжил – отец велит Дордже уйти из монахов и жениться.

Рядом появилась собака, тявкнула и села в отдалении. Потом подтянулась и вторая. Собаки вернули мысли с жертвенных высот на грубую землю. Прихватив с собой нагайку, Чагдар зашагал подальше от юрт. К ночи все покрылось инеем, черный щебень под ногами побелел, и казалось, Чагдар шел по хрустящему мелу. Отогнав псов, он оправился и почти бегом поспешил назад – мороз кусал нешуточно, хотелось быстрее в тепло.

Вдруг нога Чагдара за что-то зацепилась: из земли торчал конец обломанного бревна. Чагдар потянул обломок на себя – бревно поддалось не сразу, пришлось пораскачивать туда-сюда, прежде чем удалось выдернуть его из песчаного наноса. Это была удачная находка: утром вскипятят чай, не надо будет возиться с кизяками. Чагдар занес бревно в юрту, положил у очага сушить, свернулся рядом калачиком и наконец заснул.

Проснулся он от дикого, нечеловеческого крика. Спросонья выхватил из кобуры револьвер, решив, что на отряд напали бандиты, и вскочил, ударившись головой о низкий потолок юрты. В полумраке увидел монгольского солдата-цэрика. Трясущейся рукой тот указывал на бревно и орал благим матом.

– Кость смертоносного дракона! Кость смертоносного дракона!

Дугэр-бейсе и Нанзад-батор подскочили к очагу, взглянули на бревно, побросали пистолеты, кинулись на колени, сложили ладони и принялись шептать молитвы, время от времени простираясь в поклонах. Несмотря на утреннюю стылость, по их лицам тек пот. Чагдар непонимающе взглянул на Канукова, тот пожал плечами. Спрашивать они не решались.

Цэрик выбежал из юрты и вернулся с кошмой. За ним вбежали еще два солдата-монгола. Они боязливо уложили бревно на кошму и принялись кропить водкой-хорзой из кожаного сосуда, который Нанзад-батор достал из-за пазухи.

– А вчера уверял, что вся водка кончилась, – пробормотал Кануков, втягивая воздух.

С явной опаской монголы взяли кошму за углы и вынесли бревно из юрты, непрерывно читая молитвы. У песчаной насыпи они благоговейно опустили свой груз на землю, и в утреннем свете стало видно, что на кошме лежит обломок огромной кости, которую Чагдар в темноте принял за бревно.

– Это, наверное, от динозавра, – прошептал Кануков на ухо Чагдару. – Слыхал про таких?

Чагдар оторопело помотал головой.

– Вымерли еще до того, как люди на Земле появились.

– А чего тогда они так боятся? – кивнул Чагдар на монголов.

– А чего калмык орет от ужаса, когда к нему в кибитку крот лаз пророет? – вопросом на вопрос ответил Кануков. – Всё дремучие предрассудки, и ничего больше. Не пойму только, откуда эта кость в юрте появилась. Подбросил, что ли, кто, чтобы запугать…

– Это я вчера ночью принес. Думал – бревно, – признался Чагдар.

– Вот тебе и бревно! Вся операция под угрозой! Они, – Кануков кивнул на монголов, – теперь скажут, что плохой знак, что это Джа-лама их предостерегает или вообще боги…

– Давайте, я им все объясню, – предложил Чагдар.

– Не поверят. Скажем, что ты сильный шаман из древнего рода и умеешь усмирять смертоносных драконов.

– Какой из меня шаман?

– Такой же, как из Джа-ламы бог Махгал. Ты чичердык хорошо танцуешь, вот и давай! Сейчас, как только они отойдут, подскакивай к кости и ори: «Хядрис! Хядрис!» Без музыки чичердык – натурально как шаман в лихоманке бьется.

Никогда еще не плясал Чагдар так самозабвенно. Все мышцы в теле тряслись, казалось, сами по себе, суставы ходили туда-сюда. Он прыгал на колени, прогибался назад и вскакивал, словно ужаленный. Шуба мешала, но лохматый мех колыхался в такт тряске и усиливал впечатление – монголы начали что-то выкрикивать и простирать к нему руки. Когда дыхание сбилось, а тело стало мокрым от пота, Чагдар остановился, поднял руки, троекратно хлопнул в ладоши и крикнул: «Баста!» Потом нагнулся, набрал горсть щебня и кинул на кошму, в которую была завернута кость, а Кануков водрузил сверху здоровенный булыжник.

Чагдар обернулся к монголам и повелительно махнул рукой, приказав приблизиться. Жестом указал на камни: бросайте! Кануков следил, чтобы каждый бросил на кошму горсть камней – как бросали в могилу горсть земли в России, прощаясь с покойником. Монголы дрожали, но бросали.

– Вот мы и сочинили новый ритуал, – негромко заметил Кануков. – Погребли дух смертоносного дракона.

– Если честно, то в меня какой-то поток влился, – признался Чагдар. – Как будто меня в железный панцирь одели, словно я и впрямь Хошун Улан из «Джангра».

– В поклонении большая мощь, – помолчав, кивнул Кануков.

Отрядный песенник-тульчи в тот же день сочинил песню про славного Улана-Батора – Красного богатыря, укротителя смертоносного дракона – и горланил ее во всю глотку, несмотря на мороз. Про то, что несдобровать бандитам барона Унгерна, что, попадись они им на пути, искрошит их Улан-Батор своей острой саблей в пух – цэрики по-прежнему верили, что отряд ищет остатки унгерновских войск.

К вечеру полусотня достигла укромного распадка между двумя окаменевшими дюнами. Далеко на горизонте лиловела горная гряда. Там, по уверениям монгола-проводника, находилось логово Джа-ламы. Проводник всю прошлую зиму был у него пленником. Первая попытка бежать закончилась двумястами ударами бамбуковой палкой от Джа-ламы лично. Но, украв молодую верблюдицу, монгол решился на второй побег, едва не погиб, пересекая зимнюю пустыню без еды, и теперь вел в город Джа-ламы людей, которые должны уничтожить его мучителя.

Завтра утром они вшестером: проводник, Дугэр, Нанзад, Чагдар и двое доверенных оруженосцев тайно от всех отправятся к Джа-ламе. После их ухода Кануков отправит двух лазутчиков, чтобы те следили за крепостью. В случае провала лазутчики разожгут костер из сухой полыни – это будет сигнал к общей атаке. А пока соглядатаи Джа-ламы не должны узнать, что на расстоянии звука выстрела хоронится пять десятков солдат. Джа-лама теперь – злейший из врагов новой власти Монголии. Только он об этом еще не знает. Или знает? В Урге об этом объявили публично. Урга далеко, но слухи летят быстрее коней. Если операция по ликвидации пойдет неудачно и их группа погибнет, солдаты ворвутся в крепость, чтобы захватить Джа-ламу силой.

– А как они поймут, убили мы Джа-ламу или нет? – спросил Чагдар. – Ведь мы можем прикончить его и тут же погибнуть сами.

– Может, кто-то из вас в таком случае и умрет, но не все. Как только его люди увидят отрубленную голову, сразу разбегутся! Те, кто считает его бессмертным, подумают, что вы обладаете большей силой, чем он. Те, кого держат там на страхе, будут только рады его смерти. Говорят, у него пятьдесят палок для личных экзекуций. Пятьдесят!

Жуткие рассказы ходили про Джа-ламу. Как он сердца вырывал и писал кровью этих сердец на голубых знаменах, как он кожу с киргиза содрал, посчитав его злым демоном-мангусом, и возил с собой эту копчено-соленую кожу повсюду для тайных обрядов, как устроил массовую порку лам, не желавших работать руками…

Много чего слышал Чагдар о Джа-ламе. Говорили, что он – хубилган, перерождение Амурсаны, джунгарского князя, который два века назад поднимал местные народы против китайского засилья. Говорили, что Джа-лама мог целую толпу заставить видеть то, что захочет, что одним взглядом принуждает одну часть вражеского войска наброситься на другую. В первый свой приход в Монголию, еще до российских революций, Джа-лама собрал серьезное войско против китайцев, истреблял захватчиков нещадно, а потому был обласкан и богато одарен местными князьями и ламами. Построил большой город на западе, в Кобдо, строго-настрого в нем запретил мусорить и гадить где попало. Киргизов, регулярно совершавших набеги на местные стада, жестко усмирил. Но вот потом стал тиранить всех подряд – великих и малых, казнить направо и налево, требовать от окрестных князей большой дани скотом, серебром и золотом.

Тогда царю в Петербург отправили жалобу на бесчинствующего в Монголии российского подданного Амура Санаева, называющего себя Джа-ламой. Власти прислали казаков, Санаева арестовали и вывезли в Томск, и попал он сначала в якутскую ссылку, а потом был переведен в астраханскую, где содержался под строгим полицейским надзором. Но после октября 1917-го Санаев бежал обратно в Монголию. И снова местные приняли его с великим почтением, хоть молва про его зверства еще не утихла. Но китайцы вернулись, и монголы опять обратились к перерожденцу-хубилгану, призывая освободить их.

– Ты вот давай, выпей, – Кануков протянул Чагдару маленькую кожаную бутылку. – Чтобы спать хорошо, без нервов. В Урге мне лама-врачеватель дал. В исключительных случаях пользуюсь.

Чагдар вынул деревянную пробку и с опаской понюхал содержимое. Пахло спиртом и какой-то тухлятиной.

– Может, не надо? – без особой надежды спросил он. – Может, лучше харзы[19] выпью, а?

– Харза вся кончилась, – Кануков вздохнул. – Сегодня с утра после ритуала допили. Осталось одно снадобье.

Чагдар выдохнул, зажал нос и опасливо отхлебнул маленький глоточек. Во рту тут же онемело, череп как будто раскрылся на темечке, и Чагдар словно воспарил и вылетел из тела под потолок юрты к приоткрытому дымовому отверстию и смотрел на себя самого – как морщится и передергивается там внизу, на кошме, как тело его заваливается и Кануков заботливо прикрывает его дохой. А потом он вылетел из юрты и направился к путеводной звезде Сугар. Больше Чагдар ничего не помнил – до тех пор, пока перед рассветом его не растормошил проводник.

Дугэр и Намзад были уже на ногах. На их остроконечных шапках блестели полированные коралловые шарики – что-то вроде наших полковничьих погонов, объяснил Кануков. Они приоделись в крытые парчой шубы и обернулись в многометровые шелковые пояса. Чагдару выдали нагольный тулуп торгоутского кроя. Неудобные наплывы закрывали кисти рук – от холода, конечно, хорошо, но будут мешать быстро схватить шашку, надо будет учесть. Выдали ему и торгоутские тооку, чем-то напоминающие русские валенки, но с кожаной подошвой, пристегнутой на ремешках. Ногам удобно, но непривычный для обуви белый цвет раздражал. Кануков на прощание пожал ему руку и велел помнить, что от его, Чагдара, храбрости и решительности будет зависеть судьба целого края и что Джа-лама не перерожденец, а вырожденец, каким нет места в завтрашнем коммунистическом мире.

Обвязав копыта лошадей овчиной, чтобы не шуметь, шестерка тихо покинула лагерь, торопясь уйти до рассвета, пока остальные еще спали. С собой в поводу вели еще двух лошадей, нагруженных палаткой и прочим скарбом, – без этого было бы подозрительно: не могли же большие начальники пересечь пустыню налегке.

Голова была ясной, работала четко, никаких последствий вчерашнего снадобья Чагдар не чувствовал. На выезде из распадка у ритуальной груды камней, какие монголы складывают на караванных путях, спешились, добавили по булыжнику как подношение духам местности, помолились за успех своего похода, сняли обвязки с лошадиных копыт и дальше двинулись рысью.

Город Джа-ламы Тенпай-Байшин возник перед глазами с первыми лучами солнца. После многих дней в безлюдной плоской пустыне пламенеющая в ядреном зимнем рассвете крепость из камня и глины казалась исполинской громадиной. Стены причудливо изгибались кренделями, повторяя рисунок горы. У подошвы длинной гряды белесоватыми точками выделялись стада: яки, верблюды, лошади, овцы.

– Дальше я не пойду, – проводник повернул своего коня и, хлестнув его ташуром, резво поскакал назад.

Оставшаяся пятерка всадников перешла на шаг, чтобы дать возможность дозорным из крепости хорошо рассмотреть их.

– Ты, Улан, будешь немым. А то говор тебя выдаст, – предупредил Дугэр-бейсе.

Навстречу уже скакал конный дозор. Дугэр-бейсе остановил своего мерина, склонил голову и приложил руку к сердцу в знак миролюбивых намерений. Люди из дозора ответили на поклон более низким поклоном, заметив богатые пояса и шарики государственных чиновников второго ранга на шапках двух прибывших. Ни о чем более не спрашивая, дозор сопроводил путников до ворот города и сдал с рук на руки настоящим богатырям – высоким, мощным, с руками, оттопыренными в стороны, как крылья у ощипанной куриной тушки, и ногами враскорячку.

После обмена приветствиями и выяснения, кто такие и зачем приехали, богатыри забрали у посланцев все оружие, не забыв ощупать у каждого подмышки и голенища гутулов, потом принялись неспешно и обстоятельно обшаривать кладь.

Один из досмотрщиков засунул лапищу в торбу Дугэра-бейсе, где в шелковый платок была завязана шкатулка с грамотой и пистолетами.

– Это открывать нельзя, – воскликнул Дугэр-бейсе. – Это его высокопревосходительству от его высокопреосвященства с личной печатью.

Богатырь почтительно поклонился свертку, держа его в обеих руках. Потом бережно положил на каменный столбик, поколебался мгновение-другое и все-таки принялся развязывать узел. Чагдар замер.

– Тяжелая, – рассмотрев со всех сторон шкатулку и потрогав пальцем печать, оценил досмотрщик. Хотел было потрясти шкатулку, но Дугэр-бейсе предупредил:

– Там драгоценный сосуд!

Шкатулка была возвращена на место, и всадники под конвоем вошли в город.

Миновали один, второй пояс крепостных стен… Крепость напоминала русскую матрешку, если у пустотелых кукол поснимать верхние половины. Два круглых двора, обнесенных саманным кирпичом, где белели юрты, примыкали к двухэтажному квадратному дому, стоявшему на самой высокой точке города. Видимо, это и был дворец Джа-ламы, судя по сторожевым башням на всех четырех углах и пулемету на плоской крыше. «Интересно, зачем в такой мороз пулемет? – мельком подумал Чагдар. – Снега нет, чтобы охладить стволы, вода замерзнет…»

Их направили в левый двор и ввели в пустую юрту. Вещи уже были внесены и разложены вдоль стен. Лошадей куда-то увели. Тут же вошел согнутый в три погибели человек, по обличью и торчавшей из-под круглой шапки косице китаец, в когда-то роскошном, но сильно выношенном теплом халате, из которого торчали клочки ваты. Не поднимая лица и не говоря ни слова, он принялся растапливать обложенный округлыми камнями очаг.

Дугэр-бейсе сел на кошму строго против двери, давая понять, кто среди них главный. Нанзад-батор сел по правую руку от него, Чагдар и цэрики разместились ближе ко входу, на почтительном расстоянии от начальников. Раб разжег очаг и удалился. Дугэр-бейсе поднялся, перенес торбу себе за спину. Цэрики принялись распаковывать поклажу, достали подарки, предназначенные для Джа-ламы. Для подарков было припасено семь предметов, цвет которых у монголов считается белым: приветственный шарф-хадак, серебряный кубок, рулон выбеленной китайской бумаги, трубка из слоновьей кости, кисет из войлока, металлическая фляжка и фарфоровая чашка. Так, с одной стороны, можно выразить великое уважение, а с другой – войти с дарами в приемную Джа-ламы всем участникам операции одновременно.

Не успели распаковаться, как дверь распахнулась и четыре человека, судя по потрепанному виду тоже рабы, втащили две деревянные кровати. Это уже был знак расположения. Следом две женщины внесли котел с чаем, поставили на треногу над очагом, разлили чай по чашкам, подали и исчезли. Чай был жирный и густой, щедро заправленный мукой и салом, и, выхлебав по три чашки, все разом осоловели. Дугэр-бейсе и Нанзад-батор улеглись на кроватях, велев разбудить их, как только придут с известием от Джа-ламы, цэрики кивнули в ответ и тут же заснули у изножья кроватей. Один Чагдар, ошарашенный беспечностью монголов, остался бодрствующим.

С известием от Джа-ламы в этот день не пришли. Не пришли и на следующий. И в юрту никто не входил, кроме рабов, вносивших еду и питье. Дугэр-бейсе и Нанзад-батор хотели прогуляться по городу, но охранники не выпустили их за пределы примыкавшего к юрте полукружья, уставленного такими же белыми юртами. Рано утром, еще до зари, они слышали сигнал подъема, движение и шум голосов, ржание коней, окрики командиров, потом все стихало. Днем двор был пуст, но ближе к закату снова наполнялся голосами и стуками. С заходом солнца трубил сигнал отбоя.

Если в предыдущую ночь все монголы спали без задних ног, отсыпаясь за долгий переход, то в эту ночь заснуть не мог никто. Тесно уселись у очага, чтобы можно было слышать шепот друг друга, и принялись делиться догадками и домыслами. И тут Дугэр-бейсе предложил Чагдару, чтобы тот спросил у духов, какова причина такого промедления. Чагдар почувствовал себя школьником, не выучившим урока и вызванным к доске. К счастью, вспомнил, как в детстве гадали на спичках. Достал из привязанного к поясу кисета уже изрядно помятый коробок с плохо пропечатанным названием усольской фабрики «Солнце» – он купил несколько штук в Урге в запас, не хватало терпения высекать огонь, как местные, кремнем о кресало. Положил коробок на одну ладонь, накрыл другой и многозначительно потряс у уха. Монголы разом впали в оцепенение, как случается с ними при начале любого ритуала. Чагдар выдернул из кармана мятый носовой платок, расстелил на кошме, высыпал спички. Закрыл глаза, поводил над ними руками и сгреб не глядя в три кучки.

– Правая – Джа-лама уехал, левая – заболел, в середине – испытывает наше терпение, – объяснил Чагдар. – Будем считать.

Он стал вытаскивать из каждой кучки по спичке. Кучка, что отвечала за отъезд, закончилась первой. В кучке, предполагавшей болезнь, осталась одна спичка. Посередине лежало две спички.

– Испытывает наше терпение, – провозгласил вердикт Чагдар.

И тут ему пришла идея, какой не было в их детском ритуале. Чагдар собрал оставшиеся три спички, одновременно чиркнул ими о коробок, дал догореть до конца, а потом растер скрюченные угольные останки в ладонях.

– Препятствия сняты, – торжественно заявил Чагдар. – Завтра Джа-лама нас примет.

Он сам не понимал, кто дернул его за язык и что заставило сделать столь смелое пророчество. Кажется, он вошел в роль.

– А погадай, будет ли удача на нашей стороне, – предложил Дугэр-бейсе.

Чагдар не мог отказать. Он и сам уже был готов поверить в действенность ритуала. Собрал спички обратно в коробок и повторил все с начала.

– Правая – мы убьем, посередине – все живы, левая – нас убьют.

Он открыл глаза и стал медленно вытаскивать спички по одной из каждой кучки. Все кучки закончились одновременно.

– Все может случиться, – заключил Чагдар.

– А нельзя ли сжечь ту кучку, где нас убивают? – поинтересовался Дугэр-бейсе.

– Я как раз собирался это сделать, – ответил Чагдар, хотя на самом деле такая мысль ему и в голову не приходила.

Он отделил все левые спички, собрал в пучок, поднес к очагу, дал им вспыхнуть и положил гореть на ограждающий очаг камень. Растер сажу ладонью.

– Расстегивайте вороты – защиту поставлю, – скомандовал и поставил отпечаток своей ладони на груди каждого, начиная с Дугэр-бейсе, себе последнему. Настроение у всех сразу поднялось, спины расправились, глаза засверкали.

Утром за ними пришли богатыри, что обыскивали их на входе в город. Объявили, что Джа-лама готов принять посланцев. Гости выстроились в ряд, разобрав ритуальные дары.

– Нет, – покачали головами охранники. – Великий ждет только двоих высокочтимых.

– Но мы не уместим в руках все дары, – возразил Дугэр-бейсе.

– Мы поможем вам, – два охранника выставили ладони.

Цэрики передали им рулон бумаги, кисет, фляжку и чашку. Приветственный шарф-хадак взял в руки Дугэр-бейсе, а Нанзад-батор нес серебряный кубок и фарфоровую трубку. Шкатулка с грамотой и пистолетами осталась лежать в торбе.

После ухода начальников цэрики прикрыли глаза и принялись молиться. Тогда Чагдар бесшумно приблизился к кровати Дугэр-бейсе, вынул из торбы шкатулку и спрятал у себя под полой тулупа. По крайней мере у него под рукой есть два взведенных браунинга на шесть патронов каждый. Последнюю пулю пустит в себя. К смерти он был готов, но пыток боялся – боялся, что выдаст сведения, не справившись с болью.

Дугэр-бейсе и Нанзад-батор вернулись после полудня, пьяные и веселые. Чагдар ждал объяснений, но те не спешили, выпили по две чашки чая и легли подремать. Чагдар не находил себе места.

Но вот зашло солнце, женщины принесли в юрту свежесваренное мясо и наваристый шулюн, протрезвевшие начальники подкрепились, облизали пальцы и после того, как пустая посуда была убрана, кивнули Чагдару: садись рядом.

– Ну, калмык, продали мы тебя! – подхихикивая, прошептал Нанзад-батор.

Чагдар подскочил с кровати, но Дугэр-бейсе дернул его за полу.

– Сядь, – приказал. – Слушай. – Сделал знак сблизить головы и рассказал, как принял их Джа-лама.

Он лично наблюдал, пока телохранители обыскивали их при входе, а на подарки даже не взглянул и белый шарф-хадак на шею не надел. Дугэр-бейсе сразу почувствовал недоверие хозяина и быстро изменил заготовленную для Джа-ламы историю. Подтвердил, что привез из Урги обещанную грамоту, но сам взялся проделать столь длинный путь не ради этого. Заверил, что в душе он против власти красных, и у него есть план по свержению Сухэ-Батора, а в лице Джа-ламы ищет союзника, оттого приехал со своим давним соратником Нанзад-батором. С собой привезли они еще и калмыка, сочувствующего их делу и готового войти в заговор, жаждущего лицезреть великого ламу, получить высочайшее благословение и служить ему.

Услышав такое, Джа-лама повеселел, выслал всю охрану из комнаты и стал говорить, что давно мечтает о том же, и если займет место уполномоченного сайда[20] в Западной Монголии, то совершить переворот будет намного проще. А потом приказал накрыть стол, и они продолжали обсуждать план переворота уже за трапезой. Дугэр-бейсе выразил восхищение собранием оружия, висевшего на стенах, Джа-лама не преминул похвастаться своим арсеналом, который содержал в соседнем помещении. Арсенал был богатым и разнообразным – от берданок и секир до самовзводных наганов и карабинов. Следили за оружием всё те же четверо телохранителей, которых они видели при въезде.

Такую удачу Дугэр-бейсе и Нанзад-батор приписали вчерашнему колдовству Чагдара и попросили вечером совершить ритуал убийства Джа-ламы. Чагдар стал отказываться, уверяя, что для этого нужна какая-нибудь вещь, принадлежащая Джа-ламе, а таковой у них нет. И тут Нанзад-батор вытащил из-за пазухи очиненный карандаш, который стащил из приемной. Отступать было некуда.

Чагдар взял в руки карандаш, потер в руках, сделал круг над очагом, а потом отломил у карандаша очиненный кончик, приоткрыл дверь и выбросил грифель, а оставшийся карандаш сжег в очаге.

Ритуал укрепил веру монголов в грядущий успех. Чагдару было велено сочинить речь о его недовольстве советской властью вообще и службой у красных в частности. Это оказалось совсем нетрудно: сожженный хурул, зарубленная на его глазах мать, посеченный калмыцкий полк, сдавшийся в Новороссийске…

На следующее утро их позвали к Джа-ламе сразу, как его воины уехали из крепости: то ли караван грабить, то ли упражняться.

День был ясный, солнечный, морозный. Впереди, согласно старшинству, шел Дугэр-бейсе, за ним Нанзад-батор. Чагдар – третьим, нес в руках шкатулку. Сзади шли двое телохранителей Джа-ламы, их огромные тени нависали над Чагдаром. Он почувствовал, как шкатулка в его руках начинает мелко подрагивать, и прижал локти к бокам.

Поднялись на крыльцо. Поперек входа лежала большая рыжая собака. Завидев незнакомцев, она поднялась и зарычала, шерсть на холке встала дыбом.

– Пропусти, Хурдан! – приказал один из телохранителей.

Собака повиновалась, отошла вбок, но скалить зубы и ворчать не перестала. Она явно чувствовала угрозу, исходившую от пришельцев, и не сводила глаз с Чагдара. Рыжая собака, по поверьям монголов, способна отвести беду, и Чагдар заметил, как напряглись его спутники. Телохранитель жестом пригласил гостей внутрь. Собака вошла следом.

Приемная Джа-ламы впечатляла. На полу лежали узорчатые сине-белые ковры: лотосы, персики, горы, драконы – кощунственным казалось наступать на них. Напротив входа стояло большое резное кресло с приступочкой для ног. На удалении от него были расставлены складные кожаные стулья для гостей, значительно более низкие, чем хозяйское кресло. Вдоль стен выстроились в ряд сундуки разных размеров и окрасок. Большие застекленные окна, выходившие на восток и запад, давали вдоволь света, и солнце многократно отражалось в развешанных в простенках отполированных мечах, саблях, палашах, тесаках и топориках самых причудливых форм. К своей радости, Чагдар увидел оголенную казачью шашку, висевшую между окнами, – высоковато, но, если вскочить на сундук, легко сдернуть с гвоздя.

Дугэр, Нанзад и Чагдар остановились у самой двери, тесня друг друга, не наступая без приглашения на ковер. Собака прошла меж их ног, обнюхала каждого и легла посреди комнаты, мордой к пришельцам. Чагдару вдруг почудилось, что это Джа-лама, которому молва приписывает магические способности, обратился в собаку.

Гости молчали, переминаясь с ноги на ногу. Телохранители, закрыв изнутри дверь, застыли, подперев спинами косяки слева и справа. Чагдар подумал, как жалко выглядят они в глазах собаки: пятерка людей, сбившихся в кучку в просторной и пустой зале.

Дверь, которой не было заметно за вышитым полотном, отворилась внезапно и бесшумно. Из-за кресла появился хозяин города. Властность – вот первое, что отметил Чагдар. Синий шелковый халат с волнистым краем, отороченный меховой каймою, запахивающийся не сбоку, как у монголов, а спереди, отливал радугой под солнечными лучами, падавшими из окон. Украшенные золотой тесьмой ниже локтя рукава увеличивали толщину рук. Узорчатый парчовый пояс напоминал патронташ. Под мышкой прилажена кобура с пистолетом, на поясе в искусно инкрустированном чехле – нож. На голове Джа-ламы красовалась монгольская шапка с конусом, увенчанная золотым очиром – символом верховной власти.

Чагдар не мог смотреть Джа-ламе прямо в лицо – это было бы верхом наглости и попрания обычаев, и потому склонил голову и лишь на мгновение поднял глаза. Лицо Джа-ламы показалось ему грубо вылепленным, солнечный луч высвечивал перебитый нос – этого не было видно на фотографиях. Чагдар зацепился за этот изъян как за спасительную соломинку: значит, перед Чагдаром – обычный человек, такой же смертный, как все, и, если кто-то сумел перебить ему нос, он, Чагдар, сможет перерубить ему шею.

Джа-лама прошел в середину зала и церемонно поздоровался. Дугэр-бейсе ответил на приветствие. Собака поднялась и потянулась мордой к хозяину. Джа-лама потрепал собаку по холке, указал гостям на стулья, а сам направился к креслу. Собака за ним.

На ватных ногах Чагдар двинулся по коврам – и понял, что дальше этого напряжения не выдержит. Он рухнул посреди залы на колени и выкрикнул:

– Ваше высокопреосвященство, дальше ноги мои не идут. Трепещет моя душа при встрече с вами. Благословите!

Не поднимая головы, Чагдар видел приближающиеся ноги в хорошо пошитых хромовых сапогах. Джа-лама простер над ним руки и принялся читать молитву.

Едва молитва смолкла, Чагдар, все так же склонившись, поднял над головой руки и преподнес Джа-ламе шкатулку.

Пару секунд тот возился, открывая замок. Потом Чагдар услышал то ли вскрик, то ли рык.

Он поднял голову. Монголы одной рукой держали Джа-ламу за запястья, в другой у них уже были пистолеты. Еще мгновение – и Нанзад-батор, приставив браунинг к шее Джа-ламы, спустил курок, а Дугэр-бейсе, обернувшись, выстрелил в охранника. Чагдар бросил шкатулку и кинулся к простенку меж окнами, вспрыгнул на сундук и сорвал шашку…

В следующий момент на правой руке, впившись в запястье, повисла собака. Но тот самый кожаный наплыв рукава на тыльной стороне ладони, что мог помешать ему в рубке, спас кисть Чагдара. Перехватив шашку в левую руку, он рубанул пса по хребту, челюсти разжались, и рыжая собака повалилась на бело-голубой ковер, рассыпая вокруг багровые ягоды крови. Не чувствуя боли, Чагдар подлетел к упавшему Джа-ламе и, размахнувшись, отсек обнажившуюся при падении седую голову, порезав и синего дракона на китайском ковре.

Чагдар оглянулся на дверь. Краем глаза он видел, что второй телохранитель успел выскочить из залы, и сейчас ждал, что в дверь ворвется вся охрана. Но в открытой двери никого не было.

Нанзад-батор выбросил во двор отрубленную голову.

– Теперь никто не посмеет поднять на нас руку. Мы убили Бессмертного! Значит, за нами небесные силы! – кричал он.

– Ты сильный шаман, калмык! И рубить с двух рук умеешь, – Дугэр-бейсе поднял рукав у скрючившегося от боли Чагдара. – Про собаку мы никому не скажем, кто ее убил. Похороним на чистой земле с почестями. Пусть в будущей жизни переродится человеком. Она это заслужила.

Глава 11

Апрель 1923 года

Чуф-чуф-чуф – надсаживался тягловый паровоз, преодолевая Уральский хребет. За неделю, прошедшую с посадки в дипломатический вагон в Верхнеудинске, Чагдар уже свыкся с красивой жизнью. С размаху ставил стакан в тяжелом подстаканнике с царскими орлами на столик с накрахмаленной белой скатертью. Небрежно задвигал скользкие шелковые занавески на окнах, если в глаза слепило весеннее солнце. И с таким удовольствием посещал отхожее место – за узкой дверцей находились две разрисованные синими цветами белые чаши: одна для мытья рук и лица, а другая… Казалось кощунством совершать туда отправления, и Чагдар поначалу ждал остановок, чтобы посетить станционную уборную. Но видя, что его попутчики – дипкурьеры Иван Семенович и Павел Игнатьевич – подолгу запираются в туалете с газетой, тоже осмелел. Тем более что проводник Степаныч утром и вечером приходил наводить там «санитарный порядок».

Высоко оценило руководство вклад Чагдара в дело монгольской революции – ему выдали восемь червонцев царской чеканки, наградили именным револьвером и отправили обратно в дипломатическом вагоне. Трудно пока обходиться Чагдару только левой рукой. Рубить шашкой он с детства учился с двух рук, а вот писать – нет. И буквы выходят вкривь и вкось. Выглядит правая целой, но пальцы не слушаются. Следы от собачьих зубов на запястье – темной подковой. Доктор в Урге посмотрел, сказал, что, может, со временем рука восстановится, а может, и нет. Надо упражнять. Вот Чагдар и упражняет.

Попутчики, видя его затруднения, стараются помочь: тюфяк на ночь на полу раскатать – его третьим в купе подселили, а мест спальных всего два, кипятку из чайника налить, консерву ножом открыть. Вообще, это нарушение – чтобы посторонний человек находился в купе, где везут секретные документы межгосударственной важности. Но Чагдар тоже возвращается с секретной миссии под чужим именем, которое, впрочем, ему очень нравится: Улан Уланов – дважды красный. И в подкладку шинели в одну полу зашиты червонцы, а в другую – донесение Канукова, которое Чагдар должен передать в Москве в канцелярию Наркомата иностранных дел. С шинелью он не расстается: если не на нем, то в скатке под рукой – прямо как портфель с документами у его попутчиков.

Гражданская война вроде закончилась, но в стране беспокойно. Столько демобилизованного народу оказалось не у дел, а оружие сдали не все и не всё. Потому проводник кобуру не снимает, и у каждого в купе под подушкой по пистолету. В этом же вагоне важные монголы едут из Урги, видно, что высокие начальники – в парчовых халатах и с двумя павлиньими перьями на шапках, – так у них и холодное оружие, и огнестрельное за пояс заткнуто. И телохранители при них. Один только ученый профессор Борис Борисович ничего, кроме очков, при себе не имеет.

Чудной человек Борис Борисович: везет из Монголии кучу костей вроде той, что попалась Чагдару в Гоби. Чагдар поинтересовался, что такого особенного в этих костях, так Борис Борисович целую лекцию ему прочитал про динозавров. Удивительно это, конечно, но неужели в такое тяжелое время ученым больше заняться нечем? Лучше бы озаботились, как монголов из дремучей дикости на свет вывести. Как можно строить социализм, если они всё еще верят в бессмертие отдельных людей? Никогда не думал Чагдар, что придется ему видеть засаливание и копчение человеческой головы. А вот пришлось. И все ради того, чтобы доказать, что Джа-лама не бессмертный.

Когда войско Джа-ламы, увидев отрубленную голову предводителя, в ужасе разбежалось, голову засунули в широкогорлую китайскую вазу и засыпали солью. Обезглавленное тело сожгли на площади, потратили еще мешок соли, подсыпая для очищения демонского духа. Голову перевезли в Улясутай, достали из вазы, прокоптили, надели на пику и возили по всему кантону, чтобы народ поверил в кончину Бессмертного. Надо решать вопрос с мозгами живых людей, а не с костями мертвых динозавров – так прямо и сказал Чагдар Борису Борисовичу.

Паровоз выдавил сиплый гудок.

– К Уфе подъезжаем, – выглянув в окно, объявил Павел Игнатьевич.

Павел Игнатьевич из бывших, офицерское звание имел, но не говорит какое. Перешел на сторону революции в 1918-м. Стал красным командиром. Правда, командовал недолго – ногу в бою снарядом оторвало. Теперь на протезе ходит. Дипкурьером быть ему подходяще. Лишний раз на станцию не отлучается. А поезд сам движется, картинка за окном все время меняется. Не скучно.

– Всё, про пирожки с мясом теперь забудь, – строго сказал Иван Семенович Чагдару. – Если не хочешь человечины отведать.

– Человечины? – с оторопью переспросил Чагдар.

– Да, я в прошлом году в Кинеле купил у бабы-разносчицы пирожков. Говорила, что с курой. Я откусил, что-то на зуб попало. Достаю – батюшки, детский ноготь… Ох, и рвало меня тогда, все кишки наизнанку. Оклемался, схватил наган, хотел бабу ту пристрелить, да поезд уже двинулся… С тех пор в дорогу набираю американских консервов, а пирожки на остановках только с картошкой покупаю.

– Так вроде бы голод преодолен, – содрогнувшись, пробормотал Чагдар.

– Молодой человек! – Павел Игнатьевич обращался к Чагдару только так. – Если в газетах про это писать перестали, это еще не значит, что явление изжито. Просто запретили публикации на эту тему, чтобы не поощрять оскотинивание населения. А вы вроде неглупы, так сличайте то, что читаете в прессе, с тем, что видите вокруг. И делайте свои выводы. Для этого голова мыслящему человеку и дана.

– Но большевикам верь! – перебил его Иван Семенович. – Большевики за простой народ душой болеют и переживают страдания вместе с ним. У товарища Ленина почему так здоровье пошатнулось? Вот поэтому. Надо газеты купить, почитать про его состояние.

В киоске на уфимском вокзале из центральных газет были только «Известия» недельной давности. Общее состояние вождя революции продолжало улучшаться. Температура нормальная, но пульс частит, а дыхание редкое.

– Тревожится сердце Ильича! – отметил Иван Семенович. – Как без него ЦК работает?

– Да, не вовремя вышел он из строя, – подхватил Павел Игнатьевич, – как бы не передрались там без него. Не отклонились от курса… Вы как, молодой человек, относитесь к новой экономической политике?

– Не знаю, – пожал плечами Чагдар. – Я с двадцать первого в Сибири да в Монголии. Но раз партия решила, значит нужная народу политика.

– Ну нет, – возразил Иван Семенович. – Рабочий класс боролся-боролся с буржуями, а они изо всех щелей повылазили и опять наживаются на народе. Вот глядите, – потряс газетой. – ГУМ предлагает к Пасхе куличи и ромовые бабы. А Резинотрест специально к празднику выпускает мячи, клеенки и галоши. Пасха в галошах и с мячом!

– Люди в плену старых обычаев, – согласился Чагдар. – С верой трудно бороться. Вот в Монголии – совсем невозможно. Так они что придумали: в храмах вместо Будды портрет Ленина помещают.

– Ну и что тут удивительного? – Павел Игнатьевич оторвался от газеты. – В России портрет Ленина в красный угол вместо икон вешают. Не может человек жить без поклонения. Столько веков он ходил под богом. А теперь бога убрали – нужен заместитель, пусть и смертный.

Чагдар задумался: чем бы заместить бурханов в голове младшего брата? Чем-нибудь заместит, лишь бы выжил. Из-за конспирации Чагдар не мог писать домой последние полтора года и ничего от родных не получал. Очень надеялся, что отец и Дордже живы. Когда привез домой Дордже после Новороссийска, то не с пустыми руками приехал. Но надолго ли хватило отцу и брату тех запасов?

В прошлом году писали в газетах, что от бескормицы всю скотину в Поволжье и на Дону перерезали и съели. Съели даже кошек с собаками. Поезд идет как раз по тем местам, где голод свирепствовал особо: люди все тощие, как жерди, одни скулы торчат из-под платков и шапок. Беспризорные дети вдоль дороги стайками, грязные, босые, проклюнувшуюся зелень едят. Вчера один такой особливо нахальный умудрился к ним в вагон прошмыгнуть, пока на паровоз уголь грузили. Проводник Степаныч его за шкирку вытащил, так он под вагоном пролез и с другой стороны стал стучать палкой по окнам:

– Граждане, помилосердствуйте, киньте корочку хлебушку-у-у-у…

Когда поезд докатился до Самарской губернии, картинки за окном стали еще мрачнее. Деревья с ободранной корой, сараи без крыш, люди как тени, дети-скелетики, животы разбухли, надетые на голое тело зипуны не сходятся, пупки торчат вперед… По окнам палкой уже никто не стучал – у этих беспризорников не оставалось ни сил, ни нахальства. Чагдар раскатал свой тюфяк и пролежал весь день, закрыв глаза.

В Рязанской области картинка стала выправляться. Появились собаки и крыши на сараях, кое-где светлыми заплатами на фоне серых изб виднелись новые постройки, в полях пахали крестьяне, паслись целые стада коров. На вокзале торговки предлагали кислое молоко и топленое масло.

– Ну вот, мил друг, не везде плохо! – ободрял Чагдара Иван Семенович, макая в граненый стакан со сметаной половинку бублика. – Это ты еще Москву не видал!

Москва Чагдара ошеломила прямо с перрона. Носильщики в белых передниках выстроились у дипломатического вагона: знают, где едет самая денежная публика. Степенно стояли, заложив большие пальцы за лямки передников позади людей в форме ГПУ, молодцеватых, подтянутых, свежевыбритых – как для фотографии. Впереди – человек в шляпе и при галстуке, и хоть в штатском, но видно, что главный. Он встречал монгольских генералов. Монголы в своих пестрых халатах, с перьями на шапках, первыми спустившись на перрон, смотрелись среди мельтешащей серо-черной толпы как диковинные птицы. Приезжие и встречающие, пробегая мимо, тянули шеи, разглядывали монголов, но никто не останавливался. Куда все торопятся?

Дипкурьеров тоже встречали, но не так почетно. Когда носильщики забрали ученый багаж Бориса Борисовича, а толпа схлынула, в вагон прошли двое усталых людей в запыленных сапогах, коротко поздоровались за руку с товарищами.

– Этот молодой человек с нами, – кивнул на Чагдара Иван Семенович.

– Здороваться не может, – объяснил Павел Игнатьевич. – Кисть не работает.

Обошлись кивками. Пошли вперед быстро, выстроившись крестом: один из встречавших впереди, потом оба курьера, сзади – второй встречающий. Павел Игнатьевич, хоть и на протезе и с палкой в руке, но скорость держал. Чагдар шел сбоку, в том же темпе.

У входа в Казанский вокзал их ждал шестиместный автомобиль. Не успел Чагдар захлопнуть дверцу, как машина рванула вперед, отчаянно сигналя шарахавшимся в стороны извозчикам и громыхая на выбоинах. Из окна все казалось Чагдару ненастоящим. Женщины в обрезанных до колена платьях, с короткими волосами, смешные мужчины в коричневых ботинках с крагами и узких, словно поддернутых брюках, мальчишки-газетчики, бросавшиеся под колеса со своим скоропортящимся товаром: «Покаяние патриарха Тихона!», «Советская власть простила реакционера!» – и вдоль всей дороги от вокзала до Кузнецкого Моста огромные окна пивных, трактиров, магазинов и вывески, вывески, вывески, которые Чагдар и читать-то не успевал.

– Зверь машина! – перекрывая шум мотора и дребезжание корпуса, прокричал на ухо Чагдару Иван Семенович. – «Руссо-Балт», двадцать четвертая! В аккурат перед революцией такие в Филях выпускать стали!

Иван Семенович всю дорогу от Верхоудинска рассказывал ему про автомобили: про цилиндры, клапаны, подвески и рессоры. Чагдар в ответ рассказывал о конях, и Иван Семенович пообещал сводить его в Москве на бега.

Машина, бешено визжа тормозами, остановилась у церкви.

– Наркомат в церкви размещается? – обескураженно спросил Чагдар.

– Чудак, не туда смотришь, – рассмеялся Иван Семенович. – Наркомат с другой стороны! Самый дорогой доходный дом тут был. И первый в России автоклуб! А теперь – мы!

Постовой на входе проверил документы. Козырнул дипкурьерам и пропустил их, а Чагдару велел подождать.

– Ну, – обернулся к Чагдару Иван Семенович, – встретимся на паперти через два часа.

– Добро! – согласился Чагдар, отошел в закуток при входе, снял шинель, достал из заплечного мешка нож и стал осторожно распарывать подкладку с левой стороны.

Постовой так и вытаращился на него:

– Вы, товарищ, уберите холодное оружие, а то мне придется его реквизировать!

– Я по-другому пакет не достану, – объяснил Чагдар. – А его мне в канцелярию отдать надо, чтоб расписали кому следует. У вас тут начальники так быстро меняются, что в Урге не знают, на чье имя доклады писать.

– Скорость у нас революционная, – подтвердил постовой. – Сменюсь, провожу вас до канцелярии.

Через час Чагдар передал свой пакет под расписку письмоводительнице, сдал конспиративный паспорт и был свободен до завтра. Решил прогуляться по Лубянке и Сретенке до Сухаревской площади, посмотреть, что продают на самой известной толкучке в Москве и почем. Дошел и растерялся – море голов, тут и там мелькают черные милицейские фуражки с красными околышами.

– Гражданин, чего желаете? – то и дело обращались к нему торговцы.

Желать у Чагдара было не на что. От командировочных в кармане оставалось совсем немного, а золотые царские червонцы – запас неприкосновенный.

– Духи на вес! Духи на вес! За сто миллионов оросите себя «Шипром» Коти!

– Холодная вода, холодная вода, миллион – стакан, кому угодно? С клюквой, с лимоном, просто так! – Мальчишка сунул под нос Чагдару мутный стакан, размахивая зажатой в другой руке бутылью. – Желаете освежиться?

Освежиться водой за деньги Чагдар не желал.

– Музыкальные консервы! Собинов, Шаляпин, Нежданова! – дореволюционный гражданин в пенсне потрясал граммофонными пластинками.

– Есть шикарный френч, примерите? И галифе, – потянул его за рукав еврей-портной.

Хорошо бы приехать домой с иголочки, но, узнав цену – 200 рублей золотом, – Чагдар остолбенел. Он считал, что у него в подкладке шинели зашито целое состояние, а оказалось – только на одну штанину. И Чагдар опрометью бежал с рынка.

Иван Семенович уже выглядывал его с паперти.

– Ну, ты куда подевался? Мы с Костей уже забеспокоились, – кивнул он на водителя машины. – Заблудишься или обворуют. Здесь народ ушлый. Со всей России-матушки проныры собрались. Отдай свой мешок Косте, он вместе с моим чемоданом на квартиру забросит. А я тебе Москву накоротке покажу. Когда ты опять в столицу попадешь…

Первым делом отправились на Кремль посмотреть. Но на Красную площадь попасть не удалось, проход был закрыт.

– Подготовка войск к первомайскому параду! – взглянув через головы красноармейцев, со знанием дела объявил Иван Семенович. – А пойдем-ка на Тверскую, я тебе настоящее чудо покажу – обомлеешь!

По Тверской навстречу им валила такая толпа народа, что можно было подумать – демонстрация уже началась. Когда же Чагдар увидел почти голую каменную женщину, прислоненную к громадному, тоже каменному штыку, он решил, что это чудо и есть.

– Оно? – кивнув на памятник, спросил Чагдар.

– Какое ж это чудо? – засмеялся Иван Семенович. – Это наша Свобода. – И, понизив голос, добавил: – Но я ее не одобряю. Срам один. К тому ж слепая. Вместо глаз бельма. Тьфу! – сплюнул себе под ноги. – Чудо скоро будет.

Они прошли еще немного.

– Ну, теперь не смотри! – приказал Иван Семенович.

Чагдар зажмурился. Иван Семенович взял его за плечо, провел несколько шагов, потом скрипнула дверь, и Чагдар оказался в помещении, где стоял гомон голосов и невозможно вкусный хлебный дух.

– Открывай глаза!

Чагдар разлепил веки и снова зажмурился, потому что глаза разбежались. Никогда в жизни не видел он столько разного хлеба. Круглый, квадратный, продолговатый, овальный – буханки и булки занимали солидные деревянные, похожие на библиотечные, шкафы. С крючков между шкафами свисали многоярусные бусы сушек и баранок. А на прилавке под стеклом тесными рядами были выложены пироги, пирожки, печенья и какие-то совсем неизвестные лакомства.

– Вот тут и перекусим! – наслаждаясь произведенным впечатлением, предложил Иван Семенович. – Угощаю! Тут пирожки можно брать с чем хочешь: качество всегда – высший сорт. Как до революции! Я еще когда мальчишкой был, бегал сюда.

Пирожки они умяли прямо в булочной, облокотившись на узкий деревянный поручень у окна. Вдоль улицы тренькали трамваи, извозчики петляли как пьяные, стараясь не попадать колесами в выбоины, сердито гудя клаксонами, катили казенные машины, за их дверцы бесстыдно цеплялись велосипедисты. На здании напротив развевались красные флаги, ветерок натягивал кумачовый лозунг «Кто не работает, тот не ест!». Иногда вид перекрывали нищие, толкавшиеся перед окнами булочной в надежде поживиться кусочком от щедрот состоятельных покупателей.

Пирожки оказались сытные, Чагдар тут же осоловел. Ноги стали тяжелыми, как будто к каждой привязали по булыжнику, выбитому из щербатого тротуара. Глаза уже не хотели смотреть по сторонам. Чагдар досадовал на себя: он так хотел увидеть столицу, и до ночи еще далеко, а он уже клюет носом.

– А вот это Елисеевский магазин! – показал Иван Семенович пальцем в большущее стекло, за которым громоздились пирамиды консервных банок, ряды ярких коробок и батареи пузатых бутылок. – Сюда тебе, пожалуй, нельзя. Еще в обморок упадешь от избытка еды. Сейчас на квартиру поедем. Ездил когда на трамвае?

Чагдар помотал головой. Трамвай – интересный транспорт. Похож на обрубок пассажирского поезда, перегоны короткие, но качает из стороны в сторону сильнее. Люди входят и выходят, деньги платят женщине с сумкой на животе. А кто хочет проехать бесплатно – цепляется сзади, мальчишки в основном. Иван Семенович назвал их зайцами. Почему зайцы, а не воробьи, например?

Трамвай громыхал, качался, ускорялся, со скрежетом тормозил, а Чагдар, сидя у окна, силился не заснуть под журчащий несмолкаемым потоком рассказ Ивана Семеновича про завод «Дукс», на котором он работал до революции, собирая сначала автомобили, а потом и аэропланы.

– А что же вы оттуда ушли? – поинтересовался Чагдар.

– Так сразу после революции завод бесхозным остался. Я в шоферы подался – автомобилем уже умел управлять. Так в наркомат и пристроился. А потом вот в дипкурьеры продвинули. – Иван Семенович понизил голос: – Рабочее происхождении большие преимущества теперь дает. И инородческое тоже. Так что ты, брат, не тушуйся! Знай свои права. Помнишь «Интернационал»? Кто был ничем, тот станет всем! Так-то!

Чагдар подумал, что стать шофером или летчиком, а уж тем более рабочим, ему теперь не даст рука; и по военной линии он продвигаться не может, даже честь отдать толком не получится; надо будет искать что-то умственное или руководящее…

С трамвая сошли в какой-то зеленой местности. Затейливые особняки, между ними – большие пространства, не то что на Тверской, где дом к дому лепится. Бывшие буржуйские дачи, теперь переданные под заселение, объяснил Иван Семенович.

Когда дошли до нужного дома, Чагдар глазам своим не поверил. Деревянное строение – точь-в-точь многоярусный хурул с пристроенным к правому боку добротным купеческим пятистенком. Окна на трех этажах башенной части были необычные, как треугольники со срезанным верхом. А с левого бока на второй этаж вела гнутая лестница с округлой ажурной верандочкой, прилепленной к углу, словно ласточкино гнездо.

– Что, похоже на сказочный терем? – с потаенной гордостью спросил Иван Семенович.

– На калмыцкую церковь сильно смахивает, – признался Чагдар.

– Каких трудов мне стоило выхлопотать тут комнату! – признался Иван Семенович. – Да еще с отдельным входом! Михална, – постучал он в окно, – вещички мои у тебя?

На стук выглянула немолодая худенькая женщина в выцветшем, когда-то синем платье из набивного ситца в невзрачный цветочек. Похожее платье было у матери, давно-давно, еще до германской. Тоже выцветшее, тоже с мелкой рябью белых цветов.

– А, Ванька! Вернулся, залетный! – поприветствовала Михална Ивана Семеновича. – Что, заморского гостя с собой привез?

– Свой человек. С Дону. Красный казак, – отрекомендовал Иван Семенович, – у Буденного воевал. Слыхала про такого?

Михална с сомнением разглядывала Чагдара.

– Слышала недавно. Нам тут громкоговоритель на углу установили. И песни все время крутят. «Веди, Буденный, нас смелее в бой, пусть гром гремит, пускай пожар кругом, пожар кругом», – вдруг запела она.

– «Мы беззаветные герои все, и вся-то наша жизнь есть борьба», – подхватил Чагдар.

– Ладно, – согласилась Михална принять Чагдара за своего. – А то я думала – китаец переодетый. А Марфа твоя в деревню уехала, картошку сажать.

– Да я в курсах, – в голосе Ивана Семеновича проскользнула легкая досада. – Вот с делами разгребусь, возьму увольнительную и тоже на трудовой фронт! Личным примером крепить связь города и деревни, – засмеялся Иван Семенович. – Давай багаж-то.

– Да тут он, в колидоре. Забирайте! – Михална отступила в сторону.

Иван Семенович нырнул в дверь, вынес свой чемодан и мешок Чагдара. Поднялись по гнутой лестнице, Иван Семенович достал из-под вязаного половичка ключ, отомкнул тяжелую дубовую дверь.

– Ну, заходи, гостем будешь! – пригласил Чагдара широким жестом.

Чагдар на пороге замешкался. Пол в комнате блестел так, будто на него налили воду. Иван Семенович, поняв, в чем заминка, подтолкнул Чагдара:

– Не бойся, не замокнешь. Это полы такие, лакированные.

– Так сапоги ж подкованные. Поцарапаю.

– Да заходи, пока жены нет, – сам Иван Семенович присел на табуретку у двери и стал стаскивать сапоги. Чагдар тоже, хоть и непростое это дело – снимать сапог одной рукой.

– Картошку, она, видите ли, поехала сажать! – освободившись от обмоток и шевеля босыми пальцами, продолжал Иван Семенович. – Я ей говорю: ты помни, чья ты жена! Что ты, как батрачка, у родителей горбатишься, пупок надрываешь! Из-за этого и родить не можешь! Все равно все излишки государство реквизирует. Отменили продразверстку, ввели продналог. Те же яйца, только сбоку. – Помолчав немного, добавил: – Ну и правильно! Рабочий класс должен хорошо питаться! Ты проходи, проходи уже! – подтолкнул переминавшегося с ноги на ногу Чагдара. – Присядь вот на диван. Я пока самовар раздую.

Чагдар снял шинель, по привычке скатал и присел на обитый кожей деревянный диван.

Иван Семенович бегал по комнате от буфета к столу и обратно и все больше распалялся.

– Нет бы мужа с дальней дороги встретить, с чайком, с пирогами! Разведусь, ей-богу, разведусь и женюсь на барышне из канцелярии. Видел, какие там красоточки в шелковых чулочках? И пахнут как ароматно! А моя пусть в деревне так и остается, раз картошка ей дороже советской дипломатии!

– Стол у вас, как у начальника железнодорожной станции, – попробовал сбить Ивана Семеновича с женской темы Чагдар. – С сукном и тумбами.

– Так тут кабинет у прежнего владельца располагался. Из книжного шкапа мы буфет сочинили. А книжки истопили в прошлом году.

– Книги сожгли? – поразился Чагдар.

– Да там ничего хорошего не было. Чертежи да цифирь.

Отчего-то дипкурьер стал Чагдару вдруг неприятен.

– Ну, план у нас с тобой такой, – сообщил Иван Семенович за чаем. – Завтра с утра пораньше – в наркомат, дела доделаем и на фильму пойдем, «Красных дьяволят» посмотрим. В субботу – на бега. А в воскресенье в цирк! Про Бима и Бома слыхал? Клоуны! Такие шутки откалывают – живот надорвешь.

Чагдар перестал хлебать чай.

– Необыкновенно хорошо у вас тут в столице, – начал он и замолчал. Собрался с духом. – Но мне домой ехать поскорее надо. Пирожки с человечиной у меня из ума не идут. У нас на Дону тоже в прошлом году голодали. Да и денег у меня лишних нет по циркам ходить. Так что я завтра…

На последних словах Иван Семенович чуть не подавился, закашлялся.

– Да ты что, парень, ты меня без ножа режешь! – отдышавшись, выдавил он. – Ты, значит, уедешь, а мне на выходные спину ломать на картошке!

Чагдар не увидел связи.

– Я вроде как прикомандирован тебя по Москве сопровождать, понимаешь? А если останусь один и в деревню не поеду, Михална моей жене настучит. И будет мне потом пролетарская взбучка. Марфа и жалобу на работу накатать может, за ней не застоится. Научил грамоте на свою голову!

– А вам тоже обычай запрещает землю копать? – озарило Чагдара.

– Мне не обычай, мне ум запрещает! А если поясницу надорву и из строя выйду? На мне такая ответственность! Государственная! А Марфа моя не способна большие политические горизонты охватить, на мир из-под лопаты смотрит. Ох, разведусь я с ней!

На следующий день Иван Семенович проводил Чагдара на Саратовский вокзал. На прощанье вручил сверток:

– Мне тут паек выдали. От американских щедрот – голодающим. Какава, манка, молоко сгущенное, лард – сало ихнее. Возьми своим в подарок. По назначению пойдет.

До Царицына Чагдар добирался в общем вагоне на третьей полке. Теперь, при новой экономической политике, бесплатно военных в нижних чинах помещают на третью полку, а нижние две отдают платежеспособным гражданам. Да потерпит, езды до Царицына меньше суток.

Вагон был полон. В основном всё мужики, ездившие в столицу хлопотать по разным поводам. Курили безбожно. Тяжелый запах самосада напомнил Чагдару калмыцкие кибитки во время праздников. Только вот настроение в вагоне было невеселое. Ругали советскую власть на чем свет стоит.

– Собирают налоги да рекрутов берут! А что мы имеем? Землю? Так мы сами ее и взяли!

– Да в Москве те же баре правят! В какую контору ни придешь, все такие гладкие. Гоняют по кругу, пока у тебя терпение не лопнет!

– Обирают нас эти коммуняки! Все они пришлые! Еврейцы, немцы да инородцы! Сгубить хотят русского человека!

– Нам надобно свою партию, крестьянскую! Так не дают сорганизоваться! Мол, большевики и так взяли курс на смычку города с деревней.

– Не смычка, а помыкание одно!

– Ну хоть перестали хлеб до последнего зернышка выгребать. Можно кой-что и продать.

– Да, продать!.. За копейки! А цены на мануфактуру какие! Ситец по цене парчи!

Чагдар вспомнил булочную Филиппова, под завязку забитую выпечкой, и отчего-то стало стыдно, словно это он самолично назначал цену на хлеб.

Накричавшись, мужики повытаскивали из своих котомок самогон, приняв на грудь, еще больше распалились и покатили бочку на городских, которые задарма едят их хлебушек. Тут дружно вскинулись рабочие с царицынского завода «Баррикады», сидевшие рядком в начале вагона, и вскоре внизу начался всеобщий мордобой. Проводник сбегал за охраной. На станции Грязи особо буйных и пьяных ссадили, остальные тут же успокоились. От Грязей до Царицына ехали в полном молчании, прерываемом лишь заливистым храпом отдельных граждан.

Чагдар заснуть не мог. Голова разрывалась от мыслей, а сердце – от тяжелых чувств. Кто виноват в том, что люди от голода дошли до скотства? Почему в Москве столько еды, а в Самаре ее все еще нет? Должны ли государству крестьяне за то, что получили землю в пользование? Не мог он ответить себе на эти вопросы. И не было рядом Канукова, чтобы разъяснить, что к чему.

На царицынском вокзале поезд из Москвы ждали. По перрону растянулась шеренга девочек и мальчиков с красными платками на шее. Двое били в барабаны, еще двое держали за древки растянутый лозунг «Слава делегатам XII съезда РКП(б)!». У мягкого вагона уже выстроилась группа встречающих – военных и штатских. Рабочие с завода «Баррикады», проходя мимо мягкого вагона, дружно крикнули «Ура!».

У вокзала, дырявившего лазоревое небо двумя тонкими серебристыми шпилями, стояла наскоро сколоченная трибуна, с нее какой-то лопоухий парень читал стихи:

Вас встречают звуки часовых заводов,

часовых заводов – огневых гудков,

потрясая гулом голубые своды,

рассыпая искры утренних цветов!

Стихи тонули в вокзальном гомоне. Рядом с трибуной две девушки в красных косынках записывали желающих учиться в фабрично-заводском училище.

Картинка была значительно лучше, чем в Самаре. Чагдар приободрился. Спросил у перронного служащего, когда уходит ближайший поезд на Тихорецкую. Оказалось, что до отправления еще два часа – достаточно, чтобы прокомпостировать билет в кассе и перекусить.

В буфете вилась длинная очередь, всё шинели да костюмы, один вообще в шляпе-котелке и габардиновом пальто нараспашку – прямо буржуй с карикатуры. Между ног у него был зажат саквояж, как у доктора до революции.

Когда габардиновый повернулся к витрине буфета, Чагдар увидел его лицо. Нос с горбинкой и тонкими раздувшимися ноздрями, едва прикрывающая зубы узкая верхняя губа, выступающий вперед подбородок… Как его старший брат Очир, унтер-офицер Зюнгарского полка, следы которого затерялись после Новороссийска, мог оказаться прямо перед ним в царицынском буфете в конце апреля 1923 года, да еще так богато одетым?

Первая мысль, что пришла в голову: его брат – шпион, которого заслали империалисты.

Чагдар тихо попятился и выскользнул из буфета. Встал снаружи у окна. Проследил сквозь немытое стекло, как габардиновый одной рукой взял стакан с чаем, другой – свой саквояж и похромал к свободному столику в дальнем углу, как оборачивались на него все в буфете, а одна женщина даже показала пальцем… Да, калмыцкие скулы и шляпа-котелок были необычным сочетанием.

Желания тут же бежать к брату и обняться не возникало. Это был совсем не тот Очир, который ушел из дома в 1918 году. Этот человек с аккуратно подстриженными тонкими усиками казался таким же залакированным и несовместимым с обыденной жизнью, как полы в комнате дипкурьера Ивана Семеновича. Чагдар в своей красноармейской шинели и буденовке со звездой не мог прилюдно обниматься с человеком в буржуйской шляпе и габардиновом пальто.

Габардиновый не спешил выйти из буфета. Он закурил папиросу, достал из внутреннего кармана газету и погрузился в чтение, неторопливо попивая чай. И вот эти движения: встряхивание страниц при чтении, наклон головы, и это чаевничанье, едва касаясь стакана губами, – их не было у Очира, которого Чагдар знал. Может быть, он обознался? Да, этот человек хромал. Но мало ли теперь хромоногих?

Чагдар то и дело поглядывал на вокзальные часы. Состав на Тихорецкую уже подали, и мешочники брали поезд приступом, создавая толчею и давку у вагонных дверей. Разместившие свой багаж барыги высовывались из открытых окон, курили, лузгали семечки. Но Чагдар не мог теперь уехать, не прояснив дело с человеком, который так похож и не похож был на его старшего брата.

Наконец габардиновый сложил газету, поднял саквояж и пошел к выходу. Постоял на пороге, докуривая папиросу. Аккуратно затушил окурок о край урны и направился прямо к поезду на Тихорецкую. Ловко вскочил на подножку и зачем-то оглянулся. Проверяется?

Чагдар кинулся к своему вагону. Завис на подножке, так, чтобы видеть весь состав: вдруг человек в котелке в последнюю минуту спрыгнет с поезда. Проводник скомандовал:

– Проходи в вагон. Скоро тронемся.

С платформы раздался свисток.

– Я до следующей остановки в тамбуре побуду.

– Смотри у меня, чтоб без фокусов! – погрозил проводник и, заперев дверь, ушел к себе.

Чагдар скинул с плеча вещмешок, осмотрелся. Весь тамбур был забит узлами и тюками. Их владельцы – два лохматых и бородатых мужичка, должно быть, братья, в одинаковых новеньких картузах взгромоздились на поклажу сверху и с любопытством поглядывали на Чагдара.

– Ты, браток, калмык, што ль? – спросил тот, что постарше.

– Калмык, – подтвердил Чагдар.

– И, што ль, вправду за красных воювал или куплял шинельку-то? – спросил который помладше.

Чагдара от такого вопроса передернуло.

– А ты, дядя, за кого воевал?

– Я-то? Да уж два года утекло… Никак не помяну, чи белым два раза служил, а красным три, чи наоборот. Ить чево спрашиваю: ваши-то всё больше с беляками якшались. А как амнистию огласили, потекли калмыки обратно в степь, но всё больше в штатское одетые, – пояснил младший.

– То есть возвращаются из-за границы? – обрадовался Чагдар.

– Вертаются, – хмуро подтвердил старший. – Да только нихто им тут не радый. Земли-то ихние уже расподелили, тому как ничейные стали. Хто из калмыков тут оставался, в голод-то перемерли аль к своим в афтономию подались. Ну, и начинаюцца знову терки.

Чагдар хлопнул себя по лбу. Мужички посмотрели не него с оторопью: подумали, наверное, что сбрендил. Чагдар дернул ручку двери в соседний вагон – заперта.

– Следующая остановка в Сарепте будет? – поинтересовался Чагдар.

– Нету теперь Сарепты, есть Красноармейск, – просветил старший.

– Что, немцев опять выслали?

– Не, немцы на месте, горчицу свою сеют да табак. Но город перехрестили. Тебе, што ль, сходить в Сарепте? – с потаенной надеждой спросил младший.

– Нет, товарища хочу поискать по вагонам.

– Ето ты здря надумал. Тут ишшо до сей поры бандюки вдоль дороги шастают – ишшут, чем поживицца. Выйдешь, а потом не зайдешь.

Чагдар прильнул к стеклу вагонной двери. Поезд шел вдоль Волги. На воде кипела жизнь: лодки, баркасы, баржи, груженные лесом, углем, камнем. Ярко-желтые поля цветущей горчицы, кипенно-белые яблоневые сады… Вид за окном был буйно-праздничный, и Чагдар растрогался до умиления.

На станции Красноармейск по перрону сновали торговцы рыбой, раками, табаком, горчичным маслом, пряниками. Чагдар только теперь вспомнил, что так и не поел. Купил нечерствеющий сарептский пряник. Прежде чем откусить, понюхал. Пряник пах, как в детстве: гвоздикой, корицей, бадьяном. Отец привозил такие с Великокняжеской ярмарки. Чагдар надкусил уголок и слизнул тягучее коричневое варево из арбузной мякоти. Хоть что-то хорошее из детских лет осталось неизменным… Спасибо немцам!

Жмурясь от удовольствия, умял лакомство. Мужички-попутчики с аппетитом обсасывали клешни багровых раков, разложенных на газете. К ракам у Чагдара отношение было брезгливое – все равно что червяков есть. Он прошел в вагон. Его полка, опять под потолком, не пустовала: мешочники, ездившие за товаром в Царицын, сложили туда свои узлы. Зато потеснились и уступили место у полуоткрытого окна, разглядывая его так же откровенно и пристально, как мужички из тамбура. Чагдар отвернулся, стал смотреть в окно.

Поезд теперь повернул в глубь степи. Почвы здесь другие, каштановые, солонцы да солончаки, пригодные больше для выпаса. Балки да овраги, распашешь – выветрится почва и поползет вниз. Но пришлые хохлы давно уже пашут, и кое-где среди молодой сизой полыни зелеными заплатками всходила посеянная пшеница. Вдруг в низине глаз выцепил калмыцкие кибитки. Десятка полтора тощих овец паслось неподалеку. Сердце застучало, в носу захлюпало. Запечатанная в самой глубине надежда, что отец и Дордже живы, вырвалась наружу, забилась жилкой в висках.

– Станция Жутово, – прокричал на весь вагон проводник.

На перроне было пусто. Видно, нечего предложить жутовцам вагонному люду. Поезд встречала лишь свора тощих, облезлых собак. Из окон полетели рыбьи головы. Собаки ловили добычу на лету, подпрыгивая и сшибая друг друга.

Когда подъехали к Котельникову, солнце уже садилось. Состав тащился невыносимо медленно, не то что бронепоезд, на котором Чагдар ехал сюда из Царицына в 1918-м. Тогда гнали во весь опор, кочегары спин не разгибали – к Котельникову подступал генерал Мамонтов. На станции – месиво, котел, скопище поездов, людей, коней… А теперь на платформе пусто, выбитые окна станционного здания заколочены фанерой. Лишь несколько баб шустро сновали вдоль поезда, предлагая каленые семечки и вязаные платки.

Перед наступлением темноты проводник велел закрыть все окна – грабители обычно нападали на поезда ночью. Ждали на поворотах, где поезд сбрасывал скорость, и лезли с коней прямо в открытые окна. Чагдар поснимал поклажу соседей с третьей полки и полез наверх. Если что, стрелять оттуда сподручнее.

Ночь, однако, прошла спокойно, а на рассвете поезд пришел в Зимовники. Чагдар соскочил на перрон раньше, чем проводник, и побежал к вагону, где ехал человек в котелке. Оттуда выгружалась толпа мужиков, что везли из Царицына лемеха к плугам, цепы, молотки, гвозди и скобы в новеньких цинковых ведра. Задыхаясь от нетерпения, Чагдар протиснулся ко входу в вагон и лоб в лоб столкнулся со спускавшимся вниз Очиром. Увидел, как дернулась голова брата, как расширились глаза, как невольно открылся рот, прочел на лице и удивление, и радость, и оторопь, и недоверие.

– Мендвт, аах! – хрипло поздоровался Чагдар по-калмыцки.

– Менде, дюю! – негромко ответил Очир и, переложив саквояж в левую руку, похлопал правой Чагдара по плечу. И непонятно, что больше было в этом движении – приветствия или отталкивания. Чагдар потянулся обнять брата, но непослушная кисть соскользнула, словно погладила Очира по груди. Тот не понял жеста и смешался, глядя при этом за спину Чагдара.

Чагдар обернулся. Мужики смотрели на них во все глаза. Братья, не сговариваясь, молча двинулись прочь от вагона.

– Подводу надо найти, – сказал Очир.

– Да, – согласился Чагдар.

– Давно дома не был?

– Два года.

– Писал нашим?

– Не мог.

– То есть неизвестно, живы ли отец с матерью, – заключил Очир.

– Мать во время отступа зарубили. Под Новороссийском.

Очир проглотил ком в горле.

– А отец?

– Жив был в двадцатом. Я им с Дордже кое-что оставил. Может быть, вытянули.

Телег у станции не было ни одной. Двинулись навстречу восходящему солнцу, к хуторским домам, темневшим чуть в стороне от железной дороги. На окраине – незаконченные срубы, их собирали заново из старых бревен. Теперь понятно, зачем мужики закупили в Царицыне столько скобянки.

Хутор уже проснулся. Бабы несли из колодца воду, раскочегаривали у крылец самовары, мужики точили топоры, правили пилы, отбивали лопаты, дети постарше колупались в огородах, сажали картошку.

Братья молча прошли улицу из начала в конец. Ни одной лошади. И ни одного скуластого лица. Хутор, носивший название Калмыцкий, в котором до войны насчитывалось больше трехсот дворов, приходское училище, хурул и две паровые мельницы, был жив и даже укрупнялся. Только теперь он был заселен исключительно пришлыми.

Не сговариваясь, братья развернулись, чтобы идти обратно, и замерли. Почти у каждых ворот стояло теперь по мужику. Кто с лопатой, кто с топором, кто с дрыном.

– Вам, господа-товарищи, чево тут надобно? – не здороваясь, спросил ближний к ним, с лицом рябым, словно яйцо сороки. – Чево высматриваете?

– Подводу хотим нанять. До Хар-Салы, – объяснил Очир.

– Какой такой Харсалы? – не понял рябой. – Нету тута такой.

– Васильевским еще хутор называют.

– А! Так бы и сказали. – И рябой зычно прокричал на всю улицу: – Подводу они хочут наймать. До Васильевского.

– До Васильевского? Так там, почитай, никого не залишилось, – пробасил в ответ сосед справа.

– А чево дают? – поинтересовались с дальнего конца улицы.

– Чево дадите? – повторил вопрос рябой.

– Коробок спичек дам, – громко пообещал Чагдар. – Полный!

– Ну-ка показуй, – подскочил басистый сосед.

Цапнул из руки Чагдара коробок, посмотрел на фосфорные полоски по бокам, осторожно открыл и заглянул внутрь. Пощупал головки спичек – сухие ли, не отваливается ли с них фосфор. Сунул себе в карман сшитых из мешковины штанов.

– Обождите тут, – велел, указав на сваленные у двора бревна. – Пойду кобылу с выпасу приведу.

Братья сели: шляпа вровень с буденовкой, пальто рядом с шинелью, остроносые ботинки бок о бок с сапогами. Мужики исчезли с улицы, как и не было. Зато появилась ватага мальчишек, пробегали по двое-трое мимо Очира с Чагдаром, гримасничали и хихикали.

– Мы с тобой для них как клоуны из цирка, – усмехнулся Очир, доставая из кармана папиросы и протягивая пачку младшему брату. Чагдар неловко зацепил кончиками пальцев бумажный мундштук. Очир проследил взглядом за движениями брата.

– Что у тебя с рукой, братишка? – закурив, спросил он.

– Собака цапнула, – нехотя пояснил Чагдар. – Потому комиссовали.

– В красные пошел добровольно или по мобилизации?

– За отца отомстить хотел. Его бакша Сарцынов сильно побил. Неповинно.

– Убил бакшу?

Чагдар покачал головой.

– Не пожалел, что пошел служить большевикам?

Чагдар помедлил с ответом. Сделал затяжку – папироса кончилась. Отшвырнул окурок.

– Большевики не святые. Но они победили. Кто пошел за ними – землю получил. Нашу землю! А наших бузавов генералы запугали, заставили идти в отступ и бросили на растерзание. Сами погрузились на корабли и деру! Всё побросали – самолеты, пушки, оружие. И калмыков – весь молодой полк, который отступление ваше прикрывал, – кинули! Почему вы – донцы, храбрецы, вояки – не перерезали этим генералам глотки?

Чагдар почувствовал, как закипает от бешенства. Усилием воли остановил себя, с шумом выдохнул. Очир снял шляпу, взъерошил тронутые сединой волосы, лицо у него кривилось.

– Я сам тысячу раз задавался этим вопросом. И на корабле, и в Крыму, и потом в турецких лагерях. Бегство позорно для казака. Но не подчиниться старшим мы не смели. А старшие оказались подлецами и трусами.

Он втянул голову в плечи, съежился, и даже габардиновое пальто его как будто поблекло.

– Я вас, брат, поначалу и не узнал, – сменил тему Чагдар. – Одеты вы, как нэпман.

Очир горько рассмеялся.

– Все, что зарабатывал, на костюм откладывал. Без него бы меня в Чехии и за человека не считали. С моим-то диковинным лицом.

– Хорошо, выходит, платили. За такой костюм в Москве тридцать золотых червонцев, пожалуй, дали бы. Большую должность занимали?

Очир ответил не сразу.

– Батрачил на хуторе. У них там в восемнадцатом господскую землю раздали, а рук не хватало. Условия, конечно, другие. Человеческие. – Очир сглотнул. – Каждое воскресенье говядину в сливочной подливе с пампушками мне хозяйская дочка приносила… Отъелся я там после лагерного голода.

– Выходит, вам тоже поголодать пришлось?

Очир сплюнул.

– Союзнички, сволочи, держали нас после высадки как арестантов, за колючей проволокой на хлебе и воде. Черных марокканцев поставили надсмотрщиками. Изгалялись эти уроды над нашими казаками… Чуть что – грозились лошадями затоптать. А ведь и не ответишь – всё оружие с нас собрали. Зубами хотелось загрызть! Особенно когда они наших женщин…

Мужик привел в поводу тощую кобылу с просевшим крестцом.

– Ну, господа-товарищи, зараз запряжу и тронемся с богом!

Очир с сомнением посмотрел на клячу.

– Дядя, а она по дороге не сдохнет?

– Та нет, стойкая конячка. Голод пережила. И вы не дюже справные. А я пешки потрушу. Сидайте в возок, – предложил мужик, указывая на стоящую во дворе пустую телегу.

– Ты бы, дядя, хоть соломки постелил, – попросил Очир.

– Та не выросла ще та соломка… А старую из одного чавунца с конячкой зъели. А шо, отвыкли от неудобствий?

Братья сложили на дно телеги пожитки, Чагдар сел на скатанную шинель, Очир – на саквояж. Скрипя всеми колесами, подвода тронулась со двора. Хозяин повозки зашагал рядом.

В безудержно-синем небе парил сокол. Бурная весенняя зелень покрывала землю от края до края. Расстилались ковры из бледно-желтых касатиков, среди которых светились красными огоньками тюльпаны и фиолетовыми звездочками гвоздики, жирными кочками разбухала во все стороны осока, набирал колос ковыль, расползался пырей, пышными белыми папахами высился татарский хрен; и над всем этим никогда до этого не виданным Чагдаром разнотравьем порхали пестрые мотыльки и рыжие бабочки-крапивницы, басовито жужжали шмели, сновали пчелы, прямо из-под телеги то и дело вспархивали жаворонки. Степь отдыхала от плуга и скотской потравы.

– Мне все время снилась степь, – с дрожью в голосе произнес Очир. – Нету в Европе простора. Все на кусочки порезано. Душно там.

Возница натянул поводья, остановился, прислушался. Братья завертели головами.

– Чуете – байбак свистит? – прошептал мужик.

Он отпустил поводья, схватил с воза палку и крадучись двинулся вперед. Прошел несколько шагов, замер – и вдруг молниеносно лупанул дрыном по земле раз, другой, третий…

– Убил, убил! – радостно завопил мужик, поднимая за шкирку толстого пушистого зверька. – Гляньте, жирный-то какой! Зараз потрошить надо, а то мясо сгорит.

Достал из-за голенища нож и, растянув на земле тушку, принялся за дело.

– От привалило мне севодни, от привалило! – приговаривал мужик, выуживая из сурочьего брюха внутренности. – Ворочусь, жир сыму, пущай жинка потушит. Кропивы вокруг не видать, господа-товарищи? Кропивы бы надо в брюхо набить, а то пока до Васильевского дошкандыбаем, пока обратно доскóчу…

Положил потрошенного зверька в телегу, прикрыл травой, обтер руки, схватил поводья.

– Но, мертвая! – подстегнул кобылку. – Тяни шибче! Недосуг нам!

Коняга покорно затрусила. Мужик, схватившись за оглоблю, почти бежал рядом.

Через час подъехали к родному хутору. Окруженные высокой весенней крапивой, тут и там белели… печки. На оголенных печных трубах сидели в гнездах аисты. Саманные землянки зияли оконными прорехами. Отцветали заброшенные сады, роняя поверх густого травяного покрова ворохи опадающих лепестков. Уличные ухабы сгладились и заросли подорожником. Понять местоположение хуторской площади можно было только по кучерявому карагачу, воспрянувшему в отсутствие людей и коней.

Возница оглянулся на своих седоков.

– Говорили ж вам: пустое место. Срубы повывозили. Жили вы, што ль, тут когда?

– Жили, – ответил Очир.

– Родное попелище хотите побачить? Куды править-то?

– До того дерева и вниз налево, – Чагдар не узнал своего голоса.

Кляча притомилась и едва плелась. Чагдар не утерпел – схватил шинель и спрыгнул с телеги, побежал напрямик через сады. Крапива больно жалила руки, хлестала по ногам… Но из-за бугра почувствовал легкий запах дыма. Это был дым надежды.

На задах родного база щетинились кольями остатки плетня, громоздились груды кирпичных обломков. Чагдар попробовал перелезть через заграждение, но с одной рукой это оказалось не под силу. Пришлось огибать баз по забору. Дыхание сбилось, рот пересох…

Ворота… Всё те же ворота, что и два года назад, только еще больше посеревшие и скособоченные. Калитка с кожаной петлей вместо ручки. Чагдар толкнул дверцу… Заперта. Дырка от выпавшего сучка… Чагдар приник к щелке глазом.

У крыльца на корточках примостился бритый налысо, тощий как жердь парень, составленный, казалось, из одних коленей да локтей, и крошил ножом какую-то траву прямо на ступеньке. Рядом на сложенном из кирпича низеньком очаге стоял закопченный котелок, плюющийся кипятком.

– Эй, братишка! – негромко по-калмыцки позвал Чагдар.

Парень выронил нож и испуганно оглянулся на калитку.

– Луком угостишь?

Парень нелепо взмахнул руками, чуть не сбив с огня котелок, вскочил.

– Отец, отец! Чагдар вернулся! – завопил он неожиданно тонким голосом.

В открытой двери мазанки показалась знакомая фигура.

Чагдар оглянулся. Телега уже показалась из-за поворота.

– Брат, брат, они живы! Живы!

Он увидел, как вскочил в телеге Очир. Как испуганно дернулась и рванула вперед лошадь. Как не отпустивший вовремя вожжи упал вниз лицом возница…

Дальше Чагдар помнил плохо. Помнил, что долго стояли они вчетвером, прижавшись лбами друг к другу, обнявшись за плечи, и плакали. А когда разомкнули круг, не было уже рядом ни лошади, ни возницы. У калитки стоял саквояж Очира, лежал заплечный мешок Чагдара, а рядом – прикрытая свежей крапивой тушка байбака.

Глава 12

Июль 1928 года

Кхе-кхе-кхе! Чагдар проснулся от собственного кашля.

– Братец, налить вам парного молока? – услышал он тихий голосок Булгун. – Теплое молоко от кашля хорошо.

Чагдар разлепил веки. В подслеповатое оконце кухонного закутка сквозь составленные внахлест обломки стекла заглядывал первый солнечный луч. Невестка уже подоила корову и бесшумно переливала молоко из подойника в глиняные кувшины-глечики.

– Не надо, молоко жирное, я в Ленинграде от жирного отвык. Свари мне лучше джомбу.

Невестка выскользнула за дверь. Чагдар почувствовал горьковатый запах запаленного кизяка – Булгун во дворе разжигала очаг. Уже пять лет замужем, а ведет себя как невеста на выданье: глаз не поднимет, слова не скажет, а если скажет, так тихо, что порой и не услышишь. И тело у нее, как у девочки, хрупкое, как хрящ. Булгун – старшая дочь погибшего однополчанина, которому Очир обещал присмотреть за семьей. В голодный год семья переехала из Сальских степей в Калмыкию. Вернувшись из Чехии, Очир отправился на розыски. Мать девушки, оставшись без мужской поддержки, рада была отдать дочь без всяких церемоний, лишь бы та не умерла от недоедания. Булгун почитала Очира, как почитала бы отца, выживи он в той страшной войне. Пятнадцать лет разницы не шутка. Может, потому и не беременеет – от отцов не рожают.

– Братец, вот вам джомба, – прошелестел голос Булгун.

Чагдар приподнялся с печной лежанки, сел, принял из рук невестки чашку. Пахнуло мускатным орехом. Джомбу с мускатным вкусом Чагдар пил в последний раз еще до свержения царя и с удовольствием отхлебнул ароматный соленый чай.

– Мускатный орех от кашля хорошо, – объяснила Булгун. – Оставался у меня кусочек. Перед Зулом наш человек привез.

Наш человек – это Очир. Калмыцкий обычай – мужа ни словом «муж», ни по имени назвать нельзя. Ни в глаза, ни за глаза. Булгун старалась угодить всем: и мужу, и свекру, и деверям. Очень сноровистая, хоть и молодая, только-только двадцать зим. Одна беда: боится Булгун, что за бездетность Очир отправит ее назад к матери, а это будет страшный позор для всех ее уцелевших после войны и голода родственников.

В одиночку четырех взрослых мужчин обиходить – шутка ли, но она справляется. В первый вечер в родном доме Чагдар вскочил с места, чтобы помочь невестке поставить тяжелый котел на огонь, но Очир так выразительно посмотрел на него, что Чагдар тут же вспомнил, что калмыцкому мужчине постыдно делать женскую работу, и сел обратно.

Отец хотел сосватать для него, Чагдара, младшую сестру Булгун, но та умерла, отравившись рассыпанным в амбаре порошком от крыс, который приняла за сахар. Каждый раз глядя на Булгун, Чагдар ощущал укол совести: согласись он четыре года назад жениться, может, и жива была бы сестра Булгун. Чагдар тогда отговорился трудной учебой. Объяснять отцу, что такое свобода воли и брак по любви, не стал – в голове отца нет места таким понятиям. Пообещал жениться, как только окончит институт. Не сказал только, что выбирать будет сам, – отец и так расстроился: опасался, что девушку за это время сосватает кто-нибудь со стороны. Чагдар предложил женить на ней Дордже, парню тогда уже исполнилось двадцать зим. Отец ничего не ответил. Оба понимали, что муж из Дордже никакой.

Чагдар приподнял ситцевую занавеску и выглянул из-за печной трубы в горницу. Дордже совершал свои обычные утренние простирания. Младший брат каждый день начинал и заканчивал молитвой. Вставал до рассвета вместе с невесткой. Зажигал масляный светильник перед полкой с бурханами, принимался простираться. Сто восемь простираний каждое утро. В дни поста: 8-го, 15-го и 30-го числа каждого месяца – шел пешком в Денисовскую, на могилу святого ламы Менке Борманжинова, а потом в хурул. Хурул в Денисовской, самый известный на всю Сальскую степь, хоть и изрядно опустошенный за время войны, оставался теперь единственным монастырем, где все еще шли службы.

Степных волков Дордже не боялся, был уверен, что серые его не тронут. Чего боялся Дордже, так это голодных духов, твердил, что неурожай наслали неупокоенные, ведь недаром же именно в тех краях, где во время войны шли ожесточенные сражения, случился жесточайший голод. Это заблудшие души забрали своих родственников, которые не позаботились об их упокоении. В окрестностях Васильевского много валялось человеческих костей. Когда Дордже находил их, то закапывал, творил молитву.

Чагдара тревожила одержимость младшего брата. Чагдар, конечно, не одобрял диких выходок красноармейцев, раздиравших тексты «Алмазной сутры» на цигарки и использовавших свитки с изображением бурханов вместо портянок. Но гром при этом не гремел, молнии не сверкали, и многие из этих богохульников благополучно жили и даже продвинулись по службе. И он ясно понимал, что партия взяла курс на разрыв со всеми религиями. «Религия – род духовной сивухи, в которой рабы капитала топят свой человеческий образ…» Это Ленин сказал задолго до революции, а Чагдар записал цитату на лекции по азиатскому империализму и заучил наизусть.

Дордже несомненно топил свою молодую жизнь, истирал ее вместе с одеждой, елозя каждое утро по земляному полу. Вчера Чагдар решился поговорить с ним напрямую.

– Братишка, рубаха у тебя драная. Давай съездим на базар, купим тебе пару новых.

Доржде скосил глаза на свой живот.

– Не надо, братец. Мне и эта пойдет. Невестка починит.

– Ты веришь, что носить хорошую одежду грех?

Дордже промолчал, так и не подняв глаз от своего впалого живота.

– Что-то я жизнь не видел ни одного бакши в рваной одежде. Все в шелке да сукне ходили.

Дордже не ответил, ссутулил спину. Лопатки выперли, как зачатки крыльев.

– Худой ты, как щепка. Еды же теперь хватает. Мяса, конечно, мало, но яиц полно.

– Зародышей и сосунков есть нельзя, – тихо и твердо произнес Дордже.

– Боишься, если будешь хорошо одеваться и вкусно есть, жизнь быстрее истратишь?

Дордже поднял на Чагдара полные слез глаза. Губы его дрожали.

– Боюсь, что не хватит времени родовую карму исправить. Есть грех на каждом из нас. Я на человека смерть навел из мести, ты собаку убил, а в каждой собаке – душа малогрешного человека. Старший брат… Не знаю, что такого он сделал, но невестке бурханы детей не дают. Прервется на нас род Чолункиных – кто будет поминать предков?

На этом разговор и закончился. Чагдар отступился.

Сегодня Чагдар остается один в доме. Все поедут в Денисовскую, в хурул на службу. Будут молить, чтобы напасти и дальше обходили их баз стороною. А Булгун будет опять просить бурханов о ребенке.

– А это удобно, что ты теперь другой веры, – усмехнулся Очир. – Есть кому хозяйство посторожить, пока мы в отъезде.

Хорошо телу Чагдара дома: тепло, лениво, в сухом и жарком воздухе кашель и хрипы почти прошли, но голова его в полном смятении. Слишком резким оказался переход из одной жизни в другую, из величественного, монументального Ленинграда на одинокий хутор в донской степи. Он в одночасье переселился из огромного, пусть и сырого, дворца в теплую, но очень тесную хижину. Пять лет – большой срок, произошедшие в нем изменения необратимы, и хотя все семейство искренне обрадовалось его возвращению, но притираются они со скрипом. Очир ведет себя так, будто отнял Чагдар у него звание старшего брата…

Направление в Институт живых восточных языков Чагдар получил в Калмыцком Базаре – тогдашней столице новой автономии. В 1923-м, после возвращения из Монголии и короткой встречи с семьей, он поспешил в Астрахань, на северной окраине которой ютился столичный поселок. Чагдар пошел в Калмыцкий ЦИК, прямо к ответственному секретарю Степанову, полагая, что пришлый товарищ будет более справедлив в назначениях. Степанов встретил Чагдара с энтузиазмом и с ходу назначил его заведующим ликвидационной кибиткой.

– Чем-чем? – переспросил оторопевший Чагдар. В его голове слово «ликвидация» прочно связалось с убийством Джа-ламы. Он решил, что его назначают палачом.

– Кто у нас тут глухой, ты или я? – Степанов совсем не слышал на левое ухо и при разговоре подносил к правому согнутую коробочкой ладонь. – Будешь ликвидатором неграмотности! Учить калмыков читать и писать по-русски.

Чагдар почувствовал некоторое облегчение, но при этом и большое разочарование. С семнадцати лет он все время был в движении, все время балансировал на грани жизни и смерти. А теперь должен сидеть сиднем и учить астраханских калмыков русским буквам?!

– Сегодня главная задача – просвещение, – глядя Чагдару прямо в глаза, сказал Степанов. – И овладение русским языком для калмыков – первый шаг к прогрессу.

Чагдару выдали пахнувший типографской краской букварь с надписью «Долой неграмотность!», стопку серой оберточной бумаги и несколько карандашей. Кибитку установили прямо у входа на базар, где торговали всем – от скота и домашнего скарба до иголок и ниток. Любопытные то и дело заглядывали внутрь, дивились, что на месте очага стоит большой деревянный стол и две лавки, а вместо свитков с бурханами висят портреты Ленина и Троцкого.

Каждому посетителю Чагдар терпеливо объяснял, чем он тут занимается, но не все понимали его донской бузавский выговор, перемежаемый русскими словами. С интересом листали букварь, разглядывая картинки, на которых были русские избы, русская одежда, русские лица, вежливо возвращали букварь Чагдару, бормотали о своей неспособности постичь такую высокую науку и старались выскользнуть из кибитки под предлогом срочного дела.

Иногда к нему обращались с просьбой написать письмо родственникам калмыцким «ясным письмом», которого Чагдар не знал, и уходили разочарованные. Некоторые просили подарить лист бумаги, и Чагдар скоро понял, что вот-вот останется без средств обучения. Тогда он спрятал остатки бумаги и решил, что будет давать лист только тому, кто согласится приходить на уроки. Но учиться русской грамоте никто не хотел.

Лишь однажды две хихикающие девушки-сестрички согласились учиться читать по-русски. Но не успели они освоить фразу «Баба не раба», как в кибитку влетел их разъяренный старший брат. Девушки тут же выпорхнули вон, а парень пригрозил Чагдару, что если тот еще хоть раз заманит сюда его сестер, то левую руку Чагдара постигнет участь правой. А народ ликвидационную кибитку вообще стал обходить стороной, мальчишки за спиной передразнивали говор Чагдара, окрестив «сухоруким бузавом».

Ему было стыдно получать зарплату в 10 рублей – ничего не наработал, – но отказаться от денег не мог: не на что было бы питаться. Чтобы заполнить время, Чагдар стал тренировать левую руку в письме. Сначала выходило криво, карандаш ломался, рвал бумагу, кисть сводило, а плечо ломило от непривычной позы. Но он поставил себе цель: писать так же красиво, как в букваре, – и день за днем копировал из книжки прописные тексты, вскоре запомнив их наизусть: «Дети труда и неволи добыли свободу. Они не будут рабами. Будут Советы – будет свобода».

Бумаги оставалось все меньше, и Чагдар стал ужимать свой почерк до еле различимого, и на одной странице умещал уже половину всего, что было написано в букваре. «Советы собрали народ, дали нам бороны, мы работали. Бороны даны не даром, мы вели роты, роты добыли Советы». Он вспоминал былые сражения: уж если что и добывали роты, то пленных, коней, фураж, трофеи, но никак не советы.

В начале августа Чагдар взял букварь, исписанные листы и пару уцелевших карандашей, закрыл дверь кибитки и направился в кабинет Степанова – признать полный провал порученного ему дела.

– Иван Романович, не принимают меня местные за учителя. Говор у меня не такой, как тут. Направьте меня в земельный или в коммунальный отдел, я уже хорошо пишу левой; письма, петиции, сводки – всё смогу, – Чагдар положил на стол образчик своего почерка.

Степанов поднес листок к глазам, прочитал, бросил на стол.

– Плохо! – оценил он.

– Как это плохо? – заспорил Чагдар. – Один в один, как в букваре.

– Нет, пишешь ты хорошо, – пояснил Степанов. – А то, что за два месяца язык свой не поправил, никуда не годится. Я вот родом из крещеных татар, а могу и на татарском, и на башкирском. А тут за год без всякого учителя калмыцкий выучил. И это при том, что тугоухий. А ты говор перенять не смог! Может, и не пытался? Может, ты донцев считаешь выше астраханцев и полагаешь за унижение говорить как тутошние?

Чагдар молча сгреб со стола букварь и листы и пошел на выход.

– Погоди! – окликнул его Степанов. – Разве я разрешил тебе уходить?

Чагдар развернулся и вытянулся в струнку.

– Извините, Иван Романович! Разрешите идти работать над говором?

– Не разрешаю, – жестко отбрил Степанов и указал на стул. – Сядь пока!

Чагдар сел на самый краешек облезлого стула.

– Свободного места в аппарате у меня нет. Но! – Степанов потряс указательным пальцем и сделал многозначительную паузу. – Ты пришел вовремя. Прислали разнарядку: отправить человека туземной национальности в Петроград, в Институт живых восточных языков. Чтобы был рабоче-крестьянского происхождения, большевик со стажем и имел заслуги перед РСФСР. Ты когда в партию вступил?

– В девятнадцатом.

– Значит: четыре года стажа! Достойная кандидатура!

Чагдар просиял. Он даже не спросил, что за институт, сколько учиться, будет ли денежное содержание и какого размера. Он так хотел выбраться из пыльной кибитки на большой простор, что подробности его не интересовали. Разберется по ходу движения! Жизнь поворачивалась к Чагдару доброй стороной.

Сакрально-желтое здание Института живых восточных языков, где он отучился четыре года в монгольском разряде, воспринималось им как волшебный сундук науки и мудрости. Появление в аудитории профессора Владимирцова, посвящавшего их в тонкости монгольского языка, неизменно вызывало в нем волнение и трепет. Об истории своего народа Чагдар узнал от него больше, чем от любого из знакомых ему калмыков.

Лекции академика Марра заставляли мозг взрываться: трудно было Чагдару представить, что в скором будущем в мире восторжествует единый язык, где высшая красота сольется с высшим развитием ума. Чагдар тратил пропасть времени, чтобы углубленно освоить русский и монгольский, а Марр бегло говорил на десятке языков, приводя примеры перехода слов из одного языка в другой, третий, пятый, даже не заглядывая в свои записи. Иногда, увлекшись, этот потомок шотландца и грузинки впадал в неистовство и начинал буквально кричать, возводя руки к потолку, словно призывая язык будущего немедленно воплотиться в жизнь.

А вот знаменитый путешественник Грум-Гржимайло, который читал курс по географии Азии, симпатии у Чагдара не вызывал. Все ценное в мире, по мнению Григория Ефимовича, создали европейцы, а из Азии идет сплошное варварство, начиная с Чингисхана, подчистую разрушившего цивилизацию и культуру на пути своих завоеваний. И с точки зрения Грум-Гржимайло, быстро пробудить дремучую Азию не удастся, потому что психические черты каждой расы столь же стойкие и определенные, как и признаки физические, и перемены в умах и психике расы происходят столь же медленно. Студенты из монгольского разряда с ним спорили, приводя в пример стремительное изменение строя в Монголии. Но Грум-Гржимайло последовательно доказывал, что перемены, навязанные сверху, не повлияли на мировоззрение кочевника. Про себя Чагдар не мог с лектором не согласиться, однако полагал, что если усилить пропагандистскую и разъяснительную работу, то народ поймет и примет перемены.

Чагдар все тщательно записывал – каждую умную мысль, каждую красивую цитату. Заучивал их наизусть. Память у него была отличная, видимо, унаследовал от отца. Пропасть, какую предстояло ему перепрыгнуть, оттолкнувшись от двухлетнего курса станичной школы, чтобы достичь высоких сфер сравнительного языкознания, выглядела ужасающе широкой. Главный страх – быть с позором отчисленным и вернуться в ликвидационную кибитку – лишал Чагдара сна.

Стипендия в 22 рубля плюс 40 рублей в год на обмундирование, плюс талоны на питание в столовой, плюс койка в общежитии, за которую не надо платить, позволяли экономить и отсылать понемногу отцу. Ничего лишнего Чагдар себе не разрешал, да и времени свободного не было. Когда голова распухала от зубрежки или наплывала тоска по своим, по степи, по солнцу, он шел в Русский музей. Туда пускали бесплатно. Ректор Восточного института Воробьев был по совместительству директором музея и поощрял стремление студентов приобщаться к культурному наследию. Чагдар сразу шел к пейзажам Куинджи: бескрайняя степь, ленивая река, пасущиеся лошади, спящие пастухи… Когда тоска отступала, Чагдар переходил к репинским запорожцам, сочиняющим письмо турецкому султану. Лица на картине – будто писали с хохлов, арендовавших до войны землю у хуторян. Картина совершенно примиряла его с тяжелой учебой. Сразу становилось ясно, зачем он долбит монгольские языки, – чтобы однажды написать судьбоносное письмо, а может быть, и не одно.

В музей он старался ходить в одиночку: слишком много там голых женщин. Когда он впервые наткнулся на мраморную Диану, жар охватил его с головы до ног. Убедившись, что в зале никого нет, кроме дремавшего на стуле смотрителя, Чагдар отважился разглядеть скульптуру со всех сторон. За время войны он набрался мужского опыта, но никогда ни одна женщина не раздевалась перед ним полностью.

С той поры по ночам Чагдар о такой жене и мечтал: небольшая грудь, округлые бедра, прямые стройные ноги. Но плоть у него набухала, когда он представлял пышную и развратную гетеру Фрину с картины Семирадского, бесстыдно раздевшуюся при всем народе. Чем-то напоминала она разбитную и безудержную анархистку Марусю, теперь уже покойную: груди, что две дыни, бедра колесом, и ноги длинные, как у лошади. Вообще-то калмыки грудастых не одобряют. И ноги у женщины должны быть короткие и крепкие. Калмыцкие женщины даже спят в шапке и сапогах: большой срам, если кто-нибудь из родственников-мужчин увидит их макушки или пальцы ног. И хотя первый общекалмыцкий съезд Советов еще в 1920 году постановил, чтобы девушки сняли камзолы, стягивающие грудную клетку и доводящие их до туберкулеза, он, Чагдар, лично не видел ни одной, решившейся на такую вольность. Тут же вспомнился скепсис Грум-Гржимайло о возможности быстрого прогресса у азиатов. Не в первый раз вспомнился.

После первого курса Чагдар приехал на каникулы домой. От хутора за версту пахло фруктами. На больших фанерных щитах вялились нарезанные яблоки и груши, прикрытые марлей от назойливых мух. Очир развернул хозяйство на широкую ногу. На ярмарке в Великокняжеской продал свой костюм, пальто и часы и, добавив привезенные Чагдаром червонцы, купил лошадь, корову и десяток кур с петухом. Прочесав опустевший хутор вдоль и поперек, собрал кое-какой инвентарь, отладил рассохшуюся телегу, подлатал сбрую. По осени перекопал приствольные круги в заброшенных садах, подрезал на немецкий манер все деревья – одной высоты и не больше трех основных веток, – не яблони, а солдаты на параде. С весны поливал отстоянной в бочках теплой водой, и к августу ветви ломились от плодов, требуя подпорок. А под деревьями Очир додумался посадить тыквы, протягивая плети по стволу на нижние ветки яблонь.

Очир объяснил, что власть в первую очередь нацелена на изъятие зерна, сухофрукты ее особо не интересуют. Политика же теперь такая, что можно продавать сушеные яблоки, груши, сливы и вяленую тыкву на станции, а муку покупать, сколько требуется. Хитро придумал Очир, изобретательно. Правда, был в этой изобретательности какой-то изъян несправедливости: не сеем, не пашем, а живем хорошо. Но старшие братья в калмыцких семьях со стороны младших критике не подлежат. И Чагдар оставил свое мнение при себе. В конце концов, Очир делает это ради семьи.

Отец расправил плечи, наел щеки, снова брался вечерами за домбру. Снова пел «Джангр». Только вот слушателей у него теперь не было. Обезлюдел их хутор. Бесследно исчезли и соседние: люди повымерли или разбежались, жилые дома растащили пришлые, а комбедовцы разобрали хурулы, больницы и школы и увезли в свои коммуны. В окрестных станицах: Денисовской, Иловайской, Кутейниковской – калмыки еще оставались, но в основном безлошадные. Куда по зиме отправишься пешком? Волков в голодные годы развелось видимо-невидимо. А в 1924-м есть им стало нечего, залютовали звери.

Непривычно отцу жить вдали от всех. Нет людей – не для кого исполнять сказания, не перед кем похвастаться, какой ухватистый у него старший сын, какой ученый средний, какой набожный младший.

Уже тогда, в 1924-м, между Чагдаром и Очиром наметилось какое-то отчуждение. Чагдару казалось, что Очир ревнует его к его судьбе.

На очередные каникулы Чагдар домой не поехал: Владимирцов взял его с собой на все лето в монгольскую этнографическую экспедицию. И на следующее лето тоже.

А на последнем году учебы Чагдар заболел. Докторица из амбулатории предупреждала всех студентов-степняков: смена климата на сырой питерский для них губительна. Велела пить хлористый кальций и рыбий жир. Но кальций горько-соленый, а рыбий жир нестерпимо вонял тухлятиной. Чагдар, помучившись с месяц, бросил это дело. Болел время от времени простудами, особенно сильно осенью. Заработал бронхит. Перестал курить. За каникулы восстанавливался в сухой и жаркой Монголии. Но туберкулез все-таки настиг его, уложил в больницу. Владимирцов выхлопотал ему путевку в крымский санаторий. Подлечили. Вернулся в Ленинград. Доучился. Владимирцов хотел оставить его при себе ассистентом, но хрипы и кашель снова одолели.

Написал письмо Канукову, занявшему с прошлого года должность представителя Калмыцкой области при президиуме Всероссийского центрального исполнительного комитета. Тот велел ему ехать не в Элисту, куда перенесли теперь столицу Калмыкии, а возвращаться домой, на хутор, и ждать его указаний. Чагдар понял, что Харти Бадиевич по-прежнему хочет удержать, укрепить донских калмыков в Сальских степях.

Но вот уже 15 августа, а известий от Канукова нет. Нужно съездить на почту в Зимовники, может, там его письмо ждет. Да и газету купить, за две недели на хуторе совершенно оторвался от пульса событий. А в стране такое творится… Вот товарищ Троцкий, портрет которого висел у него в ликвидационной кибитке рядом с Лениным, оказался оппозиционером и сослан теперь в Алма-Ату. Товарищи Томский, Бухарин и Рыков раскритиковали товарища Сталина за отказ продолжать политику нэпа и форсирование коллективизации. Не должно такое сойти им с рук. Хоть, может, они и правы. Очир рассказывал, что в соседних станицах по весне ужас что творилось. Понаехали гэпэушники из Ростова, всех согнали – и людей, и скот. Людей в сельсовете заперли: пока заявление на вступление в колхоз не подпишут, не выпускали, – а скот отправили на общестаничные базы. Только корм скоту задать забыли. И про то запамятовали, что по весне окот идет, и про то, что коров доить нужно утром и вечером. Кобылы жеребились, голодные свиньи пожирали новорожденных жеребят, а коровы с разбухшим выменем выли, как волки в степи. Но бывших хозяев к животным не пускали… А в результате такого насилия продовольствия в городах стало еще меньше. Чагдар сам это видел. В мае в Ленинграде толпа голодных женщин ворвалась в горисполком, требуя муки и возмущаясь высокими ценами на рынке. А потом рынки совсем закрыли. Хорошо, говорил Очир, что живут они далеко от всех, не с кем их соединять, и хлеба не сеют, – не ездят к ним проверяющие, не потрошат амбары. А скот, если что, можно в балке среди камыша и ракитника спрятать – донести на них некому.

Очир забор вокруг база надстроил: ни волк не перепрыгнет, ни человек не перелезет. Что внутри творится – снаружи неведомо. А дом подновлять не стал, чтобы никто не подумал, что живут они хорошо. На лето ставил на базу кибитку, там они с Булгун и ночевали. Ничего не осталось от того щеголя, который пять лет назад сошел со станции в Зимовниках. Руки от тяжелого труда распухли, кожа на пальцах почернела, потрескалась. Спина сгорбилась – куда только делась казацкая выправка?

Теперь Чагдар по сравнению со старшим братом выглядел франтом и белоручкой. Белоручка и есть. Кисть на правой руке немного разработал, но былой силы в ней нет. Косой махать или вилами сено подгребать – несподручно. Плохой из него помощник по хозяйству. Чувствовал Чагдар недовольство старшего брата. У отца на солнцепеке голова болеть начинает, а Дордже все время отвлекается: у каждого плодового дерева прощения просит за обрезку, а если пойдет скот пасти, под рубашкой книгу притчей с собой несет, и скот разбредается, пока он читает.

Солнце уже заглядывало в оконце полным светящимся шаром. Чагдар слез с печки, оделся, сунул ноги в стоптанные братовы чирики. Вышел на баз. Телега была запряжена. Состарившаяся кобыла, купленная пять лет назад, неспешно вытягивала из копны сена тонкие стебельки и долго перетирала изношенными зубами. Отец и Очир, оба в сапогах, подпоясанные ремнями, в кепках, заменивших теперь казачьи фуражки, сидели у открытого очага и наскоро завтракали джомбой и напеченными с вечера борцогами. Булгун, увидев Чагдара, поставила чашку и ему.

– Овцы пусть на базу остаются, – распорядился Очир. – Корму я им задал. А корова с телком и жеребчик за базом пасутся. Приглядывай за ними. Жеребчика я стреножил, а корова к колу привязанная, но всё же…

– Хорошо, брат.

– К вечерней дойке вернемся.

Отец поднялся с места, передал пустую чашку Булгун, направился в дом.

– Дордже уже поел? – поинтересовался Чагдар.

– Он в день поста не ест, – напомнил Очир.

Из дома вышли отец и Дордже. Дордже переоделся в чистое, но на ногах были опорки. Отец держал в руках завернутую в тонкую кошму домбру. Заметив удивленный взгляд Чагдара, объяснил:

– Вдруг попросят песню какую спеть, а я без домбры. Тоскуют люди без песен.

– Белой дороги! – пожелал Чагдар.

– Хорошо оставаться! – хором ответили ему.

Телега выкатилась с база на потрескавшуюся от августовского зноя дорогу, запылила по выжженной степи. Чагдар смотрел вслед уехавшим, пока облачко пыли не превратилось в неясную размытую точку, потом закрыл ворота, запер на засов. Сходил к задней калитке, выглянул. Жеребчик выщипывал на пастбище редкие былинки, корова и теленок лежали в тени карагача и жевали жвачку.

Очир хотел завести пса, но после голодных лет собак в станицах было мало и стоили они дорого. Вместо собаки купил амбарный замок и приладил его на калитку.

Чагдар взял корзину, запер вход, положил ключ в карман и отправился в сад – собирать падалицу для скотины.

Сад страдал от жары. Листья на деревьях свернулись и подвяли, приствольные круги были густо усыпаны зеленой падалицей, яркой на фоне выгоревшей травы. Но на ветвях оставалось столько зревших плодов, что подпертые рогатинами ветви прогибались и грозили обломиться у основания.

Чагдар уже разбирался в сортах яблок. Вот папировка – раннее яблоко, малосочное, быстро созревает и лопается, становясь рыхлым, как печеная картошка. Но для скота – лучше не придумаешь. Мягкое, сахаристое, отличная подкормка в жаркую пору. Боровинка – тоже летнее яблоко, но потверже, посочнее, с кислинкой, для сушки подходящее. Светло-желтый синап со стыдливым румянцем и полосатый зелено-бордовый анис – осенние яблоки, всю зиму могут храниться в соломе, но в августе их не угрызешь и скулы от кислоты сводит.

Чагдар двинулся к папировке. Падалицу нужно выбирать помельче, чтобы животные не подавились, заглотив яблоко целиком. Но едва набрал половину корзины, как на соседнее дерево с шумом села сорока и возмущенно застрекотала. Чагдар замахал руками. Сорока отлетела было, но тут же вернулась и застрочила, как из пулемета. В голове невольно всплыло калмыцкое поверье, что сорока стрекочет не к добру. Чагдар начал бормотать отводящее заклинание, но устыдился. Набрал полную корзину яблок, взвалил на спину, понес на баз. Сорока полетела следом.

Чагдар высыпáл яблоки под навесом, когда услышал протестующее фырканье жеребчика. Что-то екнуло в груди, как не екало давно, с самой Монголии. Он метнулся к задней калитке, сдернул засов, осторожно выглянул.

Двое мужиков: молодой безусый и постарше с бородой – суетились вокруг жеребчика. Путы с ног были срезаны. Тот, что постарше, тянул жеребчика за накинутую на шею веревку, второй похлопывал по боку: мол, слушайся и не сопротивляйся. Жеребчик упирался, мотал головой, пытался встать на дыбы…

Дальше Чагдар все делал машинально. Побежал в мазанку, сунул руку за притолоку у входа, вытащил свой наградной револьвер… Стрелять, как и рубить, Чагдар мог с обеих рук.

Мужики всё еще хороводили вокруг жеребчика – тот галопировал на веревке по кругу, мотал головой, пытаясь сбросить аркан. Не открывая калитки, Чагдар просунул дуло в щель, прицелился и выстрелил повыше голов. При звуке выстрела мужики присели, бородатый выхватил из сапога обрез и пальнул в ответ, потом подтянул веревку к себе, схватил коня за шею, и оба вора, присогнувшись, спрятались за конским крупом. Чагдар выстрелил под брюхом жеребчика, по ногам. Жеребчик рванул прочь вместе с арканом, оставив грабителей без прикрытия. Мужики бросились на землю, распластались – стреляли уже из двух стволов. Его счастье, что был для грабителей невидим. Чагдар снова прицелился, на этот раз в голову. Оттянул боек и с выдохом нажал на спусковой крючок. Голова дернулась, тело оцепенело. Чагдар услыхал тонкий вскрик:

– Батя!

Чагдар опустил наган. Но тут снова вжикнул выстрел, расщепив штакетину калитки…

В барабане оставался всего один патрон. Чагдар сцепил зубы, вставил дуло револьвера в образовавшуюся расщелину, оперся на поперечину калитки. Волнение ушло, тело все делало по памяти. Оттяжка бойкá, выстрел… Вторая фигура замерла.

Выходить за калитку Чагдар не спешил. Жеребчик, сделав большой круг по пастбищу, опасливо подошел к лежащим телам, скосил глаз, заржал. Корова и теленок, поднявшиеся было на ноги при перестрелке, снова улеглись в тени и закрыли глаза.

В ушах звенело. Рот пересох. Сердце колотилось. Да, пять лет жизни, когда сражаешься только с буквами, расслабляют. Хорошо, что навык сохранился. Впаялся в мозг, в мышцы, в глазомер. Повезло, что дома остался он, а не Булгун и не отец.

Чагдар читал, что с началом коллективизации в станицы вернулись грабежи. Но все это было где-то там, вообще, на страницах газет. А теперь перед ним, в каких-то 15 метрах, лежали два мертвых тела, и он, Чагдар, положил две жизни за полуторагодовалого жеребчика.

– Кось-кось, – ласково подозвал жеребчика Чагдар.

Услышав знакомый голос, жеребчик вскинул голову, но с места не сдвинулся. Чагдар сбегал за яблоком, приоткрыл калитку, протягивая ладонь. Жеребчик затрусил к базу. Чагдар впустил его внутрь, подвел к высыпанной под навесом падалице и, пока жеребчик ел, осмотрел круп, ноги, шею. На шее внизу виднелась потертость – похоже, когда жеребчик вырвался, натянутая веревка ожгла ему кожу. Больше повреждений не было. Чагдар вздохнул с облегчением и удивился своим чувствам: ответственность перед братом за животину значила для него больше, чем трупы, что лежали за базом на полуденном солнцепеке.

День тянулся медленно. Чагдар бродил от навеса к сараю и обратно, пытаясь сделать что-то полезное по хозяйству, но все валилось из рук. Он изумлялся сам себе: когда-то не задумываясь рубил направо и налево, сколько трупов перевидал – не счесть. А теперь переживает за пару убитых конокрадов.

Когда солнце стало клониться к закату, Чагдар, перезарядив наган, вышел на выпас. Бандиты лежали ничком, по телу старшего прогуливался ворон-разведчик. Завидев живого человека, птица взлетела, досадливо и натужно каркая. Чагдар загнал на баз корову с теленком, принес им из сада корзину падалицы. Скотина принялась хрупать яблоки, отмахиваясь хвостами от кусачих мух, время от времени шумно вздыхая, словно переживала за произошедшее.

В груди молоточком стучала безотчетная тревога: не случилось ли чего с семьей, вдруг напали на них в дороге, а им и отбиваться нечем, кроме кнута. Когда наконец рассмотрел вдали пылившую повозку, расслабился. Поспешил открыть ворота, но не хотел огорошивать родных прямо с порога. Да и выглядели они уставшими и расстроенными. Дордже сразу ушел в дом, забрался на печь и затих. Булгун занырнула в кибитку, сменила одежду на домашнюю и заторопилась с подойником к корове. Отец присел на базу у холодного очага, опираясь на завернутую в кошму домбру, и замер в задумчивости.

– Какие новости? – осторожно спросил Чагдар старшего брата, помогая ему распрягать лошадь.

– Воет народ, – проронил сквозь зубы Очир. – Поманили большевички землей, а теперь отбирают обратно. Всех поголовно батраками сделать хотят.

– Ну, коллективизация – необходимая мера, – уверенно возразил Чагдар, – иначе города без продовольствия останутся. Видел бы ты, что в Ленинграде по весне творилось. На рынке цены задрали до небес. Сознательности-то у крестьян никакой. Хочу – продаю зерно по спекулятивным ценам, хочу – в земле сгною.

– Пóтом и кровью урожай достается, что ж его за так отдавать? Только-только мясо на кости нарастили, и нате вам… Сколько можно станицы грабить? Говорят: колхоз – дело добровольное, а скот уводят в общее стадо насильно!

Крыть Чагдару было нечем. Он решил сменить тему разговора, никак не решаясь заговорить об убитых.

– А Дордже чего такой смурной?

– Могилу бакши Борманжинова в Денисовской разрыли. Золото, видно, искали. Понятно, что пришлые. Местные-то знают, каким он был противником роскоши. Осквернили место. Останки пришлось перенести на общее кладбище. Там хоть сторож есть с берданкой.

– У меня тоже новости, – Чагдар наконец решился. – Жеребчика сегодня хотели увести.

Очир кинул в телегу сбрую, которую держал в руках, бросился к навесу, стал оглядывать жеребчика. Глаза его сузились, желваки заходили.

– Кто? – коротко спросил он.

– За базом лежат, – так же коротко ответил Чагдар. – Двое было.

– Молодец, – одобрил Очир. – Не забыл выучку. Что с трупами делать будем?

– В Зимовники свезем, в милицию сдадим. Пусть разбираются.

– А как докажешь, что они виноватые?

– Они до сих пор обрезы в руках сжимают.

– Нет, не так. Хоть ты у советской власти и в доверии, но лучше привезти милиционера сюда. Чтобы сам все увидел, – решил Очир. – Да и телегу марать не хочется.

– Хорошо, – кивнул Чагдар. – Отцу ты… вы сами скажете?

Когда Чагдар говорил по-русски, его все время подмывало обращаться к старшему брату на «ты». И каждый раз, когда нужно было «выкать», Чагдар делал над собой усилие или переходил на калмыцкий, где это звучало естественно.

– Завтра с утра всем скажу. А ночь мы с тобой напополам откараулим.

Ночь прошла спокойно, хоть Чагдару все время казалось, что за базом кто-то ходит. Он до рези в глазах всматривался в густоту августовской ночи, до судороги сжимая в руке револьвер. А чуть забрезжил рассвет, запряг кобылу и направился в Зимовники, в районный отдел милиции.

Дежурный милиционер спал за конторским столом, угнездив голову на ворохе бумаг. В розовой лысине отражалось солнце, венчик белобрысых волос вокруг макушки сиял короной. Кисть правой руки, на которой было наколото восходящее синее солнце, сжимала в пальцах химический карандаш. Чагдар нарочито громко хлопнул дверью. Милиционер дернулся, захлопал сонными глазами, поспешно нахлобучил форменную фуражку с кокардой, где серп и молот тоже купались в лучах восходящего солнца, только красно-золотых.

– Я с заявлением о нападении, – строго сказал Чагдар.

Белобрысый окинул его взглядом, оценил гимнастерку, галифе, ремень и сапоги.

– Грамотный? – поинтересовался милиционер.

– Высшее образование имею, – гордо отозвался Чагдар. – Только что окончил Ленинградский институт живых восточных языков.

Милиционер выпучил выцветшие, словно старое стекло, глаза, потом хохотнул.

– А что, бывают языки мертвые?

– Конечно. Латынь, например, старомонгольский…

– Ладно, – прервал белобрысый. – Мне этим голову морочить не надо. Бери бумагу и пиши: место нападения, обстоятельства, есть ли жертвы.

– Два трупа, – как можно будничнее обронил Чагдар. – Вот из этого нагана. – И выложил на стол оружие именной планкой вверх.

Белобрысый с осторожным интересом подтянул к себе ствол.

– «Тов. Уланову от правительства МНР», – прочитал он. – Мэенэр – это где?

– Монголия это. Был направлен туда советским правительством с секретной миссией.

– Вон оно че, – пробормотал милиционер и с уважительным кивком вернул наган Чагдару. – Вы извините, что я не сразу в вас героя революции распознал. Среди здешних калмыков в основном бывшие контрики попадаются, возвращенцы. И где же на вас напали?

– На хуторе Васильевском.

– Васильевском? – озадаченно переспросил белобрысый. – Он же нежилой вроде.

– Отец с братом у меня там, – неохотно пояснил Чагдар.

– Это как же? – озадачился белобрысый. – Единолично живут, что ли? Это и опасно, и против линии партии… Вы же, поди, партиец?

Чагдара словно плеткой оттянули. Как-то не задумывался он над этой связкой – своей партийностью и единоличным проживанием семьи.

– Вот прибыл на хутор, чтобы убедить отца переехать, и вовремя, похоже, – соврал Чагдар.

– Ладно, не пишите пока ничего, – решил белобрысый. – Сейчас мой сменщик придет, а мы с вами на место происшествия доедем и потом все оформим. Я продиктую, вы напишете. А то я уже зарылся в этих бумажках, мозоль вон какую набил, – показал покривившийся средний палец, похожий на преломившийся луч наколотого на кисти синего солнца. – Народец-то как с цепи сорвался. Трижды прав товарищ Сталин: чем дальше мы идем по пути социализма, тем больше у нас выявляется врагов.

Сменщик, грузный дядька с вислыми усами, был похож на старорежимного казацкого атамана.

– Опять чего случилось? – спросил усатый.

– Да вот товарищ двух бандюков подстрелил, – кивнул белобрысый на Чагдара. – Едем оформляться.

– Хорошо бы, чтоб те бандюки уже в розыске были. Хоть одно бы дело закрыли.

Чагдар с белобрысым вышли из здания. Чагдар сел за возничего, милиционер растянулся в телеге.

– Пока едем, введите в курс, – пробормотал и закрыл глаза.

Чагдар стал рассказывать. Когда дошел до перестрелки, сзади раздался мерный храп.

На базу их встречал Очир.

– Я там прикрыл их рогожкой, – буднично обронил он, – чтобы птицы не расклевали. Соки выходить начинают.

Рой мух вился над двумя серыми бугорками. Милиционер сорвал одну из рогожек и, просунув рукоятку плетки под горло убитого, приподнял голову. Это был старший. Чагдар мельком отметил на руке мертвеца такое же солнце, как на руке белобрысого.

Милиционер мелко перекрестился и тут же сделал вид, что отгоняет мух. Снял фуражку, отер со лба пот. Очир вдруг напрягся, вытянулся в струнку и словно одеревенел. Потом, сославшись на дела по хозяйству, ушел на баз.

Милиционер вывернул карманы убитых, в которых, впрочем, ничего кроме кисета с махоркой, спичек и корки хлеба не обнаружилось. Выдернул из окоченевших рук обрезы, засунул себе за голенища. Подпоров швы, стянул с убитых сапоги.

– Вещественные доказательства, – пробормотал он, укладывая сапоги в телегу.

В мазанке, куда зашли писать протокол, была только Булгун, подавшая им чай и сразу исчезнувшая за дверью.

– Вы их тут сами закопайте, – велел белобрысый. – И мой вам совет – съезжайте с хутора к людям, пока вас не порешили. Обостряется классовая борьба!

Когда Чагдар, отвезя милиционера, вернулся на хутор, вся семья была в сборе. Отец и Очир прокаливали на огне лопаты, ритуально очищая их от тлена, Булгун жарила борцоги, Дордже с молитвой кропил молоком во все стороны.

– Похоронили? – коротко спросил Чагдар.

Отец кивнул.

– Думаю, не узнал он меня, – обращаясь к отцу, сказал Очир. – Все-таки я тогда еще мальчишкой был.

– Кто? – не понял Чагдар.

– Да милиционер твой. Конокрад он бывший. Мы с отцом поймали его однажды в пятом году. Я его по метке опознал. Он как снял фуражку, смотрю – шрам, звезда паучья во лбу. Я эту звезду на всю жизнь запомнил…

– Вот как жизнь выворачивается, – вздохнул Баатр. – Каторжники становятся надзирателями. Нарушились судьбы человечьи…

Глава 13

Октябрь 1929 года

Тохрын! Тохрын! – тянулся над головой Чагдара, курлыкая, большой клин серых журавлей. Добрый знак, удовлетворенно подумал он и тут же поймал себя на мысли о живучести примет и предрассудков. Ну, летят себе журавли, как всегда в октябре, летят с севера на заграничный юг…

Чагдар остановил коня и задрал голову. Клин был долгий: сотня птиц, правый ряд длиннее, левый – короче; строй немного сбивается, пока птицы машут крыльями, набирая скорость, потом все выравниваются и послушно летят за вожаком. Вот бы и люди так… Но далеко людям до журавлей. Птицы с верой в вождя готовы преодолеть тысячи километров, не сомневаясь, что в конце их ждет тепло и изобилие. А у людей сплошная борьба и дискуссии, недоверие и подозрения. Потому и не выходит по писаному, не получается в указанные партией сроки.

Чагдар тронул поводья. Рыжий мерин, полученный по разнарядке с военного конного завода, бодро потрусил к видневшемуся вдали хутору. Умный конек, да и выезжен хорошо. Бегает быстро. Команды слушается с первого раза, покладистый. Не дурит. Пегасом зовут, как крылатого коня у греков.

Конем Чагдар доволен больше, чем собой. На серьезную должность выдвинул его Кануков: секретарь райкома партии Калмыцкого района Сальского округа. Добился, достиг своей давней мечты Харти Бадиевич: ВЦИК принял наконец решение об образовании Калмыцкого района к югу от реки Сал. Собрали остатки бузавов воедино, переселили кучно. Но все равно калмыки в меньшинстве, еле-еле дотягивают до сорока процентов от общего населения района; и не то что на ответственную должность поставить – на трактор посадить из калмыков некого. Чагдар на весь район один такой высокообразованный. На сходах пялятся на него, как на ученую обезьяну: смотри-ка, как говорить научился, даже не гхекает. А за что он агитирует, даже не слышат. Или не понимают. Или не хотят понимать.

Одна радость – нашлась девушка, разделявшая его убеждения. Познакомился с ней весной на слете по подготовке культштурма в крае. Чеченцы, армяне, осетины, кабардинцы, немцы, ингуши, черкесы, карачаевцы, балкарцы, калмыки, ногайцы – нацменов на территории края оказалось больше, чем Чагдар мог вообразить. Партия же взяла линию на повышение грамотности и культурного уровня малых народов, чтобы воспитать в них социалистическую сознательность. Девушек среди участников слета было мало. Все стриженые, в красных косынках и, как парни, в гимнастерках, накладные карманы которых привлекали мужское внимание к размеру их грудей.

Цаган Чагдар увидал сразу. Первое, что бросилось в глаза, – тяжелая черная коса, стекавшая из-под косынки и туго стянутая ниже пояса желтым ботиночным шнурком. Фигурка тоненькая, ладная, и даже грубая льняная блуза навыпуск вкупе с присборенной юбкой из блеклого синего сатина не могли скрыть благородной стати: спина совершенно прямая, плечи развернуты, подбородок поднят. Чагдар подвинулся поближе. Увидел слегка выпирающие скулы и миндалевидные глаза. Неужели калмычка?

Почувствовав, что кто-то на нее смотрит, девушка моментально покраснела и быстро опустила глаза. Хоть и активистка, но ведет себя как положено, невольно отметил Чагдар. Силу привычки трудно изжить, оправдал он девушку.

– Менде! – поздоровался Чагдар.

Девушка бросила на него удивленный и радостный взгляд, потом ответила на приветствие, используя уважительную форму «мендвт», как положено от младших старшим. И впрямь калмычка! Сердце Чагдара заухало.

– Откуда будешь? – перешел он на русский.

– Из Новочеркасского педтехникума, – ответила девушка. – Меня как национальный кадр на слет послали. Хотя родной язык я немножко подзабыла, с тринадцати лет только по-русски разговаривала, как в детский дом в Крыму попала…

– А родственников, что ж, не осталось? – сочувственно спросил Чагдар.

– Пока не нашла.

– Ну, по меньшей мере земляка встретила, – со смехом сказал Чагдар и представился: – Чолункин Чагдар.

– Сарцынова Цаган.

Сердце Чагдара упало в пропасть. Сарцынова! Значит, доводится родственницей тому бакше, что избил когда-то отца. Вот как она оказалась в Крыму – драпала вместе с семьей. Вот почему у нее такая осанка: наверное, бывшая гимназистка. Мысли вихрем носились в голове Чагдара. Он не знал, что сказать, а говорить что-то было надо.

– Многих война осиротила, – наконец нашелся он. – У меня мать на глазах убили.

– Мои утонули, – тихо отозвалась Цаган. – Волна была большая. Лодка перевернулась. Я за край уцепилась, так с лодкой меня к берегу и прибило. А родители и братья не уцелели.

– Да переродятся они в чистой земле, – пробормотал по привычке Чагдар.

В зал заседаний Чагдар и Цаган вошли вместе и сели рядом, хоть и избегали смотреть друг на друга. С трибуны выступал завкрайоно товарищ Малышев, но Чагдар не слышал ни слова – буря бушевала в груди. Какое испытание уготовила ему судьба! Такая чудесная, такая подходящая девушка и вдруг – Сарцынова! Да у него язык не повернется сказать отцу, что он хочет жениться на родственнице человека, который его избил.

Но она же сирота, к тому же детдомовка, принялся уговаривать себя Чагдар, когда на трибуну поднялся замнаркомпроса товарищ Ходоровский. И не дочь того бакши, потому что у бакши не было детей.

Надо сделать запрос на ее родственников в ГПУ, решил Чагдар во время следующего выступления, не осталось ли кого за границей. Нет, это подло, тут же укорил он себя. Не надо привлекать к ней внимание органов.

К концу заседания Чагдар твердо решил жениться на Цаган.

Цаган получила направление в Калмыцкий район и в начале лета приехала в Зимовники. Чагдар определил ее в ближайший к Зимовникам хутор Новоалексеевский и ездил туда регулярно – «инспектировал» вновь прибывшую. Цаган сразу завоевала уважение местных калмычек, молодых и старых, при первой же возможности наведавшихся в бывший кулацкий дом, определенный под школу, – посмотреть на городскую куукн[21]. Цаган поила всех чаем из трав и терпеливо выслушивала жалобы на тяжелую жизнь, давала советы, когда просили, а читать учила по журналу «Крестьянка», подшивку которого привезла с собой из Новочеркасска. Когда из букв складывался рассказ о том, как следует ухаживать за коровой, хранить продукты или избавиться от чесотки, женщины быстро читать научались. А потом матери отправили на ликбез старших сыновей, потому что в «Крестьянке» были статьи и про налоги, и про трактора, и про то, как утеплять скотный двор.

Когда в школе стали появляться парни, Чагдар заволновался: он, конечно, начальник, член партии и грамотей, но вдруг у кого-нибудь хватит наглости посватать учительницу? Чагдар все хотел поговорить о своей избраннице с отцом, да не хватало духу. А потом – раз, вызывают его в крайком и назначают секретарем райкома на место немца, не справившегося с заданием по коллективизации. Мол, в Калмыцком районе партсекретарем должен быть национальный кадр, и кто же, как не он, сможет довести земляков до объединения в колхозы.

Чагдар поблагодарил за доверие и пообещал, что отдаст все силы на выполнение задания партии, но на самом деле не знал, сумеет ли убедить калмыков вступить в колхоз, когда они доверяют лишь родственникам по крови и кости. Как уговорить их обобществлять скот, которого и так почти не осталось? Да, были у калмыков до революции, как и у всех казаков, общественные табуны, но личный скот они не отменяли и не ограничивали.

Партия поставила задачу сплошной коллективизации. А чтобы агитаторы знали, к чему надо стремиться, в начале сентября собрали их по всему Северо-Кавказскому краю и повезли в коммуну «Сеятель». В засушливой Сальской степи, совсем недалеко от Калмыцкого района, где еще в 1919 году на памяти Чагдара не было ни деревца, тысячи молодых саженцев дуба и ясеня в окружении кустов колючей акации выстроились в тринадцать линий. Ажурно-продуваемая посадка – название-то какое! – для защиты полей от суховеев. Чагдар даже не знал, что такое возможно.

Поля, как по линейке вымеренные: пшеница, кукуруза, подсолнухи, бахчи. В плодовом саду междурядья распаханы, ни одного сорняка. Заборов нет: подходи, рви. Но никто не рвет! Как так? Коммунары, объяснили им, – люди сознательные, чужие не появляются, но на всякий случай на дальних подступах – конные патрули.

Коммунары – и впрямь люди особые: толпа посетителей вокруг них ходит, а никто от работы не отвлекается. Привыкли уже – гости у них каждый день; и Буденный был, и Горький, и все партийное начальство. Чагдар подумал, что у калмыков так бы не вышло – как это гостю внимание не оказать?

И лица у коммунаров сосредоточенные на деле, гостям улыбаются одними губами, точно щеки морозом сковало. Не местные лица. Сопровождающий объяснил: одиннадцать национальностей на сто пять коммунаров. – А как же они между собой общаются? – На английском, отвечает, языке, потому что приехали они в основном из Америки. – Неужели в Америке они такой сознательности научились? Одиннадцать национальностей – а живут мирно, едят в одной столовой, работают слаженно. 3500 гектаров обрабатывают. Как такое возможно?

Ну, им и показали – как. Трактора колесные, трактора гусеничные, сеялки, веялки, молотилки – тоже всё из Америки. В 1922-м привезли и до сих пор на ходу. Ветряк электричество вырабатывает. В птичнике, в свинарнике, в коровнике – везде лампочки Ильича. Но больше всего потрясло Чагдара, когда корова склонилась к жестяному тазу, нажала мордой на кнопку, и потекла вода. Здесь, в маловодной Сальской степи, корова сама себя поит! Про это он решил никому не рассказывать, иначе и в остальном слушатели начнут сомневаться. Закопал также поглубже в память детей в детском саду, всех в одинаковых костюмчиках, сытых, здоровых и веселых. Люди и так боятся, что вслед за скотиной у них обобществят детей. А потом и жен.

Агитаторы про это спрашивали: нет ли в коммуне свального греха. Но сопровождающий твердо отвечал, что все живут семейно и у каждой семьи есть своя комната или даже домик. – А пьянство? – За пьянство в двадцать четыре часа из коммуны выставляли. Многие товарищи про эту меру высказались в том смысле, что коммунары перегибают палку. В любом случае, заявили агитаторы по итогам осмотра, местным до такой сознательности и дисциплины, как до звезды, – не дотянуться. На это сопровождающий из крайкома партии пояснил, что до такой степени обобществлять хозяйство от станичников не требуется, можно остановиться на сельхозартели, когда земля, инвентарь и крупная скотина общие, а личный огород и куры-овцы у каждого свои. И еще крайкомовец велел иметь в виду, что чем больше выселить кулаков, тем прочнее будет колхоз: бедняки получат кулацкие дома, колхоз – их сельхозинвентарь и запасы зерна, а скот кулацкий можно сдать на мясо и в обмен получить от государства трактор, который может пахать без перерыва день и ночь. Чагдар тут же спросил, а как быть донским калмыкам: у них-то кулаков не осталось, одна лошадь на пять семей и на десять дворов – один плуг; что им даст объединение в колхозы? На это крайкомовец ответил, что коллективизацию проводить все равно надо, потому что никаких исключений не предусмотрено.

Начал Чагдар агитацию с хохлов-переселенцев в Зимовниках, поскольку именно здесь определили быть райцентру. Собрали жителей на станции, в зале ожидания. Явка была низкая, но гвалт стоял такой, будто гудела целая Великокняжеская ярмарка. Председатель сельсовета пытался перекричать собравшихся, да куда там. Накурили – не продохнуть. Чагдар раскашлялся, отер невольные слезы. Тут же посыпались шуточки про то, какая власть пошла слабогрудая, и глаза-то у нее такие узкие стали, что скоро она вовсе народ перестанет видеть, и что плачет власть, глядя на то, что она, власть, со своим народом натворила.

Чагдар растерялся. Ситуацию спас приставленный сопровождать его милиционер, тот самый усатый-пузатый сменщик, что жаловался ему год назад на завал уголовных дел. Он достал из кобуры маузер, пальнул в потолок и в мигом установившейся тишине гаркнул: тем, кому не нравится власть в Калмыцком районе, он готов устроить бесплатный переезд на новое место жительства в Сибирь под власть исключительно волков и медведей. Под власть волков и медведей переезжать никто не хотел, поэтому речь свою Чагдар произнес без помех. Однако желающих вступить в колхоз среди присутствующих не нашлось.

– Ничого доброго с колхозу не выйдеть, – заявила одна из сидевших на задних скамейках женщин, дородная гладкая баба. – Хозяйского догляду не будеть.

– Почему же не выйдет? – возразил Чагдар. – Я вот своими глазами видел, как обыкновенные люди, с такими же, как у всех, руками и ногами, устроили в глухой степи настоящий коммунизм…

Но тут со стороны железной дороги донесся свисток прибывавшего к станции поезда, баба подхватила стоявшую перед ней корзину и устремилась к двери. За ней повскакивали остальные женщины. Оказалось, это были торговки, которые просто пережидали время между поездами.

Когда в помещении остались одни мужики, Чагдар принялся рассказывать про чудо-трактор. Но в глазах собравшихся железный зверь никакой чудодейственной силой не обладал. Наоборот, они считали, что трактор отравит почву своими газами и через пять – десять лет земля вовсе перестанет родить. Опять же – чем тогда землю удобрять? Трактор-то навозу не дает.

Как развеивать такие опасения, Чагдар не представлял. Он вообще мало чего понимал в выращивании зерновых. Вот если бы его про коневодство стали спрашивать, он бы мог авторитетно рассуждать и гнуть свою линию. Но про всю эту зябь, ярь, севооборот, тягло он знал только понаслышке и боялся показать свою агрономическую отсталость. А потому, предложив мужикам хорошенько все обдумать, Чагдар распустил собрание, сел на поезд и поехал в Ростов, в крайком – ликвидировать пробелы по растениеводству.

Сочувствующий инструктор вручил Чагдару пару брошюр-памяток и подсказал, что лучше начать агитацию с немецких поселений. Брошюры Чагдар выучил наизусть и поехал к немцам. Те, в отличие от хохлов, слушали его внимательно, шуточек не отпускали, власть не срамили. Чагдар пообещал премировать их тракторами, если проведут стопроцентную коллективизацию. Немцы стали уточнять: а какой марки будут эти трактора: «Джон Дир», «Юнайтед», «Монарх» или «Форд». Чагдар выкрутился тем, что предложил им самим сделать выбор. Немцы подумали и согласились. Приятно иметь дело с разумными людьми.

Но немцев в районе всего полторы тысячи, двенадцать процентов от общего количества жителей. А калмыков – сорок. В некоторых станицах население было смешанное, великороссы отказывались объединяться с хохлами, и никто не хотел связываться с калмыками, потому как в земле они ничего не смыслят, а скотины у них кот наплакал. Чагдар опять поехал за консультацией в Ростов. Крайкомовцы предложили создавать в таких станицах по два, а то и три колхоза, предварительно проведя раскулачивание зажиточных, чтобы привлечь на чужое добро бедноту, и дали понять, что если Чагдар и дальше будет проявлять безынициативность и мягкотелость, то снимут с должности и из партии исключат. А этого Чагдар допустить никак не мог. И вопрос был не только в самолюбии и угрозе позора: откладывать женитьбу больше нельзя, вокруг Цаган стал увиваться заведующий райземотделом, снабжавший ее свежими номерами журнала «Крестьянка».

И вот уже 20 октября, а он не добрался с агитацией даже до хутора Зюнгар, куда переехали на жительство отец и братья. И Чагдар решился сделать сразу два дела: выступить перед хуторянами и объявить отцу о своем намерении жениться на Цаган.

Накануне он почти не спал, проворочался всю ночь с боку на бок, продумывая, что, как и кому скажет. А рано утром, пробираемый внутренней дрожью, оседлал коня и отправился на хутор. На счастье, плывущая в небе журавлиная стая, такая большая, такая сплоченная, к тому же символ семейной верности, придала Чагдару бодрости. Все у него сегодня получится.

К хутору подъехал повеселевший, насвистывая «Мы красные кавалеристы, и про нас былинники речистые ведут рассказ…» – и резко оборвал свист, когда уже на окраине почувствовал запах вареного мяса. Среда, середина недели, утро – и мясо! Он подхлестнул коня. Запах наплывал со всех сторон. Плохо!

Возле свежеслепленной саманной мазанки спешился и, накинув поводья на столб, толкнул калитку.

У очага, на котором булькал котел, на корточках сидела Булгун, с аппетитом обгрызая кость. Рядом на доске сложены выскобленные добела овечьи черепа. На натянутых под навесом веревках сушатся полоски мяса…

Завидев Чагдара, Булгун вскочила, завела руку с костью за спину, другой рукой наспех отирая рот.

– Менд! – коротко поздоровался Чагдар и, не дожидаясь, когда Булгун прожует и ответит ему на приветствие, спросил: – Где отец?

Булгун, спешно, словно заяц, двигая челюстями, мотнула головой на сарай – там! Чагдар едва сдержал себя, чтобы не броситься бегом к настежь распахнутой двери. Внутри, натянув на рамки из жердей бараньи шкуры, отец и Очир соскребали с них пленки и остатки жира. При виде Чагдара отец отложил нож, вытер руки о солому и вышел во двор. Очир, кивнув брату в знак приветствия, продолжал скоблить.

– Вовремя ты приехал, вовремя, – радостно приговаривал отец. – У нас сегодня такой наваристый шулюн, какого ты, может, не ел даже до революции. – И он приветственно похлопал Чагдара по плечу. – Давно ты к нам не заглядывал. Люди говорят: ездит ваш сын по району, речи красивые говорит, послушаешь – сразу понятно, какой большой учености человек! Не зря, говорят, его главным партийным начальником поставили. Почетно, говорят: калмык теперь командует в районе и русскими, и хохлами, и немцами!

– Льстят мне хуторяне! – мягко остановил Чагдар пылкую тираду отца. – Да недолго мне теперь ходить в начальниках.

Баатр посмотрел на него озадаченно:

– Провинился чем?

– Как узнают в крайкоме, что допустил истребление скота в родном хуторе, так и снимут с должности. Может, и из партии исключат.

– Так мы же цифры подравнивали, – развел руками отец. – Чтобы нас в кулаки не записали.

– Ничего не понимаю, – честно признался Чагдар.

– Вчера из Автономии приехал брат нашего соседа и говорит: всех, у кого больше десяти голов скота, в один день раскулачили, скот подчистую забрали, а самих свезли в Астрахань, посадили за колючую проволоку, и теперь ждут подводы, чтобы отвезти к поезду и отправить в Сибирь.

Вот оно в чем дело! В Зимовники позавчера приезжал секретарь Федорович из Калмыцкого обкома, собирал всю районную головку, докладывал. В Автономии действительно три дня назад провели большую операцию по раскулачиванию зайсангов и нойонов[22], а также крупных скотопромышленников, чтобы снять кабальную зависимость бедняков и батраков и обеспечить скотом первые совхозы и колхозы. Чуть больше двухсот семей выселяют за пределы Автономии, а еще восемьдесят – внутри области в спецпоселки.

– Брат соседа потерял в дороге ноль, – с досадой сказал Чагдар. – Количество скота у раскулаченных начиналось со ста. И это крупный скот. Баранов можно умножать на три, овец – на пять.

– Он сказал: «Режьте лишний скот быстро. Как только Калмыкию зачистят, чекисты приедут к вам».

– Отец, нет теперь чекистов, есть гэпэушники.

– Эх, сынок, волк, как его ни назови, хоть серым, хоть клыкастым, хоть бирюком, он от этого добрым псом не станет. А ты откуда знаешь про сто голов?

– К нам большой человек из руководства области приезжал, объяснял, что к чему.

– Так то из руководства. А на низах – сам знаешь… В сельсовет разнарядку спустили – раскулачить пять семей. А у них в селе такие, чтоб сто голов скота осталось, давно перевелись. Ну и раскулачивали тех, у кого скота было больше десяти.

Челюсти у Чагдара невольно сжались.

– Нужно было председателю сельсовета поехать в обком и объяснить ситуацию!

Отец внимательно посмотрел на Чагдара.

– Хорошо, сынок, что ты у нас такой храбрый. А многие опасаются вышестоящим перечить. Возразишь – и сам в Сибирь отправишься.

Из сарая показался брат. Бросил комок жира терпеливо ожидавшей у двери собаке. Та благодарно тявкнула и неспешно принялась угощаться. Только тут Чагдар вспомнил про подарки. Он приехал домой не с пустыми руками, полный вещмешок съестного привез: муку, сахар, соль, белые сухари и бутылку настоящей водки.

Чагдар поискал взглядом Дордже, который по статусу должен был принять коня, расседлать и задать корм. Но Дордже нигде не было видно.

– А где наш младший? – обратился к отцу Чагдар.

Отец отвел глаза и промолчал. За него ответил Очир:

– Поехал с соседями в хурул молиться, чтобы беда обошла нас стороной.

Чагдар насупился:

– Меня могут обвинить в сращивании с религиозным элементом. Пусть Дордже дома молится. – И сам принялся расседлывать коня.

– Домой-то к нам тоже соседи захаживают, – заметил отец.

– Сделайте ему из конюшни молельню, – предложил Чагдар. – Лошадей все равно сдать в колхоз нужно будет.

– Значит, все-таки беда нас стороной не обойдет, – проронил Очир, яростно соскребая ножом с ладоней овечий жир. – Значит, правильно баранов порезали, зимой хоть от голода не помрем.

– Мелкий скот разрешается оставить в хозяйстве, – объяснил Чагдар. – До десяти единиц.

– А у нас кур два десятка. Что же, и кур под нож придется пустить?

– Куры – это отдельная категория, домашняя птица. Ее не обобществляют.

– Давайте-ка поедим сначала, а потом будем разговоры разговаривать, – вмешался отец.

Расселись вокруг очага на мешках, набитых сеном. Чагдар достал кулек с сухарями и бутылку, запечатанную белым сургучом, сломал сургуч, снял картонную пробку. Булгун услужливо подставила три деревянные чашки. Чагдар передал бутылку отцу. Баатр понюхал горлышко, блаженно прикрыл глаза:

– Ну, сегодня всё как до германской войны: и шулюн, и водка.

Он плеснул из бутылки по три бульки каждому и, окунув безымянный палец в свою чашку, покропил во все стороны. Потом поднял чашку и произнес обычное для такого случая благопожелание, призывая милость небес, покровительство богов, добродетели, заклиная войны, насилия и болезни, судебные тяжбы и все грехи.

Выпив, моментально покраснели – алкоголь действовал на всех Чолункиных так, словно они стыдились выпитого. Булгун щедро сыпанула в освободившиеся от водки чашки по горсти мелко накрошенного лука, налила дымящийся шулюн. Чагдар передал по кругу пакет с сухарями. Обжигаясь и причмокивая, все принялись за еду.

После двух чашек шулюна осоловевшие от сытости мужчины пришли в благодушное настроение, вольготно развалились на мешках. Булгун выловила из котла кости с остатками мяса, выложила на чисто оструганную доску.

– А что, Чагдар, – сказал отец, обсасывая бараньи ребра, – говорят, ты невесту себе присмотрел.

Чагдар чуть не подавился мясом.

– Сарцынову Цаган, учительницу из Новоалексеевского ликбеза, – продолжал Баатр, не дожидаясь ответа сына.

Чагдар, в секунду протрезвев, вытер руки о голенища сапог, одернул китель, прокашлялся, готовясь к объяснению. Черт побери калмыцкую привычку разносить сплетни по всей округе.

– Хочешь на ней жениться – женись, – разрешил вдруг отец. – Она бакше Сарцынову всего лишь двоюродной племянницей доводится. Хорошая, говорят, девушка. Умная и работящая.

– Рука одна, а пальцы разные, – произнес Чагдар калмыцкую пословицу, которую специально заготовил для беседы с отцом. – Из другого колена она.

– И я про то же, – кивнул отец. – Считай, что мое согласие ты получил. Как там по вашему коммунистическому обычаю, сватов засылать надо?

– Не надо, – ответил Чагдар. – Я сам все улажу.

– Но свадьбу-то сыграть можно? – опять поинтересовался отец.

Чагдар замялся. Летом во время партчистки одного председателя сельсовета чуть с работы не выгнали за то, что отпраздновал пышную свадьбу. Члены ячейки возмущались: «Какие могут быть свадьбы во времена, когда по всей стране снова ввели карточки на продовольствие и промтовары?»

– Нежелательно, – в конце концов признался он.

– А что она из богатых – это как? – с подковыкой спросил молчавший до этого Очир.

– Она сирота и комсомолка, воспитанная советской властью, – горячо возразил Чагдар, – и это перевешивает ее непролетарское происхождение.

Собака, до того лежавшая у очага, вдруг навострила уши, заворчала и двинулась к калитке.

– Гости к нам, похоже, идут, – подобрался Баатр.

В узкую щель приоткрытой калитки просунулась голова в фуражке со звездой. Сзади виднелась еще одна.

– Мендвт!

– Тихо, Хаср, свои! – цыкнул на собаку Баатр. – Проходите, товарищи!

В калитку бочком проскользнули председатель сельсовета Мухайкин и секретарь хуторской партячейки Шарапов. Хозяева встали навстречу гостям. Чагдар с досадой бросил взгляд на развешенное под навесом мясо.

– Вовремя, вовремя вы к нам пожаловали, дорогие гости! – тряся руку Мухайкина, приговаривал Баатр. – Радость у меня большая – средний сын приехал.

– Да вот мы как узнали, сразу сюда! Первыми поприветствовать нашего уважаемого земляка, – скороговоркой отвечал Мухайкин.

Расселись у очага. Баатр уступил свое место гостям, сам сел рядом с Чагдаром. Булгун принесла чистые чашки, Баатр плеснул гостям по три бульки из заветной бутылки.

– Говорите вы, товарищ Мухайкин, – предложил Шарапов.

– Нет, вы говорите, товарищ Шарапов, – отказался Мухайкин. – У нас же руководящая и направляющая сила – это партия, и вы ее в нашем хуторе представляете. А мы, Советы, власть исполнительная, берем под козырек и проводим решения партии в жизнь.

Шарапов прочистил горло и начал говорить йорял:

– Пусть день ваш будет прекрасным, пусть век ваш будет долгим, вместе с детьми и родственниками в благополучии, довольстве будьте. Без болезней, без войн и тревог, в блаженстве будьте. Чтобы у дверей ваших конь оседланный всегда стоял. Чтобы на столе у вас наваристый чай всегда был. Чтобы часто видеться вам, в спокойствии и радости живите.

– Да будет так, – согласился с секретарем партячейки Мухайкин.

Оба выпили. Булгун быстро налила шулюн в освободившиеся чашки.

– Оседланного коня у дверей придется вычеркнуть из списка благопожеланий, – подал голос Очир. – Брат говорит, всех коней теперь надо сдать в общественное пользование.

– Если партия считает, что следует поступить так, мы должны подчиниться, – сделав глоток шулюна, пробормотал Мухайкин. – Вы, Чагдар Баатрович, выходит, приехали к нам насчет колхоза людей агитировать?

Чагдар кивнул.

– Кандидатуры на раскулачивание до собрания наметим или уже по итогам? – поинтересовался Мухайкин.

– А что, в хуторе есть зажиточные? – вопросом на вопрос ответил Чагдар.

– Ну, скот-то, конечно, за эти дни народ подровнял, у кого излишки были. Живьем продали или на мясо пустили. Но есть такие, у кого дома деревянные, в то время как большинство живет в саманных. Самый большой дом – у учителя.

Чагдар оторопело уставился на председателя сельсовета.

– Вы, товарищ Мухайкин, хотите детей без грамоты оставить?

– Да что вы, Чагдар Баатрович, нет, конечно, – заволновался Мухайкин, – я так только, для понимания – как кулаков выбирать.

– Надеюсь, обойдемся без раскулачивания, – твердо произнес Чагдар. – Сбор на площади через два часа.

– Есть, – по-военному откликнулся Мухайкин и торопливо допил шулюн. – Разрешите идти?

– Я тоже пойду, – поднялся Шарапов. – Соберу ячейку для проведения ориентировки.

– Сколько у вас членов? – поинтересовался Чагдар.

– Было пятеро, одного летом вычистили за неуплату взносов. Семья у него большая, да и пил сильно, – доложил Шарапов.

– А почему же тогда не за пьянку?

– Пьющих у нас было двое, а сразу на сорок процентов сокращать ячейку немец не велел, – объяснил Шарапов, имея в виду предшественника Чагдара на посту районного секретаря.

– Бессемейную молодежь привлекайте, – посоветовал Чагдар.

– Пробовал, не идут бессемейные. Народ у нас еще темный, – оправдал Шарапов малые цифры охвата. – Затвердили себе, что член партии – плохой кандидат в мужья, дома не бывает, для хозяйства только обуза. А парни и готовы были бы вступить, но сначала жениться хотят.

«Хорошо, что Цаган сирота, – промелькнула мысль в голове Чагдара. – Будь у нее живы родственники, мне бы точно отказали».

– Пойду вздремну, – зевнул Чагдар, когда гости покинули баз. – Разбудите меня через полтора часа, брат, – попросил он, снимая с руки и передавая Очиру мозеровские часы на черном кожаном ремешке.

– Какие часы! – восхитился Очир. – В крайкоме отоварился?

– Это наградные, – с гордостью ответил Чагдар. – За успехи в ликвидации неграмотности.

– Ценит тебя советская власть, – отметил Очир, застегивая ремешок у себя на запястье. – Выходит, не зря ты за нее воевал.

Чагдар ничего не ответил. Понимал, что досадно Очиру. Сад в Васильевском, выпестованный его трудами, пришлось бросить на произвол судьбы. А теперь и скотину, за которую он когда-то заплатил заграничным костюмом и часами, придется отдать на общий двор просто так. И то понимал Чагдар, что не будь он партийным начальником, его брат ни за что не вступил бы в колхоз.

– А знаете что, – решился Чагдар, – я вам эти часы дарю.

– Ну уж нет, – усмехнулся Очир, – я чужие награды носить не буду. Я даже своих не ношу, – добавил он. – Хоть, может, и хотелось бы.

Чагдар помрачнел. Не хватало еще, чтобы Очир нацепил на себя Георгиевские кресты.

– Брат, поверьте, я все понимаю. Но обстоятельства выше нас. И я уверен, что колхозный путь – единственно правильный. Единолично коммунизм не построить. Всем, кто работает на земле, надо преодолеть частнособственническое мышление, иначе все наши усилия, все наши жертвы уйдут в песок.

Очир испытующе посмотрел на Чагдара.

– Ты что, на мне агитацию пробуешь? Или ты всерьез так думаешь?

– Разве я вам когда-нибудь врал? – запальчиво спросил Чагдар брата.

– Заговорили тебя коммунисты! – горько проронил Очир. – Иди, спи, разбужу.

Через полтора часа Чагдар оседлал коня и поскакал на другую сторону речки Мукан Сала к хуторскому сельсовету. Отец и Очир решили идти пешком.

– Надо привыкать к безлошадности, – мрачно бросил Очир. – На конях будут теперь ездить только начальники.

Площадь перед сельсоветом была совершенно пуста, только в пыли у крыльца лежало несколько собак. Чагдар разглядывал строения и поневоле сравнивал с теми, что окружали хуторскую площадь в Васильевском. Дома, которые сохранила память из детства, были добротные, обшитые тесом, крашеные, с резными ставнями, с железными крышами. А сейчас он видел наспех сложенные, крытые камышом и соломой. Обшивки, побелки не было ни на одном. Перед правлением хилый саженец непонятно какого дерева, окруженный от потравы частоколом, отчаянно боролся за жизнь. Листья с него уже облетели, а может быть, и не появлялись.

Если народ не соберется, снимет он Мухайкина с должности к чертовой матери, решил для себя Чагдар. Но тут из-за угла показались отец и брат, а за ними целая толпа. С другой стороны подъехали на телеге Мухайкин с Шараповым, с ними еще трое. Привстав в повозке, Шарапов достал из-под себя рулон красного кумача, который тут же растянули вдоль фасада сельсовета. «Все в колхоз!» – неровными белыми буквами было выведено на полотнище. Народ потихоньку подтягивался, кто пеший, кто конный, и вскоре площадь показалась Чагдару маленькой и тесной. Пришли не только главы семейств. В отдалении кучковались женщины, туда-сюда бегали любопытные дети. Тыча пальцами в лозунг, они наперебой читали надпись. Это умилило Чагдара. Вот она, растет грамотная смена! Ради будущего этих пострелят и задумана великая революция.

Мухайкин вынес из сельсовета списки дворов и, встав в полный рост на телеге, начал перекличку. Получалось, что из восьмидесяти дворов присутствовали главы семидесяти, а от остальных были представители. Чагдар совсем повеселел.

Мухайкин объявил тему схода и дал слово Чагдару. Чагдар привстал в стременах, молча и неторопливо окинул взглядом площадь. Такой прием он подсмотрел у Канукова. Толпа затихла.

– Уважаемые товарищи старики, братья и сестры зюнгарцы! – бодро начал Чагдар. – Я не буду описывать настоящее ваше положение, оно видно вам самим, но скажу, что хуже этого положения в районе нет ни у великороссов, ни у украинцев, ни тем более у немцев. Умные немцы организовались в числе первых и живут теперь припеваючи.

Про немцев Чагдар немного покривил душой, потому что обещанные за стопроцентную коллективизацию трактора остались в планах на весеннюю посевную, а новые колхозники рассчитывали поднять ими осеннюю зябь. И хоть он и пообещал не описывать положение калмыков, но все-таки не удержался.

– Советская власть провела серьезную работу, чтобы собрать по округу калмыков и поселить всех кучно. Наделила каждое домохозяйство пахотной землей и ждет от вас в будущем году урожая. Но вспахать и засеять землю весной большинству будет нечем и не на чем. Без организованного коллективного труда вы от нищеты не оправитесь. Единственный выход – дружно сплотиться в колхоз и энергично браться за добросовестный труд.

Чагдар выразительно посмотрел на собравшихся, но не встретил ни одного ответного взгляда. Мужчины сосредоточенно попыхивали трубками. Женщины потупили взгляды, как невесты на выданье, и тоже не выпускали изо рта трубок. Только стоящие сбоку телеги члены партячейки усердно кивали в такт его речи.

– А урожай делить как будем: поровну или по совести? – зычно крикнул из заднего ряда всадник на мышастом коне.

– Каждый член колхоза получит долю урожая сообразно числу едоков, – ответил Чагдар фразой из методички.

– Даже если один сдал в колхоз две лошади, а другой – ни одной?

– Лошади будут уже общественные.

Конь под всадником переступил с ноги на ногу и потряс гривой, словно не соглашаясь с такой участью.

– А за сдачу вот этого красавца сколько мне заплатят? – не унимался горлопан.

– Обобществление не предусматривает денежной компенсации, – процитировал Чагдар еще одну строчку из методички.

– Значит, колхоз не про меня, – горлопан развернул коня и потрусил прочь.

– А скажем, наш род всегда славился трудолюбием, а про другой всем известно – одни лентяи и пьяницы. Зачем же с таким родом объединяться? – спросил седовласый дядька из ближнего к оратору ряда. Пустой правый рукав его зипуна был заткнут за ремень. Очень захотелось Чагдару спросить, из какого именно он рода и за кого воевал в Гражданскую. Но он хорошо помнил инструкцию: нельзя поддаваться на провокации.

– Пора забыть про деление на рода, кости и улусы. Снять друг с друга ярлыки «бузавы», «торгуты», «дёрвюды». Партия взяла курс на воспитание совершенно нового типа личности – советского человека!

В толпе зашевелились. Люди, до того слушавшие молча, начали переговариваться.

– Если вы не будете доверять друг другу, если не будете относиться друг к другу так, как вы относитесь к своим кровным братьям, вас ждет жалкое существование, а может, и полная гибель. И тогда наш Калмыцкий район можно будет переименовать в Русско-немецкий, – закончил Чагдар.

Угроза переименования района, похоже, задела за живое. Люди забормотали, задвигались, замахали руками… А потом стали уходить. Последними с криками «Все в колхоз! Все в колхоз!» убежали дети. Площадь опустела так же быстро, как и наполнилась. О том, что здесь только что проходило собрание, свидетельствовали лишь кучки лошадиного навоза да сломанный саженец в центре площади. Слева от Чагдара остались стоять отец и брат, справа – телега с членами партячейки. На Чагдара не смотрели. Отец задумчиво разглаживал усы. Очир, достав кисет, набивал трубку самосадом. Шарапов и Мухайкин о чем-то горячо спорили.

Чагдар почувствовал, как дернулся уголок рта, яростно потер щеку.

– Ну что ж! Не хотят по-хорошему, придется по-другому, – процедил Чагдар. – Товарищ Мухайкин! – громко позвал он председателя сельсовета. – Пройдите по домам и объявите: кто не запишется в колхоз, будет подвергнут раскулачиванию и арестован за сопротивление советской власти с последующей высылкой в отдаленные районы.

Мухайкин вытянулся:

– Совершенно правильное решение, Чагдар Баатрович! Это все Чулькины воду баламутят! Их бы всех надо раскулачить, до последнего. Совершенно работать не дают.

– Рассмотрим этот вопрос, – пообещал Чагдар, – и раскулачим. Товарищ Шарапов! – обратился он к секретарю партячейки. – Возглавляемому вами коллективу поручается завтра же приняться за сооружение загона для колхозного скота.

– Что ж… Это мы, конечно… Завтра… – забормотал Шарапов. – А где, каких размеров и из какого материала?

– Это всё вы определите с председателем. Вы же лучше меня знаете, сколько у хуторян лошадей и коров. Наймите пару сторожей из бедноты, чтобы ночью всю скотину не растащили и не перерезали.

– А кормить из каких запасов будем? – осторожно спросил Мухайкин. – Или корма тоже по дворам собирать?

– Колхозный сеновал нужно сделать. Все сено свезти туда.

– А возить-то на чем?

– На чем всегда сено и солому возят? На телегах!

– А телеги, выходит, тоже нужно обобществить?

– Выходит, что так.

– Зачем же такой огород городить! – вмешался в разговор Очир. – Может, просто учесть скот, и пусть остается на базах до весны?

– Перережут, – уверенно заявил Шарапов. – И скажут, что сдохли.

Чагдар задумался. Строить колхозный баз не из чего. Нужно сначала изыскать дерево для забора или нарубить ивняка для плетня. Долгая работа. Прав брат.

– Пусть остается пока на базах, – разрешил Чагдар. – А чтобы не перерезали, предупредите: за падеж или продажу скота с момента обобществления пойдут под суд.

Вечер в доме Чолункиных не в пример обеду был тихим и тягостным. Булгун шмыгала туда-сюда, как мышка, стараясь не стукнуть половником о котел или чашкой о чашку. Попили джомбу, поели борцогов, испеченных из привезенной Чагдаром муки. Вкусные борцоги, но никто не похвалил. Молчание затягивалось.

– Эй, – позвал Булгун свекор, – там водка в бутылке оставалась. Принеси-ка нам! – Поднял бутылку на просвет, оценил, разлил по чашкам поровну.

Выпили.

– Ты, сынок, зря так нахраписто говорил, – начал поучать Чагдара отец. – Забыл ты хорошие манеры. Сначала людей надо похвалить, воздать им почести, расспросить про их жизнь, а уж потом предлагать свое. Но предлагать все равно уважительно!

– Я не пойму: а почему они все ушли? Что я такого сказал? – задал Чагдар мучивший его вопрос.

– Страшную вещь ты предложил, сынок: забыть, какого каждый из нас рода-племени. Жить, как рыбы, не знающие своих родителей.

– А разве хорошо ходить с камнем за пазухой, как теперь? Никто никому не доверяет. Сколько слал за эти годы Кануков пламенных писем сальским калмыкам, объяснял им, в чем их выгода и спасение! Ни на шаг не сдвинулись. Ни на шаг, – горячился Чагдар.

– Чтобы идти вперед, надо ясно представлять, что тебя там ждет, – вступил в разговор Очир. – Один раз уже мы, бузавы, побежали в отступ – и сколько погибло? А теперь ты предлагаешь нам идти туда, сам не знаешь куда…

– Знаю, – прервал его Чагдар. – В колхоз.

– А ты понимаешь, что гонишь нас, вольных казаков, в крепостные?

– Ну, что вы, брат! Какие крепостные? Помещиков-то больше нет.

– Теперь твоя партия – помещица и царица. И у нее одна забота: как бы своих подданных прижать посильнее.

Чагдар поневоле дернул головой направо, налево, оглянулся назад.

– Что ты заволновался? Не бойся, тут все свои, никто не донесет, – подковырнул Очир.

– Да нет, мне показалось – вроде повозка едет, – на ходу придумал Чагдар. – Что-то Дордже до сих пор не возвратился.

– А они собирались в станице переночевать, – успокоил отец. – Чтобы утром с новой силой… Тысячу простираний надумал сделать наш Дордже.

– Отец, не отпускайте его больше в хурул, – Чагдар понизил голос. – Я этого говорить не должен, но… Готовятся массовые аресты священнослужителей. Всех, независимо от веры.

– Яхэ-яхэ-яхэ! – забормотал отец, обращая лицо к полке с бурханами и складывая ладони в молитвенной позе.

– И бурханов спрячьте. На их место портрет Сталина повесьте. Я вам привезу.

– Но калмыки не смогут жить без бурханов. Во что тогда верить? Человек не зверь, ему вера нужна.

– В великое коммунистическое завтра надо верить. Ни Христос, ни Будда не оставили людям учения, как сделать жизнь в этом мире лучше. Все обещания – только после смерти. А коммунисты знают, как устроить рай на земле.

– Пока только тащат в ад, – мрачно обронил Очир.

– Это всё временные трудности, – с жаром возразил Чагдар. – Приходится идти на крутые меры, чтобы изменить сознание людей. Вот я же видел своими глазами, какую жизнь устроили американцы в коммуне. Всех бы наших туда – посмотреть.

Очир покачал головой:

– Не поможет. Мы – другие. Триста лет мы, бузавы, на Дону среди русских прожили, а все равно всё делаем по-своему.

И Чагдар опять вспомнил слова Грум-Гржимайло про дух расы, который определяет ее верования, культуру и учреждения, и про медлительность перемен внутри рас. Но у Советского государства нет такого запаса времени. К концу века намечено построение коммунизма, пусть даже и в отдельно взятой стране. Но и внутри страны народов больше сотни. Если каждый народ будет дудеть в свою дуду, получится не коммунизм, а неразбериха.

– Вся эта особость нам боком выходит, – заметил Чагдар. – Будем и дальше упираться – вымрем. Советская власть нам и отдельный район, и всеобщую грамотность, и к управлению наших же поставила. Разве при царе такое было возможно?

– Не было, – согласился Очир. – Но жили мы богаче и вольготнее. Какие были табуны! Какие отары! И земельные наделы, не облагаемые никакими налогами, у каждой семьи. Сдал в аренду – и по осени получи с арендатора, деньгами или натурой.

– Бесполезный ваш спор! – отец поднялся от стола, держась за поясницу. – Что было, того не вернешь. А что будет, нам неизвестно. Жизнь перевернулась, это ясно. Но к нашему роду благоволит. Вы все трое уцелели. Живем хорошо, не голодаем. – Он повернулся к Очиру: – Чагдар высокое образование получил, в самом городе Ленина. Большим начальником стал. Жениться собирается. Есть надежда – продолжится род. Нам надо Чагдара во всем поддерживать. Завтра же запишусь в колхоз. И бурханов спрячу. Они же с нами останутся, только не на виду.

Очир не ответил. Даже если у него и были возражения, отцу перечить не принято. Накинул на плечи ватник и, пожелав всем спокойной ночи, вышел из дома.

Отец сел на кровать, кряхтя нагнулся снять сапоги.

– Позвольте мне, отец! – подскочила Булгун.

Отец с удовольствием посмотрел на нее.

– Ты теперь старшей невесткой будешь! – объявил он. – Придется тебе учить молодую, как правильно вести себя. Она, поди, забыла, если и знала. Из городской семьи. Городские – они обычаи мало блюдут.

– Да, отец, – смутившись, ответила Булгун.

Чагдар задумался. Трудно вообразить Булгун старшей невесткой. Цаган и по возрасту, и по всему остальному опережает свою будущую родственницу. И невозможно представить Цаган, стаскивающую сапоги со свекра. К ней обращаются не иначе, как «товарищ учительница» или по имени-отчеству. Все женщины в станице готовы ей услужить, пригласить в гости, попотчевать.

– Вы, братец, на печку ложитесь, – обратилась к Чагдару Булгун, торопливо прибирая грязную посуду. – Я чуть-чуть натопила, лежанка теплая, для ваших легких хорошо. Джомба в чугунке на загнетке, если вдруг ночью пить захотите.

Она пожелала мужчинам спокойной ночи и бочком выскользнула из мазанки. Чагдар прильнул к окну, увидел невестку, бегущую к кибитке в дальнем углу база. Они с Очиром всё еще спали там, хоть по утрам уже было зябко. Наверное, брат не оставляет попыток завести потомство, подумал Чагдар. Пусть бы уже понесла Булгун, может, Очир и отмякнет.

Чагдар полез на печную лежанку, где стоял густой дух сушеной полыни: Дордже заготавливал ее для воскурений – других благовоний достать теперь невозможно; раньше возили из Китая и Тибета, нынче путь закрыт, связи с реакционным Тибетом порваны.

Утром проснулся оттого, что кто-то тряс его за плечо. Оказалось, отец. Он радостно улыбался во весь рот, как улыбаются маленькие дети.

– Ну, сын, твоя взяла! – заявил Баатр. – Очередь стоит перед сельсоветом, прибежали все в колхоз писаться. Чулькины, которые вчера горлопанили, – первыми. Иди сам посмотри!

– А что мне идти, – почти спокойно ответил Чагдар, хотя сердце кричало от радости. – Я свое дело вчера сделал, а сегодня Мухайкин и без меня справится. Мне дальше ехать надо. Северо-Кавказская область взяла повышенные обязательства: добиться стопроцентной коллективизации уже к следующей весне. Не могу подвести руководство!

Уезжал Чагдар с хутора в приподнятом настроении. Не мытьем, так катаньем, как приговаривал крайкомовский инструктор, обучавший Чагдара методам коллективизации. Чагдар, не понявший значение русской поговорки, попросил дополнительных разъяснений.

– Ум у крестьянина, как грязное белье, – нашел сравнение инструктор, – и если горячими речами эти мозги от частнособственнической психологии отмыть не удастся, то берешь рубель и скалку и энергично разглаживаешь.

Видно, без угроз и принуждения не обойтись, понял Чагдар. Он никому не скажет, что калмыки и немцы как нацменьшинства района раскулачиванию не подлежат. А план по кулакам выполнит за счет хохлов, бежавших с Украины еще в Первую мировую и Гражданскую и уже крепко обросших хозяйством на землях района. Упрямый народец, их пустыми угрозами в колхоз не загонишь, перед ними спектакль с конфискацией разыграть придется. Надо ковать железо, пока горячо. Смысл этой русской поговорки был предельно понятен. От хутора Зюнгар до Иловайского хутора, недавно еще станицы Иловайской, сплошь заселенной калмыками до отступа к Новороссийску, а теперь полностью – пришлыми с Украины и Великороссии, всего 3 километра. Кто-нибудь из жителей Зюнгара в Иловайский весточку уже донес, подготовил почву. Пока там весь скот не пустили под нож – надо бы пересчитать количество, взять под контроль.

Погода испортилась: небо затянуло, накрапывал мелкий дождь. Ничего, не сахарный, не растаю, ухмыльнулся Чагдар, поднимая воротник шинели. Пегас бойко бежал по тропке вдоль русла речки, обильно заросшей камышом. Только бы зима была снежная, пожелал Чагдар и снова улыбнулся. Вот как поворачивает жизнь: раньше калмыки снежных зим боялись – не смогли бы кони, пасшиеся круглый год в степи, разгрести глубокий покров и добраться до мерзлой травы. А теперь хочется снега побольше, чтобы земля сильнее пропиталась при таянии: и для зерна хорошо, и для сбора сена. План-то по хлебозаготовкам все увеличивается и увеличивается.

Бах! Голова сама пригнулась, рука ослабила повод, а правая нога толкнула Пегаса в бок – тот почти мгновенно перешел с рыси на галоп. Судя по звуку, стреляли из обреза. Бах-бах! – хлопки слышались уже сзади. В голове застучал вопрос: зюнгарские или иловайские? Неясно. Что ясно: дальше коллективизация бескровно не пройдет.

На разгоряченном коне влетел он в Иловайский, напрямую к сельсовету, унаследовавшему рубленый дом калмыцкого станичного правления. Навстречу выбежали председатель и его заместитель в одних косоворотках, на ходу оправляя ремни; лица напряженные, красные. «Знали, что еду, – мелькнуло в голове Чагдара, – и знали зачем».

Он коротко поздоровался, попросил, чтобы обтерли коня. Заместитель гаркнул в дверь:

– Васька! Прибери коня, мигом!

Из сельсовета выскочил Васька, то ли подросток, то ли недоросток в рваном ватнике и непомерно больших сапогах – казалось, обе ноги его свободно войдут в одно голенище, – сгреб ладонями раструшенное у крыльца сено, принялся обихаживать Пегаса.

– Чаю не хотите откушать, товарищ секретарь? – осведомился председатель, отирая пот со лба. – У нас самовар как раз закипел.

– Своевременное предложение, – откликнулся Чагдар. – Горло сильно пересохло.

Председательский стол был накрыт как для праздника: рассыпчатая картошка, щедро посыпанная жареным луком, вареные яйца, соленые арбузы, румяные пирожки, витые булочки.

– По какому случаю? – осведомился Чагдар, кивая на стол.

Председатель и заместитель коротко переглянулись.

– Ну как же… – начал было председатель.

– Именины нынче у Петра Семеныча, – перебил его вдруг заместитель. – С утра благодарные бабы нанесли.

– Да-да, – подхватил председатель. – Сегодня же двадцать второе… Именины мои. Вы к нам прямо вовремя…

– И чай у нас сегодня настоящий! – добавил заместитель, указывая на цветастый заварочный чайник, венчавший ведерный самовар. – Вот, из реквизированного имущества.

– Давайте без застолья. У нас большая повестка. Стол для бумаг понадобится.

– Как, совсем всё убрать? – упавшим голосом спросил председатель. – Вы, может, едой нашей брезгуете, товарищ секретарь? Мы ж пока ваших вкусов не знаем.

– Вовсе нет.

Скользкую пищу Чагдар в рот брать не мог: никаких там соленых арбузов, жареного лука, вареников в сметане – сразу выворачивало.

– Пирожки с чем? – поинтересовался он.

– С рыбой. Жирный сом вчера попался…

С рыбой у Чагдара отношения тоже не сложились. Особенно с сомом. Тиной пахнет. Только с голодухи ел.

– Булки оставьте, – распорядился он. – Остальное раздайте нуждающимся. Вон Ваську вашего накормите.

– Васька! – заорал председатель в дверь. – Забирай весь харч и кликай комбедовцев!

Васька не заставил себя ждать. Под раздосадованными взглядами председателя и секретаря стол вмиг опустел.

– Садитесь под портреты, товарищ секретарь, – предложил именинник Чагдару свое место под строгими взглядами вождей революции. Ленин висел слева, а Сталин – по центру. Справа виднелся еще один гвоздь. Здесь до недавнего времени висел Троцкий, догадался Чагдар, но его сняли, а сдвинуть портреты не успели.

Чай был разлит в глубокие фарфоровые чашки с изящными ручками. Никто из чаевничавших хрупкой ручке не доверял, придерживали чашку за горячее дно. Пили молча, вприкуску с булками. Булки казались невесомыми и таяли во рту, как масло.

– Как у вас обстоит дело с кулаками? – спросил Чагдар, когда чашки опустели.

– Да есть еще маленько, – неопределенно высказался председатель. – Семей пять-шесть отыщем. Хоронятся они теперь, конечно. Скот в камыши загоняют, зерно в землю зарывают и прикидываются середняками. Но комбедовцы у нас хлеб не зря едят. Следят за подозреваемыми неустанно.

– Пошлите в Зимовники нарочного. Я письмо дам, чтобы срочно группу из ГПУ прислали. Вечером будем брать. А завтра проведем собрание по поводу колхоза.

– Васька! Подь сюды! – обернулся к двери председатель.

Дверь заскрипела и растворилась.

– Здеся я, Петр Семеныч!

– Седлай моего мерина, в Зимовники слетаешь с письмом. Но чтоб ни одна живая душа не знала, куда едешь.

– Могила, Петр Семеныч! – сыто рыгнув, откликнулся Васька.

Когда Васька ускакал, сели совещаться. Петр Семенович утверждал, что в один колхоз всех жителей не загнать. Слишком велик хутор, а люди собрались из разных мест: есть из казаков, есть из великорусских крестьян, есть из бывших хохлов-арендаторов. Молодежь ходит стенка на стенку и дерется до кровавых соплей.

– Нам три колхоза нужно делать, не меньше, – твердил председатель. – А то толку не будет.

– Партийных привлекайте для укрепления дисциплины, – предложил Чагдар. – Почему секретарь ячейки сейчас не с нами?

– Партячейка у нас всем скопом в бандиты подалась, – горестно признался председатель. – Присоединились к банде Гончарова из Куберле. А тоже ведь бывший партийный. После чистки обиделись на партию. Хорошо хоть своих не трогают, по чужим станицам рыщут.

Чагдар слышал про банду Гончарова от гэпэушников. Двенадцать налетов, семеро убитых. Может, это они стреляли из камышей?

– Плохо, – оценил ситуацию Чагдар. – Кто же тогда по дворам пойдет скот переписывать?

– Так вы не беспокойтесь, товарищ секретарь, весь скот уже переписан, – председатель вытащил из ящика стола кипу мятой бумаги. – Говорю же, наши комбедовцы свой хлеб едят не зря.

Наметили список для раскулачивания. Фамилии в списке оказались все хохляцкие: Блажко, Вовянко, Дьяченко, Коваль и Пасько. Чагдар указал на этот националистический перекос, председатель с заместителем посовещались и двух первых хохлов вычеркнули, вписали вместо них одного казака и одного великоросса. Чагдар достал из планшета методичку и зачитал рекомендательный перечень имущества, оставляемого за раскулаченными: на две семьи – одна лошадь, на одного взрослого члена каждой семьи – одна голова рогатого скота, 13 фунтов муки на одного едока, 12 фунтов сахара на семью, 5 фунтов мыла, один коробок спичек, один фунт табака, один кирпич калмыцкого чая или фунт русского, шесть катушек ниток.

Посчитали, сколько скота перейдет в общеколхозную собственность после раскулачивания. Получалось десять лошадей, три жеребенка, один бык-производитель, четыре вола, два десятка коров и нетелей, пять телят, около пятидесяти свиней. Председатель и заместитель заспорили, можно ли держать столько свиней скопом – от свинячьего дерьма такие ядреные испарения, не разъест ли людям глаза от вони. Чагдар в споре не участвовал, про свиней он ничего не понимал.

Осталось понять, кому из бедноты передать дома раскулаченных. Тут тоже выявились разногласия. Председатель предлагал вселить самых бедных, а заместитель – самых многодетных, которых при прошлом раскулачивании обошли.

– Знаю-знаю, куда метишь, Иван Митрич! – уличил председатель заместителя. – Самый многодетный – твоей жены брат. Строгает детей и строгает. Так ударно бы на поле вкалывал, цены бы ему не было.

Чагдар предложил тянуть жребий, чтобы никому не было обидно, и сделать это принародно. На том и порешили.

Васька вернулся после обеда с тремя гэпэушниками. Сам командир участка Самойлов с двумя бойцами приехал. Все трое на одно лицо: глаза глубоко посаженные, брови мохнатые, носы пятаками. Под свою физиономию помощников Самойлов подбирал, что ли? Пока гэпэушники наворачивали картошку с салом, которую принесли бабы, Чагдар напомнил им процедуру экспроприации ценностей, а председатель провел ориентировку: где находятся хозяйства намеченных к высылке кулаков и в какой последовательности брать. Для сокращения времени обыска к операции решено было привлечь комбедовцев. А почему председатель не пригласил главу комбедовцев на совещание, поинтересовался Чагдар. Петр Семеныч поморщился.

– Да я не хотел воздух в помещении портить. Воняет от него, как от козла. Но глаз у него ястребиный. Ни одна курица неучтенной дорогу не перебежит.

Кулаков решили запереть на ночь в амбаре за правлением – после сдачи осенних хлебозаготовок амбар был пустой, к их бабам и детям проявить снисхождение, оставить напоследок переночевать в родных хатах. Первым наметили брать хозяйство Коваля, занимавшего большой деревянный дом неподалеку от сельсовета.

– Он у нас тут самый баламут, – объяснил председатель. – На язык злющий. Я, говорит, за советскую власть кровь проливал, а она меня теперь закрепостить хочет. Идите, говорит, дураки, в колхоз, разузнаете, чем там пахнет, а я на вас погляжу со стороны да посмеюсь.

– Вот он теперь у нас обхохочется! – решительно сказал командир гэпэушников Самойлов, переворачивая вверх дном на блюдце опустевшую чашку. – Лишь бы штаны не обоссал.

Дождались, когда пастухи пригонят с пастбища скотину, дали время подоить коров. К дому Коваля подъехали слаженно, по-военному. Не спешивались, поджидали подводу с комбедчиками. Она громыхала позади, ощетинившись заостренными кольями – пятерка активистов готовилась прощупать весь баз и огород в поисках спрятанного хлеба.

– Основательно устроился, – процедил Самойлов, разглядывая наличники и резные, и крашеные…

– Да он на готовое в двадцать втором вселился. Самотеком захватил, ни у кого не спросясь. Только что ставни подновил да стекла вставил, – пояснил заместитель председателя.

Привстав на коне, он по-хозяйски поправил покосившуюся створку. Расшитые маками белые занавески на окнах поминутно дергались, оттопыривались, будто от страха. В щелке между половинками занавесок появлялось то одно детское лицо, то другое, то третье…

– Детей у него сколько? – спросил Чагдар.

– Пятеро, – ответил председатель. – Да только все девки! Может, оттого и желчный такой. Помощников не произвел. Приходится батраков нанимать. А скупой несообразно. Никто из хуторских к нему и не идет.

Подъехала телега с комбедчиками. Конники спешились, гэпэушники достали оружие. Требовательно застучали в ворота. На стук ответил басовитый собачий лай. Открывать никто не спешил.

– Ломаем? – спросил Самойлова один из подчиненных.

– Зачем добро портить, – засуетился Иван Митрич. – калитка закрыта на вертушку. Прутиком можно поддеть.

Сломал ветку в палисаднике. Поддел, отворил калитку. Собака бросилась на незваных гостей. Гэпэушник не колеблясь засадил ей пулю между глаз. Кобель даже не взвизгнул, рухнул в прыжке, вытянув передние лапы, и замер. Чагдар ощупал шрам на запястье – но гэпэушник русский, его карму убийство пса не испортит.

Оглядели баз. Ладное хозяйство, обустроенное. Распахнули ворота, вкатили телегу. Комбедовцы кинулись со своими щупами по сараям и сеновалам искать спрятанное зерно. Их главный – Аким – остался рядом с начальством. От него и впрямь пахло тухлятиной.

На крыльцо выскочила женщина. Лицо побелевшее, даже в сумерках заметно.

– Люди добрые! Грабят! – заголосила на всю округу.

– Уймись, гражданочка! – прикрикнул на нее Самойлов. – Производим законные действия в присутствии хуторских властей. Мужик твой где?

– Нету мужика. Не знаю, куда подался. Он мне не сказывал.

– Ну-ка, товарищи бойцы, гляньте на огородах! – приказал Самойлов.

– Ты, Алевтина, не шуми, – укоротил женщину Петр Семеныч. – Иди лучше, сбирай узлы. Выселяют вас.

– И далеко? – упавшим голосом спросила женщина.

– В Северный край. По второй категории пойдете. А был бы твой Федька не такой языкастый, пошли бы по третьей, в пределах района.

– Ой, да за что же, Петр Семеныч! – зарыдала женщина. – Пожалейте моих девок.

– Это не ко мне, – отрезал председатель. – Я только выполняю указания. У нас вот главный, – и Петр Семенович указал на Чагдара. – Чагдар Батырыч. Районный секретарь.

Алевтина подскочила к Чагдару, бухнулась перед ним на колени и обняла сапоги.

– Товарищ секретарь! Пожалейте моих детушек! Отправьте нас по третьей категории. Младшенькой всего два годика и остальные мал-мала. А в Северном крае, поди, и лета не бывает. Не выдюжим!

Чагдар чувствовал себя словно попавший в силки заяц: ни трепыхнуться, ни лапой не пошевелить. Он растерянно смотрел на спутников, взглядом умоляя прийти на выручку.

– Встань, гражданка! – приказным тоном проговорил Самойлов. – Не позорь звание советской женщины. Наказания нужно принимать спокойно и с достоинством.

– Да за что же моих детей наказывают? Они еще и провиниться перед властью не успели! – скулила женщина.

Чагдара распирали ярость и сожаление. Не оговаривали они категорию высылки с Петром Семеновичем, Чагдар оставил это на усмотрение гэпэушникам. А сожалел Чагдар, что заранее про состав семьи не расспросил.

– Глядите, какие ушлые мои комбедовцы! – подскочил к Чагдару Аким. – В пять минут зерно раскопали.

Комбедовцы уже загружали мешки на подводу.

– Там вóзок на пять! – радостно крикнул лопоухий парень. – Под сеном – целый склад!

– Ну вот и план хлебозаготовок за ноябрь выполним, – потер руки председатель. – Одним выстрелом двух зайцев. – И, обращаясь к комбедовцам, скомандовал: – В правлении в чулан пока складайте! Не вздумайте по пути куда свернуть, я все мешки сейчас на счет возьму.

Отодвинув женщину плечом, Самойлов решительно прошел в дом, Чагдар за ним. На кухонном столе, освещенном висячей керосиновой лампой, стоял горшок с уже остывшими, подернутыми жирной пленкой щами. Из-под льняного полотенца выглядывала краюха хлеба. Вокруг горшка валялись деревянные ложки разного размера – от похожей больше на половник до почти игрушечных. Видно, семейство оторвали от ужина. Лавки были пусты, в горнице тоже никого не было.

– Ой, какой дядька страшенный! – услышал Чагдар шепот откуда-то сбоку. – Как черт!

Чагдар повернул голову. С полатей между стеной и пузатой беленой печкой на него таращилось пять пар одинаково серых глаз в обрамлении пушистых, словно выжженный ковыль, ресниц. Старшая девочка быстро зажала рот самой маленькой – Чагдар понял, что чертом его назвала малышка.

Из-за спины пахнýло тухлятиной – Аким ждал своей очереди пройти внутрь. Чагдар шагнул с тряпичного половичка под полати – скрыться от испуганных детских глаз, наткнулся в полутьме на бадью для теста, чуть не упал.

– Что же ты, Алевтина, грех на душу берешь, – услышал Чагдар голос Акима. – Божница вся в иконах, и даже лампадка горит, а брешешь и не моргаешь. Ложка эта чья?

Аким тряс перед лицом Алевтины самой большой ложкой.

– Моя! – твердо отвечала Алевтина.

– В твой-то рот такая и не залезет! Лучше как на духу говори, куда мужика схоронила.

И правда, приметливый этот Аким.

– Убежал огородами, – покраснев, призналась Алевтина.

– Вот то-то же! – удовлетворенно проронил Аким, присаживаясь на лавку и нюхая горшок. – Щи-то со свининкой! Порося, что ли, закололи?

Алевтина опустила глаза.

– Значит, минус один кабанчик, – Аким сгреб все ложки в кучу, вытер рукавом натекшие лужицы. Достал из-за пазухи скрученные в трубку листы, из кармана – огрызок карандаша. – Сейчас список поправим. Мясцо где хранишь, в погребе?

Алевтина не отвечала. Она смотрела на Самойлова, который вываливал в горнице на пол из стоявшего под божницей сундука пересыпанные нюхательным табаком отрезы блестящих тканей.

– Тут прямо мануфактурная лавка, – Самойлов громко чихнул и, выдернув из-под иконы кружевную салфетку, высморкался. Салфетку сунул в карман. Развернул один из отрезов. Ткань была шафранового цвета, какой в хурулах украшали раньше статуи бурханов.

– Богатая материя! Теперь такой не производят, – Самойлов погладил ткань ладонью, отложил в сторону и снова нагнулся над сундуком. – А это что за рюмашки?

В руках у Самойлова Чагдар увидел стопку позеленевших медных чашечек для подношений бурханам. Самойлов стукнул чашечку о чашечку. Красивый тонкий звон наполнил горницу.

– Звучат весело, – заключил Самойлов. – Но мелковаты. На полглотка. Они для чего? – спросил у хозяйки.

Та пожала плечами:

– Не знаю. Федор с войны привез.

Чагдар мог бы объяснить, что это за ткани, что за чашечки и откуда они. Но не стал.

– Материи реквизирую как музейную ценность, – заявил Самойлов. – А чашки… – повертел в руках, колеблясь.

– А можно мне их в общественное пользование? – попросил Аким. – Вам они мелковаты, а нашему комбеду в самый раз. Вроде выпил, а не упился. И звук от них праздничный, первомайский.

Чагдара передернуло.

– А папка в подполе не задóхнется? – услышал Чагдар шепот над собой.

Глупая маленькая девочка!

– Где у вас тут лаз в подпол? – спросил он у Алевтины.

– А нету у нас подпола, – испуганно ответила хозяйка. Лицо ее, обрамленное белым ситцевым платком в мелкую крапинку, побурело.

– Опять брешешь, Алевтина! – Аким оторвался от списка. – Возле ваших ног крышка, товарищ первый секретарь! Бадью тока сдвинуть надо!

Самойлов бросил трясти ткани, шагнул из горницы в кухню, приставил пистолет к виску Алевтины.

– Говори как на духу: вооружен?

С полатей донесся детский визг. Хозяйка мелко кивнула. Самойлов с силой толкнул ногой бадью, та отъехала к стене.

– Эй, хозяин, вылезай! – громко приказал Самойлов. – А то, как из улья, выкуривать станем. Сначала оружие сюда бросай. А потом сам с поднятыми руками!

Он сдернул из-под потолка лампу, осветил лаз. Крышка медленно поднялась, в щели показалось дуло обреза.

– Не балуй! – Самойлов упреждающе взвел курок.

Брошенный боком обрез заскользил по полу, зацепился у порога за половичок. Потом в квадрате лаза показалась непокрытая голова с розовой круглой лысиной на макушке, облепленной паутиной. Подслеповато щурясь в свете лампы, мужик поднял лицо – Чагдар остолбенел. Это был его давний знакомец, Коваль, дружок покойного Шпонька, убийцы его матери. Заматерел и полысел, но физиономия осталась прежней: глаза со злым прищуром и жесткие складки у опущенных углов рта.

Коваль медленно поднял руки, словно выставляя напоказ натруженные ладони с желтыми буграми ороговевших мозолей. Проморгался, окинул взглядом присутствующих. Узнал Чагдара, усмехнулся:

– Ну, здравствуй, Чолунок! Партейным начальником стал? Жалко тебя в Новороссийске вместе с твоими отступниками не порубили. Они-то потом, знаешь, к полякам все перебежали и против нас сызнова воевать стали.

Чагдар сжал зубы. Да, знал он, что оставшиеся в живых бойцы Третьего калмыцкого, сдавшиеся в Новороссийске и переброшенные на Западный фронт, бежали к полякам вместе с оружием. В душе он их не винил. Он бы, может, тоже так поступил, если бы безоружным прошел через сечу озлобленных красноармейцев.

– Вот до чего докатились! Нерусь православными командует! В Москве еврейцы, у нас калмыки заправляют, – продолжал обвинительную речь Коваль, пока его обыскивал Самойлов.

– Ты, Коваль, еще поговоришь – и по первой категории пойдешь, под расстрел, – негромко предупредил Самойлов, не поднимая головы

– Федя, девок пожалей, Федя! – прижимая руки к груди, запричитала Алевтина.

– Молчи, подлюка! – рявкнул Коваль. – Выдала с потрохами! Попляшешь еще у меня!

– Значит, так, – твердо сказал Чагдар. – Хозяина забираем. Излишки реквизируем. А женщину с девочками оставляем тут из-за угрозы расправы. Я его знаю. Мародер и убийца. Зверь, а не человек. Передушит их всех и скажет, что от холода умерли.

– Так что, по первой категории оформляем? – уточнил Самойлов.

Чагдар сглотнул. Помедлив, ответил:

– Это на ваше усмотрение. Я на него показания напишу. Сами потом решите.

Почувствовал, что задыхается. Ни на кого не глядя, толкнул дверь и вышел на крыльцо. Комбедовцы вывозили со двора груженную доверху телегу. Председатель пересчитывал оставшиеся мешки. Заместитель, кряхтя, тащил от погребка накрытую тряпицей корчагу.

– Бражка! – подмигнул он Чагдару. – Освежиться не желаете, Чагдар Батырыч?

– Петр Семеныч, – не отвечая на вопрос обратился Чагдар к председателю, – десять мешков оставьте на прокорм. Женщину с детьми выселять не будем.

– Оставить? – удивился председатель. – На каком же основании?

– На основании потери кормильца, – глядя прямо в глаза председателю спокойно произнес Чагдар. – Коваль по первой категории пойдет. А с вдовами и сиротами мы не боремся.

В Новоалексеевский Чагдар прикатил в следующую субботу с раннего утра: бритый, стриженый, в новой шинели, на бричке с рессорами, позаимствованной у начальника станции. Цаган была в школе, готовилась к занятиям. Чагдар поздоровался, объявил с порога:

– Уроки сегодня отменяются, товарищ учительница. Вас вызывают в Сальск на слет, посвященный грядущей годовщине Октябрьской революции. На сборы – полчаса.

Цаган быстро написала мелом на школьной доске объявление об отмене занятий, побежала в дом по соседству, где снимала комнату. Минут через пятнадцать выскочила из двери в черном суконном пальто, из-под которого виднелась белая блуза с бантом, в новеньких резиновых ботах, в красном берете. Раньше Чагдар такого берета на ней не видел. Не глава ли райисполкома подарил – кольнула в груди ревность. Но Чагдар напомнил себе, что такое низменное чувство недостойно коммуниста, тем более что берет Цаган очень шел.

По пути на станцию Цаган теребила Чагдара вопросами о слете: какая программа, будет ли концерт. Чагдар отвечал бойко, даже сам себе удивлялся, как складно на хо-ду умеет придумывать. В поезде пришлось сесть порознь, двух мест рядом не было, а ехавшие на субботний базар бабы, окруженные мешками и корзинами, пересаживаться не собирались. Всю дорогу, не закрывая рта, они наперебой ругали власть, запретившую торговлю с рук на станциях. Чагдар с трудом сдерживал себя, чтобы не втянуться в спор. Опасался: вдруг бабы накинутся на него, опозорят в присутствии невесты. Цаган тоже благоразумно помалкивала.

В Сальске удалось выскочить из вагона первыми.

– Мы не опаздываем? – торопливым шагом спускаясь с перрона, спросила Цаган.

– Еще уйма времени! – деловито взглянув на часы, уверил ее Чагдар. – Даже в магазин заглянуть успеем.

– В магазин? – растерялась Цаган. – В какой магазин?

– В специальный. Для ответственных работников. Мы же не можем часами в очередях стоять, партия такого масштаба задачи нам ставит, даже спать некогда. Но ответработники тоже люди. Есть-пить, одеваться надо. Государство о нас позаботилось.

Они миновали суетливую привокзальную площадь и теперь шагали по только что вымощенной улице Ленина.

– Какая красота! Идешь, как царица по паркету! Даже боты не пачкаются, – Цаган крутанулась на пятке.

– И не узнать улицу, – подхватил Чагдар. – Мы тут в феврале двадцатого бились, как черти. Грязь непролазная, лошади вязли по брюхо. А теперь вот и булыжник положили, и бульвар насадили, и Дом Советов какой отгрохали…

– Когда-нибудь и на хуторах дороги вымостят, как думаешь?

– Обязательно! – заверил Чагдар. – Может быть, не в первой пятилетке, но во второй, думаю, сделают! Вот сейчас как колхозы во всю мощь развернутся…

Цаган взглянула на него с надеждой:

– Думаешь, быстро развернутся?

Чагдар замялся:

– Трудное, честно говоря, дело! Сопротивление большое. Цепляются за собственность мертвой хваткой – с кровью отрывать приходится. Но медлить с коллективизацией нельзя.

Он помрачнел, вспоминая свое первое раскулачивание в Иловайском. Оно же и последнее. Самолично он больше в обходах не участвовал. В каждом хуторе хватало своих охотников раздербанить крепкие хозяйства. Не его это дело, в конце концов. Пусть ГПУ кулаками занимается. А он уже после зачистки с колхозной агитацией приезжал. В такой последовательности все получалось успешно. А что делать, если кроме как страхом людей в колхоз не соберешь?

– Дошли! – Чагдар остановился перед зданием дореволюционной постройки, прикрытым с улицы частоколом палисадника. – Только нам через заднее крыльцо зайти нужно.

Они обогнули дом. Двор был не такой нарядный, как улица, не мощеный, но и не запущенный. Вдоль дома тянулась скромная дорожка из щебня. Прошуршав мимо прикрытых чугунными решетками полуподвальных окон, Чагдар и Цаган спустились на семь ступенек по выщербленной лестнице. Чагдар постучал в обитую железом дверь и полез в карман за удостоверением. За дверью послышалось бодрое цоканье каблучков, щелкнул замок, выглянула миловидная девушка с накрашенными губами. Чагдар молча протянул ей удостоверение. Девушка расцвела улыбкой:

– Прошу вас!

Пропустила внутрь, замкнула дверь и защелкала выключателями. Яркие электрические лампочки осветили подвал. Вдоль стен тянулись полки, ломившиеся от товаров. Посуда столовая и чайная, кое-где даже с позолотой, тонкостенные стаканы, пузатые графины, примусы, эмалированные кастрюли и кружки, мужские ботинки и сапоги, женские туфли на каблуке и без, слегка покрытые пылью, но совершенно новые номенклатурные фетровые шляпы и ленинские кепки, стопки постельного белья, блеклые байковые и яркие стеганые одеяла, и в торце, словно разноцветные бревна, – рулоны тканей, из которых, наверное, можно было бы сложить дом.

Чагдар искоса посмотрел на взволнованную Цаган и увидел в ее глазах слезы.

– Ты чего? – оглянувшись на идущую сзади продавщицу, тихо спросил Чагдар.

– Детство вспомнилось, – Цаган шмыгнула носом. – Тот же запах, что и в магазине в Новочеркасске, когда мы…

Не поднимая головы, она достала из сумки носовой платок, промокнула глаза и нос.

– Товарищ продавщица, – окликнул Чагдар девушку, – какая у вас тут самая наилучшая ткань на платье?

– А вы на какое платье желаете? Повседневное, праздничное, зимнее, летнее? Хлопок, шерсть или, может быть, шелк?

– Нам самую красивую! – заявил Чагдар.

– Для вашей барышни… то есть я хотела сказать… товарки?

Чагдар кивнул.

– Ну, тогда я могу предложить вам вот этот люстрин, – девушка ловко, словно играючи, бросила на мерный прилавок рулон василькового цвета. – И празднично, и немарко, и входит в список рекомендованных к ношению советскими служащими расцветок.

Чагдар бросил взгляд на Цаган. Потупив взгляд, она теребила ручку своей сумки.

– Ты согласна? – спросил Чагдар.

– Да, – едва слышно ответила Цаган.

– Режьте! – скомандовал Чагдар. – Сколько там на платье надо?

– У вас талон или за наличные? – поинтересовалась продавщица.

– Талон, – Чагдар протянул кусочек картона с синей печатью.

– На талон полагается шесть метров. Если с пышной юбкой – вся ткань уйдет, если с прямой – еще пара метров останется.

Цаган по-прежнему не поднимала глаз. Продавщица уже отмерила ткань и взяла в руки ножницы, но отрезать не спешила.

– Что-то ваша товарка не очень рада, – заметила она. – Другие женщины от счастья скачут, когда им такое предлагают.

– У нас не в обычае показывать чувства. Но вы же слышали, она согласилась.

Девушка пожала плечами. Вжик-вжик-вжик – ножницы прорезали ткань. Зашуршала упаковочная бумага. Продавщица передала Чагдару объемистый сверток, он взял, протянул Цаган. Она приняла, молча кивнула.

Продавщица и не поняла, что только что при ней было сделано и принято предложение выйти замуж…

Глава 14

Август 1932 – март 1933 года

– Бювя-бювя-бювяля… Баю-баюшки-баю…

Чагдар осторожно заглянул в полутемную, нагревшуюся за день комнату. В пляшущем свете свечного огарка качалась колыбель, в которой покряхтывал Йоська. У малыша резались зубы, и он пытался засунуть в рот весь кулак, почесать десны. Прислонившись спиной к изголовью кровати и не открывая глаз, расслабленная, сонная Цаган тянула убаюкивающий напев, ритмично толкая подвешенную к потолку зыбку. Это была настоящая калмыцкая колыбель, смастеренная счастливым дедом Баатром еще для первенца – Вовки. Вовка спал на отдельной кроватке, вольно раскинув в стороны руки и ноги.

Чагдар прикрыл дверь в комнату и на ощупь, не зажигая керосиновой лампы, подошел к кухонному рукомойнику, сполоснул лицо и принялся растирать жестким льняным полотенцем влажную кожу с такой силой, словно пытался содрать ее, а вместе с ней и весь прожитый тяжелый день. Услышал шаги – это Цаган вошла на кухню со свечкой. Две косы струились с ее шеи и падали на грудь, просвечивавшую сквозь редкий ситец сорочки, она стала тоньше, чем три года назад, когда они поженились, и только налитые кормящие груди, казалось, были ошибочно позаимствованы у другого тела, у той самой бесстыдной Фрины с картины в Русском музее.

Чагдар забрал у Цаган свечку, поставил на стол, прижал жену к себе, вдохнул и замер. Чувствовал, как возвращаются силы и отступает отчаяние, как разглаживаются горестные морщины и растягивается в невольной улыбке рот. От ее волос шел тонкий аромат розового мыла, выданного по талонам в спецраспределителе.

Погладил жену по спине: худая, все ребра пересчитать можно.

– Я тебе сейчас ужин соберу, – стеснительно отстраняясь, прошептала Цаган.

– Ты сама-то ела?

– Ела, ела.

Пока Чолункины жили в Зимовниках, горя не знали. Две зарплаты, у Чагдара повышенная: в Северо-Кавказском крае номенклатуре платили по первой категории – за сложность. Цаган работала учительницей начальной школы, тоже деньги, а не палочки в учетном табеле, как в колхозах. Но в прошлом году районный центр перевели в Кутейниковскую. Мол, как же так, район называется Калмыцкий, а в Зимовниках ни одного калмыка не проживает.

Как переехали Чолункины в Кутейниковскую, жизнь пошла совсем другая. Полстаницы – родственники Чагдара, если не по крови, то по кости. Каждый вечер какая-нибудь семья в полном составе являлась к ним на ужин. Знали: не откажут. Не только Чагдар, все начальствующие калмыки, получавшие зарплату от государства, оказались в роли станичных кормильцев.

Цаган купила большой котел и каждый вечер варила будан. Жарила на масле дробленую пшеницу, высыпала в кипящее молоко, наполовину разбавленное водой, томила на медленном огне – вот и угощение. Чагдар появлялся ближе к полуночи, гостей уже не заставал, но Цаган всякий раз передавала от них приветы.

Плошку подогретого будана Цаган подала мужу. Чагдар молча принялся за еду.

– Что-то случилось? – Цаган пристально всмотрелась в его лицо.

– У нас каждый день что-нибудь случается, – отговорился Чагдар. – В бурное время живем. Давай ложиться. Завтра рано вставать, по станицам поеду.

Но сна не было ни в одном глазу. Сводки по площадям, на которых тайно сострижены колосья, ужасали. Но, может быть, председатели колхозов бессовестно завысили цифры потравы? Нельзя исключать. План из округа спустили такой, что и в урожайный год собрать столько хлеба было бы затруднительно, а уж в засушливый… А цены на закупку зерна установили смешные, просто слезы. И создавать в колхозах хлебные резервы до выполнения годового плана заготовок запретили. Окружком не интересует, чем люди будут питаться зимой.

Цаган спокойно дышала во сне, приткнувшись головой к плечу мужа. Счастье, что его жене есть из чего готовить ужин, что не приходится ей воровать зерно, как это делают теперь многие женщины. Еще и детей с собой ночью на поле тащат – надеются, что власть будет снисходительнее. Пшеница еще незрелая, молочной спелости, а они серпами и овечьими ножницами стригут колосья. Не верят, что по осени получат хоть горстку зерна за работу на колхоз…

Вдруг за окном сухо и длинно раскатилось: бабах! Чагдар подскочил в кровати, привычно выхватил револьвер из-под подушки. Но это был гром. Йоська беспокойно завозился. Чагдар привстал, качнул колыбель. Цаган встрепенулась, приподнялась было и снова повалилась головой на подушку. Вовка даже не шевельнулся.

По железной крыше бывшего кулацкого дома забарабанил ливень. Не вовремя! Этот бы дождь в июне, когда наливался колос, а не теперь, когда жать и копнить пора. Сейчас бы подбодрить мужиков, пообещать им хорошую долю за ударный труд, чтобы не сгноили в мокрых копнах последнее колхозное зерно.

Бабах! Бабах! – не смолкала гроза. Погода стала такой же непредсказуемой, как директивы из Москвы. То требуют прижать колхозников, то ослабить нажим. Пока всех кулаков не выслали, кулаки были виноваты, теперь всё спихивают на единоличников. Вот на каком основании причислили Сальский округ к земледельческим? Каштановые тяжелосуглинистые почвы – за три года Чагдар выучил наизусть и повторял эту характеристику сотни раз – сильно заплывают, образуют плотную корку, а при высыхании дают глыбистую пашню с твердыми комками, плохо поддающимися дроблению при обработке. Маломощный гумусовый слой, избыточная кислотность, солонцеватость. Сухая, типчаково-ковыльная степь, малопригодная для распашки. Отгонное животноводство успешно практиковалось на этих землях сотни лет. Почему же нельзя продолжить? Потому, что скот весь повывели. Небрежное обращение с колхозным скотом, массовые падежи… Тому жеребчику, за которого Чагдар жизнь двух бандитов положил, надорвали спину на пахоте. Пришлось прирезать. Лучше бы его тогда угнали.

Бабах! Бабах! Небесный дракон Лу, видно, сильно разгневался. Красивая сказка про этого дракона, надо Вовке как-нибудь рассказать. Чагдар проверил, закрыта ли форточка над его кроваткой, провел ладонью по голове первенца. Жесткие волосы топорщились колючим ежиком, как у Очира, когда он приехал домой из Чехословакии.

Чагдар никогда не спрашивал, жалеет ли Очир, что вернулся домой в 1923-м. Очира тогда толкала обязанность старшего сына – позаботиться о родителях и младших. Теперь бы вот мог сбежать из колхоза, но положение Чагдара обязывает оставаться, чтобы не подвести брата-начальника.

Отчаянные и бессемейные побежали из колхозов сразу, как спустили планы, еще в начале лета: в совхозы, на конезаводы, на стройки, в города, в закавказскую тьмутаракань, потому что поняли – грядет голод. Чагдар этому бегству не препятствовал. Он помнил, как ездил по колхозам доводить планы до сведения колхозного руководства. Когда председатели понимали, что зерна на корм скоту не останется и продовольственный фонд урежется до килограмма на трудодень, они отказывались планы принимать. Несдержанные на язык хохлы и казаки крыли на все лады начальство, рвали и топтали бумаги. Калмыки и немцы вели себя спокойнее, но смотрели на партсекретаря как на сумасшедшего.

В душе Чагдар разделял настроение колхозников и желал, чтобы из района уехало как можно больше людей. Но по приказу Москвы гэпэушники вылавливали неудачливых беглецов и возвращали по месту жительства. В конце июля Чагдару влепили выговор «за массовую текучесть колхозников из колхозов», а его заклеймили как «апостола самотека». Но, вспоминая сытую Москву в голодном 1923-м, он был рад за тех, кто сумел бежать. Рад до вчерашнего дня, когда по районам распространили шифротелеграмму о серьезных затруднениях с продовольствием в Москве, Ленинграде, в Северном крае и Западной области, на Урале и в Сталинграде. Ну, если судить по его району, июльский план был выполнен всего на семнадцать процентов. И этот показатель не самый низкий. Откуда взяться продовольствию в городах?

Утреннее небо было хмурым и низким, словно бы уже наступила осень. Но дождь закончился. Вовка все еще спал, а Йоська уже проснулся и жадно присосался к материнской груди. Чагдар из-за плеча жены посмотрел на малыша. Тот поймал взгляд отца и тут же отвел глаза, сосредоточившись на более насущном, чем игра в гляделки. «Всюду одна забота – прокормиться», – с грустью подумал Чагдар.

Джомба была уже сварена, под полотенцем с вечера лежали булочки. Цаган научилась печь их так, как пекли немки, посыпая сверху сахаром и корицей. Все она умела и все успевала, и делала это как бы без усилия. Родила ему двоих сыновей, названных в честь вождей революции: Ленина и Сталина. Продолжится род – а это самое главное. Нельзя, конечно, хвалить свою жену, не принято это у калмыков, но себе-то он мог признаться, что обрел настоящее счастье.

Булочки хотелось съесть медленно и неспешно, но дела не ждали. Нужно заскочить в райком, посмотреть последние телефонограммы, взять охрану и отправляться по колхозам, своими глазами оценить ситуацию с воровством зерна. Без охраны он теперь не ездил: всякое на местах случалось – то бабы с вилами, то парни с цепами вставали на защиту собранного урожая. Темные люди, никак не хотели понимать, что создание семенного фонда приравнивается теперь к хищению. Какое хищение, возражали они, если зерно сложено в колхозный амбар и сторож с ружьем к двери приставлен?

Два охранника сидели на крыльце райкома в ожидании. Уже оседланные кони жевали овес из надетых на морды торб. Чагдар поздоровался, прошел в кабинет. Его помощник, молодой, расторопный Бата, знавший не только русский и калмыцкий, но и немного немецкий, завидев начальника, вскочил со стула будто ошпаренный. Уже по порывистому этому движению Чагдар мог догадаться о степени неприятностей, спущенных сегодня на уровень райкома из высоких сфер: рука, протянувшая ему бумагу, словно сделала колющий удар шашкой.

Глаза скользнули по тексту телефонограммы. Чагдар так и застыл посреди кабинета, не дойдя до рабочего стола. Стоя читал и перечитывал новое постановление Центрального исполнительного комитета. Оно гласило, что имущество колхозов, включая урожай на полях, общественные запасы и скот, приравнивалось к государственному и за его хищение полагался расстрел с конфискацией всего личного имущества, при смягчающих обстоятельствах – непонятно, правда, каких – лишение свободы на срок не менее десяти лет. Председателей и членов правления выделили в особую категорию ответственности – то есть они пойдут под расстрел первыми. Амнистии расхитителям не предусматривалось. За агитацию выхода из колхоза – от пяти до десяти лет концлагеря.

К постановлению прилагалась инструкция: для контроля за ходом выполнения закона органы власти на местах обязаны мобилизовать на охрану колхозно-совхозного имущества партийный актив, комсомольцев, несоюзную молодежь, пожарные дружины, пионеров и школьников, местных сельских активистов. Предписывалось также организовать круглосуточное наблюдение за полями.

Колхозникам объявлялась борьба не на жизнь, а на смерть. Выбор у них теперь невелик: умереть от голода или от пули. А он, районный партсекретарь, должен довести это постановление до низовых звеньев и мобилизовать партячейки на его выполнение.

Чагдар подошел к железному сейфу, достал из кармана ключ, открыл и сунул инструкцию поверх стопки таких же строго секретных документов, какие каждый день получал из округа. Замкнул дверцу, постановление положил на стол, еще раз перечитал.

– Вот что, Бата, – обратился он к помощнику. – Скажи охране, что поездка отменяется. Все имеющееся оружие пусть приведут в боеготовность. Радиоточку пока отключи, не надо, чтобы народ всполошился раньше, чем мы выработаем решение. Пригласи ко мне на совещание председателя райсовета и начальника ГПУ. Экстренно.

– Понял, товарищ секретарь!

Бата выскочил из кабинета. Чагдар почувствовал, что ему не хватает воздуха, расстегнул ворот френча. От нижней рубашки пахло Вовкой. Чагдар пригнул голову к груди и принялся глубоко вдыхать свое личное счастье…

В октябре в учетную карточку Чагдара записали строгий выговор – за невыполнение вверенным ему районом плана хлебозаготовок, а на словах добавили, что он легко отделался, но, если не усилит борьбу за сдачу кукурузы и масленичных – пусть пеняет на себя.

Чагдар понимал: промышленность и Красная армия остро нуждаются в продовольствии. Он делал все, что в его силах. Все, что предписывалось свыше. Приказано организовать детские отряды «легкой кавалерии» по охране урожая – больше тысячи пионеров и школьников в свободное от учебы время выходили патрулировать колхозные поля. Приказано привлечь старух и другое малоспособное население на сбор колосков – привлекли. Получили постановление ограничить помол муки для колхозников одним пудом – ограничили. Поступило распоряжение везти пшеницу прямо на элеваторы, минуя колхозные амбары, – везли. Только не всегда у элеваторов была возможность оприходовать свезенное зерно – и гнило оно, наваленное в буртах под открытым небом, а работники элеваторов ловили в силки разжиревших на зерне голубей и варили себе похлебку.

Следующий – строгий выговор с предупреждением – «за срыв плановых поставок сельхозпродукции государству» ему влепили в декабре, как раз в день, когда газеты объявили об успешном и досрочном выполнении плана пятилетки за четыре года и три месяца. А на словах председатель окружной комиссии по чистке добавил, что не будь он, Чагдар, национальным кадром, уже давно попрощался бы с партбилетом и был выслан за пределы края вдогонку двадцати двум не оправдавшим доверие райкомовским и райисполкомовским работникам. Так что радоваться должен, что нацкадры очень жидкие и замену днем с огнем не сыщешь. Но, добавил председатель, окружком над этим вопросом работает.

Если бы не семья, Чагдар был бы рад отправиться хоть в Сибирь, лишь бы не видеть того, что творилось теперь в станицах и хуторах. В октябре окружком обвинил в недопоставках учетчиков, кладовщиков, завхозов и возчиков хлеба, в ноябре – сельских коммунистов, обличая их в сочувствии кулацким настроениям и покрывательстве расхитителей. Начались показательные расстрелы.

Комитеты содействия хлебозаготовкам – комсоды, в которые стекались самые бедные и злые, обыкновенно – бывшие батраки из пришлых, калеки и одинокие бабы, вдруг стали самой главной властью и измывались над станичниками с большой выдумкой. «Хлеб любой ценой!» – повторяли они вездесущий лозунг и в поисках спрятанного зерна ломали печки, разоряли соломенные крыши, ощупывали беременных – не мешок ли с мукой на пузо привязала, – обыскивали возвращавшихся с поля колхозников и, если находили у них в карманах хоть горсть зерна, тут же волокли сдавать гэпэушникам.

Но до выполнения плана все равно было далеко. По требованию окружкома выгребли колхозные семенные фонды, потом выпотрошили последние запасы у единоличников. Комсоды собирали по домам и амбарам фасоль, арбузные, тыквенные и даже огуречные семечки. В одном колхозе Чагдар застал дикую сцену: несколько голых мужиков с обожженными задницами бегали по кругу, подгоняемые нагайками комсодовцев, орущих: «Признавайтесь, куда хлеб зарыли!»

Этих комсодовцев он арестовал, привез в райцентр и передал гэпэушникам, но через три дня их освободили. И по какой причине? Не хватало места в районной тюрьме для расхитителей колхозного имущества!

Перегиб за перегибом, и люди начали звереть. В декабре женщины, толпой собравшись перед райкомом и приведя с собой маленьких детей, кричали: «Сталин – кровопийца! Разоритель! Мучитель народа! Детей на смерть обрекает!» Чагдар, да и другие ответработники сделали вид, что не разобрали смысла криков, благо кричали по-калмыцки, не сажать же женщин в каталажку. Да и каталажки такого размера не имелось. Милиция разогнала крикуний по домам плетками.

А станичники уже начинали пухнуть и умирать от голода. Люди ели лепешки из горчицы, холодец из кожи, кору деревьев и даже глину, лишь бы наполнить желудок.

Чагдар все понимал: страна во вражеском окружении, стремится к быстрой индустриализации, армии срочно требуется перевооружение, зерно нужно в города и на экспорт, и жертвы неизбежны. Он повторял это партактиву десять раз на дню, до полной потери голоса убеждал в правильности партийной линии, но у самого стали закрадываться сомнения. Нет, не в гениальности товарища Сталина, а в том, что вождь получает с мест правдивую информацию.

И Чагдар решил написать письмо лично товарищу Сталину. Доложить о создавшейся ситуации во вверенном ему районе. О вреде, наносимом образу советской власти приезжими активистами, о перекосах и перегибах в хлебозаготовках, о нереальности плановых цифр, обострении напряженности в колхозах, о массовом падеже скота и страшном голоде, сравнимом с голодом 1921 года. Но от мысли вывести на бумаге всего лишь обращение «Дорогой и горячо любимый товарищ Сталин!» рука начинала невольно подрагивать, и на листок падали с пера мелкие кляксы.

По счастью для Чагдара, сразу после вынесения ему последнего выговора в станицу приехал Кануков.

– Поинтересовался, как тут работает мой выдвиженец. А мне говорят: плохо работает, кандидат на вылет! – невесело пошутил Кануков, заходя в кабинет Чагдара.

Председатель государственной контрольной комиссии и рабоче-крестьянской инспекции Калмыкии выглядел неважнецки: под глазами повисли складчатые мешки, кожа приобрела зеленоватый оттенок, руки подергивались в треморе.

Чагдар не стал оправдываться, сразу заговорил о письме вождю народов. Кануков слушал молча и чем дальше слушал, тем больше мрачнел. Руки заплясали на столе, будто зажили отдельно от своего хозяина, и Кануков убрал их на колени.

– Хорошего бойца я воспитал, – не глядя на Чагдара, произнес Кануков. – Честного и несгибаемого. Готового идти напролом. На самый верх. Но не доверяющего вышестоящим товарищам. А зря!

Он помолчал.

– Ты знаешь, чем-чем, а русским словом я владею. Каждый месяц закрытым письмом шлю подробный отчет в ЦК партии с фактами, конкретными данными, докладываю о состоянии экономики и настроениях населения области. И что?

– И что? – переспросил Чагдар.

– А ничего. Спустили планы и стоят на них непоколебимо. В тридцать первом половину поголовья порезали для выполнения задания по мясу. В прошлом году докладываю: «Слабый травостой, засушливое лето, скот вес не набирает, сенокосы скудные». Никакой реакции. Зима. Снежные заносы, оттепели, земля покрылась настом, скоту до травы не добраться. Массовый падеж… – Кануков перешел на шепот. – Дохлятиной план добивали. И всё равно не добили… А теперь тоже голод. Не успеваем трупы хоронить. Думаешь, я не докладываю?!

Чагдар втянул голову в плечи.

– Думаешь, другие не докладывают? И что? В декабре устроили паспортизацию в городах, чтобы отфильтровать бегущих от голода сельчан и отправить назад. Потому что города не резиновые, у них тоже хлеба в обрез!

– А куда же тогда собранное зерно девают? – то ли подумал, то ли произнес Чагдар.

– Зерно за границу продают, и станки на валюту покупают. То зерно, что качеством вышло. А знаешь, сколько сгнивает?

Чагдар подозревал, что много сырого зерна сдают, колхозники иногда нарочно допускают прелость, надеются, что признают зерно негодным и оно останется им на прокорм.

– У-у-у, сколько сгнивает! Колхознички наши тоже не ангелы. Всё считаются: ты – нашего улуса, ты – не нашего… Социалистическая сознательность для них – пустой звук. А не готовы жить сознательно – туда им и дорога! К перерождению! Детей только жалко. Могли бы еще при этой жизни на коммунизм посмотреть. Водка есть?

Чагдар покачал головой.

– Как же ты без водки выдерживаешь? – удивился Кануков. – С ума же сойти можно…

– Дети спасают! – честно признался Чагдар.

– Дети… Придется тебя отсюда вызволять, пока тебе волчий билет не выдали вместо партийного. Заберу в Автономию. Мне верный помощник нужен.

– С вами – хоть в огонь!

Кануков погрустнел.

– Отгорел я, похоже. Теперь только дымлюсь… На тебя вся надежда!

– Харти Бадиевич, я не подведу!

– Ладно, договорились. Запускаю процесс. Но два-три месяца как-нибудь уж продержись!

Чагдар продержался. А вот Харти Бадиевич не смог. Умер в феврале. Но бюрократическую машину успел запустить. В начале марта прислали из Автономии в окружком на Чолункина запрос. Окружком не стал возражать. Выдернули с учебы в Институте красной профессуры уроженца Батлаевской станицы и поставили партсекретарем. Чагдару выдали подъемные деньги на переезд. Он купил на них в Торгсине муки, масла, чая и сахара и поехал в Зюнгар – попрощаться с отцом и братьями. Один поехал, без охраны. Все к весне обессилели, даже бандиты.

Над степью заливалась зазывная трель жаворонка. Земля после зимы еще не раздышалась, не расправила жесткие складки полегшего от зимних ветров бурьяна, под которым хоронятся от внезапных мартовских заморозков робкие зеленые побеги. Дорога извивалась, как дождевой червь, и напоминала его цветом.

Жаворонок в небе без устали призывал самочку. Жаворонка почва устраивает. На ней растет много спорыша, конопли и конского щавеля, семенами которого он питается. А весной хватает проснувшихся жучков-паучков, чтобы насытить птаху. Вот если бы люди могли довольствоваться столь малым: тут клюнул, там прихватил, на зиму без всяких паспортов улетал бы к теплому морю… И никто не мог бы их упрекнуть в бродяжничестве или измене Родине. Вот к жаворонкам же претензий нет.

Зря надрывается жаворонок, самочки еще не прилетели. Ждут, когда земля прогреется, трава прорастет, взойдут озимые – тогда будет где гнездо вить. Люди тоже из последних сил ждут, когда полезет наружу лебеда, лопухи, крапива, дикий лук, будет приварок к отрубям и жмыху, мышам и сусликам.

Впереди из-за бугра послышалось рычанье, гавканье и скулеж. Конь под Чагдаром фыркнул, попятился. Чагдар приподнялся в стременах. Две стаи голодных собак, всего с десяток, сошлись в драке. Вожаки-волкодавы бросались грудью друг на друга, пытаясь сшибить и укусить противника, а вокруг них кипело месиво из тощих линяющих прихвостней, больше пугающих соперников, чем атакующих: ринутся вперед, гавкнут и разворачиваются назад, на новый заход. Чагдар выстрелил в воздух. Собаки в момент прекратили свару и ринулись к заросшей прошлогодним чаканом балке.

Не будь Чагдар калмыком, не преминул бы застрелить одного из вожаков. Или даже обоих. А так только пулю зря истратил. Собачье мясо теперь в цене, казаки, хохлы и даже немцы своих дворовых псов уже к Новому году поели. Стали воровать в калмыцких хуторах. За собак уголовной ответственности нет, под закон «о трех колосках» не подпадают. И псы, что уцелели, стали бояться двуногих, сбились в стаи, ушли в степь, раскапывают спящих сусликов и кротов наперегонки с оголодавшими людьми. Такое вот теперь социалистическое соревнование. А между собой собаки делят территорию, хотя, казалось бы, степь велика, никто не мешает не то что двум – двумстам стаям пропитаться, разрывая скотомогильники, куда сваливали трупы с колхозных ферм во время массовых падежей. Впрочем, туши обливали креолином для дезинфекции, собак запах крезола отвращает, только калмыки отваживаются по ночам выкапывать падаль, отмачивать, а потом, проварив в нескольких водах, есть. «Мясо, которое дали нам бурханы», – иносказательно называют они дохлятину.

Тяжело на душе было у Чагдара. Калмыки считают, что у человека две души. Одна как у всех живых существ, а другая – чисто человеческая. Вот вторая-то душа и страдала. Она скорбела о всех голодающих, но особенно сильно – о своих. Калмыки оказались самыми неприспособленными и к колхозной жизни, и к переходу с мясомолочного рациона на растительный. Остальное народонаселение знало множество съедобных кореньев, а калмыки-то и корней не копали – вроде как свой корень подсекаешь. И собак не ели, потому что убить собаку – преступление…

А разве не преступление довести людей до голодной жизни? Разве он, Чагдар, не участвовал в этом? Да, он выполнял приказ, но разве подневольность его извиняет?

Зюнгар встретил его провальной тишиной. Ни коровьего мыка, ни ржания коней, ни кудахтанья кур, ни собачьего бреха. И людей не видно. Только на дороге двое тощих босоногих пацанят собирали в металлическую кружку вылезших на поверхность дождевых червей, черви теперь тоже мясо, даже для калмыков. Увидев всадника, пацаны замерли на месте, открыли рты, словно увидели наяву сказочного богатыря. И вдруг заторопились, но, как оказалось, не к нему. Коротко поздоровавшись, проковыляли мимо. Чагдар обернулся и понял, в чем дело. Его Пегас на ходу выпустил несколько плюх, и дети, сорвав по былинке, уже ковырялись в навозе, пытаясь найти непереваренные зерна овса.

Мальчишки… Тоже ведь чья-то надежда на продолжение рода. Чагдар сошел с коня, запустил руку в торока, достал пару сухарей. Протянул детям.

– Рассасывайте долго, ешьте медленно, а то плохо станет, – предупредил Чагдар.

Мальчишки, плюхнувшись на кочку, блаженно сосали сухари и щурились, подставляя лица солнцу. Забытая кружка завалилась на бок, неспешно выпутываясь из клубка, дождевые черви выползали на землю.

Из проулка появилась запряженная в телегу корова с отломанным рогом. Телега была еще далеко, а Чагдар уже по запаху понял, что она везет. Мертвецов. Собирают по хутору умерших и везут в балку. Теперь весна – трупы нужно собирать чаще, чем раз в неделю, как было зимой.

В телеге лежали трупы женщины и пятерых детей. Все мальчишки, все голые. Теперь это часто. Люди от голода пухнут, одежда на тело уже не лезет. А потом, когда сдуваются, сил уже нет одеться.

За телегой шли отец и Очир. Шли медленно, опираясь на палки, на конце которых торчали крючья. Чагдар знал, зачем эти крючья – стягивать с печей мертвых.

Отец и Очир даже не удивились, увидев Чагдара. Остановились. Поздоровались.

– Не узнаю, – кивнул Чагдар на покойников.

– Сейчас живых узнать невозможно, не то что мертвых, – с горечью сказал отец. – Не наши. Прибрели на хутор по осени. Их хаты лишили как единоличников, не сдавших обложение. Никто из родственников приютить не посмел, запрещено же. В брошенной мазанке у речки зиму коротали. Даже укрыть нечем было. Мать, видно, одежонку в печь накидала и заслонку прикрыла, чтобы все сразу угорели и больше не мучились.

– А что, помоложе вас, отец, никого не нашлось? – спросил Чагдар.

Отец покачал головой.

– Мы самые справные на хуторе, председатель и попросил. Остальные еле ноги таскают.

– А Дордже где?

– Йорял за умерших читает, – понизив голос, ответил отец. – Каждый день теперь читает. Люди приходят, просят. Боятся, что души умерших не найдут перерождения и превратятся в голодных духов, будут их беспокоить. Ты езжай до база, мы тут управимся и домой.

Ворота родного база были приоткрыты. Булгун сооружала два костра из кизяков и прелой травы, чтобы было больше дыма, – обкурить по обычаю корову, телегу, мужчин после похорон. Судя по подушке из пепла под кизяками, делала она это уже много раз.

– Братец! Какая радость в нашем доме!

Чагдар подвел коня к крыльцу мазанки.

– Муки вот привез вам. Полпуда. Куда занести?

– Полпуда?! Благодарение бурханам! – Булгун обхватила руками мешок, притороченный к седлу, и прижалась к нему щекой. – Я сама отнесу!

– Мне не зазорно, – отстранил ее Чагдар. – Так куда?

– На полати положим, – решила Булгун.

Чагдар занес мешок, закинул на полати. Извлек из внутреннего кармана шинели бумажный кулек, передал невестке:

– Держи вот, сахар!

– Настоящий? – недоверчивым шепотом спросила Булгун.

– Вот еще масло растительное. И плитка калмыцкого чая.

– Да мы теперь богачи! – воскликнула Булгун и тут же прикрыла рукой рот. – Нет, я не то хотела сказать… Мы теперь… Как теперь про такое говорить нужно, братец?

– Теперь про такое нужно молчать, сестрица. Дордже в конюшне?

– Да. Но он там… – Булгун опять потерялась в поисках слова.

– Знаю, что не коня чистит, – прервал ее Чагдар. – Мерина моего тут расседлай, раз Дордже занят.

Чагдар вышел из кухни. Встал на крыльце, попытался вдохнуть побольше воздуху – и не смог. Ощущение было такое, будто вся грудь – нет, все тело залито свинцом. Постоял немного, стараясь успокоить бурю горьких чувств, а потом медленно направился к конюшне.

Дверь открывал тихонько, чтобы не испугать Дордже. Тот сидел спиной к выходу, лицом к яслям; на заднем обрешёте, прислоненные к стене, выставлены все семейные бурханы. Семь чашечек, наполненных водой, стояли на полу, на доске, которую Булгун раньше использовала для вареного мяса. Вместо светильника горела лучина, воткнутая в землю.

Заметив полоску света, молящийся обернулся. Лицо его, да и вся бритая голова показались Чагдару прозрачными, и только радужный контур сиял по границе черепа.

– Брат…

– Ты не прерывайся, я здесь, в уголке посижу, – Чагдар кивнул на охапку соломы.

– Да я уже закончил. Сейчас укрою бурханов и выйду.

– Погоди, – Чагдар помолчал, сглотнул ком в горле. – Прочитай за меня туншак.

– Да, брат, – буднично отозвался Дордже, как будто Чагдар каждый день просил прочитать за него покаянную молитву.

– Только не на тибетском. На калмыцком, чтобы я понимал слова.

Дордже засветил еще одну лучину, снова развернулся лицом к бурханам и тихо позвенел колокольчиком, привлекая внимание богов. Чагдар снял шинель, постелил на земляной пол и приготовился совершать простирания. Когда последний раз он падал ниц перед бурханами? Подростком, еще до революции. В хуруле, когда приезжали с семьей молиться за победу над немцами.

– Я, по имени Чагдар, обращаюсь к Прибежищу Учителя, к Прибежищу Будды, к Прибежищу Дхармы, к Прибежищу Сангхи… – начал Дордже.

Чагдар сложил руки над головой, потом пал на колени и вытянулся всем телом на шинели, приникая к полу.

– Поклоняюсь истинно совершенному Будде…

Снова встал и снова простерся ниц. Конюшня еще сохранила запах лошадиного навоза, хоть уже три года, как лошадей свели с база… Речь Дордже ускорилась, ускорились и простирания Чагдара. Руки его с непривычки уже тряслись, но он снова и снова поднимался, снова и снова падал ниц.

– Какие только грехи и неблагие деяния я ни совершил в этой жизни и безначальном, бесконечном ряду жизней во всех областях Круговерти, ни побудил других совершить или радовался, когда они их совершали…

Картинки из жизни замелькали перед внутренним взором Чагдара. Анархистка Маруська, танец с костью динозавра, отсеченная голова Джа-ламы, надетая на острие пики, зарубленная собака, а потом телеги с мертвыми детьми, много, много телег…

– …не утаиваю, не скрываю, зарекаюсь повторить их!

Чагдар лежал ничком, не в силах подняться.

– Какие только корни добродетели я в этой жизни и безначальном, бесконечном ряду жизней в других областях Круговерти ни посадил даянием…

Он всем всегда хотел добра, это правда… Никогда не делал со зла. Ну, разве что Ковалю… Но Коваль мерзавец, каких мало…

– Как прошлые Победоносные Будды посвящали, как будущие Победоносные Будды будут посвящать и как нынешние Победоносные Будды посвящают все свои заслуги Пробуждению существ, так и я полностью посвящаю…

Наверное, Пробуждение существ – это и есть коммунизм? Когда от каждого по способностям, каждому по потребностям?

– В проступке каждом раскаиваюсь. Существ благим заслугам радуюсь. Всех Пробужденных призываю вращать Колесо Учения, молю не уходить в нирвану! Да обрету я этим Мудрость наивысшую, святую!

Голос Дордже стал громче. Усилием воли Чагдар поднялся на колени и вытянулся вверх.

– Сложив ладони, я иду к Прибежищу превосходнейших людей – Победоносцев нынешних, грядущих и прошлых, достоинства славные чьи беспредельны, число же которых – громадно, как океан.

Чагдар снова поднял руки над головой. Его ладони, казалось, горели. Вот сейчас он опустит их на шинель, и она задымится…

– Раскаиваюсь я во всем том дурном, что я сделал, обуреваемый силой иллюзий. Раскаиваюсь в каждом отдельно из проступков, какие я совершал телом, речью и мыслью по страсти, по ненависти, по заблуждению.

Чагдар лежал теперь навытяжку, не в силах подняться. Его била крупная дрожь. Из-под двери конюшни потянуло дымом – видно, Булгун зажгла очищающие костры. Значит, отец с Очиром вернулись домой…

– Все же заслуги, как бы ни мало я накопил их, – все посвящаю через поклон, подношение, исповедь, радование, побуждение, молитву Великому Истинному Пробуждению, – закончил Дордже и, хлопнув в ладоши, замолк. – Я завершил, братец. Можно вставать.

– Еще немного здесь побуду, – глухо ответил Чагдар, не поднимая головы.

– Хорошо.

Зашуршала солома – Дордже прятал бурханов. Чагдар приподнял голову.

– Никому не говори, что мы здесь делали, – предупредил он.

– Не буду, брат.

Скрипнула дверь – Дордже вышел. Чагдар перекатился на бок, цепляясь за ясли кое-как встал, прислонился к стене. Ноги держали плохо, словно он крепко выпил. Подцепил непослушной рукой с пола шинель. Толчком распахнул дверь: баз был полон дыма. Неожиданно из плотных клубов вынырнул отец. Удивленно взглянул на Чагдара.

– Что у тебя на висках? – спросил, приглядываясь. – Будто бы мукой обсыпал…

Глава 15

Май – июнь 1935 года

Легко на сердце от песни весело-о-о-ой,

Она скучать не дает никогда-а-а-а,

И любят песню деревни и села-а-а-а,

И любят песню большие города-а-а-а…

– Нет, это никуда не годится! – Абрамский округлым движением рук велел хору остановиться. – Товарищи! Где ваш энтузиазм?! Ведь там какие слова, какое настроение?

Он схватил с пюпитра нотный лист, прищурился, вчитываясь:

Шагай вперед, комсомольское племя,

Шути и пой, чтоб улыбки цвели.

Мы покоряем пространство и время,

Мы… —

он скрутил ноты в трубочку и решительно потряс ими над головой, – «молодые хозяева земли». А вы тянете мелодию, как подневольные рабы!

Чагдар отчасти был согласен с дирижером, но хор репетировал уже третий час подряд, и если уж дирижер хотел энтузиазма, с «Марша веселых ребят» надо было начинать, а не ждать, когда майское солнце напечет всем головы.

– Товарищ Абрамский, давайте сделаем перерыв, – негромко предложил Чагдар.

Дирижер согласно кивнул.

– Перерыв пятнадцать минут! По звуку горна – все обратно по местам! – объявил он истомившемуся хору и первым поспешил к баку с водой.

В Элисте с водой плохо: солона на вкус и заизвесткована, и приезжие жаловались на неутолимую жажду. Пили много, но не напивались. К тому же от жирного бараньего шулюна многие мучились животами, и амбулатория была полна страдальцев, клянчивших у доктора таблетки от поноса. Но таблетки быстро закончились, значит, надо раздобыть еще – хоть из-под земли – к началу олимпиады. Чагдар представил, как во время спектакля хористы убегают с подмостков по большой нужде, и его прошиб холодный пот.

– Следовало бы побольше сортиров соорудить, – коротко заметил Абрамский. – Если соберется десять тысяч народа, как вы планируете, они же все окрестности загадят.

– Не будут калмыки под крышей надобности справлять, – объяснил Чагдар. – Они скорее от разрыва кишок умрут.

– Так вы без крыш сортиры постройте, – предложил Абрамский.

– Хорошая мысль, я передам товарищам из стройотдела, – Чагдар достал свой блокнот и записал идею.

Никогда еще не проводили в Калмыкии ни олимпиад вообще, ни самодеятельного искусства в частности. Дело новое, непривычное. Размах невероятный. Ждут на открытие самого секретаря Сталинградского крайкома Варейкиса, бригаду «Союзкинохроники» и московскую фольклорную экспедицию. Ему, Чагдару, ответственному в ЦИКе Калмыкии за просвещение и культуру, поручен контроль за постановкой грандиозного спектакля «Улан Сар». Четыреста человек на сцене. Хор на сто, три оркестра, и артистов тоже под сотню. Палатки, пункт питания, помывочные и сортиры, наконец! На такую ораву людей! Хорошо, окружной военком выделил снаряжение, предназначенное для сборов.

Непонятно, почему «Улан Сар» переводят на русский как «Большевистская весна». «Красный месяц», на взгляд Чагдара, выразительнее, потому что кратко и по-революционному емко, но не ему решать. У спектакля аж десять режиссеров…

Со звуком горна хористы ринулись к своим местам, как опаздывающие рабочие к проходной Сталинградского тракторного завода. Абрамский подтянул повыше рукава серой сатиновой рубашки, поддернул спадающие брюки и скомандовал:

– Давайте сразу с припева! Он задаст правильный ритм! Аккомпаниатор! Проигрыш!

Баянист растянул меха и забегал пальцами по кнопкам.

Нам песня строить и жить помогает,

Она, как друг, и зовет, и ведет,

И тот, кто с песней по жизни шагает,

Тот никогда и нигде не пропадет! —

с возрожденным энтузиазмом чеканили хористы.

Абрамский просиял:

– Вот! Теперь держите эмоцию в памяти! Мы этой песней завершим олимпиаду. Это будет большой восклицательный знак! За ним последуют бурные аплодисменты.

– Не рассчитывайте на овацию, – предупредил Абрамского Чагдар. – Калмыки хлопают в ладоши, только когда кого-нибудь проклинают. Они скорее кричать будут…

Над степью за спиной у хора возникло большое пыльное облако – колыхаясь на ухабах, переваливаясь с боку на бок угловатыми коробками кузовов, к городу приближалась колонна из четырех автобусов. Неужели симфонический оркестр из Сталинграда? Так быстро? Чагдар ждал оркестрантов только к вечеру. Поспешил к палаточному городку: проверить, успели ли приготовиться к встрече музыкантов.

Мы всё добудем, поймем и откроем:

Холодный полюс и свод голубой.

Когда страна быть прикажет героем,

У нас героем становится любой, —

неслось в спину Чагдара.

Из запыленных автобусов вываливались измотанные дальней дорогой люди в обнимку с футлярами, в которых покоились инструменты. Чагдар тут же вспомнил отца с его бережно укутанной в шырдык домброй. Отец тоже мог бы поучаствовать в олимпиаде – в конкурсе джангарчи. Но на предложение сына Баатр только руками замахал: нельзя, это же священный текст, а не частушки, чтобы соперничать, кто кого перепоет.

– Здравствуйте, товарищи музыканты! – громко приветствовал прибывших Чагдар. – Добро пожаловать на калмыцкую землю!

Но оркестранты, похоже, потеряли дар речи. Понятное состояние для любого, кто, преодолев 300 километров утомительно плоского пейзажа от Сталинграда ли, от Астрахани ли, и, видимо, ожидая увидеть волшебный оазис, не понимал, за что зацепиться взглядом в маленьком, спешно построенном в огромной котловине городке, где трехэтажное здание педтехникума казалось исполинской громадой, а хилые кусты акаций и чубука, высаженные квадратно-гнездовым способом, напоминали забытые с апрельского субботника веники.

– Проходите под навес, – предложил Чагдар. Под защитного цвета пологом стояли наспех сколоченные столы и лавки из тополя. – У нас гостей перво-наперво угощают калмыцким чаем.

– Нам бы для начала санитарную пятиминутку, – попросил человек, единственный, у кого руки были свободны для приветствия. – Я Таллер, директор оркестра.

– Чолункин, из Калмыцкого ЦИКа, – Чагдар пожал протянутую руку. – Сейчас всё организуем.

– А это наш дирижер, товарищ Адлер, – представил Таллер плотного большелобого человека в дорогом заграничном костюме.

– Оччень рат, – Адлер говорил с сильным акцентом, в котором странно сочетались украинская мягкость и немецкая твердость.

– Товарищ Адлер к нам из Киева назначен. Родом из Чехословакии, – и понизив голос до шепота, Таллер доверительно закончил: – Из Австрии к нам бежал. От Гитлера.

А Адлер тем временем уставился на транспарант, на котором на русском и калмыцком значилось «Добро пожаловать!», и шевеля губами, пытался прочитать калмыцкое приветствие, написанное латинскими буквами.

– Ирхитн эржянявидн! – помог ему Чагдар, но только больше смутил гостя.

Ну вот, подумал Чагдар, и зачем, спрашивается, перевели калмыков на латинский алфавит, если даже иностранцы произнести не могут? Зачем в 1930 году вместо кириллицы, которой пользовались с начала века, утвердили латиницу? Только-только обучили часть населения читать и писать – и одним постановлением сделали людей снова неграмотными.

Он вынул из планшета список расселения почетных гостей и стал искать, к кому на постой определен Адлер. Гостиница в Элисте крохотная и не очень благоустроенная. Важных персон решено было расселить по квартирам работников обкома, ЦИКа и прочих госучреждений. Самому Чагдару достался режиссер-постановщик Чуков. Чтобы шумные Вовка и Йося не мешали гостю работать и отдыхать, Чагдар отвез их на хутор к отцу. Дома осталась только девятимесячная Надя.

В прошлом году, уже после голода, Очир предложил Чагдару отдать Йоську ему на воспитание, как когда-то самого Очира отдали на воспитание бездетному дяде Бембе. По обычаю Чагдар был обязан выполнить просьбу старшего брата, но… Он ясно понимал разницу условий жизни его семьи и семьи Очира, разницу между образованной Цаган и едва говорившей по-русски неграмотной Булгун.

Когда Цаган в первый раз приехала в Зюнгар, она простодушно предложила старшей невестке научить ее русской грамоте. Булгун молча подняла глаза на мужа. Очир сказал, что при необходимости сам прочитает своей жене все, что следует. Больше Чагдар без особой надобности Цаган на хутор не брал. Но после рождения Вовки Очир помягчал к невестке. С радостью возился с племянником, обучал его рубить траву прутиком и смастерил деревянного коня. А когда родился второй мальчик, Очир попросил Йоську себе…

С тяжелым сердцем отказывал Чагдар старшему брату, но все же хватило смелости нарушить обычай. Объяснил сильной привязанностью сына к матери. Но понимал: если у них родится еще один сын, не отдать его Очиру будет оскорблением. По счастью, родилась девочка. Назвали Надеждой, в честь Крупской. На девочек Очир не претендовал.

А вот теперь, пусть и временно, Очир получил на воспитание сразу двоих: пятилетнего Вовку и трехлетнего Йоську. Олимпиада, еще и не начавшись, уже принесла всем столько хорошего!

С расселением вот только беда. Про Адлера думали: свой, из поволжских немцев или украинских евреев, – и определили на постой по второй категории: кровать за занавеской в комнате с хозяевами. Эту оплошность нужно было срочно исправлять, и Чагдар лихорадочно думал, с кем бы Адлера поменять местами. Решил, что фольклорист – профессор Смирнов-Кутачевский – не будет поднимать бузу и требовать отдельную комнату. Раз он фольклорист, должен знать, в каких условиях живут обычные люди.

Много еще таких рокировок пришлось сделать Чагдару, расселяя своих подопечных. Постановщик танцев вообще оказался женщиной! В списке значилось: «Руководитель хореографической частью тов. Маргулис Е. М.» – кто же знал, что зовут руководителя Ева? Хорошо, что ее тут же забрал к себе на постой директор Калмыцкого техникума искусств Санджи Каляев и она не возражала.

Чтобы удовлетворить запросы приглашенных, пришлось временно выселить из квартир в кибитки местные кадры. Хозяева жилья не противились, у калмыков гость – это святое. Шумовой и хурульный оркестры разместились без претензий: свои люди, из улусов, лиц от джомбы не кривили, шулюн ели с аппетитом и по врачам не бегали.

В день перед олимпиадой город был полон людьми, как маковая коробочка семян. Лошади, телеги, грузовики, трактора – столпотворение! Все приезжие – победители улусных смотров – принарядились в национальные костюмы, повозки раскрасили, борта грузовиков расписали лозунгами, а на решетки тракторов нацепили кумачовые банты. К вечеру на городских окраинах выросли сотни черных кибиток и задымились костры. А потом отовсюду полетели танцевальные наигрыши и подбадривающие крики: «Хядрис! Хядрис!»

Олимпиада началась с торжественного парада прибывших участников. Члены бюро обкома, президиума ЦИКа и почетные гости – человек пятьдесят – выстроились многоголовой гусеницей на длинном балконе недавно возведенного здания Совнаркома под огромным портретом вождя. Из Сталинграда спецгрузом доставили два поясных изображения: портрет в фуражке и анфас закрепили над балконом Совнаркома, а без фуражки и в профиль – над крышей сцены летнего театра.

Мимо балкона прошли делегации всех шести улусов. Сначала пустили верховых: мужчины с гармошками и бубнами, женщины – в яркой национальной одежде. Впервые женщины гарцевали наравне с мужчинами. Потом колонной по три пропылили грузовики. За ними – шеренги спортсменов в белых майках и черных трусах – майки тут же стали желтыми, а трусы посерели от песчаной взвеси. Замыкали шествие участники велопробега из Башанты – все как один на новеньких «Украинах», все со значками ГТО на накладных карманах спортивных курток. Несмолкаемое «ура» гудело над городом.

Когда все участники олимпиады прошли маршем площадь и выстроились по периметру, грянул «Интернационал». Сначала на русском, потом на калмыцком. После дали слово секретарю крайкома товарищу Варейкису. Варейкис оказался ростом длинный, нос, как у пеликана, читал по бумажке – словно буквы склевывал. За ним от имени великого пролетарского писателя товарища Горького выступил писатель Исбах, в круглых очках, с ястребиным носом, – этот больше напоминал мудрую сову.

Тут Чагдар был вынужден покинуть площадь: прибежал пятый администратор спектакля Ларин и сказал, что для сцены «За сплошную коллективизацию» недостает 100 метров толстой веревки и рулона кумача. Веревку Чагдар добыл в Рыбснабе, а кумач выпросил в отделе агитации и пропаганды обкома, пообещав взамен уже готовые лозунги. Хорошо, ночью докрасили и повесили задник, трижды испытали звукоусилители, проверили на устойчивость столбы, на которых закреплены репродукторы.

Больше всего беспокойства вызывали осветительные боксы. Здоровенные черные ящики с лампами висели на натянутых тросах перед сценой, а уже с утра дул порывистый ветер и ящики болтало туда-сюда. Начало «Большевистской весны» назначено на восемь вечера, к тому времени стемнеет – без электрического освещения спектакль ожидает полный провал. Вся труппа нервничала и переругивалась. Лихорадочное волнение артистов передалось и Чагдару.

Зрители стали собираться засветло. Народ пришел со знаменами, но ветер трепал полотнища, флаги сбивали с окружающих шапки и кепки – пришлось свернуть. Рассаживались, как в кибитке: на лавках справа – мужчины, на лавках слева – женщины и маленькие дети. Приезжие из разных улусов между собой не смешивались, потеснившись, подсаживали земляков. Начались мелкие стычки. Милиционеры решительно выводили бузотеров.

Когда окончательно стемнело, Чагдар даже обрадовался: не было больше видно громадной, наводящей безотчетный страх толпы. Только по краям, где кучковались конники, отсвечивали красными углями лошадиные глаза.

В палатках за сценой музыканты настраивали инструменты и дружно ругались на проникающий во все щели песок. Трубачи и прочие духовые, к ужасу калмыков из оркестра домбристов, то и дело сплевывали на землю.

Хурульный оркестр собрался в отдельной палатке. Инструменты: барабаны, раковина, колокольчик, медные тарелки и флейта – лежали на низеньком, покрытом куском обтрепанной парчи столе, вокруг которого разместились оркестранты. Медная трехметровая труба-бюря была уже собрана и покоилась на подставках, вытянувшись от стенки до стенки. Никто не обратил внимания на заглянувшего Чагдара – глаза у оркестрантов были закрыты, они беззвучно молились. Чагдар понимал: просят прощения у бурханов за то, что участвуют в сегодняшнем представлении. Чагдар тихонько опустил полог.

Самой шумной была палатка актеров: ребята задорные, веселые, горластые. Парни в кепках, как у Ильича, девушки в красных косынках. Костюмы понадобились только для зайсанга-угнетателя и гелюнга-обманщика. Ну, и для Будды. Одежду позаимствовали из фондов музея под личную ответственность Чагдара. Бешметы у зайсанга и гелюнга богатые, бархатные, шитые золотом, шапки из каракульчи. Парни, как оделись, сразу такими важными стали, словно и впрямь всю жизнь из серебряных чашек ели.

При выборе исполнителя на роль Будды все тридцать два признака просветленного, конечно, не учитывали, но хорошая осанка, нос с горбинкой и белые ровные зубы были приняты во внимание. Вопрос встал только с прической. Согласно канону, длинные волосы Будды, собранные в пучок, венчает магический камень чиндамани, исполняющий все желания. Заостренный кусок черного сланца нашли быстро, а вот найти мужчину с длинными волосами в 1935-м не то что в Калмыкии, но и в целой России было непросто: всех длинноволосых уже не только выселили, но и обрили.

Один из режиссеров предусмотрительно привез дореволюционный шейтель – парик, который носила по еврейскому обычаю его бритоголовая бабушка Ханна. Из него-то и сделали прическу Будде, закрепив локоны наверх при помощи костного клея. Камень тоже посадили на клей.

Все было готово, все проверено, хор и шумовой оркестр заняли свои места на еще не освещенной сцене, симфонический заполнил отгороженное пространство перед площадкой. Джангарчи сел у микрофона на венский стул. Это, конечно, не по традиции: сесть он должен был на пятки, но тогда публике его не будет видно. У ног джангарчи примостился человек с микрофоном в руках.

И тут вспыхнул свет. Собравшаяся толпа загудела, закричала «ура!», приветствуя руководителей области и высоких гостей, которые неспешно занимали места на почетной трибуне справа, начальственно помахивая рукой в ответ.

Левую трибуну потихоньку заполнили женщины: большевички со стажем, комсомольские активистки и жены партаппаратчиков.

Гул продолжался, пока гости не расселись наконец на трибуне и не повернули головы к сцене.

На сцену вышел Санджи Каляев, единственный калмык во всей режиссерской бригаде, и объявил по-русски и по-калмыцки название спектакля. Почетные гости зааплодировали. Публика после короткой заминки тоже начала хлопать. Вот сейчас у тех, кто зол на советскую власть, есть возможность без страха бить в ладоши, проклиная ее, пронеслось в голове Чагдара.

Джангарчи ударил по струнам, оркестр домбристов подхватил, усиливая глухой звук одиночного инструмента.

Всем, кто вдребезги разбил

цепи рабства, угнетенья,

кто граниты разметавши,

власть советскую воздвигнул,

калмыкам труда, мозолей

и рабочим всех народов, —

наш горячий, наш сердечный,

полной грудью наш привет… —

запел хор по-русски.

– Ме-е-ендвт! – глубоким голосом протяжно вторил джангарчи по-калмыцки.

– Мендвт! – дружно откликнулись зрители.

…черный камень

мощной силой разбивая

словом ярким и могучим…

и зовущий неотступно

всех трудящихся на битву,

на борьбу с их всех врагами,

на решительный последний —

вот каков был наш учитель,

богатырь, орел, наш Ленин, —

запел джангарчи.

– Так! Так! – закричали из темноты и захлопали.

Джангарчи переждал хлопки и продолжил:

Средь сынов могучих Баатра,

Батырь – Ленина сынов

Сталин – лучший и первейший

и в сраженьях, и в постройке.

Это он бесстрашно бьется

со врагами коммунизма,

разрушая силы, козни

всех рушителей коммуны…

Сильный порыв ветра ударил прямо в сцену, и звук заскрежетал, завыл. Осветительные боксы закачались, по сцене заметались тени, словно это те самые невидимые враги коммунизма проникли на спектакль.

Это он стрелою меткой

бьет по правым и по левым,

не давая уклониться

от путей побед коммуны…

Чагдар, стоявший у края сцены, проверил, как реагирует почетная трибуна. Взгляды руководителей были устремлены поверх сцены, туда, где высился портрет вождя. Полотно то выгибалось внутрь, то обвисало, то шло мелкой рябью в мигающем свете раскачивающихся ламп. Гневного Эрлик-хана, владыку преисподней, царя смерти и справедливости напоминал сейчас товарищ Сталин. Только бы не снесло портрет, ужаснулся Чагдар и побежал за сцену.

Вот тебе, вожак постройки

социализма во всем мире,

Болды – стали крепкой нашей,

Октябрем освобожденной,

от Калмыкии привет… —

закончил джангарчи, и все снова захлопали.

А Чагдар уже вцепился в руководителя административной бригады:

– Товарищ Беккер, срочно! Двух человек на крышу сцены! Пусть страхуют портрет!

Миновали годы рабства,

годы рабства, угнетенья,

время то, когда нойоны

с кулаками и зайсангом,

зауздавши нас накрепко,

на спине катались нашей,

погоняли нас нагайкой,

царских слуг собачья свора.

Всех развеял гнев народный,

как шурган в степи песчинки.

Навсегда их поглотила

бездна моря – вихрь восстанья…

На сцене маршировала колонна красноармейцев, которые подталкивали бутафорскими штыками гелюнга и зайсанга. «Эксплуататоры» спрыгнули в загородку, где сидел симфонический оркестр, и поползли под сценой в актерскую палатку. Только бы костюмы не порвали – директор музея голову снимет! Чагдар включил карманный фонарик и нырнул за актерами. Над головой грохотали и вибрировали доски, по которым широким шагом шла большевистская весна…

– Товарищи артисты! – позвал Чагдар. – Осторожно! Тут гвозди!

Но шум со сцены перекрывал его голос. Догнал он «эксплуататоров» только у входа в палатку. С другой стороны в сопровождении администратора к палатке бежал доктор из санитарного автомобиля. У Чагдара засосало под ложечкой…

На шырдыке посреди палатки корчился Будда. Уже одетый для выхода на сцену молодой актер сгибался пополам и сдавленно стонал. По лицу текли струйки пота, парень отирал их, размазывая грим, и снова хватался за живот. Парчовая накидка сползла с плеч, и «Будда» оказался до пояса голым. Девушки стыдливо отворачивались и выходили наружу. Чагдар кожей ощущал леденящий страх, который пронизывал актеров-калмыков при мысли о мести бурханов.

Администратор поднес поближе керосиновую лампу, и доктор принялся за осмотр: оттянул бедолаге веки, велел показать язык, прощупал живот – тут стукнул, там надавил. Парень застонал громче.

– Воспаление слепой кишки! – авторитетно заявил врач. – Срочно госпитализировать! Пошлите за санитарами, скажите, чтобы захватили носилки.

Лицо парня стало, как у кающегося грешника с картин великих художников.

– Я умру? – тихо спросил он врача.

– Не было бы у нас хирурга, может, и умер бы. А так – нет. Через пару недель уже бегать будешь, – заверил доктор.

Парень немного расслабился, вытянул ноги, закрыл глаза.

– Товарищ доктор! – тихо позвал руководитель режиссерской бригады Верховский. – А нельзя ли ему укол какой сделать, чтобы он свою роль сыграл, а потом уж и в больницу?

– Нет, – твердо заявил доктор. – Вдруг кишка лопнет – тогда ему конец!

– Катастрофа! – Верховский схватился руками за голову и, казалось, хотел ее оторвать. – Где я сейчас найду замену?! Ему выходить в четвертой сцене! Он там ключевая фигура!

– Да у вас целая палатка мужчин! – врач обвел глазами присутствующих. Все стояли потупившись, боясь, что выбор может пасть на него. – Вот, кстати, товарищ Чолункин отлично для этой роли пойдет…

– Я? – изумился Чагдар. – Не-е-ет… Я не могу. Правая рука у меня тоньше левой.

А Верховский уже пристально рассматривал Чагдара.

– Товарищ Чолункин, вы не можете отказаться! Вы же коммунист, так?

– Коммунист, – подтвердил Чагдар. – Но я даже роли не знаю!

– Там всё просто. Вы сидите на троне и грозно хмуритесь в ответ на обвинения. В конце революционная молодежь выбрасывает вас со сцены.

– Я должен согласовать это с руководством, – заявил Чагдар. – Я не знаю, может ли коммунист играть Будду…

– Может, – твердо заверил Верховский. – Главное – передать отрицательное содержание образа в целях антипропаганды.

– А как же я потом с населением работать буду? После того как все увидят, что меня выбросили?

– Мы вас так загримируем, никто не узнает, – пообещал Верховский. И, понизив голос, добавил: – А со всех присутствующих возьмем подписку о неразглашении. Спасайте положение, товарищ Чолункин!

В палатку протиснулись санитары с брезентовыми носилками, отшатнулись, увидев лежащего у их ног живого Бурхана.

– Снимайте с него парик! – скомандовал Верховский, – и юбку.

Санитары не шелохнулись.

– Что за мракобесие! – взорвался Верховский. – Это обычный человек, актер! Ладно, я сам сниму. Доктор и вы, товарищ Чолункин, помогите!

Доктор и Чагдар подхватили актера за плечи, Верховский осторожно отцепил привязанный к ушам парик, стащил через ноги юбку. Вместе с костюмом из человека ушла вся магия. На шырдыке лежал просто голый парень с бритой головой и перемазанным лицом. Нарисованный на лбу завиток-раковина – знак Будды Шакьямуни – превратился в синяк с неровными краями, а накрашенные кармином губы напоминали раздавленный неосторожной ногой степной тюльпан.

Санитары тут же переложили бедолагу на носилки, стряхнули с шырдыка песок, прикрыли сверху обнаженное тело и вынесли.

В палатку заглянул третий режиссер Болдырев:

– «Старый быт», пятиминутная готовность! – объявил он; не увидев никого из актрис, спросил: – А где все угнетенные женщины?

– Вышли, – коротко ответил Верховский и протянул Чагдару расшитую золотом юбку. – Одевайтесь.

Жизнь опять посылала Чагдару испытание. Он уже играл в Монголии в 1923-м роль шамана. Теперь предстояло изобразить Будду. Что сказал бы Дордже? Впрочем, не Чагдар же низвергает Просветленного, а его низвергают…

Через пятнадцать минут он с изумлением смотрел в мутноватое зеркало и не узнавал себя. С прорисованными до висков синими бровями, подведенными тушью глазами, с тяжелыми серьгами, привязанными к ушам вместе с высоким париком, в колкой парчовой накидке, от которой чесалась спина, с обнаженными руками, босой, он чувствовал себя очень неуютно. И не по-мужски.

– «В царстве Будды» – пятиминутная готовность! – выкрикнул вбежавший в палатку третий режиссер Болдырев.

У Чагдара затряслись колени. Он скосил глаза – шелковая ткань юбки заметно дрожала. «Позор!» – укорил себя Чагдар. На ватных ногах пошел к выходу, слушая, но не слыша последних инструкций Верховского. Встал за кулисами, пытаясь найти опору для спины. Но опоры не было: ветер не унимался, со страшной силой трепал занавеси.

На сцене исполняли финал буддистской мистерии Цам. Головы актеров скрывали устрашающие маски. Самый огромный – владыка ада быкоголовый Яма, Махгал в короне с пятью черепами, красноликий Джамсаран с оскаленным ртом, трехглазый Очирвани со стоящими дыбом рыжими волосами, Владыка кладбищ – ходячий скелет, львиноголовая одноглазая Дакиня, Олень с ветвистыми рогами, Черный Ворон и Корова – все они, расставив руки, вертелись вокруг своей оси и одновременно двигались по сцене вокруг трехгранной пирамиды из реек и бумаги, символизирующей врага веры. Дребезжали тарелки, вибрировал гонг, бил барабан, надсадно гудела труба, пищала флейта, тренькал колокольчик…

И вот все герои разом бросились к пирамиде и стали лупить по ней кто мечом, кто плетью, кто палкой. Ветер подхватил клочки бумаги, сломанные рейки… Темп музыки ускорился, движения танцоров уже напоминали вращение волчка. Так, волчками, они и вылетали в кулисы, хватаясь за полотнища, чтобы не рухнуть за пределы сцены. Взревев напоследок, умолк и хурульный оркестр. Никто из публики не захлопал, не закричал. Почетные гости тоже поняли, что аплодировать не следует.

– Часть четвертая. В царстве Будды, – объявил Санджи Каляев.

Чагдара кто-то тронул за плечо:

– Садитесь, товарищ Чолункин, сейчас мы вас торжественно вынесем.

У ног Чагдара стояли строительные носилки, раскрашенные желтой краской и облепленные бумажной бахромой. Чагдар осторожно сел, скрестив босые ноги. Четверо парней в чалмах и широких шароварах аккуратно подняли груз. По бокам встали двое с опахалами, сделанными из черенков лопат и метелок ковыля. Симфонический оркестр заиграл сладкую убаюкивающую мелодию. Чагдара вынесли на сцену, где с поклонами пересадили на плюшевую оттоманку, позаимствованную в красном уголке педтехникума. Двое с опахалами принялись махать своими куцыми метелками, а остальные, поклонившись, попятились за кулисы.

Чагдар не видел зрителей – яркий свет слепил глаза, и даже когда ветер начинал раскачивать осветительные боксы вверх и вниз, большое темно-синее пятно заливало пространство, где сидела публика. Музыка наплывала волнами, лучше всего были слышны флейты. Бювя-бювя-бювяля – послышалась вдруг калмыцкая колыбельная. Чагдар явственно почувствовал детское тепло, разливавшееся в груди. Губы невольно растянулись в блаженную улыбку. Подчиняясь неведомой силе, шея потянулась вверх, за ней позвоночник до самого копчика… Чагдару показалось, что он висит в воздухе, не расплетая при этом ног, и это ощущение бестелесности дарило безотчетную радость. Потом музыка стала удаляться, словно кто-то убавил звук в радиоприемнике, и на смену пришла звенящая тишина. Синее пятно темноты залил пульсирующий серебристо-розовый свет, какой случается в прохладном предрассветном небе, обволок тело Чагдара мягким, как пух, коконом. А потом границы тела исчезли. Свет беспрепятственно проник внутрь, заполняя тело без остатка, и ничего больше не было в нем, кроме света. Бархатные крылышки тысяч невидимых бабочек как будто касались кожи. Чагдар слился воедино с бабочками и почувствовал, что взлетает. Увидел сверху сцену, и макушки зрителей, и трепещущий портрет Сталина, который подпирали двое администраторов, но ветра не ощутил… Вот сцена стала только точкой среди бескрайней степи, а тело, или то, во что оно превратилось, все продолжало взлет. Чагдар оказался где-то высоко-высоко над ватными клочками облаков, и земля уже была плохо различима. Его окружили сгустки неприкаянных душ, что стремились прилепиться к нему, но ни одна не успела – так быстро миновал он этот уровень и помчался выше. Свет становился то ярче, то тусклее, как на сцене при раскачивавшихся лампах. А потом он увидел Будду. Образ был полупрозрачным, глаза прикрыты, губы мягко и расслабленно улыбались…

В следующий миг Чагдар ухнул вниз. Он даже не успел испугаться – полет был коротким. Его подхватили несколько пар рук.

– Парик, не сомните парик! – услышал словно сквозь сон голос режиссера Болдырева.

– Финал. За сплошную коллективизацию! – объявлял на сцене Санджи Каляев.

Чагдара поставили на ноги, но колени подкашивались и не держали. Зрение возвращалось постепенно, чернота рассеивалась от центра к краям. Перед ним на корточках сидел Высоковский.

– Кажется, вы слегка перенервничали, товарищ Чолункин! Что за идиотическую улыбку вы кривили все время?

– Не знаю, – Чагдар старался собраться. – Музыка на меня так подействовала. Что за мелодию исполнял оркестр?

– Римский-Корсаков. «Садко». Ария индийского гостя.

– Товарищи Римский, Корсаков и Садко написали неземную музыку. Чуть не улетел, – честно признался Чагдар. – Спасибо, вовремя меня скинули.

Высоковский от этого признания почему-то захохотал…

На следующий день все калмыки знали, кто исполнял роль Будды. Чагдар был в смятении, ждал нагоняя, а может быть, и хуже. Однако защищаться и оправдываться ни перед кем не пришлось. Председатель ЦИК Калмыкии Хомутников сделал вид, что не в курсе, а остальные калмыки при встрече обходились с Чагдаром так, словно он секретарь обкома или московский почетный гость. Чагдар предположил, что все, кто видел монахов в медитации, поняли, какое состояние вчера ему было даровано, и в глазах калмыков он теперь имел особый статус – избранного.

Месяцем позже Чагдар без всяких вопросов и замечаний прошел очередную партийную чистку. Он даже самокритику не успел развить, вскрыть недостатки и упущения в своей работе. Комиссия, кратко посовещавшись, выразила удовлетворение его партийным обликом, и он сел, потупив взгляд, словно провинился перед товарищами за благополучный исход, и слушал, глядя в щелястый, плохо прокрашенный пол, как критикуют других за двурушничество и шкурничество, изобличают в мягкотелости и гнилом либерализме, переводят из членов обратно в кандидаты, а то и вовсе исключают из рядов.

Чагдар боялся. Он боялся даже вообразить, что будет, если в Калмыкии узнают про его старшего брата – бывшего белогвардейца и младшего – хурульника. Он был свидетелем, как его начальник и земляк Хомутников обвинял старого большевика и проводника советской власти в Калмыкии Араши Чапчаева в сокрытии белогвардейского прошлого брата. А потому, рискуя быть обвиненным в пассивности, Чагдар старался ни с кем в конфликт не вступать, никого не критиковать и в коалициях не участвовать.

Его особенно тревожил Дордже. Брат жил не таясь: не выпускал из рук чёток и постоянно бормотал молитвы. А ведь еще в январе из центра разослано информационное письмо об усилении массовой антирелигиозной работы и закрытии всех оставшихся хурулов, церквей и мечетей. Уцелевших священников, независимо от вероисповедания, ссылали в лагеря. Но их осталось слишком мало. Начали выискивать бывших, сложивших с себя сан, а до плановых показателей все равно не дотягивали. Стали забирать людей, чьим единственным проступком было пребывание в хуруле в детские годы в качестве послушников-манджиков. И живи Дордже в Калмыкии…

Чагдар уже десять раз вспомнил добрым словом покойного Канукова, помешавшего бузавам переселиться к остальным сородичам. Калмыков в Калмыцком районе Азово-Причерноморского края после голода стало еще меньше, и, чтобы не получить нагоняй за дальнейшее снижение процента титульной национальности, райком и НКВД делали упор в искоренении мракобесия на православных и лютеранах.

Но это не значило, что Дордже был в безопасности. В колхозе его отряжали пасти овец, надеясь, скорее, на собак, чем на пастуха. Собаки свое дело знали. Следили, чтобы овцы не отбились, отыскивали потерявшихся. Поднимали грозный лай, почуяв рядом волков, и кидались на них, не щадя живота своего. Тут и чабан должен кричать, свистеть, щелкать плетью – устрашать, одним словом. Дордже в таких случаях только молился. Волки же, войдя в кровавый раж, способны за раз загрызть и тридцать, и пятьдесят баранов. За это пастуха могли и к уголовной ответственности привлечь, и тогда Дордже поневоле оказался бы на виду.

А стоит только дернуть за кончик, вся семья окажется под угрозой. Да и не только семья – весь хутор. Хуторские старики на тайной сходке договорились ни на кого властям не доносить: в каждой семье были бывшие послушники, или бывшие зажиточные казаки, или бывшие белогвардейцы – у секретаря партячейки Шарапова старший брат дослужился аж до полковника. А были и такие, у которых родственники оставались во враждебной загранице. Все сидели в одной, неустойчивой по теперешним временам лодке, и одна пробоина могла потребовать жертв от каждой семьи без исключения.

Все затаились, пригнули головы и усердно трудились в колхозе, стараясь выполнять и перевыполнять спущенные сверху обязательства. И только молодежь, родившаяся и выросшая в годы советской власти, не заставшая прежней жизни, чувствовала себя бесстрашно и горела искренним желанием как можно быстрее построить коммунизм. А чтобы ненароком никто из юной смены не проболтался в школе или на улице, старшие не делились сведениями о предках и родственниках, если те не вписывались в новый табель одобряемого происхождения.

В этом смысле детям Чагдара повезло. Старший Володька уже знал наизусть всех мужчин рода Чолункиных, начиная с Менке, что ходил на поляков под генералом Суворовым. И когда его спрашивали, чей он, то, набравши побольше воздуха в грудь, выпаливал:

– Я – Чолункин Влади Мир, из рода Зюнгар, старший сын красноконника Чагдара, внук джангарчи Баатра, правнук табунщика Агли, праправнук кузнеца Бааву, что на морозе мог сломать рукой подкову, прапраправнук Гончика, что сражался в Крымской войне с турками, прапрапраправнук героя Элу, что погиб под Москвой в войне с французами…

Не учили Вовку только, что он по кости происходит из ханских служителей эркетеней, в новой жизни это было ни к чему.

Он однажды спросил:

– А мама из какого рода?

На что ему ответили, что заучивать женскую линию не надо, чтобы потом не спутаться. Ну и впрямь, не принято у калмыков женскую линию запоминать. Чагдар и сам у Цаган ничего не спрашивал, а когда та пару раз начинала рассказ о детстве в Новочеркасске, просил не продолжать. Лишние сведения – лишние тревоги. В анкетах, заполняя графу «жена» честно писал: «сирота, о родственниках неизвестно».

Теперь нет безопаснее происхождения, чем сирота с малолетства, не помнящий ни родителей, ни даже фамилии. Но такое беспамятство позволительно только тем, кто родился после 1914 года. Первая мировая, революция, Гражданская, голод осиротили тысячи тысяч детей. А тем, кто появился на свет раньше, наверное, до конца жизни придется отвечать за предшествующие поколения. Вон сколько вокруг лишенцев – ограниченных в гражданских правах членов семей бывших эксплуататоров.

Выход Чагдар видел только один – добыть справку о психическом помешательстве Дордже. Конечно, если Дордже признают душевнобольным, у него отнимут избирательные права. Но не из-за этого мог воспротивиться отец, а из-за статуса семьи, в которой есть умалишенный. Ведь потом слово из истории не выкинешь. Через пару поколений люди забудут, в чем суть дела, а будут только помнить, что один из сыновей джангарчи Баатра Чолункина был помешанный.

Но тянуть с решением было опасно. Чагдар попросил у Хомутникова недельный отпуск, объяснив, что нужно помочь отцу по хозяйству. Тот позволил и даже дал свою «эмку» с водителем.

Вот тогда-то Чагдар впервые покатал отца на автомобиле. Но неудачно. Отец нахлобучил шапку-четырехуголку с красной кисточкой, которую надевал только для исполнения «Джангра», да на какой-то кочке эта шапка с головы слетела – плохая примета. Потом ритуал очищения огнем пришлось шапке делать.

Пока отец занимался шапкой, Очир провел Чагдара по саду. В саду Очир отдыхал душою, лицо его высветлялось, разглаживалось, расплывалось в улыбке при виде весенних тугих бутонов, летней обильной завязи, осенних круглобоких плодов. Саду он дарил свое несостоявшееся отцовство. Когда переехали из Васильевского в Зюнгар, участок застолбили на берегу речки. Вместо забора Очир вырыл канаву по всему периметру, чтобы скотина не потравила молодые деревца. Осенью перевез саженцы, но их оказалось больше положенной личному хозяйству нормы. Предложил излишки соседям. Так в Зюнгаре начали выращивать сады.

Пока Очир обстоятельно рассказывал о видах на урожай, Вовка нетерпеливо вертелся за спиной у взрослых, прижимаясь к отцу то с одной, то с другой стороны – видно, распирало его от каких-то впечатлений и он ждал возможности поделиться.

– Дэдэ, а вы знаете, что младший дядя прячет вон в том сарае страшилищ? – округлив глаза, жарко прошептал мальчик, когда они вернулись во двор.

– Страшилищ? – Чагдар понял, что сын имеет в виду фигурки бурханов-защитников.

– Да! Он их из соломы каждый вечер достает, а сам так боится, что все время вниз лицом падает. Поднимется и опять падает, полежит, снова поднимется и снова падает.

Вовка подсматривал за молениями Дордже!

– Это у него игра такая, – нашелся после маленькой заминки Чагдар. – Но игра секретная. Ты никому не говорил, кроме меня?

– Нет, – помотал головой Вовка. – Никому. Только Цебеку и Балуду. Но они не поверили! – вздохнул он. – Сказали, что я все вру! Тогда я их позвал посмотреть вместе! А они сказали, что пионеры не подглядывают.

– Молодцы, – Чагдар выдохнул. – И ты тоже больше не подглядывай.

Да, старики сколько хочешь могут договариваться между собой о недоносительстве, подумал Чагдар. Донесут любопытные, прямодушные и честные пионеры. Они грамотные, сразу в газету письмо напишут. После того как пионерка из Кировского края Аня Соколова достучалась до «Пионерской правды» и добилась суда над станционными рабочими, злорадствовавшими по поводу убийства Кирова, а сама получила за бдительность отрез шелка, новые сапоги и путевку в «Артек», дети со всей страны принялись писать в газеты о замеченных вредительствах и недостатках.

После ужина остались мужским кругом, Чагдар описал нависшую над семьей угрозу, а потом изложил свой план. Ни один мускул не дрогнул на лице Дордже, он продолжал перебирать четки. Очир принялся яростно растирать колени. Отец же словно окаменел. Никто из троих не сказал ни слова, будто ужас возможных бед залепил всем рты. Долго сидели молча, глядя на дотлевающие в жерле печки кизяки и отмахиваясь полынными ветками от приставучих комаров.

Наконец, когда на ночном безоблачном небе проявились первые звездочки, отец поднялся, подошел к Дордже, похлопал его по плечу, и все так же молча развернулся и побрел к дому. Дордже тоже встал и, пробормотав братьям пожелание спокойной ночи, пошел в бывшую конюшню. Глядя ему вслед, Очир прочистил горло и произнес с хриплой усмешкой:

– И мне бы такую справку. Жаль, я слишком нормальный.

На рассвете, попросив у председателя грузовик, Очир повез братьев на станцию. Они направлялись в Ростов-на-Дону, где в отделении для психохроников на улице Восточной работал Матвей Осипович Лазарев. В 1918 году, он, тогда еще Мойше Лазарь, лечил Баатра Чолункина после черепно-мозговой травмы, полученной от палки бакши Менке Сарцынова.

Грузовик громыхал по колдобинам. Чагдар сидел в кузове рядом с Дордже, крепко держась за занозистый борт и подпрыгивая на мешке с сеном. Чагдар мог сесть в кабину рядом с Очиром, но не захотел оставлять Дордже в кузове одного. Он предложил младшему брату свободное место пассажира, но Дордже отказался: по семейному рангу старшинства он не мог занимать лучшее место. Теперь оба тряслись в кузове, упираясь ногами в пол, а спинами в доски борта.

Солнце уже поднялось теплой горбушкой над зреющими полями пшеницы, отражаясь в каждой росинке маленькими бриллиантами. Пшеница стояла густая и упругая, словно новая сапожная щетка, обещая полновесный урожай. Даже не верилось, что три года назад эти же поля серели обширными проплешинами, с растительностью жидкой, как калмыцкая борода. Наконец-то колхозники вдосталь наедятся хлеба.

Перед Иловайским притормозили: старик-пастух, высушенный, будто астраханская вобла, с волосами цвета рыбьей чешуи, выгонял на пастбище сонных коров. Увидев грузовик, коровы бестолково шарахались влево и вправо, но с дороги уходить не торопились. Коровы были личные: ухоженные, вычищенные, в теле. Вот когда колхозные коровы будут выглядеть как эти, можно считать социализм построенным, решил Чагдар.

– Звиняйте, товаришши, – сняв шапку, слегка поклонился погонявший стадо старик. – Скотина ешшо не научилась механизьму уступлять. Отсталая, так ее перетак.

– Не бойтесь, дядя, – со смешком отозвался Очир. – Мы никому не скажем.

– Спасибочки! – снова поклонился дед. – Езжайте с богом! – пожелал и тут же закрыл рот грубой, как кора старого карагача, ладонью.

С богом! С богом теперь никуда ездить нельзя, дед! Только с именем и портретом товарища Сталина. Очир вырезал портрет из газеты и приклеил на картон. Картон воткнул в уголок ветрового стекла. Вот он, наш единственный оберег, а всех божеств вместе с их служителями в этом году ликвидировали окончательно и бесповоротно.

Для Чагдара вера закончилась еще в 1918-м. Буддисты считают, что нет лучшего учителя, чем враг, и бакша Сарцынов должен был принять сожжение Иловайского хурула бесстрастно, а он нарушил одну из основных заповедей и дал волю своему гневу, к тому же жестоко избил невинного человека, стремившегося, хоть и не сумевшего предотвратить пожар. Бакша вскоре умер то ли от холеры, то ли от тифа.

Сейчас как раз проезжали взгорок, где раньше стоял хурул, а теперь вольно раскинулся заросший бурьяном пустырь, и на лысых затылках каменных фундаментов грелись ящерицы и змеи. И хоть Иловайский после Гражданской сплошь заселен пришлыми, никто из них не осмелился обосноваться на месте бывшего храма или выпасать там скот.

Дордже вдруг с неожиданной силой сжал правое предплечье Чагдара.

– Что? Что случилось? – попытался перекричать Чагдар рокот мотора, а Дордже уже стоял на широко расставленных ногах, сложив руки над темечком свечкой, как делал всегда в начале каждого простирания. Чагдар схватил Дордже за ногу, чтобы брат не вывалился из кузова, и приподнялся над бортом.

В зыбких потоках утреннего пара, поднимавшегося с земли, сквозь тонкую пылевую взвесь из-под колес машины, высился чуть колеблющийся храм-сюме, яркий, как хорошее топленое масло, с большими прозрачными окнами, насквозь пронизанными восходящим солнцем. Остроконечный шпиль-ганчжир на макушке многоярусной крыши радостно сиял свежей позолотой. Чагдар разглядел даже беленную известью изгородь, из которой в 1918-м бакша Сарцынов выдернул дрын…

Храм мелко подрагивал и раскачивался, будто пытался оторваться от фундамента, будто кто-то невидимый тянул его сверху за шпиль. Но это же обман зрения! Если храм настоящий, он должен отбрасывать тень! Чагдар, балансируя, вскочил на ноги… Хурул отбрасывал тень! Только ложилась она не с западной, а с восточной стороны, что противоречило всем естественным законам… Чагдару стало до тошноты страшно. Что если он тоже безумен, как младший брат? Чагдар присел, зажмурил глаза до боли в скулах и принялся медленно считать до ста восьми. Он не сразу понял, почему назначил себе именно это число для счета, но потом сообразил, что именно столько бусин в буддистских четках…

Когда Чагдар опасливо приоткрыл один глаз, пригорок был пуст. Дордже лежал в позе простирания, лоб его бился о днище. Надо будет на станции вымыть ему лицо и почистить одежку, устало подумал Чагдар, извозился весь в пыли, такого грязного проводник в поезд не пустит.

Девушка в полукруглом оконце кассы сообщила, что билетов на Ростов на сегодня нет, но после предъявления удостоверения ответработника ЦИК Калмыкии нашла как раз два из брони. Чагдар прошел дальше, постучался в памятный кабинет начальника станции, где в 1918-м… да стыдно вспоминать… Стол под зеленым сукном, уже потертым, не раз прожженным папиросами, в порезах и пятнах, стоял на прежнем месте, только теперь над ним красовался новехонький портрет Сталина с непокрытой головой. Аккуратно причесанный вождь снисходительно улыбался в лысый затылок хозяина кабинета.

Чагдар показал удостоверение и попросил разрешения позвонить.

– Прошу, – лысый с готовностью подвинул ближе к посетителю черный аппарат с затертыми от ревностной службы цифрами на диске, поспешно встал, запер ящик стола и дверцу большого несгораемого шкафа, взял со стола свою форменную фуражку и, побрякивая связкой ключей, направился к двери. – Мне лишних секретов знать ни к чему…

С клиникой на улице Восточной соединяли долго. В трубке что-то щелкало, кликало, гудело, слышались отстраненные, будто потусторонние голоса. Наконец в трубке раздался солидный, знающий себе цену голос:

– Лазарев у аппарата.

– Чолункин из Калмыцкого ЦИК, – с напором представился Чагдар. – Везу к вам на освидетельствование человека. Будем в Ростове завтра утром. Сможете принять?

– А почему, собственно, ко мне? – озадачился голос.

– Вы же лучший специалист по шизофрении, – веско аргументировал Чагдар.

– Вы мне льстите, товарищ… как вас? – голос казался бесстрастным, но где-то на верхушках гласных звучали нотки удовольствия.

– Чолункин. Чагдар Баатрович.

– Ну, хорошо, привозите своего человека. Осмотрю.

Утром следующего дня Чагдар и Дордже уже толклись у железных ворот отделения для психохроников Ростовской краевой больницы. Желтое двухэтажное здание было припыленным и слегка облупленным, окна забраны глухими, без уважения к ампиру бывшего купеческого дома, наспех спаянными и уже проржавевшими решетками-клеточками. Чагдар скосил глаза на Дордже. Тот был отвлеченно-спокоен. Хоть в этом году Дордже уже исполнилось тридцать лет, по виду он все еще напоминал нескладного подростка: кожа на лице, как у девушки, и даже усы не растут.

Не найдя кнопки звонка, Чагдар стукнул в ворота кулаком. Железо отзывчиво загудело всем полотном. К стеклам окон второго этажа тут же прилипло несколько перекошенных лиц.

– Чего вы там лупите? – раздался со двора сердитый мужской голос. – Сейчас буйные вскипятятся! Ослепли, дверей не видите?

Входная двустворчатая дверь действительно была, но она, как и окна, была забрана решеткой – казалось, глухой, но на поверку незапертой. Там же на боковом косяке торчал черный карболитовый звонок с белой замызганной пипкой. Едва Чагдар успел протянуть к звонку руку, как дверь лязгнула и отворилась.

– Вам чего? – бесцеремонно поинтересовался угрюмый мужик в темно-синем сатиновом халате и в таких же штанах с вытертыми до белизны коленями.

Давно уже никто не разговаривал с Чагдаром так грубо. Внутри взметнулась волна жгучего гнева. Рука невольно потянулась к боку, где когда-то висела кобура, челюсти сжались, крылья носа раздулись. Лицо мужика мгновенно потеряло угрюмость и выражало теперь трусоватое подобострастие.

– Мы к товарищу Лазареву. У нас назначено, – проговорил Чагдар жестко и четко.

– К Матвею Осипычу? – осклабился мужик. – Так бы сразу и сказали. Только вам придется его теперь обождать. Буйные от стука заволновались.

– Подождем, – Чагдар оглянулся на брата. Дордже смотрел все так же в себя.

– Проходите вот сюда, присядайте тут на креслы, – указал мужик на потрескавшиеся кожаные диваны, подпиравшие широкую деревянную лестницу, ведущую наверх. – Пойду докладу. Тока фамилие свое скажите.

– Чолункин.

– Ага. Чо-лун-кин, – повторил по слогам мужик и торопливо пересек прихожую. Ноги в парусиновых тапочках на толстой подошве бесшумно двигались по затертому паркетному полу, но только мужик стал подниматься по лестнице, ступеньки начали петь – то скрипуче, то пискляво, то басовито.

Где-то наверху бухнула об стену, открываясь настежь, дверь. Тонкий голос пронзительно закричал:

– Изверги! Белая сволочь! Не дамся! Я красный командир! Красные не сдаются! Где мой пистолет? Стреляйте, трусы! Да здравствует революция!

Стук, падение, еще стук, и по лестнице вниз, перепрыгивая через ступеньки, ссыпался тощий человечек лет сорока в потрепанном военном френче, в кальсонах с волочившимися следом завязками, босой и лохматый, как беспризорник. Увидев незнакомцев, он приложил палец к губам, втиснулся между стоявшими углом диванами и присел там на корточки.

– Не выдавайте, братцы! – прошептал он из своего укрытия.

А по певучей лестнице уже бежали двое в синих халатах, за ними торопливо спускалась медсестра с металлической коробочкой в руках и доктор Лазарев, хоть полысевший и растолстевший, но вполне узнаваемый.

Дордже подвинулся к краю дивана, за которым укрылся беглец, и принялся ласково гладить его по голове и согнутой спине, словно тот был маленьким несмышленым ягненком.

Санитары замедлили бег и теперь крались на цыпочках. Дордже протянул в их сторону руку, призывая остановиться, – санитары опешили, но подчинились, – потом энергично замахал ладонью от себя: мол, уйдите, скройтесь, спрячьтесь. Те переглянулись, задрали головы вверх – там на лестничной площадке стоял доктор, и после его одобрительного кивка шмыгнули за дубовую дверь с табличкой «Столовая».

Дордже потрепал беглеца по давно нечесанной голове, а потом твердо сказал:

– Товарищ командир, белые отступили. Бой окончен.

Лохматый подскочил, как чертик на пружинке.

– Адъютант, где мы сегодня квартируемся? – бодро и строго спросил он у Дордже.

– Там, наверху, – Дордже указал на лестницу и поднялся с дивана. – Я покажу.

– Хорошо, – согласился лохматый. – Я чертовски устал. Будить только в случае атаки противника!

– Есть, товарищ командир! – ответил Дордже и последовал наверх за безумцем. Медсестра развернулась и, пряча за спиной железную коробочку, пошла за присмиревшим пациентом. Санитары вышли из укрытия и тоже двинулись наверх. А доктор Лазарев спустился к Чагдару, едва пришедшему в себя после увиденного.

– Ну, товарищ Чолункин, чем могу быть полезен? – спросил Лазарев, присаживаясь на диван и приглаживая обеими руками кучеряшки, непокорно дыбившиеся по бокам лысины.

– Да вот брата привез к вам на освидетельствование.

– А что с ним не так?

Чагдар прочистил горло.

– Понимаете, Матвей Осипович, он потерял связь с реальностью.

– Ну, уважаемый, потеря связи с реальностью – норма для нашего времени. Мы все живем в мечтах о светлом будущем.

– Так если бы он мечтал о будущем! – с горячностью воскликнул Чагдар. – А он живет в реакционном прошлом. В открытую бормочет молитвы, падает ниц перед идолами и миражами. В наше-то время искоренения религиозных пережитков!

– Хорошо, я готов взять его под наблюдение денька на три.

– На три?! – опешил Чагдар. – Я думал, вы его сегодня осмотрите и выпишете справку.

– Уважаемый, ну у него же не ангина и не геморрой, чтобы я мог так сразу… А кстати, кто вам меня рекомендовал?

– Вы моего отца лечили от сотрясения в восемнадцатом, когда у Маруськи-анархистки…

Лазарев побледнел, на лысине выступили мелкие бисеринки пота. Он порывисто схватил Чагдара за запястье.

– Я все понял. Дайте мне сутки. Завтра заберете брата и результаты освидетельствования.

– Матвей Осипович, да мне страшно оставлять его у вас, вон тут какие пациенты бешеные.

– Не волнуйтесь, мы его к тихим определим. Давайте документы, будем оформлять…

Ночь на койке в общежитии для совпартактива Чагдар провел без сна. Ему казалось, вот придет он завтра в желтый дом и не узнает брата. Или буйные прокрадутся к нему ночью и задушат подушкой. Или Дордже признают опасным для общества и откажутся отпустить домой.

В восемь утра Чагдар уже стоял у прикрытой решеткой двери и жал на пипку звонка. Дверь отворил сам Лазарев.

– Проходите, товарищ Чолункин, проходите! – энергично приветствовал он Чагдара. – Присаживайтесь! Как насчет чаю?

– Где мой брат? – почти выкрикнул Чагдар.

– Товарищ Чолункин, а как вы смотрите, если мы оставим его здесь? – не отвечая на вопрос, осторожно произнес Лазарев.

Чагдар порывисто вскочил со дивана. Лазарев замахал руками.

– Вы меня не дослушали, – зачастил он. – Не пациентом. Я бы взял его в штат санитаром. Он с нашими буйными творит чудеса.

– Вы что, все-таки поместили его к буйным?! – ужаснулся Чагдар.

– Нет-нет, что вы. Мы просто на некоторое время сводили его туда. С его согласия!

– Согласия надо было спрашивать у меня! А я не согласен!

– Жаль, очень жаль. Тот, вчерашний, Командир у него прозвище, разрешил нам подстричь его. А ведь до этого никому не давал прикоснуться к своей голове. На ней, знаете, звезду беляки выжгли. Его сосед добровольно пошел мыться, а ведь у него водобоязнь! Его в Гражданскую пытали, топя в бочке. А тут целый час сидел в ванне и пел песни. Мы бы с помощью вашего брата могли стать клиникой без смирительных рубашек. А?

– Нет, – твердо сказал Чагдар, – исключено. Ему здесь не место.

– Ладно, – вздохнул Лазарев. – Справку я написал. Вот, возьмите.

И протянул лист бумаги с печатью и названием лечебного учреждения, где черным по белому значилось: «Чолункин Дордже Баатрович, 1905 года рождения, находится в состоянии психической инвалидности. Диагноз: вялотекущая шизофрения на почве религиозного фанатизма с астенией соматического происхождения. К работе ограниченно годен. Перегрузки недопустимы».

Чудесная справка, чудесная! Чагдар рассыпался в благодарностях и извинениях за внезапный гнев.

Заскрипела-запела лестница. Вниз спускался Дордже. Выглядел он уставшим. Лазарев торопливо поднялся ему навстречу.

– Ну, голубчик, отпускаю вас с неохотой. Они ведь даже не понимали, что вы такое бормотали. А какие преображения!

– Так я не с ними говорил, а с голодными духами, которые в них вселились, – тихо объяснил Дордже. – Просил духов угомониться, не буянить.

– Вот, видите, доктор, – вставил Чагдар. – Ведь он любому такое может сказать не таясь. Так что в справке вы всё правильно написали. Ну, брат, – обратился он к Дордже, – благодари доктора. Ты теперь в полной безопасности.

Глава 16

Апрель – август 1937 года

Тик-тик, тик-тик – громко стучали кухонные часы. Тик-тик… Чагдар с раздражением взглянул на расписанный лозунгами циферблат. Два часа ночи. «Удешевим строительство!» Тик-тик… Два двадцать. «Снизим себестоимость!» Яркие настенные ходики «Точмех» старательно приближали неотвратимое завтра.

Чагдар сидел на кухне уже четвертый час, вымучивая текст своего выступления на завтрашних прениях партконференции. Проникнуться классовой ненавистью к председателю Совнаркома Пюрбееву и второму секретарю обкома Дедееву никак не удавалось. Не мог Чагдар поверить в то, что испытанный большевик товарищ Пюрбеев, именем которого названы колхозы и улицы, о котором сложены стихи и песни, оказался чужаком, покрывающим окопавшихся во властных структурах троцкистов. Тайные троцкисты, согласно заявлению первого секретаря Калмыцкого обкома товарища Карпова, руководили Верховным судом, земельным комитетом, строительным трестом, местной промышленностью, здравоохранением, управлением по делам искусств, издательством, радиокомитетом, союзом писателей, комсомолом. Их обвиняли в попытке оторвать Калмыкию от СССР и превратить ее в колонию японо-германских фашистов. Но это же невозможно! У Калмыкии нет выхода к внешним границам страны!

Чагдар знал в лицо и по имени всех, кого товарищ Карпов причислил к злейшим врагам партии и народа, к оголтелой банде убийц, шпионов и диверсантов. Со всеми еще неделю назад Чагдар считал за честь поздороваться за руку, его звали на дружеские посиделки, особенно сосед Монта Дедеев. И отказаться Чагдар не мог. Как откажешься, если тебя зовет в гости второй секретарь обкома? Чагдар ходил, но больше слушал, чем говорил. Не то чтобы ему нечего было сказать; просто собравшиеся общались на калмыцком, и их язык чище, чем его смешанный бузавский, да и быстрый донской говор звучал здесь как-то… инородно, что ли.

Олимпиада искусств всех вдохновила. Говорили о возрождении культуры, о переводе «Джангра» на русский, за который взялся Санджи Каляев… И вот уже в октябре 1935-го Калмыкия получает статус автономной республики – а с лета 1936-го ЦК требует выявлять и разоблачать притаившихся последышей контрреволюции.

Началось с низов, на уровне улусов и предприятий. Выявили, разоблачили. Триста шестьдесят человек исключили из рядов ВКП(б). Кое-кого арестовали: за антисоветскую агитацию, за укрывание троцкистов, за несогласие с политикой партии. Потом новый первый секретарь обкома Карпов навел критику на весь партийно-правительственный аппарат и в первую очередь на своего предшественника Анджура Пюрбеева, пониженного до уровня предсовнаркома. За притупление политической бдительности, вождизм и разведение семейственности.

В декабре казалось, что большая буря прошла мимо. Страна приняла новую конституцию, которая всех уравняла в правах: и бывших кулаков, и бывших лишенцев. Добавили в реестр советских праздников Новый год. По распоряжению из Москвы организовали для детей в Доме правительства новогоднюю елку. С Кавказа привезли и установили в актовом зале пушистую сосну. Нарядили, обложили ватой. Прилепили свечки. Раздали детям стихи. Самый ответственный стих доверили младшему сыну Пюрбеева, девятилетнему Льву: «Мы пляшем, поем и смеемся сейчас, нам весело жить на земле. И всё потому, что о каждом из нас заботится Сталин в Кремле!» Хорошо рассказал, с выражением, без запинок, все взрослые хлопали.

Дети елки сначала сторонились – родившиеся в степи, они никогда не видели мохнатых колючих деревьев, а потом осмелели, стали подходить, трогать ладошками. Когда появилась Снегурочка в голубой шубке, с белой косой из льняной пеньки, пришитой к шапочке, – всё согласно спущенной сверху инструкции, дети совсем развеселились. Йоська не отходил от Снегурочки ни на шаг, все пытался отщипнуть серебристую крошку с опушки ее костюма. Но когда показался Дед Мороз – длинноволосый, седобородый, краснощекий, с большим мешком и суковатым посохом, испугался и побежал к отцу. Вовка со смехом потянул брата назад – посмотреть, что у белого деда в мешке. Но до раздачи подарков дело не дошло.

Дед Мороз начал зажигать огоньки на елке и подпалил свою пеньковую бороду. Пенька вспыхнула, молодой артист из техникума искусств сдернул ее вместе с шапкой с приклеенными волосами и бороду. Горящий ком оказался на смолистой ветке, и уже подсохшая сосна полыхнула, как факел. Дети с визгом бросились врассыпную. Мужчины срывали с окон фланелевые шторы, сбивали пламя, женщины выносили малышей. Хорошо, Надя в тот день приболела и Цаган осталась с ней дома. Артиста, игравшего Деда Мороза, обвинили во вредительстве и дискредитации советских праздников. Что он сам сильно пострадал, во внимание не приняли. Йоська с той поры страшился огня и, когда по вечерам вдруг отрубали свет, просил, чтобы свечек не зажигали.

Пожар восприняли как дурное предзнаменование. И вот подступило… Когда 1 февраля «Правда» сообщила о смертном приговоре для бывших видных деятелей Советского государства, старых партийцев, а ныне шпионов, диверсантов и террористов Пятакова, Серебрякова и еще одиннадцати человек, в основном из Нархимпрома и Наркомата путей сообщения, стало ясно, что волны разойдутся по всей стране. Надеялись только на то, что в Калмыкии нет ни железной дороги, ни тяжелой промышленности, и потому волну пронесет мимо. Напрасно надеялись.

…За три часа основного доклада товарищ Карпов раскритиковал всех и за все, не оставив камня на камне. На уровне первичных организаций, на уровне улускомов, на уровне республиканского комитета – стало вдруг понятно, как низко пали партийные руководители сверху донизу. А рыба, как известно, начинает гнить с головы, и Пюрбеев с Дедеевым получили по полной порции верховного гнева. К концу трехчасового доклада товарищ Карпов уже хрипел. С заседания участники расходились, как с похорон.

А на следующий день открылись прения. И безудержным потоком хлынули изобличения уже изобличенных товарищем Карповым, а также других, еще не упомянутых в основном докладе бывших товарищей. Наркомюст Манджиев, зампред Главсуда Каплин, завлит Санджарыков, начупр милиции Поздняк, начальник НКВД Гриценко, перемежаемые рядовыми членами партии, делегированными на собрание с мест, призывали к жесткой и бескомпромиссной борьбе с троцкистскими последышами.

Чагдар два дня слушал грохот словесного камнепада, потеряв последние ориентиры, силясь вообразить, как будет жить республика, если половину руководителей в одночасье снимут с должностей. Сам он выступать вовсе не собирался. Но вечером второго дня прений уже на улице его догнал Хомутников и предупредил, что на завтра записал Чагдара в выступающие, и задача его – осудить деятельность Пюрбеева и Дедеева.

Чагдар опешил.

– Василий Алексеевич, почему я?

– Карпов мне сегодня указал, что ЦИК не имеет права отмалчиваться. – объяснил Хомутников. – Я свое слово скажу. А ты будешь выступать вслед за мной. Для усиления.

– Но Дедеев – мой сосед, все время приглашал меня к себе…

– Он приглашал. Ты ходил. А эти посиделки теперь расценивают как собрание националистов-обособленцев. Тебе молчать нельзя. Или окажешься в одной с ним компании.

Чагдар закрыл глаза. Ему очень захотелось исчезнуть, испариться, раствориться, не быть… Если бы не семья, он бы сегодня же подался в бега. Уехал бы куда-нибудь далеко-далеко. Но Вовке в этом году в школу. Надю поставили на очередь в детский сад. Цаган мечтает вернуться к учительству, а ведь не допустят, если он вдруг исчезнет. Семья якорила, привязывала прочно, не оставляла выбора.

В чем же может он обвинить Пюрбеева? Так, чтобы всем было понятно, что обвинения эти пустяковые. Чтобы было ясно самому Пюрбееву, что не от сердца винил, а был вынужден. Чагдар в десятый раз принялся перелистывать брошюру, написанную Пюрбеевым в начале 1930-х – о торжестве победы над кулачеством. На часах два сорок ночи. Зеленая гиря из бутылочного стекла, поднявшаяся уже под самый циферблат, казалось, втягивала в себя лозунг, прописанный в правом нижнем углу: «Пролетарии все стран, соединяйтесь!»… Есть! Есть зацепка! В брошюре ничего нет про пролетариат! Это понятно – неоткуда ему было взяться в калмыцкой степи в начале 1930-х.

«Товарищ Пюрбеев в своих печатных трудах совершенно смазал роль пролетариата, заменив пролетариат батрачеством и беднотой», – написал Чагдар и хмыкнул от очевидной нелепицы обвинения. «В них указывается, что в Калмыкии уже изжито закабаление бедноты кулачеством», – выдавил он из себя следующую фразу. Вообще говоря, к 1930 году всех кулаков действительно сослали. Но в 1934-м некоторые, отбыв сроки, вернулись на родину. Неимущими, но по сознанию все равно кулаками. И бедняки по старой памяти снова подчинились бывшим хозяевам. То есть тезис о том, что с кулаками к 1930 году покончили, оказался ошибочным. Значит, он, Чагдар, в данном вопросе критикует справедливо. Ну, и честно-то сказать, Пюрбеев в последнее время возвеличивал себя без меры. Старая традиция подвела. Люди всегда превозносили правителя. Пюрбеев принимал похвалы подчиненных за чистую монету. Потерял бдительность. Ослабил самоконтроль и самокритику. Но обо этом уже два дня без отдыха говорят. А вот про смазанную роль пролетариата еще никто не догадался.

Теперь надо что-то про Дедеева. Мерзко. Мерзко чувствовал себя Чагдар. Как он будет после завтрашнего выступления смотреть соседу в глаза? Впрочем, Дедеева, наверное, посадят. А жена его, дети? Их выселят? Жилплощадь ведь служебная. Квартира у Дедеевых хорошая, трехкомнатная, окна на две стороны… Какая гадость лезет в голову! Что же сказать такого, чтобы не навредить соседу еще больше?

«Товарищ Дедеев некритично относился к товарищу Пюрбееву, во всем соглашался и торопился выполнять его распоряжения, не поразмыслив над ними», – наконец вывело перо. Ну да. А где ж это видано, чтобы подчиненные не выполняли распоряжение вышестоящих? Такого не бывает. Партийная дисциплина должна быть железной. Глупость обвинения будет понятна всем. Теперь надо отвести угрозу от себя. «Товарищ Дедеев, пользуясь положением соседа, пытался втягивать меня в свою…» Организацию? Нет, организация – это угрожающе крупно. Группировку? Еще хуже. «…в свою группу», – завершил фразу Чагдар. Группа есть везде, даже у Йоськи в детском саду – младшая, средняя, старшая… «Я это понял, к сожалению, не сразу, поскольку между собой члены группы говорили на торгутском наречии, которым я не владею, но не признавался им в этом из вежливости». Для калмыков такое заявление – нелепица, но Карпов, Каплин, Поздняк и Гриценко в калмыцких говорах, к счастью, не разбираются.

А закончить нужно самокритикой. «Я уже пятый год работаю в Калмыкии и несомненно обязан был досконально изучить все диалекты. Но с учетом того, что рабочие совещания и переписка происходят на русском, я пренебрег этой важной возможностью, в чем искренне раскаиваюсь».

Чагдар перечитал, свернул листок вчетверо и встал из-за стола. На цыпочках пробрался в прихожую, положил бумагу в нагрудный карман френча, висевшего на вешалке. Накинул фуфайку и, стараясь не шуметь, вышел.

Водопровод и канализацию в наскоро построенных домах так и не подключили. Город по-прежнему испытывал серьезные проблемы с водоснабжением, и квартиры высокопоставленным работникам выделяли на первом этаже, сокращая для них расстояние к туалету и водоразборной колонке. Чагдару, руководителю второго ранга, квартира на первом досталась по счастливой случайности после какого-то назначенца, присланного из Москвы, но вскоре переброшенного в другой регион.

Чагдар открыл хлипкую подъездную дверь и втянул запах «Беломорканала». На лавочке у подъезда темнели две фигуры с папиросами в зубах, огоньки освещали русые чубы под лакированными козырьками. Две головы резко повернулись на скрип открываемой двери, а потом так же дружно склонились, разглядывая под ногами смятые гильзы окурков. «Мендвт», – поздоровался Чагдар. «М-м-м», – промычали в ответ парни, не поднимая лиц. Чужие, сообразил Чагдар. Что здесь делают в такое глухое время?

Когда Чагдар возвращался из сортира, на лавочке уже никого не было. Табачный шлейф тянулся из темного угла между дворовыми сараями. Чагдар обвел глазами спящий дом. За плотно задернутыми шторами соседского окна горела зеленым «ленинским» светом настольная лампа. «Дедеева пасут, – с тоской понял Чагдар. – Чтобы не сбежал». Втянул носом исходившую от «Беломорканала» тайную угрозу. Он знал, конечно, что этот канал построен силами тех самых кулаков, попов и бывших буржуев, о победе над которыми раньше времени объявил в своей брошюре товарищ Пюрбеев. И, наверное, не зря «Беломорканалом» назвали самые расхожие папиросы – крепкий, грубый запах их дыма подхлестывал всю страну, помогая трудовым миллионам бодро преодолевать ежедневные трудности и душевные колебания.

Квартира на первом этаже, школа для Вовки, садик для Нади и работа для Цаган – пропади всё пропадом! И все блага, полагающиеся ему по номенклатурной должности, показались такими неважными, такими незначительными на фоне тревожного запаха «Беломорканала», перебившего и аромат весенней травы, и олифовый душок масляной краски, которой в преддверии шестьдесят седьмой годовщины со дня рождения Ильича выкрасили дверь в подъезд.

«Ленин – жил, Ленин – жив, Ленин – будет жить» – когда-то эта строка из Маяковского красовалась в каждом совучреждении. Но надпись выцветала и ветшала и со временем была заменена на «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!» в садах и школах и «Любимый Сталин – счастье народное!» в больницах, библиотеках и красных уголках. Какой была бы страна, если бы Ильич не умер? Другой, однозначно другой, но об этом даже думать опасно.

…Пюрбеева обвиняют в том, что он назвал младшего сына Львом. Он отговаривается Толстым. Но о его связях с Троцким знает в Калмыкии каждый партиец. Пюрбеев долгое время гордился дружбой с вождем победоносной Красной армии, пока Троцкого не выслали из СССР. Хорошо, что имена его, Чагдара, детей не несут опасности. Имя Ленина навсегда свято. Имя Надежды Константиновны Крупской, все еще здравствующей жены Ильича, тоже неприкосновенно. Ну, а Иосиф – это как главный козырь на руках, лучшее доказательство его, Чагдара, преданности партии и ее вождю.

Чагдар тихо вернулся в квартиру, ополоснул в умывальнике руки и лицо, погасил на кухне свет. На ощупь пробрался в спальню. Подошел к окну, выглянул в щелку между занавесками. Два папиросных огонька раскаленными иголками прокалывали темноту беззвездной облачной ночи.

Чагдару показалось, что в спальне стало невыносимо душно. Он протянул руку и приоткрыл тонко взвизгнувшую форточку. Со двора потянуло проклятым «Беломорканалом». Цаган резко села в кровати:

– Не надо! – запротестовала она. – Надюшу продует. Только-только перестала кашлять.

Чагдар поспешно захлопнул форточку. Кроватка Нади стояла у торцовой стены рядом с дверью, но у девочки слабые легкие, а может, Цаган слишком ее кутала – Надюша все время болела.

– Знаешь что, – прошептал Чагдар на ухо жене, забравшись под одеяло. – Езжай с детьми на море. Надю подлечишь. На первое время деньги есть, снимешь комнату, а потом устроишься на работу…

– Что-то случилось? – встревожилась Цаган.

– Пока нет. Но может. И тебе лучше быть подальше отсюда, там, где тебя никто не знает: ни чья ты дочь, ни чья жена.

– А ты? – хрипло спросила Цаган.

– А мне легче будет… маневрировать.

– Но ты же ничего такого не сделал, – сдавленно прошептала Цаган. – Что тебе могут предъявить?!

– Теперь для того, чтобы оказаться врагом народа, делать ничего не надо. Достаточно родиться до революции. Так что завтра с утра собирай вещи, самое необходимое. Всем говори, что едешь к моему отцу. На хутор тебя Сумьян отвезет. Оттуда Очир добросит вас до станции, купишь билет на поезд до Новороссийска. А дальше – по обстоятельствам.

– А как же ты узнаешь, где мы?

– Этого мне лучше пока не знать.

Рано утром Чагдар зашел к Хомутникову и попросил машину – отправить семью на хутор. Тот уже был на ногах и одет, сидел на кухне, пил джомбу, глотал, почти не жуя, свежеиспеченные борцоги. Василий Алексеевич был неравнодушен к мучному, и это сказалось на его когда-то мощной фигуре.

Машину Хомутников дал без лишних вопросов, поинтересовался только, готов ли Чагдар к выступлению в прениях. Чагдар коротко кивнул.

Жене велел грузиться, не дожидаясь его. Погладил по головам сонных детей, неловко обнял Цаган и обернулся лишь, когда вышел из подъезда – жена смотрела на него в окно, держа на руках улыбавшуюся Надюшу. Чагдар махнул им рукой.

Выступал он во второй части, ближе к вечеру, сразу после Хомутникова. Василий Алексеевич покаянно признавался в некритичном отношении к деятельности Пюрбеева, говорил, что критика при Пюрбееве была так зажата, что даже он, председатель ЦИК, боялся открыто указывать первому секретарю на недостатки в работе. Тут Хомутников, конечно, лукавил, просто он был в хороших отношениях с Пюрбеевым. А вот предшественника Пюрбеева Араши Чапчаева невзлюбил, не оставил в покое даже тогда, когда тот работал на Дальнем Востоке и ничего общего с Калмыкией уже не имел. Написал письмо в ЦК с копией в партийную организацию Хабаровского края с требованием «неминуемой кары». В марте прошел слух, что Чапчаева расстреляли как правооппортунистического клеветника на партию и советскую власть, хотя критиковал он не всю партию, а лично Пюрбеева и Хомутникова, допустивших спад сельскохозяйственного производства в Западном улусе, и было это три года назад. Влиятельный человек Хомутников, большие заслуги у него перед партией и страной, больше, чем у Чапчаева и Пюрбеева, в Москве с ним считаются.

Как выступал, Чагдар помнил плохо. Самому казалось – блеял, как баран. Мечтал, чтобы на его выступлении сломался микрофон, но микрофон работал исправно и динамики усиливали каждый его вдох и каждое сглатывание. На присутствующих Чагдар не смотрел, тем более на тех, кого критиковал – Пюрбеева и Дедеева. Но когда зал принялся оглушительно хлопать в конце его короткой речи, он вздрогнул и поднял глаза. Люди сидели с застывшими ледяными, ничего не выражавшими лицами – только ладони, казалось, жили и энергично двигались отдельно от замороженных тел.

Самого Чагдара никто в выступлениях не задел, никто не припомнил ему участия в посиделках «беспринципной» группы. А стихов в честь Пюрбеева и Дедеева он не слагал, «Джангра» на русский не переводил, инициатив не проявлял.

Вечером приплелся в примолкшую квартиру, свет зажигать не стал, чтобы не видеть обескураживающей пустоты еще вчера наполненных жизнью комнат. Стащил у порога сапоги, прошел в спальню и ничком бросился на кровать, которая пахла Цаган. Когда запах стал привычным и более не воспринимался, Чагдар переполз к кроватке дочери, встал на колени и уткнулся носом в подушку. От подушки исходил нежный детский аромат. Когда перестал ощущать и этот запах, поднялся и перешел в комнату мальчишек. Белье на узких железных кроватях, на панцирных сетках которых Вовка и Йоська любили попрыгать, пахло совсем иначе: металлом, солидолом, бензином. Мальчишки бредили машинами и готовы были облизать каждый приезжавший во двор автомобиль. Чагдар лег на Вовкину кровать и забылся…

Вопреки ожиданиям, и в последний день партконференции его никто не упомянул, не покритиковал, не указал на недостатки в работе. Чагдар подумал, что погорячился со спешной отправкой семьи. Хомутников и его подчиненные были словно по тайному уговору исключены из списка критикуемых. А может, и был такой уговор.

С этого дня Чагдар пропадал на работе с раннего утра и до позднего вечера. Не только потому, что тяжко было находиться в пустой квартире, но и чтобы не сталкиваться с Дедеевым, целыми днями сидевшим у окна за письменным столом и порой выходившим из дома к подъезду покурить в компании стороживших его гэпэушников. Охрана, сменяя друг друга, теперь дежурила на лавочке круглыми сутками, не таясь, запах «Беломорканала» пропитал подъезд и стал привычным, и дворничиха Клавдя, которую нелегкая судьба занесла в жаркую полупустыню из благодатного Воронежа, негромко ворчала себе под нос, выцепляя тощей метлой окурки из-под лавки: «Ишь, соколики, у темноте урну-то не видють».

Каждую ночь Чагдар прислушивался, не приехал ли за Дедеевым черный воронок, каждый вечер, возвращаясь с работы, видел его тень, склонившуюся за письменным столом под зеленой «ленинской» лампой, снова и снова ощущал, как поднимается из живота горячая волна неукротимого стыда, и ловил себя на мысли, что ему было бы легче, если б Дедеева уже арестовали.

Сильнее всего Чагдар маялся в выходные дни. Из-за покалеченной правой руки он не мог ни вступить в аэроклуб, чтобы прыгать с парашютом, ни записаться на водительские курсы, ни играть в волейбол. А для футбола у него не хватало дыхания. И он брал внеочередные дежурства по ЦИКу, накапливая отгулы, чтобы по осени поехать в Новороссийск на розыски отправленной в неизвестность семьи.

А жизнь в стране становилась все лучше, все краше, все веселее. Высадились на дрейфующую льдину папанинцы, открылся на Всемирной выставке в Париже грандиозный советский павильон, совершил беспосадочный перелет через Северный полюс в Америку Чкалов, началась навигация на канале Москва – Волга. В новоиспеченной Калмыцкой автономии тоже происходили масштабные события: открыли аэропорт, грейдерную дорогу на Астрахань, большую поликлинику, разбили в центре столицы парк и посадили 150 гектаров лесных защитных полос от ветров и песка. А в конце июня приняли новую конституцию Калмыцкой АССР, в которой провозглашались такие права и свободы, такое равенство граждан, такое уважение к каждому человеку, что дух захватывало. И группа Дедеева, осужденная в апреле, имела, согласно новой Конституции, все права обсуждать любые вопросы национальной истории и культуры. Чагдар присутствовал на съезде по принятию новой Конституции и за нее голосовал. Конституцию приняли единогласно, и оглашение этого факта вызвало бурные и продолжительные аплодисменты.

По дороге домой Чагдар был уверен, что охрану у подъезда уже сняли. Но гэпэушники остались на месте и в эту ночь, и в следующую, и через неделю. В начале июля стало известно о секретном письме из ЦК: взять на учет всех вернувшихся на родину кулаков и уголовников, наиболее враждебных немедленно расстрелять, а остальных переписать и выслать в районы по указанию НКВД. И вот тогда охрану с подъездной лавочки отозвали – НКВД стало не до национал-троцкистов. Но послабление оказалось временным.

3 августа, во вторник, – Чагдар точно запомнил дату, потому что в этот день пошел неожиданный для конца лета дождик, – он задержался на работе до полуночи: сочинял обоснование о переводе калмыцкой письменности обратно с латиницы на кириллицу. Над этим документом Чагдар работал увлеченно: впервые с окончания Ленинградского института живых восточных языков он делал что-то в соответствии со своей квалификацией лингвиста.

Он вышел из здания Дома Советов и, хрустя гравием, которым была засыпана площадь, направился в свой жилдом. Скорее почувствовал, чем увидел, как от торца Дома Советов отделились чья-то тень и захрустела с ним в унисон. Оборачиваться он не посмел. Понимал, что если кто и идет следом, то не бандит, не вор, не грабитель. Неужели и за ним установили круглосуточное наблюдение?! Задохнувшись от бессилия, не сел – рухнул на ближайшую скамейку. Преследователь бесшумно примостился рядом.

– Чагдар Баатрович? – прошептал незнакомец. Голос молодой, взволнованный. По выговору понятно, что калмык.

Чагдар скосил глаза на собеседника, но не узнал лица.

– Да, – тихо подтвердил Чагдар.

– Качугинов Дашкат, – представился собеседник.

– Качугинов с Зюнгара? – уточнил Чагдар.

– Из сто седьмого дома. Старший сын Модни.

– Не знал, что ты в Элисте.

– Я недавно. Взяли меня по комсомольскому набору после педтехникума, – парень коротко махнул рукой в сторону, где в барачном доме располагался местный ГПУ. – Писарем. Почерк у меня хороший.

– Ясно.

– Бежать вам надо. Вы в списках.

– В каких?

– Десять лет лагерей. План из Москвы спустили большой, – как бы оправдывался Качугинов. – Сто человек на расстрел, триста – в лагеря. Но прокурор наметил перевыполнить по обеим позициям. Жён вписывает.

– Хомутников куда попал? – Чагдар почувствовал, как дрожит голос.

– Его не тронут. Он же все стройки в Калмыкии курирует. Финансирование добывает из Москвы. Боятся, что без него все встанет.

– Понял.

– Операция начнется с пятого на шестое в ночь. Продлится четыре месяца. Сначала будут брать тех, кто по первой категории. По готовности дел.

Чагдар вдруг подумал: «А если это провокация? С чего бы парнишке так рисковать своей головой?» Вслух спросил:

– Что же ты себя так подставляешь? А ну как выследят тебя?

Дашкат приблизил к нему лицо и горячо зашептал:

– Если бы не ваш отец, меня бы уже и на свете не было. В голод он взял на хранение наши припасы. Ваш баз продразверстка не обыскивала. Потому и выжили. Я не мог не предупредить вас. Кто бы я был после этого?

Интересно, подумал Чагдар, скольких еще хуторян спас отец от голодной смерти, пользуясь неприкосновенностью хозяйства близких родственников партийного секретаря? А для скольких Дордже прочел погребальную молитву?

– Тяжелое испытание послала тебе судьба, парень! И ведь не соскочишь теперь! – задумчиво произнес Чагдар. – Держись! Не позволяй сердцу озлобляться.

– И к вам пусть судьба будет милосердна.

– Да будет так, – пробормотал Чагдар. – Ты иди, а я посижу пока тут, подышу.

После ухода недоброго вестника Чагдар долго собирался с силами и мыслями. Потом встал и пошел к дому. Голова кружилась, как у пьяного, ноги заплетались…

Что охрана вернулась на свое место у подъезда, почуял издалека – по знакомому запаху «Беломорканала». Странно, что не появились еще папиросы «Москва – Волга». Но, наверное, и не появятся. Легендарного руководителя строительства обоих каналов Семена Фирина после запуска судоходства обвинили в организации покушения на товарища Сталина. Об этом Чагдару тихо шепнул Хомутников. Оттого, видно, и хлопочет председатель ЦИКа об открытии все новых и новых строек в Калмыкии как гарантии своей неприкосновенности, вдруг пришло в голову Чагдару.

В подъезд входил, намеренно шатаясь. Пусть думают соглядатаи, что напился. Свет включать не стал. Открыл визгливую форточку и лег на плетеный половичок у кровати – на полу было прохладнее. В голове так пульсировало, что казалось, он все время бьется затылком об пол. Заснуть так и не смог. Пытался составить в уме расстрельный список. Больше пятидесяти человек у него не выходило. И ссыльный список тоже был неизмеримо короче трехсот.

Утром из зеркала шифоньера на него смотрел совершенно больной человек с запекшимися, растрескавшимися губами и серо-зеленым цветом лица. В приемную Хомутникова пришел к самому открытию, в восемь, небритый, неумытый, лишь слегка пригладив пятерней свои кудрявые не калмыцкие волосы. Про волосы его все шутили, мол, прапрадед Гончик, что воевал с турками, привез в качестве трофея турчанку, хотя в семейном предании ничего про это нет. Впрочем, не в традиции калмыков помнить женскую линию, кроме матери.

Мать часто снилась Чагдару. Особенно в тяжелые моменты. Чагдар всегда видел мать ясно, до мелких лучиков-морщинок в уголках глаз, до белесого шрамика на верхней губе, до оспинок на переносице – отец шутливо говорил про эти оспинки, что у его жены открыт третий глаз. Прошлой ночью мать не снилась потому, что не удалось заснуть.

Помощник Хомутникова Эрдяш, тоже из бузавов, уже сидел за своим столом, читал свежую «Правду». Мельком взглянул на Чагдара, поздоровался, почтительно привстав, снова сел.

– Еще не приходил, – предупредил, предваряя вопрос.

– Подожду, – сказал Чагдар, усаживаясь на стул у стены. – Что в новостях?

– Мадрид бомбят франкисты, японцы бесчинствуют в Северном Китае, Муссолини сближается с Гитлером, Гитлер заигрывает с финнами, а англичане фашистам потворствуют.

– А у нас?

– У нас всё хорошо. Кривая рождаемости после запрета абортов стремительно растет, на колхозных рынках снижаются цены, ожидается небывалый урожай сахарной свеклы. Карнавал сегодня в Москве. Ночью будут работать все театры, кино, эстрады, аттракционы. И все участники должны быть в карнавальных костюмах или хотя бы масках. Вы бывали в Москве, Чагдар Баатрович?

– Один раз, – коротко ответил Чагдар.

– А в Мавзолей ходили?

– Не довелось.

– Мне вот интересно, правда, что у Ильича калмыцкие скулы?

– Не могу сказать.

– Лоб точно калмыцкий, высокий. И глаза с прищуром на всех памятниках. В любом случае, такую бузу на всю страну заварить мог только калмык!

– Ты, Эрдяш, аккуратнее с подобными высказываниями, – предупредил Чагдар. – Согласно последним инструкциям из ЦК, Ленин русский. Никакой там калмыцкой, немецкой или еврейской крови.

Воцарилось неловкое молчание, но тут в приемную вошел Хомутников. Эрдяш вскочил, по-военному вытянулся в струнку.

– Опять жара! – объявил Хомутников, вытирая платком вспотевший лоб и внимательно разглядывая Чагдара. – Ты ко мне?

– К вам, Василий Алексеевич.

– Ну, заходи, – кивнул Хомутников на дверь кабинета, которую уже услужливо распахнул Эрдяш.

Чагдар ждал, когда Хомутников сядет за стол, но тот хмуро расхаживал по кабинету, не предлагая стула и Чагдару.

– Что-то ты мне не нравишься, – сделав очередную проходку от окна к стене, заявил Хомутников. – Заболел, что ли?

– Как вы догадались, Василий Алексеевич? – опешил Чагдар.

– По виду. Краше в гроб кладут. Что случилось?

– Да обострение туберкулеза у меня.

– Среди лета? Ну-ну… – недоверчиво хмыкнул Хомутников.

– Я вот заявление на увольнение принес, – Чагдар залез в нагрудный карман, достал вчетверо сложенный листок.

Хомутников уставился на Чагдара, как на сумасшедшего.

– На увольнение?! Ты в своем уме? Без жилья ведь останешься… Квартира-то служебная.

– Ничего. Мои на хуторе вторую мазанку слепили. Уместимся.

– Может, всё же в длительный отпуск с целью лечения? – предложил Хомутников. – Я насчет санатория в Крыму похлопочу.

– Вы для меня и так много сделали, – покачал головой Чагдар. – Дальше я уж сам.

И Чагдар протянул председателю свое заявление. Тот взял лист, но читать не стал, а пристально, с прищуром посмотрел Чагдару прямо в глаза. Чагдар взгляд выдержал.

– По-моему, ты большую ошибку совершаешь, – Хомутников опять обтер лоб платком, нервно расстегнул верхнюю пуговицу светлого летнего кителя. – Давай я тебя отпущу на денек в отгул. Выспишься, подумаешь еще.

– Василий Алексеевич, я вас не хочу подводить, – твердо сказал Чагдар. – Туберкулез в стадии обострения заразен.

Хомутников тяжело опустился в рабочее кресло, развернул на столе и разгладил ладонью заявление. Достал из нагрудного кармана свою знаменитую ручку с золотым пером завода Сакко и Ванцетти – подарок от ЦК – и поперек всей страницы поставил росчерк: «Не возражаю», подпись и дату.

– Дела передашь своему заместителю. Удостоверение – в канцелярию. Ключ от квартиры – коменданту. Грузовик для вывоза вещей я тебе выделю. Давай лечись! Будь здоров! – Протянул Чагдару бумагу и, не вставая, пожал руку.

Выходя из кабинета, Чагдар оглянулся. Хомутников сидел, опустив голову, и скручивал в жгут носовой платок, пробуя на разрыв.

На родном хуторе Чагдар не задержался и на сутки. Выгрузил пожитки, отпустил грузовик обратно в Элисту, а ближе к вечеру сказал отцу, что отправляется в Новороссийск к семье.

– Тебя выгнали? – только и спросил отец на прощание.

– Нет, по собственному желанию, – как можно спокойнее ответил Чагдар.

– А разве так бывает? Разве желания теперь учитываются?

– Иногда, – улыбнулся Чагдар.

Он молча обнял Дордже, тот тоже молчал, только губы шевелились. У растерянной Булгун в глазах блеснули непрошеные слезы, и она тут же их сморгнула.

– Привет младшей невестке и племянникам, – тихо выговорила она. Булгун, похоже, единственная из семьи поверила, что Чагдар едет к своим.

У Чагдара и впрямь было сильное желание повидать семью. Найти, обнять, убедиться, что у них всё в порядке, и тогда уехать со спокойным сердцем подальше. Но он уже слышал про закон о заключении в лагеря жен врагов народа и не имел права рисковать Цаган и детьми, которых рассовали бы после посадки матери по детским домам для перевоспитания.

Враг народа… Он – враг народа! Он, боровшийся на стороне народа с семнадцати лет, всю жизнь старавшийся ради его блага. Он не менял жен, не искал личных выгод, не поддерживал националистов – нельзя же всерьез считать посиделки у соседа собранием обособленцев! На этом пункте своих рассуждений Чагдар обычно вспоминал про белогвардейское прошлое Очира и религиозное настоящее Дордже и сникал. Он не враг, конечно, но укрыватель. Однако его братья никому не делают зла, честно работают в колхозе вот уже сколько лет… Но тут всплывала жена непролетарского происхождения, хоть и сирота. И крыть уже было нечем.

Свой френч тонкого сукна Чагдар поменял на ростовском базаре на дешевую пиджачную пару и сатиновую рубашку. Там же расстался с сапогами, купил ботинки – шнурки все время норовили развязаться и попасть под подошву. Новый облик его был нелепым и жалким, зато и неузнаваемым. С ежиком недельных усов, в серой кепке со сломанным козырьком – незадачливый простодушный нацмен ни дать, ни взять. Партбилет зашил в подкладку пиджака, партвзносы оплатил при отъезде из Элисты на год вперед. Оплатил бы и за больший срок, но не хотелось вызывать подозрений у секретаря ячейки. С учета сниматься не стал.

Куда ехать – знал с самого начала. Во всем СССР был только один крупный город, где человек его внешности не привлекал бы особого внимания, – Ленинград. Там в институтах и на разных курсах повышения квалификации обучался весь север и восток необъятной страны.

До Ленинграда добирался две недели. Поездов избегал, прыгал с попутки на попутку, ночевал в домах колхозника, а порой в сараях и на сеновалах. Представлялся Уланом. В Ростове говорил, что едет в Воронеж, в Воронеже – что в Липецк, в Липецке – что в Тулу. Москву объехал по дуге через Рязань, Владимир и Ярославль. Боялся, что водители и случайные попутчики будут расспрашивать кто такой, откуда, куда, зачем едет, но люди стали удивительно нелюбопытны и неразговорчивы. Чагдару это было только на руку, хоть и поражало без меры.

Он каждый день ждал, когда появится в «Правде» заметка или статья про разоблачение национал-троцкистов в Калмыкии. Но главной газете, видно, было не до маленькой республики. Националисты вдруг одновременно подняли головы по всей стране: «Правда» громила руководство Киргизии и Узбекистана, Чечено-Ингушетии и Карелии. Везде одно и то же, как под копирку: вождизм, троцкизм, шпионаж…

Ленинград – большой город, но мало кто из соучеников Чагдара по монгольскому разряду все еще работал там. Чагдар надеялся на Николая Поппе, с которым вместе ездил в монгольские экспедиции. Теперь Поппе стал большим человеком, член-корреспондентом Академии наук СССР, главой отдела монгольских исследований в Институте востоковедения. К тому же депутатом райсовета.

Город, откуда Чагдар уехал десять лет назад, заметно изменился. Сказать, что теперь он нравился Чагдару больше, – покривить душой. Ленинград и раньше, в 1920-е, подавлял помпезностью. Но тогда город напоминал потрепанного буржуя в дорогой, хоть и облезлой шубе, под которой скрывалось ветхое белье. А теперь буржуй нацепил прямо на шубу серый рабочий халат, а поверх еще и аксельбант из кумачовых лозунгов – очень странное сочетание. Но улицы стали чище – это факт. Рытвины сровняли, дороги подлатали и продолжали благоустраивать. На зданиях вдоль Невского проспекта надстраивали этажи или меняли крыши. Памятники почистили от птичьего помета. Зимний дворец выкрасили в красный цвет, правда, штукатурка уже успела облупиться, словно само реакционное здание не желало примириться с торжеством советской власти.

Чагдара радовало многолюдье, особенно в центре: в толпе-толчее легче затеряться. Трехвагонные трамваи с висевшими в дверях гроздьями пассажиров, тренькая и грохоча сновали взад и вперед, но не справлялись с потоком людей. Им в помощь на улицы Ленинграда выкатились рогатые троллейбусы. На площади у Московского вокзала стояли аккуратные ряды таксомоторов. Жизнь кипела. Пестрая толпа, в которой смешались военные и штатские, городские форсистые гражданки с короткими прическами и косолапые крестьянки в выгоревших платочках, пружинистые спортсмены и развязные жиганы, текла нескончаемой рекой. В ларьках продавали квас и сладкую воду. В кинотеатрах шли «Веселые ребята». Афиши зазывали на бега и скачки. Живи и радуйся! Но лица людей были напряженными, угрюмыми, а взгляды – подозрительными и озабоченными.

Идти к членкору в обтрепанном виде Чагдар не хотел. По старой памяти отправился на Мальцевский рынок, где и в 1920-х была вещевая толкучка. Там, наскоро примерив в подворотне пиджак и прикинув брюки, Чагдар купил отлично скроенный полушерстяной костюм серо-стального цвета. Сгорбленный в дугу седенький еврей потел, постоянно оглядывался, руки тряслись – то ли от волнения, то ли от старости.

– Чего же вы так боитесь, если не спекулянт? – удивился Чагдар.

– Нам по положению можно шить только на заказ, а продавать заранее пошитое нельзя! – объяснил портной. – Лишат меня членства в артели, если поймают. И еще оштрафуют! Хорошо, что милиция теперь ходит вся в белом – издалека видно.

Чагдар бережно уложил покупку в чемодан. Он был доволен: в таком костюме можно хоть куда. Оставалось привести в порядок обувь. Здесь же, на Мальцевском рынке, когда-то работал чистильщиком ассириец Садо, верзила с выдающимся птичьим носом и роскошными усами, кончики которых он залихватски закручивал вверх и прихватывал клеем. Когда Садо нагибался, чтобы почистить обувь клиента, усы, казалось, вот-вот выколют ему глаза. Помогали отцу в работе трое сыновей, теперь, наверное, выросших.

Будка чистильщика была на старом месте, но закрыта на большой накладной замок. Рядом в газетном киоске скучала молодая девушка в ажурной нитяной беретке – сквозь дырочки вылезали непокорные кудряшки.

– «Правда» есть? – поинтересовался Чагдар.

– Да что вы! С утра все газеты разобрали. Какая очередь была!

– А что там сегодня? – встревожился Чагдар.

– Да как же? – удивилась его неосведомленности девушка. – Сегодня день авиации. На первой полосе портреты всех беспосадочников. Мне так нравится товарищ Чкалов! Такое волевое лицо! Настоящий герой!

Чагдара удивило это словцо – «беспосадочник». Да, пожалуй, если ты Герой Советского Союза, то тебя, наверное, не посадят.

– А точно у вас ни одного номера не осталось? Я бы почитал прямо тут, пока чистильщика жду. И тотчас бы отдал.

Радостное возбуждение в момент исчезло с лица газетчицы.

– Не дождетесь вы чистильщика, – сообщила она шепотом. – Их артель, того, накрыли. Мне сказал дворник, что все ассирийцы были иранскими шпионами. Наш директор едва открестился – тоже могли бы забрать, развел тут осиное гнездо…

Чагдар почувствовал, что у него холодеют руки. Ведь и вправду, мог Юханна Садо быть шпионом. Служил в молодости в британских войсках в Мосуле, в Ленинград приехал из Майкопа, а туда – из Бейрута. Он сам все это Чагдару рассказывал, еще в 1920-х, без утайки.

– А вы к нему по какому вопросу? – вдруг быстро спросила газетчица.

– Обувь поваксить хотел, – Чагдар указал на ободранные носы своих ботинок. – Такая незадача.

– А у меня и вакса есть, и щетка, – сообщила девушка; наклонилась и достала из-под прилавка картонную коробку. – Позавчера в его будку с обыском приходили. Шнурки, новые щетки, непочатый гуталин – всё забрали как вещественные доказательства. Замок поменяли. А начатую банку и старые щетки за порог выбросили. Я и подобрала. Подумала, пригодится. И правда. Люди-то по старой памяти всё идут сюда и идут.

Она протянула коробку с обувными причиндалами Чагдару, вынесла ему и свою табуретку. Чагдар принялся за работу. Девушка стояла рядом и трещала не умолкая. Казалось, слова лезут из нее так же непроизвольно и настойчиво, как кудряшки свозь ажурную беретку.

– Ну, и мне лишняя копейка не помешает. Чулки хочу, фильдеперсовые, – доверительно сообщила она. – Вроде уже накопила на пару, а как начались аресты шпионов, цена у спекулянтов тут же взлетела. Думала купить хотя бы один, а потом уж копить на другой. Так не продают без пары, контры! А как начнут сажать финнов и эстов, так ведь вообще фильдеперс с рынка пропадет. Некому будет тогда переправлять чулки через границу.

Чагдар молча дочистил ботинки, бросил полтинник в услужливо подставленное металлическое блюдечко, поблагодарил. Теперь нужно было помыться-побриться и переодеться.

– А скажите, девушка, какие в Ленинграде бани теперь считаются хорошими?

– О, это вам в Круглые надо, – авторитетно заявила газетчица. – В Лесном, на углу Малой Спасской и Путиловской. Это настоящий коммунистический рай! Все равноценно голые, а вокруг такая красота, что дух захватывает! И к тому же дешево, для всех доступно.

Времени до вечера у Чагдара было предостаточно, и он поехал в Лесное. Здание бани оказалось чем-то средним между Домом Советов и фабрикой – нет, не фабрикой, скорее, гигантской двухэтажной крепостью, предназначенной для круговой обороны. И она действительно была круглой!

Вошел в гулкое, залитое солнцем фойе, купил билет, который и впрямь оказался дешев, арендовал простыню и мочалку, сложил вещи под замок в узкий железный шкаф. Не поместился только чемодан – пришлось сунуть его под длинную скамью, на какой раздевались и одевались посетители. Ответственности за его сохранность дежурный по мужскому отделению не взял, но пустым чемоданом можно было и рискнуть.

Мыться в таком гигантском и таком красивом пространстве Чагдару еще не доводилось. Высота потолков, как в актовом зале, под ногами – веселая пестрота шершавой керамической плитки, скамьи выстроены длинными лучиками, огромная парная, лежанки для отдыха, на которых можно было вытянуться во весь рост. И бассейн! В центре здания, под открытым небом, похожий на гигантскую чашку, бассейн.

Баня была полна народа. Ухали, крякали, смеялись и даже пели. В таком месте начинаешь понимать, что дала простому народу власть большевиков. Впервые за две недели Чагдар расслабился и взбодрился. В бассейн он, правда, не полез, плавать не умел, в любой воде чувствовал себя тревожно. Распаренный и разомлевший, он подставил отросший ежик под бритву парикмахера, был выскоблен под ноль и щедро обрызган одеколоном «Шипр».

Медленно, растягивая удовольствие, Чагдар надел чистое белье, голубую рубашку в тонкую белую полоску и новый костюм, слегка примявшийся в тесном банном шкафчике. Грязную одежду сложил в опустевший чемодан, машинально прощупав борт костюма, в котором был зашит партбилет. В чемодан отправил и кепку, хотя бритая голова ощущалась обескураживающе легкой и просила прикрытия.

Поппе жил в хорошо знакомом Чагдару доме на Блохина, там, где изначально располагался Институт живых восточных языков. К семи вечера Чагдар был уже у цели. Перед тем как подняться в квартиру, купил в соседней булочной большой сдобный каравай – в подарок. Так, в обнимку с караваем, и вошел в подворотню; повернул направо, радуясь про себя, как четко помнит расположение квартир, поднялся по зашорканной, давно не мытой, но все еще держащей дореволюционный форс круговой лестнице с витыми перилами на третий этаж. Решительно нажал на кнопку. За дверью послышались торопливые шаги, защелкали замки, но створка массивной двери приоткрылась только на цепочку. В щель выглянуло круглое молодое лицо в цветастой косынке:

– Вам кого?

– Николай Николаич дома?

Из глубины квартиры послышался встревоженный женский голос:

– Глаша, кто там?

– Да опять какой-то товарищ с окраины, – крикнула девушка обернувшись. – С чемоданом, – добавила она.

– Скажи, что Николая нет и неизвестно, когда будет.

Девушка снова выглянула в щель.

– Слышали?

Чагдар оторопело кивнул.

– Не до вас нам тут, – доверительно шепнула девушка и захлопнула дверь.

Ошеломленный Чагдар так и остался стоять, тупо разглядывая латунную дверную ручку с цветочным орнаментом. Потом поднял чемодан, сунул под мышку сверток с караваем и медленно, опираясь рукой о перила, пошагал вниз. Голова кружилась, казалось, не имел бы опоры – улькнул вниз головой в пролет, прямо на узорчатый ковер из керамической плитки, все еще украшавшей лестничные площадки бывшего доходного дома полковника Полешко.

Спустился на два пролета и обессиленно присел на подоконник, пытаясь сообразить, что же ему теперь делать. В этом доме жили многие преподаватели из Восточного института: во второй квартире – старый товарищ покойного Владимирцова монголовед Козин, в третьей – китаист Алексеев, в четвертой – сам ректор Воробьев, в пятой – японист Невский, в шестой – индолог Баранников. Но здесь ли они теперь? Да если и здесь, помнят ли студента монгольского разряда десятилетней давности… Разве что Козин. Но после столь грубого приема в квартире Поппе Чагдар опасался наткнуться на еще один поворот от ворот.

Из квартиры внизу потянуло жареной картошкой с луком. Чагдар развернул каравай, оторвал плетеную хлебную косичку и стал сосредоточенно жевать, раздумывая о своем положении. На вокзалах – милиция, в парках – патрули из добровольцев-осодмильцев[23], в домах приезжих – регистрация. Везде проверка документов. Надо дождаться Поппе. Должен же он вернуться домой к ужину. Или ко сну. Человек он дисциплинированный, даже пунктуальный.

Чагдар подпер спиной чемодан, в котором оставалась самая большая ценность – партбилет, и приготовился ждать. Временами поглядывал в безлюдный двор. Ведь живут же здесь жены ученых, их дети, кухарки и няньки, куда же они все подевались?

Ровно в восемь – Чагдар как раз бросил взгляд на циферблат своих именных часов – внизу хлопнула входная дверь. Он слез с подоконника, торопливо завернул остатки каравая и сунул в чемодан. По лестнице поднимался Поппе. Чагдар узнал его по походке, по прямой, словно у военного, спине, по неизменно аккуратной стрижке и зачесу челки, по слегка оттопыренным, заостренным, как у совы, ушам. Чагдар кашлянул, привлекая к себе внимание. Поппе вздрогнул, в замешательстве посмотрел вверх, пытаясь разглядеть человека в тусклом свете вечернего окна.

– Здравствуй, Николай! – подал голос Чагдар.

– Здравствуй… те. Извините, не узнаю что-то, – моргая и щурясь, пробормотал Поппе.

– Чагдар Чолункин. Вместе в монгольские экспедиции ездили. С профессором Владимирцовым. Преподавал ты у нас еще в институте…

– Чолункин? – Поппе силился вспомнить. – Ах, да… А ты что тут? Как так вдруг?

– Да я вот тут… приехал…

Поппе поднялся на площадку, зачем-то встал в угол, поманил Чагдара к себе и, составив ладони лодочкой, зашептал ему на ухо:

– Беги отсюда немедленно. Мы тут все под колпаком. Ректора на прошлой неделе забрали, с концами. Меня обвиняют в принадлежности к чувашским националистам…

– К чувашским? – Чагдару показалось, что он ослышался. – Ты же немец!

– Я русский! – вдруг взъярился Поппе, но всё же шепотом. – Русский!

– Прости, я не знал, – стал оправдываться Чагдар. – Я всегда думал… Мне бы только переночевать. Я завтра что-нибудь придумаю.

– Ты что, не понял? К этому дому каждую ночь «маруси» подкатывают.

– Какие Маруси? – Чагдар пытался осознать, о чем говорит Николай.

– Воронкѝ, или как там еще машины ГПУ называются! – Поппе стал раздражаться. – Что ты дурочку валяешь? Думаешь, я не понимаю, чего ты так вырядился и голову побрил? У меня жена больная, дети маленькие. Я и без того едва отбиваюсь! Не спим которую ночь!

Чагдар почувствовал гнетущую тяжесть в желудке. Видно, слишком много отъел от каравая. Очень захотелось пить. Он облизнул пересохшие губы. Вот тебе и большой город Ленинград, в котором надеялся он раствориться. Вот тебе и изменение внешности. Поппе с ходу его раскусил. Может и донести. Возможно, и доносит, раз всех забрали, а он еще на свободе.

– Да нет, ты не думай, – торопливо зашептал Чагдар в ответ. – Никакого маскарада. Я по здоровью уволился. Подлечиться сюда приехал. Туберкулез у меня обострился…

– Туберкулез? – Поппе отшатнулся. – С туберкулезом я тебя тем более принять не могу. Жена и без того больная, дети опять же… Ты извини…

– Нет, это ты извини. Что-то я не подумал…

– Выздоравливай!

– Спасибо, – ответил Чагдар уже в спину бывшему товарищу: Поппе торопливо взбегал по лестнице.

Чагдар подхватил чемодан и поспешил вниз. Быстрым шагом вышел со двора с полным осознанием того, как опасен стал Ленинград, в котором гэпэушники сметают теперь всех – от академиков до чистильщиков обуви. В голове свербел только один вопрос: где провести ближайшую ночь, не привлекая к себе внимания…

Закатное солнце равнодушно-прохладным северным светом слегка подрумянивало круглые маковки притихшего Князь-Владимирского собора, лишенная колоколов звонница беспрепятственно пропускала последние лучи. Чагдару казалось, что даже воздух вибрирует от ощущения приближающейся опасности. Он проклинал чемодан, выдававший в нем приезжего. Очень хотелось пить, но где бы утолить жажду, сообразить не мог. Он даже не смог сразу решить, в какую сторону направиться. Пошел на закат, туда, где садилось в холодную воду Малой Невки нежаркое солнце. Проходя мимо Князь-Владимирского собора, с удивлением заметил, как в боковую дверь проскользнула фигура в рясе – неужели собор все еще действует? Но если действует православный храм, то, может быть, и буддийский не закрыли?

Чагдар много слышал об Агване Доржиеве, основателе и настоятеле петербургского хурула; нет, не хурула, в Ленинграде буддийский храм носит бурятское название – дацан. Невероятный человек из забайкальской глубинки, наставник Далай-ламы XIII, успел нажить столько недругов, что его не раз пытались убить в Китае, Индии и Монголии, назначая цену за его голову, но не смогли. Каким-то чудом он смог убедить последнего русского царя разрешить строительство в Санкт-Петербурге грандиозного храма, умудрился привлечь на свою сторону сливки петербургской знати и российского ученого мира. А когда пришла советская власть, этот ловкий лама сумел найти общий язык с наркомом иностранных дел Чичериным. В институте Чагдар даже читал автобиографию Доржиева – для тренировки языка, поскольку написана она была на монгольском и в стихах. «Занимательные заметки» называлась книжица. Описывал Доржиев свои приключения и кругосветные путешествия очень необычно для серьезного человека, имеющего звание хамбо-ламы – священника-философа: с юмором и самокритикой.

При петербургском дацане Доржиев построил два жилых дома для монахов, преодолев многочисленные препоны, чинимые властями, и бурные возражения православных священников. А в 1920-е годы, когда монахи убежали из Ленинграда от голода и репрессий, Доржиев отдал освободившиеся комнаты студентам Восточного института. Сам Чагдар там никогда не жил: общежитие при дацане считалось сомнительным местом для партийных студентов, да и ездить из Старой деревни, где находился дацан, на улицу Блохина, а потом на набережную Обводного канала, было не с руки.

Дальнейшей судьбы храма Чагдар не знал. Но сейчас ему очень хотелось, чтобы дацан уцелел и действовал.

Через час быстрого хода по все больше темнеющим и пустеющим улицам и мостам Чагдар был у цели. В тусклом свете северной летней ночи здание храма выглядело монолитной темной громадой. Окруженное высоким кирпичным забором, оно казалось надежно огражденным от опасного для жизни мира. Ажурные ворота, увенчанные многочисленными трезубцами, были заперты, боковые калитки справа и слева от ворот тоже. Ни одного окошка не светилось во втором этаже храма, где находились комнаты для монахов. Но нос уловил слабый запах терпких можжевеловых воскурений, и ничего не могло обрадовать Чагдара сейчас больше. Дацан действовал! Через забор ему, конечно, не перемахнуть, но у жилых домов имелся и отдельный вход – Чагдар был здесь пару раз в гостях у сокурсников из Монголии.

В нижнем этаже четырехэтажного дома раньше было два магазинчика: один торговал съестным: рисом, сушеным саго, китайским чаем, второй – предметами культа и целебными порошками из трав. Тогда, в 1920-е, Чагдара возмущало, что хамбо-ламе всё еще разрешают торговать мракобесием. А теперь, увидев свет электрической лампочки за желтыми занавесками окна в «мракобесном» магазине, Чагдар ощутил, как этот свет будто проникает внутрь и согревает его, растапливает окаменевший живот.

Он негромко постучал в окошко. Занавеска приподнялась, чье-то скуластое лицо прилипло к стеклу. Свой! Не имело значения, калмык, бурят или монгол – закон гостеприимства для всех один.

– Сян байну, – негромко, словно пароль, произнес Чагдар приветствие, единое для бурятов и монголов.

– Мендвт! – ответил ему человек за стеклом и широко, радостно улыбнулся.

Заширкала задвижка, дверь открылась.

– Проходите, попейте чаю! – традиционно приветствовал Чагдара бритоголовый монах в багровой одеж-де. По узкому лицу, тонкой кости, по манере двигаться Чагдар опознал в нем донского калмыка. Так и хотелось расцеловать земляка, едва сдерживал нахлынувшие чувства.

Внутри пахло тысячью целебных трав, как пахнет только в приемной ламы-лекаря – эмчи. Запах был сильный, пряно-перечно-сладкий, но умиротворяющий. Монах указал Чагдару на стопку узких матрасиков посреди пустой залы, предлагая сесть, а сам поспешил к стоявшему в углу примусу – разогревать чай.

Чагдар оставил у порога чемодан, сел, огляделся. Магазин выглядел непривычно пустым. Когда-то здесь на многочисленных столах и столиках лежали блескучие отрезы тканей, медальоны, медная утварь, колокольчики и павлиньи перья, теперь же из всего убранства остались лишь высокие шкафы с выдвижными ящиками: большими внизу, маленькими повыше.

Между тем монах принес дымящийся котелок и две фарфоровые чашки. Котелок поставил на чугунную подставку, чашки – на низенький лаковый столик, больше похожий на скамейку для ног. Разлил чай, аккуратно зачерпывая деревянным половником, подал чашку гостю. Чагдар окунул по обычаю в чай безымянный палец, брызнул вверх, вниз и за спину, отпил глоток. Это была настоящая джомба с молоком, солью, маслом и мускатным орехом. Чагдар старался пить не торопясь, делая мелкие глоточки, но как ни пытался растянуть, чай быстро кончился. Монах молча взял чашку и вновь наполнил. Чагдар допил вторую чашку и, возвращая, произнес:

– Цадув!

Это простое, короткое слово означало, что он сыт, и подразумевало, что благодарен. Теперь можно и разговоры разговаривать.

– Вижу, что вы мой земляк. Из какого рода будете? – монах соблюдал церемонию встречи.

– Чолункин Чагдар, сын джангарчи Баатра…

– Да ты что! – хлопнул себя по бедрам монах, моментально перейдя на «ты» и на русский. – Я с твоим старшим братом Очиром в Галлиполи в одном лагере время коротал!

Чагдара словно ткнули внезапно в спину горячей головешкой.

– Отважный рубака твой брат! Как он? Жив?

– Жив, – односложно ответил Чагдар, не решаясь ничего добавить. – А вы из какого рода будете? – перенаправил он течение разговора.

– Куберлинов я, Анджука, из Власовской станицы. Духовное имя у меня Сандже. Гелюнг Сандже. А младший сын у Баатра манджиком был в хуруле, правильно я помню? Это ты, значит…

– Нет, я средний, – рассеял заблуждение собеседника Чагдар.

– Средний? – удивился гелюнг Сандже. – А средний же большим начальником при новой власти стал, так люди говорили. – Гелюнг замолчал и словно бы заново стал рассматривать Чагдара.

Ничего невозможно утаить среди калмыков. И надо же за 2000 километров от дома наткнуться на человека, столь осведомленного о тебе и твоей семье!

– А вы давно здесь, в дацане? – Чагдар опять попытался перевести разговор.

– С марта. А до этого то у одних родственников прятался, то у других, то у третьих. И ведь все время на меня доносили. Старики-соседи придут, попросят ритуал сделать, поблагодарят, а потом их дети на меня и настучат, комсомольцы ретивые. Научили большевики народ грамоте, пишут доносы и пишут… Приходилось бежать, снова и снова. Замучился жить, как заяц, и подался через всю страну, когда услышал, что дацан открыт. Я здесь вроде сторожа, хотя и воровать-то тут уже нечего. Хамбо-лама всех, кто остался в дацане, записывает теперь как работников: истопниками, уборщиками, дворниками.

По нынешним временам гелюнг Сандже был непривычно откровенен. Чагдар почувствовал, что должен как-то объяснить свое появление здесь.

– А я вот полечиться сюда приехал. У нас лекарей не осталось, думал, может быть, здесь…

– В феврале обоих эмчи забрали гэпэушники, вместе с ламой-живописцем. Хамбо-лама делал гадательный расклад, говорит, уже ушли они из этого мира… Все эти ящики, – гелюнг Сандже указал на шкафы, – заполнены снадобьями, а лечить теперь некому. У хамбо-ламы совсем ноги отказывают, еле двигается. В Бурятии ищут лекаря. Только все, кто жив остался, в ссылке. Но недавно нашли одного на свободе, может, и доберется сюда, – гелюнг надолго умолк, перебирая четки.

– Поразительно, что дацан не закрыли вовсе, – нарушил тягостное молчание Чагдар.

– Великая заслуга хамбо-ламы, да продлятся его годы, – гелюнг Сандже сложил ладони молитвенной лодочкой. – Всех начальников убеждает, что дацан вроде как посольство Далай-ламы, тибетская миссия. Но монахов это от рук ГПУ не спасает. Живем тут на свой страх и риск. Идти-то больше все равно некуда. Каждый день собираемся и молим великую мать-заступницу.

Хороша заступница! Чагдар вспомнил сказку, которую знал с детства. Обманом выведала Окон Тенгри, Небесная дева, где находится душа ее мужа-черта, и убила его. Убила и сына, чтобы не множить чертово племя, и, освежевав, привязала кожу и скальп сына к своему коню. А сама превратилась в трехглазую уродину. В одной руке – дубина, в другой – чаша из черепа, на шее – бусы из человеческих голов. Кого может защитить от зла Небесная дева, поступившая так со своими близкими? Она сама воплощенное зло, что требует новых и новых жертв…

И на Чагдара вдруг снизошло откровение. Товарищ Сталин действует точно, как богиня Тенгри. Сначала расправился с недругами, а теперь уничтожает своих. Ведь есть и мужская ипостась этой Окон Тенгри – бог смерти Яма, он же Эрлик-хан, властелин ада и верховный судья загробного царства. Ему молятся, а он уничтожает вражеское племя и семя. И он один знает, в ком кроется враг. Сам человек может не знать, а он знает.

Чагдар зажмурился и сдавил руками голову – какой бред!

– Ты, наверное, устал с дороги? – обеспокоился гелюнг Сандже. – Ложись прямо здесь, – показал на стопку матрасиков, на которых сидел Чагдар. – Ложись, а я сейчас молитву прочитаю и тоже спать. Завтра сведу тебя к управляющему.

Чагдар поблагодарил кивком, пристроил пиджак на крючок у двери, снял ботинки. Достал из чемодана старый пиджак и, свернув, сунул под голову вместо подушки. Теперь он был спокоен: партбилет был у него под щекой.

А гелюнг Сандже раскрыл створки шкафа, где оказался миниатюрный алтарь, воскурил благовонную палочку, зажег светильник и, сев на пятки, принялся читать мантры.

Странно, что у партийцев нет вечернего ритуала, подумал Чагдар. Могли бы петь «Интернационал». «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим, кто был ничем, тот станет всем…» А потом опять ничем. Новый мир строится на большой крови, и многие энтузиасты лишились жизни во имя его. Но, положа руку на сердце, становиться еще одной жертвой гневной Окон Тенгри совершенно не хотелось. «Я очень малодушный», – самокритично подумал Чагдар и отключился.

Глава 17

Октябрь – ноябрь 1938 года

Кху-кху-кху – кашель все сильнее одолевал Чагдара. В безлюдном зале было зябко, запах масляной краски, которой он замазывал свастику на плиточном полу, раздражал надорванные легкие. Кху-кху-кху – эхо гулко отражалось от нарядных охристых колонн и стекол светового фонаря над бывшим залом молебнов. Полуприкрытые, странно выпуклые, слегка скошенные к переносице голубые глаза Большого Будды смотрели, но, казалось, не видели происходящего. Уголки губ уползли высоко вверх в отрешенной улыбке, словно говоря: замазывай не замазывай, а символ вечного круговорота жизни будет виден и через три слоя коричневой краски, которую Константин Иванович Гассар, завхоз добровольного спортивного общества «КИМ», выдал Чагдару, чтобы замаскировать «эту фашистскую мерзость».

Будда сидел в своей нише непривычно голый, в одной лишь бронзовой накидке, и, казалось, мерз в холодной хмари ленинградской осени, сочившейся сквозь световой фонарь. Шафрановый халат и полотнища были сняты со статуи по распоряжению завхоза, «чтобы обеспечить доступ к телу для демонтажа». Раздет был не только Будда, раздет был весь дацан. Из молельного зала вынесли шапки лам, книги, музыкальные инструменты, сняли со стен иконы-танка с изображением добрых и гневных божеств – отправили в Музей истории религии, который открылся в Исаакиевском соборе. Потом скатали ковер, лежавший в зоне для простираний, и обнаружили свастику.

Даже если бы ламы, жившие при дацане, и не были уже арестованы как агенты «японско-бурятского контрреволюционного центра», после обнаружения свастики всех бы забрали как пособников и шпионов гитлеровской Германии. А скажи товарищам из Большого дома на Литейном, что свастика символизирует след Будды, они бы и Будду причислили к основателям фашизма.

За спиной хлопнула дверь, средняя из трех, в которую полагалось входить только высшим ламам. По мелким, торопливым шагам Чагдар понял: явился завхоз с проверкой.

– Пойдет, Константин Иванович? – спросил Чагдар не оборачиваясь.

Завхоз просеменил по неокрашенному краю на противоположную сторону и встал там, наклоняя голову то вправо, то влево.

– В тусклом свете не видно. А при солнце, может статься, опять проявится.

– Кто не знает, тот не увидит, – заверил Чагдар.

Гассар нервно потер подбородок.

– Теперь все лупами вооружились. В цепи ученого кота на школьных тетрадках – и там свастику обнаружили. А тут вон какая здоровая. Узнает кто, и мне тогда крышка!

– Ну, вы тут при чем? Свастика на полу с дореволюционных времен, – попытался подбодрить завхоза Чагдар.

– А ты откуда знаешь, Гайдар Петрович? – подловил его Гассар. – Ты же всего год как в Ленинград приехал.

– Монахи говорили, – нашелся Чагдар.

– А ты им больше верь! Шпионы твои монахи! – И, помолчав, добавил: – Были шпионами.

– Они не мои! – отмежевался Чагдар. – Я за лечением к ним ехал.

– Нашел к кому! В Ленинграде полно хороших врачей…

– Да кто бы меня принял без прописки? А тут пообещали…

– Кто пообещал?

– Настоятель бывший.

– И где теперь тот настоятель?

– Уехал на родину, в Бурятию, умирать…

Лыко-мочало, начинай сначала. Чагдар уже в десятый раз рассказывал Гассару историю своего появления в дацане. Понимал: проверяет его завхоз. Хамбо-лама Агван Доржиев и правда уехал в октябре прошлого, 1937 года в Забайкалье, в родной дацан. А то, что арестовали настоятеля в Улан-Удэ, Чагдар мог и не знать, если бы внучатый племянник ламы, душеприказчик и наследник Сандже Дылыков не поделился с ним этим скорбным известием. Чагдару Сандже жалко: такой смертельно опасный груз – дацан с двумя жилыми домами в придачу – свалился на плечи юному аспиранту-японисту Института востоковедения. Осложнялось дело тем, что Дылыков с женой и двумя детьми жил при дацане в бывшей квартире хамбо-ламы. А вслед за крамольным наследством пришло известие, что дядя до последнего прибежища не доехал. Сандже стал ходатайствовать перед Ленсоветом о передаче дацана в госфонд. Но имелась закавыка: по соглашению 1927 года храм считался достоянием буддистов четырех стран, принимавших участие в его строительстве – Тибета, Монголии, Бурятии и Калмыкии.

– Умер уже? – не отставал завхоз.

– Кто?

– Да настоятель.

– Не знаю, – пожал плечами Чагдар.

– А что, у тебя разве связи с бурятами нет?

– Нет, я ж калмык.

– Калмык? – завхоз делал вид, что страдает провалами в памяти. – Из Калмыкии, значит?

– Нет, – Чагдар позволил себе подпустить в голосе некоторое раздражение. – Из Ростовской области я, область в прошлом году выделили из Азовско-Причерноморского края.

– Из глубинки, значит? – уточнил Гассар. – А разговариваешь что-то очень грамотно.

– Учителем русского языка долго был, – устало объяснил Чагдар и, чтобы прекратить дознание, попросил: – Мне бы скипидару, кисть окунуть, чтоб не засохла.

– Нет, ты давай уж все закрась. И это тоже, – завхоз указал на изображение лотоса.

– А цветок-то зачем? – оторопел Чагдар. – Лотос – символ чистоты.

– Сегодня символ чистоты, а завтра – неизвестно, – многозначительно произнес Гассар. – Замазывай!

– Как скажете, – пожал плечами Чагдар. – А вы, Константин Иванович, из немцев будете?

Гассар аж взвился.

– Я – из немцев?! Моя фамилия исконно русская, со времен Ивана Грозного в списках, владимирскому боярину дарованная в знак высочайшего расположения!

– Так что ж, вы из бывших?

Завхоз понял, что в запале сболтнул лишнего.

– Да нет же, род наш давно обеднел, – забормотал он. – Семья к революции была почти пролетарской. Пойду поищу тебе скипидара, – Гассар суетливо направился к выходу. Средняя дверь гулко хлопнула.

Чагдар насухо вытер кисть и положил рядом с банкой на газету, привычно проверяя, чтобы на листе случайно не оказалось портретов Сталина, Молотова или Ежова. Для хозяйственных целей самый безопасный – последний лист любого издания. Глаз зацепился за извещение: «Партийная Коллегия Комиссии Партийного Контроля просит Богаева Ф. И., Белякова В. Я., Семенова А. П. и Кокарева Л. А. сообщить свои адреса и место работы. Просьба ко всем товарищам и организациям, знающим местонахождение перечисленных лиц, сообщить об этом в коллегию». Такие извещения не редкость. Много партийцев пытаются раствориться теперь среди народных масс.

Ловко он завхоза поддел, может, прекратит допытываться. А лотос, выложенный цветными плитками на полу, жалко замазывать, к тому же сохнет краска при низкой температуре долго, а дров закупили мало и топят теперь помещение вполсилы. Навряд ли до Нового года водворится здесь физкультурная база областного комитета профсоюза рабочих жилищного хозяйства, в аренду которому передали здание. Чагдар очень рассчитывал на промедление и по мере возможности этому способствовал. И вот почему.

Монаху, чьего имени он даже не знал, севшему в затвор в далеком 1935-м и жившему в келье под самой крышей храма, до завершения обета затворничества в три года три месяца и три дня оставалось всего лишь двенадцать суток. Весь прошедший год Чагдар втайне готовил для монаха в подвальной кухне пустой рис и вареные овощи и выносил за ним горшок. Это была часть завещания старого настоятеля своему племяннику, не прописанная на бумаге, но предполагавшаяся к исполнению.

Старый хамбо-лама возлагал на затворника большую надежду по защите целостности храма. Именно за такой срок по вычислениям буддийских мудрецов кармическая энергия способна трансформироваться в энергию мудрости. И коль скоро старый хамбо-лама не счел возможным нарушить уединение монаха, у Чагдара не было выбора, кроме как принять к исполнению просьбу Агвана Доржиева. Хамбо-ламе Чагдар был обязан своим спасением.

Старый настоятель позвал Чагдара приехать в Ольгино на беседу как раз в тот день, когда арестовали всех оставшихся обитателей дацана. Простое то было совпадение или он, Чагдар, такой везучий – не ему судить. Только уходил он из благостного дацана погожим солнечным днем 3 сентября, ничего не подозревая. Поздоровался с земляком, вернувшимся с утренней рыбалки, сложил овощи с огорода в ивовую корзину в подарок хамбо-ламе, прикрыл мешковиной и пошел на станцию, рассчитывая вернуться тем же вечером.

Однако встреча затянулась. Хамбо-лама дотошно расспрашивал Чагдара об обстановке в Калмыкии. Может, проверял, тот ли человек Чагдар, за кого себя выдает, а может, и впрямь не имел иных способов узнать, что там творится.

Что поразило Чагдара в старом настоятеле, так это почти неподвижная мимика при удивительно притягательном взгляде. Наполненные теплотой глаза жили отдельно от застывшего лица. Судя по страшно распухшим, похожим на слоновьи, ногам, хамбо-лама должен был испытывать сильную ревматическую боль, но ни на лице, ни в глазах это не отражалось. Однако недаром же он выбрал жить вне дацана, видно, не в состоянии был подняться на верхний этаж.

Чагдар очень тревожился, как встретит его хамбо-лама. Как ни крути, а они идейные враги: советская власть уничтожила все плоды подвижнической жизни Агвана Доржиева во имя распространения веры. Но за всю продолжительную беседу Чагдар ни разу не почувствовал ни напряжения, ни фальши в дружелюбно-ровном голосе старого настоятеля. А когда Чагдар процитировал наизусть по-монгольски строки из его «Забавных приключений», хамбо-лама растрогался, лицо расплылось в улыбке, но он тут же вслух укорил себя за тщеславие.

Добро на проживание в доме при дацане Чагдар получил. Получил и дозволение дожидаться приезда ламы-лекаря, деля комнату со своим земляком Куберлиновым.

Последний пригородный поезд на Ленинград уже ушел, когда беседа закончилась, и Чагдару предложили заночевать в доме настоятеля – большая честь. А рано утром Чагдар потихоньку поднялся и, не тревожа хамбо-ламу, поблагодарил ухаживавшего за ним монаха за гостеприимство и поспешил на станцию…

Еще издалека понял, что в дацане что-то случилось. Ажурные ворота, всегда запертые, были распахнуты настежь. Дорожка из ракушечника, ведущая к храму, вся усыпана узкими полосками из молитвенных складней. Обрамлявшие дорожку кусты акации смяты, некоторые вырваны с корнем. Нижние ветви деревьев, на которые паломники привязывали с молитвой разноцветные тряпицы, обломаны. Двери, ведущие в храм, заперты и опечатаны.

Чагдар выскочил с храмовой территории и побежал к жилому дому. Скользнул глазами по окнам – никого. Дверь в парадное раскрыта, подперта кирпичом. Перед входом валяются осколки фарфоровой посуды, обломки лакированного китайского столика… Вход в магазин тоже настежь. Чагдар заглянул внутрь. Занавески с окон содраны, все ящички выдвинуты, содержимое: порошки, лекарственные шарики, сушеные грибы и травы – высыпано на пол. Задняя дверь сорвана с петель.

Чагдар пробежал сквозь магазин во двор. Там царил хаос. Бочки, в которых засаливали на зиму рыбу, опрокинуты, по серебристым рыбьим тушкам ползали навозные мухи. Разломан и летний курятник. Ни одной курицы, ни одной индюшки, так поразивших Чагдара своими размерами, – только перья, налипшие на раздавленные яйца в опустевших гнездах. Поленницы разорены, дрова раскиданы по всей округе, будто кто-то играл ими в городки. Из флигеля вытащены деревянные чаны, в каких замачивали белье, днища пробиты брошенным здесь же топором.

– Мерзавцы! – сжав челюсти, процедил сквозь зубы Чагдар.

Чагдар видел в жизни большие погромы. Да что там погромы! Он видел выжженные дотла станицы и изуродованные тела, видел реки, несущие вздувшиеся трупы, и красные от крови снежные поля. Но то было в годы Гражданской, когда классовая ненависть взрывала людей изнутри и жажда мести пожирала остатки человечности. А теперь совсем другое время. Советская власть победила окончательно и бесповоротно, зачем же крушить мебель и давить яйца? Бессмысленное разрушение – вот чего Чагдар не мог понять и принять.

Да и последние монахи, которых отсюда забрали, – Чагдар никогда не видел более смиренных, более поглощенных внутренней жизнью людей. Они вместе копали огороды, ловили рыбу, плели корзины. Они были обыкновенные люди, всего лишь украдкой собирались на молитвы. Но чем эти молитвы могли повредить советской власти? Это же пустые слова, обращенные к несуществующим защитникам веры… Смешно, конечно, что далекие от буддизма окрестные жители приходили в дацан с подношениями и просьбами совершить защитную молитву от ГПУ для себя и своих близких. Но на что только не готов человек, когда ему страшно! Готов молить и Будду, и Аллаха, да хоть самого черта, лишь бы спастись. И наверняка молили. Но кто из них уцелел?

А вот он, Чагдар, ни на кого не уповает, жизнь сама уводит его из-под удара. Он мог погибнуть во время Гражданской, мог в Монголии, когда ликвидировали Джа-ламу. Но уцелел. Его негнущаяся в запястье рука стала малой платой за отсеченную голову колдуна. Когда Чагдару сказали, что голова Джа-ламы в конце концов оказалась в Эрмитаже, он в 1926-м ходил в музей специально, чтобы взглянуть на дело рук своих. Обошел весь отдел Дальнего Востока, но экспоната не увидел. Владимирцов объяснил ему потом, что голову Джа-ламы держат в запасниках, куда посторонним вход воспрещен. И ведь никому не скажешь: «Какой же я посторонний? Имею к голове самое прямое отношение: срубал ее с плеч». Чагдар тогда рассудил так: раз судьба не дает встретиться с прошлым, значит и не надо…

Когда рассосался в горле ком ярости, когда отхлынула горячая волна гнева, он с дрожью понял: судьба опять пощадила его. Он даже не хотел знать почему. Просто принял этот дар с благодарностью.

Первым порывом было бежать, бежать немедленно. Документы и деньги при нем, партбилет перекочевал в подкладку нового костюма. Вот только долг его – сообщить о случившемся старцу.

Чагдар открыл дверь, ведущую на черную лестницу, и услышал шаги, медленные, но легкие. Он замер. Тот, кто шел навстречу, тоже остановился.

– Вас послал Агван Доржиевич? – раздался сверху немолодой женский голос.

Произношение было питерское, коренное: со свистящим «с», с твердым, как жужжание шмеля, «жы» вместо дребезжащего «жь».

Чагдар поднял голову. Свесив в пролет непокрытую, гладко зачесанную седую голову, на него смотрела женщина. Круглые очки блеснули, поймав свет из входной двери. Чагдар неопределенно кивнул – то ли соглашался, то ли отрицал.

– Значит, племянник его уже предупредил, – приняв кивок за подтверждение, продолжала женщина. – А я постучалась в их квартиру – дверь не открыли. Думала, их тоже… А там ведь два малыша…

Женщина спустилась к Чагдару. Одной рукой она прижимала к себе глиняный кувшин, обвязанный сверху тряпицей.

– Ираида Степановна, – представилась женщина. – Живу здесь неподалеку. Принесла сегодня молоко для ритуала, а тут… Вот… – трясущимися руками передала она кувшин Чагдару.

– Чагдар.

– Гайдар? – Ираида Степановна, видно, плохо слышала. – А по отчеству?

– Баатрович.

– Петрович? – переспросила Ираида Степановна.

Пусть будет Петрович, решил про себя Чагдар. Так и стал он Гайдаром Петровичем.

Шаги. Теперь уже реальные шаги, из настоящего времени. Снова завхоз.

– Слышь, Гайдар Петрович, отложи-ка пока это дело. Там грузовик мячей привезли. Надо в подвал снести.

– Целый грузовик? – удивился Чагдар. – На что же так много?

– А как же! На первомайском параде каждый физкультурник несет в руках мяч. Белая майка, белые трусы, белые тапочки, белый мяч! Загляденье! – Константин Иванович мечтательно прикрыл глаза.

– А что же после выступления с такой прорвой мячей делать?

– Чудак человек! – засмеялся Гассар. – Хранить до следующего парада! На что же нам такую хоромину под физкультурную базу выделили? Чтобы все помещалось: и мячи, и кольца, и весла, и декорации всякие. Хранить в сухом, прохладном месте!

Чагдар поднялся и поспешил во двор. Кузов грузовика, подкатившего задом к самым ступеням дацана, был полон картонных коробок. Долговязый шофер уже отвернул брезентовый полог и открыл задний борт. Теперь, задрав голову и придерживая от падения фуражку, он с любопытством рассматривал портик здания. Увидев Чагдара, подошел, подал руку. Поздоровались.

– Не пойму, что за диковина! – озадаченно проговорил водитель. – Тут что же, охотники молились на удачу?

– Почему охотники? – не понял Чагдар.

– Так вон же на крыше две оленихи. А между ними – мишень.

– Это не мишень, это колесо учения.

– Учения? – переспросил шофер. – А чему учили?

– Как жить во благо всех живых существ.

Водитель потер нос, подумал, хмыкнул.

– Невозможно. Вон олень хочет жить, а человек желает его убить и съесть, чтобы жить самому. А из шкуры пимы сделать. И шубу. И вообще на свете много всякой дряни. Разве можно жить во благо тараканов, вшей, комаров или крыс? От них одна зараза! Вредное было учение, – заключил он. – Ну, давай разгружать, что ли? Еще-то работники есть или мы с тобой вдвоем колупаться будем?

– Больше нет. Штат пока не утвердили.

– Плохо. Дождь того и гляди пойдет, картон весь размокнет. Может, завхоз подсобит?

Чагдар приоткрыл дверь в дацан.

– Константин Иваныч! – позвал он.

«Ы-ы-ы-ы», – гулко откликнулся зал.

– Поднимись-ка в свою голубятню! – раздался откуда-то сверху требовательный голос.

«У-у-у!» – загудел зал.

Сердце Чагдара ухнуло. Зачем это завхоз полез на самый верх? Он выше второго яруса, где раньше размещалась библиотека дацана, никогда не поднимался. Чагдар обитал в келье на самом верхнем этаже с той поры, как в опустевший дом при дацане Ленинградский коммунхоз вселил новых жильцов из очередников-горожан. Именно из его кельи вела на чердак приставная лестница, где сидел в затворе монах, которого опекал Чагдар.

До сих пор завхоз в его келье не бывал. Дел у него и без «голубятни» невпроворот. А Чагдар убеждал Гассара, что там ничего, кроме сломанной мебели и хлама, нет.

Чагдар рванул наверх. Завхоз стоял, задрав голову, и указывал на свиток с изображением грозного Ямантаки, который прикрывал вход на чердак.

– Что это? – мрачно спросил Константин Иванович. – Почему у тебя под потолком идол висит? Снимай немедленно, благо тут и лестница есть.

– Константин Иванович, вас шофер спрашивает…

– Подождет шофер.

– Там мячи в картонных коробках. Дождь пойдет – все размокнет.

Завхоз внимательно посмотрел на Чагдара.

– Трусишь, что ли? Я заметил, ты и тех уродов, что в молельном зале по стенам висели, снимать не стал. Мне пришлось. Может, ты верующий?

– Да нет, я совершенно неверующий, – торопливо проговорил Чагдар. – Но у меня правая рука плохо работает. А так, чтобы и за лестницу держаться, и снимать, мне несподручно. Вот появятся в штате еще работники, и снимем.

– Черт с тобой, – Гассар решительно подошел к лестнице. – Я сам сниму. Подстрахуй!

Чагдар взялся рукой за левую балку лестницы. Сейчас Гассар снимет свиток и увидит за ним дверку. И полезет внутрь. А там, за тонкой переборкой, в полной темноте в позе лотоса сидит человек, больше похожий на зверя: косматый, бородатый, весь в пыли и паутине… Чагдар и вообразить не мог, что будет дальше. Лишь бы у завхоза оказалось крепкое сердце и стальные нервы.

А Гассар уже торопливо взбирался по перекладинам. Снизу казалось, что лысая голова его норовит боднуть рогатого Ямантаку прямо в огромный складчатый живот. Многочисленные руки победителя царя подземного царства, расходившиеся веером от плеч до колен, подрагивали от сотрясения лестницы будто в едва сдерживаемой ярости.

Начищенные до блеска ботинки завхоза были уже на уровне головы Чагдара. Теперь Чагдару мнилось, что лысина Гассара достигла клыкастого рта Ямантаки – самого нижнего из девяти пирамидой выстроенных ртов. Двадцать семь глаз гневного божества взирали на дерзкого человека. Завхоз не замечал этих взглядов. Зато Чагдара трясло так, что стучали зубы.

Гассар обеими ногами встал на предпоследнюю ступеньку и, опершись одной рукой о стену, другой принялся дергать свиток за верхнюю планку, чтобы скинуть шнур с гвоздей. Раздался негромкий сухой треск – и подошвы завхозовых ботинок скользнули вниз, а подбородок с глухим стуком зацепился за одну из перекладин.

– Ум-м-м, – замычал завхоз, отталкиваясь руками от лестницы. Лестница зашаталась, Чагдар едва удержал ее. Завхоз мешком шлепнулся на пол, скрутился от боли калачиком. Щека и лысина были расцарапаны, будто кто когтями полоснул…

Гассара спускали с третьего этажа под руки вдвоем с водителем. Константин Иванович не мог наступать на левую ногу, скакал со ступени на ступень и стонал – говорить он не мог. Вызвали карету скорой помощи, и завхоза увезли.

Сложив все мячи в подвал и расписавшись в накладной у шофера, Чагдар поднялся к себе в келью, посмотрел наверх. Ямантака хитро щурился и белозубо скалился. Не переусердствовал ли защитник, наказывая Гассара, Чагдар раздумывать не стал. Не ему об этом судить. Быть может, Ямантака спас Константина Ивановича от внезапного сердечного приступа. А может, перекладина просто треснула от старости. Ясно одно: Чагдар снова чудом избежал опасности, на этот раз – опасности разоблачения.

До выхода монаха из затвора оставалось совсем немного времени, и самым опасным для просидевшего годы в позе лотоса затворника был спуск по крутой приставной лестнице. Нужно было где-то найти и прикрутить новую перекладину.

Пока Чагдар занимался ремонтом, в голову лезли мысли детях: о Вовке, Йоське и Наде. Какими теперь они стали, особенно мальчишки? Что рассказывает им Цаган об отце, чтобы и авторитет его не уронить, и внимание доносчиков к семье не привлечь? Больше всего боялся, что, если его поймают и объявят врагом народа, детей заставят отречься от него. Жизнь любого калмыка ценна продолжением рода, сохранением корня. А отсеки этот корень – память о предках, смысл жизни будет утрачен. Эта мысль, впитанная Чагдаром с детства, сидела в голове крепче, чем идея о построении коммунистического будущего. Будущее всегда неизвестно, но когда неизвестным становится и прошлое – человеку совсем не на что опереться.

Чагдар понимал, что родители уже не могут, да и боятся соперничать со школой, пионерией и комсомолом за влияние на умы детей. И если в классе раздали ножницы, чтобы вырезать с обложек тетрадей портреты маршала Тухачевского – дети вырезáли их, подписывали с обратной стороны свою фамилию и сдавали учительнице. Об этом рассказывала Ираида Степановна. Она навещала Чагдара украдкой по вечерам и всегда приносила в кувшине немного молока. Чагдар варил джомбу, они медленно попивали солоноватый молочный чай из небольших деревянных пиалок и разговаривали.

Ираида Степановна была теософкой, последовательницей и горячей поклонницей Елены Петровны Блаватской. Чагдар поначалу не знал, ни что такое теософия, ни кто такая Блаватская. Ираида Степановна терпеливо и подробно объясняла ему, что теософия никакая не религия, хоть в сам термин и вплетено греческое слово «бог». Но Ираида Степановна упирала на вторую часть слова – «софия», мудрость, которая объединяет религию, науки и культуру в поисках необъясненных законов мироздания и скрытых сил человека. Буддизм же, по мнению Ираиды Степановны, наиболее близко подошел к познанию природы человеческого ума.

– Это же гениально! – восклицала она, предваряя цитату хамбо-ламы, записанную в потрепанном блокнотике, который она хранила в потайном отделении на дне своей сумочки и носила всегда с собой. – «Существа в этом мире живут в неведении, они сами призывают и рай, и ад. Если мы смотрим на мир через призму негативных эмоций, то он кажется адом. Если мы настроены на любовь, тогда этот мир – рай».

Как ни смотри на сегодняшний мир, мысленно возражал Чагдар, все равно до рая нам далеко. Но вслух не спорил.

– Потому и следует спокойно относиться к этим чисткам, – убеждала Ираида Степановна. – Уходят лучшие, чтобы успеть переродиться и повзрослеть к моменту, когда они понадобятся на этой планете. Мой сын и невестка туда ушли, они нужны в светлом завтра. Мы, теософы, мечтали создать всемирное братство без различия расы, пола, касты.

– То есть коммунизм?! – изумлялся Чагдар. – За что же тогда общество запретили еще в начале двадцатых?

– Ну, может быть, нас уничтожали потому, что коммунизм, предполагающий присутствие Абсолюта как высшей ценности, привлекательнее, чем коммунизм с черной дырой на вершине… Серьезная конкуренция для большевизма… Сейчас вот на место Абсолюта ставят Сталина…

Ираида Степановна помолчала и добавила свистящим шепотом:

– Но он же смертен! А детей в школе учат воспринимать его как бессмертного и незаменимого! Для них же случится трагедия, когда Сталин умрет! Для них мир рухнет!

Про смерть Сталина Чагдар никогда не думал и сейчас признавался себе, что запрещал даже представлять себе такое. Сталин действительно казался вечным и несокрушимым. Испокон веков калмыки принимали белых царей за воплощение Белой Тары, бодхисаттвы сострадания, защитницы и целительницы всех существ во Вселенной. Теперь место царя-самодержца занял Сталин, по его слову могли казнить и миловать любого в огромной державе. Он стал воплощением того самого Абсолюта, о котором говорила Ираида Степановна.

Чагдар и ждал прихода старой теософки, и боялся новых встреч. Каждая беседа с Ираидой Степановной прокалывала дырочку в его убеждениях, с каждым днем он все больше страшился, что может превратиться в настоящего оппортуниста.

Чтобы не сползать в мистицизм, Чагдар решил взяться за перевод на калмыцкий опубликованной в сентябре работы Сталина «О диалектическом и историческом материализме», надеясь во время вдумчивой работы вновь обрести под ногами твердую марксистскую почву. А когда ситуация изменится и Чагдар вернется в Калмыкию, перевод можно будет опубликовать в местной печати. После всех арестов в республике наверняка не осталось специалистов настолько грамотных, чтобы переводить серьезные философские труды. И потому, полагал Чагдар, работа его в любом случае принесет пользу.

«Вещественный, чувственно воспринимаемый мир, – читал Чагдар, – к которому принадлежим мы сами, есть единственный действительный мир…» Но какие тому доказательства, спрашивал сам себя Чагдар, вставая на позицию Ираиды Степановны?

«Наше сознание и мышление, каким бы сверхчувственным оно ни казалось, является продуктом вещественного, телесного органа, мозга». А если наш мозг и впрямь работает как радиоприемник, принимая переданные откуда-то сигналы?

А понятие общественной собственности… Если продукт принадлежит обществу в целом, кто имеет право решать, как его распределять?

Чагдар осознавал, что незаметно подпал под влияние чуждой, опасной для жизни идеологии и не может самостоятельно выбраться из этих пут. А впереди еще ждала встреча с монахом, просидевшим взаперти тысяча сто девяносто два дня.

Лишь однажды Чагдар осмелился посмотреть на затворника, заглянув за тонкую переборку. Это было зимой, морозы стояли такие лютые, что поутру переплеты окон в келье Чагдара покрывались инеем, а изо рта шел пар. В неясном свете, проникавшем в глубь каморки из приоткрытой двери, Чагдар увидел неподвижный силуэт бородатого человека в одежде, в какой ходили монахи на службу в дацан до ареста. Он сидел, закрыв глаза, свернув ноги и положив руки на колени ладонями вверх, и, казалось, не дышал. Может, это уже застывший труп? Но прикоснуться к телу Чагдар не посмел, решил подождать до следующего утра. Утром карабкался по лестнице наверх, невольно начитывая про себя мантру. Увидев пустую миску, выдохнул: живой! С точки зрения материалистической науки это было совершенно необъяснимо: каким-то чудом монах оставался живым в смертельном холоде.

Перед отъездом хамбо-лама оставил достаточно денег, чтобы хватило на еду и Чагдару, и затворнику, и на закупку дров для отопления всего дацана. Во влажном и холодном ленинградском климате бумажные свитки и тканые покрывала покрылись бы плесенью, а статуи бурханов, металлические сосуды и музыкальные инструменты – ржавчиной и окисью. Чагдар исправно топил всю зиму, а Дылыков неустанно хлопотал перед Ленсоветом о превращении дацана в музей. Но с закрытием православных храмов в Ленинграде и так возник избыток музеев. И дацану выпала участь стать складом спортинвентаря.

Затворник привязал Чагдара к себе невидимой веревкой. Чагдар не мог отлучиться из дацана ни на сутки. И не то чтобы так уж хотелось высунуть нос дальше каменной ограды. Особенно, когда стало известно, что по ночам из окрестных домов стали увозить финнов, поколениями живших в Старой Деревне со времен ее основания. Но как-то в апреле Дылыков попросил у Чагдара помощи: нужно было перевезти из Ольгина в надежное место архив, оставшийся после хамбо-ламы. Бумаги были спрятаны в сарае в старых деревянных ящиках, прикрытых сверху всякой рухлядью. Дылыков рассчитывал обернуться за день, но в такие времена никогда не знаешь, вернешься ли вообще. Жена Дылыкова Цырен только что родила третьего ребенка, и было бы немилосердно просить ее приглядеть еще и за затворником.

Посовещавшись, решили привлечь для подстраховки Ираиду Степановну.

– Я чувствовала, что этот храм хранит большую тайну! – воскликнула старая теософка, и глаза ее просияли, словно ей рассказали про существование живого бога. – Такие затворники работают на очищение от скверны всего окружающего пространства и защищают место и находящихся рядом существ. Вы можете всецело на меня рассчитывать, уважаемый Гайдар Петрович! Пообещайте, что позволите мне поклониться просветленному, когда он выйдет из затвора.

Чагдар смешался.

– Ираида Степановна, я не могу вам этого обещать! Вдруг он не захочет или не должен никого видеть? Моя задача – помочь ему заново приспособиться к этому миру, а потом его должны переправить на восток…

– Понимаете, я много слышала и даже читала свидетельства о таких людях. У Александры Давид-Неэль, знаете? Женщина-лама, первая из западных людей проникла в Тибет…

Чагдар помотал головой.

– То, что она описывает, кажется невероятным. А тут вдруг рядом… вживую! Если нельзя поклониться, я бы только взглянула издалека… Мне это очень важно… Это символизирует для меня торжество мистицизма над обыденным сознанием…

Чагдар тогда сильно встревожился, боясь, что экзальтированная старая дама не сможет хранить тайну. Но он напрасно беспокоился. Ираида Степановна быстро справилась с охватившими ее трепетом и включила все конспиративные навыки старой подпольщицы, продумала массу деталей, которые могли прийти только в женскую голову. Велела Чагдару сколотить в своей келье второй топчан и каждый раз приносила понемногу морской травы, чтобы набить припасенный наматрасник. Предложила заранее приготовить лохань для купания и мешок для одежды монаха, чтобы отнести ее потом в подвал и сжечь в топке. Снесла к точильщику ножницы для стрижки волос и бороды, принесла из дома вещи, оставшиеся от сына. Подобрала колокольчик из тех, что имелись в храме. Колокольчик был серебряный, совсем крошечный, звучал мягко, переливчато…

По странному совпадению монаха следовало известить об окончании затворничества 7 ноября – в день празднования 21-й годовщины Октябрьской революции.

Чагдар никак не мог отделаться от мысли, что он попал в какой-то фантасмагорический сон, который длится и длится. Из черного картонного репродуктора, закрепленного на одной из четырех колонн при входе в дацан, крайней левой – колонне Истины страдания, в шесть утра раздавалось «Вставай, проклятьем заклейменный…». Этим же призывом и заканчивалась в полночь всесоюзная радиотрансляция. С рассвета на Комендантском аэродроме в соседних Колымягах начинались тренировочные полеты. В устье Большой Невки, несущей свои воды вдоль парадных ворот дацана, возвышался над набережной революционный крейсер «Аврора». А он, Чагдар, коммунист, просрочивший уплату партвзносов на три месяца, уже второй год стережет покой монаха-затворника, который, по утверждению экзальтированной старушки, призван концентрацией мысли трансформировать кармическую энергию наказания в энергию благости и очистить пространство от влияния злых сил.

Перед предстоящим военным парадом по городу курсировали усиленные патрули, шла массовая проверка документов. В дацане официально никто не проживал, и к Чагдару не являлись ни управдом соседних жилых домов, ни участковый. Он словно бы оказался невидим – может быть, так сказывалось влияние затворника?

Ираида Степановна пришла к Чагдару вечером 6-го и осталась ночевать у него в келье. Погода с утра была премерзкая, ветреная, с неба сыпался дождь. Из репродуктора барабанили бравурные марши, сливаясь в единую какофонию с ударами капель о крышу дацана.

Чагдар растопил буржуйку, поставил греться доверху наполненный пятилитровый чайник. Лестницу для устойчивости подпер большой тумбой. Выдвинул из-под кровати лохань. Ираида Степановна приготовила мыло, мочалку, полотенце, ножницы, расстелила на полу газеты. Чистое белье положила на топчан. Вид у нее был торжественный. Взволнованным голосом она давала Чагдару последние наставления, вычитанные ею в книгах по эзотерике:

– Вы, Гайдар Петрович, звоните в колокольчик не резко. Позвонили и приглядитесь, открыл глаза или нет. Если нет, тогда снова позвоните. Пока глаз не откроет, не трогайте его. Когда убедитесь, что открыл, коснитесь его ладони. Сообщите, что срок затвора истек. Сразу не спускайте. Пусть вперед разомнет ноги, походит там в полутьме. У него от дневного света голова может закружиться, имейте в виду. Поговорите с ним, убедитесь, что он в сознании. Да, перед спуском обрежьте ему ногти. А то ведь за лестницу взяться как следует не сможет.

Чагдар изумлялся продуманности действий, которые предлагала ему старая женщина.

– Если бы просветленный не был монахом, я бы ассистировала вам при купании. Я, знаете ли, в германскую войну сестрой милосердия служила. Мужских приватностей не стесняюсь. Но тут особый случай. Нам нельзя нарушать запретов.

Чагдар только кивал.

– Я буду ждать на втором этаже. Если просветленный даст разрешение поклониться ему, вы меня позовете.

Ираида Степановна надела пальто и вышла за дверь.

Репродуктор дослал в пространство последние аккорды марша «Если завтра война…» и сообщил, что все радиостанции Советского Союза ведут трансляцию с Красной площади. На трибуну Мавзолея уже поднимались товарищи Сталин, Молотов, Ворошилов, Калинин, а Чагдар в это время с крючком в руке лез вверх к свитку, изображавшему победителя бога смерти Ямантаку. Аккуратно поддел шнур, на котором держался свиток, и бережно спустил полотно вниз, свернул и хотел было спрятать под топчан, но вспомнил, что изображения бурханов не должны касаться пола, и сунул свиток под одеяло.

Из репродуктора донеслось многоголосое «Ура-а-а!». На Красную площадь выехал нарком обороны маршал Ворошилов. Под рапорт командующего парадом маршала Буденного Чагдар снова полез наверх с ножницами и колокольчиком в кармане. Распахнул дверцу каморки на всю ширину, прислушался. По крыше барабанил дождь, пахло пылью, старым деревом, влажным кирпичом. Но человеком почему-то не пахло.

Чагдар пригнул голову, переступил через порог и заглянул за перегородку. Монах сидел боком к нему, не шевелился, глаза его были закрыты. Тронутые сединой, до пояса отросшие волосы напоминали металлическую мочалку. Борода свисала с лица длинными неопрятными клоками. Бордовый зипун сливался по цвету с кирпичом стен, и казалось, что голова монаха висит в воздухе сама по себе. Ноги были прикрыты овчиной, руки лежали на коленях ладонями вверх, отросшие ногти загибались внутрь.

Как же он умудрялся есть с такими ногтями, изумился Чагдар. Он вынул колокольчик и тихонько позвенел у монаха над ухом. Монах раскрыл глаза, но взгляд был туманный, рассеянный…

– Время закончилось! – сообщил Чагдар. Монах не отозвался. Чагдар сообразил, что монах, возможно, по-русски не понимает. Тогда он повторил фразу по-монгольски. Монах еле заметно кивнул.

Спускались по лестнице под фанфары из репродуктора, извещавшие о начале парада и конце трехлетнего затвора монаха, который не понимал или забыл русский язык. Глаза его страдали от избытка света, он невольно жмурился. Ноги не держали. Спускался он, сидя на плечах Чагдара, с трудом перехватывая перекладины почти прозрачными кистями рук. Голые ступни больше напоминали журавлиные лапы: посеревшая от пыли кожа да кости. Ногти на ногах пришлось откромсать в полутьме наверху, чтобы не цеплялись за перекладины. Но странно было, что от человека, не мывшегося больше трех лет, не исходило никакого зловония.

Буржуйка уже хорошо нагрелась, и в келье было тепло и влажно от кипевшего чайника. Чагдар, присев на край постели, спустил монаха на топчан, но того вдруг стало трясти мелкой дрожью, как бывает при ознобе. Видно, так возвращалось к обычной жизни его тело.

Снаружи из репродуктора доносился торжественный голос маршала Ворошилова: «Товарищи! Истекший двадцать первый год нашей славной истории мы отмечаем новыми победами и достижениями…» Глаза монаха были по-прежнему зажмурены, он даже прикрыл уши ладонями и отвернулся от света.

Чагдар стащил со своей кровати одеяло и занавесил одно из окон, на другое прикрепил свиток с Ямантакой. В келье заметно потемнело. Голос маршала Ворошилова зазвучал глуше: «Канула в вечность вместе с царями, дворянами, капиталистами и кулаками неизбежная голодовка и гибель многих миллионов тружеников земли…»

Монах открыл глаза. Взгляд был неосмысленный, голова заваливалась набок.

«Гордо смотрит вперед наш колхозник. Он, как и весь советский народ, знает, что руководимое великой коммунистической партией советское государство способно побеждать всех своих врагов, в том числе и враждебные силы природы…»

Чагдар достал из кармана колокольчик и снова позвонил над ухом монаха. Монах повернулся на звук и уставился на язычок, будто что-то вспоминая, но это воспоминание требовало большого усилия. Чагдар вложил колокольчик в ладонь монаха, вышел из кельи и поспешил на второй этаж. Чем ниже он спускался, тем громче раздавался голос из репродуктора: «Советский Союз живет под сенью новой Сталинской конституции, самой демократической и славной конституции торжествующего социализма…»

Ираида Степановна в волнении прогуливалась по периметру галереи, водя ладонью по световым витражам, созданным Николаем Рерихом и изображавшим восемь драгоценностей буддизма: пару рыб, белую раковину, сосуд, лотос, знамя, бесконечный узел, зонт и золотое колесо. Увидев Чагдара, с надеждой воскликнула:

– Разрешил?

– Он пока не пришел в себя. Но один я не справляюсь. Прошу вашей помощи.

– Конечно, конечно, – с готовностью закивала Ираида Степановна и первая устремилась к лестнице.

«Советская женщина успешно соревнуется с мужчиной на всех поприщах социалистического строительства…»

Чагдар хмыкнул себе под нос. Да, без женщин как без рук. В прямом смысле.

Вдвоем дело пошло лучше. Чагдар поддерживал обессилевшего монаха, а Ираида Степановна поила его сладким чаем, обстригала волосы, готовила воду для мытья.

Маршал Ворошилов из репродуктора продолжал докладывать генсеку Сталину и стране: «Агентура наших злейших врагов – троцкистско-бухаринские предатели – вредители и шпионы в истекшем году пытались вести свою гнусную подрывную работу…»

Один из таких врагов лежал теперь перед Чагдаром. Если кому и повредил этот монах, то самому себе. Таких изможденных людей с усохшим до скелета телом Чагдар видел только во время голода. Но тогда до крайности людей доводили обстоятельства, а здесь – добрая воля.

– Вы чувствуете излучение, идущее от просветленного? – восторженным шепотом вопрошала старая теософка, натирая ноги монаха камфарным маслом для усиления циркуляции крови.

– Нет, – честно отвечал Чагдар. – Ничего такого. Только запах камфары.

– Ну как же так, Гайдар Петрович? Меня прямо-таки волной накрывает.

– У меня, Ираида Степановна, одна забота – поставить просветленного на ноги раньше, чем наш завхоз вернется к исполнению служебных обязанностей. И уехать из Ленинграда, пока меня этот климат вконец не извел.

Ираида Степановна согласно закивала:

– Да, вам бы надо к Бадмаеву, племяннику того Бадмаева, который, знаете, цесаревича Алексея еще пользовал и весь светский Петербург. Он тибетскими лекарствами лечит. Институт восточной медицины возглавляет! – Ираида Степановна подняла вверх указательный палец, придавая значимость сказанному. – Горького лечил от туберкулеза и Толстого, Алексей который.

– Я не Горький, – улыбнулся Чагдар.

– Николай Николаевич очень дружен был с хамбо-ламой. Я вам письмо для него напишу. Он и справку дать может, что вы были на излечении.

– Спасибо!

– Спасибо! – как эхо отозвался монах, которого Чагдар уже перетащил на тюфяк, а Ираида Степановна накрывала одеялом.

– Заговорил! – всплеснула руками Ираида Степановна.

– По-русски! – облегченно выдохнул Чагдар.

– Высокочтимый! – обратилась к нему Ираида Степановна. – Благодарю судьбу и всех богов за величайшую честь быть здесь с вами в эту минуту.

– Оммм! – негромко произнес монах.

– Оммм! – отозвалась Ираида Степановна, сложила руки в лотос и низко поклонилась. Чагдар, совершенно не задумываясь, сделал то же самое.

Снаружи донесся финальный возглас речи Клемента Ворошилова: «Да здравствует наш Сталин!» – а дальше гул, похожий на шум морского прибоя, – бурные продолжительные аплодисменты…

Монах, который носил тибетское имя Гьяцо и приехал в Петербург из Бурятии по вызову хамбо-ламы несколько лет назад, поправлялся довольно быстро. Через неделю, поддерживаемый Чагдаром, он уже мог спускаться в молельный зал и совершать простирания перед образом Будды. Делал он это по ночам при единственном зажженном светильнике-зуле, но Чагдару казалось, огонек столь ярко и многократно отражается в позолоте на гигантской фигуре, что отблески его видны с улицы. Он даже выходил во двор, чтобы убедиться, что это не так. И хотя Гьяцо никаких ароматических порошков не воскурял, Чагдару мнилось, что в дацан вернулся храмовый запах. И не только ему. Ираида Степановна тоже это почувствовала. Она говорила, что воздух наполнился молитвенным словом. Но, может, это был остаточный запах, исходивший от пятицветных знамен-баданов. Сшитые по кругу из флажков-лоскутков и образующие длинные пустотелые цилиндры, они все еще оставались висеть в молельном зале.

Чагдар испытывал неимоверное внутреннее напряжение. Он ожидал возвращения на работу завхоза или появления кого-то, кто заменит Гассара на время болезни. Проходя по утрам мимо Будды, Чагдар мысленно молил его о благополучном исходе «операции» и тут же сам себя ругал за реакционную религиозность. Показывать Гьяцо посторонним было пока нельзя. Лицо монаха будто застыло в полуулыбке, а с таким выражением люди по улицам Ленинграда не ходят. А в сочетании с ненормальной худобой полуулыбка выглядела вызывающе и привлекла бы внимание любого постового или патрульного.

Целые дни проводил Гьяцо в келье, готовый в любой момент взобраться в свою каморку, которую вместо свитка с Ямантакой теперь прикрывало белое знамя добровольного спортивного общества «КИМ». Если появится завхоз или кто еще, Чагдар объяснит, что держит знамя у себя на глазах для сохранности от плесени. Но так не могло продолжаться бесконечно. Гьяцо предстоял самостоятельный путь к далекому Байкалу, и лучше бы отправить монаха туда до наступления морозов. Но прежде надо было вернуть его как-то к реальности, и Чагдар отважился вывести Гьяцо на улицу.

На другом берегу Большой Невки – меньше 100 метров по мосту – на Елагином острове раскинулся парк культуры и отдыха, получивший имя Кирова после убийства популярного в народе первого секретаря Ленинградского обкома. С наступлением ранних ноябрьских сумерек там не оставалось ни души кроме конных патрулей. Для них Чагдар придумал легенду, что он выгуливает родственника, поправляющегося после тяжелой болезни.

Ираида Степановна принесла для Гьяцо толстое пальто на вате, оставшееся еще от покойного мужа, инженера-путейца, отпоров меховой воротник, медные пуговицы и хлястик, чтобы пальто не выглядело буржуйским. Она предлагала и сопровождать монаха на прогулках – присутствие пожилой женщины должно было, по ее мнению, успокоить патруль, но такую жертву Чагдар категорически отверг: у Ираиды Степановны на попечении был внук. Дылыкова Чагдар тоже не вовлекал: у молодого научного сотрудника Монгольского кабинета Института востоковедения теперь трое детей на руках мал мала меньше.

В первый вечер Гьяцо задохнулся от избытка кислорода, стоило им только выйти за порог дацана. Ковылял медленно, опираясь на палку. А дойдя до реки, не смог ступить на мост: от вида текущей воды у него закружилась голова.

В следующий вечер мост длиной в 90 метров они с трудом, но преодолели. Шли долго, с остановками. Гьяцо то и дело цеплялся за перила и повисал на них, передыхая. Добравшись до ближайшей скамейки, рухнул обессиленно. Но на лице по-прежнему сияла улыбка.

– Зачем вам нужно было это самоистязание? – задал Чагдар давно мучивший его вопрос.

– Самоистязание? – не понял Гьяцо.

– Ну, затвор. В мире ничего не поменялось. А своему телу вы нанесли серьезный вред.

Монах ответил не сразу, собираясь то ли с мыслями, то ли с силами.

– Когда я был маленьким мальчиком, бабушка водила меня в дацан, – заговорил он по-монгольски. – Она говорила, что в этом месте люди становятся Буддами и святыми. Я смотрел на бурханов и чувствовал исходившую от них энергию величия и покоя.

Он помолчал, подняв глаза к небу.

– А потом наступили тяжелые времена, – продолжил Гьяцо. – Умерла бабушка, погиб отец. Я осознал, что люди не могут избежать рождения и смерти. Люди, которые дарят тебе счастье, люди, без которых нельзя жить, однажды оставляют тебя. Я снова и снова приходил смотреть на бурханов. Вокруг лилась кровь, а бурханы, казалось, отдыхают и ничто не может их потревожить. Я подумал: если есть способ стать Буддой, я стану монахом прямо сейчас. И стал.

– Но ведь не каждый монах проходит через затвор, – заметил Чагдар.

– Затвор – это лучшее, что случилось со мной в жизни. «Чем тяжелее испытание, тем дальше ты продвинешься», – говорил мне хамбо-лама. Я и сам понимал, что не так-то легко открыть ворота мудрости, живя обычной жизнью: чувства и желания обуревают. Всё в этом мире во власти суеты. Закрывшись от мира, я наконец обрел свободу. Я мог ежедневно каждую каплю энергии посвящать практике. Я научился понимать свой ум, истинный ум и омраченный.

– Вы теперь просветленный?

– Ну что вы! Я до сих пор цепляюсь за свое земное «я». «Я» за пределами жизни и смерти мне еще предстоит увидеть. И, полагаю, довольно скоро. А пока пойдемте обратно в тепло. Холод легко переносится в состоянии медитации, а в обычной жизни худому человеку всегда зябко.

Последние метры до дацана Чагдар фактически тащил монаха на себе, а спать положил в подвале на спортивные маты, потому что подняться по лестнице в келью у Гьяцо не осталось сил.

Чагдар решил изменить маршрут прогулок и ходить пока только по твердой земле. Конечно, улицы Старой и Новой Деревни, на границе которых стоял дацан, трудно было назвать твердыми. Пропитанные ноябрьскими дождями, они представляли собой непролазную торфяную грязь вперемежку с глубокими, не просыхавшими до морозов лужами. Однако время подгоняло.

Следующим вечером они вышли из дацана, повернули налево, за угол, в Липовую аллею и неспешно двинулись в сторону станции. Чагдар планировал дойти до железной дороги – обычного хода минут десять от силы, но в темпе монаха все тридцать – и повернуть обратно.

Фонари в аллее не горели. Темной была и соседствующая с дацаном «Вилла Катри», огражденная высокими железными решетками. Что размещалось теперь в бывших дачных хоромах жены питерского банкира, Чагдар не понимал. Иногда из окон дацана видел, как подъезжают к усадьбе черные легковушки, но разросшиеся кусты и деревья даже зимой надежно скрывали новых постояльцев от посторонних взглядов.

Чуть дальше по улице затявкала собака. Псы из соседних дворов, казалось, только и ждали сигнала. В один миг все пространство по цепочке на сотню метров вперед наполнилось брехливым лаем. Гьяцо зажал уши. Прогулка опять не задалась. Чагдар тронул монаха за плечо, предлагая вернуться.

Неожиданно на территории виллы зажглось сразу несколько огней. Чагдар потянул монаха за рукав, пытаясь укрыться за стволами старых лип, тотчас же набросивших на ухабистую улицу ажурную сетку теней. Но Гьяцо словно завяз в болотистой почве, стоял столбом: видно, слишком много вдруг обрушилось света и звуков на его неокрепшее восприятие.

Собачью какофонию перекрыл резкий скрип усадебной калитки.

– Эй, кто тут?

Чагдар вжался в морщинистый ствол дерева. Два человека в шинелях двигались к Гьяцо, у каждого в одной руке пистолет, в другой – фонарик. Глаза монаха были зажмурены. И вдруг Чагдар увидел, как по контуру фигуры Гьяцо побежало голубоватое свечение, и это не был отсверк фонариков, испускавших обычный желтый свет.

– Руки вверх! Шагай сюда! – раздалась громкая команда.

Гьяцо резко отнял ладони от ушей, взметнул вверх, но ладони были направлены не вперед, а повернуты друг к другу, и двинулся на зов, будто заскользил по ровному льду.

– Эй-эй! Не так быстро! Стрелять буду! – в голосе кричавшего слышалась паника.

Между тем стремительно удалявшаяся от Чагдара фигура Гьяцо становилась все ярче и все прозрачнее.

– Антихрист!

– Чур меня!

Два выстрела грянули одновременно. Чагдар инстинктивно вжал голову в плечи. Тум! Тум! – дерево, за которым прятался Чагдар, приняло в себя обе пули. Чагдар выглянул из укрытия. Контур тела Гьяцо стал вдруг резко сжиматься: раз – шар, два – точка, три – черная прозрачная пустота…

– Господи, пресвятая Богородица, спаси и помилуй нас! – раздался дребезжащий, прерывающийся голос.

– Дядь Петро, что это было? – спросил второй, осипший от крика.

– Нечистый дух! В чухонских гнилых болотах их прорва! Церкву-то здешнюю закрыли, крест сняли, вот и повылезали бесы! На нас ведь с тобой теперь крестов тоже нет… Айда в каптерку, Богородице-защитнице молитву сотворим. Только ты смотри не проболтайся.

– Не, я могила! А спросят, в кого стреляли – что говорить?

– А в воров. Пытались, мол, через забор лезть… А стрелять начали – убегли…

Опять заскрипела, потом лязгнула, закрываясь, кованая калитка. А сердце Чагдара продолжало колотиться, словно пыталось вырваться за пределы грудной клетки. Он стал свидетелем… чего?

Ухода в тело света, объяснила ему потрясенная Ираида Степановна, ждавшая в келье их возвращения с прогулки. Она услышала выстрелы и предположила самое худшее.

– Вы избранный, Гайдар Петрович, избранный, – не уставая повторяла она. – Вы лицезрели чудо, понимаете?

– Это было похоже на сон. Он вознесся, не оставив ни тела, ни даже одежды.

– Она испепелилась.

– Допустим, испепелилась… В моей голове все равно не укладывается. Я вроде бы видел, но не готов поверить. Может, он как-то спрятался? Вдруг вернется? Я дверь в подвал оставлю открытой на всякий случай…

Но монах не вернулся. Зато на следующее утро вернулся к служебным обязанностям завхоз Гассар. Он опирался на палку и немного шепелявил. Внимательно-подозрительно осмотрел Чагдара.

– Что-то ты совсем дохлым выглядишь.

– Да, болею я, Константин Иваныч… Чахотка меня сушит.

– Ну, неудивительно, если все время спать под мордой у вампира. Сегодня нам бригаду грузчиков пришлют, статую выносить, так я попрошу, чтобы и твоего троглодита сняли.

– Да я уж сам снял, – поспешил сообщить Чагдар.

– Давно надо было это сделать! Теперь вот по твоей милости без зубов остался!

Гассар осклабился – во рту не хватало двух верхних передних резцов. Чагдар пробормотал слова сочувствия.

– Тащи своего урода вниз. Отправим его заодно со статуей в музей. Там ему самое место.

Чагдар хотел было предупредить Гассара, чтобы не обзывал победителя бога подземного царства скверными словами, но, конечно, ничего не сказал. Свиток нес, начитывая на ходу защитную мантру. Так, на всякий случай.

Вскоре на двух подводах прибыли грузчики. По поведению и разговору понятно было, что это крестьяне, сбежавшие в город от голода лет пять назад. Долго держали совет. Наклонять изваяние Будды можно было только лицом вниз и уж потом переворачивать на спину, чтобы выволочь на катках через двери. Самостоятельно принять такое решение не отважились – боялись повредить «физиогномию». Приехал консультант из Музея истории религии, тощий и растрепанный, «будто самого только что с креста сняли», – тихо перемолвились грузчики. Перемерил статую. Велел обвязать голову старым ватным одеялом, которое нашел в одной из телег. Обвязали, то и дело украдкой крестясь, на шею поверх одеяла накинули толстую веревку, петлей, как висельнику.

Высота платформы, на которой восседал Будда, была больше метра. Пятеро грузчиков поплевали на руки и взялись за веревку цепочкой один за другим.

– А ну, братцы, на-ва-лись! – скомандовал старший – кряжистый мужичонка в темно-синей фуфайке и кирзовых сапогах, и все разом потянули за веревку, издавая протяжное кряхтение.

Никто не ожидал, что Будда так легко поддастся. Солидного веса с виду, внутри он оказался полым. Скульптура с готовностью рухнула с пьедестала замотанным лицом вниз, ударилась о плиточный пол молельного зала, переломилась в поясе и шее и со звоном, подобным колокольному, развалилась на куски. Мужики как один отшатнулись и принялись, уже не таясь, истово креститься. Консультант снял с головы шляпу, будто при покойнике.

– Минус один экспонат, – то ли с огорчением, то ли с облегчением заключил он. – Сейчас составим акт об утрате.

– Но обломки пусть вывозят ваши люди! – поторопился выговорить условие Гассар. – Мне решительно не на чем это сделать. А у вас в распоряжении две телеги.

– Далеко везти смысла нет. Выбросим в реку. Эта скульптура все равно не имела исторической ценности. Десять лет назад сделали в Европе – то ли в Германии, то ли в Польше.

Старший, обращаясь к своей бригаде, скомандовал:

– Ребяты! Ташшите куски к речке и кидайте в воду эттого истукана!

– Вот тебе и бог! – удивился один из артельщиков, разворачивая одеяло и поднимая отвалившееся от головы лицо Будды. – Такой непрочный!

– И сердцевина совсем пустая! – подхватил другой.

– Дутый бог, одним словом!

– Это не бог, – решил внести ясность консультант. – Будда – это человек, достигший просветления.

– Один черт – нехристь! – вынес вердикт старший и поволок к двери навершие головы, еще минуту назад бывшее прической Будды.

На одеяле остался осколок размером с чайное блюдце. Чагдар поднял, перевернул. Это была половинка глаза Будды: скобка черного зрачка, голубая радужка и белое обрамление. Чагдар огляделся: все были заняты делом. Он положил черепок в карман фуфайки и пошел в келью – спрятать.

Когда вернулся в молитвенный зал, там никого уже не было, кроме завхоза. В руках Гассар держал бронзовую кисть Будды.

– Быдло криволапое! – ругнул он отбывших грузчиков. – Ничего не могут сделать по-человечески. Такого красавца погубили. Оставлю себе на память – в руке ведь никакой религиозности нет. А что в Германии сделана, тут нигде не написано.

– А свиток вы отдали консультанту? – спросил Чагдар.

– Который с вампиром-то? Я им в телегу потихоньку засунул. А то вдруг бы выяснилось, что упырь твой музейной ценности тоже не имеет. А когда найдут – пусть делают, что хотят. Мы уже ни при чем будем.

Завхоз оглядел зал.

– Насвинячили, как в хлеву. Грязи натаскали. Ты давай тут порядочек наведи.

Чагдар привычно взялся за уборку. Его миссия была окончена. Он испытывал огромное облегчение и… разочарование. И еще глубокую печаль. Стоило ли так долго присматривать за затворником, чтобы он испарился в одно мгновение? Стоило ли вообще сидеть в затворе, если это ничего не изменило в судьбе дацана? Сталинская власть, оказывается, сильнее власти Будды, Христа и Магомета вместе взятых.

Вечером к нему наведалась Ираида Степановна. Она была явно расстроена.

– Ужасные новости, Гайдар Петрович. Доктора Бадмаева, про которого я вам говорила, оказалось, еще в апреле арестовали. Вызвали ночью как будто к больному – и всё, с концами! Господи, такой корифей! Кому, кому он помешал? – Ираида Степановна приложила к глазам пожелтевший от времени носовой платочек.

– Но у меня есть связи в столице, – продолжала она, взяв себя в руки. – Поедете в Москву?

– Поеду, – не колеблясь ответил Чагдар.

Следующим утром он решительно заявил Гассару:

– Я, Константин Иванович, расчет хотел просить. Замучила меня чахотка. В Крым думаю уехать. Там климат подходящий и врачи знающие есть.

Чагдару показалось, что Гассар даже обрадовался.

– В Крым, говоришь? Оно, может, и правильно. Чехов там лечился. И другие многие. Цари даже. Хорошо. Сделаем сверку единиц хранения, и рассчитаю тебя, так и быть…

Через неделю Чагдар уже сидел в общем вагоне поезда Ленинград – Москва, одетый в овчинный полушубок, облезлую шапку-ушанку и валенки с галошами. Под полку запихнул большой заплечный мешок; на дне, завернутый в чистое холщовое полотенце, лежал осколок глаза Будды – единственное материальное свидетельство невероятного года, прожитого в Ленинграде. Партбилет и письмо от Ираиды Степановны какой-то профессорше Алексиной были зашиты в подкладку шапки, на которую, по представлению Чагдара, никто не позарится. Но на всякий случай он даже спал в ней, тем более что в вагоне было холодно.

Москва втянула Чагдара в свой круговорот с первых шагов по перрону Ленинградского вокзала. На площади трех вокзалов – столпотворение. Черные коробочки такси припаркованы в два ряда, после посадки пассажиров водители сигналят что есть мочи: пропустите немедленно! Автобусы, троллейбусы, трамваи… Вся страна куда-то едет, и вся едет через столицу. Военные грузовики чуть в стороне от вокзалов – солдат и матросов перемещают с одной границы на другую, новобранцы маршируют строем из вагонов к месту посадки: «Если завтра война, если завтра в поход…» Военных вообще очень много: пипки буденовок тут и там торчат над бурлящей толпой – Чагдар тут же вспомнил шишак Будды. А уши у буденовок точно длинные мочки Будды – опасная схожесть, как это еще никому в голову не пришло!

Некоторые офицеры, несмотря на холод, форсят в фуражках. Спешат, но честь друг другу отдавать не забывают. Лица суровы и полны достоинства. Перед офицерами гражданские вытягиваются в струнку, будь то интеллигент в драповом пальто или деревенский мужик в ватнике с мешком за плечами. Особое почтение и восхищение вызывают авиаторы, все встречные девушки дарят им улыбки. Дорого дал бы сейчас Чагдар, чтобы оказаться на месте какого-нибудь летчика. Да что там летчика, даже кавалериста! Но в широком стекле павильона метро, расположенного между Ленинградским и Северным вокзалами, отражался неказистый человечек непонятной национальности, в кургузой одежде, с мешком за плечами – противно смотреть. Другое дело, что и двух милиционеров, зорко следивших за вливающимся в метро потоком приезжих, он тоже не интересует.

От вокзала до Сокольников, куда направлялся Чагдар, можно было добраться и на трамвае, но удержаться от поездки в метро он не мог. «Да здравствует сталинский нарком, любимый руководитель железнодорожников Советской страны товарищ Каганович!» – растянулся по всему вестибюлю лозунг. Чагдар купил в кассе билет за полтинник и, увлекаемый толпой, двинулся по широкой лестнице к платформе.

Дворец, настоящий подземный дворец, с восторгом оценил Чагдар станцию «Комсомольская». Беломраморные стены, нарядные колонны, увенчанные бронзовыми капителями, массивные светильники, чугунные парапеты с вмонтированными в них золочеными колосьями… Яркие фрески на майоликовой плитке изображали комсомольцев-метростроевцев с лопатами и строительными носилками, отбойными молотками и катушками проводов, укладывающих рельсы и толкающих вагонетки. «Метро дает художественное наслаждение и лучшее самочувствие населению», – прочитал Чагдар цитату из Лазаря Кагановича, прикрепленную к балюстраде. Истинная правда! Ни один из ленинградских дворцов, в которых случилось бывать Чагдару, не вызывал в нем такой гордости и сопричастности. В пышных и величественных интерьерах прошлых эпох – чужая красота, там нужно ходить в войлочных тапках, боясь коснуться стен или мебели. А здесь он мог провести рукой по колонне, подойти сколь угодно близко к фреске – и никто не сделает ему замечания, не потребует отойти на два шага. Это была красота со смыслом, это был волшебный подземный мир, где в считанные минуты можно перенестись в другое место, это было большевистское торжество над идеей ада, которым пугали грешников все религии. Смотрите, как красив и светел подземный мир!

И настроение пассажиров, входивших в голубые, теплые, пусть и немного шумные вагоны, заметно отличалось от тех, кто скученно ехал поверху в холодных трамваях и автобусах. Подземные пассажиры словно чувствовали свою избранность, были приветливы друг с другом, особенно с детьми, интересовались, не страшно ли им, когда поезд летел, казалось, со скоростью света, по черному тоннелю.

Перрон в «Сокольниках», где Чагдар вышел, выглядел скромнее, чем на «Комсомольской», но на потолке вестибюля красовалась огромная рубиновая звезда. Чагдар читал в газетах, что архитекторы, спроектировавшие станцию, получили главный приз на Всемирной выставке в Париже, и Чагдар был совершенно согласен с такой высокой оценкой.

От станции до санатория он пошел пешком. В отличие от ленинградского, московский снег хрустел под ногами, и Чагдар воспринял это как хороший знак. Да и небо в Москве казалось выше, и ветер был не такой пронизывающий, и настроение наконец стало бодрым. В зимнем парке было тихо и малолюдно – разгар рабочего дня, школьные уроки еще не закончились. Мамки и няньки выгуливали малышей на санках, дворники чистили и посыпали песком дорожки. Огромные деревянные ящики закрывали на зиму гипсовые скульптуры. Точно такие же стояли на Елагином острове в Ленинграде, и Чагдар даже мог угадать по размеру ящика, что внутри: пионер-горнист, метатель диска или девушка с веслом. Девушка с веслом своей откровенной обнаженностью напоминала мраморную Диану из Русского музея, и Чагдар удивлялся, как можно в советской стране так напоказ выставлять наготу. Он не раз видел, как отдыхающие, проходя мимо, стыдливо опускают глаза, и только мальчишки-подростки откровенно пялятся, хихикая и толкая друг друга локтями. Чагдара, самим положением в дацане принужденного к воздержанию, скульптура не на шутку распаляла, и в сладких снах воображение рисовало ему обнаженную Цаган… с веслом. Но днем он гнал от себя мысли о жене и детях. Иногда, правда, представлял Вовку в шортах и с горном – он бы гордился, если б сын научился горнить. Лишь бы все у них было благополучно. Цаган сильная и умная, она вытянет, успокаивал себя Чагдар.

4-й Лучевой просек вывел Чагдара к Поперечному просеку. Слева вытянулось каменное одноэтажное здание с полукруглым фронтоном. На фронтоне надпись: «Санаторий имени доктора А. Н. Алексина». Письмо, которое Чагдар вез от Ираиды Степановны, было адресовано вдове доктора, которая и сама теперь достигла звания профессора. Ираида Степановна с восторгом рассказывала об этой потрясающей, по ее выражению, паре. Доктор до революции пел в Большом театре с великим Шаляпиным, а потом, когда в семье случилась трагедия и у доктора умерла первая жена, тоже певица и актриса, он полностью отдал себя медицине. Лечил от туберкулеза и Чехова, и Горького, и еще каких-то великих людей.

– Сгорел в служении, – вздыхала Ираида Степановна, передавая Чагдару письмо. – Но жена самоотверженно продолжила дело мужа. Такие люди!

Лишь бы только ее не арестовали, как Бадмаева, тут же возникла в голове Чагдара неприятная мысль. Слишком уж очевидна стала взаимосвязь: если человек был деятелен еще до революции, чистка не пропускала его в дальнейшую социалистическую жизнь, будь он хоть трижды заслуженный перед партией и народом.

Чагдар потянул на себя тяжелую дверь и не успел закрыть ее изнутри, как к нему уже подскочил вахтер:

– Посетитель или на лечение к нам?

– Мне бы профессора Алексину увидеть.

Глаза вахтера вмиг остекленели:

– У нас такая не работает.

– Перевели в другое место?

– Не имею сведений.

Расспрашивать дальше было опасно. Предчувствие не обмануло Чагдара. Он пробормотал «до свидания» и, пятясь, вышел на крыльцо. Сначала медленно, потом все быстрее зашагал в сторону метро, время от времени останавливаясь у запорошенных снегом скамеек, как будто передохнуть, а на самом деле – проверить, нет ли за ним хвоста.

Итак, полечиться в Москве не вышло. Может, и впрямь поехать в Крым? Знать бы, что происходит сейчас в Калмыкии. Пока жил в Ленинграде, по утрам как на молитву ходил к стенду у железнодорожной станции, где каждый день наклеивали свежий номер «Правды». Просматривал статьи и заметки от корки до корки, пытаясь найти хоть крупицу правды о Калмыкии. Но в «Правде» не было ничего. По центральному радио тоже полное молчание, как будто такой республики и не существовало. Возможно, пересажали всех журналистов, умеющих хорошо излагать мысли по-русски, предположил Чагдар.

Он смел рукой снежок со скамейки у Центральной эстрады, снял с плеч мешок. Лицо пощипывало, а уши, прикрытые шапкой, горели, да только не от мороза. Чагдар снял шапку, подпорол подкладку, достал опасное письмо, разорвал на меленькие клочочки, а обрывки кидал потом понемногу в попадающиеся по дороге чугунные урны.

Он мог узнать в «Мосгорсправке» адреса живших в Москве именитых земляков, но, поразмыслив, не стал этого делать. Возможно, он объявлен в розыск и появление его в квартире любого калмыка могло быть опасным для обеих сторон. Ведь за недоносительство тоже грозило заключение, а то и расстрел. Но желание узнать хоть что-нибудь о родине было неодолимым.

На Саратовский вокзал каждый день приходили поезда из Сталинграда, ближайшего к Калмыкии железнодорожного вокзала. И Чагдар решился. Он поедет на вокзал, дождется поезда, найдет среди пассажиров незнакомого калмыка и все вызнает. Надо бы только надеть пальто и сапоги, лежавшие у него в мешке: появляться перед земляками в затрапезном виде Чагдару не позволяла гордость.

На Саратовский вокзал он добирался уже на трамваях, за два пятачка. Народу было немного, удалось даже сесть и пристроить в ногах натрудивший плечи мешок. Он ехал на грохочущей красной «Букашке» по Садовому кольцу, которое совсем не соответствовало своему названию: ни одного палисадника не осталось, асфальт доходил до самых фундаментов оголенных, беззащитных перед дорожным шумом старых усадеб и новых, неприступно высоких громадин-домов. Наверное, скоро переименуют, подумал Чагдар. Станет кольцо Сталинским. Сталинское кольцо – сильное название. И правильное: трамвайные рельсы замыкали кольцо полностью.

Миновали запруженный Курский вокзал, невзрачную Таганскую площадь и выехали на только что выстроенный Краснохолмский мост. Москва-река покрылась тонким слоем прозрачного льда, да и то еще не полностью, а у берега уже десятки лунок, где с удочками стоят рыбаки. Много больше рыбаков, чем на Невке, хоть рыбы там, наверное, вдесятеро, а то и поболе по сравнению с Москва-рекой, невольно отметил про себя Чагдар. В Москве всего и всех несравненно больше. Кроме рыбы в реке.

– Саратовский вокзал! – объявила кондукторша в форменной шинели, закутавшая поясницу толстой клетчатой шалью. – Готовимся к выходу заранее!

Чагдар подхватил свой мешок и спрыгнул с высокой подножки. Вокзал, который он в последний раз видел, возвращаясь домой после ленинградского института, особенно не изменился. Но рыночную толкучку перед ним ликвидировали, разбили чинный сквер, в центре белел какой-то памятник. На него от входа в вокзал с одобрением взирал круглый портрет железного наркома товарища Кагановича.

Чагдар вместе с толпой влился в здание вокзала, поискал глазами расписание. До прихода поезда из Сталинграда оставалось меньше часа. Чагдар попятился назад и чуть не сбил мешком стоявшего за ним человека.

– Эй, товарищ, аккуратней! – услышал Чагдар знакомый выговор.

Перед ним одетый в гражданское, сильно похудевший и обросший, стоял Василий Алексеевич Хомутников собственной персоной. Он подмигнул Чагдару – и тот закусил губу, чтобы не закричать, не броситься к нему с распростертыми объятиями. Но было понятно, что положение Хомутникова тоже далеко не радужное, а потому Чагдар лишь пробормотал извинение. Бывший председатель ЦИК Калмыкии повернулся и пошел на выход. Чагдар двинулся за ним, так и не переодевшись и забыв про голод. Внешний вид уже не имел значения, а пустой желудок мог и подождать.

Глава 18

6–9 сентября 1940 года

У-у-у-у-у-у-у – в безоблачном сентябрьском небе появилась белая точка. Стоявшие под навесом встречающие все как один встрепенулись, пришли в движение, зашептались.

– Что за самолет?

– Из бригады особого назначения.

– Трехмоторный, издалека слышно.

– На одном моторе генерала не повезут. А ну как откажет!

– Высоко взлетел Ока Иванович! Говорят, на самый верх вхож!

Чагдар скромно стоял в последнем ряду с блокнотом и карандашом, как и положено журналисту. Он мог бы послать на аэродром сотрудника своей редакции, но сегодня особый случай. Нечасто приезжает в Калмыкию легендарный герой Гражданской Ока Иванович Городовиков, теперь – генерал-инспектор и командующий всей советской кавалерией. Но пятисотлетие национального эпоса – это событие всесоюзного масштаба. Соразмерно масштабу Оки Ивановича.

Но не только Оку Ивановича надеялся увидеть сегодня Чагдар. Прошел слух, что Василий Алексеевич Хомутников тоже приедет. Знал Чагдар, что тоскует его бывший начальник по родным степям, что по-прежнему ходит на Саратовский вокзал, вылавливает там знакомых калмыков и зазывает в гости в свою депутатскую квартиру, угощает джомбой и выспрашивает про обстановку в Элисте.

Чагдар несколько раз порывался написать Хомутникову, поблагодарить за все, доложить обстановку и передать весточку с кем-нибудь из командированных в столицу, но не знал, кому можно довериться. Друзья-приятели из старых кадров или расстреляны, или отбывают сроки в лагерях, а новые… Чагдару казалось, что каждый из новых – секретный сотрудник НКВД, хоть ЦК запретил вербовать осведомителей из числа ответственных работников обкомов и облисполкомов. Но могут донести и по доброй воле, выказать преданность.

А Чагдара и без того за спиной обвиняют: мол, занял пост редактора газеты на калмыцком, а в 1937-м на партконференции притворялся, что недостаточно знает родной язык, чтобы распознать злокозненные националистические устремления троцкистской группы Пюрбеева и Дедеева. Чагдар понимал, что редактором назначили его от безысходности: после чисток восемьдесят руководящих постов в республике освободилось. А кадры не растут как грибы. Допустим, человек с двумя классами образования может командовать районом, но редактором газеты такого не поставишь, каким бы кристально бедняцким ни было его происхождение…

Самолет резко нырнул, словно свалился, и стал заходить на посадку. Твердая как камень, выжженная степь закучерявилась воронками пыли. Еще миг – и переднее колесо уже запрыгало по потрескавшейся посадочной полосе, а за фюзеляжем взметнулся длинный желто-коричневый шлейф.

Чагдар достал из кармана добытый в штабе гражданской обороны респиратор. Он бы и противогаз не прочь был надеть, лишь бы пыль не попала в больные бронхи, но окружающие не поймут.

Спасибо Хомутникову, пристроил тогда Чагдара к старушке-травнице в подмосковную деревню, недалеко от дачи, где Василий Алексеевич скрытно обретался в ожидании решения Комиссии партийного контроля. Сладкой солодкой, горькой калиной, кислой клюквой, парным молоком, липовым медом и смолистым банным паром подняла травница Чагдара на ноги. Свободно и легко задышал Чагдар.

8 декабря Хомутников сам прибежал к нему в деревню, размахивая «Правдой»:

– Сняли, сняли злобного карлика!

На последней полосе, в самом подвале, зажатое между информацией о третьем тираже займа за 1938 год и цифрами выпуска металла от позавчерашнего дня, – коротенькое сообщение: «Тов. Ежов Н. И. освобожден согласно его просьбе от обязанностей Наркома Внутренних Дел с оставлением его Народным Комиссаром Водного транспорта. Народным Комиссаром Внутренних Дел утвержден тов. Л. П. Берия».

В тот день в деревенском продмаге раскупили всю водку…

Самолет подрулил к навесу, но люк не открывали – ждали, когда осядет пыль. Встречающие чихали и кашляли, терли глаза и сморкались. Собратья-газетчики, глядя на респиратор Чагдара, удивленно качали головами и восхищались его сообразительностью. Чагдар в ответ лишь пожимал плечами, мол, что же тут особенного, если еще на прошлой неделе весь партактив тренировался работать в противогазах.

В иллюминаторах маячили чьи-то лица, но чьи – рассмотреть невозможно. Чагдару показалось, что в переднем иллюминаторе он разглядел Городовикова. Ока Иванович соревновался со своим давнишним командиром Семеном Михайловичем Буденным, чьи усы гуще. Строго говоря, у Оки Ивановича было больше прав на казацкие усы – Буденный по происхождению был из воронежских крестьян, хоть и родился в Калмыцком округе области Войска Донского.

Наконец открыли люк, бортмеханик – кожаная куртка, шлем, все как положено, – спустил трап. Тут же встал навытяжку, отдавая честь. В проеме показался Городовиков. Чагдар не видел Оку Ивановича вживую со времен Гражданской и был неприятно удивлен несоответствием легендарного образа реальному человеку. Генерал был маловат ростом и узок в плечах. Трудно даже поверить, что в Гражданскую он мог разрубить конника напополам одним ударом сабли, а в молодости на ярмарках всегда одерживал победу в калмыцкой борьбе.

Встречающие зааплодировали. Ока Иванович спустился с трапа, по-кавалерийски припадая то на одну, то на другую ногу, иронически похлопал себя по ушам – мол, оглох, после самолета плохо слышу, и аплодисменты усилились. Навстречу генералу уже спешили новый секретарь республиканского комитета партии Лаврентьев и новый председатель Совнаркома Гаряев.

Чагдар снова перевел взгляд на люк. Ну же! Он был почти уверен, что под крылом непотопляемого Городовикова Хомутников приедет в республику. Ведь преследования закончились, и в конце прошлого года Комиссия партийного контроля вынесла решение о восстановлении Василия Алексеевича в партии. Но из люка один за другим спускались незнакомые военные. Потом к трапу подъехала вереница черных эмок, гостей рассадили, и кавалькада тронулась в сторону Дома Советов. Аплодисменты не стихали. Хомутников не прилетел… Это означало, что бузавов-донцев по-прежнему не жалуют и не желают видеть в руководстве республики. Старые межулусные распри не уничтожили ни советская власть, ни чистка. Они, как огонь под золой: чуть подул ветер – и вспыхивают с новой силой.

Когда у самолета остались лишь пилот и бортмеханик, встречающие заспешили – кто на своих двоих, кто на коне, кто на велосипеде – в сторону центра: через час должен начаться парад, посвященный двадцатилетию республики и пятисотлетию «Джангра». Чагдар транспортом пока не обзавелся, пошел пешком.

Двадцатилетие республики было фактом несомненным, а вот с пятисотлетием чуть не случился казус. И виной тому был все тот же Николай Поппе, что отказал Чагдару в ночевке в августе 1937-го. Он, как глава отдела монгольских исследований, должен был подтвердить датировку эпоса. Он и подтвердил: середина XV века. Но тут с возражениями возник бурятский профессор Гарма Санжеев. Написал в республиканский комитет, что, по его мнению, «Джангр» создан после обособления калмыков от других монголов, то есть в XVII веке. И понятно же, чего он встрял. У бурят свой эпос, «Гесер», еще не датированный. Братский, конечно, народ калмыки, но свой эпос ближе к телу. А Поппе тут же пошел на попятную! Написал предсовнаркома Гаряеву, что поспешил с выводами, и «Джангр» действительно имеет более позднее происхождение.

Калмыцкий оргкомитет с этим демаршем согласиться был не готов. Обратились к академику-монголоведу Козину. Тот последовательно доказал древнюю датировку. Но процесс затянулся, и празднование пришлось отложить с начала мая на начало сентября. Жаль, конечно! Весной степь зеленая, ароматная, гомон птичий, пыли нет. Но зато денег на пятисотлетие выделили из союзного бюджета почти полтора миллиона. Песни «Джангра» перевели на русский, татарский, чеченский, казахский. В «Литературной газете» были публикации, в «Огоньке» тоже. Заседание в Москве провели. Теперь вот сам Фадеев приехал с большой делегацией, от каждой республики по писателю. А на трехсотлетие гроша бы ломаного не дали: слишком перекликалось с трехсотлетием царского дома Романовых, которое праздновали в 1913 году и всё еще помнили в народе. Пятьсот – совсем другое дело. Вся страна узнала, что у калмыков такой древний эпос! Спасибо академику Козину от всего калмыцкого народа независимо от улусной принадлежности! Счастье, что он благополучно пережил 1937-й, хоть и стал профессором еще до революции…

Чагдар взглянул на часы. До начала парада успеет забежать в роддом – может, уже родила? На рассвете у Цаган начались схватки. Если будет мальчик, решили назвать Джангром в честь главного героя эпоса. Вообще-то имена из эпоса в прошлом были сакральными, никто не осмеливался присваивать их своим детям. Но то в прошлом. Если можно называть именами революционными, то почему нельзя эпическими? Цаган согласилась. Но Чагдар знал, что втайне жена надеялась родить девочку. Ведь по уговору третий мальчик должен быть передан на воспитание Очиру, а Цаган была теперь со старшим деверем в открытом противостоянии. И все из-за его жены.

За полтора года самостоятельной жизни там, на море, совсем забыла Цаган калмыцкую иерархию. Скитания привели ее с детьми в Крым, где бывшая подруга по детдому устроила ее подменным воспитателем в «Артек». Такое везение! Жили, правда, в старом домике без удобств, но зато всех детей поставили на довольствие и готовить еду Цаган не приходилось. Первенец Вовка за год вытянулся на полголовы, а Йоська сильно не вырос, но стал крепким и налитым. Надя забыла про кашель, маршировала, подражая пионерам, звонко выпаливала артековские речовки и лозунги.

В начале марта 1939 года, убежденный Хомутниковым в безопасности своего возвращения, Чагдар приехал на хутор к семье. Очир в первый же вечер пожаловался ему на Цаган.

– Тебе, брат, нужно напомнить своей жене о приличиях. Позволяет себе учить меня, как я могу разговаривать со своей женой и как не могу! Немыслимая грубость!

Чагдар пообещал поговорить с Цаган. Объяснение, однако, отложил на утро, не хотел портить радость от долгожданного воссоединения. Жена светилась от счастья. Мальчишки весь вечер крутились возле отца, терпеливо ожидая своей доли внимания, и только Надя поначалу стеснялась и дичилась: забыла, как выглядит папа.

Цаган и Булгун хлопотали, стряпая и накрывая на стол. Мясо приготовили с овощами и травами по какому-то крымскому рецепту – Очиру не понравилось. Остальные хвалили, даже Баатр, хотя он всю жизнь ел вареное мясо по-калмыцки, к которому ничего, кроме сырого лука, не полагалось.

На ужин, как это обычно бывало раньше, к удивлению Чагдара никто из соседей не пришел.

– Такое теперь время, сынок, – покачал головой Баатр. – Сегодня сходишь к соседу, а завтра вызовет тебя председатель колхоза и будет выспрашивать, кто был и о чем говорили. И ведь нельзя ни о чем умолчать, потому что других тоже опросят.

Когда мужчины, кроме Дордже, выпили по три чашки арьки, Цаган спросила:

– А вы помните, какой сегодня праздник?

– Праздник? – мужчины недоуменно переглянулись.

– Сегодня – Международный день работниц! – торжественно провозгласила Цаган. – Праздник трудящихся женщин!

– А когда будет праздник трудящихся мужчин? – со смешком поинтересовался Очир.

– Мужчины всегда могли работать за пределами домашнего хозяйства. А женщины получили такое право совсем недавно, – тоном учительницы стала объяснять Цаган.

Очир выразительно посмотрел на Чагдара, но Чагдар сделал вид, что не понимает. Дордже пробормотал что-то невнятное и двинулся к выходу.

– А право учиться и даже получать специальное образование для наших женщин стало возможно только при советской власти, – продолжала Цаган.

– Все это знают, – попытался остановить жену Чагдар.

– Я к чему, – громче заговорила Цаган. – Сегодня Булгун предложили поехать на курсы зоотехников…

– Кто предложил?! – Очир даже вскочил с места. – Почему без моего ведома?

Дети вскинули глаза на старшего дядю.

– Из района приезжали, – прошелестела Булгун, – ферму проверяли. А нашего зоотехника забрали в армию. Меня коллектив выдвинул…

– «Коллектив…» – передразнил Очир. – Они забыли, что ты ни читать, ни писать не умеешь!

– Умеет! – ответила за Булгун Цаган.

Очир с недоверием посмотрел на жену.

– Я не хотела вас расстраивать, – пробормотала Булгун, не поднимая глаз.

Очир поднялся из-за стола, сграбастал с печной лежанки кисет с табаком и трубкой и вышел из мазанки. Над столом повисла тишина. Голова Булгун склонилась еще ниже. Баатр в задумчивости перебирал пальцами по поверхности дощатого стола.

– Чудная пошла жизнь, – наконец заговорил он. – Младшая невестка говорит за старшую. Жене предлагают учиться, не спросив мужа. Женщине предлагают мужское дело. Ты сама-то хочешь учиться? – обратился Баатр к Булгун.

– Больше некому, – ответила Булгун, по-прежнему не поднимая лица. – Грамотных мужчин мобилизовали на войну с финнами. У всех остальных женщин дети. Одна я…

Она не закончила фразу, голос дрогнул, на стол капнула слеза. Булгун быстро смахнула слезинку, вытерла тыльной стороной ладони щеку и снова спрятала руки под стол. Надюша молча слезла с лавки, подошла к тете и обняла ее сзади.

– Тетя, вы не плачьте, – прошептала она, – учиться не страшно.

– Так ты хочешь или нет? – снова задал вопрос Баатр.

– Я боюсь, – снова ушла от ответа Булгун. – Боюсь, что наш человек меня выгонит.

Наш человек! Она все еще называла так мужа…

– Сейчас не то время, – встряла Цаган, – женсовет встанет на твою защиту.

«Бабий бунт» – пришло на ум несколько растерявшемуся Чагдару. Стихийный протест, как в германскую войну. Из него, собственно, и выросла февральская революция. Нет, конечно, летчиц, трактористок и даже машинисток поездов чествовали теперь всесоюзно, и Чагдар восхищался этими героинями. Но одно дело – примеры из газет, а другое – его близкие.

– Не надо никакого женсовета, – торопливо сказал Чагдар. – Я поговорю с…

– Я сам поговорю, – перебил его Баатр.

Неизвестно, что сказал Баатр старшему сыну, но на следующее утро Очир был спокоен и даже улыбался. А Булгун никуда не поехала: нашел председатель колхоза подходящего мужика и послал его на учебу в Ростов. И хотя угроза бунта в семье миновала, Очир долго с Цаган не разговаривал. Просто не замечал ее. До тех пор, пока не узнал, что она опять беременна. Тут его как подменили. Снова возникла у Очира надежда стать приемным отцом новорожденному племяннику. А Цаган новой беременности была совсем не рада. Поникла, подурнела, на лице появились пятна, волосы истончились.

Чагдар к тому времени уже нашел в Элисте работу и даже получил временное жилье – комнату при редакции. И хотя одной комнаты для всех было маловато, он поспешил перевезти с хутора всю семью. Опять же жена помогала ему с переводом с русского на калмыцкий сообщений из центральной прессы. Цаган приободрилась, почувствовала себя нужной, делающей большое дело.

Когда сегодня утром у нее начались схватки, она твердо сказала:

– Мальчик или девочка, но этому тирану – твоему брату – я ребенка не отдам!

Чагдар промолчал, хотя такое заявление подрывало его мужской авторитет. Пусть сначала родит, решил, а потом посмотрим…

Теперь он шел к роддому, а в голове стучало: «Лишь бы девочка, лишь бы девочка…»

– У вас девочка, – буднично сообщила ему русская санитарка, мывшая крыльцо.

– Девочка?! – переспросил Чагдар с нескрываемым облегчением.

Санитарка удивленно посмотрела ему в лицо:

– Первый раз вижу калмыка, который радуется рождению дочери.

– Я назову ее Роза! В честь основательницы женского движения. С меня леденцы за добрую весть! – пообещал санитарке Чагдар, крутанулся на каблуках и зашагал к площади.

К началу парада он успел, но пробиться сквозь плотную толпу зрителей уже не смог. В 1935-м, когда шла олимпиада, у Чагдара, работника ЦИКа, был пропуск на балкон Дома Советов. А теперь он редактор газеты, второстепенной по отношению к выходившему на русском «Ленинскому пути». Но Чагдар не роптал. Он не хотел привлекать к себе завистливое внимание. Лишь бы не стали расспрашивать, где он проходил лечение, на что жил и как платил партвзносы. Хомутников помог ему в Москве: забрал партбилет, а потом вернул с пропечатанным штампом «Оплачено». Но легенду предоставил изобретать самому. Пока никто не спрашивал, а Чагдар по своей инициативе ничего не рассказывал. Уехал он из Элисты в 1937-м в Ростовскую область и приехал оттуда же. Руководство республики, глава НКВД, прокурор – все сменились, и внимание теперь на другое заточено: трудовая дисциплина и гражданская оборона.

Город тоже преобразился. К 1940 году в Элисте построили не только аэропорт, но и ипподром, и кинотеатр, и гостиницу, и парк с качелями, каруселями и Зеленым театром. С водоснабжением и канализацией по-прежнему дела неважные, но это уже частности быта. 20 тысяч человек составляли население города, из них половина – калмыки. Это серьезный сдвиг в сознании степняка – поселиться в городской квартире, жить над головой или под ногами у других людей.

Сам парад Чагдар видел плохо. Зато собравшиеся на балконе Дома Советов многочисленные гости были у него как на ладони. Писательская делегация с нескрываемым интересом наблюдала за конным строем калмыцких женщин в национальных одеждах. Городовиков стоял в центре между секретарем обкома и председателем Совнаркома, довольно оглаживал усы и радостно махал участницам. Зрители кричали «Ура!» в ответ на лозунги, которые предсовнаркома зачитывал в микрофон, а громкоговорители разносили окрест.

– Бодрый старичок этот Городовиков, – донесся из-за спины Чагдара насмешливый голос. – Шестьдесят в прошлом году стукнуло, а как держится!

Чагдар оглянулся. Разговаривали между собой два газетчика, прилетевших вчера одним самолетом с Фадеевым.

– Молодая жена греет, – хохотнул собеседник. – Бывшую жену своего адъютанта «удочерил». Адъютанта в расход, чтоб не мешал, старую жену на родину услал.

Чагдар отвернулся, но уши-то не закроешь.

– С Буденного пример берет. Тот опять женился на молоденькой.

– Говорят, на двоюродной сестре своей бывшей.

– Первой или второй?

– Второй, которая сгинула.

– Тоже певичка?

– Вроде нет. Уже дважды отцовством Семен Михалыча наградила.

У Чагдара все настроение испортилось, его как будто в ушат с помоями окунули.

– А Фадеев, смотри, опять с утра набрался. Едва стоит…

– Знаешь, у тебя бы полписательской организации вычистили, тоже, может, глаза с утра до ночи заливал. Страшно же ему…

Чагдар почувствовал: еще немного и он сам рискует заразиться духом оппортунизма. Торжество между тем шло своим привычным порядком, можно было идти писать репортаж. Дети, полагал Чагдар, ждали новостей из роддома. Чагдар выбрался из толпы, опустив глаза, чтобы ненароком не посмотреть в лица сплетников, и зашагал в редакцию.

Детей дома не оказалось. Чагдар обрадовался: можно работать в тишине. Еще нужно было позвонить в Зюнгарский сельсовет, чтобы отцу передали, что сноха родила девочку. Он поднял трубку, соединился с телефонной станцией и заказал разговор.

– Простите, придется подождать, – извинилась телефонистка. – Линии перегружены.

Чагдар развернул вчерашний выпуск «Ленинского пути», весь в приветствиях по случаю юбилея, и, передвигая линейку, чтобы не сбиться и никого не пропустить, начал кропотливо выписывать все упомянутые имена и звания. Вдруг рука замерла – он увидел фамилию Котвича. Жив! Ведь именно профессор Котвич задолго до революции записывал песни «Джангра» и привлек внимание ученых к калмыцкому эпосу, именно он занимался организацией Института живых восточных языков. А в 1923-м уехал в Польшу, во Львов, возглавил там кафедру филологии Дальнего Востока. Но с прошлого года Львов стал нашим, и Котвичу могли припомнить эмиграцию. Однако вот, вот его имя под большим приветствием, заканчивающимся благопожеланием на калмыцкий манер:

Да прояснится туман на широких степях Калмыцкой

Автономной

Советской социалистической республики.

Да будет на них во все четыре времени года прохладный

легкий ветерок.

Да засияет над ними желтое солнце, без зноя.

Да настанет лето и не будет зимы.

Да колышутся зеленые травы, словно волны в море,

Да плодится в изобилии скот четырех родов,

Да распространится во все стороны запах мускуса,

Да настанет многолюдие и не будет сирот,

Да возродится покой и не будет горестей,

Да наступит вечность и не будет смерти!

Подтекст йоряла был настолько ясен и настолько смел, что Чагдару стало страшно за Котвича, который, может быть, еще не понял, что эзопов язык не спасает от обвинений и ареста. «Да прояснится туман…» – про смутные времена. «Желтое» – значит буддийское солнце…» «Да настанет многолюдие…» – намек на смерти во время голода. «Да возродится покой…»

Ну хорошо, допустим, Котвич еще не разобрался в политической обстановке. Но как редактор «Ленинского пути» Бадмаев, тот самый Бадмаев, который в 1936-м чуть не в каждом номере призывал до конца разгромить буржуазных националистов в Калмыкии, осмелился опубликовать этот текст?! У него-то нюх еще не отшибло. Наверняка советовался, может быть, даже с самим товарищем Лаврентьевым. И тот разрешил? Это было немыслимо еще в прошлом году! Неужели послабление?

Чагдар вскочил, зашагал туда-сюда по комнате и чуть не споткнулся от резкого телефонного звонка.

– Чолункин у аппарата, – привычно представился он, снимая трубку.

– Соединяю, – мурлыкнула в трубку телефонная барышня и пропала.

На смену ей раздался режущий уши треск, а потом мужской голос:

– Алло, это сельсовет. Слушаю!

– А с кем говорю? – поинтересовался Чагдар.

– Да дежурный я, – нехотя ответил голос. – Остальные празднуют.

– Передайте Чолункину Баатру, что родилась внучка, – попросил Чагдар.

– Так это вы, Чагдар Баатрович? – обрадовался голос в трубке. – Поздравляю вас! Пусть дочь ваша будет счастливой! Сейчас как раз ваш уважаемый отец йорял исполняет на площади. А меня поставили на дежурство. Это Бембешкина младший сын, Ванька, – наконец представился он. – Я передам.

– И как у отца с голосом?

– Как молодой! – ответил Ванька. – Я из громкоговорителя слышу. Вживую, конечно, хотелось бы. Но на мне ответственность…

Чагдар распрощался и положил трубку.

Сплошной день неожиданностей. Отец исполняет благопожелание! А когда месяц назад Чагдар предложил ему представить донских калмыков на конкурсе джангарчи, отговорился тем, что голосом ослаб и дыхание держать не может. Мол, куда ему в шестьдесят пять тягаться с молодыми. С какими молодыми?! Вон Мукебюн Басангов, Дава Шавалиев и Анжука Козаев тоже в прошлом веке родились, а от участия не отказываются. За сохранение произведений устного народного творчества приняты в Союз писателей СССР! Это совсем другой статус. Это как броня. Победы же не требовалось, нужно было участие. Мало их, джангарчи, осталось. На пальцах одной руки можно перечесть. Участие отца закрепило бы и положение Чагдара при новом раскладе сил, когда всех донцев повыжимали из верхов республики.

Знает, конечно, Чагдар, почему отец отказался. Свято блюдет традицию зимнего ночного исполнения эпоса. Как ребенок – боится гнева сказочных богатырей. А вот другие не боятся и стали членами Союза писателей! Себе-то Чагдар мог признаться, что отец его и братья – настоящие реакционеры: один поклоняется богатырям, другой – бурханам, третий тоскует по прошлой патриархальной жизни. А ему, Чагдару, приходится их всех защищать, и ни один не хочет помочь ему выстроить оборону.

Чагдар снова сел к столу. Мысли плясали. Судя по звукам из репродукторов, парад закончился. В Зеленом театре начинался конкурс джангарчи. Чагдар послал туда своего сотрудника Пюрвю Джидлеева, он молодой, и сам поэт, и удовольствие получит, и напишет потом вдохновенно. Не хочет Чагдар отвечать каждому встречному, почему его отец не приехал. Тем более после сегодняшнего сообщения о «молодом» голосе.

…Переводить йорял Котвича для газеты или нет? Слишком уж явными станут его намеки на калмыцком. Нет, не стоит. Лучше больше места отвести русскому переводу «Джангра» – это будет совершенно безопасно. Никто не посмеет сказать, что перевод плох или неточен, если сам Фадеев назвал его блестящим и Корней Чуковский всячески превозносит мастерство Семена Липкина как переводчика. Среди калмыков, правда, бытует мнение, что Липкин использовал наработки Санджи Каляева, отправленного в ссылку в 1937-м и так и не амнистированного, даже по случаю юбилея. Каляевские переводы исчезли бесследно. Может быть, потому и не амнистируют…

Вечерело. Чагдар поднялся, щелкнул выключателем. И тут вспомнил про детей. Где они? Почему до сих пор не дома? Укорил себя: хорош отец, раз в жизни остались дети на его попечении, и то чуть не забыл про них. Но в наступающих сумерках в такой толпе найти их будет трудно. Решил подождать еще, а между тем приготовить ужин.

Ведро с картошкой стояло на маленькой кухне под колченогим, сколоченным наспех столом. Цаган обычно клубни чистила и варила с луком, подавая потом отвар, заправленный топленым маслом, вместо супа. Но у Чагдара на такие изыски времени не было. Наскоро ополоснув картошку, поставил вариться. Сегодня будет в мундирах, решил он. И опять вернулся за рабочий стол к статье.

Часы пробили восемь. Судя по смолкшему репродуктору, конкурс в Зеленом театре окончен. За окном слышно – люди прощаются друг с другом, расходятся по домам. Детей все не было. Как ни успокаивал себя Чагдар, тревога росла. В конце концов решил идти искать. Город, такой маленький и прозрачный, вдруг показался запутанным лабиринтом со множеством углов и закоулков, а молодые деревца – дремучей чащей. Чагдар спрашивал про детей каждого попавшегося на пути знакомого. Кто-то видел их днем. Кто-то – позже в парке. Тревога сменилась злостью. Пусть только вернутся, скрежетал Чагдар зубами, они у меня получат! В первую очередь Вовка, как старший. Десять лет уже, пионер, должен быть ответственным! Безобразие!

Чагдар обошел все: площадь, парк, – заглянул на ипподром, где заканчивали приготовления к завтрашним скачкам, прочесал все пустыри и окрестные дворы – детей нигде не было. Поспешил обратно в надежде, что они уже вернулись домой. Толкнул незапертую дверь: внутри – чад и острый запах горелого. Вода в кастрюле выкипела, картошка обугленными комочками прилипла ко дну и дымилась. Чагдар выключил горелку и, прихватив ручки кастрюли полотенцем, вынес на улицу. Распахнул дверь в комнату и остался сидеть на крыльце, пережидая, когда выветрится гарь. Окна в домах гасли, город постепенно погружался в сон. Дети всё не шли. Злость вытеснялась отчаянием. Как баба, стыдил себя Чагдар. Но это не помогало.

Он вернулся к своему столу, открыл выдвижной ящик. Засунул руку поглубже и извлек газетный сверточек. Внутри хранилась половинка глаза Будды, та самая, из ленинградского дацана. Чагдар прижал осколок к груди и закрыл глаза, мысленно вознося в небо просьбу вернуть ему детей. И почти тут же – или так ему показалось – услышал звонкий голос Надюши:

– Папа, папа, что я видела!

Чагдар быстро сунул глаз Будды в ящик и, повернувшись к старшему сыну, спросил металлическим голосом:

– Ну, и где вы были?

Вовка открыл было рот, но Надя его опередила.

– Папа, мы смотрели чудеса теней! Так смешно! И немножко страшно! Идет дядька с лестницей, а потом – раз, и лестница на меня падает. Но на самом деле не падает. А потом – раз, и на меня ведро воды. Но я не мокрая…

Чагдар понял: дети были в кино. Из Москвы к празднику привезли стереофильм «Чудеса теней» – и да, ему говорили, что очень забавное зрелище.

– Та-а-ак… А где вы взяли деньги?

– А мы попросили, и нам один дядя купил билеты…

– Что?! Какой дядя?

Чагдар возмущенно уставился на Вовку. Тот пожал плечами.

– Я его не знаю. Но он знает вас. А, сказал, вы дети Чолункина Чагдара? И купил нам билеты на последний сеанс.

– Вы что, попрошайничали?! – взвился Чагдар, уже не владея собой.

Надя отпрянула, Йоська в волнении засунул в рот палец и принялся отгрызать заусенец. Один Вовка оставался спокойным.

– Мы не попрошайничали. Мы попросили. В этом нет ничего позорного, – он одернул куртку и добавил: – А скоро деньги вообще отменят. Деньги – буржуазный пережиток.

– Ты что, не понимаешь? Вы меня опозорили! – бушевал Чагдар, не в силах остановиться. – Чолункины никогда ни у кого ничего не просили. Наоборот, всегда всем помогали!

– Ну, а теперь кто-то помог нам. Это называется взаимопомощь. Так нас учили в «Артеке».

На Чагдара словно плеснули холодной водой.

– Ладно, – сказал он после паузы. – Но почему вы не предупредили, куда ушли?

– А некого было предупреждать. Мамы же нет. А вы, отец, были заняты. Мама всегда говорит, что вас нельзя отвлекать.

Возразить было нечего. Чагдар прошел на кухню, хотел подогреть джомбу, но не смог – примус вспыхнул и потух: керосин закончился. Чагдар отрезал каждому по ломтю хлеба от укрытой полотенцем буханки и разлил холодный чай. Дети ели молча, лишь изредка отваживаясь поднять глаза на отца.

– У вас родилась сестра Роза, – сообщил Чагдар.

– Ура, – негромко сказала Надя.

Мальчишки только кивнули – в том смысле, что новость они услышали.

Ночью Чагдар почти не спал, писал статью. А утром отправился в магазин за керосином и молоком. К прилавку выстроилась длинная очередь – и сплошь из женщин. Чагдар хотел было уже уйти, но его заметили и пропустили вперед – понимали: мужчина просто так в продовольственный не отправится. Чагдар поблагодарил, купил еще манку и кисель в брикетах.

Манная каша и сливовый кисель детям понравились – «Артек» вспомнили, там они тоже ели такое. Каша, правда, с комками получилась, но не беда. Настроение улучшилось, теперь Чагдар сам не мог понять, что на него вчера нашло.

– Скачки сегодня, – объявил он детям. – Пойдете со мной на ипподром?

– Да! – не сговариваясь хором ответили все трое, и это было объявлением мира.

Ипподром встретил их шумом и суетой. Круг для скачек большой, места всем хватит, но каждому же хочется разместиться как можно ближе к финишу… Повезло, что молодые сотрудники редакции уже заняли место и, увидев своего начальника, замахали: сюда, сюда. Детей поставили спереди: и чтобы видно было хорошо, и чтобы толпа не задавила, если будет напирать.

Чагдар смотрел на коней. Всадники оглаживали и похлопывали их по крупам, стараясь снять нервозность от шума и присутствия рядом таких же возбужденных незнакомых собратьев. Районы выставили на скачки лучших из лучших. Конечно, Гражданская, коллективизация, голод плохо сказались на коневодстве, и, если подходить с дореволюционной меркой, претенденты были так себе. Но дети, впервые видевшие столько лошадей под седлом, в красивой упряжи и с расчесанными гривами, были в восторге.

В ожидании начальства спешно разворачивали и растягивали наглядную агитацию. «Да здравствует вождь всех народов тов. Сталин!», «Народов дружная семья», «Слава ворошиловским конникам!». Когда черные, серые и защитного цвета фигурки стали подниматься на трибуну, зрители зааплодировали, замахали флагами, закричали «ура!».

После жеребьевки всадники выстроились по номерам, мужчины и женщины вперемешку. Отмашка флагом – и начались скачки. Всадники состязались в искусстве джигитовки. Кони разгонялись и прыгали через барьер, перекрещенные брусья, квадрат из штакетника. Один, другой, третий, четвертый, пятый… На удивление всем победительницей вышла девчонка из отдаленного аймака. Мужчины вокруг Чагдара досадливо зацыкали, один даже сорвал с себя шапку и начал топтать ее.

– И ведь не постыдилась встать в стременах, что подштанники видно!

– Так и докатимся скоро: мужчины будут детей нянчить, а женщины хозяйством заправлять.

– Да что хозяйством – воевать вместо нас пойдут.

Некоторые засвистели, заулюлюкали.

Неожиданно для всех с трибуны по ступеням сбежал Городовиков, за ним спешил партсекретарь Лаврентьев и еще несколько начальников. Генерал первым поздравил победительницу, так и не сошедшую с коня и принимавшую рукопожатия больших людей как должное.

Городовиков что-то сказал, окружающие засуетились. Человек, на голову выше генерала, но со скромными лычками и без наград – похоже, его новый адъютант, подбежал к выстроившимся в шеренгу и уже приготовившимся к скачкам всадникам и махнул одному: слазь! Всадник спрыгнул и подвел своего белолобого коня к генералу. Городовиков лихо, по-молодому вскочил в седло, похлопал мерина по крупу и направился на стартовую позицию. Все замерли. Шутка ли: пожилой человек, неизвестно когда сидел на коне в последний раз, а ну как разобьется, придется потом отвечать перед Москвой.

Но Городовиков не подвел калмыков. Грамотно разогнал коня и полетел ласточкой, минуя одно препятствие за другим. Конь немного зацепил штакетник задней ногой, когда преодолевал квадрат, но это не в счет. Овациям не было конца. «О-ка Ива-но-вич! О-ка Ива-но-вич!» – скандировали зрители.

Этим своим поступком, подумал Чагдар, Городовиков снял мужское недовольство женской победой, показал свою боевую форму, а еще право на молодую жену в глазах собравшихся заслужил. Ну, и напомнил всем, каковы они, донские калмыки. Чагдара распирало чувство гордости за бузавов, словно это он сам, а не Городовиков лихо прошел дистанцию. Теперь прежде всего Городовикова будут вспоминать в связи с юбилеем «Джангра», а не понаехавших писателей. И пусть генерал ростом не вышел, но его решительность и отвага точно эпического размаха.

Дети были в восторге и от скачек, и от того, что им с отцом удалось пробиться прямо к Оке Ивановичу. Тот узнал Чагдара, обрадовался, хлопнул по округлившемуся за последний год животу:

– А ты, Чагдар, делаешь зарядку?

– Ока Иванович, времени совсем нет. К тому же работа сидячая…

– Ты, Чагдар, саботажник, – шутливо напустился на него генерал. – Саботируешь большое государственное дело – сохранение здоровья и боеспособности!

– Да я вот молодому поколению эстафету готов передать, – улыбнулся Чагдар, показывая на мальчишек. – Владимиру и Иосифу.

– Серьезными именами ты сыновей наделил, – генерал одобрительно потрепал мальчишек. – А дочь как назвал?

– Надежда.

– На тебя вся надежда! – засмеялся Городовиков.

Надюша весело захихикала в ответ.

– Ну, по обычаю! – Ока Иванович извлек из кармана пачку зеленых трехрублевок, протянул купюру Вовке. Тот отпрянул и даже убрал руки за спину.

– Отец не разрешает нам брать деньги у других людей, – глядя в землю, пробубнил Вовка.

– А это не просто деньги, – нашелся Городовиков. – Это военный билет.

Вовка недоверчиво поднял на него глаза.

– Не веришь? Вот смотри, – генерал развернул трешку лицевой стороной. – Видишь, тут два солдата в полной боевой амуниции и с винтовками. Вырастете, призовут вас Родину защищать, вы в военкомате и предъявите. И скажете: «Нас генерал Городовиков послал».

Вовка перевел взгляд на отца. Тот утвердительно кивнул. Вовка взял банкноту, отдал пионерский салют и выпалил:

– Всегда готов!

– Молодец! – одобрил Городовиков и протянул вторую трешку Йоське. – А ты что скажешь?

– Октябрята всей страны делу Ленина верны, – отчеканил тот.

– Ну, уже герой! – Городовиков убрал деньги в карман. – А Надежду мы в армию отправлять не будем! Только в небо, – он вытянул из другого кармана новенькую пятерку. – Будешь покорять воздушные просторы, как Валентина Гризодубова! Побьешь все рекорды! Согласна?

– Согласна! – Надюша спрятала купюру в кармашек крепдешинового платьица в белый горошек. – А у нас еще Роза вчера родилась, – сообщила она.

– Да ты что! Будет твоей небесной напарницей! – Городовиков достал еще пятерку и протянул Чагдару. – Ну, Чагдар, считай, оправдался. Зарядкой ты все-таки занимаешься! Пусть цветет твоя Роза!

Чагдар с благодарностью принял купюру. В ответ передал генералу юбилейный номер газеты и стихотворение собственного сочинения «Степной орел», посвященное Оке Ивановичу. Тут подскочил фотограф, попросил Чагдара отойти, поставил мальчишек по бокам, а Надю – лицом к Городовикову. Городовиков привычно разгладил усы, на лице застыла «сталинская» улыбка.

– Прекрасный кадр! Прекрасный! – повторял фотограф, перемещаясь то вправо, то влево, то приседая, то вставая на цыпочки и щелкая затвором.

– Товарищ генерал, вас там ждут, – взглянув на часы, негромко сказал стоявший чуть поодаль адъютант.

– Да-да, иду!

Городовиков быстро распрощался с Чагдаром и направился к ожидавшей его машине. Фотограф устремился за ним.

– Слушай, друг! – схватил его за локоть Чагдар. – Пришли мне карточку. Вот, на адрес редакции.

– Ладно! – фотограф сунул во внутренний карман бумажку с адресом и убежал.

– А трех рублей хватит на футбольный мяч? – спросил Йоська, глядя вслед генеральской машине.

– На мяч не хватит, но я добавлю! – пообещал Чагдар.

– А с чем же ты в военкомат придешь? – спросил Вовка.

– Я мускулы накачаю, меня и так возьмут! Без всяких денег! Ты сам говорил, что деньги скоро отменят. Надо истратить, пока еще можно.

– А я на эту денежку с летчиком пупса купить могу? – Надя достала из карманчика уже помятую купюру.

– Наверное, да, – немного подумав, ответил Чагдар. Цен на кукол он не помнил.

– Тогда я куплю пупса. И Розе тоже надо купить пупса, – заявила Надя.

Чагдар согласился и на двух пупсов, лишь бы побыстрее накормить детей и сесть за репортаж, пока всё в памяти.

В трехлитровом бидоне молока оставалось до половины. Чагдар решительно долил туда воды и поставил на огонь: сварит джомбу прямо в бидоне!

В редакционной комнате зазвонил телефон. Чагдар велел Вовке следить за варевом, а сам побежал ответить на звонок. Это был отец. Церемонно поздравил с новорожденной, Чагдар так же церемонно поблагодарил, но по голосу почувствовал, что отец чем-то огорчен.

– Тут у нас беда, – понизив голос, прошептал отец. – Очир выгоняет Булгун из дома.

Чагдар понял: Очир потерял надежду заполучить приемного сына и хочет поменять жену.

– А куда Булгун деваться? – продолжал Баатр. – Может, ты ее к себе заберешь? Будет детишек ваших нянчить.

Чагдар плюхнулся на стул. Мысли побежали в голове телеграфной строкой. Бедная Булгун! Конечно, Цаган не будет против, если Булгун переберется к ним. Но они сейчас живут друг у друга на голове в прямом смысле слова: Йоська спит над Вовкой, а в проход между родительской кроватью и двухэтажным топчаном братьев ставят на ночь раскладушку для Нади. Теперь еще люльку для малышки надо подвесить… Разве что в самой редакции для Булгун матрац на ночь раскатывать…

– Отец, да, конечно, я заберу.

– Я надеялся! Успокою Булгун, а то совсем растерялась, не знает, что делать. Ей женщины на ферме в красном уголке жить предложили…

– А что Очир, уже новую жену подобрал?

– Сказал, что присмотрел в соседнем хуторе. Молоденькую. Но я ехать сватать отказался. Пусть сам сватает. Стыд, да и только!

Хорошее настроение, в котором пребывал Чагдар, улетучилось без следа…

В кухне Вовка вытирал с примуса следы сбежавшего через край бидона молока. Не уследил…

За обедом из джомбы, подсохшего хлеба и застывшего киселя Чагдар объявил детям, что скоро к ним приедет жить тетя Булгун.

– Это хорошо, – сказала Надюша. – Тетя Булгун добрая.

– Как же это дядя Очир ее отпустит? – недоумевал Вовка. – Он такой строгий.

Надо было что-то сказать. Лучше правду.

– Дядя Очир не хочет больше жить с тетей Булгун. Он хочет жениться на другой.

– А что, так можно? – широко открыв глаза, прошептал Йоська.

– Это нехорошо, но так можно.

– Но ведь это не по-советски! – горячо воскликнул Вовка. – Что ему тетя Булгун плохого сделала?!

– Вам еще рано об этом знать, – забормотал Чагдар. – Когда подрастете, сами поймете…

– Отец, вы должны написать в газету, осудить поступок дяди Очира, – заявил Вовка.

– Я не могу критиковать своего старшего брата, – жестко ответил Чагдар сыну.

– Тогда напишу я! – набычившись, выпалил Вовка.

– Куда же ты напишешь? – обмирая от страха, спросил Чагдар.

– Есть же у нас газета «Внучата Ленина». В нее и напишу!

– Не смей! Я запрещаю! – закричал Чагдар, стукнув кулаком по столу. Чашки подпрыгнули, колченогий стол накренился.

Вовка насупился, скрестил на груди руки. Надюша ошеломленно уставилась на отца. Йоська облизал губы и тихонько спросил:

– Папа, а вы тоже выгоните маму, если она вам разонравится?

– Я? Нет. Я – совсем другое дело… Я же партийный… – смешался Чагдар.

– А партийные не выгоняют?

– Ну, в общем… – Чагдар с вспомнил партийных товарищей, поменявших старых жен на молодых: один, второй, третий, пятый… – Нет, – твердо закончил он.

Но, видно, Йоська уловил нотку лжи в его ответе.

– Если вы выгоните, я уйду с мамой, – то ли пообещал, то ли пригрозил он. – Мы проживем. Опять в «Артек» уедем.

Чагдар вдруг почувствовал неприязнь к «Артеку». Этот «Артек» подрывал незыблемый у калмыков отцовский авторитет.

– Если вы выгоните маму, нашей новой мамой будет тетя Булгун, да? – глаза Надюши наполнились слезами. – Она хорошая, но мама лучше.

Чагдар поднялся со стула, чтобы усилить значимость того, что собирается сказать.

– Дети, в нашей семье такого не случится. Я вам обещаю.

Надюша кинулась к нему и обняла за ноги. Йоська радостно заулыбался. И только Вовка продолжал смотреть на отца с некоторым сомнением.

– Я слышал про одного мальчика: когда его родители стали врагами народа, он от них отказался. А вы от дяди Очира откажетесь?

Чагдар сглотнул, подавился слюной, закашлялся.

– Но дядя Очир не враг народа, почему я должен от него отказываться? – просипел он в перерыве между приступами кашля. – Он мыслит отстало, но он не враг!

– Я видел его кресты, – глядя отцу в глаза, процедил Вовка.

– Какие кресты? – у Чагдара закружилась голова.

– Царские, с черными и оранжевыми полосками.

Очень Чагдару хотелось бы узнать, Очир похвастался перед племянником своими Георгиями или Вовка сам нашел. Просил же Чагдар брата закопать опасные награды, и поглубже!

– Кресты эти – чистое серебро. И награжден дядя Очир за храбрость, – объяснил Чагдар сыну. – У генерала Городовикова такие тоже есть. Ты же не считаешь Оку Ивановича врагом народа?

– Не-е-ет, – Вовка задумался. – А он жену не выгонял?

Чагдара бросило в жар, даже испарина выступила на лбу. Что если Вовка слышал сплетни в городе? Если он знает правду и Чагдар сейчас ему соврет, доверия больше не будет.

– Я про его жен ничего не знаю, – как можно убедительнее ответил он.

Поверил ему Вовка или нет, непонятно: сидел потупившись и глаз не поднимал до конца обеда. Ели быстро и молча, так же молча встали из-за стола. Но потом дети стали проситься в Зеленый театр – посмотреть концерт, и Чагдар отпустил, строго потребовав вернуться домой к десяти часам.

Он вернулся к рабочему столу и написал заявление в Совнарком республики с просьбой предоставить квартиру в связи с увеличением состава семьи. Сегодня все начальство видело, как генерал Городовиков его детям деньги раздавал, и это вселяло надежду.

Утром в понедельник проводил мальчишек в школу и, захватив заранее приготовленные пеленки-распашонки и обещанную санитарке жестянку с леденцами, Чагдар отправился в роддом.

Сначала ему вынесли сверток с Розой. Сморщенное личико новорожденной было больше похоже на сушеное яблоко, чем на прекрасный цветок. Потом вышла Цаган: нос заострился, щеки впалые, скулы выпирают, сосуды на лице полопались и проступили мелкими синяками. По пути домой встречные поздравляли их с прибавлением, некоторые шутили, что план по девочкам Чагдар перевыполнил, потому что в хорошей калмыцкой семье полагается семь сыночков на одну дочку. Чагдар в ответ смеялся, а думал только об одном: нужно рассказать Цаган новости, пока не дошли до редакции.

Увидел на пути скамейку, предложил посидеть. Цаган согласно кивнула, бережно уместила себя на покрашенной к празднику лавке, откинулась на спинку. Тут Чагдар ей все и рассказал: и про Городовикова, и про Булгун, и про намерение Вовки заклеймить дядю, и про свои надежды получить наконец нормальное жилье. Цаган слушала молча, с закрытыми глазами, лишь время от времени растирая виски. Потом всё так же молча поднялась, и они пошли дальше.

У крыльца ее взгляд задержался на закопченной кастрюле с обугленной картошкой.

– Это хорошо, что Булгун переедет к нам. Поможет по хозяйству. С Вовкой сама поговорю. Все ему объясню, будь спокоен. Вот только покормлю малышку. А ты, пожалуйста, отчисти кастрюлю, а то обед сварить не в чем.

Чагдар на мгновение оторопел. Не то чтобы он никогда не чистил посуду. Но в Калмыкии, если в доме есть женщина, это не лезло ни в какие ворота… Вообще-то он планировал доставить жену домой и бежать на юбилейное заседание Союза писателей, которое должно было вот-вот начаться. Чагдар взглянул на Цаган. Она не шутила и не испытывала его. Она была просто не в силах.

Чагдар подхватил посудину свободной рукой и внес в дом. Передал малышку жене и принялся отковыривать угольки со дна кастрюли…

Глава 19

Май 1942 года

Ж-ж-ж! Вышедший во двор продышаться после приступа кашля Чагдар вскинул голову в ночное небо. Самолеты? По сводке Информбюро фронт сейчас под Харьковом – до хутора Зюнгар почти 500 километров. Но звук был назойлив, перекрывая и надрывный ор лягушек, и хихиканье птичек-камышовок.

Ж-ж-ж… Бум! В лоб Чагдару будто попали овечьим орехом. Он облегченно рассмеялся. Майские жуки!

Чагдар не помнил, видел ли он майских жуков в детстве. Может, их и не было. Землю калмыки не копали, деревьев вокруг наперечет. А теперь расплодились, вредители, атакуют Очиров сад, жрут завязь. Дети собирают их в бутылки, потом вытряхивают в костер из тлеющих кизяков, приговаривая: «Смерть фашистским оккупантам! Спасем яблоки от коричневой чумы!» А ночью, оказывается, жуки носятся в воздухе, как пикирующие бомбардировщики.

Военная зима была голодной, продукты завозили в Элисту с перебоями, часть зарплаты люди отдавали на оборону. Кто-то делал это принудительно, а Чагдар и Цаган, которая стала полноправным сотрудником редакции, – добровольно.

Решение отправить детей на хутор зрело несколько месяцев. Роза и после года еще подкармливалась материнским молоком, и Цаган медлила, страшно было отпускать от себя малышку. Но после того, как Чагдар объявил ей, что записался добровольцем в 110-ю кавалерийскую дивизию, молоко у Цаган пропало.

– А кто же будет редактировать газету? – только и спросила она.

– Ты уже все умеешь, – ответил Чагдар, – ты и будешь.

– Думаешь, тебя с твоей хворью возьмут?

– Хомутников сказал – у дивизии будет своя газета…

И переезд детей на хутор стал неизбежным. Булгун ничего вслух не говорила, но Чагдар понимал: она и хотела, и страшилась вернуться в дом свекра. Надеялась, что Очир возьмет ее обратно – ведь со сватовством ничего у него не вышло, и уже второй год трое мужчин справлялись с домашним хозяйством как могли. Булгун за них переживала.

В городе эта замученная крестьянским трудом тридцатилетняя женщина неожиданно расцвела. Чагдар получил трехкомнатную квартиру, в которой все отлично разместились: в одной комнате – они с Цаган, в другой – мальчишки, в третьей – Булгун с девочками. Окруженная детьми, от которых ничто ее не отрывало – ни колхозные коровы, ни заботы по дому и саду, Булгун светилась спокойной радостью. Лицо ее разгладилось, с ладоней сошли мозоли, а отрезное в талии городское платье в крупный горох подчеркивало по-девичьи стройную фигуру. Волосы она, правда, носила как полагается замужней калмычке: две косы в сатиновых черных чехлах-шивырлыках, спущенные на грудь. Цаган несколько раз предлагала ей подстричься, но Булгун отказывалась, а значит, не оставляла надежды вернуться к Очиру.

И вот жизнь распорядилась так, что Булгун возвратилась на хутор, но теперь нянькой детей Чагдара и Цаган. В пестрой косынке, в платье с рукавами-фонариками, в парусиновых тапочках, натертых зубным порошком, – прежнюю Булгун, никогда не снимавшую на людях ни шапки, ни сапог, стало не узнать. Когда она вылезла из кабины грузовика с малышкой на руках, Очира словно пригвоздило к месту. Баатр своих чувств не скрывал – хлопал себя по бедрам, изумляясь перемене, а Дордже уже спешил к кузову – принимать спрыгивающих мальчишек.

Разместились порознь: в старой мазанке – мужчины, в новой – Булгун с детьми. Целый день суетились с обустройством – кроме Очира, который сказал, что у него дела в правлении, и ушел. Мальчишки бегали вокруг, предлагая помощь, пока дед не выдал им бутылки и не услал в сад собирать жуков. Надюша на правах старшей сестры развлекала Розу, проводя ей «искурсию» по базу. Все словно забыли, что идет страшная война, и враг уже подходил к Ростову осенью прошлого года, и 110-я кавалерийская калмыцкая дивизия дислоцируется по соседним станицам и хуторам. Казалось, детей просто привезли отдохнуть на лето. А на самом деле большая удача, что грузовик откомандировали в распоряжение дивизионной кухни и Хомутников, заместитель командира 110-й, разрешил довезти на нем до хутора Чагдара со скарбом, невесткой и детьми.

Хуже всех теперь Цаган – ее сердце разрывается между потребностью быть с детьми и партийным долгом. Но выбора у нее нет: военная обстановка – военная дисциплина. Конечно, Чагдар по болезни мог бы остаться в тылу, но как бы он оправдывался потом перед своими детьми? Туберкулез? Что ж, теперь добровольцами берут всех: и косых, и хромых, и горбатых, и малолетних с подделанными документами.

Война, без сомнения, скоро закончится. Германская экономика истощена до предела, стратегические запасы у немцев на исходе. Так сказал товарищ Сталин. На длительную войну немцы не рассчитывали. Думали, будет, как в Европе – народ сразу руки вверх поднимет. Но не на тех напали. В Москву немцев не пустили, от Ростова отогнали, Ленинград уже второй год держится, не сдается. Много жизней, конечно, положили. Сколько – доподлинно неизвестно, но, если взять хотя бы одну 70-ю дивизию, сформированную осенью прошлого года в Калмыкии – почти вся полегла в начале декабря у Матвеева Кургана; до февраля пополняли в Ростове, уже совсем и не калмыками, и где она теперь – знает только высшее командование. Может, уже и расформирована. Много в последние месяцы было пропавших без вести – это Чагдару почтальонша Зина по секрету шепнула. В сводках Информбюро, которые Чагдар лично переводил для газеты и регулярно публиковал, про наши потери писали скупо.

Но фашисты теряют больше. А страна у них маленькая. И хоть на их стороне воюют и румыны, и греки, и итальянцы, и югославы, и финны, и австрийцы, но даже взятые совокупно, их силы ничтожны. Да, самолетов и танков у них больше, но техника мертва без горючего. А горючее на исходе. Так пишут во всех газетах. Теперь главное – не пустить немцев на Кавказ, к грозненской и бакинской нефти, куда они мечтают прорваться. Нефть нам самим нужна. Так сказал Хомутников. Теперь вот учат кавалеристов метать бутылки с зажигательной смесью, чтобы на скаку попадать в открытые люки танков. Но дураки те командиры, которые гонят лошадей в лобовую атаку на танки, а это случается повсеместно и влечет за собой массовые и бессмысленные жертвы, с болью в голосе рассказывал Чагдару Хомутников – его отстранили от командования 70-й еще осенью и послали обратно в Калмыкию формировать свежую дивизию. И очень бы не хотелось, чтобы еще четыре с половиной тысячи конников полегли так же бессмысленно, как и те из 70-й…

В пятничном номере «Красной звезды» передовица посвящена именно коннице; переведет Чагдар статью сегодня ночью на калмыцкий, и завтра отпечатают ее в Зимовниках в виде листовки – пусть знают бойцы, как высоко ставит верховное командование кавалерию и заботится о том, чтобы использовалась она толково.

Чагдар тихонько вошел в спящий дом, включил на кухне лампочку, сел за стол, проморгался, всматриваясь в слепые буквы плохо пропечатанной полосы. Статья редакционная, без подписи, но автор ее знающий человек. Может быть, даже сам маршал Буденный, ведь дивизия носит его имя. Значит, с этой передовицей должен ознакомиться каждый боец. Для малограмотных надо будет устроить громкую читку.

Чагдар заскрипел карандашом по волокнистой, грубой оберточной бумаге, из которой он сам сшивал блокноты – с канцелярскими товарами не лучше, чем с продовольствием. Кухонный стол слегка качался – земляной пол в старой мазанке неровный. Чагдар поискал глазами – что бы подложить под ножку. У печки валялись щепки для розжига. Взял одну, опустился на колени, стал прилаживать. Потряс стол – вроде устойчиво. Для верности дернул еще. Вдруг из-под столешницы выпала вчетверо сложенная бумага – прямо Чагдару на колени. Удивленный, он развернул лист. Крупными буквами по-русски было написано: «Калмыки! Близится час вашего освобождения от красного ига! Не вступайте в Красную Армию! Оставайтесь у себя, когда Красная Армия уходит! Добывайте оружие! Убивайте большевиков и евреев! Не бойтесь немцев! Гитлер и Германия несут вам освобождение, мирную жизнь и спокойный труд! Калмыцкие эмигранты».

Листовка жгла руки, глаза, сердце и легкие. Подобные воззвания разбрасывали с немецких самолетов осенью прошлого года, когда фашисты пытались захватить Ростов. Но при находке такой прокламации ее надлежало передать в милицию, а при невозможности – сжечь. Чагдар понимал, что только один человек в доме мог сохранить листовку – его старший брат.

Нет, Чагдар, не допустит, чтобы они с Очиром снова оказались по разные стороны фронта, чтобы в семье завелся предатель. То, что в Гражданскую Очир ушел к белым, было оправданно – он присягал царю. Но фашистам он клятвы не давал. И в германскую – пока не ранили – воевал против немцев. Он, конечно, зол на советскую власть. Из-за прошлого Очира его не ставили даже бригадиром. Многолетний брак оказался бездетным. Попытка поменять жену окончилась позором. Отец девушки, с которым Очир знался еще со времен германской, был согласен выдать за него дочь, но юная комсомолка подняла бунт: если ее будут выдавать насильно «за старого хромца», она пожалуется куда следует. Эту новость долго мусолили в калмыцких станицах и хуторах района. Старики осуждали девушку, молодые – Очира.

Теперь Очира нужно держать под присмотром, глаз с него не спускать. Забрать его в дивизию. Под мобилизацию по возрасту он уже не подпадал – сорок шесть лет, значит, надо, чтобы записался добровольцем. Будет учить новобранцев обращаться с шашкой. С Хомутниковым Чагдар договорится. Но сам он не может заставить старшего брата уехать с ним завтра в Зимовники. Как ни хочется огорчать отца – придется рассказать ему о находке.

Чагдар сунул листовку в карман и отправился под навес, где отец ночевал в теплое время года.

Отец, стоило подойти поближе, тут же окликнул:

– Это ты, Чагдар? Случилось что?

– Пока нет, и надо упредить, чтобы не случилось.

Зашуршало сено, отец сел.

– Я хотел вам кое-что дать прочитать.

Он засмеялся:

– Я теперь и днем плохо буквы вижу, а в темноте и подавно.

– Сейчас включу фонарик, – Чагдар щелкнул кнопкой.

– Ослепил ты меня, – проворчал отец, – круги теперь в глазах. Ты мне сам читай, вслух.

– У меня язык не повернется такое проговаривать, – отказался Чагдар. – Здесь буквы крупные, – протянул листовку отцу.

Он развернул бумагу, вчитался.

– Видел я такие по осени, в сельсовет люди сносили. Где взял?

– Под столешницей заткнута была.

– Беда… – отец бросил листовку на землю, достал трут и огниво, долго высекал искру. Лист вспыхнул мгновенно, как будто сама бумага сгорала от стыда. Оставшиеся седоватые хлопья Баатр растер босой ногой. – Зови его сюда.

Чагдар вернулся в мазанку, прошел в горницу, где на кровати отца спал Очир.

– Брат, – потряс спящего за плечо, – вас отец к себе зовет.

– Хорек, что ли, опять в курятник залез? – Очир сел на кровати, нашаривая ногами опорки.

Чагдар промолчал. Прошел в кухню, сел за стол и сделал вид, что погружен в работу. Очир прошел мимо, сдернув с гвоздя у входа плетку.

«Нельзя требовать от конницы самостоятельного выполнения задачи по прорыву обороны врага, – переводил Чагдар, прислушиваясь к звукам с база. – Она вынуждает конницу спешиваться и всеми силами ввязаться в затяжной бой. Возможность маневра утрачивается, конница несет бесцельные потери…»

Услышал короткий хлесткий удар. Потом негромкий отцовский голос – слова неразличимы: бу-бу-бу. Тишина. Опять: бу-бу-бу. Тишина.

Бум! Привлеченный светом, в стекло снаружи ударился майский жук. Бу-бу-бу – снова раздалось с база. В горле пересохло. Чагдар отложил карандаш, подошел к печной загнетке, открыл котелок, зачерпнул джомбы. Непривычный вкус, когда вместо чая кладут сушеную морковь. Но где же теперь возьмешь настоящий чай? Война!

Иу-у-у-ур-р-р! Дверь с визгом распахнулась. Чагдар так и замер с черпаком в руке.

На пороге стоял старший брат: глаза обратились в щелочки, ноздри раздуты, ходят ходуном, как у взмыленного жеребца, потирает плечо. Плетки в руках нет. Молча направился в закут за печкой, вышел оттуда с заплечным мешком. И, как будто бы не замечая Чагдара, прошел к сундуку, достал яловые сапоги, чеченский нож, кожаную фляжку, новые кальсоны…

– Хоть калмыку сожалеть о прошлом и не положено, – проговорил сквозь зубы, – но зря я вернулся в двадцать третьем. Всю жизнь мне советская власть исковеркала.

– Человек наделен судьбой, небо – тучами, – напомнил Чагдар брату калмыцкую поговорку.

– А разве коммунист может верить в судьбу? – поддел его Очир. – У вас же всё наперекор обстоятельствам, назло судьбе. Или не так?

Чагдар не знал ответа на каверзный вопрос. Ну, то, что именно ему пришлось отсечь голову Джа-ламы и пострадать от его пса, – это судьба. А то, что выпала доля ухаживать за монахом в затворе? Мог ли он покинуть дацан? Физически мог, морально – нет, будто судьба не оставляла ему выбора. И уход монаха в тело света он точно видел не по собственной воле, так случилось. И вот сейчас… Он же не искал листовку – она выпала ему на колени, словно только его и дожидалась. И ведь не просил же он отца отправить старшего брата вместе с ним в дивизию, отец сам так решил. Да и Очир, уже с сединой на висках, мог бы поступить по своему усмотрению, а вот нет же… Может, потому, что один раз уже опозорился, против воли отца выгнав Булгун из дома, и боится повторения?

Чагдар брату не ответил. Не время вступать в пререкания, подливать масла в огонь. Сказал только:

– У нашего отца чутье великое. И душа добрая. Он дурного не посоветует.

И тут же увидел, что Очир обмяк. Продолжал сборы, но движения уже не были так резки, а дыхание не таким шумным. Чагдар понимал, что спас гордость Очира: вроде бы он делает то, что отец ему посоветовал, а не то, что приказал, ударив при этом еще и так кстати принесенной плеткой.

Утром они завтракали свежеиспеченными борцогами. Булгун встала до рассвета и наготовила целую гору, чтобы и Чагдару хватило в дорогу. Новость, что Очир тоже уезжает, была для нее неожиданной. Скулы ее заалели, глаза увлажнились. Видно, решила, что бывший муж уходит в армию, чтобы не сталкиваться с ней каждый день. Ну, пусть будет так. Пусть так думают и соседи. А Дордже нисколько не удивился. Сидел возле очага, шевеля губами и перебирая четки одним указательным пальцем – творил молитву за живых. Теперь ему прибавится забот – надо будет заменить Очира по хозяйству.

Телега уже стояла запряженной, а Баатр, в праздничной рубашке и новой кепке, все сидел на пеньке у очага, ссутулив плечи словно на холоде и перекатывая потухшую трубку из одного угла рта в другой. Дети слонялись по базу, не понимая, как вести себя при таком тяжелом расставании. Только Роза бесцеремонно залезла к отцу на колени и обняла за шею. Судя по лицам, и остальным хотелось быть на месте Розы, но нельзя, не маленькие уже. Булгун подошла к Чагдару забрать Розу, но тот покачал головой – пусть останется. Ему тоже было трудно оторвать от себя теплые детские ручонки.

Очир, позавтракав, ушел в сад – прощаться с деревьями. Они его дети, его радость, плоды его жизни.

– Вот что, парни, – обратился к сыновьям Чагдар, нарочно употребив взрослое слово. – Сад остается полностью под вашу ответственность. Дедушка скажет, что и когда делать. Чтобы старший дядя, когда вернется, мог сказать: «Вот племянники! Какой урожай вырастили!»

Вовка и Йоська дружно кивнули.

– Ты, Надюша, помогай тете и следи за Розой.

Надюша прижала ладошку к октябрятской звездочке, которую носила с прошлой осени, осторожно перекалывая со школьного фартука на домашнее платье и обратно.

Чагдар старался запомнить в подробностях лица детей, каждую гримаску, каждый жест. Запахи родного база, такие обыденные – сена, коровьего молока, сохнущих кизяков, кострового дыма, жареных борцогов – казались теперь, в минуту расставания, притягательнее любых женских духов, будь то хоть «Красная Москва». А нежный запах, исходивший от малышки, не заменил бы и букет роз.

Когда Очир вернулся, Баатр выбил погасшую трубку, заткнул за пояс и, опершись ладонями о колени, поднялся с пенька. Сказал негромко, хрипло:

– Пора!

Дети уже без стеснения облепили отца. Дордже, не прекращая перебирать четки, подошел к старшему брату и поклонился. Очир похлопал его по плечу. Потом коротко кивнул Булгун и прыгнул в телегу, оттолкнувшись здоровой ногой от земли и перебросив на руках сухощавое тело.

Чагдар погладил детей по спинам, подошел к Булгун, вытиравшей невольные слезы концом пестрого платка, передал ей малышку. Обнял Дордже, почувствовал, как громко стучит сердце внешне бесстрастного младшего брата. Запрыгнуть в телегу, как Очир, не мог – встал сапогом на ось колеса, аккуратно шагнул через жердину и устроился позади старшего брата. Сена в телегу отец класть не стал – не хватало еще, чтобы его сыновья приехали в штаб дивизии все в сенной трухе, кинул только войлочный шырдык. Мальчишки распахнули ворота и так и остались стоять, прилипнув к створкам, становясь всё меньше и меньше с каждым вдохом и выдохом, и Чагдару казалось, никогда еще престарелая лошадь отца не бежала так быстро. Очир даже не обернулся.

Они ехали в Зимовники по веселой, зеленой, трудовой равнине. Ее больше нельзя назвать степью – все распахано аккуратными прямоугольниками, и всходы пшеницы уже топорщатся острыми пиками. На заливном лугу у речки, трудно вытягивая копыта из чавкающей грязи, щиплет траву стадо колхозных коров. В небе, как и в детстве, как и всегда, заливаются жаворонки – кажется, их стало больше, ведь на взрыхленном поле и ямку для гнезда легче найти, и пропитание.

Только бы немцы не докатились сюда. Ненасытная война изгадила, залила кровью и порохом, засыпала снарядами и минами, взрыла воронками такие огромные, такие плодородные пространства! Люди перед войной только-только вздохнули, только-только поели вволю хлеба… Но судьба не хочет давать передышки, все испытывает и испытывает на прочность. Может, все свергнутые советской властью боги объединились и выпустили в наказание коричневую чуму? Глупости. В Польше, например, люди набожные, а захватили их в первую очередь. Не достучались поляки до бога. Но если нет богов, кто составляет судьбы? Это был последний вопрос, который задал себе Чагдар перед тем, как провалиться в дрему.

– Товарищ красноармеец! Где здесь штаб дивизии? – услышал Чагдар сквозь сон вопрос отца и открыл глаза. Впереди виднелось знакомое кирпичное здание станции.

– А че ты, дед, в штабе забыл-то? – полюбопытствовал молодой веснушчатый верховой на низкорослой кобылке, натягивая поводья.

– Сынов везу, добровольцев.

– Вон че! – парень внимательно посмотрел на Очира, потом на Чагдара. – Не слишком старые они для войны?

– Старый конь борозды не испортит! – в тон парнишке ответил Баатр.

– Ба, как ты складно по-русски гутаришь! А сам-то тоже записуйся. Будешь указания начальства своим калмыкам разбукваривать. А то ведь ни бельмеса не тумкают. Наш комвзвода младший лейтенант Вершов сокрушается: «С калмыками идти в бой – только на смерть!» Знаешь, как они к нему обращаются? Тарш ладш литинан! – парень захохотал.

Чагдар бросил быстрый взгляд на старшего брата. У Очира на скулах заходили желваки.

– Товарищ кавалерист! – обратился к нему Чагдар. – По-русски следует говорить не «гутаришь», а «говоришь», и не «тумкают», а не «понимают».

Парень круто осадил коня.

– А вы, че, случаем, не шпиёны? – он сдернул с плеча карабин. – Я вот вас счас к особистам сопровожу. Все руки вверх!

– Затвор передернуть забыл, – негромко сказал Очир.

– Че? – не понял верховой.

– Затвор передернуть забыл, – повторил Очир. – И почему у тебя оружие на правом плече, когда сабельники должны стрелять с левой руки? – командным голосом спросил он.

Парень смешался, опустил карабин.

– У меня, дяденька, че-т никак с левой не выходит, – пробормотал он.

– Вот как оформлюсь, разыщи меня, научу, – предложил Очир.

– Ладно. – Парень не знал куда глаза девать. – Вы меня звиняйте. Нам велят бдить: вдруг диверсанты или че. А штаб в клубе размещается. Сразу за памятником Ленину. Звиняйте еще раз.

Он стеганул коня и проскочил вперед, но потом вернулся.

– А фамилия-то у вас какая? Чтоб искать-то, – спросил он.

– Чолункин моя фамилия. Очир Чолункин.

Парень сконфузился.

– Мудреные у вас фамилии, сразу не запомнить.

– Запомни «лункин», как будто рыбу зимой пошел удить. А потом добавь «чо», – предложил Чагдар.

– Ой, че, и правда просто! Завтрева наведаюсь!

Парень снова ускакал вперед.

– Можно было объяснить, что «чолун» – значит «камень», – заметил отец.

– Каменев – враг народа, – возразил Чагдар. – Пусть лучше про лунку думает.

Отыскать клуб не составило труда. У входа стояли двое часовых. Дверь беспрерывно хлопала, впуская и выпуская военных разных рангов. Чагдар попросил доложить о его прибытии полковнику Хомутникову, часовой кликнул дежурного, тот затребовал документы. Чагдар передал свой паспорт и справку Очира из сельсовета – колхозникам паспорта не полагались.

Вернулся дежурный сопровождении какого-то горца. Что это горец, было понятно по походке – шагал он так, будто под мышками у него по арбузу, а в позвоночник вставили палку.

– Старший лейтенант Нагаев, – представился он. – Адъютант замкома Хомутникова. Следуйте за мной! – и быстро повел по лестнице на высокий второй этаж.

Хорошо этому Нагаеву – с детства лазал по кручам. Чагдар оглянулся на брата. Поврежденная нога плохо сгибалась в колене, и по лестнице Очир поднимался бочком, подтягивая правую ногу, но не отставал. Прошли по коридору, остановились у двери, на которой была выбита надпись: «Гримерная». Выше, на картоне, выведено: «Заместитель командира по строевой части». Адъютант постучал и, получив разрешение, распахнул дверь:

– Товарищ замком, разрешите доложить…

– Вольно! – прервал его Хомутников, поднимаясь из-за стола, покрытого зеленым сукном.

Чагдару тут же вспомнилась Маруська-анархистка и станция Куберле: стол был точно такой же. Вот только трельяжных зеркал, какие стояли в гримерной вдоль боковой стены, на станции Куберле не было.

Хомутников встал из-за стола, отразился во всех шести створах – его сразу стало много. Это впечатляло. Не просто так товарищ замком выбрал себе гримерную под кабинет.

– Можешь идти! – сказал он адъютанту. Нагаев взял под козырек и затворил за собой дверь. – Здорóво, земляки! – Хомутников достал изо рта трубку и, раскинув руки, двинулся к Чагдару. – Нашего полку прибыло!

– Мой старший брат Очир, – представил Чагдар, отстраняясь и пропуская вперед брата.

– А, тот самый Георгиевский кавалер! – воскликнул Хомутников. – Вот таких мастеров рубки с двух рук нам и не хватает! – Он энергично пожал руку Очиру. – Сидел, ломал голову – где взять? А вы тут как тут!

– Разве я когда-нибудь рассказывал вам про старшего брата? – оторопел Чагдар.

Хомутников рассмеялся:

– Разве ты один из всех донских калмыков умеешь разговаривать? Разве не любят калмыки посудачить о героях? – Крепко стиснул руку Чагдару. – Такие спецы на вес золота, да что там золото, на вес махорки! Махорка на войне выше золота в цене.

Хомутников отступил и выдвинул неглубокий ящик под зеркалом, служивший раньше для гримировальных принадлежностей. Теперь там тесно лежали пачки табака фабрики «Ява» – невероятная роскошь.

– Вот, бери!

Очир шагнул к ящику, подцепил пачку, понюхал, зажмурив глаза.

– Можно взять еще одну – для отца?

– А что, наш несговорчивый джангарчи тоже здесь? Да сам ему вручу! – Хомутников нажал пипку звонка на столе. – Георгий, – приказал адъютанту, – там внизу отец моих земляков, Чолункин Баатр Аглинович. Проводи сюда!

Через несколько минут смущенный Баатр уже сидел у стола. Из вещмешков были извлечены борцоги и сушеный сыр. Хомутников достал фляжку, металлические походные рюмки и плеснул каждому по наперстку водки – за встречу, поблагодарил Баатра за орлов-сыновей. Старик был доволен.

– А вы знаете, уважаемый джангарчи, Семена Липкина? – спросил Хомутников.

Баатр растерянно посмотрел на Чагдара.

– Это, отец, тот поэт, который «Джангр» на русский перевел.

– Он теперь у нас в редакции газеты. Семен по просьбе наших калмыков письмо-клятву товарищу Сталину написал. Красиво получилось. Нам вот сейчас Очир почитает.

Хомутников достал из папки, лежавшей на столе, рукописный лист и протянул Очиру. Тот взял, взглянул на бумагу.

– Может, лучше Чагдар? Он же у нас спец…

– Но ты старший, старшинство соблюдем.

Воин калмыцкий Родине свято служил,

Он под знаменем старшего брата служил!

…

Сила одна у народов и счастье одно,

Знамя одно у Советов и Сталин – оно!

…

Да никогда калмык не бросится вспять,

Вражью завидев неисчислимую рать…

Да никогда не скажет неправды язык,

Да никогда не будет трусом калмык…

Да никогда калмыка не дрогнет рука,

Бить наших недругов будет наверняка.

…

С именем Сталина в грозных боях победим,

С именем Сталина братьев освободим.

Чем дальше читал Очир, тем сильнее кровь приливала к его лицу, тем острее делались черты. Закончил, выдохнул, протянул бумагу Хомутникову.

– Ну как? – поинтересовался Хомутников у Баатра.

– Сильно, – ответил старик. – Жаль, не по-калмыцки.

– Калмыцкий вариант сейчас доделываем. Так что ни один боец не сможет сказать, что клятвы Сталину не давал. Клятва – первое дело, сами понимаете. Вот Очир сейчас в вашем присутствии дал. Не сможет теперь нарушить, правда?

– Правда, – подтвердил ошеломленный Очир.

Чагдар был поражен маневром и дальновидностью Хомутникова. Учиться и учиться у такого человека!

– Теперь я могу полностью на тебя положиться, – Хомутников убрал лист в папку. – Научишь молодежь шашкой работать в наилучшем виде!

– Есть, товарищ замком.

– Вот, сразу видно выучку, – одобрил Хомутников. – А вы, уважаемый Баатр Аглинович, готовы внести вклад в победу? Исполните нашим бойцам песнь из «Джангра»? Знаю, весна – неподходящее время, но ситуация исключительная. Люди жизнями рискуют. Призовем богатырей на помощь нашим воинам.

– Прямо сейчас? – растерялся Баатр. – Да у меня и домбры с собой нет.

– Не беда. У меня тут вся мужская труппа драмтеатра строем ходит. Домбра у кого-нибудь найдется. Зал в клубе большой. Микрофон есть.

– Да я со сцены никогда не исполнял, – попытался отказаться Баатр.

– Многое каждому из нас доводится делать в первый раз. Думаете, артисты наши когда-нибудь шашками махали? А теперь вот приходится. У вас полдня, чтобы к сцене приноровиться, а вечером соберем лучших бойцов, для них и исполните. Им это будет награда за успехи и соблюдение воинской дисциплины.

Какое мастерство убеждения! Может, и он, Чагдар, когда-нибудь так научится?

Явившемуся по зову адъютанту поручили показать Баатру сцену, а Очира оформить при штабе инструктором по конно-сабельному делу. Когда же Чагдар остался с Хомутниковым один на один, вся бодрость замкома куда-то испарилась. Из гримерных зеркал на Чагдара смотрел уставший, озабоченный человек.

– Фух, на фронте легче, честное слово! Замучился я тут интриги расплетать. Начальство жалуется наверх – не понимают рядовые русского языка. А зачем тридцать калмыков – командиров и политработников – в распоряжение округа услали? Да понятно зачем. Чтобы мы тут власть в свои руки не взяли. Комдив – полковник, и я полковник. Только у меня авторитета больше. Так что обстановочка у нас тут… – Хомутников потер щеки. – Потому рад, что ты прибыл, есть хоть кому душу открыть, чтобы не взорваться.

– Здóрово вы про клятву придумали, – вставил в паузу Чагдар.

Хомутников дернулся, как будто кто-то уколол его в спину.

– И думаешь, начальство оценило? Черта лысого! Я просил Липкина в клятве упомянуть и про Стеньку Разина, и про Пугачева, ну и Гражданскую, конечно. А по Гражданской кто из калмыков известен? Городовиков да я.

Еще Кануков, подумал Чагдар, но вслух не сказал.

– А военком наш прочитал, велел наши с Городовиковым имена зачеркнуть, иначе, говорит, нас за такое творчество могут побить. А потом вызвал Липкина и спрашивает: «Вы чего спелись с калмыками?» Вот такая у нас тут дружба народов, – Хомутников схватил со стола пепельницу и принялся выбивать потухшую трубку.

– А клятва нужна обязательно, – убежденно произнес Чагдар.

– Да в том-то и дело! И чтоб выучили наизусть! Мы разделили, конечно, народ по полка́м, так чтобы межулусной грызни внутри не случилось: сарпинские – отдельно, малодербетские – отдельно, астраханские – в третий полк. А в командирах донские в основном оказались, потому что у них боевой опыт и два языка. Ну, и сам понимаешь… Вот на русских командиров в итоге и поменяли, а бузавов услали в распоряжение округа.

Хомутников замолчал, попыхивая трубкой. Чагдару тоже нечего было сказать, он только старался не раскашляться – комнату основательно затянуло табачным дымом.

– В каждом полку по триста малограмотных пастухов и чабанов, они знают только про баранов, – опять заговорил Хомутников. – С одной стороны. А с другой – плясуны из театра. Эрдниев, танцор, молодой, но заслуженный, орден Ленина до войны получил. Ходит ханом, командиру подчиняться не хочет и других настраивает. Поэтому прошу: будешь как корреспондент посещать подразделения, сигнализируй, где какие бури назревают, чтобы можно было упреждающе потушить.

– Понял, Василий Алексеевич.

– Сейчас я Липкину записочку черкну, он тебя представит в редакции, оформит и на довольствие поставит. Всё, можешь идти. Мне пора по полка́м, проверять, все ли конники могут лошадь перековать. Скоро Ока Иванович Городовиков к нам с инспекцией прибудет, а перековка – его любимая тема. Нельзя опозориться.

Липкин встретил Чагдара сердечно, как хорошего знакомого, хотя их общение в 1940 году и было поверхностным. А когда узнал про назначенное на вечер исполнение «Джангра», тут же включился в поиски домбры и калмыцкой шапки с красной кистью: Баатр не хотел петь эпос в кепке.

Отец упрочил свою славу несговорчивого, отказавшись петь, сидя на стуле. Но если бы исполнитель уселся на колени прямо на сцене, зрители в задних рядах его бы не увидели. Тогда Липкин велел притащить из канцелярии крепкий дубовый стол и покрыть его шырдыками.

– Прямо как постамент для бурхана, – пошутил Семен.

Баатр шутку не оценил. От микрофона сначала шарахнулся. Но на триста человек без микрофона звук не вытянуть, да и домбра – тихий инструмент, рассчитана только на кибитку. Чагдар с Липкиным убеждали джангарчи с двух сторон. Убедили. Баатр стал пробовать с микрофоном. На зачине, который исполнялся горлом, мощность звука испугала его самого.

Тут в зал ворвался высокий, властный человек с петлицами военного комиссара, неотразимый, как актер Столяров в фильме «Аэроград».

– Это что за волчий вой?

– Репетиция, товарищ военком! – отрапортовал Липкин.

– Кто позволил?

– По распоряжению замкома товарища Хомутникова!

– Почему без согласования со мной?

– Не могу знать, товарищ военком! – Липкин кивнул на вдруг окаменевшего Баатра. – Товарищ Чолункин – знаменитый сказитель. Привез двоих сыновей-добровольцев. Вот один из них, мой коллега, – указал рукой на Чагдара. – Ну, пользуясь случаем, замком и попросил товарища Чолункина исполнить вечером перед лучшими бойцами песнь из героического эпоса «Джангр»…

– Товарищ писатель, – перебил Липкина военком. – За политическую работу в дивизии отвечаю я. И это мне решать, как строить пропаганду, а не товарищу Хомутникову. Вы содержание этой песни знаете?

– Досконально, товарищ военком. Народ под предводительством мудрого вождя поднимается против сил зла и побеждает. Будет исполнен донской вариант песни о сражении богатыря Красного Хонгора с чудовищем Авланги-ханом. Пир, ультиматум врагов, сражение, временная смерть богатыря, исцеление, битва, победа и возвращение домой. Разрешите продолжать репетицию, товарищ военком?

– Пусть продолжают, – позволил военком. – А вас жду у себя. – И покинул зал так же стремительно, как появился.

Баатр зашевелился, словно его вдруг расколдовали.

– Это кто такой грозный был? – поинтересовался он.

– Военный комиссар дивизии товарищ Заярный. Опытный военный, но с калмыками работает впервые. Хочет, чтобы всё по инструкции. Не понял пока, что на Востоке нужно через сердце работать, а не через букву. Инициативы Василия Алексеевича ему не по душе… – Липкин помолчал и добавил: – Бахвальства он тоже не любит.

– Ну, калмык без хвастовства, что цветок без запаха, – рассмеялся Чагдар и тоже процитировал «Джангр»:

Смельчака, что затронет меня,

С одного я размаха сражу,

Как добычу, к седлу привяжу,

А седло подвяжу я коню

Под живот и коня угоню,

Как я прежде коней угонял…

– О, да вы мой перевод наизусть… польщен, польщен, – Липкин раскраснелся.

– Память у меня от природы, – Чагдар и сам был доволен уместной цитатой. – Раз-другой прочел и уже могу наизусть шпарить…

– Весь в меня! – гордо заметил Баатр.

Чагдар захохотал:

– Вот видите, какие мы хвастуны!

– И льстецы! – добавил Липкин.

– Ну, вот тут вы не правы! Славословим мы всегда искренне! Хвальба одевает в броню, защищает от гибели, ведет к победе.

– Ругать следует только врагов, брань разрушает защиту, – поддержал отец Чагдара. – А вот иногородние этого не понимают, бранятся между собой по всякому поводу. И калмыки эту моду переняли. Теперь это называется критика.

– Иногородние? – не понял Семен. – Это кого вы, уважаемый, имеете в виду?

– Да так у нас всех пришлых на земли Войска Донского издавна называют, – объяснил Баатр. – Русских, хохлов тоже.

– Ну, пойду свою порцию критики приму от иногороднего, надеюсь, не разрушит мою броню, – пробормотал Липкин себе под нос и громко добавил: – Вы тут пока приноравливайтесь.

Много раз в своей жизни Чагдар наблюдал, как отец исполняет «Джангр». Но такой отклик, какой случился в Зимовниках, он видел впервые. Когда собираются триста человек, сила эпоса становится зримой.

Новобранцы в разношерстной одежде – солдатское обмундирование выдали еще не всем – заполнили зал. Лица у всех были торжественные, будто принимали присягу. Когда раскрылся занавес и лампы осветили застывшего, как изваяние, джангарчи, все разом вдохнули, втянули в себя воздух и замерли, положив руки на колени ладонями вверх. А при первых же низких, как гул земли под копытами многотысячного табуна, звуках, хлынувших из горла сказителя, зал словно выдохнул немое «а-а-а», и военком, сидевший в первом ряду, беспокойно оглянулся. Лицо его выражало крайнее изумление. Он склонился к сидящему рядом Липкину и что-то сказал тому на ухо. Липкин, улыбнувшись, закивал.

И пока джангарчи пел зачин про прекрасную страну Бумбу и ее достославного владыку Джангра, слушатели раскачивались в такт ударам по струнам домбры. А когда стал описывать, как ловили голубого коня Красного Хонгора, зашевелились, задвигались, заскрипели стульями, стали вскидывать руки, будто сами были готовы участвовать в погоне. А когда дошел джангарчи до рассказа о наглых притязаниях хана шулмусов, бойцы принялись хлопать себя по коленям от гнева. Но вот запел Баатр о тяжелом сражении Красного Хонгора с шулмусом, и зал наполнился сочувствующими возгласами. Когда же окружали враги Красного Хонгора, а он все никак не желал пробудиться, замотали слушатели головами – как же неразумно! Одолели несметные полчища шулмусов героя – застонал зал, на глазах бойцов появились слезы. А когда воскрес извечно сущий Хонгор и войска Джангра победили вражескую рать, побросали шулмусов в океан глубокий, бойцы повскакивали с мест и стали обниматься, будто это они победители.

И зал был наполнен такой энергией, что казалось, чиркни спичкой – полыхнет. А пусти этих солдат в бой прямо тогда – перебили бы немало фашистов.

Глава 20

26 июля 1942 года

Бабах! – где-то совсем близко взорвался пушечный снаряд. Гибкий тальник выгнулся, прошелся ветками по спине, сверху посыпались комья земли. По телу лежавшего коня пробежала дрожь, он махнул гривой, отряхиваясь. Чагдар поплотнее прижался к крупу Жухрая, потрогал нагрудный карман – не оторвался ли: там партбилет и боевой патрон на крайний случай, если окружат и придется отстреливаться до последнего. В другой карман гимнастерки попытался было засунуть свой талисман – половинку глаза Будды, но тот был слишком велик и тяжел, пришлось переложить в карман штанов.

Чагдар вытащил талисман из вещмешка вчера, перед тем как его отправили с донесением в штаб Отдельного кавалерийского корпуса, которому подчинялась дивизия. В донесении, которое Чагдар, переведенный из-за нехватки кадров в полуэскадрон связи штаба, должен доставить незамедлительно, были сведения о потерях. Цифры приблизительные – рации вышли из строя, а телефонные шнуры перебили во время бомбардировок, – но в любом случае число убитых, раненых и пропавших без вести за девять дней обороны составляло треть дивизии.

Снабдили бы конников касками, было бы меньше жертв – да нет касок, кавалеристам не положено. Им и роль бойцов стрелковой дивизии выполнять по уставу не полагается, но больше некому. Три раза командование фронтом отдавало приказ на замену. И три раза отменяло. Потому что стрелковые дивизии при отступлении, больше похожем на бегство, немцы изрядно потрепали. Рассыпались бойцы по задонской степи, как горох из дырявого мешка, потеряв командиров и побросав на переправах орудия. Теперь бродят между хуторами и станицами, ищут своих.

До чего же невыгодная досталась дивизии позиция! Заболоченное займище, с которого только-только ушла весенняя вода, просматривалось немцами на 10 километров, все как на ладони, а для наших правый крутоярый берег Дона – слепая зона, палили наугад. Оборонять 56 километров пойменного берега силами одной кавалерийской дивизии против самолетов, танков и артиллерии – безумие, но таков был приказ: обеспечить переправу и прикрыть отступление частей Южного фронта.

Начальник штаба майор Раабь, составлявший донесение, надеялся, что командование наконец опомнится и отдаст приказ об отходе, пока два полка дивизии у Багаевской переправы не попали в плотное окружение.

В Нижне-Жиров, где, как полагал Раабь, все еще стоял штаб корпуса, Чагдар отправился из Ажинова, как только стемнело. Дорога была нещадно раскурочена немецкой авиацией – сплошные воронки, но поминутно взлетавшие ракеты освещали путь. Да и зрение калмыцкое прирожденно острое. Ночью, по крайней мере, под авиабомбежку не попадешь, «юнкерсы» и «фокке-вульфы» отдыхали, им и дня для работы хватало. Летали над нашими позициями практически безнаказанно – станковые пулеметы могут отпугивать бомбардировщики только с нижних горизонтов. Артиллеристы приспосабливали противотанковые пушки, подрыв углубление под лафетом. Пять самолетов за все время обороны общими усилиями сбили. Капля в море. У фашистов их тысяча, а то и больше.

Наши «ястребки» предыдущей ночью поработали первый раз за все девять дней боев и снова затихли. Говорят – с горючим у авиаторов проблемы. А у противника горючего, похоже, хоть залейся. Не только бомбы метать, но и подрывными листовками заваливать хватает.

Все у немцев методично устроено. Снаряды посылают точечно, листовки у них адресные. Позиции дивизии два дня назад засы́пали призывом: «Калмыки! Сопротивление бесполезно! В случае сдачи – сохраним жизнь! Вас, людей свастики, ожидают великие блага! Переходите со словами “Сталин капут”».

Бойцы усмехались – вот спасибо, прислали бумаги на подтирку. Злые наши ребята на немчуру. За их чувство превосходства злые. За экипировку, как с иголочки. За технику безупречную. Захватили немецкий пулемет – так чуть не взорвались от зависти. 12 килограммов веса против 20 у нашего «максима». Подача ленты с двух сторон. Охлаждение воздушное – не надо воду все время под рукой держать. Замена ствола – в три секунды. Лента с патронами металлическая, гибкая, со стыковкой – можно наращивать до бесконечности. Ни сырость, ни жа-ра не помеха. А у нашего то патрон перекосило, то лента отсырела, то вода в кожухе закипела – маята, да и только. А пистолеты? Чагдар ощупал кобуру с трофейным парабеллумом. В руке сидит как влитой. Отдача почти не чувствуется. Эта вам не «тэтэшка» – выстрелишь, и так долбанет, что ладонь тут же заноет.

Чем мы можем немцев победить? Только яростью. Мы чувствами сильны. Любовью к родной земле. Советской земле. Скольких в Гражданскую вот тут же в землю положили, чтобы восторжествовала власть большевиков! А скольких потом, во время голода… Но об этом сейчас думать нельзя. Сейчас главное – ненависть к поработителям. «Я потомок того, кто всегда умел быть к врагам беспощадным, и сейчас беспощадное сердце мое прыгает вверх ко рту от ненависти к врагу», – пели калмыки строки из «Джангра», и рубили шашками головы, и шли напролом врукопашную, и кололи штыками, и душили, и выдирали пальцами глотки, как баранам, когда удавалось добраться до пехотинцев. Но самолеты и танки руками не остановишь, шашкой не сразишь.

Не умеем мы пока делать такие пулеметы, такие пистолеты, такие танки. И у нас всего не хватает. Запасной смены белья – и той у бойцов нет. Хорошо еще, что сейчас лето, до боев можно в реке постирать-помыться, а зимой на позициях месяцами без бани и в одном и том же грязном, стертом до уткá белье. Мы фашистов духом своим сразим, шутили, пусть задохнется немчура!

Запасников, прибывавших из тыла в части, стиранными называли – они были в старом обмундировании. С кого снимали эти штаны, гимнастерки, портянки? С трупов. Но в этом нет ничего особенного – в голую и босую Гражданскую гимнастерки и галифе прямо с убитых на себя надевали. В обуви не хоронили никого – впрочем, и теперь не хоронят.

Санитарки в госпиталях отмачивают бинты от крови, и снова в дело. Хорошо хоть спирт для обработки ран в достатке с тех пор, как ввели наркомовские 100 граммов для каждого бойца на передовой. Многие солдаты от спирта отказываются – поняли, что под хмельком быстрее пулю-дуру поймаешь. Особенно по такой жаре. Для солнца все одинаковы: и наши, и немцы – печет так, будто решило всех испепелить. А комары все достались нашим: с высокого, теперь немецкого берега ночной ветерок кровососов сдувает, а среди болотной осоки займища каждое живое тело для них жертва. Комары к дурным запахам небрезгливы.

Коротка июльская ночь, да и штаб неблизко – когда Чагдар добрался до Нижне-Жирова, небо на востоке уже заалело. Здесь войной и не пахло. Пахло разнотравьем, навозом, созревающими яблоками. Пересвистывались птицы. Мычали коровы. Перекликались петухи. Что, находясь здесь, можно понимать про войну? Однако что-то понимали. Как минимум – что пора сматывать удочки.

Штаб Чагдар застал в процессе эвакуации. Повезло, что успел. Разыскал начальника штаба Панасюка, отдал пакет. Подполковник прочитал сообщение тут же.

– А что это у вас столько пропавших без вести? Дезертируют?

Вопрос на засыпку.

– Никак нет, товарищ начштаба! На форсировании Дона потонули, – Чагдар ответил так, как инструктировал его Раабь. – Калмыки плавать не умеют. Камнем идут ко дну.

– Ясно. А почему ваши полки до сих пор не оставили Багаевскую переправу?

Чагдар опешил: как почему? Потому что командирам не хочется под расстрел за самовольный отход. Потому что у Маныча стоит заградотряд, сформированный из учебного эскадрона дивизии, которому приказано стрелять в своих в случае бегства.

– Не было приказа, товарищ начштаба!

– Был. Дважды посылали нарочных. Выходит, и второго связного убили. А у меня и отправить больше некого, все заняты на погрузке, – Панасюк кивнул в сторону машин, в кузова которых спешно бросали штабное имущество. – А вот что, – принял он решение, – сейчас на тебя удостоверение выпишем, скачи назад, передай приказ об отступлении. На словах скажи, что отходить нужно сегодня же днем, немедленно, у нас есть сведения, что к ночи немцы возьмут вас в тиски.

Скачи… От штаба до Карповки, куда вчера оттянули от невыгодной позиции у Багаевского моста два полка дивизии – почти сотня километров. А конь подустал, не поен, не кормлен.

– Мне бы лошадь свежую, товарищ начштаба!

– Это можно. Кони у нас есть хорошие, с племзавода. К тому же обстрелянные, – Панасюк обернулся к своим. – Эй, Ефрем, приведи Жухрая.

Тот, кого звали Ефрем, спрыгнул с борта грузовика и уже через минуту привел жеребца, благородного горбоносого метиса с большими влажными глазами.

– Не конь, а птица! В забегах участвовал, – заверил Ефрем, придерживая коня, пока Чагдар его седлал.

Не соврал. Ходкий конь. Жухрай тут же почувствовал, что всадник спешит, подстегивать не пришлось. Чагдар пустил его галопом, ехать старался не по забитым отступавшими войсками и техникой дорогам, а прямо по степи, по обезводевшим руслам речек и высохшим бочагам. Но как ни торопился, до первого авианалета не успел.

В семь утра небо загудело. Чагдар не мешкая укрылся в высоких камышах. Густые заросли с уже пушившими верхушками не давали обзора, но зато хорошо маскировали. Чагдар срезал несколько охапок, устроил себе лежбище. «Юнкерсы» шли десятками, наплывали волнами, сбрасывали снаряды на дорогу и, синхронно взмыв, уходили. Четко были видны черные кресты на фюзеляжах и желтые концы крыльев – жаль, что пуля не долетала до той высоты, до которой достигал глаз.

Никогда так сильно не жалел Чагдар, что не может передать приказ мыслью. Впереди гибли два прикрывавших полка, которые еще позавчера могли отступить. И пакет, что везет он за пазухой, – позволение бойцам пожить еще. Ему бы скакать побыстрее, а вынужден тут отлеживаться.

Только на войне человек может заснуть под грохот бомбардировки. Чагдару снилось, что он убит. Он лежит на краю ямы, над ним стоит группа немецких офицеров, звучит отрывистая, тявкающая речь. Но он все понимает. Он раздвоился: он и убитый, и одновременно зритель. Закатное небо, руины какой-то церкви, со стены смотрит на него святой, кажется, Петр, потому что с ключами от рая. Но видит Чагдар и себя сверху: обгоревшее лицо, оторванная, но приставленная к телу рука. Только петлицы не сержантские, а майорские.

Надо брать пример, говорит немецкий полковник, с этого вражеского офицера, который не колеблясь пошел с гранатой против танка, прикрывая отступление своих солдат. И Чагдара закрывают буркой и опускают в могилу. Он лежит на дне, не испытывая ни страха, ни жалости к себе, а только успокоение. Он погружается в глубокое безмятежное небытие и уже откуда-то сверху видит, как немцы засыпают могилу саперными лопатами, а потом стреляют в воздух из пистолетов…

Очнулся Чагдар от внезапной тишины. Отбомбили. Ощупал себя – живой, весь в камышовом пухе и он, и конь. У Жухрая пушинки даже на ресницах. Потрогал петлицы на воротнике – по-прежнему сержантские. Никакой бурки. Приснилась смерть, но не его. Чья-то. Как никогда ощущал сейчас Чагдар ценность своей жизни. Он не может, не имеет права быть убитым, прежде чем доставит приказ.

За бомбардировкой должен последовать артобстрел. Но между ними – часовой зазор: немцы выжидали, чтобы не подбить ненароком свои самолеты. Чагдару казалось иногда, что у немцев где-то внутри есть заводной ключик, они движутся, пока не ослабнет пружина, а потом замирают – тогда у наших есть возможность поменять позицию, вынести раненых… И теперь Чагдар воспользовался передышкой, чтобы галопом пересечь открытое, засеянное уже созревшей пшеницей колхозное поле и упасть в кусты тальника, как только снова засвистело над головой…

Шквал разрывов от бризантных снарядов проливался смертоносным дождем. Осколки убивают больше бойцов, чем пули, срезают, как бритвой, головы, отсекают руки и ноги… Трух! Трах! Та-та-та-та! Иу! Пах-пах-пах! Казалось, барабанные перепонки сейчас лопнут. Чагдар зажал руками уши, распластался всем телом в лощинке среди невысоких, редких кустов. Конь лежал рядом. Умница, все понимал, вел себя спокойно, только ушами прядал. Умный конь – спаситель для всадника.

Тюк! Мина упала в жухлую траву чуть выше места, где лежал Чагдар, скатилась под уклон и застыла в полуметре от его носа. Чагдар почувствовал, как коротко стриженные волосы ощетинились под пилоткой стальными иголками, а по спине побежали мурашки. Мина походила на красивую игрушку, этакое пухлое веретенце, окрашенное красным и желтым. Веретенце поблескивало прозрачным пластмассовым кончиком и само просилось в руки. Вот так и пропадают без вести – человека просто разрывает в мелкие клочья…

Чагдар уже попрощался с жизнью и теперь просил прощения у всей дивизии за недоставленный приказ, сжимая сквозь ткань штанов свой талисман. Секунда, другая… Десять… Не разорвалась!

Чагдар юзом отполз от мины, потом на карачках подальше, подальше, за бугорок… Вдруг начал икать, тело сотрясалось словно студень. Достал из-за спины фляжку с водой, но руки не слушались, не мог отвинтить колпачок. Лег на бок, надеясь унять дрожь. Рыжий муравей, тащивший былинку, заметался, пытаясь понять, с какой стороны обойти внезапное препятствие. Кругом стреляют – а муравей занимается строительством! Чагдара разобрал хохот. Спроси у него, над чем смеется – не смог бы сказать, над собой ли, над глупым ли муравьем, над неразорвавшейся ли миной. Хохот перемежался икотой, а потом Чагдара стало рвать…

Когда артобстрел закончился, Чагдар более-менее пришел в себя. Чмокнул губами, подзывая коня. Держась за подпругу, не без труда влез в седло. Солнце стояло почти в зените. Вдали над озерцом у хутора Карповка беззвучно взмыла в воздух стая чаек – пользуются передышкой, чтобы подкормиться. Птицы тоже к войне приспосабливаются.

Чагдар приник к шее коня, словно жокей на забеге, сжал бока каблуками, насколько хватало сил. Рывок – на такой скорости лошади бегают на ипподроме короткую дистанцию – и вот Чагдар уже на задах хутора.

– Стой, стрелять буду, – протяжно разнеслось над огородами: наперерез ему мчался разъезд.

Осадив Жухрая, Чагдар громко назвал себя.

– Я с донесением. Комдив здесь?

– Комдива не видал, но замком и начштаба оба тут. На старом кладбище, посреди хутора, где в мае мы рыли учебно-огневые. Чего-то кумекают.

Два человека, оба в бурках, вырисовывались на фоне неба словно черные изваяния. Во всей дивизии бурки были только у Хомутникова и Раабя. Войлок на хорошей бурке такой плотный, что и от пули, и от сабельного удара, да и от мелких осколков защитит. И от холода она хороша, и от перегрева. Остальные могли только завидовать такой амуниции.

Чагдар вдруг вспомнил сон. Бурка… Убитый майор… немцы накрыли его буркой… Неужели он видел будущую смерть Раабя? В желудке опять стало нехорошо, но блевать было уже нечем.

Чагдар спешился, извлек из-за пазухи влажный от пота конверт.

– Разрешите обратиться, товарищ замком? – козырнул Чагдар Хомутникову, старшему по званию. – Привез пакет из корпуса!

Хомутников опустил бинокль, протер глаза, словно не веря, что перед ним Чагдар собственной персоной.

– Как же ты… Туда-сюда за полсуток! Под такой бомбежкой! Герой! Да за этот марш-бросок тебе орден полагается! Уцелеем сегодня – напишу представление!

Быстро взломал сургучную печать, прочитал, передал Раабю.

– Эх, нам бы этот приказ да на сутки раньше. Сколько народу вчера положили! – горько воскликнул начштаба, махнув рукой на окопы. – Под завязку! Не думали, когда рыли, что готовим для своих братские могилы. Только закопать-то теперь не успеем.

Из окопов несло омерзительно – сладким запахом разлагавшихся на жаре тел. Навозные мухи, деловито жужжа, змейками вились над трупами. Мухи, черви да крысы – вот кому война в прибыль.

– Приказ посылали уже дважды, – пояснил Чагдар. – Но не довозили.

– Связь у нас хромает на обе ноги, – зло процедил Хомутников. – Они бы еще в Сибири штаб разместили.

– На словах просили передать, что отходить нужно сегодня же, – добавил Чагдар. – Прорвались немцы и выше, и ниже по течению на этот берег.

– Видим, не слепые, – Раабь указал на свою планшетку. – И смех и грех. Вчера румыны в женских платьях на подводах Дон форсировали. Вроде как на базар бабы едут. Какой базар в зоне боев?! Идиоты!

– Теперь нужно выйти отсюда с минимальными потерями, – поставил задачу Хомутников, – и штаб передислоцировать. Приказ сейчас перешлю комдиву. Вы оба выдвигайтесь в Ажинов, проследите, чтобы вывезли документы и знамена, а я тут распоряжусь.

Он порывисто обнял Чагдара:

– Не прощаюсь, свидимся еще. Мы с тобой живучие.

В Ажинов Чагдар и начштаба скакали раздельно, под прикрытием лесополосы, соединявшей два хутора. Разрывы ухали уже и спереди, и сзади, и справа, и слева. Немецкая артиллерия укладывала снаряды, как швейная машинка стежки: кучно, точно, споро. С восточной окраины хутора, от ветряной мельницы прицельно отвечали дивизионные пушки и минометы. Их расположили в огородах, подальше от домов, чтобы сохранить жизнь и жилье не успевшим эвакуироваться женщинам и детям. Но в Ажинове уже начинался пожар. Мельничные лопасти раздували во все стороны пепел и дым. Видимая издалека стоящая на пригорке хуторская церковь плевалась пулеметным огнем из пробитых в толстых стенах амбразур. Значит, немцы уже пошли в полевое наступление, и с разных сторон. Но их Чагдару не было видно, обзор заслоняли деревья.

Чагдар тревожился за старшего брата. Очир оставался в Ажинове при лошадях. Кони спецэскадрона стояли за хутором, в выкопанных в человеческий рост и обнесенных плетнями капонирах, чтобы животные не видели, что творится вокруг. Очир там, с ними, в помощь коноводам и ветврачу.

Вчера, перед тем как отправиться с заданием в штаб корпуса, Чагдар зашел к брату попрощаться. Куда направлялся – не сказал, военная тайна есть военная тайна. За день до этого, как раз после сброса немецких листовок, пропал напарник Чагдара, писарь штаба Дорджи Арбаков. Тела нигде не нашли. В штаб вызывали его старшего брата Басанга, командира сабельного взвода, бойца храброго и надежного, но тот ничего прояснить не смог. Начштаба заподозрил самое худшее, однако рапорта подавать не стал, что и понятно – сам бы пошел под трибунал вместо пропавшего.

За недолгие девять дней, прикрывая отступление, бойцы дивизии насмотрелись всякого. Политруки опасались, как бы в общей панике не побросали солдаты оружия, не дезертировали. Калмыков призывали не опозорить свой улус – вот где чувство клановой принадлежности пригодилось. Массово и спешно в перерывах между боями принимали солдат всех национальностей в партию и комсомол. Но число пропавших без вести было слишком велико, чтобы все списать на утонувших.

Вчера, прощаясь, Очир заметил как бы между прочим, что в царской армии к жизни солдата, а уж тем более казака, относились куда бережливее и распоряжались разумнее, и победить немецкие войска с их самой современной техникой «тремя ржавыми шашками да при таком расточительном командовании» не выйдет. Позиция пораженченская, что и говорить. И надежда у Чагдара была теперь только на клятву, которую Очир невольно зачитал в присутствии отца. Но если выросший уже при Советах Дорджи Арбаков дезертировал, а скорее всего, и перешел к немцам, не побоявшись опозорить старшего брата, то старой закалки Очир, к тому же давно недовольный властью, тем более может решиться на подобный шаг. Да, буддистскую свастику фашисты развернули в обратную сторону – но большевики вообще уничтожили все, что у калмыков было связано с древней верой…

Когда Чагдар выскочил из-под прикрытия лесополосы на северную окраину Ажинова, на восточной бахнул мощный взрыв, деревянная мельница подпрыгнула, разделилась в воздухе на бревнышки-спички и посыпалась вниз. Неужели накрыло всю артиллерийскую группу? Тучи пыли, дыма и копоти не давали разглядеть. Впереди видна была только бурка Раабя, рвавшегося прямо к эпицентру взрыва.

Чагдар направил коня к штабу. Во дворе стояли три грузовика-полуторки, санитары и штабисты укладывали раненых. Распоряжался погрузкой лично военком Заярный.

– Товарищ военком! – Боец, черный от сажи словно кочегар, подбежал к Заярному. – От хутора Калинин движутся восемнадцать танков и мотопехота!

– Подпустить на пятьсот метров – и ураганный огонь!

Своей очереди доложить уже дожидался начальник связи штаба Киреев:

– Товарищ военком! Наблюдатель с колокольни сообщает: от Карповки по полю идут танки, самоходные пушки, густые цепи автоматчиков.

– Командиру батареи выпустить по полю оставшиеся термитные заряды!

Значит, «катюши» здесь, еще продержимся!

– Товарищ военком! – очередь дошла и до Чагдара. – Разрешите доложить! Вернулся из штаба корпуса. Приказ об отступлении передал завкому Хомутникову в Карповке. Он направил меня сюда с заданием вывезти знамена.

– Сразу, как только отправим раненых. Помогайте!

– Эй, сержант! – окликнул Чагдара военфельдшер Майоров. – Брат твой тут!

Очир лежал под самой стеной, закутанный в плащ-палатку. Казацкие усы его были опалены, ободранная щека кровоточила. Глаза смотрели в небо, но ничего не видели.

– Ахэ! – громко позвал его по-калмыцки Чагдар. Очир даже не повернул головы.

– Контузия! – объяснил военфельдшер. – Снаряд прямо в капонир попал. Лошади – в клочья. А брату твоему повезло – свечкой взлетел и на грунт бухнулся. Не видит, не слышит, но, может, отойдет через пару недель.

Чагдар молча сжал руку Очира, почувствовал в ответ слабое пожатие.

– Хорошо, что живой… – заплетающимся языком проговорил Очир.

Хорошо, что судьба так распорядилась, подумал Чагдар. И живой, и не предатель. Никуда он теперь не убежит, не опозорит фамилию.

– Ну что, поднимаем, понесли! – скомандовал Майоров и взялся за нижний край плащ-палатки. Чагдар аккуратно – за верхний. Погрузили.

С лязгом закрыли задний борт, перетруженный мотор затарахтел, грузовик рванул прочь в южном, единственно свободном от противника направлении. За ним двинулся второй. Белой дороги, мысленно пожелал брату Чагдар. Белой… Дорога будет пыльная, ухабистая, забитая отступающими войсками, беженцами, скотом. Да ничего, лишь бы не бомбили. Чагдар засунул руку в карман, погладил амулет. Лишь бы не бомбили.

Пиу-пиу – раздались торжествующие аккорды «сталинского органа», как фашисты называли ракетную установку. И это были самые желанные в тот момент звуки. «Катюша» – единственно достойный ответ массированному натиску противника, ракеты при взрыве поджигали все вокруг на сотни метров.

В нос ударил запах печеного хлеба. Это горели пшеничные поля. Поля было жалко. Столько труда погибало, столько еды! Жаль было и зернохранилищ, которые подожгли при отступлении на правом берегу. Бабы рыдали в голос, глядя на пожарище – сколько горбатились, «лучче бы пашеничку по людям роздали».

С черным, как его бурка, лицом, подъехал к штабу Раабь. Пахло от него паленой шерстью. Живой!

– Товарищ военком, атака противника со стороны Калинина захлебнулась. У нас из восьми минометов остался один. Пушка тоже одна. Четыре бойца.

– Грузите срочно штаб! – распорядился Заярный. – Сейчас осмотрюсь с колокольни.

Подняться на колокольню он не успел. Небо загудело. Тяжелые бомбардировщики ползли низко прямо на Ажинов. Затрещал счетверенный зенитный пулемет, пытаясь их достать. Самолеты тут же взмыли в синеву. Штабисты привычно и споро рассредоточились по окопам и щелям. Заярный в укрытие не полез, направил своего коня на восточную окраину. Яростный человек комиссар! Бескомпромиссный во всем: большом и малом. И всюду – личным примером. Сначала, правда, показался Чагдару сухарем и формалистом, но хладнокровие и отвага его в боевой обстановке восхищали и были достойны подражания. Уж он, наверное, не стал бы икать при виде неразорвавшейся мины… Чагдар проводил военкома взглядом, отвязал Жухрая от коновязи – так больше шансов для коня выжить – и нырнул в укрытие.

У-у-у-ум – земляные стены окопа застонали и задрожали, с бруствера полетели комья жирного чернозема. «Омаань ведняхн!» – строки мантры крутились в голове как заевшая пластинка. Сегодняшний день – плюс в его карму. Доставил приказ – помог сотням людей спастись от верной гибели. Отработал голодные смерти 1933-го. Омаань ведняхн… И мина не взорвалась.

Ых! – охнула земля и осыпалась в окоп, горячая и сухая, сбила пилотку, надавила на плечи. Бомба пришлась где-то очень близко. Только бы не завалило, не погребло заживо. Ы-ых-х! Видно, разозлились фашисты, раз выпустили «хейнкели», несущие на внешних держателях бомбы весом в тонну.

«Бились они до того, что исчезла гора, бились они до того, что горою стала долина, бились они до того, что начисто высохло море, бились они до того, что пустыня стала морем глубоким, бились они до того, что в мелкие-мелкие щепки леса обратились и рощи», – пел отец в клубе на станции Зимовники, и не представлял тогда Чагдар, что грядущие сражения будут столь же разрушительными, как и эпические. Он вспомнил, что обещал детям окончание войны к осени. Какая беспочвенная наивность! Но ведь так писали в газетах…

За три последних месяца фронт ушел в глубь страны на 500 километров. До родного хутора – 100 с небольшим. И немцы будут там – у Чагдара уже не оставалось сомнений. Силы действительно неравны. Неужели Очир окажется прав? Неужели идея, на воплощение которой он, Чагдар, положил всю свою жизнь, умрет под пято́й фашизма, и его дети станут рабами?

Он вспомнил немецких колонистов, которых выселяли во время германской, и их потомков, которых в 1941-м отправили из образцовых колхозов куда-то в Сибирь. «Наши» немцы – вполне себе люди. И мельница, подбитая сегодня фашистами, скорее всего, их постройки… Смешались в голове Чагдара хорошие и плохие немцы.

Гул исчез – самолеты отбомбились и улетели. Чагдар выглянул из укрытия. От главного оплота обороны – рыжей церкви – остались две боковые стены, правый придел и огрызок алтаря. Безмятежные лики апостолов взирали на завалы обожженного кирпича, бывшие сводом и колокольней всего лишь полчаса назад. Чагдар поискал того святого, что с ключами. Вон он, Петр, на месте. Там же, где и в его сне. Примет ли он в рай наблюдателя с колокольни, чьи сапоги торчат из кирпичного крошева? Знатные сапоги, трофейные, наградные. Неделю всего лишь поносил.

Окрестные домишки перекосило, стекла повылетали вместе с рамами, блестят осколками в палисадниках среди поломанных мальв. У школы, где находился штаб, обрушился угол крыши. Как раз там, где стояли сейфы со знаменами и секретными документами. От гари, дыма и пыли Чагдар задохнулся, забился в кашле. Согнувшись пополам, хрипя и отплевываясь, побрел к завалу.

Из-за угла навстречу ему выскочил Жухрай. За ним бежал техник-интендант из тылового отдела, один из тех штабных, кого Чагдар откровенно презирал за крысятничество и лизоблюдство. Он и внешностью напоминал крысу: маленький, юркий, остроносый, с торчащими жесткими усами. Интендант пытался поймать Жухрая за поводья, но безуспешно.

– Эй, это мой конь! – прохрипел Чагдар.

– Чего это твой? Не было у тебя такого! – огрызнулся снабженец.

Он схватился рукой за стремя, потянул на себя. Жухрай тут же лягнул его задним копытом. Интендант ойкнул, отпустил стремя. Чагдар потрепал жеребца по холке, успокаивая.

– Черт, на чем же теперь выбираться? – застонал интендант. – Последний грузовик уже всклинь забит.

Люди в кузове и в самом деле стояли плечом к плечу. Вокруг суетились те, кому места не досталось, призывали:

– Братцы-товарищи, потеснитесь!

– Да некуда уже, – уверяли счастливчики. – Ребра в борта упираются, едва дышим!

Чагдар подъехал к кабине водителя. За рулем сидел шофер Хомутникова Сетя Сармуткин.

– Сетя! Знамена в машине?

– Пока нет, но будут, – он кивком указал вперед.

Прямо на грузовик мчался, стреляя в воздух, майор Раабь. Бурка на нем дымилась, на закопченном лице яростно сверкали белки глаз.

– Шулмус, да и только! – восхищенно произнес Сармуткин. – В огне не горит…

– Всем слезть! – кричал Раабь, размахивая пистолетом. – Разобрать завал, сейфы погрузить!

В кузове ни один не двинулся с места.

– Я вас всех, сволочей, сейчас уложу!

Сетя заглушил мотор, вылез из кабины и побежал к завалу. Поняв, что без шофера машина никуда не двинется, люди торопливо попрыгали из кузова, нырнули в завал – оттуда полетели куски шифера, кирпичи, стропильные бревна. И вот уже сейфы несли на руках, облепив со всех сторон, кряхтя и матерясь.

– Товарищ начштаба, может, знамена из сейфа достать? Меньше места займут, – предложил Чагдар Раабю.

– Ключ у политкома, – объяснил Раабь. – Пусть грузят с сейфом!

С сейфами места в кузове стало еще меньше, грузовик брали штурмом. Чагдар увидел давешнего снабженца – тот был уже наверху, подпирал плечом сейф.

Мужскую брань и крики вдруг прорезал пронзительный женский голос:

– Драпаете, родимые! Ну уж и меня с собой забирайте! Я вам еще пригожусь!

Перед капотом полуторки стояла красивая молодая казачка: брови вразлет, скулы алеют, грудь так и норовит прорвать цветастую ситцевую кофточку. На руках у нее был ребенок, с виду годовалый, к спине приторочен узел тряпья, увязанного в большой посадский платок.

– Не положено! – осадил ее начштаба.

– Не положено? – взвилась молодуха. – Значит, мужа отправлять на бойню положено, конягу с возом отбирать положено, пользоваться мной всему вашему кагалу – положено, а от фашистского зверья спасти не положено?!

– Кто такая? – рявкнул Раабь.

– Кто такая? Я советская женщина, которую вы взялись защищать! Только у вас, похоже, кишка тонка. Драпаете, а меня на поругание фрицам оставляете! – Она встала перед радиатором, уперев свободную руку в бок. – Давите! Давайте! Как фашисты наших танками давят, так и вы меня с дитем давите! Храбрецы, герои… Нам все равно не жить! Хата погорела, хлеб погорел…

Чагдар остолбенел. Женщина позволила себе оскорблять мужчин!.. Что бы в этом случае сделала его Цаган? Молча осталась бы, понимая, что мужчины просто не в силах ее защитить, не унижала бы их достоинство. Так же молча и его мать пошла в отступ без мужа в Гражданскую…

– Прекратить истерику! – гаркнул Раабь. – Сармуткин, – обернулся к водителю, – посади ее в кабину.

– Вот спасибочки, товарищ начальник, не знаю как вас по имени-отчеству! – обрадовалась молодуха, лихо закинула узел в кабину и, задрав выше колена юбку, легко шагнула на подножку грузовика. – Век вашей доброты не забуду!

– Хватит уже цирк здесь устраивать! – отмахнулся Раабь.

Грузовик затарахтел и рванул с места, подпрыгивая на ухабах.

– Та-анки!

Сквозь канонаду стал слышен рокот моторов. Со стороны Карповки в хутор вползали немецкие панцеры, за ними бежали автоматчики. Раабь выхватил из подсумка гранату, рванул чеку и понесся навстречу своей гибели. Неужели и впрямь немцы воздадут ему почести? Чагдар развернул коня на юг. Из огородов на восточной окраине все еще стреляло наше орудие. Военком Заярный лично прикрывал отход штабной машины с документами и знаменами…

Часть третья

Иосиф-Александр

Глава 21

Декабрь 1943 – март 1944 года

Труф-труф-труф! Колонна черных грузовиков медленно втягивалась на хутор по замерзшим колеям и колдобинам словно жирная черная гусеница. Фары прокалывали сгущавшуюся темноту пучками острых желтых иголок. Багровое декабрьское солнце почти спряталось за ергеня, суля на завтра мороз и ветер. Отчего-то разом завыли все собаки.

Йоська замер у окна, считая машины. Двадцать! Рокот никогда еще не виданных им крытых грузовиков сотрясал стылую тишину. Машины военные, зачем они теперь тут? Немцев давно отогнали, бандитов – фашистских пособников – всех переловили, энкавэдэшники приезжали в ноябре, всех жителей переписали, никого не забрали.

– Плохой знак, плохой знак, – запричитала тетя Булгун, прислушиваясь к вою за окном.

– Не волнуйтесь, тетя, – стал утешать ее Йоська, – в прошлый раз, когда много машин пришло, тоже выли, а ничего не случилось.

Он подскочил к порогу, сдернул с гвоздя стеганку, сунул ноги в чуни.

– Ты куда? Солнце уже заходит, – всполошилась тетя.

– Я? Книжку у Балуда забрать…

– У отца отпросись!

– Тетя, зачем тревожить отца? Его всю ночь кашель мучил. Может, он сейчас спит. Давайте я у вас отпрошусь. Разрешите мне сходить к Балуду?

Тетя замерла над миской с пшеницей, которую перебирала.

– Как я могу что-то разрешать, когда в семье пятеро мужчин, включая твоего старшего брата.

– Кроме отца все на работе, – напомнил Йоська.

– Да, и правда, – сокрушенно вздохнула Булгун. – Ладно, иди, только быстро возвращайся.

Йоська нахлобучил на голову старую буденовку отца. Она была ему великовата, козырек наезжал на глаза, но Йоська всегда надевал только ее.

– Я с тобой, – Надя бросила обратно в миску невылущенные колоски и выхватила среди кучи сушившихся на печном приступке вещей свою шубку.

– Что ты ходишь за братом, как бараний хвост! – укорила ее тетя Булгун.

– У Балуда кошка окотилась. Хочу посмотреть на котят. Я потом всю миску одна разберу. Честное слово!

– Совсем вы от рук отбились, – покачала головой тетя Булгун. – Своевольничаете, как беспризорные. После заката нельзя детям выходить из дома.

– Мы уже не дети, – напомнил ей Йоська. – Мы школьники. И в предрассудки не верим.

– Как я оправдаюсь перед памятью вашей покойной матери, если вас серые задерут? – запричитала тетя. Она до сих пор боялась называть волков их настоящим именем.

– Не задерут, – уверенно сказал Йоська. – Черные машины всех серых распугали. Слышали, как они рычали? Труф-труф-труф! Даже стекла дрожали. – И чтоб не продолжать препираться, вместе с Надей шмыгнул за дверь.

– Я на самом деле к Балуду не пойду, – признался сестренке Йоська.

– Я знаю. Машины хочешь посмотреть, да? Я тоже. Я, когда вырасту, буду грузовик водить. Или трактор, – Надя выставила вперед руки, как будто держалась за руль.

– Это не женское дело.

– Женское. Мужчины теперь все больные и калеченные.

Действительно. У дяди Санджи трясучка, отец все время кашляет, дедушка плохо видит, а младший дядя Дордже со справкой, ему машину не доверят. И соседи, кого ни возьми, – без руки, без ноги, а кто и одноглазый. Вот и набирают теперь на курсы одних молодых женщин.

– Ничего, скоро наш возраст в силу войдет, мы за руль сядем, – уверил сестренку Йоська.

А с базов впереди уже выскакивали мальчишки и мчались наперегонки к школьному двору, где дружно урчали машины. Пока добежали, из-под брезентовых пологов, закрывавших кузова, уже высыпали солдаты – весь школьный двор заполонили, мелькали в свете фар, перетаптываясь на морозе. Мальчишки столпились в уважительном отдалении, рассматривали приехавших.

– Мендвт! – поздоровался с друзьями Йоська. – Какого рода войска?

– Да опять красноперые! – махнул рукой Балуд, знаток военных регалий. – И так много! Человек сто, не меньше…

– Наверное, бандитов ловить едут, – пробормотал Цебек, запахивая поплотнее тулупчик.

– А что это за машины?

– Американские. В газете писали, дают нам союзники во временное пользование, – сообщил Балуд.

Мальчишек заметили. Быстрым шагом к ним шел офицер с майорскими лычками.

– А ну, пацаны, живо по домам! Нечего тут околачиваться!

Надя бесстрашно выступила вперед.

– А можно на машины посмотреть?

Майор уставился на нее с некоторой оторопью.

– Насмотришься еще! – пообещал он. – А пока беги-ка ты к мамке!

– У меня нет мамки, только тетя, – недрогнувшим голосом ответила Надя. – Маму фашисты расстреляли. По доносу…

– Ну, значит, к тете, – исправился майор.

– А у моего папы – орден Красного знамени, – не смущаясь продолжала Надя. – Можно в кабине посидеть?

– А у моего – два! – не вытерпел Балуд. – И он еще воюет!

– А мой под Сталинградом погиб, – встрял Эрдяш.

– А мой – на Дону…

– Так, – громовым голосом отрезал майор, – я понял. Геройский у вас хутор. А теперь равняйсь! Смирно! Завтра все придете сюда прямо с утра, накатаетесь досыта. А теперь кругом! По домам шагом марш!

И мальчишки, ободренные обещанием, повернули к своим базам, стараясь не волочить по снегу бултыхавшиеся на ногах опорки.

За ужином старшие только и обсуждали, что солдат. По словам деда, даже немцев во время оккупации столько на хутор ни разу не наезжало.

– Корова что-то волнуется, – сказала Булгун. – Молока сегодня только полведра дала. И собаки все время подвывают.

– Может, председатель про солдат что знает? – предположил отец.

– Спрашивал я, – дед сгреб бородку в кулак и подергал. Он всегда так делал, когда волновался. – Не знает.

Йоська уже съел свою порцию будана, шершавого от смолотой вручную пшеницы, наполовину из отрубей, и облизал чашку. Тетя молча положила в нее кусочек мяса. Позавчера был Зул, старый такой праздник. Овцу резали. Тетя натопила сала, слила его в маленькую плошку, воткнула туда обвязанные нитками камышинки – по числу членов семьи, – подожгла и что-то долго бормотала. Праздник какой-то отсталый, тихий, без знамен и маршей, и даже без елки, но зато мясо очень вкусное. До самого Нового года должно хватить, если понемногу.

Йоську так и подмывало рассказать старшим об обещании майора покатать их завтра на машине. Или хотя бы брату Вовке, который считал себя взрослым, потому что уже работал в колхозе помощником тракториста и ему ставили в табеле палочки за трудодни. Но тогда бы открылось, что Йоська соврал тетке, когда уходил из дома. Надя тоже помалкивала.

– Да что нам эти солдаты, – раздраженно заметил дядя Очир. – Как приехали, так и уедут.

Дядя Дордже не принимал участия в разговоре. Поел, поблагодарил, поднялся из-за стола и вышел – опять, наверное, в сарай молиться. Йоське за него стыдно. Отец объяснял, что младший дядя – человек с больной головою, не понимает, что делает. Йоська в его болезни сомневался. Но если дядя здоровый, зачем все время молится? Это же нехорошо. Отстало. Не по-советски. А когда пришли в хутор немцы, он бурханов в дом принес, на полку поставил. Фрицы заглянули в хату, увидели статуэтки, заулыбались: «Гут, гут». Они же не знали, что дядя о победе над ними богов просил. Один фашист Наде и Розе по маленькой шоколадке дал. Красивые такие шоколадки, в блестящей обертке. Йоська забрал у сестер эти подачки, сходил на колхозную ферму и бросил свиньям. А боров те шоколадки в грязь втоптал. Даже хрюшки вражеский подарок есть не стали! Малышка Роза тогда заплакала, но ей взамен кусочек сушеной тыквы тетя дала, она и успокоилась. А свиней всех фашисты скоро перестреляли, освежевали и туши куда-то увезли. Может, за то, что их шоколадками побрезговали? Вот только как немцы об этом узнали? Наверное, следили.

А как фашисты драпанули, дедушка велел младшему дяде бурханов с полки убрать, сказал, что боги выполнили просьбу, пора их снова спрятать. И бурханы опять перекочевали в конюшню. Почему этот сарай назывался конюшней, Йоська не знал. Он там коней никогда не видел. Кони живут на колхозной ферме, на базах их не бывает. Но младший дядя говорит, что в далекие времена кони жили на базах, а колхозов не было вообще. Может, потому у дяди и с головой плохо, что много придумывает небылиц? Вот он, например, рассказывает, что раньше все молились бурханам от мала до велика. А он сам, когда был маленьким, жил не дома, а в каком-то хуруле, назывался манджиком, и всё, что манджики делали, – учили наизусть длинные молитвы. А если кто плохо учился, тех надзиратель бил палкой по пяткам. Что такое хурул, Йоська не представлял, но слово какое-то страшное. И видно, дядю так в детстве напугали, что и теперь он продолжает читать молитвы, хотя ни хурулов, ни надзирателей с палками больше нет.

А испугаться на всю жизнь может каждый. Вот Цебек: когда в хуторе стояли немцы, взял и нарисовал мелом на стене школы свастику и написал «капут». Его фашисты схватили и повели на расстрел. Но пальнули поверх головы. А Цебек не знал, что понарошку его убивают, упал как мертвый и в штаны наделал. А теперь кричит по ночам и писается, хоть уже целый год прошел. Так, наверное, и с дядей случилось. Боится, что, если не будет молиться, придет надзиратель и настучит по пяткам.

После ужина Надя осталась помочь тете помыть посуду, а Йоська с отцом и старшим братом пошли в свою мазанку. С тетей в старом доме оставалась ночевать только маленькая Роза, которая считала тетю мамой, потому что настоящей мамы не помнила. Тетя Булгун Розу баловала: едва освободившись от домашних дел, брала девочку на руки, оставляла ей самые лакомые кусочки. Мужчины тетю не окорачивали, веселую улыбчивую Розу любили все, даже строгий дядя Очир. Йоська слышал, как он однажды назвал Розу дочкой.

Отец Розу тоже выделял. Говорил, что она единственная из детей похожа на покойную Цаган. По матери отец горевал тихо, сдержанно, как и положено настоящему мужчине, но однажды Йоська застал его в каком-то странном танце. Это было в начале лета, через две недели после того, как отца комиссовали. Первое время он почти не вставал, лежал на кровати, отвернувшись к стене, ел мало. Но как-то раз Йоська заглянул в открытую по случаю жары дверь и увидел, как отец, раскинув руки, яростно топочет по земляному полу, опустив голову и разворачиваясь то вправо, то влево. Он словно пытался навертеть в утоптанном полу ямок, но был слишком слаб. Его шатало из стороны в сторону, он замирал, придерживаясь за спинку кровати, а потом снова пускался в пляс. Йоська понял, что так отец вытаптывает свое горе. А потом он нечаянно услышал разговор деда с дядей Очиром: дед говорил, что отец винит себя в смерти жены – ведь это он велел ей оставаться в Элисте, уходя на фронт.

Йоська тоже тосковал по матери, особенно по той, какой помнил по «Артеку»: в белой блузке и красном галстуке, загорелую, с лицом, блестящим, как влажная галька на берегу моря. С ней можно было пошутить, поиграть, подурачиться. Потом, в Элисте, лицо ее посерело, поскучнело, у глаз проявились морщины, у рта – глубокие складки, и плечи как-то свернулись, будто на спину взвалили непосильный груз. Когда Вовка спросил мать, почему она теперь совсем другая, та ответила, что в Элисте женщинам нельзя вести себя по-детски, что здесь другие правила. Йоське жаль было, что нельзя везде жить, как в «Артеке», – не понимал он, что мешает людям быть радостными каждый день. Ведь война тогда еще не шла.

Засыпал Йоська под шум Черного моря – у него с той поры осталась раковина-рапан с острым завитым кончиком и алым зевом, и перед сном он прикладывал ее к уху и слушал прибой.

Спали они с братом на печке, зимой тут же ночевала и Надя. На лежанке пахло полынью, душицей и тысячелистником – эти травы собирали летом вместе с младшим дядей и сушили пучками, привязав к протянутой под самым потолком веревке. В последнее время к этим пряным ароматам добавился стойкий запах солидола, который исходил от Вовки. Этот запах Йоське тоже нравился.

Заснул Йоська быстро и, кажется, почти что сразу услышал, как забарабанили в ворота база, требовательно и грубо. И тут же постучали в окно: дару-даруль! В доме все разом проснулись – и без слов было понятно, что грядет большая беда: калмыки ни по дереву, ни по стеклу не стучат и даже стаканами не чокаются – плохая примета. Йоська посмотрел вниз, в сторону горницы. Отец, сидя на кровати, чиркал спичками, пытаясь разжечь коптилку, но спички ломались и гасли. Лицо его, встревоженное, пепельно-серое, то появлялось, то растворялось в темноте.

С грохотом распахнулась входная дверь, и острое лезвие мощного фонаря в обертке из морозных клубов полоснуло прямо по глазам сидевшего напротив входа отца. Он зажмурился, резко отвел голову в сторону. Печная труба мешала Йоське увидеть человека, ворвавшегося в дом.

– Подъем! – грозно рявкнул невидимый пришелец. – Вы подлежите выселению! На сборы – полчаса!

– Тут, наверное, какая-то ошибка, – отец зажег наконец коптилку, поднялся с кровати и протянул руку к полке, где стояла шкатулка с документами. – Я коммунист, воевал, награжден…

– Не имеет значения, – прервал голос. В неярком свете коптилки темнела фигура в шинели. – Выселению подлежат все калмыки, независимо от возраста, состояния здоровья, должностей, льгот, заслуг и прочая.

– И дети тоже? – все-таки уточнил отец.

– Я же сказал – все! – сбиваясь на петушиный фальцет, раздраженно выкрикнул солдат. – С собой можно взять до пятидесяти килограммов груза на одного взрослого человека. Оружие в доме есть?

– Наградной пистолет, с Гражданской…

– Сдать немедленно, – приказал солдат, – и патроны тоже.

Йоська мало что понял из сказанного, но уяснил: они должны куда-то переезжать. Это значит, для них пригнали те черные машины? Вот здорово!

Он первый соскочил с лежанки. Стоявший на пороге молодой солдат в шапке со спущенными ушами молниеносно передернул затвор винтовки, в глазах мелькнул испуг…

– Иосиф! – предостерегающе закричал отец.

Но все обошлось. Солдат, увидев полуодетого подростка, опустил оружие и облегченно выдохнул:

– Ну-ну, не так быстро! Сколько вас там еще на печке?

Вовка и Надя молча спустились, обулись, оправили на себе одежду и так и остались стоять, подпирая шесток, поглядывая то на отца, то на солдата. Солдат шагнул вперед, прислонил к стене винтовку, снял шапку. Сел на лавку, достал из планшета пустой бланк и химический карандаш. Пистолет, который отец передал ему из рук в руки, засунул за пазуху.

– Я всех должен переписать. Документы ваши предъявите.

Отец растерянно открыл расписную деревянную шкатулку, сохранившуюся еще с дореволюционных времен.

– Вот мой паспорт и свидетельства о рождении детей.

Солдат взял паспорт – из середины выпала карточка; это было знаменитое фото, на котором генерал Городовиков стоял в окружении детей Чолункиных. Солдат отпрянул, потом опасливо подцепил карточку за уголок двумя пальцами. Его розовые на просвет, оттопыренные, как у тушканчика, уши разгорелись.

– Этот генерал кто вам будет? Родня?

Отец ничего не ответил, но выразительно посмотрел на солдата: понимай как знаешь. Тот аккуратно отодвинул карточку подальше от себя и углубился в документы. Читая, водил пальцем по строчкам, занося данные в бланк. Перебрал свидетельства.

– Владимир, Иосиф, Надежда… А Роза? Где Роза?

– Она с невесткой, в другом доме.

– А жена ваша? Тут есть свидетельство о браке.

– Замучена и расстреляна фашистами в сорок втором после захвата Элисты, – отец нажал на боковую планку шкатулки, со скрипом выдвинул потайное отделение. – Вот документы и письменные свидетельства. Труп эксгумирован, опознан. Захоронен в братской могиле.

Солдат бумаги смотреть не стал, ладонью задвинул ящичек назад.

– В графе «жена» поставлю прочерк, – сказал он, склонившись еще ниже над бланком. – Ваши наградные документы мне тоже не нужны, – положил красную книжицу сверху на фото, прикрыв фигуру генерала, и подвинул ближе к отцу: – Уберите.

У сидевшего на лавке солдата ноги едва достают до пола, заметил Йоська, каблуки сапог зависли в воздухе, одно колено подрагивает… Солдат передернул плечами, будто стряхивал с себя Йоськин взгляд.

– А вы не стойте там как истуканы, – развернулся к детям. – Вещички лучше собирайте. И поесть в дорогу.

– У нас вся еда в другом доме, – на правах хозяйки ответила Надя. – Тут мы только спим.

– Берите с собой все теплое, – зачем-то оглянувшись на дверь, тихо велел солдат. – Тулупы, шали, валенки, если есть.

– Нас в Сибирь отправляют? – то ли спросил, то ли утвердил отец.

– Откуда вам известно? Генерал оповестил? – вскинулся от бумаг солдат.

– Сам додумался. Знали бы вы, сколько кулаков сослал я в Сибирь в прежние годы, – горько засмеялся отец. – А теперь вот и самому доведется. А ведь южная Сибирь для калмыков – историческая родина. Оттуда ойраты вышли вниз к Алтайским горам, а потом с Чингисханом двинулись на запад. И дошли до Дона. А теперь обратно. Ирония судьбы.

– Ну вот и хорошо, – удовлетворенно заключил солдат. – А то когда бы на родине побывали? А тут организованно вас всех и вывезут.

– А за что же такой подарок? – Йоська понял, что отец про подарок шутит.

– За предательство вас высылают.

– Хотел бы я знать, кого я предал? А эти дети?

– Ну, вы лично, может, и нет, а народец у вас оказался… того, на сторону Гитлера многие переметнулись. Недоработали вы, партийцы, в плане патриотического воспитания.

Отец опустил голову и закусил нижнюю губу.

– Чего же вы не собираетесь? – напустился солдат на переминавшихся у печи детей.

– Моего слова ждут, – объяснил отец. – Собирайтесь! – велел он детям.

Йоська быстро набил брезентовую сумку, с которой ходил в школу, поместив туда ракушку с моря, немецкий ножик, привезенный отцом с войны, мешочек с косточками для игры в альчики и пенал с огрызками карандашей. Втиснул книгу «Два капитана», подаренную отцом на день рождения, но еще не прочитанную. Надел стеганку, буденовку, обул чуни, достал из печурки сохнувшие там рукавицы. Он был готов.

– Сбегай к нашим, – распорядился отец. – Скажи тете, чтобы все мясо, что осталось от праздничного барана, в ведро положила.

Йоська выскочил на баз. В хлеву вдруг протяжно и жалобно замычала корова. И словно только ее и ждали, на соседских базах заревела и заблеяла скотина, мычание и блеяние слились в длинный протяжный стон… Такого Йоська еще никогда не слышал, волосы под буденовкой встали дыбом.

В доме деда тоже не спали. Тени мелькали за занавесками, метались от окна к окну… Входная дверь распахнулась, и в полоске света показался младший дядя. Не обращая внимания на племянника, а может, и не видя его в темноте, он побежал в конюшню. За бурханами, догадался Йоська.

Он зашел в дом. Роза сидела на припечке, уже одетая для улицы, терла кулачками заспанные глазенки и тихонько покашливала. Из кармана шубейки торчала лысая голова пупса – того самого, что купил ей отец на деньги, подаренные генералом Городовиковым. Дед заворачивал в шырдык свою домбру, но домбра так и норовила выскользнуть из жесткого громоздкого куля. Тетя складывала в расстеленное на кухонном столе байковое одеяло чашки, ложки и прочую утварь. Ведро с бараниной уже стояло у двери, накрытое деревянной крышкой, – тетя и сама оказалась догадливой. Дядя Очир перевязывал сыромятным ремнем корпус швейной машинки, приделывая лямки, как для ранца. За всей суетой наблюдали два прислонившихся к печке солдата, щурясь от дыма зажатых в зубах самокруток.

– Да, потеряли мы навык перекочевок, – по-калмыцки сказал дед, ни к кому особо не обращаясь. Никто ему и не ответил.

– Всё, пора на выход! – Солдат, который был, видно, старшим, бросил на пол окурок и, сплюнув, затоптал каблуком. Второй с неохотой оторвался от теплого бока печи.

– А корова, корова-то у меня не доенная, – спохватилась тетя.

– Да что тебе теперь та корова? Кому достанется – тот и подоит, – усмехнулся солдат.

– Да кому? На хуторе одни калмыки живут. То есть… жили…

Йоська подхватил ведро с мясом, другую руку подал Розе. Та сползла с припечка, ухватила брата за край стеганки. Гуськом вышли на баз: старший дядя с машинкой, младший дядя с мешком, в котором угадывался сундучок с бурханами, тетя с узлом за спиной, Йоська с ведром и Розой. Последним вышел из дома дед.

Неумолкавший рев скота – словно перед убоем – бил по ушам. Роза заплакала. Отец велел Вовке взять ее на руки, сам попытался поднять туго набитый вещмешок, но тут же раскашлялся и бессильно опустил ношу к ногам. Подошел маленький солдат и без всяких слов поднял груз, взвалил себе на спину. Крякнул:

– Етитный дух! Там что, кирпичи?

– Книги, – голос отца звучал виновато.

– Книги? Чудак человек! Одеяло б лишнее лучше взял!

Отец промолчал.

Мимо база в темноте зимнего утра по направлению к освещенному фарами школьному двору двигались тени. Люди шли молча, сгибаясь под тяжестью груза, оглушенные горем и душераздирающим ревом оставленной без хозяйского присмотра скотины. Чолункины влились в общий поток. Йоська оглянулся назад – дом будто таял в потемках. Дед взялся было за створку ворот, чтобы прикрыть баз, но передумал, лишь поклонился тьме и поспешил за остальными.

Перед рассветом похолодало, поднялась поземка. Пронизывающий ветер пытался поднырнуть под одежду, нес со школьного двора удушающий запах выхлопных газов. Выселенцев выстроили в длинную очередь, повели под конвоем к машинам. Вот так же вели как-то мимо хутора пленных фашистов.

Кто-то из пацанов дурашливо крикнул по-русски:

– Граждане! А чего дают-то? На талоны или за деньги?

– Билеты на тот свет! Бесплатно! – зло откликнулся дядя Очир. – По одному на каждую калмыцкую рожу!

Старший из сопровождающих встрепенулся, потянулся к кобуре.

– Брат, прошу вас! – негромко сказал отец. – Не надо. Не пугайте детей! Это переброска трудовых ресурсов, не более.

– Хороши ресурсы, – усмехнулся дядя Очир. – Женщины, дети, старики да калеки.

Йоська перехватил ведро с мясом в другую руку. Оно отчего-то становилось тяжелее с каждой минутой. Но поставить ведро на землю Йоська не решался – понимал ценность доверенного ему груза.

Майор, который вчера обещал покатать ребят, через рупор выкрикивал фамилии:

– Кабаковы, Какушкины, Кальдиновы, Качугиновы, Кашенкиновы, Кетчиновы, Куржиновы, Кушлыновы – пятая машина. Мангадыковы, Манжиковы – три семьи, Манцыновы, Муманжиновы, Настыновы – шестая машина…

Вдруг кто-то ткнулся Йоське в колени. Аюшка! Собака исчезла с база две недели назад, все думали, что волки ее разодрали, а теперь она терлась об Йоськины ноги, жалобно поскуливая, на ошейнике болтался обрывок цепи. Йоська хотел было присесть и обнять собаку, но ведро мешало, и он только погладил пса между ушами.

– Аюшка! – радостно закричала Надя. – Живой!

Вся Надина поклажа умещалась в заплечном ранце, в одной руке – бычий пузырь с топленым маслом, зато другая была свободна. Она присела и обхватила собаку за шею.

Роза тоже потянулась погладить лохматую пушистую шерсть, из-за которой Аюшку так и нарекли – Медвежонком. Вовка с явным облегчением спустил сестру с рук.

– Кто-то украл его и посадил на цепь, – сказал Йоська. – Но Аюшка порвал цепь и сбежал.

– С нами пришел попрощаться, – дядя Дордже потрепал пса по холке.

– Папа, а можно взять его с собой? – спросила Роза.

– Нет, – ответил вместо отца солдат, – животных нельзя. Идите в пятнадцатую машину.

Семейство подхватило поклажу и засеменило по исшарканному льду искать машину с нужным номером. Аюшка бежал следом.

Чолункиных сажали с теми, чьи фамилии начинались на «у» и «х». Йоська это понял, когда луч фонарика высветил лицо Балуда Уланкина. Лицо друга было мокрым – наверное, от подтаявшего снега.

– Слышь, Балуд, у нас Аюшка нашелся. Прибежал вот, – поделился с приятелем Йоська.

Но Балуд даже не улыбнулся. Он выглядел печальным и растерянным. Цебек Ходжеев тоже был тут. Он то и дело ощупывал шапку, словно не чувствовал ее на голове.

Йоська вскарабкался в кузов и помог Вовке принять на борт поклажу. Соседи потеснились, освободили место для узла с барахлом. Сверху на узел посадили Розу и Надю. Видя, как исчезают в чреве машины хозяева, Аюшка заволновался, громко залаял, рвался запрыгнуть в кузов, цепляясь когтями за откинутый задний борт. А когда конвойный попытался оттащить пса, схватив за обрывок цепи. Аюшка вцепился солдату в руку.

– А-а-а! – шум мотора перекрыл крик, в котором были и боль, и злоба, а потом Йоська услышал выстрел и предсмертный визг пса.

– Собаку убили, – в ужасе воскликнула тетя Булгун. – Какой плохой знак!

– Да переродится Аюшка в человеческом облике, – прошептал дядя Дордже.

Роза и Надя громко заплакали, за ними и вся малышня.

– Уймите ваших щенков! – заорал конвойный. – А то я их вслед за собакой!..

– Рядовой, что происходит? – подбежал к машине майор.

– Пса на меня натравили, товарищ командир!

Йоська вскочил на ноги. «Нет»! – хотел закричать он, но отец резко потянул его за полу стеганки и зажал рот. Ком в горле мешал Йоське дышать, глаза щипало от непрошенных слез.

– Не всю правду следует говорить, – шепнул отец ему на ухо.

– Оттащи труп! – скомандовал майор маленькому солдату, тому, который помогал отцу с вещмешком. – А ты, – обратился он к укушенному, – дуй к санитару, он перевяжет.

– Предатели, сволочи, перебежчики, – разразился бранью конвойный, как только начальник отошел. – Ничего, вам еще покажут кузькину мать!

Эту угрозу Йоська запомнил. Он потом спросил у отца, что такого страшного есть у Кузькиной матери. Пустая угроза, сказал отец, показать Кузькину мать ему обещали еще в детстве, но он так никогда ее и не видел.

На станцию Куберле грузовики пришли уже по свету. Подвезли к клубу, скомандовали сгружаться. Когда-то – до войны – веселый, как цветущий подсолнух, с сахарно-белыми колоннами, клуб казался теперь чумазым амбаром с закопченными до черноты дверьми и забитыми фанерой слепыми окнами. На постаменте перед входом торчала нога, которая осталась от памятника Ленину, – словно инвалид забыл по пьяни свой протез. В этом клубе, рассказывал отец, дед пел «Джангр» калмыцким бойцам перед отправкой на фронт, и какое же это было вдохновляющее выступление!

Когда немцы захватили Куберле, они сделали из клуба конюшню. Теперь сюда привели обитателей хутора. Йоська, Балуд и Цебек, ребята не промах, застолбили место для своих на сцене. В зал заводили все новых и новых людей, и сверху со сцены казалось, что внизу – булькающее ночное болото, только вместо болотного газа к потолку поднимался дым неизменных калмыцких трубок. Фойе и ведущая к выходу лестница тоже были забиты. Взрослые разговаривали между собой шепотом, и только младенцы голосили во все горло.

Хотелось пить и есть, но конвоиры велели терпеть до посадки в вагоны. От клуба погнали пешком. Многие тащили свое имущество волоком. Волоком тащили и неходячих – стариков и больных, положив их на шырдыки. Подмерзшая дорога была неровной, и головы немощных бились о кочки, если некому было придержать верхний край.

Крашенные суриком теплушки напомнили конские кишки, ступеней не было, пол – на уровне Йоськиной головы. Трудно было забрасывать в вагон вещи, еще труднее поднимать негнущихся старух – в их вагоне таких было трое да одна полная женщина, как калмыки называют беременных. Отец с дядей Очиром подталкивали женщин снизу, а дед с дядей Дордже тянули вверх.

Вовка занял им место на верхних нарах у оконца. Хоть и дуло из него изрядно, зато можно было разглядывать заметенные снегом поля и замерзшие речки, обрамленные опушкой камыша и тальника, суетливые вокзалы, где вперемешку толклись военные и эвакуированные, заснеженные платформы с зачехленной техникой, грязные от сажи и копоти колбаски цистерн с горючим, кирпичные башни водокачек, людей, свободно идущих куда им вздумалось, детей, радостно машущих проходящему поезду… Йоська иногда махал им в ответ. Главное – не смотреть в темноту вагона, вниз, где надрывно кашлял отец, а маленькая Роза вторила ему тоненьким бухыканьем, где в углу, отгороженном поклажей, вместо нужника была пробита дырка, а у стены, в паре метров от дырки, складывали умерших и держали их там до тех пор, пока конвоиры не откатят дверь и, страшно матерясь, не отдерут вмерзших в мочу покойников. Иногда, если удавалось добыть угля или дров, посередке вагона светилась красным чугунная буржуйка, но, как бы ни хотелось всем погреться, держались от нее подальше – особенно после того, как вагон разок дернулся, и старик Чованов прилип к раскаленной печке, а наутро умер.

Во время короткого зимнего дня Йоська читал. «Два капитана» оказались захватывающей историей о немом мальчике из города Энска, сироте и беспризорнике, который благодаря сильной воле и целеустремленности стал полярным летчиком и открыл всей стране правду о затерянной во льдах экспедиции.

– Если мы выживем, – поделился Йоська с Вовкой, – я стану полярным летчиком.

Вовка только усмехнулся. Поначалу он описывал всему вагону виды за окном, но после станции Сыростан, когда на их глазах выгрузили из санитарного и навалили на обочину целый муравейник мертвецов, замолчал. Все что-то писал и зачеркивал, писал и зачеркивал в толстой тетрадке, на обложке которой был изображен буревестник революции Максим Горький.

Переживания за судьбу Саньки Григорьева отвлекали от вагонной жути. Смерть избегала показываться Йоське прямо. Он так и не понял, когда же умерла Роза, и узнал об этом, спустившись по нужде в отхожее место. Одеревеневшее тело сестренки лежало без шубки, без платка и без чунь. Она стала крошечной, как ее пупс, и тоже не боялась холода. Не случилось ему увидеть, и как дядю Дордже сбил маневровый паровоз, – Йоська как раз забирался в вагон теплушки с собранным на путях углем и оказался спиной к несчастью. Заметил только, как помертвело вдруг лицо деда, как сполз он по створке раздвинутой двери на пол, и бросился к нему, испугавшись, что дед умирает. Когда же развернулся лицом к путям, тело дяди уже было накрыто мешком, из-под которого виднелись только ноги в грязных портянках да растекшаяся, каменеющая на снегу баланда. Дядины сапоги перекочевали в руки одного из конвоиров, а станционные псы спешно глотали кусочки морковки и картошки, пунктиром прочертившие не донесенный до голодного вагона обед.

Счастливый конец книги, где Санька видит опубликованные в «Правде» дневники капитана Татаринова, Йоська перечитывал раз десять. Он влюбился в героя, а вот Катю, дочь Татаринова, не одобрял: зачем она скрывала свои чувства и заставляла Саньку мучиться? Но если б не эта книга, Йоська, наверное, сошел бы с ума.

Когда в Буланихе откатилась дверь и солдаты велели выгружаться, Йоська чуть не ослеп от яркого зимнего солнца. От сильного мороза помертвело лицо и склеились ноздри. Люди не узнавали друг друга, до того обессилены были, истощены, прокопчены за две недели мучительного пути. Груза стало меньше, все запасы были съедены подчистую, до крошки. Отец вообще шел налегке: его книги пошли на растопку. Дольше всех горел «Капитал» Маркса – он был самый толстый. Отец сберег только сборник «Ленин В. И. Национально-колониальный вопрос», наотрез отказывался пустить его в печку – говорил, что в нем главные аргументы. Йоська не знал, что такое «аргументы». «Двух капитанов» Йоська заталкивал ночью под себя, а если отлучался с места, подтыкал книгу под ремень, чтоб не пришло кому в голову согреть на ней чаю.

Дед попросил отца взять мешок с семейными бурханами. Отец согласился: конечно, теперь это уже не религиозные предметы, а память об умершем дяде.

Встречавший спецпереселенцев начальник станции – высокий худой инвалид в железнодорожной шинели – хромал вдоль сидящих прямо на снегу женщин, детей, стариков.

– Это откель же такие доходяги? С северов? Правду говорят, что людоеды? А мужики ихние где? – забросал он вопросами начальника поезда, озверевшего вконец майора, спасавшегося в пути спиртом и едва державшегося на ногах.

– К Гитлеру их мужики подались – пьяно растягивая слова, майор вытащил из планшета бумагу. – Прими по списку!

Йоське опять – как при убийстве Аюшки – хотелось закричать: нет, на хуторе не выявили ни одного предателя, остальные воюют в Красной армии, которые не погибли еще. Но сил не было. Только стянул с головы буденовку и в сердцах шмякнул ею по наплавившемуся под солнцем насту – снег тут же посерел от вшей. Начальник станции остановился прямо перед ним, внимательно разглядывая семейство.

– Ну вот, какие-никакие мужички нашлись! – обрадованно воскликнул он. Отец на этих словах зашелся в кашле. – Да только довезу ли я их до лесхоза, таких дохляков? Мои староверы везти такую вшивоту побрезгуют, – начальник указал на замерших в отдалении лошадей под попонами, запряженных в добротные сани. На них бездвижно сидели мужики с заиндевевшими бородами, в огромных тулупах. – Им, что ж, розвальни потом сжигать придется вместе с пологами?

– А ты сперва прожарь их! В бане!

Слева раздался протяжный стон. Беременная Сокки держалась за живот, под ней расползалось влажное пятно.

– Рожаю… – простонала она по-калмыцки.

– Ах ты, мать твою так! – выругался начальник, без перевода ухватив суть. – Повитуха среди вас есть?

– Есть, – кивнул головой отец.

– Ну, поднимайте свою роженицу и ведите на станцию, в комнату ожидания. Для остальных соорудим костры – грейтесь пока так, ждите баню.

Две старухи: Нюдля, бабушка Балуда, и Делгир, бабушка Цебека, – повели Сокки к зданию станции по узенькой тропинке, больше похожей на вырытую в снегу траншею.

– Нам бы кипятку, – попросил дед начальника станции. – Сутки не пили.

– Водой мы богаты. А вот с едой плохо.

– Мы уже всё едим. И селедку пробовали, и грибы.

– Видишь, каких золотых работников я тебе привез? – майор хлопнул начальника станции по плечу. – И даже на одного человека больше, чем в списке. Принимай!

– Товарищ начальник! Позвольте нам последних покойников из вагона с собой забрать, дети малые, на последнем переезде умерли, хочется похоронить как положено, – обратился к майору дед.

– Вот и принял бы я твой список, а в нем мертвые души! – разозлился на майора начальник станции.

С майора сошел весь хмель:

– А если ты с приемкой проволынишь, у меня еще куча передохнет. Мне дальше двигаться надо. – И, обращаясь к деду: – Сколько их там?

– Трое. Малыши.

– Забирайте. В списках вычеркните.

Очир залез в вагон, отодрал от пола задубевшие тельца Розы и двух мальчиков, передал вниз. Матери мальчишек тут же заголосили по-калмыцки:

– Я не виновата! Я не виновата!

– Вы не виноваты! – вторили им остальные женщины. Большой материнский грех у калмыков – не уберечь сыновей, вот и отводили от себя вину.

По Розе никто не кричал. В платье-матроске, доставшемся ей от Нади, она лежала на снегу словно на белом песке. Легкий иней серебрил ресницы и посверкивал на солнце в разметавшихся волосах, будто Роза легла отдохнуть на берегу волшебного моря. Йоська тихо любовался сестрой. Смерть, оказывается, может выглядеть и красиво. Потом тетя Булгун развязала узел, достала оттуда простыню, синюю с мелкими красными розочками, довоенную, но совсем новую, завернула в нее Розу, как заворачивают в байковое одеяло младенца, закрыла ей лицо. Роза была теперь вся в розах…

Костры разожгли такие, что и в 3 метрах одежда дымилась. На ярком солнце огненных языков почти не было видно, и казалось, что поленья начинают шипеть, плеваться, стрелять и чернеть вдруг, ни с чего. Лицо и грудь горели, но это было даже приятно – из тела уходил стылый холод.

Две неповоротливые бабы в толстых, как матрацы, стеганках и странных высоких ободах на головах, прикрытых сверху суконными платками, принесли на коромыслах дымящиеся ведра под деревянными крышками, поставили чуть в стороне от костров и тут же дали стрекача. Уморительно было смотреть, как семенят они по тропинке обратно к станции, разметая юбками снег, мальчишки даже захихикали.

В одном ведре была вареная картошка в мундирах, в трех – травяной чай. Дед Баатр раздал всем по картошине: мальчишкам побольше, девчонкам – поменьше, но никто не возражал. Вкуснее картошки Йоська не ел никогда. Даже кожура у нее была какая-то сладкая, а клубень рассыпался на крупинки, как сахар-рафинад. Запивали картошку чаем, пили и не могли напиться. Вода мягкая, как молоко, травы душистые, какие-то размокшие ягоды попадались… Люди повеселели, даже матери умерших мальчиков.

Потом пришел начальник станции и велел всем идти в баню. Мертвых детей положили пока в сарай, чтобы станционные собаки не погрызли. Туда же сложили и немногие пожитки.

Бревенчатая баня стояла прямо за станцией, низенькая, но длинная. Маленькие окошки в предбаннике были замазаны известкой, местами уже облупившейся. Начальник велел раздеваться и все вещи кидать за дверь, на снег. Сбоку на тлеющих углях уже лежал большой металлический лист. На нем будут одежду прожаривать, как на сковородке, догадался Йоська.

И тут вышла заминка: как это женщины будут вместе с мужчинами мыться. Но начальник строго сказал, что времени мало, к ночи надо до Боровлянки добраться, а до нее – ехать и ехать.

Было стыдно: не в обычае калмыков не то что коллективные, а и семейные помывки. Мужчины и мальчишки не сговариваясь заняли левую от входа сторону, женщины – правую. В тесноте Йоська то и дело задевал чьи-то голые тела. Все смотрели в щелястый дощатый пол, сквозь который свободно уходила вниз грязная вода. Взрослые Чолункины прикрывались деревянными шайками, а мальчишки – просто руками. Йоська, Цебек и Балуд долго перемигивались и строили друг другу рожи, чтобы избавиться от неловкости. Женщины расплели косы и спустили их по груди вниз. Но не у всех доставало волос, чтобы прикрыть срам.

Йоська видел женщин в купальниках – на Черном море. Без купальников – только статуи в парке, белые и красивые. Тела в бане совсем не походили на статуи. Худые, как сушеная вобла, с обвисшими, как тряпочки, маленькими сиськами, со сдавленными от ношения корсетов ребрами, некоторые с широко расставленными, похожими на кривые чурбачки ногами, – тела эти вызывали сильную, до слез, жалость. Вот разве у тети Булгун фигура и грудь оказались ничего – наверное, потому, что не рожала детей. У Нади просматривались все позвонки, и у остальных девчонок тоже. У мальчишек и мужчин мускулы подсохли, но сохранились. Кроме отца. Отец был худ, как скрученный свиток, что хранился в мешке дяди Дордже. И все поначалу ощущали себя совсем уж жалкими и беззащитными. Потом разомлели от тепла, пар затуманил обзор, стало легче.

Вместо мыла выдали два ведра серой воды, которую назвали щелоком. Отец сказал, что его делают из березовой золы. Мылись почти крутым кипятком – убивали вшей. Девчонкам волосы поотрезали тут же большими овечьими ножницами. Отрезанные косы начальник велел кидать в топку, но никто не решился оскорблять огонь вшами. Косы сложили в помойное ведро, что стояло в углу предбанника, там и оставили.

Женщины мазали волосы керосином, а потом окунали в шайки с горячей водой. Вообще-то Йоська любил запах керосина, но сейчас его было слишком много. Он никак не мог взять в толк, зачем женщинам так мучиться с длинными волосами. Отрезали бы, как девчонкам, и всё.

К концу помывки прибежала повитуха бабка Нюдля. Сокки родила, но ребеночек мертвенький, весь пуповиной обмотался. Роженицу обмыли на станции, и принимавшие роды тоже хотели бы ополоснуться, хоть накоротке.

Вытираться было нечем, сохли так. Женщины теребили пряди, надеясь хоть чуть-чуть подсушить волосы до выхода на мороз. Надина голова, вымытая щелоком, тут же закурчавилась, как кавказская папаха. Вспомнилась мама с ее красивой короткой прической, с пестрым костяным гребешком, придерживавшим завитки на затылке. Йоське до боли, до слез захотелось, чтобы «тот свет» существовал. Чтобы Роза теперь встретилась с мамой. Пусть только душой. Пусть душа существует. Хотелось верить, что и мама, и Роза, и дядя Дордже увидятся в небесном мире прежде, чем обретут новые тела и разойдутся по новым жизням. И пусть их новые тела будут прекрасными, как статуи в парке культуры и отдыха, а их новые жизни свободны от голода, холода и страха. Да будет так.

От прожаренной одежды пахло паленым. Рукав Йоськиной стеганки подгорел, из него торчал клок ваты. Вовкин полушубок от жара скукожился и не застегивался на груди. И не у него одного – у всех, кто был одет в овчину, одежда подсела и покоробилась, пуговицы расплавились, поломались. Женщины с трудом нацепили на косы шерстяные чехлы-шивырлыки, порыжевшие от жара, смешно укоротившиеся – длинные волосы уже не умещались в чехлах и на холоде концы кос смерзались сосульками. А вот Йоськина буденовка теперь стала ему точно впору.

Сани подали прямо к бане. Дуги и оглобли были разрисованы кругами, цветами и веточками: красными, синими, зелеными – нарядные, праздничные повозки, словно на свадьбу. Только вот лица у мужиков-возниц мрачные. Они косились на калмыков опасливо и, пришептывая «Осподи, упаси, осподи, упаси», троекратно крестили каждого, кто к ним садился. Йоська заметил, что у их возницы под ногой топор, а к веревке, обмотанной вокруг пояса на манер ремня, приделан кожаный чехол, из которого выпирала костяная рукоятка большого ножа. Наверное, от волков.

Троих мужчин Чолункиных распределили по одному на сани. Йоська, Балуд и Цебек залезли в повозку вместе и постарались зарыться поглубже в солому. В соседние сани к дяде Очиру села тетя Булгун с Надей. Туда же положили и сверток с Розой, веселая ткань скрывала смерть от живых. Стыдно, но Йоська был рад, что тело Розы положили не с ними. Чистому, почти сытому, согретому баней, под безоблачным, пусть и холодным небом, среди сине-белого искрящегося снега Йоське очень хотелось жить.

Лошади тронулись, полозья заскрипели, а потом и запели; обоз побежал по накатанной, затрушенной соломой и мелкой щепой дороге вперед, к чернеющему лесу, плотной стеной заслонявшему горизонт, к которому медленно сползало январское солнце. Казалось, из-под телеги доносится знакомый мотив. Эту песню часто исполняли до войны по радио. Йоська тихонько запел:

А ну-ка, песню нам пропой, веселый ветер,

Веселый ветер, веселый ветер!

Моря и горы ты обшарил все на свете

И все на свете песенки слыхал…

Спой нам, ветер, про дикие горы,

Про глубокие тайны морей… —

подхватили Цебек и Балуд.

Возница резко обернулся:

– А ну, кончай горлопанить, ироды! Ветра им подавай! Накликаете!

Мальчишки замолчали на полуслове, вжались в солому.

То и дело прикладывая рукавицу козырьком к глазам, возница посматривал на клонившееся к закату солнце.

– Ить задует к ночи ветряка, – мрачно бормотал он. – Попадем в беду по вашей милости.

Обоз нырнул под полог леса – сразу стало сумрачно. Лес вблизи выглядел неприглядно. С нижних веток долговязых сосен свисали сухие косицы серо-зеленого мха, напоминавшие отрезанные из-за вшей девчачьи волосы, ломались, падали на проторенную дорогу, на сугробы по обочинам… Сани ехали все быстрее – и лес пробегал мимо сплошной неразличимой стеной. Йоськина голова потяжелела, стала клониться, он не заметил, как задремал.

Проснулся от крика возницы:

– Давай, давай, милая, не боись, я сам дрожу!

Веки Йоська разлепил с трудом – спаялись на морозе. Он лежал на телеге навзничь, над ним густо алело закатное небо и, как щетки на ветровом стекле машины, туда-сюда ходили верхушки деревьев. Лес трещал, скрипел, стонал, ухал, крякал. В лицо сверху летели колючие сосновые иголки и лохмы мха. На мгновение показалось, что Йоська внутри огромного костра, только не горячего, а холодного. Приподнялся, осмотрелся. Возница махал согнутыми в локтях руками, как озабоченная квочка крыльями, щелкал вожжами, приободряя испуганную лошадь. Было страшно и красиво, красиво и страшно одновременно. Йоська понимал, что, если хоть одна из этих громадных сосен рухнет на их телегу – всем конец. Ощущение беспомощности перед невидимыми и непонятными разуму силами оглушило его. Наверное, капитан Татаринов так же чувствовал себя после крушения шхуны. Но надо оставаться спокойным и уверенным в любых условиях, напомнил себе Йоська. Он закрыл глаза и снова заснул.

Пробудился от внезапной неподвижности. Сел озираясь. Санный поезд стоял гуськом у наглухо закрытых ворот какой-то деревянной крепости. Хоть и наступила темнота, но видно было хорошо, потому что въезд освещался мощным прожектором. Где-то внутри тарахтел дизель. Наверху по углам укрепления высились башенки, на каждой по охраннику с ружьем. Ветер, казалось, пытался сдуть их вниз – охранники, сопротивляясь, держались за поручни.

Старший возница крикнул, обращаясь к одному из них:

– Здоров, Никифор! Доложь начальнику: мы вам тридцать трех доходяг привезли.

Охранник склонился вниз, внимательно разглядывая повозки:

– Здоров, Матвеич! Доходяг у нас и своих хватает. А где ж конвой?

– Не выдали нам нынче конвою, – развел руками возница.

– Без конвоя – это не наши, – часовой замахал рукой, будто отгонял от себя ветер. – Ссыльнопереселенцы, поди. Вези их в поссовет.

– Дяденька, а это что за укрепление? – вежливо поинтересовался Йоська у разворачивавшего сани возницы.

– Лагерь для врагов народа. Вы же враги? Вот мы вас и привезли по назначению. А вас брать не хотят.

Йоська задохнулся от гнева.

– Мы не враги, мы трудовые ресурсы! Я пионер, мой брат – комсомолец, а отец – партиец. К тому же орденоносец.

– И, милок, у нас тут таких идейных пруд пруди. Вон за той стеной, – возница указал на крепость, – старые большевики, сталинские соколы… Вместе с белогвардейцами и троцкистами лес валят, куют победу.

Йоська не поверил. Что-то путает этот возница. Но больше вопросов не задавал.

Вскоре подкатили к какой-то избе. Над входом, раскачиваясь на ветру, танцевала тусклая лампочка – не чета лагерным прожекторам. На крыльцо вывалился здоровенный верзила в распахнутом полушубке, в руках керосиновая «молния». Вообще, местные люди все были очень крупные, и рост у всех – будь здоров.

– Спецпереселенцев ожидаете? – спросил старший возница.

Не отвечая на вопрос, здоровяк пробежался с фонарем вдоль повозок.

– Господи, кого вы мне привезли! Зоосад какой-то! Что я с ними делать буду? Чем кормить? – Голос у верзилы был тоненький и сиплый, а горло перемотано бинтами. – Только-только ленинградский детдом на довольствие поставили, сколько я за это снабжение с районом бился! Мы же хлеб не выращиваем! Он у нас привозной! А тут еще обуза! Мне работники нужны, а не нахлебники! Вальщики леса! А эти, поди, и деревьев никогда не видели!

– Таких, как здесь, не видели, – подал голос из передних саней отец.

– Мы люди подневольные, – стал оправдываться возница. – Нам сказали везть сюды – мы и привезли. Куды сгружать?

– К бараку, где кулаки раньше жили, езжайте. Там бабы, должно быть, уже прибрали. С утра колготились, – председатель поссовета подошел поближе к старшему вознице. – Только прежде, чем этих запускать, дай бабам уйти. Страшатся они. Слух прошел, что людоедов везут.

– Про людоедство не знаю, – возница оглянулся. – При нас только картошку ели. Но привезли с собой трех мертвых ребятишек.

Йоська увидел, как отец порывисто шагнул из саней навстречу здоровяку. Рядом с ним отец выглядел совсем маленьким и хлипким.

– Гнусный поклеп! – закричал отец. – Мы такие же люди, как и вы! Нормальные люди!

– А мертвяков зачем за собой таскаете? – просипел председатель.

– Чтобы похоронить по-человечески! Среди них моя дочь, – голос отца дрогнул.

– По-человечески – только весной, как земля оттает, – председатель для убедительности попинал ногой наледь у крыльца. – У меня, знаешь, сколько детдомовских мальцов в снегу у кладбищенской ограды зарыто? У-у-у! И смекаю, еще сколько-то до апреля не доживет. Хожу по домам, упрашиваю взять Христа ради на прокорм, до лета только. Да люди и сами едят вприглядку, боятся до зелени не дотянуть…

Барак чем-то напоминал вагон-теплушку, только в три раза больше и в полтора выше. И окна высокие, хоть кое-где и забиты вместо стекол фанерой. Посередине стояла печка из железной бочки, обложенная камнями. Дверь из барака открывалась не наружу, а в сени. Сена в сенях не было, но лежали дрова и стояло ведро, которое называли «поганым». Сверху на дрова и сложили мертвых детей. Встречавшие бабы предупредили, что тут бегают «норки», могут открытые части у покойников погрызть. Ну, Роза вся запеленутая, поэтому не страшно. Странные названия у местных зверей.

От печки к двери тянулся длинный стол с лавками по обеим сторонам. На шестке стояла здоровенная алюминиевая кастрюля с закопченными боками, и пахло от нее рыбой и еще какой-то травой, отец сказал – укропом.

Чолункины заняли нары у печки. Никто не возражал: мужчины всегда получают лучшее. Так повелось. Так принято. Тем более это уважаемый джангарчи. Тем более партийный кадр и орденоносец. Тем более, что кроме как у Чолункиных мужчин в бараке не было. Сокки отвели самый дальний угол, занавесили его мешками – только что родившая женщина считается грязной, ей неделю к людям выходить нельзя. Старухи-повитухи разместились возле.

В кастрюле оказался суп из рыбьих голов, немного заправленный пшенкой. Бузавы вообще-то рыбу не жалуют, но голод не тетка. Проглотили все, что можно было сжевать: похожие на белесые горошины вываренные глаза, коричневые жабры и жидкий рыбий мозг вместе с хрящами. Выхлебали суп, вылизали миски – ни одной пшенной крупинки не оставили. Дед сказал, что когда-то давным-давно калмыки так посуду мыли – не водой, а языками. Йоську передернуло: как противно!

Ветер завывал всю ночь, свистел в окнах сквозь неплотно пригнанную фанеру. Но по сравнению с вагоном барак был настоящим жильем: на нары щедро навалено свежее сено, волоски в носу не смерзались от холода, и не надо жаться друг к другу – можно вытянуться в полный рост под своими одеялами.

К утру похолодало – выстыла печка. Но ветер утих, и снаружи воцарилась оглушающая тишина. Такой тишины Йоська не слышал никогда ни в городе, ни на хуторе. Окна будто затянуло белой тканью, а поверху разрисовало диковинными узорами необыкновенной красоты. Оказалось, ночью так мело, что дом завалило снегом чуть не по самую крышу.

К обеду дверь откопали бабы, которые встречали их вчера. Опять принесли суп, только не с пшенкой, а с картошкой. Где набрали столько рыбьих голов и куда дели тушки – вот что занимало Йоську, пока он хлебал варево.

После обеда пришел председатель. Сказал, что зовут его Семен Михалыч, как Буденного. Сел за стол, достал из кармана сложенную вчетверо бумагу, разгладил, всмотрелся, стал сначала фыркать, а после – хохотать.

– Это что ж у вас за имена? Куня! Чюня! Как можно девчонку называть чуней? Чюди! Чудик, что ли, дурачок, то есть? Пампук! Почти пердеж! Модня! Шивльдя! Язык сломаешь! По пьяни, что ли, имена надавали? Надя – мужское имя?!

– И женское, – пояснил отец. – Есть же в русском Саша-девочка и Саша-мальчик.

– Ну вот что! – Семен Михалыч хлопнул рукой по списку. Йоська заметил, что указательного пальца у председателя не было. – Вчера было Рожество, а скоро – Крещение. Самое время ваших ребятишек перекрестить. Им тут жить до скончания, навечно вас сюда выслали, поэтому имена детям сейчас поменяем на нормальные. А взрослые – как хотите. Кто из вас разборчиво пишет? А то у меня того… – Семен Михалыч покрутил искалеченной рукой, – ствол в руках разорвало. Горло повредило и вот, палец срезало.

– Я, – вызвался отец. – Я журналист, во время войны служил в штабе дивизии. Называйте меня Гайдаром Петровичем, если хотите.

Идея получить еще по одному имени детям понравилась. Пампука председатель наградил именем Сергей – как у Кирова. Балуд стал Борисом, Цебек Валерием, как Чкалов. Йоська попросил отца записать его Александром, как героя «Двух капитанов».

– Но у тебя же имя не калмыцкое, – тихо напомнил ему отец.

– Правильно мальчонка говорит, негоже, чтобы у спецпереселенца было имя нашего великого вождя, – вмешался председатель. – Пусть будет Санькой.

Про Вовку – что тот носит имя Ленина – Семен Михалыч ничего не сказал. Вовка менять имя не стал. Надин тезка – мальчик – получил имя Коля.

Перекрестив всех желающих, Семен Михалыч занялся подсчетами.

– На тридцать три человека – трое взрослых мужиков, из них только один трудоспособный, – он кивнул на Очира, – да и то ограниченно. Трое старше шестидесяти – балласт. Десять младше десяти – обуза. Шестеро от десяти до пятнадцати. Этих – на зачистку лесосеки. Пятеро – от пятнадцати до семнадцати, парень среди них один, – Семен Михалыч указал на Вовку. – И шесть женщин трудоспособного возраста. Можно поставить на сучкорубку. Бабоньки, – председатель оглядел барак, – кто из вас топором орудовать умеет?

Женщины потупились.

– Они, че, по-русски не понимают? – озадаченно спросил отца Семен Михалыч.

– Понимают. Но если присутствует мужчина, женщины полагают, что он ответит за них.

– Это я одобряю! – Семен Михалыч взъерошил чуб, отчего тот встал, как петушиный гребень. – А то наши бабы через эту войну так распоясались: ты им слово, они – десять.

– Не умеют наши женщины топором работать. У нас вообще запрещено деревья рубить.

Семен Михалыч досадливо крякнул:

– А не сможете валить и рубить – подохнете тут вместе со всем выводком. Никто вас просто так кормить не будет.

Встал из-за стола, окинул взглядом сидевших на топчанах женщин:

– А ну-ка, бабоньки, поднимите свои подолы, я обувку вашу осмотрю.

Женщины опасливо и робко приподняли полы одежды, открывая короткие чуни и разбитые кожаные сапоги.

– Черт-те че! – заключил Семен Михалыч после беглого осмотра. – Без ног останетесь. Наши фрицы вот какую конструкцию тут придумали.

Он достал из вещмешка пару деревянных башмаков без пятки на толстой подошве, к бокам вкруговую была прибита обойными гвоздиками плотная серая тряпка.

– Вырезают прямо из дров. Надевают на носки или портянки, на голяшку наматывают дерюжку, крепят бечевкой, как лапти. Теперь метель, работать все равно нельзя, займитесь изготовлением. Образец я вам оставляю.

Когда председатель ушел, взрослые и дети сгрудились вокруг стола, разглядывая диковинную обувь. Дед сказал, что видел такие башмаки в 1915-м, когда немцев в первый раз выселяли с Дона. Любопытный Йоська-Санька тут же спросил, выселяли ли тогда вместе с немцами и калмыков. Не было такого, ответил дед, а дядя Очир добавил, что калмыки-казаки были в почете, на казаках держалась вся дисциплина в царской армии. Отец тотчас попросил дядю Очира не углубляться, молодому поколению эти сведения ни к чему.

Про башмаки дед сказал, что ходить в них неудобно и холодно, лучше пошить из шырдыков войлочные сапоги-тооку с загнутыми носами, какие носили встарь все калмыки, и велел старухам показать молодым женщинам, как их изготавливать. Из белого шырдыка, в который сначала заворачивали домбру, а потом Розу, выкроили шесть пар тооку: деду, дяде Очиру, отцу, тете Булгун, Вовке и ему, Йоське-Саньке. Не досталось только Наде, ну да ей еще нет десяти, работать она не должна, а на улицу в такой холод лучше и не ходить. Сапоги получились даже красивые: тетя Булгун укрепила швы полосками кожи и подшила кожей подошвы.

Заглянувший назавтра председатель сапогам подивился. Сообщил, что пока дорогу в поселок не расчистят и продовольствие не подвезут, придется им ходить по домам, просить у людей еду или выменивать на вещи, у кого что есть. Может, местным войлочные сапоги понравятся, потому что своих вальщиков в армию забрали, а у кого какие валенки были – износились, истрепались за войну. А может, привлечет мануфактура: отрезы, полотенца, платки – или ножи, металлическая посуда: кружки, ложки, поварешки. Посоветовал, чтобы менять ходили женщины – на мужчин нездешнего вида могут и собак спустить: в большинстве домов на хозяйстве остались одни бабы.

Женщины стали соображать, кто без чего может обойтись, что обменять на продукты. Каждая готова была отдать серебряные наконечники для кос токуги – обереги от нечистой силы, которая, по поверью, цеплялась за женские косы. А чтобы черти беззащитными женщинами не овладели, волосы решили все-таки отстричь. Санька удивлялся, как поменялись со стрижкой лица – будто все взрослые женщины вдруг превратились в состарившихся девчонок. Дед предложил продать свою пару войлочных сапог: его по возрасту на работы не возьмут, значит, ему, как и Наде, теплая обувь особо не требуется.

Утром женщины выбрали из сенной подстилки кое-какую траву: зверобой, душицу, ромашку, набили кастрюлю снегом, вскипятили, сделали пустой чай. В поход по деревне собрались впятером – Сокки идти не могла, у нее был жар. За главную выбрали тетю Булгун, она русский язык лучше всех знала. Санька слышал, как женщины, выходя, бормотали молитвы.

Сколько они отсутствовали, сказать не мог, но ждали долго. Дядя Очир ходил по длинному проходу туда-сюда, прихрамывая и подергивая головой. Отец лежал на топчане с закрытыми глазами, свернувшись калачиком под ватным одеялом. Дед выбрал из сена какой-то травы, набил и запалил трубку. Старшие девочки – ровесницы Вовки, оставшись за хозяек, чистили кастрюли, вытирали столы, подметали пол. Командовала ими Чюня, ставшая теперь Аней. Балуд-Борька и Цебек-Валерка играли в альчики. Звали и Йоську-Саньку. Но Санька отказался. Он перечитывал «Двух капитанов». Вовка опять что-то писал в толстой тетради, время от времени слюнявя химический карандаш, отчего губы стали синими.

Санька спросил брата, что такое он все пишет.

– Стихи! – ответил Вовка.

– Дашь почитать?

Вовка испытующе посмотрел на брата.

– А ты умеешь хранить секреты? – шепотом спросил он.

– Конечно! – без колебаний кивнул Санька.

– Клянись!

– Клянусь!

Вовка раскрыл тетрадь на середине.

– Отсюда и дальше – набело переписанные, а раньше всё черновики, – объяснил Вовка.

Круглый почерк катился по клеткам тетради, точно по косогору.

Родимый Дон, знакомые станицы,

Кругом холмы, привольные поля,

А на полях – высокая пшеница.

Край этот – родина моя.

Где ж ты теперь, донской прекрасный хутор?

Родимый дом, кровати вдоль стены?

И наша жизнь, прекрасная, как утро?

Иль это были, только были сны?!

– Красиво написал, – оценил Санька. – Только не пойму, что здесь секретного?

Вовка тут же выдернул тетрадь из его рук.

– Значит, ты еще не дорос до моих стихов, – сказал он и зарыл тетрадь поглубже в сено. – Дальше тебе читать нельзя.

Санька обиженно пожал плечами, слез с топчана и пошел было к друзьям, но тут за окном послышался яростный лай собак и крики женщин. Дядя Очир заторопился к дверям, Вовка и Санька выскочили за ним в сени. Первой влетела Алта – на вытянутых вверх руках какие-то кишки, из полы тулупа выдрана пара клоков… Последней пятилась Булгун с большим поленом в руке – кинула полено в преследовавшую собачью свору и захлопнула дверь.

– Дотур, дотур варить будут! – радостно загомонили дети. Суп из потрохов у калмыков готовили, когда резали барана.

Кишки тут же сложили в эмалированный таз Уланкиных, и женщины, перебивая друг друга, принялись рассказывать о своем приключении.

Войлочные сапоги деда удалось обменять на ведро картошки, крупной, чистой, пересыпанной песком. Приценивались к шерстяной шали, которая была на матери Цебека-Валерки, предлагали за нее бочонок соленых грибов. Но на грибы мать Цебека не согласилась. Немного заблудились, потому что поселок огромный, и не сразу нашли дорогу назад. Тем более что кругом сугробы не то что по пояс, а по самые плечи. Зато на обратном пути, почти у самого барака отбили у собак свиные кишки, которые хозяйка на их глазах выбросила псам.

Поселок поразил женщин. Дома стоят без всякого порядка, из-за снега не поймешь, где улица, где двор. Есть большие постройки, двухэтажные, клуб, например, и какая-то контора – всё из дерева. Участки у домов просторные, а заборов нет. Лес со всех сторон, и даже рядом с домами – как людям не страшно, серые же, наверное, шастают, как у себя дома. Мальчишкам тут же захотелось прогуляться по улицам: днем же волки спят, никакой опасности, – но боялись прозевать еду.

В приготовлении дотура участвовало все женское население барака. Топили снег, полоскали кишки холодной водой, резали, ошпаривали, снова резали – мелко-мелко. Из сокровенных запасов был извлечен мускатный орех, нашлась и пригоршня соли. Пока дотур варился, Санька весь слюной изошел. Зато потом нахлебался от пуза, еще и картошкой заел. Бабка Нюдля утверждала, что с сапогами продешевили, надо было мешок картошки за них просить. Но все повеселели и впервые после высылки попросили деда сыграть что-нибудь. Дед взял домбру, ударил по струнам, заиграл плясовую. Первыми с нар в проход спрыгнули девчонки. Мальчишки сначала стеснялись, но не утерпели и они. Санька, Валерка и Борька пихались, подначивая друг друга. Потом выскочили разом и стали изображать орлов с раскинутыми крыльями. Женщины танцевали сидя, поводили плечами, притоптывали ногами. Даже больная Сокки выглядывала из-за своего мешка-полога. Отец и дядя Очир сидели на лавке у стола, но в ладоши хлопали и – хядрис! хядрис! – подбадривали танцующую детвору.

Выдохлись раньше, чем дед закончил наигрыш, попадали на нары. Санькино тело дрожало, как после долгого бега, грудь ходила ходуном, сердце просилось наружу. Надо же, так ослабеть за какие-то три недели!

Дед перешел на военную тему. Спел про длинноносых французов, воевать против которых повел калмыков генерал Платов. А потом сказал, что сочинил новую песню.

– Просим, просим! – раздались голоса.

– В черные машины по сорок человек нас затолкали, по сорок человек нас затолкали, сердце кипело в груди… – начал дед.

Отец подскочил со скамьи, словно его ужалили.

– Прошу вас, отец, не надо, – почти простонал он.

Дед резко оборвал мелодию, поднялся, пошел к нарам.

– Ну, на сегодня хватит, – сказал он, укладывая домбру в изголовье. – Спать пора.

Все притихли, разошлись по местам.

Наутро пришел председатель, с ним майор в красных погонах, пришитых прямо к тулупу. Погоны были нововведением – до высылки военные носили кубари на уголках воротников.

Майор только перешагнул через порог, как тут же скривился и заткнул нос:

– Что за вонь тут развели? – прогундел он, не разжимая пальцев.

– За неимением другой еды вчера варили свиные кишки, – громко ответил дядя Очир. – А они, видите ли, плохо пахнут. Не знали, что вы к нам сегодня прибудете, а то бы оставили вам угоститься!

– Как его фамилия? – поинтересовался майор у председателя, кивнув на дядю.

– Чолункин, Очир, – заглянув в бумажку, отрапортовал Семен Михалыч. – Единственный трудоспособный мужчина в списке, – чуть тише добавил он.

– Контуженный и хромой только, – не унимался дядя.

Майор сделал вид, что не слышит.

– Чолункин же вроде партийный, – продолжал он разговор с председателем, как будто вокруг больше никого не было или остальные не понимали русского языка.

– Это брат его партийный, туберкулезник. Который кашляет, – совсем тихо ответил Семен Михалыч. – Чагдаром зовут.

– Пусть одевается и идет с нами, – распорядился майор.

– Гайдар Петрович, слышь, – обратился к отцу Семен Михалыч. – Собирайся, однако!

Отец сдернул с гвоздя шинель, но никак не мог попасть в рукава. Тетя Булгун подскочила, помогла, подала шапку и башлык. Дед замер на краю нар, схватив в кулак свою жидкую бородку. Санька испугался, что никогда больше не увидит отца, и, забыв про обычаи, кинулся, обхватил руками, зарывшись лицом в шинель.

– Папочка! – закричала по-русски Надя. Женщины тут же заголосили как по команде.

– Да не орите вы, – рявкнул майор, – вернется через час.

Вопли оборвались, словно отрезало.

– Слышишь, Александр, – похлопал отец Саньку по плечу. – Засекай время.

Он снял с запястья свои именные часы и надел на руку Саньке, застегнул ремешок на самую последнюю дырочку и шагнул в дверь вслед за начальством.

Время ковыляло, как стреноженная лошадь. Друзья пытались отвлечь Саньку, предлагали поиграть в домино, но он не мог оторвать взгляда от стрелок часов. Женщины печально сидели на нарах, перебирали пожитки. Дядя Очир взял топор и принялся колоть поленья на мелкие щепки. Скоро у печки выросла целая гора растопки. Дед яростно грыз потухшую трубку. Вовка достал закопанную в сене тетрадь и снова в нее уткнулся. Надя то и дело дергала Саньку за рукав, спрашивала, не прошло ли время. Санька злился и задирал руку, на которой тикали отцовские часы.

Когда время истекло, Санька громко оповестил всех. В ту же минуту под окном запел снег, распахнулась дверь в сени, и отец вошел в барак, держа в руках холщовый мешок.

– Слава бурханам! – раздались негромкие возгласы.

Отец осторожно положил мешок на стол. Внутри загромыхало что-то твердое.

– Там хлеб, – объяснил он. – Настоящий, пшеничный, но мерзлый. Из района привезли. Мне выдали десять буханок. По норме: взрослым иждивенцам – четыреста граммов, детям до четырнадцати лет – двести. Работающим – шестьсот, но у нас таких пока нет.

Хлеб! Настоящий! Белый! Все повеселели. Только отец не выказывал радости. Тихо снял шинель, шапку и сапоги, лег на топчан, закрыл глаза. Санька подошел, вложил отцу в ладонь часы. Тот открыл глаза и улыбнулся. Но улыбка была вымученная.

Буханки разложили на камни вокруг печки. Запах печеного хлеба заполнил весь барак. В животе у Саньки заурчали голодные собаки. Он бы сейчас, кажется, целую буханку один проглотил, а ему достанется лишь пятая часть. Обидно: ему полагалось всего 200 граммов, как маленькой Наде, а Вовке – 400. А по росту они с Вовкой почти одинаковые.

Тетя Булгун словно услышала его мысли, присела рядом, прошептала:

– Я с тобой поделюсь.

– Спасибо, тетя! – чувствуя, что краснеет, еле слышно поблагодарил Санька.

Хлеб каждый ел на свой манер. Кто-то отщипывал крохотные кусочки и долго сосал. Кто-то крошил в чашку с горячей водой и хлебал размокшую тюрю. Отец и дед от своих порций отделили по кусочку, отдали тете Булгун на сухари.

– А нам каждый день такой хлеб давать будут? – спросила мать Борьки Куня, имя себе не поменявшая.

– Вообще-то положено каждый день, – ответил отец, – но сами понимаете: дорога до райцентра неблизкая, метели частые, а в поселке еще детский дом – больше сотни ртов. И мы вроде как за хлеб с сиротами соперничаем. Завтра всех трудоспособных вывезут на лесосеку. Работа тяжелая, непривычная. По пояс в снегу. Мне банку гусиного жира выдали: лица мазать от обморожений. Утром на стол поставлю. – Отец предупреждающе поднял палец: – Смотрите, дети, есть этот жир нельзя, это лекарство!

Дети с пониманием закивали, женщины взялись за одежду: к завтрашнему дню вместо загубленных прожаркой пуговиц надо было пришить завязки. И все завидовали меховым рукавицам, которые смастерила тетя Булгун из Розиной шубейки.

Санька лег пораньше, но никак не мог заснуть, волновался, будут ли ему выдавать рабочую пайку хлеба в 600 граммов? Или для работающих подростков другие нормы выдачи? Хотел было спросить отца, но тот о чем-то тихонько разговаривал с дедом, и Санька не смел прервать беседу. Когда дед с отцом переходили на русский, это всегда означало, что разговор серьезный и в калмыцком может не хватить слов. Он вовсе не хотел подслушивать, но так уж вышло.

– То есть ты над нами всеми теперь надзиратель? – услышал Санька шепот деда.

– Парторг, – уточнил отец. – Проводник политики партии и правительства.

– И, с другой стороны, ты наушник.

– Сексот, – поправил отец.

– Кто-кто?

– Секретный сотрудник НКВД.

Дед замолчал. Заскрипели нары. Услышанное не укладывалось в голове Саньки.

– То есть ты будешь на всех доносить? – снова зашептал дед.

– Докладывать, – опять поправил отец. – Я сначала категорически отказался. А майор мне: «Ну, что ж, брат у тебя контра, не подойдет, придется отца твоего вербовать. Не баб же на это дело подписывать». А я ему: «Отец у меня слабовидящий. Не сможет вам донесений писать». Это я чтобы он не вздумал на вас, отец, давить. «Значит, все-таки придется баб привлекать, – говорит майор и подвигает мне список. – Отметь мне грамотных». А из женщин только наша невестка может писать по-русски. И как я представил, что ее обрабатывать майор начнет, не по себе стало. Думаю, лучше уж буду делать это сам, чтобы ущерба людям был минимум.

Сердце у Саньки забилось так, что казалось, дед и отец слышат его грохот. Отец согласился доносить этому толстощекому майору… на кого? На Санькиных друзей? На их матерей и бабушек? На своего старшего брата и его жену? На своего отца?!

Шуршание соломы, скрип нар, опять шепот деда:

– Да, попал ты… А за сексота доплачивать будут?

После паузы отец ответил:

– Мне такой вопрос в голову не приходил.

– А ты спроси. Никакой кусок лишним не будет.

Той ночью Санька так и не заснул, все думал, а как бы на месте отца поступил он?..

Утром, чуть развиднелось, за окном заурчал грузовик, громко засигналил. Санька быстро сглотнул чай, зацепил пальцем из банки немного жира, растер по лицу, а остатки слизал: руки ведь не обморозятся, рукавицы у него всем на зависть.

– Простите, дети, что не могу пойти с вами, – горько обронил отец. – Будьте внимательны там в лесу, держитесь вместе. Слушайтесь команд старшего. На лесоповале, как на минном поле, – ошибка или ротозейство могут стоить головы.

Тетя Булгун сунула Саньке в карман маленький сухарик. Дядя Очир вышел первым, за ним поспешили по проходу женщины и подростки.

До лесосеки ехали – людей перетряхивало, словно бочонки лото в мешке на удачу. Цеплялись за что могли в темноте крытого кузова, но все равно болтались от борта к борту и ударялись коленками, плечами и лбами о борта и стойки. А когда машина остановилась и все наконец вылезли, чуть не оглохли: вокруг рокотали, лягзали гусеницами трактора, визжали пилы, скрипели погрузчики, пыхтели обледенелые лесовозы. Делянка выглядела как зимнее поле после танкового боя. Вместо тел убитых тут и там лежали рыжие бревна. Пылали огромные костры размером с горящие танки, снег перемешан с песком, щепой, корой, мелкими сучьями и хвоей…

Все растерялись, поневоле сбились в кучу. Шофер – парень с бесцветными глазами и белесыми ресницами – вылез из кабины и знаком показал: идите за мной. Завел их в какой-то домик, на двери которого была прибита картонка с надписью: «Нарядная», но ничего нарядного внутри не было, да и никого не было. Напротив входа стоял большой сосновый стол, на ножках еще проступали потеки смолы – Саньке тут же захотелось оторвать кусочек и положить в рот. Над столом – портрет вождя и ниже лозунг: «Выше знамя советской лесозаготовки!». Лозунг сиял свежестью, как и стол. У портрета Сталина была подновлена серебрянкой рамка. Вдоль стен желтели лавки – длинные и широкие струганные доски, поставленные на три чурбака. Санька еще никогда не видел таких большущих досок. На стенах висели сделанные вручную учебные плакаты, сильно выцветшие, кое-где порванные и кое-как подклеенные. На плакатах картинки: как правильно срубать дерево и рассчитывать угол его падения, как удалять сучья, как распиливать ствол и как транспортировать. Длинное бревно называлось хлыстом, пень – комлем, куча сложенных бревен – штабелем. А еще нарисованы были деревянные кругляши, которые нужно колоть на коротенькие чурочки, только Саньке непонятно было, зачем так мельчить.

В нарядную заскочил какой-то вертлявый человек в белом тулупе. За ним косолапо ввалились два бугая, у них тулупы были черные. Разболтанной походкой вертлявый прошел к столу, стянул с головы лохматую волчью шапку. Под шапкой обнаружилась буйная копна рыжих волос. Бугаи встали у стены справа и слева от портрета Сталина как почетный караул.

Опершись о стол костяшками пальцев, вертлявый с веселым любопытством осмотрел ожидающих.

– Ба, вот пополнение, так пополнение! – хохотнул, обнажая гнилые зубы. – Ну, граждане предатели, занимайте места, – гнусаво растягивая слова, предложил он.

Люди сели по обычаю: женщины и девочки слева от стола, мужчины и подростки – справа. Вертлявый, шевеля губами, пересчитал всех.

– Значит так! – звучно цвыкнул углом рта. – Я начальник этой лесосеки. Зовите меня «гражданин начальник», – он обвел глазами присутствующих. – Эй, чучмеки и чучмечки! Твоя моя понимай?

– Мы не чучмеки. Мы калмыки. И предателей среди нас нет.

Это был голос Вовки! Все: и дядя Очир, и женщины, и подростки – оторопело повернулись. Вовка нарушил правило старшинства. Если кто и мог отвечать начальнику, то только дядя Очир. Но Санька понял, почему Вовка так поступил: у него самая правильная русская речь. Дядя Очир укорачивал слова на калмыцкий манер, глотая конечный гласный. Да и звук «ф» никогда ему не давался, поэтому, когда его спрашивали про его специальность, он говорил не «шофёр», а «шопёр».

Начальник не моргая уставился на Вовку:

– Ты че, пацан, самый умный, что ли? Чей это щенок?

– Это мой племянник, – подал голос дядя Очир.

– Так научи его не лезть поперек дядьки! – потребовал начальник.

– Он все правильно сказал. Мы калмыки. Но не предатели.

– Ты еще скажи, что вас сюда по ошибке запендюрили.

– И скажу… Путаница случилась в мозгах наверху.

– Ну, хватит базарить! – оборвал начальник. – Я понял: вы дохлые, но выступные. Надеюсь, бабы у вас покладистые. Тут говорят, что у калмычек щелочка не как у всех, а поперек. Правда, что ли?

И гражданин начальник опять гнусаво захохотал, обнажая пеньки бывших зубов.

– Поставлю их чурочку пилить, – добавил он, обтерев слюну тыльной стороной ладони. – Вжить-вжить, вжить-вжить, – сжал кулак и показал рукой движение пилы. На тыльной стороне ладони синела татуировка – восходящее солнце.

– Ладно, – начальник разжал пятерню, растопырил пальцы. – Вас сейчас разведут по точкам. А вот эта краля, – развернулся и ткнул пальцем в тетю Булгун, – пусть останется здесь, пол подметет и приберется.

– Это моя жена, – жестко произнес дядя Очир.

– Да? – начальник, казалось, обрадовался. – Она жена, а я начальник. А ты иди, вали лес.

Санька чувствовал, что происходит что-то нехорошее, только не мог понять что. Вроде бы прибраться в этом сарайчике – нетрудное дело.

– Я никуда отсюда без нее не пойду! – уперся дядя Очир.

– Пойдешь! – процедил сквозь зубы начальник. – А то мои архаровцы вынесут. И скажи спасибо, что не вперед ногами.

Тетя Булгун переводила полный ужаса взгляд с начальника на мужа и обратно. Остальные женщины опустили глаза в пол и, казалось, не дышали. Девчонки прижались к матерям и спрятали лица за их спины.

– Ну, что сидим, чего ждем, шалавы синежопые? – заорал вдруг начальник. – Всех, кто не будет подчиняться, ждет каторга! – И хлопнул в ладоши так, словно щелкнул кнутом.

Женщины вскочили и, таща за собой дочерей, устремились к двери. Мальчишки все как один остались сидеть, смотрели на дядю Очира, ожидая его распоряжения.

– Идите, ребята! – глухо произнес дядя Очир по-калмыцки. – Тут взрослые дела.

Перед тем как выйти, Санька быстро оглянулся. Лицо дяди Очира было зеленым, как у богини Тары. Гражданин начальник скалился, а бугаи криво ухмылялись. Санька выскочил на улицу, Вовка следом. Глаз у Вовки подергивался, будто он подмигивал. Первый раз с ним такое случилось, когда немцы уводили с их база корову. Тетя Булгун тогда держала Вовку за плечи, а сама беззвучно плакала, закусив уголок ситцевого платка. А теперь тетя Булгун не могла помочь племяннику. Она сидела там, внутри, словно приросла к лавке, вцепившись обеими руками в толстую доску.

У крыльца стояла большая, похожая на мужика тетка в стеганых брюках и фуфайке. Вокруг нее, как цыплята вокруг наседки, сгрудились калмычки.

– Опять, кровосос, измывается! – бессильно произнесла стеганая и развернулась спиной к крыльцу. – Айда за мной, горемычные, неча тут души-то травить. – И повела всех за огромный штабель бревен.

Мальчишек дожидался у крыльца долговязый парень, очень похожий на шофера, привезшего их на лесосеку, такой же выбеленный, как соль на Маныче. Он сделал перекличку по списку, который достал из кармана штанов.

– Сейчас я опьясню, что фы толжны телать на телянке, – долговязый указал на дымящийся вдали, как паровозная труба, и стреляющий угольками костер. – Щепу, кору, мелкие фетки сопираете в кучи и потшикаете. Слетуйте са мной! – скомандовал он.

Дверь нарядной вдруг распахнулась настежь, и бугаи за руки за ноги вынесли дядю Очира, раскачали и кинули с крыльца в грязное снежное крошево.

У Саньки внутри все оборвалось и заныло, словно это он упал с высоты на твердую землю. Дядя Очир кое-как приподнялся, опираясь на руки, присел и закричал так страшно, что Саньке показалось, от этого крика кровь его стала густой, как кисель, и он сейчас умрет. Но вспомнил про пайку в 600 граммов, про морозные узоры на окнах, про мечту стать полярным летчиком и решил еще пожить.

Они с Вовкой подбежали помочь дяде – он оттолкнул их руки, с трудом, но поднялся сам и поковылял прочь. Идти за ним было нельзя, это значило бы покинуть рабочее место без уважительной причины. А уважительной причиной здесь считалась серьезная травма вроде перелома или смерть. Других не было. Так сказал долговязый.

Вовку как самого старшего из несовершеннолетних долговязый назначил бригадиром. Это его немного взбодрило, он больше не моргал. В сарайчике с названием «Инструментальная» одноглазый заведующий выдал под его ответственность два топорика и ножовку. Сказал, чтоб берег пуще глаза. Это было даже смешно: как будто сам заведующий однажды инструмент потерял.

Работа была несложной, если бы не глубокий снег. Присыпанные ветки приходилось вытаскивать, ноги увязали в снежной каше на пути к костру. Фридрих – так звали долговязого – объяснил, что нужно обходить желтые наплывы – там под снегом били незамерзающие ключи, ухнешь в снежную кашу – по пояс мокрым будешь. Костры больше дымили, чем горели, дым ел глаза. Зато вся одежда на Саньке пахла вкусно, как копченое сало.

А в середине дня раздался стук молотка о рельсу. Разом замолкли все пилы и топоры. Люди спешили под навес, где две поварихи зачерпывали из огромного котла ярко-красный суп и разливали по алюминиевым мискам и консервным банкам с завернутыми краями. Санька с Вовкой такой суп ели в «Артеке» и знали, что он называется борщ, а Борька с Валеркой и другие ребята пробовали его в первый раз и очень удивлялись, до чего же вкусно! И сладко, и кисло одновременно. Каждому выдали по ломтю хлеба, Санька хлеб спрятал в карман: на вечер. Дяди Очира на обеде не было.

Работали до темноты. Как только воздух вокруг стал густо-серым, снова застучали по железу. Бросив последнюю охапку веток в костер, мальчишки побрели прочь с делянки. Вовка пошел сдавать инструмент, Санька с остальными сразу полезли в кузов. Под брезентовым пологом уже сидели женщины, здесь ли тетя Булгун, различить было трудно. Никто не разговаривал и даже не шевелился – все выдохлись и оцепенело дремали. Санька волновался за дядю, то и дело выглядывал из-под брезента: не идет ли?

Дядя Очир и Вовка показались у машины одновременно. Молча влезли в кузов, угнездились на свободном пятачке, закрыли поплотнее полог, чтобы по дороге не задувало. Саньке показалось, что путь обратно был короче и глаже, вроде бы не так швыряло и не так трясло, как утром.

Заслышав шум подъезжающей машины, выскочили на улицу дети – встречать работников. Санька спрыгнул вниз и, едва переставляя ноги, направился к бараку. Мельком увидел, входя в освещенные коптилкой сени, как мать Борьки тетка Куня что-то быстро шептала на ухо своей матери – бабке Нюдле; а обметая у порога веником сапоги, – как бабка Нюдля что-то говорит деду Баатру.

– Тетя, что с вами? – с ужасом глядя на вошедшую Булгун закричала Надя. На той лица не было, руки распухли и посинели.

– Ничего, не страшно. Это пройдет. Я немного полежу. Устала.

И Булгун повалились на нары не раздеваясь.

Бабка Нюдля подошла к Булгун и тихонько погладила по плечу. Тетя затряслась, будто от беззвучного плача.

Дед наклонился к уху отца и начал что-то объяснять. Лицо отца стало суровым и злым, ноздри раздулись, как у норовистого коня, желваки заиграли. Санька понял, что гражданин начальник сделал с тетей Булгун что-то плохое. За что? За то, что дядя Очир с ним пререкался и отказывался идти на работу без жены? Санька глядел, как отец натягивает шинель, как идет к двери… Куда это он?

А женщины занялись своим делом. Бабка Делгир разрезала на пайки вечерний хлеб, раздавая крошки в протянутые руки малышни. Бабка Нюдля отнесла кусок в угол, занавешенный мешками, – хотя неделя с родов прошла и Сокки могла бы уже появляться на людях, но чувствовала она себя скверно и пахло от нее гнилью.

Отец вернулся довольно скоро – не успел Санька даже чашку чая допить – и один. На вопросительный взгляд деда громко ответил:

– Очир там за бараком большой костер разжег. Могилу рыть собирается. Детей хоронить.

Санька понял, что отец говорит о Розе и мальчишках, которые так и лежали спеленутые в холодных сенях. Вовка собрался было идти помогать, но отец сказал: «Позже! Пока поешь и отдохни. Пусть дядя побудет один».

После еды Саньку сморило, он прилег, а проснулся только утром при общей побудке. Спросил Вовку, вырыли ли могилу. Тот кивнул, потом добавил: неглубокую, на два штыка лопаты, потому что земля, несмотря на прогрев, плохо поддавалась даже топору и лому. Хоронили только мужчины, как и положено по обычаю, и Вовка был горд, что участвовал в этом взрослом деле. Сказал, что тетя Булгун плакала навзрыд, но никто не попрекнул, что ее крики печалят души умерших.

Похлебали чаю, оделись и поехали опять на лесосеку. Только тетя Булгун осталась дома. Она не могла работать: кисти рук у нее так опухли, что она не чувствовала пальцев. Наверное, это можно было приравнять к перелому.

А на лесосеке у входа в нарядную стоял «воронок».

– Спозаранку прикатили, черти! – буркнул одноглазый заведующий, проходя мимо. – Весь инструмент мне перетрясли, искали орудие убийства.

– А что, кого-то убили? – спросил дядя Очир.

– А то ты не знаешь! – хмыкнул заведующий. – Гнилозубого вчера вечером в сортире замочили и кунули башкой в дырку. Ну и поделом ему! Собаке собачья смерть!

Санька почувствовал, как злорадная улыбка помимо воли расплывается на лице, но с поговоркой «Собаке собачья смерть» не мог согласиться. Собака – друг человека и убивать ее нельзя. А потом Санька увидел, как из нарядной выбегают краснопогонники, вскидывают пистолеты и, взяв на мушку дядю Очира, кричат:

– Руки вверх!

Двое солдат скрутили дядю, подтащили к воронку и пихнули внутрь. Больше Санька старшего дядю никогда не видел.

Глава 22

Март – май 1944 года

Дырлин-дырлин, дырлин-дырлин. Сквозь сон Санька слышал, как дед пробует домбру – опять хочет метель вызвать. Санька приоткрыл один глаз. За окном брезжил розовый рассвет, и даже сквозь закопченные стекла было видно, что небо безоблачное. Не выйдет сегодня у деда. Март на дворе.

Понятно, что всем хочется передышки, и женщины очень просили. В честь Международного женского дня взяли повышенные обязательства, да только тело не железное. На морозе машины и те ломаются. А еще и зарплату за февраль задержали. Еду получали только в обед на лесосеке. Женщины похлебку съедали сами, а хлеб несли домой детям. Да много ли наработаешь на пустых щах?

Вчера, в канун 8 Марта, каждой работнице выдали по килограмму пшенки и по пузырьку рыбьего жира. Тетя Булгун открыла пузырек, понюхала, ее тут же вырвало. Очень сожалела, что к тому времени уже пообедала, вся еда – на снегу.

Дырлин-дырлин, дырлин-дырлин… Санька приоткрыл второй глаз. Дед сидел у остывшей печки торжественный и строгий, в шапке с красной кисточкой. Перед ним из поддувала рассыпана зола: богиня Окон Тенгри должна оставить на золе отпечаток копыта мула как знак, что она услышала и пришла.

Еще пять минут, решил Санька, и тогда он встанет. Дед прокашлялся и заурчал горлом, запел низким протяжным голосом, чем-то напоминающим волчий вой. Санька очень хотел, чтобы дедово колдовство сработало, хотя повышенные обязательства, которые огласил новый начальник участка Кондрат Никифорович, все взяли добровольно – обрадовались, особенно женщины, что избавлены от прежнего тирана-урки. Ходил слух, что гражданина начальника «замочили его же битюги», а «хромого калмыка» краснопогонники взяли, чтобы было на кого свалить преступление. «Битюгов» тоже искали, но тех и след простыл. Вроде бы были те двое беглыми каторжниками с рудников в Казахстане.

Световой день увеличился, с ним увеличился и день рабочий. Работали из последних сил, а вечером едва доползали до нар. Готовили общим котлом, хотя платили по-разному и хлеба по карточкам семьи получали неодинаково. Лучше всего жилось Чолункиным, потому что на четверых работников – если считать отца – приходилось только двое иждивенцев. А вот матери Балуда-Борьки тетке Куне было несладко: у нее младшенький умер в дороге, но оставалось еще четверо, работали же только она да Борька. Пока жили дома, ее муж Церен слал с фронта деньги, он был артиллерист, к тому же командир расчета, а у артиллеристов хорошее денежное довольствие. Но с тех пор как Куню с детьми выслали, связь с мужем прервалась, и сколько ни писал Борька на полевую почту отцу, ответа они не получили. А тем более денег.

В день Красной армии ушла белой дорогой, как говорил о покойниках дед, бабушка Борьки Нюдля, та, что отщипывала от своей пайки кусочки вечно голодным внукам, приговаривая: «Я-то пожевала хлебушка на своем веку». Потихоньку усохла, потом опухла и умерла. И ее пайки не стало. Борькины братья шастали днем по дворовым помойкам, выискивали картофельные очистки и гнилые капустные листья, оттаивали их на камнях вокруг печки и медленно жевали.

Бабку Нюдлю закопали в снег за бараком рядом с Сокки, которая умерла месяцем раньше. У Сокки никого не осталось, семью ее всю расстреляли еще немцы – за связь с партизанами. Вчера вышел Вовка за барак облегчиться, а из снега голая синяя ступня торчит. Солнце шпарит, снег плавит. Хорошо бы, чтоб и впрямь запорошило, потому что сейчас нет ни сил, ни времени, ни лишних дров, чтобы землю прогреть и тела закопать.

Дырлин-дырлин-дырлин-дырлин… Вставать надо.

– Спи еще! – разрешил Вовка. – Метель сегодня!

– Метель? – пробормотал Санька, пытаясь пальцем поднять непослушное сонное веко. – Вроде бы солнце светило.

– И солнце, и метель! Ветряка такой, что с ног сбивает. Поземка поднялась.

– Дед, что ли, наколдовал?

– Женщины считают, что дед. Благодарили его.

Лафа! Весь день Санька дремал и насмотрелся такого, что только в сказках бывает. То мощный богатырь в буденовке на коне с золотыми копытами летел, не касаясь земли, на немецкие танки, то странные черные журавли с белыми брюшками, выстроившись клином, как истребители, облетали по кругу огромную семиэтажную кибитку, покрытую толстыми белыми шкурами, и Санька откуда-то знал, что это шкуры белых медведей. То вдруг та кибитка позеленела и проросла тюльпанами всех цветов, и он, Санька, срывал тюльпаны и ел их сладкие лепестки. А потом он увидел маму, и дядю Дордже, и Розу – и они протягивали к нему руки, звали к себе. Но Санька навстречу им не пошел. Боязно было. Казалось, что руки их слишком холодные и он, Санька, замерзнет.

Окончательно проснулся Санька только под вечер. Раскинулся и вольно потянулся, задел кого-то. Услышал досадливый возглас отца. Отец сидел рядом на нарах и что-то выводил пером на листочке в линейку, подложив под него уцелевший в пути томик «Ленин В. И. Национально-колониальный вопрос». Санька понял: отец пишет Сталину.

Еще в конце января отец отправил письмо всесоюзному старосте Калинину, где указывал на ошибки, допущенные в процессе выселения, в результате чего пострадали не только люди, имеющие заслуги перед Советским государством, но и безвинные женщины и малые дети. Через месяц получил ответ. Председатель Президиума Верховного совета СССР Михаил Иванович Калинин сообщал отцу, что депортация была проведена по решению Совета народных комиссаров, и он, Калинин, не имеет полномочий заниматься этими вопросами. И тогда отец решился писать Сталину. Слышал Санька, как отец обсуждал с дедом, что письмо лучше будет отправить не из поселка, а со станции. Туда каждый день по узкоколейке паровоз-кукушка доставлял из боровлянской глухомани состав с лесоматериалами. Вот только никто из ссыльных не мог покидать поселок без разрешения уполномоченного.

Санька осторожно отодвинулся подальше от отца, чтобы ненароком еще раз не толкнуть. По бараку плыл вкусный запах пропаренной пшенки. Есть хотелось зверски.

Тетя Булгун открыла пузырек с рыбьим жиром – сдобрить кашу. И опрометью выскочила в сени. Женщины тут же завертели головами, вытянули шеи ей вслед. Тетя вернулась через несколько минут.

– Не выношу я этот запах, – виновато пробормотала она, затыкая пробкой пузырек.

– Ничего, каша без этого жира лучше, – сказал дед. – Мы его на крайний случай оставим.

Каша, в которую добавили еще и толченой картошки, была необыкновенно вкусной. А тетя Булгун осилила только полмиски. Сказала, что больше в нее не лезет.

– Уж не надорвалась ли ты? – встревожился дед. – Надо просить докторшу, пусть тебя посмотрит.

– Ой, не надо, что вы, – отмахнулась Булгун. – Само пройдет.

Докторша была из Ленинграда, эвакуированная в Боровлянку в прошлом году вместе с детским домом, – маленькая женщина с тоненьким голосочком. Саньке она казалась потерявшейся в лесу девочкой из сказки: лицо без морщин, а волосы белые как снег. Звали докторшу Майей Тимофеевной. Отец встретил ее в поссовете, когда оба получали пайковый хлеб. Первый раз она пришла в барак по просьбе отца – осмотреть Сокки, но бедолаге уже помочь не смогла. Зато помогла отцу: научила его особой дыхательной гимнастике и рассказала, у кого можно добыть пчелиного клея – узы, который прописала принимать каждый день по столовой ложке. И отцу стало легче: дышал спокойнее, меньше кашлял. И вообще как-то приободрился. А вот дед стал видеть хуже – словно он больше не хотел смотреть на этот мир. Майя Тимофеевна сказала, что у него развивается какая-то катаракта.

Отец и Майя Тимофеевна много говорили о Ленинграде, переходили в воспоминаниях от одной площади к другой, от дворца к дворцу, и Санька поражался, как докторша и отец могут держать в памяти столько названий и столько сведений. Главное было остановиться до того, как Майя Тимофеевна вспомнит, во что превратились город и жители в блокаду, и начнет рыдать.

– Господи, до людоедства дошло… мои дети друг другу пальцы пытались откусить… привязывать приходилось…

Хуже всего было, когда докторша раз за разом принималась рассказывать, как ее поставили руководить эшелоном. В нем из Ленинграда вывезли сюда две сотни детей, в основном от пеленочных до шестилеток. Тут уж она начинала просто давиться от слез.

– Через Ладогу кое-как, ночью, под бомбежкой. Перегрузили из машин. Вагоны товарные, дети – голодные, холодные. К ним приставлены няньки, а самим нянькам по шестнадцать лет. Зайду в вагон – детки рвутся ко мне, все в соплях, в какашках. Рев стоит такой, что ноги подкашиваются. Выносили из вагона на станции в Буланихе едва живых, ну, думаю, всё, наконец-то приехали, но нет, сложили в сани, прикрыли тулупами и сюда, в эту глухомань. А едой не обеспечили… Ходили мы с няньками по домам, побирались, выпрашивали картошку, брюкву, хоть что-то. Больше шестидесяти умерло уже здесь. Больше шестидесяти! Я вот к вам прихожу – детки с мамами, с братиками-сестричками, присмотрены, приласканы, какое чудо…

На лесосеке Санька с Вовкой оказались самыми грамотными и громогласными – дед с гордостью говорил, что внуки пошли в него, – по очереди зачитывали последние сводки Совинформбюро, что с опозданием доходили до Боровлянки. Больше всего мужиков интересовал вопрос, когда же наконец союзники откроют второй фронт, но сообщений об этом не поступало. Зато в газетах писали об условиях перемирия с Финляндией. Мужики условия громко одобряли, кроме эстонцев, которые опускали глаза и как будто отключали слух. Были новости и про Польшу – что границу между ней и СССР проведут по линии какого-то Керзона, и ссыльные поляки тоже не выказывали радости. А остальным было все равно.

Жизнь, по мнению Саньки, в целом налаживалась. Знание русского языка – большая удача, которой они с Вовкой не понимали, пока не очутились здесь. Вовка с его красивым круглым почерком быстро завоевал уважение у местных женщин – он писал для них письма на фронт, и даже со стихами, и вскоре стал приносить в барак приварок: то стакан подсолнечного масла, то сладкую свеклу, а однажды – целый круг мороженого молока. Женщины ставили Вовку в пример своим детям и велели им хорошенько учить русский. С теми, кто по возрасту на лесосеке не работал, а в школу ходить было не в чем, отец проводил занятия.

Может, ничего бы не случилось, не решись дед в середине марта устроить женщинам еще один день отдыха. Жалел он тетю Булгун, у которой совершенно пропал аппетит, а с ним и силы, а докторша все не приходила – видно, у нее в детдоме дел было невпроворот. Снова сел дед ни свет ни заря у остывшей печки, снова выгреб золу из поддувала, опять настроил домбру и призвал богиню-покровительницу. И снова поднялась поземка, хоть, казалось, чему там было подниматься – снег под солнцем уже покрылся прочной коркой наста.

А на следующий день, уже к вечеру, в барак нагрянул толстощекий уполномоченный из района. Отца тогда рядом не оказалось – он ушел за докторшей. Не здороваясь, уполномоченный молча направился к деду, схватил за грудки, поднял и стал трясти, как бабы – мешок с горохом перед шелушением.

– Где твоя бандура, шаман?

Дед в недоумении мотал головой. А Санька сразу понял, что речь идет о домбре.

– Отпустите дедушку! – закричал он. – Вот она! – И вытянул домбру из-под тулупа.

Уполномоченный резко отпустил деда, схватился за гриф и, размахнувшись, рубанул об угол печки. Домбра раскололась, обломки повисли на двух овечьих кишках-струнах. Уполномоченный попытался засунуть искалеченную домбру в топку, да никак не мог втиснуть, и тогда просто запулил ее в угол.

«Ты-ы-ын» – издала последний звук домбра.

– И если ты еще тут будешь колдовать над природой, мешать народу выполнять социалистические обязательства, я тебя отправлю туда, куда Макар телят не гонял, понял?

Дед коротко кивнул. Санька не был уверен, что дед знает, куда не гонял телят какой-то Макар, но голос звучал угрожающе.

– Вы, что же, товарищ уполномоченный, – послышался язвительный голос Вовки, – верите, что наш почти слепой дедушка может управлять погодой?

– Не верю! – уполномоченный для пущей убедительности резанул ладонью сверху вниз. – Но у нас тут такие места, что любое слово отзывается. – Он огляделся. – А папаша твой где? Пытается через вольнопоселенную докторшу отправить письмо товарищу Сталину? Вот предупреди его, ты у нас по-русски хорошо сечешь, даже стишки сочиняешь, что мы, – ткнул пальцем вверх, – про всё знаем и всё контролируем. Пускай только попробует – снимем с парторгов и с довольствия. И поставим вопрос об исключении его из партии за несогласие с решениями Советского государства. Распоясались тут! Совсем страх потеряли!

Уполномоченный кричал еще долго. Перепуганные женщины замерли от ужаса, дети спрятались под одеялами.

– Хватит тут корчить из себя мороженых налимов! Не проведете! – в конце концов рявкнул уполномоченный и, открыв рывком дверь, выскочил в сени, по пути громыхая пустыми ведрами.

Отец все-таки привел в тот вечер докторшу. Та завела Булгун в угол, где умерла Сокки, – он до сих пор был завешан мешками, – а потом позвала отца, и они долго о чем-то шептались. Вышли расстроенные. А еще через два дня тетя собрала свои вещи и швейную машинку, и отец отвел ее в детдом, ей там место нашлось няни. Санька одного не понимал: почему нельзя работать в детдоме, а жить вместе с семьей? Наверняка тете без них грустно. Но она не приходила в барак даже в выходной, и это было совсем странно.

Вовке больше не доверяли во время обеда чтение сводок Информбюро и проведение политинформаций. Говорили, что уполномоченный запретил. Саньке приходилось справляться одному. А еще стало ясно, что кто-то на Чолункиных стучит. Отец строго-настрого запретил сыновьям рассказывать про дела в семье и друзьям, и вообще кому-нибудь на лесосеке. А Вовку еще и предостерег: никакой отсебятины в женских письмах на фронт! Санька недоумевал: как же так, ведь доносить должен был отец, а не на отца! Но, понятное дело, спросить напрямую не мог.

Женщины тоже языки прикусили. Раньше каждую свободную минуту трещали, как сороки. Жаловались друг другу на задержку зарплат, на бригадиров, которые не засчитывают всю выработку, на непропеченный хлеб, на тупые топоры и ржавые пилы, что выдает им одноглазый из инструментальной. А тут как отрезало. Говорить стали мало, скупо, скучно. И никаких шуток. Тем более воспоминаний о родине.

В бараке как будто похолодало. Разговоры не ладились, игры тоже. А еще в бараке появились крысы. Мыши жили здесь и зимой. К ним приноровились: все съестное подвешивали над нарами в котомках и мешках, а перед сном гремели котелками и кастрюлями, чтобы напугать хвостатых. Больше всего опасались, что погрызут обувь, по ночам спали чутко, обувь, если сухая была, под голову клали. Но крысы – совсем другое дело. Твари умные и наглые, их шумом не отвадишь. Они подпрыгивали, как мячики, цеплялись за котомки и вгрызались в брезент. Женщины били их палками, шпарили горячей водой, дети устраивали настоящие облавы, а они все равно шастали на виду не таясь.

На ночь электричество по всему селу отключали, и в бараке на столе оставляли маленькую коптилку – чтобы, не наделав шума, можно было выйти в сени по нужде. И вот как-то ночью Санька встал и вдруг увидел крысу, сидевшую в ногах у тетки Куни. В маленьких лапах крыса держала что-то белое. Заметив Саньку, зверек выронил добычу и юркнул под нары. Санька схватил странный комочек и поднес к коптилке. Это был…

– Сахар! – громко ахнул Санька.

На его возглас, как на хлопок, вскинулись почти все обитатели барака. Саньке очень хотелось тут же запихнуть находку в рот, но он помнил, что крысы переносят всякую заразу и побоялся.

– Саха-а-ар! – теперь уже медленно повторил Санька, сжимая в пальцах острые колотые краешки.

– Что? Откуда? – зашелестели голоса женщин.

Тетка Куня схватила висевшую над головой котомку и принялась лихорадочно ее ощупывать.

– Дярке, дярке! – пришептывала она, качая головой. – Чтоб она сдохла!

– Откуда у тебя сахар, Куня? – подозрительно спросила бабка Делгир.

– Из дома еще, на черный день берегла, – испуганно ответила тетка Куня, но никто ей не поверил.

На следующий день все шептались, что сахар Куня получила за донос на Чолункиных. Саньке было досадно: может, это все поклеп, но получалось, что он и впрямь не может больше делиться с Борькой ни сомнениями, ни сожалениями. А ведь очень хотелось, человеку всегда нужно доверить кому-то свои мысли.

С Вовкой не получалось: старший брат считал себя совсем взрослым, он сдружился с Фридрихом, которого все называли по фамилии – Фриц, с тем долговязым, который в первый день на лесосеке объяснял им, что да как. Фридрих уважал Вовку за грамотный русский язык и каждую свободную минуту разговаривал с ним. Иногда они говорили при Саньке, но в равноправные собеседники не приглашали – мал еще.

Фридриху уже исполнилось восемнадцать, и он подавал заявление добровольцем на фронт, но его в военкомате только обсмеяли, а заявление порвали. Фриц рвется драться против фрицев, ха-ха!

– Фашему народу хоть тали шанс фоевать протиф Хитлера, – горячо говорил он, – а нам – никаких шансоф. И фсе нас тут фашистами назыфают!

Санька сочувствовал Фридриху и думал: а знают ли калмыки, которые воюют сейчас на фронте, что их семьи теперь в Сибири, знают ли, каково им тут? Почему тетка Куня не получает вестей от дядьки Церена, как и другие женщины от своих мужей? Не погибли же все сразу? Может, бойцы узнали про высылку и перебежали на сторону гитлеровцев? Санька хотел бы поговорить об этом с Борькой и Валеркой, но уже не мог, а с Фридрихом и Вовкой не смел.

Лучше думать о чем-нибудь хорошем. О весне, например. Дома в это время уже проклевывались тюльпаны, а здесь солнце жгло, и нос уже успел обгореть, но снег, спаянный пластами почти до льда, сопротивлялся, и глаза резало от его кристальной белизны. Сапоги промокали насквозь и не успевали просохнуть за ночь. Тела Сокки и бабки Нюдли всё больше проступали из-под снежного наста, уже виднелись почерневшие лица, и жители барака избегали ходить по нужде на улицу, пользовались поганым ведром.

Весну, конечно, ждали все. И все надеялись на окончание войны. Женщины, которые еще не получили похоронок, мечтали увидеть живыми своих мужей, ссыльные были уверены, что после победы им разрешат вернуться в родные края.

– А я б на вашем месте не томашился, – укорачивал Кондрат Никифорыч размечтавшихся немцев, литовцев и поляков. – В газетах прописано, что фашисты всё там подчистую пожгли и разграбили. Чем жить-то будете? Тут и крыша какая-никакая над головой, и кусок хлеба, а там – одно пепелище сиротится… Вам подфартило, что сюда сослали… Иначе бы в земельке сейчас червяков кормили…

Тетке Куне, наконец, пришла весточка от мужа. Письмо было на русском, но кое-где вставлены калмыцкие слова. «Я живу хорошо», – начиналось по-русски, а потом по-калмыцки «еле жив». «Все рядовые и сержанты из калмыков стали теперь бойцами трудармии», и дальше «держат нас как преступников». Оказалось, что их с фронтов отозвали и отправили в лагерь на Урале строить электростанцию. «Трудимся с энтузиазмом, нормы перевыполняем» – «иначе оставляют работать на всю ночь и без еды». «Горячую пищу получаем ежедневно» – «пустая баланда и 100 граммов хлеба». «А чтобы работать еще лучше, пришлите посылкой сухарей» – «а то конец». «И хорошие сапоги не помешают» – «ходим в автопокрышках». И «кто из хуторских женщин ищет своих мужей ниже лейтенантов, могут смело писать в Широкстрой, на станцию Половинка» – «все здесь, кто еще не помер». «Тут не только донские, но и вообще все», – уточнял Церен.

Посылку для Церена собирали всем бараком. Чолункины отдали свой запас сухарей. Все как-то забыли, что, может быть, Куня – стукачка. Ответное письмо сочинили бодрое. Писал Вовка. Куня сообщила мужу о смерти его матери – Нюдли, но что еще не похоронили, упоминать не стала. Повинилась Куня, что не уберегла младшего из сыновей, но больше напирала на то, что остальные дети целы, здоровы, спят в тепле и пайком обеспечены, что семья живет вместе со своими, хуторскими, работают на лесосеке, начальство относится по-отечески, с пониманием. И ведь ни в чем не покривила душой Куня. Все так и было.

Письмо и посылку ходили отправлять на почту целой делегацией. Когда отец в воскресенье отлучился из барака, женщины достали Зеленую Тару, положили перед ней квитанцию об отправке и попросили о благополучной доставке получателю.

А Вовка после письма Церена совсем замкнулся, вообще перестал разговаривать. И каждый вечер нянчил свою тетрадь, на которой у Максима Горького уже и лицо стерлось и коричневый переплет весь потрепался.

Беда пришла в середине апреля, когда Сокки и бабку Нюдлю наконец свезли на кладбище и уже ничто не мешало Саньке радоваться весне. Снег стаял, песчаная земля быстро впитала влагу, работалось много легче. Зелень, как говорили местные, поперла дуром, и мальчишки припали к земле, что те ягнята, дергая побеги шнитки и стебли морковника, молодую крапиву и сладковатые луковицы кандыка, расцветавшего прямо из-под снега. А еще собирали на вырубках страшные на вид грибы-сморчки, которые, если пожарить с черемшой, были не хуже мяса. Вечером несли домой целые охапки вкусной травы, корней и луковиц – для младших.

И вот как-то вернулись с работы довольные и с добычей, а у отца лицо жесткое, и Санька понял: что-то случилось. Отец надел шинель и велел Вовке выйти вместе с ним. Ушли недалеко, стояли на пригорке, Саньке было видно из окна. Отец что-то выговаривал Вовке и кашлял, отворачиваясь в сторону, потом снова выговаривал. А Вовка стоял перед ним, не склонив головы, и смотрел отцу прямо в глаза. Санька видел, как кулаки брата сжимались и разжимались, сжимались и разжимались. А после они вернулись в барак, и отец, не снимая шинели, подошел к печке, достал из внутреннего кармана свернутую в толстую трубку тетрадь с облупленным коленкоровым переплетом и засунул ее в топку. Вовка стоял рядом с таким лицом, с какими, наверное, краснодонские молодогвардейцы шли на казнь. Тетрадь горела плохо, отец взял кочергу и стал яростно шурудить угли, взбадривая огонь. В бараке все замерли, но делали вид, что ничего не замечают. Видать, отец, догадался Санька, разглядел скрытый смысл Вовкиных стихов, не то что он, Санька.

А утром Вовкины нары оказались пустыми. Не было на месте вещмешка, исчез Санькин перочинный ножик, а еще котелок и фляжка, которые отец привез с фронта. Отец оделся и куда-то побежал. Дед тут же полез за бурханами, достал всех, выставил на подоконник и принялся совершать простирания прямо между нарами, на занозистых досках. Надя плакала, спрятавшись под одеяло.

Валерка и Борька тихо переговаривались, мол, хорошо, что Вовке нет восемнадцати, и если и поймают, то каторгу не дадут, а разве что отправят в колонию. От таких разговоров Саньке становилось совсем тошно, и он от души желал, чтобы Вовку не нашли. А лучше, чтобы брат одумался и вернулся сам. Отец сумеет загладить его отсутствие: что взять, совсем еще зеленый, вожжа под хвост попала, поссорился с друзьями или что-нибудь в этом роде. Уехать Вовка мог только по узкоколейке, спрятавшись в бревнах, и, если отец сообщил об исчезновении куда там следует, охрана облазит перед отправкой все платформы. Но Вовка тоже не дурак. Он может запрыгнуть на платформу потом, когда поезд замедлится на пригорке, никем не замеченный. Специальную облаву на него устраивать не будут: Вовка не зэк какой-нибудь, а простой ссыльнопоселенец, к тому же еще несовершеннолетний.

День тянулся, словно кедровая смола-живица, и казался бесконечным. Весть о Вовкином побеге разошлась, как пожар на ветру. Поселковые старожилы, люди прямолинейные и грубоватые, качали головами: Вовка норовом в дядю пошел, шкет узкоглазый, а резал начальству правду-матку красивыми словами и левитановским голосом, что гораздо сильнее заводит, чем трехэтажная матерщина. А вот Саньку хвалили за покладистость. Саньке от этого легче не становилось.

Вечером отец пустым голосом объявил семье, то есть деду, Саньке и Наде, что его сняли с должности парторга, лишили рабочего пайка и будут рассматривать его дело на ближайшем партбюро. Правда, Семен Михалыч проявил к нему сочувствие как к главе семейства и обещал взять к себе делопроизводителем вместо контуженного Митяя, смертельно запившего и попавшего в дурку.

Было, однако, ясно, что отец переживает не за себя, а за Вовку. Ничего нет важнее для калмыка, чем старший сын. Страшился отец, как бы не сгинул Вовка в тайге, не попал в банду, каких хватало на каждой большой станции…

А дед с того вечера стал чудить. Утверждал, что имеет с Вовкой незримую связь, что все у внука в порядке, живой он и добрался до Бумбы. Что Бумба отсюда недалеко, люди там живут, как в давние времена, и лицом, как калмыки. Кочуют в кибитках, скот пасут в горах, едят молоко и мясо и поклоняются бурханам. Когда дед начинал такое рассказывать, отец нервничал, оглядывался, следил, не слышат ли женщины в бараке. Однажды Санька отважился спросить деда, нет ли у него связи и с дядей Очиром. Дед как-то сник, помолчал, а потом тихо ответил, что да, есть, но слабая, потому что Очира увезли далеко, и весь день он проводит под землей, и ему там очень жарко. И еще сказал, что путь Очира в небо уже открыт и скоро он перестанет мучиться.

А когда из Барнаула пришел ответ на запрос отца в краевое управление НКВД о судьбе старшего брата, оказалось, что и впрямь осудили его и отправили в лагерь в казахстанскую Караганду на угольные шахты без права переписки.

Потом дед заявил Алте, что скоро к ней приедет муж-лейтенант. Поверить в такое Алта отказывалась. У нее мальчик умер в пути, она боялась даже искать мужа, потому что не смела сообщить о смерти единственного сына.

Но он приехал как раз накануне Первомая, вечером, когда весь барак готовился к демонстрации. На столе разложили полоску кумача, полученного отцом в поссовете, девочки натягивали края, чтоб не морщило, а Санька выводил белой гуашью «Все силы тыла – на помощь фронту!». Руки потряхивало от напряжения, плечи ломило. Он уже написал первую половину транспаранта и попросил передышки, когда под окном остановилась подвода. Все замерли: кто это в неурочный час?

Мужа Алты Санька в лицо не помнил, но сразу догадался, как только тот вошел, – очень был похож на старшую дочку Алты, которая теперь звалась Аней. У нее вместо нормального носа торчала пипка с двумя ноздрями, и у ее отца тоже – не донской у дядьки Мацака был нос. Он с порога поздоровался по-калмыцки и поклонился, и все разом вскочили и поклонились в ответ. Дочки Мацака с криками радости «эцк, эцк!» рванули к отцу, Алта семенила за ними. Женщины заплакали от радости и зависти, наперебой поздравляли гостя с прибытием. Дети облепили его со всех сторон, цеплялись за гимнастерку, за галифе – кто куда доставал, всем хотелось подержаться за настоящего офицера-калмыка, целого старшего лейтенанта с тремя звездочками на погонах. Отец подошел, пожал руку и предложил пройти к столу. Дед, подслеповато щурясь, переспросил:

– Мацак приехал?

– Он, – подтвердили женщины хором.

Мацак поклонился деду, приложив руку к сердцу. Выложил из вещмешка кирпич плиточного чая. Женщины тут же затеяли джомбу, гомонили, суетились вокруг печки, старались не смотреть в угол, где сидели друг против друга потупившись Алта и ее муж.

За джомбой вспомнили про дедово пророчество и принялись его славить. Он только передает, ответил дед, все это Дордже, который приходит ему в снах. Отец тут же перевел разговор, стал расспрашивать, где Мацак воевал и когда его отозвали с фронта. Тот рассказывал обстоятельно: последний год – в составе 4-го Кубанского кавкорпуса, дошел почти до Одессы, в марте отозвали, вроде как новую нацдивизию формировать собирались, а вместо этого… Что вместо этого, Мацак не сказал, и так всем было понятно.

– А ордена где? – отец кивнул на два темных кружочка на кармане гимнастерки.

Мацак усмехнулся:

– Товарищ районный уполномоченный на хранение забрал. Вместо двух боевых орденов клочок бумаги выдал.

– А у меня даже не спросил, есть ли награды, – обронил отец.

– Да еще приказал погоны снять, как только до места доберусь. – Мацак рванул пуговицу на кармане, достал пачку «Казбека». Наклонился к печке, прикурил от головешки, руки плясали. – Попадись мне наши предатели, я бы их вот этими руками передушил! Из-за них весь народ пострадал, на всех клеймо, всех в грязь втоптали!

Санька бросил быстрый взгляд на руки дядьки Мацака. Пальцы узловатые, ногти обломанные, кожа на костяшках потрескалась. Такими удушить запросто.

– Тут не в предателях дело, – подал голос молчавший до этого дед. – Тут другая причина…

– А не пойти ли нам перекурить на воздухе? – встрял отец и первым поднялся из-за стола.

Вернулись, когда уже все спали. Санька долго пытался держаться, дожидаясь, когда же взрослые наговорятся. Но так и не дотерпел.

А утром всем бараком пошли на демонстрацию. Сбор был назначен на девять тридцать. Солнце уже прилично поднялось над горизонтом, но было зябко, задувал ветер, раскачивая верхушки деревьев и взметая песчаную пыль на заезженных улицах. Из репродуктора на столбе у поссовета гремела маршевая музыка:

Не спи, вставай, кудрявая!

В цехах звеня,

страна встает со славою

на встречу дня!

Народу набежала полная площадь, Санька даже не подозревал, что в Боровлянке живет так много людей. Семен Михалыч, вооруженный рупором, командовал, кому куда вставать:

– Первый участок – напротив трибуны, второй – начиная от кривой березы и дальше… Детдом – с левого фланга. С левого, я сказал. Где у нас левый фланг, Майя Тимофевна?

Санька увидел тетю Булгун и помахал ей. Она улыбнулась и махнула в ответ, попутно подравнивая линию бритоголовых девочек и мальчиков, чьи шеи, торчавшие из одинаковых серых курточек без воротников, напоминали белые ножки сморчков. Две высокие девочки во второй линии держали щит с надписью «Озаряет сталинская ласка будущее нашей детворы!».

Калмыцкий барак держался рядом с первым участком. Все калмыки работали на первом, а первый в предпраздничном соревновании вышел победителем, потому и стоял по центру. Растянули транспарант. Держали его мужчины – отец и дядька Мацак.

В десять из репродуктора раздался бой курантов. Гомон голосов тут же стих.

– Говорит Москва. Шесть часов московского времени. Приказ Верховного главнокомандующего номер семьдесят.

Семен Михалыч и какие-то незнакомые важные люди быстро взбежали на трибуну.

– Товарищи красноармейцы и краснофлотцы, сержанты, офицеры и генералы, партизаны и партизанки! Трудящиеся Советского Союза! Братья и сестры, временно попавшие под иго немецких угнетателей и насильственно угнанные на фашистскую каторгу в Германию! От имени Советского правительства и нашей большевистской партии приветствую и поздравляю вас с днем Первого мая!

– Ура! – дружно грянули собравшиеся.

Дальше слышно стало хуже, возникли помехи – видно, из-за ветра. Диктор еще долго зачитывал про успехи Красной армии, а люди перешептывались, уточняли:

– К чьим границам вышли?

– Румынии.

– Где будем добивать врага?

– В его логове.

– Значит, в этом году война не кончится.

Диктор закончил читать приказ. Трибуна дружно захлопала. Захлопали и в толпе. Репродуктор выключили – настало время живых речей. Семен Михалыч первым дал слово представителю из райкома партии, лысому и очкастому. Вообще-то сначала он был в шляпе, но потом снял из-за ветра, лысина под солнцем сияла, как начищенная. Ветер дул порывами, и слова райкомовца было то слышно, то нет.

– Под руководством… беспримерное геройство… надежный тыл… не покладая рук…

– А ну-ка, сын, подержи-ка, – отец передал свой конец транспаранта в руки Саньки и стал зачем-то снимать шинель. Краем глаза Санька заметил, что дядька Мацак делает то же самое.

– И мы… родную Коммунистическую партию… и лично… – излучал сияние очкастый.

– Кончали бы уж скорей эту канитель. Выпить душа просит, – услышал Санька громкий шепот из рядов победителей соцсоревнования.

Отец повернулся к Саньке – на груди его сверкал золотым лавровым венком начищенный до блеска орден Красного знамени.

– …преисполнены решимости… сколько есть сил… до последнего дыхания…

На плечах дядьки Мацака – три золотые звездочки клином вдоль красной полосы.

– Это ктой-то у вас опогоненный? – пихнул Саньку одноглазый завинструметальной.

– Вчера с фронта вернулся, – как можно скучнее ответил Санька, чувствуя, что голос его звенит от гордости. – Мацак зовут.

– По ранению списали?

– Нет, по нации.

– Считай – повезло. Война-то еще не скоро кончится…

Санька подумал, что дядька Мацак считает по-другому. У каждого своя точка зрения. А у одноглазого она однобокая.

– Да здравствует наше Советское отечество! – очкастый вытянул руку вперед, как Ленин на памятнике.

– Ура-а-а-а!

– А че, папка твой откуда орден взял? – не отставал завинструментальной.

– Наградили.

– Да здравствует дружба народов Советского Союза! – очкастый потряс свернутой в трубку бумажкой с речью.

– Ура-а-а-а-а!..

Назад в барак шли неспешно. Отца и дядьку Мацака окликали люди, здоровались, поздравляли с праздником. Поднесли по стопарику, потом еще. Санька заволновался – отцу пить нельзя. Обычно он отказывался, ссылался на болезнь. Но понятно, что сегодня, при ордене, не отговорится – мужики бы обиделись и не простили.

До сеней отец дошел своим ходом, но, переступив порог, запнулся и чуть не рухнул. Санька был начеку – поддержал, довел до нар, уложил. А дядька Мацак на полпути присел на чурбачках – рассказывал желающим про свой боевой путь. К вечеру его привела домой тетка Алта. Стаскивая с мужа сапоги, выслушивала подробности боя за Кавказский хребет.

А на следующий день приехал толстомордый оперуполномоченный, забрал орден отца и погоны дядьки Мацака и пригрозил: если они еще будут тут устраивать диверсии, то отправятся вслед за дядей Очиром.

Глава 23

9–10 мая 1945 года

– Союзнерушимый, республиксвободных сплотиланавеки великаярусь… ааа… даздравствует созданный волейнародов, единыймогучий советскийсоюз! – Колька вдохнул еще порцию воздуха и продолжил: – Славьсяотечество нашесвободное, дружбынародов надежныйоплот, знамясоветское, знамянародное, пустьотпобеды к победеведет!

Людмила Елистратовна подняла лицо от журнала:

– Хорошо, Николай, – одобрила она. – Продолжай!

– Людмилстратовна, – Колькино лицо жалобно скуксилось, – дальше мне учить было некогда. Мамка велела стайку почистить от навоза, а потом уже темно было, а керосин у нас кончился.

– Плохо, садись! – лицо учительницы посуровело. – Новому гимну уже больше года, а ты все никак не выучишь. Борис Уланкин, второй куплет!

Борька вскочил.

– Севоз гроз сияло нам сонцэ свэбоды, и Ленин велики нам поть оозарил, нас вырастил Шталин – на верность народу, на труд и на подвигэ нас вдохновил.

– Спасибо, присаживайся! – разрешила историчка. – Видишь, Николай, – назидательно произнесла она: – Борис выучил гимн! Это при том, что русский не его родной язык!

– Севоз гроз сияло нам сонцэ свэбоды, – передразнил Колька. В классе захихикали. – Он думает, обратно на Дон их вернут за примерное поведение, вот и лезет из штанов… А мы, чалдоны, чалили с Дона еще при Ермаке, нам и тут пойдет.

Людмила Елистратовна встрепенулась:

– При Ермаке, говоришь? А назови мне годы покорения Ермаком Сибири!

– Мне этого знать ни к чему. Папка мой таких знатоков вон в лагере стерегёт. Я вырасту, в армии отслужу – тоже стеречь пойду.

– Александр, – обратилась историчка к Саньке. – Когда Ермак пришел в Сибирь?

– В тысяча пятьсот восемьдесят первом, – неохотно произнес Санька, приподнимаясь из-за парты и без разрешения плюхаясь на место, чтобы показать учительнице и классу свое нежелание отвечать.

Напрасно Людмила Елистратовна клинья вбивает между местными и ссыльными. Только-только вчера замирились – Санька под партой пощупал запекшиеся ссадины на костяшках пальцев. Видно, сегодня потасовки не избежать. Только бы до отца не дошло, у него и так еле-еле душа в теле.

В прошлом году Колькина банда цепляла польских пацанов, обзывала их пшеками и ляхами. Но потом пшеков отправили в Барнаул, в специальную польскую школу. Эстонцев и немцев Колькины подначки доставали не больше, чем кваканье лягушек в пруду. Бычить на рослых чухонцев и фрицев Колькиной банде было ссыкотно, а на недокормленных калмыков – в самый раз.

– Калмычок с котелком, ты куда шагаешь?

– В райком за пайком, разве ты не знаешь?

Колька с дружками могли повторять дразнилку на все лады сто раз.

– Чалдоны-долдоны! – наконец не выдерживал Борька. Или Валерка. Или Серега, бывший Пампук. Или не поменявший имени Эрдни.

Колькина банда тут же радостно оживлялась:

– Че сказал? Повтори!

– Глухие, что ли?

– Зассал, зассал! – подначивал Колька. И Валерка, или Борька, или Эрдни повторяли обидную кличку.

– Ну, пойдем махаться! – тут же предлагал Колька…

Людмила Елистратовна взяла со стола нарезанные на квадраты газетные листы.

– А сейчас я раздам вам бумагу для контрольной работы. Сверху напишите ваши фамилии. Валера, ты опять выпил все чернила!

– Не утерпел, – виновато понурил голову Валерка. – Они такие сладкие! – Он облизал бордовые губы.

– Я в следующий раз сделаю их из сажи! – рассердилась Людмила Елистратовна. – А свеклу сама съем!

– Калмыки всё метут, даже падаль! – опять возник Колька. – Сам видел, как они сдохшую коняшку свежевали.

Без драки сегодня не выйдет, уныло подумал Санька. Той коняге лесиной хребет перебило, какая же она падаль? Совсем свежее мясо. Всем по куску досталось, шулюн целую неделю варили. Колька, может, тоже мяса хотел, но западло было в том признаться.

Борька пихнул Саньку под партой. Санька скосил глаза. Борька вертел кулаком, на пальцах свинцовый кастет. Ну вот, только этого не хватало. Где он кастет взял? Беда…

– Победа! Победа! – дверь класса распахнулась настежь. Весь проем занял собой директор школы Леонид Васильевич, тучный хохол с соломенного цвета усами, не попавший на фронт из-за грудной жабы. Лицо его было пунцовым, он задыхался:

– Сейчас… телефонограмма… Германия капитулировала…

Людмила Елистратовна выронила газетные листочки и прижала ладони к щекам.

– Ура-а-а! А-а-а! А-а-а! – вскочили все с мест, а Колька взобрался на парту и, содрав с себя куртку, крутил над головой. Девчонки кинулись обниматься, а пацаны со всей дури толкали друг друга.

– Тихо! Тихо! – призывал к порядку Леонид Васильевич. – Все во двор на линейку!

Победа! Тысяча мыслей закрутились в Санькиной голове. Драки сегодня не будет. И уроков тоже. А огород копать под картошку все равно надо. Или не надо? Может, теперь у товарища Сталина найдется время вникнуть в калмыцкий вопрос? Тогда к осени уже домой отправят, и кому сдалась эта картошка? Где теперь Вовка? Может, объявится. Отца жалко. Он себя винит в Вовкином побеге, весь иссох, Саньке все время талдычит: «Ты себе не принадлежишь. Ты должен продолжить наш род. Береги себя». Потому и драться не велит. И любой лишний кусок – Саньке. Саньке перед Надей неловко. Но Надя тоже твердит: «Тебе надо есть больше».

А знают ли уже дед с отцом про победу? После того как поселили их посемейно в освободившиеся от поляков домики, новости доходят не так быстро. Пока отец работал в поссовете, он приносил оттуда газеты. Но перед Новым годом сильно простудился и слег. Оформили ему инвалидность, Майя Тимофеевна выхлопотала. А дед совсем ослеп. Может отличить только день от ночи, остальное все наощупь. Семьдесят лет, совсем древний. Но сказал, что на чужбине не умрет, дождется возвращения в родные степи. У деда на кой-какие вещи чуйка работает…

Вся первая смена высыпала во двор, где физрук уже забивал в землю указатели с табличками. Санькин класс скучковался вокруг березового кола с дощечкой, на которой масляной краской было выведено – «5 Б». По возрасту Санька должен бы уже семилетку окончить, но война и выселение сожрали три школьных года. Переростком он среди одноклассников не казался, не то что длинный Колька, но был шире других в плечах, и, понятно, учиться ему, имея под боком образованного отца, было легче. Надя в своем третьем классе тоже ходила в отличницах. Ее класс учился во вторую смену: у них, наверное, будет своя победная линейка.

Санька потихоньку попятился от пацанов, бурно обсуждавших вопрос, поймали наши Гитлера или он успел убежать к союзникам, перемахнул через штакетник и рванул со всех ног к дому, надеясь обернуться, пока всех построят и утихомирят.

В поселке уже началось бурление. По направлению к поссовету пылили сборчатые бабьи подолы. Женщины на ходу повязывали белые платки, кое-кто успел нацепить и бусы. Мелких детей тащили на руках, кто постарше бежал рядом, цепляясь за мамкины юбки. Старики семенили следом: при пиджаках, несмотря на теплынь. Послышался перебор гармошки – играли «барыню». Сзади басовито засигналила машина, Санька соскочил на обочину, уже поросшую одуванчиками и молодой крапивой. Кузов полуторки был под завязку набит лесорубами. Люди пели «Катюшу» и размахивали руками, рискуя вылететь за борт на кочках.

«Барыня ты моя, сударыня ты моя…» – наяривала гармошка. «Выходила, песни заводила, про степного сизого орла…» – орали лесорубы, перекрывая шум мотора. Голос Левитана вещал из тарелки у поссовета: «Великая Отечественная война, которую вел советский народ против немецко-фашистских захватчиков, победоносно завершена…» Из ворот лесопилки потоком хлынули рабочие.

Санька обогнул лесопилку вдоль забора и засомневался: сразу повернуть налево или забежать в детдомовский барак, обрадовать тетю Булгун, вдруг она еще не знает про капитуляцию.

Тетя Булгун родила в прошлом сентябре рыжего мальчика, которого назвала по-калмыцки Наран, что значит «солнце», а в поссовете записала Никитой. В графе: «отчество» в свидетельстве о рождении Никиты стоял прочерк. Дедушка сказал, что этот ребенок рожден от шулмуса, – только черт мог обрюхатить бесплодную женщину, – и не хотел, чтобы Наран-Никита носил их фамилию. Но против советских законов не пойдешь, и ребенка записали на фамилию матери. Так появился в Боровлянке еще один Чолункин. А позже Борька объяснил Саньке, что отец Никиты – гнилозубый начальник, которого дядя Очир замочил в сортире. И в голове у Саньки все сложилось: не маленький уже, знает, что такое – насильничать. Теперь Никите было уже семь месяцев, и тетя Булгун не расставалась с ним ни днем, ни ночью. Пока работала, привязывала его к боку и поглаживала курчавую головенку малыша каждый раз, когда руки не были заняты. Вовка и Надя частенько заглядывали в детдомовский барак: им нравилось подержать Рыжика на руках, покачать, поагукать. Но отцу и деду они об этом не докладывали.

Санька решил все-таки бежать прямо домой. На крыльце лохматая кошка Величка, доставшаяся им по наследству от поляков, умывалась лапой – намывала гостей. Значит, к вечеру соберутся у них все оставшиеся в селе калмыки – будут варить джомбу и петь песни. Жаль, дядя Мацак с семьей уже уехал в Казахстан – ему, как боевому офицеру, дали на то разрешение. Прощаясь, обещал сделать вызов отцу: в Казахстане, говорят, и отношение к калмыкам лучше, и режим не такой жесткий.

Санька тихонечко вошел в сени, приоткрыл дверь в горницу. Надя сидела за столом и, высунув от усердия язык, выводила что-то пером в самодельной газетной тетрадке. Отец примостился на лавке напротив, спиной к двери, сгорбившись в дугу, прикрывшись, несмотря на тепло, своей потрепанной шинелью – его, похоже, опять лихорадило. Деда видно не было – наверное, лежал на печке, грел кости. Санька шагнул внутрь, одернул рубашку, оправил ремень, прочистил горло и, подражая громкоговорителю, известил:

– Акт о безоговорочной капитуляции германских вооруженных сил подписан. Война завершена. Германия полностью разгромлена! Ура, товарищи!

Надя от неожиданности чуть не прикусила язык. Отец резко обернулся, лицо покрылось испариной, губы запрыгали.

– Ну, теперь я точно знаю: вы выживете! – дрожащим голосом произнес он. По щекам его катились слезы. И вдруг рванул на груди гимнастерку: – Как больно!

Надя в испуге вскочила:

– Папочка, давайте на воздух, папочка!

– Что у вас там? – дед нашаривал ногой приступок, пытаясь слезть с печи.

Ни Санька, ни Надя ему не ответили, сами не могли понять. Подхватили отца с двух сторон и потянули к двери. Отец, такой маленький и сухой, вдруг стал невероятно тяжелым. С трудом переступил через порог. Губы сделались синими-синими, как будто он наелся черники. Величка вытаращилась на отца, спрыгнула на землю, жалобно замяукала.

– Беги к Майе Тимофеевне, скажи, отцу плохо! – скомандовал Наде Санька, помогая отцу присесть на крыльцо.

Санька не успел даже договорить, а Надя уже была за калиткой. Руки отца, всё пытавшиеся расстегнуть гимнастерку, стали бледными до прозрачности, ногти посерели, почти сливаясь по цвету с металлическими пуговицами. Санька рванул ворот, верхняя пуговица оторвалась с мясом, звонко стукнулась о ступеньку и отскочила в траву. На шее у отца лихорадочно билась жилка, безволосая, выпирающая грудина выглядела беззащитной.

– А, вон она, вон она! Гора! – вдруг встрепенулся отец, протягивая руку вверх и вперед. Санька взглянул туда, куда указывал отец, но увидел лишь наплывающее на солнце облако.

А потом отец упал ничком с крыльца вслед за вытянутой рукой. Ноги судорожно дергались, будто он еще пытался ползти вперед. Санькин голос словно выключили. Он не мог ни кричать, ни звать, ни плакать. Он онемел. Молча перевернул отца на спину. Жилка на отцовской шее еще билась. На почерневших губах выступила пена. Лицо стало совсем чужим, незнакомым…

На слабый шорох за спиной Санька обернулся. На крыльце стоял дед – босиком, без кепки. Он тоже молчал. Незряче смотрел вверх, прямо на солнце. Санька почувствовал, как все в нем трясется, стиснул зубы, чтобы не стучали. Перевести взгляд с живого деда на мертвого отца он не мог. Старика пошатывало. Он нащупал рукой косяк, прислонился. Величка вспрыгнула на крыльцо и стала тереться о дедовы ноги. Дед опустил голову. Солнце полыхнуло на жесткой седой макушке.

– Ушел, – глухо сказал дед. Снова поднял лицо и сложил руки лотосом. Солнце светило теперь прямо в полные влаги глаза, словно на месте помутневших зрачков зажглись два огонька. – Да переродится он в стране, откуда когда-то вышли наши предки, и пусть его новая жизнь будет простой и безгрешной, и пусть не придется ему снова делать тяжелый выбор. Омань ведняхн!

Санька тоже сложил ладони лотосом, загнув внутрь большие пальцы, и тоже развернулся к солнцу, но смотреть на него не смог – тут же ослепило. Он зажмурился. Под веками проступил оранжевый диск, от которого, как круги по воде, расходились волны света. С трудом разлепил веки и взглянул на мертвого. На месте отцовского лица сияло солнце. А на горизонте во все небо поднималась немыслимая гора… и вдруг зазыбилась и растворилась, как в теплой воде растворяется лед…

Санька подхватил отца под мышки, развернул и бережно положил еще теплую голову на нижнюю ступеньку. Дед встал на колени, протянул руку, провел по лицу умершего, закрывая веки.

– Беги, зови своих друзей – надо в дом занести.

И Санька помчался обратно к школе: до поворота на лесопилку, вдоль бесконечного забора… Вылетел из-за угла и остолбенел. Между воротами лесопилки и крыльцом поссовета народу – море разливанное. Кричат, машут платками, поют, танцуют, обнимаются, плачут. Пришлось обегать по задам.

Линейка уже заканчивалась. Все осознавали торжественность момента, стояли руки по швам, как солдаты в карауле. Директор говорил, помогая себе руками – рубил окончание каждой фразы.

– Слава гениальному вождю товарищу Сталину!

– Слава! – отзывалась линейка.

– Слава нашему народу – народу-победителю!

– Слава!

– Слава нашей героической Красной армии!

– Слава!

– Вечная слава павшим героям!

– Слава!

– Линейка окончена. Все по классам!

Головы зашевелились, плечи задвигались. Санька перелез через штакетник. Людмила Елистратовна зацепила его за рукав куртки:

– Александр, что за фортели? Ты где был?

– Людмила Стратовна… – Санька проглотил комок. – Отец у меня от радости умер… На дворе… В дом занести надо… И могилу копать… Отпустите ребят со мной…

Учительница зажала рот ладонью, давя невольный вскрик.

– Какое несчастье! – прошептала она. – А что, взрослых мужчин у вас нет?

– Мы самые взрослые тут остались.

– Поняла. Я вот что… Я к вам после уроков зайду, может, чем…

– Хорошо, – Санька коротко кивнул. – Пошли, пацаны!

Мальчишки вмиг посуровели. Никто не обронил ни слова. Санька шел впереди, стараясь не смотреть на друзей. Глаза его застилали слезы.

Народ у поссовета гомонил все громче. Гармошка наяривала частушки, пронзительный женский голос выкрикивал, перекрывая шум толпы:

От Москвы и до Берлина

Дороженька узкая.

Сколько Гитлер ни воюй,

А победа русская!

Люди хлопали, хохотали, подсвистывали.

На германскую границу

Проводила милушку.

Дроля пишет, что копает

Гитлеру могилушку.

Санька вспомнил, как Валерка, когда был еще Цебеком, во время оккупации написал на стене школы «Гитлер капут!» и как немцы устроили ему невзаправдашний расстрел. Теперь вот и впрямь Гитлеру конец, да внезапное горе перекрыло радость – могилу он будет рыть сегодня для отца.

Дед так и сидел на крыльце, невидяще смотрел вдаль. На покривившейся за зиму лавочке примостились Майя Тимофеевна и Надя, сплелись, обнявшись, то и дело вытирая глаза. Тело отца было прикрыто мешковиной, видны были только босые ноги с неестественно желтыми пятками, зачем-то перетянутые в щиколотках портянкой, словно кто-то боялся, что мертвый может убежать. Сапоги отца стояли рядом.

– Пришли? – спросил дед.

– Пришли, – подтвердил Санька.

– Вносите головой вперед и кладите на стол, – распорядился дед.

Стол в горнице был уже застлан куском красного кумача, на котором в прошлый Первомай Санька написал лозунг «Все силы тыла – на помощь фронту!». Когда калмыков стали расселять, отец забрал кумач с собой и повесил на стену. Вот как он теперь пригодился.

Вслед за мальчишками в дом вошла Майя Тимофеевна, стянула вниз мешковину, прикрывая голые ноги, ловким движением сложила отцу на груди руки, перемотав запястья бечевкой. Теперь отец оказался связанным по рукам и ногам, словно пойманный преступник. Смерть, так давно ходившая вокруг да около, наконец настигла его, не дав порадоваться победе.

Дед велел достать из заветного мешка металлическую плошку – зул, наполнить рыбьим жиром и опустить в него лучинку, обмотав ее ватой. Санька так и сделал. Лучинку зажгли и поставили зул у изголовья.

– Из троих сыновей хоть одного похороню по правилам, – с горечью произнес дед.

Протестующий младенческий плач прервал слова деда. В проеме двери стояла тетя Булгун с Нараном-Никитой на руках, испуганно зажимая малышу рот.

– Булгун? – продребезжал голос деда.

– Да, – почти прошептала тетя.

– Заходи, попрощайся с деверем.

Надя бросилась к тете, приняла из ее рук Рыжика, выбежала с ним во двор. Тетя трижды обошла стол, на котором лежало тело, и замерла в ногах, шепча молитву.

– Позвольте, я джомбу для приходящих сварю? – обратилась она к деду.

– Свари, – согласился тот.

У Саньки отлегло от сердца. Горе примирило деда с тетей и ее рыжим ребенком.

– А вы, ребята, идите на кладбище – могилу рыть. Боковой подкоп не забудьте сделать.

Боровлянское кладбище раскинулось на березовом пригорке над разбухшим от весеннего половодья озером с нерусским названием Темельгаз. Казалось, и сюда пришел праздник. Тут и там белоснежным салютом взметнулись черемуховые кусты. Веселый желтый ковер из одуванчиков густо покрыл могильные холмики. Деловито жужжа, носились пчелы, собирая первый нектар. Лягушки состязались с соловьями: кто голосистее споет песню победы. Сегодня и на кладбище жизнь возобладала над смертью.

Санька остановился на самой вершине холма рядом с молодой березкой.

– Здесь, – негромко произнес он и прочертил острием лопаты контуры. Ребята разом вонзили в землю заступы, с хрустом раздирая уже набухшие корни вошедших в силу трав.

– Санька, а зачем подкоп делают, не знаешь? – спросил Борька.

– Гроб туда ставят. Чтобы, когда забрасывают, земля на крышку не сыпалась.

– А говорят, в старые времена калмыки умерших не хоронили, просто бросали в степи, – Борька снял кепку и вытер вспотевший лоб.

– Потому что землю копать боялись, – объяснил Серега. – Думали, под землей – царство Эрлик-хана.

– Отсталые были, – заключил Валерка. – Сколько мы уже земли перелопатили, а Эрлик-хана ни разу не видели.

– Э-э, не надо такое говорить, – забеспокоился Эрдни, – накличете!

– Да ладно, – успокоил его Серега. – Или думаешь, Эрлик-хана вместе с калмыками в Сибирь выслали?

– Нет, он дома нас ждет, – пошутил Валерка.

– Отец пишет из лагеря: они огромный котлован рыли, калмыки сначала так глубоко копать боялись, а потом поняли, что самые страшные шулмусы – это их охранники. Издеваются, гады, как ни в одной сказке ни один черт над человеком не издевался.

– Тише, ты че, – испуганно оглянулся по сторонам Санька.

– Мертвяки не настучат, – усмехнулся Борька. – Или из вас кто уже подписался?

Дальше копали молча. Надрывались соловьи, орали лягушки, будто ссорились. Горько пахла черемуха. Жирные дождевые черви выбирались из земляной кучи, расползались, ища защиты от яркого солнца. И тут Санька вспомнил о гробе – его еще предстоит сделать, нужны доски. Обмирая, он сообразил, что все сегодня в праздничном загуле, а медлить с похоронами нельзя. По обычаю положено управиться за сутки.

На поссовете висел большой амбарный замок. Ворота лесопилки были закрыты. Из громкоговорителя лились марши. У магазина вилась очередь за хлебом и водкой. Сегодня все стояли мирно, не скандалили и не лезли вперед. Кто-то из хвоста выкрикнул:

– Товарищи, имейте сознательность! Не больше двух бутылок в руки! Всем надо спраздновать!

Где взять доски? В школьном сарайчике завхоз складывал напрочь сломанные парты. Санька как был с лопатой, в перемазанных землей сапогах, так и побежал в школу. Лишь бы завхоз оказался на месте….

Объясняться особо не пришлось – Илья Андреич уже знал печальную новость.

– Не переживай, паря, – хлопнул Саньку по плечу завхоз, сухонький старичок с трясущимися руками, – домовину я сколочу. Отец какого был размера-роста?

– Да с вас, наверное.

Крашенные черным крышки парт были подходящего траурного цвета, вот только все исчерканы надписями – от «Смерть фашистам!» до «Колька дурак», а потому крышки парт приладили в торцы надписями внутрь. На одной Санька увидел и собственноручно вырезанные инициалы «А.Ч.Ч», эту крышку он прикрепил в изголовье гроба. Стенки сделали из спинок сидений, а дно пришлось составлять из кусков – такой длины досок не было.

Закончили они, когда уже смеркалось. Гроб получился тяжеленный. Илья Андреич залез в гроб – проверить размер. Конструкция заколебалась.

– Пойдет! – удовлетворенно заключил завхоз. – Завтра утром привезу. Леонид Василич распорядился выделить школьную лошадь.

– Спасибо! – устало выдохнул Санька.

– За такое не благодарят, – отмахнулся Илья Андреич.

Смастерили и табличку на шесте. Зеленой масляной краской Санька вывел: «Чолункин Чагдар Баатрович. 1900–1945». Красной начертал сверху звезду. Дни и месяцы писать не стал, потому что даже дед не помнил точной даты рождения сына, а проставить День Победы днем смерти рука не поднялась…

Дома всё еще толклись женщины, пришедшие отдать последний поклон. Кто-то принес молока, кто-то – настоящего чая, тетя Булгун сварила сытную джомбу, которой всех угощала. Учительница Людмила Елистратовна напекла целую гору лепешек из муки, смешанной с молотым кедровым орехом. Санька, пробегавший целый день голодным, накинулся на еду – так вкусно он давно не ужинал.

Совсем поздно зашел председатель поссовета. Семен Михалыч был серьезно пьян. Он всплескивал руками и качался, рискуя упасть прямо на тело отца.

– Эх, Гайдар Петрович, дорогой ты мой человек! – хрипел он. – Какие отчеты ты сочинял! Это ж стихи, а не отчеты. Золотой был работник! И угораздило же тебя помереть в День Победы! Ну, покойся с миром! А тумбу я тебе поставлю! Из лиственницы, чтобы навек! Вот клянусь при твоем отце! – Семен Михалыч размашисто перекрестился. – И скамейку! – добавил.

– Скамейку не надо, – отозвался дед. – Мы на могилы не ходим.

– Ну, как скажете, – озадаченно пробормотал Семен Михалыч и попятился к двери.

Когда в доме остались только дед и Санька, – Надю тетя Булгун забрала на ночь к себе, – дед велел достать всех бурханов и расставить на подоконнике.

– Хоть и партийный, а лишним не будет, – сказал он.

Санька не стал спорить, полез под кровать, вытянул мешок. Безмятежного Будду – Бурхана-бакши – поставил по центру. Слева расположил Зеленую Тару – Саньке еще в детстве хотелось дотронуться до ее пышных грудей, да боялся, что кто-нибудь увидит. Гневного защитника Махгала, пучеглазого и оскаленного, – справа от Бурхана-бакши. Фигурки подернулись патиной, и Санькины ладони позеленели. Он вытер руки о штаны и задернул на окне занавеску, чтобы снаружи не было видно.

– Давай сядем рядом на лавке, – предложил дед. – Если один заснет, другой разбудит.

– Дедушка, а зачем не спать?

– Чтобы голодные духи не притянулись в дом на покойника.

Санька про себя подумал, что калмыцких голодных духов, как и Эрлик-хана, никто в Сибирь не ссылал и они, наверное, остались дома, но, конечно, промолчал. Глаза его то и дело закрывались.

– Дедушка, а расскажите мне про свое детство, – попросил он, надеясь взбодриться.

И дед стал рассказывать про несметные табуны и перекочевки, про свою первую ярмарку, на которой услышал, как поет джангарчи, про праздник в хуруле, про то, как чума унесла его родителей, про старшего брата Бембе, погибшего на войне с японцами, и про то, как он овладел русской грамотой, чтобы выучить письмо о брате…

– Дедушка, вы жили, как в сказке.

– Мне и самому иногда так кажется. А потом прогневали мы бурханов, отказались от желтой веры, позволили разрушить хурулы и терпим теперь наказание. Но власть напирала – деваться было некуда. – Дед помолчал и добавил: – Люди всегда под властью ходят. А отец твой пошел к красным, чтобы за меня отомстить. И много кто из мести у красных оказался. Тот же маршал Буденный. Он из иногородних, не коренной донец. Его казаки за кражу коня отлупили – вот он и вымещал на них давнюю обиду. Стольких порубал – не пересчитать. А отец твой сколько народу в Сибирь отправил! Не по своей воле – по заданию партии, но руку приложил. Просто за то, что хозяйство крепкое имели. А в тридцать седьмом помнишь, вы в «Артек» уезжали – самого отца энкавэдэ хотел арестовать, в бегах он был.

– В бегах?! – с Саньки даже сон слетел. – В чем же его обвиняли?

– Да одного того достаточно, что мать твоя, жена его, из богатой семьи. К тому же старший брат – дядя Очир – за белых воевал. Крепко воевал. Георгиевским кавалером был.

Санька вдруг вспомнил, как он, лет семь ему было, вышел однажды ночью на баз по нужде и увидел дядю у растущего возле мазанки карагача. Тот что-то закапывал. А следующей ночью Санька потихоньку раскопал у корней рыхлую землю и достал жестянку из-под чая. Внутри, завернутые в тряпочку, лежали четыре блестящих креста. Санька аккуратно сложил находку обратно и привалил землей…

– А младший дядя – Дордже – в хуруле манджиком служил, – продолжил дед. – Дяде Дордже отец справку выправил, что сумасшедший, не то его еще тогда бы сослали. А дядя Очир во время войны думал к немцам уходить, да отец помешал, забрал с собой в калмыцкую дивизию.

Санька окаменел. Ноги казались чугунными, ладони приклеились к лавке. То, что он сейчас узнал, было пострашнее, чем смерть. Вся жизнь семьи, казавшаяся простой и прямой, закручивалась, как кишки в брюхе овцы, и тоже попахивала.

– Это я вот к чему, – продолжил дед. – Жизнь, она переменчивая. Можешь и ты у власти оказаться. И если тогда предложат тебе отомстить, не делай этого. Соблазнять будут, а ты не ведись. Будешь мстить – только хуже сделаешь.

– Я летчиком стать мечтаю, – сознался Санька. – Полярным.

– Это хорошо. Чем дальше от власти, тем лучше для кармы. Отец твой добра людям хотел, но не мог не подчиняться партии. Власть – она всегда против людей, в какие бы одежды ни рядилась. Запомни это. Ты теперь взрослый.

Санькина голова загудела, как трансформатор на подстанции. Получалось, что советская власть – против народа, и то, что сделали с калмыками, не ошибка. Осознавать это было страшно. Санька пощупал значок на лацкане куртки. В апреле, в день рождения Ленина, его приняли в комсомол. В числе первых среди сверстников – за отличные успехи в учебе и активную общественную деятельность. Отец в тот день был такой довольный и гордый, словно это его лично отметили. За ужином беспрестанно повторял, какая большая выпала Саньке честь. Теперь Санька и не знал, что думать: то ли отец это и вправду честью считал, то ли полагал, что значок – ступенька к нормальной жизни без клейма спецпереселенца. Отца уже не спросить.

Перед рассветом Санька все-таки задремал. Растормошил его завхоз. Занесли гроб, поставили на лавку, перетащили со стола закоченевшее тело, сняли с ног и рук путы. Сверху прикрыли транспарантом. В последний раз посмотрел Санька на отца, но это был уже совсем не он, а совершенно чужой, неузнаваемый человек. Хотелось поскорее накрыть его крышкой, но надо было дождаться ребят – без них гроб не вынести.

Санька вышел на крыльцо. По селу орали петухи, пастух гнал к околице мычавшее стадо. Люди – всклокоченные, помятые после вчерашнего празднования – сновали во дворах, чтобы успеть управиться с хозяйством до начала рабочего дня. Победа осталась позади, сегодня нарушений дисциплины начальство не спустит.

Наконец появились Борька, Валерка и Серега. Сказали, что Эрдни заболел, тошнило его вчера весь вечер. Гроб вынесли, взгромоздили на телегу, торопливо накрыли крышкой, стараясь не смотреть на проступившие на лице покойника черные пятна. Сразу забили гвозди, чтобы крышка не съехала по дороге от тряски. Сбоку сложили лопаты. Потом Санька вывел деда, подсадил на телегу позади гроба. Илья Андреич тронул лошадь. Несмазанные колеса жалобно взвизгнули: и-и-и. Так и визжали до самого кладбища, перекрывая и щебет птиц, и кваканье лягушек, и шелест молодой листвы.

Гроб спускали в могилу на вожжах. Тяжелый, но шаткий, он покачивался при спуске, будто внутри кто-то ворочался. Потом ребята спрыгнули вниз и стали задвигать его в подкоп. Гроб, казалось, упирался. У Саньки мурашки пошли по коже. Ему захотелось сорвать крышку и проверить, вправду ли отец умер. Ведь рассказывал же дед, как дядю Дордже однажды ложно приняли за мертвого… Но вспомнил трупные пятна на лице отца и сдержался.

Подошел к могиле Илья Андреич, чтобы бросить горсть земли, а гроба не увидел. Удивился:

– Чудно́ у вас как хоронят: и бабы не воют, и на гроб землицу не бросают.

Когда могилу зарыли и воткнули табличку, дед велел разжечь два костерка из можжевельника и пройти между ними.

– Это что ж, вроде как от заразы? – спросил Илья Андреич.

– Чтобы голодные духи за живых не зацепились, – объяснил дед.

Ребята побежали с кладбища прямо в школу, а Саньке надо было отвезти деда домой. Снова в визгливой телеге.

– А помин-то будет? – поинтересовался Илья Андреич на обратном пути.

– Вчера поминали, когда прощались, а сегодня всё: похоронили – отрезали мертвого от живых, – ответил дед.

У крыльца курился костерок. Тетя Булгун стирала белье, жамкая его в деревянном корыте, выставленном на лавку. Санька помог деду сойти с телеги, подвел к крыльцу. Тетя Булгун тут же подскочила – снять сапоги, и дед позволил.

В доме пахло сырыми полами и можжевеловым дымом, все было прибрано, на печном загнетке стоял котелок с джомбой. Надя сидела у стола с тетрадкой и чернильницей, как будто со вчерашнего утра здесь ничего и не изменилось. Рядом с ней на полу играл щепочками Рыжик. Санька взял из кухонного шкафчика бутылку водки, вынес Илье Андреичу. Тот не отказался, принял.

– Ну, Царствие небесное твоему отцу, – Илья Андреич перекрестился. – Земля ему пухом.

Санька присел рядом с дедом на крыльцо. Смотрел вслед удалявшейся телеге и думал, что самый тяжелый груз, который он будет теперь втайне от всех тащить на себе – это семейная история.

Под ноги плеснуло мыльной пеной – тетя Булгун терла белье о ребристую стиральную доску с такой силой, словно пыталась отмыть саму память о смерти.

– Булгун! – обратился к ней дед. – Переезжай с мальчишкой жить к нам. В тяжелые времена надо держаться вместе.

Тетя замерла, сжалась, как на морозе. Губы ее тряслись, на глаза навернулись слезы.

– Вы примете меня обратно, отец? – она словно не верила тому, что услышала. – Я и думать об этом не смела. Простите, что у Нарана ваша фамилия. Я не виновата.

– Ты не виновата, – подтвердил дед.

– Только я уже не смогу вернуться к вам. Детдомовских в Барнаул отправляют. Я согласие дала с ними ехать. Там никто моего мальчика не знает, никто не будет называть его дурными именами.

– Вот как… Разбрасывает нас, калмыков, судьба. Растворяет в людском водовороте.

Тетя Булгун помолчала, потопталась, потом скороговоркой выпалила:

– Отец, позвольте Надю взять с собой. Ее как сироту можно в детдом оформить. Обустроюсь и на вас с Санькой вызов пришлю. Так теперь делают, я знаю. Вам тоже в город надо. Майя Тимофеевна сказала, в городах доктора умеют незрячесть лечить…

– Значит, ты все продумала, – дед с удивлением покачал головой. – Даже про мою слепоту. Однако! Какие теперь сделались женщины! За мужчин всё решают!

– Простите, отец! – прошептала тетя Булгун.

– Да я не в укор тебе, – пояснил дед. – Просто отмечаю, как изменилась жизнь. А Надю забирай, конечно. По крайней мере, ее на довольствие поставят – и еда, и одежка. И образование в городе лучше. Летом мы тут точно выживем. Да, Санька?

Санька хотел ответить: да, конечно, выживем, но не мог выговорить ни слова. Даже вздохнуть не мог. Голова кружилась так, что он схватился за столбик крыльца, чтобы не свалиться набок. Мир, к которому он только-только приспособился, опять разлетался на мелкие осколки.

Глава 24

Декабрь 1948 года

«Я славлю великий советский закон, закон, по которому счастье приходит, закон, по которому степь плодородит…» – в голове Саньки крутились строки из знаменитого стихотворения Джамбула, которое он выучил к школьному концерту, посвященному Дню Конституции. А теперь Санька опаздывал на собрание в дом культуры. Начало концерта затянули – ждали представителей районо, и Санька не находил себе места, потому что неявка на собрание могла грозить ему пятью днями карцера. Но и отпрашиваться у директора он не решался, не хотел лишний раз напоминать о своем статусе спецпоселенца. Да и кто бы вместо него прочитал тогда по-русски стих великого казахского поэта?

Санька несся из школы галопом, ловя пересохшим ртом редкие снежинки и перепрыгивая через затянувшиеся тонким ледком лужи. Закатное солнце едва просвечивало сквозь муть резко похолодавшего воздуха. Желтый диск зацепился за верхушку безымянного памятника на кладбищенском холме, постреливал лучами сквозь дырки ржавого жестяного знамени. Местные говорили, что памятник поставлен еще в царские времена, и раньше, когда село называлось Казанско-Богородским, его венчал орел с распростертыми крыльями. Тогда на одной из четырех гранитных граней была памятная доска в честь погибших в каком-то сражении, а у подножия стояли настоящие чугунные пушки. При советской власти памятник пытались взорвать, но не вышло – гранитные блоки оказались прочно сцементированы. Вместо орла воткнули жестяной флаг, памятную доску и пушки пустили на переплавку, а село переименовали в Узун-Агач, что по-казахски значит «высокое дерево».

Высоких пирамидальных тополей в селе действительно много. Летом они давали длинные тени, трепетали листвой под дуновением знойного ветра, блестели, будто рыбья чешуя в потоке горной речки, – красота, загляденье. Зимой же похожи были на воткнутые черенком вниз неопрятные дворницкие метлы, в темноте грозившие смести все звезды с атласного неба.

В декабре свет уходит быстро – и не успел Санька доскакать до дома культуры, как солнце скрылось за западные холмы и, уже невидимое глазу, все еще озаряло заснеженные хребты Заилийского Алатау. Горы ажурной двухрядной оборкой окаймляли с юга долину, где сбоку припеку обосновалось и разрослось-разбухло село.

Санька влетел в душный зал, набитый до отказа чеченцами и немцами, в основном мужчинами. Чеченцы все в папахах, выпятили бороды словно напоказ, впереди седые старейшины тейпов – чеченских родов. Немцы держались ближе к галерке, чинно сложив шапки на колени. Санька поискал глазами дядю Мацака. Тот занял место с дальнего края, туда уже не проберешься.

Лейтенант – казах с замысловатой фамилией – сидел за драпированным столом на сцене, разглядывая собравшихся. Говорили, что он подкладывает на стул годовую подшивку газет, чтобы казаться выше. Санька привалился к дверному косяку, выравнивая дыхание. Лейтенант встал, поднял руку, требуя тишины. Гудение в зале тут же стихло.

– Гыражыданы сыльно-посыленсы! Пыришол новый укас!

Лейтенант сел обратно на свое высокое место, уставился в лежавшую перед ним на столе бумагу и стал читать, водя пальцем по строчкам: «В целях укрепления режима поселения для выселенных Верховным органом СССР в период Отечественной войны чеченцев, карачаевцев, ингушей, балкарцев, калмыков, немцев, крымских татар и др., а также в связи с тем, что во время их переселения не были определены сроки их высылки, установить, что переселение в отдаленные районы Советского Союза указанных выше лиц проведено навечно, без возврата к прежним местам жительства».

Так перевел для себя Санька речь лейтенанта. На самом деле тот произносил:

– У селях укырыплен рыжым посыленьа…

От усилий лоб лейтенанта сморщился, как урюк, брови сошлись в зигзаг, скулы порозовели. Прочитав первое предложение, он облизал сухие губы, потянулся к стоявшему на столе графину с водой. Зал, воспользовавшись паузой, зашевелился, зашушукался. Те, кто уловил суть зачитанного текста, переводили своим соплеменникам, которые лейтенанта не понимали или вовсе не знали русского.

– Это антиконституционно! – рыжий Генрих Рекант, Санькин ровесник, но, в отличие от него, уже десятиклассник, вскочил с места. Лейтенант, собравшийся было испить воды, вытаращился на него, как на не вовремя кукарекнувшего молодого петушка:

– Бала, язык пырыкуси, да! В Сибыр, гыде на собаках ездат, захотел? – Лейтенант громко выхлебал воду и вытер рот тыльной стороной ладони.

Без возврата… А ведь надеялись, что вот-вот – и домой. Война позади, и прошлогодний голод позади. Страна крепнет, набирается сил. Перевыполняются планы, и спецпереселенцы тоже стараются, особенно немцы.

– Э-э, коншай тары-бары! – лейтенант повысил голос. – Далше шитат буду.

Самовольный выезд из мест обязательного поселения означает побег, и за это полагается двадцать лет каторжных работ – таков был смысл следующего положения указа. Санька тут же подумал о старшем брате. Вернется ли когда-нибудь Вовка?

Еще до того, как дядя Мацак прислал им в Боровлянку письмо с вызовом в Казахстан, из Широклага вернулся отец Пампука-Сереги дядя Церен, его списали по дистрофии. Тогда все калмыцкие семьи собирали деньги, чтобы купить для него овцу и изготовить целебный кюр[24]. Санька помогал другу сутки поддерживать огонь над ямой, в которой был зарыт овечий желудок, а в нем – все мясо, срезанное с костей. А потом они вдвоем вели к кострищу дядю Церена. Ноги его заплетались, он то и дело повисал между ними, выпил полчашки мясного сока – больше не смог. А ведь его целую неделю до кюра понемногу, по чуть-чуть кормили, вводили в пищу. И в такое состояние дядя Церен пришел после двух лет лагерей! А двадцать лет на рудниках никто не выдержит…

Санька смотрел на лейтенанта, мучительно преодолевавшего слова указа, и жалел его. Обычно такие собрания проводил комендант капитан Ломов, который рубил каждое слово как приказ и одним взглядом заставлял цепенеть даже вечно нарывавшихся на неприятности чеченцев. А сейчас, после оглашения двадцатилетнего срока каторги за самовольный выезд, зал зашипел, головы закачались, бороды задергались. Санька за шумом едва расслышал, какое наказание назначено за укрывательство беглецов – пять лет лишения свободы. То есть если вдруг – о чем он только и мечтал – Вовка разыщет их с дедом и объявится, а они его примут, то получат срок. И сядут оба, поскольку в этом году Саньке уже исполнилось восемнадцать и он несет полную уголовную ответственность.

Лейтенант дочитал, поднял голову. Зал бурлил. Лицо лейтенанта в одно мгновение исказилось, словно его потянули сзади за щеки: глаза превратились в щелочки, рот растянулся в ниточку. Он грохнул кулаком по столу: пиала и графин задребезжали.

– Недобитки! Шыто вам ни так? Тут курорыт! Дом, земла дали! Райсентер жывете! Луше не бываит! Падхады по одному на росыпис! – лейтенант указал на угол стола, где лежало несколько листов с фамилиями.

Первыми подошли расписываться старейшины чеченских родов. Лейтенант ногтем указывал каждому, где ставить крестик. Когда последний чеченец покинул зал, в аккуратную очередь выстроились немцы. Немцев лейтенант не проверял – откинулся на спинку стула, допивая остатки воды из графина после завершения трудной работы. Дядя Мацак не двигался с места, и Санька понял, что ему тоже следует подождать.

Когда очередь рассосалась и зал почти опустел, дядя Мацак кивнул Саньке и поднялся на сцену.

– Абдулрахим Мухамедрашидович, у нас в семье один слепой аксакал, ему расписываться надо? – учтиво поинтересовался дядя Мацак.

– А, помню-помню, – кивнул лейтенант, расстегивая верхнюю пуговицу кителя. – Не нада. Не убежит, да? Зашем ему бежат? – И он весело засмеялся.

Санька расписался в клетке рядом со своей фамилией и инициалами и стоял, переминаясь с ноги на ногу, а дядя Мацак беседовал с Абдулрахимом Мухамедрашидовичем. Они разговаривали как два старых добрых друга, с одной только разницей, что дядя Мацак стоял, а лейтенант продолжал сидеть, развалившись на стуле.

Абдулрахим Мухамедрашидович сетовал на тяжелую работу, на сложность русского языка, на неблагодарный спецконтингент. Дядя Мацак кивал и поддакивал. Действительно, живем в раю. Сильных холодов нет. Солнца – через край. В горах такое мясо барашки нагуливают! Картошка-моркошка – сажай не хочу. Воды в арыках хватает. Абрикосы, виноград, да… А какие яблоки!

Санька не мог не согласиться. Яблоки здесь такие огромные, такие вкусные, такие сочные – райские. Те, что выращивал в Сальских степях дядя Очир, ни в какое сравнение не шли с алма-атинским апортом. Но казахи к растительной пище равнодушны, сами не сажают и не употребляют, говорят: мы же не овцы, чтобы с земли кушать. Им бы только молоко да мясо, прямо как калмыкам в прежние времена.

Пару яблок дяде Мацаку по осени немецкие соседи подарили. Разрезали каждое на дольки, все попробовали: и дядя Мацак, и тетя Алта, и дед, и Санька и все девчонки – у дяди Мацака к прежним трем добавилась еще одна, рожденная уже здесь, на казахской земле.

– Выбирай, – смеялся дядя Мацак, показывая на дочек, – любую за тебя отдам.

Санька от таких слов смущался. Он старался угодить дяде Мацаку изо всех сил, был безмерно признателен, что тот принял их с дедом в свою семью. Дядя Мацак говорил, что обязан деду и Санькиному покойному отцу тем, что его семья выжила во время депортации и потом, в Сибири.

– Ты, главное, учись хорошо! – наставлял Саньку дядя Мацак, для убедительности размахивая огромной ладонью с расплющенными пальцами – он вернулся к своей довоенной профессии кузнеца. Кулаки дяди Мацака напоминали цветом и размером две здоровенные свеклы…

– Абдулрахим Мухамедрашидович, – снова обратился к лейтенанту по имени-отчеству дядя Мацак. – Я опять про слепого аксакала. Дайте разрешение свозить его в Алма-Ату, доктору показать.

Лейтенант тут же подобрался.

– Зашем аксакал далеко ехать? У нас тут селая балныса.

– Нужен особый врач, глазной хирург. Такого здесь нет… – начал объяснять дядя Мацак, но лейтенант его перебил:

– Э-э, зашем стары шеловек резат?

– Он акын, как ваш Джамбул-ата. Если прозреет, красоту этих мест увидит, в песнях прославит. Джамбул-ата девяносто девять лет прожил, а нашему аксакалу всего семьдесят три.

Абдулрахим Мухамедрашидович поскреб в затылке и глубоко задумался.

– Он у нас на хуторе советскую власть устанавливал, – продолжал убеждать лейтенанта дядя Мацак.

– Кароши шеловек…

– Сын аксакала, его отец, – дядя Мацак кивнул на Саньку, – комиссаром был. У Буденного воевал.

– Боебой род, знашыт… Э-э, думат буду… Спешит толко шайтан…

Лейтенант поднялся из-за стола, достал из кармана просторных галифе кисет, выудил оттуда шарик насвая[25], заложил за нижнюю губу. Собрал бумаги в картонную папку с надписью «Дело». Нахлобучил фуражку. Просьба дяди Мацака осталась без ответа.

Пойте, акыны, пусть песни польются,

Пойте о сталинской конституции! —

Санька сам не понял, как из него вырвались эти строчки. От волнения, наверное.

– Пай-пай! – вытаращил глаза лейтенант. – Великий Джамбул стыхы знаишь?!

С песней, акыны, идите на сходы,

С песней о братстве великих народов,

С песней о родине нашей цветущей,

С песней, к труду и победам зовущей! —

звонко чеканил слова Санька.

– Как по радио, алай, как по радио! – поцокал языком лейтенант.

Заботой согрел миллионы сердец —

Сталин – мудрейший, любимый отец! —

закончил свое выступление Санька.

– Маладес! Патрыатышно! – лейтенант одобрительно ущипнул Саньку за щеку. – Ладна! – махнул рукой. – Рышым! Толко с-с-с! Никому!

Санька и дядя Мацак дружно закивали.

– Утыром прыходи мой кабинет. Дам бумагу.

Дядя Мацак рассыпался в благодарностях.

– Рахмет! Спасибо! Мед вам в уста, азамат!

Наутро дядя Мацак сбегал в комендатуру, добыл разрешение на трехдневный выезд для себя и деда в Алма-Ату и поспешил в кузницу. Как угораздило его в тот день уронить себе на ногу молот, он и сам не мог объяснить. Наверное, замечтался.

Ступня распухла и не влезала даже в валенок. С таким трудом добытые разрешения лежали на столе – два маленьких сероватых листочка размером меньше ладони дяди Мацака.

– Заживет нога, еще раз попросишь, – пыталась утешить мужа тетя Алта, протиравшая стол после ужина.

– Легко сказать – еще раз попросишь! – вскинулся дядя Мацак, словно это жена повредила ему ногу. – Когда еще такой случай представится, чтобы капитан Ломов уехал, а лейтенант остался за главного? А у Ломова на любую просьбу один ответ: «Не положено!» Его не задобрить, не разжалобить. Говорят, всю семью его фашисты расстреляли, а он теперь на спецпереселенцах отыгрывается.

Тетя Алта пристыженно опустила голову, слушая отповедь. Конечно, она была тут ни при чем, но перед мужем всегда чувствовала себя виноватой. За то, что рожала одних девочек. За то, что не сберегла единственного мальчика. Теперь она снова была беременна и молила Зеленую Тару, чтобы та даровала ей сына. Для того и стояли на полке между окнами бурханы дяди Дордже, хоть и прикрытые занавеской. Здесь, в Казахстане, за отправление религиозных культов беспартийных не преследовали. Казахи вообще не могли понять, как можно жить без Аллаха. Бога поминали даже коммунисты. «Да возблагодарит Всевышний за вашу доброту», – говорили местные друг другу при любом случае.

Саньке тоже было досадно, что поездка в Алма-Ату сорвалась. Он даже во сне видел, как дед прозрел и он, Санька, водит его по селу, заново знакомит с соседями, показывает памятник на холме и кружевную горную гряду, хотя и не был уверен, что горы деду понравятся. Дядя Мацак и тетя Алта всегда поворачиваются к вершинам спиною, жалуются, что они нависают и давят, говорят, нет для калмыка радостнее картины, чем ровная плоская степь до дальнего горизонта. А Саньке такой многоэтажный пейзаж нравится. Чем-то напоминает Крым, моря только не хватает. Летом, когда в степи курится зной, иногда кажется: вот оно, море, на расстоянии вытянутой руки… Но это только мираж. Как и вся его прежняя жизнь, радостная до войны, а дальше горькая. Эти годы хотелось побыстрее забыть. Но как забыть маму и отца, дядю Очира и дядю Дордже, Вовку и Розу?

Надя осталась с тетей Булгун в Барнауле, слала письма и фотокарточки, на которых всегда присутствовал и вихрастый, толстощекий Наран-Никита. Санька очень скучал и мечтал когда-нибудь собрать всю семью вместе. Но это будет нескоро. Ему сейчас восемнадцать, а учится он всего лишь в восьмом классе. До конца школы еще два года, и четыре – институт. Во что бы то ни стало надо получить высшее образование. Шесть лет! Почти вечность. К тому же обучение в девятом и десятом классе – за деньги, 150 рублей в год. Дядя Мацак говорит, что заплатит, но Саньке не хочется быть еще большей обузой. На летних каникулах как-нибудь заработает.

Санька примостился со своими учебниками напротив понурого дяди Мацака. Дед сидел за столом на почетном месте в торце. Он развернулся к простенку между окнами и нашарил на стене под занавешенной полкой с бурханами домбру. Домбра была первой вещью, которую вручил деду дядя Мацак, когда они с Санькой прибыли в Узун-Агач в сентябре 1945 года.

Эта домбра отличалась от калмыцкой по форме – напоминала изящную каплю, а не равнобедренный треугольник, и гриф был тоньше и длиннее, но звук выдавала знакомый Саньке с детства. Дед извлекал из двух жилистых струн стремительный бег лошадей, глухой говорок ручья, стук ножа, мелко крошащего мясо на деревяшке. И сразу перед глазами вставал донской хутор, и вспоминался стих Вовки про родимый дом с кроватями вдоль стены… И тогда Саньке тоже было трудно сдержать себя. Да что там Санька, даже у дяди Мацака глаза затуманивались слезами.

Сейчас же совсем не хотелось раскисать – лучше бы дед не трогал домбру. Но старик заиграл и запел веселую свадебную песню «Шарка-Барка». Это было не к месту и некстати, зато дядя Мацак встрепенулся и заулыбался, девчонки спрыгнули с печки и, раскинув руки, принялись потряхивать плечами, а беременная тетя Алта, вроде бы вытирая мокрые ладони о фартук, оглаживала в такт свой живот. Может быть, потому, что песня намекала на рождение мальчика-первенца.

Мелодия «Шарки-Барки» настолько заводная, что на месте не усидеть. И Санька тоже не удержался, вскочил и затопотал ногами. Вокруг него тут же закружилась старшая из сестер – Аня, бывшая до Сибири Чюней. Она смешно задирала свой расплющенный носик, потряхивала круглой головой на короткой шее, трепыхала кистями рук, изображая полет мелкой птахи. Санька бочком-бочком отодвинулся от нее и снова уселся за стол, делая вид, что танцевать ему долго некогда. Он не хотел давать Ане повода думать, что питает к ней какие-то чувства. Нравилась ему совсем другая девочка, голубоглазая Эльза Шульман из седьмого класса, жившая к тому же по соседству. Так нравилась, что аж дух захватывало, когда он смотрел сзади на ее фарфоровую шею с непослушным завитком в ложбинке, выбивающимся из каштановых кос, перекрученных на затылке бубликом. Санька был благодарен дяде Мацаку и тете Алте за заботу о нем и о деде, но даже из чувства признательности не смог бы жениться на Ане. Успокаивало только одно: учиться ему еще целых шесть лет.

А дед от свадебного танца перешел к шуточным песням. И опять же, как нарочно, про свадьбу:

В декабре месяце

Порывистый ветер

Вихрем кружит,

Порывистый ветер

Хоть и кружит,

Услышав весть о свадьбе,

Собирается народ…

Радостный дядя Мацак смеялся и хлопал ладонью по столу в такт наигрыша. Он словно позабыл и о боли в ноге, и о срыве поездки. Листочки с разрешением, подгоняемые его похлопыванием, двигались по столу всё ближе и ближе к Саньке. Санька протянул руку, взял верхний, осторожно разгладил. «Комендатура Джамбульского района Алма-Атинской области. Разрешение на выезд. Разрешается Манжикову Мацаку Нохаевичу выехать в г. Алма-Ата для лечения сроком на три дня». Дата. Подпись. Печать.

Санька дождался, пока дед закончит песню.

– Дядя Мацак, а что если я вместо вас съезжу?

Руки кузнеца заерзали по столу, как будто что-то нащупывали.

– Как это – вместо меня?

– Ну, ведь фотографии нет ни в вашем удостоверении, ни в разрешении. Возьму ваши документы…

– Не выйдет. В удостоверении прописан мой год рождения.

Санька на минуту задумался.

– Так это не страшно, – нашелся он. – У вас тысяча девятьсот третий, а у меня тысяча девятьсот тридцатый. Если будут проверять, скажу, что при заполнении документа тройку и ноль местами перепутали. Здесь же вообще с документами вольно обращаются.

– Ладно, – дядя Мацак шлепнул по столу так, что ножки зашатались. – Езжай. Но как со школой?

– Завтра Аня скажет классной, что я простыл, лежу в горячке.

– Эй, девчонки, все слышали: Санька у нас заболел! – сообщил дядя Мацак.

Девчонки согласно закивали.

Вышли из дому задолго до рассвета, чтобы соседи не увидели. Санька вел деда под руку, предупреждая о кочках и выбоинах, о заледеневших лужах, о булыжниках. Дед то и дело спотыкался, а один раз чуть не упал. Пока вышли за околицу, Санька даже вспотел от напряжения. Ему еще не приходилось нарушать предписания, и слова из зачитанного позавчера указа – о каторге сроком на двадцать лет – все время крутились в его голове, как заевшая патефонная пластинка.

Рассчитывали часа за три пройти десяток километров до поселка Фабричный, который был еще в пределах Джамбульского района – его Санька имел право посещать и много раз бывал там, в клубе суконной фабрики, где каждые два дня крутили новое кино. Но дед ковылял медленно, неуверенно. Хорошо хоть дорога была равнинная, а погода безветренная. Рассвело. Санька посмотрел на отцовские часы. Почти восемь утра. Главное было перехватить грузовик, возивший в Алма-Ату тюки шерстяной материи.

К складу, откуда уходили груженые машины, они добрели к половине девятого.

– Ассалам алейкум, агай! – обратился к водителю грузовика Санька.

Шофер – чернявый, темноглазый, в замызганной круглой шапке – тут же откликнулся:

– Здоровеньки булы, коли не шутишь!

– До города нас с дедушкой не подбросите? В больницу едем.

– Да чего ж! Тильки трошки почекайте, ще не загрузывся. Сидайте покиль.

– Рахмет, агай!

Санька помог деду взобраться в кабину разбитой полуторки, запрыгнул сам и притянул дверцу. Котомку с едой сунул в ноги. Достал из-за пазухи отцовскую фляжку с еще теплой джомбой, сваренной в ночи тетей Алтой, подал старику. Дед сделал несколько глотков, откинулся на спинку сиденья и задремал. Санька тоже был не прочь покемарить. Встрепенулся при громком стуке дверцы.

– Усе! Поихалы!

Санька согласно кивнул и снова закрыл глаза. Чем меньше говоришь, тем лучше. Грузовик потряхивало, Санькина голова моталась из стороны в сторону, иногда ударялась о боковое стекло, но шапка-ушанка смягчала удары. Дед похрапывал, несмотря на тряску, – видно, очень устал от ходьбы.

– Ну и сони у мене пасажиры! – услышал Санька недовольный голос шофера. – Дрыхнуть и дрыхнуть!

Санька тут же встрепенулся.

– Давно на машине не ездили, укачало, – стал оправдываться он.

– Та сам боюся, шоб не заснути. Давай побалакаемо. Откель родом?

– Калмыки мы, – честно признался Санька. – С Дона.

Шофер вдруг резко нажал на тормоз. Машину занесло. Санька удержался за ручку двери, а сонный дед с размаху припечатался в лобовое стекло. Хорошо, что был в шапке.

– А ну, выметайтеся отсель! – заорал шофер. – Фашисты! Усе наше село калмыки переризалы! Звирюкы! До ликарни едуть! Та вас всих убити мало!

Санька распахнул дверь кабины, схватил котомку, выскочил. Дед запутался в ногах и рухнул на замерзшую, едва припорошенную снегом землю. Лязгнула дверца, полуторка рванула вперед, отчаянно газуя и оставляя за собой удушливую вонь выхлопных газов.

– Дедушка, вы как? – прошептал Санька.

Дед со стоном перекатился на бок.

– Живой. В глазах звезды мигают. До больницы еще не доехали, а уже звезды вижу, – попытался пошутить он.

Санька приподнялся и подложил котомку деду под голову. Снял с него шапку, осторожно ощупал череп – на макушке вздувалась шишка. Санька сгреб в горсть снега и приложил к седому дедову ежику. Дед терпел молча. Случившееся они не стали обсуждать. Обоим было ясно, что шофер им попался родом с Западной Украины, где свирепствовал при отступлении немцев Калмыцкий кавалерийский корпус. Слухи, доходившие до ссыльных калмыков разными путями, получили сегодня подтверждение.

– Вы полежите немного, дедушка. Я сейчас вокруг осмотрюсь!

Санька встал, отряхнулся. Он представления не имел, где они оказались. С тех пор как сели в машину в Фабричном, прошло около часа. На север от трассы простиралась безлюдная равнина, а сзади, на юге, горбились лысые, морщинистые отроги Алатау. Санька вихрем взлетел на ближайший холм, чтобы обозреть окрестности в надежде на какое-нибудь жилье. На востоке виднелись едва различимые, но многочисленные дымы. Значит, Алма-Ата не так далеко. Вот только дойдет ли дед?

Санька посмотрел на запад, откуда они приехали. С той стороны двигалась какая-то легковушка. Санькино сердце провалилось в живот. Легковой автомобиль – значит, какой-то начальник. Начальник – это всегда опасно. А дед так и лежал на боку у обочины с котомкой под головой. Остановится, непременно остановится. Ведь теперь не война, чтобы люди, живые или мертвые, могли беспризорно валяться на дороге.

Санька почти кубарем скатился с холма. Ни большого камня, ни дерева, ни мало-мальской складочки, где можно было бы схорониться. Подскочил к деду, тронул за плечо:

– Дедушка, надо встать. Машина едет.

Дед с кряхтением повернулся лицом вниз и стал подниматься, опираясь на колени. Санька подтягивал его, ухватив за пояс.

– Обопритесь на меня, дедушка. Надо потихоньку идти пока.

Они побрели вдоль дороги, мечтая стать невидимыми, но сзади послышался резкий скрип тормозов, и Санька обернулся. Это была «Победа». Из машины, не глуша мотора, высунулся дородный казах в фетровой шляпе. Под расстегнутым габардиновым пальто виднелся солидный двубортный костюм и полосатый шелковый галстук. Санькины мысли запрыгали. Это начальник. Но не военный и не партийный. Слишком броско одет.

– Ассалам алейкум, ага! – обратился начальник к деду по-казахски. – Садитесь, подвезу!

Дед ответил тоже по-казахски:

– Да возблагодарит вас Аллах за вашу доброту.

Санька развернул деда и повел к машине. Водитель понял, что старик слеп, выскочил и открыл заднюю дверцу:

– Осторожно, ага. Крыша сзади низкая, можно головой удариться.

После разбитой полуторки «Победа» была как дворец в сравнении с грязным фабричным цехом. Она пахла хорошо выделанной кожей, солидолом, краской и сваркой. Гладкая, как леденец, коричневая обивка сидений, похожая на дорогое дерево, полированная окантовка окон, почти игрушечный руль, какие-то кнопки и рычажки на передней панели и даже плафон с лампочкой в крыше… Санька жалел только об одном – он не сможет рассказать об этой поездке своим друзьям.

– Куда путь держите, ага? – поинтересовался водитель, разглядывая своих пассажиров в зеркало заднего вида.

– В глазную больницу, – по-русски ответил дед.

– А сами откуда будете? – водитель тоже перешел на русский язык.

– Калмыки мы, – коротко ответил дед, предусмотрительно не уточняя, какие именно. Калмыки жили и в Киргизии – это Санька знал от отца. Назывались они сарт-калмыками и были мусульманами.

– А вы, уважаемый, наверное, очень большой начальник, раз на такой машине ездите, – польстил дед собеседнику.

Санька видел в зеркало заднего вида, что лицо водителя расплылось в довольной улыбке.

– Служу в оперном театре. Видели такое огромное желтое здание с белыми колоннами рядом с Домом правительства? – Смутился и исправился: – Знаете о таком?

– Мы в город в первый раз едем, – вежливо ответил дед.

– Ну, по радио вы меня точно слышали.

– Так вы акын, уважаемый?

– Певец! А еще режиссер, и снабженец даже. Ездил сегодня на фабрику, ткань выпрашивал на костюмы для спектакля.

– Я тоже акын, – признался дед.

Водитель удивленно обернулся назад.

– Э-э-э! Спойте, ага, прошу вас! Веселее ехать будет.

Отказать дед, конечно, не мог, да и не хотел. У него впервые за три года жизни в Казахстане появился достойный слушатель.

Дед молча протянул руку Саньке. Санька достал из-за пазухи фляжку и вложил ему в открытую ладонь. Дед отпил несколько глотков джомбы, вернул фляжку и, закрыв глаза, уперся ладонями в колени. А потом из него пошел звук. Так гудит пустой глубокий колодец в ответ на человеческий вскрик. Голос завибрировал, перекрывая шум мотора. Задребезжали стекла. Водитель от неожиданности втянул голову в плечи, руки вцепились в тонкий ободок руля. Машина вильнула в сторону, с усилием выровнялась…

Дед понял свою ошибку и немного сбросил силу выдоха. Он исполнял зачин «Джангра» «Это было в начале времен в стародавний век золотой…», который Санька слышал сотню раз, но сегодня – словно впервые.

Когда дед закончил, долго ехали молча.

– А меня в детстве старшие пугали калмыками, – неожиданно признался водитель. – Не будешь слушаться, говорили, прискачет страшный калмык на рыжем коне и заберет тебя. Крепка память о древних сражениях. Я все думал почему. А теперь понимаю: вы же одним только голосом машину на запчасти разнести можете.

Он засмеялся, давая понять, что пошутил. Дед и Санька вежливо улыбнулись.

– Такой мы маленький народ, а всем успели дорогу перейти. И белым, и красным, и хохлам, и казахам, – с огорчением произнес Санька по-калмыцки.

– Не всегда мы были маленьким народом, – ответил дед. – До того, как во времена Белой царицы хан Убаши решил увести калмыков назад в Джунгарию, нас было, как тюльпанов в степи весной. А казахи – их тогда называли киргизами – получили приказ от Белой царицы остановить перекочевку. Две трети тех, кто ушел с Убаши-ханом, погибли. Мало кто дошел до Джунгарии, – и дед перешел на русский. – Извините, уважаемый, рассказывал внуку, как дело было. Молодежь теперь старой истории совсем не знает.

Водитель хмыкнул. Наверное, у него было свое представление о давних событиях.

Вдруг слева поплыла картина из прошлой жизни: беленые домики с палисадниками, за глухими заборами – крыши амбаров и сараев, а дальше – макушки фруктовых деревьев. Будто сказочным образом машина перенеслась за тысячи километров на родной Дон. Санька не верил своим глазам.

– Дедушка! Тут точно как в казачьей станице, – воскликнул он, забыв обо всякой осторожности.

– Так это и есть казачья станица, – отозвался водитель. – Но наши казаков не жалуют. Хоть власть давно советская, но не могут забыть казакам резню шестнадцатого года.

– Я читал у Фурманова в «Мятеже», – поспешил сочувственно вставить Санька.

– Вижу, грамотный ты парень, бала! – похвалил водитель, но тему сменил. – Вот где был губчека во времена Фурманова, сейчас и есть глазная больница. Я вас довезу до места.

– Рахмет[26], уважаемый! Да будут все здоровы в вашем доме, – поблагодарил дед.

Санька прилип к окну. Мимо проплывали кряжистые толстокожие карагачи, за ними – напоминавшие бруски мыла однотипные двухэтажные строения. Но чем дальше ехали, тем больше попадалось нарядных зданий, украшенных колоннами. Ничего подобного Санька в жизни своей не видел. А мимо, совершенно не обращая внимания на эту красоту, шли по своим делам люди, трусили запряженные в тележки ишаки, грохотали грузовики…

Больница оказалась небольшим одноэтажным домом с деревянным крыльцом. У входной двери курил мужчина, на вид – санитар или завхоз, потому что из-под фуфайки у него торчал синий халат.

Дед церемонно и цветисто, мешая русские и казахские слова, распрощался с водителем, пожелав ему всех мыслимых благ и получив в ответ столько же. Санька взял деда под руку и повел к крыльцу.

– Ассалам алейкум, ага! – поприветствовал деда санитар, кинул в огромную чугунную вазу окурок и поспешил распахнуть обитую дерматином дверь. Санька изумился: откуда такое внимание?

Сразу за дверью гнездился за конторкой вахтер. Он привычно встрепенулся, но санитар упреждающе махнул рукой.

– Это от самого товарища Байсеитова!

В многолюдном коридоре женщины и дети всех возрастов и национальностей, бывшие фронтовики в потертых шинелях без погон и несколько стариков терпеливо и тихо сидели на стульях, некоторые по восточной привычке – на корточках. Санитар притащил откуда-то табурет, обтер рукавом и предложил деду.

– Прошу прощения, ага, мне для доклада доктору: вы кем товарищу Байсеитову приходитесь? – вкрадчиво-вежливо поинтересовался санитар.

До Саньки дошло, почему их встретили с таким почетом.

– Э-э-э… это отец друга юности товарища Бейсеитова, – отрекомендовал деда Санька и сам удивился, как складно у него получилось соврать. – Старого большевика, – добавил он. Дед в подтверждение важно кивнул.

– Можно ваше направление? – тут же подскочила медсестра в тесном халате и жесткой от крахмала шапочке.

Санька полез в висевший на боку отцовский командирский планшет, достал слегка затертую бумагу, которую деду выписали в узун-агачской больнице еще летом. Медсестра взяла направление и поспешила к двери в дальнем конце коридора, вбивая каблучки-рюмочки в зашорканный паркет. Это подарок судьбы, подумал Санька. Судьба выкинула их с дедом из грузовика, чтобы дать возможность прокатиться на «Победе» и быть принятым в больнице без очереди.

Медсестра скоро вернулась, заботливо взяв старика под локоть, провела в кабинет. Санька проскочил следом.

За широким деревянным столом сидел лысый массивный человек. На кончике бугристого носа его зависли круглые очки, которые он то и дело аккуратно сдвигал вверх к переносице указательным пальцем.

– Клавочка, присаживайте уважаемого… – доктор взглянул на направление, – Баатра Аглиновича вот сюда, – указал на металлический стул. – По-русски он говорит? – спросил доктор Саньку.

– Говорю я, доктор, говорю, – ответил сам дед.

– Прекрасно, – доктор смочил ватный тампон жидкостью из пузырька и обтер свои лапищи. В кабинете остро запахло спиртом.

– Травмы головы были? – поинтересовался доктор.

– В восемнадцатом бил меня палкой по голове враг советской власти. Да вот сегодня в машине приложился, – дед склонился, показывая макушку.

– Значит, правду говорят, что сзади в «Победе» крыша низкая, – пробормотал доктор. – Упритесь затылком в стену! – скомандовал он.

Доктор включил на столе лампочку без абажура и раздвинул пальцами веки деда. Долго и пристально с помощью лупы изучал выпятившиеся, словно грибы-дождевики, глазные яблоки: сначала одно, потом другое, – произносил непонятные слова, а медсестра усердно за ним записывала.

– Что ж, – оставив деда в покое, повернулся доктор к Саньке, – оперировать можно. Сначала сделаем левый глаз. Поставим вас в льготную очередь на март.

– Как на март? – Санька думал, что деда сразу положат на операцию.

– Хрусталиков совсем нет, – вздохнул доктор, – ждем. Придется набраться терпения.

– Я три года ждал, три месяца уж потерплю, – примирительно произнес дед.

– Сразу видно мудрого человека, – обрадовался доктор. – Приезжайте числа так двадцатого. Вам же тут недалеко из Узун-Агача.

– Недалеко, – согласился дед, – только вот одно обстоятельство… – он замялся, прочистил горло. – Больница может прислать вызов?

– Вызов? – недоуменно переспросил доктор. – Какой вызов?

– Мы без вызова разрешения на выезд не получим. Потому как спецпереселенцы.

– А товарищ Байсеитов… – доктор замолк, не закончив вопроса.

– А товарищ Байсеитов добрый человек. Он уважает акынов, – объяснил дед.

– А вы акын?

– Акын. Хотите спою?

– Не стоит, – отказался доктор. – Я все равно казахский не понимаю.

– Я на калмыцком исполняю.

– Тем более. Вызов мы пришлем. Клавочка, – обратился он к медсестре, – запишите адрес.

Из больницы вышли еще до полудня. Город вокруг был прекрасен и величествен. А какие горы! Если в Узун-Агаче каменная гряда Алатау занимала горизонт, то здесь серебряные вершины нависали прямо над улицами. Перед ними прослойкой – беспорядочные груды расколотых скал. Ниже – строгие и темные еловые леса на изрезанных горных извивах, а подбоем – округлые холмы, засаженные яблонями, грушами и урюком, сейчас едва серевшими на фоне легкого снега. А сам город весь утыкан пирамидальными тополями, такими же, как в Узун-Агаче. Но на фоне двух– и трехэтажных ярко окрашенных желтых и зеленых зданий смотрелись они гораздо внушительнее. Дороги в городе были гладкие, асфальтированные, хоть вальс танцуй, арыки чистые, обложенные плоскими каменными плитами, – не город, мечта!

Дед и внук потихоньку пошли по прямой, как струна, улице к выезду из города, в надежде поймать попутку у Головного арыка. Там многие водители останавливались: набрать воды, перекусить перед долгой дорогой. Наученный горьким опытом, Санька подходил не к каждому – выбирал казахов. Наконец нашел машину, привозившую из колхоза имени Джамбула на сыромятный завод овечьи шкуры. Высадил их джамбулец прямо у дома. Тетя Алта и девочки страшно удивились, что Санька с дедом вернулись так быстро. Пришлось объяснить, что да как. Девчонки не смогли скрыть огорчения: они тоже думали, что операцию сделают сразу. Но все равно Санька был очень доволен поездкой. Про себя он твердо решил, что поступать в институт поедет именно в Алма-Ату. Детская мечта стать полярным летчиком была давно похоронена: спецпоселенцам путь в авиацию закрыт. Равно как и на железную дорогу.

Утром Санька как ни в чем не бывало отправился в школу. Из дома он всегда уходил рано, отдельно от Ани. За полчаса до звонка Санька уже сидел за своей партой, читал и не слышал, как открылась дверь в класс.

– Чолункин! – в дверях стояла школьная секретарша в своем неизменном сером сарафане.

– Да, Марьмихална! – с готовностью поднялся с места Санька. – Перенести чего?

– Директор тебя вызывает, – опустив глаза, сообщила секретарша.

Под ложечкой противно засосало, во рту стало жарко. За два с половиной года учебы директор никогда не вызывал его в свой кабинет. Успевал Санька хорошо, вел себя тоже. В отличие от боровлянской школы, в Узун-Агаче никто его не цеплял, не дразнился. В школе учились и казахи, и немцы, и чеченцы, но ребята и не думали разделяться по национальному признаку. Сам директор был из поволжских немцев, строгий, но не злой. Зачем бы ему понадобился Санька, да еще так рано?

– Там этот… из комендатуры пришел, – прошептала Саньке на ухо Марья Михайловна.

Санька попытался сглотнуть, но не смог. Неужели кто-то донес? Может быть, увидели их вчера, когда они еще затемно выбирались из села…

– Привела, Иоганн Давидович! – сообщила секретарша, заглядывая в дверь директорского кабинета.

Санька шагнул внутрь. За директорским столом под портретом Сталина сидел капитан Ломов. Ежик на его круглой голове напоминал подводную мину: волосы были редкие, но торчали во все стороны. Сам директор, сухопарый и прямой, скромно сидел сбоку.

– Ну, здравствуй! – не обращаясь по имени, произнес капитан Ломов.

– Здравствуйте, – негромко приветствовал взрослых Санька.

– Вот тут ваш директор сейчас рассказывал мне, какой ты молодец. И отличник, и спортсмен, и активный комсомолец. Всё так?

– Ну, не знаю, – растерялся Санька. – Иоганну Давидовичу виднее…

– А вот скажи, честный комсомолец, где ты был вчера?

Знает, понял Санька, отпираться бессмысленно. Но и признаваться вот так сразу не следовало. Санька промолчал. Смотреть прямо на капитана он не мог. Он смотрел выше, на портрет Сталина. Вождь по-отечески ему улыбался.

– Хорошо, честный комсомолец. Я тебе скажу. Вчера, нарушив режим, ты выезжал в столицу Республики Казахстан. Так?

– Так, – убитым голосом подтвердил Санька.

– А что ты сообщил классному руководителю по поводу своего отсутствия на уроках?

Санька молчал, не отводя взгляда от улыбавшихся глаз на портрете.

– То есть ты соврал, – нажимал капитан Ломов. – А разве лгуны имеют право быть комсомольцами?

Санька и теперь не ответил. Да, он соврал. Но это была ложь во спасение. Он, Санька, не нанес никакого вреда ни Родине, ни партии, ни народу. И товарищ Сталин это понимал.

– Не имеют, – ответил за него капитан Ломов. Поднялся с места, шагнул к Саньке и схватился за отворот куртки, на котором был прикручен комсомольский значок. – Снимай! – приказал он.

От Ломова пахло, как от открытой загнивающей раны, – сладкой гнилью, от которой к горлу поднималась рвота. Всем телом Санька отпрянул назад и упал, потеряв равновесие. Ломов рухнул прямо на него, они сшиблись лбами, у Саньки в глазах вспыхнули звезды… Последнее, что увидел, был улыбающийся товарищ Сталин. А дальше Санька ничего не помнил.

Глава 25

6 марта 1953 года

– Что ж, дыма не бывает без огня-а-а… Лови! Не всех в тайге засыпали метели-и-и… Хватай! Жаль только, обойдутся без меня-а-а, когда придут поднять тебя с постели-и-и… Не спи, студент!

Санька чуть не прозевал брошенный ему кирпич, когда понял, о ком напевает Ханурик, его сосед по цепочке. Их сегодня на разгрузке платформы было четверо: Санька и трое бывших зэков. В цепочку его поставили третьим. Старшой кидал кирпичи сверху Ханурику, тот ловил и передавал Саньке, Санька – Деду Мазаю, Дед Мазай складывал на деревянный поддон. Работали почти вслепую. На столбе ближе к концу платформы болталась тусклая лампочка, но толку от нее было мало. Санька не в первый раз подряжался на ночную разгрузку, но обычно вместе с друзьями по общаге. А сегодня, хоть и стремно ему было в такой компании, пошел в одиночку.

– Ну, ты раздухарился, Ханурик, – буркнул Старшой. – Погоди, Ус еще хвост не отбросил.

– И я иду сознательно на ри-и-иск, – упрямо продолжал свою песню Ханурик, – что отобьют мне вертухаи почки-и-и… Пусть не услышу твой последний ви-и-изг, но эту песню допою до точки-и-и.

– Может, еще вытянут его доктора. Грузины до ста лет живут, – упорствовал Старшой.

– Да нам молиться надо, чтобы вытянули, – вступил Дед Мазай. – Ус помрет, Сыщик на его место встанет, тогда всем вообще каюк. Как думаешь, студент? – окликнул он Саньку.

– Я не понимаю, о чем вы, – пробормотал Санька.

– Все ты понимаешь, – процедил Ханурик.

– Отвяньте от него, – вступился за Саньку Старшой. – Это мы конченные, с волчьими билетами. А он надеется выслужиться перед властью. Кем будешь после института?

– Учителем…

– У-у! – уважительно протянул Старшой. – А чему учить будешь?

– Русскому языку…

– Ой, не могу! – заржал Ханурик. – С такой физией – русскому!

Санька сжал зубы.

– Выбор у меня был или в сельхоз, или в пед на русский язык, – процедил он. – Больше никуда не принимали.

– Че, в школе учился плохо? – подначил Дед Мазай.

– Отлично учился, – огрызнулся Санька. – Да только спецпереселенец я.

– Ну, тогда скажи спасибо, что вообще до института допустили, – усмехнулся Ханурик.

– Вот придет к власти Сыщик, и все его ученье коту под хвост, – загундел Дед Мазай.

– Ну, хорэ уже, – одернул Мазая Старшой. – Закрой бункер, сыростью пахнет!

Санька был благодарен Старшому за прекращение опасного разговора. Если верховный все-таки… того, 8 Марта, наверное, отменят. И тогда дарить пудру «Кармен», ради которой он сегодня горбатится, будет аполитично. Может, вождь как-нибудь продержится еще три дня.

Невозможно поверить, чтобы стальной Сталин… вот так раз – и кровоизлияние в мозг. Это какая-то… дискредитация. Происки врагов… Сталин моложе его деда. Вспомнил дело врачей-вредителей. Может, тогда не всех выявили? Ведь действительно страшно, если на место Сталина придет Лаврентий Павлович Берия, одним своим видом наводящий ужас. Вся страна тайно мечтала, чтобы Иосиф Виссарионович отправил Сыщика в расход. А он вместо этого назначил Берию руководителем программы по созданию ядерного оружия. И если Сталин сейчас умрет, умрет и надежда, что депортированных вернут в родные места, а невинно осужденных выпустят из лагерей.

Немцы вот в возвращение на Волгу не верят. Строят в Узун-Агаче просторные дома, обзаводятся садами, врастают в землю. А чеченцы упорно стремятся в свои горы. И дядя Мацак спит и видит, как калмыков возвращают в Сальские степи. Если соберут всех калмыков вместе, его дочери смогут выйти замуж за своих. Дядя Мацак не готов выдавать своих девочек «на сторону». А тут еще и Санька от роли жениха увиливает…

Дед сказал, что не умрет, пока не увидит сальские ергеня. Не зря же ему зрение вернули! Уже пять лет ждет. А что особенного в тех ергенях? Санька помнит, что похожи они на местные предгорные холмы, только вот ни яблонь, ни груш, ни урюка на них не растет. Ничего не растет, кроме ковыля. Санька однажды дерзнул спросить деда, разве здешняя степь не лучше Сальской? «Чужая земля не мила, как мясо хорька, горька», – ответил ему дед калмыцкой поговоркой. Но мы же кочевники, упорствовал Санька. Разве земля кочевника не там, где сейчас стоит его кибитка? Дед не ответил, но было видно, что старик расстроился. Почувствовал, что Саньке здесь нравится.

А Саньке и правда нравится. Алма-Ата – без преувеличения город-сад. И растет не по дням, а по часам. Стройки кругом. Кирпич привозят отовсюду. И он, Санька, вносит свой вклад в строительство города. Сколько он разгрузил этого кирпича за пару лет из вагонов!

Санька часто ходил смотреть, как строят японские военнопленные, которые жили в бараках за Головным арыком. Их никто не контролировал: сами приходили на работу, сами уходили. По ним сверяли часы. Материалы на стройплощадке раскладывали, как фигуры на шахматной доске. Саньку поражала их сознательность и дисциплина – наверное, такая будет у советских людей при коммунизме.

А вообще, кто только в Алма-Ате не живет! Русские, белорусы, украинцы, евреи, поляки, корейцы, ну и казахи, конечно. Настоящий интернационал. И горстка калмыцкой молодежи есть – из сосланных. С ними Санька видится по воскресеньям. Собираются у кого-нибудь на квартире, калмыцкие песни потихоньку поют. Эх, если бы деда перевезти сюда, в Алма-Ату! Нашел бы своих слушателей – не тосковал бы так по родине…

– Эй, робя, шабаш, закончили! – скомандовал Старшой.

Санька взглянул на часы. Без пятнадцати три. Быстро сегодня управились. До семи, когда откроется касса, есть время поспать. В восемь в институте начинаются лекции. Первой парой – политэкономия.

В семь десять Старшой вручил Саньке его долю. В семь двадцать, съев пирожок с картошкой и глотнув жидкого чая в станционном буфете, Санька уже бежал по проспекту Сталина в институт. В семь пятьдесят он сидел в лекционной аудитории бывшей мужской гимназии на бывшей улице Губернаторской бывшего города Верный на последнем ряду, упираясь ладонью в лоб, а локтем – в стол, с закрытыми глазами над открытой тетрадью, изображая сосредоточенную задумчивость.

– Спишь? – Данила Апанасов, темноволосый крепыш с яркими, как разведенный водой медный купорос, зелено-голубыми глазами, казался не на шутку взбудораженным.

– Угу, – кивнул Санька.

– Щас в момент проснешься! – пообещал Данила, огляделся и полез во внутренний карман куртки. Достал пачку картонок с обтрепанными краями, перетянутую бельевой резинкой, и под столом передал Саньке.

– На, смотри. Только не спались!

Но тут прозвенел звонок, вошел лектор, и Санька запихнул пачку в карман штанов.

Слушать лекции тощего, согнутого кочергой Ицхака Львовича, всегда в лоснящемся черном пиджаке и коротких брючках, всегда смурного, было тяжелым испытанием. Сейчас же он казался совсем потерянным. Долго раскладывал на кафедре листочки, прилаживал на лысине остатки смоляных с проседью волос, потом шумно высморкался и оглядел поверх очков аудиторию.

– Сегодняшнее занятие посвящено новому гениальному произведению товарища Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР». Великий мыслитель современности прозорливо обосновывает возможность построения социализма в отдельно взятой стране даже… – Ицхак Львович поднял вверх подрагивающий палец, – даже в условиях враждебного окружения.

Санька застрочил в тетрадке. Данила пихнул его локтем:

– Потом у девок конспект возьмем. Смотри лучше!

Санька на ощупь достал пачку, снял резинку. Скосил взгляд – и его жаром обдало, словно махнули в бане горячим веником. Это были фотокарточки с обнаженными девушками, судя по надписям – немецкие. На самой верхней светловолосая фрейлен сидела на увитых цветами веревочных качелях в чем мать родила с букетом роз между ног. Внизу подпись латиницей: Флора. На другой девица в чулочках и шляпке с вуалью опиралась обнаженным бедром о капот узкомордой машины. Звали девицу Сабиной. А на третьей… Эльза! Лежа на диване, сняв все, кроме остроносых белых туфелек, она блаженно улыбалась, любуясь длинной ниткой жемчуга, зажатой в руке. Девушка на фотке была невероятно похожа лицом на его Эльзу. А может, и телом… Ведь дальше быстрых поцелуев в темноте за сараями у них не дошло. Он только-только собирался купить для нее пудру «Кармен», а тут…

– Товарно-денежные отношения при социализме неизбежны и потому допустимы. Но при движении к коммунизму происходит их диалектическое снятие и переход на прямой продуктообмен, учит нас вождь, – голос лектора был слышен как сквозь вату.

– Пробирает? – задышал ему в ухо Данила. – Хороши кралечки, а?

– Откуда у тебя? – только и смог спросить Санька.

– У бати нашел. Военный трофей.

– Нам надлежит добиться существенного роста культурного уровня советских людей… – Ицхак Львович снова поднял дрожащий палец.

Закончить он не успел. Дверь распахнулась, и в аудиторию без стука ворвалась Лидочка, секретарь деканата. В руке у нее была зажата бумага. Всегда живое выражение словно вдруг стерли с ее лица, оставив лишь побелевшие губы и огромные застывшие глаза. Ицхак Львович выскочил из-за кафедры.

– Что, Лидочка, что с вами?

– Умер, – прошептала Лидочка и зарыдала в голос. – Как же нам теперь жить-то?!

Ицхак Львович осторожно потянул у нее из рук бумагу, поднес к самому носу… Аудитория замерла. И Санька тоже замер с веером скабрезных фотокарточек в руке. Наконец Ицхак Львович поднял голову и распрямил спину, что казалось совершенно невозможным при его сутулости.

– Сталин умер! – торжественно провозгласил он, достал из кармана носовой платок и словно протрубил отбой.

Девчонки разом завыли, парни сжали челюсти, и только голышки на фотокарточках продолжали улыбаться как ни в чем не бывало и выставляли свои наглые сиськи. У Саньки скрутило живот. Он сунул пачку Даниле и, не спрашивая разрешения у лектора, пулей вылетел из аудитории. Бежал по коридору в туалет и из всех дверей слышал стенания и рыдания.

Возвращаться Санька не спешил. Чувствовал себя как после серьезного отравления: слабость и ломота во всем теле, пустота в голове. Остро хотелось курить. Санька нащупал в кармане смятую пачку «Примы» и пошагал вниз. В вестибюле завхоз, взобравшись на приставную лестницу, бережно спускал со стены портрет вождя. Рядом стояла заплаканная уборщица с черной лентой в руках. Санька толкнул заднюю дверь, ведущую во двор, на ходу выуживая из пачки сигарету…

Во дворе у глухой стены молча танцевали лезгинку трое чеченцев с физкультурного факультета. Первый порыв был подойти, известить о смерти Сталина, но по мстительно-радостному выражению их лиц Санька понял, что они уже всё знают. Санька тихонько прикрыл дверь, пересек вестибюль, вышел через парадные двери и закурил на крыльце.

Мимо Саньки текли из здания студенты: понурые, притихшие, потерянные. Завывая, подкатил фургон с красным крестом на дверцах, из него выскочили двое в белых халатах – один с чемоданчиком, другой со складными носилками: кому-то, видно, стало плохо. Санька докурил – немного отпустило. Побрел назад в аудиторию забрать сумку.

Оказалось, плохо стало Ицхаку Львовичу. Он лежал с закрытыми глазами на полу прямо у кафедры, рядом на коленях стоял фельдшер со шприцем в руке, а санитар выгонял из аудитории взволнованных студенток, как кур из загона: кыш-кыш!

Фельдшер вколол лекарство, послушал через трубочку сердце. Потом велел укладывать больного на носилки. Ицхак Львович открыл один глаз. Правая часть его лица будто стекла вниз.

– Я столько этого ждал, – прошепелявил он левым углом рта. – Вот будет подлость, если теперь умру. Я умру?

Никто ему не ответил.

Всеобщая сумятица была Саньке даже на руку: он решил рвануть в Узун-Агач проведать своих и вручить Эльзе подарок. Да, пудру, ее еще нужно купить. Санька поспешил в «Промтовары», размышляя, не аполитично ли в такое время покупать всякие безделушки.

Несмотря на скорбный день, магазин был полон народа. Расстроенные и плачущие женщины стояли в очередях за тканями и хозяйственным мылом, разбирали галоши и носочно-чулочные изделия. Слышались привычные призывы: «Не больше двух в руки!» Видно, народ опасался, что со смертью вождя промтовары опять пропадут.

К Зеленому базару, как называли в обиходе Центральный колхозный рынок, Санька поспел до закрытия, а значит, и до отхода автобусов, развозивших продавцов по окрестным селам и аулам. На базаре, обычно шумном и говорливом, царила непривычная подавленность, и даже нераспроданный скот, которым торговали на задах рынка, притих, словно смирился с неизбежным.

Санька прихватил в ларьке килограмм конфет-подушечек на гостинец и направился к пазикам, беспорядочно приткнувшимся к краю дороги на углу Горького и Пролетарской. Каждый раз, как доводилось ему уезжать отсюда, поиски нужного маршрута походили на бег с препятствиями. Толпы народа бурлили между автобусами, выспрашивая водителей, кто куда едет. Сегодня толпа не кипела, а лишь слегка колыхалась, как будто со смертью вождя из людей ушла вся сила.

Весь город в одночасье преобразился. Пропали мамы с прогулочными колясками, старики не сидели на скамейках, хотя погода была на удивление ясная и теплая для начала марта. На больших перекрестках появились постовые с красно-черной повязкой на локте, по тротуарам вышагивали военные патрули. Флаги над государственными учреждениями приспустили. Из репродукторов доносилось вынимающее душу скрипичное пиликанье.

Санька влез в автобус. Проход между рядами был, как всегда, забит мешками и корзинами, свободен только пятачок рядом с водителем. Здесь Санька и притулился. Сел на чей-то мешок с крупой и закрыл глаза. Думать о хорошем никто не запрещал. Санька представил себе, как заберутся они с Эльзой на похудевший к весне сеновал и он подарит Эльзе пудру. И, может быть, после этого она, наконец, позволит ему… ну, хотя бы…

Но Эльза – девушка строгая. Говорит: до свадьбы – никакого баловства. Она в этом году оканчивает техникум в Узун-Агаче, будет бухгалтером. А Саньке еще год учиться. Эльзу могут распределить на работу в какой-нибудь отдаленный аул. Вот как Аню, которая техникум в прошлом году окончила и попала в Каншенгель. Все тот же Джамбульский район, от Узун-Агача всего 120 километров на север, а природа совсем другая: пески, саксаулы, сайгаки. Температура летом за пятьдесят улетает, а зимой до минус сорока опускается. Тетя Алта очень за дочь переживает.

Эльза в отдаленный район не хочет. Но даже если они с Санькой поженятся, муж-студент ее не спасет. Это Саньку после окончания института могут отправить по месту работы жены. Перед распределением, как перед комендатурой, все бессильны. Пусть хоть с отличием диплом, но, если ты спецпереселенец, назначение тебе достанется по остаточному принципу. И то еще будут смотреть, чтобы не попал в месторасположение каких-нибудь военных частей или режимных объектов.

А может… может теперь, после смерти Сталина, это ущемление в правах все-таки отменят? И паспорта выдадут, как всем прочим советским гражданам? И в армию начнут призывать? И в военные училища разрешат поступать? Санька вроде бы и смирился с судьбой, но каждый раз, когда видел в небе самолет, сердце ныло от несбывшейся мечты. Может быть, сегодня день надежды, а не печали?..

Незаметно для себя Санька задремал. Ему снилась похоронная процессия. В гробу лежал Иосиф Виссарионович, а голые немецкие девушки в сетчатых чулочках, на каблуках несли перед гробом бесконечные венки. Сам Санька шел за гробом, пытаясь изобразить на лице скорбь, но невольно тянулся то влево, то вправо, выглядывая движущиеся в такт похоронному маршу упругие попы.

Когда пазик, скрежеща тормозами, остановился в Узун-Агаче, Санька очнулся. Тянуло повернуть сразу к дому дяди Мацака, но смерть вождя не отменяла посещения комендатуры: нужно было сообщить о прибытии. Ноги не шли, в животе заныло. Санька вспомнил о карцере – живот сразу отпустило, ноги прислушались к голосу разума.

Видеть Ломова, теперь уже не капитана, а майора, было для Саньки большим испытанием. Расписываясь в контрольном листе явок на регистрацию, Санька не раз представлял, как вцепляется в горло Ломова с его вечно смердящим дыханием и, сомкнув пальцы, выдирает ему кадык. И боялся, что однажды найдет на него калмыцкий морок, когда к чертям собачьим улетает чувство самосохранения и нет другой цели и другой мысли, кроме как убить врага. Дядя Мацак рассказывал, как однажды сошлись они с немцем врукопашную, он в бессознанке разодрал немцу горло, а после боя не мог понять, откуда на нем кровь, вроде не ранен.

История с Ломовым, когда тот пытался содрать с Саньки комсомольский значок, не прошла Саньке даром. Он отсидел пять суток в карцере на хлебе и воде и не загремел в тюрьму только благодаря вмешательству директора, который не побоялся отправить во все инстанции письма в защиту своего ученика. Но Ломов с тех пор отслеживал Саньку с особой тщательностью. А когда Санька подал документы в институт, спрятал пришедший из Алма-Аты вызов на экзамены. И спасибо опять же директору: он лично съездил в столицу и привез «затерявшуюся» бумагу.

Село пахло весной, но совсем иначе, чем город, – острее и пронзительнее. Здесь меньше чувствовался запах солярки и бензина и больше нагревающейся земли, пробивающейся травы и набухающих почек, оттаявшего навоза, и от теплого дыхания земли напряжение Санькино спало, тревога размылась, стала таять, как ледышка под солнцем. Может, Ломова и вовсе нет на месте…

Впереди, держась за руки, шла какая-то парочка. Это могли быть только немцы: остальная молодежь скорее дала бы себе руку отрезать, чем осмелилась ходить по улице таким манером. Саньку разобрало любопытство: кто же такой храбрый? Он ускорил шаг.

Чем различимее становились двое, тем сильнее колотилось Санькино сердце. Первую минуту он уговаривал себя: здесь все одеваются из одного магазина, и мало ли одинаковых пальто и беретов в Узун-Агаче. Но еще несколько торопливых шагов, и Санька с отчаянием понял: это Эльза. А что за счастливчик держит в ладони ее пальчики? Соперник не доставал Эльзе даже до надвинутой на одно ухо беретки. Неужели это Генрих Рекант, окончивший в позапрошлом году немецкое отделение филфака?

Санька так потрясен был своим открытием, что даже забыл, куда и зачем шел. Стоял столбом, глядя, как парочка удаляется в конец улицы, где год назад построили дом родители Генриха. До Саньки вдруг дошло: практичная Эльза не хочет рисковать своим будущим. Да кто он, Санька, такой? Бездомный сирота, к тому же другой нации. Его будущее вилами по воде писано. Вот почему отказывалась гулять с ним Эльза по поселку! Встречались вечно за сараями или на сеновале, летом – у речки, всегда тайно. Продажная, как девка с открытки! Готова выйти замуж за рыжего, конопатого замухрышку, лишь бы застраховать себя от распределения!

Остаток пути до комендатуры Санька вел с Эльзой разоблачительный диалог. Да что в ней такого? Да ничего, ровным счетом. Нос острый, губы тонкие, волосы жидкие. Идиот! Слепой дурак! На факультете столько красивых девушек строят ему глазки, а он все берёг себя для Эльзы. Ну вот – получи и распишись!

Санька рванул на себя дверь комендатуры так яростно, что дежурный вскочил из-за конторки, торопливо расстегивая кобуру.

– Извините, – пробормотал тут же опомнившийся Санька. – Мне к майору Ломову.

– Опоздал ты, парень! – дежурный опустился на стул и скорбно поник головой. – Умер вчера наш майор. Сгрыз его рак, зараза, – и дежурный махнул в сторону накрытого кумачом стола, где в большой, наспех закрашенной черным печным лаком раме стоял портрет Сталина, а сбоку – фотография майора Ломова. Ломов был незаметен, его заслоняла трехлитровая банка с красными гвоздиками. Санька вспомнил, как плясали чеченцы лезгинку во дворе института. Сейчас он тоже готов был сплясать – вот оно, торжество справедливости. Но вслух спросил только:

– А как же мне быть-то теперь?

– Завтра после обеда загляни. С утра похороны, а потом решим вопрос. Некогда долго горевать маленькое горе, когда великое несчастье обрушилось на страну.

Некогда долго горевать маленькое горе… Предательство Эльзы в момент ушло на задний план. Даже смерть Гитлера Санька не воспринял с такой радостью, как смерть майора Ломова. Он едва смог удержать на лице постную мину.

К дому дяди Мацака он летел как на крыльях. Во дворе тетя Алта загоняла в курятник кур. Пятилетний Мерген, любимчик всей семьи, помогал, пытаясь незаметно от матери схватить за хвост петуха.

– Какая нечаянная радость! – всплеснула руками тетя Алта. – Как раз к ужину успел!

Мерген со смехом обнял Саньку за ногу. Тот подхватил мальчика на руки и понес в дом.

Девчонки, увидев Саньку, заблажили:

– Старший брат, старший брат приехал!

Санькиному приезду обрадовались все, но висела в воздухе какая-то недосказанность. Думают, я про Эльзу не знаю, догадался Санька, и не понимают, как им быть.

– Ты как это с учебы сорвался? Не накажут? – осторожно поинтересовался дед.

– Да сегодня все лекции отменили, – успокоил Санька. – И завтра вряд ли что будет. А восьмого – праздник трудящихся женщин. Ваш праздник, тетя Алта. Я подарок привез. Вот! – И Санька достал из сумки коробочку с пудрой.

– Мне?! – ахнула тетя Алта, принимая подарок. Осторожно сняла крышку. Пудра была запечатана вощеной бумагой, Алта понюхала, не вскрывая упаковку. – Запах-то какой нежный. Как тюльпан. Это бы девушке какой…

Она осеклась и смутилась, опустила глаза. Дядя Мацак хмыкнул, дед крякнул. Все поняли, что новость про Эльзу Санька знает.

– А для остальных – конфеты! – объявил Санька.

Дети радостно завопили.

– Жить становится слаще, жить становится веселее! – смело пошутил Санька, переиначивший сталинское «Жить стало лучше». Развернул кулек, раздал детям по штучке. Остальное вручил тете Алте.

После ужина дед, дядя Мацак и Санька вышли покурить. Тишина в селе стояла, как на дне пруда, даже собаки не лаяли. К ночи похолодало, небо затянуло плотными тучами.

– Сильный дождь завтра будет, – глядя на небо, предрек дед. – Может, и со снегом.

– Мне никакая погода радости не испортит, – заявил Санька. – Мучитель сдох.

– Не говори при мне так, – предостерег дядя Мацак. – Я за Сталина солдат в бой поднимал. Не он виноват в нашей судьбе. Он просто не успел разобраться. Столько было дел!

– Я про майора Ломова, – поспешил пояснить Санька. – Умер вчера, слышали?

– Да, – проронил дед. – Слышали. Отмучался, бедолага.

Санька с удивлением вытаращился на деда.

– Дедушка, вам что, его жалко?

– Несчастный он был человек.

– А по мне, так злобный черт, – набычившись, процедил Санька.

Дед пыхнул трубкой. Огонек отразился пожаром в выпуклых стеклах его очков.

– Старики говорили: нельзя радоваться поражению соперника, чтобы не навлечь на себя гнев неба. Я по молодости этого не понимал, потом дошло. Надо еще прощения у Ломова попросить за то, что ему пришлось в этой жизни мучить тебя и портить себе карму.

Прощение?! Санька задохнулся.

– Дедушка, да как же так! Может, тогда и День Победы не праздновать?

– Торжествуешь над врагом – отдаешь ему силу. Живой или мертвый, он заберет ее себе. Оттого Джангр был всегда милостив к поверженным.

– Что же, и фашистов тоже простить? – запальчиво воскликнул Санька.

– Покарать их – дело бурханов. А когда человек берет верховную роль на себя, совершает большую дерзость.

Возражать деду не стали, последнее дело – перечить старшему. Докурили и пошли в дом.

Тетя Алта постелила Саньке в закутке за печкой. Санька поднял с топчана лоскутное одеяло и обнаружил там Мергена.

– А ты правда на нашей Ане женишься? – прошептал мальчик, жарко дыша Саньке в ухо.

– С чего ты взял? – оторопел Санька.

– Отец вчера говорил, что ты теперь никуда не денешься, быть тебе нашим зятем.

Санька потрепал Мергена по голове.

– Жизнь покажет, – неопределенно ответил он. – Я, может, в летчики пойду.

– А что, летчики не женятся? – удивился Мерген.

– Только на самолетах, – пошутил Санька, но мальчик шутки не понял. Он был явно огорчен. Засопел, молча слез с топчана и полез на печку.

Утром Санька объявил обескураженному семейству, что принял решение вернуться в город: мало ли, может, студентов организуют на траурную демонстрацию, и даже скорее всего, что так.

Глава 26

Июль 1957 года

Крык-крык! Тыр-тыр-тыр! Пиу! Пиу! Ночные насекомые соревновались в громкости. Раскаленный за день вагончик остывать не хотел. Воздух до того был сух, что свербило в носу. Все тело чесалось. Сон не шел. Санька осторожно слез с верхнего яруса и как можно тише, стараясь не потревожить спящего внизу деда, дотянулся до стоявшего на столе чайника, отпил прямо из носика. На зубах заскрипела известь, в горле запершило от соли. Вот он, вкус родины. За пятнадцать долгих лет совсем забылось, какая в Калмыкии вода. Ею не напьешься. Сейчас бы кружечку алма-атинской родниковой…

Снова лезть в подпотолочную духоту мочи не было. Санька вышел из вагончика и сел на ступеньку. Полная луна сверкала на небе, как начищенное до блеска медное блюдо, желтила серые хохолки ковыля в безбрежном степном море. Ленивый воздух, густо настоянный на полыни, не шевелился. Хрум-хрум-хрум – где-то совсем рядом паслись лошади. Что они там находят? Жестокое солнце выжгло траву под корень. Будто на землю огненный дракон подышал, сказал вчера дед.

Санька видел – дед тоже растерялся. Родина вспоминалась в годы ссылки как ласковая мать, а встретила их как злая мачеха – песчаной бурей. Глаз было не открыть. Мутно-желтая пыль, мелкая, как мука, забивалась в складки век, лезла в нос и горло.

– Что же это за место? – тихим шепотом восклицала Надя, пока дед не слышал. – Ни одного дерева! Ни метра асфальта! Город весь в руинах, как будто немцы только что ушли. Жить негде. Работать негде. Помыться негде. Ради чего мы сюда приехали?

Саньке нечего было возразить. Ему и самому снились заросли дикой малины, сиреневые хохлатки ирисов и бордовые стебли кислицы, кипень диких яблонь в предгорьях, созревающие бархатные абрикосы. Снилась Алма-Ата – самый красивый город на земле: старинные резные теремки и новые многоэтажки, тенистые парки, прохладные арыки, сахарные горы. Снились даже запахи – роскошных алма-атинских роз и кондитерской фабрики «Айта».

Саньке, да нет, уже не Саньке, а Александру Чагдаровичу, после окончания института повезло – Узун-Агачская школа сделала на него запрос, и он вернулся в село учителем русского языка и литературы. Со спецучета сняли в 1955-м и выписали чистый паспорт. В партию предложили вступить. Жилье дали – большую комнату при школе. Он забрал к себе деда и сделал вызов сестре. Развернул плечи, почувствовал себя полноправным гражданином великой страны. Когда в марте прошлого года объявили, что калмыкам разрешено вернуться на родину, в Узун-Агач приехали земляки из Алма-Аты, и директор, добрейший Иоганн Давидович, разрешил им занять актовый зал – всю ночь они пели и плясали калмыцкие танцы под дедову домбру.

Несколько человек рванули в Калмыкию тогда же очертя голову, словно боялись, что Москва передумает и заберет свое слово обратно. Но Санька не мог подвести директора и педагогический коллектив, должен был соблюсти партийную дисциплину и все формальности. А в мае на него из Калмыкии пришел вызов – дядя Мацак, к тому времени уже переехавший на родину, постарался.

Получили подъемные. Собирались недолго, расставались тяжело. Даже сосед дядя Петер пустил слезу. И Эльза, теперь уже дородная мать двоих детей, тоже всплакнула. Неловко было Саньке перед немцами выказывать радость – им никакие переезды не светили. Нехитрый домашний скарб раздали – на память. Два узла, фанерный чемодан и домбра – вот и вся поклажа. Еще чайник с собой взяли, по настоянию деда.

Ехали в плацкарте поезда Алма-Ата – Москва до Саратова. Дед не переставал удивляться накрахмаленному белью, стаканам в железных подстаканниках, занавескам на окнах, туалетам и скорости движения, которая Саньке казалась медленной, а деду – быстрой, особенно при посещении сортира – «мотает, как необъезженный жеребец».

От Саратова до Сталинграда добирались хоть и на сидячих местах, но всего за одну ночь. Город готовился принимать гостей Всемирного фестиваля молодежи и студентов, спешно красил вокзал, наскоро чинил дороги, высаживал цветы и мыл стекла. После Алма-Аты Сталинград, только-только начинавший отстраиваться, совсем не впечатлил. А вот Волга на рассвете – ее текучая мощь, раздольная ширь, бликующая под ветерком веселая рябь, снующие туда-сюда суетливые лодки, неторопливые толстобокие баржи, гордые белоснежные теплоходы – так заворожили и Саньку, и деда, и Надю, что они чуть не прозевали время отправления автобуса в Элисту.

Автобус был полон калмыков, но ни одного знакомого! Санька скользил взглядом по лицам. В Алма-Ате все калмыки знали друг друга, а тут ощущение было такое, будто ты оказался в привычном лесу и не узнаешь ни одного дерева. Но оторопь быстро прошла: попутчики стали расспрашивать, кто они и откуда, объяснять, куда обратиться по приезде, и наперебой приглашали переночевать, если горсовет не сразу выделит жилье.

В Элисте дед вышел из автобуса с большим трудом – ноги не держали: 300 километров по жаре и бездорожью чуть не уморили старика. Мужчины помогли Саньке отвести его под навес, Надя омыла ему лицо и руки. Зато в горсовете их приняли без очереди и тут же выделили вагончик. Но не успели они дойти до места, как поднялся ветер и началась пыльная буря, бушевавшая три дня…

Надю жалко. Она только-только освоилась в Узун-Агаче после стольких лет жизни в Барнауле, с таким трудом получила место учительницы младших классов в Фабричном, завела подруг и даже ухажера – овдовевшего инженера, отца одного из своих учеников. Дело дошло до подарка отреза на платье, однако оставить сестру Санька никак не мог. Да она и сама бы не осталась – калмыки по одному жить не умеют. Но приехав в Элисту, Надя вдруг вся покрылась нарывами, которые к тому же зудели и чесались. А аптеки нет, и ни одного доктора на месте. Врачей и медсестер среди калмыков мало – не очень-то допускали в Сибири спецпереселенцев до медицинских училищ и институтов, а тех, кто был, отправили по районам тушить эпидемию дизентерии. Привыкли люди в Сибири пить некипяченую воду, а здесь так нельзя, особенно летом.

Сзади послышался шорох – Наде тоже не спалось.

– Тут вроде попрохладнее, – прошептала она. Присела рядом, принялась шлепать себя по рукам и ногам – отвлекать зуд. – Когда уже тебя распределят?

– Завтра обещали.

– Хоть бы туда, где не было в войну немцев. Где жилье уцелело.

– Чудачка, думаешь, где-нибудь есть пустые дома? – Санька усмехнулся. – После нашей депортации всё заселили украинские беженцы. Говорят, они боятся: мол, вернутся калмыки и их порежут. Многие снимаются с места и уезжают куда глаза глядят.

– Может, и нам такой брошенный дом достанется. Обратно в Сальские степи нас все равно не поселят. Да и хутор наш, говорят, давно с землей сровняли.

– Не поселят, – Санька вздохнул. – Но дед Элисту за родину принимать не хочет. Не мое, говорит, это место, неродное.

– Бедный, столько мечтал вернуться. А вернулся не туда…

Санька предостерегающе приложил палец к губам, прислушался.

Послышалось кряхтенье, кашель, шарканье. Надя развернулась к двери:

– Дедушка, вам помочь?

– Три шага еще могу сделать, – просипел дед, выбираясь на крыльцо.

Надя усадила старика на ступеньку, Санька сбегал за трубкой, набил табаком. Баатр неспешно затянулся, выпустил вверх дым, поправил на носу очки.

– Ну вот, теперь узнаю, – вдруг произнес он.

– Что узнаете, дедушка? – не понял Санька.

– Родное небо. Всё на месте. Небесный шов, – он прочертил концом трубки вдоль Млечного Пути, – и Семь бурханов под правильным углом, – старик ткнул в ковш Большой Медведицы. – Значит, можно сказать, мы дома. Главное ведь, что народ собрался воедино. Не рассеялся в чужой стороне. Лишь бы не начали опять считаться: кто торгут, кто дервют, кто бузав, – и козни друг другу строить…

На следующий день Санькина судьба решилась. Он получил направление на работу в школу поселка Комсомольский Черноземельского района. Поселок совсем новый, после войны появился. Тогда на опустевшие выпасные земли кто только ни понаехал: и ставропольские казаки, и аварцы, и даргинцы. Поселок назвали Красный Камышанник, в этом году переименовали, понятно почему: ни один калмык в поселок с таким названием не поедет – до войны торгутов камышатниками дразнили. Всего 200 километров от Элисты в сторону Каспия. Район перспективный, богатый. Так заверили Саньку в облоно. И Наде работа там нашлась: аварцы и даргинцы детей нарожали, только учи.

Надя решила по такому торжественному случаю напечь борцогов и сварить настоящую джомбу, с маслом и мускатным орехом. Санька попросил у соседей бидончик и отправился к автолавке, надеясь добыть молока.

Перед автолавкой вилась очередь. Поинтересовавшись, осталось ли еще молоко, Санька встал в хвост. В середине очереди выделялся довольно молодой мужчина с проседью в волнистых волосах. В просторном светло-сером костюме, в рубашке с широким галстуком, с модной стрижкой полубокс – тот еще франт. Женщины почтительно отступили от него, держа дистанцию. Такой вообще не должен тут стоять – понятно же, что номенклатурщик, у таких спецснабжение.

Мужчина оглянулся на Саньку раз, другой, третий. Санька сначала подумал, из солидарности – мол, попали тут в бабское царство. Зацепились взглядами…

– Володя? – неуверенно произнес Санька.

– Брат, ты?! – мужчина утратил всю свою напускную отстраненность и выскочил из очереди.

– Живой! – выдохнул Санька.

– Живее всех живых!

Володя обеими руками обхватил Саньку. Санька изо всех сил крепился, чтоб не пустить слезу на виду у посторонних. Очередь, забыв, зачем стоит, с любопытством следила за встречей. Даже продавщица высунулась по пояс из фургона.

– Мне сегодня звонят из облоно: брат твой прибыл, Александр, – взволнованно рассказывал Володя. – А я говорю: что-то вы напутали, нет у меня брата с таким именем! Ты для меня так Йоськой и остался, понимаешь! А сестра Надежда у тебя есть, спрашивают? Ну, тут до меня дошло!

Санька молча кивал, не в силах открыть рот, горло першило, как будто черемухи наелся.

– И я бегом сюда – купить чего-нибудь, не с пустыми же руками к вам. Вы с Надей вдвоем?

– Деда привезли, – тихо выговорил Санька: горло, наконец, отпустило.

– Дед живой?! – лицо Володи исказилось, как от боли. – А… отец?

– В День Победы… – Санька не смог договорить.

Володя сжал его запястья и уткнулся головой в плечо. Санька тоже спрятал лицо. Расцепились, когда смогли с собой совладать.

К вагончику возвращались, груженные под завязку. Володя накупил всего: и водки, и муки, и масла, и сахара, и калмыцкого чая. А еще – для баловства – сгущенки и тушенки.

– А я смотрю, ты уже освоился, – заметил Санька.

– Так я тут с прошлого года! – объяснил Володя. – Посылал вам в Боровлянку вызов – пришел ответ, что такие не числятся. А в Калмыкии теперь кадровый голод. Всех не хватает: врачей, строителей, инженеров. А ты, значит, учитель, да?

– Да, учитель поневоле. Метил в летчики, даже медкомиссию при военкомате успешно прошел, а как узнали, что спецпереселенец – от ворот поворот. Хоть было это уже после смерти Сталина.

– Зато теперь все дороги открыты, – Володя раскинул в стороны руки, занятые тяжелыми авоськами. – Вот как история повернулась! Были мы спецпереселенцы – а стали национальные кадры. Я год в комсомольской школе учился. В Ставрополе. И девушку там охмурил. Глаза – как блюдца. И такие синие, как на картине. Ты еще не женат?

– Нет.

– И правильно. Выбор теперь у нас широкий, как Волга в низовьях.

– Главное, в камышах не заблудиться и нужную протоку найти, – пошутил Санька.

Дед и Надя сидели у вагончика в ожидании молока. На буржуйке у входа грелся котел с водой.

– Смотрите, кого я привел! – не выдержав, издалека закричал Санька.

Дед сорвал с себя очки и принялся спешно протирать стекла полою темной сатиновой рубашки. Надя ойкнула, вскочила и понеслась навстречу. Подбежав, остановилась как вкопанная, не могла решить, как вести себя с этим взрослым малознакомым мужчиной. Протянула руки, чтобы забрать поклажу. Володя отдал ей авоськи, сам ее обнял.

– А я знал, я чувствовал, что ты уже здесь, – бормотал дед.

– Дедушка! – Володя припал на левое колено, взял руку старика и прижал тыльной стороной ладони к своему лбу, молча прося о прощении за долгую разлуку.

– Ну, теперь мне и умирать можно, – изменившимся голосом произнес дед, склонив лицо к голове старшего внука и вдыхая запах его волос.

– Зачем, дедушка?! Теперь вам только жить и радоваться…

– Может, и поживу, – согласился дед. – Дождусь открытия хурула. Чтобы было кому молитву по мне прочитать.

– Долго жить будете, дедушка, – рассмеялся Володя. – Калмыки теперь в бога не верят, а верят в коммунизм!

В этот вечер Санька точно узнал, какое оно, счастье. Это когда все внутри тебя вдруг расслабляется, размягчается, растекается и делается единым с пространством и людьми вокруг тебя. Хочется плакать и смеяться, обнять заново обретенного старшего брата и всю окрестную степь, вдыхать засохшую полынь и трепать гривы ковыля, пасть на потрескавшуюся землю и целовать каждый ее разлом. И для этого не нужно ни водки, ни песен. Хотя с водкой и песней ощущение, конечно, усиливается.

Они пили, пели и говорили весь долгий июльский вечер и зацепили ночь. Помянули отца, и дядей, и мать, и Розу. Володя рассказал про свою жизнь в бегах: как товарняками добирался до Киргизии, выдавал себя за сарт-калмыка, как благодаря знанию русского языка в восемнадцать лет получил место учителя в отдаленном горном ауле, куда ни милиция, ни НКВД не добирались, потому что снег на перевалах лежал большую часть года. И звался он там Валихан-агай.

– Спасибо родителям за русский язык, – повторял Володя, поднимая глаза к небу. – Мне, безусому юнцу-учителю, было в горах уважение, как к аксакалу.

А потом по бумаге, полученной в ауле, выправил себе паспорт и перебрался во Фрунзе. Хотел поступить в военное училище летчиков, но медкомиссию не прошел, сердце бьется как-то не так, даже в армию не взяли. Остался во Фрунзе, но со ссыльными калмыками старался не пересекаться, остерегаясь возможных доносов. Однажды все-таки встретился с земляком, который признал в нем бузава, и тогда уехал в Узбекистан и жил там до прошлого года. Поднялся до заведующего фабричным клубом. Вступил в партию. А в прошлом году прямо по весне рванул в Степной, как переименовали Элисту после выселения калмыков. Как раз на цветение тюльпанов попал.

Когда Володя рассказывал о встрече с родиной, голос его дрожал.

– Степь девственная. Птиц в небе – как мух. Сайгаки непуганые бродят стадами. Город – одни руины. Только кинотеатр да Дом правительства более-менее уцелели, но без крыш, и стекла все повыбиты. Внутри и снаружи – прошлогодний бурьян. Даже страшно. Но глаза боятся, а руки делают. Вот чуть больше года прошло – а ведь совсем другая картина, – с гордостью указал на освещенную лунным светом котловину, где снова рос город.

Санька проследил взглядом за рукой брата. Даже по сравнению с Узун-Агачем теперешняя Элиста казалась крохотулей. Брат словно понял его мысли.

– Ходит слух, – Володя перешел на шепот, – что скоро сделают нашу область республикой. И вот тогда совсем другими возможностями располагать будем. Все будет автономное!

И Санька уже совсем другими глазами смотрел на выжженную степь, на немногочисленные дома в котловине, в окнах которых теплились вечерние огни. И вроде бы жара отступила. И дед был необыкновенно оживлен, и хватило ему голоса исполнить несколько песен, и тут же подтянулись из окрестных вагончиков люди, слушали, плакали, смеялись и пританцовывали…

Когда над Ергенинской возвышенностью показалась узкая полоска рассвета, Володя засобирался к себе. Жил он пока в общежитии. На прощание посоветовал Саньке:

– Ты не спеши в район ехать. Сейчас все равно каникулы. А я с нашими донскими переговорю, может, что поинтереснее для тебя найду. Мы, бузавы, теперь у руля! Кто в Сибири поднялся? Кто русский язык знал. А кто русский лучше всех знал? Бузавы!

Старший брат сдержал обещание. Через два дня на пороге вагончика появился человек в светло-сером костюме и фетровой шляпе, несмотря на жару. Внешности был славянской, цвет глаз сливался с костюмом. Вызвал Саньку, внимательно осмотрел с головы до ног, словно проверяя, не прилипло ли к нему чего, и пригласил прийти на следующий день в Дом правительства, в кабинет номер такой-то в девять утра. Санька хотел спросить: а к кому? Но не спросил. Решил, что узнает у брата, но Володя, как оказалось, уехал в командировку в Астрахань.

Без пяти минут девять Санька стоял на вахте Дома правительства, объясняя дежурному, куда и во сколько ему назначено. Никакой таблички на пахнувшей свежим лаком сосновой двери не было. Санька выдохнул волнение и постучал.

– Войдите! – пригласил мягкий, но властный баритон.

Санька потянул на себя дверь и оказался в кабинете размером с их вагончик, но с большим окном. Неумолимые солнечные лучи пробирались через микроскопические дырочки в плотной темной занавеске, ореолом окружая голову сидящего спиной к окну человека. Человек поднялся и через стол протянул Саньке руку:

– Здравствуйте! Зовите меня Иван Иванович!

– Здравствуйте! – Санька пожал протянутую руку; ладонь была сухая и твердая. – Александр Чолункин по вашему вызову…

– Приглашению, – поправил Саньку Иван Иванович.

– По вашему приглашению.

– Присаживайтесь! – указал Иван Иванович на жесткий стул с черным коленкоровым сиденьем, стоявший почти посередине комнаты, а сам шагнул вбок, к огромному несгораемому шкафу, в личинке которого торчал ключ.

Над шкафом в золоченой раме висел портрет Генерального секретаря ЦК КПСС Никиты Сергеевича Хрущева, главного разоблачителя сталинского культа. Мягкий полурасплывшийся овал, оттопыренные уши, утиный нос, и две выпуклые родинки. У Саньки вдруг необъяснимо заныло под ложечкой. Почему-то вспомнился улыбающийся портрет Сталина в кабинете директора школы, и Санька не мог объяснить себе, отчего на него накатила такая тревога.

Иван Иванович вернулся к столу с тоненькой серо-коричневой папочкой. Неспешно уселся на место, включил настольную лампу, принялся распутывать завязки. Санька не знал, куда девать руки. Сначала сцепил на животе, потом подсунул под себя, потом положил на колени… Ладони были горячие и жгли сквозь брюки.

Наконец папка была развязана и тонкий машинописный лист извлечен на свет лампы. Иван Иванович откинулся на стуле и, склонив голову набок, спросил:

– Могу я вас называть просто Сашей?

– Конечно, – кивнул Санька.

– Скажите, Саша, у вас есть мечта?

Санька потерял дар речи. Он поколебался, но все-таки решился:

– Хочу стать летчиком.

– Летчиком? Отлично! То есть хотите служить Родине?

– Да!

– Похвально. Знаю, что здоровье у вас в норме. Медкомиссию в Алма-Ате вы успешно прошли.

Санькино сердце забилось от радости. Неужели?.. Неужели его направят в летную школу? Да, Володя говорил, что в Элисте будут строить аэропорт и, конечно, летчики понадобятся. Пока он будет учиться, и взлетную полосу сделают.

– Вы готовы стать военным?

Военным? Об этом калмыцкий спецпереселенец и мечтать не мог.

– Да!

– Вы – то, что мы ищем и кропотливо собираем по всей стране. Нам нужны смелые и честные люди. С холодной головой, горячим сердцем и чистыми руками.

Санька вздрогнул. Это слова Дзержинского. Неужели…

– Мы победили немецкий фашизм, но по стране скрывается еще много недобитков, сотрудничавших с оккупантами. Составлявших расстрельные списки коммунистов и активистов. Предававших казни партизан.

Комитетчик сделал многозначительную паузу. Санька молчал. На языке появился вкус железа, словно нож лизнул.

– Есть такие и среди калмыков. До сих пор где-то скрывается человек, выдавший гитлеровцам вашу мать…

Санька вцепился ладонями в боковины сиденья. День Победы, ночь у гроба отца, дедово предостережение про переменчивость судьбы… Вот оно. Ему предлагают сделать месть главным содержанием жизни.

– Как вы, наверное, знаете, сейчас полностью обновляется служба государственной безопасности. Мы решительно избавляемся от тех, кто опорочил нас, кто замарал руки репрессиями…

Да, Лаврентия Павловича расстреляли еще в 1953-м и вместе с ним еще шесть человек. Но ведь не за репрессии, а за измену Родине, совершение терактов, участие в антисоветском групповом заговоре.

– Мы не можем позволить себе новых перегибов, а потому нам нужны такие, как вы, Саша: выдержанные, трезвомыслящие и образованные. Я уверен: вы достойный сын своего отца.

«Будут соблазнять – не ведись», – вспомнил Санька слова деда.

– Ваш отец, Чагдар Баатрович, самоотверженно служил советской власти на всех фронтах, куда бы ни бросала его партия.

И за все заслуги загремел в Сибирь, добавил про себя Санька.

– Высылка вашего народа была ошибкой, – словно услышав Санькины мысли, произнес Иван Иванович. – Виновны же в трагедии те предатели, которые перешли на сторону немцев. Этим людям нельзя давать пощады. Ведь по их вине тысячи калмыков погибли в Сибири, десятки тысяч…

По их вине? По их вине Санька пострадал только один раз: когда хохол выкинул их с дедом из машины. А расстрел собаки, смерть Розы, дяди Дордже, дяди Очира, изнасилование тети Булгун? Нет, этот Иван Иванович передергивает…

Санька почувствовал дрожь во всем теле и сразу – ломоту в глазах. Лист бумаги, который лежал на столе перед комитетчиком, вдруг окрасился в багряный цвет, и лицо Ивана Ивановича стало алым. А потом Санька услышал негромкий звук: ногти скребли по фанерному днищу сиденья стула, и он не мог ничего с этим сделать.

– Я понимаю, это предложение для вас неожиданно, вы растерялись, – оценил комитетчик Санькино состояние. – Я вас не тороплю. Подумайте до завтра. Жду вас с ответом в это же время.

Санька с усилием оторвал руки от стула, поднялся и не прощаясь вышел из кабинета. Как добрел до вагончика, не помнил. По напрягшемуся лицу деда понял, что вид у него не ахти.

– Тебя что, били? – испуганно спросила Надя.

Санька помотал головой и с трудом растянул губы в улыбке.

– Нет. Меня обольщали.

– Как это?

– Мне предложили стать карателем с холодным умом и чистыми руками, – пробормотал Санька, заваливаясь на топчан и закрывая глаза. В затылке пульсировало, перед глазами мельтешили звездочки. Почувствовал, как дед сел рядом.

– На-ка попей! – дед потрепал его по руке. – Легче станет.

Санька приподнялся на локте, осушил чашку холодного чая и снова рухнул. Дед принялся растирать ему ладони.

– Что ты ответил? – спросил он.

– Дали время до завтра.

– Что думаешь?

– И согласиться, и отказаться одинаково страшно, – признался Санька.

Старик завозился, задвигался, по запаху табака Санька понял, что дед разжег свою трубку.

– Если встаешь на путь мести, приготовь две могилы: для врага и для себя, – произнес он тихо, но твердо.

– Я жить хочу, – голос Саньки дрогнул.

– Тогда откажись, – разрешил старик. – Вали все на меня – мол, дед запретил. Калмыков слишком мало осталось, чтобы уничтожать их и дальше.

Санька разлепил глаза. Дедов профиль напоминал каменное изваяние.

– А если на вас начнут давить?

Старик усмехнулся:

– Меня не продавишь. Мне умирать скоро.

Саньку отпустило. Дед взял на себя ответственность. Было ли это малодушием с Санькиной стороны? Об этом он решил подумать позже.

– Саня, Саня, проснись! Дедушка пропал.

Санька подскочил как на пружине. Голова гудела. Дверь в вагончик была распахнута настежь. В проеме стояла Надя: растрепанная, взволнованная. Закатное солнце окрашивало оранжевым светом степь до самого горизонта.

– Что ты такое говоришь? Куда он мог подеваться? – Санька еще плохо соображал.

– Не знаю. Я за хлебом ходила, а там еще селедку завезли. Пока очередь отстояла, пришла, а дедушки нет. Я уже всех соседей обошла, – Надя заплакала. – Нет нигде. Говорят, что видели его, шел вроде вверх на курган.

– Не-е-ет, – Санька помотал головой. – Не-е-ет! Скоро – это же не сейчас… Зови соседей, пойдем искать!

Деда нашли в сухой траве на вершине кургана недалеко от братской могилы красноармейцев. Он лежал навзничь на безымянном холмике, раскинув руки, словно пытаясь обнять пространство. Лицо было спокойным и торжественным. Да не умрешь ты в своей постели, вспомнил Санька старое калмыцкое благопожелание. Да, умирать лучше на поле боя. А деду за всю его долгую жизнь не довелось воевать ни разу. Но ушел он из этой жизни как защитник семейной кармы, забрав на себя огонь гнева за отказ от мести, освободив Саньку от страха перед властью, которая теперь мягко стелила, да жестко накрывала…

– Дед у меня вчера умер. Завещал не мстить, – так и ответил Санька комитетчику, когда они снова встретились. – Я обещал. У нас заветы предков нарушать нельзя.

Лицо Ивана Ивановича стало алым, как вчера. Но бумага, лежащая перед ним на столе, оставалась белого цвета. Саньку, несмотря на бессонную ночь у тела деда, не мутило и не корежило. Он чувствовал себя удивительно спокойным.

Иван Иванович посмотрел ему прямо в глаза. Санька взгляд выдержал.

– Ну что ж, – развел комитетчик руками, – заветы, конечно, важнее карьеры. А на мечтах своих поставьте жирный крест. Куда вас облоно направил? В Комсомольский? Ну, побегаете там от ветра вместе с овцами…

Эпилог

Все-таки они нашли это место. Почти час блужданий по выгоревшей от августовского солнца высокой траве не прошел впустую. Хотя старик уже готов был махнуть рукой, сесть в джип и отправиться в обратный двухсоткилометровый путь. Куда ни глянь – монотонная, жесткая, местами потрескавшаяся Сальская степь. Не видно даже следа мелководной речки, протекавшей здесь в его детстве. Ни одной печной трубы, ни одного дерева не осталось от хутора. Водитель Миша сначала слонялся вместе со стариками, а потом, нацепляв репейников на брюки, ретировался в машину под кондиционер.

Побродив еще и вконец отчаявшись, старик достал из кармана клетчатый носовой платок, вытер вспотевший лоб и махнул жене:

– Валя! Всё! Уезжаем!

Валя, чья белая ажурная шапочка мелькала меж скукожившихся соцветий полыни, развернулась и поспешила на зов мужа. И вдруг пропала.

– Валя! – встревожился супруг. – Где ты, Валя?

– Да здесь я, здесь! – донеслось из зашевелившихся будыльев метрах в пятидесяти. – Упала я, Саня! Тут пенек какой-то. Не заметила. Юбку порвала вот.

Старик пошел на голос. Жена сидела на пне, оттирая слюной разбитую коленку, торчавшую из прорехи ситцевой юбки.

– Валя! – взволнованно закричал старик. – Валя, это он!

– Не кричи, я не глухая, – Валя подняла голову и огляделась. – Кто это он?

– Пень, Валя, пень, на котором ты сидишь! Такое большое дерево было только у нашего дома, понимаешь? Карагач, он стойкий, и жару, и стужу переносит.

Валя вскочила, забыв про коленку.

– Он у дома рос, во дворе, рядом с крыльцом, понимаешь? – старик возбужденно размахивал руками.

– Я уже все поняла, – Валя встала на колени и начала методично дергать задеревеневшие стебли полыни. Соцветия на концах мстительно запылили коричневыми семенами, обсыпая белую ажурную шапочку, но Валю теперь не остановила бы и ядовитая змея.

– Позвони водителю, пусть лопатку притащит, – распорядилась она, не поворачивая головы.

Старик вытащил из кармана телефон, потыкал в кнопки, поправил в ухе слуховой аппарат и прокричал в телефон:

– Это Миша? Миша? Лопатка есть? Есть? Не понял. Есть? Неси сюда!

Дверца джипа неторопливо открылась, водитель достал из багажника лопату с короткой ручкой, без которой в этих краях в степь не выезжают ни зимой, ни летом, и не спеша направился к махавшему руками старику.

– Вот, понимаешь, нашли мы, нашли! – кричал старик приближавшемуся Мише. – Дом наш нашли!

– А, – проронил в ответ Миша, подавая инструмент. – А копать что будем?

– Корни! – не разгибаясь, ответила Валя. – Пласт надо снять, сантиметров двадцать.

– Двадцать?! Да тут взвод солдат нужен. А зачем?

– За надобом! – ответила Валя, разогнулась, выхватила из рук водителя лопату и ткнула в потрескавшуюся землю.

– Да вы что! Давайте уж я, только объясните, что ищем, – засовестился Миша и, отдуваясь, стал сковыривать дерн.

– Под этим деревом мой дядя свои Георгиевские кресты зарыл в тридцатые, понимаешь? – волновался старик.

– Понял, – кивнул водитель. – А справа или слева?

Старик досадливо крякнул и ничего не ответил. Миша вздохнул и стал копать. Валя, не зная устали, заламывала вокруг траву, старик залез на пень и указывал направление:

– Вот печка была на пять шагов от входа, да, примерно там, ага.

Валя поковыряла носком и подняла проржавевшую печную заслонку.

– Есть! – торжественно заявила она.

– Есть! – почти одновременно с ней завопил Миша: его лопата наткнулась на что-то твердое.

Старик быстро, насколько позволяли колени, сошел с пня.

– Осторожно теперь, осторожно.

Водитель потихоньку попробовал грунт вокруг, нащупывая периметр, подкопал, поддел лопатой и приподнял из земли какой-то обгорелый брус.

– Не то! – разочарованно произнес он, с трудом выворотив длинную деревяшку. Отбросил в сторону и сел на пенек перекурить. Старик тоже достал сигареты и уже пристраивался рядом, как вдруг, выронив зажигалку, кинулся к брусу.

– Да это же косяк! – завопил он. – Наш дверной косяк!

Достал клетчатый носовой платок и стал оттирать с деревяшки налипшую землю.

– Валя, смотри, вот, смотри, зарубки… Тут химическим карандашом видишь, что написано? Володя тысяча девятьсот тридцать восемь, Иосиф тысяча девятьсот сорок… Я брата был ростом выше, хоть и младше. А внизу, вот: Надежда тысяча девятьсот сорок два, это как раз перед выселением. А Роза, Розина зарубка где? Отец делал, я же помню… Она еще совсем кроха была. Отгорел кусок снизу, нет Розы…

Старик разволновался, руки дрогнули, брусок выпал. Запачканным землею платком старик вытер глаза.

– Миша, мы можем как-нибудь с собой это взять?

Водитель почесал в затылке.

– Ну, в общем, наверное. В целлофанку упакуем, в багажник наискосок должно войти, – со знанием дела рассудил он. – А вы что, в Москву это повезете?

– Повезем! История же, – сказал старик.

– И заслонку повезем! – заявила Валя. – Это часть семейного очага.

– И заслонку, – согласился старик. – Внукам покажем.

– А кресты? – поинтересовался Миша. – Будем еще копать?

Через час пятачок вокруг пня была похож на круговой окоп. С Миши уже лило, рубашка прилипла к телу, замшевые ботинки угроблены напрочь, но он вошел в азарт. Старики перетирали в руках комья сухой земли – ничего, кроме мочковатых корешков полыни, крепких, как спутанная бечева. Солнце пекло, вода кончилась, силы были на исходе.

– Всё! Кончайте! Уезжаем! – старик с трудом разогнулся в пояснице. – Может, уничтожил их дядя Очир в тридцать седьмом…

Он снова наклонился и подхватил с земли косяк. Водитель засуетился:

– Александр Чагдарович, давайте я понесу.

– Я сам! – строго осадил его старик.

Развернулся, поклонился пню, с кряхтением водрузил обгорелую деревяшку себе на плечо и, более не оглядываясь, зашагал к машине. Надежда оказалась у него под ладонью, отгоревшая Роза впереди, а он сам и старший брат Володя – за спиной, потихоньку придерживаемые водителем Мишей.

Благодарности

Благодарю ученых, исследователей, писателей и публицистов прошлого и настоящего: Лидию Петровну Александровскую, Прасковью Эрдниевну Алексееву, Валерия Николаевича Бадмаева, Екатерину Николаевну Бадмаеву, Эльзу Петровну Бакаеву, Тамару Горяевну Басангову, Герольда Карловича Бельгера, Егора Андреевича Буджалова, Анатолия Семеновича Григорьева, Эльзу-Баир Мацаковну Гучинову, Василия Николаевича Джамбинова, Данару Александровну Дорджиеву, Валерия Александровича Дронова, Балджю Батнасуновну Дякиеву, Сергея Альбертовича Заярного, Лари Нарановича Илишкина, Эзу Санджиевну Каляеву, Светлану Дмитриевну Китляеву, Ирину Владимировну Лиджиеву, Инессу Ивановну Ломакину, Константина Николаевича Максимова, Татьяну Борисовну Манцаеву, Олега Леонидовича Минаева, Сергея Юрьевича Неклюдова, Любовь Бембеевну Олядыкову, Георгия Борисовича Паршина, Елену Сарановну Ремёлеву, Антона Сайковича Романова, Евгению Викторовну Сартикову, Райму Григорьевну Саряеву, Цаган Бадмаевну Селееву, Данару Владимировну Убушиеву, Василия Зулкаевича Церенова, Полину Кимовну Шарапову, Назгуль Абдуллаевну Шильдебаеву, Эльзату Викторовну Эрдниеву, Нелли Алексеевну Эректееву, чьи печатные труды и личные консультации заложили основу этого романа.

Благодарю Государственный архив Республики Калмыкия и лично Розу Бувайсовну Тогаеву за помощь в розыске первоисточников.

Особая благодарность – историку и ламе Мергену Геннадьевичу Илишкину, который на всем долгом пути написания текста помогал придавать историческую и этническую достоверность образам и поступкам героев.

Искренняя признательность моему литературному наставнику Ольге Александровне Славниковой за поддержку замысла и деликатную помощь при написании текста.

Благодарю всех причастных к изданию этой книги: литературного редактора Галину Павловну Беляеву за кропотливый труд; редактора Дарью Гаврон за внимательное сопровождение текста; бренд-менеджера Татьяну Стоянову; художницу Елизавету Корсакову за экспрессивную и точную по сути обложку и, конечно, главного редактора Елену Шубину за доверие. Большой и неожиданный подарок – отзывы моих любимых прозаиков – Елены Чижовой и Анны Матвеевой.

Светлая память Илишкиным: Нарану Улановичу, Владимиру Улановичу-старшему и Ирине Улановне, чьи письменные и устные воспоминания послужили трамплином для создания этого романа.

Примечания

1

Хотон – стоянка юрт семей из одного рода. – Здесь и далее примеч. авт.

2

Хурул – буддийский храм.

3

Арька – калмыцкая водка крепостью 9–10 градусов.

4

Арза – молочная водка крепостью 20 градусов.

5

Худук – степной колодец.

6

Ергени (местн. ергеня) – холмы.

7

Валух – кастрированный баран.

8

Кильдим – беспорядок.

9

Мендвт – приветственное обращение к старшим и группе.

10

Белый царь (калм.).

11

Зайсанг – здесь: князь.

12

Тумен – в данном случае синоним слова «тьма (народу)». Исторически «тумен» – боевое соединение в 10 тысяч воинов в монгольской армии XIII–XV веков.

13

Маштак – малорослая крепкая лошадь.

14

Менде – приветственное обращение к младшему.

15

Чумбур – ремешок или веревка, которой привязывают лошадь.

16

Бузавы – донские казаки-калмыки.

17

Торгуты – один из монгольских народов, халхи – основное население Монголии.

18

Тавлин (тавлу) – житель горной местности, овцепас (презр.). Современное название – аварец.

19

Харза – водка крепостью 30 градусов.

20

Сайд – министр.

21

Куукн – девушка.

22

Нойон – удельный князь.

23

Осодмил – общество содействия милиции.

24

Кюр – запеченный в земле бараний желудок, начиненный мясом барана.

25

Насвай – некурительный табак.

26

Спасибо (казах.).

Content

Наталья Илишкина
Улан Далай: степная сага

Пролог

Часть первая Баатр

Глава 1 Май 1884 года

Глава 2 Июль 1892 года

Глава 3 Апрель 1893 года

Глава 4 Август 1904 года

Глава 5 Август 1905 года

Глава 6 Июль 1914 года

Глава 7 Февраль 1916 года

Часть вторая Чагдар

Глава 8 Май 1918 года

Глава 9 Март 1920 года

Глава 10 Февраль 1923 года

Глава 11 Апрель 1923 года

Глава 12
Июль 1928 года

Глава 13 Октябрь 1929 года

Глава 14 Август 1932 – март 1933 года

Глава 15 Май – июнь 1935 года

Глава 16 Апрель – август 1937 года

Глава 17 Октябрь – ноябрь 1938 года

Глава 18 6–9 сентября 1940 года

Глава 19 Май 1942 года

Глава 20 26 июля 1942 года

Часть третья Иосиф-Александр

Глава 21 Декабрь 1943 – март 1944 года

Глава 22 Март – май 1944 года

Глава 23 9–10 мая 1945 года

Глава 24 Декабрь 1948 года

Глава 25 6 марта 1953 года

Глава 26 Июль 1957 года

Эпилог

Благодарности

Примечания