Оса Эриксдоттер

Фаза 3

Посвящается памяти моего отца Ханса Э. Эрикссона

Старость не для неженок.

Бетт Дэвис

ÅSA ERICSDOTTER

FAS 3

© 2022 Åsa Ericsdotter

First published by Bokforlaget Forum, Sweden

Опубликовано с согласия Nordin Agency AB, Sweden

© Сергей Штерн, перевод, 2023

© Андрей Бондаренко, 2023

© “Фантом Пресс”, издание, 2023

ЧЕТВЕРО ПОГИБШИХ В ДОМЕ ПРЕСТАРЕЛЫХ

Газета “Бостон глоуб”

ХАЛЛ, МАССАЧУСЕТС. Один из обитателей дома престарелых “Кулик” нанес смертельные ножевые ранения четверым пациентам этого же учреждения. Сигнал тревоги был получен в местной полиции в 6:30 утра в четверг. Первый труп обнаружен дежурной сестрой, она немедленно вызвала полицию.

Как сообщает полиция Халла, окровавленная одежда и орудие убийства – кухонный нож с длинным лезвием – найдены в комнате одного из пациентов. При задержании тот спокойно спал.

Согласно предварительному заключению, велика вероятность, что именно тот, у кого найден нож, и совершил преступление, – так, во всяком случае, заявил Сал Валехо, пресс-секретарь полиции в Халле.

В данный момент место преступления оцеплено для технического осмотра.

Дом престарелых “Кулик” – небольшое частное заведение на десять мест. На момент преступления в доме проживали восемь человек. Охрана не предусмотрена.

– Мы все потрясены, – сказала заведующая Нэнси Итон. – Немыслимая трагедия, весь город в шоке.

Две сестры, дежурившие ночью, вертолетом “скорой помощи” доставлены в госпиталь с тяжелой психической травмой.

Подозреваемый – 86-летний мужчина из Массачусетса. Никакого криминального прошлого. Помещен в тюрьму Плимут Каунти без права залога.

Личные данные предполагаемого преступника и жертв пока не публикуются. Мотив массового убийства на этот момент неясен.

* * *

КОМУ: Селия Йенсен <celia.jensen@neuro.mgh.harvard.edu>; Эндрю Нгуен <andrew.nguen@neuro.mgh.harvard.edu>; Мохаммед Зедак <mohammed.zedak@neuro.mgh.harvard.edu>

ДЛЯ ОЗНАКОМЛЕНИЯ

ПРИОРИТЕТНАЯ ИНФОРМАЦИЯ

Два подопытных животных умерли. Одна раненая мышь помещена в отдельную клетку. Рекомендация дежурного ветеринара: усыпить.

ВНИМАНИЕ!

Не помещать других животных в клетку с пометкой “СКЛОННОСТЬ К АГРЕССИИ”.

Ветеринарная группа

Часть первая

* * *

– Как вас зовут?

– Роберт.

– Фамилия?

– Маклеллан.

– Какой сейчас месяц?

– Январь.

– День?

– О… – Маклеллан почесал затылок. – Э-э-э… точно не скажу.

– Четвертое января. Четвертое.

Роберт Маклеллан сидел на стуле в диагностическом отделении на третьем этаже госпиталя Масс Дженерал в Бостоне рядом с Гейл. Белая блузка, парчовая юбка, легкий кашемировый кардиган. На шее две тонкие золотые цепочки. Она то и дело машинально трогала их рукой, будто проверяла, на месте ли подвески: маленькая “счастливая” монетка и сердечко с бриллиантиками. Гейл не спускала глаз со своего мужа.

– Возраст? Сколько вам лет?

– Семьдесят… – засомневался было Маклеллан, но тут же уверенно сообщил: – Семьдесят шесть.

– Как зовут вашу жену?

– Э-э-э…

– Роберт!

– Ничего страшного, миссис Маклеллан. – Врач предостерегающе поднял руку и улыбнулся. – Пожалуйста, не вмешивайтесь. И не волнуйтесь так, очень вас прошу.

– Простите. Я только… – Она растерянно покачала головой. – Обычно он не такой, как сейчас…

– Разумеется, – согласился доктор. – Совершенно новая, необычная ситуация. Кто угодно растеряется. У нас будет время поговорить об этом чуть позже.

– Гейл! – с облегчением воскликнул Роберт. – Мою жену зовут Гейл!

Доктор одобрительно кивнул и как ни в чем не бывало продолжил:

– А сейчас надо всего-навсего заполнить анкету.

Гейл опустила глаза и почувствовала, как от смущения загорелись щеки. Покрутила золотой замок на лежащей на коленях маленькой сумочке. “Фенди”, оригинал. Совсем новенькая, между прочим. В прошлое воскресенье нашла на распродаже в галерее Копли и была счастлива всю неделю. Роберт теперь покупает такие странные рождественские подарки…

Доктор не сдавался. Сколько центов в никеле? Вы покупаете что-то за тринадцать долларов и даете двадцатидолларовую купюру. Сколько вам должны вернуть?

Гейл стиснула зубы.

– Что это за животные? – Доктор указал ручкой на три контурных рисунка.

– Лев. Лев и…

Роберт и в самом деле в последнее время был не в себе, но то, что происходит сейчас… Возможно, повлияла больничная обстановка. Или не выспался: все чаще, просыпаясь ночью, она обнаруживала, что Роберта рядом нет. Обычно она находила его в гараже. Никуда не собирался ехать – просто сидел за рулем. А вчера ночью она проснулась от грохота. Бросилась в гостиную – оказалось, в темноте он наткнулся на журнальный столик и опрокинул красивую французскую лампу. Весь пол в фарфоровых осколках, склеить невозможно.

– Носорог.

Она посмотрела на мужа. Седые, да что там – совершенно белые волосы красиво зачесаны назад. Светло-голубая сорочка, подтяжки. Утром побрился, она видела. Кожа на шее стала дряблой, возрастная пигментация на лбу. И что? Все-таки далеко за семьдесят. Ну нет, надежда не потеряна. Есть новые лекарства – так, по крайней мере, сказал их домашний врач.

Доктор написал что-то в компьютере.

– Я прочитаю сейчас несколько слов, Роберт. Если можете, повторяйте за мной.

Она так устала от всех этих скитаний по врачам. Сама Гейл за всю жизнь провела в больнице всего лишь одну ночь. Детей у них нет и не было. А Роберт вообще никогда ничем не болел.

Раньше был полноват. Не критически, но все-таки лишний вес. А теперь похудел – разве плохо? И липидемии нет: насыщенные жиры если и превышают норму, то совсем чуть-чуть. Раньше считалось – нельзя есть много яиц, а он всю жизнь ел яйца по десятку в день. И ничего. Теперь говорят – все это глупости, насчет яиц. А некоторые даже советуют: яйца, яйца, яйца. Как можно больше яиц.

Ей и самой было с чем сражаться – щитовидка. То гипотиреоз, то гипертиреоз, то одно, то другое. Все слова выучила, но уже несколько лет капризная железа вообще не дает о себе знать, даже таблетки пить перестала. Короче, до поры до времени жизнь миловала их обоих.

Гейл посмотрела на часы. Всего десять минут прошло, а такое ощущение, что больше часа.

– Лицо, – бубнил Роберт. – Бархат. Церковь. Подсолнечник.

Она накрутила на руку кожаный ремешок сумочки. К элегантной черной “Фенди” прилагалась тонкая золотая цепочка для ношения через плечо, очень подходящая к ее цепочкам с необычными подвесками. Вообще говоря, эта сумочка ей не нужна. Сумок у нее хватало. Да и ходить с ней некуда – вот уже полгода они безвылазно сидели в доме на Честнат-Хилл и разговаривали только друг с другом. Но почему не доставить себе удовольствие, тем более за полцены?

Разговаривали друг с другом… Нет, не так. Разговаривала она, а Роберт сидел в своем кабинете с открытой на одной и той же странице газетой.

Мысли Гейл переключились на загородный дом, и она опять взглянула на часы. Надо позвонить дизайнеру по интерьерам насчет новой кухни. Эта дама из архитектурного бюро буквально завалила ее предложениями – поняла, что клиент за деньгами не постоит. Дорого, но плевать. Может, в этом году они смогут переехать туда пораньше. Роберту наверняка полезно подышать свежим морским воздухом. Вчера она рассматривала дизайнерские предложения целый вечер. Кухонный остров с мраморной рабочей поверхностью выглядел очень заманчиво, но зачем им такой большой? Пусть будет поменьше, а мрамор подороже – и глазу приятно, и больше воздуха. Все-таки дом летний, зимой они там не живут. Разделочный стол – ясеневый, очень дорогой, но Гугл безапелляционен: лучший материал – ясень. Лучше дуба или даже бука.

Сегодня же позвоню, решила Гейл. Дождусь, когда Роберт приляжет после ланча, и позвоню. Договорюсь с дизайнером. Картинки картинками, но надо съездить вместе с этой дамой на место и посмотреть своими глазами, послушать ее доводы. Обязательно съездим, как только стихнут дожди.

Ей вдруг страшно захотелось на дачу. Зима была ужасной – морозы, каких давно не видели. Казалось, она никогда не кончится, эта зима. Рекордно низкая температура и снегопады чуть не каждый день. К тому же Роберт все глубже и глубже погружался в себя, замыкался в невидимом коконе равнодушия.

А этот чудесный дом на Кейп-Код! Как он греет душу…

Они купили его двадцать лет назад. Коллега Роберта по адвокатской конторе пригласил их в гости. Большая вилла на побережье. Плавательный бассейн, несколько флигелей – настоящее поместье. Прогулялись по пляжу, а по пути назад в глаза бросился двухэтажный белый дом с табличкой “Продается” – и телефонный номер маклера.

В тот же день маклер показал им дом. Дом, конечно, великоват для летней дачи и без вида на море. Но именно из-за этого чуть не вдвое дешевле. Это во-первых. А во-вторых, Гейл влюбилась в него с первого взгляда.

И с тех пор они проводили здесь каждое лето. Гейл приезжала уже в мае и дожидалась Роберта – он, как правило, появлялся четвертого июля, в День независимости. Запирал их дом в Бостоне и приезжал в Труру. Роберту никогда не хватало терпения существовать в отрыве от цивилизации больше чем три-четыре недели, особенно в те годы, когда у него все еще была фирма. А Гейл ничего не имела против такой изоляции. Ей было чем заняться. Благодаря ее стараниям участок в четверть гектара уже в первые несколько лет превратился в элегантный мини-парк. Само собой, следить за этим хозяйством было нелегко, она почти целыми днями возилась в саду. Жаловалась, сердилась, но тяга к усовершенствованиям была неодолимой. Видимо, в роду ее были крестьяне и земледельцы – почти каждый, кто попадал в ее владения, произносил одну и ту же фразу: “Вы родились с зелеными пальчиками, Гейл”. Ее пионы у веранды вызывали всеобщее восхищение. А что говорить о полуметровом декоративном луке с сиреневыми шарами соцветий позади кизиловых кустов. Плетистые розы карабкаются по шпалерам с таким усердием, будто ищут встречи с Всевышним.

Но красота обманчива. Чтобы ее поддерживать, требуется немало усилий. Две недели без ухода – и белые корни лютика опутывают кусты шиповника, как удавчики; иногда ей кажется, что если хорошенько присмотреться, можно заметить их неуклонное движение. А сладко-горький паслен будто дожидается удобного случая, чтобы задушить сирень. Иногда опускались руки. Почему бы не остановиться? Природа сама знает, кому суждено распорядиться эволюцией в свою пользу, а кому нет. Почему бы не оставить все как есть? Но есть и другая точка зрения: да, все верно, природа самодостаточна, но беда в том, что ты уже вмешался в естественный цикл. А уж если вмешался, надо продолжать, экологический баланс нарушен, ты уже пошел против воли природы. И Гейл работала с утра до ночи. Не успеешь закончить прополку одного участка, тут же выясняется, что и соседний успел зарасти сорняками. Посадить деревце можно, но будь готова посвятить осень рыхлению, подкормке и обрезке. Вещи, которыми ты владеешь, в конечном счете владеют тобой, со вздохом повторяла она. Гейл очень любила такого рода максимы, хотя вся ее жизнь свидетельствовала: это преувеличение. Вряд ли она находится во власти двух домов и трех дорогих авто. Скорее наоборот.

– Возьмите бумагу в руки, согните пополам и положите на колени.

Роберт взял бумагу обеими руками и посмотрел на Гейл, ища поддержки. Она ободрительно кивнула и тут же оглянулась на врача – может, и кивать нельзя?

Ее муж выглядел как ребенок, которому предложили сложить бумажный самолетик, а он не знает, как взяться за дело. Было что-то безнадежное в его взгляде.

Доктор повторил предложение. Согните пополам и положите на колени.

Роберт подумал немного, сложил лист пополам, выровнял ногтями и положил на колени.

– Великолепно, блестяще. – Врач повернулся к дисплею компьютера и пощелкал по клавиатуре. Дождался, пока распечатка выползет из принтера, и протянул бумагу Роберту. – Итак, вы к нам обратились по рекомендации… – он опять глянул на дисплей, – доктора Гилберта, не так ли?

– Да-да, совершенно верно, – подтвердила Гейл. Гилберт был их домашним врачом.

– Полагаю, он рассказывал о нашей работе?

– Вы имеете в виду новый препарат?

– Да, речь о нем. Клинические испытания. Мы, само собой, на этой стадии пока не располагаем надежными результатами. Пока… – со значением повторил он, растопырил пальцы и покрутил в воздухе – наверное, нет другого жеста, так точно выражающего неопределенность. – Никаких официальных гарантий, если можно так сказать. Мы сейчас в третьей фазе. Но это неслыханно интересное и обнадеживающее исследование.

– Мы в нашем положении готовы пробовать любые средства. Мы… – Гейл услышала собственные слова и растерялась – сообразила, что никогда и ни с кем про это не говорила. – Мы… скажите правду, доктор, – мы в конце пути?

Доктор наклонился вперед и сочувствующе кивнул.

– Вы, должно быть, очень устали, – сказал он участливо. – Вам кто-нибудь помогает?

Она прикусила губу, словно от внезапной боли.

– У вас нет детей?

– Нет.

– Братья, сестры, с которыми вы можете поделиться? Близкие друзья?

Она молча покачала головой – побоялась, что дрогнет голос. Никого. Одна во всем мире. Она – и эта жуткая болезнь, отнимающая у нее последнее.

Доктор серьезно кивнул.

– Тогда сделаем так. – Он посмотрел на Гейл, потом на Роберта. – Я запишу вас в группу добровольцев. Через неделю-другую вас пригласят на магнитно-резонансное сканирование. Испытания начались еще осенью, но набор добровольцев продолжается. Разработчики по-прежнему приглашают пациентов для участия. И знаете что, Гейл? Вам тоже нужна помощь. Дневной стационар, помощь в хозяйстве. Группы поддержки. Вам надо с кем-то разговаривать, делиться. Что бы там ни говорили – это тяжелый диагноз. В одиночку справиться трудно.

Гейл заставила себя улыбнуться. Неужели он решил, что она собирается расплакаться? Ну нет. И никаких групп ей не нужно. Нужно только одно – поскорее начать лечение и перевернуть эту страницу.

Доктор встал. Дал понять: прием закончен.

– Вам позвонят из исследовательской группы и назначат время. Руководит лабораторией доктор Эндрю Нгуен. Блистательный ученый. Клинический центр в Чарлестоун, Нэви-Ярд. Вы ведь живете поблизости?

Гейл тоже поднялась.

– Честнат-Хилл.

– Превосходно. Значит, так… Пройдите в приемную, к вам выйдет медсестра с направлением, выпиской и кое-какими материалами. Дождитесь ее, пожалуйста.

Гейл поблагодарила, одернула юбку, повесила на плечо сумку и протянула руку Роберту. Роберт довольно долго молчал, сохраняя странное выражение лица, потом неохотно встал.

Понимает ли он, что происходит? Стыдится? Или это гримаса отчаяния?

Боже, как же это случилось? Роберт был самым умным мужчиной из всех, кого она встречала. Не было ничего, чего бы он не умел. Перерыл все дела в адвокатском бюро, помнил наизусть все прецеденты, законы, уложения и поправки. Прочитал все книги, которые стоило прочитать. Провез ее по запутанным дорогам в Апеннинах, ни разу не заблудившись. Заказывал ужины из пяти блюд на безукоризненном французском в лучших ресторанах Парижа, при этом так непринужденно, что ни один официант даже не заподозрил, что перед ним не французский гурмэ. Блистательный интеллект. Гейл часто вспоминала игривую шифровку в кроссворде: самый эротичный орган мужчины, четыре буквы. Правильный ответ – мозг. И вот – жалкий, растерянный, непохожий на себя. Не может нарисовать стрелки на часах.

Он же наверняка и сам все понимает.

Понимает ли? Как спросить?

Прожили вместе всю жизнь, все переговорено, но как найти нужные слова, когда он явно не в себе? Апатия, немотивированные припадки гнева, необъяснимые фразы и поступки.

Врач проводил их до двери. Сочувственно глядя в глаза, пожал руку.

– Держитесь!

Чуть ли не каждый ее знакомый, прощаясь, произносил это слово. Держитесь… Жизнь внезапно стала напоминать роман Стивена Кинга.

– Попытаемся…

Они прошли по коридору в комнату ожидания. Гейл надела свою меховую шубку, сняла с вешалки куртку Роберта. Ждать не пришлось – не успели одеться, появилась медсестра и вручила пачку тонких брошюрок. “Десять советов родственникам”, “Жизнь в новых условиях”, “Дневная программа миссии Орхарда: дом вне дома”… Гейл свернула их в трубочку и засунула в сумку.

– Едем домой.

Роберт вяло кивнул и послушно двинулся за ней.

* * *

Было необычно темное и холодное утро. Селия Йенсен повесила свой пепельно-серый английский дафлкот на спинку конторского стула, и стул слегка качнулся назад. Дафлкот она купила в секонд-хенде несколько недель назад. Толстый, из чистой шерсти, уютный капюшон – если верить этикетке, идеально подходит для суровой зимы. Но, очевидно, Новая Англия намного холодней Старой, где сшили это пальто. Селия все время мерзла.

Немного согревшись, сняла и надетую для тепла вязаную кофту, одернула черную футболку. Глянула в зеркало – неплохо. Светлые волосы заплетены в косу, черные джинсы, нарочито брутальные башмаки Dr. Martens, футболка подчеркивает красивую грудь. Селия посмотрела на часы. Где-то, в нормальном мире, солнце наверняка готовится к восходу, а здесь небо серо-фиолетовое, почти свинцовое. Вот-вот опять начнется снегопад. Так, по крайней мере, сказал водитель маршрутки между Массачусетским госпиталем и огромным биомедицинским центром в Нэви-Ярд, когда-то в этом здании помещалась судоверфь. Ну что, господа либералы? Где ваше глобальное потепление? Даже старожилы такого не помнят. К метровым сугробам за эту неделю прибавилась еще пара дециметров. Интересно, сколько надо выпить, чтобы такой рекорд обрадовал? Обычно пустая в рабочее время парковка под окнами ее дома на Бикон-Хилл забита погребенными под снегом машинами. Владельцы отчаялись откапывать. А может, хватает денег на такси. На работу такси, с работы такси – можно разориться.

Надо бы позвонить кому-то – отцу уже не под силу то и дело разгребать снег. Хотя на Кейп-Код выпало не так много снега, как здесь, но, как назло, именно в этом году он не стал устанавливать отвал на садовом пикапе. Вызвать снегоочиститель сейчас или подождать, пока прекратится снегопад? Наверное, лучше подождать – вряд ли отец соберется куда-то выходить. Пусть посидит дома, так спокойнее.

– Доброе утро!

В двери появился Мохаммед. Улыбка такая, что видны все тридцать два белоснежных, идеально ровных зуба. Хотя у Мохаммеда наверняка больше. Тридцать шесть, а может, и все сорок. Волосы мокрые – только что из душа. Все как всегда: сорокаминутная пробежка от дома в Бруклайне, потом душ – и все равно на работе раньше других.

– Где ты видишь утро? – буркнула Селия и с завистью посмотрела на бумажный стаканчик в руке у Мохаммеда. – Мне бы тоже неплохо выпить кофе.

– Сто раз успеешь. Даже перекусить, не только выпить кофе. Пациент придет не раньше восьми.

– А Эндрю уже здесь?

– Внизу, в лаборатории.

– Ты говорил с техником?

– Конечно. – Он вытянулся и отдал честь: – Магнитный резонанс к резонированию готов.

– А радионуклидная лаборатория? Индикатор получили?

– Все готово. Получил и расписался.

– Ты все сделал за меня… спасибо.

– Иди в кафетерий. И сэндвич возьми, не разоришься. – Мохаммед улыбнулся. – Увидимся на пропускном пункте… – он глянул на часы, – без пяти.

Повернулся и исчез.

Мохаммед получил место лаборанта в Гарвардской лаборатории нейродегенеративных заболеваний два года назад. А когда закончились эксперименты на мышах и прибыли первые десять добровольцев, оказалось, что этот парень незаменим – аккуратный, неутомимый, исполнительный. К тому же легкий и спокойный характер. Даже доктор Нгуен относился к нему с симпатией, а это говорит о многом – тех, кто хотя бы раз не поссорился с Нгуеном, можно пересчитать по пальцам. Все было бы хорошо. Но Мохаммед твердо решил: к осени увольняется и поступает на медицинский факультет, учиться на врача. Собственно, никакой новости – он делился планами с самого начала. На скромной должности лаборанта мало кто задерживается. Все так, но Селия то и дело с грустью представляла, как ей будет не хватать этого чудесного парня. Вряд ли они найдут ему полноценную замену. Редкое сочетание: профессионализм и природное дружелюбие. Он стал ей настоящим другом, а широким кругом друзей Селия никак не могла похвастать.

И еще: необычный проект требовал сочетания качеств, которые и по отдельности-то встречаются довольно редко. Мохаммеду каким-то непостижимым образом удавалось компенсировать хронический стресс доктора Нгуена. Из-за постоянно поджимающих сроков все чувствовали себя как под занесенным кнутом, а он только плечами пожимал. Надо – значит, надо. И при работе с добровольцами он был просто незаменим. В клаустрофобическом тоннеле магнитно-резонансной камеры многие впадали в панику – и тогда звали Мохаммеда. Он брал микрофон, произносил несколько слов, и пациенты успокаивались. При этом он не говорил ничего особенного – похоже, на них просто действовал его ласковый баритон с легким арабским акцентом.

Возможно, он тайный йог. Или доула[1]. И то и другое – постоянный предмет для шуток.

Мохаммед делил квартиру с двумя парнями его возраста. Из всей группы только Селия имела такую роскошь, как отдельная квартира. Хотя квартирой ее жилище назвать было трудно – девятиметровая комнатушка, туалет с душем и кухонный угол. Но все-таки отдельная. Цены на жилье в Бостоне совершенно заоблачные. Конечно, помимо аскетической миниатюрности, был и другой недостаток: дом расположен прямо над станцией метро “Массачусетский госпиталь”. То и дело доносится ржавый рев тормозов построенных лет пятьдесят назад вагонов, не говоря уж о бесконечном вое сирен машин “скорой помощи”. Но Селия не была избалована. Наоборот, она чувствовала себя привилегированной особой – все-таки собственная квартира на Бикон-Хилл, жемчужине Бостона. Пара минут до остановки автобуса в Чарлстоун, а до госпиталя – улицу перейти.

Бруклайн по сравнению – жалкий пригород. Она была у Мохаммеда на вечеринке, как раз перед Рождеством.

Один из его соседей – долговязый немец, постдок, пишущий диссертацию о шелковичных червях. Другой – поляк, физик с длинными непокорными волосами, собранными в конский хвост. Чересчур богемный, по мнению Селии, но нельзя не признать – обаятельным европейским манерам противостоять нелегко. Ему пришлось проводить ее через весь город, и они так долго целовались у входа в метро, что пропустили последний поезд.

Но это так, случайный эпизод. Селия отнесла его к категории “непредусмотренные небрежности”. Он прислал ей несколько эсэмэсок, но она не стала отвечать, хотя, если честно, не возражала бы встретиться с ним опять. И вовсе не сожалела об этих поцелуях, об этой непредусмотренной небрежности. Вечеринка удалась на славу, возбуждение держалось всю ночь, а возможно, и на следующий день – она все время задумывалась и потом ловила себя на мелких просчетах.

Но нет. Для любовных похождений у нее нет времени. Эта вечеринка была единственной за весь год, а может, и больше. И не только из-за работы – почти все время уходило на отца. И ведь будет только хуже.

Селия прошла через коридор к кофейному автомату и наткнулась на Эсте, молодую аспирантку из Канады. Если судить по малиновому худи и забавному пучку волос на затылке, больше пятнадцати не дашь, хотя Эсте далеко за двадцать.

– Спущусь, помогу Мо, – прощебетала она и бросила пустой стаканчик в корзину. – Увидимся.

Селия осталась одна. С наслаждением отхлебнула из стаканчика – в этой машине кофе намного лучше, чем в старой. Кто-то прилепил плакат по случаю недавно введенного национального Дня медика: “ДА ЗДРАВСТВУЕТ ЖИЗНЬ! ДА ЗДРАВСТВУЮТ ВРАЧИ!” Конечно же, она слышала и про национальный День пончиков, и про национальный День блинчиков, а в проводимом ежегодно Ben&Jerry Дне бесплатного фунтика даже приняла участие: наелась мороженого до отвала. Мохаммед вообще не мог остановиться, пока она его не оттащила. Но День медика – это что-то новое. И что? Никто и не заметит, если не раздавать бесплатные угощения. День медика – и дармовые лакомства? Как же! Не дождетесь.

Еще объявление: лаборатории альгологии[2] требуются добровольцы для апробации нового метода лечения тиннитуса[3]. Двести пятьдесят долларов за участие – необычная щедрость. Наверное, не так уж у многих шумит в ушах. Или шумит, но не настолько, чтобы пробовать новые методы на себе. С другой стороны, постпандемическая экономика ударила по карманам населения довольно сильно – кто-то наверняка клюнет. Правда, не очень ясно, почему лечением шума в ушах занимается именно отдел изучения болевого синдрома. Возможно, шум в ушах иногда тоже причиняет боль. Душевную – уж наверняка.

Селия вернулась в лабораторию и поставила стаканчик рядом с компьютером. Надела рабочий халат и села за стол. Двадцать сообщений в электронной почте. Обреченно вздохнула и открыла первое. Доктор Нгуен отправил его без десяти пять утра. Никогда не стихающая паника – только так и можно определить состояние ее шефа. Когда она начала работать, он уже был паникером, а когда запустили программу Re-cognize, стало еще хуже, отдельные приступы паники перешли в постоянный стресс. И даже когда Национальный институт здоровья выделил группе небывалый грант в восемь миллионов долларов – не помогло. Восемь миллионов! Намного больше, чем получили другие исследовательские группы, но в мире Эндрю Нгуена тихие гавани отсутствуют напрочь. Другой бы потирал руки от удовлетворения – с такими деньгами открывались совершенно новые горизонты, – а он нет. Мрачно утверждал: FDA[4] в любой момент может лишить их права на грант. Новая этика, знаете ли. Непредвиденные проверки – мало ли что. Верить никому нельзя.

И сейчас тоже. Кто-то обмолвился – ходят слухи, что вот-вот нагрянет комиссия. И в пять утра Эндрю решил проверить, готова ли группа к этому нашествию.

Мы с Мо просмотрели всю документацию, сверили протоколы, написала Селия. Сработала привычка отвечать на письма, хотя куда проще было заглянуть в соседний кабинет и сообщить то же самое и в тех же словах. В том числе и с точки зрения этики, добавила она.

Потом откинулась на стуле и сладко потянулась. Она делила кабинет с Мохаммедом и Эсте – небольшой, зато на высоком этаже и с видом на воду. Повезло: в лаборатории альгологии по другую сторону коридора окон вообще нет. Хотя в это время суток что есть окна, что нет – никакой разницы. Только-только начало рассветать, и Селия то и дело раздраженно поглядывала на мигающую и потрескивающую лампу дневного света под потолком – когда же можно будет ее погасить? И заменить неплохо бы, она еще позавчера оставила заявку.

На белой доске Мохаммед успел сделать несколько записей – как всегда, шифрованных. МЫШИ: структ. функ. OTI, DODLOI 3/1, SCI—M_2B_2 – и так далее. Поди разберись. Селия не раз у него спрашивала: что ж ты народу-то хотел сказать? – а он в ответ прижимал к губам палец и улыбался.

К раме красным магнитиком прикреплена копия новых правил госпиталя. Не новых, конечно, доработанных. Наверняка работа Эсте, она отвечает за всю бюрократию, а рядом – карикатура, которую Мохаммед несколько дней назад нарисовал во время ланча. Забавная: бородатый, сгорбленный старый кот стоит на задних лапах и звонит в колокольчик, а остальные коты брезгливо отворачиваются и уходят, задрав хвосты. И подпись: ЕСЛИ БЫ ПАВЛОВ БЫЛ КОТОМ.

Юмор, конечно, специфический, понятен не всем, но нельзя не признать: рисовальщик Мохаммед превосходный. Четкие, уверенные линии, умение находить неожиданные ракурсы. Селия предложила послать рисунок в какой-нибудь из научных журналов. Вспомнила, как видела в библиотеке старинную, времен открытия рентгеновских лучей, карикатуру: из радиационного кабинета, к ужасу ожидающего своей очереди больного, в панике выбегает скелет. Но Мохаммед только плечами пожал. Он думал о карьере профессионального рисовальщика примерно то же, что и о возможности стать доулой. Селия прекрасно его понимала. Мохаммеду не пришлось выбиваться из сил, чтобы поступить в Гарвард. Работал лаборантом не столько для заработка, сколько хотел набраться опыта и уж точно не планировал стать нищим рисовальщиком карикатур и комиксов. А ей пришлось побороться – в ее родне не было никого, кто имел бы финансовые возможности поступить в университет. Если бы жизнь не повернулась своей улыбчивой стороной, Селия наверняка работала бы сейчас стюардессой, как мама. Ей пришлось пахать чуть не двадцать четыре часа в сутки, чтобы получить стипендию.

Она ответила еще на пару писем и посмотрела на часы. Как всегда, задержалась взглядом на фотографии на стене – повесила ее сразу, как только пришла в лабораторию. На фото ее бабушка, один из последних снимков. На заднем плане плотина в резервате Феллс, недалеко от приюта для сенильных стариков. Пышные осенние краски – и бабушка, маленькая, исхудавшая. Довольно крупный план, в глазах еще есть искра разума. А может, и нет, просто свет так упал. Или вообще плод воображения.

Селия повесила снимок, чтобы не забывать, откуда она пришла и за что сражается.

Восемь. Пора спуститься в вестибюль и встретить пациента. Застегнула пуговицы на халате и пошла к лифту. Пациенты приходили обычно в сопровождении ассистента из социальной службы либо с родственниками. На них было тяжело смотреть – сгорбленные, смотрят в пол, словно страдают от стыда больше, чем от самой болезни.

В вестибюле сидели двое – пожилые мужчина и женщина.

– Роберт Маклеллан? Я доктор Йенсен.

– Доброе утро. – Он пожал протянутую руку. Нормальное, уверенное рукопожатие.

– Добро пожаловать.

– А я – Гейл. – Женщина привстала и тоже протянула руку. – Жена.

Гейл выглядела намного моложе мужа. Белая блузка, бежевый твидовый пиджак. Сумка наверняка стоит целое состояние. И ожерелье недешевое – двойная золотая цепочка с бриллиантовым сердечком. Бриллиантовое сердечко на золотой цепочке и еще одна цепочка с монеткой. Дорогое украшение.

Появился Мохаммед. Представился и сделал приглашающий жест. Магнитно-резонансная камера с ПЭТ у них была на первом этаже. Тяжелое оборудование всегда старались размещать внизу, затащить его по лестницам или в лифтах трудно, а иногда и невозможно – надо краном поднимать и ломать стены, в окно не пропихнешь.

Селия показала Гейл на маленький диванчик:

– Вам придется подождать. – Заметив мину разочарования, она поспешила добавить: – Если соскучитесь или загрустите – за углом кафетерий, у них очень вкусные маффины.

Вместе с Мохаммедом Селия проводила Роберта в комнату для пациентов.

– Сейчас придет сестра и поможет вам переодеться. А потом сделает укол. – Она показала на локтевую ямку. – Это совсем не больно. После укола введет в вену тонкий катетер. Через катетер вводится радиоизотопный раствор. Исходя из полученных данных, мы будем оценивать результат лечения новым препаратом.

Как всегда, она говорила мягко и убедительно, вглядываясь в лицо пациента. Как будто бы все понимает. Посвятила в смысл так называемого двойного слепого метода: ни врач, ни больной не знают, что именно вводят – новый препарат или физраствор. Половина добровольцев получают препарат, другая половина – плацебо.

– В лучшем случае вы почувствуете разницу уже через месяц, самое большее – через два.

О какой разнице идет речь, она умолчала. Как и о том, что первые предварительные результаты показали: возможно, они нашли чудодейственное лекарство против болезни Альцгеймера. Мировая сенсация, если подтвердится. Лаборатория Эндрю Нгуена совместно с Институтом Герберта Гассера в Нью-Йорке синтезировали молекулу рибонуклеиновой кислоты, которую встраивают в нейтральный вирус. Задремавшая микроглия просыпается и начинает разрушать тау-белок, образующий в нейронах нейрофибриллярные клубки. При этом ожидается восстановление когнитивных возможностей. Программу так и называли – Re-cognize. Повторное узнавание.

Ожидания подтвердились. Сначала успешная апробация на мышах, потом на десяти, потом на двадцати пяти добровольцах. Опубликовали пару статей – и тут же посыпались предложения финансирования. Следующий эксперимент – уже сто участников. И опять превышающий все ожидания результат. Всего два месяца после первой инъекции Re-cognize – и наступает резкое улучшение. Больные возвращаются к жизни.

По принятым этическим правилам Селия не имела права рассказывать все это Маклеллану, но пообещала, что после анализа полученной картины первую дозу он получит уже сегодня. Если на снимках все выглядит хорошо, сказала она, имея в виду совсем другое: если все выглядит плохо.

– Мы комбинируем магнитный резонанс с контрастированием радиоактивным изотопом и таким образом получаем большой массив исходных данных. Гамма-камера позволяет обнаружить аномальные скопления радиофармпрепарата, а магнитный резонанс дает подробную картину мозга.

– Да-да, понятно, – кивнул Роберт Маклеллан.

– И еще вот что, – завершила она предусмотренную протоколом беседу. – Мы вводим радиоактивный препарат внутривенно, это вы уже знаете. Но я должна предупредить: магнитная камера – штука громогласная. Вы услышите довольно сильный стук, писк и тому подобное – это неизбежно, когда идет серийная съемка. Кто-то пугается, кому-то неприятно это слышать, даже с затычками для ушей, особенно вначале. Так что будьте готовы и не пугайтесь.

Появилась сестра. Сквозь халат просвечивали крупные алые розы на белой блузке – такая вольность была бы уместна в детской клинике, но Камилла дело свое знала.

– Здравствуйте. – Она подошла к Роберту и положила ему руку на плечо. – Сейчас переоденемся и сделаем укол.

– Как раз вовремя, – улыбнулась Селия и направилась в пультовую.

На длинном столе у огромного шестиметрового окна, открывающегося в процедурную, четыре монитора. Мохаммед уже здесь. И в самом деле – издаваемые аппаратурой звуки не спутаешь ни с чем. Даже сравнение подобрать трудно.

– Переодевается, – сообщила Селия. – Через несколько минут начнем.

– Как он?

– Вроде бы ничего. Спокоен. Не знаю, все ли до него дошло, хотя делал вид, что понимает.

– Может быть, стоит попросить жену подписать согласие?

– Не думаю… он вполне ориентирован.

– Возраст?

Селия глянула в формуляр:

– Родился в июне 1944 года.

– Высадка в Нормандии. Дитя войны…

Удивительный все-таки парень. Обладает способностью видеть связи там, где их сразу и не обнаружишь. И образованный. Это называется широким кругозором. Для ученого незаменимое качество.

– Бывший адвокат. Кажется, очень известный. А ты нашел кого-то на пятницу?

– Жду подтверждения. Вернее, надеюсь. Нгуен с меня не слезает. Ему уже десятерых в неделю мало. Угадай с трех раз: у Дэвида больше или меньше?

Селия рассмеялась:

– Двенадцать. А то и пятнадцать.

Дэвид Мерино – шеф Института Гассера. Они занимаются этой проблемой параллельно. Формально – сотрудничают, фактически – конкурируют. Эндрю и Дэвид никогда не были друзьями, но в начале пути без обмена данными не обойтись, и Re-cognize волей-неволей стал совместным проектом. Гарварду первому удалось встроить модифицированную РНК в геном вируса, а сотрудник Гассера придумал, как поместить модифицированный вирус в клетки мыши. Короче, Нобелевскую премию придется делить пополам. На этом этапе две лаборатории казались неразлучными. Если не психологически, то практически: гранты выделялись на двоих, и они делили их по-братски. Если такое определение вообще применимо, поскольку их предписанное NIH[5] братство больше напоминало затянувшуюся борьбу за первородство.

Селия не могла бы рассудить, кто больше заслужил право стоять на голубом королевском подиуме в Стокгольме. Конечно, Эндрю невыносим, он даже не скрывает, что хотел бы получить Нобелевку без дележки. Но и Дэвида ангелом не назовешь, хотя внешне похож. Ходили слухи, что когда он преподавал в Колумбийском университете, то у дверей его кабинета выстраивались очереди студенток. Но что не отнять – Мерино из тех людей, которые без труда могут продать снег инуитам. Блестящий экспериментатор, умница. Селии нравилось слушать рассказы о его выходках, сплетни и байки складывались в довольно привлекательную картинку. Их общение носило в основном виртуальный характер, но она успела понять: все, к чему прикасается Дэвид Мерино, превращается в золото, и не потому что он обладает неким даром, как царь Мидас, а потому что умеет прикасаться – всегда с нужной стороны.

– А ты знаешь, Мохаммед, Нью-Йорк уже набрал пятьсот случаев. Мы далеко позади.

– Эндрю почему-то решил, что к нам вот-вот нагрянет какая-то комиссия.

– Так и сказал? – Она пожала плечами: – Понятия не имею, какая муха его укусила.

– Может быть, мыши?

– И с мышами все прозрачно.

Твердой уверенности у нее не было. Провалы легко заметить. Не так уж легко, если на то пошло, но в таких комиссиях работают люди, во-первых, знающие, а во-вторых, нацеленные на поиски различного рода нестыковок. По двум экспериментальным мышкам протоколы вскрытия написаны странновато – и неудивительно: мышек забили по ошибке, лаборантка перепутала цветовой код. С каждым годом предъявлялось все больше требований.

– Этическая проверка уже прошла, – добавила она. – Пока ничего не случилось, никому и в голову не придет проверять. Один из ночных кошмаров Эндрю.

В пультовую заглянула Камилла:

– Пациент готов.

– Что ж… начинаем.

Они поднялись со своих мест и проследовали за сестрой.

Роберт Маклеллан, сгорбившись, сидел на кушетке. Зеленый катетер в локтевой вене на фоне бледной, потерявшей тургор кожи выглядел вызывающе. В больничной хламиде пациент казался намного старше. Старше и более погруженным в болезнь. Хорошо, что жена не видит, она и так заметно на взводе.

– Сейчас посмотрим на ваш мозг, – улыбнулась Селия. – Судя по вашей биографии, есть на что посмотреть.

Она подвела Роберта к двери с небольшим черным пропеллером на ярко-желтом фоне – символом радиоактивности. Ниже красовались и другие предупреждающие знаки: импланты суставов, пирсинг, кардиостимулятор – со всем этим вход категорически воспрещен. Селия автоматически похлопала себя по карманам. Несчастных случаев было немного, но с последствиями. В Миннесоте полицейский зашел в кабинет МРТ, забыв про пистолет, – оружие вырвало из кармана и ударило о магнит с такой силой, что на сливочно-желтой эмали осталась вмятина. Пистолет пришлось списать – никто не решался проверить его годность после такого удара. А несколько лет назад помешавшаяся на тренировках сестра не сняла жилет с утяжелителями, и этот жилет ее чуть не задушил. С таким магнитным полем играть не стоит. Селия посмотрела на Мохаммеда – тот тоже провел рутинный самообыск. Этот короткий ритуал стал настолько привычным, что они иной раз обыскивали себя даже при выключенной камере.

Ритмичный шум, будто работает гигантский насос. Селия убедилась, что Маклеллану выдали затычки для ушей. Мохаммед помог пациенту взобраться на подвижную кушетку и сунул ему в руку небольшой резиновый мяч.

– Это не для тренировки, Роберт, – улыбнулся он. – Это средство коммуникации. Вы ни в коем случае не должны шевелиться, голова должна быть совершенно неподвижной. И говорить тоже нельзя, даже когда мы задаем вопросы. И тем более кивать. Вместо этого нажимайте на мячик. К примеру, я задаю вопрос: хорошо ли надут ваш мяч? – и вы его сжимаете. А если не сжимаете, значит, что-то не так, и мы тут же приходим на помощь.

Мохаммед поправил подушку и подсунул два полипропиленовых клина по обе стороны головы.

– Ну что ж… начнем? Только помните: ни малейшего движения головой.

Они вышли в пультовую, а их место занял МР-техник с большим, как банка кока-колы, шприцем.

Сквозь окно из пультовой они наблюдали, как техник вводит радиофармпрепарат в пластмассовую канюлю катетера. Ввел до конца, показал врачам большой палец и ушел. Маклеллан остался в процедурной один. Селия записала точное время введения и пригляделась к больному – как будто бы все спокойно. Но это пока, в любой момент все может измениться. Некоторые были уверены, что перенесут процедуру без труда, но как только оказывались в замкнутом тоннеле камеры, начинался приступ паники. А другие засыпали. Хорошо бы иметь еще одну магнитную камеру, с незамкнутым контуром, специально для страдающих клаустрофобией. Но о таких расходах можно только мечтать.

Она кликнула мышкой – запустила первую серию снимков. На дисплее начали появляться картинки больного мозга Роберта Маклеллана, похожие на срезы огромного грецкого ореха. Ни она, ни Мохаммед не произнесли ни слова.

* * *

Хуже всего вечером. Гейл нажала кнопку выключателя – мигнув пару раз, загорелись мощные лампы дневного света под потолком в построенном на заказ гараже. Надо бы поменять на светодиодные, но у Гейл не поднималась рука выбросить, работают же пока. Узкие окна не открываются – строители схалтурили. Гейл отговорила Роберта судиться – крошечная фирма наверняка бы обанкротилась, – однако разозлилась не меньше мужа. Она же специально подчеркивала: окна должны открываться! Теперь приходилось открывать дверь и ждать, пока проветрится. Не каждый день, но все же.

Что за времена, надежных специалистов днем с огнем не найти. Всегда приводят с собой нескольких мексиканцев, наверняка нелегалов, иначе кто согласится на грошовую зарплату? Гейл со стыдом ощущала себя рабовладелицей. А если в рекламе стоит “мы нанимаем только американцев”, то еще хуже. Расизм по нынешним временам не просто не в моде – можно нажить серьезные неприятности.

Они купили довольно дорогой осушитель воздуха – невероятно безобразный агрегат. И спрятать невозможно, тогда вся затея становится бессмысленной.

Здесь же, в гараже, установлена беговая дорожка. Прежде чем начать тренировку, Гейл бросила взгляд на шестицилиндровый “астон мартин” Роберта и, как всегда, улыбнулась. Целая вечность – 1972 год! И два “ягуара”. Первый, красно-коричневый, еще старше – шестидесятые годы, с характерно изогнутым, словно стекающим на передний бампер капотом, напоминающим крыло самолета. Гейл так и не удосужилась проверить, кто у кого слямзил дизайн – “порше” у “ягуара” или “ягуар” у “порше”. Скорее всего, немцы были первыми, тенденция видна уже в довоенном “жуке”.

И наконец, единственная машина, которой они сейчас пользовались, тоже “ягуар”, только новый, купленный в прошлом году на автомобильной ярмарке. Дилер с неподражаемым оксфордским выговором был настолько убедителен, что Роберт тут же продал почти новый BMW и купил этот “ягуар”. Гейл еще к нему не очень привыкла, но одно ясно: хотя Роберт уже не тот, что раньше, но в безупречном, даже преувеличенно эстетском чувстве стиля ему не откажешь. Хотя кто знает – возможно, такая внезапная решительность и была первым симптомом болезни.

В неживом свете ламп машины выглядели сиротливо. Иметь такой гараж в Бостоне, да еще такого размера, – уже само по себе большое достижение, ни у кого такого нет. Собственно, это и был главный аргумент при покупке дома – возможность без непомерных затрат превратить пустующий полуподвал в просторный гараж. Теперь Роберту гараж ни к чему, он не садился за руль с прошлого лета, когда они ездили на мыс Код. И увлечение новым “ягуаром” улетучилось, купленные аксессуары так и лежали в углу в умеренно ярких, дорогого вида упаковках.

Гейл старалась не говорить об этом. В конце концов, гараж – единственное место, принадлежащее целиком Роберту, его вотчина и убежище.

Она покосилась на дисплей беговой дорожки и прибавила скорость – осталась минута. Обязательный спурт под конец. Участилось дыхание, на лбу выступили капли пота. Забавно: она еще не успела сбавить скорость, а машина ее опередила – пискнула и сама перешла в режим шага.

Час новостей – с девяти до десяти, Роберт обычно проводил его у телевизора, но с началом болезни все изменилось. Он нажимал не на те кнопки на пульте, раздражался и смотрел на нее то умоляюще, то смущенно. И похоже, не понимал половины из того, о чем вещал ведущий. А потом потерял чувство времени – вставал посреди ночи и варил кофе, абсолютно убежденный, что уже утро. Вот не далее как сегодня – она проснулась во втором часу ночи, пошла в туалет и увидела его на диване перед выключенным экраном, но с пультом в руке. Роберт выглядел таким беспомощным, что она не решилась сделать замечание.

Что бы ты хотел послушать, Роберт?

Он выбрал альбом Рэя Чарльза 1963 года. Не в первый раз, но и ничего удивительного: любимые хиты он мог слушать бесконечно. Old man river Синатры, к примеру. На этот раз – Рэй Чарльз, That lucky old sun.

Гейл много раз пыталась догадаться – почему? Что он вспоминает?

Села рядом на честерфилдский диван и некоторое время слушала вместе с ним.

День был тяжелый. Роберт вышел из кабинета МРТ с совершенно отсутствующим видом и показал ей пластырь на локтевом сгибе, совсем как мальчишка, гордо демонстрирующий метку от прививки.

Надежда на улучшение настолько ничтожна, что сама мысль причиняет боль.

Ее муж терпеть не мог диски и флешки – только винил. Мало того, пару лет назад специально ездил в Ригу, вычитал, что там есть магазин, специализирующийся на итальянских ламповых усилителях и колонках ручной работы. Гейл даже название запомнила – Audio Bottega. Через месяц покупку доставили – к дому подъехал забитый ящиками грузовичок. Особенно ее поразила вертушка: цена как у автомобиля среднего класса, к тому же весит около шестидесяти килограммов. Пришлось звать на помощь садовника.

Они прослушали весь альбом. Когда комнату заполнили мягкие, ускользающие гармонии Over the rainbow, у Гейл выступили слезы.

Над радугой? Нет. Там ничего нет, над радугой. Только в песне. Покосилась на Роберта – тот сидел с отсутствующим видом, будто мысли его витали где-то еще, но она-то знала, что это фантазия, если мысли его где-то и витали, то в вакууме, не взаимодействуя ни между собой, ни с окружающим миром.

И что ей делать без него? Мало того – кто она без Роберта?

Абсолютное, безнадежное бессилие. Мягкий, слегка вибрирующий баритон Рэя Чарльза, медленно затухающая, остающаяся в памяти заключительная нота, а потом исчезает и она – в темноте вечности. Где-то она там, безусловно, есть, эта тоскливая нота, но найти ее невозможно. Весь сегодняшний день Гейл не оставляло ощущение крушения. Последняя нить надежды оборвана.

Как победить эту болезнь?

Никому пока не удалось.

Машина снова мяукнула и постепенно остановилась. Гейл отпила из бутылки, вытерла полотенцем лоб и сошла с дорожки. Как будто бы стало полегче. Кто знает – возможно, эти сеансы пробежки все же притупляют прижатое к сонной артерии лезвие ужаса. Смочила салфетку клороксом и протерла дисплей и велосипедные ручки. И дорожку вытерла – никто, кроме нее, ей не пользовался, но нельзя забывать главное: деградация личности начинается с пренебрежения гигиеной. По пути приоткрыла дверь в комнату для стирки и, не глядя, бросила полотенце в корзинку с грязным бельем. Стирка и уборка каждую пятницу, суббота и воскресенье для отдыха – так было всегда, всю их долгую жизнь. Но Роберт заболел, и все поменялось. Он стал неаккуратен в еде, выходил из туалета с влажными пятнами на брюках. Конечно, все бывает, вроде бы ничего страшного. Страшно другое: сам он это не замечал. Пришлось поменять пол в ванной на втором этаже, пористый клинкер впитывал все запахи, открываешь дверь – и в нос бьет полузабытая вонь общественного сортира.

Теперь все недостатки устранены. Все приспособлено под ментальную инвалидность ее мужа.

Инвалидность… Слово режет слух.

Гейл почему-то вспомнила инструкцию по сдаче мочи на анализ в больничном туалете и невольно улыбнулась. Особая медицинская жизнь, плотская и понятная.

1. Женщинам: развести половые губы.

2. Мужчинам: сдвинуть назад крайнюю плоть.

3. И женщинам, и мужчинам: подставить емкость под струю через одну-две секунды после начала мочеиспускания, чтобы избежать загрязнения пробы.

Сорокапятиминутная тренировка закончена, пора возвращаться в привычное за последние месяцы состояние постоянной готовности.

Поднялась по лестнице и заглянула в его кабинет. Сидит в очках, в той же позе. На письменном столе стопка старых журналов – “Классические автомобили”, один номер открыт на середине, но, похоже, на той же странице, что и три четверти часа назад.

Гейл некоторое время стояла на пороге. В комнате полумрак, горит только зеленая настольная лампа. Стеллажи до потолка – книги по юрисдикции, справочники, своды законов и уложения, сотни томов художественной литературы. Одну из полок занимают черные твердые папки, этикетки написаны от руки, – уходя на пенсию, Роберт зачем-то притащил их домой. Гейл не понимала зачем, однако он настоял, хотя, по ее наблюдениям, так ни разу к этим папкам и не притронулся. Еле уговорила вынести пару кожаных кресел и поставить вместо них диван, чтобы можно было отдохнуть днем. Для дивана заказала виниловый чехол – на всякий случай.

Вообще-то время уже позднее, пора спать, но Гейл не стала его беспокоить. Оставила мужа наедине с журналом, который он читал, и пошла в душ. (Читал ли? Или просто смотрел на разворот с малиново-красным “кадиллаком” пятидесятых годов?) Надела ночную рубашку, накинула халат и расстелила постель. Покрывало и декоративные подушки бросила на сундучок под окном – старый-престарый, купленный за гроши на какой-то распродаже. Гейл его очень любила – деревянный, с потемневшей медной оковкой, так называемый матросский. Стены в спальне сливочно-белые, великолепно гармонируют с небесно-голубым персидским ковром. Газовый камин, два кресла рядом. Роберт даже привез для этих кресел овечьи шкурки, но они почти никогда не сидели в них, хотя что может быть лучше, чем провести четверть часа у камина в уютном кресле с рюмкой мадеры.

В спальне довольно холодно – Роберт предпочитает спать с открытым окном, как скандинавы. Хотя сам он никакого отношения к скандинавам не имеет – ирландец по крайней мере в пятом поколении, а может, и раньше. Гейл вначале мерзла, искала самые теплые одеяла, а потом привыкла и даже вошла во вкус. Но не сегодня – на дворе уже неделю двузначный минус. Всему есть границы.

Осмотрела спальню – как будто бы все. Можно идти за Робертом. По пути зашла в кухню, засыпала кофе в кофеварку, утром не хочется хлопотать, нажал кнопку – и после душа ждет готовый кофе. На всякий случай оставила один спот-лайт в потолке включенным – иногда Роберт перед сном заходит попить.

– Роберт? Пора спать, дорогой.

Он повернулся на стуле. Не сразу сфокусировал взгляд, словно она его разбудила. Журнал на столе по-прежнему открыт на той же странице.

– Читаешь?

– Да… так, знаешь. Вспоминаю.

На черном дисплее больших настольных часов светились белые суставчатые буквы: ЧЕТВЕРГ, ВЕЧЕР. Она купила эти часы в онлайн-магазине несколько месяцев назад и каждый раз вздрагивала, когда тихий звонок в телефоне сопровождал очередное извещение: “Ваш заказ ЧАСЫ ДЛЯ ДЕМЕНТНЫХ принят”. “Ваш заказ ЧАСЫ ДЛЯ ДЕМЕНТНЫХ отправлен по указанному адресу. Вы можете проследить заказ по следующему номеру…” И так далее. Ей становилось не по себе: а вдруг кто-то узнает? Гейл никому не рассказывала про диагноз Роберта. Даже Майре. Нет, Майра, само собой, понимала, что с Робертом не все в порядке. И наверняка замечала, как обеспокоена Гейл, – разве может не заметить самая близкая подруга? Но слово “альцгеймер” не было произнесено ни разу, даже когда Роберт упал на лестнице. Гейл с детства была очень стеснительной. К примеру, когда ей было тринадцать, не решилась рассказать о первых месячных матери. Побежала в аптеку и на сэкономленные деньги сама купила прокладки. Потом прятала их в своей комнате, трусы стирала и сушила ночью, прикрыв полотенцем. В один прекрасный день мать все же увидела пятнышко крови на простыне. Покачала головой и, ни слова не говоря, положила на дно платяного шкафа четыре голубые коробки прокладок Kotex.

Теперь все по-другому. Гейл иногда даже завидовала молодежи – как открыто говорят они на самые интимные темы.

– Вспоминаю… – повторил Роберт после долгой паузы. – Вот этот… – Он ткнул пальцем в “кадиллак”. – Ты права. Пора спать.

ЧАСЫ ДЛЯ ДЕМЕНТНЫХ оказались очень удачной покупкой. Поскольку они показывали не только часы и минуты, но и напоминали о времени суток, Роберт перестал раздражаться, когда вместо обеда, на который он рассчитывал, получал завтрак – яйцо всмятку и тост с мармеладом. И уже не протестовал, когда она провожала его в постель, хотя был уверен, что на дворе полдень. Даже обидно – часам он доверял больше, чем жене, с которой прожил чуть не полвека. Раз на дисплее стоит ПОНЕДЕЛЬНИК, УТРО – значит, так оно и есть, но если она говорила то же самое, начинал сердиться. А обычные часы его злили. Почему? Вряд ли даже самый знаменитый психиатр смог бы ответить на этот вопрос.

То же самое с деньгами. С датами.

– Тебе нужно что-то перед… – Начала и тут же запнулась.

Надо следовать инструкции, прописанной в одной из полученных в госпитале брошюр.

Любой вопрос, который вы задаете, должен быть рассчитан на возможность ответа “да” или “нет”. Так вы поможете больному избежать затруднений и, как следствие, ненужной фрустрации.

– Чашку чая?

– Нет, спасибо.

– Стакан сока?

Роберт последний раз глянул на огромный “кадиллак” и кивнул:

– Сок… да, сок было бы неплохо.

Гейл довольно улыбнулась. Все же они знают свое дело, врачи.

Они прошли в кухню. Гейл открыла дверцу маленького холодильника – там ничего не было, кроме толстостенных стеклянных бутылок со свежевыжатыми соками.

– Грейпфрут?

– Спасибо, с удовольствием.

Приятная легкая судорога – то ли радости, то ли надежды. Похоже на контакт. Они проводили вместе двадцать четыре часа в сутки, но вот такие минуты понимания случались все реже. Все чаще и чаще казалось, что ее Роберт где-то на другой планете, а рядом с ней его виртуальная копия, довольно примитивно запрограммированный мета-Роберт. Однако сейчас он вполне реален. Грейпфрут? Спасибо, с удовольствием.

– Я тоже выпью. – Настроение оставалось приподнятым. – По радио сказали, что опять идет циклон. Снег, холод… Витамин С не повредит – и тебе и мне.

Она села напротив. Стол уже накрыт для завтрака – белоснежные тарелки на бежевых таблетках, кофейные чашки на подносе.

А вот этого не надо было делать. Роберта наверняка смутит сервировка, в кухне же нет таких часов, некому подсказать, что уже вечер. Она поставила стакан и обреченно опустила плечи, поникла. Уже пожалела о своей выдумке с соком. Роберту не следует пить на ночь, наверняка придется будить и провожать в туалет.

Гейл откинулась на спинку стула, одернула задравшуюся ночную рубашку и посмотрела на Роберта. Он маленькими глотками пил сок и глядел в никуда.

* * *

– Папа?

Загадочный, еле уловимый шум, будто в научно-фантастическом фильме прослушивают космос. Она ткнула пальцем – на дисплее высветилась пиктограмма громкоговорителя. Никакого результата, разве что шум усилился. В кафе “Альбатрос” и без того шумно, и она тут же отключила динамик.

– Папа? Ты меня слышишь?

Никакого ответа.

Нажала кнопку отбоя. Мимо прошла официантка с подносом, на котором дымились чудовищных размеров морковные маффины. Селия проводила ее взглядом – толстая, даже ожиревшая женщина с неоново-синей прядью в темных волосах неуклюже протискивалась между столами. Добралась наконец до нужного – там сидела нарядная пара с двумя маленькими блондинистыми девочками, жадно поглядывающими на принесенные лакомства. Они с отцом всегда садились за этот столик. Каждое воскресное утро.

– Еще кофе, дорогуша?

Селия подняла голову – над ней нависла тяжелая грудь официантки, она даже не заметила, когда та успела подойти.

– Нет, спасибо. Я жду отца.

– Знаю, знаю, – улыбнулась официантка, обнажив шикарные рекламные зубы. – Но, может, пожуете пока что-нибудь?

Надо было заехать за ним… но он же прекрасно водит машину! Или водил…

– Пожалуй, не сейчас, спасибо. Все нормально.

Нормально… Ничего нормального уже давно нет. Дождавшись, чтобы приветливая толстуха отошла от столика, опять набрала номер. Теперь занято. Забыл нажать кнопку отбоя? Оставил телефон в кухне и вышел?

Селия огляделась. Пожилая дама за соседним столиком ободряюще улыбнулась. Очевидно, не только официантка знала, что она ждет отца. Тед Йенсен знаком всем и каждому. Селия прекрасно помнила, как она каталась на велосипеде, слушая рокот газонокосилки. Как только у отца появлялся час свободного времени, он бросал ее велосипед в кузов и они ехали в кафе-мороженое на улице Рут. Кофе и сливочное мороженое для Теда, фунтик мятного шоколадного для Селии. “Зеленое, как Ирландия”, – каждый раз сообщал Тед. К нему то и дело подходили знакомые.

– Ну и дочка у тебя, Тед! Красавица! Запасайся винтовкой.

Каждый раз, когда она думала об отце, перед глазами вставала именно эта картинка. Или как он возится с мотором своего пикапа в рубашке цвета хаки. Всегда готов к шутке. Поскольку ему приходилось каждую осень вывозить кучу хвороста, борта пикапа нарощены сделанными на заказ большими фанерными щитами: “Ландшафтное планирование” и помельче: “Тед Йенсен. Красота в деталях”. Летом он всегда ездил с прицепом, в котором лежали ярко-желтый Walker[6] и довольно тяжелый бензиновый триммер.

Хорошенькие светловолосые девчонки за соседним столиком затеяли ссору: одна присвоила обе коробки с мелками и держала их над головой, дразня младшую, та прыгала за мелками и хныкала. Мать шикнула на шалунью и посадила младшую на колени. Красивая, между прочим, женщина. Тонкая, с точеными чертами лица. Чем-то похожа на ее, Селии, маму. Тип маленькой феи из сказок. В голубом цветастом платье – странный выбор для января и для этого скромного ресторанчика. Экзотическая птица.

Впрочем, сама она, наверное, кому-то тоже может показаться той еще птицей. Накраситься не успела, да что уж там, попросту забыла, волосы наспех заплела в толстую косу. Черные брюки, черные сапоги, два черных свитера, надетых один на другой, и черный пуховик.

В Бостоне на такой прикид никто бы и внимания не обратил, но здесь, в полусельском Деннисе, черный цвет означал только одно: собралась на похороны. Остальные одеты очень ярко, даже кроссовки с неоновыми вставками. И что? Подумаешь… Если кто здесь и дома, так это она. Приходила сюда с детства, даже не помнит, когда была тут первый раз. Наверняка совсем маленькой, года два-три, а может, и раньше. Не то чтобы регулярно, но с той поры, когда поступила в колледж, – каждое воскресенье. Поселок маленький, любой скажет, кто здесь местный, а кто турист. Селия могла бы побиться об заклад – каждый посетитель знает, кто она, и удивляется: почему на этот раз одна, без отца.

Оладьи с сосисками и глазунью, а доченьке кофе покрепче и черничный маффин. Никак не проснется.

Тед Йенсен, как и обещала его реклама, был очень внимателен к деталям. Например, Селия не помнила случая, когда он забыл бы поздравить ее с днем рождения. И в поселке его любили, возможно, именно за это – за внимание к приятным для других мелочам.

До сих пор…

Несколько дней назад сосед встретил его на дороге к полю для гольфа. В куртке, но с непокрытой головой, хотя валил снег. Отвез Теда домой и позвонил Селии. Сказал: “Он, похоже, был не в себе. Присмотри за ним”.

Селия не удивилась – к тому времени она уже дважды сводила отца к врачу. Конечно, понимала размер беды, но меньше всего ей хотелось услышать подтверждение диагноза.

“У него же альцгеймер. Сама же видишь. Ты же, по-моему, как раз этим и занимаешься”.

Заниматься – это одно, а когда дело касается собственного отца… И вот – сидит одна. Сирота. Отец не пришел на традиционную встречу “папа с дочкой”.

На всякий случай еще раз набрала номер, но после первых же трех коротких гудков нажала кнопку отбоя. Встала, положила рядом с кофейной чашкой пятидолларовую бумажку и пошла к дверям.

– Что-то не так? – участливо спросила официантка.

– Нет-нет, все в порядке. Съезжу за отцом, у него что-то с телефоном. Вернемся попозже.

У входа, как всегда, стоит стеклянный холодильный шкаф с очень аппетитными на вид, щедро политыми сверкающей глазурью пирожными, суфле и пудингами. Раз в год, в день рождения давно уже умершей бабушки, они с отцом позволяли себе нарушить привычное течение жизни и заказывали десерт: большую миску горячего индейского пудинга с шапочкой ванильного мороженого на макушке. И ели, весело поглядывая друг на друга, хотя для Селии пудинг был слишком сладким, а для Теда – слишком пряным: повар не скупился на жгучую имбирную патоку. Смысл угадать нетрудно – так они вспоминали бабушку. Та часто готовила такой пудинг сама, считалось, что это ее любимое блюдо.

Седьмое марта. Скоро. Вряд ли отец вспомнит про трогательную традицию.

Вышла на улицу и поплотней запахнула куртку – опять пошел снег. Ее прокатная ярко-красная “мазда” стояла в дальнем углу парковки. Селия приложила пластиковый прямоугольник к картридеру в углу лобового стекла – замки чмокнули и открылись. Села за руль и глянула на часы: 11:25.

Мотор завелся мгновенно. Машина тронулась с места, но пришлось тут же нажать на тормоз – прямо перед носом вынырнула золотистая “субару”. Водитель тоже притормозил и приветливо улыбнулся. Лицо незнакомое, но он-то наверняка ее узнал, как и высунувшаяся из-за плеча жена. Селия улыбнулась – а как же еще? – и показала рукой: проезжайте, проезжайте, я подожду.

Водитель помедлил – радостная улыбка так и не сходила с его лица, – пришлось показать еще раз, и “субару” медленно проплыла мимо.

Селия завистливо посмотрела вслед – человек за рулем совсем старый, совершенно седой, наверняка под девяносто. Да и спутница не моложе. Веселые, здоровые, соображают – с задержкой, конечно, но соображают же… И дом свой найдут, можно не сомневаться.

Никаких справедливых законов человеческой жизни не существует. Уж кому и знать, как не ей. Кого Бог любит, забирает молодыми, сказала бабушка, когда умерла ее дочь, мать Селии. А потом и сама умерла, уже далеко не молодой, – как бы призналась, что особой любовью Господа не пользовалась. Или вообще нет такого понятия – отношение Бога к человеку. Создает и создает себе подобных, нимало не заботясь об их дальнейшей судьбе. Если и был поначалу какой-то замысел, то в процессе созидания забыт. Или интерес потерян.

Селия включила дворники – справятся. Ей почему-то не хотелось выходить из машины и варежкой сгребать нападавший снег. Ехать до папиного дома всего-то несколько километров, в полупустом зимнем Деннисе минут пять, не больше. Миновала площадь с похожей на огромную зеленую ракушку летней сценой. Почти все магазины и рестораны закрыты, кроме пары-тройки кафе. Впрочем, Деннис и летом особого интереса для туристов не представляет, за исключением разве что Дня независимости – здесь пролегает один из маршрутов на Кейп-Код, в их летний дом. Но даже и тогда большинство предпочитают шестую трассу, там быстрее, хотя кое-кто, с чуть более развитым эстетическим чувством, выбирает Олд-Кинг-хайвей – крюк небольшой, зато сколько всяких красот! Именно там, на Олд-Кинг-хайвей, живет ее отец, в том же старом белом бунгало, где она выросла. После развода дом остался Теду, но он совершенно не обращал на него внимания, Селия попробовала вспомнить и не смогла: затевал ли отец хоть раз какой-то ремонт? Обстановка в доме как в девяностые. За садом он, правда, следил, но сад-то крошечный, почти весь участок занимает большая веранда.

Чем ближе она подъезжала, тем сильнее охватывала тревога. В последний раз в доме было очень холодно, но почему – она так и не смогла добиться ответа. Только потом сообразила, что отец нажал кнопку отключения термостата – возможно, решил сэкономить на отоплении. Еще осенью Селия заказала целый поддон брикетов для камина, но упаковки так и остались нераспечатанными. На окнах в кухне – банные полотенца. Зачем? Оказывается, собрался пересчитать деньги в бумажнике и завесил окна, чтобы никто не подглядывал. На разделочном столе пакет с хлебом, а рядом алюминиевый поднос. Яйцо, несколько ломтиков бекона и мисочка с мармеладом. Тревожный сигнал – значит, даже соседи знают, что папа так плох, что не может о себе позаботиться, и приносят ему продукты.

Нет, не может альцгеймер прогрессировать так быстро. Она уже больше десяти лет изучает эту проклятую болезнь и изо всех сил пыталась себя убедить: не может. Такого не может быть.

Селия посмотрела на спидометр, мимолетно глянула в зеркало заднего вида и нажала на тормоз – оказывается, на участке с ограничением скорости в сорок миль в час она лупила за все шестьдесят. Пронесло – полиции не видно, а радаров здесь нет.

В животе бурчало – за весь день ничего не ела, только выпила две чашки кофе, одну дома, другую в “Альбатросе”, а сейчас уже время ланча. Но странно – есть не хотелось, несмотря на упорно посылаемые организмом отчаянные сигналы.

Вот и поле для гольфа, стрельбище, чуть подальше ветеринарная клиника с большим рекламным щитом “Вакцинация домашних животных”, а за поворотом – дом отца. Селия притормозила. Большой черный пикап “шевроле-сильверадо” стоит под белоснежной шапкой свежевыпавшего снега. Обычно отец навешивал на него снегоуборочный отвал еще в октябре и после каждого снегопада с шутками объезжал своих клиентов и сгребал снег с участков. Но в этом году железный скребок так и лежал в гараже. Конечно, уже шестьдесят пять, пора бы и утихомириться, но отец всю жизнь работал, и сидеть дома без дела – совершенно на него не похоже. Когда выпадал снег, он улыбался и подмигивал, радуясь возможности поболтать с соседями.

Как всегда, поставила машину за пикапом. Фасад потемнел от влаги, краска на ставнях шелушится. Небесно-голубые ставни, типичные девяностые… Лампа у входа почему-то не выключена – забыл, наверное. Весь участок под снегом, но от гаража к крыльцу прорыта узкая тропинка – значит, он все-таки выходил из дома с лопатой. Следов на снегу почти нет – проделал тропинку и сразу ушел обратно.

Постучала и толкнула дверь – не заперто.

– Папа?

Селия включила свет в прихожей. Под вешалкой ворох одежды.

– Папа?

Может быть, спит? Но он же снимал трубку!

Нарушения сна, внезапная сонливость или немотивированное ночное бодрствование.

Однако писать диссертацию о заболевании – одно, а видеть все это – совсем другое. Пугающая действительность. Недопитый виноградный сок на журнальном столике, газеты на полу, скомканное покрывало на диване. Папа же никогда не засыпает перед телевизором, он вообще почти не смотрит ТВ, зато много читает. Читал…

Книг не видно. Рулонные шторы опущены, однако свет не включен. Селия прошла в кухню и щелкнула выключателем. Брикеты так и не внес, но неважно, в доме тепло, не как в тот раз.

Отец посмотрел на нее с удивлением. Сидит за кухонным столом в халате, седые волосы взлохмачены, будто только что проснулся.

– Папа! – Она прикусила губу, чтобы не всхлипнуть. – Папа, это я, Селия.

Он глянул непонимающе, но буквально через пару секунд взгляд просветлел.

– Кого я вижу! Тыквочка! Пришла навестить старика-отца?

Сразу стало легче. Плечи расслабленно опустились, хотя дышать по-прежнему трудно, так всегда бывает после приступа паники.

– Мы же собирались вместе позавтракать… ты забыл?

Селия подошла к окну и потянула за шнурок. Рулонная штора поползла вверх, и в кухню медленно, словно забыв про собственную эталонную скорость, просочился скупой свет январского дня. Потом подошла к отцу со спины и крепко обняла.

– Одевайся. Глазунья уже заказана.

* * *

Клошар на бульваре Сен-Мишель остановился возле канавы – решил опорожнить мочевой пузырь. Адам Миллер не мог оторвать глаз, настолько заворожили его внушительные размеры детородного органа.

– Excusez-moi![7]

Молодая женщина тронула его за рукав. Судя по раздраженной интонации, не в первый раз. Он с трудом отвел глаза от завораживающего зрелища.

– Mon vélo…[8]

Взгляды их встретились, и она тут же перешла на английский. Такое случалось постоянно – очевидно, глаза его каким-то образом выдавали иностранное происхождение.

– Мой велосипед. Вы стоишь… на переди…

Лучше бы не переходила – с таким-то английским.

– Je suis désolé[9]. – Адам отодвинулся.

Оказывается, заглядевшись на полового гиганта, он оперся на ее велосипед.

– Ничего, ничего, – улыбнулась она. – Не беспокоиться.

Вечная история: как только они понимают, что ты не француз, тут же пытаются перейти на английский. И так всю жизнь. Не слишком деликатный способ намекнуть, что ты никуда не годишься.

Девушка набрала код на замке, сняла блестящий, похожий на гремучую змею тросик, вскочила в седло и укатила. Когда велосипед съехал с бордюра, звонок жалобно тренькнул.

Асфальт клейкий от раздавленных каштанов. Этой зимой снега почти не было, пошел как-то, но уже через полчаса все растаяло. Париж зимой не особенно уютен: сравнительно тепло, зато надо пережить бесконечную череду сумрачных, невыразительных, дождливых дней.

Проводив взглядом велосипедистку, он оглянулся – клошар был на месте, как будто до этого не мочился как минимум неделю. Адам разочарованно вздохнул. Этот тип с его орудием массового поражения напомнил, как давно у него самого не было секса. А может, все из-за недосыпа?

Какой может быть сон, если последние месяцы – сплошная игра с огнем? Он несколько раз напоминал Дэвиду Мерино: прежде чем набирать добровольцев, надо все перепроверить и дать оценку, ни на что не закрывая глаза, даже на то, что кажется неважным. Неожиданное самоубийство Франсуа Люийе – разве это не красный флаг? Или, по крайней мере, оранжевый? Надо соблюдать осторожность. Но Дэвид ничего не хотел слушать – он получил многомиллионный грант не для того, чтобы осторожничать и останавливаться на каждом шагу. Несчастный случай, сказал шеф лаборатории в Институте Гассера. Смерть Люийе – нелепое совпадение. К тому же у старика были все признаки депрессии. Психологам следует быть повнимательнее.

Чепуха. В неврологическом центре “Крепелин”[10] в Париже Адам встречался с этим пациентом несколько раз. Семидесятилетний Франсуа Люийе сорок два года прослужил нотариусом в апелляционном суде. Сорок два года – ни больше ни меньше. Скромный – да, неразговорчивый – да, интроверт – да. Не женат, безупречно вежлив. Кроткий как овечка – без сомнений, но никаких признаков депрессии Адам не заметил.

И на тебе…

Игра с огнем… пожалуй, и похуже.

– Excusez-moi! (Адам вздрогнул и обернулся.) Celle-lá… vous savey…[11]

Еще одна. Говорит по-французски так, будто во рту у нее штук пять жевательных резинок. Розовый пуховик в обтяжку, крашеная блондинка, волосы перехвачены розовой же атласной лентой. Одета как подросток, хотя не меньше сорока. Неопределенно ткнула куда-то в сторону станции метро.

– Вы заблудились? Вам нужна помощь? – спросил Адам.

– О боже… какое счастье! – Она радостно засмеялась, показав белоснежные, идеально ровные зубы. – Вы же говорите по-английски!

Спасибо, по плечу не хлопнула… Вот она, одна из причин, почему он уехал из Америки. Иногда ему казалось, что миллионы ничем не спровоцированных улыбок вовсе не обозначают хорошее настроение – всего лишь способ показать безупречные зубы.

– Я совсем запуталась… куда мне… как же это называется? Метро, трамвай? Электронка?..

– Электричка.

– Ну да, ну да… конечно…

Она проследила его взгляд, смущенно отвернулась и тут же покосилась опять. Глаза немного расширились – видно, и ее заворожил циклопический орган бродяги. Адам выпятил нижнюю губу и многозначительно покивал: да уж, посмотреть есть на что.

Незнакомка с улыбкой тряхнула головой.

Телодвижения как у пятилетнего ребенка. Большинство американцев останавливаются в развитии за час до полового созревания. Самое позднее – за полчаса. Непонятно, что тому причиной – культура? Религия? И то и другое плюс традиция.

– Мне нужно в Лес Халлес… – прочитала она в путеводителе.

– Ле Аль[12]. – Настала и его очередь улыбнуться. – Вы почти на месте. Можно пешком, а если побыстрее – одна остановка на метро, синяя линия.

– Вау! Замечательно, спасибо. А вы живете здесь?

Адам молча кивнул.

Опять улыбка – на этот раз видны даже розовые здоровые десны. Щеки горят от возбуждения.

– Мечта! – сообщила она, многословно попрощалась и пошла к метро. У самого входа оглянулась и помахала рукой.

Они вполне могли бы пойти в ресторан, поесть и поболтать о том о сем без всякого стеснения. Будь они в Айдахо или Айове, блондинка тут же пригласила бы его к себе домой, и он прожил бы пару недель в гостевой комнате. Американский секрет. А возможно, ключ к американскому величию. Никакой подозрительности, люди знакомятся мгновенно и с взаимной симпатией. Как дети, ничего не стесняясь и не думая об уместности и приличии всех этих улыбок и похлопываний. Эта бойкая блондинка – самое веселое и незамысловатое существо из всех, с кем он встречался за последний месяц. У парижан немало достоинств, но оптимизмом они заметно обделены. Парижские нытики наверняка чемпионы Европы по части нытья. Как ни странно, Адаму это нравилось. Разумеется, легкий и веселый характер вовсе не признак глупости. Иной раз ему казалось, что европейцы приняли на вооружение максиму Джона Стюарта Милла[13]: лучше быть недовольным человеком, чем до вольной свиньей. На Европейском континенте счастливые люди выглядят подозрительно – выдумка, конечно, но в глубине души Адам был с этим согласен.

Что ему уж точно пришлось по душе – присущий французам врожденный цинизм. Вошедшая в поговорку картезианская привычка ставить все под сомнение. Сам-то он, по расхожему выражению, родился в сорочке. Доступ к книгам, лучшим школам и музеям Нью-Йорка – двери открыты. От отца унаследовал интеллект, от матери – густую волну льняных волос. А вот от кого достался тяжелый, замкнутый, совершенно неамериканский характер – неизвестно. Ночные кошмары, приступы мрачного настроения. Сам Адам не мог припомнить, чтобы у него случались какие-то особо тяжелые моменты, но то, что он аутсайдер, – знал точно. Дэвид Мерино, особой деликатностью не отличающийся, не раз называл его kill-joy[14]. Скорее всего, Институт Гассера отправил Адама подальше в Европу не только для того, чтобы тот усовершенствовал свой французский, просто он действовал всем на нервы своим нытьем.

Во Франции он продолжал оставаться аутсайдером, хотя и не в переносном, а в прямом смысле слова, что почему-то было менее унизительно, тем более что врожденный пессимизм вовсе не превращал его в белую ворону – здесь все такие. Общая меланхолия скрашивала одиночество. Более того – облегчала жизнь. Именно так Адам объяснял крепнущее с каждым днем нежелание возвращаться в Америку – когда все вокруг грустят, жить легче.

Париж… Парис… Парадиз. Пари – Паради. Да, по-французски Париж рифмуется с раем. Что ни дом – то шедевр архитектуры, каждый ломтик хлеба в кафе – гастрономическое чудо. Люди красивы как боги.

И прежде всего – здесь, в Париже, живет Матьё. Это главное. Матьё не с чем и не с кем сравнить – нереальный и в то же время судьбоносный вывод.

Он в который раз посмотрел на часы. Сколько еще ждать, прежде чем сдаться? Попробовать написать эсэмэску? Наверное, не стоит – может насторожиться или, еще того хуже, испугается.

Адам повернулся в сторону Сорбонны и реки. Матьё мог пойти из Марэ пешком, через мосты, но вряд ли – обычно он предпочитает метро.

Нечего нервничать, обычная история. Матьё всегда опаздывает, а он, Адам, приходит слишком рано. Возможно, такой порядок и продиктован какой-то особенностью их отношений, но Адаму не хотелось об этом размышлять. Вернее, как-то раз попытался, но быстро понял, что ни одной мысли не то что развить, но даже додумать до конца не удастся.

Мимо прошел пожилой человек в обществе женщины намного моложе его. Седой, коротко стриженный, ухоженная бородка. Спутница в голубом платье под коротким манто. Мужчина просунул руку под меховую накидку и прижимал ее так тесно, что трудно было понять, как они вообще в состоянии двигаться.

В Америке люди, конечно, веселее и дружелюбнее, но по части любви им до французов далеко. Город сочится сексом, французы занимаются любовью чуть не посреди улицы. Вчера он сам видел целующуюся пару в подъезде – парень запустил руку своей избраннице под юбку и времени не терял, если судить по ее сдавленным стонам.

В Нью-Йорке кто-нибудь обязательно позвонил бы в полицию.

И даже Адам почувствовал эти тайные токи – влюбился так, что утратил контроль за собственными действиями. При этом прекрасно сознавал: да, контроль утрачен. Он потерял душевный баланс, которым втайне гордился. Стрелка компаса, которая раньше в подобных случаях начинала тревожно дергаться, с появлением Матьё замерла и показывала только одно направление: любовь.

Они встретились в конце сентября, в один из тех дней, которые во всем мире составляют отдельный и долгожданный период под названием “индейское лето”[15]. Огромные пирамиды яблок и груш на Рю де Риволи. Адам дивился искусству торговцев – как все это не осыпается? Должно развалиться при малейшем прикосновении. И тут он заметил идущего навстречу молодого парня. Они разошлись, Адам проводил его взглядом, но уже через пару секунд тот остановился и обернулся.

– Ты улыбнулся! – И рассмеялся таким легким, музыкальным смехом, что у Адама потеплело на сердце.

Разговорились. Когда Адам назвал свое имя, Матьё склонился в шутливом поклоне:

– Теперь я знаю, от кого произошел. От тебя. Ты же первочеловек…

Как гром среди ясного неба…

Он впервые понял смысл этого расхожего клише.

И угораздило же его. Матьё ведь самый настоящий бродяга. Если кому-то понадобится объяснить слово “богема”, достаточно показать на Матьё. Создает более чем странные композиции из дерева и металла. Его заваленная разнообразным хламом квартирка напоминает мастерскую сумасшедшего ремесленника. Адам так и не смог понять, зарабатывает ли Матьё хоть что-то своим искусством или все его творчество – просто-напросто образ жизни. Разумеется, человек такого склада должен жить именно в Париже. Вот бунтарь-американец колесил бы по дорогам, но для француза, для которого свобода и творчество превыше всего, именно Париж – естественный центр притяжения, исходная и конечная точка погони за счастьем и красотой.

В комнате Матьё в Марэ, еврейском квартале, которую он называл не иначе как студия, единственным предметом меблировки был футон, низкий японский матрас. И в первый же вечер Матьё дал понять, что серьезные отношения его не интересуют.

– Ничего регулярного. Забава. Способ приятно провести время. Игра.

Вот только худшего партнера для игр, чем Адам, и придумать невозможно. Он даже в детстве избегал игр. Мир ему всегда казался безоговорочно серьезным, и если уж с ним случилась любовь, то для него это точно не игра. Но он на всякий случай кивнул – обессиленный и расслабленный после первого настоящего свидания. Да, конечно. Игра.

Они занимались этой игрой часто и помногу. Это было замечательно, и Адаму каждое новое свидание лишь добавляло уверенности: эта любовь на всю жизнь.

А теперь он стоит, замерзший, у калитки Люксембургского сада и ждет. Уже не первое свидание, на которое Матьё попросту не явился. Адам посмотрел на часы – восемь вечера в Париже, два часа пополудни в Нью-Йорке. Конечно, можно зайти вон в то кафе, там точно есть Wi-Fi, и удивить лабораторию запоздалой активностью. Почему нет? Заказать кружку “Стеллы”, гамбургер и поработать.

Посмотрел на телефон – вдруг здесь нет покрытия? Как это может быть? Никак, конечно. Все в порядке. Все пять столбиков.

Почти незаметный моросящий дождь внезапно усилился. Толпа прохожих расцвела разнообразными зонтиками и быстро поредела.

Мимо прошел старик с тростью, он останавливался передохнуть чуть не на каждом шагу. Адам опять вспомнил Люийе. Они в лаборатории называли происходящее “серебряным цунами”: человечество стареет так стремительно, что уже через пару лет окончательно затопит существующую систему здравоохранения. Внешне мало что менялось, разве что чаще попадаются старые люди. Но и на это почти никто не обращал внимания, психика человека устроена так, что по-настоящему тревожные признаки остаются незамеченными. Они бросаются в глаза, но ты не хочешь их видеть – и не видишь. Старость – самая неприметная пора человеческой жизни. У молодого поколения, детей стареющих родителей, никогда не хватает времени, у них полон рот забот о собственных детях, тем надо выстоять в жестоком подростковом мире, а дедушки и бабушки никакого интереса не представляют. Старики – пришельцы из давно ушедшего мира, чем они могут помочь и чему научить? Многомиллионное поколение “80+” предоставлено само себе, его все дальше уносит неотвратимая волна заброшенности, забвения, а иногда и отторжения. Трагедия, растянутая на десятилетия, не перестает быть трагедией.

Ну и что? Они нашли Франсуа Люийе на полу в его квартире. Даже пистолет не выпал, он так и сжимал его в руке, настолько сильна была судорога последнего решения. Никаких предсмертных записок. Никто из родственников не мог вспомнить хоть что-то, что могло бы указывать на намерения свести счеты с жизнью. Даже мысли такой у него не было. Дело быстро закрыли – что тут расследовать? Семидесятилетний старик решил опередить господина Альцгеймера и покончить с собой до того, как это сделает болезнь, постепенно превращающая его в бессмысленное, никому не нужное существо.

Конечно, все на свете можно упростить до цепочки из двух-трех звеньев: причины – последствия. Но давно известно, что пожилые люди, как правило, не прибегают к таким радикальным методам самоубийства. Сунуть в рот заряженный пистолет подошло бы для криминального романа или психологической драмы, но не для хилого, уставшего от жизни нотариуса. К тому же Франсуа был человеком на редкость безликим и неприметным; Адам прекрасно помнил, что когда Люийе пришел к нему на повторный прием, он его просто-напросто не узнал.

Мало того, у него наметилось улучшение. Хотя в последний раз, если верить Сами, Франсуа был так же, если не больше дезориентирован, как и до начала лечения. Обычно пациенты реагировали на Re-cognize быстрее, но пока количество добровольцев не позволяло привести достоверную статистику.

– И что? – уверенно сказал Дэвид. – Кончай, Адам.

И полиция, так же как и окружающие, особого интереса к суициду не проявила, хотя обычно занималась такими происшествиями довольно внимательно. Расследование закрыли, даже не дав делу названия. Зарегистрировали под каким-то номером с обязательной дробью и отправили в архив. Пистолетом Люийе владел законно, у него была лицензия, он даже ежегодно платил за абонемент в тире в Порт-де-Ванв. Бедняга захотел решить свою судьбу самостоятельно, и его можно понять. Все хорошо, что хорошо кончается, – наверняка именно так он и рассудил. Без мучений, без раздражения и зависимости от окружающих. Такого конца не хочет никто. Все можно понять, но как вытащить засевшую в мозгу занозу? Люийе не выказывал никаких признаков депрессии. Он был в процессе лечения.

Как и та лабораторная мышь.

Тоже случайность, уверен шеф. Тут Дэвид полностью согласен со своим другом-соперником Эндрю Нгуеном: в конце концов, Люийе вполне мог принадлежать к плацебо-группе. Они так поначалу и думали, поскольку требования статистической достоверности с каждым десятилетием становятся все более запутанными. Двойной слепой метод имеет и обратную сторону: до определенного момента никто, кроме компьютерной программы, ничего не знает, иначе чистота эксперимента под вопросом. Ученые – непревзойденные чемпионы по части принимать желаемое за действительное. Особенно в фармацевтике. История с талидомидом[16] еще у многих жива в памяти.

Под наблюдением нейроцентра “Крепелин” в Париже находились двадцать пациентов, десять из них получали Re-cognize, десять – плацебо. Кто именно что – ни один сотрудник не должен был знать, все данные за семью печатями в компьютере. И конечно, прерывать программу из-за одного несчастного случая было бы безумием. С другой стороны, похоже на то, как если бы разрубить змею пополам и долго изучать, признает голова свой хвост или не признает.

А мышка? Куда деть мышь Селии? Ни на плацебо не свалишь, ни на депрессию. Но про мышь даже говорить считалось неприличным, особенно в присутствии Дэвида. Хватит уже про этого чертова грызуна.

Тайные чуланы и коридоры науки. Адаму всего тридцать три, но он успел проплутать по этим коридорам столько, что хватит на всю жизнь. Гарвард и Гассер получили огромные, можно сказать невиданные в истории гранты на то, чтобы как можно быстрее вывести Re-cognize на рынок. И две исследовательские группы совершили невозможное. Прошло всего три года с тех пор, как первой мыши была сделана инъекция, а они уже в третьей фазе проекта – четыре тысячи добровольцев. Акции фармацевтической компании в Кембридже, зарегистрировавшей патент на Re-cognize, взлетели так, что шефам впору начинать курс лечения от мании величия. Остановить проект или хотя бы притормозить казалось немыслимым. Адам попытался было дернуть стоп-кран и в результате оказался по другую сторону океана.

Нейроцентр “Крепелин” – первое и пока единственное учреждение, получившее разрешение на испытания препарата в Европе. Скорее всего, потому, что владели им американцы. Они тесно сотрудничали с соседями – Институтом Пастера, расположившимся на той же улице в Монпарнасе, но сотрудничество это было исключительно некоммерческим. Все деньги на проект Адама поступали из Гассера. До последнего евро.

Все успокоились, но не Адам. Адам не успокоился и не сдался. С утра до ночи работал, пытался решить загадку Люийе, понять, что пошло не так. Да, проявления агрессии и фрустрации замечались и у подопытных животных, и Адам не исключал, что они просто не обратили внимания на суицидальные тенденции пациента. Но он не мог избавиться от ощущения, что они торопятся, что надо взять паузу и внимательнее присмотреться к побочным эффектам применения препарата. Однако доказать обоснованность сомнений не удавалось, а единственное, что он мог предложить в качестве аргумента, – “я это ясно чувствую”. И привести с пяток примеров, когда именно интуиция какого-нибудь незаметного лаборанта не позволила ученым взять ложный след.

Вот и все.

– Первочеловеку почтение и благодарность!

Матьё подкрался так незаметно, что Адам вздрогнул. Поцеловал его в щеку, потом в другую. От него пахло табаком, опилками и каким-то одеколоном, неожиданным образом придававшим этим земным запахам изысканность и благородство. Адам попытался скрыть радость, но губы сами собой расплылись в улыбке, и раздражение тут же испарилось, будто его и не было.

– Извини, опоздал.

Глаза того цвета, который принято называть цветом морской волны, тесная черная майка под кожаной курткой, волна длинных темных волос.

– Кто-то прыгнул на рельсы. Мы простояли двадцать минут.

– Ты серьезно?

– Несчастный случай. Вернее, самоубийство.

– Кто-то его толкнул?

– У тебя американский ход мыслей. Мы здесь, в Европе, от убийств воздерживаемся. Несчастен – разбирайся сам с собой.

– Не особенно оптимистично.

– Я здесь не для того, чтобы нянчить твой оптимизм.

– А для чего ты здесь?

Матьё окинул его взглядом с головы до ног. В одну из первых встреч он спросил Адама, уж не работает ли тот моделью для какого-то из знаменитых парижских домов моды. И долго хохотал, когда узнал, что Адам никакая не модель, а нейрофизиолог, ученый. Исследователь функций головного мозга.

– Как это – для чего? Голоден как волк. Что бы ты съел?

– Не знаю. – Адам пожал плечами. – Гамбургер?

Матьё прыснул:

– Гамбургер! И после этого ты смеешь утверждать, что любишь Францию! Ну нет. Сегодня – лягушачьи лапки.

– Шутишь?

– Taste like chicken, – произнес Матьё с неистребимым французским акцентом, положил Адаму руку на плечо и засмеялся. – Тебе понравится.

Они пересекли широкий бульвар и свернули на Рю Суффло. Голуби на мостовой неохотно посторонились. Окна террас ресторанов прикрыты полупрозрачными зимними жалюзи, по периметру установлены инфракрасные обогреватели. Матьё обнимал его за плечи, он совершенно не стеснялся публично выказывать нежность. Есть ли хоть одна другая страна, где любовь во всех ее проявлениях кажется не только естественной, но и главной составляющей жизни?

Под окном одного из баров целовалась парочка. Из окна доносилась музыка – на удивление, живая, не запись. Небольшая группа музыкантов – ударные, контрабас, скрипка и обязательный аккордеон. Город любви…

– Вот здесь, – сказал Матьё и показал на другую сторону. – Рю Сен-Жак.

Они пропустили несколько машин и перешли улицу. На холме, в мутном вечернем небе, четко вырисовывался подсвеченный купол Пантеона. Рука Матьё по-прежнему лежала у Адама на плече. Лягушки? Почему бы нет?

* * *

Гейл задержалась перед зеркалом освежить макияж. Много времени не потребовалось: добавила немного румян и провела помадой по губам, достав из сумочки тюбик. Девушка в магазине уговорила купить, хотя гигиенической помадой она не пользовалась с подросткового возраста. Посмотрела на Гейл с профессиональным участием и назидательно произнесла: губы, как и кожа, нуждаются в постоянном увлажнении. В ванной у них все снабжено этикетками, крупные черные буквы на белом фоне: МЫЛО, ЗУБНАЯ ПАСТА, ГЕЛЬ ДЛЯ БРИТЬЯ, ПОЛОСКАНИЕ ДЛЯ РТА.

Лекарства она давно убрала и заперла в ящике кухонного стола. Был случай, когда Роберт в ее отсутствие перепутал банки, – не смертельно, конечно, но мало ли что может произойти в следующий раз.

Поначалу ее больше всего угнетало, что она уже не может слепо доверять мужу, как доверяла всю жизнь. В первые месяцы это казалось крушением, но первоначальный паралич удалось победить, и Гейл постепенно научилась с этим жить. So what? Ну и что? Проверила, перепроверила – не так уж страшно.

Снова посмотрела в зеркало. Надо бы постричься. Может, сделать химию? И покрасить волосы – седина все заметнее. Майра в прошлом году решила заделаться блондинкой – результат превзошел все ожидания. А еще можно серо-седые пряди превратить в серебристые. Но тогда придется провести у парикмахера несколько часов. Нельзя на полдня оставлять Роберта в одиночестве.

Она еще раз проверила, все ли на месте, и вышла, предусмотрительно закрыв за собой дверь. Не стоит охлаждать спальню. Ванная комната – единственное место в доме с подогревом пола. Вечерний душ в тепле – что может быть лучше? А можно посидеть в джакузи.

Роберт сидел в своем кабинете и листал неизменный “Бостон глоуб”. Полосатая сорочка, бежевые мягкие брюки – все это она повесила на стул с вечера.

Он медленно поднял на нее глаза.

– Мне надо выйти по делам, – сообщила Гейл.

– По делам?..

– Так… разные мелочи.

Ей вовсе не хотелось рассказывать, что она идет на встречу родственников больных альцгеймером. Можно нарваться на вопрос: “А разве у них есть родственники?” Или еще хуже: “А зачем им встречаться?” А то еще того чище: “Кто такой Альцгеймер?”

– Ну хорошо. Хорошо. – Подумал и повторил: – Хорошо.

– Приду довольно поздно, часов в восемь. Не позже восьми. В холодильнике салат, все уже готово, я даже заправила. И хлеб там же, только сунуть в тостер. Поешь в шесть, самое позднее в полседьмого.

– Да-да… обязательно.

– Нейт должен позвонить. Передай привет.

– Когда? Сейчас?

– Не знаю, когда позвонит, тогда позвонит. Возьми трубку, с ним всегда приятно поболтать. И не забудь поесть.

За последние месяцы Гейл продумала все до мелочей. Понимала, что права на ошибку нет. И все равно как-то раз Роберт включил пустую кофеварку, забыл налить воду. Донышко раскалилось, и если бы не сработал какой-то внутренний предохранитель, то пожара было бы не избежать. Да здравствует технический прогресс – на старых машинах никаких предохранителей не было.

– Телефон со мной, звони, если что.

Роберт кивнул непринужденно, как в старые времена, когда схватывал все на лету. А сейчас у нее даже не было уверенности, понял ли он сказанное. Разумеется, ее имя стояло первым в списке контактов, набранное крупным жирным шрифтом, но у этих современных телефонов миллион функций, к тому же они довольно требовательны к мелкой моторике, Гейл и сама все время путалась. Она не раз жалела, что позволила убрать старый городской телефон. Во-первых, чтобы вызвать заранее внесенный в список номер, всего-то надо нажать одну большую кнопку, а во-вторых, эти манипуляции за годы повторялись столько раз, что стереть их из памяти даже неумолимому ластику альцгеймера вряд ли под силу.

На пороге она помедлила. На всякий случай – а вдруг вынырнет из тумана годами затверженный ритуал: поцелуй в щечку, рука на плече, я тебя люблю, осторожней за рулем.

Нет, конечно. И возможно, это одна из причин, отчего ей не хочется идти на встречу родственников. Уже ее появление там – как признание вины в суде: да, я родственница. Жена. Значит, я тоже виновата в том, что с ним случилось. Нелепо. Гейл от природы не была сентиментальна, подобные душещипательные сцены никогда не привлекали ее и даже слегка коробили некоторым, как ей казалось, неприличием.

Мы собрались ради тебя. Расскажи про свои ощущения.

То, что происходит за закрытыми дверьми в гостиных и спальнях, – личное дело каждого. Она была не из тех, кому доставляет удовольствие ковыряться в чужих ранах, даже если уговорить себя, что пытается их залечить.

Но сохранять показную бодрость ей с каждым днем все труднее и труднее. Гейл еще немного поразмышляла и решила поехать. Не столько помогать товарищам по несчастью, сколько в надежде, что кто-то поможет ей самой. Не повредит. К тому же это довольно далеко от дома, в Ньютоне. Риск встретить знакомых исчезающе мал.

Когда все началось, ей то и дело приходила в голову мысль, насколько лучше было бы, если б заболел не Роберт, а она.

Благодать забвения.

Это заумное выражение она вычитала в книге. Больные не знают, что ничего не помнят. Возможно, такая мысль и приходит им в голову, но они тут же забывают и про нее.

Тот, кто это написал, никогда не встречался с подлинной деменцией. Никакой благодати – ни для больного, ни для родственников. Разные, постоянно чередующиеся круги ада. Врагу не пожелаешь.

– Ухожу, – сказала она в прихожей себе самой, но довольно громко.

Накинула пальто и спустилась в гараж. С почти забытым удовольствием вдохнула запах кожи, смешанный еще с чем-то, с какой-то химией, моющим средством, возможно, – запах новой машины не спутаешь ни с чем. Села за руль “ягуара” и нажала кнопку на пульте. Ворота медленно поползли вверх. Что-то там скрипнуло – надо смазать подъемник. Мотор сыто заурчал, и в ту же секунду из динамиков полилась музыка.

Малер, Вторая симфония. Прекрасная, до слез, музыка.

Нет, не Роберт приучил ее к классической музыке, хотя он и был ее страстным поклонником. Отец Гейл играл в симфоническом оркестре. Она тогда была еще совсем маленькой. А потом ушел из семьи. “Я должен посмотреть мир” – так в мамином пересказе звучало объяснение его исчезновения. Отец исчез, а любовь к музыке осталась. Возможно, подсознательно она чувствовала, что нежное и мощное звучание симфонического оркестра – единственное, что связывает ее с отцом. Играть она так и не научилась, зато научилась слушать. Даже не слушать – вслушиваться. Казалось, где-то там, в сложном переплетении гармоний, в нервном тремоло альтов, в грозной дроби литавр кроется ключ, который поможет понять, почему отец ее покинул.

Она не пропускала ни одного концерта, где исполнялись его любимые композиторы – Малер, Брукнер, Бетховен. По рассказам мамы, отец был совершенно без ума от Бетховена. В доме постоянно звучала музыка, и во избежание нервного срыва маме приходилось затыкать уши.

Мама с поролоновыми пробочками в ушах – пожалуй, единственное сохранившееся в памяти Гейл воспоминание об отце. Хотя, может быть, и это она вообразила. Но когда разбирала вещи умершей матери и наткнулась на коробочку, в которой сохранилось несколько таких грушевидных ярко-желтых затычек, сразу представила картину: отец слушает музыку, а мама затыкает уши.

Прошло шестьдесят лет, а она продолжала слушать. Конечно же, отца она давно перестала искать, но любовь к музыке осталась. Раньше они с Робертом покупали филармонические абонементы, ходили каждый месяц, но и это позади.

Кстати, Роберт недолюбливает Бетховена – этот композитор кажется ему чересчур эмоциональным. Как-то он даже употребил слово “нестабильный”. Бетховен нестабилен. Гейл всегда внутренне улыбалась, пыталась понять, что именно выводит мужа из равновесия. И однажды он определил причину раздражения: “немотивированная ярость”. И объяснил: как будто шел-шел Бетховен по улице, а ему на голову из окна набросили одеяло, и он тычет кулаками во все стороны без всякого смысла. Малер – другое дело. Малера он принимал безоговорочно.

Они уже давно не говорили о музыке, но на днях Гейл заметила, что Роберт слушает трансляцию из Нью-Йорка, а рука на колене непроизвольно движется, как будто дирижирует. Как будто помнит, как будто предугадывает каждую следующую модуляцию. Да не “как будто” – наверняка в самом деле помнит, иногда ни с того ни с сего повторяет наизусть полный текст романса или еще того чище – латинские строки “Реквиема”. Dies irae, dies illa solvet saeclum in favilla… В такие минуты у Гейл появлялась надежда – как ни ужасна болезнь, она не в силах полностью разрушить миллиарды нейронных цепочек врожденного и десятилетиями оттачиваемого интеллекта.

Затормозила у светофора, и машину слегка занесло, с характерным скрипом сработала антиблокировочная система тормозов. Температура минусовая, а на дорогах слякоть. Слишком много соли и слишком мало снегоуборочных машин. На виллах вдоль дороги еще не сняли рождественские гирлянды. Перед одной из вилл две пары санок. На вопрос, кому по душе такая волчья зима, ответ очевиден: детям.

Встреча родственников назначена в здании методистской церкви в Ньютоне. Почему – непонятно. Возможно, кто-то из организаторов – почетный член общины. Или зал предоставили бесплатно, в порядке благотворительности. Пару дней назад она на всякий случай позвонила и получила благожелательный ответ: никакой записи, просто приходите.

Расчет времени оказался довольно точным, правда, небольшая пробка на въезде отняла минут пять. Все равно времени купить продукты хватит. Как всегда в последнее время, вошла в супермаркет, настороженно оглядываясь, – ей вовсе не хотелось встретить кого-то из знакомых и выслушивать вопросы: ну как там Роберт? Что-то его давно не видно, не заболел ли?

Но опасения оказались напрасными, у людей полно своих забот. И поговорить есть о чем – погода, очередные выборы, почему дети долго не звонят.

На покупки ушло десять минут, хотя Гейл с удовольствием задержалась бы, она любила ходить по магазинам: цель ясна, средства тоже, можно ни о чем другом не думать. Разве что мысленно планировать рецепт или прочитать рекламу на новых продуктах.

Поставила пакеты в багажник. Сетку с чудесными зрелыми авокадо пристроила рядом на сиденье, чтобы не помялись. Опустила солнцезащитный козырек и глянула в зеркало, полюбовалась жемчужными сережками – подарок Роберта на тридцатилетие свадьбы. Ничего особенного, но она их очень любила.

Повернула ключ, и вновь из двенадцати динамиков полилась Вторая Малера. Симфония Воскресения.

Парковка перед церковью почти пуста – восемь или девять машин. Гейл посмотрела на часы – есть еще несколько минут, можно дослушать непрерывное вальсирующее движение третьей части, заканчивающееся хриплым, чуть ли не предсмертным ударом гонга. Что за музыка… Она каждый раз с трудом удерживала слезы скорби и восхищения.

Вышла из машины, несколько раз глубоко вдохнула. Церковь, как и большинство евангельских церквей, была не слишком похожа на церковь. Здесь могли бы устроить школу или, скажем, фитнес-зал. На двери объявление.

ДЕМЕНЦИЯ И АЛЬЦГЕЙМЕР,

ГРУППА ПОДДЕРЖКИ

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

ЗАЛ СОБРАНИЙ

В коридоре со штабелями стульев вдоль стен и бесконечными пробковыми досками для объявлений пахло моющим средством для пола – вербена и лимон.

Она открыла дверь ровно в шесть – опоздать еще хуже, чем прийти слишком рано. Остановилась на пороге и сосчитала участников. Семь человек. Стулья поставлены в кружок.

Руководитель с типичными повадками психотерапевта приветливо махнул ей рукой, улыбнулся и показал на свободное место.

– Вовремя. Мы как раз начинаем.

Она тоже, хоть и не без труда, изобразила улыбку. Стиснула в кулаке тонкий ремешок от сумочки “Фенди”, прижала к животу и села, не снимая пальто. Прошло несколько минут, прежде чем Гейл немного успокоилась и опустила сумку на колени.

* * *

– Что-то не так… – сказал Адам. – Что-то не сходится.

– Что именно? – спросила Селия по другую сторону океана.

Похожа на ангела. Белый халат, светлые волосы, белая кожа. Может, что-то с освещением или веб-камера такая. Адам вообще не мог вспомнить случая, когда он видел Селию накрашенной. Даже на ужинах со спонсорами. У нее свой стиль, сказал про нее кто-то, но можно ли вообще назвать это стилем? Если и можно, то стиль выбран удачно: чтобы его придерживаться, не требуется никаких усилий. Сразу видно – она не из тех, кто с утра настраивается хоть кого-нибудь да соблазнить. Тоненькая, женственная, а стальной стержень заметен сразу. Одевается, будто хочет подчеркнуть: мода меня не интересует. И взгляд прямой, открытый, точно видит тебя насквозь и пытается примириться с тем, что увидела. Адам много раз пытался выработать такой взгляд, но успеха не достиг.

Короче говоря, красивая девушка. Выглядит совсем юной – наверное, в любом пабе приходится предъявлять удостоверение. Но Адам случайно узнал – его ровесница. Тридцать три.

– Четыре раза.

– Что четыре раза?

– Я прогнал данные по четырем моделям, результаты не сходятся. Различия не такие большие, как вы пишете в статье. Особенно если сравнить с первой серией.

– С какой группой ты работал?

– Сентябрьские.

– Там, если не ошибаюсь, только ПЭТ-контроль.

– И что?

– Как это что? Картинки на МРТ-ПЭТ гораздо легче интерпретировать, чем на сцинтиграммах. И они показывают значительное уменьшение накопления препарата в префронтальной области.

Адам покачал головой:

– Не получается. По моим данным не получается. Редукция статистически не подтверждается.

– На групповом уровне – согласна, четкой корреляции нет. Но на индивидуальном – потрясающе.

– Кончай уже. На индивидуальном… Мы же не собираемся производить препарат для индивидов.

– Не пойму, что ты хочешь. Это же наша первая ПЭТ-группа. Мы начали с нуля, но уже видны четкие показатели снижения тау-белка.

– Показатели… – Адам не удержался и опять передразнил интонацию. – Брось, Селия…

– Что ты имеешь в виду?

– Сама прекрасно понимаешь. Результаты могут вводить в заблуждение. Или вы заведомо предвзято толковали данные.

– Ты и в тот раз это утверждал, Адам. И чего добился? Сослали в другую лабораторию.

Адам посмотрел на дисплей – Селия улыбалась. Ей-то откуда знать?

Он вырос на Манхэттене. Отец – успешный ресторатор, мать – танцовщица, окончила Джульярд и основала собственную танцевальную студию. Пара всем на зависть: состоятельные, успешные, да еще и сын-красавец, хоть сейчас на обложку журнала. Но Адаму было не особенно уютно в семье – надо было соответствовать непререкаемому идеалу матери, мириться с полным невниманием отца и приспосабливаться к его сумасшедшим выходкам. Ни один из родителей даже бровью не повел, узнав о нетрадиционной ориентации сына, в их полубогемном мире выше всего ценилась свобода. Если никто не покушается на твою личную жизнь, то и у тебя нет права вмешиваться в чужую. И все же тинейджерский период Адам пережил очень тяжело. Желание любви не освещало, как у многих, жизнь – наоборот, стало мучительным и безответным томлением.

С годами Адам понял, что отцовское невнимание, которое он воспринимал как равнодушие и даже нелюбовь, на самом деле было отсутствием уверенности в себе. У каждого свой способ борьбы с собственными демонами – отец выбрал постоянное движение. И Адам унаследовал эту внутреннюю суету и спешку, никак не мог избавиться от страха: остановишься – тебя поймают. В университет он поступил в надежде избавиться от сумасшедшего, постоянно на виду, образа жизни родителей. Но обрести душевное равновесие все равно не удавалось, и только теперь, в Париже, элементы пазла начали то короткими, то рекордными прыжками пробираться на предназначенные им места. Здесь он не чувствовал себя чужаком – как ни странно, именно потому, что и был им. Чужая страна, чужой язык, чужая культура. Турист, иностранец. Можно замедлить бег, а то и вовсе остановиться. Здесь все такие.

Париж стал его спасением. Но Селии-то откуда про это знать?

– Посмотри еще раз на картинки. Насчет формулировки – согласна. Ты же знаешь Эндрю… подумаю и изменю. Но результат остается результатом. Это неоспоримо. И мы получим еще больше доказательств, когда закончим эксперимент. Как с твоими мышками?

– Скоро финиш, но таких впечатляющих результатов, как у вас, я не вижу.

– Адам! Нельзя же сомневаться во всем!

Он хотел было возразить: это наша обязанность – сомневаться, но промолчал. Селия, как мало кто в отрасли, честна и дотошна на грани с комическим. Наверняка она относится к его двойным и тройным проверкам снисходительно, потому что и сама такая. А терпение – о таком терпении можно только мечтать. Он сам был свидетелем яростного спора Дэвида с доктором Нгуеном, и надо иметь железные нервы, чтобы держаться так, как держалась Селия. Но она принадлежала к тому типу ученых, которые произносят слово “наука” с заглавной, да еще увеличенной под лупой буквы. Он бы не удивился, если бы узнал, что у нее дома висит багряно-красный гарвардский плакат с одним единственным словом: VERITAS.

Ее идеализмом можно, конечно, восхищаться, но за последние годы знаменитый университет несколько конвертировался. Поклоняются уже не VERITAS, не ИСТИНЕ, а деньгам. Нет, бесспорно, здесь по-прежнему работают замечательные ученые и профессора, но… как сказано в Евангелиях: Не можете служить Богу и маммоне[17]. Руководству то и дело приходилось объясняться, почему они приняли крупные пожертвования от того или иного русского олигарха или каких-то еще более сомнительных спонсоров. Любое заседание начиналось и заканчивалось одним-единственным вопросом: где взять дополнительное финансирование?

Он приготовил достойный ответ, но как раз в этот момент к Селии в комнату кто-то вошел. Та глянула, тут же обернулась и сделала страшные глаза.

– Поговорим попозже, Адам. Сейчас не могу.

Он кивнул: само собой – и нажал красную кнопку отбоя. Покосился на часы в правом нижнем углу и привычно удивился – как быстро летит время!

И что ему дал этот разговор?

И чего ты добился? Сослали в другую лабораторию.

Значит, Селия тоже так считает – его отправили подальше от Гассера, чтобы не путался под ногами со своим нытьем и бесконечными перепроверками. Многие так и думают, хотя в действительности Адам сам мечтал устроиться работать в нейроцентр “Крепелин”. Но что правда, то правда: отношения с Дэвидом становились все более напряженными. Шеф все время винил его, дескать, задерживает эксперимент, а последней каплей стало то, что в прошлом году Адам поделился данными с одним из злейших врагов Дэвида, не сказав ему ни слова.

Поделился данными со злейшим врагом… Чушь собачья. Несоразмерная реакция. С понятием “злейший враг” Адам распрощался еще в подростковом возрасте. Все его преступление заключалось в том, что он послал кое-какие данные группе в Колорадо в обмен на разрешение воспользоваться их методами – совершенно нормальный, общепринятый ход. Гарвардская группа постоянно сотрудничала с Колорадо. У них даже были совместные публикации, в том числе и прорывные. Но Дэвид, с его параноидальными взглядами на лояльность, затаил злобу. И как только в Париже открылась лаборатория физиологии мозга, тут же отправил его туда, вряд ли догадываясь, что это совпадает с желанием самого Адама.

В конечном счете что за разница, кто, кого и куда послал? Работу в Гассере он не потерял, продолжал работать онлайн, а время в Париже все равно ограничено продолжительностью эксперимента. Закончил серию – будь любезен возвращайся. Но вот что забавно – после отъезда Адама отношения с Дэвидом немного наладились. Оказывается, шесть часовых поясов вполне способны сгладить острые углы и придать общению более или менее цивилизованный характер. Сказали тебе что-то неприятное, а ты понимаешь, что произошло это шесть часов назад и горячиться как-то глупо.

Нельзя же сомневаться во всем, сказала Селия. Но она не слышала то, что слышал он, – закулисные переговоры Дэвида и Эндрю с чиновниками из NIH, Национального института здоровья. Она не присутствовала на экстравагантных ланчах со спонсорами – там-то дозволено все, лишь бы произвести впечатление как на состоятельных благотворителей, так и на распорядителей грантов по должности. Как-то Дэвид вынужден был отозвать уже опубликованную статью, пришлось писать в редакцию покаянное письмо: мол, легшие в основу публикации данные не подтверждены (не имеют стопроцентной статистической достоверности, было написано в письме). Короче и понятнее: Институт Гассера нарушил правила игры в дартс. Метнули дротик и нарисовали вокруг него мишень. Скандал замяли, все ушло в песок – Дэвид, как угорь, мастерски ускользал из любых подобных переделок. Селия может говорить все что угодно насчет здоровой сердцевины у Дэвида Мерино – а именно так она и выразилась, – но верить ему нельзя. Впрочем, как и ее шефу, Эндрю Нгуену. В этом пилотном проекте никому не удавалось сохранить ясную голову. Первые сенсационные результаты испытаний Re-cognize превратили ученых в банду золотоискателей.

Точно, вот так эта болезнь и называется: золотая лихорадка. Научную трезвость сохранить почти невозможно, мало кто в состоянии устоять.

Дэвид… Адам, как и Селия, старался разглядеть в Дэвиде Мерино здоровую сердцевину. Никакого труда это не составляло, он действительно производил прекрасное впечатление. И надо признать: Дэвид всегда готов грудью встать на защиту сотрудника. Но при одном условии: ты должен быть стопроцентно лоялен. Его обаяние, юмор, находчивые реплики – противостоять если не невозможно, то очень трудно. И главное, к Адаму-то он как раз относился прекрасно. Зачислил в лабораторию, даже не дождавшись конца интервью. И все бы хорошо, но Адама смущала витавшая вокруг Дэвида аура бесшабашности. У него то и дело возникало чувство, что Дэвид вполне способен перейти границы, и не только в отношении женщин и морали.

Но что да, то да – с помощью обаяния и умения убеждать Дэвид выбивал большие, серьезные гранты. Но тут-то и таилась ловушка: серьезные гранты подразумевают серьезные результаты. От результатов зависела вся его карьера. А если результатов нет, остаются два выхода: честный и… скажем так, не особенно. Но это как посмотреть. Адаму часто казалось, что если Дэвид убежден в результате исследования, то ему ничего не стоит умножить, скажем, экспериментальную выборку на два или на три. Мы же знаем, что эксперимент безупречен, а время подгоняет. Нельзя же сомневаться во всем.

Адам так и не мог разгадать Селию. Или она выросла в какой-то идеальной семье, или, наоборот, детство было таким чудовищно трудным, что несуетливый оптимизм выработался у нее в качестве защитного механизма.

Надо собраться с духом и спросить. Когда-нибудь все равно придется это сделать.

Ангел с дисплея исчез, телефон тоже молчит. От Матьё уже несколько дней ни одной эсэмэски. Адам бросался на каждый звоночек мобильника, но всегда это оказывался кто-то другой. Настоящая пытка. Они встречались в прошлое воскресенье, это было замечательно, хотя уверенности, что Матьё воспринял это точно так же, у Адама не было.

Нельзя же без конца посылать сообщения. Еще одно – и Матьё сразу поймет: он в отчаянии.

Уже четыре часа, а он еще ничего не сделал. Какие-то ерундовые, ничего не значащие дела толкутся в очереди за право откусить заметный кусок дня, не говоря уже о бесконечных видеоконференциях и совещаниях. У французов особый темп жизни. Они, по-видимому, так и не отделались от национального сибаритства – в утренние часы еле двигаются, потом настает очередь двух-, а то и трехчасового ланча, и никому даже в голову не приходит, что в это время полагается выполнять порученную работу. В Нью-Йорке работают с рассвета до заката, ланч – если повезет. Взамен люди могут себе позволить десятки двухминутных перерывов – пожевать, сделать пару упражнений или перекинуться словом-другим с коллегами.

Американский образ жизни переводу на другие языки не поддается.

Адам вздохнул. Еще только четыре. Открыл присланную Селией статью и начал вычитывать. Рано или поздно все равно придется позвонить Дэвиду и доложить – любой утаенный контакт с Гарвардом тот расценивал как предательство. И не только с Гарвардом – с какой угодно другой задействованной в проекте лабораторией. И кстати, не только Дэвид – Нгуен тоже не хотел ничем и ни с кем делиться.

– Скверные новости, Адам.

Адам вздрогнул и резко развернул стул. Сами.

– Почему?

– Одна из твоих мышей.

Густая, похожая на птичье гнездо шевелюра поблескивает в равнодушном свете жидкокристаллических ламп на потолке. Сами, пожалуй, самый талантливый в группе, но… не то чтобы необщительный, нет, так сказать нельзя, обсуждать с ним что-то – одно удовольствие. Но Сами терпеть не может пустую болтовню и без стеснения дает это понять.

– Что?

– Сдохла.

– Сдохла? Не может быть…

У Адама появилось ощущение, что на нем немилосердно стянули пояс. Уже немало мышей погибло, у них просто нет права еще на одну необъяснимую смерть. Экспериментальная часть проекта Re-cognize уже напоминает этический кошмар.

– Пневмония. – Сами отрицательно покачал головой, будто прочитал мысли Адама. – Бактериальная пневмония. Никакой катастрофы, но проблема в другом. В клетке были три мыши. Ветеринары хотят усыпить остальных двух.

– Но это же…

– Альтернатива – антибиотики.

– Но это же невозможно! Микроглия – важный элемент иммунитета. Антибиотики повлияют на результат.

– Знаю.

– И что будем делать?

Сами пожал плечами на ковбойский манер, но с заметным сочувствием:

– Это твои мыши.

Вид не менее грустный, чем принесенная им новость. Две застиранные футболки одна поверх другой, темные круги под глазами. Сами родился в крошечной сирийской деревне, родители погибли – в их машину заложили бомбу. Два брата и маленькая сестренка ухитрились бежать в Турцию на грузовике – спрятались в стоящем в кузове большом деревянном ящике. В лаборатории молчаливый и загадочный Сами воспринимался как чужак, но Адаму он очень нравился. У Сами было удивительное чутье, он безошибочно находил слабые места в эксперименте. К тому же он не очень свободно владел языком, что в глазах Адама было преимуществом: Сами говорил только самое необходимое, на ненужные детали просто не хватало словарного запаса.

– Возможно, эта история вообще никак не повлияет на результат.

– Возможно, – грустно согласился Адам. – Мы все равно обязаны указать, что применялись антибиотики. И ни один журнал… ты же сам понимаешь – кто примет работу с контаминированным экспериментом? Придется все переделывать.

– Да… придется.

– Где вообще она могла подхватить эту инфекцию? – Раздражение росло по мере осознания нелепости ситуации. Они и так давно превысили запланированный срок. Несколько месяцев опоздания.

– Кто-то снебрежничал. Другого объяснения нет.

– Черт бы подрал… три месяца коту под хвост.

– Так что сказать ветеринарам? – уже на пороге спросил Сами с таким видом, будто извинялся, что отнял столько времени.

Адам глубоко вздохнул.

– Пусть усыпляют.

Сами молча исчез, после чего Адам повел себя весьма необычно: вслух произнес несколько грубых, чисто американских ругательств. Дэвид Мерино такого ни за что бы не допустил. Снебрежничал… Как будто этот кто-то, кто снебрежничал, знать не знал, чего стоит такая небрежность. Впрочем, во Франции гигиена – понятие довольно размытое. Чтобы прийти к такому заключению, достаточно спуститься в метро в час пик.

Адам выключил монитор и встал. Дэвида удар хватит, когда узнает. Три бесценные мышки улетели в свой мышиный рай, не пожелав поделиться хоть какими-то результатами.

Он вышел на улицу. Было не особенно холодно, но небо затянуто тучами, а в воздухе висит моросящий парижский дождичек. Зиму в Париже действительно можно назвать зимой с большой натяжкой – разве что в том смысле, что погружает в депрессию. Адам нашел лавку под навесом и присел, и в тот же момент пискнул телефон.

Не глядя на дисплей, зажмурился на секунду – а вдруг поможет исполнению желаний? Расхожее мнение – любовь превращает человека в ребенка. Даже какие-то афоризмы существуют на этот счет. Всем влюбленным по двенадцать, то-то взрослые и злятся. Представил лицо Матьё – зеленые глаза, длинные густые волосы, модная небритость, которую почему-то называют интеллектуальной. Интеллектуальная небритость, что бы это ни значило. Очевидно, человек настолько занят своими чересчур интеллектуальными мыслями, что не успевает побриться.

Нет – сообщение от мобильного оператора. Пора пополнить карточку.

Адам раздраженно сунул телефон в карман и снова выругался, на этот раз еще затейливее. Как же он устал от всего этого спектакля! Сплошное, бесконечное ожидание. Короткие, слишком короткие моменты счастья – и вновь томительное, выматывающее ожидание. Если он уже ничего не значит для Матьё, то достоин ли Матьё занимать все его мысли? Может, и нет, но что поделаешь? Он тосковал по Матьё так, что ему иногда казалось: достаточно хотя бы увидеть друга, хотя бы… как там у Жака Бреля? Тень его руки, тень его собаки, хотя бы тень его тени…

Одержимость – другого слова не подберешь.

Три дохлые мыши, а теперь еще и это. Он сунул замерзшие руки в карманы и долго сидел и дулся – то ли на нерадивых лаборантов, то ли на Матьё, то ли на самого себя.

* * *

– О боже… – Селия прикусила губу. Отец в койке, под желтым больничным одеялом, с белоснежной повязкой на лбу. – О, папа…

– “О боже”, пожалуй, да, а вот “о, папа” рановато, Тыквочка. Живу пока. – Тед Йенсен с интересом посмотрел на завязанный подарочной ленточкой яркий пакет у нее в руках. – Я и не знал, что у меня сегодня день рождения.

Селия протянула отцу пакет и присела на край больничной койки.

– Выглядишь ты ужасно… Болей нет?

– Меня накачали какими-то свирепыми таблетками. Если честно, они так ударили в голову, что я не уверен, есть она у меня или нет… – Он дурашливо-серьезно пощупал голову и, поморщившись, кивнул: – Пока есть. Жить можно.

Легкое сотрясение, доктор Йенсен. Рана на лбу неопасна, выглядит страшнее, чем на самом деле. У вашего папы есть ангел-хранитель.

– Значит, ты решил погулять… шел снег… – Селия никак не могла сообразить, какой тон выбрать.

Наконец Тед размотал все ленточки и обертки и достал белую коробочку.

– Ты ангел, Тыквочка.

Дрожит правая рука. Раньше этого не было. Или она не замечала? Может, лекарства так действуют?

– Неделями не кормят, – пожаловался Тед. – В этой больнице понятия не имеют о настоящем сервисе. Так они всю клиентуру растеряют. – Он неожиданно пукнул и пожаловался: – Вот видишь? Нервы ни к черту.

Селия улыбнулась. Эта шутка – ее ровесница… Небритый, бледный.

– Ты похудел, папа.

– Вот еще! Ничего я не похудел. Это у них одежка такая. Натянешь эту хламиду – десять кило долой.

И в самом деле, трудно придумать более безобразное одеяние, чем стандартная больничная рубаха. Селия посмотрела на прикроватный столик. Ничего, кроме огромной, не меньше литра, пластмассовой кружки с ярко-синей, величиной с лошадиный хомут ручкой. Улыбка умерла. В этих неестественных размерах было что-то трагическое, так же как и в часах с огромными цифрами для дементных, которые продают в аптеках. Как будто старики и больные к концу жизни вновь превращаются в детей.

Тед Йенсен откусил шоколадку в форме медвежонка и причмокнул.

– Где ты взяла такую прелесть?

– Шоколатерия в Бикон-Хилл.

– Шоколатерия! – Тед весело, по-детски, рассмеялся. – Ой-ой-ой… Чистейший декаданс!

– Постмодернизм, никуда не денешься.

– А вот когда я был совсем молодым…

Селия прекрасно знала, что последует за этим знакомым с детства зачином. В то лето Тедди было семнадцать, он сбежал из дома и спускался на байдарке по Аллагашу[18]. Дальше будет тетушка на заправке, которая продавала знаменитый во всем Мэне картофельный шоколад по пятьдесят центов фунт.

Она с нежностью посмотрела на отца. В палату заглянуло вечернее солнце, белая повязка на лбу, казалось, фосфоресцировала. Опять пошел гулять… Парень в кабине снегоуборочного бульдозера заметил его вовремя – вернее, почти вовремя. Страшно подумать – а ведь мог бы и не заметить. Странная тень в снежной вьюге, заметающей границы между небом и землей. Бульдозер весит несколько тонн.

А вы никогда не думали? Существуют же специальные учреждения, дома для сенильных пациентов…

Селия гнала от себя эти мысли, но получалось плохо.

На этот раз отец изрядно сократил историю с картофельным шоколадом. Намеренно? Или подзабыл?

Он протянул коробку Селии:

– Угощайся, Тыквочка.

– Спасибо, папа, я не голодна.

Из всей семьи осталась одна Селия, все остальные умерли. Пути Господни неисповедимы. Решать ей – а как? Оставить отца в бунгало, в котором он прожил всю жизнь? Хорошее заведение было ей попросту не по карману, а в обычный, финансируемый из бюджета дом престарелых – спасибо, не надо. Ничего ужасного, но тоска зеленая. Отец там мгновенно зачахнет без общения.

– Не голодна? Это меня радует. Мне больше достанется.

Он взял еще одно пралине и, не глядя, положил коробку на тумбочку. Селия не могла оторвать глаз от дрожащих рук. Был ли тремор и раньше, а она просто не замечала? И когда он последний раз смотрел в зеркало? Небритый, волосы отросли.

Вы же сами знаете, как течет болезнь. Перспектива… прямо скажем, печальная.

Перспектива печальная и туманная, а на горизонте – бетонная стена.

– Замечательно… даже не думал. Оказывается, еще не разучились делать хорошие конфеты. И то разучились делать, и это, а конфеты пока не разучились.

– Повезло.

Надо бы прицепить к его джинсам GPS-передатчик. Но… в конце концов, не так уж он и болен. И руки вроде бы не дрожат – наверное, показалось. У страха глаза велики.

Селия печально вздохнула и опасливо покосилась на отца: не заметил ли? Будет только хуже… А ведь есть средство избежать кошмара.

И тут же отбросила эту мысль.

В полуоткрытую дверь постучали, и в палате появилась медсестра.

– Вашему папе надо померить давление.

– Да, конечно… мне все равно пора. Папа, доктор Грег говорит, что они тебя подержат до завтра, для наблюдения. Вечером забегу проведать, а утром заеду.

– Ты чересчур меня опекаешь. Я же могу взять такси.

– Отдыхай.

Селия чувствовала себя виноватой. Надо бы посидеть с отцом, но что делать? Она пообещала Эндрю провести презентацию для руководства госпиталя и уже почти опаздывала. Будут пробки – опоздает.

– Вечером увидимся.

– Не надо, Тыквочка. Не насилуй себя. Тут полно красивых медсестер. В очереди стоят, чтобы со мной пококетничать. Угощу конфетами – и они у моих ног. Но не волнуйся. Тебе тоже достанется.

Селия засмеялась. Как бы ей хотелось сохранить эти моменты, когда отец так весел, игрив и даже остроумен…

– До вечера!

Она нагнулась, поцеловала его в щеку и побежала к выходу. По пути схватила в больничном кафе маффин с изюмом – пока не голодна, но потом наверняка захочет есть. Расплатилась и послала эсэмэску Эндрю Нгуену: извини, задерживаюсь, навещала отца в больнице. Уже в дороге, скоро буду.

Буквально через несколько секунд зазвонил телефон. Эндрю.

– Что с отцом?

– Упал… не заметил снегоуборщик.

Квадратные очки Нгуена внезапно заполнили весь экран – зачем-то поднес телефон к самому носу.

– Ну и как он? – прошептал страшным шепотом.

– Ничего… легкое сотрясение.

– А чем твой отец болен? Деменция?

Нгуен, как правило, не затрудняется с выбором выражений, но на этот раз в голосе прозвучала искренняя озабоченность.

– Не знаю… – отчего-то солгала Селия.

– Сколько ему?

– Шестьдесят пять.

Эндрю нахмурился и кивнул:

– Оставайся с ним. Можешь сегодня не приходить.

– Нет необходимости. С отцом все в порядке.

– Это твой отец, Селия, – с нажимом сказал Эндрю. – Ты сейчас в клинике?

– Да… на выходе. А как же презентация? – запротестовала она.

– Ты можешь поработать и там. Адам вернул рукопись, сейчас скину тебе его правки. Пройди текст, внеси что нужно… если нужно. Подрегулируй, чтобы статья была к утру готова.

– А презентация?

– Сам проведу, не беспокойся. Ты, оказывается, говорила с комиссией по этике? Я видел твое сообщение.

– Да. – Селия оживилась. Если что и отвлекало ее от мрачных мыслей, то это работа. – Теперь кто-то из нас должен присутствовать на каждой операции.

– Кто-то из нас? Ты, к примеру?

– Я, Ко-И… кто-то. Хорошо бы Мо. Эсте тоже предложила, если нужно. Но это только на один месяц, они просто капризничают…

– Засранцы, вот они кто! “Капризничают”…

Селия опасливо покосилась на старушку с бубликом рядом – телефон был включен на громкую связь, чтобы не прижимать к уху. Слышала грубость или нет?

– Отвяжутся, – пробормотала она.

Волей-неволей Селия была замешана в конфликт с комиссией по этике. Ветеринары утверждают, что Эндрю небрежно обращается с подопытными животными. Экономит на болеутоляющих и якобы как-то позволил себе говорить о животных в уничижительном тоне. Слышали бы вы, ветеринарно-этические величества, в каком тоне он говорит с сотрудниками…

Определенно, ветеринары – самая чувствительная и уязвимая категория. Хотя нельзя сказать, что обвинения возникли на пустом месте. Что да, то да – Эндрю, особенно в плохом настроении, несет иной раз черт-те что. Но Селия прекрасно знала и одного из самых непримиримых ветеринаров, тот в этом смысле еще почище Нгуена – например, после ошибки Эндрю в эксперименте, в результате чего мышка погибла, взял да намекнул на азиатское происхождение их шефа. Чему, мол, удивляться? В Корее собак едят. Возможно, некое моральное преимущество у ветеринара и было, но этим идиотским высказыванием он это преимущество полностью уничтожил. Родители Эндрю приехали из Вьетнама через месяц после того, как Джеральд Форд сменил Никсона на посту президента США. Фотография с церемонии натурализации, где вся семья широко улыбается на фоне звездно-полосатого флага, висит на стене кабинета Эндрю, на самом видном месте. А сам он во Вьетнаме никогда не был, вырос в пригороде Бостона.

Корея – это Корея, а Вьетнам – это Вьетнам, но намек более чем прозрачный. Селия еще не достигла возраста, когда люди могут мириться с такого рода расистскими высказываниями.

– Когда они выпишут твоего папу?

– Сказали, завтра утром.

– А они проводят стандартную проверку для плюс шестьдесят? Память, ориентация и все такое?

– Не знаю… – Ей вовсе не хотелось делиться своими проблемами с Эндрю.

– Попроси, чтобы сделали. Никогда не бывает слишком рано. Вспомни свою бабушку… или я что-то путаю?

Нет, Эндрю не путал. Попал в самую точку.

Если бы Селия не была свидетельницей угасания бабушки, матери отца, выбрала бы, наверное, другое направление. Но тогда она дала себе клятву: во что бы то ни стало найти способы лечения этой болезни. Любой ценой. Дни и ночи работала, копила деньги на Гарвард, а после выпуска потребовалось еще несколько месяцев таких же бешеных усилий, чтобы попасть в лабораторию Эндрю. Селия помешалась на этой болезни. Борьба с альцгеймером стала одновременно и целью жизни, и способом существования. У нее просто не было времени – болезнь не ждет, пока кто-то найдет способ лечения.

А бабушка выцветала, как яркая ткань на солнце, – так же медленно, незаметно. Исчезали слова, угасал взгляд, а в последние месяцы она стала живым мертвецом. Двигалась как и раньше, моторика сохранилась, даже мелкая, но все, что делало ее человеком, личностью, исчезло бесследно.

Человек без мозга.

А ведь бабушка всегда была невероятно живой и общительной. Она приняла на себя общую боль после развода отца с матерью, давала мудрые советы и примиряла – кто бы еще такое выдержал?

Развод… Отец завел интрижку с женщиной на Кейп-Код, у которой работал садовником, – что может быть банальнее? Муж этой дамочки что-то там делал в финансовой отрасли, и кончилось все катастрофой для всех, кто был как-то замешан в эту историю. Мать не могла простить измены, забрала Селию к родителям в Лоуэлл. Решила начать жизнь сначала. Мало того – хотела запретить Селии встречаться с отцом, но тут вмешалась бабушка. Все те черные месяцы она без устали взывала к остаткам разума у детей.

И победила.

Да, вот такой была бабушка. Сильнее, добрее и мудрее всех. Была… пока альцгеймер не высосал из нее всю мудрость и доброту.

Сначала она стала другим человеком, а потом вообще перестала быть человеком.

Вот такая болезнь, изобретенная, несомненно, самим дьяволом. На сегодняшний день Селия, по-видимому, знала про эту болезнь больше, чем кто-либо во всем мире, но каждый раз, когда она видела, как медленно падает в пропасть внешне совершенно здоровый человек, у нее непроизвольно сжимались кулаки.

– Я сделаю все что нужно, только скажи, – неожиданно тихо сказал Эндрю. Очки опять заняли весь дисплей. Серьезный, соболезнующий взгляд – он все понял. – У меня хорошие связи, не мне тебе говорить.

Селия молча кивнула.

– Поговорим попозже…

Подождала продолжения, но Эндрю помахал рукой, и экран погас.

Она вдруг поняла, насколько устала. Села на стул и обвела взглядом лобби госпиталя.

– Опять я здесь сижу… – прошептала она, и по щекам покатились не приносящие облегчения слезы.

* * *

Селия улыбнулась и кинула отцу картонную коробку с бейсбольными карточками. Он довольно ловко ее поймал и наградил дочь серьезным взглядом.

– Даже не думай. Сохрани.

Она присела рядом и открыла коробку. Вся цветовая гамма шестидесятых.

– Здесь же сотни карточек, папа! Зачем они тебе?

– Бейсбольные карточки могут стоить миллионы. Давай-ка поглядим, что у нас тут.

Она взяла одну карточку. “Гэри Нолан”. Имя ей ничего не говорило. А это что? “Цинциннати Редс”. Заглянула в коробку, не зная, как себя вести – то ли ужасаться, то ли изобразить восхищение. Отец, оказывается, заядлый коллекционер. Или, может, бабушка не отличалась фантазией при выборе подарков.

– Я же ни разу не видела, чтобы ты открывал эту коробку! И вряд ли когда-нибудь откроешь опять.

– Ты в этих делах ничего не смыслишь, Тыквочка. Я слышал про одного парня в Коннектикуте, тот за бесценок купил старую развалюху. В жутком состоянии, завалена черт знает чем – помер какой-то спятивший барахольщик. Начал разбираться, пришла очередь кухонного диванчика – знаешь, есть еще такие, сиденье поднимается, и там годами копится всякая ерунда. Смел паутину, а в ящике полно таких коробок. С бейсбольными карточками. Старинные, с тысяча девятьсот одиннадцатого года. Тай Кобб, оригинал. Знаешь, сколько он за это получил?

Селия пожала плечами:

– Откуда мне знать. Тысячу баксов? Десять тысяч?

У Теда весело заблестели глаза, и он для убедительности произнес сумму по слогам:

– Три-ста ты-сяч долларов. Триста тысяч!

Селия пригляделась к выцветшей карточке в руке отца. Парень в ярко-красной бейсболке поднял руку в кожаной перчатке в победном жесте. Типичный герой шестидесятых – круглолицый, излучающий невинность и несокрушимый американский дух.

– По-моему, фанаты бейсбола слегка не в своем уме. Объясни, может, я что-то не понимаю. Миллионы психов держат миллиарды подобных карточек в гардеробах – и ты хочешь сказать, что этот хлам имеет какую-то ценность?

– В бейсболе твоя логика бессильна, Тыквочка, – ласково улыбнулся Тед.

Селия рассмеялась. Все это настолько глупо и нелепо, что наверняка так и есть: логика бессильна. И папа сегодня замечательный – веселый, остроумный, как когда-то.

– Окей, тогда сделаем так: переложим карточки в пластиковую коробку и поставим в гараже. Что ей делать в платяном шкафу?

– В гараже слишком влажно.

– Крышка же герметичная!

Тед решительно затряс головой:

– Ни за что. Можешь отправить в гараж все что хочешь, только не это.

Селия вздохнула, но спорить не стала. Все утро она помогала отцу прибираться. Запустила стиральную машину, навела порядок в холодильнике. Ни единого протеста – пока не добрались до заветного гардероба в спальне. Тед Йенсен всю жизнь любил порядок. Пока не заболел, регулярно пылесосил, образцово застилал постель, в кухне никогда не копились горы немытой посуды. Но что есть, то есть – терпеть не мог что-то выбрасывать.

Селия поставила ящик с карточками на пол и опять нырнула в шкаф. Штабеля обувных коробок, пара чемоданов. Если бы здесь жила женщина, можно было бы одобрительно кивнуть – да, эта дама знает толк в обуви. Но в отцовских коробках башмаков не было. Первая же оказалась набитой газетами.

– Это мы сдадим в макулатуру, – пробормотала она и понесла коробку в прихожую.

– А что там?

– Журналы. “Катера и яхты”.

– Нет-нет. Верни на место.

– У тебя же в жизни не было катера! И тем более яхты.

– Хорошие журналы. Посмотришь на такую посудину – и сердце радуется. Тем более мне их подарил Рик.

– Ладно… – Селия вытащила чемодан и достала старый вентилятор.

– По-моему, он давно сломался.

– Ничего не сломался. В жару незаменимая вещь.

– У тебя же теперь кондиционер! Выкидываем.

Кроме вентилятора, в чемодане лежали радиоприемник, пара древних электрических будильников и наушники с навечно перепутанными проводами. Все это тоже отправилось в прихожую.

К ее удивлению, отец не протестовал. Повернулся к окну и, судя по всему, полностью потерял интерес к происходящему.

Ее окатила волна тревоги, даже в животе стало холодно. Только не исчезай.

Но нет. Он вглядывался в сетку дождя за окном.

– Опять со снегом. Упрямая зима выдалась.

– Да… – От сердца отлегло: совершенно уместное замечание. Сдаваться рано. – Даже не припомню такую, – подтвердила Селия, – метет и метет.

Она не без труда размотала ленту скотча на следующей коробке. Среди старых солнцезащитных очков, рамок для фотографий и давнишних журналов, опутанных отслужившими свое кабелями, обнаружился большой желтый медвежонок.

Селия засмеялась:

– Мистер Кадлс! – Достала медвежонка и осторожно стряхнула пыль на подстеленную газету. Клетчатая ковбойка и штанишки на подтяжках.

– Этого старичка можешь взять себе, – неожиданно проявил великодушие Тед.

– Не думаю… Посмотри – вот здесь уже плесень. И здесь.

– Очень жалко…

– Очень жалко, очень жалко, но по мишке плачет свалка, – срифмовала Селия и улыбнулась.

– Слышишь, мишуля? Вот так и бывает, когда состаришься. Чуть пахнёт от тебя плесенью – и будь любезен на свалку. Никому ты больше не нужен.

У Селии потеплело на сердце. Болезнь болезнью, но как прекрасно, что отец сохранил чувство юмора.

Коробок больше не было. Она начала перетряхивать одежду. Много тонких сорочек, какие-то из них она никогда раньше и не видела. Работал отец в грубых штанах со множеством карманов – того цвета, что принято называть то хаки, то камуфляжным, и в куртке такого же цвета и тоже с карманами. А в свободное время предпочитал джинсы и футболки. Или, если прохладно, флисовые джемперы с кожаными заплатами на локтях. Вот они и висят, все в мелких катышках после бесчисленных стирок.

Всё на выброс.

Открыла вторую дверцу и чуть не ахнула.

Женские платья.

Сначала она подумала, что платья мамины. Вот это, с вышитыми цветами. И вот это, черное, без рукавов. Но рядом? Это еще что? Лоснящееся, пронзительно-зеленое, усыпанное блестками платье с красным поясом. Нет, это невозможно, мама ни за что не надела бы такое. Должно быть, это платье Лоретты, она когда-то была папиной подружкой. Селия на секунду закрыла глаза и представила щедро накрашенную физиономию, высоко взбитые пергидрольные локоны. Так-то так, но Лоретта была невероятно добра, и один вид ее вызывал улыбку. Наверное, поэтому и нравилась отцу. Она работала приходящей няней, все дети поселка ее обожали.

После Лоретты у папы женщин не было. Селия не знала, почему они разошлись.

– Это платья твоей мамы, – тихо сказал Тед.

Она резко повернулась и посмотрела ему в глаза.

– Да-да. – Отец несколько раз кивнул, медленно и печально, и отвернулся.

И Селия вспомнила: вот это, на пуговицах, было на маме, когда они ездили в Диснейленд. Бассейн в гостинице, причудливые соломинки для коктейлей. Ей подарили ярко-желтого Плуто и ободок с Минни-Маус. А мама с папой ночи напролет сидели на балконе и разговаривали.

Это была единственная их совместная поездка. Вечно не хватало денег.

Селия подняла подол платья и поднесла к лицу. Запах не сохранился – как он мог сохраниться за столько лет?.. – но на глаза навернулись слезы. Она почти никогда не вспоминала мать. Ни мать, ни бабушку. Нельзя постоянно тосковать о мертвых. Но сейчас перед глазами встала пронзительно яркая картинка: мать что-то напевает, иногда переходя на ласковое бормотание, и они с Селией кружатся по комнате. Именно в этом платье. Мой лягушонок…

– Не выбрасывай, – попросил Тед. – Возьми себе. Все-таки память.

– Они мне малы… – прошептала она, едва удерживаясь, чтобы не разрыдаться.

– Как хочешь…

Селия сняла платье с вешалки.

– А почему она не забрала их с собой в Лоуэлл?

– Понятия не имею. Забыла, должно быть. Хорошо бы кофе выпить. – Тед поднялся и вышел.

Селия не двинулась с места. Прислушалась, как отец гремит чашками в кухне.

Аккуратно сложила платья и присоединила к вещам для Армии спасения. Оставила только бордовый шарфик и повязала на шею медвежонку.

– Теперь ты красавец.

И пошла в кухню к отцу.

* * *

– Залез под кровать, представляешь? – Майра пошевелила пальцами. Девушка-маникюрша усердно водила кисточкой, накладывала вишнево-красный лак. – Закатилось у него что-то… И застрял.

– О господи…

Гейл сидела за соседним столиком. Поглядела на подругу и тут же попросила бесцветный лак.

– Застрял – и ни туда ни сюда.

– Ужас какой.

Майра – бывшая жена одного из сотрудников Роберта, постепенно ставшая ближайшей подругой. Они то и дело договаривались о ланчах, вместе посещали салоны и бутики. К тому же и жили в двух шагах друг от друга. После развода Майра продала дом в Честнате и переехала в небольшой пентхаус по соседству. Ее бывший муж не отличался здоровьем – гипертония, стенокардия и еще что-то. Майра развелась с ним лет десять назад и утверждала, что главная причина его болячек – то, что он спит с кем попало.

– Представляю, как он запаниковал. И телефона же нет, не каждый берет с собой телефон, когда лезет под кровать в трусах. И что ты думаешь? Инсульт.

– О боже!

– Его нашла девушка, та, что у него убиралась. Но было уже поздно.

– Как он мог застрять?

– Старинная латунная кровать, знаешь, такое чудище, весит, наверное, не меньше тонны. Одна кованая решетка чего стоит. Ты его видела в последнее время? Он очень растолстел.

– О боже, – повторила Гейл. – Какой кошмар!

– Ужас, ужас! Никто не заслуживает такой смерти. Никак не могу избавиться – картина так и стоит перед глазами. И похороны целиком на мне. Элли и Ричард приехали, конечно, но всем занимаюсь я.

– Как они?

– Со мной они на эту тему не разговаривают. Считают, что это я во всем виновата. Никто иной, разумеется. Только я.

– Майра! Не может быть!

– Как есть, так есть. Ничего с этим не сделаешь.

– А когда назначены похороны?

– В среду. Сегодня же всех обзвоню. Тебе-то надо было бы и пораньше позвонить, прости меня. Все так неожиданно. Понимаешь, нынче первый раз выбралась, надо хоть немного себя привести в порядок.

Гейл кивнула – что тут не понять? Майра из тех женщин, что записываются на определенное время к парикмахеру на год вперед. Стрижка каждые восемь недель. И Гейл никогда не видела ее без макияжа. Маникюрный салон через пару дней после смерти мужа, даже бывшего, – абсурд, конечно, но не для Майры. Для Майры вполне нормальный поступок.

– Уборщица позвала людей. Несколько парней, целая команда. Подняли эту жуткую кровать и вытащили тело.

– О боже… – Гейл уже в третий или четвертый раз повторила эту бессмысленную присказку, но как еще можно реагировать на этот абсурд? Залез под кровать и умер…

– Окей, девушки. Сушить надо пора, – сказала маникюрша с неопределимым, но сильным акцентом. Придвинула сушильный аппарат и сделала знак Майре: – Руки здесь.

– Какое несчастье, Майра. Чем я могу помочь?

– Спасибо, дорогая. Справлюсь.

– Когда ты говорила с ним в последний раз?

– Месяца два назад. А может, три. У нас не было почти ничего общего.

– Ему кто-то помогал?

– Нет, что ты? Зачем? Он прекрасно справлялся сам. Только эта девочка, которая приходила убираться. И сердце прекрасно работало. Пил, конечно, лекарства, но ни на что не жаловался. Никто не ждал, что может случиться что-то подобное.

– Трагедия.

Майра пошевелила пальцами в сушилке.

– А как Роберт?

– Ничего… Как обычно.

Гейл ничего не рассказывала Майре. Не решалась.

Маникюрша приветливо улыбнулась Гейл:

– Вы теперь в очередь.

Майра поднялась со стула. Гейл заняла ее место и сунула руки в аппарат. В ультрафиолетовом свете кожа выглядела бледной и морщинистой.

И я старею, подумала Гейл без горечи.

– Роберту повезло, что у него есть ты. Когда мужчина в этом возрасте остается один, ему конец. И мы не лучше. Возраст, Гейл, возраст… Поскользнусь в кухне на банановой кожуре и буду лежать до второго пришествия.

– Что ты несешь? Ты же здорова, как Майк Тайсон!

– Сегодня – да. Но никаких гарантий на завтра.

– Готово. – Девушка выключила сушильный аппарат. Запах озона почти мгновенно исчез.

– О боже! Вы слышали?! – истерический вопль у дверей салона.

Гейл обернулась. В зал влетела молодая женщина с вытаращенными глазами.

– Стреляют! Настоящая бойня! – Она поставила на стол картонную коробку с четырьмя картонными чашками “Старбакс”. – Где у вас пульт?

Схватила пульт управления и нажала на кнопку. На огромном, в полстены, экране возникла зеленая точка, и через несколько секунд появилось изображение.

– Кто-то расстрелял магазин. Много убийств.

И у этой проблемы с английским. Расстрелял магазин… Гейл и Майра переглянулись.

– Запирать? – предложила маникюрша.

– Что запирать? Это в Бостоне. – Гейл в ужасе уставилась на экран.

– Стаутон, – прочитала Майра титр. – Это же IKEA!

У входа в шведский мебельный гигант выстроились десятка два больших белых машин “скорой помощи” и не меньше полицейских. Бешено вращающиеся мигалки. Типичное здание: огромный синий куб с пятиметровыми желтыми буквами – национальные цвета Швеции. И, чтобы не было сомнений, по обе стороны от огромных раздвижных дверей полощутся яркие желто-голубые флаги.

Гейл была когда-то в IKEA. Запомнился очень вкусный копченый лосось в ресторане. Прекрасно организованный, гигантский, но на удивление удобный магазин. Молодцы скандинавы.

Майра отвернулась от экрана:

– Не хочу смотреть. Безумие, безумие и еще раз безумие. Когда это кончится?

Гейл промолчала. Она не отрываясь смотрела на желтые носилки с ранеными, которые выносили из магазина. Некоторые укрыты с головой – видимо, убитые. Появилась картинка с дрона – нескончаемые очереди машин.

– Мы за прилавок бросились, – задыхаясь, рассказывал репортеру пожилой мужчина с заплаканными глазами. – Слышали только – бах, бах. А детей-то сколько, боже мой… кто под шкафы попрятался, кто под матрасы. Кто-то из ребят в палатке скрылся, он подошел и…

Закрыл лицо и заплакал. Репортер кинулся к другому свидетелю.

В нижней части экрана бежали написанные наспех, без знаков препинания титры:

КРОВАВАЯ БОЙНЯ В IKEA ДЕВЯТЬ ПОГИБШИХ ОДИННАДЦАТЬ РАНЕНЫХ НАПАДАВШИЙ УБИТ ВЫСТРЕЛОМ ПОЛИЦЕЙСКОГО

Майра встряхнулась, точно отгоняя жуткое видение, и подняла с пола сумку.

– Я хочу домой, – пробормотала она.

– И я. – Гейл резко встала, будто только и ждала этих слов.

Конечно же, должен высказаться президент. Обязательно выскажется – дайте время спичрайтерам и визажистам. И что скажет, тоже можно догадаться.

Сейчас не время обсуждать контроль за оборотом огнестрельного оружия.

Хватит. Гейл заплатила, добавила больше чаевых, чем обычно, и сняла с вешалки пальто. Уже у дверей повернулась и глянула на экран. На фоне занимающего весь кадр синего куба IKEA под непрекращающийся вой сирен по-прежнему суетились полицейские и парамедики.

* * *

Селия с ногами забралась в кресло перед телевизором. Воскресенье. Опять пошел снег, но она даже не замечала медленный балет снежинок – не могла оторвать взгляд от ежеминутно появляющегося титра:

СЕМИДЕСЯТИСЕМИЛЕТНИЙ УБИЙЦА ПРИОБРЕЛ ОРУЖИЕ ЛЕГАЛЬНО, ПО ЛИЦЕНЗИИ.

Значит, бойню в IKEA устроил старик из Уинтропа… Убит полицейскими на месте. Теперь уже не спросишь, почему ему пришло в голову явиться в детский отдел и открыть беспорядочный огонь. Никаких манифестов в социальных сетях, хотя, скорее всего, он ими и не пользовался – все же семьдесят семь лет.

Селию передернуло. Семьдесят семь! В этом возрасте вряд ли начинают карьеру серийного убийцы. Она даже порыскала в интернете, пробила “средний возраст серийных убийц в Америке”, нашлось много статей. Вполне достаточно, чтобы построить достоверную статистику.

– Скандально много, – прошептала она вслух и вскоре выяснила: среднестатистическому массовому убийце тридцать два года.

Не снимая ноутбук с колен, Селия уставилась на экран. А ведь у них в одной из групп были пациенты из Уинтропа, и как раз в этом возрасте. Один из стариков постоянно твердил о грядущих наводнениях библейского масштаба. Через пару десятилетий все уйдет под воду. Даже казино, даже старинный ипподром, на восстановление которого коммуна потратила много миллионов долларов. И особую ненависть он испытывал к серфингистам: те-то выживут. Этим негодяям никакие цунами не страшны.

Имени убийцы пока не назвали, показали только беглую картинку – старик с седой шевелюрой. Селия попробовала вспомнить внешность того проповедника нового всемирного потопа, но так и не смогла. Попыталась себя уговорить: у нас столько пациентов, что всех не упомнишь. И еще: когда ты молод, все старики похожи друг на друга. Почему-то эта мысль показалась ей обидной, уж она должна бы различать, ведь это дело ее жизни – старики.

Запел сигнал “Скайпа”. Она, поискав, как всегда, пульт, выключила звук на телевизоре и нажала кнопку ответа. Эндрю Нгуен – в футболке с короткими рукавами, в высшей степени необычное зрелище. Как правило, тщательно выглаженная сорочка, пиджак, иногда даже галстук, но сегодня воскресенье, он дома, так что удивляться нечему. За спиной на стене детский рисунок: кит, выпускающий непомерно огромный фонтан.

– Встреча была перенесена на завтра, на восемь утра. Хотел послать сообщение, но увидел, что ты в сети.

– Убийца в IKEA из Уинтропа. Тело только что вынесли. Семьдесят семь лет.

– И что?

– А если это один из наших пациентов?

– С чего бы? Из Уинтропа у нас прошло всего несколько человек.

– Старик под восемьдесят берет карабин и палит во все, что шевелится? Просто так, без причин? Маловероятно.

– А Лас-Вегас помнишь? Тому тоже было около шестидесяти.

– Не знаю… увидела, и что-то шевельнулось. Ты сам не видел эти кадры?

– Как-то не было возможности. – Эндрю покачал головой и поправился: – То есть видел, конечно. Вряд ли это кто-то из наших.

Селия покосилась на телеэкран.

– Все время думаю о той мыши…

– Мыши! – Эндрю хмыкнул, то ли возмущенно, то ли насмешливо. – Кончай. Ты, должно быть, не в настроении.

– Отец все утро не брал трубку. Ждала не меньше четверти часа – длинные гудки. Соседи говорят, он не в себе. И сейчас, по телевизору… Нашли каких-то знакомых, они говорят слово в слово: преступник был не в себе. Дезориентирован, сказал репортер. Блеснул научным словом.

– У тебя слишком живое воображение, Селия. Ну хорошо, хорошо, проверю, я сегодня не следил за новостями – младший приехал на каникулы, и мы не включали телевизор. Но повторяю: никаких причин для беспокойства.

Эндрю не так чисто выбрит, как обычно, и эта мятая футболка… С чего бы он заговорил о своей семье? Никогда раньше такого за ним не замечалось. Сыновья уже взрослые, старший – врач в Балтиморе, младший учится в Стэнфорде. Жену Селия никогда не видела, он ни разу не приводил ее на работу, даже на традиционные рождественские посиделки. Только фотография в конторе – миниатюрная изящная женщина, красивая особой азиатской красотой.

– Ладно… – примирительно сказал он. – Завтра поговорим.

Неприятное чувство не исчезло. Эта копна седых, изжелта-белых волос… Слишком много разговоров с Адамом. Бедняга никак не может прийти в себя после того случая с самоубийством. Селию не оставляло ощущение, что Адам считает себя в какой-то степени виновным. А теперь этот комплекс вины накрыл и ее.

Она покосилась на телеэкран, где по-прежнему беззвучно двигались люди на фоне огромного здания. Ярко-синие, почти как на детском рисунке, стены выглядели пугающе – такие контрасты эксплуатируют почти все создатели фильмов ужасов. Теперь само сочетание букв IKEA всегда будет напоминать этот кошмар.

– Да, хорошо, завтра, – вяло согласилась она и тут же выпалила: – Он стрелял и стрелял, не останавливаясь и не задумываясь. Господи… и все эти дети…

– Успокойся! – почти крикнул Эндрю. – Выключи к чертовой матери телевизор и пойди подыши воздухом. Увидимся! Завтра! Завтра – ты поняла?

Разговор прервался.

Селия некоторое время смотрела на черный дисплей, потом пожала плечами и выключила телевизор.

Надо и в самом деле прогуляться – Эндрю прав.

Не успела одеться, как опять ритмичный, состоящий всего из двух нот мотивчик “Скайпа”. Забыл что-то сказать?

Нет, на этот раз Дэвид. Селия невольно улыбнулась и, перед тем как ответить, заправила выбившуюся прядь волос за ухо. Села на пол, поставила ноутбук на колени и кликнула по кнопке.

Дэвид, должно быть, держал телефон у самого носа – его физиономия заполнила весь экран.

– Как дела?

– Никак не очухаюсь. Ты видел IKEA?

– Черт знает что.

– Говорят, он был не в себе… – задумчиво произнесла Селия. – Не могу отделаться от ощущения, что этот старик мне кого-то… – Оборвала себя на полуслове. Как сказал Эндрю? Слишком живое воображение. Лучше не трогать эту тему.

– Нгуен прислал мне ссылку на завтрашнее совещание. К сожалению, у меня не будет времени – у нас летучка в лаборатории, даже две подряд. Но я все равно собирался тебя отловить.

– Отловить?

– Вот именно, отловить. Завтра же, после всех этих говорилен. Поэтому и звоню. Прочитал твою статью – блеск! Потрясающе! Ну и работку ты провернула…

Селия польщенно улыбнулась.

– Блеск, по-другому не скажешь, – повторил Дэвид. – Лучшее из всего, что я читал в последнее время. Насчет публикации даже не сомневайся – с руками оторвут.

– Может, оторвут, а может, оторвут только руки, а статью в корзину. Ты необъективен.

Но что правда, то правда – она работала над этой статьей очень долго. Искала контраргументы, планировала новые эксперименты – с ее точки зрения, не подкопаешься, но ведь есть и другие точки зрения. Труд вложен огромный, и Селии было приятно, что Дэвид это отметил.

– Твое имя должно стоять первым.

– Перестань, Дэвид. Это же твоя идея.

– Идея была маленькая и глупая, но ты подняла ее на такой уровень, что теперь не только идея, но и я сам кажусь себе очень умным. И стиль великолепный. Давно не встречал такой… даже слово трудно подобрать… такой ясности. Ясности мысли. Ве-ли-ко-леп-но! Кстати, я уже поменял наши фамилии местами.

– Ну зачем ты…

– Я же говорю – уже поменял. И для тебя это важнее. Я знаю. Публикация в Nature – и прибавка обеспечена. Тысяч двадцать в год, не меньше.

Спору нет, деньги ей очень нужны. Молодец, Дэвид. Догадался.

– Спасибо.

– Я не просто восхищен, но еще и завидую. Не хочется признаваться, но что делать – зависть пока еще никто не отменял.

Она засмеялась и почувствовала, как загорелись щеки.

– Так что извини, что звоню в воскресенье, но просто не смог удержаться.

– Ничего страшного. Никаких воскресных дел у меня нет.

– Какое совпадение! И у меня нет.

– Решила пойти прогуляться.

– Еще одна ошеломляюще прекрасная идея.

Оба засмеялись. Дэвид помахал рукой перед камерой и отключился.

Селии сразу стало легче на душе. Подумать только, Дэвид, всемирно известный ученый, так высоко оценил ее работу! Натянула толстый свитер. Сборы недолгие: куртка, сапоги, вязаная шапочка. Выскочила из подъезда, остановилась на крыльце и с наслаждением вдохнула сырой, колючий воздух. Уже не так холодно, снежинки мгновенно тают на одежде. Снег кончится, и к вечеру все растает.

Спустилась к станции метро на Чарльз-стрит. И все же – как там отец? Почему не отвечает? После пятничного разговора осталось чувство беспокойства: отец постоянно путал и забывал слова. Взять хоть историю про почтальона: тот якобы оставил у него на крыльце чужой пакет, но потом оказалось, что пакет не чужой, а его, а почтальон, как выразился отец, не соизволил его доставить. Что именно произошло, был пакет или нет, доставил – не доставил, она так и не поняла. Селия никак не могла привыкнуть к резким изменениям состояния отца. Сегодня совершенно нормален, а завтра – другой человек. Не в себе.

Но молчание еще хуже. Почему он не отвечает?

Она постаралась отбросить дурные мысли.

На улице почти никого. Возможно, люди еще не пришли в себя после кошмарного побоища в IKEA. И погода не располагает к прогулкам.

Позвонить, что ли, Мохаммеду? Выпить кофе, поболтать… Селия уже достала телефон, но тут же передумала. Не то настроение, да и он наверняка где-то проводит время с друзьями. Или сходить в кино? Отвлечься, подумать о чем-то другом. Сесть на метро – две остановки до кинотеатра на Кендалл-сквер.

Перебежала улицу, зашла на станцию и взглянула на табло – две минуты до следующего поезда.

Надо позвонить отцу.

И он взял трубку! После первого же гудка.

Какое облегчение… Оказывается, смотрел любимый полицейский сериал и не слышал телефон. По воскресеньям телевизионщики устраивают марафон – три или четыре серии подряд.

Селия забежала под навес и пропустила поезд.

Снег перешел в дождь. Начало темнеть, хотя вроде бы еще рановато – только-только перевалило за полдень.

Отец в прекрасном настроении. Он обожает эти сериалы. Да и читает преимущественно детективы, на полке теснятся десятки глянцевых корешков.

Она как-то спросила – не надоело ли? Какой ни откроешь, одна и та же история… Спросила мимоходом, не ожидая ответа, но отец неожиданно произнес в защиту длинную адвокатскую речь. По его мнению, человек показывает свое истинное лицо только в критические моменты. Герои сопротивляются, остальные падают как кегли. Все как в жизни. Кто-то верен своим идеалам до самой смерти, кто-то плывет по течению и перекладывает ответственность на других. Люди продают свою свободу. Или еще хуже: покупают чужую. Да, есть поклонники так называемой интеллектуальной литературы, но обычные люди не тратят время на созерцание собственного пупа, у них просто нет такой возможности. У настоящих героев нет времени на рефлексию, им надо просто бороться со злом. Кто-кто, а герои знают лучше всех, что зло существует и с ним надо бороться.

Селия прекрасно понимала, что отец идентифицирует себя с борцами за справедливость.

Хорошо бы он оставался таким всегда. Самим собой, веселым, живым. И пусть смотрит всю эту ерунду по телику – даже бездарные сериалы помогают размышлять и выстраивать догадки в логические цепочки.

Неужели ничего нельзя сделать? Уже в сотый раз приходила ей в голову эта мысль, но пока у нее не было стопроцентной уверенности в их препарате.

Селия тут же расхотела идти в кино. Лучше сначала посмотреть хотя бы кусок сериала, именно того, что смотрит отец, а потом поразмышлять.

* * *

На дисплее раннее утро. За темным, со светящимися контурами силуэтом статуи Свободы из океана медленно поднимается огромное, еще неяркое солнце, а на часах Адама уже полдень. Сквозь прикрытые жалюзи сочится тусклый зимний свет.

В левом нижнем углу экрана – его собственная физиономия. Надо бы постричься и выкинуть наконец дурацкое худи с надписью New York Yankees Baseball. Совершенно не его стиль – купил в аэропорту Нью-Йорка, потому что замерз. Хотел выбросить сразу, но в лаборатории довольно холодно, а штука эта теплая и, надо признаться, удобная. Вообще-то на бейсбольном матче он был всего раз в жизни, и то в девятилетнем возрасте.

Видеоконференцию созвали в срочном порядке. Дэвид Мерино, Лаура Либер, второй профессор и еще двое. Лаура совсем недавно родила первого ребенка.

Ты поспала хоть час за эти две недели? – Нет.

Общий смех.

Дэвид прокашлялся и поднял ладонь – пора начинать.

– IKEA.

Сказал – и замолчал. Улыбки как ветром сдуло.

Только что опубликовали личные данные преступника.

Вдовец. Семьдесят семь лет. Жил в пригороде Уинтроп к югу от Бостона. Криминального прошлого не выявлено.

Но главное вот что: Фред Ньюмэн страдал синдромом Альцгеймера и входил в группу добровольцев, на которых испытывали первые образцы Re-cognize. Худшие опасения Адама оправдались.

– Надо было остановить серию сразу после Люийе, – сказал он.

– А Люийе-то тут при чем? – В голосе Дэвида Адаму послышалась нотка раздражения.

– Не после Люийе, а после мыши, – задумчиво произнесла Лаура. – С этой мышью… темная история.

– У нас тома данных об этой взбесившейся мыши, – сказал Дэвид. – Ничто, никакие параллельные исследования не подтверждают, что причиной агрессии был Re-cognize. То же самое с Люийе. Вспомни, Адам: Франсуа Люийе оказался полностью резистентным к препарату. Re-cognize на него не действовал никак.

– Возможно… – Лаура пожала плечами. – Мы опрашивали всех, кто его знал. И все в один голос говорят: совершенно уравновешенная психика. Как заметил кто-то из его знакомых, уж кому-кому, а Люийе мысль о самоубийстве никогда бы и в голову не пришла.

– Все говорят, все говорят… – передразнил Дэвид и взмахом руки будто отогнал назойливого комара. – Да еще в один голос… При чем здесь все? Надо думать своей головой.

Лаура обиженно поджала губы.

Все-таки Дэвид свинья. Даже на экране видно – Лаура еле жива от усталости. К тому же мало кто сравнится с ней по эффективности. Но, как любой женщине, ей приходится работать вдвое больше и показывать вдвое лучшие результаты.

– Лаура права, – твердо сказал Адам. Кто-то же должен встать на защиту. – Рано или поздно они доберутся до историй болезни.

– Это конфиденциальный материал.

– Конфиденциальный? Ты, видно, не в курсе или забыл. Старик ворвался в IKEA и в буквальном смысле казнил несколько человек. Детей! О конфиденциальности никто и не вспомнит.

– Проглядели дефект в вирусе?.. – предположила Лаура. – Тогда…

– Какой еще дефект! – опять прервал ее Дэвид. – Дураку понятно, Re-cognize тут ни при чем. Один человек… Один! Вспомни, сколько их у нас. К тому же он прошел курс несколько месяцев назад. Даже если какой-то побочный эффект и мог возникнуть, что вряд ли, за такой срок он непременно бы исчез. Просто психически нездоровый человек. Как и Люийе. Пусть копают на здоровье, да никто и копать не будет. Кончайте с конспирологией, ребята.

– Он расстрелял девять человек, – повторил Адам. – Детей! Даже если никакой связи не просматривается, мы должны этим заняться вплотную.

– А ты в курсе, что у него недавно умерла жена? Вот крыша и поехала. А дома целый арсенал оружия. Раз она умерла, то и всем туда дорога.

– В восемьдесят лет такие страсти? Ой, не думаю…

– А что говорят французы? – неожиданно спросил Дэвид.

– Ничего особенного. Короткие заметки. Шестая полоса, десять строк.

– Ну хорошо. Еще один чокнутый американец из бывших битников тронулся мозгами. Вот видишь – даже новостная ценность сомнительная. Мало ли что взбредет психу в голову.

– Он взял с собой пистолет и двинул в детскую зону. В детскую! – повторила Лаура. – В игровую комнату… Случай из ряда вон. Не каждому психу такое взбредет. Нет, “в голову взбрело” ничего не объясняет. А при сравнении со случаем Адама…

– Фред Ньюмэн – одинокий старик. Избыточная реакция на смерть жены. Ах так, ты умерла? Пусть тогда никого не будет. И оружие под рукой – вот оно.

– Очень убедительно прозвучит в суде, – пробормотал Адам под нос.

– Что?

Но Адам не стал повторять. Ему показалось, что шеф зацепил что-то важное. Имеет трагедия связь с экспериментом или нет, сказать пока невозможно, но изначально старик был относительно здоров и спокоен, ничто не внушало опасений. Но вот случайный, непредвиденный эмоциональный стресс – умерла жена. Нечто похожее произошло с мышью Селии. Два месяца позитивных сдвигов, да таких, что они уже руки потирали, и вдруг – бац! Сработал какой-то триггер. Знать бы какой.

А Люийе? Должен был бы хотеть жить, а выбрал смерть.

Но в одном Дэвид прав. У нескольких сотен пациентов состояние значительно улучшилось, и никаких признаков агрессии они не выказывали. А вот Ньюмэн…

– Пишут, он был совершенно спокоен, – сказал Адам. – Никаких признаков помрачения сознания, ярости, даже волнения.

– Да, я тоже обратила внимание на этот момент, – сказала Лаура. – Расстрелял детей и неторопливо пошел к лифту. Кнопку нажал. Вел себя как настоящий психопат, начисто лишенный эмпатии.

Действительно, так и писали в газетах: когда у старика кончились патроны, он покатил тележку к лифту.

Адам вспомнил злосчастную мышь. Та вела себя точно так же, сидела и спокойно грызла морковные пеллеты в залитой кровью клетке. Ни малейших признаков стресса.

Он побарабанил пальцами по столу и посмотрел в окно. После недель бесконечной серости небо начало понемногу проясняться.

– Нам нужен мозг Ньюмэна, – решительно сказал Дэвид, опровергая собственные доводы – дескать, нечего волноваться, случайное совпадение. Очевидно, его тоже грыз червячок сомнений.

– А мы сможем его получить?

Дэвид пожал плечами, приподнялся на стуле и приблизил лицо к дисплею. На экране остались только шевелящиеся губы.

– Он наш пациент. Девять трупов… Да, сможем. Возражений не будет.

* * *

– Два “Джамбо-джамбо”, два “Кеш геймс”, “Лаки скратч”[19]. И “Пауэрболл”[20].

Кирк Хоган вытащил бумажник. Отодвинул упаковку пива, узкие темные бутылочки жалобно звякнули.

– Хотите выбрать номера? – спросила продавщица.

– Запускай любые. Доверяю. – Он многозначительно покивал и усмехнулся. – Будем ждать тираж. Надеюсь, у тебя рука легкая.

Она сунула бутылку виски в большой бумажный пакет. Туда же отправились чипсы, куриный салат и кошачья еда.

– Выиграешь двадцать миллионов – один мне.

Кирк резко обернулся на голос.

– Калеб! Привет. И что ты будешь делать с моим миллионом?

– Как это что? Вино и женщины, ясное дело. – Калеб ухмыльнулся и поставил упаковку “Будвайзера” на ленту. – В равных пропорциях.

– Не дороговато ли в нашем возрасте?

– Дороговато? Тебе? Ты не забыл случайно? У тебя же осталось девятнадцать миллионов! Куда тебе столько?

– Хороший дом. Хорошая машина.

– Ну да… и это неплохо.

– И хорошая посудина, – расширил Кирк список, – яхта, как у всех русских миллиардеров. В это время года что может быть лучше? Погрузился – и в южные моря. Да и грузиться не надо, в баре всего полно, и все – только представь! – все твое.

Калеб достал бумажник:

– Дай-ка и мне “Пауэрболл”. Тоже в южные моря захотелось.

– Само собой. – Девушка за кассой дружелюбно улыбнулась.

Калеб и Кирк почти соседи. Оба живут в Бангоре. Домов тут, считай, нет – сплошь трейлеры, куда то и дело наведываются еноты. Дом Кирка – один из немногих. Калеб пару недель в месяц работает дальнобойщиком, иногда помогает на стройках – там они и познакомились. Давно ушел бы на пенсию, но приходится работать – нужны деньги на лечение больной жены. Странно, что при такой физической нагрузке весит он не меньше полутора центнеров, так что и его особо здоровым не назовешь.

А Кирк Хоган безработный. Не так-то просто найти работу с его прошлым. Если бы не Дикки, его бы вообще здесь не было. Сидел бы в каком-нибудь пригороде, даже в пригороде пригорода – в пригородах тоже бывают свои пригороды. Пил какое-нибудь дешевое пойло и горевал о неудавшейся жизни. Но Дикки, можно сказать, его спас. Они работали вместе до катастрофы, а когда все улеглось, уговорил его переехать в Мейн. И жизнь подешевле, и люди покруче. Никто и не смотрел в его бумаги, когда брали на работу.

А потом эта болезнь. Когда стало лучше, было уже поздно. Никто не хотел его брать – возраст. Скоро семьдесят.

Кирк помахал рукой Калебу и пошел к выходу.

– Хоган! – Калеб снял с полки маленькую упаковку пастрами и положил на прилавок. – Мы в субботу собрались на зимнюю рыбалку. Присоединишься?

Кирк задержался у дверей:

– Куда? На это озеро, как его… Пушоу? Там одни щуки, больше ничего.

– Не скажи. Барри в тот раз принес штук пять отличных окуней. Здоровенные, как поросята.

– Боюсь, сейчас там все промерзло до дна.

– Ну нет, – осклабился Калеб и пошутил: – На дне еще сравнительно сыро. У нас палатка, газовая горелка – не замерзнем. – Он прищурился и внимательно посмотрел на Кирка. – А сам-то как? Как встречаю тебя – удивляюсь. С каждым разом все здоровей.

Кирк поднял большой палец:

– Как король.

А если начистоту – лучше, чем король. Не лекарство, а чудо. Прошлой зимой Кирк решил, что умирает. Чувство было такое, что провалился в медвежью западню. Самому выбраться даже думать нечего, а помощи ждать неоткуда. Летом стало вроде бы получше, а осенью все снова-здорово. Дикки случайно разговорился со знакомым врачом, которому строил террасу на крыше. Этот врач оказался настоящим Франкенштейном. Есть лекарство, сказал он. Совершенно новое, своего рода эксперимент. Мало того, если нужна неотложная помощь, страховка по условию покрывает все расходы. Магнитно-резонансная томография – бесплатно: врач объяснил, что на испытание препарата выделен большой грант. А лекарство оказалось чудодейственным, настоящий эликсир молодости.

– Развлечемся, – не унимался Калеб. – Я сына беру. Дженни под Рождество опять родила. Не выдерживает парень – сплошной ор в доме. То дети, то жена. По очереди.

Кирк засмеялся.

– Сколько же их теперь у него?

– Четверо.

– Ну и ну… Вчетверо больше, чем человек может вынести.

– Двенадцать сорок, – подытожила девушка за кассой.

– А когда?

– В шесть, как обычно.

– В шесть! – Кирк недовольно скривился.

– С утра рыба умирает от голода. Самый клев.

– Окей, я с вами. Но будь любезен – никаких щук!

Настала очередь Калеба показать большой палец.

– Отлично. Мы за тобой заедем.

Кирк вышел на улицу. Холодно. Хорошо, что догадался надеть пальто – старое, купленное еще в Бостоне, в те времена, когда он еще мог позволить себе платить за качество. Минус, конечно, не меньше десяти, но под ногами на парковке хлюпает, соли не пожалели. Каждый раз давал себе слово не замечать большую вмятину на передней двери “субару”, но она упрямо бросалась в глаза. Чудом прошел техосмотр. Надо бы поменять дверь, но при его минимальной страховке и думать нечего.

Ключ так и торчит в замке. С одной стороны, рухлядь, но есть и преимущество: никто не позарится.

Вспомнил свою “ауди”. Двойной замок на гараже, дорогая сигнализация, и все равно не чувствуешь себя в безопасности, даже в Бостоне. Там у них никакой морали, все только и прикидывают, как тебя ободрать. Магазины, адвокаты, твоя собственная жена. Кирк до сих пор развлекался, придумывая наказания – для каждого свое, в соответствии с тяжестью нанесенных ему оскорблений. Он-то искупил свое преступление, но остальные на свободе. И ухом, сволочи, не повели.

Поставил пакет с покупками на пассажирское сиденье, туда же бросил перчатки, повернул ключ и прислушался: свистит ремень вентилятора, пора менять. По радио по-прежнему говорят про стрельбу в IKEA. У какого-то старого психа снесло крышу. Ничего удивительного, так и бывает, когда в губернаторы выбирают помешанную на социализме шлюху. Прекратите полицейское насилие, не присуждайте чудовищные сроки. Не амнистировали бы целый полк криминала, и дети были бы живы. А эти, чтоб им, прогрессисты вместо радикальных мер собираются отобрать у людей оружие. А ведь будь хоть у кого в кармане пистолет – и жертв наверняка было бы меньше.

Он переключил радио на канал рока, и настроение сразу улучшилось. Даже перестал замечать назойливый свист из-под капота.

Кирк Хоган в прошлом миллионер, а теперь пария. Отщепенец. Судьба играет человеком. Религиозным он никогда не был. Обязательные воскресные походы в католическую церковь – прихоть жены. Такое же ханжество, как и все, что она делала. Как только деньги кончились, кончились и все обещания, вроде этого идиотского “в радости и в горе”, что она пролепетала при венчании. В те годы мало кому удавалось противостоять соблазнам. И Кирк оказался в числе проигравших. Он поставлял бетон для строительства самого дорогого в истории Бостона тоннеля. Стена обвалилась, при проверке бетон оказался, мягко говоря, дефектным, ни один стандарт, ни одна пропорция не соблюдены. Вообще-то Кирк про это даже не знал, его самого надули, но кому какое дело. Всегда за все отвечает поставщик.

Долгие часы в суде Кирк просидел, уткнув голову в колени, – не хотел, чтобы знакомые разглядывали его физиономию в завтрашних газетах. Эти репортеры – настоящие стервятники, их так и тянет на падаль.

А в этом городке он чувствует себя нормально. Здесь никому нет дела, кто ты и откуда родом. Люди помогают друг другу и ничего за это не требуют. В настоящем человеческом обществе это главное. Ничего больше и не нужно. Мик Джаггер знал, о чем поет: Trust in something or there’s going be war. Верь хоть во что-то, иначе начнется война. И ведь начнется! Сколько могут люди терпеть, что с ними обращаются как с дерьмом? А кто победит, угадать нетрудно – тот, у кого больше оружия.

Кирк свернул на Юнион-стрит. Половина магазинчиков закрылись из-за пандемии, далеко не каждый может начать все сначала. Так и год прошел – богатые стали еще богаче, бедные беднее. Это же ясно как день – если один богаче, то другой беднее. История повторяется с каждым новым кризисом, а те, кто наверху, начинают швырять подачки, вместо того чтобы возвращать людям работу.

Он достал одну из шести бутылок пива, придерживая руль коленями, свинтил крышку и сделал большой глоток.

Зимняя рыбалка… Охотнее всего он взял бы ружье и подстрелил пару косуль, но сейчас не сезон. Да и для рыбалки тоже – все эти дни стояли такие холода, что шутка насчет промерзшего до дна озера вполне могла оказаться не шуткой. Даже бухта Пенобскота[21] промерзла чуть не на метр, он сам видел в местных новостях. Если бы не бесконечный снегопад, вставай на коньки и катись хоть до Рокленда.

Он резко затормозил на красный свет и сделал еще один глоток. Дорогу, хохоча и визжа, перебежала стайка детишек с санками. Детям всегда весело – зима, не зима. А он много бы отдал, чтобы как можно скорее, лучше всего прямо завтра, наступила весна. Но дураку ясно – в этих северных краях об этом нечего и мечтать. Правильно сделала его бывшая жена, что переехала во Флориду. Представил ее в темных очках в “леопардовой” оправе на краю бассейна, опустил стекло, сплюнул и опять поднял. И ведь все на его деньги…

Видеть ее не хочу, подумал Кирк. Они и так уже несколько месяцев не разговаривали.

Женщины – есть ли на белом свете существа жаднее женщин? Только и умеют болтать о дискриминации, о равных правах, а когда дело доходит до того, чтобы самим деньги зарабатывать, тут ничего не могут. Но при разводе получают и масло, и деньги за масло. Ей плевать, существует ли он вообще или уже умер. Ее слова: не хочу иметь с такой жизнью ничего общего.

И он не хочет. Даже мышцы напряглись от раздражения. Раньше он не был так чувствителен к стрессу. Так и сказал доктору: все время ощущение, будто за мной погоня. Сердце, наверное. А может, гипертония. Ничего дурного с вашим сердцем, сказал тот. Пейте меньше кофе и алкогольных напитков.

И как это понимать? Рассуждает о пользе диеты и воздержания, а у самого рубашка на пузе чуть не лопается. Хорошо, этот хоть взял немного. Другие только и стараются обобрать до нитки.

Пиво кончилось. С последним глотком он проскочил светофор даже не на желтый, а на коричневый, как любил говорить Дикки, и одновременно зазвучал голос Брюса Спрингстина.

Подъехал к дому и вышел из машины. Дом не бог весть какой, две комнаты, кухня и большая прихожая, но ему хватает. Если бы не крыша, было бы совсем хорошо. Правый скат заметно просел, и сейчас, под тяжестью нападавшего снега, это особенно заметно. Летом надо будет приподнять домкратом и подвести еще один венец стропил. А еще лучше, перекрыть целиком. Все можно найти на свалке, особенно после того, как где-то снесут дом, – и брус, и монтировочные уголки. В принципе, надо начинать запасать материал уже сейчас.

Кирк подхватил пакет с покупками и, увязая в снегу, направился к дому. И сразу услышал жалобное мяуканье.

– Погоди, погоди, – пробурчал он, открывая незапертую дверь. – И для тебя кое-что найдется.

* * *

Адам подошел к окну и оперся бедром на широкую спинку кресла – единственный предмет в мансарде Матьё, который можно назвать мебелью. Все остальное – положенные на самодельные козлы доски и большой клееный щит. Да еще японский футон, рядом с которым почему-то стоит ярко-желтая стремянка. Должно быть, когда просыпаешься на полу, сразу тянет подняться повыше.

Адам повертел в руке недопитый бокал – больше пить не хотелось. Они уже и так прилично выпили.

– Ты где-то витаешь. – От неожиданности Адам вздрогнул: Матьё вышел из ванной совершенно неслышно. – О чем думаешь? По-прежнему работа? Или об отце?

– И то и другое… – вздохнул Адам.

Он попытался произнести это легко и естественно, но получилось плохо. В глазах по-прежнему стояли кадры из IKEA. И отец, конечно… Они с отцом никогда не были близки, но как только с ним что-то случалось, Адам ужасно нервничал. Вроде бы ничего страшного, все пройдет, но после разговора с матерью не отпускало ощущение тяжести, будто на плечах лежит здоровенный камень.

Адам рассеянно глянул в окно. Почти все окна темные. Неужели парижане так рано ложатся? Вполне может быть. Но есть и другое объяснение: многие дома в центре Парижа скуплены русскими богачами. Если они там и живут, то самое большее пару недель в году. Что ж, разумно: когда нет войны, лучше всего инвестировать в недвижимость. Потому нечего и удивляться, в Нью-Йорке на Манхэттене та же история. Да и в Париже, тут квартиры сдают, найти можно, но цены заоблачные. Если влюбленная пара захочет снять квартиру на уик-энд в этой воспетой романтиками столице любви, ей придется работать столько, что на эту самую любовь не останется ни времени, ни сил.

Матьё так же тихо подошел со спины и положил руку ему на шею.

– Мышцы у тебя совершенно окоченели, – сообщил он. – Как у трупа. Трупное окоченение.

Шутка, конечно, но, с учетом момента, более чем неуместная.

Адам уже неделю не мог расслабиться. Появляющиеся в печати подробности массового расстрела детей только усиливали тревогу. А как себя поведут другие пациенты? Преследовало почти забытое с детства ощущение: по коже ползут мурашки.

За всю неделю единственная радость – позвонил Матьё и пригласил в кафе. Никаких извинений – дескать, прости, долго не давал о себе знать, не звонил и не отвечал на звонки. Творческий период, старина… Что ж, если постараться, можно и это посчитать за извинение. Ну если не извинение, то, по крайней мере, объяснение: душой овладела пламенная страсть к созиданию.

Матьё смотрит на их отношения совершенно по-иному, он с самого начала дал понять, что отношения отношениями, но свобода прежде всего. Даже не с самого начала, а еще до начала. Извини, старина, но я никуда не гожусь в смысле постоянных встреч и звонков. Не готов ни к чему серьезному.

Тем не менее у Адама то и дело возникало ощущение, что все эти увертки – пустые слова, своего рода бравада. Никаких сомнений, Матьё и в самом деле рад его видеть. Они пообедали в любимом ресторанчике Матьё, причем Матьё даже не пытался скрыть их отношения, хотя в этом кабачке его знала каждая собака. Потом выпили по стаканчику кальвадоса в баре напротив. За стойкой Матьё прижался к нему так, что Адам почувствовал слабость в коленях.

– А сейчас ко мне, – шепнул Матьё и со стуком впечатал в стойку бокал в виде тюльпана с толстым, чуть не двухсантиметровым, донышком.

* * *

– Слышала, слышала – вы опять переругались.

Селия постаралась улыбнуться, все-таки Адам видит ее лицо. Дэвид буквально свирепел – Адам по-прежнему рассматривал случившееся как наихудший возможный сценарий. Она боялась, что Адам очень переживает, но тот был на удивление спокоен. И разговаривал вполне шутливым тоном.

– Чепуха, – сказал Адам и улыбнулся в ответ. – Дэвид просто-напросто был не в настроении. Можно понять: до этого он скользил на волне успеха, как серфингист, и надо же – удача не то чтобы изменила, но напомнила, насколько непостоянна ее любовь.

Сказал – и застеснялся цветистости выражения.

Он коротко постригся и стал похож на школьника. Такую стрижку называют “под бобрик”. И одет необычно: какое-то флисовое худи со шнурком на шее, совершенно не его стиль. Впрочем, Адам даже в мусорном мешке с прорезью выглядел бы голливудским красавцем.

– Мы все под дамокловым мечом, – сказала Селия задумчиво. – Если это какое-то неведомое побочное действие препарата…

– Пусть даже и не побочное, но как-то связано. Возможно, есть факторы, о которых мы понятия не имеем.

Именно про эти бесконечно повторяющиеся сомнения и сказал Дэвид – мол, Адам уперся как осел. Понятия не имеем… И повторил несколько раз, и вправду имитируя рев осла: не име-ем! Не име-ем!

– Я знаю только то, что ничего не знаю, – процитировал Адам и улыбнулся. – Сократ. Или кто это сказал? Платон?

– Тебе виднее. – Селия тоже не сдержала улыбки.

Адам буквально светился, а с новой стрижкой помолодел лет на пять. Красавец. Может, в том и скрыта причина постоянных нападок Дэвида? Зависть? Странно – чему, казалось бы, завидовать? Дэвид и сам на редкость привлекателен. Хотя, конечно, на пятнадцать лет старше. Все знают, особенно женщины, что даже сорок – уже не тридцать, а Дэвиду скоро пятьдесят. Не тот возраст, чтобы сорваться в Париж и жить там на перекладных, прыгая, как блоха, с квартиры на квартиру. Дэвид всегда был неравнодушен к женщинам, и для него наверняка мучительно сознавать, что стареет. Хотя женщины по-прежнему летят к нему, как бабочки на свет. Что-то в нем есть невероятно притягательное – повадка, взгляд… трудно определить. Но сам-то он наверняка обеспокоен возрастом.

Ей почему-то стало жаль Дэвида. Адаму легко – богатые родители, куча денег. Классовые привилегии. Сам-то он наверняка не замечает, но со стороны сразу видно, а иначе откуда эта непринужденность, беззаботный, открытый взгляд? Все, чего Дэвид лишен напрочь. Сделал себя сам с нуля.

– И как там Париж? – спросила Селия.

Адам почему-то засмеялся и стал окончательно похож на развеселившегося мальчишку в своем размера на два больше, чем нужно, худи.

– Магия и очарование. Изо всех сил старается оправдать свою репутацию.

– Хватит… Официально декларирую черную зависть.

– А ты не была в Париже?

– Не только в Париже. Вообще в Европе.

– Серьезно? Бросай все и приезжай.

Селия промолчала. Бессмысленно объяснять сыну миллиардера, что стоимость авиабилета в Париж на двести-триста долларов превышает ее скромный бюджет. Тем более сейчас, когда она бьется изо всех сил, чтобы хоть частично и без новых кредитов оплатить больничные счета отца. А они копятся и копятся. Адам вряд ли поймет, каково это – в конце каждого месяца шарить по банковским счетам и пытаться свести концы с концами.

Селия никогда и ни с кем не делилась. Да, она окончила Гарвард, но только потому, что одарена ничуть не меньше, а скорее даже больше, чем юноши и девушки, чьи отцы, деды и прадеды учились в Гарварде. Не сразу, но вписалась в эту среду, и никто даже не догадывался, что выросла она в полуразвалившемся бунгало, что ее мама была то официанткой, то стюардессой, а отец – кочующий садовник по вызову.

Нет, она никогда не была в Европе. Чему тут удивляться?

– А как твой отец? – вспомнил Адам. – Нгуен говорил что-то про несчастный случай.

– Ну какой там несчастный случай! Поскользнулся.

– А у моего было огнестрельное ранение.

– Что? Он воевал?

– Дурацкая история. Был в гостях у какого-то инвестора. Ты же знаешь, у отца есть несколько ресторанов…

– Знаю, конечно.

Несколько ресторанов… Адам явно поскромничал. Его отец владеет концерном “Миллер”, включая кабаре и ночные клубы.

– А этот инвестор не только куда-то там инвестирует, он еще и коллекционирует оружие. Захотел похвалиться – вытащил откуда-то старинный дробовик времен Гражданской войны. Последнее приобретение. Отец решил попробовать… как ребенок, ей-богу. Угодил себе в ногу. Говорит, не знал, что ружье заряжено.

– Твой папа?!

– Ну да.

– Серьезное ранение?

– Это смотря что называть серьезным. Ногу сохранили, во всяком случае, но рубцы безобразные, мягкие ткани всмятку. Ничего удивительного – дробовой заряд с полуметра. Декоративно хромает и глотает оксикодон[22]. Думаю, не без удовольствия.

– А ты с ним говорил?

Глаза Адама внезапно погасли, словно подернулись мутной пленкой, как у птиц.

– Мы не общаемся, – сухо сказал он.

Селия растерянно молчала. Собственно, она ни разу не слышала от Адама рассказов о родителях. Все, в том числе и она, знали, чей он сын. Селия считала эту информацию вполне достаточной, она даже подумать не могла, что в такой семье могут возникать какие-то неурядицы. Принято считать, что у богатых всегда все в порядке. О чем спорить, если у тебя столько денег?

– Он наверняка выдумает какую-нибудь историю и будет хвастаться боевым увечьем. Ветеран неизвестно какой войны.

Никакой горечи в голосе, лишь разочарование. Так вот почему он так охотно принял предложение поработать во Франции! Оказывается, не только из-за Дэвида…

Селию внезапно окатила теплая волна. Если вдуматься, на судьбу пенять не стоит.

– Может, не надо так уж… – начала было она, но Адам ее прервал:

– Неважно. Выкинь из головы. У нас другие проблемы. Если бы они не застрелили Фреда Ньюмэна… но дело сделано. Надо, по крайней мере, добиться, чтобы нам отдали его мозг.

– Эндрю не слезает с телефона. Пытается уговорить судебных медиков передать мозг нам. Послали экстренный запрос в комиссию по этике – мол, экстраординарные обстоятельства, общественная безопасность и тэдэ и тэпэ. Те, как всегда, тянут с ответом. Ты же понимаешь, вопрос стоит гораздо шире: на что мы имеем право, а о чем лучше не заикаться. Правила нельзя нарушать, но… но у нас же два трупа среди добровольцев! И дети…

Селия осеклась, вслушалась в собственные только что отзвучавшие слова, и ее зазнобило.

– Что да, то да, – со вздохом согласился Адам. – Я с детства мечтал заниматься наукой, но если бы мне рассказали про наши проблемы… даже не знаю… Может, сидел бы и подбивал дебет с кредитом в каком-то из отцовских ресторанов.

– Но ты же знал, что всякое бывает. Не только такой кошмар, как сейчас у нас, а что-то другое… Загубленные без нужды животные и все такое прочее.

Адам задумался.

– Наука… ну да, всякое бывает. Как и в жизни. Но вековой опыт показал, что нет ничего постояннее. Истина вечна.

– Тебе надо было пойти в теологию, – улыбнулась Селия. – Вот уж где вечные, постоянные и неопровержимые истины. И мышей не надо гробить.

– Пожалуй… – Адам тоже улыбнулся, но улыбка получилась невеселой.

– А еще лучше – в буддисты. В тибетские монахи. Сидишь с плошкой риса и всем доволен.

– Ну да… пока не заметишь другого аппетитного монаха. Или не понюхаешь гамбургер, к примеру.

Селия рассмеялась, на этот раз искренне.

– Ладно, Адам, мы отвлеклись от темы, тебе не кажется? Я позвоню попозже.

– Чао…

Он нажал на кнопку отбоя.

Селия посмотрела в окно. На выцветшем голубом небе медленно плыли редкие облака, похожие на парусные корабли с темными днищами. У причала медленно разворачивался огромный паром из Чарльзтауна. Чайки, отчаянно переругиваясь, то и дело пикировали в ледяную воду. День наверняка будет на славу, надо уговорить Мохаммеда взять с собой ланч и пойти на пирс. Солнце, пусть и зимнее, все равно солнце. Она улыбнулась, представив недоуменные лица прохожих, хотела было вернуться к работе и вздрогнула: заверещал мобильник. Незнакомый номер, но первые цифры 508 – Кейп-Код. В животе похолодело.

– Селия? Добрый день. Это Элеонор, соседка вашего папы, я хотела…

– Что случилось?

– Не волнуйтесь, ничего страшного. Он уже дома. Я только хотела рассказать… вам надо знать. Я встретила его в нашем супермаркете, ну вы знаете, Stop&Shop. У него не оказалось с собой денег. Я одолжила, естественно, а потом… он никак не мог найти машину. Я поехала с ним. Теперь он дома, отдыхает… я присмотрела.

Присмотрела… Почему-то это словечко испугало Селию больше, чем рассказ соседки.

– Я сейчас приеду.

– Нет-нет, что вы, никакой необходимости. Вы ведь в Бостоне, не так ли? Но… наверное, ему нужно обратиться к доктору… Барри говорит, не лезь не в свое дело, Элеонор, но это же ваш папа, и…

– Спасибо, Элеонор. Правильно сделали, что позвонили.

– Я могу зайти и вечером, и завтра утром, так что вам не надо приезжать.

– Не знаю… я… не надо…

День забит как никогда. Не меньше десяти встреч, три совещания.

– Как это – не надо? Мне совсем не трудно, наоборот.

– Я верну вам деньги…

Элеонор засмеялась.

– Он уже все вернул. Забыл дома бумажник. Хотел даже чаевые вручить.

– Ну хорошо… еще раз спасибо.

– Простите, дорогая… Мне не следовало вас беспокоить.

На глаза навернулись слезы. Селия судорожно вздохнула, пытаясь сдержать их.

– Что вы, что вы… наоборот, я вам очень благодарна.

– Вам надо знать: мы тут все очень любим Теда. Ваш папа замечательный, солнечный, сама доброта.

* * *

Ровно в шесть подал голос будильник. Дэвид Мерино, не открывая глаз, поднял растопыренную ладонь в призрачной надежде: а вдруг телефон подчинится этому урезонивающему жесту и перестанет? Как бы не так. Пришлось дотянуться и заставить телефон замолчать.

Откинулся на подушку и досадливо застонал. Надо же быть таким идиотом, знал же, что в семь тридцать назначена важная встреча.

Приступ вдохновения. Хотя правильнее было бы назвать его ночное приключение не приступом, а припадком.

Волосы у девушки были собраны в тугой узел на затылке, как у балерины. Он, конечно, поздоровался – в лифте никого, кроме них, не было. Розовая подростковая помада и… что это за духи? Тонкий, экзотический, то ли цветочный, то ли фруктовый аромат…

– Извините, ради бога, – не удержался Дэвид, – что у вас за духи?

– Ив Сен-Лоран. Mon Paris.

Еле заметный европейский акцент. И это безошибочное мон Пари… Софи? София?

О господи… если бы ему было лет на двадцать поменьше. И что? Они вдвоем в лифте, а Дэвида передергивало от ставшей за последние годы привычной картины: в тесном пространстве стоят несколько человек и, не глядя друг на друга, тычут пальцами в дисплеи телефонов.

Софи, наконец вспомнил он. Она из Голландии.

Десятью этажами ниже он пригласил ее на коктейль. Зачем? Вызов самому себе, желание продемонстрировать неутраченную вирильность?

Опять ожил будильник – оказывается, он по ошибке нажал не на кнопку отбоя, а на “отложить”. Зануда. Так и будет верещать каждые пять минут, если не встать, не открыть глаза и не ткнуть в нужную иконку. Ладно, черт с ним.

Естественно, болит голова. Ничего страшного. Кофе, тайленол[23], пережить можно.

Попытался вызвать в памяти ее лицо. Синие, как цветы льна, глаза.

И номер телефона оставила. Но звонить он не будет.

Звонить не надо, а вот завести с кем-то близкие отношения – это подумать стоит. Пока не поздно. Он видел несколько примеров: человек бодрится, прыгает, изображает вечную молодость, а потом, чуть ли не на раз-два-три, обнаруживает себя старым, больным, но главное – одиноким. Даже словом обменяться не с кем. Однако двадцатипятилетняя блондинка из Роттердама, возможно, не лучшее решение. Это Дэвид понял, когда она собралась ехать домой. Он проводил ее до такси, она даже подвинулась, чтобы уступить ему место рядом, но он улыбнулся и пожелал ей спокойной ночи.

Дэвид открыл глаза и вслух произнес:

– Звонить не буду.

Постарался придать голосу здоровую мужскую уверенность, хотя почти не сомневался, что позвонит.

Один раз он уже испытал семейное счастье. Брак продлился меньше месяца. Тогда он был очень молод, а невеста еще моложе. Не самое удачное сочетание. Потом переплатил адвокату, наверное, впятеро – мстительность оскорбленной в лучших чувствах женщины, даже очень молодой, не знает границ.

Несколько лет после развода он даже думать не хотел о женитьбе или хотя бы о постоянной спутнице жизни, лишь короткие, ни к чему не обязывающие связи. Как только возникала хотя бы иллюзия близости, сразу начинал глодать червячок сомнения: близость близостью, но не слишком ли близко? Соблазнить женщину – ладно, еще неизвестно, кто кого соблазнил, но делить с ней кров – тут совсем иная история.

Дэвид вытянулся в постели, расправляя затекшие мышцы. Когда-то он был уверен, что уж в этом-то возрасте обзаведется женой, детьми, приличным автомобилем и дачей на Нантакете[24]. Карьера – да, можно сказать, что карьера удалась, но в дождливый день хочется чего-то другого.

Снова, выждав положенные пять минут, назойливо зазвякал телефонный будильник. На этот раз Дэвид встал, безошибочно нажал на “стоп” и пошел в душ. Намылился и опять вспомнил вчерашнюю девушку. Высокие скулы, неправдоподобно длинные ноги.

Направил лейку душа в лицо и отключил горячую воду.

Нет, звонить он ей не будет.

Побрился перед запотевшим зеркалом. В который раз удивился: вот сколько всего наизобретали, до Юпитера долетели, смартфоны придумали, компьютеры, интернет – и надо же, никто даже пальцем не пошевелил, чтобы зеркало в ванной не запотевало. Смыл пену, вытер лицо и тем же полотенцем протер зеркало. Бледная, отечная кожа. Надо бы хоть на три-четыре дня съездить в Майами. Он вовсе не ярый солнцепоклонник, но зима такая долгая и тоскливая, что даже эскимосам снится Африка. Ну хорошо, Флорида отменяется, но по крайней мере купить в аптеке банку витамина D. Экономия времени сногсшибательная.

Проглотил таблетку тайленола и пошел в кухню. Неудивительно, что он такой голодный – они вчера не съели ни крошки. Голландская девушка, очевидно, не из тех, которые вообще что-то едят. Еще одна проблема с женщинами: они настолько сосредоточены на деталях своего тела, что теряют способность получать удовольствие от того, что есть. Дэвиду не нравились тощие, замученные диетой и фитнесом девицы. Мало того, он был уверен, что эту нелюбовь разделяет подавляющее большинство мужчин на земле. Удивительный народ эти женщины – похоже, понятие золотой середины им вообще неведомо.

И зачем только он потащился в кухню? Прекрасно ведь знал, что в холодильнике пусто, если не считать пары банок оливок, купленной спонтанно дня два назад упаковки жареного риса и пары узеньких бутылок “Будвайзера”. Поживиться нечем.

Кухня выглядела как стенд в магазине – огромная, дюймовой толщины мраморная столешница, совершенно пустая, если не считать большой и дорогущей эспрессо-машины, которой он пользовался один раз, сразу после покупки. Утренний кофе он пил в “Старбаксе” по дороге на работу, возвращался всегда поздно, а кому придет в голову пить кофе на ночь? На стене большая, даже слишком большая картина… или как ее назвать? Нет, не картина, а этюд, купленный у сына сотрудника. До того темный, словно художник испытывает врожденное отвращение к светлым тонам. Или, может, ему было лень ехать в магазин, а краски остались только мрачные: черная, темно-серая, темно-фиолетовая. Дэвид потом пожалел о покупке, все-таки пять тысяч долларов за работу никому не известного художника, хотя, если приглядеться, что-то в ней есть. “Ожидание будущего”… Ладно, летом еще куда ни шло, но в серые зимние дни он бы предпочел что-то повеселее, чем это подозрительное будущее. На худой конец, белую стену.

Он сунул в портфель ноутбук, вернулся в кухню и опять посмотрел на картину. Собственно, эту квартиру он и купил ради освещения. Нашел в Сети фотографии и тут же позвонил маклеру. Предложил на семьдесят пять тысяч больше исходной цены, и владелец тут же согласился. В этом районе особо не поторгуешься. Он жил здесь уже полгода и ни разу не пожалел. Да, гостиная поменьше, чем в предыдущей квартире, но вид из окна стоит годового жалованья. Нью-Йорк – город небоскребов, а тут со всех сторон небо. Вид на первом месте, а на втором – идеальное состояние. Мысль о ремонте всегда вгоняла его в депрессию.

Чуть ли не каждая приходившая женщина тут же объявляла: “Жизнь отдать за такую норку”. И это правда. Единственным, что мешало ему наслаждаться совершенством квартиры, было то, что он почти в ней не бывал. Уходил в семь и возвращался в девять вечера. Иногда на полчаса раньше, но чаще позже. Дэвид представлял себе мирные воскресные утра – на диване, с “Нью-Йорк таймс” и чашкой кофе на стеклянном журнальном столике (отсюда и импульсивная покупка эспрессо-машины), но быстро понял, что попытка жить чужой жизнью обречена на провал. Новости он наспех прокручивал в телефоне.

Без двадцати семь. Схватил портфель с ноутбуком, привычно похлопал себя по карману – телефон на месте – и пошел к лифту.

На улице, несмотря на ранний час, полно машин. Недосып давал о себе знать – он чувствовал себя вялым и неопрятным. И так будет весь день. Хорошо бы знать заранее, стоит ли результат таких усилий.

Дэвид вздохнул и вспомнил вчерашний вечер. Что его дернуло заговорить с ней?

Импульс. Другими словами, все реже появляющееся шевеление между ног.

Хорошо, что хватило ума противостоять позыву. Последнее дело – завести роман с женщиной, которая тебе не нужна.

– Эта не нужна, та не нужна… а какая тебе нужна? – пробормотал он вслух и тут же вспомнил Селию. Безусловно, он ей нравится, химическая реакция запущена чуть ли не с момента знакомства, но что-то в ней есть такое, что пресекает любые попытки сближения. Она словно провела невидимую черту, и Дэвид не решался ее перейти. Он не мог понять, откуда такое самообладание? Беседует с тобой, а ощущение такое, что не только с тобой, а с кем-то еще. С кем-то невидимым, даже когда речь идет о текущих делах. Видно без слов: она ничуть не меньше увлечена проектом, чем все остальные, в том числе и он сам. Увлечена – да, но как-то по-другому. Каждый день, а то и по нескольку раз в день Дэвид говорил с ней по видеосвязи, но никак не мог избавиться от ощущения, что она смотрит на все происходящее как бы со стороны. В том числе и на него.

Возможно, он слишком стар для нее. А может, ей и мысль не приходила в голову.

Каждая женщина – отдельная цивилизация. Он не раз слышал эту вошедшую в поговорку максиму. Наверняка осовремененное и многократно перевранное высказывание кого-то из древних философов. Смысл этой туманной сентенции постичь невозможно, даже имея антропологическое образование.

Дождался зеленого человечка на светофоре, перешел улицу и открыл дверь “Старбакса”.

– Как провели день? – улыбнулась девушка.

Вопрос был настолько неожиданным, что Дэвид оторопел. Обычно она спрашивала “Как дела?”.

– День? День еще не начался… мне так кажется.

Она широко улыбнулась.

– Сейчас принесу ваш кофе.

Утренняя тоска немного отпустила. Большой стакан латте, крендель с кунжутом – и жизнь постепенно расцветает обычными, хотя и довольно скупыми в это время суток красками. Он присел на барный стул, вытащил ноутбук и прокрутил список непрочитанных писем.

Опять Адам, черт бы его побрал. Он раздраженно вдохнул. Семечко кунжута попало в дыхательное горло, пришлось сделать большой глоток кофе.

– У вас все в порядке, мистер?

Дэвид помахал растопыренной ладонью – в порядке, в порядке.

Даже и отвечать не стоит на эту чушь. Парень заболел европейскими теориями – дескать, нет никакой разницы между полами. Да еще приложил статью каких-то датских умников – мол, тенденция увеличения объема левого желудочка с возрастом объясняется не полом, а различиями в массе тела и росте. Вполне может быть, но какое это имеет отношение к их проекту? Ровным счетом никакого, но Адам, очевидно, думает по-другому.

Даже читать до конца не стал. Нечего портить настроение. Но странно – почему он так настаивает? Если и есть в мире не имеющие ничего общего существа, то это, вне всяких сомнений, мужчина и женщина. И при чем здесь объем желудочков сердца? Никакой магнитный резонанс не в состоянии расшифровать это непостижимое понятие – женщина.

Дэвид доел крендель и запил остатком кофе. Прочитал остальную почту. Ничего интересного, разве что вот это – от Селии.

Ты получил письмо Адама? После ланча обсудим.

Он улыбнулся. Собственно, чему радоваться? Ничего особенного – одна строчка, приложенный документ. Но все равно приятно.

* * *

Гейл остановила машину, выключила радио и довольно долго смотрела на кубическое здание церкви. У входа развевался радужный флаг, а на двери висел плакат BLACK LIFE MATTER. Новая этика: надо публично демонстрировать политическую позицию. То же самое в любом городском кафе. Мигранты, беспаспортные – добро пожаловать – такой плакат она видела в одной из витрин, мимо которых проезжала. Нелегальных людей не существует – в другой. В третьей: Все люди – люди.

Результат сомнителен. Гейл как-то разговорилась с женщиной из Сомали, одной из членов бесконечных соцсетей Майры, и та сказала, что эти объявления ей не просто неприятны, они ее пугают.

– Как при апартеиде, – сказала она раздельно и грозно глянула на Гейл огромными черно-карими глазами. – Только хуже. Тот самый случай, когда средства достигают противоположной цели. Сюда тебе можно, мы хорошие… Мигрант, черный, мусульманин, буддист и так далее. Они только подчеркивают: ты не такой, как мы. Хотят как лучше, но тычут в нос – ты, конечно, второй сорт, однако мы люди щедрые и благородные. Заходи, не бойся. Раньше я чувствовала себя везде желанным гостем, а теперь… – Глаза ее внезапно утратили грозное выражение. Она провела рукой по животу и доверительно сообщила: – У меня от них понос.

Так умеют только чернокожие, подумала Гейл. Луи Армстронг, к примеру. Физиономия серьезная, а глаза хохочут.

Ее зовут Нала, эту женщину. Гейл многому у нее научилась. Оказывается, человек мало что понимает в тех сторонах жизни, с которыми не приходилось сталкиваться самому. Та же проклятая болезнь, к примеру. Гейл, разумеется, и раньше встречала людей, у которых были дементные родственники. Тогда еще это ее не коснулось. Она, конечно же, пыталась представить, но как-то абстрактно, до чего, должно быть, трудно жить с человеком, который все забывает. И все! Других мыслей не возникало, она даже вообразить не могла, в какой ад превратится ее жизнь…

Глянула на часы: без трех шесть. Машинально провела рукой по шее и поднесла к носу – не перебрала ли с Kenzo? Но как иначе избавиться от обонятельных галлюцинаций? Две стиральные машины с простынями, одну пришлось загрузить повторно. Иногда ей кажется, что весь дом пропах мочой. Без конца подносила к носу то рукав, то, когда никого не было рядом, подол юбки. Она же по-прежнему спит рядом с Робертом. Можно было бы постелить ему в гостевой или в кабинете. Такая мысль, само собой, приходила – но тогда она не услышит, если ему вдруг понадобится помощь.

Пока никакого улучшения Гейл не замечала. Обычная история – завышенные ожидания. Что ни говори, это всего лишь эксперимент на добровольцах. И, нечего скрывать, никакой надежды, что он опять станет здоровым, не было и нет. К сожалению, лекарства от болезни Альцгеймера не существует. Можно, конечно, надеяться – никто не запрещает. Уповать на выигрыш в лотерее тоже можно. Но она и не рассчитывает на полное выздоровление. Однако оптимизм врачей внушает некоторую надежду.

Интересно, ради кого она так старается? Ради Роберта или ради себя? Безусловно, иногда он впадает в уныние, но все равно такое ощущение, что она страдает от его болезни больше, чем он. Роберт забывает то одно, то другое – да, но он же забывает! Он же не знает, что что-то забыл… А если даже разозлится на собственную забывчивость, то и об этом через пять минут не вспомнит.

Альцгеймер – болезнь не столько заболевшего, сколько родственников и близких. Так сказали в группе поддержки. Некоторые женщины все время плакали, не могли сдержать слез уныния и безнадежности. В основном там женщины, всего двое мужчин. Моя жена была так чистоплотна, так любила свой сад, никогда не забывала расчесать шерсть кошке, а теперь даже не помнит, что у нее есть кошка, – и тому подобные истории. Гейл уже два раза была на этих посиделках, но в основном молчала, про свою жизнь не рассказывала – собственно, никто и не требовал. Так решили: хочешь рассказывать – рассказывай, не хочешь – слушай. А иногда разговор заходил и о совершенно посторонних вещах. И тем не менее сомнения оставались. Мать когда-то наставляла: возьми себя в руки. Прикуси губу. Никто не поможет тебе прожить жизнь, потому что эта жизнь – твоя.

Ну что ж… если она не решится сейчас, то не решится никогда. Как бы деликатны и тактичны ни были объединенные общей бедой участники группы, очень трудно избавиться от чувства, что ты выставляешь свой позор напоказ. Почему болезнь мужа должна считаться позором, Гейл никому не смогла бы объяснить. Даже себе.

Три. Два. Один. Пора.

Быстро вышла из машины, нажала, не оборачиваясь, на кнопку ключа и двинулась к двери.

У входа то же объявление. Гейл даже слегка зазнобило. Она глубоко вдохнула.

– Страшновато?

Она вздрогнула и обернулась. Тот самый старик, она запомнила его с первой встречи. Меховые наушники, кудрявая, с обильной проседью бородка.

– Добрый день, – ответила невпопад.

– Какое там добрый! Ад на земле… но что сделаешь. – Он грустно улыбнулся и подтянул молнию на флисовой куртке до самого подбородка. Гейл заметила прилипшие к животу волоски собачьей шерсти, и он словно угадал ее мысли. – Одно отличие – холод нынче такой, что даже моя собака замерзла. Собачий, одним словом. В аду, говорят, теплее.

Гейл машинально улыбнулась. Попыталась вспомнить, что он говорил на предыдущей встрече, и тут же вспомнила: ее собеседник живет на берегу озера Уолден. В прошлый раз он упомянул имя своего знаменитого земляка, Генри Торо[25].

– Нас приглашают на кофе, – напомнил товарищ по несчастью. Должно быть, хотел окончательно развеять ее сомнения. – Что может быть лучше чашки горячего кофе в такую погоду?

Чашка глинтвейна, подумала Гейл, но промолчала.

Он открыл дверь и с улыбкой посторонился, пропуская ее:

– Леди в первую очередь.

Акцент не бостонский. Лонг-Айленд, скорее всего. И борода довольно неопрятная – как и у того же Генри Торо. Вид дикарский, и выглядит старше своих лет.

– Опаздываем… – заметила Гейл.

– Ничего страшного. Никто не придирается. Главное – пришли.

– Не люблю опаздывать, – неожиданно для себя призналась Гейл и удивилась – с чего бы вдруг разоткровенничалась с совершенно незнакомым человеком? Какое ему дело, что она любит и чего не любит?

– Хотите, скажу им, что вы задержались из-за меня?

Гейл рассмеялась.

– И что они подумают?

На стенах – рисунки пастелью. Море, закаты, пара натюрмортов. Мудрые изречения, написанные почему-то в готическом стиле. И рисунки, и изречения в одинаковых тонких дубовых рамках.

Мой Бог выше моих проблем.

Наверное, так и есть, надо только вдуматься.

– От вас очень хорошо пахнет.

Гейл смутилась:

– Должно быть, чересчур… Бывает трудно рассчитать…

– Нет-нет, ничего подобного. Это комплимент. Я же не сказал, что сильно, я сказал – хорошо.

– Спасибо. – Гейл почувствовала, что краснеет. Не хватало только, чтобы он сказал: от вас сильно пахнет.

– Я-то все духи дома спрятал. Она не отличает… прилепил бумажки, но…

– Я знаю, – перебила Гейл и мысленно представила свою ванную. Такие же надписи на пузырьках и баллончиках. “Полоскание для рта”, “Гель для бритья”.

Хотела еще что-то сказать, но не успела – они уже стояли в дверях. Ограничилась благодарностью:

– Спасибо, что уговорили меня все-таки пойти на эту печальную встречу.

– Это вам спасибо.

– Гейл, – кивнул психолог, руководитель группы, – и Чарльз… Молодцы, что пришли. Добро пожаловать. – Он показал на два свободных стула.

Гейл села, поставила сумку на колени и вцепилась в нее обеими руками.

Психолог обвел группу доброжелательным взглядом.

– Холодно, конечно, но ведь солнце появилось! Самое время.

– Гулял с собакой в лесу, – шепнул Чарльз. (Теперь-то она уже не забудет его имя.) – И знаете, он прав. Там, в лесу, настроение совсем весеннее. Белки скачут – откуда взялись, понять невозможно. Бейли чуть не спятил.

Гейл вдруг страстно захотела завести собаку. Совершенно безрассудное желание, но расставаться с мыслью она не стала. Лет десять назад они с Робертом взяли щенка, но кончилось трагически: у песика обнаружился тяжелый врожденный порок сердца, он не дожил даже до года. После этого они и думать не могли о другой собаке. Если бы Роберту помогло лекарство, можно было бы попробовать… В то время муж был счастлив. Как он хохотал, когда подросший уже золотистый ретривер пробирался в спальню и колошматил толстым, как полено, хвостом в батарею, требуя прогулки! Если бы только Роберту стало получше…

А если нет? Она не хотела об этом думать.

Одна из женщин, будто прочитав ее мысли, начала рассказывать про свою собаку, как та затеяла охоту на дикую индейку – лаяла, припадала к земле, но подойти поближе не решалась. Гейл вспомнила, что в прошлый раз эта дама была очень недовольна условиями в доме престарелых, куда она поместила своего дементного мужа. Памперсы низкого качества, все пахнет мочой. Гейл поморщилась. Ей стало стыдно: подобные истории она слышала и раньше, но мысль поместить Роберта в такой дом время от времени посещала и ее.

Закончив рассказ о собачке, дама перешла к своему мужу. Улыбка тут же исчезла. Она на глазах постарела лет на десять.

– Говорят, что так удобнее. Дескать, если он будет жить в специальном заведении, для вас это будет разгрузкой. Какая, к черту, разгрузка! Торчу там с утра до вечера. А в выходные даже и ночевать остаюсь – персонала не хватает. Нам, говорят, тоже надо отдыхать. Лили отдаю в собачий отель, а я-то мечтала хоть немного побыть с ней на природе! – Она заплакала. Гейл тоже изо всех сил старалась сдержать закипающие слезы. – Но что делать! Я же не могу бросить его там одного…

– То есть вы не хотите снимать с себя ответственность? – Психотерапевт облек ее чувства в привычную формулу.

Гейл немного поежилась, настолько казенно прозвучала эта фраза. Но дама с собачкой закивала:

– Я же всю жизнь о нем заботилась!

– А вы не пробовали как-то упорядочить свои действия? Приходить, допустим, только раз в день? Неважно, на час, на два, на пять, но только один раз? Ведь у вас есть и другие дела? Внуки, возможно… или какое-то хобби?

– Как-то я подумывала об экскурсиях по церквям… группа людей, общие интересы, узнаешь что-то новое. Но… неделя подходит к концу, и я понимаю, что не в силах оставить Дункана одного. Привожу стираное белье и…

– Вы стираете дома? Там же есть прачечная.

– Да, но они стирают… как бы сказать… так себе.

– Только не думайте, что вы одна такая. Это общая проблема. Начинайте с малого.

Женщина взяла из коробки на столе салфетку и вытерла слезы. Даже не вытерла, а приложила к углу глаза, сначала одного, потом другого, чтобы не повредить макияж. Гейл в таких случаях поступала точно так же.

Она покосилась на Чарльза. Тот сцепил на коленях грубые рабочие руки, на большом пальце незажившая ранка.

Еще до участия в эксперименте Роберт принимал какое-то лекарство от деменции – деменция, возможно, замедлилась, судить трудно, зато потенция совершенно исчезла. Может, и сохранилась, но либидо как не бывало. А теперь он получал только Re-cognize, старое лекарство отменили – ученые сказали, что комбинировать нельзя. И как-то в душе, когда она его мыла, заметила полноценно, как в молодости, эрегированный член. Страшно смутилась – они давно уже даже не упоминали про секс. После этого Роберт ни о чем другом не мог говорить, только о сексе, причем с раздражением и в таких выражениях, которые заставляли Гейл краснеть. Раньше ничего подобного она от него не слышала – ее муж всегда был осторожен и деликатен.

Но этого она никому не расскажет. Здесь не место для интимных откровений. Для интимных откровений есть только одно место – постель.

Женщина достала из сумочки упаковку бумажных платков. Louis Vuitton, но в нынешние времена вообще невозможно отличить подделку от подлинника.

– У меня нет выбора, – сказала она тихо и без выражения. – И у Дункана нет выбора. Ни у кого нет.

Руководитель группы понимающе кивнул:

– Вы ощущаете собственное бессилие. Бессилие перед болезнью. Да, в какой-то степени это так. Но есть вещи, которыми вы можете управлять. Представьте, что вы плывете в лодке по реке жизни. Вы – сами себе капитан. Вы видите повороты реки и направляете лодку то туда, то сюда, но не более того. Вам не нужно грести, не нужно бороться, не нужно хвататься за торчащие из воды ветви. Вам нужно только одно: верить, что вы обязательно доберетесь до цели.

Женщина ничего не ответила, и Гейл прекрасно понимала почему. Никакой спасительной лодки не существует. Река жизни… образ удачный, но преодолеть эту реку можно только вплавь, с каждой минутой теряя силы.

– Согласен, – шепнул Чарльз. – Бессилие – вот главная беда. Невозможность общения. Моя жена словно на другой планете.

– А вы подумайте, каково ей там, на другой планете, в одиночестве… – то ли высказал мысль, то ли задал наводящий вопрос психотерапевт.

Чарльз сжал губы, закрыл глаза, и Гейл впервые рассмотрела его лицо. Возможно, так легче – подражать Торо. Искатели приключений, люди, пускающиеся в кругосветные путешествия на утлых посудинах. Назад, к дикой природе – и плевать на все. Говорят, они постоянно сталкиваются с ужасными трудностями, но жизнь-то таких искателей намного проще. Холодно – развел костер. Проголодался – поджарил белку. Все проблемы решаемы, на все вопросы есть ответы.

Обычная, будничная жизнь намного труднее.

Чарльз открыл глаза, обвел взглядом группу и подвел итог:

– Теперь мне очень грустно.

Остальные молча закивали – им тоже было грустно.

* * *

– Есть новое лекарство.

Тед, не выпуская изо рта соломинку, поднял глаза от стакана с шоколадным молоком. Настороженный, даже подозрительный взгляд.

– Папа… ты же сам знаешь – что-то не так. Ты все забываешь. Помнишь, что сказал доктор?

– Тыквочка, перестань. Со мной все в порядке.

– Наша лаборатория как раз занимается проблемами памяти, требуются добровольцы.

– Крысы кончились? Бывает…

– Папа!

За соседним столиком громогласно капризничали двое малышей. Все смотрели на маленьких бузотеров с раздражением. Все, кроме ее отца – Тед глядел и улыбался.

– Очень и очень многообещающая программа. Могу тебя включить.

Отец пожевал соломинку и не ответил. К еде он даже не притронулся.

Потеря аппетита… Селия мысленно пересчитала месяцы. Все началось с год назад, отец порой словно погружался в себя, путал дни недели и названия, но продолжал работать. В то время Селия то и дело корила себя, что не проверяет, как отец справляется с бухгалтерией, – не хватало только экономических неприятностей, – но все обошлось. Тед на трудности не жаловался. Впрочем, он вообще никогда и ни на что не жаловался. Его охотно приглашали, работал он очень много, даже нанял в помощь какого-то парнишку. И парню до того понравилось, что он остался до глубокой осени. Неотразимый южный акцент и еще более неотразимая, штук на сорок белоснежных зубов, улыбка. Оказалось, уже успел посидеть в тюрьме за какую-то то ли кражу, то ли драку.

– Твой папа чистый ангел, – то и дело повторял он Селии. – Если бы не твой папа… У таких, как я, нет будущего.

– Возьми мой бекон, – внезапно предложил Тед и, не дожидаясь ответа, пересыпал ей в тарелку целую горсть хрустящих скрученных лепестков.

– Не надо, – отказалась она, но опоздала. – Я не хочу.

– Ешь, ешь. Женщинам очень полезна свинина. Это знают все.

– Наверное, ты прав. – Она чуть не скривилась, посмотрев на лоснящиеся от жира завитки бекона. – Но и я права. Завтра с утра заеду. Сунешь голову в магнитную камеру, даже интересно. Ты всю жизнь с железками, но таких, уверена, не видел. А потом один укол – и все дела.

Селия тысячу раз представляла себе этот разговор, но даже подумать не могла, что начнется он с пережаренного бекона. Все уже договорено, Эндрю не возражает. Если ты уверена, то почему бы и нет.

Уверена… Если она в чем-то и уверена, так это в том, что все другие дороги ведут в никуда. В мрак забвения.

– А вторая доза через несколько месяцев. По врачам бегать не придется. Разве что сдать какие-то анализы или повторить МРТ.

– Но мне же лучше! Тихо, тихо, Тыквочка, я же прекрасно знаю – в последнее время со мной творилось что-то не то. А теперь пошло на поправку. Ты же и сама замечаешь.

Селия решила было сделать отцу приятное, съесть этот чертов бекон, но застыла, не донеся вилку до тарелки. Вот этого она и боялась. Хрестоматийный пример, об этом пишут почти все, кто занимается альцгеймером: чем больше прогрессирует болезнь, тем здоровее себя чувствует больной. Да, в последние дни было поспокойнее. Соседи не звонили, на кухне ничего не сгорело. Но это ее не радовало – неделя без серьезных инцидентов, и что? Никто не знает, что будет на следующей.

Короче, болезнь Альцгеймера сама по себе не исчезает. Бывают светлые периоды, но кривая неуклонно идет вниз. Раньше или позже все возобновится. Беспричинная злость или тоска, беспокойство или близкая к кататонии бесчувственность – у всех по-разному.

– Еще кофе?

Селия вздрогнула – официантка с кофейником в руке подошла совершенно неслышно.

– Да, спасибо. А ты совсем не хочешь есть? Папа?

– Я перехватил кое-что дома. Не волнуйся.

Она грустно кивнула. Вполне может быть – забыл, что они договаривались вместе сходить на ланч, и решил перекусить. Есть и другая возможность – вообразил, что поел.

Некоторые родственники делились: они ни на шаг не отходят от больных. Как с двухлетним ребенком. Не успеешь отвернуться – и на тебе. Наверное, у таких стариков жизнь легче. Всегда есть кто-то, кто подберет нужную одежду, отыщет потерянное, приготовит еду, исправит ошибку.

Но ее отец живет один! Исправит ошибку… У него-то нет права на ошибку!

– Давай возьмем это с собой, – предложила Селия. – Захочешь есть – разогреешь. Ты даже не прикоснулся. Довольно вкусно.

Можно проводить его домой, прибраться, а потом погулять по набережной – сегодня не так холодно, день солнечный, наверняка пойдет на пользу.

Из года в год Селия с отцом приходили на ланч в этот ресторанчик. Он рассказывал о капризных дачниках из Нью-Йорка, настойчиво требующих убрать “пятна” на газоне, о прекрасных соседях, которые даже во времена кризисов не перестают помогать друг другу. У нее даже мысли не возникало, что отец может заболеть, настолько он был весел, дружелюбен и приветлив, никогда ничего не забывал. Иммунитет как у двадцатилетнего, даже коронавирус его не тронул, хотя вокруг люди валились как кегли, а многие даже умирали. Никогда не курил, пил редко и мало. Работа тяжелая, да, зато на свежем воздухе.

Какая удача, подумала Селия, потому что вспомнила Адама. Мы не общаемся, сказал он про свои отношения с отцом. И у многих отношения с родителями не складываются, недовольство и обида копятся годами. А ее отец – ангел.

– Насчет нашего лекарства, – напомнила она. – Мне кажется, стоит попробовать. У большинства наблюдается улучшение.

– Со мной все в порядке.

– Папа, мы же были у доктора Грега. Ты помнишь, что он сказал. – Селия до сих пор не могла решиться произнести при отце название болезни. Возможно, он бы даже не огорчился, но ей почему-то казалось, что назвать – это поставить последнюю точку. Окончательно утвердить и признать свое бессилие. – А я не хочу, чтобы ты болел.

– И что это за лекарство?

– Инъекция. Укол – и все. Сначала ядерно-магнитный томограф, тоже ничего страшного, своего рода рентген. И я все время буду рядом. Постыдись – ты же ни разу не был у меня на работе.

– Как это не был? Ясное дело, был.

– Ну да, сто лет назад, – улыбнулась Селия и порадовалась: он помнит! – Я еще была постдоком.

– Умница ты у меня, – сказал отец, подмигнул и пососал соломинку. – Подумать только – Гарвард!

– Послушай… может, доедем до моря? Тогда надо потеплей одеться. Или в супермаркет?

Но отец ее уже не слышал. С той же обезоруживающей улыбкой уставился на детей за соседним столиком. Те угомонились и за обе щеки уплетали корнфлекс с молоком.

– И ты была такая же. Даже в ресторане – только кукурузные хлопья. И думать не думай предложить что-то другое – тут же скандал.

И улыбнулся еще шире. Наверное, все еще видел перед собой ту упрямую девчушку. Для родителей ранние годы их детей не заканчиваются никогда.

Селия помахала официантке. Та мгновенно принесла счет, заметила, что они почти ничего не ели, и спросила:

– Возьмете с собой?

Селия кивнула.

Девушка вернулась с коробкой из пенопласта и ловко упаковала остатки.

– Папа, допей хотя бы молоко. Я поговорю с доктором Грегом, чтобы он тоже был в курсе. Ты ведь не против?

– А у меня есть выбор? – Отец притворно нахмурился.

Селия улыбнулась и тут же изобразила суровую мину.

– Нет.

– Что же… придется довериться твоей медицинской квалификации.

Может быть, все-таки рановато для Re-cognize? Все эти малообъяснимые события последних недель… Он же довольно самостоятелен. Как, впрочем, и другие на ранней стадии.

– Я пошел в туалет, – сказал отец и встал.

Она посмотрела ему в спину. Отец на ходу машинально пригладил нерасчесанные волосы.

– Тедди!

Отца остановил какой-то парень с густо татуированной шеей и руками – ни единого свободного места. На спине флисового худи надпись: “Свобода не дается даром”.

Они разговаривали довольно долго. Отец поискал глазами Селию, гордо улыбнулся и помахал рукой. Она тоже подняла ладонь.

* * *

Париж, Париж… что тут скажешь. Еще только март, а солнце сияет так, что хочется отвернуться. Адаму даже пришлось поменять столик в кафе на Сен-Поль.

Официант поставил на бамбуковую циновку большой стакан.

– Прошу прощения… извините… Круассан… хотел бы я… если возможно… – Адаму внезапно стало трудно говорить по-французски.

Он был голоден как волк – и счастлив. Только что вернулся после потрясающего свидания с Матьё. Встреча была задумана как ланч, но до ланча дело так и не дошло.

Молодой официант развеселился.

– О каких извинениях может идти речь, месье! Сейчас принесу.

Теперь официально доказано: у Фреда Ньюмэна был альцгеймер. Рано утром Адам увидел сообщение на бегущей ленте вечерних новостей CNN. Упоминание, и только. Никто никого не обвиняет, ни слова о Re-cognize. Любопытная деталь, не более того: полоумный старик хватает оружие и стреляет по детям.

Как сказал Дэвид, никто и копать не будет. Ну нет – как только станет известно, что Ньюмэн участвовал в эксперименте, копателей найдутся десятки.

Официант принес заказ. Адам торопливо развернул золотистую обертку кубика масла, надрезал круассан и сунул весь кубик в теплое чрево выпечки. За маслом последовал клубничный джем. Откусил сразу полкруассана и замер с набитым ртом – до чего же вкусно!

“Вот этого я и хотел”, – сказал Матьё, когда они прощались.

А как безумно хотел этой встречи Адам!

Через столик от него сидела пара американских туристов в ярких, кричащих одеяниях. Оба в бейсболках. Женщина в обтягивающих брюках с обширным, свисающим по обе стороны стула задом и пронзительным голосом, на удивление неуместным в этом спокойном, залитом послеполуденным солнцем уютном кафе.

Но Адама это совершенно не раздражало. Даже явись в кафе целый класс школьников, его бы и это не вывело из себя. Он то и дело улыбался, вспоминая, что не только он сам, но и Матьё настолько потерял голову во время их последней встречи, что попросил его не исчезать надолго.

Ради новой встречи он даже готов забыть о работе, но как раз сейчас он не имеет на это права. Он и так потерял несколько дней – вопреки протестам Дэвида, занялся женщинами. Выглядело так, что альцгеймер стирает зависящие от пола различия. Почти никто этим не занимался, что не очень понятно, как будто проявления сексуальности у дементных стариков и старух табуированы для исследователей. Почти никто, но именно почти. Все же есть несколько работ. Считается, что болезнь Альцгеймера десоциализирует, люди становятся бесполыми, исчезают некоторые поведенческие проявления гиперсексуальности, свойственные в равной мере и мужчинам, и женщинам, – эксгибиционизм, употребление связанных с полом ругательств, откровенные прикосновения. Исчезают… Стоило бы написать статью, но Дэвид дал понять, что есть проблемы куда более насущные. И в самом деле, существует риск, что шумиха в медиа вокруг необъяснимого поведения Ньюмэна может поставить под угрозу весь эксперимент. Зачем надо было его убивать? Он ведь уже прекратил стрельбу и растерянно смотрел на приближающихся стражей закона. Однако никто не протестовал, никакой волны общественного возмущения не поднялось – посчитали, что это не убийство, а немедленно приведенная в исполнение смертная казнь, месть за содеянное, интуитивное восстановление справедливости.

Как бы там ни было, нам нужен его мозг. Эндрю Нгуен уже делал попытки уговорить полицию. По крайней мере, не замораживать.

Адам сунул в рот остатки круассана и стряхнул крошки со стола в ладонь. Замечательная еда – круассан, один недостаток: чемпион по части крошек, как ни старайся, на стол летят золотые хлопья. Вкусно до безумия, но мало. Он по-прежнему голоден.

Поискал глазами официанта, хотел попросить принести еще один, но тот куда-то исчез. Американская пара продолжала визгливо хохотать.

В кармане зажужжал телефон. Достал, посмотрел на сообщение от Дэвида и тут же пожалел – не надо было торопиться. Ссылка на статью о Фреде Ньюмэне. Дэвид скопировал одну строчку: Соседи утверждают, что у убийцы была совершенно ясная голова.

Адам вскочил так, что едва не перевернул столик. Американские туристы как по команде прекратили смеяться и уставились на нарушителя спокойствия. Он неожиданно для себя подмигнул, чем тут же вызвал понимающие улыбки. Вытер салфеткой рот и пошел к метро. В кармане опять звякнул колокольчик сообщения.

Где ты? Почему не на связи?

Надо знать Дэвида – даже буковки на дисплее дрожат от ярости. На этот раз не без оснований. Я в метро, быстро ответил Адам, чтобы выиграть время. Еще на лестнице услышал характерное постукиванье колес подходящего поезда. Успел в последнюю секунду, проскользнул в закрывающиеся двери, сел и щелкнул по ссылке. В статье ни слова о лечении, которое получал Фред. Эксперимент даже не упомянут. Что же, хоть это… по крайней мере, у них есть время защитить остальных. Сейчас никто не знает, кто из добровольцев получал Re-cognize, а кто плацебо. Даже сами исследователи – таков протокол. Но если опасность окажется реальной, придется его нарушить. И тогда весь эксперимент скомпрометирован. Худшего сценария не придумаешь, однако на данный момент он вполне реален.

Что они знают? Что успели вынюхать? Адам попытался посмотреть другие новостные сайты, но Wi-Fi в парижском метро капризен, как беременная женщина. Он положил телефон на колено и посмотрел на свое отражение в окне на фоне изредка вспыхивающих фонарей в тоннеле и теней толстенных кабелей, бегущих по стене. Физиономия, как ни странно, счастливая – все еще под впечатлением от свидания с Матьё.

На следующей станции пересадка. Он пробежал по тоннелям на поезд до Монпарнаса, потом, задыхаясь, к себе – но поздно. Дэвид уже не на связи. Можно только представить, в какой он ярости. Что ж… влюбленность и пунктуальность – две вещи несовместные.

Повесил куртку на стул и сел за компьютер. Фред Ньюмэн в новостных лентах. Очень мало и невнятно. Известно только, что Ньюмэну поставили диагноз: болезнь Альцгеймера, но кто-то из соседей утверждает, что он был в полном порядке, – выражаясь нотариальным языком, в здравом уме и твердой памяти. Но как объяснить девять убитых детей? Нет, конечно же, журналисты это так не оставят. Будут продолжать копать.

Зазвонил телефон. Дэвид Мерино.

– С этой минуты ты должен быть онлайн двадцать четыре часа в сутки, – чуть ли не прошипел он.

Усталое лицо, черные круги под глазами.

* * *

Тед уселся на пассажирское сиденье каршеринговой “тойоты” и включил радио – показал, что не особо расположен к пустым разговорам. Селия заехала за ним домой, и недобрые предчувствия оказались не напрасными. Входная дверь не заперта, вода в кастрюле на включенной на полную мощность плите давно выкипела. И странный запах… Не сразу, но причина обнаружилась: упаковки с готовыми блюдами отец вместо морозильника убрал в буфет. Все пришлось выкинуть, а в шкафчик поставить блюдце с содой, чтобы избавиться от тошнотворной вони.

Поставила и тут же пожалела – наверняка отец перепутает белый порошок с чем-то еще.

Она посмотрела в окно. Вон за тем многоквартирным домом – начальная школа. Некоторые из ее одноклассников по-прежнему живут в этом районе. Селия не поддерживала с ними контакты, хотя иной раз и хотелось остановиться и поболтать. Наверняка они считают ее выскочкой, хотя вполне вероятно, что и нет.

Вчера вечером говорила с Дэвидом. Сначала обменялись сообщениями, а потом он позвонил ей по видеосвязи.

– Я старомоден, – объяснил он, а она подумала, что консерватизм тут ни при чем: если бы они продолжали переписываться, ушло бы вдвое больше времени, и так проговорили час с лишним. Дэвид, как всегда, сидел в кухне на фоне загадочно черной картины и прихлебывал пиво из бутылки. Рассказал о квартире – дескать, купил ее в течение часа. А картину – за три секунды. – Совершенно не умею контролировать импульсы.

Интересно, почему, когда она разговаривает с Дэвидом, ей всегда хочется смеяться? Может быть, Wahlverwandschaften, избирательное сродство? Спросила, почему он решил посвятить себя исследованию мозга. Оказывается, в подростковом возрасте у него было кровоизлияние в мозг, как потом объяснили, причиной редкого осложнения стал антималярийный препарат: родители собирались ехать куда-то в Азию. И функция, и морфология полностью восстановились, но смириться он не мог: как это так? Мозг, главный орган, ни с того ни с сего отказывается служить хозяину, и тело ничего с этим не может сделать.

Селия в ответ рассказала про свою бабушку, мать отца.

– Я подумаю, – сказал он, выслушав ее рассказ.

– О чем?

– Вот об этом, – задумчиво протянул Дэвид. И посмотрел на нее своими странными глазами – темными и в то же время светлыми.

И она тоже, как ни странно, начала думать об этом, хотя толком не понимала о чем.

Машина перед ними замедлила ход. Небольшая пробка. Селия нажала на тормоз и взглянула на отца. Он опять в каком-то другом мире… Селия вспомнила выкипевшую кастрюлю на плите. А если бы она не смогла приехать сегодня?

Ну нет, наверняка он выключил бы конфорку. Заметил бы – попыталась себя успокоить Селия. Может, просто разволновался перед предстоящей поездкой в больницу. Хотел сварить, допустим, пару яиц, отвлекся и…

Слава богу, тормозные фонари у стоящей перед ней машины погасли. Очередь сдвинулась. На следующем перекрестке мелькнул знак бензозаправки, пиктограмма с изображением ножа, вилки и кровати, а чуть подальше большой плакат: “Заправка, ресторан, мотель”. Должно быть, для тех, кто не понимает символы.

– Папа, ты не забыл? Надо натощак.

Тед промычал что-то невнятное. Она попыталась вспомнить, стояло ли что-то на кухонном столе, и не вспомнила.

Селия вздрогнула – не заметила, что ее кто-то обгоняет. Перестраиваться она не собиралась, но все-таки надо быть внимательней. “Вольво”. У отца когда-то была семьсот сороковая. Что-то там у нее было с глушителем – рычала, как вертолет. Отец никогда не забывал сунуть на заднее сиденье какого-нибудь слоненка или медвежонка, а мама подпевала радиохитам, положив босые ноги на приборную панель. После развода отец продал машину – для его нужд вполне хватало рабочего пикапа.

Она ощутила внезапный приступ тоски по лету. Кстати, и отец всю жизнь с наступлением осени словно впадал в спячку, а оживал только в апреле. Ты как растение, смеялась мать. И сейчас – бледный, вялый, даже не побрился. Ничего удивительного – тех, кто радуется зиме на этих широтах, можно пересчитать по пальцам.

Но уже середина марта, ждать совсем недолго, солнце наверняка изготовилось к прыжку.

Отец всегда прекрасно обходился без ее помощи, и внезапно свалившиеся на нее заботы казались странными и противоестественными. Он никогда не перекладывал на нее решение своих проблем. Кто-то из подруг однажды спросил: как твой отец перенес развод? – и она не знала, что ответить. После истории с миссис Шеридан они с отцом не разговаривали чуть не два года. Собственно, она толком и не знала, что произошло. А теперь, повзрослев, Селия не могла понять, почему реакция матери была настолько болезненна. Неужели так трудно пережить и простить один-единственный неверный шаг? Возможно, ей известна не вся история, чего-то она не знает. Родители вовсе не всеми своими бедами делятся с детьми. Может, это был не один шаг, а долгая, мучительная для матери история. Но у нее часто возникало смутное ощущение: отец жалеет, что не сделал попыток вернуть мать.

Вскоре после переезда в Лоуэлл мать заболела. От того времени у Селии осталось воспоминание как от никогда не кончающейся зимы. Ей уже исполнилось девятнадцать, она получила комнату в студенческом общежитии в Гарварде. У матери начались необъяснимые головные боли, беспричинная усталость. И все равно тянула до последнего – они всю жизнь экономили на медицинском страховании.

А когда все же решила пойти к врачу, выяснилось, что метастазы повсюду.

Девять месяцев. Под конец мать перевели в нечто вроде хосписа – отделение в больнице, оборудованное как жилой дом: отдельные миниквартирки с бесчисленными цветочными вазами. Замысел был вот какой: государство должно обеспечить гражданам достойный уход из жизни. И правильно: если не получается, надо разрешить эвтаназию. Но вазы с цветами не отменяют главного: человек приходит сюда умирать.

Селия навещала мать несколько раз в неделю, иногда вместе с отцом. Аромат цветов, шаги медсестер в особых мягких тапочках, коробки с бумажными носовыми платками на каждой тумбочке – и четкое ощущение: смерть шляется где-то рядом, в этих же коридорах.

Жуткие, именно своей приторной пасторальностью рвущие сердце картины – и все же Селия выбрала врачебную линию. Университет, потом исследовательская группа… Она провела в больницах столько времени, что чувствовала себя в этой специфической среде как дома.

– Опять снег пошел, – неожиданно очнулся Тед.

Должно быть, среагировал на ритмичное поскрипывание дворников.

Селия посмотрела на часы – они должны быть на месте в десять. Времени достаточно. Вполне хватит заехать на заправку и купить кофе и маффины.

Она остановила машину прямо у дверей. Отец, к ее удивлению, последовал за ней.

– Тед Йенсен! – Селия отпустила кнопку кофейной машины и оглянулась. Пожилой дядька за прилавком радостно махал рукой. – И твоя очаровательная дочка! Я же ее не видел с тех пор, как она была вот такая! – Он смешно округлил глаза и провел ребром ладони по нешуточному животу. – Подросла, в отличие от папаши!

– Роджер. – Селия улыбнулась. Теперь и она его узнала. У друга отца, страстного рыболова, был хороший катер, и он иногда брал их с собой. Похоже, он и в старости не оставил это занятие. – Как ваши дела?

– Ты же теперь доктор, не так ли? Тогда и отвечу как доктору: состояние удовлетворительное, жалоб нет. После ковида ни разу ничем не болел. Но это было, скажу я тебе, не большое удовольствие. Лежал пару месяцев, Мэри меня с ложечки кормила, как ребенка. Вот уж действительно, в радости и в горе. И радость тут как тут – жив остался. – Он повернулся к Теду: – А ты, должно быть, ни разу не снимал плуг со своего пикапа. Столько снега в этом году…

– Да… нет. – Тед уставился себе под ноги. – Не в этом году.

– Что я слышу? Ты что, ушел на пенсию? Да быть того не может. Тед Йенсен – и пенсия! Абсурд…

– Весны дожидается, – улыбнулась Селия.

– Весны? – хохотнул Роджер. – В этом году? Не дождешься. Посмотри в окно – вот-вот опять снег повалит.

– Не “вот-вот”, а уже. Уже повалил. – Она аккуратно нахлобучила крышки на картонные стаканчики с кофе. – Но я не теряю надежды. Зима кончается.

Роджер состроил скептическую мину – сморщил нос и надвинул нижнюю губу на верхнюю. Селия улыбнулась и повторила:

– Кончается, кончается. Последние судороги. Весна уже за горизонтом. Я же говорю – главное, не терять надежды. – Взяла щипчиками два черничных маффина и сунула в пакет.

– А расскажи-ка, что там у вас в мегаполисе? Отец твой, помню, хвастался тобой до посинения.

– Что у нас? – Селия пожала плечами. – Мой мегаполис – лаборатория. Я не вижу ничего, только работа, работа и работа. Но мне нравится.

– Красавица. – Роджер посмотрел на Теда, потом на Селию и шутливо погрозил ей пальцем: – Береги отца, девочка. Ты молодец. Я-то своих с Рождества не видел. Да и на Рождество приехали так… вроде бы неудобно не приехать, традиция.

Тед молча кивнул.

– Мы должны ехать, Роджер. – Селия сделала глоток кофе и вновь закрыла крышку. – Приятно было повидаться.

– Успехов в науке! – Роджер помахал рукой и неожиданно добавил: – Одевайтесь по погоде.

Селия придержала для отца дверь и пригляделась к выражению лица. Узнал ли он Роджера? За все время он сказал только три слова: “Не в этом году”. Возможно, просто-напросто повторил последние слова Роджера. Эхолалия, механическое повторение услышанных слов, – довольно типичный симптом при альцгеймере. И вообще, узнал ли он старого приятеля? Вспомнил ли? Неизвестно. Может быть, только попытался сделать вид, что узнал…

Снегопад, само собой, усилился – а что еще можно ожидать в такую зиму? Тяжелое, словно предвечернее небо, хотя – она глянула на часы на панели – час еще ранний. Ничего, еще несколько часов, и все переменится.

Отец держал пестрый стаканчик так, что у Селии возникло подозрение – а понимает ли он, что у него в руке? Не сделал ни глотка.

– Поставь вот сюда, – она похлопала ладонью по подстаканнику.

Никакой реакции.

Папа… ну пожалуйста… вернись.

– Кофе… Будь осторожен – горячий.

– А можно? Ты же сказала – натощак.

– Жидкость можно. Даже нужно.

Нет, не так все плохо. Вполне адекватный вопрос.

Через полчаса они подъехали к Бостонскому биомедицинскому центру. Отец с помощью Камиллы заполнил бумаги. Странное чувство: пока Селия помогала отцу переодеваться, у нее возникло ощущение, что в его болезни виновата именно она. Не судьба, не природа – нет, она. Его дочь. Возникло – и прошло.

Камилла была очень внимательна и обходительна, Мохаммед, как всегда, разряжал обстановку шутками, а когда она хотела сесть за пульт сканера, мягко ее отстранил и притворно нахмурился.

– Долг дочери – быть с отцом. Разве ты не знаешь? Вспомни дочерей Лота!

Шутка более чем сомнительная, но Селия все равно улыбнулась.

Через полчаса процедура закончилась, и они пошли в кафетерий. До ланча еще далеко, но отец с утра ничего не ел.

– Я все еще ничего не слышу после вашей гильотины, – пожаловался он с улыбкой и покрутил ладонями вокруг ушей.

– Не преувеличивай… – Селия улыбнулась. Настроение у отца заметно поднялось.

Тед откусил большой кусок пиццы и показал большой палец.

– Вас здесь кормят на славу.

– Да… молодцы.

– А ты не хочешь?

Селия покачала головой и налила себе кофе – после многочисленных протестов вместо одноразовых бумажных стаканчиков наконец-то появились белые фаянсовые кружечки. К тому же недавно привезенная кофейная машина отличалась от прежней как небо от земли. Кофе просто замечательный, не хуже, а может, и лучше, чем в “Старбаксе”.

– Ты пьешь слишком много кофе, Тыквочка. Надо пить чай. Говорят, профилактика рака.

– Чепуха. Очередной миф.

– Ну нет. Так и сказали. Посмотри на китайцев. Они пьют чай и живут дольше. Пока не умрут.

– А ты? Я что-то не заметила, чтобы ты перешел на чай.

– Собираюсь, – важно кивнул отец. – Вот-вот соберусь и начну.

– Как же… так я и поверила. – Она глянула на часы: – Сейчас придет Мохаммед, зайдем в процедурную. Один укол – и едем домой.

– Еще один? Вы же меня уже кололи.

– То была диагностика. Радионуклиды. Это такие вещества, которые накапливаются в заболевшей ткани. А теперь само лекарство.

Отец завел глаза к потолку и покачал головой:

– Палачи…

Появился Мохаммед и подошел к их столику.

– Все готово?

– Скоро. Нгуен залип на снимках. Ты же его знаешь – по десять раз каждый срез, пока никаких сомнений не останется. И как пицца? – обратился он к отцу.

– Отменная. – Тед опять показал большой палец.

– Значит, вопрос решен. Если бы все вопросы так решались… – Мохаммед улыбнулся своей ослепительной улыбкой и пошел к прилавку.

Тед проводил его взглядом.

– Этот симпатичный парень… у тебя с ним что-то есть?

– Мо – мой ассистент, папа. Доедай свою пиццу, успеешь зайти в туалет. Нам пора возвращаться в лабораторию.

– Мне не три года, Тыквочка, – упрекнул отец, но покорно откусил кусок пиццы.

– Могу побеспокоить?

Селия вздрогнула от неожиданности, обернулась и радостно улыбнулась:

– Беньямин!

И в самом деле неожиданно – их коллега из лаборатории памяти в Лонгвуде, она его не видела уже несколько месяцев. Лет тридцать, то ли наголо выбрит, то ли рано облысел.

– Пап, познакомься: доктор Лагер, один из врачей, с которыми мы сотрудничаем. Я бы даже сказала – главных врачей. Он из Швеции. А это мой папа, Тед.

– Приятно познакомиться. – Беньямин неопределенно помахал рукой. После пандемии некоторые так и не вернулись к рукопожатиям, особенно врачи. Этот год изменил очень многое – и в поведении людей, и в образе мышления.

– Из Швеции? – Тед оживился. – У вас там просто замечательные хоккеисты.

– Зима долгая, катков хватает. Многие на коньках с младенчества.

– Петер Форсберг. Знаешь такого?

Беньямин расплылся в улыбке:

– Кто ж его не знает? Фоппа! Лучший игрок всех времен и народов.

– Как твой малыш? – спросила Селия.

– Спасибо. По ночам дает жару, но никто другого и не ожидал.

– Сколько ему? Несколько недель?

– Четыре. Точнее, четыре недели и три дня.

– Поздравляю, – Тед кивнул, – как назвали?

– Лео.

– Львенок, значит.

– Верещит уж точно похоже. Слушай, Селия, хорошо, что я тебя встретил. Эндрю просит меня прийти на встречу со спонсорами на следующей неделе. Ты же делала доклад в Колорадо, могу я ознакомиться с результатами?

– Само собой. Сегодня же пришлю файл.

– Тед, а вы тоже живете здесь, в городе?

– Не совсем. У меня дом в Кейпе.

– Что мне остается – только позавидовать. Мы с женой прошлым летом там были. Какие пляжи! Но, говорят, небезопасно в смысле акул.

– Какие еще акулы! Никаких акул. Каждый десятый год кому-то кажется, что он видел большую белую, и писанины хватает на следующие десять.

– Папа, Бен прав. В прошлом году видели акулу.

– Акулу, – повторил Тед. Вроде бы с иронией, но…

Эхолалия…

Селия заставила себя улыбнуться:

– Не слушай его, Беньямин. Папа никогда не бывает на пляже.

– Я прощаюсь. Приятно, когда отец тебя навещает. Мой тоже недавно к нам приезжал – полюбоваться на малыша.

– Ну да? Из Швеции? Далекое путешествие.

– Ничего страшного. Около трех часов до Исландии, там можно часок погулять, размять ноги, и еще пять часов до Бостона. Прямой рейс только в Нью-Йорк.

У Селии при слове “Исландия” всегда возникала перед глазами картинка: ледники, мшистые пастбища, гейзеры, вулканы. Сказочная страна. А вулканы нешуточные – лет пятнадцать назад один из них проснулся и небо над Европой почернело недели на две.

Те, кто может позволить себе путешествовать, живут совсем другой жизнью.

Через полчаса Селия с отцом вернулись в процедурную, и он получил первую внутривенную дозу Re-cognize. Эти секунды почему-то показались ей судьбоносными. Надежда росла с каждой минутой, хотя она приказала себе не быть чересчур оптимистичной.

По пути домой они почти не разговаривали. Селия запустила дворники – по-прежнему шел снег – и включила радио.

Четверо обитателей дома престарелых убиты. Убийца, один из обитателей, задержан.

По спине побежали мурашки. Дом престарелых в Халле… Один из стариков набросился с ножом на соседей.

Дом престарелых?

Репортер под непрерывный скрежет стеклоочистителей рассказывал о произошедшем. Восьмидесятишестилетний массовый убийца. Такого в истории еще не было – после бойни в IKEA она прошерстила все доступные сайты.

Селия покосилась на отца – слава богу, задремал и ничего не слышал.

Убийца задержан, в залоге отказано. Мотив неизвестен.

* * *

Гейл словно разбил паралич, она не могла и пальцем пошевелить. Четверо убитых в доме престарелых в Халле. Зарезаны ножом, убийца – один из обитателей, восьмидесятишестилетний старик. Его показали уже несколько раз: худой, среднего роста, редкие седые волосы.

Гейл не отходила от телевизора – все время появлялись новые подробности. Оказывается, убийца проснулся среди ночи, пошел в кухню и взял большой нож. Марки Wüsthof – эта деталь ее особенно поразила, потому что у нее был точно такой же. И начал обходить комнаты, одну за другой. Двое мужчин, две женщины. Вернулся к себе и лег спать. Искать долго не пришлось – убийца даже не снял окровавленную пижаму. А заботливо наточенный, прикладистый Wüsthof лежал рядом с тапочками.

Фильм ужасов. Гейл, сама того не замечая, растерянно качала головой – никогда даже не слышала ни о чем подобном. Восемьдесят шесть лет! Пресс-конференция будет позже, после полудня.

Дом престарелых “Кулик” располагается в Халле, на крайней точке полуострова. Неподалеку, между прочим, живет один из сослуживцев Роберта, он как-то приглашал их на ужин. Рыбацкая деревня, довольно запущенная – странно, потому что расположена у самого моря, виды необыкновенно красивые, если верить камере оператора. Ходит паром в Бостон – возможно, не круглый год, но летом наверняка. Зимой – хуже, налетают зимние шторма, а то и наводнения бывают. У приятеля Роберта на веранде лежали штабеля мешков с песком, а под брезентовым пологом – листы толстой фанеры, чтобы заколачивать окна. “Как подует северо-восточный, – усмехнулся, помнится, хозяин, – сижу и думаю: а сколько дом потерял в цене на этот раз? Десять тысяч? Двадцать? Не имеет значения – через четверть века здесь будет море”.

Оператору надоел морской пейзаж, и он перевел камеру на дом престарелых. Небольшое одноэтажное строение, вывеска со стилизованным изображением смешной птахи. Репортер подошел к заплаканной директрисе и сунул ей микрофон чуть ли не в рот.

– Ничего не понимаю, – всхлипнула она. – Он же один из наших самых… самых… – Директриса зажмурилась и повторила: – Ничего не понимаю.

– А разве ночью никто из персонала не дежурит?

– Как не дежурит? Обязательно! Диллон дежурил. Но сторожа держатся у входа, смотрят, чтобы никому не вздумалось убежать, и вообще… никто же не ждет никакой опасности… – Она задумалась, подбирая слово, и повторила: – Мы же не ждем опасности изнутри! Дежурная сестра была в своей комнатке, но никаких подозрительных звуков не слышала.

– То есть ни сторож, ни сестра ничего не заметили?

– Нет… я же говорю – нет. Почти все пациенты получают снотворные на ночь.

За ее спиной сновали люди, репортеры, беспрерывно крутились синие мигающие огни полицейских машин. Молодая женщина подошла к плачущей директрисе и решительно ее увела, отмахиваясь от репортера. Вокруг дома уже натянули черно-желтую ленту оцепления. Все окна закрыты. А где же остальные? Где выжившие? Там, внутри? И сколько их? Если верить репортерам, их должно быть трое. Восемь обитателей, четверо убиты, один арестован… Без права залога, в восемьдесят шесть лет!

Бегущая строка у нижней кромки экрана все время обновлялась. Трагедия в доме престарелых. Четверо убитых. Преступнику восемьдесят шесть лет. Последняя строчка набрана заглавными буквами.

То и дело упоминалась другая трагедия – IKEA. Еще один взбесившийся старик.

– Есть ли какая-то связь между этими преступлениями? – приставали репортеры к полицейскому пресс-атташе.

– Пока без комментариев, – терпеливо повторял он.

– Что смотришь? И с чего бы ты с утра уселась у ящика?

Гейл чуть не подпрыгнула в кресле – Роберт подошел совершенно неслышно. Она торопливо нажала красную кнопку на пульте.

– А, ерунда… новости.

– Убийства и грабежи? Какие еще могут быть новости?.. Смотри, смотри, я не стану мешать. Ты не видела сегодняшнюю газету?

– А она не в кухне?

– Нет.

– Наверное, я ее выкинула. Извини, дорогой.

– Куда? В контейнер для бумаги? Пойду посмотрю.

Гейл подвинулась к краю кресла.

– Не надо! Я сейчас сбегаю. Mea culpa[26]. – Она заставила себя улыбнуться.

– Но я в состоянии дойти и сам.

– У лестницы в погреб, где ящики для мусора. Голубой – для бумаги.

Гейл посмотрела ему вслед. Тренировочные брюки, сорочка навыпуск. Роберт прав – смотреть телевизор с утра не в ее правилах. Услышала новость по радио – и бросилась узнавать подробности.

Но он заметно лучше. С каждым днем.

Роберт принес газету.

– Извини… Собрала все в кучу и не заметила, что сегодняшняя.

– Ничего страшного. – Он присел к столу. – Все хорошо, что хорошо кончается. Да и не так важно, просто не успел дочитать пару статей.

– Поставить кофе? Я собиралась съездить за продуктами, но сегодня погода – давно такой не было. Может, прогуляемся?

– Почему бы нет?

– А кофе?

– Не надо, спасибо.

Гейл прошла в кухню, и взгляд ее упал на тяжелый деревянный штатив с дорогими немецкими ножами. Wüsthof. У нее засосало под ложечкой.

* * *

– Мы же не можем просто щелкнуть пальцами: все, закончили. – Эндрю Нгуен посмотрел на сидящих напротив Селию и Мохаммеда и изобразил кроличьи ушки – знак кавычек.

Присутствовала вся группа, и Эсте, и даже лаборанты. Дэвид и его группа из Нью-Йорка на видеосвязи. Должен подключиться и Адам из Парижа.

– Кровопролитие в Халле – новость номер один уже несколько дней, – мрачно напомнил Нгуен. – Медиа не ослабят хватку, пока не разузнают про каждую таблетку парацетамола, про все книжки, что он читал, и про все программы, которые смотрел.

– Но никто же не знает, что он принимал участие в эксперименте! – запротестовал Дэвид.

Селия невольно улыбнулась – Дэвид выглядел как карикатура на сумасшедшего ученого в каком-нибудь комиксе: волосы взлохмачены, очки блестят. Или будто его только что вытащили из постели.

Накануне вечером они долго говорили по телефону. Дэвид действовал на нее успокаивающе – мол, ничего-ничего, всякое бывало, пройдем и через это. Уверен – мы правы. Никакой ошибки.

У Эрика Зельцера – так звали восьмидесятишестилетнего преступника – четыре года назад диагностировали болезнь Альцгеймера. Осенью он был в лаборатории Селии в Нэви-Ярд – один из первых пациентов третьей фазы.

– Боюсь, что истина выплывет очень скоро, – мрачно предрек Нгуен.

– Даже в случае Ньюмэна ничего не выплыло, – не сдавался Дэвид. – Уже сейчас многие, и не без оснований, считают, что это обычное подражательство. Прочитал безумный старик в газете про IKEA – а почему бы и мне не попробовать? Да мы пока и сами ничего не знаем. Кроме того, конечно, что и Ньюмэн, и Зельцер – участники эксперимента.

– Это двое, – возразила Селия, – а если вспомнить, что случилось с Франсуа Люийе…

– Вот! – прервал ее Эндрю. – Вот это звено ни в коем случае не должно попасть в руки прессы. По крайней мере, пока мы сами не разберемся, что к чему.

– Никакой связи… – буркнул Дэвид. – Как ее могут обнаружить медиа, если даже мы ее не видим?

– Не видим, – кивнул Эндрю. – А доказать должны: связи нет.

Селия посмотрела на шефа на противоположном конце стола. Ноутбук и телефон, как, впрочем, и у всех остальных. Когда все собрались, секретарша Нгуена принесла большую коробку с аппетитными круассанами и шесть бутылок “Эвиан”. Ни к еде, ни к воде никто даже не притронулся.

Неожиданно прозвучал голос Адама: “Извините”, а через несколько секунд на дисплеях обозначился квадратик с его физиономией.

– Тут полный хаос, – сообщил он растерянно.

– В чем дело?

– “Крепелин” выходит из программы. Минуту назад узнал. Как они сказали, “берем таймаут”.

– Ты шутишь, – не поверил Дэвид.

– Только что принято решение.

– Какого дьявола! – рявкнул Дэвид. – Они обязаны были как минимум поставить нас в известность. Это наша программа, это наши пациенты.

– Да, десять добровольцев в Париже – наши пациенты. И наша ответственность. Они отменили все повторные дозы. Слишком много разговоров, не хотят рисковать.

– Не имеют права. Мы прекращаем финансирование.

– Это Европа, Дэвид. Репутация важнее денег.

– Не имеют права… – начал было Дэвид, но Адам его прервал:

– Я разозлен не меньше твоего, Дэвид. Но решение уже принято.

– На каком основании? – ухитрилась вставить Селия. – Может, они знают что-то, чего не знаем мы?

– Ничего удивительного, – не дожидаясь ответа на вопрос Селии, сказал Мохаммед. – Тем более в Европе. Никто не хочет повторения скандала с талидомидом. А в нашем случае… вдруг что-то подобное с Re-cognize? В социальных сетях уже начинается буря. Конспирологические теории сменяют одна другую, опять оживились антиваксеры. Дескать, вот до чего дошла мировая закулиса! Решили вопрос о старении населения: старики сами крошат друг друга.

– Но мы-то вроде ни при чем? – с сомнением произнесла Селия. – Ничто не указывает прямо на наш проект.

Они накануне обсуждали это с Мохаммедом. Конспирологи и в самом деле не упоминали Re-cognize. Под подозрением, естественно, оказалась вакцинация против ковида. Новые вакцины, модифицирующие ДНК, якобы могли вызвать побочный и, мягко говоря, нежелательный эффект – агрессивное поведение у людей, вышедших из репродуктивного возраста. Все эти теории излагались очень наукообразно, с множеством ссылок на каких-то никому не известных авторитетов, поэтому для неразвитых мозгов вполне убедительно.

– Для “Крепелина” это вопрос безопасности, – сказал Адам. – Они узнали, что Эрик Зельцер был одним из наших добровольцев.

– Ну хорошо! – Селия впечатала руку в стол. – А что вы будете делать с вашими добровольцами? С теми, кто уже получил дозу?

– У нас таких девять, – вздохнул Адам. – Будем наблюдать, конечно, но эксперимент похоронен. Все имена рассекречены, чтобы не тратить время на тех, кто получил плацебо. Результат предсказуем: без повторной дозы альцгеймер возьмет свое. Но что же делать? Не особенно умно позволить людям с вирусом убийства в крови разгуливать среди себе подобных. В Париже…

– Плевать на Париж, – прервал Адама Эндрю Нгуен, взял со стола бутылку с водой, но открывать не стал. Бутылку он держал за горлышко, точно дубинку. – У вас девять добровольцев. Девять! – повторил он с нажимом. – У нас около двух тысяч. Так что по закону больших чисел вашими девятью можно пренебречь. Спасибо за информацию, Адам, двигаемся дальше. – Он переложил бутылку в другую руку и, стараясь сам себя успокоить, поставил на стол. – Прежде всего мы должны подготовить официальное высказывание на тот случай, если дело дойдет до вопросов. Это первое. Второе – надо понять меру ответственности, если что. Пусть гарвардские юристы разберутся.

– Как только станет известно, что Ньюмэн и Зельцер были нашими пациентами, продолжать мы не сможем, – тихо и неуверенно произнесла Селия.

– Этическая линия, думаю, понятна каждому, – сказал Дэвид полувопросительно. – Ни одно имя не должно просочиться.

– Это удар в воздух, – поморщился Нгуен. – Могут добраться до историй болезни, для журналистов никаких правил не существует. К тому же Эрик Зельцер жив, его будут допрашивать.

– Это конфиденциальные сведения, – настаивал Дэвид. – Он не обязан рассказывать…

– Да, ты прав. Но попробуй объясни человеку, только что зарезавшему четверых приятелей, что конфиденциально, а что не очень.

Селия вспомнила плавающую в луже крови лабораторную мышь.

Несчастный случай…

– Мы по-прежнему знаем намного больше, чем все остальные. Задача – удержать эту фору. Итак, никто не уходит с работы, пока мы не выясним все до последней мелочи про Фреда Ньюмэна и Эрика Зельцера. Все детали, даже дурацкие и незначительные. И тогда попробуем найти общий знаменатель.

– Уинтроп, – тут же сказал Мохаммед. – Уинтроп и Халл. Море. Вода и там и там.

– Негусто. – Эндрю не удержался от улыбки.

Мохаммед рассмеялся. Удивительный парень – умеет самую неприятную ситуацию обратить если не в шутку, то в нечто преходящие, имеющее значение только сегодня.

– Не забудьте про Люийе, – напомнил Адам на противоположном берегу океана. – Что у них общего?

– Правильно. – Эндрю опять схватился за бутылку, но заносить для удара не стал. – Мы решим эту проблему. Мы уже очень далеко продвинулись, надо двигаться дальше.

Селия посмотрела на экран, потом на Дэвида. Тот уставился в стол, обхватив голову руками. Ей вдруг захотелось погладить его по этим взъерошенным волосам.

* * *

Ланч обещает быть отменным. Кубики картошки и сельдерея, обжаренные со свиными шкварками, добавить немного фуме[27] и сливок – соус готов. Но главное, на краю раковины уже лежит сеточка с черно-синими крупными мидиями. Пять минут на большом огне – и к столу.

Гейл услышала тяжелые, немного шаркающие шаги Роберта. Эти тапочки на лосиной коже очень хороши, но… новый паркет на первом этаже… Паркет красив, ничего не скажешь. Особенно если падает солнце – отливает золотом, однако все же довольно скользкий, особенно для таких тапочек. А может, все это ее фантазии, походка у Роберта вполне уверенная.

Она налила соус в большую миску, поставила кастрюлю с горячей водой, вскипятила, загрузила мидии и вытерла руки о передник. Теперь нельзя отходить – как только моллюски раскроются, сразу в миску с соусом.

– Пахнет ошеломительно, – пропел Роберт за спиной.

Она повернулась. Давно уже не видела у него такой веселой, молодой улыбки.

– Классический клэм чаудер[28]. По всем правилам, – не без гордости сообщила Гейл и накрошила в тарелки петрушку. – Садись, сейчас будет готово.

– Я думал о доме.

– О каком доме?

– Ну, об этом… о даче.

Да, именно так они его и называли – дача, хотя двухэтажный дом на Кейп-Код с тройными рамами вряд ли подходил под это определение.

– Я с утра смотрел газеты… Может, нам стоит купить такой двадцатиметровый готовый домик – знаешь, многие покупают для гостей. А нам неплохо бы иметь склад. Чтобы не мучиться с газонокосилкой, которую и засовывать-то под террасу неудобно, а уж доставать оттуда совсем головная боль. Не по возрасту. И твоя эта… – Он подумал и вспомнил: – И твоя тачка.

Это правда, Гейл вечно ворчала, когда приходилось выволакивать из-под веранды тяжелую и неуклюжую газонокосилку. Но с прошлого лета она к ней не прикасалась.

– Я покажу тебе, там есть разные модели.

– Надо подумать… – начала было Гейл, но прервалась: мидии начали открываться с пулеметной скоростью. Быстро сняла кастрюлю с огня, слила воду через дуршлаг и вывалила в миску, поглядывая, чтобы не проскользнула неоткрывшаяся, – Гейл Маклеллан не из тех, кто позволяет мидиям перевариться, они становятся резиновыми и несъедобными. И, как всегда, странная история: выловлены местными рыбаками несколько часов назад, свежайшие, – и все равно две-три обязательно не раскроются. Этим дорога в ведро.

– Я голоден как пес, – сообщил Роберт, расправляя на коленях салфетку.

Она положила ему мидии, обильно полила соусом, поперчила из мельницы и выжала лимонный сок.

– Спасибо, дорогая. Такой ланч – что у нас нынче за праздник?

Гейл улыбнулась и мысленно представила себя со стороны: рот до ушей.

* * *

Кирк Хоган сидел, опершись спиной о стену гаража. Подложил кусок пенопласта, чтобы задница не мерзла. В левой руке плоская стеклянная фляжка с виски, тоже согревающее. А в правой – девятимиллиметровый пистолет “Смит и Вессон”, с двухрядным магазином на семнадцать патронов. Осталось одиннадцать – только что посчитал.

Вообще-то не так уж холодно, но кто знает, сколько придется ждать. Покрутил затекшей шеей, отхлебнул виски и натянул вязаную шапку на уши. Руки замерзли, но с этим ничего не сделаешь, не стрелять же в перчатках. На улице темень, если не считать слабого света от уличного фонаря.

Его никто не видел. Некому – на улицах пусто, будто весь город разом вымер. Вообще-то не такая уж редкость для Бангор-Мейн во вторник, в одиннадцать вечера. И хорошо – чем спокойнее на улицах, тем больше шансов, что все будет кончено до исхода ночи. Хорошо-то хорошо, но сидит он всего полчаса, а уже надоело до смерти.

С другой стороны, а чем еще заняться? В постели его никто не ждет. Вспомнил вчерашнюю девушку. Кирк нашел ее на сайте “сервис онлайн”. Договорились встретиться за старой водокачкой в Ороно. Она приехала на ржавой синей “тойоте”. Пятьдесят долларов – и девушка пересела в его машину. Маленькая, тощенькая. Студентка… А может, он просто вообразил, что студентка, университет-то совсем рядом. Без всяких разговоров, очень по-деловому встала на колени на пассажирском сиденье и потянула за молнию на ширинке. Мощная, до вибрации эрекция возникла мгновенно, едва только прядь светлых волос упала на его бедра. Он поглядывал на ее покачивающуюся попку, на бежевые сапоги, упертые в пассажирскую дверь, а когда почувствовал приближение оргазма, схватил за волосы и плотно прижал голову к лобку, чтобы не вырвалась и проглотила весь подарок.

Пятьдесят баксов – совсем не дорого за такое искусство. Но ей это знать незачем.

Он не покупал женщин давным-давно… наверное, ни разу после службы в корпусе морской пехоты, КМП. Правильнее было бы КПК – корпус похотливых козлов. Именно так они вели себя с женщинами – как похотливые козлы. Впрочем, и женщины были немногим лучше, за деньги готовы на все. А на следующий день начинало щипать в канале – парни жрали пенициллин, как дети леденцы. Потом только сообразили – лучше в рот. Меньше бактерий. А может, и не меньше, но не такие опасные. Или тоже опасные, но передаются при поцелуях, а целоваться никто и не собирался.

Пятьдесят долларов за отсос! Похоже, на какие-то услуги инфляция не распространяется. А за сотню можно найти троих: одна сосет, другая вылизывает яйца, а третья язычком щекочет задний проход.

Вчерашняя встреча разбудила давно дремавшие ощущения. Опять свирепая эрекция.

Штаны бы не порвать, не без гордости усмехнулся Кирк.

Какой-то звук. Он прислушался и вгляделся в темноту. Кто-то там есть… за мусорным контейнером. Поднял пистолет и покрепче сжал рукоятку.

Ну что же ты там… выходи.

И уже готов был нажать на крючок, но в последнюю долю секунду заметил белое пятнышко.

Кошка… чертовка.

Он чуть не выбросил пистолет. Кошка мяукнула, выгнула спину и пошла к нему приласкаться.

– Брысь! Дуй отсюда, чтобы я тебя не видел.

Мог бы застрелить собственную кошку, любимицу. Почему-то эта мысль не особенно его взволновала. Но все-таки. Чуть не лишил жизни невинное существо.

Не лишил – и слава богу. Отвинтил пробку и сделал большой глоток виски. Слишком большой, аж глотка загорелась.

Кошка все же вывела его из равновесия. Он поменял позу и вернулся к эротическим фантазиям. Надо бы повторить вчерашнее приключение. То есть почему “надо бы”? Не надо бы, а надо. Конечно, осторожность стоит соблюдать, но девки-то тоже не дуры. Знают прекрасно, что полиции здесь кот наплакал, у копов есть другие дела, кроме как хватать бедных девчонок, надумавших отсосать состоятельному клиенту. Наверняка смотрят сквозь пальцы, разве что завидуют.

Троих за сотню… но такими деньгами он швыряться не привык. Да к черту деньги! Позыв к оргазму внезапно достиг силы урагана, даже в молодости он такого не помнит. Как молния прошила. Не просто распалился на воображаемую картинку, тут еще что-то… злость, ярость. Много чувств в одном. Будто сжимаешь в руке заряженный пистолет. Только сейчас, впервые в жизни, он понял, как возбуждает всесилие.

Господь наградил зверей когтями и зубами, а человека – оружием. “Смит и Вессон” – непререкаемый авторитет. Похожее чувство он ощутил вчера, когда сильно и уверенно прижал ее голову, не дал выплюнуть сперму. Будто она его кукла, а он с ней решил поиграть.

Нет, на сотню он вряд ли решится. Найдет завтра ту же красотку и договорится за сорок. Постоянный клиент все-таки или что-то вроде. И искать нечего – он знает, где она рыбачит.

И вот что интересно – холодно, а он ни капли не мерзнет. Мало того, ощущение полноты жизни, с армейской молодости такого не было. Даже Калеб вчера спросил – с чего это ты такой живчик? Виагру, что ли, пачками лопаешь? Парни осклабились – он из них как-никак старший, шестьдесят девять. И что? Другие тоже не юноши. И выглядят старше своих лет. Ничего удивительного: лучшее лекарство от старости – деньги. Ничто не увеличивает продолжительность жизни так успешно, как счет в банке. Чем ты беднее, чем тяжелее жизнь, тем скорее отправишься в мир иной. Может, оно и лучше, какая-то справедливость в таком раскладе есть.

Да он и не собирается жить вечно. Доделает все дела – и хватит. Пожил свое. Но пока в жизни есть цель, умирать рано. В голове теперь прояснилось – осознал наконец, что они сделали с ним в Бостоне. Козла отпущения искали, сволочи. И как он им ответил?

Никак.

Любой зверь знает, как себя защитить. Сажают его в клетку – кусается, царапается. А человека превратить в раба раз плюнуть. Что, ей-богу, за жалкое существо – человек… Сначала его социализируют, как они это называют… Социализируют, шепотом повторил Кирк и с отвращением сплюнул. Социализируют, а потом ментально кастрируют. Он прекрасно понимал людей, предпочитающих жить вне общества. По другую сторону забора, так сказать. Детей учат дома, создают собственную цивилизацию. Разве можно вырастить нормального, самостоятельного человека в этом сверхнарциссистском обществе, где никто дальше собственного носа ничего не видит? Тех, кто хочет жить по своим собственным правилам, просто-напросто вычеркивают, и общество превращается в трусливую биомассу политкорректных марионеток.

С него хватит, и он, Кирк Хоган, постарается сделать так, чтобы они это заметили. Пусть горят в аду. В аду, куда сами же веками носили хворост.

В темноте блеснули глаза.

Кирк очень медленно поднял пистолет. Рука совершенно не дрожит. Он почти перестал дышать. Положил палец на спусковой крючок. Большой енот пробежал к мусорному контейнеру, но внезапно остановился и повернулся к Кирку.

Вот так. Кирк прицелился в белую полоску на лбу и осторожно, очень медленно нажал курок.

Пуля попала в голову. Енота отбросило назад, он сделал несколько неуверенных шагов и рухнул на землю. По телу Кирка пробежала судорога. Что-то похожее на вчерашнее, когда он накормил эту девицу собственной спермой. А если обобщать – оргазм всесилия и всевластия.

Он медленно встал – задница, несмотря на пенопласт, совершенно закоченела. Стараясь унять дрожь, сунул пистолет в карман и подошел к неподвижной тушке. Вынул мобильник и посветил фонариком. Весь в крови, кроме роскошного полосатого хвоста, – видно, пуля задела какую-то артерию. Подумать только – сказочной красоты, довольно крупный зверь промышляет человеческими отбросами. Разве это не предательство по отношению к собственному виду? И весь мир таков. Какой может быть бизнес при таком кровосмесительстве? Они это называют глобализацией… Пусть как хотят, так и называют, а ему, Кирку Хогану, ясно одно: если бы все продолжали вести дела в пределах собственной расы, класса, вида – или как это там у них числится? – человечество не обделалось бы так капитально.

Он с отвращением посмотрел на вытекавшую из пасти беловатую клейкую жидкость. Говорят, очень они умные, еноты-полоскуны, – да, видать, не все. Этот, к примеру, дурак дураком.

– Наворовался, скотина, – тихо произнес Кирк и мысленно потер руки, пытаясь вернуть уже поблекшее ощущение победы и справедливого возмездия. В эту зиму еноты совершенно обнаглели. Мусорный бак – ладно, сюда они то и дело наведываются, но позавчера один ухитрился протиснуться в кошачий лаз во входной двери. Кирк услышал странные звуки, пошел в кухню и увидел мохнатого зверька, вылизывающего немытые тарелки в раковине. Оружия у него в тот момент не было, а подходить ближе не решился. Всем известно, что еноты, как и лисы, легко заражаются бешенством. Да и не успел бы: едва он зажег свет, пушистый взломщик метнулся к выходу и исчез.

Ну хорошо… а куда его теперь девать? Оставить лежать? Другим урок, пусть знают, чем кончаются ночные походы к мусорным контейнерам. Но вряд ли их этим напугаешь… не люди все-таки. Небось даже не понимают, чем жизнь отличается от смерти. Ничего, до рассвета полежит. Утром выкопаю яму поглубже и похороню беднягу, чтобы не вонял.

В кухне Кирк бросил куртку и шапочку на стул, собрался было пойти спать, но сообразил – голоден как волк, заснуть вряд ли получится. Взял красный пакет Doritos[29], достал из холодильника пиво, устроился в гостиной и включил телевизор.

* * *

Селия шла по больничному коридору так быстро, что полы незастегнутого халата развевались за спиной, создавая ощущение ветра. Только что поговорила с отцом. Тед пил кофе у соседей, а сейчас собрался прибраться в гараже. Весна на носу, сказал он весело, как говорил и два, и пять, и десять, и двадцать лет назад – сколько она себя помнила.

И на работе настроение тоже было приподнятым. Сегодня за очередной дозой должен прийти восьмидесятипятилетний Эфраим Гловер. Селия прекрасно его помнила. Краснощекий, с седыми вьющимися волосами, маленькими живыми глазками – вылитый Санта-Клаус. Сходство с рождественским дедом немного нарушало длинное черное пальто. Это пальто, как и платье его жены в синюю клетку, явно относилось к другому веку.

Увидев входящую Селию, Эфраим Гловер потянулся к лежащей на полу сумке и начал в ней копаться.

Селия резко остановилась, будто споткнулась, она вся похолодела. Что у него там? Судорога страха. Вот сейчас… но нет. Эфраим Гловер достал из сумки бутылку виски с замысловатым шотландским названием, набранным стилизованным под времена Великой депрессии шрифтом. Горлышко перевязано розовым бантиком.

– Односолодовый, – гордо произнес старик и вручил бутылку Мохаммеду. – Это вам.

– Это нам! – кивнул Мохаммед.

– Доброе утро, мистер Гловер, – улыбнулась Селия. – Мы встречались четыре месяца…

– Спасибо вам огромное! – перебил старик, схватил ее руки и долго смотрел в глаза, отчего Селия почувствовала некоторое неудобство. – Господь вас благослови! Погодите-ка…

Он опять полез в сумку, достал прямоугольный хлеб, завернутый в вощеную бумагу, и, естественно, тоже перевязанный розовой шелковой лентой.

– Жена пекла. Хлеб с цукини.

– Спасибо… как приятно. – Селия приняла тяжелый, еще теплый сверток.

– Наш благодетель, мистер Эфраим Гловер, говорит, что чувствует себя на десять лет моложе, – сообщил Мохаммед.

– Не на десять, – поправил старик, – на пятнадцать.

– Это хорошая новость. – Селия посмотрела на держащуюся за рукав мужа непрерывно улыбающуюся старушку и тоже улыбнулась.

И в самом деле хорошая: одно дело – оценка самого пациента, и совсем другое – посмотреть глазами близких.

– Раз вы так хорошо себя чувствуете, давайте займемся делами. Введем препарат, и Мохаммед даст вам вопросник. Заполните анкету, подождем немного и посмотрим еще разок на ваш мозг.

Жена хотела пойти с ними, но Мохаммед поднял руку:

– Извините… не полагается. Вам придется посидеть здесь.

По дороге Эфраим Гловер успел рассказать, что они уже купили путевку в Йеллоустоун[30].

– Всю жизнь мечтал поглядеть на волков.

Селии такое желание показалось довольно вычурным, но она перехватила улыбку Мохаммеда и тоже улыбнулась.

– На волков – это, конечно, да. Надо же – на волков, – кивнул Мохаммед.

Селия оставила мужчин заполнять анкету и прошла в пультовую ПЭТ-МРТ.

За пультом уже сидел Эндрю.

– Как дела?

– С добрым утром, – буркнул шеф. Вид такой, будто ему только что удалили зуб мудрости. Без анестезии.

– Пациент в солнечном настроении, – сообщила Селия. – Просто удивительно, если сравнивать с прошлым разом. Потом поговоришь с ним, убедишься сам.

– Само собой.

– Виски подарил. Шикарный. И хлеб с цукини.

– Значит, до вечера продержимся.

– Сейчас выпьешь или дотерпишь?

Доктор Нгуен даже не улыбнулся.

– А где Дэвид? – спросила Селия. – Ты его нашел?

– Хочет, чтобы мы прислали данные сразу, еще до ланча. – Эндрю пробежался по клавиатуре и мельком глянул на дисплей.

– Я имею в виду встречу с фармкомитетом. Он вроде бы сегодня с ними встречался.

– Ты же знаешь. FDA и есть FDA. Самая неторопливая организация во вселенной.

– Но никаких официальных запретов или предупреждений мы не получали?

– Если медиа поднимут серьезный шум, они будут вынуждены если не прервать, то заморозить проект, – с горечью сказал Эндрю. – Про Зельцера им ничего не известно, а вот насчет Ньюмэна… Ну да ты же посмотрела ссылки. Они уже вовсю мусолят его альцгеймер. Остается один шажок – чуть больше конспирологического шума, и проект остановят. Вспомни этих чертовых антиваксеров. Несколько фейсбучных активистов – и пожалуйста… Когда-нибудь точно подсчитают, сколько напрасных смертей.

Селия вздохнула. Разумеется, Эндрю Нгуена никому в голову не пришло бы назвать оптимистом, но он, к сожалению, прав. Социальные сети сами по себе опасный вирус – возможно, куда более вирулентный, чем ковид-19. Она была уверена, что и пандемию ковида можно было бы остановить раньше и эффективнее, если бы прыщавые конспирологи не пугали друг друга вакцинами. Вот эта – чистый канцероген, уколешься – на следующий день рак, у другой еще что-то, а третья самая зловредная – жидкий чип. Вообразить невозможно – сидят какие-то злодеи-миллиардеры и только и мечтают, чтобы всех остальных частью уничтожить, частью сделать рабами.

Уже пошли слухи – дескать, Ньюмэн лечился какими-то особыми лекарствами, кто их знает, что за лекарства, но власти делают все, чтобы скрыть это от народа. Истерические полуграмотные выкрики на сомнительных форумах, и вроде бы пусть шумят, но именно так люди аннигилируют науку. Фейк за фейком – и пожалуйста: никто никому не верит, везде видят злоумышленников.

Дверь приоткрылась, и показалась добродушная физиономия Мохаммеда:

– Больной готов.

– Помощь нужна?

– Какая помощь, о чем ты… Но это же удивительно! – Мохаммед развел руками. – Совершенно ясная голова! По глазам видно. Размышляет, сосредоточивается, обдумывает ответ.

Доктор Нгуен никакого энтузиазма не проявил.

– Уложите его в камеру. – Кивнул, не оборачиваясь, и продолжил щелкать по клавиатуре.

Появились Эсте и Эфраим Гловер в белой больничной рубахе и белых же носочках. Пациенту помогли взобраться на подвижную деку томографа, подложили под колени специальные подушечки.

Эндрю Нгуен заметно нервничал. То хватался за телефон, то опять клал на стол.

Начали сканирование. Эфраим Гловер беспокойно пошевелился.

– Пожалуйста, расслабьтесь, – ласково сказал Мохаммед в микрофон. – Очень важно, чтобы голова была совершенно неподвижна.

Надо бы поменять громкоговорители, в который раз подумала Селия. Звук настолько искажен, что непонятно, как больные вообще различают, что им говорят.

Начали появляться срезы мозга. Часто не удается уловить разницу с предыдущими, нужна специальная обработка изображения. Но иногда…

Эндрю ткнул карандашом в экран:

– Смотрите!

– Да…

Селия тоже заметила. Гиппокамп выглядит почти нормально, никакого сравнения с предыдущей картинкой.

– Почему он у вас все время ерзает? – Эндрю откатился на кресле от экрана, несколько листов с записями упали на пол.

Мохаммед опять склонился над микрофоном, и Эфраим Гловер послушно замер.

Селия пристально смотрела на экран.

– Странно…

– Что странно? – Эндрю дернулся и опять подъехал к пульту.

– Смотри… желудочки.

Он нацепил очки.

– Что ты имеешь в виду?

Она подошла к контрольному монитору, отмотала запись и начала прокручивать почти неотличимые кадры.

– Вот. – Селия ткнула пальцем.

Подошли и Мохаммед с Эсте. Все четверо напряженно вглядывались в экран.

Доктор Нгуен помолчал, машинально крутя в пальцах карандаш.

– Локус церулеус, – сказал он тихо. – Голубое пятно. Отвечает за выработку норадреналина.

– Ну да… слишком маленькое.

– Может, это просто… – начала было Селия, но осеклась. Она и так знала. Норадреналиновое ядро, оно слишком маленькое. Не слишком маленькое – исчезающе маленькое. Эфраим Гловер получил первую дозу Re-cognize пять месяцев назад. Вроде бы должен быть на пути к выздоровлению. Но мозг, если судить по картинке, не восстановился.

– Но он же… совершенно нормален! – растерянно пробормотал Мохаммед. – Его поведение…

– Совершенно нормален! Можно сказать, здоров, – подтвердила Эсте.

Эндрю Нгуен в конце концов уронил карандаш на пол. Никто не озаботился его поднять.

* * *

Мирно покачивающиеся у мостков гребные ялики, как всегда при отливе, оказались на мели. Наконец-то стало теплее, уже можно произнести слово “весна” без опасения сглазить.

– Какой день! – Гейл подняла голову и прищурилась.

В голубом, без единого облачка небе сияло яркое весеннее солнце.

– Потрясающий… – Роберт подошел, поднял выброшенную прибоем мидию, разбил о камень и кинул бродящим вдоль линии прибоя чайкам. Одна схватила добычу и мгновенно взлетела под сварливую ругань замешкавшихся подруг.

– Не приведи бог таких соседей, – пошутила Гейл, но Роберт даже не улыбнулся.

– Нелегко им пришлось… уж слишком свирепая зима.

Вряд ли он помнит, какая была зима, но, возможно, осталось смутное ощущение от разговоров, от холодов, от бесконечного снегопада.

Роберт кинул птицам еще одну мидию. На этот раз проворнее других оказалась самая крупная и толстая чайка. Она даже не подумала улетать – грозно сверкнула хищным оранжевым глазом и принялась за трапезу. Собственно, трапезой назвать трудно, просто одним рывком выдернула моллюска из сломанной раковины, закинула голову и проглотила.

Съездить в летний дом предложил Роберт. Наслушался многообещающих прогнозов. Вообще-то погода в Новой Англии настолько капризна, что никто прогнозам не верит, но на этот раз прогнозы не нужны, и так ясно: весна – свершившийся факт.

Гейл глубоко вдохнула приятно солоноватый воздух. Какое счастье – иметь возможность вырваться из города, подальше от цивилизации. Несколько шагов по пожухлой траве – и дурное настроение как ветром сдуло. Дом в полном порядке, этот паренек, Данни, честно заработал каждый доллар. С водопроводом все нормально, и специалист по деревьям, арборист, тоже делал свое дело превосходно. Визитка его выглядела забавно – фамилия, имя и профессия: Tree MD. Специалист по болезням деревьев. Деревянный доктор, сказал Роберт, подумал и добавил: нет, не деревянный – древесный. Древесный доктор – он всегда любил играть словами. Еще осенью этот доктор целый день таскал за собой стремянку, обрезал какие-то ему одному ведомые сучья на кленах, и вот поглядите – результат. Дорожки чистые, ни одной ветки не валяется. Самой бы ей ни за что не справиться. Кусты она стригла, но стремянка – это уж чересчур. Может, не так страшно, как кажется, но свалишься – костей не соберешь. Не тот возраст. Надо уметь оценивать свои возможности.

Погода – восторг, но ветер довольно сильный. Здесь, на берегу океана, почти никогда не бывает полного штиля. Гейл пригладила волосы и увидела идущего по пляжу человека с собакой. Борода чуть не до пупка.

Сосед приветственно поднял руку и начал улыбаться метров за пятьдесят:

– Кого я вижу!

– Привет, Том. – Роберт дождался, пока он подойдет, присел и погладил собаку. – И Орешек, конечно, куда ж без Орешка.

Песик, виляя хвостом, прижался к ноге Роберта.

– Хорошая собачка, очень, очень хорошая, замечательная собачка… – бормотал Роберт. Его всегда трогало собачье простодушное дружелюбие.

– Рада вас видеть, Том.

– Решили пораньше в этом году?

– Нет-нет, пока только на выходные. Подышать соленым воздухом.

– Дышите, дышите. У нас этого добра сколько хочешь.

– Как зимой справлялись?

– Об этом не надо. – Том притворно нахмурился и тут же расплылся в улыбке. – Холода стояли собачьи. – Услышав “собачьи”, Орешек недоуменно поднял голову и глянул на хозяина. – Ладно, ладно… ты тут ни при чем.

Орешек успокоился и опять потребовал ласки.

– Всему приходит конец, и хорошему, и плохому, – с философской интонацией заметила Гейл. – Да будет свет – отныне и вовеки!

– Главное, чтобы оптимизм не кончался… Место! (Песик, вроде бы равнодушно поглядывавший на чаек, изготовился к прыжку и рванул поводок.) Приятно было повидаться. Фу! Это я не вам, – улыбнулся он.

Гейл не оставляло радостное настроение. Более того, с каждой минутой оптимизм нарастал. Она зажмурилась, подставила лицо солнцу и спросила Роберта:

– А как ты думаешь, “Миссури” открыт? Я вроде проголодалась. А ты?

– Не возражал бы.

Они вернулись к машине. Провинстаун, городок на самом острие Кейп-Код, зимой почти пустой, но Гейл помнила, кто-то ей говорил – маленький ресторанчик “Миссури” не закрывается круглый год.

И в самом деле открыто. Ничего не изменилось. По-прежнему над каждым столиком гирлянды из цветных лампочек, а над баром огромный радужный флаг, и ничего удивительного: Провинстаун – излюбленное место геев со всего Массачусетса.

Гейл и Роберт сели за столик у окна. На стене большая, сильно выцветшая карта Европы и черно-белые снимки какого-то восточного рынка – толстые женщины в темных одеяниях продают живых кур. На другой стене фотографии знаменитостей средней руки с пивными кружками и надписями черной тушью: Лучшая пицца на планете! Или: Не могу без тебя жить, Сайрус!

Сайрус – имя редкое, но не загадочное, так зовут хозяина. Он и живет тут же, на втором этаже. Один, если не считать старой собаки довольно редкой породы – португальский вассерхунд. Сайрус приехал из какой-то провинциальной дыры в штате Миссури лет пятьдесят назад – хотел во что бы то ни стало избавиться от своих католических корней. Мать была настолько религиозна, что даже отказывалась садиться за руль по воскресеньям, а одноклассники то и дело его колотили, поскольку он никак не мог определиться, в какой цвет надо одеваться по тем или иным католическим праздникам. Потому отметил совершеннолетие и тут же уехал. Если верить его рассказам, доехал до Провинстауна автостопом и никогда в родные края не возвращался.

Гейл поискала его глазами, но так и не нашла. Подозвала официанта, заказала по бутылке “Пеллегрино” и пиццу на двоих. Минут через пятнадцать официант принес уже разрезанную на треугольники пузырящуюся пиццу с красиво защипанными краями.

Гейл внезапно почувствовала, что очень голодна. Может, морской воздух тому виной, а может, и пицца – они почти никогда не ели пиццу. Она прислушивалась к рекомендациям диетологов насчет здорового и нездорового питания, но сейчас при виде роскошной маринары с выглядывающими тут и там упругими серо-зелеными орешками мидий и розовыми креветками у нее буквально слюнки потекли. Даже не думала, что может так возбудиться от вида обычной пиццы в недорогом приморском ресторанчике. Роберт тем временем затеял политический разговор с официантом – тому не нравился нынешний президент, хотя он всегда голосовал за демократов. Сошлись на том, что было бы лучше, если бы выборы выиграл местный губернатор.

Гейл порадовалась – Роберт говорит о политике! Еще один хороший признак… и не единственный, уже пальцев на руках не хватает.

– Ущипните-ка меня поскорее! Неужели это Роберт Маклеллан собственной персоной? – Сайрус шел к столику широкими шагами, раскинув руки, как для объятия. Гейл не помнила, чтобы хоть раз видела его в очках. Надо сказать, к лицу – похож на какого-нибудь конгрессмена. – И ваша красавица-жена! Замечательно! Неужели я проспал весну?

Они встали навстречу хозяину. Он крепко обнял Гейл, трижды расцеловал – надо думать, лишний поцелуй достался ей в качестве бонуса. Потом настала очередь Роберта.

– Вы даже не представляете, как я рад вас видеть!

– Мы тоже очень скучали, – сказала Гейл и почувствовала, что порозовела от удовольствия. – У вас так уютно…

И в самом деле, Сайрус принадлежал к той редкой категории людей, которых воспринимаешь как родственников, при этом неважно, видишь их каждый день или раз в году. Что-то вроде химической реакции: появляется Сайрус – и сразу возникает ощущение, что они расстались только вчера, причем очень довольные друг другом.

– Замечательно! – повторил Сайрус, подумал секунду и добавил: – Великолепно!

Потряс руку Роберта и, не отпуская, мягко усадил на стул:

– Садитесь, садитесь и ешьте. Остывшая пицца – это не пицца. – После чего выдернул из-под соседнего столика стул и подсел к ним.

– Как идут дела? – спросил Роберт.

– Господи, какие дела? Сезон мертв, как дохлый кит. Давно не было такой волчьей зимы. Но главное, на здоровье пока не жалуюсь. – Он постучал согнутым пальцем по столу. – А вы-то как?

Вопрос был адресован Гейл. Сайрус был одним из немногих, кто знал про болезнь Роберта. Вернее, не одним из немногих, а единственным, если не считать врачей.

Прошлым летом Гейл стояла у дверей “Миссури” и, борясь с комком в горле, смотрела, как Роберт, выйдя из машины, совершает какие-то ненужные и непонятные действия: обошел вокруг, пощупал зачем-то колесо, открыл капот, некоторое время смотрел на мотор и опять закрыл. Это был один из худших дней. Сайрус подошел к ней, задал какой-то совершенно невинный вопрос, а она в ответ разрыдалась и, всхлипывая, выложила их тайну. Удивительно – этот человек умел слушать так, что изначально с большим трудом преодоленный стыд мгновенно исчез. Сайрус принадлежал к тому редкому типу людей, которым можно позвонить среди ночи и, к примеру, попросить спрятать труп.

Гейл собралась было ответить, но Роберт ее опередил.

– Жизнь играет в свои игры, – сказал он с ясной улыбкой.

– Что да, то да. – Заметно удивленный Сайрус покачал головой. – Лучше не скажешь. Как начнет играть, не остановишь.

– Роберту выписали новое лекарство. – Гейл вовсе не собиралась кому-то рассказывать об эксперименте, но день был так многообещающе ярок, а Сайрус настолько располагал к откровенности, что она не удержалась.

– Понятно, – кивнул Сайрус.

– И все это… – она покрутила растопыренными ладонями, желая изобразить затуманенное сознание мужа, – все это просто исчезло. Как и не было.

– Вот это да… – Сайрус улыбнулся, показав великолепные, ровные и белые, зубы. – Чудеса в решете.

Гейл засмеялась – почему-то ее очень насмешило это решето. Ей опять захотелось пообниматься с Сайрусом. Хорошо бы просидеть с ним до вечера.

– Да… – кивнула она, – что-то в этом роде. Невропатологи в Бостоне испытывают новый препарат. Пока… ну что сказать? Слов нет. – Она развела руками, демонстрируя высшую степень одобрения.

– Вам надо срочно поговорить с моим племянником, Сидом. Он работает на местном радио. Они придут в восторг от этой истории.

– Нет, – неожиданно вступил в разговор Роберт.

– Радио! – напомнил Сайрус. – Никто вас не видит. Голос из вселенной.

– Ни в коем случае. – Роберт помотал головой и твердо повторил: – Ни за что.

Сайрус засмеялся и встал.

– Ваше право, но я с ним поговорю. Ой, что же я! Пицца стынет. Повторяю: остывшая пицца уже не пицца. Не буду вам мешать.

– Вы совершенно не мешаете, – поспешно вставила Гейл.

Сайрус ласково положил ей руку на плечо:

– Как я рад вас видеть! День спасен… Выглядите замечательно. Вы, Гейл, будто только что из солярия.

Гейл схватилась за щеку и засмеялась:

– Это после холода.

Сайрус взял стул, попятился и задвинул его под соседний столик.

– Я к вам еще подойду, – бросил он на ходу. – И обязательно позвоню Сиду.

Роберт сделал протестующий жест, но Сайрус уже ушел.

* * *

Адам посмотрел на Матьё – какие у него все же удивительные глаза… Сине-зеленые, прохладные, как море, и в то же время огненные, обжигающие. Интересно, как все пошло бы, если бы они в тот, первый раз встретились точно так же – по обе стороны стола, на открытой террасе.

Солнце светит совсем по-весеннему. Они заказали омлет с сыром и картошку фри. Этот ресторанчик всего в двух шагах от квартиры Матьё. Встречу предложил Адам. Странно, но никогда раньше они здесь не были.

И вот что интересно: Адам чувствовал себя с Матьё так, как наверняка чувствует себя птенец, выпавший из гнезда и с внезапной радостью обнаруживший, что воздух его держит, что он умеет летать. Как же это было?

Матьё положил руку ему на плечо: пошли. Адам последовал бы за ним на край света. Он понял это в первый день знакомства, и с тех пор ничего не изменилось.

Золотистый омлет щедро посыпан зеленым луком, на салате вспыхивают под солнцем капли французской заправки – винный уксус с дижонской горчицей и оливковым маслом.

– Какое солнце сегодня… хоть темные очки надевай, – решил начать разговор Адам.

– Да… странная погодка. Вчера был колотун, а сегодня – на тебе. – Матьё демонстративно снял кожаную куртку и повесил на стул.

Крупные белые руки, вид немного усталый, морщинки у глаз, небрит, но вот загадка – даже усталость ему к лицу. Более того, стал еще красивее.

Адам ничего про него не знал. Откуда он, где учился, есть ли у Матьё братья или сестры, – ничего. Как можно любить человека, про которого ты ничего не знаешь? Оказывается, можно.

– Что ты знаешь о дежавю? – внезапно спросил Матьё.

– Почему ты спрашиваешь? Тебя беспокоят видения из прошлого? Чувство, что ты это уже пережил раньше?

Матьё засмеялся:

– Нет… не я. Моя бабушка.

– Бабушка? – изумился Адам. – Сколько же ей лет?

– Девяносто четыре.

– Вот это да…

– Хорошие гены.

Адам улыбнулся.

– А что еще? Эпилептоидные припадки? Мигрень?

– Нет-нет, ничего такого.

– Какие-то неврологические заболевания?

Настала очередь улыбнуться Матьё:

– Ты так серьезен…

– Ты же не интересуешься исследованиями мозга…

– Что значит – не интересуюсь? Еще как интересуюсь. Особенно сейчас.

– Тогда ответь на вопрос.

– Она совершенно здорова. Но вот эти случаи дежавю… Бабушка говорит, они бывают довольно часто. Я пообещал поговорить с тобой.

– А она знает, что мы с тобой… ну… – Адам замялся, поерзал на хлипком плетеном стульчике. И тут же замер – испугался, что стул подломится. Французская мебель сделана для французов, а французы, даже с риском для здоровья, стараются поддерживать миф о собственном изяществе.

– Не думаю. Я только пообещал ей посоветоваться со знающим человеком. That’s it, – почему-то по-английски добавил Матьё.

Адам очень любил, когда Матьё говорил по-английски. Забавно, что сам он изо всех сил старался избавиться от иностранного акцента, а вот акцент друга казался очаровательным.

– Есть ли какое-то научное объяснение симптому дежавю? – продолжил Матьё. – Или это все выдумки?

– Нет, конечно, никакие не выдумки. Но очень трудно решаемая проблема. Невозможно уложить кого-то в магнитно-резонансную камеру и дожидаться эпизода дежавю. К тому же те, кто занимается проблемой, совершенно не уверены, что тут речь идет об особенностях памяти. Возможно, эти процессы происходят в височной доле и… – Он задумался, подбирая слова попроще. – Своего рода выпадение функции… восприятия времени. Мозг как бы соотносит происходящее с другим временным периодом. Человек перестает понимать, где он… вернее, не где, а когда. В каком времени. Это было или это есть? Ему кажется, что он это видит, а на самом деле не видит, а видел. Когда-то, в прошлой жизни. Обычно эти нарушения кратковременны. Через секунду-другую все восстанавливается.

– То есть к деменции никакого отношения не имеет?

– Ровным счетом никакого. И если никаких других симптомов нет, просто забудь. Совершенно другая нейронная сеть.

– Окей. – Матьё удовлетворенно кивнул. Нанизал на вилку целую стопку ломтиков картошки и с набитым ртом пояснил: – Хорошо, что другая.

– А она живет в Париже?

– В Марселе. Летом поеду на девяностопятилетие.

– А мои все умерли. И со стороны матери, и с отцовской. Я их не помню.

– У меня тоже никого. Только вот эта бабушка. Мамина мать. Мама – ее единственный ребенок, так что можешь себе представить, как она обожает нас с братом.

Адам улыбнулся. Почему-то эти семейные рассказы вызвали у него жгучий и приятный интерес.

– А где твой брат?

– Тоже на юге, в Монпелье. Он занимается спортивным рыболовством.

– Ну да?

– Один из лучших в мире. – Он поднял указательный палец с такой гордостью, что Адаму стало смешно.

– Младший брат?

Матьё кивнул с набитым ртом. Прожевал и добавил:

– Бабушке передам. Знаток сказал – не беспокойся, бабушка. Бывает. Ничего страшного.

– Вот именно, ничего страшного. Иной раз даже забавно. Человеку кажется, что он в прошлом. Или, вернее, смотрит в прошлое из будущего. – Адам запутался и поправился: – Почему из будущего? Из настоящего.

– Ты меня заинтересовал.

– Чем? Исследованиями мозга? С чего бы вдруг такой интерес?

– Ты же никогда не рассказывал.

– А ты никогда не спрашивал.

– Времени нет. Предпочитаю трахаться.

Матьё произнес это довольно громко, за соседним столиком наверняка услышали. Адам смущенно улыбнулся. Можно поговорить и на эту тему, но не среди буржуазной публики в воскресном кафе.

– Альцгеймер… – продолжил Матьё. – Вроде бы вы нашли лекарство? Из твоих рассказов…

– Ищем… В этом вся история.

– И что это? Волшебные пилюли?

– Мы синтезировали вирус, вернее, его ДНК. Он попадает в мозг. Идея проста: стимулировать аутоиммунную защиту. Еще проще: мозг должен идентифицировать скопления тау-белка в нейронах как чужеродные и вредные и дать команду на уничтожение. Главная причина альцгеймера – эти чертовы белковые клубки.

Матьё наморщил лоб – видно было, что он если что и понял, то далеко не все.

– Еще раз: причина болезни Альцгеймера – скопления тау-белка в мозге[31], – повторил Адам, стараясь подбирать слова попроще. – Ты же знаешь про лимфоциты, белые кровяные тельца? Носители иммунной защиты, вооруженная охрана, оберегающая нас от болезней?

– М-м-м…

– В мозге тоже есть некое подобие лимфоцитов, называется микроглия. Защитная система. Несколько видов. Один из них – астроциты, создающие гематоэнцефалический барьер… – Адам поглядел на Матьё, запнулся и засмеялся. – Короче говоря, мы заражаем микроглию вирусом, напоминающим тау-белок, и микроглия, сражаясь с вирусом, заодно уничтожает скопления белка.

– Вакцина, что ли?

– Можно и так назвать, хотя в нашем случае мы не боремся ни с какой заразой. Мы приучаем естественный защитный механизм уничтожать побочные продукты обмена.

– И в результате? К больным возвращается память? Все, что они забыли?

– Похоже, да. Можешь считать, что бляшки тау-белка – это пробки в гигантских сосудах с памятью. Выдернул пробку – и вуаля!

– И что, это только для тех, кто уже болен? Почему бы не давать всем подряд после определенного возраста? Профилактически. Наверное, лучше не терять память, чем потом ее с муками возвращать. И никакого тебе альцгеймера.

– К сожалению, присутствуют элементы риска. Подумай – мы вводим в мозг вирус! Заигрывать с иммунитетом всегда опасно. Вспомни ВИЧ. Иммунная защита невероятно сложна, особенно микроглия. Мы только начинаем понимать ее функции, а до конца, возможно, не поймем никогда. Вторгаемся, а по пути вполне можем задеть что-то, что на первый взгляд кажется неважным, но на самом деле… Если бы, допустим, было так: сегодня вторглись, а завтра все встало на свои места. Но нет. Побочные эффекты могут быть продолжительными, а то и необратимыми. Поэтому мы и приостановили программу в Париже.

– Да, ты уже говорил, но не объяснил. Почему – поэтому? Какие побочные эффекты?

Адам промолчал.

– Это что, секрет? Ты не имеешь права никому рассказывать?

Что на это скажешь? Матьё важнее для него, чем все на свете научные тайны, но в то же время…

– Не имеешь, не имеешь! Оказывается, мне в любовники попался Джеймс Бонд! – Матьё осклабился, нацепил на вилку кусок омлета и сунул в рот.

У Адама появилось неприятное чувство – неужели Матьё подумал, что он просто-напросто интересничает? Ну да, людям интересны исследования мозга, потому что они ничего в этом не смыслят. А на деле все обстоит так, как и с любым другим новым делом: чем глубже закапываешься, тем больше вопросов и незаполненных провалов. Магнитно-резонансная камера – фантастическое изобретение, но кто знает, насколько точна наша интерпретация этих завораживающих картин? Разумеется, инсула[32] реагирует на все: изменения частоты сердечных сокращений, голод, отвращение, страх. Позыв на мочеиспускание – и картина изменяется. То же самое, если пациент мерзнет или внезапно потеет.

И все равно. Наука – сложнейшая и коварнейшая викторина, поэтому самоубийственно радоваться легко полученному и на первый взгляд так же легко объяснимому ответу. Иногда кажущийся успех – не что иное, как счастливая, но от того не менее обманчивая случайность. Нельзя позволить себе опьяняться успехом и отбросить в сторону все то и дело возникающие вопросы. Вся история с Re-cognize – именно случайность. То, что вакцина уничтожает тау-агломераты, доказано. Но не разрушает ли попутно что-то иное? Настоящий ученый – не тот, кто решает проблему, а тот, кто эту проблему замечает и ставит вопросы. Решение может быть верным, обманчиво верным или вообще неверным, а вопрос – это фундаментально.

Подошел официант и вроде бы незаметно, но выразительно сунул счет под тарелку. Адам потянулся было к тоненькой коричневой папочке, но официант поднял ладонь:

– Никакой спешки, – и исчез.

Адам глянул на Матьё:

– И что? Пойдешь домой работать?

Матьё сразу предупредил, что на выходные у него полно работы – предстоит выставка.

– В свое время – обязательно. Но если хочешь, пойдем со мной. Меня почему-то дико заинтересовала вся эта история с научными тайнами.

– Под пыткой не выдам, – сказал Адам, изнемогая от желания.

– Ну вот… еще интереснее.

Адаму внезапно надоела застольная болтовня. Больше всего ему хотелось бы оказаться в квартире у Матьё – сейчас, немедленно.

– Все равно не расскажу.

– Не уверен. Ты еще не знаешь мои методы.

– Я же сказал – даже под пыткой.

– А как насчет любовной пытки? – улыбнулся Матьё.

Адам счастливо засмеялся.

* * *

– Миссис Маклеллан?

– Да.

– Сид Лестерфилд, с радио. Племянник Сайруса.

Вот это оперативность! Не прошло и двух часов, как Роберт и Гейл вернулись домой из “Миссури”. Роберт прилег вздремнуть, а она возилась в кухне.

– Добрый день, Сид. – Гейл положила очищенную луковицу на доску.

– Дядя сказал, что у вас есть потрясающая новость. Первый человек, победивший болезнь Альцгеймера.

Он произнес эти слова раздельно, чуть не задыхаясь, как бы подчеркивая их значительность и сенсационность.

– Да, но… мы сами не знаем, что все это значит.

– Но ваш муж был болен?

– Да… его пригласили участвовать в эксперименте… – Гейл засомневалась. Долго рассказывать, но теперь-то, кажется, все позади? Почему она должна что-то скрывать? – В Бостоне.

– Да-да, я что-то слышал. Гарвардская группа изучения болезни Альцгеймера, верно?

– Именно. Всего несколько недель.

– И у него заметно прояснилось сознание?

– Похоже, но еще несколько рано что-то утверждать… – Гейл вспомнила вчерашнюю прогулку. Роберт весело смеялся и кормил чаек. – Мы вперед не заглядываем. Однако на сегодня – да, ему заметно лучше. Нет сомнений.

– Послушайте, миссис Маклеллан. Я работаю на радио WCAI, мы размещаемся в Вуд-Хоул. Могу приехать завтра с утра.

– О, не знаю… я не уверена. Должна спросить мужа, но сейчас он отдыхает. По правде говоря, он не особенно любит привлекать внимание.

– Мы же не будем называть ваши имена, миссис Маклеллан! Если вы не хотите – ни в коем случае. Даже если захотите, все равно не будем, таковы правила. Пока эксперимент не закончен, никаких имен. Беседа.

Говорит ну просто как возбужденный подросток. Гейл очень тронул юношеский энтузиазм этого молодого репортера. И к тому же племянник Сайруса – а как можно Сайрусу в чем-то отказать?

– Я поговорю с мужем, когда он проснется.

– Замечательно! Просто замечательно! Превосходно, миссис Маклеллан!

Гейл нажала кнопку отбоя и пошла в спальню. Роберт, оказывается, уже не спит – сидит на краю кровати и смотрит в окно. В окно? Или на стену?

Остановилась и зачем-то тихонько постучала в дверь за спиной.

Роберт повернул голову. Ясный, осмысленный взгляд.

– Задремал, понимаешь, – улыбнулся он.

Немного уставший вид, а может, так только кажется из-за особенно заметной здесь, у моря, городской бледности.

– Ты же и собирался поспать?

– Грешно спать в такую погоду.

– Звонил этот репортер, помнишь? Фред… ой, какой еще Фред! Сид. Племянник Сайруса.

– Я не хочу давать никаких интервью, дорогая.

– Нет-нет, никаких интервью. Совершенно анонимно. Только о лекарстве.

– А зачем?

– Порадовать людей хорошей новостью. Я даже думаю попросить его создать сайт, куда люди могли бы переводить деньги для этих замечательных ребят, ученых. Мы же должны хоть как-то их отблагодарить.

– Не знаю, не знаю… – Роберт потянулся так, что кровать скрипнула.

– Этот Сид буквально, как моя тетя говорила, из штанов выпрыгивает. Ты бы его только послушал! Будто впервые в жизни в лотерею выиграл. И не забудь, это же племянник Сайруса. Разве можно отказать Сайрусу хоть в чем-то? Он попросил разрешения прийти завтра с утра, я обещала поговорить с тобой и отзвонить.

– Это так важно для тебя?

Этот простой вопрос поставил ее в тупик. Важно ли?

– Думаю, да.

Роберт ласково погладил ее по руке:

– Ну раз так…

Гейл просияла.

– Тогда я испеку маффины, хоть чем-то надо угостить.

Роберт притворно нахмурился.

– А вот насчет маффинов – моя полная и безоговорочная поддержка.

На следующее утро Гейл все время поглядывала в окно. К дому подъехала “тойота”-кабриолет – вид такой, будто только что с автомобильной свалки.

Она поспешила к двери. Тонкий как былинка паренек с козлиной бородкой и тщательно постриженными, словно татуированными, бакенбардами. Полная противоположность своему дяде.

Он улыбнулся до того обаятельной улыбкой, что Гейл тут же растаяла. Вот за такого паренька она выдала бы дочь без малейших раздумий. Он тут же осыпал ее комплиментами – ах, какой у вас уютный дом, ах, какой роскошный сад, – причем ни одна похвала не выглядела натужной, они лились как из рога изобилия.

Гейл сварила кофе и поставила блюдо с черничными маффинами. Все трое в кухне пили кофе и разговаривали – вернее, Сид брал интервью: задавал вопросы, а они отвечали. Впрочем, отвечала главным образом Гейл, а Роберт сидел за кухонным столом и время от времени вставлял довольно уклончивые фразы – уклончивые, но вежливые и адекватные, хотя видно было, что вся эта беседа ему в тягость. Гейл распирало от гордости – еще месяц назад о таком и мечтать было нельзя.

Она завернула оставшиеся три маффина и вручила Сиду.

– Нет-нет, спасибо! – Он с притворным ужасом похлопал себя по отсутствующему животу. – И так уже наел на пару лишних тренировок.

Либо кокетство, либо чрезмерная фиксация на собственном весе – парень и так худой как велосипед, ни о каком животе и речи нет. Как можно быть таким тощим? Может быть, щитовидка?

Гейл сняла куртку с крючка:

– Я вас провожу до машины. Мне тоже пора пройтись.

– Само собой, само собой…

Они спустились в сад и пошли по выложенной каменной плиткой дорожке.

– Какой у вас замечательный летний дом, – как минимум в пятый раз повторил Сид. – И вы наверняка знаете какой-то секрет, иначе как бы вам удалось выбрать такое правильное время, чтобы приехать? Погода чудесная.

– Повезло, – улыбнулась Гейл.

– Это очень важно – перемена мест. Я устал говорить дяде Сайрусу: передай “Миссури” кому-нибудь еще, хотя бы на время. Ты же всю жизнь мечтаешь съездить в Европу! У тебя даже стены в ресторане обклеены европейскими городами – Париж, Рим, Стокгольм… А он отвечает: никакой дурак не покинет рай по доброй воле. Адам и Ева попробовали – и что из этого вышло?

– Типичный Сайрус, – засмеялась Гейл.

Сид сел в машину и пристегнул ремень.

– Дорогу найдете? Первый поворот налево – тупик.

– Спасибо. Конечно, найду.

– Желаю успеха. Сайрус говорил, что дела у вас идут хорошо.

– Стараюсь. – Он подвигал согнутыми в локтях руками и сделал несколько тяжелых вдохов, как бегун перед финишем. – Маффины изумительные. Вы настоящий кулинар, Гейл. Спасибо.

– Ну что вы… не за что. Такая ерунда.

– Как только смонтирую что-то удобоваримое, обязательно позвоню.

Гейл проводила глазами “тойоту”, стряхнула задумчивость и пошла к океану. Теперь она может позволить себе долгие, радостные прогулки, не думая каждую секунду: а как там Роберт?

* * *

И вы помните даты?

Знаменательные – да, конечно.

Ну, положим, день свадьбы он не помнил никогда.

Это голос Гейл.

Смех.

Они сидели в кухне и слушали радио – репортаж Сида. Роберт не поднимал глаз, и Гейл не могла определить, доволен он или нет.

Сид:

Какие-то побочные эффекты?

Теперь отвечает Роберт, очень тихо:

Устаю… но с другой-то стороны, я ведь уже и не молод.

Он такой же, каким был всегда, вставляет Гейл, коротко и музыкально рассмеявшись. Мы и в самом деле не молоды, я тоже устаю.

Такой же, как всегда, – вы уверены?

К нему вернулась жизнь. Более того, к нам вернулась жизнь.

Последние слова прозвучали слишком уж высокопарно. Гейл поморщилась.

Интервью закончилось. После короткой паузы зазвучала музыка, какая-то сентиментальная поп-баллада. Гейл выключила радио. Наступила тишина, почему-то показавшаяся ей пугающей. Мимолетное чувство стыда – она никогда в жизни не говорила так выспренно.

– Кофе?

– С величайшим удовольствием.

Гейл включила старенькую капельную кофеварку. Прозрачный кофейник был мутный от накипи. Она много раз пыталась ее убрать, мыла и с содой, и с покупными таблетками, после чего серый осадок на стенках и особенно на дне уменьшался, но ненадолго. А выкинуть не решалась – кофе был замечательный. Хотя дело, конечно, не в кофейнике. Колодезная вода, солоноватый воздух – наверняка есть тысяча причин, почему кофе в деревне получается вкуснее. В городе у них эспрессо-машина, кофе всегда свежемолотый – тоже неплохо, но с дачным не сравнить.

Покосилась на Роберта. Он так и не сказал ни слова про интервью, а у нее осталось неприятное чувство – зачем она все время вылезала вперед? Даже перебивала Роберта, будто боялась, что он ляпнет что-то не то. Но что сделано, то сделано.

– Хочешь что-нибудь к кофе? У нас есть французские круассаны.

– Нет, спасибо. Хорошо и так.

“Французские круассаны”… Уж наверняка никакие не французские, скорее всего, уловка пекаря. Французы ни за что не стали бы упаковывать круассаны в пакеты с национальным флагом и Эйфелевой башней. Но про вкус ничего не скажешь – вполне французский. Не слишком сладкие, упруго похрустывающие на зубах.

Они с Робертом последний раз были во Франции довольно давно, хотя путешествовали часто. Прованс, Грас, Ницца – дальше в Италию. Ей запомнились ажурные мосты в горах Эстереля, бесконечные заросли дикой мимозы. Если и дальше так пойдет, надо обязательно повторить путешествие.

От одной этой мысли на глаза навернулись слезы. Она взглянула на Роберта. Сид сделал хорошее интервью, но пропустил главное – тревожащее до мурашек ощущение чуда. Старался, но не заострил внимания на главном – что же произошло с Робертом? А произошло вот что: Воскрешение Из Мертвых.

Она поставила поднос с кофе на стол.

– Нам надо бы купить динамик, поставить в кухне. Такой, знаешь, они называют его блютус. Подключил к телефону – и в кухне музыка.

– У нас же прекрасная стереосистема.

– Не в кухне, – напомнил Роберт.

– Не помню, чтобы мы хоть раз слушали музыку в кухне.

Роберт пожал плечами:

– Все же пошарю в интернете, посмотрю, что они предлагают. Техника шагнула вперед, у этих современных аппаратов превосходное звучание. Сидишь как в концертном зале.

Гейл улыбнулась. Он пропустил ее замечание мимо ушей – хороший признак, так было и до болезни, но важнее другое – вернулся интерес ко всяким новшествам. Они продолжали выписывать газеты, однако пару лет Роберт даже не заглядывал в них, несмотря на усвоенную с молодости привычку к газете за завтраком. А если выражал желание что-то купить, выбор казался более чем странным. Будет так продолжаться – захочет поменять машину или поехать на какую-нибудь ярмарку. Он всегда любил всякие эксцентричные затеи, и все его причуды выглядели милыми и забавными.

Роберт с удовольствием жевал круассан, хотя пару минут назад отказался.

– Вкусные, правда?

Он покачал головой:

– Суховаты. Бывают лучше.

Типичный Роберт. Не любит покупное, всегда предпочитал домашнюю выпечку. И если уж идти в ресторан, то в такой, где на заднем дворе огород, где повара сами дергают морковку с грядок. Единственное исключение – “Миссури”. И для нее, кстати, тоже.

Она вспомнила свои слова в этом интервью: он такой же, каким был всегда.

Теперь все знают, что он такой же, как всегда. Ну, положим, не все, а только те, кто слушал это интервью. Интересно, сколько их? Двадцать? Тридцать?

Какая разница? Вот они как ни в чем не бывало пьют утренний кофе, и Роберт как ни в чем не бывало ругает покупные круассаны, будто и не было этих жутких месяцев. Может, надо бы как-то отметить этот день? Чем-то торжественным? Сегодня же, не откладывая, заказать билеты в Европу, отметить победу жизни над смертью?

Это чересчур. Смерть победить нельзя, можно только получить отсрочку. Так почему бы не использовать эту отсрочку на полную катушку?

– Завтра поедем домой? – прервал ее размышления Роберт.

– Да… завтра же понедельник, как мы и решили. Правда, надо дождаться десяти, придет дизайнер по интерьеру. Надеюсь, много времени не займет. И сразу едем… – Она попыталась расшифровать задумчивость Роберта. – Или ты хотел бы поехать пораньше?

– Наоборот. Побыть бы еще. Здесь так хорошо, спокойно… Лишь бы погода не подвела.

– У меня в среду парикмахер. А у тебя же твой Ротари[33], помнишь?

– Тогда едем во вторник. Отлично.

Гейл весело кивнула и взяла еще один круассан, хотя обычно она себе это не позволяла.

– Значит, я успею обрезать шиповник.

– Уже? Так рано по весне?

– Шиповник обрезают, когда появляются первые почки на березах.

– Вот оно что… Всегда удивлялся – у кого ты научилась всем этим сельскохозяйственным премудростям?

– Опыт! – Гейл значительно подняла палец и повторила: – Опыт и только опыт!

Последние слова она произнесла уже у мойки. Перед этим включила радио.

Третья фаза эксперимента с лекарством от болезни Альцгеймера.

Она замерла и прислушалась.

Оказывается, есть связь между массовыми убийствами в IKEA и событиями в Халле. Оба убийцы входили в группу добровольцев по испытанию нового препарата против болезни Альцгеймера. Докопался некий журналист из “Вашингтон пост”.

Мокрые руки сами собой сжались в кулаки. Она уставилась на красный огонек на кофеварке, которую не успела выключить. Взгляд опять упал на набор кухонных ножей в деревянном держателе.

Гейл медленно покачала головой. Это не может быть правдой.

Дослушала репортаж, выключила радио и позвонила врачу в Бостон. Долго считала гудки – никто так и не взял трубку.

* * *

Дэвид прислонил айфон к стене и повертел туда-сюда головой. Невозможно привыкнуть – звонишь кому-то, а на дисплее твоя собственная физиономия. Сам себя не узнаешь, такое ощущение, что на самом деле выглядишь совершенно по-другому.

Он сидел на непонятно зачем купленном ярко-красном барном табурете, по удобству мало чем отличающемся от велосипедного седла.

Наконец во весь экран появилась Селия, а его изображение съежилось и стало величиной с почтовую марку. В этом масштабе еще туда-сюда.

Он никогда не видел Селию с распущенными волосами.

– Доктор Йенсен.

– Доктор Мерино, – улыбнулась она.

Необъяснимо, но и он тоже, стоило лишь встретиться глазами с Селией, начинал неизвестно чему улыбаться.

– Как ты?

– Окей. А ты?

Он всегда радовался и удивлялся – взаимопонимание между ним и Селией было почти мистическим. Взгляд, жест – и больше ничего не надо. Наедине они встречались считаные разы, и всегда оставалось послевкусие – она вела себя уклончиво, а иногда даже враждебно. Но куда денешь взаимную симпатию? Эта загадочная химическая реакция почти никогда не бывает односторонней, и он, как ни пытался, не мог понять, с чем она связана – с выражением глаз? С жестикуляцией? С выдыхаемым воздухом? Но наряду с этим он всегда чувствовал: Селия осторожничает. Боится позволить себе лишнее. Вернее, не боится, а старается не позволить. Возможно, причиной тому расстояние. Бостон не так уж далеко от Нью-Йорка, но иногда возникает ощущение, что Селия находится на другом континенте. Из-за пандемии поездки почти прекратились, больше года никто никуда не ездил. Впрочем, и раньше личные встречи были скорее привычкой, чем необходимостью, поскольку подавляющее большинство вопросов легко решалось на видеоконференциях. Участники групп очень быстро научились готовить материалы так, чтобы их можно было использовать на дистанции. После окончания пандемии ограничение поездок стали мотивировать заботой о климате – и даже трудно представить, какие огромные суммы сэкономили предприятия. Дэвид не сказал бы, что лично ему не хватало этих поездок. Представительные конференции, куда съезжались ученые со всей страны, носили не столько деловой, сколько развлекательно-социальный характер. Что, впрочем, тоже необходимо. Личные контакты, симпатии, разговоры в кулуарах – на видеоконференцию все это не вынесешь, а именно в таких разговорах часто возникают новые идеи. Пусть этим занимаются психологи, пусть покажут, на сколько процентов снизилась или, наоборот, выросла эффективность дистанционных научных встреч.

Но вот – Селия. Удивительно, насколько можно ощущать близость другого человека, когда вас разделяют сотни километров. И он был почти уверен, что и она чувствует то же самое.

– Уже поздно, – сказала она.

– Хочешь спать?

– Необязательно.

Вот это ответ… потрясающая девушка. Только сейчас Дэвид вспомнил, почему позвонил в такой поздний час.

– “Вашингтон пост”.

– Эндрю считает, нам конец.

Все-таки выплыло, что и Фред Ньюмэн, и Эрик Зельцер входили в группу добровольцев по испытанию нового препарата. Каким образом до этого докопался журналист из “Вашингтон пост”, остается загадкой. Возможно, позвонил кто-то из родственников. Понятно, что теперь все участники группы замерли и ждали решения руководителей.

– Но ведь Re-cognize работает! Нельзя же закрыть на это глаза. Никто не решится выбросить в корзину все, чего мы достигли.

– FDA. Эти вполне могут решиться. Будет еще хуже, если родственники подадут в суд.

– Не думаю. Куда уж еще хуже. Рана уже нанесена.

Селия прикрыла глаза и несколько секунд не произносила ни слова.

– Не могу понять, что произошло, – тихо сказала она. – Мы же тысячу раз все перепроверяли.

– Да, но тут что-то другое. Препарат влияет на что-то… на что-то еще, кроме тау-агломератов.

– Мне не следовало включать в группу отца, – внезапно сказала она с такой горечью, что его зазнобило.

В сегодняшней суете он даже не подумал, что для Селии это еще и тяжелое личное испытание. Ее ставки в игре гораздо выше, чем у других.

– Тебе не надо беспокоиться. Эти люди… мы, конечно, не знаем всю историю, но для инцидентов наверняка были и другие психические предпосылки. Структура личности – штука неисчерпаемая. Человек не становится убийцей только потому, что мы обучили микроглию новым трюкам. Что-то в их психике было и раньше. Стимуляция – да, возможно, но не причина.

– Надо было подождать… – Селия продолжила мысль, будто и не слышала его объяснений.

– А у тебя было время ждать?

– Он получил пока только одну дозу. Если проект остановят…

– Очень прошу, не надо терзать себя.

Дэвид произнес эти успокоительные слова, прекрасно понимая, что никакого успокоительного эффекта они не произведут. Фраза прозвучала настолько пусто, что ему даже послышалось саркастическое эхо.

– Теперь все как с цепи сорвутся. Журналисты… Я пыталась поговорить с Эндрю, но он в таком состоянии, что ничего разумного сказать не может. Повторяет как заклинание: никто никому ничего не говорит, никаких интервью, никаких высказываний! Бла-бла-бла… Гарвард, судя по всему, завтра собирается дать что-то вроде опровержения… Но ты же понимаешь, последнее, чего мы хотим, – напугать пациентов. Несколько тысяч человек, считая родственников, прекрасно понимают, в каком эксперименте они участвуют. Представляю, с каким чувством они читали эту заметку в “Вашингтон пост”. О боже… – Она тяжело, с присвистом, вздохнула.

– Ничего, постепенно… мы должны действовать методично, – промямлил Дэвид.

– Только бы узнать… только бы узнать причину. Мы наверняка сумеем найти профилактику.

– Так и будет. Все обойдется.

– Эндрю прав. Не стоит надеяться на хороший конец. Это не сказка.

– Эндрю – пессимист каких поискать. А ты, Селия, – реалист. Тоже каких поискать.

Наконец-то она улыбнулась. Ему страстно захотелось погладить ее по руке. Но… он же ничего не знает про ее личную жизнь. А вдруг у нее уже кто-то есть?

– Пора спать, – сказала Селия. – Заснуть и забыть этот проклятый день.

– А вдруг вообще все забудешь?

Еле заметная улыбка.

– Завтра увидимся, – сказал он.

– Разве?.. А, да…

– Жду со все возрастающим нетерпением.

Еще одна улыбка, немного веселее.

– Сладких снов, доктор Мерино.

– Приложу все усилия.

Селия отключилась. Дэвид еще некоторое время сидел, уставившись на черный экран айфона. Когда-нибудь придумают, чтобы понравившееся изображение оставалось на экране столько, сколько захочешь.

Надо было сделать скриншот. Ругнул себя за недогадливость и пошел спать.

* * *

– Вы хорошо помните события девятнадцатого марта?

– Отрывочно. Очень отрывочно.

Человек на экране выглядел как постаревший голливудский актер – гладко зачесанные волосы, правильные черты лица, твердый, как колено, подбородок. Селия почти не помнила его, хотя предварительные обследования он проходил именно у них. Неудивительно, один среди сотен. Эрик Зельцер.

Она взяла ноутбук в постель – вставать не хотелось. Ссылку ей прислал Дэвид. MSNBC[34] опубликовал видео допроса, хотя это и противоречит правилам. И в Нью-Йорке, и в Бостоне все были в ярости.

Эрик Зельцер говорил медленно, тщательно артикулируя каждое слово, с еле заметным британским акцентом. Стеклянная стена за спиной – судя по всему, комната для свиданий в какой-то тюрьме. Противоречило существующим правилам не только видео, но и сам факт его публикации – видимо, подействовал недавно состоявшийся в Вашингтоне марш за свободу печати. За окончательную свободу, мысленно сформулировала Селия и поморщилась. Всему есть границы. Внезапно разрешили, хотя и с оговорками, интервью с задержанными. И MSNBC вовсе не первая студия, воспользовавшаяся такой возможностью.

– Гордон Кауфманн, Глорис Эпштейн… – Журналист читал фамилии медленно и раздельно, только что не по слогам. – Труди Мартин, Пол Руа.

С каждым новым именем Эрик Зельцер все выше поднимал подбородок.

И как прикажете понять, что с ним произошло? Невозможно влезть в чужую психику.

Он коротко рассказал о произошедшем, все время подчеркивая, что не помнит почти никаких деталей.

– Мы играли в карты. Пол Руа и я. Он был мне должен, так что настроение у меня было скверное.

– Вы ведь слышали про Чарльза Уитмена?

– Конечно. Страшный убийца. – Он произнес эти слова с искренним отвращением, и брезгливое выражение лица состарило его лет на десять. Но что там старить, ему и так восемьдесят шесть. Бледные губы, старческая пигментация, большая расчесанная бородавка на щеке.

Кто же не слышал про Чарли Уитмена? Считается первым американским серийным убийцей. В 1966 году забрался на башню в Техасском университете и открыл стрельбу по прохожим, перед этим зарезав жену и мать. Селия в студенческие годы навещала приятельницу в Остине, и та сводила ее в университетский мемориальный сад с прудом, в котором плавали черепахи.

Мир был потрясен. Спустя пятьдесят с лишним лет массовые убийства стали привычными.

– Вы, конечно, знаете, что ваш адвокат…

– Он уверен, что я спятил.

– А вы сами как считаете?

– Откуда мне знать? Я не врач.

Селия не отрывала глаз от дисплея. Кто это? Психопат от рождения, начисто лишенный эмпатии? Или так кажется только теперь, когда знаешь, что он совершил? Тридцать четыре года проработал в отделении Bank of America в Бостоне. Адвокат утверждает, что новый препарат повлиял на его мозг, – с этим не поспоришь. Повлиял, конечно. Вопрос не в этом. Вопрос – как? Главным козырем защиты стало вот что: можно ли утверждать, что в момент убийства Эрик Зельцер находился в здравом уме и твердой памяти? Из дела Уитмена адвокат извлек важный пункт: на вскрытии техасского убийцы в мозге обнаружили опухоль величиной с грецкий орех. Этот узел давил на миндалевидное тело, что и могло обусловить вспышку агрессии. И продолжил: лекарство от альцгеймера, которое испытывали на Зельцере, могло подействовать аналогичным образом – человек делается сам на себя не похожим.

Самоуверенный адвокат, кстати, мог бы смело подписаться под последней фразой Зельцера, поскольку он тоже никакой не врач. Но телевизионщики не стали заострять на этом внимание.

Детей у Зельцера не было. Жена умерла. В отзывах персонала дома престарелых преобладает слово “сердечный”. Очень сердечный дедушка. С тех пор как к нему стала возвращаться память и способность к ориентации, много времени проводил в беседах с другими жильцами, по утрам совершал долгие, оздоровительные, как он сам их называл, прогулки.

– Все в один голос утверждают, что убитые были вашими друзьями.

– Да, мы много беседовали. Но они… как бы вам сказать… ужасно утомительны. Мгновенно устаешь.

– И что же, вы… сделали это от усталости?

– Давайте скажем так: я ощущал противодействие.

– Противодействие чему?

– Моим попыткам выздоровления.

Эрик внезапно посмотрел в камеру. В его ясных голубых глазах невозможно было прочитать хоть какое-то чувство.

– Вы можете объяснить, в чем заключалось это противодействие? Немного подробнее.

– Что тут объяснять? Все поселились в “Кулике” с одной целью.

– С какой?

– Неужели не ясно? Умереть. А я решил продолжать жить. Надеюсь, вы понимаете разницу? – Вопрос прозвучал чуть ли не презрительно.

Репортер не нашелся что на это сказать.

– Что ж… по крайней мере, своей цели они достигли, – сухо заключил Эрик Зельцер.

Селия потрясла головой, будто хотела избавиться от внезапного наваждения.

* * *

Интервью с Эриком Зельцером – тотальная и вряд ли поправимая катастрофа. У Адама, как только он мысленно возвращался к тому, что услышал, тут же начинала болеть голова.

Эксперимент с Re-cognize в глазах большинства стал главной причиной помешательства Эрика Зельцера, и страшно подумать, что начнется, когда возьмутся за преступление Фреда Ньюмэна.

– Вы не возражаете, если я присяду?

Он был настолько погружен в невеселые размышления, что от неожиданности даже вздрогнул. Пожилая дама в лиловой с золотом шляпе и с красивой сединой.

– Разумеется, нет. – И даже подвинулся, хотя места на скамейке и так хватало.

В безоблачном небе сияло солнце и отражалось в нелепом стеклянном фасаде Монпарнасской башни – единственного в Париже небоскреба, Адам никак не мог понять, как удалось добиться разрешения на его постройку, настолько он не соответствовал облику города.

Он прихватил с собой кулек с сэндвичем и пошел в парк – прочистить мозги. Сэндвич давно съеден, однако возвращаться на работу никакого желания. За все утро ни единой хорошей новости. Даже больные, приходившие в последние дни на контрольное обследование, никакого утешения не приносили. У двоих какие-то необъяснимые изменения – ну, может, и не изменения, но норадреналиновое ядро выглядит странно. Этим занимается Селия. Еще у нескольких пока не выявлено никаких признаков улучшения психического статуса.

И мышь… эта проклятая мышь. Не выходит из головы. Тоже самец, хотя, возможно, пол значения не имеет, почти все эксперименты ставились на самцах. Тем не менее Адаму не удавалось отвязаться от этой мысли, он в сотый раз прощупывал звено за звеном, выстраивая логическую цепочку. В том, что работали с самцами, ничего удивительного – известно, что болезнь Альцгеймера у мужчин развивается гораздо быстрее, чем у женщин. Но если какая-то связь все же есть, вывод напрашивается малоутешительный, хотя и довольно шаткий: реакция на препарат у женщин может быть такой же агрессивной, но проявиться позже.

Мысль жутковатая. Даже представить древнюю старушку с автоматом в руках и то страшно.

Похоже, что и в США останавливают проект. Больше ни одной дозы Re-cognize, в этом Адам был совершенно уверен. Никакой роли не играет, сколько людей они уже вернули к нормальной жизни, – FDA не допустит продолжения эксперимента. А вдруг еще одна подобная трагедия? Потеряны годы и годы работы, ведь проект продолжался необычайно долго – и в Гарварде, и в Гессере. Нейроцентр “Крепелин”[35] в Париже оказался умнее: лучше поставить крест на нескольких годах работы, чем на репутации, восстановить которую не удастся никогда. Все же помнят первую фазу испытаний терализумаба в больнице Нордвич-Парк. Прошло двадцать лет, но еще можно встретить подопытных пациентов со слоновостью головы и гниющими пальцами на руках и ногах – сухая гангрена.

Вот только непонятно, почему медицинские исследования и поиски никогда не получают справедливой оценки в прессе? Да потому что, если все идет гладко и успешно, никакой сенсации нет. А случись беда – они тут как тут. Если бы эксперимент Франкенштейна не пошел вкривь и вкось, никто бы про него и не узнал. Не зря отец называл журналистов стервятниками.

Дама достала из сумки апельсин, расстелила на коленях салфетку и начала его чистить – очень медленно, стараясь не порвать кожуру. Отложила в сторону длинную оранжевую змейку и принялась так же неторопливо отделять дольки друг от друга, аккуратно снимая с каждой горькие белые пленки. Адам с неожиданным удовольствием принюхался – цитрусовый аромат почему-то его немного успокоил.

– Прелестный день, – сказала дама в шляпе, обращаясь к самой себе, а возможно, и ко всему белому свету.

– Великолепный, – подтвердил Адам, не на шутку восхищенный терпением и тщательностью, с какими соседка по скамейке занималась приготовлениями к съедению апельсина. Он бы давно его съел и потянулся за вторым.

– Но вы не выглядите счастливым… позвольте мне попробовать с догадками… Любовная неудача? Не огорчайтесь, так всегда бывает, когда человек молод. Весна – самое мучительное время для потерпевших неудачу в любви.

Прозвучало как цитата. А может, она всегда так разговаривает – этакими готовыми максимами. Но комментарий был настолько неожиданным, что Адам не стал врать.

– Возможно, я влюбился в человека, в которого не следовало влюбляться.

Она ласково улыбнулась, чуть повернула голову – золотое шитье на шляпе загорелось солнечной желтизной, как нимб.

– Пройдет, друг мой. Вы так молоды…

Адам улыбнулся в ответ. Очевидно, она, с высоты своего возраста, посчитала, что ему не тридцать пять, а самое большее пятнадцать. Но время, как доказал Эйнштейн, относительно. Как, впрочем, и все остальное в жизни.

Он смял пакет, бросил в урну и достал телефон. Через десять минут видеоконференция с Нью-Йорком. Дэвид наверняка уже сидит у компьютера и нетерпеливо барабанит пальцами по столу.

– Позвоните ей! – посоветовала дама, увидев у него в руках айфон. – На этот раз она обязательно ответит.

Адам засмеялся. Очень симпатичная, но оракул из нее так себе, хотя нельзя не признаться – настроение заметно улучшилось. Как и всегда, когда до тебя доходит, что ты не один такой на свете, кто-то за тебя переживает и желает добра. Поблагодарил за совет и двинулся к зданию исследовательского центра.

Тетушка в позолоченной шляпе, сама того не желая, напомнила о существовании Матьё – Адам только сейчас сообразил, что, поглощенный мыслями о постигшей их беде, ни разу про него не вспомнил. За последние дни, как ему казалось, они стали ближе друг другу, но за все утро от Матьё не пришло ни одного сообщения.

Он пересек небольшой парк и почти бегом взлетел по лестнице научного корпуса. Уже у двери услышал сигналы “Зума”.

Дэвид Мерино выглядел так, будто секунду назад увидел привидение.

– FDA останавливает проект, – сказал он глухо. – До заседания комиссии по этике.

– Что это означает?

– Черт их разберет. – Дэвид медленно и обреченно пожал плечами. Глаза без блеска, матовые – видно, не спал всю ночь.

– А пациенты? Мы имеем право продолжать наблюдения?

– Вопрос на сто тысяч. А ответ тот же: черт их разберет.

– А те пациенты, которые на днях должны получить вторую дозу?

– Понятия не имею. Я все же нашел Скольери из FDA, он разговаривал со мной в каком-то дурацком ночном колпаке. Ты же понимаешь, они панически боятся медийного скандала. Не мы одни рискуем потерей доверия и репутации.

– Чего они дожидаются? Когда мы получим ответ?

– Я должен поговорить еще кое с кем. Но тебе надо возвращаться. Что там делать? В Париже все равно уже нет наших пациентов.

Адам совершенно растерялся – такого поворота он не ожидал.

Возвращаться?

– Погоди… они звонят. Поговорим позже.

Экран погас, и мгновенно появилась умиротворяющая картинка заставки – остров с меловыми откосами в химически-синем океане.

Адам сидел неподвижно – должно быть, не меньше минуты. Возвращаться…

– Как дела?

Он вздрогнул и поднял голову. Сами.

– Не знаю.

– Я слышал, FDA дает задний ход.

– Новости распространяются со скоростью ракеты.

– Шеф очень доволен, что догадался притормозить раньше других. По-видимому, был прав. Ты говорил с лабораторией?

– Да.

Очевидно, в интонации, с которой он произнес это “да”, было что-то, что заставило Сами насторожиться.

– Тебе приказали возвращаться?

Опять это слово.

– Нет… не знаю.

Сами уставился на него – то ли сочувственно, то ли подозрительно.

– Ты уверен, что с тобой все в порядке? Выглядишь так, будто повстречался с чертом.

– Не знаю… – повторил Адам.

Он еле сдерживался, чтобы не разрыдаться. Сам не понимал – ну что за трагедия, в конце-то концов. Дэвид же не может заставить его бросить все и лететь в Нью-Йорк. Если уволят, тоже не беда. Найдет работу. К примеру, печь крепы в уличном киоске.

Мысль соблазнительная и безумная в равных пропорциях.

Сами понял, что разговор не стоит продолжать.

– Я только хотел предупредить – собрание в четыре. В двести пятой комнате.

– Пойду выпью кофе, – кивнул Адам.

– И я с тобой за компанию.

Они прошли в комнату отдыха. Адам нажал кнопку “эспрессо”. Машина мгновенно забурчала и зашипела.

– Адам? Я слышал…

Он повернулся. Французы произносили его имя с ударением на последний слог, отчего оно звучало почти как “мадам”. Заведующий лабораторией. Сухой формалист, напоминающий плохого школьного учителя.

– Quel bordel… – сказал он. – Какой бордель.

В английском языке публичный дом и беспорядок не являются синонимами. Возможно, это отличительная черта именно французских борделей. Вряд ли ему суждено прояснить этот вопрос, подумал Адам с иронией.

– Не хочу думать про это, – ответил он и подхватил бумажный стаканчик с дымящимся эспрессо.

Заведующий продолжал что-то говорить, но Адам не особенно вежливо его перебил:

– Мне нужно срочно позвонить.

И пошел к себе.

* * *

За последние дни Селия если и видела дневной свет, то разве что за окном лаборатории. Она вообще-то привыкла много работать, но это даже для нее было чересчур. Вчера позвонил папа и неожиданно пригласил на баскетбольный матч. Голос звучал настолько живо, что Селия растрогалась – совсем как раньше, шутливые и неожиданные замечания. А сама она в десятый раз пересматривала МРТ-срезы Эфраима Гловера. Вывод оставался тем же: небольшие, но достоверные изменения в норадреналиновом ядре, хотя в анализах крови уровень адреналина не превышает нормы.

Зашел Эндрю Нгуен – как всегда, с бутылочкой воды в руке. Одна из его строгих диетологических привычек.

– А где Мо?

– Вышел. Кто-то ему позвонил. Наверное, не захотел мешать.

Эндрю повернулся и хотел уйти, но Селия его остановила:

– Раз уж ты здесь, посмотри-ка. Кажется, я что-то нашла.

Он мгновенно вернулся и глянул с явным интересом:

– Выкладывай.

– Вот… У больных альцгеймером очень низкий уровень адреналина, это мы знаем. Рецепторы спят, им не на что реагировать. Но… – Она прокрутила серию срезов с магнитной камеры и показала мышкой на колонки цифр: – Видишь? Уровень адреналина вернулся к нормальному… ну почти нормальному. А рецепторы молчат. Видимо, рецепторы не восстанавливаются. Может, именно поэтому некоторые становятся психами?

Доктор Нгуен посмотрел на Селию так, будто опасность сделаться психом грозит не кому-то, а именно ей.

– Мы же уже проверяли этот показатель.

– Да, проверяли… через три месяца. В другой группе через четыре. Уровень адреналина был еще низким.

– А мыши? Ты видела что-то подобное у мышей?

– Мыши это мыши… очевидно, с мышами другая история. Эволюционируют по-другому и реагируют по-другому, сходство с людьми если и есть, то минимальное, – натужно пошутила Селия. – Кроме разве что…

Вот именно. Кроме той мыши.

Нгуен наклонился и вгляделся в дисплей:

– Мы ничего такого не видели весной.

– Вот этим я и занимаюсь – проверяю. И знаешь, у некоторых заметно некоторое уменьшение… или сдавление, как хочешь, ядра… если приглядеться. А у Эфраима Гловера – достоверно.

– Ерунда все это… – хрипло произнес доктор Нгуен.

– Что ты имеешь в виду?

Он со стуком впечатал бутылку в стол.

– Я получил зашифрованное сообщение от Скольери. Всем заинтересованным госпиталям передадим списки добровольцев. Уже опубликован пресс-релиз, за всеми будет установлено тщательное наблюдение. Надо дать публике понять, что меры принимаются.

– Наблюдение?

– Ну да, наблюдение. Только черт разберет, что конкретно они имеют в виду.

– Но тогда… но тогда мы автоматически закрываем проект.

– Мы обязаны следовать приказу.

Селия уставилась на шефа. Даже подумать не могла, что доктор Нгуен способен произнести нечто подобное. Он не из тех, кто бежит на задних лапках выполнять любое распоряжение начальства. И сразу поняла – он еле скрывает ярость.

– Четыре тысячи пациентов… А они не нашли ничего лучшего: пресс-релиз. – Эндрю скривил губы от отвращения.

– А нам-то как быть? С повторными дозами, к примеру?

– Теперь вся история на федеральном уровне. Ты же понимаешь, им наплевать – четыре тысячи, сорок четыре, сто сорок четыре…

– Может, сначала сделать новые МРТ? Оценить вероятность, выделить группы. Дэвид сказал, что…

– Дэвид сказал!

Ну вот, сделала только хуже.

Селия уставилась на экран и, не глядя на Нгуена, сказала:

– Сначала надо точно узнать, что они собираются предпринять. – И защелкала по клавиатуре.

В телефоне Эндрю пропел старинный клаксон. Он посмотрел на дисплей и вышел, затворив за собой дверь.

Селия пробежала глазами список контактов. Странно, доступен только доктор Мерино. Остальные то ли повыключали телефоны, то ли перевели в режим сна. Нажала кнопку “сообщения”.

Что тебе известно о FDA и возможном внешнем наблюдении?

И тут же включила видеосвязь.

Дэвид сидит против света, лицо темное, но видно, что улыбается.

– Доктор Йенсен!

– Эндрю говорит, что они собираются разыскать всех добровольцев.

– Знаю. Скольери, по-видимому, получил немало тумаков: почему, мол, не остановил эксперимент, когда стало известно, что Ньюмэн – один из наших пациентов? Почему с таким опозданием? Поговорю с ним попозже.

– Эндрю уже с ним говорил.

Дэвид неожиданно широко, а в контражуре даже карикатурно широко улыбнулся.

– По части говорить с людьми я дам ему сто очков вперед. Только посмей сказать, что моя улыбка никогда не казалась тебе неотразимой.

– Представь только, что я никогда не думала о твоей неотразимой улыбке. Хотя вряд ли ты сможешь вообразить такую дерзость – как это? Кто-то посмел не заметить твою улыбку!

– Тогда ты позвони. Скольери падет к твоим ногам, как гнилая сосна.

Селия хмыкнула.

– Приятно видеть тебя в хорошем настроении, пусть даже причины мне недоступны. Эндрю выглядел так, будто еще не успел отмыть руки от пролитой им крови.

– Причина очень проста: рад тебя видеть.

Селия немного смутилась, но сказано было так искренне, что смущение мгновенно прошло.

– А ты-то как? – спросила она.

– Измочален.

– Да… я тоже. Такое чувство, что не спала нормально года два.

– По тебе не скажешь. А я купил в метро пенсионный билет, и никто даже не спросил, сколько мне лет.

– Не на-до врать. – Селия произнесла эти слова раздельно, постаравшись придать голосу учительскую интонацию, получилось очень забавно. – Не так все плохо.

– По-моему, это первый комплимент, что я от тебя слышу, Селия. Уж не сплю ли?

– Бывают сны и поприятнее.

Он засмеялся.

– Я приезжаю в Бостон двадцать седьмого и приглашаю тебя поужинать.

– Посмотрим, успею ли я проголодаться.

– Ничего, подожду. Я терпеливый.

Спасибо Дэвиду – в первый раз за весь день отпустило сосущее чувство тревоги. Он и вправду выглядит очень усталым. Для него-то вся эта история в тысячу раз тяжелее, чем для нее. Поэтому и Эндрю дергается и не находит себе места. Их ответственность гораздо выше, чем ее.

Все это так, но у них нет отца, который получил первую дозу Re-cognize. Если они собираются “установить наблюдение” за пациентами, это коснется и отца тоже. Отменят вторую дозу, а значит, он ее тоже не получит. Но без второй дозы, это-то они уже знают, болезнь неизменно возвращается. Даже представить было страшно, что она может опять его потерять.

– Селия? Не грусти. Поверь мне, все обойдется.

Как хотелось бы ему верить…

– Я поговорю с Скольери, пока он не успел наломать дров. – Дэвид встал. – Потом еще созвонимся.

И исчез с картинки, уступив место полуденному нью-йоркскому солнцу, яркому, как прожектор.

* * *

– Никель за твои глубокие мысли.

– Переоцениваешь. Больше цента никто не дает.

Матьё не понял шутку, хотя если бы Адама спросили, в чем она заключается, он вряд ли смог бы объяснить.

Он лежал на футоне в квартире Матьё на Старой Храмовой улице. Матьё пристроился рядом в кресле. На потолке укреплена стальная вертушка, на стенах замысловатые конструкции, тоже из металла. Непривычный утренний, еще неяркий, свет – Адам ни разу не был у Матьё утром.

– Никак не могу отделаться от мысли… – Он проанализировал все события от начала к концу, потом от конца к началу – и ни к чему не пришел. – Почему только мужчины?

– Ты имеешь в виду эти стариковские атаки?

– Как ни называй. Такой же мозг, один и тот же препарат. Равномерное разделение по полу, сколько мужчин, столько и женщин – приблизительно, конечно. Но этот дикий побочный эффект только у мужчин.

Матьё пожал плечами:

– А разве не все террористы – мужчины? Если не считать шахидок.

Адам посмотрел на Матьё долгим взглядом. Невероятно – друг впервые разрешил ему остаться до утра.

– Да, это точно. Но все равно. Если мы что-то не предусмотрели, то хоть одна должна была бы проявить симптомы агрессии.

– А откуда тебе знать, что прелестные дамы их не проявляют, эти твои симптомы? Или тебе не известно, что женщины намного умнее? Они не хватаются чуть что за “калашников” и не крошат людей на улице или в супермаркете. Подтолкнуть на скользкой скале – это пожалуйста. Или яд подсыпать. А такое в новостные ленты попадает редко.

– Не знаю, не знаю… – Он, разумеется, допускал и такую возможность: женщины действуют, не поднимая шума, вполне могут маскировать убийство под несчастный случай. Но все родственники получили подробные инструкции, не только устные, но и письменные. Это заняло чуть не полгода – разработать матрицу действий для родственников. При малейшем отклонении в поведении они должны звонить и сообщать. – В том-то и дело. Не только я, никто ничего не знает.

Селия перекопала тысячи анализов и МРТ-срезов. Выяснилось, что да, у некоторых пациентов, даже не у некоторых, а у многих, уменьшается норадреналиновое ядро. И что? Конечно, определенная странность присутствует, но такое уменьшение выявлено меньше чем у пятидесяти пациентов. Цифра “пятьдесят” выглядит внушительно, однако госпожа статистика напоминает: уменьшение ядра происходит в двух с половиной процентах случаев. За гранью статистической достоверности. Что это значит? А вот что: если делать МРТ всем без исключения, то, скорее всего, наткнешься на те же два с половиной процента. И придется признать гипотезу ошибочной. С такой статистикой даже статью не напишешь. И уж тем более не решишь проблему.

Адам вздохнул. Ему не хотелось об этом думать и еще меньше хотелось продолжать этот разговор.

– Забудь про женщин. Я решу эту проблему завтра.

Матьё расхохотался:

– Решу завтра… Вот и сделать бы это “решу завтра” девизом всей жизни.

Адам тоже засмеялся. Он вдруг обнаружил, что ему это по силам! Заставить себя не расчесывать болячку, переключиться. И сразу вернулось ощущение счастья. Впервые Матьё позволил ему остаться на всю ночь. Они встретились накануне, пили вино, танцевали. Потом пошли домой к Матьё. Разговаривали, занимались любовью, уснули, обнявшись, и проснулись в той же позе, с переплетенными ногами.

– Bonjour, – прошептал Матьё, дыша ему в шею, и звучание этого “бонжур”, первого французского слова после “мерси”, которое он узнал, показалось ему сказочно красивым. – Доброе утро.

А теперь уже и не утро. Они разговаривали, не вставая, не меньше часа. Потом Матьё показал свою новую работу. Сидит в трусах в вельветовом кресле и объясняет, что к чему и что это должно означать. Объясняет малопонятно, но до чего же он красив! У Адама даже сердце защемило.

Наконец он заставил себя одеться – надо было во что бы то ни стало попасть в институт.

– Иди, спасай мир, – засмеялся Матьё на прощанье.

Уже на выходе из подъезда Адама догнала эсэмэска:

Приходи после работы. Я с тобой еще не разделался.

Адам шел по еврейскому кварталу Парижа, чувствуя себя как герой голливудского фильма о войне. Мальчонка в кипе обогнал его на самокате и неожиданно поздоровался. И женщина в пекарне помахала рукой – счастье заразительно.

– Прелестное утро, не так ли, месье?

Еще бы не прелестное!

– Отличное! Отличное утро, мадам! Давно такого не было.

Еще несколько шагов – и книготорговец, таскающий в машину ящики с книгами, прикоснулся к черной традиционной шляпе. Шляпа в Париже – большая редкость, никто не носит головных уборов, а варежки вообще разве что для малышей.

– Бонжур, месье!

Бонжур, бонжур, бонжур! Побольше вам книголюбов!

Адам перебежал улицу Риволи под вой гудков и проклятия водителей – чепуха, в такой пробке невозможно попасть под машину.

В метро сонно и пусто, почти нет пассажиров. Ничего удивительного, одиннадцать часов, нормальные люди давно на работе, и для ланча еще рано.

Женщины у него за спиной обсуждали случай на границе со Швейцарией. Там строят второй путь железнодорожной ветки, взрывают скалы. Что-то пошло не так – и заряд взорвался чуть ли не в руках одного из рабочих.

– Наверняка ангел-хранитель… – сказала одна из женщин. – Чудо какое-то: его отбросило взрывом, и подумайте только – ни одного перелома.

Адам вздрогнул. Финеас Гейдж. Перед глазами возникла картинка из учебника нейрологии. Череп Финеаса Гейджа.

Выскочил из метро и, не обращая внимания на внезапно зарядивший капризный апрельский дождь, почти бегом пересек бульвар и ворвался в дверь исследовательского центра института нейрофизиологии. Тут же наткнулся на Сами – стоит в лобби и разговаривает с одним из сотрудников. Помахал Адаму рукой, но тот даже не остановился.

В кабинете он бросил куртку на спинку кресла и запустил компьютер. Так… гарвардская медицинская библиотека. Большинство материалов уже оцифровано, но попадаются и фотографии пожелтевших страниц, на экране они кажутся очень древними.

Пронзенный череп Финеаса Гейджа. А вот и история болезни. Сентябрь 1848 года, молодой парень по фамилии Гейдж работает на строительстве дороги в Кавендише, штат Вермонт. Стоит бабье лето – индейское, как это время года называют в Америке. Финеас трамбовал взрывчатку в высверленном в скале отверстии тонким стальным пестиком, и произошел взрыв. Пестик пробил ему череп насквозь с такой силой, что пролетел еще несколько метров, прежде чем упал на землю. Самое удивительное – молодой человек выжил. Выжил, но изменился до неузнаваемости. Спокойный, уравновешенный юноша стал агрессивным, жестоким, для него словно не существовало никаких социальных ограничений.

Один из школьных примеров в американской нейрологии. Когда Гейдж умер, вскрытие показало, что проводящие пути, связывающие лобную долю и миндалевидное тело, полностью разрушены, кора лобной доли повреждена, – и каков результат? Изменения личности! За сто лет до того, как первый американский массовый убийца вскарабкался по пожарной лестнице университетской башни в Техасе.

Адам довольно долго сидел неподвижно, вглядываясь в пробитый череп на фотографии. Еще один снимок. И еще один.

Uncinate fasciculus. Крючковидный – так называется нервный пучок, связывающий лобную долю с миндалевидным телом, сокращенно UF. Его травматическое, онкологическое или воспалительное повреждение – классическая причина изменения личности.

Он был такой приветливый, рассказывала медсестра в “Кулике” об Эрике Зельцере. Никогда не скупился на комплименты.

Перешел на другой сайт, где под защитой сложного пароля хранились МРТ-картинки, которые чуть не по двадцать часов в сутки рассматривала Селия, пытаясь найти хоть какие-то закономерности. И не только она. Искали, искали, высчитывали миллиметры и направления.

Искали очень долго, как теперь понял Адам. Сто семьдесят пять лет. С тех пор как сообразили, что изменение личности Финеаса Гейджа связано с разрушением лобной доли. Сообразить-то сообразили, но дальше дело не пошло. Мозговые клетки иногда восстанавливаются, но гораздо медленнее, чем клетки других органов, годами. Помочь этому процессу невероятно трудно, всегда есть риск повлиять на что-то другое, о чем мы пока ничего не знаем. Повредишь какую-то структуру – и функция безвозвратно утеряна.

Re-cognize – иллюзия. Если и решение проблемы, то в лучшем случае временное, а в худшем – судьбоносная ошибка.

Он долго вглядывался в огромный грецкий орех мозга и думал про Эрика Зельцера. Они сто раз рассматривали исходные картинки и не нашли ничего необычного. Все, как и у всех больных альцгеймером. Но сейчас доступ к картинкам закрыт – до решения комиссии по этике. А что касается дела Фреда Ньюмэна, тут никаких решений. Пока.

Адвокат Зельцера привлек в свидетели некоего судебного психиатра, знакомого Эндрю Нгуена, тема диссертации которого – неврологические отклонения у убийц. Адвокат продолжал отстаивать версию “невинного убийцы”. С этой точки зрения могли признать невиновность и техасского убийцы, останься он жив. Хотя надо вспомнить… Шел 1966 год, вроде бы он кончил электрическим стулом в Хантсвилле.

Сейчас двадцать первый век на дворе.

Uncinate fasciculus? – быстро написал он и отправил Селии. Может, ей что-то придет в голову.

Откинулся в кресле и посмотрел в окно. Дождь усилился, льет как из ведра. Солнечное утро в объятиях Матьё… как давно это было.

Нажал на мобильнике кнопку “сообщения”.

Я с тобой еще не разделался.

Улыбнулся и задумался – как бы поостроумней ответить?

* * *

Экспериментальная лаборатория размещалась в полуподвальном этаже госпиталя. В плексигласовых клетках сотни животных, а пахнет все равно антисептиком для рук и дезрастворами, как и во всей больнице. На потолке жужжит мощный вентилятор. Селия в маске и в латексных перчатках взяла одну из клеток с “альцгеймеровскими” мышами и понесла к рабочему столу. Нечаянно слегка наклонила клетку, все мыши сползли в один угол, из чашки Петри выплеснулась вода.

Поставила клетку на рабочий стол, и мыши тут же разбежались по всей клетке, а одна даже закопалась в опилки. Селия достала с полки рабочий журнал. Первые страницы испещрены датами и инициалами. Вот утренняя запись – неудивительно: ассистент ветеринара еще до восхода осматривает клетки. Отмечает, все ли подопытные зверьки в порядке, раздает корм и выдает лекарства тем, кому они назначены ветеринаром.

Мисочка с кормовыми пеллетами почти полна, воды достаточно. Одна из мышей встала на задние лапки, опираясь на розовый безволосый хвостик.

Селия почти никогда не работала в экспериментальных лабораториях, разве что года три назад, когда была постдоком в лаборатории Джексона в Мейне. Это оказалось серьезным психологическим испытанием. Несчастные животные с искусственно вызванными повреждениями позвоночника и выращенными опухолями. Некоторые обездвижены, другие слепы. Многих усыпляли из-за невыносимых страданий. Стрижка непомерно вырастающих в неподвижности когтей. Конечно, существуют тщательно разработанные этические правила – как максимально гуманно обращаться с подопытными животными. Эти правила соблюдаются до мелочей, но Селии все равно было не по себе. Каждый раз, чтобы открыть двери вивария, приходилось делать над собой усилие. А потом не то чтобы привыкла – смирилась. Смирилась, но не зачерствела – каждый раз приходится уверять себя в важности и оправданности эксперимента. Жизнь человека важнее, мысленно повторяла она, иногда даже вслух, и каждый раз вслушивалась, насколько убедительно звучат эти слова, и отметала напрашивающийся вопрос: почему? почему важнее? Селия была почти уверена, что эксперименты на животных – вымирающая отрасль. Еще два-три поколения – и общественная мораль откажется соглашаться с этим варварством. Она вовсе не одобряла лозунг активистов движений в защиту животных “Последнему рабству нет!”. С ее точки зрения, он звучал чуть ли не расистски: люди, веками страдавшие от рабства, невольно приравнивались к животным. Но как бы там ни было, эксперименты на животных скоро закончатся. Ученые найдут иные методы. Многое можно сделать in vitro, не говоря даже об уже существующих методах компьютерного моделирования биологических процессов.

Но пока… Ну хорошо, многое можно показать на мышах, но мышь – не человек. Все равно нужны добровольцы.

Рабочий стол такой чистый, что кажется стерильным. В углу у стены – маленький наркозный аппарат. Селия поставила нераспечатанный флакончик с Re-cognize рядом с клеткой. Вроде бы все продумано до мельчайших деталей. Впрочем, всегда так кажется – до мельчайших деталей, а когда доходит до дела, обязательно выясняется – что-то не предусмотрела.

Она прикусила губу под маской. Сердце чуть не выскакивало из груди.

В виварии камер наблюдения нет. Белые стены, такой же белый потолок без карниза. Все белое, только рабочий стол светло-серый. От этой белизны голова разболелась еще сильней – она почти не спала, не отпускали мысли об отце. Накануне они ели традиционный ланч в Seabird. К столику подошел один из отцовских клиентов – оказывается, он еще год назад заказал выложить двор виллы брусчаткой. Тед послушал, перевернул квитанцию и быстро нарисовал план.

Никаких признаков болезни. Он такой, каким был всегда. Нет, не всегда – до болезни.

Улучшение будет продолжаться еще несколько месяцев, потом нужна вторая доза. И никто не знает, что будет не только через несколько месяцев, а через несколько дней.

Почему никто не знает? Мы-то знаем. Через несколько месяцев будет суд. Каждого из нас будут с пристрастием допрашивать – что ты делал и почему.

Мыши весело бегают по клетке. Они уже получили все необходимые дозы. Прекрасно запоминают условные маркеры. Единственное, что они не помнят, – то время, когда у них был альцгеймер. Даешь им понять, что еду они получат только после того, как нажмут на кнопку, – на следующий день нажимают сами, прекрасно запоминают условия.

Но сейчас важно другое. Селия, как и все сотрудники обеих лабораторий, получила длинный мейл от Адама с целой серией срезов с МРТ – такие же получили обе группы. Адам считает, что у небольшого процента больных есть предрасположенность к агрессии. А именно дефект UF-пучка, нервного пучка от лобной доли к амигдале, миндалевидному телу. Незначительный, надо присмотреться, чтобы увидеть. В комбинации с уменьшением адреналиновых рецепторов может дать нежелательный эффект. Вывод: больным с изменениями UF-пучка лечение Re-cognize противопоказано. Поэтому необходимо тщательно пересмотреть все серии снимков, и если никаких изменений в проводящих путях нет, можно продолжать лечение.

Короче, эксперимент можно продолжать, надо только быть внимательней при отборе добровольцев.

Неожиданный, совершенно нетипичный для Адама оптимизм.

Идея, безусловно, заслуживающая внимания. Более того, может оказаться решающей. Но где взять время? Проверить, оценить риски? Селия представила, что ответил на это послание Дэвид. Ты спятил? Как мы можем успеть? Где взять время на проверку? И в конце опять: ты спятил. Наверняка что-то в этом роде.

Дэвид. Селия подумала о нем с удивившей ее саму теплотой. Раньше она воспринимала его как знающего, но чересчур самоуверенного типа, но стоило ему опустить шпагу, выявилось нечто совсем иное. Хрупкость. Беззащитность. И самое главное – одиночество. А кому и понимать кислотную, разъедающую суть одиночества, как не ей…

Красивый, умный парень, редкая женщина отказалась бы от такого, но по-прежнему холостяк, и, насколько ей известно, подруги у него тоже нет. Возможно, никогда не пытался, а если пытался, то каждый раз неудачно. И это понятно, идеальных совпадений почти не бывает. Поэтому, когда доводилось с ним что-то обсуждать, ее всегда несколько удивлял его спокойный, доверительный и непременно слегка шутливый тон.

Селия зажмурилась и тряхнула головой – о чем она думает? Она в виварии. В экспериментальной лаборатории. При этом даже не знает, имеет ли формальное право тут находиться.

Ее всегда не то чтобы пугала, а скорее настораживала царящая здесь атмосфера. Бескомпромиссная белизна, тишина, нарушаемая лишь попискиваньем и возней подопытных зверьков. И вот сейчас тоже – паралич воли. На столе флакон с десятью мышиными дозами препарата – но все эти зверьки уже получили Re-cognize, им не полагается ничего, кроме кормовых пеллет.

Если играть спектакль, надо строго следовать сценарию.

– Все в порядке! – сообщила она мышам неожиданно визгливым голосом. Белые стены откликнулись неприятным эхом.

Отнесла клетку на место.

– Спите, ребятки…

И посмотрела на потолок – никак не избавиться от ощущения, что помещение напичкано камерами наблюдения.

Вернулась к столу, открыла черный рабочий журнал и записала химическое обозначение препарата, дату изготовления, номер партии, код и количество миллилитров. Быстрым движением откинула защитный костюм, сунула флакончик с Re-cognize в карман джинсов и добавила к записи: “Разбит. Списан”.

Поставила свою подпись и приложила ладони к щекам – горят от стыда. Селия прекрасно знала, что никто даже не глянет на эту запись, а если и глянет, не обратит внимания. Но куда деться от осознания служебного преступления?

Закрыла журнал и осмотрелась. Все так же, как было, ничто не выдает ее присутствия, а такое ощущение, что каждая лампа на потолке шипит: прес-с-ступница!

Выскочила в шлюзовую камеру, содрала защитный костюм и перчатки, бросила в корзину. Зачем-то тщательно вымыла руки, стараясь не глядеть на свое отражение.

В коридоре наткнулась на одного из сотрудников, но и к этому была готова – заранее вынула телефон и сделал вид, что ведет с кем-то серьезный деловой разговор.

Вышла на улицу. Как всегда, у входа в госпиталь пасутся несколько такси. Чуть подальше, в специальном стеклянном кубе для курения, оживленно о чем-то спорят какие-то молодые парни. Она зашагала домой так, будто кто-то ее преследует.

* * *

Гейл проснулась и обнаружила, что мужа рядом нет.

– Роберт?

Села в постели. Вышел в туалет? Она прислушалась, но в ванной было совершенно тихо. Ни забавного журчания, ни тихого обвала спускаемой воды. А вдруг что-то похуже? Споткнулся на лестнице и упал? Нет… во-первых, она бы услышала, а во-вторых, Роберту стало намного лучше.

И на всякий случай повторила вслух, хоть и шепотом:

– Роберту стало намного лучше.

Гейл встала, привычным движением сунула руки в рукава халата, завязала пояс на животе и вздрогнула – вспомнила одну из бесконечных историй с привидениями, которых у Майры было в запасе лет на сто вперед. Трясущимися руками нащупала выключатель.

Одеяло откинуто, туфли Роберта у постели – пошел куда-то босиком.

Заглянула в ванную – никого. Зажгла свет в гостевой.

– Роберт? Дорогой?

Поднялась на второй этаж, открыла все двери – тихо и страшновато, как всегда бывает в эти волчьи часы.

И какой-то странный запах… или кажется?

Слетели последние остатки сна, хотя неуверенность в ногах еще оставалась. Включила свет и посмотрела на часы. Как и догадывалась – где-то через час начнет светать. А может, он так и не заснул? Теперь уже показалось, что Роберт весь день вел себя странно. Несколько часов возился в гараже. То ли чистил что-то, то ли полировал – она так и не удосужилась проверить, чем он там занимается.

Наверное, снимает ржавчину и грязь с тормозных дисков, почему-то решила Гейл, хотя понятия не имела, нужно ли это делать. Оттуда и запах.

На всякий случай еще раз прошла по всей квартире, нажимая один выключатель за другим. Теперь весь дом залит светом, никаких темных углов, где могут прятаться привидения.

И замерла: дверь в подвал открыта. Позвонить в полицию? Сочтут за дуру. Скажут – окончательно выжила из ума.

Что со мной? Муж куда-то исчез, а я боюсь спуститься в подвал.

Гейл Маклеллан не страдала никтофобией[36]. Ну да, она терпеть не могла фильмов ужасов, но это вовсе не определяло ее личность. Она неделями жила одна в огромном доме в Кейп-Код и не помнит случая, чтобы ей ни с того ни с сего стало страшно. Но сейчас от одного взгляда на темную лестницу, на которой невозможно различить нижние ступени, ее стала бить дрожь.

А если он лежит там, внизу? Беспомощный? Или без сознания? Ждет меня?

Или УМЕР?

Она медленно протянула руку к выключателю и нажала широкую белую клавишу.

Лестница пуста. Роберт по крайней мере не лежит внизу у ступеней. Это самый опасный участок.

– Какая мне может грозить опасность? – спросила она сама себя шепотом, но вслух. – Никакой. Это мой дом.

И начала спускаться, ни на секунду не отрывая руки от дубовых перил.

Подвал… Это же не только подвал. Тут и прачечная комната, и кладовка, и гараж. Большое, красиво и умело оборудованное помещение. Внизу потянулась к выключателю и замерла.

Какой-то звук… что это? Нетрудно догадаться: с довольным чмоканьем закрылась дверь машины.

Слава тебе господи… он жив.

И радость тут же сменилась страхом. А если это не он? Или он, но не он? В свете последних новостей… вполне может быть. Все эти жуткие убийства… Она несколько раз звонила в больницу. Врач сказал – нет никаких причин для беспокойства. И Чарльз, тот самый, из группы поддержки, повторил слово в слово: нет причин для беспокойства. Вы же знаете, как легко загнать себя в неправильный угол ринга. Мы должны верить этим ребятам, врачам, они знают, что делают, сказал он. Для беспокойства нет причин. Не стоит даже думать про это.

А она все равно думает. Чуть ли не постоянно.

Дверь в гараж открыта, горит свет.

Гейл решительно прошла в гараж.

Роберт в надвинутой на глаза белой, похожей на детскую панамку морской бескозырке – ей даже на секунду показалось, что это не Роберт, а покойный муж Майры. Нет, конечно, не мог же он вылезти из могилы и проникнуть в ее подвал, но дыхание перехватило.

Роберт посмотрел на нее странным взглядом.

– Гейл?

Пижама… и эта бескозырка… US Navy.

Он спятил, с ужасом подумала Гейл. В руках у Роберта бейсбольная бита. Он занес ее для удара.

– Сейчас ты увидишь, – произнес Роберт Маклеллан.

* * *

Адам прилег на скамейку в маленьком сквере института нейрофизиологии в Монпарнасе и закрыл глаза. Солнце припекало так, что он уже подумывал, не снять ли футболку. И кроссовки, конечно. Или решиться и поехать в Довиль? Он несколько месяцев не видел моря.

– Адам?

Он даже вздрогнул. Сами. В солнцезащитных очках, настолько солнцезащитных, что и глаз не видно.

– Отдыхаешь?

Прозвучало как обвинение. Адам сел и попытался оправдаться:

– Весна. – По-французски, кажется, надо сказать по-другому. Одного существительного недостаточно. – Le printemps est venu. Пришла весна.

Вид у Сами возбужденный. Он никак не прокомментировал важное сообщение, как того требуют правила вежливости. Умный, талантливый парень, но общаться с ним трудно. Возможно, гомофоб.

– Я занимался Люийе.

Адам насторожился:

– И?

– Протокол вскрытия.

– А как тебе удалось…

– UF-пучок. Выраженное изменение цвета.

– Не может быть.

Сами, который никогда не смеялся, внезапно расплылся в улыбке, самой широкой, на какую способен.

– Он желтый. Он желтый, Адам! (Теперь и Адама охватило волнение.) Он желтый, желтый!

Адам встал. Так они и стояли друг напротив друга в волшебном городе Париже, городе весны и света, – сириец Сами и американец Адам. Общий язык – французский, которым ни тот ни другой по-настоящему не овладели. И ни тот ни другой до сегодняшнего дня понятия не имели, как выбраться из лабиринта под названием “болезнь Альцгеймера”. Но внезапно забрезжил свет.

– Я должен увидеть! – почти крикнул Адам.

Внезапно ему расхотелось ехать в Довиль. Единственное страстное желание – увидеть своими глазами.

Сами развел руками. Можно трактовать этот жест как “к сожалению”, но сейчас он означал только одно – само собой.

Они, перепрыгивая через ступеньки, взлетели по лестнице, ворвались в лабораторию. Адам сел к компьютеру – на экран уже был выведен протокол вскрытия. Люийе выстрелил себе в рот, смерть наступила мгновенно. Подробно описаны разрушения в мозге, и среди всего прочего отмечен необычный цвет uscinatus fasciculus.

– А почему изменения не видны на МРТ? – спросил Адам дрожащим голосом.

– Видны. Мы просто-напросто не обратили внимания. Если не искать, легко проглядеть.

Сами вывел на экран один из срезов и показал:

– Смотри… да, почти незаметно. Но это один из первых МРТ, еще до лечения. Потом наверняка стало хуже.

– Re-cognize усугубил процесс…

– Или сделал попытку отремонтировать…

– Если это найдет подтверждение у остальных убийц…

– Надо было быть тщательнее на вскрытии плохой мыши.

Плохой… неудачное слово. Мышь вовсе не была агрессивной и свирепой, ее сделал такой Re-cognize.

– Нужно срочно посмотреть протокол Ньюмэна.

– Да, но сначала Зельцера. Он же жив пока.

Адам вернул на экран французский протокол и долго вчитывался в сухие, стандартные строки. Невероятно! Сами нашел то, что они так долго и безуспешно искали.

– Смотри пока. Смотри и то, и это, а мне надо позвонить, – сказал Сами и пошел к выходу.

Адам, не оборачиваясь, кивнул.

Люийе покончил жизнь самоубийством. Почему – ни один человек в мире уже не скажет, тем более что нет никаких данных, кроме подтверждающего успешный результат суицида протокола патологоанатомического вскрытия.

Вот и вывод: можно получить больше информации от ежедневных бесед с человеком, чем от сотен этих исследований, МРТ и ПЭТ. Просто спрашивать: а как ты себя чувствуешь? Хорошо или так себе? По шкале от единицы до десяти.

И все же… открытие Сами – уже что-то. Нет, не что-то, а очень многое.

Адам посмотрел на мозг на дисплее и попытался вспомнить Франсуа Люийе. Наглухо застегнутая кофта, стариковская кепочка. Широкие, чуть сутулые плечи.

Внезапно Адам почувствовал себя убийцей.

Все эти ужасы – их рук дело.

* * *

Гейл открыла глаза и тут же закрыла, настолько ярким показался ей свет лампы на потолке. Ей стало холодно, и она мгновенно поняла почему – лежит на холодном линолеуме.

– Дорогая моя… что с тобой?

Рука Роберта у нее на лбу. Она опять решилась приоткрыть глаза – на нем все та же жуткая бескозырка.

– Что случилось? Ты ни с того ни с сего упала в обморок. Я за тобой такого не помню.

Гейл поискала глазами биту – лежит на полу рядом.

– Или решила поспать? – улыбнулся он. – Зря я тебя разбудил.

– Что… что ты собираешься делать? (Роберт посмотрел на нее непонимающе.) С этим… – Гейл показала глазами на биту, оперлась руками и села. В голове шумело. Должно быть, и вправду упала в обморок.

– А… Как это – что собираюсь? Ничего не собираюсь. Хотел тебе показать. – Он поднял биту. – Нашел в ящике. Это же бита моего отца! Он всегда мечтал научить меня играть в бейсбол, а я предпочитал сидеть дома и читать книжки. Глянь-ка, она подписана. Джордж Келл. Был такой знаменитый игрок в “Ред Сокс”. Отец наверняка заплатил за нее кучу денег.

– Роберт, четыре часа утра!

– Да… я знаю… – Он немного смутился. – Не следовало пить эспрессо на ночь.

– А это что?

– Где?

Гейл показала на бескозырку.

– А, нашел в барахле, память о моей флотской службе. Неплохо, правда? Я же сто раз рассказывал – отец. Раз с бейсболом не вышло, иди в армию. Вернее, во флот… Но что с тобой? Ты совершенно не в себе. Иди досыпай. Я тебя провожу.

Гейл постаралась успокоить дыхание. Не в себе – не то слово. Ей не было так страшно с детства, когда привиделась Черная Мадам в зеркале.

– Мне показалось… даже не знаю, что показалось. Вдруг стало беспокойно, и тебя нет. Боялась, с тобой что-то случилось.

Мне показалось, что ты хочешь меня убить.

– Нет-нет, ничего не случилось. Эспрессо, черт бы его побрал… Пойдем, я тебя провожу.

– А когда увидела тебя в этой бескозырке…

Она запнулась. Не объяснять же ему… Ей привиделось, что эта флотская шапочка появилась из могилы – покойный муж Майры постоянно носил такую же.

– Обычная папайка[37]. – Роберт пожал плечами, снял бескозырку и, не глядя, положил на полку. – Ты выглядишь испуганной. Наверное, кошмарный сон, так часто бывает. Сон забыт, а страх остался.

– Да, наверное.

Гейл осмотрелась – он вытащил на середину все ящики со старьем. Решил, видимо, разобрать и навести порядок. У него и раньше случались такие припадки чрезмерной аккуратности. Но сейчас ее муж прямо лучился энергией и жаждой деятельности.

Она несколько раз глубоко вдохнула, стараясь унять сердцебиение, и попыталась встать. Роберт протянул ей руку.

– Тебе надо лечь, – сказал он.

Гейл послушно кивнула. Такое ощущение, что подламываются ноги. Может быть, она и не теряла сознание, а просто потеряла равновесие – своего рода попытка к бегству. Если бы он и в самом деле хотел ее убить, попытка явно недостаточная.

– Дойдешь сама? Я тут приберусь немного и приду. Еще очень рано.

– Не беспокойся, дойду.

Она медленно поднялась по лестнице. Головокружение прошло, остались слабость и боль в бедре после падения. Странный вопрос: “Дойдешь сама?” Конечно же, он должен был ее проводить. Но ей не хотелось его обвинять. Откуда ему знать, что она пережила?

Погасила все лампы, кроме тех, что на лестнице, и забралась в постель. На всякий случай оставила гореть ночник на тумбочке.

* * *

Селия стояла, прислонившись к стене. Черные джинсы, черный свитер. Ноутбук под мышкой. Никакой сумочки, но это его не удивило – есть женщины, усвоившие мужскую привычку все рассовывать по карманам: ключи, бумажник, другие мелочи.

Она подняла глаза и улыбнулась.

Дэвид Мерино немного растерялся. Они так долго общались по видеосвязи – и вот она, живая, с бумажным стаканчиком кофе в руке и упавшей на щеку золотистой прядью. По всем законам природы надо было бы ее обнять, но он ограничился рукопожатием.

– Доктор Йенсен…

– Добро пожаловать в Бостон. – Селия продолжала улыбаться.

Если бы не этот стаканчик с кофе, вполне получилось бы дружеское объятие. Вроде бы дружеское… Удивительное дело – у Дэвида никогда не возникало трудностей при общении с женщинами. Он умел и шутить, и даже заигрывать, но сейчас совершенно растерялся.

– Ты только что приехал?

– Скорее, прилетел. – Он не отводил взгляд. – Шестичасовым рейсом.

– Встал в такую рань? Должно быть, глаза слипаются. Кофе?

– Да… неплохо бы.

– Пошли, я тебе покажу.

Дэвид шел рядом и косился на точеный профиль с короткой косой на затылке, длинную шею.

Она заботливо налила ему кофе и показала на стол, где стояло большое блюдо с булочками и глазированными венскими хлебцами.

– Очень приятно тебя видеть во плоти. – Селия опять улыбнулась. – Можно даже потрогать.

Он тоже улыбнулся, успев подумать, не слишком ли широкой вышла улыбка, и быстро ответил:

– А мне еще приятнее.

Семинар наверняка затянется, потом ланч с Эндрю Нгуеном. Надо как-то половчей пригласить ее поужинать – так, чтобы она не смогла отказаться. Удивительно красивые у нее глаза, светло-карие, прозрачные и лучистые.

Они направились в небольшую комнату, где уже начали собираться сотрудники.

– Что скажешь насчет версии Адама? – спросила Селия.

– Он проверяет. Похоже, у других это не работает.

– Типичная история.

– Мне его теория кажется притянутой за уши. Если бы все было так, как он предполагает. Если бы все было связано с миндалевидным телом, пациенты должны были стать импульсивными, вспыльчивыми не только в момент блэкаута, а и в быту. Однако никто из родственников ничего такого не замечал.

– Но у них, как правило, не так уж много родственников.

– А если дело, как он считает, в крючковидном пучке, они были бы вообще неуправляемы… ну или почти неуправляемы. Синдром Капгра[38], ты же помнишь. Темный лес заблуждений. Такое невозможно не заметить. – Он остановился у дверей и одним глотком допил кофе. – Впрочем, Адам продолжает идти по следу. Посмотрим.

– А я думала, они там, в Париже, взяли глухую паузу.

– Он работает у меня, – напомнил Дэвид. – И что значит – глухая пауза? Работа идет своим чередом, мы просто пока не можем колоть Re-cognize.

Селия посмотрела на часы:

– Пора. Они, должно быть, уже начали.

– Нет, не думаю. Нгуен еще не пришел. По крайней мере, я его не видел.

– Он там. Все уже там.

– Кроме доктора Йенсен.

– Я дожидалась тебя, Дэвид.

– Неужели правда?

– Конечно. Чтобы не заблудился.

– Вообще-то указатели через каждый метр.

– Ах вот оно что! Значит, тебе вообще не нужен гид?

– Мне нужен постоянный гид, Селия. Очень тебя прошу.

Она слегка покраснела – или показалось?

– Там посмотрим…

– Звучит как “да”.

– Счастливый человек. Для тебя все звучит как “да”.

Дэвид засмеялся.

– Ну пошли же, – поторопила Селия. – Пора.

– Минутку… погоди.

Селия удивленно глянула на него. И что дальше? Он и сам не знал, что означало это “погоди”. Вот она по его просьбе задержится – и что он сделает? Обнимет? Поцелует в шею?

– Извини. Ничего. И в самом деле пора.

Она как-то странно посмотрела, будто поняла. Да не будто, а точно поняла. С такими выразительными глазами ей и говорить ничего не надо.

Дверь внезапно открылась, Селии даже пришлось отскочить. Мохаммед.

– Вот вы где! Скорее же, вас все ждут.

– Прошу прощения, – сказал Дэвид. – Mea culpa. Хотел выпить кофе, почти всю ночь в дороге.

– Селия, Эсте заболела, наша презентация идет первой.

– О господи!

Она пошла к кафедре. Дэвид, кивая направо и налево, сел рядом с доктором Нгуеном.

* * *

– Поужинаем?

– Только мы? Вдвоем?

Вопрос прозвучал на редкость глупо. Надо было просто утвердительно кивнуть, неопределенно пожать плечами – все что угодно, только не этот дурацкий вопрос.

Дэвид улыбнулся:

– Ты можешь пригласить всех друзей и знакомых. Само собой.

В лобби госпиталя никого, кроме охранника. Конференция закончена, Мохаммед куда-то исчез, Эндрю Нгуен остался в конференц-зале и вел с кем-то бесконечный разговор, где каждая третья фраза заканчивалась так: “Да. Разумеется, да, но…”

Дэвид придержал дверь и пропустил ее к выходу. Жест, позаимствованный из правил этикета прошлого столетия, – двери в госпитале открывались автоматически и не делали даже попытки закрыться, пока не пройдут все желающие. Водитель такси отложил газету, Дэвид помахал ему рукой: читай, парень, мы никуда не едем.

Он, оказывается, остановился в старинном отеле у реки, совсем рядом.

– Когда-то здесь была тюрьма. – Сообщил и смутился: – Ты знаешь, конечно.

– Конечно.

Бостон – единственный город в мире, который она знала как свои пять пальцев.

– Ты здесь выросла?

– Нет, в Кейп-Код.

– О!

– Маленький домик.

Он взял ее за талию и отвел чуть в сторону – мимо пронеслась машина “скорой помощи” с включенной оглушительной сиреной. Излишняя галантность – они и так шли по тротуару, никакой опасности не подвергались. У входа в метро великолепно играл на саксофоне парень с усами под Сальвадора Дали. Верхние ноты сказочной чистоты, и звук замечательный – чуть сиплый, теплый, как дыхание.

Дэвид так и не убрал руку с ее талии. Они прошли в гостиничный ресторан, декорированный под старину, – в полуподвале, стены из неоштукатуренного красного кирпича, лампы на стенах винтовой лестницы притворяются газовыми фонарями двухсотлетней давности.

В ресторане почти никого. Они сели за столик в углу, и официант тут же принес кувшин воды с лимоном и позвякивающими кубиками льда. И графин с очень темным, почти непрозрачным вином.

– А я вырос в Бруклине, – сообщил Дэвид, – и каждое лето ездил в скаутский лагерь в Миннесоте. Там такие комары – у меня до сих пор ужасные шрамы по всему телу.

Селия засмеялась.

– Покажи хоть один.

– Как твой папа?

– Замечательно… хорошо, – быстро поправилась она и постучала согнутым пальцем по деревянной столешнице.

И в самом деле, Тед звонил утром. Он у Джима в саду. Потянет летом на малинку или клубничку – а она тут как тут. По голосу слышно – улыбается. И подтвердил улыбку двумя десятками смайликов – должно быть, нажал кнопку и не сразу отпустил. А может, от хорошего настроения. Пока еще только апрель, но лето уже, как говорят, за углом – наверное, именно поэтому усталость, донимавшая отца в последний год, как рукой сняло. Съездил, привез несколько канистр бензина, заправил газонокосилки. Сколотил из реек новые шпалеры. Все последние дни отец весел, как скрипач на деревенской свадьбе.

– Он по-прежнему живет в Кейп-Код?

Селия кивнула и добавила:

– Он садовник.

– Здорово.

– Три газонокосилки, ножницы, секаторы. Старый пикап… я обожала ездить в кузове. Вот и все имущество.

Она перечислила все это, пристально глядя на Дэвида – не скучно ли ему слушать, но, слава богу, ошиблась, в глазах настоящий интерес.

– А твоя мама?

Селии не хотелось пускаться в рассказы о своей семье, и ее спас официант – пришел долить вина в бокалы. За окном постепенно темнело. Освещение подобрано так, чтобы не замечать времени суток. Она все время поглядывала на Дэвида. Большие крепкие руки, светло-голубая сорочка тонкого шелковистого хлопка – наверняка не из дешевых. А он смотрит на нее не отрываясь, будто ему нет дела до всего остального на свете.

Только сейчас Селия обратила внимание на короткие волосы Дэвида.

– Ты постригся?

Он смущенно улыбнулся.

– Зря?

– Ничего подобного. Тебе идет.

– Доктор Йенсен… – начал было Дэвид, но оборвал себя на полуслове. Взял телефон, встал и протянул ей руку. Они не расставались с самого утра, а сейчас уже на улице совсем темно. Сколько часов они провели вместе?

Селия попыталась было сказать, что ей пора, но ничего не вышло.

– Ты должна полюбоваться видом.

Полюбоваться видом! Уж чего-чего, а бостонских видов ей хватало по горло. Селия купила квартирку в Бикон-Хилл, когда ей было двадцать два. Каждый год смотрела фейерверк четвертого ноября, помнит комендантский час после теракта на бостонском марафоне и вымершие улицы в первые месяцы пандемии.

Ничего этого она не сказала, просто последовала за ним. Они пересекли лобби, вошли в лифт с позолоченной дверью, а Дэвид так и не отпускал ее руку.

Скоростной лифт поднялся на пятнадцатый этаж за несколько секунд. Селия внезапно решила отказаться, но они вошли в номер, и слова замерли на губах. Вид из окна был и в самом деле ошеломляющий – полная, очень яркая восковая луна и живая лунная дорожка на воде.

– Я же говорил, – торжествующе сказал Дэвид, положил руку на ее бедро и повернул к себе.

Селия закрыла глаза и подняла голову. Теплые и влажные губы… У нее закружилась голова. Она никогда ничего подобного не испытывала. Кто бы мог подумать? Обычный поцелуй – и ноги подгибаются.

* * *

Пять часов утра. В придорожном ресторанчике в Бангоре пара дальнобойщиков греют руки, сжимая во внушительных горстях кружки с кофе. В другом конце зала сидит Кирк Хоган. Он заказал главную гордость заведения – омлет из пяти яиц с беконом, ветчиной, сыром и сосисками.

Кирк вышел из дома двадцать минут назад. Отключил отопление, в кухне на полу поставил десятифунтовый пакет с кошачьим кормом. Завтракать не стал и, пока шел, проголодался ужасно.

Пожилая, но молодящаяся официантка подлила ему кофе. Тщательно накрашенные губы, пергидрольные кудряшки. Откуда у нее такой загар в самом начале весны?

– Что-нибудь еще?

Он молча покачал головой – спасибо, не надо.

На блюдечке лежало не меньше десятка одноразовых капсул со сливками. Хорошо хоть на сливках не экономят. Терпеливо распечатал одну за другой четыре штуки и вылил в кофе. Нормально, и вкус приличный, не то что в Бостоне. Там за кофе берут в три раза дороже, подают в дерьмовом бумажном стаканчике – зато с молочной пенкой, капучино, который так обожала миссис Хоган. За отдельную плату – бейгл без глютена, плоский, как собачье ухо. И конечно, низкокалорийный, одна десятая процента жира, творог.

Он сделал большой глоток кофе и взялся за еду. Омлет неплох. Был бы еще лучше, если б каждый раз не приходилось либо отрывать пальцами длинные тягучие нити расплавленного сыра, либо терпеливо наматывать их на вилку.

Кирк был очень голоден. Собственно, он был голоден уже несколько недель. Да, ничего не скажешь, лекарство основательно прочистило мозги, но желудок все время требовал еды. Лучше всего утолял голод фастфуд.

Он ел быстро и жадно. Определенно, этот городок – настоящий рай для человека, который не хочет жить по чужим правилам. Дробовик в охотничьем магазине раза в четыре дешевле, чем, скажем, в Бостоне. А к северу от Огасты никто и слова такого не слышал – капучино.

Кирк прожевал кусок бекона, потом вслух, скривив губы, с отвращением произнес: капучино – и засмеялся. Официантка за стойкой посмотрела на него как на сумасшедшего.

Ресторан открыт для дальнобойщиков круглые сутки. Заправленные, свирепого вида грузовики выстроились на стоянке. Там же и туалет типа скворечник – само собой. В такой глухой угол канализацию не протянешь. До Бостона четыре часа. Ладно, три с половиной, если по пустой дороге.

Кирк посмотрел на часы на стене, взгляд остановился на голове лося рядом. Вот это да, настоящий монстр…

Подивился тому, какой перченый омлет, странно даже, что сосиски не взрываются от собственной огненности. Одобрительно покивал. Адская смесь чили и табаско.

На джинсах после вчерашнего пятно – сперма. Девица схалтурила. Ее счастье, что он не сразу заметил. Надо бы замыть… но какая разница?

Сосущее чувство голода постепенно отпустило.

– Еще кофе? – Незаметно подошедшая официантка высыпала в мисочку еще с десяток капсул со сливками.

– Да-да. Спасибо.

Она подлила ему кофе, сунула счет под солонку и ушла. У них, похоже, не только на канализацию денег нет, но и на нормальную бумагу – эта серая, зернистая, чуть ли не оберточная. Кирк посмотрел – дешево до смешного – и выложил последние деньги. Где-то у него была карточка, но он предпочитал по старинке, наличными. Надежнее.

Мельком подумал о жене, потом вспомнил вчерашнюю девку. Совсем молодая, не старше Лотти.

А вот про свою приемную дочь ему думать вовсе не хотелось. Надо бы собраться и позвонить ей, но как? Он уже много лет с ней не разговаривал. Поначалу не хотел втягивать в ад, куда угодил, а потом… Невидимая стена росла и росла.

Да и пусть. Кирк решил давным-давно – он одинок. Раньше этот вывод хоть и несильно, но огорчал, но постепенно он осознал преимущества одиночества. Одиночество придает человеку силы. Даже Иисус окончательно осознал свою свободу не раньше чем его все предали. В этом и есть величие человека. Величие и отличие: человек не животное. Наличие стаи не является обязательным условием существования. Кстати, и способность казнить себе подобного не уникальна, у животных такое тоже встречается. А уникально вот что: ни один зверь не убивает, стараясь доставить жертве как можно больше мучений. Только у людей есть понятие наказания, а главное – память. Без памяти отсроченная месть невозможна.

Кирк заставил себя допить кофе – может, все-таки пройдет голова. Побаливает уже несколько дней. Кивнул официантке и пошел к стеклянной двери. Шестьдесят по Фаренгейту, довольно тепло даже для мэнского апреля. В лужах после вчерашнего дождя расплывчатые отражения уличных фонарей. Взял из багажника “субару”[39] беспроводную дрель “Милуоки”, порылся в сумке, вытащил и закрепил в патроне самую большую насадку для выпиливания отверстий, так называемую коронку.

Бросил взгляд в окно – на пассажирском сиденье валяются несколько пустых пивных банок, ключ торчит в замке. Его это не заботило – кто польстится на такое старье? Машину он купил у соседа лет пять назад за несколько сотен долларов, но “субару” есть “субару”, пока держится. Только тормозные колодки поменял. Вспомнил вчерашний вечер в Ороно… может, вернуться? Захватить и ее тоже?

Необычное ощущение. Возбуждение – и полное спокойствие. Странные иррациональные импульсы последних недель словно помогли ему осознать картину будущего. До сих пор он слепо подчинялся общественным правилам. Идиот. Мог владеть миром – а вместо этого позволил миру владеть собой. И зачем? Молчал, платил, отбывал срок. С этим покончено.

Кирк двинулся к площадке, где стояли бензозаправочные грузовики с цистернами. Среди них загадочно поблескивает в свете фонарей и серебристый “фрейтлайнер” Калеба.

Как друг и пообещал, ключ на покрышке переднего колеса.

Кирк ухватился за поручень и забрался на водительское сиденье. Завел мотор, тот исправно заурчал. Минуты три рассматривал панель приборов, соображая, где и что, – последний раз он сидел за рулем грузовика лет двадцать назад. Тогда все выглядело гораздо проще и понятней, но если когда-то научился, то забыть трудно. К примеру, с юности не садился на велосипед – и что? Взялся за руль, перекинул ногу через седло – и покатил. Впрочем, ему тогда нравилась работа дальнобойщика. Куда лучше, чем сидеть в конторе, перебирать бумаги. Или даже отдавать приказания – ты сделай то, а ты вот это. Тоска зеленая. А тут воздух, дорога, сидишь и музыку слушаешь.

Нашел в бардачке кожаный кляссер с дисками, вытащил первый попавшийся, сунул в проигрыватель и отпустил сцепление. Небо уже заметно посветлело, наступало прозрачное апрельское утро.

Девяносто третья дорога была почти пустой, но когда в двадцать минут десятого он въехал в тоннель Томаса О’Нила в Бостоне, движение заметно оживилось.

Первоначальная смета строительства тоннеля составляла три миллиарда, в итоге он обошелся в четырнадцать. По ходу обнаруживались ошибки и просчеты. Не успели сдать в эксплуатацию, как рухнул девятнадцатиметровый участок стены и придавил машину. Погиб водитель. Выяснилось, что бетон не соответствует никаким стандартам, цемента чуть не вдвое меньше, чем предписано техусловиями. Его, Кирка Хогана, арестовали. Миллионные штрафы, но главное – позор.

Тоннель, конечно, давно отремонтировали, но, как и любой тоннель, он оставался смертельной ловушкой.

Бензовоз Калеба вмещает тридцать пять тысяч литров бензина.

До конца тоннеля метров пятьсот.

Держись, Кирк.

Он вцепился что было сил в баранку, надавил на тормоз и резко вывернул руль до отказа влево. Бензовоз занесло, за спиной визг тормозов и крикливая симфония возмущенных сигналов. Как и рассчитывал, огромный грузовик перегородил обе полосы.

Взял дрель, залез под цистерну и начал сверлить. Тонкое направляющее сверло прошло насквозь мгновенно, и крошечные зубья двухдюймовой коронки начали с воем вгрызаться в алюминий.

Минута, не больше, – и бензин мощной струей ударил в асфальт. Джинсы тоже намокли. Плевать.

Кирк посмотрел вперед – пусто, все успели уехать. Навстречу, за низким барьером, проносились машины, а сзади скопилась пробка – обогнуть огромную машину, перекрывшую обе полосы, невозможно.

Он медленно двинулся к выезду, на ходу достал из кармана спичечный коробок с изображением пиренейской овчарки в розовой шапочке от дождя. Желтые лампы на потолке высвечивали дефектный бетон фирмы “Хоган и Со”.

Хватит дергаться. Делай что задумал. Они это заслужили.

Чиркнул спичкой и, не оглядываясь, швырнул за спину.

Часть вторая

* * *

Селия, не вставая с постели, смотрела на экран. На президенте черный костюм и солнечно-желтый галстук.

– Мы слишком поздно осознали серьезность ситуации, – сказал президент. – Поздно и вряд ли в полной степени. Думаю, многим приходится сегодня раскаиваться.

Селия прикусила ноготь. В другой руке телефон, будто боялась не успеть отреагировать на звонок. Дэвид звонил чуть не каждые пять минут. Триста пятьдесят километров до Нью-Йорка, а ощущение такое, что он рядом, что она чувствует тепло его тела. Эта ночь… одна такая ночь может перевернуть всю жизнь. Потом – пожар в тоннеле.

А теперь полыхает весь мир.

Людей проверяют в автобусах, аэропортах. Совершил вынужденную посадку самолет компании Jetblue, выполнявший рейс Вашингтон – Нью-Йорк, – какой-то старик начал ходить взад-вперед по проходу. Его пытались успокоить, но он путано жаловался на плохие сосуды, что-то такое насчет тромбоза глубоких вен. Пассажиров охватила паника. А вдруг у него альцгеймер?

Есть специальные программы, подсчитывающие употребление в медиа того или иного слова. В последние часы наверняка с большим отрывом лидирует “болезнь Альцгеймера”, подумала Селия. Причем с большим отрывом.

– Болезнь Альцгеймера, – президент тут же подтвердил ее мысль, – вовсе не опасна. В истории медицины не было случаев, чтобы заболевший этой болезнью человек становился опасным для окружающих. А вот лекарство, которым пытались лечить это заболевание, серьезно повредило сознание нескольких человек. Это катастрофа. Немыслимая катастрофа. Случилось то, чего не должно было случиться. Все так, но сейчас в соцсетях распространяют слухи, которые я обязан прокомментировать. Утверждается, что болезнь Альцгеймера заразна. Ничего подобного! Это злостные и, мало того, опасные выдумки. Ни в самой болезни, ни в одобренных федеральным ведомством лекарственных препаратах нет ровным счетом ничего опасного. Они применяются уже много лет. Речь идет об отдельном, даже можно сказать уникальном научном проекте, который пошел вкривь и вкось. Проект закрыт.

Селия посмотрела на герб на кафедре – морской орел с оливковой ветвью. Поверить трудно, что про их проект говорит не какой-то чиновник из FDA, даже не министр, а сам президент!

– Мы приняли решение. Нелегкое, но неизбежное. Все добровольцы, принимавшие участие в эксперименте, будут интернированы.

А ведь Эндрю предупреждал! Да что там – разговоры о такой возможности возникали то и дело, но все равно ощущение внезапно открывшейся в полушаге пропасти. Папа уже посеял сахарный горошек, отремонтировал и сколотил новые шпалеры – май как-никак, солнце вернулось в город. А на отца весна всегда, даже во время болезни, действовала как живая вода. Как она может позволить запереть его на все лето?

А если просто увезти и спрятать? Нет, совершенно безумная идея. Увезти – куда? Спрятать – где? И Дэвид, Дэвид… С той ночи он поселился в ее душе прочно и надолго. Каждая мысль начиналась и кончалась Дэвидом.

Папу спасти невозможно.

– Когда я был сенатором, мне выпала честь встречаться с Рональдом Рейганом. – Президент сжал кулаки и опустил на кафедру. – В те времена, как он сам красиво сформулировал, его солнце уже начало клониться к закату. Мое солнце – да, сказал президент, мое солнце клонится к закату, но не солнце Америки! Наша медицина – самая мощная в мире. К нам спешат приехать выдающиеся ученые из многих стран, даже из тех, где собственное здравоохранение на очень высоком уровне. И наши ученые близки к решению загадки болезни Альцгеймера. Но надо набраться терпения. Триада, которая нужна нам более всего, – терпение, сострадание и здравый смысл. Что бы ни случилось, мы должны продолжать верить в науку, а не в безосновательные конспирологические фантазии. Конечно, жить с такой болезнью – это ад, но такой же, если не больший ад и для других, которые видят, как уходят в никуда их близкие, наблюдают их медленную духовную гибель и ничем помочь не могут. Да, мы вынуждены изолировать тех немногих, подчеркиваю – очень немногих, за кем необходимо постоянное наблюдение. Мы вынуждены закрыть за ними двери, но тем самым мы закрываем двери для страха. И хочу еще раз вспомнить мудрого Рональда Рейгана – он высказал мысль, к которой я снова и снова возвращаюсь. Чтобы уничтожить свободу, сказал Рональд, достаточно одного поколения. Единственное, что делает нас свободными, – правда.

Селия открыла список избранных контактов и нажала на самую верхнюю строчку – телефон отца. Не исключено, что и он слышал эту речь. В таком случае нельзя оставлять его в одиночестве.

* * *

Доктор Беньямин, или, как к нему обращались в Америке, Бенджамен Лагер, стоял на мостках и смотрел на море. Серое бесконечное небо, черная, маслянистая вода холодного залива Каско.

Тебе не надо было оставаться, повторял он про себя как заклинание. Каждые полчаса. Как будто это не было само собой разумеющимся решением – уехать. До Бостона самое большее два часа спокойной езды.

Два часа… а сколько времени уйдет, чтобы забыть?

Волны с ласковым, почти поцелуйным чмоканьем бьются о деревянные столбы мостков, чуть подальше зачалены несколько катеров и гребных лодок. Красиво, а какие анемоны! Острые, как ланцеты, – рассказывали коллеги Беньямину, словно предлагали ему нырять в ледяную воду.

Он уже послал несколько эсэмэсок жене – как она справляется? как себя чувствует малыш? Беньямину уже начала надоедать его работа – бесконечные командировки. Когда ему позвонили из FDA, он поначалу отказывался – дескать, я не инспектор, я клиницист. Привел массу аргументов, но о главном почему-то промолчал: у них только что родился ребенок. Да не почему-то, а по вполне понятной причине – знал ответ. Скажут: если хочешь отцовский отпуск по уходу за ребенком, возвращайся в Швецию, это у вас там папаши бездельничают, коляски катают, а у нас здесь каждый отвечает за свою работу, и если ты ее не выполняешь, приходится перекладывать на других. Он уже десять лет в США, но по-прежнему опасается такого рода внушений. Нельзя сказать, чтобы ксенофобия была тут так уж распространена, тем более если ты мужчина, врач и по-шведски белокож. Тем не менее несколько раз, когда они с Лизой начинали говорить в кафе по-шведски, слышали комментарий – не в лицо, но с расчетом, чтобы до их ушей дошло. Ехали бы домой, если не хотят учить английский.

Домой… Швеция после стольких лет казалась невероятно далекой, как в перевернутом бинокле. И жизнь в США наладилась как нельзя лучше. Даже решили завести ребенка – пусть получит американское гражданство. И Беньямин почему-то очень этим гордился, это гражданство для него представлялось чем-то вроде ордена Почетного легиона. Не подумайте, он очень любил Швецию, свою страну – образец свободы и прогресса, на которую оглядывался весь мир. Не так уж редко в разговорах о гражданских свободах, гендерной справедливости и равенстве звучала фраза: “А вот в Швеции…” Еще раз: Швецию он любил и скучал по ней, но любовь эта изменила окраску – так тоскуют о потерянной любви или вспоминая какое-то сказочное путешествие, которое никогда в жизни не удастся повторить. Скучал – но без тоски. Сейчас он в Америке, и как же много дала ему эта страна!

Потому он и согласился на эту командировку. Смешанное чувство долга и благодарности. Тем более то, что для такого важного задания выбрали именно его, лестно, вдохновляет и дает все основания для гордости, не говоря уже о деньгах – условия более чем щедрые. Лишние деньги, особенно сейчас, не помешают.

Но как бы он себя ни уговаривал, получалось плохо. Новорожденный ребенок… Как Лиза справится? Он и так пропадает на работе чуть ли не сутками, а теперь вообще оставляет ее в Бостоне одну с младенцем на руках. С другой стороны, шесть месяцев – и больше чем сто тысяч долларов сверх обычной зарплаты, разве игра не стоит свеч? Не стоит, подсказывал внутренний голос. Лиза, как всегда, права. Ты никогда не умел расставлять приоритеты.

В предоставленном ему кабинете он с удивлением обнаружил в ящике стола пистолет. Беньямин старался на него вообще не смотреть. Пробовал протестовать – зачем ему оружие? Защищаться от этих дышащих на ладан стариков? Не в этом дело, сказали ему. Есть перечень мер безопасности, и вы обязаны им следовать.

Портлендский медицинский центр на две тысячи коек. Пока пустой, каждый шаг отдается гулким эхом. Не зря его все время тянет к воде – даже само здание навевает тоску. Построили наспех, незадолго до конца войны, без всяких архитектурных затей. Семь этажей, вроде бы вполне человечные пропорции, а все равно выглядит как недостроенный небоскреб. Примитивность напоминает шведские дома так называемой миллионной программы, проведенной социал-демократами в жизнь после Второй мировой, когда небывалый экономический взрыв заставил забыть об эстетике. Тогда во всей Европе Швеция осталась единственной страной, полностью сохранившей промышленный потенциал, а потребность в строительных материалах, металле, машинах, станках в разрушенных странах была гигантской. Впрочем, квартиры в этих некрасивых домах были просторны и великолепно спланированы.

И здесь то же ощущение – неуклюжий параллелепипед светлого кирпича настолько не гармонировал с уютным приморским Портлендом, что Беньямин каждый раз морщился.

С другой стороны, идеальное место, чтобы быстро изолировать две тысячи человек. Немногих больных спешно перевели в госпиталь Мэн Медикал, и все огромное здание было к услугам Беньямина – Беньямина и двух тысяч несчастных добровольцев, согласившихся принять участие в эксперименте. В этом депрессивном здании сами стены все еще пахнут войной. И не просто войной, а проигранной войной, хотя это и не так. Такой запах можно уловить в любой больнице – клинически чистый запах смерти.

Пациентов должны доставить до конца мая. Потом шесть месяцев наблюдения. План прост как репа. Очень по-американски. Всех запереть. Решение примитивное и, по мнению Беньямина, глуповатое. Они рассуждают как дети: зажмурился – и стал невидимым.

Здесь даже не было магнитно-резонансной камеры. Никакой пользы ни один из сотрудников не принесет, да никто этого и не ожидает, и от постепенного понимания ситуации Беньямину становилось все более стыдно.

Опять, как и вчера, как и позавчера, подул сильный и холодный северный ветер. Весна в Мэне напоминает шведскую – никогда не знаешь, что от нее ожидать. Вспомнил Сундсваль. Ждешь, ждешь мая, вот он наступил, опять похолодало, потом опять стало теплей, потом пошел холодный дождь – а тут и лету конец, куртку так и не успел снять.

Но красиво – что да, то да. Если в Швеции природа красива, то здесь, наверное, еще красивее. Они с Лизой были в этих местах несколько лет назад – решились на автомобильное путешествие. Ночевали в отелях, одну ночь даже провели в хижине на берегу большого озера – прийти в себя не могли от дикой, первозданной красоты. Бесконечные леса, огромные глубокие озера, скалистые берега.

И люди – спокойные, неразговорчивые, с простым жизненным правилом: природа сама знает, как ей выглядеть и как поступать. Пусть она и определяет. Беньямин прекрасно понимал такую установку. И если бы не трагедия абсурда, участником которой он стал против воли, он бы просто наслаждался красотой и был счастлив.

Вот если бы Лиза была рядом… Его жена из тех, кто стоит двумя ногами на земле, – и будет стоять, пока почва под ней не провалится. Жена действовала на него успокаивающе – довольно странный вывод, но так оно и было. Даже новорожденный ребенок и бессонные ночи ей нипочем. Как только Лео засыпал, она устраивала его на груди и дремала сама. Надо успокоить малыша – берет на руки, включает музыку и танцует. Пять минут, десять – ровно столько, сколько требуется, чтобы он перестал пищать. Беньямин как-то предложил нанять няньку, чтобы она могла немного отдохнуть, но Лиза категорически отказалась и сказала вот что: “Еще чего. Как есть, так есть”.

Стакан клюквенного сока, расческа для волос – больше ей ничего не надо; может держать Лео на руках часами. Иногда, к его удивлению, убаюкивала малыша шведскими колыбельными, хотя последний раз слышала их не меньше четверти века назад.

– Ребенок ничего не требует, – иной раз говорила она. – От тебя ему нужны две вещи: время и любовь.

Логика, конечно, незамысловатая, но, возможно, единственно верная. Беньямин восхищался своей женой – настолько, насколько человек может восхищаться другим человеком по причине его абсолютной непохожести. Про него тоже не скажешь, будто он живет в состоянии вечного стресса, но тревожиться ему случается, пусть и по иным поводам. И он довольно быстро после свадьбы определил это различие: ему недоставало ее абсолютной, чуть ли не религиозной веры в тайную мудрость жизни.

А как определить его характер? Реалист – вот, пожалуй, наиболее подходящее слово. Он прекрасно понимал, что большинство самых светлых намерений уходят в песок. Что самые многообещающие проекты заканчиваются провалом – только эти провалы не становятся катастрофой, как в случае с Re-cognize. Группа двинулась вперед слишком быстро. Наверняка уже размечтались о Нобелевской премии – и вот расплата.

Он несколько минут наблюдал за пикирующими чайками, послушал их истерическую ругань. Организаторы, как всегда, не справились с логистикой. Первые транспорты с добровольцами должны были прийти еще вчера, но вечером позвонили: завтра. То есть сегодня. В пять часов.

Беньямин посмотрел на часы – ровно пять. Повернулся и пошел к больнице.

Собственно, идея воспользоваться этой больницей была далеко не лучшим решением. Куда удобнее было бы разместить их в Бостоне. Но в Бостоне, как и следовало ожидать, не нашлось больницы с двумя тысячами свободных коек. И другое соображение: подальше от людских глаз. Проект закрыт – так, по крайней мере, объяснили Беньямину. А если и не закрыт, то прерван на неопределенный срок.

Принудительное лечение. Даже не лечение, а изоляция. Карантин – можно называть и так. Но все старательно избегали произносить это слово – за последние пару лет оно обрело несколько иной, зловещий смысл.

В тоннеле погибло несколько десятков человек, еще больше поступило в больницы с травмами и ожогами. Преступник, Кирк Хоган, не входил в группу добровольцев ни в Бостоне, ни в Нью-Йорке, ему сделали инъекцию в частной клинике в Бангоре в рамках движения “Право на попытку”. Юридические установления касательно этого права означали, что даже не апробированные и еще не одобренные FDA препараты могут быть использованы и на первой стадии клинических испытаний. Каждый человек имеет право на попытку – кто станет с этим спорить? Единственное показание – выраженные признаки болезни. В Бангоре Re-cognize ввели двоим, еще двое использовали свое право на попытку во Флориде. Трое в Коннектикуте. А некий врач в Алабаме ввел препарат пятерым. Это была адова работа – вычислить и найти всех добровольцев, но, кажется, справились.

Беньямин пошел к парковке. Позади здания – окруженный высоким забором двор, у входа – сотни грядок, все цветет, как и полагается в мае.

К главному входу подъехал микроавтобус. Из него выпрыгнули двое – полицейский и охранник. За ними по одному с трудом потянулись старики. Бледные, мучнистые лица. Какая-то старушка еле шла, с видимыми усилиями опираясь на клюку.

Опять налетел порыв ветра. Климат в Мэне не для слабаков. Беньямин остановился. Прямо перед ним села чайка и покачнулась от ветра, словно оступилась.

Сколько же их? Восемь, девять, десять… Беньямин почему-то боялся ошибиться в счете, словно это имело какое-то значение. Старушка с клюкой приподняла плечи и сжалась от холода.

Он зажмурился и не заметил, как к нему подошел широкоплечий больничный вахтер.

– Вам лучше отойти, доктор. – Тон серьезный, ответственный. – Вопрос безопасности.

Беньямин отступил, хотя он и так не мешал процессии. Опять стало стыдно, захотелось убежать подальше.

Значит, именно этих стариков они собираются держать в заключении?

Вопрос безопасности…

Конечно, ему полагалось уже быть на месте, в своем кабинете, но он не мог оторвать взгляда от бредущих к двери стариков. Один охранник впереди, другой замыкает маленькую группу. Оба вооружены. Холодные, настороженные, как и у всех охранников, взгляды по сторонам.

Что за нелепость! Что за абсурд! Неужели они предполагают, что эти немощные старцы способны на побег? Они же еле на ногах стоят после долгой поездки – почти все из Массачусетса.

У одного – в черном, до пола, пальто – совершенно белая, кудрявая, как у Санта-Клауса, борода и маленькие беличьи глазки. Согбенная спина, даже по походке видно, что замерз.

Внезапно выглянуло солнце. В ярких лучах еще очевиднее стало полное отсутствие фантазии у строителей этого корпуса – все симметрично, сплошные прямоугольники. И его кабинет такой же – предельно лаконичный и запредельно тоскливый.

Микроавтобус уехал.

– Ну и денек… – вежливо раскланялся еще один, третий, охранник у главного входа.

Трудно сказать, что он имел в виду – долгожданное появление первых пациентов или внезапно показавшееся солнце.

– Опять дует, – неопределенно кивнул Беньямин и прошел в вестибюль.

Полный абсурд – говорить о погоде. Он только что встретился глазами с Санта-Клаусом, и ему стало совсем не по себе.

Десять человек из двух тысяч. Но… двести пятьдесят тысяч долларов! Двойной годовой оклад за полгода. Они вполне смогут купить хорошую квартиру.

Бесконечные, пересекающиеся под прямым углом коридоры. Но симметрии в этих пересечениях Беньямин так и не обнаружил. Медицинский центр в Портленд Бейсайд – настоящий лабиринт.

– Видели посылочку?

Сестра остановила его у дверей кабинета. Его передернуло. Посылочку…

– Вы имеете в виду пациентов? Да, видел, – сухо ответил Беньямин.

Здоровенная деваха лет тридцати. Химически-синие пряди в волосах, татуировка на руках, на шее… наверняка на всем теле. И наверняка пирсинг на пупке и под клитором. Они все воспитаны на порнофильмах.

– Начинается веселая жизнь, – добавила она и усмехнулась.

Еще того чище.

Лампы на потолке такие яркие, что режет глаза. Возможно, дизайнер по свету страдал никтофобией и терпеть не мог теней.

Беньямин снял с крючка голубой врачебный халат и попытался понять, отчего ему так не по себе? Неужели только сейчас у него открылись глаза на весь идиотизм этой затеи. Паникеры… Никто из этих людей не способен выйти на улицу и кого-то убить. Всем за семьдесят, а то и за восемьдесят. Дураку понятно – наверняка существует более эффективный, а главное, более гуманный способ предотвратить возможные, но исчезающе маловероятные инциденты. Взять и запереть и без того несчастных стариков на полгода в клетках! Есть, конечно, объяснение: надо было действовать незамедлительно. Подумать успеем потом, сказал Скольери.

Так они и действовали – незамедлительно. Обычная чиновничья болтовня. Пустили паровой каток, и под него угодили все, кто замешкался.

Он включил компьютер. Его уже предупредили – двойной код. Проект не то чтобы сверхконфиденциальный, но работать необходимо с надлежащей осторожностью. Конгресс, получив распоряжение от исполнительной власти, признал побочные действия препарата против болезни Альцгеймера “общественно опасными”. А значит, применим закон о закрытом принудительном лечении.

Как обычно – все разложено по полочкам, комар носа не подточит, а выглядит все равно сомнительно.

В дверь постучали, и тут же на пороге появился санитар.

– Проблема, доктор.

– Что за проблема?

– Заболела одна.

– Приведите ее сюда.

– Не получится, док. Она вроде и не встает. Лучше вам самому пойти.

Вот так. Не успели бедняги прибыть к месту назначения…

Он последовал за санитаром. Странно – здание снаружи кажется низким и приземистым, а потолки очень высокие. И пахнет чем-то новым. Когда он приехал, здесь стоял типичный больничный запах антисептиков. Возможно, открыли кухню.

Беньямин толкнул дверь в небольшую палату. Лишь койка и одинокий стул у стены. Женщина даже не успела снять куртку – лежит с судорожно сцепленными руками.

– Э-э-э… Дороти? – прочитал он в подсунутой сестрой папке. – Как вы себя чувствуете?

Она не ответила. Посиневшие губы… вряд ли поняла вопрос. Он взял ее за руку – ледяная.

– Одеяло! – тихо рявкнул он, сдерживая ярость. – Немедленно принесите одеяло, две грелки и горячий чай.

О господи… Ей же ничего не нужно, кроме своей привычной постели, любимого кота и чашки чая.

Его охватила тяжелая, безысходная тоска.

* * *

Селия вела машину одной рукой, а другой прижимала к уху телефон. Папа… ну ответь же, ответь…

Сразу после разговора с координатором она побежала в пункт автопроката и взяла машину. Отцу, оказывается, должны были сообщить еще три дня назад, женщина даже назвала точное время. Все нормально, сказал она так, будто ничего более естественного в мире нет – запереть в кутузку ни в чем не повинного человека на шесть месяцев. Не волнуйтесь, родственники получат всю необходимую информацию на следующей неделе.

Ровно на неделю позже, чем она рассчитывала.

Селия до отказа нажала на педаль газа. Почему, ну почему он не позвонил ей, ничего не сказал? Мог же как-то ее подготовить или, по крайней мере, устроить, чтобы они успели повидаться? Или он что-то не понял? Трудно сказать. Но уж кто-кто, а она-то с первой минуты поняла неизбежность происходящего. Однако Селия даже подумать не могла, что именно ее отец попадет в одну из первых групп. Он же получил дозу позже других.

В последнее время они разговаривали нечасто. Чудовищная атмосфера на работе – и, конечно, Дэвид. Селия не могла думать ни о чем другом. Только о Дэвиде, и ей было стыдно. Нельзя так терять голову.

Еще раз набрала номер отца – длинные, раздражающе нудные гудки. Никто не отвечает.

Хотя бы успеть повидаться с ним до отъезда. Поддержать морально, помочь собрать вещи. А собственно, что человеку нужно, когда его отправляют в такое место? Какая-то одежда, несессер. Книги? В последние недели он много читал, но через полгода без второй дозы вряд ли сможет прочесть хоть пару строк.

Почему-то именно эта мысль привела ее в ярость. Она же могла потребовать, чтобы ей позволили самой отвезти его в Мэн. Вроде бы вышла директива – родственников не пускать. Но она же врач! К тому же вряд ли кто-то понимает в патогенезе и симптомах этой болезни больше, чем она. Могла потребовать – но не потребовала.

Ветеринарная клиника, стрелковый клуб, направо.

Она остановила машину. Забыв запереть, побежала к дому. Дверь на замке. Достала из-под цветочного горшка запасной ключ.

На полу в прихожей его куртка и сброшенные сапоги.

– Папа?

Первое, на что упал взгляд в кухне, – телефон на столе. Старый кнопочный телефон, не надо никакого пароля, специально такой купила, чтобы отец сумел пользоваться без затруднений.

На дисплее восемь пропущенных звонков. Все восемь от нее.

Вышла на террасу. Тачка с полупустым мешком цветочной земли рядом с новыми шпалерами, на мешок брошена пара мокрых садовых перчаток и посадочный совок с потертой зеленой ручкой. На столе лужица дождевой воды. У края террасы грядка анютиных глазок, по другую сторону весело подмигивают маргаритки.

Селия вернулась в дом. Что еще? Белый резиновый уплотнитель двери в одном месте отклеился. Она еще раз обошла дом – не пропустила ли что-то важное? Зубная щетка сухая, корзина для грязного белья заполнена наполовину. А может, он пошел к кому-то из соседей? Организаторы сказали, что приедут за ним не раньше десяти. Посмотрела на часы на стене – без четверти. А на телефоне даже без шестнадцати.

На кухонном столе пустая чашка. Значит, он проснулся, встал и, как много лет подряд, приготовил себе кофе. А потом?

Все прибрано даже тщательнее, чем в прошлый раз, тогда он то ли не успел, то ли все-таки забыл вымыть посуду. Никакого магнитного резонанса не надо – отец в нормальной форме. Или почти нормальной – кто может провести границу? А вдруг даже лучше нормальной, превышает все показатели для его возраста? Как бы там ни было, признаки быстрого улучшения она отмечала каждый раз, когда они виделись или говорили по телефону.

Еще раз просмотрела его телефон – никто, кроме нее, не звонил.

Набрала номер, который ей оставили организаторы великого переселения народов.

Как всегда. Мы ответим на ваш звонок сразу, как только сможем. Ваш номер в очереди… Долгое молчание, потом ни к селу ни к городу какой-то музыкальный отрывок – и опять тишина. В который раз машинально оглядела кухню. Полбуханки хлеба, завернутые в прозрачную пленку, рядом пакет с булочками – видно, принес кто-то из соседей. Открытая банка с вареньем. Нашла крышечку, хотела завернуть, но не успела – мелодия прервалась.

– Я вас слушаю.

Селия назвала себя, с титулом и должностью.

– Хочу знать, куда делся мой отец.

– Минуточку… вот. За вашим отцом приехали в девять двадцать. Вас просто не успели известить.

– Что значит – приехали? – Селия изо всех сил старалась скрыть ярость. – Что значит – не успели? Почему никто не проследил, чтобы он взял свой телефон? Как я могу с ним связаться?

– Да? Ой, это их ошибка.

Селия прижала руку ко лбу. Ее тут же успокоили: ошибка, конечно, ошибка, но ничего страшного. Все будет хорошо. Как только он приедет на место, вы сможете с ним связаться. Если что-то пойдет не так, мы к вашим услугам. Звоните.

И повесили трубку.

Селия зажмурилась, открыла глаза и разрыдалась – горько и безутешно.

* * *

– Хватит уже.

– Хватит что? – удивился Адам.

– Раз уж все так ужасно, возьми и плюнь. Поезжай куда-нибудь. Займись чем-то другим. У тебя же полно денег.

– Не каждому удается так легко, как тебе, плюнуть на то, что он делает.

Настала очередь Матьё удивляться.

– А кто тебе сказал, что мне на все плевать?

– Тебе плевать на деньги. Плевать на любовь. На все условности.

– О-ля-ля! – Матьё расхохотался. – Только расскажи-ка мне, Адам, на какие условности я успел наплевать? Или, вернее, так: на какие именно условности ты предлагаешь мне не плевать?

Адам покачал головой. Не в первый раз Матьё все обращает в шутку.

– Мне нечего на это сказать… Нет, почему, есть: тебе все дается легко. И терять тебе нечего, кроме свободы. Кроме собственной свободы, тебе ни до чего нет дела.

– Ты ненавидишь свободу? Только потому, что свободен кто-то другой, а не ты? Вопрос решается легко: обрети свою собственную. Свободу, я имею в виду.

– Вот видишь… Повторяю: тебе все легко. И готов ответ на любой вопрос. “Не свободен?” – “Обрети свободу”. “Нет одной ноги?” – “Обрети ногу”.

Матьё откатился в сторону и лег на спину. Он заболел. Ничего серьезного, обычная простуда. Даже температуры нет – тридцать семь с мелочью. Собственно, именно поэтому Адам и пришел. Принес суп с лапшой из азиатского ресторанчика на углу, даже не зная, будет ли Матьё в настроении открыть ему дверь.

– Еще раз: ты же можешь найти другую работу. Все при тебе – образование, деньги. Что тебе надо еще?

– Я полжизни посвятил этому делу.

– Возьми отпуск. Поезжай куда-нибудь.

– Легко сказать… Мы загнали себя в бездонную яму с этим проектом. Катастрофа невиданных масштабов. Даже представить не могу, как я на какой-нибудь Ибице пью коктейли с зонтиками.

– Мой бедный американец…

У Адама стало тепло на сердце от одного местоимения “мой”.

– Ладно, хватит ныть. Как-то забыл, что у нас уже есть один больной.

– Я болею, но счастлив, тарам-там-там, ты здоров, но несчастен, тарам-там там, – пропел Матьё на мотив старого танго и засмеялся.

– Ты-то всегда счастлив.

– Похоже, ты ненавидишь счастье, если оно достается не тебе, а кому-то еще.

– Еще как ненавижу! – улыбнулся Адам. – У-у-у-у… Не в этом дело, Матьё. Нельзя сказать, что я несчастлив. По крайней мере, сейчас.

Он помолчал. Поезжай куда-нибудь. Интересно, всерьез он это сказал или с подначкой? Спросить бы, но Адам, как обычно, не решился.

– Я же никогда не болею, – вздохнул Матьё и потянулся. – Что за дрянь подцепил, ума не приложу.

– Купить тебе что-то? Какой-нибудь сок? Аспирин? Аптека в двух шагах.

– Спасибо… ты очень заботлив.

– Мне же не трудно… наоборот, приятно.

– У меня никогда не было таких любовников.

– Вот оно что… значит, у тебя их было много? Есть с чем сравнивать?

– Таких не было.

Адам невольно расплылся в улыбке.

– Апельсиновый сок? Витамин С в таких случаях очень и очень…

– Не знаю… Да у меня ничего не болит. Все, что я чувствую, – усталость.

– Отдыхай. Пойду, не буду тебе мешать.

– А я чем занимаюсь, по-твоему? Я и так отдыхаю.

Адам внимательно посмотрел на друга. Что-то в нем изменилось. Определить трудно, но он ясно чувствовал: что-то изменилось. Появилась общность.

– Мне тоже не особенно легко, – задумчиво сказал Матьё. – Я плачу за эту студию триста евро в месяц. Сейчас живу за счет проекта l’Oberkampf[40], но это только до лета. Что будет дальше, не знаю. Опять все повиснет в воздухе… – Он на пару секунд нахмурился, потом улыбнулся и махнул рукой: – Не в первый раз. И в тот раз висело, и до того раза висело… Повисит и спрыгнет.

– Я знаю.

– Тебе легче. Собрался – и уехал… А когда ты едешь? Домой, в Нью-Йорк? – внезапно спросил Матьё. – Скоро? – Подумал и со значением повторил: – Домой. А у меня в этом чертовом городе никакого дома нет.

– Ты же прожил здесь всю жизнь.

– Сильно сказано – всю жизнь. Нет, не всю. Ма-а-аленький кусочек. – Матьё вздохнул. – Поезжай домой, Адам. Ты же не можешь здесь оставаться.

– Почему нет?

– Всю жизнь?

– А почему нет? – с нажимом повторил Адам.

– Ну как… Твоя семья. Другая, родная тебе культура.

– Культура – это у вас, Матьё. Это у вас традиции – национальные, семейные, тысячелетнее наследие. А у нас есть только то, что мы сделали сами. В Америке ты можешь стать кем угодно, зависит только от тебя самого. Selfmade men. Страна свободы, границы свободы определяются только твоей личной фантазией.

– А почему они тебе не по душе?

– Кто – они?

– Соединенные Штаты. Ты перечисляешь все эти свободы так, будто их ненавидишь.

Адаму вдруг стало не по себе, словно его поймали на чем-то постыдном. Вспомнил родителей с их грандиозными приемами, с их не менее грандиозными знакомыми… с их безграничным самомнением. В их мире любая ерунда во сто крат важнее, чем сама жизнь.

– А твой отец? Он что, плохо к тебе относился?

Вопрос застал Адама врасплох. Он опустил глаза.

– Не могу сказать… Боюсь, он не понимал…

– Мой бедный американец, – повторил Матьё. Глаза его лихорадочно блеснули. – Иди ко мне, я тебя убаюкаю. – И вытянул руку так, чтобы Адам мог на нее прилечь.

Температура, очевидно, поднялась. Рука сухая и горячая.

– Заразиться не боишься?

– Плевать…

– А тебе на работу не надо?

– Меня там никто не ждет. Наверняка решили, что я уже в Нью-Йорке.

Оба помолчали.

– А я бы поехал… – неожиданно мечтательно протянул Матьё.

– Куда?

– Куда, куда… в Нью-Йорк. Поедешь со мной?

– Никогда в жизни.

– Я тебя уговорю… – Матьё нежно провел рукой по животу и по бедру Адама. – А теперь?

– Поеду куда угодно, – весело и решительно сказал Адам и зажмурился.

* * *

Палата небольшая – кровать, раковина и туалет. Стул. Крошечный письменный стол. У Теда Йенсена появилось ощущение, что он угодил в какой-то полицейский сериал. Скоро явится адвокат. Я должен объяснить вам ваши права. А потом придет Селия, заплатит выкуп или что-то в этом роде – он понятия не имел, как все это устроено в нынешние времена. Но что-то пошло не так – он уже сто раз просил дать ему возможность позвонить.

– Есть здесь кто-то? – негромко крикнул он в полуоткрытую дверь.

Выйти не решился – сразу было приказано: оставаться на месте. Но дверь не заперта, это хороший знак. В конце коридора заметил чью-то спину. Коротко стриженный блондин, толстый, с широченными плечами. Судя по форме и увешанному какими-то причиндалами поясу, служба безопасности.

– Сэр? Я тут…

К полицейским полагается обращаться “сэр”. Нет, наоборот, это полицейские должны так обращаться к обычным людям. У Теда был постоянный клиент – шеф полиции в Деннисе. Как-то он пригласил Теда пожить летом на своей даче у моря и привести в порядок участок. У него были ручные кролики, Тед мгновенно с ними подружился. Нет, ничего против полиции он не имел.

Парень в форме обернулся, направился к Теду и остановился в двух метрах. Круглая угреватая физиономия.

– В чем дело?

– Где я? Это какая-то тюрьма?

Собственно, он хотел задать совсем другой вопрос, но и этот сойдет – неплохо бы для начала узнать, где ты находишься.

– Мы находимся в медицинском центре Портленд Бейсайд.

– Вот оно что… – Хотел было добавить “сэр”, но сообразил, что это обращение принято только у полицейских. Подчеркнутое уважение, даже к подозреваемому. – А как вас зовут?

Охранник помолчал – должно быть, взвешивал, стоит ли доверять такой важный секрет этому, как ему сказали, ненормальному и даже опасному старику. Наклонил голову, и кожа на горле собралась в складки, как у петуха.

– Клинт.

Тед доброжелательно улыбнулся.

– Не Иствуд, случайно? – Выпрямился, выдвинул подбородок и прищурил глаза. – В этом мире два типа людей, мой друг, – сказал с хрипотцой, подражая интонации знаменитого актера. – Одни следят, чтобы пистолет был заряжен, другие копают.

Охранник улыбнулся.

Тед немного загордился – можно договориться с кем угодно, важно найти подход.

– Вы Клинт, а я Тед. – Он протянул руку. – Очень приятно.

Охранник замялся – вероятно, получил приказ избегать физического контакта.

Тед выждал пару секунд и опустил руку.

– Послушайте, Клинт. Мне нужен телефон – позвонить дочери.

– Я не имею права вас выпустить. Пока.

– Пока?

– Мы должны собрать всех. Потом можно будет немного прогуляться.

– И сколько их – всех?

– Две тысячи.

– Две? Тысячи?

– Да, сэр.

Наконец-то обратился как полагается. Сэр.

– А кто ваш шеф?

– Американское государство.

Тед пристально посмотрел Клинту в глаза – непохоже, что шутит. Белобрысый ежик, неулыбчивая физиономия – такие шутить не умеют.

– А вы служили в армии?

– Да. В Ираке.

– Жутковатое место.

– Мне повезло. Вернулся.

– Послушайте… мне и в самом деле очень нужно позвонить.

– Ничего не могу сделать, сэр.

Необъяснимо – дверь распахнута настежь, а ощущение, что он в клетке.

– Мне нужен адвокат. – Тед вспомнил, что говорят в таких случаях герои сериалов.

– Уже скоро принесут ланч, – криво улыбнулся охранник, – вы наверняка почувствуете себя куда лучше.

– Я и так неплохо себя чувствую. Я же не больной.

– Будем надеяться, что так и есть.

– В каком смысле?

– Все под наблюдением. Но я могу передать, чтобы ваше заявление отметили в журнале.

– Я ничего не заявлял.

– Как не заявляли? Вы заявили, что вы не больной.

Тед Йенсен считал себя знатоком человеческой природы. Он сидел за рулем газонокосилки со школьных лет, хозяева качались в гамаках или в плавках и купальниках потягивали на краю бассейна сладкий розовый лимонад. Нормальные люди на отдыхе. Он ничего не имел ни против полицейских, ни против так называемых плохих парней, которые часто оказывались вовсе не такими уж плохими. И этот парень такой же, как все, ни лучше ни хуже. Людей Тед понимал, но совершенно не мог взять в толк, что происходит.

Охранник вежливо попрощался, пошел по длинному коридору и вскоре исчез за углом. Тед не успел ни о чем его расспросить – где, например, можно купить еды. Или как открыть окно, на котором он не нашел ни одного привычного шпингалета. Единственное, что успел заметить, – циклопические размеры светлого кирпичного здания.

В который раз ругнул себя, что забыл телефон. Вообще-то неудивительно – совершенно растерялся, когда за ним приехали. Он знал, что ему это предстоит, но почему-то был уверен, что его отвезет Селия. Она же работает со всей этой историей.

Ничего. Тыквочка – девочка умная, наверняка найдет способ, как с ним связаться.

И вообще – никаких оснований для беспокойства. Чистота идеальная, дверь никто не запирает. Бывает хуже. Например, остаться на Земле одному, как в том апокалиптическом фильме. Или заболеть раком.

Тед присел на край койки.

Надо на все смотреть с хорошей стороны. Скоро принесут что-нибудь поесть. Уже неплохо. А главное, он чувствует себя совершенно здоровым. С удивлением вспомнил, как скверно было зимой, когда он почти не мог читать, переставал узнавать буквы, раздражался на печатников. Как он просыпался по утрам, и ему казалось, что лужица на полу, которую он сам же и сделал, в темноте наливая стакан, – не вода, а его собственный мозг. Как пытался преодолеть это бессилие, как напрягал память, а результат все тот же: мир казался одноцветным, выкрашенным какой-то невыносимо яркой краской. Он с трудом определял ее цвет и тут же забывал. Внезапные ознобы, нелепые видения – как-то раз, проснувшись, обнаружил, что около его постели стоит милый ослик. Хотел погладить, но тот исчез так же неожиданно, как появился. Галлюцинации. Он никому о них не рассказывал, даже Селии, прекрасно понимая – что-то тут не так, и ему было стыдно. А иной раз совсем худо: он проклинал свою беспомощность и заодно Господа – что он такого плохого сделал, чтобы наказывать его так безжалостно?

Теперь все по-другому. Цвета вернулись на свои места, и слова в книге или газете выстроились в легко различимом порядке. Но появились жутковатые предчувствия. Что будет дальше?.. Или, вернее, что может быть дальше? Он не понимал, и, что еще хуже, – похоже, не понимал никто.

Тед вспоминал, как обвинял свою мать, когда та заболела. Не сдавайся, мам! – то и дело повторял он. Не сдавайся! Мать отказывалась принимать душ, перестала заниматься даже простейшей уборкой. Вечно засовывала что-то под кровать и устраивала истерики, когда он пытался навести порядок. Ему тогда казалось, что она слишком легко поддалась болезни, не борется, не старается хотя бы управлять своими эмоциями, поддается малейшему нелепому импульсу. Только гораздо позднее он понял, что взывать к здравому смыслу бесполезно – все перекрывало чудовищное бессилие, которое мать, по-видимому, осознавала сама. Осознавала и само бессилие, и свое бессилие с ним бороться.

Ничто так не унижает человека, как понимание, что он не в состоянии справиться с элементарными вещами, выпадает из окружающего мира. Растерянность, когда не соображаешь, как пользоваться телефоном или пультом дистанционного управления.

А вот Селия не повторила его ошибки. Ни разу. И с бабушкой она была куда терпеливее и ласковей, чем он, хотя к концу та сделалась совершенно невыносимой. Он так и не собрался сказать дочери, что преклоняется перед ней. И дело вовсе не в ее блестящем интеллекте, а в человечности, в безграничном терпении и сострадании.

Тед был почти уверен, что сама Селия это не осознаёт.

Он глянул на телевизор на стене и невольно улыбнулся – полка с телевизором почему-то под самым потолком. Ностальгически старый, маленький, пузатый, напоминающий коробку из-под обуви, разве что чуть побольше. Но с пультом – Тед, осмотревшись, нашел его на письменном столе.

Нажал на кнопку, и экран, к его удивлению, засветился. Странно – он отчего-то был уверен, что старый ящик не работает. Вернее, странным ему показалось не то, что телевизор работает, а его собственная уверенность – мол, ясное дело, не работает. И каналы переключаются. Маленькая, но четкая картинка. Какое-то ток-шоу, две женщины друг напротив друга в гигантских креслах, одна из них – известная киноактриса. Черные волосы гладко зачесаны, как на картинах эпохи Возрождения.

Он сел на край кровати, задумался и вздрогнул, когда из телевизора донесся гром наверняка записанных заранее аплодисментов.

* * *

Селия сидела на месте водителя в отцовском пикапе, подобрав ноги так, что они чуть не упирались в баранку. Почему-то в такой позе ей было спокойней. С детства знакомый запах: бензин, влажная земля, какие-то давнишние, вряд ли сегодня применяющиеся удобрения. На лобовом стекле справа, на присоске, клемма с бумагами – квитанции, адреса, перечень заказов. Как всегда – как в прошлом году, в позапрошлом, как десять лет назад.

На полу нераспечатанный рулон кухонных салфеток. Задних сидений в пикапе нет, только узкая, обитая дерматином доска, из прорех торчат клочки пенопласта. За спину отец складывает инструменты, рабочую одежду, тут же ярко-желтый светоотражающий жилет.

И сколько она вот так просидела? Час? Два? Что за бесконечный день… Уже и слез не было, а Селия продолжала себя упрекать: почему не звонила отцу чаще? Почему навещала только раз в две недели? Трудно было, что ли? Чем занималась по воскресеньям? Отсыпалась. Работала, читала медицинские журналы.

Она зачем-то завела мотор. Тут же автоматически включился CD-плейер. Музыка, которую она никогда не слышала, какой-то бард, голос немного похож на Боба Дилана. Неторопливая баллада. Очень неплохо, даже хорошо, только неожиданно. Как много она не знает про своего отца! Этот старенький пикап был для Теда вторым домом. Даже не вторым – первым, ведь почти все время он проводил за рулем. Закончив работу, он ехал не домой, а к морю. Когда Селия была маленькая, брал ее с собой. Они устраивались на камнях, он прихлебывал пиво из банки и показывал ей парящих в небе или прогуливающихся по песку птиц – откуда-то знал все их имена.

Свобода… человеческая свобода. Трудно дать определение, но Селии всегда хотелось думать, что она унаследовала от отца это ощущение непринужденности жизни.

Неужели она и в самом деле предала отца? Представила, как зимой он, в полном одиночестве, сидит в своем жалком домике и старается перетерпеть время. Только сейчас она сообразила – а ведь у него, кроме нее, никого нет.

– У него никого нет, кроме меня, – тихо сказала вслух, и от холодного и осуждающего смысла этой фразы по спине побежали мурашки.

Ни разу не позвала его на баскетбольный матч в Бостоне, лишь планировала, а ведь отец обожал баскет. Не пригласила в любимую Мохаммедом пиццерию на Салем-стрит, поесть их знаменитую пиццу из отбитого и выдержанного теста, с листьями базилика, большими, как у салата. Сто раз собиралась, но так и не собралась.

Отец недавно ни с того ни с сего решил установить в машине новые динамики, и теперь она поняла почему, хотя тогда это показалось ей странной прихотью. Звук потрясающий, полный обертонов, проникающий в душу. Эта стереосистема досталась ему почти бесплатно, то есть не бесплатно, конечно, – за какие-то работы в саду. Хозяин оказался то ли звукорежиссером, то ли каким-то экспертом по акустике.

Голос певца становился все более хриплым, как будто ему надо прокашляться, однако он почему-то решил этого не делать. Но текст великолепный, мудрый и печальный. У Селии опять начали закипать слезы.

Вот так и будет, когда отец исчезнет окончательно. Она снова приедет сюда, все выкинет, как-то разберется с пикапом, найдет маклера и выставит домик на продажу.

Сколько лет он еще протянет? Без второй дозы Re-cognize? Пять? Восемь? Десять? Десять лет в бессмысленном тумане альцгеймера…

Селия всхлипнула. В отцовской машине она казалась себе по-прежнему маленькой девочкой. И только сейчас почувствовала, как много значит отец в ее жизни. Одно дело – быть не замужем. Ну и что? Сотни и тысячи, да нет, даже миллионы женщин прекрасно с этим справляются. Можно жить и без любви. Но не без отца.

В концертных динамиках Теда продолжал хрипеть неизвестный бард, то и дело теряя голос от внутренней боли. Селия разрыдалась, как ребенок.

Внезапно что-то заставило ее глянуть в зеркало заднего вида. Какая-то женщина направляется к машине.

Поспешно вытерла слезы рукавом, провела пальцем под носом и повернула ключ, выключая двигатель.

Элеонор, папина соседка. Заглянула в окно. Бледная, худая, очень короткая стрижка – возможно, лечится от рака.

– О, прости, моя девочка! – И собралась идти дальше.

Селия поспешно опустила стекло и по выражению лица Элеонор поняла, что слезы скрыть не удалось. Принужденно улыбнулась.

– А я-то думала, это Тед, – смутилась Элеонор. Вблизи она выглядела еще болезненней – желтая, почти прозрачная кожа обтягивает скулы. – Смотрю, мотор работает. Странно, подумала я. Работает и работает, а пикап стоит и никуда не едет.

– Ничего страшного. Я просто… – И запнулась в поисках разумного объяснения.

– У него же… ну да, девочка моя, мы как-то говорили… А тут машина стоит, урчит и никуда не едет. Ну я и… А это, оказывается, ты! Ну и слава богу. Пойду, пожалуй. А папа-то как?

– Не знаю. – Селия с усилием удержалась, чтобы опять не заплакать. – Его положили в больницу. Ненадолго.

– Да что ты? Что-то серьезное?

– Нет-нет. Обычный контроль.

– Вот оно как… А мы его не забываем. Я как испеку что, обязательно занесу Теду. Твой папа любит сладенькое. – Она ласково улыбнулась. – А Барри смотрит, чтобы дрова не кончались. Да что там – мы все тут стараемся помочь Теду. Ему все помогают.

– Спасибо! Я… я только хотела проверить, на ходу ли пикап, – соврала Селия.

– Не стану беспокоить. Привет ему, скажи, что мы все тут его ждем. Скажи, соседи ждут, нечего залеживаться. – Элеонор опять улыбнулась.

– Обязательно.

Как только женщина отошла от машины, Селия опять покрутила ручкой и закрыла окно. Посидела еще, попробовала вообразить: вот отец сидит рядом. Такой, каким был раньше – загорелый, здоровенный как медведь, с веселым и ясным взглядом. Но ничего не вышло. Сразу резануло тоскливое чувство: я его потеряла навсегда.

Но ему же было намного лучше в последние недели! Он вернулся! А они даже не успели отпраздновать возвращение.

Над воротами гаража горит плафон, никто не позаботился выключить, а над лампочкой – баскетбольное кольцо без сетки. Сколько она себя помнила, оно там было всегда. Ему все помогают, сказала Элеонор. То, что не успевала делать дочь, вместо нее делали соседи. Может, он и не так одинок? – подумала Селия и тут же устыдилась: что за жалкая попытка самооправдания!

Глянула в зеркало: Элеонор уже открыла свою калитку. А ведь Селия даже не спросила, как та себя чувствует… Не догадалась.

Прокатный “форд” дожидается на улице. У нее есть еще два часа, потом надо оставить машину на парковке около госпиталя и сдать ключи. Захотелось позвонить Дэвиду. И что она ему скажет? Они увезли отца – и опять зальется слезами.

Довольно. Нельзя вести себя как беспомощное, потерявшееся дитя. Надо немедленно позвонить Эндрю Нгуену. И доктору Лагеру, и всем, кто может что-то знать и помочь разыскать отца. Вот и все. Она знала, как мало у нее времени, и тратить его на слезы и всхлипывания глупо, бессмысленно и попросту опасно.

Открыла дверь, поставила ногу на ржавую подножку, спрыгнула и захлопнула за собой дверцу.

* * *

– Почему ты так гонишь? – Гейл ухватилась за подлокотник. – Сбавь скорость!

Роберт словно не слышал – не кивнул, не покачал головой, молча продолжал давить на педаль. Прошло несколько секунд, прежде чем соизволил ответить:

– Совершенно не гоню. – Пожал плечами и посмотрел в левое зеркало, готовясь к обгону.

У Гейл похолодело в животе. Роберт не водил машину больше года, но уговорил ее. Он, мол, в полном порядке, никаких водителей приглашать не нужно. И она с удовольствием согласилась – пусть попробует. Но как только Роберт выехал на трассу на Дедхэм, тут же придавил педаль, и сейчас стрелка на спидометре “ягуара” колеблется на отметке восемьдесят миль.

– Роберт… ну пожалуйста…

– Уйди же на правую полосу… есть же правила! – прошипел он, адресуясь водителю, который ехал перед ним. Демонстративно прибавил скорость и гнал за ним чуть не вплотную. В конце концов тот судорожно перестроился и несколько раз мигнул дальним светом вдогонку – есть и такой способ выражать свое возмущение. – Бывают же лопухи… воскресные водители, – покачал головой Роберт и еще прибавил скорость.

Восемьдесят пять.

Гейл стиснула зубы. Роберт всегда любил быструю езду, она это прекрасно знала. Но сейчас, после всего, что им пришлось пережить… Последние дни он просто пузырился энергией, иной раз на грани с беспричинной раздражительностью по пустякам.

На голове все та же папайка, хотя она просила ее не надевать. Впрочем, почему эта чепуха так ее огорчает и даже пугает, она не смогла бы объяснить. Но ведь Роберт никогда не гордился своей службой во флоте, тем более что продолжалась она недолго: подхватил какую-то серьезную инфекцию, и его списали на берег. Он даже иной раз посмеивался над разочарованием отца – тот, по-видимому, мечтал увидеть сына в адмиральской форме.

– Куда мы едем?

– Сюрпри-и-из, – нараспев протянул Роберт.

– Я не собиралась ехать куда-то далеко. – Гейл глянула на часы. – У нас не так много времени.

Собственно, времени у них более чем достаточно, но Гейл не хотела никаких сюрпризов, ей хватило и вчерашней новости. Вскоре после пожара в тоннеле позвонил один из врачей группы, хотя мог и не звонить – новость гремела на всех каналах: добровольцы из группы апробации препарата по лечению болезни Альцгеймера подлежат изоляции в течение полугода. Дикторы пользовались эвфемизмом “для наблюдения”. Это звучало так жутко, что Гейл старалась об этом не думать. Именно поэтому и согласилась на эту экскурсию, цели которой так и не понимала. И ей было страшно, она прекрасно знала, что без следующей дозы Re-cognize Роберт рискует вновь впасть в полную деменцию. На всякий случай спросила у врача. Да, сказал тот, для закрепления результата необходима еще одна доза. Но не волнуйтесь, ничто пока не потеряно. Давайте жить сегодняшним днем.

И эта жуткая новость пришла, когда она уже начала надеяться, что остаток жизни пройдет спокойно и счастливо, что они будут жить долго и умрут в один день.

Роберту назначили срок: послезавтра. Она с утра нашла подходящую сумку и попыталась собрать все необходимое, но дело не шло, Гейл была настолько растеряна, что не понимала, что именно может понадобиться пожилому человеку в изоляции.

Где? В санатории? В лечебнице? В доме престарелых? Она уже позвонила в десяток разных учреждений и везде получила один и тот же ответ: без сопровождающих. Даже их звездный адвокат ничего не мог сделать.

– Здесь. – Роберт резко свернул на пронумерованный съезд с трассы и снизил скорость.

Гейл посмотрела на указатели… как он сумел найти этот поворот? Несколько месяцев назад Роберт мог заблудиться в собственном доме.

Они приехали в промышленный пригород Дедхэма. Гейл если и была в Дедхэме, то очень давно. Кажется, на открытии галереи. В другой раз поехали в новый, но уже знаменитый огромный кинотеатр с потрясающей, как утверждали, акустикой. А это типичный промышленный район, малопривлекательный, как и все промышленные районы.

Дайте знать, если заметите странности в его поведении. Нет, ничего странного она не замечала, за исключением вспышек бурной энергии. Врач пытался ее успокоить – нет-нет, не беспокойтесь, ничто не происходит внезапно. Всегда есть продромы. Это слово было ей незнакомо. Посмотрела в Википедии – предвестники.

Но в новостных лентах писали именно так. Никаких продромов. Нормальный человек внезапно превращается в убийцу.

Какая несправедливость. Гейл изо всех сил старалась не думать, но думала и тут же впадала в отчаяние. Раньше предметом постоянного беспокойства была его болезнь, а теперь как будто здоров, но даже порадоваться не успела, как выяснилось: здоровье может оказаться призрачным. Обретший ориентацию разум толкает вроде бы безобидного старика на массовые убийства. Иногда приходила неприятная мысль – лучше бы они вообще не поддавались соблазну испытать это новое лекарство. Но Гейл старалась ее отбросить – что за ерунда! Главное, ее муж вновь стал homo sapiens. Закрытое лечение – ну и что? Даже не лечение, сказал врач, а наблюдение. По крайней мере, они смогут перезваниваться.

А вдруг все эти странности – бита, дурацкая флотская бескозырка, дикая гонка по шоссе – вовсе и не странности, а именно она, эта фонтанирующая энергия?

Роберт достал из кармана телефон, и Гейл вздрогнула. Как теперь избавиться от ежечасной подозрительности? Вчера вошла в кабинет и застала его с айфоном в руках. Он смотрел какую-то кровавую драку. Гейл даже вскрикнула: Что за ужас ты смотришь, Роберт? Он пожал плечами и улыбнулся. У-у-у… Ужас-ужас. Бум, бах, трах… Трейлер, реклама нового фильма. Поисковик то и дело подсовывает всякую чушь.

Скорее всего, она реагирует неадекватно. Гиперреакция.

– Если хочешь, могу помочь с навигацией.

– Сто сорок два… – пробормотал Роберт, будто не слышал ее слов, и положил телефон на колени. – Следующая улица.

Машина впереди резко затормозила перед поворотом, Роберт еле успел среагировать, нажал на гудок и долго держал.

– А как насчет “соблюдай дистанцию”, Роберт?

– Да… ты права. – Он снял руку с гудка и смущенно улыбнулся. – Mea culpa. Моя ошибка.

– Мы же никуда не торопимся.

– А кто тебе сказал, что торопимся?

– Я – нет, а ты торопишься. Еще как!

Она повернулась и завертела головой. Более унылый пейзаж и вообразить трудно – сплошные мастерские, гаражи и склады.

Роберт со значением приподнял указательный палец и притормозил на боковой улочке с невзрачными лавками. На пустынной и, конечно же, бесплатной парковке несколько кемперов. В конце, на самом углу, – магазин алкоголя.

“Ягуар” остановился. На магазине пугающая вывеска: “Деннон. Оружие и амуниция”.

Гейл прикусила губу. Ничто не происходит внезапно. А если произойдет?

– Роберт, а почему…

– Приехали! Это здесь.

Он выключил двигатель и открыл дверцу. Гейл не шевельнулась. Даже ремень не отстегнула.

– Что ты собираешься делать?

– Гейл, прошу тебя, не будь такой подозрительной. Пошли со мной.

Она открыла дверь, прихватила сумочку и задержалась на секунду – может, лучше сунуть сумочку под сиденье? В таких районах… А, все равно.

На заброшенной парковке, кроме их “ягуара”, стояли еще два пикапа с пустыми кузовами.

Гейл прижала “Фенди” локтем и, то и дело оглядываясь, пошла за мужем. Он придержал для нее дверь.

Магазин оказался неожиданно огромным, не меньше двадцати метров в глубину. На стене позади прилавка висели большие черные ружья. Гейл затошнило. Она никогда в жизни не бывала в оружейных магазинах. Стены увешаны рекламными плакатами – ружья, винтовки, карабины, пистолеты и револьверы вперемежку с американскими флагами.

Возле прилавка о чем-то беседовали несколько человек.

– Я ищу Пола, – сказал Роберт. – Насчет машины.

– Это я – Пол, – сказал могучий парень с прямым пробором и конским хвостом, такой толстый, что футболка с логотипом “Харлей-Дэвидсон” давно должна была бы лопнуть на животе. – Добро пожаловать.

Гейл не сумела сдержаться и шумно выдохнула.

– Пройдемте, тачка на заднем дворе.

Попросив одного из парней заменить его за прилавком, Пол жестом указал дорогу.

– Сейчас ты кое-что увидишь, – загадочно произнес Роберт и взял ее за локоть. Теплая, твердая, как в молодости, рука. Гейл только сейчас поняла, что сама-то она совершенно заледенела от страха. Стресс отпустил так внезапно, что она еле удержалась, чтобы не разрыдаться. Проклятая болезнь, проклятое лекарство… Чем они согрешили, чтобы на них обрушился весь этот кошмар?

Роберт галантно пропустил ее вперед, не отпуская локоть. И она вспомнила – он же говорил на днях про эту машину, намекнул, что собирается поехать и посмотреть. А сегодня просто-напросто захотел устроить приятный сюрприз. Если бы не эти каркающие вороны с телеканалов, давно бы сообразила.

Толстяк Пол с трудом протиснулся в узкую и низкую гаражную дверь, открыл запертые изнутри ворота и включил свет.

– Вот он, красавец.

Роберт отпустил руку Гейл и подошел к машине.

– “Меркурий” сорок шестого года, – сказал севшим от волнения голосом, как будто встретил старого друга.

Пол расплылся в улыбке и кивнул:

– Он самый.

Роберт нежно погладил темно-красный, почти вишневый капот, провел рукой по лобовому стеклу.

– Восьмерка-кабриолет… у отца был точно такой…

Только сейчас Гейл вспомнила фотографию из семейного альбома. Да, он прав. И даже цвет такой же. Может, чуть темней.

– Да, – тихо подтвердила она. – Я помню.

Неужели собрался купить этого красавца? Гараж и так битком, а он все равно через два дня уезжает.

Роберт ласково похлопал по крыше и радостно засмеялся:

– Брезент! Настоящий брезент! Подумать только – копия отцовского. Цвет, решетка радиатора – все.

– Очень красивый, – неуверенно согласилась Гейл.

Роберт открыл дверь, сел на водительское место и положил обе руки на полуметровую баранку. Так маленькие дети играют во взрослых – забрался в отцовскую машину и вцепился в руль.

– Тридцать пять, – сказал Пол и почесал живот. – Вообще-то он стоит на десятку больше.

Роберт жестом пригласил Гейл сесть рядом.

– Он им так гордился… требовал от нас, детей, обязательно вытирать ноги. Он вообще был очень аккуратным и чистоплотным, отец.

Гейл села на пассажирское сиденье. И в самом деле что-то в этом есть. Простая панель приборов, разделенное пополам лобовое стекло… Она прекрасно понимала ностальгический припадок мужа.

– Но в гараже же… – начала было и тут же осеклась. Посмотрела на его лицо, на выражение глаз – совершенно ясно, что перед его внутренним взором мелькают незабываемые картины детства. Яркие, цветные… Пройдет совсем немного времени, и экран потемнеет.

У них только два дня. Потом – пустота и мрак.

– Мы можем поставить его в летнем доме.

– Летняя машина! – совершенно по-детски рассмеялся Роберт. – Значит, мама с нами? Но что мы будем делать с “летней машиной” в Массачусетсе, с бесконечными погодными капризами?

Пол постучал в окно, Роберт поспешно опустил стекло.

– Состояние отличное, – сказал Пол. – Кстати, можно зарегистрировать его как антиквариат. Там полно всяких преимуществ.

Роберт кивнул и повернулся к Гейл:

– Я же понимаю… Ты наверняка удивляешься – что за дурацкая затея.

Она еще раз глянула на приборную панель, отделанную полированным деревом с такой замысловатой текстурой, что сразу подозреваешь имитацию. Огромные циферблаты спидометра и указателя оборотов. На пробег даже не глянула, сразу видно – машина либо с ничтожным пробегом, либо любовно и тщательно восстановлена. Таких энтузиастов с каждым годом становится все больше. Ароматическая елочка распространяет запах ванили – в те годы на них была мода, – а за зеркалом пучок перьев экзотических птиц, наверняка что-то вроде ловца снов. Хорошие сны, согласно поверью, легко находят дорогу, а плохие застревают в перьях. Вообще-то странная затея – кому придет в голову спать за рулем?

Роберт так и не снимал руки с рычага переключения передач. Она накрыла его руку своей и улыбнулась:

– Хорошая машина лишней не бывает.

Глаза его блеснули.

– Я так и знал, что тебе понравится.

Роберт прав. Она тоже начала невольно вспоминать детство – тогда все машины выглядели примерно как эта. Мода на огромные корабли пустыни еще не появилась, появится в пятидесятых. Этот красавец сделан семьдесят пять лет назад. Ровесник. Но он такой же, как и тогда, – а она сама? Если вдуматься, и она тоже. Та же девочка. Лицо в зеркале меняется, а глаза нет. Вернее, глаза тоже меняются, а выражение остается прежним.

На душе стало тепло – ведь с Робертом происходит то же самое. Господи, сколько раз она пыталась его изменить! Даже не столько пыталась, сколько хотела, чтобы он изменился. Роберт слишком много работал, был молчалив, разумен, бесконфликтен. Но как только он и взаправду изменился, ей стало жутко. Так, наверное, чувствует себя ребенок, впервые в жизни увидевший пьяного отца. Чужая мимика, чужой голос – и человек внезапно становится незнакомцем, от которого неизвестно что ожидать. Болезнь сделала с Робертом то же самое, только в тысячу раз хуже. Началось с мелочей: внезапная потеря концентрации, забывчивость, но главное – взгляд. Взгляд стекленел с каждым днем, и ей казалось, что еще немного, неделя, месяц – и он, оставаясь сравнительно здоровым, исчезнет из жизни.

А сейчас Гейл была уверена – нет, она вовсе не хотела, чтобы он изменился. Даже в те далекие годы взаимной, как это теперь называют психологи, притирки. Должно быть, это и есть неоспоримый признак любви – любят не за что-то, а несмотря ни на что. Со всеми мелкими недостатками, с капризами, с нежеланием следовать слепленному тобой из фильмов и книг образу. Раньше Гейл этого не понимала, не осознавала, что именно эти мелочи и составляют основу совместной жизни в любви и доверии. А сейчас она краем уха прислушивалась к беседе, которую муж завел с Полом, – о Трумэне, о забастовке сталеваров. Тогда было не понять, кто же правит бал – Вашингтон или профсоюзы, сказал Роберт, и она подумала, что готова сидеть и слушать его дни напролет.

Вспомнила, какой страх ее охватил, когда она подметила первые признаки болезни, вначале почти незаметные, а для чужого человека, возможно, и вовсе незаметные, но не для нее. А теперь… нет, никакой опасности от него не исходит. Роберт не станет злодеем только потому, что какой-то псих зарезал нескольких своих товарищей в доме престарелых.

Рубашка на спине немного помялась, бумажник, как всегда, оттопыривает задний карман джинсов. Лысина на затылке, отвисшие мочки, старческая пигментация на руках, но человек-то он все тот же. Достаточно глянуть на него за рулем этого ностальгического кабриолета.

Она откинула голову на подголовник. Страх исчез, как и не было.

Гейл закрыла глаза.

* * *

– Производители стараются уменьшить расходы, – заключил Сами.

В руке пачка распечатанных статей. Одну из них, не успев открыть дверь, положил на стол и прихлопнул ладонью:

– Смотри. Вот состав кормовых пеллет. Они действуют по сезону. Летом – сплошная кукуруза. Осенью – размельченные орехи, вместе со скорлупой. Скорлупы, подозреваю, раз в десять больше, чем орехов. И что самое забавное – мышки понимают! Весна – значит, пора заводить потомство, и это при том, что они не видят дневного света уже в двухстах поколениях. Откуда они знают, тепло на улице или холодно? Темно или светло?

– Ну хорошо. – Адам пробежал глазами название статьи. – А ты что, этого не знал?

Сами торжественно протянул следующий листок:

– Инсула. Грецкие орехи влияют на инсулу.

Адам послушно взял распечатку из Science и начал читать.

Ну да, желтые пятна на МРТ-картинках указывают на изменения.

Через три минуты он отложил статью.

– Здесь речь идет только о голоде. Это же связано с ожирением.

– Да-да, да-да… да посмотри же до конца! И сравни с нашими результатами. Норадреналиновое ядро уменьшается, адреналин зашкаливает. А теперь ты стимулируешь инсулу…

Адам дочитал и ненадолго задумался.

– Мне кажется, притянуто за уши.

– Это же необязательно орехи, черт бы тебя подрал. “За уши”! В нашем случае это может быть все что угодно.

Возбуждение Сами вызывало удивление – все остальные, от руководства до помощников лаборантов, пребывали в унынии, если не в депрессии. Вся лаборатория.

– Что ты хочешь сказать? Что они съели что-то не то, эти безумцы? Это же невозможно проверить! Ты же не предлагаешь выкопать трупы из могил и подвергнуть исследованиям содержимое их желудков.

– Я ничего такого не говорю…

Типичный Сами. Наука – игра; друзья, знакомые – игра. Вся жизнь – игра. Есть такие ученые, все ставят под сомнение, в том числе и саму науку. Земляки Декарта ни во что не верят, пока не убедятся сами. Даже если получены ответы на сто вопросов, вцепляются в сто первый, неотвеченный.

– Но глянь – сегодня все добровольцы спокойны и довольны. И закрадывается мысль: а может, дело во времени года?

– Особенности питания? Что-то такое, что они летом не едят?

– Вот именно.

– Минимальные различия… вряд ли достоверные.

– Ну, знаешь… Если одного ореха достаточно, чтобы достоверно взбодрить инсулу…

– Взбодрить… ну и словцо. – Адам ухмыльнулся.

Вся эта теория настолько же смешна, насколько примитивна.

– И вот еще. – Сами жестом аукциониста поднял над головой последнюю распечатку. – Не менее, а может, и более важное.

Адам покачал головой:

– Ты, часом, не забыл? Эксперимент прикрыт. Мы не имеем права этим заниматься.

– Мы не имеем права получать за это деньги, – пожал плечами Сами. – Мы не имеем права искать добровольцев. Но думать и анализировать – кажется, никто такое право не отнимал. Мы не просто должны – обязаны понять, в чем ошибка.

Конечно же, Сами прав. Эксперимент закрыли, повернули краник, но никто не может повернуть краник в головах ученых. Рано или поздно они начнут сызнова, в этом у Адама сомнений не было. Изменят что-то на молекулярном, на генном уровне, добьются разрешения этической комиссии. Новая партия мышей, потом новые добровольцы. Но изначально необходимо найти ошибку, чтобы ее не повторить.

– Как реагирует организм на яды и чужеродные белки? – Сами так и не опустил руку со статьей.

– Лимфатическая система.

– Вот именно! Помнишь рочестерскую группу? Они обнаружили лимфоток в мозгу. Всего несколько лет назад.

– И что? Помню, конечно.

– Что происходит при закупорке лимфатических сосудов?

– Не уверен, что они вообще могут ни с того ни с сего закупориваться. Это же мозг, а не ноги. Никакой внешней нагрузки.

– Ну а если? – Сами подождал и ответил сам: – Склеивается тау-белок.

Адам с сомнением покачал головой:

– Нет ни одной работы, доказывающей связь лимфатической системы с болезнью Альцгеймера.

– Это не аргумент! И знаешь почему? Потому что нет ни одной работы, доказывающей, что такой связи нет.

– Ну хорошо, допустим. И какая связь?

– Откуда мне знать? Я потому и пришел.

Адам невесело засмеялся, еще раз пробежал глазами лежащие на столе распечатки и вздохнул. Одна из дорожек, ведущих в никуда. Единственное, что не подлежит сомнению, – Re-cognize провоцирует приступы безумия у тех немногих, кто к этому безумию предрасположен. Сколько процентов? Пока ничтожная доля. Но кто знает? Препарат поставил их перед почти нерешаемой дилеммой: он слишком хорош, чтобы забросить, и слишком опасен, чтобы продолжать.

Вчера Адаму позвонил Дэвид.

Чума или холера, сказал он.

Уж тогда лучше холера, возразил Адам. Смертность меньше.

– Не могу отвязаться от Зельцера, – продолжил Сами. – Возможно, его просто-напросто что-то вывело из себя…

– Что ты имеешь в виду?

– Помнишь допрос? Логика, последовательность – все при нем. Но непредсказуем, лишен эмпатии… Подходит под школьное определение психопата. Джекилл и Хайд. Вспомни, он же был общим любимцем. То есть может быть приятным, даже обаятельным в общении, но ему абсолютно плевать на всех, а особенно на тех, в кого у него есть желание плюнуть. Не чувствует и не сочувствует чужой боли. Добавь дисбаланс адреналина…

Адам молча слушал, его заинтересовал ход рассуждений Сами, хотя он пока и не понимал, куда тот клонит.

– Адреналин, приступ ярости, – продолжил Сами. – Ты же видел норадреналиновое ядро. И другие нейротрансмиттеры[41] тоже в дисбалансе.

– Активация гена войны?

– Да нет… нет, конечно. Но ты понял. Результат тот же.

Адам задумался. Что-то вывело из себя… Возможно, за деревьями они не видят леса?

– Нет, это невозможно. Я в это не верю, – произнес он раздельно, стараясь придать этому “не верю” максимальную убедительность. И сам почувствовал – получилось плохо.

– Ты вообще ни во что не веришь, Адам. – Сами довольно улыбнулся. – “Не верю, не верю”, а потом садишься и проверяешь.

И с той же довольной миной исчез.

Адам перечитал принесенные статьи. На какое-то время ему показалось, что удалось забыть то, что он хотел забыть. Но нет – только показалось.

Тристан.

Адам случайно увидел это имя в телефоне Матьё. Действительно случайно, просто проходил мимо. Тут же пожалел, что заметил, и сразу решил – не буду спрашивать. И разумеется, спросил:

– А кто это – Тристан?

– А почему ты взялся проверять мой телефон?

Самый худший ответ из всех, что он мог ожидать. Семь букв и мелкая фотография в кружочке, он и лица не разглядел. И какое-то сообщение с идиотским смайликом в конце – сложенные в поцелуй ярко-красные губы.

Адам не взорвался, не убежал, хлопнув дверью. Замолчал. А Матьё даже попытки не сделал объясниться. Вместо этого обвинил Адама в немотивированной ревности и произнес довольно длинный монолог о свободе, который Адам зачем-то выслушал. О плотской верности, о духовной верности – весь этот бред для доверчивых юнцов.

Типичная болтовня. Адвокатская речь в защиту неверности, плод философских оправданий, отшлифованный двумя десятками поколений похотливых французских распутников.

Никакой уверенности, что Матьё спит с этим Тристаном. Он вообще ни разу не упомянул это имя, а у Адама не было никакого желания вымогать признание. Но даже мысль, что такое возможно, что Матьё считает, будто у него есть все права на измену, подкосила Адама. Лишь усилием воли он заставил себя дышать поглубже, чтобы не сорваться в истерику.

Даже сейчас – он вспоминал этот эпизод, и к горлу подступала тошнота. Сутки ничего не лезло в рот.

А все так прекрасно складывалось! Они почти не расставались. Говорили о будущем, планировали путешествия. Матьё опять рассказывал о своей бабушке в Марселе. Ее муж, рыбак, погиб – затянуло руку в лебедку и утащило в море… Мать Матьё, оказывается, умерла от коронавируса за неделю до первой вакцинации. Короче, они начали по-настоящему узнавать друг друга. Адам вспомнил, как принес заболевшему другу суп.

Матьё не нужен суп. Ему нужна свобода.

Он не слушал, что говорит Матьё, а если и слушал, то не придавал значения. Никто никем не владеет – Матьё прав. То, что Адам не понимает этой простой истины, и есть его главная иллюзия. Любовь нельзя разделить, ее можно только разрезать, и рана эта кровоточит.

Адам перебирал принесенные Сами статьи, мало что понимая. Глаза щипало, но он изо всех сил удерживал слезы. Он совершенно беспомощен, он не в силах управлять своими чувствами. Он готов на все, лишь бы не потерять Матьё. И Матьё не хочет, чтобы они расстались. Препятствие одно: Матьё не хочет, а пожалуй, и не может ничего обещать.

Но может ли существовать любовь на таких условиях?

Порвалась дней связующая нить… как мне обрывки их соединить? – вспомнил он Шекспира.

И Адаму вдруг до боли захотелось вернуться домой. В незамысловатую черно-белую среду, где хорошо – это то, что хорошо, плохо – то, что плохо. Простая, безыскусная мораль. В Америке, возможно, и не бывает таких бурных чувств, зато есть верность и достоинство.

Пропел телефон. Он посмотрел на дисплей и не стал нажимать кнопку ответа. Впервые за все это время.

* * *

Роберт в тончайшей серо-голубой, с жемчужным отливом сорочке и только что выглаженных брюках остановился у входной двери. Гейл прекрасно понимала – все это пустое, его там наверняка сразу переоденут в больничный халат. Кому придет в голову стирать и гладить эти стильные, дорогущие вещи? А если и вздумается кому-то сунуть сорочку в шестидесятиградусную воду вместе с запачканными простынями и полотенцами, сорочке придет конец. Тогда лишь выкинуть. Часы и обручальное кольцо тоже надо бы оставить дома, но сам он не догадался, а она не решилась напомнить, хотя прекрасные в своей простоте ониксовые запонки от Patek Philippe все же успела вынуть в последний момент – не надо вводить людей в соблазн. Хотя мало кто знает им цену, это во-первых. А во-вторых, кому сегодня нужны запонки?

Конечно, Гейл уже начала готовить себя к расставанию, но даже в страшном сне ей не могло привидеться, что оно будет выглядеть вот так. Ей казалось, что да, скорее всего, Роберта придется поместить в какой-то дом престарелых с постоянным уходом, но она сможет каждый день навещать его, пить с ним кофе, приносить свежие газеты. Так все и было бы, не появись это лекарство. Неизвестно, что хуже – безнадежность или луч надежды, который тут же гаснет.

Роберт закинул ремень сумки на плечо и открыл дверь.

– Подожди, они же еще не приехали.

– Вот как… – У него был такой растерянный вид, что она чуть не расплакалась.

К тому же она страшно устала. Ночью не удалось заснуть ни на минуту. То ворочалась в постели, то вставала и бродила по комнатам в ночной рубашке, как привидение, пыталась сообразить – не забыла ли что? Проклинала коварное лекарство, придумавших его врачей, пошедших на опасный эксперимент, – а потом их же оправдывала: они же не знали, что он опасный, этот препарат! А то, что действенный, каждому видно. Но результат-то кошмарен, на карту поставлена вся их жизнь с Робертом. Полгода изоляции разрушат все, что они создавали целую жизнь.

Роберт так и стоял в дверях, будто и не слышал ее напоминание – они еще не приехали.

– Хочешь захватить этот сок… как теперь его называют? Смузи?

– Нет-нет, не надо…

– Ты же не знаешь, чем там будут кормить. И если…

– Вот и они, – прервал Роберт.

Гейл выглянула – и в самом деле, к дому подъехал микроавтобус. В окнах видны люди.

– О, Роберт… – Она обняла мужа и зарыдала.

– Успокойся, Гейл. – Он погладил ее по голове и обнял. – Что за слезы? Не на казнь же.

Гейл била крупная дрожь. Какое право они имеют отнимать у нее мужа? Она не выдержит.

– Гейл, Гейл, Гейл, – повторил Роберт несколько раз и притиснул ее к груди. – Никаких поводов для печали. Командировка…

– Пусть они подождут…

– Но они же уже здесь!

– Я сейчас позвоню Джеффри!

– Гейл, успокойся! Он ведь уже сказал: на текущий момент ничего не могу сделать.

В дверь позвонили. Роберт ласково похлопал жену по спине:

– Пора. Меня ждут. – Взял Гейл за плечи, слегка отодвинул и посмотрел в глаза. – Выше нос, девочка. Все обойдется.

– Позвони мне сразу же. А я все-таки разыщу Джеффри.

– Да, да… обязательно. Все обойдется.

– Я люблю тебя, – всхлипывая, пробормотала Гейл.

– Представь, и я тоже. – Роберт всегда с трудом признавался в любви, разве что в шутливой форме. Стеснялся. Или это казалось ему чересчур напыщенным, а оттого неискренним.

Она открыла дверь. Там стояли двое, одетые в форму охранников. Неприятно – неужели не могли хотя бы одеть их в гражданское, пусть даже из соображений психологии?

Один проверил имя, дату рождения.

Бумажник он возьмет с собой, сказала Гейл. Никаких возражений. Список лекарств – да, конечно. Мы передаем заранее, чтобы обеспечить все потребности.

– Бывают редкие лекарства, – монотонно пояснил второй.

Оба разговаривали так, будто выполняли какую-то скучную, но необходимую работу.

Поцеловала на прощанье, Роберт не ответил на поцелуй, лишь напряженно кивнул, и Гейл показалось, что ему страшновато. Втроем спустились с крыльца и пошли по выложенной каменной плиткой дорожке. Один из охранников вел Роберта под руку, другой нес его сумку. Подошли к машине. Роберт, не оборачиваясь, поднял руку с двумя растопыренными пальцами – мы победим! – нагнулся и пролез в микроавтобус. Дверь поползла вперед и закрылась. Гейл вздрогнула. Этот мягкий щелчок словно поставил точку в ее жизни.

И что теперь будет? Что ей делать?

Шесть месяцев…

Они ни разу не расставались даже на месяц.

Вернулась в гостиную, легла на диван, повернулась лицом к стене и тихо и горько заплакала.

Прошло несколько часов, прежде чем она заставила себя встать. Ощущение пустоты такое, что в ушах звенит. Гейл не расставалась с телефоном, но тот упорно молчал.

Во рту пересохло. Открыла дверь холодильника и долго, ни о чем не думая, смотрела на бутылку смузи, купленную Роберту в дорогу. Надо бы выпить кофе, но такое баловство показалось ей несправедливым. А Роберт? Он обожал вечерний кофе, особенно если к нему прилагалась коричная или шафранная булочка. Подняла было руку, хотела все же нажать на кнопку эспрессо-машины, но передумала и вернулась в гостиную. Захотелось еще раз послушать то самое интервью – племянник Сайруса выложил его на сайте газеты.

Гейл пошарила в телефоне, нашла, подвигала пальцем – и услышала голос Роберта. Начал бить озноб. Она плотнее закуталась в плед. Мелькнула предательская мысль: лучше бы он умер. Но она же первая ему изменила! Потеряла терпение, клюнула на обещания чудо-лекарства, начала ходить на дурацкие сеансы групповой терапии. Не могла удержаться и подмечала все его промахи, будто не понимала, что вины его нет, что во всем виновата эта чертова болезнь.

Неправда! Ей не в чем себя обвинить. Она сражалась, как спартанка, старалась обеспечить ему достойную жизнь. Никому не жаловалась, ничего не рассказывала, даже прятала его, чтобы не заметили. Помогала одеваться, отвечала на письма. Стирала простыни, если ему случалось обмочиться, – слава богу, бывало это редко, а ей почему-то казалось унизительным пользоваться подгузниками. Хотя еще больше она боялась, что это покажется унизительным Роберту. Старалась постоянно с ним разговаривать. Даже в те дни, когда он забывал про ее существование.

И вот – случилось чудо. А потом произошло то, что произошло. Чудес не бывает.

Устаю… – сказал Роберт репортеру. – Но с другой-то стороны, я ведь уже и не молод.

Она зажмурилась, и из-под век выкатились задержавшиеся слезинки. Ей шестьдесят девять. Не так много, вполне может себя обслуживать. Но речь не о том, справится она с бытом или не справится, а о том, что нечем заполнить обрушившуюся на нее пустоту. Когда он был болен, его болезнь и ее боль чуть ли не заслоняли самого Роберта, его личность уже не имела значения. Ей все время казалось, что судьба готовит ее к исчезновению Роберта. Но, как ни странно, выходило наоборот. В один прекрасный день она осознала: никогда он не занимал так много места в ее жизни, как в этот последний год. Как будто в доме появился двухлетний малыш. Только и мыслей: как бы чего не случилось, максимально сократить риски – как бы не упал, не обжегся, не уронил на себя что-то. Приходилось постоянно передвигать мебель: здесь он может наткнуться на острый угол стола, здесь поскользнуться на ковре и упасть, а тут налететь на стул. Круглосуточная вахта. Что-то вынуждена была прятать, иной раз даже под замок. Нет, это вовсе не было подготовкой к уходу – наоборот, Роберт с каждым днем занимал все больше места в ее ежедневной жизни. И отъезд его отозвался невыносимой и незаполняемой пустотой.

Шесть месяцев. Целая вечность. А сколько времени действует этот Re-cognize без дополняющей и закрепляющей дозы? Гейл без конца искала новости – два или три канала освещали развитие событий чуть не в реальном времени. Читала все отчеты в интернете, спрашивала врачей.

Никто не мог ей ответить. Откуда мы знаем, сколько действует введенная доза? У мышей… но это же мыши!

Она поднесла к лицу подушку. Шалфей, табак, мускатный орех. Каждый год в День всех влюбленных Гейл дарила мужу флакон одеколона. Это стало многолетней традицией, даже не вспомнить, когда она родилась. Да что там говорить, долгая совместная жизнь всегда создает традиции. Каждое удачно и вовремя сказанное словцо или смешной случай со временем составляются в согревающий сердце таинственный код воспоминаний, никому, кроме них, не понятный.

Гейл опять нашла в телефоне интервью. Захотелось услышать голос мужа, хоть он и отвечал на вопросы племянника Сайруса довольно односложно. Но почему он до сих пор не звонит? Мог хотя бы отправить сообщение.

Впрочем, она даже не знает, сколько занимает дорога. Два часа? Три?

Временная изоляция. Репортеры пользуются словом карантин.

Почему-то ее вновь озаботила проблема его вещей. Часы Jaeger-LeCoultre стоят как хорошая машина, она уже не помнит сколько, но что-то около пятидесяти тысяч. Ей пришлось подписать бумагу, где были обозначены все уровни ответственности за собственность вплоть до обескураживающего пункта: администрация снимает с себя всякие обязательства. Нет, не надо было ему брать с собой часы, но что сделано, то сделано. Поразительно: ей показалось, что Роберт совершенно не взволнован, что для него все происходящее – досадная неприятность, не более того. Возможно, потому, что он безгранично доверяет Джеффри. И правда, лучшего адвоката не найти на всем континенте. Беда – а может, и удача – заключалась в том, что с Джеффри говорил не Роберт, а Гейл, и один из самых дорогих в стране адвокатов был настроен не так уж оптимистично.

Закон о защите от эпидемий довольно запутан, непонятно зачем сообщил он.

Интервью закончилось, и Сид в конце запустил музыку, не советуясь, по собственному выбору. Группа Alphaville, Forever young. Вечно молодой. Гейл вообще-то была равнодушна к поп-музыке, но сейчас ее почему-то тронула незамысловатая мелодия и слова, что-то вроде: хочу быть вечно молодым.

Гейл вовсе не хотелось жить вечно, но она всегда мечтала быть с Робертом до самого конца. Она больше слышать не хотела об этой проклятой болезни. Выключила запись, бросилась на диван и уткнулась лицом в подушку.

* * *

Беньямин заполнил последний формуляр и заодно ответил на несколько писем – он взял за правило никогда не оставлять письма неотвеченными. Если у нас и есть эффективные сотрудники, то это доктор Лагер, то и дело говорил Скольери. Вы, доктор, лучший из нас. Степень искренности этого высказывания стоило бы проверить, но обычно тщеславие брало верх. Впрочем, назвать Беньямина ленивым или небрежным не осмелился бы ни один человек. Только сегодня он успел принять пятьдесят пациентов.

Две тысячи добровольцев, решивших испытать на себе новый препарат, – и ровным счетом ничего настораживающего, разве что кто-то успел простудиться, а у другого уже три дня не было стула. Что бы там ни говорили, Беньямин в который раз убедился: морской воздух полезен для всех.

Он снял халат, вышел из кабинета и чуть не столкнулся с охранником.

– Решили выйти покурить? – улыбнулся парень.

– Наоборот – подышать.

– Ветер усиливается. Ночью обещают сорок пять узлов[42]. Это серьезно. Почти шторм.

– Да, я слышал.

Не просто слышал, а слышал десятки раз – каждый, в том числе и пациенты, считал необходимым сообщить эту новость. Подумать только – сорок пять узлов! Мэн в этом смысле очень похож на Швецию, люди и тут зациклены на погоде. Вообще-то неудивительно – чем хуже погода, тем чаще о ней говорят.

Кивнул охраннику и пошел дальше. Завтра первая встреча с доктором Нгуеном – к сожалению, виртуальная. Все понимали, насколько нелепо и даже глупо разлучить пациентов и ученых, это признала даже такая щепетильно-бюрократическая организация, как FDA. Почему создатели препарата должны быть лишены права наблюдать за своими больными? Но формально эксперимент завершен, и не в последнюю очередь потому, что пришлось рассекретить главное условие его чистоты: кто из добровольцев получал препарат, а кто – плацебо. Есть надежда, что этическая комиссия даст разрешение провести однократный МРТ-контроль – и на этом все. Но сам проект уже стал историческим. Сразу по двум параметрам: небывалые успехи и такой же небывало грандиозный провал. И, кроме МРТ-контроля, еще одна, хотя довольно призрачная, возможность – возобновить проект на условиях абсолютной изоляции больных в начальном периоде либо проводить его в закрытых учреждениях с усиленной охраной. Предлагались и другие, не менее несбыточные решения.

Разумеется, никто не собирался закрывать глаза на несомненную эффективность Re-cognize. Количество больных альцгеймером в последние годы стало заметно расти, и не только за счет увеличения продолжительности жизни, что легко доказывалось самой примитивной статистикой. Уже трудно найти человека, в окружении которого не было бы больных. И конечно, все обратили внимание на потрясающий результат. Результат, который можно описать одним-единственным словом: выздоровление. Не улучшение, не съеживающаяся симптоматика, а именно выздоровление.

Беньямин задержался перед дверью, прежде чем выйти наружу. Иногда ему начинало казаться, что вся ответственность лежит именно на нем. Скольери дал ему карт-бланш: в любую минуту можешь советоваться с обеими лабораториями, и с Гарвардом, и с Гассером.

Пока действует запрет на посещения, даже для родственников.

Рано или поздно этот запрет будет снят. На фоне многочисленных этических ограничений он выглядел особенно дико – как можно запретить приближающимся к концу жизни людям видеться со своими близкими?

На улице в лицо ударил ветер. Еще не сорок пять узлов, но все равно сильный. Солнце уже опустилось в море, жемчужно-серое небо быстро темнело, оставалась только широкая розовая полоса над горизонтом.

Непередаваемое, редкостное освещение, разве что Скаген[43] мог бы конкурировать с Новой Англией. Сонно переругивающиеся чайки.

Беньямин, как всегда, спустился к причалу, вышел на мостки и довольно долго наблюдал игру красок на небе. На утесе рядом неторопливо прогуливалась цапля. Попытался вспомнить английское название, но не вспомнил. Он уже вжился в чужой язык, даже посетители его снов часто говорили по-английски, но названия птиц почему-то запоминались хуже всего.

Подумал о малыше. Они с Лизой стараются, чтобы Лео не забывал родной язык. Один предмет – два разных слова, иногда похожих, чаще не очень. Хорошо ли это? Все психологи говорят, что двуязычные дети развиваются быстрее, многие педагоги даже рекомендуют, ведь дети хватают все на лету. Есть специальные исследования. Да… но как быть с показателями, которые не поддаются измерению? Как действует на ребенка, что самые близкие ему люди говорят на совершенно другом языке, чем весь окружающий мир? А сны? У двухлетнего ребенка они должны быть просты и невинны, но не отягощает ли мозг языковая путаница?

Надо бы этим заняться, подумал Беньямин. Разработать тест.

Ему очень не хватало Лизы. Он чувствовал себя виноватым. Почему бы не снять для них квартиру в Портленде? Скажем, на каком-то из островов в шхерах. Туда беспрерывно ходят паромы, на берегу в ожидании постоянно выстраиваются небольшие очереди машин. Их же ничто не держит в Бостоне! Шесть месяцев – не такой уж большой срок.

Сегодня же вечером предложу, решил он. Всякие мелочи вроде регулярных визитов к педиатру можно легко урегулировать.

Беньямин присел на скамью. Ветер довольно теплый, и ясно чувствуется, что после шторма начнется настоящее лето. Да, весна в штате Мэн холодная, но короткая и светлая – почему же они постоянно жалуются, аборигены? На ком-то из сотрудников он видел футболку с длинной ядовитой надписью: Мэн: почти зима, зима, все еще зима, дорожные работы.

Зря издеваются. Поселить бы их на пару лет в Швецию. Он помнит, как в июне ни с того ни с сего выпал снег. Это у шведов называется “мягкая погода”. Или “умеренная”. Потом опять подморозило, и лето наступило только к празднику, Дню летнего солнцестояния.

Но главное – темень. Мэн нельзя сравнивать со Швецией прежде всего из-за темени. Ничто не действует так подавляюще, как вечная шведская темнота. А белые ночи? – упрекнул внутренний голос. Нет-нет. Даже самые белые, белее некуда, ночи не компенсируют этот зимний мрак. Тот, кто однажды покинул эту удручающую темноту, возвращаться уже не захочет.

Он с благодарностью посмотрел на взъерошенное море, на катящиеся к берегу волны, на глазах обрастающие белыми гребнями. Эта страна его спасла. Сделала человеком. Когда они приезжали в Швецию, возникало ощущение, что там для них нет места. Они говорили чересчур громко, ловили на себе удивленные взгляды. Чересчур маленькая, чересчур функциональная мебель, да и вся обстановка, люди не хотят выделяться, на любую твою фразу, неважно, согласны они или нет, отвечают precis: именно так, вы правы. Лиза испытывала примерно те же чувства, что и он.

Отлив. По оголившимся мокрым скалам бродят птицы. Баклан расправил крылья и стал похож на священника, благословляющего прихожанина после исповеди.

Беньямин Лагер вырос в одной из самых красивых стран на земле, если не вспоминать о климате, но здесь, в Каско Бэй, пейзаж совершенно сказочный. Неестественно розовый, будто подкрашенный закат, резкий и приятный запах оставшихся после отлива водорослей.

Он вытащил телефон, сфотографировал и посмотрел на результат – нет, даже современная техника с головокружительным количеством пикселей не в состоянии передать эту красоту. Сунул телефон в карман. Баклан снялся со скалы и улетел охотиться. Беньямин проводил его взглядом и подумал о стариках в больнице. У них даже нет возможности насладиться этим фантастическим пейзажем. Только немногим – тем, у кого окна выходят на море. У остальных единственное развлечение – телевизор и библиотека для немногочисленных любителей книг.

Две тысячи стариков и старух, лишенных последней в жизни радости – общения с родными. Почему-то эта цифра – две тысячи – казалась ему особенно жуткой, он даже время от времени повторял про себя: две тысячи. Должно быть, потому, что ему никак не удавалось представить их всех вместе, они прибывали небольшими партиями и тут же исчезали в недрах огромного здания. Как назвать это почти не утихающее беспокойство? Угрызения совести? Он и раньше работал в домах престарелых, но никогда не слышал, чтобы люди кричали от одиночества. В нормальной жизни поколения не изолированы друг от друга, дети встречаются с родителями, с родителями родителей – а тут эти цепочки обрублены единым махом, беспощадно.

Родственники… вряд ли они приедут. Даже если будет дано послабление. То есть кое-кто наверняка приедет, но далеко не все. Жужжащие от посетителей коридоры, слезы и объятья – ничего такого ожидать не стоит. Иллюзия, не более того.

Пискнул пейджер. Беньямин, наращивая шаг, пошел к зданию. Сестра, переминаясь с ноги на ногу от нетерпения, ждала его у дверей.

– У больной припадок… Она ревет, как… Шестьсот пятьдесят четвертая палата.

Они добежали до нужного отделения. У двери неподвижно, как статуя, стоит охранник. В палате на полу около кровати лежит женщина, рядом с ней на корточках – еще одна сестра.

– Миссис Реш? Генриетт?

Странная поза – скорчилась, спрятала голову. Видны только курчавые черные волосы. Широкие бедра, тренировочные брюки немного сползли, обнажив полоску темно-коричневой кожи.

– Как вы себя чувствуете, Генриетт? Я помогу вам перебраться на постель.

Беньямин протянул к ней руку и тут же отдернул – женщина начала извиваться, как змея.

– Я так много думаю, – проскулила она странным голосом, будто подражая какому-то персонажу из мультфильма; толстые, как напившиеся крови пиявки, губы почти не шевелятся, как у чревовещателей. – В голове грохочет и грохочет.

– Да, я понимаю.

Внезапно она уставилась на него черными вытаращенными глазами.

Пустые глаза, подумал он.

– Я не хочу больше их видеть! – сказала она тем же неестественным голосом.

– Кого, Генриетт?

– Их! – И опять заревела, горько и монотонно. Схватила с постели подушку и зарылась в нее лицом.

Доктор Беньямин Лагер закончил серьезные курсы психиатрии и прекрасно понимал, что в таких случаях уговоры бесполезны. Только ждать.

Дальше все происходило как в рапиде. Генриетт Реш подползла к раковине, схватила стакан, мгновенно разбила и начала осколком резать себе щеки. Лицо мгновенно залила кровь.

– Охрана! – отчаянно закричала сестра, бросилась к двери и нажала красную кнопку тревоги.

Беньямин успел перехватить руку обезумевшей женщины, а другой обхватил ее изо всех сил, стараясь удержать. Кровь залила рукав халата.

* * *

– А если бы ты не родился человеком, каким зверем ты хотел бы стать?

Матьё взял со стола бутылку пива и отпил глоток. Они сидели в баре на площади Республики. Он пригласил Адама на вернисаж, но оказалось, что до открытия еще почти час.

– Каким зверем? Охотнее всего я останусь человеком.

Типичный Матьё. Охотнее всего… Как только надо дать определение, уходит от ответа.

Матьё заметил реакцию Адама, улыбнулся.

– Вообще не ответил, – упрекнул Адам. – Я же сказал – если бы не родился человеком. Как можно остаться человеком, если им не родился?

– А-а-а… Ну стал бы птицей. К примеру. Или дельфином. Или гепардом.

– Гепардом?

– Самый быстрый зверь. Давай, скажи уже! Не тяни!

Адам растерялся:

– Что я должен сказать?

– Ведь ты задал вопрос только для того, чтобы я переспросил: а ты? В какого зверя хотел бы превратиться ты?

– Ничего подобного. Спросил, потому что хочу лучше тебя узнать.

– Адам! Ты знаешь меня лучше, чем кто-либо еще. – Матьё задумался, сделал еще глоток. – Волк. Тебе надо было родиться волчонком. Ты любишь одиночество.

Адам удивился. Хотел было возразить – о чем ты? Большинство волков живут в стае. Но промолчал. Матьё знает его не так уж плохо.

Если кого-то любишь, дай ему свободу. Все так говорят, но смириться с этим трудно.

– У нас еще пять минут. – Матьё запрокинул голову и допил остатки пива. Вытер рот, весело глянул на Адама: – Пора, мой волчонок.

Город уже надел свой летний наряд. То и дело приходится обходить столики бесчисленных кафе, занявшие все тротуары. Идешь как в лабиринте, да еще увиливаешь от велосипедистов. Сотни людей – непрерывный веселый шум, перемежаемый взрывами смеха.

Матьё перебежал улицу, остановился у дверей выставочного зала и помахал Адаму рукой:

– Не застревай, chéri!

Адам расплылся в глуповатой улыбке. Французский – всего лишь один из множества языков, но до чего же красивый!

Скоро придется открыть глаза и проснуться, подумал он, но зачем же заставлять себя просыпаться заранее?

* * *

– Нужна помощь, – сказал Беньямин, стараясь, чтобы голос прозвучал как можно более убедительно.

Весь вечер они возились с Генриетт Реш – останавливали кровь, перевязывали. Первая пациентка в Портленд Бейсайд, которой понадобилась медицинская помощь. Умудрилась порезать даже глаз, пришлось наложить повязку.

Беньямин просмотрел всю ее историю болезни, изучил даже МРТ-срезы самого первого обследования – и ничего странного не заметил.

– А что случилось? – На экране блеснули квадратные очки доктора Нгуена. Свежевыбритое лицо. Беньямин невольно улыбнулся. Не одна Генриетт, ученый тоже порезался.

– Аутоагрессия. Я просмотрел МРТ-картинки и ничего не увидел. Нужна ваша помощь, – повторил он.

– Аутоагрессия?

– Ничего сверхъестественного, нанесла себе резаные раны осколком стекла. Хотелось бы слышать мнение специалиста. Я имею в виду не специалиста по резаным ранам, хотя не мешало бы пройти курс, – пошутил он. – По магнитному резонансу.

Беньямин посмотрел на соседний экран – большой, но разделенный на клеточки величиной со спичечный коробок. Сюда выведены все камеры наблюдения. Достаточно щелкнуть по клеточке – и любая часть здания развернется во весь экран. Коридоры, двор, который здесь называют садом. Прогулки два раза в день, но график почему-то постоянно меняется.

– Если у вас есть время…

– Фамилия? – перебил его Нгуен.

– Реш. Генриетт Реш.

– Женщина?

– Ну да. Конечно, женщина. Генриетт.

– В каком она состоянии?

– Дезориентирована. Повредила глаз. Говорить отказывается. – Беньямин тут же вспомнил единственную произнесенную больной фразу: я не хочу больше их видеть. – Эмоциональная изоляция в каком-то мрачном сегменте сознания.

– Перешлите историю.

– Да, сразу и перешлю.

– У вас уже все на месте?

– Да.

– И это первый инцидент?

– Первый. И пока единственный. – Беньямин проверил адрес и нажал кнопку “отправить”. – Послал.

Эндрю поднял большой палец.

– Перезвоню, – и отключил видео.

Беньямин несколько мгновений просидел в задумчивости. Еще вчера он на час завис в Сети, подыскивая подходящую квартиру в Портленде, чтобы перевезти сюда Лизу и Лео. Сейчас эта мысль казалась пугающей. Массовое убийство в IKEA, Зельцер с кухонным ножом, бродящий ночью по дому престарелых… Интересно, закрывали ли они там двери на ночь? Вряд ли…

Генриетт Реш заставила его осознать – он был не прав. Всю эту дикую идею – собрать добровольцев Re-cognize и поместить их под стражу – он считал ненужной перестраховкой. Ошибся. Почему-то самым страшным казалось, что Генриетт явно не чувствовала боли. Поранила глаз, искромсала лицо, руки – и продолжала бы, если бы ее не остановили силой.

Убрали из палат стеклянную и фаянсовую посуду, все заменили пластмассой. Но есть же еще и окна… и двор, упрямо называемый садом, куда они выходят на прогулку. Они… Как их назвать? Изолированные на карантине? Интерны, как в тюрьмах?

Ему разрешено носить с собой пистолет. Довольно неприятно, даже тревожно – он не держал в руках оружия со времен срочной службы. А самое главное, Беньямин был совершенно убежден, что он не в состоянии не то что выстрелить – поднять пистолет и направить его на человека.

Никак не удавалось отвязаться от неприятной мысли: а что было бы, если бы Генриетт Реш оставалась дома со своим мужем? Или поехала за покупками с пистолетом в перчаточном отделении? Пошла в магазин – и пожалуйста, еще один массовый расстрел.

Он невольно глянул на экран с камер наблюдения. Кто-то спит, кто-то смотрит телевизор. А вот эта… Беньямин оледенел.

Прошло несколько секунд, прежде чем отлегло. Ну что такого – сидит старая женщина, наверняка бабушка, сидит и вяжет носочки для внуков. Похоже, напевает что-то себе под нос – губы шевелятся. Может, это для нее единственная радость в том положении, в которое она попала. Она и все эти старики и старухи. У них уже отняли их жизнь – неужели надо отнять еще и спицы?

Беньямин в тысячный раз проклял себя, что согласился на эту работу. Деньги… Ну да, лишних денег у них никогда не было, но не было и долгов. Они жили в любви и согласии, спокойной, достойной жизнью. А как он радовался первенцу… И в конце концов, что они с Лизой будут делать с этими деньгами?

Наслаждаться жизнью за счет чужих страданий?

Не выйдет. Каждый ребенок знает: стащил шоколадку, а она невкусная. Стыд горек как касторка.

Он позвонил в охрану. Уже через минуту в дверь заглянул крепкий, коротко стриженный блондин.

– Рад вас видеть, Клинт.

– Я тоже, доктор. В чем дело? Что у нас не так?

– У женщины в палате восемьсот девяносто вязальные спицы. Не думаю, что это такая уж хорошая идея.

Охранник понял сразу.

– Будут изъяты, сэр.

От этого полицейского “сэр” Беньямину стало совсем тошно. Он даже не смог заставить себя поблагодарить охранника. Как только тот исчез, Беньямин тоже встал и пошел к выходу – не хотел смотреть на предстоящую сцену.

* * *

– Папа! Это ты?

– Собственной персоной.

У Селии потекли слезы. Она места себе не находила с тех пор, как услышала про Генриетт Реш – у старой, безобидной женщины началась истерика. А потом изрезала себе лицо осколком стакана. Повредила глаз и даже не вскрикнула. В голосе Беньямина звучали нотки испуга, сказал Эндрю, что вовсе для него не характерно. Работа оказалась не такой уж безобидной и однообразной, как Беньямин думал поначалу.

– Не печалься, Тыквочка. Со мной все в порядке.

Селия долго пыталась связаться с отцом, а услышала его голос – растерялась и огорчилась до того, что заболело сердце.

– Как ты?

– Если честно, скучновато.

– Бедный папа… – Селия сжимала телефон так, что пластиковый корпус вот-вот треснет. – У тебя отдельная палата?

Вопрос ненужный, она и сама знала ответ: конечно, отдельная. Едва ли не главное условие карантина.

– Ну да… Больница как больница. Жаль, я не успел захватить с собой кое-что.

– Я могу прислать все, что тебе нужно. Только скажи. Я поговорю с ними.

– А они говорят, что это все из-за твоего лекарства.

Селия зажмурилась.

– Я не знала… (Как это не знала? Знала. Они продолжали эксперимент даже после первых, настораживающих случаев агрессии.) Я за тобой приеду.

– Доктор говорит, что мы должны тут задержаться. Я верно говорю, док?

Селия услышала голос Беньямина – отец, очевидно, звонил из его кабинета. К сожалению, верно.

– А кормят нормально? Ты наедаешься?

– Обычная больничная еда. Можно попросить добавки. Но мы тут подружились с доктором, он пообещал принести что-нибудь. Контрабандой.

– А ты помнишь? Вы уже виделись с ним в Бостоне. Когда ты еще был болен?

– Да… нет. Он сам мне напомнил.

– Папа… как я рада слышать твой голос.

– Представь, и я тоже. Уж как я-то рад!

– Ты скоро вернешься домой.

– Ну да, ну да. Само собой.

– А гулять вам можно? Скажи доктору Лагеру, что тебе необходимы прогулки.

– Тут есть небольшой… я бы сказал, собачий дворик. Шаг вперед – шаг назад.

– Ты шутишь.

– Само собой. Слушай, я тут встретил одного кораблестроителя. Ну не корабле-, а, скажем, лодко- и яхтостроителя из Бостона. Девяносто лет, а крепкий, жилистый, как канат. Представь только – два раза пересек Атлантику. В одиночестве!

Селия машинально покивала. С отцом все в порядке. Пока.

– Я его спрашиваю: два раза? Что-то потерял в океане и вернулся поискать? – Тед засмеялся. – И знаешь, что он ответил? Потрясающе. В первый раз, говорит, у меня не было с собой камеры.

В телефоне послышался смех Беньямина.

– Могу я поговорить с твоим доктором, папа?

– Кошмар! Твой отец сидит в клетке, а тебе надо поговорить с доктором! – Тед засмеялся. – Вот она, дочерняя благодарность.

– Твой отец в хорошем настроении. – Телефон взял Беньямин. – Ты же и сама слышишь. Все будет хорошо, не беспокойся.

– Я приеду и побуду немного с ним. Тебе придется сделать исключение.

– Я уже делаю исключение, – сказал Беньямин. – Этот разговор – уже исключение.

– И так будет продолжаться шесть месяцев? Полгода?

– Может быть, меньше. Зависит от результатов.

– Как я могу оставить его в одиночестве на такой срок? Беньямин…

– Боюсь, это не от тебя зависит, Селия. И он не в одиночестве. Мы стараемся проявить максимальную заботу.

– А если, скажем, ему нужно провести новое МРТ-сканирование? Привезти в Бостон?

– Будет расценено вот как: степень риска превышает ожидаемую пользу. По регламенту ни один пациент не должен покидать пределы госпиталя.

– От папы же нет никакой угрозы безопасности!

– Он в отличной форме, Селия. Подумай об этом… Без препарата…

– Я знаю. – Селия со всхлипом вздохнула. – Знаю.

– Твой папа хочет попрощаться.

Голос отца: поговорите, поговорите. Я пока посмотрю телевизор.

Беньямин засмеялся.

– Сейчас возьмет трубку.

Притворно возмущенный голос отца:

– Что такое? Тут как раз рассказывают, как быть, если у тебя прическа не в порядке, а надо идти на свидание.

– Хорошо, что у тебя есть телевизор, папа. А то никогда бы и не узнал, что предпринять в таком случае. А как с книгами?

– Сказали, здесь есть какая-то библиотека. Спрошу у доктора.

– Все будет хорошо. Скоро увидимся. Обещаю.

– Пока, Тыквочка.

Телефон опять взял Беньямин:

– Не волнуйся, Селия. Папа прав, все будет хорошо.

– Да… – Она нажала кнопку отбоя и зажмурилась.

Здесь говорят, что все из-за твоего лекарства. Виновница всего этого дикого кошмара именно она и никто другой.

Как побороть этот стыд? Раскаяние в совершенном преступлении? Намерения были самые благородные, но…

Благими намерениями вымощена дорога в ад.

* * *

Аутоагрессия.

Курс “А” в психологии: расстройство поведения у женщин. Желая навредить миру, наносят увечья самим себе. Сублимация гнева и фрустрации.

Адам уже час сидел на видеоконференции – Бостон, Нью-Йорк, Париж. Две тысячи стариков находятся фактически в заключении – и один-единственный инцидент. На экране то и дело появляется мозг Генриетт Реш, испещренный желтыми, голубыми и красными пятнами. Беньямин Лагер утверждает, что пациентка воткнула осколок в глаз и – на это он особо обращает внимание – даже не закричала от боли. Продолжала полосовать лицо.

В Париже началось лето. Адам только что получил сообщение от Матьё и решил, что сохранит его до самой смерти.

Tu me manques. Мне тебя очень не хватает.

Никуда из Парижа он не уедет. Пусть его и похоронят в плодородной французской земле.

Адам вернулся домой к вечеру. Внезапно просигналил телефон – он вовсе не ждал звонка.

– Доктор Миллер, – сказал Дэвид.

Адам улыбнулся. Шеф в хорошем настроении. Удивительно – последнее время он довольно часто на подъеме, несмотря на кучу неприятностей. Постригся, помолодел. Дорогая сорочка с крошечным логотипом на кармане.

– Я слышал, вы взялись за работу?

Адам пожал плечами:

– Проверяем антидепрессанты на мышах. Наудачу, что называется. Можно сказать, вслепую. Но этическая комиссия пошла навстречу – дело важное и, как они считают, срочное. Как они сформулировали, “не терпящее отлагательств”.

– Ты, похоже, возвращаться не собираешься.

– Пока нет.

– Зря я тебя отпустил.

– Наконец-то ты по мне соскучился.

Дэвид засмеялся.

– Вы, по крайней мере, что-то делаете. А у нас все замерло.

– Разве не странно? – не в тон спросил Адам. – С этой больной Лагера, Реш. Ну хорошо, еще двое – Зельцер, Ньюмэн. Плюс Люийе. И конечно, Хоган. Пятеро. Из двух тысяч. Больше, чем можно предположить.

– Можно предположить? Кто мог предположить, если мы вообще об этом не думали? Или что ты хочешь сказать?

– Меньше.

– То есть как – меньше? – Дэвид вытаращил глаза.

– Меньше, чем у мышей. Одна мышка в Бостоне. Один процент. А пятеро из двух тысяч – четверть процента.

Дэвид задумался. Ноздри задергались, как будто он собирался чихнуть.

– Думаю, это еще не все, – добавил Адам. – Я по-прежнему считаю – что-то ждет своего часа.

– Мы бы заметили!

– Послушай, Дэвид. Есть люди с эмпатией, не так ли? С четким моральным компасом. Проще говоря, хорошие люди. И хватает очень успешных, процветающих, но не особенно хороших. Шефы с их двойными золотыми парашютами – думаешь, они хоть на секунду задумываются, как там дела у остальных сотрудников? Мужчины, пользующиеся тем, что женщины у них в служебной зависимости, – думаешь, они считают, что поступают подло? Или вот, к примеру, война. Все социальные маски сорваны. Гораздо больше тех, кто при Гитлере вступил в нацистскую партию, чем тех, кто протестовал. В обществе полным-полно скрытых, великолепно приспособленных психопатов. Приспособленных – потому что они понимают социальные правила и стараются им следовать. Поколениями выработанная система внутренних запретов не дает им разгуляться. Если я сделаю то-то и то-то, меня может постичь то-то и то-то. – Адам выдержал паузу, давая Дэвиду возможность переварить сказанное. – И тут на тебе – альцгеймер. Вся эта контрольная система разваливается как карточный домик. Все причинно-следственные связи обесценены и разрушены.

– И что? Тогда все больные поголовно должны бросаться на родных и знакомых, раз никаких запретов нет. Но это же не так!

– Не так. И знаешь почему? Потому что при альцгеймере разрушается вся психика, в целом. Ты же видел их мозг! Мы с нашим Re-cognize смогли восстановить психику – но частично! Самые тонкие механизмы, механизмы социальных связей и морали, не восстанавливаются.

– То есть после препарата пациенты возвращаются к жизни, но…

– Да, возвращаются, но с разрушенной системой социального контроля. Мы лечим болезнь, а не ее последствия.

– Это невозможно доказать.

– Допустим, эти люди и до альцгеймера были склонны к разрушению. Во время болезни они не в состоянии с этим разобраться, и даже если возникает позыв к насилию, они про него тут же забывают. А вдруг альцгеймер – это очередной мудрый ход эволюции? Альцгеймер – как мокрое одеяло для мозга. Болезнь не только уродует личность, но и утихомиривает, приглушает изначальную агрессию, про которую больной, вполне возможно, и сам знать не знал. А что делает наш препарат? Он восстанавливает функции микроглии. А микроглия, очнувшись, тут же обнаруживает это отвратительное, на ее вкус, мокрое одеяло и рвет его на куски.

– Да ладно… Мозг работает не так примитивно.

– Подумай о гомосексуальности, – продолжил Адам. – Бог создал Адама и Еву, а не Адама и Стива, к примеру. Ген гомосексуальности должен бы давно исчезнуть, потому что эволюция – это в первую очередь забота о потомстве. Но оказалось, что такие отклонения идут на пользу сообществу. Селекция Кина[44].

Дэвид молчал, но Адаму было ясно, что шеф внимательно его слушает.

– Что-то такое в них было и до того, потому мы и имеем дело с отдельными случаями. У Люийе изменен цвет крючковидного пучка проводящей системы мозга. Почему? Откуда что взялось? А вполне возможно, есть и другие показатели, которые мы просто-напросто не замечаем. Что-то с дофамином, с миндалевидным телом. Какие-то участки, регулирующие темперамент. И тут является дедушка Альцгеймер и стирает все, как ластиком. А мы оживляем мозг! А заодно и то, что оживлять бы не следовало, те тайные страсти, на которые наложила вето болезнь.

Дэвид несколько секунд смотрел ошарашенно, потом внезапно захохотал.

– Ну у тебя и фантазия, Адам! Блестяще! Но у нас нет ничего, что подтверждало бы твою теорию.

– Нет – так будет. Я найду.

– Отлично! Сделай одолжение, найди.

Шутка, конечно, но мирная и вполне доброжелательная. Адам ожидал другого – возмущения, требования отбросить глубокомысленные и недоказуемые идеи и вернуться к работе.

– Кстати, раз уж мы с тобой на связи, – продолжил Дэвид. – Двадцать пятого суд над Зельцером. Заваруха будет та еще. Они обожают выставлять этого несчастного в виде пугала. Вот, смотрите, к чему приводит… и так далее. С тобой они тоже намерены поговорить.

– Почему со мной? Ты и поговори. Тебе же нравится свет рампы.

– Если они спросят тебя…

– Кто – они? Я во Франции. Ты, случайно, не забыл?

– Вот французы и спросят.

– Им наплевать.

– Сомневаюсь.

– То есть ты хочешь предупредить меня, чтобы я держал рот на замке?

– Нет… то есть да. То есть нет. Но нас держи в курсе.

– Йес, босс.

Дэвид некоторое время молчал. По глазам видно, что он внимательно всматривается в лицо Адама у себя на дисплее.

– Ты, как мне кажется, не собираешься возвращаться.

– Только в наручниках.

Дэвид засмеялся:

– Оставь свои фантазии при себе, Адам. Пока, во всяком случае.

– Спокойной ночи, Дэвид.

– У нас два часа дня. – Дэвид, продолжая улыбаться, исчез. Экран сразу потемнел – либо выключил ноутбук, либо закрыл крышку.

Адам посмотрел на часы – вот это да! Восемь вечера. Он даже не заметил, как прошло время. Сунул ноги в сандалии и пошел к двери – только сейчас сообразил, что проголодался. Проверил, не забыл ли бумажник. Чудесный вечер. Можно купить панини и посидеть на веранде соседнего кафе, любуясь парижской толпой.

* * *

Всю ночь лил дождь. Селия шла галсами, как яхта, – весь мощеный тротуар в лужах. Можно было бы сесть на маршрутку, но она решила идти пешком. Очень плохо спала – не выходил из головы отец. Что же произошло с Генриетт Реш? И Дэвид, и Адам считают, что главная причина – ее пол. Мужчины реагируют внешне, женщины – внутренне. Селия понимала их логику, но согласиться не могла. Люийе тоже обратил непреодолимую ярость не на окружающих, а на себя. Не может ли и с папой случиться что-то подобное? На пике болезни он был крайне подозрителен, апатичен, ни на что не реагировал. Почти перестал есть. Нет, далеко не все мужчины выплескивают собственную фрустрацию наружу.

Прогулка немного прояснила голову. Селия направилась ко входу в клинический центр. Около велостоянки увидела Эсте – Эсте, должно быть, так и будет выглядеть всю жизнь: студентка колледжа с рюкзачком за спиной и в тренировочных брючках. Сняла шлем, одним движением закрутила волосы в хвост и весело помахала Селии:

– Тайминг – само совершенство.

– Ты что, всю дорогу крутила педали?

Эсте снимала жилье у какой-то тетушки в огромной вилле. Довольно далеко, зато в ее распоряжении был весь верхний этаж. Тетушка, как оказалось, пишет книги. Из тех, что продают в киосках. Есть такие писатели – их книги продают миллионными тиражами, но никаким уважением они не пользуются. Хотя Эсте была уверена, что ее хозяйка – гений. Представь, говорила она, и глаза ее круглились от восхищения, по вечерам она часами играет Шопена на рояле в гостиной!

– Крутила, крутила, – ответила она на вопрос Селии. – Иногда не крутила, если под горку. Около получаса, в хорошем темпе. Нагрузка что надо.

Они прошли в лабораторию. Мохаммед, разумеется, уже на месте. Эсте стянула через голову куртку с капюшоном и осталась в футболке с какой-то надписью по-французски, Селия так и не поняла, что эта надпись означает.

– Сегодня должно быть принято решение. – Селия скептически усмехнулась. – Комиссия по этике никак не может определиться, имеем ли мы право работать с мозгом Ньюмэна. Никто ничего не слышал? Эндрю наверняка начал им названивать, как только проснулся.

– Пока молчок.

– Наверняка откажут. Но тогда пусть, по крайней мере, пришлют детальный протокол вскрытия.

– Они должны были прислать нам мозг сразу, мы могли бы сделать информативные срезы, как в Сан-Диего, – сказала Эсте.

Неудивительно, что именно ей пришла в голову эта мысль: Эсте полгода работала по обмену в Калифорнийском университете, в одной из немногих лабораторий, специализирующихся на изучении срезов мозга. Раньше этот метод использовали только на мышах. Мозг замачивают в растворе глюкозы – давно известно, что таким способом удается выровнять осмотическое давление и избежать неизбежного при замораживании разрушения клеточной структуры. Замораживают уже после замачивания и нарезают на ломти толщиной с оберточную бумагу, окрашивают и помещают на тонкое стекло. Оказалось, что таким старинным и на первый взгляд варварским способом сравнительно легко можно получить детальную картину минимальных повреждений, которые можно пропустить даже на таком сверхсовременном инструменте, как магнитно-резонансный томограф.

– Эсте, если я правильно понимаю, мозг надо препарировать чуть не сразу после смерти?

– Лучше всего – да. Хочешь получить результат – приступай к делу немедленно.

– Есть опасность, что они все же заморозили труп, хотя мы и просили этого не делать. Эндрю только и твердит про это, места себе не находит. Каждая третья фраза у него – наверняка напортачили. Хотел пойти на вскрытие – не пустили. А если мозг все же заморозили, то пиши пропало. МРТ ничего не даст. Как замороженный банан – кристаллы льда взрывают клетки.

Не успели они заняться делом, в лабораторию влетел, даже не влетел, а ворвался Эндрю:

– Проклятые идиоты! Имбецилы!

Физиономия свекольного цвета. Вздумай Мохаммед изобразить его на одной из своих карикатур, обязательно нарисовал бы веер летящих изо рта брызг слюны и клубы дыма из ушей.

– Что случилось?

– Мозга НЕТ! Вы поняли? Нет мозга! Нам дали разрешение обследовать тело, но никакого мозга нет! В помине нет!

– То есть как – нет? Куда он делся?

– Полицейские стреляли в голову. Он вышел из лифта, а они его ждали – видели на камерах, куда он идет. И влепили девять пуль. Все в голову.

– О боже…

– Идиоты, идиоты! – Эндрю буквально трясся от ярости. – Вместо мозга – каша. Теперь мы никогда не узнаем, почему он это сделал.

– Почему никто не сказал сразу? Зачем морочили голову? – тихо спросила Селия.

– Потому что идиоты! Скрыть хотели! Старик давно забыл про свой пистолет, сунул в карман или вообще выкинул… он был безоружен! Полицейские наверняка видели, что у него нет ничего в руках. И начали палить – не в ноги, как по правилам, а в голову! Девять пуль!

– Превышение пределов необходимой обороны, – вспомнил Мохаммед юридическую формулу. – Хотя им и обороняться-то было не от кого. Безоружный старичок, божий одуванчик.

– То-то они и скрывали. Думаешь, в полиции мне рассказали? Как же! Держи карман шире. Патологоанатом поделился. Тот, кто делал аутопсию.

– А что этическая комиссия? – Эсте заметно побледнела – видимо, чересчур живо представила себе картину у дверей лифта.

Действительно – девять пуль. От мозга вряд ли что осталось.

– Что да, то да, – мрачно заявил Мохаммед. – Идиоты во всю спину.

– Послушайте, полицейских можно понять, – возразила Селия. – Он же только что расстрелял детей. Эмоциональный фон…

– Героями хотели себя показать, – перебил ее Эндрю, – вот и весь эмоциональный фон. – Он замысловато выругался.

Наступило долгое, давящее молчание. С этим мозгом было связано много надежд. Оставалось только попытаться найти хоть какое-то решение.

В конце концов сделала попытку Селия:

– Надо посмотреть еще раз его старые данные…

– Еще раз? – мрачно спросил Эндрю Нгуен. – Мы анализировали его картинки тысячу сто один раз. Можем, конечно, заняться этим в тысячу сто второй. Нас не убудет.

– Пробы слюны? – предложил Мохаммед.

– ДНК? – добавила Эсте.

Селия подняла руку – подождите, не фантазируйте, ребята.

– Но протокол-то вскрытия мы получим?

– Можем и сам труп получить, только что нам это даст? – мрачно фыркнул Эндрю. – Голова нам нужна, голова!

– Хоть что-то…

– Идиоты! Имбецилы! – в сотый раз повторил Эндрю и замолк.

Эсте тоже подняла руку, как школьница:

– Психологический портрет. Я вчера подумала – хорошо бы пройти по тем тестам, что парни и девушки проходят при призыве в армию.

Селия пожала плечами:

– Все эти тесты не более чем автопортреты. Мы же не проводим большую пятерку у наших больных.

Пятифакторная модель, или, как ее называют специалисты, большая пятерка, – психологический тест для определения типа личности. Его используют, чтобы выявить психопатию или нарциссистские отклонения.

– Еще есть рисунки, и мы могли… – начала было Эсте, но Эндрю ее оборвал:

– Рисунки? О господи!

Ничего объяснять не стал, но все и так поняли. Да, Ньюмэн что-то там рисовал, но доктор Нгуен вовсе не склонен обсуждать странные, хотя иной раз довольно изящные психологические теории. Дэвид называет их “альтернативными”.

Селия покосилась на Эсте – не обиделась ли? Похоже, нет, уже начала привыкать к холерическим выходкам доктора Нгуена.

Эндрю, не переставая бормотать ругательства, выскочил из комнаты. Селия вздохнула. Она прекрасно понимала его состояние. Никакой протокол, никакие опросы, никакие картинки не дадут им информацию о состоянии мозга. Мозг превращен в кашу. Они никогда не узнают, что толкнуло Фреда Ньюмэна на дикое, необъяснимое преступление.

* * *

Дэвид Мерино жил как в тумане – мерцающем, разноцветном тумане. Бостон представлялся ему самым красивым городом на планете. Даже не город, а экранизация города – все эти газовые фонари, канализационные люки позапрошлого века, статные, но удивительным образом соответствующие масштабу человека дома красного кирпича будто сняты гениальным оператором. Розовые лепестки отцветающих вишен на газоне. И вода, вода… Он часто подходил ночью к окну – посмотреть на игру отражений топовых и бортовых огней бесчисленных корабликов, отважно пересекающих лунную дорожку. И Селия, конечно, Селия, Селия… Как будто мы искали друг друга всю жизнь, решил он и тут же улыбнулся – даже формулировки стали похожи на клише из любовных романов. Но, по сути, так оно и было. Иной раз она заканчивала его мысль еще до того, как он успевал ее сформулировать.

Бесконечные похороны жертв взбесившихся добровольцев – в той или иной степени их вина. В какой степени? В чем их вина? Впрочем, почему вина? Вина – следствие намерения. Непреднамеренная вина – тоже, конечно, вина, но единицы измерения совершенно другие. Уж у них-то точно не было намерения кого-то убить. Тогда вот так: в чем их просчет? Проект словно и не начинался, застрял на первой клетке, как в играх-бродилках. Нет, не застрял – вернулся. Несколько раз выпадали шестерки, уже мерещилась победа – и на тебе. Угодили на клетку, где сгорают все достижения.

Единственное утешение – Селия.

Они прошли вдоль реки до Гарвардской площади – ей хотелось показать ему кафе на боковой улочке, откуда видна чугунная вязь знаменитых университетских ворот. Еще одно отличие от Нью-Йорка – повсюду уличные музыканты и книжные лотки. Кэмбридж битком набит патлатыми революционерами и толстыми, умными книжками. Отсюда Манхэттен кажется бездушной синтетической кулисой. Дэвид мог бы оставаться здесь месяцами. Да что уж там – всю жизнь.

Селия потягивала ледяной кофе.

– Ты очаровательна со своей соломинкой. Больше семнадцати не дашь.

Она засмеялась:

– Верный признак! Как получаешь комплимент – ах, больше семнадцати не дашь, – значит, начала стареть.

– Не ты, Селия. Не ты стала старше, а я. Я и так не молод, так что позволь еще малость постареть.

– Не могу сказать, чтобы меня это беспокоило.

– Возможно, но надо смотреть правде в глаза – я для тебе староват. Но сейчас, уж извини, мне на это плевать. – Дэвид нагнулся и поцеловал ее в губы.

Селия ответила на поцелуй с такой охотой, что он тут же предложил:

– Пошли домой?

Она засмеялась и отодвинулась:

– Мы же пришли смотреть гарвардский кампус! Забыл?

– Видел я твой кампус.

– А статую Джона Гарварда?

– Сто раз видел. С четырех сторон.

– Мою студенческую комнатку…

– А у тебя, что, есть ключ? – оживился Дэвид.

Селия опять прыснула.

– Окно, балда! Восьмое по счету.

– А ты не могла бы показать что-то такое, куда можно войти и тут же захлопнуть за собой дверь?

– Можем поваляться на газоне и вообразить себя студентами.

– Ты-то, конечно, да. Вообще-то и я могу – почему нет? Но… засмеют.

– А я распущу волосы, прикрою физиономию, а фигура у тебя вполне молодежная. Скажу – это мой сын. Если спросят.

– Ты замечательная, Селия. Я от тебя никогда не избавлюсь. Так и скажу – я от нее никогда не избавлюсь… если спросят.

– А тебя кто-то заставляет?

– Что?

– Избавляться.

– Мне очень повезло, Селия, – неожиданно серьезно сказал Дэвид.

– И мне не меньше. – Она тоже произнесла эти слова без тени улыбки.

– Может, отпразднуем? Спрячемся где-нибудь в туалете…

– Ни за что! Застанут – лишусь гарвардского пропуска.

– Плевать на Гарвард. Легко устроишься в Йеле.

– Ну уж нет.

– Я, между прочим, окончил Йельский университет.

– Знаю. Предатель.

– И мой отец тоже. И дед. И прадед.

– А-а-а, вот в чем дело. Поступил по знакомству.

– Ни по какому не по знакомству! По причине собственных выдающихся дарований.

– Так все говорят. А на самом деле, конечно же, по блату.

– А твои родители не окончили университет? – спросил Дэвид и тут же пожалел – улыбку с лица Селии как ветром сдуло.

– Нет, – сухо отрезала она. – И мне бы не видать университета как своих ушей, если бы не получила стипендию.

– Ничего удивительного, – он постарался сгладить оплошность, – ты самая умная из моих знакомых.

– Не преувеличивай.

– Ни капельки. Потому и поражен, что ты выбрала меня. Чудо из чудес.

– А с чего ты решил, что это я выбирала?

– Хочешь сказать, что я тебя выбрал?

– Никто никого не выбирал. Любовь выбирает сама. Разве может она позволить, чтобы ее кто-то выбирал или отвергал?

– Взаимная тяга? То, что называют химией?

– Именно. Что-то вроде этого. Мол, химия совпала. Вроде бы шутка, а на самом деле никакой шутки. Дофамин, норадреналин. Уровень подскакивает, а потом может с таким же успехом упасть.

– Ну нет. Не у меня. Уж кому-кому и знать мой мозг, как не мне. Дофамин под контролем.

Селия усмехнулась и встала. Дэвид мгновенно вскочил и отодвинул ее стул, чтобы она могла выйти. Говорят, в Европе за такой невинный жест можно схлопотать по физиономии – сексизм, отношение к женщине как к низшему существу и тому подобное.

Все это пройдет. Все уравновесится. Раньше женщины даже права голоса не имели, теперь маятник качнулся в другую сторону. Мы вам ни в чем не уступаем. Бокс, борьба, да еще без правил… В глубине души Селия считала это перебором, ненужным вызовом физиологии. А знаки внимания всегда приятны, и мужчинам, и женщинам.

Она взяла его за руку и погладила пальцы.

– Ты был прав. Памятник Джону Гарварду стоит уже сто пятьдесят лет. Вполне может подождать еще денек. Или даже неделю. Поехали домой.

* * *

– О, Роберт! Если бы ты знал, как пусто в доме без тебя…

Договорились заранее – каждый вечер, ровно в семь, они будут созваниваться. В больнице ужин очень рано, в пять часов. Дома они садились за стол в шесть. Она и сейчас следовала привычке, но почти ничего не готовила. Тарелка консервированного супа, и все. Странно – она очень любила готовить, но готовить только для себя никакого желания.

– Погода просто на редкость.

– Да-да, конечно…

– Почему бы тебе не поехать в летний дом?

– Одной? Уж если где я и буду чувствовать себя совсем одинокой и заброшенной, то именно там.

– Но ты же не можешь на все лето оставить дом без присмотра!

Эта простая мысль ей не приходила в голову. Как будто она подсознательно рассчитывала, что вот еще несколько дней, ну неделя, ну две – они там передумают, и Роберт вернется домой. Конечно же, конечно, она должна поехать. Привести в порядок сад, проверить, как там с трубами… Нет, разумеется, не так все страшно, за домом присматривает Данни, а трубы у них с тепловым кабелем. Антикварный “форд-меркурий” пристроен. Но ведь Роберт хотел сделать для него навес, а она палец о палец не ударила. Он прав – не строить же отдельный гараж, достаточно навеса. Но сейчас все эти хлопоты – поехать, обсудить с садовым дизайнером место, выбрать материал, договориться с какой-нибудь небольшой фирмой – без Роберта казались непреодолимыми.

А если ему станет хуже?

Эта леденящая мысль не давала ей покоя ни днем ни ночью.

– Там же сейчас перестраивают кухню. Я не хочу присутствовать. Полно чужих людей в доме… – Гейл сделала попытку оправдаться.

– Я знаю, Гейл, знаю, но на выходные ты же можешь туда съездить? М-м-м… А сколько времени уйдет на кухню? Что они сказали?

– Три недели…

– Вот и хорошо. Думаю, дело там к концу. Вот и поезжай на выходные.

Она все еще сомневалась. В это время года они с Робертом проводили на даче почти все время, но сейчас все по-другому. Такое ощущение, что на огромной сцене жизни она случайно забрела за незнакомую кулису и не знает, как оттуда выбраться.

– Ты прав, конечно… Наверное, надо поехать посмотреть, что они там понастроили. Может, придется что-то переделать.

Роберт промолчал. Они разговаривали уже десять минут, обычно его хватало на меньшее. Он не любил долгие телефонные разговоры и вовсе не отличался сентиментальностью.

– А что ты ел сегодня?

– Свиные котлеты с картофельным пюре.

– Звучит неплохо.

– Как тебе сказать… Если честно – так себе. Но лимонное мороженое на десерт выше всяких похвал.

Гейл засмеялась:

– Еще бы! Ты же сластена. А ты с кем-то общаешься? Подружился с кем-нибудь?

– Не стремлюсь.

– Ну почему? Общение всегда неплохо.

– Я же регулярно говорю с тобой. Вот и общение.

– Я говорила с Джеффри. Он настроен не слишком оптимистично. Я так хочу тебя навестить… ужасно! Но он стоит на своем, дескать, не забывай, Гейл, ключевое слово: изоляция. Я говорю – и что? Даже в тюрьме разрешают свидания. А он говорит – напрасно ты думаешь, что полный запрет посещений так уж необычен. Вспомни, как было в начале пандемии. О какой-то гуманности и речи не шло. Родные не виделись по нескольку месяцев. Даже с умирающими не пускали попрощаться.

– Он прав. Так и было.

– Что значит – прав? Это преступление – то, что они делают, я так ему и сказала. В чем риск? Никакой заразы, полно охраны. “Прав”! Это не он прав, а я! Он так и сказал: ты права, Гейл. Но сложность в том, что все это решается на федеральном уровне. Я окончательно разозлилась, даже голос повысила: за что мы тебе платим, Джеффри? А он только смеется. Говорит, что я даже ругаюсь по твоим лекалам.

Роберт расхохотался, и у нее отлегло от сердца. Гейл очень любила его смех, звонкий, без малейших старческих обертонов.

– Замечательно, Гейл! Уж кто-кто, а ты умеешь постоять за себя.

Радость быстро прошла. Он же теперь совершенно здоров! И его держат в заключении. Как легко об этом забыть…

– Пойду полистаю каналы, – сказал Роберт, отсмеявшись. – То и дело какие-то новости.

– Ну хорошо. А я побегаю на дорожке.

Казалось очень важным соблюдать привычный порядок жизни, как будто ничего не случилось. Преодолеть ощущение бессмысленности существования. Ужинать в одно и то же время, даже когда ничего не лезет в рот. Поездки в супермаркет, хотя ей ничего особенно не нужно. Завтра – очередное собрание группы, в четверг – к дантисту. В начале той недели – встреча с дизайнером по интерьеру.

Как-то подумалось, что календарь – своего рода спасательный круг. Сделать то-то и то-то – и жизнь обретает хоть и призрачный, но смысл. Я люблю тебя, пока… Еще десять лет назад после этих слов раздались бы длинные гудки, а в нынешние времена – молчание. Был – и исчез, даже не погудел на прощанье.

Гейл вздохнула. Это повторялось каждый день. Иной раз она не выдерживала, набирала номер и задавала первый пришедший в голову вопрос. К примеру, не приостановить ли ту или иную подписку, не нужны ли ему трусы или носки. Но проку мало. Ответ состоял из одного слова, либо “да”, либо “нет”. Типичный Роберт, терпеть не может пустой болтовни.

Поднялась на второй этаж, надела тренировочный костюм, захватила в кухне бутылку “Пеллегрино” и спустилась в подвал. Ни дня без пробежки.

* * *

Окно в ванной было открыто. Где-то совсем рядом ворковал голубь – скорее всего, в желобе, иначе невозможно объяснить, почему так громко. Воробьи не уступали – перелетали с места на место с таким заполошным чириканьем, что Дэвида разбирал смех. Он даже пару раз выключал душ на несколько секунд – послушать птичий концерт. Квартира у Селии такая крошечная, что маклер, называя цену, видимо, отводил глаза в сторону, но вид из окна замечательный.

Дэвид вытерся, обмотал вокруг талии полотенце и заметил отросшие ногти. Где у нее могут быть щипчики? Открыл зеркальный шкафчик над раковиной – стаканчик с ватными палочками, пинцет. Коробочка парацетамола. Он отодвинул ее в сторону и увидел маленький пузырек.

Селия в ночной рубашке сидела на постели с ноутбуком на коленях. Рядом скомканное одеяло.

– Почему ты держишь это дома?

В дверях ванной появился Дэвид с пузырьком Re-cognize в поднятой руке.

Селия открыла рот, но ничего не сказала.

– Отвечай же!

Она глубоко вдохнула и коротко прошептала на выдохе:

– Папа…

Дэвиду показалось, что из комнаты выкачали весь кислород.

– Ты не имеешь права вводить ему вторую дозу.

– Я знаю.

– Где ты взяла препарат?

Селия промолчала.

Дэвид похолодел. Ответ очевиден – украла.

Его внезапно охватила ярость. Ярость и разочарование. Она поставила на карту все: карьеру, работу. Мало того, подвергла страшному риску обе группы, и в Бостоне, и в Нью-Йорке. Что на это сказать?

Она его обманула. Вот так человек за несколько секунд превращается в чужака.

Дэвид схватил брюки с пола, натянул, подскакивая и путаясь в штанинах, сунул пузырек с препаратом в карман. Огляделся – его ноутбук стоит на зарядке. Рывком выдернул шнур только что не вместе с розеткой, запихал в сумку.

Последний шанс. Он посмотрел на Селию чуть ли не умоляюще.

Она молчала, в глазах блестели слезы.

Ни слова. Дэвид выскочил на площадку, с грохотом захлопнул за собой дверь и сбежал по лестнице с такой скоростью, с какой не бегал с детства, когда опаздывал в школу. Слетел со слегка покосившегося гранитного крыльца и остановился.

Черные мешки для мусора порваны – наверняка ночью попировали крысы. На тротуаре валяются раковины кожуры авокадо, смятые бумажные пакеты из-под сока. Еще утро, а уже жарко. Такое чувство, что пробежал несколько километров. Он сжал сумку. Не меньше получаса стоял и ждал неизвестно чего.

* * *

Селия все всхлипывала, никак не могла прекратить. Простыня насквозь мокрая, но слез уже не было. Хотела же, хотела его остановить, но не успела. Не успела или не решилась? Все равно. Теперь-то поздно, наверняка уехал. Или еще хуже – едет в лабораторию и всем все расскажет. Надо ему позвонить, надо срочно позвонить, пока не поздно, чуть не вслух повторяла Селия – и не звонила. Руки словно омертвели.

Он взял препарат с собой. Выбросит в помойку – никакого яда ведь там нет. Повторения истории с русскими отравителями в Солсбери ждать не приходится. Впрочем… все же вирус, кто знает, как он мутирует. Лучше вылить в кастрюлю с водой и долго кипятить. Или, чем черт не шутит, предъявит какой-нибудь комиссии как вещественное доказательство. Но это же вторая доза отца, его надежда и спасение!

Ты не имеешь права вводить ему вторую дозу.

Для него все просто. Есть правила, которым они обязаны следовать.

Он же и вообразить не может, каково это – видеть отца висящим на канате над пропастью. С каждым днем, какие усилия ни предпринимай, канат становится все тоньше, пенька на твоих глазах перетирается, и ты понимаешь, что в один прекрасный день канат лопнет.

Если отец не получит эту дозу, ему остается совсем немного. Она должна его спасти. Какой у нее выбор? Открыть дверь и с поклоном пригласить смерть войти? Как с бабушкой? Как с мамой?

Селия не могла поверить – как он мог уйти? Они всю ночь занимались любовью. И она – господи, что за идиотка! Надо же было оставить пузырек на таком видном месте! Но это же было еще до Дэвида. Она и подумать не могла, что какой-то мужчина будет принимать душ и шарить в аптечном шкафчике.

Его взгляд… какой мрачный у него сделался взгляд! Разочарование. Брезгливость. Нет, Дэвид не простит. Она опозорила профессию. Но у нее же не было выбора! Она не могла позволить себе следовать правилам – есть ли вообще какие-то правила для инстинкта дочерней любви?

Селия встала, на ватных ногах дошла до ванной и сполоснула лицо. Привычный скрип тормозящего поезда метро почему-то заставил ее вздрогнуть. Вернулась в комнату, взяла телефон. Что сказать?

Прости?

Не уезжай?

А если он уже уехал? На глаза опять навернулись слезы. Никогда в жизни она не была так счастлива, как в эти недели. Сумрак последних двух лет рассеялся, жизнь вновь – а может быть, и впервые – повернулась к ней светлой, радостной стороной. Как она может заново погрузиться во тьму?

Оказывается, может. Теперь она потеряла обоих – и отца, и Дэвида.

Опять металлический скрип вагонов метро. Поезд тронулся. Должно быть, на нем он и уехал. Куда? В госпиталь? В лабораторию, поделиться открытием?

Селия обессиленно опустилась на кровать. И неизвестно сколько времени просидела, уставившись в одну точку и не шевелясь.

* * *

Лео пищал без перерыва. Беньямин взял его на руки, начал корчить смешные, по его мнению, гримасы, попытался что-то спеть – ничего не помогало.

Они зашли в большой секонд-хенд на окраине Портленда. В тележке уже лежали штук двадцать книг, еще два романа Лиза держала в руках.

– Пошли отсюда, – хмуро предложила она. – Пока не выгнали.

– Я же пытаюсь его успокоить!

– Ну подними его, опусти… я не знаю. Сделай что-нибудь.

Беньямин поднял малыша над головой и закружил, изображая самолет.

– Р-р-р-р… – зарычал он, очень похоже подражая звуку мотора.

Какое там! Лео зашелся в отчаянном реве. Какая-то женщина оторвалась от книги и наградила Беньямина неодобрительным взглядом.

Лиза вздохнула и выпустила из рук книги. Два увесистых тома со специфическим книжным грохотом упали в тележку.

– Ты когда-нибудь научишься обращаться с ребенком? – Она чуть ли не рывком отняла Лео у мужа и демонстративно повернулась к нему спиной. – Боюсь, он тебя просто-напросто не узнал.

А вот это удар ниже пояса. Беньямин стиснул зубы.

Лиза расстегнула верхние пуговицы на блузке и выпростала большую, тяжелую грудь.

Беньямин смутился.

– Ты что, собралась его кормить? Здесь, на людях?

– Как ты мог подумать? – огрызнулась Лиза. – Нет, конечно. Сначала повыгоняю всех книжников. Владельца разрешишь оставить?

– Мы же можем дойти до машины…

– Конечно, можем. Иди.

С этими словами она приложила Лео к груди. Тот немедленно зачмокал и успокоился. Лиза прошла к большому, обитому вельветом дивану за прилавком и присела. По выражению лица было заметно – успокоилась. Сработал самый, должно быть, древний рефлекс: детеныш кричит – значит, надо немедленно принимать меры. Все окружающее мгновенно теряет значение.

А Беньямина грызла обида. Он тебя не узнал. Как будто бы он не ради них, ради Лизы и Лео, согласился на эту проклятую, скучную и неблагодарную работу. Нет, конечно, она вовсе не это имела в виду. То есть именно это, но не в том смысле, что он их бросил. Хотела сказать, что с ребенком опасно расставаться надолго. Может не узнать, а потом и вовсе забыть.

Беньямин постепенно остыл. Лиза ничего плохого не хотела сказать. В состоянии стресса человек может наговорить что угодно, да и не только наговорить. С ним тоже такое случалось. Но все же в ее словах была и доля правды. Беньямин не так уж редко чувствовал себя с Лео совершенно беспомощным. С другой стороны, все акушерки в один голос утверждали, что утешать ребенка, давая ему грудь, – путь порочный. Лиза же считала, что это типичное американское клише и выглядит разумно только в досужих рассуждениях. Если верить этой нелепой теории, надо дождаться, пока ребенок устанет кричать и сам заснет. Мол, так он научится сам себя успокаивать.

Он подошел к Лизе. Она улыбнулась:

– Прости… Я просто ужасно устала.

– Знаю. А я очень хотел бы тебе помочь.

– Ничего страшного. Проголодался, вот и закричал. Мне, когда я голодна, тоже хочется покричать, но я себя сдерживаю.

– Лиза… сейчас такое время… я должен почти неотлучно быть на работе. – Он присел рядом. – Осенью куда-нибудь поедем. Возьму отпуск.

– Ты уже столько раз брал этот отпуск… Год за годом.

Лео продолжал сосать, но уже не так увлеченно. Глаза начали слипаться. Наконец-то они смогут поговорить.

– Пошли отсюда, – предложила она. – Здесь ничего нет путного, только кулинарные книги и детективы.

– Можем съездить в Фалмут.

– А что, это так важно?

Он молча пожал плечами.

– Ты предлагаешь таким тоном, будто оправдываешься.

– Нет… То есть… Я все время о них думаю. Сидят в своих комнатушках и… Знаешь, среди них полно образованных людей. Врачи, адвокаты и… да неважно кто. Это против человеческих правил – отнять у них все, что составляет их жизнь. Не покидает ощущение, что я участвую в каком-то варварском, полубезумном, даже бессовестном проекте. Им нечем себя занять. Какая-то старушка коротала время за вязанием, так я был вынужден отобрать у нее спицы.

– А может, пусть вяжут крючком?

Он засмеялся. Типичная Лиза – не обсуждать проблему, а искать ее решение.

– Нечего смеяться. Сейчас поедем и купим для них вязальные крючки. Крючком вряд ли можно нанести серьезную рану.

– Из мотка пряжи можно сделать петлю и повеситься.

На лице Лизы промелькнула гримаска отвращения, тут же сменившаяся улыбкой.

– Да уж, кто знает, на что вдохновят детективы с убийствами.

– Идиотизм в том, что никакой опасности нет. Скорее всего, нет. Но эта женщина, Генриетт…

– Ты о той несчастной? Которая порезала глаз?

– В жизни ничего подобного не видел.

– Мне кажется, мозг вообще вне человеческого понимания. Что-то добавили, что-то изменили – и на тебе. Малейший, ничего не значащий повод – и такой взрыв… Да и повода, как ты говоришь, никакого не было.

– Вообще-то ничего странного. Чуть-чуть дофамина – и человек счастлив.

– Да. А потом несчастен, когда кончается действие.

– И это тоже. – Беньямин вздохнул и повторил: – И это тоже. Не могу отделаться от ощущения, что мы экспериментируем на людях. Как доктор Менгеле…

– Возможно, и так, но в благих целях. И потом, они же все добровольцы.

– Знаю и все равно иной раз чувствую себя негодяем.

– Внешне ты на Менгеле не похож.

Вряд ли это можно считать комплиментом. У Менгеле были усы и шевелюра, а у Беньямина начали выпадать волосы в двадцать пять, да с такой скоростью, что он вынужден был их сбрить. Какое-то время это выглядело довольно брутально. Вот загадка: почему бритая голова придает мужчине мужественности, а лысая – нет?

Он пошел в отдел одежды, снял с крючка бейсболку в защитных цветах и напялил на голову.

– Так лучше? Как считаешь, сойду за бандита?

– Немного лучше.

Беньямин взял на стенде темные очки, нацепил на нос и выпятил подбородок.

– Совсем другое дело. – Лиза подняла большой палец. – Вылитый бандит.

Лео наелся и мирно посапывал у нее на руках.

– Значит, у тебя есть шанс переспать с бандитом.

– Ну вот! Только что протестовал – не показывай грудь, а теперь что? Предлагаешь заняться любовью прямо тут? Уже вынимаешь прибор?

– Могу, конечно, и вынуть, но только нас сразу лишат вида на жительство и вышлют из страны.

Лиза притворно охнула и торопливо застегнула блузку.

– А я-то сижу и всех соблазняю.

Беньямину стало не по себе. Он вдруг сообразил, что после рождения ребенка у них не было секса. Пеленки, постоянный крик, хронический недосып – и желание постепенно исчезло, испарилось, как воздух из проколотой шины.

Так можно ее и потерять. Он на многое готов, только не на это.

– Давай подержу его. – Он снял бейсболку, положил на место очки и осторожно принял малыша. – А ты пока набери еще книг. Пусть читают.

– А чему отдавать предпочтение? Кулинарным книгам или кровавым детективам?

– Думаю, научиться готовить старикам не повредит.

Лиза прыснула и покатила тележку по магазину. Беньямин осторожно, чтобы не потревожить Лео, откинулся на диване. Такой маленький, а уже тяжеленький.

Краем глаза следил за Лизой, как она с безмятежной улыбкой переходит от одного книжного стенда к другому. Лиза есть Лиза – тут же отходит. В ее картине мира нет места для злопамятности.

Ставшие заметно круглее после рождения Лео ягодицы соблазнительно подрагивают при каждом шажке.

Ну нет. Сегодня вечером он не провалится в сон, как обычно. И ей не позволит.

Беньямин мысленно снабдил проект детальными эротическими иллюстрациями и вздохнул.

* * *

Небо такое синее, что режет глаза, как пламя газовой горелки.

Сколько времени продолжался их роман? Всего ничего. Никаких обещаний, никаких клятв, он ничем не связан, может растереть ее между пальцами, как муравья. Один звонок главврачу – и все папки из ее кабинета будут вынесены в коридор, а она отправится на Кейп-Код осваивать отцовские газонокосилки. Невозможно. Невозможно вырвать сердце и рассчитывать, что кровь как ни в чем не бывало продолжит бег по сосудам. На набережной Чарлз-ривер полно народу. Трехколесные детские коляски с невероятной скоростью катят перед собой неутомимые джоггеры, мальчишки на скейтбордах, няни с детьми – все с наушниками-затычками. Какой-то любопытный малыш побежал к канадским гусям, пасшимся рядом со скамейкой, на которой сидел Дэвид, – так близко, что он, если бы захотел, мог их погладить. Но бегущий мальчишка – это слишком. Красавцы-гуси суетливо захлопали крыльями и улетели.

Что, собственно, он здесь делает? Совершенно чужое место. Может быть, сразу уехать в Нью-Йорк? Селия даже и не подумала позвонить и объясниться. Или хотя бы прислать сообщение. А прошло уже полчаса.

И что она может сказать в свое оправдание? Ну да, ее отец несколько наверняка очень тяжких для нее лет был неизлечимо болен, а теперь он практически здоров. Дэвид работал с альцгеймером уже почти двадцать лет, он прекрасно понимал, каково это – наблюдать, как тает на глазах любимый человек, и осознавать свое бессилие. Видеть, как исчезают привычные с детства черты, будто они были нарисованы на песке, а теперь их раз за разом смывают набегающие волны времени. Как проявляется на лице восковое безразличие. И все происходит мучительно медленно. Наверное, лучше было бы, рухни все мгновенно. Фибрилляция, массивный инсульт, даже несчастный случай – и все кончено. Тяжело? Разумеется, очень тяжело, но все же не так больно, как эта многолетняя пытка.

Человек должен умирать достойно, а болезнь Альцгеймера лишает его этого права.

Нет… понять, конечно, можно. Селия готова на все, чтобы вернуть отца к жизни. У нее больше никого нет. Все умерли. А теперь? Что у нее осталось?

Он выбросил бумажный стаканчик и пошел к реке. Довольно крупная галька у воды почему-то напомнила ему детство – как он бегал босиком по таким камушкам, а мать морщилась с каждым шагом, возвращалась и надевала резиновые тапочки.

На мостках столпились подростки из парусной школы. Сейчас рассядутся по маленьким яхтам и поплывут изучать основы морского дела. Что там – шкоты, фалы, утки… Дэвид невольно усмехнулся, осознав, насколько скудны его знания.

Вернулся к дому, подумал, постоял несколько секунд в нерешительности, остановился у черной двери подъезда и набрал код.

Нет. Он не может ее потерять.

Дверь не закрыта. Увидев опухшее от слез лицо Селии, Дэвид зажмурился и рванулся к ней. Она, не глядя в глаза, обхватила его за шею и привлекла к себе.

Потом она положила голову ему на грудь, и они долго лежали не шевелясь. И он, гладя ее волосы, с удивлением понял, что все гневные фразы, которые он собирался произнести – мол, она подорвала его веру в людей, разрушила фундамент, на котором построен его мир, – что все эти справедливые упреки уже никакого значения не имеют.

* * *

– Роберт? – Беньямин, предварительно постучав, открыл дверь в палату. – Могу войти?

– Само собой. – Роберт оторвался от книги и хотел встать.

– Ничего, ничего, сидите. – Беньямин выдвинул второй стул и сел рядом. На столе лежали утренние газеты и две книги – из тех, что выбрала Лиза.

– Спасибо, – Роберт положил руку на одну из книг, – знаю, что это ваша заслуга. И идея ваша. Но вот эта жемчужина… – он вынул закладку, поднял вторую книгу и шутливо потряс над головой, – этот шедевр когда-то изменил мою жизнь.

Потертый зеленый переплет, золотое тиснение на корешке. “В поисках утраченного времени”, – прочитал Беньямин и улыбнулся. По лицу Роберта было видно, что и он прекрасно понимает иронический подтекст названия. Что тут же и подтвердилось.

– В моем случае особенно красноречиво, – сказал он. – Но знаете, доктор, забавная история. Я читал эту книгу по-французски в интернате, по обязанности. А я был очень амбициозен, решил, что обязательно справлюсь. Господи, что это была за битва! Не знаю, читали ли вы… Эти длиннющие предложения, бесконечные ассоциации, уходы в сторону… Но вот что интересно: первые двести страниц – мучение, а потом оторваться невозможно. А теперь заметил роман среди книг, что вы принесли, – он широко и простодушно улыбнулся, – и понял: я как раз в том возрасте, когда надо читать эту книгу. Читать и перечитывать.

– Я не большой знаток литературы, – сказал Беньямин. – Но очень рад, что книга попала по назначению.

– Принято считать, что Пруст имел в виду не утраченное время, а прошедшее. Что он пытается восстановить то, что давно ушло. Детские воспоминания и все такое. Конечно, в чем-то это так, но тут есть ловушка. По-французски temps perdu означает не только прошедшее, утраченное время. Не только и не столько утраченное, сколько растраченное, прожитое зря. Постоянно про это думаю.

Беньямин смотрел на Роберта с возрастающим удивлением. В последние дни они довольно часто беседовали. Ну да, он человек опытный, известный адвокат, успешный, очень состоятельный. Но трудно представить болезнь Альцгеймера – и такой острый, пытливый, аналитический ум! Наверняка для него больше, чем для кого-либо, невыносимы условия, в которых он обречен жить.

– У нас с Гейл нет детей, – продолжил Роберт. – Думаю, в этом только моя вина… если быть до конца честным. Мне хотелось свободы. Вот – произношу эти слова и сам слышу, как дико это звучит. Свободы… Да… Есть такие решения, которые легко принимаешь в молодости и даже не догадываешься о последствиях. И вот пожалуйста. Жена уже сейчас… А когда меня не станет… – Он помолчал, несколько раз сжал и разжал кулак, будто пытался восстановить кровообращение, и повторил: – Когда меня не станет, кто будет рядом? Совершенно одна. Ей будет незачем жить. И мне все чаще кажется, что я растратил не столько свою, сколько ее жизнь. Ради своего удобства и нежелания брать на себя лишние обязательства.

– Послушайте, Роберт, мы все вынуждены время от времени делать выбор, не зная и не предвидя последствий. Неизвестно, какая жизнь настала бы на земле, если бы все и всегда принимали правильные решения. Нечего казниться.

– Если бы у меня была возможность сказать несколько слов тому молодому парню, каким я был, я бы сказал лишь одно: не растрачивай время. Если тебе так хочется тратить, трать деньги. А я поступал наоборот.

Во время всего разговора Роберт не сводил с Беньямина глаз. А сейчас опустил взгляд и побарабанил пальцами по кожаному переплету:

– Это только его первый роман, доктор. Первый из семи или, кажется, даже восьми. И все – о памяти. Как будто у нас ничего нет, кроме памяти. Виденные в детстве церковки, дома, гостиные, родственники… да что там – каждый съеденный кусочек печенья он вставляет в невероятный по объему пазл и называет его жизнью. Вот что он делает, писатель по имени Марсель Пруст, – пытается понять и дать определение прожитой жизни. И что из этого вытекает? Из этого вытекает вот что: забывая, мы теряем себя. Вроде бы банальный вывод, кто-то пожмет плечами и скажет: само собой… Пруст, несомненно, гений. Но представьте – я только что говорил об одиночестве, на которое обрек себя и свою жену. Но ведь он тоже был одинок! Пруст был гомосексуалом, вы наверняка слышали.

Беньямин кивнул, хотя понятия не имел об ориентации Пруста.

– А в те времена гомосексуализм и одиночество были синонимами. И память была его единственным другом. Он описал память, как капризного, но надежного друга. Знаете, что сказала мне жена?

– Как я могу знать, – улыбнулся Беньямин.

– Ну да… никак. Она сказала, что во время болезни меня не было. Только пустая скорлупа, внешне похожая на меня. Признаться, я тоже так думаю. Без памяти мы ничто. Ядро души… да что там, даже не ядро, а вся душа – это память. Я ей потом сказал, что если она будет помнить и за меня, то я все равно есть!

– Помнить за двоих? Это вряд ли возможно, а если и возможно, то наверняка невыносимо, – задумчиво произнес Беньямин.

– Невыносимо… – эхом отозвался Роберт. – Но у вас же наверняка полно дел, а я вас отвлекаю пустой болтовней.

– Нет, сегодня спокойный день.

– У вас, конечно, есть дети?

– Да. Мальчик. Недавно родился, мы назвали его Лео.

– Лео? Красивое имя… А ваша жена тоже из Скандинавии?

– Да. Мы оба шведы, и она, и я.

– И переехали в Америку? Странное решение. Только и читаешь про шведскую утопию.

– Шведская утопия… как бы вам сказать? Она тоже принадлежит утраченному времени, – улыбнулся Беньямин.

– Скажите, а вы проверяете новое лекарство только на американцах?

– По-моему, да. Но вы же знаете – поскреби американца…

– А в других странах отказались?

– Ну нет, не совсем. Франция… Но, конечно, подавляющее большинство – американцы. Здесь же все и начиналось.

– Видимо, в других странах и мораль другая. – Роберт слегка повысил голос: – Там ученые не играют в русскую рулетку с человеческой жизнью.

Беньямин напрягся. У Роберта даже взгляд изменился. И эта жесткая, обвинительная интонация…

– Ну что на это сказать? Никто же не хотел такого поворота…

– Так трусами нас делает раздумье! – торжественно и чуть ли не с угрозой произнес Роберт. – И так решимости природный цвет хиреет под налетом мысли бледным, и начинанья, взнесшиеся мощно, сворачивая в сторону свой ход, теряют имя действия[45].

– Потрясающе! Как вы все это помните?

– У меня слоновья память, доктор.

– Не стану отнимать у вас время и отрывать от чтения, – с примирительной улыбкой сказал Беньямин.

– Что ж… – неопределенно произнес Роберт.

Беньямин помедлил.

– Мне очень жаль, что так получилось, Роберт.

– Вам-то как раз не за что оправдываться.

По-прежнему мрачный, обвинительный взгляд.

Он прав, подумал Беньямин. У достойного человека отняли достоинство. Сначала болезнь, а теперь вот это. Душа наверняка кипит от гнева и обиды, и это можно понять.

– У вас есть связь с женой?

– Да-да. Все в порядке.

– И вы чувствуете себя вполне нормально?

– Вам виднее.

– Хорошего вечера, Роберт. Если захотите погулять, то…

– Нет, – прервал его Роберт, – я лучше посижу здесь. Почитаю… и подумаю.

– Как вам угодно.

Беньямин вышел, закрыл за собой дверь и остановился. Он не знал, что и думать. Удивительная личность, Роберт Маклеллан. Надо попросить Лизу достать все романы этого Пруста. Наверняка обрадуется.

Ему очень захотелось домой. Еще только два, но он уже предвкушал вечер с женой. Он все чаще не мог отделаться от мысли, что он здесь – тюремщик.

А иной раз казалось – нет. Не тюремщик. Заключенный.

* * *

Над одиноким рыбачьим баркасом на фоне затянувших небо облаков кружат десятки, если не сотни чаек – белые на белом. Селия вышла из машины и немного потопталась на месте – затекли ноги. Она давно не была в Мэне. Когда-то несколько месяцев работала именно здесь, в лаборатории Джексона в Бар-Харбор. В лаборатории, известной всему миру. Здесь впервые в истории медицины провели пересадку костного мозга. Они же открыли вирус, вызывающий рак грудной железы, – возможно, одна из первых путеводных нитей к загадке злокачественных опухолей. Сотни исследователей и вдесятеро больше грызунов, причем за выведенной ими породой так называемых JAX-мышей стоят в очереди десятки лабораторий по всему миру. Ей предоставили двадцать мышей, однако время для работы она смогла выкроить только в выходные.

Лаборатория была расположена на склоне горы в Акадии, одном из самых красивых американских национальных парков.

Селия сразу вспомнила этот свежий, с привкусом соли, воздух. Такой же, как тогда, груженный машинами паром, что медленно, почти незаметно отходит от причала. Пара ярко-красных старинных буксирчиков в ожидании контейнеровозов, которые не могут своим ходом зайти в гавань. Воздушный змей над островком. Время здесь остановилось в ожидании лучшего.

Дэвид сжал ее запястье. Они провели почти два часа в машине, и она с наслаждением прислушивалась к внезапно охватившему ее ощущению свободы. Вообще-то это было их первое совместное путешествие. Как будто отпуск, но не совсем. У Дэвида в руке медицинский саквояж.

– Смотри, Дэвид! Орел! – Она показала пальцем. – Вон там, над мостом. – Селия умела определять птиц – с детства заразилась отцовским увлечением. В их саду все было увешано разнообразными кормушками. – Видишь? Голова белая. Это орлан. Они огромные.

– Вижу, вижу… Ты готова? – Он так и не отпускал ее руку.

Огромное низкое здание светло-бурого кирпича. Типичные пятидесятые: строить и строить. Главное – быстро, не думая об эстетике. Узкие симметричные окна. Больница для ветеранов войны, еще той, Второй мировой.

А сейчас здесь тоже развернулась война. Война с болезнью, которая не дает себя победить.

От бессильной злости сжались челюсти, слюна стала кислой. Селия почему-то вспомнила бабушку. Если отец уйдет, то она останется одна во всем мире.

Внезапно выглянуло солнце. Они с Дэвидом двинулись к главному входу. Селию раздражал хруст гравия под ногами – ей сразу привиделись огромные, перемалывающие чьи-то косточки челюсти. Мрачное, безликое здание было вовсе не похоже на обычный дом престарелых, где в обязанности персонала входит создать хоть какой-то уют. А старики вынуждены провести в кирпичном каземате целых шесть месяцев. За это время действие препарата пройдет, все вернется на круги своя. Потеря памяти, равнодушие, дезориентация. За провал экспериментаторов платят не они, а эти несчастные.

Беньямин сказал, что с конца месяца будут пускать родственников. Нельзя же позволить бедным старикам таять в одиночестве.

– Ни в коем случае. Страдать они не должны, – сказал он, но, похоже, сам не слишком верил в свои слова.

А Селия и того меньше. Разумеется, для больного человека больница – спасение и надежда. А для здорового? Многие из пациентов вообще не нуждаются ни в каком лечении. Ни в лечении, ни в особом уходе. Они прекрасно справляются сами. Вторую дозу получили меньше половины добровольцев, остальные обречены на медленное сползание в безжизненный, выморочный мир альцгеймера. Ни один человек в мире, даже преступники, не заслуживает такой участи.

Они подошли ко входу, и Дэвид отпустил ее руку. За всю поездку он произнес пару фраз, не больше. Возможно, все еще не уверен, что поступил правильно. После чувственного примирения он вообще не касался того, что произошло, но Селию не оставляла мысль, что до конца он ее не простил.

Пусть и не простил, но съездить к отцу предложил именно Дэвид.

– Лучше поехать, – сказал он. – Не исключено, потом он тебя не узнает.

Охранник проверил у них документы, поглядывая то на прибывших, то на фотографии в правах, но тут появился Беньямин.

– Все в порядке, – успокоил он охранника. – Это врачи. Я как раз шел встречать.

– Архитектурным шедевром не назовешь, – вместо приветствия сказал Дэвид.

Селия огляделась. И в самом деле, более скучной и невыразительной обстановки не придумаешь. Отсюда словно нарочно убрано все, что может привлечь внимание или порадовать неожиданным дизайнерским решением. Предсмертное подмигивание ламп дневного света под потолком, некоторые трубки вообще не горят. Искусственные цветы в пластмассовых горшках. Серый, со скучной казенной желтизной линолеум на полу.

Она подала руку Беньямину и передумала – решила обнять, он-то как раз заслуживает благодарности. В ответ тот довольно чувствительно, хотя и ласково похлопал ее по спине.

– Спасибо, что разрешили приехать.

– Как тут вообще? – спросил Дэвид, стараясь приглушить неуместные руководящие нотки.

– Как вам сказать… Счастливым это время не назовешь, с какой точки зрения ни смотри – пациентов или персонала. Но пока одним инцидентом все ограничилось. – Беньямин поискал что-то деревянное, не нашел и решил заменить троекратным “тьфу”. – Тьфу, тьфу, тьфу. Могла повлиять резкая смена обстановки. – Беньямин посмотрел на Селию: – Ваш отец потрясающе социален. У него уже десятки приятелей. Вы же понимаете, в этом возрасте трудно заводить новых друзей, но он… как бы объяснить… настоящий солнечный луч. Своим спокойствием и юмором он заражает остальных. Там, где Тед, все спокойно.

– Узнаю папу, – вроде бы с усмешкой, а на самом деле с плохо скрытой гордостью сказала Селия.

– А у вас какие новости?

– Успехи если и есть, то более чем скромные. Мы посмотрим внимательнее на Эрика Зельцера на следующей неделе, тогда, может, что-то прояснится.

– Я запросил разрешение на повторную МРТ для Генриетт Реш, – сообщил Беньямин. – У нас тут рядом Мэн Медикал. Думаю, кто-то из вас тоже захочет присутствовать. Она сейчас получает мощные антидепрессанты. Насколько можно судить, немного успокоилась. Но сами понимаете…

Селия посмотрела на охранника – вернее, почувствовала на себе его взгляд и подняла глаза. Тот смущенно улыбнулся, будто его застали за каким-то неприличным занятием. За спиной парня тянулся длинный коридор с закрытыми дверьми. Папа рассказывал, что его окно выходит на восток, так что ему выпала честь любоваться рассветом. Так и сказал: “выпала честь”. Прикинула стороны света – наверняка его палата с другой стороны здания.

– Вы, естественно, хотите повидать отца. – Беньямин словно угадал ее мысли.

– Конечно… само собой.

– Он, как узнал, что вы приедете, места себе не находит. Он вас очень любит и скучает по вам.

– И я по нему очень скучаю.

– Пойдемте. Это с другой стороны, с видом на море.

Она оглянулась на Дэвида. Тот кивнул и показал жестом – иди первой, я пойду за тобой. Странно – момент показался ей неуместно торжественным. Словно юная девушка представляет строгому отцу своего жениха… Глупости, конечно, однако очень важно, чтобы Дэвид его увидел и понял ужас ожидающей ее потери.

Беньямин двинулся по коридору, они вдвоем следом. Охранник, тот, который только что ее разглядывал, приветливо кивнул.

* * *

– Разбудите меня, если я сплю! – воскликнул Тед и шутливо прикрыл глаза. Губы расползлись в счастливой улыбке. – Что я вижу! Зрелище не для смертных.

Селия бросилась к нему и обняла изо всех сил, как в детстве, когда чего-то пугалась. Маленькая, но светлая комнатка, кровать, прикроватная тумбочка. Все, как он и рассказывал. Под потолком подвешен сундучок телевизора тридцатилетней давности.

– Ты похудел, папа.

Отец и в самом деле похудел и постарел. Щеки ввалились, негустая седая бородка выглядит не особенно опрятно.

– И что? По-моему, сейчас все к этому стремятся.

– Погоди-ка… я привезла шоколад. Тебя надо подкормить.

– Хорошая новость.

Дэвид передал ей рюкзак, и Селия вспомнила, что забыла представить спутника.

– Папа, это доктор Дэвид Мерино, мой коллега из Нью-Йорка.

Тед глянул на незнакомца с притворной свирепостью.

– “Янкиз”[46], вперед?

Дэвид ответил мгновенно:

– Ну нет. Последние сбережения я бы на них не поставил.

– Сразу видно, умный человек, доктор Дэвид Мерино! – Отец широко улыбнулся: – Я Тед. Приятно познакомиться.

Дэвид крепко пожал протянутую руку:

– Мне тоже. Как дела, Тед?

– Совру, если скажу, что мне безразличен дочкин шоколад.

Селия достала из рюкзака большую плитку молочного шоколада.

– Вы же видите, доктор Мерино, моя дочь – настоящий ангел.

– Еще бы не видеть, – серьезно подтвердил Дэвид. – Ангел-хранитель.

– Хорошо, что не ангел-охранник. Тут таких и без нее хватает.

Селия повернулась к Беньямину – тот так и остался стоять в дверях:

– Ничего такого не случилось? Никаких изменений в состоянии?

– Я все слышу, Тыквочка. – Тед с шуршанием развернул шоколадку. – Что-что, а уши у меня в порядке. Могла бы и меня спросить.

– Тебе я не верю, папа. Ты не врач.

– Ну да, ты же знаешь этот старый анекдот. “Плохие новости, – говорит доктор больному. – Во-первых, у вас рак”. – “А во-вторых?” – “Во-вторых, у вас болезнь Альцгеймера”. – “Ну хорошо. Значит, рака у меня нет”.

Дэвид засмеялся.

– Тед себя чувствует нормально, – серьезно сказал Беньямин. – Тоскует по дому, как, впрочем, и все остальные.

Селия не могла отвести глаз от простенькой, без всяких хитростей, кровати. Она думала о десятках одинаковых дверей, которые они миновали по пути. Бесконечная вереница безликих палат с одинокими, лишенными смысла жизни стариками.

Тед с заметным удовольствием жевал шоколад. Даже глаза прикрыл.

– Можем прогуляться, если хотите, – предложил Беньямин. – Или посидите здесь, как вам угодно. Зависит от того, сколько у вас времени.

– А папа имеет право на прогулки?

– Конечно. Все имеют. По определенной схеме, разумеется.

– Тебе здесь что, парк, Тыквочка? – сказал Тед с набитым ртом. – Хотя газон есть. Одуванчики. Какой газон без одуванчиков?

– Мне бы очень хотелось его осмотреть, – задумчиво сказал Дэвид.

– Газон? Или меня?

– Сначала газон, потом вас. Или наоборот – сначала вас, потом газон.

– Вам, наверное, интересно, не спятил ли я окончательно? Могу заверить: нет. Пока не спятил. Если мои слова что-то значат.

– Никто так не думает, Тед, – поспешил вмешаться Беньямин.

– О чем ты, папа? Все равно без магнитно-резонансной камеры мы ничего не увидим.

– Еще чего! – Тед мелодраматически вскинул руки и в неестественном положении сцепил их над головой. – Чтобы я опять полез в эту адскую машину! Спокойно, спокойно. Еще три часа, не больше, – передразнил он.

– Папа, о чем ты? – укорила его Селия, хотя и она не могла сдержать улыбку. – Какие три часа?

– Я не сумасшедший.

– Я знаю, папа. Знаю.

– Тыквочка… не уезжай пока, ладно? Побудь со мной.

Дэвид и Беньямин, не сговариваясь, двинулись к двери.

– Поговорите, поговорите, – сказал Беньямин. – А вместо вас прогуляемся мы с Дэвидом.

Тяжелая дверь закрылась за ними на удивление бесшумно.

* * *

Роберт обошел прямоугольный двор десять раз, так он для себя определил: ни в коем случае не меньше десяти. Прогулка, мягко говоря, скучноватая, весь смысл – подышать свежим морским воздухом. Надоест ходить – можно посидеть, есть пара скамеек в тени разросшихся кустов сирени. Двор огорожен довольно низким заборчиком – не похоже на больницу для заключенных с колючей проволокой поверху высокой бетонной стены. Охранник с одного конца, еще один – с другого. Если кто-то надумает перепрыгнуть через забор и скрыться, то этим двоим беглеца ни за что не догнать. Но сомнительно, что такая опасность существует, достаточно посмотреть на тех, кто, как и Роберт, вышел на прогулку. Вряд ли эти божьи одуванчики в состоянии перелезть через забор.

И я тоже, усмехнулся Роберт. Я такой же божий одуванчик.

Никто на мою свободу не покушается. Странно – как может человек, будучи сравнительно свободным, чувствовать себя настолько несвободным?

Ну хорошо – последний. Так сказать, премиальный круг.

С восточной стороны, за забором, увитым неизвестным науке вьющимся сорняком, – гавань. Он уже смотрел в Гугле – там ничего интересного, кроме нескольких небольших верфей. День теплый, настоящее лето. А в Бостоне наверняка жара…

Ему очень не хватает Гейл. Его всегда смешили выражения типа “моя дорогая половина”, а сейчас понял – что-то в этом есть. Не то чтобы они всю жизнь были неразлучны. Он довольно часто уезжал в деловые поездки, иногда она сопровождала его, чаще – нет. И никогда не жаловалась. Гейл по части приспособляемости – настоящий феномен, хотя сравнивать ему не с кем. Никогда не жаловалась, никогда не чувствовала себя жертвой. У нее были свои привычки, даже не привычки, а ритуалы – куда положить обувь, как развесить сорочки и костюмы в шкафу. Но она всегда была рядом. Гейл прожила жизнь на продиктованных им условиях – и никогда не протестовала.

Либо ее желания совпадали с желаниями мужа, либо у нее вообще не было желаний. А вдруг ей приходилось от чего-то отказываться ради мужа? Об этом даже думать не хотелось.

Приспособляемость… что это? Как определить? Хороший, покладистый характер? Хитрость? Но ради чего ей хитрить? Как бы там ни было, Роберт много раз задавал себе вопрос: любит ли он Гейл? И всегда приходил к одному и тому же ответу: да. Я ее люблю.

Жаль, что окно его палаты выходит не на ту сторону. Роберт все время ловил себя на том, что ему хочется назвать свою комнату не палатой, а камерой, – но нет, все же не камера. Больничная палата, в общем-то вполне приемлемое жилье, но вот окно… Куда лучше было бы, если бы оно было обращено на эту сторону, к воде. Здесь постоянно дует легкий морской бриз, пахнет морем… Он в который раз посмотрел на забор. А что, если улучить момент, перелезть и пройти на берег, пока не поймали?

Дурацкая мысль. А попросить кого-то помочь – еще глупее. И что там делать, на берегу? Утопиться? Но он где-то слышал, что утопиться по собственной воле невозможно. Нужна лошадиная доза алкоголя или наркотиков. Один из его товарищей по профессии, тоже адвокат, который много работал с делами о самоубийствах, говорил, что тонуть в соленой воде гораздо мучительней, чем в пресной. Интересно, откуда он знает? Чтобы это утверждать, надо утопиться сначала в пресной воде, потом в соленой и только тогда сравнивать. Или наоборот: сначала в соленой, а уже потом в пресной. Гораздо комфортнее, утверждал этот специалист по самоубийствам, застрелиться или повеситься. Так и сказал – комфортнее. Ну нет… лучше всего нанять киллера, возразил тогда Роберт. Тот захохотал – правильно. Одна беда: те, у кого есть средства нанимать киллеров, самоубийством не кончают.

Да… если есть деньги, даже эту сомнительную работу по самоубийству можно поручить кому-то другому, самому не с руки. Это ли не наивысшая степень трусости?

Он со злостью пнул камень. Один из охранников – как ни странно, тот, что подальше, – поднял голову.

Роберт кивнул ему и пошел дальше, хотя намеченные десять кругов уже отработаны. На одной из лавок сидели два старика, оба в тренировочных штанах и футболках. Физиономии багровые, будто просидели на солнце весь день. Но это же невозможно, прогулка по распорядку двадцать минут, не больше. Дважды в день. Впрочем, можно попытаться договориться с этим шведским врачом, он производит впечатление разумного человека. Приносит книги, с ним есть о чем поговорить. Никогда не ссылается на занятость, а если и ссылается, то всегда возвращается, чтобы продолжить беседу. Договориться можно о чем угодно. Вот, к примеру, эти двое. Кто-то же разрешил им загорать?

Роберт задержался, сделал вид, что отдыхает, и прислушался – интересно, о чем они говорят? Оказывается, о рыбалке. Один рассказывает, какую рыбу он поймал в последний раз, пилит ладонью плечо на вытянутой руке. Другой хвастается своим катером.

Слушать особенно нечего. Он двинулся дальше. В который уже раз миновал охранника. Сколько времени сидят здесь эти двое? Явно дольше, чем предусмотрено. Удивляться нечему, охранники тоже люди, к тому же в этом заведении правила безопасности соблюдают не особенно строго – с учетом своеобразия контингента. Несколько дней назад он был на регулярном осмотре у медсестры, так в той части здания вообще все двери настежь. И никаких бейджиков у персонала, это его удивило.

Солнце пригревает, щеки даже пощипывает немного. Будь рядом Гейл, непременно вытащила бы из сумочки какой-нибудь солнцезащитный крем. Но Гейл рядом нет, а положить крем в чемодан она не догадалась. В тот день была такая погода, что о солнечных ожогах мог вспомнить только сумасшедший или прорицатель. Напоминать он не станет – Гейл устыдится и немедленно пошлет срочную посылку с курьерской почтой. Роберт уже получил две такие посылки: трусы, носки, газеты, несколько тонких плиток 99-процентного несладкого, даже солоноватого шоколада “Линдт”. Не забыла и медовые леденцы – на случай, если заболит горло. Маленькая записка. Открывал пакеты в полном одиночестве, персонал и внимания не обратил. Даже удивительно – а вдруг там взрывчатка или лопатка для подкопа? Ну, допустим, взрывчатку не пропустили бы на входном контроле в самой курьерской службе, там даже батарейку нельзя послать, но лопатка – почему бы нет? И что он будет делать с этой лопаткой? Рыть тайный ход?

День и в самом деле жаркий, приходится то и дело вытирать со лба пот. Последний круг, и в палату – только обгореть не хватало. И он, и Гейл унаследовали ирландскую кожу – белую, веснушчатую, упрямо отвергающую загар, даже если загорать очень осторожно, гомеопатическими сеансами. Летом, работая в саду, Гейл никогда не снимала карикатурно широкополую шляпу. Он, конечно, не так осторожничал, но когда температура подходила к тридцати, предпочитал присесть с книжкой под зонт. Его всегда удивляли люди, которые часами лежали под палящим солнцем неподвижно, как ящерицы в пустыне. Что это – своего рода мазохизм? Или они, как сказал бы Пруст, пребывают в поисках утраченного покоя?

– Я, пожалуй, вернусь в палату, – помахал он охраннику.

– Да, конечно. Жаркий выдался денек.

– Вообще-то на календаре уже почти лето, – напомнил Роберт.

– Завтра дождь. Опять. Погода обычно устанавливается после Дня поминовения.

– А вы сами местный? Из Мэна?

– Карибу.

– Не близко. Северянин, значит.

– Полчаса до Канады.

Охранник предусмотрительно открыл ему дверь. Без ключа, без карточки – нажал на ручку и открыл. Значит, днем дверь не заперта, но изнутри еще один охранник.

– Проводишь пациента? Человек устал от жары. – Первый охранник похлопал Роберта по плечу и вернулся во двор.

– Само собой. Жара. В доме лучше. – Совсем молодой парень улыбнулся Роберту и достал телефон – проверить имя пациента и номер комнаты. Убедился, что все правильно, и проводил его до палаты. В коридорах было прохладно и темно, Роберту потребовалось не меньше минуты, чтобы привыкнуть к сумраку после яркого света.

* * *

Они так и вышли из больницы в белых врачебных халатах. Яростная ругань чаек, ласковый и прохладный бриз с моря, несмотря на жару. Селия с трудом сдерживалась, чтобы не разрыдаться. Заставляла себя не оборачиваться – ей казалось, что если она еще раз посмотрит на это мрачное строение, слезы польются ручьем. Опять вспомнила бабушку – как она, наверное, обрадуется, встретив папу там, на небесах…

Вообще-то можно бы и всплакнуть, все равно ее никто не видит. Дэвид идет впереди и не оглядывается. Спина прямая, как у генерала или какого-нибудь высокопоставленного чиновника из министерства. Сожалеет ли он о своем поступке? Или ее вера в силу любви – романтическая глупость, в жизни такого не бывает?

Селия вытерла слезы и мотнула головой, стряхнула наваждение. Сейчас не время раскисать.

Дэвид нажал на кнопку. Все лампочки одновременно подмигнули, с характерным чмоканьем, точно поцелуй, сработал центральный замок. Он обернулся и передал ей ключ. Они обменялись долгими взглядами. Селия обошла машину и открыла пассажирскую дверцу.

– Готов?

– Готов, готов.

Теду Йенсену шестьдесят пять, но он крепок и силен как бык. Неудивительно – многолетний физический труд на свежем воздухе. Легко забрался в небольшую машину и нерешительно глянул на дочь. Она помогла ему пристегнуть ремень и повернулась к Беньямину:

– Увидимся.

– Я вас встречу.

Дэвид пожал Беньямину руку.

– Тысячу раз спасибо, – сердечно произнес он, сомневаясь, существует ли подходящее числительное. Десять тысяч раз? Сто тысяч?

Беньямин улыбнулся и в сопровождении охранника пошел к главному входу.

Ради меня он пошел на риск, подумала Селия. Возможно, больший, чем он думает.

Дэвид взял ее за руку:

– Твой папа сияет от счастья.

– Еще бы… спасибо за помощь.

– Ты все делаешь правильно. Вам и в самом деле очень нужно побыть вместе. Я все понимаю.

– А я думаю про остальных. Жуткая, непростительная жестокость и несправедливость.

– Они тоже вернутся домой, Селия. К сожалению, только когда наступит рецидив. Никакому персоналу не справиться с двумя тысячами больных альцгеймером.

Она закусила губу.

– А если ему станет хуже?.. Вернее, не если. А когда ему станет хуже?

– Сейчас-то Тед чувствует себя прекрасно. Не надо думать ни о чем другом. Главное, у вас есть время побыть вместе. Используй его.

Они обнялись. Он прикоснулся губами к ее щеке.

– Поезжай. А то появится еще какой-нибудь цербер.

– А ты как будешь добираться?

– Возьму такси и сяду на поезд. Позвони, когда сможешь. И не думай обо мне. Занимайся отцом.

– Не знаю, как тебя благодарить.

– Зато я знаю. Приезжай, как только вернешься.

Селия обняла его изо всех сил.

– Я тебя люблю.

– Я тоже. Будь внимательнее на дороге.

Дэвид подошел к окну, пожал руку Теду, отошел от машины и помахал рукой. Селия нажала кнопку зажигания.

– Первым делом надо поесть, – сказал она отцу, перевела крошечный рычаг автоматической коробки и отпустила тормоз. Машина тронулась с места.

– И знаешь что, Тыквочка? Насчет поесть – не откажусь.

Как только они выехали с парковки, Селия достала из бардачка бейсболку с изображением лося и надвинула на глаза.

Теперь они путешествуют инкогнито – отец и дочь.

* * *

– Ты только представь, она изрезала себе все лицо. И повредила глаз.

Матьё вытянулся на футоне и зажмурился – видно, попытался представить картину. Адам присел рядом. Солнце палило прямо в окно. Уже почти десять, надо бы ехать на работу, но он никак не мог себя заставить. Никакого желания.

– Жуткое дело.

– Хорошо, что себе, а не кому-то еще.

– А какая разница? – неожиданно спросил Матьё и похлопал Адама по спине. – Человек пострадал. – Заметил, как изменилось лицо Адама, и поправился: – Ладно, не обижайся. Я пошутил. Но… вообще-то ничего хорошего.

На верстаке Матьё две неоконченные работы. В тот раз их не было. Какие-то загадочные конструкции из стали.

– И что это будет?

– Электрический стул.

– Ты что, серьезно?

– Аллегория американской культуры. Будет выставка в Монтрё.

– И они заказали тебе работу? Здорово.

– А ты собираешься на службу?

– Не знаю… Жарко.

В любой другой момент причина прогула показалась бы ему, мягко говоря, неубедительной, но сейчас выглядела вполне естественной: как же работать в такую жару? Невозможно.

– Я вообще хочу уволиться.

Матьё наградил его скептическим взглядом:

– Кончай нести чушь.

– Никакая не чушь… тошно. Столько лет работы – и на тебе. В принципе все, что мы сделали, можно отнести на свалку. Но главное, загадка так и осталась загадкой.

– Возьми отпуск, – посоветовал Матьё. – Через несколько дней я еду в Марсель к бабушке, ей исполняется девяносто пять. Если хочешь, поедем вместе.

– На семейную встречу? – удивился Адам.

– А почему нет? Впрочем, если нет желания, можешь на само торжество не ходить. Но я там пробуду несколько дней. К тому же ты ей наверняка понравишься.

Адам вырос в Нью-Йорке, в городе, вокруг которого, фигурально выражаясь, вращается Земля. А теперь ему казалось, что центр планеты не Нью-Йорк, а Париж.

– Пойду выпью кофе. – Он встал и натянул футболку. Искоса поглядел на загадочную конструкцию, которая должна изображать орудие казни. Может, его друг и вправду гений и видит в этом переплетении стальной арматуры что-то такое, что ему, простому смертному, видеть не дано.

– Придется купить кофеварку, – усмехнулся Матьё. – Вообще-то не мешало бы нам пройти тесты на ВИЧ. И сифилис… Сифилис, знаешь ли, такая штука – затаится и выжидает момент, чтобы сожрать твой мозг. Кстати, сегодня концерт. Выступает один мой знакомый. В Токийском дворце. Пойдешь?

– Охотно.

– Скину сообщение. И помни, Адам, главное – свобода. А вдвоем мы свободны как никто.

Адаму пришлось сделать над собой усилие, чтобы уйти. Что он имел в виду? Главное – свобода…

И это неожиданное предложение – поехать с ним в Марсель. Загадочное Средиземное море, холмы в Провансе.

Купить кофеварку… Значит ли это, что Матьё собирается остаться с ним? Марсельская бабушка – он никогда не думал об этой стороне жизни друга.

И что-то еще засело в голове… что-то, чего он никак не мог определить.

Электрический стул… их пациенты… сифилис. Иммунодефицит… электрический стул…

Даже после двух чашек кофе не стало яснее, почему не удается отвязаться от этих мыслей.

* * *

Тед включил радио и замолчал. Они остановились в Фрипорте, купили в торговом центре еду, одежду и кое-какие рыболовные принадлежности. Полтора десятка пакетов с трудом вместились в багажник, кое-что пришлось положить на заднее сиденье. Постельное белье в хижине вроде бы есть. Простыни, одеяла и две байдарки.

По обе стороны дороги – густо зазеленевший в последние недели лес. Ясное голубое небо, солнце припекает даже через лобовое стекло.

Я никогда не забуду этот день, подумала Селия. Даже если придется раскаиваться всю оставшуюся жизнь. Широкая, яркая дорога к свободе.

И сколько ему отпущено? Как быстро возвращается альцгеймер у тех, кто получил только одну дозу Re-cognize, пока никто не знает. Но, по-видимому, рецидив неизбежен.

Ее заветная доза исчезла. Дэвид убедил ее – решение верное. Очень скоро мы получим препарат без побочных эффектов. И твой отец будет первым.

Сказал, чтобы утешить. Сейчас все выглядит печально – лабораторию могут вообще закрыть. И даже если не закроют, препарат все равно запрещено использовать в течение года. Год и один день – так написано в предписании.

В Бостоне начался суд над Эриком Зельцером. Приговор будет вынесен не только ему – им всем.

И как раз сейчас по местному радио передают репортаж из зала суда. Селия прикрутила звук и покосилась на отца – ему ни к чему это слышать. Но Тед сидел с закрытыми глазами.

– Папа? Ты спишь? Как ты?

– Живу пока.

Она улыбнулась этой фирменной формуле.

– Поспи, если хочешь.

– Ты с ума сошла, Тыквочка! Проспать свободу? В истории таких примеров пруд пруди. Р-раз! – и проспал.

– Можем остановиться и выпить кофе.

– Следи за дорогой. – Тед притворно нахмурил брови. – Нечего обо мне беспокоиться.

– Ладно, – покорно согласилась Селия.

Легко говорить – нечего беспокоиться. На предыдущей остановке она заказала черничные оладьи с кленовым сиропом и взбитыми сливками, но отец почти не притронулся к еде. Вид довольный, но не сказать чтобы прыгал от радости. Ей все время мерещилось мрачное здание Портлендского медицинского центра. Никто из интернированных не имеет права его покидать, причем решение принято даже не властями Мэна, а на федеральном уровне. А если она превысит скорость и их остановит полиция? Вдруг он в каком-то регистре? Правда, у пассажиров документы вроде бы не проверяют, но кто их знает… Распознавание лиц и все такое.

Она заставляла себя не думать о будущем.

Дэвид сказал, что их затея не так опасна, как кажется. Даже Беньямин согласился, хотя у него даже нет американского гражданства. Ему-то и в самом деле могут грозить серьезные неприятности, а с другой стороны – да, стариков свезли в Портленд, чтобы держать под присмотром, но это все же не тюрьма. И даже Нгуен не возражал. В конце концов, ее “присмотр” ничем не хуже, даже лучше и профессиональнее, чем в этом медицинском центре. Ясно же, что дочь, к тому же врач, раньше других заметит подозрительные отклонения в поведении отца.

Конечно, Селии было стыдно – стольких людей вынудила врать! Она уже решила для себя: все. Больше никакого вранья. Придется уйти из лаборатории – что ж, значит, так тому и быть.

В который раз вспомнила бабушку. Под конец Селия навещала ее в доме престарелых довольно часто. Пела ей детские песенки, изображая руками то карабкающегося по стене паучка, то спешащую в норку мышку. Когда проглядывало солнце и высыхали дождевые потеки на окнах, бабушка улыбалась и говорила “солнышко” – последнее оставшееся в ее лексиконе слово. А умерла она темным декабрьским утром, когда солнце не появлялось уже несколько недель. Неудивительно – она была человеком солнца. И папа такой же – жить не может без света.

В конце жизни бабушка вновь превратилась в ребенка. В младенца без будущего. Собственно, самое печальное в жизни – неумолимость движения к концу. Человек все быстрее и быстрее скользит по обледеневшему откосу с постоянно увеличивающейся крутизной, но его способность думать, решать и радоваться остается при нем, хотя и заметно ослабевает. А болезнь Альцгеймера затаптывает все: и радость, и горе, и смысл.

Селия до последнего держала ее руку, пока внезапно не появилось солнце – впервые за весь декабрь. Пришла в голову нелепая мысль: если бы бабушка дождалась солнца, она могла бы жить еще долго. И дала себе слово посвятить жизнь борьбе с этой жуткой болезнью. Это ее призвание.

Призвание. Со всеми последствиями, которые влечет за собой это загадочное слово. Упорство, жертвенность, эгоизм.

Если отцу нужно солнце – она станет его солнцем. До последнего вздоха.

А сейчас их путь лежит в Нортвудс, к реке Алагаш, к озерам. У Теда в кои-то веки будет возможность погрести на его любимой байдарке. Селия хоть и в спешке, но тщательно все спланировала. Две недели хижина в их распоряжении. Они будут ловить рыбу и жарить ее на гриле. Плавить пастилу с шоколадом и намазывать на крекеры. А по вечерам сидеть на причальных мостках, болтать ногами и посмеиваться над взволнованными серенадами гагар. Она, кстати, купила теплые носки и флисовые куртки – в начале лета погода в Мэне может быть очень и очень капризной, а еще даже не июнь. Невыносимо длинный год…

– Значит, они остановили прививки? – внезапно спросил Тед. – И теперь ни у кого нет доступа?

Прозвучало сухо, но Селия поняла – папа старался держаться нейтрально. Никого не корить.

Надо было раньше выключить радио. Именно эта фраза прозвучала как раз перед тем, как она нажала кнопку. Отец же прекрасно понимает, что вся эта история с Зельцером имеет к нему самое прямое отношение.

– Re-cognize все равно пока не получил одобрение правительственной комиссии. Проект еще не завершен. Мы в третьей фазе.

– Третья – это последняя?

– Да.

Тед замолчал. И Селия тоже не стала вдаваться в объяснения. Движение становилось все реже и реже. На обочинах полевые цветы. Обычно они не решаются расти вдоль дорог, высовывают нос и тут же прячутся, их отпугивает вонь выхлопных газов.

Дэвид сейчас сидит в поезде на юг. Неизвестно, когда они увидятся.

– Да… третья фаза. Как в жизни, – задумчиво произнес Тед. – Первая фаза – когда все растет. Когда я впервые был в штате Мэн.

И опять замолчал. Селия покосилась на отца – что он хотел сказать?

– Вторая фаза. Когда я вроде бы должен был вырасти. Когда твоя мама забрала тебя и уехала в Лоуэлл.

Селия чуть не до крови прикусила губу. Отец никогда с ней про это не говорил.

– Как бы я хотел, чтобы ничего этого не было… Всю жизнь раскаивался.

– Ты имеешь в виду интрижку с миссис Шеридан?

– Да. Хотя нет. Не могу себе простить, что я никаких усилий не приложил, чтобы забрать вас домой.

– Забрать… странное слово. Никого нельзя “забрать” против воли.

– Попытаться-то можно было.

– Не знаю. Мама… она вряд ли вообще понимала, что значит “прощать”.

– И заболела, – севшим голосом сказал Тед. – И опять я ничего не мог сделать.

– Папа! Ты не виноват в маминой болезни. Никто не виноват.

Селии захотелось плакать. Что-то уж чересчур слезливой она стала. Возможно, потому, что в последнее время она тоже часто вспоминала мать.

Их с внезапным воем обогнала громадная фура. Селия инстинктивно вцепилась в руль. Еще не меньше часа езды. Она долго выбирала эту охотничью хижину, старалась найти что-то подальше от цивилизации.

– И не забудь: третья фаза. Когда из закоулков мозга выползает мудрость и прет изо рта, из ушей и ноздрей.

Селия благодарно улыбнулась. Ей вовсе не хотелось грустить.

– А ты, Тыквочка? Ты еще не собралась завести ребенка? Уже большая вроде бы.

– Что? – Она засмеялась. – Ребенка?

– Это единственное, что имеет ценность, – серьезно произнес Тед. – Говорю с высоты третьей фазы. Моя мудрость не имеет границ, и вот что я тебе скажу: только дети делают нас людьми.

– Папа! Я ведь даже не замужем.

– Тебе выйти замуж проще простого. Я видел, как этот доктор на тебя смотрел. Я серьезно, Селия. Я бы давно загнулся, если бы не ты. Но будь уверена, он в тебя влюблен, этот симпатичный доктор. Дэвид его зовут, да? Да ты и сама прекрасно знаешь.

Селия попыталась придумать какой-нибудь шутливый или хотя бы нейтральный ответ, но в голову ничего не пришло. По обе стороны по-прежнему нескончаемой стеной стоял темный загадочный лес. Вспомнила, как несколько недель назад рыдала в отцовском пикапе – сожалела об упущенных возможностях и половинчатых решениях. Время движется только в одном направлении, и сделать с этим ничего нельзя.

Но его можно догнать, чем она и занята. Вспомнила Дэвида, его лучистые карие глаза. Приезжай, как только вернешься, сказал он.

Еще бы! Так она и сделает. И никогда его не отпустит.

* * *

Беньямин преодолел последний холм. Жилье у них лучше не придумаешь – вилла на двух владельцев, изумительный вид на море. Рядом парк и терренкур. Все замечательно, но от Портлендского медицинского центра довольно далеко. Машины у них нет, да и потребности в ней не было – если надо куда-то съездить, можно взять напрокат и не ломать голову с парковкой.

Их сторона виллы обращена к морю. Квартира намного просторнее, чем в Бостоне, – в небольших городах цены на жилье заметно ниже. Портленд, конечно, совсем уж небольшим не назовешь, но все-таки атмосфера города, где все друг друга знают, смотрят в глаза и здороваются при встрече. Лиза уже подружилась с несколькими обитателями соседних вилл.

В кармане завибрировал айфон. Он улыбнулся – наверняка Лиза. Но оказалось, что нет, не Лиза. Секретарь из больницы. Исчез один из пациентов.

Сердце забилось так, будто его вызывали на допрос в полицию. Конечно, червячок сомнения шевелился с той самой минуты, когда он позволил Селии увезти отца. Он нарушил все правила и предписания. Попробовал вспомнить – нет, никогда раньше он ничего подобного себе не позволял.

– У нас есть разрешение. – Он прокашлялся, разнервничался и даже остановился. – Все задокументировано.

– Совершенно верно. Задокументировано, но как-то странно. Противоречиво. В одном журнале стоит, что пациент отправлен на контрольное исследование, а в другом – что он выписан.

– Пациент по особым показаниям переведен на две недели в другое учреждение… – Беньямин и сам почувствовал, насколько неубедительно прозвучали его слова.

Он совершенно не умел врать. Лиза его постоянно этим дразнила. Краснел, бледнел, даже голос менялся. Если заведешь любовницу, я тебя сразу выведу на чистую воду, смеялась она.

– На две недели, – набравшись смелости, твердо произнес он. – Потом его вернут к нам.

– А с руководством согласовано?

Потерять должность из-за этой истории проще простого. А может, и хуже. Первый год они с Лизой жили по визе, потом получили вид на жительство, так называемую грин-карту. Это продолжалось пять лет, то есть они уже несколько месяцев имели право подать на гражданство, но почему-то не подали. Недавно говорили с адвокатом, тот настоятельно рекомендовал им получить гражданство. Имеет большие преимущества, сказал он. К примеру, вы нарушили закон. Если мелкое нарушение, то гражданин США получит штраф или предупреждение, вы же просто-напросто вылетите из страны.

Но они все тянули. Одно дело – жить в чужой стране, но совсем другое – стать ее гражданами. Почему-то это казалось изменой. Непонятно почему, но все-таки изменой. Да и Лиза мечтает вернуться в Швецию.

– Мы следовали всем предписаниям, – ломким голосом соврал Беньямин и сам почувствовал, что краснеет.

Сердце колотилось, как гвоздезабивной пистолет. Ну что тут особенного, медсестра проверяет журналы, никакой опасности. Он зажмурился и крепко сжал телефон.

– Нам нужна ваша подпись, – заключила она.

– Завтра утром подпишу. Никаких проблем.

– Спасибо.

Беньямин, стараясь унять дрожь в руке, сунул телефон в карман. Вроде бы обошлось, но он прекрасно понимал – облегчение временное. Факт остается фактом: несмотря на строжайший приказ, он позволил одному из добровольцев покинуть Портлендский медицинский центр.

Постарался представить лицо Теда Йенсена, его взгляд, но ничего не вышло – вспомнился окровавленный глаз Генриетт Реш.

Преодолел последний подъем, набрал код и начал подниматься по лестнице. Еще внизу он услышал отчаянный рев Лео. Соседи наверняка в ярости, но что тут можно сказать? Дети – это святое.

Надо поторопиться, Лизе пришлось выносить этот плач полдня, а он сидел в своем кабинете, перечитывал истории болезни, а если по большому счету, то ничего не делал – наблюдал за процессом. Жена в одиночку ведет изнуряющую борьбу с капризным малышом, а он наблюдает за процессом – как раз против этого женщины борются еще со времен Вирджинии Вульф, та еще в двадцатые годы прошлого века ничего так не хотела, как иметь собственную комнату.

Беньямин через ступеньку взлетел по лестнице и открыл дверь. Лиза в прихожей обувалась – собралась на прогулку. Лео в коляске рядом вопил без перерыва. Обычно и она, и он предпочитали кенгурушник, этакий нагрудный рюкзачок, – видимо, чем-то удобный для младенца, поскольку Лео в нем почти никогда не пищал.

– Идем гулять, – коротко и раздраженно бросила Лиза. – Ему надоело сидеть дома. Кстати, и мне тоже.

Беньямин, не говоря ни слова, подхватил сынишку, и малыш тут же замолчал – к его удивлению и, похоже, к еще большему удивлению Лизы. Приятно.

– Может, ему просто надо было… – Беньямин загордился, начал было нравоучительную фразу, но тут же осекся, поймав на себе взгляд Лизы. – Иди погуляй, – без всякой логики завершил он свою мысль.

– Что?

– Иди прогуляйся.

– Тебе же надо поесть.

– Никакой спешки. Погуляешь, купишь пиццу по дороге. Поедим, когда вернешься. Или я приготовлю что-нибудь. Пасту, к примеру. Иди, иди, – он улыбнулся, – развейся немного.

Лиза засомневалась.

– Как только он обнаружит, что меня нет, опять все начнется.

– Но попробовать же можно? Иди, иди…

Лиза повертелась перед зеркалом, поправила волосы.

– Уж если я покажусь в городе без ребенка, обязательно притворюсь, что у меня детей не было и нет.

– И не будет. – Беньямин согласно кивнул.

Лиза улыбнулась.

– Десять минут.

– Двадцать, – возразил Беньямин. – Самое меньшее двадцать. Или двадцать две.

Лиза с сомнением глянула на Лео. Поцеловать – опять начнется крик. Беньямин разгадал ее мысль.

– Поцелуй лучше меня.

Лиза послала ему воздушный поцелуй и закрыла за собой дверь. Он почти тут же услышал хлопок наружной двери. Судя по всему, она не спустилась, а сбежала по лестнице. Или съехала по перилам.

Сработал инстинкт самосохранения. Надо побыстрее скрыться. Знает: если Лео начнет кричать, она не сможет никуда уйти, тут же вернется.

Беньямин прошел в кухню. Достал из шкафа початый пакет с чипсами, высыпал прямо на стол. Одной рукой открыл бутылку пива, сделал большой глоток и захрустел чипсами. На пакете написано “лук и сливки”. Попытался – в который раз! – привести в боевую готовность вкусовые рецепторы и различить вкус хотя бы лука, и в который раз его постигла неудача.

Очень странная ситуация – едва ли не впервые он остался наедине с Лео. Отец и сын. Быть отцом гораздо труднее, чем он себе представлял, и в то же время это сравнительно новое ощущение казалось совершенно естественным.

Люди теряются в новых обстоятельствах, в работе, в желаниях – и словно бы забывают, что продолжение рода и забота о потомстве и есть их главная обязанность.

Вспомнил разговор с Робертом Маклелланом. У Роберта и его жены детей нет, и теперь, на склоне лет, он очевидно раскаивается в своем молодом эгоизме. Как пережить неизбежное старение, если ты одинок? Больше всего старика волновали переживания жены.

И главное, что поразило Беньямина, – Роберт был искренне возмущен. Вы играете с человеческой жизнью в русскую рулетку. В других странах другая мораль. Его можно понять. Пообещали излечение, а как только к нему вернулась способность мыслить, посадили в тюрьму. Не совсем тюрьму, но все же… Даже жена не имеет права приехать и выпить с ним чашку кофе.

Несправедливо и жестоко. В чем-то Беньямин с ним согласен, но какое это имеет значение?

Вам-то как раз не за что оправдываться.

Исследовательской группе явно не хватило ответственности. Возможно, Роберт Маклеллан не единственный, кто чувствует себя несправедливо униженным и попросту обманутым. Судебные иски не заставят себя ждать. Вероятно, стоит обратиться к людям с какими-то официальными извинениями. В следующий раз в разговоре с Эндрю он попробует дать ему такой совет. Им тоже не хочется угодить в бесконечную юридическую склоку. Иногда, чтобы избежать такого поворота, достаточно просто проявить человечность.

Не успел Беньямин сунуть в рот очередную пригоршню чипсов, Лео опять начал хныкать. Беньямин прижал его потеснее и с набитым ртом начал что-то напевать, с трудом припоминая мелодический и ритмический рисунок немногих известных ему колыбельных песен. Подошел к балкону, открыл дверь и вышел. Его окатила свежая волна морского бриза, он даже расслышал отдаленное бормотание прибоя.

Кого угодно успокоит, но Лео не оценил. Горестное всхлипывание не утихло, наоборот, стало еще более жалобным. Беньямин вернулся в спальню. Не успел положить малыша в кроватку, хныканье перешло в отчаянный крик. Беньямин погладил его по животику и начал сюсюкать, лихорадочно вспоминая, как успокаивает его Лиза. Он же не может дать ему грудь!

А ведь Лиза проводит с ним день за днем… День за днем, ночь за ночью. Из одного конца квартиры в другой, как зверь в клетке. Он был уверен, что ради денег обрек себя на пытку, на существование в вывихнутом мире с двумя тысячами безвинно заключенных стариков. А каково приходится Лизе, сутки напролет проводящей в обществе беспрерывно орущего младенца? Это тоже пытка – без чьей-то помощи ухаживать за ребенком. Тут нужна целая команда. По крайней мере, еще один человек – муж.

Лео кричал так, что мордашка стала красной, как помидор. Терпение начало иссякать.

– Ну все, кончай уже… – безнадежно попросил Беньямин, взял малыша и отнес в гостиную. Положил на диван и начал массировать животик – по часовой стрелке, как подсказало вспомнившееся с курса педиатрии правило, по ходу толстой кишки. Возможно, малышу просто нужно покакать.

Желание позвонить Лизе и попросить вернуться он отверг, хотя искушение было велико. Дал соску, но Лео ее тут же выплюнул. В кухне достал из формочки кусочек льда и приложил к губам. Лео на пару секунд замолк, но скорее всего от неожиданности, а потом снова зашелся в крике.

– Ну хорошо, хорошо… – Беньямин вышел в прихожую, положил Лео в складную коляску и пристегнул ремешки. Подгузник, сообразил он, просовывая ремень между ног, надо было бы сменить подгузник, но теперь поздно. Взял двумя руками коляску и начал осторожно, боясь споткнуться, спускаться по лестнице. Удивительно – на третьей же ступеньке Лео замолк. Беньямин выдохнул с облегчением. Как он объяснит Лизе, почему решил выйти на незапланированную прогулку? Неважно, главное, что ребенок успокоился. Он покатил перед собой коляску, ускоряя шаг, – почему-то показалось, что быстрая езда должна помочь. И в самом деле, у Лео начали слипаться глаза. Обойти с ним пару раз квартал – и он, может быть, уснет? Лиза рассказывала, что именно так и поступала, если никакие другие средства не действовали.

Беньямин поймал себя на том, что перестал думать про ситуацию на работе, и знал, кого за это благодарить.

Шедшая навстречу пожилая женщина приветливо и одобрительно улыбнулась. Ничего удивительного, в Америке, в отличие от Швеции, мужчина с коляской – зрелище непривычное. Обязательно получишь комплимент. Он оглянулся – дама примерно в том же возрасте, что и его пациенты.

Посмотрел на Лео и удивился: глаза у малыша закрыты, а рот, наоборот, слегка приоткрыт. Сопит, спокойно и ритмично.

Беньямин вынул из кармана телефон – позвонить Лизе. Может, воспользоваться моментом и поесть где-нибудь? Но изготовившийся нажать на кнопку вызова палец замер в воздухе – нет, это не то, что ей нужно. Ей нужно побыть одной.

И написал сообщение:

Не торопись. Он спит.

* * *

Селия осторожно достала прилипшую к нёбу рыбью косточку, положила на край тарелки и поскребла ногтем мизинца зубы – в охотничьей хижине не нашлось зубочисток, а до ближайшего магазина полчаса езды.

Эти недели были на удивление, почти неправдоподобно спокойными. Селия почти забыла, как звучит тишина, а редкие вскрики и шум крыльев незнакомых птиц только подчеркивали это блаженство. Как-то они с отцом столкнулись нос к носу с лосем. Огромный зверь настороженно хрюкнул и потянулся к ним – проверить, что за незнакомый вид фауны попался в его ревире. Отец когда-то вычитал, что при встрече с лосем не надо шевелиться. Они молча стояли и смотрели друг на друга. Так прошло несколько минут, потом гигант недоуменно покачал рогами и пошел своей дорогой.

По соседству еще несколько похожих хижин, соединенных лесными тропинками, но там никого нет. За все время они не встретили ни единого человека. Лес и небольшое тихое озеро, усыпанное осколками солнца. Окна закрыты сеткой от комаров, но комаров совсем мало – возможно, еще не пришло время массового выплода. Селия, привыкшая к ежедневному общению, написала несколько сообщений, но отправить их было неоткуда – сразу за парком Бакстер замолк телефон, никакого покрытия в этой глуши нет и не было. Дэвид в Нью-Йорке наверняка изнывает от нетерпения, хотя она и предупредила: связи не будет.

Ничего страшного. Они так долго ждали друг друга, что несколько недель разлуки ничего не изменят. А теперь вообще не о чем говорить – скоро надо собираться и ехать домой. От этой мысли ей становилось грустно.

– Возьми еще картошки. – Она придвинула к отцу закопченную кастрюлю.

– Ну нет, Тыквочка, больше не могу.

– Рыба изумительно вкусная.

– Ничто не сравнится с только что пойманным окунем.

Селия посмотрела на отца с беспокойством – он не осилил и половины.

– А как ты себя чувствуешь?

– Устал немного.

Тед встал, сделал пару шагов и снова сел – только не на стул, а на деревянный диванчик с клетчатыми подушками. Рядом с диванчиком полка с глянцевыми детективами и охотничьими журналами, на стене керосиновая лампа, но читать он не стал. Прислонил подушку к подлокотнику, лег и закрыл глаза.

Веки запавшие, подметила она. Ничего страшного. Он совершенно нормален. Устал – и что тут удивительного? Она и сама устает к вечеру. Весь день на ногах.

Или она принимает желаемое за действительное?

Селия выкинула остатки в ведро под раковиной, полиэтиленовый пакет из-под картошки – в отдельную коробку. Здесь всегда чувствуется сырость, дом стоит совсем близко к воде. Если понюхать подушки, ощущаешь легкий запах плесени, хотя, наверное, просто мерещится. Логика простая – при такой влажности не может не быть плесени, и мозг сам синтезирует этот запах. В углу старинный чугунный камин, светлые бревенчатые стены – все для любителей уединения на природе.

Сегодня они весь день плавали на байдарке. Сразу после полудня наткнулись на стайку играющих выдр. До чего же они забавные, эти выдры, а скорее всего, выдрята – кидались друг на друга со смешным писком, начинали бороться, потом разбегались, и все повторялось сначала. Короткая безобидная схватка, смешной писк, побег – и снова в бой. Отец буквально сиял, смеялся, прикрывая рот рукой, чтобы не спугнуть, даже попросил ее не грести – ему хотелось подольше понаблюдать за игрой грациозных пушистых зверьков.

Пожить с отцом в таком божественном месте – просто счастье. Почему ей раньше не приходило в голову?

Уже поздно, но еще светло – здесь, на севере, ночи очень короткие. По светящемуся изнутри, как жемчуг, небу медленно плывет полупрозрачный стеариновый месяц. До канадской границы час с небольшим. А дальше лес еще гуще, еще непроходимей – настоящий канадский лес. До Бостона – световой год.

Не только до Бостона. До всего на свете. Человек исчезает, и никто этого не замечает. Проходит время, появляется кто-то другой, занимает его квартиру, выкидывает в контейнер все, что ему кажется ненужным… Во всемирном молчании, в котором они прожили эти две недели, было что-то, что заставило ее усомниться, есть ли в человеческой жизни хоть что-то постоянное, что сопровождает его от рождения до могилы и остается после его ухода?

Вот бы подольше задержаться здесь, ловить рыбу и собирать поспевающую чернику и бруснику… Ей даже думать не хотелось, что через несколько дней придется возвращаться в Портленд. Сразу бросало в дрожь, как только в памяти против воли возникали длинные тоскливые коридоры с предсмертным мерцанием ламп под потолком.

Вытерла руки и посмотрела в окно. Рыжая белка, проворно взбегавшая по стволу, словно почувствовала ее взгляд, остановилась и неодобрительно глянула черными глазками-бусинками. Если бы умела говорить, наверняка сказала бы: “И с чего это ты на меня уставилась?”

– Сыграем?

Селия вздрогнула от неожиданности и обернулась. Тед уже встал и неторопливо тасовал колоду.

– С удовольствием.

Отчего так волнует это призрачное освещение северной ночи? И эта белочка… Зверьку давно пора устроиться на ночлег. Посмотрела на отца – да, вид немного уставший, но глаза весело блестят. Несомненно, такая жизнь доставляет ему удовольствие, даже не удовольствие – счастье. Розовые от непреднамеренного загара щеки, мягкая улыбка.

Взяла со стола пять карт и глянула. Неплохо. Без одной карты стрит. Не хватает восьмерки.

Они играли в покер почти каждый вечер. А чем прикажете заняться после захода солнца? Иногда Тед, невзирая на ее протесты, пытался поддаваться, как будто она все еще была ребенком, радующимся каждой победе.

Над ухом тонко загудел комар. Селия хлопнула себя по шее – никакого эффекта.

– Откуда они берутся? Все окна в сетках.

– Где-то есть дырочка. Комары в это время года очень маленькие.

Она улыбнулась. Вряд ли теория отца о неудержимом росте комаров в течение лета имеет под собой основания. Представила комара в августе – наверняка будет как оса. Вспомнила рассказы Дэвида о детстве в Миннесоте. Она почти его не знает… Он в Нью-Йорке, от Бостона несколько часов на машине. Мысленно произнесла: Нью-Йорк. Врастяжку, с сатирической интонацией, и тут же почувствовала укол ревности. С кем он там? Что делает?

– Тыквочка?

– Прости, папа. Задумалась. – Селия поправила карты так, чтобы они лежали ровным веером. – Мне одну.

* * *

Адам ждал своей очереди в поликлинике Четырнадцатого округа, довольно близко от дома. Позвонил записаться в лабораторию, а медсестра на коммутаторе уговорила его сходить к врачу – заглянула в журнал и напомнила, что он ни разу не проверял здоровье после школы. Тест на ВИЧ он сделал несколько лет назад, знакомый парень напугал его статистикой заболевания в Нью-Йорке, но с той поры немало воды утекло.

Поликлиника располагалась в двух шагах от входа в катакомбы – не особенно подходящее место для тех, кто не хочет думать о смерти.

Он пришел сюда прямо с работы, даже зайти поесть не успел, а ждать пришлось довольно долго. В холле поликлиники было многолюдно. Адаму показалось, что все чем-то раздражены и вот-вот сорвутся. То и дело кто-то вскакивал с места и подходил к окошку дежурной сестры. Какая-то женщина не переставая ворчала – какое безобразие, она ждет уже сорок пять минут, ей нужно откуда-то забирать двух дочерей… и так далее. Француженкам палец в рот не клади, он уже не раз это подмечал. Закалены патриархальной культурой. Когда на человека давят, пружина сжимается. Весь мир изменился, но во Франции патриархат невероятно живуч.

Он посмотрел на свою медицинскую карту, которую ему вручили. Слева столбец “да”, справа – “нет”. В его карте все крестики справа. Он никогда ничем всерьез не болел, ничего не ломал, не переживал сердечных приступов, панических атак, депрессии, у него не было ни гонореи, ни сифилиса. Вообще ничего. Нет, нет, нет… штук тридцать “нет”.

Сифилис… Сифилис выжидает момент, чтобы сожрать твой мозг. Вспомнил слова Матьё и полез в телефон, решил освежить память. Проглядел несколько открытых источников.

Сифилис называют великим притворщиком. Прочитал и вздрогнул.

Смутная мысль, тычущаяся, как слепой котенок, во все углы памяти, внезапно обрела форму. Дрожащими пальцами набрал код и вошел в медицинский журнал Франсуа Люийе. Протокол вскрытия. И еще что-то… Он изо всех сил старался припомнить, что сказал доктор Лагер про одного из пациентов?

В приемной появилась женщина-врач и на французский манер, с ударением на последнем слоге, назвала его фамилию:

– Месье Миллер?

Он поднял голову:

– Да?

– Ваша очередь! – И кивнула на телефон: – Придется выключить.

По длинному узкому коридору они прошли в ее кабинет.

– Извините, что пришлось ждать. В это время дня всегда очередь.

Он сел на кушетку и сразу вспомнил ощущения от медосмотра, который проводила школьная медсестра. Побыстрее бы…

– Сначала измерим давление.

Адам изнемогал от нетерпения. Врач измерила давление, послушала сердце и легкие, проверила уши и глаза и только потом направила в лабораторию.

Когда все необходимые пробы были сданы, Адам, перебегая улицы перед носом возмущенных водителей, помчался домой. Открыл ноутбук и минут двадцать, сам не свой от волнения, вчитывался в протоколы.

Закончив чтение, несколько секунд молча смотрел на потолок. Потом позвонил Дэвиду в Нью-Йорк.

* * *

Роберт прошел по скупо освещенному коридору – на ночь оставляли только приглушенный свет. Несколько дней он посвятил изучению внутреннего распорядка тюрьмы – как он ни старался избегать слово “тюрьма”, оно все время приходило на ум. Пересменок между семью и восемью утра, в это время почти никого нет, дежурные, по-видимому, просто оставляют рапорты о ночных происшествиях, которых, как правило, не бывает. Потом завтрак. Можно даже выйти во двор на короткую утреннюю прогулку. Никто, скорее всего, даже не почешется.

Вместо обычных тапок – кожаные элегантные туфли, темно-серые носки. Гейл почему-то особенно заботили носки, она считала, что неверно подобранный цвет носков сильно портит впечатление. Чистая сорочка, брюки со стрелкой, в одном кармане бумажник, в другом телефон. На потолке, как всегда, жужжит и подмигивает неисправная трубка дневного света. Зеленый бегущий человечек над эвакуационным выходом.

Все двери закрыты. Во время прогулок он обычно заводил беседу с кем-то из пациентов… Роберт всегда усмехался, произнося это слово. Пациенты – это больные. Больные должны получать лечение, а не сидеть по своим камерам. Они интернированные, а потому интерны – вот верное слово. Поначалу он затевал беседу с кем-нибудь из интернов. Многие были старше его, хотя, возможно, и не старше, просто рано состарились. Большинство из Бостона и окружающих городков. В первые дни он не мог представить, что в этом нелепом, пусть даже и огромном здании можно разместить две тысячи человек, но постепенно, походив по коридорам и посмотрев на ряды бесчисленных дверей по обеим сторонам, пришел к выводу, что да. Вполне возможно. В который раз порадовался, что не страдает клаустрофобией. Мир человека в нем самом, а не в его окружении. Так он считал всегда, а теперь убедился в своей правоте. У него были книги, был большой блокнот, куда он заносил мысли и наблюдения. Его не раз посещала мысль, что неплохо бы написать книгу обо всей этой истории, одновременно остросюжетную и назидательную. Когда все будет позади, разумеется. Но и не только для этого – ему хотелось зафиксировать абсолютную аморальность происходящего.

Роберт уверенно прошел к экстренному выходу – заранее изучил план эвакуации, висевший в каждом коридоре. Огляделся и нажал на ручку – не заперта. Как и вчера, и позавчера, и два дня назад. Быстро спустился по лестнице на первый этаж, краем сознания отметил, что дверь за ним с негромким клацаньем закрылась. А вот и застекленная входная дверь. Прижал голову к стеклу и посмотрел направо, потом налево – никого. С бьющимся сердцем нажал на ручку – вот сейчас завоют сирены или затрезвонит сигнализация по всему зданию… Но нет – тишина.

Ускоряя шаг, направился к парковке. Пригибаясь, пробежал между машинами, вышел на дорогу и набрал номер такси. Ответили не сразу, потом механическим голосом попросили дождаться очереди. Ваш номер… пауза… второй.

Роберт посмотрел на табличку на углу. Все правильно, как он и рассчитывал, прикидывая на карте. Коммерческая улица, строение под номером сорок два.

Такси подъехало мгновенно – старый желтый “линкольн таун кар”. Роберт, едва дождавшись остановки, открыл заднюю дверцу и плюхнулся на сиденье.

– Отлично! Ваша служба работает быстро и без потерь!

Чернокожий шофер улыбнулся, показав великолепные зубы:

– Еще бы не быстро! За углом стоял.

– Последняя улица. “Энтерпрайз”, прокат машин.

– Не так уж далеко.

Они ехали по набережной. Пирс за пирсом с бесчисленными рыболовными баркасами. Подумать только – он и в самом деле в штате Мэн! После бесчисленных однообразных дней, после скучных ланчей с пластиковыми, как в детском саду, тупыми ножами.

Почему так разболелась голова? Надо будет обязательно выпить чашку кофе перед дорогой.

– Вы ранняя пташка, – похвалил его водитель.

– Дела, – коротко пояснил Роберт.

– Последняя ездка, – поделился водитель. Он говорил с типичным африканским акцентом. – Отвезу вас – и спать.

Роберт вгляделся в визитную карточку на приборной панели. Абдулахи… Интересно, откуда он. Сомали?

– Два часа спать. Потом за руль.

– Нелегко…

– А что делать? Надо зарабатывать.

– Неужели так много ночных заказов?

– В четверг немного. Вы приехавший?

Роберт улыбнулся. Видно, парень не успел еще освоить слово “приезжий”.

– Я из Бостона. Здесь дела закончены, можно возвращаться домой. Надо успеть до ланча.

– Дом есть дом. Лучше дома ничего нет. Но в Мэне гнать не надо. Ловят.

Утренних пробок в Портленде нет, не то что в Бостоне.

Дорога предстоит недлинная – через Нью-Хэмпшир, час с небольшим.

Роберт вертел головой, он совершенно не помнил город, хотя они с Гейл здесь бывали. Вспомнил копошащуюся кучу огромных омаров на берегу, и ему захотелось есть. Неважно, можно потерпеть. Водитель остановился у парковки, где почти на всех машинах красовались логотипы прокатной фирмы.

Роберт расплатился и прошел в пустую контору – по-видимому, он сегодня был первым клиентом. Через пять минут он открыл дверь новенькой “ауди”.

Выехал с парковки, и его внезапно захлестнула волна счастья. Свобода! Вот так и должна выглядеть свобода: человек за рулем. Езжай куда вздумается.

Роберт хотел было выпить кофе, но решил воздержаться. Сразу после восьми начнут разносить завтрак, и тут же выяснится, что пациент Маклеллан исчез. Начнут обзванивать всех – вполне вероятно, доберутся и до прокатной фирмы. Дорога каждая минута.

* * *

– У него не было никакого альцгеймера! – стараясь унять дыхание, крикнул Адам, когда после нескольких сорвавшихся звонков Дэвид ответил.

– Погоди, Адам… Я в аэропорту, объявили посадку.

– Дэвид, слушай, у Люийе не было никакого альцгеймера. Нейросифилис.

– Какого черта… – буркнул Дэвид, но Адам хорошо знал шефа, это “какого черта” означало, что тот слушает с возрастающим вниманием.

– Неверный диагноз! Изначально неверный диагноз! Сифилис – великий притворщик, ты же знаешь. Он имитирует другие заболевания. Поэтому его и не всегда диагностируют. Одиннадцать миллионов случаев каждый год. Только представь – одиннадцать миллионов! А главное, признаки можно увидеть и на МРТ, если знать, что искать. Да, сифилитическая деменция чаще зависит от изменений в лобной доле, но инфекция распространяется. Можно заметить и на микроуровне, на уровне тау-белка. Сифилис подражает альцгеймеру и облапошивает нас в два счета. Есть и другие случаи. Я не успел проверить все, но…

– Погоди… – чуть не простонал Дэвид. – Я жду посадки.

Адам услышал, как Дэвид с кем-то заговорил, потом его голос перекрыли неприятные скребущие звуки – кто-то катил чемодан.

– Сифилис может выжидать очень долго, прежде чем взяться за работу. Один бог знает, сколько лет или десятилетий он ждет своего часа.

– Сифилис… – недоверчиво протянул Дэвид. – Ты что, серьезно?

– Как ты думаешь, с чего бы Ван Гог отрезал себе ухо? Нейросифилис. Иван Грозный? Нейросифилис. Адольф Гитлер…

– Ты, похоже, серьезно…

– Не только Люийе, Дэвид. Не только. Генриетт Реш. Догадайся, где она родилась?

– Говори, загадки потом.

– В Таскиги, Дэвид. Она родилась в Таскиги. Это тебе о чем-нибудь говорит?

– Еще бы… сволочная история.

Эксперимент был начат в тридцатые годы в городке Таскиги, штат Алабама. Шестистам бедным чернокожим мужчинам предложили бесплатное лечение. На самом деле врачам было интересно пронаблюдать за естественным течением сифилиса, без какого-либо лечения. Эксперимент был рассчитан на шесть месяцев, но затянулся на сорок лет. Никому из подопытных не сообщали о диагнозе, никому не предложили пенициллин. Они перезаражали жен, детей. Один из самых омерзительных примеров научного расизма.

– Это же очевидно! И никто из нас, кретинов, не обратил внимания…

– Реш слишком молода.

– Она дочь одного из участников эксперимента. Вернее, участниц. Пассивных участниц – ты же знаешь, в эксперименте участвовали только мужчины. Наверняка получала антибиотики еще в утробе матери. Спирохеты, возможно, сдохли, но антитела-то остались!

– Что за бред! Она же не могла болеть нейросифилисом столько лет!

– Нет. Конечно, нет. У нее альцгеймер. И у остальных тоже, кроме Люийе. Само собой. Но когда-то у нее был сифилис. В том-то и проблема! Микроглия содержит антитела против сифилиса, она неправильно идентифицирует поверхностные белки и вместо бляшек разрушает зеркальные нейроны[47]. Поэтому эти несчастные начисто лишены эмпатии.

– Но не у всех же сифилис!

– Их пять человек, Дэвид. Из двух тысяч, даже больше. Еще раз: давай исключим Люийе, у него-то и альцгеймер не подтвержден. То есть четыре. Статистически вполне возможно – да, у всех четырех. Зельцер многократно обращался к психиатрам и психологам, пытался избавиться от игромании. Теперь смотри: в США больше всего сифилиса в Лас-Вегасе. Так, Хоган. Я поднял его старые медицинские карты, в армии он лечился от сифилиса антибиотиками.

– Люийе? – невпопад спросил Дэвид. – Ты сказал, у него не было альцгеймера. Откуда он взялся? По-моему, он просто жаловался на ухудшение памяти.

– Мы же набирали добровольцев не для того, чтобы проверять, есть у них альцгеймер или нет. Они пришли с готовым диагнозом. Получается, беда не в препарате, а в нашей торопливости.

– А тебе не кажется, что твоя теория притянута за уши?

– Дэвид, повторю еще раз: сифилис – великий имитатор. Я уже нашел кучу примеров. Иногда он притворяется герпетическим или клещевым энцефалитом. Деменцию, вызванную сифилитическим поражением лобной доли, легко принять за альцгеймер. Любой врач знает, что сифилис – один из самых трудных диагнозов. А в наше время все уверены: сифилис – пройденный этап. Уже неактуален. Никому в голову не приходит, что инфекция может никак себя не проявлять десятилетиями.

– Он был очень старым, этот ваш Люийе?

– Не особенно. Семьдесят. И заразиться сифилисом он мог много лет назад. Никогда не был женат, робкий и нерешительный. Может, снял проститутку. Наша вина тоже есть, могли бы сообразить – человек еще не так стар, а мозг атрофируется с рекордной скоростью. И это изменение цвета крючковидного пучка, который соединяет лобную долю с миндалевидным телом… помнишь? Мы не туда смотрели, Дэвид! Сифилис у Люийе не был вылечен. Разумеется, пораженный сифилисом мозг и повлиял на антитела. Не мог не повлиять. И не только на антитела, на массу функций, о которых мы пока ни черта не знаем.

– Ты имеешь в виду, что психоз вызван сифилисом?

– Против сифилиса не вырабатывается иммунитет! Помнишь, я тебе говорил, что альцгеймер похож на мокрое одеяло? Набросили на тлеющие угли, все вроде бы погасло. А тут является Re-cognize – и пожар начинается с новой силой. А если препарат активирует микроглию, то последствий мы даже угадать не можем.

– Начинается посадка…

– А ведь это хорошая новость, – сказал Адам и тут же сообразил, что он и сам только что это осознал. “Посадочный талон, пожалуйста”, – услышал он женский голос в трубке и повторил: – Это хорошая новость.

– То есть наш препарат ни при чем?

– В том-то и дело! – Адам впервые сформулировал свои мысли не для себя, а для кого-то еще, и на него накатила волна радости. – В том-то и дело! Мы можем спасти проект! Элементарный анализ крови и тщательно собранный анамнез, больше ничего не нужно.

– Не могу поверить…

“Добро пожаловать на борт, сэр”, – опять вмешался женский голос. Уже другой.

– Слушай, Адам, я должен увидеть своими глазами. Пришли мне все, что ты накопал.

– Само собой! Само собой, Дэвид!

– Ты уже говорил с кем-то из наших?

– Ты первый. Конечно же, ты первый.

Re-cognize – дело жизни Дэвида, его любимое детище, которое он взращивал не меньше десяти лет.

– Взлетаем. Как только буду на месте, позвоню.

– Что ты называешь местом?

– Бостон.

– А Селия уже приехала?

– Почему ты спрашиваешь? Что ты знаешь?

Адам добродушно рассмеялся:

– Не только я, Дэвид. Все знают.

– Сегодня приезжает.

– Не забудь посыпать постель лепестками роз.

– Посыпал бы, – Дэвид решил, что не стоит играть в секреты полишинеля, – в два слоя, но у меня нет ключа. И знаешь что, Адам? Касательно твоей теории… Похоже, ты гений. Теперь мы решим проблему. Идеи особенно хороши, когда приходят вовремя.

– Могу сообщить остальным?

– Само собой!

– Но мы должны все перепроверить, да так, чтобы и комар носа не подточил, тогда и FDA вполне может дать новую оценку. Не может, а должна!

Послышался рев двигателей. Связь исчезла.

Адам нажал кнопку отбоя и долго смотрел на темный дисплей.

Теперь мы решим проблему.

Он собрал в папку все подтверждающие его догадку файлы. Объем получился огромный, пришлось воспользоваться облачным хранилищем. В первую очередь переслать Селии – как же она обрадуется за отца!

* * *

Селия проснулась, села в постели и посмотрела в окно. Было очень рано, солнце еще не взошло, но небо заметно посинело, а над озером быстро поднималась розово-оранжевая полоса. Где-то совсем рядом пересвистывались красные кардиналы, она уже знала их незамысловатую песенку, а потом вступили гагары. Селия поначалу удивлялась: птицы как птицы, не отличишь от уток, а поют как в опере. Здесь, в этом глухом углу, ее то и дело посещало чувство радости и полноты бытия. Селия знала наверняка: воспоминания о незаконных каникулах будут сопровождать ее всю жизнь.

Она собрала вещи еще накануне. Последний раз поплавали на байдарке. Днем прошел дождь, но ближе к вечеру выглянуло солнце, воздух наполнился пьянящими, совершенно неизвестными в городе ароматами, небо внезапно стало ярко-бирюзовым, и под аккомпанемент страстных возгласов гагар бесшумно пролетела огромная цапля.

Селия очень скучала по Дэвиду, и все-таки необходимость отъезда ее печалила. Повторить такие сказочные каникулы вряд ли когда-нибудь удастся. Пусть даже получилось бы поехать куда-то с отцом в августе, в начале сентября – они, разумеется, обсуждали такую возможность, – однако к тому времени болезнь наверняка вернется.

Она гнала от себя эту мысль – и возвращалась к ней все чаще.

А сколько они успели переговорить за эти дни! Тед вспоминал детство, они делились воспоминаниями о бабушке и матери, о вещах, которые казались ей прочно забытыми. Отец рассказал забавную историю – она якобы лежала в кроватке, и мать попросила отца принести термометр. Мне кажется, ребенок сегодня какой-то вялый, сказала она. И малышка тут же вскочила и начала прыгать в кроватке с победным криком: я вялый, я вялый!

Но чаще они молча гребли или пили кофе на крошечной веранде и слушали местное радио. Завтра такая-то погода, там-то ожидается гроза, дорожные происшествия, уроки садоводства. Кантри. Опять прогноз на завтра. Штат Мэн словно задержался в прошлом тысячелетии, упрямо придерживаясь главного лозунга: жизнь и должна быть такой.

Селия много думала о Дэвиде, о работе… правилен ли ее выбор? То и дело возникало чувство, что она провела всю жизнь в клиническом центре в Нэви-Ярд. Выходные, Рождество, День независимости, Пасха – а все остальное время будто приклеена к компьютеру. Не то чтобы ее кто-то заставлял, условия работы были вполне свободными – нет, ею двигал интерес и ни с чем не сравнимое ощущение, что ты стоишь на пороге чего-то очень важного, осталась последняя дверь, надо лишь подобрать ключ. А как только ключик будет найден, можно заняться всем остальным – искать круг общения, мужчину, хобби.

Однако беда в том, что последняя дверь никогда не бывает последней. Работа не кончается никогда, не успеешь отрыть заветную дверь, а за ней еще две-три, и надо выбирать, к какой приступать в первую очередь. Удар бывал такой силы, что ей часто приходила в голову предательская мысль: лучше бы вообще не начинали.

Внезапно Селия заметила крошечную птичку с ярко-красной головкой и непроизвольно улыбнулась – каждый раз, когда она видела колибри, ей почему-то становилось смешно. Длинная иголка вместо клюва, роскошное оперение с металлическим блеском. Особенно ее развлекало, как птичка, с невиданной скоростью трепеща крыльями, останавливалась у цветка жимолости – прием, явно позаимствованный у насекомых. Тихое, характерное жужжание. Она давно вычитала: до восьмидесяти взмахов в секунду, а самцы в период ухаживания достигают головокружительных двухсот. Есть у кого поучиться мужчинам.

Рубиновый колибри – просветил ее Тед почти сразу после приезда, когда она впервые увидела эту трогательную птаху. Летом они часто здесь появляются, сказал он. И не только колибри – здесь она встретила зверушек, которых никогда раньше не видела и не подозревала об их существовании. Можно понять людей, которые предпочитают жить на природе, а не в суете городов.

А смогла бы она, Селия Йенсен, бросить все и переселиться в этот рай? Вряд ли. Двух недель хватило, чтобы понять: нет, не смогла бы. И все ее переработки, бесконечные часы в лаборатории объясняются вовсе не требованиями Эндрю Нгуена, а ее собственным экспериментаторским зудом. Она уже сделала кучу заметок, и ей не терпелось поскорее добраться до интернета. К тому же Селия скучала по городу. Как она себя ни уговаривала, пасторальная жизнь не для нее. Если остаться здесь навсегда, в этой полусонной атмосфере, можно не заметить, как пройдет вся жизнь, и сил уже ни на что не останется.

Пора возвращаться. Если Мэн не изменился за последние сто лет, с чего бы ему начать меняться теперь? Единственное, что могло бы заставить ее остаться, – если бы приехал Дэвид. Селии стало смешно: даже ей поднадоела пастушеская идиллия, а он-то и трех дней не выдержит.

Она отбросила простыню и вскочила. Поставила кастрюлю с водой на огонь и пошла будить отца. Ехать им довольно далеко, а надо успеть вернуться в Портленд до ланча. Если они стартуют сейчас, будут на месте около десяти, самое позднее – в одиннадцать.

Селия прошла в спальню и тронула отца за плечо:

– Пора, папа. Надо ехать. Кофе уже готов.

Тед потянулся.

– С добрым утром, Тыквочка.

– Как спалось?

– Здесь невозможно плохо спать. Всемирный покой.

– А я опять видела колибри.

– Какие красотки! Создаст же природа…

– Все, папа. Подъем. Завтракаем и едем.

Хлопья с клубничным джемом – вкус отца отличался удивительным постоянством.

Вымыла посуду, отнесла сумки в машину. Посмотрела на озеро, остановилась и сделала последний снимок. Связи не было две недели, но наснимала она довольно много. И Тед тоже задержался, постоял немного, словно хотел запомнить этот доисторический пейзаж. Через полчаса, проехав по грунту, они уже вырулили на шоссе. Селия остановилась у первой же заправки и выбросила мусор, два довольно больших пластиковых мешка. Владелец строго-настрого приказал: в хижине ничего не оставлять, все должно быть в том же виде, как в день их приезда.

Не успела завести мотор, как ожил и зазвякал телефон – посыпались пропущенные сообщения.

– Добро пожаловать в цивилизацию, – ответила она на немой вопрос отца.

От Дэвида, от Нгуена, от Адама, два вчерашних голосовых сообщения – все об одном и том же.

У Люийе не тот диагноз.

Она торопливо прослушала сообщение Дэвида.

– Папа… – прошептала она. – Папа… они нашли…

Еще раз вслушалась в искаженный записью голос Дэвида.

Все пятеро… у всех был сифилис. Антитела, понимаешь… Re-cognize работает. Мы можем спасти проект.

Селия внезапно расхохоталась.

– Что с тобой, Тыквочка? – забеспокоился Тед.

– Это Дэвид… – Ничего не объясняя, прослушала второе сообщение, потянулась к отцу и обняла его изо всех сил. – Папа… они нашли! Нашли!

Тед уставился на нее как на сумасшедшую.

– Препарат работает! Никакой ошибки, папа, Re-cognize работает! – Отсмеявшись, Селия разрыдалась.

– Мое лекарство?

– Ну да! Все поворачивается в лучшую сторону, мы наверняка сможем продолжать.

– Тогда почему ты плачешь?

Она чуть-чуть сместила движок влево и еще раз прослушала последние слова:

Чуть не забыл сказать: смертельно по тебе скучаю.

– От радости! – уверенно сообщила Селия. – Я плачу от радости. Мне надо позвонить Дэвиду.

– Еще бы! – Отец закрыл руками уши и смешно помотал головой: – Не буду мешать!

После нескольких сигналов она услышала веселый голос Дэвида.

– Ты ведь сегодня едешь в Портленд? – спросил он, даже не поздоровавшись. – Не задерживайся!

* * *

Роберт въехал в промышленный район Дедхэма. Остановился у “Старбакса”, выпил большой стакан кофе и в четыре приема проглотил тонкий бутерброд с ветчиной и яйцом. Еще один кофе, в большом бумажном стакане с крышкой, отнес в машину. Потом нашел банкомат и запасся наличными. Поморщился – головная боль после кофе не прошла, но хотя бы стала терпимой. Сел в машину и глянул на часы – все по намеченному графику. Телефон он отключил сразу. Ясно же, первое, что они сделают, обнаружив его отсутствие, – начнут звонить.

Он точно помнил, куда ехать, никакой карты не понадобилось. Заправка у кольцевой развязки, с десяток кемперов. Магазин с заколоченной дверью, над которой повис забытый звездно-полосатый флаг.

Роберт заехал на парковку у того самого магазина, где покупал “форд-меркурий”, – “Оружие и амуниция”.

Звякнул дверной колокольчик. Хозяин магазина, Пол, стоя на стремянке, пристраивал под самым потолком большую черную винтовку.

– Роб! – Толстяк расплылся в улыбке. – И в такую рань!

Роберт помахал рукой. Никто и никогда так его не называл.

– Встаю с петухами, вот и разгадка.

– Как машина?

– Пока стоит на месте. Дожидается своего часа.

– Ей исполняется семьдесят пять в выходные. Погоди… – Пол пристроил винтовку на два крюка и для надежности привязал шнурком. – Семьдесят пять! Самое время для инаугурации.

– Семьдесят пять? Потрясающе.

Толстяк, кряхтя, слез с хлипкой стремянки. На нем была неопределенного цвета футболка с изображением рыбы и надписью: “Лучше я поеду на рыбалку”.

– Ты, когда звонил, просил “Глок”? Окей, Роб. Будет тебе “Глок”. Патроны нужны?

– Да. Упаковку. Там, по-моему, двадцать штук.

– Есть отличный “Глок-19”. Хотя ты вроде говорил про семнадцатый. Сейчас гляну.

Пол начал выдвигать ящики. В третьем обнаружилось то, что он искал, – два почти одинаковых пистолета.

– Вот. Да, ты прав – семнадцатый покомпактней. С другой стороны… Но если для самозащиты, то сгодится.

Роберт взвесил пистолет в руке. Странное чувство… Он не прикасался к оружию со времен службы во флоте, целая жизнь прошла, но сработала мышечная память – словно и не расставался.

Попробовал второй.

– Этот на семнадцать выстрелов.

– А первый?

– На пятнадцать. Но тот полегче и… как бы сказать… поприкладистей.

– Нет. Я возьму этот.

– Никаких проблем. Пятьсот девяносто девять. Сорок за патроны.

Роберт достал бумажник и начал пересчитывать довольно толстую пачку двадцатидолларовых купюр.

– Наличные, – одобрительно кивнул Пол. – Я тоже предпочитаю.

– Что тебе еще нужно? Мои документы?

– А то я тебя не знаю. Только не шали с оружием. – Пол передал ему коробку с пистолетом, упаковку патронов “Винчестер” и шутливо погрозил пальцем. – Слушай… а я правильно помню? У тебя же летний дом на Кейп-Код?

– С памятью у тебя в порядке.

– В такой день туда и надо ехать. Пока туристы все не заполонили.

– Хорошая мысль.

– А мы с женой мотнем в Ревир-Бич.

– Тоже неплохо.

– Квитанцию?

– Спасибо, не надо. В моем возрасте отчеты не пишут.

– А какие сэндвичи у Келли в Ревир-Бич! С ростбифом. Чуть не полфунта нежнейшего ростбифа на один сэндвич.

– Неплохо… – Роберт взял покупки. – Спасибо, Пол. Хороших выходных.

– Рад служить.

Роберт сел в машину, достал пистолет, вынул магазин и зарядил. Коробку кинул на заднее сиденье, а пистолет сунул в перчаточный ящик. В два глотка допил остывший кофе и включил радио. Бах. Шестая виолончельная сюита. Они часто слушали эту музыку – Гейл почему-то очень волновал сам тембр виолончели.

Внезапно головная боль стала невыносимой. Он откинул голову на подголовник, зажмурился и несколько секунд сидел совершенно неподвижно.

Дождался, пока отпустит, положил руки на баранку и постарался расслабиться. У него не так много времени. Его уже ищут. Наверняка звонили Гейл – он попытался представить себе ее реакцию.

Выехал с парковки и через пару минут уже гнал по шоссе на север.

* * *

Появился Беньямин Лагер. Повсюду сновали полицейские.

– Полный хаос.

Селии пришлось звонить, чтобы он их встретил, иначе не хотели пропускать. Сбежал пациент. Она уже знала про это чрезвычайное происшествие – ей позвонил Дэвид. На редкость неудачный поворот – сейчас, когда, возможно, они уже очень скоро смогут продолжить работу, доктор Лагер сказал, что исчез Роберт Маклеллан. Как он мог сбежать? Как-как… очень просто. Здесь же не тюрьма, сказал Лагер. Двери, конечно, были заперты, но, по-видимому, не все. Утром у нас пересменок. Докладывают о ночных происшествиях и передают дежурство. Маклеллан, очевидно, выбрал именно этот момент.

– Но почему? – спросила Селия.

Беньямин пожал плечами:

– Откуда я знаю? Появилась возможность. Представился случай – и сбежал.

Они подошли к отцовской палате. Тед тут же сел на край койки, развел руками и с нескрываемой иронией произнес:

– Наконец-то дома.

– Ничего, папа. Недолго осталось. Ты ведь помнишь – я говорила в дороге.

– Я бы тоже сбежал. Хотя второй раз вряд ли получится.

Селия улыбнулась. Впрочем, после разговора с Дэвидом улыбка вообще не сходила с ее лица. Но Беньямин оставался мрачно-серьезным.

И она поняла, что ситуация в самом деле опасная.

– А что говорит полиция? Когда они начали искать?

– Почти сразу. Телефон он взял, но выключил. Деньги… понятия не имею. Богатый человек, наверняка есть и наличные, и карточка.

– А не может так быть, что он просто заблудился? Бродит где-то поблизости.

– Ну нет, только не Роберт Маклеллан. Когда я последний раз с ним разговаривал, он читал Шекспира по памяти. Большой кусок. Это, скажу я вам… Нет, он не заблудился. Как бы не совершил какую-то глупость.

– Ты имеешь в виду…

– Не знаю. Ничего не знаю.

– Он был в депрессии?

– Нет… или да, разве поймешь. Депрессия проявляется по-разному. Мне кажется, он кипел от обиды и унижения, хотя и старался скрыть. Не знаю, в какой психологический профиль это укладывается, я не психотерапевт.

– Дэвид сказал, что агрессия связана с перенесенным сифилисом. Ты наверняка уже в курсе. То есть у человека должны найтись антитела. Это же наверняка легко проверить.

– Не так уж легко… Антитела против бледной спирохеты исчезают довольно быстро после окончания лечения. Через полгода нет и следа. Самое большее – через год.

– Очевидно, это не так. Чего-то мы не знаем. Остаются какие-то трудно выявляемые механизмы. Или, возможно, выявляемые, но пока неизвестным нам способом.

– Как бы там ни было, я проверил анамнез. Никаких указаний. К тому же трудно представить, что этот человек мог заразиться сифилисом. Его жизненный стиль… – Беньямин покачал головой. – Маловероятно.

– Я еду прямо на работу. Может быть, что-то удастся выяснить.

– Полиция уже на ногах. Как только будет что-то новое, сообщу.

Селия посмотрела на отца. Тот безучастно смотрел в окно, его будто и не интересовало происходящее. Вид довольно печальный – наверное, из-за заметно отросших волос. Там, в хижине, он выглядел совсем по-другому. Был похож на веселого лесоруба.

Беньямин перехватил ее взгляд.

– В администрации заказали парикмахера. Стрижка нужна не только Теду.

– Вот видишь, Тыквочка? – неожиданно оживился отец. – Пятизвездочный отель. В крайнем случае четырех, но никак не меньше.

– Мне надо ехать, папа, – улыбнулась Селия.

– Я так надоел дочке, что она чуть не прыгает от нетерпения.

– Ничего подобного, – запротестовал Беньямин. – Если ей кто и надоел, так это я.

– Вы оба мне надоели, – улыбнулась Селия. – Все образуется. Мало того – уверена, что очень быстро. И ты, папа, поедешь домой. – Она повернулась к Беньямину: – И ты тоже.

– Мое самое заветное желание.

Селия крепко обняла отца и долго не отпускала.

– Мне давно не было так хорошо, как в эти дни, папа.

– Лучший отпуск в жизни, – хрипло произнес Тед.

– Я тебя очень люблю. Держись.

– Да-да. Поосторожней за рулем.

Она встала и подошла к Беньямину.

– Очень прошу, как только что-то станет известно, сообщи. Маклеллан, ты сказал? Мне кажется, я даже помню его лицо. Не столько его, сколько жены – редкостная модница. Но в любом случае, пока его не найдут, покоя никому не будет.

Селия на секунду вернулась к отцу, обняла еще раз, шепнула “все будет хорошо” и торопливо выбежала из комнаты, на ходу нащупывая в кармане джинсов ключ от машины.

* * *

Гейл достала столовое серебро, вынула ящики, вымыла, вытерла и все вернула на место. Непонятно, откуда берется пыль, ящики давно никто не открывал. Потом занялась шкафами. Несколько сортов муки, которые она когда-то купила по совету Майры – очень, очень полезно, – отправились в мусор. Полбяная мука, гречневая… Как-то она попробовала испечь хлеб из этой муки – ничего хорошего. Странный привкус, которому Роберт тут же придумал определение: веганский. А иногда иронично покачивал головой: очень, очень, даже чересчур полезно. Самое ужасное – полный запрет на соль. У Гейл было чувство, что Майра после нелепой, даже гротескной смерти мужа – залез под кровать и застрял, ты представляешь? какой ужас! – больше всего боится, что и с ней случится нечто подобное. Никакая пряность на свете не спасет этот пресный, безвкусный полбяной хлеб.

Гейл переедание не грозит. Без Роберта она почти ничего не ела. Ее даже беспокоило – почему она не голодна?

Содержимое на полках заметно поредело. Старый, пересохший изюм, сушеный чернослив, курага – все, у чего срок годности заканчивался или уже истек, полетело в ведро.

Настоящая весенняя приборка. У нее даже настроение поднялось – встала пораньше и, еще толком не одеваясь, открыла платяные шкафы. Футболки Роберта – зачем они здесь? В летнем доме на Кейп-Код этих футболок штук двадцать, а в городе он никогда их не носит. Ее майки-безрукавки, которые она вряд ли когда-нибудь решится надеть – кому хочется показывать дряблую кожу на руках? Старые носки Роберта, ношеные телесные колготки – все на выброс. Теперь она носила только черные.

Набралось два больших пластиковых мешка. После ланча отвезет их на станцию сортировки мусора.

Настала очередь ванной. Перенюхала все духи – это было как путешествие во времени. Burberry… Куплены в Лондоне, настолько интенсивный аромат, что они с Робертом целый час проветривали номер. Guerlain Shalimar… Когда-то любимые, но не по возрасту, сплошная экзотика – ваниль, ладан… Перед глазами встала Венеция. Она купила этот парфюм в аэропорту. Какой замечательный был уик-энд! Они ели пасту на набережной у моста Риалто, хохотали над хитрым воробьем, пристроившимся на парапете и выжидающим момент, когда кто-то отойдет от столика. Тут же срывался, совершал налет и мгновенно возвращался на свой наблюдательный пост с длинной спагеттиной в клюве. Потом, разумеется, катались на гондоле.

Некоторые города настолько знамениты, что невольно охватывает волнение. Похожее чувство она испытала в Париже.

Роберт показал ей весь мир. Можно сказать, он научил ее жить, и с годами Гейл все больше переполняло чувство благодарности.

Побрызгала пенкой на зеркальные двери, тщательно протерла бумажным полотенцем и посмотрела на свое отражение. Без косметики вид, будем честны, непрезентабельный, довольно печальный, но сначала надо закончить уборку. Пропылесосить большой дом – дело нелегкое.

На всякий случай проверила остальные ящики, но там все оказалось в порядке. Запасные насадки для электрических зубных щеток, к которым она долго привыкала по настоятельной рекомендации дантиста. Терки для ног, запасные головки для бритвы. Порядок как на витрине.

Вышла в кухню и посмотрела в окно. Замечательная погода. На кормушке пристроился красно-бурый кардинал и, потряхивая хохолком, деловито склевывал семечки подсолнуха. Наверняка самочка – самцы ярко-, даже вызывающе-красные. На прошлой неделе купила новую кормушку – старую, в виде домика, обнаружил бурундук. Очаровательные создания, но прирожденные вредители и непревзойденные воришки.

Новая кормушка – настоящий автомат. Насыпаешь семечки и вешаешь на дерево. А в самом низу – маленькие дырочки, настолько маленькие, что достать семечку можно только острым и тонким клювом. Бурундучкам остается только облизываться – ничего страшного, они и так прекрасно кормятся. Не дай бог оставить без присмотра что-то – к примеру, луковицы цветов.

Гейл достала из хозяйственного чулана пылесос и пошла на второй этаж. Не успела подняться, в кухне зазвонил телефон. Путь звонит – наверняка не Роберт, сейчас время утренней прогулки. Скорее всего, Майра. Она уговорила Гейл пойти в кино – какой-то фильм, действие которого разворачивается в бурные шестидесятые, и не где-нибудь, а в Кейп-Код. Предстояло решить, какой сеанс выбрать – в полвторого или в полпятого.

Гейл встала на колени и засунула трубу пылесоса как можно дальше под кровать. Закончит – позвонит Майре. Надо еще успеть на станцию приема мусора, они закрывают в три. И купить продукты.

Можно жить и так. В самом отчаянном положении человек старается придерживаться спасительных ритуалов.

Покосилась на тумбочку Роберта. Аккуратная стопка книг. Она не стала их убирать – своего рода утешение, надежда, что все может возвратиться в свою колею. Будто бы Роберт уехал в деловую поездку и не сегодня-завтра вернется. Что значит – будто бы? Не будто бы, а вернется. Время идет быстро, гораздо быстрее, чем в первые дни.

* * *

На двери венок из белых цветов магнолии. Он не стал звонить – дверь не заперта. Вошел и остановился, настолько потряс его запах собственного дома. Любимые Гейл ароматические смеси, моющие средства. Машинально вытер ноги о коврик и сразу услышал звук пылесоса в кухне. Хорошо. Не надо подниматься на второй этаж. Это даст ему несколько лишних секунд.

Посмотрел на лестницу на второй этаж и по привычке порадовался ее живой древесной желтизне. Над перилами изображения птиц. Сойка, чуть выше – иссиня-черный ворон, еще выше – два сорочонка. Все в тонких металлических рамках.

Все эти знакомые детали он видел словно в первый раз. Даже задохнулся от волнения. Наверное, никогда в жизни так не волновался.

Там, в кухне, гудит пылесос и, кроме того, работает радио. На столике в прихожей еще одна птица – современная, стилизованная, матового металла. Журавль, цапля, орел – неизвестно. Некая обобщенная птица, изготовившаяся к полету.

Прошел мимо зеркала, отвернувшись, не хотелось видеть свое отражение. Открыл дверь в кухню и остановился на пороге.

Гейл успела обернуться. Лицо ее изменилось – появилось новое и, как ему показалось, неприятное выражение.

– Не бойся, – тихо сказал он, поднял пистолет и нажал на курок.

Она покачнулась, но не упала. Еще один выстрел. Теперь она осела на пол, не сводя с него глаз.

Плохо. Он подошел ближе и выстрелил в лежащую на полу Гейл. Она дернулась и замерла.

Роберт сунул пистолет в карман, шагнул к стене и, не отрывая взгляда от мертвой Гейл, выключил радио. Придавил ногой клавишу пылесоса.

Наступила полная тишина, и в этом внезапном безмолвии ему почудился какой-то звук. Роберт зажмурился и крепко сжал мраморную плиту разделочного стола. Неужели опять придется стрелять?..

Нет. Показалось. Выждал еще с минуту, заставил себя не оборачиваться. Гробовая тишина.

Выдвинул стул, сел и сделал несколько глубоких вдохов. Надо успокоиться и подумать. Взгляд упал на мойку – там стояла бутылка с моющим средством. С розовой этикеткой. Гейл всегда покупала именно такое – этот знакомый запах он почувствовал, как только открыл входную дверь.

Посмотрел на настенные часы, стилизованные под старинные вокзальные, – почти двенадцать. Если ехать сейчас, угодишь как раз на время ланча.

Ветер, очевидно, усилился – крона яблони закачалась, и скрывавшееся за ней солнце ударило прямо в глаза.

Сорок минут езды… значит, полчаса у него в запасе.

Роберт встал, открыл холодильник, достал сыр, пакетики с пастрами и пармской ветчиной и два ломтя нарезанного дрожжевого хлеба. Намазал горчицей, положил пастрами, ветчину, ломоть сыра, накрыл вторым. Подумал, вернулся к холодильнику и вынул из овощного ящика помидор.

Откусил и зажмурился от удовольствия. В этой тюремной больнице почти не бывает свежих овощей. А прошутто чудесный, прямо из Италии, Гейл всегда покупала эту удивительную, с драгоценным глянцем вяленую ветчину в одной и той же итальянской лавочке.

Роберт поел, отнес тарелку в раковину. Надо бы что-то написать. Выглядит глуповато и театрально, но почему-то ему казалось, что так будет правильно.

Нашел лист бумаги и поставил дату.

В последнее время я жил в маскарадном костюме собственного тела. Мне кажется, мое сознание принадлежит кому-то еще.

Написал еще несколько строк, аккуратно сложил бумагу и положил на стол, рядом с утренней газетой и очками для чтения, – возможно, Гейл успела прочитать утренние новости. Зажмурился, пробормотал “да, да” и встряхнул головой.

Пора. В прихожей снял с крючка ключ, вышел и запер за собой дверь. Сел в машину, переложил пистолет в перчаточный ящик и завел мотор.

Уже сворачивая на перекрестке, заметил в зеркале голубую мигалку. Полицейская машина остановилась возле их крыльца. Он прибавил скорость и включил радио. После прогноза погоды зазвучала музыка. Роберт мгновенно узнал любимое ми-бемоль мажорное трио Шуберта, снял правую руку с руля, начал дирижировать и понемногу успокоился.

Вспомнил про “меркурий”, который он отвез в летний дом. Там он и останется доживать свой век.

Что он сделал? Что это – эгоизм? Но есть же границы… Человек подставляет другую щеку и превращается в раба. Кто это сказал? Томас Пейн? Прости врага своего… Не так-то легко вообразить себе такую святость за пределами обложки Евангелия. Не бывает абстрактной любви, любят всегда за что-то.

Надо было ехать через тоннель Масс-Пайк, подумал он с раздражением. При таком движении можно и не успеть.

Вспомнил про полицейских. Наверняка приехали к нему, на то есть все основания. А вот вламываться в запертый дом у них ни права, ни основания нет.

Пока нет.

* * *

Беньямину приходилось все время щуриться – не так-то просто разобрать мелкий, витиеватый, даже затейливый почерк Роберта Маклеллана в старом, переплетенном в красную кожу блокноте. Наверняка прислала жена. Роберт вообще получал посылки чаще других. Шоколад, носки. Свежие газеты. Но он не особенно радовался, относился к этим посылочкам равнодушно.

Когда меня не станет, кто будет рядом? Совершенно одна. Ей будет незачем жить. Беньямин вспомнил не только сказанное, но и тоскливую интонацию, с которой Роберт это произнес.

В последнее время Роберт пребывал в мрачном настроении. А теперь бесследно исчез.

На некоторых страницах почерк совершенно неразборчив. Здесь обитают львы. Странная запись. Какие львы?

Дальше множество цитат, выписанных откуда-то – что-то из книг, но большинство, похоже, из головы, после того разговора Беньямин не сомневался в незаурядной памяти пациента. Этот старик помнил все, что когда-то прочитал, потом все забыл, а потом опять вспомнил… Такое полное, даже избыточное возвращение памяти само по себе загадочно. Пару недель назад Беньямин наткнулся на одну из множества статей, посвященных некоему “Пациенту Г. М.”, Генри Молисону, – один из самых известных случаев расстройства памяти. Больной страдал эпилепсией, и в пятидесятые годы была сделана попытка вылечить болезнь хирургически, путем удаления так называемого гиппокампуса – части мозга, по форме напоминающей морского конька. В то время роль гиппокампуса была неизвестна, эта часть мозга считалась рудиментарной и не несущей никаких функций. Эпилептические припадки и в самом деле прекратились, но больной после операции потерял способность что-то запоминать. При этом он в мельчайших деталях мог восстановить события своей жизни до операции, но после вмешательства – как отрезало. Не мог вспомнить ничего из случившегося полчаса назад.

Эта статья навела на мысли о Роберте Маклеллане. Почти полностью уничтоженная альцгеймером, но вновь вернувшаяся память. Длинные, безупречно точные цитаты из книг, к которым он не возвращался долгие годы. Все выглядело так, будто болезнь побеждена, но Беньямина не покидало необъяснимое чувство: память вернулась, интеллект вернулся, однако все же чего-то не хватает. Чего-то, чему он не мог подобрать определения.

Присутствие? Вернее, его отсутствие. Отсутствие присутствия. Роберт оценивал произошедшее точно и даже глубоко, но как бы со стороны, с позиций высшего судьи.

Беньямин перевернул страницу.

Чапараль, Даллас, тетушка Ирен, мучительная смерть святого Иоанна, Кэрол, флот. Три мушкетера.

Нужна ль земля могильному червю,

Чтоб источить твой мозг и подтвердить ничтожность жизни?

Эдна Сент-Винсент Миллей.

Вообще-то надо было все это показать полицейским. Может быть, странный дневник поможет подобрать ключи к загадке исчезновения нестандартного пациента. Впрочем, те двое, что осматривали палату Роберта, вряд ли заинтересовались бы записями. Отрывочные заметки вовсе не содержат прямых указаний на задуманный побег.

А вот для него они стали открытием. Он полагал, что Роберт предпочитает читать, а не писать. Хотя для человека, прошедшего через то, через что прошел Маклеллан, это вполне естественно. Игра восстановившегося разума и попытки определиться, выпутаться из паутины собственной памяти.

Неплохо бы попросить и остальных пациентов вести дневник. Это, конечно, не его дело, но для психологов такие записи наверняка имеют ценность.

При всех достижениях современной медицины она постепенно разучилась видеть в пациенте человека. Да, нагрузка на врачей увеличилась, здравоохранение, как и любая дотационная отрасль, требует оптимизации. Поэтому больные так и не могут понять, кто же именно занимается их лечением, каждый раз они видят новые лица, их посылают из больницы в больницу, потому что стараются с максимальной нагрузкой использовать дорогостоящее оборудование. Конечно, дисбаланс психики часто удается отрегулировать с помощью лекарственных препаратов, но при этом что-то теряется. Беньямин вовсе не был религиозен, однако его никогда не оставляла уверенность, что в каждой человеческой душе есть что-то необъяснимое. Что-то, от чего зависит ощущение счастья и гармонии. Почему некоторые люди чувствуют себя счастливыми, а другие точно в таких же обстоятельствах – несчастными?

Роберт Маклеллан. Человек, пытающийся восстановить и, возможно, объяснить утраченное прошлое – или, как он с горечью его называл, “растраченное”. А может, и не объяснить, а сохранить – он же прекрасно знал, что вновь соскользнет в беспамятство. И был уверен, что это неотвратимо.

– Он взял напрокат машину.

Беньямин вздрогнул. Оказывается, в кабинет вошли двое полицейских.

– Расплатился кредитной картой, – полицейский глянул в телефон, – “Энтерпрайз”, восемь пятнадцать утра.

– Он что, уехал на прокатной машине? – спросил Беньямин.

Полицейский глянул на него так, будто только что заметил его присутствие.

– Мне очень жаль, – почему-то посочувствовал он, кивнул напарнику и, не ответив на вопрос, вышел из кабинета.

Беньямин задумался.

Взял напрокат машину. То есть это был не импульс, не спонтанный порыв, а продуманный и спланированный побег. И куда он направился? Домой, к жене? Вряд ли. Беньямин говорил с ней – разумная женщина, она бы тут же позвонила во избежание неприятностей. А Роберт – адвокат. Должен прекрасно понимать, что его действия противоправны.

К тому же теперь ясно – это не рецидив болезни Альцгеймера. Он не бродит по улицам, не понимая, где находится. С одной стороны, это, конечно, хорошо, а с другой… а с другой – тревожно. Он говорил с Эндрю. Проблема не в препарате, а в антителах против сифилиса. Вряд ли можно думать о сифилисе, человек прожил пятьдесят лет с одной женщиной.

И что?

Беньямин пролистал дневник назад.

Кэрол, флот. Три мушкетера.

В журнале ни слова про сифилис. Кто-то в лаборатории Нгуена уже проверил всех без исключения добровольцев.

Проверил… и что с того? В истории болезни вовсе не обязательно должна быть такая запись. Он сам в первый же год студенчества подцепил хламидию. Разумеется, Лизе не сказал ни слова, не поделился и с домашним врачом, поскольку состоящие в браке пары имеют доступ к медицинским картам друг друга. Но это хламидия – довольно невинный, хотя и требующий специфического лечения внутриклеточный паразит.

Беньямин продолжил читать. Цитаты из Пруста. Заметки о настроении.

С трех до четырех. Час живых мертвецов. Эта мысль невыносима.

Нельзя сказать, чтобы это был дневник счастливого человека. Чем дальше, тем мрачней. Человеку очень скверно. Странно – в разговорах с Робертом он этого не заметил. Немного апатичен, иногда с трудом скрывает раздражение. Всего один раз повысил голос – когда речь зашла о врачах из Бостона.

Они играют в русскую рулетку с человеческой жизнью.

Он имел в виду свою жизнь.

В его интонации было столько горечи, обиды и даже злости, что Беньямину тогда стало жутковато. А сейчас он вспомнил Эрика Зельцера, убийцу из дома престарелых под игривым названием “Кулик”. Его обследование пока невозможно, он в заключении. Но интервью-то с ним все слышали, можно послушать и в записи.

Эрик Зельцер устал от общения с другими пациентами. Они были ужасно утомительны, сказал он. К тому же он, заядлый игрок, по словам Нгуена, в тот вечер проиграл им в карты – и расценил этот проигрыш как противодействие его попыткам выздоровления. Решил отомстить.

Или Хоган. Тоже месть. Он же отсидел срок за манипуляции с бетоном при строительстве этого тоннеля.

А Ньюмэн? Чем ему не угодили дети в игровой комнате IKEA? Тоже показались утомительными?

Беньямин постарался унять дрожь в руках. Неужели все так просто? И так страшно?

Роберта Маклеллана мучили невеселые мысли – вообще-то, не без оснований. Возможно, среди них была и мысль о мести. Нужна ль земля могильному червю, чтоб источить твой мозг?

А теперь он взял напрокат машину.

Беньямин открыл список контактов и позвонил Эндрю Нгуену.

* * *

Селия впопыхах забыла бейджик, но охранник узнал ее и пропустил.

Знакомый запах обрадовал ее и ободрил. Мы можем спасти проект, впервые сформулировала она. Оказывается, чтобы прийти к этой мысли, ей надо было всего лишь переступить порог родного института.

– Мы. Можем. Спасти. Проект, – повторила она вслух, словно убеждая саму себя, и оглянулась – не слышал ли кто.

Надо бы перекусить, выпить кофе, просто передохнуть – все-таки шесть часов за рулем. Но первым делом встретиться с Дэвидом. Подумать только, две недели они не виделись, а теперь у нее не хватает терпения подождать еще четверть часа – поесть, успокоиться, хотя бы взглянуть в зеркало.

Впрочем, зеркало было в лифте. Селия поправила волосы. Футболка выглядит не слишком свежей, но ехать домой переодеваться – об этом и речи быть не может. Неважно.

Лифт остановился на самом верхнем этаже, там, где помещалась их лаборатория. Двери разъехались, и она нос к носу столкнулась с лаборантом.

– Забыла бейджик, – сообщила она. Дала понять, что осведомлена о нарушении правил.

– Большое дело! Я тоже иногда забываю. Что-то тебя давно не видно. Ездила куда-то?

– В отпуске была. Две недели.

– Добро пожаловать в родные палестины. Все на совещании.

Селия прошла в комнату для конференций. Вокруг круглого стола сидели Эндрю, Дэвид, докторанты, несколько ассистентов.

Увидев Селию, Дэвид встал и просиял. Ей показалось, что даже не встал, а вскочил. Обогнул стол, подошел и крепко обнял. Она с облегчением вдохнула его уже ставший родным запах.

– Как я рад тебя видеть! Наконец-то. Очень своевременно, – добавил Дэвид, постаравшись быть деловитым.

– Обидно же… Впервые за десять лет поехала в отпуск, а вы тут без меня взялись загадки решать.

Все засмеялись. Настроение явно приподнятое.

– Кофе? – спросил Дэвид.

– Как можно больше.

Селия села на подставленный Дэвидом стул и дождалась, пока он принесет большую кружку. Она по-прежнему ощущала некоторое неудобство – слишком уж странно одета для делового совещания, но никто даже внимания не обратил.

– Ладно, – сказала она, с наслаждением отхлебнув кофе. – Мне срочно нужен апгрейд. Расскажите, как и что.

– У Хогана был сифилис. У Реш тоже и, конечно, у Люийе. У Зельцера сегодня взяли кровь. Результат будет в течение дня.

– Так…

– Переругиваемся с федералами. Ну как – переругиваемся… обсуждаем. Мы предлагаем проверить всех, чтобы выделить зону риска, остальных отпустить по домам. Скорее всего, больше никого не найдется. Но это дело не быстрое.

Дэвид пересел на стул рядом с Селией и под столом коснулся ее коленом.

– Самая большая проблема на сегодня – Роберт Маклеллан, – продолжил он. – Будем надеяться, что его быстро найдут, и тогда мы возьмем все пробы. Беньямин Лагер уверен, что Маклеллан сбежал просто потому, что возможность подвернулась, но кое-какие странности у него он замечал.

– А разве у нас нет его журнала? Истории болезни, так сказать?

– Есть. Там ничего подозрительного. Но перенесенные венерические заболевания – это не то, чем человек охотно делится с женой или врачами. Полностью исключить невозможно.

Селия подумала об отце. А что, если этот Маклеллан не сбежал, а где-то прячется и, как Эрик Зельцер, ждет подходящего момента, чтобы наброситься с ножом на товарищей по несчастью? Испугалась – и тут же отбросила эту мысль. Больница в Портленде охраняется, особенно сейчас. Наверняка на каждом этаже по десятку полицейских.

– Все образуется, – сказал Эндрю. – Человеку под восемьдесят. Он в незнакомом городе. Сейчас идет проверка – поезда, автобусы. Наверняка найдут еще до вечера.

Селия осторожно отломила кусочек от сладкого батончика с гордым названием “энергетический”. Подслащенное арахисовое масло показалось ей таким вкусным, что она даже зажмурилась. Все вкусно, когда голоден.

– А где Мо?

– Где-то здесь, – пожал плечами Эндрю. – Сказал, ему надо что-то купить.

– И сколько же мы должны ждать, чтобы отпустить этих несчастных? – спросила Селия. – Что они там говорят, в FDA?

– Пока ничего. Но ты же знаешь – вряд ли они одобрят этот план.

– Почему?

– Хоган пытался взорвать весь Бостон. Ньюмэн расстрелял детей. Риск слишком велик. Непонятно даже, разрешат ли нам продолжать.

Селия чуть не задохнулась, весь оптимизм как ветром сдуло.

– Как же так? Мы же теперь знаем причину!

– Мы знаем одно, а они другое – дескать, наш препарат делает из безобидных стариков серийных убийц.

– Пять человек на две тысячи! Четверть процента!

– Не уверен, что их убедит твоя математика. Для них главное – чудовищность побочного эффекта.

– А Дэвид сказал… – Она вспомнила череду утренних сообщений и покосилась в его сторону. – Дэвид сказал, что только те, у кого есть антитела к сифилису…

– Теоретически – да, – прервал ее Нгуен. – Но если препарат выходит на рынок – значит, он выходит на рынок. И никакой гарантии, что он не попадет не в те руки. Тут же станет труднодоступен, цены взлетят, а продавать будут кому угодно. Сифилис, чума, проказа – лишь бы платили. Вспомни жуткий скандал с талидомидом. Собственно, препарат имел хороший эффект как снотворное, но когда беременные женщины начали принимать его по три раза в день, чтобы успокоиться…

Селия вздохнула. Ей даже есть расхотелось.

– Эндрю – известный на всем континенте пессимист, – улыбнулся Дэвид и опять толкнул ее коленом. – Никто не откажется от препарата, излечивающего болезнь Альцгеймера. Конечно, полно этических вопросов, на которые придется искать ответы. Это же не седатив и даже не снотворное. Re-cognize возвращает людям жизнь. Как можно сравнивать?

– Я и не сравниваю, – Эндрю пожал плечами, – я просто знаю чиновников из комиссии. Они не решатся.

– Небольшая группа, тщательное наблюдение, – твердо сказал Дэвид. – У нас есть все, проблема только со временем. Через десять лет альцгеймер покинет этот мир.

Десять лет! Селия обмерла и попыталась переварить эту кошмарную цифру.

– В крайнем случае создадим новую исследовательскую группу с психиатрами, – задумчиво произнес Эндрю. – Мы теперь знаем, что микроглия в определенных условиях начинает пожирать зеркальные нейроны, – идеальная модель для изучения психопатии!

Этим никто никогда не занимался. Попросту не было инструментов. Почему некоторые люди лишены эмпатии? И почему психопаты очень часто попадают на высокие посты, вплоть до президентских?

– Внимание! – Дэвид поднял указательный палец. – Оптимистическое высказывание от доктора Эндрю Нгуена! Мы свидетели исторического момента.

Все засмеялись. Селии показалось, что с облегчением.

Смех прервала резкая фанфара телефона доктора Нгуена. Эндрю ответил, и лицо его мгновенно сделалось очень серьезным, если не мрачным. Выслушал, пробормотал что-то неразбочивое и нажал кнопку отбоя.

– Сбежавший пациент, Роберт Маклеллан, взял напрокат машину. Беньямин считает, что он, вероятно, направляется в Бостон.

– Едет к жене? – предположила Селия.

– Не знаю. – Эндрю подумал немного. – Надо предупредить охрану.

* * *

Роберт поставил машину на Первой авеню Нэви-Ярд. Есть еще и Вторая авеню, и Третья, и Четвертая и так далее. Особой фантазией градостроители не отличались. С другой стороны, легче найти нужный адрес.

Сунул пистолет в один карман, ключ зажигания – в другой и вышел из машины. Еще утро, но уже жарко. Он еще в машине глянул на термометр, двадцать шесть градусов. На секунду удивился, но тут же сообразил: немецкая машина. Мысленно перевел в привычную шкалу Фаренгейта – восемьдесят. Дорогу перебежала белка: улица застроена только с одной стороны, с другой – парк. Очень неплохое место для работы. Потрудился, посмотрел в окно – идиллия. Белки снуют.

Немного побаливает спина, слишком долго сидел за рулем. Потянулся, сделал несколько движений руками, медленно откинул голову, нагнул, прислушиваясь к хрусту шейных позвонков, опять откинул.

Мимо пробежала молодая женщина в белом халате с бумажным стаканчиком в руке. Глянула на него без всякого интереса и тут же отвернулась. Без интереса, даже без принятой в таких случаях улыбки. Встретился взглядом с незнакомцем – улыбнись. Но нет. Глянула и побежала по своим делам. Роберта это задело. Врачи, подумал он. Они все такие. Безупречно вежливы и даже ласковы, но только пока за это платят. Им плевать на людей.

Гейл… Как она была благодарна этим умным врачам и их замечательным открытиям. Настоящее чудо, сказала она.

Бедная Гейл… Она отыскивала любые поводы, чтобы быть кому-то и за что-то благодарной. У него был совершенно другой подход. Человек делает себя сам. Не получилось – значит, не получилось. Не за что кого-то благодарить и не в чем упрекать. Человек сам отвечает за свое счастье. Кто-то растрачивает жизнь без всякого смысла, кто-то беспомощно и безвольно следит, как она от него ускользает. Наверное, Пруст прав: единственный рай – тот, который ты потерял. Потерянный, растраченный, упущенный.

Но он должен навести порядок. Ради Гейл. Это его обязанность. Что будет потом – неважно.

План созрел, но чтобы его осуществить, надо действовать быстро.

Роберт свернул за угол и сразу увидел большое здание биомедицинского центра. Несколько ступенек, большая остекленная дверь, фойе… Когда-то он здесь был, но почти ничего не запомнил. Помнил только, что Гейл была с ним.

Надо найти подходящий вход. Рядом остановился микроавтобус. Несколько человек вышли и двинулись к главному входу, а две женщины пошли в другую сторону. Роберт последовал за ними. Они были настолько увлечены разговором, что даже не повернулись в его сторону. Он намеренно догнал их в последний момент, когда они уже поднимались по лестнице к неприметной двери с тыльной стороны здания. На ходу достал телефон и притворился, будто говорит с кем-то.

– А сколько человек в контрольной группе? – спросил Роберт так, чтобы они его слышали, и благодарно кивнул, когда одна из женщин придержала для него дверь. – Десять? Всего десять? Хорошо, спасибо.

Женщины исчезли в коридоре. После короткого раздумья он пошел в другую сторону и через минуту оказался в главном лобби. Вызвал лифт и наугад нажал кнопку. Отвернулся от зеркала – ему почему-то не хотелось видеть свое отражение.

Двери лифта разъехались, Роберт вышел и сразу увидел рядом с остекленной дверью табличку:

ГАРВАРДСКАЯ ЛАБОРАТОРИЯ НЕЙРОДЕГЕНЕРАТИВНЫХ ЗАБОЛЕВАНИЙ

Дернул за ручку – заперто. Осмотрелся, двинулся по стрелочке в мужской туалет и сразу услышал звук спускаемой воды. Подошел к раковине и сделал вид, что моет руки. Из кабинки вышел совсем молодой, вряд ли старше двадцати, паренек и встал ко второй раковине.

Роберт немного помедлил. Дождался, пока юноша вытрет руки, и пошел за ним к двери лаборатории. Тот, по-видимому, только теперь обратил на него внимание.

– Вам тоже сюда?

– Да… я с доктором Йенсен. Вышел в туалет и вот теперь не знаю, как попасть обратно. Надо было одолжить у нее карточку, но как-то застеснялся. Забыл, что назад просто так не войти.

Паренек улыбнулся – видно, его развеселило, что такой старик еще чего-то стесняется. Открыл дверь и кивком пригласил Роберта пройти первым.

– Найдете?

– Да-да, конечно.

Парень тут же исчез в одном из кабинетов.

Роберт сунул правую руку в карман и медленно пошел по коридору, заглядывая в остекленные двери, пока не увидел группу людей за круглым столом.

Ее он узнал сразу, даже без халата. Не далее как сегодня нашел ее фотографию в Сети. И второго, с азиатской внешностью. Именно он, азиат, резко встал, когда Роберт появился в дверях.

– Заседаете… – тихо сказал Роберт.

Теперь головы повернули все.

– Мистер Маклеллан, – стараясь быть спокойным, сказал Эндрю Нгуен.

– Вспомнил… – Роберту стало трудно говорить, в рот набежала слюна. – Неужели всех подопытных кроликов помните по именам?

Он даже сам не ожидал такого прилива ярости. Вот они… сидят и что-то обсуждают. Наверняка приличная зарплата, упорядоченная жизнь… Интересно, где сейчас его Гейл?

Отметил светловолосую женщину с бегающими глазами и прикушенной нижней губой. Типично – готова к побегу.

– Что ж… теперь ваша очередь. – Вынул из кармана “Глок” и прицелился.

* * *

Впервые в жизни Селия увидела глаза сумасшедшего – темные, неподвижные, без глубины и блеска, словно нарисованные.

Никто не пошевелился.

– Спокойно, – тихо и раздельно произнес Эндрю. – Все изменилось. Мы можем вам помочь.

– Помочь? Вы мне уже достаточно помогли. Есть у кого-то желание быть первым?

Но он уже выбрал цель. Пистолет направлен на нее. Внезапная слуховая галлюцинация: утренние стоны гагар на озере. Краем глаза заметила какое-то стремительное движение – Дэвид бросился на нее, сбил с ног и прикрыл своим телом. Выстрел, потом еще выстрел. Чей-то сдавленный возглас.

Неизвестно откуда появился Мохаммед. Селия успела различить только тень, даже не сразу поняла, кто ворвался в комнату. Он молча метнулся к Роберту и обхватил его обеими руками. Тот успел выстрелить еще раз, но пуля пробуравила потолок. Мохаммед вырвал пистолет, швырнул в сторону, свалил отчаянно сопротивляющегося Роберта на пол и придавил. Тот дергался и рычал, стараясь вывернуться.

– Кто-нибудь, уберите оружие! – крикнул Эндрю.

Прибежали еще какие-то люди.

Дэвид попытался встать и мучительно застонал. Селия скосила глаза и увидела кровь.

– Дэвид! – Крикнула, но получился только хриплый стон.

– Ничего… ничего…

Селия с болью вывернула голову, увидела, что рукав его сорочки потемнел от крови, и тут же услышала отчаянный, со всхлипом, крик Мохаммеда:

– Эсте!

Появились два охранника. Роберт Маклеллан мгновенно прекратил сопротивляться и затих. Его увели.

Мохаммед опустился на колени рядом с Эсте по другую сторону стола. Подбежал Эндрю Нгуен, положил руку на сонную артерию и обреченно покачал головой.

– Эсте, Эсте… – все тише и тише повторял Мохаммед. – О дьявол… Эсте…

Все время подходили сотрудники из других лабораторий. В сравнительно небольшой комнате стало не протолкнуться.

– Лежи, лежи… не двигайся. – Селия попыталась расстегнуть пуговицы на сорочке, но руки так тряслись, что ничего не получалось. Зажмурившись, схватилась за воротник и рванула что есть сил. Дэвид застонал. Из раны в плече пульсирующей струйкой сочилась кровь. Она крепко-накрепко зажала рану. – Аптечку!

Девушка из лаборатории боли сорвала со стены коробку с красным крестом.

– Что тебе нужно?

– Жгут! Компрессы! Ты же видишь пульсацию – задета артерия.

Селия торопливо наложила жгут. Пульсация прекратилась. Окровавленной рукой прижала компресс ко все еще кровоточащей, хотя и не так грозно, ране.

Остальные собрались около Эсте. Эндрю отошел на шаг, зажмурился и закрыл глаза рукой – трудно представить более красноречивый жест. У Селии перехватило дыхание, ее начало трясти.

Под окном завыла сирена, через несколько минут в комнату ворвались спасатели. Они бросились к телу Эсте, одна из сестер неотложки подбежала к Дэвиду:

– Вы поедете с нами. Сейчас принесут носилки.

– Я могу идти. Не надо носилок. – Дэвид встал и застонал от боли.

Селия придержала его за талию.

– Я поеду с ним, – сказала она не допускающим возражений тоном и глянула в сторону Эсте.

Суета прекратилась – стало очевидно, что сделать ничего нельзя. Мохаммед, судорожно всхлипывая, сидел на полу.

Если бы не он, Маклеллан перестрелял бы всех, подумала Селия. Здесь же совершенно негде спрятаться.

И он целился не в кого-нибудь, а именно в нее. Дэвид спас ей жизнь.

– Ты спас мне жизнь, – шепнула она.

– А ты – мне, – сказал Дэвид, оперся на ее плечо и, морщась, сделал шаг. – Бывает же – мы спасли друг другу жизнь.

Эпилог

* * *

– И все же… вся эта история со взбесившейся мышью… – задумчиво произнесла Селия.

Они взяли в кофейном автомате чашки с горячим кофе и вернулись в лабораторию.

– Мне казалось, вопрос решен, – удивился Мохаммед. – Случайность. Необъяснимая и невоспроизводимая случайность. Наверняка и в естественных условиях время от времени…

– Ты повторяешь слова Эндрю. Но такие происшествия редко бывают случайностями.

В лаборатории разошлись по своим местам и почти одновременно щелкнули мышками, выводя из сна компьютеры.

Селия весь уик-энд провела с отцом в Деннисе, они удобряли овощные грядки, по второму разу посеяли укроп и петрушку. Лето, несмотря на суровую зиму – а может, и благодаря ей, – выдалось раннее. Уже появились лилово-розовые колокольчики наперстянки. А в воскресенье они по старой традиции съездили в магазин, потом забрались в кузов пикапа и, щурясь на солнце, облизывали мороженое в вафельных рожках.

С рукой у Дэвида обошлось, и кость, и нервные пучки не задеты, все со временем должно восстановиться на сто процентов – так, во всяком случае, обещали хирурги. Он уехал в Нью-Йорк. Они разговаривали каждый день по телефону чуть ли не по часу, но ни слова о произошедшем. Кошмар того жуткого дня тоже требовал времени для лечения.

Мохаммед ездил в Монреаль на похороны Эсте. Ее стол в лаборатории никто не занимал, на нем практически каждый день появлялись цветы.

Наступило настоящее лето, но в лаборатории прохладно – на полную мощность работают кондиционеры.

– Есть одна мысль… давай все же проверим.

– Проверим что?

– Наверняка остались срезы мозга в морозилке.

– Какого мозга? Мышиного? – удивился Мохаммед, тут же сообразил, и глаза его загорелись. – Да, наверное, остались. Я как-то не подумал. Ничего невозможного.

– Прямо сейчас и проверим.

Селия позвонила в лабораторию. Через несколько часов раздался звонок по внутреннему телефону.

Селия некоторое время молча слушала, потом лицо ее расплылось в довольной улыбке.

– Бинго!

– Что “бинго”? – не понял Мохаммед.

– Они нашли! Представь – они нашли следы поражения мозга! У мыши!

– Какие следы?

– Откуда мне знать? Эти ребята хорошо знают свое дело.

– Но это… какая-то особо развратная мышь попалась. Где она могла подцепить сифилис?

– От кого-то из нас.

Мохаммед некоторое время молчал, пытаясь осознать услышанное.

– Возможно… но от кого? Теперь не узнаешь…

– Не говори так, Мо. Ты делаешь мне больно, – улыбнулась Селия. – Если кого-то укусила мышь, он обязан доложить, не так ли? Таков протокол. И все рапорты должны храниться в архиве. Но звонить должен ты – сам знаешь почему, – прозрачно намекнула она.

Ни для кого не секрет, что Лизелот, старшая сестра архивного отдела, была по уши влюблена в Мохаммеда. Она даже в фитнес-зал начала ходить только потому, что Мохаммед бывал там чуть не каждый день.

Мохаммед помялся.

– А эти данные разве не засекречены?

– Звони, звони! Может, и засекречены, но тебе она скажет. Сам понимаешь, это не пустяк. На кону стоит Re-cognize. Быть или не быть. К тому же люди сидят в тюрьме. Роберт Маклеллан и Эрик Зельцер. Они опасны для общества, хотя в этом и нет их вины. Спроси, и все. Погоди-ка… сначала надо посмотреть журналы эксперимента.

Она начала листать толстые переплетенные тетради.

– Так… рапорт об инциденте с мышью. Третье октября. Должно пройти не меньше трех месяцев после заражения… скажем так – полгода. Значит, прошлым летом. Июнь – июль. Попроси ее просмотреть все рапорты о необычных происшествиях с подопытными зверьками. Я имею в виду, нашей группы. И ветеринаров, конечно. Могли быть и замены на лето – брали кого-то со стороны в период отпусков.

Мохаммед пощелкал мышью, нашел нужный телефон и позвонил. Селия проверила сообщения – одно, от Дэвида, пришло еще утром. Думаю о тебе, скучаю…

Интересно, что будет дальше. Наверное, кому-то придется переехать – либо ему в Бостон, либо ей в Нью-Йорк.

Покосилась на Мохаммеда – тот откровенно заигрывал, сыпал комплиментами, пока Лизелот листала журналы.

– Замечательно! – наконец произнес он с большим чувством. – Приглашаю на ланч! Сегодня, сегодня, когда же еще?

Нажал кнопку отбоя и взглянул на Селию. Она повернула кресло и, перебирая ногами, подъехала к его столу.

– Вот смотри. Укус… царапина…

– Апрель. Слишком рано.

– В мае… – Мохаммед прокрутил дальше, – в июне… везде пусто. А это… – Он слегка наклонился к экрану и ткнул пальцем в одну из колонок: – Видишь?

– Укус. Так… выведи полный рапорт. Вон там… кликни три точки наверху, выбери рапорт.

Через несколько секунд загрузился полный рапорт о происшествии.

– Что? – Мохаммед зажмурился и снова открыл глаза. – Доктор Нгуен? Укус, ранка… Отека нет… противостолбнячная прививка.

Селия прикрыла рот ладонью.

– Тридцатое июня… – почти прошептала она. – Все совпадает.

– Невероятно! – Мохаммед уставился на Селию. – Он, конечно же, не мог рассказать. Ты же понимаешь. Какая-то интрижка – где еще он мог подцепить люэс? Наверняка прошел курс антибиотиков. И да, никому ни слова.

– Не могу поверить. А если он не знал?

– Не мог не знать.

– Он знал не больше, чем мы. – Селия встала на защиту шефа. – И потом, мы же сами ничего не знали! Никто про это даже не думал!

Доктор Нгуен был ее шефом уже давно, начиная с аспирантуры. Он мог быть неприятным, даже невыносимым, его нервозность и постоянные смены настроения раздражали всех, но в честности его Селия не сомневалась. Эндрю Нгуен не мог намеренно скрыть что-то, имеющее значение для проекта, который, судя по тому, как близко принимал он к сердцу все с ним связанное, стал главным в его жизни.

Селия попыталась представить фотографии на стене в кабинете Эндрю. Его родители – они бежали из ада, научились выживать в новой стране. Почти осуществили американскую мечту, отказывая себе во всем, дали сыну образование. У Эндрю двое очень способных детей, красавица жена.

Мохаммед решительно направился к двери, и Селия, страдая от неловкости ситуации, последовала за ним.

Кабинет заведующего лабораторией находился в том же коридоре.

– Чем обязан? – поднял голову Нгуен. Спросил вроде бы спокойно, но у Селии всегда возникало ощущение, что шеф либо чем-то раздражен, либо очень занят.

– Тебя укусила мышь, – без всяких предисловий сообщил Мохаммед.

Селия почувствовала, что краснеет. Больше всего ей хотелось провалиться сквозь пол и оказаться этажом ниже. Эндрю непонимающе уставился на Мохаммеда:

– И что?

– Как – что? Ты не видишь связи?

Эндрю сжал губы, глаза его, и без того узкие, превратились в щелочки и приобрели странный тусклый блеск, как у лихорадящего ребенка. Они ждали привычного взрыва, но шеф не сказал ни слова. Понял.

– Можем зайти в другой раз, – сжалилась Селия.

Эндрю встал и плотно закрыл дверь.

– Сядьте.

Селия и Мохаммед, ни слова не говоря, сели. Селия одернула халат – посчитала, что строгость в одежде в какой-то степени может облегчить предстоящий тяжелый разговор. Покосилась на Мохаммеда – на лице у того читалось лишь искреннее любопытство.

Еще молод, подумала Селия. Вряд ли осознает глубину открывшейся пропасти.

Во взгляде Эндрю мелькнуло что-то жалкое.

– Даже думать не мог. Подумал бы – конечно, рассказал бы.

– А ты знал?

– Разумеется. Это было давно. Мы с женой… мы очень много пережили… – Он помотал головой. – Неважно. Еще раз – в страшном сне представить не мог, что это может повлиять на эффект Re-cognize. Это… – повторил он с насмешливым нажимом, – мышь то есть… Какой шанс? Один на миллион? Я же сразу прошел курс антибиотиков.

– Значит, вылечился?

– Ты же сам видишь, что не умер. В наши дни даже вторичный сифилис можно найти разве что в каком-то первобытном обществе, а о третичном вообще забыли.

– А потом? Когда мышь напала на своих подружек?

– О господи! Как я мог тогда это связать? Честно говоря, я тут же забыл, под каким номером была та, что меня цапнула. Даже не забыл, а не посмотрел. Да и никому в голову не приходило, пока Адам не нашел связь. Мне очень жаль…

– Что ж, – вздохнула Селия, – ты прав – никто ничего не знал. И проект все равно завершен…

Эндрю глянул на нее с благодарностью, а она вспомнила Дэвида. Дэвида – с его бесчисленными знакомствами, с ослепительной улыбкой. Ему не пришлось пережить и десятой доли того, что пережил Эндрю на пути к своей мечте. Какие лозунги ни вывешивай, Америка вовсе не бесклассовое общество. Таланты в конце концов пробивают себе дорогу, но усилия несравнимы. Она знала это по себе.

– Я допустил серьезную ошибку.

– Все ошибаются. Повторяю: ты же не знал и знать не мог.

– Дэвиду рассказали?

– Мы только что наткнулись на эту историю. Никто ничего не знает. – Мохаммед подумал и добавил: – И пусть не знают. Так будет лучше.

Эндрю опустил лицо в ладони и некоторое время молчал, потом обвел их страдающим взглядом.

– Иной раз мне кажется, что лучше бы мы вообще не наткнулись на эту идею. Но когда я думаю о больных… о твоем отце, Селия. Почти чудо…

– Нет, Эндрю. Хорошо, что наткнулись. Это того стоило.

Мохаммед откатился на стуле.

– Что ж, остается поблагодарить за важную информацию, – торжественно, но с заметной иронией произнес он и уже у двери, обернувшись, добавил: – Прошу прощения, у меня многообещающий ланч с приятельницей.

Селия выдохнула с облегчением. Она-то понимала, что служебный проступок Нгуена – нелепая случайность. И очень хорошо, что поначалу довольно агрессивно настроенный Мохаммед тоже это понял.

Эндрю долго сидел с опущенной головой.

– Спасибо за лояльность, Сел… – тихо произнес он, но особого облегчения в его голосе она не услышала.

– Послушай, Эндрю… я вчера была у отца. За весь день не заметила никаких отклонений. Так же адекватен и наивен, как всегда.

– Это замечательно.

– И ты помнишь про эти две недели, что мне позволили с ним провести? Как мне все помогли… и ты в том числе.

– Селия, как будто все кругом слепые и бесчувственные. Все же видели, как ты работала. Эти две недели – самое меньшее, чем мы могли тебе отплатить.

– Да, конечно… но я и без разрешения выкрала бы отца. Нашла бы способ… – Она неожиданно всхлипнула. Вспомнила похищенную дозу, Дэвида, который помог скрыть ее проступок.

– Разумеется. Жизнь куда больше, чем все наши потуги. И любовь всегда побеждает.

– Не всегда…

– В конечном итоге – всегда. А теперь, когда мы избавились от Мохаммеда, приглашаю на ланч.

– Спасибо, не стоит… я сама…

– Это только кажется, – перебил ее Эндрю, – я сам, я сама… Но я-то уже достаточно стар, чтобы понимать: это не так.

Селия заглянула в комнату для конференций – ту самую, где Роберт Маклеллан едва ее не пристрелил. Сейчас там несколько человек пили кофе и болтали о пустяках. Она будет помнить тот день всегда – спокойный взгляд убийцы, быстро желтеющее лицо Эсте.

Пошла по коридору. Двери в большинстве комнат открыты, это неписаный закон. Кое-кто поднимал голову, приветливо махал рукой и снова погружался в работу.

Вот ее место в жизни. Странно, но, может быть, впервые за многие годы ей пришла в голову эта мысль. Это ее место в жизни. Ее дом.

Спустилась на лифте в лобби. На стеклянной входной двери – карминно-красная эмблема Гарварда.

Селия вышла на улицу и зажмурилась от яркого солнца.

* * *

– Гейл была мне сестрой. Родственная душа, если ты помнишь Гёте. – Роберт не отрываясь смотрел на Сайруса через толстое стекло перегородки. Свет с потолка резал глаза, его не гасили даже по ночам, но он уже начал привыкать. – И я, признаться, не очень понимаю, что ты от меня хочешь. Что нового я должен тебе сказать? Охотникам задавать вопросы я уже все объяснил. Десятку, не меньше.

– Объяснения нет, Роберт. И оправдания тоже нет.

– А кто тебе сказал, что я собираюсь оправдываться? – Роберт посмотрел на часы – уже за полдень. Он охотнее прогулялся бы по тюремному двору, а с другой стороны – приход Сайруса внес некоторое разнообразие в унылые будни. – Хотя объяснить могу. Объяснение проще простого. Я хотел ее защитить. Она очень страдала.

– Перестань, Роберт. Ты и сам знаешь, что это не объяснение.

– Ну хорошо… – Роберт прикрыл глаза, потом открыл. – Мои действия объясняются течением заболевания.

– Течением заболевания? – изумленно повторил Сайрус. – Человек – это не только его заболевание. Все в один голос говорят, что ты действовал совершенно сознательно и рационально. Это письмо… И я же вижу – ты, как наскоро проборматывают твои коллеги-юристы, в здравом уме и твердой памяти.

– Слушай, Сайрус, я прекрасно знаю, что совершил преступление.

– Преступление! О боже… Мы же говорим о Гейл, Роберт! О Гейл! Я не могу тебя ни понять, ни простить.

– Нет, конечно. Не можешь. Ни понять, ни простить, – монотонно повторил Роберт.

Сайрус обреченно покачал головой:

– Хорошо одно: что ей не пришлось быть свидетельницей всего этого кошмара. Бедная Гейл… – Помолчал, ожидая ответа, не дождался и продолжил: – Ты остался в одиночестве… и подумай – теперь некому его разделить. Гейл больше нет.

– Связь между нами и другими людьми существует только в воображении, – процитировал Роберт, выждал несколько секунд и добавил: – Пруст.

– Ты все помнишь… все, кроме Гейл.

– Ты не прав. Я прекрасно ее помню.

– Я тебе не верю.

– Ты хочешь, чтобы все подходило под определение “плохо” или “хорошо”. Черное или белое. Поэтому никакое объяснение до тебя попросту не дойдет.

– Мой племянник… Сид. Помнишь, он брал у вас с Гейл интервью? Ему еще тогда показалась странной твоя отстраненность. Все были рады, даже счастливы, видя твое преображение, а ты… Сид сказал вот что: мне показалось, ему все равно, болен он или здоров. А я тебя защищал! Я тебя защищал, Роберт. Сказал – мол, тебе было просто неловко, что другие публично копаются в твоей жизни, а на самом-то деле Роберт вне себя от счастья, сказал я Сиду. И сейчас… сейчас Сид очень хотел поговорить с тобой, но если кому и надо с тобой поговорить, так это мне. От имени Гейл.

– Наверное, мог бы и он добиться свидания. По моим наблюдениям, это не так уж трудно.

– Я его отговорю. Смысла нет. – Сайрус долго смотрел на Роберта, словно пытался что-то понять. – Ты же опять провалишься в болезнь, и позаботиться о тебе будет некому.

– Я знаю.

– И многие, если не все, будут уверены, что ты это заслужил.

– Ну что ж, если мыслить банально – конечно. Заслужил.

– И ты не раскаиваешься?

– Я пишу… как бы это назвать… своего рода отчет. Записываю все, что помню, и знаю, что с каждым днем буду помнить меньше. Важно показать, как это происходит. Исчезают целые континенты памяти. Как древние римляне – на картах неизведанных континентов они писали “здесь обитают львы”. То есть обозначали неизвестную опасность – кто знает, что там ждет. Вот и я рисую карту моего мозга – возможно, она кому-то пригодится после моей смерти. Львы… Иной раз мне кажется, что я чувствую их дыхание на шее.

– Ты же собрался поубивать всех, кому такая карта могла пригодиться! То есть ты ни в чем не раскаиваешься?

– Не в этом дело, – тихо, но с заметным раздражением произнес Роберт. – Я пытаюсь объяснить. Сообрази наконец – я и в страшном сне не мог вообразить, что переживу эту… эту историю.

– Еще раз: ты хотел поубивать ученых. Всех до одного. Так?

– Да.

– А потом застрелиться?

Роберт не ответил. Собственно, его прогноз заканчивался на расстреле исследовательской группы. Дальше он представлял смутно. Прибегают полицейские… и да, убивают его на месте – что еще делать с вооруженным преступником?

– Нет, ты вовсе не собирался кончать с собой. Ты хотел жить. Несмотря ни на что, ты считал, что имеешь право на жизнь.

– Не пойму, чего ты добиваешься. Я не только не исключал возможность смерти, но был почти уверен – шансов почти нет.

– Но ты ведь рад, что выжил!

– Возможно, я бы радовался еще больше, если бы умер. – Роберт криво улыбнулся. – Таких сравнений, кажется, еще никто не проводил.

Сайрус резко отодвинул стул и встал:

– С меня хватит.

– Это было благородно с твоей стороны – навестить преступника.

– Ты хоть сознаешь, что натворил?

– Да.

– Не могу простить.

– Ты уже говорил – ни понять, ни простить.

– Вряд ли соберусь навестить тебя еще раз.

Роберт довольно долго не двигался с места, глядя в стеклянную перегородку, где под определенным углом угадывалось отражение его лица. Подумал про уютный ресторанчик в Провинстауне. Странное воспоминание… Никаких сомнений: в такую погоду все места на террасе заняты. И конечно, их летний дом. Наверняка все заросло, цветы на любимых клумбах Гейл задушили сорняки.

Роберт так и не успел определить причину овладевшего им смутного беспокойства – пришел охранник и отвел его в камеру.

* * *

– Не город, а мусорная свалка, – сказал Адам.

Ведущая в гавань центральная улица Марселя забита машинами. Шум и жара невыносимы. Адам ожидал совсем другого. Ему представлялся прованский уют в духе Паньоля[48], запахи лаванды и пиний, рыболовные баркасы и шумные маленькие рынки, старики в кепках, попивающие пастис, который приобрел популярность после запрета абсента. Он еще в поезде предвкушал такую обычную для портовых городов идиллию: теплое ласковое море и холмы, будто сошедшие с полотен Сезанна.

А романтический Марсель оказался обычным большим городом, похожим на все остальные большие города. И в то же время совершенно непохожим.

– У тебя порочный ход мыслей, – сказал Матьё и провел рукой по отросшим, уже закрывающим шею волосам. Щеки у него раскраснелись от жары. – Ты сравниваешь с Парижем. Или с Нью-Йорком. Или с тем и другим. Дурная привычка – сравнивать. Меня ты тоже с кем-нибудь сравниваешь? У этого денег больше, у того лысина намечается. Как на скачках.

– А почему бы нет?

– И какой результат? – засмеялся Матьё.

– В твою пользу. В твою, в твою. Ты выигрываешь, хоть и на полкорпуса. Сам знаешь, за счет чего.

– Ну ладно, я тоже начну тебя сравнивать.

Они перешли улицу, застроенную закопченными кирпичными домами, и тут же удостоились визгливого автомобильного гудка и яростной ругани водителя резко затормозившего грузовика. Другие водители, словно лишь того и ждали, тоже начали сигналить, и несколько секунд стоял такой адский шум, что Адаму захотелось заткнуть уши.

– Нам сюда. – Матьё свернул на боковую улочку.

Адам последовал за ним и удивился: будто сменили декорации в театре. Выложенная неровным булыжником мостовая, керамические вазоны с цветами чуть не на каждом крыльце. На окнах нижних этажей – посеревшие от старости деревянные жалюзи и бесконечные ящики с цветами. Многие дома увиты плющом чуть не до крыш. Некоторые окна с теневой стороны открыты. У одного сидит старушка, ласково улыбается, показывая пожелтевшие зубы, и гладит вальяжно разлегшегося на подоконнике белоснежного кота.

Адам немедленно подумал о Люийе – в последние дни он почему-то часто о нем вспоминал, и всякий раз казалось, что он каким-то образом причастен к его самоубийству. Что-то пропустил, чего-то не заметил. Будь он повнимательней, глядишь, старик и не нажал бы на курок.

Может, вообще стоит кончать с этой работой? Ему уже передали слова Роберта Маклеллана: вы играете с человеческой жизнью в русскую рулетку. Работа уже не приносит ему радости. Да и приносит ли такая работа радость хоть кому-то?

У тебе же есть деньги, сказал Матьё. Переезжай в горы. За сто тысяч можно купить отличный дом в Севеннах – несказанная красота. Переедем туда, заведем коз. А для меня вообще рай – миллионы мотивов для живописи.

Смешные фантазии, разумеется, но Адаму они показались привлекательными.

Узкий переулок неожиданно вывел их на набережную с бесчисленными крошечными кафе и причалами для катеров, лодок и неуклюжих рыбацких баркасов. Редкие прогуливающиеся словно сошли с картин Ренуара, даже веер в руках у некоторых дам. Того и гляди устанут от жары и, раскрасневшись, вернутся на холсты.

– Ничего себе… – протянул Адам с восхищением.

Матьё довольно улыбнулся.

– Вот это и есть Марсель, – сказал он. – А вот тут живет моя бабушка.

Поднялся по каменному крыльцу и набрал код на домофоне. В громкоговорителе прозвучал восторженный старческий голос: “Наконец-то!” Замок прожужжал, и дверь открылась.

Адам все озирался. Это был совсем другой город, вовсе не тот раздражающе шумный, пропахший выхлопными газами Марсель, где они были десять минут назад. Старый форт, балансирующий на пирсе, бледно-голубое, словно выцветшее от жары небо, вопли чаек и солоноватый бриз с моря.

– Заходи, заходи, еще наглядишься. – Матьё потянул его за руку. – Ей же не терпится.

Они не стали втискиваться в маленький лифт, поднялись по шатким от старости деревянным ступеням. В дверях уже стояла бабушка Матьё – в длинной юбке, вязаной кофточке и с узкими очочками на носу. Совершенно седая, но слегка вьющиеся волосы аккуратно уложены. И глаза… Нет никаких сомнений, чья это бабушка.

Адам улыбнулся – даже не потому, что так диктуют правила вежливости, а попросту не смог сдержать улыбку.

Старушка с непередаваемым изяществом подставила щеки под поцелуи – сперва левую, потом правую.

– Поздравляю с юбилеем! – сказал Адам торжественно.

Старушка повернулась к внуку.

– Это и есть твой друг? Какой симпатичный! – сказала она с удивлением. – Как я рада вас видеть!

Они прошли в гостиную. Стол уже накрыт, на подоконниках и даже на полу горшки с цветами, прекрасный, наверняка персидский, ковер на дощатом полу.

Матьё вручил подарок – деревянную стилизованную птицу, над которой он корпел, наверное, не меньше месяца – правда, отвлекаясь время от времени на другие замыслы.

– Как здесь красиво… – тихо сказал Адам, любуясь пейзажем за окном.

Подернутое серо-голубым дрожащим маревом средиземноморское небо, переливающееся солнечными искрами море, будто кто-то накинул на него сверкающую вуаль.

– И чем вы собираетесь заниматься в эти дни? – строго спросила бабушка. – Какие планы?

– Адаму не понравился Марсель. Говорит, ужасный город.

– Неправда! – Адам слегка покраснел. – Пожаловался на движение в центре, вот и все.

– А кому оно нравится? – пожала плечами бабушка. – А в гавани вы были? В настоящей, а не здесь, где чалится всякая мелочь?

– Мы нигде пока не были, мамми, – сказал Матьё. – Хотели поскорее тебя увидеть. Вечером пойдем потанцуем, конечно. А завтра Адам хочет глянуть на Каланки, не так ли, дорогой? И конечно, Мон Сен-Виктуар – ему приспичило проверить наблюдательность Сезанна.

– Вы так любите Сезанна, мой мальчик?

– Ну… как бы вам сказать… Матьё в поезде рассказывал о марсельских достопримечательностях. А Сезанн… Если честно, мой любимый художник – Ренуар.

Сказал – и осекся. Почувствовал себя идиотом. А вдруг в художественных кругах существует неписаное правило импрессионистов друг другу не противопоставлять.

– Адаму вообще нравится сравнивать, – ухмыльнулся Матьё.

А бабушка, к удивлению Адама, одобрительно кивнула:

– Согласна, дорогой мой мальчик. Искусство вполне обошлось бы без этого ужасного кубизма.

Адам был не только ей благодарен, но и удивлен. Мало того, что бабушка Матьё его поддержала, но еще и продемонстрировала хорошее знание живописи – именно Сезанна считают духовным отцом кубизма.

– А теперь будем есть. К столу, к столу, мальчики. Вы ведь пьете вино? Я хочу за вас выпить.

– Я-то думал, мы выпьем за тебя, мамми! У кого юбилей? Или я что-то перепутал?

– Значит, придется выпить дважды. Если бы вы знали, как я рада видеть вас вместе!

– Мамми! – Матьё выдернул пробку и налил ей вина – ровно на треть бокала, как и полагается. Вину не должно быть тесно.

Бабушка одобрительно кивнула – молодец, знаешь, как надо, – и подняла руку:

– За меня успеем. Человек не может, даже не имеет права жить в одиночестве. Ван Гог… как он плохо кончил, бедняга… А старина Клод дожил чуть не до ста лет.

– А ты, бабушка?

– Что – я? Я прожила всю жизнь с мужем. Он и сейчас со мной. Память – часть жизни, и уж кто-кто, а твой друг это знает точно. Он же работает с альцгеймером, если я правильно поняла?

Матьё засмеялся.

– В таком случае – за слоновью память! И, само собой, – за Клода Моне!

* * *

– Прекрати, я не могу сосредоточиться. – Селия убрала руку Дэвида с бедра, но отпустила не сразу.

– А я не могу удержаться. Ты очень красива за рулем.

День знаменательный: Четвертое июля. Солнце палит так, что даже кондиционер не спасает. Они в пути уже два часа, но ехать еще долго – дороги забиты. Надо было стартовать в полночь или вообще на день раньше, но умные мысли всегда запаздывают. Ну хорошо, если не в полночь, то хотя бы часа на два-три раньше, однако поднять Дэвида с постели было невозможно. Дурацкая идея – ехать на Кейп-Код именно в День независимости. Дурацкая-то дурацкая, но выбора не было: ей хотелось провести праздник с отцом, а Дэвид освободился только накануне. Машина движется с черепашьей скоростью, их то и дело обгоняют велосипедисты.

– Господи… В нормальные дни самое большее – час с четвертью, – пожаловалась Селия.

– Ты уже говорила. И что? До ланча еще далеко.

– Надо было выехать раньше, – в который раз пожаловалась она.

– Хочешь сказать, что это я устроил эту пробку?

– А кто ж еще?

Дэвид засмеялся и сжал ей локоть.

– Не напоминай. А то придется заехать в рощу и перелезть на заднее сиденье. Тогда точно опоздаем.

Опять пробка. Они стояли в окружении огромных бостонских внедорожников с байдарками на крышах.

Отец обещал гриль с гамбургерами и кукурузными початками, а они опаздывают. И конечно, мороженое с клубникой. Селия всегда знакомила отца со своими бойфрендами – впрочем, их было не так уж много, а в последние годы вообще никого: она работала, вместо того чтобы жить. Работа и была ее жизнью, но сейчас ощущение именно такое: работа не жизнь, а суррогат жизни.

– Красиво… – неожиданно протянул Дэвид, глядя на корявые, побитые ветром стволы сосен.

И в самом деле красиво. Освещение как на свирепо-реалистичных и в то же время тревожных полотнах Эдварда Хоппера.

– Какое счастье избавиться от всего этого хотя бы на время, – тихо сказал Дэвид. – Ни шага без адвокатов. Все, что я делал в последний месяц, – заполнял какие-то формуляры и отчеты. Каждый шаг надо вспомнить и отчитаться. А это почему не сделано… а то почему… Вы-то, по крайней мере, что-то делали. Работали…

– Если это можно назвать работой. Нам даже с мышами запретили экспериментировать. У нас куча судебных дел – нас обвиняют, что мы стали причиной принудительной изоляции всех пациентов, принимавших препарат. Мало того, нас привлекают к суду родственники погибших, жертв наших агрессивных пациентов. Не знаю, как выберемся из этой юридической паутины.

– Вам запретили работать с мышами, а нам нельзя даже думать про мышей. Да я не имею права даже подумать о том, что мне запрещено думать про мышей.

Селии потребовалось секунд пять, чтобы осмыслить эту нелепую фразу и разобраться, кому и о чем запрещено думать. Она засмеялась.

– Все образуется.

– Гарвардскую лабораторию они не закроют. Но вот Гассер… не знаю. Большой вопрос. Могут и разогнать.

Дэвид откинул голову. Белая сорочка с закатанными рукавами, дорогие швейцарские часы. Такие часы ей всегда казались проявлением если не дурного вкуса, то способом самоутверждения не особенно уверенных в себе людей. Но на руке Дэвида они смотрелись вполне естественно. Да и модель не выглядела вызывающе дорогой, такие покупают не вчерашние жулики, щеголяющие свалившимся на них богатством, а уверенные в себе люди. Дэвид чем-то похож на миллиардера, полностью разочаровавшегося в своих миллиардах. Рана на плече совершенно зажила, хотя он еще недавно морщился при каждом неловком жесте.

– Пора начинать все сначала.

– А ты разве не видел статью колорадской группы? Они создали компьютерную модель всей нейроваскулярной системы мозга и подтвердили – мы правы. Вылечить болезнь Альцгеймера можно, убрав скопления тау-белка. Мы только ошиблись, сделав ставку на микроглию.

– На что же еще? Другого пути нет.

– У перицитов собственная сигнальная система, которая чувствительна к фармакопрепаратам. Вот и надо им предоставить возможность расправиться с тау. Рисков гораздо меньше. Уж слишком много сюрпризов за пазухой у иммунной системы, лучше ее не трогать. Начнем с компьютерных моделей, потом в пробирке, потом мыши… Ох, я забыла, что тебе нельзя про них думать. И не думай. Думай сразу о больных.

– Ты не из тех, кто быстро сдается. Нет, быстро – неверное слово. Ты не сдаешься никогда.

– Это правда. Стараюсь, по крайней мере.

Она все время думала об отце. Он по-прежнему бодр и весел, но Селия знала: он понимает, что обречен.

“Может, встать перед автобусом?” – как-то обронил он.

Она не нашлась что ответить. Уж кто-кто, а ее отец не из тех, чьи мысли постоянно о смерти. Сколько ему до рецидива? Никто не знает, но ясно, что они не успеют разработать новый, более совершенный и не вламывающийся в иммунную систему препарат. Придется начинать все сначала. А до того? Искать помощницу или не слишком дорогой дом престарелых?

У отца есть еще несколько месяцев в запасе. Два-три, максимум четыре. Лето, начало осени. Он уже набрал заказов от своей верной клиентуры. Конечно же, Селия будет навещать его намного чаще, но времени остается угрожающе мало.

Очередная остановка. Автомобильная очередь расцвела красными стоп-сигналами. Селия повернулась к Дэвиду – оказывается, все это время он не сводил с нее глаз.

– Я восхищаюсь тобой, Селия, – медленно сказал он. – Откуда в тебе столько силы?

Теперь вся ее жизнь – эти двое мужчин.

– Ну нет… не так уж я сильна, как тебе кажется.

– Еще как! Ты не просто сильна как слон, ты еще и других заражаешь своей слоновьей силой.

Удивительно – почти этими словами Селия определяла свое восхищение бабушкой.

Дэвид снял ее руку с баранки, поднес к губам и поцеловал. Ей пришлось вырвать руку: один за другим погасли стоп-сигналы, вереница машин тронулась.

Они обогнули поле для гольфа и стрельбище, осталось совсем немного. Повсюду реяли звездно-полосатые флаги, то и дело, не дожидаясь вечера, в небо взлетали разноцветные петарды – Америка отмечала День независимости.

– Приехали.

Тед, оказывается, тоже повесил флаг на своем невысоком белом бунгало. Селия, как всегда, припарковала машину позади отцовского пикапа.

– Последний поцелуй? – спросил Дэвид.

– Почему он должен быть последним? – засмеялась Селия, обняла его за шею и притянула к себе.

Примечания

1

Человек, оказывающий психологическую помощь в трудных жизненных ситуациях (роды, выкидыш, потеря близких и т. д.). – Здесь и далее примеч. перев.

2

Лечение боли.

3

Постоянный шум в ушах.

4

Food and Drug Administration (FDA) – Национальная администрация пищевых продуктов и лекарственных средств.

5

Национальный институт здоровья, правительственное ведомство в США.

6

Популярный бренд газонокосилок.

7

Извините! (фр.)

8

Мой велосипед (фр.).

9

Мне жаль (фр.).

10

Крепелин Эмиль Вильгельм (1856–1926) – немецкий психиатр.

11

Это… Ты знаешь… (фр.)

12

Торговый район в Париже.

13

Джон Стюарт Милл (1806–1873) – британский философ, социолог, экономист и общественный деятель.

14

Буквально: убийца радости (англ.).

15

Синоним бабьего лета.

16

Талидомид – седативное и снотворное лекарственное средство, получившее скандальную известность после того, как было установлено, что в период с 1956 по 1962 год в ряде стран у женщин, принимавших талидомид, родились, по разным подсчетам, от 8000 до 12 000 детей с серьезными врожденными уродствами.

17

Мф. 6:24, Лук. 16:13.

18

Горная река в штате Мэн.

19

Лотереи, где надо соскребать покрытие, так называемые аллегри.

20

Цифровая лотерея.

21

Река в штате Мэн.

22

Обезболивающий препарат опиоидного ряда.

23

Американский аналог парацетамола.

24

Остров в Атлантическом океане, входит в состав штата Массачусетс.

25

Генри Дэвид Торо (1817–1862) – американский философ, писатель и поэт.

26

Моя вина (лат).

27

Концентрированный бульон.

28

Суп из моллюсков с овощами.

29

Марка кукурузных чипсов.

30

Международный биосферный заповедник в штате Вайоминг.

31

Тау-белок – протеин, который чаще всего встречается в нейронах центральной нервной системы.

32

Островковая, или центральная, доля коры головного мозга.

33

Международная неправительственная и некоммерческая организация деловых людей, добившихся успеха в своих областях.

34

Кабельный телеканал, основанный в 1996 году компанияей Microsoft и отделением NBC.

35

Коммерческое название препарата TGN1412, предназначавшегося для лечения лейкемии.

36

Боязнь темноты.

37

Бытовое название флотских бескозырок по имени бравого морячка Папая, героя большой серии мультфильмов.

38

Психопатологическое расстройство, при котором больной либо убежден, что кого-то из его окружения (мужа, жену, родителей и т. п.) заменил его двойник, либо принимает неизвестных лиц за знакомых или родственников.

39

Около 16 градусов по Цельсию.

40

Улица в Париже.

41

Биологически активные химические вещества, посредством которых осуществляется передача электрохимического импульса.

42

Примерно 23 метра в секунду.

43

Город на полуострове Гренен на севере Дании.

44

Селекция Кина, или родственный отбор, – отбор, направленный на сохранение признаков, благоприятствующих выживанию не только особи, но и группы.

45

У. Шекспир, “Гамлет”. Перевод М. Лозинского.

46

“Нью-Йорк Янкиз” – бейсбольный клуб.

47

Клетки мозга, которые активируются при наблюдении за другими людьми.

48

Марсель Паньоль – французский режиссер и писатель, родившийся и выросший в Марселе. В своем автобиографическом романе “Воспоминания о детстве” Марсель предстает элегическим городом.

Content

Оса Эриксдоттер
Фаза 3

Часть первая

* * *

Часть вторая

* * *

Эпилог

* * *

Примечания