Килер Хайнц

Еще один день на войне

Свидетельства ефрейтора вермахта о боях на Восточном фронте

1941–1942

1941 год

Мужиново, 2 сентября

Скоро полночь. Я сижу на школьной скамье в большой комнате. С деревянных стен свисают обрывки обоев. Почти все окна разбиты. Мы вставили несколько стекол. Моя маленькая карбидная лампа освещает темное помещение тусклым светом. Где-то в углу скребется мышь. Один раненый стонет, другой бредит, потом вдруг выкрикивает мое имя, но, когда я подхожу, он вновь закрывает глаза, и дыхание его становится ровным и глубоким.

Моим тяжелораненым нужен прежде всего сон, и каждый час сна для них на вес золота.

3 сентября

Вечером к нам поступил обер-фельдфебель со сквозным ранением правой голени. Подозрение на газовую гангрену. Есть надежда, что ногу удастся-таки спасти, и это, безусловно, обрадует всех нас, а в особенности самого раненого, который еще так молод. Завтра наш хирург доктор Нико решит (с Божьей помощью), сможет ли Кристель Йонес сохранить свою ногу.

4 сентября

Да, надежда еще есть, но пока очень слабая. Сегодня, осмотрев ногу Кристеля, Нико сокрушенно покачал головой. Он не любит ампутировать и всеми средствами старается избегать этого, чтобы по возможности никого не калечить. У него еще есть время до завтра, но только до завтра, потому что речь ведь идет не только о ноге – речь идет о жизни обер-фельдфебеля.

5 сентября

Когда утром Кристеля привезли в операционную, мне показалось, что тот уже готов к неизбежному. Альберт, сразу как только разбудил меня, сообщил, что гангрена у обер-фельдфебеля уже добралась до колена. У меня сжалось сердце, когда Нико все-таки отпилил бедняге правую ногу выше колена. После него мы на тот же стол уложили Альберта. Он тоже лишился ноги, которую пришлось ампутировать почти по самое бедро. Кристель первым очнулся от наркоза. Раненый взял меня за руку и прижал ее к груди. «Теперь я совсем один. Побудь со мной», – сказал он, но вскоре снова заснул. Между тем очнулся Альберт. Он не кричал, как обычно, и не плакал. Он лишь тихо, но мучительно грустно пробормотал: «Моя нога, пропала моя прекрасная нога»…

10 сентября

Что принесет следующий день? Для Рихарда, возможно, смерть. 7-го он был тяжело ранен во время разведоперации. 8-го его привезли к нам. Подозрение на газовую гангрену? Да. К сожалению. Должна помочь сыворотка, обязательно должна! Нико делает надрез в ноге, помещает туда дренаж. В ранах есть воздух. Это смертельный враг газовой бациллы. Много воздуха. И особенно много антител самого организма, естественного, телесного сопротивления этой бацилле, разрывающей мышечные волокна.

9-го, в решающий день, мы снова переносим Рихарда на операционный стол, удаляем повязку. Ночью Рихард вел себя неспокойно, мучился от боли. У него поднялась температура. Пульс – 120 ударов в минуту. Я молю про себя, чтобы все обошлось. Но ведь пахло гнилой плотью! О, мне хорошо знаком этот запах с прошлого воскресенья, когда пришлось пожертвовать своими ногами Альберту и Кристелю. Этот запах напоминает горелую кожу. Какое лицо будет у доктора Нико? Вот что важнее всего. «Тихо! Глуши мотор!» И все замолкают. Нога раненого оголена, на ней зияют мясом гноящиеся раны. Наступает решающий момент. Нико берет пинцет, щелкает, как будто хочет извлечь из него какой-то определенный звук. Голень еще мягкая. Это хорошо. Но вот выше колена… там плоть уже не реагирует, там она жесткая, там уже гангрена, там сидит бацилла. Теперь уже ничто не поможет. Ногу необходимо ампутировать, ведь речь уже идет о спасении жизни. Нужно резать… Иначе завтра гангрена проникнет в бедро…

11 сентября

Осмотрев Рихарда, доктор Нико замечает, что гангрена проникла дальше. Значит, придется снова ампутировать. Выше тазобедренного сустава кожа срезается. Новое переливание крови, порция физраствора, декстроза, кардиазол и простигмин. Потом еще десять кубиков камфоры. Рихард лежит как труп. Пульса почти нет. Выдержит ли он все это? Многие уже не верят. Но Нико все еще надеется…

Рихард держится целый день, потом ночь. Спокойно, мужественно терпит он эти муки, лежа на жестком соломенном матрасе.

Утром опять перевязка. У него снова поднялась температура. Рихард жалуется на боли. Это не к добру. Нико снова придется срезать кожу, а затем и мясо. Странное явление: гангрена проникла не только в мышцы, но и в кожу, которая местами почернела и пахнет гнилыми тряпками. Если завтра гангрена не остановится, у Нико больше не останется выбора. Я сижу. Не спится. Завтра Рихарду, возможно, сделают уже четвертое переливание крови. На борьбу со смертью доктор Нико бросил все силы. Вот если бы организм раненого тоже включился в эту борьбу и помог ему… Да, если бы… Все теперь в руках Божьих.

12 сентября

От ноги остался лишь короткий обрубок. Вот и все. Рихард потом еще долго лежал под наркозом. А когда очнулся, до него не сразу дошло, что правой ноги больше нет. Я осторожно склоняюсь над ним. Сначала он никак не реагирует, но потом лицо его краснеет, он запрокидывает голову и плачет. Зато теперь он, наверное, спасен. Нога ампутирована. Миновала ли опасность? Удалось ли победить гангрену? Сможет ли?.. Хватит! Наутро все будет ясно. Я снова просыпаюсь. И ноздри щекочет все тот же запах гнили…

13 сентября

Два черных дня. Я бы с радостью вычеркнул их из своей жизни. У меня самого как будто ноги отнялись. Ложусь в постель. Но заснуть почти невозможно. Со всех сторон на меня давит смерть. Боли, которые испытывают раненые, – это и мои боли. Их заботы и переживания о своих матерях, женах и детях – это и мои заботы. Просто ужасно.

Что будет завтра? Завтра? Завтра? Ах, если бы не грядущий день, если бы все происходящее было лишь сном, если бы я мог просто спать, спать, спать вечно и никогда не жить и не страдать…

Жизнь все-таки немилосердна и несправедлива. Почему негодяи и преступники как ни в чем не бывало ходят по свету и мешают жить нормальным, хорошим людям? К чему такая несправедливость?

Все это ложится на нас тяжким, невыносимым бременем. Мы чувствуем себя едва ли не преступниками из-за того, что в таких обстоятельствах не проявляем себя более человечно, гуманно. Где же христианство, если все люди против войны, но при этом они воюют между собой и совершают преступления против собственной воли? И я тоже один из них!

14 сентября

Восемнадцать надрезов тонкой кишки. Тяжелораненый фельдфебель лежит здесь уже двое суток. Он вел себя так тихо, что поначалу я его даже не замечал. Но сегодня утром силы покинули его, он стал проявлять беспокойство, начал жаловаться на сильные боли и просил сделать укол. Я подложил ему под спину вату и позвал врача. Тот сделал инфузию и вколол обезболивающее. Лицо раненого сильно осунулось, торчали скулы. «Я выкручусь?» – спрашивает меня фельдфебель. Мне ему соврать? Предложить какое-нибудь дешевое утешение? Пулевые ранения в живот, наверное, чаще всего приводят к смерти, но доктор Нико уже стольким помог выжить, почему бы и здесь не помочь? Я вспоминаю об одном унтер-офицере, за которым когда-то ухаживал. У него было точно такое же ранение. Он остался жив. Поэтому я отвечаю: «У тебя есть шанс. Но если ты сам не поверишь в это, то непременно умрешь».

15 сентября

Раненный в живот становится еще более беспокойным. Он и в самом деле выглядит несчастным. Мне порой кажется, что он уже дышит смертью. Наверное, каждый вдох причиняет ему боль. Я помогаю ему, как могу. Два переливания крови прошли впустую. Раненый уже пахнет смертью… Ноздри белеют, кончик носа становится все острее. Сижу с ним до полуночи и то и дело щупаю пульс. Остальные тяжелораненые крепко заснули после того, как им вкололи дозу морфия. Время от времени мой подопечный просит глоток воды…

Но я могу лишь смочить ему губы. А в голове мысль: воистину, ведь так было и с Христом, когда тот висел на кресте…

И еще думаю (прости меня, Боже): мог ли Христос страдать сильнее, чем иные солдаты, которые в страшных муках у меня на глазах гибнут от полученных ран?

16 сентября

Раненный в живот этой ночью умер. Услышав, что дыхание умирающего стало тяжелым и прерывистым, я позвал доктора Нико. Тот явился сразу же. Я осветил лицо раненого. Последние силы вместе с потом покидали противившееся смерти, но уже остывающее тело. Это были уже предсмертные судороги гибнущего животного. Вместе с Нико мы вынесли умирающего в узкий коридор. Я поставил лампу на деревянную полку… Теперь я вглядывался в лицо Нико. Оно застыло, словно маска. Я не решался подойти к нему. Руки его повисли, словно плети. Он больше ничем не мог помочь. Хрипы умирающего сменились короткими вдохами – как у тонущего человека, который судорожно хватает ртом воздух. Мне вдруг захотелось что-то произнести, и я не смог удержаться. Я сказал доктору Нико: «Почему мы так очерствели, что даже не можем заплакать?» Нико какое-то мгновение молча смотрел на меня. Потом его лицо вдруг преобразилось, глаза вспыхнули. «Нет, – ответил он, – не очерствели, мы просто знаем гораздо больше, чем раньше».

И мы потащили мертвеца во двор.

Вскоре я вернулся к своим живым, которые в то время еще спали.

17 сентября

Передо мной лежит Георг, молодой ефрейтор. Его доставили к нам вечером с тяжелым ранением живота. Доктор Нико сразу же взялся за дело. Некоторое время я наблюдал за ним. Об этом восемнадцатилетнем ефрейторе говорили с восхищением. После ранения он больше ста метров прополз в одиночку к месту сбора раненых, заодно не допустив попадания остатков пищи в толстую кишку. Перед самой операцией он рассказал, что получил осколок в живот в тот самый момент, когда склонился над раненым товарищем. К счастью, его вовремя привезла к нам санитарная машина. Юноша с ужасом наблюдал, как его окровавленные кишки скользнули в руках доктора Нико. Он отрезал несколько участков. Потом Георгу сделали переливание крови и дали кислород для укрепления. Теперь я жду, когда он очнется от длительного наркоза. Сейчас он похож на мертвеца.

Двое пехотинцев, стоявших неподалеку от операционного стола, на котором лежал бедняга Георг, и наблюдавших, как доктор Нико занимается своим кровавым ремеслом, с ужасом отвернулись, увидев, как нож разрезает кожу, а хирург извлекает кишки из распоротого живота. Одному из них, унтер-офицеру, орденоносцу, стоило немалых усилий выйти из помещения. Другой же, рядовой, здоровенный детина, прямо у нас на глазах вдруг рухнул в обморок…

Нико пришлось смастерить раненому новый анус. Рассчитано, что, как только Георг сможет принимать пищу, его фекалии будут выходить из левого бедра. Поэтому именно с этой стороны раненый окутан толстым слоем ваты. Позднее, после того как рана заживет, – возможно, уже через несколько месяцев (если Георг останется жив), будет проведена вторая операция, которая вернет больному нормальное опорожнение. А до тех пор Георгу придется помучаться…

18 сентября

Пульс у Георга просто сумасшедший: полторы сотни ударов в минуту. Очнувшись от наркоза, раненый посмотрел на меня лихорадочным взглядом, как на сумасшедшего. Он потребовал пить и готов был даже отдать мне свои часы за каплю воды. «Воды, воды», – хрипел он. А я не мог даже смочить ему губы. Нельзя, надо было еще подождать…

В полдень Георг отчаянно звал мать. Он ругался, назвал меня безжалостным, потому что я не давал ему ни капли воды. Мать бы наверняка помогла ему…

Ближе к вечеру раненых прибавилось. Много тяжелых. Ко мне поступило еще двое с ранениями живота. Георг ужасно мучается. «Не будь же так жесток, товарищ», – умоляет он. Он хочет пить. Но я неумолим. Поворачиваюсь к другому раненому, и тот, совсем голый, поднимается с постели. Он смотрит на меня так, будто хочет убить, но в то же время взгляд у него такой отчаянный, что я потрясен. Эх, бедняга… Я зову доктора Нико. Тот делает раненому инфузию. Через несколько минут раненый уже в бреду. Он срывает с себя одеяло, кричит: «Господин доктор!» Остальные тоже начинают кричать. Почти нечеловеческий стон и настойчивое требование: «Господин доктор…»

Уже за полночь. Никто не спит, все кричат и просят пить. Один хватает бутылку с мочой… Другой падает с кровати… Мне кажется, что одному мне с этим не справиться. Но все трудятся, и, когда я вижу доктора Нико в операционной, мне становится стыдно за свою слабость. Он работает без устали…

20 сентября

Сегодня наших раненых ласкало солнце. Его золотистые лучи проникали сквозь грязные окна, всех приветствуя и утешая. Все поднимали голову и смотрели на солнце. Наверное, оно согревало наши сердца и дарило надежду.

Кристель повесил на стену фотокарточку жены. И часто украдкой поглядывает на нее. Что за мысли вертятся у него в голове?

Когда я дал Георгу выпить ложечку чая, он сказал: «На вкус как мед» – и благодарно улыбнулся. Мужественный парень.

На родине вряд ли осознают, через какие муки проходят раненые. Об этом знают лишь те, кто сам прошел через это. Очень много говорят о героизме. А что это вообще такое – героизм?

Что такое любовь? Жалость? Смирение? Поэты и философы сочиняли на этот счет умные и красивые слова. Но одних лишь слов недостаточно. Я мог бы сказать: «Что такое солнце?» И ответом было бы само солнце со своими золотистыми лучами. Сегодня, листая томик Нового Завета, я наткнулся на такие слова: «И слово стало плотью… И от полноты Его все мы приняли и благодать на благодать». Да, вот и ответ! Ибо Христос пришел в наш мир, как солнце, – и поэтому надо всегда любить и ни о чем не просить, и, может быть, ближе всего к любви тот, кто о ней не просит.

С солнцем стало лучше. Рихард потянулся за сигаретой. Лихорадка отступила. Боль утихла. Унтер-офицер с тяжелым ранением бедра еще спит. Остальные раненые проснулись. Слава богу, хоть унтер-офицер пока спит. Мне приходится с ним возиться весь день. Каждые пять минут перекладываю то здоровую, то раненую ногу, подкладываю вату. Он порой уж слишком чувствителен и болезненно реагирует. Георг, маленький ефрейтор с ранением толстой кишки, напротив, лежит совершенно неподвижно и почти ни о чем не просит. Как, впрочем, и Альберт. О Рихарде и говорить не приходится. Такой милый парень. Благодарен за любую помощь. Я ему почти не нужен. Но я уже научился читать его желания по глазам. Сделали осмотр при перевязке. Пока все хорошо. Гангрена не прошла дальше. Дай бог, чтобы все было хорошо и его рана поскорее зажила.

22 сентября

Пришел доктор Рюм. Он пообещал взять на себя выкраивание заднего прохода Георга, чтобы как-то разгрузить Нико. Я стою рядом. «Парнишка», – называет он Георга, который и в самом деле выглядит как ребенок. Рюм всем своим поведением напоминает заботливого отца, поэтому и получил у нас прозвище «папаша». По возрасту он не подлежал призыву на воинскую службу, однако вызвался идти на фронт добровольцем. Он устроился войсковым врачом и выносил раненых с минных полей. Едва он (никогда не улыбаясь) появляется на пороге, от него сразу веет добротой и искренностью. Он аккуратно снимает повязку с Георга. И еще умудряется пошутить. А когда надевает резиновые перчатки, чтобы удалить фекалии, утешает «парнишку», заверяя, что все это временно и скоро тот пойдет на поправку. Я стою рядом и держу наготове воду. Затем он чистит «розетку», не обращая внимания на вонь, от которой остальных воротит. «Ты мне нравишься», – сказал он сегодня Георгу, который искренне поблагодарил врача за работу. А потом Рюм завернул его в вату до самых подмышек…

23 сентября

Нынче утром я собирался открыть окна. Почему-то напрочь забыл, что они не открываются. Просто воздух внутри совершенно невыносим, почти нечем дышать. Больше всего от этого страдают раненые, которым крайне необходим кислород.

Вернулся фельдфебель Штоффман, чтобы спросить, управлюсь ли я один. Он сказал, что у него до сих пор нет под рукой никого, кто мог бы мне помочь.

Я снова вколол себе кофеина. Такие вот дела…

Бесконечные благодарности от умирающих, которые не описать словами. Они признательны буквально за любую помощь.

Часто подмечаю, что так называемые сильные натуры, физически весьма жизнеспособные люди, на койке в лазарете оказываются подлыми и неблагодарными. Они корчатся от боли, как будто боятся собственной природы. С такими сплошные хлопоты. Напротив, молчаливые и чувствительные гораздо благороднее и лучше справляются с болью.

24 сентября

К нам поступил раненый майор. Я впервые увидел его в операционной. У него ранение между предплечьем и плечом. К счастью, это левая рука. Нико хочет попробовать сохранить руку. Он сшил основные нервы и мышцы. Скорее всего, рука окажется изувеченной, негнущейся. Да и вообще – удастся ли ее спасти? Нико поручил мне ухаживать за майором. Теперь тот лежит среди других раненых. Он добродушно поглядывает на меня. Вскоре мы разговорились. Я заметил, что, несмотря на седые волосы, у него поистине юношеский задор. К тому же он здорово разбирается в духовных вопросах. Едва он пришел в себя, как тут же спросил, нет ли у меня чего-нибудь почитать. Я дал ему какой-то роман, легкое чтиво. Он попросил что-нибудь получше, посерьезнее. Тогда я дал ему гимны Гельдерлина и томик стихов Ганса Кароссы. Он все прочитал до последней страницы. И пришел в восторг. У меня радостно забилось сердце. Своим видом и манерой говорить этот человек напоминает храброго вояку, но сердце у него как у ребенка.

25 сентября

Майору лучше. Сегодня я записал в своем дневнике: «Его пальцы потеплели. И постепенно наполняются жизнью. Очень помогает уход. Если я и дальше буду делать такие успехи, то все будет хорошо». Майор считает, что все закончится решающей битвой под Москвой, ибо, по его убеждению, командование располагает всеми необходимыми средствами, чтобы вскоре закончить эту войну. Надеемся на это и все мы. Тем временем на фронт поступает все больше новой техники. В том числе и танки, я сам видел. Судя по всему, готовится большое сражение. Сегодня Нико сказал, что вскоре придется отправлять раненых в тыл или обратно в свои части, потому что нужно освобождать места для новых партий. Такова уж суть войны: чтобы обрести наконец желанный мир, нужно сначала отдать множество жизней. Разве нельзя было добиться того же самого более простым путем? Для чего человеку разум?

26 сентября

С тех пор как рядом со мной оказался этот майор, я и сам как будто преобразился. Остальные раненые тоже от него в восторге. Он любит со всеми поговорить, не справляясь ни о чинах, ни о наградах. На его кителе, который он, правда, ни разу не надевал, я видел Рыцарский крест и прочие знаки отличия. Когда сегодня его навестил командир дивизии в сопровождении офицеров штаба, он жаловался на плохое питание солдат на перевязочном пункте. Вместо того чтобы кормить раненых лучше, чем здоровых, те, наоборот, получают более скудную и худшего качества пищу. Может быть, это оттого, что раненые в данный момент больше никому не нужны? Генерал пообещал исправить положение. Из привезенных с собой запасов еды майор почти все распределил между ранеными. Он ежедневно диктовал мне свои мысли, а я записывал их к нему в дневник. Вчера я записал туда такие слова: «Стало немного лучше. В пальцах уже ощущается тепло. Но еще неизвестно, удастся ли сохранить руку. Надо подождать». Вновь и вновь я подношу ему резиновую бутылку с горячей водой, а он кладет ее на вату, укрывающую холодные пальцы, – в надежде, что это поможет…

27 сентября

Привезли сержанта, у которого, как оказалось, почти оторвана нижняя челюсть. Вниз свисали лишь клочья плоти и остатки челюсти, едва удерживаемые бинтами. Говорить он не мог. Пить просил жестами. Но как можно было его напоить, если язык прилипал к нёбу? Каждый вздох бедняги становился мучением и для нас. Он задыхался, как умирающий зверь. Своими израненными, больными глазами он почти ничего не видел. Это были глаза задыхающегося, молящего о помощи. Через час наконец появилась машина, которая должна была доставить раненого на аэродром. Но когда мы хотели уложить его на носилки, он вдруг так разволновался, что сорвал с себя повязку. Доктор Нико, не мешкая, взялся за дело. Он вскрыл трахею и вставил туда посеребренную трубочку. Я же тем временем держал залитую кровью голову раненого. Еще два врача пробовали делать искусственное дыхание. Нико пропустил тонкую трубку через трахею раненого, всасывая через нее и выплевывая кровь, которая забила горло умирающего. Но ничего не помогало. В итоге все усилия оказались напрасны. Смерть победила. Но признаюсь, лично я воспринял это как благословение для этого бедняги.

28 сентября

Вальтер, который ухаживает за ранеными вместе с Эрнстом, за завтраком вспоминал о родине. Обычно здравомыслящий человек, он вдруг стал похож на ребенка. Он бредил своей работой. А сейчас представлял себя санитаром… только не на войне, а в мирное время. «Домашняя тишина, близкие, хорошо знакомые люди, радость от выздоровления больных, звон воскресных колоколов – и вальс по радио…»

«Сейчас война, и надо с этим смириться», – ответил Эрнст. Но через некоторое время он вдруг преобразился, когда при очередной раздаче почты получил письмо от своей невесты. Тут он принялся шутить, заявив: «Сегодня пойду в кино, потом с невестой на танцы – да, да! А завтра утром усядусь за стол и начну раздавать поручения секретарше…»

Хватит, хватит. Мы рассмеялись – к нам прислушивались раненые, и им тоже стало легче на душе. Георг, который теперь уже мог есть жидкий суп, вдруг захотел жареной свинины с клецками, пудинга и вина, а потом еще и чашку крепкого зернового кофе!

29 сентября

Сегодня кормили намного лучше. Раненым выдали шоколад, печенье, фрукты, да еще куриный бульон в мешках. Просто чудеса! А все благодаря протесту нашего майора, которому командир роты уже несколько раз предлагал переместиться в палату к легкораненым, где намного спокойнее и где не такой спертый воздух. Но тот ответил, что хочет остаться с тяжелоранеными. По профессии он юрист и среди простых людей чувствует себя вполне комфортно. С Георгом он беседует о будущем. С Альбертом, Рихардом, Кристелем и остальными поддерживает добрые, товарищеские отношения. И читает он теперь намного больше. Я дал ему томик новелл Шторма. А он снова и снова перелистывает гимны и стихи.

30 сентября

Сегодня всех вывезли, палаты опустели. Под Москвой готовится новое крупное сражение. И приходится ожидать большого притока раненых.

Моя маленькая комната пуста. Теперь я здесь один и могу еще раз – не без облегчения и благодарности в душе – спокойно выспаться.

Когда санитарные машины увозили наших раненых (майора, Георга, Рихарда, Альберта, Кристеля и остальных), я на мгновение опечалился. Конечно, я всем сердцем желаю, чтобы они вернулись на родину. Но сейчас мне кажется, что вместе с ними от меня ушел кусочек жизни. Одному жить нельзя. Без человека мир был бы мертв, а жизнь – бессмысленна.

Когда мы укладывали раненых на носилки и грузили на машины, их лица выражали радостное ожидание. Кристель с гордостью говорил, что чувствует силу благодаря своей жертве, которую он принес во благо отечества. Майор был полон бодрости. Его рука так и не разгибается. Он попросил меня записать в свой дневник такие слова: «У нас будет мир только в том случае, если мы превзойдем противника духом самопожертвования». Рихард покачал головой, когда я спросил, нужно ли мне написать что-нибудь его жене. Он ответил, что сделает это сам. Сначала он собирался написать ей, что потерял пару пальцев, потом ногу… Не сразу всю правду. Самое тяжелое ему предстояло впереди. Георг же, наоборот, не скрывал воодушевления. Он уже представлял себя на родине. Как и все остальные, он с благодарностью пожал руку доктору Нико. Потом дверца машины закрылась.

1 октября

Сегодня одна женщина привела к нам ребенка, мальчика лет десяти. Он был тяжело ранен осколком гранаты. Мы вынуждены были ампутировать бедняжке ногу. Теперь он лежит под наркозом. Мать, которая привезла к нам мальчика из соседней деревни, сидит рядом со мной. Она боится, что ее Миша больше не проснется. Наверное, она еще никогда не видела человека под наркозом.

Время от времени я поднимаю ему веки. Но зрачки по-прежнему выглядят застывшими, как будто стеклянными. Сидящая рядом мать рыдает. Это ее единственный ребенок. Отец мальчика – на фронте. Уже несколько месяцев она не получала от него никаких известий. Мальчик получил ранение от русской мины, которая взорвалась в деревне. Глядя на тело мальчика на операционном столе, доктор Нико не смог скрыть охватившего его волнения и гнева. Пару секунд он колебался, затем выругался. «Возмутительно, что даже дети не избавлены от нашей глупости», – сказал он. Наверное, вспомнил о собственном ребенке? Удивительно, но ни мальчик, ни его мать ничего не сказали. Мы тоже молчали.

И вот Миша очнулся. Когда он открыл глаза и огляделся, молодая женщина вскрикнула от радости и, обхватив ребенка, поцеловала его. Обезумев от счастья, она целовала мне руки. О потерянной ноге своего сына она, похоже, не думала. Ее ребенок жив, и это для нее самое главное. Конечно, она готова была сразу же забрать мальчика домой, но несколько дней ей придется потерпеть. Нико хотел, чтобы мальчика поместили в полевой госпиталь, но мать не хочет с ним расставаться. Она затопила печь, а жители деревни помогают с едой.

2 октября

У Миши немного поднялась температура. Но Нико не волнуется. Он счастлив, что смог помочь ребенку. Он навещает его чаще, чем обычно. Один из солдат в лазарете сдал кровь. Это пошло малышу на пользу, ведь он потерял много крови. Молодая мать с изумлением наблюдала за процедурой переливания крови.

Товарищи по роте тоже принимают участие в судьбе ребенка. О нем заботится даже старший полковой врач, человек давно женатый, но бездетный. Он принес ему плитку шоколада. Мне он сказал, когда я встретил его при входе в палату: «Ради бога, только не будите его сейчас». И при этом посмотрел на меня одновременно укоризненно и добродушно. Мать, которая стирает мне белье и во всем помогает, настолько ослеплена любовью к своему сыну, что не смеет даже думать о ближайшем будущем. Я же волей-неволей задумываюсь о том, что же будет потом с этим мальчиком.

Ко мне ненадолго зашел доктор Рюм. Мы разговорились. Он рассказал много интересного. Оказывается, Рюм был в России еще во время Первой мировой. «Нам бы только зиму пережить», – проговорил он. Доктор показал мне обращение фюрера к своим солдатам на Восточном фронте, в котором говорилось, что в скором времени русские армии будут наголову разбиты. Поэтому солдату придется еще раз пожертвовать собой, отдать все силы, и тогда Европа обретет наконец долгожданный мир. Доктор Рюм очень серьезен. Он не усмехается. И еще он совсем не знает страха. Когда мы прячемся в траншеях под минометным огнем, он начинает искать раненых. «Зачем бояться пули? Точно так же можно умереть от внезапной пневмонии. Это судьба», – сказал он однажды, когда я предостерег его от легкомысленного риска. Тем не менее он опасается грядущих лет. Он пока еще не видит конца войне, напротив, он озабочен «окончательной победой», которая уже заранее широко отмечается.

3 октября

Михаилу лучше. Лихорадка стихает. Доктор Нико очень доволен. «У меня еще не было такой тяжелой ампутации», – признался он мне. Вскоре пришло известие о том, что окруженные в котле русские скоро будут уничтожены. «Только едва ли эта бойня закончится…»

Мы все чувствуем, что Михаилу здесь хорошо. Он снова начал смеяться. Мать, которая сегодня отправилась в деревню, чтобы забрать вещи для ребенка, удалилась без тени беспокойства. Ненависть? Нет, такого мы в ней, кажется, не заметили. А ее ребенок? Трогательно наблюдать, как он всех нас любит. Пунцель сегодня принес губную гармошку, на которой до сих пор ни разу не играл. Он замер на мгновение, и Миша смотрел на него как завороженный. Мне даже показалось, что война вдруг закончилась, или, может, ее вовсе не было?.. Пунцель сказал, что инструмент ему больше не нужен, и подарил губную гармошку Мише. Тот повертел гармошку в руках, поднес к губам. А когда раздалось несколько звуков, то так развеселился, что готов был вскочить с постели. Он, кстати, так и не спросил, почему у него стало на одну ногу меньше…

Вернулась Мишина мать. На радость мне она принесла еще не начатую тетрадку. Она видела, как я все время что-то пишу, и подумала, что тетрадь может мне пригодиться. Хочу сохранить ее, но неужели это правильно – записывать в детскую тетрадку рассказы о злодеяниях отцов?

К нам прибыл генерал-майор медицинской службы. Он осмотрел все помещения, проверив, достаточно ли здесь места для ожидаемого притока раненых. Заметив маленького мальчика, он нехотя повернулся к старшему полковому врачу. «Это же перевязочный пункт, а не детский сад!» – проворчал он. Я тут же подошел к койке мальчика и откинул одеяло, чтобы был виден перевязанный обрубок ноги. Генерал насупился и замолчал. Пока он вместе с остальными выходил из комнаты, доктор Нико шепнул мне на ухо: «Правильно сделали».

4 октября

Сегодня маленький Миша и его мать покинули нас. Я отнес мальчика к повозке, вокруг которой собрались несколько местных жителей. Мальчик уселся на соломе, размахивал руками и смеялся, а мать, плача от радости, целовала мне руки.

Под гул орудий и грохот танков, направляющихся к линии фронта, маленькая упряжка покатила назад, в родную деревню…

Эрнст сообщил нам важную новость: на рассвете начнется сражение. Он сказал, что твердо верит в победу. «Когда мы разобьем Россию, станем самым великим и храбрым народом на свете».

Унтер-офицер Фельгибель сегодня учил нас обращаться с гранатой. Он заставил каждого из нас бросить гранату. «Вы можете, конечно, держать ее в руке немного дольше, чем обычно, – но только если не отпустили спусковой рычаг. Все просто, но нельзя об этом забывать! А уж если отпустили и промедлили… Ну, тогда взлетите вместе с ней…» – говорил он.

5 октября

Итак, сражение началось. Беспрерывная канонада. Вот и первые раненые… Машину с самыми тяжелыми мы отправили в расположенный неподалеку полевой госпиталь. При осмотре тяжелораненых я наткнулся на своего земляка. Я протянул ему миску с едой. Однако сам он не мог ее держать. С довольно спокойным видом (как будто с ним ничего такого не произошло) он сообщил, что у него нет рук. Один из его сослуживцев, лежавший рядом в санитарной машине, взял миску и поднес к его рту.

Во дворе лежат несколько русских. Почти все они тоже ранены. Никто ничего не говорит, и так все понятно. Страдают они, страдаем мы…

Русских доктор Нико оперирует так же тщательно и ответственно, как и наших…

Солдат, потерявший обе руки, крикнул мне из машины: «До свидания!»

Я не знаю, что еще написать. Через маленькие окна своей комнаты вижу беженцев: огромную толпу голодных стариков и детей…

Слава богу, мне не одному приходится ухаживать за ранеными. В помощь нам прислали Вальтера. Работы очень много, мы заняты по горло. Двое солдат с тяжелыми ранениями головы. Одного пришлось даже привязать к койке. Он мечется как безумный. Неподалеку от него лежит Франц, молодой унтер-офицер. У него ранение в живот. Он терпелив, не просит пить. Признался, что на самом деле ужасно хочет пить, но еще больше – остаться в живых.

Вальтер разозлился, увидев, как доктор Нико поступил с русскими. «Их всех нужно расстрелять!» – заявил он. Но когда к нам в палату принесли первого прооперированного русского, Вальтер словно преобразился. «На самом деле они такие же бедолаги, как и мы», – сказал он, и русский, которому он подал еду, жестом дал понять, что чувствует себя с нами в безопасности…

Франц продиктовал мне короткое письмо своей невесте. Очень уверенно и твердо.

Пунцель все свои сигареты раздал раненым. Когда он предложил русским и те согласились, один из наших хотел ему помешать. И тогда маленький Пунцель, покраснев, закричал от возмущения: «На войне эти люди так же невинны, как и мы», – а потом ненадолго замолчал. Видимо, он сильно огорчился…

6 октября

Сейчас я едва притрагиваюсь к своему дневнику: у нас за последние трое суток более 400 раненых. И этому потоку нет конца. Операционная превратилась в настоящую бойню, а моя палата – в камеру смертников.

Утром скончался наш добряк фельдфебель. Лицо Франца, который еще вчера выглядел довольно бодрым, стало мертвенно-бледным, а глаза словно застыли и смотрели в одну точку.

Перед тем как фельдфебель умер, доктор Нико еще раз сделал ему переливание крови. Но все напрасно. Сокрушенно вздохнув, он помог мне уложить мертвеца на носилки.

Никак не могу успокоиться, все время думаю о Франце. Переливание крови ему не помогло… Как же так? Вот он слабеет, он уже пахнет смертью. Ноздри белеют, и кажется, будто кончик носа становится еще острее…

Ночью (наверное, в полудреме) я вдруг проснулся от собственного крика. Мне приснилось, что я лежу в луже крови, а руки мои вцепились в клочья плоти. Утром я и в самом деле обнаружил на носилках темно-красное пятно крови. Не помню, чтобы видел его вчера.

Ночью Франц окликнул меня. Он почувствовал слабость. «Сердце больше не выдержит», – стонал он. Я дал ему дилаудид-атропин. Врач на всякий случай уже и так назначил его на вечер. Приняв лекарство, Франц сразу оживился. Он обнял меня и сказал, что никогда еще не чувствовал себя так хорошо.

У Франца опять признаки сердечной недостаточности. Я снова сделал ему укол. Вечером ему сделали инъекцию камфары. Сегодня Пауль сдал для него кровь. Она текла легко и быстро. Пауль лег рядом на пол, и доктор Нико перекачивал кровь через тонкие резиновые трубочки с канюлями.

7 октября

Сегодня полно работы. Где-то неподалеку взорвался склад боеприпасов. Скорее всего, по чьей-то неосторожности. Жертвы: двое убитых и несколько раненых, в том числе унтер-офицер, который ослеп на оба глаза. Он все еще лежит в операционной, и я слышал, что скоро его переведут в мою палату.

Ну вот! Ослепший унтер-офицер лежит рядом. Он еще не знает, что потерял оба глаза, он пока без сознания, а инъекция морфия будет действовать еще несколько часов. Что потом?

Меня подозвал к себе доктор Нико. Редко приходилось видеть его таким серьезным. Он попросил очень мягко и деликатно сообщить унтер-офицеру, что… Он даже не закончил, но я уже все понял и просто кивнул. Кирхофф и остальные стояли и молча смотрели на меня, словно хотели понять, как я это восприму. Господи, как же мне теперь сказать бедняге правду!

Собравшись с силами, я сказал ему, что он потерял зрение. Взяв его руку, я молча провел ею по своему лицу. Его пальцы нащупали мои щеки, прошлись вдоль носа, наконец добрались до глаз… «Что, оба?» – спросил он. «Да», – тихо ответил я. Его забинтованная голова откинулась в сторону. Не знаю, что он чувствовал, о чем думал. Что происходило там, под толстым слоем бинтов, что творилось сейчас в его сердце. Он глубоко вдохнул, судорожно сжимая мои руки, словно я должен был спасти его от погружения в неведомую бездну… Потом он немного успокоился…

Теперь его глаза потеряны навсегда, их ничем не заменить, для них нет протезов. Взяв поильник, я время от времени даю ему пить. Есть он пока не может.

Еще в полдень к нам зашел молодой лейтенант и прикрепил к кителю раненого унтер-офицера Железный крест 1-го класса. Потом произнес несколько слов. Ослепленный пожал ему руку, и потом я посмотрел на лейтенанта… Тот быстро повернулся и, покачнувшись, вышел из палаты.

Окровавленный китель с Железным крестом лежит у ног тяжелораненого.

Остальные раненые – с более легкими травмами – не меньше, чем я, потрясены тем, что случилось с их боевым товарищем. Ведь он пострадал от взрыва наших собственных боеприпасов…

Сегодня умер Франц. Поначалу казалось, что чувствует он себя получше – но это, наверное, от наркотических уколов. Пока мы беседовали, он, словно утопающий, вдруг протянул ко мне левую руку, – глаза его сделались бесцветными, бледными, – а спустя мгновение его уже охватила агония… Я подбежал к доктору Нико, тот, не мешкая, вколол ему строфантин, но, прежде чем тот подействовал, глаза Франца уже закрылись навсегда. Все выглядело так, как будто он просто уснул.

8 октября

Всех наших раненых переправили в полевой госпиталь. Ослепшего унтер-офицера вчера отвезли в тыл. Вернули и тех двоих, раненных в голову. А теперь снова вперед.

Я проживал в доме у одного старика, почти слепого. Мы почти не понимали друг друга. Он и сам точно не знает, сколько ему лет. Я даю ему хлеб, а он в благодарность подарил мне меховую шапку. На что она мне? Ведь зимой война закончится. Во всяком случае, здесь, в России, уж точно…

9 октября

Сегодня мы покидаем Мужиново. На самом деле я счастлив. За долгих пять недель это первый день за пределами больничной палаты. Снова чувствую землю под ногами, вижу бескрайний русский пейзаж. Несколько изб, над которыми по утрам светит солнце. Изможденные фигуры в меховых шапках и коричневых шкурах. Между нами серые солдаты.

«До свидания!» – кричит мне вслед дед Алеша, у которого я спал последнюю ночь. Он стоит перед своей избой и машет рукой… Нет уж, думаю, и взгляд мой блуждает по многочисленным солдатским могилам, среди которых покоятся многие доблестные герои. И снова оглядываюсь на небольшую деревянную школу, стены которой видели столько страданий…

Павловичи, 10 октября

Бой за деревню получился очень тяжелым. Танковая атака русских против нашей пехоты, более пятидесяти убитых. Когда мы вошли в деревню, повсюду валялись трупы. Мы вырыли ямы и опустили в них тела. Без гробов. В деревянном срубе есть тяжелораненые, в том числе несколько офицеров. У обер-лейтенанта очень неприятное сквозное ранение легких, вдобавок задеты почки. Пуля вошла в плечо, пробила тело до почки, где и застряла. Несмотря на чудовищные боли, молодой 26-летний командир роты терпит и держится молодцом. Рядом с ним лежит лейтенант с простреленным животом. Стонет фельдфебель со слепым ранением легкого…

11 октября

Сегодня утром, убрав светомаскировку с крохотных окон бревенчатого дома, я увидел за стеклом заснеженный пейзаж. Неожиданное зрелище! Кругом уже вполне зимнее настроение. Несколько жителей, которые возвращались в деревню, надели толстые, довольно чудные шубы и пытаются приспособить под жилье стрелковые окопы и бункера. Неподалеку, пошатываясь, бродит старик с облезлой бородой. Наверное, напился. Лицо его было перекошено. Видимо, от голода. Эти люди живут здесь, как звери. Однажды к нам подошла тощая старуха в пестрой юбке с красивой вышивкой. Жестами она пыталась объяснить нам, что ей очень холодно, и попросила дать ей какую-нибудь обувь. Вилли Н., обычно крепкий на словцо и желающий видеть всех большевиков мертвыми, при виде замерзающей вдруг смутился и подвел старушку к тому месту, где лежали сапоги наших погибших солдат. Старуха, просияв, схватила одну пару и прижала к себе.

12 октября

Брянск. Мы переехали в здание бывшего госпиталя. Сейчас он совершенно пуст. Русские увезли все, кроме разве что заклепок и гвоздей. Нам ничего не остается, кроме как укладывать раненых прямо на солому. А их немало – из нескольких дивизий. К моменту прибытия полевого госпиталя мы все уже настроились на работу. В переполненных палатах трудно пройти. Не забуду взгляд одного русского, лежащего среди немецких раненых и показывающего мне перевязанный обрубок своей ноги…

«Моченосцем» назвал меня сегодня один рядовой, который почти непрерывно наблюдал, как я повсюду путешествую со своей неразлучной уткой. Все так и есть, и мне не слишком комфортно от мысли, что теперь я имею дело почти исключительно с подкладным судном, бутылками с мочой и термометром. Но это ведь тоже важные вещи. И тоже в своем роде – оружие мира.

Сегодня наш госпиталь посетил генерал с группой старших офицеров. Я громко доложил, при этом не стушевался и назвал взятую с потолка цифру, потому что понятия не имел, сколько раненых сейчас в палате. Все время одних вывозят, а других подвозят, здесь точно не посчитаешь. Генерал с офицерами осматривают ряды раненых и беседуют с полковым врачом.

15 октября

В пути. Короткая передышка.

Когда мы покинули Брянск и переправились через Десну, город лежал в дымке. Лучи солнца освещали белесые крыши и обломки сгоревших домов и хозяйственных построек. И вот теперь, после длительного ночного перехода, утро мы встречаем в лесу. На кустарниках и покрытой мхом земле, на которой мы разложили брезент, все еще блестит роса. Есть горячий кофе и хлеб. Все мысли неизменно о будущем, о том, что ждет нас впереди. Мы направляемся в сторону Тулы. После того как остатки русских армий снова оказались в котле, многие надеялись на скорое взятие Москвы. Тогда закончится этот поход, и долгожданный мир будет близок.

Рождество мы надеемся встретить уже дома…

Взгляд задерживается на одинокой лесной могиле на краю дороги. Березовый крест со стальной каской… Мы повидали на своем пути немало таких касок, но я почему-то ни разу не задумывался о том, что покоятся они именно на крестах, а не остаются на головах тех, кто их когда-то носил. Замечаю зияющую дыру в каске и думаю о нашем товарище, который сейчас покоится под землей. Возможно, пуля сразила его как раз в то самое мгновение, когда он восхищенно слушал пение птиц. Я сейчас тоже слушаю… и вдруг вижу, как Груль вскидывает винтовку. Он горд тем, что ему удается подстрелить некоторых прямо на лету. Фельгибель тоже тренирует свою меткость. Он объясняет, что хочет почистить ствол, «просто пострелять». Хотя пуле все равно, в кого она попадет – в виновного или невинного, она отнимает жизнь, потому что подчиняется воле стрелка…

Однако маленький березовый крест со стальной каской павшего бойца остается нетронутым.

Снова привал, и снова в том же глухом лесу, по которому мы ехали уже несколько часов. Скоро начнет смеркаться. Заходящее солнце бросает последний отблеск на осеннюю листву.

Рядом со мной сидят несколько моих товарищей. Готфрид вспомнил песню Клавдия о взошедшей луне. Что это на него нашло? Романтический порыв? Ассоциации? Желание отвлечься от хаоса войны?

Нет! Каковы мы, такова и жизнь. Прекрасное смешивается с ужасным, добро со злом…

Но все мы даже в сумраке ночи стремимся к чему-то светлому…

16 октября

Вчера вечером, после десятичасового марша, нас накрыл дождь. Машины застряли в грязи, и мы в кромешной тьме пешком двинулись на ночевку в ближайшую деревню. Но никто так и не сомкнул глаз. Кругом блохи, вши и клопы…

17 октября

Продвигаемся вперед, но очень медленно. Крупную технику приходится постоянно вытаскивать из грязи. Старший полковой врач говорит, что нужно разделиться и какие-то подразделения отправить вперед, иначе если мы все здесь застрянем, то, случись что, пехота не получит от нас никакой помощи.

Объявлена повышенная минная опасность.

Партизаны…

Ходят разные слухи… Некоторым хочется точно знать, что 28-го приступим к погрузке. В наступлении задействовано достаточное количество резервных дивизий.

Посреди хижины, в которой я поселился с несколькими своими товарищами, висит деревянная кроватка, в которой лежит ребенок.

При виде мирных жителей, которые напоминают обитателей пещер, можно запросто испугаться. Но вскоре я понимаю, что у многих из них добрые сердца. Они всегда готовы помочь и доверчивы. Странно, что в то же время здесь повсюду рыщут партизаны. Нужно обязательно держаться вместе, в одной деревне, одному лучше нигде не ходить. Иначе рискуешь погибнуть.

Останавливаемся в одной деревне. Там все тихо. Как и в других местах, к нам сюда приходят из окрестностей множество больных русских. Они просят помочь и не боятся. Думаю, в нас, санитарах (и тем более во врачах), они не видят врагов. Мы даем им лекарства. За это они приносят нам молоко и яйца. Среди них есть люди, достойные сочувствия. Старики и старушки, дети – всех приводит к нам нужда. Попадаются изможденные дети и старики с отвратительными вспученными животами.

Со своими бедами приходят и молодые девушки, и среди них встречаются красивые и хорошо воспитанные. Они не жалуются на судьбу – наоборот, излучают поразительную свежесть и уверенность (и это в самый разгар войны, когда, по идее, они должны считать нас своими злейшими врагами).

Здесь, в деревне, есть «сауна», баня с парилкой, но ее не сравнить с теми, что у нас дома. Это простая изба, в которой грудой навален булыжник. Булыжник раскаляют, а затем выплескивают на него холодную воду. Поднимается обжигающий пар, очищающий кожные поры от грязи. Едва войдя в эту избу, я чуть было не потерял сознание. Но потом привыкаешь, и даже чувствуешь себя лучше. А после бани ты словно заново на свет родился и готов горы свернуть.

21 октября

Грязь, грязь… Нет, так не пойдет. Если так будет продолжаться дальше, до Москвы нам не добраться. В такой обстановке еще находится место и юмору. Кто-то берет большой кусок мела и пишет на деревянных воротах слова: «На Бреслау».

Сегодня увидели целую толпу жалких, измученных людей, которые едва держались на ногах. Русские пленные…

Близится вечер. Солнце заходит: словно раскаленная лава, оно расплывается за желтоватым горизонтом, и всем становится грустно.

Никто больше толком не знает, где находится фронт. Передовой больше нет, остались только грязь и… партизаны.

24 октября

Когда мы въехали в деревню, пространство вокруг освещал горящий сарай. В ночном сумраке виднелись избы с покрытыми дранкой крышами. Из маленьких окон струился слабый свет. Людей не видно. В зловещей тишине мы, хлюпая сапогами, пробирались по утопающей в грязи деревенской улице. Потом остановились на небольшом пустыре, в мерцающем свете соседних изб. Я вместе с Готфридом и тремя другими товарищами поселился в небольшом доме. Старый крестьянин, которого мы разбудили стуком, широко распахнул дверь, на его бородатом лице промелькнула дружелюбная усмешка. Он принес нам несколько тюков соломы, после чего улегся на печь к своей жене. Утром я увидел, как старик в каком-то грязном тулупе вышел к входной двери, погасив масляную лампу, которая всю ночь горела перед иконкой. Позже, примерно через час, мы все тоже встали, и хозяин дома обратился к нам с целой речью, но мы толком ничего не разобрали. Он представил нам свое семейство. Нас тепло приветствовала женщина. Ее дочка, маленькая Настя, с красивыми карими глазами и по-детски задорным, звонким голосом, вскоре уже помогала матери по дому. Ее сестра (Талия, 7 лет) весело прыгала вокруг и всегда была не прочь с нами подурачиться.

26 октября

Тихий воскресный день.

Опять дождь. Утопаем по колено в грязи. О том, что будет дальше, лучше пока не думать…

27 октября

После беспокойной дождливой ночи утром дует свежий ветер, небо голубое, солнечно. Мы снова надеемся, что двинемся дальше.

Талия бегает по комнате в одной тоненькой рубашке. В ней же она выскакивает и на мороз. И хоть бы что! Насколько же закалены эти русские! Им не знакомы неврозы, пожирающие тебя изнутри, эти люди чуть ли не в бешенстве кидаются друг на друга, орут, а пару минут спустя вдруг утихомириваются и снова – друзья неразлейвода, будто ничего и не было.

Перед тем как вынуть свежий хлеб из печи, женщина крестится.

Таня записывает в мой дневник несколько слов. Таня – это взрослая женщина, хозяйка дома. К нам она относится так заботливо, так по-матерински, как будто все мы – ее дети.

28 октября

В половине седьмого утра продолжаем поход и движемся дальше. Таня, Настя и Талия плачут. Николай, старик, провожает нас до окраины деревни, а потом еще долго машет нам вслед.

29 октября

Короткий отдых в другой деревне. Греемся в доме у одной дружелюбной семьи. Ухоженная женщина, смышленые дети. Отец на фронте, где-то воюет с нашими. Дети немного говорят по-немецки. Что они знают о войне?

В полдень заезжаем в деревню, где снова размещаемся у местных. Хозяйка – молодая женщина с трехлетним ребенком…

30 октября

Снова лил беспрерывный дождь, хотя потом наконец-то подморозило. В пути машины постоянно вязнут в грязи. О продвижении вперед пока думать нечего. Почта не работает: к нам ничего не приходит, и от нас тоже ничего никуда не отправить…

Мы словно на краю света: здесь нет ни деревьев, ни кустарника, везде бесконечная грязь, никаких дорог. И посреди всего – небольшие хижины, словно выросшие из земли, – да, именно выросшие, потому что они кажутся нам какими-то огромными серыми грибами. Еды мало. Мы голодаем. Но настроение хорошее. Мы снова вместе с Готфридом.

31 октября

У меня, как назло, понос. Кишечный катар, как отмечает врач. Всех страдающих желудочными и кишечными расстройствами помещают в отдельное помещение. Люди здесь доверчивые и очень набожные. Старшая дочь местного хозяина еще не замужем. Она часто молится перед святым образом, иконой, перед которой горит масляная лампадка…

1 ноября

Местные жители всегда счастливы, они умеют смеяться и вовсе не смотрят на нас как волки. Бедолаги, они ведь ничего здесь не видят, у них нет ни радио, ни кино, они даже в городе-то никогда не были. Я беседую с дочерью хозяина, Анной (она действительно красива), рассказываю о больших немецких городах и спрашиваю, почему она не хочет уехать из этих скудных мест. Она отмахивается, указывает на мать, на братьев и сестер и объясняет, что и так счастлива среди своих родных. У этих людей есть лишь стремление любить друг друга и быть рядом, и я считаю, что в каком-то смысле они вполне обеспечены и счастливы. Но до конца нам этого все равно не понять…

2 ноября

Вижу на улице ребенка. Скудно одетый и босой, он играет под дождем в грязи перед хижиной и, как ни странно, абсолютно счастлив…

В другой избе: молодая женщина с ребенком на руках. Женщина сияет от радости. Прекрасный ребенок с голубыми глазами. Год от роду, не больше. Отец на войне. От него уже давно не было вестей.

Моя хозяйка делает для нас соломенные сандалии (лапти), которые мы носим как домашние тапочки.

Во время обхода деревни натыкаюсь на группку людей в темноте. Они сидят на корточках, а рядом, на земле, лежит бородатый мужчина средних лет. Какая-то женщина протягивает мне свое новорожденное дитя. Ребенок мертв, он уже остыл. Мать молчит, но в глазах у нее застыла немая боль. Лежащий на земле бородатый русский тяжело болен. Потом узнаю, что заболела и единственная корова в доме. А я ведь пришел к ним за керосином и молоком. Мне стыдно, и я тихонько удаляюсь. В другой хате дрожащая от страха старуха готова отдать мне свою единственную керосиновую лампу. Нет уж, не возьму, пусть оставит себе…

4 ноября

Продвигаемся немного дальше, заходим в большую деревню. Земля подмерзла, стала потверже. Скоро, наверное, сможем преодолевать большие расстояния. Перед нами огромный лес, кишащий партизанами. Но мы должны его пройти, обходных путей нет. Мы задержали некоторое количество гражданских. Фельгибель утверждает, что это не иначе как партизаны. Но, правда, у них не было с собой оружия. Такие, как они, без всякого сопротивления сдавались в плен – и в деревнях, и по дороге. Теперь Фельгибель хвастается, что взял в плен уже с десяток таких оборванцев. Кажется, ему это нравится. Он гордится своей добычей.

6 ноября

Завтра выступаем и движемся дальше. Наконец-то. Мне жаль бедных местных жителей, которым предстоит отдать нам свои и без того скудные припасы. В хлеву не осталось ни одной живой курицы. Впрочем, если бы нас здесь не было, то ночью явились бы партизаны и забрали бы себе все, что нужно. Мы слышали, что они постоянно совершают набеги на деревни.

Караулим пленных, которых хотим сдать в лагерь военнопленных в Карачеве. Мы будем рады поскорее избавиться от них, потому что из-за них приходится выделять больше людей в караул. Да еще и кормить их, а провизии у нас и так мало. На вид это сущие оборванцы, а шеи у них такие, будто они уже побывали на виселице. И все же никто из них не пытается бежать. Наоборот, им, наверное, кажется, что мы разместим их в теплых квартирах и обеспечим питанием. То, что мы приставили к ним охрану, их совершенно не тревожит. «Батюшка» Рюм рассказывал, что в основном это безобидные бродяги – вероятно, солдаты-дезертиры. Но ни у кого из них нет при себе никаких документов. У них нет ничего, кроме их собственной жизни. Они вечно хотят есть и испытывают просто нечеловеческую страсть к сигаретам. Я дал им немного своего табаку. Эти мужики сразу же содрали со стены кусок обоев и скрутили из пожелтевшей газетной бумаги самокрутки.

7 ноября

Уже вечер. На лесной поляне мы разбили палатки и выставили караулы. У меня еще есть немного времени, чтобы как-то описать события прошедшего дня. Мы только подъехали к печально известному партизанскому лесу, в котором сейчас находимся, когда увидели большие щиты, предупреждающие об опасности. Колонна машин двигалась впереди, а я находился в составе крупного отряда под командованием Штоффмана. Поступил приказ снять предохранители на винтовках. Дюжина гражданских («Надо было их расстрелять», – сетовал Фельгибель) шла в центре нашей группы. Все молчали. Мы с опаской поглядывали по сторонам, осматривали кусты, кроны деревьев, поляны – о быстром марше можно было пока забыть. Штоффман часто останавливал нас, чтобы прислушаться к звукам в лесу. Всем как-то не по себе… Треск веток, шорохи… Но никто не стрелял. Разбитые вражеские машины, изуродованные трупы. Все это лишь усиливало наш гнев, а заодно и страх, который пронизывал нас насквозь. Медленно, но верно мы шли вперед, а лес все никак не заканчивался. И только животные, то и дело мелькавшие среди деревьев и кустарника, вели себя довольно беспечно. Ужасная картина открылась на опушке. Мы увидели лесопилку, а вокруг несколько сгоревших хижин. Все пространство было усеяно трупами людей и лошадей, а также сгоревшей техникой. Видимо, здесь был уничтожен едва ли не целый русский батальон. Внезапная атака с воздуха… Судя по всему, вражеское подразделение было застигнуто врасплох этой бомбардировкой. Они так и остались здесь навсегда, посреди леса, едва прикрытые осенней листвой. «Внимание, партизаны рядом!» – прокатился шепот по нашим рядам. Мы действительно добрались до самой жуткой поляны. Ужасная вонь. Об этих мертвецах некому было позаботиться. Только звери жадно набрасывались на трупы и поедали все, что им по вкусу. Неподалеку от этого страшного места мы миновали кладбище павших героев пехотного полка «Великая Германия». Могилы были украшены ветками и камнями. Пунцель, который шел рядом со мной и время от времени потягивал какое-то зелье из своей фляги (по его словам, он пил водку), указал на могилу молодого солдата, награжденного Рыцарским крестом. Дата его смерти оказалась такой же, как и день рождения! Выходит, парень не пережил свой день рождения… Мы вздохнули, когда миновали этот «опасный поворот», как назвал его Пунцель. Думаю, что даже Фельгибель, которого обычно трудно чем-то смутить, почувствовал облегчение – видно, очень нервничал. Но самое страшное ждало нас впереди. Незадолго до того, как устроили привал, мы наткнулись на немецкую разведгруппу, которая прочесывала лес в поисках партизан. Они увидели штатских, которых мы сопровождали в качестве пленников. И набросились на них. «Всех к стенке – это партизаны!» – сказал командир отряда. Штоффман не сказал ему «Нет». Не успели мы опомниться, как подозреваемые были в спешке расстреляны. Их поставили рядом, бок о бок. Несколько торопливых жестов – выкрики по-русски, которые никто не понял, – широко раскрытые глаза, в которых явственно отразился страх смерти, – а потом ударили более чем из десятка автоматов. Они как стояли, так и рухнули вниз, распластались на земле. Некоторые какое-то время еще дергались. Командир отряда добил их. «Вообще-то они заслужили куда худшую смерть. Партизаны ежедневно убивают наших товарищей, издеваются над ними, – сказал он. – Кто не жесток, тот быстро потеряет голову». Он сделал движение, словно хотел сказать, что ему тоже не нравится судить и убивать. Только один среди нас ухмылялся и, казалось, даже радовался. Это был Груль. «Мертвецы… – услышал я его голос, – наконец-то мы сможем снова поесть в одиночестве». И закурил сигарету. Остальные же, в том числе Фельгибель, промолчали, так что слова Груля прозвучали как насмешка. Пунцель дернул меня за рукав и подал свою фляжку. Но я даже губы смочить не успел. Прозвучала команда, и мы двинулись дальше. Между деревьями мелькали птицы. Сквозь облака пробивалось вечернее солнце…

8 ноября

Полдень. Через час выступаем. Так и не смог уснуть. Слишком много произошло за день: множество погибших на поляне, могилы полка «Великая Германия», расстрел мирных жителей… Странно, что все отмалчиваются. На меня давят переживания. Даже Пауль, которого не так уж легко разжалобить, проворчал: «Мне так худо, что блевать хочется». Думаю, пройдут годы, прежде чем все это как-то переварится. Да, человек меняется. С годами ты становишься другим человеком – возможно, не всегда более жестким, но зато более опытным, познавшим жизнь изнутри…

Мы по-прежнему в том же самом партизанском лесу, которому нет конца и края. Вокруг только лес, а посреди него – деревня: около двух десятков маленьких деревянных хижин, населенных одинокими людьми. Мы снова соединились с остальной частью роты. Наши водители совсем измучены. Они сообщили, что в пути их обстреляли. Они отстреливались. В итоге несколько легкораненых и кое-какие повреждения на автомобилях. Но вблизи партизан никто не видел. Они, похоже, стреляли откуда-то из надежного укрытия, а заметив, что наткнулись на численно превосходящего противника, сразу же скрылись в густом лесу. На ночь мы расставили вокруг деревни усиленные караулы (в том числе и пулеметные расчеты). Дежурит попеременно почти вся рота. Странная ночь: непрерывный шум и треск в лесу, но это пока только звери и птицы, которые ходят, ползают или летают неподалеку.

Кроны деревьев гнулись от сильного ветра…

Снова мысли о родине. Когда в детстве я бродил по нашим лесам, настроение было всегда приподнятое, сердце ликовало. Теперь, когда мы здесь, в другой стране, где земля усеяна трупами, а леса надрываются от перестрелок, на сердце тоскливо…

Я остолбенел. В доме, где мы остановились на ночлег, посреди девственного леса, окруженного партизанами, я вижу на стене немецкую газету с репродукцией романтика Рунге и стихотворением Гёльдерлина. Потом до меня дошло. Немецкие солдаты, которые жили здесь до нас, приклеили эту газету к стене для защиты от клопов. Так что теперь меня приветствуют лирика и изобразительное искусство, и я очень рад этой встрече!

Лесоруб Михаил Алексеевич Николаев рассказывает нам о своей жизни. Может, он тоже партизан? Поначалу мы насторожились. Но у него добрые, искренние глаза. Его жена Александра, сухонькая черноволосая женщина, любезно угощает нас. Это бедные люди. Двое их деток весь день хнычут. Двухлетняя Маруся совсем босая, на ней лишь тонкая рубашечка, она ходит по снегу, и, кажется, ей не холодно!

10 ноября

Остаемся здесь еще на день.

Снег.

11 ноября

В Карачеве останавливаемся в старинном домике у одной вдовы с замужней дочерью и внуком. Очень набожное семейство. Муж этой вдовы служил уланом еще при царе. Она с гордостью показывает нам его фотографии. И крестится. Когда я показываю ей свою икону с изображением патриарха Николая, она в благоговейном почтении целует образ и склоняется перед ним. Эти бедные люди так доверчивы…

12 ноября

Подъем в 3 часа ночи. В 4.15 утра отъезд в г. Орел. Надо спешить. В пронизывающую зимнюю стужу (ледяной ветер легко проникает через тонкую одежду) 90 километров без остановки до самого Орла. Ноги словно скованы ледяными глыбами. Но никто не ворчит, не жалуется. Все мужественно терпят. Через Орел на Москву – и тогда наконец долгожданный мир…

13 ноября

В Орле. Самый большой город, который мы видели до сих пор. Сильно разрушен. На главной улице ветер раскачивал трупы партизан, которых повесили здесь для всеобщего устрашения. Ночую на квартире у рабочего Михаила. К нашему всеобщему восхищению, он вырезал из дерева фигурки из рождественского вертепа и раскрасил их: Святое семейство, трех волхвов с дарами и святых животных. Это напоминает нам о предстоящем Рождестве, и становится немного грустно… Очень холодно. Мы ломаем деревянные заборы на улице и разводим огонь. Застывшими пальцами я пишу письмо поэту Гансу Кароссе. Пишу и спрашиваю о том, на что сам не знаю ответа. Неужели так нужна война? Неужели мы, люди, так недостойны друг друга? Разве все происходящее – не убийство, бесполезное, гнусное убийство?..

Днем приказ: сшить перчатки из выделенных нам старых шинелей. У нас нет зимнего обмундирования. Вот так приходится встречать здешнюю зиму…

Здесь есть кинотеатр для вермахта. Сижу в холодном зале со своими многочисленными товарищами. Мы все дрожим от холода, а когда наступает перерыв, то вскакиваем и топчемся на месте, чтобы согреться. На улице разыгралась метель. После сеанса спешим обратно в домик рабочего Михаила…

14 ноября

Едем дальше. Еще шестьдесят километров. Прибываем в Большов. Ночуем в пустой комнате. Здесь даже соломы нет. Ложимся прямо на пол, закутавшись в одеяла, и мерзнем, мерзнем…

Здесь, в Большове, вновь открыта церковь для верующих. Я зашел в нее ненадолго, видел, как благочестивые русские во время молитвы склоняются едва ли не до земли. Из ризницы вышел священник, одетый как монах, медленно и чинно переходил от иконы к иконе, а верующие целовали ему руки. Его бледное, покрытое темно-рыжей бородой лицо напоминало каменную маску. Во второй половине дня я снова увидел его, на этот раз на православных похоронах. Позади него – певчий, еще чуть дальше – скорбящие. Монотонное пение и причитания. Открытый гроб, в котором лежала умершая, несли несколько мужчин. Крышка гроба лежала на повозке.

Неужели этот народ не знает кладбищ? Лишь несколько песчаных холмиков. Ни цветов, ни плюща, редко где торчат кресты. Думают ли живые о мертвых? Правда, в русских избах я часто видел фотографии усопших…

18 ноября

Не хватает топлива. Еще 20 километров пути. Приехали в деревню, и без того переполненную солдатами других частей. Отыскал избу, в которой проживают три женщины с детьми и домашней птицей. В углу, на соломе, лежит хрюкающая свинья. В комнате грязно. Дети плюют прямо на пол. Уже подумываем о том, не лучше ли переночевать в хлеву. Но в хлеву нет дверей, там холодно, и сильный ветер поднимает с земли снег. Поэтому волей-неволей придется все-таки заночевать в доме. Мы думаем о родине и удивляемся, почему люди должны так жить…

Несколько дней назад пришла почта. Приходили письма и от раненых, за которыми я ухаживал в Мужинове. Кристель Йонс написал, что благополучно помещен в один из госпиталей на родине.

Чтобы установить протез, обрубок ноги пришлось еще немного укоротить. Альберт Кникрим сообщил, что «Ю-52» доставил его из полевого госпиталя почти до родного города, пролетев 1600 километров. Его уже навещала жена. Благодарные письма, они так трогают меня…

20 ноября

В карауле. Вальтер Н., с которым мы вместе несем службу, говорит о родине. А ведь там очень скоро наступит прекрасная пора. Он просто бредит о предстоящем Рождестве, считает, что к тому времени нас всех отпустят по домам. Снова поползли слухи. Говорят, фюрер направил к нам на помощь свежие войска. Фюрер хочет к Рождеству захватить Москву. Если к тому времени нас не будет дома, то, по крайней мере, Рождество мы проведем в Москве. Возможно, в одной из больших православных церквей.

Нас сменили несколько раньше. Оказалось, во время чистки оружия Груль всадил себе пулю в живот. Он и не подозревал, что в стволе его пистолета еще осталась пуля. Его привезли два часа назад, и сейчас я сижу рядом с ним и жду, когда он очнется от наркоза.

Товарищи, которые находились рядом, когда все это случилось, рассказали, что он крепко схватился руками за живот и пробормотал: «Ну, вот и все». Он знает не понаслышке, что такое получить пулю в живот, потому что сам рыл могилы многим из тех, кто от этого умирал. Доктор Нико сказал, что почка тоже задета. Пуля все еще в животе…

Груль очнулся. Но он пока не до конца отошел от операции и большой дозы эфира. Он увидел мое лицо, какое-то мгновение молча смотрел на меня, но вскоре снова потерял сознание.

Я подготовил лоток для рвотных масс…

В избе живет только одна старуха. Она сидит у старомодной прялки и прядет. Смахивает на добродушную ведьму. Когда на носилках внесли Груля, она перекрестилась. Потом принесла для него кувшин с молоком. После того, как я объяснил ей, что Грулю нельзя пить, поскольку он ранен в живот, она еще долго не могла успокоиться. По-видимому, не понимает, что так может запросто его погубить. Покачав головой, старуха покосилась на мой пистолет. Вероятно, она до сих пор не понимает, что такое война. И не может поверить в то, что люди убивают друг друга…

У Груля сильная рвота. Он пытался держаться от меня подальше, пока извергал наружу желтую слизь. Одной рукой я держал чашу, другой поддерживал его голову. Мы смотрели друг другу в глаза. Груль так ничего и не сказал.

Почему он не говорит, что хочет пить? Я же вижу его глаза…

Что мог сейчас подумать Груль? Он боится меня, потому что ненавидит? Сколько раз он насмехался над Готфридом, над Йозефом и надо мной, называя неженками. Теперь же он лежит рядом и целиком зависит от меня…

Пришел доктор Нико и провел некоторое время у постели Груля. «Вам повезло, что сейчас передышка и я смог немедленно вас прооперировать», – сказал он. Груль ответил, что, как ему кажется, он не вытянет. Что он это чувствует. Но Нико покачал головой: «Нет, вы не должны так думать. Ни в коем случае! Тот, кто так думает, совершает самоубийство».

Груль лежит на одной из маленьких французских полевых коек, которых сохранилось совсем немного. Такие койки и еще несколько матрасов нам в свое время подарил бургомистр Редона, когда увидел, что мы ухаживаем и за ранеными французами…

Фельдфебель тоже навестил Груля. Он принес ему плитку шоколада, которую Груль съест, конечно, – но позже, когда ему станет лучше. Мне он сказал: «Теперь у вас снова есть возможность поработать спокойно».

21 ноября

Первую ночь Груль выдержал. Сегодня я уже могу смочить ему губы. С едва ли не звериной жадностью он посасывает тряпочку, и, если бы я не держал ее пинцетом, он с превеликим удовольствием проглотил бы ее. Его снова стошнило. Он жалуется, что не может сдержать мочу…

Приходил Эрнст. Рассказывал, что сослуживцы пробуют переделать русские сани для перевозки раненых. И что в скором времени нас ждут новые тяжелые бои. Он привез мне почту. Из писем узнаю, что на родине очень рассчитывают на наше наступление и скорую победу. Только вот письма сюда идут по нескольку недель…

Я спросил у Груля, не написать ли что-нибудь его жене. Но он не хочет. «Пока нет», – сказал он. Груль апатичен, почти все время молчит, часто просит морфия…

Готфрид, который сейчас приносит мне паек (поскольку я ни на минуту не могу оставить Груля одного), сказал, что сейчас мы находимся неподалеку от Ясной Поляны, имения знаменитого русского писателя Толстого. Мы говорили о нем.

Толстой! Разве он не хотел, чтобы люди всерьез отнеслись к Нагорной проповеди? Он был не просто русский, он был Человеком. Как мало и как много нужно, чтобы быть Человеком…

Сегодня Груль впервые улыбнулся. Он протянул мне руку и попросил меня назвать его по имени. Поинтересовался, спал ли я ночью. Я сказал, что уже настолько привык к своей работе, что могу засыпать одновременно с раненым и просыпаться вместе с ним. Он спросил, что за книжку я листаю время от времени. «Новый Завет», – ответил я.

22 ноября

Ночь Герман вел себя беспокойно. Он почти не спал. Его часто тошнило зеленоватой слизью. От его былой выносливости мало что осталось. Его руки сделались тонкими, а провалившиеся глаза излучали какой-то необъяснимый страх. Он как будто был в отчаянии. «Помогите мне, – сказал он сегодня доктору Нико. – Не хочу умирать – пока не хочу». Нико привел солдата из первого взвода – такого же крепкого и здорового, каким был сам Герман до ранения. И тот сдал свою кровь для раненого товарища.

Доктор Нико пообещал Герману отбивную, как только тот преодолеет кризис. «Тогда сможете есть все, что пожелаете», – сказал он. «Даже пить шнапс?» – спросил Герман. «И шнапс тоже», – ответил Нико. Теперь Герман верит в то, что выздоровеет. Он хочет, чтобы я оставался рядом.

Утешает то, что у меня есть дневник. «Хотите поставить себе памятник?» – спросил Штоффман, когда увидел мой открытый дневник у койки Германа. «Нет, – ответил я. – Сам хочу стать памятником».

Он на мгновение заглянул внутрь, пробежал глазами, потом произнес:

«Из вас солдат никогда не получится!»

Герман продиктовал мне несколько строчек для своей жены. На поправку он шел медленно, время от времени докучало непонятное бурчание в желудке, видимо, от скапливавшейся там жидкости. Но он полон оптимизма: все скоро пройдет, а значит, недалек тот день, когда они с женой снова встретятся…

Но по правде говоря, я потом начисто переписал письмо. Ни слова о ранении в живот. Я добавил от себя, что он повредил руку, поэтому пока не может писать сам…

23 ноября

Утром Нико вынужден был откачать у Германа жидкость из брюшной полости. Через глотку ему в желудок вставили длинную толстую трубку. Герман сначала не хотел, он вырвал изо рта трубку (опасаясь, что задохнется). Во второй раз он прикусил трубку. Лишь после четырех попыток доктору Нико удалось добиться цели. После этого Герман почувствовал себя намного лучше. От перенесенных мучений у него в глазах стояли слезы. «Хуже, чем повеситься», – проворчал он. Ему было меня жаль…

Баба Александра – так зовут мою хозяйку – попросила меня показать ей мои носки. Теперь я вижу, что она вяжет мне носки, точнее, даже чулки из толстых, как шпагат, ниток. Она и сама носит такие чулки. Они, наверное, очень прочные, но раздражают кожу. Но это ничего. Добродушная старуха варит мне картошку. А сегодня я обнаружил в котелке даже кусок вареного мяса. Наверное, у нее где-то есть припасы. Иначе как тут проживешь? В хлеву у Александры была коза. Коров у многих уже нет. Теперь почти все они реквизированы, потому что снабжение в последнее время оставляет желать лучшего. Приходится искать возможности, чтобы дополнительно прокормиться за счет местного населения. Но на многое здесь рассчитывать не приходится. То, чем люди могут пожертвовать, они отдают нам сами. Возможно, они так поступают из страха. Но мне кажется, что у них есть врожденный дух самопожертвования.

Постоянно приходят тревожные новости о партизанских налетах. Недавно один раненый рассказывал мне, что собственными глазами видел убитых партизанами наших солдат. Они лежали в снегу, почти голые и покрытые ледяной коркой. Партизаны устроили засаду, застрелили их, потом сняли одежду и облили водой. От таких ужасов у многих возникает жестокое желание воздать злом на зло. Но нельзя обвинять в этом только русских…

Сегодня нам по воздуху доставили провизию. Самолет покружил над деревней, потом в снег упало несколько мешков. Один мешок прорвался, и из него высыпались кофейные зерна. Я видел через окно, как солдаты принялись собирать их, погрузив руки в снег и пытаясь набрать побольше. Как я потом узнал от доктора Нико, этот груз на самом деле предназначался для пехотной части, которая находится на две деревни дальше…

У старухи нет даже керосиновой лампы, одна только масляная лампада. Зато у меня изрядный запас свечей. Я зажигаю свечу, как только наступают сумерки. Сегодня, при заходе солнца, несколько красновато-желтых лучей осветили койку Германа, попали на его белые руки…

Эрнст по-прежнему излучает уверенность. По его словам, Гудериан со своими танками уже под Тулой и вот-вот завершит окружение и разгром русских. Эрнст некоторое время работал в канцелярии части и в курсе донесений штаба дивизии. Последние донесения вполне обнадеживающие…

Новое письмо от Ли. Она пишет, что дома все потрясены страшными авианалетами. Но многие женщины «в гордом трауре» поминают павших мужей и стремятся воспитать сыновей «мстителями».

Я спросил у доктора Нико, что он думает по этому поводу. Он улыбнулся. Беспокоиться об этом было бесполезно, в происходящем ничего не изменишь. «Если у меня есть раненый, который, как мне хорошо известно, не протянет и дня, я все равно постараюсь ему помочь». Он напомнил мне одно из высказываний Будды: «Если отвечать ненавистью на ненависть, то когда должна прекратиться ненависть?»

В «Античных строфах» Гёльдерлина я отыскал слова человека, который «видит темное будущее», – и далее говорится: «Он должен видеть смерть и бояться только ее».

Раздавил несколько клопов, ползающих по оклеенным бумагой стенам. Вшей у меня сейчас нет. Александра готовила еду и стирала мое белье.

Снова приходил фельдфебель – навестить Германа. Тот спросил, доволен ли он мной теперь. «Ясное дело», – прозвучал ответ. Я немного напрягся, но, уходя, он посмотрел на меня куда более дружелюбно, чем раньше…

Сегодня Герман снова попросил меня написать его жене. Хотя я по-прежнему не должен сообщать, что у него ранение в живот, но как-то подготовить ее все же нужно…

«Если я вдруг помру…»

Тут он снова испугался. Да, вот такой он. Уверенность и страх поменялись местами.

Мне кажется, Германа все-таки что-то мучает. Может быть, какое-то раскаяние? Он сейчас такой беспомощный. В его натуре борются противоположности, и сдается мне, что сейчас верх берут добрые силы. Когда я в очередной раз листал свой Новый Завет, он попросил меня что-нибудь ему почитать. Я прочитал притчу о блудном сыне. «Хочу отправиться к отцу», – вдруг сказал он и сжал мою руку, державшую книгу…

Мысль о том, что Герман может умереть, не обретя душевного утешения, придает мне новые силы, и я ухаживаю за ним еще больше, чем прежде. Что вдруг делает его таким, что вызывает эти порывы? Наверное, в нем существовали и добрые силы. Но, видимо, есть и нечто такое, что способствует злу. Возможно, мы сами являемся этой силой, как-то поощряем ее, все более отдаляясь от добра. Преодолеть ее означало бы оказать себе наивысшую помощь. Но это требует немалого мужества и терпения.

Баба Александра (ей, по ее же собственным словам, «77 весен») – женщина неграмотная. Не умеет ни читать, ни писать. С тех пор как умер муж, живет совсем одна. Трое детей умерли, еще трое уехали в Москву. Кажется, только теперь она осознала, что, скорее всего, оба ее сына – солдаты. Значит, где-то воюют против нас. А она мне здесь чулки вяжет…

Эрнст рассказал сегодня, что на письменном столе лежит несколько писем от жен тех солдат, которые уже давно похоронены. Так писала какая-то женщина в память о муже, которого она считала живым. А родители Мутца, погибшего еще в первый день вторжения в Россию, попав под сбитый русский самолет, только недавно получили сообщение о смерти сына. Поскольку у них оставалось много марок для посылок, они отправили его товарищам (водителям) несколько теплых свитеров.

Ночь. Я пил крепкий кофе и читал. Герман спит. Рот его слегка приоткрыт. Дышит он часто. Размышляю о произнесенных им сегодня словах: «Боюсь Божьей кары». Я считаю, что, когда человек духовно очищается, отбрасываемая им тень тоже растет и становится чернее. Молюсь за Германа. Неужели Бог накажет его? Нет, он этого не сделает, конечно нет, потому что еще не время… Еще не поздно покаяться. Еще не поздно. Гляжу на свою свечу, которая беспокойно мерцает. Она отбрасывает бледную тень, и я вижу в ее желтоватом отблеске бледное, почти восковое лицо Германа. Может ли существовать тень без света? Значит, есть и свет, а не одна только тень. Все время вижу перед собой лицо Германа и думаю о нем. Он, как никто другой в нашей роте, отличался высокомерием. Для него, по сути, не было ничего святого. Когда он рыл могилу для мертвых, проклинал «унизительную работу», которую выполняет лишь по приказу, идя наперекор собственным убеждениям. Может быть, он вообще ни о чем таком и не думал – уж конечно, не о том, что и его самого когда-нибудь… Господи, прости меня за такие мысли. Желаю ему выжить и здоровья, здоровья… Со вчерашнего дня он изливает наружу то, что, видимо, копилось в нем уже давно. И теперь делится со мной через свои глаза. Это мольба о прощении. Нужно непременно помочь Герману. Он выдержал уже пятую ночь. Еще четыре ночи, и он точно выживет. Если потом не наступит паралич кишечника, он начнет по-настоящему выздоравливать. Да поможет ему Бог…

Когда я раньше беседовал с Германом, он, не стесняясь, произносил то, что сейчас можно слышать чуть ли от каждого: «Последнюю войну мы проиграли с Богом, следовательно, нынешнюю должны выиграть без него». Войну он назвал «природным явлением». Я слышал от него такие слова: «Войны будут всегда, они нужны, потому что на свете развелось слишком много людей».

Как при ослаблении одного чувства обостряется другое, иногда бывает, что при ослаблении физических сил набирает силу духовное начало человека. Но как только организм вступает в стадию выздоровления, силы зла вновь обретают над ним власть. Человек тем более неблагодарен, чем менее беспомощен.

25 ноября

День выдался беспокойный. Герману вновь пришлось делать переливание крови. Снова от человека к человеку по резиновым трубкам и канюлям струилась красная кровь – от сердца к сердцу!

Подкрепленный переливанием крови, Герман снова попросил меня прочитать вслух из моего томика. На этот раз его просьба не прозвучала иронично, наоборот, он попросил дать ему подержать книгу. Я читал ему отрывки из Евангелий, а он жадно слушал и впитывал все в себя, словно губка. И потом искренне поблагодарил меня.

Сегодня Герман спросил меня, не хочу ли я стать его другом.

Герман думает, что доставляет мне кучу неприятностей и хлопот. Он ведь видит, как я по ночам порой не сплю. Он считает, что он у меня в долгу. Но чем больше он очищается от разных «шлаков», тем больше в нем простодушной силы. Это укрепляет меня. Я чувствую, что он чем-то подпитывает меня. Может быть, не он сам. Но что-то исходит и от него. Движет им, делает его более сдержанным, что ли. Он теперь может управлять своими страхами.

Он изгоняет демонов.

Я с удовольствием стал другом Германа. Теперь это человек, который располагает к помощи и дружбе. Любовь сделала его терпеливым и мужественным.

Иногда Герман испытывает сильные боли. Он судорожно сжимает кулаки, чтобы не закричать. Протягиваю ему свои руки, он сжимает их. Потом корчится. Вся жидкость выходит из него в виде желчи или рвоты. Но все молча убираю, вытираю. Расчесываю ему волосы. Мне бы не хотелось, чтобы он смотрелся в зеркало. Беда в том, что у меня нет зеркала, да простит меня Бог. Если бы Герман увидел свое осунувшееся лицо, то, скорее всего, вообще бы не узнал себя…

Баба Александра тем временем закончила вязать мои чулки. Теперь, когда она знает, что ее сыновья, наверное, воюют с нами и могут быть убиты, вряд ли она их мне подарит. Но старуха вручила их мне с таким видом, как будто вязала для собственного сына…

Эрнст говорил, что, согласно поступающим в роту донесениям, непрекращающиеся бои то и дело принимают все более варварские формы. Холод всех на фронте ожесточил. Кому удалось разжиться валенками, снятыми с мертвого русского, тот просто счастлив. У пленных русских была одежда (телогрейки), набитая ватой, в то время как нам до сих пор не хватает зимнего обмундирования. Эрнст сегодня несколько подавлен. Неважные вести с родины. Берлин бомбили. Там живут его родные: родители и невеста.

Германа покусали клопы. У него есть и вши. Они заползают ему под бинты, потому что любят белую марлю. Мне тоже пора давить вшей…

Иногда я так устаю, что приходится на несколько мгновений выходить за дверь. Сегодня меня видел один из солдат похоронной команды, в которую входил Герман. Он позавидовал моей «спокойной» службе. Остальные в карауле. В деревне все спокойно, и для роты вновь привезли выпивку. В одной из изб весело запели. Несколько пьяных солдат швырялись друг в друга снегом. Вот так и продолжается жизнь. Покой заставляет обо всем забыть. До нас с Германом доносятся бодрые песнопения наших подвыпивших товарищей.

Баба Александра принялась вязать чулки и для Германа. Она, словно призрак, бродит по избе. Лицо и руки ее дрожат. Сегодня, когда я сказал ей, что мы хотим в Москву, она спросила меня, чего нам не хватает у себя на родине…

Герман, несмотря на боли, мужественно все терпит. Я верю, что он выкрутится и, может быть, даже чувствует, что я его не брошу. Будь все не так, ну, то есть если бы я точно знал, что Герман умрет, – я бы все равно ему ничего не сказал. До сих пор все засыпали в уверенности, что снова проснутся…

Сегодня к обычным суточным пайкам добавили еще по банке селедки в томате. Я показал банку хозяйке дома, открыл и предложил попробовать. Она облизала кусочек, который я подал ей в ложке. Но потом все выплюнула… Она ест только картошку, капусту и иногда немного соленого мяса. Хлеб она печет из мучного клейстера. Ну, и еще ежедневно пьет козье молоко. Ей хватает. Я отсыпал ей порядочную порцию соли из своих запасов. Она отблагодарила куском мяса…

Мне всегда так неловко, когда приходится на глазах у Германа поедать свой паек. Ему пока разрешено есть только слизистый суп. Я же, напротив, ем хлеб, масло, а в полдень – горячий суп. И мне всегда стыдно. Герман попросил меня съесть шоколад, который принес ему фельдфебель. Сам он еще не скоро смог бы это сделать. А уж когда сможет, то о не съеденном сейчас шоколаде вряд ли придется жалеть. Но я так не могу. И когда я начну есть, нужно будет непременно отвернуться. Иначе я буду выглядеть как человек, который видит перед собой утопающего и ничем не может ему помочь.

Иногда, давая Герману обезболивающие и другие лекарства, я думаю о тех, кто создал эти замечательные вещи. Они заслужили рай. Правда, есть на свете и другие изобретения. И бог знает, что происходит с теми, кто придумывает все новые и новые мучения для человечества. Ад стал бы для них слишком мягким испытанием…

Герман жалуется на нарастающую боль. Доктор Нико осмотрел его рану. Она гноится. Он вставил новые дренажи для откачки гноя. Из-за духоты в нашем лазарете Нико приказал открыть баллон с кислородом.

Эрнст сообщил, что опять раздают ордена. Командующий выделил для этого своего денщика, унтер-офицера канцелярии, начальника финчасти и двух солдат из первого взвода. Врачам и санитарам наград почти не досталось…

26 ноября

Ночью много читал и размышлял. Так увлекся, что совсем забыл о войне. Только вот Герман… он то и дело стонал от боли. Инъекция морфия, которую ему сделали вечером, после полуночи перестала действовать. Поскольку он уже и так получил уйму обезболивающих, больше я дать ему не мог. Это было бы для него слишком. Заснул он лишь под утро. Ночью я много думал о страхе смерти, с которым уже успел познакомиться. Все мы вдруг сделались какими-то слишком хрупкими и уязвимыми, как будто нить жизни становится все тоньше и тоньше. Ослабевает уверенность в себе. Ты становишься трусливым. Но разве обыкновенный, вполне естественный страх – это трусость? Вдруг вспомнилось, как во Франции мне однажды поручили вывозить раненых с передовой. Пока я был один и бездействовал, я боялся. Только когда начал спасать раненых, когда мне пришлось вытаскивать их из самого пекла, я забыл о том, что творится вокруг, да к тому же вся эта смертоносная суета лишь подстегнула во мне желание действовать…

Однажды – это было тоже во Франции – я видел, как пленный французский врач оперирует легкораненых немцев. Наш доктор Нико оперировал тяжелораненых французов. Французский врач работал за вторым операционным столом, рядом с Нико. Француз и немец бок о бок. В то время на меня также легла задача обеспечить продовольствием попавших к нам в плен многочисленных французских раненых. Они лежали в одном помещении с нашими. Когда один француз, раненный в обе руки, в одиночку не смог расстегнуть штаны, чтобы облегчиться, ему помог лежавший рядом немец и терпеливо держал утку до тех пор, пока француз не закончил свое «дело».

Иногда я ужасно устаю. Конечно, я не могу рассказать об этом Герману. Возможно, усталость связана с нехваткой кислорода в воздухе и теплом, о котором моя хозяйка Александра так заботится. Ночью от духоты я даже свалился с ящика, на котором сидел. К тому же кофеин почти не помогает…

Над постелью Германа висит икона. Она покрыта толстым слоем пыли. Это образ Черной Мадонны в желтоватой металлической рамке. Герман этого не видит.

В деревне переполох. Кто-то из наших так увлекся обогревом избы, что печь вспыхнула, и вскоре загорелся весь дом. Люди успели спастись. А вот единственная корова в хлеву погибла, сгорела заживо. Я видел, как плачут жители, склонившись над тлеющими останками своего богатства…

Я рассказал Герману о пожаре. «Ах, – сказал он, – я отдал бы все свое богатство за здоровый живот». Он пообещал, что если останется в живых, то в ближайшее время напишет и навестит меня. У него собственная кузница.

Готфрид показал мне новые фотографии трех своих маленьких детей. Все девочки. Его семья пока не слишком пострадала от войны. Благодаря своему ярко выраженному родственному чувству он очень тоскует. Он из тех, чьи жены пишут чуть ли не каждый день. Иногда, когда почта задерживается, он потом получает сразу больше десятка писем…

Герман тоже получил письмо. Я ему прочитал. Жена, еще не знавшая о ранении (весть об этом она, наверное, получит лишь через две недели), написала, что шлет ему теплую одежду. Чтобы он не простудился…

27 ноября

Герману плохо. Приближается кризис. Организм теряет силы. Доктору Нико вновь пришлось сделать Герману переливание крови. А утром я ввел ему камфару. Его желудок снова взбунтовался. Герман боится новой откачки из брюшной полости. В тот раз было ужасно. «Просто пытки какие-то», – пожаловался он. Когда сидишь с ним рядом – ежедневно, ежечасно, да, да, каждую секунду, – то пони маешь, насколько ты все-таки богат здоровьем – и стыдишься столь незаслуженного благословения. Ты становишься другим, более благодарным – и более смиренным.

Похоже, война всех делает смиренными. Я считаю, что мы должны стремиться не к завоеванию мира, а служить ему. Глубоко убежден в этом. Мы все станем счастливее в хижине смирения, чем во дворце гордости…

Вражеский налет. В соседней деревне разорвалось несколько бомб. Видимо, русские подтянули резервы. Герман испугался, когда услышал разрывы. Он надеется, что мы поможем ему преодолеть кризис. Но в нем опять проснулось какое-то беспокойство…

Герману вновь пришлось откачивать жидкость из брюшной полости. Это было мучительно и для него, и для нас. Герман сделался кротким и послушным, словно наказанный ребенок, а поначалу, подняв руки, просил не прикасаться к нему. Он готов был терпеть какую угодно боль, только не эту. Доктор Нико уговаривал его. До сих пор он обращался к нему на «ты», но потом, когда тот заупрямился, перешел на более «официальный» тон. Но ничто не помогало. Герман вцеплялся зубами в трубку, как разъяренный зверь. И тогда Нико сильно рассердился. Он закричал на Германа, назвал его «мерзавцем» и пригрозил, что если тот немедленно не откроет рот, то он больше не будет о нем заботиться. Только когда Нико отдал приказ собрать все оборудование и, твердо решив больше не возвращаться, покинул хижину, Герман сдался и разрешил нам делать с собой все, что нужно. Потом доктор сказал, что вполне понимает, какую боль он причиняет раненому. Но свою профессию он выбрал не для того, чтобы мучить других людей. «Если бы я переживал за те адские муки, которые вынужден доставлять своим пациентам во время каждой операции, я бы умер на месте. Наоборот, я радуюсь каждой удачной операции». Он долго сидел у постели Германа и, похоже, тоже почувствовал облегчение…

Старуха вернулась в избу только после откачки. Она сразу удалилась, когда поняла, что здесь должно произойти, – и правильно сделала. Но все равно не могла поверить, что мы хотим всего лишь помочь Герману, а не мучаем его…

«Мы не ожесточились, а стали опытнее». Слова, которые говорил мне доктор Нико в Мужинове, подтверждают все мои переживания. Известно ведь, что за добро не всегда воздается добром. Вот я думаю о добром товарище Альфреде, которым всегда восхищался как нашим лучшим санитаром. Однажды, когда его направили в одно из подразделений, чтобы забрать там раненых, раненый русский, которого он тоже хотел спасти, просто застрелил его, хотя у бедняги Альфреда не было с собой никакого оружия. Тогда во мне разгорелось нечто вроде ненависти. Но я верю, что знающий или более опытный человек, как сказал доктор Нико, не должен ожесточиться, потому он человек дела…

Почта с родины. Сейчас для нас собирают зимнюю одежду. Ли пишет, что она тоже сдала свое лыжное снаряжение. «Лишь бы это все послужило скорейшему миру», – написала она.

Возможно, мир еще никогда не был так близок, потому что в этом страшном водовороте все ближе ощущается реальность божественного мира…

Опять чертовы клопы! Доктор Нико говорит, что они буквально везде, во всех хижинах. Здесь он Герману помочь не в силах. Хорошо, что у меня ночью горят свечи. Я ни на минуту не выпускаю Германа из виду. Его взгляд так и застыл на мне, словно от моего бдения зависит его жизнь. Говорить ему тяжело. Его постоянно мучают сверлящие боли, свет меняется с тенью, уверенность уступает страху. Иногда он складывает руки вместе, как будто хочет помолиться. Я и сам молча молюсь за него – и заодно прошу Всевышнего оставить хоть капельку сил и для меня…

Перед домиком военврача выстроилась рота солдат. Через маленькое оконце я увидел, как все замерли, а командиры взводов придирчиво осматривают подчиненных, стремясь выровнять строй. Потом вышел мой шеф с другими врачами. И я увидел, как после небольшого вступления некоторых солдат наградили крестами «За боевые заслуги»…

Сегодня же к Герману зашел начальник финансовой части. Он принес ему жалованье.

28 ноября

Герман выдержал еще одну ночь. У него больше нет боли, и это плохой знак, потому что он сильно сдал, запас жизненных сил в нем сильно уменьшился. Только душа еще теплится. Дыхание становится короче, пульс снова скачет и почти неощутим. Такое впечатление, что организм израсходовал все свои резервы…

Думаю только о Германе. Нынешняя почта так и лежит на столе. Письмо Германа тоже остается невскрытым…

С сегодняшнего дня доктор Нико запретил всякие посещения. Так что Готфрид и Эрнст уже не смогут прийти. Дела у Германа совсем плохи. Я напился крепкого кофе. Моя хозяйка Александра с удивлением обнаружила, что Герман, уже привыкший есть жидкие супы, вдруг отказывается от всякой пищи. Он может пить только чай. Из-за бульканий в желудке он теперь боится любой другой жидкости. Нико велел сделать ему инфузию и ввел для укрепления глюкозу и строфантин. Он не оставляет без внимания ни единой мелочи, но, похоже, чувствует, что вот-вот может наступить паралич кишечника…

В соседней деревне баба Александра узнала, что якобы в одну из ближайших ночей начнется новое сражение. И люди снова будут убивать друг друга. До сих пор ей было известно лишь про убой домашнего скота…

29 ноября

C наступлением сумерек Герман сделался беспокойным, стал трястись, метаться. Мне пришлось держать его за руки. Его глаза были закрыты. Он попросил хозяйку позвать доктора Нико. Тот пришел и ввел раненому строфантин. Около полуночи он вернулся. Герман был еще жив. Нико спросил, не могу ли я сдать кровь. Он сказал, что это необходимо. Прихватив с собой Кирхгоффа и Пунцеля, он энергично взялся за дело. Пунцель крепко затянул мне плечо. Поскольку кровь я сдавал впервые, немного волновался. Нико пришлось несколько раз прикладывать канюлю, пока он не отыскал нужную вену, а Пунцель смог ослабить повязку. При этом Герман держал глаза закрытыми и слабо дышал. Моя кровь (я лежал рядом с ним на носилках), казалось, явно укрепляет его. Он открыл глаза еще во время переливания. При этом я чувствовал, что переливание крови, несмотря на легкое головокружение, доставляет мне удовольствие, потому что я видел конечный результат. Процесс длился недолго. Пунцель слегка похлопал меня по щекам. В знак своего высшего расположения. И предложил подежурить до рассвета. Спасибо ему, я хоть немного поспал. Теперь Пунцель ушел, а Герман лежит рядом со мной. Он сложил руки на груди, неотступно глядя куда-то перед собой. От него веет странным беспокойством…

Герман молчит, и это его молчание сродни умиротворенности, которую можно истолковать как угодно.

Ночью у меня не осталось никаких сил. Я так устал, что веки закрывались сами собой. Но все-таки я не имел права уставать и поэтому оставался рядом с Германом или ходил по избе взад-вперед. Герман был очень бледен. Он следил за мной взглядом. Я совсем пал духом. И уже подумывал о том, чтобы смениться. «Господи, если ему суждено умереть, пусть умрет сейчас». Может, Герман прочитал эту мысль по моим глазам? Его взгляд помрачнел, руки взмыли в воздух, словно к нему подошел кто-то, кого он боится. Он вдруг приподнялся, громко крикнув: «Прочь, прочь! Ты хочешь убить меня… Ты… ты…» Он поднялся. Я подскочил к нему, стал успокаивать, но он отбивался. У него и в самом деле был взгляд человека, который видит перед собой живого сатану. Боже мой, что я такого ему сделал? Мне стало стыдно. Но почему?! Я ведь не отказался от него. Нет! И все-таки на какое-то мгновение я пал духом, ни во что не верил, впал в отчаяние. Видимо, он понял это, расстроился и стал презирать меня. Но как ему снова помочь? Мне и так тяжело, просто ужас как тяжело. Глаза его были широко открыты, на лбу выступил пот. Он дышал так, словно задыхался. Я попросил его не отчаиваться. Лишь некоторое время спустя мне удалось подавить в нем внезапный страх передо мной. По мере того как я вновь обретал силы, ему передавалась моя уверенность. Это, казалось, успокоило его. Ну, а вскоре я уже радовался, потому что он протянул мне руки и сказал, что мы снова друзья…

Пока я читал, Герман вдруг начал молиться. Делал это очень тихо и спокойно. Он сложил руки. Слова произносил медленно, почти шепотом. Иногда он останавливался, и я молился за него, а в конце мы вместе читали «Отче наш». После того как мы дружно произнесли «Аминь», Герман долго смотрел на меня (взглядом, который уже казался вполне земным), и на его губах появилась улыбка. Да, это действительно была улыбка, которой я почти никогда не видел…

Еще до полудня в избу зашел доктор Нико. Он ввел Герману морфий. Вскоре после его ухода пришли товарищи Германа. Пришли проститься. Они узнали о параличе кишечника, понимали, что видят Германа в последний раз, но все говорили, что увидятся после войны, а может быть, уже даже в отпуске. В последний раз они видели Германа, когда тот уходил с ними в караул – крепким и здоровым или когда после боя копал могилы. Видно было, что некоторым явно не по себе при виде умирающего…

30 ноября

Моя хижина опустела. Товарищи унесли Германа. Около полудня он впал в агонию. Она продолжалась недолго. Тело бессознательно сражалось за последние мгновения. Нико уже ничем не мог помочь. Наступил паралич кишечника. Наконец, когда душа уже почти отделилась от тела, лицо умирающего исказилось, как будто вся пережитая боль вновь собралась вокруг глаз, щек и рта. На лице несчастного отразились горечь и темное, бездонное отчаяние. Но прежде чем умирающий совсем затих, незадолго до своего последнего вздоха, в самый момент смерти, лицо его разгладилось, стало каким-то необыкновенно мягким и умиротворенным. И наше содрогание моментально уступило место изумлению. На лице Германа больше не было признаков перенесенных мук. Оно превратилось в лицо человека, избавленного от мирских страданий. На нем явственно отразилась печать потустороннего мира. «Он смог», – проговорил Кирхгофф. Потом молча вышел из комнаты вместе с Нико. Я закрыл умершему глаза и сложил его еще теплые руки на груди. Александра стояла на коленях перед иконой и плакала. Сначала она решила, что Герман просто спит, потому что так и на самом деле казалось. Но когда пришли носильщики и положили тело на носилки, Александра вскрикнула. Ее простодушное сердце не хотело, да и не могло поверить, что для Германа все кончено. Она бросилась вслед за носильщиками. Теперь я сижу перед пустой кроватью и уже слышу издалека грохот гранат, потому что Германа предстоит положить в могилу, закопать в землю. А земля нынче сильно промерзшая и твердая. Да, да, земля твердая – и горькая…

Я остался один с Александрой, один… Герман покоится под землей. Хочу написать его жене, но пока не в силах. Жены всех погибших писали, что никак не могут поверить в это. «Зачем мне пришлось повстречать своего мужа? Почему Бог забрал его? Ведь на свете так много плохих людей. Почему?» Вот и жена Германа спросит то же самое. Что я ей напишу? Надо ли ее утешить? Да, конечно! Но только где взять силы? Почему слова никак не складываются во фразы?..

Сегодня начало Адвента. Йозеф вспомнил, как, произнося прощальную речь над могилой Германа, он напомнил о тех, кто погибал за нас. Я верю, что это и есть утешение и что такое утешение должно в нас утвердиться, обрести некую форму. У большинства, правда, остается одна лишь идея. Но идея – не Бог. С идеями еще можно повоевать, но с Богом…

Александра спрашивает, что мне подарить на прощание. Я указываю ей на одну из двух ее икон. Она колеблется, ей, наверное, невероятно тяжело расстаться с одним из двух дорогих для нее образов. Я готов уже отказаться от своей просьбы. Но она все же берет одну из икон, страстно целует, прежде чем отдать мне со слезами на глазах, подносит к моим губам и жестами просит меня тоже поцеловать. Только тогда я смогу считать эту икону своей. Мне показалось, что сейчас, в этот момент, в ней проснулось нечто демоническое, какое-то благочестивое побуждение, которое, кажется, соответствует ее натуре…

1 декабря

С передовым отрядом выехали на фронт в соседнюю дивизию, которая запросила помощь. В жуткий мороз трясемся по обледенелой дороге и с тревогой поглядываем на небо. Оно сегодня стального цвета. Только к полуночи прибываем в Борисово, где на перевязочном пункте непрерывно кипит работа. Много тяжелораненых. Вот обер-лейтенант с простреленной грудью и шеей. Чуть дальше – рядовой с осколком гранаты в спине. Рядом унтер-офицер с раздробленной верхней челюстью и выбитым глазом. Ладно, все идет своим чередом. Сейчас раненые лежат в открытом поле, а кругом бушует метель. Наше наступление на Тулу захлебнулось. Русские ожесточенно сопротивляются и идут в контратаку. Артиллеристы жалуются, что почти не могут стрелять, потому что слишком холодно. Несмотря на все это, пехотинцы держатся стойко. Не дает покоя русская артиллерия. После нее только развалины и пепел…

2 декабря

Не могу больше писать: слишком много дел и слишком много страданий вокруг. Все же интересно, где мы проведем Рождество…

3 декабря

После суточного дежурства в операционной я наконец немного «отдохнул». Но что это значит на самом деле? При 30-градусном морозе пехотинцы мучаются, сидя на корточках в обледенелых окопах, а мы здесь что же, должны прохлаждаться? Первые случаи отморожения конечностей…

Я все думаю о Германе Груле. Наверное, его могила уже совсем не видна под снегом. Один из товарищей сделал фотоснимок. Никогда нам больше не увидеть эту могилу. Но память ведь остается, а вместе с ней и потрясение от великого превращения, на которое я считаю способным каждого человека, ибо ни один человек не может быть настолько плох, чтобы в нем навечно поселился мрак…

Фельгибель придрался к моему плохо застегнутому ремню. «Нелепый карлик, кто только произвел вас в ефрейторы», – проворчал он, а я, вытянувшись перед ним, коротко ответил: «Тот же, кто произвел вас в унтер-офицеры». В ответ Фельгибель лишь посоветовал мне заткнуться…

4 декабря

Привезли бедолагу, который напоролся на мину. Придется ампутировать обе ноги. Встаю рядом и держу его ноги. От сильной кровопотери он так скукожился, что, казалось, едва ли выживет. Но доктор Нико не отступает. После ампутации первой ноги он прерывает работу и, сделав переливание крови, снова сдает собственную кровь. Затем отпиливает ему вторую ногу. В деревянной кадке, накрытой кровавой марлей, я выношу отрубленные конечности за дверь. И вижу круглый диск солнца – оказывается, уже утро! Солнечные лучи освещают открытую яму, в которой уже свалено много кровавых останков, покрытых тонкой ледяной коркой…

Кто убьет солнце? Что такое земные ужасы по сравнению с его вечным сиянием?

Кажется, что чем сильнее мы погружаемся в войну, тем больше от нас отдаляется солнце…

По ночам вокруг школы, расположенной на краю деревни, прокатывается метель. Щели в стенах заледенели. Мы мерзнем. Ночью снова придется оперировать при свечах, потому что наш агрегат не работает. Для раненых не осталось соломы. Мы оставляем их на носилках. Они пробудут здесь недолго, потому что мы едва ли сможем их прокормить. С каждым часом столбик термометра опускается все ниже. Зима превращается в какой-то ледяной ад, и все живое, которое неспособно согреться, застывает…

Карл, у которого ампутированы обе нижние конечности, пожаловался на то, что стынут «ноги». Я попросил у Пауля немного горячей воды. Мы отыскали две резиновые бутылки, наполнили их водой и положили Карлу на его обрубки. Кровь, капающая из бинтов, начинает замерзать на полу. Слишком мало горючего материала. Но, к счастью, еще есть горячая пища…

Фельгибель приказал мне реквизировать в деревне корову. Я ходил от одной избы к другой. Местные на грани отчаяния. Все жали мне руки, женщины плакали, старики умоляли не дать им умереть с голоду. Наконец, рядом с коровой в одном хлеву я обнаружил барана. Когда я его отвязывал, прибежали дети местной хозяйки. Они смотрели на меня, как на вора, который тайком пробрался к ним в хлев. «Мы тоже голодаем», – как могу, почти на пальцах, объясняю я женщине, которая причитает о бедственном положении своей семьи. Я сказал, что не могу забрать корову у тех, у кого больше нет никакого скота. Но барана заберу, таков уже приказ. Когда я уходил, мне было, конечно, не по себе… Баран все время подпрыгивал, падал на гладкую, обледенелую землю, снова прыгал, не желая слушаться. Жители стояли перед своими избами. Некоторые смеялись, и их смех несколько смущал меня. Мне казалось, что сейчас меня «прогоняют сквозь строй». Фельгибель, который увидел, как я волоку упирающегося барана за веревку, расхохотался и говорит: «Если вас пошлют к черту, то вы притащите Господа Бога».

Пауль, увидев, что я едва держусь на ногах от усталости, предложил мне первитин. У него припасена целая бутылочка этих крошечных таблеток. Я принял одну из таблеток, и вскоре мою усталость как рукой сняло. «Это на тот случай, если нам придется покорять Берлин», – сказал он и рассмеялся. Пауль – один из немногих, кто рассчитывает на обратный марш, на наше отступление и кому завоевание Отечества кажется куда более важным, чем поход миллионов в поисках золотого тельца…

Пока неясно, получит ли Карл золотой нагрудный значок «За ранение». Вообще, за потерю обеих ног полагался лишь серебряный значок. Но доктор Нико попросил для него золотой. Дело передали для утверждения дивизионному врачу, который должен быстро все решить, чтобы Карл успел получить орден еще до отправки в тыл.

После того как Карла прооперировали, я принес для него марлю из операционной и увидел маленького Пунцеля. Тот сидел на ящике, держал в руке шприц и сам себе вводил морфий. Ампула лежала открытой на перевязочном столе. Пунцель вздрогнул, его глаза словно затуманились, он повернулся ко мне спиной. Я молча вышел, но теперь знаю, почему он оцепенел. Вскоре после этого он пришел ко мне и попросил никому не рассказывать. «Обе ноги, – причитал он, – это даже для самого Господа уж слишком».

Тяга к жизни у наших раненых не так уж велика. Многим безразлично, что с ними происходит. Когда я сказал им: «Вы же не хотите попасть в лапы к русским», один из них ответил, что сейчас он и остальные – это просто «мясо» и что лучше бы они погибли…

5 декабря

Утром произошел воздушный бой между немецким и русским истребителями. Мы наблюдали, как русская машина загорелась и рухнула вниз. Потом раскрылись два парашюта. Один из двух летчиков успел застрелиться прямо на наших глазах еще до того, как приземлился. А другой, упав в снег, тоже направил на себя пистолет, но не попал в висок, а прострелил глаз и был схвачен. Залитого кровью, его принесли к нам в лазарет. Фельгибель назвал пленника «жирной добычей». Он стянул с него почти новенькие унты и обулся в них. После операции русского передали мне. Его нужно как можно скорее доставить в штаб дивизии на допрос. Он рассказывал, что в русские войска поступают крупные резервы.

На его непроницаемом лице не было ни ненависти, ни презрения. Впрочем, особым теплом от него тоже не веяло…

Сегодня поступил раненый из штрафной роты. Он пытался дезертировать и во время побега был тяжело ранен. Солдаты, которые привезли его, заявили, что, как только он выздоровеет, его тут же предадут военно-полевому суду. Того, кого, скорее всего, ожидает смертный приговор, следует тщательно охранять. Раньше, по его словам, он был офицером, лейтенантом. Потом его понизили и отправили в штрафное подразделение. За то, что он не выполнил приказ о наступлении. «Я хотел пощадить своих людей», – объяснил он.

Молодому пехотинцу, который десять часов, не шевелясь, пролежал на снегу (по его собственному признанию, он оказался где-то на ничейной территории, которая простреливалась противником, и должен был непременно дождаться наступления темноты), Нико пришлось отнять все пальцы обеих рук, так как на кончиках уже образовалась характерная «демаркационная линия» (желтая полоса на коже). Но маленький девятнадцатилетний ефрейтор (внешне он напоминает нам Георга, за которым мы ухаживали в Мужинове) все-таки не унывал. Он, как ребенок, с нетерпением ждет возвращения домой, к родителям. Потому что война для него теперь навсегда закончилась, и он видит перед собой лишь возможность возвращения, а не малоприятные последствия потери пальцев. Рождество он встретит у себя дома, а в ближайшее время, по его мнению, о нем позаботится родное отечество. «Мне не страшно», – сказал он. Ефрейтор пообещал написать нам – видимо не осознавая, что самостоятельно сделать этого уже не сможет…

Карл все-таки получил золотой нагрудный знак. А молодой пехотинец, у которого были ампутированы пальцы, – серебряный. Награды вручил лично главный врач. Карл получил его из рук полковника своего полка, который также передал привет от всей роты.

Сегодня пришел фельдфебель, у которого не распрямляется средний палец правой руки. Наверное, повреждены сухожилия. Он надеялся лечь к нам в лазарет, но доктор Нико категорически отказал и отправил его обратно на фронт. Пришел еще один раненый, который жутко морщился, когда мы снимали с него куртку. К его немалому ужасу, выяснилось, что у него лишь царапина от крошечного осколка, а такого ранения отнюдь не достаточно, чтобы оставить раненого в лазарете. Поэтому его тоже пришлось, не мешкая, отправлять на фронт.

Фельгибель увидел меня рядом с дезертиром, который уже почти превратился в скелет. Тот неохотно поделился со мной, что творилось у него в душе, пока не принял решение сбежать. На что Фельгибель заметил, что люди, желающие перейти на сторону врагов, хуже евреев. Он давно носит Железный крест 2-го класса и крест «За военные заслуги» 1-го класса за «безупречную дисциплину в подразделении».

Завтра русского должны забрать. Лицо его по-прежнему непроницаемо, словно маска, и глаза не выдают ровным счетом ничего. На каждый вопрос он отвечает однотипно: сказать ему особенно нечего, но скоро начнется штурм.

Мысли о мире. Многие считают, что, добравшись до Москвы, мы приблизим его, как никогда. Правда, о параде по Москве, который мы так надеялись устроить на Рождество, речи уже не шло. Некоторые вполне были бы рады остаться здесь, в Борисове, и верили, что мы наконец-то получим настоящие зимние квартиры. Ведь должны же наши подкрепления, новенькие дивизии, в последнем решительном натиске добыть столь долгожданную победу!

Сегодня в супе мы обнаружили баранину! Меня похвалили. В голове вдруг мелькнуло: «А если бы человеческое мясо оказалось таким же вкусным?» Нет, немыслимо…

Доктора Нико неожиданно вызвали в деревню. По возвращении он рассказал, что оказывал акушерские услуги молодой матери.

6 декабря

Незадолго до рассвета русский летчик все-таки застрелился. Охранявший пленного Альфред рассказал, что вышел в операционную, чтобы раздобыть обезболивающие таблетки для раненых, как вдруг раздался выстрел. Вернувшись, он обнаружил русского лежащим в крови, а рядом с ним – винтовку, которую он, должно быть, поднес ко рту. Его лицо было до неузнаваемости изуродовано выстрелом. На потолке образовалось большое кровавое пятно с рыжеватыми точками, в которых мы признали частички мозга. Русский застрелился из заряженной винтовки Альфреда…

Дезертир позавидовал русскому. Он попросил меня оставить его на некоторое время одного и сделать то же самое. То есть как бы «забыть» свой пистолет. Но так поступить я не могу…

Когда мы выволокли русского, чтобы опустить в братскую могилу, Фельгибель сказал: «Будь он жив, его следовало сжечь. Всю Москву нужно спалить дотла…»

У Карла случился сердечный приступ, и он умер. Произошло это почти мгновенно. В тот момент мы с ним о чем-то разговаривали. В середине разговора у него вдруг начались судороги, и он потерял сознание. Через несколько мгновений он сделал последний вдох, и жизнь покинула его тело, несмотря на укол, который успел сделать бедняге доктор Нико. С несколькими товарищами я отнес покойника в открытую братскую могилу, где уже лежал русский летчик. Карл оказался рядом с ним. Мы вынуждены были положить его без одеял и без брезента. Одеяла становятся дефицитом, и мы больше не можем себе позволить, как обычно, накрывать ими мертвых. Но почти сразу же выпал снег и толстым слоем укрыл тела. Под снегом исчез и золотой нагрудный значок Карла, который мы прикрепили к его окровавленной форме. По небу плыли рваные серые облака…

Лишь изредка заглядываю в свой томик Нового Завета, который ношу в кармане. Слова в нем подтверждают то, что у меня на сердце. Как-то раньше прочитал такое: «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно… тогда же лицом к лицу». Слова, которые утешают…

Нашего дезертира забрали. Пришла машина из дивизии. В ней сидели солдаты, вооруженные автоматами. Они сказали, что после допроса должен быть вынесен приговор.

Стоит таким, как Ф., показать людям свою душу, как они начнут ее топтать, как будто хотят потушить огонь, способный обнажить их вину. Он сказал, что дело не в чувствах, а в идеях. Великий может позволить, чтобы за его идею умирали миллионы. Если только идея победит…

7 декабря

Поступили первые больные тифом…

8 декабря

В соседнем селе – Поповка – организован новый лазарет. С фронта, который находится всего в трех километрах от нас, поступают сотни солдат с обморожениями.

Более чем мрачное зрелище. Доктор Нико трудится без перерыва. То, что он делает, просто за пределами человеческих сил. После 20 часов непрерывной работы он жертвует одному из раненых свою кровь, а затем снова трудится не покладая рук. Рюм тоже достоин всяческого восхищения. Обмороженных, которые, словно звери, едва ли не на карачках приползают к нам на перевязочный пункт, он укладывает на операционный стол и проявляет поистине отеческую заботу. Одному тяжелораненому надо сцедить кровь из области спины. Он едва может дышать, у него прострелена грудь…

10 декабря

Многие обмороженные вскоре умирают. Их одежда почти целиком изношена и истлела. Некоторые вообще без шинели и свитера. Зимнего обмундирования нет. Положение на фронте осложняется с каждым днем. Солдаты сотнями набиваются в избы, и потом их везут на санях обратно в бой. Свыше тысячи обморожений за считаные дни, у многих отморожения всех конечностей. Тоже придется ампутировать. Вот уж поистине страдания! Лейкопластырем мы заклеиваем некоторым дыры в одежде. Те, у которых диарея, не могут сами себе помочь. Грязь примерзла у них к ногам. Один из раненых, рыдая, рассказывает нам, что много часов пролежал на льду и ползком добрался до перевязочного пункта. Только здесь он наконец чувствует себя в безопасности. Его руки и ноги отморожены.

Приходит русский врач. Неужели в деревню прорвался враг? Но это штатский врач, и к тому же он говорит по-немецки. Рассказывает, что учился в Прибалтике и женился на немке. Здесь, в деревне, у него небольшая больница, где много тифозников. Просит помочь с лекарствами. Мы ненадолго прерываем работу. И немного сбиты с толку. Что он мог подумать? Может, завтра в деревне уже будут русские. Почему он не боится? «Настоящий Санта-Клаус», – сказал Пунцель. Мы уставились на него, как будто он явился к нам из другого мира. Он улыбнулся, но это была отнюдь не циничная улыбка.

13 декабря

Мы возвращаемся обратно в Борисово. Поговаривают, что теперь наконец следует всерьез позаботиться о зимних квартирах. Двадцать пять больных и тяжелораненых и двадцать больных тифом, для которых выделено отдельное помещение. Беспрерывные атаки русских. Поповка объята пламенем. Видно, как на окраине деревни пехота выходит на боевые позиции…

Внезапная тревога. Необходимо как можно скорее собрать медоборудование и вернуть раненых. Что-то случилось? При одной этой мысли нам не по себе…

Ночью возвращаются машины с ранеными. Сильная метель. Утром они вновь уезжают.

15 декабря

Русские летчики сбрасывают листовки. Мы выскакиваем из здания школы и гуськом пробираемся сквозь глубокий снег. Снова налет. Бомбы попадают в обозную колонну. По дороге нам попадается какая-то старуха. Она несет хлеб и кувшин с молоком. И причитает что-то со слезами на глазах. Тут и без слов все ясно. Все молча расступаются…

Кирхгофф остался в Борисове. Ему нужно дождаться, пока к полудню машина заберет ящики с инструментами и медикаментами. А на тот случай, если машина не доедет, а русские все же займут деревню, выделено несколько больших бочек с бензином. Кирхгофф получил приказ в случае крайней опасности поджечь бензин, чтобы медоборудование не попало в руки врага. И если ему удастся при этом спасти и собственную жизнь, не попасть в плен, а значит, не быть расстрелянным, то его ждет достойная награда: Железный крест 2-го класса. Это ему твердо пообещали. Мы видели его, когда выходили из школы. Весь такой серьезный, с автоматом. Мы надеемся, что машина все-таки придет, потому что, как сказал шеф, без инструментов нас всех точно упекут в пехоту. Придется лишь уповать на то, что Кирхгофф сделает все как надо. Он – наша единственная надежда…

Проходим через деревню, где я ухаживал за Германом Грулем. Его могила по-прежнему засыпана снегом, но из снежного холма торчит крест, на котором написано его имя. Крест немного наклонился от ветра, но все еще виден. Жители радостно приветствовали нас, не подозревая, что мы отступаем. «Куда вы?» – спрашивали нас. «На родину», – шутил Пунцель. Он даже в самых неприятных ситуациях не теряет чувства юмора. Пришли дети и принесли вареную картошку. Единственная теплая пища, которая досталась нам сегодня. К сожалению, изба Александры оказалась на замке, из трубы шел дым. Сказали, что старуха отправилась в лес за дровами. Вскоре деревня осталась позади…

16 декабря

Кирхгофф еще не вернулся. Мы продолжаем отступление. Надежды на то, что наткнемся на части, которые отбросят назад русских, не оправдались. Напротив, чем глубже мы отходим в тыл, тем больше удивляемся, ведь нигде не видно настоящих боевых частей, одни лишь части пополнения. Даже немецкой авиации почти нет в воздухе, лишь иногда мелькают самолеты-разведчики. Настораживает то, что русские все чаще атакуют отступающие колонны. Попадающимся нам раненым мы и помочь толком не можем, разве что подвезти их на санях, и без того нагруженных нашим барахлом. Надеюсь, скоро появится Кирхгофф…

Разведгруппы, которые мы встретили по пути, сообщили, что деревня Борисово, в отличие от сгоревшей Поповки, уцелела. Через бинокль им даже удалось разглядеть школу. Она была цела и невредима. Но вот получилось ли вывезти наши ящики до подхода русских? Мы пока надеемся. В крайнем случае Кирхгофф поджег бы дом. Возможно, по дороге машина была захвачена партизанами…

Артиллеристы рассказывают, что им пришлось бросить свои тяжелые орудия. Невозможно было в такой спешке тащить их по сугробам. Отступление прикрывают танки…

Когда мы проходили мимо заснеженного ельника, Пунцель подбежал к одному деревцу и срубил штык-ножом. Через восемь дней уже Рождество, а к тому времени, как он считает, вся эта суматоха с отступлением должна наконец закончиться…

17 декабря

Кирхгофф до сих пор не вернулся. Мы волнуемся – и за него, и за ящики с медицинскими инструментами.

Движемся дальше, проходя через деревни, которые даже не значатся на картах Генштаба. Жители занимаются своими обычными делами, и им непонятно, почему мы так часто делаем перерывы, чтобы согреть застывшие конечности. Мы почти не видим здоровых мужчин, кругом одни лишь женщины, дети и старики. Местные рассказывают, что, когда мы шли вперед, а русские отступали, они забрали с собой всех более или менее крепких мужиков. Завтра мы надеемся оказаться в более крупном населенном пункте и разузнать там про нашего Кирхгоффа.

18 декабря

Слава богу, Кирхгофф жив! И он смог все погрузить и отправить. «В самую последнюю минуту», – радостно доложил нам он. Русский авангард попытался было помешать погрузке, но немецкий танк, замыкающий немецкую колонну, прикрыл огнем ее отход. Потом их продвижению сильно помешала метель, и Кирхгофф внезапно оказался в расположении соседней дивизии. Хорошо, что он прибыл туда еще вчера. Теперь мы возвращаемся к своей привычной работе и организовали небольшой перевязочный пункт для нашего арьергарда, в то время как основная часть отряда продолжала отступление. О том, чтобы развернуться и снова наступать, немецкое радио, по словам Кирхгоффа, который был в курсе свежих новостей, пока еще ничего не сообщало. Так что о предстоящем ужасе остается лишь думать да гадать. Самое время позаботиться о зимних квартирах. Командир роты рассчитывает на то, что на ближайшее время мы расположимся в Калуге и там же проведем Рождество. Все должно происходить по плану. Излишне тревожиться не стоит.

19 декабря

Отходим в сторону Альчибино. Двадцать один километр пешком, притом ночью, через сугробы. В бездорожье. Для каждого из нас это тяжелейшее внутреннее потрясение. Прежде всего мы до сих пор не можем поверить в то, что отступаем. В сводках вермахта говорится о каком-то «выпрямлении линии фронта». В русских же листовках черным по белому написано, что в распоряжении противника неисчерпаемые резервы. Русские пытаются взять нас в клещи мощными силами. Ганс шепнул мне на ухо, что русские уже в Калуге и, возможно, сегодня ночью мы все окажется в плену. Что же случилось? Тем не менее мы по-прежнему думаем о Рождестве…

21 декабря

Все дальше и дальше. Тревога. Где-то рядом строчит пулемет…

22 декабря

Послезавтра рождественский сочельник. Но всем нам попросту не до него, мы не думаем об этом и не чувствуем ничего особенного. Весь вчерашний день и почти всю ночь трудились, не поднимая головы. Раненные в голову и в живот. У многих такие обморожения, которые мне даже трудно описать. Вчера, как нам стало известно, Калуга атакована русскими. Интенсивные уличные бои. Южная часть города в руках противника. Привезли тяжелораненого, который двое суток провел в снегу, ползком пробираясь до ближайшей деревни, где его и подобрали товарищи. В нем едва теплится жизнь. Осталась лишь радость от счастливого возвращения к своим. Можно ли это вообще описать, как-то еще почувствовать? Такой героизм? Сейчас, за два дня до праздника на родине? Рождество, Рождество…

24 декабря

Теперь очень коротко, несколько заметок. Приехали наконец в Калугу. Русские по-прежнему в южной части города. По дороге все машины застряли в снегу. Шеф хотел их даже сжечь. Метр за метром пробирались мы по глубокому снегу. Здесь, в бывшем госпитале (абсолютно пустом после отхода русских), мы обустраиваемся, устанавливаем оборудование. Сюда же перевозят всех раненых из полевого госпиталя, оказавшегося под обстрелом противника. Так что мы для них – последняя санитарная колонна. И сразу же чудовищная давка среди раненых. Ужасная война. За каждый дом, за каждую улицу. Человек против человека. Беспрерывные уличные бои. На автобусах подвозили немецких полицейских из Смоленска, но их одного за другим косили вражеские снайперы. А теперь дорога на запад (в сторону Смоленска) уже в руках у русских. Говорят, что мы окружены и можем скоро оказаться в плену. Это что же, такой вот подарочек на Рождество? Некоторые ругаются. Дорога на аэродром также под постоянным пулеметным обстрелом. Наш курьер-водитель застрелен. Его тело оказывается в братской могиле. За те полчаса отдыха, который нам любезно выделяет вечером доктор Нико, мы читаем письма, а я второпях пишу эти строки. На операционном столе мы поставили небольшую елку, украсили ватой и серебристыми нитями от сигаретных пачек (которые заботливо собрал Пунцель) и пытаемся петь. «Тихая ночь, святая ночь», но после второго куплета уже никто не поет, и песня застревает у нас в горле. Слишком много горя и мучений вокруг, и я вновь с восхищением поглядываю на доктора Нико. Ампутации он откладывает на следующий день, чтобы сочельник остался в памяти все-таки светлым днем… Да, вот такой он, Нико. Во время операции он иногда шутит, иначе бы просто не выдержал. «Все, хватит отдыхать, ребята. За дело».

25 декабря

Рождество. Раненые не получают горячую пищу. У нас есть только ящики с фруктами. Остатки из запасов роты снабжения…

Вчера доктор Нико велел запереть лазарет. Раненые заполнили все проходы и даже часть операционной. Нико приказал Готфриду прекратить прием раненых. Готфрид приказ не выполнил, он ведь священник, а в сочельник он не может отказать раненым. Тогда Нико сам встал грудью у дверей. Выпроводив нескольких раненых, он вдруг бросился за ними, вернул всех обратно и потом с такой самоотдачей прооперировал одного из них, что едва сам не упал в обморок. Как мы потом узнали, Готфрида он ни в чем даже не упрекнул. Но теперь раненых так прибавилось, что они уже лежали едва ли не друг на друге. Нужен целый эшелон, чтобы их всех забрать отсюда…

Днем к нам поступила русская студентка-медик с переломом от осколка гранаты. Ее привезли местные жители. Очень интеллигентная. Волнение делает ее еще прекраснее. Все на нее смотрят как на ангела, а Пунцель говорит, что она и есть наш рождественский ангел. Мы очень рады такому существу в нашем аду. Весьма тронут даже старик Рюм. Когда Кирхгофф поднимает студентку со стола и кладет на каталку, он говорит: «Такую малютку я бы тоже хотел подержать на руках». Да, мы порой становимся наивными как дети. К сожалению, скоро мы отдадим нашего рождественского ангела местным жителям, а они отвезут это нежное существо домой…

В этот день сделали несколько ампутаций. Мы становимся народом калек.

Оперируем только при свечах…

26 декабря

Лег спать прямо на операционном столе. Было около полуночи. Но потом вдруг… еще один раненый. Девятнадцатилетняя русская девушка, которую в темноте подстрелили с нашего блокпоста. Несколько пулевых ранений в нижней части живота. Операция невозможна, да и бесполезна, говорит доктор Нико. Мы перевязываем умирающую и укладываем ее у печи, потому что ее одежда намокла. Пусть согреется хотя бы в последнюю ночь. Не произносит ни слова, лишь иногда на ее лице мелькает улыбка. Позже она называет свое имя. Ее зовут Нина. Больше ничего узнать не удается. Ее одежда довольно необычная. Цветастое платье с красным шарфом. Золотая застежка в растрепанных волосах. «Партизанская невеста», – говорит Пунцель. Мы не знаем. Она просто человек, и мы ей помогаем, чем можем…

Сегодня утром явился молодой солдат, которому бронебойным снарядом разбило правую руку. Осторожно разматываю повязку и вижу, что здесь поможет только… «Я так и знал», – твердо проговорил ефрейтор. Доктор Нико не может сделать ему общий наркоз, только местную анестезию. Я держу его за руку. С ним беседует Готфрид, так как он, оказывается, из соседней деревни. Они хорошо знают друг друга. Когда Нико пилит руку, мы усиленно шаркаем ногами. Потом я выношу отпиленную конечность. После перевязки ефрейтор без посторонней помощи поднимается с операционного стола, оставшейся левой рукой жмет руку доктору и всем нам и искренне благодарит.

Приказ о выступлении. Мы должны покинуть лазарет. До завтра… Еще я слышу, что нам нужно сжечь несколько машин. Просто ад какой-то. Скоро вообще будет не на чем ехать. Мы сняли оружие с предохранителей. Да помилует нас Бог…

27 декабря

Приказ о выступлении отменен. Калуга окружена русскими. Пехота пытается пробиться из города. Мы ждем. Подходим к братской могиле. Пока шеф произносит прощальные слова в адрес погибшего курьера, над нашими головами свистят снаряды. «Хорошо, что братская могила еще не засыпана», – буркнул кто-то в строю…

28 декабря

В пути. После долгого марша (пешком!) вечером наконец остановились в деревне на ночлег. Когда мы покидали Калугу, в городе уже стояли тяжелые орудия. Прямо у нас на глазах большие здания взлетали в воздух, и от них оставались лишь горящие развалины (работа наших военных инженеров).

30 декабря

Снова в путь. Все дальше и дальше. Силы мои почти на исходе. Все время пешком. Сегодня протопали двадцать два километра по обледенелой дороге. Готфрид взял у меня из рук винтовку, зарядил. Потом взял и поясной ремень.

Сильвестр, канун Нового года. Остановились на квартире у одной работницы, в комнате у которой висит большой, очень красивый портрет Толстого. На стенах портреты Пушкина, Гоголя, Лермонтова…

Под самый Новый год заступил в караул. Жуткий холод. Думал о Родине…

1942 год

2 января

36 градусов мороза! Анна Шатохина пишет в моем дневнике по-немецки. Я учусь у нее говорить по-русски; она умная…

3 января

42 градуса мороза! Анна Шатохина рассказывает о своей жизни. Она сослана в эту деревню, раньше не была простой работницей. Женщина выглядит довольно удрученной, но ее глаза ярко светятся, и через них готово выплеснуться наружу то многое, что она в себе держит. В ней кипит русская страсть…

7 января

Сегодня русское Рождество. Анна дарит мне металлический православный крестик. Она приготовила чай, мы пьем и беседуем, я восхищаюсь ею. Может быть, я влюбился, а может быть, она полюбила меня, но мы не говорим об этом, потому что кругом война, а она русская. Русские летчики ежедневно обстреливают деревню, которая расположена рядом с большой автострадой между Калугой и Смоленском. Я беседую с Анной о немецких поэтах, некоторые из них ей знакомы, а она рассказывает о русских писателях прошлого, чьи произведения читала. Она христианка и встречает свое русское Рождество с молитвой. В эти дни я как будто обрел родину.

8 января

С Анной Шатохиной приходится расстаться, поскольку доктор Нико поручил мне особое задание. Нужно поухаживать за раненым товарищем после операции на слепой кишке. Ночую в доме у трех старух. Трогательные создания, они расположились в двух комнатах, одна из которых почти целиком увешана иконами. Перед ними женщины часто крестятся и кланяются. Мне выделили кровать, но я предпочитаю спать прямо на скамейке. Больной, естественно, лежит в постели. По ночам старушки по очереди дежурят рядом с ним, стараясь понять по глазам, чего он хочет…

9 января

Товарищи рассказывают, что горят почти все соседние деревни. С этой тоже так будет?.. Неужели они преследуют безобидных стариков? А как же Анна Шатохина? Что станет с ней?..

Каждый вечер небо озарялось пламенем. У меня сердце сжимается от ужаса… Благочестивые старушки сегодня целовали мне руки, надеясь, что мы их защитим.

10 января

Прощаюсь с тремя моими старушками, которые снова целуют мне руки и дарят в дорогу икону. Их сердца наполнены любовью, я чувствовал это со смирением и искренней благодарностью. Но теперь мы должны покинуть деревню, а что будет потом… да простит нас Бог. Об этом потом скажут: «Выжженная земля», а жителей выгонят в снежную пустыню. Так будет и с Анной. Я уже простился с ней, и на сердце у меня тяжело. Ей, наверное, тоже несладко, в ее глазах стояли слезы, когда я уходил, чтобы уже никогда больше не вернуться. Так было везде и всегда, так будет и впредь. Везде, где были настоящие люди, я обретал настоящий покой, везде в мире есть любовь среди ада бытия. Прощай, маленькая деревня Троцково, прощайте и вы, три старушки, – и ты, Анна Шатохина…

11 января

Икона трех благочестивых женщин и металлический крестик, который подарила мне Анна, теперь станут для меня прекрасными воспоминаниями. Весь день мы шли к Юхнову по обледенелой дороге, в жуткий холод, от которого стыли сердца. Словно черные километровые столбы, на дороге лежали трупы расстрелянных русских… Пленники рубили себе мясо из конских туш. А я то и дело вспоминал маленькую деревушку, которая, возможно, уже пылает в огне. Вспоминал об Анне, а потом снова о родине.

Это был уже не марш… Двадцать километров, тридцать километров… Бесконечный путь, а надо мной странное, призрачное небо. Теперь мы в какой-то деревне, и я снова пишу, пишу… Товарищи поговаривают о возвращении домой, они хотят точно знать, что на подходе свежие войска, генерал Бласковиц со своими дивизиями. Я больше не могу надеяться на земное.

Это дает мне силы на божественное…

12 января

Прибыли в Юхнов. В городе нет свободного места, все занято нашими. Расположились в деревне под Юхновом. Тридцать пять человек в одной избе! Там едва можно протиснуться. Но стоит такой убийственный холод, что мы благодарны и за такое жилье. Лошадей вынуждены оставить на открытом воздухе, так как все конюшни и без того переполнены. Стою в карауле на сорокаградусном морозе. Лошади выдерживают холод, хотя на спине и животе у них висят сосульки. В эту ледяную ночь светит луна. То и дело в небе проносится русский самолет и сбрасывает небольшие бомбы, но пока все мимо цели. Сейчас сижу в караулке, и есть время что-нибудь написать. Думать невозможно, кажется, что даже мозг замерз. Есть лишь одно желание: наконец прекратить этот бесконечный бег, хоть на какое-то время укрыться где-нибудь, отдохнуть, почитать письмо. Кстати, давно уже не получал…

Когда сегодня после марша я снял сапоги, изнутри они были покрыты льдом. Щеки уже наполовину замерзли. Ты здесь словно комар, навсегда застывший в ледяном космосе. Только сердце еще теплое. Слава богу…

13 января

Готфрид взял меня с собой на богослужение в Юхнов. Нам пришлось долго искать дом, в котором священник вермахта проводил богослужение перед большой иконой, стоящей на ящике. Перед ним – группа солдат. Пение. Проповедь. Очень короткая, без пафоса, мужская, но не без надежды. После этого священник каждому подал руку.

Что он сказал? Мысленно я не везде за ним поспевал. Слишком много пережито за последнее время. Но он проповедовал с точки зрения, которая мне и, наверное, всем остальным довольно близка и понятна. Жесты – то, как приветствовал каждого (со словами из Евангелия, которые и сейчас вполне состоятельны), – произвели на нас впечатление. После этого мы молча вернулись в деревню. По дороге видели на домах в Юхнове большие плакаты с изображением фюрера в мундире фельдфебеля и с надписью по-русски: «Гитлер – освободитель».

14 января

Забыл отметить, что поезд с многочисленными ранеными, которых мы погрузили в Калуге незадолго до нашего отхода, шел очень медленно. Далеко не всем хватало одеял и соломы, да и печи едва ли спасали от холода, поэтому, как мы с ужасом узнали вчера, многие насмерть замерзли в пути. Среди них оказался и молодой пастор с ампутированной рукой. У меня в голове до сих пор звучат его слова: «Никогда еще не чувствовал такой поддержки», и никто не осмеливался подойти к нему со словами утешения. Наоборот, когда он благодарил нас оставшейся у него левой рукой, было похоже, скорее, что это мы получали от него утешение. «В своем роде он тоже был героем», – сказал Готфрид. Теперь его остывшее тело лежит под землей, а раздробленная рука – далеко, в той самой братской могиле возле нашего бывшего перевязочного пункта…

И в этой деревне тоже висит пропагандистский плакат «Гитлер – освободитель». Но когда я думаю обо всех руках и ногах, которые были принесены в жертву ради этого освобождения, о партизанах, погубивших столько наших товарищей, о преследующих нас миллионах русских солдат, о тех неописуемых страданиях, которые мы вынуждены платить за такое освобождение… Ради чего, собственно?

15 января

Сегодня снова в карауле. Ничего нового. Пароль – отзыв, пароль – отзыв… Бласковиц в пути, нас скоро сменят, и тогда новая армия скоро захватит Москву. Но все как-то очень нервничают. И много спорят. Очень тесно, еды мало, не движемся ни вперед, ни назад, нет никакой более или менее реальной надежды. Думать и читать невозможно. Горе тому, кто сейчас заболеет. Но, по-моему, мы все закалились, в том числе и душевно…

16 января

Остаемся на том же месте. Говорят, автострада частично перерезана русскими, так что нам придется подождать. Настроение паршивое, с каждым днем становимся все более раздраженными. Активность русской авиации – истребителей и бомбардировщиков – возрастает.

17 января

Шоссе, кажется, должны были уже очистить. Может быть, завтра продолжим свой марш. Сейчас мы все словно замерли («ледяные комья», кто-то сказал вчера). Лошади уже едва передвигают ноги, так как получают очень мало корма. Да и откуда его взять? И все-таки эти несчастные животные такие живучие…

Водители постоянно ругаются, потому что у них промерзают моторы. Разморозить их удается лишь с большим трудом.

19 января

Вчера наконец отправились дальше. Тридцать два километра пути в сорокаградусный мороз! А ночью яростный обстрел на автостраде. Русские буквально везде. То тут, то там на белой снежной глади лежат мертвецы, которых никто не хоронит. Ужасная картина на самой автостраде: у дерева застыл убитый солдат, в вытянутой обледенелой руке которого – табличка с надписью: «На Москву».

20 января

Остановились в деревне. Есть время немного отдохнуть. Проходили мимо группы русских пленных, расчищавших дорогу от снега.

Чтобы предотвратить эпидемию, была подожжена изба, где лежали больные тифом, за которыми никто не захотел ухаживать. Но я не знаю, были ли это немцы или русские – и кто это сделал. Изба уже сгорела, и трупы засыпало снегом…

Ребенку, который играл в снегу, осколком артиллерийской мины сильно повредило левую руку. Доктор Нико немедленно взялся оперировать мальчика. Снова взрыв, и мы все, как один, ввалились в дом. Но Нико остается на месте, он, кажется, ничего не слышит и не видит перед собой, кроме раненого ребенка. Он вытащил осколок из плеча и поднял его в тот момент, когда мы отскочили от окна. Несколько осколков разбитого стекла угодили ему на халат. Внутрь ворвался снежный вихрь…

Зенитчики, часть которых теперь базируется в деревне и привлекается для наземного обстрела, рассказывали нам, что русские атакуют почти каждый день. Причем оружие есть не у всех. Но после удачной атаки они обзаводятся оружием, которое удается захватить у нас либо забрать у своих. У убитых…

Лица пленных, которых мы сегодня видели, казалось, совершенно застыли на морозе. Постовые, которые их охраняли, намеренно повернулись к нам спиной…

Уже несколько дней идем в составе роты русских перебежчиков, в первом взводе. Они отступают вместе с нами, потому что боятся оказаться в плену у своих соотечественников. Среди них есть даже монголы…

21 января

Теперь на марше все молчат. Мороз настолько силен, что даже говорить опасно – можно запросто схватить воспаление легких. Кто-то даже пошутил: ходить по нужде удобнее вдвоем – один справляет, другой отрубает топором.

Уже несколько дней без горячей пищи. Снабжение подводит. Странно, что до нас не доходит зимняя одежда, которую для фронта собрали на родине. Сегодня я видел начальника финчасти, облаченного в шинель на меху и меховые сапоги. А к нам поступают скудно одетые и обмороженные пехотинцы… Я сегодня сам чуть не отморозил себе щеки, если бы не Пауль, успевший вовремя меня предупредить. Щеки застыли так, что я уже не чувствовал своего лица…

Теперь русские избы стали для нас дворцами. Они словно маленькие печки посреди мрачного, жуткого холода, в котором погибает каждый, кто не успеет вовремя укрыться.

22 января

Продолжаем отступать. Короткий отдых в деревне у шоссе. Потом, не останавливаясь, прошли через горящую деревню. Русские обстреляли здесь один из наших отрядов из спаренных минометов («сталинский орган»). Вокруг до сих пор лежат окровавленные трупы. Раненым пришлось разрезать повязки, потому что они покрылись ледяной коркой, кровь замерзла. В местах ран – сильные отморожения. Чуть позже нас все-таки настигли русские. Но каким-то чудом мы избежали плена. Две лошади погибли, несколько человек нашей роты были ранены. При внезапном появлении немецкого танка русские отступили…

Автострада находилась в зоне ответственности передовых частей, то есть фронта. Зенитки применяются в качестве наземной артиллерии. Заняли позиции пулеметные расчеты. Заметно поредевшие танковые части отступают на запад. Все отступают…

Прошел слух, что дивизия, специально передислоцированная из Франции и идущая в арьергарде, почти полностью уничтожена. Смена теплого климата Южной Франции на сибирские холода оказалась для них слишком тяжелым испытанием. На дороге буквально толпы народу. Среди тех, у кого отморожения конечностей, попадаются и офицеры. Но сейчас уже не до церемоний…

23 января

Опять лишь короткая передышка. Снова в ночь… Наконец-то хоть немного отдохнем. Два часа стоял в карауле. Передо мной бескрайние снежные поля. Вдалеке грохочет канонада. В таком леденящем холоде ничего не соображаешь, но так явственно ощущаешь тепло собственного сердца. Одежда и кожа – это как защитная оболочка. Внутри странное ощущение защищенности…

Опять тревога. Никак не отдохнуть… И в следующую ночь тоже приходится выступать. Нет, человеку и в самом деле нечего терять, кроме ничтожной земной жизни…

24 января

Наконец-то удалось хоть немного отдохнуть.

Вчера, на обратном пути, съел свой неприкосновенный запас. Твердое, как камень, печенье рассыпалось на языке, словно мел…

У кого еще есть хлеб, тот настоящий богач. Хлеб нынче дороже золота.

После долгого сна появились и новые силы. Некоторые товарищи играют в скат. Говорят, из Рославля на родину отправляются эшелоны с отпускниками. Отход приближает нас к Родине. Для многих это утешение…

25 января

Какое счастье, что у меня есть меховая шапка, которую в Мужинове мне подарил дед Алеша. Кто бы тогда мог подумать, что мы окажемся в таком положении, станем отступать… Как я был бы рад снова заняться ранеными… День и ночь бодрствовать и помогать. А вместо этого мы замерзаем здесь насмерть…

27 января

Два дня отдыха. Ночуем в Осипове. Никогда не видел такой утренней зари. Казалось, передо мной открылась огромная доменная печь, из которой вывалилась раскаленная лава. Красный огненный шар медленно поднимался все выше и выше, пока не засиял над нами. Заблестел снег. Как будто и не было войны…

Ночью звезды…

Мирные жители угостили нас самодельной водкой. И теперь мы действительно забываем все, что в последнее время творится вокруг и внутри нас. Из хижин доносится пение. Товарищи в моей хижине снова играют в скат. Я греюсь у печки и читаю.

Скоро должны принести письма. На санях приехали почтальоны. Мы немного приободрились…

29 января

От Ли пришла наконец посылка со свитером, который я должен был получить еще к Рождеству. Лишь теперь доставили рождественскую почту, которую мы уже считали потерянной. Получили вести и от бывших пациентов. Маленький ефрейтор, который был у нас в Мужинове, написал доктору Нико и мне, что благополучно прибыл на родину и рассчитывает, что в ближайшее время у него с прямой кишкой снова все наладится. Врачи в лазаретах восхищались виртуозной работой Нико. Лишь ему одному он обязан своим спасением. И еще он благодарит нас за поддержку, пишет, что всегда будет помнить Мужиново. То же самое пишет и Рихард. «Мужиново было для меня сущим адом, потому что я умирал и испытывал ужасную боль. С содроганием вспоминаю те события. Что правда, то правда. Но верно и то, что нигде до сих пор я не встречал такого человеческого отношения, как в Мужинове».

1 февраля

Деревня Широкое расположена несколько в стороне от шоссе Юхнов – Рославль. А значит, здесь мы можем остаться на некоторое время и чувствовать себя относительно спокойно. Наша рота – единственная в этой деревне, где, как рассказывали нам жители, еще вообще не было никаких войск. Так что местные почти не знают, что такое война, у них уже давно нет газет, тем более радио и телефона. Здесь нет магазинов, нет даже ни одного каменного дома. Одни только неказистые деревянные избы, все как одна, с большой глиняной печью, одной комнатой и маленьким хлевом для единственной коровы. Притом корова есть далеко не у всех. Поблизости ни соседней деревни, ни даже каких-нибудь дорог. Вокруг все засыпано снегом. И никаких признаков войны. Тишина…

Доктор Нико, Рюм и терапевт Буко, с последним из которых мы мало сталкивались, пригласили меня сегодня на небольшую вечеринку с горячим грогом. Нико попросил меня не надевать ефрейторский мундир. То же самое сделали и остальные – для создания более непринужденной атмосферы. А иначе бы я, как человек более низкого воинского звания, чувствовал себя неловко в офицерской компании…

Нико рассказал нам о своей работе на посту главврача крупной больницы. Он надеется вернуться туда после войны. Рюм – сельский врач, сейчас его медпункт пустует. Человек он бездетный, но, судя по всему, очень любит свою жену. Ее карточка в рамке красуется везде, где мы устраиваем лазарет. Буко некоторое время занимался почти исключительно сыпным тифом. У него большой опыт, и он рассказал много интересного о попытках обуздать это зло. У русских сложилось так, что сыпным тифом чаще всего перебаливают в детском возрасте, поэтому у взрослых вырабатывается иммунитет. Буко сказал, что существует какая-то сыворотка от тифа, и он хочет сначала вакцинировать тех, кто непосредственно связан с больными, особенно медсестер и операционный персонал.

На обратном пути в свою комнату я столкнулся с унтер-офицером Фельгибелем, который заставил меня заступить в караул на сегодня и на завтра…

2 февраля

Вернулся с караульной службы и теперь могу немного отдохнуть. Стоял в карауле прямо в поле, далеко за пределами деревни. Кругом бушевала метель. Ночью видел звезды. И бескрайние снега… Вдруг что-то черное шевельнулось, двинулось ко мне, я крикнул: «Пароль!» Но ответа не последовало. Затем я выстрелил в темноту сигнальной ракетой. Переполошилась вся деревня! Дежурный поднял тревогу, но, когда все затихло, меня подняли на смех. Утром я разглядел на снегу звериные следы. Наверное, лисица…

Сегодня снова пришла почта. Помимо писем, получил книжку Рейнгольда Шнайдера с сердечными пожеланиями. Он выслал ее мне еще 4 декабря…

3 февраля

К уходу за больными и ранеными я вернулся быстрее, чем думал. Йозеф подхватил сыпной тиф. Буко спросил на всякий случай, смогу ли я ухаживать за больным, ведь велик риск заразиться самому. Я без колебаний согласился и перебрался с Йозефом в избу на самом краю деревни, неподалеку от леса – к семье, которая приняла нас весьма дружелюбно. Здесь придется провести с больным несколько недель…

Я не одинок, вовсе не одинок, хотя Буко, взявшийся за лечение больного, строго запретил мне выходить из дома. В избу не может входить ни один военнослужащий роты, кроме врачей. Так что несколько недель мне придется жить как отшельнику. К счастью, местные жители тоже могут остаться…

У Йозефа усилилась лихорадка. Он совсем ослаб…

По ночам мой пациент неспокоен. Йозеф постоянно просит пить. Язык у него просто горит от жажды… Буко считает, что тому очень полезно давать пить столько, сколько он захочет…

4 февраля

У Йозефа снова поднялась температура. Буко делает инъекции, но не против лихорадки, а для общего укрепления организма. Лихорадка же в данном случае необходима, она сжигает бациллы. Буко сказал, что, возможно, у меня скоро появится и второй пациент. Оказывается, у Пунцеля резко поднялась температура, но надо еще дождаться результатов анализа крови.

Листаю книжку, которую прислал мне Рейнхольд Шнайдер. Отыскал несколько очень красивых выражений о демоническом в искусстве и о религиозной сути художественного произведения.

5 февраля

В общем, как мы и опасались, у Пунцеля тоже тиф. Его принесли на носилках. Лицо у него было красное, из всех пор сочился пот. Сейчас он лежит рядом с Йозефом, весь мокрый и в лихорадке. Температура у него сейчас больше сорока, он начинает бредить. Буко, однако, остался доволен осмотром. По его словам, это «нормальная температура» при таком заболевании. И добавил, что я тоже должен быть морально готов к постоянной лихорадке и даже худшим последствиям, но только не бояться…

Нет, я не боюсь. Мне просто жаль Йозефа и маленького Пунцеля, одного из моих самых славных и веселых товарищей. Ну конечно, со своим забавным, порой чудаковатым юмором. Сегодня я сбрил его бороду, которая так ему нравилась. Оба они едва могут пошевелиться и едва способны держать флягу, которую мне приходится вновь и вновь им наполнять…

6 февраля

Ночью Йозеф очень сильно плакал. «Псевдослезы», – заметил Буко. Но сам Йозеф, конечно же, здесь ни при чем. Слезы катились у него по щекам сами собой, он рыдал, как ребенок, не в силах ничего с этим поделать. Буко сделал ему сегодня укрепляющий укол, потому что бедняга больше не может есть. Мне придется съесть содержимое всех рождественских посылок, которые он получил от своих верных прихожан. Он сам попросил меня об этом…

Жильцы дома принимают активное участие в уходе за моими пациентами. Они искренне хотят помочь. Хозяин дома, явно хороший человек (его лицо излучает доброту), постоянно топит печь. Кроме большого очага в самой печи, он еще затопил небольшую железную печку («буржуйку»). Женщина приносит молоко и молится за больных. Вечером мы все молча садимся за стол и пьем чай. Таня, хозяйская дочь (21 год), рассказывает о своей поездке в Москву. Она была там один раз до войны. А в Германии? Нет, конечно! Россия сама по себе прекрасна, а Москва, по ее мнению, самый красивый город на свете. Там много церквей…

Разобрав сегодняшнюю почту, я обнаружил письмо от Ганса Кароссы. Никак не ожидал, что он мне ответит. Вот какие утешительные слова написал мне этот поэт: «На смену даже самой беспросветной тьме всегда приходит свет. Это и есть таинство…»

Ночью наконец немного отдохнул. Смотрю через крохотные окна на широкое, бесконечное снежное поле, светящееся голубоватым светом, выхожу ночью поглазеть на звезды, медленно и глубоко вдыхаю чистый воздух. В деревне ровным счетом ничего не происходит. За исключением того, что в моей хижине лежат два больных солдата. Я очень хочу им помочь, но вряд ли смогу. Буко сказал, что нужно прежде всего запастись терпением…

7 февраля

У Йозефа уже утром температура подскочила выше 40 градусов. Буко дал ему стрихнин и сделал инфузию. Лицо Пунцеля делается все шире и шире, становясь похожим на студенистую массу. Йозеф, напротив, ужасно похудел, поскольку ничего не берет в рот. Полный упадок сил. Как беспомощный ребенок. Сегодня в полдень у него случился опасный озноб. Буко написал: «Сильное ухудшение общего самочувствия». По его словам, на спинах у Йозефа и у Пунцеля проявились «типичные экзантемы сыпного тифа».

Мне помогает Таня. Она часами сидит рядом с больными.

Филипп, Танин дед, показал мне сегодня старинную русскую Библию. А я ему – свой маленький Новый Завет. Он зачитал мне по-русски несколько отрывков. Произнеся имя Иисуса Христа, он замолчал, пристально посмотрел на меня и сдавил руку, словно хотел дать мне понять, что это имя мы произносим с ним вместе. Он называет меня по имени, а я его тоже – просто Филиппом…

Пауль только что принес новость: скоро к нам добавится третий пациент. На этот раз Кирхгофф…

Я рассказал Тане о маленьком Мише, которому в Мужинове пришлось ампутировать ногу. Рассказал ей, каким Миша был мужественным, как радовалась мать, когда ей разрешили вернуть мальчика в свою деревню, и показал ей его тетрадь. Таня спросила, как называется их деревня. Но я не запомнил названия. Зато я рассказал Тане сон, который мне приснился в одну из прошлых ночей. Мне приснился мальчик, сидящий на школьной скамье. Вместе с другими учениками он сидел в той самой комнате, где я тогда за ним ухаживал. Молодой учитель велел ученикам написать сочинение на тему злодеяний немцев в России. А Миша написал о том, как его спас доктор Нико. Прочитав, учитель с насмешкой вернул тетрадку мальчишке. «Да это какая-то любовь, смирение, а вовсе не правда!» – воскликнул он, красноречиво указывая на его костыли.

8 февраля

У Йозефа серьезно нарушилось кровообращение. Буко назначил ему симпатол пять раз в день. Он также ввел ему строфантин и глюкозу. Йозеф стонет. Наверное, сильные боли в сердце. Мы за него очень волнуемся. Таня сидит между ним и Пунцелем и помогает обоим пить. Они больше не в состоянии держать свои полевые фляги. Сегодня я беседовал с Буко. Обычно такой молчаливый человек, он немало удивил меня, когда поделился своими сокровенными мыслями. Например, сказал, что ради долга готов на что угодно…

У Кирхгоффа в начале болезни не такая высокая температура. По мнению Буко, это, вероятно, благодаря тому, что ему сделано два укола против тифа.

Ночью Буко тихонько подошел к двери. Он беспокоился за Йозефа, у которого несколько раз случалась рвота. Тем не менее Буко уверен в себе. Он остался у нас до самого рассвета. Йозеф и Пунцель больше не узнавали его. Остаток моей ночной вахты он взял на себя…

Иногда заходят доктор Нико с Рюмом, чтобы осмотреть больных. Похоже, в нашей роте свирепствует сыпной тиф. После Кирхгоффа сегодня к нам поступил Рейнгольд Берс, ставший моим четвертым пациентом. Если так пойдет и дальше, Нико потеряет лучшую часть своего медперсонала…

На рассвете я увидел старика Филиппа. Он стоял прямо перед домом, вглядываясь куда-то в снежную даль. С ним явно что-то не так. В глазах старика блеснули слезы, когда тот увидел, как мучается наш Йозеф. С позавчерашнего дня он все сидит и плетет лапти, которые хочет подарить моим товарищам после их выздоровления…

Таня напоминает мне о радостном и беззаботном будущем. О том, что когда-то было и, даст Бог, вернется к нам снова. Она еще не стала мамой. Но все ее существо источает какое-то тепло. И посреди всей этой лихорадки так приятно и утешительно, когда она садится рядом со мной и мы до глубокой ночи о чем-нибудь беседуем или когда мы вместе ухаживаем за больными и иногда наши руки касаются друг друга…

Как-то раз Кирхгофф очень громко завопил, что ему нужно перевязать артерию, а не то «он умрет, он ведь и так при смерти»… Потом он с криком вцепился в мои руки. Я ничего не понял. Наверное, он что-то пытался выразить в своем бреду. Мне кажется, любые операции он всегда представлял не иначе как с собственным участием в роли инструменталиста. Должно быть, при этом его охватывал страх. В качестве пациента он себя явно видеть не хотел…

Иногда случаются передышки, и тогда я могу писать и читать. В письме Рейнгольда Шнайдера мне показались близкими такие слова: «…и, наверное, одна из благодатей этого страшного времени заключается в том, что наша жизнь должна пасть так низко, пока не достигнет истинного дна».

В деревне тихо. Иногда я на пару минут выхожу из избы. Счастье, что нас пока никуда не отправляют, иначе бы наши больные этого не вынесли. Если они выживут, то скоро снова увидят родину. Постоянно утешаю их этой надеждой…

Человек, по-видимому, способен вынести очень многое. Ну а потом? Будут ли эти жертвы когда-нибудь признаны разумными? Неужели наша жизнь и в самом деле должна была опуститься так низко? Действительно ли «истинное дно», которое имеет в виду Шнайдер, станет отчетливым лишь тогда, когда мы уже на грани, когда вот-вот, и все, конец?.. Я думаю об Иисусе Христе. Когда он родился, над его яслями уже был крест…

10 февраля

Ночью удалось немного поспать, потому что меня сменила Таня. Потом вдруг она позвала меня. Рейнгольд в порыве лихорадки вырвался из ее рук и, наклонив голову, поплелся к двери. Он размахивал руками, и я понял, что таится у него в подсознании: ответственность за ближних. Ему надо в операционную, там ведь раненые, и он бормотал, что его вызывает доктор Нико. Все это он пытался невнятно донести до меня, когда я силой потащил его обратно. Лишь через некоторое время мне удалось его утихомирить. Йозеф между тем едва дышал. Пунцеля сотрясала дрожь, в глазах у него стояли слезы…

Буко снова сделал Йозефу укрепляющие инъекции, в том числе строфантин. «Прежде всего надо укрепить сердце, на это весь расчет», – приговаривал он. Теперь мне нужно почаще вкалывать Йозефу симпатол. Он настолько истощен, что я всерьез опасаюсь за его жизнь. Очень жаль, что теперь и в самом деле придется забрать себе его посылки. Все, что мало-мальски съедобно, нужно будет подольше сохранить…

11 февраля

Ночь. На моем столе горит керосиновая лампа. Еле уговорил Таню пойти поспать; она легла вместе с родителями и дедом Филиппом на большой печке. Но она как будто поглядывает оттуда на меня и на больных. Что, собственно, связывает меня с ней сильнее, чем с другими людьми? Ее мир – это одиночество, русские просторы, бедность и удивительная тишина вокруг. Она редко когда произнесет хоть слово, молчание – ее самая сильная черта, и я думаю, в этом и заключается наша с ней невидимая связь. Воистину, она простой человек. Но что значит простой? Если бы я спросил, любит ли она меня, она, вероятно, враз потеряла бы все свои чары. Возможно, в эту минуту она бы в себе разочаровалась. Нет, она не должна знать, как светло у меня на сердце благодаря тому, что она рядом. И не должна напоминать себе о том, что и в ее душе горит для меня огонек…

Глаза человека светятся на темной глади его бытия. Чем прекраснее они сияют, тем выше любовь, тем чище движущий им дух. Сегодня Танины глаза светились очень ярко…

12 февраля

У Йозефа все еще держится высокая температура. Он уже не может нормально говорить и стал лепетать, как младенец. Он то и дело хватает меня дрожащими руками. Остекленевшими, уже почти безжизненными глазами на меня смотрит умирающий. Однако Буко после утреннего осмотра остался спокоен. Он достал кислородный аппарат и дал Йозефу подышать. Порция кислорода явно укрепила больного. Глюкоза и строфантин тоже способствовали укреплению, и теперь у меня снова затеплилась надежда.

Дед Филипп смотрит на меня по-детски, потрясенными глазами, словно не может поверить в такие страдания. Он сказал, что во всем виновата война. Да, все так говорят и проклинают войну; но кто она такая на самом деле, как ее схватить, как уничтожить? Возможно, война – это сила, которая сидит в каждом из нас, словно какая-то вина за все содеянное зло, и я считаю, что мы сможем победить ее, лишь стремясь стать лучше…

Я считаю, что война – это ад отчаяния, который постоянно переживает демон (все еще сидящий в нас). И демон этот, по словам Рейнгольда Шнайдера, «безмятежно страдает от собственной сущности». Но какая польза от знаний и слов? Малейший, самый ничтожный акт милосердия гораздо могущественнее самой сильной философии.

На сердце у меня неспокойно. Боюсь, наш Йозеф умрет. Может, его дух уже незаметно витает в хижине? Разве он уже не окутал изможденное сердце нашего товарища? Храбрые хозяева помогают мне буквально во всем. Старик Филипп попросил разрешить ему ночью подежурить рядом с больными. Таня не отходит от соломенной постели Йозефа.

Буко пока что не теряет надежды. У Йозефа ведь было здоровое, крепкое сердце. Он должен пережить лихорадку. Так считает Буко. А мне нужно быть готовым к тому, что и других товарищей ожидают подобные кризисы. Неужели я смогу выдержать такое в одиночку? Я сказал Буко, что мне активно помогают Таня, Филипп и родители девушки. Вот так мы вместе с русскими боремся за жизнь товарищей…

Пунцель спросил, скоро ли Рождество. Видимо, он забыл, что оно уже прошло. Он даже не знает, что находится в России, что идет война. Он спросил, правда ли, что Таня – моя жена и почему мы так заботимся о нем. Он вдруг укоризненно посмотрел на меня пылающими глазами, встрепенулся и отчаянно попросил забрать его «домой». «Хочу там отпраздновать Рождество!» – громко закричал он…

13 февраля

Сегодня Йозефу получше. «Еще два дня… – сказал Буко. – И тогда он выкарабкается». Лихорадка идет на убыль. Пока что Йозеф ничего не может есть. Он превратился в скелет. Но сознание постепенно возвращается к нему. Он даже произнес несколько четких фраз и молился, сложив руки.

А вот у остальных, наоборот, дела пока идут неважно. «Главное, чтобы они не простудились», – сказал Буко.

На моих плечах огромная ответственность за жизни товарищей. Необходимо постоянно поддерживать тепло и следить, чтобы не было сквозняков!

Когда я на несколько мгновений выхожу за дверь и вдыхаю морозный воздух, чувствую себя другим человеком. Только в такой момент осознаешь, какой это все-таки драгоценный дар – здоровье…

Тот, кто переживет эту войну, кто вернется на родину здоровым, должен быть вечно благодарен судьбе. Просто за то, что остался жив…

Разве не бывает здоровых людей, которые в душе чувствуют себя больными и несчастными, больных, у которых просто неисчерпаемое внутреннее богатство? Разве тот – калека, кто потерял руку или ногу? Нет! Вечно недовольные, неблагодарные, эгоистичные, вечно перекладывающие вину на других, люди с грязными сердцами – вот настоящие калеки!

Старик Филипп – это живой пример человека с чистым сердцем. Он плетет тапочки для больных и напевает что-то грустное. Узнав, что теперь Йозефу лучше, старик сразу оживился. Ранним утром, когда над лесом взошло солнце, он позвал меня за дверь и, встав у порога, напевал русские песни, из которых я понял совсем немного. Его песни были своего рода гимном солнцу. Он называл его пылающим Божьим оком.

Что такое солнце? Разве не сердце мира? Разве человеческое сердце не напоминает солнце? Оно не охладеет, пока человека не положат в землю, и даже во тьме оно все еще светится…

14 февраля

Йозефу значительно лучше. По-моему, он пошел на поправку. Буко явился к нам раньше обычного. Я показал ему термометр Йозефа. Он изо всех сил старался подавить охватившую его радость. «Ничего, остальные тоже поправятся», – уверенно сказал он и назначил инфузию для маленького Пунцеля, у которого сейчас очень высокая температура. Рейнгольд и Кирхгофф уже на пороге кризиса. Я бодрствую день и ночь, а Таня по мере сил мне помогает. В редкие минуты отдыха мы садимся за стол, а иногда ненадолго выходим вместе из избы.

Ли я не напишу ни слова о больных сыпным тифом, за которыми здесь ухаживаю, иначе она подумает, что я непременно заражусь. Правда, вчера мне и в самом деле было как-то нехорошо. Даже немного поднялась температура, но сегодня уже лучше…

Пунцель сегодня попросил меня отправить домой две его машинки для стрижки волос и бритву. Он отказался от надежды. Он думает, что умирает…

15 февраля

У Йозефа едва снова не началась лихорадка…

Буко сегодня отчитал Пунцеля. Когда Пунцель сказал, что все напрасно и что он уже чувствует приближение смерти, Буко насупился, а потом вдруг рассмеялся. Он неожиданно назвал Пунцеля по имени. «Максель, – сказал он, – ты просто дурак. Другим ты придаешь мужества, а о себе что-то совсем забыл».

Пунцель, казалось, несколько успокоился после такого внушения. Он уже спокойно дал себе вколоть глюкозу и строфантин, а вдобавок еще и камфору, а вечером, когда Буко снова пришел его осмотреть, в глазах у маленького парня стояли слезы. Ему было стыдно. Это так растрогало Буко, что тот молча отвернулся. «Вы все скоро отправитесь на родину», – утешил он потом наших больных.

В книге Рейнгольда Шнайдера я прочитал сегодня такие слова: «…если от нашего сердца исходит чистая сила, то сила свыше ей отвечает». Откуда она у нас, эта сила?

Откуда берутся страдания? А смерть?

Бедняга Йозеф еще так слаб, что едва может поднять голову. При первом испражнении он испытал ужасную боль. У него десять дней не было испражнений. После многих неудачных попыток я ввел ему в анус здоровенную порцию глицерина…

Пунцель сейчас словно одержим демонами. Утром у него начался бред, и, когда я увидел, что его температура достигла почти 42 градусов, не на шутку испугался.

Когда Таня склонилась над Пунцелем, чтобы поднести флягу к его губам, тот в лихорадке вдруг вцепился в нее, издавая непонятные звуки. Но, судя по всему, он принял Таню за свою жену. По горячим щекам его снова покатились слезы…

Рейнгольд замолчал. Поскольку ему уже сделали два укола от сыпного тифа, силы противодействия болезни в нем сейчас больше, чем у других. Кирхгофф жаловался сегодня на сильную головную боль…

Даже Буко несколько опешил, когда, взглянув в глаза Пунцелю, понял, что тот уже не узнает его. Однако не проронил ни слова, после чего улыбнулся. Спокойно и с какой-то надеждой…

Проходит час за часом. Я дежурю с больными. Уже ночь, и горит всего одна свеча. Пунцель на грани смерти. Буко уже все перепробовал. И теперь Пунцель лежит, почти не шевелясь, потому что его сердце очень ослабло. Я почти не чувствую его пульса…

Филипп продолжает подбрасывать дрова в маленькую печку. Он тоже не спит. Он зажег маленькую лампадку перед иконой. Буко навещает нас едва ли не каждый час. Приходил даже доктор Нико. Похоже, все мы боремся за маленькое сердце, которое вот-вот перестанет биться…

Есть люди, которые всем своим видом излучают радость и тепло, люди, которые настолько подкупают своей человечностью, что рядом с ними уже не стремишься обрести духовность какого-то высшего порядка. Среди таких людей – наш Пунцель.

Через маленькое окошко я вглядываюсь в ночь, но не вижу ничего, кроме белого снега и звездного неба над головой. Звезды блестят, мерцают. Вижу глаза Филиппа, который старательно раздувает угли, чтобы наши больные не замерзли. А над Пунцелем нависла тень смерти…

16 февраля

Светает. Кругом тишина. Филипп уснул у огня. Между тем проснулась Таня. Она приготовила чай. Я наблюдаю восход солнца и вижу – это ведь должно меня обрадовать! – что Пунцель все еще жив, что тень смерти отступила. Я вижу это по его глазам, чувствую по его пульсу. Наконец, я вижу это на градуснике. «Теперь остается лишь надеяться, что его сердце не ослабнет. Лихорадка потихоньку спадает», – объявил Буко. Мы вместе пили чай и рассматривали открытки с видами Москвы, которые нам показывала Таня.

Я показал Тане фотографию своей жены. Она спросила, как давно мы с ней расстались. Я сказал, что с момента моего последнего отпуска прошел уже почти год. Она с грустным видом вернула мне карточку.

17 февраля

Ночью – пока старик Филипп меня подменял – мне приснились товарищи, которые пробирались к нам через глубокий снег в Борисово. Я снова увидел покрытого ледяной коркой мертвого русского, который застыл у дерева, держа в одеревеневших руках табличку с надписью «На Москву».

Филипп передал Йозефу лапти, которые сам для него сплел. Лапти для Пунцеля тоже почти готовы. Я только сегодня рассказал Филиппу, что Йозеф – пастор, то есть немецкий поп. Филипп сильно удивился. Он спросил, почему же тогда Йозеф не носит бороду и почему вообще стал солдатом. Ему хотелось понять, почему священник взялся за оружие…

Пунцелю лучше. Кажется, кризис позади. Кирхгофф и Рейнгольд сказали, что тоже чувствуют себя намного лучше. Сегодня Йозеф даже написал несколько строк родителям. Он не забыл упомянуть и о заботе со стороны этой русской семьи, которая, видимо, его сильно поразила.

Таня по-прежнему немного грустна. Она не говорит почему. Я сказал ей, что теперь уже скоро наши пациенты выздоровеют и что тогда я тоже покину их дом. После этого она сделалась еще более молчаливой.

Сегодня Буко пришел с портфелем. Он подошел к Йозефу и сказал, что ему поручено его допросить. Выяснилось, что уездное руководство его родного городка подало на него донос за эмоциональное выступление у могилы товарища, умершего в госпитале от боевых ран. Дело продвигалось через министерство пропаганды и теперь добралось до фронта. Буко спросил, известно ли ему, что в военной форме он не имеет права произносить надгробных речей, даже как священник. Йозеф ответил, что действительно ничего такого не знал и что в его поступке не было и намека на что-то худое. «Именно это я и хотел от вас узнать, – обрадовался Буко. – Можете быть уверены: мы дадим истцам надлежащий ответ». Я видел, что его самого возмущает вся эта волокита, но своего личного мнения он не высказал.

После допроса у Йозефа началась лихорадка…

Филипп рассказал, что наши солдаты в деревне провели занятие по строевой подготовке. Старик рассмеялся. Ему показалось странным, что при этом они не маршировали, а ползали по снегу. А один – наверное, унтерофицер – стоял и ругался…

В голове у меня все время вертится один вопрос: что всех нас ждет после войны? Может быть, возобладает понимание того, что даже самое страшное оружие разрушения не приносит мира? Или однажды кому-нибудь удастся изобрести такое дьявольское оружие, которое больше не даст разжечь этот пожар… Но разве тех, кто зарабатывает на всех этих «инструментах», не охватывает порой страх?

18 февраля

Таня снова немного оживилась. Вчера вечером мы долго сидели вместе. Было тихо, потому что наши больные спали. Таня поставила на стол самовар и заварила чай. Я случайно дотронулся до ее руки. Когда она удалилась отдыхать, я еще долго сидел в одиночестве…

Странно, как же быстро забываешь о происходящем снаружи, когда оказываешься среди людей, чьи чувства и стремления определяются обычными, здоровыми восприятиями. Может быть, часть вселенского зла творится из-за того, что никто больше не ищет спасения в добре?..

Пунцель спросил, куда подевались его машинки для стрижки волос. Я ответил, что он сам попросил меня отправить их на родину. И добавил, что намеренно не выполнил его просьбу, потому что не верил, что он умрет. Он лишь смущенно улыбнулся. Он рад, что сохранил свои инструменты. Я не сказал ему, что в лазарете его, как сейчас принято, должны налысо подстричь. Буко говорит, что это делается для того, чтобы в волосах не заводились вши…

Филипп сообщил, что прибыли беженцы из деревень, которые сейчас находятся на линии фронта. Они рассказывали разные ужасы. Оказывается, того, кто терпит немцев и относится к ним без ненависти, ждет Страшный суд.

Фронт все ближе. Иногда мы слышим вдали орудийную канонаду. Это пугает местных жителей, которые попросту не могут нас ненавидеть. Теперь, узнав о грядущем возмездии, они боятся…

Буко, которому я рассказал, что несколько дней назад у меня была какая-то лихорадка и озноб, очень советовал соблюдать осторожность. Вполне возможно, что я заразился, но вспышка болезни произойдет примерно через три недели.

19 февраля

День начался весело. Пунцель, которого наконец отпустила лихорадка, начал шутить. Он и остальные заметно приободрились, потому что теперь все они с нетерпением ждут возвращения на родину. Старик Филипп раздал всем сплетенные лапти. Видно, что выздоровление моих товарищей доставило ему немало радости. Он позвал меня за дверь. На восходе солнца он много говорил о России. Я сказал ему, что Германия тоже прекрасна, рассказал о горах и лесах моей родины. Да, он верил моим словам, радовался, что я хвалю свою Родину, горжусь ей. Пусть люди остаются на родине и не воюют, твердил он. «Товарищ, – сказал мне по-русски старик. – Ты хороший, мы хорошие – зачем воевать?» Потом он по-отечески обнял меня, прижался к моему лицу впалыми щеками и улыбнулся.

Еще Буко сообщил сегодня, что русские беженцы перепуганы и сеют страхи среди населения. Местные вынуждены их кормить. Вообще, это страшно – видеть беду, не имея возможности чем-то помочь. Несколько семей сидят на корточках в одной хижине. И все удивляются, почему война никак не закончится…

Таня выглядела такой сосредоточенной и серьезной, когда ухаживала за больными тифом. А теперь она, повеселев, показывала мне разноцветные платья, которые достала из сундука. Скоро Пасха, сказала она. Пасха – радостный праздник, и по деревне с хлебом и фруктами в руках бродили девушки и женщины. Многие пели и танцевали.

Петр, отец Тани, вернулся из конюшни встревоженный. Пропала корова. Он сказал, что наверняка ее увели партизаны, которые ночью тайком пробрались в деревню. Обитатели нашего дома сильно расстроились. Без коровы они обречены на голод. Я рассказал об этом Буко. Несколько позже он вернулся с известием о том, что корову нашли в отдаленном сарае, еще живую. Оказывается, ночью ее тайком увели русские беженцы и собирались зарезать. Теперь все прояснилось, чему я очень рад.

Беженцев здесь недолюбливают. Правда, они говорят, что пришли сюда по убеждению (из ненависти к Сталину), но местные им не верят. Думаю, они скорее помогли бы немецким пленным…

Почта с родины. Ли пишет, что в городской больнице лежит много солдат с отмороженными конечностями. Они с ужасом рассказывали о жутких холодах и ужасах на фронте. Она опасается за мое здоровье. Только бы не ампутация… Еще говорят, что танковые корпуса, которые должны были воевать в Африке, отправлены на Восточный фронт…

Я ответил Ли, что со мной все в порядке, снова написал ей о больных, которые, слава богу, избежали смерти. Рассказал в письме и о жителях деревни, о судьбе несчастных беженцев. Той цивилизации, которую знаем мы, здесь просто нет. И от такой примитивности вокруг нам как-то не по себе. Но что касается «культуры», ну, то есть культуры сердца, то местные люди (насколько мы успели с ними познакомиться – а это всегда были самые бедные) – они нам близки. Их религия как-то добрее, сердечнее нашей, они относятся к ней серьезнее, она для них – жизненная потребность, тогда как на Западе мы зачастую просто одурманены формами, не познав и не удовлетворив основных этических требований. До сих пор ничего не слышал о распутстве между своими земляками и русскими женщинами. Во Франции все было по-другому. Но у шлюх нет отечества. Когда некоторое время назад кто-то из товарищей, общаясь с молодыми русскими девушками, пытался завлечь одну из них и, что называется, склонить к более тесному общению, они все тут же встали и удалились из избы. Удивительно, с каким пиететом эти люди относятся к своему дневному труду. В их жизни, по сути, мало что изменилось. Колхозы были сохранены и после нашего вторжения. Когда я спросил у Тани, почему они не думают как-то воспользоваться той свободой, которую мы им принесли, она ответила, что в принципе ничего не изменилось…

20 февраля

Пунцель передал мне сегодня свою лимонку. «Она мне без надобности, – сказал он. – Мне теперь больше по душе куриные яйца…»[1]

Филипп задумчиво посмотрел на гранату. Я объяснил ему, что эта яйцевидная металлическая капсула содержит взрывчатку. Своим наивным деревенским умом он пытался постичь суть смертоносного предмета. Когда я объяснил ему, что такое «яйцо» служит лишь для уничтожения людей, он заплакал. Как же, напротив, добры некоторые животные, добавил он, ибо они одаривают людей пищей…

Я отдал гранату Эрнсту, потому что Таня попросила меня убрать ее из дома. Она боится ее содержимого…

Вечером старик Филипп, до сих пор не отошедший от знакомства с гранатой, сказал, что ему хочется когда-нибудь заглянуть в лица тех людей, которые работают над подобными изобретениями…

Раздумья о том, что все орудия уничтожения были бы бесполезны, если бы люди не использовали их… Виноваты не одни только разработчики. Абсурдная мысль о том, что всех может постичь участь Иуды, которого совесть загнала на виселицу. Не у всех есть совесть. На земной рай рассчитывать бессмысленно…

21 февраля

Лишь прошлой ночью наконец смог ответить на письмо от Рейнгольда Шнайдера от 2 декабря и поблагодарить за его томик «Отче наш». Письмо получилось длинное, и я верю, что поэт вполне поймет меня…

Написал я и Гансу Кароссе, поскольку меня утешили его слова о таинстве света, который безграничен и неизмерим, а пути тьмы всегда конечны. В письме я рассказал о своем общении с Германом Грулем, потому что эта история потрясет и его в ту пору, когда человек едва ли еще осмелится надеяться и верить, что ненависть способна превратиться в любовь…

Разве на самом деле любовь не витает среди нас? Разве посреди всей этой ненависти нет ни капли справедливости? Тот, кто носит в себе любовь (как крест), кто еще может улыбаться, когда его губит ненависть, тот способен улыбнуться и в могиле. Силе бесчеловечности подвластны лишь земные победы.

Чтобы любить, нужно иметь мужество…

24 февраля

Буко распорядился, чтобы через несколько дней наших пациентов отправили на родину. Они все уже пошли на поправку. Их отвезут на санях до ближайшей железнодорожной станции, оттуда – в Смоленск, где их ждет небольшая передышка. Ну а затем наступит тот самый знаменательный момент, о котором теперь только и говорят. Мечтают о родине и о долгожданном отдыхе. К нам ежедневно приходят товарищи. Каждый что-нибудь приносит. Командир роты принес выздоравливающим кресты «За боевые заслуги». Он высоко оценил храбрость наших боевых товарищей и выразил искреннее сожаление по поводу их отъезда. Пунцель поинтересовался у штабного врача, нельзя ли направить с ним на родину и меня – для сопровождения, но тот усмехнулся. Достаточно и того, добавил он, что доктор Нико и так лишится своих лучших ассистентов. А для меня найдутся другие задачи, более важные. Думаю, что очень скоро почувствую на собственной шкуре реакцию на бессонные ночи, проведенные возле больных. Хотя ничего лучшего не желаю, как вновь оказаться в карауле, по-настоящему вдохнуть свежего воздуха. Ведь если уж мне суждено было заразиться, то нужно укрепить себя заранее. Что же будет? Не знаю и не в силах этому помешать. Хорошо, что со мной Буко и Таня. Пока я не чувствую никаких тревожных симптомов, но еще рано, нужно подождать несколько дней. От смерти все равно не сбежишь. Благо, что мы не знаем, когда умрем. Даже те, кто сейчас идет в бой, не знают заранее, кто на очереди…

26 февраля

Завтра отправляем друзей на родину. Я упаковал все вещи. Каждый написал родным, попросил, чтобы его непременно ждали. Но они и так будут ждать, их не нужно уговаривать. Мы очень завидовали тем, кто сейчас уезжал…

С фронта приходят неважные новости. Беспрерывные атаки русских, но они, к счастью, отбиты. Ко мне сегодня заходили несколько человек из пропагандистской роты. Они снимали больных. Мирных жителей попросили на время выйти из дома. Кадры должны поместить в кинохронику…

Последняя ночь перед рассветом. Никому не до сна. Пунцель вновь так же весел и беззаботен, как и раньше. Лицо его покраснело от волнения. Только вот меня что-то тревожит – наверное, это от грядущего одиночества и от того, что может произойти потом. То, чего никто не знает. Будущее весьма туманно, и в своем дневнике я вижу множество пустых страниц…

27 февраля

И вот они уезжают: Пунцель, Йозеф, Рейнгольд и Кирхгофф. Я остаюсь один – со стариком Филиппом, Таней и ее родителями. Рукопожатия, пожелания, напутствия… На маленького Пунцеля нельзя было смотреть без умиления. Все прощались тепло, как старые друзья. Буко приходилось особенно часто пожимать всем руки, и его называли не иначе как «спасителем». Правда, он отмахивался. «Я просто выполнял свой долг и заодно учился», – повторял он. Но выздоравливающие благодарили его. И обещали поскорее написать. Они дружно помахали нам, когда садились в сани… Нам казалось, что в этот момент от нас уходит так много тепла… Когда я увидел брошенные подстилки из соломы, мне вдруг показалось, будто сама смерть отняла у нас лучших товарищей…

Дежурный унтер-офицер приказал мне заступить в полевой караул. И, усмехнувшись, добавил, что в последние несколько недель у меня было достаточно времени, чтобы вдоволь побездельничать. Я ничего не ответил…

28 февраля

В карауле все прошло отлично. Море звезд, бескрайняя, сверкающая снежная гладь вокруг… Так мирно и спокойно… Когда на востоке взошло солнце, я подумал о товарищах, которые сейчас едут на запад, туда, где солнце потом зайдет. Но впереди еще целый день…

Приложение

Война против Советского Союза[2]

Воскресенье, 29 июня 1941 г.

В 9.30 мы получили приказ продолжить движение в 16.00. Вероятно, мы пересечем границу между Германией и Россией перед Равой-Русской.

В 17.45 мы проехали через Замосць. Почти два года назад я проезжал здесь вместе с русскими. Какие любопытные вещи несет с собой наша судьба. Теперь мы держим путь к Раве-Русской, и это только первый этап. Я помню, что (в 1939 г.) заметил, что это была единственная хорошая дорога, по которой я ехал, прежде чем попал в плен к полякам. Следующей нашей целью станет Жолква.

Ко второй половине дня до нас дошли новости о наших выдающихся успехах: 40 тысяч пленных, 4107 уничтоженных самолетов противника, 600 захваченных тяжелых артиллерийских орудий. Но грядущие дни сулят еще большие цифры, так как в окружение попали две русские армии.

В 21.30 мы пересекаем границу Германии [генерал-губернаторства] с Россией и оказываемся на другой стороне, в районе города Белз. Уже темно, но можно увидеть примитивные пограничные укрепления русских. Однако, чем дальше мы наступаем, тем совершеннее выглядит система их обороны. Вон там, например, находится глубокий противотанковый ров, и когда вы преодолеваете его, то на другой стороне находится ровная площадка той же длины. Затем она вдруг резко уходит вниз на много метров на сторону русских. Эта ловушка проходит левее и правее от дороги на несколько сот метров и упирается в ДОТ, который господствует над всей местностью; налево она простирается всего метров на 50 – далее русские ничего не придумали.

Две первые деревни выглядят так, будто там только что случились очень сильные пожары – обычная картина. Вот мимо идет колонна русских пленных. Они, конечно, не могли и предположить, что война закончится для них таким вот образом. Они даже не смотрят в нашу сторону.

Мы тащимся буквально по метру. Дорога разбита, особенно там, где она проходит через Раву-Русскую. В 2.30 ночи, когда мы находились в Раве-Русской, нам сообщили по радио, что дорога впереди непроходима и нам следует сделать остановку для отдыха. Я не мог уйти спать к себе в машину до 3.00 утра.

Понедельник, 30 июня 1941 г.

В 5.45 мы снова были на ногах. Наш майор должен доложить в штаб полка. Дорога такая, что хуже просто невозможно себе вообразить: глубокий песок и огромные воронки вдоль всей дороги. И так километр за километром. Я пишу приказы прямо на ходу.

Мои глаза болят оттого, что приходится наблюдать за таким количеством машин, которые едут одна за другой насколько хватает взгляда. Мы прибываем на место примерно в 15.00 после путешествия по этим невыносимым дорогам – в городок Буск, где все еще идет бой. На западном въезде в город невозможно проехать из-за скопившихся здесь наших машин, и из-за пыли ничего невозможно разглядеть. Но в это время с восточной окраины все еще доносится лай русских пушек. На противоположной стороне моста горит разведывательная бронемашина, и шум моторов нашей колонны заглушается хлопками разрывов боеприпасов внутри ее.

Из домов выгоняют несколько русских. Наш полковник сидит за столом и совершенно спокойным тоном отдает приказы. Среди толпы русских, которые сдаются в плен, взгляд задерживается на раненой женщине в форме. Это первый военный мундир с юбкой, который нам до сих пор пришлось видеть в России. И это не медсестра, ни еще кто-то, а настоящий солдат!

Вторник, 1 июля 1941 г.

Долой из постели в 2.00 ночи. На самом деле выражение «без отдыха до истощения» относится к нам. Наступление назначено на 6.00 утра, и после того, как я напишу все, что хотел, у меня еще останется время умыться и побриться перед тем, как первые машины устремятся к точке рандеву в 5.15.

Это поразительное зрелище – наблюдать, как наши танки, примерно 40 единиц, выдвигаются на позиции. На самом деле мы начинаем выдвижение в 7.30. На каждом новом рубеже атаки мы делаем остановку, противотанковые орудия занимают позиции в укрытиях, солдаты спешиваются, и вперед устремляются танки. На втором рубеже мы наткнулись на сильную противотанковую оборону, но русским нечего было противопоставить ни нашим противотанковым орудиям, ни нашим танкам. Позже, когда мы возобновили движение, на обочине дороги сгрудились подбитые танки противника.

Внутри танков открывается ужасный вид: кто-то без головы, другого разорвало пополам, повсюду на стенках человеческие мозги – омерзительно. Русские танки не меньше наших по размеру, да и кто скажет такое о танке, который весит 72 т[3]. Но несмотря на это, наши сокрушающие танки орудия уверенно поражают эти машины-колоссы[4]. И наши танки всегда быстрее при маневрировании и при стрельбе, даже если речь идет о долях секунды. Я успел насчитать уже пятнадцать русских танков[5], с которыми было покончено. И вот так происходит всегда: нас постоянно атакуют танки противника. Эти атаки постоянно отбиваются, а затем мы выходим к третьему рубежу.

Противотанковые пушки и наши танки выдвигаются вперед и занимают позиции. Проходит какое-то время, прежде чем нам удается продолжить движение. Потом очередной танковый бой. Объятый огнем вражеский танк без экипажа движется сам по себе, сносит один из домов и застревает во втором. Прочие стоят на перекрестке. Внутри их взрывается боезапас, то есть они, даже уничтоженные, несут в себе опасность.

Мы наступаем на Сасов. Танки противника устремляются на нас со всех направлений, но эти атаки отражаются. Мы планируем добиться прорыва от Колтова до Подкамня.

Мне приказано вернуться и привести резервы. Мы мчимся по дороге со скоростью 80 км в час. Перед небольшим поселком наша главная дорога, примерно в 50 м от нас, соединяется с второстепенной. В последний момент я успеваю заметить, как русский танк свернул на основную дорогу и теперь направляется в нашу сторону.

Что я могу сделать? У нас нет с собой ручных гранат, нет даже карабина. И если танк обнаружит нас, с нами все будет кончено. Решение пришло в долю секунды: я сворачиваю в придорожную канаву. Машина перевернулась в канаве, и все мы распластались по земле. Как бы нам хотелось провалиться сквозь эту землю. Трава прохладная, и ее прикосновение очень приятно. Если только танк не съедет с дороги и не размажет нас на куски. Хенни! Карли! Лорли! Матерь Божья, что происходит в моей голове в эти несколько секунд!

Медленно и осторожно я поднимаю голову над придорожной канавой и вижу танк прямо перед собой. Но он спокойно катит дальше.

Мы вздохнули с облегчением, а теперь нам следует отправиться к восточному въезду в поселок и рассказать обо всем в 7-й роте; отсюда отчетливо видны их машины.

Попытки выкатить нашу машину обратно на дорогу провалились; пришлось оставить ее там, где она была. Не лучшей мыслью для нас было бы и продолжить движение вдоль дороги по рву, так как русский танк, конечно, будет атаковать грузовики 7-й роты. Слишком опасно. Итак – вперед через поле.

Мы впрыгнули в машину и уже собирались мчаться вперед, когда увидели, как русский танк по полю катится прямо на нас. Не важно. Тогда – обратно к обочине, а оттуда – сумасшедший бросок к 7-й роте. Над нашими головами уже засвистели снаряды из танковых орудий. Мы видим, как они ложатся среди машин 7-й роты. Стоит ужасный грохот. Согнувшись, а иногда ползком мы продвигаемся дальше. Слишком медленно, ведь я хочу попасть в роту прежде, чем танк выкатится на дорогу. Он уже совсем близко. Две или три минуты, так нужные нам, тянутся, как часы. И вот мы добрались до стоявшей лагерем роты.

Здесь царит полная неразбериха, каждый беспорядочно куда-то бежит, никто не знает, что делать. Наконец они выкатили на позицию противотанковое орудие и открыли огонь. Через несколько минут с паникой покончено, а русские танки скрылись из вида. Слава тебе господи!

Я передал приказ командиру роты, потом мы, не спросив никого, взяли со стоянки мотоцикл и на всей скорости помчались в другие роты. По своей инициативе я попросил каждого из командиров приготовить тяжелое вооружение и сделать это как можно скорее. Мы видели, как тыловой транспорт направляется в сторону фронта. Не обращая внимания на плотную завесу пыли, сквозь которую ничего невозможно было разглядеть, мы бросились на перехват. Бросив мотоцикл на стоянке, мы поехали дальше на машине. Через 1000 м над моей головой засвистели пули. Ползком вдоль обочины я добрался до своего майора и доложил ему об успешном выполнении задания. Некоторые из подразделений, которые я предупредил, уже успели прибыть сюда.

Мне сказали, что на этот раз мы чуть было не потерпели жестокое поражение. 8-я рота вошла в лесок перед нами, примерно в 100 м, и попала под плотный огонь русской пехоты; его вели как снайперы в деревьях, так и отлично замаскированные пулеметы. Рота потеряла восемьдесят солдат. Командир был тяжело ранен. Вернувшиеся назад рассказывали самые леденящие кровь истории, которые только можно себе представить. Наших раненых товарищей русские добивали насмерть стволами винтовок. Многие видели это собственными глазами.

Только русские могут творить такие зверства. Они и сами по своей сути звери! Никакой другой народ на земле, никакой другой солдат в нашем огромном мире не может действовать так, как эти звери. К сожалению, немецкая ментальность такова, что не позволяет нам даже творить возмездие. Я никогда не видел, чтобы кто-либо из наших хотя бы пальцем тронул захваченного в плен или раненого солдата противника[6].

Новая атака в лесистую местность назначена на 19.30. На некотором удалении от идущей впереди 7-й роты следует 6-я при поддержке танков. У танков на левом фланге закончились боеприпасы, но это не важно, они идут с нами в качестве моральной поддержки. В 19.00 начинается подготовка атаки – артиллерия, зенитные орудия, минометы, пулеметы и все остальные виды оружия. Среди деревьев дождем летят пули. Трассеры застревают в деревьях и подлеске, повсюду стоит пронзительный рев. Это отталкивающе прекрасно, ужасно! Можно подумать, что сейчас в этом лесу погибнет все живое.

В 19.30 ровно мы идем в атаку. Командир, адъютант и я впереди 7-й роты. Казалось бы, все должно быть не так, но разве офицер штаба нашего батальона не должен оставаться со своими письменными принадлежностями за линией огня?! Но сейчас мое оружие – винтовка, а чернила – боеприпасы к ней!

Главный принцип нашего командира состоит в следующем: солдаты в ротах должны быть уверены в том, что их командиры ничего не боятся и идут в атаку впереди своих рот. Я боюсь лишь одного: бой в лесу – это худшее из того, что можно представить для атакующей стороны. Более того, скоро стемнеет. Будем надеяться, что все закончится хорошо. А ты, дорогая Хенни, скрести пальцы за меня, чтобы со мной не произошло ничего плохого.

Танки идут с нами до опушки леса, расположенного на склоне. Они дают по несколько выстрелов в глубь леса, после чего нам приходится идти дальше в одиночестве. Слева – одна рота, справа – другая, небольшой резерв – чуть ниже по дороге. А мы трое идем впереди всех.

Никакого движения. С самого начала у меня создалось впечатление, что противник отошел. На дороге осталось несколько подбитых танков; очевидно, их уничтожила наша артиллерия. Машины всех размеров: совсем маленькие, средние, большие вплоть до совсем огромных, весом 72 т (52 т. – Ред.), стальных колоссов. Некоторые из них горят, в некоторых до сих пор взрывается боекомплект. Другие выглядят невредимыми, и я думаю, что у них, должно быть, кончилось горючее.

Мы идем между деревьями. Здесь все еще никакого движения. Через пятачок открытой земли. Снова ничего. Потом – другой лес, на восточной окраине которого у нас назначена остановка, а роты должны будут занять исходные позиции. Когда мы подошли к восточной окраине, было уже совсем темно. Треснули несколько выстрелов. Мы открыли ответную стрельбу. Пробиваясь вперед, мы заметили в канаве у дороги нескольких русских. Мы мгновенно бросили туда несколько ручных гранат, и они скрылись из вида. Нам удалось захватить двоих из них в плен. Они рассказали, что их оставалось только шестеро.

Подошел полковник, который поблагодарил батальон за то, как он показал себя сегодня в жестоком бою. Мы с трудом залезли в наш автомобиль, уставшие после дневных событий, измотанные от голода и жажды, готовые заснуть сидя. И тут пришел приказ завтра в 5.30 утра продолжить марш. Нам предстояло двигаться на Тарнополь (после 1944 г. – Тернополь. – Пер.).

Среда, 2 июля 1941 г.

Вчера одна только наша часть уничтожила 270 танков противника.

Около полудня мы прибыли в Тарнополь. На высотах вокруг города уже заняли позиции зенитные орудия и другая артиллерия. Сначала мы с адъютантом остановились за каким-то домом на въезде в город и наблюдали за следами попаданий зенитной и полевой артиллерии, покрывших город сумасшедшим ковром разрывов[7], перед тем как мы атаковали город.

Ты просто не можешь себе представить, Хенни, что значит сосредоточенный огонь усиленного моторизованного батальона: при этом создается впечатление, будто наступил конец света. Повсюду гром и грохот орудий, разрывы снарядов, ложащихся на землю, трассеры[8] снарядов нашей артиллерии.

Это страшно и прекрасно одновременно. Будет вполне понятно, если выяснится, что русские в Тарнополе сегодня сошли с ума[9].

Артиллерийский огонь стих, и рота входит в город. А впереди мы на нашем вездеходе. Слева и справа наши солдаты, впереди – несколько танков, и командир, стоящий в своей машине во весь рост, бросающий ободряющие слова каждому из наших непревзойденных солдат. Цурн сидит слева, а я справа с карабином на коленях. По соображениям безопасности мы даем несколько выстрелов в чердачные окна, но невозможно сказать, ведет ли кто-либо огонь по нас: слишком шумно. Мы дошли примерно до центра города, и командир распорядился сделать остановку. 6-я рота поспешно прочесывает некоторые улицы, затем мы движемся дальше. Следующая цель – железнодорожный мост.

Когда наши первые солдаты вышли к мосту, из-за железнодорожных путей по нас открыли сосредоточенный огонь. Мы огляделись вокруг и определили, что происходит: готовится отправиться в путь русский бронепоезд, где на железнодорожные платформы установили примерно сорок танков[10]. 7-я рота, которая двигалась за нами, получила задачу атаковать станцию, а два следующих впереди самоходных артиллерийских орудия движутся к мосту и начинают атаку на эшелон. Они поднимаются вверх, стреляют в платформу с танком, затем возвращаются, перезаряжают орудия и выбивают следующую цель. И так до тех пор, пока весь бронепоезд не был разнесен на куски и не загорелся[11].

Потом через мост один за другим бросаются солдаты. Мы обгоняем их на скорости 100 км в час (преувеличение. – Ред.). Штупаритц находится на мосту, стреляя из своего пистолета-пулемета. Кто-то из русских попадает в живот Бланку, а затем убивает Штупаритца. Ты можешь себе представить, как мне жаль их обоих. Они оба были со мной всегда, начиная со времени, когда я был новобранцем. Всегда в первую очередь достается лучшим.

Тарнополь в наших руках. Мы должны и дальше развивать успех. Итак, вперед, за отступающим противником! Две разведывательные бронемашины послали вперед, чтобы срочно разведать дорогу перед нами, остальные потянулись за ними, и теперь мы следуем на машинах в составе батальона, минуем аэродром, на котором до сих пор в готовности взлететь стояли самолеты. Двигаемся в сторону села Смыковцы.

Наша машина идет впереди остальных, когда мы вдруг оказываемся в гуще танкового боя. Естественно, мы выпрыгиваем из автомобиля в поисках укрытия. Снаряды артиллерии противника ложатся повсюду вокруг нас, что само по себе достаточно, чтобы свести с ума.

Сначала, когда ты слышишь вой снаряда, ты ничком бросаешься на землю, не сознавая, что снаряд уже пролетел вперед. Так случается в большинстве случаев. Но есть и другой тип этого воя, который сразу же переходит в грохот взрыва рядом. Это означает падение снаряда рядом с тобой. Старым солдатам все это знакомо. Таким образом, здесь все на самом деле зависит от удачи.

Если тебе досталось прямое попадание, то в любом случае это означает конец. Если снаряд падает рядом или ты слышишь его тоскливый вой – бросайся ничком на землю всем телом и надейся, что осколки не достанут тебя. Почти то же самое и с танковыми снарядами. Ты слышишь звук выстрела, но в следующий момент снаряд приземляется, и ты практически не успеваешь услышать его вой.

О чем ты думаешь в такие моменты? Насколько позволяет мне мой разум, я думаю обо всем – о тебе, о детях, о доме, о наших родителях, о будущем, о моей профессии – все это мгновенно проносится в голове, и тогда я сразу же начинаю думать всегда об одном и том же: только бы мне остаться живым.

Ко всему прочему, начался дождь. Это худшее и самое неприятное из того, что может произойти! А потом наш командир, адъютант, водитель и я сидели в машине, а роты увязли в грязи на дороге. Поэтому мы ждали наступления утра, в надежде, что следующий вечер не принесет столь же неприятных сюрпризов.

Четверг, 3 июля 1941 г.

Сегодня мы будем продвигаться дальше в составе главных сил. Вчера и позавчера мы шли в составе авангарда и успели внести свой вклад в дело. Особенно поразительно проявил себя наш командир. То, как он ехал вместе с фронтовыми подразделениями и даже впереди наступающих рот, стоя во весь рост в своем автомобиле и подгоняя солдат, было прекрасно. Разумеется, это облегчило и ускорило нам путь к успеху.

Вся война, почти всегда, идет вдоль дорог. Не зачистив территорию справа и слева от дороги, мы идем вперед и достигаем намеченных целей. Как много русских, должно быть, до сих пор бродит вокруг! Как много танков противника находится вне дорог, прячется на защищенных позициях; они ждут удобного случая, чтобы атаковать наши тылы и создать там ад. Эта война идет довольно странным способом. Но это единственный способ. И наши успехи доказывают это.

Мы выступаем около 7.00 утра. Снова начался дождь, какая неудача! Мы остановились перед селом Каменки. Слева заняли позиции несколько зениток с задачей прикрыть нас с севера. В лощине мы обнаружили русскую кавалерию, и зенитные орудия открыли по ней огонь. В бинокль можно было ясно видеть, какое опустошение вносили снаряды зениток в ряды русских. Люди и лошади падали здесь и там в диком хаосе. Видно, как кто-то из русских пытался вскочить, но лишился сил и свалился навзничь, как мешок. Это страшно.

Днем мы услышали крик у полевого штаба полка: «Танки противника! Противотанковые орудия на позиции!» Наш батальон все еще теснил противника, 1-й батальон продвигается к Каменкам, но нигде не было ни одной противотанковой пушки. Я бросился к мотоциклу и помчался в тыл, как ракета, чтобы вызвать сюда несколько противотанковых пушек. Дорога была довольно сильно забита подразделениями, идущими к фронту, а также, что еще хуже, разбитыми русскими танками, которые стояли повсюду. Путь, чтобы добраться в тыл и отдать распоряжение подтянуть орудия, занял у меня много времени. Успело пройти добрых три четверти часа, и, когда я вернулся в штаб полка, орудия были уже не нужны. Русский танк двигался с севера на Каменки и выкатился прямо на полевой штаб с открытой башней. На броне танка сидели с десяток русских солдат, включая женщин. У каждого в руке был пистолет. Они хотели прорваться через Каменки на восток – самоубийственное решение!

Один из русских выстрелом из пистолета убил офицера-снабженца. Что мы могли сделать нашим орудием против этого огромного танка? Эта громадина практически невредимой проскочила через Каменки и помчалась прямо через мост на восток, прежде чем попала на прицел одной из наших зениток. Позже, когда мы проезжали мимо уничтоженного танка, он почти полностью сгорел. Рядом с танком лежали полностью нагие обгоревшие тела женщин. Ужасно. Вдоль всей дороги были видны трупы русских, превращенные в месиво нашими тяжелыми машинами или танками. Глядя на них, невозможно было сказать, что это когда-то было человеком. Там рука, тут голова, половина ноги где-нибудь в другом месте, растекшиеся мозги, сломанные и смятые ребра. Страшно.

Мы провели ночь под открытым небом, пока 1-й батальон организовывал плацдарм у городка Волочиск [на левом, восточном берегу реки Збруч], куда мы должны были двигаться завтра утром. Снова идет дождь. Дождь особенно неприятен для нас, танковой дивизии, потому что мы с трудом продвигаемся по бездонным трясинам грязи в России. Прежде во всех кампаниях погода была за нас. Но в этот раз святой Петр, по-видимому, перешел на сторону русских.

Пятница, 4 июля 1941 г.

С утренним рассветом мы несколько отошли назад, так как местность, где мы стояли лагерем, могла со всех сторон просматриваться русскими. Дождь идет без остановок. Водитель нашего мотоцикла нашел место в одном из домов. Я не пошел туда, потому что внутри стояла ужасная вонь. Мне достаточно было посмотреть на живших там людей.

Здесь мы провели весь день, и наступление возобновилось только в 19.00. Вскоре мы достигли Одочишки, где был организован полевой полковой штаб. Короткое совещание, после которого все готовы были сразу же упасть с ног. Я должен определить походный порядок для нашего подразделения. В свою флягу я налил немного спиртного. Это мой постоянный спутник, и я предпочитаю его воде, чаю или кофе, поскольку оно лучше утоляет жажду. У нашего полковника тоже при себе небольшая бутылка водки, которую он носит в кармане. Во многих случаях большой глоток помогает укрепить силы.

К наступлению вечера мы во главе дозора 6-й роты вышли к Фридриховке. В поселке командир приказал сделать остановку. Я иду с передовым дозором и жду на главном перекрестке прибытия остальных. Тяжелое вооружение не поспевает за нами, поэтому мне приходится отправиться назад и поторопить их, особенно 88-мм зенитное орудие. Мы проехали мимо горящего дома. В любой момент на наши головы может обрушиться один из его углов, и тогда загорятся снаряды. Но ничего такого не происходит. В это время адъютанту удалось подобрать дом, который будет использоваться в качестве полевого штаба. Командир передового дозора лейтенант Бауэр, с которым я выходил к перекрестку, погиб, как и ветеран роты капрал Штокен.

До нас доходят самые ужасные слухи относительно того, как русские поступают с нашими пленными. Кроме того, у нас есть и доказательства того, что это не просто истории-страшилки, после того, что они сделали с солдатами нашей 8-й роты 1 июля. И мы не только не даем упасть пяди волос с головы русских, но наши дурни настолько мягкосердечны, что чуть ли не в следующую минуту уже готовы угощать этих преступников сигаретами![12]

Суббота, 5 июля 1941 г.

Среди мертвых русских много азиатских лиц. Попадаются и трупы женщин в военной форме.

Мы развернули полевой штаб полка в бывшем русском военном госпитале. Внутри он выглядел ужасно. В одном из помещений десять трупов русских. Наверное, они умерли от ран. Нам сказали, что нас сменит подразделение СС. Приятно будет провести несколько дней в спокойной обстановке, но в конце концов кампания только началась. Думаю, что все это – лишь желанные мечты.

Сегодня выдался прекрасный теплый день. Я не мог уснуть среди запахов переполненного госпиталя, поэтому лег под открытым небом. Но мне удалось отойти ко сну лишь после того, как в 22.30 прибыл приказ на завтрашнее выдвижение. Сейчас мне хочется хотя бы раз как следует выспаться ночью. Когда я все подготовил, было уже 2.00 ночи. А в 6.00 – подъем, и надо быть в готовности выступить в 8.00 утра.

Воскресенье, 6 июля 1941 г.

В восемь часов мы выступили на Проскуров[13]. 1-й батальон следует в авангарде, а мы сегодня идем с главными силами. Авангард движется очень медленно. Путь постоянно замедляют множество препятствий, возникающих на дороге. Впрочем, можно с большой натяжкой сказать, что мы движемся именно по дороге. Даже в самой крошечной глухой деревушке в Германии дороги лучше, чем здесь. Обочины покрыты грязью, образовавшейся во время прошлых дождей, и ты тонешь в ней по колено, а посередине дороги лежит пыль. Тенты грузовиков свернуты, солдаты сидят в касках, с карабинами на коленях. Вокруг каждой машины клубится непроницаемое облако пыли.

Нам снова было приказано спешиться и идти пешком через огромные пшеничные поля, где никогда нельзя быть уверенным в том, что не встретишь на пути целый батальон русских. Мы медленно, крадучись продвигались вперед под прикрытием минометов, артиллерии и тяжелых пулеметов.

Когда наши солдаты подошли достаточно близко к укрытиям противника, они бросились вперед с воинственными криками и с ручными гранатами. Многие большевики погибают на месте, однако большинство из них попыталось спастись бегством.

Понедельник, 7 июля 1941 г.

В 5.15 начинается большое наступление, участвуют две наши роты при поддержке 33-го танкового полка. На местности, что идет вверх, и на высотах полно русских, все они успели окопаться. Это южное ответвление от линии Сталина.

Обе роты были готовы к 5.00. Мы выкатили наш вездеход на позиции; командир лично поведет на нем роты в атаку. Земля вокруг превратилась в грязь после дождя. Танки медленно поползли к позициям русских, малые, средние, тяжелые[14]. Каждого охватило лихорадочное возбуждение, как это всегда бывает перед атакой. Щеки пылали, глаза горели, сердца бились чаще, а мысли были сосредоточены на одном – добраться до них, уничтожить их! Совершенно случайно я вспомнил, что сегодня день рождения Лорли. Но у меня нет времени, чтобы думать об этом. Отданы приказы, атака начиналась, и я брошен в самую гущу боя.

Когда на часах было 5.15, вперед выдвинулись стальные гиганты – целых сто сорок танков! Скоро с русскими будет покончено ко всем чертям. К сожалению, нам на нашем вездеходе удалось пройти не слишком далеко. Мы безнадежно застряли в какой-то канаве, поэтому пришлось продолжить путь пешком. Я на всякий случай захватил с собой несколько посыльных. Один из них нес флаг батальона, который мы везем с собой в каждом бою: так легче определить, где находится командир. Едва мы успели достичь укрытия, попав под защиту высокого и густого пшеничного поля, и получить известие о том, что танки вышли к дороге, из леса слева, с открытых позиций прямо в поле перед нами и из строений по нас был открыт плотный огонь. Нам пришлось двигаться по полю ползком. Оставалось на виду только знамя, чтобы роты, которые шли за нами, не теряли нас из вида, и это было большим недостатком для нас, так как русские постоянно обстреливали эту точку на местности.

Мы не могли отдать приказ танкам отойти назад, так как у нас не было с ними связи. Водитель вездехода, который ехал за нами, вызвался вернуться и привести танки, но его машина снова застряла. Пока водитель пытался найти решение, как снова заставить машину ехать, он заметил, что его вездеход застрял над норой, из которой торчал ствол вражеского миномета. Ему пришлось срочно выбираться из машины и пускаться наутек, подобно дикому кабану, минуя многочисленные укрытия, в которых было полно хорошо замаскировавшихся русских.

Одна из рот уже направилась вокруг леса; она же должна зачистить строения рядом. Командир пожелал отправиться с ними, захватив с собой свой маленький штаб. Он поведет людей через деревья, а затем остановится со штабом на небольшой высотке справа, тем самым оказавшись между двумя ротами и обеспечив себе обзор с высоты птичьего полета.

С пистолетами и карабинами наготове мы шли через лес. Но там было всего несколько русских, и после короткого боя мы зачистили от них территорию. Майер был рядом с командиром с поднятым вверх боевым штандартом. Когда мы подошли к высотке, русские снова открыли по нас стрельбу. Пули свистели над головой; по-видимому, мы оказались именно там, где русские сосредоточили самый убийственный огонь. Забраться на холм не было возможности: мы не имели пулеметов, только карабины, пистолеты-пулеметы и ручные гранаты. Но именно потому, что все выглядело невозможным, мы должны были продолжить идти вперед. Должны сбросить русских оттуда.

Медленно мы крались ползком вдоль холма: было бы просто сумасшествием высовывать головы. Русские сидели в своих хорошо замаскированных окопчиках, и их не было видно. Наконец возвратились несколько наших танков, которые, похоже, искали командира. Я сразу же побежал через лес назад и передал танкистам задание помочь нам выкурить противника из его нор. Все вздохнули с облегчением, когда я возвратился назад с танками и дал им направление на высоту. Машины двинулись вперед, а мы следовали за ними, стреляя в укрытия и бросая туда гранаты. Оттуда шел дым, но в большинстве случаев цель не была достигнута: русские не осмеливались высунуть головы из своих нор. Они просто высовывали наружу свои винтовки и жали на спусковые крючки или бросали ручные гранаты, даже не посмотрев, куда те полетят.

Над русскими укрытиями уже катились танки, утюжа их туда-сюда по несколько раз; можно себе представить, что люди в этих норах превратились в месиво, однако это было не так. Русские все еще были повсюду, стреляли из своих нор и бросали гранаты.

Рядом со мной упал лейтенант Кляйне-Херцбах. Попадание в живот. Лейтенант Цурн остается рядом, чтобы побыть с ним последние минуты. Офицер умирает у него на руках, не приходя в сознание.

Нам приходится проверять каждую щель, забрасывать внутрь гранату, а затем приканчивать русских огнем из пистолетов и винтовок. Никаких криков о сдаче: русские предпочитали быть раскатанными в своих норах.

Однако то здесь, то там появлялись стальной шлем и две поднятых грязных руки. Но мы не признаем права на пощаду после гибели Шульца: после того как он был перевязан, русские его расстреляли заново. А мы все его любили, это был прекрасный парень. Теперь уже мы здесь не просто ведем бой, он превратился в массовую бойню!

Зачистка отняла у нас довольно много времени: нора за норой, пока, наконец, выстрелы не прекращаются.

Мы пересчитали мертвые тела русских. Их было сто тридцать пять. Мы потеряли одиннадцать человек[15]. Над одной из таких нор [окопов] мы ненадолго остановились, чтобы восстановить дыхание и выкурить сигарету. Мы действительно заслужили это.

Командир хотел организовать штаб где-нибудь рядом. Когда мы двинулись дальше, на нас обрушились осколочные снаряды вражеского противотанкового орудия. Я шел между лейтенантом Куном и лейтенантом Цурном, и оба они упали. У лейтенанта Куна изо рта потекла кровь. Через секунду его голова свесилась на левую сторону – он был мертв. Лейтенант Цурн получил осколок в верхнюю часть руки. Слава богу, ранение легкое, но все же ему пришлось отправиться в пункт оказания первой помощи.

Рядом с пунктом первой медицинской помощи я обнаружил прежний полевой штаб полка. Здесь находился обер-лейтенант Бауэр, и я должен был рассказать ему о том, что произошло утром. Перед уходом мне сказали, что у лейтенанта Цурна лишь легкое ранение и он скоро вернется назад.

На обратном пути я шел по обочине дороги, и, прежде чем вышел на позиции 3-й роты, мне в очередной раз пришлось уткнуться носом в грязь. Грохот и взрыв были такой силы, будто всему миру пришел конец, вихрь воздуха бросил меня ничком на землю и осыпал сверху комьями земли.

Прямо рядом со мной разорвался осколочный снаряд. Я выждал несколько секунд. Потом я почувствовал каждую свою косточку от головы до пят (а что, у солдата на фронте их нет?) и понял, что у меня все цело, что нигде на теле не течет тонкая струйка, после чего стремительно бросился прочь. Я рывком поднялся и побежал к полевому штабу так быстро, как только могли нести меня мои ноги. И это тоже помогло, так как я неосознанно проделал все это во время паузы между залпами вражеских орудий.

Пока мы лежали на позициях, глядя на русских перед нами, которые закрепились на ферме, а теперь окапывались и получали подкрепления, нам сказали, что наш 1-й батальон, II/10[16] и танки должны снова атаковать в 16.30.

И действительно, ровно в 16.30 появились танки с сидящими на них солдатами. Мы издали дружный вопль одобрения, когда увидели, что русские пустились в бегство сразу же, когда обнаружили подход наших танков! Русская артиллерия прекратила огонь. Возможно, она снялась с места, почувствовав опасность. А может быть, русские просто бежали и не сумели спасти свои пушки. Сейчас очень пригодились бы немецкие бомбардировщики! Они усиливают панику и облегчают нам работу. Но они не могут одновременно находиться повсюду.

Пока мы производили зачистку пшеничного поля, обнаружили там несколько русских, которые не пожелали сдаться. Не оставалось ничего другого, кроме как скосить их огнем.

Вторник, 8 июля 1941 г.

Ночь провели под открытым небом. Мы рыли себе укрытия и накрывались брезентом. После полуночи начался дождь, и мы больше не могли выдерживать нахождение в таких норах. Мокрые, дрожащие от холода, мы ждали наступления утра. Оно принесло с собой яркие солнечные лучи!

Около 8.00 мы двинулись в сторону Проскурова. Этот населенный пункт является городом, скорее, по названию. Или по тому, как он обозначен на карте. На деле же это все то же нагромождение маленьких хат и нескольких чуть более крупных зданий из камня высотой в три этажа, которые должны придавать поселению городской вид. Еще несколько городских зданий разрушены, сожжены или уничтожены другим способом. Стоят лишь их остовы.

На главной площади, через которую проходил наш путь, в самой середине за ограждением из покрытого изоляцией провода стояла статуя Ленина. Такие же плохо сделанные памятники попадались нам повсюду. Роты находят себе места для постоя в боковых улочках. Никто не знает, как долго нам придется оставаться здесь. Я натянул нашу палатку, поскольку не могу работать под открытым небом. Снова начался дождь. Командира назначили комендантом Проскурова, поэтому пришлось готовить самые разнообразные данные, представления к наградам и т. д.

Не знаю даже, насколько поздно мне, наконец, удалось улечься на свою милую полевую койку. Сейчас так много работы, Хенни, что мне не удается найти время даже для того, чтобы написать тебе. Но такова моя доля: быть всегда впереди во время боев, писать донесения для генерала и вести всю эту бумажную работу, в которой я почти тону. И это как раз то, что мне нравится!

Пятница, 11 июля 1941 г.

Когда я даже в это время года вижу, как наши машины после того, как пройдет небольшой дождь, едва способны двигаться, я просто не могу себе представить, что же будет осенью, когда придет настоящее время дождей. Мы сражаемся в плотной массе грязи. Снаружи и внутри.

Миновав Староконстантинов, мы впервые поехали по настоящей первоклассной асфальтовой дороге. Жаль, что она внезапно закончилась, как будто отрубило, и превратилась в обычную ухабистую пыльную дорогу. Все продолжалось всего 35 км, но все равно, это означало для нас облегчение. В 3.00 утра мы прибыли в село Судилков, остановились там и стали искать жилье. Все еще стояла темень хоть глаз выколи. Мы нашли место в саду. Я же остался в машине и спал прямо на сиденье, как я часто делаю.

Суббота, 12 июля 1941 г.

Наконец, наступил великолепный летний день, единственным недостатком которого было то, что это место бомбит авиация противника. Но как часто случается, мы все слышим вой падающих бомб, их разрывы и даже потоки воздуха от них, но ничего не происходит.

В школе явно останавливались красноармейцы, так как на стенах повсюду развешаны плакаты, посвященные войне, цитаты Сталина и Ленина на красных полотнищах на стене. Большинство окон выбито.

Воскресенье, 13 июля 1941 г.

В 6.30, когда мы выступили дальше, было прохладно, серо и дождливо. Недружелюбное утро. Наступление идет медленно, с частыми паузами. Мы ехали вперед с опущенным верхом. Даже когда дождь становился особенно сильным, командир не приказывал останавливаться. Вода текла по нашим сиденьям, но у майора совсем нет жалости. Слава богу, что через час дождь прекратился.

Перед городком Полонное справа на дорогу свернул пехотный полк, который какое-то время шел по дороге вместе с нами. Это был бывший 134-й Венский полк. На его эмблеме Штеффель[17], парящий над волнами Дуная.

Мои мысли сами собой свернули к моей любимой Вене, к тому, как сильно я соскучился по дому, по тебе и детям. Я думал о наших прекрасных зданиях – замке Шёнбрунн, о Пратере, о Кольце, о наших чистых площадях. И вот мы здесь, совершаем марши по самым немыслимым в мире дорогам и гоним перед собой этих бестий! Узкая грязная дорога… и повозки на конной тяге с немецкой пехотой, а на бортах повозок – изображение Штеффеля. Два мира… и худший из них должен быть уничтожен! (! – Ред.)

В 16.30 – мы все еще движемся вперед на большой скорости – над нами появились двенадцать русских бомбардировщиков. Самое лучшее в таком случае – продолжать движение вперед, и мы не останавливались. Я приподнялся на секунду и увидел справа, примерно в 500 м, аэродром. Подумав, я понял, что русские хотят разбомбить свою авиабазу, а мы окажемся как раз под дождем вражеских бомб. Я доложил об этом командиру, и весь батальон остановился. И действительно, самолеты несколько снизились, и вот начали падать первые бомбы. Но русским не дали выполнять свою работу слишком долгое время, и вскоре появились преследовавшие их наши самолеты. Это грандиозное зрелище, когда видишь, как сбивают два бомбардировщика, и они падают вниз, объятые пламенем. Мы приветствовали это громкими криками одобрения. Откуда-то с тыла подошел Шобер. Он смотрел на эту драму и с удовольствием прислушивался к нашим воплям, а потом заявил:

– Парни, это похоже на футбольный матч на спортивной арене.

Вторник, 15 июля 1941 г.

В 7.00 мы снова выступили и за 4 часа преодолели 15 км. Затем отдыхали до 12.30, а потом снова вперед – прямо к Сквире, которая была уже захвачена другим полком нашей дивизии (10-м пехотным). Мы поехали на вездеходе в город к командиру дивизии.

То, что происходило в городе, невозможно было описать словами. Невозможно представить себе то, насколько местное население склонно к воровству, грабежам и мародерству!

Все, что не было приколочено гвоздями, они тащили прочь на своих тощих спинах: столы, стулья, кровати, шкафы, простыни, посуду, шторы, ткани, то есть все, что им попадало под руку…

В штабе дивизии мы увидели, что на совещании присутствует генерал СС. Вскоре нас должны были сменить в авангарде солдаты СС. Несмотря на то что все выглядит так, что ближайшие несколько дней мы проведем в мире и покое, я уверен, что завтра нас все равно бросят в наступление. Сейчас никакой речи не идет об отдыхе: путь к победе, к разгрому врага, к полному уничтожению большевиков все еще длинен!

16 июля 1941 г.

В моем дневнике потерялись записи от 5 июля и до настоящего дня[18].

Как раз сейчас, во время тяжелейших боев, у меня все равно не было бы времени записывать все, что со мной происходит, и все мои впечатления. Я это понимаю, но все равно зол. Поэтому мне пришлось записать в сокращенной форме то, что происходило во внешнем мире. Вот для начала.

Россия поражает нищетой населения, полным отсутствием цивилизации во всех ее жизненных проявлениях, в убогом качестве одежды. Хуже этого нам еще не приходилось видеть.

18 июля 1941 г.

В 14.30 в наш полк прибыл герр оберст (полковник) граф Шпонек, чтобы вручить нам награды – Железные кресты 1-го и 2-го класса. Первым из награжденных был я. И вот за что: «Унтер-офицер Прюллер, писарь батальона, действуя в боевой обстановке смело и решительно при выполнении своих обязанностей посыльного, своевременно передавал приказы командования по назначению. Тем самым, когда возникла угроза контратаки противника, своими действиями он способствовал успешному отражению прорыва. При выполнении задачи действовал храбро, несмотря на то что, управляя в первом случае мотоциклом, а во втором – легковым автомобилем, на городских улицах и на открытой местности он в обоих случаях столкнулся с русскими танками. Прежде он уже дважды за проявленную храбрость представлялся к награждению Железным крестом 2-го класса».

Вечером я направился ненадолго к транспортникам, где отпраздновал свое награждение Железным крестом несколькими бутылками шампанского.

21 июля 1941 г.

Вчера перед нашим отъездом появился еще один русский пленный. Но постарайся уяснить это, Хенни: парню было тринадцать, повторяю, тринадцать лет. Никто просто не знал, что сказать. Что за народ!

Россия! Над этой страной царей лежит завеса тайны. Может быть, причина в ее размерах? Или в ее народе? Все, что доходит до нас, пройдя через эту непреодолимую завесу, – это знание о здешнем угнетении и рабстве. Мы мало что знали об этих нищих, угнетаемых людях. Только то, что они нищие, действительно нищие во всех смыслах этого слова. А потом началась мировая война, сепаратный мир, революция, большевизм. А завесу так и не сняли. Наоборот! За границей ты очень мало слышишь о Советской России, а в Советском Союзе – совсем ничего о загранице. Народ оказался отгороженным стеной, книги и периодическая печать из-за границы оказались под запретом, поездки отменили. Когда приезжали гости из-за рубежа, им показывали образцовые заводы, образцовые тюрьмы, образцовые дома, фермы и т. д. А теперь у нас перед глазами – реальность: наше наступление завело нас на территорию этой страны на сотни километров. И завеса над неизвестной Россией оказалась сорванной.

Крестьянские домики под соломенной крышей. Дороги, которые больше похожи на насыпи из песка или, скорее даже, поскольку здесь постоянно идут дожди, на грязевые болота; города, худшие, чем самые глухие провинциальные задворки у нас дома. И несмотря на все это, эта земля невероятно богата. Повсюду, насколько хватает взгляда, пшеничные и картофельные поля без конца и края. А что там дальше?

Пленные дали нам объяснение всему этому. Они перебежали к нам, опасаясь кнута Советского государства. Даже политические комиссары, расстреливающие все вокруг себя, не смогли их остановить. Почему? Рай для рабочих – не что иное, как ложь и обман. Рай для рабочих обернулся не чем иным, кроме как голодом и нищетой, массовыми убийствами и тюрьмами, рабством и пытками. Мы должны сокрушить все это[19]. Так помоги нам Бог!

24 июля 1941 г.

Утром, когда я пришел в штаб полка, полковник как раз объяснял генералу положение России. По нашему мнению, оно таково: здесь, в близлежащей местности, у нас в боях задействовано шесть дивизий[20]. Мы завершаем окружение русских войск на Украине. Кроме того, в ближайшие несколько дней одной из двух русских армий придется капитулировать или она будет уничтожена.

На сегодняшний день русские уже потеряли более ста дивизий. Это означает, что русские, несмотря на все их намерения и попытки, уже проиграли битву[21]. Им пришлось пожертвовать лучшими своими войсками в приграничных сражениях у Белостока и Минска. Их потери в вооружении и материальной части гигантские и невосполнимые. Все, что они могут сейчас посылать в бой, – это просто массы людей, плохо оснащенных и почти безоружных. Понятно, что они не смогут оказать нам никакого или почти никакого сопротивления.

Я считаю, что Русская кампания закончится к середине сентября[22].

27 июля 1941 г.

Вчера начался дождь, который не прекращается до сих пор. Этого достаточно, чтобы привести тебя в отчаяние. Никто и не думал об этом, пока кто-то не сказал это вслух: сегодня воскресенье! Удивительно, как мало это здесь значит. Здесь совершенно теряешь любое чувство времени. В машине рядом с моей палаткой кто-то включил радиоприемник. Сейчас как раз играют «Hörst du mein heimliches Rufen»[23].

Мой бог! Как, должно быть, приятно этим воскресным утром дома! Как я сказал? Этим? Нет, не только этим – каждое воскресное утро! Нам бы иметь побольше времени между Грецией и следующей нашей «командировкой», по крайней мере, больше, чем те четыре дня, что нам удалось выкроить. Тогда бы эта острая тоска по дому пришла не так рано.

28 июля 1941 г.

В 8.15 утра я встал как раз вовремя, чтобы застать Цурна с приказом, согласно которому батальон должен немедленно сняться с места и наступать на Лысянку. В эту ночь, верно для разнообразия, не было дождя, как нет его и сейчас, а это значит, что, возможно, мы сможем заставить наши машины ехать.

Состояние дорог в России просто неописуемое. Если у нас вызывали удивление и раздражение дороги в Балканских странах, то здесь с этим дела обстоят гораздо хуже. Короче говоря, я бы рекомендовал притащить всех немецких коммунистов в Россию, чтобы они смогли увидеть, как именно выглядит рай для рабочих. Мне здесь совершенно ничего не понравилось, за исключением одного: на своих так называемых дорогах они установили знаки крутого поворота, из которых видно, как именно извивается дорога. Думаю, что это лучше, чем наши знаки в виде латинской буквы S.

Мы добрались до села Смильченцы, где ожидали подхода батальона. Местные жители несли нам яйца, молоко, яблоки и вишню и не брали за это ни гроша. Они приходили с картами России и спрашивали, как далеко успел пройти вермахт. Никто из них не говорил по-немецки, но «Geben Sie mir eine Zigarette» может сказать каждый.

Сегодня мне наконец удалось узнать, сколько зарабатывает в России рабочий. Взять, к примеру, подмастерье у пекаря. Здесь он зарабатывает в месяц от 250 до 300 рублей. Основные цены таковы: стрижка – 4 рубля, один брусочек мыла для бритья – 4 рубля, пара брюк, которые в Германии стоили бы 6 марок, – 100 рублей. И так далее.

Нашей целью является Звенигородка[24]. У меня предчувствие, что противник успел уже покинуть это место или, по крайней мере, у него там не слишком много сил.

31 июля 1941 г.

Существует разница между этим дневником и теми, что я вел в Польше, Франции и Греции. В моих польских заметках говорит молодой солдат, еще не испытанный в бою. Ему еще предстоит пройти испытание огнем. Кроме того, я был первым номером в пулеметном расчете, и все, что мне приходилось делать, сводилось к уходу за моим MG. Если во время атаки мы лежали в поле или ждали на дороге, я имел возможность там же излагать на бумаге свои мысли, надежды, желания и просьбы к тебе. Кроме того, я мог описывать отдельные этапы боев, в которых участвовал.

Теперь же произошли важные изменения: я назначен на должность, находясь на которой могу видеть, что происходит с батальоном, а часто и с полком. Ты, конечно, поймешь меня. И хотя все мои мысли прежде всего о тебе, теперь у меня нет времени излагать здесь свои впечатления о боях, в которых мне приходится участвовать. Другим фактором является то, что мне теперь здесь очень мало времени уделяется описанию лично моих действий. Но дневник, как и прежде, пишется только для тебя, главным образом чтобы рассказать тебе, что я вижу, делаю, о чем думаю; все это на случай, если со мной что-нибудь случится.

Проехав 15 км, я обнаружил, что мой портфель для депеш со всем содержимым, должно быть, свалился с мотоцикла где-то по дороге. Больше всего мне было жалко дневник.

Я развернулся и собирался вернуться назад по собственным следам. Подошел лейтенант Цурн, и я рассказал ему о случившемся. Он вспомнил, что видел, как кто-то из 10-й роты (шедшей в конце колонны) читал книгу, похожую на мой дневник. Я пробежал по невозможной дороге весь путь до 10-й роты и обнаружил – о чудо из чудес! – что мой портфель оказался у одного из унтерофицеров. Можешь себе представить, насколько я был счастлив. Мне совершенно не улыбалась мысль начинать дневник заново.

Снова я двигаюсь по разбитой дороге вперед, впереди всей нашей колонны, в Тишковку. Там 10-й танковый полк захватил целую кучу пленных, в том числе несколько женщин. Некоторые из них ранены. Могли бы придумать себе занятие получше, чем отправляться на войну!

В Тишковке на окраине поселка расположился полевой штаб нашего батальона. Роты уже заняли позиции. Нашей задачей является захватывать окруженных русских – кольцо вокруг них становится все уже и уже.

Я всегда вижу что-то такое, о чем не хочу упускать возможность рассказать в своем дневнике. Окна всех домов, точнее, лачуг, встроены в стены так крепко, что их невозможно открыть. Русские, если им понадобится свежий воздух, должно быть, таскают его внутрь в мешках.

Интересно наблюдать за полями подсолнечника. Вечером, когда солнце садится, подсолнухи смотрят на запад. А по утрам все они уже указывают на восток, а потом весь день следуют за солнцем.

Ты просто не можешь представить себе, какое радостное чувство испытываешь, глядя на такую местность, Хенни! Повсюду насколько хватает взгляда – поля зерновых, одно за другим. Эту огромную страну мы захватываем для наших детей. Эту землю! Это богатство! Это простое великолепие![25]

4 августа 1941 г.

Вчера несколько раз шел проливной дождь. Вечером мы получили приказ атаковать противника сегодня. Справа от нас расположился усиленный батальон из состава 11-й дивизии, который пойдет вместе с нами. На Терновку. Хенни, скрести свои пальцы, чтобы все было нормально, чтобы русские здесь не оказались слишком сильны.

Мы вышли к Терновке в 19.00. Это был для нас ужасный день, такой же, как четыре недели назад день на высотах вокруг Крживацинце. Но и результаты были грандиозны. Только наш батальон сам по себе захватил 3000 пленных. Трофеи в виде машин, орудий и многого другого имущества так огромны, что мы даже не знаем точно, сколько здесь всего.

В 8.15 утра мы перешли в наступление. Не успели выйти к нашей цели, как двигавшаяся по дороге справа 7-я рота попала под убийственный огонь. Расчетам противотанковых пушек, которые ушли вперед, пришлось спешиваться и тоже принимать участие в бою вместе со всеми. Мы на нашем вездеходе находились вместе с 6-й ротой, слева от дороги, и потихоньку ехали к одной из высоток. Полевой штаб развернулся левее, за холмом. Невозможно было высунуть голову так, чтобы над ней не просвистела пуля. Русские хорошо окопались в полях пшеницы и подсолнечника, где мы не могли их достать. К сожалению, танки ушли вперед, и их пришлось оттягивать обратно. Вперед выдвинули зенитный расчет, чтобы выковыривать русских из земли. Мы ввели в бой все, что имели: легкие пушки, крупнокалиберные пулеметы и т. д. И все без толку.

Я стоял за стогом сена и пытался разглядеть, где спрятались русские. Никакого результата. Я едва успел отойти от этого места и перейти на другую сторону, как капитан Сарториус, оказавшийся там, где только что стоял я, упал, получив попадание в голову. Наверное, если бы я остался на том месте, та пуля досталась бы мне. Огонь противника с правого фланга становился все интенсивнее, когда слева, примерно с 2000 м, в нашу сторону направилась колонна русских. Когда я и Сарториус видели их примерно час назад, то подумали, что это наш 10-й танковый полк! В большой спешке нам пришлось перебрасывать на левый фланг большую часть нашей артиллерии и открыть стрельбу в том направлении.

Мне пришлось отправляться к расчету 88-мм зенитного орудия, выдвинутого далеко вперед, чтобы они переключили огонь на колонну. Вокруг меня повсюду свистели пули, когда я бегал туда и обратно, но со мной ничего не случилось. Вот там начали приземляться наши первые снаряды, и сразу же загорелось несколько машин, начали метаться лошади без всадников, и навстречу нам потянулись первые русские с поднятыми над головой руками. Это было грандиозно! А в это время вернулись несколько наших танков и сразу же покатились направо от дороги. Там тоже было много русских, которые также стали сдаваться. Но когда они увидели танки, то многие из них остались в своих норах-укрытиях и даже швыряли в танки ручные гранаты. Так продолжалось до тех пор, пока наши солдаты не пошли в атаку вместе с танками и не выковыряли из укрытий большинство русских.

Перед этим 6-я рота прошла мимо, за холм, а затем атаковала с того направления. Однако им удалось добиться немногого. Зато через несколько минут пришел доклад, что погиб Виммер. Какой прекрасный человек! Мне так жаль его жену, особенно потому, что в октябре она должна родить. И, странная вещь, Виммер был уверен, что с ним ничего не может случиться. И вот какая-то пуля вдруг просвистит, а потом… с тобой кончено.

Атака проходила успешно, и русские один за другим выходили с поля и сдавались. Вот это нам было по душе. Все это время мы ехали на машине среди солдат, впереди солдат, между танками, однако для нашего командира и этого оказалось недостаточно: нам пришлось ехать даже перед танками! Нам часто приходилось спешиваться из-за града пуль, но удача была с нами.

На первой высоте перед главной целью – Терновкой – мы снова сделали остановку: там находился наш генерал. Затем мы отправились дальше, посадив солдат на танки. Когда мы проехали за холм, на нас посыпались артиллерийские снаряды, поэтому пришлось искать укрытие. Но каким был вид впереди! Повсюду, насколько хватало глаз, русские машины, им явно не было конца! Через свою стереотрубу я вполне отчетливо видел русскую колонну, как ее головной танк выкатывается из Терновки. Командир приказал мне сразу же отправляться и доложить об этом командиру 33-го танкового полка. Пока я его искал, убили Шобера – как раз на том же месте, где я только что стоял. Судьба?

В 6 м от полевого штаба разорвался осколочный снаряд. Были ранены осколками два водителя мотоциклов, а Шобер получил осколок прямо в лоб, между левым и правым глазом. Он был убит на месте. Это любопытно. Неужели удача действительно на моей стороне?

Ближе к вечеру мы пробились к Терновке. Я бросился вперед и реквизировал себе для работы первоклассную машину. На месте все еще было полно русских, и пленные рассказали нам, что среди них должно быть два генерала. В 22.00 я лег на охапку соломы, уставший как собака. Это был ужасный день. Но снова удача была со мной. Как долго это продлится?

6 августа 1941 г.

Снова вокруг ходят самые дикие слухи. Кто-то говорит, что мы должны отправиться в Румынию, другие утверждают, что мы останемся здесь на зиму, а кто-то думает, что нас скоро отправят домой. Для нас было бы неплохо поехать домой, ведь наш батальон потерял 350 человек. Только 4 августа стоило нам 14 человек погибших, 47 – раненых, 2 пропали без вести. Погиб 1 офицер, 3 были ранены.

В 21.00 пришел приказ сниматься с места. Нас отводят отсюда. Сначала нам, скорее всего, дадут пять дней отдыха. Это будет прекрасно!

10 августа 1941 г.

Мне постирали все мое грязное белье. Люди здесь решительно отказываются брать какие-нибудь деньги. Поэтому я вручил им горсть сигарет. Муж женщины, которая стирала для меня, во время массовых арестов в 1937 г. был отправлен в Сибирь. Она понятия не имеет, где он сейчас: за четыре года от него не было никаких известий. Вот такая она, Советская Россия!

В 22.00 мы получили приказ на завтра: отправляемся дальше на восток.

11 августа 1941 г.

Мы начали движение в 8.15. Снова стоит чудесная погода, хотя ветер и наполняет наши рты ужасающим количеством пыли. Кажется, что чем дальше ты углубляешься на восток, тем лучше становятся дороги; но они все равно не выдерживают никакой критики, и их невозможно ставить в один ряд с любой из дорог Европы. Но все равно, теперь они стали лучше, чем с самого начала.

В 11.30 прибыли в Новую Прагу. Это название подразумевает под собой небольшой уютный город. Но наш самый грязный, забытый богом промышленный центр, если такие у нас все еще сохранились, по сравнению с Новой Прагой можно было бы назвать маленькой жемчужиной. Я просто не могу себе представить, как русские могли терпеть большевистский режим в течение полувека. Куда ни кинешь взгляд, повсюду разруха в ее самом худшем проявлении.

12 августа 1941 г.

Вчера вечером мы сидели за конфискованным круглым столом, тесно сдвинув стулья, и обменивались мнениями по поводу будущего положения России. Водитель командира Рейшиц, водитель лейтенанта Октабеца, Штиглер и я. В самый разгар нашего яростного спора наши мысли вдруг переключились на дом, как это всегда бывает в моменты затишья.

Интересно, чем ты сейчас занимаешься? А дети? А твоя мать? Как у всех вас дела? Что ты думаешь о наших гигантских успехах, о победах, которым нет равных?

Боже милостивый! Как прекрасно было бы снова оказаться дома. Никаких мыслей о войне, о смерти и разрушениях, о наступлениях, атаках, огне вражеской артиллерии и винтовок, о смерти и ранениях. Нет! Не хочу ничего этого, только покоя. Удобно сидеть на диване со стаканом пива и сигаретой и слушать музыку… или твою игру на пианино… или пойти с тобой в театр… или поиграть с детьми… или просто говорить с тобой, все равно где… или поспать на настоящей белой мягкой постели… или сидеть за столом, сидеть, как положено, есть ножом и вилкой… или почитать хорошую книгу… или… или…

На этой неделе, как говорит Р., мы переправимся через Днепр; однако Ш.[26] думает по-другому.

Как не хватает Шобера; этого прекрасного товарища мы потеряли 4-го числа. Наш разговор скачет с одной темы на другую.

Постепенно темнеет. Небо над нами густо-синего цвета, небо, усыпанное звездами. Мягко дует легкий прохладный ветерок. Почти все наши товарищи спят в своих палатках или в машинах. Только посыльные и несгибаемый Пишек сидят все вместе в одном из углов парка. Они копаются в прошлом, выбираясь оттуда в настоящее и далее в будущее.

Командир играет в карты со своими закадычными друзьями. «Доппелькопф» – игра, которая действует нам на нервы.

Посреди всех этих мыслей в этой ночной тишине нашего слуха вдруг коснулась музыка. Чудесная музыка. Играет балалайка. Гитара. Это не граммофон, это не радио. Нет: к нам пришли украинцы, они сидят в парке и играют для нас свои песни. Мы слушаем их часами, а они играют и поют о своем доме. Мысленно мы представляем, что слушаем почти венские мелодии. Может быть, в этой песне поется о Каленберге, а вот здесь – о Дунае. А эта песня разве не о Штеффле? Или о Лихтентале? Но нет, все ускоряющийся ритм балалайки, постоянно бешеный темп, напоминает о том, что мы сейчас в глубине России, что мы слушаем русские песни.

Мы продолжаем слушать очень долго. До тех пор, пока не звучит приятная народная песня, все глуше и глуше, пока мы не засыпаем. А на сердцах у нас так тяжело.

13 августа 1941 г.

«Унтер-офицер Прюллер, уже 2.30 утра!» – так меня подняли, первым во всем батальоне. А лечь спать мне пришлось только в 12.00 ночи.

Я потер глаза, но они не хотят открываться. Два с половиной часа сна – это не очень много. Но все равно придется проснуться. Быстрый взгляд из машины наружу – дождя нет. Прекрасно. Я умылся дождевой водой, оделся, потом – чай и бутерброд, который уже готов, несмотря на ранний час, а потом, насколько я понимаю, мы можем отправляться.

Становится ясно, что мой ранний подъем был напрасен, так как командир лежал в своем спальном мешке четверть часа после того, как его начали будить. Однако такое с ним было не в первый раз. Тем временем снаружи становилось светло. В 4.15 мы отправились. Когда добрались до полкового полевого штаба, то, как оказалось, там никого уже не было: все уехали за реку Ингулец.

Если наблюдаешь за ходом наступления, то понимаешь, какое это величественное зрелище. Слева и справа идут роты 1-го батальона в глубоко эшелонированном порядке, затем идет артиллерия. Шестьдесят танков вырвались вперед. Сейчас 6.15. Несколько похолодало, это чувствуется даже в прорезиненном плаще, но вот медленно появляется солнце. Значит, будет чудесный день. Наступление продвигается успешно, несмотря на то что противник атакует на фланге. Танки доказали свою полезность.

В 500 м за стогом сена Цурн обнаружил русского. Я еду в ту сторону с Пишеком с пистолетом-пулеметом в руках. Роняю его, и случайно происходит выстрел. Когда мы подошли к стогу, то оказалось, что русский ранен. Неужели я случайно попал в него?

Сегодня должны привезти почту. Надеюсь, что там будет что-нибудь и для меня тоже: письмо, а еще лучше – сигареты.

Мы движемся вперед в основном через поля: пшеница, картофель, свекла и т. д. Хочется надеяться, что наши машины выдержат это. Пока мы ехали на машине командира, я заметил за соседним холмом много русских. Мы двигались вперед с передовым разведывательным дозором. Не успели мы обсудить, как нам поступить, как в нашу сторону направился гражданский легковой автомобиль. Он остановился примерно в двухстах метрах от нашей машины. Русские оставались внутри. Мы махали им кусками белой материи, предлагая сдаться. Вот кто-то вышел из той машины, потом снова сел внутрь, затем вновь вышел. Все выглядело так, будто он хотел приготовить небольшой флажок, но, к несчастью, по машине дважды выстрелила наша противотанковая пушка, и этот человек побежал прочь. У всех нас создалось полное впечатление, что русские собирались сдаться, но теперь процесс оказался сорван. Это выглядело как намеренный обман – поднять белый флаг, а потом открыть стрельбу. Но с нашей стороны это было не намеренно. И здесь не было чьей-либо вины. Всегда встречаются нервные типы, пальцы которых лежат на спусковом крючке.

И что теперь нам толку доставать большую карту и махать перед русскими ее обратной белой стороной? Они больше не подойдут. В общем, я решил взять с собой несколько человек и пойти за ними самому.

Мы прошли мимо машины. За рулем сидела женщина, и наша пушка выстрелила настолько точно, что у нее отсутствовала половина лица. Не успели мы миновать низину, отделявшую нас от русских, как я увидел еще один русский легковой автомобиль, который ехал по дороге в нашу сторону. Я так быстро, как только смог, побежал к дороге с белым флагом в руке. Машина остановилась в 50 м от нас. Внутри сидели двое офицеров, которые решили пренебречь нашим предложением, быстро развернулись и пустились наутек. Я не стал в них стрелять, иначе мы никогда не заставим их прийти к нам.

Мы прошли в сторону низины еще несколько сотен метров. Но русские вдруг дали в нашу сторону две пулеметные очереди. В течение секунды мы все оказались на брюхе. Очевидно, они не хотят сдаваться даже сейчас, когда на них наступают и с другой стороны тоже. А может быть, это месть за выстрелы противотанковой пушки. В любом случае мы повернули обратно, предоставляя русских нашей артиллерии и тяжелым пулеметам…

14 августа 1941 г.

Мы снова едем через открытые просторы и перепаханные поля, и машина нашего командира заняла место среди танков. Люди стоят перед домами и с любопытством наблюдают за нами. Они, наверное, не могут понять, что немецкие танки уже здесь в этот ранний час.

В 7.00 мы находимся около Кривого Рога, который, как говорят, является седьмым по величине городом России[27]. Некоторые из гражданских, которых мы опрашивали, говорили, что русские ночью ушли. Длинная колонна движется из города на восток, но мы не беспокоимся об этом: нам нужно захватить город.

После того как мы услышали там несколько взрывов, наш командир решил (и получил на это разрешение в штабе полка) захватить город без предварительной артиллерийской подготовки, чтобы сберечь то, что можно. Танки пошли вперед, мы – посередине, а за нами следовали роты на машинах.

Город производил хорошее впечатление, и он не пострадал. Ряды фабричных труб в пригородах, а также много заводов говорили о том, что здесь имеется значительная промышленность. На въезде нас приветствовали цветами, взмахами рук, криками «хайль!» и «ура!». Ну разве это не сумасшедший мир? В самом городе нас очень по-дружески встречало население[28]. Этот теплый прием был нарушен лишь несколькими выстрелами партизан.

Большая часть города имеет мощеные улицы, и это первый случай, когда мы видели такое в России! Есть несколько больших зданий, гостиниц, крупных магазинов и т. д. Но сейчас нам не до этого: в первую очередь нам необходимо овладеть мостом через реку Ингулец и железнодорожными мостами. Один мост из бетона был полностью подготовлен к взрыву, уже повсюду горели запалы, но, к несчастью для русских, мы появились слишком рано, и лейтенант Франкенфельд из 6-й роты вырвал запалы.

Наш полевой штаб мы установили на главной улице, в здании большой гостиницы. Когда я прошелся по зданию, то обнаружил, что оно совершенно пусто, и только какой-то гражданский лихорадочно срывал со стен все эти портреты Сталина, Ворошилова и т. д. и уничтожал их.

Горожане волокли куда-то огромные тюки с ворованными товарами; это выглядело настолько отвратительно, что нам пришлось через переводчика запретить им делать это. Не думаю, что от этого приказа будет какой-то прок. Один из заключенных местной тюрьмы (которых русские освободили) бродил по улицам пьяный и орал. Я приказал арестовать его, но днем он снова был здесь, а вечером, когда он стал вести себя слишком шумно, его пристрелили.

Вечером мы с радостью и гордостью прослушали специальное объявление по радио о захвате города. И даже если у нас не было особых сложностей с его захватом, все равно было приятно, что это сделали мы. Мы потеряли одного человека убитым и четверых ранеными – ничто по сравнению с важностью совершенного.

15 августа 1941 г.

С утра мы заняли безопасные позиции на юго-восточной стороне города, там, где располагались три больших завода. Здесь же мы обнаружили парк, и сразу же, как будто русские ждали этого, получили воздушный налет.

Рядом с нами находился небольшой пруд. Отличная возможность помыться и постирать. Было любопытно увидеть, как русские женщины бесстыдно раздевались прямо перед нами и расхаживали туда-сюда голыми. Некоторые из них выглядели довольно аппетитно, особенно их грудь… Большинство из нас были бы совсем не против… но потом снова видишь перед собой старух и не чувствуешь уже ничего, кроме тошноты. Здесь совсем нет правил морали! Отвратительно![29]

17 августа 1941 г.

Сегодня мы собирались войти в Запорожье, первый город по ту сторону Днепра. До него было 190 км. То, что мы вытворяли сегодня, заставит померкнуть даже Дикий Запад: на полной скорости въехали в русскую колонну на марше, дали по ним несколько пулеметных очередей с фронта и с фланга, чтобы напугать, а затем достали белый флаг и стали размахивать им. Мы врезались в колонну русских солдат, которые тянули тысячи сельскохозяйственных машин через Днепр, разоружили их и стрелой полетели к Днепру; мы рвались вперед мимо солдат, гражданских, мимо женщин и детей.

Едва мы успели вылезти из машины, достать и помахать перед ними нашим белым полотнищем, как сразу же собрали сотни и сотни пленных. Трофеи в виде машин, оружия, повозок на конной тяге и лошадей просто огромны. Во время этого сумасшедшего рывка вперед все мы были одержимы одной лишь мыслью: овладеть мостом через Днепр в Запорожье. Слева и справа мы оставляли нетронутыми множество колонн солдат противника, мы даже не думали о них.

Ближе к вечеру мы вышли на довольно пристойную дорогу, но примерно в 20 км от Днепра наткнулись на жесткое сопротивление. Особенно плохо то, что начинало темнеть, и нам пришлось остановиться и занять позиции на ночь.

18 августа 1941 г.

В этот день впервые за последние три дня я хорошо выспался ночью. До вчерашнего вечера я проспал в общей сложности лишь три с половиной часа. Утром по нас открыли огонь полевые минометы противника, и мы потеряли несколько человек. Однако, поскольку мы мало внимания обращали на минометный огонь, наши потери росли, а заставить замолчать русский миномет мы не могли. И все почувствовали, что в такой ситуации решение может быть только одно – атаковать.

Мы продвинулись вперед примерно на один километр, захватив несколько пленных, но остановились перед противотанковым рвом. Короткая пауза на отдых, затем – приказы тяжелым артиллерийским орудиям и снова вперед: атака назначена на 10.45. Она началась точно в назначенное время. Замеченных русских мы либо выкуривали из их лисьих нор, либо они сами вылезали оттуда, либо мы скашивали их огнем. Большинство русских в своей грязно-коричневой летней форме вылезали добровольно. Они медленно шли мимо нас, и на лице каждого из них был написан смертельный ужас. Все они старались жестами расспросить, откуда это на них обрушился смертельный свинцовый ливень. Они никогда не смогут остановить нас, эти русские! Мы с каждым разом видим это снова и снова.

Снова судьба была добра ко мне, милая Хенни. Она спасла меня для тебя и детей! Давай же возблагодарим за это Господа!

Медленно мы въехали в селение и организовали в каком-то бараке полевой штаб.

Русские все еще время от времени ведут по нас огонь. Потом они начинают стрелять в нас минами из полевых минометов и трижды попадали в строение, где мы находились. Поскольку это были всего лишь [легкие] минометы, не произошло ничего страшного – эти мины взрываются мгновенно, встретив малейшее препятствие. На наши головы посыпалось то, что осталось от крыши. Этот случайный огонь становился все сильнее, в основном на участке 8-й роты. Здесь русские перешли в контратаку, солдаты роты занервничали и отошли.

На въезде в селение все еще стояло несколько наших танков. Я побежал туда. Башня каждого была закрыта, и мне пришлось потратить некоторое время, прежде чем меня поняли. Потом я забрался на один из танков; металл так нагрелся на солнце, что я едва терпел этот жар. Башня все еще была закрыта, поэтому я тратил время на то, чтобы указывать танкистам нужное направление. Но в конце концов у меня все получилось.

Танки и два зенитных орудия дали нам возможность отбросить противника назад. Было не очень приятно, особенно для меня, сидеть сверху на танке без всякого прикрытия, но главное то, что все закончилось удачно.

Поскольку мы хотели любой ценой сегодня выйти к Запорожью, всем было ясно, что нам снова придется атаковать. Атака была назначена на 17.00, и я надеялся, что на сегодня она будет последней. Русские продолжали обстреливать нас из минометов и из артиллерийских орудий, а потом и из пулеметов и винтовок. Мы продвинулись, оставив позади последние дома, за которыми проходит железная дорога, далее – большой противотанковый ров и парк позади него. За всем этим лежала наша цель: Днепр с его высокой, крупнейшей в Европе плотиной и далее на юг – железнодорожный мост.

Под прикрытием огня танковых пушек мы вошли в парк. Здесь были расположены многочисленные одиночные стрелковые ячейки – окопы, большая часть которых была выкопана только что, перед самым началом нашего наступления. Это говорит о том, что русские создавали здесь свой оборонительный рубеж в страшной спешке. А когда парк остался позади, мы увидели перед собой серую ленту. Это Днепр (ах, если бы это был Дунай!), железнодорожный мост и плотина. В это время начало смеркаться, поэтому для нас уже не было вопроса в том, занимать ли плотину или идти через нее дальше. Пока наши роты собирались в точке рандеву, случилось то, чего ждал каждый из нас и на что даже надеялся в самой глубине души: с оглушительным грохотом прогремел взрыв, и плотина взлетела на воздух. Для нас дорога через Днепр оказалась отрезанной[30]. Слава богу! Наверное, так же думало большинство из нас.

20 августа 1941 г.

В 8.00 мы едем дальше, в Чумаки. Весь наш батальон, а также штаб полка занимает позиции в селении. Мы едва успели разместиться, как поступил приказ сегодня же сниматься с места. Целый день мы сидели и ждали более подробных указаний, которые никак не поступали.

Вечером я и несколько водителей улеглись спать на соломе. Вечер выдался чудесным и каким-то уютным. Небо было полно звезд, а наши «эфирные парни» включили радио и наполнили воздух музыкой.

Как тут не понять, что, прежде чем пойти спать, всем нам во всей своей радужности пришла мысль о том, что хорошо было бы поехать домой? Разве непонятно, как я скучаю по тебе и по детям? Жизнь может быть такой прекрасной, такой драгоценной. Война не является прямой противоположностью этому, просто у нас был такой короткий отпуск. В этом все и дело. И, кроме того, мы прошли уже четыре кампании. Кто может винить нас в том, что мы мечтаем о доме, о мире и покое?

Но несмотря на это: если завтра придет приказ наступать, мы выполним его с присущим нам энтузиазмом, демонстрируя традиционный боевой дух, обычную для нас храбрость. Вот в чем чудо немецкого солдата!

25 августа 1941 г.

В 12.05 мы сначала вышли к мосту, о чем с гордостью доложили в полк. Чуть позже 60-я пехотная дивизия прошла через город (Днепропетровск) в четком строю, с песнями, как они это обычно делают. Город производит прекрасное впечатление: какая-то часть зданий новые и высотные – в основном это институты и школы; возможно, здесь ходят и трамваи.

Мы организуем полевой штаб в усадьбе у моста, но поскольку здесь мы постоянно находимся под огнем противника, то перемещаемся ближе к полковому полевому штабу на другом конце города.

Теперь мы подали им свою руку помощи и надеемся, что нам, наконец, предоставят давно заслуженный отдых. Но какое там! Нас не отводят: приказано выдвинуться и закрепиться на западном берегу Днепра.

28 августа 1941 г.

Пришлось менять расположение несколько раз. Как только разместимся, сразу же нас преследует огонь вражеской артиллерии. Ночью прилетело большое число бомбардировщиков противника, которые начали свою работу над городом. Может быть, это англичане?[31] Это грязное сборище, которое теперь стало союзниками русских, несмотря на то что еще два месяца назад они в самых напыщенных выражениях открещивались от большевиков!

Погода чудесная. Можно сказать, даже жарко. Еда просто отличная. Каждый день свинина. Я ем за троих, а когда речь идет о мясе, то и за пятерых. И поскольку вчера я стал фельдфебелем, получив это звание задним числом с 1 августа, следующие несколько дней буду чувствовать себя абсолютно счастливым.

Несколько удивлен своим продвижением по службе, так как не прослужил даже трех положенных полных лет, в то время как другие получают это звание через пять и даже больше лет. Но главное состоит в том, что наш командир мной доволен. Лейтенант Цурн ничего не имеет против этого: он и сам хотел бы, чтобы я продлил время своего призыва на более долгий срок[32].

Но я всегда успею сделать это, если война действительно затянется на более долгий срок. И наконец, ведь это ты получаешь мое жалованье, и теперь оно будет существенно больше, чем предыдущая сумма, поступавшая в наш семейный бюджет; и мы, разумеется, воспользуемся этим.

1 сентября 1941 г.

Сегодня, в первый день начавшегося третьего года войны, все надежды отправиться домой окончательно были похоронены. Как, впрочем, и надежды отправиться на отдых в Кривой Рог, куда мы даже успели заранее направить нашего квартирмейстера – с этим тоже кончено. Нам придется остаться на какое-то время и играть роль прикрытия на другой стороне Днепра. Думаю, что все, что может двигаться на колесах, уже наступает в сторону Кавказа.

Мы встречаем третий военный год в твердой вере и непоколебимой воле к победе. Давай надеяться, что эта победа станет последней в этой войне. Однако мы все же считаем, что она будет гораздо более значительной, чем две предыдущие и славные наши победы и прошлые успехи. Пусть Господь будет милостив ко мне и благословит меня в новом военном году. И тогда все закончится хорошо. Да свершится воля Божья! Вперед к новым подвигам! Да здравствует наш дорогой любимый фюрер!

2 сентября 1941 г.

Когда я осознал, что наша машина снова находится в Свиском, то с трудом мог поверить, что нам удалось пережить этот тяжелый день. За последние шесть дней нам несколько раз пришлось менять позиции из-за вражеского огня, но все равно сегодняшний день был худшим. Он начался фейерверком с самого утра. Я работал в машине, когда во дворе перед нашим зданием упали первые снаряды; некоторые прямо за машиной. В результате вражеского огня находившийся рядом маленький дом оказался объятым пламенем. Тогда я отогнал машину за дом. В самом здании, где прежде, должно быть, располагалась техническая школа или что-нибудь подобное, проживали команда водителей, несколько радиотехников и операторов телефонной связи, адъютант командира и подчиненные мне водители. Остальная часть штаба уже снялась и отправилась в село Сурское.

Артиллерийский огонь с каждой минутой становился все более плотным, грохот вокруг извещал о том, что снаряды рвутся рядом с нами. Окна вскоре были выбиты, хотя их и так оставалось не так уж много, – пыль и дым проникали во все щели. Вскоре в окна стало видно, что клубы от разрывов повсюду. Но мы не были особенно обеспокоены этим. На самом деле нас взбесило и вывело из себя то, что когда мы прибыли на место, то обнаружили лежавшего рядом с дверью русского артиллерийского наблюдателя-корректировщика[33]. Ему тоже досталось несколько осколков. Он был мертв.

В полдень установилась короткая пауза, но не успел я приготовиться и начать писать приказы о замене подразделений мотоциклистов батальона «Герман Геринг», как огонь возобновился. Он явно был нацелен на нас. Командир приказал всем нам спуститься в подвал. И там нам снова повезло: в нашем распоряжении было два подвала, и в один из них, именно тот, которым мы не воспользовались, угодили два снаряда, превратив помещение в груду развалин.

В это время случилось самое невероятное.

Некоторые из наших солдат, и среди них «неуязвимый» Пишек, стояли на лестнице в момент, когда на первом этаже в юго-восточной части здания разорвался снаряд, в помещении прямо рядом с лестницей. Несущие балки и черепица с крыши обрушились, похоронив Пепи (Пишека) под слоем мусора. Когда мы вытащили его, он был без сознания. Сердце и пульс были в порядке, но все равно я хотел лично отвезти его в наш главный перевязочный пункт. Я уже сидел за рулем, когда пришел старший фельдфебель и вызвал для него санитарную машину. Через час Пишек умер в пункте оказания первой помощи. Один из лучших, самых храбрых и умелых солдат больше не с нами. Я не могу в это поверить!

Русская артиллерия ненадолго прекратила стрелять. Мы все приготовились уходить; денщики командира и адъютанта укладывали вещи в машину, когда во дворе разорвался еще один снаряд. Единственным, кто в это время находился там, был наш переводчик, русский еврей, которого мы уже некоторое время возили с собой. С ним не случилось ничего.

Во второй половине дня один из снарядов разорвался над моей машиной. Сверху на автомобиль обрушились стены, и теперь он похож на пропущенный через мельницу хлам. Я надеюсь, что машину можно будет использовать дальше или, по крайней мере, ее можно отремонтировать.

4 сентября 1941 г.

Сегодня я разговаривал с командиром 6-й роты оберлейтенантом Эйхертом. Мне приказано вернуться в свою старую роту, я там срочно нужен. Я отправлюсь туда с великим удовольствием. Командир хочет избавиться от меня, я и сам хотел бы уйти – словом, все будут довольны. Тебе не стоит беспокоиться, моя дорогая Хенни, в роте не может быть более опасно, чем здесь, где я теперь нахожусь, в штабе батальона. Напротив. В роте я буду на передовой только тогда, когда она идет в бой, а здесь я бываю в бою всегда, когда в бой идет какое-нибудь из подразделений батальона. Все мои старые друзья из роты, которые там еще остались, довольны моим возвращением.

5 сентября 1941 г.

Сегодня я ехал не в лоханке командира, а в нашем штабном грузовике. В 15.00 мы прибыли в хвосте колонны в Покровское. Здесь есть электричество и водопровод. Нас разместили в здании школы. Здесь нам предстоит пробыть четыре или пять дней, пока все наши машины не приведут в порядок.

7 сентября 1941 г.

Когда полевая кухня раздает еду в наши котелки, к нам всегда пристраивается очередь из женщин и детей, чтобы наполнили и их посуду. Наш второй повар, детина великанского роста и с необъятным животом, но с сердцем маленького ребенка, всегда наполняет посуду этих людей до краев.

«Пока мы можем это обеспечить, вы можете есть досыта», – любит он повторять и всегда наливает полный черпак.

10 сентября 1941 г.

Позавчера я распрощался со штабом. В небольшом кругу. Это длилось до 4.00. Сегодня я распрощался с ним официально и окончательно. В 1940 г. я перешел в штаб с радостью и охотно и так же охотно, как тогда пришел, теперь ухожу отсюда. Это дело не по мне. Я официально поблагодарил обер-фельдфебеля Мараковица: это благодаря ему я умею то, что умею сегодня. Затем я попрощался с командиром, а днем вернулся обратно в роту.

Здесь осталось лишь несколько человек из моих старых друзей. Девяносто процентов состава – новички. Я занял должность командира отделения управления роты, то есть буду постоянно состоять при командире. Больше я не хожу в комнату для посыльных; с меня хватит.

Четверг, 11 сентября 1941 г.

У нас грандиозные планы на то время, когда наша дивизия вернется домой насовсем. Мы хотели бы воздвигнуть прекрасный большой памятник в честь наших погибших товарищей где-нибудь в пригороде Вены. Постоянное благодарное напоминание об этих героях, память для всех тех, кто был им дорог. А для родных дома следует собрать в урны землю с полей всех великих сражений, в особые книги памяти записать имена всех павших отдельно по театрам войны. Деньги на сооружение следует собрать из средств каждого подразделения нашей дивизии, а также из наших личных средств. Разве не прекрасную идею выдвинул командир нашей дивизии?[34]

В 16.30 мы, как и было запланировано, отправились дальше, но сумели отъехать совсем недалеко – едва лишь на 20 км. С короткими остановками. Потом начался проливной дождь. Мы постояли, потом проехали несколько километров, потом снова стояли и снова ехали – и так всю ночь. Спали мы прямо сидя в машинах.

Во всем этом было одно-единственное удобство: мы все еще могли слушать «Вахтпостен» из Белграда[35].

Эта песня по-настоящему завоевала сердце каждого солдата. Несмотря на проливной дождь, мы все столпились вокруг легковой машины с радиостанцией и вслушивались в музыку, которая легко ласкала наш слух. А какие чудесные слова! Лично я слушал эту песню ежедневно в течение двух недель. И я не был бы самим собой, если бы не слушал ее.

Пятница, 12 сентября 1941 г.

После еще нескольких остановок и небольших отрезков пути мы наконец прибыли в Петрово, где заночевали. Уже 12.15 ночи, и на то, чтобы преодолеть 60 км, нам потребовалось 20 часов! В это почти невозможно поверить!

Нам назначили квартиры в одном из зданий, но мы все еще не въезжаем туда, так как не уверены, что нам не придется вечером отправиться дальше. Получив приказ выступать рано утром, мы остановились на ночь в очередной вонючей дыре. Как и во всех крестьянских домах, здесь нет ни одного окна, которое можно было бы открыть. Мы выбили стекла в двух небольших окнах. Наверное, кто-то назвал бы это варварством, но попробовал бы он сам выдержать такое!

Электричество отсутствует, нет туалета, нет водопровода и т. д., но есть громкоговоритель. На целый поселок всего одно радио, откуда каждый может услышать слова о том, как процветает его рай. Однако я подозреваю, что главная причина состоит в том, что люди не должны слушать иностранные радиопередачи.

Если бы у меня был выбор, то затащить в Россию меня можно было бы лишь с помощью диких лошадей: настолько отталкивающими я нахожу здешние места.

Понедельник, 15 сентября 1941 г.

Во второй половине дня к нам в гости приезжал кто-то из хороших друзей обер-лейтенанта Эйхерта из 16-й танковой дивизии, который разъяснил нам общую картину: соединения [2-й] танковой группы Гудериана, наступающие с севера, и [1-й] танковой группы Клейста, наступающие с юга, встретились в районе городка Лубны[36], примерно в 30 км к северу отсюда. Таким образом, противник оказался заперт в ловушке далеко за линией его фронта, что проходила у Киева. Пятьдесят русских дивизий ждет капитуляция или уничтожение! А с ними и их главнокомандующего маршала Буденного![37]

Ложный маневр был выполнен блестяще. Русские ожидали, что танковые группы станут переправляться через Днепр в районе Запорожья или Днепропетровска. Однако главные силы форсировали реку у Кременчуга; некоторые соединения устремились на восток, однако большая часть совершила рывок на север. Таким образом, мы встретились с Гудерианом. И разумеется, теперь мы не станем ожидать подхода русских, а просто замкнем кольцо. Это еще один грандиозный подвиг в исполнении Гудериана, который способен на него даже в том случае, если ему придется иметь дело с плавающими танками, воздушными торпедами и огнеметными танками.

Мои подчиненные в ротном клубе заняты стряпней. Мы едим сливовый компот и яблочные оладьи. Их вкус чудесен. У меня сейчас сплошной отдых. На самом деле. Я расслаблен и совсем не нервничаю. Мне очень приятно снова оказаться в роте.

Пятница, 19 сентября 1941 г.

Ночью было ужасно холодно; под открытым небом теперь ночевать невозможно. То и дело идет дождь, отчего все становится еще хуже.

Утром я сопровождаю командира в город (Пирятин); и, несмотря на то что въезд туда запрещен и контролируется постами военной полиции, нам удалось попасть туда. Я не могу описать, как смотрятся вражеские автомобили в городе и как их много – не меньше 2000 штук. Они стоят неровной дугой по четыре штуки в ряд, выбитые нашими бомбардировщиками «Штука». Сотни скелетов машин, сожженных до состояния железных остовов.

Я выбрал один из невредимых легковых автомобилей и попытался отогнать его к нам в роту. Но военная полиция не выпустила меня из города на машине, поэтому мне пришлось выбираться отсюда тайком по извилистым улочкам. Наконец, нам разрешили войти в город и встать здесь на постой. С нас достаточно вчерашней холодной ночи. Самое время, пока не стемнело, умыться и побриться. Если мы задержимся в городе днем, то на кухне собираются приготовить нам венский шницель. Я, естественно, полностью согласен с этим! Все хранится в секрете до 7.30, но все равно нам придется подниматься с рассветом.

Суббота, 20 сентября 1941 г.

Рано утром мы снова выдвигаемся в обратную сторону через Лубны в направлении на село Тишки. Стоит прекрасный день, будто вернулось лето. Насколько мне удалось узнать, нам предстоит выполнить работу по зачистке территории между тремя реками – Удай, Сулица и Сула.

Установлено, что на юг пытается спастись бегством какой-то русский полк. По показаниям пленных, которых мы захватили, в районе этих трех рек оказались несколько групп штабных офицеров. Предполагается, что они бегут туда после битвы за Киев. Это для нас, конечно, очень соблазнительно. Командир нашего батальона решил дать бой сразу всем силам противника.

После того как была пройдена первая деревня, мы рассыпались по полю. Мы заранее направили сюда несколько танков и теперь вместе с танками и другими боевыми машинами широким строем наступаем на бегущих русских. Боевые порядки рот и других подразделений несколько смешались в пылу этого великолепного боя[38], но как приятно видеть впереди себя машины. Как не хватает здесь репортеров кинохроники: это был бы ни с чем не сравнимый видеоматериал! Танки и бронированные машины, солдаты, сидящие на них, покрытые слоем грязи. Все с восторгом устремляются в атаку; стога сена, горящие под огнем танковых пушек, бегущие русские, пытающиеся спрятаться, сдающиеся в плен! Это смотрелось просто великолепно!

Мы захватили некоторое количество пленных. Большую часть из них выволокли из стогов сена или выковыряли из складок местности. Они шли робко, неуверенно, напуганно. Многим из большевиков пришлось положить здесь свою жизнь – им пришлось смертью заплатить за свое тупое упрямство и за свой страх (успевший въесться в них).

Понедельник, 22 сентября 1941 г.

Утром командир сообщил мне, что, возможно, меня снова отправят в батальон в качестве военного писаря. Я немедленно с жаром попытался на корню убить эту идею, но все мои доводы не принесли мне успеха. Вплоть до дальнейших указаний мне надлежит состоять при батальоне. А у меня совершенно нет никакого желания отправляться туда.

Среда, 24 сентября 1941 г.

В 4.00 подошел выделенный мне в роте мотоцикл, который забрал меня. Сегодня все затянуто тучами и довольно холодно. В Ромнах мы сделали короткую остановку, и там же я узнал, что нам предстоит сменить 3-ю или 4-ю танковую дивизию.

До наступления темноты мы прибыли в Галатчин Яр: как раз вовремя, чтобы разместиться. Однако для этого было не так много возможностей – лишь несколько переполненных завшивленных лачуг. Если бы тебе, Хенни, пришлось хоть однажды ночью испытать то, что мы выдерживаем столь часто по ночам, ты просто не сможешь поверить, что люди в состоянии это вынести. А здешний народ никогда не знал в своей жизни ничего другого. Но этих русских просто нельзя больше считать людьми, иначе создается впечатление, что у них полностью отсутствуют какие бы то ни было чувства. Ведь как может быть возможно, чтобы 180 миллионов человек позволили бы так поступать с собой.

Пятница, 26 сентября 1941 г.

Из-за шедших последние несколько дней дождей дороги и тропы совершенно раскисли до такой степени, что машины часто соскальзывают с обочины.

Со вчерашнего вечера у меня настолько разболелся зуб, что я готов биться головой о стену. Никакие порошки не помогают. Лучше всего было бы его удалить. Я ворочался в своей койке с боку на бок.

Посмотрела бы ты на то, как ведут себя эти гражданские, когда мы ясно сообщаем им, что намерены использовать похожие на хлев жилища, в которых они обитают, для ночлега. Начинаются плач и вопли, будто им режут горло, пока мы не выгоняем их прочь. И стар и млад, мужчины и женщины растягиваются на кучах тряпья на пороге, и ничто не может выгнать их оттуда к соседям или в пустующие дома.

Когда же, наконец, их берут на прицел пистолетов, они исчезают на несколько минут, чтобы тут же вернуться назад с еще более громкими воплями.

Воскресенье, 28 сентября 1941 г.

Мы продвигаемся вперед очень медленно. Несколько раз начинался дождь. Ветер сильный, как в самый разгар осени. Мы уже не в первый раз спим прямо в машинах, но теперь это становится очень неприятно. Ужасно холодно. Нельзя накинуть на себя слишком много одеял. Когда я возвращаюсь мыслями в июльские и августовские дни, когда мы проводили ночи просто на голой земле в поле или на траве, то мне приходится лишь сожалеть об уже закончившемся лете. И кто знает, что там еще готовит нам впереди погода?

Мне пришлось обуться и завернуть ноги в одеяло, и после этого ночь прошла не так уж плохо. Ветер продувает тенты грузовиков, как будто мы находимся в птичьей клетке, внутрь задувает дождь. Стоит пронизывающий холод. Несмотря на это, в 22.00 с помощью нашей армейской радиостанции мы снова слушаем нашу любимую «Лили Марлен».

Понедельник, 29 сентября 1941 г.

Ранним утром разводим из стогов сена костер, но он греет только ту часть тела, которая повернута к огню, в то время как все остальное продолжает мерзнуть. Лето закончилось по-настоящему. Дождь идет с изматывающей душу регулярностью. Дороги, которые и так были покрыты грязью, становятся совсем непроходимыми. А что это значит для танковой дивизии, знает каждый. Если бы на всех машинах были гусеницы, как на танках, или, по крайней мере, они имели бы полный привод, дела пошли бы лучше. Но если оставить все так, как есть, то колеса будут продолжать вязнуть в глубокой грязи и невозможно будет даже сдвинуть машины с места.

Вторник, 30 сентября 1941 г.

Несмотря на непрекращающийся дождь, большинство наших машин прошлой ночью нагнали нас. Это просто чудо! Я только начал писать тебе письмо, когда мы получили из полка приказ начать отход к Конличке. Но ничего невозможно сдвинуть с места!

Мы с командиром поехали вперед, чтобы найти хоть какие-то признаки проходимой дороги. Но ничего похожего там не оказалось. Самое лучшее, что можно сделать, – это ехать прямо через поля. А это означает постоянно иметь в виду вероятность того, что мы собьемся с пути. Кухни могут двигаться лишь в составе рот, и при этом постоянно приходится их выталкивать.

Четверг, 2 октября 1941 г.

Во всей России повсюду одно и то же: бесконечная однообразная равнина, здесь и там изрезанная низинами и долинами, через которые, как правило, текут небольшие речки или ручьи. В этих низинах располагаются небольшие селения, построенные из глины и навоза либо, в лучшем случае, из дерева, крытого соломенной крышей.

Время застыло в этой стране минимум на 500 лет. Уже тогда были глина, дерево и солома, а также лошади и коровы, а также животный жир, который здесь до сих пор используют в качестве топлива[39]. И дерьмо можно было найти повсюду с незапамятных времен. Вот так обстоят здешние дела. Возможно, исключением из всего этого служат несколько крупных промышленных городов, но и они в любом случае являются лишь чисто внешней стороной. В 18.00 мы прибываем в Чернацкое, и после долгих дискуссий нам наконец удается найти жилье в этом не возможном нагромождении свинарников. Владелец со всех ног бежит к нам. Немедленно появляется вода для умывания: мы сами не можем себя узнать под толстым слоем грязи. Поэтому я даю ему несколько сигарет. Думаешь, ему когда-то в его прежней жизни приходилось курить что-то настолько же хорошее?

Пятница, 3 октября 1941 г.

Сейчас можно ясно заметить, что осень пунктуально обозначила свое присутствие. Отсюда возникает вопрос, что будет лучше: двигаться дальше в шинели и потеть, а затем корчиться от холода, когда находишься в спокойной обстановке, или идти вперед без нее, как это мы сейчас делаем? Командир считает, что в шинелях мы не сможем двигаться так же хорошо. Прав ли он? Что ж, у него здесь самый большой заработок, поэтому никаких шинелей для нас!

Когда ночью мы устраиваемся на ночлег, то обычно сразу же настраиваем наше радио, что, как правило, занимает всего пару минут. Мы падаем ничком в койки, когда понимаем, что сейчас будет говорить фюрер. Я уже довольно долго солдат, к тому же солдат-фронтовик. И я прекрасно понимаю, что выберут наши парни, если у них будет такая возможность: почту из дома, письма или посылки, просто спокойную ночь без всяких тревог или возможность прослушать одну из речей фюрера.

Никто не поймет, что значит для нас этот любимый голос, как пылают наши щеки, горят наши глаза, когда фюрер начинает обличать военных преступников. Какое воодушевление вызывают у нас эти слова, когда мы толпимся вокруг радиостанции, не желая пропустить ни одного слова! Можно ли представить себе более дорогую награду после дня боя, чем слушать фюрера? Никогда! Все мы благодарны ему!

Суббота, 4 октября 1941 г.

Едва ли можно достойно оценить спокойную беззаветную храбрость посыльного, который бросается вперед под градом пуль, под убийственным минометным огнем, не обращая внимания на разрывы снарядов противника. Или труд медицинского санитара, который ползет к раненым солдатам, а потом снова ползет обратно и перед тем, как прыгнуть назад в наш окоп, сам получает ранение, но перед тем, как произнести «теперь – моя очередь», успевает позаботиться о троих раненых, спускает штаны и штопает довольно глубокое [касательное] пулевое ранение 15 дюймов длиной [38 сантиметров]. Что здесь можно сказать? Может ли кто-то понять, представить себе, что совершили в этой войне самые прекрасные немецкие юноши?

Понедельник, 6 октября 1941 г.

В 8.30 мы снова выступаем в качестве замыкающей роты. Всю ночь бушевал дождь. Как обычно, здесь нет дороги как таковой, а только тропинка через поля. Сегодня нам, возможно, приходится даже хуже, чем на обратном пути в Конличку. Поля совершенно раскисли, и дорогу нам лишь изредка указывают оставленные нашими войсками на земле вешки. Если бы мы не видели эти знаки, то обязательно заблудились бы.

Ночью становится по-настоящему холодно, и все мы думаем, что так дальше продолжаться не может. В такой трясине мы скоро совсем не сможем двигаться. Наш обоз сегодня совсем не сумел продвинуться вперед. Что же будет здесь в период дождей?

Вторник, 7 октября 1941 г.

Сегодня ночью нам пришлось впервые испытать настоящую русскую снежную бурю. Снег не задерживался на земле, но ветер свистел в каждом углу, в каждой трещине нашей избушки, и мы ожидали, что соломенная крыша готова вот-вот оторваться. Неплохое испытание на себе, какой будет приближающаяся зима. Это будет настоящим кошмаром! (Лично я думаю, что этот месяц нам придется выкинуть из боев.) У нас больше нет бензина, и на какое-то время никто к нам не доберется, потому что наши бензовозы находятся на пути назад, и им потребуется много времени на то, чтобы пробиться сквозь всю эту грязь.

Завтра нам предстоит штурмовать городок Дмитриев[40], что находится в пяти километрах перед нами. Все говорят, что это станет нашей последней задачей и что вся дивизия соберется в Д. Это тоже стало бы самой лучшей новостью, потому что все наши роты изрядно потрепаны, а многие машины уже выбиты. Если так будет продолжаться и дальше, будет лучше свести наш полк в один батальон. Тогда он будет должным образом укомплектован личным составом и оснащен техникой и окажется боеспособным.

Дождь все еще не прекращался. Стоит посмотреть на то, как наши машины прокладывают себе дорогу через грязь. «Штайр»[41] уже просто ничем невозможно убить.

Среда, 8 октября 1941 г.

Несколько позиций противника все еще блокируют восточный въезд в Дмитриев, но с помощью пистолетов [пулеметов] и ручных гранат нам удалось выбить русских из их окопов и лисьих нор. Они, должно быть, были под полным впечатлением от нашего огня: в глазах плескался страх, и, конечно же, они не могли взять в толк, почему мы не прикончили всех их на месте. «Сталин капут» – с такими словами их погнали в лагерь для военнопленных. Здесь их жизнь станет лучше, чем под бичами комиссаров[42]. Для них война закончена.

Во время прочесывания городка нас несколько раз обстреливали замаскировавшиеся русские, но в целом город был практически пуст. Гражданских лиц мы увидели не раньше, чем ринулись через мост [через реку Свапа] на другую сторону города, где должны были закрепиться. Мы с командиром побежали изо всех сил, насколько позволяли наши ноги, но не успели обогнуть последний угол, как мост взлетел на воздух после оглушительного взрыва. На другой стороне все еще можно было видеть убегающего русского; мы стали стрелять в него, но было слишком поздно. Очевидно, он готовил взрывы и поджигал запалы, потому что через несколько секунд взорвался и второй мост.

На улице стоит подбитый русский разведывательный бронеавтомобиль, и, когда мы заглянули внутрь, оттуда полез русский. Это был водитель, который с беспокойством ждал нашего прибытия, так как опасался, что мы расстреляем его. Но чувство здравого смысла у этого человека победило. Кто-то объяснил ему на русском языке, что с ним ничего не случится. И вот он уже был готов обнять каждого из нас и жаждал поделиться с нами любой информацией.

Когда мы поставили боевое охранение, мы пошли, чтобы подыскать себе дом около моста. То, что мы нашли, было лучшим, что мне довелось до сих пор видеть в России. С настоящей мебелью, удобными комнатами – настоящее сокровище для нас. Люди в этом доме сначала были очень напуганы. Особенно их пугало то, что мы можем расстрелять их 17-летнего сына. Но когда нам удалось убедить их в том, что ничего подобного не произойдет, они сразу же стали дружелюбными, принесли нам молоко, сливочное масло, мед, теплую воду, стали прислуживать нам изо всех сил. Что это – уважение с их стороны или просто страх перед немецким солдатом?

Когда днем мне пришлось отправиться в батальон, я как следует разглядел город Д. Как обычно, омерзительное место. Единственное достойное здание – это казармы, и для защиты от воздушных налетов здесь уже было установлено наше 88-мм зенитное орудие. А во всем остальном – все те же нищие маленькие грязные избушки. Вечером мы узнали, что нам на какое-то время придется здесь остаться. День или два покоя – какое великолепие!

Пятница, 10 октября 1941 г.

Бог знает, как давно мы не видели никакого жалованья, но это на самом деле ничего не значит, потому что на этих землях обетованных нечего купить, но теперь у каждого из нас в кармане лежит по несколько сотен марок.

Неприятным фактором быстрого наступления являлось то, что наши обозы не поспевали за нами, так как не могли пробиться через грязь. До нас уже целую вечность не доходила почта, и, что хуже всего, мы сами тоже не могли отправлять письма. Потому что, несмотря на то что дома с вами почти ничего не может случиться и у вас все идет как обычно, вам приходится волноваться за нас, и это очень всех расстраивает.

Понедельник, 13 октября 1941 г.

Снег и дождь постоянно сменяют друг друга, а земля явно не желает становиться твердой. Она успевает замерзнуть за ночь, когда холодно, но в 7.00 утра все снова тает. У нас больше совсем нет бензина. Время от времени нам удается достать в Дмитриеве [-Льговском] канистру или две. Мы не можем понять, что же здесь будет дальше, когда думаем о дорогах и погоде.

Никаких новостей о подвозе продовольствия. Здесь, в Д., мы печем хлеб из муки с захваченных складов. Теперь нам пришлось узнать еще об одной неприятной стороне войны. Но это, естественно, не слишком нас расстраивает. Пока здесь еще можно отыскать кур, гусей и картошку, все будет в порядке. Эти продукты входят в наш здешний ежедневный рацион. Кроме того, вокруг во множестве бродят свиньи, так что, если учесть еще яйца и молоко, живем мы достаточно хорошо.

Как стало известно, обоз был отправлен, но его захватили русские. Мы все этим очень расстроены, и я – в особенности, потому что там, в обозе, находился и мой чемодан. Было бы любопытно посмотреть, как русские лезут туда и выбрасывают прямо на улицу мою бумагу для записей, книги и дневники. Наверное, и со мной тоже произойдет то, что случилось с нашим майором у селения Жданы: это будет мне платой за то, что я тогда за его счет развлекся.

На этой войне мы редко вспоминаем о воскресных днях. Все дни одинаковы, и у нас нет никаких благ цивилизации; и, если бы у нас не было нашей чудесной военной радиостанции, мы на самом деле оказались бы оторванными от мира. Но так мы, по крайней мере, можем слушать новости, музыку, речи, а в конце каждого дня – «Лили Марлен».

Вторник, 14 октября 1941 г.

Сегодня нам поступил приказ, согласно которому нас придают 1-му батальону и ночью нам придется отправиться в Фатеж. Нет никакого смысла пытаться двигаться днем, так как грязь на дороге не позволит сделать это. Можно рассчитывать только на ночь, когда дорога замерзает и становится твердой.

Все еще ничего не известно о нашем обозе. Наш ротный «шписс» – фельдфебель отправился назад, чтобы попробовать доставить сюда хотя бы машину с продовольствием.

Среда, 15 октября 1941 г.

В 11.15 мы приехали в село Линец. Все еще не хватает многих машин, которые отстали, застряв в грязи. Пробиться сквозь нее становится настоящей удачей.

Что я могу сказать об этом селе? Все та же унылая русская серость, нищета людей, бардак, грязь и откровенное убожество всех строений – исключения встречаются крайне редко. Ничего, совсем ничего, что радовало бы глаз. Если только представить себе для сравнения хоть один цветочный сад в Голландии, аккуратные улицы и аккуратные небольшие домики вдоль них, людей, то разница будет, как между небом и адом. Это просто невозможно описать; нужно самому увидеть, чтобы поверить в это.

Понедельник, 20 октября 1941 г.

Никогда невозможно понять, откуда берутся слухи и кто их разносит. Все в один голос говорят о зимних квартирах в России. Если бы это не было так смешно, можно было бы в это поверить. Но вот что происходит: мы как танковая дивизия, предназначение которой – идти вперед на врага и крушить все, что встретится на пути, называемые русскими «террор Украины», или «желтые СС», мы с нашими машинами должны будем провести лютую зиму в России, особенно после того, как с самого начала мы находились на фронте на самом острие наступления. Нам, достигшим многочисленных успехов, придется зимовать в России. Невозможно! Вот что я могу сказать по этому поводу.

К сожалению, в роте произошло три случая, подлежащие безусловному осуждению. Один из лейтенантов, командиров взвода, очевидно, запаниковал во время атаки русских и вместе со своими солдатами побежал, не предупредив об этом соседей. Случайно произошло так, что там, где были позиции взвода, русских в конце концов не оказалось, и они там так и не появились. Все выглядело скорее комично.

Двое унтер-офицеров сами выстрелили себе в руку. Один – из страха за свою жизнь, в надежде, что тем самым сможет сменить жизнь на более спокойную и менее опасную. Я знаю всего о трех подобных случаях за всю войну, но, к сожалению, они имели место. Это позор не только для самих этих людей, но и для рот, где они служили. О чем они думали? Что отличало их от русских? Я никогда не смогу этого понять. Надеюсь, что наказание для них будет соответствующим.

Вторник, 21 октября 1941 г.

Разведывательная группа, отправленная вчера в Радобеж, докладывает, что не нашла там никаких признаков присутствия противника. Мы немедленно отправили туда подразделение для проведения реквизиции продовольствия. Всем уже надоело каждый день питаться гусями. Сердце каждого немца осветилось радостью, когда перед нами вновь предстали Майер, Пихлер и переводчик, которые привезли сливочное масло, яйца, сметану, картошку, мед и свинью. Какие сокровища! Свинью сразу же закололи, и через несколько минут в нашей избушке запахло жареным мясом.

Сегодня я написал множество открыток и писем. Только бы они дошли до Д. Это уже было бы хорошо – ведь там уже находился армейский почтовый пункт. Не так важно, что сами мы не получаем почты, нам не нужно беспокоиться о вас на родине. Но вы волнуетесь за нас, и это приводит к любопытной ситуации: для нас важнее отправить весточку о себе, чем получать вести из дома.

Пятница, 24 октября 1941 г.

В целом сейчас все спокойно. Русские в непосредственной близости от нас отсутствуют – удрали[43]. Дождь каждый раз прекращается всего на несколько часов. Повсюду все серо, темно, беспросветно. Вся Россия погрузилась во мрак.

Суббота, 25 октября 1941 г.

В 9.30 мы идем вперед на Жданово, что находится всего в нескольких километрах отсюда. Но грязь теперь по колено и не дает нам добраться туда до вечера. Даже для наших штатных водителей настоящей проблемой стало просто выехать из села Линец, а то, что происходит на маршруте, не поддается описанию. Многие машины застревали уже через несколько метров после начала движения, и вызволить их можно было лишь общими усилиями всех присутствующих.

У наших водителей накопился опыт четырех кампаний. За их спинами путь через вспаханные поля Польши, молниеносные марши в Голландии, непрерывные бои во Франции, в горах Балканского полуострова. Они вели машины в полной темноте и без света фар так же надежно, будто при ярких солнечных лучах. Но худшим из всего для них, несомненно, стал Советский Союз. И все же они преодолевают и эти дороги, во многих случаях на последних каплях бензина. Они достойно стоят рядом с нашими храбрыми бойцами на передовой.

В 14.00 наши первые машины въехали в Ж.

Понедельник, 27 октября 1941 г.

Сегодня здесь, в Фатеже, есть бензин и продовольствие. Как они оказались тут? Все это – какая-то мистика. Та же история и с почтовыми отправлениями: возможно, они осуществляются по главной дороге между Курском и Орлом.

Вечером снова состоялось совещание с командирами, которое для всех нас будет иметь самые серьезные последствия; планируется нечто, о чем мы никогда даже не мечтали: нашим ротам со средствами усиления предстоит широкомасштабный разведывательный рейд в сторону Курска. Никто не хочет верить в это, потому что мы никогда не ожидали подобного; все мы ужасно расстроены. Но, как это часто случается, это просто один из тех случаев, который не может серьезно вывести нас из себя. Напротив, после пребывания в подавленном состоянии в течение нескольких минут из-за того, что мы не можем сделать так, чтобы сбывалось все, чего бы мы желали, наши мысли развернулись в сторону Курска, и все мы оказались переполнены ими, а также стали испытывать удовольствие от предстоящей нам новой работы. В этой войне прекрасно то, как быстро меняется ваше отношение к поставленной задаче.

Вторник, 28 октября 1941 г.

Думая о сегодняшнем дне, который обещает быть трудным, а также беспокоясь за то, чтобы вовремя подняться, я провел ночь очень плохо. Я встал в 3.30 и при свете свечи упаковал и собрал вещи.

Мы отправились на сборный пункт под проливным дождем со снегом. Точка сбора была назначена на основной дороге на Курск. Все еще темно хоть глаз выколи, и в городе стоит полная тишина. Шаги людей, лязг оружия и шелест колес немногих движущихся машин похожи на звуки, издаваемые призраками.

В 6.30 появился майор Гутман, который управлял всем этим спектаклем. Задачей операции «Гутман» является продвинуться вперед по дороге на Курск, определить состояние дорог, мостов, окружающей местности и по возможности вскрыть, какие части противника обороняют Курск. Приятная задача для нас: при некоторой доле удачи мы могли бы увенчать это мероприятие захватом Курска. Это было бы грандиозно!

Дорога хороша: как бы невероятно это ни звучало, но это настоящее бетонное шоссе. Да, что-то подобное, как оказалось, существует и в России. Так что, видишь, этот рай совсем не так плох, как о нем говорят(?!). Ах да, это же снова безнравственная нацистская пропаганда!

Чтобы добраться отсюда до Курска, нужно преодолеть всего три моста. И все они, разумеется, будут разрушены, все три. Но это совершенно не беспокоит командира; он ищет обходной путь. И находит его. Сначала нам пришлось подорвать несколько мин, которые русские установили для нас около нового моста. К сожалению, этот мост настолько слаб и ненадежен, что наши два танка, наверное, не смогут проехать по нему. Они не смогут и пройти по воде, так как река здесь слишком глубока и имеет вязкое дно. Нам придется оставить танки позади.

Тем не менее мы едем дальше. После обходного маневра несколько наших машин застряли, и их пришлось вытаскивать с помощью тягачей зенитных и противотанковых орудий. Но вот мы снова оседлали главную дорогу и снова прекрасно провели время. Никогда прежде мы не видели в России ничего столь же хорошего качества. Не было видно ни одного русского, даже в лесах, что то и дело появляются то тут, то там. Совсем никакого движения. Мы подъехали к следующему мосту, который, разумеется, был взорван. На первый взгляд найти путь объезда было невозможно, и все наши поиски бессмысленны. Не удались и все наши попытки срочно что-то импровизировать. На этом операции «Гутман» пришел конец. К нашему сожалению.

Мы переночевали (естественно, основные невзгоды выпали на долю 6-й роты) на площадке за вторым взорванным мостом. Завтра сюда проследует весь батальон.

Среда, 29 октября 1941 г.

Ночью выдался просто леденящий холод. И особенно мерзли мы, поскольку у нас не было ни одеял, ни шинелей. Дождь прекратился, дороги и поля замерзли натвердо.

К полудню до нас дошли первые вести о нашем обозе. Еще когда мы проезжали через Ромны, к нам поступило какое-то количество солдат пополнения, однако они оставались в обозе и все время двигались вместе с ним. Один из тех солдат теперь пробился к нам и рассказал о том, что же произошло. Из-за ужасающего состояния дорог тыловые колонны не могли следовать за нами с самого села Амонь. Они медленно, метр за метром, ползли сзади и доползли до следующего селения. Части машин удалось доехать аж до самого Дмитриева[-Льговского] (боже мой!).

Селение, в котором остановилась большая часть колонны, было атаковано русскими. Машины пришлось оставить, а личный состав убежал. Их бегство было похоже на безумное приключение: противник постоянно вел по ним огонь, и, возможно, несколько солдат были потеряны в обширных болотах.

Слушая эту историю, я становился все более бледным. Все мои мысли были о моем чемодане, моих пропавших рубашках и прочих вещах, книгах, документах, письмах. Я был готов броситься на шею тому солдату, когда услышал, что грузовик, где находились чемоданы, мой и командира, не подвергся нападению в селении и не был разграблен, но продолжил путь и, наверное, уже успел доехать до Дмитриева. Я с облегчением вздохнул.

Суббота, 1 ноября 1941 г.

За те несколько часов сна, что нам удалось урвать, пришел приказ наступать на Курск. Наконец-то настоящий город. Мы ждали от него многого. В конце концов, после Киева это старейший город в России[44]. На высотах южнее Касимово было полно солдат противника. Русские вместе с нами в этом населенном пункте. Мы не подозревали об их существовании, а они не знали о нас. Как же им удалось скрыться от нашего наблюдения!

Можно было ясно наблюдать оборонительные сооружения русских – окопы и т. п. А через несколько мгновений туда понеслись наши благословения в виде огня всех наших пулеметов, тяжелых минометов и артиллерии, которые наносили удары по этим позициям и превращали в месиво защитников. Огонь прижимал их плотно к земле. Под прикрытием тяжелого оружия наши солдаты одним броском подошли вплотную к русским; и сразу же ударили по ним с криками «ура!». Тех, кто не сдавался после коротких очередей пистолетов-пулеметов, скашивали пулеметным огнем. Кровавая работа.

Теперь русские заметили опасность, нависшую над их левым флангом, и попытались спастись бегством. Но они забыли одну вещь: то, что «германцы» тоже умеют бегать, чтобы поспеть за врагом. Немногие из нас помнили о своем оружии, так как каждым владели мысли о захвате в плен большевиков. Начались грандиозные бега: русские удирали, а часть нашей роты рьяно бросилась за ними во главе с бесстрашным неубиваемым стариной Каркошом. Поспеть за русскими было совсем нелегко, ведь у них перед нами была фора. Когда они увидели, что мы все равно настигаем их, они, чтобы избежать плена, стали выбрасывать то немногое оружие, что тащили с собой. Но наши мальчики были все ближе и ближе – настолько близко, что им удавалось, вытянув руки, хватать русских за шею и валить их на землю. Это было чудесное, невероятно забавное зрелище. Незабываемо![45]

Это был бы подходящий сюжет для парней из кинохроники!

В 12.00 начался штурм Курска. Майор, как всегда энергичный и (как это бывает в каждом бою) находившийся на самом переднем крае, нашел для всех нас несколько ободряющих слов: «Берите этот город, парни, в Курске нас ждут квартиры». И как нам было не взять это! Мы все мечтали о настоящей постели.

Стремительным броском, пустив вперед танки, мы подобрались к городу достаточно близко, чтобы отчетливо видеть, как он лежит перед нами. Слева мы заметили несколько позиций противника, которые, скорее всего, не представляют для нас никакой опасности, но танки все равно открыли по ним огонь. Русские покинули окопы и побежали прочь, как зайцы. Мы обошли минное поле, обозначив его метками, как поступали и прежде. И вот мы оказались на северо-восточной окраине Курска. Повсюду были видны траншеи, пулеметные позиции и укрытия пехотинцев, но сами русские предпочли просто исчезнуть. Тем лучше и для них, и для нас.

Было ли это желанием стать первым солдатом, вступившим в Курск? Или надеждой найти постель? А может, мы хотели выйти из-под огня артиллерии противника? В любом случае бегом, толпой, похожей на стадо свиней, мы вышли к первым домам в Курске. Тут на нас опустилась ночь. Мы оказались на одной из улочек в пригороде Курска – нагромождении маленьких ужасных домишек.

Было бессмысленно вести поиски достойного здания. Здесь не было ни одного такого. К тому же наша артиллерия выбила в городе все оконные стекла. Теперь можно было только проклинать ее: в городе не имелось ни одной комнаты, где бы не гулял сквозняк! Но несмотря на все это, все мы повалились и сразу же забылись тяжелым сном.

Суббота, 2 ноября 1941 г.

В 9.00 мы приступили к овладению городом. Гражданские проинформировали нас, что на улицах полно баррикад и что для того, чтобы задержать нас, установлено множество мин. Красная армия ушла, но заранее успела вооружить множество партизан. Это могло быть коварным ходом.

Из 120 тысяч жителей 30 тысяч, как сказали, бежали в Воронеж. Как и вчера, всю ночь горело множество зданий. Свидетельством разрушительной ярости Советов стали взорванные мосты и железнодорожные сооружения.

Первые минуты прошли прекрасно. Мы недоверчиво осматривали обе стороны улицы, заглядывали во все окна: партизаны могли прятаться где угодно, и они готовы вцепиться нам в глотки. Перед церковью командир приказал сделать остановку. Пытливым взглядом он окинул причудливое смешение глиняных и деревянных домишек, и после того, как взводам были отданы лаконичные команды, мы стремительно двинулись вперед. И вовремя. Через несколько минут, когда к церкви вышел полевой штаб полка, в городе засвистели пули партизан. И с этого момента нашему беспрепятственному продвижению наступил конец. Каждую секунду рядом с нами пролетала пуля. И никогда невозможно было понять, откуда она летит. И вот ты крадешься вдоль улицы, прижимаясь к стенам домов, наклонившись, приготовив к стрельбе оружие и с гранатой в другой руке.

Несколько раз мы стреляли в подозрительные места из пулемета, прямо от бедра. Повсюду слышались глухие звуки разрывов ручных гранат.

Некоторые гражданские, которые, несмотря на то что мы приказали им оставаться на месте, попали под выстрелы. Мы вышли к перекрестку улиц, который несколько партизан подвергли прекрасно организованному прицельному огню. Некоторым нашим солдатам удалось перебежать на другую сторону. Пятый поймал пулю и упал. Продолжать перебегать через эту площадь означало бы лишь новые ненужные потери. Поэтому некоторые наши солдаты, верно и быстро поняв происходящее, не ожидая приказов, свернули влево.

Потом мы вышли к первым баррикадам. Тут же установленный пулемет прошелся по ним, как граблями, и взводы снова пошли вперед.

«Берегитесь мин!» – кричит командир, и он не опоздал ни на секунду: первые солдаты бросились как раз туда, где они были установлены. Левее и правее баррикад были оставлены небольшие проходы, нашпигованные минами. Через несколько сотен метров мы попали на главную улицу. Выстрелы слышались отовсюду. Вот в дом юркнули несколько гражданских, и у нас на руках тут же появился еще один раненый. Вооруженные гражданские и подозрительные лица с одной стороны и раненые с другой – кто осудит нас за то, что мы поливали огнем все, что попадалось нам на пути. Это оказалось трудной работой в случае, когда на нашем пути оказались двое пьяных русских.

Мы долго стояли на том главном перекрестке, пока белые сигнальные огни ракет «Вери» из батальона и пехотных подразделений не дали нам знать, что и они вошли в город на ту же глубину. Тогда мы двинулись дальше. Через несколько сотен метров оказалась еще одна баррикада. Мы ясно видели, как за этим сооружением занимали позиции несколько гражданских. По ним ударили из пулеметов; кроме того, по баррикаде сделали несколько прицельных выстрелов тяжелые минометы. Прошло немного времени, прежде чем несколько проклятых партизан показали нам хвост и пустились наутек. Перебив еще немного людей в гражданской одежде, мы вышли почти к границам города. Наше продвижение задержала река, но на другом ее берегу оставалось всего лишь несколько домишек. Наша задача была выполнена, и теперь нам следовало возвращаться к главному перекрестку, где был назначен пункт сбора.

Курск оказался в наших руках. В эфире торжественно прозвучит еще одно специальное воззвание. И это сделала наша дивизия. В это время обстановка в городе успокоилась. В город входило все больше наших солдат, и теперь слабое сопротивление партизан стало бесполезным.

Гражданские выглядывали из домов, смотрели на нас и не могли до конца осознать, что мы пальцем не тронем никого из тех, кто не вооружен[46]. Перед горящим зданием нам удалось спасти несколько коробок, полных настоящим табаком. Трассирующие патроны одного из наших пулеметов предали огню одно из самых красивых зданий в Курске – ирония судьбы!

И все же мы подобрали для себя довольно хорошее место – настоящая мебель, большие окна и, что самое главное, кровати.

Понедельник, 11 ноября 1941 г.

К сожалению, нам вновь пришлось столкнуться с некоторыми партизанскими штучками – среди нас один убитый и один раненый. Несмотря на то что здание по соседству было заминировано и нам запретили в него заходить, двое наших солдат не смогли преодолеть соблазн и решили обыскать его. Они проникли внутрь через окно, а затем через открытую дверь вошли в одно из помещений. Здание называлось Домом Красной армии, а внутри комнаты оказался письменный стол, один из ящиков которого был полуоткрыт, и через щель можно было разглядеть внутри небольшой пистолет. Один из солдат открыл ящик, и в следующее мгновение прозвучал ужасающий взрыв. Одному из солдат оторвало руку и ногу, второй получил легкие ранения и сумел самостоятельно выбраться оттуда. Нам не удалось спасти тяжелораненого, потому что через пять минут здание от крыши до подвала было объято пламенем. Он сгорел внутри.

Саперы активно ведут поиск мин по всему городу, но они, естественно, не могут находиться одновременно повсюду.

Вторник, 18 ноября 1941 г.

К 14.00 нашему командиру приказано прибыть к адъютанту полка. Я думал, что он получит Германский крест в золоте, или его вызвали по какой-то другой причине. Я терзался многочисленными догадками, но ни мне, ни кому-то другому не удалось найти правильный ответ. Мы почти падали с ног. Мы, невинные ангелочки, думали, что нам предстоят несколько приятных недель, которые сможем провести у теплой печки, но нам было совершенно неведомо, что для нас подготовило вышестоящее начальство. И вот сообщили эти новости: нам предстоит наступать на Воронеж! И еще, что стало самым интересным: нам предстоит идти пешком! Мы стали пехотой! Что за глупость!

Но я все равно не злюсь. Старая солдатская поговорка говорит: «Не злись, а просто удивляйся». И все, что ты можешь делать за все время службы, – это удивляться. Поэтому я смеялся и смеялся, испытывая злобную радость от своего унижения.

Воскресенье, 30 ноября 1941 г.

Чего еще можно ожидать! Мы, арьергард дивизии, который обогнали все наши моторизованные части и подразделения, за последние пару дней прошли пешком 35 км. Потом нас перевели в авангард дивизии с задачей обеспечить ночью боевое охранение. И теперь нам предстоит пройти пешком еще 12 км, а потом атаковать. Прямо к передовой. Таков приказ. Кроме того, сегодня воскресенье. Что ж, переживем.

В 9.00 мы попадали на землю. Некоторые из наших солдат надели на верхнюю часть тела и на шлем накидки из белой материи для маскировки на снегу. Мы совсем выбились из сил. Погода была благоприятной для нас – ветра почти не было. Поэтому с нами все было в порядке. К 12.00 мы вышли к сегодняшней нашей цели. Вокруг ни звука, а это значит, что здесь, скорее всего, противника нет. Когда мы добрались до первых домов, один из унтерофицеров 2-го взвода наступил на мину. Ему разнесло ногу до колена и оторвало большой палец на правой руке. Он выглядит ужасно. Может быть, его тоже не удастся спасти.

Нам разрешили остановиться на постой, что мы и сделали, выставив охранение на восточной стороне, хотя и маловероятно, что на нас кто-то нападет.

Понедельник, 1 декабря 1941 г.

В 7.00 мы отправились дальше. Идет сильный снег, задул ураганный ветер. Ужасная погода для марша. У многих солдат в ротах уже проблемы с ногами. У многих наших плоскостопие, больные седалища и т. д. – все это совершенно неприемлемо для солдат в пешем строю.

Мы должны были укрыться в деревне примерно в 6 км к северу, но когда дошли туда, то обнаружили, что она состоит всего из двух избушек – места едва хватит даже для одного отделения. Поэтому нам пришлось пройти еще 8 км или около того. Другие роты катят мимо нас, часто с насмешливыми улыбками, адресованными нам, бедным хромающим парням. Мы медленно добрели до следующе го рубежа, где нам определили три маленькие избушки и три так называемых русские дома – одна комната на взвод из тридцати девяти солдат. Они не смогут там разместиться даже стоя, а ведь там им предстоит ночевать. Я не могу этого выдержать, поэтому иду за адъютантом, чтобы он увидел своими глазами, в каком бедственном положении мы оказались. Это уже не война, а борьба за места для ночлега. А ведь мы уже покрыли 100 км [за несколько дней], и конца пути пока не видно.

Вторник, 2 декабря 1941 г.

Ночь прошла ужасно. А в 8.00 мы снова пошли вперед; нам снова нужно пройти 15 км. Снова шел снег и дул ледяной ветер, мороз пронизывал до костей. На отросших бородках, которые мы отпустили с того времени, когда вышли из Курска, повисли льдинки. Нам сказали, что придется остаться в этом районе, остановившись здесь на зимние квартиры. Положение очень неприятное на взгляд со стороны. Ах эта Русская кампания! Пошел уже шестой ее месяц.

Воскресенье, 7 декабря 1941 г.

Вчера было 32 градуса ниже нуля (по Цельсию). А будет еще хуже. Но мы больше уже не наступаем. Все, что может произойти, – это лишь небольшое перемещение на местности по соседству. Деревни перед нами были сожжены, чтобы русские не смогли их использовать против нас. На высотах за нами будут построены бункеры [блиндажи] зимнего оборонительного рубежа. Возможно, нам придется немного отойти назад и сжечь все деревни за собой. Таким образом, на зиму границей для нас станет долина реки Тим.

Местному населению в самом деле не позавидуешь. Но следует отбросить прочь все мягкотелые эмоции в пользу тактической необходимости. Предполагается, что и русские, со своей стороны, придерживаются тех же принципов.

Я только не понимаю, что произойдет с нами. Неужели нам, танковой дивизии, придется засесть в блиндажах? Нам необходимо восстановить силы. Будет ли это в Курске? Или в Польше? Или в Германии? Или даже в Вене? По этому поводу слухи ходят один за другим. А я с моим врожденным оптимизмом все еще верю, что когда-нибудь мы окажемся в Германии. Мы действительно заслужили это.

Пятница, 12 декабря 1941 г.

Вчера нам сообщили, что по два достойных и заслуженных солдата от каждой роты следует отправить в отпуск домой. И я – один из этих двух. Ура! Оказаться дома в канун Рождества? Это было бы лучшим рождественским подарком.

Я чувствовал себя в некоторой степени трусом, дезертиром, который бросает своих товарищей одних на переднем крае. Более того, я никогда не думал, что отправлюсь до наступления Рождества, но сейчас, раз существует такая возможность, я не могу ждать. Со мной должен был отправиться старший солдат Мёслингер. Отец шестерых детей. Но сегодня днем его не стало – попал под осколок русского снаряда. Разве это не трагедия?

Суббота, 13 декабря 1941 г.

Сегодня мне сообщили подробности о моем отпуске: 17-го числа я должен прибыть в Орел. Чтобы пройти дезинфекцию от вшей! 18-го отходит поезд, который будет в Вене через четыре с половиной дня. Чудесно! Как раз к Рождеству. Боже мой! Я так жду этого! Я планирую ехать завтра в семь часов утра вместе со вторым своим товарищем и тремя студентами, которые тоже отправляются домой[47].

Воскресенье, 14 декабря 1941 г.

В 5.00 мы получили сообщение по радио: «Отпуска откладываются. Соответствующий приказ последует». Снова типичные шутки наших «шишек»! Мы всего лишь случайно услышали об отпуске для двоих, и у командования заняло несколько дней то, чтобы сообщить нам об этом. Но как только речь пошла об отмене, им хватило и нескольких часов, чтобы известить нас об этом. Ну почему я не уехал вчера вечером!

Среда, 17 декабря 1941 г.

В 4.00 прозвучал сигнал тревоги. Русские при поддержке артиллерии перешли в наступление севернее от железной дороги. Я с моим взводом в резерве; собрал своих людей на самом опасном участке и стал ждать указаний. Стоило мне оказаться на ротном КП, чтобы прояснить обстановку, как нам сообщили, что русские идут прямо на нас. Я увидел, как они мелькают справа от развалин перед нашим КП. Постепенно огневая мощь одного из взводов 2-й роты, оставленного здесь, ослабевала; почти все пулеметы были выбиты!

Не дожидаясь приказа, я разместил взвод между строениями, рассредоточив солдат с карабинами. В это время вражеская артиллерия прекратила огонь, потому что русские были уже совсем рядом. Все еще было темно хоть выколи глаз, поэтому нет никакого смысла стрелять, потому что цели невозможно как следует разглядеть. После недолгого раздумья в моей голове созрел план: один из пулеметов должен вести непрерывный огонь по залегшим перед нами русским, стрелять короткими очередями, чтобы не дать им подняться в атаку. Второй MG и солдаты с винтовками в это время займут позиции, я выстрелю вверх белой ракетой, и все мы тут же прицельно ударим по врагу всей мощью нашего оружия.

Сам я стою перед зданием, чтобы следить за всем происходящим. Потому отдаю приказ: «Быть готовыми! Когда увидите свет ракеты, стреляйте так быстро, как только сможете, прицеливайтесь как можно ниже. Цельтесь, ребята! После белой ракеты – огонь!»

На девять секунд стало светло как днем, и можно было увидеть всю местность перед нами. Русские подошли на дистанцию 100 м. Но мои парни уже стреляли как бешеные, чтобы использовать каждое мгновение света. Потом снова стало темно. Несколькими пулеметными очередями я продолжаю прижимать русских к земле, потом снова выкрикнул команду.

Трое русских, прячась среди деревьев для своей защиты, подобрались к домам; мы прикончили их ручными гранатами. В свете множества ракет «Вери» стало ясно видно, как некоторые из русских уже бросились обратно в тыл, но многие все еще находились перед нами. Мы все молились, чтобы поскорее рассвело: свет ракет слишком недолог.

Как только появились первые робкие лучи настоящего света, я отправил пулемет с его расчетом вперед, ближе к развалинам, чтобы он мог отработать во фланг большевикам. Постепенно стало светло, и теперь противник лежал перед нами, ясно различимый на серебряной снежной поверхности. Как только мы видели, что кто-то из русских пытается удрать, он тут же получал свое.

При дневном свете обнаружилось еще одно: перед нами и между зданиями без всякого прикрытия лежал и стоял взвод. И ничто не могло заставить их искать укрытия в ущерб хорошей видимости. Многие стояли так, чтобы удобнее было вести огонь из их карабинов, не обращая внимания на свистевшие вокруг пули. Один занял позицию для стрельбы в проеме окна, другой устроился с винтовкой с оптическим прицелом на крыше, кто-то присел на колено перед стулом, которым пользовался для упора при стрельбе, пулеметчики оборудовали позиции на углах зданий и маленьких домиков. Все стреляли и стреляли с одной мыслью: русские не должны прорваться, иначе – конец. Парни демонстрировали примеры истинной храбрости.

В 8.00 я вспомнил о практике, которая так хорошо зарекомендовала себя в прошлом. Я приказал прекратить огонь и, убедившись, что с нашей стороны не стреляет ни один ствол, крикнул русским во всю силу своих легких: «Руки вверх! Поднять руки! Сдавайтесь!» И вот одна за другой вверх потянулись руки. Когда они образовали целый лес, я направился в сторону русских со своими подчиненными, вооруженными карабинами, приказав, однако, пулеметчикам смотреть в оба и сразу же стрелять, если со стороны противника раздастся хотя бы один выстрел.

Пленных согнали в одно из зданий, но их было не так много, как мы ожидали. Когда мы вернулись, чтобы узнать причину, то поняли: многие из них погибли на месте. Все были убиты выстрелами в голову. Мои солдаты хорошо стреляют, им достаточно лишь указать куда. Тела некоторых все еще тлели после попадания в них ракет «Вери». Мы начали считать: пятьдесят пленных и сто пятьдесят трупов только перед моим взводом. Грандиозный успех!

Во второй половине дня на расстояние менее 4 км от города подошел железнодорожный состав с танками противника, которые полчаса вели по нас огонь с места, прежде чем снова тронуться в путь и исчезнуть. Его было хорошо видно с позиций 1-го взвода. Я просто не понимаю, чем занимается наша авиация, почему они ничего не делают. Русские постоянно подтягивают резервы; они разгружаются прямо перед нашим носом, их саперы ремонтируют разрушенные мосты вдоль железной дороги, они атакуют нас целыми толпами, и, возможно, не только здесь. И мы ничего не можем с ними поделать. Если так пойдет и дальше, они задавят нас одним только своим численным превосходством[48].

Пятница, 19 декабря 1941 г.

Нашим людям капут. Приходится это сказать. И знаешь почему: один час на улице, один час в избушке, дозоры, караульная служба, прослушка, наблюдение, пулеметные позиции – одно за другим. Неудивительно, что некоторые ломаются. Такое происходит с 28 ноября, с момента нашего выхода из Беседино. Если только представить себе, что это значит: неделя за неделей, когда час сна чередуется с часом службы!

Воскресенье, 21 декабря 1941 г.

В 4.00 я привел в Красную Поляну несколько машин из тех, что были брошены. Не могу точно сказать, как я там оказался, я мог бы точно так же оказаться в лапах у русских, как это едва не случилось с колонной артиллерии, которая собиралась отступить и которую я мог бы остановить, когда они проезжали в сторону железнодорожной станции Мармыжи.

Снег шел уже несколько дней, и дороги совсем не было видно. Кроме того, прошлой ночью стоял такой туман, что ничего не было видно за пять метров от тебя. Осветительные ракеты совсем не помогали, потому что давали лишь слабый бледно-молочный свет.

Я вел машину очень медленно, чувствуя себя очень одиноко. Не было даже видно ни заминированного леса, ни селения Расховец. Я просто старался выехать к железной дороге, поэтому резко свернул налево, на запад. И, пере ехав через реку Тим, увидел, что все верно. Пересчитав машины, я увидел, что их пять. Из сорока!

Измотанные и побитые, мы искали дом, где могли бы остановиться. Для нашего взвода мы нашли два маленьких домика. В том, что достался нам, умирал от голода какой-то старик. Я оставил машины на дороге, установив на них указатели, чтобы остальные знали, где мы. Утром одна за другой к нам подходили другие наши машины, пока к полудню не собрались все.

Понедельник, 22 декабря 1941 г.

Должен ли я рассказывать тебе, как мы ждали этого дня? Когда наконец мы сможем сбежать из этой тюрьмы и найти дома, где достаточно места, где можно протопить печи, чтобы согреться. Мы проклинали эту войну – да, эту войну – всеми проклятьями, которые только способен придумать изобретательный солдатский мозг. И во всех этих ругательствах и проклятиях, в этом холоде, в товариществе (возникающем в подобные ночи) в великую песнь о немецком солдате была вписана новая славная страница[49].

В каждом моменте, каждом жесте, в которых вновь было продемонстрировано нерушимое германское воинское братство, – лишь доля секунды, за которую каждый мог убедиться, что с такими солдатами нас просто невозможно победить.

Одно лишь слово, прорвавшееся сквозь рассвет, отразившееся через холод декабрьской ночи, заставило этих чудесных солдат пробудиться, очнуться из поз, в которых они, будто мешки, пролежали всю вчерашнюю ночь. И несмотря на вчерашние проклятия и ругань, несмотря на смертельную усталость, несмотря ни на что, они сражались, как настоящие львы.

«Тревога!»

Достаточно услышать это слово! Будто укушенный тарантулом, один хватал оружие, другой – боеприпасы, третий – свою амуницию. И все рвутся вон из дома, чтобы остановить атаку врага. Вот они идут на нас в 800 м.

Взлетают осветительные ракеты, освещая пейзаж вокруг, и при их свете наши солдаты занимают свои позиции (назначенные для каждого заранее); но, поскольку каждый подозревает о том, что происходит, не раздается ни одного выстрела. До нас все более различимо доносятся слова: «Не стреляйте! Это мы!»

Это 8-я рота, отходящая перед наступающими со стороны деревни Теплое русскими полками, угрожающими ее уничтожением. Наши товарищи рассказали нам, что весь горизонт черен от русских, которые волна за волной идут один за другим.

Постепенно положение становилось серьезным, кое-кто начинал нервничать. Приказ всем до последнего человека занять позиции. Как раз в тот момент, когда во 2-м взводе раздавали продукты, в дом ударил снаряд танковой пушки; еще один снаряд разорвался рядом. Результат: наши потери девятнадцать человек, в том числе шестеро убитых. Ужасно. Я иду со 2-м взводом, сейчас практически прекратившим свое существование, на позиции, а затем отправился в 3-й. Пока не видно ни одного русского, но за деревьями я заметил три хорошо замаскированных русских танка. Посмотрев туда еще раз в бинокль, я убедился, что прав.

Я тут же проинформировал об этом расчет развернутой рядом 37-мм противотанковой пушки, и они тут же сменили позицию. Но в тот же момент танк рванул в нашу сторону, поперек улицы, через низину. Вот он появился как раз перед нашими позициями, миновал их и идет дальше. Противотанковая пушка выстрелила в него – рикошет! Это один из вызывающих ужас танков Кристи[50]. Наш командир, спасая жизнь, бежит от танка, он всего в нескольких метрах от машины. Танк стреляет в него, промахивается, с грохотом едет мимо. Затем танк сворачивает налево и начинает ездить туда-сюда вокруг домов, за углами которых прячутся наши солдаты.

Я с ужасом наблюдаю за всем этим. Но худшее еще впереди. Вот в самом разгаре этой сцены выкатывается еще один танк, который через позиции моего взвода рванул через улицу, повернул направо и остановился у церкви, развернув орудие как раз нам в тыл. А вот едет и третий, но, когда наша противотанковая пушка открывает стрельбу, он, слава богу, разворачивается! А потом появилась и пехота противника. А послезавтра канун Рождества.

Все это легко написать и еще проще прочитать. Но никто не в силах описать все то, о чем в подобных ситуациях думал каждый из нас, то, что приходило нам в голову, но что вновь и вновь нужно было отбросить, потому что в опасности находились жизни сотен, даже тысяч наших товарищей. Я не в силах рассказать, как наши солдаты, несмотря ни на что, стояли, приготовив свои пулеметы, просто, спокойно, с чувством достоинства, как будто они становились выше самих себя, можно сказать, преображались. Переложить все это на бумагу просто невозможно.

Оба вражеских танка были подбиты и сожжены огнем 37-, 45– и 50-мм противотанковых пушек[51]. Из первой машины выбрался и попытался скрыться офицер. Но его вовремя прикончил посыльный из нашей роты. Второй танк наехал на лафет пушки и смял его – это тот, что находился перед церковью, – как раз в тот момент, когда начал гореть. Из него выпрыгнул русский, нырнул в стоявшую неподалеку легковую машину и попытался уехать на ней. Какая наглость! Мы покончили и с ним тоже.

Канун Рождества, 1941 г.

Вот уже четыре дня русские бьются с нами, имея огромное, неизмеримое численное превосходство. Им не удается довести дело до ближнего боя, они не могут прокричать у нас над ухом свое «ура!». Мы залегли на восточном берегу реки Тим, не имея никаких укреплений, и отражаем их, заставляем отступать прочь. Мы держимся.

День за днем, ночь за ночью мы сидим под открытым небом, под дождем артиллерийских снарядов и огня стрелкового оружия, который обрушивает на нас противник. Мы чувствуем, что наши ноги могут быть обморожены в любой момент. И нам практически негде укрыться. Мы ютимся – тридцать человек (!) – в помещении 3 на 5 м. Окна отсутствуют. Мы не можем обогревать помещение, чтобы дымом не выдать, где находимся. Но наши солдаты – они продолжают держаться. Их невозможно победить. Это акт величайшего героизма, более великого, чем во время мировой войны. Это – величайшая эпоха для германских воинов!

Мы никогда не могли и мечтать о том, что наш сочельник будет таким. Рано утром, в четыре часа утра, русские атаковали нас на правом фланге. Со своим неизменным «ура!» они вышли к первым домам. Бой растянулся надолго, но в конце концов их удалось опрокинуть. Всем понятно: они делают это специально, чтобы досадить нам атаками в канун Рождества.

Я целый день вместе со взводом пролежал на позиции в ожидании, когда они пойдут вперед на нашем участке. Вот тогда-то мы устроим для них спектакль! Они держат нас под огнем – артиллерия, танки, тяжелые минометы. Все время. Во второй половине дня все успокаивается, и теперь мы можем подумать о рождественской елке…

Артиллерия противника все еще стреляет по нас, как и несколько минометов. Пойдут ли они в атаку сегодня снова? Вечером мы собираемся вокруг елки и поем рождественские гимны. Песни из дома. Солдатские песни. Каждый из нас всеми мыслями находится дома. Я представляю, как встречаешь канун Рождества ты. Это так больно, Хенни. В 22.00 я обхожу посты наблюдения и прослушивания. Ночь тиха. Неслышно падает снег. Целый час я смогу думать только о тебе…

Тихая ночь, святая ночь.

Шок, который мы испытали несколько дней назад, когда прорвались русские танки, давно прошел, забыты оборонительные бои последних дней – ведь сегодня канун Рождества!

Придут ли сегодня русские во второй раз? Вражеские снаряды постоянно воют у нас над головами, взрываются позади нас, разбрасывая землю, несут с собой смерть и разрушения. Снаряды русских тяжелых минометов непрерывно падают на наши избушки, их осколки поют в воздухе в поисках жертв. Русские танковые пушки лают со своих позиций, и часто русский танковый снаряд ложится в опасной близости.

Сегодня у нас четверо раненых, у некоторых в ранах так и остались осколки, у других раны чистые. Мы ведем отчаянную борьбу против русской ледяной зимы, против врага, который превратился в зверя. Канун Рождества?.. Есть ли сейчас время думать об этом дне, когда наша любимая земля и большинство немцев празднуют свой праздник, время ли сейчас думать о чуде грядущей ночи?

Но, может быть, этот день 24 декабря значит для нас особенно много, потому что мы стоим между смертью, разрушением, ночью и темнотой здесь и жизнью, счастьем, светом и радостью дома; может быть, это мы больше, чем кто-либо другой, можем понять значение этого чудесного рождения. Время течет медленно, и наконец опускается темнота.

Унтер-офицер-квартирмейстер принес почту (я получил сразу три письма, но ни одной посылки), коньяк, шоколад, печенье и сигареты; кто-то из солдат закрепил ивовую ветку… две свечи… два яблока… две звезды… четыре красных гриба с испещренной белыми пятнышками поверхностью… маленький колокольчик и немного мишуры, полученные недавно в одной из рождественских посылок. Это будет наше рождественское дерево.

Все мы, около тридцати человек, стоим в нашей маленькой, холодной, продуваемой ветрами избушке (места на то, чтобы сесть, не хватает)… Уже темно… Мы зажигаем дерево… А потом кто-то заводит песню, и все мы начинаем петь… Рождественское пение.

Наверное, ты, моя милая Хенни, в этот момент зажигаешь прекрасную елку, на толстой зелени которой все блестит и сверкает; скоро ты позовешь детей, чтобы показать им, что маленький Христос уже здесь. А Ханнелоре, как в прошлом году, будет стоять перед чудесным светящимся деревом с раскрытым ртом и сияющими глазами, не зная, что она должна сказать. А Хайнц не сможет отвести глаз от этого моря света, не понимая, что же это такое, потому что пока слишком мал. А потом Ханнелоре бросится со своими подарками для матери, а потом – для отца, потом – для твоих родителей, и вы все будете радоваться, как дети…

Все эти дни ты будешь до последнего ждать меня – я же написал, что приеду в канун Рождества. И даже сегодня утром у тебя еще останется надежда, и днем тоже; и так будет до тех пор, пока ты не зажжешь елку. И тогда ты наконец осознаешь, что я не приеду, что я не смог не исполнить свой долг здесь на фронте, лицом к лицу с врагом… и, может быть, ты представишь себе, как я провожу эти часы здесь, в разрушенной избе, куда смерть подобралась так близко.

Я не знаю, нападут ли русские в течение нескольких следующих часов, и, если здесь все для меня закончится благополучно, я не знаю, не упадет ли в следующее мгновение на наш домишко снаряд, не превратит ли всех нас, тридцать человек, в груду головешек… но я знаю, что ты стойко перенесешь то, что я от тебя далеко, и что наши сердца и наша любовь станут от этого еще чище и нежнее. Мы зачали наших детей в самые счастливые часы нашей жизни; посмотри сегодня в их счастливые, сверкающие глаза, и ты сама будешь счастлива и горда за нас, солдат, которые дают возможность детям испытать эту радость. Подумай о многих женщинах, потерявших своих мужей, о детях, отцы которых покоятся где-то в чужих землях, о матерях, чьи сыновья никогда уже не вернутся. Им пришлось вынести гораздо больше.

Я знаю и то, что ты почувствуешь глубину и святость этой ночи так же горячо, как я, гораздо острее, чем когда-либо раньше. И я знаю, что сейчас, когда колокола призывают к миру, миру на земле, ты тоже мечтаешь о мире, в который я верю и за который сражаюсь. Ведь что такое на самом деле мир? В том простом значении этого слова для меня это значит: когда миновала опасность смерти, когда пушки молчат, когда я опускаю свое оружие. А для тебя: когда ты больше не боишься за мою жизнь, когда тебе не нужно больше дрожать при мысли о том, вернусь ли я, когда ты снова после стольких ночей сможешь спать спокойно. Но, разумеется, этот мир не может быть настоящим, великим. Ведь никогда не может быть полного мира, даже если пушки молчат, если люди каждую секунду опасаются, что вот сейчас на них нападут. Настоящий, истинный мир, сияющий, богатый красками и радостью мир может наступить только после этой святой войны[52]. Я хорошо себе представляю, как велики и болезненны наши жертвы, которые приносятся ради чего-то очень значительного.

Мы уже видели так называемый мир, который длился 25 лет. Это был грязный и зловонный мир, лживый мир, который людей превращал в зверей. И мы должны были спокойно жить в том мире, но не ради такого мира мы сейчас ведем эту по-настоящему священную войну. Могли ли наши двое детей быть по-настоящему счастливы без этой войны? Я сомневаюсь в этом. И поэтому в 22.00 выйду в холодную и ясную декабрьскую ночь, ступая по глубокому снегу… от одной позиции к другой… до наших передовых дозоров… и мои мысли будут еще ближе к тебе, чем раньше… я дома… и со слезами на глазах смотрю на звезды и мечтаю, что увижу там две пары сияющих детских глаз… думаю с гордостью и болью в сердце о чуде, что произошло в такую же тихую святую ночь.

Если русские сегодня нападут, ни один из них не уйдет отсюда живым. Мы все сейчас испытываем холодную ярость. И если заглянуть поглубже, мы испытываем настоящую гордость: ведь это благодаря нам, немцам [солдатам], миллионы других могут праздновать этот самый немецкий из всех праздников в мире и безопасности.

Четверг, 25 декабря 1941 г.

В ушах свистит ледяной ветер. Тяжелое оружие и тяжелые ящики с боеприпасами ложатся тяжелым бременем на плечи наших солдат, и они могут двигаться вперед, только сильно согнувшись. Длинной колонной мы идем на запад вдоль железнодорожной линии.

Отступление! Это совсем не то, что нам нравится, ведь мы больше любим наступать; мы из тех, кто всегда неутомимо движется вперед; мы даже не знаем, что означает это слово. И вот так наша колонна тащится вдоль дороги, безмолвно и по колено в снегу. Часто приходится бросать очередной ящик с боеприпасами, потому что солдат слишком ослаб, чтобы нести его дальше. 30 км – это довольно долгий путь. На каждой короткой остановке все мы бросаемся полумертвыми от усталости в снег, а когда нужно продолжить путь, каждый чувствует себя еще более измотанным, чем прежде.

Пятница, 26 декабря 1941 г.

В 4.00 мы пришли в Ивановку, насквозь промокшие, замерзшие, измотанные, – скорее мертвые, чем живые. Я хорошо теперь могу себе представить, что сам факт того, что ты отступаешь, действует на всех нас угнетающе. У многих проблемы с ногами. Лично я совершенно вышел из строя после того, как у меня от мороза образовались волдыри.

Было совершенно ясно, что для нас не оказалось места для постоя. Я со своим взводом нашел неотапливаемое помещение. Но и этого достаточно; все, что нам сейчас нужно, чтобы быть довольными, – это хоть какое-то место, где можно сесть.

Мы действительно не сможем выдержать еще один марш, подобный этому. Все говорят, что ходят слухи, будто нас в январе должны сменить. Вряд ли мы и дальше выдержим такую жизнь. Ведь у большинства солдат осталось только то, что на них. Все остальное было потеряно во время отступления, либо сгорело, либо было захвачено русскими. А если у тебя единственные носки, которые на тебе постоянно, то они вечно мокрые насквозь и со временем начинают расползаться. Вся наша обувь разбита вдребезги, рубашки и нижнее белье черные (мы не меняем их неделями) – и это только малость из того, как обстоят наши дела. Невозможно жить, если у тебя нет ничего, чтобы помыться или побриться.

Зима 1941/42 г.

(Газетная вырезка, скорее всего, из австрийской газеты)

ПАЛ ЗА ФЮРЕРА, НАРОД И ОТЕЧЕСТВО

Родился 21 апреля 1914 г., погиб 15 сентября 1941 г.

Девизом моей жизни было: «Я отважился!» И единственное, на что я надеюсь, – это то, что моя жена и ребенок, самое дорогое, что у меня есть, останутся верными и смелыми, что они будут с гордостью называть имена павших, которым выпала честь признать себя немцами и бороться за честь Германии.

Унтерштурмфюрер СС Хельмут Фришеншлагер, лейтенант Альпийского истребительного полка[53].

Фрау Аннемария Фришеншлагер,

урожденная Освальдер, Зальцбург,

Хейнрих-Хаубнер-штрассе, 2.

Комментарии Прюллера

В лучшие, наполненные самыми большими надеждами годы ты отдал жизнь в борьбе против большевизма. Я не знал тебя, Хельмут Фришеншлагер, наши жизненные пути никогда не пересекались. Для меня ты являешься одним из множества безымянных бойцов, которые с радостью и гордостью отдали самое дорогое за наш чудесный вечный народ, за нашего любимого фюрера и за прекрасную Германию. Только благодаря этой маленькой вырезке я обратил на тебя внимание.

Несомненно, жизнь вела тебя путем трудной политической борьбы, и, может быть, тебе пришлось заплатить за свою приверженность германским идеалам тюрьмой[54].

Несомненно и то, что ты пострадал от тех экономических условий, которые принесли бедствия всей нашей стране, и ты тоже считал те мартовские дни 1938 г.[55] своей личной победой.

Таким образом, твоя жизнь была освящена в высшей степени чистым идеализмом, и с самой ранней юности ты боролся за будущее Германии. И когда фюрер призвал всех нас на последний и решающий подвиг, ты, разумеется, был одним из тех, кто с радостью и энтузиазмом взял в руки оружие в борьбе за жизни своего народа и своих детей.

А теперь ты отдал свою жизнь, полную надежд, в возрасте 27 лет; ты отдал ее, честно выполняя свой долг перед народом, фюрером и Отечеством, возможно возглавив атаку своего подразделения. Ты погиб самой прекрасной смертью, о какой только может мечтать мужчина, смертью на поле боя. Но ты не умер; ведь все те, кого ты собрал вокруг себя, всегда будут помнить о тебе как о лучшем и самом верном товарище. Умирает лишь тот, кто гибнет бесчестно, а тот, кто погибает с честью, продолжает жить. Ты, Хельмут Фришеншлагер, отдавший свою жизнь за самые высокие идеалы[56], останешься в вечности, потому что ты пал, как герой, за свою страну, за величие своего Отечества.

Должен ли я говорить тебе, как благодарен тебе весь немецкий народ, должен ли я говорить тебе, как сочувствуем мы твоей жене и ребенку? Поручи их обоих нашей заботе, и наш народ никогда не оставит их.

Твоя могила, наверное, находится на плодородной Украине, может быть, в промышленном районе у реки [Северский] Донец, а может быть, дальше на север, в одном из дремучих русских лесов; я не знаю этого, но тем не менее, как твой товарищ, я должен сделать для тебя одно одолжение. Это будет последнее одолжение: как и подобает, я украшу твою могилу самыми прекрасными цветами на свете, самыми красивыми эдельвейсами с твоих любимых гор у Зальцбурга.

Так прощай, Хельмут Фришеншлагер, покойся с миром на чужбине.

Четверг, 1 января 1942 г.

В последние дни, а часто и ночи, русские атаковали, но их атаки отбивали. Они наступали в такой глупой манере, что все это было больше похоже на демонстрацию, чем на наступление. Они могли остановиться на склоне, очевидно чтобы отдохнуть, и тем самым превращались в прекрасную цель для нашей артиллерии. А после первых нескольких выстрелов они могли вновь исчезнуть за склоном холма и бежать обратно, как стадо свиней.

Так было и сегодня. Сначала мы думали, что это их месть за испорченный нами вчера Новый год: в 00.00 мы открыли по ним огонь из всего, что могло стрелять. Они могли подумать, что мы отходим, но мы заставили их переменить свое мнение.

Снег очень глубок, сейчас холодно, часто 35–40 градусов мороза (по Цельсию). Но мы не должны обращать на это внимания.

Суббота, 3 января 1942 г.

Вчера у меня так ужасно болел зуб, что в 22.00 я отправился в пункт первой медицинской помощи и попросил там удалить зуб при свете бензиновой лампы. К сожалению, это не сработало, но мне дали какой-то чудо-порошок, что помог мне дожить до утра. Мне нужно отправляться в Щигры, но я не могу ехать, пока обстановка здесь не успокоится.

Сейчас все время, днем и ночью, постоянно объявляется тревога. Довольно часто русские наступают целыми толпами. Иногда речь идет лишь о разведывательной группе, иногда тревога оказывается ложной; последнее происходит, когда кто-то из часовых из своего легкого пистолета-ракетницы выстреливает зеленую ракету вместо белой или свистящую ракету, открывая стрельбу, не проверив, чем он ее зарядил. Я бываю готов застрелить такого идиота, особенно если это происходит ночью, но, к сожалению, не могу в такой момент ехать. Это то, чему нас учили, когда мы были новобранцами. Многое, а фактически большинство вещей ты можешь узнать лишь на своем опыте, в повседневной муштре или ползая на брюхе, получая наказания и лишаясь увольнений. К сожалению, нет никакой возможности обучать на войне.

Воскресенье, 4 января 1942 г.

Нам снова предстоит смена позиций. Несколько километров направо, где мы должны сменить 2-ю роту, которая, в свою очередь, отправится еще дальше к правому флангу. Мы обнаружили, что условия жизни здесь не так уж плохи, каждое подразделение живет в своем собственном домике. Гражданские тоже все еще здесь, что является для нас большим подспорьем. В Ивановке я завел прекрасного пса, который целыми днями, а может быть, и неделями лежит в сарае. Я назвал его Иваном. Он дважды убегал от меня, но мне всегда удавалось поймать его снова.

Надеюсь, что мы останемся на этих квартирах на всю зиму. Мы с удовольствием окопались бы здесь. Этот участок фронта тоже нельзя назвать самым худшим; пусть русские попробуют прийти и атаковать нас здесь – они увидят, что из этого получится!

Среда, 7 января 1942 г.

Сегодня я сбрил свою бороду, которую отрастил «в знак протеста». Не мог больше смотреть на себя.

Пятница, 9 января 1942 г.

Сегодня командир внес мое имя в списки представленных к Железному кресту 1-го класса!

23 января 1942 г.

Только что узнал, что для всех военнослужащих отпуска отменены. Возможно, начинается развертывание для нового наступления. В то же время мы не теряем надежды, что нас сменят. Я ожидаю, что это должно произойти примерно в конце марта.

30 января 1942 г.

Вот уже несколько дней мы переживаем грандиозную снежную бурю. Термометр часто падает ниже отметки 43 градуса ниже нуля (по Цельсию). Совершенно невозможно вообразить, как выживают наши посты прослушки, что часто расположены впереди на высотах, продуваемых ветрами и снегами, а также разведывательные дозоры, которым приходится целыми ночами бродить по окрестностям по абсолютно безлюдным территориям.

Время теперь работает на нас. Каждый день прибывают новые резервы, сосредоточиваются новые подразделения (до нас они не добираются!), поэтому теперь уже в случае прорыва русских такой общей паники, как раньше, не будет. С каждым днем все более упорными становятся слухи о том, что в марте нас должны сменить и перебросить на юг Франции. Недавно об этом говорили даже во время чаепития у командира. Март! До него осталось всего восемь недель.

1 февраля 1942 г.

Эта зима выдалась чрезвычайно суровой. И так может продолжаться еще добрых шесть или восемь недель. Это просто чудо, как умудряются при этом работать люди, ответственные за тыл и боеприпасы. Ни одна машина не может выехать отсюда в Щигры – а это всего в 7 км. И ни одна конная повозка, потому что животные тонут в сугробах по самый крестец. И сани тоже не могут проехать. И все же до нас доходит все необходимое. Не всегда действует даже железнодорожная линия между Курском и Щиграми, но снабжение работает, как хорошо смазанный часовой механизм. Снова чудо немецкой организации в действии! И все же я хотел бы знать, увидим ли мы когда-нибудь что-либо из зимнего обмундирования: меховые и шерстяные вещи и т. д., которые присылают люди из дома. На самом деле нам удалось вплоть до этого момента вполне благополучно пережить зиму. Если обстановка резко не ухудшится, мы переживем ее и дальше.

11 февраля 1942 г.

Если бы кто-то сказал мне летом, что нам придется провести зиму в России, я ответил бы ему, что он сумасшедший. Мы, танковая дивизия, которая все это время находилась на фронте, лишившись машин, будет всю зиму обороняться? Я бы поставил все, что угодно, что такого просто не может быть.

И вот почти закончился февраль, практически подошла к концу зима, а мы все еще здесь! Более того, мы чудесным образом продержались и держимся сейчас. Холод больше не является для нас проблемой, мы привыкли к нему. 38 градусов или 40 градусов ниже нуля? Это ничто. Хуже всего было, когда температура упала до 43 градусов ниже нуля.

Два отступления, которые нам пришлось пережить, были очень паршивыми, но теперь мы лучше можем понять моральный дух русских, которые могут преодолевать сотни километров, часто не имея продовольствия, иногда без всяких гарантий, что снова не окажешься в кольце. Мы же откатились назад на 40 км и совершенно отчаялись. А теперь уже недели, как мы прочно стоим на месте – фронт стабилизировался.

12 февраля 1942 г.

Теперь установились ветер, дождь и пришло тепло. Пока еще не конец зимы, но это знак того, что весна уже недалеко. И тогда мы снова покатимся дальше на восток. Останемся ли мы с остальными, пока неясно, но, кто бы это ни был, мы или кто-либо другой, врагу будет дан бой, он будет окружен, разгромлен, уничтожен. Пусть Сталин и Ко ждут весны с ужасом. Для них это будет началом конца.

Англия падет. Давно уже фюрер сделал это пророческое заявление. Разве эти дни не лучше, чем другие, подтверждают эти два слова? Филиппины, Гонконг, Сингапур, Бирма, Борнео [Калимантан], Ява, Целес [Сулавеси], Суматра! Империя трещит по швам, разваливается на части. Падет все королевство. А национал-социализм – нет. Так легли карты. Что здесь может значить то, сменят нас или не сменят и мы примем участие в дальнейшем наступлении? Победа должна быть за нами. Все мы должны послужить этой цели – все до последнего человека!

У нас здесь есть собственная прирученная партизанка – девочка-горничная, которая приходит каждый день в 8.00 и работает до 17.00. У нее никогда прежде не было столько продуктов, которые она получает на нашей кухне.

14 февраля 1942 г.

Сегодня пришел приказ об эвакуации гражданского населения – на неопределенное время. Наверное, кому-то наверху пришла в голову светлая мысль, что если гражданское население останется здесь, то мы сожрем все продовольствие в округе.

Ну, такой приказ действует уже давно, но местные жители всегда возвращаются, и мы спокойно позволяем им это. Ведь они топят для нас дома, приносят воду, стирают для нас, даже приносят молоко от двух коров. Ну и, в конце концов, среди двухсот тридцати мужчин всегда есть несколько таких, кто не может жить без женского тела, даже если речь идет о русской женской плоти. Поэтому через некоторое время мы снова сажаем всех их себе на шею.

Теперь приказ отдал герр генерал лично. Но мы не так уж много можем сделать, чтобы избавиться от них. Но на этот раз приказ был сформулирован так: командир батальона позволил при каждой роте иметь по три семьи, которые будут использоваться на работах, и каждому из членов таких семей будет выдано соответствующее разрешение за подписью командира роты. Три семьи? Это не так много, если иметь в виду потребности роты. Однако мы сами составим эти семьи! В одну такую семью входят девять членов, мужчин и женщин. На каждого из членов этой семьи есть разрешающий документ, и все они носят фамилию Иванов. Следующие девять проходят под фамилией Барановы, третьи стали Васильевыми.

23 февраля 1942 г.

Уже давно в роту пришло письмо от неизвестной девушки, которая просит предоставить информацию о ее погибшем женихе. Никто не хочет отвечать на это письмо, потому что сейчас здесь уже не осталось ни одного солдата, который был в роте в момент, когда погиб этот человек. Так это письмо и переходит от одного к другому, пока однажды не попадает ко мне. И я написал этой девушке следующие слова:

«Дорогая Митци Трунка!

После того как это письмо некоторое время искало адресата, данное письмо к неизвестному солдату полевой почты № 13694 попало в руки ко мне. Никто из нас не осмелился ответить на него. И я не могу никого в этом винить, так как никого из боевых товарищей, которые были рядом с Вашим женихом, когда он встретил свою геройскую смерть, уже нет рядом с нами. Ваш жених погиб 4 августа в великом сражении за Умань, когда рота атаковала населенный пункт Терновка. Он лежит, похороненный вместе со своими товарищами, погибшими там же, в бою в Тишковке, в 50 км к северо-востоку от Умани. Выстрелом в грудь его вырвали из наших рядов в самом расцвете сил. Смерть была мгновенной, и он не почувствовал боли.

Поверьте мне, фрейлейн Трунка, я очень хорошо понимаю, как Вам не хватает Вашего возлюбленного, павшего мужчины. Но Вы – немецкая девушка, а потому Вас, как и каждого из нас, находящихся на фронте, не может не волновать исход борьбы, которую ведет не на жизнь, а на смерть наш народ. Позже, когда наступит мир и у Вас будет своя семья, Вы будете с безмерной благодарностью вспоминать о тех жертвах, которых потребовала эта грандиозная битва и потребует еще. Это они, и только они помогают спасти нас и наших детей от жизни в деградации и стыде, страданиях и отчаянии.

Я знаю, что проще говорить о жертвах, которые понесли родственники павших, чем самому нести на себе это бремя. Но я думаю, что любой из нас поступил бы на месте павших так же. И каждый из нас уверен, что посеянное зерно должно однажды принести свои всходы.

Точно так же, как мы здесь гордимся своим участием в великой борьбе, так и Вы, фрейлейн Трунка, должны быть горды тем, что понесли в этой борьбе такую тяжелую жертву. Это не было и не будет напрасным! И за Вашего Мартина тоже обязательно отомстят! Выживание нашего великого Отечества, нашего стойкого и непобедимого народа, победа над нашими заклятыми врагами отчасти послужит платой за его смерть.

Вспоминая о наших павших товарищах, оставшихся позади, я буду вспоминать и о Вас, фрейлейн Трунка. Шлю Вам свой привет и выражаю искреннюю симпатию.

Хайль Гитлер!

Прюллер».

26 февраля 1942 г.

После морозного дня снова пошел снег и поднялся ветер. Все дороги сразу же замело, улицы стали непроходимы. Хочется надеяться на то, что это последняя агония зимы. Наконец-то мы получили из штаба батальона подтверждение, что нас перебросят отсюда в апреле. Предполагается, что мы вернемся в Германию или Румынию на отдых, а оттуда отправимся в Турцию[57]. Однако не важно куда, лишь бы это было подальше от России. А может быть, мы снова окажемся дома? Это было бы лучше всего.

Вчера к нам пришли трое дезертиров, скрывавшихся в здании фермы неподалеку. Моральный дух у противника очень низок. Большинство из солдат хотели бы дезертировать, но за ними стоит комиссар[58].

Их кормят плохо и с большими перебоями, зато хорошо снабжают боеприпасами. Большинство из них прибыло из колоний для нарушителей закона и имеют сроки от десяти и более лет, которые им предстоит отбыть[59]. Они плохо обучены и вооружены. Забавный расклад. Но все это не имеет значения, лишь бы они вели себя тихо.

Что бы им ни говорили комиссары, они почти полностью верят в это – в то, что мы находимся на пороге катастрофы, что мы голодаем, что, если они пойдут в атаку, мы побежим от них как зайцы, что мы расстреливаем всех пленных, что у русских двадцать шесть батарей в Лещинках (!), что на подходе русский танковый батальон и т. д. Как же они глупы! Если бы они могли только представить себе, что их ждет через несколько недель!

Сегодня мы получили новое орудие со стволом из картона. Не смейся, он действительно из картона. И он действительно стреляет на дистанцию до 2 км. Пулями служат пропагандистские листовки – более ста штук. На расстоянии 2 км примерно в полутора метрах над землей они разбрасываются над поверхностью. Разве это не великолепно?

Важным фактором в этой войне, возникшим таким образом на горизонте, является пропаганда. И в этом отношении мы тоже бьем русских, мы фактически здесь идем на огромных дистанциях впереди них. В конце концов, у нас есть Геббельс!

Почта снова работает, по крайней мере иногда. Конечно, мы всегда недовольны ею и всегда мечтаем, чтобы она работала получше.

16 марта 1942 г.

В ночь с 12-го на 13-е началась метель, которая длилась до этого утра. Мы никогда прежде не видели ничего подобного. Ничего не видно перед собой за десять шагов. Если тебе приходится идти от одной избы к другой, тебе для этого приходится выдержать целое сражение [с природой]. Домики занесло снегом прямо до соломенных крыш.

В нашей дыре было так холодно, что мы стояли вокруг плиты, закутавшись в меха, – меховые шапки и муфты для ушей, перчатки, два или три одеяла. И все равно было так холодно, что невозможно выдержать. Ветер задувал сквозь щели и углы, и было очень мрачно. Такова настоящая русская зима. Если она продлится еще несколько недель, это очень испортит нам дело. А сегодня все снова нормализовалось. Должны подойти тылы и даже столь долгожданная почта, а в Щиграх тыловые подразделения получат почту уже завтра, а с ней и всякие лакомые вещи (шнапс, сигареты и т. п.). Как им это удается?

17 марта 1942 г.

Новость, прозвучавшая в 22.00, стала для нас громадным сюрпризом. Фюрер наградил нашего командира Рыцарским крестом. Никто не ожидал этого, потому что он только что получил Германский крест в золоте. Он и сам не ждал этого. Все мы были ужасно рады. А телефонные звонки с поздравлениями не прекращались. В 24.00 мы снова слушали новости: «…обер-лейтенант Ханс Хеннинг Эйхерт награжден Рыцарским крестом Железного креста…» Вполне естественно, что квартирмейстер достал бутылку из «своих самых последних запасов». Мы должны были отпраздновать это. Теперь будем ждать дубовых листьев к этому кресту…

Март 1942 г.

Разве выигрывает тот, кто больше всего лжет?

Мы уже испытали на себе ложь польского правительства. Своими собственными ушами, оказавшись в плену, мы слышали, как оно пыталось убедить своих солдат в том, что немцы сдаются целыми полками, что мы дезертируем сразу целыми дивизиями. И мы видели, как поляки, прослушав новости, от радости распевали свой национальный гимн. Это происходило между 22 и 25 сентября, когда польской армии уже не существовало, когда все их войска были уничтожены в их собственном логове или были взяты в плен[60]. А они были убеждены, что победят немцев и уже скоро маршем войдут в Берлин. Но они не победили!

Мы слышали ежедневные новости во Франции на немецком языке – это было запрещено, но мы постоянно ловили парижское радио, потому что уже находились во Франции, а наша аппаратура была слишком слабой, чтобы ловить сигнал немецких радиостанций. Каждый вечер мы слышали слова: «Немцы! Прекратите бесполезную, ненужную борьбу. Ваши дети падают ниц под смертоносным огнем наших пулеметов, как колосья пшеницы под взмахами серпа. Горы трупов громоздятся перед нашими укреплениями. Французская земля пропиталась кровью твоих мертвецов, Германия!» Каждый день в одно и то же время – те же самые однообразные слова.

Капитулировала Голландия, потом Бельгия. Произошли события у Дюнкерка: мы прорвались на Амьенском плацдарме и гнали противника перед собой. А радио Парижа продолжало лгать. Даже в ту ночь, когда немецкие войска вошли в столицу Франции, – та же ложь. А Франция не победила.

Когда наши дивизии смелым броском прорвались в районе западнее Кюстендила, а через три дня вышли к Ушкубу (Скопье) и к границе с Албанией, тем самым отрезав сербскую Южную армию[61], сербы продолжали гнать миру свою ложь через эфир: они сильны, как никогда, немецкие армии повсеместно отброшены назад, потери немцев достигли сотен тысяч, трофеи в вооружении и бое припасах невозможно пересчитать… и… и… и сербы не победили.

Потом мы стояли у реки Альякмон, у Стена-Портас, в разгар самого ожесточенного сражения за Грецию. И греки бросили против нас на самой сложной местности английские, австралийские и новозеландские войска. И они продержались против нас всего несколько дней, а потом лгали, что немецкое наступление остановлено. Греческая Македонская армия[62] сдалась («немецкие войска разбиты на всех фронтах»), над горой Олимп водрузили знамя Германии («фронт теперь стабилизировался»), мы вышли к горе Олимп («немцев отбросили назад»). А они все еще продолжали лгать, когда мы прорвались через Стена-Портас и непрерывно преследовали врага в череде бесконечных схваток от Ларисы до Фарсала. А они не победили.

И вот теперь мы уже почти год находимся в России и слышим самый худший вариант лжи. Я не говорю, что это связано с большевистской системой: уже было доказано противоположное, и весь цивилизованный мир убедился в том, что коммунизм является не более чем огромным узаконенным надувательством, одной громадной постыдной ложью. Я вовсе не хочу говорить о лжи, которая касается нашей борьбы за достойный мир. Я приведу лишь отдельные случаи из огромных томов, в которые, пожалуй, не сможет поместиться вся ложь русских.

Они, конечно же, говорят, что мы дезертируем тысячами, что в лагерях для военнопленных не хватает места для того, чтобы разместить там все бывшие немецкие дивизии; что мы бежим из Третьего рейха и готовы разносить прелести советского рая по всему миру. И это самая безобидная ложь. Но когда их радио и пресса вопят на весь мир, выражая протест и недовольство нашим обращением с русскими военнопленными и гражданским населением, когда они лгут о зверских убийствах и издевательствах, это становится уже более интересным. Потому что мы в состоянии привести сотни случаев, когда дело обстоит с точностью до наоборот. И лучшим нашим доказательством является то, что сами пленные и население той части территории, что мы оккупировали, которые никогда в жизни не жили так хорошо[63], которые никогда не слышали о подобных случаях обращения, как приведенные выше, существование которых после 22 июня 1941 г. развернулось на 180 градусов. Эти мужчины и женщины, военнопленные и нет, видят наши «зверства» собственными глазами вот уже в течение нескольких месяцев. Они являются свидетелями образцового поведения немецкого вермахта, они являются лучшими пропагандистами немецкого образа жизни в России. Но Сталин продолжает лгать…

Должен ли я повторить, что ни один немецкий солдат даже пальцем не прикоснулся к русской женщине?[64]

Но Сталин лжет об изнасилованиях…

Человек, который был солдатом на фронте, в первую очередь здесь, на Востоке, знает, как редко мы употребляем алкоголь. А когда он нам достается, то обычно в чае или кофе. Наши солдаты очень бережно относятся к таким вещам. Но они лгут русским солдатам, что мы, немецкие Михели, напиваемся каждую субботу, к ночи находимся в бессознательном состоянии и, следовательно, не можем оказать на следующее утро никакого сопротивления. Пленные часто рассказывают нам об этом. Но Сталин лжет о наших субботних пьянках…

С нами приходили воевать многие генералы. И у них ничего не получилось. Ворошилов, Буденный, Тимошенко. А потом пришла осень, распутица, голод, резкие перемены, бесконечные русские равнины, проблемы со снабжением. А потом пришел самый великий из них генерал: зима. А с ним началось русское наступление[65]. Предполагалось, что мы побежим, как испуганные зайцы, оставляя за собой оружие и технику, обмундирование и обмороженных в огромных снежных сугробах, оставляя один город за другим, а русские рванут за нами в наступление бешеным темпом. И вот прошли месяцы, а мы здесь, все еще в 70 км восточнее Курска, как раз там, где мы были 26 декабря 1941 г. Но Сталин все лжет и лжет…[66]

Все они лгут. В Польше, на Западе, на Балканском полуострове. И ни один из них не победил – ни поляки, ни голландцы, ни бельгийцы, ни французы, ни сербы с греками. И русские тоже не победят![67]

23 марта 1942 г.

Наконец-то у нас будут отпуска! Как надолго, когда и т. д., нам объявят сегодня. Мы можем отправить трех человек. Я один из них, потому что у меня остался еще тот отпуск на Рождество, как говорит мой командир. Ура! Может быть, я буду дома на Пасху! Это было бы лучшим пасхальным подарком!

Семеновка – Вена – Семеновка

27 марта 1942 г. после двухдневной задержки (что это была бы за армия без такого!) это наконец произошло: я отправился в отпуск.

Разве меня волновали пятичасовой путь от города Щигры до Курска в открытом грузовике и моя собственная температура 39 градусов? Все мои мысли были дома. Все провожали меня с наилучшими пожеланиями и были за меня рады. У некоторых, конечно, было тяжело на сердце: ведь, естественно, каждому хотелось поехать домой…

Я и сам часто ныл и жаловался и, как любой солдат, посылал кучу проклятий, что тоже позволительно. Но обычно я люблю повторять выражение «типично для армии». Но в этой поездке домой обеззараживание от вшей в Пшемысле (Перемышле) и все остальное было прекрасно организовано. Мы были ужасно впечатлены. Все, практически все было великолепно подготовлено и так же чудесно выполнено.

Неудивительно, что мы пребывали в прекраснейшем настроении, может быть, только чувствовали себя более спокойно, чем обычно. Это ведь настоящее событие, когда через 14 месяцев тебе предстоит встреча с твоей любимой и детьми. Это похоже на сон. Я рисовал в своем воображении первый момент нашей встречи, первый вечер в моей маленькой квартире, детей… а в Лунденбурге, все еще не могу поверить, что через два часа я буду стоять перед табличкой на двери с моим именем. Как я позвоню в звонок? Коротко и неохотно? Или долго и взволнованно? Заключу ли я сразу же в объятия свою жену и детей в порыве безудержной радости или остановлюсь в дверях, не в силах вымолвить ни слова? Я не знаю. Я продолжаю смотреть на часы и считать километры, которые приближают меня к моей цели.

Как прекрасна немецкая земля. Какие здесь чистые дома, поля и дороги, совершенно другие люди, и в одежде, и по характеру, и в дарованиях. Каждый должен просто гордиться тем, что он немец.

Медленно появляются радиовышки в Бизамберге, вот уже можно увидеть Леопольдсберг и Каленберг. Мы переезжаем Дунай. Из окон домов, из автомобилей на улицах, из огромных заводских окон, где толпятся люди, – нас отовсюду приветствуют, выкрикивают, машут руками. Я не успел даже толком понять, что прибыл в родной город, как поезд выкатился к вокзалу Нордбанхоф. Должен признаться, что по моей щеке невольно покатилась слеза радости, что в горле будто застыл ком, который никак не удавалось сдержать. Дом… Вена… Не могу поверить в это.

Мы все быстро направились к выходу. Каждый хочет выбраться отсюда как можно скорее. Послышалось несколько громких приветствий, а потом… потом меня вытолкали на улицу… Медленно и неуверенно я осмотрелся вокруг… Пратерштерн… здесь все так ново, движение транспорта, мощеные улицы, высокие здания, люди, женщины. Опьянев от счастья, я окунаюсь в городские улицы, через окна городского транспорта они проносятся мимо, я провожаю их взглядом. Пассажиры с любопытством смотрят на меня: они что, понимают, что я прибыл из России, с Восточного фронта? Хотя конечно: на мне же все еще русская меховая шапка, мой трофей. Скорее долой ее, а вместо нее – мой полевой головной убор.

В такой атмосфере нереальности происходящего я перешел через небольшую рыночную площадь у моего дома. Сейчас рынок открыт. Может быть, моя жена сейчас дома? А что я буду делать, если ее нет? У меня нет ключа. Потом я гоню подальше такие мысли.

Шаги за моей спиной переходят в бег. Я невольно оглядываюсь и… заключаю в объятия жену…

О, этот чудесный, волшебный отпуск. Двадцать один день блаженства. Каждый день – праздник. Описать это невозможно. Семейный круг, не омраченный никакими проблемами, часы игр с детьми, разговоры с женой, взаимные рассказы, истории, все это «мы снова вместе»… все это было так чудесно.

После всех бедствий и лишений, после невзгод и страданий, после месяцев, прожитых вне всяких благ цивилизации, – три недели дома. Не нужно больше спать в норах, нет вшей, тревог, вражеских атак. Это был не просто отпуск – лучше не могло быть даже на небесах, я уверен: мягкая белая постель, пижама, водопровод. А когда становится темно, ты просто нажимаешь маленькую кнопку, и сразу появляется яркий струящийся свет. Всегда есть бумага, радио и… мир. Да, есть еще тысячи мелочей, без которых невозможно жить, но которых мы лишились после 22 июня.

И вот я стою с кучей посылок для моих товарищей, для командира роты, на вокзале Нордбанхоф, у поезда, который снова повезет меня на восток. Быстрый поцелуй и твердое пожатие руки – вот и все на прощание. Но этим пожатием были сказаны больше тысячи слов, в которых были прошлое, настоящее и будущее… в них была Германия!

Поезд медленно выкатился с вокзала, проехал мимо матерей, жен, невест, отцов, братьев – всех тех многих, кто стоял, провожая медленно уходящий состав, утирая слезы со щек. Сколько из них сейчас испытывали странное предчувствие, что многие из тех, кто уезжает сейчас в поезде, навсегда останутся где-то далеко?.. Может быть, и те, кто им дорог, тоже.

Моя жена оставалась храброй до конца. Поезд катился по мосту через Дунай, а мысленно я уже находился там, на фронте, со своими товарищами.

29 апреля 1942 г.

Примерно в полдень я вернулся из отпуска назад, о чем доложил в роте.

20 мая 1942 г.

Вот уже несколько дней, как здесь стоит тропическая жара. Все мы разделись до плавок.

3 июня 1942 г.

Сегодня прибыл командир нового подразделения. Ночью нас сменит на позициях пехота, а завтра утром мы покинем эти места. Мы провели в Семеновке пять месяцев, пережили множество нападений противника, отпраздновали свои маленькие победы. Мы выдержали ее, нашу первую зиму в России. Будет ли еще одна? Эти избы и укрытия, эти окопы на это время стали нашим домом. Никто из нас никогда не забудет эту дыру. Несмотря на все трудности, мы чувствовали себя здесь хорошо – это было наше место. А теперь мы должны покинуть его и испытываем удивительно сложные чувства.

19 июня 1942 г.

Вот уже несколько дней среди нас царит настоящее оживление. Мы пребывали в состоянии беспокойного ожидания, так как с понедельника должны были выдвинуться в точку рандеву подразделений для дальнейшего сосредоточения. Но похоже, в наши планы внесла свои коррективы погода. Вот уже некоторое время непрерывно идет дождь. И нетрудно представить, как сейчас выглядят дороги – одно сплошное море грязи. Поэтому, прежде чем мы снова будем в деле, непременно пройдет некоторое время. Как сказали, наше подразделение будет первым, которое продолжит выдвижение на новое место.

22 июня 1942 г.

Пройдет всего лишь несколько дней, и мы снова пойдем в бой. То, что движется сейчас по дороге, само по себе выглядит фантастически – колонна за колонной, артиллерия, пехота, новая техника (может быть, это минометы – постановщики дымовых завес?), тыловые подразделения – все это без перерывов и интервалов. По всем дорогам и тропинкам.

23 июня 1942 г.

Мы наполнены гордостью, благодарностью и волнением. Ведь мы вновь будем первыми, кто бросится в битву с Советами. Наконец-то мы снова в своей стихии, мы будем непрерывно атаковать и преследовать врага. Поэтому теперь уже мы возьмем инициативу в свои руки, господин Сталин. И ни вы, ни ваши бестии не смогут нас остановить. Ближайшие же дни покажут это.

Если только погода будет к нам благосклонна.

27 июня 1942 г.

Если до 18.00 не поступит приказ, опровергающий это, наступление начнется сегодня ночью. Залпы огня наших тяжелых орудий предположительно в 2.15 послужат сигналом на форсирование реки Тим. Плавсредства уже лежат на замаскированных позициях; саперы должны доставить их к берегу реки. Все мы, разумеется, должны броситься к реке с удвоенной скоростью, а нашей первой целью является Нижнее Долгое. Вторым рубежом будет Грачевка, а третьим – высоты южнее.

Стоит теплая лунная ночь. Солдаты впереди двигаются тихо, как кошки, а ребята из расчета 88-мм flak так же молча толкают свое орудие на позицию. Иногда кто-то из унтерофицеров выкрикивает ругательство в адрес своих подчиненных, когда кто-то из них слишком беззаботно зажигает сигарету, но в остальном стоит почти мертвая тишина.

Справа от нас находятся два здания из красного камня. Они расположены на реке Тим, отдельно друг от друга, и совершенно не вписываются в местный сельский пейзаж – когда-то в них размещались школы. Между кустами здесь и там проглядывает узкая мерцающая полоса. Это Тим! Конец 1941-го, начало 1942 года!! Сколько крови пролилось вдоль этих берегов в последние полгода! Как часто они меняли хозяев? Однако вскоре хозяева сменятся навсегда, и ни один выстрел русского солдата эти берега больше не услышат.

Воскресенье, 28 июня 1942 г.

В 2.15 прозвучал первый выстрел артиллерии, и в то же самое мгновение, пока этот снаряд летел к русским укреплениям, тяжелые орудия организовали такую лавину огня, какой никогда прежде не видели в нашем батальоне. Орудия всех видов и калибров, бесчисленные батареи выплевывали смертоносный груз на русский берег. Лай 88-мм зениток, перестук 20-мм автоматических зенитных пушек, рев тяжелых минометов, гром артиллерийских снарядов – все смешалось в общей какофонии скорого огня. В перерывах завывали бомбы нашего нового оружия, реактивных минометов (что-то вроде нашей наземной «Штуки» – Stuka zu Fuss)[68].

Среди этого рева в лихорадочной спешке через Тим устремились наши солдаты на своих маленьких плотах. Мы атакуем на широком фронте. Через Тим одновременно устремились многие и многие дивизии. Сотни тысяч солдат теперь, после зимнего перерыва, снова могут идти вперед, на восток; мы так рады этому.

Я все еще нахожусь на этой стороне реки. Организую движение взводов, чтобы они могли переправиться быстро, в назначенное им время. Когда места на надувных лодках занимает последний взвод, я тоже бросаюсь к воде и занимаю место на одной из таких надувных лодок[69], уже переполненной. Но прежде чем я успел понять, что произошло, я уже оказался на другой стороне.

Роты все еще лежали на закрытых позициях. Мы собрали всех, а потом начали выдвигаться на Нижнее Долгое, село в полутора километрах отсюда. Захват этого населенного пункта был первой целью нашего наступления. Земля оказалась окутана плотным туманом (дымовой завесой), так как многие минометы и артиллерийские орудия использовались для постановки дымовых завес. В 5–6 м от себя ты уже ничего не способен разглядеть.

Все вокруг нас все еще было наполнено раздирающим уши ужасающим грохотом, выстрел за выстрелом. Реактивные минометы с воем выплевывали одну реактивную мину за другой. Стоит непрекращающийся ад. А пока мы падали, шли вперед под артиллерийским и минометным вражеским огнем, прорывались чудесным образом (или благодаря моему чутью?) через советские минные поля и приземлялись посреди русских придорожных канав, прикрытых рядами кустов.

Было не так легко понять, куда двигаться дальше, так как дымовая завеса не позволяла определиться с направлением. За нами бегут солдаты другой роты – они сместились правее. Пехотинцы устремились вперед через наш центр – им следовало быть где-то на левом фланге. А в самом начале и мы сами чересчур сместились вправо. Но сейчас, во время атаки, все займут назначенные им места.

Заняв очередной ров, чтобы укрыться от вражеского огня, мы обнаружили семьдесят или восемьдесят большевиков, которых предстояло прикончить, выбить вон или захватить в плен. Завязалась рукопашная, и лишь немногим из советских солдат удалось выйти из нее живыми. Но и у нас тоже появились потери. Был тяжело ранен лучший и самый добросовестный из всех парней, что мне довелось повстречать за всю войну, наш санитар ефрейтор Хандлер. Были выбиты еще несколько человек, пользовавшиеся всеобщей любовью. В соседней роте пал неубиваемый лейтенант Несер, тоже прекрасный человек. А теперь он лежит у реки Тим…

Мы вышли к нашей первой цели, Нижнему Долгому, точнее, к тому месту, где оно стояло несколько часов назад. Огнем наших реактивных минометов несколько деревянных избушек были превращены в груды головешек. От всего лежали лишь жалкие остатки – несколько прочных деревянных балок и немного домашней утвари. Испуганное гражданское население выползало из подвалов со страхом в глазах. Плачущие дети, дрожащие от ужаса взрослые, апатичные старики – вот что такое сейчас было Нижнее Долгое. Боже правый, как мы благодарны тебе за то, что эта война не идет на немецкой земле.

Теперь перед нами следующая цель – Грачевка. Сначала мы должны выйти к ее юго-восточной окраине. Мы снова атакуем широкой, огрызающейся огнем цепью, зачищаем местность, а затем вынуждены использовать все наши силы, чтобы выкурить нескольких оставшихся солдат противника, которые бились до конца в своих укрытиях. Но мы быстро идем вперед. Вперед, мимо советских солдат, разгромленных и уходящих в тыл, мимо мертвых, мимо окопов и блиндажей, мимо позиций вражеских орудий, которые они бросили в попытке спасти свои шкуры… мы даже не смотрим в их сторону: вперед, вперед – таков всеобщий настрой.

Через низины и долины, через холмы и высоты, где наш авангард подавляет очаги сопротивления, а потом в быстром темпе мы рвемся через клочок земли, простреливаемый огнем противника, и выходим к своей следующей цели.

Теперь – до третьего рубежа, к высотам южнее Успенского. Оттуда всего несколько метров до железной дороги Курск – Воронеж и несколько километров до Мармыжи, арены тех ужасных боев во второй половине декабря 1941 г. Как они выглядят теперь?

Мы рвемся вперед, километр за километром. Советские войска, похоже, отошли, и в результате нашего броска на юго-восток мы оказываемся позади советских эшелонов. Стоит удушающая жара, и все мы потные, грязные, уставшие и постепенно накапливающие чувство голода (это тоже произойдет чуть позднее)… Но мы идем вперед и вперед. Я начал вспоминать первые дни войны в Польше – они были похожи. Снова несколько полей высокой пшеницы, как я ненавижу их, через которые нам нужно пройти. И что любопытно (я что, совсем дурак?), я продолжаю наставлять своих солдат, напоминая им о минах, здесь, в 10 км за Тимом.

Наступает полдень. И день продолжается. Вперед, вперед… Как и всему в жизни, придет конец и этому маршу. Пройдя 17 км, в 14.30 мы наконец вышли к высотам южнее Успенского. Не успел я обсудить то, что следует теперь делать, – командир роты и батальонный адъютант сейчас находятся на левом фланге, – как это произошло.

Неожиданно рядом со мной раздался взрыв. Никакого воя снаряда, ни свиста, лишь глухой кашляющий звук минометной мины. Мелькнуло ли что-то в воздухе или просто сработал инстинкт?

За долю секунды я распластался на животе. Как раз вовремя, так как сразу же раздался следующий взрыв. Голова внутри разорвалась, и думаю, что барабанные перепонки в ушах взорвались. Что со мной произошло? Я ощупал свой череп – все в порядке. Прекрасно. Грудь – ничего. Руки – тоже ничего. Я смог пошевелить верхней частью туловища. Ноги – брюки на коленях разорваны в лохмотья. Из левой ноги течет кровь. Я ранен.

После трех лет на фронте, после четырех кампаний я попал под мину.

Я был готов зарыдать от злости. Сейчас, когда мы наконец снова идем вперед, когда можем пробивать себе путь на восток, почему-то должно было произойти нечто подобное. Тщательно, втайне надеясь, что со мной не случилось ничего серьезного, я осматриваю левую ногу. Из колена течет кровь. Значит, здесь осколок.

Я поднял ногу вверх, но осколок не вышел, он сидит внутри. Ох-ох! Санитар из пехотного подразделения, который отстал от своих и которого я захватил с нами, чтобы потом через наш батальон отправить обратно к своим, перевязал меня. Неожиданно мне показалось, что со мной произошло худшее: я потеряю эту ногу! Нет, нет! А затем: она будет негнущейся, как доска. Страшно.

Вскоре подошел лейтенант Шемм. Он очень взволнован. Кто займет мое место? Я предложил своего старого товарища Майера-второго. Согласен. Я попросил его подойти, чтобы объяснить ему все.

– Итак, Майер. Ежедневный рапорт выглядит следующим образом… здесь мой блокнот с листами, над которыми работает каждый.

– Эй, Прюллер, обер-фельдфебель Хейндль тоже ранен, вы можете отправиться с ним.

– Да-да, одну минуту. А теперь смотри сюда, здесь секретные сведения… боеприпасы… довольствие…

– Прюллер, ну давайте же… Вы едете?

– Машины, которые будут в твоем распоряжении… бензин… Теперь еще одно: тебе нужно послать в лес разведывательную группу и…

– Проклятье, Прюллер, оторвите свою задницу от этого…

– Подождите секунду, ради бога… теперь – не забудь вести записи в этих личных делах… и… и…

Мне нужно было сказать так много.

Лейтенант Шемм желает ободрить меня. Он говорит, что осколок удалят в пункте первой медицинской помощи и я смогу остаться в роте. Но я знаю, что означает осколок в колене. Вот для нас уже готов «Штайр», туда загружают еще двух раненых – Хейндля и старшего солдата Тёпля из 4-го взвода. С помощью санитара мне удается сделать несколько шагов, и вот я тоже внутри.

С болью в сердце я оставляю своих чудесных товарищей, с которыми вместе я провел в роте три с половиной года, с которыми уехал на фронт. Увижусь ли я с ними снова? Пусть Бог пребывает с вами, солдаты моей родной 6-й роты, пусть вас не оставляет солдатская удача.

Пункт оказания первой помощи был развернут в нескольких больших палатках. Пришлось немного подождать, пока очередь дойдет до меня. Мною сразу же занялись – ногу одели в шину, сделали один укол от столбняка и еще один укол морфия от боли. Потом меня поместили в одной из больших палаток, где я стал дожидаться эвакуации в тыл.

29 июня 1942 г.

Это была ужасная ночь. Шина на ноге позволяла мне спать только на спине, а в этом положении я не могу спать. Всю ночь нас обрабатывали бомбардировщики противника. Некоторые бомбы падали в опасной близости от нас. Вот было бы интересно получить еще одно ранение уже здесь! Хейндль, из которого извлекли множество осколков, переносит боль со спокойствием, достойным восхищения.

Рядом со мной находился фельдфебель из 377-го пехотного полка. Он получил ранение в грудь и теперь лежал в собственной блевотине. Со вчерашнего вечера идет дождь, и у нас нет никакой возможности выбраться отсюда. Санитарные машины, должно быть, застряли в Щиграх, а это в 40–45 км отсюда. Слава богу, что у меня еще остались сигареты.

30 июня 1942 г.

Сегодня рано утром нас должны отсюда вывезти. Если это окажется правдой, мне нужно будет позже написать об этом.

Позже. Путь отсюда до Щигров был ужасным. Огромные ямы на дороге заставляли машину совершать прыжки, и внутри ее мы чаще оказывались не на носилках, а вне их. Мы кричали на водителя, но ему не оставалось ничего другого, как продолжать ехать в той же манере, иначе мы просто застряли бы в грязи. Нас вывезли, чтобы доставить в армейский госпиталь в Щиграх, но там нас даже не вынесли из машины. Наши пожитки выгрузили прямо на улице, а нас направили на станцию. Импровизированный госпитальный поезд – товарные вагоны, немного соломы на полу – стоял на путях в готовности к отправке. На Курск. Когда мы добрались туда, то дальше – на Конотоп. А из Конотопа поезд пошел на Гомель.

Мое колено довольно сильно болело, и ночью я снял шину. Я не мог носить ее. Поездка казалась бесконечной. Некоторых из нас высадили в Курске, прочих в Конотопе. Они, бедняги, были настолько тяжело ранены, что больше не могли выдержать дороги. Наконец около полудня 2 июля мы прибыли в Гомель. Там нас на носилках отнесли в центр сбора раненых, расположенный прямо на вокзале. Нам сменили повязки, а на следующий день мы снова были в пути, на другом приспособленном под госпитальный поезде, но гораздо лучше оборудованном. Там, по крайней мере, были набитые соломой матрасы и санитар в каждом вагоне. На каждой станции о нас заботились представители Красного Креста. Мы не успевали съедать и выкуривать все то, чем они нас снабжали.

5 июля мы въехали в Варшаву. Меня отвезли в госпиталь на Добраштрассе. Нас сразу же избавили от вшей и помыли (и это было чудесно). Мне поставили новую шину, гораздо более удобную, чем прежняя. Я почувствовал, будто родился заново, лежа помытым в чистой, белой постели, на свежем белье; в комнате стояло радио, внимательные санитары – все это было похоже на сон.

Рентгеновский снимок показал, что осколок состоял из двух частей и обе застряли в моих костях. Я больше не испытывал боли, но все равно не мог спать – проклятый осколок.

Как и планировалось, в Варшаве мы задержались ненадолго. Как только мы смогли двигаться, нас на санитарном поезде отправили в Германию. Когда я впервые начал вставать, поезд направлялся в Дрезден. Там мне удалили осколок и сделали гипсовую повязку. На следующий день мне пришлось готовиться к выписке, а вечером 9-го числа я уже сидел в поезде, который вез меня в нужном направлении – в Вену!

Ночью 11-го мы прибыли в Вену на вокзал Аспангбанхоф. На следующее утро в 8.00 мы выгрузились, и, когда я получил направление в госпиталь, я чуть не упал в обморок – Больтцмангассе, в 9-м районе, в 10 минутах от моего дома! Мне удалось уговорить водителя санитарной машины (это была одна из венских муниципальных машин) про ехать мимо моего дома и сообщить жене о моем прибытии.

Меня решили не оперировать, иначе мое колено перестало бы сгибаться. Пока было непонятно, восстановится ли оно полностью: время покажет.

30 (июля) мне авиапочтой пришло письмо из батальона, в котором мне сообщили, что я награжден Железным крестом 1-го класса. 1 августа я впервые вышел из помещения. Мое колено еле сгибалось.

Декабрь 1942 г.[70]

Говорит фюрер

Мы только что организовали посты охранения в Веселом, которое заняли полчаса назад, а потом нашли домик и для себя, где и начали устраиваться на ночь. Возможно, завтра нам придется выдвигаться дальше, как думало большинство из нас, но все же мы включили наше радио. После множества помех и свиста оно заработало, и мы сразу же переключились на Deutschlandsender[71].

Из громкоговорителя лился одобрительный рев. После того как мы с любопытством прождали несколько секунд, диктор объявил, что сейчас будет говорить фюрер. Те, у кого было время и желание – а у кого такого желания не было? – собрались вокруг; практически каждый из нас чувствовал, что просто обязан услышать его речь.

А потом мы сидели на деревянном полу и слушали этот голос, который так любили. Наши глаза сверкали, пока мы ловили его волшебные слова. В избушку невозможно было бы просунуть даже шпильку, столько человек в ней набилось. Все мы завороженным взглядом уставились на радиоприемник, как будто он находился в нем, наш фюрер. Несмотря на то что можно было разобрать лишь небольшую часть речь – русские станции подавления были слишком мощными, – никто не вышел, пока речь не подошла к концу. Каждое слово было бальзамом для наших душ. Мы боялись пропустить хотя бы одно слово. Боже мой! Знаешь, с каким подъемом и энергией, с каким энтузиазмом мы завтра пойдем в атаку на противника! В каждом из нас все еще звучат слова фюрера.

Примечания

1

Игра слов – по-нем. «лимонка» – это Eierhandgranate (яйцевидная ручная граната). (Примеч. пер.)

2

Ниже представлены фрагменты дневника солдата вермахта Вильгельма Прюллера «Солдат на войне», позволяющие под другим углом зрения рассматривать события, происходящие на Восточном фронте в это же время приблизительно на той же территории.

3

Речь идет, видимо, о танке КВ-2, масса которого 52 т, тяжелее в Красной армии не было.

4

Это, как говорится, взгляд из штаба. Танки КВ уверенно поражались только 88-мм зенитками либо на ближних дистанциях под-калиберными снарядами.

5

Очевидно, в основном легких.

6

Поразительные по своей лживости записи. Зверства немецких солдат, особенно в 1941 г., хорошо известны.

7

По британской терминологии, это называется «управляемым сосредоточенным артиллерийским огнем».

8

Может быть, Прюллер имел в виду, что огонь велся обычными снарядами: сомнительно, что немцы еще в Тарнополе начали использовать зажигательные снаряды.

9

Дальше выяснится – немцы этого не дождались, как и позже в ходе войны.

10

Автор преувеличивает в несколько раз.

11

У автора получилось, что 2 штурмовых орудия побеждают 40 танков на платформах. Обычно в состав бронепоездов входили от 2 до 4 бронеплощадок для стрельбы по наземным целям и 1–2 бронеплощадки для стрельбы по воздушным целям плюс по 2 контрольных платформы в каждом конце бронепоезда на случай подрыва и т. д.

12

Зверства немцев по отношению к пленным в 1941 г. были трудноописуемыми. Из более чем 2,3 млн советских солдат, попавших в плен в 1941 г., большинство погибло – от голода, болезней, холода, расстреляно.

13

С 1954 г. – Хмельницкий.

14

Тяжелых танков у немцев в 1941 г. не было, так называли средние танки Pz IV.

15

Две немецкие роты (штатная численность около 200 человек в каждой) при поддержке танков уничтожили одну советскую роту, не имевшую противотанковых средств.

16

2-й батальон 10-го пехотного полка.

17

Принятое у венцев уменьшительное название собора Святого Стефана.

18

Этот пробел заполнен с помощью другого дневника, который Прюллер начал 6 июля и перестал вести после того, как восстановил прежнюю тетрадь. В дальнейшем он пользовался им для внесения туда других записей.

19

Советский народ, «живущий в рабстве», не оценил благие, по мнению захватчиков, планы и в конце концов сокрушил врага.

20

Всего на начало Киевской оборонительной операции советских войск (7 июля – 26 сентября 1941 г.) немцы имели на Киевском направлении 40 дивизий, в том числе 10 танковых и моторизованных, против сорока четырех сильно ослабленных советских дивизий. Враг превосходил войска нашего Юго-Западного фронта в пехоте и артиллерии более чем в 2 раза, в самолетах в 1,5 раза.

21

Это немцам только померещилось.

22

Взгляд младшего штабного работника.

23

«Слышишь ли ты мой тайный призыв?» – популярная песня.

24

Через два с половиной года, в ходе Корсунь-Шевченковской операции (24 января – 17 февраля 1944 г.), эти места (Лысянка, Звенигородка и др.) будут усеяны десятками тысяч трупов немцев и их союзников.

25

Автор предельно ясно изложил цели Германии, напавшей на СССР.

26

Р. – Рейшиц; Ш. – Штиглер.

27

На самом деле население Кривого Рога по переписи 1939 г. составляло 197,6 тысячи человек – таких городов было много, но как промышленный центр город выделялся. – Ред.

28

Весьма малый процент, всегда готовый на предательство.

29

И это говорит житель Вены, в которой еще в конце XIX – начале XX в. количество незаконнорожденных детей превышало количество законных, а разврат в имперской столице был известен повсюду.

30

Город Запорожье был захвачен немцами только 3 октября 1941 г.

31

Естественно, это была советская авиация.

32

Призыв в то время осуществлялся на шесть или на двенадцать лет; очевидно, Цурн хотел, чтобы Прюллер продлил срок службы до полных 12 лет.

33

Он пробрался через линию фронта с переносным радиопередатчиком и направлял огонь русской артиллерии.

34

Деньги, помещенные на один из счетов Postsparkasse, исчезли после войны, но памятная доска в честь павших была повешена в одном из храмов Вены (Stiftskirche).

35

Знаменитая программа радио немецкой армии, позывным которой была известная мелодия песни, на которую ссылается Прюллер. Сейчас он упоминает о ней, называя название программы из Белграда – «часовой».

36

На самом деле в 35 км северо-восточнее города Лубны, у города Лохвица.

37

В окружение попали войска 5, 21, 37 и 26-й армий Юго-Западного фронта вместе с командующим фронтом М. П. Кирпоносом, всего около 453 тысяч человек.

38

Немецкие танки и моторизованная пехота против почти безоружных, без противотанковых средств, в чистом поле советских солдат. Но во второй половине войны все будет наоборот – советские танки с десантом пехотинцев, давящие отступавших солдат вермахта и его союзников. Автор этого избежит.

39

Непонятно, что имеет в виду автор, возможно, сальные свечи.

40

Дмитриев-Льговский.

41

Первоначально «Штайр» производил гражданские легковые и грузовые автомобили. Штаб-квартира завода находится в городе Штайр в Верхней Австрии.

42

Большинство попавших в плен в 1941 г. погибло от голода, жажды, болезней, было расстреляно, а пленные осени 1941 г. массово умирали и от холода.

43

Войска Брянского фронта с тяжелыми потерями вырвались из окружения и заняли рубежи обороны восточнее Курска.

44

Курск известен с 1036 г. Разорялся монголо-татарами. С 1360 г. в составе Великого княжества Литовского. С 1508 г. в Русском государстве. Киев же возник как центр славянского племени полян в конце V – начале VI в.

45

Здесь автор сильно приукрасил картину. Курск советские войска обороняли упорно, оставили в ночь на 3 ноября.

46

За время оккупации (Курск был освобожден 8 февраля 1943 г.) немцы расстреляли и повесили около 3 тысяч жителей города, 10 тысяч угнали на работы в Германию, около 10 тысяч умерло от голода и эпидемий.

47

Иногда студентам, после того как они отслужат определенное время, разрешали вернуться и продолжить учебу. (Примеч. авт.)

48

Численное превосходство к началу контрнаступления советских войск под Москвой 5 декабря и в ходе этого наступления почти всегда было на стороне немцев (несмотря на подбрасываемые резервы, наступающие несли большие потери).

49

Эта и другие сложные метафоры являются изобретением самого Прюллера.

50

Автор, очевидно, имеет в виду все же Т-34, раз снаряд 37-мм пушки рикошетировал. Однако конструкция американца Кристи была применена при создании легкого танка БТ-2, а танк Т-34 – результат долгой позднейшей эволюции советских танков, в конструкции которых от «Кристи» осталось не так много.

51

45-мм пушек у немцев не было. Это могла быть трофейная советская 45-мм пушка образца 1937 г. 53-К; либо, скорее всего, чехословацкие 47-мм пушки образца 1936 г. (весьма эффективные) – немцы дали им наименование 4,7-см Pak 36 (t); либо французские 47-мм пушки образца 1937 г. – немцы называли их 4,7 см Pak 181(f).

52

Так автор называет захватническую войну за «жизненное пространство для германской нации», которую немцы начали с вероломного нападения.

53

Унтерштурмфюрер – звание в СС, соответствовавшее армейскому лейтенанту.

54

Прюллер имеет в виду период до 1938 г., когда нацистская партия в Австрии была вне закона.

55

Когда был осуществлен аншлюс Австрии – германскими войсками при поддержке большой части австрийского народа.

56

Идеалы захвата «жизненного пространства», идеалы порабощения всех народов, не соответствовавших стандартам нацистских идеологов и расологов, а потому достойных лишь обслуживать «расу господ» (и это в дневнике Прюллера постоянно прорывается).

57

Очевидно, ходили слухи о возможном вступлении Турции в вой ну на стороне Германии, как это было в 1914–1918 гг. Но турки сделать это в 1941–1942 гг. не рискнули, хотя армию к границе с СССР подтянули.

58

Моральный дух советских войск, перешедших в контрнаступление под Москвой, был очень высок. Отдельные выродки, вроде трех упоминаемых, выявлялись и карались (всего в ходе войны было расстреляло около 135 тысяч, всего осуждено 994,3 тысячи, из них отправлено в места заключения 426,6 тысячи).

59

Речь идет о конкретном подразделении, которое действительно могло быть сформировано из добровольцев-зэков. Однако из всего такого подразделения (очевидно, батальона) нашлось лишь три подонка-перебежчика.

60

Далеко не все. До 26 сентября сражались там, где автор угодил в плен, только 28 сентября капитулировала Варшава, 30 сентября Модлин, 2 октября гарнизон Хеля, 6 октября группа «Полесье» генерала Клееберга.

61

Войска 3-й армейской области, оборонявшиеся у границы с Болгарией, и 3-й армии, наступавшей в Албании на итальянцев.

62

У греков были Западная Македонская, Центральная Македонская и Восточная Македонская армии, а также Эпирская армия и Британский экспедиционный корпус.

63

Автор демонстрирует такую ложь, перед которой меркнут все вышеприведенные примеры. Миллионы пленных и мирных жителей умерли на оккупированных территориях СССР уже в 1941 г., а всего за время оккупации было преднамеренно истреблено только мирных жителей 7 420 379 (в том числе 216 431 ребенок), погибло на принудительных работах в Германии 2 164 313 человек, погибло от жестоких условий оккупационного режима (голод, инфекционные болезни, отсутствие медпомощи) 4 млн 100 тысяч. Всего 13 684 692 человека только гражданского населения.

64

См. дневник от 14 февраля 1942 г., где утверждается другое.

65

Повторение французской сказки Наполеона про 1812 год.

66

Севернее немцы были отброшены от Москвы на 100–250 км.

67

Сеанс самовнушения не помог.

68

Nebelwerfer (или DO-Werfer) представлял собой реактивный миномет калибром 150 мм (158,5 мм) с шестью стволами, по шесть единиц в батарее. (Примеч. авт.)

69

Например, большая надувная лодка (Gross Flossacke), весом 149,7 кг, длиной 5,5 м и шириной 1,86 м имела грузоподъемность 2,75 т. Накачивалась ручными помпами за 15 минут. Могла перевозить пехотное отделение (10 человек с вооружением и ручным пулеметом), или противотанковую пушку калибра 37 мм, или мотоцикл с водителем, или миномет 81,4 мм и т. д.

70

Прюллер покинул госпиталь 28 августа и получил отпуск по болезни (точнее, для восстановления после болезни), который провел со своей семьей. Осенью он находился в Вене или в окрестностях города – его колено заживало очень медленно. Скорее всего, этот отрывок он написал во время так называемого Hitler-Urlaub («отпуск Гитлера», специальный отпуск, предоставляемый раненым солдатам, особенно хорошо проявившим себя в боях) в Вайтенфельде, близ городка Рец в Нижней Австрии. Здесь описаны события, произошедшие в ходе Русской кампании, поэтому данный отрывок включен в текст.

71

Мощная радиостанция в Берлине.

Content

Килер Хайнц
Еще один день на войне
Свидетельства ефрейтора вермахта о боях на Восточном фронте
1941–1942

1941 год

1942 год

Приложение Война против Советского Союза

Примечания