Анна Витальевна Литвинова

Когда миллиона мало

Памяти Тани Поляковой

© Литвинова А.В., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Роман основан на реальных событиях

Пролог

– Сильва, вставай! – пробивалось издалека сквозь туман.

Накрылась подушкой, натянула поверх нее одеяло.

– Сильва, подъем! – Голос мачехи совсем над ухом. Руки холодные, пальцы цепкие. Разоряет ее гнездо, выковыривает наружу.

– Ну, пожалуйста! Пять минут еще!

Одеяло и подушку сорвала, швырнула на пол. Отдернула шторы, люстру врубила во все шестнадцать лампочек.

Веки склеены. Пробуешь разлепить – словно горячий песок сыплют. Во сколько она уснула? Играть закончила в три утра. Потом еще вертелась. Переживала из-за проигрыша, продумывала стратегию на завтра.

– Сильва, уже половина восьмого!

Попыталась приподнять голову, не смогла, простонала:

– Пофиг.

– Да сколько это будет продолжаться! – Голос мачехи бьет прямо в мозг, сыплет булыжники на затылок. Ухватила ее за щиколотки, стягивает с кровати – руки сильные, в тренажерке накачала. Сильва попыталась удержаться за изголовье, но пальцы соскользнули. Грохнулась на пол, ушибла пятую точку. Заорала:

– Да отвали ты от меня!

– Что ты сказала, дрянь?

– Что слышала! Не смей меня трогать, сука!

Еще полгода назад терпела, но в последнее время подумала: чего молчать, если ее оскорбляют?

Мачеха взъярилась окончательно. Вцепилась в предплечье когтями (больно, останутся царапины), влепила с размаху пощечину. Глаза у Сильвы сразу разлепились, накатила ярость. Девушка примерилась и от души лягнула некровную родственницу в коленку. Получилось удачно – та отлетела.

– Сейчас еще врежу, – пообещала.

Но мачеха честной драки испугалась. Вопит:

– Игнацио! Помоги! Твоя дочь меня избивает!

– О, Матерь Божья, – простонала Сильва.

Очередное утро в любящей, блин, семье.

Отец явился немедленно – уже при галстуке, волосы блестят от геля, ремень тщетно пытается удержать огромное брюхо.

Мачеха бросилась к нему – хромает показательно, руки заламывает, словно заштатная драматическая актриса:

– Она ударила меня! Она посмела меня ударить!!!

– Сильвия. – Отец сузил глаза. – Ты потеряла разум?

Все детство от его ледяного тона cердце в пятки уходило. А недавно вдруг осенило: «Да чего его бояться? Придурок! Бочонок на ножках! И предатель».

Она бесстрашно приблизилась, ткнула под нос предплечье – царапины, нанесенные противницей, эффектно сочились кровью. Набычилась, буркнула:

– Скажи этой своей… пусть не трогает меня. Тогда и я ее трогать не буду.

Отец молчал, жевал губы. Похоже, примерялся – как ударить побольнее, но чтобы без следов. Сильвия бросилась к письменному столу, схватила ножницы, ощетинилась:

– Только тронь. Глаз выколю.

– Кого мы вырастили! – взвыла мачеха. – Давай полицию вызывать!

Девушка отбросила ножницы. Да, что-то совсем понесло ее с недосыпа. Надо назад отыграть, извиниться. Признать, что виновата, допоздна засиделась за компом. Объяснить: сложно вставать в семь, когда поспала только три часа. Попросить: она прогуляет два первых урока. А завтра – как штык, подскочит. Сама. По будильнику.

Но едва успела начать: «Ну, ладно, короче», – отец оборвал:

– Одевайся. Собирай манатки. И вон отсюда.

Сильва опешила:

– Куда?

– Куда хочешь. К наркоманам. К бездомным. Под мостами с ними ночуй. Или вообще утопись. Будет лучше. Для всех.

– Э, Игнацио… ты уверен, что правильно поступаешь? – мачеха взглянула с сомнением.

– Я устал, – отрубил он. – Каждое утро одно и то же. Скандалы, вопли. Пусть проваливает. Я хочу пожить в тишине.

– Сильва, – мачеха смягчила голос, – ну, давай поговорим, как взрослые люди. Неужели ты не понимаешь? Миллионы людей во всем мире не высыпаются. Но они все равно встают, идут в школу, на работу.

– Ладно, – буркнула дочь. – Схожу я в вашу долбаную школу. Ща быстренько соберусь.

Но отца окончательно сорвало с катушек.

Жирным брюхом навалился на ее стол, выдергивает из компа провода. Злорадно оповещает:

– До Пасхи поживешь без гаджетов! Без игрищ своих безумных!

– Это ведь целых две недели! – взмолилась она.

А он – лэптоп под мышкой – еще и ее мобильник схватил.

– Совсем сбрендил? – заорала она. – Как я совсем без связи?

– Кнопочный дам, – злорадно усмехнулся отец.

– Да пошли вы оба! – взорвалась Сильва.

Почему всем одноклассникам повезло? У тех семейные ужины, вместе домашнюю пасту делают, в настолки играют, ездят на пикники. А у них – сплошные претензии да ругань. А если вдруг без скандала сидят все трое за столом, за готовой пиццей – всегда молча, каждый в свой телефон уткнулся.

Она схватила школьный рюкзак. Демонстративно, на пол, вывалила из него учебники. Распахнула шкаф. Начала, почти без разбору, набивать теплыми вещами.

– Игнацио, – нервно заломила руки мачеха, – она действительно сейчас уйдет. У нас будут неприятности.

Но отец лишь презрительно усмехнулся:

– Куда она денется? Есть захочет – вернется.

И Сильве больше ничего не оставалось – только рюкзак на плечи и на прощанье, от души, шарахнуть дверью.

Давно

Богдана родилась в Кувшинино, между Тверью и Торжком, в деревянном домишке. Официально считалось поселение городом, но все жители называли деревней. Каменные дома только в центре, где памятник Ленину, а чуть отойди – грязь непролазная, фонари разбиты, за колбасой – в Москву.

Жили втроем: бабушка, мать да внучка.

Мужчин в семье не имелось.

Дед погиб на Второй мировой. У мамы в паспорте штампы о браке стояли. Но родной Богданин отец замерз по пьянке, а отчим пять лет получил за кражу и сгинул на зоне.

Мама с бабушкой всегда притворялись, что им и самим нормально. Но Богдана-то видела: ничего хорошего. Денег вечно нет. Краны текут. Дрова заготовить – проблема. Восьмого марта только жалкий цветочек с работы. Поэтому сама хотела настоящую семью. Как на плакате «Госстраха», что в сарае висел: новенькие «Жигули», рядом с авто мужчина в импортном блейзере, при нем женщина в платье вельветовом, нарядно одетые ребятишки, а на заднем плане дача двухэтажная.

Мать над ее мечтой хохотала:

– Мужа она богатого хочет! Где его взять, да еще в Кувшинино? Блатные на своих женятся. Лейтенанта до генерала растить? Всю жизнь провозишься, а он в отставку майором уйдет. Начальниками только дети начальников становятся.

Богдана расстраивалась, бабушка утешала:

– Ты у меня принцессочка!

И читала на ночь красивые сказки – про Золушку, про Ассоль.

Мама язвила:

– Старую деву вырастишь!

Бабушка тихо сердилась:

– Она еще ребенок! Пусть мечтает!

Хотя девочка рано понимать начала: на самом деле принцев нет. В Кувшинино точно. Парни, едва в подростковый возраст входили, сразу пить начинали, курить, мат через слово. Если свой мотоцикл имеется – уже герой, девчонки хвостом ходят.

Но однажды – было тогда Богдане тринадцать – остановила ее цыганка. Предложила:

– Давай погадаю.

Школьница вздохнула:

– У меня денег нет.

– Не надо денег. Так скажу. – Взяла ее руку, поизучала и взглянула с уважением. – Ох, какая у тебя необычная жизнь будет! Миллионер, красавец, иностранец замуж будет умолять выйти. А ты откажешь.

Пьяная цыганка, что ли?

На дворе стоял 1987-й. Январский пленум ЦК КПСС уже состоялся, обновление всех сторон жизни страны объявили. Люди болтали о грядущих переменах, бабушка запоем читала только что разрешенных «Детей Арбата» и «Белые одежды», мама смотрела «Шестьсот секунд»[1], но в целом как было в Кувшинино болото, так и осталось.

А гадалка усмехается:

– Рожу не криви. Знаю, что говорю. И границы откроются, и миллионеры появятся. Они всегда на обломках.

– Каких еще обломках?

Предсказательница воздела грязный перст с ярким облупившимся лаком:

– Скоро беда начнется. Не будет такой страны Советский Союз. И партии коммунистической не будет.

– А куда ж оно денется?

– Все кувырком полетит. Заводы встанут. Деньги в бумажки превратятся. Много людей погибнет, ты близкого человека потеряешь. И только через бубнового короля спасешься.

У Богданы еще тысяча вопросов: кто умрет, мать или бабушка? С матерью у нее отношения так себе, а бабулю жалко. И как король бубновый выглядеть будет?

Но цыганка больше ничего не сказала – что за интерес забесплатно стараться?

Богдана с девчонками постоянно гадала – на картах, на кофейной гуще, – поэтому к пророчеству отнеслась со всей серьезностью. Немедленно бабушке бросилась докладывать.

Та поджала губы:

– Чего слушаешь всяких дур? С чего бы Советскому Союзу рушиться? Семьдесят лет стоит и еще тысячу продержится.

– Так перестройка! Ветер перемен!

Но старуха отмахнулась:

– Поболтают – и по-старому станет. Много раз так было. То НЭП, то кукурузу вместо хлеба растили. А потом все назад возвращалось.

Когда живешь в Кувшинино, действительно трудно в перемены поверить. Это в Москве с Питером и митинги, и доллары купить можно, и «Мерседес» на улице увидеть.

А у них только кооперативное кафе открылось на главной площади. Богдана с подружками заглянули: скатерти белые, известная на весь город хамка-официантка вместо грязного халата в белой наколочке. С кислым видом говорит входящим «Здравствуйте». А шашлык десять рублей порция! Хотя на рынке килограмм хорошей свинины по два пятьдесят.

Ну, и в школе событие. Трое десятиклассников объявили: выходят из ВЛКСМ. Билеты комсомольские на стол, взносы платить отказались. Раньше бы выгнали отовсюду с треском, а сейчас ничего, сошло.

Но в их семье ничего не менялось. И бабушка Богдану настраивала: «Хочешь принца – учись. Езжай в Москву, поступай в институт. И там себе выбирай – студента перспективного, лучше со столичной пропиской».

Богдана корпеть над учебниками ленилась и хотела в музучилище – с детства обожала петь. Голос приличный, а с корочками вообще куда угодно возьмут – хоть в хор, хоть в ресторан.

Но бабушка считала: вздор. «Звезд» только богатые любовники зажигают, а по кабакам петь для блатных – верный путь в пропасть. Убеждала Богдану готовиться в институт, где мальчиков много: автодорожный или строительный.

Впрочем, консенсуса (модное нынче слово) достичь не успели.

В 1991-м, когда Богдана училась в девятом, предсказания цыганки начали сбываться – да насколько стремительно! Инфляция, путч, пустые полки в магазинах, безденежье. Мамина швейная фабрика встала. Бабушкину пенсию задерживали, и купить на нее можно было все меньше. Историю КПСС пригвоздили, историю СССР переписывали. Школьные учителя выглядели растерянными. Вместо того, чтоб – как в советские времена – влепить «пару», неприкрыто тушевались от наглых вопросов: «Зачем нам – сейчас – ваша алгебра?»

Богдана искренне не понимала: в чем смысл с трудом поступать в институт, пять лет голодать на стипендию, а потом – как все учителя, врачи, инженеры – сидеть без зарплаты?

Вон, мать с дипломом, правда, техникума, – и что?

Пока социализм, была при деле. Местком, профком, курсы кройки-шитья, на выходные в дом отдыха от работы. А сейчас совсем потерялась. И выход нашла простой – каждый вечер успокаивала себе нервы над рюмочкой.

Богдана алкашей терпеть не могла и очень мамашу презирала. Бабушка тоже злилась, отнимала у дочери едкого цвета ликеры и разведенный сиропом из варенья сомнительный спирт. Заставляла смотреть Кашпировского. Заказывала наложенным платежом заговоры от пьянства. Водила кодироваться.

Но мать бралась за ум от силы на пару дней. Потом снова начинала скулить, что ей тошно, добывала где-то выпивку и глупо хохотала в ответ на бабушкины укоры.

Однажды в очередной раз крепко выпила, заснула – а утром нашли ее мертвой. От вскрытия бабушка отказалась, в свидетельстве о смерти написали, что сердечная недостаточность, но соседи болтали: спиртом «Рояль» отравилась. Он в Кувшинино многих погубил.

Внучка с бабушкой стали выживать вдвоем. Сначала с огорода пытались кормиться, но много ли выжмешь с трех соток? В итоге старуха решила открыть бизнес.

Каждый день поднималась в несусветную рань, бежала занимать очередь в булочной. Покупала по тридцать батонов хлеба, приносила домой в пластиковой клетчатой сумке. Днем вместе с Богданой фасовали – нарезали целлофан, оборачивали каждую буханку, склеивали утюгом. А вечерами, когда магазины закрывались, пожилая женщина отправлялась на торговлю. Возле автобусной остановки, на перевернутых ящиках, собирались старухи и продавали всякую всячину, от гвоздей до галош. Бабуля пробовала расширять ассортимент. Варила варенье, пекла пирожки, но быстро усвоила: хлеб – товар самый ходкий. Еще вобла неплохо шла, а лучше всего алкоголь. Но со спиртным она не связывалась. Боялась – после смерти дочери – покупателей погубить. Да и рэкет – тоже новая реальность – только к тем цеплялся, кто с водкой. Старушек с хлебушком благородно не трогали.

Богдана рвалась помогать в торговле, но бабушка не пускала:

– Дома сиди! Вечерами на улицах плохих людей много.

Не перестроилась еще. Надеялась, что внучка горбатиться над учебниками будет.

Но Богдана уроки не учила принципиально, с трудом перебивалась с «двоек» на «троечки». С директором, чтоб не выгнал за неуспеваемость, они договорились на бартер. Нынче в самодеятельность художественную по доброй воле никого не заманишь, а Богдана обязалась участвовать во всех концертах. Жалко, что ли, – если петь ей все равно нравится? Дома тоже постоянно себе под нос мурлыкала. И грезила о принце. Ну, или хотя бы о богатом спонсоре.

Предсказание цыганки про миллионеров ведь тоже сбылось. Даже в тихом Кувшинино нынче богачи появляются. Ревут двигателями иностранных автомобилей, блестят золотом, шуршат пачками купюр.

Бабушка новых хозяев жизни на дух не переносила, но у Богданы малиновые пиджаки, короткие стрижки и златые цепи на бычьих шеях отторжения не вызывали.

Давно бы попробовала замутить, как сейчас говорили, баунти с кем-то из деловых, да бабушка устроила настоящую психическую атаку. Впрямую не отговаривала, зато очень часто таскала на кладбище. Сама возилась внутри родной оградки, сажала цветы на маминой могилке, но Богдану помочь не просила – отправляла пройтись, воздухом подышать. Та шлялась по аллеям, разглядывала памятники, высчитывала, кто сколько прожил, читала эпитафии. У стариков – скучища, кресты деревянные. Но очень много появилось свежих могил из дорогого гранита-мрамора. Улыбались с них сплошь молодые лица. «Ты смотришь с камня и молчишь. И в смерть твою поверить невозможно…»

Некоторых она знала – городок у них небольшой. В основном парни, конечно. Но частенько вместе с подругами расстреливали.

Расплачиваться жизнью за мимолетное богатство обидно, тут бабуля права. Да и жениться новые русские не стремились – предпочитали гарем себе завести.

Вообще никаких перспектив в стране: работать негде, замуж не за кого. А государство продолжало прижимать, закручивать, и все чаще в разговорах кувшининцев звучало: «Надо отсюда сваливать». Границы открылись, паспорта выдают свободно, валюту можно купить.

Сын соседки, очкастый «ботаник» (бабушка все уши пропела), английский выучил и в Америке пристроился, вожатым в скаутском лагере. Другие знакомые отыскали дальних-предальних немецких родственников и отправились воссоединяться с семьей. А соседка наездами в Турцию гоняла. Привозила оттуда товар, потом торговала на рынке. Богдана попробовала подлизаться: «Не нужна ли помощница?» Но та отбрила:

– Вложишь деньги в дело – поехали вместе. Все ходы-выходы покажу.

– А сколько надо?

– Триста долларов.

Сумма заоблачная! Богдана сникла. Но пути, чтобы свалить, продолжала искать. Однажды в местной газетке увидела крошечное строчное объявление: «Работа для красивых девушек в Италии! Интим исключен!» Классно. Италия. Это вам не Турция. Да еще без интима. Может, петь надо? Или фотомоделью? Вдруг возьмут?

Богдана считала: уродилась она не козявой. На конкурсе красоты, конечно, не победить, да там и куплено все. Но если привести себя в порядок и нормально прикинуться, вид очень даже товарный.

К собеседованию готовилась тщательно. Наварила картошки, распарила над кастрюлей лицо. Заточила несколько спичек, безжалостно выдавила со лба прыщики, а с носа – черные точки. Волосы накрутила на бигуди. Со всех подруг собрала одежки – замшевые туфельки из московского магазина «Ле Монти» за целых двадцать долларов, вываренные в кастрюле джинсы, кофта с роскошным люрексом.

И вертлявый мужик, что отбирал кандидаток, даже никакого собеседования проводить не стал. Сразу сказал:

– Ты нам подходишь. Загранпаспорт есть?

– Подождите, – взволновалась Богдана. – Вы расскажите сначала, что делать-то надо?

– Да не работа – сказка! Отдых! Днем спишь или на море ходишь. А вечером – наряжаешься, красишься и в ресторане гостей-мужчин встречаешь.

– В каком смысле «встречаешь»? – насторожилась Богдана.

– У входа, – улыбнулся дядька. – Улыбаешься, меню показываешь, приглашаешь зайти. А потом сидишь рядом, коктейли вкусные пьешь, комплименты слушаешь. Консумация называется. Двадцать процентов от счета – лично тебе. Плюс одежда, косметолог, массаж бесплатно.

– Так я ж итальянского не знаю!

– А зачем тебе? Аморе, дольче вита, белло – больше не надо.

– С какой стати мужчинам вообще меня угощать – если ни секса, ни даже поговорить?

Вербовщик сладко улыбнулся:

– Да просто слабость итальянцы питают к русским девушкам. Любуются – как картиной красивой.

И давит, требует: договор, предоплата, загранпаспорт срочно делать.

– Мне еще восемнадцати нет! – отбивалась Богдана.

– Решим. Доверенность нотариальную оформим, – напирал дядечка.

Но не уговорил – сбежала. Не дура! Понятное дело: коктейлями тут не ограничится. Спать с мужиками тоже заставят. Проститутка – по нынешним временам, конечно, не самая презираемая профессия. Но вряд ли на подобной работе мужа найдешь. Да и ресурс слишком быстро тратится. К тридцати годам будешь как бабка выглядеть.

Но идея попасть в Италию Богдану захватила. Конкретных путей пока не видела, но готовиться начала. Впервые в жизни за собственные скромные деньжата купила не шмоточку, не косметику, а самоучитель итальянского. А у старенькой учительницы музыки выпросила богатство: пластинку с «Травиатой» в исполнении артистов Ла Скала и все тексты арий. Целыми днями слушала, подпевала, старалась в смысл вникнуть.

В 1992-м году в России начала выходить газета «Из рук в руки». Богдана иногда покупала – поржать над рубрикой «Личные сообщения». Чего только не пишет народ! «Приму в дар авто в любом состоянии». «Меняю собрание сочинений Гоголя на новый пейджер». «Хочу ничего не делать и много зарабатывать». И объявления о знакомствах, как под копирку. «Ищу обеспеченного, со своей квартирой». Или сокращенно: «без м/ж п».

Интересно, хоть одна хищница таким образом миллионера нашла? Однако вскоре в «Из рук в руки» появилась вкладка международных объявлений. Это показалось уже интересней. Вырезай купон, заполняй, высылай – и твой текст опубликуют в любой точке мира. Почему бы не кинуть в итальянскую газету клич – что красивая и хозяйственная русская девушка ищет себе супруга?

Богдана уже и текст составила – на итальянском.

Но прежде чем отправить, посоветовалась с бабушкой. Та насупилась:

– Ну, ответят тебе. А дальше что?

– Переписываться будем.

– А потом?

– В гости позову.

– К нам в Кувшинино?

– Ну, или сама поеду.

– На какие шиши?

– Накоплю… а может, итальянец оплатит.

– У незнакомого мужчины деньги брать? А если маньяк окажется? Или из мафии?!

– Вот ты все-таки несовременная, – обиделась Богдана. – Все мои инициативы на корню рубишь.

Старушка улыбнулась печально:

– О твоем благе пекусь. Чтоб крылышки не обожгла.

– Что мне, до смерти в Кувшинино киснуть?

– Нет. Я нашла вариант, – вкрадчиво сказала бабушка. – Безопасный. В твоей любимой Италии.

– И чего молчишь? – взвилась внучка.

– Потому что не замуж. И не в содержанки. Работать там надо будет. Много и тяжело.

– А где работать?

– По хозяйству. Уборка. Или сиделкой с больными. Не кривись, не кривись! Да, не дольче вита. Зато проверено: не «кидают». Паспорт не отбирают. Деньги платят небольшие, но честно. Из Кувшинино уже четверо уехали.

– Почему я не знаю?

– Потому что вы, свистушки, грязную работу презираете. Только бы замуж да в фотомодельки. И потом на панели оказываетесь. А тут специально, чтобы бездельниц отсечь, ограничение по возрасту – старше тридцати.

– Значит, я не подойду, – вздохнула она почти с облегчением.

– А ты попробуй. Волосы в косу собери. Расскажи, что сама дом ведешь, борщи варить умеешь. Вдруг проскочишь? Собеседование завтра, в Доме культуры.

И Богдана пошла.

Народу на отбор – целая толпа гудит в коридоре. Разношерстная – девушки, тетки, бабки. Несколько мужичков даже затесались. В кабинет, где анкету надо заполнять, запускают по трое. Богдана заняла очередь, стала слушать, о чем народ говорит, и приуныла. Берут мало кого. Если дети маленькие, гонят сразу, молодых и безмужних тоже. Одну отправили за то, что зубов нет передних. Другая выскочила, щеки пылают, возмущается:

– Мотивации, сказал, у меня нет! А кто она такая, та мотивация?

Вот необразованная! Богдана и то знала.

Когда вошла в кабинет (вместе с двумя потертыми дамами), собеседователь, молодой, румяный парнишка, ей даже бланк анкеты не дал. Сдвинул сурово аккуратные бровки:

– Девушка, вы читать умеете? В объявлении черным по белому: кандидатуры старше тридцати лет.

Вроде сердится, но глаза не злые. Чего не попробовать? Улыбнулась сладко:

– Извините. Я просто подумала, что моя мотивация убедит вас закрыть глаза на возраст.

Он взглянул с интересом:

– А ты забавная. Ну, ладно. Расскажи. Что тебя мотивирует мыть унитазы?

– Хочу денег скопить на учебу.

Тетки анкеты заполняют, поглядывают злобно.

А молодой человек Богдане новый вопрос задает:

– И на кого учиться хочешь?

Она продолжала заливать:

– Меня гостиничный бизнес интересует.

– Зачем для этого в уборщицы идти?

– Для затравки. Чтоб зацепиться. Потом в отель устроюсь горничной. Итальянский доведу до совершенства. А дальше в университет поступлю.

Тот взглянул с интересом:

– Ты итальянский знаешь?

– Учу.

Тетки анкеты заполнили, сдали, парень, не глядя, кинул их бумажки в стопку:

– Позвоним, если подходите.

В кабинет следующие зашли, а он все с Богданой. Перешел на итальянский, спросил, сколько лет и какие хобби. Вторая часть вопроса явно с подвохом.

– Люблю пирожки печь. – Не соврала, под бабушкиным руководством и правда умела. – И пою еще.

– А мечта какая?

Бывалые мужики сразу видят, когда у женщины мечта всей жизни – замуж. Но этот, по счастью, пока не беркут – птенец. Главное, лицо честным сделать.

Она вспомнила интонации старенькой учительницы по музыке и ответила с придыханием:

– Мне бы так хотелось услышать «Травиату»! И чтобы обязательно Риккардо Мути за пультом!

– Это кто еще такой?

Ага, попался!

Она взглянула с укором – как, мол, можно не знать столь элементарных вещей:

– В Ла Скала главный дирижер.

Молодой беркут прыснул:

– Ну, ты острячка! Ладно. Заполняй анкету.

– Возьмете, что ли?

– Не знаю пока, – отозвался он важно. – Но кандидатуру рассмотрим.

* * *

Молодой вербовщик по имени Мирон ей позвонил в тот же день. Почему – Богдана так и не поняла. То ли легенда сработала, то ли просто понравилась она ему.

Парень, хотя строил из себя тертого калача, до всевластного и наглого нового русского пока не дорос. Когда Богдана заполняла под его руководством бумаги на загранпаспорт, приобнял – вроде как случайно.

Она ему строго:

– Вы это зачем сделали?

Малиновый пиджак еще крепче к себе притянул бы, а этот сразу отпрянул. Хотя вроде при деньгах человек, по заграницам раскатывает.

С прочими кандидатками – без церемоний, покрикивал. Дистанцию четко обозначал: он начальник, они – дуры. А с Богданой – трепетно, почти с уважением. Похоже, в ее легенду про университет поверил. Ох, лопух! Попросил бы принести аттестат– с одними сплошными «трояками» – и сразу все понял. Богдана даже стала раздумывать: может, романтику с ним закрутить? Попробовать замуж загнать? Но ее заводили мужики мощные, наглые, а Мирон худенький, тонкокостный, вежливый. Да и вожделенная Италия теперь совсем рядом, пьянит, манит. Лучше там попытать счастья.

Документы на выезд Мирон оформил ловко и быстро. Двух месяцев не прошло – уже и паспорт, и виза, и легенда, что в турпоездку летят. Бабушка трепыхалась, пыталась даже телевизор продать – чтоб внучке денег в дорогу побольше. Богдана учила итальянский и практиковалась в уборке. Раньше самой грязной работы дома избегала, а тут впервые в жизни унитаз отдраила. Дело оказалось не хитрым, но довольно противным.

«Ничего, – успокаивала она себя, – долго в горничных не задержусь».

Мирон, правда, постоянно читал лекции: золотое правило успешной домработницы – знать свое место. И русские девушки в Италии уже успели заиметь не очень хорошую репутацию. Местные считают, будто каждая дать готова – за колготки и пару бокалов кампари. Есть целые отели, где селятся приехавшие из России – торгашки или просто искательницы приключений. И на вечерние дискотеки туда изо всех ближайших городков итальянские кобели едут. К огромному неудовольствию местных дам.

– Так что на улицу одни не суйтесь. Самцы прохода не дадут, а бабы – глаза могут выцарапать, – пугал Мирон.

Но Богдана не сомневалась: от надоедал она отобьется. И своего принца – непременно найдет.

Бабушка, когда прощались, плакала. Внучка притворялась, что тоже расстроена, а сама не чаяла, когда постылое Кувшинино наконец останется позади.

Еще на организационных собраниях поняла: с группой – а летело их человек двадцать – дружить не интересно. Все старше и типичные тетки. Худо одетые, усталые, с потухшими глазами. Похоже, действительно собирались остаток жизни в чужих домах унитазы мыть. За границей никто ни разу не был и в поездку собирались основательно, по-российски. Хвастались, что кипятильники с собой взяли, консервы рыбные, крупу гречневую. Самая прогрессивная – грудастая дама по имени Эльвира – щегольнула:

– А переходники у вас есть? Там розетки-то другие, нашу вилку не вставишь.

Но тетки выскочку прижали:

– Да запросто можно вставить, мы выясняли! Срезать чутка, и влезет!

«Боже, что за мелочные, глупые разговоры!» – снисходительно думала Богдана. Лично она никаких кипятильников не брала – только палочку сырокопченой колбаски бабушка раздобыла и сунула в чемодан.

Всю дорогу до Москвы она притворялась, что спит (выехали, чтобы успеть к самолету, в два часа ночи), в общих разговорах не участвовала.

На самолете Богдана прежде летала единственный раз – из Домодедово в гости к тетке в Сыктывкар. Но международный аэропорт «Шереметьево-2» оказался куда круче. Чисто, ароматы кофе и хороших лосьонов витают. Надписи на английском. Стюардессы холеные, словно фотомодели. Иностранцы. Магазинчики с матрешками. Только тетки на регистрации злые. Видно, от зависти, что все уезжают, а им бесконечно билеты регистрировать и счастливого пути желать.

И вот, наконец, заветная красная полоса на полу. Граница. Между бедностью и богатством, старой жизнью и новой.

Богдана робко коснулась черты носком туфли.

– Дзыыынь! – раздалось в ухо.

Она вздрогнула, дернулась. Мирон хохочет:

– Это сигнализация сработала.

– Там, что ли, уже Италия? – искренно удивился кто-то из группы.

– Дура! Там полоса нейтральная! – пропел «под Высоцкого» Мирон.

Богдана с удовольствием подхватила:

– …а справа, где кусты, – наши пограничники с нашим капитаном, а на левой стороне – ихние посты.

– Гражданка, потише! – выкрикнула из будочки за красной чертой толстая тетка в погонах.

Богдана испугалась, притихла.

Еще ссадят с рейса в последний момент. Да и рано веселиться. Впереди – абсолютная неизвестность. Маленький чемоданчик, капитал в девяносто долларов (сотни, для круглого счета, они с бабушкой насобирать так и не смогли). Туристическая виза на месяц. Где она будет сегодня спать? Что есть? Или даже отдохнуть не дадут с дороги – сразу погонят мыть чей-то туалет?

Но переступили красный рубеж, в паспорт шлепнулся штамп о выезде – и страх сменился восторгом.

Полоса нейтральная оказалась вся усеяна сверкающими магазинами, бары подмигивали иллюминацией, даже газетный киоск на западный манер – на стеллажах, в открытом доступе, вода, газеты, жвачки.

В группе сразу оживились, стали обсуждать: много ли воруют? И сколько народу попадаются?

Мирон усмехнулся:

– Всех берут. Тут скрытых камер полно.

И обратился к своим подопечным:

– Предупреждаю сразу: в Италии еще хуже. Вроде товар в доступе открытом, никто не караулит, а на самом деле или заснимут, или человек добрый настучит. И прощай, Европа. Навсегда въезд закроют. И штраф еще влепят.

Будущие горничные сбились в кучку, внимая своему пастуху.

Мимо них текли расслабленные иностранцы. Новые русские в заграничных пальто поглядывали презрительно. Одна из теток (она все бары разглядывала) громко вскрикнула:

– Ой! Пиво! «Гиннесс» настоящий!

– Два доллара, – просветил Мирон. – Хочешь – иди покупай.

– Нет-нет, – перепугалась та.

– Я бы тоже выпила. Если ты угостишь, – улыбнулась Богдана.

Ей нравилось смущать Мирона (совсем молодого, но исключительно важного в своей миссии).

Поводырь запунцовел, нахмурился:

– Подождешь. В самолете тебе нальют. Бесплатно. Но не «Гиннесс». Чего попроще.

Богдана не отставала:

– А на ужин в пиццерию поведешь? В настоящую?

– Не ходи, Богдана, в пиццерию, там мафия, – ответил он модной в те годы присказкой.

– Объедков из ресторана тебе дадут, – предрекла Эльвира.

Но Мирон загадочно улыбнулся:

– Нет, девочки. Сегодня мы гуляем. Я вас в честь приезда на ярмарке буду кормить. В Болонье.

– Что еще за ярмарка?

– Ну, павильоны, как в Москве на ВДНХ. И много ресторанчиков выездных. Креветки на гриле, та же пицца. Говорят, что лучшая в Болонье.

«Болонья! Как звучит!»

Просто не верилось, что в городе с подобным названием тоже есть грязные унитазы и заляпанные полы.

Побродить по дьюти-фри Мирон своим подопечным так и не дал:

– Ходите со мной, а то растеряетесь.

И даже в туалет повел скопом. Дамы там задержались. Ничего себе, даже в России цивилизация! Слив на фотоэлементах, вода идет – когда к крану руки поднесешь. Что же в Европе будет?!

Сначала ахали, потом долго-тщательно обновляли макияж. Когда вышли, от Мирона влетело:

– Сколько можно! Уже посадка! Ах, морды вы красили? Ну, ладно. В последний раз можно.

– Это почему в последний?

– Потому что горничная должна быть бесцветной. Иначе хозяйки вам быстро небо с овчинку устроят.

Эльвира пробурчала:

– Эх, надо было все-таки в стрип-бар вербоваться.

Долетели быстро, в самолете вкусно поели, выпили на халяву вина. Те, кто дымил, бегали в хвост, на места для курящих. На посадке дружно прилипли к иллюминаторам. Даже с высоты видно: Европа! Крыши аккуратные, дороги чистые. И ездят – сплошь иномарки! Правда, крошечные совсем.

Легенда Мирона (туристическая группа и жить будем в таком-то отеле) не понадобилась. Ослепительный итальянский пограничник объял Богдану жарким взглядом и стрельнул певучей тирадой – раза в три быстрее, чем на учебной аудиокассете.

– Che?[2] – растерялась девушка.

– Желает тебе счастья в его прекрасной стране, – пришел на помощь Мирон.

– Grazie mille![3] – вежливо отозвалась она и изобразила европейскую улыбку.

А официальное лицо – вместо того чтоб шлепнуть паспорт на стойку – вручил документ лично в руки. И слегка задержал свою жаркую кисть на ее пальцах.

«Прав Мирон. Ухо востро надо держать. Хорошо, что я не на консумацию работать пошла».

Но если каждый хозяин (или его сын, брат, сват) начнет ее домогаться, наверно, еще хуже будет. Прав-то никаких нет. Даже виза – и та через месяц кончится.

Богдана, в толпе соотечественниц, шла по аэропорту, разглядывала публику, и черная зависть точила ей сердце. Ну, почему она родилась не здесь? Почему ее ровесницы – такие уверенные, потрясающе одетые? Стрекочут по-итальянски, обнимают своих кавалеров. И им не надо мыть туалеты, откладывать каждую тысячу лир[4], бояться, что депортируют из страны?!

Прочие вырвавшиеся из России женщины пребывали в радостном возбуждении, а на Богдану снизошло прозрение. Горестное. Никому она здесь не нужна. Прав Мирон: унитаз мыть доверят. На ночь – с удовольствием снимут. А в принцессы не возьмут. И еще очень обидно, что итальянский (не учебный, а тот, на котором здесь говорили) она почти не понимала.

– Чего скисла? – ткнула ее в бок Эльвира. – Заграница, красота! Ща на ярмарку поедем, пиццу жрать!

Их встретил автобус. Чемоданы запихали в багажный отсек, расселись. Покорительницы Италии прильнули к окнам. Ну, просто чудо, чудо! Прямо на улице цветы в горшках. Возле кафе на тротуарах столики, плетеные кресла, народ винцо попивает. Машины останавливаются, чтобы пешеходов пропустить. И от каждой витрины дух захватывает. То цельный поросенок в россыпи яблок, то манекены в платьях неописуемой красоты.

А ярмарка, куда в итоге приехали, с виду и правда ВДНХ. Только павильоны в стороне, а на центральной площади веселье. Музыка, ароматы такие, что прямо хоть воздух режь и лопай. Посредине столы длинные, вокруг них очаги пылают, и там чего только не варганят повара в белоснежных колпаках! Пиццы всех видов, креветки на гриле, лапша удивительная, коричневая, рис непонятно с чем.

Мирон просвещал:

– Ризотто называется. А лапша – это вообще китайская, называется вок.

Еды набрали целую гору. Парень безропотно оплатил. Еще и вина принес, огромную пятилитровую бутыль. День весенний, воздух теплый, Мирон за всеми ухаживал, подкладывал, подливал, просвещал:

– Для пиццы приборы не нужны. Все итальянцы руками едят. А спагетти, наоборот, – их на вилку накручивать надо, в несколько слоев.

Дамы наелись, поддали. Разговоры становились все громче, смех визгливее. Богдана в общем веселье не участвовала. Сидела в дальнем конце стола, смаковала королевских креветок, разглядывала итальянцев – сюда, на ярмарку, целыми семьями приходили. Женщины чаще дородные, властные, на мужчин своих покрикивают. Те вроде слушают смиренно, но глазами так и шустрят по сторонам. И тараторят, тараторят все – с такой скоростью, что ни слова не разберешь.

Мирон, наконец, закончил с ролью распорядителя. Подошел к ней. Спросил:

– Чего приуныла?

Она ответила честно:

– Сложно мне будет в итальянской семье.

Поводырь присел рядом:

– Поэтому и не хотел тебя брать.

Богдана осторожно спросила:

– А кто решает, где я работать буду?

– Мы сегодня ночью переедем в Козенцу, это восемьсот километров отсюда. Там у меня помещение снято. Домохозяйки тамошние знают, что завтра заезд, со всех ближайших городов поедут себе помощниц выбирать. Посмотрели друг на друга, пообщались, понравились обоюдно – контракт подписали.

– Значит, я тоже могу выбирать?

– Конечно, можешь! Я в бизнесе давно. Подскажу, к кому тебе точно не надо.

Он подумал секунду и добавил:

– А хочешь, вообще не ходи на смотрины. Я девочек пристрою, и вместе вернемся в Москву. Ничего мне должна не будешь.

– Мирон, – она захлопала ресницами, – ты такой чудесный!

Может, не искать счастья за тридевять земель, но остаться с ним, таким милым, добрым?

Но тогда ведь точно не встретишь итальянского миллионера из предсказания цыганки.

И Богдана покачала головой:

– Нет, Мирон. У меня есть цель. Мотивация. Я не могу: даже не попробовать – и сразу сдаться.

Не от души говорила, но он поверил. Взглянул с восхищением, грустно сказал:

– Конечно, Богдана. Я сразу понял: слишком мелко для тебя плаваю. Ты другого полета птица.

«Ничего ты не понял».

Но отыгрывать назад было поздно.

* * *

Никого из товарок не смутило, что только с утра прилетели, время позднее, а впереди еще ночь в дороге. Поворчали для приличия, поскидывали обувку, развалились в креслах, да и захрапели.

Богдана сидя спать не умела и ночь в автобусе еле пережила. То проваливалась в сон, то выныривала. Водитель – с виду итальянец – лихачил, как новый русский. Сумасшедше разгонялся, резко тормозил. Шоссе петляло, извивалось, вино с креветками бултыхалось в желудке.

На рассвете въехали в Козенцу, но море и чаек Богдана увидела только краем глаза – автобус сразу свернул на окраину, попетлял и остановился подле унылого трехэтажного здания. Выглядело оно, пожалуй, даже уродливее, чем подобные в России. И внутри тоже никакого намека на заграницу – обычная общага.

Расселили их по четыре человека в комнате – стены голые, штор нет. Мирон велел: пока отдыхать, но к трем быть во всеоружии.

Целую речь толкнул: что судьба будет решаться. И день сегодня даже важнее, чем смотрины у родителей жениха. Нужно, чтобы тебя купили, а для этого – выглядеть милой, работящей, исполнительной. И скромной, обязательно скромной.

Пугал:

– Кто напялит лосины, сразу штраф!

И тетки – нет бы самим поспать и ей отдохнуть дать – все утро галдели, перебирали чемоданы, искали подходящие шмотки.

Но все равно нарядились на невольничий базар, как в провинциальный ресторан. У одной белые штаны и блуза с бантом, у другой юбка (спереди разрез почти до пупа) и бархатный пиджак.

Мирон пришел в ярость. Бегал по комнатам, надрывался:

– Я сказал: неприметно! Неярко! А вы что напялили?!

Богдана тоже про себя хихикала. Сама она надела единственные свои джинсы (черные) и безразмерный свитер бабушкиной вязки. Волосы заплела в косу, глаза красить не стала. Мирон взглянул одобрительно, переодеваться не погнал. Но все равно пришлось ждать, покуда остальные пройдут фейсконтроль. Бедные будущие горничные смывали тушь-подводку, а Мирон лично перетряхивал чемоданы, ловко вылавливая самое неприглядное.

– Чего уродок из нас делаешь? – причитали тетки.

– Не нравится – могу тебя на порностудию продать, хочешь? – огрызался он и кидался на грудастую Эльвиру: – Куда, куда ты свой пятый размер обтянула? Быстро снимай облипку, ищи что-нибудь свободное!

Богдана устроилась на подоконнике в коридоре и завела:

– Подмосковный городок,

Липы желтые в рядок,

Подпевает электричке

Ткацкой фабрики гудок![5]

Кто уже был одет, песню подхватил и – но получалось без оптимизма. Тоскливо, по-бабьи.

Эльвира – обряженная в безразмерный балахон – с отвращением отвернулась от зеркала, буркнула:

– Да уж лучше б я в России на фабрику подалась!

– Приватизируют скоро все фабрики, – заверил Мирон, – людей на улицу вышвырнут. А тут Европа. Стабильность. На свою зарплату семью сможете содержать.

Тетки притихли. У всех дома полна коробочка нахлебников – только закидывай корм. Детей надо поднимать, родителей немощных поддерживать.

Богдане посвободней – бабушка велела:

– Ничего слать даже не думай. Вообще про меня забудь, я не пропаду. На себя откладывай. Может, правда в музучилище поступишь. В итальянское. А потом и в Ла Скалу возьмут – хоть в пятый ряд хора.

Богдана ни в какое училище идти больше не собиралась. Замуж и безо всяких дипломов возьмут. А еще – ей Мирон рассказал – можно на круизный лайнер устроиться. Путешествуешь по всему миру забесплатно, днем гуляешь, по вечерам – поешь в ресторане, питаешься на халяву и зарплату получаешь. Неплохой запасной вариант – если принца найти не удастся.

«Но главное сейчас – в Италии застрять». Туристическая виза закончится через месяц, и грядущее нелегальное положение Богдану очень тревожило.

* * *

В три часа пополудни Мирон, наконец, вывел своих подопечных на улицу. Автобуса не подали, но идти оказалось недалеко – всего пара кварталов. Вывеска на входе в одноэтажный дом обещала пиццерию, но внутри помещение выглядело советской столовкой, только без всякой еды. Голые стены, пластмассовые столы-стулья. Мирон велел:

– Рассаживаемся каждая за свой стол, по одной! Юбки одернули, ногу на ногу не кладем!

Он обошел свое стадо и вручил всем по распечатанному листочку. Богдана немедленно взялась переводить. Имя. Возраст. «Non fumo»[6].

– Богданка! – крикнула Эльвира от соседнего столика. – А «пулита» – это кто такая?

– Не знаю. Наверно, быстрая. Как пуля.

– А «опероза» что значит? Петь, что ли, заставят?!

Подлетел Мирон, фыркнул:

– Ох, дремучие! «Опероза» – работящая. «Пулита» – аккуратная.

– Как общаться-то будем с хозяйками, если мы по-ихнему ни в зуб ногой? Хоть поможешь? – возмущалась Эльвира.

– Вас двадцать, я один. Школьный английский вспоминайте. Но его здесь тоже не особо знают.

К счастью, вышло не настолько страшно. Итальянские работодательницы горничных из России явно выбирали не в первый раз. Минимально объясниться по-русски могли. «Водка не пить, мужиков не водить, технику не ломать».

Но экзотика тоже встречалась. Богдане – вот уж настоящий рынок невольниц! – толстая, одышливая бабища рукой в рот полезла. Девушка перепугалась, начала отбиваться. Мирон примчался на помощь, перебросился с работодательницей парой фраз, успокоил:

– Хочет зубы твои проверить.

– Зачем?

– Вдруг плохие?

– А ей-то что?

– Как что? Стоматологи в Италии дорогие.

– А медицину разве она оплачивает?

– Нет, конечно. Потому и боится. Когда зуб болит, от горничной толку мало.

– Фу, гадость какая. Я сама к такой работать не пойду.

Богдана отвернулась от противной тетки.

Разочарование нарастало. Из российского далека иностранцы представлялись такими утонченными, породистыми, приятно пахнущими. А на деле – рыночные торговки. Интонации базарные, голоса скрипучие. Каждая вторая с усиками. И одеты безвкусно, почти по-цыгански.

Собственная бабушка – хотя тоже нынче на рынке стояла из-за тяжелых времен – выглядела куда интеллигентнее.

– Зря ты ее прогнала, – хмыкнул Мирон, – она пятьсот тысяч лир предлагает.

– Это сколько?

– Почти триста пятьдесят долларов[7].

– Ничего себе! – опешила Богдана.

– Но работать надо без выходных. И ночью вставать. У нее мать в маразме.

– Не, тогда точно не хочу.

Он предрек:

– Другие и за двести припашут. На то же самое. – И отошел.

В столовке-пиццерии становилось все душнее, тетки-работодательницы источали тяжелые цветочные ароматы, от визгливых, неприятных голосов у Богданы начала трещать голова.

Все чаще вспоминала она предложение Мирона – остаться с ним – и все привлекательнее оно казалось. Не нужна ей такая Италия.

Но тут – будто небеса услышали отчаянный глас – к ее столу подошла немолодая пара. Вот эти выглядели настоящими иностранцами, точно как в кино. Сухощавый джентльмен при галстуке. Далеко не юная, но потрясающе холеная дама в кокетливой шляпке. У него в руке трость с серебряным набалдашником. У нее на пальцах бриллианты.

Богдана инстинктивно подобралась, распрямила спину, сложила паинькой ручки на коленках, опасливо улыбнулась, в смущении пробормотала:

– Бонжорно!

Пара замедлила шаг, обменялась репликами. Богдана услышала:

– Ancora una ragazzina[8].

Богдана знала, что девушка по-итальянски ragazza. А ragazzina – понятно, малявка совсем.

Она решительно произнесла по-итальянски:

– Я не рагаццина, мне девятнадцать лет.

Респектабельные супруги переглянулись. Синьора пробормотала:

– Rischioso[9]…

«За кобеля своего боится», – догадалась Богдана.

И как на чужом языке объяснить, что не собирается она чужого мужа отбивать? Тем более у джентльмена – уже старческие пятна и лысинка проглядывает.

– У меня есть принципы, – пробормотала она.

Синьор с синьорой переглянулись – похоже, не поняли.

Ладно, объясним популярнее:

– Дома, в России, у меня остался муж!

– Правда? – заинтересовалась дама и раздельно, словно для тупой, произнесла: – Вы знать английский?

– Да, немного знаю, – смутилась Богдана.

– Говорите лучше на нем. Я не понимаю ваш итальянский.

Вот это обидно. Но что поделаешь. Попробуем вспомнить английский – училка в школе доставучая была, кое-что в голову вбила.

– I have a husband! And I love him a lot. But you know, the situation in Russia is difficult. We can’t afford a baby. So I came here to make some money to realize our dream![10] – вдохновенно импровизировала Богдана.

Пара напряженно вслушивалась в ее неуверенный монолог. Подошел Мирон, уловил, о чем речь, удивленно присвистнул. Она сделала страшные глаза.

Выдавать ее он не стал – в заграничных паспортах штампов о браке все равно нет. Присел за столик, побеседовал с благородными синьорами на быстром и пока непонятном ей итальянском. Потом озвучил Богдане условия:

– Дом громадный – тысяча квадратных метров. Ежедневная уборка. Стирка. Глажка. Сложная бытовая техника. Если сломаешь, будешь платить штраф. Жить в одной комнате с кухаркой. Помогать ей готовить. Выходной раз в месяц. Каторга. Четыреста тысяч.

– Это сколько?

– Двести шестьдесят долларов. Очень мало.

– Зато они не галдят и не смотрят мне в зубы! Скажи им: я согласна!

– Богдана, помнишь, что я говорил тебе вчера? Надо идти к хорошим, проверенным хозяевам. А эти вообще не из этих краев. Кто знает, что они за люди?

– Они хотя бы интеллигентные, – отрезала Богдана. – Наверняка в оперу ходят. В отличие от остальных здешних деревенщин.

– О чем вы говорите? – властно вмешалась в разговор синьора.

Богдан объяснил:

– Она мечтает сходить в Ла Скала и посмотреть на этого, как его там… Рикардо Мути.

Итальянцы переглянулись.

– Какие-то настораживающие амбиции, – проскрипела дама.

Ее пожилой спутник примирительно произнес:

– Зато выгодно. Вместо премии можно подарить девушке билет на галерку. Милан от нас недалеко.

– Вы приехали с другого конца страны? – удивился Мирон.

– Случайно получилось. Мы посещали Акри[11], и хозяйка местной гостиницы рассказала про ваш бизнес, – объяснил джентльмен. – А нам как раз нужна горничная.

* * *

Богдана всю жизнь прожила в частном доме. В детстве бегала на улицу в туалет и ужасно боялась случайно в выгребную яму заглянуть – вдруг оттуда выглянет что-то ужасное?

Но со временем обжились. Сделали теплую уборную, поставили бойлер. Комната у Богданы всегда отдельная была. Пусть несолидные восемь метров, зато собственные, украшай, как хочешь, и за бардак никто не ругает.

Подруги жили похоже, и не факт, что хрущевка с низкими потолками и шумными соседями лучше, чем их деревянный домик. А в элитарных обкомовских квартирах Богдана сроду не бывала – не приглашали.

Роскошь видела только по телику.

Мирон – когда обрисовывал будущую работу – рассказывал: итальянцы, конечно, просторнее живут, чем в России. Но обычный стандарт – квартира площадью метров в сто.

А тут вдруг у людей особняк. Трехэтажный! Девятнадцатого века постройки.

– Мне повезло? – спросила Богдана у Мирона.

Тот нахмурился:

– Не знаю. Я проверил: вроде нормальные у тебя хозяева. В криминале, ни в чем таком не замешаны. Но тут, на юге, народ попроще. Поорут, из ружья пальнуть могут. Не со зла. А ты-то на север поедешь. Озеро Комо, город Менаджио. Там аристократия. Фиг знает, что у них за скелеты в шкафу.

Но Богдана упорствовала:

– Лучше аристократы, чем эти цыганки.

Респектабельная пара подписала с Мироном контракт, забрала себе Богданин паспорт.

Девушка забеспокоилась:

– А если меня на улице остановят? Как без документа?

– Это не совок. Здесь не проверяют.

– Но я не хочу без паспорта!

– Богдана, это обычная схема, – принялся объяснять Мирон. – Твои хозяева уже оплатили – перелет, мои услуги. Когда отработаешь все это – паспорт тебе вернут. А если понравишься им – они сами тебе визу продлят. Или даже рабочую сделают.

Увидел, что она совсем повесила нос, подбодрил:

– Не волнуйся. Это в эскорте – использовали и выкинули без гроша. А хороших горничных ценят. Не обижают. Только свое место не забывай. – Он вздохнул и прибавил: – Хотя не твой это путь – быть домработницей.

– Но у меня план!

Мирон отмахнулся:

– Хреновый у тебя план. Лучше бы со мной осталась.

И церемонно пожал руку на прощание.

А Богдана взяла чемоданчик и пошла к машине своих новых хозяев.

Неплохо. «Мерседес»! Синьор (сказал называть его «просто Марио») навстречу не вышел. Зато багажник зажужжал и распахнулся сам собой. Она уложила свои вещи. Вот это техника!

Богдана проскользнула на заднее сиденье и сложила руки на коленях.

– Пристегнись, – велела синьора (ее звали Пирина).

Во глупость! В России даже на переднем сиденье нормальные люди ремешки только через плечо перекидывают, а здесь сзади нужно.

Она с трудом нашла ремень, и «Мерседес» как бешеный рванул с места. Богдана заглянула вперед, на спидометр. Ничего себе, уже сто километров в час! А скорость вообще не чувствуется. Кожаные сиденья приятно холодят попу, музыка из множества колонок, звук нежный, объемный.

И Богдана – хотя дала себе слово глупых вопросов не задавать – ляпнула:

– Скажите, а вы точно не мафия?

Рафинированная Пирина сразу неодобрительно губы поджала. Но глава семьи рассмеялся:

– Не бойтесь, Богдана. Я обычный инженер. – Перехватил ее недоверчивый взгляд и уточнил: – Но родители оставили мне неплохое наследство.

Богдана надеялась – раз едут с юга, от итальянской «подошвы» вверх по всему голенищу, – красоты разные повидать. По пути (или почти по пути) Неаполь, Рим, Флоренция. Но увы – никто ее развлекать не собирался. Даже Милан объехали какими-то закоулками. Больше тысячи километров проделали в один день. Работодатели сразу дали понять, кто здесь главный. Сами в дороге то и дело перекусывали – лопали салями, лосося копченого, заедали оливками (судя по запахам, витавшим в машине, все дорогущее). Богдану элитной пищей не угощали – кормили сэндвичами с заправок. Когда ближе к вечеру заехали в городок Чезена, Марио с женой отправились ужинать в ресторан на площади дель Пополо. А новоиспеченной горничной купили в уличной лавке пиццу, бутылку воды – и посоветовали прогуляться, фонтан Мазини посмотреть. Она послушно бродила вокруг, грызла пиццу, разглядывала прихотливые скульптуры дельфинов, грифонов и отчаянно завидовала парочкам, что сидели на ступеньках, болтали и обнимались.

Одинокие мужчины и особенно парни поглядывали с интересом, но с наглыми предложениями не приставали. Видно, доступные русские девушки еще не заезжали в этот небольшой городок и репутацию России не испортили. Надо как-то раскрепоститься, возможно, самой знакомство завязать.

Но голова почему-то все время втягивалась в плечи, а улыбка получалась жалкой.

Мимо проходила компания местных, один из парней притормозил, задал вопрос – очень быстро, она опять не поняла, перепугалась, пробормотала:

– Скузи?[12]

Итальянец строго спросил:

– Галина?

– Богдана.

Неужели познакомиться получилось?

Но нет – парни дружно заржали и прошли мимо.

И что это было?

Когда хозяева, наконец, выплыли из ресторана, Богдана первым делом поинтересовалась:

– Мое имя по-итальянски звучит смешно?

Марио – сытый, благостный – удивился:

– Нет.

– А Галина?

– А gallina – это курица. Не цыпленок, а именно курица. Уже в возрасте.

Он расхохотался и ущипнул жену за бок. Та поджала губы.

От обоих прилично пахло спиртным, но Богдана уже знала: итальянские карабинеры – в отличие от наших гаишников – пристегиваться заставляют, но к подобным мелочам не цепляются.

И снова – машина, шоссе, чужие, непонятные разговоры.

В Менаджио въехали после полуночи. Город старинный, современных зданий вообще не видно. Протряслись по булыжной мостовой, попетляли по узким улочкам, свернули в совсем уж скудный переулок. Венчался он тупиком. Но Марио скорость не сбавил. Богдана вцепилась в сиденье. Устал-перебрал? Предупредить его, взвизгнуть?

Но в этот момент высоченная стена медленно поползла вбок.

Бог мой! Ворота на пульте! Прежде Богдана такое только в кино видала. А дальше вообще сумасшествие. Подъездная аллея в обрамлении тисов. Крыльцо из пяти мраморных ступеней. Огромные арочные окна, эркеры, лужайка с бассейном.

Зря Мирон сказал, что она сделала неправильный выбор!

На пороге дома появилась грузная дама в белоснежном переднике.

Она приветствовала хозяев по-итальянски, но Богдана сразу поняла: тетушка из наших. Славянка. Вот хорошо, если с Украины! Будет хоть с кем поболтать.

Окружающая красота пьянила, и девушке ужасно хотелось рассмотреть дом. Как здесь вообще все организовано? Висят ли портреты благородных предков по стенам? Есть ли джакузи? И где, к примеру, хранится парадная посуда? Вряд ли в сервантах из ДСП.

Но Марио решительно произнес:

– Баста.

Разгрузить багажник он не потрудился – не оглядываясь, отправился вверх по широкой лестнице.

Пирина за ним не пошла. Поманила немолодую кухарку и Богдану к машине, показала на свой чемодан. Весил тот не меньше двадцати килограммов, но прислужницы поднатужились, справились и под аханье хозяйки (боялась, что поцарапают автомобиль) вытащили.

Повариха, на плохом русском, приказала:

– Покажу путь.

Они вместе приволокли багаж в хозяйскую спальню. Ничего себе будуарчик! Потолки метров пять, портьеры покруче, чем в Эрмитаже. Кровать сумасшедших размеров. Туалетный столик с двумя амурчиками.

Богдана осмелилась пошутить:

– Надеюсь, моя комната не хуже?

Кухарка вслушивалась напряженно – но смысл поняла. Усмехнулась:

– Она барыня. Ты Золушка. Пойдем твой подвал.

И пока вместе спускались – сначала на первый этаж, а потом еще ниже, в цоколь без окон, – Богдана успела выяснить: повариху зовут Грасей, она из Польши и работает здесь тоже совсем недавно.

– А кто до нас был?

– Грязнули. Я кухню десять дней отмывать. Завтра помогать будешь.

Грася отворила дверь, и Богдана еле сдержала вздох разочарования. Вот тебе и красивая жизнь! Совсем чуть-чуть побольше ее комнаты в родном городке. И потолки – немного повыше. Зато никакой приватности. Кроватей – две. И ту, что поуютнее, у крошечного окна под самым потолком, своим мощным туловом придавила Грася.

Богдана робко села на краешек второй постели, осмотрелась. Будто специально все сделано, чтобы прислуге на ее место указать.

Шкаф – единственный, довольно ободранный. Ящики у комода перекошены. Занавесок на окне нет – только жалюзи, дешевенькие, белые, от солнца никак не спасут. Тумбочки прикроватные в царапинах и пятнах.

Кухарка скинула туфли, осталась в носках (пахло от них плохо), начала объяснять:

– Твои полки – три нижние. Белье постельное в комоде, бери, застилай. Ванная вон там. Есть будем на кухня. Ты сейчас голодная, кормить надо?

– Я лучше в сад выйду. Подышу.

Кухарка помотала головой:

– Нет.

– Почему?

– Две причины. Я спать, ты меня будить. Это номер один.

– А номер два?

– Прислуге в сад без дела нельзя. Стелить постель быстрей и не мешать. Нам завтра вставать шесть утра.

Так и пришлось – после пыльной дороги, не помывшись, вертеться на жесткой постели в душной комнате. Воздух через окно почти не проходил. Грася храпела, словно кузнечный горн. А Богдана лежала без сна и убеждала себя: все получится. И принц – обязательно найдется.

* * *

Пусть у прислуги место последнее, но ошметки красивой жизни Богдане и Грасе тоже доставались. Вся еда с хозяйского стола, только иранскую черную икру им трогать не разрешали. Воздух божественный, особенно когда с озера Комо ветер. И в парке можно притворяться, будто статуи от пыли протираешь, а на самом деле ароматами цветов дышать да мечтать.

Рабочий день считался ненормированным, с перерывами только на поесть и поспать, но не каторга ведь, постоянного надсмотрщика не имеется. Богдана всегда находила возможность почитать, написать бабуле письмо, позаниматься итальянским. Опытная Грася научила: пока хозяйка поблизости – не дай бог присесть, летай по дому, изображай бурную деятельность. Но, по счастью, у Пирины вечно – то косметолог, то массажи или шопинг. А пару вечеров в неделю хозяева отсутствовали: то на концерт отбудут, то на прием.

Грася пугала: в доме могут быть видеокамеры. Но Богдана все равно осмелилась и на гигантском хозяйском сексодроме поваляться, и наряды Пирины примерить. Первый шок (зачем всего двоим – особняк площадью в тысячу метров?) миновал. Горничная быстро поняла, насколько удобно, когда в одной комнате – беговая дорожка и коврики для йоги. В другой – телевизор. В третьей – библиотека. И натуральные ткани к телу оказались очень приятны. И фермерская курица, взращенная на натуральном зерне, была несопоставима по вкусу с морожеными «ножками Буша».

От Граси она своих чувств не скрывала:

– Хочу как они жить.

Пожилая полячка хмурилась:

– За это русских и не люблю. Захватчики вы.

Грася вбила себе в голову: молодая, свеженькая Богдана планирует избавиться от Пирины и женить на себе Марио.

– Ты с ума сошла! У них счастливый брак! Да и зачем мне такой старик? – отбивалась горничная.

Но Грася ухмылялась:

– Старик – это даже выгоднее.

Тем более что и хозяин дома интерес к ней проявлял. Горничная ползает на карачках, намывает полы (швабры она не любила, считала, что руками удобнее) – Марио встанет на пороге комнаты, наблюдает. И подкрадываться любил, незаметно. Она над учебником, бормочет под нос итальянские слова, а он вдруг по спине хлоп:

– Brillante!

Богдана ахала, вздрагивала, смущалась.

Brillante по-итальянски – можно многими приятными словами перевести. Умная, гениальная, удивительная.

Богдана отваживала Марио как могла. Когда он дома, самые уродливые треники напяливала, волосы повязывала косынкой, никакой косметики – иногда наоборот, подрисовывала себе или раздражение на губе, или усталые тени под глазами. Наедине никогда не оставалась – сразу находила предлог, чтоб удрать.

А Марио с удовольствием продолжал играть с ней в кошки-мышки. И Пирины своей особо не смущался. Однажды прямо при жене Богдану за щечку ущипнул, когда она завтрак подавала.

В первый раз (под гневным взглядом Граси) девушка вытерпела, промолчала. Но когда следующим утром хозяин дома огладил ее по попе, аккуратно поставила на стол блюдо с гренками и попросила расчет.

Пирина (прежде будто не замечала, когда муж руки распускал) переглянулась с Марио и спросила:

– Вы хотите уйти от нас? В чем причина?

Богдана сдвинула брови:

– Я замужем. Приехала сюда работать. И мне неприятны, – она с вызовом взглянула на Марио, – шуточки вашего супруга.

Грася скептически подняла бровь – что, мол, за комедия.

А Пирина вдруг спросила:

– Как твоего мужа зовут?

– Антон, – выпалила она первое попавшееся.

– Энтони. Он счастливчик, – усмехнулся Марио и поинтересовался: – Фотография есть?

Богдана запаниковала. У замужней, конечно, должна быть карточка мужа!

По счастью, давным-давно, в девяностом, еще школьницей, она ездила в гости в тетке. В далекий Сыктывкар. Вокзал оказался перекрыт – там кино снимали. Богдану охватило дикое любопытство. Молила, кокетничала, но все-таки уговорила сержанта из оцепления и просочилась в здание. А там прямо нос к носу со знакомым столкнулась. Ну, то есть она его знала.

Бабушка тогда фанатела от фильма Глеба Панфилова «Мать». До такой степени обожала, что специально будильник ставила, если вдруг глубокой ночью по телевизору повторяли. Внучка, волей-неволей, на скучищу тоже поглядывала. И один актер, который Якова Сомова играл, ей приглянулся. Глаза потрясающие. Фигура чумовая. И тут он – живьем, прямо перед ней! В каком-то Сыктывкаре! Она не растерялась, – попросила автограф, а еще лучше сфоткаться вместе. Симпатичной школьнице не отказали. И поляроид в съемочной группе отыскался. Немедленно вручили карточку.

«Якова Сомова» Богдана только подружкам показала. Но когда на экраны вышел блокбастер «По прозвищу Зверь» (его-то в Сыктывкаре и снимали), девушка в своем городке мигом превратилась в знаменитость. Стоит на фотке в обнимку – с самим Певцовым!

И, ясное дело, драгоценную фотографию она с собой в Италию взяла. Но итальянцы вряд ли знакомы с российскими «звездами». Поэтому Богдана бесстрашно сбегала в свой полуподвальчик, притащила и предъявила хозяевам:

– Вот!

Они рассмотрели, одобрительно поцокали.

Марио увидел надпись на обороте, потребовал:

– Что здесь написано?

Переводить правду («На добрую память Богдане») было никак нельзя, поэтому она лихо соврала:

– Люблю тебя больше жизни!

Взглянула на Марио с укоризной, старательно выстроила сложную итальянскую фразу:

– Поймите, Антону – Энтони – было бы неприятно знать, что вы ко мне пристаете.

Супруги снова переглянулись, быстро заговорили между собой.

Беглую речь Богдана не понимала до сих пор, только отдельные слова улавливала. Какие-то каникулы, безопасность. Интересно, о чем они? Ладно. В языковой среде, с итальянским телевидением скоро полностью язык освоит.

Она дождалась, пока закончат трещать, спросила:

– Кофе подавать?

– Si[13], – кивнула Пирина.

И с того утра жизнь ее успокоилась совершенно.

Вряд ли Марио испугался накачанного «Энтони» из далекой России, но кадриться перестал. Да и Грася к ней подобрела.

Богдана все больше привыкала к Италии. Научилась изящно накручивать на вилку спагетти любой длины. Освоила несколько песен на итальянском. К ужасу Граси, почти в любую погоду ходила купаться в ледяном озере Комо. И, конечно, продолжала чистить, скоблить, натирать. Старалась не впадать в тоску от монотонности работы, откладывать как можно больше денег.

И не ведала, что очень скоро жизнь ее разительно изменится.

* * *

Через пару месяцев, в середине июня (Богдана даже не успела отработать аванс) хозяева заявили, что родной Менаджио переполнен туристами, абсолютно несносен, и они отбывают в Швейцарию, принимать термальные ванны. Кухарке и горничной предложили взять на время своего отсутствия выходные, и Богдана уже открыла рот, чтобы согласиться (давно порывалась съездить в Милан), но Грася наступила ей на ногу и сладким голосом пропела:

– Спасибо, не надо. Мы лучше останемся. Генеральную уборку в доме сделаем. Спокойно, чтобы вас не тревожить. Шторы постираем, окна помоем.

Хозяева с кислым видом инициативу одобрили, а полячка, когда остались одни, напустилась на Богдану:

– Ты глупая? Выходные не оплачивают! А оторваться и здесь сможем! Не собираешься ведь ты в самом деле круглые сутки убираться?!

Едва Марио с Пириной отбыли, Грася потащила свою юную коллегу в супермаркет, и дешевой граппы в тележке оказалось куда больше, чем закусок.

Прежде Богдане наставница представлялась скучной и правильной дамой, но нынче раскрывались новые ее грани. Кухарка махала стопку за стопкой с поразительной ловкостью. Сама Богдана пыталась крепкий напиток цедить помаленьку, но Грася немедленно начинала сердиться:

– Нельзя полную рюмку на стол ставить! Примета плохая. Пей до дна!

– Не могу я столько пить!

– Вот дура ты, Богданка. А как еще стресс снять?

– У меня нет стресса!

– А ты вспомни сортир после Марио!

Обе расхохотались. Вроде Италия – цивилизованная страна. Но ершиком хозяева не пользовались принципиально. Хозяин так вообще – сделает «большое дело» и не стесняется немедленно звать Богдану, чтобы та вернула унитазу блеск-чистоту.

Богдана пить не любила: пример матери хорошо отрезвлял. Да и напитки, что употребляли в России тех времен – сомнительная водка, разведенный с вареньем спирт «Рояль», якобы немецкий ликер «Грейпфрут-лемон», – совсем не нравились.

Но граппа, надо признать, оказалась куда вкуснее. И если рюмку залпом махнуть, тоже ничего страшного. Зря бабушка пугала, что теряешь контроль, и вообще спиртное «скотинит». Ничего подобного с ней не происходило. Краски ярче, на сердце легко, вечно хмурая Грася хохочет.

Богдана, чтоб еще больше кухарку порадовать, затянула:

– Мимо базара мчался дрозд,

Взял да и сел на кошкин хвост.

Аса – тадараса, аса – тадараса,

Взял да и сел на кошкин хвост[14].

Кухарка привету с родины обрадовалась, подхватила – на польском. Потом, мешая языки, вместе исполнили «Подмосковные вечера», «Варшавянку», «Ты ж меня пидманула».

Голова у Богданы приятно кружилась, из окна тянуло свежестью, садовые розы дурманили ароматами, Грася казалась все более милой, а богатый особняк представлялся собственным, родным домом.

И, хотя выпили много, мерзостей опьянения девушка так и не познала – ее просто сморило прямо в парадной зале, в мягком кресле.

Она вынырнула из черной дыры на рассвете. Ждала похмелья, головной боли и рези в глазах, но опять нет. Тело переполняла необыкновенная легкость, хотелось разом схватиться и сделать тысячу дел.

Богдана вскочила. Накрыла пледом Грасю (та смачно храпела прямо на ковре). Сходила на кухню, выдавила себе сока из пяти апельсинов. Сбегала на озеро искупаться. Вернулась, позавтракала, ликвидировала следы вчерашнего пиршества, загрузила посудомоечную машину, подмела (чтобы не гудеть пылесосом) пол в гостиной. Когда, ближе к полудню, кухарка пробудилась, Богдана, в шортиках и легком топике, уже взобралась на стремянку и начала снимать тяжеленные портьеры.

– Ты чего делаешь? – Грася наградила ее непонимающим взглядом.

– Как что? Генеральную уборку!

– И голова на лестнице не кружится?

– Не-а.

– Вот она, молодость, – завистливо проворчала кухарка. – А у меня башка взорвется сейчас!

– Могу предложить советский анальгин!

– Дженькуе бардзо[15], – поморщилась Грася. – Я лучше итальянской граппы.

Она тяжело поднялась и уползла похмеляться.

Богдана осталась на стремянке. До чего приятно, когда хозяев нет! И стоять под теплым ветром из раскрытого окна не в вечных тренировочных, а в легоньких шортах тоже классно. Да и с уборкой, права Грася, спешить незачем. Мысли порхали яркими бабочками. Портьера – зеленая, шелковая, приятная на ощупь. Вспомнился фильм «Унесенные ветром» – посмотрела в видеосалоне незадолго до отъезда. Правильно Скарлетт придумала – из такой ткани платье сшить!

Богдана отцепила, наконец, портьеру от карниза, спустилась на пол, но к стиральной машине не пошла. Вместо этого тоже начала себе наряд сооружать. Утянуть талию, левая рука открыта, мантия волочется по полу – да просто королевский вариант!

В парадной зале имелось огромное, во всю стену, зеркало. Богдана встала перед ним и обалдела. Не хуже Ветлицкой или Варум, ей-богу! Что бы спеть? К попсе помпезный наряд никак не располагал. Бабушка любила оперу «Манон Леско», и Богдана, чтобы порадовать старуху, выучила когда-то ее любимую арию. Ее сейчас и затянула – на итальянском, как положено:

– Sola, perduta, abbandonata in landa desolata!

Orror! Intorno a me s’oscura il ciel.

Ahimè, son sola![16]

По сюжету, бедная падшая женщина должна при сих словах с печальным лицом брести в пустыне, но Богдана с легкостью сменила тональность на мажорную и сопровождала свою арию ослепительной улыбкой.

Она настолько увлеклась, что настоящую сцену представила, декорации, оркестр… Акустика в парадной зале – почти как в театре. Может, и правда: попробовать стать певицей? Закончив арию, прикрыла глаза – как истинная дива, что вжилась в образ. И тут услышала настоящие аплодисменты.

Увидела – сначала в зеркале: за ее спиной стоит парень. Странный: одно плечо выше другого, волосы всклокочены. Как попал сюда? Она, когда пришла утром с озера, дом заперла изнутри.

Маньяк? Сумасшедший? Или соседи настучали, и товарищ вообще из иммиграционной полиции?!

Богдана подхватила с пола мантию, прикрыла голую руку, резко обернулась:

– Chi sei?![17]

– Игнацио.

Улыбка детская, робкая. Какой полицейский – ему нет и двадцати!

Да и вообще он, кажется, инвалид. Род странно искривлен, левый ботинок на очень толстой подошве – нога, что ли, короче?

От страха она с огромным трудом подобрала слова для более сложного вопроса:

– Come sei entrato qui?[18]

И словно небо разверзлось над головой бедной Богданы-Манон:

– Это и мой дом тоже. Я сын Пирины и Марио.

* * *

Игнацио было семнадцать, и он учился в Миланском политехническом институте.

Богатые родители могли снять ему любое жилье, но настаивали, что жить надо в кампусе, с народом. Перечить сын не смел, хотя бурное кипение студенческой жизни ненавидел. Поэтому специально сдал экзамены досрочно, чтобы приехать, пока предки в Швейцарии. Хотел покайфовать затворником-королем в собственном комфортном доме.

Мать упоминала, что у них новые кухарка с домработницей, но Игнацио сей факт пропустил мимо ушей. Что интересного в прислуге? Тем более маман всегда будто специально отбирала – самых глупых, жирных и некрасивых.

И вдруг прекрасная, юная нимфа. Личико свежее, глаза сияют. Платье какое-то невообразимое. Голос божественный. Оперную арию поет – на итальянском, с милым акцентом. В светлых волосах золотятся солнечные лучи.

Как хорошо, что красавица – всего лишь горничная!

Она начала поспешно скидывать с себя платье. Игнацио покраснел, – не сразу сообразил, что то была оконная штора, решил, она перед ним раздевается, и дико смутился. Но нет, голой не осталась, хотя крошечные шортики и маечка на бретельках оставляли мало простора для фантазии.

Девушка представилась:

– Я Богдана. Ваша новая домработница.

А он – опустился на колено и, не сводя глаз с ее лица, поцеловал руку.

Бедняжку бросило в краску. Она вырвала ладошку, сжала в кулачок. От руки ее пахло чистящим средством, а ноготки оказались подстрижены криво.

Она нервно спросила:

– Вы точно сын хозяев? Не вор? Не из мафии?

Игнацию подхватил ее под руку, позвал:

– Пойдемте.

Провел в мамин будуар. На комоде всегда стояла семейная фотография, но сейчас ее на месте не оказалось.

Он хмыкнул. Прошли вместе в библиотеку, парень открыл книжный шкаф, достал фотоальбом, развернул на первой странице – где отец с глупым видом держит сверток с младенцем, а мама торжественно улыбается.

– Вот. И дальше – вся история моей жизни. Неужели не видели?

– Нет, – простодушно отозвалась девушка. – Я никогда не лазаю по чужим шкафам.

– И родители вам не говорили?

– Они что-то упоминали, – смутилась она. – Про каникулы, про вашу, наверно, безопасность. От меня. Но я еще не очень хорошо знаю итальянский, поэтому не поняла. И кухарка новая, она тоже про вас даже не слышала.

– Чтобы окончательно убедить, могу предъявить водительские права.

– Не надо, – улыбнулась смущенно и предложила: – Вы ведь с дороги? Давайте я поесть приготовлю.

– Разве это ваше дело – готовить?

Девушка покраснела еще больше:

– Кухарка… она сейчас очень занята.

– И прекрасно! – с воодушевлением сказал он. – Ничего не надо. Пойдемте лучше в ресторан. Вместе.

Ее глаза расширились. Она прошептала:

– Вы приглашаете меня в ресторан?

– Да! Прошу вас! Окажите мне такую честь!

Возможно, слишком напыщенно получалось и неестественно, но с девушками Игнацио общаться особо не умел. Да и вообще людей не любил.

Он был поздним ребенком, родился слабеньким и все детство провел в окружении докторов. Ему ставили ДЦП, врожденный спастический гемипарез, еще какие-то диагнозы. Игнацио поздно начал говорить и ходить, хромал, часто не мог удержать равновесие, падал и ушибался. Но ситуация безнадежной не считалась. Плюс мама перла, как танк, а отец обеспечивал финансовую подушку. Поэтому уже к школе от инвалидности избавились. Только одного исправить не смогли: левая нога так и осталась на два сантиметра короче правой. Ну, и вести small-talk он не научился, общества чурался. Играл всегда один, по магазинам и в гости ходить отказывался. Сначала угрюмость списывали на последствия ДЦП, потом начали подозревать легкую форму аутизма, но в итоге консилиум признал: особенность характера. Тоже обратимая.

И родители с присущим им пылом взялись вписывать его в коллектив сверстников. Постоянно давили: командный спорт, школьные театральные постановки и вечеринки. С девушками знакомили – уверенными в себе, шумными и почему-то обязательно слегка усатенькими. Когда окончил школу, остаться в Менаджио не позволили. Отправили учиться в один из самых больших и шумных вузов страны. Да еще заставили жить в кампусе – чтобы постоянно находился в среде себе подобных. На все робкие попытки бунтовать мама отрезала:

– Sii uomo![19]

Но он гораздо чаще ощущал себя несчастным, маленьким Гулливером в стране великанов.

И только сегодня, взглянув в красивые и испуганные глаза Богданы, Игнацио наконец почувствовал себя – защитником, глыбой. Оберечь, поразить, порадовать!

Когда он произнес свое напыщенное приглашение, девушка отчаянно покраснела. А потом радостно подпрыгнула: «Да, да!» И добавила смущенно: «Я ведь еще никогда в настоящем ресторане не была!»

И ему немедленно захотелось не тратить время на конфеты-букеты, а схватить ее в охапку, утащить на необитаемый остров и остаться там с ней навсегда.

Но головы он не потерял. Прежде чем отдаться приключению, себя обезопасил. Понимал: папа с мамой не одобрят походы в питейное заведение в обществе горничной. Поэтому, когда Богдана убежала переодеваться, Игнацио немедленно набрал номер отца. Тот ответил по мобильному – прямо из термальной ванны. Сын уверенно сообщил, что у него все хорошо, сессия в разгаре, и он еще неделю будет в Милане.

– Тогда мы останемся тут дней на пять. Но ты обязательно сообщи, когда точно приедешь, – попросил папа. – Чтобы мы тебя встретили дома.

– Конечно.

Игнацио положил трубку, победно улыбнулся. И побежал обхаживать прекрасную принцессу. Ей столько нужно было показать!

Богдана жила в Италии почти два месяца, но абсолютно ничего не знала о его прекрасной стране.

Бедная девочка! Бегала купаться в озере Комо, но никогда, оказывается, не бывала на официальном пляже, с белым песком, мягкими лежаками, официантами и коктейлями. Выходила прогуляться по Менаджио, но даже виллу Милиус Вигони не посещала, объяснила смущенно: «Туда ведь вход платный».

И до сих пор считала, что пицца – не пища для бедных, а высшее достижение итальянской кухни.

Кухарка не препятствовала амурной истории и даже благородно взяла на себя Богданин участок работ по дому. Поэтому парень все дни посвящал общению со своей королевой и ее просвещению.

Новые, удивительные для нее знания девушка принимала с восторженной благодарностью. Но оказалась с принципами: подарков не брала, в ресторанах старалась самое дешевое заказывать. А когда сталкивалась с роскошью, каждый раз ее лицо становилось совсем ошарашенным. Когда Игнацио вызвал лимузин вместо обычного такси, всхлипнула от восторга, а вышли вдвоем покататься по Комо на яхте – вообще расплакалась.

Пять дней пролетели одной прекрасной сказкой. А на шестой – Игнацио вскрыл отцовский сейф. Достал оттуда паспорт Богданы. Они сходили в муниципалитет и зарегистрировали брак.

Можно было подождать и все организовать как положено – с приглашениями, гостями и красивой свадьбой.

Но ни одна итальянская мать не одобрит женитьбы в семнадцать лет. Тем более на эмигрантке-горничной. Будут уговаривать: сначала проверить чувства, только потом помолвка, а бракосочетание вообще неизвестно когда. Однако Игнацио хотел стать мужем Богданы немедленно.

И, будучи любимым и единственным сыном, самонадеянно полагал: родители рассердятся, конечно, но со временем простят. Денег у отца куча – и дом им купит, и возможность жить в свое удовольствие предоставит.

Но когда Марио с Пириной вернулись с курорта и обнаружили горничную – вместе с их сыном – на хозяйской территории, разразился кошмарный скандал. Матери стало плохо с сердцем, отец рвался к соседу-охотнику за ружьем. Мольбы и уговоры не помогли – супружескую пару буквально вытолкали за дверь.

Взбалмошному сыну хотя бы позволили собрать свою одежду. А Богданины вещи темпераментная Пирина вышвырнула в окно. И на прощанье пообещала:

– Вам вместе все равно не жить. Мы об этом позаботимся.

* * *

Спустя семь месяцев

Видеться с Богданой Грасе категорически запрещалось – по этому поводу даже ее рабочий контракт переделали, вписав специальный пункт со штрафными санкциями. Она поклялась на Библии, что вычеркнула предательницу из своего сердца. Но примерно раз в месяц брала выходной, врала, что едет на день красоты в «Валлисер Альпентерм»[20], а сама отправлялась в Милан – проведать свою несчастливую товарку.

В туристических и уже тем паче дорогих местах не светились – выбирали скромные пиццерии или траттории. И хотя подругами себя не считали, болтали без умолку, как истинные итальянки.

Богдана продолжала надеяться. А Грася каждый раз (то с жалостью, то со злорадством, – какое настроение было) отрицательно мотала головой.

Сама удивлялась, до чего упертыми итальяшки оказались. Лично она давно бы простила любимого сына. Ну, женился против родительской воли. А что в Богдане такого уж плохого – помимо русского паспорта? Симпатичная, не гулящая. Дом – на гроши – ведет. Игнацио терпит. Тот, пока жених, принца из себя строил. А в быту, да когда с финансами туго, – оказался далеко не подарок.

Пирина с Марио стояли насмерть: блудному сыну нет места в их сердце. А Богдану вообще распять надо.

Грася уже довольно прилично понимала итальянский, любила подслушивать и знала: Марио никак не может простить горничной сказку про российского мужа. Мол, только потому в свой дом и пустил, что поверил: в страну приехала честно трудиться, а не личную жизнь устраивать. Его ухаживания отвергала, фотографию супруга предъявляла. А сама небось заранее выяснила, что имеется богатый наследник слегка не от мира сего, и расставила на несчастного мальчика ловушки.

Ну, а Пирина страшно бесилась, что Игнацио хватило смелости не просто жениться, но из дома, когда прокляли, уйти, университет бросить, материальной поддержки гордо не просить.

Родители надеялись: молодые потерпят лишения месяц, другой. Помаются от безденежья. Переругаются да разбегутся.

Возможно, чисто итальянская пара так бы и поступила. Но Богдана, закаленная российской нищетой, оказалась крепким орешком. Да, вышла замуж по расчету, и расчет на родительские миллионы не оправдался. Игнацио – при ближайшем рассмотрении – разочаровывал все больше. Но просто вычеркнуть его из своей жизни она не могла. Устроилась на работу – снова скоблила, чистила, мыла, только теперь в двух домах. А мужу дала время полежать на диване, подумать, присмотреться.

Парень рассказал ей, как в детстве мечтал удрать из дома, устроиться на корабль юнгой и отбыть в кругосветку. Но мама с папой идею безжалостно обсмеяли. Заставили стать «как все». И сейчас он хотел – назло авторитарным родителям – все-таки осуществить детскую мечту и уйти в море. Допустим, матросом на круизном лайнере.

Богдана смеяться над ним не стала и робко спросила:

– А меня могут взять?

– Конечно. Ты жена итальянца. Скоро вид на жительство дадут. А с ним и право на работу. Горничных на лайнерах всегда не хватает.

Она погрустнела:

– Я, конечно, и убирать согласна. Но вдруг меня певицей возьмут? Или я слишком наглая?

Игнацио задумался:

– Нет. Не наглая. Поешь ты прилично. А на кораблях любят – по максимуму загрузить. Когда мы с родителями путешествовали по Карибам, одна девушка днем официанткой работала на шведском столе, а вечером в баре пела.

– Ой, давай попробуем! – оживилась Богдана. – Мне так хочется мир посмотреть!

Стали искать возможности. Но итальянская бюрократия совсем не торопилась выдавать молодой жене вид на жительство. А Игнацио здоровье подвело.

Лечащий врач мог сколько угодно называть его болезнь всего лишь «косметической проблемой» – но в море, если одна нога короче другой, не пускали.

Однако ветер перемен продолжал кружить голову. И тогда парень решил, что будет водить грузовики. Тоже романтика! Огромный «Манн», орет кантри, пыль и ветер в окно.

Богдана пыталась отговорить – и не смогла. А грузовики, к ее огромному сожалению, в Италии оказались с автоматической коробкой передач, поэтому короткая нога никого не смутила.

Из первого рейса Игнацио вернулся пропахший соляркой и дешевым оливковым маслом. Клял дурные закусочные по пути и тяжелый график.

– Больше не поедешь? – с надеждой спросила она.

Но он упрямо сдвинул брови:

– Поеду.

– Но это ведь ужасная работа!

– В ней есть свои прелести.

Вот уж никогда бы не подумала! С первого взгляда показался ей тонкокостным, избалованным, утонченным – настоящим сыном богатых родителей. Куда ему в шоферы?

Но Игнацио объяснил: он счастлив, что в кабине один. Что за окном постоянно меняется картинка. Что можно напрячься пару-тройку дней – а потом со спокойной душой валяться на диване, посасывая пиво.

И тут Богдана испугалась. Она ведь ни капли не любила Игнацио. Да, ошеломил, очаровал, закружил. Но восторг вызывал не сам – только его возможности. Все эти яхты, лимузины, еда с серебряных блюд. А без денег – нервный, тощий, упрямый и ленивый юноша ничего из себя не представлял, ну, совсем ничего!

Пока Игнацио недолго – всего пять дней – пробыл богачом, находиться рядом ним было круто. Не просто ведь сыпал деньгами, но еще беспрерывно восхищался ее лицом, фигурой, удивительным голосом.

А сейчас он снял рыцарские доспехи и стремительно обращался из поэтичного романтика в обычного, недалекого работягу. Все реже просил ее спеть. Перестал целовать руку. В рестораны тоже ходили редко. Муж удивлялся:

– Зачем переплачивать, если ты и сама умеешь вкусно готовить?

Когда только познакомились, Игнацио учил ее, необидно и весело, держать вилку в левой, нож в правой. Сейчас хорошие манеры давно забыты – ест неумеренно, шумно и – сын своего отца – не стесняется пускать газы. В постели тоже ведет себя грубо, по-мужлански. И что самое печальное: его, кажется, устраивает их нынешняя жизнь! Богдана догадывалась, почему. Слишком многого от Игнацио требовали в детстве и юности. И сейчас, на примитивной работе, с покладистой женой, он действительно нашел свою тихую гавань.

Амбиций вообще никаких. Миланский технологический институт с удовольствием бросил.

Богдана (дитя СССР!) пыталась спорить:

– Нельзя без высшего образования!

Игнацио отмахивался:

– Программирование я ненавижу. И платить все равно нечем.

Он хотел бы – теоретически – выучиться на врача, но это минимум шесть лет без зарплаты. Да и стоило обучение на медицинском факультете еще дороже.

Игнацио привык, что он единственный сын, баловень богатых родителей, и никак не ожидал, что те оставят его без поддержки и без гроша.

Сначала заверял Богдану, что папа с мамой скоро «сами приползут».

Когда этого не случилось, добавил в свои речи цинизма:

– Ну, и ладно. Я единственный наследник, все и так нам достанется.

Но Марио и Пирина продолжали их игнорировать. И теперь Игнацио стал всерьез опасаться, что папа с мамой из принципа свои богатства пустят на ветер, а остатки приюту для животных завещают.

– Ничего, – успокаивала жена. – Мы молодые, здоровые. И страна у вас замечательная. Разве сами не справимся?

Но раскаяние с каждым днем терзало все больше. Зачем она пошла на этот брак – без любви, даже без симпатии? И что делать дальше?

В Италии лучше, конечно, чем в России, где инфляция, путчи и бандитизм. Они с Игнацио вроде как бедные, живут в неблагополучном районе, но все здороваются вежливо, даже подростки, никаких разборок и мафиози. Продукты хорошие. Вино вкусное. Одежда красивая. Но – по итальянским меркам – они практически на дне. И перспектив у водителя грузовика негусто, карьерной лестницы нет.

Неужели всю жизнь придется провести в социальной квартирке в Куарто, «миланском Бронксе»?

Без родных и друзей?

Когда всей светской жизни – посиделки с Грасей раз в месяц?

Молодая жена впала в печаль. Даже учебники итальянского забросила – язык теперь учила исключительно по сериалам. А чтобы уроки веселее проходили, частенько пропускала бокальчик-другой белого вина со льдом. В Италии норма – употреблять по чуть-чуть, но каждый день.

С Игнацио, когда валялись рядом на диване, тоже время проводили примитивно – пиво, чипсы да любовь.

И даже не знаешь, какую фоточку бабушке послать. Себя на фоне всех достопримечательностей давно отправила, а с мужем сниматься не хотелось. Всего полгода живут, но Игнацио успел на восемь килограммов растолстеть, отрастил противную бороду – в ней вечно крошки.

Когда встречались с Грасей, постоянно обсуждали – как все-таки изменить ситуацию. Кинуться в ноги Марио и Пирине? Не поможет. Развестись? Но тут оскорбленные родители тоже постараются: чтобы быстренько выслали из страны, и вообще тогда останешься у разбитого корыта.

Но однажды Грася спросила:

– Почему вы детей не делаете?

– Игнацио не хочет. Говорит, рано. Ему недавно только восемнадцать исполнилось.

Кухарка задумчиво сказала:

– А из Пирины бы хорошая бабушка получилась. И Марио тоже, по-моему, любит маленьких.

– Да куда нам детей с нашими доходами!

– Глупая! Пока беременная, потерпишь. А потом младенца свекрови предъявишь – она и поплывет.

И Богдана решилась.

Игнацио, когда узнал, что будет ребенок, начал возмущаться и орать. Но потом выпил залпом бутылку пива и задумчиво молвил:

– Может, оно и к лучшему. Какое-никакое пособие дадут.

* * *

Беременность Богдана перенесла тяжело. Медицинской страховки не было, единственный частный прием у врача обошелся в дикие деньги, и больше по докторам они не ходили.

На родах тоже думали сэкономить – акушерку на дом позвать. Но когда российская бабушка узнала про идею, пришла в ужас и настояла: рожать только в госпитале, пусть и самом дешевом.

Богдана опасалась: будут на нее в простецком заведении орать и всячески гнобить, но реалии итальянской медицины оказались иные. Роженицу коротко осмотрели, сказали, что ждать еще минимум три часа, и банально перестали обращать на нее внимание.

Младенец активно рвался на волю. Кричать было стыдно. Шипела от боли, подвывала, пробовала петь. Воспитанный в гуманистических европейских традициях Игнацио предлагал заранее оплатить анестезию, но бабушка отругала: «Зачем младенчику еще нерожденному наркотики давать?» И Богдана решила: справится сама, а заодно денег сэкономит. Но час шел за часом, спину опаляло огнем, в животе словно взрывались раскаленные камни, а в родовую так и не звали.

Бедняга совсем потеряла лицо. Исцарапала щеки, искусала губы, вспомнила русский мат. Какое счастье, что не согласилась, на европейский манер, рожать дома, в присутствии мужа и акушерки!

И какой был смысл оплачивать клинику, если к ней все равно никто не подходит?!

До того стало нестерпимо, что слезла, из последних сил, с койки. В коридоре открыто окно. Доползти и броситься! Достойное будет завершение несчастливой ее итальянской эпопеи.

Кое-как добрела, а вот ногу закинуть уже никак.

Тут-то итальянская медицина и обратила на страдалицу внимание. Еле отлепили пальцы, что намертво вцепились в подоконник, погрузили на каталку и повезли рожать. Но никаких вопросов или там давление по пути измерить – катят, с грохотом, по кафелю, хихикают, какого-то Бартоломео обсуждают и его золотой член длиной в целых двадцать девять сантиметров.

Богдана поневоле заслушалась, начала прикидывать, как этакое богатство выглядит, а в родовой и вовсе почти развеселилась – выяснилось, что младенца будет принимать этот самый Бартоломео. И самая тяжкая часть процесса пролетела быстро, почти легко – руки у владельца золотого члена оказались нежными, движения быстрыми, профессионально отточенными.

На свет явилась сморщенная, писклявая девочка.

Малышку, тоже по европейской традиции, сразу поместили Богдане на грудь, и, хотя она знала, что сейчас ей положено плакать от счастья, теплых чувств не испытала. Смотрела на дочь настороженно. Ради этого комочка она уже девять месяцев промучилась – запахи бесят, голова кружится, денег нет, Игнацио вечно раздраженный. А вдруг дальше только хуже будет?

Но горькие мысли перебила еще одна западная традиция. Бартоломео лично откупорил шампанское, протянул Богдане полный бокал, прошелестел:

– Поздравляю! Пусть девочка станет королевой красоты, как и мама!

Ох, приятно! Игнацио ей давно комплиментов не говорил, а в последние три месяца совсем обнаглел, именовал «моей коровушкой».

Богдана пила шампанское и внимательно разглядывала дочку. Личико морщинистое, глаза-щелочки. Но носик прямой. Кудряшки имеются – причем не темные, как у итальянцев, а светленькие, мамины. Овал лица красивый. И на Марио, кажется, похожа.

Свекор со свекровью просто обязаны сменить гнев на милость.

Но предъявлять им совсем неразумного младенца не следовало. Грася авторитетно сказала:

– Детки примерно к годику становятся лапочками. Так что потерпи.

Дочка (назвали Сильвой) оказалась неспокойной. Спала плохо, кушала мало, много капризничала. Богдана совсем издергалась. Даже когда малышка затихала в кроватке, лежала без сна. Часто казалось: девочка не дышит. Вскакивала проверить, а потом опять уснуть не могла.

Вопреки мифу, что итальяшки – прекрасные отцы, от Игнацио толку оказалось мало. Зато претензий вагон. Почему капризничает? Почему успокоить не можешь? И вообще: почему девчонка?

– Чем мальчик лучше?

– В футбол бы вместе играли!

Богдана отбивалась:

– Когда ты играл в футбол?

– Ну, телевизор бы вместе смотрели.

Игнацио, похоже, искренне считал, что младенцы – как в рекламных клипах – обязаны всегда улыбаться или как минимум сидеть молча.

Если жена – ненадолго – поручала ему дочку, всегда усаживался вместе с ней перед голубым экраном. И очень раздражался, когда Сильва начинала вертеться, хныкать, требовать внимания.

Он хватал погремушку, тряс перед лицом малышки. Но та принималась вопить еще громче.

– Что ей нужно? – возмущался отец.

– К окну подойди! Песенку спой! – кричала Богдана из кухни.

– Дети должны сами себя развлекать!

А она терялась в догадках: Игнацио нужно время, чтобы привыкнуть? Или тот никогда не смирится, что мирные посиделки с пивом на диване нарушил младенец?

Миновал год. Девочка научилась заливисто хохотать. Делала первые шаги и говорила первые слова. Но отец по-прежнему почти не обращал на нее внимания.

Сама Богдана дочечку любила с каждым днем все сильнее. Забыв про экономию, тратилась безбожно на платьица и чепчики с кружевами. Фотографировала кроху, слала снимки бабушке. И каждый день капала Игнацио на мозги:

– Смотри, Сильва какая хорошенькая! Давай твоим родителям хотя бы фотографию покажем.

Тот отбивался:

– Обойдутся. Они нас прокляли. Я их тоже.

Что за упрямство глупое!

Богдана решила обсудить ситуацию с Грасей.

На сей раз кухарка приехала к ним домой. Возилась с Сильвой, пела песенки, веселила «козой», отплясывала с деткой на руках краковяк. А когда малышка уснула, они отобрали с десяток лучших фоточек. Сложили в конверт, надписали: «Ваша внучка Сильва Кастильони». Грася вернулась в Менаджио и бросила конверт в почтовый ящик.

А Богдана – на всякий случай – принялась наводить в квартире порядок. Вдруг бабушка с дедушкой растрогаются настолько, что немедленно бросятся в Милан посмотреть на внучку?

Не дождалась. Но Игнацио – когда вернулся из рейса – хмуро сказал:

– В субботу к предкам моим едем на обед.

– Э… а зачем?

– Пронюхали откуда-то, что у нас дочь. Хотят посмотреть.

* * *

Для поездки в Менаджио арендовали «фиатик». Своей машины не имелось. Игнацио говорил: на грузовике устает достаточно. А что Богдана на себе продукты из магазина волочет, мужа не слишком волновало.

Но являться в родовой замок на автобусе было никак нельзя.

Богдана всю неделю трепыхалась. Накупила доченьке очередную груду одежек. Учила Сильву (девочке недавно исполнилось пятнадцать месяцев) слать воздушные поцелуи и делать ручкой «пока-пока». Сводила в парикмахерскую. Еще недавно волосики у малышки были жиденькие, младенческие, но буквально за последний месяц обратились в буйную, роскошную гриву светлых кудрей. Для чернявой Италии сочетание удивительное.

Позаботилась и о муже. Уговорила не впихивать отросший живот в старые джинсы – купили Игнацио слаксы размером больше, элегантное поло. На себя тратиться не стала.

В субботу утром Сильва проснулась не в духе, капризничала, хныкала. Игнацио злился. Богдана догадывалась: тот (как и она сама) даже представить не мог, чем встретят родители. Осыплют золотым дождем? Или подадут antipasti[21], равнодушно взглянут на внучку, а уже через час укажут на дверь?

В арендованном «Фиате» воняло мастикой, вел Игнацио резко, нервно, и уже на выезде из Милана Сильву стошнило.

– Фу, гадость. – Отец взглянул на дочку брезгливо. – От нее воняет.

Богдана в тысячный раз сказала себе: «Терпи. Всех мужчин раздражают младенцы».

– За химчистку салона теперь денег сдерут, – продолжал ворчать он.

Перед воротами родового особняка пришлось сигналить – собственного магнитного ключа строптивого сына лишили. На пороге встретила только Грася. Незаметно для Игнацио подмигнула Богдане, церемонно произнесла:

– Вас ждут в гостиной.

Сильва последние полчаса пути дремала, но вредничать (как часто случалось после дневного сна) не стала. Задержалась на крыльце, восхищенно ткнула пальчиком:

– Фьеи![22]

– Цветочки, – улыбнулась Богдана.

Она учила дочку говорить сразу на двух языках.

После их обшарпанного района сад и громада особняка представлялись истинным раем.

Ходила Сильва пока не очень уверенно, но ступеньки при входе мужественно одолела. Каблучки ее новеньких «взрослых» туфелек звонко цокали по паркету, Грася умильно улыбалась, а бабушка с дедушкой навстречу так и не вышли. Светски встретили, сидя в креслах.

Девочка остановилась на пороге гостиной, нахмурила бровки:

– Тетя. Дядя.

Пирина нервно улыбнулась:

– Спасибо, хоть не старушка.

Богдана жизнерадостно произнесла:

– Сильва, познакомься. Это твои дедушка и бабушка.

Но девочка задрала головку в бесконечный потолок, а потом сразу к маме, спряталась, ткнулась носиком в колени:

– Сильва боится.

Марио, наконец, изволил приподняться из кресла. Подошел, с интересом разглядел девочку. Спросил у жены:

– Разве ей уже положено говорить?

– Мы практически с ее рождения читаем. По-итальянски, по-русски, – встряла Богдана. – Поэтому Сильва заговорила рано. Сначала только слоги за мной повторяла, а сейчас уже много слов знает.

Пирина поджала губы. Марио протянул сыну руку:

– Ну, здравствуй.

Взглянул пренебрежительно.

Игнацио и до женитьбы не выглядел денди, а сейчас еще тяжелая работа и жизнь в бедном районе наложили отпечаток. Располневший, лицо отекшее (вчера опять перебрал с пивом), борода клочьями, волосы собраны в хвост (говорил, за рулем так удобнее).

Сильва оторвалась от мамы, ткнула в дедушку пальчиком:

– Зьей!

– Что?

Марио присел перед девочкой на корточки, сделал «козу» и перепугал еще больше.

– Ты зьей! – повторила она и перевела на итальянский: – Майваджо!

– Сильва, сейчас же перестань. – Игнацио решил показать себя строгим отцом.

Но Марио расхохотался:

– Вот это девица! Сразу на двух языках приложила.

И решительно подхватил девочку на руки. Сильва уже ротик открыла – орать, но Богдана быстро сказала по-русски:

– Не бойся. Это добрый волшебник. Веди себя хорошо, и он даст много-много конфеток.

Дочка поверила. Позволила донести себя до Пирины и даже бабушке улыбнулась.

– Прошу в столовую, обед подан, – возвестила Грася.

Для Сильвы оказался предусмотрен детский стульчик. Элегантный крошечный передник. Собственная тарелочка и приборы. Пюре из фермерских яблок. Каша на деревенском молоке.

Марио откупорил вино, разлил по бокалам. Пирина сквозь зубы пробормотала:

– Первый раз пью с горничной за одним столом.

– Мама, хватит, – поморщился Игнацио. – Мы все одна семья.

Богдана схватила свой бокал:

– Позвольте мне сказать несколько слов. Клянусь: до того дня, как Игнацио приехал на каникулы, я даже не подозревала, что у вас есть сын. И я глубоко раскаиваюсь. Я не должна была соглашаться на предложение Игнацио выйти замуж без вашего позволения. Но он меня настолько очаровал, что устоять не получилось.

– Деньги тебя очаровали, а не он, – пригвоздила Пирина.

А Марио примирительно молвил:

– Ладно. Дело прошлое. Давайте выпьем.

«Неужели простят?» – возликовала Богдана.

И, вся на нервах от своей программной речи и эпохального дня, залпом осушила бокал.

Немедленно поймала осуждающий взгляд Пирины, пробормотала:

– Извините. Я просто очень волновалась.

– Ничего страшного. Вина у нас много. – Марио немедленно налил ей снова.

А Сильва вдруг целой речью разразилась – к сожалению, на итальянском:

– Мама вино! Папа пиво! Каждый вечер!

Пирина гнусно улыбнулась. Марио похвалил:

– Какой прелестный ребенок!

Сильва с презрением отодвинула тарелочку с яблочным пюре. Ткнула в дедушку пальцем:

– Кафеты! Ты обещал!

– Милая, что?

– Кафеты!!!

Богдана пришла на помощь:

– Конфетку просит. Но ей шоколад нельзя. Только карамельки. Если у вас есть.

Он щелкнул пальцами:

– Грася, организуй. – И снисходительно обратился к Богдане: – А ты неплохая мать. – Переглянулся с женой, та кивнула. И он продолжил:

– У нас к вам есть предложение. Возвращайтесь сюда. Домой.

Богдана просияла. Игнацио настороженно спросил:

– И на каких условиях?

– Будем жить одной семьей. Твоя жена станет заниматься ребенком и помогать по дому. Ты вернешься в университет.

Лицо Игнацио некрасиво скривилось.

– Университет в Милане. Где мне там жить? Опять в общаге?

– Ну… ты теперь отец семейства, – слегка смутился Марио, – поэтому я готов снять квартиру. И купить машину, чтобы ты как можно чаще нас навещал.

Игнацио насупился:

– Нет. Учиться я не пойду.

– Но нельзя же всю жизнь водить грузовики, – заломила руки Пирина, – и в тридцать, и в сорок, и в пятьдесят лет!

– Мне это нравится. – Он взглянул с вызовом.

Богдана кинулась на выручку:

– Можно найти компромисс. Игнацио никогда не нравилось программирование. И отучился он только один курс. Милый, выбери другую профессию! Помнишь, ты про медицинский факультет говорил?

Но Игнацио закусил губу:

– Нет, баста! Никакой учебы. И жить с вами тошно. Лучше водить грузовик, пить дешевое пиво и ни от кого не зависеть.

– Мы могли бы вам помогать. Реально помогать, – с нажимом произнес Марио. – Дать возможность отдыхать, путешествовать.

– Я давно изъездил всю страну. И выходных у меня достаточно – четыре в неделю, – парировал сын.

– Горничная и водитель. Какая прекрасная пара! – саркастически молвила Пирина.

А Сильва (во время беседы сидела на удивление тихонько) громко сказала:

– Домой. Хочу домой.

Марио ласково обратился к внучке:

– Пойдем, посмотрим наш красивый сад! Там цветы. Бабочки. Птицы.

Но девочка стукнула кулачком по столу:

– Нет. Домой.

* * *

Когда ехали обратно в Милан, Игнацио в сердцах сказал:

– Чертовы снобы! Да я лучше нищим сдохну.

Богдане тоже хотелось сбежать подальше от неласковой роскоши. Лучше в скромной квартирке, но сама себе хозяйка. Придумала тоже Пирина: сына – в университет, а ее снова горничной сделать. И изгаляться по-всякому. Нетушки. Шиш с маслом.

Она думала: родители мужа теперь оставят их в покое.

Однако на следующей неделе последовало приглашение в ресторан – в Милане, и обязательно с Сильвой. В этот раз никаких эпохальных разговоров не вели и на сына с невесткой внимания почти не обращали. Зато внучку окружили вниманием и любовью. В подарок привезли огромную Барби, плюс к ней одежки, домик, посудку, и малышка, разумеется, пришла в полный восторг. Прямо в ресторане, на полу, усадила куклу на стульчик, причесывала ей волосы, кормила. Марио с Пириной не постеснялись устроиться рядом и включиться в игру. Официанты улыбались, Сильва поглядывала на бабушку с дедушкой благосклонно.

Игнацио усмехался и много пил. Богдана тихо гордилась, что дочка ведет себя идеально.

Она откинулась в мягком кресле, тоже взяла бокал. Смаковала, закусывала крошечными бутербродиками, наслаждалась покоем. Она настолько вымоталась за два с половиной года!

Правильно они с Грасей рассчитали – бабушка с дедушкой не устоят перед красавицей-внучкой. Марио с Пириной чувствовали себя все увереннее. Сначала только робко помогали, расставляли на игрушечном столике крохотные тарелочки. А сейчас уже в ладушки играют, и Сильва хохочет на весь ресторан.

А когда девочка обняла куклу и задремала – прямо под столом, Пирина с Марио объявили:

– Мы будем брать ее к себе. На несколько дней в неделю.

– Но… Сильва еще такая маленькая, – опешила Богдана. – Она не сможет без мамы!

– Не волнуйся, я умею обращаться с детьми, – заверила свекровь.

А Марио добавил:

– Нам будет помогать няня.

– А мне что делать? – растерялась Богдана.

– Да что хочешь. Работай. Готовь. Ходи по театрам.

– Но это моя дочь! Я по ней скучать буду!

– Не волнуйся, Богдана, – мягко сказал Марио. – Сильве будет хорошо у нас. – И обратился к сыну: – Ты ведь не против, Игнацио?

Тот уже успел захмелеть. Хохотнул:

– Чего мне против-то быть? Хоть от визга ее отдохну.

* * *

Когда Пирина с Марио через неделю явились за внучкой, Сильва устроила истерику – одну из самых эффектных, на весь муниципальный дом. На новую куклу (дед пытался ее приманить, как собачку) даже не взглянула. Топала ногами, плевалась, падала на пол. Пирина заламывала руки, упрекала невестку:

– Неужели ты не можешь ее успокоить?

Богдана подхватила дочь на руки. Та прижалась всем телом, дрожала, всхлипывала, повторяла:

– Мамочка! Мама! Не отдавай меня!

– Боюсь, она не поедет с вами, – вздохнула молодая мать. – Мы еще никогда не расставались.

– Значит, с нами поедешь ты, – решил Марио.

И Богдана не посмела перечить.

В лимузине девочка совершенно успокоилась. С любопытством глазела по сторонам, пыталась лизнуть то кожаное сиденье, то лакированную обивку дверей.

Когда прибыли в Менаджио, от бабушки с дедушкой больше не шарахалась. Но маму от себя тоже не отпускала, та шаг в сторону – сразу всхлипывать.

– Она еще маленькая уезжать без меня. Давайте подождем хотя бы несколько месяцев, – предложила Богдана.

Но Марио с Пириной оказались упорными. Через неделю снова явились. В этот раз до истерики внучку не довели, сразу объявили, что мама тоже едет. А в доме их встретила няня. С обычным контингентом (малограмотные филиппинки или суроволицые хохлушки) никакого сравнения. Молодая, обаятельная, улыбчивая, сразу с малышкой стала песенки петь, в мячик играть.

Грася шепнула Богдане:

– Семьдесят тысяч лир в час платят[23]. Вообще с ума сбрендили.

Еще и звали милую девушку Мальвиной. Сильва аж взвизгнула от восторга – буквально накануне с мамой «Буратино» читали.

И в следующий раз, когда вместе с бабушкой и дедушкой приехала прекрасная няня, к лимузину побежала сама. А Богдана – вместо того чтоб радоваться внезапно свалившейся свободе – расплакалась.

Дом без дочки показался скучным, бесприютным, пустым. Ноги сами собой поднесли к холодильнику, руки – налили кьянти. Итальянская традиция: с горя, с радости, с усталости или задумчивости надо обязательно выпить.

Богдана сидела в кресле, потягивала вино, всхлипывала и волновалась. Ни капли она не верила, что свекор со свекровью действуют исключительно из-за любви к внучке. Ясно, чего хотят: маленькую Сильву на свою сторону перетянуть. Подкупить – роскошью, дорогими подарками, развлечениями. Отдалить от матери.

Когда вечером приехал из рейса Игнацио, поделилась с ним опасениями. Тот отмахнулся:

– Ерунда. Игрушку они себе новую нашли. Скоро надоест. Я своих родителей знаю.

Но Марио с Пириной оказались неутомимы. Каждую неделю они продолжали брать Сильву к себе. На день, на два, на три. Возвращали с ворохом новых одежек, игрушек и конфет (хотя Богдана много раз говорила, что много сладкого дочке нельзя).

Девочка всегда с восторгом кидалась к маме, висла на ней, целовала. Но едва первая радость от встречи проходила – немедленно начинались проблемы. Одежду швыряла на пол. Кашу есть не хотела. Убирать игрушки отказывалась. Читать сказки больше не просила – требовала включить телевизор.

Богдана сердилась, жаловалась Игнацио. Тот фыркал:

– А что такого? В Италии бабушки с дедушками всегда детей балуют.

Прежде клял родителей на чем свет стоит, но сейчас ощутимо к ним подобрел. Богдана подозревала: тайком общается. И, похоже, деньги берет. Хорошая одежда появилась, часы дорогие. Ей, впрочем, не признавался. Врал, что премию на работе дали.

Заграничная сказка рассыпалась на глазах. Раньше у них с Игнацио и Сильвой хоть какая-то собственная семья имелась, а сейчас она чувствовала: осталась одна против всей Италии.

Чтобы отвлечься, Богдана решила пойти на работу. Цель поставила: накопить собственных денег и, наконец, вместе с Сильвой съездить в Россию. Но приличного места не нашла. Везде требовалось или образование, или сотрудники на полную неделю. А подрабатывать без диплома и не каждый день – только по «основной профессии», горничной.

Она отдавала Сильву бабушке с дедушкой в роскошный особняк – и бежала оттирать грязь в чужих домах. Возвращалась вечером усталая, измотанная. Наливала обязательное кьянти, падала в кресло, приходила в себя. Звонила в Менаджио, с болью в сердце слушала холодный голос свекрови и заливистый смех Сильвы где-то на заднем плане.

За собой следить перестала. Для Игнацио, что ли, стараться? Муж раздражал все больше. Распустеха, в постели груб. И нет бы секс по-быстрому, а потом сразу отвалиться. Итальянец, блин. Неутомимый. Желал бесконечно наслаждаться процессом. Отвратительные игрушки приносил из секс-шопа. Порнофильмы включал. Подбивал пригласить для постельных утех девушку, а еще лучше сразу семейную пару. От последней идеи Богдана отбивалась категорически, а любящий супруг пугал: «Тогда в рейсах буду гулять».

Досуг проводили хуже, чем в Кувшинино. Там хотя бы – вечером после работы – можно компанией собраться. Попеть. Потанцевать. Сыграть в картишки. Пройтись по гостям. А у них вечно одно: телевизор, чипсы да пиво.

Богдана умом понимала, что многим обязана мужу: благодаря ему может легально жить в прекрасной стране, он – отец ее красавицы-дочки. Но раз вышла замуж без любви, не сомневайся: дальше только хуже будет.

Супруг – как обещал – начал погуливать. Сначала врал про мальчишники и внеплановые рейсы, а вскоре начал отсутствовать дома без всяких объяснений. Запах чужой женщины смыть с себя даже не пытался. А она только радовалась, что его дома нет. Сильва тоже не спрашивала, где папа.

Богдана стала подумывать о разводе. Вид на жительство есть, из страны так просто не вышлют. Дочке скоро три года, можно будет отдать девочку в садик, а самой пойти работать на полный день. Денег на подобную же квартирку и скромную жизнь хватит. В конце концов, она в Италию приехала за принцем, а живет с нелюдимым извращенцем.

Только удастся ли Сильву отстоять? Италия – не Россия, где при разводе дети всегда с мамами остаются. Игнацио-то на дочку плевать, но Пирина с Марио могут встать на дыбы. Если захотят, любой суд подкупят – денег полно. И оставят у разбитого корыта – с жалкой возможностью видеть собственного ребенка один или два раза в неделю.

Тем более Сильва к ним все больше привязывается. Даже заикнулась однажды, что хочет у бабушки с дедушкой постоянно жить. Очень уж нравился тщеславной девчушке особняк в Менаджио и ее собственная комната-будуар, заваленная нарядами и игрушками.

Может быть, оборвать все концы? Поехать вместе с дочкой в Россию вроде как в гости – и не вернуться? Бабушка говорила: жизнь в стране налаживается. Малиновые пиджаки из моды вышли, стрелять на улицах почти перестали. Бывшие бандиты обращаются в легальных бизнесменов. Открываются совместные предприятия, очень нужны переводчики – а у нее итальянский теперь свободный.

Семейство Кастильони, конечно, взбесится. Но как ее достанут? Итальянскую полицию в Россию пришлют? Могут, конечно, только до Кувшинино карабинеры точно не доберутся. Бабушка сетовала: красивых домов понастроили, а дороги только хуже становятся, сплошные ямы.

Богдана решила посоветоваться с единственной своей подругой – Грасей.

Та задумалась:

– Может, и правильно. Тут у тебя перспектив нет. Марио с Пириной своего добьются: с Игнацио тебя разведут, а Сильву отнимут. – Она отхлебнула вина и добавила: – Только спохватилась ты поздно. Дочку итальянкой записала?

– Конечно. Чтобы гражданство нормальное было.

– Вот и получай теперь. Без разрешения отца из страны ее не выпустят.

– Блин. А что делать?

– Не знаю. Попробуй в ваше посольство сходить. Может, там что подскажут?

С властями родной страны Богдана не общалась больше четырех лет и «сдаваться» шла на дрожащих ногах: вдруг она какая-то нарушительница? В стране осталась незаконно, заграничный паспорт давно просрочен.

Однако встретили ее дружелюбно. Предложили сделать новые документы и российское гражданство для дочери. Но, чтобы Сильву вписали в мамин паспорт, тоже требовалось согласие отца.

– А если он не захочет?

– Без его разрешения ничего не получится, – вздохнула чиновница.

«Вот это я попала!» Нужно любой ценой убедить Игнацио.

Богдана (хотя чувствовала себя проституткой) купила кружевной лифчик и чулочки с поясом. А после противного, грубого секса завела разговор: хочет показать дочке Россию.

– Что ей делать в вашей дикой стране? – презрительно спросил муж.

– В театр кукол ее поведу. Он лучший в мире. И моя бабушка хочет увидеть правнучку. И вообще двойное гражданство – это очень удобно. Никаких виз. Из Италии – по вашему паспорту уезжаешь, в Россию въезжаешь – по нашему.

– Ладно, – буркнул Игнацио. – Я подумаю.

– Да что там думать! Давай прямо завтра сходим, подпись поставишь – и все.

Он усмехнулся:

– Нет, милая. Я сначала с адвокатом поговорю.

Но посоветовался, похоже, с родителями. А на следующий день объявил, что категорически против двойного гражданства для дочки. И разрешение на ее выезд из Италии тоже не даст.

– Но сама съезди, конечно. Ты ведь давно хотела бабушку проведать? За Сильвой мои родители присмотрят.

Богдана уже подарки начала покупать, билеты искать дешевые, но тут Грася звонит:

– Ты правда в Россию собралась?

– Да.

– Даже думать не смей! Марио с Пириной специально тебя провоцируют. Уедешь – сразу в полицию сообщат, что дочку бросила. И будет на судебном процессе убийственный аргумент.

– Каком еще процессе?

– Пирина с Марио хотят опеку получить над Сильвой.

– Что за чушь! У нее есть мать и отец!

– У отца – разъездная работа, он не может обеспечить девочке должный уход. Ты – малообеспеченная. А еще вы оба много пьете.

– Много пьем?!

– Они Сильву постоянно расспрашивают, что мама с папой вечерами делают. А она отвечает: «Папа – перони[24], мама – кьянти». Пирина сказала: «Можно на этом сыграть».

– Но здесь все по вечерам пьют!

Грася сурово молвила:

– Своим можно. А мы здесь чужаки. Муж у тебя хреновый оказался, так хоть за дочку держись. Иначе вообще у разбитого корыта останешься.

* * *

Следующие семь лет прошли для Богданы в одном сплошном стрессе.

Сначала умерла бабушка. Внезапно – она даже не успела с ней попрощаться. Прилетела только на похороны. Ностальгии по России не испытала. Сложно радоваться встрече с родной страной, когда прямо из аэропорта едешь в морг, а потом ругаешься в похоронной конторе из-за несуразно высоких цен на гробы, венок и место на кладбище. Да, в Кувшинино теперь сверкали яркими вывесками магазинчики, спортивные клубы и бары, но все казалось сделанным наспех, аляповато, напоказ. Их улица обросла десятком богатых особняков, зато прочие дома совсем обветшали. Бывшие подружки кто уехал, кто погряз замужем. На Богдану, по-европейски расслабленную, несмотря на скорбный повод, поглядывали завистливо. Останься подольше – смогла бы, может, привыкнуть или растопить лед. Но торопилась вернуться: мало ли что итальянские родственники учудят.

Она заколотила окна, заперла домик, нашла человека, чтобы за бабушкиной могилкой присматривал, и отбыла на новую родину.

Здесь ничего не изменилось.

Сильва продолжала жить на два дома, и Богдане казалось: Марио с Пириной целенаправленно превращают милую, разумную девочку в дьяволенка. Та всегда возвращалась из Менаджио в образе капризной принцессы. Начинала требовать завтрак в постель, лимузин к подъезду, бесконечный шоколад, мобильный телефон, джинсы «Армани». За несколько дней, уговорами, убеждениями и угрозами, Богдана приводила дочь в чувство. Сильва становилась прежней. Помогала по дому, с удовольствием читала книжки. Но наступали выходные, а после них – очередной ад.

Игнацио в процесс воспитания никак не вмешивался и вообще дома почти не бывал – то на работе, то у бабы. Если заявлялся в их квартиру, то дрых или ныл: работа собачья, спина болит, платят мало.

Богдана не обращала внимания на его скулеж. Зато Марио с Пириной оказались более благодарными слушателями.

И когда Игнацио однажды открыл шкаф, вывалил свою одежду на пол, отобрал рабочие комбинезоны и начал от души их топтать, жена решила: супруг сбрендил с ума.

Но тот гнусно улыбнулся, объявил:

– Баста. Не шофер я больше.

И гордо поведал: транспортная компания, на которую отпахал девять лет, теперь принадлежит ему. Папа с мамой подарили.

– А что ты с ней делать будешь? – выдохнула в изумлении Богдана.

Муж улыбнулся самодовольно:

– Как что? Управлять. Чем я хуже Энцо Феррари? Тот, как и я, с нуля начинал.

– Но управлять надо уметь!

Он отмахнулся:

– Подучусь. Да и помогут. – И добавил важно: – Только имидж надо сменить.

Игнацио сходил в парикмахерскую, состриг патлы. Приобрел кожаный портфель, костюмы, несколько пар лакированных ботинок.

Богдана надеялась: внезапно разбогатевший муж щедро воздаст ей за все годы, когда поддерживала, терпела лишения и не жаловалась.

Но оказалось: в новом бытии для нее места нет.

Она сама за десять сложных лет ни разу не побывала у косметолога, стриглась раз в год, располнела. Муж теперь поглядывал снисходительно. Раньше из одного теста были слеплены, а нынче укорял:

– Хоть бы ногти в порядок привела. Не стыдно?

Но денег продолжал давать самый минимум. О том, чтоб, наконец, квартирку их убогую сменить, даже не заикался. С любовницей жил открыто.

Сильва на отца внимания обычно не обращала, но тревогу забила первой.

Когда сидели вдвоем за ужином, сказала серьезно:

– Папа скоро уйдет от тебя.

Богдана отмахнулась:

– Да и пусть уходит.

Девочка повесила голову:

– А если он меня заберет?

Мама крепко обняла дочь:

– Я тебя не отдам!

– Бабушка с дедушкой говорят, ты много пьешь. Тебя родительских прав лишить могут.

Перед Богданой – как всегда по вечерам – стоял бокал с кьянти. Давно и незаметно привыкла – один, второй, третий, иногда и целую бутылочку приговаривала.

Матери казалось: дочка маленькая, ничего не замечает. Но раз пошел разговор, надо объясниться. Честно – как принято в Европе.

Она вздохнула:

– Сильва, я тебе объясню, в чем причина. У меня в жизни – кроме тебя – больше никаких радостей. Работа тяжелая. Денег вечно не хватает. Из друзей – только Грася. Страна чужая. С папой твоим у нас… м-мм…

– Понимаю, – серьезно кивнула юная итальянка. – Мне он тоже совсем не нравится. Как мужчина.

– Мне все время грустно, – продолжала Богдана. – А от вина становится хоть чуть-чуть веселее.

– От печали есть специальные таблетки, – продемонстрировала эрудицию дочь.

– Есть, – кивнула Богдана. – Но их должен выписывать врач. И мне кажется, что вино безопаснее.

– Но у тебя становится противное, красное лицо, – вздохнула Сильва. – И по ночам ты храпишь, я даже через стенку слышу.

– Хорошо, моя милая, – смиренно склонила голову Богдана. – Если тебе не нравится, я буду себя контролировать. Только один бокал в день. Просто чтобы запить еду. Это тебя устроит?

И с тех пор – по крайней мере, при дочери – пила по глоточку.

Игнацио все больше от них отдалялся. Теперь, похоже, не просто к любовнице наведывался, а левую квартиру снял. Богдана иногда (довольно вяло) думала: «Надо мне тоже любовника найти. Для здоровья». О принце речи уже не шло.

Но наломаешься в чужом доме, вечером до кресла любимого доползешь, винца выпьешь – и не нужен никакой любовник. Лишь бы не трогали.

* * *

Наступил 2005 год. Сильва с нетерпением ждала октября – когда у нее будет первый в жизни юбилей, десять лет.

У Богданы тоже подбиралась круглая дата. Праздновать, впрочем, не собиралась – настроения вообще никакого.

Однако Сильва настаивала:

– Мама, юбилей – это очень важно! Целых тридцать лет! Бабушка даже на некруглую дату устраивала банкет на яхте!

– Ну, яхту мы себе позволить не можем.

– Тогда давай сходим в кино! – воскликнула дочка. – Как раз новый фильм вышел. «Гарри Поттер и Кубок огня». – И вкрадчиво добавила: – А если станет скучно, возьмешь себе пива. И чипсов.

Богдана теперь при дочери почти не пила. Но в те дни, когда Сильва была в Менаджио, а Игнацио где-то шлялся, отрывалась по полной программе. Пару раз даже за столом засыпала – ну, и ничего страшного, все равно никто не видит.

Ладно, раз Сильва хочет – пусть будет юбилей. Вместе с дочкой составили программу. С утра, вдвоем, пойдут в парикмахерскую. Дальше легкий ланч. Потом кино. А вечером – в ресторан.

– Может, бабушку с дедушкой пригласим? – простодушно предложила дочка.

– Ой, Сильва, можно не надо! – взмолилась Богдана.

– И почему ты их не любишь? – вздохнула та.

– Ну, они ведь не водят меня на Монте Наполеоне[25], как тебя, – подмигнула мама.

– На день рождения, наверное, сводили бы, – серьезно произнесла Сильва.

– Нет, нет. Давай лучше вдвоем. Как подружки. И никому про наш секретный план не рассказывай.

Дочка с восторгом пообещала. Но – как потом выяснила Богдана – все-таки проболталась.

И в девять вечера, когда только покончили с горячим и попросили десертное меню, в ресторане вдруг погас свет, а официанты дружным хором закричали:

– Buon compleano![26]

К их столику принесли роскошный многоярусный торт с тридцатью свечами. Говорить, от кого подарок, отказывались, требовали срочно задувать, иначе воск попадет в крем.

Богдане пришлось повиноваться. Как и требовала хорошая примета, задула огонь с первой попытки. Официанты зааплодировали. А она подняла голову и увидела Игнацио. В великолепно сидящем по фигуре костюме. Прекрасно подстриженного. С элегантным букетом.

Она нахмурилась, он приблизился к столику. Достал из кармана пиджака бархатную коробочку. Сильва хитро улыбалась. Игнацио встал на одно колено:

– С юбилеем, любимая.

И надел ей на палец богатое, сразу заискрившее миллионами искр, кольцо.

Падкие до зрелищ итальянские официанты взвыли от восторга. А Богдане ничего не оставалось, как пробормотать слова благодарности и пригласить супруга присесть.

От шеф-повара немедленно явилось шампанское. Богдана сегодня выпила целых две нормы – пиво в кино и порцию вина здесь, – но Игнацио настойчиво протянул ей бокал:

– Пусть твои тридцать станут новой вехой.

– Вехой чего?

Он опустил голову:

– Я понял, Богдана. Лучше тебя мне никого не найти.

Понятно. С любовницей поссорился. Ладно, пусть хотя бы сегодня, в ее праздник, будет иллюзия семьи. Ради Сильвы.

Она улыбнулась мужу. Пригубила, едва не скривившись, и отставила бокал. Почему в Италии так любят брют? Кислятина ведь!

– Нет, пей до дна, по вашей русской примете! – велел муж. – Иначе счастья не будет.

– Мама сегодня больше пить не будет, – встряла Сильва.

– Ничего, – улыбнулся Игнацио. – В день рождения можно нарушить правила. Мы отмечаем начало нашей новой жизни.

Жена усмехнулась:

– Я тебе ничего пока не обещала.

Муж смиренно ответил:

– Я много думал, Богдана. И многое понял. Я очень виноват перед тобой. Я воспринимал тебя и твою заботу как должное. А сам совсем не берег тебя, не лелеял. Больше так не будет, любимая! Ты – моя настоящая королева. Я сделаю все, чтобы ты никогда об этом не забывала. Тем более сейчас у меня для этого есть все возможности.

– Папа, браво! – в восторге крикнула Сильва.

– Ну, давай же, выпьем. – Игнацио взглянул умоляюще.

И она сдалась – мужественно допила кислятину.

В голове зашумело мгновенно. С чего бы? Подумаешь, какое-то шампанское.

Но дальше – ресторан вдруг начал раскачиваться, будто зал обратился в качели. Влево-вправо, влево-вправо, все выше и выше. Богдана сначала захихикала, потом перепугалась. Голова отчаянно кружилась, лица расплывались.

«Взять себя в руки!»

И вроде получилось. Мир встал на место, но почему-то захотелось спеть. Прямо сейчас. Немедленно. И она затянула – почему-то Цоя:

– Дом стоит, свет горит! Из окна видна даль!

– Мама! – Голосок у Сильвы испуганный.

А Богдане кажется – она на сцене, зрители ждут. Голос сам собой становится громче, крепче:

– Но откуда взялась! Печаль!

Под рукой некстати оказался бокал, он упал и разбился.

В ухо словно набат, с эхом, ударил голос Игнацио:

– Что! Ты! Пила! Сегодня!

Какой смешной!

– Ты мой пупсик! – Она потянулась погладить его по голове. Не достала и покачнулась.

Сильва жарко шепчет:

– Ничего она не пила! Только пиво в кино и вина один бокал.

А дальше – вдруг люди. Одеты странно для неформального ресторанчика – в костюмах, при галстуках. Зачем-то фотографируют, тычут в лицо удостоверения. Буквы расплывались, но все-таки прочитала: ОПЕКА. При чем здесь опека? У них все в порядке, празднуют с семьей юбилей!

Богдана попыталась объяснить, но внезапно ее затошнило. Пробормотала извинения, кинулась в туалет, но ноги подкосились. Упала, и ее вырвало прямо на пол. Последнее, что увидела, – фотовспышку прямо в глаза, потерянное лицо Сильвы, а дальше – полный провал.

* * *

2006 год

Как в детстве дед посадил за карты, так Мирон игру и полюбил. В школьные времена в «дурака» с «козлом» резался. В институте учился – ночами пульки расписывали. За границу стал ездить – всегда в казино захаживал.

Когда в начале девяностых игорные дома стали появляться в России, сразу отправился осваивать. Но играть против дилера ему не нравилось – будто с роботом борешься, возможности ход просчитать вообще никакой. C горничными будущими в «кинга» шлепать и то интереснее было. Да и окружение даже в самом респектабельном российском заведении нездоровое. Большинство – больные люди. Ну, или просто неприятные. А иллюзий, что из игорного дома можно в плюсе уйти, Мирон Сергеевич никогда не питал. Деньги в других местах зарабатывать надо.

Но изредка встряхнуться – почему не сходить? Позволить себе мог.

Перестройка застала его юным выпускником университета. По специальности работать даже не пробовал – сразу начал «крутиться». Всегда мечтал вырваться из родных палестин. Сначала ездил из Одессы в Турцию на пароме, за кожаными куртками. В девяносто первом впервые полетел в Италию – на чартере до Анконы, с посадкой на военном аэродроме. Но банальная перепродажа быстро наскучила, да и конкуренты наступали на пятки. И тогда Мирон затеял новый, уникальный бизнес: стал поставлять в Италию российских горничных.

Многим девчонкам помог – семьи прокормить, мир посмотреть, а то и личную жизнь устроить.

Нынче Мирон Сергеевич оперился, окреп, создал свой холдинг. Ввозил из «Первого сада Европы» сыры, салями, оливки и прочие деликатесы. Вскоре к импорту добавил экспорт. Водки, леса, икры не касался, – избави боже, жить пока хотелось. Работал в безопасной нише. Еще когда девчонок в страну отправлял, обратил внимание: за сувенирных матрешек итальянцы просто вежливо благодарят. Зато от более полезных русских народных промыслов с ума сходят. Вот и стал налаживать поставки, малыми партиями – льняные полотенца, вышитые прихваточки – фартучки, разделочные доски из натурального дуба. И сам зарабатывал, и людям добро делал. Народные умельцы на него молились просто – в России-то кому их авторские работы нужны, когда страна рушится?

Нынче любой вопрос стало можно решить по телефону-факсу-электронной почте, но Мирон Сергеевич старался видеться с деловыми партнерами лично. Считал, гораздо эффективнее в плане прибылей. Плюс повод в давно полюбившейся Италии побывать. Или, наоборот, поразить зарубежных соратников стремительно меняющейся Россией.

Культурную программу формировал сам и не ограничивался обязательными к посещению Третьяковкой и «Лебединым озером». То в «Голодную утку» гостей водил, поглядеть, как молодежь на столах пляшет, то на стриптиз, то в казино.

Последний пункт программы нравился даже тем, кто азартные игры не жаловал. И Мирон понимал, почему. Италия, несмотря на байки про «кругом-мафию», – цивилизованная страна. А в России можно нервы пощекотать. Пресловутых медведей на улицах нет, зато в казино пепельницы в голову дилерам швыряют. И кулаком по рукам бьют – когда крупье пытаются проигранные фишки забрать. В Европе даже за меньшую провинность – тюрьма, штраф и от игорных домов отлучат навеки. А наши охранники только пожурят – особенно, если инцидент в ВИП-зале произошел. Вот и ходили иностранцы в казино, словно в зоопарк. Интересно поглядеть, как варвары играют. Ну, и картами пошлепать, тем более что нужным людям Мирон Сергеевич фишки сам покупал.

Когда в роли экскурсовода в казино присутствовал, почти не играл (не дай бог, понесет на глазах у зарубежного гостя, неприлично получится). Но наблюдать за окружающей обстановкой тоже интересно. Всегда поражался: как бедняги крупье в подобных условиях выживают? Дым табачный, мат. Обращение «сучка» к дилеру-девушке – практически норма. Невезучие игроки мстят по-мелкому. Когда колоду срезают, норовят по руке полоснуть – порез получается, словно от ножа, сразу кровь. Фишки кидают в лицо.

Мирон замечал: многие сотрудники подшофе, и не журят их, от работы не отстраняют. Начальство, видно, понимает: иначе не выдержат, разбегутся.

Вот и в марте 2006-го сидел он вместе с итальянским партнером по бизнесу за покерным столом. Хмурого юношу сменила пышная, щедро накрашенная дама. Спутник Мирона, пузатый синьор Баллини, сразу оживился:

– Bellisima! Madonna![27]

К иностранцам в России пока что относились опасливо, но дилерша не смутилась ни на секунду. Пожелала клиенту – на приличном итальянском – удачной игры, и синьор Баллини совсем поплыл. Поставил с парой троек, выиграл против туза и короля, вознаградил даму фишкой в двадцать пять долларов. Она сбросила чаевые во флот, с достоинством поблагодарила и принялась сдавать заново.

С колодой карт управлялась лихо, по столу раскидывала – словно по линеечке, выигрыши-проигрыши рассчитывала мгновенно. Но вид – словно вот-вот упадет. И глаза блестящие. Унюхать через стол, в табачном дыму, непросто, но ему показалось: крупье не просто приняла на грудь, а реально пьяна. Стакан крепкого спиртного, это как минимум.

И лицо знакомое. Ну, прямо очень.

Не из его ли девочек? Не одна ли из тех, кого отправил, за лучшей долей, на чужбину?

Но у Мирона всегда была плохая зрительная память. К тому же горничным потенциальным он краситься запрещал, тех, кто пытался, – лично водил умываться. А эта оштукатурена – родная мать не узнает. Тенями измазана так, что даже не видно, какого цвета глаза. Вроде чем-то Богдану напомнила. Но та – тростиночка изящная. Голосок-колокольчик. Кожа нежная, бархатная. А эта – пышнотелая, нахрапистая, пьяная бабища. И на бейдже имя – «Анжелика».

Все-таки спросил:

– Мы с вами не знакомы?

Она икнула, но не смутилась ни капли и весело произнесла:

– Скузи.

Синьор Баллини жарко зашептал Мирону в ухо:

– Ты можешь устроить, чтобы она со мной пошла?

Девица усмехнулась. И обратилась – по-русски – к Мирону:

– Передай ему, что за такое увольняют. Даже в дикой России.

– Откуда вы знаете итальянский?

Она печально усмехнулась:

– Забыл, как Высоцкого для тебя пела?

– Бог мой. Все-таки это ты!

Но крупье, почти грубо, перебила:

– Делайте ваши ставки.

* * *

Богдана даже подумать не могла, что с ней расправятся настолько быстро, безжалостно и умело.

Именинный торт не попробовала – прямо в ресторане подхватили под руки, потащили в госпиталь, взяли кровь на анализ.

Она пыталась возмущаться, но внезапно накатившее опьянение не проходило. Земля качалась, язык не слушался.

Домой из больницы не отпустили – перевезли в комиссариат, сунули в одиночную камеру. Там Богдану сразу сморило жарким, кошмарным сном.

Наутро голова трещала безбожно. Во рту сухо, тошнит. Бывало и раньше, что выпивала лишку, но никогда еще такого ужасного похмелья не случалось. И тем более подобное не могло произойти от трех – за целый день – порций слабого алкоголя.

«Что-то подсыпали мне. Надо независимую экспертизу требовать».

Но какая там экспертиза – даже адвоката не дали. Сразу повезли в суд.

Зачитали обвинение:

– Ненадлежащее исполнение родительских обязанностей. Оставление несовершеннолетней дочери в опасности.

Еще и хулиганство в общественном месте приплели.

Богдана отчаянно оправдывалась:

– Я выпила только два бокала вина! Мне что-то подсыпали!

Судья брезгливо морщился:

– Вы хотите сказать, две бутылки? Две бутылки водки? У меня результаты ваших анализов – почти два промилле, для европейца – смертельная доза.

– Я не пью водку! Вообще не пью!

Но трудно спорить с документом из госпиталя – все чин чином, с подписями врачей, с печатями.

Еще и соседей привели на ее костях поплясать. Те дружно стали докладывать: синьора Богдана часто выходила во двор подшофе. Кричала на мужа. Выносила на помойку многочисленные пустые бутылки.

Марио и Пирина на суде не присутствовали. Зато подлец и предатель Игнацио с удовольствием расписал, как жена почти каждый вечер напивалась, вела себя агрессивно, за дочерью не следила.

– Поэтому я и из дома ушел.

– Ты же к любовнице переехал! – взвилась Богдана.

Игнацио (явно наученный адвокатами) доверительно произнес:

– У нее это мания, с тех пор как злоупотреблять стала. Следила даже за мной, уличить пыталась!

– Нужен ты мне: еще следить!

Он театрально поник:

– Да, я ей не нужен. С тех пор как вид на жительство получила, постоянно мне это говорит.

Привели на слушание и Сильву. Девочка смотрела на мать с жалостью, но судья строго велел говорить только правду. И девочка пробормотала:

– Я просила мамочку много не пить. И она меня послушалась. Только на день рожденья сорвалась. Давайте простим ее!

– Сильва, я не срывалась! Мне что-то подмешали! Это сделал твой отец!

Малышка втянула голову в плечи, а судья стукнул молоточком и вынес вердикт: в родительских правах ограничить. Вида на жительство лишить. Выслать из Италии – в двадцать четыре часа. И запретить въезд в страны Евросоюза – на десять лет.

Богдана взвыла:

– Вы не имеете права!

Но ее больше никто не слушал. С дочкой попрощаться не позволили. Даже зайти домой не дали – прямо из зала суда повезли в аэропорт.

До стойки регистрации вели, в плотном кольце, две дамы из опеки и двое карабинеров. Спасибо, хоть наручники не надели.

Но едва убедились, что вошла в самолет, – отвалили. Там уже не их территория. Богдана отчаянно разрыдалась, а стюардессы дружно кинулись утешать. Вода, валидол, бокал шампанского – от спиртного мигом развезло, стало себя еще жальче. Ее начало трясти, экипаж перепугался, хотел звать врача, но она кричала: «Нет! Нет! Скорей домой!»

Приняли решение взлетать. Расстроенную пассажирку пересадили, чтобы не травмировать прочих пассажиров, в абсолютно пустой бизнес-класс. Самая жалостливая, немолодая уже стюардесса сидела перед ней на корточках и повторяла:

– Чем я могу помочь?

А Богдана продолжала плакать. Как с ней могли так поступить? И как она проворонила, что против нее заговор затевается?! Явно ведь – Марио с Пириной готовились тщательно. Игнацио обработали, соседей привлекли. Врачей подкупили. Судье денег дали. Продумали спектакль в ресторане – на ее день рождения. А она, дурочка, ничего не подозревала. Поверила – будто Игнацио мириться пришел!

Голова продолжала раскалываться, вчерашний день вспоминался болезненными всполохами. Кто открывал пресловутое кислое шампанское? Вроде бы официант. Но наливал – сам Игнацио. Ее – уговаривал выпить до дна. А свой бокал – сразу на стол поставил.

«Даже если водкой разбавлено – двух промилле бы не было. И не развезло бы меня так. Какой-то наркотик, наверно».

Как же можно? Ведь, худо-бедно, двенадцать лет вместе прожили. Понятно, что без любви, она и сама разводиться хотела – но взять и подставить? Лишить всего? Вышвырнуть? Без права въезда в Европу? И как ей теперь дочь – хотя бы увидеть? Да, родительских прав не лишили, только ограничили, но в Италию-то – ее не пустят! Целых десять лет не будут пускать!

И куда деваться сейчас?

С позором в Кувшинино? В пустой, заколоченный дом? Под любопытные и злорадные взгляды соседей?

Бабушка особо не болтала про внучкину заграничную жизнь, но в родном городке, конечно, знали: вышла замуж за итальянца. Доченьку родила. Как возвращаться – одной? Чем объяснять – отсутствие мужа, ребенка?

Если бы дом посреди чиста поля стоял! Завесить окна шторами, ничего не видеть, спокойно зализывать раны. Но в провинции разве дадут? Немедленно потянутся в гости. Измучают вопросами, сочувствием фальшивым.

А еще очень резало, прямо до крови, что Сильва не ей поверила, а врагам. Про пьяные ее вечера все выложила. Не просила с мамой оставить – покорно сидела рядом с отцом.

«Дурочка ты! – шептала Богдана. – Что делать будешь – без меня? Игнацио ты не нужна. Для бабушки с дедушкой – просто игрушка, скоро надоешь им».

Но как переломить ситуацию – понятия не имела. Смотрела бездумно то на облака за окном, то в сочувственное лицо стюардессы, и понимала: начинать бороться немедленно – глупо и бесполезно.

Тут как в компьютерной игре – если тебя убили, нужно сначала восстановить потерянные жизни. Прийти в себя. Не скатиться в болото, но выстоять – назло Игнацио и его мерзким родителям. А потом – порвать их всех. И дочку себе вернуть.

Не будет она рыдать в жалком Кувшинино. Лучше остаться в Москве. Жесткий город, никому до тебя дела нет. Зато не залежишься. Хотя бы потому, что за квартиру чем-то надо платить.

Главное – в руках себя удержать, чтоб под забором не закончить. Два промилле в крови – конечно, фикция, обман. Но придется признать: со спиртным у нее реально проблемы. И, прежде чем идти в бой за дочь, надо их решить.

В кодирование Богдана не верила. И вообще в России к наркологам идти боязно. Бесплатные – на учет поставят. Платные – шарлатаны. Нужно самой: взять себя в руки и держаться. Дома чтобы спиртного ни капли. И работу найти, где пить нельзя никак.

Участливая стюардесса принесла ей газету с вакансиями. Выбор так себе: няня, помощница по дому, рекламный агент, торговый представитель, посудомойщица, официант, кассир… И зарплаты – в сравнении с итальянскими – смешные. Но одно объявление заинтересовало: «Школа крупье. Обучение с нуля. Стипендия. Строго без криминального прошлого, без татуировок, без пристрастия к азартным играм. Успешно закончившим – работа в самом динамично развивающемся казино Москвы».

Поздновато, конечно, в школу – уже тридцатник.

Но лучше ведь, чем мыть унитазы – да еще в России?

* * *

В азартные игры, кроме «Акулины» и «дурачка», Богдана играть не умела, поэтому два дня перед собеседованием готовилась. Разучивала комбинации в покере, правила игры в «Блек-джек» и в «Баккара».

Когда пришла в подвальчик, где стояли карточный и рулеточный столы, уверилась: поступила правильно. Сейчас играть поставят.

Но первым делом ее спросили:

– Судимостей нет? Татуировки? Какой рост?

А дальше – отправили к рулетке. Но не бросать шарик, а заниматься примитивным, почти хозяйственным делом – разбирать фишки по цветам и собирать их в столбики по двадцать штук. Это называлось «чиповать в стек».

Подумаешь, кругляши в стопки складывать. За свою семейную жизнь Богдана достигла изрядных успехов в шинковании овощей, перебирании круп и сортировке выстиранных носков, поэтому задание выполнила легко.

Дальше отобрали телефоны и дали довольно сложный математический тест. По счастью, большая часть вопросов оказалась основана на таблице умножения, а ее Богдана знала хорошо.

Потом начали расспрашивать про мотивацию. Она ответила почти правду: «Рано вышла замуж, сидела дома, занималась хозяйством. Сейчас развелась и решила поехать в Москву – в провинции шансов пробиться нет».

– В казино бывали?

Она призналась честно:

– Нет. Не водил меня муж.

– И это прекрасно! – жизнерадостно отозвался собеседователь. – Мы вас берем. На время учебы стипендия. Пять тысяч рублей. Но имейте в виду: будет большой отсев. Одни сами уйдут, других мы попросим. До реальной работы доберется от силы один из десяти.

– А в казино есть варианты карьеру сделать? Или там все для своих?

– Владельцем, понятно, не станешь. Но до позиции управляющего добраться можно. За пару лет. Если нервов хватит.

– А у него какая зарплата?

– Нормальная. Машину можно менять хоть каждый год. Или чаще.

– Тогда я буду стараться.

– Попробуй.

И она поклялась самой себе: терпеть. Все силы приложить, чтобы не отсеяли. Тем более атмосфера как раз по ее нынешнему состоянию.

Ей нравилась полутемнота подвала, где отбирали студентов. Щелканье шарика по рулетке напоминало ходики в родном доме, карты приятно гладили руки. И люди показались такими, как надо: требовательными, но равнодушными. В душу к ней лезть не станут.

Она сняла однокомнатную конурку рядом с «учебным корпусом» в полуподвале и приступила к занятиям.

Публика вместе с ней занималась разношерстная. Парни – в большинстве студенты. А девушки самые разные. Воспитательница из детского сада, секретарь собеса, спортсменка после травмы, мамочки молодые. Эти собирались работать ночами, после смены отводить ребенка в садик и отсыпаться до его прихода.

Богдана последний раз напрягала мозг в школе и боялась, что будет отстающей. Куда ей тягаться – со студентами математических вузов?

Но каждый раз считать и не требовалось – нужно просто терпение, чтобы определенные комбинации вызубрить навсегда.

Она повторяла специальную таблицу умножения для рулетки и карточных игр до изнеможения – и в итоге отвечала быстрее, чем знатоки интегралов. И монотонность казиношной работы (творческие личности от нее очень страдали) ничуть не тяготила. Сортировать фишки, срезать их в столбики по пять или двадцать у нее вообще было любимым занятием.

Похоже, дело пойдет?

Но шеф (он старательную Богдану выделял) усмехался:

– Ты еще с клиентами не работала.

Все чаще ставил ее к игровому столу. А когда увидел, что считает безошибочно, усложнил задачу. Начал специально приводить противных, въедливых, хамоватых людей. Задание у тех было одно: крупье смутить. Заставить ошибиться. Вывести из себя.

Поначалу Богдана только улыбалась в ответ на хамство. Но постепенно (хотя никто не учил) стала огрызаться. А еще придумала улыбаться загадочно и предупреждать:

– Будете себя плохо вести – плохую карту сдам.

– Ты робот, – издевались подсадные клиенты. – Машина. От тебя ничего не зависит.

– Зря вы так думаете, – настаивала она.

И, что самое удивительное, действительно имела над картами странную, ничем не объяснимую власть. Подмешать, подыграть в покере – великое шулерское искусство. Разумеется, Богдана подтасовывать колоду не умела.

Но когда неприятные люди выводили ее из себя, она бледнела, стискивала зубы, сосредотачивалась – и сдавала будто на заказ. Противному игроку – стрит флэш, а себе без игры. Ему – трех королей, а себе – трех тузов. Венцом стало, когда перебила четырьмя валетами каре десяток.

– Как ты это делаешь? – поражались соученики.

Богдана виновато смотрела на учителей, оправдывалась:

– Я не знаю!

Но менторы были очевидно довольны. Объясняли ей:

– Редкий случай, но такое бывает. Ты фартовый дилер. Будешь в том же духе играть – далеко пойдешь.

Похвалы грели душу. Но придирки клиентов, полная сосредоточенность на картах, постоянное напряжение, чтобы не ошибиться в расчетах, чрезвычайно изматывали.

И тоска по дочери давила. На письма Сильва не отвечала. К телефону девочку тоже не подзывали.

С каждым днем новой жизни выпить ей хотелось все больше.

Богдана – как и обещала себе – не держала дома спиртного, но уже несколько раз еле сдержалась, чтобы глубокой ночью (занятия всегда заканчивались поздно) не помчаться за горячительным.

Но пока терпела. Цедила чай и пила пустырник.

* * *

Мирона Сергеевича абсолютно устраивало, как сейчас течет его жизнь. Середина двухтысячных вообще оказалась золотым времечком для успешных мужчин. Русские девочки – от природы красивые, но диковатые – вполне цивилизовались. Научились где надо выбрить, подкачать, увеличить-уменьшить. В постели чудеса творили. Но взамен ничего особенного не требовали – не считать же за серьезный расход бриллиантик или сумочку с важным для крошек логотипом.

Поэтому про женитьбу Мирон (как и большинство процветающих бизнесменов) не думал. Зачем, когда полно одноразовых? Он с удовольствием там и здесь снимал красоточек «под настроение». Толстушек и стройняшек. Острых на язычок и скромниц. Блондинок, брюнеток, студенток, хулиганок и леди.

Но к сегодняшнему дню стандартная программа (ресторан-подарок-койка) слегка приелась, поэтому подкатить к суровой Богдане – тем более когда-то она ему нравилась – показалось интересно.

Форсировать события не стал. Мирон Сергеевич частенько бывал в казино и знал: дилерам с клиентами вне заведения общаться запрещено. Да и логично, прежде чем принуждать аппетитную красавицу нарушать инструкции, выяснить: как она провела последние десять лет? Или сколько он ее там не видел – одиннадцать, двенадцать?

Последний раз встречались в Милане. Году, кажется, в девяносто четвертом. На пальчике у Богданы золотилось обручальное колечко, и ершилась она изо всех сил. Все, мол, шоколад, молодой, красивый муж, богатая семья, Италия поставлена на колени. Но его опытный глаз бывшего фарцовщика мигом определил: одета она в дешевую распродажную одежонку. А мужское чутье уловило – милашка несчастна. Когда потребовал ответа, отпираться не стала, разрыдалась и призналась: родители мужа ее не признали, на порог не пускают, денег не дают.

Но у него – гордячка – денег не взяла. Молвила с достоинством:

– Я все-таки замужем за иностранцем.

Мирон еле сдержал усмешку. Не стал напоминать, как грузила его про «мотивацию» – что мечтает опыта набраться, на отельера выучиться. У всех девчонок на самом деле одно на уме: захомутать богатенького. Только в Италии это еще сложнее, чем в России. Его приятель держал международное брачное агентство и постоянно снабжал байками: как безропотных русских жен обращают в прислужниц, секс-игрушек и еще невесть кого.

Тогда он не посочувствовал молодой и несчастной жене, решил: за что боролась, то и получила. По заслугам. Но сейчас стало интересно. Дивчина-то неплохая была. Пела прекрасно. Да и сейчас – располневшая, пьяная, злоязыкая – не растеряла харизмы. Интересный может быть экземпляр в коллекции.

Агентство свое Мирон передал в знакомые руки, поэтому подноготную Богданы выяснил быстро. Да, круто попала бедняга! В один момент потеряла все – ребенка, жизнь в стабильной стране, право въезда в Европу. Итальянская опека не пожалела красок: агрессивна, безответственна, при употреблении алкоголя полностью теряет контроль над собой, представляет несомненную опасность для дочери.

Сгущать краски тамошние чиновники умели, но Богдана и в казино работала крепко выпившей.

Неужели алкоголичкой стала? Что ж. «Это ее выбор», – как сейчас говорят. Взрослая женщина. Не ему нести за нее ответственность. И связываться с пьющей тоже не стоит.

«Но в Италию-то – именно я ее когда-то сманил. Золотых гор наобещал. А сам не уберег».

И хотя аргумент получился совсем не убедительным, через пару дней Мирон снова отправился в казино. Он почему-то чувствовал – Богдана сегодня работает.

Так оно и оказалось.

Пятница, вечер, народу битком. Под потолком вьются клубы табачного дыма. Официантки взмыленные, каждый стол требует – еще и еще бесплатного пива, коньяка, водки. Мирон Сергеевич однажды полюбопытствовал, что за бренды предоставляет своим клиентам казино, и в ужас пришел: не просто очень дешевое, но, скорее всего, и разлитое где-то в подвалах-гаражах. Вот странные люди! Одна неудачная ставка в покер занимала минуту и обходилась минимально в пятнадцать долларов. Порция «Хенесси» стоила меньше пятерки. Да, одной фишкой меньше. Зато и здоровье сбережешь, и официантку чаевыми обрадуешь. Но никто не заказывал платное – предпочитали на дармовщинку лакать.

Мирон – хотя пока в игровое буйство не впадал ни разу – для походов в казино разработал свод правил. Кредитные карты оставлял дома. Налички с собой – не больше пятисот долларов. На бесплатное спиртное не зарился – всегда первым делом не к столу игровому бежал, а с достоинством следовал к бару. Заказывал хороший коньячок. Лимон с орешками на закуску. Не спеша выпивал. Потом обходил казино. Смотрел, где и как дилеры сдают. Что за народ сидит – за одним столом с пьяными или немытыми играть неприятно. Иногда пару-тройку кругов наматывал – пока выбирал, куда присесть.

Посетители казино – в большинстве своем мужчины без спутниц, поэтому у столов с хорошенькими девушками-крупье вечно аншлаг. Но Мирон давно заметил: чем милее дилер, тем хуже сдает. Лично ему всегда везло с хмурыми/прыщавыми/противноголосыми парнями.

Богданы нигде не видно, но это ничего не значит. Дилеров меняют каждые полчаса. Он присел за стол как раз напротив комнаты отдыха. Позорно проиграл в «Блэк Джек» с десяткой и королем, потом выиграл с наглыми шестнадцатью. А тут и новая смена появилась. Богдану увидел сразу – девушка резко выделялась в безликом строю всех прочих. Слишком узкая юбка, вызывающе пышные телеса, ярко накрашенное лицо. Глаза блестят, вульгарно алая помада подразмазана. Да ты опять пьяна, моя милая!

Начальство не замечает? Или не возражает?

Мирон Сергеевич вообще не представлял, как можно на нетрезвую голову считать. Но Богдана, похоже, справлялась. Иначе бы не отправили ее за «богатый» покерный стол с входом по двадцать пять. Сидел там один-единственный игрок – интеллигентный, похожий на Сергея Кириенко, очкарик в аккуратном костюмчике. Для казино тех лет – довольно типичная фигура. Мирон поначалу понять не мог – откуда у подобного контингента деньги? За программистов талантливых принимал. Но знающие люди объяснили: дрыщи в костюмчиках – почти всегда помощники известных депутатов. Патроны в приватном зале играют, чтоб избирателей не смущать, а «шестерки» в обычных резвятся. И нет бы народные деньги экономно, за дешевыми столами спускать – играют всегда по-крупному.

Мирон Сергеевич, хотя человек не бедный, всегда играл максимум по десятке. Глупо ставить по двадцать пять – с его личным лимитом в пятьсот долларов на вечер. Но сегодня выхода не было.

Он сел, поздоровался. Богдана стрельнула взглядом, но притворилась, что не узнала.

У очкарика на анте уже стоял целый полтинник. Мирон Сергеевич – под презрительным взглядом хлыща – скромно разменял сотенную фишку. Поставил двадцать пять.

Богдана красивым веером раскидала карты. Хлыщ демонстративно открыл свою пару двоек, фамильярно спросил:

– Ну, и че с этим делать?

– Карты, пожалуйста, не показывайте, – попросил инспектор, зевавший на высоком стуле рядом.

А Богдана мило улыбнулась:

– Ставьте. У меня туз-король.

– Не брешешь? – строго молвил юнец.

– В крайнем случае нет игры.

– Ну ладно. Смотри. А то накажу.

Он накрыл ставку сотней.

У Мирона были шестерки, но тоже решил – ничего не прикупать, поверить Богдане. Поставил.

Она открыла «без игры». Выдала хлыщу полтинник, Мирону – двадцать пять.

– Молодец, – снисходительно похвалил костюмчик и велел: – Теперь сдай себе пару. Только маленькую.

И кинул на анте сотню. Мирон повышать ставку не стал. И снова оба остались в небольшом выигрыше.

– Ладно, – потер руки очкастый. – Сдаешь нормально. Тогда гуляем.

Он поставил двести, поймал флеш, получил две четыреста, выслушал кислые поздравления инспектора, на чай не дал.

У Мирона в этот раз игры не было, так что двадцать пять долларов он потерял.

И тут Богдана ему ободряюще кивнула. Или показалось? Взглянул вопросительно – но она уже отвернулась к хлыщу и сладко пропела:

– Вам сегодня везет!

– Работай, работай! – покровительственно велел парень.

И водрузил на анте максимум для стола – пятьсот долларов.

Мирон сначала поставил свои скромные двадцать пять, но вспомнил кивок Богданы – и рискнул добавить еще столько же.

Она тщательно – очень тщательно – перемешала колоду. Протянула хлыщу – сдвинуть.

– Не, – отказался тот.

– Я тоже не буду, – поддержал Мирон.

Богдана прищурилась, подрезала – ровнехонько посерединке – и ловко раскидала карты.

– Смотри. Если не то сдала – обмандатну, – пригрозил молодой.

– Это что вы такое сказали? – ангельским голоском поинтересовалась Богдана.

– Мандата лишу. Улицы пойдешь мести, – оскалился игрочишко.

– Не переживайте, ваше благородие. Все хорошо будет, – с усмешкой заверила дилер.

Мирон начал открывать свои карты, увидел двух королей и дальше даже смотреть не стал – поставил.

А его сосед по столу завопил:

– Едрить тебя налево! Красавчики!!!

Расшвырял по столу – двух валетов, трех дам.

«Фулл хаус. Один к семи плюс анте. Семь тысяч пятьсот. Неплохо», – оценил, а скорее позавидовал Мирон.

Инспектор щелкнул пальцами. К столу приблизился пит-босс – обычное дело, когда крупная игра.

Дилеры – если игроку «шло» – обычно нервничали, но Богдана продолжала беспечно улыбаться. Открыта у нее была двойка. Она медленно – очень медленно – начала переворачивать остальные карты. Еще одна двойка.

– Умница! Зайка! – заорал малолетка.

Далее последовала тройка.

– Молодчинка!

Снова двойка.

– Да пофиг мне на твои три двойки, – снисходительно молвил нахал.

А вот Мирон расстроился. Его два короля проиграли. Жаль за одну сдачу ста пятидесяти долларов лишиться.

Богдана театрально улыбнулась. Приподняла уголок последней карты, заглянула, но не открыла.

– Не томи. Открывай свою – да хоть тройку еще одну. У меня все равно круче.

– Как скажете, ваше высокородие.

И выбросила изящным жестом четвертую двойку. Каре.

– Сука! – завопил юнец.

Схватил карты, швырнул Богдане в лицо. Она была готова – ловко увернулась.

– Ведите себя достойно, – укорил пит-босс.

– Да пошел ты! – огрызнулся пацан.

Пит-босс взглянул на стол, увидел – деньги у игрока еще остались – и промолчал, больше журить не стал.

А Богдана быстро открыла карты Мирона и театрально ахнула:

– Вот тихушник! Обыграл меня!

Четыре короля. Тоже каре, но старше, чем у нее. Ну, ничего себе! Он-то – только двух видел, дальше смотреть свои карты не стал.

– Ваши пять тысяч, – ласково улыбнулась Богдана.

Он отделил три сотни, протянул ей.

– Спасибо огромное, – она сбросила чаевые во флот.

А очкарик вскочил, взвыл:

– Ты, гадина, в сговоре с ним!

На тонком носу выступили капельки пота, рот перекосился.

Богдана обернулась к инспектору, попросила:

– Смени меня.

– Конечно. – Тот щелкнул пальцами.

– Тварь! Чтоб ты сдохла! – продолжал истерить помощник депутата.

К столу спешила охрана, но подбежать не успела. Разнузданный юнец схватил стул – и метнул его точно в Богдану. Девушка дернулась, отшатнулась, но среагировать не успела. Удар пришелся по касательной, ножка ударила ее в висок. Богдана беспомощно раскинула руки и упала.

А Мирон успел влепить хлыщу первым – еще до того, как подскочили люди в униформе.

* * *

Весь выигрыш Мирон – словно фишки на рулеточном столе – разбросал в больнице. Заплатил за одноместную палату для Богданы, а остальное раздал врачам и медсестрам, чтобы постарались.

Он и в «Скорой» вместе с ней ехал, и в приемном покое рядом сидел.

Богдана то выныривала из забытья, то снова «уплывала». Вся левая часть ее лица налилась синевой, глаз закрылся. Доктора, видно, вдохновленные присутствием богатого «папика», немедленно отправили девушку на компьютерную томографию. Мирона очень тревожило, что ножка стула оставила на виске пациентки вмятинку. Вдруг перелом черепа?

Но, благодарение судьбе, все оказалось терпимо. Сотрясение мозга и субдуральная гематома. По счастью, совсем небольшая – оперировать не надо. Даже в реанимацию не положили. Отправили в палату и разрешили ему рядом побыть.

Сроду он у постели кого бы то ни было не сидел. Наоборот, сам любил – улечься под одеяло с пустяковой простудой, а рядом очередная юница суетится, чаек с медом подносит, на пятки разогревающую мазь наносит. А сейчас несколько раз собирался уйти – но что-то побуждало вернуться.

Девушка заворочалась, забормотала, он наклонился, прислушался. Сначала с дочкой своей «разговаривала», с Сильвой.

А потом жалобно произнесла:

– Мирон, пожалуйста! Забери меня отсюда!

Он встрепенулся – но глаза у Богданы закрыты, продолжает метаться в постели. Сон видит. Или бредит.

И хорошо, что не слышит его. Потому что с языка сорвалась абсолютная глупость:

– Я тебя в свой терем заберу. Он у меня красивый.

В себя Богдана так и не пришла. Но повернулась на бочок, положила ладошку под щеку, стонать перестала и заснула. Молочный свет ночника высвечивал на ее лице счастливую улыбку.

* * *

Болтать между собой, кто сколько получает, дилерам категорически запрещалось. Но Богдана подозревала – хотя она самая молодая (по опыту), зарплата у нее выше всех.

Ее давно могли повысить до инспектора – сидеть на стульчике, наблюдать за игрой. Но шеф решил по-другому. Попросил фартового дилера продолжать стоять за столом.

Девушка не возражала – деньги, вместе с чаевыми, получались очень приличные.

И понимала, почему на особом положении – игроки в их казино специально на Анжелику (ее «сценическое имя») ходят. Богдана отлично умела – приваживать, заманивать, давать выиграть понемногу. Кто мог довольствоваться малым, уходил и оставался в плюсе. Но таких людей единицы. Большинство жаждали все большей наживы, увеличивали ставки и в итоге проигрывали все. Не сегодня – так на следующий день.

Шеф, в личной беседе, хвалил:

– Больше всех мне выручки приносишь!

Золотые горы обещал: свою квартиру, машину в ближайшем будущем.

Но никакие богатства дочки любимой не заменят. А Сильва – по-прежнему ее игнорировала.

И борьбу со спиртным Богдана проигрывала. К алкоголю на реальной работе (в отличие от «учебки») начальство относилось лояльно. Сами, конечно, сотрудникам не наливали, но, когда дилеры распивали в комнате отдыха коньячок, никаких претензий – хотя все на видео попадало.

Богдана пробовала отказываться, но коллеги настаивали:

– Да давай! По чуть-чуть! Иначе совсем умом тронешься. Работа собачья.

Дома спиртного она по-прежнему не держала. Но тут устоять не могла.

Сначала по глоточку. Потом по стопочке. Вскоре без ста граммов крепкого не могла обходиться. Но считала по-прежнему четко, с клиентами ладила. И рожи их вроде не такими противными казались.

Когда встретила заматеревшего, располневшего Мирона Сергеевича, взгрустнула. Раньше – какой милый был, светлый. А сейчас – типичный новорусский боров. Хотя бы не хамит, как остальные, и то спасибо.

Но видеть его все равно приятно. Постаралась порадовать, каре сдала. И последнее, что запомнила: счастливое лицо Мирона, а дальше – пустота. Почему-то Сильва маленькая рядом. Сидит рядышком на песочке, слушает русский стишок-загадку:

– Я купаться в море шел, круглый камушек нашел. Он меня за палец цап. Догадался, кто он?

Широко улыбается и отвечает по-итальянски:

– Granchio[28].

Потом вместе побежали купаться. Сильва нырнула, и дочкино лицо расплылось под водой. А когда снова появилась – золотые локоны потемнели, и лицо стало, как у того игрока, которому она фулл хаус сдала: злое, красное от гнева. Голос каркающий, с ненавистью:

– Ты только и знаешь свое вино, вино, вино. А на меня тебе наплевать… nullita[29].

Обидное итальянское слово. «Полный ноль» – только женского рода.

И Богдана в своем сне бросилась прочь. Просто бежала, бежала, бежала по пыльному проселку. И вдруг кто-то за руку хватает. Едва не упала, когда увидела: Мирон. Но не тот, из казино – с животиком и залысинками, а молодой, из девяностых годов. Он всегда относился к ней по-особому. Не считал товаром, как других. И реально расстроился, когда расставались.

Богдана особо не задумывалась: чего хотел Мирон, когда предлагал в девяносто третьем из Италии вместе уехать? Поматросить? Или жениться?

И сейчас не понимала, зачем она ему? Постаревшая, подурневшая, не успешная? Но в свой терем-то позвал. И она знала: это не сон.

…Когда открыла глаза, за окном золотилось утро. По стенам одноместной палаты плясали солнечные зайцы. Напротив кровати висел плазменный телевизор. На столике рядом топорщились алые розы.

Голова болела, но не изматывающе.

Она начала осторожно спускать ноги с кровати. Перед глазами сразу все закружилось, а в палату влетела хорошенькая сестричка:

– Богданочка Михайловна, даже не смейте! Вам вставать вообще нельзя! Чем помочь? Судно? Водички? Покушать? Все принесу.

– А сейчас во всех больницах так? – усмехнулась пациентка.

Сестричка смутилась:

– Медпомощь всем одинаковая. А в плане сервиса – вы у нас на особом положении.

– И кто же его обеспечил?

– Я думала… он ваш муж. Или МЧ. Такой представительный.

Значит, точно не приснилось. В эту секунду вошел Мирон, и Богдана сразу расцвела.

Медсестричка взглянула понимающе, поспешила покинуть палату. А пациентка мгновенно забыла, что действительно хотела в туалет, пить и есть.

Последние горькие годы давно отучили кокетничать, но сейчас с языка само слетело:

– У тебя правда есть терем?

В его глазах промелькнуло недоумение, и она сразу сжалась. Все-таки приснилось.

Но Мирон улыбнулся:

– Есть. Его так и в поселке нашем называют – терем-теремок. Все советовали кирпич, а я деревянный построил. И наличники на окнах – как в русской избе.

В гости Богдана решила не напрашиваться. И вообще смутилась:

– Спасибо тебе.

– За что?

– Засранцу врезал. Меня навещаешь.

– И тебе спасибо, – ответил в тон.

– А мне за что?

– За каре королей. Когда ты успела стать шулером?

– На шулера нужно учиться долгие годы. А я просто фартовый дилер, – усмехнулась она.

– Тебе нравится работать в казино?

Богдана коснулась своей перевязанной головы, пробормотала:

– В данный момент не очень.

– Если я тебя попрошу – уйдешь?

Вот начальник нашелся! Он и в девяностых пытался направлять ее жизнь. Убеждал: не наниматься в ту богатую семью, к Марио и Пирине. На север Италии не уезжать.

Тогда Богдана не вняла его совету. Но мальчишек никто и не слушает. Иное дело – нынешний успешный мужчина.

Мирон ее своими скромными ставками обмануть не смог. Сразу видно: человек преуспевает. Да и не женат, похоже.

А у нее ситуация, наоборот, куда хуже, чем тогда, двенадцать лет назад. Образования, денег, статуса – как не было, так и нет. Еще и товарный вид потерян – не восемнадцать, а тридцать. Располнела. Выпивать стала.

Интересно, что Мирон предложит? Денег просто так? Работу секретаршей? Или в любовницы позовет?

Она опустила глаза и робко спросила:

– Почему ты возишься со мной?

Он усмехнулся:

– Потому что однажды упустил.

О, это обнадеживает!

– Зачем я тебе? За душой ни гроша – только вес лишний. И в жизни ничего не добилась.

– Грошей у меня хватит. А ты… ты необычная. Яркая. Не такая, как все. – И вдруг попросил – Спой мне что-нибудь.

Ох, где вы, суматошные девяностые?! Тогда она дурака валяла, под Высоцкого нарочно хрипела:

– Считать по нашему, мы выпили немного.

Не вру, ей-богу. Скажи, Серега!

Но сейчас вдруг вырвалось грустное:

– Жаль, подмога не пришла, подкрепленье не прислали.

Нас осталось только два, нас с тобою…

Дальше следовало нецензурное слово, но его Богдана тоже пропела – только шепотом, – и спросила:

– Продолжать?

– Не надо. – Он добавил тихо: – Я ведь специально в казино пришел. Тебя искал.

– Я поняла. – Она склонила голову, а потом решительно сказала: – Мирон, я такой дурной была. Все выбрала неправильно: страну, мужчину, как жизнь свою построить.

– Так не поздно еще поменять! Я не случайно про терем сказал. Приезжай.

– Но мне мало терема. – Увидев в его глазах испуг, Богдана поспешно добавила: – Нет-нет, жемчугов не нужно. И штампа в паспорте тоже. – На глазах, сами собою, выступили слезы: – Я дочь свою хочу вернуть.

Мирон опустил голову:

– Боюсь, тут помочь не могу. Я навел справки. Вернуться в Италию тебе не позволят. Сильву – из страны не выпустят. Единственный выход – ждать, пока девочке четырнадцать исполнится и она сможет решать сама.

– Это еще четыре года, – горько вздохнула Богдана. – Забудет меня совсем.

– А ты не сдавайся. Звони, пиши.

– Все равно чужой станет.

Он посмотрел внимательно:

– Богдана. А ты – в принципе – хочешь еще детей?

Она не задумалась:

– Конечно, хочу. Только не от такой скотины, как Игнацио.

Мирон усмехнулся:

– Тогда я могу предложить тебе сделку.

* * *

В девяностых годах прошлого века секс между старшеклассниками еще считался диковиной, и редкие парни, кому удавалось затащить одноклассниц в постель, страшно важничали.

А у Мирона по-дурацки получилось. Подружка его обладала пышной грудью, охотно целовалась, не стеснялась приспустить трусики, позволяла пощупать-погладить во всех местах. Заводила конкретно, но едва он пробовал перейти к решительным действиям, сжимала ноги и начинала судорожно верещать. Причитала: «Боюсь я! Мамка убьет!»

Он уже тогда фарцевал, и средства защиты – качественные, индийские – при себе всегда имелись. Но мамаши в те времена тоже бдели. Среди школьниц постоянно ходили страшилки: то одну, то другую родители отвели к гинекологу, врач подтвердил, что не девственница, и что тогда дома было!

Постоянно быть на взводе, но разрядки не получать – еще хуже, чем портфели таскать за отличницами. В итоге Дульсинею свою он перевел в резерв – и стал искать другие варианты. На него давно поглядывала слегка перезрелая кассирша из булочной, однажды он задержался поболтать и немедленно получил приглашение в гости.

Кассирше оказалась тридцать с изрядным хвостиком. С мужем развелась, дети не обременяли, хотелось приключений. Розовощекому Мирону сказала:

– Беру на испытательный срок.

Он не подкачал. Оказался не только милым и неугомонным в постели, но, широкая душа, всегда с шампанским придет, тортик купит, сигареток блок притаранит.

И стал захаживать почти каждый вечер. Новая пассия сразу заявила: замуж не пойдет, нахлебалась. И писклей малолетних ей ни за какие коврижки не надо – время небогатое, неспокойное, зачем еще на себя хомут вешать?

Мирона подобный подход только радовал. Кассирша, конечно, не красотка: грудь обвисла, лицо рябенькое. Зато в постели старалась – в том числе по-французски. Да еще заботилась, обхаживала – в отличие от задаваки-одноклассницы. Ужинами кормила, массаж делала.

Средства защиты (пусть даже индийские) феерию слегка притупляли, да и стоили недешево. Мирон побаивался дурных болезней, но кассирша предъявила справку из вендиспансера – у них на работе требовали. Поэтому, когда дни были не опасные, любовники предавались утехам «без противогаза».

А месяца через три возлюбленная объявила: она в положении.

Мирон растерялся:

– Мы ж меры принимали!

Она сладко улыбнулась:

– Так ты у меня кобель какой мощный! Проскочило как-то.

– И чего теперь делать?

– Анис буду пить. Ванну с горчицей приму. Авось выскочит.

– А если нет?

Она подмигнула:

– Может, женишься?

Его лицо вытянулось, и кассирша расхохоталась:

– Да ладно, не ссы. Аборт сделаю. Тоже, нашел проблему.

Мирон полагал: женщина в положении должна стать болезненной, бледненькой и капризной. Но его взрослая подруга продолжала сочиться здоровьем, сроду не скажешь, что беременна. Хотя кассирша жаловалась:

– Ох, устала, тошнит меня! Цеплючее твое дите оказалось. Но ты не бойся. Я пресс качаю и аспирин пью. Не удержится.

Он продолжал чуть не каждый вечер забегать в гости, с удовольствием ел борщи и мял податливое, мягкое тело.

А спустя еще месяц кассирша объявила: избавиться от ребенка домашними методами не получилось. Но на аборт она тоже не пойдет, потому как относительно безопасные двенадцать недель миновали, а рисковать своим здоровьем она не хочет.

– И как быть? – испугался Мирон.

Она побуравила глазами:

– А как хочешь. Или женись. Или рожу, а потом в суд на алименты подам. У меня свидетелей полный двор, что ты каждый вечер у меня околачивался.

– Но ты сама говорила, что ребенок тебе не нужен! Избавиться от него пыталась!

– Пыталась. А теперь сроднилась с ним. И полюбила. Он уже шевелится. Вот, хочешь – руку на живот положи.

Живот Мирон трогать не стал, от ужина тоже отказался. Шел домой и думал: «Вот это я влип».

Парень догадывался, почему кассирша вдруг надумала замуж. Сам виноват. Щедро дарил любовнице косметику «Пупа», сланцы с бисером и яркую бижутерию, сдуру болтал, что к двадцати пяти на машину заработает. Вот и решила посадить его на привязь.

И как спасаться? На аборт насильно не отведешь. Да врачи и не возьмутся уже, раз ребенок шевелится. Неужели жениться придется? Баба, может, и ничего. Будет еще слаще кормить, старательней обхаживать. Одна беда – он ни капли, ну вот совсем нисколечко ее не любил.

Пришел домой, чай пить не стал, сразу рухнул в постель. Родители, если видели, что не в духе, обычно не трогали. Но сегодня мама заглянула в комнату, спросила:

– Мироша, случилось чего?

А чего, собственно, скрывать?

Буркнул:

– Женюсь я.

– На Люсеньке? – обрадовалась мама.

Одноклассницу Люсеньку (ту самую, что дразнила, но не давала) родители обожали.

– Нет.

И вывалил все.

Мама насупилась:

– Что еще было от твоей кассирши ждать.

– Откуда ты знаешь?

Она отмахнулась:

– Да весь город знает.

– Вот она и говорит: в суде легко докажет, что ребенок мой, потому что все видели.

Мама хитро улыбнулась:

– Ну, это она ошибается.

– Почему?

– Во-первых, закон есть. Сможет доказать, что ты отец, ничего не поделаешь. Придется платить алименты. Но жениться – если не хочешь – тебя никто не заставит.

– Но ребенок без отца расти будет. Нехорошо.

– Ох, Миронушка. – Мама присела на кровать. – Дитя ты еще.

И по голове взялась гладить.

Он увернулся, попросил:

– Перестань.

– Да как перестать, если ты телок доверчивый. Уверен, что ребенок твой?

– А чей еще? Она только со мной гуляла.

Мать усмехнулась:

– Это ты так думаешь.

Мирон посуровел:

– Еще, что ли, кто к ней ходил?

– Да она давалка – на весь город известная! – заверила мама. – Но дело не только в этом. – И печально улыбнулась: – Вряд ли ты вообще отцом можешь стать.

– Это почему?

– У тебя же в восьмом классе свинка была.

– Ну и что?

– Забыл, что врачи тогда говорили?

Он нахмурился:

– Ну… типа, есть вероятность проблем. Но совсем крошечная. Процентов пять, что ли.

– Процентов пять – это тебя успокаивали. На самом деле куда хуже. Против тебя словно все звезды сошлись. Четырнадцать лет. Половое созревание, самый пик. Плюс осложнение после болезни – орхит, воспаление яичек. Мы тебя не обследовали, но врачи нам сказали: прогноз очень плохой. – Она всхлипнула: – Пять процентов – наоборот, за то, что у тебя могут быть дети. Не больше.

Он просиял:

– Так это же отлично!

– Сейчас да, – вздохнула мама.

Он отмахнулся:

– Да ну, кому эти дети вообще нужны? Если вдруг приспичит, из детдома возьму.

Мирон чмокнул маму в щечку и помчался к любовнице. О своей болезни рассказывать не стал. И даже пообещал, что женится. Но только после того, как увидит доказательства.

– Какие такие доказательства?

– Съезди в Москву. Сделай генетический тест. Расходы я возмещу.

Ох, как забегали глазки у хитрой кассирши!

Хотя забормотала:

– И поеду! И докажу!

– Буду ждать.

Больше он к ней не ходил. А соседи услужливо доложили: в Москву его покинутая пассия не ездила. И с животиком не ходила. Беременность сама собой рассосалась.

* * *

Мирон сидел у постели Богданы, рассказывал:

– Много лет мне было все равно. И даже удобно. Я убеждал себя: зачем нужны дети, только лишний груз? Но в прошлом году врачи уговорили сделать чек-ап.

– Это что еще такое? – удивилась девушка.

Он объяснил:

– Современные технологии. Что-то вроде диспансеризации, только гораздо быстрее. Проверили, в том числе, фертильность. Мама оказалась права. У меня, прости за детали, сперматозоиды единичные. И сделать ребенка – задача практически неразрешимая.

Мирон улыбнулся лукаво и сразу напомнил ей прежнего, молодого, беспечного:

– Но ведь мы, мужики, какие? Если легко достается – оно и не нужно. А когда оказалось, что надо трудности преодолеть, – сразу детей захотел. Парадокс.

Она смотрела во все глаза.

– А что нужно сделать, чтобы у тебя были дети?

Мирон поморщился:

– ЭКО плюс ИКСИ.

– Про ЭКО я слышала. А второе – это что?

– Не помню, как расшифровывается. Врачи под микроскопом ищут этих единичных сперматозоидов, ну, и потом оплодотворяют в пробирке.

– Ну, так и пробуй! – вырвалось у нее.

– Я готов. Но хочу сообщницу симпатичную.

И только тут до нее начало доходить.

– Ты мне предлагаешь твоих детей выносить?

– Почему выносить? Я предлагаю тебе стать их мамой. И моей законной женой.

– Мамой?

– Ох, Богданка! Прямо неудобно с красивой девушкой такие разговоры вести! Конечно, мамой. Яйцеклетка ведь твоя будет. Вынашивать, рожать – тоже тебе. А сразу, как появятся дети, – поженимся. Не отвращает идея?

Идея – по всем статьям – так себе. Да, богат. Но опять – не принц. И сразу замуж не зовет – только при условии, что дети родятся.

По-хорошему, надо отказываться. Только что дальше делать? Выходить с больничного, возвращаться в съемную однушку и опять к игорному столу?

– Ну… как-то все неожиданно… – пробормотала Богдана.

– Прости, – слегка смутился Мирон. – Я тебя огорошил. Надо было с изысков начать. Комплиментов. Эвфемизмов.

– Поздно уже, – хмыкнула она. – Все равно заинтриговал. Расскажи, как процесс проходит.

– Для меня, мужчины, никаких особых сложностей. Дадут журнальчик с девочками, чашку Петри. Сдал биоматериал – и свободен. А для сообщницы ситуация круче. ЭКО, в среднем, успешно только одно из трех. В моем случае вероятность может быть еще ниже. Каждая попытка – это довольно серьезное медицинское вмешательство. Уколы. Гормоны. Операция.

– Операция?

– Да. Яйцеклетки достают под наркозом.

Богдана нахмурилась:

– Боюсь, к такому я не готова.

Он беспечно ответил:

– Ты сама попросила ситуацию обрисовать. Но давай не будем принимать поспешных решений. Сделаем пока так. Я человек свободный, ты мне нравишься. Когда выпишут, переезжай в мой теремок. Природа, воздух, весна. Отдохнешь, сил наберешься. Присмотримся друг к другу. А дальше посмотрим.

* * *

Коттедж после съемной однушки – это, конечно, вау. Богдана ходила-бродила по дому, никак наглядеться не могла. Замирала в пятидесятиметровой кухне-столовой со вторым светом. Приклеивалась носом к огромным окнам. Выходила на балкон. Дом стоял на пригорке, и со второго этажа было отлично видно канал имени Москвы. По нему вальяжно шлепали теплоходы, моторные яхты носились, обдавали фонтаном брызг стариковские рыбачьи лодки.

В однушке у нее была квадратная крошечная ванна без бортиков, потом вечно болото приходилось вытирать. А здесь при хозяйской спальне – джакузи. В сауне – душ с купелью. И при гостевых комнатах два туалета.

Хозяйки в тереме не имелось, но дом сиял чистотой. Богдана из любопытства внимательно разглядела все краны в ванных комнатах – намыты идеально. Даже под кроватями проверила – ни пылинки.

Она пошутила:

– У тебя убирает фея?

– Просто хорошая домработница, – снисходительно пояснил Мирон.

И хотя цветов он не сажал, садовник тоже имелся – косил газон, подрезал деревья.

Богдана поверить не могла, что Мирон настолько продвинулся – в сравнении с прежней своей ролью из девяностых. Терем с дорогущей дизайнерской мебелью. Слуги. «Мерседес» с шофером. И особая, слегка раздражающая снисходительность, которая всегда отличает богатых людей.

Себя она посреди неожиданной роскоши чувствовала самозванкой. И роли своей в доме не понимала.

Ее пустили из милости – прийти в себя после болезни?

Или тестируют – сгодится ли на роль хозяйки и матери?

Ни про замужество, ни про совместных детей Мирон больше не заикался. Домработница с садовником проинформировали: девушки здесь и раньше живали. Но исчезали довольно быстро.

На всякий случай Богдана лишний раз не высовывалась. Стеснялась переставить посуду, как ей удобнее, не смела жаловаться, что в спальне очень светлые шторы, – на рассвете солнце бьет прямо в глаза, и она потом не может уснуть.

Люби она Мирона – насколько все было бы проще! Но он и тогда, в девяностых, ее принцем не был – и сейчас не стал.

Хотя секс у них имелся – как-то само собой вышло. Однажды вечером обнял, вроде по-дружески, она прижалась – типа, ты мой спаситель, защитник. Губы встретились, поцелуй удался. И оргазм случился – с первого раза.

Но спали – каждый в своей комнате.

И вечерние разговоры за ужином (Мирон появлялся поздно, весь день на работе) тоже не текли сами собой. Он часто умолкал – видно, уставал, сил на болтовню не оставалось. Она – не знала, о чем спросить. Вдруг подумает, что в его дела хочет влезть? Или глупость какую сморозит? А рассказывать, как сама время провела, даже стыдно.

Ведь Мирон работал – а она бездельничала. Он зарабатывал деньги – а Богдана пускала их на ветер.

Поселок, где жил ее спонсор, оказался из породы цивилизованных. Здесь имелись фитнес-клуб, косметический салон, кафе и целое сонмище скучающих дамочек-домохозяек. Красотки в расшитых золотыми нитями спортивных костюмчиках новенькую приметили сразу. Стали расспрашивать: «С кем живешь, кто, откуда?» Ее односложные ответы не смущали – собеседницы с удовольствием начинали рассказывать о себе. Кто замужем, кто просто сожительница – роли не играло, нос никто не задирал. Богдану легко приняли в коллектив. Звонили, заходили. Вытаскивали – прогуляться-поболтать, сходить вместе в кафе, на йогу, к косметологу, на массаж. О деньгах можно было не думать. Мирон в первый же вечер выдал ей пластиковую карту, что давала доступ ко всей инфраструктуре поселка, и сказал:

– Она безлимитная. Так что ни в чем себе не отказывай.

Часто бывало стыдно. Въехала в чужой богатый дом, чистила на чужие деньги перышки, пила за счет трудяги Мирона дорогое шампанское с клубникой.

Богдана пыталась хоть как-то отработать – лепила пельмени, варила борщи, украшала дом букетами полевых цветов.

Но кулинарные изыски пропадали втуне. Мирон очень тяготился своим пузиком и оплывшим лицом, на ужин старался есть исключительно салатики с нерафинированным маслом. Цветов – с вечера и не замечал. А утром домработница приходила, выкидывала быстро увядавшие ромашки и васильки.

И еще Богдану ужасно нервировал холодильник-бар. Как положено в богатых домах, изысканный, полный вин, аперитивов, дижестивов. И все нужные дополнения – лед, тоник, содовая, лаймы, лимоны, коктейльные вишни, шейкер, штопор. Она, хотя и пила последние годы почти каждый день, в московской квартире спиртного не держала – чтобы глаз не раздражало. А тут просто какой-то змей-искуситель извивается перед зеркальной витриной. Мирон обычно возвращался в девять вечера, с восьми – Богдана начинала его ждать. За окном уже раннее лето, соловьи, дымок шашлыков, по каналу корабль пройдет – на нем дискотека, веселье. Воздух свежий, манящий, заняться нечем. Только и оставалось – то дайкири себе сделать, то «Секс на пляже» смешать.

Пока удавалось – ограничиться одним или двумя коктейлями (ну, еще шампанское с девчонками утром). Но по-хорошему ей и подобной малости сейчас нельзя. Врачи, когда выписывали из больницы, строго велели: после сотрясения мозга и гематомы никакого спиртного минимум год.

Но даже если считать, что спиртное – это стакан водки, а коктейли – так, мелочь, Богдана все равно боялась: вдруг теперь, на слабую голову, ее и с шампанского понесет? Потеряет контроль, упьется вусмерть, и Мирон вечером явится к отвратительному, недвижимому телу.

Силы воли просто сказать себе «Стоп!» у нее нет, девушка давно поняла. Искать в тайне от Мирона нарколога? Стыдно.

И вдруг воспоминание.

Беременность. Ей девятнадцать. Только что сообщила Игнацио про две полосочки. Тот сначала разозлился, начал ворчать. Но вскоре отошел. Явился с шампанским, налил – отметить событие.

Шампусик ее любимый – сладенький, ледяной, от него так приятно на языке пузырики пляшут. Но сделала единственный глоток – и еле успела до туалета добежать. Все сразу наружу. И желудок уже чист – а тошнота все равно дикая.

Пока ждала Сильву, еще пару раз пробовала выпить, но даже отхлебнуть не могла. Воротить начинало от одного запаха.

Так, может, в беременности – ее спасение?

Противно, конечно, что зачатие, таинство, будет в свете лабораторных ламп проходить. Да еще потом уколы в живот, операция, гормоны пить. И Мирон, по правде, – совсем не мужчина ее мечты.

Найти бы себе красивого, здорового кобеля, затащить его в койку, забеременеть безо всяких ЭКО, заодно влегкую с алкоголем развязаться. Только что дальше? Растить дитя в нищете или вообще без отца?

Нет. Пусть лучше будет надежный, порядочный и богатый Мирон.

И однажды вечером Богдана решилась. Два традиционных коктейля придали смелости. Выждала, пока он наестся, отдохнет. Налила чаю и бухнула:

– Мирон! А я тест прошла?

Опешил:

– Ты о чем?

– Ну, ты ведь проверял: гожусь ли в матери. Уже два месяца здесь живу. Что решил? Подхожу – или нет?

Он взглянул остро:

– Ты ответ немедленно хочешь?

– Да.

– Богдашка, – его взгляд потеплел, – ты такая глупенькая!

Ласковый тон не растопил ее решимости.

– Не уходи от темы. Ты передумал?

– Ничего я не передумал.

– Почему тогда молчишь?

– Жду, пока ты окрепнешь.

– Мне врачи детей не запрещали. Я спрашивала при выписке. Можно беременеть хоть сейчас.

– Обычным способом – возможно. Но ЭКО – это очень серьезная нагрузка.

– Я читала. Подумаешь! Несколько уколов, таблеточки и маленькая операция. Всех делов на пять минут.

– Не просто уколы, а в живот. Каждый день. Таблеточки – гормональные, для здоровья не полезные.

Богдана усмехнулась:

– Слушай, не узнаю тебя. Где оптимист и нахал Мирон, который мне так нравился? Какой-то старый дядька причитает!

Но вызова он не принял:

– Я хочу, чтобы это было твое осознанное решение. Ты здоровая, молодая. Можешь зачать ребенка простым и приятным способом. Зачем тебе я со своими проблемами?

– Потому что я хочу не абстрактного ребенка, а нашего общего!

– Неужели настолько меня любишь, что готова на подобные жертвы? – скептически поднял бровь Мирон.

– Ага. Вот ты, значит, о чем. Как все богатые мужики, боишься хищницу на груди пригреть. Ребенок тебя уязвимым сделает.

– Да, я хочу понять твои мотивы.

– Ну, и не трынди тогда, что заботишься, отдохнуть мне даешь, – буркнула девушка. – Ждешь, что буду врать про любовь неземную? Не буду. Вот тебе правда. У меня отобрали дочь. Я по ней чертовски тоскую. Но вернуть ее не могу. Поэтому хочу еще ребенка. И нормального отца. Ты – порядочный. Богатый. Мне нравишься. Достаточно?

– Что ж. Спасибо за честность.

Богдана хотела спросить – он-то сам ее любит? Но пока собиралась с духом, Мирон деловито спросил:

– У тебя сегодня какой день цикла?

– Э… да я не считаю их. Семнадцатый. Может, двадцатый.

– Хорошо. Можно ехать, знакомиться с доктором.

* * *

Богдана успела слегка изучить тему и ждала – они отправятся в известный перинатальный центр на юге Москвы. На форуме «экошниц» утверждали: это не просто самое понтовое место, там и статистика лучшая в России. Но Мирон привез ее в крохотную клинику на задворках обычной больницы. Название показалась зловещим: «Малыш из пробирки». И народу никого. Зато прямо с порога начался сервис. Юные создания в белых халатах принимали пальто, разворачивали для них бахилы, предлагали кофе, на два сладких голоса верещали:

– Буквально пара минут, и Фатима Фаруховна вас примет!

Богдана (хотя и прожила двенадцать лет в Европе) сохранила российские предрассудки. Жаль, что врач – не мужчина. Да и конкретно Фатима Фаруховна ей не понравилась – лицо выхолено, вся увешана золотом, зато на белом халате пятно от кофе. И культуры никакой. Сразу начала показывать, кого считает главным. Беседовала исключительно с Мироном, откровенно перед ним лебезила, а на Богдану взглядывала изредка и снисходительно.

Мирон не возражал – с удовольствием царил. И вообще себя вел – будто они не пара, а он единолично на переговоры пришел. Сидят в соседних креслах, но нет бы ее за руку взять или хоть улыбнуться ободряюще. А Фатима перед ним соловьем разливается:

– Мирон Сергеевич, у меня диссертация по ИКСИ, так что будьте спокойны, деточки у вас получатся в лучшем виде!

А про Богдану спросила так, будто ее здесь нет:

– Но я надеюсь, что вы выбрали себе подругу с хорошим фолликулярным запасом?

Она не удержалась, ткнула Мирона локтем:

– А если у меня плохой запас? Выгонишь?

Он отмахнулся:

– Богдаша, глупостей не говори.

А Фатима выкрикнула (дверь в коридор приоткрыта):

– Девочки! Приготовьте пациентку, я сейчас ее посмотрю.

На пороге мигом возникли давешние юницы. Мирон повернулся к Богдане:

– Иди.

Она повиновалась. Прошла в смотровую, разделась, залезла на кресло. Минут десять, обнаженная и беззащитная, ждала, покуда Фатима Фаруховна соизволит явиться. Руки у врачихи оказались недобрые, и осматривала она ее с лицом брезгливым, недовольным. Очень хотелось снять ногу с подставки да ткнуть пяткой в неестественно гладкую физиономию.

УЗИ Фатима тоже проводила самолично. И хотя вглядывалась в монитор с умным видом, Богдане показалось: ни черта она не видит и не понимает. Тоже мне клиника! Даже своего специалиста по УЗИ нет.

«Ничего не получится с этой Фатимой, она дура и сучка», – окончательно решила Богдана.

И по пути домой начала уговаривать Мирона – пойти в нормальную, известную, с хорошим рейтингом и отзывами клинику.

Но тот за свою знакомую встал насмерть:

– Даже слушать не хочу. У Курцера поток, у Заевой тоже. А здесь мы штучные пациенты. И опыт у Фатимы Фаруховны огромный.

– Но мне она не нравится!

Он улыбнулся снисходительно:

– Любите вы, девчонки, чтоб сюсюкали с вами, комплименты отвешивали. Хороший врач не обязан быть милым. Тем более в нашем случае ключевой момент будет не в операционной, а в лаборатории. Тут Фатима – специалист непревзойденный. А ИКСИ – дело сложное, тонкое.

На форуме «экошниц» гуляла страшилка – ИКСИ вообще дело тухлое. Будто бы когда у мужчины продукт вялый, и дети получаются уроды, дауны, с ДЦП. Впрочем, те, кто через процедуру успешно прошел, распространителей панических слухов клеймили и уверяли: малыши у них самые замечательные.

Ладно. Будем надеяться и терпеть. Иного выхода все равно нет.

Анализы у Богданы оказались хорошие, фолликулярный запас не подкачал, и очень быстро – буквально через неделю они должны были вступить в протокол.

На первом этапе нужно, чтоб вместо обычных одной-двух яйцеклеток у женщины их созрело с десяток, а лучше два. Для стимуляции процесса Богдане выдали ампулы с лекарствами и таблетки. Уколы нужно было делать ежедневно. Девчонки с форума ЭКО кололи себя сами. Она тоже стала уверять Мирона:

– Научусь. Дело нехитрое.

Но тот как отрубил:

– Дикость. Вдруг попадешь не в то место? Или инфекцию занесешь? Пусть профессионалы колют. Тем более тебе все равно заняться нечем.

– Ради такой ерунды каждый день в Москву ездить? По два часа в один конец?!

– Не надо никуда ездить. Я уже снял квартиру. В двух кварталах от клиники. Поживем пока там. Так будет надежнее.

Походя перечеркнул всю ее жизнь. Посиделки с соседками. Йогу, фитнес, коктейли.

Хотя какие теперь коктейли! Про спорт Фатима тоже сказала: нельзя. Хотя на форуме уверяли – можно обычный образ жизни вести. Только тяжести не таскать.

Бабушка (да и жизнь) учила: мужчинам перечить не стоит. Но нельзя и всю жизнь просидеть бессловесной тварью.

И Богдану понесло:

– Слушай, Мирон! А ты не устал – крутого из себя строить? Я – решил, я – квартиру снял! Со мной посоветоваться никак?

– Но разве не разумно – жить ближе к медицине? И чтобы уколы – медсестры делали?

– Да разумно, разумно. Но создай хоть видимость, что у меня тоже свое мнение есть. А то ведешь себя, как будто я живой инкубатор. Да на фиг мне это надо! Сейчас выкину к черту ампулы, а Фатиму твою на три буквы пошлю!

Что она правда: только кивает и соглашается на все бессловесно. У Мирона прислуга – и то наглее себя ведет.

Богдана распалялась все больше и больше:

– Я что, бегала за тобой? Сам ко мне в больницу пришел. И сделку насчет ребенка – ты предложил. И вообще мне надоело! Звезда, блин, крутой бизнесмен, приютил Золушку. Достал твой тон снисходительный, понты новорусские! Тоже мне, принц крови! Быстро забыл, как сам в драных носках выхаживал! Думаешь, не помню? В Италию только прилетели, ты в автобусе, когда ночной переезд был, ботинки снял – а пятка дырявая. И носки красные, как у придурка.

Все высказала и взглянула искоса. Совсем она его не знает. Никаких идей, что дальше. Начнет успокаивать? Или скажет: «Да и вали! Найду себе другой инкубатор. Попроще, без претензий».

Прежний, молодой, из девяностых, Мирон, наверно, тоже начал бы орать в ответ. А этот – новый русский – выслушал с каменным лицом. У них в казино многие пытались изображать «poker face»[30], но игроков она насквозь видела. Но что сейчас на уме у Мирона – так и не поняла.

И зачем он вдруг вышел из комнаты – тоже не ведала.

Да и черт с ним! Гадать не стала. Прошла к бару, налила себе «Бейлиса». Плевать на Мирона, все эти протоколы и попытку построить нормальную, как положено, жизнь.

Она выпила ликер залпом. А когда делала себе второй шот, вернулся Мирон и попросил:

– Плесни вискаря.

– На полпальца? Или напоследок напьемся?

Он отозвался беззаботно:

– Можно и напиться.

Богдана в изумлении увидела: у него в глазах чертики пляшут. И суровая бизнесменская складка на лбу разгладилась.

– Ты почти как раньше! Когда в Италии из пятилитрашки вино пили!

Мирон подошел близко-близко, обнял, шепнул в ухо:

– Богданка! А ты бриллианты любишь?

Она фыркнула:

– Ненавижу.

– Почему?

– Мой скот Игнацио единственный раз брюлик дарил. В тот самый вечер, когда подставил меня.

– И где тот брюлик?

– В рожу ему швырнула.

– Сорри. Не знал. Но отступать уже все равно поздно. Решишь швырять – предупреди.

Он достал из кармана бархатную коробочку, распахнул. С красной подушечки рассыпался искрами обрамленный золотым кольцом крупный, чистейший, как горный дождь, камень.

Она настолько обалдела, что случайно наклонила бокал, и «Бейлис» закапал на пол.

– Ну вот, – усмехнулся он. – А я хотел на колени перед тобой встать.

– Зззачем? Н-нна колени?

Неужели предложение будет делать?

Но Мирон разочаровал:

– Ты героиня. Не знаю, как тебя благодарить. Спасибо, что согласилась. Спасибо, что меня терпишь.

Он надел ей кольцо на палец. Камень громадный. Совсем не в ее стиле. Да и слова не те.

Она рассмотрела кольцо внимательно, усмехнулась и спросила:

– Если ничего не получится, надо будет вернуть? Или это невозвратный гонорар?

Он взглянул внимательно:

– Почему ты такая злая, Богдана?

– Знаешь, Мирон… у меня однажды отобрали ребенка. А ты себя ведешь так, что я уже боюсь: история повторится. Выношу, рожу, а ты мне в зубы еще один бриллиант – и пошла вон.

– Да что за чушь ты несешь! Это будет наш, общий, любимый ребенок!

– А если не получится? Выгонишь и станешь другой фолликулярный запас искать?

Он улыбнулся – задорно, как в молодые годы:

– Не, ну ты оторва! Сколько раз девчонкам брюлики презентовал – всегда сценарий один: визг, поцелуи. А тут претензии и скандал. Камень, что ли, маловат? – И велел: – Пей свой «Бейлис». Я все равно тебе пока ничего сказать не могу. Попробуем, а дальше – как пойдет. Может, поженимся. А может, и разбежимся – по обоюдному согласию. Одно обещаю точно: твоего ребенка я никогда у тебя не отберу. Как бы у нас с тобой ни сложилось.

* * *

В странном положении оказалась Богдана.

Есть жены. Есть наемные суррогатные матери. А она кто?

К счастью, Мирон сам проявил инициативу. Съездили к нотариусу, подписали договор: в случае рождения совместных детей она будет записана мамой, он – отцом, и ни одна из сторон препятствовать общению с ребенком не станет. Вне зависимости от того, заключен ли брак.

– Хочешь, и гонорар твой пропишем? За каждую попытку ЭКО? – предложил он.

Но Богдана отказалась. И так живет в богатом доме, ест, пьет, шопинг совершает на деньги Мирона. И вообще гонорар – штука опасная. Беременность-то оплатит, но в жены платный инкубатор вряд ли потом возьмет.

К счастью, Мирон так и не понял Богданины личные причины для беременности. Но ее план – избавиться от алкоголя с помощью младенца – начал работать даже раньше, чем случилось зачатие.

Когда вернулась домой после того, как сделали первый укол – на второй день цикла, – чисто ради любопытства налила себе мартини. Понюхала, глотнула – и дальше пить не стала. Не тошнит, но совсем не вкусно. Ни капельки. Спасибо, Мирон! Спасибо, будущий малышок!

Богдана сразу решила: статистика – это для неудачников, а у них все получится с первой попытки. И ребенок будет мальчик, хулиган, драчун и очаровашка.

Девочки на форуме ЭКО пугали: со вступлением в протокол обязательно начнется стресс. Но она решила заранее настроиться на позитив – и Мирона своим настроением заразить. Много улыбалась, с удовольствием пела. Супруга своего невенчанного по вечерам в кабинет сидеть над бумагами не отпускала – то в дурачка подбивала сыграть, то в кино сходить. А пока он на работе, оздоравливала организм, много гуляла, ела фрукты. Ежедневные уколы особых неудобств не причиняли, длинный список побочных эффектов тоже ее не коснулся.

В день операции Мирон нервничал, как мальчишка. А Богдана, наоборот, пуще прежнего веселилась. Приставала:

– Кого представлять будешь, когда пойдешь богатство свое сливать? Двух негритянок – или меня? – И пугала: – Смотри, не разлей. Я на форуме читала, один мужик со страху чашку Петри опрокинул. Осталось чуть на дне. Думали, ничего не выйдет, но решили все-таки пробовать. И получилась сразу тройня. Однояйцевых. Прикинь, какой дурдом?

А он никак не мог попасть ногой в штанину и смотрел почти влюбленными глазами.

Операция оказалась ерундой – всего десять минут под наркозом и потом слегка внизу живота болит. Богдана даже лежать не стала – сразу попросилась домой. А Фатима Фаруховна торжественно облачилась в свежий халат и отправилась в лабораторию: колдовать.

Через три дня она сообщила:

– Фолликулярный запас взяли богатый, но оплодотворились всего три яйцеклетки. А нормально развивается, к сожалению, только одна.

Мирон расстроился: при ЭКО, для увеличения шансов, всегда минимум две подсаживают. Но Богдана была преисполнена оптимизма:

– И с одной все будет нормально.

На стадии подсадки наркоза не требовалось. Она с интересом смотрела, как будущий сын попадает в ее тело – через тонкий, длинный катетер. И чуть ли не с первых суток стала искать признаки того, что в ней зародилась еще одна жизнь.

Мирон тоже воспринимал ее как беременную. Всю свою жесткую новорусскость отбросил, крыльями хлопал, словно образцовая квочка. Киви чистил, нарезал на дольки, носил в постель, животик нежно гладил.

Анализ на беременность полагалось делать через две недели. Но девчонки с форума, где Богдана от скуки сидела почти постоянно, уверяли: гормон ХГЧ, при благоприятном раскладе, начинает выделяться уже на восьмой день.

Поддалась, конечно, массовому психозу. Еле дождалась, пока минует неделя, и начала скупать всякие «Евы» и «Фрау». Пыталась увидеть заветную вторую полоску досрочно.

Некоторые тесты (дешевые) щедро ее демонстрировали. Дорогие (те, что с окошечком) злорадно молчали. Врачи-консультанты из Интернета дружно советовали поберечь нервы и потерпеть. Но те девчонки, у кого получилось, описывали на форуме свои ощущения и уверяли: что-то в тебе меняется. Гораздо раньше официального анализа.

Богдане тоже казалось: то спина болит (хотя не должна бы). Голова ни с того ни с сего закружилась. Сонливость одолела. И вторая полосочка – пусть едва видная – на тесте имелась.

Она порывалась и кровь заранее сдать, но все-таки взяла себя в руки. Дождалась четырнадцатого дня.

В процедурный зашла – бледная, с ледяными руками, колотящимся сердцем. Медсестра начала успокаивать, уверяла: она колет совсем не больно, не нужно бояться. Богдана смотрела, как кровь наполняет пробирку, и посылала мысленный импульс: «Ну, пожалуйста! Пусть там будет хотя бы сомнительный результат!»

Срочный анализ должен быть готов через час. По электронной почте в те годы результаты еще не высылали, но в платных лабораториях отвечали по телефону.

Домой Богдана не пошла – бродила в парке поблизости. И чем меньше оставалось заветных минут, тем больше расшатывались нервы. Со стороны посмотреть – будто пьяная среди бела дня. Роняет кошелек, цепляется ручкой сумки за лавочку. В глазах темнело, в груди давило, воздуха не хватало. Да еще тошнота накатила. «Это беременность, беременность!»

Но отчаянно захотелось покурить. С чего вдруг? Сроду своих сигарет не держала, только иногда баловалась за компанию. Однако сейчас подбежала к ларьку, купила пачку. Достала «Вог», прикурила, затянулась, и чуть не стошнило. Ну и гадость! Точно: она беременна.

На соседней лавочке миловалась пара. Студентики, одеты бедно. Богдана подошла, протянула едва початый «Вог»:

– Возьмете сигареты? А то я решила бросить.

Посмотрели, как на блаженную, но взяли.

А она отошла в сторонку, еле не разбила дорогущий мобильный телефон и набрала номер лаборатории. Боялась: не дозвонится, или скажут, что не готово еще. Но канцелярски сухой голос ответил сразу:

– Ваш результат – ноль девяносто девять.

– То есть как это?

Ей пока терпеливо ответили:

– Ноль целых девяносто девять сотых. Меньше единицы.

Нормы она знала прекрасно, но эти проклятые девяносто девять сбили. Может, ошибка? Нет – перед ними нуля?

Богдана прошептала в трубку:

– Что это значит?

– ХГЧ меньше единицы, – бросили уже с раздражением. – Вы не беременны.

Она в отчаянии выкрикнула:

– А вы обычный анализ делали или расширенный?

– Зачем расширенный – если и так все ясно? – усмехнулись в трубке.

– Нет! Все равно сделайте!

Лаборантка (или кто она там – секретарша?) спорить не стала:

– Ладно. Вы заплатили. Исполним. Звоните завтра.

«Они ошиблись. Точно ошиблись».

На форуме немало историй: лаборатория уверяет – результат отрицательный. А в другом месте ХГЧ – под тысячу!

«Поехать пересдать?»

Но только тошнота волшебным образом исчезла. Голова больше не кружилась. Грудь – даже не думала наливаться волшебным соком. И курить опять захотелось.

А как же ее хулиганистый, вредный и очаровательный сын, которому она даже имя придумала – Димочка?

Богдана заревела. Подошла, как в тумане, к табачному ларьку купила еще сигарет. Или, может, сразу коньяку? Но удержалась. Мирон – соучастник, сообщник. Она не может сообщать ему эту ужасную новость – пьяной.

Набрала, дрожащими руками, номер, всхлипнула:

– Ничего не получилось.

Он только тем и выдал волнение, что сглотнул. А голос – спокойный, мягкий:

– Ничего страшного, Богдашка. Иди, пожалуйста, скорее домой. У меня для тебя подарок.

Она психанула:

– Мирон, ты дурак, или что? Я ему имя уже дала! А ты мне опять бриллиант будешь в зубы совать?

Мимо проходила усталая тетка с авоськой, подслушала ее реплику и покрутила пальцем у виска.

А он повторил – твердо, словно приказ:

– Приходи домой. Ты мне нужна.

Чего это он дома, хотя рабочий день в самом разгаре?

Но послушалась и помчалась. Мирон встретил в домашней майке. Обнял. Шепнул в ухо:

– Не плачь, моя маленькая. Тебе сейчас нельзя плакать.

– Да все мне теперь можно! И плакать, и пить!

– Успеешь еще. И поплакать, и выпить. Пошли скорее, осталось десять минут.

Он привел ее в кабинет. На столе компьютер включен, открыт скайп.

Мирон велел:

– Вытри слезы и начинай улыбаться. Готова?

– Да что там такое?

Хотя уже начала понимать и смотрела с надеждой. Неужели он смог? Пробить стену, уговорить, умолить, заставить?

Два длинных гудка – и вот на экране ее любимая дочка. Сильва. Бледненькая, волосы спутанные, глаза грустные.

– Доченька! – ахнула Богдана.

Почти год прошел, как не виделись. Пока жила сама по себе, звонила, писала – без толку, никакого ответа. Когда Мирон подключился, тоже долго не получалось. Личный телефон Сильвы не давали – адвокаты утверждали, что мобильника у девочки нет. А общаться по телефону или скайпу дочка вроде как сама не хотела. Обижалась на маму.

Но сейчас малышка просияла. Ладошки к груди прижала, кричит:

– Мамочка, милая! Прости меня, пожалуйста, прости! Они врали, что ты денег взяла за то, чтобы меня бросить. Даже чек показывали с твоей подписью. Я верила. Считала, что ты предательница. Но меня нашел дядя Мирон и все объяснил. Мамочка, пожалуйста! Приезжай ко мне! Я так тебя люблю! Так по тебе скучаю!

* * *

Следующие два года превратили Богдану с Мироном в экспертов по репродуктивным технологиям.

Она активно исследовала Интернет, общалась с докторами всех рангов, находила новые и новые методы.

Мирон безропотно соглашался на все эксперименты. Пил таблетки и пищевые добавки. Терпел уколы. Ел правильную еду. Вместе ездили в санатории, принимали ванны и грязи.

Фатиму Фаруховну Богдане удалось оттеснить – теперь их случаем занимался один из самых маститых московских профессоров. На прием к нему записывались за месяц, но ее отчаянный энтузиазм вкупе с деньгами Мирона творили чудеса. Доктор лично прописывал назначения, присутствовал на УЗИ, сам проводил забор яйцеклеток и подсадку эмбрионов, контролировал процесс ИКСИ.

Но у них по-прежнему ничего не выходило.

После третьей неудачной попытки профессор решил сменить тактику. Велел минимум на полгода забыть про гормоны-уколы-таблетки. Прописал курс витаминов, а главное – жить в свое удовольствие.

Богдана занервничала: может, Мирон ей на дверь укажет – раз не нужна ему теперь?

Но тот сказал:

– Давай вообще из Москвы уедем. Поживем в теремке.

– А как же твоя работа?

Он улыбнулся – губы сложились в насмешливую, уверенную складку:

– Пусть в офисе клерки сидят. Я перешел на стадию, когда могу делегировать полномочия.

Она по-прежнему его не любила, но пережитые неприятности сблизили. Да и по теремку скучала. Снова будут посиделки с девочками, клубника с шампанским, фитнес, косметолог, массаж!

А еще была очень благодарна Мирону, что он подарил ей возможность общаться с дочкой. Как и боялась Богдана, в Италии девчонка никому не была особо нужна. Марио с Пириной продолжали купать ее в роскоши, но ни по душам поговорить, ни вникнуть в проблемы. Сами вечно по курортам, внучку с собой не брали.

Игнацио того хуже. Жил с любовницей, требовал у Сильвы ее «мамой» называть.

– А какая она мне мама, у нее подмышки волосатые и голос противный! – возмущалась девчушка.

Мирон – через своих адвокатов – несколько раз предлагал семейству Кастильони пойти на компромисс. Но те стояли насмерть: девочку из страны не выпустим. Богдане открыть въезд в Евросоюз до истечения срока наказания тоже не получалось. А электронные отношения – всегда суррогат, болтовня ни о чем, задушевные разговоры редко получались. К тому же Сильва в подростковый возраст вступала, чуть что, сразу ершится. Но хоть так.

В целом, жизнь неплохо складывалась.

С Мироном в теремке сосуществовали мирно.

Спокойный, обстоятельный секс Богдане даже нравился. Уж точно приятнее, чем с Игнацио и его дурацкими игрушками. А небо в алмазах для женских романов оставим. В реальной жизни так не бывает.

Алкоголь, правда, снова перешел в решительное наступление. Поводы выпить находились постоянно. Под клубнику, под домашнюю пиццу. Согреться дождливым днем. Освежиться душной ночью. Мирон не препятствовал – то ли все равно ему, то ли не понимает, до какой степени она подсела.

Однажды субботним вечером Богдана затеяла пикник. Мясо на собственном участке любой дурак пожарит, а она предложила: одеться по-походному, взять с собой ружье охотничье (Мирон купил для самозащиты, теперь лежало в сейфе без дела). Пройти пару километров в глубь леса, попалить по мишенькам бумажным, а потом развести костер и сосиски на открытом огне пожарить. Как в школе.

Она опасалась: гражданский муж на смех поднимет. Но тот развеселился:

– Слушай, тебе в пионервожатые надо!

Отыскали на чердаке резиновые сапоги, опрыскались жидкостью от клещей и отправились. По пути проваливались в болото, срывали кошмарно кислую малину, пинали мухоморы.

Выстрелами переполошили весь лес – орали вороны, где-то вдалеке тревожно перекликались грибники. Чтобы не нарваться на какой-нибудь надзор, перед пикником сменили дислокацию – отошли от стрельбища на километр.

Мирон весьма ловко для пузатенького нового русского развел в сыром лесу костер, Богдана организовала на пеньках столики: все чин чином – скатерки, салфетки, тарелочки одноразовые.

Они макали чуть подгорелые сосиски в кетчуп, и никогда еще не было настолько вкусно. Богдана даже про вино забыла. Но Мирон напомнил:

– А выпить? Под дичь?

Обычно видела бутылку – и сразу на душе веселее. А сейчас смотрела на бордовую, чуть маслянистую жидкость – и ни капельки ее не хотелось.

Она весело сказала:

– Я, похоже, от кислорода уже напилась.

Понюхала вино – запах неприятный. Вдруг вспомнился ее злосчастный юбилей. Игнацио с бутылкой шампанского – той самой, что лишила ее дочери.

Богдана поморщилась.

– Ты что? – удивился Мирон.

– Извини, – пробормотала она.

Схватила стаканчик, отхлебнула, и желудок сразу свело спазмом. Еле успела от импровизированного ресторанчика отбежать – и все пошло наружу.

Мирон перепугался:

– Богданка, ты что?

Желудок продолжало крутить. Она упала на колени, уткнулась носом в мокрую землю.

Он выждал, когда ее перестанет рвать. Подошел, осторожно обнял. Пробормотал:

– Сосиски вроде свежайшие.

Она подняла на него заплаканное лицо и перепугала еще больше.

– Что случилось? Почему ты плачешь?

– Н-ничего пока не скажу. Но, пожалуйста: пошли скорее домой. Только сам собери все, ладно?

Он неловко сваливал в пакет мусор. А она сидела на пеньке, обхватив себя руками и бездумно вглядываясь в небо.

Когда вернулись в теремок, Богдана немедленно бросилась к себе. В комоде завалялся тест. Когда раньше священнодействовала, руки дрожали, пять минут, пока выжидать надо, на таймере засекала. Но сейчас накатило странное равнодушие.

Она уставилась в окно, за временем не следила. Очнулась через четверть часа. Две отчетливые, жирные линии.

И закричала истошно:

– Мирон!

Он ворвался, а Богдана на кровати валяется, хохочет, пальцем в него тычет:

– Прикинь! Ты денег сэкономил! Я беременна! Безо всяких ЭКО-ИКСИ!

* * *

Удивлять профессора поехали немедленно. Тот самодовольно улыбнулся:

– Я предполагал. – И предупредил: – Но иллюзий не питайте. Пусть беременность самостоятельная, сохранять все равно придется.

Он немедленно выписал Богдане кучу таблеток. Категорически велел убрать весь спорт, ходить медленно, а лучше лежать.

Но хотя она проводила время послушной тюленихой, через две недели случилось кровотечение. Мирон запаниковал, орал матом на врачей платной «Скорой» за то, что медленно едут.

В клинике, пока профессор делал УЗИ, ему стало плохо. Та еще картина: Богдану из кабинета на каталке вывозят, а Мирону – ватку с нашатырем суют под нос. Ей настолько жалко беднягу стало, что приподнялась и закричала:

– Мироша! Все нормально! Цел малыш! Просто небольшая отслойка!

А дальше – совсем ее приковали к кровати. Только в туалет поднималась. Телевизор, Интернет, книги, еда. Спина болит, распухаешь, как на дрожжах. Таблетки, капельницы.

Прочие девчонки, что лежали на сохранении, то и дело нарушали режим. Бегали в парк, по пятницам – в ресторанчик. Ели вредное. Покуривали. Одна Богдана тошнотворно выполняла все назначения. Но каждый месяц – в срок, когда должны быть критические дни – у нее начинало подкравливать.

Беременность всегда спасали, профессор говорил бодрые слова, но все больше хмурился. Богдана понимала, почему. Она давно перешла из ветки «Пробуем» в форум «Ждем наших деток» и читала про естественный отбор. Мол, природа сама стремится – только благополучные беременности сохранять. А от проблемных – избавляется.

И у нее появился новый страх. Кто (или что?) развивается внутри? Когда делают ЭКО/ИКСИ, уже в лаборатории удостоверяются: у эмбриона правильное количество хромосом.

На восемнадцатой неделе беременные сдают кровь на так называемый тройной тест, в случае сомнений делают амниоцентез – еще одну проверку на генетические аномалии.

Анализ у Богданы пришел сомнительный. Но амниоцентез решили не проводить. Испугались: операция травматичная, надо прокалывать плодный пузырь, и вмешательство может спровоцировать выкидыш.

Ограничились УЗИ. Все вроде неплохо. Ручки, ножки на месте. А что в мозгах у ребенка – не разглядеть.

Малыш начал шевелиться. Вел себя бодро, толкался активно и даже дурака валять научился. Иногда отчетливо было видно, как крохотная пятка изнутри в ее живот упирается. Богдана и Мирон умилялись.

Он не удержался: когда беременности исполнилось двадцать недель, принес очередную бархатную коробочку. В ней – огромные бриллиантовые серьги.

У Богданы драгоценные камни четко ассоциировались с неудачей, но расстраивать Мирона она не стала. Надела подарок, изобразила радость.

На двадцать третьей неделе ночью проснулась от того, что малыш веселится. Крутится, пинается, живот просто ходуном ходит. Пыталась гладить, успокаивать – без толку. До утра пришлось терпеть буйство. Только к восьми Димочка успокоился, а она, наконец, задремала.

Проснулась после полудня (в платной палате ранними подъемами не терроризировали). Привычно положила руку на живот – тишина. Прошептала:

– Димусик! Доброе утро!

Нет, не шевелится. В себя, наверно, приходит после сумасшедшей ночки.

Богдана оставила младенца в покое. Вызвала медсестру, попросила завтрак.

К обеду в палату заглянул профессор, бодро спросил:

– Как наши дела?

Она улыбнулась:

– Ночью дискотеку устроил. А сейчас спит весь день.

Профессор присел на край кровати, потрогал живот, сказал:

– Надо сделать УЗИ.

– Слушайте, да сколько можно его облучать, – вздохнула Богдана, – уже двенадцатое, по-моему. А по нормам, я читала, за беременность надо три раза делать.

– У вас особый случай.

Быстро прикатили портативный аппарат, профессор сам взялся смотреть. Лицо непроницаемое.

– Что там, спит? – пытала Богдана.

– Разрешение плохое. Нужно на нормальной аппаратуре уточнить.

– Что-то не так?

– Пожалуйста, потерпите немного.

Но сердце уже провалилось – вниз, к малышу, к Димочке.

Доктор еще пытается сохранить хорошую мину, но руки дрожат. И в глазах грусть. Хотя бормочет:

– Не волнуйтесь, Богдана, все под контролем.

Каталка. Кафельная смотровая. Огромный и дорогой аппарат УЗИ. Знакомое уже тельце на экране. Недвижимое. Скомканное. Профессор всегда старался подбодрить Богдану, увеличивал громкость, чтобы она слышала, как стучит маленькое сердечко. Но сегодня комнату окутала зловещая тишина.

Она зажмурилась. И в полной темноте услышала слова доктора:

– Богдана, мне очень жаль.

* * *

Мирон держался и даже пытался подбодрить. Лучше бы вообще не приходил. Не могла она видеть резиновую улыбку на его опрокинутом, мертвом, безнадежном лице.

Но мужчины всегда ищут выход. Даже если его нет.

Они собрались втроем в кабинете врача.

Мирон спросил:

– Что нам делать дальше?

И проклятый профессор в ответ рубанул:

– Продолжать смысла не вижу.

– Вы предлагаете сдаться? – ахнула Богдана.

– Я предлагаю посмотреть правде в лицо. Совместных детей у вас не будет. Никогда.

Мирон выплюнул:

– Она забеременела самостоятельно! От меня!

– Но выносить не смогла. Поверьте моему опыту. И интуиции. Дальнейшие попытки бессмысленны. Но вам не обязательно расставаться. Можно использовать донорскую сперму.

Мирон отвернулся. Богдана прошептала:

– Как вы не понимаете! Мы хотели… чтобы именно его детки!

– Тогда пробуйте донорскую яйцеклетку. И желательно суррогатную мать.

– Вы издеваетесь?

– Богдана, – взглянул он мягко, – я не могу предоставить вам доказательств с подписью и печатью. Но повторюсь: общих детей у вас не получится. Не тратьте время и силы. Или усыновляйте, или пробуйте с другими партнерами. Других вариантов нет.

Из больницы вышли – словно чужие люди. Он, спорым шагом, впереди, она, будто восточная женщина, семенит сзади.

И в машине – сел рядом с шофером. Хотя ей так хотелось порыдать на его плече. Когда приехали в теремок, Мирон молча прошел в кабинет.

А Богдана – пусть подзабытой, но хорошо проторенной тропкой – помчалась к бару. Джин и мартини. Тоника самую малость. Стакан почти до краев, еле дотащила к себе на второй этаж.

Отхлебнула добрый глоток. До чего хорошо – после больничных морсов!

Вошел Мирон, взглянул неласково:

– Нервы лечишь?

Она ответила спокойно:

– И тебе советую. Налить?

Разумно ведь: выпить. Помянуть ребенка их нерожденного.

Но лицо Мирона исказила злая гримаса:

– Это ты во всем виновата!

– Я?

– Думаешь, я не видел? С утра начинала кирять. Алкашка! Весь организм проспиртован. Вот ребенок и не выжил.

Она опешила:

– Ты что, совсем охренел? Я во время беременности вообще пить не могла!

– Того хватило, что раньше в себя заливала! Какая еще может быть причина? – Он продолжал психовать. – У нас каждый раз получались здоровые, полноценные эмбрионы. Но попадали в тебя – и почему-то умирали!

Богдана аж задохнулась от несправедливости. И, конечно, нашла, как уколоть побольнее.

– В зеркало посмотри, придурок! Сам-то кто? Ноль, импотент бесплодный! Никчемный, жирный новый русский. Пять процентов сперматозоидов живых, и те хилые. На хрена такой род продолжать? Поэтому и не получаются дети!

Шваркнула в него тяжеленным бокалом – едва успел увернуться, но все лицо в искорках джина. Схватила сумочку – и бросилась вон из дома.

Бежать отсюда. Куда угодно.

* * *

Полумрак без часов и без окон. Лучшее место, чтобы спрятаться. В клубах табачного дыма никто не увидит, что она плачет, стрекот шарика на рулетке заглушит всхлипывания. И сама атмосфера – притупляет боль.

В предыдущей жизни – когда она еще стояла по другую сторону стола – ходил к ней играть дядечка, вечно с грустными глазами.

Им не запрещалось болтать с игроками, поэтому спросила, что за беда.

– Бизнес у меня отжимают.

– А сюда чего пришли, остатки проиграть?

– Забыться. – И он напел красивым баритоном: – На душе черно, спасает казино!

Мужик был приятный, фишками не швырялся, чаевые оставлял, поэтому Богдана пыталась вразумить: нельзя играть с горя. В азартные игры везет счастливым, богатым и пьяным.

Но клиент вздыхал:

– Ну и пусть проиграю. Зато мозг от проблем отключу.

Вот и она пришла – отрешиться. Утопить боль в бесплатном вине, разогнать горечь азартом.

Все дилеры когда-то подписывали обязательство: в игорные заведения не ходить. Но все равно поигрывали – в других городах, по чужим паспортам. Сейчас Богдана прятаться была не обязана. На блек-джеке стоял дилер из ее казино, официантка тоже знакомая. Но оба скользнули равнодушными взглядами и здороваться не стали. Не признали. Приятная полнота – спасибо гормонам – стала совсем неприличной, цвет лица нездоровый, волосы тоже не красила, ногти лаком не покрывала – боялась ребеночка отравить. Ха-ха. Самой к ним подойти? Спросить: «Не узнаете жируху-неудачницу?»

Ну, почему, почему жизнь идет так криво? Хотела ведь – женского счастья, ничего больше. Но уже второй раз вышвыривает ее на обочину. Сильно за тридцать, одна. Без денег. Без профессии. Без квартиры.

Мирон, правда, официально не выгонял – но столько сегодня злобы было в его словах, что понятное дело: все кончено у них. Да и стыдно возвращаться. После того, что сама наговорила в ответ.

«Всех близких расшвыряла, – точила себя Богдана. – Бабушка – без меня умерла. Сильва – в чужой стране, с чужими людьми».

Да, они переписываются. Она дочке подарки шлет, денежки. Но хочется ведь увидеть! Хотя бы одним глазком, из-за забора, как угодно!

После воздержания в целых двадцать три недели захмелела Богдана быстро. Жалкий бокальчик вина, и голова сразу тяжелая, в носу щиплет, на душе чернота. Не хватает только начать рыдать пьяными слезами.

Мучительно хотелось выпить еще, но адским усилием воли она себя остановила. Поменяла на фишки сотню долларов. Отправилась на рулетку.

Среди игроков ходят байки, будто опытный дилер может попасть точно в число. На самом деле вранье. Реально научиться пулять в сектор – и то не у каждого получается. Хотя многие тренируются. Прямо на рабочих местах. Наука сложная, вероятность – спасибо дефлекторам – невеликая, поэтому инспекторы не возражают и даже подзуживают: «А попробуй еще! А вот слабо тебе!»

Игроки с удовольствием вовлекаются в процесс, начинают ставить на тот сектор, куда метит дилер, страшно радуются, когда он попадает, и если промахивается, не обижаются – учится ведь человек. Казино в итоге получает даже больше прибыли – ошибается крупье часто, а «за халявой» возле рулетки собирается целая толпа.

Богдану подобные ученички не интересовали. Она неторопливо шла вдоль столов и приглядывалась. Искала дилера равнодушного, усталого, перегоревшего. В любом казино такой найдется: с кислым, скучным лицом. Ему до черта надоела работа, он считает часы, когда сможет вырваться. Играет умело, по всем правилам, но движения становятся механическими. Раскручивает колесо всегда с одинаковой скоростью, бросает шарик в одной манере и с одинаковой силой. Рулетка каждый раз делает одно и то же количество оборотов, и опытному взгляду хватает пяти минут, чтобы понять: в районе какого числа (плюс-минус три) надо ставить на выигрыш.

«Вареного» дилера Богдана нашла на самой дешевой рулетке – где ставили по доллару. Хотя время буднее, дневное, стол облепили клиенты. Красноглазый студент с искусанными губами. Двое китайцев. Шумный армянин. Суровый джентльмен с татуировками. Еще пара мужчин. Стулья стоят плотно – не протиснуться. Особенно с ее габаритами. Из-за чужих спин фишки кидать неудобно, она ведь не на чет-нечет играет, надо по всему полю разбрасывать. А дилера попросишь поставить – не дурак, сразу поймет, в чем дело. Раскрутит рулетку в полную силу – и плакал ее план. Ладно, что делать, побеспокоим мужиков, распихаем.

Еще раз проверила. Крупье отточенно вялым движением бросил шарик с «тройки». Богдана прикинула, куда попадет, и угадала. Колесо сделало шесть с половиной оборотов, выиграла восьмерка. Надо ставить – чтобы с минимальной гарантией – на число и трех соседей. Слева – тридцать шесть, одиннадцать, тридцать. Справа – двадцать три, десять, пять. А сейчас – когда будет с восьмерки бросать – попадет в обратную сторону. То есть надо закрывать тридцать два, зеро, двадцать шесть. Троечку и ее соседей с другой стороны – тридцать пять, двенадцать и двадцать восемь.

Менять фишки на цвет Богдана не стала. Обошла стол, с трудом просовываясь меж потных тел. Кое-как разместила семь пятидолларовых фишек по всему полю. Крупье на суету, что всегда начинается после броска рулетки, внимания не обращал – глядит скучающе, глаза стеклянные.

Инспектор тоже на своем стульчике равнодушно горбится, заусеницу отдирает от ногтя. Богдана секунду подумала – и усилила ставку. Добавила по фишке – на тройку и ближайшие двадцать шесть и тридцать пять.

Она надеялась: никто не обратит внимания на толстуху, не задумается – а есть ли в ее ставках система? Студент, китайцы, армянин на нее и не глядели. А вот один из относительно приличных мужчин, с улыбчивыми глазами, высоким лбом и милыми усиками, взглянул с любопытством. Когда шарик уже закрутился, он шлепнул по стопочке своих цветных фишек поверх ее последней ставки – на три, двадцать шесть и тридцать пять. Тоже знает метод? Или специалиста в ее лице углядел?

Выпало двадцать шесть. Богдана, с учетом проигранных фишек, подняла за один раз триста двадцать долларов.

«Сильве туфельки куплю, от «Прада».

Дочка-подросток увлеклась в последний год дизайнерской обувью, но отец увлечение не поощрял, – заставлял ходить, как все, в «Докторе Мартенсе».

Хотя какая сейчас «Прада»? Надо квартиру снимать, на работу устраиваться. Интересно, возьмут ее в казино? Или решат, что совсем товарный вид потеряла? Но если возьмут – куда она дальше покатится?

Богдана вспомнила, как в комнате отдыха вместе с остальными, для виду закрываясь от видеокамер, распивала коньячок из фляжки – и совсем страшно стало. Каждый день по стакану крепкого – серьезная доза. Умереть не умрет, она еще молодая. Только кому будет нужна – толстая, пьющая, серая от чужого табачного дыма и бессонных ночей?

Не думать о грустном. Не думать.

Она сделала еще одну ставку и снова выиграла. В этот раз меньше – выпало число, где стояло только пять долларов. Милый усач снова повторил ее ход, остался в плюсе и приветливо улыбнулся.

А дальше дилера сменили, и Богдана сразу отошла от стола. Ноги сами собой понесли к бару. Сколько она выдержала без спиртного? Двадцать минут? Полчаса?

Неужели Игнацио с Мироном – оба правы? И она действительно больна?

Нет! Я себя контролирую! Я могу!

На пути, очень кстати, два кресла. Плюхнулась в то, откуда бара не видно. На столике кто-то оставил коктейль. Лед растаял, бокал соблазнительно запотел, и Богдана сама не поняла, как взяла его в руки, понюхала. О боже, она готова допить непонятно за кем!

Она резко звякнула бокалом о стеклянную поверхность стола, отодвинула чужое пойло как можно дальше. И увидела: давешний дружелюбный мужчина смотрит с жалостью. Неужели понял, что она сейчас сделать собиралась?

Богдана показательно отвернулась, но отделаться не удалось. Усач вежливо спросил:

– Позволите присесть?

Кадриться будет? Да нет, конечно. Сейчас предложит выпить и, под коньячок, начнет про ее систему выпытывать.

Однако дядечка спросил:

– Вы не в курсе, здесь кофе нормальный делают? Или только бесплатное пойло?

– Должны делать.

– Позволите вас угостить?

Богдана не хотела язвить – само сорвалось с языка:

– А что не шампанское – в честь вашего выигрыша?

Он спокойно ответил:

– Я за рулем. А вам, по-моему, хватит.

Неужели она после одного бокала вина выглядит настолько пьяной?

Она грубо спросила:

– Что вы прицепились ко мне?

Он усмехнулся:

– Никаких черных помыслов. Хочу дать совет, если позволите.

Покосилась на его обручальное кольцо:

– Жене своей советуйте.

Ненавидела она, когда такие вот чистенькие, холеные, благополучные начинали ее жизни учить.

Он усмехнулся:

– Супруга моя точно не согласится. А вот вам – нужно обязательно поехать на Гоа.

– Куда?!

– В Индию. На Побережье.

– Что я там забыла?!

Он доверительно произнес:

– Море. Солнце. Безделье. Йога. И жизнь копеечная.

– Ага. Еще дизентерия. Нищие. Дохлые собаки в канавах.

– Сумасшедшие закаты. Вкусная еда. Много европейцев там зимует. Причем в дорогих отелях не живут – снимают дощатые домики прямо на берегу. Говорят, пара месяцев – и полная перезагрузка.

– В курсе. Курить траву там дешевле и безопасней. Но я наркотики не употребляю. Кто вы такой? Что вам от меня надо?

– Ничего. Просто мне всегда грустно, когда в глазах красивых женщин – печаль.

– Мимо. Оба раза. Я – не красивая. И никакой печали у меня нет.

Он будто не услышал:

– На Гоа много русских групп. Фитнес, женские практики, кундалини, хатха. Найдете себе компанию. Будете йогическую гимнастику делать на рассвете. Медитировать под сенью пальм. И прятаться от инструктора, когда захочется выпить.

Она поневоле втянулась в разговор:

– Сами, что ли, там зимовали?

– Хотел, но супруга отказалась категорически. А вам Гоа очень подойдет, сами увидите. Я пророк, никогда еще не ошибался.

Мужчина поднялся и улыбнулся:

– Попрошу официантку принести вам хорошего кофе. – И растворился в клубах казиношного дыма.

Богдана осталась в кресле. Гоа – что за бред! Работу надо искать, а не медитировать.

Хотела уже подняться, давешнего снулого дилера поискать – вдруг его после отдыха опять на рулетку поставили? – но тут официантка кофе притащила. Все культурно: с красивой пенкой, на блюдечке шоколадка, стаканчик холодной воды тоже присутствует.

Она брякнула подносом о стеклянный стол, ехидно сказала:

– Просили передать. Для очаровательной дамы.

И метнула на расплывшуюся в кресле Богдану презрительный взгляд.

– Спасибо. – Та протянула чаевые.

Официантка с удовольствием забрала пятидолларовую фишку, подобрела и предложила:

– Может, вам коньячку? Бесплатного, платного, как прикажете.

– Нет, спасибо. Скажите лучше: кто этот тип, который кофе прислал?

– Ха! Достопримечательность наша. Он актер. Сценарист. Книжки пишет. И еще колдун.

– Кто?!

– Будущее видит, – округлила глаза официантка. – У нас девка одна играла. Так, по мелочи. Он ей сказал: «Больше в казино не ходи. Пропадешь». Та посмеялась только. А через неделю напилась – и деньги казенные профукала. Какие-то сумасшедшие миллионы. Квартиру пришлось продавать – и то выплатить не хватило. А Верке, коллеге моей, он мечту исполнил.

– Как?

– Они с мужем о ребенке мечтали, но не получалось. А этот чел сказал, чтоб в Болгарию ехали, на какое-то соленое озеро. Верка сначала посмеялась. Но все равно же отпуск. Нашла на карте то озеро, – оказалось, оно с морем рядом. Решили попробовать. Взяли отель рядом и вернулись беременные. Так что его теперь все слушают, – вздохнула она. – Но он мало кому советы дает. Мне вот ничего не напророчил. – И спросила с любопытством: – А тебе что сказал?

– На Гоа велел ехать.

– Вот везука! – завистливо взвыла официантка.

Какие-то сплошные сумасшедшие. Колдун, и эта еще подквакивает!

Богдана постаралась выкинуть глупости из головы. Больше пить или играть не стала. Вызвала такси, назвала адрес – пока еще теремка и откинулась на сиденье. Рядом валялась развернутая газета. Богдана хотела сбросить ее на пол – но взгляд споткнулся о рекламу:

«Йога-тур на Гоа. Полная перезагрузка. Вылеты по субботам».

* * *

Расставаться с женщинами надо красиво. Особенно с теми, кого любил.

Мирон никогда не мелочился. Даже если пару месяцев прожил – дарил на прощание бриллианты. Необязательно ведь каждый раз покупать по карату – маленькие камни тоже пыхают, а девчонкам главное, чтоб блестело.

Но Богдана – пусть никогда не любила и погубила его ребенка – заслуживала более серьезный подарок. Он даже задумался: не купить ли квартиру, в благодарность за все испытания, что прошла вместе с ним? Однако посмотрел, сколько сейчас стоят даже скромные «однушки», и от широкого жеста отказался. Не до такой степени олигарх.

Да и не хотелось материальным отделываться – когда она ему часть души своей отдала. Пусть не срослось – но старалась же. Переживала. Лица на девчонке нет. И так в его руки попала потрепанная, несчастная. А он ее окончательно укатал. Как-то надо встряхнуть, взбодрить. Вкус к жизни вернуть.

Отправить, может, в дорогой санаторий, на детокс-голодание?

Учебу оплатить? Врала ведь когда-то, что хочет отелем управлять.

Или круиз серьезный купить, хотя бы даже кругосветку?

«Нет, все не то. Не убежит она от себя. Все равно будет – бухать втихушку, реветь в подушку».

Вроде теперь без разницы, что с ней станется, но совсем скотиной надо быть, чтобы отпустить в таком состоянии. Он тоже хорош. Не сдержался. Наговорил – в общем-то, ерунды. Вряд ли в алкоголе дело. Понятно, что Богданка психанула, бокалом в него швырнула, умчалась куда-то.

И где она сейчас? По городу бродит? Сидит за одиноким столиком в ресторане? В интернет-кафе зашла, пытается у итальянской дочки найти утешение по скайпу? Или плачет на лавочке где-нибудь возле роддома, отчаянно завидует состоявшимся мамочкам?

Мирон, конечно, тоже переживал. Когда сказали, что беременность замерла, руки на себя хотел наложить. Искал выход. И виноватых.

Но выпустил пар, наорал на Богдану – и стало легче. Что он действительно уперся, словно ишак? Не будет детей – и не надо.

А может, и будут. Сейчас с Богданой культурно расстанется – и с кем-то еще попробует.

Только как устроить, чтобы сама ушла? Не в обиде на него?

Взгляд случайно упал на календарь. Тридцатое октября 2009 года. И сразу осенило, какой прощальный подарок может стать идеальным.

Он сделал пару телефонных звонков, раздал задания. А тут и Богдана вернулась на такси. На удивление бодрая, почти трезвая.

– Где была? – спросил Мирон спокойно.

Она улыбнулась:

– В казино.

– И как?

Похвасталась:

– Триста долларов подняла в рулетку. – И вдруг выпалила: – Мирон, а можно я на Гоа поеду?

Он опешил:

– Зачем?

– Не знаю, – смутилась Богдана. – Просто захотелось.

Он отозвался сухо:

– Захотелось – езжай.

Она вздохнула:

– Страшно туда одной. А ты все-таки близкий мне человек. И умный. Вот советуюсь с тобой.

– Но почему именно Гоа?

– Газета случайно в руки попалась. Почитай. Йога, медитации, лето, море, совсем недорого. И полную перезагрузку обещают. Ты абсолютно прав. Я слишком много пью. Вдруг там удастся себя в руки взять?

Он внимательно изучил объявление. Пожал плечами:

– Как-то подозрительно дешево.

– Я звонила. У них, типа, йога-стайл. Все скромно. Домики дощатые, еда вегетарианская. Учитель берет недорого.

– Ты спортом сроду не занималась. Спишь до полудня. И колбасу обожаешь. Взвоешь с этими йогами.

– Ну, если взвою – вернусь.

Мирон взглянул внимательно:

– Врешь ты. Не нужен тебе совет. Уже все решила.

– Да. Но все равно боюсь.

– Ты же не в ашрам, а с русской группой. Обычный туризм.

– Ну, это ведь йоги. Вдруг они там все сумасшедшие?

– Зато не пьют. И пищу правильную едят.

Она просветлела лицом:

– То есть ты одобряешь?

– На Гоа многие зимовать ездят. Попробуй. – И он поспешно добавил: – Поездку я оплачу.

Отлично все получилось. Сама уезжает – да еще в гостиницу совсем без звезд, особо тратиться не надо.

* * *

Богдане стало страшно уже в аэропорту. Ничего себе народ летит в Мумбаи! Ни одного нормального. Изможденные длинноволосые юноши в шароварах. Старцы с грязными бородами. Девицы с просветленными взглядами и грудными младенцами в слингах. И даже запах в очереди особый. Маслами эфирными пахнет, а может, и наркотой. На ближайшей стойке проходила регистрация рейса в Лондон, и Богдана то и дело с завистью поглядывала на успешных мужчин и женщин в кашемире и при дорогих часах. Чего ей стукнуло лететь в Индию? Мирон, похоже, не собирался скупиться на прощальный подарок. Да, въезд в Европу закрыт еще на долгих шесть лет, но есть Америка, Австралия, круизы карибские. А она нет бы отщипнуть изрядно за все страдания – выбрала самый скромный вариант. Даже от бизнес-класса отказалась.

Йоговская группа летела из Питера прямым чартером. А из Москвы нашелся только вариант с пересадкой в Мумбаи, да еще с вылетом ночью. Богдана несколько раз пыталась уснуть, но провалиться в забвение не успевала. То младенец заорет, то стюардесса явится с ужином. Странная идея – кормить пассажиров в два часа ночи. Но она решила все-таки поесть в последний раз нормальной еды. А заодно «Миллионера из трущоб» посмотрела – только что вышедшую новинку. Очень оказалось в тему – особенно когда борт пошел на посадку над точно такими же, как в фильме, картонными домишками.

Аэропорт, по счастью, оказался по-европейски приличным, и сначала Богдана смиренно дожидалась стыковки внутри. Но Москва проводила мокрым снегом, а тут небо синее, пальмы трепещут, как не выглянуть на вольный воздух?

«Времени полно, пройдусь, может, в кафешке уличной посижу».

Но едва ступила за территорию – немедленно закружил колорит. Рикши сигналили, вороны орали, влажный, горячий воздух пах карри, ветер разносил обрывки газет, приличный с виду индус без малейшего стеснения присел и начал справлять большую нужду, а ей помахал милый парень. Богдана вежливо улыбнулась в ответ.

Молодой человек приблизился. Ох, и воняет от него! А дальше еще ужаснее. Прямо перед ее носом он задрал майку – живот покрывали страшные язвы. Схватил ее за руку, начал молить:

– Just one dollar![31]

Богдана перепугалась, вырвалась, доллар не дала и пулей бросилась обратно – в безопасный, кондиционированный холод. Нет, пока что ей совсем не нравилась Индия.

На Гоа, в аэропорту Даболим, оказалась ближе к вечеру. До логова йогов с романтичным названием «Дом Нептуна» добралась на такси. Колорит продолжал давить. Рисовые поля, тощие коровы, какие-то жуткие палатки прямо у дороги, дети с разрезанными сзади штанишками – местный вариант подгузника, – и всюду мусор, мусор. В носу щипало от пыли, таксист (с виду интеллигентный, пожилой) то и дело лез на обгон, если встречные возмущались – прибавлял скорость и нагло сигналил.

Прямо у входа в кемпинг «Дом Нептуна» оказалась приличных размеров свалка.

«Как они могут так жить?» – в отчаянии подумала Богдана.

Она толкнула калитку – и опешила. Мусор и бесприютность остались за хлипкой изгородью. А здесь – никакой особой роскоши, но чисто и зелено. Дорожки выметены, пальмы подстрижены, цветы, изумрудная трава, автоматические поливалки. По территории разбросаны дощатые домики, на некоторых террасках романтично мерцают свечи. Совсем близко золотится в лучах заката океан.

Навстречу вышла очень тощая, дочерна загорелая женщина и строго спросила:

– Ты Богдана из Москвы?

– Да.

– Вовремя. Еще успеваешь на вечернюю практику.

– А можно я сначала поселюсь?

Женщина взглянула разочарованно:

– Ты разве не хочешь сразу включаться в поток?

– Куда?!

– Ты йогой вообще занималась?

– На фитнес ходила. Давно.

– Понятно. Тогда иди. Селись. Твой домик – третий слева.

– А ключ?

– Мы не запираемся.

И умчалась (потоком, что ли, унесло)?

Кемпинг будто вымерший, никого похожего на портье. Пришлось самой волочить чемодан по песочной дорожке. Домик, впрочем, выглядел почти мило – в обрамлении пальм, из-за них проглядывает океан. Смущал пучок электрических проводов – висят прямо на террасе и половина, кажется, оголенные.

Вошла внутрь, щелкнула выключателем. Свет не зажегся. Понятно. Свечи здесь не романтика, а необходимость. Обстановка в комнате спартанская. Кровать, тумбочка, крючки для одежды, на двери щеколда – хоть на ночь можно запереться. Кондиционера, конечно, нет. Но между стенами и потолком изрядная, сантиметров в пятнадцать, щель, поэтому не душно, гуляет сквознячок. На первый взгляд, неплохое убежище. Еще бы на йогу не ходить!

Богдана первым делом сменила душные джинсы на шорты. Надела свежую майку. Достала из чемодана заначку – фляжечку с мятным ликером и вышла на террасу. Хорошо должно пойти с усталости и дороги. Где только льда взять? Хотя о чем она – если ни света, ни холодильника?

Зажгла свечу. Сумрак сгущался, океан роптал. Откуда-то доносилось не слишком стройное пение: «Ом, шанти». Поток, блин. Неужели ей тоже придется заучивать мантры?

Она отхлебнула теплого ликера. Ветер растрепал волосы. Хорошо! В Москве снег, а ей тепло и – после пары глотков – беззаботно. Здесь, за забором, где чисто, нет мусора и нищих, жить, наверно, можно. Территория совсем пустая, никто не бродит, глаза не мозолит. Только вороны галдят и океан ворчит.

Надо было просто снять на Гоа домик. В тихом месте и безо всякой йоги.

Богдана отхлебнула еще пару глотков. В голове пошумливало, в желудке подсасывало. Раздобыть бы еды, закусить. Но пальмы шуршали листьями, океан шумел, огонек свечи мерцал, и вставать было настолько лень…

Кажется, она задремала. Лицо Мирона мелькнуло. Сильва – совсем маленькая, ушибла пальчик и плачет. Потом белая операционная. А дальше вдруг запахло бананами и шоколадом, и чья-то рука коснулась плеча. Теперь ей снился идеальный мужчина.

У каждой девушки в голове – свой виртуальный принц. Имелся он и у Богданы: светлые кудри, синие глаза. Спортивная фигура – чтобы обязательно, где надо, мускулы и кубики. И еще очаровательный шрамик над бровью и улыбка чуть беззащитная.

Хороший сон. Длился бы бесконечно.

Но ее плеча снова коснулись и осторожно встряхнули.

– Богдана?

Голос бархатный. Она распахнула глаза, ойкнула. Глюк наяву. Принц-то – настоящий!

Спросила хрипло:

– Вы кто?

Он улыбнулся:

– Я здесь работаю. Ужин тебе принес. Извини, что разбудил.

Богдана смотрела почти со страхом. Не может такого быть, чтобы мужчина из фантазий воплотился в реального человека! Но у этого и волосы вились, и улыбка беззащитная, и шрамик, и кубики пресса.

Ужин тоже выглядел привлекательно. Залитые шоколадом бананы, ананасы в шапочках из сливок, роскошная виноградная кисть.

Фляжка валялась у нее на коленях. Богдана машинально взяла, встряхнула – что-то еще плещется – и ляпнула:

– Хотите ликера мятного?

Принц улыбнулся – в уголках глаз залучились морщинки:

– Мятный ликер, говоришь?

– Он теплый, правда. И посуды нет, – засмущалась Богдана.

– Посуда есть, я принес. – У принца оказался рюкзак. – Вот. Вода. Стаканчики. Давай разолью.

Ей плеснул прилично, себе на полпальца. Широко улыбнулся:

– С приездом, Богдана! Пусть в Индии исполнятся все твои мечты!

Она махнула залпом.

Боялась увидеть осуждение в его взгляде, но принц спросил с сочувствием:

– Измотала дорога?

– Да не в дороге дело, – пробормотала она в ответ.

– Ничего. – Он накрыл ее ладошку своей рукой. – Ты сейчас в правильном месте. Все наладится. – И улыбнулся задорно: – Спасибо за ликер! Давно я не пил. – И легко поднялся: – Спокойной ночи. Жду завтра на практике.

– На чем?!

В его глазах заплясали чертики:

– Йоги так свои тренировки называют.

– А вы, что ли, тоже йог? – взглянула она с сомнением.

– Ага, – снова улыбнулся парень.

Он сбежал с террасы и растворился в сумраке – будто и правда сон. Только поднос с ужином остался. И запах – волнующего, сильного, чистого мужского тела.

Богдане хотелось выпить еще, но фляжка оказалась пуста. Жаль, закуска шикарная, а запить нечем. Но в йоговском кемпинге алкоголем явно не разживешься, а идти за территорию на поиски приключений сил уже не осталось. Вяло поклевала роскошный ужин, пошатываясь, прошла в комнату, рухнула на постель, вырубилась мгновенно. И снова накатил давешний, сладкий сон. Принц, уже непонятно, придуманный или реальный, стоял перед ней на коленях и говорил:

– Богдана, ты наконец заслужила: выйти замуж по любви.

* * *

Ни на какую утреннюю практику она не собиралась. Но часов в пять утра под окнами домика вороны устроили страшный галдеж. Попыталась накрыться подушкой – не помогло. Пришлось проснуться. Зевая, натянула шорты, вышла на террасу. Рассвет только приближается, небо совсем серое, а кемпинг, оказывается, уже не спит. Индусы метут дорожки, на террасе соседнего домика две девицы дурака валяют. Одна наклонилась спиной параллельно полу, а другая ей в нос воду из чайничка льет. Первая фыркает, чихает, вторая хохочет. Увидели Богдану, замахали:

– Иди к нам!

Та заинтересовалась:

– Что это вы делаете?

– Утренняя гигиена! – весело отчиталась та, что с чайником.

Ее подруга шумно высморкалась, пожаловалась:

– Горло от этой соли дерет.

– Так переходи на шнурок!

Обе опять засмеялись.

– И в чем смысл? – озадаченно спросила Богдана.

– Открыть все пять каналов. Язык, нос, глаза, уши, зубы.

– А зачем шнурок?

– Это высшая стадия просветления, – хихикнула одна из девиц. – Промывать из чайника – для новичков. А великий Миша шнурком чистит. В одну ноздрю всовывает – из другой вынимает.

– Фу, гадость какая.

– Зато насморка никогда не будет. Ну… по крайней мере, так обещают.

Веселые соседки Богдане понравились, остатки сна слетели. Она с интересом рассмотрела специальный скребок, которым надо чистить язык, а потом отправилась вместе с новыми знакомыми на утреннюю практику.

Пришлось минут семь идти круто в гору, зато вид с асфальтированной площадки на самой вершине оказался завораживающим: серебрится океан, из воды выглядывает краешек солнца, синее небо расчерчивают ослепительно-белые чайки.

Вчерашняя худющая девица тоже оказалась здесь и опять посмотрела строго:

– Богдана, ты почему без коврика?

– Э… у меня нет.

– Я почему-то так и думала.

Поджала губы, подняла свою подстилку – под ней оказалась еще одна, – милостиво позволила:

– Можешь пока взять.

– Спасибо.

– Но сегодня же купи. Лучше два. Нужно беречь колени.

– Обязательно.

Богдана украдкой разглядывала публику. Большинство хотя и одеты в индийском стиле – майки с человеко-слонами, штаны с мотней, татуировки из хны, – все-таки больше походили не на матерых йогов, а на менеджеров, затеявших флешмоб. Только двое-трое сидели со скрещенными ногами и прямыми спинами – остальные валялись на ковриках, дремали.

Богдана хотела остаться рядом с худощавой, но ее знакомицы шепнули:

– Пойдем лучше назад… От Миши подальше.

Зачем от гуру прятаться, она спросить не успела. На площадку, с ласковой и немного беззащитной улыбкой, вошел – ее вчерашний принц.

– Это кто? – ахнула Богдана.

– Так это ж Миша! Инструктор наш!

Бог мой! А она его вчера пыталась мятным ликером споить! Что он подумал о ней? Хотя ликер-то выпил.

– Намасте[32], друзья. – Наставник внимательно оглядел свою паству. – Давайте начнем с троекратной мантры «ом».

Богдана, вслед за всеми, послушно уселась на коврик и присоединилась к общему песнопению. Дальше последовала разминка – вертеть головой, крутить плечами, разминать пальцы. Ничего сложного – только суставы у нее хрустели, словно у старушки. Потом пошло посложнее – наклоны, прогибы, дыхание животом, растяжка, планка. Богдана быстро вспотела, начала пыхтеть. Миша подошел, сказал мягко:

– Не серди его.

– Кого?

– Свое тело. Дай привыкнуть. У нас не спортивная секция. Соревноваться не с кем.

За спиной инструктора вставал солнечный диск, его лучи обращали кудри в золото, океан оттенял синеву глаз.

Что за божественная фигура! Рядом с ним она чувствовала себя совсем толстой, рыхлой, неуклюжей, нескладной.

«Да я костьми лягу – чтоб хоть чуть-чуть до твоего уровня дотянуться!»

И тело беречь не стала. Упорно стояла в планке – пока руки не подогнулись и не бухнулась носом в коврик.

* * *

Факт, что Миша – небожитель, признавала вся группа. Офелия (сухопарая оригиналка) даже носилась с теорией, будто инструктор – пришелец. Мессия. Выше, чем человек.

Богдана – когда любовалась его идеально слепленным телом, совершенным профилем, отточенными движениями – тоже считала: идеал. Ангел. Кто она в сравнении с ним? Нескладная, ничего не достигшая, много пьющая толстуха.

Попытаться зацепить принца даже не пробовала.

Но кто запретит мечтать?

Тем более она поговорила с девочками, и те заверили: Миша не женат. Не «голубой». Не аскет. Вроде бы в Питере у него даже имелась подруга – известная модельер и фотомодель.

Самые смелые из их группы (а девушек, как всегда в йога-турах, большинство) красавца-инструктора атаковали. Но тот будто глух и слеп. Кофточки с вырезами оставлял без внимания, просьбы о личных консультациях по йоге отклонял, если к нему в домик пытались прорваться, внутрь не пускал – принимал у всех на виду, на террасе.

Если всех девчонок из группы ранжировать по красоте, Богдана ставила себя на предпоследнее место (замыкала список, по ее мнению, старая, тощая и мосластая Офелия). Однако Миша из всех прочих ее, пожалуй, даже выделял. Во время занятий часто подходил – подбодрить, асану подправить. Когда ужинали всей группой, часто звал рядом сесть. Если в кемпинге сталкивались, всегда останавливал поболтать. Когда узнал, что Богдана когда-то петь любила, обрадовался и попросил: «Можешь для меня одну мантру выучить?»

– Могу. А зачем?

– Хочу занятие провести. Под живой голос.

Богдана уже слышала, как поет Дэва Премал, поэтому перепугалась:

– Я все испорчу вам!

А в ответ – с ног сбивающая беззащитная улыбка:

– Наоборот. Ты все украсишь.

Конечно, она взялась. Зубрила текст, уходила на дикий пляж, бесконечно репетировала.

Через несколько дней на закате Миша повел своих учеников на гигантских размеров черный камень, что вдавался глубоко в море. Разложили коврики – океан почти со всех сторон, воздух соленый, в лицо мелкие брызги.

Суть тренировки – сидеть с прямой спиной и не сводить глаз с заходящего солнца (называется тратака). А Богдане, едва все заняли свои коврики и сосредоточились, Миша дал знак.

И она запела. Бог ты мой! Море, что ли, или камень звук отражает, акустику сумасшедшую обеспечивает? Голосище – сама не поверила. И с каждым новым куплетом еще большую силу набирает. Миша смотрит (ей показалось) почти с любовью, девчонки из группы то и дело отрываются от созерцания светила, поглядывают завистливо.

На последнем «Ом, шанти» солнце исчезло под водой – время инструктор рассчитал идеально.

Несколько йогов-мужчин и Офелия начали аплодировать, прочие дамы тоже, пусть неохотно, но присоединились. Богдана смутилась, поклонилась неловко.

За ужином Миша снова посадил ее рядом с собой, спросил:

– Богдана, кем ты работаешь?

Она смутилась:

– Никем. Я домохозяйка.

– А образование какое?

– Ш-школа.

Он прищурился:

– Тебе не надоело дома сидеть?

– Надоело. Но у меня никакой профессии нет.

Про диплом крупье решила не упоминать.

– А ты не думала свою жизнь с йогой связать?

Он издевается?

– Я вообще-то сегодня только восьмой день практикую.

Миша будто не услышал:

– Получить сертификат инструктора – это, конечно, не быстро. Год или два. Но пока будешь учиться – можно заниматься чем-то вокруг йоги.

– Например?

– Ты прекрасно поешь.

– Дэву Премал теснить?

– Со временем. Но для начала я бы тебе советовал поющие чаши освоить. Будешь проводить медитации. Люди к тебе пойдут.

Богдана опешила:

– Но я…

Миша улыбнулся:

– Некоторым чаши вообще не даются. В злых руках не поют. Но тебе – покорятся. Я уверен. Если хочешь, помогу выбрать – их надо как друзей искать, чтобы подходили и тебя любили.

– Да, да! Конечно, я хочу!

На следующий день сразу после утренней практики Миша посадил ее позади себя на мопед и повез в магазин. Она с восторгом обхватила его за талию, – ветер развевал волосы, солнце било в глаза. Помещение, где продавали поющие чаши, оказалось сумрачным и прохладным. Продавец походил на старика Хоттабыча. Они с Мишей обменялись несколькими фразами на суахили, и на прилавок встал первый большой бронзовый колокол. Торговец протянул Богдане деревянный пест и усмехнулся:

– Play[33].

Миша однажды проводил медитацию с поющими чашами. И хотя полагалось лежать с закрытыми глазами, Богдана подглядывала, как он, с одухотворенным, абсолютно неземным лицом, проводит деревянной палочкой по краю, издавая божественный звук.

Она решительно взяла в руки пест. С какой силой нажимать? Под каким углом? С какой скоростью? А начнешь думать – вообще ничего не выйдет! И просто повторила – подсмотренное у Миши движение.

Подвальное помещение огласилось суровым, басовитым гулом.

Старик молвил что-то непонятное. Инструктор с улыбкой перевел:

– Он спрашивает, где ты училась.

– This is the first time I try[34], – отозвалась Богдана.

– Impossible[35], – отрезал продавец.

А Миша – будто гордый отец любимую дочку – обнял ее за плечи:

– Я чувствовал, знал – это твое.

* * *

Вот ведь бывает в жизни! Еще вчера считала себя никчемной. Годной только на то, чтоб унитазы мыть. И вдруг в ней талант обнаружился.

Продавец поющих чаш сказал очень уверенно:

– Тебе дано. Не только медитации проводить – людей лечить сможешь.

– Это как? – глупо улыбнулась Богдана.

– Вибрации. Чаши издают вибрации. Они исцеляют болезни, – объяснил старик Хоттабыч. – Но нужно учиться, чтобы не навредить. Ты готова?

– Да, да, конечно!

И теперь Богдана была занята постоянно – даже искупаться в океане некогда. Утром и вечером – обязательно йога под Мишиным руководством. В обед – ходила со своими чашами к мастеру медитаций, брала уроки. Перед ужином посещала учителя вокала – разучивала, под его руководством, мантры. А еще надо было успевать на консультации к доктору аюрведы. Миша, хотя и небожитель, идею продавца чаш поддержал.

– Медитация как духовная практика тебе много клиентов не привлечет. Гораздо выгоднее остеохондроз лечить или хроническую усталость. Звук реально исцеляет. И на Руси это знали – считалось, что от звона колоколов все болезни проходят.

Богдана наслаждалась своей новой жизнью. Тем более какая возможность: учиться в Индии, у местных мастеров, да еще недорого совсем! Практически в бизнес-леди обратилась – пришлось ежедневник завести, чтоб ничего не забыть. Лично для себя оставляла в день только пару часов. Бегала к массажистке. Удовольствие, правда, сомнительное. Остальные девчонки выбирали мастериц для релакса, но Богдана преследовала иные цели. Поэтому вместо умиротворяющих масел ее натирали больно щиплющим настоем (считалось, что экстракт красного перца хорошо расщепляет жиры), а потом оборачивали пропитанными в концентрированном растворе соли бинтами. На жаре они начинали быстро высыхать и сдавливать тело. Тоже вроде как вытягивали лишние килограммы. Было чертовски больно – но Богдана терпела. Ради своего бога. Ради Миши.

В Индии, к счастью, худеть несложно – на жаре, да еще когда вечно занята. Диету Богдана придумала сама. Вегетарианкой не стала – глупо отказывать себе во вкуснейший лобстерах или свежевыловленном тунце, тем более организму полезен животный белок. А вот сумасшедше вкусные, горячие лепешки чапатти позволяла себе только раз в неделю. Ничего не поделаешь, углеводы. Виноград, бананы, ананасы и прочие сладкие фрукты ела как деликатес, изредка. Но в Индии даже примитивные огурцы с морковкой оказались вкуснющими. Нарежешь себе целое блюдо тонкими дольками, зальешь постным маслицем – и полная иллюзия настоящего обеда.

С алкоголем оказалось сложнее. С Мишей, упаси боже, вместе больше не пила – тем более что спиртное в кемпинге официально запрещено. До сих пор стыдно было за то, что из своей фляжки мятным ликером его угощала.

Но бутылочку лично для себя продолжала держать. На Гоа – отличный ром. И вечерами Богдана, словно преступница, закрывалась изнутри на щеколду, зашторивала окна, извлекала со дна чемодана заначку и делала глоток-другой-третий.

Организм (хоть и йога, и вообще теперь другая жизнь) от алкоголя отвыкать не желал. Требовал еще, и новый глоток, и вообще налить себе полстакана. Но она представляла Мишин укоряющий взгляд – и прятала бутылку.

Раз в неделю ей обязательно звонил Мирон. Богдана взахлеб рассказывала: про море, что худеет, осваивает йогу, поющие чаши, излечение вибрациями, пение мантр. О своем новом принце, конечно, ни слова.

Мирон беспокоился:

– Не охмурят тебя там?

Она заверяла:

– Мне йога как спорт нравится и способ похудеть. Чтоб ты знал, куча фитнеса на ней построена. Весь пилатес. Медицинская реабилитация. А философия мне не интересна. Инструктор нам давал теорию читать – я две страницы осилила, потом уснула. А на следующий день стих придумала: «Йога-сутры не понЯли. И купили «Цинандали».

– Гуру оценил?

– Посмеялся. Он нормальный.

– А когда ты в Москву собираешься?

– Ой, да что-то пока не хочется. Может, к маю ближе. Когда здесь дожди пойдут.

– Ну, развлекайся, – разрешал он.

И высылал еще денег.

А Богдана с раскаянием думала: «Я прямо в стерву превращаюсь. За счет Мирона живу, по Мише сохну».

Но ей настолько нравилась жизнь на Гоа, что она даже не представляла: когда-то земной рай может кончиться.

Впрочем – как и всегда в ее жизни – счастье оказалось недолговечным.

* * *

Многие мечтают перезимовать на Гоа, но обычно приезжают на две недели. Редко кто мог себе позволить задержаться на месяц. Из всей группы только Богдана прилетела в ноябре и планировала остаться до майских. Ну, еще Миша да иссохшая щепка Офелия здесь жили – но они деньги зарабатывали.

Европейцев-дауншифтеров было гораздо больше.

Рядом с их кемпингом «Приют Нептуна» находился еще один – безо всякой йоги, просто домики на берегу океана и кафе. Там любили селиться англичане. Один из них завис на Гоа с декабря. Богдана бегала мимо его хижины на уроки к мастеру медитаций, а британский подданный вечно сидел на террасе – с мечтательным взором и бутылкой рома.

Поначалу поглядывала с завистью – очень уж вкусно прихлебывал и расслабленно выглядел. Но миновал месяц, она сама худела, хорошела, с каждым днем сокращала количество выпивки. А знакомого своего мимолетного (даже имени не знала, только кивали друг другу) все чаще заставала в непотребном виде. Храпит посреди бела дня, подставив бледное лицо палящему солнцу. А ближе к вечеру иногда совсем некрасиво валялся в луже рвоты, она даже подходила пульс проверять.

В начале апреля после утренней практики Богдана спешила мимо и увидела – домик пуст, индуски пол моют. Хотя еще вчера вечером британец никуда не собирался – сидел на закате, как обычно, с бутылкой, но вроде менее пьяный, чем всегда. Она даже приостановилась, спросила:

– How are you?[36]

Мужчина поморщился.

– Thinking about dharma[37].

Понятно. Даже пьянчугу зацепила популярная в Индии тема. Их гуру Миша про дхарму тоже любил рассказывать. Смысл тут простой: приноси миру пользу, и будет тебе счастье. Если не в этом, так в следующем воплощении. И Богдана гордилась, что хотя бы в тридцать с хвостиком нашла свой путь. До пятидесяти – когда закончится социально ответственный возраст и настанет время передавать опыт другим – еще многое можно успеть.

А если круглые сутки пьянствовать, дхарма печальна, кто спорит.

Она подбежала к домику, спросила:

– Где мистер?

Одна из уборщиц опустила глаза. Вторая усмехнулась. Возле крыльца пробивался чахлый росток, по виду на дуриан похож. Ткнула пальцем:

– Вот.

Понятно. Умер. По местным понятиям – перевоплотился.

Сразу Высоцкий вспомнился: «Но если туп, как дерево, родишься баобабом, и будешь баобабом тыщу лет, пока помрешь».

Сердце не выдержало? Или сам земной путь оборвал?

Выяснять Богдана не стала. Она уже и так опаздывала к учителю.

После обеда в «Приют Нептуна» прибыла очередная партия отдыхающих. Миша с Офелией давно отработали алгоритм встречи. Размещали, кормили обедом, давали час на искупаться. Потом вечерняя практика – после долгой дороги не нагружали: пранаямы (подышать), на заходящее солнце помедитировать. Дальше Миша проводил йога-нидру – контролируемый сон, когда тело дремлет, а сознание может путешествовать где угодно. Богдана после этой части занятия выходила свеженькой, обновленной – но новички обычно сладко дрыхли уже на пятой минуте, посапывали, мешали Мишу слушать.

Далее в день приезда следовал праздничный ужин в открытом кафе с обязательными местными ритуалами. На шею надевали малы (ожерелья) из бархатцев, подавали приветственный коктейль в половинке кокоса (разумеется, безалкогольный). А в последний месяц гуру начал и Богдану к встрече групп привлекать.

После десерта (горячие джалеби[38] и гулаб джамун[39]) она обязательно исполняла Аннапурна гаятри мантру – чтоб привлечь благополучие и помочь вновь прибывшим преодолеть возможные трудности.

А Миша (с позволения Богданы – впрочем, ему она могла разрешить что угодно) вкратце рассказывал про ее трансформацию – от полной неспортивности и двадцати лишних килограммов к счастью и просветлению. Стоял при этом всегда близко-близко, иногда обнимал за плечи. Бледноликие приезжие девицы буравили завистливыми взглядами, и пусть гордыня в ее новой религии – тоже грех, мысленно она ликовала.

Но сегодня – хотя, как всегда на Гоа, чудесный, ласковый вечер, и народ прибыл улыбчивый, милый, и аплодировали от души, и смотрели с восторгом, – радость ее не переполняла. Она жалела безвестного и бесславно умершего англичанина.

Миша пока не убедил ее, что переселение душ существует. Христианкой Богдана тоже была чисто условной, в жизнь после жизни не верила. Вот и ломала голову: где сейчас душа ее мимолетного знакомого? Только вчера бедняга видел умиротворяющий индийский закат, а сегодня – уже неживой, ледяной, безучастный. Ждет ли кто на родине его тело? Или оно останется невостребованным – сгинет в местном морге, отправится на индуистский погребальный костер?

После выступления ее обступили вновь прибывшие. Дамы жадно выспрашивали координаты хороших массажисток и косметологов, мужская часть пыталась подкадриться. Миша в общей беседе не участвовал – стоял в сторонке со своей верной Офелией и все время поглядывал на часы. Чего, интересно, он ждет? Уже давно выверенный ритуал предполагал только ранний отбой, а назавтра – практику с первыми лучами солнца.

Двое шустрых питерцев пристали к Богдане с глупым вопросом – есть ли в Индии колыбельные мантры? Но про Чандру Намаскар слушать не захотели, сразу стали клянчить, чтобы пришла в гости и спела:

– А то биологические часы сбиты, сами не уснем!

Богдана – после долгих лет, когда была никому не нужна, – мужское внимание ценила. Но ни о каких романах не могла даже помыслить. Пусть Миша по-прежнему с ней всего лишь ласков и мил – она будет ждать. Бесконечно совершенствоваться. Надеяться. Молить вселенную. Вдруг он поймет, прозреет?

Поэтому твердо произнесла:

– Океан вам колыбельную споет. Доброй ночи.

И снова взглянула в сторону Миши – когда же принц догадается, поймет? Или просто надо быть наглее и самой прийти в его домик – предложить спеть мантру?

Но инструктор в ее сторону не смотрел. Стоял на пороге открытого кафе и вглядывался в темноту. За оградой прошуршала по гравию машина. Миша просветлел лицом и бросился вон.

Богдана подошла к Офелии:

– Мы ждем кого-то еще?

Щепка, столь неласково встретившая ее, давно перестала язвить и придираться – теперь обе преданно служили йоге и своему гуру, а значит, обязаны были сосуществовать мирно. Офелия, конечно, догадывалась, ради кого Богдана полностью изменилась, но никак ее тайную страсть не комментировала. И сейчас откровенно смутилась:

– К Мише… э… жена приехала.

Горло Богданы залепил ледяной, жесткий комок.

– Как… жена?

Щепка вздохнула:

– Я давно хотела тебе сказать, но Миша просил молчать. Он же видел, что ты для него стараешься, и говорил: «Достигнет совершенства – потом признаюсь».

– Но я… я…

Богдана схватилась обеими руками за шею. Дышать стало нечем, сердце пронзила боль. Так, наверно, и ее безымянный друг-англичанин – взглянул в последний раз на звездное небо и упал замертво.

Щепка не дала ей грохнуться в обморок. Подхватила, обняла, зашептала в ухо:

– Не про тебя он, Богданка. Не про кого из нас.

А тут и Миша, лучащийся от счастья, вошел. Рядом с ним семенила ослепительной красоты девица. Да, действительно смешно. Она мучительно сбрасывала двадцать лишних килограммов и надеялась, что сможет тягаться с абсолютно идеальной, модельной фигурой с бесконечной длины ногами. И если бы еще лицо глупенькое, кукольное! Нет, огромные, с поволокой, глаза светились умом, а весь вид выдавал хорошее воспитание, отличное образование и полное благополучие. Богатого папу, светское окружение.

– Богдана! – радостно позвал ее гуру. – Познакомься! Моя Элиза приехала!

Девица приветливо улыбнулась, протянула ладошку – здороваться.

Горло по-прежнему давил спазм.

Богдана отступила. Сложила ладони на груди. С трудом прохрипела индийское приветствие:

– Намасте! – и бросилась прочь.

Рыдать не стала. Ворвалась в домик, достала из чемодана лэптоп, вынесла на крыльцо, куда дотягивался местный вай-фай, и немедленно забронировала себе билет на утренний рейс.

Потом позвонила Мирону. Тот неприкрыто опешил:

– Прилетаешь? Прямо завтра? Но почему?

– Да просто. – Беззаботность в голосе давалась нелегко. – Надоело. Сыта по горло. Хочу домой.

– У нас плюс пять. И дождь со снегом.

– Да плевать. Сможешь встретить?

Пауза.

– Нет, Богдана. Только не завтра.

– У тебя дела, что ли? Ну, шофера пришли. Или я на такси приеду.

– Ты можешь не пороть горячку? – Его тон заледенел. – Что за спонтанные решения? Еще вчера ты собиралась сидеть там до майских и вдруг нате вам: она прилетает.

Богдана психанула:

– Да я не к тебе прилетаю! Могу в гостиницу поехать!

– О, господи! Я надеялся: ты в Индии спокойнее станешь. Нет, то же самое. Левая нога захотела – все бросаю, лечу. У тебя же там курсы какие-то? До мая, сама говорила.

– Плевать мне на курсы.

– Ладно, хватит, – оборвал он совсем резко. – Хочешь возвращаться – вперед. Только не завтра. Сегодня среда… не раньше пятницы прилетай.

– Почему?!

– У меня есть причины.

– Слушай, если ты с девкой, мне вообще по фигу.

– Богдана, сделай, пожалуйста, что прошу. Жду тебя в пятницу. А лучше в субботу.

– Ты, что ли, надеешься, я передумаю? Нет. Все решено.

– Вот и отлично. Тогда до субботы. Обязательно сообщи номер рейса. А еще кокос мне привези. И амулет какой-нибудь индийский.

Была мысль – и дальше протестовать, спорить. Но что-то в тоне Мирона ее остановило. Ладно. В субботу – так в субботу. Ей все равно нужно купить еще несколько поющих чаш и калимбу[40]. Попробовать встать в позу скорпиона (стойку на локтях с поднятыми ногами). А еще хотела убедиться, что родственникам ее мимолетного знакомца-англичанина скорбную весть сообщили и его тело отправят на родину.

* * *

Едва Богдана отбыла в свою Индию, Мирон пустился во все тяжкие. До смерти надоело вести жизнь примерного семьянина. Два с половиной года с бесконечными врачами, уколами, ожиданиями и переживаниями любого нормального самца от оседлой жизни отвратят.

Отрывался он, изголодавшийся по простым мужским радостям, от души. Клубы, бары, бабы – снова разные, рыженькие и светленькие, студенточки и опытные развратницы.

За границу то и дело мотался – пока с Богданой жил, из солидарности в России сидел, вырывался ненадолго и только по совсем уж неотложным делам.

Но с сообщницей бывшей окончательно не порывал. Каждую неделю созванивался. Выслушивал внимательно отчеты – как она на каких-то чашах учится играть, худеет, мантры разучивает. Страшно радовался собственной свободе – что можно не спешить домой к ужину, а заказать в хорошем ресторане бифштекс с картофелем фри и съесть его в обществе очередной цыпочки.

Богдане не рассказывал, но, пока та в своей жалкой Индии просветлялась, он успел в Италию раз десять сгонять. И при любой возможности в Венецию наведывался – свой любимый город.

Российских девиц с собой в Италию не возил – опасно. Все столичные хищницы уже в курсе: Мирон снова в активном поиске. Зачем повод давать? Куда спокойнее в Венеции, где его никто не знает, прикинуться рядовым офисным планктоном, отдохнуть от намеков на свадьбу и снимать девчонок по схеме, работавшей безотказно. Сначала – ритуальный коктейль «Беллини» в «Баре Гарри», где когда-то коротали время Хемингуэй и Хичкок. Далее следовала прогулка по Calle Larga 22 Marzo[41] с обязательной покупкой чего-нибудь дизайнерского. Ну, а дальнейший путь пролегал в расположенный поблизости старинный отель «Baglioni Hotel Luna», больше похожий на музей.

Опьяненные игристым, дорогой тряпочкой и высоченными потолками с лепниной, девчушки полностью отдавались красивому приключению. Но Мирона даже самое совершенное тело не выбивало из рабочей колеи. Выключал звук у мобильника он только во время порывов страсти, а сразу по завершении процесса, пока обессиленная пассия дежурно лежала на его плече, просматривал входящие.

У бизнеса выходных нет. Вот и сегодня всего-то на полчаса отключился от мира, а уже пять неотвеченных вызовов. Поставщик сыров. Управляющий его магазинчика в Милане. Два звонка от итальянского адвоката. И самый интригующий – Imbecille Ignazio (под таким именем у него в записной значился муж Богданы). Этому-то что надо?

Одноразовая милашечка очень вовремя пропищала, что идет в ванную. Мирон дождался, пока зашумит вода, и первым делом набрал юриста.

Тот считался итальянцем, в Россию ездил по туристической визе, но бабку с дедом имел украинских, поэтому выражался заковыристо, но вполне понятно.

– Игнашка твой совсем з глузду зсунувся.

– Чего хочет?

– Девчонку свою решил продать.

Мирон сглотнул:

– На каких условиях?

Адвокат хихикнул:

– Тоби грошей не вистачить. Но хиба мы не поторгуемся!

* * *

Индия – во всем самобытная. Даже улететь отсюда целое приключение. Самолеты из Мумбаи или Дели в Россию всегда отправляются на рассвете. Ночью полетов вообще нет, поэтому удобную стыковку не подобрать. Надо прибывать в большой город накануне вечером и потом минимум шесть часов сидеть в аэропорту. Ну, или в гостинице пережидать.

Раньше пустое время Богдана легко забивала выпивкой. Берешь побольше закуски, чтоб медленнее хмелеть, и ночь пролетает незаметно. Сейчас тоже имелось искушение – помянуть свой несостоявшийся роман с принцем Мишей доброй порцией индийского рома. «Ага. И опять меня понесет. В самолете продолжу, к Мирону выйду пьяной».

Она собрала волю в кулак и обошла питейные заведения стороной.

Истинные йоги занялись бы медитацией, но Богдана пока только перед безбрежным лицом океана расслабляться умела. А отправить душу в нирвану, когда кругом толпятся, жужжат и специфически пахнут бессонные пассажиры, у нее не получилось. Оставался единственный выход – шляться по магазинам.

Кокос и амулет для Мирона купила еще на Гоа, и сейчас искала подарок для Сильвы. Дочке четырнадцать, но взгляд все падал на кукол. Подушечки в виде кошечек. Шапочки с ушками, как у зайца. Ум отказывался признавать, что Сильва выросла – вдали от нее. А чем можно порадовать девушку-подростка, да еще практически итальянку? Какую музыку та слушает? Какие компьютерные игры любит? Что за одежду носит?

В итоге – совсем спонтанно – приобрела подушку с улыбчивым, вышитым бисером Ганешей. А еще приличных размеров бронзовую корову, но не простую сувенирную статуэтку, а с секретом – в брюхо священного животного был вделан искусный тайник.

«Будем надеяться, «травку» хранить в нем Сильва не будет».

Народ толпился в бакалее, сметал в огромных количествах индийские специи, чаи, и Богдана было потянулась принять участие в вакханалии, но на пороге магазинчика замерла. «Купить-то можно. А где использовать?»

Жить вместе с Мироном она не собиралась – может, только несколько дней, пока квартиру не снимет. И готовить – обстоятельно, со специями – ей не для кого. Да и некогда – надо работу искать.

Черт, подумала про неустроенное, туманное будущее – и сразу захотелось выпить. Может, позволить себе немного? Все пассажиры на прощание заправляются – индийским ромом или портвейном с близким русскому человеку названием «777». И уже ноги снова понесли в сторону бара – но на пороге кто-то словно за руку удержал.

Усмехнулась: «Миша свою энергию посылает».

Инструктор, разумеется, понял, почему Богдана столь внезапно сорвалась из «Приюта Нептуна». Удерживать не пытался, надежды не дал, ни словечка о любви (хотя бы гипотетически, когда-нибудь) не сказал. Но обещал помогать – даже на расстоянии.

– Буду ждать астральных писем, – усмехнулась Богдана.

Хотя сама теперь занималась йогой, пела мантры, проводила медитации и чистила чакры игрою на чашах, в мистическую составляющую она не верила. Ни при чем Мишино влияние. Просто отвыкла от алкоголя, вот разум и подсказывает: «Лучше не начинай». Выпила на прощание с Индией свежевыжатого ананасового сока – и пошла в самолет.

Сосед по креслу вонял маслом гхи и все время бормотал молитвы, но Богдана за пять месяцев научилась не обращать внимания на специфику, поэтому сладко проспала почти до Москвы. Когда борт пошел на посадку, проснулась, прилепилась к иллюминатору. До чего серо, грустно! После зимы, проведенной в изумрудно-голубых красках, странно было видеть голые деревья и скучных цветов многоэтажки. А ведь апрель уже, католическая Пасха на носу. И снова грусть накатила. Ах, если бы этот самолет приземлялся в Италии! Обнять Сильву, да хотя бы просто ее увидеть!

Богдана не удержалась, всхлипнула. Неужели она встретит дочь только взрослой?! И конечно, уже совсем чужой?!

Но йога научила – пусть тебе совсем плохо, а спину всегда держи прямой. Она промокнула салфеткой слезы, расчесала волосы, вскинула подбородок.

Мирон стоял, напряженно вглядывался в толпу прилетевших. Помахала рукой – ноль эмоций. «Он ждет пьяную толстуху с тоскливым взглядом».

Настроение сразу улучшилось. Она лихо подкатила к нему багажную тележку, улыбнулась:

– Привет!

– О, боже! – У бедолаги челюсть отвисла. Реально, как в комических фильмах.

Богдана не стала одеваться в индийском стиле. Джинсы, свитшот. Уезжала в пятидесятом размере, вернулась в сорок четвертом. Загар красивый, в меру, мешки из-под глаз ушли, морщинки разгладились. Ну, и татуировочку временную хной сделала, не удержалась.

А он ничуть не изменился. Полноватый, цвет лица нездоровый, волосы еще больше поредели. Стандартная плата – за жизнь в столице и толстый бумажник.

Йога учит: не нужно скрывать свои чувства.

Богдана обняла его, прошептала:

– Мирошка, я так тебе благодарна!

Он взглянул подозрительно:

– За что?

– За Гоа. За то, что дал возможность в себя прийти.

Он повел носом и спросил с удивлением:

– Ты, что ли, трезвая совсем?

Она хихикнула:

– Так сейчас только девять утра. Рано еще пить.

– Прежде тебя это не смущало.

– У меня теперь новая жизнь, – сказала не без гордости.

Он ответил загадочно:

– Смотри, не подведи. Я за тебя поручился.

– Кому?

Мирон не ответил. Перехватил ее багажную тележку и велел:

– Пошли!

Но двинулся не к выходу, а куда-то в глубь аэропорта. Богдана хотела спросить, куда они, но тут увидела: у огромного окна, на скамейке, ежится девушка. Худенькая, нелепая, джинсы не по размеру сваливаются с тощей попки, в черных волосах фиолетовые пряди.

– Нет. Не может быть, – выдохнула мать.

– Только не напугай, – шепнул Мирон. – И так в стрессе ребенок.

– Я не верю. – Богдана не могла двинуться с места. – Мне снится. Не может быть такого.

Он усмехнулся:

– За деньги все можно. У меня хорошие юристы. Да и ей уже четырнадцать. Сама имеет право решать. Смотри только, не дури.

И мать удержала порыв – взвыть, кинуться дочери на шею. Спокойно подошла, села рядом. Бережно взяла в руку потную Сильвину ладошку. В восхищении произнесла:

– Какая ты у меня красавица. Bella! Bellisima!

Девочка ковырнула обгрызенным ноготком прыщ на носу и недоверчиво спросила:

– Издеваешься?

Певучий итальянский акцент, что за прелесть.

– Ты потрясающая! Удивительная! И моя самая, самая любимая!

Она усмехнулась:

– Э, мамулья! Ты с утра уже приняла?

Какая она смешная. Смущается. Пытается уколоть.

Богдана спокойно ответила:

– Сильва, я больше не пью. Ни утром, ни днем. Никогда. И я так рада, что ты приехала! Ты будешь счастлива здесь! Никогда, ни на секунду не пожалеешь! Обещаю тебе. Клянусь!

– Э… я только на каникулы. На пасхальные.

– Значит, это будут самые удивительные каникулы в твоей жизни, – твердо произнесла Богдана.

* * *

В машине Сильва рассказала: она поругалась с отцом и мачехой, ушла из дома. Ночевала у подружек. Родные не искали. А через три дня вдруг отец в школу приезжает – весь такой сладкий:

– Хочешь в Россию съездить?

– Не поняла, почему он вдруг меня отпустил? – простодушно сказала девочка. – Да еще планшет вернул, хотя обещал, что до Пасхи не отдаст.

Богдана взглянула на Мирона – тот хитро улыбался.

«Похоже, Игнацио просто от нее избавился, – подумала Богдана. – Да еще денег за это получил!»

Про жизнь в Италии Сильва рассказывала скупо, но кое-что поведала. Игнацио преданно служил новой супруге. Итальянские бабушка с дедушкой возились с внучкой, пока та была милой малышкой. Но с ершистым подростком общего языка не нашли и процесс воспитания завершили. Теперь с упоением предавались спа и круизам. Сильва оказалась предоставлена сама себе. Выбирала друзей, придумывала, чем заняться, и никого не пускала в свой внутренний мир.

Богдана – хотя и пыталась расспрашивать, когда общались по скайпу, – с трудом представляла, чем на самом деле живет ее дочь. И сейчас не понимала.

Едва разговор в машине чуть замирал – Сильва сразу в планшет утыкалась.

Богдана покосилась на экран: дядьки с автоматами бегают, – и с интересом спросила:

– Что это за игра?

– Modern Warfire[42]. – Дочка взглянула с вызовом.

– «Стрелялка»? – оживилась Богдана. – А кто там против кого?

– Два спецотряда против идейного террориста Владимира Макарова.

– А за что он борется?

– Ультранационалист. Его партия пытается захватить власть.

– Ты молодчина. Я только пасьянсы умею раскладывать. Может, научишь?

Дочь взглянула снисходительно:

– Это игра для пацанов.

Богдана улыбнулась:

– Я собираюсь на права сдавать, и мне как раз надо – скорость реакции развить. И решительность.

Сильва вздохнула:

– Да на планшете возможности не те. И графики никакой. А комп папаша все равно отобрал.

– За что?

– В школу проспала.

Решения отца оспаривать непедагогично, но Богдана ни секунды не сомневалась:

– Сегодня на мой закачаем. А завтра купим тебе новый лэптоп.

Сильва прищурилась, перешла на итальянский:

– Откуда у тебя деньги? Толстый любовник дает?

Бедняга Мирон (на языке Данте он говорил куда лучше Богданы) втянул голову в плечи.

Метко стреляют подростки. Но она – спасибо йоге – научилась не взрываться в ответ. Спокойно отозвалась:

– Любовника у меня сейчас нет. И денег не так много. Но я больше года проработала в казино и смогла кое-что отложить.

Копила на квартиру, и Мирон на ее личные сбережения, разумеется, не претендовал. Наоборот: посоветовал банк с хорошим процентом. Сейчас там лежало порядка десяти тысяч долларов – на комнату в дальнем Подмосковье уже хватало. Но стоило увидеть дочку – и все рациональные планы полетели в тартарары. Кому нужна жалкая коммуналка? Лучше провести семь счастливых, беспечных дней с Сильвой.

Когда дочка снова уткнулась в планшет, Мирон вполголоса спросил:

– Куда едем? В «теремок»?

Бесплатно, конечно. Но от Москвы далеко. И неизвестно, как себя «толстый любовник» поведет. Да и Сильва должна видеть: ее мама – самостоятельная и успешная женщина.

Она снова потормошила дочку:

– Не ломай ты глаза на этой развалине. Давай лучше отель себе выберем.

– У тебя нет квартиры? – опешила Сильва.

– В Москве пока нет. Но гостиницу мы можем взять любую. У тебя есть идеи?

– Ага. Я хочу в «Метрополь», – хитро улыбнулась та.

Богдана в самом отеле не бывала – только в тамошнем казино. Богатое заведение – коньяк в стаканах настоящего хрусталя и минимальная ставка на покере – двадцать пять долларов. Она стала лихорадочно припоминать местечки попроще, но тут Мирон вмешался:

– «Метрополь» на самом деле не такой дорогой, как кажется. Мои партнеры из Италии всегда там живут. И у меня есть карта лояльности, получите приличную скидку.

Он немедленно позвонил и забронировал им номер.

Вот это колесо Сансары! Из кемпинга «Приют Нептуна» прямиком в пятизвездочный отель переехать!

Богдану слегка смутили импозантный швейцар и роскошь модерна. Зато Сильва совершенно не стеснялась своих фиолетовых волос и спадающих с попы джинсов. Пока мама оформляла номер, носилась по лобби, выглядывала на улицу, прибегала с вопросами:

– А что это за ужасная стройка напротив?

– Большой театр ремонтируют.

Девочка всплескивала руками:

– Так там же кони должны быть! Их что, снесли?!

Администратор не поленилась, вышла из-за стойки, показала:

– Вон, видишь, наверху домик деревянный? Кони пока там прячутся. Их тоже реставрируют.

– И чего? Я, значит, ваше «Лебединое озеро» не посмотрю?

– Посмотришь. Его в новом здании дают. Рядом. Можно прямо сейчас купить билеты.

– Да я вообще не очень-то и хотела. – Сильва сковырнула очередной прыщик.

Никаких вопросов, почему у матери русский паспорт, а у девочки итальянский, на ресепшен не задавали. Они получили ключи и поднялись в номер.

– Вау! – оценила юная итальянка.

Обувь снимать не стала, прямо с порога кинулась на кровать, сделала кувырок. Немедленно слопала фирменную шоколадку-комплимент. Включила колоссальных размеров плазменный телевизор. Сняла курточку, швырнула прямо на пол. И объявила:

– Хочу сначала черной икры. А потом вон в тот магазин. В ЦУМ.

* * *

Всю счастливую апрельскую неделю Богдана искала баланс – между полезными покупками и глупым транжирством. Училась не идти на поводу, но и не обижать. Вникать во все, что интересно дочери, но предлагать и собственные варианты.

Гордая Сильва не жаловалась на свою итальянскую жизнь. Но видно было: девочка одинока, а в России бы вообще сказали – запущена. Никаких кружков-секций. В театре за всю жизнь была два раза. Когда пошли обедать в «Пушкинъ», светски поинтересовалась у смазливого официанта:

– А в честь какой пушки ваш ресторан назван?

Когда мама спросила про школьные оценки, покраснела и отмахнулась:

– Да нормально все.

Но при этом искренне считала, что Северная и Южная Америка – это одна большая страна. Сто евро переводила в рубли только с помощью калькулятора.

И способностей ни к чему, кроме компьютерных стрелялок, не проявляла. Пробовали вместе петь – фальшивила. Прорвались потанцевать в самый модный клуб Москвы «Soho Rooms» – перетаптывалась на месте и в такт решительно не попадала.

Но Богдана с упоением придумывала все новые и новые проекты.

Они снялись в массовке сериала «Дата собственной смерти» и взяли автограф у актера Сергея Шакурова. Побывали на мастер-классе по макияжу. Сходили на ток-шоу «Знаем русский» и даже выиграли там конкурс среди зрителей. Ездили в спортивный тир. Учились делать песочные картины. Много гуляли по городу.

Но чаще всего (как ни пыталась мама уклониться) проводили время в магазинах. Сильва обожала огромных размеров толстовки, футболки с прикольными надписями, сумочки причудливых форм. Богдана понимала: дочка с упоением ее разводит. Но, с другой стороны, они не виделись долгих четыре года! А когда гардероб пополнялся очередной яркой и никчемной вещичкой, глаза девушки вспыхивали такими радостными огоньками!

«Ладно, – решила Богдана, – куплю ей второй чемодан. И за багаж доплачу».

Но – чтобы не покупать третий чемодан – прилагала нечеловеческие усилия: затащить дочь на выставку, в церковь, в католический собор, в здание с интересной архитектурой.

Уже накануне отъезда Сильвы шли по Тверской, и на дверях книжного магазина Богдана в изумлении увидела плакат, а на нем такой знакомый, с приветливыми глазами, усач. Тот самый пророк из казино, который посоветовал уехать в Индию и изменил всю ее жизнь.

Прочитала: «Творческая встреча с писателем Иваном Гурьевым».

Дочка прокомментировала:

– Ненавижу писателей. Они все дико нудные.

– Этот другой. – Богдана потянула дочь за собой. – Пошли.

– В книжный? На встречу? Тоска! Не хочу! – заныла Сильва.

– Можешь «Marvel» себе пока выбрать, – откупилась Богдана.

Отправила девочку в отдел подростковых комиксов, а сама робко уселась в последнем ряду почитателей Ивана Гурьева. Презентация шла давно, и сейчас автор говорил не про свои книги – но почему-то про Санкт-Петербург:

– Это удивительный город. Он полон необычных, по-хорошему сумасшедших людей. Собак выгуливают в пижамах. Нищий – пьет водку и читает Мандельштама. Москва – это золото, фальшь, купечество. Питер – гораздо более утонченный.

– Зарплаты только не столичные! – выкрикнула зрительница.

– Зато можно любые, самые странные, проекты затевать. Я в центре, на Марата, видел – эзотерический магазин. И процветает. Руны, талисманы, обереги, погадать на картах Таро – очередь. Возможно такое здесь, на Тверской?

Подошла Сильва, присела рядом, оценила:

– Прикольно. Хочу в Питер.

– Съездим, – пообещала мама.

Ей хотелось – вместе с дочкой – объять весь мир. Санкт-Петербург. Индия. Рим – Сильва, итальянка по рождению, никогда не бывала в столице!

Но как осуществить мечты? Она по-прежнему ограничена в родительских правах, въезд в Европу будет закрыт еще долгих шесть лет.

Сильва снова убежала – бродить по книжному. Презентация закончилась, Богдана загрустила.

Она купила книжку Гурьева, подошла к автору подписать. Взглянула пристально, но тот ее, конечно, не узнал. Сказал приветливо:

– Мои пожелания всегда сбываются. Заказывайте.

– Я… – пролепетала она, – просто хочу быть счастлива…

И он подписал:

– Пусть всегда будет любимое дело. Любимый город. И любимый человек рядом.

* * *

Провожали Сильву вместе с Мироном. В аэропорту дочка держалась и даже ершилась. Но едва сдала чемоданы и миновала стойку регистрации, ее плечи затряслись. Она закинула за спину рюкзачок и бросилась к пограничному контролю бегом – чтоб никто не видал ее слез. Мать беспомощно смотрела вслед нескладной фигурке.

– Провожающие, отходим, – рявкнула тетка на регистрации.

А Богдана обернулась к Мирону и взмолилась:

– Я хочу улететь с ней. Пожалуйста, ну, ты же можешь! Помоги!

Тот насупился:

– Думаешь, я не пробовал? Бесполезно. Если въезд закрыт, то все, баста. Европейцы – народ принципиальный. Своих решений не меняют.

– Тогда давай ее сюда перевезем. Сильва согласна.

Мирон мягко произнес:

– Богдашка, думал я об этом. Но девочка – гражданка Европы. И даже если отец согласится, просто так ее не отдадут. Ладно, медицинское обследование ты теперь пройдешь. Но тебе надо показать доходы, собственное жилье. А учиться она как будет – если даже писать не умеет по-русски?

– Что же делать тогда? – опустила плечи Богдана.

– Жди следующих каникул.

Мать печально кивнула.

В машине молчали. Развеять ее тоску Мирон не предложил – подбросил до «Метрополя» и распрощался. Судя по предвкушающему лицу, к новой пассии спешил.

А она – снова одна.

Богдана вошла в номер. Бросилась на постель, обхватила подушку, зарылась в нее носом. Рука нащупала листок бумаги.

Логотип дорогого отеля. Под ним нарисована грустная рожица, из глаз капают слезинки. И корявая надпись: «МАМАЧКА ЛУБЛУ ТИБЯ БОЛЬШЕ ВСЕХ!»

Вот почему Сильва сегодня с утра закрывалась в туалете! А Богдана (вот идиотка!) злилась, стучала в дверь, кричала, что они опаздывают.

Мать бережно разгладила смявшуюся под подушкой записку. Вот и добилась своего. У нее появился самый родной человек. Но как сделать, чтобы два любящих сердца смогли быть вместе? И вообще – как жить дальше?

Завтра в полдень – расчетный час. А потом – пустота.

Тут ее взгляд упал на книгу, что ей подписал Иван Гурьев.

Открыла томик, перечитала торопливо начерченное пожелание на титульном листе: «Пусть всегда будет любимое дело. Любимый город. И любимый человек рядом».

Черт! А ведь не так она и бедна.

Любимое дело – имеется. Уже выяснила: в России немало йога-студий. Но про медитации с поющими чашами и тем более лечение с помощью звуковых вибраций пока никто не слышал. Непаханое поле! Бери – и захватывай!

С кем хочет быть рядом, Богдана тоже знала. В болото принцев! Любимой дочки ей хватит.

А вот город…

Она подошла к окну. На дороге – в шесть рядов – пробка. Большой театр в лесах. Торопливый поток пешеходов. Пафосные авто возле ЦУМа. Даже отсюда, из исторического центра и вопиющей роскоши, хотелось поскорее бежать. Как же тоскливо будет на окраине – где придется квартиру снимать…

Может, в Индию вернуться?

Нет.

И тут она вспомнила. «Санкт-Петербург – удивительный город. Он полон необычных, по-хорошему сумасшедших людей». Точно! Пророк опять все правильно советует!

Ей как раз нужны по-хорошему сумасшедшие – кто еще будет ходить на медитации с поющими чашами?

Да и на Европу град Петра похож куда больше, чем купеческая Москва.

Богдана даже не стала просматривать объявления об аренде недвижимости в столице. И немедленно купила себе билет в Питер – на завтра, на дневной «Сапсан».

* * *

2018 год

На работе сложилась традиция: праздновать конец рабочей недели в милых ресторанчиках – благо в Питере есть из чего выбрать.

Нынче в пятницу собирались в «Корюшку», и Богдану усиленно зазывали:

– Возьмешь себе салатик без соли, тортик безглютеновый! Кофе без кофеина!

Ее приверженность здоровому питанию, к счастью, не раздражала, а только веселила.

Богдана могла пойти запросто. Она умела выживать в любом ресторане – хотя бы в «Макдоналдсе» на морковных палочках. Но времени жаль. Минимум пару часов сидеть на неудобном стуле, говорить о пустом, выводить перебравших сослуживцев на свежий воздух. Да лучше она на Крестовский съездит! Проветрит соленым воздухом легкие, доберет шагов (сегодня меньше восьми тысяч получилось, притом что ее личная норма – пятнадцать). А дальше – в открытый бассейн. Плывешь быстрым кролем, дождинки приземляются на нос, красота! Да и внутренней тишины хотелось – как всегда после рабочей недели.

Богдана прошла в свой кабинет. Заперла дверь. Сняла перед зеркалом макияж. В офисе приходилось соблюдать негласные правила, портить кожу пудрой, ресницы уродовать тушью. Но себе самой она больше нравилась без раскраски. Цвет лица здоровый. Пигментация, морщинки, мешки под глазами давно изжиты. Причем ни один пластический хирург не касался. Правильный образ жизни и соответствующий возрасту уход, больше ничего.

Она протерла лицо тоником, наложила кремчик, губы увлажнила блеском. Себе понравилась. Глаз горит, щеки румянятся.

Перевела взгляд в окно. В лучах заката искрится Фонтанка, кариатиды изящно удерживают на плечах балкон, кружево перил будто прочерчено тушью.

До чего прекрасен Питер! Всегда. В холод, в снегопад, в дождь. И какое счастье, что девять лет назад она решилась на очередной сумасшедший вираж!

Вспоминалось ярко, словно вчера: как выходит из «Сапсана». Личные вещички – в единственном чемодане. Во втором бауле – поющие чаши. На карточке – тысяча долларов. Ни жилья, ни друзей. Принц Миша (единственная и неразделенная любовь), правда, родом отсюда, но к нему за помощью она никогда не пойдет.

Мирон на прощание предложил денег или квартиру хотя бы оплачивать, но Богдана решительно отказалась. Надо, наконец, собственную жизнь строить, а не бывшего любовника доить.

Пока «Сапсан» мчал, она шуршала газетами, изучала рынок недвижимости. С удивлением узнала: снять однушку в панельке на дальней окраине стоит дороже, чем комнату в самом центре. Да, коммуналка. Соседи, возможно, склочные. Зато адреса какие: Мойка, Рубинштейна, Фонтанка! Когда (еще на школьной экскурсии) водили их по центру Ленинграда, показалось: здесь одни небожители живут.

Богдана приехала, отволокла вещи в камеру хранения и сразу с вокзала отправилась смотреть.

А уже вечером обживалась в одной из восьми комнат коммуналки на улице Пушкинской. Народ, конечно, разношерстный. Пожилая учительница. Воинственный алкаш. Две сестры-наркоманки. Истеричная мать-одиночка. Четыре плиты. График дежурств по кухне и туалету. Зато потолки – почти как в замке Менаджио, больше четырех метров. И ступени в парадном пусть истертые, но мраморные. И скверик с Пушкиным под самым окном.

А еще, прямо через дорогу, – йога-студия. И магазин эзотерический на соседней улице – не наврал писатель Гурьев. Туда первым делом и отправилась.

Никаких сертификатов от индийских мастеров Богдана получить не успела. И когда шла рассказывать потенциальным работодателям про поющие чаши и излечение звуком, боялась услышать: «А кто вы вообще такая? И кто вам право дал: медитации проводить? Тем более исцелять?»

Но в магазинчике, заполненном амулетами и оберегами, специалист по поющим чашам пришлась ко двору. Ее обступили:

– В самой Индии училась? А можешь прямо сейчас медитацию провести?

Богдана с собой прихватила единственную чашу – богатством звучания не поразишь. Зато она исполнила несколько мантр. И, как раньше в казино могла картами управлять, сейчас все силы сосредоточила на том, чтобы принести милым слушательницам успокоение и облегчение. Всю душу вложила – очень хотелось остаться при симпатичном эзотерическом магазинчике.

Когда медитация завершилась, директриса (она же специалист по Таро) поднялась с коврика и удивленно молвила:

– У меня спина как новая. А всю неделю болела.

Старший менеджер (и хиромант) подхватила:

– А мне поясницу отпустило.

Богдана сказала:

– Потому что вы молодцы. Смогли расслабиться. В России, кстати, тоже в давние времена лечили звуком колоколов. Даже есть версия, что «звон» и «позвоночник» – слова с одним корнем. После чаш себя реально лучше чувствуешь. Но эффект, к сожалению, не навсегда.

– Это понятно, вечного ничего не бывает, – усмехнулась директор и деловито сказала: – Будем с тобой сотрудничать. Клиентуру найду. Три медитации в день проводить сможешь?

– Я и пять могу.

– Отлично.

Так получилось, что новая жизнь началась в один день.

Йога-студии, частные квартиры, офисы, фитнес-клубы – где только не приходилось работать. Постепенно обрастала знакомыми, появлялись новые идеи и направления. Вскоре к медитациям добавила ароматерапию (заодно и масла продавала желающим). Обучала игре на чашах. Делала звуковой массаж.

Мирон бывшую сообщницу не забывал, позванивал. Она взахлеб рассказывала об успехах. О том, что в коммуналке драки бывают и иногда даже поесть некогда, умалчивала.

А месяца три спустя бывший любовник явился в Питер и сообщил: семья Кастильони предлагает сделку.

– Ка-кую? – побледнела Богдана.

– Сильва бастует. Каждый день требует, чтобы ее в Россию отпустили. Хочет жить с тобой. При определенных условиях семья готова ее отдать.

– Я сделаю все.

– Они хотят, чтобы у тебя была постоянная работа с белой зарплатой. Своя квартира с отдельной комнатой для ребенка. Медицинское заключение, разумеется. И хорошая школа для Сильвы. Требовали частную, но я убедил, что государственные гимназии в России лучше.

Богдана понурилась:

– Со справкой не вопрос. Я сейчас, может, раз в неделю коктейль выпиваю – по старой памяти. Частную школу – ну, или взятку в гимназию – тоже потяну без проблем. А вот остальное… У тебя денег брать не буду. Даже не предлагай.

– А советом возьмешь?

– Это с удовольствием.

– Насчет квартиры мой юрист хороший вариант придумал. Сильве пока только четырнадцать, и до восемнадцати отец обязан платить алименты. Можно попробовать получить с него всю сумму единоразово. На квартиру в Санкт-Петербурге должно хватить. Кастильони – семья обеспеченная, сдерем с них по максимуму.

– Вообще класс. Ты гений!

– Значит, остается только работа.

– Тут у меня все «левое», – вздохнула Богдана. – И нестабильное. Хотя деньги получаются неплохие.

– А ты не думала эти свои чаши застолбить за собой? Собственное ноу-хау, единственный эксперт?

– Ну… меня здесь им и считают. Только неофициально.

– Могу помочь легализовать. Хороший друг в Питере сеть фитнес-клубов держит. Сейчас новое направление развивает – для тех, кому не нужны качалки и силовые нагрузки. Называется карта-лайт. Планировал туда только йогу и бассейн включить, но я ему рассказал про твои чаши – он загорелся. Согласен взять руководителем направления. Свой кабинет, зарплата приличная. Только в офис придется ходить и одеваться без всяких штанов с мотней. Бизнес серьезный. Уже десять клубов по всему городу, и каждый год новые открываются. На каблуках целый день страдать – конечно, не совсем твое. Зато сможешь чашами всю Северную столицу опутать. На законных основаниях.

– Каблуки – ерунда. Но я не умею развивать направления! – перепугалась Богдана. – И руководить тоже.

– Неужели не научишься? – усмехнулся Мирон. – Ради Сильвы?

– Ради Сильвы попробую, – сказала она твердо.

Пока шел испытательный срок, в офисе сидела по шестнадцать часов. Ночами учебники по бизнесу листала, онлайн-курсы проходила в авральном режиме. Училась с коллегами находить баланс – вести себя дружелюбно, но не заискивать. С начальством – уважать, но не прогибаться. И в итоге получила заветное место. Причем Мирон заверил: его протекция роли почти не сыграла, за собственные заслуги взяли.

Поначалу Богдана чувствовала себя в отдельном кабинете наглой самозванкой. И на каблуках ходить было тошно. Но в самой работе ничего сверхсложного не оказалось. Осматривать клубы, подбирать помещения для медитаций. Общаться с инструкторами по йоге. Организовывать для них обучающие семинары. Заказывать в Индии чаши и благовония. Составлять удобное расписание – чтобы медитации стояли ближе к ночи, после активных тренировок. Посетителям нравилось: сначала нагрузиться на хатха-йоге, а потом сбрасывать напряжение под звуки чаш и ароматы лаванды.

Жаль, что теперь почти не оставалось времени самой с клиентами работать, – но руководить Богдане тоже понравилось. Да, ответственность. Зато в конце месяца на карточку падает приличная сумма. Плюс всякие приятные бонусы – командировки в Индию, занятия по тимбилдингу, веселые корпоративы.

В начале 2010 года Сильва прилетела в Санкт-Петербург. Навсегда.

Едва не задушила маму в объятиях, а потом хитро улыбнулась:

– Какой здесь лучший отель? Вроде «Астория»?

Богдана не без гордости отозвалась:

– В «Асторию» мы с тобой будем на бранчи ходить. Пешком. У меня квартира недалеко.

Дочка возликовала:

– Мы, что ли, в центре будем?

– В центре. Бывший доходный дом. 1900 года постройки. Стиль эклектика.

– Эклек-что?

– Тебе понравится, – заверила Богдана.

Жилье она выбирала придирчиво, обстоятельно – чтобы тихий двор и поблизости единственная в Питере итальянская гимназия.

К директору шла с опаской. Ситуацию обрисовала честно, без прикрас. Предъявила Сильвины оценки – четверки и пятерки. К сожалению, по десятибалльной системе. Игнацио на прощанье признался: успеваемость дочери то и дело вызывала нарекания, его много раз вызывали в школу, но он так и не удосужился туда заглянуть.

Но директор гимназии с азартом потер руки:

– Тем интересней задача! Скажите, а увлечения у девочки есть?

– Компьютерные игры, – вздохнула Богдана.

– Русский знает?

– Общается без проблем. Но пишет с ошибками.

– Зато свободный итальянский! – жизнерадостно подытожил директор. – Это вдохновит ее будущих одноклассников. А школьную программу – что делать, нагоним. С вашей помощью.

Легко сказать – нагоним. Сильва, похоже, надеялась, что и в России сможет учебу игнорировать. Как ее заставить – сидеть над учебниками, ходить на дополнительные занятия?

Богдана пыталась читать психологов, но от множества противоречивых советов голова окончательно пошла кругом. Поэтому решила действовать по собственному разумению.

Повела дочку в «Литературное кафе». Показала столик, за которым – по легенде – Пушкин встречался с секундантом Данзасом в день роковой дуэли. Спросила:

– Хочешь в Питере своей стать?

– А я что, чужая?

– Пока да, – спокойно отозвалась Богдана. – Это город для умных. Некрасов, Пушкин. Чайковский. Достоевский. Кшесинская. Довлатов. Цой. Здесь хорошо только тем, кто что-то из себя представляет.

Дочка насупилась:

– Ты как папаша, что ли? Будешь мне мозг выносить, что я полный ноль?

– Не буду, – пообещала она. – Я сама в школе плохо училась и прекрасно понимаю: если привычки нет, тяжело. Но мне очень хочется, чтобы ты старалась. А я тебе помогать буду.

– Домашку за меня сделаешь?

– Нет. Но репетиторов, если надо, возьмем. По всем предметам.

– Мам, – Сильва покраснела, – тебе так денег не хватит. Я, сказать честно, на школу конкретно забила. Уже давно.

– Ну и что? Способности у тебя есть. Голова светлая. Втянешься. Войдешь во вкус. Нагонишь.

И новая жизнь началась.

На первые пару недель Богдана взяла отпуск. Провожала Сильву в гимназию, вместе сидели над уроками. В редкие свободные часы гуляли по городу, захаживали то в пышечную, то в крутой ресторан. За каждую хорошую оценку мама непедагогично водила на шопинг.

В школе Сильву приняли дружелюбно. Мальчики с восторгами слушали ее мастер-классы по итальянским ругательствам, а девочки – по высокой моде. Учителя сверх меры не требовали и довольно быстро определили: у юной итальянки неплохие способности к программированию. Не зря все детство над компьютерными играми просидела. Убедили ходить на дополнительные занятия, изучать язык «Python» и 3D-моделирование.

Сильва смущенно сказала маме:

– Так странно, когда тебя хвалят!

– Но ты по-настоящему удивительная! Уникальная! – обняла девочку Богдана. – Ни у кого нет такой замечательной дочки, как у меня!

– А я сегодня по химии «двойку» получила.

– Ну и что.

* * *

Время, в делах и заботах, неслось стремительно.

Оглянуться не успела, а уже надо Сильве платье для выпускного искать. Российскую школу итальянка вполне себе осилила. По всем предметам «трояки», зато по математике с информатикой – «пятерки». Репетитор по русскому, чтобы хоть как-то сдать ЕГЭ, обошелся в целое состояние. Но в институт на программирование в итоге поступила на бюджет. Увлеченно подхалтуривала – рисовала трехмерные модели квартир и особняков. Дурила головы мальчикам, но сама (видно, в маму) ни разу пока не влюблялась. Хотя возможности имелись. Проживала молодая итальянка теперь в собственной квартире – Марио с Пириной расщедрились, когда узнали, что внучка смогла попасть в бесплатный вуз.

Богдана (пусть считала, что идет на работу временную) так и осталась на должности руководителя направления в крупной сети фитнес-клубов. Продолжала организовывать и контролировать медитации с поющими чашами, постоянно придумывала новые заманухи. Занятия по йога-нидре (осознанному сну). Пранаямы (дыхательные практики) в соляных пещерах.

Мать и дочь почти каждый день перезванивались. По субботам – обязательно вместе ходили на бранчи. Раз в месяц (по настоянию Богданы) отдавали дань культурному досугу – посещали театр или выставку. Иногда (спонтанно) вместе выбирались на шопинг.

Отца Сильва даже не вспоминала. С итальянскими бабушкой и дедушкой обменивалась рождественскими и пасхальными поздравлениями.

Богдана закономерно гордилась: дхарму, то бишь предназначение, в своей жизни она исполнила. Помогает людям. Вырастила достойную дочь.

Изредка вспоминала детскую мечту – выйти замуж за принца – и только усмехалась.

Успешным женщинам в возрасте за сорок даже мечтать смешно о подобных глупостях.

* * *

Когда Богдана возвращалась домой – в одиннадцатом часу вечера, взбодрившаяся после прогулки и бассейна, – у подъезда ее окликнул Генка.

Любовник. Вечно замотанный, пьющий, женатый, на свитере крошки.

Богдана много раз пыталась его выгнать. Но упрямец продолжал таскать ей по три гвоздички в целлофановой обертке. Караулить у подъезда. Взглядывать печальными карими, молить:

– Данка, ну, одна ты у меня свет в окне. Бросишь – совсем сопьюсь.

Гена взращивал двух детишек, колотился на трех работах, страдал гастритом, ругался с женой, и Богдана банально жалела его. Хотелось иногда дать загнанному коню передышку. Приятно ведь, когда человек преображается. Ей действительно нравилось наблюдать, как в ее светлой гостиной, в эргономичном кресле, под бормотанье мини-фонтанчика и сладкие звуки мантр, Генка притворяется, что с удовольствием отхлебывает сок из сельдерея, и лицо его расцветает.

Плюс в постели оказался заботливым, всегда старался удовольствие доставить – хотя с виду мужлан мужланом. Соловьем разливаться тоже умел. И тростиночка она у него, и лотоса цветочек, и даже «чакра моя любимая».

По идее нехорошо себе карму портить и женатого приваживать. Только она ведь ничего не брала у него. Наоборот, отдавала – свою энергию, силы, вдохновение. Приходил понурый, ссутуленный, а домой скакал – молодым зайчиком. А чтоб отбить и навсегда у себя поселить, даже мысли не было – зачем ей такое сокровище? Получить от него пару раз в месяц в постели натуральный белок – и достаточно.

Дома у Геночки – она так понимала – разброд и развал. Питание ужасное, полуфабрикатное. Дети с капризами, жена с претензиями. Поэтому искренне старалась, чтоб хоть на час бедняга побыл в комфорте. Обхаживала, втирала в стопы масла эфирные, плечи разминала.

– Как в раю побывал, – простодушно благодарил Генка.

Разговоров они почти не вели – слишком из разных миров. Секс, сок, посидеть или полежать молча. Когда желания удовлетворены, он любил с опаской подростка провести ладонью по ее груди, стройным бедрам. Когда плоского живота касался, всегда собственный пузик втягивал (без особых успехов) и шептал:

– Богиня ты, Данка. С другой планеты, что ли, прилетела?

Она не спорила. С другой, не с другой, но ее мир куда более совершенен, чем стандартная круговерть из нелюбимой работы, капризных детей и вздорной жены, тут Генка прав.

Любовник ее нескладный переехал в Питер со Смоленщины уже пару десятилетий назад, но до сих пор сохранил привычки родимой глуши. Вот и сегодня – опять явился по-простому, безо всякого звонка или договоренности.

Поглядел опасливо. Но Богдана, после одинокой прогулки и заплыва в открытом бассейне, когда весенние дождинки били в лицо, в настроении пребывала благодушном. Удивилась только:

– Чего так поздно?

– Таксовал. Заказ на соседнюю улицу был. Вот, решил заглянуть.

Глаза долу – врунишка. Специально ехал.

Когда поднимались в лифте, спросил:

– Ты себя хорошо чувствуешь?

Богдана забеспокоилась:

– Плохо выгляжу?

– Данусичек, ты совершенна. Как всегда. Просто вид немного усталый.

– Так рабочая неделя позади. И сейчас – семь километров пешком. Два – в бассейне. Плюс домой по пробкам.

Вышли на этаже, и она достала ключи.

Гена обнял, шепнул в ухо:

– И в глазах какой-то свет неземной. Ты не беременна часом?

Она поперхнулась:

– С ума сошел?

– А чего? Мы ж мер не принимаем!

Она втолкнула его в квартиру, захлопнула дверь. Гена мечтательно улыбнулся:

– Я б очень хотел, чтоб ты от меня девочку родила.

– Какие девочки? Ты знаешь, сколько мне лет?

– Ну, тридцать два. Возраст, что ли?

Искренне говорит. Приятно, но придется огорошить:

– Мне сорок три, милый. Климакс скоро будет.

Генка рот разинул:

– Врешь.

Она достала из сумочки паспорт:

– На, убедись.

– Данкааа… У тебя ж ни одной морщинки! И взгляд – как у студентки! Игривый!

Он прижал ее к стене, потребовал:

– Ты ведьма. Признайся.

Ей нравилось, когда он веселый и сильный.

– Да. Я пью колдовской эликсир. Травяные настои вместо пива.

– Но я тоже – пью твой сельдерейный сок!

– Сделать?

– Потом.

Он с удовольствием развязал ее шарфик. Начал расстегивать пуговки на кардигане. Коснулся груди и заурчал, как довольный котяра. По ее телу тоже разлилось тепло. Позвоночник пронзила приятная истома.

И тут – словно выстрел в висок. Она не удержалась, охнула.

Геночка взволновался:

– Что, милая?

– Голова… вдруг заболела, очень сильно.

Он взглянул с сомнением – видно, собственная супруга любила отговариваться мигренью.

– Сейчас… сейчас я справлюсь. – Богдана взялась массировать виски, попросила: – Принеси, пожалуйста, масло мяты из кухни.

Генка понял, что не притворяется, забеспокоился:

– Какая мята? Давление, наверно. Где у тебя тонометр?!

– Нету.

Она села на диван. Начала глубоко дышать.

Гена сочувственно пробормотал:

– Погода, наверно, меняется.

– Да мне без разницы всегда на погоду.

– Ну… если тебе сорок три… может, правда, гормональный фон? – спросил тактично.

Фу. Нет.

Втерла в запястья масло мяты. Подышала. Вроде бы стало легче.

Но субботним утром проснулась от того, что голова болела еще сильнее.

Генка, по счастью, ушел еще ночью. И можно было спокойно полежать с кислым лицом в кровати и даже охнуть.

В зеркале себе совсем не понравилась. Лицо опухшее, глаза блестящие, странные, ощущение, что один косит, – прямо привет из старых времен, когда с вечера начинала со стопочки, а заканчивала половиной бутылки.

Неужели старость вот так и подкрадывается – из-за угла, внезапно? Или просто весна, авитаминоз?

Она порадовалась, что традиционного бранча с Сильвой сегодня не будет – дочка умотала на выходные в Прибалтику.

Как раз шанс: полениться. Привести себя в порядок.

Все выходные себя лелеяла, холила. Валялась в постели. Спала. Ела вкусняшки. Но голова не проходила.

Наступили будни. Богдана старалась забыться в работе. Практиковала йогу. Делала пранаямы и медитации. Пропевала исцеляющие мантры. Не помогало ничего.

И в среду – хотя связываться с официальной медициной дико не хотелось – она сдалась. Записалась к врачу.

С работы отпрашивалась на час, но подле кабинета терапевта обнаружила человек двадцать страдальцев.

Она робко сказала:

– У меня талон на четырнадцать двадцать.

– Хэ! Сейчас только тринадцать десять пошел.

– А вы все по времени? – Богдана с опаской оглядела очередь.

– Я после операции, – гордо отозвался некто синеносый.

– А я инвалид. Имею право без записи, – подхватила румяная, фигуристая пожилая леди.

– Остальные, видимо, только спросить, – пробормотала Богдана.

Она выяснила, у кого талончик на время перед ней, и отсела подальше. Цеплять нездоровую ауру и слушать повести о чужих болезнях ей совсем не хотелось.

Устроилась в кресле и притворилась, что дремлет. На самом деле медитировала. Надеялась, что голова все-таки пройдет и можно будет убежать прочь, не дождавшись своей очереди.

Но боль не унималась. Да еще, вместо привычной, тупой, начала играть всполохами, стрелять в макушку. К половине четвертого Богдана уже начала прислушиваться к разговорам товарищей по несчастью. Сама-то только про анальгин знала – а сейчас, оказывается, болеутоляющие нового поколения появились.

В заветный кабинет попала в начале пятого. На лучезарное «здравствуйте» врач не ответила. Брови нахмурены, зубы стиснуты, торопливо черкает в чьей-то медицинской карте (компьютер на столе грустит черным экраном). Медсестры нет, тонометр на столе старинный, у бабушки почти такой же был.

На пациентку взглянула искоса – и еще больше нахмурилась. Богдана давно заметила: у замотанных, неухоженных женщин ее свежее лицо и подтянутая фигура вызывают дикое раздражение. Сейчас год рождения увидит – вообще глаза выцарапает.

Докторша отшвырнула чужую историю болезни, оборотилась, наконец, к ней:

– Вы кто?

– Богдана Кастильони.

– Как?

– Муж был итальянцем. Мы давно в разводе.

Врач скривилась. Выкопала из стопки тонюсенькую, без единой записи карту. Посмотрела озадаченно:

– Переехали, что ли?

– Нет. Восемь лет здесь живу. Просто… раньше не болела.

– Флюорографию в последний раз когда делали?

Ну, началось.

– Я обязательно сделаю. И флюорографию, и все остальное. Но сейчас помогите мне, пожалуйста. – Она не любила выглядеть жалкой, но уже было все равно.

– Что случилось у вас? – равнодушно спросила докторица.

– У меня очень сильно болит голова.

– Как часто?

– Все время. Уже шестой день.

– Где именно?

– Затылок. Макушка. В виски отдает. В глазах иногда двоится.

– Какие болеутоляющие принимаете?

– Никакие.

– Травмы были?

– Нет. Хотя… Была. Сотрясение мозга и гематома.

– Когда?

– Давно. В 2006-м. Но потом никаких проблем, я уже и забыла.

– Стресс?

– Стресс у всех. Но я стараюсь его контролировать.

– Давайте давление посмотрим… Как у космонавта. Сто двадцать на восемьдесят. Для ваших сорока трех – пожалуй, даже пониженное… На палец смотрите.

Врач поводила перед носом – будто кота дразнила. Потом слушала сердце, легкие. Уложив на кушетку, мяла живот. Управилась с полным осмотром минут за пять, приговорила:

– Никакого криминала не вижу.

– Но голова реально болит! Может быть, сделать УЗИ? МРТ?

– На все инструментальные исследования большая очередь. И показания должны быть. – Она неожиданно спросила: – Зубы давно проверяли?

– Давно.

– Откройте рот.

Богдана повиновалась. И докторша – почти с удовольствием – констатировала:

– Я так и думала. Два зуба мудрости – оба с кариесом. Запущенным.

– Но они меня не беспокоят!

Стоматолога – как и прочих докторов – Богдана тоже не посещала и, возможно, поступала неправильно. Но ежедневно чистила язык, использовала органические зубные пасты с порошками. И вообще странно, что от подобной мелочи голова уже готова взорваться.

А врач уже торопливо строчила в ее карточке, на ходу озвучивая:

– Санация полости рта. При болях – кетонал, рецепт я выпишу. Не поможет – приходите.

Нет, так просто ее не выгнать.

– У меня точно – нет ничего серьезного?

– Как я могу сказать без обследования?

– Ну, так назначьте!

– Сначала приведите в порядок зубы, – отрезала врачиха и выкрикнула: – Следующий!

«Обалдеть у нас медицина». И что остается? Идти в платную? Там уж точно – и обследований назначат, и диагнозов понапишут. Но знакомого врача у нее не было. А непроверенной коммерческой медицине Богдана не доверяла. Любят платные доктора громкими диагнозами разбрасываться. Совсем недавно к ней на массаж с поющими чашами пришла дама – с «неизлечимыми позвоночными грыжами» и «тяжелейшей аллергией». Богдане клиентка показалась вполне здоровой. Стала учить ее правильно дышать, мягко растягивать позвоночник, заставила пить по два литра воды в день, заниматься нордической ходьбой, изменить питание – и тяжелые диагнозы исчезли. Растворились в вибрациях.

К стоматологу она сходила на следующий день. С зубами разобралась – но голова не прекращала болеть ни на минуту.

В пятницу сразу после работы помчалась домой. Ни гулять, ни в бассейн, ни тем более сидеть в ресторанчике сил не было. И Генке позвонила, попросила, чтобы не приезжал. Завтра у них с Сильвой традиционный бранч, и она просто обязана прекрасно выглядеть, быть веселой, милой, молодой.

Но хотя проспала почти двенадцать часов, в субботу снова проснулась с головной болью – как всегда в последнее время.

Что ж. Придется – через боль – приводить себя в форму. Дочке (а тем более маме) нравилось, когда их принимали за подружек или сестер.

Ледяной душ, промыть нос, выпить воды с имбирем и лимоном, сделать брюшную помпу, выполнить «Приветствие солнцу»… До чего противно, когда привычный утренний ритуал то и дело прерывается выстрелами в висок!

Еще до завтрака – в нарушение всех законов йоги – она выпила обезболивающее. Но (хотя надежда теплилась) получила только изжогу. А голова продолжала болеть.

Больше всего хотелось вернуться в постель, укрыться с головой одеялом, свернуться в клубок, от души себя пожалеть. Но Богдана героически натянула спортивный костюм и отправилась на пробежку. Хотя бы цвет лица исправить.

Общаться ни с кем не хотелось, но, как назло, у подъезда встретила соседа и тайного воздыхателя – пожилого ЗОЖика, владельца крохотного йорка и немаленькой квартиры.

Собачонок бросился лизать ей руку, ЗОЖик просиял, засеменил навстречу:

– Как дела, моя рыбонька?

Обычно Богдана не жаловалась, но сегодня вырвалось:

– Да что-то голова совсем разболелась.

– Ох, а у меня как вчера раскалывалась, вы даже не представляете! – с жаром отозвался сосед. – Я и «Мурашку-антистресс»[43] использовал, и керосин с соком одуванчиков принимал, но хоть бы что, затылок взорваться готов. Вот здесь!

Схватил руку Богданы, приложил к своему загривку.

Она автоматически отметила: волосы реденькие, давно не мытые. Но если мужчина страдает – надо спасать, это еще с юности осталось.

– Сейчас как голова?

– Да получше, получше! Я на ночь магнитную повязку надел, а утром почти хорошо, даже кофе себе позволил!

Богдана ждала вопроса про свою головную боль, но его не последовало. ЗОЖик с упоением продолжал:

– Вот только боюсь: не внутричерепное ли давление? Но как проверишь? Обычный тонометр нормальное показывает, а к врачам я принципиально не хожу.

– Я тоже. – Богдана до сих пор вспоминала свой недавний визит в поликлинику с содроганием. И посоветовала: – Эфирное масло ладана от головной боли хорошо помогает.

– Это я, лапочка, знаю. Но плохое покупать не хочу, а на хорошее, прости, пенсии не хватит.

Хороший дядька. Когда-то угощал ее яблоками со своей дачи, да и керосин пить – это ведь какой ужас!

Поэтому Богдана даже не сомневалась – вынула из кармашка пробничек с маслом ладана и протянула ЗОЖику:

– Вот. Лечитесь.

Тот близоруко сощурился на этикетку:

– Бог ты мой! Правда, ладан! Американский! Рыбонька, да как мне благодарить-то тебя?!

– Главное – не болейте! – улыбнулась Богдана.

Она мужественно вытерпела очередной собственный выстрел в висок. Распрощалась с ЗОЖиком, потрепала по загривку йорка и, хотя мигрень сильно мешала наслаждаться свежим утром, свои пять километров отмахала.

Дома перед зеркалом провела новую ревизию. Румянец есть. А под глазами – все равно мешки.

Любой ценой надо избавиться. Сначала терла лицо ведическим скрабом ручного приготовления. Затем положила под глаза замороженные кусочки льда с целебными травами. Ну, а когда и это не помогло – пришлось старые времена вспоминать и щедро сдабривать лицо декоративной косметикой.

Сильва на язычок остра. Увидела ее – и сразу хихикать:

– Мам! Ты прям как ночная бабочка разрисовалась! Даже странно для йогини. Тем более с утра.

Богдана беспечно отозвалась:

– А кто волосы в фиолетовый красил? Серьгу в носу носил? Я тоже девочка, хоть и постарше тебя. Имею право на капризы.

– Имеешь, имеешь, – хихикнула Сильва и снисходительно похвалила: – Довольно гламурненько. Тебе идет.

Но взглянула в мамино лицо как-то слишком внимательно.

Богдана встревожилась. Мешки под глазами никаким тональным кремом не скроешь. А дочь прекрасно знала про ее проблемы с алкоголем. Подумает еще сейчас, что мать «развязала».

– Давай заказывать, – попросила Богдана.

– Давай, – кивнула Сильва.

Но пока обсуждали меню, советовались с официантом, ждали заказ, обсуждали погоду и новый дочкин проект, мать то и дело ловила на себе внимательный взгляд девичьих глаз. К десерту не выдержала:

– Что со мной не так?

– Мам… – Ее двадцатитрехлетний ребенок неприкрыто смутился, – а ты не пила вчера?

Богдана не обиделась. Карма алкоголика, даже бывшего. Его всегда будут подозревать.

– Я последний раз пила алкоголь на Новый год. Четыре месяца назад. Но проблема у меня, похоже, есть. Уже восьмой день постоянно болит голова.

Дочка немедленно отодвинула креманку с десертом:

– Постоянно – это как?

– Все время. Утром. Днем. На работе. На йоге. Ночью просыпаюсь от того, что болит.

– И что ты с этим делаешь?

– Пранаямы. Асаны. Перенюхала все свои масла. Скатилась до таблеток. Даже к врачу ходила!

– Что он сказал?

– Что у меня дырка в зубе мудрости. Зуб воспален, и боль в голову отдает.

– Странная теория.

– Странная, – кивнула Богдана. – Но зуб я вырвала. Позавчера.

– И что?

– Ничего не изменилось.

Сильва встревожилась еще больше, даже слезки на глазах показались.

– Мам, ты прости, что я про алкоголь спросила, – пробормотала девушка. – Но ты действительно странно выглядишь.

– Доча, дело к климаксу идет. Вода в организме задерживается, поэтому, наверно, под глазами мешки.

– Да мешки ладно! Левый глаз как будто в сторону смотрит. И зрачок у него больше.

– Подожди.

Богдана достала зеркало. Особой разницы в размере зрачков не заметила. Но сколько ни пыталась смотреть прямо – очи сами собой косили в разные стороны.

– И что это может быть? – спросила она со страхом.

– Я не знаю, – растерялась дочь. – Но я читала, когда инсульт, глаза расфокусируются или чего-то в этом роде.

– Сильва, какой инсульт! Я сегодня пробежала пять километров.

– Мам. А что нам гадать, – примирительно предложила дочь. – Главное, ты не отрицаешь: проблема есть. А современные люди любой трабл решают в пару кликов.

– Каким образом?

– Ну… Если болит голова, то это какой врач?

– К терапевту я ходила уже, – усмехнулась Богдана. – К зубному тоже.

Сильва презрительно скривилась:

– В бесплатную небось поликлинику?

– Почему нет?

– Отстой. Полный трэш, – сморщило нос молодое поколение. – Сейчас время другое. Бесплатно – можно только подорожник сорвать. – Она задумалась, внимательно взглянула на маму: – К психиатру тебе вроде не надо, рассуждаешь здраво. Остается единственный вариант. Невролог. Правильно?

– Наверно, – вздохнула Богдана. – Надо поспрашивать, вдруг у кого есть хороший…

– Мам, ну, точно: каменный век! Зачем искать по знакомым, если есть отзывы?

– Не верю. Они все заказные.

– На сайтах клиник – наверно. А на независимых ресурсах – именно независимые. Вот смотри. – Дочка вытащила телефон, стремительно вбила в окошко поиска: – Санкт-Петербург, невролог, отзывы. Пожалуйста. Номер один. Антипова Марина Львовна. Рейтинг 4,95. На основании оценок почти тысячи пациентов. Точно не заказуха.

Дочкин сорбет растаял, расплылся по тарелке сладкими ручейками. Но Сильва целиком сосредоточилась на проблеме. Немедленно разыскала телефон клиники, и Богдана опомниться не успела, как оказалась записана на консультацию. Прямо сегодня. Профессор Антипова принимала в том числе по субботам, и у нее по чистой случайности имелось окошко.

– Как ты там говоришь? – довольным тоном спросила дочь. – Божий знак?

– Ты мой ангел-хранитель, – растрогалась Богдана.

Сильва смутилась:

– Мам, не говори так.

– Почему?

– Да мне до сих пор стыдно. Я еще когда в Италии жила, тебя в «Тетрадь смерти» записала.

– Куда?!

– Ну… это из аниме. Как раз фильм вышел. Там суть в том, что бог смерти Рюк от скуки подбрасывает одну из своих тетрадей в мир людей. Ее находит японский школьник. Не помню уже, как его звали. Записывает туда имя какого-то преступника – тот умирает от сердечного приступа. Ну, пацан и начинает таким образом бороться с маньяками и прочими гадами.

– А при чем здесь я?

– Фильм популярный был. Коммерсанты сориентировались, стали в магазинах чистые тетради смерти продавать. С подробной инструкцией, как написать, чтобы с гарантией убить. Я очень злилась, что ты меня бросила. Ну, и вписала тебя.

Богдана улыбнулась:

– Список жертв большой был?

– Человек двадцать, – отозвалась Сильва. – Папаша с мачехой тоже там. И Билл Гейтс мне не нравился.

– Четыре года без тебя – худшие годы в моей жизни. – Богдана смахнула слезинку.

Дочь беспечно ответила:

– Зато бабка с дедом облизывали – особенно поначалу. Ладно, не обо мне речь сейчас. Надо на прием. Я тебя отвезу.

– Сильва, брось. Я поеду сама.

Но дочь (вечно страшно занятая) фальшивым голосом отозвалась:

– У меня абсолютно пустая суббота. Тренер по фитнесу болеет, в кино никто не позвал. С удовольствием развлеку тебя в поликлинике!

Богдана больше не спорила. Устроилась на пассажирском месте и заметила – сегодня ей здесь гораздо комфортнее. Будто огромное напряжение спало. Пока Сильва выспрашивала у навигатора маршрут, она прикрыла ладонью левый глаз. Все обычно. Потом зажмурила правый – и слегка вскрикнула.

– Ты чего, мам? – вскинулась дочь.

– Сейчас, подожди. Показалось, наверно.

Богдана снова посмотрела на вывеску ресторана – сначала левым, потом правым. И дрогнувшим голосом сказала:

– У меня один глаз… почти ничего не видит. Только контуры. Что-то со зрением! Поэтому и голова, наверно, болит!

Сильва ответила:

– Ну, давай все равно сначала к неврологу съездим – раз она лучшая и мы уже записались. А если по ее части никаких проблем – окулиста я тебе тоже в два счета найду.

* * *

Про головную боль невролог Марина Львовна выслушала почти равнодушно. Но едва Богдана сказала, что один глаз почти полностью потерял зрение, профессор сразу встревожилась:

– Давно?

– Не знаю. Я только сегодня заметила. Случайно.

– Травм головы не было?

– Давно. Двенадцать лет назад. Но я быстро восстановилась и все обошлось без последствий.

– Гипертонические кризы? Стрессы?

– Да нет, у меня все нормально.

Марина Львовна внимательно взглянула на пациентку. Сначала велела следить за пальцем, потом коснуться носа, а дальше поднялась:

– Пойдемте.

– Куда?

– Зрение проверим.

К окулисту сидела изрядная очередь, но Марина Львовна решительно отмела робкие возмущения:

– У нас экстренный случай.

Богдана окончательно струхнула. Но чувства юмора старалась не терять. Предупредила:

– Я таблицу еще в школе выучила. На спор. НКИБМШЫБ.

– Мы используем более современные технологии, – улыбнулся глазной врач.

На стене экран, на нем вспыхивают буквы. Богдана их – с разной степенью успеха – называла. Офтальмолог хмурился. Марина Львовна почему-то тоже не уходила.

– Вы зрение когда в последний раз проверяли? – строго спросил окулист.

– Год назад. Когда справку на права обновляла.

– Сколько было?

– Единичка. Врач еще удивлялся. Сказал, что по возрасту уже положена дальнозоркость.

Медики переглянулись.

– Сейчас у левого глаза меньше десяти процентов, – сообщил офтальмолог.

– Посмотри, пожалуйста, поле зрения, глазное дно и перешли на мой компьютер, – попросила невролог. – А я договорюсь, чтобы ей МРТ срочно сделали.

– Да что со мной такое? – совсем растерялась Богдана.

– Давайте пока не будем волноваться, – мягко произнесла Марина Львовна.

Но как тут быть спокойной! Не успела выйти от окулиста – ее под белы рученьки и на креслокаталку.

– Зачем? – возмутилась Богдана. – Я прекрасно себя чувствую!

К ней подлетела Сильва, нервно попросила:

– Мам. Не бузи. Это на всякий случай.

– Какой еще случай! Со мной все в порядке!

Но медбрат ласково попросил:

– Сядьте, пожалуйста, а то меня ругать будут.

Сильва вцепилась в мамину руку, зашептала:

– Я подслушала, они говорили… ты в любой момент можешь сознание потерять.

– Да почему?

– Ну… Они точно не знают еще… Но если зрение на один глаз сильно падает, значит, на зрительный нерв что-то давит.

И только сейчас до Богданы начало доходить. Голос сразу сел. Она просипела:

– Врачи думают, это рак? Рак мозга?!!

– Мам, да ты с ума сошла! – возмутилась Сильва. – Какой рак? Такой диагноз за пятнадцать минут только мошенники ставят. У тебя может быть что угодно. Скорей всего, близорукость внезапно развилась. От этого и голова болит: что один глаз ничего не видит. Но это ведь врачи! Им всегда надо страху нагнать! Сейчас сделают МРТ, убедятся, что у тебя в мозгах все в порядке, и отпустят!

Сильва изо всех сил старалась казаться беззаботной. Медбрат, что вез кресло-каталку, подыгрывал:

– Ваша дочка абсолютно права. Местные врачи – страшные паникеры. Но что вам – прокатиться сложно, раз просят?

Они мчали по коридору. Пациентов по пути встречалось изрядно. И все они – мимо, навстречу, совсем старенькие, с тиками, трясущимися головами – шли максимум с палочкой. И только абсолютно здоровую с виду Богдану катили на каталке. Колеса противно скрипели по больничной плитке, все с любопытством глазели, а она подумала: хоть и болела голова, но до чего хорошо было по утреннему Питеру пробежать. А теперь, оказывается, – в последний раз это было.

* * *

Приговор Богдане озвучили в тот же день. Опухоль мозга. Точную природу врачи сказать не могли, но обнадежили: на онкологию не похоже. Скорее всего, менингиома. Доброкачественная. Но размер изрядный, так что оперировать обязательно.

Представить, что ей распилят череп и вторгнутся в мозг, Богдана не могла. Спросила в отчаянии:

– А если какие-нибудь таблетки? Физиотерапия? Постельный режим?

Невролог Марина Львовна взглянула жалостливо:

– Опухоль уже на зрительный нерв давит и будет дальше расти. Потеряете зрение. Слух. Судорожные припадки начнутся. Нарушения памяти. Проблемы с речью.

С каждым новым грядущим диагнозом Богдана все больше бледнела. Сильва решительно прервала врача:

– Ее прямо сегодня резать надо?

– Прямо сегодня необязательно. Но домой не отпущу. Вашей маме нужен строгий постельный режим и постоянное наблюдение.

– Хорошо. Наблюдайте, – окончательно раскомандовалась Сильва. – Только палату давайте самую лучшую. И не вздумайте денег с нее брать. Я сама за все заплачу.

Богдана только краем глаза и увидела – сумму с пятью нулями. За консультации, МРТ и прочее.

Тот же милый медбрат домчал Богдану из поликлиники в больничное крыло, помог – будто она совсем инвалид – перебраться с кресла-каталки в постель. Сильва устроилась на стульчике рядом, достала телефон, велела:

– Диктуй, что тебе из дома надо. Я привезу.

– Да ничего мне не надо, – Богдана совсем расклеилась, – и оперироваться я не хочу!

– Мам, да не ссы ты, – фамильярно цыкнула дочка. – Тебе повезло, на самом деле, дико. Это ж не рак, а какая-то киста. Я уже посмотрела в Инете: прогноз благоприятный. Пятилетняя выживаемость – почти у семидесяти процентов. Только врача нужно хорошего найти. Не отсюда.

– Марина Львовна вроде нормальная.

– Ну, тебе-то сейчас хирург нужен! А здесь приличного точно не найдешь, – усмехнулась дочка.

Наполовину итальянка, Сильва переехала в Россию только в четырнадцать лет, но самонадеянно считала: в родных реалиях она разбирается куда лучше матери.

– Ты, мамуль, как с Чукотки, ей-богу! У нас даже косметологи лучшие государственные, а тут нейрохирургия. Какие могут быть частные клиники? Пусть наблюдают, берут анализы – это их потолок. А я пока мосты наведу, самого топового хирурга найду, и перевезем тебя в нормальное место.

* * *

Нормальным местом оказалась Главная горбольница скорой помощи, а лучшим в городе нейрохирургом – роскошный грузин Вахтанг Георгиевич. С того света здесь вытаскивали полностью безнадежных, но в условиях чрезвычайно спартанских. Одноместных или просто улучшенных палат в отделении не имелось, лежали по шесть человек без удобств, по стенам шастали тараканы, воняло хлоркой и кислой капустой. Доктор, несмотря на благородные седины, вел себя словно подросток – постоянно норовил грудь пощупать, по попе огладить. Соседки по палате через слово матерились, имели одутловатые лица и плохо пахли. Несколько голов было перебинтовано – некрасиво, до самых глаз.

Но Сильва уверяла:

– Это все внешнее, а надо в корень зрить. Все каналы, в том числе ОБС, утверждают: самый лучший вариант.

Из частной клиники Богдану отправляли с привычными уже почестями – в кресле-коляске. В приемном новой больницы посмотрели ее МРТ – и тоже до палаты везли на каталке. Но операцию назначили только через три дня, на утро пятницы. Богдана, дико смущаясь, тихонько спросила у Вахтанга Георгиевича, как ей до этого времени ходить в туалет.

– По коридору идешь до конца, на унитаз садишься и писяешь! – ответил тот в полный голос.

Соседки по палате заржали. А Богдана приободрилась: ходить можно – уже хорошо.

Она осторожно спустила ноги с кровати. В палате духота, гам, нервы на взводе, а голова, что удивительно, болит меньше. Даже лучик надежды стал щекотать в носу: «Вдруг ошиблись врачи?»

Выглянула из палаты. Линолеум вздутый, стены черные. Кое-где и в коридоре койки стоят, на них крючатся люди. За окном ранний вечер, небо низкое, серое. Мимо мужик прошаркал – голова замотана, бинт весь череп охватывает, нависает низко над глазами. А вот еще один – у этого голова бритая, и от уха до темечка свежий шрам. Страшно даже подумать, что она совсем скоро пополнит ряды этих уродцев.

Почему каждый раз, когда начинает казаться, что жизнь наладилась, на нее немедленно нападает новое испытание?! И чем закончится – бог весть. Уже наслышалась, тетки в палате болтали: Вахтанг Георгиевич, конечно, бог, но после операции последствия самые разные. Нога может отказать. Или речь станет невнятной, как после инсульта.

«Кому я буду нужна такая?» – подумала она со страхом.

Сильва, конечно, старается. Гордится, что сильная, взрослая, может за маму проблемы решать. Но если Богдана обратится в инвалида – подвиг станет рутиной, и хватит ли у дочки терпения?

«Да я сама не позволю, чтоб она у моего одра жизнь гробила!»

Но кого звать на помощь? Мужей своих, Игнацио или Мирона? Ха-ха. Оба давно женаты, пусть и не слишком счастливы. Любовник Гена и ЗОЖик с йорком тоже разбегутся, как тараканы от дуста. В жизни ни один здоровый мужчина не свяжется – с больной, убогой, немолодой женщиной. Придется на милость сиделки сдаваться.

Совсем закручинилась Богдана, села на широкий подоконник, уткнулась носом в холодное, грязное стекло. И настигла ее галлюцинация. В гулкой тишине больничного коридора с высоченными потолками вдруг послышался чистый, красивый, сильный мужской голос. Ария Жермона из «Травиаты». На безупречном итальянском. Спутанность сознания в чистом виде.

Но стены не качались, мир вокруг не кружился. Медсестра волокла цаплю-капельницу, больные сбредались к телевизору в холле. А роскошный баритон выводил:

Dio m’esaudi’!

Dio m’esaudi’!

Dio m’esaudi’![44]

И Богдана вняла. Пошла на голос. Все ближе, громче. Мужская палата, дверь распахнута, на кровати, полулежа, человек. Голова замотана – как у большинства здесь. Но если остальные больные походили на Шарикова из фильма Бортко, породистое лицо этого пациента бинт совсем не портил. Наоборот – благородства, загадочности придавал. Да и глаза у прочих болящих безнадежные, тусклые, а у этого взгляд жаркий, дерзкий.

Богдана замерла у двери и разглядывала, наслаждалась: безупречный римский нос, чувственные губы, лицо опутано сеткой морщинок, но по виду совсем не старик. Скорее, моряк – потрепало, обветрило бурями. И, хотя голос оперный, на изнеженного артистика совсем не похож. Кто он? И откуда здесь?

Мимо пробегала медсестричка, предложила:

– Сказать, чтоб заткнулся?

– Нет, нет! – смутилась Богдана. – Я, наоборот, послушать пришла. Кто это?

– Итальянец чокнутый, – хихикнула девушка.

– Почему чокнутый?

– Он после операции, ему промедол положен. А этот не хочет, чтобы кололи. Сказал, будет пением боль лечить. Врачи не против.

– А откуда тут взялся итальянец? – удивилась Богдана.

– Романтик, – насмешливо молвила медсестра. – По Фонтанке шлялся в три часа ночи, Чижика-пыжика фоткал. Камера крутая, на него бандюки наехали. А он за свое имущество в драку. Один против троих. Ясно, его отделали. И камеру все равно отобрали, и огромную гематому вырезать пришлось, чудом выжил.

– Он турист? Или работает в Питере?

– Турист. Миллионерище. В «Астории» жил. В люксе, – с уважением представила медсестра. – И тут, видишь, ему целую палату освободили. У нас такое вообще ни для кого.

Сумерки становились все гуще, в коридоре включили бледный электрический свет. Богдана разглядела страдальческую гримасу на лице иностранца и шепнула медсестре:

– Можно к нему зайти?

– Иди. Но он по-русски ни бельмеса. С Вахтангом кое-как по-английски общаются.

Богдана одно время хотела вычеркнуть из жизни напрочь все, что связано с той страной, включая итальянский. Но потом появилась Сильва, и намерение пришлось изменить. Дочка ленилась читать на языке отца, а мама убеждала упрямицу: «Люди огромные деньги преподавателям платят, а у тебя все уже есть, только поддерживать».

Пришлось и самой пример подавать: вместе смотрели итальянские сериалы, на воскресных бранчах иногда себя за иностранок выдавали.

Богдана думала: пригодится, когда вместе за границу поедут. Кто мог подумать, что здесь понадобится?

Она дождалась конца арии, смелым шагом врача вошла в палату, бодро улыбнулась:

– Бонжорно, синьор!

Вблизи страдалец оказался еще краше. Богдана вообще питала слабость к мужчинам, которые могли состариться с достоинством, благородно. Да, перемотанный серым бинтом, несчастный и бледный, но все равно разительный контраст со всеми ее поклонниками! У Геночки – лысинка и брыли печально обвисли, ЗОЖик морщинист, аки печеное яблоко. Главное, наши – обязательно пришибленные, вечно кислые, будто зуб у них болит. А этот даже на жалкой больничной койке выглядит принцем. Или тут вопрос в деньгах? Когда не думаешь о хлебе насущном, всегда уверенно выглядишь?

– Вы изумительно поете, – похвалила Богдана. – Я много раз слушала арию Жермона, и ваше исполнение практически не уступает Желько Лучичу[45].

Он взглянул дико:

– Почему вы знаете итальянский?

Вопрос прозвучал забавно. Впрочем, человек после операции, ему простительно.

Изначально Богдана не собиралась придумывать никаких историй. Хотела честно рассказать про замужество и что в Италии много лет прожила. Но с языка вдруг само собой сорвалось:

– Меня прислало ваше посольство.

– Как вы сказали?

– Забота о гражданах Италии, – продолжала заливать Богдана. – За вас очень переживают. Просили меня помочь всем, чем смогу.

Боже, что за чушь? Зачем она несет этот бред?

Но – словно без ее участия – монолог продолжался, одна ложь нанизывалась на другую, громоздила пирамиду:

– Я – специалист по вокалотерапии и медицинский психолог. Также сертифицированный инструктор по исцелению боли с помощью медитации и вибраций. Я знаю, что вы отказались от наркотических анальгетиков, уважаю ваш выбор и помогу облегчить состояние более естественными методами.

«Должности» свои придумала на ходу, но итальянец не усомнился ни на секунду. Только спросил:

– А почему вы не в белом халате?

– Зачем нам лишняя ассоциация с болью? – улыбнулась Богдана.

Как хорошо, что она не в безразмерных трениках, а в симпатичных трикотажных брючках. И обута в ортопедические шлепки, как большинство медсестер.

– Меня зовут Джованни Сальваторе, – представился итальянец.

– Я знаю, – снова соврала Богдана.

Она все увереннее вживалась в роль медицинского психолога и вокалотерапевта. И поняла, наконец, почему с ее языка сорвалась спонтанная ложь. Специалистам доверяют куда больше, чем соседям по палате. Но главное: никак нельзя допустить, чтоб итальянский красавец узнал – она тоже больная. И через два дня, в подобной марлевой повязке на голове, будет корчиться на койке от послеоперационной боли.

– Джованни, – деловито спросила она, – вы имеете представление о пранаямах?

– Это что-то из йоги. Но стойку на голове я сейчас сделать не смогу.

– Вы молодец, – похвалила Богдана. – Чувство юмора помогает не хуже, чем пение. Не бойтесь, пранаяма – это не стойка на голове, она не потребует от вас никаких физических усилий. Сейчас я приоткрою окно, и мы с вами немного подышим. Не пытайтесь забыть о боли, не гоните ее. Просто делайте, что я скажу.

Хотя и придумала все свои титулы, исцелять мигрени она умела реально. Когда ведешь медитации в группах возрастных дам, приходится быть немного терапевтом. Продышать головную боль. На ладонях активные точки найти, промассировать. Вместе мантру пропеть.

Джованни оказался послушным пациентом. Старательно дышал, повторял за ней тексты на неведомом ему языке. Смотрел преданно.

Богдана с увлечением работала. Искренне радовалась, что страдальческие морщинки на лице Джованни разглаживались. А под конец сеанса с удивлением поняла – ее собственная головная боль, что преследовала десять дней кряду, сейчас – исчезла совсем. Растворилась под высоким потолком с последним куплетом целительной мантры.

– Вот вам эфирное масло мяты, разотрите в ладонях и вдыхайте, это поможет уснуть. А мне пора идти.

– Богдана, – он сложил руки в непривычном для себя жесте «намасте», – вы еще придете ко мне?

– Вы этого хотите? – она кокетливо улыбнулась.

И Джованни (ох уж эти прямолинейные итальянцы) уверенно отозвался:

– Я этого стражду. И жду вас не только как целителя. Вы изумительная, очень красивая и мудрая женщина.

* * *

Когда мама позвонила в среду вечером и попросила привезти несколько нарядных кофточек, косметику и свою любимую поющую чашу, Сильва расхохоталась:

– Ну, ты даешь! Вахтанга, что ли, решила соблазнить?

– Круче, – усмехнулась Богдана. – Здесь лежит итальянский миллионер. Я наврала, что вокалотерапевт и медицинский психолог. Теперь его лечу.

– Матушка, вы неподражаемы! Я давно тебя замуж хочу выдать. И миллионер нам вполне подходит!

Сильва расстаралась. Притащила одноразовые омолаживающие маски для лица, шампунь, фен. Решительно отмела все возражения и лично вымыла Богдане голову («Вдруг ты в душе в обморок упадешь?»). Уложила волосы. Сама накрасила ей глаза («Ты ж плохо видишь, криво получится»).

Соседки по палате несмешно юморили:

– Фотосессия, что ли, будет? На памятник надгробный карточки нет?

Но медсестра, что явилась с уколами, рявкнула на злоязыких:

– Правильно делает! Не то что вы! Распустехи в халатах!

Больничный персонал знал про Богданину авантюру – Джованни всем и каждому рассказывал про свое заботливое посольство, которое прислало ему чудесную специалистку с безупречным итальянским. Но пока что никто иностранцу правды не поведал. Знали, что Богдане предстоит, и давали порезвиться напоследок. Да, видно, считали: пусть лучше итальянец с пациенткой кокетничает, чем целыми днями арии завывает.

В среду днем, нарядная, подкрашенная и почти счастливая, Богдана снова отправилась к Джованни. Опять дыхательные упражнения, массаж активных точек. Вместе мантры попели, а потом она спросила:

– Вы помните дуэт Жермона и Виолетты?

– Когда-то знал. – Ожег карим взором. – Но исполнять не с кем, поэтому мог забыть.

– Давайте попробуем вспомнить.

Он неуверенно начал:

– Pura siccome un angelo[46]…

Она подсказала:

– Мне, старику, на радость. – И не удержалась, добавила: – Хотя какой вы старик! Вам бы Альфреда петь, а не его отца.

Он взглянул благодарно. Уверенно допел свою часть дуэта, и Богдана подхватила:

– Ах, понятно! Хотите вы с Альфредом на время разлучить нас?

– Боже! У вас великолепное сопрано!

Мимо палаты проходил пациент, заглянул и покрутил пальцем у виска.

«Теперь в больнице подумают: «Два идиота».

Но допели – дружно, слаженно.

Он схватил ее за руку:

– Никуда тебя не отпущу.

Богдана ласково высвободилась:

– Я пока не ухожу. Давайте сейчас проведем медитацию с поющими чашами.

Велела ему лечь на спину, расслабиться, закрыть глаза. И всю свою энергию вложила, чтобы звук получился чистым, а исцеляющие вибрации действенными.

Когда все завершилось, Джованни ахнул:

– Поразительно! Я чувствую себя полностью здоровым. Вы гений!

«А ты мне какой подарок – на прощание!» – подумала она грустно.

Но вслух сказала:

– Я была счастлива вам помочь.

– Только не уходите, пожалуйста! – перепугался итальянец. – Побудьте со мной еще. Давайте… просто поговорим.

– Но…

– Я понимаю, ваше время дорого стоит! Я заплачу. По любой ставке!

– Джованни, – улыбнулась она по-матерински, – перестаньте говорить ерунду. Я здесь не только по долгу службы.

– А почему еще? – взглянул он с надеждой.

Чего недотрогу строить – если все равно расставаться, а может, и умирать? Ответила честно:

– Вы мне понравились. Как сильный, смелый человек. И как мужчина.

– Богдана, а вы, вы… – он задохнулся, – вы просто добрая фея из сказки. Удивительная волшебница! И, – трогательно покраснел, – потрясающая красавица! Я не хочу с вами расставаться.

Вот что теперь делать? В шкурке специалиста с оплаченным временем было нестрашно, а сейчас ледок под ногами тонкий, ненадежный. Спалишься в момент. Надо не давать ему задавать вопросы.

– Расскажите мне о себе, Джованни. Откуда вы родом, чем занимаетесь, что любите – помимо оперы?

Итальянец поведал: он удачливый брокер. Живет в Бергамо. Разведен. Взрослая дочь. Обожает путешествовать – в том числе в оперные туры.

– Я приехал в Россию посетить Большой театр и Мариинку. Оба театра мне показались уникальными. Но я очень скорблю, что такие шедевры искусства находятся в столь опасной стране.

Богдана не считала себя патриоткой, но не удержалась:

– Да ладно. В три часа ночи криминальные инциденты где угодно бывают. Лично у меня в Милане посреди бела дня мотоциклист сумку вырвал.

– Но вас же не били по голове, – парировал Джованни, – и не лечили потом в столь ужасных условиях. – Он выразительно оглядел обшарпанную палату.

И снова ей стало обидно. Она осторожно произнесла:

– Не знаю, правильно ли смогу подобрать слова. Но, видите ли, Джованни, Россия – не очевидная страна. Здесь не все просто. Да, люди кажутся хмурыми, но на самом деле они добрейшие в мире. И тут, в больнице, антураж выглядит бедно. Зарплаты крошечные, особенно у медсестер. И ведут они себя иногда грубо. Но начинка ведь гораздо важнее, чем фантик. Главное, что нейрохирурги – лучшие. Да, в европейском медицинском центре в Санкт-Петербурге условия более комфортные, но вас же туда не повезли?

– Только потому, что там не занимаются сочетанной травмой. Но давайте больше не будем о врачах. Тем более здесь они вообще ни при чем. – Он взглянул жарко, страстно, как только итальянцы умеют. – Меня ведь исцелили не доктора. А ты.

И дальше полный шок. Слабый, больной, а к себе притянул решительно, твердой рукой.

В обычной ситуации Богдана бы его оттолкнула – не терпела торопыг. Но сейчас все неординарно: больница. Новое знакомство. Ее собственная жизнь – возможно, на пороге смерти.

Поэтому на нежный, сладкий поцелуй с удовольствием ответила. Но из последовавших объятий выскользнула и решительно поднялась:

– Отдыхайте, Джованни.

– Я жду вас завтра, – сказал он тоном властителя.

– Хорошо. Обязательно приду.

Однако в четверг увидеться и попрощаться не получилось. Спозаранку Богдану разбудили сдавать анализы, потом последовали визит невролога, консультация анестезиолога и компьютерная томография.

Ждать результата велели у двери, но Богдана проскользнула в кабинет, где доктор печатал заключение.

Врач ласково спросил:

– Что тебе, милая?

– Ну… – смутилась она, – вы посмотрите, пожалуйста, повнимательнее. Я всякие практики делала, медитации… и голова прошла. Уже два дня не болит. Может… там рассосалось все?

Тот взглянул на экран монитора, вздохнул:

– Не работают эзотерические практики в хирургии.

Ткнул указкой в отвратительного вида шишку, походившую на покореженную фасолину и уверенно теснившую мозг:

– Вот она. Одиннадцать сантиметров. Никуда не делась. Но я пишу: типичная, менинготелиальная. Не самый плохой вариант, поверь. Рецидивы достаточно редко бывают.

– Еще, значит, и рецидив может быть, – прошептала она в отчаянии.

– Скажи спасибо, что не метастазы, – посуровел врач.

– Спасибо.

Она понурила плечи, вышла из кабинета. А в палате – новый удар. Прискакала торопливая медсестра, позвала:

– Бриться пошли.

– Что брить? – опешила она.

– Ну, голову, естественно. У тебя ж операция завтра.

– Я… я не хочу. – Богдана вцепилась в спинку кровати.

– Слушай, давай без концертов? – поморщилась девушка. – У меня вас еще пятеро.

– А можно… можно я хотя бы последней? После всех?

– Дурью не майся. У меня порядок. Сначала женщины, потом мужчины. – И чуть сбавила тон: – Какая тебе разница?

– Она к своему итальянцу хочет, – наябедничала соседка по койке.

– Все равно сегодня не попадешь, – хмыкнула медсестра. – Тебе потом клизму поставят. Какие уж тут свидания?

Богдана обреченно поднялась. Мелькнула мысль: сколько дорогущего кокосового масла извела, сохраняла пышную, как у молодых, шевелюру. Хотя тут как в нашей пословице: «Снявши голову, по волосам не плачут».

Медсестра привела ее в дежурку, достала бритву – многоразовую, со следами чужих шерстинок. Дежурно утешила:

– Не переживай. Новые еще лучше вырастут.

И грубовато, то и дело цепляя кожу до крови, лишила Богдану прически.

Зеркала в дежурке не было – посмотреть на себя пошла в туалет. Лицо сиротское, жалкое. Шея тонкая, уши огромными кажутся. Слезы сами собой полились.

Но тут, к счастью, Сильва прискакала. Затараторила:

– Мам, да ты чего? Очень круто на самом деле! Ты как будто лет десять скинула. Тебе вообще волосы не надо отращивать! А там, где шрам будет, крутую татушку сделаешь!

Утешить не смогла, но плакать при дочери Богдана себе не позволяла. Она вытерла глаза, сказала потерянно:

– Я с Джованни не попрощалась.

– А я придумала уже, как сделать! – немедленно отозвалась Сильва. – Зайду сегодня к нему. Скажу, что тоже из посольства. Секретарша, допустим. Типа, ввиду его крутости и миллионерности меня лично прислали. Передать, что тебя в срочную командировку отправили. В Сирию, например. Раненым помогать.

– Боже, только не это! Мне и так стыдно, что я завралась…

– Ну, просто извинюсь и скажу, что ты сегодня не смогла. Слишком востребованный специалист.

– А если он мой телефон попросит?

– Ой, мама, ну, ты, что ли, совсем глупенькая? Только отбросы брачного рынка дают мужчинам свой телефон. А нормальные девчонки – просят его визитку. И говорят, что, возможно, позвонят. Когда-нибудь. Оклемаешься, выпишешься отсюда, купишь себе крутой паричок – и продолжай, пожалуйста, свой роман. Отец у меня дерьмо, может, хоть отчим будет нормальным.

– Сильва, о чем ты говоришь? Какой отчим?

– А что? У тебя еще очень даже товарный вид.

– Особенно сейчас. – Богдана коротко взглянула в зеркало и отвернулась поспешно. – Я уже лысая. А завтра – стану немощной. В палате сказали: инвалидность третьей группы автоматом дают. Но можно и вторую выпросить.

– Тоже хорошо! Пенсия на халяву.

– Ладно, Сильва, – вздохнула Богдана. Напела из Пугачевой: – «Три счастливых дня было у меня…» – И грустно добавила: – А у меня только два получилось.

* * *

Медицина в России по-своему гуманна. С вечера Богдану заставили выпить снотворное, а утром впихнули в нее совсем развеселую таблетку. Только что в одну точку смотрела, как стрелец перед казнью, и вдруг страх, тоска, безнадега исчезли. За ней явились везти в операционную. Без стыда раздевалась на глазах у медбрата, хихикала в ответ на сальные шуточки анестезиолога, а когда Вахтанг по-хозяйски огладил ее обнаженное бедро, почти удовольствие получила.

Ее, голую, привязывали к столу, перетягивали жгутом вену, в операционной полно народу, все глазеют, а ей нормально и ни капли не страшно – наоборот, забавно, будто на старости лет в порнографический фильм попала.

В кровь потекло лекарство. Богдана попыталась поймать момент, когда «улетит», но запомнила только облаченную в перчатку руку хирурга на своей груди, – вот развратник.

А дальше – через секунду, не позже – открыла глаза. Белый потолок, мир не качается. Попыталась сесть – без проблем, только затошнило слегка. И «цапля» капельницы закачалась. В вену течет неведомая жидкость. Окон и часов нет – настоящее казино. Повертела запястьями – работают. Руки-ноги сгибаются. Голова обмотана в шапку-бинт и почти не болит. А речь?

Пропела, тихонько и хрипло:

– Что наша жизнь? Игра!

Тембр вроде ниже стал. Или оттого, что во рту сухо?

Богдана всячески сторонилась больничных ужастиков, но краем уха палатные байки слышала. И в Интернете про свою болячку читала. Поэтому не терпелось проверить: удастся ли сесть? Встать? Сделать шаг?

Начала приподниматься – перед глазами все поплыло. Упала на подушку, а кругом желтые мухи, стены качаются.

– Чего бузишь? – прогремел голос с характерным акцентом.

Вахтанг. Низко-низко склонился, и она смогла, наконец, разглядеть: какой он старый! Глаза высохшие, уставшие, в красных прожилках. Но от роли героя-любовника отступать не желает. Уселся на ее койку, прижался бедром, зашелестел:

– Постарался я для твоего итальянца. Хорошо тебя починил. Опухоль доброкачественный, новый не вырастет, слово даю. Водки не пей, лекарства принимай, гимнастику лечебный делай, через месяц приходи, проверю, какая ты в секс.

Мушки по-прежнему летают, а вокруг головы хирурга – еще хлеще, чудится нимб.

– У меня нет паралича? – выдавила она с трудом.

– Не бывает паралич, если Вахтанг делает, – отозвался он гордо.

И рукой хозяина под одеяло лезет, щупать. Озабоченный старикашка.

Сил оттолкнуть бы хватило, но Богдана не стала. Вытерпела. Заработал.

«Для Европы нонсенс. Пациентка бы сразу в суд подала».

Но Богдане – пусть прожила двенадцать лет в Италии – наша реальность была куда ближе.

* * *

Сильва реально матушкой восхищалась. Больные – вечно ноют, канючат. Хоть папашу ее возьми или предыдущего бойфренда. А у маман половина башки располосована, кусок мозга, считай, вынули – но даже не пикнула пожаловаться. Дочь собиралась брать на работе отпуск, переезжать к ней, готовилась терпеть дурное настроение и подавать «утку». Но упрямая родительница еще в больнице научилась – цеплялась за стену, но до туалета добиралась сама. И хотя глаза грустные, не пожаловалась ни разу. Бледная, голова забинтована, но все о светском норовит. На концерт Дэвы Премал собирается – всего-то через неделю.

И Вахтанг себя повел – как в русском анекдоте, который Сильве очень нравился. Сначала все бухтел, что операция серьезная, восстановительный период трудный. Но когда девушка вручила ему конвертик с твердой валютой – подобрел, позволил матушке и йогу, и красное вино, и даже летом на море, только не загорать.

Ну, а раз все можно – надо мамуле в первую очередь личную жизнь организовать.

Джованни Сальваторе на Сильву тоже изрядное впечатление произвел. По сравнению с жирным, никчемным папашей вообще – полный контраст. И еще понравилось, что не кобель. Девушка, когда приходила к нему, специально принарядилась, пару провокационных взглядов позволила. Но итальянский дон взглянул в ответ равнодушно. И все про матушку (то бишь психолога и вокалотерапевта, нанятого посольством) расспрашивал.

Сильва наплела с три короба: ведущий специалист в России, уникальные разработки, огромная клиентура.

– А вы не знаете, она замужем? – вкрадчиво спросил итальянец.

– Синьора Богдана single and happy[47]. Но поклонников море.

Джованни приободрился:

– А телефон ее мне дадите?

– Мы не имеем права разглашать личные номера сотрудников, – внушительно отозвалась Сильва. – Но я могу передать, что вы просили с вами связаться. Когда сочтет возможным, позвонит.

Все их с мамой красивое вранье про итальянское посольство, уникального специалиста и его секретаршу, правда, едва прахом не пошло – в день операции. Богдану, уже обритую, катили к лифту, Сильва держала мать за руку и бежала рядом, а оживший после мантр и медитаций итальянец некстати высунулся из своей палаты.

По счастью, все отделение с упоением участвовало в их интриге. От процессии немедленно отделилась медсестра и загородила мощным туловом пациентку и ее дочь, а любопытного загнала обратно.

После операции тоже все вышло удачно. Богдану два дня держали в реанимации, а Джованни сочли достаточно окрепшим и перевели в европейский медицинский центр на долечивание в комфортных условиях.

Сильва с оптимизмом рисовала матери ближайшее будущее:

– Выпишешься, в себя придешь, паричок тебе купим один в один с твоей бывшей прической – и он даже не узнает ничего.

Но Богдана качала головой, вздыхала:

– Оптимистка ты.

Матерь, конечно, восстанавливалась тяжко. Тем более с ее принципами йогическими – лишней химии не пить. Обязательные таблетки (для сосудов и чтоб, не дай бог, эпилептические припадки не возникли) глотала. Но транквилизаторы – сразу в мусорку. Заявила:

– Я со своими нервами сама справлюсь.

Внешне держалась огурцом. Но Сильва видела: злится от собственной немощности. Волнуется, что денег не зарабатывает. По итальянцу тоскует.

«Как бы им свидание организовать?» – ломала голову дочь.

Но как разрулить предыдущую их ложь, придумать не успела. Джованни Сальваторе нашел их сам. Лично явился в недавно отремонтированный бывший доходный дом 1900 года постройки.

Богдана с Сильвой ужинали. На звонок в домофон отвечать не стали – гостей не ждали, а разносчики рекламы пусть сами как умеют в подъезд проникают. Но спустя минуту позвонили в дверь.

– Сиди, мам, я посмотрю, – сорвалась дочь.

Выглянула в глазок – розы. Огромный букетище.

Она отворила. Дон Сальваторе. Нарядный. Напряженный.

Увидел ее, усмехнулся:

– Госпожа секретарь из итальянского посольства? Что вы делаете в частной квартире?

Сильва не растерялась:

– Действовала исключительно в ваших интересах. Вы были больны, нестабильны. Могли разнервничаться. Надо же было как-то вас успокоить.

– Не люблю, когда врут, – поморщился он.

Мать услышала итальянский, тоже пришла в коридор и замерла. В домашнем костюмчике, парика нет – шрам скрывает косынка.

Дон Сальваторе тут же Сильву отодвинул – безо всякого почтения – и прошептал:

– Синьора Богдана…

А мать вцепилась, видно, для уверенности, в дверной косяк и твердо произнесла:

– Джованни, я все эти две недели переживала за наш обман. Простите меня за глупую сказку. Но и поймите. Я всего лишь женщина. Вся моя природа противилась тому, что вы узнаете неприглядную правду.

– Но вы не подумали обо мне! – вскричал гость. – Я ездил в посольство, в больницу и нигде не получал никакой информации. Я обзванивал центры вокалотерапии. Йога-клубы. Пытался через факультеты психологии вас найти!

Сильва буркнула:

– Сказали вам: специалист в ответственной командировке. Когда вернется – сама позвонит. Чего было дергаться?

– Я не мог ждать, – оборвал ее дон Сальваторе.

Он прошел через коридор и вручил Богдане букет.

Мать переживала – лицо пылает, глаза в пол.

Джованни сказал:

– Мне говорили: «Русская шарлатанка». Но я ни секунды не верил. Продолжал искать. Богдана, пожалуйста, больше никогда меня не обманывай. Не скрывай от меня правду, даже самую неприглядную.

– Прости, – прошептала она.

– Ну, и обнялись бы! – встряла Сильва.

Но мать шарахнулась. Джованни тоже не спешил проявлять свою страсть. Обиделся! Обманули его.

Сильва запальчиво произнесла:

– А по-моему, абсолютно логично. Женщина всегда встает раньше, умывается, красится, чистит зубы, а потом снова ложится в постель – чтобы явиться перед своим любимым красивой. Мама действовала, как настоящая леди.

И пробила-таки стену своим напором.

Итальянец, наконец, притянул Богдану к себе. Прошептал:

– Ты такая красивая! Без косметики и в этом миленьком платочке!

«Ну, больше я не нужна», – обрадовалась Сильва. И тихонько, бочком, сбежала в свою комнату. Пусть дальше сами отношения выясняют.

* * *

Забавно, когда мечта о принце сбывается в сорок три года. И насколько жаль тех лет, что прошли с нелюбимыми или в одиночестве.

Она всегда считала: замирание сердца от любви – банальность, штамп, выдумка. Но Джованни – действительно, оказался ее половинкой. Читал мысли, чувствовал настроение. Захотелось вкусненького – сразу с идеей:

– Чаю с сушеными манго?

Богдана только раздумывает, какой бы милый, старый фильм посмотреть, – Джованни уже «Крестного отца» загружает, один из ее любимых.

Голова разболится на дождь (после операции часто случалось) – сразу зовет погулять.

Она пристает:

– Два инвалида? У тебя тоже мигрень?

Он уверяет:

– Нет, на меня погода не действует.

– Откуда знаешь тогда?

Отвечает серьезно:

– Твои мысли читаю.

И научную базу подводит:

– Мы ведь не на Земле познакомились.

– А где?

– В небе. На перепутье. Я в ад направлялся. Бога молил, чтоб сдохнуть позволил. А ты ко мне навстречу снизошла. Из рая. Мы оба были за гранью. Поэтому слова нам не нужны.

Богдана пробовала алаверды – тоже его мысли читать, – но у нее не выходило. Да и Сильва призналась: Джованни у нее очень подробно о матери выспросил. В том числе о головных болях на дождь и про манго с «Крестным отцом».

Жаль, что не магия. Но все равно приятно, когда к тебе приглядываются. Прислушиваются. Выясняют, что тебе нравится. Ни Игнацио, ни Мирон, ни тем более Генка с соседом-ЗОЖиком подобным себя не утруждали.

Джованни (не уставал повторять, что только благодаря ей) восстановился после операции быстро. Врачи сняли все ограничения – только алкоголя нельзя и серьезных физических нагрузок. Но возвращаться домой даже не думал. Продлил свой номер в «Астории» и уверенно заявил:

– Без тебя никуда не полечу.

И мягко, ненавязчиво, бережно продолжал ухаживать. Бродили по городу. Обедали в красивых местах. Слушали хорошую музыку. Иногда заходили в его люкс. Чаще – в ее квартиру.

Джованни всегда видел, когда она уставала, и умел вовремя уйти. Ни капли не обижался, если отменяла свидания. Поцелуи бережные, секс трепетный. На ночь не оставался – понимал, что может быть в тягость.

Когда после ее операции миновал месяц, завел разговор:

– Ты бы где жить хотела?

Богдана честно ответила:

– Для меня Питер – лучший на земле город.

Джованни опечалился:

– А я себя здесь как в музее чувствую. Все красивое, но холодное. Поехали ко мне в Бергамо! Солнце, сады, воздух, фрукты!

Итальянский вид на жительство Богдана восстанавливать не стала. Но десять лет отлучения от Европы давно истекли, поэтому Шенген теперь имелся – и по работе ездила, и отдыхать. Хотя именно в Италию совсем не тянуло – ни ее, ни Сильву.

– Не бойся, тебе совсем не будет там скучно, – уговаривал Джованни. – У нас часто концерты, фестивали, рядом Милан, Швейцария, да и вообще вся Европа рядом. Цивилизация. Медицина. Извини, что напоминаю, но мы оба уже не так юны. Обременены болячками. Заслужили жить – в комфорте, покое и безопасности. А в вашей стране чувствуешь себя, как на пороховой бочке.

– Мне нормально. Да и работа здесь. Ученики. Пациенты, – переживала Богдана. – Как я могу их бросить?

– Ну, давай хоть в гости! У тебя все равно пока больничный. А лететь уже можно, я сам спрашивал у синьора Вахтанга. Моя страна не заслуживает, чтобы ее ненавидели. Дело чести: чтобы ты, наконец, ее полюбила!

И Богдана не стала кочевряжиться. Джованни – прекрасный мужчина, реально ей нравится. И разве она не заслужила, пусть на склоне лет – находиться рядом с кем-то не потому, что другого выхода нет, а просто для удовольствия?

Когда согласилась лететь, Джованни страшно обрадовался, стал выспрашивать:

– Куда бы ты хотела? Балкон Джульетты? Венеция? Сицилия? Швейцарские термы?

Но, пусть она мысли читать не умела, понимала – устал он кочевать. Шутка ли: два месяца в чужой стране, да еще по больницам. Поэтому предложила:

– Мы можем начать с Бергамо?

Джованни просиял. Обнял. Нежно прошептал:

– Какая ты все-таки удивительная!

* * *

Судя по тому, что в Питере Джованни жил в «Астории», Богдана боялась: привезет ее в особняк покруче, чем у Марио с Пириной. Но у дона Сальваторе оказался всего лишь таунхаус на две семьи – в спокойном, правда, районе, с аккуратным садиком и отдельным входом.

– Слава богу, – искренне обрадовалась Богдана. – Я боялась, у тебя замок фамильный. В Читта Альта[48].

Джованни усмехнулся:

– В чем смысл? Толпы туристов. Шум. Огромные налоги. Реставрация только по согласованию с архитектурным советом. Большие расходы на содержание. То же самое, что на вашей Дворцовой площади жить.

Лучшая комната в доме оказалась хозяйской спальней. Матрас, несомненно, стоил целое состояние, подушки можно по меню выбирать, как в отеле. Окна огромные, панорамные, но плотные шторы заботливо защищают от солнца. В примыкающей ванной – две раковины (над каждой свой шкафчик). Джованни гостеприимно суетился, показывал:

– Раковину себе вот эту бери, здесь зеркало лучше и места для косметики больше. А одеяло тебе верблюжье или пуховое?

Ох, давно Богдана не спала в одной комнате с мужчиной! Пока с Игнацио жили, вечно удирала в гостиную (храпа не слышать, и чтобы не пристал лишний раз). С Мироном даже не обсуждали – тот сразу поселил ее отдельно, сказал, что беспокоить не хочет: ночами, мол, просыпается, бывает, на звонки отвечает или почту просматривает.

Каково, интересно, – засыпать в объятиях любимого? И в первую ночь – настоящий романтический фильм – после бурной страсти задремала у Джованни на плече. Сквозь сон слышала: он аккуратно высвободил руку. Заботливо укрыл.

В комнате приятная прохлада, из окна тянет свежестью – кондиционированный воздух оба не любили. Богдана надеялась: яркий секс, комфортное ложе, удобная подушка, тишина и темнота помогут проспать до утра.

Но посреди ночи проснулась. Джованни посапывает – слегка, не противно. На ее тумбочке часы – тоже хитрые. В темное не светятся, показывают время, только если рукой коснешься.

Четыре утра. Сна ни в одном глазу. Да еще голова начала болеть. Тихонько бы выйти, сбрызнуть запястья маслом мяты. Может быть, пранаяму сделать. Тихо, осторожно начала спускать ноги с кровати – Джованни сразу зашевелился, но не проснулся. Притянул к себе, обнял. Приятно в его объятиях. Улыбалась, грелась. Но уснуть не смогла. И голова трещать продолжает.

Задремала только к семи. А уже в девять шторы, повинуясь пульту, распахнулись, блеск солнца ослепил. Джованни, в бархатном домашнем халате, сервировочный столик катит. Теплые круассаны, фрукты, сыры с виноградом, кофе, свежевыжатый сок. Улыбка счастливая:

– С добрым утром, любимая!

И как сердиться, что разбудил? Да и объяснять, что не завтракает сразу после пробуждения, не стала. Вместо того чтобы сначала попить (как привыкла) теплой воды с лимоном, принять душ, выполнить приветствие солнцу, начала набивать желудок сахарами и углеводами.

«Ерунда, – успокоила она себя. – Главное – любовь. Растолкую ему постепенно свой образ жизни. Найдем компромисс».

Но голова – видно, от перелета, смены климата и пренебрежения полезными привычками – совсем в разнос пошла. Пришлось еще один принцип нарушить: принять из рук Джованни итальянскую болеутоляющую таблетку.

Подействовала, надо признать, куда быстрее родимого парацетамола. Но теперь разболелся живот, и Богдана уже почти в отчаянии подумала: «А не старовата ли я для принцессы?!»

Джованни – бодрый, румяный, счастливый – спешил показывать ей город, и, конечно, она не стала кислиться и причитать. Нарядилась и даже подкрасилась. Натуральность в ее возрасте только йоги оценят. А итальянские матроны будут потом шептаться, что богатый холостяк из России какую-то бледную мышь привез.

– Начнем, конечно, с Читто Альто? – предложил Джованни.

Богдана улыбнулась:

– А ты детство здесь провел? В Бергамо?

– Да.

– Тогда лучше покажи мне, где в первый раз поцеловался!

– Шутишь?

– Ни капли. В туристическое место еще успеем. Не забывай, я из Питера. Сама устала бесконечно показывать гостям Исаакий и Невский.

Он заулыбался:

– Ну, в школьный двор – это совсем скучно. Зато можем сходить к Венецианской стене. Все подростки по вечерам там торчали.

Она взялись за руки и отправились. Солнце искрило, на улицах цвели огромные кусты роз, кондитерская искушала ароматами. Голова у Богданы больше не болела, недосып не ощущался, живот прошел, настроение улучшилось.

Она в Италии. Наконец-то с любимым мужчиной. Заботливым, милым, не бедным. Что еще можно желать?

* * *

Джованни настаивал, чтобы она вообще не покупала обратный билет. Но Богдана все-таки приобрела – больничный-то закрывать надо.

Однако хитрый Джованни вступил в коалицию с шустрой Сильвой. Та бюрократические ребусы решать обожала. Отправилась к матери на работу, истребовала отпуск без сохранения содержания. О болезни Богданы там знали, сочувствовали, поэтому подписали без возражений – еще и материальную помощь на карточку сбросили. Закрыть больничный без присутствия пациентки тоже получилось – всего-то за коробку конфет.

Сильва позвонила маме, строго спросила:

– Ты наслаждаешься?

Богдана с Джованни как раз сидели в «Байроне» – единственное оказалось место в Бергамо, где подавали безглютеновую пиццу. Она взяла для здоровья, он – из интереса, но оба сошлись во мнении: даже вкуснее обычной.

– Да, я наслаждаюсь, – ответила Богдана по-итальянски.

Джованни просиял. А Сильва затараторила:

– Вот и сиди там. У нас вообще ничего хорошего. Погода жуткая, пробки кошмарные, по телевизору мрак.

– Пусть приезжает! – позвал дон Сальваторе.

Но дочка отказалась:

– Не. Что мне в вашем старческом Бергамо? У меня большой проект, фитнес, тусовка.

Когда Сильва отключилась, Джованни нахмурился:

– Мне не нравится, что она в России.

– Почему?

– Умная, перспективная девушка. Какое у нее будущее в вашей стране?

– Пока не жалуется. Зарабатывает больше меня. И клубы ночные, говорит, в Питере лучшие в мире.

– Но ты ведь понимаешь: это все до поры. Она тоже не выдержит. Пойдет на митинг. Попадет в базу КГБ.

– О, боже, Джованни! КГБ давно нет!

– Какая разница, как себя теперь называют ваши каратели.

– Сильве совсем не интересна политика.

– Вы такие беспечные! Как ты не понимаешь: когда железный Молох ее коснется, убегать будет поздно!

Богдана нахмурилась. Вот почему даже в чудесном ресторанчике, прелестным вечером нужно обязательно про ужасы России? Она, конечно, понимала предвзятость Джованни – ему в ее родной стране по голове хорошо врезали, тоже мигрени мучили, и медицинская страховка сразу вдвое дороже. Но ведь всякий знакомый, сосед, попутчик, встречный, когда узнавали, откуда она, сразу начинали говорить одно и то же:

– Какая вы молодец, что уехали!

А если с женщинами общалась, те еще и поглядывали завистливо: шутка ли, в возрасте за сороковник подцепить итальянского миллионера, да симпатичного.

Богдана умом понимала: доброхоты правы. Россия – действительно страна бедная, некомфортная для жизни, с плохим климатом, управляют ею неправильно, разворовывают – нещадно. Но когда пыталась рассказывать – как изумительно загорать коротким питерским летом у стен Петропавловской крепости или бродить в лесах под Зеленогорском, объедаясь черникой, никто даже не пытался понять.

Итальянские мужчины (независимо от уровня дохода) финансы считать умеют, но Джованни все ее попытки поучаствовать в семейном бюджете отвергал:

– Чтоб я у своего ангела деньги брал?! Сильве отправь, если девать некуда!

Впрочем, особо они не роскошествовали. Дом свой, машина малолитражка. Путешествовать Джованни пока не рвался (Богдана тоже не настаивала). В дорогущие туристические рестораны не ходили – посещали проверенные траттории для своих. Да и готовила она в основном дома – все равно больше делать нечего.

Дон Сальваторе пытался «подсадить» ее на свое хобби – горные велосипеды. Богдана честно попробовала. Не спеша катить по равнине, особенно если дорога сельская, ей нравилось чрезвычайно. Куда милее, чем бегать кроссы, – кардиотренировка отличная, а на колени нагрузки почти никакой. Но Джованни, пусть после операции и немолод, вечно тянул ее на экстрим. По обочине горной дороги. Выматывающий, тяжеленный подъем – потом сумасшедший, опасный спуск. За спиной интеллигентно тащатся, пропуская их, тяжеловозы – спасибо, конечно, но иногда минут по пятнадцать приходилось пары бензина вдыхать. Сиденья у велосипедов жесткие – потом вся попа в синяках. Маршрут, даже самый простой, – километров тридцать. Да, виды бывают сумасшедшие. И отдых, по окончании дневной нормы, особенно сладок. Но в целом – от экспедиции куда больше мучений, чем удовольствия.

Джованни, конечно, не настаивал. Но когда она отказывалась, сразу грустнел, вздыхал:

– Без тебя мне скучно.

– Ну, пойдем просто покатаемся, без подъемов-спусков!

– Так еще скучнее.

И она, конечно, уступала ему. Когда заставляют – давно, еще со времен, когда в казино работала, научилась посылать. А если просит, да любимый человек, – отказывать сложно.

И ночами у них вечно тихие, без скандалов, но разборки.

Богдана, конечно, сказала Джованни, что спать станет в отдельной комнате. Занять его роскошное ложе единолично отказалась категорически и прекрасно чувствовала себя в собственной спаленке. Окно открывала во всю ширь, ночью, когда не спалось, спокойно свет включала. Читала, смотрела старые фильмы по телику. Но часто случалось: задремлешь, уже после полуночи, а Джованни приходит. Нежно обнимет, шепнет в ухо:

– Уснуть не могу без тебя. Пойдем ко мне, а? Пожалуйста!

И что с ним поделаешь?

Объятия – сладкие. Но после секса Джованни сразу засопит, а она лежит с открытыми глазами. И ломает голову: ну, что, что с ней не так?

Рядом – лучший мужчина в жизни. Уютный дом. Прекрасная страна. Комфортная жизнь. А она с тоской вспоминает, как стоит в дикой пробке, опаздывает на медитацию. Люди уже собрались, в чате робкие вопросы: «Богдана Михайловна, а вы где?» Она психует, проезжает под камерами видеонаблюдения, покрышки скользят по не чищенной обочине, машину заносит, мантра «Ом» ни черта не помогает, зато какое счастье все же доехать! Бросить машину под знаком «Остановка запрещена». Доволочь на своем горбу чаш килограммов на пятнадцать. И увидеть преданные глаза тех, кто ждал, отдаться их хлопотам: делают для нее чай, зажигают свечи, расстилают коврик. А после медитации с восторгом рассказывают, в каких удивительных мирах, с ее помощью, побывали.

На итальянцах, конечно, тоже можно практиковаться, но это все не то. Джованни, с тех пор, как выздоровел, воспринимал ее игру не как волшебство или даже просто действо, а как милый концерт. И самое удивительное: как она ни старалась, а чаши, особенно любимая, серебряная, вообще не звучали. Будто попсу исполняла – вместо прежних глубоких и сильных композиций. Но Джованни разницы не замечал.

Пару раз Богдана устраивала бесплатные сеансы медитаций в их коммьюнити. Приходили успешные, умиротворенные старушки. Честно пытались отправиться в ментальное путешествие. Потом благодарили, уверяли, что все получилось. Но в глазах – ничего у них не светилось.

Чаши – интересное свойство – гораздо эффективнее помогают, когда человек реально в беде. А если просто развлечься – никакого толку от них. Проще телевизор посмотреть, эффект примерно такой же.

Богдане иногда казалась: она не в стране Италии, а в каком-то странном раю. Кругом сплошь сытые, довольные, без проблем. Придумывают от скуки разный бред: благотворительные ярмарки, петиции в защиту угнетаемых в Африке диких животных. Старшая по кварталу носится с идеей: улица должна выглядеть стильно, давайте на всех окнах первого этажа повесим белые шторы. А на подоконники поставим цветки красной герани. Богдана спросила:

– Вы, что ли, за «Спартак» болеете?

Но квартальная шутки не поняла. И Джованни тоже. С укоризной взглянул на Богдану и пообещал:

– Конечно, мы поменяем шторы. И герань заведем.

«Может, я слишком молодая – чтобы бездельничать? – ломала голову Богдана. – Или… или просто не умею своего счастья ценить? С детства ведь мечтала: принц, дом, богатство. И вот все у меня сейчас – как на том плакате из сарая в Кувшинино. Даже лучше. Но почему все чаще хочется бежать отсюда со всех ног?»

* * *

Ярким солнечным утром Богдана проснулась на заре и отправилась во двор – делать приветствие солнцу. Порадовалась, что жалюзи у соседей закрыты, – а то уже получила комментарии: что майка слишком обтягивает (от старухи из дома напротив), а штаны, наоборот, мешковаты (от ее мужа).

Начинала разминку – расстраивалась. Шея скрипит, суставы хрустят, лень одолевает. Но смогла себя раскачать. С каждым новым кругом Сурьи Намаскар солнце все больше насыщало лечебным теплом, кристальный воздух разгонял кровь, тело становилось сильнее, а настроение шикарнее.

До чего приятно наконец чувствовать себя здоровой и энергичной!

«Природа, экология хорошая, продукты. В Питере бы я сроду так быстро не восстановилась».

А тут еще Джованни. Выбрался незаметно через заднюю калитку и сейчас возвращается. Букет ее любимого ятрышника собрал – цветок дикий, но принадлежит к семейству орхидей, да еще нежным запахом ванили дурманит.

Она бросилась к любимому, обняла, зарылась носом в цветы. Эмоций скрывать не стала:

– Джованни, мне так с тобой хорошо!

А он в ответ улыбается хитро и достает из кармана бархатную коробочку.

Сердце упало. Нет. Только не это!

Джованни вгляделся в ее расстроенное лицо и мягко сказал:

– Ты забыла, что я умею читать твои мысли. Открывай, не бойся. Там не бриллиант.

В коробочке оказалось серебряное кольцо. Изящный ажурный ободок, а в центре гордо соединились два крошечных рубиновых сердца.

– Боже, какая прелесть! – взвизгнула Богдана.

И немедленно кинулась надевать.

– Позволь мне, – остановил Джованни.

Кольцо – подошло идеально. Он взглянул в ее глаза. Поцеловал ладонь. Протянул вторую коробочку:

– Теперь ты.

Богдана слегка взволновалась. Предупреждать надо, что помолвку задумал! Но он выглядел настолько торжественным и при этом перепуганным, что все выяснения отложила. Надела такое же кольцо на его безымянный палец.

А Джованни встал на одно колено и попросил:

– Выходи за меня замуж. Хочу быть с тобой вместе. Всегда.

За спиной что-то скрипнуло. Богдана обернулась – жалюзи в доме напротив приоткрылись. Соседи не могли пропустить яркое действо.

А ей вредная память почему-то подкинула: тоже Италия, и тоже лето. Юный Игнацио делает предложение, ее охватывает бесконечное счастье, и она говорит «да» – хотя совсем жениха своего не любит.

Усилием воли воспоминание прогнала. А Джованни нервничает:

– Ты почему не отвечаешь?

Она подняла его с колен – нечего соседей веселить – и шепнула:

– Конечно, да. Но пойдем, в доме поговорим.

Он рассмеялся:

– Я готов на весь мир кричать! Богдана – моя любимая женщина! И она согласна выйти за меня замуж!

Соседи высунулись из окна, разразились аплодисментами. Джованни с достоинством поклонился. Невеста покаянно подумала: «Блин, ну, что же мне еще надо!»

А когда пришли домой, шарахнула:

– Джованни, я счастлива и горда быть твоей женой. Но я бы хотела… чтобы мы жили в Петербурге. Хотя бы иногда.

Он спросил озадаченно:

– То есть как это – жили?

– Несколько месяцев в году. Допустим, весной. И летом, когда белые ночи.

– О, боже! Но зачем? В Италии так прекрасно – и летом, и весной!

– Но Питер – мой город. Я скучаю.

– Так езди в гости! Сколько хочешь!

– В гости – это не то. Там надо именно жить. И работать я хочу. Думала летом проводить семинары по медитациям. На Ладоге.

– Я не отпущу тебя так надолго.

– Я и сама не смогу так долго оставаться без тебя. Поэтому предлагаю: жить на два дома. С безусловным преобладанием Италии.

– Но я не чувствую себя дома – в твоей стране!

Она терпеливо сказала:

– Тогда давай искать компромиссы. Тебе не обязательно жить со мной все три месяца. Просто приезжай меня навещать.

– Но у меня был другой план. Так хорошо иметь жилье на море! Мы могли бы твою квартиру в Питере продать и купить домик где-нибудь на Сицилии. У пляжа. Чтобы засыпать под шум прибоя.

– Нет, – уверенно покачала головой Богдана. – Я свой город не брошу. И от квартиры не откажусь. Ты говорил, что уважаешь Достоевского. А он считал, что Петербург – самый фантастический город. С самой фантастической историей из всех городов земного шара.

– И в чем его уникальность? Что на строительстве триста тысяч человек погибло? А в блокаду – вообще полтора миллиона? – блеснул эрудицией Джованни.

Цифры как минимум вдвое преувеличил, но Богдана не стала спорить.

– Там живут удивительные, сильные, необычные люди. Можешь представить: в музее твоего любимого Достоевского смотрительницы каждый день заваривают Федору Михайловичу чай. По рецепту, как он любил.

– Что за бред? Он давно умер.

– Жаль, что ты не понимаешь.

– Не понимаю, – отозвался он с раздражением. – Да, в этом городе красиво. Но холодно. Бездушно. И опасно.

– Хорошо, – сказала она примирительно. – Давай не будем спорить, мы для этого слишком взрослые. Джованни, я тебя обожаю. Мне очень, очень хорошо с тобой. Но я поняла: бросить свой город и свою страну навсегда тоже не могу, что бы там ни происходило. Хочешь, буду уезжать туда сама. А потом возвращаться.

– Ну… это совсем не то, – не скрывал разочарования он.

– Джованни! Я честно, искренне, стопроцентно тебя люблю! – Богдана бросилась к нему на шею. – И я пыталась: жить только тобой. Полностью в тебе раствориться. Но, прости… Не могу.

– Ты кошка. Кошка, – сказал он горько. – Хочешь гулять сама по себе.

– Нет. Я готова быть лично твоей кошкой. Но иногда… иногда мне надо удирать – в свою собственную жизнь.

– Ну, и какая это будет семья? – спросил он с разочарованием.

– А зачем нам обязательно семья? Разве не достаточно того, что мы любим друг друга?

– Нет, Богдана. – Джованни сдвинул брови. – Ты лукавишь. Наверно, обиделась, что я твою квартиру предложил продать.

– Господи, нет!

Но он продолжал гнуть свое:

– Тебе страшно бросать нажитое – без гарантий? Так давай я их предоставлю. Составим брачный контракт. В случае чего поделим все имущество пополам. И ты моей наследницей будешь.

– Да не нужны мне деньги твои! – психанула она. – Свои есть, пусть и не так много. Я пытаюсь объяснить: остаться здесь навсегда – значит полностью растворить в тебе свою жизнь. А жизнь у меня тоже есть – своя!

– Ты удивительная. Странная. Сумасшедшая. – Он подумал, прибавил: – И я пока не уверен, смогу ли с этим смириться.

– Тогда жди, – отозвалась она безжалостно. – Пока что можем объявить помолвку. Если жизнь на два дома тебя не устроит – сам ее разорвешь.

– Господи. Дайте мне Клару Цеткин! Я ее задушу.

– Да ни при чем здесь Клара. И феминизм тоже. Просто я слишком долго жила одна. Научилась сама выживать и находить в этом особое удовольствие. Прости, Джованни.

* * *

В середине июля Бергамо душила жара, а в Питере дамы щеголяли в «летних пуховичках». Богдана немедленно замерзла, на молодых смельчаков в шортах смотрела с ужасом и восхищением.

Тоже мне, лето! Плюс двенадцать и ветер с Невы.

Она вышла из такси у своего дома и сразу знакомого встретила. Ее четвероногий друг – крошечный йорк – щеголяет в свитере.

Не виделись много месяцев, но узнал – вырвал у хозяина из рук поводок и бросился здороваться.

Она присела на корточки, позволила вылизать себе лицо, пробормотала:

– Привет, мой сладкий!

ЗОЖик еще больше сморщинился, согнулся. На Богдану смотрит с удивлением:

– Откуда взялась? Ты же вроде за итальянского миллионера замуж вышла?

– Соскучилась, – улыбается она.

– Нет, правда? Зачем приехала?!

– Жить не могу. Без тебя, без песика твоего. Ну, и без Питера.

– Не верю. Поругались небось. Нормальный человек по своей воле в эту страну не вернется.

– Считай, как хочешь.

Вошла в родное парадное. Пахнет котами. На доске объявлений список должников за квартплату и листовка – требуют свободы очередному оппозиционеру.

В квартире пыльно, затхло, зато очаровательный запах дома с историей пробивается еще ярче.

Сбросила мокасины. Куртку оставила на комоде. Свитер – на полу в гостиной. Джинсы – в спальне. Взглянула мимолетно в зеркало. Лицо бледное, волосы засалились. Какое счастье, что не нужно штукатуриться, приклеивать улыбку, экстренно мыть голову.

Нашла просроченную коробку хлопьев, открыла. Завалилась на диван. Включила на полную громкость мантры.

Как хорошо одной! Выглядеть как угодно. Творить что хочешь.

И тут вспомнила про любимую серебряную чашу – ту самую, что в Италии вообще не звучала. Немедленно достала из чемодана, осторожно прикоснулась пестом.

Глубокий, насыщенный, счастливый звук. Все как прежде. Поет в полную силу. Готова сделать для своей хозяйки что угодно.

Растрогалась, поцеловала металл (почему-то теплый). Прошептала:

– Ты тоже хотела домой!

Что за странный итог! Всю жизнь искала принца. Наконец, нашла его. А теперь сбежала – обратно в одиночество.

Хотя почему в одиночество? Телефон (в режиме без звука) разрывается. Народ прослышал, что вернулась. Просят медитации и мастер-классы. Просто повидаться. С работы сообщили: ждут в любое время. И, конечно, завтра у них с Сильвой – традиционный бранч.

Вдруг вспомнилось: ее с позором депортируют из Италии, и она готова жизнь отдать, только чтобы остаться. Кто мог подумать, что пройдет четырнадцать лет – и она уедет сама?

Вспомнились давно ушедшие родные – мама и бабушка. Обе страдали от одиночества. Мечтали о принцах. Переживали, что выживать без мужской поддержки приходится. Искали, кто дров привезет – в обмен на водочные бутылки.

А ей выживать не надо – отопление центральное.

Может, просто время теперь другое? Можно в нем вообще без мужчины обойтись?

Юркнула под одеяло. Открыла электронную записную книжку: сегодня можно расслабиться, а завтра уже куча дел.

Но левая рука, бессознательно, искала рядом Джованни.

Все-таки она к нему привыкла.

Примечания

1

Передача на Ленинградском телевидении. Выходила с 1987 по 1993 год и считалась одним из символов перестройки.

2

Что? (итал.)

3

Большое спасибо! (итал.)

4

По среднегодовому курсу 1993 года примерно 600 рублей. Хлеб стоил 300 рублей. Инфляция за год составила 840 процентов.

5

Стихи Михаила Танича.

6

Не курю (итал.).

7

Курс по состоянию на конец июля 1996 года.

8

Совсем девочка (итал.).

9

Рискованно (итал.).

10

У меня есть муж. И я очень его люблю. Но вы знаете, ситуация в России сейчас сложная. Мы не можем позволить себе ребенка. Поэтому я приехала сюда заработать для своей мечты денег! (англ.)

11

Акри – город в провинции Козенца, расположенный на трех холмах в долине рек Муконе и Каламо на границе национального парка «Сила». Эта территория была обжита людьми еще в эпоху неолита (3500–2800 гг. до н. э.).

12

Простите? (итал.)

13

Да (итал.).

14

Польская народная песня.

15

Спасибо большое (польск.).

16

Одна, потеряна, покинута

в этих пустынных землях!

О ужас! Темнеет небо надо мной.

Увы, я одна.

Джакомо Пуччини, «Манон Леско». Перевод на русский язык Александра Кузьмина.

17

Кто вы? (итал.)

18

Как вы сюда попали? (итал.)

19

Будь мужчиной! (итал.)

20

Спа-комплекс в городе Лейкербад, Швейцария. Входной билет обычно действует пять часов и включает в себя посещение различных бань, открытых и закрытых бассейнов, а также массаж.

21

Традиционная итальянская закуска – маринованные овощи, оливки, капрезе, брускетта, кростини. Обычно подается на вращающемся деревянном подносе перед основным блюдом.

22

Fiori (итал.) – цветы.

23

По курсу 1995 года чуть меньше пятидесяти долларов.

24

Известная марка итальянского пива.

25

Улица в Милане, где расположены магазины дорогой дизайнерской одежды, в том числе для детей.

26

С днем рождения! (итал.)

27

Прекраснейшая! Мадонна! (итал.)

28

Краб (итал.).

29

Ничтожество (итал.).

30

Буквально – «непроницаемое лицо» (англ.). В терминологии покера – выражение лица, не выдающее эмоций.

31

Всего один доллар (англ.).

32

Индийское и непальское приветствие, происходит от слов «намах» – поклон, «те» – тебе.

33

Играй (англ.).

34

Я пробую в первый раз (англ.).

35

Невозможно (англ.).

36

Как вы? (англ.).

37

Размышляю про дхарму (англ.).

38

Тонкие нити из теста, переплетенные между собой, обжаренные во фритюре и залитые сахарным сиропом.

39

Шарики из сухого молока, обжаренные в масле гхи, подаются с сиропом на основе розовой воды.

40

Музыкальный инструмент, относится к классу щипковых язычковых идиофонов. Эффектно оттеняет музыку поющих чаш.

41

Улица, где расположены дорогие магазины.

42

«Современная война» (англ.), известная компьютерная игра в жанре шутера от первого лица, появилась в 2007 году, популярна до сих пор, постоянно обновляется.

43

Массажер для головы в виде двенадцати металлических «пальчиков».

44

Мольбе моей,

Мольбе моей

Внемли, родной (итал.).

45

Оперный певец из Сербии, баритон. Известен в основном как исполнитель партий в операх Верди, так называемый «вердиевский баритон».

46

Небо послало ангела… (итал.)

47

Одинока и счастлива (англ.). Современное течение в среде успешных женщин, которым принципиально не хочется обременять себя замужеством.

48

«Верхний город», старинная часть Бергамо, соединена с более современным «нижним» городом фуникулером.

Content

Анна Витальевна Литвинова
Когда миллиона мало

Пролог

Давно

Примечания