Алексей Королев

Смерть чистого разума

Предуведомление.

По умолчанию герои разговаривают между собой на русском языке, а с местными жителями – на французском. В особых случаях явственно оговорено иное. Даты в зависимости от обстоятельств указываются по старому или по новому стилю. Орфография писем и газетных выдержек современная, пунктуация же соответствует оригиналу. Все эти цитаты, кроме одной – подлинные.

Дикси

Однажды я решил написать о себе роман. Нынче у нас все так делают – отчего же и мне не последовать моде? Впрочем, это, конечно, не мода, а особенное русское развлечение – рассказывать о себе не от первого лица; ну а я, как полукровка и старый эмигрант, болезненно люблю всё национальное. Француз оставляет после себя мемуары, две тысячи страниц никому не интересных воспоминаний о модах, нравах, урожаях и дальних родственниках; англичанин оставляет дневник, в котором скрупулёзно зафиксировано, сколько и что именно он съел и как много за это уплачено. Дневник я вёл всю свою жизнь, с общих классов кадетского корпуса, и о нём пойдёт речь ниже; впрочем, его не то что печатать – читать посторонним людям небезопасно. Мемуары же мои давно лежат мёртвым грузом в издательстве – только я к ним, считай, никакого отношения не имею: некогда один ушлый редактор нашёл не менее ушлого сочинителя, с которым мы провели две недели в прекрасном пансионате «для своих»; я не столько рассказывал, сколько выбраковывал самые уж причудливые фантазии моего так называемого соавтора. Книжка должна была получиться увлекательной, да только не выйдет, вероятно, никогда: сперва арестовали ушлого редактора, а потом дошла очередь и до сочинителя. Дабы эта цепочка неприятных недоразумений не продолжилась, я счёл наиболее благоразумным о той рукописи никому не напоминать. Нет, как ни крути, ничего нет лучше автобиографического романа, особенно если есть увлекательная история из молодости – а у меня такая история была. Толика чистой правды, умеренно дозированные аллюзии, гран откровенной лжи. Все остальное – упоительная роскошь вымысла. Мы не будем просто придумывать героев, равно как и точно описывать людей реальных – даже исторических. Куда как лучше просто оглядеться вокруг, подмечая нужные черты у родственников, соседей и сослуживцев. Вот N, например, сутул как колодец-журавль, пройдошист, часто нетрезв и неизменно раболепен перед начальством. Он подойдет на роль маленького князя, наследника некогда великой фамилии, ошибочно числящейся в пятой части родословной книги неугасшей. Он чистоплюй и педант, в душе убийца, на людях – мизантроп и композитор-самоучка, неизменно терзающий гостей своим единственным законченным рондо. Он, разумеется, не женат, но близок с NN, своим троюродным племянником, бойким молодым человеком, выпускником Александровского лицея. В нашем романе он, конечно, не будет родственником N, даже, вероятно, не будет с ним знаком и никогда не встретится. Но его черты, его манеры – привычка пить по утрам бархатное пиво, прогуливаться вдоль казарм на Миллионной улице в надежде познакомится с очумевшим от Петербурга рядовым первого года службы, вставлять в речь итальянские словечки, хотя итальянского языка он и не знает – всё, всё это может пригодиться. (Впрочем, весьма вероятно, что ни князя, ни племянника в моем романе так и не окажется, ибо пишу я без плана, куда вынесет – и там, куда вынесет, места для них может и вовсе не оказаться.) Свой истинный внешний облик я, конечно, подарю какому-нибудь второстепенному негодяю, протагониста же срисую со своего товарища детских лет: кожа цвета слоновой кости, белёсые ресницы, веснушки, очки, вечно взъерошенные рыжеватые волосы. Итак, я обойдусь без подлинных фигур (за одним исключением), но ни единого героя не выдумаю просто из головы.

Я всегда был трусом – даже когда мёрз один ночь напролёт в засаде на Институтской в ожидании генерал-губернатора, с плохо собранной бомбой в кармане пальто, даже когда пробирался из Охты в Выборг через казачьи пикеты, притворяясь глухонемым, вытаскивал Мику из деснянской полыньи, толком сам ещё не умея плавать. Множество исторических личностей разного калибра и пошиба, встреченных мною на жизненном пути, уже не представляют никакой опасности, ибо пребывают в тех предвечных областях, куда скоро предстоит отправиться и мне. Но многие ещё живы и здравствуют и хотя вероятность прочтения ими моего романа мой математически небрежный ум оценивает как ничтожную, всё же я поостерегусь. Тем более что мой современник, а равно и думающий историк не испытает при расшифровке прототипов действующих лиц ни малейших затруднений.

Вот с такими настроениями и сел я несколько месяцев (лет, неважно) назад за письменный стол, знаменитый тем, что однажды – задолго, впрочем, до того, как он поселился в моем кабинете, – прямо на нем народную артистку республики… останавливаюсь и умолкаю.

Боги мои, Маркс и Сен-Симон, Бакунин и Достоевский! Как же быстро писал я сперва, каким точным в воспоминаниях и корректным в оценках я был! С утра, ещё до завтрака – да что и завтрак, так, чай, похожий на аптекарский отвар, два ломтя серого хлеба, совсем редко солёное масло или сыр, и никогда и то и другое одновременно – ещё до завтрака девять, десять, когда и двенадцать страниц. У меня убористый почерк и очень чёткий, даже сейчас, на пороге семидесятилетия. Если центральное отопление работает как следует, то в моих комнатах очень уютно. Я почти не вставал с кресла к своим карточкам, на которых я с давних времён имею обыкновение делать интересующие меня выписки, карточкам, разбросанным с угнетающей меня моей небрежностью на бюро, конторке, диване и обоих креслах – и уж точно никогда не вставал к библиотеке. Всё, что мне было нужно, я держал у себя в голове – и впоследствии, вычитывая рукопись и сверяясь с источниками, понял, что ни разу не ошибся. И после обеда и дневного сна, такого же короткого и бедного, как обед – ещё пятнадцать, двадцать, когда и двадцать пять страниц.

…Быстро же мне всё это наскучило. Таинственные убийства, гнусные предательства, espionnage, Корвин, Ленин, все эти давно ушедшие и, в сущности, никому не нужные тени. Дело, на стадии замысла поражавшее меня своим мрачным величием, с лёгкостью поместилось в трёх нетолстых тетрадях в четвертку и стало выглядеть просто забавным историческим анекдотом, к тому же не слишком правдоподобным. Стоило изводить себя на протяжении нескольких недель, чтобы получить на выходе не более чем детективную повесть, которую может сочинить любой.

За окном моего особняка стояла тогда отвратительная ноябрьская морось. Бог без штанов, как говорят ныне москвичи, демонстрируя, как им кажется, весёлую атеистическую дерзость, на деле же проявляя втуне ту настоящую богобоязнь, которая так выгодно отличается от напускной протестантской набожности с её комическими попытками разговаривать с провидением на равных. В комнатах было прохладно и я решил растопить печь. Дрова, мелко наколотые (я обожаю это занятие) всегда лежат аккуратной вязанкой в прихожей (или как теперь почему-то стали говорить, в «коридоре»), а вот растопки не оказалось. В доме, где бумаги больше, чем на картонажной фабрике, не оказалось ни клочка лишней. Я помнил, что когда-то складывал ненужные газеты, случайно попавшие в дом («Советский спорт», «Красный флот» и тому подобная белиберда) на маленькую антресоль в кладовке, и полез за ними. В кладовке было темно, я нащупал стопку пыльных хрустящих листов и неосторожно потянул на себя.

На меня посыпались папки, десятки папок, рыжеватых, дореволюционных – и вполне советских, которые делаются из гораздо более светлого картона, если вы замечали. Всё моё убогое богатство, сбережённое в странствиях и неизвестно зачем вывезенное на Родину. Газетные вырезки, старые счета, письма от давно забытых корреспондентов, какие-то справки с выцветшими до полной неразборчивости чернилами, фотографии пятидесятилетней давности, рождественские открытки, гранки неизданных брошюр и наконец – стопка перевязанных синих коленкоровых тетрадей – мой дневник. Тот самый, который я вёл с корпусных времён – хотя тех, самых первых, записей давно уж нет.

Я стоял, осыпанный пылью – буквально пылью лет, господи, что за банальность – и держал в руках свои дневники, которые когда-то казались мне спасительным якорем в старости, железным источником разнообразных сведений о прошедшем времени. Бог весть, для чего я мечтал использовать их тогда – написать «Историю русской революции», наверное. Но нынешняя их судьба, конечно, гораздо счастливее – я взял да и выдрал из дневника самые сочные и интересные куски (ну да, кое-что склеив, но кто в наше время избег соблазна отцензурировать свои юношеские записи из соображений как естественного стыда, так и личной безопасности), вставил их в текст, который уже было жалко бросать, хотя бы из-за объёма написанного. Пригодились тут и некоторые архивные материалы, которые я когда-то разбирал по поручению ЦК, и которые, конечно же, оказались никому не нужны, да и не понадобятся никогда впоследствии.

Всё тут же встало на свои места. Всего через несколько часов я завяжу тесёмки на туго набитой папке – я выбрал, конечно, современную, посветлее – и полностью удовлетворённый собой отправлюсь в ту же кладовку. Заберусь на табуретку и суну папку с романом в середину стопки, которую так удачно опрокинул на себя тогда. Мой роман заживёт своей жизнью – у него, конечно, нет ни единого шанса увидеть свет, но один читатель у него уже был – я, – а это по нынешним временам не так уж и мало.

(Я написал это больше года назад. С тех пор в моей жизни мало что изменилось, разве что ряд обстоятельств заставил меня задуматься о судьбе моего архива в целом. В одну из ночей – ныне всё чаще и чаще бессонных – живо представилось мне, как какой-нибудь потомок, наследник или душеприказчик (надо выяснить, не существует ли здесь института назначаемых наследников), или даже Истпарт (я имею всё же некоторые основания полагать, что мой архив может вызвать у него интерес) начнёт разбирать мои рукописи. И тот самый упомянутый выше вдумчивый историк, зачитавшись, машинально примется украшать всё комментариями и маргиналиями. Нет, отдавать свой труд на потеху толмачам значило бы потратить всё впустую. Поэтому я, во-первых, снабдил текст кое-какими собственными примечаниями, а во-вторых, всё же ещё раз изменил три-четыре имени, показавшиеся мне слишком прозрачными, слишком доступными для понимания и оттого уязвимыми. Теперь же они надёжно зашифрованы. Вряд ли вы узнаете тех, кого я назвал Александром Ивановичем Т., Борисом Георгиевичем Л., Алексеем Исаевичем Ш. и так далее. Теперь это всего лишь имена литературных персонажей. Ну а меня будут звать, допустим, Маркевич, Евгений Васильевич Маркевич. Хотя, нет, Господи, какой «Евгений Васильевич». Степан Сергеевич Маркевич.)

I. Стрела

1. Круг чтения старшего цензора Мардарьева

(Михаила Григорьевича, действительного статского советника и кавалера)

13/VII. 08.

Дорогая Маняша! Сейчас получил твое письмо и приписку Анюты. Очень рад был вестям. Чрезвычайно рад был узнать, что на выход осенью есть надежда. Но на один мой, довольно важный, вопрос твой питерский корреспондент забыл ответить. Именно: нельзя ли мне достать хоть один экземпляр набранной книги, всё равно, сверстанный или не сверстанный. Раз осенью выходит книга, значит, это не невозможно. Я готов дать за один экземпляр теперь же рублей пять и даже десять. Дело в том, что мне крайне необходимо теперь же, именно до осени, познакомить с этой книгой неких лиц, которые не могут читать рукописи. Если я этих лиц до осени не познакомлю с книгой, я во всех отношениях могу многое потерять. Так вот, раз у тебя есть питерский адрес и адресат тебе отвечает и стоит близко ко всему этому, – очень прошу написать ему и попросить, если только есть какая-нибудь возможность, раздобыть мне один экземплярчик, хотя бы «смазав», где следует, пятишной в случае надобности.

Мою работу по философии болезнь моя задержала сильно. Но теперь я почти совсем поправился и напишу книгу непременно. Поработал я много над махистами и думаю, что все их (и «эмпириомонизма» тоже) невыразимые пошлости разобрал.

М. Ив-не пошлю письмо в Париж и дам рекомендацию.

Крепко поцелуй за меня маму. Большой всем привет. Анюте все забывал написать, что 340 р. получил. Пока что деньги мне не нужны. Мите, Марку и Анюте, всем большие приветы.

Твой В. Ульянов

P. S. Когда будет оказия в Москву, купи мне, пожалуйста, две книги Челпанова

1) «Авенариус и его школа»;

2) «Имманентная философия». Стоят по рублю. Издание «Вопросов Философии и Психологии». Обе книги входят, как выпуски, в серию под названием не то Очерки и исследования, не то просто исследования или монографии и т. п.

Как-то вы отдыхаете летом? У нас хорошая погода. Езжу на велосипеде. Купаюсь.

Надя и Е. В. всем шлют большие приветы.

* * *

В Тифлисе серьезно ранен в голову председатель кавказского военно-окружного суда ген. Волков; стрелявший в него скрылся.

♦

2-го июля в воронежской тюрьме арестанты-каторжники, покушаясь на побег, взломали железную решетку и двери камеры, обезоружили и ранили надзирателя, а подоспевшей страже и военному караулу оказали вооруженное сопротивление. При усмирении 4 каторжника убиты, один ранен. У арестантов найдены два браунига и револьвер, отобранный у надзирателя. Спокойствие восстановлено.

♦

В Новочеркасске казнены два человека: Иосифов и Шеповалов.

♦

В Севастополе казнен Литвиченко.

♦

В Одессе казнены два человека: Глинский и Никитин.

♦

В Екатеринославе казнены три человека: Рощин, Скринник и Бестюк.

Право N 28, 13/VII

* * *

Игумении Таисии (Солоповой). 11 июля 1908. Устюжна

Дорогая и всечестная Матушка Игумения Таисия!

Благодать, милость Божия и мир да будут с тобою и со всеми сестрами обители; да будут благоуспешны все дела ваши молитвенные и хозяйственные; да будет обилие и довольство в столпостенах ваших, и никакой враг да не озлобит вас. Отдыхаю я в Устюжне вот уже четвёртый день; служу ежедневно, благодарю Господа за каждый день и час. Благодарю и тебя, дорогая Матушка, за твои материнские ласки в обители и на пароходе, за пение сладкое сестер обители.

Прошу тебя извинить меня, что я резко ответил тебе на твою просьбу – благословить иконками матросов парохода. Я ответил раздражительно – по причине утомления и упадка сил и по причине неожиданности неблаговременной твоей просьбы. Надеюсь, что ты меня простишь. Один Господь ведает, сколь велика моя немощь. Кланяюсь доброй казначее твоей Агнии и всем певчим, особенно регентше Серафиме.

Здоровье моё на одной степени. Молодым старику не бывать и два века не живать. – Прости.

Протоиерей Иоанн Сергиев.

Лучший способ оздоровления воды без фильтров и кипячения

В N 5 «Воронежских епархиальных ведомостей» под таким заглавием помещена статья, заслуживающая внимания. Некий техник – писатель Б. А. Пучковский – рекомендует самый простой и дешевый способ оздоровления воды без фильтров и кипячения. Средство это старо, как Божий мир, и известно было древним народам; к сожалению, мало кем применяется теперь. Квасцы – очищают воду не только от разной мути, но, как показывают химические бактериологические исследования, и от бактерий. Каждый сам себе может очищать воду в вёдрах и графинах. На 10 коп. квасцов (1 ф.) хватит почти на полгода и это предупредит от многих заболеваний.

Архангельские епархиальные ведомости N 13, 15/VII

Происшествия в Виленской губернии за 2-ю половину июня месяца 1908 года

Пожары. В продолжение 2-й половины июня месяца всех пожарных случаев в губернии было – 53, из них произошли: от неосторожного обращения с огнем – 8, от неисправного содержания дымовых труб и печей – 11, от поджога – 4, от громового удара – 1 и от неизвестных причин – 29. Убытка причинено всего на сумму 97 119 руб. 95 к.

Нечаянные смертные случаи. Таких случаев было – 8, в том числе от громового удара – 1.

Убийств – 1.

Утонувших– 2.

Самоубийств – 1.

Скоропостижно умерших – 6.

Детоубийств – 3.

Кражи. Случаев краж было – 12, похищено вещей на сумму 1372 руб. 95 к. и наличных денег 1365 р. 20 к.

Конокрадство. Уведено лошадей в уездах:

– в Лидском – 1;

– в Ошмянском – 3;

– в Вилейском – 3;

– в Дисненском – 2,

а всего 9 лошадей, из коих 2 лошади в Дисненском уезде разысканы и возвращены владельцам.

Виленские губернские ведомости N 56, 16/VII

* * *

15 июля 1908 г. «Пенаты»

Многоуважаемый Николай Владимирович.

При разборе нашелся очень интересный этюд к «Садко». В Париже в 1875 г. мне позировал для него В.М. Васнецов. У банкирши Рафалович была шуба и шапка из чернобурой лисицы на синем бархате, и в этом костюме Виктор Михайлович фигурирует.

В картине, которая находится в музее Александра III, я взял лицо другое. (Небольшой этюд на картончике, но я ценю его в 500 р.)

Никто ещё не видел у меня этого этюда. Я думаю, его приобретет И. Е. Цветков: он очень любит Васнецова. Ещё нашлось несколько этюдов пейзажей того же времени (написанных в окрестностях Парижа и в Нормандии – тоже очень законченные картинки есть между ними).

А Софья Алексеевна все лучше и лучше становится в моих глазах. Не знаю, так ли она понравится Вам. С искренним желанием Вам всего лучшего, прошу передать наш привет Александре Степановне.

Илья Репин.

Обязательное обучение в Китае

Китайское министерство решило в принципе обязательное обучение грамоте детей начиная с десятилетнего возраста. Система всеобщего обучения будет сперва применена печилийским вице-королем Ю-ан Шикаем в его провинции. В каждом селении, в котором живет не менее 50 семейств, будет устроена первоначальная школа, самое меньшее на 40 детей. Родители, которые в течение года не подчиняются закону о всеобщей грамотности, подвергнутся наказанию. Правительство предоставит дворянские привилегии и почетный титул каждому частному лицу, которое на свои средства устроит 10 начальных школ из 500 детей. Обучение будет продолжаться два года, по прошествии которых детям будут выданы свидетельства.

Путеводный огонёк N 13 7/VII

Просвещены св. Крещением:

настоятелем Х.-Рождественской церкви села Супрягина, Мглинского уезда, протоиереем Димитрием Федоровским, 6 апреля сего 1908 года, еврейка-мещанка г. Суража Рива Иеселева Крамкова, 21 года, с наречением ей имени «Александра»; священником церкви с. Евлашовки, Борзенского уезда, Петром Арендаревым, 19 апреля сего 1908 г., еврейка-мещанка г. Вишневца, Кременецкого уезда, Каменец-Подольской губернии, Марьям Юдковна Гольдиморудим, родившаяся 2 декабря 1888 года, с наречением ей имени «Мария»; настоятелем Соборной Р.-Богородичной церкви г. Конотопа, протоиреем Петром Крачковским, 24 июня сего 1908 года, еврей-мещанин Киевской губернии Лейзер-Либер Мордков Мильграм, 41 г., с наречением ему имени «Николай»; священником Михайловской церкви села Голенки Конотопского уезда Константином Доброгаевым, 1 июня сего 1908 года, еврейка-мещанка г. Конотопа Хана Горова Белявская, 33 лет, с наречением ей имени «Елена».

Черниговские епархиальные известия N 14, 15/VII

2. О чём говорили в поезде Женева – Эгль вечером 31 июля 1908 года

– Убийство, мой дорогой, завораживает только новичка. Не то чтобы войдя в привычку, оно приедается – нет, скорее, отупляет. Разумеется, я не имею в виду случаи психопатические. Безумца направляют иные чувства – бог весть какие. Нет, я говорю исключительно об обыкновенном человеке. Человеке, который больше всего боится собственной смерти. Есть несколько способов преодолеть этот страх, я говорю о самом простом. Преступив Шестую заповедь, он, разумеется, немедленно возносится над мириадами себе подобных, вместе с чужою плотью умерщвляя и свой страх и вытесняя его куда более полезной страстью – дерзостью. Но если это и приносит некоторое удовлетворение, то само деяние – нет, ни в коем случае. Нет. В убийстве нет ничего притягательного с физиологической точки зрения – неважно, убиваешь ты человека или животное.

– Спорить с вашей милостью не всегда целесообразно, но всегда интересно, поэтому я возьму на себя смелость возразить. Вы цитируете Платона, это ясно как день, но мне думается, во-первых, что ваши рассуждения грешат экстраполяцией и даже обобщением, то есть приёмами, к которым следует прибегать крайне редко, а в идеале – избегать вовсе. Душегуб может руководствоваться тысячью и одним побуждением, и многие не испытывают ничего, кроме ужаса и стыда. Если же мы говорим об идеальном убийце, действующем рассудительно и бесстрастно, то и он необязательно, как вы выразились, возносится – убивая, скажем, ради денег, ты радуешься материальной выгоде, убийство же лишь инструмент её получения, навроде закладной. Убил и забыл. Однако же вместе с тем я усматриваю некоторое сходство между убийством и сексуальным актом. Последствия у того и другого могут быть совершенно различными – срам, горе, удовлетворение, гордость, безразличие. Однако же в одно-единственное мгновение – ваша милость понимает, о чём я – человеческое существо испытывает мощнейшую эмоциональную эксплозию, своего рода катарсис. И вот её-то переживают все без исключения, какие бы побуждения ни двигали убийцей и что бы он ни испытывал впоследствии.

– Помилуй, ты рассуждаешь как схоласт. Я же всегда предпочитаю опираться на эмпирическое. Своего первого волка я убил в шестнадцать лет, это было под Сунженской, отец любил там охотиться, ты же знаешь. Он брал меня на каждую травлю, я их ненавидел, и вероятно, не напрасно – ведь потом я понял и оценил, что значит брать зверя по-настоящему, один на один. У папá же всё было по-другому. Ещё за полночь выезжают подводы с провизией, повозки, набитые заботливо укутанным в сено вином, полусонные возчики, не опохмелившиеся егеря, бледные от постоянного недосыпа денщики и грумы, вся эта орава измученных службой русских людей. Все желают только одного – угодить своему господину, который в эти часы ещё спит, безмятежный, в объятиях чьих угодно, только не моей матери. Утром, конечно, будет суета, торопливое клацанье пряжек, рожки, свежий воздух, грубые мужские шутки, вечное неудобство штуцера, отвратительное холодное козье молоко на завтрак. Где-то уже варят людские щи. Я стоял на указанном мне месте, думал о чём-то своём, пока ласковое шипение егеря не проникло мне прямо в ухо – я спустил курок, кажется, так не освободив до конца свои грешные мысли. И попал. Господи, как радовался отец – вероятно, он не был и вполовину так счастлив в день моего рождения. Ну конечно, младший, самый убогий, избегающий кузин и лошадей, зарывшийся с головою в капитана Немо, Псалтырь и Боратынского – убил волка! Да как! С первого раза! Тут же распотрошили телеги, какие-то брезентовые раскладные столы – редкость по тем временам – были приведены в действие, вино полилось Курой. Меня вырвало – не от вида волчьей крови, залившей разделочную полянку; от вина. Чувство отягощения злом не отпускало меня несколько часов – пока не увидел, как касуги из конвоя поедали поджаренное на углях мясо убитого мной волка; оно было омерзительное на вкус, каждый съел по крохотному кусочку, но это был ритуал: волки были главным врагом их стад, а я – их героем.

– И как быстро вам приелось убивать?

– Я не говорил, что приелось. Я сказал, что из всех чувств осталось только отупляющее равнодушие.

– Думаю, обычный человек – о которым мы вроде бы взялись рассуждать, – испытывает нечто подобное только на войне.

– Я не был на войне, как ты знаешь, и заурядные человеческие страсти – надеюсь, ты не пустишься в диспут о противоестественности подобных вещей – мне приходится удовлетворять иными путями. Но ты отчасти прав. Я получил в своё время несколько писем от Кирилла из Порт-Артура. Он описывал там ужасающие вещи. Кстати, он по-прежнему зовёт меня «дядюшка», что совершенно верно юридически, но от того не менее смешно, коль скоро он моложе меня всего на девять месяцев.

…Чёрт возьми, как неудобно, когда больше в вагоне никого нет. Мы так ничего и не знаем о дилижансе до деревни. Правда, мне показалось, что я слышал на перроне русскую речь, причём как минимум от двоих, но вагонный служитель, конечно, был бы тут более полезен. Однако, судя по всему, эту каналью скоро не доищешься. Как их тут вызывают, ты не знаешь?

* * *

– Нам, бернским, вообще принято завидовать. Конечно, в Иннерходене или Шаффхаузене время вообще остановилось, но там полицейские и получают сущие гроши: граждане знают, кто им на самом деле нужен, а кто так, больше для проформы. Стоящее преступление там совершается раз в сто лет, даже вахмистра не считают за человека, а выше гауптмана чинов не существует вообще. Но бог с ним, с Иннерходеном. Возьмём, например, Женеву. Я приехал вчера, замечательно погулял и отлично пообедал – вещь, совершенно недоступная в Берне. Но служить здесь я бы не стал ни за что. Не потому, что я недостаточно знаю французский – я бы и в Цюрихе работать не смог. А потому, что жизнь у вас слишком уж бурная. Всякие иностранцы так и кишат и у каждого второго – дурные намерения и браунинг в багаже. Подвальчики с куплетами, курящие девицы, студенты, никогда не видавшие аудитории, опиум, контрабандный бренди – ничего этого у нас в Берне нет, и это замечательно. Разумеется, иностранцев и у нас хватает, но всё же мы несколько на отшибе и конченые сорвиголовы до нас не добираются. Жалованье же при этом совсем как в Женеве. Короче, нам завидуют, но нас это не беспокоит. Обывателю служба инспектора кантональной полиции представляется чем-то унылым и в то же время несложным. Сколько я наслушался анекдотов про пастуха, уволенного общиной за идиотизм, но вернувшегося в деревню с погонами ефрейтора! Был бы досуг, можно было бы издать толстенькую книжку. А между тем из иного ефрейтора вполне может выйти судебный следователь и, чем чёрт не шутит, даже прокурор. Вот Вальтер, который так удачно отдавил вам ногу на перроне (ей-ей, удачно, ведь иначе мне пришлось бы скучать три часа одному вместо такого приятного общества, да ещё коллеги). Сидит, трясётся сейчас в своём третьем классе – и наверняка зубрит «Полные комментарии к Закону об уголовном праве» или вообще того гляди Zivilgesetzbuch[1]. Девятнадцать лет, бреется еле-еле, а котелок варит получше, чем у меня. Это у него в мать, конечно, недаром она сестра моей жены. У них в Туне вообще бабы головастые.

– Во французских кантонах третий класс ужасен, как это ни прискорбно. Вы сделали бы своему парню большое одолжение, если бы немного доплатили.

– Вероятно. Но молодость должна вдоволь испить трудностей, даже маленьких. Тем слаще будут плоды зрелости, да. Кроме того, подозреваю, что услышав мой немецкий акцент, кассир не осмелился предложить мне для молодого человека второй класс – он-то наверняка знает, что у нас все преспокойно ездят третьим.

– Между прочим, у вас вполне приличный французский, господин Зенн, не наговаривайте на себя.

– Это родной язык моей матушки, господин Целебан. Но практики в наших краях, конечно, маловато. Как долго ещё до Эгля?

– Судя по тому, что мы окончательно прижались к озеру, сейчас будет Веве. Значит, скоро Монтрё и потом начнём забирать в горы. Минут через сорок прибудем.

– Надеюсь, ресторан в гостинице ещё работает.

– Ручаюсь, что да. Они никогда не закрываются, пока последний поезд из Женевы не прибудет на станцию. Вы надолго в Эгль?

– Как пойдёт, господин Целебан, как пойдёт. Откровенно говоря, я впервые провожу свой отпуск не дома. Но у вдовца есть свои маленькие привилегии, не так ли? Вальтер одержим юриспруденцией, но ещё более он одержим фамильной историей. Вот он и откопал где-то, что самый дальний из известных мне моих предков, рыцарь Вольфганг фон Зенн, служивший под знамёнами Савойского дома, пал при обороне замка Эгль во времена Бургундских войн. Неплохая штука эта генеалогия. Могила, конечно, не сохранилась, да. Но всё равно. У вас-то, небось, генеалогическое древо на полстены висит, хе-хе.

– Только по материнской линии. Только по материнской.

* * *

– Вы сказали «положение вне игры на своей половине поля»?

– Да. Это новейшее правило, оно введено только в прошлом году. В вашей семье кто-нибудь увлекается футболом?

– В нашей семье увлекаются вырезанием купонов и устройством выгодных партий для женщин. В этом смысле мы с мужем дурные овцы в стаде: он при первой возможности рвётся в горы, а я рвусь куда угодно из Женевы. А в Женеве играют в этот ваш футбол?

– Насколько мне известно, да. Хотя я и не знаю деталей. Но там, где появляется хоть сколько-нибудь англичан, тут же появляется футбольная команда. Думаю, что с англичанами в Женеве всё обстоит отлично.

– Наверняка. У моего деверя на шерстяной мануфактуре работают несколько англичан. Она находится в Сатиньи. Если ехать со стороны французской границы, то прямо перед станцией её отлично видно по правую руку.

– Для чего же устраивать в Женеве ткацкую фабрику?

– Наши предки из Лиона. Бежав от революции, они занялись здесь своим исконным ремеслом.

– Это бессмысленно.

– Что? Ткать?

– Бежать от революции.

– Как видите, не совсем. Четыре поколения наших семей это подтверждают.

– Четыре поколения с точки зрения истории – это ничто. Революция придёт и сюда, точно так же, как она вновь придёт во Францию.

– Господь с вами, не пугайте. Мой муж говорит, что во Франции уже было три мятежа и этого вполне достаточно. У народа вырабатывается какая-то естественная защита. Вроде оспопрививания.

– То, что вы называете «мятежами», во Франции случалось вовсе не три раза. Даже если не считать настоящие мятежи, вроде Фронды или Варфоломеевской ночи. И если про восстания ткачей на родине ваших предков в Лионе – а ткачи бунтовали как минимум трижды за последние семьдесят лет – вы могли и не слыхать, то «Отверженных» читали наверняка. А ведь роман этот о восстании тысяча восемьсот тридцать второго года.

– Неужели о восстании? Мне казалось, о бедняжке Козетте и жестоких Тенардье.

– Вы смеётесь. Это смех самозащиты. Вам до смерти интересно узнать если не про восстание восемьсот тридцать второго года, то уж про лионских ткачей точно.

– Вы угадали. Но не трудитесь. Я возьму что-нибудь в публичной библиотеке.

– Поищите подшивку Mélanges occitaniques за соответствующие годы. А если не найдёте, осмелюсь порекомендовать книгу под названием Le Littré de la Grand’Côte. Это словарь лионского языка, сочинение некоего господина Низье дю Пьюспелу. Там есть любопытные заметки о ткачах.

– Какого-какого языка?

– Лионского. Его ещё называют франко-прованским.

– Муж умрёт от зависти, когда я перескажу ему наш разговор. Напрасно он не стал меня ждать и уехал позавчера. Он обожает людей вроде вас. Дайте угадаю: вы историк и вы иностранец.

– Вы угадали только наполовину. Сфера моих научных интересов лежит скорее в области антропологической. Но позвольте и мне задать вам один вопрос. Вы сказали, что ваш муж обожает горы. Значит ли это, что он хорошо знает Альпы в тех местах, куда мы направляемся? Кажется, их называют Бернскими Альпами, хотя находятся они и в кантоне Во.

– Вы совершенно правы. Более того, я хотя и не имею того опыта, что мой муж, с некоторых пор сама увлеклась горовосхождениями. И именно в Бернских Альпах.

– Ещё того легче. Не расскажете ли в таком случае, что ждёт не слишком искусного альпиниста в этих местах?

– С превеликим удовольствием. Итак, самое подходящее для новичка место в этих краях называется – только не смейтесь – Дьяблере…

3. Из дневника Степана Маркевича

1/VIII-1908.

Указал дату и сразу же позабыл, что именно хотел сперва записать. Завтра Ильин день, но здесь он – в августе и даже это простое и понятное расхождение дат приводит меня в смущение. До позавчерашнего дня я жил летом, пусть холодным русским, но летом. Сев в экспресс, я лишь аккуратно переводил стрелки хронометра, дата же меня не интересовала, все эти сорок пять часов я существовал по календарю родимой империи. И только пересаживаясь в Париже, мучимый целой толпой таможенников (помимо государственной, здесь есть ещё старомодная феодальная «октруа», сиречь таможня городская – эти пытали меня дважды; еле отбился), был вынужден смириться с тем, что здесь вот-вот август, почти что осень. В Париже по крайней мере стояла тёплая погода, здесь же – совершеннейшие дожинки, низкое портяночного цвета небо и мерзкий, совершенно петербургский дождик. Из-за облаков не видно никаких гор, и хотя я точно знаю, что если выйду на террасу, то прямо передо мной будет Се-Руж, а чуть поодаль – Ле Шамосер, но я могу только догадываться об их существовании. Μορφή[2] горы Се-Руж. Я тащился из Эгля в дилижансе, взяв, разумеется, не купе, а внутреннее место (потому что 15 сантимов разницы составляют стоимость письма в любую точку Швейцарии, да ещё пятачок сдачи) и, не видя вокруг ровным счётом ничего, утешал себя обещаниями самых роскошных пейзажей тут, в окрестностях Дьяблере (до которой мне непременно хочется добраться). Но, видимо, вертихвостка Тихе исчерпала свои симпатии ко мне чуть ранее, сперва дав беспрепятственно покинуть Россию, а затем показав на берлинском вокзале незадачливого воришку, чинно удалявшегося прочь с моим бумажником. Иначе я, вероятно, до сих пор бы сидел unter den Linden в ожидании перевода от Александрин. (Поездочка и так выходит почти в семьдесят целковых, боги, боги.)

Я проспал и вечерний чай, и завтрак, и это обстоятельство наилучшим образом подтверждает всё, что я ранее слышал об этом месте. Конечно, именно мне – именно русский врач не так важен, как иным другим, даже с учётом того, что он «из наших». Я в состоянии говорить о своих недугах и français и Deutsch. Вероятно даже, что совершенно чуждое окружение было бы мне полезнее. Но по крайней мере мне здесь гарантированы покойная кровать и чистый воздух. Сведущ ли В. в том, с чем ему придётся столкнуться в моем лице, неизвестно, но практику в Швейцарии получить непросто, в отличие от Франции, где, как говорят, есть даже доктора-американцы. Правда, сегодняшним поздним утром он беседовал со мной не столько как с пациентом, сколько как с постояльцем, осведомляясь о самых обыкновенных вещах, вроде здоровья А.М., который знаком ему по Гродно, или обстоятельствах недавнего ареста и освобождения Зиновьева. Он (я знал это и ранее) на короткой ноге со многими. В прошлом году здесь отдыхал Аксельрод. Доктор объяснил мне местные порядки – а они здесь установлены совершенно русские. Утром чай, чуть ли не в час пополудни обед с супом и зеленью, ранний ужин, тоже довольно плотный, после заката ещё раз чай. Крепкие напитки и даже пиво категорически воспрещены.

Санаторий сам по себе довольно велик и, по-моему, устроен преглупо. Разумеется, это chalet: таким образом, мне сразу же предоставлена почти вся местная экзотика; осталось отведать сыра. Дом стоит прямо на дороге, ведущей из Эгля в деревушку Вер л’Эглиз – до последней четверть часа ходу – но совершенно обособленно: ни единого строения, кроме пресловутой Ротонды вокруг нет. Из четырёх этажей два верхних могут называться мансардой, ибо стенами им служит крыша. В четвёртом этаже, всего в два оконца под самым коньком живут домоправительница и её дочь, из которых я по приезде встретил первую. Её фамилия Бушар, зовут мадам Марин (а дочь, которую я видел мельком, – мадемуазель Марин, что, по-моему, очень практично) и я уже у неё в долгу: увидав, что кучер заносит мой чемодан в явном расчёте на сбережённый мной пятачок, она решительнейшим образом вырвала его у него из рук и самолично отнесла в мою комнату. Говоря откровенно, в другой руке она могла бы отнести и меня самого, ибо из известных мне людей мадам более всего смахивает на моего корпусного дядьку фельдфебеля Самуся – впрочем, тот был совершенно плешив.

(Неоднократно доводилось слышать о том, сколь некрасивы швейцарки. Несомненно, это есть род массового предубеждения, навроде того, что «англичанки надменны», «француженки ветрены», «венгерки развратны». Мне не доводилось сталкиваться с англичанками и венгерками, но те немногие француженки, которых я знавал, отличались как раз чрезвычайной чопорностью и высокомерием. Что до некрасивости швейцарских женщин, то по крайней мере моя давешняя попутчица не оставляет от этого мифа камня на камне. Да и хозяйская дочь вовсе не показалась мне дурнушкой, а если и выглядит несколько грустной, то тому есть вполне убедительные причины. Меня предупредили, что мадемуазель практически нема от рождения, да и слух находится почти в зачаточном состоянии, а впрочем, девушка превосходно читает по губам.)

Раз уж я начал сверху, продолжим. В третьем этаже живу я и, кажется, все комнаты здесь – «экономические». Если моя догадка верна, то все те пациенты В., которым Bettelbrief[3] полностью или отчасти заменяет кошелёк, селятся именно здесь и, пожалуй, не вправе роптать на условия. Впрочем, даже на мой непритязательный вкус обстановка в этих помещения спартанская. У меня, например, есть только шкаф с отделением для белья, простая кровать, пара стульев, туалетный столик и письменный стол. Обои свежие, но очень дешёвые, а единственное украшение – пейзажик на стене – кажется, приобретён на marché aux puces, блошином рынке. Главное же – комната узкая как пенал и более всего напоминает камеру, только в камерах обычно высокие, в три человеческих роста, потолки – здесь же даже я со своими пятью вершками задел лампу макушкой.

Комнат здесь пять, разделённых параллельным фасаду коридором. Три, в том числе и моя – по фасаду, и выходят окнами на Се-Руж и деревню. По соседству, кстати, воцарился Т. с его необъятным багажом. Две, задние – на другие, неизвестные мне горы и Ротонду. В коридоре висят те же пейзажики и почему-то портрет Шаляпина, тоже очень плохой.

Да, чуть не забыл: каждая комната здесь не пронумерована, а носит имя какого-нибудь города империи. Я живу в «Риге», на нашем третьем этаже имеются также «Лодзь», «Киев», «Харьков» и «Тифлис». Простая логика и немного знаний (недаром же я работал в Статистическом обществе!) заставляет меня предположить, что комнат на втором этаже четыре и называются они «Петербург», «Москва», «Варшава» и «Одесса».

Второй же этаж я описать пока не в состоянии, но это, думаю, ненадолго: моя генеральша явно обитает там, поскольку описанные в путеводителе Якубовича «почти роскошные апартаменты с ванной и ватерклозетом» явно не могут быть комнатами третьего этажа (хотя бы потому, что в моей комнате нет ни ванны ни клозета). Ergo, они на втором этаже. Её превосходительство же не может существовать без ванны, это ясно как день, а коль у меня к ней письмо от Александрин, то очень скоро я эти комнаты увижу. Тогда и опишу. Единственное, что бросается в глаза по крайней мере снаружи – резной балкон, опоясывающий один из углов санатория как раз на втором этаже. Почему он не сделан вокруг всего дома, непонятно, но выглядит это довольно симпатично.

Словно в насмешку над аскетичной теснотой третьего этажа, на первом здесь царит совершенно несуразный простор. Отделанные дубовыми панелями сени (слово hall здесь ещё менее подойдёт) вполне могли бы вместить офицерское собрание стрелкового батальона, особенно если убрать рояль, столь же уместный в санатории для нервнобольных, как и в стрелковом батальоне. К сеням примыкают справа и слева две комнаты, в одной из которых, левой, с зелёными обоями, меня и принимал В. и которая служит ему одновременно конторой, кабинетом и смотровой. Очевидно подобное триединство назначения наложило свой отпечаток на её убранство, где пара аптекарских шкапов с занавешенными изнутри белой гармончатой тканью стеклянными дверцами преспокойно соседствуют с огромным шкапом несгораемым, груда бумаг явно немедицинского назначения на столе – с самым настоящим охотничьим ружьём, правда очень коротким, аккуратно пристроенным на каминной полке, а совершенно роскошный персидский ковёр – с кардиографом. То же касается и украшающих кабинет картин и фотографий. Если изображённых на портретах маслом я не узнал (очевидно, это какие-то медики), то на маленьком столике в живописном беспорядке расположились карточки Гауптмана, Поддубного, Лилиной (кажется, с автографом), Фигнера и Морозова. Слева же от камина же доктор Веледницкий развесил собственные фотографии – правда, исключительно групповые. Судя по вензелям, доктор был запечатлён здесь в компаниях товарищей по Цюрихскому университету, какой-то клинике, стрелковому кружку, юбилейному заседанию по случаю 80-летия «Военно-медицинского журнала». В углу этой комнаты имеется внутренняя лестница, соединяющая, как пояснил мне В., первый этаж непосредственно с мансардой в качестве своеобразного чёрного хода для обеих Марин. Другая же лестница, парадная, ведет прямо из сеней на второй этаж, а оттуда – на третий (который тоже есть, в сущности, мансарда; надеюсь, что изложил достаточно ясно, чтобы прочтя эту запись через десять лет, быть в состоянии всё вспомнить). Таким образом, четвёртый хозяйский этаж совершенно изолирован от этажей гостевых, но сделано ли это специально или по недочёту, я не знаю. В правой комнате, гостиной, обои розовые с какими-то фантастическими птицами, точь-в-точь как на воротах Долгой Просеки, в ней имеются камин и ломберный столик и из неё в фасаде прорублено французское окно с дверцей на мощённую каменными плитами террасу, которая и есть, вероятно, самое уютное и приятное место во всем доме. Некий толстяк обосновался на ней по всей видимости с самого утра, захватил самый большой deckchair[4] и наслаждается своей гаваной. Но и это ещё не всё. Напротив французского окна из розовой гостиной (или каминной, как её назвал В.) есть третья дверь, в столовую. Столовая оказалась такой маленькой, тесной и темной, что можно предположить, какое невысокое значение приёму пищи пациентами придаёт В. Напоследок: кухня и буфетная со столовой непосредственно не сообщаются, хотя и имеют общую стену; вход в эти помещения находится в сенях, под парадной лестницей. Всю остальную заднюю часть дома на первом этаже занимает квартира В. и, кажется, чуланы, но, разумеется, ни там ни там я не был, да и вряд ли побываю.

Исписал восемь страниц, а ведь ещё только полдень. И я ещё ни слова не написал про Корвина, а ведь я думал о нём всю дорогу из Эгля и проснувшись, первым делом спросил про Ротонду. Но стоял такой туман, что В. ничего не смог мне показать, хотя домик вроде бы находится в полусотне шагов от пансиона. Спрошу в своё время. Нужно спуститься на обед, а для того – одеться поприличнее: В. предупредил, что в пансионе, кроме генеральши и её компаньонки Луизы Фёдоровны, есть ещё одна дама. Утомительная власть этикета; жаль, что нельзя заказать что-нибудь в комнаты, хоть колбасы. Мне безразлично, чем питаться, но последний раз я ел тридцать часов назад в Женеве и хорошая рубленая котлета с жареным картофелем была бы сейчас более чем уместна. И очень хочется кофе, надеюсь, что здесь он по крайней мере лучше, чем в России.

Десять лет назад, 1/VIII. 1898 ничего примечательного не происходило

4. Знатоки умеют вовремя уйти

Кофе в санатории оказался прескверным.

– Рио-нуньец, – сказал Николай Иванович Скляров, отодвигая чашку. Впятером они сидели на террасе, воспользовавшись тем, что дождь как раз прекратился, пока они обедали. – Бенедиктину бы к нему хорошо-с, да только я крепкого не пью. Впрочем, доктор вообще здесь это всё не одобряет, даже кофе. Говорит, возбуждает, а здесь и так воздух разреженный.

– Если я не ошибаюсь, – Маркевич близоруко сощурился в поисках пепельницы, – идея лечить нервные болезни в Альпах вообще довольно дерзка с точки зрения медицинской науки.

– Вы и ошибаетесь и не ошибаетесь, – ответил Скляров. – Мы с вами на высоте где-то четырёх тысяч футов. Швейцарцы, которые не менее британцев обожают всё систематизировать, утверждают, что данная коммуна находится на границе второй и третьей высотных зон, то есть там, где совершенно мягкий, привычный для равнинного жителя климат постепенно становится похожим на настоящие горы с их сухим воздухом и пониженным барометрическим давлением. Да, горы, даже не слишком высокие, немного повышают раздражительность, с этим никто и не спорит. Но на здешних высотах это решительно незаметно, зато мускульная деятельность сердца – так утверждает доктор – вследствие сухости воздуха и пониженного давления активизируется многократно, а это даёт не раздражительность, а только бодрость духа и прилив сил. Что чрезвычайно полезно не только для анэмиков, но и вообще для лиц ослабленных, в том числе и нервно. Кроме того, единственный критерий истины есть практика, а тут нашего доктора нечем бить: результаты прямо-таки поразительные. Один миллионщик Балябин чего стоил. Родственники совсем уже собирались его у Чечотта запереть, да и, полагаю, состояние притибрить, а здесь за четыре месяца на ноги встал, в позапрошлом году в Милане на выставке большую серебряную медаль за свой новый доменный завод отхватил. Вы же знаете его наверняка, Алексей Исаевич?

Человек, к которому обратился Скляров, сделал плечами движение, которое могло одновременно означать и «Да откуда?» и «Ну разумеется!» и закончив это, вероятно весьма утомительное, упражнение, вновь припал губами к потухшей сигаре. На вид ему можно было дать и тридцать и пятьдесят, в шезлонге он помещался еле-еле, впрочем, как и в тёмной суконной тройке, пересечённой по талии золотой часовой цепочкой.

(За обедом он тоже хранил полное молчание, лишь однажды попросил Маркевича передать ему соль. Обедали все за обширным, почти во всю площадь небольшой столовой, овальным столом, впрочем, полупустым: обещанные Веледницким дамы отсутствовали, да и сам доктор, как оказалось, столуется у себя.)

«В странную компанию я попал, – думал Маркевич, пытаясь разглядеть в небе хоть какой-то намёк на то, что пробьётся солнце. – В империи полтораста миллионов душ. Из них, вероятно, процента два имеют возможность приехать на заграничный курорт. Пусть даже один процент, пусть половина. Все равно получается орда. И вот из этой орды за тысячи вёрст от России собираются под одной крышей полдюжины человек, почти каждый из которых в той или иной степени мне известен. Даже если не считать Тера. Ну, конечно, я ничего не знаю о жене Лаврова, но самого-то Лаврова я читал и много читал. И “Усадьбу Зайцевых” видел в Практическом театре. Интересно, что он здесь лечит? Творческий кризис в форме нервного ослабления? Последняя его вещь, как её, “Человек из Порто-Франко”, совсем плоха. Удивительно, что он очень небольшого роста, ниже меня.

И про Алексея Исаевича Шубина я слышал. “Товарищество русских велосипедных заводов”. В “Новом времени” со щенячьим восторгом писали, что подлинное величие промышленности не в дредноутах и паровозах, а в велосипедах и коньяке отечественной фабрикации. Кажется, Шубин из старообрядцев, Исай – очень распространённое у них имя. Но если и так, то точно из бывших – сигару изо рта не выпускает даже потухшую.

К генеральше у меня приватное письмо, про Склярова нечего и говорить. “Товарищи по убеждениям”, одна из первых революционных прокламаций, которую я держал в руках, политическое завещание участников “Процесса 193-х”. “Уходя с поля битвы пленными, но честно исполнившими свои долг”… Там есть и его подпись».

– …преимущество какого-нибудь бузинного цвета перед хинином кажется мне абсурдным. Предложите больному гемиплегией нарзану, благодарю покорно. Не вижу ни единой причины противостоять в этом случае прогрессу; хотя все мы здесь, кажется, большие прогрессисты.

– Тут паралытиков нэт.

– Я и не утверждал ничего подобного, господин Тер-Мелкумов, – отозвался Лавров. – Я всего лишь привёл в пример заболевание, которое было неизлечимо дедовскими методами, а теперь довольно успешно врачуется средствами современной науки. Воздух, разреженный он там или нет, прогулки, гомеопатия, сон по десять часов и парёная марь с выпускным яйцом на закуску – всё это прекрасно, не спорю. Но коли у меня заболит голова, я приму порошок антипирина. Как вы сказали давеча за обедом, господин Маркевич? «Человечество не может быть истреблено хотя бы потому, что оно придумало виндзоровскую плиту»? Вот примерно то же самое я думаю про ваши воды, Николай Иванович.

– И вы с ним согласны, Степан Сергеевич? – жалобно спросил Скляров.

– Нет. Я твёрдо стою за домашнее лечение – валерианой, ромашкой, бараньей травой, французской водкой с солью, электричеством и магнетизмом, – сказал Маркевич и поднялся с кресла. Тер тихо хихикнул.

– Между прочим, – заметил Скляров, – вот Александр Иванович с утра принимает ледяные ванны. Прямо на заднем дворе. А вы посмотрите, какой он здоровяк.

– Это правда? – спросил Лавров.

– Не совсем, – ответил Тер-Мелкумов. – Я обливаюсь по утрам холодной водой. С самого детства. Не знал, что за мной наблюдали, да ещё в такую рань.

– Преотличнейше наблюдали, – воскликнул Николай Иванович. – Мы здесь рано подымаемся. Мадам обжаривала кофе, я смотрел утреннюю почту, а мадемуазель куда-то запропастилась. Пошли её искать, а она на вас глазеет из смотровой. Мадам Марин очень на неё ругалась.

Тер-Мелкумов вдруг густо покраснел, и все это заметили. Был он довольно высок, сух и гибок, длиннорук и коротконог, носил гвардейские усики, отлично сидевшую на нём клетчатую пару и светлые суконные гамаши поверх новеньких стетсоновских ботинок. Два часа назад, перед обедом, Веледницкий представил Маркевича остальным сотрапезникам: «Ну, а с Александром Ивановичем вы, вероятно, знакомы? Одним же поездом ехали?» Оба новых гостя весьма натурально замотали головами и сделали вид, что рады, весьма рады.

– А вот и доктор с почты возвращается, – сказал вдруг Скляров, указывая на показавшийся из-за поворота велосипед. – Пойду встречу. Степан Сергеевич, Александр Иванович, у меня к вам дело, не забывайте!

С этим словами словоохотливый старичок выскользнул в стеклянную дверь и через секунду уже выговаривал по-французски мадемуазель Марин за плохо отдраенную дверную ручку.

– Он здесь, кажется, за домоправителя, – сказал Лавров, провожавший Склярова долгим взглядом через плечо. – Вчера он ругался с мальчиком мясника, да так самозабвенно, что мы бросили своё лото. А пару дней назад я видел, как он вешал в смотровой герб.

– Герб?

– Герб Веледницкого. Он висит над дверью, так что вы его, возможно, не заметили. Это «Топор».

– Мало кто столь несведущ в геральдике, как я, – вздохнул Маркевич. – Что значит «Топор»?

– В Польше все гербы имеют имена собственные. Их очень мало, можно сказать, наперечёт. И употребляется каждый не одной фамилией, а несколькими, иногда до сотни дело доходит. Вот Веледницкие – как и Грабовские, например, или Забеллы – род герба «Топор». В червлёном поле топор, остриём вправо. Лезвие – серебряное, рукоятка золотая.

– Невероятно. И господин Скляров этот герб вешал?

– Своими глазами видел. Приволок откуда-то стремянку, вскарабкался, вбил гвоздь… Я читал когда-то юбилейную статью о нем в «Заграничной газете». «Мирабо нашей революции», «Витязь свободы», «Самый дерзновенный побег в истории русской каторги» и всё в таком роде. Не знал, что в жизни он так суетлив.

– А вы давно здесь?

– Да уж с неделю, – ответил Лавров. – Елена Сергеевна почти силком затащила. В Ницце ещё слишком жарко, ну а мы люди вологодские. Но здесь недурно: тишина и воздух хороший. Да и секретаря моего Веледницкий за полцены устроил. Правда, в задней комнате.

– Он не обедал с нами, – заметил Маркевич.

– Он вызвался проводить Елену Сергеевну в Эгль. За покупками. Не знаю уж, что можно купить в этом захолустье, но, как говорится, femme querelleuse est pire que le diable[5]. Что до господина Фишера, то… я понимаю, о чём вы. Нет, я его совершенно не стесняюсь и он, кажется, страшно занимает старуху-генеральшу. Вчера, например, они час спорили о природе нравственности у Толстого. Её превосходительство отстаивала популярную точку зрения, что граф – внутренний пошляк, пытающийся вытеснить свои пороки на страницах рукописи.

– Интересные тут у вас диспуты.

– О да, – сказал Лавров. – Давеча господин Скляров читал вслух из Чулкова. «О зарево, пылай! Труби, трубач! И песней зарево встречай». Анна Аркадьевна отчитала его, потому что, во-первых, стихи ужасно плохи, а во-вторых, совершенно смутьянские. Со вторым ещё можно согласиться, впрочем. Так что вы тут у нас не заскучаете. Вы в горы ходок?

– Давно не практиковался. Но я говорю о настоящих горовосхождениях, не о прогулках. Я же отчасти вырос в Кахетии. Но у меня есть тайный замысел: соблазнить Александра Ивановича на несколько частных уроков.

– Не сомневаюсь в успехе вашего начинания, – улыбнулся Лавров. – А я вот страшно боюсь высоты. Господин Тер-Мелкумов, а от подобных хворей ваш альпинизм не помогает?

– Я не врач, – сухо сказал Тер-Мелкумов и поднялся с кресла. – Обратитесь к доктору, это ведь тоже болезнь в некоторой стэпэни нервная. Господа, – он обвёл террасу полукивком головы, – я буду у себя.

Они остались втроём. Шубин курил, Лавров с рассеянным видом крутил в руке кофейную чашечку, словно пытаясь погадать, Маркевич, опершись на перила террасы, наблюдал, как из-за Се-Руж выползает тёмное облако. «Сейчас опять польёт. Ну и погода. Какие уж тут горовосхождения. Да и горы здесь настоящие. Это вам, Степан Сергеевич, не по Чатыр-Дагу ползать. Надо спросить у Веледницкого насчёт гантелей хотя бы, а то, не приведи Маркс, сорвусь вместе с товарищем Лексом».

– Дилижанс из Эгля, – Николай Иванович, несмотря на известную неуклюжесть, умел возникать как из-под земли. – Теперь уж все в сборе – и вовремя. Давно такого гадкого лета тут не было. Степан Сергеевич, можно вас на минуту?

Они отошли.

– Господин Скляров так старательно напускает туману, что, по-моему, все уже поняли, что он собирается потихоньку затащить вас поглазеть издали на Ротонду, – сказал Лавров, когда Скляров вновь исчез с террасы, а Маркевич вернулся к столику. – Он всем это предлагает. Я угадал?

– Не угадали, – засмеялся Маркевич. – Николай Иванович осведомлялся, не слишком ли низкие в моей комнате подушки. Он сам, мол, любит спать вообще на ровном матрасе, но мало ли, вдруг я такой привереда.

– А вы привереда?

– Что касается подушек, признаюсь – да. Мой тайный порок. Люблю высокие, а лучше, чтоб три.

– Не разделяю, но понимаю. Мой вам совет, попросите уж заодно у него запасной ключ от ванной комнаты: говорят, здесь имеют престранную привычку запирать её на ночь. Пойдёмте, господин Маркевич, я вас с женой познакомлю.

5. Круг чтения старшего цензора Мардарьева

17 июля 1908 г., Поленица под Варшавой

Дорогой Вайсблат!

Нет, Вы меня, очевидно, не поняли или плохо меня знаете. Слишком много чести для Сэма Адлера меня декламировать. Могло бы случиться, чтобы Сэм Адлер исполнил одну из моих вещей на литературном вечере и он должен был бы мне за такую рекламу доплатить. Дать мне 200 рублей. Удавшийся вечер может принести 2000 рублей сбора, из коих я отдал бы значительную часть на добрые дела (учительскую кассу и т. п.), а Сэм Адлер должен был бы здорово поболеть и умолять меня выступить со своими подмастерьями-подонками на таком вечере, именуемом Литература и Шолом-Алейхем. На моих вечерах любители разыгрывают мои ж одноактные пьесы. А подонков я на порог не пускаю, уже пора, чтобы они вновь стали подмастерьями; парша на их головах все равно не излечилась. Но удалить их нельзя по другой причине: эти молодчики любят доносить начальству, если такая «птица» как я забираю у них вечер. Таких случаев было много… Я выразительно описал артистов и дворовых слуг. Я предполагаю, что вокруг Вас не вертятся такие людишки как Адлер, Фишзон, Компаневич и прочие…

Все-таки посылаю Вам афишу из Вильно, чтобы ознакомить Вас с программой моих выступлений, разрешенных виленским генерал-губернатором. Это значит, что в России ещё можно выступать. Естественно, надо найти такого организатора, который был бы вхож в такие сферы и не теперь, а вообще мы говорили о зиме. Если будет у Вас господин М. Розенблат, передайте ему все афиши и программы. Может быть, он найдёт подходящую персону. А если нет, я не огорчусь. У меня небольшая охота бывать в Киеве, а времени ещё меньше. Городов на Руси, слава Богу, достаточно, а охотников послушать Шолом-Алейхема ещё больше. Мой приезд в Киев был бы только ради Вас и ради Вашей идеи, которой я загорелся, а быть просто так, или продаться актеришкам за 200 руб., мои враги не дождутся. А дальше, будьте здоровы.

Ваш друг Шолом-Алейхем

* * *

Дорогой мой Леонид Николаевич.

Мне было так радостно получить Ваше письмо, где Вы, такой милый, высказываете свои впечатления, вынесенные после посещения моей «Идеальной Идиллии», этого тихого, грустного северного уголка, где можно прожить (конечно, при нормальной атмосфере!) так упоительно: «Отдалиться от людей и давать людям». Этот девиз мой мог бы здесь оправдать значение вполне, если бы я был один здесь; как это было бы чудно!

Я буду без конца счастлив Вас видеть у себя. На будущей же неделе непременно соберусь к вам; о дне приезда предупрежу.

Собираюсь в понедельник к Конст. Мих. Мама просит передать Вам её привет и благодарит Вас за память. Был 15-го в Петерб., пришлось ночевать и утром уехать. Крепко Вас обнимаю и жму руку.

От души благодарю Вас в свою очередь за то, что провели у меня день, доставили мне радость.

Ваш Игорь-Северянин

1908, 17-го июля, Мыза «Ивановка»

* * *

17 – VII – 08.

Дорогой Михаил Егорович,

ты не смеешь на меня сердиться – я не мог быть у Крупенского: занемог, весь день пролежал в постели с безумными болями в желудке, думал – дизентерия.

Уезжаю. И вот моя крепкая уверенность: и без этого визита все ясно: Эдип – ты!

Формальную сторону успеется оборудовать и в начале августа.

Займись ролью вовсю! Желаю всего хорошего! Посылаю пьесу.

Целую.

Твой Всеволод.

Пиши по адресу: почт. ст. Чаадаевка, Саратовской губ.

6. Присмотрись хорошенько к смене ролей

Маркевич перехватил Веледницкого на полпути между смотровой и буфетной.

– Вы просили меня показать вам anamnèse[6]. Вот, извольте.

– Да-да, это замечательно, премного благодарен. Ммм… Я невысокого мнения и о Сикорском и о Попове, уж простите. Но это касается исключительно их выводов и методов лечения. Однако как клиницисты они весьма и весьма компетентны. Ergo, их исследованиям – ровно до того момента, когда они начинают анализировать – вполне можно доверять. Вы правы, что к ним обращались – всё равно в России лучше никого нет, разве что Бехтерев, но, как я слышал, ныне он берёт пятьдесят рублей за приём. Я посмотрю ваши записи. По особенно сложным случаям я иногда консультируюсь с профессором Блейлером. Да-да, тем самым. Он отчего-то мирволит мне. Почта в клинику Бургхолцли и обратно идёт дня три, плюс столько же дадим старику на то, чтобы обстоятельно подумать. Покуда же прошу вас следовать моим давешним рекомендациям. Пейте воду, побольше гуляйте – горы в умеренном темпе тоже не возбраняются, ну и порошки-с… не забывайте, дважды.

Маркевич кивнул.

– Кстати о почте, Антонин Васильевич, мне бы представиться её превосходительству. У меня к ней письмо, я вам говорил.

– Не ничего проще, – ответил Веледницкий. – Анна Аркадьевна уже спрашивала о вас, поскольку обладает сверхъестественным даром узнавать о всех новостях в санатории даже раньше меня. Шучу, шучу. Я обычно заглядываю к ней после обеда – всё же генерал-майорша… и только что в точности передал всё, что вы меня просили во время нашего… гм, ознакомительного приёма. Вас она, кажется, не помнит, а вот при словах «Александра Георгиевна» весьма оживилась, весьма. Да вы идите, идите: Анна Аркадьевна, даром что её предки разливали меды царю Феодору Иоанновичу, обожает изображать доступность. Там у дверей обычно маячит её немка, вот она и доложит.

– Ну, садись, садись, нечего тут. – Сейчас она больше всего походила на тётушку Маро, только без акцента и без усов. Говорила генеральша немного в нос и глотая «л» – Ты из каких Маркевичей, смоленских (у неё вышло «смойенских») или тамбовских?

Его почему-то совершенно не коробило это «ты» и даже необходимость отвечать на вопрос, бестактность которого она вряд ли понимала. Прежде чем ответить, Маркевич успел оглядеться и заметил, что даже в комнате санатория генеральша (ну, или скорее, Луиза Фёдоровна) поддерживала совершенно домашний уют. На стене вместо несчастного пейзажика разместилось полдюжины выцветших карточек. Правда, ни на одной не было самой Анны Аркадьевны, ни в юности, ни в старости, зато присутствовал седой длиннобородый старик в чёрном платье восьмидесятых годов, чей профиль с характерной горбинкой выдавал прямого – даже непосредственного – предка Анны Аркадьевны, ещё один старец, но бритый, со свитским шитьём на воротнике и обшлагах, при эполетах и владимирской звезде, и, наконец, поджарый наглоглазый мичман в галунном сюртуке, запечатлённый точно в такой же позе, как царь-освободитель на портрете Тюрина. Эти три карточки были очень старые, никак не позже семидесятых годов. Имелись и два групповых снимка и вид красносельского ипподрома, с подписью.

Тахта была покрыта камчатым покрывалом с грифонами и львами – такой роскоши от Веледницкого (вернее, от мадам Марин) ждать не приходилось, трюмо было сплошь заставлено серебряными коробочками и хрустальными флаконами, на полу лежал не невшательский тряпочный половичок, как у Маркевича, а добротный, хотя и несколько поживший килим. В довершение всего – а точнее, вершиной – на столе возвышался настоящий шемаринский самовар, отличавшийся тем нечеловеческим блеском, который может придать металлу только раствор щавелевой кислоты, да и то в умелых руках.

– Из смоленских, votre Excellence, – он не смог удержаться от соблазна, она кивнула:

– Вы не смогли бы уязвить меня сильнее, даже если бы подумали ещё час. Но хорошо же. Доктор Веледницкий сказал, что вы магистр и изучаете цыган. Я знавала магистра, который изучал религиозные воззрения селенитов, и магистра, защитившего диссертацию о перспективах алюминиевой нити в изготовлении позументов. Но о Zigeunerforschung[7] я не слышала никогда.

– Доктор Веледницкий всё немного приукрасил. Я не магистр. Я всего лишь пишу диссертацию. Также не совсем верно утверждать, что она посвящена цыганам, то есть цыганам в том смысле, в котором это слово только что употребили вы. Я занимаюсь енишами. Не торопитесь поднимать брови, если бы про них знали всё, не было бы никакого интереса. Ениши – это белые цыгане. К настоящим цыганам, рома, они, кажется, не имеют никакого отношения. Они не просто европеоиды, они именно европейцы. Во всяком случае, не меньшие, чем в Тамбове. Но образ жизни их, манеры, обычаи, наряды – всё чисто цыганское.

– Как забавно. – Она склонила голову, габсбургский профиль исчез. – Обещайте, что вы расскажете мне после.

Маркевич кивнул.

– Давайте же покончим сперва с вашим ремеслом письмоноши. Давненько мне не доводилось получать почту подобным образом.

Маркевич протянул ей конверт, слегка смятый от ношения в кармане пиджака, она положила его, не вскрыв, на крышку бюро.

– Мы с Шурочкой не переписывались уже бог знает сколько. Тем приятнее получить от неё весточку. Сорока ей ещё нет, верно? Она, кажется, года на три старше моего Сержа. Удивительное дело: я беседую с племянником ровесницы собственного сына.

– Ну, это стечение обстоятельств, – улыбнулся Маркевич. – У нас всего девять лет разницы.

– Всё равно. Шурочка – ангел, конечно… Я сама овдовела рано, как вам, должно быть, известно, но всё же не в двадцать два. Она поздно начала выезжать – ваша бабушка, Степан Сергеевич, была, вероятно, дамой удивительно строгих нравов. («Ещё бы», – подумал Маркевич.) Вероятно, это тоже сыграло свою роль, да-с. Она по-прежнему в имении?

– Да.

– Я бы не смогла. Ну, положим, в Петербурге ей нездорово. Москва, конечно, ужасный город, дурно устроенный и ещё хуже управляемый, но есть же Киев, Варшава, Одесса, наконец. Запереть себя в этом ужасном Прихвостневе…

– Выхвостове.

– Пусть Выхвостове. Никогда не понимала прелестей деревенской жизни. Два месяца летом на даче – ещё куда ни шло, хотя мне и этого много. Пахнет чёрт знает чем, комары да мухи, сено под ногами. И сырость, эта вечная сырость. Почему тут не сыро, а у нас – сыро? Везде, даже в кумысолечебнице под Саратовом.

– Здесь всё-таки горы, – заметил Маркевич.

– И прекрасно. Значит, надо жить в горах. У моей знакомой дача в Ливадии, зовёт меня уже лет пятнадцать, все никак не соберусь.

– Замечательное место.

– Бывали там?

– Мало найдётся в Крыму мест, где бы я не бывал. Но вы, вероятно, хотите прочесть письмо? – спросил Маркевич, вставая.

– Бог с вами, голубчик. Ещё успею. Давайте ещё поболтаем. Кто ещё с вами приехал? Я видела какого-то натурального кавказского князя. Безобразие, что здесь нет курлиста. Приходится всё узнавать самой.

Он снова сел.

– Это господин Тер-Мелкумов. Он действительно кавказец, хотя не князь, а спортсмэн. Вы о нём, вероятно, слышали.

– Как человек может быть «спортсмэном»? Нет, ничегошеньки о нём не знаю. Кто он такой? Служит?

– Воздухоплаватель, альпинист, велосипедист, гимнаст. Отставной поручик, кажется. Собирался участвовать в Олимпийских играх, да, похоже, денег на поездку не собрал.

– И поэтому приехал в Швейцарию?

Маркевич развёл руками.

– Не могу знать-с. Господин Тер-Мелкумов не самый разговорчивый малый, как я заметил.

– Это прискорбно. Я на старости лет стала грешить одновременно общительностью и любопытством. А здесь, надо признаться, весьма богатая пища и для того и для другого.

– Расскажите мне об остальных. В качестве quid pro quo.

– Какой хитрец. Вы мне про одного господина Тер-Мелкумова, причём два слова, из которых я ничего о нём не поняла, а я вам про весь санаториум? Впрочем, извольте.

Луиза Фёдоровна вошла без стука. На подносе был стакан воды. Горничная извлекла из перламутровой таблетницы, стоявшей на трюмо, какую-то пилюлю и подала Анне Аркадьевне вместе с водой. Потом так же молча удалилась.

– С кого же начать? – Анна Аркадьевна осушила стакан по-мужски, залпом. – Самый интересный здесь человек – это секретарь Лаврова, так что начну я не с него. Доктор Веледницкий мне нравится. Он, конечно, человек несколько поверхностный и привыкший прятать своё презрение к человечеству за весьма посредственным остроумием, но он начитан, воспитан и хорошо одевается – единственный в пансионе человек, который может похвастаться таким сочетанием качеств. Как врач, впрочем, полное ничтожество, без конца рассуждает о прогулках и значении чистого горного воздуха. Зато любит поесть, знает толк в гастрономии и обеспечивает мне сносный стол: я, как вы, вероятно, заметили, обедаю отдельно. Вольнодумец, но осторожный. Почти в открытую живёт с мадам, что, как бы это ни показалось вам странным, мне скорее по нраву: человек не должен притворяться из ложных соображений долга и общественной морали.

– Исчерпывающе, – засмеялся Маркевич. – А Николай Иванович, с которым у вас вышла дискуссия о Чулкове?

– А, так вы уже в курсе наших маленьких склок. Господин Лавров рассказал? Он ужасный болтун. Да нет, не Скляров. Лавров. И писатель, на мой вкус, совершенно никудышный. Слишком провинциален для декадента, слишком образован для реалиста. Так, ни то ни сё. «Тени от ресниц беспощадно старили её лицо». Но, признаться, чертовски трогателен по отношению к супруге. То приносит ей шаль, то чашку чаю, то без конца выспрашивает у Веледницкого, чем именно тот её потчует. Она тихоня, но уверена, что только с виду. Ну и не его круга, безусловно.

«Она хотела сказать “не нашего”, но не уверена, что в “наш” можно записать меня. И выкрутилась прямо на лету. Генеральша, что поделаешь. Хватка».

– Она, кажется, настоящая красавица, – сказал он.

– Слишком яркая на мой вкус, – кивнула Анна Аркадьевна, – но безусловно хороша собой. Вы не знаете, где этот Лавров её откопал?

– Помилуйте, я о её существовании не подозревал до вчерашнего дня.

– Надо у господина Склярова потихоньку спросить. Вот уж кто всё про всех знает. Знаете, как его называет Фишер? «Красный попик». Он действительно ужасно смахивает на сельского иерея.

– Он сын священника. И сам учился в семинарии пару лет. До тех пор, пока его овдовевший отец не принял постриг. Юношу тут же прозвали «монаший сын».

– Ужасно. Поэтому он захотел разнести в клочья Государя?

– Никого он не хотел разнести, votre Excellence. Он в народ ходил. С книжками. Ну, а потом каторга, побег, впрочем, вы все это и без меня знаете.

– Как забавно, – опять сказала она и наклонила голову. – Опять рассказываете вы, а не я.

– С удовольствием возвращаю вам жезл рапсода. Давеча господин Лавров язвил по поводу вовлеченности Николая Ивановича в хозяйственные дела пансиона.

– Они вообще не очень поладили, – она снова кивнула. – Господин Скляров не нашёл ничего предосудительного, что секретаря господина Лаврова разместили в комнате, выходящей на горы, рядом с Луизой Фёдоровной. Лавров назвал Склярова «отставным социалистом».

Маркевич рассмеялся.

– Я тоже нашла это забавным. А вот господин Скляров нахохлился и два дня с Лавровым не разговаривал. Госпоже Лавровой пришлось их мирить.

– А господин Фишер так и остался в задней комнате.

– Его, судя по всему, это беспокоит меньше всего. Правда, он, кажется, кашляет, а Луиза Фёдоровна находит, что в задних комнатах сыровато. Но он держится молодцом. Его полное имя – Товия Гершев Фишер. Впрочем, Лавровы зовут его Глебом Григорьевичем, так как «Товия» означает «угодный богу», а «Глеб» якобы – производное от «Готлиб», что то же самое, только по-немецки. Впервые в жизни живу под одним кровом с иудеем.

– И как вам?

– «Теперь столкнулись с нигилистом, сим кровожадным чадом тьмы». Он мне нравится, что скрывать. Он вовсе не дикарь и от него не пахнет чесноком, если вы это имеете в виду.

«Её корпулентность добавляет ей обаяния. Полные люди вообще в возрасте выглядят добрее. И её блестящий ум уже не выглядит таким вызывающим. Александрин, которая, конечно, во всём ей ровня, иначе они не смогли бы подружиться, в старости будет не такой. Будет прямой и элегантной, как бизань, но все равно – “злой старухой”, méchante staruha. Именно потому что сохранит свою девичью фигуру».

– Зачем брать с собой на курорт секретаря? Господин Лавров здесь работает?

– Сомневаюсь. Они с супругой много гуляют, насколько мне известно. И собирают гербарии. Господин Лавров как-то обмолвился про своё увлечение ботаникой. Позавчера он что-то пытался сушить в буфетной, пахло оттуда отвратительно. Нет, меня там, конечно, не было. Но Луиза Фёдоровна нашла запах невыносимым. Но по мне, так пусть гуляют – Фишер обычно остаётся в доме и мы с ним славно болтаем перед обедом.

– О чём, ежели не секрет?

– О, он весьма разносторонне начитан. Довольно хорошо разбирает по-английски, которого я, представьте, совсем не знаю. Do, does, did, done. Он привёз с собой нового Веллса и читает его мне, можете себе представить, прямо с листа и сразу по-русски.

– Смотря откуда он родом. Ежели из Царства, то его образованность неудивительна. В Варшаве есть типография Фишера.

– Насколько мне известно, наш Фишер откуда-то из южных губерний. И вообще, по-моему, вырос в деревне. Во всяком случае, коров он не боится – а они тут, бывает, идут стадами, Луиза Фёдоровна вчера практически вскочила на изгородь.

За дверью что-то хрюкнуло и генеральша на секунду осеклась. «Интересные отношения», – подумал Маркевич, а вслух сказал:

– Ну а господин велосипедный фабрикант?

– Я думаю, он убийца.

Маркевич приподнял брови.

– Ну или клятвопреступник по крайней мере. В жизни не видела более застёгнутого человека.

– Ну, это, знаете ли, ещё не довод.

– О, у меня чутье на такие вещи, – сказала генеральша. – У него усы, как у того поляка.

– Какого поляка?

– Который травил своих жён рвотным и притворялся англичанином.

– А, Клосовский.

– Вот именно. Между прочим, он, кажется, вдовец. И кроме того, очень много ест. Луиза Фёдоровна утверждает, что после ужина он заходит в буфетную и мадам Марин там ему накрывает ещё отдельно.

– Во всяком случае, на человека, нуждающегося в укреплении нервной системы, господин Шубин не похож.

– Луиза Фёдоровна полагает, что у него нервная диспепсия желудка. Боюсь, от сверхштатных ужинов мадам Марин она только усилится.

Она взяла со столика тонкий мундштук белой кости и несколько раз провела им под собственным носом. Украдкой бросила взгляд на дверь, вздохнула, положила мундштук на место и, поняв по лицу Маркевича, что от гостя не укрылось подлинное значение этой манипуляции, неожиданно улыбнулась, второй раз после начала разговора. Маркевич ответил улыбкой же:

– В нашей колоде осталась одна карта, и это туз.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду Корвина, ваше сиятельство.

– Ах это, – улыбка сошла с её лица и она слегка передёрнула плечами. – Я его ни разу не видела. Собственно, и не имею ни малейшего желания увидеть.

Маркевич ей явно не поверил и она опять всё поняла.

– Да, вот представьте себе. Мой первый муж учился с ним в корпусе, и я не припомню, чтобы о нём когда-то говорилось.

– А остальные? Тоже безразличны к великому затворнику?

– О, это другое дело. Они-то только о нём и разговаривают. Этот ваш Корвин не кажет носа из-за двери своего домика никак не менее чем недели три, и Лавровы страшно расстроены, что они уедут, так и не взглянув на своего кумира даже одним глазом. Мы даже поспорили немножко. По мне, так он просто возомнивший о себе лихоимец. Не спорю, все эти анархисты, аболиционисты, les communards и прочие гайдуки – это очень интересно. Если читать об этом в «Ниве». Но иметь такого гайдука в тридцати саженях от собственной спальни – благодарю покорно. Впрочем, доктор уверяет, что выбраться оттуда невозможно – там какая-то особенная лестница. Господин Скляров вам ещё не прожужжал про неё все уши? Странно. Кажется, это вообще любимая тема его бесед. Он имеет к этой лестнице какое-то отношение: вроде бы сам придумал какой-то особенно хитрый замок или что-то в этом роде. Впрочем, я постаралась всё пропустить мимо ушей.

«Общительность и любопытство. Когда знаешь слишком много, трудно притворяться равнодушной. Впрочем, это удел всех вдов, неважно, сидишь ли ты в своём черниговском поместье или в водуазском пансионе. Новости льнут к тебе сами, как кошка к хозяйской ноге. Александрин возмущается местными сплетнями, но точно знает обо всех помолвках и, того хуже, изменах, об урожае льна, который ей нужен так же, как Фишеру ветчина, о цене на костромских выжлецов и о деликатной болезни благочинного. И тоже – не выходя из комнаты».

– А Луиза Фёдоровна разделяет ваше отношение к знаменитому соседу?

– Луиза Фёдоровна, мой друг, – сухо сказала генеральша, – разделяет отношение своей хозяйки ко всем предметам. По крайней мере, в пределах срока её службы.

Она встала, заслонив спиной фотокарточки на стенах. В ту же секунду распахнулась дверь – на пороге стояла Луиза Фёдоровна, тщедушная и маленькая, но всё равно такая же прямая и величественная, как хозяйка.

– Вас шдут внизу, Степан Сергеефич, – акцент у неё появлялся, судя по всему, только в возмущённом расположении духа.

Маркевич пробормотал что-то приличествующее случаю и вышел.

7. Мастер доступен всем людям

Оказалось, что его действительно звали, и не его одного.

– Это всё вы, – Елена Сергеевна Лаврова вытянула тонкую – только в лучевой кости, но отнюдь не в запястье – свою руку словно для поцелуя, ладонью вниз, но не направила её к губам Маркевича, а просто легонько провела по его плечу, отчего на лице Степана Сергеевича проступили ужасающие алые пятна, напрочь залив все веснушки. – Как только вы приехали, так сразу всё и получилось.

– Ну почему же именно я? – Пятна не только не проходили, но начали буквально источать жар что твоя печка-голландка. – Может, это Александра Ивановича фарт.

Александр Иванович Тер-Мелкумов курил, стоя в дверном проёме спиной к дому, чтобы никого не беспокоить дымом. Все ему были за это благодарны: табак у него был страшно вонючий, крепкий, привезённый, видимо, прямо с Кавказа, никто не знал – какой именно.

(Они с Маркевичем спустились в холл почти одновременно и застали там остальных: чета Лавровых была в тёмных макинтошах, один был довольно изящным – у него; Фишер – безучастный и какой-то усталый, и доктор Веледницкий – напротив, очень оживлённый – воевали с какими-то старыми зонтами, принесёнными мадам. Фишеру удалось, а Веледницкий махнул рукой и так и выбежал под дождь в одном жилете. Алексей Исаевич Шубин против обыкновения не сидел, а стоял, точнее – возвышался над каминной полкой. Сигара его опять была потухшей, а какие-то там зонты и плащи и вовсе, вероятно, его не интересовали. Луиза Фёдоровна белой тенью спустилась и застыла на нижней ступени лестницы – её превосходительство явно хотела быть в курсе всего. Пока доктора не было, Лаврова успела рассказать опоздавшим всё: что Веледницкий вернулся с ежедневного осмотра Корвина и Корвин вдруг попросил напомнить, кто именно сейчас живёт в пансионе; и когда Веледницкий в общих чертах – или как он выразился, grosso modo – рассказал, Корвин согласился их всех принять. И что дело ещё может не сладиться, так как Корвин прилёг отдохнуть, поэтому Николай Иванович караулит у Ротонды, как сказал доктор, «в передовом пакете». «В пикете», – машинально поправил её муж.)

Услыхав замечание Маркевича, Тер-Мелкумов отклеился от дверного косяка:

– Бог с вами, Степан Сергеевич, я нэвэзучий.

– Николай Иванович преисполнен пессимизма, вероятно, это от погоды. Но будем надеяться на лучшее, – доктор Веледницкий смешно стряхивал руками с себя крупные капли дождя. – Давайте-ка пока я вам вот что объясню. В качестве, так сказать, conditio sine qua non[8].

Мадам вынырнула из буфетной с чашкой чего-то дымящегося. Так как не пахло ничем, Маркевич решил, что это травяной чай. Веледницкий поблагодарил, принимая. Никому другому ничего не было предложено – с другой стороны, и промок пока тоже только один Веледницкий.

– Как вы знаете, последние шесть лет я являюсь лечащим врачом Льва Корнильевича. Я не самое большое светило в мире, что скрывать, поэтому по состоянию его здоровья постоянно консультируюсь с первыми головами нашего цеха – с Крепелином, с Блейлером. Диагноз, поставленный нами совместно, звучит как dementia praecox, в её частном случае, а именно – dementia paranoides – если пользоваться классификацией профессора Крепелина, хоть её не все врачи и принимают. Как вы тоже, возможно, знаете, первые признаки этого заболевания Лев Корнильевич обнаружил у себя сам около семи лет назад. Он жил в это время в Париже, ему захотелось поговорить с русским врачом. Так – чисто случайно – в жизни Льва Корнильевича появился я. Когда стало понятно, что болезнь прогрессирует, Лев Корнильевич вложил значительные средства в этот санаторий – вернее, в те руины, которые были здесь после пожара тысяча восемьсот девяносто девятого года. Он сам спроектировал Ротонду, безопасный для себя и окружающих флигель. А когда приступы участились, переехал сюда из Парижа. Последнее время его состояние если не улучшается, то может быть описано как стабильное. Однако же, – Веледницкий сделал паузу, – я бы хотел предупредить всех вас вот о чём.

– В Ротонде – если мы туда попадём – нам следует встать полукругом, так, чтобы ширма, за которой спит Лев Корнильевич, всё время была у нас перед глазами. Ни в коем случае ничего не трогайте, главным образом – книги. Разумеется, категорически запрещено подниматься на антресоли.

– Антресоли? – спросил Маркевич, оглядываясь, куда бы пристроить обувной рожок: из всех методов борьбы с влагой он предпочёл галоши, заботливо предоставленные пансионом своим постояльцам. Глянцевая их флотилия была выстроена мадам у самой двери и здорово мешала проходу.

– Всё увидите, Степан Сергеевич, всё поймёте. Площадь Ротонды невелика, но нас как раз не чрезмерное количество, чтобы тесниться. Что же ещё… Да! Иногда Лев Корнильевич одаривает своих посетителей. Это может быть и что-то ценное, например, книга из его библиотеки или фотокарточка, а может быть… ну, скажем, огрызок карандаша или кусок угля из камина. Заклинаю, ни от чего не отказывайтесь, даже если это вам совершенно не нужно. Можете просто отдать потом это мне.

Он покосился на Елену Сергеевну, которая принялась рыться в сумочке, из которой извлекла карточку Корвина. Это был самый известный его портрет, сделанный лет пятнадцать назад, растиражированный всеми иллюстрированными журналами мира и украшавший фронтисписы «Диалогов» и полного собрания сочинений. Волосы ниспадали по простой рабочей блузе, открывался высокий лоб, роскошная борода уходила за нижний край карточки, взгляд из-под густых бровей был строг и одновременно ясен.

– Совершенно исключено, – отрезал Веледницкий, предупреждая её вопрос. – Никаких автографов. То же касается книг, если вдруг кто-то имеет их у себя.

– Но почему? – ещё пять минут назад возбуждённая и почти счастливая, теперь она, казалось, готова была заплакать.

– Во-первых, потому что Лев Корнильевич считает, что подобные вещи подобает делать только артистам. А во-вторых, он сейчас выглядит совсем по-другому, – Веледницкий улыбнулся. – Вам, наверное, тоже было бы неприятно смотреть на свой портрет с неудачной причёской?

– Что значит «совсем по-другому»? – спросил Лавров.

– Три дня назад он вдруг захотел увидеть цирюльника. Здесь, в деревне, никаких цирюльников нет, но выяснилось, что Николай Иванович довольно ловко управляется с ножницами. При некоторых невесёлых обстоятельствах научился. Справились, в общем, мы с ним вдвоём – видеть при этой процедуре мадам, не говоря уж о мадемуазель, Лев Корнильевич категорически отказался. В общем, те, кто рисует себе в воображении облик бунтаря с развевающейся гривой, – доктор снова улыбнулся, – будут, вероятно, разочарованы. Более всего Лев Корнильевич сейчас похож на американского шкипера.

– Доктор! – вдруг сказал Шубин. И вновь замолчал, словно за один день исчерпал годовой запас звуков, предназначенных для произнесения вслух.

Прозвучало, как ни крути, грубовато, точно полового в трактире зовёшь. Как ни странно, Веледницкий не удивился. Но ответил не сразу.

– Я помню вашу просьбу, да. Конечно, все знают, что Корвин никого tête-à-tête не принимает. Это во всех путеводителях написано. Но когда имеешь дело со Львом Корнильевичем, никогда ни в чём нельзя быть уверенным. В прошлом году он не принял ни Аксельрода, ни Савву Морозова. Председатель общества анархо-этатистов из Нью-Йорка прожил две недели, пока все деньги не вышли, да так и уехал ни с чем. А вот мэру Эгля уделил полтора часа и позволил себя сфотографировать. Этой весной здесь – в деревне, разумеется, не в пансионе, я не держу гостиницу для поклонников Льва Корнильевича – остановился один священник из-под Тулы. Несчастное, разочаровавшееся в вере создание. Его Корвин тоже принял. И Бунин вот недавно удостоился – правда, говорил только он сам, Лев Корнильевич так ничего и не сказал, кроме «Благодарю вас», почему-то на испанском. В любом случае, думаю, что попробовать можно, но, конечно, только через меня или Николая Ивановича. Обращаться с просьбой о приватной аудиенции при других посетителях не только бесполезно, но и, так сказать, чревато.

Шубин пожал плечами и если и хотел что-то сказать, то всё равно бы не успел, потому что на террасу влетел Николай Иванович в видавшей виды крылатке и промокшей насквозь шляпе с широкими обвислыми полями. Вид Николай Иванович имел сияющий:

– Господа! Господа! Лев Корнильевич проснулся и, кажется, имеет благосклонность вас увидеть. Кстати, и дождь утих, пока я сюда бежал-с. Всё, так сказать, одно к одному.

– Ну-с, – сказал доктор Веледницкий, ставя пустую чашку на столик, – ad rem!

8. Чьи глаза ещё не открылись

Ротонда вблизи оказалась… ротондой. Её зодчий вряд ли мог похвастаться изысканным вкусом, но основы архитектуры ему где-то преподали весьма твёрдо: из бурых американских кирпичей он возвёл на уступе скалы круглое в плане здание, увенчал его низким, точно ермолка, куполом, а остаток кирпичей отважно пустил на некое подобие пилястр – впрочем, только со стороны, видной с лестницы.

Собственно, они стояли у края пропасти, дно которой терялось в головокружительной глубине. (Лёгкий шум указывал, что там, на дне, – река или во всяком случае некий горный поток.) Но на расстоянии саженей трёх от поверхности здесь имелся полукруглый уступ в десяток шагов в поперечнике. На этом уступе и построили Ротонду, прямо на самом его краю. Если сориентировать её поперечное сечение по сторонам света, то северная, восточная и юго-восточная части внешней стены выходили прямо в бездну, а западная и юго-западная – на уступ, где образовался небольшой внутренний дворик. По оставшимся свободным краям уступа, северо-западному и южному, построили ограду из местного камня – такой высоты, что изнутри преодолеть её без посторонней помощи было невозможно – равно и как воспользоваться оградой в виде импровизированной подставки для проникновения снаружи. В общем, в итоге получился рукотворный колодец неправильной формы, половину окружности которого образовывала скала, а половину – стена Ротонды и каменные ограды. Сама Ротонда была высотой саженей в пять, возвышаясь над краем обрыва не только крышей-ермолкой, но поясом из стрельчатых окон, выходивших как в пропасть, так и во дворик. Все они, как объяснил по дороге Скляров, были наглухо заперты и мылись только изнутри, и то не чаще раза в год.

(Доктор Веледницкий составить им компанию отказался. «Не знаю уж, отчего, да только Лев Корнильевич в последнее время терпеть не может, когда мы приводим к нему посетителей вместе с Николаем Ивановичем. Прямо-таки из себя выходит. Однажды портрет Лассаля собственной работы за ограду выбросил и полную крынку молока следом. Так что я уж тут вас дождусь, да заодно и на письма отвечу». Уходя, Маркевич заметил, впрочем, что Веледницкий удалился отнюдь не в смотровую, а в буфетную, откуда уже вкусно пахло пассеруемым луком.)

Лестница, предмет гордости Николая Ивановича, была действительно сработана на диво. В откос каменной стены была вделана пара полозьев под удобным углом, они-то и служили лестнице и опорой, и средством передвижения. В обычное время она лежала на краю обрыва, делая побег из Ротонды совершенно невозможным. Когда доктор, мадемуазель или Николай Иванович навещали Корвина, то легко (даже мадемуазель) опускали лестницу по полозьям и фиксировали наверху двумя клиньями. Будучи втащенной наверх, лестница крепилась цепью к двум вделанным к скалу проушинам. Все это хозяйство фиксировалось внушительных размеров замком.

Внизу, во «дворике», царил известный кавардак. Аккурат посередине стояла однорогая шеффилдская наковальня на деревянном основании. Блестящая поверхность наковальни говорила о том, что находится она тут не в качестве декорации. Кроме того имелись здесь козлы, стол со стулом, поленница, старый шезлонг, треснувшая наискосок бочка и ещё куча всякого хлама, по большей части строительного.

Маркевич оглянулся и увидел, что их экскурсионная группа поредела: Шубин остановился на полпути между домом и Ротондой и с видимым облегчением уселся на скамью (их тут было несколько – явно установленных усердием доктора) спиной ко всем. Визит в обитель гения его, очевидно, перестал интересовать, коль скоро носил коллективный, а не индивидуальный характер. Маркевич тоже присел, правда, на валун и принялся рассеянно следить за Николаем Ивановичем, который не отрываясь смотрел на купол.

– Чем это вы там увлечены? – не выдержал Лавров.

– Сейчас-сейчас. Не торопитесь.

Ждали они недолго. Тонкая струя дыма потянулась из узкой металлической трубы, которую никто из посетителей сразу и не заметил и которая, несомненно, принадлежала какой-то печке или камину внутри Ротонды. Двух секунд оказалось достаточно, чтобы понять, что дым этот – белый.

– Habemus papam, – пробормотал Лавров.

– А что именно он сжигает, чтобы гарантировать цвет? – одновременно с ним спросил Маркевич.

Скляров не ответил. Он наклонился к валуну, на котором восседал Маркевич и жестом попросил того встать. Затем без труда засунул руку под камень и извлёк ключ с прихотливой бородкой. Под камнем оказалось небольшое, невидимое снаружи углубление, аккуратно обделанное изнутри жестью.

Лестницу опустили. Скляров сбежал по ней, не сказав остальным ни слова и не подав никакого знака, но этого и не требовалось: все понимали, что вопрос предоставления аудиенции ещё вовсе не решён окончательно и требует недюжинных дипломатических усилий со стороны Николая Ивановича.

Гости растерянно столпились около лестницы, не зная, спускаться ли им или ждать тут. «Довольно высоко», – заметила Лаврова, заглянув вниз. «Мне всё равно придётся спускаться первому, а тебе второй», – тихо сказал её муж, осторожно скосив взгляд на пепельно-серую юбку-клинку. Она кивнула.

Маркевич достал коробку с папиросами, однако, подумав немного, убрал её обратно в карман: позвать вниз могли в любую секунду. Поскольку всеобщего молчания больше никто не прерывал, Маркевич принялся изучать окрестности – вокруг были поросшие горечавкой и незабудочником отроги, бурые осыпи, не поблёкшая несмотря на август зелень трав. Правее Ротонды он заметил хорошо расхоженную тропинку, вниз она явно уходила в деревню. Вероятно, это был ближайший от пансиона безопасный путь в горы, и Маркевич подумал, что прямо с утра, ещё до завтрака, прогуляется по ней хотя бы с полчаса. Он начал прикидывать, насколько для этих целей удобны его стоптанные почти до дыр «баннистеры», когда на тропинке показалось трое. Маркевич близоруко сощурился, но и его слабого зрения хватило, чтобы безошибочно определить одного – маленького, в комично широкополой шляпе с мятой тульёй с зелёным пером; тёмную куртку вместо пояса перехватывала верёвка – как местного жителя, скорее всего проводника, а двух других, одетых чисто, спускавшихся осторожно, не отрываясь смотревших себе под ноги, – как туристов. Оказавшись на ровной почве они остановились и тот, что шёл последним, извлёк из вещевого мешка фотоаппарат. Однако более ничего Маркевич разглядеть не успел, ибо в это мгновение раздалось что-то отдалённо напомнившее рёв гонного оленя (Лаврову), рык протодьякона, прочищающего горло перед многолетием (Маркевичу), эхо камнепада (Тер-Мелкумову) и трубление шофара (Фишеру). Маркевич вскочил со своего импровизированного трона. Лаврова прижалась к мужу и громко прошептала: «Сейчас мы увидим великого человека». И они действительно увидели.

Великий человек был наг. Лишь кожаный передник молотобойца прикрывал его чресла и внушительных размеров живот. Выйдя из Ротонды и став около наковальни, Корвин уставился на лежащий на её поверхности пятидюймовый гвоздь и начал время от времени примерять к нему тяжёлый короткий молот, но удара не наносил. Отсюда Маркевич мог уже хорошо его разглядеть. Выше среднего роста, с огромными в охвате конечностями и бычьей шеей, он походил сразу на Фальстафа, Портоса и Никиту Кожемяку – но уж никак не на американского шкипера, несмотря на то что подстрижен Корвин теперь был действительно коротко.

– Ух, – сказал безумец и переложил молот из одной руки в другую. – Уху-ух!

Николай Иванович замаячил в дверях, а потом тихонько вышел наружу, встал неподалёку, ничего не говоря. Увидав Склярова, Корвин резко обернулся и шагнул внутрь. (Маркевич бросил быстрый взгляд на Лаврову – та и не подумала зажмуриться; мускулы у Корвина были замечательные.) Николай Иванович последовал за ним, махнув призывно гостям, чтобы те спускались. Однако зайдя в Ротонду, плотно прикрыл за собой дверь, так что вся компания, спустившись (Лавров – первым, его жена следом за ним), была вынуждена столпиться во дворике.

– Ну-с, а что вы на это скажете? – спросил Маркевич у Лаврова.

На двери Ротонды был прибит герб. Правда, прибит он был вверх ногами, поэтому для того, чтобы его разглядеть, Лаврову пришлось встать к двери спиной да ещё и прекомично выгнуть шею.

– Щит разделён горизонтально на две части, из коих в верхней в лазурном поле крестообразно положены две серебряные стрелы, остриями обращённые вверх; а по сторонам их видны две шестиугольные серебряные звезды. В нижней части в червлёном поле чёрный ворон, имеющий голову, обращённую в правую сторону и стоящий на отрубе с четырьмя сучьями, двумя сверху и двумя снизу. У ворона во рту золотой перстень. Над щитом – золотой шлем с серебряной окантовкой. Вокруг щита червлёный намёт, подбитый золотом. Щит поддерживается двумя дикими обнажёнными покрытыми волосами людьми с поясом из листьев, держащими в свободной руке по дубине с уширенными концами.

– Какой талант пропадает, – тихо сказал Тер-Мелкумов.

– Это родовой герб Корвин-Дзигитульских, – Лавров сделал вид, что не услышал. – Щитодержатели добавлены при деде – командире шлюпа «Кронштадт», знаменитом исследователе островов Тихого океана.

…Дверь открывалась идеально тихо, видно было, что смазывали любовно, тщательно.

Они оказались в единственной комнате Ротонды – разумеется, комнате совершенно круглой. Здесь царил тот тип беспорядка, который принято называть «живописным» и который иные люди, как говорят, создают вокруг себя по соображениям истинного удобства. Меблировка включала в себя покрытый не слишком чистым шотландским пледом топчан, стол, несомненно бывший когда-то обеденным, но ныне явно использовавшийся не столько для приёма пищи, сколько для работы, о чём красноречиво говорили чернильные пятна на столешнице и какие-то реторты и колбы. Стульев не было видно, зато имелось кресло, достаточно высокое и широкое, чтобы с комфортом расположиться за столом. Часть комнаты была отгорожена ширмой, однако сдвинутой таким образом, что был виден туалетный столик. На полу лежали книги и шкуры – от последних слегка пахло, впрочем, не очень неприятно.

По всей окружности стен на высоте сажени в две располагались пресловутые антресоли – что-то вроде неширокого кольцеобразного балкончика с балюстрадой из простых балясин. На антресолях до самого купола стояли книжные шкафы, разделённые только окнами.

Стены были аккуратно выбелены, но вовсе не чисты: одну из них, около стола, от пола до самых антресолей покрывали начертанные углём математические формулы, какие-то не вполне законченные рисунки и обрывки надписей на разных языках – вместе это собиралось в немного безумный, но по-своему привлекательный узор. Маркевич машинально извлёк из кармана записную книжку и начал срисовывать в неё эти странные корвиновские фрески. Цитаты он записывал скорописью, а формулы, рисунки и ноты – как есть.

– Шампольоном решили стать? – Маркевич не до конца уловил, было ли в тихом вопросе Лаврова что-то кроме ехидства.

Склярова все ещё не было и разобрать его жаркий шёпот из-за ширмы не представлялось возможным. Очевидно было только то, что говорил один Николай Иванович.

– Как-то мало тут книг, – разочарованно сказала Лаврова.

– Вероятно, он взял с собой только самые необходимые, – заметил Маркевич. – У него в Париже была библиотека в восемнадцать тысяч томов[9].

Тер-Мелкумов присвистнул.

Фишер подошёл к столу и украдкой взялся было за лежавшую на нем тетрадь, но его быстро остановил укоризненный взгляд Лаврова. Тогда он принялся изучать стол. Здесь имелась вторая, маленькая наковальня, с прямоугольной станиной и двумя рогами – конусовидным и пирамидальным, а также огрызки карандашей, листы лучшей клерфонтейновской бумаги, в основном мятые или с обожжёнными углами, какой-то толстенький карманный молитвенник в чёрном кожаном переплёте, чернильница, ножницы с огромными кольцами и короткими лезвиями, мундштук, реторта, пинцет, такой тёмный, что, казалось, служил своим хозяевам уже минимум полстолетия, том Чехова на немецком языке, кресало (кремня Фишер не заметил), несколько явно старинных монет, очки без стёкол, огромный ржавый ключ, моток дратвы, надкусанная плитка табака Little Katie, оловянная пивная кружка, покрытая изнутри налётом такого цвета и толщины, что о его происхождении не хотелось и думать, серебряная ложка с трижды скрученной шейкой, несколько неразрезанных номеров Neue Zeit и «Атенеума», фривольная открытка, надорванная до половины, и новая пятидесятифранковая банкнота, пришпиленная к столешнице мебельным гвоздиком.

Гости довольно быстро заскучали: затворник явно не торопился. Лавров, задрав голову, пытался разглядеть корешки книг хотя бы на нижней полке антресолей, Фишер, прислонившись спиной к стене (на тут же испачкавшийся о побелку пиджак он не обратил никакого внимания), о чём-то думал, незряче уставившись в пустоту перед собой. Лаврова зевнула и машинально присела на какой-то табурет. Маркевич торопливо заполнял страницы записной книжки: он и впрямь почувствовал себя археологом, которого всего на несколько минут запустили в погребальную камеру фараона; только бы успеть, и успеть побольше.

– Двадцать пять минут, однако, – сказал Тер-Мелкумов, пряча часы обратно в жилетный кармашек. Он тоже явно устал стоять и отошёл обратно к двери, привалился плечом к косяку.

Но они всё же успели стать в послушный полукруг, быстро и чётко, хотя занавеска распахнулась так внезапно, что Маркевич едва не выронил карандашик, а Лаврова тихо ойкнула, вскакивая с табурета.

Поверх передника Корвин накинул видавший виды шёлковый халат, однако на попытку Склярова запахнуть его и затянуть пояс ответил резким и недвусмысленным жестом. Он был по-прежнему бос и с молотом в руках.

(«Он почти таков же, каким я рисовал его себе в своём воображении. Не гигант, но атлет, тип лица скорее адриатический, чем татарский, волосы гораздо темнее, чем принято изображать на гравюрах. Ни одного седого волоса. Брахицефалия, плоский затылок, продолговатое лицо с крупными чертами. Отчётливые вены на кистях рук. Взгляд вовсе не безумный, но настороженный и очень пристальный. Сильный запах давно не мытого тела, который его, по-видимому, совершенно не беспокоит. Длинные ногти на пальцах ног, но коротко обгрызенные – на руках. Буйная растительность на груди».)

Маркевич не слышал, как Скляров их представлял.

– …с супругой. Фишер, Глеб Григорьевич, секретарь господина Лаврова. Тер-Мелкумов, Александр Иванович, лейб-гвардии Сапёрного батальона отставной подпоручик. Маркевич, Степан Сергеевич, магистрант.

Корвин наклонил голову. Теперь он был совершенно похож на быка, изучающего матадора перед атакой.

– Я видел сон… Не всё в нём было сном. Погасло солнце светлое, и звёзды cкиталися без цели, без лучей в пространстве вечном; льдистая земля носилась слепо в воздухе безлунном. Час утра наставал и проходил, но дня не приводил он за собою… И люди – в ужасе беды великой – забыли страсти прежние… Сердца в одну себялюбивую молитву о свете робко сжались – и застыли. Перед огнями жил народ; престолы, дворцы царей венчанных, шалаши, жилища всех имеющих жилища – в костры слагались… города горели… И люди собиралися толпами вокруг домов пылающих – затем, чтобы хоть раз взглянуть в глаза друг другу. Счастливы были жители тех стран, где факелы вулканов пламенели… Весь мир одной надеждой робкой жил… Зажгли леса; но с каждым часом гас и падал обгорелый лес; деревья внезапно с грозным треском обрушались… И лица – при неровном трепетанье последних замирающих огней – казались неземными… Кто лежал, закрыв глаза, да плакал; кто сидел, руками подпираясь, улыбался; другие хлопотливо суетились вокруг костров – и в ужасе безумном глядели смутно на глухое небо, Земли погибшей саван… а потом с проклятьями бросались в прах и выли, зубами скрежетали. Птицы с криком носились низко над землёй, махали ненужными крылами… Даже звери сбегались робкими стадами… Змеи ползли, вились среди толпы, шипели, безвредные… Их убивали люди на пищу… Снова вспыхнула война, погасшая на время… Кровью куплен кусок был каждый; всякий в стороне сидел угрюмо, насыщаясь в мраке. Любви не стало; вся земля полна была одной лишь мыслью: смерти – смерти бесславной, неизбежной… Страшный голод терзал людей… И быстро гибли люди… Но не было могилы ни костям, ни телу… Пожирал скелет скелета… И даже псы хозяев раздирали. Один лишь пёс остался трупу верен, зверей, людей голодных отгонял – пока другие трупы привлекали их зубы жадные… Но пищи сам не принимал; с унылым долгим стоном и быстрым, грустным криком все лизал он руку, безответную на ласку, и умер наконец… Так постепенно всех голод истребил; лишь двое граждан столицы пышной – некогда врагов – в живых осталось… Встретились они у гаснущих остатков алтаря, где много было собрано вещей святых. Холодными костлявыми руками, дрожа, вскопали золу… Огонёк под слабым их дыханьем вспыхнул слабо, как бы в насмешку им; когда же стало светлее, оба подняли глаза, взглянули, вскрикнули и тут же вместе от ужаса взаимного внезапно упали мёртвыми.

Он помолчал, потом неожиданно запахнул халат и повернулся в профиль.

– И мир был пуст; тот многолюдный мир, могучий мир был мёртвой массой, без травы, деревьев, без жизни, времени, людей, движенья… То хаос смерти был. Озёра, реки и море – все затихло. Ничего не шевелилось в бездне молчаливой. Безлюдные лежали корабли и гнили на недвижной, сонной влаге… Без шума, по частям валились мачты и, падая, волны не возмущали… Моря давно не ведали приливов: погибла их владычица – луна. Завяли ветры в воздухе немом… Исчезли тучи… Тьме не нужно было их помощи… она была повсюду…

Скляров тихо поднялся и знаком указал посетителям на выход. Мужчины откланялись. Корвин стоял, опустив голову на грудь, так и не выпуская из руки молота. Гости немного потолкались в дверях, а затем гуськом двинулись к лестнице.

– Какое величественное безумие, – сказала Лаврова, обернувшись на Ротонду. Они поднялись наверх, Скляров закреплял лестницу. – Какой мощный поток образов.

– У Байрона? – рассеянно спросил Маркевич. – Несомненно.

9. Сиди долго – достигнешь успеха

Тер-Мелкумов стоял у края террасы и, вцепившись в балюстраду, смотрел на горы. Дождь не возобновился и Се-Руж решил показаться хотя бы на полчаса, но не привлёк ничьего больше внимания: все разошлись по комнатам готовиться к ужину.

Все – да не все.

– Послушайте, Александр Иванович, вы создали мне в поезде чрезвычайно много неудобств. Если вы собрались делать вид, что мы с вами незнакомы, то можно было хотя бы подать какой-то знак. Я же выглядел совершеннейшим идиотом, когда сперва к вам бросился, а потом должен был неуклюже изображать обознавшегося человека. Спасибо, хоть по морде мне не заехали.

Тер-Мелкумов ответил не сразу, а когда ответил, не обернулся:

– Есть такое понятие – канспырация, товарищ Янский.

– Не ломайте комедию, товарищ Лекс, – Маркевич снял запотевшие от частого дыхания очки и протёр их платком. – Всё в шпионов играетесь, в Фенимора Купера. Вы же прекрасно знаете, о чём я подумал в первую же секунду, когда вас увидел, что мне нужно от вас узнать. Какая, к дьяволу, конспирация, двое русских случайно встретились в Альпах. Тут такие истории каждый день, вероятно, случаются. Хорошо. Давайте хотя бы тут поговорим, пока все в себя приходят.

Тер-Мелкумов снова ответил не сразу.

– Мой старик-отец, перед тем, как покинуть этот бренный мир, – а надо вам сказать, дорогой мой Степан Сергеевич, что было ему тогда целых шестьдесят девять лет, – очень любил рассказывать одну и ту же историю. Признаться, она всем нам тогда порядком поднадоела. Он рассказывал её при каждом удобном случае: на похоронах, на свадьбах, на крестинах, на Вардавар и на день святого Саркиса, одним словом, всякий раз, когда находился хотя бы один слушатель. Я так часто её слышал, что запомнил почти наизусть. Принесите себе стул из столовой, здешние все сырые.

Маркевич, однако, остался стоять и только закурил папиросу.

– «В Константинополе у самого акведука Боздоган жил в незапамятные времена один армянин. Был он не молод и не стар, не худ и не толст, не высок и не низок. Всю жизнь он служил приказчиком у одного крупного торговца абрикосами, как когда-то его отец служил приказчиком у отца этого торговца. Купцы эти были османами, принадлежали к уважаемой фамилии, поставляли сухие фрукты в гарем. Этим как раз и занимался наш армянин. Два раза в месяц он приезжал на главный склад и лично отбирал лучший товар: крупную, слегка блестящую, цвета старой бронзы курагу, кайсу, наоборот, самую светлую и как бы матовую, и, наконец, редкостный даже для Константинополя аштак – целый абрикос, у которого перед сушкой удаляют косточку, из косточки извлекают ядро и вкладывают обратно в плод. Закончив отбор, приказчик наполнял абрикосами специальные корзины, большие, с двойными крышками, а затем следил, чтобы корзины аккуратно заворачивались в шали. И корзины, и шали, разумеется, всякий раз были новыми – но на эти расходы никто не смотрел, потому что поставлять фрукты в гарем это большая честь. Затем корзины грузились в повозку, всегда начисто вымытую и вычищенную, и наш приказчик лично усаживался за возницу.

Дальше Ворот Приветствия его, конечно, никогда не пускали, да у него и в мыслях не было, что можно проехать вглубь. Плосколицые служки в чистых халатах снимали одну за другой корзины под надзором стражников и сопя тащили их через Второй двор, направо, к кухням. Через несколько минут появлялся младший кухонный евнух – такой толстый и безобразный, что отворачивались даже стражники, и совал в руку армянину маленький кошелёчек с серебром. Деньги эти не покрывали даже стоимость корзин, не говоря уж о шалях, но ни нашего армянина, ни его хозяина это не волновало – честь дороже.

Так продолжалось месяц за месяцем, год за годом. Всё чаще и чаще стражники ленились подходить к самой повозке, оставаясь в благословенной тени платана. Служки, всё более толстые и неповоротливые, считали уже необязательным собственноручно стаскивать корзины и волочь их внутрь кухни. Наш армянин с лёгкостью стал делать и то и другое. Затем его стали пускать вглубь Второго двора уже на повозке К нему привыкли в кухне, не удивлялись, сталкиваясь с ним в одной из многочисленных клетушек, из которых, собственно, эти кухни и состояли. Пару раз стражники замечали знакомую тележку уже глубокой ночью, после того, как запирались ворота, но их сонные заплывшие глаза равнодушно скользили по ней, не останавливаясь.

Однажды ранней весной армянин уехал на несколько дней куда-то под Муш и привёз оттуда испуганного мальчишку, такого маленького и тощего, что никто бы не дал ему и тех одиннадцати лет, которых он был на самом деле. Пару месяцев он откармливал паренька, не выпуская из дома, потом начал потихоньку приучать к делам. Мальчик, когда отъелся и освоился, оказался на диво бойким и сообразительным, быстро стал заводилой детских игр в своём околотке (игр, впрочем, редких, ибо работы у приёмного отца хватало), обезьянничал на Базаре, в надежде заработать мелкую монетку от хохочущих купцов, а то и стянуть что-нибудь, что плохо лежит.

В канун курбан-байрама, в день Арифе, армянин приехал к Воротам Приветствия необычно рано. Лето в тот год вообще оказалось странно прохладным, а на заре было попросту зябко. Конечно, никто не вышел ему навстречу. Армянин стащил несколько корзин и поставил их у платана, а последнюю, самую большую и, вероятно, очень тяжёлую, затащил волоком внутрь. Он пропёр её через три кухни, а затем свернул в крошечный, занавешенный закуток, где обычно были свалены сломанные мётлы и щётки, помятые кумганы и подносы, гнутые ложки и прохудившиеся чаны. Пару раз в месяц сюда наведывался лудильщик, но последний раз он был здесь позавчера. В этом закутке армянин поставил корзину, а сам сел на пол рядом, предварительно задёрнув занавес.

Так он прождал ровно двадцать два часа.

Иногда он просовывал под шаль, прикрывавшую корзину, несколько обломков засохшей лепёшки, а тыква с водой, судя по раздававшимся из корзины звукам, там была с самого начала. Наконец, армянин отдёрнул покрывало и не говоря ни слова, ткнул указательным пальцем в тёмный коридор; мальчик из-под Муша гибкой тенью скользнул вглубь. Выждав ещё с четверть часа, он поднялся с пола сам и двинулся в сторону Ворот Счастья, которые соединяли своими крыльями западную и восточную стены Топкапы. Несколько минут он почти полз, каждый миг опасаясь стражников, но в ту пору в халифате царили мир и благоденствие – а мир и благоденствие наиболее споспешествуют бунтовщикам и убийцам.

Он пересёк таким образом Второй двор и, свернув направо, оказался во дворе Третьем, где если бы его просто поймали – его, уважаемого приказчика, известного не только младшему, но и старшему кухонному евнуху, почтенного горожанина, не заподозренного ни в чём предосудительном и ничего предосудительного не совершившего, – то без затей посадили бы на кол в присутствии дворцовой стражи, из которой впоследствии выпороли бы каждого второго, и они ещё должны были бы благодарить Всевышнего за такой исход.

Армянин неплохо ориентировался в этой части дворца, но иногда всё же откидывал полу халата, чтобы свериться с грубым чертежом, который он составлял, так или иначе, почти восемь лет. Но в этом не было нужды – он безошибочно добрался до нужной комнаты. Она была совершенно неотличима от остальных в этой части дворца – стены затянуты шёлком по дурацкой румийской моде, на полу мрамор, единственное окно и днём-то не пропускает света, а ночью – нечего и говорить. Узенькая дверь выходила на некоторое подобие балкона, и выйдя на него, армянин задрал голову вверх: прямо над ним было ещё окно и ещё один балкон, но добраться до него было немыслимо – без посторонней помощи, разумеется. Армянин тихо-тихо свистнул и где-то далеко наверху, почти невидимая в слабом свете луны появилась лохматая голова и через секунду к ногам армянина упала верёвочная лестница.

Бог знает, сколько времени он, сопя, взбирался по ней, преодолевая эти несчастные восемь локтей высоты. А когда он всё-таки добрался, то увидел на балкончике своего приёмного сына, ухмылявшегося ему своею обычною беззубою ухмылкой. Армянин молча и властно указал мальчику на крышу, и тот, насупившись сперва, всё же послушался и исчез, гибкий, как кошка, и незаметный, как Азазил. Армянин постоял с минуту и решительно толкнул изборчатую створку окна.

Он не различал ничего в кромешной темноте, но глаза скоро привыкли, и среди мраморных плит, шёлковых занавесей и толстой шерсти ковров он разобрал в углу тёплую лежанку, а на ней – груду одеял, образовывавших своеобразный холм, довольно таки крутой. В подошву этого холма, которая была обращена, по разумению армянина, к Мекке, он и вонзил свой узкий гератский кард.

Он рассчитывал, что спящий, опоённый гашишем – армянин точно знал, что тот ежевечерне его принимает – с перерезанным горлом толстяк умрёт тихо, позорно хрюкнув и захлебнувшись собственной тёмной кровью. Но армянину не повезло, и в последние песчинки жизни его жертва заревела утробным смертным рёвом – и тем выдала своего убийцу.

…Его поместили в тюрьму Румели-Хасер. Ислам не одобряет пытки – но для иноверца можно ведь сделать и исключение. Тем более для иноверца, убившего самого кызляр-агу, главного евнуха, хозяина гарема. Мучали его недолго – армянин был хотя и физически крепкий, но изнеженный, он с детства не выносил боли. Два раза его избили прямо в узилище – бамбуковыми палками и толстыми плетёными кожаными дубинками, которыми так славится Яффа, один раз спустили шаровары и прислонили к заднице бычий рог, просто дотронулись, не более – и он им всё рассказал. Как десять лет назад он приехал в Татван, на родину отца, ещё молодой и худой и куда более горячий. Он хотел жениться и знал, на ком: дочь местного священника как раз входила в брачный возраст, это была уважаемая семья, всегда тесно связанная с его собственной семьёй. Наш армянин собирался нанести священнику торжественный визит, но, к его невероятному удивлению, тот пришёл к нему на постоялый двор сам, накануне поздно вечером. Священник был краток: брак не может состояться. Армянин ничего не понимал. И тогда священник рассказал ему. «Знаешь ли ты, что у тебя была старшая сестра?» Армянин остолбенел. Нет, он этого не знал. «Ещё до твоего рождения, когда твой отец жил здесь. Однажды она пропала. Твой отец всем рассказал, что она сорвалась со скалы, когда они возвращались из Битлиса, поэтому он уезжает из нашего города в столицу, не в силах больше жить здесь, где всё напоминает ему о дочери. Но всё это было неправдой. Много лет спустя старый Гегам, служитель битлисского караван-сарая, вернувшийся умирать в наши края, рассказал, что в ту самую пору, когда пропала твоя сестра, в Битлис приехал караван из Константинополя, а с ним – огромный молодой арап с озера Борно. Поползли глухие слухи, что этот арап – новый кызляр-ага и эта поездка – его первая на новой должности. Твоего отца видели около караван-сарая, где остановился арап, видели, что из Битлиса он выехал уже один. Он продал твою сестру в гарем. Его счастье, что он догадался сразу же уехать отсюда, иначе ему бы не смыть этот позор вовеки. Я не могу отдать свою дочь за сына человека, который торгует своими детьми».

Армянина повесили за ребро прямо во дворе Румели-Хасер. Свидетелей тому не должно было быть, но, говорят, что одна пара мальчишеских глаз всё же видела последние минуты жизни бывшего приказчика абрикосовой лавки. Он стоял посреди пыльного двора совершенно счастливый и лицо его навсегда запечатала улыбка человека, достойно выполнившего свой долг».

– Как умер мой отец? – спросил Степан Сергеевич Маркевич.

– Насколько мне известно, в точном соответствии с полученными указаниями. Человек, которому вы доверяли, трижды навещал вашего отца в течение недели в «Метрополе», что в доме Лалаева. На Врангельской, знаете? Там ещё раньше было Благородное собрание.

– Допустим. Продолжайте.

– Человек, которому вы доверяли, вёл с вашим отцом исключительно приятные для слуха обоих собеседников разговоры. Наконец, в воскресенье они отправились в Балаханы, смотреть тот самый участок, так не задорого и чисто случайно доставшийся человеку, которому вы доверяли, и на каковом участке, согласно результатам геологических изысканий, непременно должна быть нефть. В понедельник они собирались оформить переуступку прав в пользу вашего отца.

– Они что, поехали вдвоём?

– Нет, отчего же. Их сопровождали десятник Каталин и возчик Али Тагиев, которого посоветовал ваш единокровный брат. По дороге человек, которому вы доверяли, предложил осмотреть одну из нефтяных ям, точно такую же, какую скоро выроют на деньги вашего отца на свежекупленном им участке. Ваш отец был впервые в Баку и, конечно, с охотой согласился. Их бричка долго петляла среди, казалось бы, совершенно одинаковых ям, пока десятник не сказал: вот такая подойдёт. Они подошли к яме – вокруг по случаю воскресенья никого не было, даже сторож куда-то пропал – и ваш отец заглянул в неё. Вряд ли он успел что-то разглядеть, потому что в это мгновение человек, которому вы доверяли, выстрелил ему в спину. Ваш отец упал в яму, а убийцы вернулись на бричке в город и разошлись. Человек, которому вы доверяли, пришёл к вашему единокровному брату, вернул ему револьвер и получил билет до Астрахани, куда и убыл на следующее утро. Больше мне ничего не известно[10].

– Где же был сторож?

– Мертвецки пьяный спал в своей каморке. Много ли татарину надо? Али Тагиев знал, к кому подсылать своих дружков-абреков. Когда обнаружили тело – как и предполагали убийцы, через несколько дней и то случайно, ведь на самом деле яма была давно заброшена, – сторож так перепугался, что чуть было не взял вину на себя. Но это было бы уже чересчур, и в городе появились листовки от имени Кавказской боевой организации федерал-социалистской партии, в которых сообщалось о «казни» очередного «врага трудового народа».

– Социал-федералистской, – машинально сказал Маркевич.

– Ну ашыблыс ребята немного, – ухмыльнулся Тер. – Какая разница, раз это всё равно выдумка. Но хорошая выдумка, нужно использовать при случае.

Они помолчали. Дверь на террасу приоткрылась и в ней показалась голова Николая Ивановича. «Ну где же вы? – крикнула голова. – Нехорошо к столу опаздывать!»

– Я всё же не понял соли вашей сказки, Тер, – сказал Маркевич. – Главный евнух здесь – вовсе не виновник страданий вашего армянина. Он всего лишь инструмент, пешка в руках обычая.

– Вы действительно ничего не поняли, – грустно сказал Тер-Мелкумов. – Армянин должен был отомстить. Но не мог же он убить собственного отца?

9. Из дневника Степана Маркевича

1/VIII-1908

На ходу. Всё это имеет вид какой-то скверно разыгранной комедии. Скляров, пересекающий гостиную, плотоядно оглаживает жилет. Фишер выходит из общей уборной первого этажа, но звука воды не слышно. Лаврова (из столовой, громко) требует от мужа толкования давешнего корвиновского бреда. Он, разумеется, безумен. Но не более безумен ли Тер?

10. Что ты делаешь! Что ты говоришь

– Вот вы давеча сказали – dementia praecox, – сказал Борис Георгиевич Лавров в самом конце ужина, сегодня порядочно запоздавшего из-за визита в Ротонду и потому особенно невкусного; от вечернего чая все и вовсе дружно решили отказаться. – И что же это за заболевание в целом?

– Это вопрос одновременно простой и сложный, – сказал доктор Веледницкий, присоединившийся на этот раз к постояльцам аккурат к десерту. – Простой, потому что различие между формами слабоумия теперь преподают даже на фельдшерских курсах. Сложный – потому что, как я уже сказал, общепринятой классификации нервных болезней до сих пор не существует. Великий Морель пятьдесят лет назад описал «раннее слабоумие» – «раннее» в данном случае противуположно понятию «старческое», но он был в плену ошибочных теорий о дегенеративном вырождении человечества и описанную им болезнь считал составной частью этого вырождения. Я употребляю термин dementia praecox так же, как его употребляет мой учитель Блейлер, – суть слабоумие приобретённое и не имеющее притом ничего общего с тем типом помешательства, которое Крепелин описывает как «маниакально-депрессивный психоз». Повторю – к терминам, которые я употребляю, нельзя относиться как к абсолютной истине, ибо нозология в нашей области медицины находится ещё в зачаточном состоянии.

Никто ничего не понял, но только Лаврова расписалась в этом, недвусмысленно зевнув.

Веледницкого, однако, это совершенно не смутило.

– О чём мы говорим в первую очередь? Об упадке умственных сил. И чем сильнее, мощнее, ярче был ум здорового человека, тем, конечно же, ярче его деградация. Бред, галлюцинация, частые и бессистемные перепады настроения, утрата гигиенического самоконтроля – вот с чем нам пришлось столкнуться. Вместе с тем нельзя сказать, что ничего не делается и – главное – что ничего нельзя сделать. Да, исцелить и даже хотя бы немного замедлить течение болезни мы пока не в силах, – но вы видели сегодня, что Лев Корнильевич пребывает в состоянии неопасном для окружающих и вовсе не совершенно пропал в умственном и нравственном отношении.

– Это, вероятно, и было одним из перепадов его настроения, – заметил Маркевич.

– Совершенно верно. Но и в настроении противуположном Лев Корнильевич отнюдь не буен, что бы там ни писал этот негодяй из «Телеграма», которого, к слову сказать, я даже не порог не пустил и всю свою пачкотню он сочинил, не выходя из «Берлоги».

– «Берлоги»? – переспросил Маркевич.

– Местная гостиница с ресторацией, – ответил Лавров. – Вообще-то она называется «Медвежья обитель». Весьма недурной погреб, между прочим.

– Борис Георгиевич! – в притворном ужасе воскликнул Веледницкий.

– Умолкаю, умолкаю, – улыбнулся Лавров.

– Перепады настроения? – спросил Тер-Мелкумов. – А в чём они ещё проявляются?

(Он отчаянно страдал от стола в «Новом Эрмитаже», больше всех остальных, и мучительно старался не подавать вида. Даже в Петербурге и Берлине он умудрялся питаться если не одной только бараниной – известно, что немцы баранины не едят, а Петербург это те же немцы, только крестятся справа налево, – то хотя бы напополам бараниной и говядиной, которую Тер ел по-американски, почти сырую. Он привык получать на завтрак бифштекс с яйцом, на обед – как минимум половину курицы и картофель по-пушкински и пирожки, на ужин – хотя бы суп или тушёное мясо с овощами. Здесь же не было ничего из вышеперечисленного, и Тер всерьёз размышлял, будет ли удобно время от времени исчезать в эту самую «Берлогу» – уж похлёбку на косточке там всяко должны подавать.)

– Было бы верхом бестактности подробно углубляться в подобные вопросы, – мягко ответил Веледницкий. – Но несколько вещей – из числа предметов, не относящихся к интимным, – я всё же упомяну. Например, Лев Корнильевич стал ранней пташкой. Один из его старых друзей и первых биографов, итальянец Ги, однажды заявился сюда на закате, будучи убеждённым, что именно в это время Корвин его примет – ведь Ги твёрдо помнил, что ещё сравнительно недавно его друг ложился спать перед рассветом, а вечер и первая половина ночи были самым продуктивным его временем. Увы! Нынче Лев Корнильевич подымается до рассвета. Или вот ещё странность. Он сделался левшой. Буквально года полтора назад. Вдруг ни с того ни с его стал писать левою рукою, да так бойко!

– И что же, правою совсем перестал пользоваться? – спросила Лаврова.

– Практически.

– Как интересно!

– Есть ещё более поразительные вещи. Всем известно, что Корвин отличается исключительной физической силой, которую с молодости поддерживал специально разработанной системой упражнений. Один американец в своё время выведал подробности этой системы и издал книжку, на которой недурно заработал. Так вот. Недавно мне пришлось выписывать пару рабочих, чтобы те передвинули мебель в Ротонде в соответствии с желаниями её обитателя. Я был немало удивлён, так эту мебель – вы видели, какая он основательная и тяжёлая, – Лев Корнильевич в своё время либо сработал сам, либо заказал по собственным чертежам. И уж, конечно, поселяясь в Ротонде, он всё это не очень движимое имущество расставлял собственноручно, ибо имел к этому и силу и желание – институт прислуги всегда был ему в тягость. Теперь же он недвусмысленно дал мне понять, что не в силах больше даже поменять местами кресло и пуф.

– Может быть, это то, что принято называть «старостью»? – заметил Маркевич.

– Нимало! – живо возразил Веледницкий. – Он, как вы заметили, легко управляется со слесарными инструментами, где нужны и глазомер, и точность, и ловкость, но его природная мощь, увы, более ему не нужна.

– Зато ему вдруг понадобился греческий язык, – вставил Скляров.

– Новогреческий? – спросил Маркевич. – Он же им превосходно владеет.

– Точнее, он более-менее владеет димотикой, простонародным, уличным греческим, языком рыбаков, контрабандистов и торговцев арбузами, – сказал доктор Веледницкий. – Кафаревусу же, высокий новогреческий, язык газет и парламентских дебатов, он как следует не понимает, ведь там, где он учился в молодости – на фелюках и базарах, – так никто не говорит. Я же вообще говорю о языке Платона и Аристотеля. Какового Корвин не знает и надобность в изучении которого всю жизнь с жарким упорством отрицал.

– Да, это известная история, – подтвердил Лавров. – Он считает древнегреческую философию порочной и тупиковой, а искусство той эпохи – пусть и прекрасным, но мёртвым. И потому не нуждающимся в том, чтобы на него тратить время.

– Совершенно верно. А вот давеча я обнаружил в списке заказываемых им книг – он время от времени передаёт мне листочек, и непременно карандашом – учебник Шенкля-Кремера.

– В чём же заключается лечение? – спросил Маркевич, когда все замолчали, обдумывая внезапно проснувшуюся страсть Корвина к учению.

– Увы, – ответил доктор, – исключительно в изоляции. Крепелин советует тёплые ванны, но Лев Корнильевич, к сожалению, впал, так сказать, в гигиеническую схизму и категорически уклоняется от водных процедур.

Мадам, будто сгустившаяся из воздуха, с бесцеремонностью, на которую никто не обратил внимания, сняла у доктора со скатерти прибор и довольно неожиданно добавила:

– Вот уж верно сказано: уклоняется. Если так пойдёт и дальше, придётся мне носить ему еду. Козочка страсть как боится: мало того, что похож на чёрта, так ещё и разит на две лиги. Сегодня опять вернулась чуть не плача.

Сделав это не слишком вежливое по отношению к самому знаменитому постояльцу пансиона замечание, мадам принялась убирать и остальные тарелки, не дожидаясь, пока гости встанут из-за стола. Впрочем, через пару минут за ним остался один Маркевич, рассеянно вертевший в руке спичечный коробок, с которого, казалось, он не сводил глаз. Веледницкий снова куда-то исчез, Лавров и Тер, стоя около массивного, тёмного старого дерева буфета, оживлённо вдруг заспорили о сравнительном качестве богемских и кавказских минеральных вод, Фишер напряжённо изучал сквернейшую из когда-либо созданных копий «Мадонны в скалах» на стене (мизинец Божьей Матери норовил лишить ангела правого глаза), Лаврова стояла за его спиной, кусая то губы, то кончик шифонового шарфа. Шубин двинулся было на свою любимую террасу, но застрял на пороге, сосредоточенно возясь с сигарным ножом – сама сигара на этот раз торчала из жилетного кармана. Потом он просто сел на козетку, не отвлекаясь от своего занятия. Тенью мелькнула Луиза Фёдоровна (Маркевич уже знал, что ей, как и её хозяйке, накрывают отдельно – но позже всех, и не в комнате, разумеется, а в буфетной). Скляров стоял точно посредине столовой и всем своим видом изображал страдание – Маркевич догадался, почему, и одобряюще улыбнулся старику, тот, заметив, комично развёл руками. Так прошло ещё минут десять. Наконец, Скляров не выдержал и решительно сделал шаг к Шубину:

– Алексей Исаевич, а вы ещё не видали закат над Се-Руж?

Это сработало. Шубина – Маркевич это буквально читал у него на лице – никакие закаты, кроме заката бессемеровского способа сталеплавления, не интересовали, но он понял это по-своему: прислуге нужно убираться в столовой, а он мешает. Шубин безропотно встал и потопал на террасу. Лаврова же, напротив, пришла в некоторое возбуждение.

– А мне вы отчего никогда не говорили о закатах? – в её голосе был и упрёк и почти детская обида.

– Так дождь же всё время, – извиняющимся голосом ответил ей Скляров. Лаврова ринулась вслед за Шубиным, едва не сбив с ног вплывавшего в столовую Веледницкого. Её муж с недоумением обернулся, отвлекаясь от спора, и она не дала ему к этому спору вернуться:

– Дорогой, ты что же, не составишь мне компанию? Пойдём же смотреть закат, Николай Иванович говорит, что завтра опять всё обложит.

* * *

– Товарищи! – сказал Антонин Васильевич Веледницкий, когда они, наконец, остались впятером. Отутюжен и свеж он был до самой последней степени. Каштановый пиджак, приталенный и с удлинённым бортами, сорочка со стоячим воротником, васильковый шёлковый галстук и даже бутоньерка. Крошечную рюмку зелёного стекла он держал в правой руке. – Товарищи! Думаю, что этот шартрез – если он будет первым и последним для вас в этом пансионе – никому не повредит. Надеюсь, не повредят и несколько банальностей, которые вы сейчас услышите. Aliquando bonus dormitat Homerus. Много лет я мечтал построить этот дом. Дом, в котором мои товарищи по борьбе, по нашему общему делу, смогут найти краткий отдых между боями. Путь, который мы все выбрали, оставляет мало времени для себя. За этим столом нет ни одного человека, не мёрзшего в ссыльной избе, не подхватившего воспаление лёгких в доме предварительного заключения, не подвергавшегося изощрённейшим издевательствам на допросах. И это я ещё не говорю о товарище Фишере и о дорогом нашем Николае Ивановиче, на долю которых выпадал и Александровский централ. Но хотя страдания – это сторожевой крик жизни, если верить классику, жизнь не должна состоять только из них. Мрачное величие духа может привести к безумию, о чём именно здесь, как вы понимаете, задумываешься особенно часто. А революцию нужно делать весело. Вы все нужны будущей российской республике бодрыми и свежими… потому, собственно, вы и в этих стенах. Товарищи! Как же, черт побери, приятно мне обращаться к вам так, открыто и вслух, пусть даже только тогда, когда мы остались в своём кругу. Я знаю, многие пеняют мне за то, что я держу свой пансион открытым для всех, не делаю различия между соратником по борьбе и какой-нибудь сволочью при галунных петлицах с двумя звёздами. Что ж. Всё так. Но! Во-первых, я врач, и помогать страждущему это просто мой долг. Это мне твёрдо преподали ещё в ветеринарном институте. Во-вторых, – он улыбнулся, – я всё же вижу разницу, и её увидел бы всякий, кто сравнил бы те счета, которые получает в конце пребывания от меня эта чистенькая публика и те, которые получите вы. Это делается ad usum vitae, так сказать. Ergo bibamus! Bene valete! – и Веледницкий медленно выцедил рюмочку. Все, кроме Фишера, последовали его примеру.

Чай из посеребрённого английского чайника разливал Николай Иванович, он же оделил всех сухим печеньем, тоже английским.

– Антонин Васильевич положил глаз на генеральшин самовар. А по мне, ничего лучше чая по-английски и быть не может. Гончаров ни черта не понял в своей «Палладе», цветочки нежные ему подавай. Чай должен быть как дёготь, тогда он и телу бодрость даёт, и духу крепость. Но для этого надобно-с в Лондоне пожить. Только бритты и турки в чае понимают, не русские, нет-с. Кстати, расскажите же про Константинополь, Александр Иванович!

Тер-Мелкумов, как обычно, ответил не сразу.

– Мне немногое удалось увидеть. Во всяком случае, того, о чём вы не прочтёте в газетах. Те, кто говорил, что Абдул-Гамид после восстановления конституции не жилец, пока посрамлены. Цензура действительно отменена, а вот запрет на наушничество, кажется, одна лишь фикция. Я сидел в кофейне у вокзала Сиркеджи с товарищем Субхи – помните, Антонин Васильевич, его по Парижу? Он сейчас работает в газете «Хак», терзает всякую феодальную нечисть. Так вот, не прошло и пяти минут после нашего прихода, как у дверей стали тереться характерные рожи в искусно потёртых халатах. Спрашивается, откуда взялись? Каваджи донёс, конечно.

Он плеснул себе ещё чаю.

– Но кое-что важное всё-таки происходит. Многие эмигранты возвращаются, например, как товарищи Субхи и Неджат. Кое-где открыто собираются рабочие, хоть их мало там, конечно. Говорят, французского консула поколотили на Пере.

– За что же? – спросил Маркевич.

– Он ударил тростью водоноса: тот, видите ли, его толкнул. Собралась толпа, французику крепко досталось, – Тер-Мелкумов даже зажмурился на секунду от удовольствия, которое доставила ему мысль об этой картине. – Товарищ Субхи рассказал, что полиция долго не спешили на выручку, а когда попробовала вмешаться, то досталось и ей.

– А этот Субхи, он кто? Социалист? – спросил Скляров.

– Да чёрт их там разберёт. Если у турка всего одна жена – турок уже, считай, социалист. Нет там настоящих социалистов, товарищ Скляров. Пока нет. Среди армян вот есть, среди греков, естественно, среди болгар. Вот скажите мне, товарищи, в нашей будущей российской республике какой-нибудь Витте может быть председателем совета министров?

Все рассмеялись, даже Фишер.

– Вот видите. А в Турции после того, что мы тут, в Европе, гордо называем «революцией», великим визирем стал Мехмед-паша. Обычный совершенно паша, толстый и жадный. Был великим визирем уже много раз и вот стал снова. Стоило бунтовать.

– Agere sequitur esse, – заметил Веледницкий. – Витте не Витте, но на местах нам много среди кого придётся искать попутчиков. И среди земцев, и среди критично мыслящих интеллигентиков вроде Лаврова и даже, чем черт не шутит, среди чиновников. Не могут же все чиновники поголовно быть мерзавцами?

– Среди городовых ещё поищите, – зло сказал Фишер. – Или среди прогрессивного купечества. Вон у вас один такой модернист как раз столуется. Очень развитой господин, сигару с нужного конца откусывать умеет.

– Ну и чем вам плох господин Шубин, Глеб Григорьевич? Только своими мильонами? Так их у него уже не будет. Конфискуем-с. А вот природный ум, предприимчивость, находчивость, смекалку, деловую хватку конфисковывать мы отнюдь не будем, а поставим на службу нашему делу. Или вы думаете, что пролетарьят вот так вот раз – и начнёт управлять фабриками?

– А почему нет? – спросил Фишер. – Какого-то вы невысокого мнения о русском рабочем классе. Образования не хватает? Обучим. А точнее, сами научатся, когда нужда придёт. Как в пятом году стрелять научились. Рабочий человек, если надо, о-очень ловко все на лету схватывает, знаете ли. Да и то дело: раз освоил токарный станок, то с фабрикой как-нибудь управится.

– Для члена партии эс-эр у вас удивительно передовые взгляды, – заметил Маркевич.

– Я бы попросил вас, Маркевич, воздержаться от подобных колкостей если не в мой адрес – я отчего-то явно не даю вам покоя, – то по крайней мере в адрес моей партии. Тем более что я не могу ответить вам – вас-то изо всех партий попёрли!

Маркевич, однако, совершенно не обиделся.

– Осталось к вам податься, Фишер. Да, боюсь, не возьмёте. А то ведь буду единственным эсером, умеющим запрягать лошадь.

Все заулыбались, глядя в чашки и стараясь не смотреть на Фишера, бешено сжавшего в кулаке костяную рукоятку десертного ножа. А потом Тер сказал:

– Нэ обязательно к эсэрам, Степан Сергеевич, нэ обязательно. Мало ли революционных партий.

– Мало, – раздражённо сказал Фишер, тоже ни на кого не глядя. – Может быть, вообще одна.

– Вы не правы, Глеб Григорьевич, неправы по обоим вопросам, – сказал Тер. – Особенно сейчас, когда свирепствует реакция и партии, так сказать, «старые», в основном зализывают раны в подполье или полуподполье, на сцену выходит очень интересная молодёжь. Создаёт свои организации, никак не связанные ни с социал-демократами, ни с социалистами-революционерами.

– Это кто же, например? – спросил Скляров.

– Да вот хотя бы федерал-социалисты, – ответил Тер и посмотрел прямо в глаза Маркевичу.

– Впервые слышу, – буркнул Скляров.

– И я, – сказал Веледницкий.

– Что-то припоминаю, – сказал Фишер. – Казнь какого-то генерала. В Тифлисе. Верно?

– В Баку, – ответил Тер. – Князь Ирунакидзе. Они появились весной – и сразу в нескольких местах. В Киеве, на Кавказе, в Полесье.

– А что у них за программа? – спросил Веледницкий.

– Понятия не имею, – ответил Тер.

– Убийство князей – сама по себе прекрасная программа, – сказал Фишер. – Как они его, бомбой? Не знаете?

– Из револьвера, – ответил Тер. – Как я слышал, в упор, между лопаток. Тело скинули в нефтяную яму.

– Замечательная картина, – сказал Фишер.

– Что вы говорите, что вы говорите, – воскликнул Скляров. – На дворе одна тысяча девятьсот восьмой год! А я как будто у Перовской на Второй Роте! Вся история нашей борьбы доказывает бесперспективность индивидуального террора – особенно против мелких сошек. В России должно быть пять тысяч генералов – всех собрались переубивать между лопаток, Глеб Григорьевич?

– И не только генералов, дорогой товарищ Скляров, – зрачки Фишера сузились. – Всю буржуазную сволочь сметём, если понадобится. По одиночке ли, скопом – там видно будет.

Веледницкий решительно потянулся к бутылке и быстро налил всем по второй рюмке:

– Ну-ну, не горячитесь, друзья. Я ведь здесь не только хозяин, но и лекарь болезней нервных. Будете ругаться, запру в четырёх стенах, – он улыбнулся. – Разрешаю ещё по одной.

– Среди нас нет чистоплюев, Глеб Григорьевич, – добавил он, когда все осушили рюмки. – Но ваш радикализм, уж извините, немного отдаёт узостью. Да и кажется мне немного наигранным, если честно. Вот вы служите у господина Лаврова – я понимаю, нашему брату эмигранту порой тяжеловато приходится, а секретарь у прогрессивного литератора это вовсе не плохо – и вроде бы не испытываете ни моральных страданий, ни желания насыпать ему в утренний кофе битого стекла.

– Почём вы знаете, – буркнул Фишер. Спор, однако утих. Веледницкий постарался закрепить успех и заговорил о погоде.

– Шарлемань уверил меня сегодня, что завтра должно проясниться. Так что все желающие лезть в горы смогут это сделать.

– Кто это, Шарлемань? – спросил Маркевич.

– Ах да, вы его ещё не видели. Местный горный проводник. Его зовут Шарль, Шарль Канак, но Николай Иванович остроумно прозвал его Шарлеманем – он очень маленького роста. Мои постояльцы всегда пользуются его услугами, потому что он, во-первых, безукоризненно честен, а во-вторых, их, проводников, в деревне всего двое, а второй безусловно предпочитает англичан, как более состоятельных и щедрых нанимателей.

– Мне кажется, я его видел, – сказал Маркевич. – Пока мы ждали аудиенции у Корвина, с гор спускалась весьма живописная группа. Судя по всему, как раз проводник и двое туристов. Проводник был, прямо скажем, не исполин. Да ещё шляпа. Огромная шляпа. Она делала его похожим на гриб.

– С зелёным пером? – подхватил Веледницкий.

Маркевич кивнул.

– Это он и был.

– Ему можно доверять? – спросил Тер.

– О чём вы, Александр Иванович? – удивился Веледницкий. – Он всего-навсего горный проводник. В сущности – просто крестьянин, разве что швейцарский. От костромского отличается только наличием ботинок на ногах, впрочем, довольно-таки рваных. Не думаю, что у него вообще есть какие-то взгляды, а тем более – революционные. И уж конечно, он понятия не имеет, какого рода русские приезжают обычно в мой пансион.

– Я нэ об этом, – отмахнулся Тер. – Я относительно погоды.

Веледницкий расхохотался:

– Господи! Да, относительно погоды Шарлеманю, думаю, доверять можно. Это ведь его в некотором роде business, как говорят англичане.

– Прэкрасно. Товарищи, разрешите мне покинуть вас? Я бы хотел ещё раз осмотреть своё снаряжение.

Никто, разумеется, не возражал. Маркевич и Фишер посидели ещё немного и словно по команде встали из-за стола, обменялись рукопожатиями и вышли из-за стола. В дверях Веледницкий взял Маркевича под локоть и тихо, чтобы не слышал завозившийся у бульотки Николай Иванович, спросил, склонившись к самому уху:

– Кстати, о вашей партийной принадлежности, Степан Сергеевич. Вы что же, более не большевик?

Маркевич улыбнулся, но руку высвободил:

– Увы, Фишер тут прав: в формальном отношении я не принадлежу ни к одной социалистической партии. В настоящее время, – добавил Маркевич. – Но ни с одной и не враждую. На пути борьбы за истину так мало союзников и так много врагов, что я предпочитаю искать первых, а не вторых. Но наш взволнованный товарищ ошибается в другом: меня ниоткуда не исключали.

11. Из дневника Степана Маркевича

С 1/VIII на 2/VIII 1908

Написано шифром.

По горячим следам, потом разберу и приведу в порядок.

Веледницкий. Все плохое, что мне о нём говорили, очевидно, правда. На социалиста он похож как полушка на Луну. Ясно, что клиника – лишь прикрытие для доходного места, в котором источник дохода – товарищ Корвин. Впрочем, как врач вполне участлив и, несомненно, пребывание здесь с учётом ничтожества суммы, уплаченной мною (вернее, разумеется, не мною) вперёд никак во вред пойти не может. Не излечусь, так хоть отдохну.

Скляров. Слабоумный приживала, тень былого героя. Невозможно себе представить его на каторге. Действительно, более всего похож на попа в уездном городе Сабурове, откуда, кажется, он родом и есть.

Лавровы. Высокомерие – самая омерзительная для меня человеческая черта, но нужно признать, что для человека, запродавшего Марксу все права на бывшие и будущие произведения (говорят, это стоит чуть ли не шестьдесят тысяч), он держится ещё более-менее прилично. Жена его совершенно неинтересна и влюблена в него по уши.

Корвин. То, чего я ждал.

Фишер. Человек загадочный и непонятный. Я думал, что незнаком с ним совершенно, но вышучивая его за столом, вспомнил, что мне рассказывал о нём Волк-Карачевский. Черниговские эсеры – вообще странная публика, тот же Волк – домовладелец и даже, кажется, помещик. Фишер у него на квартире собирал бомбы для киевской дружины. Дело это, как мне отлично известно, опасное и требующее хладнокровия, каковым Фишер на первый взгляд не обладает совершенно. Кроме того, не может быть хорошим бомбистом человек, столь неряшливый внешне.

(Листочек в осьмушку, вклеенный гораздо позднее: «Поразительно, как бывает точным самое первое, самое поверхностное впечатление».)

Генеральша. Невероятно, как за три четверти часа беседы человек может нагромоздить столько лжи, как легко опровергаемой (не может мать С. Б. ничего не знать про Склярова), так и более тонкой (про Корвина). Образ доброй бабушки ей, безусловно, очень к лицу, а вот почему она всё время врёт – это вопрос.

Шубин. Неинтересно. Во всяком случае пока. В пятом году я бы его с удовольствием эксанул, разумеется, но сейчас к подобного рода публике я не испытываю уже никаких чувств: ни любопытства, ни ненависти, ни, разумеется, почтения.

С Тером всё ясно.

Десять лет назад, в ночь с 1 на 2/VIII 1898 я записал в дневнике следующее:

«Моральный ужас рукоблудия полностью искупается достигаемым физическим восторгом. То же, очевидно, касается и цареубийства».

12. Золотая рыбка, выскользнувшая из сети

– Более меня тут ничего не держит. Стоит проживать восемь франков в день, не считая табльдота, и глазеть с утра до ночи на эти горы – глазеть, замечу, из окна, ибо погода, кажется, и не думает налаживаться.

– О, да – совершенно не могу писать ничего, кроме тумана.

– Вот видишь. А меж тем, если завтра – ну хорошо, послезавтра, мы сядем в дилижанс до Эгля, то утром в среду будем уже в Турине.

– И что же нам делать в этом Турине?

– Мы будем каждый день ходить в палаццо Мадама смотреть на Ван Эйка и рембрандтовского «Старика» и в Египетский музей. В Турине мы проведём неделю. Потом будет Милан – дня четыре или, может быть, пять – говорят, там всё равно больше нечего делать. И только потом через Геную – Ницца.

– Я не хочу в Ниццу. И Глеб не хочет.

– Глупенькая, разве я не помню? Да, сейчас там ещё слишком жарко, но мы приедем как раз к началу сезона и таким образом всё устроится как нельзя лучше.

– Дело вовсе не в его экземе. Он хочет кончить здесь какие-то дела.

– Так как он всё ещё мой секретарь – во всяком случае, кормлю я его в качестве своего секретаря, – то никаких дел, отличных от моих, у него просто не может быть. По крайней мере, днём.

– О, как ты заговорил! Быстро же на тебе проступают папины эполеты!

– Что за вздор. Hélène, ты прекрасно знаешь, что не оскорбишь меня этим. Если человек считает, что память его отца священна для него, это вовсе не означает, что она, эта память, является его больным местом, по которому в случае чего сподручнее всего ударить. Напротив, подобная святость – или, если угодно, особенное отношение – образует в данном случае нечто вроде брони, делая меня совершенно неуязвимым – во всяком случае в этом вопросе. Но, конечно, тебе понять это довольно трудно.

– О да, разумеется. Не забудь добавить что-нибудь про смотровую книжку. «Заменительный билет заменил ей честь, достоинство, разум, всё». Как? Неплохо? Если у меня не выйдет писать картины, я стану писать романы.

– Немедленно замолчи.

– Издам вторую часть «Воскресения». Как думаешь, разойдётся? Я-то думаю, что да. Живых подробностей будет поболе, чем у Толстого.

– Замолчите.

– Ты забыл добавить «сударыня». Это придало бы твоим словам окончательную сухость и одновременно величественность, словно ты Генрих Четвёртый, а я – Маргарита Наваррская.

– Ты не Маргарита Наваррская, к счастью. Дать тебе развод – в сущности есть дело нескольких дней. И мне не понадобится римский папа. Мне даже не надо будет являться к поверенному – просто написать.

– Но ты отчего-то этого не сделаешь, не так ли? К поверенному напишешь, а развода не дашь. Пусть я безнравственна, пусть дурна, а не дашь.

– Семь лет назад, у Макарьевской, когда ты так естественно изображала сцены сладострастья у моих ног…

– Семь лет назад. Семь лет назад.

– Что же изменилось? Ну кроме того, что ты завела себе пару платьев от Ворта, провела год в вольном отделении Академии художеств и написала с натуры виды дюжины европейских столиц?

– Семь лет, семь лет, семь лет. Семь лет – один ответ. Я не люблю тебя.

– Я знаю это. Когда-то это меня оскорбляло, теперь нет. Повторяю, мы можем расстаться в любую минуту. Одно твоё слово. Большого содержания я тебе предоставить не в силах, ты знаешь, но, скажем, на четыре тысячи в год ты сможешь недурно устроиться где угодно, кроме Петербурга и Лондона.

– Нет. Я не люблю тебя, это правда, но я уважаю тебя. И никогда не уязвлю твоё самолюбие.

– О чём ты?

– Для кого-то брак – избавление. От нужды, от родительского дома с его мелочной опекой и старомодным житьём, от душной чащи какого-нибудь паршивого Успенска. Для кого-то – все круги ада жизни с нелюбимым, чужим человеком, из которых нет исхода. Для тебя же наш брак – подвиг. Твой личный маленький подвиг. И ещё немного – уютная страшненькая тайна. Я не лишу тебя твоего подвига и твоей тайны.

– Я понял, что изменилось за эти семь лет. Там, в Нижнем, ты не была такой непроницаемо-жестокой.

– Значит, я не просто так провела с тобой эти семь лет, а всё же кое-чему научилась.

– Да, кое-чему научилась. Кажется, это называется манипуляцией. Я всё время чувствую себя мерзавцем – благодаря, разумеется, тебе.

– Мерзавцы – самые занимательные люди, если верить твоему другу Арцыбашеву.

– Давай прекратим этот чудовищный разговор.

– Мне он тоже мало приятен. Но что ж поделать, коли мы собрались так поговорить только здесь.

– Здесь в любом случае место совершенно неподходящее. Мы уезжаем в Италию послезавтра. Если господин Товия Гершев Фишер, мой секретарь и твой… конфидент, непременно желает остаться, он может получить расчёт немедленно. Думаю, доктор Веледницкий не станет пересматривать условия его пребывания здесь.

– Кстати, о докторе. Вот уж кто сразу поймёт, что его водили за нос с этим хабеас истерикус.

– Habitus. Ничего страшного. Я подарю ему карточку с автографом и экземпляр «Тихих заводей». У нас же остался ещё один? Надо посмотреть прямо сейчас. Вот дьявол, ты только посмотри: эта растяпа мадемуазель не прикрыла за собой дверь.

«М-да, – сказал сам себе Степан Сергеевич Маркевич, отлипая тенью от стены через несколько секунд после того, как Лавров повернул ключ. – Не упрекай за то, что только ночь тебе открыла тёмная случайно. Вот тебе и влюблена по уши». И более всего на свете в эту минуту опасаясь, что скрипнет половица, стал подниматься к себе, оставив все размышления на утро.

13. Круг чтения старшего цензора Мардарьева

Рабыня веселья

В Челябинске в летнем помещении клуба пьянствовала компания «почтенных», «уважаемых в городе» лиц. Среди них был 70-летний старик, представитель крупной торговой фирмы. Когда компания подпила, решено было пригласить девиц. Особенно настаивал на этом старик-коммерсант. Вскоре одна их таких девиц уже сидела в их компании. Сначала они поили ее, а затем велели танцевать. Насладившись танцами, они решили заставить ее выпить «аршин» водки. Официант принес и выстроил перед девушкой 16 рюмок водки. Полупьяная, при общем одобрении она стала пить, но на 12-й рюмке не выдержала и упала без чувств. Официанты положили ее на извозчика и отвезли в больницу. Там она скончалась. Смерть последовала от отравления алкоголем.

Приазовский край, 19/VII

* * *

Рапорт Енисейского Уездного

Исправника Господину Енисейскому Губернатору.

От 19 июля 1908 г. за № 2979

17-го минувшего июня, в 7 часов утра над селом Кежемским (на Ангаре) с юга по направлению к северу, при ясной погоде, высоко в небесном пространстве пролетел громадных размеров аэролит, который разрядившись, произвел ряд звуков, подобных выстрелам из орудий, а затем исчез. Об этом доношу Вашему Превосходительству.

Уездный исправник Солонин.

* * *

Без точной даты

Г. Асхабад, Ливатовская улица, д. Мезина, Раисе Дмитриевне Мезиной

Дорогая Рая! Что же ты молчишь? Я тебе посылала приглашение чтобы ты приехала ко мне на свадьбу, но ответа не получила. Теперь я уже с 12-го числа стала женой очень богатого купца Сахава, в марте увидимся, думаю приехать в Асхабад. Вероятно приеду с Марусей потому что ее мужа переводят в казачий батальон к Вам. Посылаю тебе вид нашего магазина.

Твоя Аня Сахава. Кланяйся всем Вашим.

Адрес: Екатеринодар, Екатерининская улица, д. Акулова № 62, мне.

Уничтожение запаха нечистот

В С.-Петербургской тюрьме, с целью выяснения, какие из дезинфекционно-дезодорирующих средств по силе своего действия и относительной дешевизне являются наиболее пригодными и выгодными для употребления в С.-Петербургских местах заключения, были подвергнуты испытанию: сулема (1:1000) в смеси с поваренной солью, марганцево-кислый калий, марганцево-кислый калий в соединении с серной кислотой, неочищенный железный купорос, лизоформ, формалин, пиреновая жидкость инженер-технолога Д. М. Кирпичникова и неочищенный древесный уголь, причем оказалось, что из всех перечисленных средств по сравнительно меньшей стоимости того количества, которое требуется для достижения ощутительных результатов в смысле дезодорации экскрементов, имеет некоторое преимущество пиреновая жидкость.

Тюремный вестник. № 6/7

* * *

В одном из последних заседаний швейцарского общества натуралистов сделано сообщение о прирученном волке. Разрешить эту задачу, считавшуюся неосуществимою, удалось некоему Оскару Мешу в Тейфене. Волк был куплен трех месяцев в зверинце. Терпением и выдержкой удалось его выдрессировать до того, что в настоящее время волк следует за хозяином, спешит на его зов и, находясь всегда на свободе, не убегает из дому. Если во время прогулки волк теряет хозяина, то начинает, как собака, нюхать его след и находить его. Вообще, волк очень верен хозяину. По улицам деревни и даже ближайшего городка он бегает, никого не трогая. Кусается только тогда, когда его дразнят. Благодаря своему чутью он незаменим на охоте.

Природа и охота. № 7

14. Прикажи сам себе выйти вон

Маркевич сидел на террасе и несмотря на ранний час ел яблоки. Перед ним стояла большая глиняная миска и лежал его собственный перочинный нож – с треснутой по диагонали красной костяной накладкой на ручке. Маркевич брал яблоко – они были сорта глокенапфель, крупные, продолговатые, «что-то вроде крымского кандиля, но с более плотной кожицей», думал он, – впивался длинными белыми пальцами, разламывал пополам, брал ножик и аккуратно чистил половинки, а потом резал на тонкие ломтики и быстро отправлял один за другим в рот.

– Квас бы из них сделать, – услышал он за спиной. – Или пастилу.

Товия Фишер явно провёл бессонную ночь. И если он и пытался уснуть, то делал это не снимая пиджака – уж больно тот был измят. Рыжеватая щетина отчётливо выступала на бледной до синевы коже. Он стоял, прислонившись к косяку. «Эге, дружище, – подумал Маркевич, – а не Елена Сергеевна ли стерегла нынче ваш непокой?»

А вслух сказал:

– Слишком сладкие для кваса. Возьмите лучше мускадет, он и дешевле выйдет.

– Всё-то вы знаете, Маркевич, во всём разбираетесь. – Фишер сел на стул около стены и привалился к ней всем телом. – Лучше расскажите, чем нас кормили вчера вечером: я не сомкнул глаз ни на минуту.

– Кажется, это называется лазания. Я спал как убитый.

Над Се-Руж сквозь привычные уже низкие облака вдруг пробилось мандариновое солнце.

– Вы собирались в горы, – сказал Фишер.

– Да, погода, кажется, располагает. Во всяком случае, дождя быть не должно. Но я решил сперва переговорить с проводником. Уж больно его доктор вчера нахваливал.

– Все эти гиды одинаковые, – пожал плечами Фишер. – Что в горах, что во Флоренции. Гонору много и всё время клянчат на водку.

– Я вовсе не собираюсь его нанимать, – возразил Маркевич, – тем более что покорение Монблана пока не входит в мои планы. Мне нужно посоветоваться касательно маршрута и экипировки.

– Про экипировку у товарища Тера разузнайте, вон у него её сколько, в комнате не помещается.

(Тер-Мелкумов и впрямь выставил один из своих чемоданов, самый большой, в коридор, и Маркевич, выходивший на рассвете из комнаты по нужде, чуть не упал.)

– Вы и его недолюбливаете? – спросил Маркевич.

– Почему «и»? А, вы про вчерашнее. Бросьте, Маркевич, вы же не обиделись? Я вас в деле, извините, не видел, никаких теоретических работ у вас тоже вроде бы не имеется. Веледницкий говорил, что вы в студенческой дружине были. Коли так, примите, так сказать, уверения. Сейчас здесь, за границей, много всякой русской сволочи вьётся вокруг нашего брата. И все-то дерзкие, все-то языкатые. Навроде вас.

– Вы удивительный человек, Фишер. Я в жизни не встречал никого, кто менее вас хотел бы понравиться окружающим.

– Вы не могли мне сделать комплимента лучше. Впрочем, в будущем всемирном музее мизантропии зал, посвящённый вам, будет сразу вслед за моим.

– Напротив. Я люблю людей. Точнее, мне они интересны. Вот товарищ Тер, который вам нравится ещё меньше, чем я, интересен мне как тип человека, целиком состоящего из увлечений. Воздухоплавание, фотография, горовосхождения, джигитовка, какое-то там «офицерское многоборье»…

– …революция.

– А хоть бы и революция. Нельзя же делать революцию профессией.

– Вы это Плеханову рассказать не пробовали? Или Ленину? Или хотя бы нашему вчерашнему говорящему экспонату?

– Я не уверен, что Ленин хочет до конца жизни делать революцию. Думаю, что он хочет рано или поздно увидеть, как она победит.

– И что из этого следует?

– Из этого следует, что он в первую очередь политик. Впрочем, насчёт Корвина вы, скорее всего, правы. Революция для него процесс, а не цель. Особенно сейчас.

– Ну по крайней мере относительно товарища Корвина у нас с вами расхождений нет, – хмыкнул Фишер.

– Ну не знаю. Вы вчера всю церемонию провели с таким уксусным лицом, что, право, я испугался, что от одного вашего присутствия скиснет молоко в корвиновском кувшине.

– Он просто старый идиот. Сумасшедший, позорящий наше дело. Спросите в Париже – ну хорошо, не в Париже, где-нибудь в Америке – «что такое русская революция?». Каждый второй абориген вам в ответ закатит глаза: «О-о, Корвин!». А что, спрашивается, Корвин? «О-о, это так невероятно. Я читала это в журнале “Новые ежемесячные выкройки”, там есть раздел “Интересные истории”. Он такой храбрый. Он был рабом на галерах у турок, а потом бежал, чтобы освободить poor Russian peasants как Линкольн освободил негров. И он все время хотел убить царя. Он такой отважный, это ваш Кервель».

Маркевич рассмеялся.

– Боритесь с этим. Напишите памфлет. Анна Аркадьевна говорит, что у вас великолепный английский. Кстати, где вы нахватались?

– Домашнее обучение. Я же, представьте себе, не всегда служил секретарём. Были когда-то и мы седоками и рысаков мы имели гнедых… Полный Вальтер Скотт в шкафу, мадонны на стенах, бранзулетки в горках, мерзость, почитаемая якобы как величайшая красота. Отрыжка человеческого безделья. Мбда. Что до памфлетов, то проку от них никакого. Кошельки его поклонников неистощимы, а полные фонды не терпят фронды. Нам, кстати, вчера ещё повезло: Николай Иванович не взял с нас свою обычную мзду.

– А он получает деньги с визитёров Корвина?

– Будто вы не догадывались[11]. С чего же он, по-вашему, живёт? Но гости не остаются внакладе. Я своими глазами видел в Берлине объявление, приглашающее на лекцию «Мои встречи с великим человеком: новейшие соображения д-ра Корвина о социализме и половом вопросе». Какой-то Альтер-Шмальтер-Юнгер-штейн. Небось с тех пор уж и книжонку написал. По половому вопросу.

– Пусть. При гениях – а вы же не будете отрицать, что Корвин гений, надеюсь, – всегда обретается толпа шарлатанов. Не кормите их – только и всего.

– Не в этом дело. Вокруг этого вашего гения вертятся бешеные деньги – в то время как настоящим борцам не хватает средств на оружие, типографии, на подкуп надзирателей, да просто на поддержку товарищей, выбравших, вопреки вашему скепсису, революцию своей профессией. Вот бы выяснилось, что он провокатор, что он разоблачён как враг нашего дела, – это стало счастливейшим днём в моей жизни.

– И если бы вам предложили привести в исполнение приговор?

– Нет. Это не доставило бы мне радости. В сущности, он тяжело больной человек.

– Но ваша рука в случае чего не дрогнула бы?

– Экие вы, товарищи, ранние пташки! Вода для кофе ещё не кипит и мадемуазель Марин ещё не выглядывала посмотреть на молочника. И не холодно вам тут?

Николай Иванович Скляров был почти в неглиже – халат, персидские туфли, – но умыт и даже, кажется, напомажен.

– Ничего-ничего, бог с ним, с молочником, – он принялся расставлять вокруг стола опрокинутые им же на ночь стулья. – Я сейчас самолично вам чайку организую. Хороший был вчера у меня чаёк?

– Исключительный, Николай Иванович, – сказал Маркевич, а через минуту добавил:

– Как вы думаете, Фишер, он нас слышал?

– Бог весть, – задумчиво ответил Фишер, глядя на закрывшуюся за Скляровым дверь.

…К чаю – или, вернее, к кофе, потому что пока они собирались, прибыл молочник, и обе хозяйки приступили в к исполнению служебных обязанностей (их завтрак, как пояснил Николай Иванович, суть забота мадам, мадемуазель же хлопочет для «одного особенного пациента») – кроме них троих вышел только Шубин.

– Ну-с, ждать никого не будем, – бодро сказал Николай Иванович. – Александра Ивановича я видел на террасе, он имел вид крайне озабоченный – готовится к походу. Ну а дамы, равно как и семьи, имеют право на определённую свободу. Здесь превосходные булки, попробуйте, Степан Сергеевич, вы ж вчера проспали это удовольствие.

– Благодарю. Кто их печёт?

– Здесь, в деревне. Господин Шубин, что скажете? Не хуже филипповских?

Господин Шубин промолчал. Первую чашку кофе он выпил залпом под осуждающим взглядом Склярова и теперь неспешно смаковал третью, время от времени поглядывая, не слишком ли быстро уменьшается груда в хлебной корзинке. Что-то, однако, отвлекло Шубина от этого занятия, и это был, конечно, велосипедист.

Он выехал из-за поворота, вихляя по размытой дождями дороге, да и вообще держался в седле неуверенно, каждое мгновение норовя опрокинуться в грязь. Поэтому он сосредоточенно смотрел на переднее колесо, словно помеха была именно там, на земле, а не в нём самом.

«Мундир-то линялый, прям как у наших, – подумал Маркевич. – Отчего у всех полицейских на свете – кроме немецких, разумеется, – так быстро теряют цвет мундиры? Даже у англичан, даром что аккуратисты и шерсть на шитье идёт, наверное, превосходная. От трудового пота? От стыдливого презрения к собственному ремеслу? В Таганской тюрьме, когда туда приехал с концертом Шаляпин, стражников переодели в новое. Через неделю у всех форма превратилась в обноски… Откуда же он ехал на этом своём уродце? Не из Эгля же. Впрочем, может, и из Эгля».

А вслух на вопрос полицейского ответил:

– Да, Маркевич это я.

Пока они ждали дилижанса (свой велосипед жандарм попросил разрешения оставить в пансионе), проснулись все остальные обитатели дома. Доктор Веледницкий имел с гостем беседу на повышенных тонах («Что значит “простая формальность”? В Швейцарии у иностранцев не требуют паспорта! Я сегодня же буду официально жаловаться вашему начальству»), мадам Марин принесла ему пепельницу, Лавровы делали вид, что никакого полицейского на террасе вовсе нет. Маркевич поднялся к себе, повязал галстук и сунул в карман паспорт и последнее яблоко из глиняной миски. Наконец, показался дилижанс, притормозил, возница кивнул капралу и показал кнутом на империал.

– У выжан в Приуралье есть странный обычай, – сказал, ни к кому не обращаясь, Фишер, когда дилижанс исчез за поворотом, – если один мужик сильно обидит другого, то самая страшная месть, которую может придумать обиженный, – повеситься во дворе у обидчика.

15. Из дневника Степана Маркевича

Со 2/VIII на 3/VIII. 1908

Эта ночь, в отличие от предыдущей, будет бессонной. Мой мозг устроен таким образом, что всё, что им зафиксировано, должно быть записано от руки в первые сутки, ещё лучше – в первые несколько часов. Не то чтобы бумага заменяет мне память – но во всей своей полноте воспоминания можно сохранить только письменно; и как я уже сказал, желательно по горячим следам. Verba volant scripta manent, как наверняка сказал бы по этому случаю доктор Веледницкий.

Итак, я должен записать все события уходящего дня и сделать это тем тщательнее, ибо кто знает, для чего и при каких обстоятельствах мне это теперь сможет понадобиться. Уезжая сегодня утром в сопровождении жандарма в Эгль, я и представить себе не мог, каким богатым событиями (страшными или не очень – пока сказать не может никто) окажется этот день.

В Эгле ничего любопытного меня не ждало. Капрал Симон – так звали приехавшего за мной жандарма – был удручён моим задержанием не менее, чем я сам. Впрочем, причины у него на то были особые. Сегодня он собирался пораньше закончить служебные дела – заключавшиеся, сколь я понял, в надзоре за утренней торговлей на рю де Бур – и отправиться в соседний Иворн к невесте. Вместо этого ему пришлось чуть свет тащиться на велосипеде в Вер л’Эглиз, потому что денег на дилижанс ему дали только на обратную дорогу. При этом, по уверению господина капрала, дело моё не стоило и выеденного яйца, потому что в противуположном случае наверняка послали бы как минимум троих. Так, разумеется, и вышло. Коллега Симона, тоже, сколь я понял, в капральском чине, тщательно переписал содержимое моего паспорта, подтвердил, что обычно ничего подобного не требуется, но бывают и исключения, и угостил плохим кофе. Словом, дело было покончено в каких-нибудь полчаса – дорога в Эгль и обратно занимала вчетверо большее время.

С обратной дорогой, впрочем, имелись известные трудности: денег у меня при себе не было ни сантима, оба капрала же уверенно заявили, что водуазская кантональная полиция оплачивает лишь доставку задержанных сюда, но вовсе не обязана оплачивать дорогу отсюда. Таким образом мы препирались ещё не менее получаса, пока второй капрал не принялся энергично посматривать на ходики, намекая на приближение обеденного времени. Так бы, вероятно, дело дошло до унизительного займа у полиции, но тут откуда-то из глубин канцелярии появился господин, видом своим отличавшийся от капралов как архиепископ от архивариуса: та же ищейка, но с барскими манерами, золочёным пенсне и идеальным, в нитку, пробором в черных волосах.

(Листок, вклеенный после этих строк значительно позднее:

Всё, что я теперь знаю об этом человеке, наводит меня на мысль о необходимости создания марксистской теории предопределения. Нет ни единой причины считать это идеалистической гилью: коль скоро инструменты исторического развития общества могут быть описаны строго научно, то почему предопределение как часть исторического механизма, не может стать предметом марксистской онтологии?)

«Вам непременно нужно вернуться в Вер л’Эглиз засветло?», – спросил господин с пробором.

Я был так возбуждён, что в первые несколько секунд не сообразил, что он обратился ко мне по-русски.

Говорил он довольно правильно, но с порядочным акцентом, причём не французским, округлым и мягким, а каким-то щёлкающим и твёрдым: «зашвэтло».

Он явно был доволен моим замешательством и повторил свой вопрос по-французски.

«Это было бы крайне желательно, – с вызовом (как мне показалось) ответил я тоже по-французски. – Я нахожусь на излечении и не хотел бы пропускать целый день из курса по вине вашей полиции, которая, видите ли, возит добропорядочных путешественников только в один конец».

«К сожалению, это правда. Полиция кантона Во не имеет возможности ни доставить вас обратно, ни оплатить вам дилижанс. Но я думаю, что кое-что всё же можно сделать».

«Что именно?» – спросил я.

«Дело в том, что по случайности мне тоже нужно в Вер л’Эглиз, и именно сегодня. Я, пожалуй, возьму служебный шарабан и прихвачу вас обоих с собой».

«Нас обоих»?

«Ну да, вас и Симона. Должен же бедняга забрать свой велосипед».

Дело складывалось как нельзя лучше, но я, разумеется, обязан был уточнить:

«Мне бы хотелось, месье…»

«Целебан. Инспектор Целебан, если угодно».

«Мне бы хотелось, господин инспектор, чтобы мы с вами с самого начала избежали каких-нибудь недоразумений, вытекающих, возможно, из вашего предложения. Коли вы отвезёте меня в пансион – что, по моему убеждению, полиция сделать обязана в любом случае, – я буду вам, разумеется, признателен. Но не более того. Ни на йоту не более».

Целебан расхохотался, да так, что был вынужден прикрыть платком рот. После чего продолжил по-русски:

«Послутшайте, господин Маркевич, в Швейцарии не вербуют осведомителей за поездку длиной в несколько миль. Шчто вы за народ такой, политические эмигранты? Везде видите полицейские уловки».

«Я вовсе не политический эмигрант, господин Целебан».

«Тем лучше, тем лучше. Значит, вы примете не только моё предложение отвезти вас в ваш санаторий, но и приглашение со мной отобедать здесь, в Эгле. Дело в том, что мы не можем отправиться прямо сейчас, уж извините. Мне предстоит короткое, но важное свидание в половине третьего. Так что, к сожалению, для вашего лечения сегодняшний день всё же будет потерян. Но я обещаю, что вы успеете к ужину. Во сколько там у вас его подают?»

Пообедать я, конечно, согласился. Целебан привёл меня в кафе с видом на Ле Шамосер и угостил едой простой и сытной, но, конечно, приведшей бы в ужас и мадам Марин, и доктора Веледницкого. Нам подали что-то вроде запеканки с картофелем и пореем, а вместо десерта – обваленные в сухарях сырные шарики.

«Знаете, как это называется?» – спросил Целебан.

«Не имею ни малейшего представления».

«Это малакофф. Говорят, это блюдо придумали во время Крымской войны солдаты Швейцарского легиона. И назвали в честь битвы за редут Малакофф».

«Мы, русские, называем это место Малахов курган. Разве швейцарцы участвовали в Крымской войне?»

«Боюсь, что да. Впрочем, я не знаю».

Остаётся добавить, что когда я спросил у гарсона молока, тот посмотрел на меня как на святотатца. Пришлось выпить вместе с инспектором стаканчик белого вина, впрочем, превосходного. Итак, я второй день подряд пью вино, считая вчерашний шартрез у доктора. Неплохое лечение нервных болезней!

/Получасом позже/.

Мы выехали из Эгля, когда ещё не было трёх. Инспектор Целебан оказался довольно сносным спутником (разумеется, я не беру в расчёт то обстоятельство, что путешествую за его счёт): мы обсудили «Испанскую рапсодию» и «Тайну жёлтой комнаты», поговорили об американских туристах, которые никогда не берут с собой в горы проводников, а когда бесследно исчезают, из Женевы мчится консул и устраивает такой скандал, как будто Швейцария объявила Соединённым Штатам войну. Разительный контраст с британцами, которые даже в горах являют собой превосходные образчики дисциплины! От британцев мы плавно перешли к регби-футболу (Целебан, как выяснилось, учился в Париже, ну а я за год, проведённый в Твикенхеме просто обязан был научиться хоть немного разбираться).

«Швейцарцы никогда не будут играть в регби», – сказал он.

«Почему?».

«Если в наши руки что-то попало, мы любой ценой попытаемся это сохранить и никогда ни с чем не расстанемся. Пока не преумножим»[12].

До пансиона оставалось, вероятно, не более получаса, когда я все же решился спросить:

«Могу ли узнать, откуда вы так хорошо знаете русский?»

«Можете. Мой отец поляк. Бывший российский подданный. Кстати, вас не затруднит в дальнейшем говорить со мной только по-русски? Мне чертовски необходима практика».

«А для чего она вам?»

«Обожаю языки. Говорю на всех здешних – их, как вы знаете, четыре – а также на польском и английском. Ну вот я и решил, что было бы странно, имея российские корни, не выучиться как следует ещё и русскому языку. Так что же, окажете мне подобную услугу?»

«Разумеется, господин инспектор».

«Вот и славно. Можете спросить меня ещё о чём-нибудь».

«С удовольствием – если только мой вопрос не покажется вам нескромным. Какие дела у вас в Вер л’Эглиз?»

«Сугубо личного свойства».

«Простите великодушно, просто я…»

«…просто вы думаете, что я сойду вместе с вами у пансиона. Нет, увы. Я сойду у гостиницы, где надеюсь получить сносный ужин. Потом пройду полсотни шагов и вот я и у цели. Это дом моей матушки. Я, признаться, нечасто в нем бываю. А тут такая замечательная оказия».

Но всё же мы сошли вместе.

/Ещё четвертью часа позже/.

Мне нужно быть очень внимательным. Детали опасны не тем, что в них прячется мифический вельзевул, а тем, что легко могут увести мысль по ложному следу – опасность, перед которой ничто все властелины ада. Мозг любит аккуратность – у моего учителя есть мысли и пооригинальнее, но сейчас это именно то, что мне нужно.

Итак, сперва я увидел доктора Веледницкого. Он стоял у самой калитки и, казалось, застыл, разведя в недоумении руки. Был он без пиджака и галстука и эта невообразимая для доктора небрежность в одежде ещё более подчёркивала необычность ситуации. Но поскольку смотрел он не на дорогу, а, напротив, на входную дверь пансиона и французское окно террасы, то причиной этого странного столбняка была вовсе не полицейская повозка (которая к тому же была лишена всяких опознавательных знаков). На террасе же стояли обе хозяйки, толстая и тонкая, а также Николай Иванович – все трое с крайне растерянным видом. Сейчас, спустя несколько часов, мне кажется, что эта растерянность и это недоумение так бросалось в глаза, что его не могли не заметить ни инспектор, ни туповатый капрал Симон, ни даже кучер. Но в ту минуту никто, решительно никто не обратил на это никакого внимания – за исключением меня.

«А, это вы, Маркевич», – сказал Веледницкий, когда я вышел из шарабана буквально в шаге от него. «Вижу, вас доставляют с почётным эскортом. Или это конвой?»

«Ни то ни другое. Инспектор Целебан любезно захватил меня с собой. Он тоже ехал в Вер л’Эглиз. Ну а месье капрал сейчас потребует от вас свой велосипед».

Я сказал это по-французски, хотя Веледницкий говорил со мной по-русски. Простая вежливость требовала от меня представить доктора и инспектора друг другу, что я и сделал.

«Наслышан о вашем учреждении. В основном, конечно, благодаря вашему знаменитому постояльцу», – сказал Целебан тоже по-французски.

«Я тоже наслышан о вашем… учреждении», – ответил Веледницкий. Тут я, вероятно, вытаращил глаза – во всяком случае пришёл в немалое удивление: ответ доктора звучал почти грубостью. Главное же, что хотя Целебан и вышел из шарабана для поклона, Веледницкий так и не двинулся с места, перекрывая калитку.

До сего момента доктор казался мне воплощением гостеприимства. Целебану, вероятно, тоже. Мы помялись несколько секунд, после чего Веледницкий сделал приглашающий жест – но он так очевидно касался меня одного, что я совершенно оторопел. «Весьма приятно», – сухо сказал Целебан, оставаясь на месте. «Весьма», – подтвердил Веледницкий. Инспектор остался у повозки, ожидая, чем завершится эта удивительная сцена.

«Господин Целебан, я должен поблагодарить вас за услугу». (Я говорил всё ещё по-французски.)

«Пустяки», – отозвался инспектор. «Тем более, что вы наверняка остаётесь в уверенности, что вас должны были доставить обратно».

Мне ничего не оставалось, как признать его правоту.

Целебан протянул мне руку на прощание. Что ж, руку я пожал.

Мы вошли во дворик. Мадам и мадемуазель уже куда-то испарились и только Николай Иванович – всё с тем же неописуемо изумлённым видом – стоял в дверях. Он открыл было рот, но доктор Веледницкий жестом попросил его молчать и далее; затем прямо из hall’а, не дав мне даже снять пальто, почти насильно втолкнул меня в свой кабинет. Не предложив сесть и не сев сам, он выдохнул и сиплым голосом сказал:

«Лев Корнильевич исчез».

Несколькими часами позже доктор Веледницкий сказал, что был поражён моей первой реакцией на свои слова. «Вы совершенно не изменились в лице, только принялись крутить пуговицу на пальто, да так яростно, что оторвали её в одно мгновение. А потом спросили: “А это наверняка?”».

Признаться, про пуговицу я вспомнил, а вот про вопрос забыл. Не то чтобы я отличался особым хладнокровием, врачи склонны считать это формой меланхолии, но очевидно, сперва просто не поверил словам доктора. Для того, чтобы сообразить, что он не сошёл с ума и не шутит, впрочем, понадобилось всего несколько секунд.

«Как это произошло?»

«Прежде чем рассказать вам всё, Степан Сергеевич, я должен кое-что прояснить. Вы, очевидно, единственный из нас, кто совершенно точно никоим образом непричастен к событиям сегодняшнего дня; впрочем, нельзя исключать полицейский заговор и ваше в нём участие, но… Я не поклонник парадоксов и верю в то, что у истины всегда самое простое объяснение. За это меня и не любит Натансон. Таким образом, у вас своего рода алиби».

«Погодите, Антонин Васильевич. Слово “алиби” обычно употребляется, когда речь идёт о преступлении».

«Совершенно верно, – ответил Веледницкий. – Я думаю, что Корвин убит».

«Господи помилуй».

«Не спрашивайте меня, почему я так думаю. Я не видел его тела. У меня нет ни единого соображения насчёт cui prodest. И я, конечно, буду счастлив ошибиться. Но тем не менее сейчас я прошу вас о помощи».

«Какого же рода?» – спросил я.

«Поговорите с обитателями дома. Со всеми и порознь. Да, вы мало знакомы с Тер-Мелкумовым, но вам мирволит генеральша, да и господин Лавров не смотрит на вас как на пустое место, то есть как на меня. Думаю, даже его степенство вы в состоянии разговорить».

«Помилуйте, да для чего всё это? Даже если Корвин убит, почему вы решили, что кто-то из обитателей пансиона к этому причастен? И где в таком случае тело?»

«Это очевидно – на дне пропасти. Причём – с учётом того, что там что-то вроде реки – один Бог знает как далеко уже от Ротонды. Это ответ на ваш второй вопрос. Что до первого… Вы всё поймёте, если согласитесь с моим предложением и первым опросите меня самого», – сказал Веледницкий.

«Нет уж, всё же увольте. Пожалуй, в следователи я не гожусь. Chacun doit vivre de son métier».

«Varier les occupations est à l‘esprit recreation[13]. У вас же тут рекреасьон, не так ли?» – он кисло улыбнулся.

Что же делать? Я согласился. И доктор Веледницкий начал свой рассказ. (То есть сперва он снял пиджак, долго раздумывал куда его повесить – на спинку кресла или в шкап, затем всё же сделал выбор в пользу кресла, достал папиросу, помял её в пальцах и не закуривая, начал.)

«В котором часу вы уехали? Восьми ещё, вероятно, не было. Я был зол на полицию донельзя. Теперь их не могу. Зимой меня самого задержали по делу Спиро. Не помните? Какие-то молокососы попытались устроить в Лозанне экспроприацию. Ну да неважно. Так вот, едва вы уехали, как меня позвала мадам Марин: мол, около пансиона трётся какой-то господин. Русский – это было очевидно: только русские носят за границей эти ужасные пальто тараканьего цвета. Он спросил у мадам, есть ли свободные комнаты. Одна такая, как вам известно, есть, но я не могу её сейчас сдавать. Мадам Марин знает об этом. Она и сказала этому пальто, что все нумера заняты. Тот постоял ещё немного и ушёл обратно в деревню».

«Как у него с французским?» – спросил я.

Веледницкий кивнул.

«Я тоже поинтересовался первым делом. Ужасно. Очень старомодные обороты и подбирает слова. Явно мало практики».

«Вы его здесь раньше не видели?»

«Нет, но это ни о чём не говорит. Я довольно редко бываю в деревне – в Эгле и то чаще. А здесь – аптека, почта, мясник, иногда кафе – я пару раз в месяц люблю выпить настоящего кофе вместо тех экскрементов, которые приуготавливает дражайший Николай Иванович».

Тут я всё-таки, кажется, не сдержался и хмыкнул. Доктор Веледницкий явно был умнее, чем старался показаться своим пациентам.

«Итак, тараканье пальто постояло минут пять и отправилось восвояси. Я видел его из окна и проследил за ним, пока он не исчез из виду. Тем временем гости закончили завтрак. Тер – давайте я буду экономить время на всяческих “господах” и “товарищах”, хорошо? – собрался на свою тренировку. Меня это почему-то крайне заинтересовало. Кроме того, мадам Марин затеяла влажную уборку в кабинете и смотровой. И я напросился посмотреть, как Александр Иванович будет лазать по скалам. Фишер увязался со мной. Тер отчего-то провозился со сборами всё утро и решил далеко не ходить, а попрактиковаться прямо тут, около пансиона, сразу за Ротондой. Там есть отличная скала, с отрицательным углом, как выразился Тер, я сперва не понял, что это значит. Ходу туда было минут десять от силы и по пути я, конечно, решил заглянуть, как там дела в Ротонде».

«Лестница была, конечно, в порядке?» – спросил я.

«Безусловно. Поднята и закреплена самым надёжным образом. Но дело не в этом. Я спускался к Ротонде».

«Для чего?»

«Чтобы отдать Корвину книги. Он заказывает их по почте на моё имя».

«Что именно?»

«“Энциклопедию законоведения”, первый том, “ Историю материализма”, “Четыре фазиса нравственности” Блэкки и “История философии в жизнеописаниях”».

«И Корвина вы, конечно, видели».

«Да, хотя и не разговаривал с ним. Впрочем, Фишер и Тер видели его тоже. Мы подошли к самой лестнице. Лев Корнильевич сидел во дворике, у скалы, прямо на поднимавшемся солнце – меня это заинтересовало, он ведь не очень любит яркий свет – и одет в свой лучший, вернее единственный приличный костюм. Мне удалось его вчера убедить, что когда приезжают уважаемые гости, встречать их в фартуке не очень хорошо. Так вот, он был одет в свою лучшую каштановую тройку, белую рубашку – ну, когда-то белую, допустим, ведь бельё он не разрешает стирать – и босиком. Я немного подивился, но тут он увидал меня внизу и самым естественным образом улыбнулся нам и помахал рукой».

«Невероятно, да?»

«Да нет, пожалуй. Приступы его безумия чередуются то с апатией, то с меланхолией – вы все видели это вчера – то с проблесками совершенно ясного рассудка. Пару недель назад он вдруг отчаянно заспорил со мной о своей диете. Его совершенно не устраивали духовые овощи и варёная телятина, он настаивал на сырых корнеплодах – исключить лук – и баранине a la gril. При этом он цитировал Авиценну, Галена, Кюри и Мечникова – наизусть, целыми абзацами и строфами – и чрезвычайно раздражался, если хоть на секунду замечал, что я считаю его аргументы бредом повредившегося рассудком человека».

«Итак, вы зашли в Ротонду, отдали ему книги…»

«Нет. Для начала я попросил Фишера и Тера идти далее, так как боялся перемены настроения Льва Корнильевича. Затем я действительно спустился, вошёл в Ротонду, а он – вслед за мной. Я сказал что-то обыкновенное, вроде того, что вот, мол, ваши книги, а обстоятельно поговорим в обычное время. Он мне ничего не ответил, только разве что снова улыбнулся. Потом исчез за ширмой. Я положил книги на стол, постоял ещё какое-то время, вышел, выбрался наверх, поднял за собой лестницу и, разумеется, запер её на замок».

«И пошли к скале с отрицательным углом».

«Не совсем так. Тер и Фишер ушли вперёд, пока я был в Ротонде. Не слишком далеко, но всё же ушли. Я нагнал их уже около скалы. Мне показалось, что они о чём-то горячо спорили, но при виде меня резко осеклись».

«Вы не слышали, о чём именно был спор?»

«Нет. Единственное слово, которое я успел услышать, произнёс Фишер и оно было “неудобства”. Когда я приблизился, Фишер сел на камень и, по-моему, потерял всякий интерес к тренировке».

«То есть он потащился с вами исключительно чтобы переговорить с Тером? Но разве он мог быть уверен, что вы оставите их наедине хоть на минуту?»

«Нет, не мог. Впрочем, можно было бы предположить, что коли мы пройдём мимо Ротонды, я там задержусь. Но это слишком сложно. Есть мильён возможностей уединиться, не прибегая к таким трюкам».

Я кивнул.

«Фишер сидел, курил и молчал. Я тоже присел – даже думку с собой прихватил из дома. Тер же начал распаковывать свои мешки и извлекать оттуда разные предметы снаряжения, иногда отвечая на мои вопросы. Я, разумеется, не горовосходитель, но живя здесь, поневоле многое узнаёшь относительно этого спорта. Я, например, заметил, что ботинки у Тера на кожаной подбитой гвоздями подошве и обратил его внимание, что Шарлемань однозначно высказывался в пользу каучуковых, как более удобных и долговечных».

«И что же ответил Тер по поводу этого замечания?»

«Что? А. Не помню. Неважно. Впрочем, нет, помню. Он высказался в том духе, что сперва каучуковые подошвы, потом английское шерстяное белье, а в конце концов проводники будут носить туристов в горы на закорках. Мол, всё это не спорт. Я не перечил».

«А потом?»

«Потом Тер начал, собственно, свои упражнения. Он вбивал в скалу крюки, общим числом, кажется, пять или шесть, натягивал на них верёвки, вставал собственным весом, с мешком и без мешка. Добравшись таким образом до небольшого уступа высотой сажени в три от земли, обнаружил выбоину, удобную для пальцев, и попытался подтянуться. Чуть не сорвался, кстати говоря, прямо нам с Фишером на головы. Потом спустился вниз, снова пополз по крюкам, к одному из них привязался верёвкой и некоторое время болтался в воздухе точно в люльке. При этом сообщил, что его верёвка, хотя лучшего сорта, всё равно способна выдержать только статическое, а не динамическое напряжение. То есть вот так висеть он ещё может, но если сорвётся и повиснет на верёвке, то она непременно лопнет. Всё это заняло у него часа полтора. Затем он спустился и объявил, что закончил».

«И вы сразу пошли домой?»

«Сразу. Мы выкурили по папироске – я, как вы знаете, полагаю табак скорее успокоительным, чем возбуждающим средством и даже написал об этом небольшую работу в Revue Neurologique – и двинулись обратно. Дорога там в одном месте разветвляется и начинается небольшая тропа, круто берущая вверх, и Тер сказал, дескать, вот прекрасное место для несложных горных прогулок. Я подтвердил, Шарлемань часто водит туристов по этой тропе. А Фишер заметил, что без подготовки даже на такую тропу не взойти. Тут случилось странное. Тер как-то нервно засмеялся и сказал что-то вроде того, что тот, кому не страшно бегать по крышам, не должен бояться какой-то там тропки».

«По крышам?»

«Да, по крышам. Понятия не имею, что он имел в виду, но Фишеру это, кажется, сильно не понравилось».

«И что он ответил?»

«Вы знаете, ничего. Просто прошёл вперёд».

«Странно. Он довольно вспыльчивый малый».

«Вот именно. Мне это тоже показалось странным. Нет, не так. Мне это сейчас кажется странным, а утром я не обратил на это никакого внимания. Да и на слова про крышу, если честно, тоже».

«Мне показалось, что Тер и Фишер до вчерашнего дня не были знакомы».

«В том-то всё и дело. Я их представлял вчера друг другу, утром, вы ещё спали».

(Меня Веледницкий тоже представлял Теру, разумеется, так что это ничего не значило; но доктору это знать было не обязательно).

«Итак, вы вернулись в “Эрмитаж”».

«Итак, мы вернулись… Нет, погодите. Тер уронил в расселину кайло!»

«Кайло?»

«Ну или кирку. Небольшая такая кирка, совсем новая, на коротком древке».

«Понимаю. Это называется ледоруб. Зачем он брал его с собой? Не собирались же вы на ледник».

«Не имею представления. Он взял её – или его – с собой, но не использовал во время занятия, она так и пролежала около нас с Фишером. А на обратном пути он присел, чтоб завязать шнурки на ботинках, положил её рядом и неосторожно столкнул вниз».

«И не попытался достать?»

«Попытался. То есть он лёг на землю, посмотрел вниз и покачал головой, мол, глубоко, ничего не выйдет. Фишер ещё спросил, остро ли необходим ему этот предмет. Тер ответил, что нет, но он сегодня же выпишет себе из Женевы новый».

«Вы ещё раз прошли мимо Ротонды…»

«Да. И застали там Елену Сергеевну. Она писала с натуры. Я спросил, видела ли она Корвина – я подозревал, что этюдник это просто маскировка. Она ответила, что нет, он не появлялся. Мол, она сидит уже два с половиной часа и никто из дома не выходил. Фишер предложил ей идти в пансион, она согласилась. Мы подождали, пока она сложит свой этюдник, и пошли».

«Во сколько вы оказались дома»?

«Без четверти полдень».

«Откуда такая точность?»

«Дело в том, что я прошёл на кухню, посмотреть, что приготовили Льву Корнильевичу на обед. И обнаружил, что мадам Марин сильно завозилась с готовкой. А ведь в полдень мадемуазель уже должна нести ему судок!»

«Он так рано обедает?»

«Он не обедает в привычном значении этого слова. Три раза в день ему относят пищу. На рассвете, в полдень и на закате. Но ест он её когда ему вздумается. Или не ест вообще. Три-четыре дня голодания для него обычное дело. Так вот: зайдя на кухню и убедившись, что обед ещё не готов, я посмотрел на часы: было одиннадцать сорок пять. Я выпроводил из кухни дражайшего Николая Ивановича, который обожает изводить наших хозяек своими кулинарными советами. Сегодня он заспорил с мадам по поводу панировки для брокколи – отчего всё дело и застопорилось. Да ещё её превосходительство раскапризничалась – ей ведь только подают отдельно, а готовят то же, что и остальным. Так вот, сегодня ей захотелось айнтопфу».

«Что это?»

«Похлёбка с мясом и картофелем. А мадам хотела готовить луковый суп, так что пришлось повертеться».

«Куда отправился Скляров?»

«На террасу. Я заметил его, когда уходил из кухни через гостиную».

«Хорошо. Где были другие гости?»

«Кто где. Генеральшу и немку я не видел. Тер гремел своими железками наверху, но я его только слышал. Фишер тоже отправился к себе. Лавровы были на террасе: он читал, она снова возилась со своим этюдником. Шубин сидел у окна своей комнаты, мы кивнули друг другу».

«Итак, мадемуазель отправилась в Ротонду…»

«…Где-то в начале первого. Я немного беспокоился, потому что Лев Корнильевич иногда болезненно реагирует на любые отклонения от раз и навсегда заведённого жизненного порядка. Но сегодня всё прошло хорошо, опоздания он не заметил».

«То есть когда мадемуазель принесла Корвину обед, он был в Ротонде»?

«Да. С её слов. Она говорит… ну то есть дала понять, что всё было в порядке. И лестницу она за собой подняла».

Он закурил, не предложив мне, потом спохватился и протянул коробку с папиросами. Я помотал головой. Он продолжал свой рассказ.

«Перед обедом – а обедают у меня, как вы знаете, в час пятнадцать пополудни – я посетил Шубина и её превосходительство. Уделил им минут по двадцать».

«Чисто медицинские вопросы»?

«Абсолютно! К делу они никакого отношения не имеют. Любопытно, что посещая Шубина в его комнате, я сквозь открытое окно видел, как к Лавровым на террасе присоединился Николай Иванович. Потом мы обедали».

«За столом были все?»

«Да, кроме Анны Аркадьевны и её немки, естественно. Все обсуждали вас. Лавров спросил, пожаловался ли я уже полицейскому начальству».

«Вы, кстати, не пожаловались», – я, наконец, улучил подходящий момент, чтобы напомнить Веледницкому об этом.

«Нет, не пожаловался. Давайте будем откровенны, Степан Сергеевич: грозя этому капралу, я, как говорят картёжники, блефовал. Думаю, что если бы русский врач пожаловался в Швейцарии на швейцарскую полицию, об этом написали бы все местные газеты. И вовсе не с заголовками “Отважный доктор восстанавливает справедливость”. Демократия, свободная печать, droits de l'homme et du citoyen – всё это только для внутреннего употребления. Иностранец здесь вроде вола – кормить кормят и жить дают, но бить его можно всякому, а попробуй взять пастуха на рога! Вмиг обломают. Лаврову я, впрочем, объяснил по-другому: мол, здесь такие порядки, если к вечеру не вернётся, значит, арестовали. Тогда и шум поднимать можно. Вы, к счастью, вернулись».

Он кажется мне абсолютно естественным, хотя и нервозным – что вполне объяснимо. Крупные капли пота на высоком лбу – действительно, сейчас душновато. Немного бледен, но в целом держится хорошо.

«Вы отправились к Корвину сразу после обеда?»

«Нет, обычно я навещаю его ровно в четыре часа пополудни. После обеда мы с мадемуазель Марин пошли в деревню – мне нужно было к почтмейстеру, он забирает для меня в субботу вечернюю корреспонденцию, в воскресенье же почта не работает, а ей – вернуть мадам Дювернуа одолженные полфунта кофе. Она управилась быстрее меня – пришлось обсудить с почтмейстершей её головные боли – и подождала. Где-то в три с четвертью – или в половине четвёртого – мы вернулись. Я прошёл на террасу. Там играли в лото – генеральша, Лавровы, Фишер и Скляров».

«А Шубин?»

«Принимал там же солнечные ванны».

«Действительно, барометр, кажется, поднимается. А Луиза Фёдоровна? Тер?»

«Немки я не видел. Тер чинил велосипед».

«Какой велосипед?»

«Мой. Один из двух. Я третьего дня налетел на камень и что-то там погнул. Тер попросил у меня велосипед, я предложил ему второй, исправный. Но он вызывался привести в порядок этот».

«А что делала ваша домоправительница?»

«Занималась стиркой на заднем дворе. Сдаётся мне, как убрала со стола после обеда, так туда и переместилась».

«Оттуда, кажется, видна Ротонда?»

«Более или менее. Я понимаю ваш вопрос. Она бы увидела, если бы кто-то подошёл к Ротонде, это точно».

«Но она не видела».

«Совершенно верно. Итак, я прошёл к себе, вымыл руки, взял саквояж и позвал Николая Ивановича – он сделал для Льва Корнильевича несколько новых книжных закладок, довольно красивых, знаете, как сейчас модно – мозаика по бумаге. Но у него что-то там не досохло, и я отправился, не стал дожидаться. Первое, что я увидел, – это опущенную лестницу. Я сначала даже не понял, что произошло, а когда понял, мне стало так страшно, как никогда ещё в моей жизни».

«Вы сразу сказали остальным?»

«Нет. Да в этом и не было никакой нужды».

«Почему?»

«Потому что ровно в ту же минуту, когда я смотрел на Ротонду, пытаясь собрать воедино разбегавшиеся мысли, меня нагнал Николай Иванович. В руке у него была одна закладка – она успела высохнуть, и он побежал, чтобы догнать меня и передать со мной хотя бы одну. Он ведь обещал Льву Корнильевичу эти закладки, понимаете?»

«И что же?»

«Он тоже увидел опущенную лестницу. И закричал. Страшно закричал. И хотя мы вместе спустились к Ротонде, зашли в неё и убедились, что она пуста, все уже всё узнали. Сперва прибежала мадам, потом мадемуазель, ну а потом…»

«Как давно всё это произошло?»

«Где-то в четверть пятого. Следовательно, почти час назад».

«Хорошо. Не нужно ли мне осмотреть Ротонду?»

«А для чего?»

Я тут же понял свою бестактность. Разумеется, мне предлагалась роль не сыщика – её доктор Веледницкий явно отводил себе. От меня же требовалась только помощь. И я снова сказал «Хорошо».

«Хорошо. Где сейчас гости?»

Веледницкий пожал плечами.

«Вероятно, генеральша у себя, а остальные в гостиной. Во всяком случае, перед вашим приездом диспозиция была такая. А, Николай Иванович сперва остался у Ротонды. Но сейчас, наверное, уже вернулся. Я велел подать всем чая и вина и попросил пока сохранять по возможности спокойствие. Все послушно согласились, кроме немки, которая объявила, что её превосходительству нехорошо. После чего они обе поднялись наверх».

«Тогда я начну с её превосходительства. Должен я ещё что-то знать?»

Веледницкий замялся.

«Пожалуй, да. Дело в том, что…»

«Что?»

«Лев Корнильевич уже исчезал однажды».

«То есть как? Когда?»

«Около года назад. У него был приступ, ужасающий. Он швырнул в меня подсвечником, сжёг несколько книг, пытался сломать лестницу. Я постыдно бежал из Ротонды. А когда пару часов спустя Николай Иванович отважился к нему зайти, Корвина нигде не было. Я забыл поднять лестницу. Мы пережили несколько неприятных часов. А перед самым рассветом прибежал половой из “Берлоги” и сообщил, что папашу Пулена – это хозяин гостиницы – разбудили стуком в двери. То был малыш Жакар, в дом которого, насмерть перепугав его мамашу, и пришёл Лев Корнильевич. Так мы вернули нашего затворника, кстати, тихого и кроткого как овечка. К сожалению, эта история даже попала в газеты, странно, что вы не слыхали».

/Получасом позже/

Доктор Веледницкий недооценивает своих постояльцев. Во-первых, послушными их назвать точно было нельзя: в гостиной, куда я заглянул, проходя через холл к лестнице, никого уже не было. Во-вторых, возможно, здесь в пансионе собрались и не самые умные человеческие существа на свете, но сложить два и два каждый из них в состоянии. Я понял это сразу же, как только поднялся к генеральше – я решил начать свою странную карьеру следователя с самого трудного случая.

«Господи, Степан Сергеевич, ну наконец-то!»

Она и впрямь, кажется, искренне рада была меня видеть.

«Что мы тут пережили, что мы пережили! Доктор вам уже всё рассказал?»

«Более или менее. Действительно, претаинственный случай».

Язвительность к ней вернулась мгновенно.

«Действительно, претаинственный. Взяли и убили-с».

«Помилуйте, ваше превосходительство, да с чего взяли, что убили-с?»

«Степан Сергеевич, мне пятьдесят восемь лет. Луизе Фёдоровне сорок четыре. Следовательно, на двоих нам больше ста. Как вы думаете, трудно ли двум дамам с нашим жизненным опытом сообразить, что если такой человек как этот ваш Корвин берёт и вдруг исчезает из самим же им придуманного и сооружённого убежища, то не для того, чтобы завтра кататься по Женевскому озеру на лодочке».

«Он уже исчезал, не так ли?»

«Представления не имею. Луиза Фёдоровна, вы что-нибудь слышали о подобном?»

Экономка кивнула.

«Мне, однако, вы ничего не сказали. Впрочем, всё равно. Уверена, этим должна заняться полиция. Кстати, как вам местная полиция?»

Я постарался быть кратким.

«Что ж, – она задумалась, – это ваш инспектор кажется мне довольно подходящим кандидатом. Он уже здесь? Допрашивает кого-нибудь?»

«Помилуйте, я вообще не уверен, что он в курсе того, что здесь произошло. Он отправился домой к своей матушке, она здесь живёт».

«Странное совпадение. Вы не находите, Луиза Фёдоровна?»

Луиза Фёдоровна снова кивнула – на этот раз величественно.

«Ещё более странно, что доктор Веледницкий до сих пор не вызвал полицию», – сказала генеральша.

«Полагаю, доктор сделает это в ближайшее время. А может быть, уже сделал».

«Он иногда меня удивляет. Например, сразу после того, как вы уехали, я предложила написать моему поверенному в Женеву. Представьте, он принялся горячо меня уговаривать не делать этого».

«А для чего вы хотели писать поверенному»?

Её превосходительство посмотрела на меня как на идиота.

«Я полагала, вам понадобится адвокат. У меня он есть, – и очень хороший».

Я так опешил, что слова благодарности не произнёс – пробормотал. Ни о каком «допросе» немыслимо было и думать. Однако же генеральша помогла мне сама.

«Не стоит благодарности. Я всё равно написала ему. Вернее, пишу. Вот. Только не про вас уже – раз вы так скоро вернулись из застенков – а об исчезновении Корвина. Луиза Фёдоровна, голубушка, подайте мне очки».

Три листа, последний был исписан на две трети, как я успел заметить.

«Милостивый государь… Пишу в некоторой спешке, так что прошу великодушно простить за небрежный почерк, начисто переписывать нету ни малейшей возможности…» – ну это опустим. «Сообщаю Вам, что сегодня в нашем пансионе произошло нечто совершенно из ряда вон выходящее…»

В общем, её превосходительство написала своему женевскому мэтру Гобле не просто письмо – это были по сути свидетельские показания, в которых довольно подробно описывался весь сегодняшний день, а главное – что именно и в какое время делали генеральша и её верная компаньонка. В целом всё совпадало с тем, что мне сообщил доктор. Утром обе дамы не выходили из комнаты генеральши: ей немного нездоровилось («вероятно, к перемене погоды») и они вместе разбирали альбом с фотографиями. Обед сегодня мадам не удался – «я просила сварить обыкновенный картофельный суп – заметьте, Степан Сергеевич, не щи и не селянку, не представляю, как можно его испортить». После обеда тем не менее её превосходительству стало лучше и она спустилась вниз – где вся честная компания, пользуясь внезапно выступившим солнцем, увлечённо принялась за лото. Луиза Фёдоровна не играла, но присутствовала при своей хозяйке, которой, правда, неоднократно отсылалась – за пледом, чаем и каплями. Они обе видели мадемуазель Марин с судком в полдень или около того и обе заметили, что вернулась она от Корвина в хорошем расположении духа. Всё, что воспоследовало около четырёх часов пополудни, было изложено столь же подробно.

«Как вы думаете, Степан Сергеевич, мне следует отправить на почту Луизу Фёдоровну или можно доверить конверт хозяйской дочери?»

«Боюсь, мой совет вам не понравится, ваше превосходительство. Я бы вообще его не отправлял – по крайней мере до тех пор, пока доктор не вызовет полицию».

Дверь я прикрыл за собой неплотно и, двинувшись к лестнице, отчётливо слышал, как Луиза Фёдоровна почти кричала на свою хозяйку на ужасающе плохом французском, а вдова генерал-майора свиты Его Императорского Величества ничего не произносила кроме «Désolé ma chérie, mais il a parfaitement raison»[14].

/Ещё четвертью часа позже/

Первое, что пришло мне в голову, когда я спустился вниз – вернуться назад. Её превосходительство вполне могла отправлять теперь своё письмо, поскольку инспектор Целебан, с несколько обескураженным видом, но в целом довольно бодрый стоял посредине холла и внимательно осматривался. Он был не один. Обе хозяйки, судя по всему, до смерти перепуганные, молча следили за движениями инспекторской головы. Доктор Веледницкий, засунув пальцы в кармашки жилета и расставив ноги, словно собирался приступить к партии в гольф, стоял – тоже молча – в дверях смотровой. Что же касается Лаврова, то он бесшумно промелькнул мимо меня вверх по лестнице; он был в пальто и шляпе, что довольно недвусмысленно указывало на то, как именно в доме оказался Целебан. Более никого на первом этаже не было.

Итак, о смене профессии мне пока задумываться рано.

Я на секунду задумался, нужно ли мне приветствовать инспектора, коль скоро мы расстались столь недавно, но ничего этого не потребовалось, потому Целебан заговорил сам.

Мне не раз и не два приходилось бывать на допросах. Вели их разные люди и вели по-разному. Ротмистр Сологубов интересовался моей родней до четвёртого колена и случайными знакомыми, записывал каждое моё слово и распорядился принести нам на двоих обед из трактира. Другой ротмистр, в Киеве, не помню его фамилии, был изысканно вежлив, не задавал никаких вопросов, зато всё норовил выпустить мне прямо в лицо дым своей папиросы (я тогда ещё по-настоящему не курил). Судебный следователь Газенкампф, наоборот, топал ногами и рвал листы протокола в клочья, но именно он и отпустил меня тогда, в девятьсот шестом. В общем, манера поведения полицейского никогда ничего не объясняет – так вышло и на этот раз. Инспектор Целебан повёл себя очень странно. А именно, первым делом сказал:

– Останьтесь, господин Маркевич.

Я понял это таким образом, что инспектор либо начнёт опрашивать постояльцев с меня (что, конечно, было бы весьма странным), либо захочет, чтобы я присутствовал на этих беседах (что ещё страннее). Однако все оказалось куда таинственнее: Целебан велел мне никуда не отлучаться из холла, то же самое касалось и обеих Марин. После этого Целебан сделал приглашающий жест Веледницкому и они оба вышли из дома прочь – не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что они направляются в Ротонду.

Разумеется, мало вещей в этом мире заботят меня менее, чем указания полицейского. Подумав с полминуты, я понял, что единственный человек, с которым мне нужно обсудить происходящее, – это Тер. Всё, что я знаю о Тере, говорит в его пользу, даже его безумие. Во всяком случае, рассудил я, ежели даже он и причастен к исчезновению Корвина (хотя совершенно непонятно, для чего ему это нужно), то я это почувствую. Тер всё же для меня – открытая книга.

– Вы куда? – спросила меня мадам Марин в ту же секунду, когда я двинулся было из холла к лестнице.

Сказать, что я опешил – не сказать ничего, особенно ещё секунду спустя, когда корпулентная наша хозяйка просто преградила собой мне путь. Надо признать, что меня непросто сбить с толку, – но уж если это происходит, то потом мне обычно бывает немного стыдно (а иногда и порядочно).

– Это совершенно не ваше дело, мадам, – я был уверен, что в голосе моём есть и независимость и даже вызов, но на всякий случай я повторил, – совершенно не ваше дело.

Она не шелохнулась, я отчётливо видел немного полинялую красную кружевную оторочку на лифе её платья, дешёвую брошь-скарабея на груди и рыжеватые волоски на полных обнажённых до локтя руках. На лице мадам не было улыбки, и я растерянно обернулся, чтобы увидеть её дочь: мадемуазель стояла, не шелохнувшись, кусая губы, но я понял – стоит матери дать знак и количество моих караульных удвоится. Я покорно приподнял руки и уселся в единственное кресло, схватив лежавшую на столике книгу. Это были «Грёзы и обещания» на немецком – не то чтобы идеальное чтение для подобной минуты, но я раскрыл том посередине и попытался вчитаться. Впрочем, довольно быстро я понял, что гораздо больше внимания уделяю мерному тиканью больших настенных часов, чем книге.

Доктор Веледницкий не вошёл – вплёлся (не знаю, можно ли так сказать). Он был бледен и даже, как показалось, немного пошатывался. Отсутствовал он от силы минут двадцать (я за это время еле осилил две страницы), но, вероятно, инспектор Целебан обладал вампирическим даром высасывать из человека жизненные соки даже за такой короткий промежуток времени. Впрочем, уточнить это не представлялось возможным: инспектора не было, Веледницкий вернулся один.

«Принеси воды», – он почти выкрикнул это и я понял, что просьба относилась к мадемуазель. Та опрометью бросилась в буфетную.

«Он опечатал Ротонду, – прошипел доктор, опустошив стакан. – Дорогая, собери, пожалуйста, всех гостей здесь через тридцать минут». Это уже относилось к мадам, которая, впрочем, подчинилась столь же беспрекословно, как и минутой ранее – дочь.

«Где Целебан?» – спросил я.

«Отправился на почту. Сказал, что вернётся через полчаса и хочет всех видеть».

/Ближе к рассвету/

Прилёг на несколько минут и, разумеется, не уснул. Во-первых, ощущение незавершённого дела оказалось сильнее усталости. Во-вторых, по коридору началось хождение взад-вперёд и судя по тому, что хлопала дверь напротив, Фишер опять не спит – вероятно, маясь желудком. Так или и иначе, нужно закончить историю сегодняшнего дня, тем более что осталось совсем немного.

Совершенно неожиданно первыми по зову мадам вниз спустились генеральша и немка. Я подумал даже, что Анна Аркадьевна сидела в полной боевой готовности у дверей своей комнаты, ожидая, пока её позовут. Все остальные явились более-менее одновременно и какое-то время неловко толпились в холле, не зная, что делать и куда себя деть. Но Веледницкий за эти полчаса (он отлучался в свой кабинет, хозяйки тоже исчезли – таким образом, меня никто не караулил, но подниматься к себе мне было лень и я курил на террасе, разглядывая дорогу в надежде первым увидеть Целебана, словно он был неоткрытой землёй, а я – ожидающим награду от капитана марсовым) – Веледницкий за эти полчаса явно оправился и деловито рассадил всех в гостиной.

Молчали все довольно долго, но первый не выдержал, конечно, Николай Иванович.

«Кто же вызвал полицию?»

Я покосился на Лаврова, но тот ничего не сказал. Скляров, не дождавшись ответа, горестно вздохнул.

«Я вызвала», – вдруг сказала Лаврова и от этого нелепого и жалкого вранья мне стало не по себе – но только на секунду, потому что она поправилась:

«Я попросила мужа сходить в деревню».

«Здесь нет ни полицейского участка, ни пристава, – тихо сказал Скляров. – Откуда тут так быстро появился этот инспектор?»

«Он с господином Маркевичем прибыл, – опередил меня Веледницкий. – Якобы у него здесь мать живёт».

«Действительно, любопытное совпадение, – заметил Тер. – Что же, Борис Георгиевич, вы прямо к матушке его отправились?»

«Не острите, Александр Иванович, Христа ради, – в голосе Лаврова не было ничего кроме раздражения. – Я не успел пройти и половины пути до деревни, как встретил этого господина. На мой вопрос, куда в деревне мне лучше обратиться, чтобы вызвать полицию, он ответил, что идти в деревню не имеет никакого смысла, потому что полиция, дескать, уже здесь».

«Что же, он сам сюда шёл?», – спросил Тер.

«Не имею ни малейшего представления. Я попытался с ним заговорить, чтобы объяснить, в чём дело, но он знаком дал понять, что не желает разговаривать», – ответил Лавров.

«Он собирался ужинать в “Берлоге”», – сказал я.

«Ещё того интереснее, – сказал Тер. – Мать господина инспектора, видимо, не очень жалует сына, раз тому приходится в трактире столоваться».

«Здесь это обычное дело, – возразил Веледницкий. – Огонь в печи разводят утром и готовят только на одну трапезу. У матушки инспектора вполне могло не быть дома горячей пищи, особенно если она его не ждала сегодня».

Я подумал, что ужин был бы весьма кстати и нам, но все так подавлено молчали, что я не решился встревать со своими низменными интересами. Тем более что в эту минуту отчётливо скрипнуло снаружи колесо и в холл вошёл инспектор Целебан. Рядом с ним семенил Симон, лицо его было как мундир – сероватым. Инспектор снял шляпу и повесил её прямо на оленьи рога, висевшие над галошницей.

«Господа, – он говорил по-французски. – Меня зовут инспектор Целебан, я представляю здешнюю полицию. Это капрал Симон, он мой коллега. Думаю, нет нужды объяснять, по какой причине я тут нахожусь. Дело об исчезновении господина Корвина-Дзигитульского есть дело необычайной важности – и дело совершенно секретное. Секретным будет и расследование. О причинах этого потрудитесь не доискиваться. Я настоятельно прошу вас всех не покидать пансион по крайней мере до завтра. Хотел бы предупредить, что попытка не подчиниться моей просьбе будет иметь для вас крайне неприятные последствие, учитывая в особенности то, что вы все – иностранцы. Впрочем, к мадам и мадемуазель Бушар моя просьба относится в равной степени. Мадам, как я понял, ваша дочь глухонемая?»

«О нет, месье, она немного слышит. И превосходно читает по губам. Но говорить почти не может, бедная козочка». Затем мадам всхлипнула.

Целебан кивнул.

«Надеюсь, мадемуазель Бушар поняла меня так же ясно, как и все остальные. Сейчас капрал Симон поговорит с каждым из вас, господа, относительно событий сегодняшнего дня. Не беспокойтесь, это отнимет у вас совсем немного времени. Капрал владеет стенографией. И ещё один вопрос. У кого в доме есть оружие?»

«У меня», – сказал доктор Веледницкий.

«И у меня», – добавил Лавров.

«Потрудитесь принести».

Первым распоряжение исполнил, разумеется, Веледницкий, коль скоро Лаврову нужно было подняться наверх. Он вышел из кабинета, держа в руках то самое короткое ружьё, что украшало его каминную полку. Целебан, не оборачиваясь, отдал его Симону, который передал дальше, кому-то невидимому в дверной проём, – очевидно, кучеру полицейского шарабана. У Лаврова же оказался револьвер – «веблей-фосбери», очень красивый и совсем новый, судя по блеску. Он перекочевал в карман инспектора. Засим Целебан надел шляпу.

«Господин Веледницкий, – сказал он по-французски, – соблаговолите последовать за мной».

«Куда?» – ошеломлённо спросил доктор.

«В Эгль. Я задерживаю вас до выяснения некоторых обстоятельств, касающихся этого дела».

Десять лет назад, в ночь со 2 на 3 августа 1898 года я, должно быть, спал. Во всяком случае, в то время я ночами предпочитал делать именно это.

* * *

«…Приносить мусаф в первый день месяца тишрей. Приносить мусаф в десятый день месяца тишрей. Приносить мусаф в дни праздника Суккот. Приносить мусаф на восьмой день праздника Суккот… Приносить жертву хатат по правилам. Приносить жертву ашам по правилам. Приносить жертву шламим по правилам. Приносить жертву минха по правилам. Не прощать искусителя. Не спасать искусителя. Не оправдывать искусителя. Не извлекать выгоду из украшений для идола. Не бояться врага во время войны. Не забыть то, что сделали нам потомки Амалека. Не проклинать Имя Всевышнего. Не нарушать слова клятвы. Не клясться напрасно. Не осквернять Имя Бога. Не подниматься на жертвенник по ступеням. Не гасить огонь на жертвеннике.

Не приносить жертвы на золотом жертвеннике.

Не изготовлять масло, подобное маслу для помазания. Не взыскивать долги в седьмой год… Не отказывать в ссуде из-за приближения седьмого года. Не уклоняться от оказания материальной помощи неимущим. Не требовать возврат долга, если известно, что должник не в состоянии его вернуть. Не давать взаймы под проценты. Не брать в долг под проценты. Запрет судье вершить несправедливый суд. Запрет судье принимать подарки. Запрет судье лицеприятствовать одной из сторон. Запрет судье выносить оправдательный приговор из страха перед преступником. Запрет судье выносить приговор из жалости в пользу бедняка…»

Только что облегчившийся Степан Сергеевич Маркевич постоял ещё минуту у двери Товии Фишера, прислушиваясь с размеренному бормотанию бывшего узника Александровского централа, и решительно двинулся к себе в комнату – очень уж длинный день у него получился.

II. Ахиллес и черепаха

16. Круг чтения старшего цензора Мардарьева

Двойник турецкого султана

Турецкий султан, как известно, всегда опасавшийся дворцовой измены, теперь, под влиянием грозных известий о революции в Македонии и конституционном брожении среди младотурок, удвоил свои предосторожности.

Абдул-Гамид каждую ночь меняет спальни и никогда не спит в темной комнате. Он страдает, кроме того, постоянною бессонницею: дольше трех-четырех часов никогда не удается ему проспать кряду.

Охрана каждой ночи властителя правоверных обходится в 5000 франков; все лица, составляющие ночную стражу, получают огромные жалованья, исключающие всякую мысль о подкупе: их личный интерес связан с долговечностью султана. Кроме того, все они служат не один десяток лет и отличаются испытанной преданностью.

Один из французских журналов уверяет даже, будто во дворце султана содержится постоянно – двойник Абдул-Гамида. Двойник этот проводит свои ночи в комнате, находящейся перед спальнею опасливого монарха. В случае, если бы вспыхнула серьезная революция, Абдул-Гамид, благодаря этой своеобразной предосторожности, успел бы невредимым бежать из Ильдиз-Киоска.

Огонёк. № 29, 2/VIII

* * *

20 июля, Halola

Я очень много читала это время, очень много – запоем. Читала, не видя лиц кругом, с утра до вечера.

Читала Ницше, Достоевского, Штейнера, Безант, Библию, Бальмонта, Сер. Трубецкого и По. И были такие полные, солнечные дни; один день уходил за другим, давая какую-то стройную, сверкающую нить.

Дни, которые я читаю все, может быть, лучшие во мне – потому что я тогда творю то, что я читаю; иногда бывает такой восторг, что оставляешь книгу и закрываешь глаза.

Теперь прошли эти дни, но они вернутся. Так хорошо, точно сама Жизнь смотрит.

Представление о Вас у меня связано с васильками и сапфирами; и Ваши конверты мне будят эти образы. У меня теперь есть в душе много слов, которые я потом скажу Вам, – так хорошо, что Вы есть; если бы Ваши слова умерли в книгах, и если бы я читала их, то в них не было бы запаха каких-то пряных, грустных лесных трав, и я бы не поняла их сердцем. Может быть, Ваши слова и больше Вас, но если бы в них не было Вас, то они не шли бы в сердце.

Я, наверное, очень скоро уеду отсюда – мне хуже делается; я поеду домой, легче станет в комнате с моими вещами. За это лето я почти ничего не сделала из того, что хотела, болезнь мешала мне, но зато многое во мне уяснилось, и лето дало много покоя.

Внешне этой зимой моя жизнь очень изменится, она будет гораздо тяжелее, я буду много работать, а, наверное, это трудно, я раньше никогда много не работала; но я этому тоже рада, я хочу полной усталой зимы.

Вы вернетесь в Россию в Петербург или только будете в нем проездом?

Я хотела бы, чтоб Вы были в Петербурге – так мне нужно, и так будет легко. Знаете – у меня какое-то к Вам мистическое чувство: Вы заставили белого человека показать мне лицо, и вот теперь, когда он ушел надолго, остались Вы.

Может быть, не нужно говорить это? Но думаю, Вы знаете уже это. А Вам не станет трудно от того, что нет «Руси»? Вам больно оставлять Париж? Я бы тогда не хотела.

Мне грустно уходить от этого письма. С Вами – тихо.

Е.

Разные известия

В бумагах Н. А. Римского-Корсакова найдены: дневник, веденный им с 1892 г. и озаглавленный «Летопись моей музыкальной жизни», несколько статей по музыкальным вопросам: о дирижировании – взгляд на оперу; из неудачных музыкальных произведений – фортепианное трио, струнный квартет и др.

Русская музыкальная газета, № 28–29, 20/VII

17. Одна стрела разбивает три барьера

– Я хочу уехать. В конце концов, мне уже значительно лучше – я говорила доктору вчера. Господи, сливки прокисшие!

– А что думает уважаемый Борис Георгиевич?

– Уважаемый Борис Георгиевич придерживается такого же мнения, Николай Иванович. Ни мне, ни моей супруге здесь больше решительно нечего делать. Господи, допрос. Допрос чуть ли не до половины ночи. Нет, я всё понимаю, но…

– Ах, вот оно что! Понимаете, стало быть! Уж не намекаете ли вы, что допускаете, что вчерашний безобразный инцидент с Антонином Васильевичем есть что-то большее, чем недоразумение?

– Да с чего вы решили, дражайший Николай Иванович?

– А с того-с! Что это вы вызвали сюда эту ищейку, а теперь вам, видите ли, «больше нечего делать»!

– Я уже говорила, что это сделала я, а если уж на то пошло, то эту, как вы выразились, «ищейку» должны были вызвать вы или доктор. Ну а коли почему-то не вызвали…

– Вот ведь напасть с вами… А все потому, что вы не лечиться сюда приехали-с, нет-с. Что угодно, только не лечиться. Только даром время Антонина Васильевича тратили.

– Я попрошу вас, Николай Иванович, держать себя в рамках приличий, хотя бы когда вы с Еленой Сергеевной разговариваете.

– Чем же я вашу уважаемую супругу обидел, Борис Георгиевич? Правдой-с? Да только я так воспитан, что правдой никого и никогда обидеть нельзя. Вы ведь сюда на Корвина посмотреть приехали. А больной сказались, чтобы место получить. А теперь Льва Корнильевича повидали… повидали…

– Будет вам, Николай Иванович. Вы ещё тут расплачьтесь на глазах у изумлённой публики.

– Я, Глеб Григорьевич, плакать не буду. Но и делать вид, что ничего не случилось, тоже не приучен. Мыслимо ли – полицию сюда, в пансион!

– Ну, что бы там ни было, да только во всяком случае, это не ваше дело.

– Нет, позвольте-с, Борис Георгиевич, как не моё? Именно что моё. Раз уж Антонина Васильевича здесь нет, то мне придётся взять на себя, так сказать, генеральное руководство.

– Руководство чэм? Пансионом? Можэт, вы и лечить нас будете?

– Лечить я вас, разумеется, не буду, Александр Иванович, но и разбежаться не дам-с. Пока всё не прояснится.

– Что за вздор вы несёте, милейший?

– А если даже и вздор, то все равно ничего у вас, к сожалению, не выйдет, господин Лавров. Вы, простите великодушно за любопытство, куда свои паспорты деть изволили? Правильно, доктору отдали, для сохранности. А он их в сейфе держит. А ключ от сейфа – при себе. Господин Маркевич, кажется, один не отдал, не успел.

– Слющайте…

– И слушать ничего не желаю. Вот, например, куда вы, Александр Иванович, прямо с утра сегодня ходили? Ещё мадемуазель не проснулась, а я вас уже на дороге видал, да на обратной.

– Я ходил на почту. Я жду перевода, нужда в дэнгах.

– Пускай на почту, а всё равно ни свет ни заря…

– Это в любом случае не ваше дело.

– Теперь здесь всё моё дело. Паспорты ваши – тоже.

– Борис, мне сейчас будет дурно.

– Ну и что с того, Николай Иванович? Для чего нам здесь паспорты? Их тут и вовсе никто не имеет и чужими не интересуется. Смешно-с. А в Россию мы пока что не собираемся.

– Так когда соберётесь, придётся сюда за ним возвращаться, да в глаза Антонину Васильевичу смотреть.

– Кстати, а где Маркевич?

– Он ещё спит, я полагаю. Я проснулся под утро, у него ещё свет в комнате горел. Читал, вероятно, всю ночь.

– Ну да, от Ротонды как раз его окно прекрасно видно. Вы ведь там ночевали, Николай Иванович? Вскрыли печать полицейскую?

– А если там, Александр Иванович, то вам-то что за дело? Ну и ночевал. Нет, не в Ротонде, под навесом. Холодно, а всё лучше, как по мне. Всё равно не уснул. Страшно мне было в доме. И… и ещё я подумал, что если Лёвушка вернётся, то ему будет приятно, что кто-то его встречает. Луиза Фёдоровна, вы-то куда?

* * *

У каждого человека есть право на небольшие слабости. Были такие слабости и у Георгия Аркадьевича Таланова. С самого детства, с долгих отцовских охот он приучил себя никогда не полагаться на счастливый случай, на внезапное наитие, на лихую, с наскока атаку. Всякое место предполагаемой схватки, будь то лабаз на овсах, кабинет генерал Мезенцова или салон баронессы Икскуль фон Гильденбанд, что на Кирочной, любил Таланов изучить заранее, осмотреться, освоиться. Толк от этого когда бывал, а когда нет, но привычка эта укоренилась и вылилась к тому же в странную манию заглядывать снаружи в окна того дома, в котором Таланову предстояло почему бы то ни было побывать. Однажды это стоило ему сватовства, но унять в себе эту страсть Таланов не мог, как ни старался. Вот и сейчас, прижавшись гороховой своей спиной к неожиданно тёплому камню высокого фундамента «Эрмитажа», всю перебранку в гостиной слышал он от первого до последнего слова.

* * *

– …я, простите великодушно, не расслышал вашего имени.

– Таланов, Таланов. Георгий Аркадьевич.

– На вакациях изволите находиться?

– В отставке, – радостно сообщил Таланов. – Вчистую в отставке.

– И давно?

– А вот с Фоминой. Ровно двадцать пять лет-с беспорочной службы.

– По военной части служили?

– Какое там, – он даже рукой махнул. – Почти всю жизнь в почтово-телеграфном ведомстве. Чинов, врать не буду, не выслужил, всего лишь коллежский советник. Да вот тётка преставилась, царствия ей небесного. Кое-что перепало, решил пожить-с, да и подлечиться заодно. Говорят, в Швейцарии лучшие остеопаты в мире, – и Георгий Аркадьевич правым указательным пальцем ловко погладил понизу свои пышные короткие усы.

«Выправка у него, разумеется, военная. Но он мог, например, кончить корпус, мог и послужить в полку. “Почти всю жизнь”. А если это и не так, то он наверняка может соврать мне, если я спрошу. Мне везде мерещатся жандармы. Надо поговорить с Антонином о дозировке».

(Николай Иванович после утренней перепалки пребывал в расстроенных чувствах, даже кофе не помогал. Компанию ему на террасе составили только Фишер, да неизменный Шубин, который и за завтраком и после оного был крайне насуплен и даже без сигары. От кофе, впрочем, не отказался и, пересекая с чашкой в руке террасу, первым заметил господина средних лет, мявшегося около калитки и страшно обрадовавшегося и тому, что Скляров пригласил его войти, и чашке кофе. Некоторую напряжённость, царившую вокруг, незнакомец, казалось, вовсе не замечал и ответом на вопрос о докторе – «В Эгль уехал по делам», Николай Иванович скосил взгляд на Фишера с Шубиным, те не шелохнулись – совершенно удовлетворился).

– Какой чудесный пансион! Как жаль, что я не знал о нем в России. Непременно поселился бы здесь. Воздух-то, воздух какой. А один вид чего стоит. Знали бы вы, куда меня занесло в этом Вер л’Эглиз! Окна выходят на дорогу, вечно стоит пыль от крестьянских телег, гор вроде как и вообще нет, а на завтрак дают печёное яйцо. Как будто из Льгова и не уезжал. Нет, что хотите, надо было останавливаться у вас.

– Доктор бы вас не взял, – сухо сказал Скляров. – У него всего девять коек и все расписаны с прошлой осени. Кроме того, он не остеопат.

– Не верит в исцеление без мышьяка и касторки? – засмеялся Таланов и отчего-то погрозил Николаю Ивановичу пальцем. – Отрицает силы естественные? Когда-то и в хлороформ немногие верили.

– Ну-с, по вашей логике, это вы как раз должны отрицать хлороформ и использовать для анэстезирования смесь льда и соли. А отрицает Антонин Васильевич не силы естественные, как вы изволили выразиться, а методы не апробированные, основанные на шатком теоретическом базисе и к тому же требующие неких специальных умений, якобы недоступных простому врачу.

– Кстати, вы сказали «всего девять коек». Однако ж мне кажется, что у вас всего восемь постояльцев сейчас.

– Почему вы так решили?

– А я молочника вашего наблюдал вчера утром, – сказал Таланов неожиданно скучным голосом. – Когда первый раз ваш парадиз увидел. Он вам две корзинки с молоком привёз. Одна полная, десять бутылочек, с белой этикеткой, обычное коровье молоко. Ну, это-с понятно, для кухни, для хозяев и вообще. А во второй бутылочки с синей этикеткой, козье, значит, особливо полезное. Вот их восемь было, два гнезда в корзинке пустые. А?

– Да вы, милостивый государь, Пинкертон, – сказал Фишер.

– Ну-с, пинкертон не пинкертон, однако поместиться в вашем санаториуме расчёт имею, – Таланов опять стал прежним, жизнерадостным и глуповатым на вид.

– И опять я вам говорю: мне очень жаль, но ничего не выйдет, – ответил Скляров. – Мы ждём ещё одного постояльца со дня на день.

* * *

– Как это он считал, не пойму, – сказал Скляров, когда Таланов отошёл на порядочное расстояние. Нумеров-то тут и впрямь девять, да только в одном двое живут, Борис Георгиевич с Еленой Сергеевной, а в другом я – а я не пациент и не постоялец. И козьего молока с детства не переношу. Однако ж козьего и впрямь было восемь бутылочек, я сам видел давеча. Не сходится в бутылочках-то постояльцев считать.

– Ну мало ли, – рассеянно сказал Фишер. Думал он явно о чём-то своём, жевал сухую травинку. – Догадался как-то. Я же говорю – «пинкертон».

– Нам тут только пинкертонов недоставало. Из почтово-телеграфного ведомства. Я когда к Антонину Васильевичу пойду обо всём этом рассказывать, вы уж сопроводите меня, Глеб Григорьевич, чтобы я, стало быть, не позабыл ничего важного. Память стала подводить, знаете ли; годы.

– Да когда ж он вернётся-то, – задумчиво сказал Фишер, не отрывая взгляда от дороги. – И вернётся ли?

Скляров вскочил. Фишеру стало его жаль и он улыбнулся старику.

– Хорошо, хорошо, Николай Иванович. Конечно, я составлю вам компанию.

18. Другое увечье

«Мягкая войлочная шляпа или лёгкая фуражка, которую можно застегнуть под подбородком (лучше всего шёлковая, так как она не пропускает дождя, если её по временам вытирать), мягкий и лёгкий галстух, летний сюртук, лёгкое пальто или плед, который можно нести на руке, толстые панталоны, скорее тёплые, чем очень лёгкие…»

Ничего этого не было у Степана Сергеевича, в чем он ещё раз убедился, разложив на кровати небогатое содержимое своего чемодана. Фуражка, правда, была репсовая и сравнительно новая, впрочем, относительно её водоотталкивающих способностей у Маркевича были обоснованные сомнения. Помимо фуражки на кровати расположился английский пиджак, коротковатый, зато не жавший подмышками, запасная рубашка, галстук – тёмный и мало подходящий к летнему времени, зато с готовым фабричным узлом, кое-какое бельецо, вязаная безрукавка. На ней в качестве основного элемента своего сегодняшнего костюма Маркевич и остановился, рассудив, что от сырости в горах он промокнет скорее изнутри, нежели снаружи, а потому дело вовсе не в шёлковой фуражке.

По коридору раза три уже прогремел своими железками Тер.

(Час назад он постучал к Маркевичу.

– Что же, Степан Сергеевич, после вчерашнего вы в горы, наверное не захотите?

– Отчего же. Судя по погоде, шансов увидеть Се-Руж поближе может и вовсе не представится.

– А вам до смерти охота?

– До смерти, Александр Иванович.

– На кой он вам черт? Гора как гора, тут есть и поинтереснее.

Это прозвучало грубовато, но Маркевич не обиделся.

– Я обещал своему учителю фотографический снимок Ормон-Десю с высоты.

– Вы что же, – спросил Тер-Мелкумов, – и фотографический аппарат с собой потащите?

– Несомненно. Впрочем, это не составит никакого труда: у меня карманная камера.

– Какая? «Брауни»? Немного вы ей в горах наснимаете.

– Нет. «Покет Кодак», модель Цэ, новейшая. Шестнадцать унций весу, четырёхдюймовый фокус, катушка плёнок на двенадцать снимков без перезарядки. Все, что нужно.

– И дорого? – Маркевич уловил в голосе Тера что-то вроде интереса.

– Десять долларов по каталогу из Рочестера без пересылки и кожаного футляра.)

Пытаясь раздобыть что-нибудь на завтрак, Маркевич узнал, что мадам и мадемуазель порывались ехать в Эгль, но были остановлены Николаем Ивановичем, рассудившим, что вернее будет ждать, в крайнем случае – поехать ему, а не хозяйкам. Таким образом, благодаря Николаю Ивановичу деятельность пансиона не была парализована, а Маркевичу достался стакан молока и два куска крестьянского хлеба с маслом, что его совершенно удовлетворило.

Тер критически оглядел наряд Степана Сергеевича, но ничего не сказал, тем более что тут же как воплощение презрения ко всем советам относительно горного костюма восседал на ограде давешний проводник в шляпе с зелёным пером: светлая рубаха, из тех, что носят крестьяне на праздники, истрёпанный пёстрый жилет, штаны, безусловно, более лёгкие, чем тёплые, и ботинки, просившие каши гораздо громче, чем те, что были на Маркевиче. «Увязался, не отцепишься, – тихо сказал Тер, показывая глазами на проводника. – Говорит, весьма наслышан о моих восхождениях: откуда, ума не приложу, а спросить неловко. Мол, вдруг научусь чему-нибудь. Вы, прошу прощения, никак не поможете мне от него отделаться? Я и по-французски-то почти ни бельмеса, признаться. Еле разобрал, чего ему нужно». «Да, но я вовсе не против ещё одного спутника, – возразил Маркевич. – С двумя мастерами мне и спокойнее будет. Впрочем, ежели вы настаиваете…»

Тер не настаивал. Он объявил, что сегодня по случаю плохо проведённой ночи по-настоящему упражняться не будет, а ограничится горной прогулкой в хорошем темпе. Маркевич нашёл эту идею превосходной, Шарлемань тоже, хотя было ясно, что при таком раскладе ничему научиться ему не предстояло.

…Они шли уже, наверное, с час и весь этот час Маркевич страшно жалел обо всём. Ночная усталость быстро дала о себе знать, как и не слишком подходящая одежда. К тому же всё-таки прошёл дождь – правда, короткий, но безрукавка успела слегка промокнуть, а облака спрятали виды. Тер и Шарлемань ушли далеко вперёд, а сейчас и вовсе скрылись за поворотом, Маркевич плелся, глядя себе под ноги и потому, свернув за выступ очередной скалы, чуть не сбил с ног привалившего к выступу Шарлеманя. Проводник дружелюбно улыбнулся и показал рукой на Тера: тот вскарабкался на скалу и с видом Колумба на кубинском берегу обозревал окрестности. «Всё-таки не удержался», – подумал Маркевич и совершенно неожиданно для себя полез наверх.

Это удалось ему гораздо легче, чем он ожидал, и, оказавшись рядом с Тером, Маркевич с удовольствием заметил, что даже не запыхался. Тер теперь сидел, жуя травинку, впрочем, от пейзажа, несколько прояснившегося, глаз всё равно не отводил.

– Вы устали, Степан Сергеевич.

– Немного, совсем немного. Но это стоит того. Прекрасные горы. Категорически заявляю, что займусь горовосхождениями по-настоящему, буде представится такая возможность[15]. Тогда уж – никаких одышек.

– Ну ничего, скоро назад пойдём. Там, наверное, Веледницкий уже вернулся.

– С чего вы взяли? – удивился Маркевич. – Мне показалось, инспектор был очень решительно настроен.

– Чутьё, – пожал плечами Тер. Маркевич посмотрел на него очень внимательно. – Ну-с, полезли вниз. Смотрите, наш друг уже взял на себя обязанности кухмистера. Закусим и мы на скорую руку.

Шарлемань действительно разложил на обширном носовом платке полдюжины яиц и немного хлеба, жестом предложив спутникам присоединиться.

– Месье, – тихо и как-то даже немного заискивающе спросил вдруг Шарлемань, когда все закончили трапезу и приложились по разу к Теровой фляге с водой, в которую предусмотрительный хозяин добавил несколько капель бренди. – Месье, позвольте спросить.

Обращался он к Теру, но смотрел при этом, само собой, на Маркевича. Тот, разумеется, перевёл.

Тер даже не удивился, хотя с самого начала прогулки Шарлемань не проронил ни слова. И кивнул с тем почти надменным видом, который так хорошо умел при случае на себя напускать.

– Месье действительно хотел поехать на Олимпийские игры?

Маркевич вздохнул и принялся переводить.

– Да, Шарль, это правда.

– И в каком же виде спорта?

– В велосипедном, мой друг. На шестьсот шестьдесят ярдов и на тысячу метров.

– Неужто так дорого участвовать?

– Дейтонский велосипед один стоит двести рублей. Сколько это во франках? – спросил Маркевич у Тера.

– Пятьсот или пятьсот пятьдесят, полагаю, – ответил тот.

На лице Шарлеманя возникла гримаса уважения. Он замолчал и принялся собирать импровизированный стол. Потом отошёл и уселся на камень, принявшись сосредоточенно сосать свою носогрейку.

– Если я не ошибаюсь, – сказал Маркевич спустя некоторое время, – подпоручик в гвардии получает жалованья рублей этак сто?

– Ровно восемьдесят шесть в месяц. А меж тем за мундир – будьте любезны полста, за сапоги – четвертной. Вы это к чему спросили, товарищ Янский?

– Размышляю о дороговизне атлетического спорта в наших палестинах. Вряд ли в Англии велосипед стоит как два месячных жалованья лейтенанта королевской гвардии.

– Точно так, – откликнулся Тер. – Можно, конечно, на шубинских «националях» гонять, да только неохота русский флаг позорить.

– Любопытно вы рассуждаете… для члена рабочей партии.

– Э-э, товарищ Янский, вы меня никогда не поймёте. Когда под тобой «националь» развалится на глазах изумлённой французской публики – это ж позор. Натуральный позор. При чём тут партия?

– По-моему, позор – это то, что русский рабочий-металлист на круг получает шестьдесят, кажется, франков в месяц, а французский – двести. Вот от чего вашей публике в изумление бы прийти.

– У спорстмэна и революционера есть одна общая черта – оба они хотят, чтобы Россией весь мир гордился.

– Ну положим, что так, – примирительно сказал Маркевич. – Кстати, а вы у передового капиталиста товарища Шубина денег просить не пробовали? Раз уж свои велосипеды у него такие никудышные, помог бы вам прославить, так сказать, русский флаг на чужих.

– Представьте себе, пробовал, – язвительно ответил Тер. – Написал самым почтительнейшим образом. И даже ответ получил, тоже уважительно так написанный. Мол, милостивый государь Александр Иванович, во внимание к прославленным трудам вашим с радостью бы помог, да только вот беда: давать Дейтону такую рекламу мне за мои же кровные никакого резону нет, а вот через три-четыре года, бог даст, построим новый «националь», да такой, что и в международных гонках участвовать не стыдно, вы и приходите, милости просим.

Маркевич засмеялся.

– Да, в логике купчине не откажешь. Между прочим, мне не показалось, что вы были знакомы.

– А мы и не знакомы. Письмо-то почтительное, да – по почерку видно – канцелярист какой-то выводил, служка, а от Шубина там только каракуль внизу собственноручный. Он таких цидулек в день по сотне, небось, подмахивает. Где уж там припомнить.

– А вы и здесь ему не сказались?

– Нет. Я, конечно, заранее знал, что он в пансионе этом обретается. Но пока что случая не было, а в таком деле подходящий случай – самое важное. Ну да ничего. Будет случай – припомню.

– Деньги, деньги… Вот парадокс, а, Александр Иванович? Мы боремся за общество, в котором денег, вероятно, и вовсе не будет, и для этой борьбы нам нужны немалые суммы.

– Нэ парадокс, а диалектика. Впрочем, денег на свете много. Так много, что только не ленись наклоняться и подбирать.

– Что-то сколь я не смотрю под ноги, никаких богатств за двадцать шесть лет так и не видел, – сказал Маркевич.

– Плохо смотрите. Ну или нужды настоящей не было.

– Да как вам сказать…

– Не было, не было. Умные люди из воздуха могут состояние сколотить.

– Это вы про Шубина?

– Э-э, нет. Шубин деньги из папенькиного сейфа достал, когда тот преставился. Правда, преумножил, тут спору нет. Я о другом. Фантазии в людях мало, фантазии.

– Признаться, не понимаю.

– Да вот хотя бы. Недавно в голову пришло. Родимая империя, как вы знаете, берет по десяти рублей чистоганом за каждые полгода действия заграничного паспорта. Недурной гешефт, да-с. Представим себе, что уедут две тысячи умнейших людей России. Безразлично, кто именно и какого цвета у них будут партийные штаны. Пусть все. Витте, Чернов, Ленин, Шульгин, Толстой, думцы, земцы, командиры гвардейских полков, профессора урологии, Павлов, Бехтерев, Примагентов, Репин, Андреев. Это ж сорок тысяч в год! Два губернских жандармских управления содержать можно!

Маркевич ничего не сказал, и по его бледному веснушчатому лицо было не понять, оценил ли он шутку или нет. Он встал, некоторое время походил взад-вперёд, высматривая пейзаж внизу. Потом достал свой «кодак» и принялся возиться с видоискателями и светофильтрами. Тер покосился на него:

– Диафрагму самую малэнкую возьмите. И экспозицию – три секунды, в крайнем случае четыре.

– Погодите, товарищ Лекс, – весело сказал Маркевич, – я ещё ваш портрет сделаю на фоне Се-Ружа, не хуже, чем в участке выйдет, попомните мои слова.

– Нэ сегодня. Смотрите, какая туча ползёт. Надо возвращаться.

Маркевич с сожалением посмотрел туда, куда показывал Тер, и был вынужден согласиться. Шарлемань был призван и явился через полминуты в совершеннейшей готовности. Маркевич собрался, как всегда, последним. Три или четыре снимка долины он всё же сделать успел.

Они поднялись и двинулись в обратный путь. Маркевич снова быстро отстал, а минут через двадцать и вовсе присел на валун, достал записную книжку и некоторое время что-то сосредоточенно чертил в ней карандашиком. А когда поднялся, понял, что ни Тера, ни Шарлеманя уже не видно. Впрочем, его это совершенно не взволновало – любую дорогу он запоминал один раз и накрепко, так что был сейчас совершенно уверен, что доберётся до пансиона и один.

Одному ему, однако, возвращаться не пришлось. Шарлемань и Тер показались довольно быстро, они стояли, но не для того чтобы отдохнуть или дождаться его, Маркевича. Да и были они не одни. Двое незнакомцев вели с ними оживлённую – сколь можно было судить на таком расстоянии – беседу. Близоруко щурясь и стараясь не упасть, Маркевич на ходу пытался разглядеть их.

Он сразу понял, что ставший для него самого бесполезным путеводитель эти двое проштудировали основательно. Тот, что повыше, был как раз в шёлковой фуражке, застёгнутой ремнём под подбородком. Коричневое саржевое пальто, широкие панталоны без штрипок, ботинки на толстой подошве и низком каблуке. Его спутник, годами постарше и ростом пониже, был в широкополой шляпе, наглухо застёгнутом чёрном сюртуке свободного кроя, надетом прямо на фланелевую рубашку, клетчатый золотисто-коричневый воротничок которой едва виднелся, а в руках держал плед, свёрнутый наподобие солдатской скатки. Панталоны и ботинки у него были в точности такие же, как у первого, за спиной виднелся небольшой ранец, а на груди в коричневом кожаном футляре болтался такой же «кодак цэ», как и у Маркевича. Тут-то Маркевич и признал их окончательно – давешние туристы, которых он видел, сидя около Ротонды в ожидании, когда Корвин соблаговолит спуститься. Когда до беседующих оставалось шагов пятнадцать, разговор вдруг завершился, в результате через минуту Маркевич и незнакомцы уже аккуратно делили ширину горной тропы. Шедший первым сюртук приветливо приподнял шляпу, второй же прошагал чуть по-журавлиному, даже не повернув головы.

– Кто это? – спросил Маркевич у Тера, когда, наконец, воссоединился со своими спутниками.

– Какие-то русские, из Петербурга, – пожал плечами Тер. – Говорят, вот, мол, месье Канак с нами третьего дня в горы ходил, да отчего-то продолжать отказался, мы, дескать, голову ломаем, отчего, а вот оно что – другого клиента себе нашёл, видать, побогаче. И смеются. То есть, смеётся – тот, что постарше. Второй-то ни слова не произнёс. Потом что-то сказали по-французски Шарлю, да и пошли дальше. А что – сами понимаете, не знаю.

Маркевич вновь взял на себя функции толмача и через пять минут картина стала ясною. Ну, или, наоборот, потеряла всякий смысл. Парочка эта действительно наняла Шарлеманя позавчера, прямо в гостинице, где они и остановились. И наниматься впредь Шарлемань и вправду отказался, ибо клиенты вели себя преглупо – не слушали никаких советов, один раз прямо на тропе затеяли чехарду и чуть не сорвались вдвоём с обрыва, пили неразбавленный бренди, хохотали во весь голос, а однажды – Шарлемань мог поклясться, что это так – тот, что повыше, поцеловал своего товарища в шею. Кроме же того, спустившись вниз, долго фотографировали Ротонду, в которую перед этим зашли гости доктора Веледницкого и – главное – не дали Шарлеманю чаевых. Сейчас же ему было сказано, что завтра они всё же хотят его ещё раз нанять, причём посулили плату втрое против обыкновенной. Шарлемань же, хоть и очень нуждался в деньгах, ничего не ответил, решив про себя сперва немного подумать.

– Любопытно, любопытно, – сказал Тер, выслушав рассказ Маркевича. – Особенно, конечно, про чехарду. Кстати, пока вы спали, в пансион ещё какой-то русский приходил. Я его, правда, видел мельком, он на террасе с Николаем Ивановичем да с Фишером и Шубиным кофий пил, но точно не из этих – с усами. Прямо Сабанеевские ванны в Пятигорске, а не Швейцария – одни русские кругом. Ну-с, господа, продолжим наш променад. Вы не будете против, Степан Сергеевич, если мы сделаем крошечный крючок? Во-он там, где расселина виднеется? Я там вчера ледоруб уронил, хочу сегодня достать, один он у меня при себе, тратиться на новый не хочу.

– А чего ж вчера не достали?

– А нечем было. А сегодня я – вот, видите – к верёвке двойной крюк приладил, да клин поперечный: им и зацеплю.

19. Снег в серебряной чаше

– Что ж, – сказал Антонин Васильевич Веледницкий, провожая глазами уходящий к почте дилижанс – «тот к раскаянью спешит, кто поспешно судит».

Лавров (он единственный встречал доктора, да и то поневоле: Елена Сергеевна нашла, что будет гораздо лучше для обоих супругов, если она полежит в комнате одна, в то время как муж прогуляется) поднял брови – подходящее к случаю латинское изречение Веледницкий привёл отчего-то не в оригинале. Виду, однако, не подал и ограничился тем, что без колебаний протянул доктору руку. Вид у Веледницкого был так себе: пальто явно послужило ему сегодняшней ночью в качестве одеяла, а повязать утром в полиции галстук доктор, очевидно, посчитал излишним. Руку доктор пожал – верный знак, что зла на Лаврова не держит. Тот с видимым облегчением присел на лавочку около калитки. Веледницкий последовал его примеру, но сказать они оба ничего не успели, так как из ниоткуда возникла мадемуазель, просияла, увидев доктора, сунула ему в руку пачку утренних писем и телеграмм и исчезла. Веледницкий погрузился в изучение корреспонденции и рассеянно произнёс, не отрываясь:

– Как вам сегодняшний обед, Борис Георгиевич?

– Честно говоря, я остался голодным. Чечевичная похлёбка хороша для детей фараоновых, мне же в ней не хватает плоти. Хотя бы того кролика, который мадам Марин извела на что-то вроде плохо переваренного паштета.

– Господь с вами, Борис Георгиевич, это риллет. Мадам отлично его приуготовляет. Даже папаша Пулен берёт у ней горшочек, если остаётся.

– Ну, пускай риллет. А всё не жаркое. Но да бог с ним, с обедом. Как вы? Что вы? Я, признаться…

– Пустое, Борис Георгиевич, всё пустое! Не корите себя. Расскажу, всё расскажу. Даже поужинаю вместе с вами, – он засмеялся. – Кто-нибудь из гостей отсутствует?

– Признаться, не следил. Горовосходители наши недавно вот вернулись. Господин Тер-Мелкумов, кажется, сломал ногу.

Ни грана кокаина не нашлось в обширном шкафу Веледницкого, сколько он ни начинал в нём копаться заново. Тер меж тем вёл себя вполне мужественно, даже не стонал, разве что тихо ругался по-армянски. Маркевич был рядом (как мог быстро, он рассказал про то как вытаскивал сорвавшегося Тера из расселины – слава богу, неглубокой – и как они несли его вдвоём с Шарлеманем и как Тер из последних сил поднялся к себе в комнату), как и обе хозяйки. Луиза Фёдоровна («я всё-таки кончила курс в Александровском училище и кое-что помню!») слонялась по коридору, периодически исчезая вниз с докладом. Скляров крутился в смотровой, Фишер и Лавров (о, каким взглядом одарил его ещё мгновение назад весёлый Веледницкий в первую секунду после сообщения о Тере! Борису Георгиевичу даже помстилось что-то вроде укола совести; прошло, впрочем, мгновенно) курили в холле, Шубин, как и генеральша, не показывался. Был ли у отставного подпоручика в точности перелом, Веледницкий не установил, склонялся он, впрочем, скорее к вывиху с растяжением. Во всяком случае, консилиум (включавший в себя доктора и больного) пришёл к выводу о необходимости по крайней мере обезболивания, желательно местного. И вот как назло – ничего. Доктор Веледницкий совсем уже было пал духом и собирался прибегнуть к инфильтрационной анестезии по Шлейху, как вестником спасения склонился над его ухом Николай Иванович.

– Борис Георгиевич, у вас кокаину нету?[16] – тихо спросил Лаврова Скляров пару минут спустя, отозвав сперва того жестом из гостиной в холл.

Лавров хмыкнул и ни слова не говоря поднялся к себе. Вернулся, держа в руках яркую жестянку из-под ландрина. Прошёл мимо Склярова через холл прямо в смотровую.

– Кокаину у меня нет, Антонин Васильевич. Но вот вам опиум. Смирнский, наилучший, отменной чистоты. Раствор приготовить сумеете?

– Суметь-то сумею, – задумчиво сказал Веледницкий, – да только это уж выйдет уже анэстезия не местная.

– Он будет спать, – кивнул Лавров. – Вероятно, что это и к лучшему, не так ли?

– Хорошо. Благодарю вас, Борис Георгиевич.

На предложение Веледницкого Тер согласился с каким-то утомлённым равнодушием: болело, видимо, порядочно. Однако попросил всех, кроме Веледницкого, удалиться («первые минуты под алкалоидами опия, бывает, вызывают у человека странные реакции, Александр Иванович явно не хочет, чтоб его видели таким», – тихо пояснял доктор в спину Маркевичу). Они спустились в гостиную (Шубин уже восседал на террасе), но не успели даже двумя словами перекинуться: Веледницкий пробежал в буфетную, окликнув мадам, потом так же стремительно вернулся наверх. В руке доктора была рюмка зелёного стекла.

– Ваш друг перед опием решил полакомиться шартрезом? – спросил Лавров у Маркевича.

Степан Сергеевич поморщился словно от зубной боли, но всё же ответил:

– Александр Иванович мне не друг, господин Лавров, а так же, как и вам, сосед по пансиону.

– Полноте, я же не тащил его полверсты на себе. Теперь уж – друг, хочешь не хочешь.

– Мы, как вы выразились, тащили его вдвоём с месье Канаком.

– Кстати, где он?

Маркевич пожал плечами.

– Уверен, он сидит в «Медвежьей обители» и отпаивается шнапсом, – сказал Лавров. – И более всего трясётся, чтоб о случае с господином Тер-Мелкумовым никто в деревне не узнал.

– Это почему же, позвольте полюбопытствовать? – спросил Скляров.

– Ну как же. Хорош проводник, у которого турист ломает себе ногу практически на равнине!

Лавров, однако, ошибался и доказательства этой ошибки были всем немедленно явлены в лице инспектора Целебана, поскользнувшегося на пороге пансиона – и сопровождаемого как раз Шарлеманем. Проводник, впрочем, не двинулся дальше двери, да и там снял шляпу. Вид у него был сконфуженный донельзя. Целебан же, удержав равновесие и сухо поприветствовав всех разом по-французски, двинулся в смотровую, а не застав там никого, кроме мадемуазель с влажной тряпкой в руке, уселся в кресло, не снимая пальто. Мадемуазель опрометью побежала наверх на поиски доктора.

– Ну-с, кажется, нам всем можно пока разойтись, – сказал Маркевич. – Ничего интересного мы сейчас не узнаем. Я лично иду к себе. Николай Иванович, как вы думаете, могу я потихоньку раздобыть в буфетной чаю, да так, чтобы выпить в комнате?

20. Сквозь замочную скважину

Инспектор Целебан вырос в тех краях, где горы были не источником лёгкого дохода, а неприятным обстоятельством повседневной жизни, причиной вековой зависти к жителям низин, в которых круглый год есть дороги, аптеки и воскресные школы. Горовосхождения Целебан с детства считал пустой блажью, ещё одной странной чертой этих приезжих, наряду со скупкой старых ботал и привычкой есть сыр на десерт.

В кабинете Веледницкого не пахло ничем особенно медицинским, кушетка располагалась за ширмой, библиотека была невелика, всего-то три шкапа, кресла мягки. Ни одного из трёх портретов Целебан не опознал: на первом был мужчина с окладистой бородой и густыми довольно длинными волосами, часть которых ниспадала широкой прядью на лоб; мундир на мужчине был военный и даже с погонами, никаких наград на мундире, впрочем, не было. Второй портрет изображал мужа предыдущего времени – гладко бритого, с высоким лбом и плотно закушенными надменными губами, в очках и тёмном галстуке и при звезде, небрежно спрятанной почти подмышкой. Третий портрет был явно списан с французского политика средней руки – драгунские усы с завёрнутыми кончиками, залысины, длинные баки, порядочный бриллиант в галстуке. Все трое смотрели в разные стороны – первый направо, на стол Веледницкого, третий – влево, на дверь, второй – прямо на инспектора. Три фотографии же около камина и вовсе не заинтересовали Целебана.

Который даже не услышал, как скрипнула половица, так устал за сегодня.

– Итак? – спросил Веледницкий по-французски (он, кажется, был совершенно искренне ошеломлён, увидев в смотровой инспектора, но быстро взял себя в руки). – Мы расстались с вами менее трёх часов назад, и вот вы снова в моём обществе. Меж тем мне казалось, что на все ваши вопросы получены ответы – и весьма удовлетворительные.

Целебан кивнул и продолжил по-русски:

– Совершенно удовлетворительные.

(Инспектор Целебан любил озадачить и даже шокировать своего собеседника. Но при этом он был человеком великодушным и никогда не продлевал агонию слишком надолго.)

– Да, я говорю по-русски и хотел бы продолжить разговор именно на этом языке. Я прекрасно понимаю, что я не тот человек, которого вы будете рады видеть у себя хотя бы в ближайшее время. Но кое-какие полученные мною сведения заставляют меня просить вас о помощи.

– О помощи?

– О помощи. Раз уж вы более не подозреваемый, то ничего не помешает вам стать моим хм… ассистентом. Что вы думаете по этому поводу?

– Признаться, никогда не представлял себя в подобной роли, – ответил Веледницкий. – Чем же я могу быть вам полезен?

– Сведениями, разумеется.

– Какими?

– Которым вы, несомненно, располагаете. Сейчас я всё объясню.

Веледницкий сел напротив инспектора, так, что на свой собственный письменный стол он опирался правой рукой, в то время как инспектор – левой.

– Извольте. Вы останетесь на ужин?

– Нет, но благодарю. Я наслышан о кухне вашей домоправительницы. Когда-нибудь в другой раз – непременно. Но сегодня – только дела. У меня есть час. Надеюсь, мы с вами проведём его с пользою.

– Всегда к вашим услугам, инспектор.

– Прекрасно, прекрасно. Очень надеюсь, что это не фигура речи, как вчера у калитки.

Веледницкий сделал вид, что не расслышал. Пробило пять.

– Итак, во-первых, дело об исчезновении господина Корвина меня заинтересовало. Более того, оно меня, признаюсь, тревожит. Мне бы не хотелось – как вы уже, несомненно, догадались – поднимать шум и привлекать те силы и средства, которые обычно привлекаются в такого рода случаях. Причина, думаю, тоже ясна.

Веледницкий кивнул:

– Вы тоже недолюбливаете демократическую прессу, инспектор?

– Почему «тоже»? – удивился Целебан.

– Лев Корнильевич её презирал…то есть, презирает. Если вы читали «Геркулину», то знаете, что одним из крупнейших недостатков пифагорейцев является сохранение свободы печати, единственной из свобод, которая, по Корвину, несёт безусловный вред.

– Я читал «Геркулину» и помню, что там написано о газетчиках. Но нет, я вовсе не презираю печать – просто в этом деле её участие безусловно нежелательно. Пойдут слухи, вмешаются наши политики – ваш пациент всё-таки крупная международная фигура, – а политикам у нас в августе решительно нечем заняться: до сессии ещё далеко, а напомнить о себе никогда не помешает. Одним словом, ничего хорошего из этого не выйдет. Поэтому я так долго, как это будет возможно, предпочту действовать полуофициальным путём, самостоятельно узнавая всё, что может пролить свет на это происшествие. Судя по тому, что вы давеча привлекли господина Маркевича к расспросам остальных гостей, вы разделяете этот мой подход.

– Совершенно разделяю, – ответил Веледницкий. – И готов вам помочь – несмотря на вчерашнее прискорбное недоразумение, причиной которого стала ваша скоропалительность в суждениях; надеюсь, в дальнейшем вы такой напасти избежите.

– Вам, доктор, были принесены официальные извинения в управлении полиции и я, право, считаю инцидент совершенно исчерпанным. Надеюсь, что вы будете столь же благоразумны, как я… осторожен в суждениях.

– Итак, – продолжал инспектор. – Во-первых, я бы хотел поселиться в пансионе. Я, конечно, могу остановиться в доме матушки, но присутствие непосредственно на месте происшествия даст мне порядочную выгоду. Насколько я знаю, у вас есть свободная комната.

– Есть, но она ангажирована. Со дня на день я жду пациента.

– Кто он такой? Русский?

– Русский, разумеется. Фамилия его вам ничего не скажет, но уверяю вас, это вполне благонадёжный господин. Насколько мне известно, он зарабатывает статьями в экономических журналах.

– Вы сказали «со дня на день»…

– Вообще-то, завтра. В крайнем случае, послезавтра.

– Хорошо, – сказал Целебан. – Мы вернёмся к этому вопросу позже. Второе и куда более важное. Мне нужно знать, от чего именно лечатся ваши пациенты.

(Да, инспектор Целебан определённо умел производить впечатление на людей – и знал это. В детстве он терпеть не мог географию, хотя превосходно успевал по другим предметам. После очередной порки будущий инспектор задумался, а затем почти две недели не вылезал из своей крошечной комнаты в мансарде. На экзамене его вызвали последним, ему достались африканские колонии Германии. Темой он не владел совершенно, но решительно вышел к доске, оправил мундирчик и уверенно начал: «Германская империя владеет несколькими колониями в Африке». Произнёс он это по-латыни, которую знал для гимназиста блестяще – и наголову выше всех в классе, если не в гимназии. Ещё две или три общие фразы – и больше его никто не слушал. Директор утирал слезы, учителю географии принесли воды, однокашники хлопали партами и улюлюкали.)

– Вы прекрасно понимаете, что это невозможно, – сказал Веледницкий, немного придя в себя. – Более того, даже вы – и даже у меня – не в состоянии этого требовать. Если этому делу будет придана огласка, вас не поддержит ни ваше начальство, ни суд, ни пресса, ни общественное мнение.

– Давайте я вам покажу, что я в состоянии требовать и что нет, – сказал инспектор Целебан.

Он достал из внутреннего кармана клеёнчатую записную книжку с привязанным к ней золочёным карандашиком, несколько секунд в ней покопался и скучным голосом начал:

– Антонин Веледницкий, тридцати семи лет, уроженец и подданный Российской империи, из нотаблей провинции Гродно – простите, тут так написано, я бы, конечно, сказал «из дворян Гродненской губернии», учился в гимназии в Варшаве, не поступив в Военно-медицинскую академию, прослушал курсы в Харьковском ветеринарном и в Еленинском клиническом институтах, затем окончил медицинский факультет в Цюрихе в тысяча девятьсот первом году. Ассистировал в Цюрихе же профессору Блейлеру. Затем некоторое время жил во Франции. По сообщению коллег из русской Заграничной агентуры, состоял под негласным надзором полиции. Владелец и главный врач пансионата своего имени, который также называют «Новый Эрмитаж», по адресу… ну это понятно. Так, вот. Лечащий врач известного революционного писателя Корвина-Дзигитульского, страдающего душевным расстройством. Поддерживает также контакты с другими радикальными политэмигрантами из России и Польши, как-то: Бурцевым, Натансоном, Краковым, Дзержинским, Либером-Гольдманом, Гершуни. Инициировал сбор средств в пользу эмигранта Пятина, бывшего матроса, участника мятежа в Севастополе, под видом чтения означенным матросом лекции. Пожертвовал восемьсот франков в пользу Женевской эмигрантской кассы.

– Простите великодушно, инспектор, я понятия не имею, зачем эти сведения нужны полиции кантона Во, но во всяком случае всё, что вы сейчас огласили, во-первых, не составляет никакой тайны, а во-вторых, не представляет ни малейшего интереса.

– Как знать, господин Веледницкий, как знать. Эти сведения, конечно, не из кантональной полиции. Мне их передали сегодня утром по моей просьбе из Берна. Так, на чем мы остановились. Ах, да. «Третьего мая сего года оштрафован на пять франков за неподчинение требованию жандарма в Лозанне. Оштрафован на семь франков в июне сего года в Женеве за неумышленную порчу прогулочного ялика. Там же, в Женеве, предупреждён о нарушении порядка организации и проведения публичного собрания… ммм… в октябре одна тысяча девятьсот седьмого года. В августе того же года в управление кантональной полиции в Лозанне обратилась мадам Полякофф, подданная Российской империи, проживавшая в «Новом Эрмитаже» в течении недели. По словам мадам Полякофф…»

– Господин Целебан, – прервал его доктор Веледницкий, – я уверен, что ваш интерес к историям болезней моих пациентов носит исключительно профессиональный характер и в случае необходимости вы бы легко получили соответствующий судебный ордер.

– Уверяю вас и в том и в другом, милейший Антонин Васильевич, – любезно ответил инспектор.

– Что ж: non rex est lex, sed lex est rex.

Веледницкий встал и пересел за письменный стол. Потянулся к угловому шкафу, вытащил несколько книг и из второго ряда извлёк объёмистую тетрадь в кожаной самодельной обложке. Яркая плетёная ленточка служила закладкой, на ней доктор тетрадь и распахнул.

– Первое, что вам следует уяснить, инспектор, это то, что далеко не все живущие под крышей моего пансиона нуждаются в лечении.

Целебан приподнял брови.

– Вот как? Но берёте вы на четверть дороже обычного – и как написано в вашем буклете, за «квалифицированную медицинскую помощь даже в самых сложных случаях».

– Вы не поняли меня. Больного зачастую сопровождает прислуга или члены его семьи. Это обоснованно, и я никогда не отказываю в подобном сожительстве – и кстати, с постояльцев, которых я не консультирую профессионально, я беру за постой меньше. Например, прямо сейчас у меня из восьми постояльцев ни в какой помощи не нуждаются трое: господин Лавров, его секретарь господин Фишер и госпожа Шмидт, компаньонка госпожи Ставрович. То же самое относится и к господину Склярову, живущему в пансионе уже около двух с половиной лет на, так сказать, особом положении старого друга.

Целебан кивнул, давая понять, что всё понял. Карандашик его был нацелен на чистую страницу записной книжки.

– Что до сути дела, – Веледницкий ещё немного помялся, но, казалось, отринув последние сомнения, продолжил уже уверенно. – В действительности серьёзно больны только двое из гостей санаториума. Остальные, хоть и страдают, но хворями более-менее обыкновенными. Ну, скажем, госпожа Лаврова. У неё истерия. Это весьма распространённый невроз, которым страдают люди всех стран и всех классов. Женщины, однако же, чаще, чем мужчины. Медицина полагает здесь большую роль наследственности, однако мне так и не удалось добиться каких-то сведений из прошлой жизни госпожи Лавровой, которые могли бы пролить свет на природу её болезни.

– Мне всегда казалось, однако, – простите, доктор, я буду изредка вставлять свои замечания – что истерия суть болезнь приобретённая и более распространена в классах образованных, так как связана с неправильным воспитанием, избалованностью, недостатком физической нагрузки. Говорят, в английских школах истериков вовсе не бывает.

– Разумеется, вы правы, – ответил Веледницкий. – Однако в данном случае я склонен отвергнуть подобную картину, так как у меня сложилось впечатление – не спрашивайте, отчего, это чистое наитие, – что госпожа Лаврова не принадлежит к образованному классу по рождению. Сдаётся мне, что от чего от чего, а от недостатка физического труда она в детстве не страдала.

– Вот как? – Целебан удивился, поставил закорючку в книжечке, однако развивать тему уточняющими вопросами не стал.

– По описаниям самой больной, она в последние годы страдает от участившихся перемен настроения, приступов болезненного самолюбования, часто попадает в плен обуревающих её фантазий самого различного свойства. Появились головные боли, ухудшился аппетит, любое, самое слабое возбуждение вызывает сильнейшую раздражительность. В общем, классические признаки hysteria, описанные в любом учебнике. Я задал ей несколько интимных вопросов, касающихся половой сферы, – как известно, именно в этой области лежат истоки многих истерических неврозов, однако на эту тему больная говорить со мной отказалась категорически.

– Что, вероятно, не является необычным? – спросил Целебан.

– В последнее время всё реже и реже, – возразил Веледницкий. – Особенно среди дам, которых принято называть «современными», а госпожа Лаврова по всем признакам дама современная. Так или иначе, тему эту я более не поднимал.

– Чем же вы её лечите?

– О, всё довольно тривиально. Бром, металлотерапия. Видите ли, в лечении истерии самое сложное – заставить пациента поверить в то, что излечение в куда большей степени зависит от его желания и доверия врачу, нежели чем от средств фармакологических. С этим в случае госпожи Лавровой пока всё непросто. Она очень расстроилась, узнав, что я не практикую гипноз – она читала, что это весьма действенное средство.

– Тут всё предельно ясно, – сказал Целебан. – Но ведь не все пациенты столь безответственны?

– Нет, конечно. Вот господин Маркевич. Он серьёзно подходит к своему лечению, обследовался ещё в Петербурге. Я отправил его анамнез профессору Блейлеру, однако судя по всему клиническая картина ясна и так. Господин Маркевич жалуется на физическую и умственную слабости, быструю утомляемость, провалы в памяти, вялость – и одновременно периодическую избыточную возбудимость. Иногда, по словам больного, может провести в кровати двое суток, не имея моральных сил даже выйти на воздух. Боли в желудке, неприятный вкус во рту, сосание под ложечкой после приёма пищи, постоянное ощущение мурашек, ползающих по телу. В общем, неврастения во всей своей красе.

– Кажется, это болезнь столь же распространённая, как и предыдущая – и так же не слишком опасная?

– Да, но случай господина Маркевича особенный. Обычно неврастения начинает развиваться в подростковом возрасте, в шестнадцать, семнадцать, много в двадцать лет. В этот период происходит также половое созревание, иногда сопровождаемое злоупотреблением онанизмом – это одна из самых распространённых причин неврастении у молодых мужчин. Чем старше становится мужчина, тем меньше вероятность того, что у него начнутся неврастенические припадки. Господину Маркевичу двадцать шесть лет и по его словам, в юности он был совершенно здоровым человеком – приступы же начались не более трёх лет назад.

– Любопытно. Это излечимо?

– Да, вполне. В Петербурге Маркевича пользовали статическим током, но мне подобная мера представляется излишней. Вполне достаточно средств гомеопатических – я предпочитаю ferrum arsenicum. Полезен и рыбий жир. Главное же – прогулки, свежий воздух, общеукрепляющие процедуры. Господин Маркевич очень хороший пациент.

Теперь господин Шубин. Не скрою, сперва мне показалось, что он просто симулянт. Симптомы, им описанные, – «Да что-то голова болит-с. Так нельзя ли это прекратить?» – вовсе не похожи на те, что побуждают ехать лечиться за тридевять земель. Сперва я списал это на причуды миллионщика, однако затем мне удалось установить, что «голова болит» у него не сама по себе, а сопровождается тошнотой и даже рвотою. Добавим повышенное сердцебиение, потливость, покраснение лица и сужение зрачков. Это уж дело другое. Мигренью дамы привыкли иносказательно называть свои календарные дни, а меж тем это болезнь, hemicrania paralytica – пусть и не очень серьёзная.

– Вот закончим наше маленькое дело, непременно проведу у вас недельку, доктор. Что что, а мигрень мне не понаслышке знакома. Не подозревал, что её лечат.

– Милости просим. Лечат, лечат, и вовсе не трудно. Если, конечно, нет отягчающих обстоятельств – сифилиса там, или эпилепсии. Единственный безвредный препарат тут – Secale cornutum, средство гомеопатическое. А так – исключительно физические нагрузки и ограничения излишеств. Никакого красного мяса – это раз. Никакого табака и алкоголя – это два. Полное половое воздержание – это три. Ну, при приступах на голову льду положить и на диван в тёмную комнату.

– Непременно в тёмную? – засмеялся инспектор Целебан.

– Непременно.

– Кстати, я видел господина Шубина с сигарою.

– Человек слаб. Но, сдаётся мне, с незажжённою?

– Возможно, я не приглядывался.

Они замолчали. Даже через плотно закрытую дверь было слышно, как мадам отчитывала мадемуазель за какую-то неточность в счетах. «Сорок пять сантимов! Почти полфранка! Пять раз по сорок пять сантимов и никаких тебе, дорогая, городских башмаков!»

– А как себя чувствует господин Тер-Мелкумов? – неожиданно спросил Целебан.

Веледницкий пожал плечами:

– Сейчас уже, вероятно, спит. Я дал ему опиуму. А повреждённую ногу он зафиксировал себе сам, да так, что я бы лучше и не смог.

– А на что он жалуется по вашей, так сказать, части?

– На тремор в левой руке.

– Вот как? – сказал Целебан. – А вы не усматриваете связи между сегодняшним инцидентом и заболеванием господина Тер-Мелкумова?

– И да и нет, – уклончиво ответил Веледницкий. – Никакого тремора при первичном осмотре я не заметил. Правда, температура тела была слегка повышена, но это ещё может ни о чём не говорить.

– Да, тремор в горах штука неприятная, – заметил Целебан.

Веледницкий помолчал.

– Видите ли, инспектор, само по себе периодическое дрожание конечностей действительно может быть охарактеризовано словом «неприятность». Но дело в том, что в отдельных случаях это – первый симптом Paralisis agitans, сиречь дрожательного паралича. Болезнь эта трудная для выявления и излечения, вернее, если уж быть совсем откровенным – вовсе неизлечимая. Правда, все известные случаи свидетельствует о медленном и, если так можно выразиться, спокойном течении болезни. Просто постепенно отказывают одни члены за другим и хотя до полного паралича дело обычно не доходит, как и до кретинизма, но с годами человек неумолимо впадает в маразм и в конце концов умирает.

– И никакого облегчения?

– Я этого не сказал, – возразил Веледницкий. – Да, исцеление невозможно, но бороться со страданиями больного можно и нужно. Обливания холодной водою, электричество, cannabis indica в умеренных дозах, иногда мышьяк, железо – вот те средства, которыми я надеюсь улучшить положение господина Тер-Мелкумова. Разумеется, только после того, как он оправится от своей травмы и я получу полные доказательства своего предварительного диагноза.

Веледницкий опять немного помолчал.

– Он ещё не знает, чем, возможно, болен. Я не решился… до наступления полнейшей уверенности.

– Действительно, досадная история, – сказал Целебан. – Надеюсь, недуг вашего последнего оставшегося пациента не столь безнадёжен.

– Увы. Здесь я тоже бессилен как врач. Правда, если земной срок господина Тер-Мелкумова пока известен одному только Вседержителю, то в случае с Анной Аркадьевной я без боязни возьму на себя Его роль и рискну предположить, что жить ей осталось не более чем два – два с половиной года.

Целебан, наконец, удивился.

– Разве медицинская наука обладает подобными возможностями? И уж тем более, если рассуждать этически…

– То, что знает медицинская наука и того, чего она не знает, вам достоверно не расскажет ни один врач, – отвечал доктор Веледницкий. – Если он, конечно, не шарлатан. И вообще, medicus curat, natūra sanat. Что до этики, то полчаса назад вы сами безо всяких угрызений совести готовы были шантажировать меня имеющимися у вас конфиденциальными сведениями.

– Полноте, доктор. Шантаж – криминальное правонарушение, я же всего лишь выполняю свой долг. В конце концов это всего лишь маленький эпизод, который забудется уже завтра. Вернёмся к госпоже генеральше. Кстати, она действительно генеральша?

– Самая настоящая. Вдова генерала. Даже дважды.

– Что вы имеете в виду?

– Это известная всему русскому свету романтическая история. Много лет назад она вышла замуж за юного гвардейского мичмана, своего ровесника, человека её круга – а надо вам сказать, что отец Анны Аркадьевны был графом. Родила сына Сергея. И… влюбилась. В пожилого, некрасивого генерала, правда, причисленного к свите императора, ну так и её первый муж был без пяти минут флигель-адъютантом. При двое генерала откровенно называли мужланом – и за низкое происхождение, и за манеры. Анна Аркадьевна развелась, вышла замуж на свою любовь и через месяц после скромной свадьбы проводила мужа на войну с турками. Где он благополучно пал смертью храбрых. Так неполных тридцати лет моя пациентка стала вдовой. А её первый муж, человек благородный, ибо беспрекословно дал жене развод, тем временем сделал блистательную карьеру, в сорок лет став адмиралом и одним из ближайших советников царя по флотским делам. Несколько раз он предлагал Анне Аркадьевне вернуться – и она всякий раз отказывалась, уверяя, что обесчестит его этим поступком. Но по слухам, они виделись друг с другом несколько чаще, чем полагается бывшим супругам, пусть даже и имеющим общего ребёнка. Так или иначе, несколько лет назад адмирал Иван Балашёв умер, и за гробом его шла Анна Аркадьевна.

– Действительно, романтично. Чем она страдает?

– Эту болезнь чаще называют дюшеновой, научное же имя – Paralisis bulbaris progressiva. Никто в точности не знает её причины, те, кто рассуждает о «серьёзных нервных потрясениях», просто маскируют свою беспомощность перед этой загадкой. Впрочем, я встречал и статьи, в которых в качестве предпосылки дюшеновой болезни указывают самую обыкновенную простуду; это уж нелепица совершенная. Поразительно при этом, что ничего не зная об этиологии бульбарного паралича, мы довольно неплохо представляем себе его патогенез. Речь идёт об исчезновении больших ганглиозных клеток нервных ядер, находящихся в четвёртом желудочке головного мозга. Отсюда и паралич.

– Раз уж вы знаете, что именно происходит, то отчего же нет лечения? – спросил Целебан.

– Видите ли, в чём дело. Понимать природу болезни и уметь её лечить – вовсе не одно и то же. Гиппократ знал о холере, доктор Сноу во времена Крымской войны уже довольно отчётливо понимал, как идёт её развитие, но только десять лет назад доктор Хавкин нашёл, так сказать, противоядие.

– Она не выглядит умирающей. Впрочем, я видел её лишь мельком.

– У неё уже немного затруднена речь. Это первый признак. К сожалению, средства от прогрессирующей мышечной атрофии нет. Очень скоро её пища будет всё чаще оказываться не в пищеводе, а на одежде, глотать станет всё труднее и труднее, по губам почти не переставая начнёт бежать слюна. Наконец, рот её вовсе перестанет закрываться – и вот так, с вечно приспущенной челюстью, неряшливая, несмотря на самый внимательный уход, она и встретит свою неизбежную и уже довольно близкую кончину.

Целебан смотрел на доктора с нескрываемым любопытством:

– А ваша больная в курсе этих живописных картин?

– Само собой, нет. Она считает, что у неё возрастное расстройство нервной системы – как она мне сообщила в первую же нашу встречу. Разумеется, такой болезни не существует. Но сказать ей, как и господину Тер-Мелкумову, правду я пока не могу – поэтому мы и лечим это самое «возрастное расстройство». В основном настойками и зелёным чаем.

– А её немка?

– Она догадывается. По крайней мере. Она кое-что понимает в медицине – на уровне сестры милосердия, скажем так. Но, думаю, всего ужаса не осознает и она.

– Что ж, – сказал инспектор, вставая и захлопывая книжечку. – Я чрезвычайно благодарен вам, доктор, за столь исчерпывающий – и притом чрезвычайно тактичный по отношению к вашим пациентам – рассказ. И думаю, мне действительно лучше остановиться у матушки. Всё же нервнобольные… возможно, моё постоянное присутствие здесь принесёт более вреда, чем пользы.

– Вы точно не останетесь на ужин? У нас сегодня фрикасе из кролика в белом вине по-старинному. Можно и в погреб заглянуть. Чтобы, так сказать, не только кролик попробовал.

– Звучит чрезвычайно соблазнительно, но откажусь снова. Хочу ещё раз осмотреться около Ротонды, пока совсем не стемнело. А завтра уж поработаю там основательно. Кстати. Кто эти люди? – Целебан кивнул в сторону портретов.

– Бехтерев, Бэр и Шелиго-Мержеевский. Мои учителя – в самом широком, разумеется, смысле.

21. «Почему ты не декламируешь до конца?»

В буфетной «Нового Эрмитажа» и так-то было тесновато, а с появлением Степана Сергеевича стало окончательно не повернуться. Маркевич оказался здесь впервые и – отчасти против своей воли, ибо был о природы не то чтобы нелюбопытен, но приучен любопытство своё тщательно скрывать – принялся оглядываться. Буфетов, давших комнатке имя, здесь было два. Тот, что побольше и поновее, явно отражал вкусы хозяйки, ибо был снизу доверху покрыт несколько безыскусной, но обильной резьбой на плодово-ягодную тематику. Створки дверец был застеклены, так что содержимое верхней части – кофейный и чайный сервизы, первый пасторальный, а второй в английском стиле – были ясно видны всем желающим. (Маркевич подумал о том, кто кроме Веледницкого и Склярова вообще бывает здесь, и не пришёл к определённому мнению: очевидно, поставщиков далее порога не пускали, подружек у мадемуазель явно не имелось, а кто мог посещать мадам и вовсе было превеликой тайной.) Буфет поменьше понравился Маркевичу куда более: он был стар и красив той подлинной грубоватой красотой ручной работы, когда работа эта – от необходимости, а не из прихоти. Столяр, сработавший его не менее ста лет назад, думал исключительно о прочности, функциональности и дешевизне, отчего помещалось в маленький буфет столько же, сколько в большой, а простоять он мог ещё лет сто. Дверцы его были, разумеется, глухими, а единственным декоративным элементом являлась простая решётчатая отделка верхней полки, где красовались совершенно новые расписные тарелки, явно не предназначенные для того, чтобы с них что-то ели. Стол, употреблявшийся хозяйками для сервировки, стоял ровно посередине и был лишён как скатерти, так и краски – когда-то его щедро покрыли лаком, теперь же столешница представляла собой паутину тончайших трещин; Маркевич вспомнил вычитанное когда-то в словаре слово «кракелюр» и провёл по столу ладонью. Имелось здесь ещё два стула – в общем, как уже сказано, было не повернуться.

Мадам Бушар, протиравшая до того посуду, прекратила всякую осмысленную деятельность и, застыв с блюдом и полотенцем, внимательно наблюдала за постояльцем. Мадемуазель же, занятая сворачиванием салфеток (дело, как известно, требующее аккуратности и терпения, отчего и производилось сидя за столом), головы не подняла.

– Что угодно, месье? – наконец спросила мадам.

«Её французский, даром что родной, совершенно чудовищно режет ухо. Я слышал о смешных отличиях от “настоящего” французского, особенно распространённых здесь, практически на границе Романдии и Deutschschweiz’а[17]. Тут говорят “адью” в значении “привет”, называют чердак “галетой”, сало – шпеком, а не лярдом, а “отец” вместо порядочного pere будет здесь – опять же на немецкий лад – vatr. Но дело даже не в лексике – эти долгие «а» и манера всё произносить отчасти в нос делают её речь малопонятной для иностранца, хотя и жившего пару лет в Париже».

– Я бы хотел выпить чаю, мадам. Знаю, что время неурочное, но нельзя ли всё же сделать исключение?

Мадам не произнесла ни слова и двинулась в кухню, едва не задев косяки дверного проёма. Через минуту вернулась и объявила:

– Придётся обождать немного, месье. Нужно согреть воды.

Маркевич подождал несколько секунд приглашения присесть и не дождавшись, решительно пододвинул к себе стул. Мадемуазель оторвалась на мгновение от своих салфеток и улыбнулась ему. Мадам снова принялась за тарелки.

Мадемуазель явно нравилось то, чем она сейчас занималась. Высунув от усердия самый кончик языка, она раз за разом проделывала одну и ту же операцию – на каждую уходило секунд тридцать, не более. Мадемуазель брала чистую выглаженную салфетку из стопки справа от себя, аккуратно раскладывала перед собой изнанкой вверх, после чего начинала быстрыми и заученными движениями складывать. По очереди загибала все углы к центру, переворачивала салфетку, повторяла операцию ещё два раза, после чего аккуратно вытягивала наружу все углы, начиная с правого верхнего. Лёгкое разглаживание – и перед Маркевичем был равносторонний крест, обе перекладины которого имели в то же время вид конверта. Сложенную салфетку мадемуазель укладывала в стопку уже слева от себя.

– У вас удивительно ловко получается, – громко сказал Маркевич, поймав себя на мысли, что пытается говорить немного в нос. Мадемуазель кивнула.

– Можно не кричать, месье, – заметила мадам. – Козочка не глухая, просто издалека слышит неважно. А тут вы так близко, что если что, и по губам прочесть можно.

– А вы читаете по губам, мадам?

– Я? Да почти что нет. Как-то научились обходиться без этого. В крайнем случае можно ведь и написать. Козочка окончила школу первой ступени, – в её голосе Маркевич отчётливо услышал материнскую гордость и согласился про себя с тем, что мадам имела на это право: учиться её дочери, конечно, было непросто.

Свистнул чайник и мадам исчезла в кухне, а когда вернулась с чашкой чая в руке, не протянула её Маркевичу, который был готов уже встать со своего стула, а неожиданно сказала:

– Скажите, месье, а господина доктора не арестуют?

– Ну что вы, мадам, – Маркевич постарался быть как можно более спокойным и убедительным, – вы же видели, что он вернулся.

– Так-то оно так, но инспектор снова явился сюда.

– Он расследует обстоятельства исчезновения господина Корвина, только и всего.

– Он очень странно расследует эти обстоятельства, месье, – веско сказала мадам и поставила чашку на стол. Маркевич понял намёк и не поднялся, сделал глоток и внимательно посмотрел на хозяйку.

– Я не силён, мадам, в профессии сыщика. А что вам показалось странным?

– Вопросы, которые задавал его подручный, например. Где, мол, я была перед обедом. Известное дело, где. Здесь и была. Кухарка, знаете ли, готовит обед, это её работа. Или вот: спросил у Козочки, кто может подтвердить, что она после того как отнесла обед господину Корвину, почувствовала себя плохо и поднялась к себе. Слыхано ли такое? Я ему так и сказала: а кто может подтвердить, что именно вы третьего дня с вашей женой делали в вашей супружеской спальне? Нахал, просто нахал.

– И что он ответил?

– Что ещё не женат.

– Вашу дочь он допрашивал, конечно, в вашем присутствии?

– Ещё бы не в моём! Она и так напугана была всем этим до полусмерти. Я бы в жизни не позволила им говорить с ней с глазу на глаз. Хотя ничего толкового он и не спрашивал, говорю же. Просто деревенский болван – и как таких в полиции держат? Неужели инспектор, образованный человек, сам не мог с нами поговорить?

– Не знаю, не знаю, – сказал Маркевич. – Быть может, он бы задавал точно такие же вопросы.

– Ну и зачем нам тогда такая полиция? – мадам развела руками. – Вокруг дома бродит сумасшедший, а у нас спрашивают про кухню да про мигрень.

– С чего вы взяли, что Корвин бродит вокруг дома?

– А где ж ему ещё бродить? Он же только и знает свою Ротонду. Туда и вернётся, помяните моё слово. Если не зарежет до того кого-нибудь. Мы с Козочкой решили запираться. Хорошо хоть, что его за пол-лиги услышишь и унюхаешь.

– Унюхаешь? – переспросил Маркевич и тут впервые услышал голос мадемуазель Марин.

Это, разумеется, не было связной речью, но и немой она, конечно, тоже не была. Осмысленность её попыток что-то сказать была несомненна, но ни единого слова отчётливо разобрать Маркевич не мог. Мадемуазель это поняла и через какую-нибудь минуту глаза её увлажнились. Маркевич улыбнулась:

– Может быть, вы напишете мне то, что хотите сказать?

– Конечно, напишет, – воскликнула мадам и вытащила из ящика стола гроссбух, в котором, очевидно, вела свою кухонную бухгалтерию. Карандашик болтался на прикреплённой к корешку верёвочке.

Мадемуазель притянула к себе гроссбух, открыла заднюю обложку – к ней изнутри был приклеен кармашек, заполненный обрезками бумаги, разнокалиберными, но не больше осьмушки. Маркевич догадался, что они используются как раз для записочек, когда мадемуазель трудно донести до кого-нибудь свою мысль. Она действительно вытащила один из клочков, взяла карандашик и снова на секунду высунув кончик языка, старательно вывела:

il sentait le salvang

– Что это значит? – спросил Маркевич.

– Здесь написано «он пахнул как сальван», – ответила мадам.

– Я умею читать, – улыбнулся Маркевич. – Но что такое «сальван»?

Мадам на секунду задумалась и Маркевич понял, что спросил что-то совсем простое, очевидное – и оттого трудно объяснимое. Он не ошибся.

– Сальван? Кто такой сальван? – переспросила мадам. – Ну как же, месье, сальван. Дух леса. Как это не знаете? Ну, его ещё называюсь Сильванус.

– Ах, Сильванус, – рассмеялся Маркевич. (Он не вспомнил точно, но имя было явно знакомое.) – Ну конечно. Сильно пахнул, значит.

– Ох, месье, не спрашивайте. Да вы же сами были у него.

Маркевич кивнул.

– Сейчас-то ещё ничего, – продолжала мадам. – Месяца три назад, весною – весна у нас в этом году тёплая была, – господин доктор уговорил его помыться. Так-то он страсть как этого не любит. Век бы не мылся, дай ему волю. Так татары, говорит, делали – и полмира покорили. Только я не думаю, что они это вонью своей сделали. В общем, доктор как-то сумел его убедить. Ох, и зрелище же это было. Во дворике – там, у него, – поставили лохань, мы втроём, доктор, стало быть, я и Козочка, его тёрли, а месье Скляров стоял наверху и следил, чтобы никто случайно не подошёл. Потом, конечно, крик, я его ударила, кабана эдакого…

– Крик? Ударили?

Мадемуазель тихо всхлипнула. Мадам опомнилась.

– Ничего, месье, это я так…

– Не завидую я господину Корвину, – быстро сказал Маркевич, – рука у вас, должно быть, тяжёлая.

– Это правда, – мадам с облегчением зарделась. – Мой покойный муж – мы, конечно, жили душа в душу, вы не подумайте чего – любил пошутить, что на таких как я, у них в Берне пашут вместо лошадей.

– Ваш муж не местный?

– Нет, из Дойчешвейца. До конца дней своих так и не научился говорить правильно по-нашему.

– Вы давно здесь обосновались?

– Пятый год пошёл. Как мужа не стало. Так-то мы в Берне жили, свой пансион держали, не такой роскошный, как этот, разумеется. Да только так всегда бывает: только мужа не стало, так и выяснилось, что в банке тридцать франков, а долгов – под три тысячи… Милая, – внезапно довольно громко сказала мадам, – ты проведаешь месье из «Лодзи»? И заодно отнеси ему кувшин с водой, тот, что стоит в столовой на сервировочном столике.

– Месье, – тихо сказала мадам, когда дочь вышла, – доктор сказал мне, что попросил вас… ну, как бы это точнее сказать – разузнать всё. Как было, значит. Когда бес этот пропал.

– Отчего вы его так не любите? – спросил Маркевич.

– Бес он и есть. Бес и кабан. То, что у него не все дома – это ещё доказать надо. Так-то, конечно, господин доктор говорит, что… В общем, припадочных я в своей жизни навидалась – приходилось в молодости в скорбном доме сиделкой работать. Не такие они. Ничем не интересуются, ничего им не нужно. А этот… Я его почему ударила тогда? Он схватил Козочку за руку и сунул её в воду – ну, понимаете, туда, к себе… Она мне и раньше рассказывала, как он смотрел на неё, когда она ему еду носила. Да и потом… Но чтоб так, при всех… Ох, не нужно бы мне этого вам рассказывать, но, понимаете ли…

Договорить она не успела – скрипнула дверь. Увидев Маркевича, Товия Фишер – был он совсем по-домашнему, без пиджака, в чем-то вязаном, Маркевич вспомнил английское слово sweater – опешил столь явно, что тот, не обративший в первую секунду внимания на появление нового действующего лица, теперь на это лицо внимательно уставился.

– Э-э… мадам, – сказало лицо, и Маркевич ужаснулся, сколь ужасен был Фишеров французский, – у вас не найдётся чистой ветоши? Мне кое-что нужно протереть.

Из буфетной они вышли вместе.

22. Несколько страниц из записной книжки инспектора Целебана

Записано стенографически

Способ. Разумеется, только через окно. Перевалить тело через ограду во дворике немыслимо. Ergo убийца – как минимум крепкий мужчина: вытолкнуть тело в окно, не говоря уж о том, чтобы затащить его на антресоли (не исключаем, однако, что на антресоли К. поднялся сам) никакая женщина не в состоянии: высота подоконников – около 75 см.

Время. Последним человеком, который видел К., была м-ль Бушар в 12.15. Исчезновение обнаружили д-р Веледницкий и г-н Скляров в 16:05–16:10. Стороннего подтверждения: нет. Более точное время, далее – Б.Т.Н. (секр. инф.) – см. ранее.

Д-р Веледницкий. Что говорит: между 12:15 и 13:00 посещал м-м Ставрович и м-е Шубина (подтверждается). После обеда посещал деревню вместе с м-ль Бушар (подтверждается). Алиби на Б.Т.Н.: бесспорное. Степень доверия показаниям: невысокая. Впечатления: смешанные.

Данные по записям капр. Симона:

М-е Тер-Мелкумов. Что говорит: после тренировки и до обеда был у себя в комнате исправлял снаряжение (не подтверждается), перед самым обедом около четверти часа курил на террасе (подтверждается). После обеда снова поднялся к себе, читал (не подтверждается). Затем опять курил на террасе, потом чинил велосипед доктора. Свидетели – все. Алиби на Б.Т.Н.: отсутствует. Степень доверия показаниям: невысокая. Впечатления: не лучшие.

М-е Лавров. Что говорит: после завтрака прогулялся до Ротонды вместе с женой (подтверждается только женой), затем писал в своей комнате (подтверждается только женой), затем читал на террасе (подтверждается). После обеда играл в лото на террасе. Алиби на Б.Т.Н.: бесспорное. Степень доверия показаниям: невысокая. Впечатления: скорее положительные.

М-м Лаврова. Что говорит: сразу после завтрака отправилась к Ротонде в сопровождении мужа, который помог ей разложить этюдник и вернулся в пансион (подтверждается только мужем). Рисовала до половины двенадцатого, пока не увидела возвращающихся с тренировки Веледницкого, Фишера и Тер-Мелкумова. Вернулась вместе с ними в пансион и некоторое время рисовала на террасе (подтверждается). После обеда играла в лото на террасе. Алиби на Б.Т.Н.: бесспорное. Степень доверия показаниям: невысокая. Впечатления: смешанные.

М-е Шубин. Что говорит: после завтрака находился у себя в комнате (подтверждается д-ром Веледницким и м-м Бушар), перед самым обедом спустился на террасу (подтверждается), после обеда снова был на террасе (подтверждается). Алиби на Б.Т.Н.: бесспорное. Степень доверия показаниям: высокая. Впечатления: скорее положительные.

М-е Фишер. Что говорит: после тренировки поднялся к себе, так как чувствовал себя не лучшим образом (не подтверждается). После обеда играл со всеми в лото. Алиби на Б.Т.Н.: отсутствует. Степень доверия показаниям: невысокая. Впечатления: смешанные.

М-м Ставрович. Давать показания в отсутствие адвоката мэтра Гобле (Женева, площадь Фюстери, 9) отказалась. По словам м-ль Шмидт, имеет письмо в его адрес, пока не отправленное. Алиби на Б.Т.Н.: частичное (до 12:30 подтверждается д-ром, затем – м-ль Шмидт). После обеда играла в лото.

М-ль Шмидт. Что говорит: после завтрака находилось попеременно в своей комнате (не подтверждается) и комнате хозяйки (подтверждается д-ром). Алиби на Б.Т.Н.: частичное. Степень доверия показаниям: высокая. Впечатления: скорее положительные.

М-е Маркевич. Весь день находился под контролем полиции, в т. ч. моим. Алиби на Б.Т.Н.: бесспорно. Впечатления: наилучшие из возможных в данных обстоятельствах.

М-м Бушар. Что говорит: после завтрака наводила в доме чистоту, потом готовила обед. Во время обеда подавала вместе с дочерью, затем убирала посуду. После обеда стирала на заднем дворе. Всё подтверждается. Алиби на Б.Т.Н.: бесспорно. Степень доверия показаниям: высокая. Впечатления: положительные.

М-ль Бушар. Что говорит (sic): после завтрака помогала матери с уборкой (подтверждается матерью), затем собирала судок для К. и относила его в Ротонду. По возвращении почувствовала себя плохо и поднялась в свою комнату (частично подтверждается матерью – «да, показала, что болит голова и что пойдёт наверх»), провела там около получаса, перед обедом спустилась вниз и помогала матери с подачей обеда, а затем с уборкой со стола. После обеда сопровождала д-ра в деревню (подтверждается). Алиби на Б.Т.Н.: частичное. Степень доверия показаниям: высокая. Впечатления: скорее положительные.

М-е Скляров. После завтрака писал у себя в комнате (не подтверждается), затем помогал на кухне с приготовлением обеда (подтверждается) и сидел на террасе (подтверждается). После обеда играл в лото. Алиби на Б.Т.Н.: бесспорно. Степень доверия показаниям: высокая. Впечатления: скорее положительные.

23. Только вор сразу узнает вора

Елена Сергеевна Лаврова сидела напротив Товии Фишера – на том самом месте, где ещё вчера сидел Тер. Они с мужем немного опоздали к ужину, она от дверей сразу нацелилась на это кресло. Маркевич и Скляров (оказавшиеся с обеих сторон от неё) вскочили, наперебой предлагая своё место Лаврову, но тот с безучастным видом сел, где обычно, получилось – наискосок от супруги. Она же была неестественно (как показалось Маркевичу) оживлена и говорила теперь только с секретарём.

– …Вам понравится в Ницце, ручаюсь. Там вовсе не так уж роскошно и очень много русских. Представляете, две русские гимназии – для мальчиков и для девочек. Все газеты и журналы прямо из Петербурга в киосках на рю де ла Гар. Русская аптека, целых три русских врача. Книжная торговля Клейдмана – бесцензурная, конечно. Русская библиотека. Даже магазин Перлова есть.

– Русское кладбище…

– Не поверите, но да.

«Любопытно, он сначала стал её любовником, а потом его секретарём, или наоборот? Интересно, наверное, они выглядят вместе – на улице Эгля, например. Генеральша слегка погорячилась с “настоящей красавицей”, но он-то – просто уродец. Даже по сравнению со мной. И чем-то же он её привлёк. Авлабарские мальчишки зажмуривались, показывая, какого размера “это” бывает у евреев. Смуглые авлабарские мальчишки, грузины и армяне, у которых поросль в паху появлялась чуть ли не в десять лет, – когда ходишь купаться, это замечаешь. Я был одним из них, таким же грузином, только белым – ровно до очередного лета и очередного купания, когда у всех остальных уже появилось, а у тебя ещё нет. Материнская кровь оказалась сильнее. Ох, ну и мысли. Но всё же интересно, чем он её привлёк. Никогда не поймёшь ты, Степан Сергеевич, тайну влечения полов, даже и не пытайся».

– Антонин Васильевич, – сказал Лавров, прерывая жену, – не томите.

– Что ж, – сказал Веледницкий. – С чего же начать?

– Для чего приходил инспектор? – выдохнула Лаврова. Десертная ложка в её руке замерла – и она, наконец, отвела взгляд от своего визави.

– Подожди, дорогая. Я за порядок в повествовании. Вероятно, сперва нам всем было бы интересно узнать про поездку… кхм, если так можно назвать… в полицию?

– Поддерживаю, – отозвался Маркевич. («Лаврову плевать и на то, что и как произошло у Веледницкого в Эгле, и о чём он разговаривал с Целебаном. Но слушать разговор Фишера с женой ему, очевидно, физиологически неприятно».)

– Да, начнём, пожалуй, ab ovo. – Веледницкий выпростал из-за горла салфетку, сделав вид, что не замечает укоризненный взгляд мадам из дверей: кофе ещё не подавали. – Если вы думаете, что меня удивило моё задержание, то скажу вам как на духу: нет, ничуть.

Выдох удивления пробежал по столу и затих на противоположном конце, где сидел совершенно не изменившийся в лице Шубин.

– Да-с, ничуть. Поэтому я на вас, Борис Георгиевич, не держу ни малейшего зла. Вы действовали, возможно, несколько второпях, но даже если полиция явилась бы сюда позже, все равно они начали бы именно с меня. Не думаю, что произведу на кого-то впечатление, если скажу: я невысокого мнения о держимордах любых наций, хоть наших, хоть европейских. Вчера утром я был в Эгле, где обналичил чек на сумму четыре тысячи франков, подписанный Львом Корнильевичем. Целебан каким-то образом об этом проведал, и, не отличаясь от большинства своих коллег по цеху избыточной сообразительностью, прямо связал исчезновение Корвина и вышеупомянутую банковскую операцию.

– Мысль не нова, – заметил Лавров. – Три четверти преступлений совершаются из-за денег.

– Возможно, так оно и есть, – кивнул Веледницкий. – Во всяком случае, это существенно облегчает работу полиции: думать не нужно. Delicta facti permanentis, как говорится, – вот наш инспектор и нашёл эти следы в виде чека на четыре тысячи.

– Что же это был за чек? – спросил Маркевич.

– Это был регулярный перевод, совершаемый мною по распоряжению Льва Корнильевича и из его средств на нужды Международного общества анархо-этатистов. Полгода назад мы сменили банк – от Рана и Бодмера перешли к Гутцвиллеру и компании. Там значительно лучше условия.

Алексей Исаевич Шубин при этих словах издал звук, который все опознали как одобрение.

– Если бы дело было у Рана и Бодмера, все разрешилось бы моментально: достаточно было просмотреть приходно-расходные книги, чтобы убедиться, что речь идёт об операции регулярной и обыкновенной. А Гутцвиллер переводил эти средства впервые. Вот почему я вернулся так поздно. Впрочем, я ничуточки не жалею: вид у инспектора был такой растерянный, что я получил даже некоторое удовольствие. Кстати, он прекрасно говорит по-русски.

– Не может быть, – охнул Скляров. – Инспектор швейцарской полиции? Откуда?

– Он наполовину поляк, – сказал Маркевич. – Думаю, его отец – участник восстания одна тысяча восемьсот шестьдесят третьего года. Мы говорили с ним по-русски, когда ехали из Эгля.

– А мне не сказали, – укоризненно заметил Веледницкий.

– Простите бога ради, Антонин Васильевич, как-то к слову не пришлось, – сказал Маркевич и добавил отчётливо виноватым тоном: – И что, вам принесли извинения?

– Для того и приезжал инспектор Целебан, – ответил Веледницкий.

– Долго же вы их принимали, доктор – сказал Фишер. – Часа полтора, не иначе.

Веледницкий пожал плечами и отодвинул прибор. Лаврова последовала его примеру. Маркевич похлопал руками по карманам пиджака и с огорчением убедился, что за папиросами придётся сперва подняться к себе. Скляров приподнялся, нацелившись на кофейник, наконец, появившийся у двери на маленьком сервировочном столике.

– Умение признавать свои ошибки, – ни к кому не обращаясь, сказал Лавров, – есть один из величайших даров, получаемых истинно культурными натурами. Эта максима равно распространяется и на профессоров Московского университета и на бывших помощников ночного корректора в «Кишинёвском листке». И тем этот дар ценнее, что встречается в наши дни всё реже и реже. И уж конечно, последнее дело – считать потраченное на это время, особенно будучи обделённым в этом смысле самому.

– Борис Георгиевич, – быстро сказал Веледницкий, – вы просили меня напомнить вам про новый номер Revue Neurologique. Так вот он у меня в приёмной, на столике прямо при входе. Ежели угодно, можете зайти и взять, не стесняясь.

«Он бы убил Лаврова, если бы смог, – подумал Маркевич о Фишере, тут же забыв про желание покурить. – Мне всегда говорили, что я покрываюсь красными пятнами и стремительно бледнею. Фишер таков же, хоть и без пятен. Интересно, что было бы, будь у него, например, револьвер? Видимо, точно разрядил бы в своего патрона весь барабан. Не от несправедливости того, что сказал Лавров – от невозможности ответить по-другому. Что ж, так бывает и вовсе не редко – если в ход нельзя пустить слово, человек берётся за вилы».

Но Степан Сергеевич на этот раз ошибся.

– Человек, – тихо сказал Фишер, – хоть и культурное, а всё же животное. Нами движут в первую очередь инстинкты, ровно как и каким-нибудь леопардом или медведем. Некоторые из этих инстинктов – точно такие же, как у леопарда: жрать или спариваться. Некоторые – посложнее, потоньше. Есть не просто чтобы удовлетворить голод, а непременно что-то повкусней, спариваться не просто для продолжения рода, а ещё и для удовольствия – или только для удовольствия. Лгать, убивать не ради собственной безопасности, а из чистого наслаждения, предавать, оскорблять, унижать – но и любить, жалеть, подымать из праха падших, каяться, наконец. Ни одному леопарду не придёт в голову совокупляться с самкой другого леопарда втайне от её, так сказать, господина и повелителя; только честный бой, только драка. Человеку в этом смысле проще – ведь он осиян тем, что вы так удачно назвали словом «культура».

Лавров встал из-за стола, верхняя пуговица пиджака ему никак не поддавалась: то ли петля была тугая, то ли дрожали руки. «Елена?» – голос его был хрипл. Жена встала, безропотная до покорности и оперлась на его руку. Вслед за ними выскочил и Веледницкий, что он говорил – никто не расслышал.

– Степан Сергеевич, – сказал Скляров, наконец, овладевший кофейником, – доктор привёз из Эгля чудесные папиросы «Ориенталь». Настоящий турецкий табак, не угодно? На террасе и кофе выпьем, хоть на сон грядущий это и неполезно. Ну да мы сейчас молочка раздобудем. Смотрите-ка, целый день дождя как не бывало. Может, закончилось разверзание хлябей небесных-то, а? Степан Сергеевич?

24. Пойми своё непонимание

В жизни Степана Сергеевича Маркевича было немного красивых вещей. Мачеха, как и положено мачехам, его не любила, а отчим (Степан тогда ещё не знал, что он ему отчим) баловал только в те, довольно редкие, дни, когда запивал. Чаще всего это случалось после удачного визита хозяина в одно из управляемых отчимом имений – домой Сергей Ксенофонтович являлись за полночь, уже порядочно красноносым и неизменно в испачканном пиджаке: держаться в седле отчим так толком и не научился. Из карманов вылетали смятые остатки от разменянного четвертного, какой-нибудь надкусанный пряник, фляжка, уже пустая, – и всегда гостинец для Степана. Чаще всего это бывала какая-нибудь полная ерунда, медведики-молотобойцы, или свистулька, или кнутик. Но иногда это могла быть и чудесная маленькая сабелька в отделанных латунью ножнах и набор солдатиков и карманная подзорная труба. Но любимой игрушкой Степана чуть ли не до поступления в корпус был старинный дамский гребень – он знал, что это «матушкино». Отделанный слоновой костью и довольно-таки уже несвежий, в руках и воображении Степана он превращался то в меч царя Леонида, то в штурвал Магеллана, то в лопату Робинзона, то в лупу Шерлока Холмса. Маркевич часто вспоминал, как ходил взад-вперёд по своей крохотной детской, сжимая в руках этот гребень и бормоча что-то себе под нос – несмотря на то что он точно знал, что щербатая Карповна наверняка следит за ним в замочную скважину, чтобы в очередной раз рассказать мачехе, что дитё-то, мол, у Сергея Ксенофонтовича – тронутое.

Отчим умер за день до приезда Степана на последние корпусные каникулы, и Маркевич шёл за гробом, отягощённый завещанием, в котором раскрывалась ему тайна его происхождения, ста пятьюдесятью рублями (вырывать пришлось с боем, «к папаше пиши, к папаше своему!») и старым перочинным ножиком с треснувшей красной костяной накладкой на рукоятке – единственной вещью из кабинета отчима, которую он решил забрать на память. Ножик нравился ему с младенчества, но ему не позволялось даже прикасаться к нему. Оба лезвия уже слегка поржавели, но это была самая прекрасная вещь детства, не считая давно потерянного матушкиного гребня.

Маркевич смолоду не терпел в одежде неряшливости, штопал с ловкостью старой девы, при случае мог и подбить каблук, но настолько же, насколько ему было важно выглядеть опрятным, – ровно настолько был он безразличен к моде и особенно к необходимости тратить на одежду или безделушки такие необходимые ему для других целей средства. Дюжина чистых воротничков всегда имелись в его чемодане, но это были старые и безнадёжно вышедшие из моды воротнички.

«Твой nécessaire de toilette ужасен, – сказала ему Александрин во время их предпоследней встречи. – Я подглядела, прости. Платяная щётка лысая как покойный государь-император, а из флакона все время сочится одеколон, потому что пробка не притёрта как следует. Я подарю тебе новый». Маркевич произнёс прекрасную речь о практическом значении окружающих нас предметов и о потребительстве как важнейшей причине стяжательства. Александрин посмеялась и как обычно отвлеклась на что-то, ставшее ей в ту секунду более интересным. Маркевич пребывал в полной уверенности в своём даре убеждения, но на вокзале, прощаясь, Александрин вручила ему свёрток. Разворачивая подарок в вагоне Маркевич первым делом посадил на его гладкую нежную поверхность жирное пятно, но в остальном несессер был прекрасен, и собираясь сейчас привести себя в порядок, Маркевич подумал, что красота созданного человеческими руками всё же возбуждает почти как женщина – и что при всей постыдности этого чувства оно всё же очень рационально, ибо нет ничего более естественного, чем восхищаться плодами труда.

Закрытым несессер имел вид книги в мягкой обложке шоколадной кожи, удерживаемой ремешком. Щётки – две платяные, большая и маленькая, и обувная – были, разумеется, из черепахового гребня нежнейшего сливочного цвета, а щетина имела вид такой, что можно было с уверенностью сказать, что она переживёт пятерых лысых императоров и пятерых волосатых. Бритва и помазок остроумно складывались в два посеребрённых футлярчика. Стаканчик для мыльной пены тоже складывался, на английский манер, кольцами, уходившими одно в другое. Ещё один такой же стаканчик, только поменьше, предназначался, очевидно для водки, но Маркевич, как человек к алкоголю равнодушный, так ни разу и не извлёк его из-под кожаной стяжки. Флаконы для одеколона пробки имели хорошо притёртые и носили на себе маленькие серебряные накладочки в виде фирменного герба фабриканта несессера; зачем флаконов было два, Маркевич так и не понял и всё собирался спросить об этом в письме Александрин. Гребёнка, две пары ножниц, новейшей конструкции пилочка для ногтей, миниатюрная пепельница с крышкой, фляжка в чарку, костяная палочка неизвестного Маркевичу назначения, роговая мыльница, роговая же крохотная коробочка с иглою и двумя нитками, чёрной и белой (прогресс! Ещё десять лет назад было немыслимо, что джентльмен сам будет пришивать себе хотя бы пуговицу), ещё более крохотная коробочка с перьями, полутвёрдый карандаш и к нему изящное точило и, наконец, секретное отделение, разделённое пополам на кармашек для соверенов и кармашек для кредитных билетов (в него Маркевич затолкал письмо от Плеханова). Всё это хозяйство было гениальнейшим способом уложено в соответствующих выемках и имело тот вид, про который сам Цицерон не постеснялся бы сказать Omnia mea mecum porto, если бы он имел в виду не духовное богатство, а материальное. Эта совершенная соразмерность и этот идеальный порядок, впрочем, быстро стали Маркевича раздражать, отчего он ещё не доехав до Берлина поместил в несессер вышеупомянутой нож, отчего «книга» стала закрываться уже с небольшой натугой. Эта дисгармония Маркевича совершенно устроила.

Они выкурили со Скляровым по две папиросы, болтая о вещах, не интересных им обоим. Старик выглядел почти оправившимся, возвращение Веледницкого явно придало ему сил. Маркевич заскучал, но бросить Склярова одного никак не мог и уже потянулся было за третьей папиросой, как на террасе появилась Луиза Фёдоровна.

– Долго же вы приводили себя в порядок, – генеральша даже не скрывала упрёка, но только в голосе, глаза её смеялись. – Двадцать пять минут! Вы ведь не штафирка какой-нибудь, должны быть готовы в пять минут по зову боевой трубы.

– К командиру положено являться во всём блеске, – ответил Маркевич, принимая её тон. – Потом, ваша боевая труба не пожелала разделить с господином Скляровым компанию и мне пришлось дополнительно задержаться, чтобы со всей почтительностью отправить старика к себе.

(Луизы Фёдоровны на этот раз не было ни в комнате генеральши, ни у её дверей – Маркевич не доискивался, почему, зато почувствовал, что от этого гораздо спокойнее не только ему.)

– «Старика»? – вот теперь её гнев, кажется, был неподдельным. – Да он моложе меня!

– Старость определяется не датой в троечастной книге, – возразил Маркевич. – Старость – это состояние духа. Николай Иванович, к сожалению, этим самым духом пал, и довольно давно.

– А я, стало быть, произвожу впечатления мышиного жеребчика? Или, если быть точным, мышиной кобылки?

– Ну посудите сами. На господина Склярова обрушивается одна невзгода за другой. Сперва исчезает Лев Корнильевич. Затем эта странная полицейская эскапада с доктором Веледницким. И что же? Он с полчаса беседовал со мной о нравах Арканзаса, где ему довелось жить несколько лет, и советовался со мной, не сесть ли ему за книгу об этом. В вас же жив острый человеческий интерес ко всему выходящему из ряда вон, и вы явно хотите со мной поговорить об этом странном деле.

– Хочу, – легко согласилась она. – Старость, конечно, это состояние духа, как вы заметили, но и телесные немощи никто не отменял. Я не страдаю провалами в памяти, но кое-что начинаю упускать – ничего не поделаешь, годы. Вот было бы славно, если бы вы мне кое-что разъяснили.

Маркевич церемонно поклонился.

– Для начала расскажите, что случилось с господином Тер-Мелкумовым.

– Он сломал ногу.

– Это мне известно. Но как это произошло? Вы же при этом присутствовали.

– Не совсем так. Я был чуть поодаль и делал записи в свою памятную книжку. То есть сперва мы все втроём – я, господин Тер-Мелкумов и господин Канак, которого я буду, как и все здесь, называть Шарлеманем, – подошли к той самой трещине, в которую господин Тер-Мелкумов давеча уронил свой злосчастный ледоруб. Тер… Александр Иванович нам его показал – действительно, ледоруб лежал на дне. Затем наш знаменитый горовосходитель начал оперировать вервием с укреплённым на конце крюком. Сперва это вызывало мой интерес, но скоро наскучило, потому что господину Тер-Мелкумову никак не удавалось подцепить ледоруб. Я даже сказал ему что-то вроде того, что если он вместо того, чтобы валяться на краю трещины отправится на почту и выпишет себе новый ледоруб, то тот придёт из Женевы послезавтра. Потом я отошёл и принялся за записи, предоставив господину Тер-Мелкумову далее развлекаться в компании Шарлеманя. Но едва я открыл книжку, как раздался крик.

– Глубока ли эта трещина?

– Да какое там, сажень с ладошкой. Собственно, пока я вскакивал, Шарлемань уже практически вытащил Александра Ивановича. И если бы не перелом, он уже смущался бы за ужином от собственной неловкости.

– Я никогда не видела перелома. Должно быть, это неописуемо страшно.

– Вовсе нет, ведь у господина Тер-Мелкумова не открытый, а закрытый перелом. Снаружи выглядит просто как огромный синяк.

– И сейчас он спит?

– Полагаю, что так.

Она хотел знать всё, и Маркевич добросовестно удовлетворил её любопытство, опустив лишь то, что сам для себя назвал «эмоциональной составляющей» странного диалога между Лавровым и Фишером. Впрочем, он мгновенно убедился, что генеральша всё же очень и очень умна.

– Мой сын всегда говорит мне, что по сравнению со мной даже Горький кажется ретроградом. Вероятно, тут много комплиментарного, но я и в самом деле большая либералка, – она засмеялась. – Но даже для такой либералки как я, описанные вами отношения между господином литератором и его секретарём выглядят необычно.

– Мне не доводилось ни иметь секретаря, ни тем более служить им, – соврал Маркевич и с удовольствием отметил, что даже не покраснел. – Кто знает, какой в этих делах сейчас принят тон.

– Тон, любезный Степан Сергеевич, везде и всегда принят один и тот же: веди себя подобающе, но с достоинством. Я ломаю голову над поведением этого инспектора. Во-первых, он знает русский язык, это поразительно. Не спрашивайте, как я об этом узнала, – тут она лукаво усмехнулась. – А во-вторых, почему он сам никого не допросил, доверив это какому-то глупом вахмистру?

– Капралу. Представления не имею. Доктор сказал, что принял его извинения, и всё.

– Между прочим, господин Фишер не так уж не прав в своём любопытстве, как по мне. Они – я имею в виду доктора и инспектора – действительно как-то слишком долго секретничали.

Маркевич пожал плечами.

– Разумеется, это всем приходит в голову. Быть может, у Веледницкого есть какие-то основания хранить их беседу в тайне. Не исключаю даже, что речь идёт о прямом полицейском предписании сделать это. А быть может, речь шла о вещах более и менее обыкновенных в таких случаях: должно же инспектора интересовать, как устроена жизнь в пансионе, распорядок дня и так далее. Да образ жизни Корвина, наконец.

– Во всяком случае всё это довольно занимательно, если бы речь не шла об убийстве, – сказала она.

– Вы по-прежнему так уверены, что это убийство?

– Гораздо важнее, что теперь и вы со мной согласны, не так ли?

Маркевич ответил не сразу.

– Инспектор был в Ротонде. Очевидно, он смотрел и в расселину – собственно, в неё только и можно заглянуть, как из Ротонды. Но пропасть довольно глубока, бог весть, что там увидишь. Впрочем, если это убийство, то тело может быть где угодно, не обязательно на дне пропасти.

– А вы не пробовали сами заглянуть?

– Ротонда опечатана.

– Боже, как скучна современная молодёжь! Мой первый муж, чтобы увидеть меня в девичьей – её окна выходили на Мойку, – однажды угнал ялик генерал-адмирала. Опечатана! Пфф!

Маркевич улыбнулся.

– Что же ему за это было? Гауптвахта? А взломай я полицейскую печать в Швейцарии, меня депортируют с волчьим билетом – и это ещё в лучшем случае. А мне для моей работы необходимо сюда наведываться. Кроме того, я вовсе не умираю от желания помогать инспектору в этом деле. Да и особенным любопытством не страдаю.

Луиза Фёдоровна вплыла как обычно – точно крейсер врывается на поле боя из ночного тумана. Госпожа и компаньонка даже не посмотрели друг на друга: генеральша по-прежнему внимательно изучала бледное лицо Степана Сергеевича, а немка положила на столик принесённую с собой книгу, взяла подносик с серебряной рюмкой, употреблявшейся, судя по запаху, исключительно для приёма средств сердечных, и так же величественно удалилась.

– Обычно она подслушивает у дверей, как вы уже, конечно, поняли – сказала Анна Аркадьевна, когда шаги удалявшейся Луизы Фёдоровны стали окончательно неслышны. – Я не возражаю, особенно последнее время. Когда у тебя становится плоховато с памятью, нет ничего лучше второй пары ушей и глаз – для твоего же блага. Но сегодня я попросила её побыть у себя. Она злится на меня за мой интерес к этому делу и мечтает, что мы вот-вот уедем отсюда. Я не могу ей перечить, так что как только станет возможно, мы, разумеется, тут же покинем этот дом. Боюсь, к этому моменту тайна исчезновения Корвина не будет раскрыта. Пообещайте мне написать, как только что-то прояснится. Скорее всего, мы будем в Ницце, в Гранд-отеле, но точный адрес Луиза Фёдоровна сообщит вам перед отъездом. Кстати, письмо мэтру Гобле я по вашему совету так и не отправила. Напишете же?

Маркевич кивнул.

– Разумеется, напишу. Но почему вы решили, что я не уеду вместе со всеми?

– Я думаю, вы останетесь. Вы хотите раскрыть эту тайну, хоть и утверждаете, что равнодушны к ней. В вас сидит такой же бесёнок, как в моём первом муже. Просто вы его старательно загоняете вглубь. Но стоит дать ему волю – о-о-о, и я не позавидую убийце Корвина.

– Опять вы за своё, – он улыбнулся. – Сыщик из меня никудышный, как я недавно имел возможность убедиться. Впрочем, посудите сами: для всякого убийства нужен мотив. А его, сколько бы я не ломал голову, не обнаруживается.

Теперь кивнула она.

– Мотив, непременно мотив. Впрочем, их, кажется, раз-два и обчёлся. Деньги да месть.

– Деньги у Корвина, разумеется, есть. Но мне кажется, вовсе не такие, ради которых убивают – да и те, как выяснилось, неусыпно стережёт доктор Веледницкий. Месть? Что ж, это возможно. Врагов у Корвина преизрядно. Правда, это должны быть какие-то очень старые враги, коль скоро последние лет пятнадцать Корвин не занимается ничем, кроме сочинительства. Кто это может быть? Оттоманы? Им сейчас не до того. Корсары Сирта? Я, признаться, сомневаюсь в их существовании. Наше родное правительство? (Простите великодушно.) Но оно не посылает наёмных убийц, насколько мне известно.

– Какой-нибудь экзальтированный поклонник? – она снова склонила голову чуть набок. – Или вообще безумец.

– Безумца невозможно ни вычислить, ни, как правило, поймать. Кроме того, как говорят, есть теория, отрицающая возможности убийства одним сумасшедшим другого – потому-то их совершенно без опаски держат вместе в лечебницах.

– Ревнивый муж?

– Опять-таки, это должен быть очень старый ревнивый муж. Да и жена, должно быть, тоже уже не молода, а ведь ревность – опять же, как я слышал, – с годами притупляется.

– А говорите, никудышный сыщик. Я знаю, что говорю: вам не хватает толчка, внешнего воздействия.

– Дело же не только в том, чтобы убедиться, что мы чего-то не знаем, – сказал Маркевич. – Гораздо важнее понять, что именно мы знаем.

(Он поймал себя на том, что уже с полминуты смотрит на книгу, которую принесла Луиза Фёдоровна. «Грёзы и обещания» на немецком. Та самая, которую он давеча листал в прихожей под прицелом пристальных глаз обеих Марин.)

– Ну например, что все постояльцы доктора Веледницкого – ну кроме меня и Луизы Фёдоровны – очень интересовались Корвином. И даже ходили, так сказать, на поклон.

– Ну уж «на поклон».

– На поклон, на поклон, будет вам. Ну или поглазеть, как в зоосад. Простите великодушно, но никогда этого не пойму. К Толстому, я слыхала, толпы идут, как к Иоанну Кронштадтскому. Ну, это я ещё могу понять, всё же что-то услышать можно. Безнравственное, но пусть. А тут? Безумец, чистый безумец.

– Ну, вероятно, у каждого из нас были свои причины, – улыбнулся Маркевич. – Признаться, в отношении меня вы правы, я чувствовал себя и прям как в зоосаду. Но у кого-то могли быть и иные резоны. Быть может, если бы вы присоединились к нам, то получили бы свою толику удовлетворения.

– Я же вам говорила уже, что совершенно не интересовалась Корвином, да и слышала о нём до сей поры немного.

«Мужество принимает разные формы. Выйти из строя и взять на себя вину Мики Поплавского – это мужество. Промолчать, когда исключали из партии Клавдия, единственного друга, – это тоже мужество, хотя и другого рода. Спокойно смотреть в плачущие глаза Александрин, объяснять Теру, кто такой князь Ирунакидзе, порвать с партией, когда Клавдий ценою жизни доказал свою непричастность к провокации, открыться мачехе, впервые метнуть бомбу, переплыть Днепр – все это требовало мужества, хотя и совершенно несравнимого. В каждом из этих случаев можно было поступить по-другому – и ничья честь, включая мою собственную, не пострадала бы. Мужество – это всегда вопрос выбора. Я могу промолчать и сейчас и это вообще ничего не изменит ни в моей, ни в её жизни. И вопрос-то пустяковый, мельче даже, чем Днепр переплыть. Но всякий раз, когда есть выбор, нужно принимать единственно верное решение».

– Ваше превосходительство, в третьей тетради своих «Диалогов» Корвин вкладывает в уста Кандида – героя, как известно, автобиографического – рассказ о празднике в доме его друга, навигатора Иоаннеса. Кандид и Иоаннес спорят о свободе воли, пока их не прерывает жена последнего Нута, держащая на руках маленького сына по имени Сергетус. Из дальнейшего следует, что Кандид и Иоаннес когда-то одновременно добивались руки Нуты. Иоаннес придерживается детерминистских взглядов и приводит в пример свой брак: несмотря на то что Кандид гораздо привлекательнее его внешне, талантливее и богаче, Нута стала женой навигатора. Значит, она была ему предопределена. Кандид возражает, что данный случай есть классический пример свободы воли, ибо Нута сделала выбор, который обществу кажется неочевидным, наплевав на общепринятые нормы и условности.

– Откровенно говоря, не вижу разницы между этими точками зрения, – сказала генеральша и потянулась за «Грёзами». – А зачем вы мне всё это рассказали?

25. Из дневника Степана Маркевича

3/VIII-1908

Третьего дня мне снова снилась М.П. Повторяемость моих сновидений давно уже не удивляет и не пугает меня. Год назад я даже перестал принимать свои настойки – возможно, для того, чтобы начать видеть это снова. Обстановка дорогой гостиницы, в таких я останавливался, может быть, два раза в жизни – и вместе с тем это старый дом в Выхвостове, разделённый вдоль маленькой колоннадой зал, огромное зеркало, в котором уже ничего не видать от старости, и знаменитый выхвостовский паркет, чёрный от бесконечного вощения глухим Антоном. Выдуманное мной пышное тело на белом батисте, батистом же прикрытое, грязные слова, грязные ласки. Небывалое и невозможное, но осязаемое в десятках мельчайших подробностей, словно воспоминание, а никакой не сон.

Как устроены сновидения и почему нам снится то или другое – это, вероятно, не будет открыто учёными никогда, но если бы кто-нибудь занялся этой по-своему увлекательной психологической проблемой, то нашёл бы в моем лице замечательный материал для исследований. Я видел М.П. четыре раза в жизни, вероятно, в общей сложности не более часа на расстоянии, которое даже почтительным назвать мало. Разумеется, я никогда с ней не разговаривал. Было ей тогда лет, вероятно, тринадцать или даже двенадцать – то есть я никогда не видел её женщиной, меж тем именно женщиной она мне является в сновидениях. И каков же был мой ужас, когда весной я увидел в Revue des Deux Mondes её свадебную фотографию – на ней М.П. была точно такой же, какой я себе её выдумал. Довольно долго мне казалось, что сны эти – суть зеркало болезненных травм моего отрочества, ведь в любовных делах я никогда не преуспевал и не преуспею. Но теперь мне кажется, что это не совсем так. Это, разумеется, травмы, но вовсе не любовные, а социальные. Обладать М.П. для меня значить утолять томление не плоти, а духа: сжимая в объятиях великую княжну, я хотя бы во сне забываю, как почти пять лет единственным источником дохода для меня был ежемесячный четвертной билет от Александрин.

/Получасом позже/

Когда говорят о том, что по своей воле с родины не бегут, имеют в виду чаще всего внешнюю, зловещую силу, беспощадные обстоятельства, ломающие привычный уклад и заставляющие искать счастья на чужбине. Я согласен с тем, что всякая эмиграция носит вынужденный характер, но категорически отрицаю, что причиной всему есть сугубое насилие и горестное состояние человека. Тёмная натура моего отца не могла в полной мере раскрыться в Грузии, где любой обыватель, будь он даже князь и отставной генерал-майор, накрепко впаян в сплав родственных связей, религиозных условностей и старинных обычаев. И только в своих полесских имениях, которые были для него как для королевы Виктории – Индия, мой отец смог беспрепятственно предаться тому неслыханному разврату, который едва не погубил его физически и который смогла пресечь только моя бедная мать, став сперва его очередной жертвой, а впоследствии принеся свою искупительную виру. Те вещи, которые не сошли бы ему с рук на родине, за её пределами стали для него увлекательной повседневностью. Мой отец бежал с родины, несомненно, под влиянием постороннего воздействия, но это было бегство за наслаждениями, недоступными ему в тех краях, где он родился.

Десять лет назад, 2/VIII-1898 я записал в дневнике следующее: «Всё утро поневоле слушал как внизу музицируют Б-вы. А.В. я ненавижу уже почти физической ненавистью, когда я вижу его в парадном – это пенсне, эту плотную лысину и клинышком бородку, эти неухоженные ногти – мне хочется сжать его шею и не отпускать до самого конца. Н. со мною по-прежнему вежливо-холодна и по-прежнему смотрит на мужа глазами, слепыми от обожания. Говорят, он должен получить место у Зограф-Плаксиной. День, когда они уедут, будет одновременно счастливейшим и несчастнейшим в моей жизни».

26. Сквозь замочную скважину

У Елены Сергеевны Лавровой – она подписывалась «Лилу», но больше так её не называл никто – была своеобразная страсть к бессмысленным ритуалам. Что-то осталось с ней из прежней жизни, например, привычка выкуривать в постели перед сном одну-единственную папиросу (в других обстоятельствах она почти не курила), что-то было благоприобретено вместе с замужеством (раньше она курила «дюшес» и изредка «меланж», теперь же только «бенсон энд хеджес» с серебряным ободком – такие же, как муж). В вагон поезда или на палубу парохода она входила исключительно с левой ноги, всегда выбирала правую сторону кровати – если смотреть на неё, чем немало веселила мужа, доказывавшего, что куда логичней считать правой стороной ту, которая справа относительно лежащего, на что Елена Сергеевна столь же логично возражала, что «правый» и «левый» здесь – лишь условные обозначения, не имеющие отношения к таинству самой мании.

Она почти ничего не читала, даже дамских романов, которые находила нежизненными (и вполне могла объяснить, почему), пренебрегала журналами мод, полагаясь на свой вкус и глаз непосредственно в магазинах, однако каждое утро пробегала прочитанную мужем газету – и притом не рекламные объявления, а официальные известия, телеграммы из-за рубежа и котировки. Иногда она обсуждала прочитанное с мужем, если что-то её особенно вдруг заинтересовало, – но только в первые десять минут, потому что потом выбрасывала всё из головы немедленно и напрочь. Каждый вечер она садилась за письма – вернее, за письмо, ибо адресат был один и тот же, старая, отроческих лет ещё подруга. Одно письмо она могла писать неделями и не отправить его вовсе, но несколько минут над бумагой были обрядом, изменить который ей бы и в голову не пришло. Она не чуралась моднейших средств косметики и гигиены, оперируя новейшим кольдкремом «Пат Ниппон», престоновской нюхательной солью, головной водой Рихтера и пилюлями «марбор» за три с полтиной флакон, но случись какая напасть, с лёгкостью могла от них отказаться – в отличие от финляндских лакричных леденцов, которые она пускала в дело ежедневно после обеда.

В каждом новом европейском городе, куда её заносило вместе с неутомимым Борисом Георгиевичем, она первым делом искала православный храм и только посетив его (или убедившись, что его нет), могла приниматься за другие дела. В храме она проводила буквально минуту, приложившись к образу Божьей Матери и поставив свечу, если же попадала на литургию, терпеливо дожидалась её конца на паперти, не обращая внимания на понимающе-насмешливые взгляды. Раз случился казус: пару лет назад они приехали перед рассветом в Таммерфорс, бессмысленный город литейщиков и ткачей, где было очень много воды и не было ни одной порядочной достопримечательности или хотя бы универсального магазина и где у мужа было какое-то странное и таинственное дело. Лавров без труда убедил её, что православного храма в такой дыре быть не может, и она беззаботно просидела два часа в привокзальном ресторане за завтраком в компании одной очень строгой шведки в пенсне, не говорившей ни на одном языке кроме родного (Елена Сергеевна, впрочем, тоже знала только по-русски). Когда же они сели с мужем в купе и Таммерфорс поплыл в пыльном окне, она вдруг увидел в двух шагах от вокзала семь зелёных куполов и темно-кирпичные башенки. Горю её не было предела, всю дорогу до Або она проплакала в углу купе и потом несколько месяцев ждала каких-нибудь тяжёлых последствий от отступления от своего ритуала, которые, впрочем, так и не наступили.

Выкурив вечернюю папиросу, она всегда целовала мужа в левый ус (он утверждал, что ему нравится запах табака от неё) и поцеловала бы его и сегодня, если бы чудовищный, нутряной крик, раздавшийся, несомненно, извне, но отчётливо слышимый в каждом уголке «Нового Эрмитажа», не заставил её в ужасе отпрянуть и закричать саму.

* * *

…Они стояли у валуна, не решаясь подойди к обрыву и не отрывая глаз от Ротонды – все, кроме спавшего в доме Тера, пяти дам, которых Веледницкий решительным жестом попросил не двигаться далее террасы, и последовательного в своей лени Шубина, который как-то самопроизвольно остался при дамах телохранителем.

– Свет небесный, – тихо сказал Скляров, указывая на обломки лестницы, лежавшие внизу.

– Вы не видите, печать цела? – спросил Веледницкий у Маркевича, но быстро понял свою оплошность: Степан Сергеевич виновато поправил очки.

– Кажется, цела, – сказал Фишер. – А, впрочем, ни черта не вижу толком.

– До утра нам не спуститься? – Лавров, не стесняясь, зевнул во весь рот.

– Да и утром будет непросто. Наш единственный скалолаз лежит, как вы знаете, с повреждённой ногой, – ответил Веледницкий.

– Можно позвать Шарлеманя, – сказал Маркевич.

– В такую тьму даже Шарлемань туда не полезет, – сказал доктор. – Идёмте, господа, спать. И всем снотворного. Да-да, Борис Георгиевич, вам тоже…

27. Круг чтения цензора Мардарьева

Милый Мисик, родная моя Ладушка – получил Твою открытку. Значит у Тебя всё благополучно. Слава Богу. Сегодня взвесился – уже 78 кг 900 г. Но ходить в гору не могу – всё-таки одышка. Фриз может быть всё-таки удастся. Вчера вечером пошёл на фейерверк – но холод был поразительный. Много народу уже уезжает… Сегодня подходит ко мне доктор Познанский… и говорит: «Позвольте познакомиться, вы ведь тоже доктор». Это потому, что меня в Kurlistʼe пропечатали доктором медицины. Потом познакомил тоже с доктором… что– то вроде Кехлин. Словом, теперь у меня 4 знакомых: Сахар, Кугель, Кехлин и Познанский… Кугель уверяет, что воды Neuenahrʼa очень усиливают его неврастению и говорит, что это будто бы даже где-то напечатано. «Русь» прекратила существование – точно после статей Райляна. Завтра делаю «Соловья». «Вольга» и «Микула», кажется, складываются в голове. Не нравится мне, что я всё-таки устаю. Подъём в гору был очень ровный – а всё-таки запыхался, а шёл тихо. Завтра, слава Богу, вторник – вторая неделя, как пью воду. Пиши мне почаще. Как подарки довезла? Понравились ли? Пусть ребята напишут. Целую Тебя крепко.

Н.Р.

* * *

По примеру южных железных дорог в вагонах 1 и 2 класса Заб. ж. дор. будут поставлены автоматические библиотеки. Они представляют из себя ящик в пол-аршина длины и высоты и четверть аршина глубины, заполненный книгами. Пассажир, желающий воспользоваться книгой, должен опустить в отверстие ящика 40 к. и тотчас же оттуда автоматически выдвинется требуемая книга. По прочтении её, книга вновь вкладывается и пассажир получает обратно 20 коп., положенные им в залог книги. Все это проделывается автоматически. Надзор за библиотеками и учет кассы возложены на станциях на особое лицо. Вырученные деньги пойдут в пользу семей ссыльно-каторжных.

Железнодорожник. № 27 21/VII

Дело о выдаче Васильева

Дело о выдаче Васильева, о котором уже сообщалось, продолжает волновать общественное мнение Швейцарии.

Председатель союзного суда в Лозанне, постановившего выдать Васильева, получил целый ряд негодующих писем; в некоторых из них ему угрожают смертью. Ввиду возбуждения общественного мнения, председатель счел нужным обратиться к печати по этому делу. Перед нами, пишет председатель, совсем не стоял вопрос о том, виновен или невиновен Васильев, перед нами не было даже обвиняемого Васильева. Мы должны были лишь разрешить чисто правовой вопрос – носит ли убийство, совершенное Васильевым, уголовный или политический характер. И отсюда – должна ли быть произведена выдача или нет. Суд разрешил этот вопрос в утвердительном смысле после подробного ознакомления с документами дела. Так как судьи и в особенности председатель лозаннского суда продолжают получать письма, то отдано распоряжение о закрытии публике доступа в здание суда.

Приазовский край, 21/VII

28. Он одно отбрасывает, семь схватывает

Утренняя гимнастика доктора Веледницкого состояла из пяти упражнений. Он разработал их сам, и хотя они мало походили на картинки из «Спутника практической жизни», Веледницкий был ими совершенно доволен. Он начинал с того, что с полминуты висел на вбитой в дверной проём своей спальни перекладине, после чего слегка подпрыгивал на каждой ноге поочерёдно. Затем шли приседания – обыкновенные и вновь на одной ноге. После этого упражнения, самого трудного, Веледницкий слегка переводил дух, несколько раз обойдя стоявший посредине комнаты стул. Затем, опершись на стул одной рукой, доктор делал несколько взмахов ногой, словно балерина – и всегда начинал с правой. И в завершение процедуры в руки брались две пятифунтовые гантели и Веледницкий совершал с дюжину энергичных вращений, точно описывая в воздухе круг. Впрочем, этим утром до гантелей дело так и не дошло, потому что ещё на втором или третьем взмахе левой ноги дверь распахнулась, и не успевшая перевести дух мадам выдохнула:

– Антонин!

Полчаса спустя доктор Веледницкий с самым потерянным видом стоял на террасе и всматривался в дорогу, словно рассчитывая, что сейчас из-за поворота появится Александр Иванович Тер-Мелкумов.

Тер исчез.

Исчез демонстративно, не потрудившись даже притворить дверь, что и позволило мадемуазель, совершавшей раннюю лёгкую приборку коридора, это обнаружить. Беглый осмотр комнаты показал, что Тер явно копался в бауле со своими инструментами и какими-то вещами, но что он взял с собой, а что оставил – понять было решительно невозможно. Как и время ухода: мадам заглядывала в комнату около одиннадцати, незадолго до ночного происшествия, а также сразу же по возвращении в дом. Тер спал – действие наркотика оказалось сильнее любого шума. Маркевич на правах соседа заявил, что погасил лампу не сразу, около двух ночи, но зато под воздействием снотворного тоже спал в итоге так крепко, что решительно ничего не слыхал. На самого Веледницкого капли, напротив, не подействовали, он читал едва ли не до рассвета, но тишина в доме казалась ему абсолютной. Про Николая Ивановича нечего было и говорить: его богатырский (или старческий) храп уже успели оценить все постояльцы. Луиза Фёдоровна легла в постель сразу после краткого разговора с хозяйкой о разрушении лестницы и тоже быстро уснула. И только Фишер заявил, что ему показалось, что кто-то – сразу после всеобщего возвращения в дом – дважды проходил по коридору, очевидно, в уборную. Но на это Маркевич, слегка покраснев, заявил, что вряд ли это был Тер.

* * *

– Давайте будем логичными, – сказал Борис Георгиевич Лавров, намазывая маслом булку (завтрак всё же подали благодари неумолимой хозяйственности мадам, и даже Веледницкий сдался и сел за стол вместе со всеми), – со сломанной ногой уйти он никуда не мог. Будь он хоть трижды горовосходитель. Следовательно, перед нами случай классической симуляции. Антонин Васильевич, скажите пожалуйста, легко ли обмануть врача фальшивым переломом?

Веледницкий посмотрел на него с ненавистью.

– Я не хирург, мои знания в этом вопросе ограничиваются поверхностным для врача уровнем. Да, признаю, меня обманули. Falax species rerum. Но синяк, разумеется, не подделаешь – во всяком случае, так сказать, в полевых условиях. Какой-то ушиб у господина Тер-Мелкумова, несомненно, есть. Но, конечно, это не перелом.

– Но зачем ему было так всех обманывать? – голос Николая Ивановича дрогнул.

– Вполне возможно, он и не хотел никого обманывать, – сказал Маркевич. – Проснулся ночью и понял, что боль пропала, что конечности слушаются, что это не перелом. Собрался и ушёл.

– Куда и зачем? – резко спросил Лавров.

– Представления не имею, – пожал плечами Маркевич.

– Ой ли, Степан Сергеевич?

– Вы, кажется, опять за своё, господин Лавров?

– Полноте. Ваши попытки представить вас с господином Тер-Мелкумовым людьми едва знакомыми друг с другом выглядят донельзя комично. Вы вместе приехали, вместе лазили в горы, вместе секретничали на террасе.

– Мы приехали вместе, вместе ходили в горы и один раз действительно разговаривали на террасе – об общих знакомых, каковые обнаружились совершенно случайно. Но мы действительно мало знаем друг друга, хотя я не понимаю, какое, собственно, вам до всего этого дело? – спросил Маркевич.

– Да как вам сказать. Коли бы мы тут все просто поправляли здоровье да чай-кофе гоняли, то оно бы и ничего. Каждый человек, разумеется, имеет право на свои тайны – в том числе и тайны взаимоотношений с другим человеком. Но когда сперва здесь исчезают революционеры с мировым именем – причём из помещения, специально построенного, чтобы из него никто не исчез, – а затем люди со сломанными ногами, то волей-неволей задумаешься, кто и что от тебя скрывает. Кстати, никому в голову не пришло, что исчезновение господина Тер-Мелкумова и разрушение лестницы как-то связаны?

– Этого не может быть, – замахал руками Веледницкий, – мадам дважды заглядывала в его комнату, он спал.

Лавров улыбнулся и Веледницкий осёкся: да, пожалуй, Тер мог и вовсе не спать.

– Я не утверждаю, что он её разрушил, – продолжал Лавров, не забывая о паштете, с которым он явно примирился, – всё же это покамест звучит несколько фантастично. Но услышать грохот, понять – или даже увидеть как-нибудь потихоньку, втайне от нас, что произошло и, руководствуясь какими-то одному ему ведомыми соображениями, исчезнуть… Что ж, мне кажется, инспектору Целебану есть над чем поломать голову.

– За вашей витиеватостью отчётливо просвечивается желание ассистировать инспектору Целебану, – сказал Маркевич. – Кстати, вы его уже как-то оповестили?

– Его оповестил я, – сказал Веледницкий. – Мадемуазель должна вот-вот вернуться. Впрочем, он так или иначе собирался сегодня осмотреть Ротонду. Правда, тогда ещё лестница была цела…

Он помолчал.

– Не скрою, побег господина Тер-Мелкумова – если это, конечно, побег – есть штука весьма и весьма неудачная. Для него самого. Не удивлюсь, если полиция свяжет это с исчезновением Льва Корнильевича.

– Вы тоже придерживаетесь подобной версии? – спросил Лавров.

– Мне не нравится слово «версия». Лучше называть это гипотезой. Хотя, признаюсь, в ней есть много правдоподобного… Но, господа, я вас очень прошу – давайте будем держать себя в руках. Особенно сейчас.

Маркевич промолчал, а вот Лавров не удержался:

– Поддерживаю, Антонин Васильевич. Но всё же считаю нужным ответить Степану Сергеевичу. Не для того, чтобы последняя реплика осталась за мной, разумеется. А чтобы расставить все точки над i. Я бы с удовольствием помог инспектору, Степан Сергеевич, хотя бы потому, что более никто в этом доме ему, кажется, помогать не намерен.

Однако помочь инспектору Целебану Лаврову было не суждено, потому что инспектор Целебан, влетев, по обыкновению в дом и вновь, не снимая ни шляпы ни пальто, почти взбежал на лестницу. Но на секунду остановившись, всё же вернулся, заглянул в столовую и, ни с кем не поздоровавшись, сказал:

– Господин Маркевич, вы не составите мне компанию наверху? Мне нужна ваша помощь.

«Итак, я всё же становлюсь сыщиком. Проницательность генеральши оказалась сильнее моего равнодушия – равнодушия, впрочем, скорее наносного. Ведь если я хочу докопаться до этой тайны – а я, несомненно, хочу, – никакого другого способа, кроме как помогать Целебану, не существует. А Целебану я нужен не как ассистент – по крайней мере сейчас он отлично справляется без меня, копаясь в теровском багаже, – а как чичероне в этой незнакомой для него среде, чичероне тем более надёжный, что моя непричастность к исчезновению Корвина очевидна. Поведение инспектора, впрочем, всё равно странно – оказывается, в дом он вбежал, уже успев осмотреть обломки лестницы, при этом не отпуская от себя мадемуазель, которую затем куда-то отослал к вящему неудовольствию доктора Веледницкого. Разговора у них, впрочем, не получилось – по причине нежелания инспектора, разумеется».

– Тальк, – сказал инспектор.

– Что? – Маркевича точно выдернуло из размышлений, он всегда погружался в них с головой, отключался и на внешние раздражители реагировал слабо.

– Тальк, – повторил Целебан. Он вертел в руках маленькую круглую жестянку – с пятак в диаметре, не больше.

С некоторым даже усилием инспектор отвернул крышечку, и они оба увидели, что жестянка совершенно пуста.

– Вы сказали, что через несколько минут после того, как доктор выпроводил вас из комнаты господина Тер-Мелкумова, он спустился вниз и быстро вернулся, неся больному вино?

– Я этого не говорил, – возразил Маркевич, – но всё было именно так. Кстати, мы так и не спросили у Веледницкого, зачем ему понадобился шартрез.

– Я выяснил. Господин Тер-Мелкумов сказал, что так лауданум подействует быстрее. Дескать, его так во время войны научили, в госпитале.

«Тер не воевал, конечно. Его вышибли из лейб-сапёров ещё в девятьсот первом году. Интересно, знал ли это Веледницкий».

– Вы подозреваете, что Тер…господин Тер-Мелкумов симулировал перелом, а потом подменил лауданум чем-то безвредным?

– Тальк практически неотличим от опиума.

– Тальк совершенно нерастворим. Ни в спирте, ни в воде. В отличие от опиума. Кроме того, сколь я помню, доктор Веледницкий приготовил настойку внизу, у себя. Скажите, инспектор, но разве разрушение лестницы…

Целебан жестом дал понять, что не намерен обсуждать лестницу, а потом задумался.

– Вы, разумеется, правы. Но так или иначе мы имеем дело с невероятным исчезновением человека со сломанной ногой и под парами опиума, человека, не имевшего алиби на момент исчезновения Корвина. Будем считать, что тальк лишь навёл меня на мысль. Верную мысль. Когда Веледницкий потчевал Тер-Мелкумова лауданумом, это был не лауданум.

«Если только Веледницкий не в сговоре. Но… нет, разумеется, это невозможно. Слишком сложно. А так-то мысль действительно верная. Ах, Тер, ах сволочь».

– Вы хорошо помните багаж Тер-Мелкумова? Чего здесь не хватает?

– Не помню, конечно. У него была куча вещей. Два чемодана («вот они», – сказал Целебан), какой-то тюк, суконный, как из шинели («тюка не вижу»), там он держал свою горную экипировку, ещё заплечный мешок («нет мешка»), потом такой маленький чемоданчик, знаете, из тех, в которых носят свой обед зажиточные английские рабочие и немецкие путевые обходчики.

– Вот он, – сказал Целебан, выбираясь из-под кровати. – Туалетные принадлежности. Итак, нет тюка с инструментами для горовосхождения и рукзака. Про одежду, конечно, вы ничего не помните?

Маркевич покачал головой.

– Принято считать, что главный враг сыщика – людская невнимательность, – сказал инспектор. – Я с этим не согласен. Человек вовсе не обязан быть наблюдательным, особенно если речь идёт о вещах, лично его не касающихся. Но вот чего я никак не могу в людях понять и принять – так это нелюбопытства. Из здорового интереса к окружающим предметам сделали чуть ли не смертный грех, во всяком случае – нечто, достойное лишь осуждения. Меж тем насколько проще было бы раскрывать преступления – а ведь раскрытое преступление делает мир лучше, – если бы обыватель стремился побольше разузнать о своём соседе по дому… или по пансиону.

Они провозились, должно быть до полудня: Маркевич раскладывал на кровати и полу вещи, Целебан добросовестно вёл в записной книжке реестрик. Даже с учётом того, что большую часть экипировки Тер, вероятно, унёс с собой, набралось изрядно. Одних ботинок – «английские, пехотные», – сказал Целебан – было три пары, а ведь в чём-то Тер ушёл и явно не в гимнастических тапочках (они тоже имелись в комнате). Свитер, несколько рубашек, непромокаемый жакет длиной до колена, фотоаппарат (Маркевич не глядя мог сказать, что это должен быть «брауни», и не ошибся), стальные крючья, кожаные перчатки, длинный шарф, чистая толстая тетрадь c клеймом берлинской фабрики, ледоруб – другой, не тот, что Тер уронил в пропасть («сволочь, сволочь»), тёплое шерстяное бельё, какие-то деревянные колья неизвестного ни Целебану, ни Маркевичу назначения, дорожное одеяло и подушка-думка и, наконец, атлас, с вырванными страницами – нетрудно было сообразить, что они относятся к кантонам Во и Женева.

– Судя по всему, в Цюрих он бежать не собирается, – заметил Маркевич.

– Чтобы бежать в Цюрих, карта не нужна. Достаточно денег, чтобы купить билет на поезд. Кстати, вы тоже не видите тут денег?

– Ни сантима.

Целебан черкнул в книжке.

– Кроме того, господин Маркевич, ваш хитроумный сосед вполне мог специально вырвать эти страницы, чтобы таким немудрящим способом ввести следствие в заблуждение. Атлас вовсе не велик и не тяжёл, особенно на фоне остального груза, чтобы нельзя было взять его с собой.

Второй раз за это утро Маркевич был вынужден признать полную правоту инспектора Целебана.

Книги и бумаги Тера – кроме атласа – были уложены в один из двух чемоданов и сперва показались Маркевичу не представляющими интереса. «Ежегодник Русского Горного общества» за 1905 год, пара дешёвых путеводителей по Германии и Швейцарии, связка гостиничных счетов и использованных железнодорожных билетов, несколько открыток с видами Женевы и Лозанны, справочник по ремонту велосипедов на французском (тут Маркевич слегка удивился), прошлогодняя «Нива» без половины страниц, наконец, на самом дне – томик Куприна. «Поединок». Кончик сложенного в закладку листа выглядывал из середины книги, Маркевич достал его машинально, также машинально развернул и тут же сложил обратно. Ничего более он, впрочем, не успел, потому что рука Целебана, узкая, с массивным золотым перстнем на мизинце, уже протянулась к нему.

– Что там у вас?

– «Поединок». Читали? Это Куприн.

– Нет, не читал, – ответил Целебан. Он взял книгу в руки, вытащил закладку, не разворачивая положил на стол, потряс томик, держась за корешок, бросил её обратно на дно чемодана и когда Маркевич уже было мысленно выдохнул с облегчением, всё же развернул листок.

Он был чист, только в верхней части косым размашистым почерком было написано

Das Programm der kaukasischen millitanten Organisation der Föderalsozialistischen Partei[18]

Целебан хмыкнул, сложил лист – не узкой закладкой, а просто вчетверо и убрал в карман:

– Что ж, давайте на этом закончим. Мы славно потрудились, однако не сделано ещё и трети сегодняшнего урока. Составите мне компанию ещё раз? Судя по шуму внизу, плотники вернулись.

– Какие плотники?

– Которых мадемуазель Бушар должна была привести из деревни. Чтобы отремонтировать лестницу.

* * *

Маркевич ожидал увидеть целую артель, но плотников оказалось всего двое, судя по всему, были они отец и сын. Мадам Марин категорически отказывалась впустить их в дом до тех пор, пока они не как следует не отряхнутся, и только вмешательство доктора, вышедшего из кабинета в сопровождении Лавровой (она тут же отправилась наверх), спасло дело. Из других постояльцев имелся только Шубин – живой памятник тому самому нелюбимому Целебаном человеческому нелюбопытству – он занимал свой обычный наблюдательный (или, скорее, командный) пункт на террасе.

– Доктор, – сказал Целебан, перекинувшись со старшим из плотников двумя словами, из которых следовало, что работа закончена, – позовите господина Склярова и пройдёмте в эту вашу Ротонду.

– Да он уж там, – отмахнулся Веледницкий. – Совсем старик плох, всё рвётся первым войти.

– Ну, положим, это ему не удастся, – загадочно ответил инспектор и они маленьким отрядом (Целебан впереди, плотники в арьергарде) двинулись в сторону Ротонды.

И Веледницкий и Целебан оказались совершенно правы в своих умозаключениях. Перед новой, соломенного цвета лестницей, лежавшей наверху на своём обычном месте, стоял Николай Иванович. Вид у него был прежалкий. Во-первых, новая лестница, не будучи укреплённой на полозьях, была для старика слишком тяжела, чтобы он мог самостоятельно спустить её вниз. Во-вторых, помимо технических препятствий имелось и человеческое в лице капрала Симона, с важным видом стоявшего тут же и пресекавшего все попытки Склярова сдвинуть лестницу. Третьим участником сцены был Шарлемань – он подпирал каменную ограду и, как показалось Маркевичу, ухмылялся.

«А он-то что тут делает? Подрабатывает добровольным сотрудником полиции? Интересная фильма».

Николаю Ивановичу всё же удалось первым спуститься вниз – плотники придерживали лестницу наверху, – но в Ротонду он благоразумно решил не входить, предоставив эту честь инспектору. Инспектор же вовсе не торопился. Спустившись ровно на две ступеньки, Целебан начал осматривать скалистую стену – и довольно быстро нашёл.

– Смотрите, господин Маркевич, как интересно.

Маркевич – он был ещё наверху – с неожиданным для самого себя бесстрашием лёг прямо на край колодца и заглянул внутрь. То, на что показывал Целебан, действительно было интересным – глубокая пробоина явно искусственного происхождения, такая, которую – ни Целебану ни Маркевичу не нужно было более пяти секунд на размышление – оставляет, например, альпинистский колышек.

– Скажите, господин Маркевич, – сказал Целебан прямо с лестницы, – чего вам не хватало среди вещей Тер-Мелкумова?

Маркевич на минуту задумался.

– Да много чего, господин Целебан. Ледоруба того же или, вот, кольев. Я не настоящий горовосходитель и не очень хорошо разбираюсь в снаряжении.

– Нет, господин Маркевич, нет. Всё много проще. И для этого не нужно быть горовосходителем. Там не было верёвки. Ни клочка верёвки.

– Верёвки? – переспросил снизу Скляров.

– Да, господин Скляров. Хорошей пеньковой верёвки – а ещё лучше льняной. Говорят, сейчас делают такие, что и двадцать пудов способны выдержать.

Они спустились.

– Скажите, господин инспектор, – помедлив, спросил Маркевич, – когда вы давеча опечатывали Ротонду, следов этих кольев не было?

– Ну разумеется, нет.

Герб был всё так же перевёрнут вверх ногами, и Маркевич ещё раз остановил свой взгляд на обоих дикарях-щитодержцах. «Господи, наконец, сообразил, что мне это напоминает. Интересно, когда в Герольдии составляли это дополнение к гербу Корвинов-Дзигитульских, думали ли они, как похож окажется на обоих дикарей внук прославленного флотоводца?»

Печать была сломана и дверь приоткрыта – оба обстоятельства никого не удивили. Инспектор Целебан с самым рассеянным и невинным видом, точно он вот-вот был готов спросить разрешения войти, распахнул дверь и исчез внутри. Капрал Симон двинулся вслед за ним, но прямо в дверном проёме остановился и обернувшись, заблокировал собой вход. Веледницкий, Скляров и Маркевич точно натолкнулись на невидимую стену, но поняли, что их позовут в своё время. Шарлемань – он спустился последним – принялся аккуратно собирать обломки старой лестницы, разбросанные по всей площадке.

Инспектора не было не больше минуты и вид он имел крайне озадаченный.

– Входите, господа. Да не толпою. Доктор, вы первый, пожалуйста. А вы, господин Маркевич, пожалуй, замыкающим.

Впрочем, ничего путного из этого приказа не вышло: все трое (Симон успел проскользнуть секундой ранее) втолкнулись в комнату почти одновременно и в одну секунду увидели всё: стена, ещё три дня назад покрытая, словно фресками, сотнями надписей, рисунков и узоров, была чиста. Ну то есть как чиста: бессмысленные угольные разводы, следы торопливой влажной тряпки. Всё было стёрто.

29. Нельзя украсть луну

– Вы закончили? – спросил инспектор Целебан, отодвигая от себя пустую пивную кружку.

– Да, почти, инспектор, – ответил Степан Сергеевич Маркевич, сидевший напротив. От пива он отказался, а молока здесь не нашлось, поэтому послеполуденное время ему скрашивала большая чашка весьма приличного, как и говорил Веледницкий, кофе. Перед ним лежала его собственная записная книжка, откуда он старательно переносил на писчую бумагу всё то, что успел срисовать со стен Ротонды в субботу: обрывки фраз, формулы, рисунки. (Маркевич рисовал неважно, а Корвин, видимо, превосходно, так что рисунки удались Степану Сергеевичу менее всего.) Листы были проложены копировальной бумагой, так что всё написанное Маркевичем отныне существовало в двух экземплярах.

Они сидели в «Берлоге» или, строго говоря, «Медвежьей обители», той самой гостинице с трактиром, чей погреб произвёл неизгладимое впечатление на Лаврова. Это было единственное подобное заведение на весь Вер л’Эглиз и оттого – центр всей местной общественной жизни. Почта и аптека помещались за углом. Церковь с приземистой колокольней и часами – напротив.

Впрочем, как заметил Маркевич, час назад впервые вступая в деревню, размеры поселения не требовали большего. Единственная улица, в которую перетекала дорога от пансиона, заканчивалась едва ли не в полусотне шагов за «Берлогой», а большая часть из полусотни домов, составлявших Вер л’Эглиз, с большей или меньшей живописностью была раскидана по окрестным холмам.

Народу здесь было, однако, поболе, чем в русской деревне в буднишний день после обеда. То и дело хлопали двери аптеки и почты, проехал и высадил пассажиров частный дилижанс, а затем прибыл и казённый.

Почта и составляла главную цель Маркевича в Вер л’Эглиз. И когда Целебан, ещё раз подтвердив свою полупросьбу-полуприказ обитателям пансиона пока не разъезжаться и ознакомившись с записной книжкой Степана Сергеевича – разумеется, только теми страницами, в которых были зарисовки из Ротонды, – решил, что ему необходима расшифровка, Маркевич отважился.

– Вам ведь решительно всё равно, где я буду писать всё это?

– Совершенно всё равно. А что такое?

– Давайте отправимся в Вер л’Эглиз. Вы там пообедаете – получше, чем здесь, – тут Маркевич перешёл на полушёпот, – а я в вашем присутствии всё и исполню. А перед тем на почту зайду. Мне нужно отправить телеграмму в Россию.

Целебан внимательно смотрел на Маркевича никак не менее одной минуты и уже собирался было отказать (именно так понял Маркевич), как вдруг на террасу, где они сидели, вошёл Лавров. Покосившись на Маркевича, он попросил инспектора на пару слов – и это действительно была пара слов, потому что через минуту Целебан вернулся и сказал:

– Хорошо. Раз уж вы, так сказать, мой Ватсон, то, вероятно, в некоторой степени я должен – и могу, что гораздо важнее, – вам доверять. Кроме того, если правила должны быть едины для всех, то исключения тем более, – сказал Целебан и, заметив удивление на лице Маркевича, добавил:

– Господин Лавров отпросил своего секретаря. Ему нужно в Эгль, в банк, получить денежный перевод. Так что поехали на почту. Но, простите уж, условие у меня одно будет: текст вашей депеши вы покажете мне.

Пока Маркевич нацарапывал на бланке несколько слов, инспектор успел получить свою почту: письма сунул в карман, не читая, телеграмму пробежал взглядом. Поданный Маркевичем бланк Целебан изучал словно след убийцы Корвина, однако ничего предосудительного не нашёл.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ МОРСКАЯ РУССКОЕ СТАТИСТИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО

ФОТОГРАФИЧЕСКИЕ СНИМКИ ВЫШЛЮ ЖЕНЕВЫ ЧЕРЕЗ НЕДЕЛЮ МАРКЕВИЧ

Однако по выходе с почты от небольшого допроса не удержался:

– Зачем Русскому статистическому обществу фотокарточки нашего захолустья?

– Ваше захолустье Русскому статистическому обществу без надобности, инспектор. Сия почтенная организация, в которой я состою корреспондентом, снабдила меня фотоаппаратом новейшей конструкции и попросила испытать оный в условиях, так сказать, походных. Скажем, в горах. Ежели качество снимков окажется удовлетворительным, общество закупит партию для своих полевых экспедиций.

– А что у вас за фотоаппарат?

– Такой же, как у Тера. Или как вот у этого господина, – сказал Маркевич, показывая кивком на пересекавшего улицу давешнего туриста в наглухо застёгнутом чёрном сюртуке. Увидев Маркевича, сюртук коротко кивнул ему, что не ускользнуло от Целебана, после чего исчез в «Берлоге».

– Вы знакомы?

– Я вижу его второй раз. Мы встретились во время горной прогулки, которая так нелепо закончилась. Он русский, их двое здесь. Впрочем, вы можете расспросить о нём у Шарлеманя, он был у них проводником.

Целебан кивнул, словно сказанное Маркевичем подтверждало какую-то его мысль, и сделал микроскопическую закорючку в своей записной книжке.

– Ну-с, – сказал инспектор, – пойдёмте обедать и работать.

Маркевич закончил и протянул через стол десяток листиков исписанной бумаги в осьмушку – другой в «Берлоге не нашлось, – предварительно отделив свою копию. Инспектор на некоторое время погрузился в чтение. Затем сложил листы и убрал во внутренний карман.

– Разумеется, всё это не более чем бессмыслица. Бред воспалённого мозга, пусть даже и гениального. Кое-что я узнал, разумеется, сразу, например, цитату из Гёте или ноты первых тактов Марша победителей из «Аиды». Но большая часть требует внимательного изучения. Впрочем, не исключено, что всё это к делу вообще не относится.

– Тогда зачем кому-то понадобилось всё это стирать?

– Может быть, как раз для того, чтобы я потратил время на изучение этой ахинеи вместо того, чтобы ловить убийцу.

Целебан закурил, а Маркевич, отчего-то не испытывавший сегодня никаких желаний, принялся оглядываться. Ресторация папаши Пулена сверкала чистотой, но роскошью, увы, похвастаться не могла. Правда, вместо лавок, стоявших тут с допотопных времён, в «Берлоге», как рассказал Целебан, недавно появились стулья, но столы остались прежними – массивными, тёмного старого дуба, из тех, которые не возьмёт ни пролившееся пиво, ни расплескавшийся жир, ни складной нож горца. Ещё одной уступкой брезгливости иностранных постояльцев (а из местных тут сейчас был, кажется, один Целебан) стали весёлые клетчатые скатерти, но ткань их – тяжёлая, грубоватая, льняная – показывала приоритеты папаши Пулена: практичность против вычурности.

Сам хозяин, разумеется, неизменно присутствовал в своём заведении – если не в обеденном зале, то за гостиничной конторкой. Был он совершенно обыкновенен – невысок, лысоват, суетлив, вот только наряд его выдавал с головой, уж больно выделялся среди прочих одежд жителей Вер л’Эглиз. Очевидно по чьему-то совету, а может, по наитию носил Пулен костюм, добросовестно срисованный с раскрашенной открытки, каковые можно было приобрести тут же, у конторки. Поверх белой (ну как белой – скорее, светлой) рубахи трактирщик носил зелёный жилет с богато расшитыми лацканами, галстук имел узкий, двумя концами ниспадавший из-под воротничка, шляпу украшало перо. Тёмно-голубые бриджи под коленами были подвязаны чёрными шёлковыми лентами, узкие ботинки с золочёными пряжками довершали наряд. Несколько лет назад, как рассказал Маркевичу Целебан, папаша Пулен имел и усы, разумеется, кончиками вверх, но в конце концов замучился их фабрить каждое утро и сбрил. Помимо французского, говорил он по-немецки, по-итальянски и по-английски, причём по-английски даже лучше, чем по-итальянски, ибо в молодости провёл несколько лет в Америке.

С Целебаном трактирщик, видимо, был в приятельских отношениях, так как бросился к ним, едва они вошли; инспектор, однако, сделал знак, и папаша Пулен остановился на полдороге, понимающе кивнул и вернулся к обычным занятиям. Подавала им официантка. Теперь же, покончив и с обедом и с делами, Целебан призывно махнул хозяину «Берлоги» рукой, и через пару мгновений тот присоединился к ним за столом.

Маркевич быстро заскучал. Трактирщик и полицейский говорили об общих знакомых, о давешней драке на День конфедерации, о тоннеле, который – если его, конечно, построят – всё здесь изменит и не факт, что к лучшему, о каком-то русском, который так смешно ходил смотреть на Ротонду (Маркевич было заинтересовался, но собеседники как-то быстро перескочили на другие темы), о ценах на местное вино («скоро придётся закупать итальянское, не приведи Господь, если в этом Эгле не найдут где-то оброненную совесть»), о так и не занятой вакансии учителя («небось, будь у нас школа, пащенок вдовы Жакар не возился бы целый день в грязи у дороги, а исполнял бы мои поручения от начала и до конца, раз уж я плачу его матери за это пять франков в месяц»). Маркевич узнал, что в следующем году начнётся реставрация церкви («шестьсот лет стоит, пора бы!») и что синдиком коммуны Ормон-Десю уже в четвёртый раз избран аптекарь Фромантен, предки которого занимали этот пост несчётное число раз с 1494 года, а сам папаша Пулен снова, как и в прошлые годы, отказался баллотироваться, но место в коммунальном совете, разумеется, сохранил. При словах «Ормон-Десю» Маркевич несколько оживился и попросил своих собеседников помочь ему разрешить небольшое географическое затруднение, которое он испытал несколько дней назад по дороге из Женевы. Целебан и Пулен охотно объяснили Степану Сергеевичу, что коммуна, центром которой является Вер л’Эглиз, называется Ормон-Десю, а вот соседняя, через которую Маркевич проезжал, носит гордое имя Ормон-Десу, и путать эти две общины категорически не рекомендуется, дабы не обидеть граждан той и другой. Причины, по которой названия двух муниципалитетов отличаются на одну букву, ни инспектор ни трактирщик не знали.

Они болтали, должно быть, уже с полчаса и Маркевич подумал, что пора бы и честь знать, тем более что Целебану до материнского дома идти ровно два шага («я всё забываю поблагодарить вас, мэтр Пулен, за то участие, которое вы приняли в истории с матушкиной простудою зимой» – «помилуйте, что за пустяки, какие счёты между соседями!»), ему же топать до пансиона не менее пятнадцати минут. Но папаша Пулен испарился сам, как только по лестнице, ведущей, очевидно, в комнаты, спустились те самые русские туристы.

На сей раз были они в обыкновенном цивильном платье, сидевшем, впрочем, на обоих щегольски. Трактирщик рассыпался в учтивых приветствиях, лично препроводил гостей за стол у окна и заказ на ранний ужин принял тоже лично. Маркевич заметил, что не он один поедает парочку глазами: Целебан откровенно повернулся к Маркевичу спиной, чтобы было удобнее.

Тот, что был пониже ростом и постарше, напомнил Маркевичу учителя фехтования, у которого он когда-то раз или два брал в Киеве уроки. Было в нём что-то непонятно гибкое и хлёсткое, всё какое-то трудноуловимое, от обрамлённого жидкими довольно длинными волосами узкого барсучьего лица, с которого не сходило что-то вроде ухмылки, до тонких, но явно крепких ног, на которых он не стоял, а как бы держался, словно под подошвами была не твёрдая почва, а палуба штормующего корабля. Он вообще какой-то морской, подумал Маркевич, хотя моряков в жизни практически не встречал и уж точно никогда не видел их на палубе штормующего корабля. Этого русского Маркевич про себя окрестил Подшкипером – почему, он бы не смог объяснить.

Патрон Подшкипера – а Маркевич более не сомневался, что они патрон и клиент, если не хозяин и слуга – был персоной совершенно иного сорта. Во-первых, он молчал, в то время как Подшкипер болтал без умолку (о чём именно, ни Маркевичу, ни Целебану отсюда было не разобрать). Во-вторых, в его фигуре и манерах странно уживалось солидное, властное, по-настоящему мужское – и что-то неуловимо женственное. Маркевич хорошо видел спокойное, уверенное в себе лицо – и длинные девичьи ресницы, крепкие (не от физического труда, но от регулярных физических упражнений) кисти рук – и пухлые губы. Патрона Маркевич так и окрестил про себя Патроном.

Публики в зале вообще прибыло. Вслед за Подшкипером и Патроном спустились несколько англичан – компания из троих юных джентльменов и, отдельно, супружеская пара в возрасте. Четверо туристов, наоборот, явились с улицы, с горной прогулки, хотя явно были постояльцами – их альпенштоки лакей унёс наверх. Говорили они по-французски, но были ли они французами, швейцарцами или бельгийцами, Маркевич определить не сумел. А вот пожилой сутулый господин, вошедший последним, был явно местным, так как обменялся с Целебаном поклоном.

– Что ж, господин инспектор, я, пожалуй, пойду.

Целебан кивнул:

– Да, господин Маркевич, здесь становится шумновато. Кроме того…

Но что он хотел сказать ещё, Маркевич так и не узнал, потому что в одну секунду всё в зале изменилось и пришло в замешательство.

У дверей «Берлоги» со скрипом притормозила карета – не пассажирская, но и не частная, серая и довольно-таки ободранная. Она остановилась так резко, что чуть не сбила велосипедиста, ехавшего навстречу и тоже явно имевшего своей целью гостиницу. После нескольких секунд перебранки двери «Берлоги» распахнулись и в зал, мешая друг другу, ворвались капрал Симон и ещё один неизвестный Маркевичу полицейский.

В одно и то же мгновение случилось сразу несколько событий – впоследствии Маркевич пришёл к выводу, что зафиксировать все он не мог чисто физически, однако все каким-то образом ему запомнились; вероятно, речь шла не просто о том, что обычно называют боковым зрением, но и о какой-то «боковой памяти». Неизвестный полицейский задел бедром одного из юных джентльменов, споткнулся и растянулся на полу вместе с джентльменом, причём, падая, умудрился зацепиться за кончик скатерти на столе, в результате чего всё, что стояло на этом столе, с неописуемым грохотом оказалось на каменных плитках. И только ловкач Симон сумел как-то перескочить оба тела и следующим прыжком оказался около Целебана и Маркевича. Патрон привстал из-за стола, вытягивая из-за воротника салфетку, а Подшкипер – он сидел спиной к дверям – вскочил, обернулся, крикнул «Аларма!» и выхватил из-за полы пиджака маленький револьвер, ни в кого конкретно не целясь, но держа на мушке половину зала. С улицы послышалось конское ржание, неразборчивые крики, папаша Пулен выскочил из кухни, а вслед за ним – что было совсем уж удивительно – выскочил человек, менее всего похожий на повара и вообще на служащего «Берлоги»: коренастый, с лихо завитыми усами и в гарусном цветастом жилете. В руке этот господин тоже держал револьвер.

Инспектор Целебан, внезапно оказавшийся в центре этого переполоха, медленно поднялся и первым делом посмотрел на Подшкипера и усатого, да так, что те тут же убрали своё оружие. Затем Целебан, не дав сказать ни полицейскому, ни Симону ни единого слова (и сам не раскрыв рта), решительно двинулся к выходу. Маркевич направился было за ним, но тех нескольких секунд, которые он о чём-то раздумывал, оказалось достаточно, чтоб Степан Сергеевич очутился в арьергарде: кроме вломившейся троицы за Целебаном припустили все находившиеся в зале «Берлоги» во главе с папашей Пуленом.

Когда Маркевич, наконец, оказался снаружи – должно быть, с момента появления Симона прошло целых полторы или даже две минуты – он увидел, что на маленькой площади образовалось скопление народа, которое по меркам Вер л’Эглиз вполне могло именоваться «толпою». Помимо выбежавших из «Берлоги» человек пятнадцати, тут были все находившиеся в эту минуту в церкви, почте и аптеке, все прохожие, которых шум застал на улице, плюс ещё одна группа организованных туристов-иностранцев, направлявшаяся опять-таки в «Берлогу» и ведомая высоким плотным вожатым в ныне немного потрёпанном, но некогда вполне респектабельном твидовом костюме, – Маркевич отчего-то сразу решил, что это и есть тот самый дорогостоящий конкурент Шарлеманя в деле сопровождения любителей горных прогулок. Шарлемань тоже был тут – потирал колено рядом со своим велосипедом, и Маркевич понял, что это именно его сбила полицейская карета. Всего, таким образом, набралось человек пятьдесят – и все они сгрудились около кареты.

Маркевич сразу понял, что это была полицейский экипаж – хотя на ту, которая когда-то (сто веков назад!) привезла их с Целебаном из Эгля, она не была похожа совершенно, да и опознавательных знаков на нем не было видно никаких. Но весь его внешний вид – небольшие размеры, грубоватая прочность материала, из которого он был сделан, почтенный возраст и та особенная пренебрежительная неухоженность, которая сопровождает всё, связанное с полицией во всех странах света, от униформы до тюремных экстерьеров, – говорил о том, что экипаж этот служит водуазской кантональной полиции. В качестве финального доказательства из помещения почты вышел третий полицейский (вернее, если считать Целебана, четвёртый), щуплый и в тёмном непромокаемом плаще, накинутом прямо на форму, что ясно указывало на то, что именно он правил каретой. Полицейского сопровождал почтмейстер. Вид у него был вполне растерянный.

Местные галдели так, что несмотря на молчание иностранцев Маркевич на секунду решил, что он на авлабарском базаре. Говорили по-французски, но это был не только не тот язык, который Маркевич учил в корпусе, но и не тот, на котором говорили в Париже и даже в Женеве. Впрочем, он быстро стал разбирать отдельные слова, но поскольку в бессвязном гуле голосов всё больше было имён собственных – личных и топонимов, – то Маркевич, вероятно, так и не понял бы сути дела, если бы Патрон (они оказались рядом), поморщившись как от зубной боли, спросил у Подшкипера:

– О чём они толкуют?

– Утром ограбили почтовую карету. Сколько денег исчезло, пока неясно, но судя по всему, изрядно. По местным меркам это битва под Ульмом, надо полагать.

– Ничего интересного, – сказал Патрон. – Идём, пока alicot не остыло.

Остальные, однако, явно не находили событие неинтересным и постепенно (впрочем, не более чем через 10 минут – в основном, благодаря энергичным усилиям мэтра Пулена, который на правах коммунального советника попытался навести в толпе подобие порядка) картина достаточно прояснилась. Капрал Симон вместе с двумя своими коллегами был послан Целебаном обследовать ущелье Меллере приблизительно в десяти километрах отсюда. Инспектор полагал, что если Корвин жив и попросту убежал в приступе безумия, то Меллере – одно из тех мест, где он может находиться: в это ущелье легко проникнуть со стороны Вер л’Эглиз, но так же легко и заплутать в тесных чащах молодого бука. (Разумеется, докладывая всё это Целебану сейчас, Симон опустил всё, что касалось истинной цели их рейда – жителям Вер л’Эглиз, а уж тем более туристам ничего про исчезновение Корвина знать не полагалось.) Впрочем, до ущелья они не добрались, ибо пересекая дорогу на Эгль около места, известного аборигенам как Чёртов Прыщ (просто-напросто большой и узкий обломок скалы, с незапамятных времён стоявший строго вертикально на одном из поворотов), они увидели беспризорную лошадь в полной упряжи, но безо всякой повозки. Поймав её без особого труда, полицейские быстро обнаружили на уздечке и постромках бляшки почтового ведомства и поняли, что запахло жареным. И хотя ни кареты, ни кучера обнаружить не удалось, самые страшные подозрения были подтверждены почтмейстером, только что связавшимся с Лозанной. Тридцать тысяч франков, собранные в почтовых отделениях четырёх коммун кантона, так и не доехали до банка.

«Я читал в “Журнале Королевского статистического общества” статью о преступности в Швейцарии. В 1905 году во всей стране было совершено четырнадцать убийств. Завтра о Вер л’Эглиз напишут все газеты, послезавтра здесь будет не протолкнуться от корреспондентов, и скрывать исчезновение Корвина тоже станет невозможным. Надо бы уехать – и мне и всем остальным. Начнутся такие расспросы, что хоть прячься. Да, Веледницкому сейчас не позавидуешь. Тридцать тысяч – приличные деньги. Даже здесь за такое могут убить. А охраны у кареты не было, даже если кучер и был вооружён. Дела».

– Вы ничего не хотите мне рассказать?

– Решительно ничего, инспектор, – Маркевич вынырнул из своих размышлений и обнаружил, что толпа начала потихоньку расходиться, чему способствовали Пулен и Симон.

– Жаль, господин Маркевич, очень жаль, – сказал Целебан. – Дело принимает скверный оборот, как вы понимаете. Вижу, что понимаете. Часа через два комиссар в Лозанне уже будет иметь на столе рапорт. Через три меня вызовут телеграммой и я буду вынужден доложить о своих действиях здесь, в Вер л’Эглиз, об исчезновении Корвина и… о вашем друге господине Тер-Мелкумове, который сейчас, вероятно, в какой-нибудь пещере пересчитывает тридцать тысяч франков.

– Господи, инспектор, да при чём тут Тер?

(Он смотрел на Целебана как можно более прямо, стараясь не отводить взгляда, но всё-таки не выдержал, отвёл на мгновение, а когда отвёл, то увидел Шарлеманя, подпиравшего стену «Берлоги» рядом со своим велосипедом.)

– Что мне не нравится в такой публике как вы, Маркевич, так это пренебрежительное отношение к полиции. А ведь полиция – часть общества, интересы которого вы вроде бы так пылко отстаиваете. Но для нас вы почему-то делаете исключение…

– Объяснить почему?

– Не стоит. И не вставайте в позу, господин Маркевич, у вас это плохо получается. Тирания царя, рабство крестьян – это всё понятно. Но кучер почтовой кареты – тоже наверняка из крестьян. И вот теперь его наверняка убил ваш коллега по борьбе за народное счастье.

Целебан вытащил из внутреннего кармана полученную им полтора часа назад телеграмму и прочёл:

«Александр Тер-Мелкумов, 28 лет, бывший офицер Лейб-гвардии Сапёрного батальона, уроженец Елизаветполя, из дворян, член русской социал-демократической партии, примыкает к её левой фракции. Под судом и арестом не был. Подозревается полицией Российской империи в причастности к следующим преступлениям: убийство члена Государственного совета князя Чавчавадзе в 1907 году, попытка покушения на жизнь генерал-губернатора Москвы Дубасова, убийство генерал-майора в отставке князя Ирунакидзе в мае сего года, а также к нескольким вооружённым ограблениям – в Тифлисе в 1905 году, в Эривани и Ростове в 1906, в Керчи 1907. Известный спортсмен: 19-е место в автомобильных гонках на кубок Флорио в 1907 году, победитель международного офицерского турнира рапиристов в 1901 году, участие во французском туре по велосипедным гонкам в 1905 году. Первый человек, поднявшийся на Эльбрус без проводника. Не женат».

– Смените вашего информатора, – сказал Маркевич, просто чтобы что-то сказать.

Целебан поднял брови, лицо его выразило крайнее изумление.

– Тер был под следствием. Даже в ссылке был. В тысяча девятьсот втором или тысяча девятьсот третьем году. Но, правда, не очень долго.

Маленькая площадь, наконец, опустела – только кюре (его Маркевич вообще сперва не заметил) у ворот церкви о чем-то тихо говорил с почтмейстером и какой-то старухой в белом чепце, да Шарлемань по-прежнему терпеливо ждал у дверей «Берлоги». Целебан подозвал его знаком, но проводник неожиданно помотал головой и призывно махнул рукой. Маркевич успел удивиться – и явному нарушению пусть и неписанной субординации, и тому, что Целебан и Шарлемань вполне могли вместо языка жестов употребить нормальную человеческую речь, даже не очень громкую – между ними было от силы метров десять. Целебан, впрочем, покорно сделал несколько шагов; Маркевич понимающе остался на месте, наблюдая, как они шепчутся.

Несколько шагов обратно к Маркевичу инспектор Целебан проделал неторопливо и спокойно, спокойным было и его лицо. Заговорил он по-французски:

– Господин Маркевич, скажите, пожалуйста, намерены ли вы и далее мне помогать?

– У меня нет ни единой причины отказаться – если речь идёт о деле Корвина. Впрочем, я уверен, что расследование ограбления прекрасно обойдётся без меня.

– Совершенно верно. Речь пока идёт только о прежнем. Сейчас вы отправитесь в пансион в сопровождении жандарма Пиле. Там вы попросите доктора отправиться вместе с вами к бывшей Скамье неподсудных. Доктор должен знать, где это. Это почти напротив его санатория, но через пропасть, так что придётся вам сделать небольшой крюк. Жандарм останется в пансионе и будет дожидаться моего особого распоряжения. Мы же с месье Канаком отправимся на это место немедленно. Да, вероятно, господин Скляров тоже захочет к вам присоединиться.

– А в чём, собственно, дело? – спросил Маркевич, хотя прекрасно понял, в чём.

– Час назад Шарлемань нашёл тело Корвина. Мёртвое тело, разумеется.

Маркевич кивнул и Целебан понял, что особенного впечатление на своего ассистента не произвёл. А потом крикнул резко и зло:

– Симон! Симон! Где тебя носит? – Капрал проворно выскочил из «Берлоги», утирая губы: грабежи грабежами, а заправиться по-быстрому никогда не помешает. – Разыщи этого кретина Пиле, прикажи ему сопровождать господина Маркевича в «Новый Эрмитаж» и остаться там до моего распоряжения. Скажи, что господа Маркевич, Веледницкий и Скляров могут покинуть пансион для выполнения моего поручения. Остальные пускай по-прежнему сидят в доме. И живо догоняй нас, мы с месье Канаком идём в сторону Скамьи.

Симон опрометью бросился внутрь «Берлоги», недоумевая, почему бы инспектору с самого начала не крикнуть «Пиле!» вместо «Симон!». Целебан же вместе с Шарлеманем быстрым шагом свернули за церковь.

А Степан Сергеевич Маркевич подумал, что сейчас мог бы отправить какую угодно телеграмму кому угодно да и вообще совершить массу других опасных и неприятных поступков, да только что-то не хочется. Не было у него сегодня никаких желаний, кроме желания вернуться под кров «Нового Эрмитажа», который он машинально назвал про себя «домом». Домой хотелось Степану Сергеевичу, к рукописям и дневнику.

30. Полотняная рубашка весом в семь фунтов

Первым человеком, погибшим насильственной смертью, которого в своей жизни видел Маркевич, был татарский старьёвщик в Авлабаре. Истошно вопила тётя Маро, с галереи кубарем неслись едва проснувшиеся мальчишки, на улице мгновенно стало не протолкнуться. Татарин лежал не слишком приметно – оттого и нашли его пускай и рано, но всё же не на самом рассвете, хотя жизнь в их квартале начиналась едва ли не затемно – ногами в чахлом бурьяне (в Авлабаре даже бурьян был еле живой), головой в канаву, до половины заполненную мусором. Он был очевидно не стар, но ремесло и смерть сделали его лицо каким-то древним, словно родился он на свет до начала времён. Волосы и борода были пепельного цвета, таким же стало и лицо с осклабленным ртом и обращёнными к небу глазами. Маленький Маркевич смотрел на покойника без ужаса, но с каким-то непонятным себе самому любопытством: до сей минуты он был уверен, что когда человек умирает, у него закрываются глаза – собственно, закрытые глаза для него были первым признаком смерти, и, всякий раз заставая тётю Маро спящей, он начинал её тихонько тормошить, чтобы убедиться, что она не умерла.

Вокруг шеи старьёвщика бурело пятно, буро было и на земле, где лежала его голова. Слова «горло перерезали, аспиды» дошли до Маркевича не сразу, хотя по-грузински он понимал совершенно свободно, и это было второе потрясение: читая у Майн Рида, как семинолы перерезали врагам горло (впрочем, в книгах говорили не «горло», а «глотку»), маленький Маркевич представлял себе, что голова после такой операции наполовину отделяется от тела (играя, он брал тыкву-горлянку и до середины надрезал тонкую часть, воображая, что это голова апача; однажды его застали за такой игрой и, выслушав объяснения, задали хорошую трёпку). Здесь же голова и шея всё ещё образовывали единое целое, но раз взрослые говорили, что старьёвщику перерезали горло, это было несомненной истиной – и одновременно новым знанием.

Вторым таким человеком в жизни Маркевича был Мика Поплавский, повесившийся прямо в дортуаре, когда весь класс был на строевых занятиях. Его нашли Кулаковский и Зосимов, они всегда вбегали первыми. Бахтеяров грохнулся в обморок… И хотя никакой крови не было и глаза Мики уже были закрыты Самусём и вообще он не висел, а лежал на койке, – это было гораздо страшнее, чем тогда, со старьёвщиком. Может быть, от того, что это же был Мика, тщедушный рыжий Мика, лучший математик и худший танцор класса, в котором робость и шалопайство были так трогательно и неразрывно переплетены; а может быть, от того, что лежал он тогда на его, Маркевича, койке. Лицо у Мики было не серое, а зеленоватое, как говорил «англичанин» Зотман, – olive; такого цвета были мундиры у британцев и глаза у весёлых валашек, торговавших на базаре виноградом и арбузами.

Эти две смерти долго не давали Маркевичу покоя, и старьёвщик, и Мика снились ему без конца, и оба непременно в этих снах воскресали. Всё закончилось в декабре пятого года на долгоруковских баррикадах, когда смерть за каких-то несколько часов стала не просто обыденностью – сиюминутной частью жизни, такой же, как еда, испражнение или сон. Когда каждые час-полтора тащишь, в лучшем случае вдвоём, а чаще в одиночку, мёртвое тело в подворотню – не для того, чтобы исполнить хоть какой-то обряд, а чтобы не мешало стрельбе, не загораживало обзор, – такие покойники не будут тревожить твои ночи. Это Маркевич с некоторых пор знал твёрдо.

* * *

Из дневника Степана Маркевича

Несколько листов, вклеенных много позже.

Пять или шесть строчек в давно утерянной записной книжке – вот что осталось от той пары часов, когда я присутствовал при извлечении тела К. со дна пропасти. Потрясение было неожиданным – так что не совсем понятно, от чего я пришёл в больший упадок душевных сил, от лицезрения тела или от своей реакции на это. Поэтому сейчас я осознанно изберу несколько протокольный, даже телеграфный стиль изложения – это поможет сохранить ценность Факта, избежав его эрозии Эмоцией.

1. Веледницкого и Склярова я застал, к счастью, совместно копающимися в каких-то счетах. Дверь кабинета я за собой прикрыл, но помогло это мало. С. схватился за сердце, охнул и осел, В. кинулся за каплями, капель в шкапе у него не оказалось, он ринулся в буфетную за помощью мадам, по пути едва не сбив с ног Луизу, а далее всё было делом простым. Пока мы с В. поджидали – не более пяти минут, – что С. приведёт себя в порядок и присоединится к нам, весь пансион уже был в курсе, куда и зачем мы направляемся. Да даже если бы С. проявил чудеса выдержки, – жандарм, оставшийся в пансионе, никаких сомнений в том, что что-то произошло, не оставлял.

2. В. действительно отлично знал место, которое указал Целебан. До него и впрямь было – рукой подать от санатория, если бы не пропасть. Когда-то там была массивная из трёх каменных плит скамья, пользовавшаяся успехом у туристов и особенно у влюблённых парочек, во-первых, из-за своего уединённого местоположения, а во-вторых, из-за чудесного вида, в том числе, с некоторых пор, и на Ротонду, с этой скамьи открывавшегося. В прошлом году, однако, случился оползень, совершенно уничтоживший скамью и вообще несколько обезобразивший пейзаж.

3. На весь путь мы потратили минут двадцать. Сперва нам пришлось миновать Ротонду, пройти несколько сот метров в сторону деревни (остававшейся, впрочем, ниже и правее), затем перейти небольшой мостик, переброшенный через пропасть, и забрать резко влево и вверх, на едва приметную тропку, тянувшуюся вдоль края пропасти; тропку, впрочем, совершенно безопасную. Действительно, получался крюк – через несколько минут мы увидели Ротонду, только с противоположной стороны пропасти. Местность ничем не примечательная: что-то вроде лужка (то есть, вероятно, раньше там был луг), затем гряда каменной осыпи, далее – пропасть. (Чуть позднее я заглянул, превозмогая страх: было далеко не так глубоко, как под Ротондой.)

4. Тело К. было уже поднято – вероятно, совместными усилиями Шарлеманя и того самого второго проводника, его конкурента, имя которого я так и не выяснил. Теперь они втроём с Симоном переворачивали тело так и сяк, а Целебан отдавал им распоряжения и беспрестанно что-то черкал в записной книжке. Шёл мелкий противный дождь.

5. С. не дошёл до места шагов пятнадцати и непременно снова осел бы, если бы вокруг было хоть что-то кроме мокрой земли. Мы же с В. подошли. «А, это вы, доктор, – не оборачиваясь сказал Целебан. – Изволите опознать личность?» Я удивился, ибо если не сам Целебан и его верный капрал, то уж оба проводника точно знали, как выглядит самый знаменитый обитатель Вер л’Эглиз. Но В., кажется, воспринял это как должное. «Да, господин инспектор. Это мой постоялец и пациент господин Корвин-Дзигитульский», – сказал он. (И вопрос и ответ, разумеется, произносились по-французски.) Целебан кивнул, после чего указал на тёмное пятно между лопаток К. «Видите?». Теперь уже кивнул В. «Входное отверстие, сколь я понимаю?». «Да», ответил Ц. – «А вот и выходное». (Симон и проводники перевернули тело, и я впервые увидел мёртвое лицо К. В этот момент раздался сдавленный хрип – это С., наконец-то, решился подойти.) «Стреляли, очевидно, в упор?», – спросил В. «Совершенно верно. Когда его разденут и окончательно осмотрят, то наверняка найдут пороховой ожог вокруг раны. Его убили выстрелом в упор, не более чем с метра, скорее всего – гораздо менее».

6. К сожалению, не я один заметил входное отверстие между лопаток. В. был, кажется, совершенно ошеломлён – и именно этим фактом. С. открыто плакал и гладил грязную короткую бороду К. Я отошёл – это уже было выше моих сил. Ротонда была видна довольно хорошо, от неё досюда по прямой было метров полтораста, не больше. Но расселина извивалась так прихотливо, что неудивительно, что из окон Ротонды ничего разглядеть на дне было невозможно. Нужно было обладать сообразительностью горного проводника, его же знанием местности и ловкостью, чтобы примерно сообразить, где могло очутиться тело, если оно выпало – или было выброшено – из Ротонды, спуститься на дно и найти его. Шарлемань всеми этими качествами, несомненно, обладал.

7. Прошло около пяти минут или чуть больше. Я, наконец, отвлёкся от созерцания Ротонды и от своих мыслей. Шарлемань, второй проводник и Симон заворачивали тело К. в симоновский форменный плащ. Инспектор курил, одновременно пытаясь счистить тросточкой вязкую глину со своих подошв. В. и С. стояли поодаль и явно о чём-то оживлённо спорили. Я удивился было, как быстро прошло горе С., но ничего большего подумать не успел, так как оба они решительно направились ко мне. «Степан Сергеевич, – сказал В., – Николай Иванович считает, что мы должны всё рассказать инспектору». С. кивнул. Глаза у него были всё ещё красные, но вид он имел крайне решительный. «Я не вполне согласен с Николаем Ивановичем, – продолжал В., – поэтому мы решили привлечь вас в качестве, так сказать, арбитра». «О чём именно вы хотите ему рассказать?» – спросил я, просто чтобы потянуть немного время. «Про выстрел в упор между лопатками! Про то, о чём нам рассказывал Тер!» Я поразился, ибо мне было легче представить себе С. убивающим К., нежели кричащим. Ц. тоже услышал этот выкрик и хотя вряд ли разобрал, в чём именно дело, двинулся в нашу сторону, бросив недокуренную папиросу. «Что ж, – сказал я, – так или иначе это всплывёт. Не лучше ли действительно рассказать всё самим?»

8. Они проговорили минут десять, Целебан исчёркал пару страниц в своей записной книжке и лишь затем отпустил бедного С. восвояси. Было решено, что В. на правах врача и душеприказчика и С. (на правах С.) отправятся вместе с телом К. в Вер л’Эглиз, где имелось единственное место, пригодное для сохранения трупа в течение хотя бы пары дней до прибытия из Лозанны судебного следователя и судебного же врача, – а именно холодная кладовая в аптеке. Я сказал было что-то насчёт реакции мэтра Фромантена, а главное – его посетителей на соседство с мертвецом, на что Ц. махнул рукой и сказал, что для здешних мест дело это совершенно обычное, коль скоро морга тут нет, а люди умирают даже в Швейцарии, пусть в основном и от естественных причин.

9. Очевидно, оставив меня в деревне, Ц. успел сделать ещё какие-то распоряжения, так как в эту минуту появилась уже виденная мною полицейская карета. Тело К. было водворено внутрь и, вероятно, заняло всю её внутренность, так как В., С., Симон и оба проводника отправились вслед за ней в Вер л’Эглиз пешком.

* * *

– Маркевич, – сказал инспектор Целебан, – можно вас на минуту?

Он задумчиво извлёк из кармана портсигар, снова закурил (не предложив Маркевичу, отчего тот, опустошивший свою коробку ещё в «Берлоге», машинально облизнулся) и, помолчав, сказал:

– Что ж, я понимаю, сколь мучительным был для господина Склярова этот разговор. Вы давно знакомы с господином Тер-Мелкумовым?

– Два или три года, – ответил Маркевич, щурясь сквозь мокрые стекла очков. – Да, вероятно, мы познакомились в конце одна тысяча девятьсот пятого.

– Вас можно назвать близкими друзьями?

– Скорее товарищами.

– А господина Склярова? Господина Веледницкого? Господина Фишера? В каких отношениях с Тер-Мелкумовым состояли они?

«Мне придётся так или иначе рассказать ему правду. Пусть часть правды, но всё же. Впервые в жизни я не солгу полицейскому».

– Думаю, инспектор, дела обстоят следующим образом. И Веледницкий, и Скляров, и Фишер, разумеется, раньше слышали о Тере. Что до личного знакомства… Скляров наверняка познакомился с ним только в пансионе. Доктор Веледницкий – с большой вероятностью тоже. Про Фишера – не знаю. Честное слово, не знаю. Сам я с Фишером познакомился только здесь. Так что нет, не думаю, что Тера можно назвать даже близким товарищем кого-то из этих троих.

– Однако вещи, которые он вам всем рассказал, вряд ли могли бы быть доверены даже «близкому товарищу», – возразил Целебан. – Не говоря уж о людях, с которым знаком несколько часов.

– Ну а что он нам такого рассказал?

– Хм. Ну давайте повторим, – Целебан раскрыл книжку. – В мае этого года в Баку был убит отставной генерал-майор князь Варсонофий Ирунакидзе. Русская полиция подозревает в этом убийстве вашего знакомого господина Тер-Мелкумова. Всё это я знал, о чём вам и сообщил. А вот чего я не знал, так это того, что этот Ирунакидзе – ну и фамилия – был убит в упор выстрелом между лопаток и сброшен в нефтяную яму. Об этом рассказал мне со слов самого господина Тер-Мелкумова господин Скляров – хотя, признаться, я бы предпочёл, чтобы это сделали вы, Маркевич. Кстати, ответственность за убийство взяла на себя ранее неизвестная террористическая группа под названием «Кавказская боевая организация федерал-социалистской партии». Таким образом, есть все основания полагать, что непосредственным исполнителем действительно был господин Тер-Мелкумов.

– Нет-нет, – запротестовал Маркевич. – Ничего подобного. Тер рассказал нам об этой акции, это правда. Остальное – ваши домыслы и подозрения русской полиции.

– Не домыслы, а версия. Вам напомнить, что за закладку мы с вами нашли в комнате господина Тер-Мелкумова? Она до сих пор лежит у меня вот здесь, в кармане. А?

Маркевич ощутил резкий зуд в шее и машинально хлопнул себя ладонью. «Надо же, в Швейцарии тоже есть комары. Никогда бы не подумал».

– Идёмте, Маркевич, – сказал Целебан. – Возвращайтесь в пансион. Вы мне на сегодня больше не нужны.

– Что же, мы все по-прежнему под домашним арестом?

– А, делайте что хотите, – он махнул рукой. – Моя задача теперь проста: поймать грабителя и убийцу до того момента, как мне намылят холку – так это говорят по-русски? – не только в Лозанне, но и в Берне. Но я вас умоляю: если вдруг ваш друг объявится в пансионе или его окрестностях, если даст вам знать, заклинаю вас всеми вашими социалистическими святыми, – не делайте ничего, что могло бы усугубить ваше положение. Обещаете?

К своему ужасу Маркевич кивнул.

– Инспектор, – сказал он. – Мне кажется, вы не хотите никому из нас причинить зла. (Целебан молчал, глядя Степану Сергеевичу прямо в глаза.) Сотрудничество с полицией – пусть и заграничной, пусть и по общеуголовному, а не политическому делу – мне претит. Я согласился вам помочь и готов сделать это ещё раз. Но вы должны знать, почему я это делаю. (Целебан молчал.) Одна вещь не даёт мне покоя.

– Какая же? – спросил Целебан.

– Я догадываюсь, почему Тер ограбил почтовую карету. Но я представить себе не могу, зачем Теру нужно было убивать Корвина.

– Рутинная работа полиции отличается от детективных романов тем, что мотивы очень часто приходится устанавливать постфактум, Маркевич. А личность преступника в девяти случаях из десяти устанавливается методами, которые ни один судья не примет в расчёт. Начиная от показаний людей, которые никогда не согласятся предстать перед судом, и заканчивая интуицией сыщика.

– Допустим. И что вам говорит ваша интуиция относительно Тера?

– Интуиция подсказывает мне, что из двух человек, у которых нет никакого алиби на момент исчезновения Корвина, на роль его убийцы больше подходит ваш друг господин Тер-Мелкумов.

– Двух? – переспросил Маркевич? – Почему именно двух? И какое время вы имеете в виду? Между четвертью первого, когда Корвина видела мадемуазель, и четырьмя или четырьмя с четвертью пополудни, когда Веледницкий и Скляров обнаружили его исчезновение, алиби нет у целой кучи народу. Даже если предположить, что дамы ни при чем, то и Лавров, и Скляров исчезали из поля зрения сразу после обеда. В лото-то все начали играть около трёх.

Целебан пристально посмотрел на Маркевича.

– Видите ли в чём дело, господин Маркевич, – сказал он по-французски. – И в три и даже в два часа Корвина в Ротонде уже не было. Более того, его не было там уже в час пятнадцать. То есть он исчез в промежутке между 12:15 и началом обеда в пансионе. А на этот момент алиби нет только у двоих – господина Тер-Мелкумова и господина Фишера.

– Откуда вам это известно? Да и точно ли это?

– От тех самых людей, которые, скорее всего, не захотят предстать перед судом. И да, это абсолютно точно.

31. Откуда ты пришёл?

Обитателей пансиона он застал какими-то даже не притихшими – пришибленными. Все, включая Анну Аркадьевну, сидели в гостиной, занимаясь делами, вовсе не подходящими к настоящей минуте. Фишер («быстро он обернулся», – подумал Маркевич) и генеральша листали журнал, один на двоих, «Северную Пальмиру». Лаврова что-то набрасывала в альбом, Луиза Фёдоровна вязала, Лавров и Шубин молча курили у открытой двери террасы. Мадемуазель с красными глазами маячила в буфетной, делая вид, что протирает посуду.

Семь пар глаз, в одну секунду поднятых на него. Тишина. Звон разбивающей тарелки.

– Расскажете?

– Нет, Борис Георгиевич. Не могу. Физиологически не имею возможности. Николай Иванович вот вернётся, он пускай и рассказывает.

Но Николая Ивановича всё же не дождались. Генеральша так молила одними глазами, и Лаврова, и даже Шубин, что Маркевич не смог устоять. Получилось, конечно, сбивчиво, но главное все, вероятно, усвоили.

– Что это за организация – федерал-социалистская партия? – спросила Анна Аркадьевна. – Никогда не слыхала.

– Я тоже, – кивнул Маркевич. – До прошлой субботы. Антонин Васильевич и Николай Иванович, насколько мне известно, тоже. А вот Глеб Григорьевич слыхал.

– Слыхать-то слыхал, – ответил Фишер, – да, считай, всего ничего.

– А что было в прошлую субботу? – спросил Лавров.

– Ну… мы пили чай у Антонина Васильевича, вечером, – замялся Маркевич. – И Тер… Александр Иванович рассказал нам про эту партию. Впрочем, о том, что он, возможно, имеет к ней отношение, не было сказано, конечно, ни слова.

– И кто же с вами ещё пил чай, коли не секрет? – спросил Лавров. – А впрочем, понятно. Наш маленький центральный комитет.

– Ну будет вам, Борис Георгиевич, – сказал Маркевич.

– Нет-нет, ничего, ничего. Мы же все за свободу собраний, не так ли? Граждане имеют право собираться мирно и без оружия… даже втайне от других граждан. Надеюсь, вы были без оружия?

– И всё же я не понимаю, – перебила его генеральша. – Зачем господину Тер-Мелкумову понадобилось убивать Корвина? Степан Сергеевич, голубчик, объясните мне, Христа ради.

– Увы, я совершенно солидарен с вами в вашем неведении, Анна Аркадьевна, – сказал Маркевич. – Вероятно, инспектор даст нам какие-то разъяснения.

– Или не даст, – буркнул Фишер. – Он вообще, по-моему, не слишком умён.

– Ну хорошо, – в голосе генеральши зазвучали нотки отчаяния. – Коли вы знаете, господин Фишер, так вы и расскажите!

– Ничегошеньки не знаю. И знать не хочу. Ну убил и убил. Невелика потеря.

– Что вы такое говорите, – ахнула генеральша.

– Полноте. Тридцать лет назад от Корвина может быть и был толк, а сейчас только воздух чище будет. Чем меньше дураков станут внимать его бредням про анархическое государство, тем больше прибавится людей в настоящем революционном деле.

– Помилуйте, Глеб Григорьевич, в каком таком деле?

– По избавлению России от всякой сволочи… в галунах и эполетах.

– Я настоятельно прошу вас, Глеб Григорьевич, в моём присутствии избегать подобных речевых оборотов, – генеральша поднялась, величественная и прекрасная в своём гневе, и Маркевич на секунду подумал, что она прекрасно бы справилась с ролью Екатерины Медичи или даже Екатерины Великой.

Фишер помолчал с секунду и вдруг почти выкрикнул (Лаврова взвизгнула, Шубин с интересом повернулся вместе с креслом на голос):

– Я бы избегал подобных оборотов и безо всякой просьбы, Анна Аркадьевна, если бы речь шла о том, чтобы поберечь нервы простой генерал-майорши… а не матери Сергея Ивановича Балашёва!

– Глеб!

– Глеб Григорьевич!

– Глеб Григорьевич!

«Перерождение, или Катарсис. Одноактная пьеса. Сейчас он ответит Лаврову – впервые, может быть, прямо в глаза. Эх, записать бы всё прямо по горячим следам, да неудобно получится».

– Не стоит меня упрекать, – голос Фишера звучал уже спокойно. – Ничего особенного я не сказал. Нет ничего необычного в том, что в семье знатной и состоятельной вырос сын, который должен был быть приговорён к смерти за попытку цареубийства и лишь вследствие тяжкого душевного недуга освобождённый от наказания под надзор родных. Как нет ничего удивительного в том, что купец первой гильдии, миллионер, щедро наделяет рублями фонды социалистической партии… ну или наделял, по крайней мере. Из каковых фондов финансировалась, например, знаменитая химическая лаборатория товарища Мениса, где делались замечательные бомбы, безотказные, безопасные и компактные. Таких примеров мы знаем немало. Что и говорить, дело русского освобождения находит отклик в сердцах людей в самых разных слоях общества. Что странного, что один известный сочинитель разъезжает по Европе с особыми поручениями от людей, которые завтра, быть может, взойдут на эшафот, а его супруга прячет в собственной квартире не только «Революционную Россию», но и раненого боевика партии эс-эр?

– Действительно, – пробормотал Лавров и отвернулся к стене, сделав вид, что ничего более в этот момент его не интересует, кроме копии уотерхаусовского «Больного дитяти» в простенке. Остальные и вовсе молчали.

– Господа, вы что, отказались от ужина? – голос Веледницкого разорвал эту тишину не хуже бомбы знаменитого товарища Мениса. Доктор был бледен, но выглядел явно лучше Николая Ивановича и особенно мадам, вошедших за ним следом. – По стакану тёплого молока и по куску вчерашнего пирога никому не повредит, даже если у вас нет аппетита и если наши хозяйки – простим им это – сегодня ничего особенного не приготовили. Это я вам как ваш лечащий врач заявляю, и не спорьте.

В этот раз как врач Веледницкий мог считаться превзошедшим себя. Скудная трапеза действительно подействовала на всех самым наилучшим образом. И когда Фишер встал из-за стола и попытался откланяться, Веледницкий сказал ещё более решительным тоном:

– Никого не отпускаю ещё час. Нам нужно побыть всем вместе. Поверьте, именно сегодня для нас это важно. Только один час. Мужчины могут покурить. Дамы, скажем, помузицировать. Если угодно, я могу почитать что-нибудь вслух. In pricipio erat verbum, так сказать.

Никто не возражал. Правда, идея послушать чтение доктора Веледницкого не вызвала особенного энтузиазма, равно как и музицирование, зато мужчины действительно покурили (уклонился один Маркевич, «Грёзы и обещания» отчего-то захватили его не на шутку). Дамы же (за исключением хозяек, поднявшихся к себе) немного поскучали, пока Елена Сергеевна вдруг не сказала:

– А давайте поиграем?

– Прекрасная мысль, – отозвался Веледницкий, – как врач всецело поддерживаю. Только не в карты.

– Конечно, не в карты, – сказала Лаврова. – Мы должны играть все, все. А разве есть карточные игры на восемь человек?

– Во что же мы будем играть в таком случае? В фанты? – отозвался из угла Маркевич.

– В фанты… Нет, не в фанты! – воскликнула Лаврова. – Мы будем играть в чепуху!

– Игра для подлинно образованных людей, – хмыкнул Маркевич.

– Не желаете, так и не играйте.

– Да нет, отчего же. Желаю.

– Вот и славно. Ах, как славно! Все ведь умеют играть в чепуху?[19] Ну, в чепуху, Луиза Фёдоровна. Где каждый выбирает себе какую-нибудь профессию… да-да! А кто будет рассказчиком? Николай Иванович, голубчик, давайте будете вы!

– Господь с вами, Елена Сергеевна, – старик даже немного испугался. – Какой уж из меня рассказчик. Я по-простому, плотником там, или дьячком. А рассказывает уж пусть Антонин Васильевич, на правах хозяина.

– Бросаю сам себе чёрный шар, – откликнулся Веледницкий. – Сочинитель из меня никудышный. А вот пускай Степан Сергеевич водит. А? Степан Сергеевич?

Маркевич, уже потерявший счёт тому, сколько раз он сам себе удивлялся за эти несколько дней, неожиданно кивнул, успев заметить, как слегка побледнел Лавров.

– Ну ежели только Борис Георгиевич откажется, – Маркевич улыбнулся. – Среди нас всё же есть настоящий литератор.

– Откажусь, – к Лаврову самообладание, как всегда, вернулось мгновенно. – Не хочу быть как тот сапожник, который в церкви всегда опускал очи долу и не потому, что был очень набожный, а потому что всё чужую обувку оценивал.

– Что ж, давайте разбирать роли, – сказал Маркевич. – Николай Иванович пожелал быть плотником. Или дьячком?

– Пускай дьячком, – сказал Скляров.

– Прекрасно. Антонин Васильевич?

– Ну, скажем, трубочистом. В детстве не было для меня ремесла интересней.

Занятия разобрали довольно споро. Генеральша решила быть стряпухою (Луиза Фёдоровна – она, разумеется, от игры уклонилась – посмотрела на хозяйку с лёгким ужасом). Лаврова – торговкою рыбой, её супруг – аптекарем, Фишер захотел сперва стать конокрадом, но на него зашикали и он смиренно согласился на маляра. Маркевич тем временем резал фанты из старой газеты: было решено, что тот, кто первым получит три, проиграл.

– А меня, что же, не возьмёте? – голос у Шубина, казалось, даже немного дрогнул, но из кресла, куда была будто вбита его туша, он всё же не приподнялся.

– Что вы, что вы, милейший Алексей Исаевич, – засуетился Скляров. – Милости просим, милости просим. Кем же вы желаете быть?

– Городовым, – сказал Шубин, и все отчего-то вздрогнули.

– Н-ну, пускай городовым, – сказал Скляров и тут же вновь оживился: мадемуазель внесла бульотку с кипятком, а мадам – чайные чашки.

Все расселись в круг, даже Шубин и генеральша. Маркевич постоял у камина с полминуты, задумавшись, а потом решительно вошёл в круг.

– Несколько лет назад довелось мне гостить в одном почтенном семействе под Стародубом. Прекрасная старинная усадьба, отлично отделанный английский парк, своя конюшня. Так как я плохо езжу верхом, то мне предложили в качестве грума младшего… – Маркевич посмотрел на Лаврову.

– …карася, – немедленно откликнулась она. Все захохотали – первый раз, вероятно, за три последних дня.

– Я с благодарностью принял его помощь. В первый же день мы отправились за несколько вёрст от усадьбы в сторону… – теперь Маркевич бросил взгляд на генеральшу.

– …дурхшлага и сечки, – сказала Анна Аркадьевна. Тут уж улыбнулась даже верная немка.

– …Я поразился, сколько прекрасен был здесь заросший кувшинками пруд и спросил своего товарища, не видал ли он когда-либо здесь…

– …бертолетовой соли, – сказал Лавров, ибо взгляд Маркевича в этот раз был обращён к нему.

– Мой товарищ сказал, что единственное существо, которое водится в этих местах, – это…

– …начальник губернского жандармского управления.

– Браво, браво, господин Шубин, – отозвался Фишер.

– Фант! – закричала Лаврова и все согласились, что это фант: Фишер, во-первых, влез в игру без команды рассказчика, а во-вторых, фраза его не имела отношения к выбранному им ремеслу маляра.

Маркевич с несколько комичной торжественностью, двумя руками, точно японец, вручил Фишеру клочок газеты и продолжил:

– Мы принялись рассуждать о природе этого явления. Я полагал, что здесь мы сталкиваемся с чем-то крайне загадочным, почти опровергающим материализм. Мой же спутник настаивал, что это всё не более чем…

– …чёрный цилиндр, – сказал Веледницкий.

– Нашу беседу прервал неожиданно появившийся на поляне человек. Он был одет в охотничий костюм, при нем была легавая собака, а в руках он нёс ружьё и старую-престарую…

– …попадью! – почти выкрикнул Скляров и весело раскланялся последовавшим аплодисментам.

– Это оказался соседский помещик, богач и балагур, широко известный в волости своим…

– …котелком, – сказала генеральша.

– Мы спросили у него, удачна ли охота, и он с удовольствием продемонстрировал нам свой ягдташ, в котором уже лежали три прежирные…

– …фармакопеи, – сказал Лавров.

– Меж тем начал собираться дождь. Помещик предложил мне прогуляться пешком до его усадьбы. Я согласился и, отпустив своего спутника с обеими лошадьми, зашагал прочь. Не прошло и получаса, как на пригорке показался прекрасный, выкрашенный светло-зелёною краскою…

– жандарм.

– Фант! Фант! Нельзя два раза одно и то же слово, – закричала Лаврова и Шубин получил свой фант.

– На пороге нас встретила добрая…

– …корзинка, – сказала Лаврова.

– Мы проследовали в столовую, где между прочим, нам сразу же подали свежего…

– …стихаря, – сказал Скляров и все снова засмеялись.

– Усевшись за стол, мы принялись рассуждать о самых разнообразных предметах: о министре Булыгине, о новой повести Ясинского и о видах на урожай…

– …хромовых квасцов, – сказал Фишер.

– Мой добрый хозяин был либерал. Так, он полагал, что земству следует дать более прав касательно начального просвещения, розничной торговли и…

– …проволочных щёток, – сказал Веледницкий.

– Смеркалось. Я принял предложение остаться ночевать у помещика, единственно попросив, чтобы в ту усадьбу, где я гостил, был послан с известием обо мне…

– …орлец, – сказал Скляров.

– Мне не спалось. Я размышлял сперва о своём хозяине и его хозяйстве, потом о делах земских и, наконец, о судьбах России и всего человечества. Мне пришло в голову, что наилучшим мироустройством для нашей планеты был бы…

– …нитроглицерин, – сказал Лавров и поднялся со стула. Он подошёл к французскому окну и с неудовольствием отметил про себя, что снова пошёл дождь.

Маркевич проводил писателя взглядом и на секунду замолчал. Потом опомнился:

– …В дремоте мне виделся мир, свободный от всяческого насилия, мир, в котором труд есть свобода, а свобода достигается только в…

– …неводе, – тихо сказала Лаврова.

– Я видел электрифицированные города и деревни, машины для молотьбы и сева, автоматические устройства для…

– …чистки дымоходов, – сказал Веледницкий и тоже встал.

– Фант, – ещё тише сказала Лаврова.

– Дети с самого юного возраста и до совершеннолетия обучаются в бесплатных казённых гимназиях, где нет места поповщине, розгам и…

– …осведомителям, – буркнул Шубин.

– Юношество продолжает образование сообразно своим желаниям и потребностям общества, либо прямо отправляется трудиться, обучаясь своему ремеслу непосредственно на…

– …сковороде, – сказала генеральша.

– Собрания и союзы совершенно свободны, впрочем, они не покушаются на самый миропорядок, да в этом нет и никакой нужды, ибо он, этот миропорядок, поддерживается…

– …керосином, – сказал Фишер.

– Армий более не существует, одно только ополчение, собираемое исключительно для…

– …соборования, – сказал Скляров.

– Подати умеренны, государственные расходы контролируются гласными, а взяточничество искоренено, равно как и…

– …азотная кислота, – сказал Лавров, не оборачиваясь. Теперь уже все уставились на него с изумлением, ибо взгляд свой Маркевич бросил как раз на его спину.

– Смертная казнь и каторжные работы применяются исключительно к убийцам, все же прочие преступления караются…

– …сожжением сажи, – сказал Веледницкий.

– Хлеб дёшев, а в неурожайные годы государственная власть раздаёт гражданам…

– …нагайки, – сказал Шубин.

– Доктора и адвокаты берут гонорар только в случае удачного исхода дела, в противном же случае оплачивается…

– …белорыбица, – сказала Лаврова.

– Судьи выбираются гражданами на определённый срок и вовсе не получают за это никакой платы, кроме…

– …уксуса и перца, – сказала генеральша.

– Земля и недра находятся во всеобщей собственности, каждый получает надел в соответствии со своим…

– …цветом, – сказал Фишер и получил второй фант.

– Занятия науками поощряются, даже если бы это были только одни теоретические…

– …лжицы, – сказал Скляров.

– Выборные народные представители могут быть в любое время отозваны своими избирателями, а министерство подотчётно не только Думе, но и…

– …околоточному надзирателю, – сказал Шубин.

– Так, мечтая, я наконец уснул. По крыше барабанил дождь, а в таких случаях я сплю исключительно крепко. Поэтому я не слышал, как скрипнули половица и дверь и в мою комнату вошла прекрасная хозяйская…

– …икра, – сказала Лаврова и улыбнулась: так удачно вышло.

– Ей, вероятно, не сразу удалось меня разбудить, а когда ей это удалось, то в первое мгновение я страшно испугался: ведь могли подумать, что я…

– …варю кофий, – сказала генеральша.

– Мне было указано жестом выйти из комнаты, я повиновался. Первое, что я увидел в узком коридоре – это…

– …губа грецкая, – сказал Скляров.

– Она была в простом платье, точно такого же зелёного цвета, как и…

– …малярная кисть, – сказал Фишер и добавил:

– Фант?

– Фант, увы, Глеб Григорьевич, – сказал Маркевич. – Вы выбываете.

* * *

– Чем должна была закончиться ваша история? – спросил Лавров, придержав Маркевича на лестнице. – Оборвали на самом интересном месте.

(Его супруга хотела ещё один круг, но Веледницкий решительно пожелал всем покойной ночи и удалился к себе в сопровождении Николая Ивановича. Фишер помялся было у камина, но Лаврова почти демонстративно ожидала, когда муж докурит у приоткрытой французской двери, и секретарь всё же отправился наверх один. Маркевич тоже выкурил папироску.)

– Признаться, не имею ясного представления, Борис Георгиевич. Вероятно, меня – ну вернее, моего лирического героя – куда-нибудь заманили бы. Пили бы кровь, наверное, или совершали какие-нибудь ритуалы. В общем, лорд Рутвен и леди Кармилла.

– Степан Сергеевич, а вы в Киеве доктора Макогона, разумеется, знавали? Уролога с Прорезной?

– Только рекламу в газетах видал, а что?

– Ну-ну, что вы как бурундук… надулись сразу. Я же просто так. Интересуюсь. Так вот, доктор Макогон. Он был знаменит как страшный путаник. То есть, почему «был», он и сейчас, вероятно, жив-здоров. Самая известная история с ним произошла несколько лет тому. Доктор Макогон, помимо обыкновенной практики, пописывал статейки в популярные журналы. Ну там, знаете, о пользе воздержания, о гигиене причинных мест и тому подобное. И вот однажды он сидел у себя в кабинете и писал такую статью. Что-то отвлекло его внимание – кто говорит, что кот, взобравшийся через открытое окно на подоконник, кто утверждает, что перебранка торговок на улице. Так или иначе доктор Макогон отвлёкся и вернулся к работе только спустя несколько минут. Он споро закончил рукопись, запечатал её в конверт и отправил по известному адресу. Редактор, получивший письмо, тоже пребывал, очевидно, в настроении рассеянном и благодушном и лишь пробежав статью наискосок, отправил её в печать. Через положенное время читатели получили свежий выпуск журнала, где на восьмой странице красовался текст, озаглавленный следующим образом: «Макогон и гонорея: что нужно знать и чего от него ожидать». И подпись: «Ю. Скипидар, д-р». С тех пор весь читающий Киев только так и называет доктора Макогона – доктор Скипидар. Странно, что вы не слыхали.

– Когда, вы говорите, это произошло?

– Лет пять или шесть как. А может быть, и семь. Постойте, я могу вспомнить твёрдо: это было в тот год, когда убили Сипягина. Сиречь, шесть лет тому назад.

– Именно в этот год я, Борис Георгиевич, уехал из Киева и с тех пор более там не бывал. А почему вы вдруг об этом вспомнили? Что такого в этом поучительного – ну кроме того, что это смешно?

– Именно эту историю, Степан Сергеевич, я вспомнил сегодня, когда услышал про эту самую «федерал-социалистскую партию». Покойной ночи.

32. Из дневника Степана Маркевича

С 4/VIII на 5/VIII. 1908

Разумеется, я знаю доктора Макогона. Живёт он, правда, не на Прорезной, а на Трёхсвятительской – нелепая ловушка, приключения Ната Пинкертона. Невысокого роста, плотный, лысоватый жизнелюб, принуждённый посещать кирху святой Екатерины, чтобы выглядеть настоящим лютеранином. Двое детей-погодков, Юлик-маленький и Лёня. Гершуни держал в его доме кое-какую литературу и даже, кажется, один раз револьвер. Приходил и уходил молча, по-хозяйски, мимо ошеломлённой поначалу прислуги, под невидяще-понимающим взглядом доктора через открытую дверь кабинета.

Итак, Лавров – провокатор. Публика такого рода мне хорошо знакома. Конечно, должно удивляться тому, что такого рода непочтенным ремеслом занялся известный литератор. Но это только на первый взгляд, на первые две минуты размышлений. У с.-р. давно ходят слухи о крупном провокаторе, чуть ли не члене ЦК. Лавров, разумеется, не член ЦК, он даже не член партии. Но связи его известны, известны – теперь – и его вклады. При этом он остаётся респектабельным человеком, принятым в обществе, ручкающимся со всякими тайными советниками и финансовыми тузами. Такой человек, разумеется, для любой революционной партии является настоящей находкой – но ещё большей находкой такой человек может быть для департамента полиции. Ибо наш брат считает, что лавровы только «притворяются» респектабельными людьми, в душе же и делами они – с нами; на самом же деле они притворяются нашими товарищами. Это совершенно новый род провокаторства, ранее не известный никакому Бурцеву, никакому Теру. Тер, вероятно, или разоблачил Лаврова, или был близок к этому. Что ж, обстоятельства изменились ещё раз – и завтра я буду принуждён действовать по ним.

Десять лет назад, 4/VIII-1898 я записал в дневнике следующее: «Продолжаю размышлять о «русском Бисмарке», пытаюсь представить себе его во всех подробностях. Он, конечно, будет из офицерства, во всяком случае должен будет окончить военно-учебное заведение. Конечно, не Пажеский. Наш корпус, например. Некоторое время послужить в полку, может быть, даже кончить академию. Потом, разумеется, отставка – ибо становясь штаб-офицером, человек окончательно лишается какого бы то ни было шанса на политическую карьеру. Несколько лет хозяйствования в имении – конечно, совершенно передового, американского хозяйствования. Статьи в «Вестнике Европы» – сперва о фосфоритной муке и сидерации почвы, затем – статистические, доказывающие убогость русского сельского хозяйства. Избрание почётным мировым судьёй, а там и предводителем. Возвращение на службу – теперь уж, разумеется, гражданскую. Губернаторство в какой-нибудь зачуханной губернии, Томской или Олонецкой, поразительные результаты, расцвет торговли и промышленности. Назначение министром внутренних дел. Придворные интриги, завершающиеся отставкой. Несколько лет частной жизни, общественное мнение, требующее совершенно нового министерства – и наконец, годам к пятидесяти, назначение председателем совета министров. Ежели взять за отсчёт мою жизнь – например – то это произойдёт в 1931 году. Нынешнему Государю будет 63 года – ни один из русских монархов со времён, кажется, Екатерины до таких лет не доживал. Его преемнику будет около тридцати – союз молодого Монарха и опытного Канцлера, вот чего ждёт Россия».

33. Сквозь замочную скважину

Анна Аркадьевна всегда собиралась ко сну неторопливо, хотя в итоге тратила на это сравнительно немного времени. Она уже несколько лет не пользовалась никакими средствами для лица, справедливо находя все ухищрения бессмысленными. Зато она долго и тщательно выполаскивала рот, принимала вечернюю порцию снадобий из перламутровой таблетницы, переодевалась в шёлковый халат с золотыми и красными драконами на иссиня-чёрном фоне и пёстрые бабуши, некоторое время проводила в размышлении в кресле, затем творила молитву (Луиза Фёдоровна тактично отсутствовала во время обеих процедур), осматривала фотографии на стене и, наконец, звонком колокольчика вызывала к себе компаньонку, которая являлась с книгой в руке, извлекала золочёную закладку и начинала с сильнейшим акцентом медленно читать из чего-нибудь одновременно нравоучительного и пикантного. На сей раз это был «Человек-зверь».

Товия Фишер и Николай Иванович Скляров разбирали шахматную задачу. Двадцать минут назад Николай Иванович осторожно постучал в комнату Фишера, держа под мышкой пачку журналов и доску – и ему приветливо открыли. Игроки они оба были более азартные, чем умелые, однажды чуть не поругались до хрипоты; разговаривали, впрочем, шёпотом, боялись разбудить кого-нибудь.

Чета Лавровых курила в постели, она – своё любимое, он на этот раз – скляровские «ориентальки», и впрямь находя в них более того пряного терпкого вкуса, которые он ценил в табаке смолоду. Как символ окончательного примирения между супругами прямо на одеяле лежала общая пепельница – блестящий чёрный керамический череп.

Шубин долго принимал ванну. Мадемуазель Марин, наполнявшая её ежевечерне, не переставала удивляться скромности шубинского несессера: он состоял из платяной щётки, одеколона и маникюрных ножниц; мыло в комнату Шубина по особому распоряжению предоставлялось Веледницким. Вытолкнув, согласно архимедовым законам, изрядное количество мыльной воды из ванны, Шубин сунул в рот потухшую сигару и принялся изучать толстенный том «Всеобщего календаря» на текущий год, потихоньку изъятый им полчаса назад в передней. Мокрым пальцем велопромышленник проскользнул по оглавлению через календари церковно-гражданский, различных вероисповеданий, астрономический, капиталистический (сроки выплат по купонам, очевидно, вовсе не интересовали Шубина), цветоводческий, садоводческий и птицеводческий, охотничий и рыболовный и остановился на разделе «Народные приметы». Первый Спас, шевелил губами Шубин, Авдотьи-малиновки. Подрезывай соты. На Исаакия вихры – к крутой зиме. До Успенья пахать – лишнюю копну нажать. Коли журавли на юг пошли – ранняя зима.

Доктор Веледницкий сидел в маленьком плетёном кресле в глубине хозяйской мансарды и наблюдал, как переодеваются в ночное мадам и мадемуазель.

Степан Сергеевич Маркевич писал в дневник.

34. Круг чтения цензора Мардарьева

Соединенные Штаты. Офицеры сигнального корпуса заняты приготовлением к подъему аэростатов и летательных снарядов в форте Мейер. К этому общему состязанию допускаются аэростаты всякого рода. Но правительство будет покупать только те из них, которые могут продержаться не менее двух часов в воздухе и в состоянии пролететь пять миль в одну и другую сторону. Летательные снаряды должны летать в течении одного часа, не касаясь земли.

Разведчик. № 926, 22/VII

* * *

Дорогой Александр Валентинович!

Огромная благодарность за Веселовского – это драгоценный подарок! – но – довольно! – не развращайте меня, ибо – жаден до книг, свирепо жаден!

Сообщите же, сколько должен я вам. На днях явится Пятницкий, привезет денег, и я бы хотел выслать вам долг, ибо вы, видимо, не оторветесь от вашей Cavi никогда более.

Ох! Прочитал я Айзманову пьесу, гласно, читал и безгласно – не удалась ему пьеса! Тяжко огорчать его, а что сделаешь? Для таких пьес прошло время. Вот и «Саббатей Цеви» – тоже не удался Ашу. Для таких сюжетов – нужно много таланта и – тонкую, яркую форму. И – знаний, знаний! Утешьте Д. Я. и не советуйте ему заходить в историю, ибо эту хаотическую область нельзя посещать между прочим, по дороге, наспех.

Всего вам доброго!

Жду вашу книгу «Против течения» – читая корректуры, хохотали всей колонией. Вовремя явится эта книга! Вижу ее веселое, умное лицо за стеклами витрин – улыбается оно и говорит: здравствуйте, шарлатанщики!

И погибе память их – без шума. Недолго прожили, худосочные! 23-й сборник – видели? Эта книжка мне нравится! Питательно.

Поклоны

А. Пешков

Объявление

Правление Московского Общества практической стрельбы имеет честь довести со сведения гг членов, что его работа возобновлена по старому адресу: Большой Кисельный переулок, 5, в помещении оружейного магазина г. Бесерменова. Новая регистрация гг членов не требуется, так как учетная книга, равно как и печать Общества, ранее находившиеся у б. казначея г. В-кого, вновь поступили в распоряжение правления.

Русский оружейный журнал. № 18, 22/VII

* * *

1908 г. Июля 22. Ясная Поляна

Я совершенно согласен с выраженными в вашем письме мыслями и, хотя уже прежде принял некот. меры для предотвращения вмешательства церкви в мои похороны, теперь намерен принять ещё более действительные средства.

С совершенным уважением

Лев Толстой.

От Правления Тульской духовной семинарии

Правление Тульской духовной семинарии, согласно постановлению своему от 13 июня 1908 года, утвержденному резолюцией Его Преосвященства от 23 июня 1908 г. за № 4205, сим объявляет к сведению родителей учеников семинарии следующее:

1) Поступающие в пансионеры должны иметь не менее трех смен нижнего белья.

2) Все ученики из верхнего платья обязаны иметь: мундир, серую куртку с поясом установленного образца и форменную шинель, а для внеклассного времени допускается употребление черной рубашки с форменным поясом; для головного уже убора употребляется только форменная фуражка, ношение же папах и всяких других партикулярных уборов не будет допущено.

Тульские епархиальные ведомости. № 28, 22/VII

35. Слепые черепахи

Утро может начинаться по-разному. С омерзительного крика выхвостовского кочета, когда сквозь убегающий сон понимаешь, что многое бы отдал за хороший наваристый бульон из него – желательно прямо на завтрак. С ритмичных щелчков дворника под окном. С побудки горниста. С ласковых прикосновений, с запаха кофе, который у Федосьи выходит отвратительным на вкус, но запах-то все равно настоящий, с наглого солнечного луча, который ломится в окно мансарды и от которого разом просыпаются все мухи, с того неповторимого ржавого звука, который издаёт окно для раздачи в двери тюремной камеры, со стука проводника «Транссибирского экспресса» в лакированную фанеру купейной двери. С треска телефонного аппарата, наконец – все-таки живём в двадцатом веке.

Утро пятого августа одна тысяча девятьсот восьмого года для Степана Сергеевича Маркевича началось с выстрела. Говорят, что выстрел похож на хлопок – Маркевичу всегда казалось, что скорее на звук лопнувшего бычьего пузыря, если, конечно, тот хорошенько надут. А это не совсем хлопок, что ни говори. Вот и сейчас в последнюю секунду сна Маркевич увидел себя, маленького, в саду и старого конюха, протягивающего ему желтоватый матовый пузырь с горошинами внутри (конюх все делал основательно: сперва катал свежий ещё пузырь в золе, чтобы сошла верхняя плёнка, несколько раз надувал и катал надутый, чтобы пузырь как следует растянулся, потом клал внутрь горох и долго сушил – тоже надутым). Тпок! – в руке маленького Степана мелькает нянина булавка, горошины падают из потерявшего форму пузыря, но конюх не обижается, у него ещё есть про запас, всегда есть про запас.

Тпок!

«Плохо, что у меня нет хоть какого-нибудь оружия. Самого распоследнего дамского браунинга».

В этот миг уже вполне проснувшийся Маркевич услышал истошный крик мадам Марин и на ходу вдевая руки в помочи, опрометью бросился вниз.

Прямо напротив пансиона стояла почтовая карета – точно такая же, как та, что Маркевич видел в Эгле на вокзале пять дней назад, и, вероятно, как та, которую давеча ограбили на перевале, а может быть, даже та же самая. Но на козлах вместо тёмно-серой почтмейстерской куртки восседал мышиный с голубыми погонами мундир. Ещё двое полицейских воинственно наставляли винтовки на дверь кареты, а третий почему-то сидел на земле около заднего колеса и беззвучно плакал, растирая грязной от земли ладонью лицо. Его винтовка лежала в дорожной пыли шагах в пяти. Рядом кричала, не переставая, мадам Марин, а из смотровой быстрыми шагами, на ходу застёгивая жилет, шёл доктор Веледницкий в сопровождении Целебана в забрызганной крылатке из прорезиненной ткани – очевидно, инспектор самолично поднял владельца «Нового Эрмитажа» с постели. Маркевич, сощурившись, перегнулся через спину ближайшего мундира, но ничего толком не разглядел. Тогда он спокойно (и тем самым не привлекая к себе никакого внимания) обошёл карету и заглянул в открытую противоположную дверцу. Ничего не удивило его там: на полу полулежал Тер, прижимая безжизненной рукой тёмное пятно на животе. Под другой рукой лежал «бульдог» – из-под пальцев виднелась светлая нарядная накладка, инкрустированная тремя серебряными угольниками «птичкой» – мал мала меньше. Что-то тихо булькнуло – Маркевич даже не услышал, а догадался, что. Пол был залит кровью, она залила и пустой рукзак, и небрежно свитый моток красной английской верёвки, той, что наверняка способна без труда выдержать даже двадцать пудов…

– Отойдите, Маркевич, бога ради, – Целебан сунул голову в дверцу, поднял револьвер и спрятал его в карман. После чего снова занял место в импровизированном сером строю.

– Кто стрелял? Кто стрелял? – Николай Иванович был, как обычно, заполошен, а сейчас ещё и полураздет – кальсоны далеко не снежной белизны, старый полосатый халат – отчего казался ещё более жалким, чем всегда.

– Я стрелял, – Целебан раздвинул плечами своих подчинённых, давая дорогу Веледницкому. – В воздух.

– Для чего? – удивился Маркевич. В эту секунду Скляров, наконец, сумел заглянуть внутрь кареты, где уже возился доктор и, тихо охнув, осел.

– Идите к себе, господа, – зло сказал инспектор. – Он вот-вот кончится.

Маркевич и Скляров не шелохнулись, а Целебан, обернувшись, увидел на балконе Луизу Фёдоровну, Лавровых и даже Шубина – полностью одетого. Мадам Марин, наконец, замолчала, услышав отрывистое «Воды, холодной, кувшин, быстро» – и кинулась в дом. Доктор Веледницкий, когда нужно, умел командовать.

– Я стрелял в воздух, чтобы вот этот парень, – Целебан показал на того полицейского, что сидел на земле, – не пристрелил вашего соотечественника. Его брат служил кучером на почте, его убили при ограблении.

– Вы хотите сказать… – ужаснулся Скляров, но Целебан не успел больше ничего сказать, потому что Веледницкий выпрямился и сказал, ни к кому особенно не обращаясь:

– Conclamatum est. Расходитесь, пожалуйста.

В дверях остановилась мадам Марин с кувшином. Застыли, вцепившись в балюстраду, Лавровы. Молча ушла внутрь Луиза Фёдоровна. Ушёл к себе и Шубин, сунув обе ладони в жилетные карманы. Где-то в глубине раздавались тонкий щенячий скулёж: это плакала мадемуазель.

Целебан отдавал распоряжения. До прибытия из Эгля капрала Симона (тот, как оказалось, отправлен был туда с обнаруженным при Тере золотом и заодно с большей частью полицейских) один из его людей будет находиться в пансионе. И да, он надеется на понимание и добросовестность доктора и его пациентов и уверен, что они не предпримут попытку разбежаться до особого разрешения. То же касается, как обычно, мадам и мадемуазель Бушар. Он также ждёт судебного следователя. Да, дело об убийстве Корвина закрыто. И тем не менее.

– Н-но почему никому нельзя уехать? – робко спросил Скляров, указывая на карету. – Вон же верёвка, которую вы искали. Это же улика.

– Улика, улика, – раздражённо ответил Целебан. – По одному делу. А мне придётся заниматься двумя.

– Но уж к ограблению кареты-то мои постояльцы какое отношение имеют? – воскликнул Веледницкий.

– Очевидно, – заметил Маркевич, – господин инспектор полагает, что у Александра Ивановича были сообщники. И не находит ничего лучшего, чем искать их в этом доме.

– Как же вы мне надоели, господа политические эмигранты, – сказал инспектор. – Ну, Гастон, пошевеливайся! Иди подбери своё оружие, да не забудь вычистить его сразу, как доползём до аптеки Фромантена. Чёрт бы побрал этих почтовых кляч.

Кони прянули, заперебирали ногами: из-за поворота показался дилижанс. Кучер притормозил, чтобы объехать неожиданное препятствие, но не остановился. Гастону это явно не понравилось, что выразилось в энергичном жесте, адресованном вознице. Две пары женских глаз прильнули к мутному стеклу, но ничего толком не разобрав, быстро отвернулись. На империале же сидел невзрачный господин в котелке и мятом летнем пальто и прижимал к себе саквояжик. Он бросил взгляд на происходившее внизу и беспокойно заёрзал. Дилижанс прокатился ещё с десяток шагов и замер. Господин в мятом пальто начал осторожно спускаться вниз, но возчик что-то буркнул пассажиру и тот покорно замер на своей скамеечке. Почтовая карета с полицейскими и телом Тера медленно двинулась дальше в деревню, теперь уже она объезжала дилижанс. Две пары женских глаз вновь прильнули к стеклу и проводили кареты взглядом. Обитатели пансиона исчезли внутри.

* * *

– Итак, господин Веледницкий, – сказал Лавров, закуривая, – теперь гипотеза становится версией?

Они собрались в гостиной – и генеральша вновь спустилась самой первой. Завтрака, впрочем, не предлагалось – во всяком случае прямо сейчас. Веледницкий вышел из смотровой с рюмкой каких-то капель и протянул их скрюченной у камина мадмуазель Марин. Та, всхлипнув, отвернулась, мадам обняла её за плечи и подняла, чтобы увести, но перед этим вопросительно посмотрела на доктора. Веледницкий отрицательно покачал головой и показал глазами на столовую, куда обе и удалились, оставаясь на виду у остальных. Через пару минут, впрочем, обе скрылись в буфетной и там что-то негромко зазвенело – очевидно, хозяйки всё же решили что-нибудь приготовить. Маркевич сидел в кресле подле Лавровой, которая ежесекундно прикладывала платочек к совершенно сухим глазам. Шубин стоял перед закрытыми окнами террасы и жевал сигару. Фишер подпирал этажерку. Николай Иванович и Анна Аркадьевна (прямая и неожиданно тихая) сидели на диване, Луиза Фёдоровна застыла, разумеется, в почётном карауле ошуюю.

– Да, господин Лавров. К сожалению, я оказался прав. Мало было в моей жизни случаев, когда мне менее хотелось бы быть правым.

Мадемуазель Марин внесла поднос с кофейным прибором и, всё ещё с красными припухшими глазами, обнесла. Все были ей благодарны, тем более что кофе был не от Николая Ивановича, а совершенно обыкновенный – и неожиданно приятный на вкус.

– Инспектор просил нас всех пока не разъезжаться, что, полагаю, многие собирались сделать. – Доктор Веледницкий поставил пустую чашку на столик. – Просьба законная и я бы её уважил, хотя, признаться, не понимаю, зачем теперь полиции нас удерживать.

– Я всё равно уезжаю, – взвизгнула Лаврова. – Это решено! Господи, в живот… прямо в живот.

– Сомневаюсь, дорогая, что это возможно, – сказал её муж. – Да, неплохо мы тут у вас нервишки подлечили, Антонин Васильевич.

– Я верну деньги, – вяло ответил Веледницкий. – Не только вам, всем, разумеется. Извинений приносить не буду, не обессудьте. Я, в конце концов, ни в чём не виноват.

– Господь с вами, Антонин Васильевич, – почти закричал Скляров. – Вы-то, вы-то здесь при чём?

– Ну как сказать, – Лавров закурил вторую папиросу, едва затушив окурок первой. – Если верить Карамзину, среди наших благочестивых (благочестивых ли, впрочем?) предков было в обычае, что хозяин ответствует народу за безопасность своего гостя, и кто не умел сберечь постояльца от беды или неприятности, тому мстили соседи за сие оскорбление как за собственное.

«Резинки на рукавах его рубашки как у маркёра. Успел надеть, не второпях одевался. Он и есть маркёр, ловко укладывающий в лузы слова – без разницы, пишет ли он повесть или донос. Убийца ли он? Очевидно, нет. Слишком многое против Тера, слишком вялое лицо у Лаврова. Если Веледницкий вернёт деньги, это будет кстати. Бог с ней, с бессонницей. В Риме я её отлично залечу безо всяких порошков, особенно если Александрин вышлет ещё рублей сто пятьдесят».

Инспектор Целебан возник с уже привычной всем неожиданностью. Вновь, как и давеча, не прошёл далее порога. На этот раз, впрочем, даже шляпы снять инспектор не потрудился.

– Господа, я направляюсь в Эгль и сегодня, вероятно, уже не вернусь. У меня к вам просьба: не уезжайте ранее завтрашнего утра. Возможно, мне понадобится ещё раз переговорить с кем-то из вас. Но в целом я никого более здесь не удерживаю. Полицейского, впрочем, пока оставлю – для вашей же безопасности. У господина Тер-Мелкумова вполне могли быть сообщники.

– Доктор, вы бы попросили нашего sentinelle войти в дом, что ли, – сказал Лавров, когда за инспектором затворилась входная дверь. – А то с ним у входа ваш санаториум снаружи сейчас напоминает то ли гауптвахту, то ли казарму.

Веледницкий помолчал с минуту, затем кивнул и двинулся было в холл, но не успел. Полицейский появился сам, с винтовкой за спиной и чётко сказал, особенно ни к кому не обращаясь:

– Тут ещё один русский. Говорит, у него комната оплачена.

Человек в мятом летнем пальто нерешительно вошёл вслед за караульным и машинально кивнул одновременно всем собравшимся. Он был невелик ростом, лыс и усат и кроме давешнего саквояжика имел небольшой чемодан.

Все молчали.

– Здгавствуйте, господа. Здгавствуйте, Антонин Васильевич. Я обещал приехать вчера вечером, но меня задержали дела в Женеве. Надеюсь, вы не успели сдать мою комнату кому-то ещё.

Голос у него был весёлый, а вот лицо не выражало ничего, кроме вежливого удивления тому, что все обитатели санаториума собрались в эту минуту вместе, словно для того, чтобы приветствовать именно его.

– Здравствуйте, Владимир Ильич, – сказал Веледницкий. – Господа, позвольте представить вам господина Ульянова. Он будет жить в нумере «Харьков».

III. Дихотомия

36. Круг чтения цензора Мардарьева

Воинствующий милитаризм и антимилитаристская тактика соц.-дем.

Дипломаты в ажитации. Градом сыплются «ноты», «донесения», «заявления»; министры шепчутся за плечами коронованных манекенов, которые с бокалами шампанского в руках «укрепляют мир». Но «подданные» отлично знают, что если вороны слетаются, значит пахнет мертвым телом. И консервативный лорд Кромер заявил английской палате, что «мы живем в такое время, когда на карту поставлены национальные (?) интересы, разгораются страсти и появляется опасность и возможность столкновения, как бы ни были мирны (!) намерения правителей».

Пролетарий. № 33, 23/VII

* * *

‹Без даты›

Ал. Мих.! Вообразите, сейчас по телефону пригласили меня на ужин – проводы св. Петрова, и невозможно отказаться. Я собирался хоть на 1 час поехать к Бенуа, но уж очень измотаешься: такие расстояния, да и «засидишься» там, «опоздаешь» здесь, и вообще чепуха. Поклонитесь им и извинитесь за мое отсутствие.

Ваш В. Розанов.

С.П. поклон и рукопожатие.

* * *

23. VII. 1908 Царское Село, д. Эбермана

Вы угадали, конечно, дорогая. Мысль моя, как «бес» у Пушкина…

Вон уж он далече скачет…

О, как я ушел от Достоевского и сколько пережил с тех пор… Говорят все, что я очень похудел. Да и немудрено. Меня жгут, меня разрывают мысли. Я не чувствую жизни… Хорошо… Временами внешнее почти не существует для меня. Когда есть возможность забыть о работе, т. е. Округе, а он дает-таки себя знать, – бегу к своим книгам, и листочки так и мелькают, чтобы лететь под стол и заменяться новыми и лететь под стол опять. Я не хочу говорить, над какой вещью Еврипида я работаю и в каком именно смысле – из моего суеверия, которое Вы хорошо знаете. Но если я напишу мою вещь так, как теперь она мне представляется, это будет лучшее, что только когда-нибудь я мог от себя ожидать… А впрочем… может быть, выйдет и никуда не годная дрянь…

А в каких условиях я должен жить, если бы Вы знали. У нас переделки… Стук везде, целые дни, известка, жарaа… Я переведен в гостиную… бумаги меня облепили… Галерея заполнена платьем, пахнущим камфарой, пылью, разворошенными книгами… Приводится в порядок моя библиотека. Недавно происходило auto-da-fe. Жглись старые стихотворения, неосуществившиеся планы работ, брошенные материалы статей, какие-то выписки, о которых я сам забыл… мои давние… мои честолюбивые… нет… только музолюбивые лета… мои ночи… мои глаза… За тридцать лет тут порвал я и пожег бумаги…

Простите, дорогая, что наполнил письмо собою… Так как-то подвернулся этот предметик. Тристан и Изольда… Вы их нынче не услышите… Там есть чудное полустишие

Ich hore das Licht… Sei tu?

Это уж не из Вагнера.

Ваш И. Анненский.

* * *

23.07

Слушайте, Понтик, Вы ничего не имеете против того, чтобы осенью познакомиться с одной нашей знакомой зубоврачихой– разочарованной барыней слегка в декадентском вкусе.

У нее всегда бывает много народа, иногда интересного.

Нас с Асей она, не знаю за что, очень любит и всегда рада всем нашим знакомым и друзьям. Ее гостиную я зову «зверинцем», уж очень разнообразные звери там бывают.

Не ручаюсь, что это общество Вам понравится, но посмотреть стоит. Как полная противоположность ей – у меня есть одна знакомая эсдечка, смелая, чуткая, умная, настоящая искорка.

В ее присутствии всем делается светло и радостно на душе, уж очень она сердечный и искренний человек.

Посмотрите, Петя, познакомитесь – влюбитесь, да мимо нее нельзя пройти равнодушно.

В свою очередь погляжу на Ваших знакомых, т. к., судя по Вашим рассказам, есть среди них интересные. Соня мне говорила, что Вы очень избалованы всеми.

Это правда?

МЦ

Чудесное исцеление

Нам прислано следующее удостоверение за надлежащей подписью: «Сим удостоверяю, что проживающая на мызе Овсянка, Вышневолоцкого уезда, Ясеновской волости, крестьянка Анна Петрова Мазурова, 85 лет, продолжительное время находилась в совершенно болезненном расслаблении, и никакие врачевания и лекарства не помогали ей, – наконец, она, по совету сына своего, Д. Г. Мазурова, попросила меня отслужить молебен с водосвятием домашнему образу Преподобного Серафима, Саровского чудотворца, стала пить освященную воду и совершенно выздоровела. Означенная Анна Петрова страдала кровотечением один год две недели. Молебствие было совершено 1907 г. 26 декабря. Священник Василий Трунев».

Тамбовские епархиальные ведомости

37. Рукопись статьи для Энциклопедического словаря братьев Гранат, подписанная «М. Я-й»

КОРВИН-ДЗИГИТУЛЬСКИЙ, Лев Корнильевич, родился в 1849 г. в помещичьей семье Аккерманского уезда Бессарабской губернии. С 1864 по 1869 г. обучался в Морском корпусе, по окончании которого назначен на клипер «Яхонт». Здесь он обратил на себя внимание командующего отряда контр-адмирала Бутакова и по протекции последнего вскоре назначен исполняющим должность помощника русского военно-морского агента в Париже. Во время франко-прусской войны находился при действующей армии. Во время парижских событий 1871 г., охваченный порывом, примкнул к федералистам, быстро выдвинувшись как офицер в национальной гвардии. 21–28 мая 1871 г. сражался на баррикадах, был ранен и захвачен в плен правительственными войсками. Первоначально выдал себя за румынского иммигранта и был приговорён к каторжным работам в Новой Каледонии, однако в последнюю минуту был опознан своим домохозяином и отправлен под домашний арест в русское посольство. Из-под ареста бежал, жил в Швейцарии и Америке. Вероятно, в этот период начали формироваться его взгляды, в ту пору близкие к Юрской федерации, то есть к окружению Бакунина, с которым К. состоял в длительной переписке. В 1872 г. К. присутствовал в качестве гостя на конгрессе в Сент-Имье, однако ни в какие конкретные организации не вступал. В 1875 г., повинуясь, вероятно, тому же знакомому порыву, принял участие в боснийском восстании. Дальнейшие несколько лет жизни К. известны, главным образом, по его позднейшему сочинению «История одной борьбы», в котором содержатся описание его пленения турками, каторги, побега, а впоследствии – службы на мальтийской фелюке, захват берберскими пиратами в Сирте, жизнь на положении раба и так далее. Доподлинных сведений о его жизни в этот период не имеется. В 1878 г. он объявился под именем Домонтовского на Кавказе и в Ахалкалаки совершил неудавшееся покушение на наместника Кавказского, после чего сумел скрыться. Этим деянием К. приобрёл широкую известность в кругах радикально настроенной молодёжи, многие из которой стали искать с ним встречи. Впоследствии К. утверждал, что около двух лет провёл на нелегальном положении в южнорусских губерниях, а затем в Семиречье, откуда через Китай вернулся в Европу. Последующие 10 лет, имея местом постоянного жительства Лондон, К. много путешествовал с лекциями, в основном просветительского содержания. В это время его взгляды испытали сильнейшее влияние наследия Лассаля и лассальянцев, что, в сочетании с прежним и не угасшим увлечением анархизмом и привело К. в конце концов к формированию его оригинальной философии.

В 1889 принял участие в качестве гостя в учредительном конгрессе Рабочего интернационала, который со скандалом покинул во главе небольшой группы сторонников, ставшей основой его движения. В том же году сенатом окончательно лишён всех прав гражданского состояния, что, однако, незначительно повлияло на образ жизни К., так как незадолго до этого он получил крупную сумму в качестве наследства из неизвестного источника. Избрав местом жительства сперва Францию, а затем Швейцарию, К. посвятил себя литературной деятельности.

В наиболее концентрированном виде мировоззрение К. изложено в его «Диалогах», которые выходили (по-французски и по-русски) в виде отдельных брошюр с 1889 по 1896 г., однако значительный интерес с этой точки зрения представляют также и его наиболее популярные сочинения – «История одной борьбы» (1898) и «Геркулина» (1900). В них К. излагает свои взгляды в более доступной форме.

История человечества, по К., есть история постоянной борьбы за прогресс, сперва – отдельных индивидуумов, затем племён, общин, наций и государств. Прогресс есть единственный инструмент выживания для человечества. Конечная цель человека – абсолютная свобода от внешнего угнетения – может быть достигнута лишь на наивысшей стадии прогресса. Поэтому, полагает К., освобождение угнетаемых не должно сопровождаться отказом от технического и экономического развития и не может осуществляться путём «архаизации» общественных отношений (под которыми К. подразумевает опыты по созданию основанных на утопических принципах парцеллярных коммун) и установления примата экономических форм над конечным результатом. Инструментом угнетения является не целиком государство, как институт, благодаря которому, в том числе, человечество находится на нынешнем этапе прогресса, а современное, буржуазное государство. Следовательно, разрушение государственных институтов должно осуществляться точечно, поэтапно и на каком-то этапе должно быть прекращено, дабы не утерять потенциал для дальнейшего развития.

Соглашаясь с анархистскими взглядами на общину свободных людей как основу идеального мироустройства будущего, К., вразрез с мировоззрением остальных анархистов оставляет в этом будущем место для квазигосударственных институтов, которые он называет «сообществами». Сообщества – по сути федерации общин – вненациональны и экстерриториальны, создаются и ликвидируются свободно с целью наилучшего совместно управления отдельными социальными инструментами, например, внешняя торговля, абстрактная наука, общественное призрение или общественная безопасность. При этом внутренний уклад общины основывается на свободном творческом труде и справедливом распределении продуктов труда, с наилучшим использованием потенциала каждого индивидуума. Вместе с тем К. подвергает едкой критике Кропоткина с его идеей о том, что переплетающиеся между собой на почве взаимных услуг общины превратят все человечество в одно братское общежитие.

Особенный, хотя и, вероятно, нездоровый интерес публики вызвал описанный в утопическом романе «Геркулина» феномен «абсолютно свободного человека», который, по К., должен выделиться уже на стадии формирования общин и сообществ и взять на себя лидерство (главным образом, моральное) в новом совершенном обществе. Сюжет «Геркулины» составляет противоборство, сперва политическое, а потом и военное, двух социалистических систем – собственно Геркулины, в которой реализована подлинно свободная воля граждан с добровольным делегированием ими части функций «сообществу», и радикально-коммунистической Пифагории, основанной на принципах чистого анархизма, без каких бы то ни было государственных настроек. Вожди Геркулины, «абсолютно свободные люди», избираемые согражданами и одновременно полностью зависимые от них и полностью ими управляющие, организуют действенное сопротивление агрессии Пифагории, в которой царит неконтролируемая идейная одержимость. (Любопытно, что в «Диалогах», равно как и в немногочисленных статьях К., выдержанных в строго научном духе, этот феномен не упоминается.)

Энгельс первым применил для описания мировоззрения К. издевательски-абсурдный термин «анархический этатизм», который, однако, вполне прижился и ныне широко используется последователями К. безо всякого негативного оттенка.

Вследствие особенностей системы взглядов К., попытки создать какие-то отдельные коммуны его последователями никогда не предпринимались. Практическая деятельность корвинистов заключается в пропаганде идей своего вождя, в настоящее время живущего в уединении в Швейцарии. «Международное общество анархо-этатизма», иногда называемое также «Корвиновским интернационалом», имеет отделения в большинстве европейских держав и в САСШ.

38. Мудрец поднимает свой посох

«Он меня, разумеется, не помнит. В Париже нас было четыреста человек в аудитории, и я не задал ему за четыре лекции ни единого вопроса. Не то что Троцкий. А меж тем я был среди тех, кто выступал за его приглашение, давил на руководство школы[20], грозился студенческой демонстрацией. А на реферат и диспут я не пошёл, потому что свалился с ангиной. Говорят, от Чернова не осталось мокрого места. И на четвёртый съезд я не поехал, хотя был избран. Там-то наверняка познакомились бы. Человек, благодаря которому я выбрал силу, в которую верю, – пусть даже сейчас временно и не с ней. Человек, который сам по себе – сила. Надо записать это вечером, а лучше прямо сейчас, не полениться, подняться наверх к дневнику»[21].

Таким шумным Маркевич не видел пансион ещё ни разу – а может быть, его таким не видел никто и никогда. Сразу после завтрака Лавров довольно настойчиво потребовал от Веледницкого телефонировать Целебану с почты относительно сроков прекращения их заточения, как он почти выкрикнул, сминая салфетку. Веледницкий смиренно согласился, и менее чем через час обитателям пансиона было объявлено, что завтра утром они могут катиться на все четыре стороны (как сказал всё тот же Лавров жене и секретарю спустя некоторое время в комнате). И хотя до отъезда было ещё никак не менее двадцати часов, все вдруг дружно начали собираться. На лестнице Маркевича едва не сбила с ног Лаврова, она мчалась вниз, сжимая в руках какую-то склянку и листок с размашистыми каракулями: её целью, конечно, был кабинет доктора. Мадемуазель пронесла, как полковой штандарт, свежепочищенный костюм Шубина, а Фишер, судя по звукам, доносившимся из его комнаты, выколачивал свою пару самостоятельно. Луиза Фёдоровна мелькнула с горячим утюгом, но заметив Маркевича, притормозила:

– Я кхотела к вам стучаться, господин Маркевич. Вы бы не могли навестить мою хозяйку сегодня сразу после обеда?

– Разумеется, Луиза Фёдоровна. Передайте Анне Аркадьевне, что почту за честь. Кстати, вы не уступите мне позже утюг?

– Вы умеете гладить? – она, кажется, непритворно изумилась. – Разумеется, когда вам будет угодно.

Писал Маркевич стоя, второпях. Что-то мешало ему покойно присесть, что-то тянуло прочь из комнаты, вниз, на воздух.

Ульянов ел. Точнее, не ел, а закусывал: доктор Веледницкий разрешил ему пропустить поданный-таки остальным завтрак, чтобы привести себя в порядок, но ничего стоящего во внеурочное время хозяйки новому гостю предложить не смогли. Несколько канапе с холодной телятиной, пара ломтиков сыра и чай. Впрочем, Ульянова это, кажется, совершенно не огорчало: он поглощал пищу быстро – и не отрываясь от книги. Рядом с сыром лежало несколько четвертушек бумаги стопкой и карандаш, который Ульянов то и дело хватал, чтобы сделать какие-то пометки, отчего трапеза – несмотря на её скудость и скорость, с которой Ульянов уписывал бутерброды – несколько подзатянулась. Впрочем, в ту самую минуту, когда Маркевич пересекал гостиную, имея целью захватить – с папиросой в зубах – последние минуты перед опять надвигавшемся дождём, его и заметили:

– Товарищ Маркевич! Степан Сергеевич!

(Веледницкий представил их всех новому постояльцу, но так бегло и вскользь, что Маркевич был решительно уверен, что Ульянов не запомнил никого. Впрочем, пока все остальные завтракали, доктор уединился с Ульяновым в кабинете, где вполне мог рассказать о гостях ещё раз. Так что Степан Сергеевич совершенно не удивился.)

– Здравствуйте, Владимир Ильич!

«За пять лет, – отметил про себя Маркевич, – Ульянов изменился порядочно». Исчезла борода, а усы из непомерно длинных, немного неряшливых и от того казавшихся редкими стали густыми и аккуратными. Волос на голове поубавилось – в отличие от веса; коренастая фигура выглядела теперь плотно сбитой, какой-то почти купеческой. «Впрочем, я за эти годы изменился ещё сильнее».

– Я вас сразу узнал, хотя и не видел… сколько же лет? Пять? Да, совершенно точно, пять лет назад. Вы ещё почему-то тогда на диспут не пошли в Русской школе. Напрасно, батенька, не пошли, совершенно напрасно. Лекция – дело мёртвое, теоретическое. Да и вообще более полезное для лектора, нежели для слушателя. Вы читали мою брошюру для крестьян? Вот она целиком, так сказать, рождена этими самыми мёртвыми лекциями. А реферат, диспут – это спор, это жизнь. Никогда не упускайте случая с кем-нибудь поспорить. Только так можно научиться отстаивать свою позицию, только так в ней укрепляться. Революция есть полемика, марксизм – теория революционная и потому полемическая по самому своему существу.

– Я заболел тогда, Владимир Ильич. А брошюру вашу, разумеется, читал.

«Сколько же я молчал? Никак не менее полуминуты. Тер говорил, что в боксе есть такое понятие – “грогги”. Вероятно, это оно и было».

– Вот и славно, что читали. Обсудим её позже. Что же, вы всё ещё в плену своих спиритических сомнений? Тень отца Гамлета встаёт между вами и революцией? – Ульянов откинулся на стуле и засунул большие пальцы рук за проймы жилета, пиджак его висел на спинке стула, благо ни доктора Веледницкого, ни мадам – строгих блюстителей этикета – поблизости не было.

– Никаких сомнений я никогда не испытывал.

– «Никогда»? Не бросайтесь словами, это плохая черта для логика. В тринадцать лет вы тоже хотели быть революционером?

«Его уму в наибольшей степени подходит определение “хлёсткий”. Гибкий и быстрый, как плётка. Чернов со своей привычкой всё разжёвывать, пытаясь достучаться до оппонента и слушателей, конечно, не имел против него никаких шансов».

– Что вы забыли в этой дыре? Нервы – вещь для революционера ненужная, предмет роскоши, – Ульянов уже вдевал руки в рукава пиджака. – Лечить их бессмысленно, их лучше вовсе не иметь.

– Уставать я что-то стал быстро, Владимир Ильич. А это уж для революционера совсем никуда не годится, – он улыбнулся.

– Ах так? Прекрасно. Усталость, действительно, отвратительная черта. С усталостью нужно бороться. Как ни странно, прекрасно подходят прогулки по неровной местности. Хотя казалось бы… но, как говорят в народе, клин клином вышибают. Отчего же вы не спросите, что в этой дыре делаю я?

– Посчитал неуместным, – ответил Маркевич.

– Вот ещё одна отвратительная особенность некоторых наших товарищей! Буржуазное воспитание. Неуместно – а точнее, невежливо – с вашей стороны было бы задавать этот вопрос мне первым. Но коль скоро таким невежей – разумеется, исключительно с буржуазной точки зрения, на что мне категорически наплевать, – оказался я, то вам ничего не стоит спросить в ответ. Но мы не будем тратить время: у меня жена неважно себя чувствует. И как настоящая революционерка, вполне разделяет мою точку зрения о бессмысленности лечения. Но! Ничто не мешает заботиться о её здоровье мне. Вот я и приехал к Антонину Васильевичу, который все же не просто врач, но и наш товарищ, социалист, хоть и большой путаник вроде вас. За советом.

– Уверен, что товарищ Веледницкий сделает все, что в его силах. В его компетентности не приходится сомневаться.

– Купились! – Ульянов захохотал так, что из буфетной высунулось недоумённое лицо мадам. – Купились! Ну и хорошо, что купились, ну и славно. Значит, и остальным этого будет достаточно. Пойдёмте на террасу, вы ведь туда собирались. И курите, если угодно, не стесняйтесь. Какая же мерзкая тут погода, того и гляди польёт.

Маркевич, как обычно, примостился у балюстрады, Ульянов же уселся в любимый шезлонг Шубина и, не глядя на Маркевича, – ибо в преддверии дождя Се-Руж была особенно красивой в своей облачной шапке, начал. Вернее, продолжил:

– Да-с, Веледницкий. Он выслушивал меня, кажется, вполне добросовестно. Что же здесь ещё интересного, а, Степан Сергеевич? Виды, кажется, неплохи, да вот дождь, будь он неладен. Воздух чист. Кормят недурно – я, знаете ли, не гурман, да и живу, признаться, на пятьдесят франков в месяц, но перекусил сейчас с удовольствием.

– Вы сами ответили на свой вопрос, Владимир Ильич, – улыбнулся Маркевич.

– Природа природой, – возразил Ульянов. – но главное-то – люди. Здесь что, действительно живёт настоящая генеральша? Силы небесные!

– Представьте себе. Не просто генеральша, а вдова генерал-майора свиты его императорского ничтожества.

– Это самая примитивная публика, – кивнул Ульянов. – В пищевой пирамиде человечества генералы занимают место непосредственно перед радиоляриями и инфузориями. А их вдовы – и того ниже.

– Да я бы не сказал. В остром уме ей не откажешь.

Ульянов пропустил это мимо ушей:

– …я уже сказал Веледницкому, что коли он нуждается в деньгах, так пусть сообщит об этом в ЦК, а не напускает полный санаторий всякой сволочи. Разговаривать открыто не выходит, представьте себе, приходится оглядываться, чтоб не подслушали. Ну да бог с ними. Это, в сущности, всё совершенно неинтересно. Так что же ваша, так сказать, общественная деятельность, Степан Сергеевич? Не соскучились по партийной работе? Живой? Настоящей?

Маркевич помолчал, но совсем недолго.

– Видите ли, Владимир Ильич, для партийной работы необходима партия. А у меня сейчас с этим делом, как вы знаете…

– …знаю, знаю. Ерундистика одна и душевные терзания. Я помню вашу историю. Хотя предпочёл, чтобы её все забыли – и в первую очередь, вы сами. Ну да бог с ней, хоть бога и нет. Партия для партийной работы, вне всякого сомнения, необходима. Если вы, конечно, не Троцкий, который, как известно, сам себе партия. Но в первую очередь для партийной работы необходимы убеждения. Скажите, Степан Сергеевич, вы марксист?

– Разумеется.

– Превосходно. Самоопределение это половина дела. Но о деталях мы ещё поговорим. Сейчас важно другое: товарищ Янский, которого мы все так ценили как пропагандиста в Киеве и как боевика в Москве, человек умный и храбрый, сидит и лечит нервишки в Швейцарии вместо того, чтобы заниматься настоящим делом. И всё из-за пустяковой давнишней обиды на партию.

– Пустяковой? Простите, Владимир Ильич, в таких выражениях наш разговор вестись не может. Да не такой уж и давнишней, право слово.

– Ага! – Ульянов, наконец, оторвался от горных видов и привстал в шезлонге, подняв при этом указательный палец. Привстать в соответствии с законами физики не вышло, шезлонг качнулся назад и вместе с ним назад поехало и тело Ульянова. – Ага! Слово «обида» вы, стало быть, не отрицаете, а оно-то здесь ключевое. Но я приехал не сглаживать обиды. Дела наши, скажу честно, хуже некуда. Хотя единство партии – будь оно неладно – восстановлено ещё в Стокгольме, никакого желания работать с этим сволочами у нас, большевиков, нет. ЦК превратился в палату лордов, причём мы вынуждены делать вид, что вся эта бесконечная говорильня нам страшно интересна. Отток велик. Некоторые организации полностью разгромлены. Правда, недавно с деньжонками стало полегче – и это полностью наши, большевистские деньги. А скоро, надеюсь, станет совсем хорошо. Так что ещё повоюем. Но чертовски мало надёжных людей. Либо преданные, но недалёкие, а зачастую попросту идиоты. Либо погружённые в бесконечное самокопание и самопознание, богоискатели, ешь их с копотью, один Богданов чего стоит… Совершенно разложился как марксист. И огромное количество толковых бойцов в заключении и в ссылке. А ведь дела не ждут. Нужно усиливать пропаганду в маленьких городах, они сплошь захвачены меньшевиками. Нужно идти в деревню, которую эсеры засидели как мухи. Нужно работать со своими. Нужно учить наших – они наивны, они неопытны, они зачастую не знают и не понимают элементарных вещей – нужно учить их бороться с вонючками мартовыми[22].

– Что ж, – Маркевич так и вертел в узких веснушчатых пальцах незажжённую папиросу. – Положение дел я себе примерно так и представлял. Но – как я уже сказал давеча доктору Веледницкому, – в настоящий момент моей жизни куда более партийной борьбы меня интересует истина.

– А меня не интересует истина, – голос Ульянова вдруг скакнул до какого-то визга. – Меня интересуете вы, Маркевич. Что вы вытаращились, как монашка на скоромное? Вы нужны мне. Вы нужны нашей партии. И я перетащу вас к нам, как перетащил уже Житомирского, Ольминского, Тимофеева.

– Для чего же я вам так понадобился, Владимир Ильич?

– Во-первых, вы русский.

– Во-первых, я наполовину малоросс, наполовину грузин. Как вам, должно быть известно, – неожиданно Маркевич понял, что вот-вот покраснеет.

– Оставьте эти детали Дубровину и Пуришкевичу. Это их хлеб, не отбивайте его у них. Вы русский, дорогой товарищ Маркевич, хотя, возможно, и не русак. Русским социал-демократам чертовски не хватает русских, ха-ха-ха. Впрочем, разумеется не русских, а умных мало у нас. Мы народ, по преимуществу талантливый, но ленивого ума. Русский умник почти всегда еврей или человек с примесью еврейской крови.

– Ваш любезный конфидент Богданов, например, русский.

– Будет вам. Он обскурант. Изощрённый рыбьеглазый обскурант. От него вреда больше, чем от всех аксельродов и мартовых вместе взятых. И никакой он мне, разумеется, не конфидент. Мы были товарищами, я не спорю. Но тот, кто за прежним товариществом не видит нынешней измены нашему делу, тот – не политик.

– Хорошо же, пусть я русский. А во-вторых?

– Во-вторых, вы марксист, как вы сами изволили сообщить, – и насколько мне известно из других источников. А в-третьих, вы говорите по-английски.

– Не только по-английски.

– Не только. Но в данный момент важен именно этот язык. Я думаю об Америке. У нас нет никого толкового в Соединённых Штатах. Между тем это страна иммигрантов – в том числе и русских иммигрантов. Это пролетарьят, но пролетарьят развитой, узнавший капитализм с его самой приглядной, передовой стороны. Это умные люди. Они носят пиджаки и манишки и не работают по воскресеньям, они ходят в читальни и в кружки. Правда, это кружки не революционные, не марксистские, но всё же. Если такие люди станут нашими, мы заварим хорошую кашу. А мы очень хотим заварить кашу не только в России. На Америку никто не смотрит. Все рыщут из Берлина в Париж, а оттуда в Женеву. Ну-с, значит будем первыми.

– И что я буду делать в Америке? – спросил Маркевич.

– Работать на благо партии. Как Житомирский в Берлине, как Литвинов в Лондоне. Агитировать. Искать деньги. Помогать обустраиваться эмигрантам. А главное – искать людей. Есть и ещё поручения, но о них мы поговорим позже, когда перейдём к частностям. Время не ждёт, товарищ Маркевич. До конца августа переберётесь в Англию. Сядете там на пароход, в Саутгемптоне или в Ливерпуле, деталями займётся Литвинов. Он в таких делах человек опытный и надёжный. С ним же обсудите и финансовую, так сказать, часть. Я же…

Дождь хлынул так, что в одну секунду Маркевич даже потерял Ульянова из виду, хоть он и был на расстоянии вытянутой руки. Чертыхаясь и смешно подпрыгивая на каменных плитах террасы, они ринулись внутрь, но все же успели промокнуть до нитки. Перед тем как затворить французское окно и отправиться к себе сушиться («мы договорим позже, Степан Сергеевич, вот дьявол, даже не знаю, есть ли у меня в чемодане второй пиджак, Надя собирала всё впопыхах»), Маркевич успел взглянуть на то место, где только что была Се-Руж: гора исчезла в плотной грязной вате облаков, словно и не было её никогда.

* * *

«Когда такой дождь шёл в Долгой Просеке, первым делом исчезала дорожка от флигеля к барскому дому, которую громко именовали аллеей. Он и так был еле виден даже из окон детской в мезонине, что-то белело невнятное сквозь два ряда некрасивых тополей и всё. Примерно посередине дорожки стояли два сгнивших столба – всё что осталось от ворот, в старину отделявших барский дом от служб; флигеля в те времена ещё не было. За эти столбы, как за государственную границу, вход мне был категорически воспрещён, оба раза, когда меня по-настоящему там секли, – именно за это. “Тот дом”, ещё он назывался «главным», всегда был необитаем, тем не менее приближаться к нему было нельзя и это было самой необъяснимой и страшной вещью моего детства. Потом я померял: от флигеля до дома было всего триста двадцать восемь шагов – разумеется, шагов взрослого человека.

За пять лет – я помню себя с трёх – дом ожил только один раз. Отчим примчался под ночь, взмыленный не хуже Гнедка, и до рассвета собирал по деревням мужиков и баб – мыть, косить, подновлять. К вечеру следующего дня меня заперли в детской да ещё усадили снаружи Карповну. Старуха, конечно, не выдержала и тихо убежала “смотреть барина”. Глухие, низкие звуки, неясные, но ритмичные доносились с того конца аллеи, пробивались сквозь закрытые ставни. Сон сморил меня тогда далеко за полночь и я ничего, конечно, не помню: ни как отец, пьяный, поднялся в мезонин (Карповну тут же шипяще распекали в два голоса, тоже не очень трезвых), как сдёрнул до половины одеяльце, как долго смотрел и как сплюнул на пол со словами “Нэт. Нагуляла, паскуда”. Всё это много позже я узнал от мачехи: она выхаркивала слова, как куски плохо переваренной пищи, надеясь попасть поточнее и зацепить побольнее. Она не знала главного: что всё это для меня уже не просто факт личной истории, а часть плана, простого до гениальности.

А когда такой дождь шёл в Выхвостове, то жальче всего было цветы, рассаженные Александрин вдоль дома. Неправдоподобно крупные пионы и маки вот-вот грозились лечь под ударами воды и больше никогда не подняться. Но всё равно поднимались и становились ещё краше, точно как их хозяйка. В такой дождь в Выхвостове приятнее всего было сидеть в рабочей комнате Александрин и смотреть на фотографическую карточку матери, единственную, в резной рамке, ателье Крижевского с орлом в нижнем углу. Она стояла на письменном столе, а поскольку Александрин никакой работой никогда не занималась, то захватив этот стол, я добавил карточки Достоевского, Сен-Симона и Клавдия.

Клавдий, честный Клавдий, честный и недалёкий. Мы гуляли с ним по выхвостовским тропинкам часами, забирались в самую глушь, за Сгиб, на горбыли, которые все считали древлянскими курганами, и говорили, говорили, говорили. Клавдий считал, что лучшего места, чем Долгая Просека, и не придумаешь: “Даже делать ничего не нужно. На него может упасть дерево. Или смерть на охоте”. Он искренне полагал, что главное – избавить мир от такой сволочи, как мой отец, что мир станет чище. Чище-то чище, но что проку в банальном убийстве? И в конце концов Клавдий согласился. Он даже съездил в Тифлис на поиски Сосо, но Сосо был уже в Баку, а в Баку была нефть и бешеные лёгкие деньги, которых на склоне жизни так не хватало отцу, так что всё устроилось само собой и как нельзя лучше. Сам Сосо от акции брезгливо уклонился: “Нэ тем у тэбя башка забит”, – но помог – и людьми и деньгами. Клавдий рвался сам, и я склонен был согласиться, но тут князь Варсонофий Степанович Ирунакидзе внезапно убыл в Петербург, и пришлось ждать, а потом Клавдия судили партийным судом чести и мы больше никогда не увиделись, а потом он погиб, и мне пришлось искать Тера и найти его.

Да, но почему Ульянов не обмолвился и словом об убийстве Корвина? Не знает? Этого не может быть. Веледницкий не мог ему не сказать. Не интересуется? Ещё более невероятно. Да, и о самом Корвине – ни звука. Не успел? Да, вероятнее всего, просто не успел. Что ж, ответ мне ему дать придётся, жаль только, что он ему не понравится».

* * *

– Степан Сергеевич, а вам телеграмма.

Доктор Веледницкий стукнулся интеллигентно, дважды и очень глухо, но всё равно привёл Маркевича в состояние некоторого изумления: на жилых этажах он видел доктора впервые. Судя по темным пятнам на плечах и рукавах пиджака, Веледницкий только что был на улице

– Я попробовал расписаться там за вас, не обессудьте. Расписаться-то удалось, да только телеграмму мне почтальон всё одно не отдал. Так что вы уж спуститесь, сделайте одолжение. Porta itineri longissima, – он улыбнулся.

– Бог с вами, Антонин Васильевич, какое там «обессудьте». Сейчас спущусь.

Он провёл на крыльце всего-то пару минут, но успел здорово промокнуть – и всё же вскрыл телеграмму прямо там. Прочёл, сунул в карман и двинулся было к себе, но далее кабинета не прошёл: доктор Веледницкий ждал его прямо в дверях, уже успев сменить пиджак на короткий домашний халат, который шёл ему невероятно. Руки доктор держал в карманах.

– Загляните ко мне, Степан Сергеевич, коли у вас есть минутка.

В кабинете остро пахло чем-то хлористым. «То ли мадам так тут моет, то ли доктор ставит какие-то химические эксперименты. Но никакой лаборатории тут нет и ничего из потребного для таких опытов я у него не видел». Веледницкий тем временем распахнул окно и к резком запаху карболки прибавился сырой воздух среднегорья.

– Никак не могу заставить мадам правильно составлять смесь для дезинфекции: всё норовит побольше в воду бухнуть. А гигиена в рабочем кабинете врача, если он соединён со смотровой, как в моем случае, – первое дело. Присаживайтесь.

Стул, на который Маркевичу указал Веледницкий, был новейшего фасона, с низкой спинкой, но на высоких ножках, отчего сидеть Маркевичу было неудобно. Но роптать он не стал: уж больно интересно ему сделалось.

– Как головные боли сегодня?

– Спасибо, Антонин Василевич, вполне сносно.

– Прекрасно. Не забывайте про рыбий жир. Да, противно, осознаю. Но олеиновая кислота совершенно необходима вашему мозгу. Интересно, сколько рыбьего жира употребляет Ленин? Нужно задать ему этот вопрос. Вы коротко знакомы, как я понял?

– Вовсе нет, с чего вы взяли? – удивился Маркевич.

– Наушничество не входит в число моих недостатков, да и вообще суть delictum communi juris. Но я спускался по лестнице и проходя через холл, краем уха услышал, что вы разговариваете. Ни слова я, разумеется, не разобрал, но судя по тональности – это разговор старых товарищей. Я-то вижу его впервые, – вздохнул Веледницкий.

– Нет, мы познакомились только здесь, в пансионе.

Веледницкий встал, подошёл к окну и некоторое время стоял, заложив руки за спину. Потом резко обернулся:

– Мой вопрос, Степан Сергеевич, покажется вам странным до бестактности. Но всё же в особых обстоятельствах, в которых мы все здесь оказались, я вынужден вам его задать.

Маркевич кивнул в знак того, что всё понимает.

– Присланная вам телеграмма – конечно, из России?

– Конечно.

– Она… имеет отношение к… убийству Льва Корнильевича?

– Господи, разумеется, нет. Да и с чего бы мне получать подобные телеграммы?

– Видите ли, Степан Сергеевич, у меня есть основания полагать, что инспектор Целебан знает куда больше, чем говорит, и делает куда больше, чем это заметно.

– Это совершенно нормально для хорошей полицейской ищейки – а инспектор Целебан, как я успел заметить, в своём деле весьма и весьма неплох.

– Я тоже так думаю, – кивнул Веледницкий. – Мне даже кажется, что он знает о нас гораздо больше, чем можно узнать из справок адресного стола или из разговоров с соседями. Ну ладно я. Я всё же здесь живу. Но о временных постояльцах много не разузнаешь.

– И вы заподозрили, что я…

– Степан Сергеевич, дорогой вы мой! Да если бы я был столь глуп и груб, чтобы решить, что вы помогаете инспектору и в этом, а не просто помогаете разбирать вещи господина Тер-Мелкумова – разве бы я рассказал вам об этом?

– Хорошо, – улыбнулся Маркевич, – в сущности здесь действительно нет ничего аморального. Но я бы хотел, чтобы между нами не существовало никаких недомолвок. Извольте взглянуть на телеграмму.

– Бог с вами, Степан Сергеевич, – в ужасе отпрянул Веледницкий. – Я вовсе не на это намекал и ничего подобного не имел в виду.

– И тем не менее, – Маркевич продолжал улыбаться, – я настаиваю.

Веледницкий телеграмму взял.

– «Вер л’Эглиз, Во, Швейцария, “Новый Эрмитаж”. – забормотал доктор. – Советую обратить внимание новые поступления библиотеке тчк Зибен». Действительно. Ещё раз прошу вас меня простить, Степан Сергеевич.

– Пустое, – отмахнулся Маркевич. – Я понимаю вашу обеспокоенность. В конце концов вы здесь хозяин. Один бог ведает, как все эти события скажутся на репутации «Нового Эрмитажа» среди избалованной буржуазной публики.

– Ну, это меня совершенно не беспокоит. В конце концов свет клином на «Новом Эрмитаже» не сошёлся. Да и на Швейцарии даже.

– Всё же найти работу врача, да ещё русскому не так-то просто, – заметил Маркевич. – Кроме того, столько вложено трудов…

– Про труды верно замечено, – сказал Веледницкий. – Но во первых, labor omnia vincit. А во-вторых, труд в мире капитала, в котором мы, к несчастью, живём, имеет свою стоимость. В том числе, в самом буквальном, денежном смысле. «Новый Эрмитаж» стоит денег – и коли я захочу его продать, в накладе не останусь. Скажите, Степан Сергеевич, а о какой библиотеке идёт речь в этой телеграмме?

– О женевской публичной библиотеке. Она рассылает каталоги новинок в другие библиотеки по всеми миру – так как это делают и все остальные книгохранилища на свете. Мой учитель получил такой каталог и обращает моё внимание на то, что в Женеве, очевидно, появились интересные материалы по моей научной специальности. Очень мило с его стороны.

– Фамилия вашего учителя Зибен?

– Нет, это его секретарь. Очень исполнительный человек, хотя и немного глуповат.

– Очевидное достоинство для подобного ремесла, – заметил Веледницкий. – Вы уже уходите? Право, мне бы хотелось, чтобы вы ещё ненадолго остались. А то мне неловко – отнял у вас время своими глупостями…

39. Ответ мертвеца

Луиза Фёдоровна затянула последнюю ремённую пряжку и откинувшись с явным удовольствием оглядела результаты своего труда. Три пёстрых шоколадно-золотых чемодана, кофр, два сака, четыре шляпные коробки – всё было готово в идеальном порядке и ждало только почтового кучера и окончания проливного дождя.

Анна Аркадьевна была в дорожном платье, ещё не виденном Маркевичем, – тёмное, без кружев, оно её немного стройнило и очень шло. Луиза Фёдоровна же наряда не меняла. Большой зонт, который она держала в руках, был невыносимо синего цвета – на этом его достоинства, по мнению Маркевича, и заканчивались: справиться со стеной воды, затенившей оконное стекло, он явно не мог.

«Как они все поедут?» – подумал Маркевич, разглядывая чемоданы, которые, по его расчётам, должны были промокнуть на крыше дилижанса ещё до того, как будет пересечена граница коммуны Ормон-Десю.

– Итак, как я и предполагала, вы остаётесь, – сказала генеральша.

– Откуда вы знаете?

– Мадам.

– Я ничего такого ей не говорил.

– И не надо. Но вы единственный, кто не обратился к хозяйкам ни за какой надобностью, обычной при отъезде.

– Совершенно верно. Но я попросил у Луизы Фёдоровны утюг, – Маркевич улыбнулся.

– Но так и не удосужились его забрать. Хотя вашему пиджаку он бы не повредил – я имею в виду только, что вы определённо промокли. Что же, льёт? – и не дав Маркевичу даже секунды на ответ, закончила:

– Полноте, Степан Сергеевич. Вы остаётесь.

– Нет смысла отпираться. Дождь ужасный. И да. Остаюсь. Наконец-то смогу поработать спокойно.

– Лукавство, Степан Сергеевич, допустимо разве что нашей сестре. Вы не верите в виновность вашего друга, не так ли.

– Он вовсе не… – Маркевич вдруг осёкся. – Нет, не верю. Что-то не сходится вот здесь.

Он стукнул себя пальцем повыше виска и заметил, что улыбнулась не только генеральша, но и компаньонка – кажется, он впервые видел её улыбку.

– Но он всё же убийца, – сказала генеральша.

– Мне бы не хотелось об этом говорить вовсе – рассуждения на эту тему заведут нас слишком далеко, да мне всё равно вас не переубедить.

– Не переубедить, – она кивнула. – Но я согласна с вами: что-то не сходится. Впрочем, этот ваш полуполяк произвёл на Луизу Фёдоровну хорошее впечатление. Но мне кажется, он ошибается. Помогите ему.

Наверху зашумели, и они на секунду прислушались, но разобрать что-то было невозможно. «Потолки как в хорошей сибирской избе, брёвна. Странно, что до сих пор не замечал», – подумал Маркевич, а о чём подумала генеральша, так и осталось тайной. Вслух же она сказала:

– Я очень отчего-то помню тот день, когда познакомилась с Александрой Александровной, с Шурочкой. Год не помню, должно быть, восемьдесят девятый или девяностый, во всяком случае Серж ещё учился в корпусе. Я приезжала к нему из Варшавы и останавливалась обычно не в отцовском доме – у меня никогда не было привязанности к нему, а уж тем более к его нынешним обитателям, моему племяннику и особенно его жене, – а у Булгаковых. Там я и встретила впервые Шурочку. Я никогда не считалась дурнушкой, в молодости, разумеется, но тут я впервые позавидовала чьей-то красоте. У неё были самые очаровательные плечи из виденных мною за всю жизнь, если вы понимаете, о чём я. Впрочем, разумеется, понимаете.

Красных пятен на лице Маркевич отчего-то и в этот раз счастливо избежал, и даже привычная тонкая струйка пота не побежала между лопаток; разве что предательски пересохло во рту и глаза заморгали часто-часто. И вместо того, чтобы изобразить удивление или равнодушие, совершенно неожиданно для себя Маркевич вдруг сказал:

– Прекрасно понимаю.

– Держитесь молодцом. И правильно делаете. Я, как я уже вам давеча говорила, человек довольно прогрессивных взглядов для своих лет. И не осуждаю ни её, ни вас. Не гадайте, откуда я прознала. Шурочка написала мне. В том самом письме, которое вы мне привезли.

«Как часто в наших разговорах мелькал глагол “убивать”. “Не убивай меня”, “меня это убивает”, “сейчас я бы тебя убила”. Слова стираются как пятачок, но потом вдруг проступают с немыслимой чёткостью. Убить можно издалека, чужими руками. Руками, в которых простое письмо».

– Для чего вы мне это рассказали, Анна Аркадьевна?

– Я вам уже говорила давеча, что грешу одновременно общительностью и любопытством. Но нескромности среди моих недостатков нет. Подойдите поближе. Всё письмо вам читать ни к чему, взгляните только на постскриптум. Там Александра Александровна просит меня сообщить вам то, что я сообщила три минуты назад. И кое-что ещё. Важное. Перестаньте есть глазами мои чемоданы. Они правда чудо как хороши, вуиттоновская работа, настоящий «трианон», но посмотрите, наконец, на меня.

«Первую ночь я не помню вовсе. Вторая, третья и четвёртая встают перед глазами так детально подробно, что невозможно поверить, что на самом деле я их провёл – как говорят – с первой до последней минуты с закрытыми глазами. Но нет и не может быть никаких сил, чтобы заставить себя вспомнить. Впрочем, теперь по крайней мере меня не охватывает постыдная волна вожделения, когда я обо всём этом думаю. Место вожделения заняла благодарность – слабая замена любви, разумеется, – бесконечная и вечная благодарность женщине, впервые с такой предельной ясностью доказавшей мне, что Бога нет».

– Что такое Carcinoma corporis uteri?

– Это рак, – сказала из-за спины Луиза Фёдоровна, – в… внутри женских органов[23].

40. Золотая рыбка, выскользнувшая из сети

– Что же, Николай Иванович, и никакого просвета?

– Ни малейшего, Борис Георгиевич, – старик отряхивался в передней словно пёс, мотая седой своей головой, хотя выбежал из дома всего на несколько мгновений. – Дорогу развезло напрочь. Придётся вам пожить ещё под нашим гостеприимным кровом – в такую погоду никакие дилижансы не ходят.

Лило действительно страшно, потоки воды не успевали сбежать по стеклу французского окна до того, как нахлёстывали новые, отчего стекло казалось совершенно непрозрачным, даже матовым. Точно плакало. Нет, точно – как плакало.

«Я не специалист по опухолям, Степан Сергеевич, – растерянно говорил Веледницкий за затворённой дверью кабинета. – Мои познания в этом вопросе весьма поверхностны и не выходят за рамки общеврачебных. Судя по всему, речь идёт о злокачественном новообразовании. Сперва это местное поражение, небольшой воспалённый узелок, но со временем метастазы, сиречь элементы опухоли, способные к дальнейшему размножению, распространяются по близлежащим органам, приводя уже к поражению общему. Нет, не хочу вас обнадёживать. Лечения нет, во всяком случае я ничего про это не слышал. Что до сроков, то всё в руках Природы… раз уж в Бога мы не теперь не веруем…»

Соответствующий том Брокгауза и справочник патологий на французском, любезно предложенные доктором для ознакомления, лежали сейчас на круглом высоком столике в передней, прямо около лестницы. Маркевич заметил, что Лавров (на сообщение Склярова он отреагировал равнодушно, в отличие от Фишера и Луизы Фёдоровны, сразу же отправившихся наверх – очевидно, разбирать чемоданы) вытянул шею в сторону столика и поспешил к себе, прихватив книги под мышкой. На этаже было тихо, а дверь в «Харьков» была приоткрыта, так что шаги его Ульянов, очевидно, услыхал:

– Степан Сергеевич, это вы? Зайдите ко мне, если не трудно.

Маркевич успел бросить книги на кровать в своей комнате и окончательно взять себя в руки.

– Вы что же, узнали меня по походке, Владимир Ильич?

– Совершенно верно. Вы ходите, как солдат на часах, на прямых ногах, отчего производите своими шагами ровно вдвое больше шума, чем обычный человек. В пластуны, пожалуй, вас не возьмут.

Запасной пиджак у Ульянова, кажется, всё-таки отсутствовал, потому что сидел он за столиком в одном жилете. На столе возвышалась стопка книг, а все остальное место было занято бумагами, находившимися, на первый взгляд, в большом беспорядке, но явно только на первый. Карандаши, чёрный, красный и синий, были идеально отточены, а перьев в дорожном письменном наборе – весьма дешёвом, но лишённом даже пятнышка чернил, чего, как было прекрасно известно Маркевичу, добиться практически невозможно, – было два.

Он сидел в любимой, как уже понял Маркевич, позе: откинувшись на спинку стула, большие пальцы за проймами жилета.

– Вы не обедали с нами, Владимир Ильич.

– Да, испросил у доктора пощады, хоть он и требовал дисциплины. Даже назвал меня бунтовщиком. Но я не в состоянии принимать пищу каждые полтора часа. На переполненный желудок мозг работает ещё хуже, чем на голодный. Впрочем, к ужину спущусь, так уж и быть. Итак, на чём же нас прервала непогода, товарищ Маркевич?

– На деньгах, которые я должен получить у Литвинова.

– Прекрасно. Точной суммы я не знаю, но Максу в этих вопросах можно доверять всецело. Голодным не останетесь. Он большущие дела развернул в Лондоне за полгода, кстати. А знаете ли вы, что когда его высылали из Франции, он, чтобы заработать себе на проезд, – ибо французы выслать-то его выслали, но билета на пароход покупать и не думали, – две недели работал сапожником в Париже. Заработал и уехал в Лондон! Экий молодец!

Маркевич вполне согласился с этой оценкой, отчего и кивнул.

– Ну-с, будем считать, что дело решённое, – сказал Ульянов и, склонившись над столом, потянулся уже к перу, давая понять, что разговор окончен.

– Простите, Владимир Ильич, но я никуда не поеду.

– Как так «не поеду»? Почему? Мы же договорились.

– Полноте, ни о чём мы с вами ещё не договорились, – Маркевич улыбнулся. – Вы просто описали мне дело, которое хотите мне поручить. И всё.

– И что же вам не нравится? – Ульянов облокотился о край стола и, прищурившись, уставился на своего собеседника. Желваки дрогнули было, но он быстро взял себя в руки.

– Дело не в том, нравится мне в этом поручении что-то или нет. Во-первых, как я уже сказал, в настоящее время я не вижу себя в партийной работе…

– …Чушь! Чушь собачья! Вы не девица на выданье, которая не видит себя под венцом! Вы революционер, вы марксист – во всяком случае, имеете смелость называть себя марксистом. И что же?

– Позвольте мне договорить, Владимир Ильич, – мягко сказал Маркевич.

– Хорошо, – к Ульянову снова вернулось самообладание, но Маркевич понял, что это ненадолго.

– Во-вторых, мне бы хотелось закончить свою научную работу, – Маркевич сделал паузу, ожидая очередного взрыва, но Ульянов смолчал. – А в-третьих, у меня в этом доме неоконченное дело.

– Я и забыл, – Ульянов кисло усмехнулся, – нервишки подлечить.

– Нет, Владимир Ильич. Найти убийцу Корвина.

Ульянов хмыкнул:

– Ах да. Тут же у вас уголовная драма. Убийство светоча анархо-этатизма.

– Простите, Владимир Ильич, но ваше равнодушие кажется мне деланым. Корвин был – как ни относись к нему самому и его взглядам – мировой знаменитостью и легендой нашей революции.

– Шут он был гороховый. Даже у товарища Склярова более заслуг перед революцией, чем у этого сочинителя приключенческих автобиографий. Впрочем, – Ульянов поднял обе руки вверх, – личное мужество покойного я не отрицаю. Но «легенда»… эк вы хватили, батенька!

– Позволю себе не согласиться, но это, в конце концов, не так важно. Скажите, вы же не знали об убийстве, пока не приехали?

Ульянов кивнул:

– Да, но меня просветил товарищ Веледницкий. С первой же минуты. И тоже, кажется, удивился, что я не выразил ни малейшего интереса. Впрочем, вы можете рассказать мне всё ещё раз. Я не любитель уголовных романов, но, признаться, действительно впервые в жизни живу в доме, в котором – вернее, рядом с которым – произошло столь зловещее дело.

Маркевич сделал вид, что не заметил сухой мелкий смешок, которым Ульянов закончил свою тираду. И сказал:

– А что же? И расскажу.

– Давайте, давайте, не тяните. У меня, батенька, чертовски бедно со временем.

– Хорошо. Итак, утром 2 августа – или 20 июля по нашему счёту – за мной в пансион явилась полиция…

* * *

– Мбда, – сказал Ульянов полчаса спустя, глядя, как Маркевич жадно пьёт второй стакан воды, окончательно опустошая ульяновский кувшин. – Очень интересно. Очень. «Сыщик Путилин и вождь анархистов». Вы ничего не пропустили?

– Кажется, ничего, Владимир Ильич.

– Скажите, а эта хозяйская дочь…

– Мадемуазель Марин.

– Да, мадемуазель Марин – она точно видела Корвина?

– Да, совершенно точно. Там ещё занятная деталь, я забыл упомянуть. Il sentait le salvang, написала она. Он пахнул как сальван.

– Что такое «сальван»?

– Сильванус, дух леса, как объяснила мне мадам. Так его называют в этих краях. Вернее, чуть севернее.

– Ну дух так дух. Чем пахнет дух, интересно? Скажите, а доктор Веледницкий любит поесть?

Маркевич опешил:

– Что? Право, не знаю. Хотя нет. Да. Любит. Генеральша мне об этом говорила. Кроме того, доктор довольно ехидно раскритиковал при мне кофе, который варит – и которым чрезвычайно гордится – Николай Иванович.

– И что, плохой кофе?

– Ужасный. В студенческих кухмистерских бывает получше.

– Что ж. Занятно. Действительно, таинственная история. Впрочем, как я понимаю, дело закрыто. Полиция отчиталась о поимке злодея.

– Совершенно верно. Вот только я в виновность Тера не верю ни на секунду.

– И правильно делаете, – сказал Ульянов. – Полицейский – синоним слова «болван». Это справедливо и для нашей родной полиции, и для здешней. Если уж они и впрямь заподозрили товарища Лекса, то он тут точно ни при чём. Впрочем, он и так ни при чём, можете быть в этом совершенно уверены.

– Этот вывод вы сделали исходя из моего рассказа? – Маркевич поймал себя на мысли, что не в силах сдержать иронию – и что Ульянов прекрасно это понял.

– Вовсе нет. Я не сыщик Путилин.

– Тогда почём вы знаете? Вот у местной полиции всё сходится как нельзя лучше. Корвин убит точно таким же образом, как и генерал Ирунакидзе. Ответственность за казнь Ирунакидзе взяла на себя федерал-социалистская партия, проект программы которой обнаружен в вещах Тера. Более того, выяснилось, что наша охранка переслала в Швейцарию описание Тера, в котором его имя прямо связывают с Ирунакидзе. Вам Веледницкий всё это рассказал?

– Да рассказал, рассказал. Слушайте, Степан Сергеевич, вы меня страшно разочаровали своим отказом. Впрочем, время у меня ещё есть и я надеюсь вас переубедить. Но сейчас меня ждёт работа. Ну что вы поедаете меня глазами? Тер не убивал Корвина, он не имел для этого никаких оснований, это раз. Никакой «федерал-социалистской партии» не существует, как вы прекрасно знаете, это два. И стрелять ещё раз тем же способом, как в Ирунакидзе, понимая, что об этом знаете вы, Тер бы никогда не стал. Он не идиот.

«Грогги? Нет, не грогги. Кажется, это называется “земля уходит из-под ног”. Странно, что при всех своих болезнях я никогда в жизни не падал в обморок».

– …не вздумайте грохнуться оземь. Ну да, я знаю, как и кем была организована «казнь», если можно так выразиться, генерала Ирунакидзе. Тер сам мне рассказал.

– Н-но зачем? И почему у него не было оснований для убийства Корвина?

– На оба этих вопроса, как ни странно, Степан Сергеевич, один ответ. Александр Иванович Тер-Мелкумов, он же Иванишвили, он же товарищ Лекс, он же товарищ Бакинский – особый следователь Центрального комитета, и прибыл в Швейцарию по моему поручению. Разумеется, не для того, чтобы убивать выживших из ума анархистов. Он ведёт розыск одного очень опасного провокатора. То есть – вёл. К огромному сожалению.

Маркевич сел на кровать, не замечая, что сделал это прямо на ульяновский пиджак. Хозяин пиджака, впрочем, не подал виду.

– Разумеется, полиция никогда об этом не узнает, – продолжил Ульянов. – Тер мёртв и, возможно, его память будет осквернена буржуазным правосудием – его обвинят в убийстве, которого он не совершал. Что ж, это не слишком большая цена за сохранение важной партийной тайны. Настанет день, и доброе имя товарища Лекса мы отмоем. Обязательно отмоем.

– Простите, Владимир Ильич, но есть одно обстоятельство, которое – захоти вы всё рассказать полиции – помешало бы полиции вам поверить. Я-то лично не просто верю вам – я делаю это с огромной радостью. Но вот я встаю на место Целебана…

– Кого?

– Инспектора Целебана, который ведёт это дело. Я разве не упомянул его имя? И этот условный «целебан» говорит: «Это не доказательства. Что такое “следователь Центрального комитета”? Какого комитета? Почему я должен вам верить?» И действительно…

– Полицейский вовсе не обязан мне верить. А вот вам верить мне – было бы неплохо.

– Я хоть и не юрист, но не отказался бы от доказательств.

– Доказательства? А на кой они вам, батенька? Вы что, присяжный заседатель? Прокурор судебной палаты? Вам ваша ин-ту-и-ци-я что говорит?

– Хорошо. Допустим. («Господи, я похож на быка. Или на осла. Упрямого тупого осла»). Допустим, что инспектор кивает. А потом все же спрашивает. И это очень законный вопрос, Владимир Ильич.

– Ну, задавайте. У вас неплохо получается изображать полицейскую ищейку.

Маркевич чуть прикусил губу, но продолжил:

– «Но позвольте, – говорит вам (ну или нам) инспектор. – А ограбление почтовой кареты? Или это сделано тоже по вашему распоряжению»?

– Разумеется нет, что за ерундистика. Тем более в одиночку. Тем более в Швейцарии, где нам пока нужно сохранять с властями нейтралитет – иначе попрут. Да, это эксцесс. И какой-то очень странный эксцесс.

– Вот именно. А если Тер мог спонтанно напасть на почтовую карету, то отчего бы ему не убить Корвина?

– Потому что в экспроприации есть смысл. И вполне возможно, что Тер решил рискнуть, видя, что большие деньги для партии можно получить сравнительно без труда. Но это мои догадки.

– Да, пожалуй. Он как-то обмолвился, что деньги обычно валяются под ногами, мол, стоит только не лениться наклонятся. Я так понимаю, что Теру бы досталось от вас на орехи, если бы всё прошло хорошо и его бы не убили?

– О, даже не сомневайтесь, Степан Сергеевич, даже не сомневайтесь.

– Действительно, странно. Зная, что вы вот-вот приедете, и пойти на такой риск…

– А он не знал, что я приеду. Как и я не знал, что он именно в «Новом Эрмитаже». Свой маршрут он выбирал сам, а я свой – сам. А теперь, дорогой товарищ Маркевич, позвольте мне вернуться к работе.

* * *

«Итак, почему я ему не сказал про Лаврова? Ведь это очевидно: никого более в этом пансионе Тер преследовать не мог. Веледницкий? Скляров? Оба оторваны от России, Скляров – так и просто очень давно. Фишер? Фишер эсер. Разумеется, это ни о чём не говорит, на провокатора-эсера мог вырасти зуб и у наших, но всё же каждая партия предпочитает чистить свои авгиевы конюшни сама. “Наши”. Да, они по-прежнему для меня наши, сколько ни тверди я про свою беспартийность. Итак, я не сказал ему про Лаврова. Ответ тут может быть только один: убийство Корвина, к которому Лавров очевидно не имеет отношения, занимает меня куда больше, чем поиски провокатора, пусть даже самого крупного. В конце концов, у ЦК много следователей, пошлют другого. Или это простое самооправдание? Бог весть. Что-то меня знобит, и весьма».

Борис Георгиевич Лавров стоял на площадке третьего этажа, завёрнутый в пунцовый, расшитый синими огурцами халат, и, казалось, чувствовал себя забравшимся в чужой сад. Во всяком случае, озирался он поминутно и с явным беспокойством. И лишь увидев выходившего из «Харькова» Маркевича, почти громко выдохнул.

– Степан Сергеевич, а я к вам.

В «Риге» Лавров вновь принялся озираться с таким видом, что стало понятно: контраст между комнатами второго и третьего этажа оказался слишком разительным, чтобы остаться незамеченным. Впрочем, неловкое молчание длилось не более минуты.

– Простите за беспорядок, – сказал Маркевич, пытаясь запихать в комод исподнее.

– Бог с вами, Степан Сергеевич. Мы мужчины и не должны стесняться подобных вещей. Вы ведь в корпусе обучались вроде бы?

– Совершенно верно. В Киевском.

– Ну а я в Первом Московском. Выпуск девяносто третьего года. Так что мы с вами в некотором роде люди военные. Вернее, полувоенные, раз уж строевой карьеры себе не избрали. Ну да дело не в этом. Что же ваши ениши?

– Вы за этим пришли на ночь глядя, уж извините за грубость, Борис Георгиевич? За моими енишами?

– Да как вам сказать… Если честно, у меня бессонница. А эти ваши белые цыгане меня отчего-то страшно занимают. Но вы правы: я поступаю бестактно. Покойной ночи.

– Да что уж. Присаживайтесь. Вы будете наказаны за бестактность тем, что вам придётся какое-то время меня слушать. Поверьте, это не самое большое удовольствие в жизни – слушать одержимого учёного, особенно ежели предмет одержимости от вас далёк как Большая Медведица. Курите.

Лавров рассмеялся и потянулся за папиросами.

– Енишей называют «белыми цыганами», – сказал Маркевич, туша спичку, которую он протянул Лаврову, – хотя никакие они, разумеется, не цыгане. Происхождение их совершенно неясно, но те немногие антропологи, которые этим вопросом интересовались – смею считать себя в первом ряду таковых, просто потому что нас очень мало, – склоняются к теории самой тривиальной. Но к ней я вернусь позже. Скажите, Борис Георгиевич, вы много путешествуете?

– О да. Особенно последнее время. Не сидится что-то в России. Душно, знаете ли.

– Понимаю, – кивнул Маркевич. – Скажите, часто ли в ваших путешествиях вам доводилось видеть кочующие таборы?

– Не то чтобы часто, но доводилось.

– В каких именно странах, не припоминаете?

– Вот чего не помню, того не помню. Здесь, в Швейцарии, точно ни разу не видел. А впрочем, погодите. В Германии видывал, и неоднократно. В Австрии. В Италии таборов не видел, зато на каждом полустанке попрошайничают.

– Это были цыгане?

– Ну а кто же ещё. Совершеннейшие цыгане, такие же, как в Кишинёвском уезде, даже ещё более обтрёпанные.

– Так вот, Борис Георгиевич. Рискну предположить, что настоящих цыган, которых принято называть «синто», вы если и видели точно, то только в Италии. В Германии же и Австрии как минимум в половине случаев вы наблюдали за людьми, в которых нет ни капли цыганской крови.

– Почему именно в половине? – спросил Лавров.

– Потому что по оценочной статистике – другой, к сожалению, не существует, – в Германской и Австрийской империях количество енишей примерно равно количеству настоящих синто. А в Швейцарии енишей больше в несколько раз.

– Есть ли они здесь?

– Насколько мне известно, в горы они не особенно любят забираться, больше жмутся к озёрам, что, согласитесь, разумно, учитывая образ жизни в кибитках.

– А для чего же вы забрались именно сюда?

– Вы не поверите, – Маркевич улыбнулся, – подлечить нервную систему. Это действительно так. Но я планирую задержаться в Швейцарии и после окончания курса. Условия для моих научных занятий здесь превосходные. Кроме того, в Швейцарии живёт Альберт Миндер.

– Кто это?

– Первый и, думаю, единственный ениш, который окончил гимназию. Я узнал о нём около года назад, штудируя немногочисленные упоминания о енишах в немецкой и швейцарской печати. Я дважды попытался написать ему, на адреса газет, разумеется, но оба раза письма возвращались нераспечатанными. Но теперь уж он от меня не уйдёт – адресные бюро здесь работают превосходно[24].

– Как интересно. Ну так что же ваша теория о происхождении этих цыган?

– Не называйте их «цыганами», – сказал Маркевич, – особенно если вам доведётся с ними общаться. Во-первых, они этого не любят, а во-вторых, это совершенно неверно. Я полагаю, что ениши – суть потомки совершенно обычных немцев, когда-то выбравших для себя кочевой образ жизни. В расовом отношении они ничем не отличаются от какого-нибудь любекского бюргера.

– Бродяги есть в любой стране, – заметил Лавров, – но никто не называет их «белыми цыганами», разве что метафорически.

– Вы абсолютно правы. Но дело в том, что если точное установление расовой принадлежности того или иного народа – разумеется, на чуть более серьёзном уровне, нежели просто по цвету кожи, – есть дело для современной науки недоступное (во всяком случае, строго подтверждённых методов я не знаю), то в изучении языков человеческих мы продвинулись довольно давно. Ни в одной стране мира бродяги не употребляют отдельного языка, – если, конечно, мы не имеем в виду так называемое argot, которое всё же не есть оригинальный язык, а лишь набор слов, весьма к тому же ограниченный, специфически существующий в пределах общего национального языка. У енишей же есть свой отдельный язык[25].

– И вы его знаете?

– Увы, нет. Но изучение этого языка является одной из моих первоочередных целей. Миндер мне нужен в том числе и для этого.

– Но этот язык родственен немецкому?

– Во всяком случае те слова, которые я безусловно понимаю, совершенно точно имеют немецкие корни. Кроме того, мне кажется, что в енишском языке есть следы идиша, – который, впрочем, тоже суть чудовищно искажённый немецкий.

– Они опасны?

– О, их социальная жизнь и нравы – ещё непаханое поле для учёного. Кто-то говорит, что их поведение не отличимо от цыганского и, следовательно, ениши представляют определённую угрозу для общества. Некоторые утверждают совершенно обратное. У меня пока определённого мнения нет.

– Как далеко вы продвинулись в своей диссертации? – Лавров потушил папиросу и тут же потянулся за следующей.

– Нельзя сказать, что значительно. Боюсь, она не готова и наполовину. Во-первых, из Петербурга о енишах не напишешь, нужны, так сказать, полевые исследования. Во-вторых, последний год я был вынужден зарабатывать себе на жизнь и не имел достаточно времени для занятий. В-третьих… впрочем, достаточно и первых двух обстоятельств.

– В-третьих, были и другие дела, – в том ему продолжил Лавров и поднялся. – Степан Сергеевич, всё, что вы рассказали, – чрезвычайно интересно, заявляю вам с абсолютной серьёзностью. Но вы, разумеется, правы: я пришёл к вам на пороге ночи не для того, чтобы ликвидировать свои пробелы в этнографии. Степан Сергеевич, вы знаете, как выглядит «веблей-фосбери»?

Маркевич кивнул:

– Ну разумеется. Ваш револьвер. Который у вас изъял инспектор. Зигзаги на барабане ни с чем не спутаешь.

– Вот именно. Вещь довольно редкая, особенно в подарочном исполнении.

– В подарочном?

– Да, в подарочном. Ограниченная серия, отделка серебром, на рукоятке инкрустации.

– Я не приглядывался, – сказал Маркевич.

– И не надо. Так вот. Такие веблеи всегда идут в паре с «бульдогом», отделанном точно так же – серебро и слоновая кость. Коробка красного дерева, чёрный бархат с двумя выемками. Называется «Фамильная драгоценность». Смешно, не правда ли?

– Смешно. Почему «фамильная»?

– Ну вроде как подарок супружеской паре. «Фоссбери» – мужу, «бульдог» – жене. Побольше и поменьше. Так вот. У меня – вернее, у нас – был именно такой набор.

– Свадебный подарок?

– Не совсем. В прошлом году мой старинный приятель, ротмистр Конно-туземного дивизиона Хан-Шемаханский, ввёл меня в Московское общество практической стрельбы. Сам я стрелок прескверный, да и не особенно оружием интересующийся, но… Вы же знаете, как непросто в наше время иметь в России револьвер, не вызывая подозрений полиции.

Маркевич кивнул.

– Ну а членство в подобном кружке все это несколько… ммм… легализует. Так или иначе, я стал членом этого общества, более того – меня тут же ввели в правление. Ну да, звучит комично, но… – Лавров помялся, – немного громкое имя, понимаете. И как члену правления мне вручили подарок – эту самую «Фамильную драгоценность», выпущенную к пятилетию общества. Каковой юбилей имел место быть задолго до моего вступления – а именно пятого мая одна тысяча девятьсот пятого года. Но такова уж традиция – все основатели общества, а также все члены правления, получают такой набор.

– Любопытный обычай, – заметил Маркевич.

– Дайте мне ещё минуту, Степан Сергеевич. В день нашего приезда сюда, разбирая чемоданы, жена вдруг заявила, что забыла «бульдог» в Берлине, в гостиничном нумере. Вместе с туалетной сумочкой. Я, разумеется, тут же написал в Берлин. И вот сегодня получил ответ. Ничего не нашли, сколь ни пытались. Разумеется, можно предположить, что горничная, прибиравшаяся в нумере после нашего отъезда, присвоила себе такую изящную вещицу и смолчала, да только…

– Очень интересно. А почему вы рассказываете об этом мне?

– Во-первых, потому что вы у нас сейчас что-то вроде доктора Ватсона при инспекторе. А во-вторых… впрочем, достаточно и во-первых.

– Хотел бы заметить, – сказал Маркевич, – дело, как нам сообщили, закрыто.

– Будет вам. Никто в пансионе не верит в то, что господин Тер-Мелкумов – или товарищ Лекс, как его называли, согласитесь, гораздо чаще – убил Корвина.

«У него узкие сильные кисти. Руки скрипача или карманного вора. Он затеял со мною какую-то игру, а вот какую – категорически не понимаю».

– Откуда вы знаете его партийный псевдоним?

– Господи. Я начинаю подозревать, что действительно обратился не по адресу, Степан Сергеевич. Ну допустим, случайно услышал. На террасе. Третьего дня. Устраивает вас такой ответ?

– Положим, что нет. Но что из того?

– Вот именно. Но вы умный человек и понимаете, что если я вам всё это сейчас рассказываю, то вовсе не для того, чтобы отвести от себя подозрения в убийстве Корвина.

– Я вас и не подозреваю, Борис Георгиевич. Да и никто, кажется.

– Совершенно верно. А рассказал я вам всё это потому что хотел бы, чтобы именно вы установили настоящего убийцу. Это, я уверен, получится у вас гораздо лучше, чем у полиции. А главное – мне бы очень не хотелось уехать отсюда с наклеенным вами мне на лоб ярлыком крысы.

– Простите?

– Вспомнилось. Rat tab, дословно – «ярлык крысы», ну или предателя, если угодно.

– Бессмыслица какая-то.

– Ну кому как, – сказал Лавров. – Вы, очевидно, не знакомы с этой теорией, касающейся «Геркулины». Она довольно свежая и очень остроумная. Кроме того, автор уверяет, что его догадки ему подтвердил сам Корвин.

– Что за теория и кто её автор?

– Один молодой английский литератор c длинным именем и пышной фамилией. То ли Блендхаус, то ли Блайндхаус. Нужно уточнить у господина Склярова, он наверняка ведёт реестр корвиновских посетителей. С суммами, да-с. Так вот, хорошо ли вы помните «Геркулину»?

– Признаться, не очень. Собирался перечитать перед приездом сюда, да не успел.

– Ну да это всё равно. Одну вещь вы наверняка запомнили. Имена геркулинцев. Они столь странны и некрасиво-бессмысленны, что на это обращают внимания все и всегда.

– Да-да, припоминаю. Дал Мар, Тейф Норс.

– Нейф Торс. Так вот, этот литератор, будучи принят Корвином, набрался наглости и спросил, что означает поступок Реефа Тхоума, каковой Рееф, как вы помните – а может быть, и не помните, – в финале романа требует осудить на смерть не только предателя Тара Бата, но и второго архонта, Скоб Борс, хотя она ни в чём не была виновата. Корвин – очевидно, это была как раз минута просветления – сказал, что Рееф по своей природе не может руководствоваться никаким иными соображениями, кроме правды, на что указывает даже его имя. Что же означает его имя, спросил гость. Как что, удивился Корвин. «Свободные уста», разумеется. «Свободные уста» по-английски – free mouth. Рееф Тхоум – банальная анаграмма. Вернувшись в свою сырую Англию, наш литератор засел за «Геркулину» и без труда обнаружил, что все имена героев романа – кроме главного, разумеется, которого зовут Марк, ибо он русский, – есть анаграммы с английского. Двадцать две штуки. Нейф Торс – fine sort, высший сорт. Дал Мар – ram lad, парень-таран. Скоб Борс – sorb bosk, рябиновая роща. Ну и так далее. Ну а Тар Бат – rat tab, ярлык крысы, если, конечно, немного пренебречь правилами английского языка. В прошлом месяце в Oxford Magazine вышла занимательная статья.

– Действительно, любопытно. Надо будет обязательно перечитать.

– Да вон возьмите в гостиной, в шкафу, там, вероятно, на всех мыслимых языках имеется. И идите-ка вы с книжкой, Степан Сергеевич, в постель. На вас лица нет. Пирамидон есть у вас? А то я сбегаю, принесу. Люблю, знаете ли, возить с собой небольшую аптеку.

41. Сквозь замочную скважину

…Завтра, завтра всё кончится!

Был третий час утра. Шёл дождь, ночь была тёмная. Лизавету-то тоже убили! Лизавету, торговку-то, аль не знаешь? Старуха была только болезнь… я переступить поскорее хотел… С благоговением и… почтительностью! Сын не отвечает за развратный поступок отца, а мать не виновата. Да что с вами, вы в обморок падаете? О нет, нет, уверяю вас, нет… Посылаю вам тридцать копеек серебром; больше никак не могу. Я не приму… зачем… не хочу… вон!.. не нуждаюсь вовсе! прочь!..

Красавица немка… Красавица немка…

Красавица немка…

Конечно, между мной теперешним и мной тогдашним – бесконечная разница. Никогда не мог узнать и удовлетворительно догадаться, с чего именно началось у него с моей матерью. Мне кажется, жертву любят; по крайней мере можно любить. Иванушка-дурачок, ройся в мешках дедовских, пей, ешь, веселись. У нас здесь самая последняя комната, со столом, тридцать пять рублей ассигнациями стоит.

Пожар вспыхнул ярким пламенем на алтаре любви и взбороздил грудь несчастных страдальцев.

Да он иначе и не говорит, как из книжек. Вам чего, котлетку или кофею? О четыредесятнице в понедельник, в среду и пяток трапезы не поставляют. Во вторник и четверток на братию хлебы белые, взвар с мёдом, ягода морошка или капуста солёная, да толокно мешано. В субботу шти белые, лапша гороховая, каша соковая, все с маслом. В неделю ко штям сухая рыба да каша. В страстную же седьмицу от понедельника даже до субботнего вечера, дней шесть, хлеб с водою точию ясти и зелие не варено, и се с воздержанием; аще есть можно и не на всяк день приимати, но яко же речено бысть о первой седмице. Во святый же великий пяток, ничесо же ясти, такожде и великую субботу поститися нам до третиего часа и тогда вкусите мало хлеба с водой и по единой чаше вина испити. Во святый же великий четверток ядим варения без масла, пием же вино и ино сухоядением.

Тут теперь главное Швейцария! Все русские, имея деньги, едут в Париж. А вы, может быть, и резеду любите?

Да ведь что же фальбала? зачем фальбала?

Один лишний брызг крови что для вас может значить? Судят за то, что он отца убил, и все любят, что он отца убил. Не потому лучше, что сын отца убил, я не хвалю, дети, напротив, должны почитать родителей, а только все-таки лучше, если это он. Или и ты соблазнился? Да разве я один? Тот помер, а я за него остался. Я луковку подал, вот и я здесь. Веселимся, пьём вино новое, вино радости новой, великой. Говорят, у меня лицо моложавое. Всего пять недель! Всего пять недель! Богу молится по-русски, а студентов обокрал. Меня оклеветали пред русскою молодёжью. Оттого не соглашается, что влюблена в него сама и уже давно мучит его ревностью, преследует его, интригует, объяснилась уже ему, и теперь готова сжечь его за то, что он полюбил другую. В женщинах я ничего не знаю, да и знать не хочу, потому что всю жизнь буду плевать и дал слово.

Ничего нет ни нравственного, ни безнравственного! Доносчику известна вся тайна сети. Agent-provocateur! Агентом тайной полиции никогда не бывал-с. Заснул часов в семь утра, не заметив того, спал с наслаждением, с прелестными снами. Даже, я думаю, и тон этот пошл.

Век и Век и Лев Камбек, Лев Камбек и Век и Век… Уверяю вас, что Горские и Даниловы только случаи. Пролетарии и отпрыски, эпизод из дневных и вседневных грабежей! Прогресс! Реформа! Справедливость! Так знайте, что он в последний раз в жизни пил водку. Это хорошо, если после Швейцарии.

Знаете ли, что придётся наконец совсем поссориться с вами? Ведь это лакей, лакей убил, лакей! Эти пять минут казались ему бесконечным сроком, огромным богатством.

Дедушка не пришёл, а в эти дни шёл дождь, и матушка очень простудилась, потому что всё со мной выходила за ворота, и опять слегла.

42. Вершина таинственного пика

«Температура, видимо, падает. Вытирать испарину или нет? Так-то ничего не помню. Слава богу, alte Schachtel[26] почти никогда ничем не хворает по пустякам… кроме нынешней болезни, но её лечить ли – ещё большой вопрос. Тут же вроде бы всё ясно: типичная лихорадка на нервной почве.

“Красавица немка”. Я не поверила доктору, даже когда поняла, что он не может надо мной подшучивать. Госпожа тоже стала сразу очень серьёзна. Всё же живи у русских хоть сорок лет – не поймёшь до конца их логику. “Он четыре раза повторил, мадемуазель Шмидт. Отталкивал поднос с порошком и водой, который подавала ему мадам. Вы уж не обессудьте, окажите мне честь быть моей ассистенткой”. Какая убогая комната. И почти нет одежды. Он беден – почти так же беден, как мой отец, когда приехал из Миттельбрюкена. Но у этого мальчика, как говорит старуха, есть мозги, а значит есть будущее – то, чего никогда не было у моего отца, каким бы хорошим человеком он ни был. Честность, аккуратность и ограниченность. Этого не хватило на своекоштное отделение для меня, а все знают, как в мещанских училищах относятся к казённым пансионеркам. Так что жизнь моя определилась ещё в семь лет. “Красавица немка”… Пфф!

Сейчас четверть шестого. Следовательно, он в бреду уже почти девятнадцать часов. Доктор сказал, что если это действительно кризис, то у мальчика железное здоровье. “И совершенно непонятно, что он делает у меня в пансионе”, – добавил, смеясь. Пирамидон. Если он проснётся, я ему всё расскажу».

* * *

«Разделся я, несомненно, сам. Иначе на мне были бы кальсоны. Дурацкая привычка спать нагишом – Александрин как-то сказала, смеясь, что это, насколько ей известно, от отца. От настоящего отца, разумеется. Но то, что допустимо в Нижней Сванетии, вероятно, выглядит сущей дикостью в Западной Швейцарии. Впрочем, всё пустяки. Главное – слабость. Та странная, почти приятная слабость, которая почти всегда означает отступление болезни. Слабость и пот. Сколько же прошло часов? Или дней? И что здесь делает немка, Господи помилуй?»

– Какое отвратительно питьё. Что это?

– Я не знаю, господин Маркевич. Это приготовил доктор. Думаю, там есть хинин. Вы чувствуете горечь?

– Ещё какую, Луиза Фёдоровна. Но разве у меня малярия?

– Я же не врач, Степан Сергеефич. Ой, простите…

– Господь с вами, Луиза Фёдоровна, я и сам хотел просить вас оставить в покое всех этих «господ». Мне это режет ухо, признаться.

– Вы, молодые люди, все бунтовщики. Но зато у вас легко проходят лихорадки, вы отменно кушаете, легко влюбляетесь и смотрите на жизнь как на необитаемый остров, который вам предстоит завоевать.

– Да вы поэт, Луиза Фёдоровна. Не краснейте, хоть это вам и к лицу. Который сейчас час?

– Без четверти шесть вечера. Скоро подадут ужин. Сегодня четверг, если вы хотите знать.

Маркевич кивнул.

– Признаться, подумал, что проспал больше. Но что же у нас нового? Рассказывайте немедленно. И уберите этот несчастный бульон. Рассказывайте, прошу вас.

И она рассказала.

* * *

Мадам Бушар плакала в своей жизни нечасто. Если не считать детства и девичества, когда слёзы столь дёшевы и сладки, что похожи на рождественский пряник, то можно пересчитать по пальцам одной руки. Перед свадьбой – ну это святое. В полицейском участке в Лозанне, когда, наконец, дошло, что потерянный – или украденный, кто теперь разберёт – кошелёк со ста пятьюдесятью франками никто искать не будет. Когда поняла, что дочка так и останется практически глухонемой. На похоронах мужа. И сегодня.

Она смотрела на инспектора Целебана и не различала черт его лица – так плыло в глазах.

Несколько страниц из записной книжки инспектора Целебана

Записано стенографически

6/VIII-1908. 2:30 пополудни.

Ц е л е б а н. Мадам Бушар, я попросил вас присутствовать при этом разговоре не как мать или опекуна – ваша дочь совершеннолетняя и дееспособна. Но учитывая трудности, которые она испытывает в общении, мне бы хотелось видеть вас в этой комнате.

М-м Б у ш а р. Да, месье.

Ц е л е б а н. Вы хотите видеть ещё кого-нибудь?

М-м Б у ш а р. Да, месье. Хозяина.

М-м Б у ш а р. Мадемуазель?

(М-ль Бушар кивает)

Ц е л е б а н. Мадам, вы спуститесь за доктором Веледницким?

М-м Б у ш а р. Со всем уважением к вам, месье инспектор, мне бы не хотелось оставлять свою Козочку ни на минуту.

Ц е л е б а н. Положим, что так. Спустимся вместе?

М-м Б у ш а р. Нет, месье, ничего этого не нужно. У нас есть звонок. Электрический. Он соединён прямо с кабинетом хозяина.

Ц е л е б а н. А если доктора нет в кабинете?

М-м Б у ш а р. Звонок громкий, он услышит его даже на втором этаже, если будет посещать тех господ, которые не спускаются для бесед в смотровую.

Ц е л е б а н. Хорошо, давайте попробуем. (Спустя некоторое время.) Ещё раз здравствуйте, доктор.

В е л е д н и ц к и й. И вам. Что случилось?

Ц е л е б а н. Сегодня около часа с четвертью в «Берлогу» пришла мадемуазель Бушар и осведомилась обо мне. Примерно в 13:30 в «Берлогу», вызванный мальчишкой, пришёл я. Мадемуазель там, впрочем, уже не было… Мэтр Пулен сообщил мне, что мадемуазель хочет сообщить мне нечто важное – но только в пансионе. Я предложил присутствовать здесь также и мадам Бушар. Мадам пожелала вашего присутствия. Мадемуазель Бушар не возражает.

В е л е д н и ц к и й. Вне всякого сомнения, вне всякого сомнения. Марин, моя девочка…

Ц е л е б а н. Господин Веледницкий, я бы попросил вас пока воздержаться от какого бы то ни было общения с обеими дамами.

В е л е д н и ц к и й. Да-да, инспектор, конечно. Разумеется.

Ц е л е б а н. Итак. Мадемуазель Бушар, что вы хотели мне сообщить?

(Далее следует монолог м-ль Бушар, частично в форме полубессвязной рудиментарной речи, частично – в форме перевода в исполнении м-м Бушар.)

В е л е д н и ц к и й (10 минут спустя). Господи! Марин, девочка!

Ц е л е б а н. Господин Веледницкий, вы не могли бы помолчать? Иначе я попрошу вас удалиться. Итак, мадемуазель, правильно ли я вас понял: 2 августа приблизительно в половине первого вы поднялись в комнату под названием «Лодзь», комнату, занимаемую месье Тер-Меркуловым и вступили с ним в половой контакт, продолжавшийся, по вашим словам, в целом около получаса?

(М-ль Бушар кивает.)

Ц е л е б а н. Вы направились в «Лодзь» сразу же по возвращении из Ротонды, куда носили обед для господина Корвина?

(М-ль Бушар отрицательно качает головой.)

Ц е л е б а н. Куда вы заходили?

М-л ь Б у ш а р. Бы…ф…ффе…даа

М-м Б у ш а р. Она имеет в виду «буфетную», господин инспектор. Она действительно пришла ко мне и дала понять, что у неё болит голова и она пойдёт к себе немного полежать.

(М-ль Бушар кивает.)

Ц е л е б а н. Куда вы отправились после того как… всё закончилось?

(М-ль Бушар изъясняется знаками.)

М-м Б у ш а р. Она пошла ко мне в буфетную, помогать накрывать на стол. Это правда, господин инспектор, я её ещё отругала за то, что она пришла без передника и наколки: как же она будет подавать?

(М-ль Бушар кивает.)

Ц е л е б а н. Мадемуазель Бушар, а что делал господин Тер-Мелкумов после того как вы покинули его комнату?

М-л ь Б у ш а р. Сс…пп…сс…

М-м Б у ш а р. Он почти сразу же спустился, господин инспектор. И был на террасе до самого обеда. Это все видели.

* * *

– Что ж, – сказал сам себе инспектор Целебан, захлопывая книжечку, – никто не обещал, что дорога к истине будет прямой. Кроме того, мы в Швейцарии, где до сих пор нет ни одного порядочного шоссе.

(«Он очень старался выглядеть бодрым, – говорила Маркевичу Луиза, – но у него это плохо выходило. Было видно, что показания мадемуазель его сильно подкосили. Думаю, доктор даже дал ему какие-нибудь капли. Но он не сдался. И, кажется, правильно сделал».)

– Я бы хотел поговорить с господином Фишером.

Мадам самолично поднялась в «Киев». Мадам самолично стучала в дверь не менее полуминуты, сперва негромкой покашливающей дробью, потом – уверенными ударами костяшками пальцев. Мадам не решилась открыть дверь без свидетелей и спустилась вниз. Так что тот факт, что «Киев» был пуст и в комнате из вещей ни осталось ничего кроме запечатанного конверта на столе с надписью «Б.Г.», удостоверили поднявшиеся наверх инспектор Целебан с доктором Веледницким. Присутствие явившейся на шум Луизы Фёдоровны, по её словам, ни у кого возражений не вызвало.

Позвали Лаврова. Они явились вдвоём и выглядели растерянно, причём он более, нежели она. Нет, разумеется, ни о каком внезапном отъезде не было и помину. Все собирались втроём через Турин и Милан в Ниццу. Нет, они, как и все остальные, видели Фишера за завтраком и за обедом, а поскольку никаких дел у Лаврова к своему секретарю не было, то и местонахождение этого последнего было ему неизвестно. Нет, они, разумеется, не помнят, какие личные вещи были с собой у Фишера. Небольшой чемоданчик и дорожный мешок, всё. Да, он покажет инспектору записку, как только прочтёт её в присутствии всех, но только, разумеется, если там не будут упомянуты какие-то интимные подробности.

Никаких интимных подробностей, адресованных Лаврову, впрочем, в письме не оказалось. Там, собственно, вообще не оказалось ничего, адресованного Борису Георгиевичу, потому что внутри конверта с надписью «Б.Г.» имелся только другой конверт, незапечатанный, с надписью «Е.С.». Внутри же этого второго конверта новенькая золотисто-зелёная купюра в пятьдесят франков и клочок сероватой бумаги с одной-единственной фразой: «laisse tomber».

– «Пренебреги»? Что это может значить, Елена Сергеевна? И что это за деньги? – спросил доктор Веледницкий.

Глоток бульона Маркевич всё же сделал – машинально, не обращая внимания на то, что тот совсем остыл. «Итак, имя Тера очищено гораздо ранее, чем предполагал Ильич. Во всяком случае в том, что касается убийства Корвина; экс же в расчёт можно не принимать – мы не младенцы. Да, а где Ленин? И что значит, действительно, это “пренебреги”? Мысли перескакивают, видимо, не отпустило ещё. Да, и главное – что же мне теперь делать-то?»

Нет, господина Ульянова при всех этих событиях не было, и вообще Луиза его не видала целый день. Да, инспектор сразу же после осмотра комнаты Фишера решил покинуть пансион. Госпожа Лаврова не смогла внятно объяснить ни купюру, ни значение записки – правда, заявила, что часто от слышала от Фишера эти слова, но, разумеется, не в свой или мужа адрес, что было бы уже неприличным. Смысл пятидесяти франков же был ей совершенно неясен – во всяком случае, никаких денег Фишер у неё никогда не одалживал. После чего расплакалась и убежала. Но самое интересное случилось потом, когда инспектор уже собирался в передней. Около пансиона остановился почтальон и вручил Веледницкому письмо, отправленное сегодня утром с почты в Вер л’Эглиз. Необычайный характер этого послания (деревенские жители не пишут друг другу писем, а уж если и пишут, то для доставки пользуются услугами не почты, а собственных детей, в крайнем случае – соседских) был ясен даже для почтальона, так что он, не спрашивая, остался ждать у входа реакции адресата. То же самое сделал и инспектор Целебан.

Письмо, разумеется, было от Фишера. В нескольких строчках он благодарил доктора за постой и сообщал, что вынужден срочно и ненадолго покинуть пансион. В постскриптуме же содержалась просьба оставить за ним комнату по меньшей мере до конца месяца. «Пятьдесят франков, которые вы найдёте – или уже нашли – в моей комнате, пусть будут задатком или платой вперёд, считайте как угодно».

Итак, назначение денег разъяснилось, но в целом картина, по словам Луизы Фёдоровны, оставалась претаинственной. Доктор Веледницкий тут же объявил, что, по его мнению, ничего экстраординарного не произошло, и направился наверх «успокоить Лавровых». Инспектор, кажется, не разделял этой точки зрения.

– Может быть допьёте всё-таки бульон, Степан Сергеевич?

– Помилуйте, Луиза Фёдоровна, тут до ужина осталось всего ничего. Или меня уже сняли с довольствия в этом пансионе как умершего?

– Не говорите так, Степан Сергеевич! Конечно, если доктор разрешит, вы спуститесь. Но бульон подкрепит ваши силы прямо сейчас.

– Он совершенно холодный, Луиза Фёдоровна. Вы позволите мне одеться?

* * *

«Она видела, как Тер обливается водой. Сухое гибкое тело велосипедиста, альпиниста, воздухоплавателя, гимнаста. Убийцы. Нет, разумеется, не убийцы. Революционера, террориста, но не убийцы. Парадоксальным образом Тер умудрился посмертно чуть было не вывалять своё имя в грязи – и эта полунемая девочка этим соитием его спасла. Спасла своим телом – разумеется, здесь невозможно сказать “своей любовью”. Как меня когда-то А.

Что ещё? Револьвер. В руке умирающего Тера я видел “бульдог”. Вернее, под рукой. И у Лавровых пропал “бульдог”. Зачем Лавров рассказал мне об этом? И как револьвер Лавровых мог оказаться у Тера? Если это, конечно, тот самый “бульдог”, что далеко не очевидно. То есть, как – это более или менее понятно. Заглянуть в комнату в отсутствие хозяев – минутное дело. Но как Тер узнал, что у Лавровых есть “бульдог”? И когда именно он его украл? Если после того, как Лавров и Веледницкий сдали своё оружие Целебану, то это означает, что Лавров на всякий случай скрыл второе оружие. Осуждать его за это трудно, но тогда совершенно нелогичным выглядит его признание мне. Он же не видел “бульдог” в карете, его быстро забрал Целебан. Если же до всех этих печальных событий, – то почему Тер не взял оба револьвера. Да и вообще “веблей” – инструмент посерьёзнее “бульдога”.

Фишер, разумеется, бежал. Я видел этот бешеный взгляд тогда, на террасе. Он бежал, потому что подозрение непременно падёт на него. Но он не мог знать, что у Тера алиби. Или мог? Нет, не мог. Верю ли я ему, когда он говорил, что не станет убивать Корвина, хотя и ненавидит его? И да и нет. Фишер – боевик. Он профессионал, так же, как и Тер, – и у него должны были быть веские причины чтобы убить. Решение их Боевой группы. Один бог ведает, как там у с.р. принимаются решения. Но тогда зачем же он бежал? Или В. прав в своём легкомысленном отношении к этому? “Уехал – приедет. Вот и записка”.

Мысли путаются.

Давай, С.С., соберись. Подумай и запиши. Немного времени до ужина у тебя ещё есть. И где же, чёрт подери, В.И.? Телеграмма от учителя предельно ясна: прислушиваться к новому постояльцу пансиона, который мы договорились называть в переписке библиотекой. Точно так же, как “фотографические снимки Ормон-Десю” означали чрезвычайную ситуацию. Где В.И.?»

* * *

Из дневника Степана Маркевича

6/VIII.1908

Записано шифром

Время. С 12:15 до 13:15. Это если верить инспектору. Но проверить это невозможно.

Алиби. Из обитателей пансиона нет только у Фишера. Но что если инспектор ошибается и здесь замешан кто-то ещё? Посторонний? Каким-то образом знающий устройство лестницы – или имеющий возможность спуститься в Ротонду без её помощи. Например, Шарлемань. Или тот второй проводник, его конкурент? Кстати: не забыть выяснить у В. его имя.

Мотив. Вот тут начинаются фантазии. Тер: нет. Фишер: нет, или я их не вижу. У Шарлеманя или Второго проводника – нет тем более, или они настолько приземлённые, бытовые, что догадаться я не в силах.

Десять лет назад, 6/VIII.1898 я записал в дневнике следующее:

«Что ж, прокламация переписана от руки ровно 10 раз. Комический “тираж” для воззвания, озаглавленного “Ко всем честным людям России”. Никакой ясности с тем, кому её показывать, как не было, так и нет. Очевидно, я бы начал с Мики, но он ещё не вернулся с каникул. Зосимова я мельком видел на Крещатике, но он сделался отчего-то таким важным, что едва ответил мне на кивок. Вероятно, оттого, что был с барышней; кажется, это его сестра. Более никому из товарищей показать это я не могу. Что ж, остаются Б-вы. Брошу им в почтовый ящик. Так – вернее».

43. Три ключевых слова

Усаживаясь за стол («вчера подавали раковый суп; бог весть, где они раздобыли тут раков, но вышло превосходно. Мы разъезжаемся, а они начали, наконец, пристойно готовить, что за невезение», – прошептал Лавров, когда они столкнулись в дверях), Маркевич заметил, что место напротив него, все эти дни пустовавшее, украшено полным прибором. Он не ошибся: часы пробили четверть (кроме Маркевича и Лавровых ещё никого не было), когда в столовую вкатился Ульянов, на ходу застёгивая пиджак. Который, впрочем, ему тут же пришлось расстегнуть, когда он уселся. Проворно засунув салфетку за ворот, он с беспокойством огляделся. Маркевич решил прийти к нему на помощь:

– Сейчас спустятся остальные. Тогда и подадут.

– Да-да, вчера уж нагляделся, пока вы хворали, – он машинально вынул салфетку и, очевидно, столь же машинально заправил её обратно. – Как вы себя чувствуете? Прекрасно, прекрасно. Степан Сергеевич, а что же, никак нельзя кормиться отдельно? Меня от этих церемоний с души воротит.

– Это привилегия госпожи Ставрович, – отозвался Лавров, только что задумчиво изучавший на свет бокал. – Но действительно, где же все остальные?

Хлопнула ставня узкого бокового окна, из-под лестницы, из буфетной, выскочила мадемуазель в сбившейся и несвежей, как показалось Маркевичу, наколке, стрелой перелетела гостиную, закрыла окно. Поправила наколку и снова исчезла в буфетной. На какую-нибудь минуту воцарилась тишина. Ульянов крутил головой, как будто впервые оказался в столовой, Лаврова рисовала пальцем круги по закусочной тарелке в надежде, что никто на неё не обращает внимания, её муж смотрел в одну точку и этой точкой была дверь. Маркевич поймал себя на мысли, что делает то же самое.

– Мы с вами сегодня ужинаем в приятной, но небольшой компании, – сказал доктор Веледницкий, входя. Скляров семенил за ним. – Господин Шубин решил, что ужины отныне ему вредны и ограничится молоком у себя в комнате. Я как мог агитировал Луизу Фёдоровну, но она была точно скала. Степан Сергеевич, а вы молодцом. После трапезы непременно ко мне, непременно. Владимир Ильич, рад вас видеть. Так нельзя: вчера не обедали, сегодня не обедали. Эдак у вас колит начнётся и придётся мне вас передавать в руки моего цюрихского коллеги доктора Шольца, будет вас просяным отваром лечить. Ну-с, сarpe angelum. В деревне нет прохода от газетчиков. Приехали не только из Лозанны и Женевы, но из Цюриха, а кто-то видел даже иностранного корреспондента. Да-с. Я лично отбился от троих буквально только что. Господа, я вас очень прошу по возможности воздержаться от общения с этой братией. Договорились? Вот и славно. От Глеба Григорьевича нет известий?

Надеждам Лаврова на продолжение гастрономической вакханалии сбыться было не суждено. Мадам вспомнила, что правит неврологическим санаторием и подала пустой бульон с гренком, припущенного мерлана и салат. Десерт, впрочем, грозил яблочным пирогом. Успех трапеза имела, кажется, только у всеядного Маркевича, да Веледницкий отдал должное стряпне своего дома с несколько преувеличенным энтузиазмом. Остальные вяло ковырялись в салате, Ульянов же и вовсе ограничился бульоном, после чего отодвинул чашку и принялся разглядывать стены столовой.

– Что же вы, Владимир Ильич? – спросил Скляров укоризненно, – нужно кушать.

– Я, простите, рыбу не ем.

– Ох, – растерялся Веледницкий, – кабы вы предупредили…

– Что так? – перебил доктора Лавров. – В ней, говорят, много полезного для умственной деятельности. А вы, как я понимаю, как раз ею и существуете.

– Совершенно верно. Да только не могу себя заставить. Зимой в Берлине отравился какой-то паршивою салакой, да так, что едва откачали. Привыкну, вероятно, снова когда-нибудь – а пока не могу.

– Отравиться в Берлине! – воскликнул Веледницкий. – Да это какое-то умопомрачительное невезение. Там чистейше готовят. Даже швейцарцам до них далеко. Минувшим Рождеством довелось попробовать там малосольную скумбрию – я вам доложу, такую скумбрию не стыдно царю-батюшке подавать, хотя зимою, говорят, рыбу есть невозможно. В «Регине». Прекрасная гостиница и прекрасный ресторан при ней. Жаль, Александра Ивановича более нет с нами… Он весьма нахваливал тамошний земляничный пирог. Совершенно божественный, так мне и сказал. Вернее, нет, прошу прощения. Более образно выразился. «Точно боги пекли». Бедный Александр Иванович… Впрочем, божественные установления давно уже надобно отринуть, что бы там ни писал почтенный Борис Георгиевич в своей прекрасной повести «Завещание Феба», а равно и не менее блистательном рассказе «Как умирал протопоп». Человек должен быть равен богам хотя бы в части доступных для него радостей. А вы взяли да отравились!

– Однако же отравился. Равен богам, говорите? Ну да, ну да. А самое занятное знаете что? – Ульянов вдруг оживился. – Я по паспорту значился финном. А в графе «Род занятий» написано – «повар». И доктор-американец – а потому американец, что жена моя была записана американкой – всё никак не мог взять в толк, как это: повар – и вдруг отравился. Подозревать что-то начал, подлец, заломил сорок марок, да и не помог ничем.

– Каково это – жить по поддельному паспорту? – Лаврова в первый раз с начала обеда подняла от еды глаза, скрыть недавние слёзы в которых не смогли бы никакие косметики. Новый сосед наконец-то её заинтересовал.

Ульянов пожал плечами.

– Да точно так же, как по настоящему. Всё это лишь условности современного буржуазного миропорядка. Все паспорты, конечно, в будущем будут отменены.

– Вы так думаете? – прищурился Лавров. – Нет, по первому пункту у меня возражений нет. Я живал, пусть и не очень долго. Какая разница, поддельный или настоящий, лишь бы полиции нравился. А вот относительно того, что в будущем паспорты отменят – позволю себе усомниться. Никакое государство на наших русских просторах без паспортов существовать не сможет.

– Чушь! – фыркнул Ульянов. – Благоглупости. Мы, социал-демократы, требуем для народа полной свободы передвижения и промыслов. А что это значит? Это значит, что в России должны быть уничтожены паспорты, коль скоро в других государствах давно уже их нет. Чтобы ни один урядник, ни один земской начальник не смел мешать никакому крестьянину селиться и работать, где угодно. Русский мужик настолько ещё закрепощён чиновником, что не может свободно перевестись в город, не может свободно уйти на новые земли. Какой-то министр распоряжается, чтобы губернаторы не допускали самовольных переселений: губернатор лучше мужика знает, куда мужику идти! Мужик – дитя малое, без начальства и двинуться не смеет! Разве это не крепостная зависимость? Разве это не надругательство над народом?

– К тому же, Борис Георгиевич, – вмешался Маркевич, – целью революции является примат гражданских свобод, в коих никаким паспортам места нет и быть не может.

– Ну-ну, товарищ Маркевич, вы тоже не перегибайте, – добродушно сказал Ульянов. Он вдруг потянулся к хлебной корзинке и схватил последний ломоть серого, который, впрочем, не съел, а аккуратно уложил на пирожковую тарелку. – Целью революции является освобождение пролетариата от его нынешнего ничтожного состояния. Гражданские, как вы выразились, свободы есть лишь набор инструментов для достижения этой цели и последующего удержания пролетариатом власти. Ежели вам нужно вбить гвоздь, вы берете в руку молоток, а клещи откладываете, так как сейчас они вам совершенно не нужны. Нельзя пользоваться всеми инструментами одновременно. Это э-се-ров-щи-на.

Маркевич посмотрел на Лаврову и понял, что не ошибается: глаза её вновь стали набухать влагой, но в целом держалась она хорошо.

– Вот вы мне давеча на прогулке говорили о советах, – сказал Лавров, не обращая внимания ни на жену, ни на поданный мадам пирог. («Ого, они уже гуляют вместе», – подумал Маркевич.) – Что ж, я согласен, что свою роль они в революции сыграли и роль сугубо положительную. Но я своими глазами видел удостоверение члена Совета. Оно, правда, было на обёрточной бумаге, но всё как полагается, подпись какого-то Хрусталёва, печать из сажи. Что это как не паспорт?

– Вам нужно больше читать, – вздохнул Ульянов. – Я вам это уже говорил. Марксистские взгляды на природу государства прекрасно описаны Энгельсом. Ничего додумывать не нужно. Как только государство становится подлинно народным – то есть после революции, – оно одновременно и перестаёт быть государством в том смысле, который мы вкладываем в этом слово. Со всеми его атрибутами, включая паспорта. Вместо управления людьми будет управление производственными процессами. Но регистрировать рождения, смерти и браки никакой пролетарьят не перестанет. И ваша бумажка с печатью останется – только она не будет обладать никакой силой, кроме как удостоверяющей. Странно, что приходится объяснять такие элементарные вещи. Читайте Маркса, читайте Энгельса – там всё есть.

– Я читал Энгельса, – сказал Лавров. – Особенно мне понравились его рассуждения о преступности. Дескать, преступность – это выражение негодования рабочего класса против эксплоатации, а причины её – в капиталистическом способе производства.

– Это написано более шестидесяти лет назад, – сердито сказал Ульянов. – Энгельсу было двадцать пять лет. Он не пророк, он мыслитель, и как всякий подлинный мыслитель, разумеется, обладал большим потенциалом саморазвития. И если что-то и кажется нам сейчас наивным, то только потому, что мы обладаем большими знаниями и пониманиями – в том числе и благодаря Энгельсу. Кроме того, наивность – не грех, а повод к тому самому саморазвитию. Энгельсами, знаете ли, не рождаются.

– И тем не менее впоследствии он ни разу этот свой тезис не опроверг, кажется.

– Ну не опроверг и не опроверг. Уголовная преступность – дело десятое. Она не исчезнет, пока не будет покончено с капитализмом, вот что важно. Она не исчезнет и немедленно после падения капитализма, но уж во всяком случае из всех его родимых пятен это будет сведено быстрее прочих. И вообще, что вы прицепились к преступности?

– Ну как же, – губы Лаврова тронуло некое подобие ухмылки, – мы всё-таки с вами сейчас некоторым образом на месте преступления. Смерть, так сказать, таится за левым плечом. Которую Антонин Васильевич предлагает отринуть вкупе с богами.

– Ах да, я и забыл. Что же, Антонин Васильевич, как там полиция? Придумала нового кандидата в убийцы, коль скоро товарищ Тер-Мелкумов оказался ни при чём?

– Представления не имею, – вздохнул Веледницкий. – Инспектор так и не показывается. Возможно, он вообще в Эгль уехал. Или ждёт судебного следователя, без него тело Льва Корнильевича никуда отправлять нельзя. Боюсь одного.

– Чего же? – спросил Ульянов.

– Что теперь главным подозреваемым станет Глеб Григорьевич. Уж больно некстати его исчезновение. Лучшей persona suspecta не доищешься…

– Как вы можете! – Лаврова почти крикнула, и муж, наконец, обернулся к ней:

– Ну будет, будет, дорогая.

– Это невыносимо, – всхлипнула она. Лавров положил свою руку на её и она мгновенно, как ребёнок, успокоилась.

Ульянов посмотрел на них испытующе, но кроме Маркевича никто не обратил на это ни малейшего внимания.

– Мбда. Ну-с, благодарю. Я совершенно сыт, разрешите откланяться – ждут дела. – И к вящему ужасу не только доктора Веледницкого, но и остальных присутствующих злостный нарушитель церемониала встал из-за стола и двинулся к выходу. – «Рахиль, ты мне дана Небесным Провиденьем, ревниво я хранил младую жизнь твою»… Степан Сергеевич, вы заглянете ко мне, как покончите с вашим пирогом? Буквально на пару минут.

«Он принципиально не употребляет отрицательных оборотов. Не “вы не зайдёте?”, а “вы зайдёте?”. Убеждённость, граничащая с самоуверенностью».

– Мне уже Антонин Васильевич назначил, Владимир Ильич.

– Ничего-ничего, – живо отозвался Веледницкий. – Осмотрю вас чуть позже. Я же и так вижу, что вы в относительном порядке.

* * *

– Рукопись захватить не догадались? – Ульянов не отрывался от листа бумаги, почерк у него был убористый, но явно очень разборчивый.

– Рукопись? – удивился Маркевич.

– Да-да, рукопись. Вашей статьи для гранатовского словаря. Я бы ознакомился.

– Не припоминаю, чтобы я вам о ней говорил, – растерянно сказал Маркевич.

– И не говорили. Да и что она у вас здесь, с собой, я, признаться, тоже в точности не знал, скорее догадался. А вот что вам такая статья заказана, знал точно.

– Откуда же?

– А её сперва Трупчинский мне заказал. Специально в Финляндию приезжал, представляете? Да только я Корвином, как я уже говорил, решительно не интересуюсь, потому и отказался. Хотя деньги предлагали хорошие, триста пятьдесят рублей.

– Двести пятьдесят.

– Ну так это вам. Ну так вот-с, а когда я отказался, меня спросили, кто сможет такую работу, по моему мнению, выполнить. Я и назвал вас. Вернее, Шанцера, Бермана и вас. Что же вы? Несите, батенька, несите.

– Благодарю, – сказал он три минуты спустя, убирая принесённую Маркевичем стопку листов в ящик стола, – прочту позже. А теперь вернёмся к нашим делам. Во-первых, вы действительно себя хорошо чувствуете?

– Да-да, спасибо, вполне сносно, – Маркевич, не дожидаясь приглашения, оседлал второй стул, заметив, что, в отличие от его комнаты, у Ульянова их было целых три.

– Это прекрасно. Это просто замечательно, – он отодвинул рукопись, на сей раз свою, и вновь принял излюбленную позу. И словно продолжая мысль, несомненно вертевшуюся у него в голове, продолжил. – Нет, вы только посмотрите на него. Тоже мне, граф Толстой. Из сажевой печати целую философию развёл. А ведь Энгельса-то он не читал! Да-с, не читал. Разве что статью в энциклопедии или чей-то пересказ. И как писатель говно полное. Вы не согласны со мной?

– Да как вам сказать, Владимир Ильич. Я не принадлежу к числу яростных поклонников литературных талантов господина Лаврова. Но ему не откажешь в известной наблюдательности… как писательской, так и нет.

– Что вы имеете в виду? – сощурился Ульянов.

– Видите ли, Владимир Ильич, у меня есть некоторые основания полагать, что Лавров – и есть тот провокатор, которого искал Тер.

– Что-что? – Ленин наклонился к Маркевичу, а потом вдруг захохотал так, что Степан Сергеевич отпрянул.

Смеялся Ульянов никак не менее секунд пятнадцати.

– Ну, батенька, – наконец выдавил он, глотая слезы и утирая тыльной стороной ладони повлажневшие глаза, – ну повеселили. Вот этот напомаженный приятель Чернова – провокатор? Да ни один Трусевич, ни один Макаров не станет иметь с ним дела! Он же болтун, петрушка, несерьёзный человек. Да и зачем Лаврову всё это, скажите на милость? Идейности в нём нуль. В деньгах не нуждается. Шантажировать? Чем? Теми мелкими поручениями, которые он, по слухам, исполняет время от времени? Во-первых, это ещё доказать надо, а во-вторых, ну чем Лаврову в самом плохом случае это грозит? Ну вышлют в Сызрань. На год. А скандал будет неслыханный и вовсе не на год: знаменитого литератора взяли в оборот! Очень это нужно нашему эм-вэ-дэ. Да и потом, запомните: охранка не ищет провокаторов среди наших попутчиков. Они ей не интересны. Охранке нужны люди, владеющие партийными тайнами, вхожие в дома вождей революции, руководители местных организаций, теоретики, финансисты, агитаторы, в идеале – члены ЦК. Вот такие люди могут принести им максимальную пользу, а нам – нанести максимальный вред. Именно такого человека искал Тер. А не сочинителя эсеровских пасторалей про деревню Рыгаловку.

«Как он убедительно прост. Действительно, стоило бы мне сложить два и два, чтобы прийти ровно к таким же выводам. Но поспорить хотя бы для видимости я должен».

– Я бы согласился с вами, Владимир Ильич – вернее, я соглашусь с вами насчёт конкретно Лаврова. Но нельзя не признать влияния характера человека на его поведение – и на его, если угодно, мотивации. Человек замкнутый ведёт себя иначе, чем весельчак – и иначе поступает. Лавров со своим нарочитым эпикурейством…

– Как-как вы сказали? – перебил его Ульянов. Он перегнулся через стол и несколько секунд внимательно смотрел на Маркевича, словно тот сказал что-то очень важное и интересное. – Эпикурейством? Вы считаете Лаврова эпикурейцем?

– Да, – несколько растерянно сказал Маркевич, – разумеется, не в смысле философском, я не думаю, что Лавров придерживается каких-то конкретных философских взглядов. Но в смысле переносном, так сказать, бытовом…

– Никогда не употребляйте терминов, значения которых вы не до конца понимаете, – строго сказал Ульянов. – Ни в философическом смысле, ни в бытовом. Ежели вы считаете Лаврова эпикурейцем, то значит, вы знаете об эпикурействе чуть менее, чем ни черта!

– Ну допустим, – обиделся Маркевич. – Однако же если мы спросим у десяти людей, знающих Лаврова, – и знающих, что такое эпикурейство, – девять из них назовут его именно так.

– Значит эти девятеро из десяти – дураки, – отрезал Ульянов. – Никогда не спешите встать в ряды дураков, даже если их подавляющее большинство. Лавров никакой не эпикуреец, и я вам сейчас докажу это за пять минут.

– Сделайте одолжение.

– …сделать это будет тем легче, – Ульянов на тон Маркевича не обращал ни малейшего внимания, – что в этом пансионе, как я заметил, словно на подбор собрались люди всех известных психологических типов, чьи названия принято выводить из эллинистической философии. То, что вы назвали «в бытовом значении», продемонстрировав прискорбное неумение чётко и ясно формулировать. Но для начала объясните мне, почему вы назвали Лаврова эпикурейцем?

Маркевич машинально прикусил губу, но все же ответил:

– Совершенно очевидно, что Лавров целиком сконцентрирован на собственной персоне. Он эгоист, но эгоист не мрачный, не замкнутый в себе, а открытый к наслаждениям. Его ничего не интересует кроме удовольствия, всё, что он делает – даже если помогает революционерам, о сочинительстве уж и не говорю, всё служит одной цели. Получению максимального удовольствия от жизни.

– Портрет хорош, – кивнул Ульянов, – но не полон. Мусью Лавров не просто ценит удовольствия. Он их аб-со-лю-ти-зи-ру-ет. Понимаете разницу? В то время как настоящие эпикурейцы рассматривают наслаждение жизнью лишь как инструмент в достижении главного – избавления от страха перед смертью и перед богами. Вспомните Филодема и его четыре принципа. Вижу, что не помните. А они довольно просты и легко запоминаются. Во-первых, не бойся зла: оно легко переносимо. Во-вторых, не бойся удовольствий: они легкодоступны. В-третьих, не бойся богов, а в-четвертых, не тревожься о смерти. Вот соль философии Эпикуровой! Ну и при чём же тут Лавров, который хоть и путается с эсерами, но одновременно и религиозен, и одержим страхом кончины? Доктор вон его рассказик помянул. Про попа. Мне жена его вслух читала. Это ж декадентщина в чистом виде, даром что дело происходит в Вологодской губернии.

– И как же вы в таком случае охарактеризуете его?

– Он последователь не Эпикура, а Аристиппа. Он гедонист. Заурядный, пошлый гедонист. Такие люди не способны на поступки даже ради достижения своей главной цели – наслаждения.

– Интересно, а кто же тогда здесь, по-вашему, эпикуреец?

– Конечно, доктор. Вспомните, как час назад он рассуждал о равенстве с богами? Вот вам второй признак эпикурейца. А его интерес к пище – любой, заметьте, самой заурядно приготовленной, – есть первый признак.

Маркевич почесал переносицу и улыбнулся:

– Что же, а, допустим, Фишер? Мне кажется, он стоик.

– Ох, ну что вы такое говорите? – Маркевичу показалось, что Ульянов даже расстроился. – Ну какой он стоик? Даже если подходить к этому вопросу с, как вы выражаетесь, «бытовой точки зрения», сиречь разбирать только этику. Стоицизм с уважением относится к культуре, он не только отрицает излишества (я так понимаю, именно из этой, безусловно, бросающейся в глаза особенности Фишера вы и причислили его к стоикам), но проповедует гармонию, осмысленный порядок, разумно и правильно устроенную жизнь. Если уж говорить о здешних обитателях, то стоиком был Тер – насколько я мог его узнать. Фишер же с его отрицанием любых условностей, с его аскетизмом, с его презрительным отношением ко всему прекрасному – помните, вы же сами мне рассказывали о том, как он ругал бранзулетки в родительском доме, – Фишер это типичный киник. Да, интересную вы заставили меня прочесть лекцию, Степан Сергеевич. Стоики, киники, гедонисты…

– Гедонисты с револьверами.

– Почему с револьверами?

– Потому что у Лаврова был револьвер. Даже два.

– Да что вы? И это единственное оружие в доме?

– Бог весть. Веледницкий и Лавров своё оружие сдали инспектору. У доктора – что-то вроде обреза, у Лаврова – «веблей-фосбери». Но у него было два револьвера – вернее, у него и у неё. Подарочный набор. Свой Лаврова якобы потеряла…

Маркевич осёкся, словно натолкнувшись на какую-то внезапно поразившую его мысль, но Ульянов этого, кажется, совершенно не заметил:

– Хорошие подарочки делает друг другу наша буржуазия! Но давайте закончим наше маленькое дело, а револьверы оставим полиции, это их ремесло. Я не собираюсь торчать тут вечность, более того: собираюсь в Женеву завтра, в крайнем случае – послезавтра. Я всё ещё намерен вас уговорить, но посвящать этому остаток жизни всё же не намерен. Скажите, ваше ослиное упрямство не прошло вместе с лихорадкой?

– Владимир Ильич, я уже говорил, что дело тут вовсе не в упрямстве, а в…

– Так-с. Всё ясно. Хорошо.

Он встал и подошёл к окну. «У него жилет сзади заштопан, и очень неумело. Дождь почти совсем перестал. Завтра все разъедутся. Тело Корвина увезут в Эгль или даже в Женеву, инспектор Целебан будет искать Фишера, а я буду искать правду».

Ульянов решительно обернулся:

– Вот что, дорогой товарищ Янский. Если я ничего не забыл и не перепутал, помимо этих ваших дурацких поисков истины, вас занимает и эта – не менее дурацкая – история с убийством Корвина?

– Теперь уже менее, признаться, – ответил Маркевич. – Невиновность Тера доказана – правда, без моего участия. Но тем не менее, пожалуй, что да, занимает. А что такое?

– А вот что. Я сейчас напишу вам записку и запечатаю её. Вы пообещаете, что не вскроете её до моего отъезда. После того как я уеду, можете вскрывать и показывать инспектору или кому сочтёте нужным. А потом – это вы мне тоже пообещаете – не позднее следующего вторника (это что у нас? одиннадцатое?), так вот, не позднее следующего вторника вы явитесь ко мне в Женеву, улица Марэше, 61. И явитесь с вещами и в полной готовности выполнить поручение партии.

– Что же будет в этой записке, которая должна так решительно поменять мои планы? – улыбнулся Маркевич.

– То, что вас так занимает. Имя человека, убившего Корвина[27].

44. Из дневника Степана Маркевича

(осьмушка бумаги, вклеенная много позже)

6 августа 1908 года, несомненно, стал одним из важнейших дней моей жизни – таким же, как 30 марта 1899-го или 14 апреля 1882-го. Впоследствии, много размышляя об этом, я пришёл к выводу о важности немедленной оценки каждого прожитого дня, а не простой фиксации жизненных событий в дневнике. Жизнь моя после 6/VIII. 1908 стала решительно иной, и этот лист бумаги, вырванный из моей записной книжки, сложенный вчетверо и запечатанный, за неимением ни печати, ни даже перстня простым приложением часового ключика – лист, к огромному сожалению, давно утерянный, – суть одна из драгоценнейших реликвий, которая, как всякая настоящая реликвия, имеет не только религиозную, но и сугубо практическую ценность.

45. He привязывайся к праху

– Вы порядочно нас всех напугали, – сказал доктор Веледницкий, пряча фонендоскоп в карман халата, – можете одеваться. Чёрт знает что – за последние дни мне пришлось побывать и хирургом и терапевтом. Да-с. Divinum opus sedare dolorem. Слава науке, я не всё совершенно забыл. Лёгкие у вас чистые. Но жар был образцовый, выдающийся просто-таки жар. Я никогда не видел, чтобы лихорадка так быстро исчезала.

– Со мной такое бывает, – сказал Маркевич. – Более двух дней не хвораю практически никогда, даже если кажется, что вот-вот помру.

– Замечательное свойство организма, скажу я вам, замечательное. Ну-с, вернёмся к моей, так сказать, основной специальности. Как наши мурашки? Не возвращаются?

– Нет, благодарю вас. Но рыбий жир, признаться, мне здорово надоел, Антонин Васильевич.

– Придётся закончить курс, милейший, придётся. И потом, должен же я куда девать мои запасы рыбьего жира, – Веледницкий рассыпался мелким смехом, почвокивающим, словно горсть медяков рассыпалась по паркету.

– А у вас его много?

– Порядочно, Степан Сергеевич. Я одно время пользовал им, в числе прочих препаратов, Льва Корнильевича. Ну и сделал изрядный запас. Оптом-то дешевле выходит.

Маркевич застегнул последнюю верхнюю пуговичку на рубашке и взялся за галстук. Надеть пиджак ему любезно помог Веледницкий, после чего жестом вновь предложил своему пациенту присесть.

– Курите. Не желаете? Что ж, а я закурю. Кстати, вы курите в нумере?

– Раз или два, Антонин Васильевич. Курил бы исключительно на террасе, да сами видите, какая погода.

– Да, который год здесь, не упомню такого скверного лета. Да, так вот рыбий жир. Сейчас это, вероятно, несколько комично уже звучит… учитывая обстоятельства. Сколь я понимаю, верная немка передала вам все новости?

– Так и есть, – ответил Маркевич. – Признаться, они меня порадовали. Никак не мог поверить, что это Тер.

Веледницкий кивнул:

– Мне тоже казалось это невероятным. Хотя именно мы с Николаем Ивановичем, выходит, и предоставили полиции улику, позволившую ей заподозрить Александра Ивановича.

– Ну теперь уже очевидно, что это была или случайность – в конце концов, для убийцы стрелять в спину это естественно, а куда именно в спину попала пуля, – дело десятое. Либо тщательно продуманная уловка.

– Фишер не похож на мастера подобных уловок.

– Я уж теперь и подозревать кого-то побаиваюсь, Антонин Васильевич. Хотя бегство…

Веледницкий снова кивнул:

– Так или иначе, бедолагу поймают. Швейцария только неопытному глазу кажется страной наивных и безразличных ко всему людей. Полиция в целом работает здесь превосходно, уж поверьте мне. Да вот, что далеко ходить: не далее как вчера вечером я между делом спросил инспектора, можно ли получить сведения, касающиеся первого пребывания Льва Корнильевича в Швейцарии, – а это, между прочим, одна тысяча восемьсот семьдесят второй год, почти сорок лет назад! И что же? Оказывается, преотлично можно, нужно лишь сделать запрос в центральный полицейский архив в Берне. Главное, не забыть вложить в письмо конверт с обратным адресом и наклеенной маркой.

– А для чего вам эти сведения, Антонин Васильевич? – спросил Маркевич.

Веледницкий затушил папиросу и потянулся было за второй, но остановился на полпути и вместо этого принялся ожесточённо и смешно почёсывать себе переносицу. Потом встал и зачем-то подошёл к двери кабинета и запер её. Маркевич воззрился на него с неподдельным изумлением, но Веледницкий не обратил на этот взгляд ни малейшего внимания. Он подошёл к окну и выглянул, точно чтобы убедиться, что там никого нет – за окном, впрочем, уже почти совсем стемнело, – и только после этого вернулся в своё кресло.

– Архив покойного Льва Корнильевича, Степан Сергеевич, как вы понимаете, представляет собой огромную ценность.

– Не сомневаюсь. Кстати, душеприказчик вы?

– Разумеется. Более того. Некоторым образом я принялся за дело душеприказчика ещё при жизни покойного – вы поймёте, что я имею в виду. Архив Корвина очень велик и находится в совершенно расстроенном виде. Он даже не весь здесь – кое-что хранится в Париже и Лондоне. Но некоторые папки я уже разобрал. Там есть действительно ценные вещи, например, переписка с Бакуниным и Сен-Жаком или дневник, который Лев Корнильевич вёл в Суэце в 1869 году. Наброски «Диалогов», правда, только отдельными частями. Никогда не публиковавшийся биографический очерк о Скандербеге. Всё это имеет огромную ценность – и всё же всё это совершеннейшие пустяки по сравнению с вот этим.

Веледницкий перегнулся через стол и из огромной кипы бумаг точным и быстрым движением вырвал пачку листов, нетуго перевязанных простой бечёвкой.

– То, что я вам сейчас покажу, Степан Сергеевич, очень важно, поверьте. Эту рукопись ещё не видел ни один человек на Земле. Это вторая часть «Геркулины».

«Виссарионов на занятиях в студии постоянно ругал меня за то, что я медленно мимирую. И всё время требовал, чтобы я расслаблял мышцы щёк – в них, мол, всё и дело. Двадцать минут назад в комнате Ленина мне удалось справиться гораздо лучше. И даже находчиво предложить часовой ключик в качестве печати. А вот сейчас не успел, отыграл плохо, неуверенно – и Веледницкий уже пять секунд смотрит на меня с неподдельным изумлением. Знал бы он, что у меня в потайном кармане пиджака, который он только что любезно помог мне надеть… Вот Лавров вчера к моему невежеству отнёсся спокойнее. А если я скажу Веледницкому, что “Геркулину” я читал ещё гимназистом, да к тому же основательно забыл – он решит, что я рисуюсь. А уж если передам, что мой учитель убедил меня, что у подлинного мыслителя следует изучать только работы теоретические, а ежели он ещё и романы пишет – то это от неуверенности в себе… Тут уж доктор просто не поверит. Ведь не может же культурный человек не поддержать разговор на общую тему с другим культурным человеком. Бедный Веледницкий. Выдыхай, Степан Сергеевич».

– Это невероятно, Антонин Васильевич.

– И тем не менее это так. Лев Корнильевич начал работу над рукописью около семи лет назад в Париже. Сюда он привёз почти готовый черновик и несколько месяцев возился, отделывая его. И, наконец, начисто переписал. Я, разумеется, ничего об этом не знал – до начала прошлого года. Мы сидели около камина и Корвин вдруг сказал, что ему зябко. Я удивился: в Ротонде было отлично натоплено, я сидел в одном жилете. «Надо бы прибавить», – сказал Корвин и достал из-под стола довольно толстую папку. «Что это?» – спросил я. «А-а, теперь уже всего лишь растопка». Но я успел перехватить его руку – мы с Николаем Ивановичем давно договорились, что будем препятствовать, сколь в наших силах, попыткам Корвина уничтожить любую часть своих архивов, к чему он периодически проявляет склонность, честно признаюсь. «Что это?» – повторил я, а Корвин лишь махнул рукой и отвернулся. Он был уже очень, очень плох. Этот взмах руки я принял за разрешение развязать папку, что я и не преминул сделать. Можете представить себе моё изумление, когда я прочёл на титульном листе «Геркулина. Том II»?

«Роман переведён на одиннадцать, кажется, языков, включая норвежский и турецкий и принёс Корвину, как говорят, около ста пятидесяти тысяч золотом. Двести четырнадцать представлений в Олдвиче. В прошлом году вышла фильма. Да, пожалуй, великий безумец не был так уж и безумен, раз решил состричь купоны дважды».

– Вы позволите мне прочесть?

– Только одну главу. Скажем… ммм… вторую. И, разумеется, вы сохраните это в тайне. Так сказать, sub rosa.

– Разумеется. Завтра утром верну. Неужели даже Николай Иванович ничего не знает?

– Ни одна живая душа.

* * *

«Марк ничего не ответил.

Охвативший его в первую секунду ужас быстро сменился изумлением. Итак, ничего не произошло. Маховик Хронотопа не сработал, он по-прежнему в Мире Рассвета. То, что сперва казалось долгим сном, а потом – осязаемым кошмаром, оказалось обыкновенным чудом обращения в другую, быть может, лучшую жизнь. Новый мир не хотел отпускать Марка, а как знать – возможно, и сам Марк уже того не хотел.

– Марк, Марк! Разве ты забыл, что послезавтра – День Времени?! – сказала Нейф. – День величайшего из наших торжеств, праздник единства и свободы. Вся Геркулина, весь Мир будет веселиться. Реки будут говорить, а камни – смеяться, и леса танцовать. Как ты мог покинуть нас в канун Дня Времени?

Она вновь стояла в дверях, в сопровождении тех же незнакомцев, прежняя, стройная и темноволосая, без единой седой пряди, словно и не было час назад этих ужасных мгновений внутри Маховика. Час? А может, вечность? Нейф смеялась одними глазами, глядя на Марка, прежняя Нейф.

– Кто твои новые друзья? – спросил Марк. – Они выглядят старше, чем те, которых я видел раньше.

– О, они так же молоды, просто они с южных границ, поэтому их кожа потемнела до срока, а волосы выгорели. Знакомься, Марк. Это Зей Болл, он любит рисовать на магнитоскопе. Это Пел Зогг, никто лучше него не ловит голыми руками форель в ручьях, он два раза побеждал на состязаниях. Это Самм Сари, она командовала полусотней воздушной стражи и самолично сбила пять пифагорийских мехаптиц.

Новые друзья Нейф с улыбками приветствовали Марка, а он постарался поздороваться с ними как можно сердечнее – сейчас, когда никто, даже Нейф, ничего не помнит и не понимает, ему нужно выгадать немного времени. Немного времени в канун Дня Времени.

Они вышли на поляну. День клонился к закату, где-то вдали разводили открытый очаг, Марк понял, что наступает время вечерней трапезы. Пел Зогг предложил пока сыграть в сферы или в чёт-нечет, но Марк вежливо отказался. Он почувствовал себя смертельно уставшим, и Нейф поняла это. Её мехаптица была неподалёку, всего в нескольких десятков шагов за рощей. Новые друзья Нейф не препятствовали им. Они остались на поляне в ожидании пока позовут к столу.

* * *

Марк и Нейф стояли на берегу, на прохладных, ещё не согретых солнцем камнях. Они спустились прямо из нового дома Нейф – одноэтажного, но просторного, крытого той же странной “черепицей”, что и крылья мехаптиц и занимавшего всю расселину между двумя скалами.

У ног их лежало озеро, чистое и спокойное. Никого не было вокруг, куда ни кинь взгляда. На противоположном берегу озера была обсерватория и какая-то автофабрика, но сегодня, в канун праздника, не было видно ни единого человека.

С гор подул свежий ветер и охладил разгорячённые сном тела Марка и Нейф. Нейф раскинула руки и подставила свою грудь под это легкое дуновение, любуясь восходящим солнцем, и озером, и собой, и Марком.

– Где бы хотел встретить праздник? – спросила Нейф.

– Мне всё равно. А где это возможно?

Нейф пожала плечами.

– Где угодно. Тебе везде будут рады, ты же знаешь. Можем слетать к Истокам, там всегда собираются лучшие танцоры, ты увидишь, как ночь напролёт будет звучать самая прекрасная в Геркулине музыка. Здесь, недалеко, около Дома Рек, будут пиры, приедут медовары и сыроделы со всей страны, и из Пифагории в первый раз за долгие десятилетия привезут их знаменитую пунцовую рыбу, я её никогда не пробовала, да и никто в Геркулине. Но я бы посоветовала тебе посетить церемонию зажжения Огня Времени в Доме Народа. Там будут только члены Собрания, но тебя, конечно же, допустят, а вместе с тобой, – она улыбнулась, – может быть, допустят и меня.

– Ты никогда не видала эту церемонию? – спросил Марк.

– Нет, отчего же, видала. Когда была ребёнком. Детей туда допускают – если они, конечно, сидят тихо и не шалят.

– Давай отправимся в Дом Народа.

Нейф захлопала в ладоши.

– Как это замечательно, Марк! Ты увидишь новых Архонтов, Ала Гнатта и Валла Седима, которых выбрали на места Скоб Борс и… – она перестала улыбаться и запнулась.

– Что же ты остановилась? – спросил Марк. – Их выбрали на место Скоб Борс и Тара Бата?

– Я не хочу произносить это имя. Имя предателя.

– Предаёт не имя, Нейф, – мягко сказал Марк. – Предаёт человек, состоящий из ошибок и слабостей, заблуждений и пороков.

– Это не слабость, – жёстко ответила она. – Слабость – это когда я отказалась войти за тобой к Далу Мару. Когда решила, что четыре терции не могут противостоять девятнадцати.

– Ну какая же это слабость, – улыбнулся Марк. – Это естественное нежелание женщины рисковать.

– Наши женщины устроены не так, неужели ты этого ещё не понял?!

– Таких женщин как здесь, я не встречал никогда… и не встречу. А ты – лучшая из них.

– Это тоже – слабость, – она опять улыбнулась.

– Нет. Слабость – это испугаться сейчас этой чистой ледяной воды! – и с этими словами Марк бросился в озеро и поплыл широкими саженями, не оглядываясь. Нейф, закусив губу, молча смотрела ему вслед».

46. Из дневника Степана Маркевича

7/VIII.1908

Предрассветные часы – самые продуктивные, даже если спал шесть часов вместо необходимых мне восьми. Сейчас нет ещё и семи часов утра, но я уже успел тихо спуститься вниз (на кухне, впрочем, уже сдержанно гремели), положить рукопись «Геркулины» на столик около кабинета Веледницкого, выкурить папироску на террасе и зашифровать телеграмму для И.И. Интересно, во сколько открывается почта? Не позже девяти, вероятно, так что улизнуть до завтрака не выйдет.

(Письмена Корвина определённо не так просты, как может показаться, – и уж точно не просто бред воспалённого сознания. Во всяком случае, их следует изучить пристально. Неплохо бы их сшить в тетрадку, кстати.)

Десять лет назад, 7/VIII-1898 я записал в дневнике следующее:

«Каникулы заканчиваются. Коли обучение есть тяжёлый труд, как говорил то ли Аристотель, то ли Демокрит, то и отдых от этого труда мог бы быть и подлиннее. Впереди – два специальных класса и, как говорит Александрин, о будущем нужно задумываться уже сейчас. С ней, конечно, о таких вещах разговаривать немыслимо – что из того, что её муж был флигель-адъютантом? Она видит меня как минимум в Николаевском кавалерийском, словно забывая, как я ненавижу ездить верхом. Но самому мне никакие определённые мысли в голову не приходят. Разумеется, я всё ещё хочу быть военным. Служба даёт уверенность в себе и самодисциплину, то есть те качества, которыми я по природе обделён. А что до войны, то её нет уже двадцать лет и, очевидно, не предвидится: простое ношение же формы и погон никакой Толстой осудить не может. (NB: сделать ещё одну попытку повидаться с гр.)

Конечно, кавалерия это немыслимо. А-н видит меня в гусарском ментике, который будет напоминать ей о муже, но содержать-то меня она не станет. А сколько стоит служить в гусарском полку, даже пусть и не гвардейском – это нам превосходно известно. Да и о дисциплине там говорить просто смешно. Кроме того, кавалерии в наступающем столетии не будет – тут нет никаких сомнений: механическая техника будет пожирать лошадей как овёс.

Мои успехи в математике и (отчасти) в астрономии дают мне некоторый повод рассчитывать если не на Николаевское инженерное, то уж на Михайловское артиллерийское. Но артиллеристом мне быть уже не хочется, да и хотелось, признаться, исключительно из любви к Толстому. В инженеры же ужасно охота, да вот только хватит ли баллов? Есть ещё военно-топографическое училище, но как уверяет Мика, там заправляют содомиты (можно ли ему верить в этом?)

Как просто в этом смысле моим товарищам! Ромео – природный казак, его место как раз в кавалерии. Мика мечтает о военно-юридической академии, да только до неё придётся прослужить как-то три года; впрочем, Мике никакое училище нипочём. Коля Зосимов, как мы теперь знаем, и вовсе хочет по статской части. Остальные – исправная пехтура, разве что Кулаковский, Бахтеяров и Далмат немного поднимают головы выше строя.

Запишу, как обычно, некоторые их характеристики, чтобы через год свериться.

Ромео (простите, Роман Николаевич) всё так же дерзок, снисходителен и по-своему добр, хотя люди, не могущие прокрутить «солнце», всё ещё кажутся ему недочеловеками вроде готтентотов. В конце экзаменов уверял, что этим летом непременно должен познать плотскую любовь, но тут я согласен с Микой – человек предполагает, а Эрот располагает. Веселье, во всяком случае, обеспечено.

Мика по-прежнему то зол, то добр, сильно вытянулся и на мой взгляд, подурнел, по коже пошли угри – верный признак несчастной любви.

Зосимов невообразимо уныл, так же как в первый день нашего знакомства. Письмо из своего заштатного Успенска способен читать неделями. Зато он вёрстами цитирует Овидия в оригинале. Кроме того у него пробиваются усы и, вероятно, осенью он будет в этом отношении первым человеком в роте. Как бы ещё объяснить ему, что у него пахнет изо рта?

Бахтеяров, наконец, вспомнил, что он князь.

Далмат, потеряв отца, внезапно воспылал любовью к «родине предков», на которой никогда не бывал ни сам, ни кто бы то ни было из его родни. В голове одни Обреновичи, Карагеоргиевичи и прочее Косово поле. Не удивлюсь, если по выходе из корпуса отправится не в нашу армию, а в сербскую. Интересно, возможен ли для военного такой переход в иностранное подданство, пусть и дружественной нам державы?

Кулаковский так много говорил о своём вот-вот переводе в Пажеский, что у него будет очень плохой год. Это приятно[28].

Некоторые итоги лета (ничего, что до 1 сентября ещё три недели: раз я уезжаю, то лето можно считать делом конченым). С мая вырос на полвершка. Впервые испытал добровольное извержение семени (понравилось). Пробовал курить (понравилось) и ездить на велосипеде (не понравилось). Прочёл: “Что такое искусство?”, “Мужиков», “Нана”, “Жерминаль”, “Флаг родины», “Подвиги Жерара”.

P.S. Прошло уже девятнадцать часов как я опустил прокламацию в почтовый ящик Б-вых. Её я не видел, с ним успел столкнуться дважды – на лестнице и в мелочной лавке. Вежливо кивает, ничего не говорит. Неужели не прочёл? Или может быть – о небо – ОНА»?

47. Это уходит вместе с ним

В качестве наблюдательного пункта Маркевич выбрал кресло в передней – оказавшееся единственным, ибо второе красовалось перевёрнутым на террасе под внезапно выглянувшим тусклым, как полуимпериал, солнцем; неутомимая мадам успевала и провожать гостей, и приводить в порядок мебель. В этом ей помогал – впрочем, по обыкновению, скорее путаясь под ногами, – Николай Иванович, без конца бормотавший себе под нос что-то вроде «Как намусорено-то, как намусорено» и пытавшийся орудовать перьевым султаном с грацией годовалого карапуза. Маркевич рассеянно листал свою записную книжку с карандашиком в руке, время от времени оглядывая диспозицию поверх очков.

Доктор Веледницкий, появившийся в дверях, некоторое время наблюдал за этой суетой, а затем обратился к Маркевичу, точно они расстались в кабинете час назад:

– Что же, понравилось вам?

– Весьма, – ответил Маркевич[29]. – Как говорится, проглотил. Дадите ещё главу-другую?

– Непременно. Но не сейчас. Понимаете меня?

– Понимаю и принимаю, Антонин Васильевич. Что же, все разъезжаются?

– Кажется, да. Луиза уже два раза прибегала за бечевой и уточнить мои каракули в рецептах. У Лавровых в комнате такой грохот, словно они собрались прихватить с собой мою мебель, а Алексей Исаевич ещё ни разу за утро не вышел подышать сюда, как мы и наблюдаем. Ну вот вы с Владимиром Ильичом остаётесь, не так ли? Это очень хорошо. Вы не видели его, кстати? Он к завтраку так и не спустился. Это просто горе какое-то, а не постоялец, – Веледницкий улыбался и было видно, что никакого горя он не испытывает, а ровно напротив – премного доволен, что у него в пансионе живёт такой хулиган.

– Нет, со вчерашнего дня не видал.

– Он уволок отсюда Revue Neurologique, а я должен номер Фромантену, мы с ним вскладчину подписаны. И мадам сказала, что в комнате его нет – я имею в виду журнал.

– Интересно, зачем это ему? – задумчиво сказал Маркевич. – Довольно специальное издание, не так ли?

Веледницкий вместо ответа вышел на террасу, подхватил парное кресло, вернулся, водрузил его на место, то есть напротив Маркевича, и приземлился в зелёный рубчик обивки со всем изяществом, на которое был способен. Быстрым движением пригладил виски, огляделся и только потом сказал:

– Разумеется, основная аудитория журнала – врачи. Лекари нервных болезней, так сказать. Но было бы верхом опрометчивости полагать, что истинно культурному человеку там нечего читать. Вообще, дорогой Степан Сергеевич, психиатрия – соль медицины будущего. А сфера психическая – так сказать, квинтэссенция нашего понимания человеческого.

– Да? – Маркевич даже не пытался скрыть, что думает о другом, но Веледницкий сделал вид, что ничегошеньки не замечает.

– Бесспорно! – отвечал он. – Что важнее человеческого опыта? Да ничего. Только опираясь на свой опыт мы можем навсегда избавиться от идеалистического вздора, при этом не страшась тех областей, в которые классический материализм лезть боится.

– Опыт? – снова переспросил Маркевич. – Да, пожалуй. Вопрос, как вы его понимаете.

– Единственно возможным способом. Как вся наша жизнь есть ежесекундное взаимодействие между индивидуальным и коллективным, общественным, так и опыт бывает индивидуальным и социальным. И если второй тип можно назвать опытом физическим, то первый, внутренний – психическим. Во взаимодействии этих двух опытов и состоит наша жизнь. На исследование социального опыта я не посягаю – то дело философов. А вот индивидуально-организованный, психический опыт – сфера мне доступная. И я по мере сил пытаюсь ею заниматься – пусть и методами прикладными.

– Вы что же, пишете что-то, Антонин Васильевич?

– Есть грех, – улыбнулся Веледницкий. – Littera scripta manet.

– Et semel emissum volat irrevocabile verbum.

– Да полно вам, Степан Сергеевич. Небось посмеиваетесь всем пансионом над моей привычкой к латинизмам, – Веледницкий снова улыбнулся.

– Если только совсем немного, Антонин Васильевич, – к Маркевичу тоже вернулось хорошее настроение.

– Ничего не могу с собой поделать, – Веледницкий развёл руками. – Invia est in medicina via sine lingua latina.

– Не поспоришь. И что, много ли пищи для размышлений касательного этого «психического опыта» даём вам мы, ваши пациенты?

Веледницкий подскочил было, чтобы предотвратить опасное сближение Николая Ивановича с фарфоровой вазой, стоявшей около дивана в гостиной, но убедившись, что старик с султаном изменил свой маршрут и движется скорее в сторону террасы, снова опустился в кресло.

– Немало, – продолжил он. – Внутренний мир человека совершенно здорового и уравновешенного – простите, Степан Сергеевич, – в полной мере открыт лишь для него самого. Но любое, даже самое лёгкое нездоровье приоткрывает эту дверь, отодвигая шпингалет здравого смысла и поворачивая ключ в замке этических или религиозных рамок поведения.

– Лучше всего в таком случае, – заметил Маркевич, – заниматься подобными исследованиями прямо в аду. Вот уже где человек свободен ото всяких норм и условностей.

– Я не верю в ад как врач, – возразил Веледницкий. – Болью управляют наши нервы, а коли нет тела, следовательно, и нервов, я не могу понять, где источник страданий. Но я заболтался, а ведь мне пора. Увидимся позже.

– Куда это вы, Антонин Васильевич? – спросил Маркевич, удивлённый тем, что в столь трогательный час прощания хозяин пансиона норовит исчезнуть.

– В деревню, – махнул рукой Веледницкий. – Мадемуазель должна была убедиться, что на почте заказали шарабан, да забыла, негодная девчонка. Придётся мне сбегать. А то ведь не приведи бог, такой dies irae начнётся…

– Какой шарабан? – спросил Маркевич.

– Да для Анны Аркадьевны. Тот, что при «Берлоге» состоит, успел абонировать Алексей Исаевич каким-то немыслимым образом. А второй – разъезжий, держит тут один, немец, сидит около церкви обычно. Кто успел, того и счастье. А шарабан нужен. Не может же генеральша ехать в дилижансе?

– Действительно, не может, – сказал Маркевич, наблюдая спину быстро удалявшегося доктора.

Лавровы уезжали первыми. Отсутствие Веледницкого, кажется, не сильно их огорчило – во всяком случае, от предложения прервавшего свои танцы с султаном Склярова все же дождаться хозяина Лавров вежливо, но решительно уклонился. Ждать вечернего дилижанса он решительно не намерен, нет. Впрочем, он, разумеется, оставит Антонину Васильевичу записку. К записке Лавров присовокупил том «Тихих заводей» в роскошном тиснёном переплёте и вручил всё это Склярову.

Лаврова спустилась вниз чуть позже мужа и задержалась, едва шевеля губами, около багажа: его оказалось неожиданно много, одних шляпных коробок было штук пять. Этюдник покоился поверх всего, отдельно, и когда мадам начала выносить вещи на крыльцо – «возница ждать не будет пока вы там всё это загрузите, они этого не любят», – Лаврова взяла его в руки, не доверяя.

Лавров помялся с полминуты в дверях, но затем всё же сделал два шага по направлению к Маркевичу; тот встал и на рукопожатие ответил.

– Что ж, Степан Сергеевич. Везут, покряхтывая, дроги мой полинялый балаган… Отчего-то мне кажется, что мы более с вами никогда не увидимся.

– Я тоже так думаю, Борис Георгиевич, – ответил Маркевич. – Впрочем, признаться, и до сих пор наши шансы были невелики: однако ж, познакомились. Так что не зарекайтесь.

– Не буду, – кивнул Лавров. – В конце концов русских людей тянет в одни и те же места[30]. Послушайте, Маркевич. Помните, что я вам говорил тогда, в вашей комнате? Насчёт второго, парного револьвера? «Бульдога»?

Маркевич кивнул.

– Гостиница, в которой мы жили в Берлине, называлась «Регина». И там действительно изумительный земляничный пирог. Его пекут всего несколько дней в году, сразу после праздника Посвящения Пресвятой Девы, с которого в Германии и начинается сбор земляники… Собственно, в эти дни мы там и останавливались. Скажите, Степан Сергеевич, вы случайно не знаете, какое именно оружие было у Александра Ивановича, когда его, так сказать…

– Не имею ни малейшего представления, Борис Георгиевич.

«Я так наловчился врать за эти несколько дней, что, пожалуй, теперь буду долго отвыкать от этого навыка. Или не буду».

– Я уже готов поверить бог знает во что, – сказал Лавров. – Нет, мы не встречались с господином Тер-Мелкумовым в «Регине»… Вот вам загадка, Степан Сергеевич. Очередная и, уверен, не последняя. Разгадайте её. Ещё раз скажу то, что уже говорил: если кто и докопается здесь до истины, то это вы. Да. Как говорил Торквемада, отправляя на костёр одного из еврейских банкиров Изабеллы Кастильской, никогда не доверяй второму впечатлению о человеке; первому – можно. Не обижайтесь на сравнение.

– Полно, – ответил Маркевич. – Вас тоже раскусить непросто. Придётся взять у доктора «Тихие заводи» почитать.

– Покорнейше прошу простить – всего один экземпляр оставался, – развёл руками Лавров. – Впрочем, я вам вышлю с первой оказией, разумеется. Черкните открытое письмо в Петербург, в издательство Молошниковых, на моё имя. По обратному адресу и отправлю.

– Премного благодарен. Кроме шуток. Я вам не говорил? Питаю постыдную страсть к книгам с авторскими надписями. Да, но что же ваш секретарь?

– Ну, придётся мне теперь искать нового. Да и то, признаться, не сейчас. Жена требует горничную, и я с ней согласен: Романдия одно дело, Ницца – совсем другое. А кормить ораву слуг – как-то не выходит. Вы-то тут надолго?

– Ещё не решил. И курс не пройдён, и рукопись застопорилась, признаться, из-за всех этих потрясений.

– Да-с, потрясения. Это вы, Степан Сергеевич, верно заметили – потрясения.

Лавров помолчал, потом вдруг ещё раз протянул Маркевичу руку и сказал:

– Я не верю в его виновность. Я не испытываю к моему бывшему секретарю никаких тёплых чувств, скорее напротив – не доискивайтесь, почему. Но убийца Корвина? Нет, и ещё раз нет.

Он вышел из пансиона лёгкой походкой бывалого спортсмена – быстро, но вовсе не торопясь. Его жена, не поднимая на Маркевича глаз, последовала за ним. С улицы послышалось сдержанное ржание – это прибыл дилижанс до Эгля.

Знаменитые вуиттоновские чемоданы вниз спустила мадам – причём все в два захода. Сак, впрочем, несла Луиза, которая первым делом отправилась инспектировать крыльцо. Экипажа не было, и компаньонка направилась было наверх предупредить свою хозяйку, но Анна Аркадьевна в эту самую секунду появилась на лестнице собственной персоной. Она едва не столкнулась с Николаем Ивановичем, который, наконец, прекратил свою деятельность в качестве горничной и, водрузив «Тихие заводи» на колонку около дверей кабинета Веледницкого, отправился в сторону Ротонды. Мадам тоже исчезла – в буфетной.

Маркевич встал. Анна Аркадьевна смерила его взглядом, в котором Степан Сергеевич не увидел ничего, кроме того, что показалось ему суровым равнодушием матери к нашкодившему и никак не желающему раскаяться отпрыску. Никакие слова не шли ему в голову, пульс в висках отбивал мучительные секунды, Луиза, вернувшаяся в переднюю, тоже молчала. За дверью скрипнули колеса, и Степан Сергеевич, не таясь, с облегчением выдохнул.

Но это был шарабан для Шубина – с красными ободьями колёс, кое-где облупившейся лакировкой и зелёным почти не потёртым плюшем внутренней обивки; по местным меркам экипаж почти роскошный. Крыши, разумеется, шарабану не полагалось, и Маркевич (вместе с Луизой он вышел поглядеть на крыльцо) машинально возвёл очи горе. Дождь, кажется, не собирался, но до Эгля ещё нужно было доползти, и одному Богу было известно, в каком виде возница и его пассажир окончат свою поездку. Засим Степан Сергеевич снова водворился на террасе.

Возница оказался человеком немолодым, сухопарым и крепким, с густыми усами и недельной щетиной. Ни то ни другое не могло скрыть явного его внешнего сходства с папашей Пуленом, из чего Маркевич сделал (совершенно правильный, как выяснилось пару минут спустя) вывод о том, что коли шарабан состоит при «Берлоге», то править им должен родственник хозяина гостиницы, скажем, брат или кузен.

Алексей Исаевич спустился вслед за своим багажом, влекомым частью возницей, частью – неутомимой мадам, которая вынырнула на пять минут из буфета, а теперь снова исчезла. На владельце «Товарищества русских велосипедных заводов» был совершенно необъятного размера пыльник, в руке – трость; и то и другое Маркевич видел впервые. Шубин поклонился генеральше и Луизе (обе они с крайне недовольным видом обосновались в гостиной, заняв, в том числе, и освобождённое Маркевичем кресло), после чего в течение полуминуты сделал три вещи, которых от него никто уже не ожидал: внезапно изменил траекторию своего движения, пересёк гостиную и вышел на террасу, где притворил за собой стеклянную дверь, закурил сигару и совершенно спокойным образом обратился к Маркевичу:

– Что же, Степан Сергеевич, прощевайте. Отдохнули маненько – и будет. Домой пора. Скоро агенты с ярмарки вернутся, дела навалятся. Новую фабрику открываю в Богородском уезде. Лигерады хочу начать делать, пока Лейтнер не опередил. И коммерции польза, и обществу. Места там у нас глухие, прости господи, край света. А охоты хорошие – по торфяникам-то. Да только охотою сыт не будешь. И ситчиком тоже. Ситчик дело доброе, дед мой и отец им занимались, да вот беда, весь труд – примитивный. Навыков особенных от рабочего не требует. Времени у него много, учиться нечему – вот он и запивает. А там, где водчонка, – дело известное, добра не жди, сколько земских больниц ни строй. Мои мануфактуры – то совсем другая статья, тут от работника умения нужны, а то и грамота. Тут уж не запьёшь. Оттого и лезу в родные палестины. Не подачками нужно поднимать Россию – трудом. Будет где кусок хлеба снискать – всё у рабочего человека будет: и школа, и больница, и театр с синематографом. Да только не все это принимают. Ох, не все. С обеих сторон причём, ежели вы понимаете, о чём я. Но будить нас надо. Надо! Кого нагаечкой, а кого, извините, и бомбою. Иначе гиль, тьма. Пропадём под коростою тьмы и невежества, да, Степан Сергеевич. И не бояться ничего, да-с. Не бояться. Деньги – пустое, деньги – прах. Три дочери у меня, одну уж выдал, выдам оставшихся – и куда? Пускай зятья пропивают? Ну уж дулю. Вон, – тут Шубин швырнул пальцем себе за спину, в сторону пансиона и Ротонды, – лучше уже таким как он. Или Менису этому, хотя я его и знать не знаю. На дело! На страшное, кровавое, – но на дело! Чтобы полыхнуло, чтобы народишко думать начал – а не пора ли ему в свои руки брать что-нибудь тяжелее стакана. Корвин тоже так думал, полагаю. Оттого и помочь ему хотел. Да вот же дела… не успел. Только вот это и осталось. В прошлую среду получил. Мбда-с.

«Это же “Диалоги”. Пятый выпуск. Но это шмуцтитул, то есть страница вырвана из полного издания. Интересно, у него что, писчей бумаги не было? Чтобы на обороте записки писать. Вот это да, Степан Сергеевич, вот это тебе повезло так повезло».

– Вам это доктор передал?

– Что? А, нет. Парнишка один. Он тут крутится всё время, то хлеб развозит, то ещё что.

– А, малыш Жакар. Что же, он был у Корвина на посылках?

– Не могу знать, Степан Сергеевич, не могу знать. Кстати, этот же вопрос мне Фишер задал, он как раз со мной на террасе тогда был. Не могу знать, – в третий раз повторил Шубин. – Вы читать-то будете?

«А.И.!

Долг человека есть всеобщее счастье. Мера решительности, с который каждый принимается за это дело – вопрос частный. Я не делаю разницы между тем, кто метает бомбу, тем, кто укрывает у себя бомбиста и тем, чьим вспомоществованием существуют первые двое.

Энергию борьбы следует питать, и здесь не существует иного мерила, кроме открытого сердца дающего. Тем паче, что иной выход для Вас – будет унизительным для Вас же самого. Описанный Вами господин – точно зерно, которое то ли прорастёт, то ли нет, и уж точно последнее, что следует питать в наше время – это состязания в ловкости.

Сумму, Вами предложенную, приму с благодарностью, коли на то будет Ваша воля. Мой банкир – г-н Гутцвиллер в Базеле. Что же до предмета употребления этих средств, то, не боясь нарушить конспирацию, советую Вам в ближайшее время обратить особое внимание на новости из Италии.

ЛКД

P.S. Наша беседа представляется мне не только возможной, но и небезынтересной, но здесь всё зависит от состояния моего здоровья. Впрочем, тут я пребываю в весьма оптимистичном настроении».

– Что, любопытный документ? – спросил Шубин, когда Маркевич протянул ему записку. – А возьмите-ка его себе на память. Мне-то он более ни к чему. Музей моей фамилии им вряд ли украсишь, да пожалуй что и наоборот: попадёт не в те руки, хлопот не оберёшься. Ну-с, счастливо оставаться.

«Самая большая сумма денег, которую я держал в руках – вероятно десять тысяч рублей, плотный пергаментный пакет, который учитель велел передать боцману со шведской “Королевы Амалии”. Боцман – вопреки рисовавшимся мне с детства картинам – оказался вовсе не ражим детиной с серьгою в ухе, а щуплым, нервным, всё время оглядывавшимся человечком семитской наружности. Пакет он торопливо спрятал за пазуху, так же торопливо передал мне акулий зуб в медной зеленоватой оковке – что-то вроде расписки. Была ослепительная лунная ночь, большая редкость в то время в Петербурге, и от того, что его можно ясно разглядеть, боцман нервничал ещё больше. Десять тысяч рублей. Примерно столько Тер и хотел получить от Шубина на свои “состязания в ловкости”. Сколько Шубин предложил Корвину? Не десять же, это смешно. Пятьдесят? Сто? Ста тысяч мне хватило бы до конца моих дней и на реализацию всех моих замыслов. Впрочем, не факт, ибо жить я собираюсь долго.

Почему я не удивлён тому, что записка, которую я держу в руках и, которая, несомненно, написана Корвином – если только не предположить здесь заговор во главе с малышом Жакаром – и рукопись второго тома “Геркулины” написаны разными почерками? Веледницкий говорил, что работать над “Геркулиной” Корвин начал около семи лет назад. Левшой же заделался в прошлом году. Но я читал чистовик, которому как раз около года. И потом, доктор не утверждал, что Корвин совершенно перестал пользоваться правой – он сказал, “практически перестал”. Всё сходится. Или нет?»

Кучера обоих шарабанов чуть не подрались из-за места прямо напротив калитки, суетился прибывший со вторым экипажем Веледницкий, помогая усаживаться генеральше, Шубин уже восседал – широченная серая спина – Луиза торопливо затягивала что-то ремнём в багаже, мелькнула мадемуазель, маленькая корзинка оказалась в ногах Анны Аркадьевны, последний гостинец на дорогу. Лошади – крестьянской стати, но совершенно некрестьянской сытости – наконец, обрели своих возниц на облучках и резво тронулись по коричневой жиже дороги на запад: генеральша первой, Шубин – за ней.

48. «Некоторые впечатления д-ра О. Бумке от доклада профессора О. Блейлера на собрании Немецкого общества психиатров» (Revue Neurologique, № 3/1908)

(Данная глава может быть читателем пропущена, так как её краткое и исчерпывающее содержание приведено несколькими главами ниже. – Прим. авт.)

…Схизофрения (Dementia praecox). После того, как из «функциональных психозов» был выделен прогрессирующий паралич, за которым сами собою последовали другие органические формы, теоретическая психиатрия в течение семидесяти лет совершенно беспомощно стояла перед хаосом наиболее часто встречающихся душевных болезней. Не было известно, какие симптоматические картины между собой связаны; видно было, что из острых состояний одни выздоравливали, другие переходили во «вторичное слабоумие» и «вторичное помешательство», однако не было известно, какие именно. На практике, правда, ставили прогнозы, не так удачно, как сейчас, но все же не наобум, если при этом опирались на личный опыт, основанный на внимательном наблюдении; однако прогноз не имел теоретического обоснования, а если имел, то ложное. Первый, кто с сознанием определённой цели и ведущего к ней пути пытался выбраться из тумана, был Кальбаум; он определённо заявил, что обычные симптоматические группы, которые считали болезнями, большую часть представляют лишь «болезненные состояния», и что за ними надо искать настоящих болезней. В качестве настоящих болезней он счёл себя вправе выделить кататонию, гебефрению и гебоид, кроме того, он уже подметил внутреннее родство этих по внешности столь различных форм. Однако проведённые им границы были слишком узки; каждый на основании своего опыта должен был их переступать. Вслед за этим профессор Крепелин в 1896 году выделил две принципиально различные группы: психозы, ведущие к слабоумию (позднейшая dementia praecox), и периодический психоз (позднее маниакально-депрессивный). В то время как последний представляет болезнь, острые синдромы которой могут совершенно пройти, первая группа включала в себя в начале те острые психозы, которые переходят во вторичные состояния. (…) Прогноз отдельного приступа периодического психоза можно сказать, всегда хорош, а прогноз отдельного приступа dementia praecox вовсе не всегда плохой, так как в очень многих случаях, когда обострение стихает, лишь небольшие изменения психики свидетельствуют о болезни.

…Итак, dementia praecox может остановиться в любой стадии, многие её симптомы могут в значительной степени или совсем сгладиться; однако, если она идёт вперёд, она ведёт к слабоумию и к слабоумию определённого характера.

Выделение маниакально-депрессивной группы и группы dementia praecox представляет наиболее значительный успех, какой когда-либо оказывала систематическая психиатрия. Лишь оно дало возможность изучать большинство функциональных психозов с точки зрения патологических единиц. Наряду с ними имеется, правда, неопределённое количество «функциональных» психозов, место которых ещё совершенно неясно. Однако относящиеся сюда случаи относительно редки; лишь разграничение двух больших групп дало прочную точку опоры, которая в свою очередь даёт возможность взяться за упомянутые менее многочисленные психозы. Прежде все попытки были безнадёжны. Путаница психиатрической диагностики была так велика, что не было двух авторов, которые с одним и тем же именем связывали бы одно и то же понятие, и во время дебатов по этому вопросу регулярно один другого не понимал. Так как, кроме всего, и название dementia praecox давало повод к недоразумениям (болезнь не обязательно ведёт к слабоумию и не всегда наступает преждевременно), я предпочитаю название схизофрения.

…Симптоматика. Из основных симптомов особенно важны расстройства ассоциаций. Нормальные сочетания идей теряют свою прочность, их место занимают всякие другие. Следующие друг за другом звенья могут таким образом не иметь никакого отношения одно к другому.

Аутизм. Схизофреники теряют контакт с действительностью, в лёгких случаях мало заметно, кое-когда, в тяжёлых случаях целиком. (…) Больные устно и письменно предъявляют бесчисленные желания, на которые они вообще не ожидают ответа, хотя часто речь идёт о ближайших потребностях, например о выписке. Они требуют, чтобы их выпустили, сотни раз на день берутся за ручку замка, а когда им раскрывают двери, они и не думают уходить. Они настойчиво требуют, чтобы их посетили; когда посетители наконец приходят, больные не обращают на них никакого внимания.

Воля. Большая часть больных страдает слабостью воли, в смысле апатии и недостаточной выдержанности воли. К этому часто присоединяется капризное упрямство. Иногда всё же больные могут с большой энергией преследовать определённую цель, так что получается прямо гипербулия. Иногда воля обнаруживает ненормальную твёрдость в преодолении боли, например при самоистязании.

Задержки тормозят, конечно, кроме мышления также желания и их выполнение. Характернее всего, однако, внутренний раскол воли. Больные одновременно хотят противоположных вещей, или, когда они хотят что-либо сделать, появляется встречный импульс, или же новый импульс идёт вразрез; субъективно воля кажется несвободной.

Аномальная аффективность. Схизофреническое слабоумие получает свою характерную печать, прежде всего, от расстройства аффекта; равнодушие с одной стороны, необузданные аффекты – с другой; затем от расстройства ассоциаций: неясность и бесцельность, стремление к побочным путям ведёт к недостаточным, неверным, бессмысленным, странным, смехотворным результатам. Однако и у тяжёлых схизофреников многие ассоциации протекают ещё правильно. Схизофреник может не сложить двухзначных чисел и тут же вслед затем извлечёт кубический корень. Тяжёлое схизофреническое слабоумие отличается от более лёгкого не столько тем, что поражает и простые функции, сколько тем, что задачи, с которыми больной не справляется, становятся качественно больше, безотносительно, лёгкие они или трудные. Так называемое исследование интеллекта может дать превосходный результат, и всё же больной может оказаться абсолютно неспособным правильно управлять собой даже в простой обстановке. Он может хорошо разобраться в философской статье и не понимать того, что нужно вести себя хорошо, если желаешь выписаться из больницы. Там, где задеваются комплексы больного, с ним не столкуешься, он не чувствует грубейших противоречий ни в логике, ни в повседневных реальных представлениях. Схизофреник не слабоумен вообще, но он слабоумен по отношению к определённому моменту, определённой констелляции, определённым комплексам.

Литературные и художественные произведения определённо выраженной схизофрении носят на себе большей частью характер чего-то бессмысленного, странного; нередко это прикрывается пустым пафосом. В отдельных случаях небольшая степень отклонения от нормы придаёт произведению искусства своеобразный интерес; кроме того, больные могут высказать истины, которых здоровый не решится преподнести в столь обнажённом виде. Не так уж редко схизофреническое возбуждение в начале даёт известный импульс к поэтической работе и даже известное умение, которого раньше не было.

…Поведение. Поведение схизофреника определённо вытекает из расстройства аффектов и ассоциаций. Где аффекты понижены, там больной ничего или почти ничего не делает, а где больной во власти аутизма, там он перестаёт обращать внимание на внешний мир. Случаи средней тяжести отмечены недостатком инициативы, отсутствием определённой цели, невниманием к целому ряду факторов действительности, разлаженностью, внезапными выходками и странностями. В более лёгких случаях больные ведут обычный образ жизни; от поры до времени бросается в глаза какая-нибудь ненормальность. Во всех случаях замечается извне недостаточная мотивировка многих отдельных поступков, равно как и всего отношения к жизни.

…Речь и почерк. У большинства схизофреников речь не представляет ничего особенного, однако у наших больничных больных нередки расстройства этой функции. Часто влечение к речи претерпевает изменения: больные говорят много, причём часто без разумного основания и без того, чтобы что-нибудь этим сказать; другие вовсе перестают говорить (мутизм) и делают это по разным основаниям: иногда больные говорят, что идеи греховности не позволяют им разговаривать. То обстоятельство, что имеются бредовые идеи как раз такого содержания, в свою очередь основано на другой более отдалённой причине, например, на негативистических стремлениях. По временам задержки мешают речи. Однако наиболее важной основой длительного мутизма является тот факт, что больные потеряли контакт с внешним миром и им нечего ему сказать.

…Течение болезни. Невозможно описать все варианты течения схизофрении. Наблюдаются почти все возможные комбинации течения, однако раз развившееся сильное слабоумие уже не проходит. Всё же особенно часто повторяются два типа: хроническое течение с начала до конца, требующее многих лет для развития, или выявление болезни в виде острого приступа, после которого остаются «вторичные» дементные или параноидные состояния. Однако острый синдром не вызывает обязательно усиление слабоумия, а с другой стороны, слабоумие и образование бредовых идей могут прогрессировать также в промежутках между острыми приступами и после них. Совсем хронически протекают простая схизофрения и некоторые формы кататонии, затем типичные формы параноида.

При всяком течении могут в любой момент наступать ухудшения, однако, если болезнь тянется уже 20–30 лет, эти ухудшения появляются довольно редко. Полное затишье наблюдается у коечных больных не часто. С течением десятилетий обычно можно констатировать ухудшение слабоумия. У многих из числа более лёгких больных, живущих на воле, болезнь, видимо, дальше определённой высоты не идёт.

Улучшение тоже может наступить в любой стадии; однако оно, главным образом, касается добавочных симптомов. Само по себе схизофреническое слабоумие, собственно говоря, не проходит. Острые синдромы однако, само собой понятно, имеют тенденцию исчезать; хронические галлюцинации и бредовые идеи тоже могут стушёвываться, однако это наблюдается реже.

Небольшая часть больных настолько «излечивается», что лишь очень тщательное исследование открывает ещё некоторые признаки болезни: известную раздражительность, неполное освобождение от бредовых идей, некоторые странности и т. п. Во всяком случае «социальное выздоровление» наблюдается не так редко. (…) Сумеречные состояния проходят тем лучше, чем они чаще. К сожалению, мы помимо этого не имеем в начале болезни других точек опоры для прогноза длительности.

…Лечение. Большинство схизофреников вовсе не нужно лечить, или во всяком случае не в больницах. (…) Следует предостеречь против всех дорогостоящих курсов лечения, ибо пользы от них никакой.

…Состояния общей нервной возбудимости (а не возбуждение собственно) часто поддаются действию брома. В случаях, когда толчкообразное ухудшение прошло, а больной всё ещё не может избавиться от бредовых представлений, импульсивных действий или от страха перед жизнью и работой, иногда хорошо помогает перемена места, только не курорт, приучающий лентяйничать…

49. Круг чтения цензора Мардарьева

24 июля (6 августа) 1908 г.

Шуринька!

Я еду в Италию! Это вышло само собой. У меня 20 фр. с собою – но это ничего, один день в Генуе, несколько часов у моря и обратно в Берн. Мне даже нравится эта стремительность. Поезд встал по узкой долине Роны. Отвесные стены – скалы и лес завешены облаками. «Они» ничего не знают – пока, конечно.

Addio!

Ося.

* * *

Милый Владимир Алексеевич.

Много раз я собирался к Вам и на скачки и утром, как Вы писали. Но все не собрался, потому что продолжал вести свою идиотскую бродяжническую жизнь (почему-то милую мне!). Теперь наконец у меня лихорадка, чему я очень рад, потому что последнюю неделю уж очень отвратительно и безвыходно тоскливо чувствовал себя. Ну, до свиданья. Если обстоятельства сложатся лучше, чем я думаю, я уеду в деревню августа 10-го, а до тех пор мы увидимся, может быть, с Вами. Хотелось бы прийти к Вам или видеть Вас у себя. Пожалуйста, поклонитесь от меня Нонне Александровне.

Любящий Вас Александр Блок

* * *

Письмо поверенного в делах в Париже от 6 августа (24 июля) 1908 г.

Г. Пишон, которого я видел одно мгновенье на вокзале, по его приезде с президентом республики, назначил мне свидание на сегодняшнее утро, но потом он отложил разговор до завтра. Таким образом с сегодняшней почтой я ничего не могу отправить вам интересного, за исключением донесения о событиях в Вильнёв-Сен-Жорж, которые сильно занимают правительство и возбуждают общественное мнение.

Турецкие дела возбуждают здесь смешанное чувство изумления, симпатий и опасений, в котором и сами французы с трудом могут разобраться. На парижской бирже турецкие ценности падают в течение нескольких дней. С одной стороны, нельзя отрицать, что младотурецкое движение и провозглашаемые им принципы находят сочувственный отклик в прессе, во французском обществе и в правительстве. В качестве иллюстраций я прилагаю к этому письму вырезку из Temps, в которой дается отчет об аудиенции младотурецкой депутации у председателя совета министров.

Следует отметить, что, несмотря на то, что младотурецкие комитеты в течение многих лет имели своим местопребыванием Париж, их деятельность не обратила на себя особенного внимания французского правительства, и то, что произошло за последние недели в Македонии и в Константинополе, явилось совершенной неожиданностью для французских политиков и дипломатов.

Неклюдов.

IV. Ристалище

50. О чём думали в деревне Вер л’Эглиз около полудня 7 августа 1908 года

«Латук по сорок раппов уже. И филе опять мало привезли. По миру я так, конечно, не пойду, но прежнее золотое времечко ушло, как ни крути. По триста франков в месяц больше выходить уж не будет никогда. А гостиницу нужно подлатать. Ту, угловую комнату, что течёт постоянно, уж сколько как закрыли? Год? А ведь как раз одной-двух постоянно не хватает; гости-то попёрли как мухи. Да-а, тут-то и выходит то на то: латук дорожает, а гостей больше. Значит, кто-то на этом латуке – ну, например, на латуке – разбогател и приехал к нам сюда денежки тратить. Хитрая механика! Ну да сейчас, думаю, народу ещё прибавится. Вон их сколько примчалось давеча. Одних газетчиков человек десять. Правда, большинство сразу в пансион направилось. Да только там им ничегошеньки не обломилось. Мадам Бушар говорит, что доктор держит настоящую оборону, хозяйкам велел никого постороннего далее порога не пускать, а гостей попросил с ни с кем не разговаривать. Как это можно заставить гостя держать язык за зубами, коли он того не хочет? Ну да русские, известное дело. У них там порядки строгие. Да, не пустил, значит, доктор никого. Часть уехало с пустыми руками, ночевать-то, кроме как у меня негде, а последние свободные комнаты заняли те, кто поумнее, кто сперва решает на новом месте обустроиться как следует, а только потом уж приниматься за дела. Вот эти двое, стало быть, и поумнее. Один, правда, по-французски ни бум-бум, зачем приехал – бог весть. Но тоже шныряет, вынюхивает что-то, на почту каждый час заходит. Да и в аптеке побывал уже раз пять.

Мэтр Фромантен это неплохо придумал: ничего дельного не рассказывать, но со всем соглашаться. Говорят, месье Корвина убили? Так точно, говорят. Говорят, полиция уже схватила убийцу? Да, что-то такое слышал. А кто он? А кто ж его знает. А судебный следователь ещё не приезжал? Да вроде не приезжал. Стало быть, тело ещё здесь, в деревне? Должно быть, так. А где же именно? Понятия не имею, не у меня на кухне уж точно; ещё пива будете? И аптекарь, и почтмейстер, и бакалейщик, и патер – все отвечают точно так. Конечно, заседания совета в час пополуночи у нас никогда не бывало – да и во всём кантоне про такое не слыхивали, а должно быть, и во всей республике. Я-то ладно, я всегда ложусь заполночь, а вот Фромантена, беднягу, пришлось будить. Но тут уж никто потом охулки не положил – инспектор был крайне убедителен в своей маленькой речи. Да, дела. Таких дел отродясь тут не бывало – да и не будет больше никогда».

* * *

«Чёрт побери этого педераста Шульце. Ему там в Берлине кажется, что Цюрих, Берн, Женева, Лозанна – это всё одно и то же. Совсем мозги заплыли от винища. «Что вам стоит? Поезда в Швейцарии ходят прекрасно, через полдня будете на месте. Вы же наш корреспондент, вот и езжайте. Дело, судя по телеграммам, наклёвывается громкое». Что громкое, это я сразу понял – такое количество нашего брата в одном месте в Швейцарии я видал только когда в Цюрихе судили Фрика. Суетятся, как тараканы, бегают по всей деревне. Да только от их беготни, может, какой толк и есть, а от моей – шиш. По-французски-то я не говорю. Ну то есть, в ресторане или отеле объясниться смогу, в конторе дилижансов не пропаду и даже в здании парламента. Но то парламент, а тут – натуральная дыра, даром что битком набита туристами. Но не спрашивать же у них перевода. Аптекарь, хитрая сволочь, наверняка отлично владеет немецким, но едва услышав меня, начал плести такую несуразицу, да ещё с таким диким акцентом, что хоть святых выноси. А ведь он здешний бургомистр и наверняка знает дело во всех подробностях. Почтмейстер же и вовсе при виде меня поспешно укрылся в задней комнате, помощник же его – совершеннейший дегенерат, это сразу видно, вне зависимости от того, понимает ли он немецкий или нет. Телеграмму, правда, принял – да мог бы и не принимать, что я толкового напишу? Что известный анархист Корвин-Дзигитульский, уединённо живший в деревне Вер л’Эглиз в коммуне Ормон-Дессю, в швейцарском кантоне Во, действительно, судя по всему, был убит неизвестным лицом? Так за вычетом слова «действительно» всё это было в самой первой телеграмме отсюда, переданной французским агентством печати. Никаких новых подробностей, ни свидетелей, ни даже полицейских, расследующих это дело, – ровным счётом ничего не удаётся разузнать. Господи, насколько было бы проще иметь в Женеве ещё одного корреспондента, раз уж моей дорогой Nachrichten Zeitung так до смерти необходимо знать, что происходит в этой занюханной Швейцарии. Ну или по крайней мере держать здесь человека, говорящего одновременно по-немецки и по-французски, а меня отправить домой, в Мюнхен, где мне самое место. Нет, я не спорю, в зимнем спорте есть своя прелесть, да и Цюрих в целом ничем не хуже Мюнхена, разве что поменьше. Но чёрт побери, здесь же ничего не происходит, а я всё-таки первым делом криминальный репортёр, а потом уж бытописатель лыжных курортов. И вот стоило произойти чему-то действительно интересному – и я бессилен из-за глупой жадности остолопа Шульце и его драгоценных издателей. “Нанимать швейцарца мы не можем, а немец, говорящий по-французски, уж простите, старина, стоит вдвое дороже вас, Прёмель”. Спасибо за откровенность, скотина. Спасибо за откровенность».

* * *

«Невозможно вообразить себе деятельность менее осмысленную, чем горные прогулки. Человек вообще не должен жить в горах, это лишено какого бы то ни было практического смысла. Человек не баран. Ему свойственно передвигаться по плоскости, изредка преодолевая водные преграды. Движение человека по вертикали – от лукавого. То же, впрочем, касается и воздухоплавания, хотя бы mon prince им и увлечён. Но от аэроплана мне отвертеться удалось и, надеюсь, удастся в дальнейшем. А вот от треклятого скалолазания – нет, увы. Головокружение, боязнь высоты – “ты же лейтенант, хоть и переименованный зачем-то в шталмейстеры. Какое у тебя может быть головокружение?” А вот такое, mon prince, самое обыкновенное. Как только поднимаюсь выше ста футов, воротит с души – ничего не поделаешь. Бог, создавая Курляндию, эту лучшую из земель на свете, отчего-то не снабдил её горами. А кто мы такие, чтобы посягать на замысел Творца? Однако нужно одеваться и спускаться вниз. Закончил ли mon prince с этим бледнокожим дурачком? Чёртов наряд. Пальто, плед, пелерина. Сейчас август. На Балтике я бы даже искупался, а тут – полчаса пешком вверх от деревни и уже холодно, как на Новой Земле. Мне так отчаянно идёт беж, а вместо этого приходится наряжаться, как опереточный убийца из “Кончино Кончини”. И эти проклятые заусенцы. Ближайший порядочный маникюрный оператор находится даже не в Женеве… Но чего не сделаешь ради долга и ради дела.

Дела. Отец учил меня, что развлечение не может быть работой, оттого столь презренны ремёсла паяца, сочинителя, музыканта. Это было, конечно, неправильно. Он вообще был довольно косным человеком, отец, – в сочетании с болезненной честностью это и не позволило ему подняться выше вице-губернатора. Развлечение развлечению рознь – добротно придуманный и осуществлённый кунштюк и рассеет скуку, и послужит поучительным примером. Здесь мне пока не удалось добиться такого результата, однако время ещё есть. Ленивый ум не способен даже развлекаться должным образом – а уж что-что, а на леность мы оба пожаловаться не можем…»

* * *

«Ловко я догадался сперва снять комнату, а только потом приступить к работе. В результате нас осталось только двое – да и то этого немчика из Цюриха не стоит принимать в расчёт. Вряд ли он сумел выяснить даже имена причастных к происшествию лиц. А вот моя записная книжка полна, да и телеграммы весьма подробны. Итак, что же мне удалось выяснить точно? Попробую систематизировать – ибо я, несомненно, буду писать об этом деле книгу. Надо бы спросить ещё кофе. Владельца пансиона зовут доктор Антонин Веледницкий и он тоже, как и покойный Корвин, русский. Впрочем, весь пансион так и называется – «русским», ибо специализируется именно на этом сорте туристов. Доктор Веледницкий невролог, и не из последних, как это с очевидностью следует из того факта, что ему удалось получить практику в нашей стране. В пансионе есть и один постоянный постоялец – месье Сеглярофф или Секлярофф, кажется, он политический эмигрант. Тело Корвина нашёл местный горный проводник месье Канак. Расследование ведёт инспектор Целебан – он не местный, кажется, тоже из Женевы, но это не точно. Тело Корвина всё ещё находится здесь, в Вер л’Эглиз, в ожидании судебного следователя. Где именно – тайна, которую не знают даже местные. Но судя по ироничному замечанию владельца гостиницы месье Пулена, «но уж не в моей кладовой» – вполне возможно, что именно в ней. Пулен – живописный малый, образчик нашего провинциального трактирщика, прям и глуповат. Он несомненно знает куда больше, чем говорит, как и аптекарь Фромантен – он же местный синдик. Я скупил у него, должно быть, весь запас строфантовой настойки, но всё-таки сумел выудить главное: по некоторым сведениям, полиция уже схватила убийцу. Правда, кто он – никто не знает. Кроме, разумеется, инспектора Целебана, который с ловкостью циркача пока что уклоняется от общения со мной. Ну да ничего, никуда не денется. И не таких людей в своей жизни я, пользуясь как раз полицейской терминологией, “раскалывал”.

Так или иначе мне не за что себя упрекнуть. Мои сведения не только подробны, но и весьма точны – факт немаловажный. Несомненно, жители кантона Женева – да и вообще все читающие по-французски – располагают сейчас самой полной информацией об этом деле. Можно даже предположить, что мои заметки перепечатывают сейчас от Нью-Йорка до Петербурга. Что ж: слава приходит только к человеку трудолюбивому».

* * *

«Не худо бы отнести ботинки к башмачнику – да только нет у нас в деревне башмачника. Теперь уж до Всех святых – раньше не получится вырваться в Эгль. Да и с деньгами будет получше. Конец страды, как сказал бы отец. И дед, и прадед. Интересно, что бы они подумали, если бы узнали, чем занимается Шарль Канак? Нет, конечно, проводник в наших краях – ремесло вполне себе почтенное. И в старые времена существовавшее. Да только в нашем роду никаких проводников до меня отродясь не было. Как говорил тот русский? “Крестьянин никогда не видит неба, потому что не поднимает головы”? Это он правильно заметил. Можно даже разбогатеть, можно построить дом – хороший дом, такой, какой оставил дед отцу. Но неба они не видали ни разу. Да, нигде так не думается, как в горах. Руки сами делают своё дело – забить колышек, протянуть верёвку, поддержать, показать. А голова занята другим. До тридцати лет жил, как ветер. Ну да ничего, теперь наверстаем. Жизнь, можно сказать, только начинается. Одно плохо – башмаки совсем вида не имеют. А вечером – секция. Смеяться не будут, но всё равно – неловко как-то. И почему у нас в деревне нет башмачника?»

* * *

«Ну вот, не сдержался, обругал возчика. Хотя, в сущности, сам виноват: грязища здесь по осени от века, а осень в этом году наступила как-то неожиданно рано. Из дилижанса всегда следует выбираться аккуратно. Выпью-ка я кофе. Под него всегда хорошо думается, хотя кофе у Пулена не чета не только тому, что подают в самом паршивом женевском кафе, но и даже тому, что варит мать. Но у матери не посидишь спокойно. Итак, что же я позабыл? Словесный портрет разослан. Все станции от Женевы до Эгля предупреждены. То же касается и почты. Уведомить всех кучеров пассажирских дилижансов, конечно, нет никакой возможности, но по крайней мере, кто ездит сюда из Эгля, – в курсе дела. Впрочем, сомневаюсь, что он осмелится воспользоваться дилижансом; поезд – дело другое. Хотя Канак, конечно, прав: несколько дней, а то и пару недель Фишер вполне может отсидеться в какой-нибудь горной хижине. Их здесь за последние десять лет понастроили порядочно. Всё для туристов, будь они неладны. В каждой есть топчан и печка, и запасец дров и свеча, а кое-где даже соль и консервы. Пришёл, переночевал, поел, оставил всё в прежнем виде и ушёл. Проверить хотя бы те, что известны Канаку, – никаких сил не хватит, не дадут мне столько людей ни в Эгле, ни в Лозанне. В Женеву же, а особенно в Берн, обращаться совсем не хочется. Подождём пару дней, никуда он не денется, этот чёртов русский».

51. Меч, рассекающий волос

– Тут неразборчиво, – сказал Маркевичу почтмейстер, возвращая в окошко бланк телеграммы.

– Да? – Степан Сергеевич близоруко сощурился над листком. – Действительно. Малая Морская, вот так правильно.

– Нет, – сказал почтмейстер, – второе слово в тексте. Suivrai или survivrai?[31] Адрес-то этого вашего Статистического общества я уже хорошо запомнил.

– В самом деле? – рассеянно спросил Маркевич, исправляя. – Поразительная память. Я отправлял телеграмму по этому адресу… когда же? Во вторник? И вы запомнили? Поразительно.

– Ну с одного раза, может быть, и не запомнил бы, хотя на память действительно не жалуюсь, – ехидно ответил почтмейстер. – Но уж с третьего-то точно. Не каждый день у нас телеграммы в Санкт-Петербург отправляют, да ещё и в такое занятное учреждение, как статистический клуб.

– Общество, – машинально поправил его Маркевич. – Статистическое общество. Но я отправлял только одну телеграмму.

– Вы да. Да ваш соотечественник ещё одну. Правда, ему бы больше пошло отправлять телеграмму в Касабланку или Алеппо – я имею в виду, что он более на турка смахивает, нежели на русского. Понимаете меня?

– И когда это было? – спросил Маркевич, даже не пытаясь сбросить предательский липкий холод с хребта.

– А за день до вас. В понедельник, прямо с утречка. Первый пришёл – а ведь я, знаете ли, рано открываюсь, в семь, никак не позже.

– А кому именно, не запомнили?

– Да никому. Как и вы – просто на адрес.

«Пока я спал после ночи, проведённой за письменным столом, Тер отправлял телеграмму моему учителю. Или не ему? В обществе работает полтора десятка человек, любой из них мог оказаться его корреспондентом. Тот же Ермолаевский ведёт обширнейшую переписку, его интересы простираются от Сванетии до Прованса. Да нет, таких совпадений не бывает. Только учитель знает, что такое на самом деле Статистическое общество, только он понимает смысл скучных отчётов, посылаемых на Морскую со всех уголков России и из-за её пределов, держит в руках все нити. И такой человек, как Тер, мог быть связан в обществе только с ним. Что в ней было? Догадаться нетрудно. Если бы в воскресенье работала почта, Тер помчался бы сюда сразу, как только узнал об исчезновении Корвина. Но какое дело до Корвина моему учителю?» Маркевич обнаружил, что стоит на центральной площади Вер л’Эглиз. Собственно, площадью её можно было назвать при наличии изрядного воображения, которым Степан Сергеевич не обладал. Между церковью и «Берлогой» не сумела бы пройти маршем рота солдат в шестиштыковом строю. Люди, одновременно выходившие из церкви и из почты, могли приветствовать друг друга не громче, чем если бы они сидели за соседними кувертами. Почтовая карета и пассажирский дилижанс разъезжались здесь только благодаря виртуозному искусству своих возниц.

Церковь, древняя, приземистая и основательная, как сундук в спальне мадам Марин, понравилась Маркевичу. «В ней есть что-то от дома, а храм и должен быть домом для верующих. В каком-нибудь соборе Святого Петра ты чувствуешь себя гостем, причём нежеланным. Маленьким, раздавленным и совершенно ничтожным. Если бы бог существовал, он презирал бы даже готические соборы с их дерзко попирающими небеса шпилями, не говоря уж о скучной математике ренессансных церквей и приторной лёгкости барочных. Только тут, в какой-нибудь бывшей римской конюшне, надстроенной башней с крестом, ему было бы уютно».

Маркевич задрал голову, чтобы получше разглядеть колокольню, и по своему обыкновению не замедлил шага. Возмездие, как всегда, не заставило себя ждать – Степан Сергеевич сходу на кого-то налетел, едва не сбив с ног, но всё же не сбив.

– Чёрт побери!

Маркевич не успел даже извиниться и тем более сообразить, что сказано это было на языке родных осин – пострадавший (который вовсе не пострадал) оказался тем самым русским, с головы до ног одетым в чёрное, которого Маркевич третьего дня окрестил Подшкипером. Тот улыбался, всем своим видом показывая, что ничуть не раздосадован, – даром что два продолговатых перевязанных шнурком свёртка лежали у его ног, а секунду назад, несомненно, были в его руках. Улыбка, впрочем, была из тех, которые хочется тут же забыть, – словно у кобры, полностью готовой к последнему убийственному прыжку и от того совершенно удовлетворённой, почти счастливой.

Маркевич бросился подбирать, но чёрный человек опередил его на мгновение, ловко подобрав своё имущество так, что Степан Сергеевич даже дотронуться до него не успел. Тогда Маркевич, наконец, извинился.

– Полноте, сущие пустяки!

– Разрешите представиться…

– А я вас знаю, – неожиданно сказал чёрный, – вы Маркевич. Из «Нового Эрмитажа». Мне здешний мэтр рассказывал. Да, впрочем, вы все там теперь знаменитости. А я…

Но назваться он не успел, потому что из дверей «Берлоги» вышли Патрон и давешний усач, что выбегал в залу с револьвером в руке в тот памятный день, когда нашли тело Корвина. От дверей до того места, где стояли они с Подшкипером, было едва-едва шагов десять, но за эти десять шагов с Патроном и усачом сумела произойти разительная перемена. В течение первых пяти шагов это были двое серьёзных мужчин, что-то оживлённо обсуждавших на ходу. Вернее, говорил и жестикулировал один усач, Патрон же с сосредоточенным видом смотрел себе под ноги, слушая и пару раз кивнув с одобрением. На шестом шаге словно по команде они оба посмотрели вперёд – и увидели Маркевича в компании с Подшкипером. Зрелище это, очевидно, несколько поразило обоих, потому что Патрон тут же натянул на лицо улыбку – ещё менее искреннею, чем у Подшкипера, а усач преобразился совершенно. Если бы Маркевич сейчас записывал бы свои впечатления, он не нашёл бы для описания произошедшей с усачом перемены лучшего слова, чем «просиял». Усач точно увидел давно ожидаемого друга – и оттого не может скрыть своей радости. Маркевичу на долю секунды даже показалось, что тот готов распахнуть ему свои объятия – и успел подумать, не знакомы ли они. Но нет, помстилось.

– А вот и господин Герман! – почти заорал усач и принялся трясти Подшкиперу руку, не отводя при этом взгляда от Маркевича.

Их, наконец, представили друг другу.

– Господин Маркевич из «Нового Эрмитажа». Да-да, из того самого. Господин Михайловский, мичман Гвардейского экипажа в отставке, – ни Подшкипер ни Патрон более не улыбались, и оттого даже показались Маркевичу более дружелюбными.

– А я Таланов. Георгий Аркадьевич Таланов. Коллежский советник – тоже, увы, в недалёком прошлом, – весело сказал усач. – Вот и познакомились! (Маркевичу показалось, что он даже подпрыгнул чуть-чуть). – Русские люди заграницею должны держаться друг друга, не так ли. Ухо востро и чтобы никаких помарок в счетах. Вы уже завтракали, Степан Сергеевич?

– Увы, – ответил Маркевич («когда это я успел назваться по имени-отчеству?»). – В «Новом Эрмитаже» это делают едва ли не на рассвете. Собственно, я бы уже, наверное, сидел за обеденным столом, да у нас сегодня печи не топили: все разъехались, хозяйки взяли на полдня выходной.

– Да-а, для обеда в «Берлоге» ещё рановато. Впрочем, по-русски здесь всё равно не отобедаешь, – заметил Подшкипер.

– Отчего же, – живо отозвался Таланов, – можно попросить поросёнка зажарить. Как в печи, конечно, не выйдет, да всё не луковый суп. И шнапс у хозяина преотличнейший. Сливовица есть, абрикосовица, грушовица, яблоне… В общем, всё есть. А? Соглашайтесь, господин Маркевич. Часа через полтора уже будем вкушать, так сказать.

– Благодарю покорно, – улыбнулся Маркевич. – Доктор лишит меня койки, ежели узнает, что я ем свинину и пью водку.

– А мы ему не расскажем, – серьёзно ответил Таланов. – У взрослых мужчин на вакациях должны быть свои маленькие тайны.

– И всё же я откажусь.

– И от кофе тоже? Ну и нравы в этом вашем «Эрмитаже»! Вас там случайно на ночь в кельях не запирают аки монасей на Святой Горе?

– От кофе не откажусь, – улыбнулся Маркевич. – Отслужу постом и молитвой.

«Мы болтаем уже полчаса, второй кофейник на исходе. Сандвичи здесь превосходные… Вернее, болтает один Таланов, да отставной мичман изредка вставит слово-другое. А Подшкипер ушёл, не допив и первой чашки. Мол, нужно написать несколько писем, чтобы успеть к дневной почтовой карете. Как же его назвали-то? Мгновенно вылетело из головы, что ж такое.

Поразительно, что моих собеседников совершенно не интересует дело Корвина. Они даже уверены, что убийца уже пойман – об этом Таланову якобы сказал папаша Пулен. Кроме того, по мнению Таланова, раскрывший дело инспектор – умнейший человек, нам бы таких в сыскную полицию. Мичман вежливо поинтересовался, видел ли я Корвина, но даже мой рассказ не произвёл на них особенного впечатления. Зато о строительстве железнодорожного тоннеля, который вот-вот соединит общину с остальным цивилизованным миром, они говорят с таким жаром, как будто собираются провести в Вер л’Эглиз остаток своих дней.

Трудно сказать, как корректно назвать это качество, или, вернее, умение, но сколько бы они о себе ни болтали, ничего толком я про них не узнал. Таланов, разумеется, в точности совпадает с описанием незнакомца, который сперва тёрся около пансиона, а потом пытался снять у доктора койку. Но он этого совершенно не скрывает и жалеет только, что завтра, самое позднее послезавтра, ему уезжать, а так бы он, несомненно, предпринял ещё одну попытку, тем более что и свободных комнат теперь предостаточно. Куда он едет? Пока что в Женеву, затем, вероятно, в Париж, что и является конечной целью его гран-вояжа. Ведь деньги имеют свойство заканчиваться, а Париж есть Париж. А то так и умрёшь, не побывав. Михайловский на это заметил, что в Париже можно превосходно устроиться за совсем смешные деньги и с завтраком. Особенно если ты с багажом – тогда можно в кредит прожить чуть ли не неделю, пока не пришлют деньги из дома. Кстати, это совершеннейшая правда – вот только не выглядит отставной мичман человеком, которому приходилось так столоваться. Однако бьёт полдень. Пора и честь знать».

Вежливым, но безукоризненно твёрдым был отказ Таланова принять от Маркевича франк. «Не обижайте меня, Степан Сергеевич. Это же я вас пригласил». Было решено отобедать в «Берлоге» на следующий день, причём Таланов вызвался самолично явиться в пансион, чтобы ни у Маркевича, ни у доктора не было соблазна сослаться на диету и распорядок дня. «И доктора позовём. Мне тут скучно отчаянно. В горах у меня головокружение, да ещё и дождь этот треклятый. Хорошо хоть сегодня с утра развиднелось».

– Вы обратно, в пансион, господин Маркевич? – спросил Михайловский, и Степан Сергеевич вдруг сообразил, что мичман впервые за эти три четверти часа соизволил обратиться к нему непосредственно.

– Да, пожалуй, нет. Пойду прогуляюсь.

52. Перестановка утверждения и отрицания

Маркевич любил гулять в одиночестве. Это были самые счастливые минуты в его жизни – он мог беспрепятственно предаваться размышлениям и даже разговаривать сам с собой вполголоса (по этой причине в любом городе – от Киева до Берлина – неизменно избегал людных улиц, где на его бормотание непременно обратили бы внимание). Размышления Маркевича всегда были диалогом с самим собой, вернее – с внутренним своим шутом, имевшим дурацкую привычку ставить под сомнение любые идеи и опровергать очевидное; спорить с ним Маркевич предпочитал по-настоящему, вслух.

Выйдя из деревни, он направился не прямо к пансиону, а выше, в сторону гор, рассчитывая сделать некоторый крюк и потратить на обратную дорогу не четверть часа, а минут сорок. Он прошёл мимо дома матушки Целебан (о чём, разумеется, даже не догадывался), мимо аптеки Фромантена (единственного важного учреждения Вер л’Эглиз, находившегося не на центральной улице, – Фромантены жили в этом доме лет триста, и аптека, разумеется, была устроена тут же, на первом этаже), ещё пары домов – тут-то деревня и кончилась.

(«Итак, глава “Геркулины” и записка для Шубина написаны разною рукой. Или двумя разными людьми или, что более вероятно, одним и тем же человеком, но правою и левою. Факт любопытный, но вряд ли могущий пролить на что-то свет. Алиби Тера бесспорно, да и не стал бы он убивать из-за отказа в деньгах на свои увлечения. Тер искал провокатора. Нашёл ли он его?

Лавров. Тут интереснее. Тер не жил в “Регине”, я писал ему на частную квартиру, Моренштрассе, 9. Запомнил, потому что Mohrenstraße – это Мавританская улица, а если “о” написать с умлаутом, Möhrenstraße – улица станет Морковной. Зачем ему понадобилось врать доктору? Тер, разумеется, был асом конспирации, но такая скрытность нелогична. Неужели Лавров всерьёз думает, что его “бульдог” мог быть украден Тером? Нет, это чистой воды безумие. Но и совпадений таких не бывает. Да и откуда у Тера такая роскошно отделанная машинка? На эту сумму три нагана можно купить, вероятно, а Тер, как ни относись к его горно-велосипедным кунштюкам, был человек весьма и весьма практический»).

Звук, заставивший Маркевича покинуть «чертоги разума», как он это называл вслед за злоязыкой Александрин, был неприятным, клацающим и одновременно каким-то хрустальным, что-то среднее между молоточком ювелира и звоном разбивающегося стекла. Звук этот мозг Маркевича не опознал, но это было и не нужно, потому что в пяти шагах от себя Степан Сергеевич обнаружил велосипед, а на нём – Ульянова всё в том же костюме и шляпе, в которых он приехал в пансион и – эта деталь бросилась Маркевичу в глаза первым делом – в уморительных старых чёрных гамашах поверх брючин. Гамаши, разумеется, предназначались для защиты от брызг грязи и, столь же несомненно, принадлежали покойному мужу мадам Марин – представить такое убожество в гардеробе доктора Веледницкого Маркевич решительно не мог, а то, что Ульянов притащил их с собой в багаже, – тем более.

Велосипед был явно тоже у кого-то взят в Вер л’Эглиз напрокат: допотопный, с рулём-рогами и прежёстким потрескавшимся сиденьем. Ульянов управлялся с ним мастерски: ехал, не как это всегда делал Маркевич, не отрывая глаз от переднего колеса, а уверенно и даже дерзко. Тормозя около Степана Сергеевича, Ульянов даже оторвал руку от руля и приветливо ему помахал: трюк этот показался Маркевичу самым натуральным лихачеством.

– Гуляете? – голос у Ульянова был запыхавшимся, отчего этот вопрос, совершенно риторический и даже бессмысленный, показался Маркевичу особенно до обидного глупым. Однако он ответил.

– Вот и славно, – продолжал Ульянов, спешившись. – Не возражаете против моей компании? Вы куда, в пансион? Прекрасно, прекрасно. Только вы слишком забираете, нужно немного вернуться и взять левее, так, чтобы шпиль церкви был всё время на виду. Нарочно не торопитесь? Я так и думал. Места, тут, конечно, изумительные. Я на рассвете поднялся, даже хозяйки спали ещё. Не хотите бутерброд? Я вчера потихоньку раздобыл. Совершенно свежие, однако. То ли сыр тут особенный, то ли хлеб, то ли и то и другое. И подушечку вот прихватил, да. (Тут Ульянов показал прижатую к седлу немного смятую серую думку.) Посидел с полчаса вот сейчас, полюбовался. Да, изумительные места. Интересно, есть у нас такие? Вы бывали на Кавказе? Ах да, конечно. И что, лучше или хуже?

Да, Маркевич любил гулять в одиночестве. Но от такого общества отказаться не мог.

– Там другое, Владимир Ильич. Больше камня, меньше зелени. Невероятно живописно, но – другое. И не так цивилизованно, разумеется. Тут куда ни пойди – через десять минут на телеграфный столб натолкнёшься.

Они двинулись по указанной Ульяновым тропинке; велосипед его арендатор катил по земле столь же лихо, как и когда сидел верхом: одной рукой держась то за руль, то вообще за сиденье.

– Да, Степан Сергеевич, цивилизация и горы. Я ведь, в сущности, мало знаю Россию. Симбирск, Казань, Петербург, ссылка – и почти всё. Что там в нашем неврологическом заведении? Я нарочно сбежал чуть свет – третьего дня, когда все вдруг решили разъехаться, да не вышло, такой грохот стоял, что ни поработать, ни почитать.

Шмуцтитул пятого выпуска «Диалогов» Ульянов осмотрел без видимого интереса. (Велосипед пришлось положить прямо на траву.)

– Да, занятно. Деньги взял, а личной аудиенции не удостоил.

– Сколь я понял, деньги Шубин тоже не успел перевести. Но не в этом дело. Видите ли, доктор Веледницкий дал мне прочесть рукопись второй части «Геркулины». Вернее, одну главу.

– Второй части? А она существует?

– Да, существует. Так вот: записка написана абсолютно другим почерком.

– Да что вы говорите… – Ульянов был слегка озадачен. – И какое же всему этому объяснение?

– Бог весть. Веледницкий упоминал, что последнее время Корвин ни с того ни с сего начал писать левой рукой. Правша, пишущий левой рукой, инстинктивно начинает наклонять буквы влево, здесь же, как мы видим, всё обыкновенно, а значит…

– Да ничего это не значит, – отмахнулся Ульянов. – Я в своё время практиковался в писании левою рукой. Из конспиративных соображений. Так вот: если в первые попытки буквы действительно норовили завалиться влево, точно анархист, то парой-тройкой упражнений всё это отлично излечивается. Да, почерка разные, хотя и нельзя сказать, что неотличимо. Но все буквы склоняются туда, куда нужно[32].

– Владимир Ильич, простите мне мою бестактность, но… Тер ведь был вооружён?

– Что? А. Понятия не имею. То есть лично я ему никакого оружия не вручал. Но коль скоро речь в конце концов зашла об эксе… сами подумайте.

Маркевич – длинная травинка в зубах, рассеянный взгляд – ничего не сказал, и они снова двинулись по тропинке. Медянка, серебристо-стальная несмотря на своё имя, с тёмной полосой вдоль тела лениво пересекла им путь – ей, как и людям, не нравилась эта бесконечная, никак не проходящая сырость. Ульянов на секунду остановился, внимательно посмотрел, как змея скрылась в корнях шиповника, а потом вдруг сказал:

– Я прочёл вашу статью, – он похлопал себя по карману (и действительно, Маркевич заметил там краешек рукописи), – дельная статья. Весьма дельная. Я не зря поверил данным мне относительно вас рекомендациям.

– Чьим рекомендациям? – удивился Маркевич. Он ещё думал о медянке и не сразу вернулся – ни в движение, ни в мысль.

– Ммм… неважно, чьим. Не хотите ли поучаствовать в одном издательском дельце? Я бы составил вам протекцию. Мартов и Потресов сейчас готовят широчайшее издание под названием «Общественное движение в России в начале XX века». Книженция обещает быть презанятной. Первый том, кажется, уже в наборе, но это пустяки, так как он предварительный. А вот во второй том, как мне кажется, обстоятельный очерк о Корвине не помешал бы. Да-с, совсем не помешал.

– Это весьма лестно, Владимир Ильич. Я бы, разумеется, хотел.

– Я напишу Мартову. Хоть он и вонючка.

– Благодарю вас сердечно.

– Не за что, не за что. У меня на вас виды, вы забыли? Так вот. Хороший очерк о Корвине нужен. Да и Гранату тоже. Правда, эту вот вашу статейку они, конечно, не напечатают. Да и я бы не стал.

Маркевич как будто налетел на столб. Он остановился и воззрился на Ульянова с изумлением.

– Ну-ну, – сказал Ульянов, сходя с дороги, чтобы пропустить пароконную повозку (Маркевич замешкался и его лишённые гамашей брюки тут же оказались забрызганным по колени). – Что это вы? Ну посудите сами. Давайте разберём. Подержите машину.

Он вытащил из кармана рукопись, расправил листы, и тут Маркевич заметил, что его рукопись исчёркана вдоль и поперёк красным и синим карандашом.

– М-м-м, так… Ну про Аккерманский уезд можно оставить, хотя решительно непонятно, как этот факт характеризует мировоззрение героя. Я родился в Симбирском, и что проку? Но допустим. Морской корпус. Это важно. Образование закладывает идейные основы на всю жизнь – хотя нам известны и примеры, когда люди и из Пажеского становились революционерами. Но не более ли важно указать, что учился Корвин во время тех самых либеральных реформ, которые значительно изменили дух военно-учебных заведений? Кстати, здесь у вас фактическая ошибка. В шестидесятые годы корпус назывался Морским училищем.

Маркевич сглотнул слюну, но ничего не ответил.

– «Здесь он обратил на себя внимание командующего отряда контр-адмирала Бутакова и по протекции последнего вскоре назначен исполняющим должность помощника русского военно-морского агента в Париже». Чем обратил? Неизвестно? Ну так и не пишите про адмирала. Хотя совершенно нетрудно взять соответствующий том того же Граната и уточнить, что корвет «Яхонт» в 1869 году присутствовал на церемонии открытия Суэцкого канала. Факт сам по себе примечательный, хотя, опять же никакой пищи для понимания идейного развития Корвина не даёт. «Охваченный порывом». Это вы сами выдумали?

– Это написано у него в «Диалогах», Владимир Ильич.

– Так укажите это! Сошлитесь! Вдумчивый читатель сам разберётся, верить ли этим словам Корвина. Про приговор, румына, посольство – всё вычеркнул. Ни к чему это. Ну-с, подходим к главному. «Вероятно, в этот период начали формироваться его взгляды, в ту пору близкие к Юрской федерации». Не «вероятно», а совершенно очевидно! Даже я, Корвином интересовавшийся мало и давно, читал его «Письма из Сент-Имье», которые вы вовсе отчего-то не упомянули. Там бакунизм первостатейный, чистейший бакунизм – и лезет он из каждой строчки. «В 1875 г., повинуясь, вероятно, тому же знакомому порыву принял участие в боснийском восстании». Опять «вероятно»! Степан Сергеевич, это статья для энциклопедии, а не магистерская диссертация по ранее неизвестной научной проблеме! Тем более что его участие в восстании, как и остальные приключения – дело тёмное, о чём вы совершенно справедливо пишете ниже. А вот о чём вы совершенно не пишете – так это об истоках его, будь он неладен, анархо-этатизма. Как он дошёл от беспримесного классического бакунизма к той ерунде, которой теперь забиты головы у его поклонников? Это, это самое важное, а не то, что он получил какие-то деньги «от неизвестного источника». Что в нём неизвестного, кстати? Всем это известно – Скляров дал. Наследство своей американской жены. Про деньги вы пишете, а про идейный генезис Корвина – ни слова! Между тем Энгельс не просто придумал термин «анархо-этатизм», он указал – и совершенно блестяще указал – что «анархизм» и «революционность» Корвина это наносное, внешнее, мишура. А вот его уважение к государству – нутряное, природное, классовое. Клас-со-во-е, слышите?! Корвин не смог полностью порвать со своим классом, скольких бы там наместников он ни убил или не попытался убить. Лассалем тут даже не пахнет.

«Хоть бы дождь опять пошёл, что ли», – с тоской подумал Маркевич, разглядывая небо. «Так и умирают со стыда, наверное».

Они снова медленно шли по дороге, серый купол Ротонды мелькнул в отдалении; пансион, впрочем, был ещё не виден.

– Взгляды Корвина вы излагаете, в основном, правильно, – наконец, сказал Ульянов и в голосе его Маркевичу почудилось что-то вроде извинений. – И большое влияние «Геркулины» в пропаганде корвиновских идей отмечено верно. Но опять же!

Ульянов снова остановился, прислонил велосипед к бедру, полез в карман за рукописью, принялся нервно перебирать листы.

– Вот! А, нет. Вот. «Радикально-коммунистической Пифагории, основанной на принципах чистого анархизма». Вы пишете статью для энциклопедии, которую будет читать врач в Смоленске, присяжный поверенный в Тифлисе, инженер-путеец в Иркутске, какой-нибудь студентик в Казани или Харькове. Эти люди могут не разбираться в тонкостях «измов». Не объясняя ничего, мешая в одну кучу радикализм, анархизм, коммунизм, вы их только запутываете. В то время как вам предоставилась уникальная возможность донести ваши знания и ваши идеи со страниц пусть не бесцензурного, но вяло и благодушно цензуруемого издания. Издания массового, энциклопедии! Как можно было не воспользоваться такой возможностью, чтобы объяснить, что между теми и этими, как бы там не разделял их автор, нет никакой принципиальной разницы, что и те и другие – анархисты, порождение буржуазной цивилизации, чучела революции, враги пролетарьята! Нет, и ещё раз решительно нет: такую статью печатать нельзя. Переделайте[33].

Они были уже у пансиона. Ульянов прислонил велосипед к калитке, но внутрь не вошёл, поднявшись по ступенькам прямо на террасу, в этот момент пустовавшую. Подтащил к краю террасы два плетёных кресла, после чего вопросительно уставился на Маркевича. Тому ничего не оставалось, как присоединиться.

– Вы поступили, как младенец, – Ульянов точно не прерывал своего монолога. – Получить такой прекрасный шанс для пропаганды – пускай в завуалированной форме – наших взглядов и так с кондачка к этой работе подойти. Что прикажете с вами делать, если даже вы не понимаете всей важности легальной агитации!

– Отчего же, – ответил Маркевич, – вполне понимаю. Правда, сдаётся мне, что сейчас в России не самая благоприятная почва для наших агитаций.

– Чушь! Чушь и маловерие. Да что ж такое – с одной стороны, нетерпеливые петрушки, на всех углах голосящие о том, что агитировать – значит попусту тратить время, ибо надо, видите ли, действовать. С другой – люди вроде вас, грозящие вот-вот впасть в панику из-за того, что всего-то-навсего сорвалась самая первая попытка. Да и то сказать – «не удалась». Вот и ко мне прилипло это определение, а ведь оно, Степан Сергеевич, сугубо неверно.

– Ну как это «неверно», – улыбнулся Маркевич. – Считать девятьсот пятый год успехом – это, знаете ли…

– Знаю. Знаю! А вот вы – знаете ли вы, сколько теоретической литературы, первоклассной марксистской литературы было издано в России в период революции? Да, пускай в основном переводной, но что же за дело, если она хороша? Такое количество марксистских идей, в такой короткий срок брошенных в девственные, почти незатронутые социалистической агитацией массы, – оно, знаете, не переваривается сразу. Но это зерно не пропало. Оно посеяно, оно проросло и растёт. И оно даст плоды – может быть, не завтра, не послезавтра, а несколько позже, мы не в силах изменить объективных условий нарастания нового кризиса, – но непременно даст. И это тоже исход нашей первой революции, которую вы походя объявили безделицей, даром что пролили на ней свою кровь.

Доктор Веледницкий возник, как обычно, из ниоткуда. Маркевич готов был поклясться, что доктор сменил галстук: утром на нём был темно-фиолетовый, с тонкой розовой диагональю, сейчас же – бордовый однотонный. Маркевич подумал, что Веледницкий сейчас единственный человек на много вёрст вокруг, одетый в шёлковый галстук с булавкой.

– Что, товарищи, опять изнуряете себя голодом, пользуясь тем, что сегодня у нас только холодный стол? – весёлым голосом спросил их обладатель галстука с булавкой. – Ай-яй-яй. Ну да ничего. С завтрашнего дня обычная жизнь вступает в свои права, и подобного самовольства я вам более не спущу! Не желаете ли чаю? Сейчас четверть третьего. Давайте устроим настоящий файв-о’клок, но пяти часов ждать, разумеется, не будем.

И сочтя, по обычаю, молчание знаком согласия, добавил:

– Жду вас ровно в три в гостиной. Да-да, в гостиной, что-то мне надоела эта теснота.

– Файв о’клок, полюбуйтесь на этого англомана, – рассмеялся Ульянов, когда Веледницкий скрылся внутри дома. Интересно, где он провёл сегодняшний день?

– В Эгль мог съездить, например.

– Мог, – задумчиво сказал Ульянов. – Определённо мог. Чай-то пить пойдём? Признаться, я не любитель прерывать хорошую беседу ради печенья.

– А я, честно говоря, проголодался, – улыбнулся Маркевич. – Вероятно, это и называется «нагулять аппетит». Да и действительно, без обеда остались. Так что не вижу причины отказываться от столь любезного приглашения.

– Да, чего-чего, а любезности в нашем докторе хоть отбавляй.

– Вы что-то перестали питать симпатию к Антонину Васильевичу.

– Что? А, нет, – рассеянно сказал Ульянов. – Нет. Теперь, когда вся буржуазная пена, так сказать, схлынула, я чувствую себя здесь гораздо комфортнее. Но вы неправы вот в чём: я не могу сказать, что питал и питаю к Веледницкому какую-то особенную приязнь.

– Мне казалось, вы отзывались о нём как о дельном человеке, – заметил Маркевич и закурил, едва ли не впервые не спросив у Ульянова разрешения.

– Да как вам сказать, Степан Сергеевич. Кое-что полезное он, безусловно, делал и делает. Даже если не считать этого пансиона – учреждения для нас всех очень подходящего. Правда, думаю, что пансион этот прекрасно известен и швейцарской полиции, а она, безусловно, сотрудничает с нашей родимой. Но это приемлемые издержки. В пятом году на баррикадах он работал в Москве как врач. Вы с ним не встречались там?

Маркевич помотал головой.

– Отзывы были хорошие, – продолжал Ульянов. – Человек он не трусливый, во всяком случае. Выправил немало поддельных свидетельств об освобождении от призыва, ставил диагнозы, помогавшие товарищам получить паспорт и выехать за границу якобы для лечения. Да и деньгами помогал как мог. Но, – Ульянов помолчал, – этого мало. Этого чертовски мало. Самое страшное это то, что Веледницкий – человек без базы. В голове, я имею в виду. Базы теоретической нет, основы. Он человек настроения. А это опасно. Его избрали на Четвёртый съезд, а он не поехал – занят был здесь, в пансионе. Заметьте, ни одного нашего товарища, да что там нашего – никого, имеющего отношение к борьбе человека, хотя бы и вшивого эсера, в тот момент в пансионе не было. Это мы доподлинно установили. Однако же – не приехал. На съезд!

– Я тоже, как вы знаете, не поехал…

– Вы – дело другое. Вам нужно было бежать из-под надзора, выправлять паспорт или добывать поддельный, навлекать неприятности на родных. В то время как уважаемому Антонину Васильевичу довольно было лишь взять билет от Лозанны до Берлина, а оттуда – до Стокгольма. Чего проще!

Они помолчали. Ульянов извлёк из кармана что-то вроде толстой зубочистки со скошенным острием и нимало не смущаясь присутствия собеседника принялся сосредоточенно чистить ногти. Маркевич снова закурил, с сожалением заметив, что коробка почти пуста.

– Без базы, говорите, – задумчиво сказал он. – Мне кажется, в нашем движении – я имею в виду в самом широком смысле – невозможно без базы. Пусть самой завалящей, пусть ошибочной. Революционером становятся от ощущения всеобщей неправды кругом – но это только первый, самый первый шаг. Следующий – читать, учиться, впитывать. Никто этого не может избежать, даже наш доктор, сколько бы раз в день он ни менял галстук.

– Как вы сказали? – хмыкнул Ульянов. – Галстук? Ах да, он и правда избыточно тщательно одевается, на мой взгляд. Но даже это не грех, по сравнению с теоретической беспомощностью.

– Ну какие-то познания у него, безусловно, есть, – заметил Маркевич. – Немножко путаные, конечно. Давеча прямо вот в этом кресле он рассуждал о психическом опыте и его отношении к опыту физическому.

– Что-что? – Ульянов немедленно перестал заниматься своим туалетом и уставился на Маркевича. – О психическом и физическом опыте?

– Совершенно верно.

– И что же именно он говорил?

– Ну, я не особенно запомнил, признаться. По мне, это какие-то сапоги всмятку. Что, дескать, психический опыт суть опыт индивидуально-организованный, а физический – продукт коллективного, социально-организованного начала. И что только в слиянии этих двух опытов и постигается вся полнота жизни.

– Так и сказал? – ошеломлённо спросил Ульянов. – «Полнота жизни состоит в слиянии психического и физического опытов»?

– Ну или в «единстве». Говорю же, я думал о другом и слушал вполуха. Тем более что все эти рассуждения доктора имели, как мне показалось, своей целью в очередной раз показать свою исключительность как врача: дескать, «психическое» это не только про болезни, на этом весь мир держится. А что?

– Ничего, – сказал Ульянов. – Ничего. Разве что сразу видно, что вы маловато читаете.

Маркевич снова обиделся и снова не стал этого скрывать:

– Что же я пропустил из новинок марксистской литературы?

– Неважно, – ответил Ульянов. – Потом, позже. Ваше сообщение очень интересно, Степан Сергеевич, оно характеризует нашего доктора с совершенно неожиданной стороны.

– Вы не подозреваете его ни в чём?

– Вы всё об этом… Нет, Веледницкий, разумеется, не провокатор. – Ульянов всё ещё думал о своём. – Я уже описывал вам примерный портрет человека, которого искал Тер. Напомнить? Нет? Ну согласитесь, что ни под одну характеристику Веледницкий не подходит. Он неплох в партии на своём месте. Был неплох, вернее, коль скоро от активной борьбы отошёл совершенно. Как и вы, батенька.

– Владимир Ильич!

– Шучу, шучу, – он оживился. – Кстати, вы знаете партийный псевдоним Веледницкого? Ну вернее, так-то он «товарищ Ляхов» – довольно прозрачный намёк, коль скоро он откуда-то из западных губерний. Но другой его псевдоним смешной – «Бабка». Да-да, «Бабка». Так он подписался один раз в «Новой жизни», да так и повелось.

– Не знал, что он сочиняет.

– Сочиняет, сочиняет. Более бойко, впрочем, нежели глубоко, но определённый дар есть. Довольно ловко имитирует народный язык эта «Бабка» – было якобы письмо из деревни. Андреева рассказывала мне, что хохотали всей редакцией. А после этого были «письма» от инспектора народных училищ, митрофорного протоиерея, гимназиста старших классов, даже от кулака – и всюду очень точная, хоть и подделанная интонация. Но с мыслями, конечно, победнее. А революционер без мыслей – это полреволюционера.

– А Фишер?

– А что Фишер? Я его не знаю. Видел один раз, за ужином, пока вы хворали. Он за всю трапезу не проронил ни единого слова. В своей партии он даже не на третьих ролях, а я слишком уважаю свой мозг, чтобы забивать его сведениями обо всех эсерах и кадетах, которые существуют на этом свете. Ну ладно, ладно – я слышал о нём немного. Ничего интересного, просто боевик. Правда, в их «Боевой организации» он вроде бы с самых первых дней. И на еврея он что-то не очень похож, разве что темноволос. Но это уж к делу совершенно не относится.

– У него был роман с Лавровой. Был, а может, и есть.

– Что-что? – Ульянов приподнялся на локте, во второй раз за этот день ошарашенно посмотрел на Маркевича, а потом расхохотался, хлопнул себя ладонью по колену. – Роман?! Вы имеете в виду плотское увлечение? Вот у него – с нею? Скажите пожалуйста, чего только в жизни не бывает. А вам это откуда известно?

Маркевич рассказал.

– Мбда, – Ульянов потянулся, с приятным хрустом, но мысль его, вновь ухваченная, казалось, за кончик, вернулась в прежнее направление. – Эсеры всё же поразительный народ. Такой замах был в пятом году, такие амбиции! А чуть прижало – всё. И началось: террор, террор, террор. Я вовсе не против террора, нет. Террор – вполне почтенная форма революционной борьбы. Но – только одна из форм – и не самая важная. Революцию так не делают. А они этого не понимают, заладили как попугаи. Да ещё и деньги готовы брать у кого угодно. Вы читали в «Знамени труда»? Они открыто призывают жертвовать им средства всех – всех, понимаете, до кадетов включительно. Мол, вы же сами и воспользуетесь плодами нашего террора. Нечего сказать, нашли союзничков. А всё почему?

Ульянов поднял вверх указательный палец и выждал паузу, но не дождавшись никакой иной реакции Маркевича, кроме пристального взгляда, продолжил:

– Интеллигенция. Говно. Разложили себя собственной классовой моралью и больше ничего. Так что эта ваша история про Фишера очень хорошо его характеризует. В одной руке револьвер, в другой, извините…

Маркевич заставил себя улыбнуться:

– Мы с вами тоже не из рабочих. Да и вообще – что плохого в союзе пролетариата и людей умственного труда?

– Бросьте вы эту демагогию, Степан Сергеевич. Она с головой выдаёт в вас человека, потерявшего точку опоры. Вы правда не видите разницу между нами, партией рабочего класса, и этим интеллигентским кружком с динамитом и накладными бородами?

– Да отчего же, вижу.

– Недостаточно чётко видите, раз позволяете себе такие рассуждения.

– Возможно. Но я вижу также, что интеллигенция бежит из партии. В то время как союз с интеллигентами уж точно никакого вреда рабочим не принесёт.

– Аполитично рассуждаете! Интеллигенция бежит из партии? Туда и дорога этой сволочи. Партия очищается от мещанского сора, а роль рабочих профессионалов растёт. И это замечательно. Союз рабочих с интеллигенцией, да? Это – неплохо, нет. Скажите интеллигенции, пусть она идёт к нам. Ведь, по-вашему, она искренно служит интересам справедливости? В чём же дело? Пожалуйте к нам: это именно мы взяли на себя колоссальный труд поднять народ на ноги, сказать миру всю правду о жизни, мы указываем народам прямой путь к человеческой жизни, путь из рабства, нищеты, унижения. Что до классового происхождения, то само по себе оно ни о чём не говорит – вспомните Энгельса. Классовое мировоззрение – вот что важно. И каждый порядочный человек может и должен воспитать в себе это мировоззрение. Не имеет значения, кем был его отец. Энгельс тратил свои капиталы на революцию – и даже если бы он не внёс в неё ничего большего, а просто остался бы фабрикантом, жертвующим средства для борьбы, это уже было бы немало.

– Эдак вы и господина Шубина в революционеры запишете.

– Не юродствуйте. Конечно, Шубин – наш классовый враг. Это бесспорно. Да, он много нам помогал – ну точнее, не совсем нам, меньшевикам. Так что братья Викуловы в этом смысле мне симпатичнее, если только может быть симпатична подобная толстопузая мерзость. Буржуйчики! Царствие Небесное всё купить хотят, не у попов, так у нас. Но это всё же меньшая мерзость, чем то, что вытворяют эсеры: покупать – одно дело, а вот пытаться продать свои услуги всякой сволочи вроде кадетов и миллионщиков – совершенно другое. Не удивлюсь, если уже и продают, да с расписками: обещаем, мол, не забыть впоследствии, дорогой товарищ капиталист. Мерзость и ничего больше.

– Ой ли, Владимир Ильич? Перед вашим приездом – я вам не рассказывал, кажется, – случилось у нас тут маленькое чаепитие для своих. И на нём доктор – который вовсе не эсер – довольно-таки здраво рассуждал о пользе, каковую могут принести после революции люди вроде Шубина. И думается мне, он прав – а ведь таких шубиных и викуловых немало, не могут же они быть все неискренними.

– После революции? Что значит «после революции», товарищ Янский? – строго сказал Ульянов, и Маркевич снова растерялся.

– После победы революции, Владимир Ильич, я только это имею в виду.

– И что же наступит после, как вы выразились, «победы революции», по-вашему?

– Порядок, Владимир Ильич. Тот самый справедливый порядок, власть пролетарьята, при которой все ныне угнетённые слои общества обретут своё утерянное веками достоинство, а эксплуатирующий класс – если он, конечно, не перекуётся – исчезнет, словно его и не было никогда.

Ульянов хмыкнул, да так громко, что проезжавший в этот момент мимо пансиона велосипедист – судя по костюму, местный – дёрнул от неожиданности рулём и едва не съехал с дороги в канаву. Ульянов привстал, убедился, что с тем всё в порядке, и только затем продолжил:

– Вам бы, дорогой мой, книжки писать. В ярких обложках. Для детишек, ещё не отягощённых светом просвещения. В качестве, так сказать, предварительного самообразования. Пафос, слог – дети это любят. Ну-ну, что вы всё время дуетесь. Послушайте, Степан Сергеевич, послушайте и зарубите себе на носу: плохо, очень плохо – просто настоящая беда, если люди, желающие быть революционерами, забывают главное. Наиболее нормальным порядком в истории является порядок революции. Победа революции в России не просто не означает её окончания в мировом масштабе – это само самой разумеется, это должно быть понятно даже вам. Нет. Даже победа мировой революции не означает конца революции как таковой. Попробуйте это понять, как бы алогично это не прозвучало. Здравствуйте, Николай Иванович. Вы тоже на чай?

Николай Иванович Скляров выглядел уставшим, точно всё время после разъезда гостей провёл в утомительной горной прогулке. Он и одет был – Маркевич видел его таким впервые – в свитер и башмаки на толстой подошве, а в руках имел палку. Кроме того, Скляров был не один. Инспектор Целебан, наконец, посетил «Новый Эрмитаж» – и по его лицу Маркевич понял, что визит этот доставляет инспектору если не удовольствие, то по меньшей мере любопытство.

Парочка прибыла со стороны Ротонды, а не деревни, но обдумать этот факт Маркевич не успел, как и то, что в руках Целебана был саквояж.

– На чай? – переспросил Скляров. – Рановато для чаю, нет?

Он опустился в кресло и с явным наслаждением выдохнул, нисколько не обращая внимания на то, с каким интересом разглядывают друг друга Ульянов и Целебан. Маркевич поспешил представить нового постояльца и инспектора друг другу.

Скляров, оказывается, действительно гулял. Правда, не в горах («эк хватили, батюшка, какие уж в мои года горы-то»). В компании кюре, давно обещавшего ему такую экскурсию, Николай Иванович дошёл аж до Вилле, где имелась парочка «прелюбопытнейших и совершенно очаровательных» менгиров новокаменного века. На обратном же пути, пролегавшем опять-таки через деревню, Скляров встретил инспектора, который решил заглянуть-таки в «Новый Эрмитаж». Но так как Целебану было совершенно необходимо ещё раз взглянуть на Скамью неподсудных, то они сделали небольшой крюк.

– Менгиры? – спросил Маркевич. – Весьма занимательно. Придётся мне тоже познакомиться с вашим кюре.

– Это совершенно излишне, если только вас не интересуют старинные медали – наш отец Блан до них страшный охотник и способен говорить о своей коллекции сутки напролёт, – отозвался Целебан. – Любой мальчишка за тридцать сантимов отведёт вас к менгирам, да ещё потащит ваш рукзак, коль скоро вам придёт в голову перекусить на пленэре.

Негромко хлопнуло французское окно, из глубины послышались приглушённые голоса хозяек. Пансион, только что казавшийся мёртвым после отъезда гостей, понемногу приходил в себя.

Первым не выдержал, конечно, Маркевич:

– Вас давно не было видно, инспектор. Всё гоняетесь за убийцей?

– И да и нет, господин Маркевич, – ответил Целебан, покосившись на Ульянова. (Маркевич удержал серьёзную мину на лице, но в душе потешался.) – У меня, к сожалению, слишком много начальства и оно, как и всякое начальство, всё просыпается одновременно. Я ездил в Лозанну.

– Бедный Глеб Григорьевич, – вздохнул Скляров.

– Бедный? – переспросил Целебан. – Хотел бы вам напомнить, господин Скляров, что этот бедолага, как вы выразились, подозревается в убийстве.

Старик отмахнулся:

– Не верю я этому. Никогда вы этого не докажете, разве что оговорите нашего брата эмигранта. Впрочем, и не поймаете его никогда.

– В этом вы тоже не правы, господин Скляров, – вежливо сказал Целебан. – Уверяю вас, наша полиция очень хорошо работает, а просторы тут не чета вашим, русским. Поймаем, непременно поймаем.

– А почему вы так уверены в виновности гражданина Фишера? – спросил Ульянов.

– Позвольте мне хранить в тайне профессиональные секреты, – улыбнулся Целебан.

Аккуратное лицо доктора Веледницкого на секунду высунулось из гостиной, быстро оценило увеличившееся количество потенциальных гостей и снова исчезло внутри. Небо снова затянуло, но никто на это уже не обращал внимания.

– Я, кстати, соглашусь с Николаем Ивановичем, – сказал Маркевич. – Вряд ли вы поймаете Фишера. Думаю, его уже нет в Швейцарии.

– Однако вашего друга Тер-Мелкумова мы поймали, – заметил Целебан.

– Тер был ранен, – возразил Маркевич.

– Это частности. Ещё раз скажу, что не намерен выдавать свои секреты. Но что меня поражает, так это ваша русская снисходительность к преступникам, если они придерживаются с вами общих взглядов и вкусов. За симпатией вы не видите личины зла. Даже выложи вам все факты на стол, вы не поверите в виновность человека, если он ваш друг, товарищ или единомышленник или если у вас хотя бы общие враги.

– Вы ошибаетесь, – сказал Маркевич. – Во-первых, русские жалеют не преступников, а осуждённых – а это всё же не одно и то же. Каторжников, ссыльных и прочее. Если вы хоть немного знаете историю России, то согласитесь, что у нас есть некоторые природные основания так полагать: слишком уж часто в нашей стране в тюрьму и на виселицу идут даже не просто хорошие – невиновные люди. Читайте Достоевского. Кстати, несмотря на вашу уверенность, преступником здесь, в Швейцарии, насколько мне известно, человек может быть признан только судом. Так что Фишер никакой не преступник и тем более ещё не каторжник. А во-вторых, вы ошибаетесь в последней вашей максиме – во всяком случае, если имеете в виду именно меня. Я почти убеждён, что вы правы – убийца именно Фишер.

Скляров подскочил, несмотря на недавнюю усталость, Целебан посмотрел на Маркевича как-то по-новому, а Ульянов прищурился. Но никто ничего не сказал – просто не успели, потому что на террасу вышел Веледницкий и преувеличенно торжественным жестом пригласил всех внутрь.

* * *

Они управились довольно быстро: общей беседы не получилось. Веледницкий, хотя и пребывавший в хорошем настроении, явно был больше озабочен свежестью выпечки, которой он потчевал своих гостей, нежели тем, чтобы развлекать их разговорами. Впрочем, он, разумеется, осведомился у Целебана о положении дел и, разумеется, получил тот же вежливый ответ, что и остальные, каковым, казалось, совершенно удовлетворился. У Склярова Веледницкий спросил, не обострилась ли от променада его любимая подагра («ни в коем случае, Антонин Васильевич, скорее наоборот! Я, кажется, начинаю понимать пользу пеших прогулок»), у Ульянова – о стоимости аренды велосипеда (полфранка в день – «двадцать копеек, сущие пустяки»), Маркевича слегка побранил за забытый в прихожей и, соответственно, непринятый порошок. «Вряд ли он слышал, о чём мы говорили на террасе. Разве что мою последнюю фразу. Но мне почему-то кажется, что он со мной согласен. А вот что думает Ильич?»

– Владимир Ильич, – сказал, наконец, доктор, извлекая из-за ворота салфетку, – я получил свежий номер «Голоса социал-демократа». Не желаете?

– Конечно желаю, – оживился Ульянов. – Подайте-ка сюда эту меньшевистскую писанину! Ну и названьице они себе выдумали. Мало того, что «социал-демократа», как будто только они и есть социал-демократы, так ещё и «голос». Сразу видно, что газетёнка про себя и для себя. Сами напишут, сами прочтут, сами умилятся, сами потом подотрутся в отхожем месте. Нет, что хотите – отсутствие вкуса есть первый признак ущербности во всём остальном. То ли дело «Пролетарий» – сразу понятно, и про кого и для кого. И никаких заграничных «голосов».

Маркевич и Целебан (он всё ещё смотрел на Ульянова с нескрываемым интересом, но теперь уже – совершенно без взаимности) решили, что пришло время выкурить по папиросе, Николай же Иванович – он отдал выпечке несколько большую дань, чем обычно, – отдуваясь, растянулся на кушетке.

Веледницкий принёс не только газету, но и дневную почту – порядочную пачку писем и несколько телеграмм. Ульянов ухватил было газету, но даже не успел её раскрыть,

– Поразительно! – воскликнул Веледницкий, рассматривая верхнее письмо в своей пачке. – Просто поразительно! Вы только посмотрите! Это же письмо Льва Корнильевича!

Дело было и впрямь из ряда вон – в чём немедленно убедились все присутствующие, сгрудившись вокруг Веледницкого. Письмо со штампом, указывающим, что адресат выбыл отправлено было в минувшую пятницу. Адресатом значился Dr. Nicolas Oustinov, rue de Alexandre 5, Helsingfors.

– Это ещё кто такой? – спросил Целебан. – Знаете его, доктор?

– Впервые слышу, – пожал плечами Веледницкий. – Вернее, не так. Это письмо я помню. Я сам отправлял его… позвольте, когда? Ну да, в среду, двадцать девятого. Там было ещё одно – в штаб-квартиру Общества анархо-этатистов в Филадельфии. Туда Корвин писал довольно часто. А эта фамилия мне незнакома. Доктор Устинов из Гельсингфорса? Нет, не припоминаю, точно. Но это ни о чём не говорит: круг переписки Корвина складывался десятилетиями, мы просто не можем знать всех его корреспондентов. Так что это письмо…

– Дайте-ка его сюда, – решительно сказал Целебан, и перед его решительностью доктор Веледницкий не устоял.

– Однако же… – робко сказал Скляров, наблюдая, как Целебан прячет письмо в карман. – Однако же письмо Лёвушки – исторический документ. В последнее время он мало писал писем.

– И что с того? – спросил Целебан. – Это, в первую очередь, вещественное доказательство по расследованию, которое я веду. И только потом – исторический или неисторический документ.

– Вы, разумеется, правы, – торопливо сказал Веледницкий. – Но может быть, нам будет позволено взглянуть на письмо? Снять с него копию для архива?

Целебан поколебался с полминуты.

– Хорошо. Читайте. Снимайте. Но оригинал я подошью к делу – а дальнейшую судьбу его будет решать, разумеется, судья.

– Написано левой рукой! – воскликнул Скляров (вскрыть конверт он, конечно, не мог доверить никому другому) и несколько заунывным голосом начал читать.

* * *

Лета Восьмого, 29 июля

Дано в Ротонде

Дорогой профессор!

Хмурая погода, субботний день, глубокое одиночество; самое приятное, что я могу сейчас придумать – это немного рассказать Вам, поговорить с Вами. Только что я обратил внимание, что пишу посиневшими пальцами: мой почерк сможет разобрать лишь тот, кто умеет читать мысли…

Вольтеров Панглосс утверждал, что лучший из миров – тот, в котором мы живём прямо сейчас. Комизм этого шута непритворен, а оттого, как ни странно, претендует на научность. Я стал много думать об этом в последние месяцы. Мысли мои погружены в такие глубины, что мне самому страшно. Я, посвятивший жизнь (а ведь ещё совсем недавно я бы сказал «полжизни», но увы, темнота подступает со всё более и более очевидной ясностью) переустройству мира, отныне удовлетворён окружающей действительностью чуть менее, чем полностью.

Вещи, ещё вчера занимавшие меня – конференции, течения, планы, – всё, всё пустое. И это не вчера началось.

Будем откровенны: к нынешнему «анархизму» я давно отношусь с такой отчуждённостью, что не нахожу никакой возможности слишком уж терпеливо взирать на его отдельные идиосинкразии. К последним я в особенности отношу иллегализм. «Центральному органу» этого движения, бездарнейшей LʼAnarchie, я обязан неоднократными мгновениями искреннего веселья: ох, если б Вы знали, как я смеялся прошлым летом над статьями этого столь же наивного, сколь и самовлюблённого упрямца – Анри Либертада. Меж тем, по слухам, он меня нахваливает на всех углах.

Кстати, вот занятный фактик, который всё чаще доходит до моего сведения. Я, оказывается, имею прямо-таки «влияние», – очень, само собой разумеется, подпольное – и не только на моих старых и преданных сторонников. Оказывается, чуть ли не у всех радикальных партий – от синдикалистов до малатестианцев – я пользуюсь удивительным и в общем-то загадочным авторитетом. Предельная непрозрачность атмосферы, в которую я себя поместил, соблазняет малых сих… Я могу даже злоупотреблять своей прямотой, могу бранить их – и этому огорчаются, твердят, должно быть, «чур меня!», но освободиться от меня никак не могут. В «Международной анархической корреспонденции» (которая рассылается сугубо приватным образом, только «надёжным товарищам по партии») моё имя упоминается почти в каждом номере. Я вошёл в славу даже у поклонников старого Реклю – их возбуждает мой натуризм; они видят в этом «родство душ», хотя мало чьи интерпретации анархических идей меня так потешают, как покойного.

Я получаю уйму писем – половину даже не вскрываю, из второй половины читаю треть, из которой отвечаю на одно-два; разумеется, это не касается денежных переводов в пользу Общества. Должен признаться, впрочем, что в последнее время финансовые дела моих почитателей меня интересуют всё меньше и меньше. Иные времена, иные комнаты. Иные схватки.

Я всегда был человеком чистого разума и чистого духа. Чистый дух означает свободу. Чистый разум означает фокус на поиске истины – каковая, конечно, не может быть отыскана на дне денежного мешка, захваченного во время очередного налёта. Были времена, когда дух во мне побеждал разум – тогда я брался за оружие. Не то ныне. Воля моя, силы мои, даже дух – всё отныне подчинено одному только разуму, одной отныне только борьбе – борьбе за разум.

Даже здесь, в Ротонде, мне уже не хватает сейчас наипервейшего и существеннейшего условия моего бытия – подлинного и полного одиночества, полного отсутствия помех, изоляции, дистанцированности, без которых я не могу углубляться в свои проблемы (поскольку, говоря между нами, я в прямо-таки пугающем смысле – человек глубины, и без этой подземной работы я более не в состоянии выносить жизнь). Мне кажется, что я слишком мягок, слишком доверчив по отношению к людям, и ещё, где бы я ни жил, люди немедленно вовлекают меня в свой круг и свои дела до такой степени, что я в конце концов уже и не знаю, как защититься от них. Впрочем, доброта доктора и предупредительность хозяек поразительны…

Я совершил множество непросительных ошибок, как словом, так и делом, как действием, так и бездействием. Вспоминать иные я могу без содрогания, некоторые – обволакивают мои глазные яблоки влагой. Я никогда не прощу себе нерешительности в Париже и Сухуме, прискорбное пренебрежение кишинёвским погромом, смерть Казагранде…

Дорогой друг! Я сейчас самый благодарный человек на свете и настроен по-осеннему, во всех лучших смыслах этого слова: настала пора моей большой жатвы. Всё мне легко, всё удаётся… Нет более ничего и никакого: мне более неинтересна та пена, накипь, что поднимается и шумит там, у вас, в обыкновенном мире – я говорю обо всех тех, кого обсуждают, о ком говорят, – от Готье и Мерлино до Вандервельде, Ленина и Гюисманса. Пена, пена, просто всплывший бесполезный альбумин. Никого и ничего не нужно – один лишь разум, погружённый в наивысшую форму борьбы: за себя самого.

А ещё в последующие годы может произойти такая чудовищная перемена моей внешней участи, что в зависимости от неё окажется каждый отдельный вопрос в судьбах и жизненных задачах моих друзей, не говоря уж о том, что такое эфемерное здание, как «анархо-этатизм», перед лицом грядущего можно вообще сбросить со счетов.

Ваш друг,

LKD

P.S. «Крылья» вниманием не обходите: это капитальное произведение, с очарованием которого не сравнится ничто – не только в литературе, но и в искусстве вообще.

* * *

– Егундистика, – сказал Ульянов, вставая. – Бред сумасшедшего.

«Ильич аж поперхнулся. Но заметил ли кто-нибудь это кроме меня. Скляров точно нет. Целебан – тем более, фамилия “Ленин” ему ни о чём не говорит. Веледницкий? Возможно. Но Веледницкий всегда загадка»

– Да? А по-моему, очень интересно. Правда, я, признаться, тоже ничего не понял, – сказал инспектор Целебан, вновь пряча листки и конверт в карман. – Говорите, Корвин нечасто в последнее время писал?

– Да как вам сказать, – задумчиво сказал Веледницкий. – Думаю, Николай Иванович сравнивает с прошлым годом. Если рассуждать так, то да, в последнее время нечасто. Но нужно понимать, что в былые годы переписка Льва Корнильевича была сверхобширна. Это могло быть десять, даже пятнадцать писем в день.

– Его письма отправлялись только вами?

– Иногда мною, иногда Николаем Ивановичем, иногда – хозяйками. Именно это, как уже сказал, отправил я. Куда же вы, Владимир Ильич?

– Странный у вас постоялец, – заметил Целебан. – Сперва слушал с огромным вниманием, а теперь подскочил как ужаленный и убежал.

– Ничего странного, – засмеялся Веледницкий. – Кому понравится, когда вас называют «пеной»?

– Что вы имеете в виду? – спросил Целебан.

– Видите ли, господин Целебан…

* * *

– Как-как вы сказали мне в понедельник, доктор? «Зарабатывает статьями в экономических журналах»? Ну и ну.

(Маркевич в первый и последний раз видел, как хохочет инспектор Целебан – и поразился неестественности его смеха, хотя повод посмеяться был, казалось бы, лучше не придумать. Сперва Целебан словно подавился куском матушкиного пирога, и слегка выпучив глаза пару раз икнул. Потом в его горле что-то отчётливо забулькало, а глаза увлажнились. И только потом инспектор раззявил рот и разразился несколькими громкими «ха-ха», одновременно утирая платочком слезы и вытирая пенсне.)

– Ну и ну, – продолжил Целебан, быстро отсмеявшись. Слушайте, а мадам Бушар случайно на самом деле – не русская социал-демократка? А?

Веледницкий обиделся.

– Не вижу ничего смешного, господин инспектор. То, что основные гости моего пансиона – русские, никакой не секрет. То, что среди них немало эмигрантов – тоже невелика тайна. Вовсе не все они – эмигранты политические. И далеко не все политические – социал-демократы.

– Ну будет вам, будет. Я пошутил, – миролюбиво сказал Целебан. – Смотрите, господин Скляров, кажется, задремал. Может быть, не станем его беспокоить и переместимся в ваш кабинет, доктор?

– Прекрасная мысль, – отозвался Веледницкий. – Я вас шартрезом угощу.

Они расселись в креслах – Целебан под портретами Бехтерева, Бэра и Шелиго-Мержеевского, доктор за рабочим столом, Маркевич – напротив, в кресло, предназначенное для пациентов, спиной к камину. От шартреза он отказался, зато получил разрешение закурить.

– Теперь, когда нет, так сказать, посторонних ушей, – начал инспектор, отдав должное содержимому зелёной рюмки, – ни «сочинителей экономических журналов», ни господина Склярова – признаюсь, я не испытываю к нему никаких негативных эмоций, но чувствую себя при нём отчего-то скованно, – так вот, сейчас я могу признаться, что пришёл к вам, доктор, разумеется, не чай пить. И даже не этот замечательный шартрез. Где вы его берёте? Я даже в Эгле не могу найти сносную винную лавку, не говоря об этой своей родной дыре.

– Из Женевы приходится выписывать, – рассеянно сказал Веледницкий. – Магазин мэтра Роше, я дам вам потом списать адрес.

– Благодарю. Итак. Во-первых, благоволите, доктор, получить обратно ваш мушкетон, – с этим словами Целебан наклонился к своему саквояжу, расстегнул его и извлёк оттуда ружьё. – Так-то я, разумеется, теряюсь в догадках, зачем он вам нужен в Швейцарии, впрочем, это, разумеется, не противозаконно. Но сейчас, когда вокруг, возможно, бродит убийца… У вас две женщины в доме всё-таки.

Веледницкий склонил голову в знак благодарности.

– Это называется лупара, инспектор. Оружие сицилийских пастухов. И это подарок. Я из него даже не стрелял ни разу.

– Да, я осмотрел. Ствол действительно или не был в употреблении или идеально вычищен. Ну да это неважно. Ясно, что не оно было орудием убийства.

– А что с револьвером господина Лаврова, если не секрет? – спросил Веледницкий. – Как я понял, он уехал, так и не поинтересовавшись судьбой своего оружия. Вещь, меж тем, недешёвая.

– Ну, вероятно, он посчитал, что револьвер изъят как вещественное доказательство и он не имеет права требовать его назад, – сказал Маркевич, думая, однако, совершенно о другом объяснении.

– Надо бы вернуть, – заметил Веледницкий.

– Вернём, непременно вернём, – сказал Целебан.

Веледницкий поднялся, аккуратно водворил лупару на её место в небольших аккуратных козлах на каминную полку и, протискиваясь обратно на своё место между Маркевичем и стеной, задел локтем одну из висевших на стене групповых фотографий. Она с грохотом упала на пол, но стекло не разбилось. Маркевич вскочил и принялся помогать Веледницкому прилаживать фото на место.

– «Юбилейное заседание по случаю 80-летия “Военно-медицинского журнала”», – прочёл Маркевич, передавая фотографию доктору.

– Да. Признаться, чувствовал себя там весьма неловко. Молодой в сущности врач, без имени – рядом с Таубером, Рапчевским, Шершевским!

– А эти? – Маркевич указал на две другие фотографии на стене.

– О, – засмеялся Веледницкий, – здесь я как раз в своей тарелке! Вот тут – с другими ординаторами профессора Блейлера, а тут – с ним самим и другими врачами клиники Бургхолцли. Люблю, признаться, групповые снимки – на них не так заметна заурядность моей физиономии.

– Кстати, – начал было Маркевич, но закончить не успел.

– Господа, – сказал инспектор Целебан, – покорнейше прошу меня простить, но у меня не очень много времени.

Маркевич и Веледницкий покорно раскланялись и разместились в креслах.

– Итак, господа, – сказал инспектор. – Я бы хотел, господа, обратиться к вам за помощью. Мне нужно сверить одну свою догадку. Без вас у меня, честно говоря, ничего не выходит.

Целебан допил шартрез, протёр пенсне, встал, слегка, не нарушая приличий, потянулся и принялся широкими шагами мерить кабинет доктора. Веледницкий и Маркевич молчали, внимательно следя за перемещениями инспектора.

– Скажите, доктор, известно ли вам, кто на самом деле такой господин Товия Фишер?

– Секретарь господина Лаврова. Во всяком случае, отрекомендовался он именно так, – сказал Веледницкий.

– А то что он – активный член террористической группы под названием, – тут Целебан извлёк из внутреннего кармана записную книжку, с которой и сверился, – «Боевая организация социалистической революционной партии», вам известно?

Веледницкий пожал плечами:

– Разумеется, нет. То есть я знаю, что Фишер по своим убеждениям – социалист-революционер. Но террорист… нет, поймите меня правильно, я не отрицаю такую возможность. Но знать наверняка? Нет.

– А вы, господин Маркевич?

«Поразительна природа лжи во спасение. Вернее, конечно же, не во спасение, кого тут спасать? Лжи во благо. Во благо Веледницкого, которому ни к чему репутация содержателя санатория для павших духом русских революционеров, во благо Ильича, которого Веледницкий описал Целебану, разумеется, не как вождя партии, вполне сопоставимой по радикализму с эсерами, но как “крупного социалистического политика и философа”. Для моего собственного блага, наконец. Ложь во благо почти всегда не опознаваема, ради доброго дела человек врёт так же легко, как дышит – легко и уверенно. Но и последствия такой лжи почти всегда тяжелее, чем у лжи обычной – ибо добро и зло в конце концов перестают отличаться друг от друга, но ложь уже сотворена, и кто знает, благом ли она обернулась».

– Не имел ни малейшего представления. Но, как и Антонин Васильевич, о, так сказать, политических взглядах Фишера был осведомлён.

– Допустим. Господин Маркевич, вы давеча на террасе заявили, что согласны со мной относительно подозрений в адрес господина Фишера. Чем, кажется, вызвали нешуточное удивление господина Склярова.

– И сейчас вызвали моё, – сказал Веледницкий. – Степан Сергеевич, я, право, не понимаю…

– Подождите, доктор, – прервал его Целебан. – Вот что я предлагаю. Пускай господин Маркевич изложит нам свои соображения относительно Фишера. Вы, доктор, послушаете, а я сверюсь, так сказать, с собственными наблюдениями и выводами.

– Неплохая идея, – улыбнулся Веледницкий. – Как вам, Степан Сергеевич?

Из гостиной то и дело слышался топот. «Шаркающая походка – это, наверняка, очнулся Скляров. Никого не увидел в комнате и пошёл к себе – досыпать или на кухню – учить чему-нибудь хозяйку. А, нет, точно не на кухню: вот этот тяжёлый ровный солдатский шаг – это мадам. Пошла прочь из дому куда-то. Легкие чокающие звуки – тут тем более всё понятно: после того как уехали Лаврова и Луиза, в пансионе больше никто не носит каблуков. А это кто? Негромкий, но твёрдый шаг. Ильич успокоился и идёт на террасу. Или снова гулять? Многовато прогулок на один день».

– Что ж, инспектор, давайте попробуем.

От шартреза Маркевич вновь отказался. Встал (Целебан, наоборот, вернулся в кресло), подошёл к окну и некоторое время изучал пейзаж. Потом решительно обернулся:

– Итак, рассуждая о роли Фишера в этом деле, я задал себе, разумеется, два главных вопроса: «как?» и «почему?». Но поразмыслив, отринул первое, сосредоточившись для начала на втором.

* * *

– О чём вы там размышляете, Степан Сергеевич? – спросил Ульянов, не отрываясь от чтения. – Об эпистолярном наследии орла нашего, товарища Корвина? Да, любопытная история выходит. Почерка-то в письме и открытке – опять разные.

(Маркевич обнаружил его на террасе с «Голосом социал-демократа» в руках. С уходившим инспектором Ульянов обменялся вежливыми кивками, но сколь Маркевич ни вглядывался в лицо Целебана, никакого особенного нового интереса к «сочинителю статей в экономических журналах» разглядеть не смог. Самому «сочинителю» Степан Сергеевич, разумеется, тут же попытался вкратце пересказать содержание беседы в кабинете доктора, но мгновенно натолкнувшись на вежливую глухоту в ответ, сразу перестал. Ульянов был погружен в «Голос социал-демократа» и вопреки ожиданиям Маркевича даже ничего язвительно не комментировал.)

– Разные, Владимир Ильич. И, признаться, у меня нет решительно никаких разумных всему этому объяснений.

Маркевич потушил папиросу.

– Ну, возможно, в какие-то минуты покойный пользовался левой рукой, а в какие-то – вспоминал, что от рождения он правша, – заметил Ульянов.

– Да, это правдоподобно. Интересно, укладывается ли это в историю болезни Корвина.

– Ну, кто его знает, что у него на самом деле была за болезнь. Кстати, я тут взял у доктора журнальчик полистать. Revue Neurologique, последний выпуск. Презанятное чтение, рекомендую.

– Между прочим, доктор интересовался сегодня утром судьбой этого журнала. Странно, что не напомнил за чаем.

– Действительно странно. Я его припрятал для вас в книжном шкафу, том, что в гостиной. Возьмите потом. Не пожалеете. Может, добавит вам пищи для размышлений о природе психических заболеваний у пожилых анархистов.

– Непременно возьму. Впрочем, признаться, когда вы спросили, я размышлял вовсе не об открытке и вообще не о корвиновском почерке.

– А о чём же?

– Об Радамесе, Владимир Ильич.

– О чём, о чём? – Ульянов даже выронил газету на пол, но тут же, впрочем, подобрал.

– О Радамесе. Начальнике стражи фараона египетского, которого оный фараон отправил завоёвывать Эфиопское царство.

– «Аида»? И что же?

– Он мне всегда казался своего рода революционером. Ну, не ругайтесь сразу, не ругайтесь. Революционером, разумеется, в той степени, в которой такая фигура вообще возможна в то время – я имею в виду не фараонов Египет, разумеется, ибо понятно, что историчность этой любовной драмы предельно условна, – но конец шестидесятых годов прошлого века. Вероятно, и Верди и его либреттисту Радамес казался настоящим бунтарём. Ниспровергателем основ.

– Что это вас потянуло на «Аиду»?

– Её ноты были среди прочих корвиновских рисунков на стене Ротонды. Просто вспомнилось. Мне отчего-то кажется, что там, в этих каракулях гения заключена какая-то важная для нас тайна.

– Ну какие там у вас всё тайны, Степан Сергеевич? Делом нужно заниматься, делом. А не гадать, кто укокошил Корвина.

– Я вовсе не гадаю, Владимир Ильич, – голос Маркевича дрогнул обидой. – Я пытаюсь рассуждать. Но в моих рассуждениях не хватает какого-то важного звена. Что-то я упускаю.

Ульянов, наконец, оставил свою газету и посмотрел на Маркевича даже с каким-то подобием заинтересованности.

– Слушайте, Маркевич, у вас в конце концов есть моя записка. Не потеряли ещё? Распечатайте её и дело с концом.

– Как говорят англичане, это не спорт. Считайте, что я таким образом тренирую логическое мышление.

– Ну и в какой именно логический тупик завели вас ваши размышления на данную минуту? – спросил Ульянов.

– Кишинёвский погром.

Ульянов пожал плечами:

– А что с ним? Ах да, его упоминает Корвин в своём письме. Но мне это ни о чём не говорит, – то есть про этот позорнейший для России акт черносотенного вандализма я, разумеется, помню. Но при чём тут Корвин?

– А дело меж тем громкое было, Владимир Ильич. Погром, как вы помните, имел место весной тысяча девятьсот третьего года, по-моему, в апреле. Корвин был в это время в Америке, выступал, кажется, с лекциями. Тема Кишинёва была у всех на устах, повсюду собирали деньги для бессарабских евреев, организовывались собрания в их пользу. На одно такое собрание пригласили Корвина, тот – как сейчас мы понимаем, скорее всего уже пребывавший в нервном своём расстройстве, – отказался в форме, показавшейся организаторам грубоватой. Тогда они подослали к Корвину корреспондента «Стандарда». Который в ответ на свой вопрос «Коли уж не хотите участвовать в собрании, так может быть просто пожертвуете бедным евреям, пострадавшим от царской власти?» услышал: «Всем жидам всё равно не спастись, покуда не настанет на Земле царство свободы». Репортёр, разумеется, оставил только первую часть фразы, вынес её в заголовок. Разразился страшный скандал. Представляете: Иоанн Кронштадтский, поп, антисемит, мракобес – осудил, а всемирно известный революционер – нет. Все несостоявшиеся лекции Корвина были отменены – разумеется, организаторами. Из Общества анархо-этатистов вышло несколько крупных фигур. Соратники Корвина советовали ему хотя бы задним числом пожертвовать деньги – тот категорически отказался и просто уехал в Европу, даже не пожелав объясниться. Правда всплыла только впоследствии.

– Да, теперь вспоминаю. Но при чем тут Фишер?

– Фишер из Кишинёва. Или во всяком случае жил там некоторое время, работал, сколь можно было понять из слов Лаврова, в местной газете. Рискну предположить, что помимо общегражданского негодования он мог испытать и какие-то личные чувства. Например, во время погрома пострадали его родные. Месть – это серьёзный мотив. Возможно, самый серьёзный.

– Именно это вы это и рассказали инспектору?

– Да, – ответил Маркевич.

– И как он отреагировал?

Маркевич пожал плечами:

– Кажется, не нашёл в моей версии ничего нелогичного. Сказал, что ему теперь нужно кое-что проверить.

– А вот мне кажется, что вы что-то сильно усложняете, Степан Сергеевич, – заметил Ульянов. – Пускай поведение Корвина и впрямь безобразно, но он всё же не самолично лавки громил. Это раз. Про родных – и вовсе фантазия, это два. Ну и, наконец. Фишер – боевик. Пускаться на такую авантюру без разрешения партии? Ну не знаю. Я невысокого мнения об эсерах, но такое разгильдяйство даже в их рядах предположить сложно.

И Ульянов прекомично развёл руками.

– Нет же, Владимир Ильич, нет! – Маркевича сомнения собеседника, наоборот, казалось, воодушевили. – Именно без согласия партии, именно втайне от неё! Поэтому Фишер, не скрывавший своего презрения к Корвину, так старательно убеждал меня, что отношение это одно, а готовность лично покарать – совсем другое. Ну и самое главное: ещё на второй день моего пребывания здесь – в то утро, когда меня отвезли в Эгль, – Фишер намекнул, что происходит из, мягко говоря, небедной семьи. А теперь представьте себе: какой-нибудь крупный кишинёвский капиталист Фишер погибает в погроме – если я не ошибаюсь, среди пострадавших было немало состоятельных людей. Его сын – эсер. Никакая партия, разумеется, не позволит ему мстить за отца-буржуя. Но не только боевик. Он ещё и сын. Как вам такая логика?

– Вот что, – решительно сказал Ульянов. – Оставим пока ваши фантазии, даже если они и выглядят неплохо с точки зрения здравого смысла. Пойдёмте ко мне, Степан Сергеевич. Тем более что сейчас опять польёт. И попробуем вместе разобраться в этих самых, как вы выразились, каракулях гения.

53. Это как сон

– Итак, много ли вы успели срисовать?

– Да, пожалуй, почти всё, – ответил Маркевич. – Хотя времени было маловато, пусть Корвин и не торопился с аудиенцией, а я пользовался скорописью. Кроме того, меня интересовал не смысл изображённого, а, так сказать, сам факт. Перечитав, я сам удивился, что надписей, в сущности, не очень много, хотя занимали две стены едва ли не целиком. Просто очень крупно всё было написано и нарисовано.

Ульянов кивнул:

– Так рисуют дети. Скажите на милость, вы листочки отдельно сшили. Для чего же?

– Чтобы не потерять ненароком.

– Толково. Толково и аккуратно. А вот эти номера около каждого рисунка – ваших рук дело или Корвина?

– Нет, они были на стене. Я ещё поразился их неупорядоченности: за тройкой следовало 55, после 17–31. И так далее.

Они уселись прямо на ульяновскую кровать. Чтобы не заболели спины, им пришлось привалиться к стене. Ульянову стало неудобно через секунду и он тут же приладил себе под позвоночник подушку, а другую передал своему товарищу.

– Ну хорошо, – сказал он, раскрывая самодельную тетрадку. – Я бы предпочёл начать с чего-нибудь совсем простого. Так сказать, размять наш ум. Ну вот, скажем. Под номером восемьдесят семь. Der Mut der Wahrheit, der Glaube an die Macht des Geistes ist die erste Bedingung der Philosophie. Проще уж не бывает, не правда ли?

Маркевич кивнул:

– Гегель.

– Гегель. «Лекции по истории философии». Мужество истины, вера в силу разума есть первое условие философии. Мысль, казалось бы, слишком банальная для столь великого ума. Но вот парадокс: те, кто начинают витийствовать, усложнять, прятать свои суждения в тонне словесной шелухи, как правило, недостойны даже читать Гегеля, не то чтобы быть ему ровней. Это, кстати, касается и Корвина.

Ульянов поднялся с кровати: очевидно в горизонтальной позе он не мог провести и десяти минут; движение, хотя бы взад-вперёд по крошечной комнате явно было ему совершенно необходимо.

– Не смею спорить, – сказал Маркевич (он остался лежать). – Но интересно всё же, что значит эта надпись, для чего она здесь.

– Всё что угодно – как и все остальные. А может быть, и ничего. Например, Корвину просто понравился гегелевский афоризм и он начертал его на стенах своей резиденции. Что там дальше? Опять по-немецки?

– Да. Erreicht den Hof mit Mühe und Not, In seinen Armen das Kind war tot. Номер пятьдесят пять. Это тоже нетрудно. Это Гёте. Даже Целебан опознал.

– «C большим трудом он достиг поместья, ребёнок в его руках был мёртв».

– Ну или воспользоваться помощью Василия Андреевича, «Ездок погоняет, ездок доскакал… В руках его мёртвый младенец лежал».

– Какого Василия Андреевича?

– Жуковского, Владимир Ильич.

– Ах, да. Да, пока что всё это совершенная бессмыслица.

– Согласен, – сказал Маркевич. – Что до нот под номером шестьдесят три, то, как я уже сказал, это «Аида». Вернее, опять-таки инспектор так считает. Он утверждал, что это начало Марша победителей из «Аиды». Признаться, в музыке я полный профан.

– Да? – отозвался Ульянов, погружённый в содержимое «тетрадки» Маркевича. – А я, признаться, очень люблю. Не именно «Аиду» – просто музыку.

И совершенно неожиданно для Маркевича Ульянов вдруг отчётливым голосом запел:

Бог всесильный, бог любви!

Ты внемли мольбе моей:

я за сестру тебя молю,

сжалься, сжалься ты над ней.

– Ну и лицо у вас было сейчас, – засмеялся он. – Не ждали?

– Представить себе не мог. Хотя, припоминаю, что давеча вы напевали что-то после обеда.

– Да, не отказываю себе иногда. Самопроизовольно как-то выходит. Там дальше есть замечательные строки:

Да, в кровавой борьбе в час сраженья,

клянусь, буду первым я в первых рядах!

Но если судьба так решила, я умру,

покрытый славой, за отчизну паду.

Мбда, замечательная мелодия. Не в моём исполнении, разумеется. Кстати, помните ли вы, где и когда состоялась премьера «Аиды»? Во время открытия Суэцкого канала, на котором, как мы знаем, Корвин совсем юным мичманом присутствовал. Так что вполне мог быть среди первых зрителей, да-с. Ну, что там у нас дельше?

– Что-то греческое.

– Да, именно греческое. Девять. И тоже, видимо, стихи. Вы хорошо знаете греческий? Аккуратно переписали?

– Признаться, не очень хорошо, Владимир Ильич. В корпусе мёртые языки преподавали много хуже живых. Но срисовал по возможности аккуратно. Да тут и немного. Но перевести толком не смогу. Ясно только, что это снова цитата.

– Совершенно верно, – ответил Ульянов и, чуть запинаясь, прочёл:

τοι δ’ άνά γάν ’Ασίαν δήν

ούκότι περσονομοΰνται,

ούδ’ ετι δασμοφορουσιν δεσποσύνοισιν άνάγκαις,

Ούδ εΐς γάν προπίτνοντες άρξονται· βασιλεΐα γάρ

διόλωλεν ισχύς.

ούδ’ ετι γλώσσα βροτν. σιν

έν φυλακαΐς· λόλυται γάρ

λαός έλευθερα βάζεΐν,

ώς έλύθη ζυγόν άλκάς.

αίμαχθεΐσα δ’ άρουραν

Αΐαντος περικλΰστα νάσος εχεΐ τά Περσάν

– Интересно. Веледницкий рассказывал, что Корвин не знал древнегреческого и только недавно начал его изучать, – заметил Маркевич.

– В самом деле? Хм. Любопытный способ – начать изучение греческого с Эсхила. Это же «Персы», неужто не узнали? – И Ульянов на секунду задумался, а потом вдруг убрал руки за спину, как примерный ученик на экзамене и довольно громко продекламировал:

А народы Азии

Уж не будут подчиняться

Тем законам,

что им дали персы,

дани уж не будут

Платить персам,

Так как прежде,

Принуждённые к тому

Нуждой рабства, поневоле;

Не подумают они уж

Как подвластные, лежать

На земле простертые:

Ибо мощь царя погибла.

И язык развяжется:

Узы сняты уж с народа,

Так что может он свободно

Говорить, о чем захочет

Кровью упоённые

Пашни острова Аякса,

Омываемого морем,

Схоронили персов силу.

Маркевич рассмеялся.

– Мбда, – сказал Ульянов, почесав шею в районе кадыка. – Эсхилу явно нужен новый перевод на русский. Листайте, листайте.

И Маркевич перелистнул. Было там вот что: Young prince of Tyre, you have at large received The danger of the task you undertake. Hail, sir! my lord, lend ear. Номер же стоял – сто двадцать семь.

– Английский. Давайте, Степан Сергеевич, блесните.

– Последнее предложение подчёркнуто. Дважды, – заметил Маркевич. – Но я переведу, конечно. Это Шекспир. И, кстати, это произносят разные персонажи.

Обдумали ль подробно, тирский князь,

Какой вы подвергаете себя

Опасности, решась на это дело?

Это говорит Антиох. А это уже Марина: Hail, sir! my lord, lend ear. Кажется, это будет так:

Внемлите мне,

Достойный князь, склоните ухо.

– Любопытно, – сказал Ульянов. – А что это за пьеса?

– «Перикл».

– Любопытно, – повторил Ульянов. – Не припоминаю, чтобы читал. Вечно не доходят руки… Так. Что там у нас на очереди?

– Две надписи, заключённые в овал, словно имя фараона. Кажется, это называется картуш. Кстати, такими картушами снабжены только эти две цитаты – по крайней мере из тех, что я успел срисовать. Обе были, сколь я помню, прямо над столом Корвина. Обе – записаны скорописью, вот только систему я не узнаю: это точно не Ольхин. Может, Иванин? Так или иначе, попробуем разобрать. Тем более обе – явно из Священного Писания. Первая, номер шестьдесят один. «Язв ей смрт плач глад огнм сожжен будт». Здорово смахивает на Апокалипсис. И вторая. Двести пятьдесят семь. «Сведт тя умреши смртю язвнх в срдц морстм»…

– Тут я бессилен, – развел руками Ульянов. – Нет, дело не в скорописи, разумеется, а в Библии. Даже в детстве не мог себя заставить читать эту пакость. Придется вам, Степан Сергеевич, прогуляться вниз: я видел её в гостиной – и на довольно видном месте, для особливо набожных пациенток, наверное. Тот шкап, что за камином, там ещё газеты на столике внизу лежат.

– Разумеется, Владимир Ильич, сейчас схожу. Буквально минуту обождите.

Вернулся Маркевич, однако, не быстро.

– Что же вы так долго? – спросил Ульянов. – Я уж заскучал.

– Пришлось покопаться, там, где вы описали, Библии не было. Надо сказать, библиотека нашего доктора – во всяком случае её, так сказать, публичная часть – имеет довольно специфическую ориентацию. Я перелопатил три подшивки Strand Magazine, пару томов Ясинского, «Листопад», несколько номеров «Сигнала» и тут же – какие-то дамские журналы с раскрашенными модами.

– Да-да, – отозвался Ульянов, – я тоже обратил внимание. Что моды – я там видел каталог охотничьих ружей и револьверов. Весьма роскошный, кстати – и с закладочками. Впрочем, Библии в этой компании самое место.

– Кстати, о револьверах, – сказал Маркевич, усаживаясь обратно на кровать. – Помните, я спрашивал, было ли у Тера оружие? Я чуть-чуть слукавил, простите. («Никогда так больше не делайте», – успел вставить Ульянов.) Мне нужно было узнать, не снабжал ли Тера оружием ЦК. Так-то у него был «бульдог» в особой отделке, явно подарочный. Я видел его в почтовой карете в тот день, когда вы приехали. А вечером того же дня Лавров мне сообщил, что у него именно такой револьвер украли. Якобы в Берлине, где, кстати, он находился в одно время с Тером.

– Да? Очень интересно. Вернее, ничуточки неинтересно. Ну украл и украл. Теру он был всяко нужнее, чем этому прыщу, – Ульянов нетерпеливо заёрзал. – Ну так что же? Раздобыли эту поганую книжонку?

Библия на русском в «Новом Эрмитаже» особым спросом явно не пользовалась – хотя все страницы и оказались разрезанными, выглядели они точно только что из книжной лавки. Да и издание было явно не слишком дорогое; впрочем, ни то ни другое обстоятельство никого из собеседников не удивило.

– Хорошо, что с параллельными местами. Так, ну что тут у нас? Язвы, смерть, плач, глад, господь бог. «Огнем сожжен будет». Или «сожжена». Вот «морстм» это интересно. Это явно «морстем», сиречь «морей». «Сердце морей». Сейчас поищем, – сказал Маркевич, но это «сейчас» растянулось почти на четверть часа. Степан Сергеевич мусолил пальцы и шевелил губами, листал туда и обратно, загибал уголки страниц и даже вооружился карандашом, чтобы что-то подчеркнуть, пока, наконец, не объявил:

– Нашёл!

– Да? – ответил Ульянов. Всё то время, пока Маркевич был погружён в священные тексты, он умудрился потратить на работу, успев написать полторы страницы. – И что же это?

– Первое, как я и предполагал, Откровение Иоанна Богослова, глава восемнадцатая, стих восьмой. Полностью звучит так: «Сего ради во един день приидут язвы ей, смерть и плачь и глад, и огнем сожжена будет, яко крепок Господь Бог судяй ей». Второе – Книга пророка Иезекииля, глава двадцать восьмая, стих тоже восьмой. «И сведут тя, и умреши смертию язвеных в сердцы морстем».

– Как-как вы сказали? «Умреши смертию язвеных в сердцы морстем»?

– Да, – ответил Маркевич. – Умрешь в сердце морей.

– Да уж, умели эти еврейские начётчики нагнать страху на тёмный народ! – засмеялся Ульянов. – Однако это пока всё по-прежнему какая-то ерундистика. Двинулись дальше?

– Двинулись. Шестьдесят пять. C_7H_5N_3O6.

– Химическая формула.

– Да. И довольно простая. Тринитротолуол, весьма сильное взрывчатое вещество. Интересно, что хотел этим сказать Корвин?

Ульянов пожал плечами:

– То же, что и всем остальным. Возможно, ничего. Ещё формулы есть?

– Да, одна, но не химическая, а математическая. Номер сорок девять. a^2 – b^2 = (a + b)(a – b) Обыкновенное тождество

– Слишком обыкновенное, – заметил Ульянов. – Учебник Киселёва. Давайте лучше верёмся к языкам. Тут мы с вами плаваем поувереннее.

– Вот итальянский я знаю очень плохо, – сказал на это Маркевич, перевернув ещё одну страничку. – А меж тем это, несомненно, итальянский.

Dafne la Ninfa si leggiadra, e cruda

Del gioianetto innamorato Apollo

– Я вам помогу. Хотя мои знания итальянского ограничиваются ресторанами на Капри – благо воспоминания сравнительно свежи, коль скоро я только что оттуда, да передовицами «Униты» со словарем. Но тут никакой словарь не нужен, почти всё ясно как день. «Дафна», «нимфа» – это понятно. «Крудо» – это явно что-то относительно жестокости, «иннаморато», «Аполло». В общем, ничего сложного. Нифма Дафна жестока, Аполлон в нее влюблен[34]. Номер есть?

– Да. Номер семь.

– Так, греческий у нас уже был, немецкий был, английский, итальянский. Эдак мы до арабского дойдём, а, Степан Сергеевич?

– Арабского не припомню. А вот время латыни пришло. Номер пятнадцать.

Eone nomine, imperator unice,

Fuisti in ultima occidentis insula,

Vt ista vestra diffututa mentula

Ducenties comesset aut trecenties?

Quid est alid sinistra liberalitas?

Parum expatrauit an parum elluatus est?

Paterna prima lancinata sunt bona;

Secunda praeda Pontica; inde tertia

Hibera, quam scit amnis aurifer Tagus.

– Не узнаю, – продолжил Маркевич. – Овидий? Вергилий?

– Бог с вами, Степан Сергеевич. Это явная сатира. Но автора и я не распознаю. Подстрочно перевести, впрочем, нетрудно:

Единственный император,

Для чего отправился ты на самый западный остров?

Не для того ли, чтобы этот петух у тебя глотал

По сто двадцать или тридцать миллионов разом?

– «Петух»? – спросил Маркевич.

– Ну, думаю, это в переносном смысле. «Петух» во все времена и во всех землях значил примерно одно и то же – расфуфыренный человек, франтик.

– Ну хорошо. А дальше?

– Дальше темновато. Подстрочник нам вряд ли поможет. Quid est alid sinistra liberalitas? Это что-то вроде «великодушной щедрости», впрочем. А вот потом – не могу ясно изложить[35]. Много там ещё?

– Нет, большую часть мы уже одолели, Владимир Ильич. Опять латынь. Тридцать один. Similis simili gaudet. «Похожий похожему рад».

– Или «рыбак рыбака видит издалека», – засмеялся Ульянов. – Поразительная вещь поговорки, совершенно поразительная. Как такие разные с исторической, географической, культурной точки зрения нации как русские и латиняне вышучивают в народной речи одно и то же!

– И англичане, – отозвался Маркевич. – У них даже более образно, чем у нас, не говоря уж о римлянах.

– Да? И как же?

– Birds of a feather flock together.

– Да, – задумчиво сказал Ульянов. – Действительно метко. Не так ли и мы сбиваемся в одну партию, ибо наше оперение одно и то же. А, Степан Сергеевич? Что скажете?

– Скажу я вам, Владимир Ильич, что у нас ещё один Шекспир.

– Что же именно?

– Hie thee, gentle Jew. Это слова Антонио из «Венецианского купца». В зависимости от того, чьим сценическим переводом вы предпочитаете пользоваться – Вейнберга или Аполлона Григорьева, – может звучать или как «Прощай, мой милый жид» или как «Поскорее, милейший жид». Лично мне вариант Вейнберга нравится больше.

– И какой же номер? – спросил Ульянов.

– Тройка.

– Ага! – Ульянов поднял указательный палец. Маркевич взглянул на него в недоумении, но тот ничего пояснять не стал. – Антонио, если мне не изменяет память, – он и есть тот самый «венецианский купец»?

– С одной стороны, да. С другой, Аполлон Григорьев перевёл название пьесы как «Венецианский жид», ибо Шейлок тоже купец.

– Что там далее? Рисунки, ого.

– Да. Если в моём исполнении это можно так назвать, – смущённо ответил Маркевич. – Я успел скопировать три, ибо скоропись тут не поможет. Итак, у нас есть голубь с листом в клюве (при виде голубя Ульянов непроизвольно хмыкнул), номер тринадцать. Затем колесо в языках пламени – колесо мне удалось, как видите, много лучше. Номер девяносто три. И, наконец, венок. Номер семнадцать. Я очертил его совсем схематично, ибо в этот момент вошёл, сколь мне помнится, Корвин. Но это именно лавровый венок.

– Действительно, – сказал Ульянов. – Лавровый венок. Символ триумфа политиков и поэтов.

– И Аполлона. Кстати, «Дафна» по-гречески это «лавр», – заметил Маркевич.

– Да, действительно. Забавно, – хмыкнул Ульянов. – Аполлон и Дафна. Хотя какой он, между нами говоря, Аполлон…

– Что вы имеете в виду? – Маркевич сосредоточенно пытался перерисовать голубя так, чтобы он был похож хотя бы на куропатку, а не раскормленного коршуна, как сейчас.

– Да Лавровых, – ответил Ульянов. – Раз она Дафна, то Лавров, очевидно, Аполлон.

– Ну уж нет, – улыбнулся Маркевич. – Точно не Аполлон.

– Да уж. Всё?

– Всё, Владимир Ильич.

– Что же, давайте перепишем номера в порядке возрастания. Всё равно мы пока ни черта не понимаем.

– Пожалуй, – сказал Маркевич. – Вот они.

3. «Венецианский купец».

7. «Аполлон и Дафна».

9. «Персы» Эсхила.

13. Голубь с оливковой ветвью (рисунок).

15. Неопознанная сатира про императора.

17. Венок (рисунок).

31. Similis simili gaudet

49. a^2 – b^2 = (a + b)(a – b)

55. Гёте.

61. Откр. 18:8 (в картуше).

63. «Аида» (ноты).

65. Тринитротолуол (формула).

87. Гегель.

93. Колесо в языках пламени (рисунок).

127. «Перикл».

257. Иез. 28:8 (в картуше).

Ульянов вновь плюхнулся на кровать рядом с Маркевичем.

– Ну и что вы можете об этом сказать, Степан Сергеевич?

– Два Шекспира, один греческий классик и один, очевидно, римский, две цитаты из Библии, два великих немца, три рисунка, две формулы и одна нотная фраза.

– Спасибо, это гениально, – съязвил Ульянов. – Меня почему-то более занимают числа. Не могу сказать, почему именно.

– Да, – согласился Маркевич, – мне тоже кажется, что выбор цитат и прочего более или менее случаен, а вот номера – нет.

– Ну и что мы можем сказать по поводу чисел?

– Ну они все нечётные как минимум.

– Я тоже обратил на это внимание, – кивнул Ульянов. – А ещё?

Маркевич пожал плечами.

– Два трёхзначных, три однозначных, остальные двузначные. Пять заканчиваются на семёрку и три на тройку – включая цифры «семь» и «три», разумеется. Да нет, всё равно бессмыслица.

– Однако что-то они, несомненно, значат, – сказал Ульянов. – Тут какой-то ряд, думаю. Осмысленный, математический ряд. Какие ряды вы помните, Маркевич?

Маркевич растерянно улыбнулся.

– Увы, – сказал Ульянов. – Я тоже.

– Нет-нет, вы меня не поняли, Владимир Ильич. Я всё-таки два года проучился на физико-математическом факультете прежде чем перейти на историко-филологический. И я поражён тем, что вы, юрист, помните такие вещи из математической науки, в то время как я не сразу сообразил, что это наверняка какой-то ряд.

– Ничего особенного я не помню, – сердито отмахнулся Ульянов, – из того, чего не должен помнить всякий образованный человек. Ну, не тяните.

– Простые числа.

– Что?

– Простые числа, Владимир Ильич. Те, которые делятся только на себя и на единицу. Я понял это, когда сказал, что пять чисел заканчиваются на «семь», включая, собственно, семерку.

Ульянов просиял.

– Да вы, батенька, крупный логик. Крупный. Что ж, давайте вычеркнем нумера, к этим числам не относящиеся. Что же мы имеем?

Полминуты спустя Маркевич показал Ульянову листок.

3. «Венецианский купец».

7. Аполлон и Дафна.

13. Голубь с оливковой ветвью.

17. Венок.

31. Similis simili gaudet

61. Откр. 18:8 (в картуше).

127. «Перикл».

257. Иез. 28:8 (в картуше).

Они смотрели на бумагу молча и неотрывно, словно ожидая, что сквозь грубоватое переплетение целлюлозы вдруг проступит какая-то подсказка. И за мгновение до того, как Ульянов, чей лоб опять рассерженно сморщился складками, от бессилия был готов скомкать и отшвырнуть прочь бумажку, Маркевич вдруг громко прошептал:

– Рыбак. Фишер.

* * *

Из дневника Степана Маркевича

Листок, вклеенный много позже.

Я привык в жизни надеятся более на кропотливую работу разума, чем на озарение. Выспышка самого гениального наития – я сейчас, разумеется, не о себе – слишком ненадежный ориентир, слишком слабая путеводная звезда, чтобы всерьёз на нее надеятся. Но дважды в жизни именно озарение самым блистательным образом продемонстрировало одновременно все достоинства и недостатки моего ума. Второй раз – в 1938 году, в Турции, в Хопе, когда казавшаяся безвыходной ситуация с переправой самым наилучшим образом разрешилась благодаря одному внезапно вспомнившемуся занимательному факту из жизни местных рыбаков и контрабандистов. Первый – тридцатью годами ранее, в Вер л’Эглиз.

Самое замечательное, что в обоих случаях ни к чему хорошему это озарение не привело…

* * *

– Сколько вас было у Корвина? – спросил Ульянов, когда их первый шок прошёл.

– Пятеро, не считая Склярова. Лавровы, Тер, Фишер и я.

– Тогда не сходится.

– Нет, сходится. С нами собирался Шубин, но узнав, что тет-а-тет поговорить с Корвиным не удастся, видимо, передумал. Сделал несколько шагов в сторону Ротонды и сел на лавочке. Но вот что я думаю: Скляров не мог заинтересовать Корвина. Он же не гость, а практически член дома. О нас, потенциальных посетителях, Корвину рассказал Веледницкий. С чего бы ему рассказывать про Склярова?

– Положим, что так. А цитаты из Библии?

– Думаю, что они стоят наособь, на что указывает, во-первых, картуш, а во-вторых, общеизвестный факт, что Корвин довольно серьёзно относился к Библии и даже посвятил ей один из «Диалогов».

– Что лишний раз показывает его ничтожность как мыслителя, – не удержался Ульянов.

– Цитаты же, – Маркевич пропустил ульяновское замечание мимо ушей, – очевидно, не намекают ни на кого конкретно, но обозначают, несомненно, что-то важное.

Они вырывали друг у друга листочек.

– Дафна – это, несомненно, про Лаврову, – сказал Ульянов. – И если Аполлон – не про мужа, то где у нас муж?

– Венок.

– Совершенно верно, лавровый венок. Но он может указывать и на Тера как спортсмена, и на вас как, скажем, «лауреата». Вы лауреат чего-нибудь, Степан Сергеевич?

– Увы, – Маркевич подумал. – Нет, это не Тер. Тер – это голубь. Это же ясно как день. Ноев ковчег.

– Ах ты ж пропасть. Верно! Ноев ковчег пристал к Арарату. Тер – армянин. Ну и фантазия была у покойничка! Мог бы велосипед нарисовать. Что ж, всё окончательно сходится. Венецианский купец – это про Шубина, ну а «князь», не обессудьте, – вы, Степан Сергеевич. Ну-ну, бросьте. Сказав «а», Тер, разумеется, сказал мне и «б», было бы странно, если бы он поступил иначе…

54. Из дневника Степана Маркевича

7/VIII-1908.

Записано стенографически

Итак, князь. Это, разумеется, полная ахинея: допустим, что Веледницкий подробно рассказал Корвину о тех, кто собирается его посетить. Но это-то он откуда знает? Не мог же Тер и ему рассказать. Нет, ахинея, ахинея.

Князь. Никогда об этом не задумывался – и помню, что даже не удивился, когда узнал. В сущности, титулы в наше время чего-то стоят только если подкреплены деньгами. Князь Голицын и князь Ирунакидзе – это вовсе не одно и то же. Разумеется, это не касается сословности как таковой – родиться дворянином в нашей завшивленной империи всё ещё значит очень много. Но тут мне повезло, раз уж отчим, несмотря на всё своё ничтожество, формально принадлежал к этой касте.

Но всё же – князь. Каково это – когда тебя называют «ваше сиятельство»? Бахтеярова в корпусе в какой-то год задразнили так до того, что родители чуть не перевели его в Полтаву. Но то детские шалости. А всерьёз? Да наверное, с «вашим благородием» и разницы большой нет. Был ли у отца герб? Никогда не интересовался. Наверняка был. Здесь в библиотеке вряд ли есть Гербовник, потом нужно непременно где-нибудь раздобыть. Со всем своим интересом к материнской линии – вплоть до ратника Обойши, вышедшего из Литвы при Василии Ивановиче, – я никогда и не думал интересоваться князьями Ирунакидзе.

Но в логике Ильичу не откажешь. Правда, блеск наших умозаключений несколько тускнеет от отсутствия практического результата; мы потратили полтора часа жизни на пустое эпистемиологическое упражнение. Что с того, что Корвин использовал столь странный способ для того, чтобы напоминать себе о будущих постетителях? Что с того, что сразу вслед за зашифрованным именем Фишера идет страшненькая цитата из Апокалипсиса? Корвин предвидел свою смерть? Это шарлатанство. Ильич понял это на минуту раньше меня и вежливо перевёл разговор на другую тему.

55. Твёрдое и быстрое тело реальности

На жестяном подносе – огромном, густо-сером, в виноградинах по углам и следах починок и выпрямлений повсеместно, отчётливо старинном – стояло два маленьких и два больших судка под серебристыми крышками, имелись также четыре тарелки – две обыкновенного размера и две десертные, полный ассортимент столовых приборов, хлебная корзинка, прикрытая салфеткой, кувшин молока, две бутылки сельтерской и четыре стакана. Кофейник с двумя чашками мадам принесла отдельно через пару минут.

– Доктор сказал, вы не откажетесь отужинать в своих комнатах, – сказала она, и Ульянов с Маркевичем мысленно вознесли Веледницкому оду благодарности, а мадам энергично закивала. – И ежели мсье Маркевич желает, я мигом накрою ему в его комнате.

– Ни в коем случае, – весело сказал Маркевич, срывая салфетку с хлебной корзинки, – большое вам спасибо. Нет, я сам потом снесу всё это вниз. Всего вам доброго, мадам.

– Право, отличная идея, – заметил Ульянов, изучая содержимое первого маленького судка, который суть оказался масленкой, ибо в нём помещался брусочек прекрасного жёлтого масла, покрытого мелкой россыпью капель. – Будь моя воля, все бы и всегда питались исключительно в рабочих комнатах. Столовая – не просто мелкобуржуазная роскошь, но просто вредная вещь. Сколь многим количеством церемонималов обставляет свою жизнь правящий класс, тратя время на невероятные пустяки. И едят-то как! Закуска, суп, два жаркого, салаты, сыр, десерт! С ума сойти можно. Четыре перемены вин! Кстати, что там – сыр?

– Сыр, – Маркевич не переставал улыбаться, чему именно – было не понять. – Сыр и салат.

– Салат. Кислый какой-то, не находите?

– Это от заправки. Оливковое масло и уксус. Уксуса, пожалуй многовато, – согласился Маркевич.

С ужином Ульянов справился с уже знакомой Маркевичу феноменальной быстротой, не забывая поглядывать одним глазом в книгу. Маркевич осторожно вытянул шею: Пуанкаре. «Ценность науки». Ульянов поймал его взгляд и потянулся за салфеткой:

– Крупный физик и мелкий философ. Уксуса многовато, если пользоваться вашей терминологией.

– Над чем вы сейчас работаете, если не секрет?

– Долблю идеалистов, как всегда, – Ульянов закончил аккуратно обтирать губы и усы и откинулся на спинку стула. – Капитальнейше долблю, Степан Сергеевич, признаюсь. Политические разногласия всегда суть следствие разногласий даже не идейных – философских. Это – самое страшное. Ещё вчера, казалось, что вы по одну сторону баррикад, а присмотришься, разберёшься – батюшки-светы!

– Это с какими же идеалистами вы вчера были по одну сторону баррикад, позвольте поинтересоваться? – в отличие от Ульянова Маркевич отдал должное содержимому кофейника и молочника.

– Ну, сами-то себя они идеалистами не считают, – сказал Ульянов. – Какое там! «Развиваем марксизм применительно к условиям нового века!» Развиватели, чёрт бы их побрал. На левой стене – Маркс в профиль, а на правой – икона Божьей Матери анфас. Ничего так не ненавижу как поповщину! Ладно Луначарский, он идиотик, но Базаров! Богданов!

– А, понимаю, – сказал Маркевич. – Ваши всегдашние оппоненты. Но, однако, в некоторой живости их рассуждениям не откажешь. Мысли Базарова о важности естествознания…

– Околесица! – Ульянов вскочил со стула и вцепился в спинку этого стула так, что Маркевичу показалось, что имуществу доктора Веледницкого сейчас будет нанесен непоправимый урон. – Околесица и галиматья! Нет, я не отрицаю важность естественных точных наук, я не сумасшедший. Но нельзя же обращаться с той же физикой, как с девкой в портовом борделе! Физика находится в глубочайшем кризисе и только слепой или дурак будет это отрицать.

Он сел, но было видно – чуть что, снова вскочит.

– Ну тут уж вы загнули, Владимир Ильич, – Маркевич прикончил кофе и принялся аккуратно складывать судки и приборы обратно на поднос, – я хоть и не слежу внимательно за специальной литературой, но успехи науки последнего времени столь велики…

– Ну-ну, – перебил его Ульянов, направив палец в собеседника, – назовите-ка! Конкретнее!

– Да что угодно… Хотя бы икс-лучи.

– Вот именно! «Что угодно!» Икс-лучи, лучи Беккереля, а ещё радий. Что, попал?

– Да, и признаться, пока ничегошеньки не понимаю. Вы же не будете отрицать революционный характер этих открытий?

– Не буду. Но парадокс и состоит, дорогой товарищ, в том, что все эти бесспорные открытия загоняют классическую физику в задницу. Да-да, в совершнейшую задницу! Масса? Какая масса? Нету больше никакой массы. Ибо есть электрон, у которого реальная масса равна нулю![36] Всё! Нету больше классической механики, нету больше Ньютона! Знаете, кто утверждает, что физика находится в кризисе? Нет, не я. Вот он, – с этими словами Ульянов схватил со стола Пуанкаре и потряс им перед носом Маркевича.

– И что же делать?

– Энгельса читать, – раздражённо сказал Ульянов, немного, однако, успокаиваясь.

– Опять вы за своё, – улыбнулся Маркевич.

– Что-о?! Степан Сергеевич, не бесите меня. Это серьёзнейший вопрос, и любая ирония в данном случае кажется мне не только неуместной, но и прямо-таки оскорбительной. Да, Энгельс давно умер и Энгельс не был физиком. Но вспомните: «движение есть форма бытия материи». А? Каково? Тут вам и электроны без массы и икс-лучи. В природе нет ничего непротиворечивого, она, как и история подчиняется диалектическому материализму. А эти узколобики – Базаров, Богданов, Валентинов этот ещё, дурачок деревенский – этого не по-ни-ма-ют! Раз нет материи, то нет и материализма! Болваны! Но главное, главное – они своё непонимание облекают в форму нового учения, которое называют «марксизмом». Да Маркс там и не ночевал! Марксизм – это брусок литой стали, из которого нельзя вынуть ни единого элемента, не разрушив его до основания[37]. В марксизме нет места ни боженьке, ни всем этим новым шулерским терминам, которые они придумывают, чтобы оправдать своё ничтожество. «Эмпириосимволизм»! Вы слыхали? «Инфинитная система символов»! Идеализм чистой воды. И эта тарабарщина находит себе слушателей – да прямо в этой комнате, да, Степан Сергеевич, прямо среди вас. Нет большего дурака, чем путаник, бойтесь путаников, Степан Сергеевич. Махизм страшен тем, что притворяется социалистическим учением, он наряден, как купчик на ярмарке, доступен, влечёт к себе. Махист импульсивен, нетвёрд в знаниях и убеждениях, привык всё мерять своим пресловутым «опытом», водит носом по ветру и когда ветры начинают дуть с противоположной стороны, легко меняет окрас. Махист ненадёжен и опасен и способен на всё что угодно, на предательство, на трусость, на убийство. О чём вы задумались?

– О револьвере, Владимир Ильич?

– О чём? – Ульянов, казалось, поперхнулся, хотя давно уже закончил свою трапезу. – Опять?

– О револьвере. У меня больше нет сомнений, что револьвер Лаврова мог позаимствовать только Фишер. Например, по просьбе Тера. Или без просьбы – а потом отдать тому, когда попросил. Иных объяснений происходящему у меня нет. Ого, что это?

– Не знаю, – растерянно сказал Ульянов. Он ещё не опомнился. – Как будто стекло выбили. Это, кажется, в вашей комнате.

– Вот и проверим, действуют ли ещё в нашем мире законы механики, – сказал Степан Сергеевич Маркевич, поднимаясь.

56. Круг чтения цензора Мардарьева

В Иркутскую Магнитно-Метеорологическую обсерваторию

17 июня, приблизительно в 7 часов 15 минут утра рабочие, строившие колокольню, видели огненный чурбан, летевший, кажется, с юго-востока на северо-запад. Сначала раздались два удара (наподобие орудийных), затем – весьма сильный удар с сотрясением. Слышались еще удары. Заметили сотрясение земли. Одна девица упала с лавки (прислуга священника). Население перепугалось. Этот огненный шар видели в КАРАПЧАНСКОМ и слышали удары. День был ясный, и поэтому гром приводил в недоумение публику. В Нижне-Илимском два тунгуса рассказывали, что метеор падением образовал озеро, которое двое суток кипело. Тунгусы были готовы озеро показать, но этому рассказу никто не поверил.

25/VII Кокоулин

* * *

[Между 25 и 28 июля 1908 г. Нескучное]

Дорогой Константин Сергеевич! Я перед Вами оказался форменным свиньей. Взял 1000 р. с тем, чтобы вернуть их через две недели, и не вернул, и не знаю, как скоро верну.

Всё это лето меня преследуют неудачи.

Вот как было дело в Обществе взаимного кредита в Екатеринославе.

Поехал я из Петербурга в апреле. Заявил о желании получить кредит в 10 000 р. под обеспечение имения. На мою просьбу последовало постановление Комитета: принять такого-то в члены Общества с открытием ему кредита в 10 000 р. под вышеназванное обеспечение.

Затем от меня был потребован членский взнос в размере 10 % кредита, т. е. 1000 р. Я выслал 1000 р. При этом потребовался вексель в 10 000 р. Я выслал вексель в 10 000 р. В то же время мой поверенный устраивал залоговое свидетельство у старшего нотариуса. И Общество сделало запрещение на сумму в 10 000 рб.

Все шло медленно, с заминками, но правильно.

Наконец я подписал ещё какое-то обязательство. В это время произошла перемена состава Комитета, и когда уже Общество имело от меня 1000 р. взноса, вексель на 10 т. и сделало запрещение на 10 т., – новый Комитет постановил выдать мне 4000 рб.!

Сначала я думал, что это какая-нибудь ещё задержка. Но потом я узнал, что новый комитет решительно не нашел возможным выдать 10 т. под это обеспечение. Я Вам не могу передать моего негодования. Я шумел, хотел печатать об этом факте в местных газетах, жаловаться министру, – Комитету наплевать: он, по уставу, не обязан никому отдавать отчёт в своих решениях. Но самое милое то, что когда я потребовал обратно мой взнос в 1000 р. и снятие запрещения, – мне отказали. Членский взнос, по уставу, возвращается через 6 месяцев после заявления, а запрещение на имение – есть обеспечение моего членства.

Сколько времени и нервов потратил я на это дело!

Мне не дают обещанных 10 тысяч, не снимают запрещения с имения и не возвращают 1000 р. моих собственных. И я оказываюсь лгуном перед Вами и перед театром, которому должен был выслать деньги.

Теперь приходится краснеть и извиняться.

Жму Вашу руку.

Привет нашим и Вашим.

В. Немирович-Данченко

57. Человек, умерший великой смертью

«Чёрт побери, часы. Часы-то я забыл. Сколько же сейчас времени? Часов восемь, очевидно, никак не меньше».

Такого сильного дождя не было ни разу за минувшие шесть дней. Господи, я тут уже почти неделю, – думал Маркевич, – машинально отмечая, как влага проникает сквозь швы оказавшегося никчемушным дождевика, пропитывает пиджак, предательски просачивается всё ближе и ближе к коже. Да ещё туман. Мало что я так ненавижу как туман. Разве что хлодник, импрессионистов и государя-императора. Такой недельки у меня, пожалуй, ещё не было – даже если считать ту, в декабре, почти три года назад.

Ульянов страшно удивился, когда Маркевич постучал к нему через десять минут после ухода – да ещё и в полной готовности к прогулке на ночь глядя. «Разумеется, как вернётесь – сразу ко мне, Степан Сергеевич. И будьте осторожны, умоляю. Как бы это не засада какая. Ребёнок, говорите?»

Малыш Жакар, казалось, не замечал ни дождя, ни наступавших сумерек. По раскисшей глине тропинки он шёл так же уверенно, как по мощёным улицам Вер л’Эглиз, едва не подпрыгивая время от времени. Штаны на нем были едва ли до щиколотки, ни чулок, ни носков под ними не обнаруживалось, но всё это совершенно не мешало малышу выглядеть совершенно довольным жизнью – и как финальное доказательство этого он извлёк из кармана яблоко и принялся грызть. На Маркевича он даже ни разу не обернулся.

«Кабы не засада. Кабы не засада. Да нет, при всей своей антипатии ко мне – антипатии ли, впрочем? – ему незачем причинять мне вред. Разумеется, допустить можно всё что угодно – например, что ему откуда-то известно про мои подозрения относительно его. Но даже и в этом, совершенно невероятном случае он вряд ли бы привлёк ребёнка. Странное ощущение – быть почти у цели, только не совсем ясно какой. Учитель рассказывал, как во время переписи выжан они с конвоем заехали в какую-то совершеннейшую глушь, о которой даже становой имел крайне смутное представление. В деревне было от силы полтора десятка дворов, но как и полагается у выжан, имелось двое старейшин. По-русски сносно говорил только один из них, но смысл приезда белых господ они поняли, казалось, очень хорошо. Царь хочет знать, какие у него есть подданные. Учитель был вне себя от счастья, что ему так легко и быстро удалось добиться своей цели – далеко не везде его встречали так. Дело отложили на утро, и, засыпая в единственной более-менее чистой избе, учитель едва ли не до рассвета слышал, как пели выжане – неторопливая протяжная многоголосица под аккомпанемент их любимых двойных флейт-нуделок. Когда его разбудили казаки, оказалось, что в деревне никого нет – только затухающие пепелища на берегу озера. Никто ничего не мог понять много дней и только вернувшись в уезд, учитель с превеликим трудом смог добиться от одного выжанина-приказчика признания, что произошло. Вернее, приказчик, разумеется, доподлинно ничего не знал – просто догадался. Жители деревни решили, что царю угодно проверить, каковы они, на что они ради него готовы. Всей общиной на рассвете они погрузились в лодки, вышли на середину озера и утопились».

Поворот. Ещё один. Скала с кривой сосенкой, растущей прямо параллельно земле. Небольшой подъём. Ещё поворот, два валуна на обочине. Резкое сужение тропинки и сразу за ним, направо, что-то вроде маленькой полянки. Негромкий резкий свист. Отделившаяся от скалы тень. Тихое цоканье серебреца, перекочевавшего в карманы коротких штанов. Пара секунд паузы, пока малыш растворится в тумане.

– Мне не нравится способ, который вы выбрали, чтобы вызвать меня сюда, Фишер, – сказал Маркевич вместо приветствия. – Малыш Жакар почти наверняка разболтает всё своему постоянному работодателю мэтру Пулену, а тот не преминет сообщить об этом инспектору Целебану.

– Я думал об этом, – кивнул Фишер, – но не беспокойтесь. Во-первых, я дал ему франк и пообещал ещё три за выполнение несуществующего поручения завтра. Ни один мальчишка не откажется от таких деньжищ, как бы его ни распирало поболтать. Во-вторых, скоро всё это так или иначе закончится. А в-третьих, он вас подождёт, чтобы сопроводить обратно. Через час тут будет хоть глаз выколи.

Выглядел Товия Гершев Фишер неважно. Всё тот же пиджак, измятый уже до совершенно немыслимой степени, всё тот же sweater, только теперь ещё в паре мест прожжённый и – во многих местах – заляпанный, где жирным, где – просто грязью, такой же, как на брюках и ботинках. Всегдашняя сероватая бледность исчезла под ровным – только глаза да щетина выделялись – слоем тёмной пыли.

– Где вы ночевали? – спросил Маркевич. – Вы похожи на углежога.

– Тут полно горных хижин. Для заблудившихся туристов. Общественное вспомоществование добрых гельветов глупым самонадеянным иностранцам. Чёрт угораздил меня приглядеть себе, конечно, самую грязную, да ещё с расколотой дверью, а искать другую нет ни времени, ни желания. Впрочем, видели бы вы Тера после ночёвки в этом приюте убогого швейцарца.

– Тера? Значит, вы встречались?

– Ну разумеется, встречались, Маркевич. Собственно, отсюда он и отправился на эту свою безумную авантюру, ставшую для него роковой.

– А вы, стало быть, ему вовсе не помогали?

– Скорее, мешал. Я не абрек, Маркевич.

– Тер тоже не был абреком. Однако удачных эксов на его счёту немало.

– Любая акция полезна, когда она к месту. И когда она не мешает другой… более полезной.

– Например, казни Корвина?

– Господи, Маркевич, вы идиот. На основании случайно брошенной мной в состоянии раздражения фразы вы намерены обвинить меня в убийстве?

– Вовсе нет. То есть не только на основании случайно брошенной фразы. Откуда вы родом, Глеб Григорьевич?

– Какое это имеет значение?

– Вам доводилось бывать в Кишинёве?

– Вы сейчас удивительно похожи на судебного следователя, Маркевич. А может быть, не просто похожи, а? Какого чёрта вы устраиваете мне допрос?

«Он прав. И вдвойне обиднее, что начни он так со мной разговаривать, я бы рассердился точно так же. Пусть даже он и убийца. Категорический императив, Степан Сергеевич, следует применять постоянно, а не когда он вам удобен».

– Вы правы, Фишер. Прошу меня простить за тон. Но мне действительно нужно у вас кое-что разузнать.

– Это другое дело, – ответил Фишер. – Рассказать я не отказываюсь.

– Хорошо. Рассказывайте.

– Что именно вас интересует?

– Меня интересует всё, Фишер. Начиная с того, когда именно вы в последний раз виделись с Тером.

Ветер взвыл так, что где-то хлопнули невидимые дверь и ставни, и заглушил ответ Фишера – да и не ответ это был, а так, бурканье.

– Что-что? – переспросил Маркевич.

– Ничего, – всё ещё тихо и как бы про себя ответил Фишер. Но замешательство его было недолгим. – Я уже сказал, когда. Во вторник. Но это был не последний, а единственный раз – если вас интересуют события после его исчезновения из пансиона.

– Нога была цела?

– Ну разумеется. Я-то сразу заподозрил симуляцию, не знаю уж, куда вы там все смотрели, включая доктора. Уж больно старательно Тер изображал мужественного мученика.

– Он вам сказал, что собирается делать?

– Не сразу. Сперва мы говорили о… о других вещах. Потом да, признался, что хочет взять почтовую карету. Что, мол, из Эгля в Лозанну она с деньгами ходит каждый день – а вот в Вер л’Эглиз и других горные деревеньки заезжает всего раз в неделю. Следовательно, там должны быть сравнительно большие средства. Вот он и решился. Я спросил, откуда ему известно про карету. Он рассмеялся. «Есть такая армянская пословица, товарищ Фишер. “Не веди к коновалу больную лошадь, веди здоровую”. И от коновалов бывает польза, надо только правильные вопросы задавать. Вам понятно»? Я понял, что я задаю неправильные вопросы и не настаивал.

– Зачем он вообще рассказал всё это вам?

– Это очевидно, – Фишер пожал плечами, – ему нужен был сообщник.

– Но вы ему отказали.

– Как видите.

– И Тер спокойно это стерпел и пошёл в одиночку?

Фишер на секунду замялся.

– Ну-у… не то чтобы спокойно. – Потом неожиданно мотнул головой, словно сбрасывая с себя тенёта сомнений. – Сперва нам пришлось кое-что прояснить.

– Что именно?

– Его интересовало, кто убил Корвина.

– Вот как? – удивился Маркевич. – И чем ему в этом помогли вы?

– Он сузил круг подозреваемых. На одного человека.

– На кого?

– Господи, Маркевич, да на меня!

– И как вы это сделали?

– Я не готов сейчас вам этого рассказать. Тем более что вопрос об убийце Корвина был для него второстепенным. Мне вообще показалось, что эта история вызывает у него не более чем досужее любопытство. Хотя лезть в ночи в колодец Ротонды из одного любопытства…

– Значит, он всё же лазил?

– Ну разумеется, – пожал плечами Фишер. – В ту же ночь, когда бежал. Он не вдавался в подробности, сказал лишь, что когда он спустился, печать была сломана, а надписи – стёрты.

(«Как удивительно всё одновременно может встать на свои места и окончательно запутаться. Поиск провокатора, интерес к убийству Корвина, деньги от Шубина на Олимпийские игры и ограбление почтовой кареты. Ох, не ошибся я в вас, Александр Иванович, тогда, ох не ошибся»).

– …В общем, мы нашли общий язык, скажем так, – продолжал Фишер. – Не пытайте меня пока, Маркевич. Всё узнаете в своё время. Обещаю.

– Какое него было оружие?

– Представления не имею. Он мне не показывал, а я не спрашивал. Да и для чего мне это?

– Да, действительно… А у вас?

– Что – у меня?

– Вы же вооружены. Меня интересует чем именно.

– Какое это имеет значение? Вы-то точно не вооружены, Маркевич, не так ли?

– И то верно. Что ж, мы заболтались, да и дождь усиливается. Вы написали: «Я должен попросить Вас об услуге». Что вы хотите?

– Я хочу поговорить с Лениным.

– И для этого вы заставили меня промокнуть до нитки? Он в соседнем нумере со мной. Попросили бы малыша кинуть камень в его окно.

– Нет. Он бы не пришёл. Он меня и в грош не ставит. В отличие от вас, Маркевич. Почему-то в отличие от вас.

Фишер вдруг схватился рукой за камышовую щетину, скривился, согнулся пополам и прислонился спиной к грязной коре дерева.

– Зуб болит? – Маркевич неожиданно обнаружил в своём голосе неподдельное участие.

– Не спрашивайте, – Фишер выпрямился и с ожесточением сплюнул. – Так вот. Он бы не пришёл. Мне нужна рекомендация. И мне кажется, вы мне можете её дать.

– Ну хорошо. Что мне ему передать?

– Что я буду ждать вас обоих в половине второго ночи у Скамьи неподсудных. Нет, не так – Фишер задумался. – Передайте ему, что я знаю, что здесь в действительности делал Тер и что я знаю имя человека, которого он искал и нашёл.

58. Из дневника Степана Маркевича

Листок, вклеенный много позже

Я никогда не был трусом – в конце концов, я мёрз один ночь напролёт в засаде на Институтской в ожидании генерал-губернатора, с плохо собранной бомбой в кармане пальто, я пробирался из Охты в Выборг через казачьи пикеты, притворяясь глухонемым и вытаскивал Мику из деснянской полыньи, толком сам ещё не умея плавать. Но по-настоящему страшно, до холода в предсердии, до темноты в глазах и немоты в пальцах мне всё же бывало – трижды. Во вторую ночь с А., на допросе в Бюро расследований в девятьсот шестнадцатом и тем августовским вечером в районе Дьяблере.

Фишер растворился в стене мелкой влаги с неподходящей к его утлому телу ловкостью, и я остался один. Малыш Жакар, очевидно, не оправдал доверия Фишера, зато оправдал мои подозрения и рванул с франком в деревню. Двинувшись в том направлении, откуда, по моему разумению, я пришёл, я заблудился (что уже не похоже как раз на меня) мгновенно и прочно. Ни двух валунов, ни сосенки – приметы, выбранные мной по дороге сюда, – я решительно не видел.

«Эй, месье!» – услышал я через секунду и мало когда, признаюсь, детский голос был мне так приятен. «Вы не в ту сторону пошли, месье. Но это не страшно, идите за мной».

Французский у малыша Жакара был куда чище, чем у мадам Марин, и, стараясь не потерять во тьме его худенькую спину, я принялся размышлять, связано ли это с его принадлежностью к другому поколению или просто к улучшению качества школьного образования.

Размышлял я, однако, недолго. Грязно-серое строение, ничем не выделявшееся из сырой тьмы и ничем (за исключением некоего подобия террасы на кривых опорах) не отличающееся от нашей обычной русской риги, возникло перед нами. Вернее, передо мной, потому что строение возникло, а малыш Жакар, напротив, исчез – причём теперь, как я сразу понял, окончательно.

Под навесом стояли двое – и я (клянусь!) совершенно не удивился, когда свет электрического ручного фонаря сперва ослепил меня, а потом осветил их. Это были именно те, кого я и ожидал увидеть здесь, в этот поздний промозглый вечер.

– Будьте любезны, Степан Сергеевич, пройти в дом, – сказал Георгий Аркадьевич Таланов. – Если эту развалюху, конечно, можно назвать домом.

59. Пора спать

– Будьте любезны, – повторил Таланов и толкнул дверь хижины. Дверь – расколотая почти напополам то ли от старости, то ли от сырости – распахнулась.

Внутри была бедность запустения, встретить которую в Швейцарии Маркевич не ожидал. Строго говоря, в хижине не было ничего. Трёхногий стол был для устойчивости приставлен к явно давно не топившемуся очагу, единственный табурет – тоже трёхногий, но уже по изначальному замыслу плотника, а не вследствие полученных травм – опрокинут на столешницу, где составил компанию оловянной миске и серым от старости остаткам свечи в жалком ободранном лыхтаре. Кроме этих предметов в хижине имелся из обстановки только топчан, напоминавший аналогичное сооружение в Ротонде, но в отличие от того ничем, кроме толстого слоя пыли не покрытый. Как тут ночевал Фишер, понять было решительно невозможно; не в воздухе же он висел эти несколько часов. На топчан Подшкипер и указал Маркевичу стволом револьвера. Тот попытался смахнуть прах с поверхности, но быстро понял, что это бессмысленно и отважно приземлился на пятую точку. Подшкипер остался стоять, не выпуская сигару изо рта.

Таланов же уселся на табурет, нимало не смущаясь его нечистотой, закинул ногу за ногу и извлёк из кармана мундштук, однако никакой папиросой его не дополнил и просто принялся крутить между пальцами. Маркевич следил за этой эквилибристикой с секунду, но быстро опомнился и перевёл взгляд на лицо Таланова. Тот не заставил себя ждать:

– Вы не поверите, командор, как это интересно – собирать сведения о других людях. Не в адресном бюро, разумеется, нет. Всякий человек состоит не только из плоти, крови, желчи и прочих физиологических субстанций. В первую голову человек состоит из связей с другими человеками. Родственники, друзья, однокашники, соседи, враги, начальство, даже случайные попутчики в поезде – вот что самое главное. Узнаешь, с кем человек связан – узнаешь о нём почти всё. А такого ни в каком адресном бюро не сообщат. Потом – бумаги. Человек за свою жизнь – ежели он обучен грамоте – делает своей рукой тысячи записей. Начиная со школьной тетрадки и заканчивая… да вот хоть и бы и стенами собственного дома. А уж ежели человек учёный или, скажем, писатель… Тут надобно не теряться, а поискать, что именно, где и когда такой человек написал и опубликовал. И вкупе с вышеупомянутыми связями получим полнейший портрет субъекта. Вот, допустим, господин Маркевич. О связях его поговорим позднее, начнём, так сказать, с другого конца. Весьма интересный субъект, представьте себе, командор, этот Степан Сергеевич Маркевич. В кругах, близких к знаменитому нашему путешественнику, этнографу и статистику, действительному тайному советнику, сенатору и кавалеру Ивану Ивановичу Иванову-Седьмому Степан Сергеевич хорошо известен. Если верить этим долгобородам, перед нами – перспективный молодой учёный, завоевавший, несмотря на молодость, уважение коллег по научному цеху. Что ж. Всякое знание требует перепроверки. Запомните, командор, никому нельзя верить на слово. Ну-с, мне можно, да. Итак. Я запросил Публичную библиотеку в Петербурге на предмет библиографии господина Маркевича. Совершенно логично предположить, что у человека с такими рекомендациями, автора диссертации о европейских цыганах есть и другие интереснейшие работы по антропологии и этнографии. Выписку я получил-с…

– …а там – пусто, – пробормотал Подшкипер. Он поискал глазами, обо что потушить сигару и не найдя ничего более подходящего сделал это прямо о дверной косяк. Револьвера при этом он не опустил.

Таланов, однако, извлёк из того же кармана четвертушку бумаги, развернул её и начал читать:

– «Некоторые замечания о задаче Ковалевской относительно вращения тяжёлого твёрдого тела вокруг неподвижной точки». Доклад в Императорском университете Святого Владимира, тээк-с… «Заговоры, обереги и спасительные молитвы Западного и Южного Полесья», типография Харьковского университета. «Новейшие сведения о глубоких буровых колодцах Оренбургской губернии», это уже Петербург, типография Сухова. О, вот интересный поворот! «Самки африканских бродячих муравьёв Dorylinae», издано в Дерпте. Опять Киевский университет, «Поташное производство в России в царствование Алексея Михайловича». А вот и цыгане, кстати, правда, под несколько иным соусом: «“Цыганы” Пушкина. Морфологический разбор», доклад в Московском обществе любителей российской словесности, издано на счёт автора. Ну и наконец, «К вопросу о выращивании кристаллов азотнокислого аммония», снова типография Сухова. Какая неправдоподобная широта научных интересов! Какая эрудиция! Это я ещё опустил мелкие заметки в «Вестнике Русского союза рыболовов-удильщиков», «Технике, ремёслах и сельскохозяйственной архитектуре» и «Конском спорте».

Подшкипер пожал плечами:

– Степан Сергеевич, очевидно, полимат. Такой тип учёного встречается всё реже, но ничего сверхъестественного в этом нет. А ещё сравнительно недавно – тем более. Возьмём, к примеру, Юнга…

– Полноте, командор. Вы вот корпус кончали, академию. Что такое «азотнокислый аммоний»?

Подшкипер снова пожал плечами.

– Я, положим, знаю, что это селитра, – продолжал Таланов, – но я некоторым образом землевладелец, пусть и не хозяйствующий. А мнения об оберегах Южного Полесья или вращения тел вокруг этой, как её…

– твёрдой точки, – подсказал Подшкипер.

– Благодарю, командор, совершенно верно, «твёрдой точки» – так вот: никакого мнения по этим предметами я не имею, ибо не имею к ним никакого интереса и ни малейшего о них представления. И не должен иметь. Ибо у каждого человека, будь то магистрант или… коллежский советник в отставке – у каждого человека есть своё ремесло. В каковом он и должен по возможности преуспевать. Согласны ли вы со мной, командор?

– Пожалуй.

– Вы вот наверняка превосходно берёте рифы или что там у вас принято брать. Умеете подстраивать секстант и править шлюпкой. Я неплохо разбираюсь в законах нашей империи – по крайней мере в той части, которая касается, хм, почтово-телеграфной службы. Сносно стреляю – по дупелям, конечно – и знаю, как задавать вопросы. Но окажись я на борту дредноута – не будет человека бесполезнее меня. Вы улавливаете мою мысль, командор?

– Несомненно.

– Что же получается? – продолжал Таланов. – Молодой человек, в своих академических штудиях мечущийся между Пушкиным и африканскими муравьями, вдруг проявляет нешуточный интерес к малочисленному кочующему племени, до которого ранее никому не было дела, заявляет о желании писать об этом диссертацию и отправляется в Швейцарию, где это самое племя обитает. И где кроме этих самых цыган очень кстати обитает преизрядное количество всякой социалистической сволочи, без которой в России воздух, разумеется, чище, но которая по-прежнему спит и видит, как бы нагадить Родине. Скажите, дорогой мой Степан Сергеевич, а вас командировало сюда Русское статистическое общество?

«Задавать вопросы он и правда умеет. Резкие переходы от одной темы к другой, ироничный тон, предельная вежливость, сквозь которую отчётливо проступает сталь. Да, коллежскому советнику Газенкампфу до коллежского советника Таланова далеко. Улыбнуться бы сейчас».

– Не совсем так. Своё лечение и переезд я оплачиваю из собственных средств. Но вышеупомянутое общество действительно изыскало возможность выплатить мне что-то вроде стипендии из расчёта на полгода вперёд. Я ведь его член-корреспондент.

– …избранный на заседании первого июля сего года! – подхватил Таланов. – На основании сделанного вами доклада о… Напомните мне, о чём был ваш доклад?

– О енишах, – улыбнулся Маркевич.

– О енишах, – повторил Таланов. – О енишах. Ну да бог с ними, с енишами. Допустим, вы ими и правда интересуетесь – хотя, клянусь богом, не понимаю, что в них такого интересного. Лучше бы зулусами занялись, право слово. Те хоть англичанку гоняли по своей пустыне. Сколько же денег выделило вам Статистическое общество, коли не секрет?

– Четыреста пятьдесят целковых, господин полковник.

– Как-как вы меня назвали? А впрочем, неважно. Негусто, кстати, не так ли? На полгода-то?

– Да что и говорить, – сказал Маркевич, – тем более что я их ещё не получил. Какие-то трудности перевода. Пока свои проедаю.

– Ну-с, не дай Бог поиздержитесь окончательно – обращайтесь. Да не ко мне – к господину Герману.

«Герман. Точно, Герман, вспомнил. Интересно, это имя или фамилия? Или и имя и фамилия одновременно?»

– Затрудняюсь предположить себе обстоятельства, при которых я обращусь за помощью к человеку, который уже полчаса держит меня на прицеле, – Маркевич уже не старался удержать улыбку, ему и впрямь становилось весело. Весело и страшно.

– Послушайте, Степан Сергеевич, – сказал Таланов, убирая обратно бумагу и мундштук. – Вы человек с принципами, это сразу видно, но и мы с господином Германом вовсе не проходимцы. Позвольте дать вам совет. Вернее, два: во-первых, уезжайте-ка вы отсюда подобру-поздорову. Ну право слово, что, в Швейцарии других курортов мало? А ещё лучше – и вовсе из Швейцарии уберитесь. Вам же лучше будет. А во-вторых, перестаньте вы якшаться с этим сбродом. Вы же дворянин, в конце концов… Послушаетесь, а?

– Во-первых, господин полковник, я вам позволения советовать себе не давал. – Маркевич встал с топчана. – А во-вторых, человеческая жизнь чрезвычайно многообразна. Обыкновенному индивидууму, такому как я, приходится в её течение встречаться с самыми разнообразными людьми. В том числе и со всяким сбродом… например, из почтово-телеграфного ведомства.

Таланов не ударил, не заорал и даже не ухмыльнулся. Он посмотрел на Маркевича с неожиданным интересом и вновь зачем-то достал мундштук.

– Степан Сергеевич, когда вас выпустили за отсутствием улик из Таганской тюрьмы – решение чрезвычайно опрометчивое, как я слышал, следователь по вашему делу нажил себе на нём больши-и-и-е неприятности, – вас оставили в покое. Ну да, выслали для порядка под гласный надзор – так это и не наказание, считай – по нынешним-то временам. Я-то, будь моя воля, упрятал бы вас в Александровский централ годиков на десять.

– За что? – спросил Маркевич.

– За баррикады. За листовочки, которыми вы пытались семёновцев сбить с толку. За ограбление оружейного магазина Царегородского. За стрельбу из браунинга по русским офицерам, честно выполнявшим свой долг. И это ещё если вы ни в кого не попали – стрелок, как говорят, вы неважный. За каждую каплю пролитой вашей братией русской крови я бы вешал – да к счастью для вас, не я решаю.

– Не вы, – подтвердил Маркевич. – Посему давайте разговор о моих подвигах, как настоящих, так и выдуманных, прекратим.

– Хорошо, – кивнул Таланов. – Я, собственно, не о них хотел поговорить. То дело прошлое. Так вот. Когда вас выпустили из тюрьмы и отправили на принудительные вакации к тётке, те, кто принимал это решение, искренне надеялись, что это послужит вам мерой воспитательной. И поначалу у нас были все основания считать, что затея удалась. (Ещё раз напомню, что когда я говорю «мы», я не имею в виду себя лично – свою точку зрения на ваше, так сказать, перевоспитание я уже вам изложил.) Вы вели себя вполне благопристойно, пописывали в «Конский спорт» и никому не мешали жить. Но потом в вашей жизни появилось это Статистическое общество, где вы некоторое время подвизались в качестве секретаря председателя, откуда-то возникли ениши, потом – нервные болезни какие-то выискались. И в результате – нате, Швейцария. Край русских революционеров всех мастей. Зачем вы сюда приехали, господин Маркевич?

– У вас поразительно плохая память для человека вашей профессии, – сказал Маркевич. – Не далее как сегодня утром я вам рассказывал, зачем. Подлечиться и поработать над диссертацией.

– Пусть так, – неожиданно легко согласился Таланов. Он, наконец, решился закурить, достал пачку папирос, вытащил одну, соединил её с мундштуком, чиркнул спичкой и через секунду затянулся с явным наслаждением. Вдохнув первые, самые сладкие потоки чужого табачного дыма, Маркевич с удивлением подумал, что курить ему сейчас совершенно не хочется. Полковник меж тем продолжал:

– У людей моей профессии есть одна заповедь: никогда не верить людям вашей профессии. Моё начальство – вы не забыли, что я не всегда с ним согласен? – сперва настаивало на том, чтобы убедить вас сотрудничать с нами. Люди, которые за вами наблюдали последние пару лет – я вовсе не имею в виду так называемый «гласный надзор», это типическое наше русское пылепускание и более ничего, – нет, те люди, о существовании которых вы и не догадывались, но которые тем не менее пристально за вами следили, характеризовали вас как человека, способного на такой шаг. Особенно после неприятного случая с господином Бреем, вашим, как я понимаю, близким другом. Но моё начальство нравится мне тем, что иногда спрашивает моё мнение. Хотите знать, что я ему сказал относительно вас?

– Что меня надобно упрятать в Александровский централ.

– Это сперва, – кивнул Таланов. – Но, сказал затем я, раз уж мы его не повесили и не сгноили на каторге, то вовсе необязательно делать из него провокатора. Провокаторство – ремесло сложное, куда сложнее международного шпионажа, вы уж мне поверьте. Далеко не каждый может этим заниматься. Тут надобны и мужество – вы совершенно напрасно сейчас хмыкнули, Степан Сергеевич – и хладнокровие и искренние намерения. Шпионить можно и за одни только деньги – настоящий провокатор всегда имеет личный, нутряной интерес. Есть в этой гильдии, разумеется, и просто подонки, и мы пользуемся их услугами время от времени – но, конечно, это просто расходный материал, навроде пакли. Вы не подонок и интереса этого самого я в вас не вижу. Так сказал я своему начальству, и начальство предоставило мне поступить в отношении вас по моему усмотрению. Что я сейчас и сделаю. Но сперва мы разрешим личное дельце господина Германа, у которого к вам особенный интерес.

– Пожалуйте вашу книжку, – внезапно сказал Герман.

«Блестяще. Премьера в Практическом театре. Отец-резонёр морочит голову, а в самый неподходящий момент вступает Второй любовник».

– Благоволите сперва убрать револьвер, – ответил Маркевич. – Я чувствую себя в плену. У зулусов.

Герман столь же внезапно удовлетворил его просьбу.

– Зачем вам она? – спросил Маркевич.

– Я вырву оттуда всего несколько страниц, – сказал Герман.

– Я догадываюсь, каких.

– И хорошо, что догадываетесь. Нуте-с, давайте.

«Это не может быть так просто. Они явно не идиоты. Они видели, что я копировал из книжки надписи для Целебана. А если не видели, то всё равно должны, обязаны об этом знать. А раз так, то страницы эти им нужны не для того, чтобы уничтожить. А для чего?»

– Вот и славно, – сказал Герман, возвращая Маркевичу книжку. Вырванные страницы он действительно убрал за пазуху.

– Вот и славно, – точно эхо повторил Таланов. – А теперь вот что я вам скажу: убирайтесь отсюда, Маркевич. Теперь вы не заплутаете – если идти по этой тропке дальше вниз, вы окажетесь у Ротонды минут через двадцать пять. Ручной фонарик я вам дам, у меня есть запасной. И подумайте о том, что я вам сказал. Мы с господином Германом немного поспорили по дороге сюда – он в вас не верит и считает, что это не последняя наша с вами встреча. А я вот отчего-то верю. В этом и заключается моя идея относительно вас, Степан Сергеевич. Мне кажется, вы не настолько глупы и тем более не настолько фанатичны, чтобы не послушаться моего совета. Бросьте вы это дело. Бросьте. Как говорит наш государь-император, «добрые люди должны делать добрые дела». А вы мне кажетесь человеком добрым. Покойной ночи, господин Маркевич.

60. Круг чтения старшего цензора Мардарьева

Хроника моды

Grand Prix нельзя уже больше считать собранием элегантных изысканных туалетов, на котором присутствовали все светские дамы. Теперь светские дамы одеваются в этот день гораздо проще, чем в простое воскресенье в Лоншане; но артистки и манекены первоклассных портных надевают модели, с которых будут копировать осенние туалеты.

Преобладают платья, облегающие фигуру. Правда ли они так нескромны, как о них говорят? Это зависит, конечно, от манеры их носить и от тех, кто их носит. Отличительную черту их составляют мягкие складки и отсутствие нижних юбок; можно, конечно, не исключать нижнюю юбку, а сделать ее из мягкого либерти или шелкового полотна без пышных воланов; этого достаточно, чтобы платье не обрисовывало всех линий тела и в то же время сохранило свою грандиозную гибкость.

Вестник моды. № 30, 26/VII

Несчастный победитель!

Итальянец ДОРАНДО перед лентой, заканчивающей «стадию». Он пробежал 25 миль (почти 32 версты) в 2 часа 54 м. 46,25 сек., и надо было сделать только движение, чтобы перейти ленту, но здесь силы оставили Дорандо, и он упал на землю, подхваченный своими друзьями. Они перевели его через ленту, поддерживая под руки. Тут он окончательно лишился чувств, и долгое время думали, что Дорандо не удастся вернуть к жизни, – до такой степени был истощен этим бегом его организм. Первого приза ему не дали, но он получил почётный кубок из рук королевы Александры. Она и король со всей королевской семьёй присутствовали на Олимпийских играх.

Новое время

Политики

– Миша, какой это народ – шансы?

– Откуда ты это взяла?

– Прочла в газете: «если вспыхнет новая война с Японией, шансы на нашей стороне»!

Сатирикон. № 16, 26/VII

* * *

‹Без точной даты›

Заведующему Этнографическим отделом Музея Александра III

Милостивый государь.

Сейчас только узнал, что Д.А. Клеменца нет в Петербурге и следовательно все мои письма адресованные ему не достигли своей цели. Д. А. мне писал, что я получу 300 руб. на приобретение коллекции среди горцев польской части Татров. Сейчас только мне написал Л.Я. Штернберг, что условия Ваши таковы: сто р. я получаю за свой труд, а двести р. пойдут на покупку предметов. Я согласен на эти условия. Но прошу написать мне, какие предметы более желательны. За 200 р. можно ведь закупить много. Поэтому мне важно знать, чем я должен был бы руководствоваться при выборе своем. Обратить ли внимание на одну часть быта, народную орнаментику, или костюмы. Или же покупать, что удастся, надеясь на дальнейшие ассигнования для составления возможно полной коллекции.

Прошу принять уверения в совершенном почтении

Бронислав Пилсудский

Адрес: Австрия. Lwów.

ulica Turecka 3. м 12

61. Звук капель дождя

Кальсоны у Ульянова были совершенно обыкновенные, мадаполамовые, со штрипками, отечественной фабрикации, точно такие же, вероятно, как у самого Маркевича. Однако вид обитателя комнаты «Харьков» был такой комично-встревоженный, что Степан Сергеевич не обратил никакого внимания на тот факт, что видит вождя русских социал-демократов в исподнем. Судя по всему, не особенно тревожило это вождя.

Другое тревожило.

– Ну? Что?

Минуту спустя Ульянов уже натягивал штаны, смешно прыгая на одной ноге по комнате:

– Непгременно пойдём, Степан Сергеевич! Как это – «один»? Нет, батенька, в таких вещах нельзя полагаться на себя. Я бы и сам не пошёл в одиночку и вас не отпущу. Дело тут не в провокаторе, бог с ним, с провокатором. Нам наше маленькое дельце довести до конца нужно – а что-то мне подсказывает, что ключи от этого дельца сейчас в эсеровских, так сказать, ручонках.

(Фонарик покоился в глубине кармана дождевика. О Таланове и Германе Маркевич не сказал Ульянову ни слова. И в ту ночь, и многими ночами позже он задавал себе вопрос, почему – и до самого конца своих дней так и не нашёл на этот вопрос ответа.)

Они спустились, стараясь не шуметь, хотя лестница и предательски скрипнула – дважды. Но ни Маркевич, ни Ульянов не обратили на этот скрип никакого внимания, потому в гостиной – они поняли это, едва прошли второй пролёт – кто-то был, и судя по надтреснутому, как чирканье спички, покашливанию это был Николай Иванович.

Пробраться на цыпочках прочь из дома не было решительно никакой возможности – да и выглядело бы это чрезвычайно комично. Секунду Ульянов и Маркевич глядели друг на друга, стоя в самом низу лестницы, а потом, не сговариваясь, дружно и тихо сняли верхнюю одежду, повесили её на рога и решительно двинулись в гостиную.

Старик обрадовался им неподдельно.

– Тоже не спится? – сказал он, гостеприимно сбрасывая с дивана – сам он оккупировал розовое с фиолетовым кресло – разбросанные газеты. – Это всё погода. Коли она меняется по пяти раз на дню – какой уж тут сон? Да и вообще – пропадает интерес к жизни. Да-с. Так Лёвушка о себе говорил. О своей болезни. Иногда, совсем редко, да-с. Кофию не желаете? Ну и правильно. От бессонницы не поможет, а, как говорят, горячее на ночь неполезно.

Скляров откровенно зевнул и вообще никак не походил на человека, мучимого бессонницей. Но и к себе он, очевидно, идти не собирался. Ему явно было просто скучно. Он завёл нескончаемый разговор про Ткачёва, с которым был близок, и про Морозова, которого терпеть не мог, про Григорьева и «Набат», про Аксельрода и Турского. По всем этим вопросам и фигурам он желал иметь мнение Ульянова, но едва тот открывал рот, как старик перескакивал на другого, третьего, двадцатого.

Маркевич уже не убирал часы в жилетный кармашек, вертя ими и то открывая, то закрывая – Николай Иванович был совершенно нечувствителен ни к каким сигналам. И только когда он вдруг заговорил о Мартове, Ульянов решительно встал:

– Я, пожалуй, спать. Степан Сергеевич, вы, помнится, меня платяной щёткой грозились выручить?

– Одну минуточку, Владимир Ильич, позвольте только папироску выкурить.

Скляров не зевнул – растворил пасть словно протодьякон, готовящийся возгласить многолетие – и тоже, наконец, поднялся с кресла, собрал и аккуратно сложил на столик газеты и пожелал Ульянову и Маркевичу доброй ночи. Маркевич – теперь он крутил в руке не часы, а «ориентальку» – убедился, чуть вытянув шею, что старик исчез на лестнице, подошёл к ней и дождался скрипа закрывающейся на втором этаже двери «Варшавы». Потом сделал знак Ульянову и решительный шаг к выходу.

– Ну-с, – сказал распахнувший дверь кабинета доктор Веледницкий, поднимая свечу на уровень глаз, – и куда вы это собрались?

* * *

– Знаете что, – решительно сказал Веледницкий, когда Маркевич закончил, – я пойду с вами.

– Это ещё зачем? – спросил Ульянов.

Они не заметили как пробило полночь и половину первого. Веледницкий почти насильно втолкнул их в кабинет, тихо притворив дверь, у которой и встал, словно боясь, что пациенты сбегут. Теперь доктор кутался в халат и прикусывал нижнюю губу с такой силою, что Маркевич на секунду испугался появления крови. Всё время, пока он рассказывал (подробности, касающиеся Тера и его «дела», Маркевич счёл за лучшее пока опустить; «У Фишера есть для Владимира Ильича какое-то сообщение»), Ульянов молчал.

– Потому что, Владимир Ильич, Фишер вооружён. А намерения его не ясны ни мне, ни вам, ни товарищу Маркевичу. Может быть, он действительно хочет рассказать что-то важное, а может, и нет. У меня есть моя лупара, я сносно стреляю. И я никогда себе не прощу, если с вашей головы упадёт хотя бы волос.

– Абсурд, – отмахнулся Ульянов. – Нет ни единой причины подозревать, что товарищ Фишер собирается доставить нам хлопоты подобного рода. А вот увидев вас, лицо, в записке не упомянутое, вполне может повести себя каким угодно образом. В самом лучшем случае – вообще не явится на встречу, если, допустим, он уже на месте и следит. Или, скажем, передумать и не сказать ничего существенного. Нет и ещё раз нет, Антонин Васильевич. Оставайтесь в пансионе и ждите нас. Мы скоро.

– Степан Сергеевич, взываю к вам! – воскликнул доктор. – Вы обязаны прислушаться к моему совету.

Маркевич смотрел на доктора – очень внимательно.

– Я согласен с Антонином Васильевичем, Владимир Ильич. Вооружённый человек нам не помешает. Что до ваших опасений, то мне кажется, они беспочвенны. Мне показалось, что Фишер настроен весьма решительно – в том смысле, что он действительно знает что-то эдакое и намерен сообщить вам это любой ценой.

– Безумие какое-то, – пробормотал Ульянов, – ходить с собственным конвоем, как царь.

– С неплохим конвоем, Владимир Ильич, – улыбнулся Веледницкий.

– Да, а Николай Иванович? – вдруг сказал Ульянов. Видно было, что сдаваться он не намерен. – Он заметит наше отсутствие, он может поднять шум, он может, в конце концов, увязаться за нами! Вот его присутствие там уж точно не обязательно.

– Не обязательно. – сказал Веледницкий и вдруг подмигнул. – Но на этот счёт у меня есть идея. Старик уже месяц просит у меня снотворное, да я всё отказываю – у него и впрямь сердце ни к чёрту стало. Но один раз поспать ему всё же не повредит. А вы пока собирайтесь. Куда мадам задевала мой дождевик? Погодка – аховая.

И выдернув из аптечного шкапа пузырёк, на белой этикетке которого отчётливо читалось чернильное Tinctura opii, доктор Веледницкий решительным шагом вышел из кабинета.

* * *

– Чёрт знает что такое, я, кажется, порвал брючину.

– Позвольте я посвечу, Владимир Ильич, – сказал Маркевич и, исполнив задуманное, поспешил успокоить своего спутника. – Нет, всё цело, просто испачкались немного.

– Тут повсюду грязно, как в хлеву. Хорошо ещё, дождь закончился. Далеко ещё?

– Пару минут, Владимир Ильич, – сказал Веледницкий и тут же выругался, очевидно угодив ногой в какую-то лужу. Лупара, которую он держал под мышкой и под дождевиком, сильно мешала ему сохранять равновесие.

Они собрались не так быстро, как хотелось Ульянову, но гораздо быстрее, чем планировал Маркевич: настойка опия подействовала не сразу, а не убедившись, что Скляров спит или по крайней мере засыпает, Веледницкий ни за что не хотел покидать пансион. Хозяйкам пришлось частично признаться: Веледницкий сказал, что его срочно вызывает в деревню инспектор Целебан по делу Корвина. Об Ульянове и Маркевиче он умолчал, справедливо решив, что мадам и мадемуазель вряд пойдут проверять ночью комнаты постояльцев на предмет их, постояльцев, наличия в своих постелях.

«Летучая мышь» скорее помогала им не бояться, чем на самом деле освещала путь (фонарик Маркевич, во избежание расспросов, потихоньку оставил в своей комнате, пока все собирались), но Веледницкий ориентировался здесь свободно и в полной темноте. Они сделали порядочный крюк, чтобы не идти мимо Ротонды, а потом доктор решительно шагнул в заросли мелкого ивняка, за которым, впрочем, оказалась вполне отчётливая тропинка – вот только отчаянно грязная и захламлённая ветками.

Маркевич остановился и, оглядевшись в тусклом свете фонаря, подобрал с земли не слишком толстый, но прямой и довольно крепкий на вид сук и протянул его Ульянову. Тот не стал отнекиваться.

С подспорьем дело пошло веселее. Не прошло и пяти минут, как Веледницкий резко остановился, поднял руку и довольно громко сказал:

– Всё, пришли. Осторожнее, товарищи, а то сверзимся в пропасть.

Ульянов налетел на спину доктора, Маркевич – на спину Ульянова, успев подумать, какое прекомичное, как в синематографе, зрелище они представили собой какому-нибудь зрителю, если только какой-то зритель мог что-то разглядеть в этой темноте.

– Ну-с, подождём, – сказал Ульянов, переводя дух. – Как вы говорите, называется это место? Лавочка влюблённых? Что за идиотское название!

– Скамья неподсудных, – ответил Веледницкий, не отрываясь от изучения мокрой брючины. – Якобы так назвал влюблённых Гейне. Или Гёте, чёрт их разберёт[38].

– Всё равно идиотское, – упрямо сказал Ульянов. – Потому что вымученное. Народ никогда не даст месту такое имя. Народ, каким бы серым и забитым он…

…Свет, куда более сильный, чем тот, что исторгала «летучая мышь». Чвоканье выроненной от неожиданности Ульяновым палки. Тихое крепкое слово, одними губами брошенное доктором Веледницким.

– Как интересно, – сказал инспектор Целебан, входя в круг света. В руке у него был револьвер, но более всего он выглядел сейчас как заправский путешественник, вынужденный провести ночь в горах: на плече моток верёвки, на ногах – грубые, но явно недешёвые ботинки и даже шляпа была у инспектора – с пером. Но фонаря в руке не было, а это означало, что инспектор не один. Но ни Маркевич, ни Ульянов, ни Веледницкий не успели подумать, кто это мог быть, потому что Шарлемань, хрустнув под ногами валежником, тоже вошёл в круг – в компании никому не известного господина в клетчатой паре и клетчатой же английского стиля кепи. Неизвестный был мал ростом, худощав и крепок, двигался словно конькобежец на катке – плавно и быстро, смотрел цепко и, казалось, одновременно ни на кого и на всех разом, и хотя никакого оружия в руках не имел, не оставлял никаких сомнений в своей профессии. А если вдруг у кого-то оставлял, то тут же их развеял:

– Господа, положите оружие на землю, – голос у него был неожиданно низким для человека его статей.

Маркевич впервые видел у Веледницкого такое лицо – холодное и злое, неприятное даже в этом мраке. А может быть, именно потому и неприятное. Лупару клетчатый передал Целебану.

– Остальные безоружны, – сказал Веледницкий, и Маркевич убедился, что злость овладела не только лицом доктора. – Кто вы такой?

– Этот господин со мной, доктор, – сказал Целебан. – Вы окажете всем – и в первую очередь себе – большую услугу, если будете выполнять его распоряжения. Ну и мои, разумеется.

– Вы сказали «как интересно», – сказал Ульянов, вытирая брючину пучком травы. – А что именно вам интересно?

Целебан подумал с секунду и всё-таки убрал револьвер:

– Мне интересно, что делают три русских иммигранта – один из которых, замечу, вооружён – в непосредственной близости от места секретной полицейской операции, да ещё и практически за несколько минут до её начала?

– Операции? – переспросил Маркевич. – Мы понятия не имеем ни о какой операции – тем более, она же секретная.

– Ну разумеется. Вы просто вышли поохотиться – ночью, в дождь и с одним ружьём на троих.

– Не смешно, – сказал Веледницкий. – Не имеет значения, зачем мы здесь. Важно, что дела у нас с вами, инспектор, – разные.

– Ой ли? – спросил Целебан. – Я заметил, доктор, что любопытства вам не занимать. Да и фантазии тоже. Не стоило отдавать вам оружие, ох не стоило.

Клетчатый подошёл к Целебану и что-то зашептал на ухо. Ни слова разобрать было невозможно, но и Маркевич, и Ульянов, и Веледницкий поняли, что речь идёт о них – и что вряд ли это что-то для них хорошее. Целебан энергично помотал головой. Клетчатый явно настаивал – почтительно (ибо не жестикулировал и вообще был немного как бы перед Целебаном склонён, без подобострастия, впрочем), но упрямо. Прошло ещё полминуты, пока Целебан, наконец, не отстранил своего товарища жестом, в котором было пополам решительности и усталости:

– Вот что, господа иммигранты. К сожалению, как видите, моя армия довольно мала, чтобы разделиться и одновременно выполнить мою задачу и караулить вас. Я возьму вас с собой в Ротонду. Надеюсь на ваше благоразумие.

– В Ротонду? – удивился Ульянов. – А что мы там будем делать?

– Вы – вот лично вы, господин Ульянов, – будете тихо стоять в сторонке, стараясь никому не мешать. Так же, как и ваши товарищи.

– А что будете делать вы? – спросил Маркевич.

– То же, что и всегда – ловить преступников.

– Каких же именно?

– Пока не знаю. Я получил сведения, что около двух часов ночи в Ротонде произойдёт покушение на некое значительное лицо. И я намерен это покушение сорвать. Ступайте вперёд, господа, ступайте.

62. Человек в сорняках

Тусклый свет в окне Ротонды. Тщательно закреплённая лестница. Осторожный спуск: сперва Шарлемань, потом Целебан, за ними Веледницкий, Маркевич, Ульянов, клетчатый в арьергарде.

Скрип двери. Перевёрнутый герб.

В кресле с высокой спинкой, освобождённом от груды подушек и протухшего одеяла, сидел «отставной мичман Гвардейского экипажа», и по тому, как он сидел – небрежно вытянув ноги в забрызганных гамашах, свесив с подлокотника левую руку и рассеянно опираясь на правую – и Маркевич и все остальные как-то мгновенно поняли, что никаким мичманом, хотя бы и Гвардейского экипажа, здесь уже и не пахнет. А поняв, мгновенно и беспрекословно примирились.

Полковник Таланов в давешнем тараканьем пальто стоял, прислонившись к камину и сосредоточенно изучал барабан своего кольта. Увидев вошедшую процессию, он снял пальто, убрал оружие за полу пиджака и приветствовал всех самым весёлым голосом:

– Доброй ночи, господа, доброй ночи! Премного благодарен, что откликнулись на моё приглашение.

– Ваше? – удивился Маркевич.

– Ах, ну да… к вам, пожалуй, это не относится. Впрочем… Хотя нет, не так. Что же вы тут забыли, господин Маркевич, коль скоро я действительно не приглашал ни вас, ни доктора, ни этого господина, запамятовал, как его фамилия?

– Их, так сказать, пригласили мы, – хмуро сказал Целебан и кивнул своему клетчатому спутнику. Тот проворно обошёл Ротонду, заглянул за занавеску и осмотрел антресоль, поднявшись по лестнице до половины. Затем так же молча кивнул Целебану, но было очевидно, что ни Ротонда, ни Таланов не интересуют инспектора в эту секунду – внимание его всецело было приковано к человеку в охотничьем костюме из английской рогожки и к странной полуулыбке тонких губ на его холодном, привыкшем к повиновению окружающих лице.

– Итак, – сказал Целебан, убрав руки в карманы и низко склонившись перед человеком в охотничьем костюме, – это и есть то «официальное лицо», которого, согласно вашему сообщению, полковник, собирается убить господин Фишер? Господин Михайловский, если я не ошибаюсь?

– Точно так, – Таланов почти просиял. – Я очень рад, что вы меня правильно поняли. И что внимательно изучили книгу постояльцев «Медвежьей обители».

– Где Фишер? – спросил Целебан.

Таланов ухмыльнулся.

– Самым отвратительным человеком в цирке мне всегда казался фокусник. Акробат, например, демонстрирует пластичность своих мускулов – и каждому зрителю хочется думать, что стоит ему немного поупражняться, и он тоже сможет так же. Борец кладёт на лопатки любого зрителя из первых трёх рядов – из тех, знаете ли, где билет за полтину. Что ж, всякий верит, что вот он-то, сейчас-то, вот именно он – возьмёт да и завалит жирного этого борца. Клоун развеселит вас до колик, но вы-то точно знаете, что ваши анекдоты смешнее, особенно те, которые нельзя рассказывать при дамах. А фокусник извлекает зайца из шляпы, в которой мгновение назад ничего не было – и вы чувствуете себя одураченным, а единственное желание ваше – одурачить кого-нибудь другого. Согласитесь, довольно постыдное чувство.

– Где Фишер? – повторил Целебан. Спокоен он был до самой последней степени. – Извлекайте уже вашего зайца.

– Терпение, дорогой инспектор, терпение. Любое представление должно быть тщательно подготовлено; я очень хороший режиссёр и привык каждую мизансцену доводить до совершенства. Сегодня у нас на сцене будут четверо. Остальным отводится роль зрителей. Ну, безвинную жертву я вам уже представил. Кроме того, мне понадобитесь вы, мсье Канак. (Шарлемань быстро кивнул – как показалось Маркевичу, к некоторому удивлению инспектора.) Ещё одним актёром буду я. Ну а в роли жестокого убийцы выступит – сразу скажу, неудачно – злосчастный товарищ Фишер.

– Как же будет называться ваша пьеса? – спросил Маркевич.

– А это зависит от страны, в которой её будут ставить, – вдруг сказал Целебан. – В России, где, как говорят, имеется цензура, на афише придётся написать что-то нейтральное – скажем, «Убийство в Альпах» или что-нибудь в этом духе. Ну а здесь, в свободной стране, лучше всего оставить оригинальное название – «Русский Террорист, или Покушение на принца крови».

Тонкие губы Михайловского опять сложились в некое подобие улыбки, а доктор Веледницкий непроизвольно сел на какой-то рундук, явно не предназначенный покойным Корвином для подобных целей, отчего рундук громко скрипнул и сделал отчаянную попытку развалиться. Не удивился, кажется, один Ульянов – куда большее внимание его привлекла корвиновская библиотека – он всегда, с юности в любом месте как-то самопроизвольно обнаруживал себя около книг.

– Что ж, поздравляю вас, – продолжал Целебан. – Если бы ему это удалось, несомненно, данное деяние вошло бы в криминальную историю Швейцарии, а то и всей Европы. Миру явился бы новый Лукени.

«Я был идиотом, – подумал Маркевич. – Бессмысленным самовлюблённым болваном. Антрополог, ешь тебя с копотью. Знаток человеческих душ, исследователь племён и народностей. Разумеется, это Романов. Только Романов мог быть той дичью, ради которой Фишер отклонил предложение Тера поучаствовать в эксе. Только Романов мог заставить Фишера потратить полтора года на то, чтобы стать Лаврову своим. Человеком, решающим, куда его нанимателю съездить на вакации. Это Романов. Этот высокий лоб, который с юности превращается в залысину, эти глубоко посаженные крупные глаза, тонкая талия и широкие, в Николая I, плечи. Но кто он, чёрт побери, такой? Никогда не видел его портрета. И совершенно никого не помню из этой сволочи».

– Вы умнейший человек, инспектор, я всегда это утверждал, – тихо сказал Таланов. – Вот господин Маркевич не даст соврать. Кстати, Маркевич, который час?

Маркевич послушно поставил на место заинтересовавший его письменный прибор и извлёк часы из жилетного кармана и сказал:

– Без пяти минут два.

– Прекрасно, – сказал Таланов. – Сейчас вы увидите смертельный номер.

Распоряжался он быстро и толково. Снял пиджак, а кольт переложил за брючный ремень на спине, под жилетку. Шарлеманя он попросил встать около двери, объяснив, что нужно делать. Оружия у проводника, видимо, не было, но Таланов вручил ему дубинку, бог весть откуда у полковника взявшуюся. Великий князь по его команде сел точно посередине Ротонды около письменного стола и взял в руки первую попавшуюся книгу. Целебану Таланов предложил скрыться за занавеской, но инспектор отрицательно покачал головой и дал знак своему новому помощнику. Тот повиновался, предварительно тоже обнажив оружие. Остальным было велено забраться на антресоли, куда они вчетвером, кстати, еле поместились. Сам Таланов вжался в простенок около камина – видеть вошедший его не мог. Он успел вовремя – ибо в эту же секунду раздалось уханье совы.

– Это сигнал Германа, – сказал Таланов. – Внимание!

Дверь распахнулась, и невысокий бледный человечек с маленьким револьвером в руке шагнул в полутёмную Ротонду. «Ну вот и всё, ваше мерзейшество», – сказал он – и больше ничего не успел, потому что Таланов ударил его рукой по руке, выбивая оружие, а Шарлемань и выскочивший из-за занавески клетчатый сбили Фишера с ног. Не прошло и полминуты, как бывший секретарь Лаврова уже сидел связанный на полу около камина и, тяжело дыша, наблюдал, как с антресолей спускаются «зрители».

– Прекрасное представление, полковник, благодарю вас – сказал Целебан. – Это «бульдог», не так ли?

Таланов поклонился – в знак то ли признательности за комплимент, то ли согласия и протянул инспектору револьвер. Целебан в свою очередь, не глядя, передал его клетчатому и никто, ни одна живая душа не заметила, как расширились зрачки Степана Сергеевича Маркевича, оказавшегося в эту секунду как раз между двумя полицейскими. Белая костяная накладка на рукоятке. Три серебряных угольника, точно латинские V – «птичкой».

– Здравствуйте, господин Фишер, – сказал Целебан.

Самообладание быстро вернулось к несостоявшемуся убийце:

– Рад вас видеть, инспектор. И вас, господа и товарищи. Жаль, что представление закончилось неудачей. Впрочем, как сказал поэт: «Измена проиграет непременно: коль победит, так то уж не измена».

Целебан потёр узкие ладони и перешёл на французский:

– Ну, относительно измены я бы поспорил, если бы имел больше времени. А я его вовсе не имею. Прошу вас, – он повернулся к своему помощнику и сделал приглашающий жест.

– Что ж, – сказал клетчатый. – Именем Конфедерации и кантона Во я арестовываю вас, Товия Фишер, по подозрению в убийстве Льва Корвина-Дзигитульского, апатрида, и в организации покушения на убийство… подданного Российской империи, известного мне под именем господина Михайловского.

– Одну минуточку, – сказал по-французски Таланов. – Я так понимаю, этот господин – что-то вроде судебного следователя. – И не дождавшись ответа от Целебана, продолжил. – В каждом судебном следствии должна быть ясность. Иначе ловкий адвокат может в суде разрушить любое обвинение. Случаев таких было предостаточно: крошечную зацепку, любую неточность легко использовать в пользу обвиняемого.

– О чём вы толкуете? – устало спросил Целебан.

– Об этом господине, которого вы сейчас уведёте. Вам, конечно, потребуется его паспорт. Доктор вам, уверен, охотно его выдаст. Так вот: этот паспорт легко может оказаться поддельным, и тогда выяснится, что человека по имени Товия Фишер никогда не существовало.

– А кто же это такой? – спросил Веледницкий.

– А это, дражайший Антонин Васильевич, – продолжил по-русски Таланов, – Филипп Григорьев Матвеев, из крестьян Воронежской губернии, Новохопёрского уезда, Еланской волости. Субботник иудейского вероисповедания.

И заметив, как напряглись клетчатый и Шарлемань, повторил последние слова по-французски.

«Плохо я пошутил тогда насчёт лошади, – подумал Маркевич. – Но если с их высочеством я дал непростительного маху, то тут почти догадался. И да, тогда кишинёвский погром, кажется, тут ни при чём».

– Что такое «субботник иудейского вероисповедания»? – спросил Целебан.

– Это секта русских крестьян, исповедующих иудаизм.

– Это не секта, – глухо сказал Фишер, но его никто не услышал, да и говорил он по-русски.

– Что ж, – сказал клетчатый, – это любопытное дополнение, хотя сути дела оно не меняет. В любом случае, закон требует, чтобы иностранца при аресте называли тем именем, под которым он известен полиции, подлинное оно или нет. Но мы благодарны вам, полковник. Больше ни у кого нет никаких интересных сведений, касающихся господина Фишера? Тогда, думаю, нам пора расставаться.

– У меня нет сведений, но есть вопрос, – вдруг сказал Ульянов. – Правда, я не вполне уверен, кому его задать. Но допустим, вам, Степан Сергеевич. Зачем мы пришли к этой, как его, скамье влюблённых в половине второго?

– Скамье неподсудных. Потому что Фишер… то есть, ну вот он назначил нам с вами на половину второго.

– Любопытно. Что же заставило нашего уважаемого товарища Фишера-Нефишера опоздать на полчаса?

– Честно говоря, не понимаю, какое это теперь имеет значение, – мрачно сказал Веледницкий.

– Почему же, – вдруг прохрипел Фишер. – Законнейший вопрос, Владимир Ильич. Законнейший.

– Ну так ответьте на него, – сказал Целебан.

– Ну-с, – вмешался Таланов. – Вы тут развлекайтесь, а мы с его высочеством, пожалуй, действительно пойдём отсюда. Дилижанса ждать долго, так мы, пожалуй, частным образом-с.

– Никуда вы не пойдёте, – неожиданно сказал Целебан.

Великий князь отчётливо поднял брови.

– Георгий Аркадьевич, – сказал он. – Распорядитесь.

Распорядиться, однако, полковник Таланов не успел. Клетчатый и Шарлемань как по команде обнажили два револьвера («ого», – мелькнуло у Маркевича), а первый с обезьяньей ловкостью запустил руку Таланову за полу пиджака и извлёк оттуда талановский кольт.

– Вы получите его в своё время, господин Таланов, – сказал Целебан по-французски. – Мы слушаем, господин Фишер, или как вас там.

Фишер, однако, заговорил не сразу, а когда начал говорить, все поняли, что обращается он только к Ульянову:

– Моё настоящее имя действительно Филипп Матвеев – и это не слишком большая тайна, чтобы оглашать её с такой торжественностью, как это сделал полковник. Из людей, вам лично известных, об этом знают, скажем, Зензинов и Авксентьев. Я сменил имя в юности, сделал это вполне осознанно и легально и не собираюсь ни менять его обратно, ни объяснять кому бы то ни было причины, меня на то побудившие. Паспорт мой совершенно настоящий. Я действительно состоял в «Боевой организации» нашей партии и говорю сейчас об этом совершенно открыто, во-первых, потому, что этой организации в том виде, в котором она существовала – и должна была существовать до самой победы революции – фактически больше не существует. А во-вторых, потому, что о моем прошлом хорошо известно полиции империи.

– Даже так? – Целебан поднял брови.

– Именно так. Сейчас вы узнаете, почему это крайне важно для полиции Швейцарии. Я действительно планировал убить этого человека и готов ответить за это по швейцарским законам. Но Корвина я не убивал.

– Давайте по порядку, – сказал Целебан. – Вы собирались убить этого человека. Для чего?

Фишер посмотрел на инспектора как на идиота.

– Для революции, инспектор. Для освобождения трудового народа России.

– Чем этот человек мешал освобождению вашего народа? Он занимает значительный пост? Имеет политическое влияние?

– Да нет, – Фишер пожал плечами. – Насколько мне известно, формально он действительно просто мичман в отставке.

Тогда Целебан тоже пожал плечами:

– Это придаёт вашей мотивации определённую таинственность.

– Да ничего подобного! – закричал Фишер. – Да, с точки зрения гражданина демократической республики это нелогично. А с моей логично, да ещё как. Да, просто отставной мичман. Да, частное лицо. Да, вероятно, никому в жизни не сделавшее зла. Вот дядя его двоюродный, генерал-инспектор, – тот пёс, чистый пёс. Ему простого человека запороть до смерти – что чашку шоколада выпить. Он лично в Якобштадте латышей расстреливал. Вот он – враг. Я его ненавижу, но и уважаю тоже. С ним мы будем драться в открытом бою. А такие, как этот… марочник. Тьфу. Они же и после революции никуда не денуться. Придем к нему с народным трибуналом – так ни один же трибунал не найдёт, за что его повесить. Поэтому – только так. И никак иначе.

– Ну, положим, это вы всё врете, Матвеев, – сухо сказал Таланов. Фишер вздрогнул, взвился было, но промолчал. – В убийстве его высочества есть большой практический смысл.

– Какой же? – спросил Целебан.

– Ваше императорское высочество? – спросил Таланов. Великий князь смежил веки.

– Видите ли, инспектор, господа так называемые социалисты – которых в этой комнате, замечу, хоть отбавляй, – среди прочих своих целей ставят и полное физическе уничтожение Царствующего Дома. Не стоит махать руками, господин Веледницкий. Не вы лично ставите, так другие. На мой вкус, это довольно-таки странная метода для установления социальной гармонии, однако же дело обстоит именно так. Не стоит, однако, думать, что эта простая схема остается тайной для людей, чьим ремеслом является… спасение России, скажем так. После известных событий трёхлетней давности нам удалось убедить Государя в необходимости постоянно держать одного из членов Дома, имеющих неиллюзорные и общепризнанные права на всероссийский престол, за границей. Как нетрудно догадаться, подавляющее большинство великих князей обременены службой, семьями, накрепко привязаны к России и вовсе не хотят жить за её пределами. А вот его высочество благородно согласился взять эту миссию на себя. Его убийство сильно повысило бы шансы господ бунтовщиков на полное искоренение династии в случае – разумеется, чисто гипотетическом – их успеха.

– Сукин кот, – сказал Фишер, усмехнувшись. – Ну да ты прав. Чем больше мы убьём этой гадины, тем лучше.

– Давайте-ка, господин инспектор, прекратим эту революционную демагогию, – деловито сказал Таланов. – У нас тут допрос или социалистический митинг?

– Допрос проводится в другом месте, господин Таланов, и в присутствии письмоводителя. Кроме того, хотел бы заметить, что на прошлых выборах я голосовал за социал-демократов, так что слово «социалистический» для меня не ругательное. Но вы правы. Господин Фишер, вы действовали в одиночку?

– И да и нет.

– Поясните, пожалуйста.

– Подождите, господин инспектор, – перебил его Ульянов. – Товарищ Фишер так увлекательно рассказывал, пытаясь ответить на мой вопрос. Давайте же по порядку.

– На самом деле, Владимир Ильич, мой рассказ будет ответом на оба вопроса, ваш и инспектора. Более того, он ответит и на третий, который мне ещё не задали, но, несомненно, зададут: кто убил Корвина? Итак, продолжим. Действовал ли я в одиночку? Повторюсь: и да и нет. Я очень рассчитывал на помощь Тера, но у него возникли… свои дела.

– Знаю я эти дела, – сказал Целебан. – Ну и кто же заменил вам его в качестве сообщника?

– О, это весьма интересная личность, – Фишер ухмыльнулся, и, увидев эту ухмылку, Таланов решительно встал:

– Ну вот что, инспектор. Мне это надоело. Мы хотим уехать. Если вы попробуете силой задержать здесь его высочество, вам придется объясняться в Берне…

– …на Шваненгассе, четыре. Я знаю, где находится русское посольство, благодарю вас.

– Для инспектора деревенской полиции вы поразительно хорошо осведомлены, – удивился Таланов. – Так или иначе, я гарантирую вам неслыханный скандал. Неслыханный.

– Оставьте его, Георгий Аркадьевич, – неожиданно сказал великий князь. – Давайте досмотрим ваш спектакль до конца.

– Как угодно, – сухо сказал Таланов, а Фишер продолжил.

– Тер был человеком очень смелым и очень глупым. Я знал, где его искать – мы условились обо всём ещё тогда, в горах, когда вы, Антонин Васильевич, так кстати от нас отстали около Ротонды. В тот день, когда нашли тело Корвина, мне удалось вырваться на пару часов из пансиона, благодаря идиотской тактичности моего… нанимателя, господина Лаврова. Ни в какой Эгль я, конечно, не поехал. Эту хижину я заприметил ещё до того, как вы все здесь объявились. И показал её Теру на всякий случай. Я не ошибся, Тер был там. Времени у нас было немного. Я изложил ему суть своего дела, он мне – своего. Стало понятно, что мы не можем помочь друг другу.

Я думал, что мы пожмём руки и расстанемся. Но всё вышло не так. Во всяком случае, про рукопожатия со мной вам всем лучше забыть. Уходя, Тер задал мне всего один вопрос: знаю ли я, кто скрывается под агентурной кличкой Департамента полиции «Субботник»?

Целебан присвистнул, Веледницкий схватился за сердце, Ульянов встал и подошёл к Фишеру почти вплотную и только Маркевич остался бесстрастен: он наблюдал за реакцией Таланова и великого князя. Те улыбались.

– Почему я рассказываю сейчас об этом, почему я признаюсь в работе на охранку? Во-первых, тут больше нет никаких тайн: сегодня днём я отправил три одинаковых письма: в Женеву Баху, в Париж Бурцеву и Чернову в Лондон. В них изложена история моей деятельности под руководством… этого господина. С момента нашей первой встречи в селе Александровском Иркутского уезда в одна тысяча девятьсот шестом году и вплоть до пяти часов пополудни сегодняшнего, вернее, вчерашнего дня, когда я получил приказ явиться в Ротонду для окончательного завершения нашего небольшого дела – явиться в два часа ночи. Извините, Маркевич. Вы и товарищ Ленин должны были всё услышать от меня лично полчаса назад. Но подходя к месту нашей встречи, я услышал голос инспектора Целебана и понял, что мне ничего не остаётся, кроме как выполнить приказ полковника. Это во-вторых.

«Интересно, что ещё Фишер должен сказать, чтобы мы опять оторопели?» – подумал Маркевич, не отводя взгляда от Таланова. Полковник не переставал улыбаться. Все ждали – нет, жаждали от него хотя бы единого слова, но он молчал. Тогда вновь заговорил Фишер.

– А в-третьих, это признание поможет мне оправдаться от обвинений в убийстве Корвина. Скажите, инспектор, ведь ваше обвинение строится на том, что у меня нет алиби?

Целебан помедлил, но потом всё-таки ответил:

– Для начала мне придётся открыть кое-какие карты. Вернее, приоткрыть. Доктор, когда вы обнаружили тело Корвина?

– В четыре с минутами.

– А когда мадемуазель относила ему судок?

– В двенадцать с четвертью.

– Совершенно верно. Но это слишком широкий временной промежуток. Я уже давно сузил его. Не допытывайтесь пока, как. Берите пример с господина Маркевича, который хранит эту маленькую тайну уже более трёх суток.

Маркевич физически ощутил тяжёлый взгляд Веледницкого в спину, но доктор ничего не сказал.

– Итак, – продолжал инспектор, – я установил, что в действительности Корвин исчез из Ротонды между двенадцатью с четвертью и часом с четвертью. На этот промежуток времени алиби не было только у двоих – господина Тер-Мелкумова и господина Фишера. Алиби первого установлено… к сожалению, с некоторым опозданием. Остаётесь вы, господин Фишер. Вы утверждаете, что после возвращения с тренировки и до самого обеда находились у себя в комнате. Подтвердить это не может никто. Так что времени, чтоб прогуляться до Ротонды и отправить Корвина – которого вы ненавидели – к праотцам, было у вас предостаточно.

– Я не любил Корвина, – кивнул Фишер, – и по-прежнему полагаю, что русскому освободительному движению его смерть пойдёт только и исключительно на пользу. Но я его не убивал и алиби у меня есть: вернувшись с прогулки, я действительно поднялся к себе и в своей комнате обнаружил… этого господина. В обществе полковника я провёл всё время до обеда, затем я отправился в столовую, а господин Таланов незаметно спустился по лестнице и убрался из пансиона восвояси.

– Прекрасно, – пробормотал Ульянов и снова отошёл от Фишера, привычно засунув большие пальцы за проймы жилета. Никто, кроме Маркевича, его не услышал, а Степан Сергеевич воззрился на своего старшего товарища в превеликом изумлении.

– О чём вы говорили? – спросил Целебан.

Фишер облизал сухие губы и поёрзал – то ли делая бессмысленную попытку освободиться от пут, то ли намекая на необходимость их ослабить. Не преуспев ни в том ни в другом, он сказал:

– Полковник рассказал мне о… планах. Своих и своего… хозяина. На ближайшие несколько дней.

– Что это были за планы?

– Они хотели совершить несколько прогулок в горах и обязательно посетить Корвина. Полковник рассказал мне, какие именно места интересуют великого князя и в какое примерно время планируется их посещение. Даже нарисовал что-то вроде карты… я сжёг её потом. Что ещё? Передал мне пятьдесят франков и сказал, что явится в пансион на следующий день, открыто – чтобы познакомиться с доктором и попробовать снять комнату в «Новом Эрмитаже». Я рассказал, что одна комната свободна, и он ответил, что это замечательно – тогда нам, мол, будет проще согласовывать наши действия.

– Господин полковник? – сказал Целебан и Таланов, наконец, заговорил.

– Господин инспектор, – он встал за спинку стула своего хозяина и вцепился в неё обеими руками, – что бы ни сказал этот субъект, это может быть и правдой и вымыслом. Мне нет ни малейшей охоты отделять, так сказать, агнцев от козлищ. Я здесь с определённой целью – сорвать покушение на члена царствующего дома и с этой задачей мы справились.

– Покушение, которое вы же сами и организовали? – спросил Маркевич.

– Ну и организовал, – охотно согласился Таланов. – Организовал, да не задумал. А организовать можно по-разному. Если бы акции этой социалистической сволочи – простите меня, господин инспектор, – организовывали бы такие люди, как я, глядишь, никакой революции в России и не случилось бы. И согласитесь, инспектор, что работать я умею, ибо я понятия не имел, что Фишер захочет с кем-то поделиться своей маленькой тайной. Но я предполагал это и потому отправил вас в засаду, зная, что кто-нибудь в неё точно попадётся. Вот эти трое и попали.

– Вам придётся давать показания в суде, – сказал Целебан.

– В качестве кого? – снова удивился Таланов. – Впрочем, это неважно. Ничего этого не будет. Его высочество – гость нашего посла, его паспорт завизирован вашим министром иностранных дел, месье Бреннером, который по странной традиции также является и здешним президентом. Аналогичный статус из вежливости присвоен мне и господину Герману. В сущности, – Таланов пожал плечами, – мы рассматриваемся сейчас как временные члены русской миссии.

– Хорошо, – Целебан почему-то не стал спорить, – подытожим. Вы признаёте, что этот человек, которого мы знали как месье Фишера, был вашим агентом?

– Нет. Он был агентом Департамента полиции, а я просто с ним работал. Я его не вербовал и я ему из своего кармана не платил, следовательно, он не может считаться «моим агентом».

– Хорошо, – сказал Целебан и повторил по-французски это клетчатому. Тот сделал крошечную пометку в записной книжке. – Следующий вопрос. Вы признаёте, что обсуждали с господином Фишером покушение на вашего патрона, которого вы называете «господин Михайловский»?

– Э-э нет, – засмеялся Таланов. – Так не выйдет. Я обсуждал с агентом Субботником детали разработанной мной акции по разоблачению его партии как террористической организации.

– Ах ты, сука, – сказал Фишер и снова сорвался на крик. – Сука, тварь блудливая! При чём тут партия? Тварь, тварь, пёс!

Целебан поморщился.

– Перестаньте браниться и вопить, господин Матвеев, или как вас там. Что значит «при чём тут партия»?

Фишер сглотнул слюну и снова дёрнул плечами.

– Моя партия ничего не знает об этом покушении. И полковнику это отлично известно. Это моя, понимаете, моя личная акция. Я всего лишь хотел искупить свою вину перед революцией… ну и прикончить этого гада. Хотя лучше бы прикончил другого.

– Господи, это же всё меняет! – воскликнул доктор Веледницкий.

– Скорее упрощает, – отозвался Маркевич.

– Ну хорошо, – сказал Целебан. – Мотивы господина Таланова мы установим позднее. Полковник, ещё пара вопросов, вы позволите?

Полковник позволил – довольно величественным кивком.

– Вы признаете, что были в комнате господина Фишера 2 августа?

– Что ж, признаю и это, – сказал Таланов.

– Во сколько и как вы проникли в комнату к Фишеру?

– Как только доктор, Фишер и Тер-Мелкумов ушли на прогулку в горы. Я видел, что в гостиной и на террасе никого нет и спокойно поднялся наверх. И стал ждать.

– Вы шли со стороны деревни?

– Да.

– Прекрасно. В котором часу вы расстались?

– Как только позвонили к обеду. Фишер вышел из комнаты, я выждал пару минут и спустился. Никто меня не видел, это правда.

– Доктор Веледницкий, во сколько у вас звонят к обеду? – инспектор повернулся к хозяину «Нового Эрмитажа» одной головой.

– Ну, минут за десять до подачи первой перемены, – пожал плечами Веледницкий. – Может, за пять. Честное слово, это епархия моей домоправительницы, никогда не смотрел при этом на часы.

– Допустим, это было между тринадцатью ноль-ноль и тринадцатью десятью. Правдоподобно?

Веледницкий и Таланов кивнули разом, точно стояли в одном строю.

Тогда инспектор Целебан подошёл к полковнику вплотную и глядя ему прямо в глаза, спросил по-французски:

– Тогда скажите мне, пожалуйста, любезнейший господин полковник, как и, главное, когда вы увидали, что лестница в Ротонду спущена, о чем вы в половине второго, садясь за табльдот в «Медвежьей обители», сказали папаше Пулену?

– Я вас не понимаю, – сказал Таланов со своим ужасающим акцентом, но никто ему, конечно, не поверил: слишком быстро обмякло уверенное полковничье лицо, слишком быстро забегали глаза цвета каштанового плода.

– Мне кажется, инспектор, вас никто не понимает, – заметил Маркевич.

– Что ж, можно уже и объясниться, – сказал Целебан. – Когда в минувшее воскресенье я прибыл в Вер л’Эглиз – в вашей компании, господин Маркевич, – я первым делом отправился перекусить в «Берлогу». У моей матушки, знаете ли, отвратительный стол. Папаша Пулен знает меня с младенчества, дружит с матушкой – в общем, обслуживал он меня лично, хотя для ужина час был ещё довольно ранний. По обычаю он присел за мой столик – я был уверен, что тут же пойдут местные новости и сплетни. Однако Пулен рассказал мне только об одном событии: так оно его потрясло. Да и вообще он был изрядно взволнован. Сегодня в половине второго за табльдотом некий русский турист – последовало его довольно точное описание, – который утром справлялся у Пулена насчёт Ротонды и получил подробные сведения относительно её местонахождения и царящих там порядков, выразил хозяину «Берлоги» некоторое негодование. Как же так, мол, вы сказали, что Ротонда полностью изолирована и запертый там безумец неопасен для окружающих, – однако он, русский, своими глазами видел прекрасную удобную лестницу, ведущую вниз прямо к дверям Ротонды.

Папаша Пулен, по его словам, немало удивился – обычаи «Нового Эрмитажа» и Ротонды были ему преотлично известны, поэтому он попросил малыша Жакара, по обыкновению вертевшегося в «Берлоге», съездить в Ротонду, чтобы выяснить, в чём тут дело. На велосипеде это, как вы понимаете, занимает менее пяти минут. Малыш доехал до Ротонды, обнаружил спущенную лестницу, зашёл внутрь и убедился, что в здании никого нет. Он направился было обратно в «Берлогу», но по дороге был перехвачен собственной мамашей, которая задала ему хорошую трёпку, потому что ей нужно было срочно отнести письмо в Дьяблере. Так что до «Берлоги» малыш Жакар не добрался, а папаше Пулену в это время стало не до того: прибыл дилижанс, а с ним – целая толпа англичан, и папаша, как и полагается всякому порядочному трактирщику, принялся хлопотать и вертеться. А историю с лестницей выбросил из головы, пока не увидел меня. А увидев, немедленно послал за Жакаром, который в моём присутствии всё и подтвердил. Часов у него, разумеется, нет, но сопоставить со временем начала табльдота в «Берлоге» ничего не стоит. После чего я и отправился в «Новый Эрмитаж», неподалёку от которого меня и перехватил господин Лавров. Очень уж мне захотелось разузнать подробности этой таинственной истории с лестницей и пустой Ротондой. Вы ведь не выдумали её, господин полковник?

– Ни в коем случае, – ответил Таланов. Самообладание возвращалось к нему поразительно быстро.

Целебан потёр свои узкие ладони:

– Пока не возьму в толк, для чего вам это понадобилось, но я вам безусловно верю. Скажите, вы вернулись с вашей прогулки к Ротонде непосредственно к обеду?

– Кажется, да, – ответил Таланов. – Да, совершенно точно, прямо к обеду.

– В «Берлоге» не принято садиться за стол в одежде для горных прогулок, – заметил Целебан. – Вы что же, успели переодеться?

– Я, инспектор, человек военный. Долго ли мне? Минута, и всё. Впрочем, вы правы, я поднялся к себе, чтобы переменить пиджак. Но это заняло действительно пару минут.

– Ну-с, господа, по крайней мере мы теперь знаем время убийства господина Корвина с точностью до часа, – сказал инспектор Целебан, нимало не заботясь о том, какое впечатления произвели его слова на окружающих. – А коли мы знаем время, то знаем и убийцу, не так ли?

– Неужели… – растерянно сказал Веледницкий.

– Вы с ума сошли, – высокомерно сказал Таланов.

– Нет-нет, полковник, я имею в виду не вас. Коль скоро вы не могли успеть за четверть часа выскользнуть из пансиона, дойти – или даже добежать до Ротонды (да и что вам там делать?), увидеть, что лестница опущена, добраться до отеля, переодеться и сообщить новость папаше Пулену, – коль скоро вы не могли успеть всё это, вы и Корвина убить никак не успевали. Вы не были у Ротонды, однако ж отчего-то точно знали, что лестница опущена. Кто-то вам об этом рассказал – кто-то, с кем вы успели перекинуться парой слов перед обедом в «Берлоге», поднявшись «буквально на пару минут» в комнату – свою или чужую, кто теперь проверит? Ваше высочество, – он опять перешёл на французский, – а у вас при себе есть какое-нибудь оружие?

Таланов подскочил, как будто ему выстрелил солью из берданки сторож фруктового сада, в который полковник забрался, чтобы полакомиться ранетом. Ульянов расхохотался, если можно было назвать хохотом этот щёлкающий и одновременно скрипучий звук, извлечённый им из своего горла. Веледницкий и Маркевич обратились в два соляных столпа, сидячий и стоячий. И только «отставной мичман Гвардейского экипажа» ни словом, ни жестом, ни даже движением брови не выразил ни малейшего удивления.

Целебан стоял посреди Ротонды с видом Наполеона под Ульмом. Он, казалось, не замечал ничего: ни криков размахивавшего руками Таланова, ни вошедшего – вернее, вбежавшего – Германа, ни перешёптывания Шарлеманя и своего клетчатого ассистента, ни Фишера, откинувшегося головой к стене с улыбкой торжества на бледном лице, ни Ульянова, рывшегося теперь на корвиновском столе при полнейшем попустительстве всех остальных участников сцены. Скрестив руки на груди, Целебан смотрел на великого князя, а великий князь не отводил взгляда от инспектора. Маркевич, который уже несколько пришёл в себя и словно пытаясь записать на киноплёнку своей памяти всё происходящее в этот момент в Ротонде, точно осязал странное электричество, бушевавшее сейчас между этими людьми.

– Я безоружен, господин инспектор, – сказал великий князь, и всё смолкло.

Целебан кивнул и что-то сказал своему помощнику на языке, которого никто из присутствующих (кроме, быть может, Шарлеманя) не понял. Клетчатый решительно шагнул к столу (Ульянов с неожиданной для Маркевича ловкостью отпрянул, великий князь не шелохнулся), присел на единственный свободный табурет и, сдвинув локтем живописный корвиновский хлам, извлёк из кармана несколько чистых листов бумаги и вотермановскую авторучку, открутил колпачок и воззрился на великого князя:

– Ваше полное имя, будьте любезны, – сказал он по-французски.

Великий князь встал и обвёл глазами Ротонду, словно что-то искал. Он действительно что-то искал и нашёл – Германа, который по-прежнему стоял в дверях, но теперь в руках у него были шляпа и пелерина его хозяина.

– Господин инспектор, – сказал великий князь. – Я действительно имел и возможность и, вероятно, намерение убить обитателя этого… свинарника. И действительно был здесь – около половины первого. Здесь никого не было, и самое большее через пять минут я ушёл. И да, это я спустил лестницу сюда.

– Но… как вы узнали, как она работает? – вскричал Веледницкий и все вспомнили, сколько их всего в этой маленькой комнате.

– Нет ничего проще, – отозвался Герман, видя, что великий князь молчит и смотрит на него. – Фотография. Мы сфотографировали вашу толпу около Ротонды, ненамеренно, разумеется. И разбирая тем же вечером проявленные фотографии, поняли, как действует лестница.

Маркевич заметил, как Ульянов и Целебан кивнули – одновременно и оба сами себе.

– Что до сообщения полковника Таланова мсье Пулену, – продолжал Герман, – то здесь всё очень просто, хотя, возможно, вы мне и не поверите. Есть люди, которым нравятся блюда пресные, вроде каши. Его высочество предпочитают кухню поострее. Боюсь, вы не поймёте…

– Мы постараемся, – вежливо сказал Целебан.

– Нетрудно совершить преступление. Вовсе нетрудно. Гораздо труднее его не совершить – особенно если для этого есть все условия и даже желание. Но особую остроту – или, если угодно, пикантность делу придаёт то обстоятельство, что полиция получает в руки все доказательства – а вы всё равно уходите невредимым. Разумеется, – тут Герман поднял свой указательный палец, оснащённый великолепно ухоженным длинным ногтем, – если вы этого преступления не совершали, но безусловно в нём подозреваетесь. Слаще доли охотника только доля загнанного зверя, которому удаётся уйти. Но в данном случае роль зверя нам не удалась – тут действительно никого не было, когда мы спустились.

«Теперь бы я и сам убил его мерзейшество, – подумал Маркевич. – А заодно и этого холуя. Всё, ради чего я так или иначе пошёл в революцию, – это иметь возможность смазать эту холеную рожу, рассказывающую о своём – или своего хозяина – праве быть выше закона, будь то закон нравственный или юридический».

– Я имел и возможность и, вероятно, намерение убить Корвина, – повторил великий князь. – Но я его не убивал.

– Я вам не верю, – ещё более вежливо сказал Целебан. – Зачем вы сломали лестницу и стёрли надписи со стен коттеджа, хотя бы в них и не было никакого проку?

«Ну как сказать», – подумал Маркевич.

– Ничего подобного я, разумеется, не делал, – ответил великий князь.

Целебан хотел было возразить, но его прервал успокоившийся наконец полковник Таланов:

– Инспектор, право, вы злоупотребляете временем его высочества. Ну я всё тут стёр, я. И лестницу тоже я сломал. И крикнул, чтобы всех в пансионе перебудить. Вы, конечно, спросите, для чего – и распишетесь в том, что всё ещё ничего не понимаете. Чтобы веселее было. Жизнь пресна, как уже сказал господин Герман, и счастливы те, кто могут себе позволить её хорошенько поперчить.

Целебан выслушал его, не отводя взгляда от великого князя. А потом спросил:

– Но всё же: почему вам захотелось его убить?

– Допустим, мне не нравятся революционеры, – ответил великий князь. – Это, конечно, неправда, но с вас будет довольно и такого объяснения.

Но инспектор Целебан вырос в тех местах, где настойчивость ещё не всегда упрямство, а упрямство – вовсе не порок. Поэтому он наклонился к его высочеству так близко, как, по его мнению, дозволялось протоколом в отношении лиц, чей дипломатический паспорт подписан президентом Швейцарии, и отчётливо сказал:

– Почему. Вы. Хотели. Его. Убить?

– Вам не стоит так со мной разговаривать, инспектор. Ну хорошо. Допустим, когда-то я был увлечён идеями анархо-этатизма, впоследствии совершенно в них разочаровался и теперь в своём порочном безумии решил расправиться с основоположником этого учения. Не подходит? Ну тогда допустим, что я просто, безо всякой причины, в своём порочном безумии решил убить человека – и не просто человека, а великого человека. Тоже нет? Мне просто хотелось острых ощущений, и я велел господину Таланову сперва организовать это убийство без убийства, а потом это покушение – без покушения. Такая версия годится?

– Годится, – ответил Целебан. – Нельзя сказать, однако, что она вас характеризует как нравственного человека. Кроме того, я вам всё равно не верю. Басни баснями, а факты – фактами. Никого кроме вас тут не было между двенадцатью с четвертью и половиной второго. У вас был мотив и, несомненно, было оружие – я уверен, что так или иначе заполучу его. Любой суд в моей стране признает вас виновным.

– Вполне вероятно. Тем не менее я говорю правду. Впрочем, всё это не имеет ни малейшего значения. Герман, ты нашёл шарабан?

– Не самый лучший, но всё же… Он обошёлся нам в…

– Избавь этих господ от хозяйственных подробностей, прошу тебя. Всего вам доброго, господа. Полковник Таланов останется здесь для улаживания формальностей. Георгий Аркадьевич, Герман выкупил вам место в первом дилижансе до Эгля. Увидимся утром.

Он двинулся в сторону выхода, клетчатый привстал, а Шарлемань сдвинулся на шаг в сторону, оказавшись между Германом и великим князем. Но инспектор Целебан снова что-то сказал на никому не известном языке, и горный проводник вернулся на своё место. Через несколько секунд в Ротонде стало на двух человек меньше[39].

– Что ж, – сказал инспектор Целебан, – придётся нам с вами, полковник, уладить эти самые формальности. Возьмите, кстати, ваш кольт. Остальных я не задерживаю… кроме господина Матвеева-Фишера. Да, кстати, – инспектор Целебан снова перешёл на французский и слегка подтолкнул вперёд клетчатого, который, убрав письменные принадлежности, как раз доставал из кармана револьвер, чтобы приступить к обязанностям конвоира, – раз уж у нас сегодня такой день… Вы, полковник, сказали, что это, должно быть, судебный следователь. Вы ошиблись. Позвольте вам представить инспектора водуазской кантональной полиции, который в дальнейшем и будет заниматься делом об убийстве месье Корвина. Его фамилия Гро-Пьер.

– Господи, – с искренним восхищением сказал полковник Таланов, – а вы-то тогда кто такой?

– А я – старший инспектор Центрального бюро полиции по надзору за нежелательными иностранцами в кантонах Во и Невшатель.

– Браво, – сказал Маркевич. – Вот этого, положим, никто не ожидал.

– Теперь понятно, из какого Берна вы получали сведения, – пробормотал Веледницкий.

– А заодно понятна и сверхпроницательность относительно подлинной личности несостоявшейся жертвы, – добавил Таланов и усмехнулся в спину Фишеру, покидавшего Ротонду в сопровождении Гро-Пьера и Шарлеманя.

63. Из дневника Степана Маркевича

C 7/VIII на 8/ VIII. 1908

Итак, я вспомнил. «Марочник». Ну конечно. Феноменальная коллекция, выставлялась в прошлом году в Историческом музее. Младший сын наместника. Разумеется, у него был мотив, ещё какой мотив, коль скоро папаша его чуть копыта тогда не откинул. Бедный Целебан. Он измывался над Талановым, наверное, больше часа. Мы-то с В.И. и Веледницким, разумеется, ушли сразу, но инспектор решил почему-то заночевать здесь. В.И. сразу поднялся к себе, мы с Веледницким курили, дожидаясь Целебана. Сейчас я сижу в гостиной и пишу, почему не иду спать – сам не знаю.

Целебан. Измываться-то он измывался, а толку. Лицо у него сейчас серое от усталости и злости. Наверняка мнёт руками, пытаясь отогнать скверные мысли. На мой вопрос, что с Талановым, ничего не ответил, молча прошёл в кабинет Веледницкого, но я не в обиде на него за эту невежливость. Он неглупый человек, хоть и полицейский, – что бы там ни говорил Ильич. Пожалуй, мне его даже немного жаль.

Внизу чуть слышно пробило пять. Восьмое августа восьмого года. 888. Никогда не увлекался нумерологией, но восьмёрка – любимое число Александрин, что неудивительно, коль скоро она родилась четвёртого апреля. Господи… Нужно немедленно его разбудить!

64. Хлопок одной ладони

Инспектор Целебан много слышал о людях, способных, если нужно, не спать по трое и более суток. Однажды он попробовал, интереса ради, ограничить себя в сне, но ничего толкового из этого не вышло – уже к исходу второго дня после бессонной ночи инспектор обнаружил себя храпящим прямо на ковре около камина (вернее, обнаружила его матушка, которая решила, что сын впервые в жизни переборщил со шнапсом). Однако при случае двух-трёх часов сна инспектору хватало вполне, потому-то, проснувшись на диване в кабинете Веледницкого (ни в одну из свободных комнат он заселиться не пожелал, и Веледницкий его прекрасно понял), Целебан с изумлением посмотрел на часы: было без четверти девять.

Гро-Пьер и Симон должны были ночевать в «Берлоге» вместе с Фишером: всеми формальностями было решено заняться на свежую голову. Впрочем, Гро-Пьер уверял, что ничего особенно страшного не произошло: напротив, столь неожиданная развязка по-своему даже изящна и это изящество оценят в федеральном министерстве. Таланова, разумеется, отпустили и сейчас он уже, вероятно, трясся в дилижансе на полпути в Эгль.

Целебан ограничил свой туалет тем, что ополоснул из кувшина лицо и сильно растёр его мохнатым полотенцем – и кувшин и полотенце ему ещё перед отходом ко сну предусмотрительно принёс завёрнутый в халат Веледницкий прямо в кабинет. Засим Целебан вышел и уверенно направился в столовую. Завтрака, к его удивлению, не было, и инспектор пожалел, что не рискнул всё же отправиться ночью в родительский дом: да, мать распереживалась бы, зато сейчас в его распоряжении были бы кофе и булочки. Тут же никакой едой и не пахло.

«Новый Эрмитаж» вообще выглядел опустевшим. Нигде не было видно ни Веледницкого, ни Склярова, ни обеих хозяек. Кухонная печь была чуть тёплая: её явно начинали топить, но перестали на половине дела. Целебан уже решил было вернуться в кабинет за пальто и отправиться восвояси, но верный профессиональной привычке, решил заглянуть на террасу. Чутьё не подвело его: обе знакомые фигуры, худая и коренастая, сидели у самой ограды и, казалось, о чём-то напряжённо спорили. Увидев инспектора, оба собеседника кивнули ему, но отнюдь не призывно, а просто – вежливо. Сообразив, что он здесь лишний, инспектор вернулся внутрь дома, но в кабинет не пошёл, а остался в гостиной и закурил. Курить натощак он не любил, но занять себя чем-то было необходимо.

– О чём вы там секретничали? – спросил Целебан, когда на исходе второй папиросы Маркевич и Ульянов, наконец, появились в гостиной.

Поскольку один из двоих не ответил, говорить пришлось другому.

– Поспорили немного о точном переводе термина natürlichen Lebenswelt[40] на русский, инспектор, – сказал Маркевич, стараясь не смотреть прямо. Целебан рассмеялся.

– Курите. Это «Вентура». Американские, хорошие. Виргинский табак. Спички возьмите на столике.

(«Итак, то, что я принимал за цугцванг, оказалось отложенной партией. Человеческий мозг, мозг обычного человека, не в силах объять гений другого мозга без подсказок или хотя бы наводящих вопросов – иначе почему этот первый тоже не гений? Он не рассердился, когда я его разбудил, внимательно выслушал, потом велел идти досыпать. И вот теперь, поутру всё объяснил. Говорят, в эндшпилях бывают и ферзевые окончания, но мне они никогда не попадались; итак, устранив с доски ферзя, мы вынуждаем короля действовать активно – ведь именно сейчас он не боится мата. До чего же плохие здесь спички, просто разваливаются в пальцах. Или это, Степан Сергеевич, уже тремор? Во всяком случае, сейчас начнётся большая игра».)

– Что, господин инспектор, не любите проигрывать? – спросил Маркевич, когда они, наконец, закурили (Ульянов демонстративно отсел к камину и, закинув ногу на ногу, принялся с увлечением что-то читать, почёсывая время от времени подбородок).

– Не люблю, – признался Целебан. – Но тут случай особый. Если бы я проиграл в суде или, скажем, если бы этот субъект был бы осуждён и тут же выслан – что ж, я бы расстроился, но счёл бы исход в целом удовлетворительным. Но раскрыть дело и не иметь возможности довести его до конца по причинам, не имеющим отношения к юриспруденции, – не скрою, это порядочный удар.

– Ей-ей, не стоит, право, не стоит, – отозвался Ульянов. – Изо всяких ударов следует извлекать пользу. Или извлекать урок, самое меньшее. Вот вы давеча признались, что голосовали за социалистов. Воображали себе, наверное, что страна, у которой социалисты заседают в парламенте, есть страна победившей справедливости. А оно вон как вышло – республика республикой, а magnus princeps – это magnus princeps. Выскользнул как налим из рук. Впрочем, оно и к лучшему, хоть и недемократично.

– Почему к лучшему? Потому что мне преподнесли, как вы выразились, урок? Для агитатора вы как-то слишком прямолинейны, а как юрист и вовсе сейчас были не на высоте.

– А, вы успели получить моё досье, инспектор? Что ж, Швейцария это Швейцария. Часовой механизм. Снимаю шляпу. Но в данном случае позволю себе заметить, что я доволен исходом вчерашней ночи и как политик и как юрист.

Ульянов встал и пересел к ним на свободное кресло.

– Я устал и не в силах уследить за прихотливыми изгибами вашей логики, господин Ульянов, – сказал Целебан. – По-моему, любой порядочный юрист должен испытывать неудовольствие и даже гнев, когда отправлению правосудия мешают обстоятельства политического характера.

– В данном конкретном случае отправлению правосудия пока ещё ничего не мешает.

– Я вас не понимаю. Дело раскрыто.

– Нет, инспектор, не раскрыто.

– Это казуистика, господин Ульянов. У нас совершенно определённо vis maior. Да, формально убийца не привлечён к ответственности, но личность его установлена.

– Кем?

– Да мной! – раздражённо сказал инспектор. – Этот ваш magnus princeps просто заноза в заднице и он…

– Он никого не убивал.

(«Если бы не Ильич, мадам Марин сейчас, вероятно, потрошила бы кролика: сперва оперировала бы гибким ножом под шкурой, а потом засовывала бы туда ладонь целиком, чтобы снять её с тушки по возможности целее. Шкура снимается легко, а вот с плёнками придётся повозиться, их нужно убрать все, подчистую, иначе при термической обработке они, сжимаясь, перетянут мясо, помешают естественному обмену соков, сделают его жёстким. Мадемуазель, скорее всего, онанировала бы в клозете; девицы всегда делают это по утрам. Пальцы у неё длинные, совсем не крестьянские. Вряд ли Тер обращал на это внимание, и вообще видел в ней что-то кроме немой сельской девки, готовой ко всем удовольствиям. И у неё бешеные глаза, совсем как у Александрин».)

Инспектор Целебан повернулся к Маркевичу:

– Слушайте, а вы не знаете, где доктор Веледницкий? По-моему, у него новый пациент.

– Не остроумно, – ответил Маркевич. – Я, кстати, вполне согласен с мнением Владимира Ильича. Однако вы правы, доктор нам действительно может понадобиться. О, а вот и Николай Иванович.

Николай Иванович Скляров действительно спускался по лестнице в гостиную. Был он полностью одет, на левой руке держал пальто, а в правой зонт и выглядел совершенно отдохнувшим.

– Доброе утро, господа, доброе утро!

– Помилуйте, Николай Иванович, – сказал Ульянов. – Уж одиннадцать скоро.

Бедного Николая Ивановича приводили в чувство минут пять – часов он при себе не имел, не было их и в комнате. Привыкший вставать на заре, или во всяком случае до завтрака, он ничего не понимал, а обитатели гостиной не спешили рассказывать ему про настойку опия до появления Веледницкого. Но ещё горше Николаю Ивановичу сделалось от того, что он услышал о событиях минувшей ночи, каковые все до единого пропустил по непонятной ему причине.

– Неужели это был член царской фамилии?

– Вне всякого сомнения, – сказал Антонин Васильевич Веледницкий, переступая порог. В отличие от Склярова он был практически в неглиже и в руках держал не зонтик, а листок бумаги. – Но это ничуточки не интересно. В отличие от вот этого.

– Доброе утро, доктор, – сказал Целебан. – Что там у вас?

– Да чёрт знает что, признаться, – ответил Веледницкий. – Это я нашёл у себя на ночном столике.

Он протянул Целебану бумагу и инспектор прочёл (буквы были крупные): УЕХАЛИ В ЭГЛЬ. КОГДА ВЕРНЁМСЯ НЕ ЗНАЮ. М.

– Мало нам пришлось пережить сегодня ночью, – Веледницкий явно никак не мог прийти в себя, – так утром ни ванны, ни кофе, ни завтрака!

– Кофе я вам сделаю, Антонин Васильевич, – Скляров суетливо вскочил и зачем-то схватил шляпу. – А вот завтрак…

– Придётся тащиться в «Берлогу». Владимир Ильич, Степан Сергеевич, составите мне компанию?

– А меня вы не приглашаете, доктор? – улыбнулся Целебан. – Нет-нет, не извиняйтесь. Я думаю, завтракать мы сегодня не будем. Во-первых, папаша Пулен теперь растопит печь только через пару часов, а во-вторых, господин Ульянов обещал нам какую-то исключительную историю. Господин Скляров, а вас не затруднит сделать кофе всем?

Николай Иванович умудрился разбить в буфетной две чашки, но в целом с обязанностями метрдотеля справился сносно. В буфете нашлась вазочка с сухим печеньем, а успевший привести себя в порядок Веледницкий вынес из кабинета жестянку монпансье с розовощёким ангелом на крышке и пару яблок, которые на правах хозяина довольно ловко нарезал на тонкие ломтики. Для пятерых голодных мужчин это не могло считаться и четвертью даже самого лёгкого завтрака, но никто не роптал.

– А зачем мадам и мадемуазель Бушар понадобилось срочно уехать? – спросил Целебан, прихлёбывая кофе, который обладал по крайней мере одним неоспоримым достоинством – температурой.

– Не имею ни малейшего представления, – ответил Веледницкий. – Они вообще никуда вместе не уезжают, разве что перед Пасхой на несколько дней в Лурд; они, знаете ли, обе католички. Confiteor solum hoc tibi, да. Я на это время закрываю пансион и перебираюсь в Женеву. Но чтобы так внезапно…

– Они могли что-то знать или догадаться о том, что произошло вчера ночью?

– Совершенно исключено. Я им ничего не говорил, да и вернулись мы все глубокой ночью, да что там – они уж спали, даже когда мы ушли.

– Любопытно. Можно послать Симона в Эгль.

– Ну да, если до полудня не вернутся, посмотрим. Я, признаться, немного обеспокоен. Да, но что же вы хотите нам рассказать, Владимир Ильич? – спросил Веледницкий, отставляя свою чашку.

– Ни много ни мало как имя подлинного убийцы Корвина, – сказал Целебан.

Веледницкий хмыкнул, но, кажется, совершенно не удивился. Николай Иванович же принял ещё более жалкий вид, чем двадцать минут назад.

– Как же это… господа… товарищи… Позвольте, но… ведь только что мне сказали…

– Я удивлён не меньше вас, господин Скляров, но, признаться, господин Ульянов весьма и весьма энергичен в своей убеждённости. Я думаю, впрочем, что он ошибается, но склонен выслушать его. В конце концов, у нас есть немного времени в запасе.

Ульянов сделал глоток.

– В романах про Лекока сыщик находит убийцу, руководствуясь исключительно комбинацией логических умозаключений и неопровержимых улик вроде особенным образом надкушенного окурка. Я хоть и логик, но не сыщик. Собственно, мне не было, да и сейчас нет никакого дела до убийства этого старого дурака, растратившего мощь своего духа на пошлые заигрывания с влюблёнными в него буржуа. Он был революционером для уютного домашнего употребления – не в молодости конечно, тогдашнее мужество его бесспорно, а позже, когда он объявил себя философом, не имея на то ни малейшего права. Не скрою, мне он так же неприятен, как и Фишеру, и я тоже вижу некоторую пользу в его смерти – по крайней мере при словах «русский революционер» воображение неокрепшей молодёжи больше не будет рисовать себе образ немытого Прометея с кувалдою. Но я обещал товарищу Маркевичу, что сообщу ему имя убийцы, и я сделал это.

Инспектор Целебан медленно повернулся к Маркевичу.

– Господин инспектор, господин инспектор, – Маркевич предупредительно поднял обе руки вверх, после чего коротко рассказал о записке.

– Давайте-ка её сюда, – решительно сказал Целебан.

– Не торопитесь, инспектор, – Ульянов поставил пустую чашку на буфет. – Никуда она от вас не денется.

– Я тоже за то, чтобы дослушать, – сказал доктор Веледницкий.

– Спасибо, Антонин Васильевич. Итак, я действительно ещё в четверг запечатал записку и отдал её Степану Сергеевичу. Честно говоря, я был зол, так зол. Терять время на никчёмные глупые истории! Но у меня есть свои резоны сделать так, чтобы товарищ Маркевич оказался мне… хм… обязанным, и я сделал то, что обещал. Этому предшествовали четыре беседы, которые случились у меня в тот день. Утром, сразу после завтрака у меня была встреча с вами, Антонин Васильевич.

– Подтверждаю, – откликнулся доктор.

– О чём мы с вами разговаривали?

Веледницкий замялся.

– Право же, я не вполне уверен…

– Будет вам, вы же не институтка. Я обсуждал с вами – вернее продолжил обсуждать, коль скоро начали мы с вами сразу после моего приезда – возможные перспективы в лечении заболевания моей жены. В данном случае совершенно не важно, какого именно – важно, что в борьбе с ним наука в последнее время, кажется, вот-вот значительно продвинется. Так это, Антонин Васильевич?

– Точно так.

– Прелестно. Кроме того, я немного расспросил вас относительно природы заболевания Корвина и методов применяемого вами лечения. Вы рассказали мне о dementia paranoides и о том, что лечения как такового не существует, а конец, увы, очевиден.

Веледницкий кивнул.

– Затем, продолжал Ульянов, – я спустился сюда, в гостиную, и встретил вас, дорогой Николай Иванович, за шахматной доской.

Николай Иванович тоже с готовностью кивнул.

– Мы сыграли с вами три партии, две я выиграл, а одну мы свели вничью.

– Вы очень сильный шахматист, Владимир Ильич! – с чувством сказал Скляров.

– Будет вам. Шахматист я посредственный, а вы – просто никудышный.

Скляров побледнел, но этого никто не заметил.

– От обеда я отказался и некоторое время писал у себя в комнате. К делу это опять же отношения не имеет. В два часа пополудни я имею привычку гулять и, благо дождь на некоторое время рассеялся, решил пройтись по округе. Тут мне подвернулся господин Лавров. Подозреваю, что он меня попросту караулил. Я терпеть не могу гулять один и согласился на его общество. Первым делом мы отправились к Ротонде, спустились вниз, но дверь была заперта, а во дворике не было ничего интересного. Тогда мы отправились в сторону деревни и прошагали в общей сложности минут сорок. Господин Лавров оказался совершенно невозможным спутником: он без конца изводил меня вопросами о марксизме и с каждым моим ответом архиглупо спорил. Он вообще, кажется, изрядный дурак, – впрочем, по «Землемеру» это вполне видно. Однако польза от этой прогулки была несомненной: позже я понял, что идиотские вопросы Лаврова весьма и весьма помогли мне понять, кто единственный – и только он – мог убить Корвина.

– Надеюсь, вы сейчас не имеете в виду самого господина Лаврова, потому что если это так, вам не поздоровится – получается, что вы не сообщили в полицию об убийце и он беспрепятственно уехал.

– Я бы не стал «сообщать», как вы выразились, полиции ничего и ни в каком случае, господин Целебан. Моей целью была нужная мне для моей работы благосклонность товарища Маркевича и ничего более. Но это, конечно же, не Лавров: он даже бекаса на болоте не пристрелит. Итак, около трёх часов мы вернулись в дом и я попробовал разыскать доктора Веледницкого, поскольку гуляя, я вспомнил, что позабыл рассказать ему одну маленькую, но, кажется, немаловажную деталь касательно болезни моей жены. Какую именно, значения не имеет. Но доктор Веледницкий был занят с хозяйками и вами, инспектор, о чём мне сообщил кто?

– Я, – сказал Скляров.

– Совершенно верно, вы, Николай Иванович. Я решил ещё прогуляться – на сей раз уже в одиночестве, чем и занялся. Вернувшись перед самым ужином, я заглянул к вам, Антонин Васильевич, и узнал, что товарищ Тер-Мелкумов более не подозревается, товарищ Фишер благополучно сбежал, а товарищ Маркевич пришёл в себя. После ужина состоялась моя четвёртая беседа – с вами, Степан Сергеевич. Именно во время неё я окончательно утвердился в своих подозрениях. Я вручил вам записку. Но мои трудности только начались.

– Какие трудности? – спросил Целебан.

– Дело в том, что несмотря на мою железную уверенность в своей правоте, я не имел ровным счётом никаких формальных доказательств. Ну, тех, которые можно привести в суде. Логика моих размышлений была внутренне непротиворечива и даже строго научна, но я живо представил себе, как вы, Степан Сергеевич, распечатываете записку, читаете её и смотрите на меня с неподдельным недоумением. А выслушав мои объяснения, называете меня болваном и навсегда отказываетесь со мной сотрудничать. Таким образом, хотя мне было предостаточно моих собственных внутренних доказательств, я понял, что придётся раздобыть те самые неопровержимые улики, которыми так гордятся герои дрянных романов в ярких обложках. Это невыносимо скучно, гораздо скучнее, чем размышлять, но что же было делать? Справедливости ради, Степан Сергеевич сам немало мне в этом деле помог: собственно, значительная часть улик была раздобыта именно им, просто он не знал, что с ними делать. Ровным счётом как негритос, которому попадает в руки, скажем, самозарядное ружье: вещь и красивая и явно опасная, но куда её применить, негритос не имеет ни малейшего понятия.

Маркевич сделал вид, что не обиделся, тем более что Целебан перебил Ульянова:

– Но таким образом вы сперва ответили на вопрос «Кто?», и только потом принялись отвечать на вопрос «Как»?

– Совершенно верно, – кивнул Ульянов.

– Но это совершенно немыслимо ни с точки зрения уголовного права, ни с точки зрения той дисциплины, которую последние десять лет с лёгкой руки господина Гросса называют «криминалистикой». По сути, вы пытаетесь подогнать решение под заранее вами придуманный ответ!

– Во-первых, я уже сказал, что я не сыщик, а логик. Условности вашей профессии меня не интересуют. Если я точно знаю ответ на вопрос «Кто?», мне не составит труда найти неопровержимые доказательства виновности этого «кого». Кроме того – это во-вторых, – я ничего не придумывал.

– Хорошо же, – кивнул Целебан. – Пообещайте мне, господин Ульянов, что когда вы изложите нам скучную часть ваших доказательств, вы расскажете о ходе своих нескучных размышлений.

– Извольте. Итак, самая дурацкая часть в этом деле именуется «алиби». Поэтому я оставлю её напоследок. Займёмся сперва более интересной вещью, по сути своей – близкой к размышлениям. А именно старым добрым cui prodest. Я не успел прослушать в университете курс полицейского права, хотя читал его ординарный профессор Степанов, по отзывам, весьма и весьма неплохой юрист. Но обстоятельства сложились так, что кое-что из этой области мне пришлось изучить, так сказать, на собственной шкуре. Давайте на время забудем обо всём, что нам уже известно, и предположим, что убить Корвина мог кто угодно, обладающий достаточной физической силой, чтобы столкнуть тело в окно, и знающий где спрятан ключ от лестницы.

– Или посторонний скалолаз, – вставил Скляров.

– Эту возможность следует рассматривать как чисто умозрительную. Любому скалолазу потребуется масса времени для своих упражнений. Фактически же между полуднем и четырьмя часами Ротонда – или во всяком случае, лестница – находилась без присмотра лишь на время обеда, после которого там всё время была мадам со своим бельём. Да и то, как мы знаем теперь, именно во время обеда Ротонду посещала великокняжеская сволочь со своим камердинером.

– То есть вы ему верите? – спросил Целебан.

– Поскольку я убеждён, что великий князь Корвина не убивал, то да, верю, – сказал Ульянов. – Забудем про постороннего скалолаза, взявшегося неизвестно откуда и неизвестно зачем. Сосредоточимся на людях, которые имели техническую возможность прикончить Корвина. Это товарищи Тер и Фишер, великий князь со слугой, ну и вы, Николай Иванович и Антонин Васильевич. Не подскакивайте как Мартов с Даном, когда их уличают в незнании Маркса. Я же рассуждаю пока чисто теоретически.

– Знаете что, Владимир Ильич, всему есть границы, – сказал Веледницкий. – Мне неприятно слышать упоминание своего имени в таком свете даже чисто теоретически.

– Кроме того у этих господ есть алиби, – заметил Целебан. – Как, впрочем, и у Фишера с Тер-Мелкумовым. Надеюсь, вы не станете опровергать уже доказанные факты, тем более что эти доказательства дались мне весьма непросто?

– Я это помню твёрдо, – кивнул Ульянов. – И ничего пока опровергать не собираюсь. Но я же сказал, давайте пока забудем про это дурацкое «алиби». Вернёмся к нашему cui prodest. Самое простое – это великий князь, будь он неладен. Неясно точно, руководствовался ли этот недоносок исключительно своими извращёнными фантазиями или действительно состоял в этом дурацком корвиновском интернационале – так или иначе, он имел желание и возможность убить Корвина, собирался это сделать – но опоздал. Если бы его не опередили, он бы сейчас катил в свою Ниццу, или куда он там собрался, совершенно удовлетворённый. Убил и благополучно избежал ответственности. Вполне в духе всех этих принцев крови. Ну да ничего, недолго им всем осталось, недолго.

– Поразительно, что вы одновременно так ненавидите монархию и с лёгкостью верите всему, что наговорил член царской семьи, – заметил Целебан.

– Неважно, неважно, – махнул рукой Ульянов. – Пока просто следите за моими рассуждениями. Фишер. Он неоднократно рассуждал о бесполезности и даже опасности Корвина для дела русской революции и говорил, что день, когда Корвина не станет, станет счастливейшим в его жизни. Собственно, давеча в Ротонде он ещё раз это подтвердил. Итак, у товарища Фишера были весьма веские мотивы убить Корвина.

Далее. Тер. Здесь мотив очевиден куда менее, но при известной доле воображения его можно и принять во внимание. Подчеркну ещё раз: пока что мы рассуждаем чисто умозрительно. Я с самого начала не верил в причастность Тера к этом делу, о чём и сказал Степану Сергеевичу. Но мотивы, чёртовы мотивы! Трюк с исчезновением, конечно, сам по себе ещё ничего не значит. А вот страстный монолог господина миллионщика проливает свет на многое. Шубин определённо отказал Теру в деньгах – или во всяком случае, собирался это сделать. Не без подачи Корвина, разумеется. Одним словом, господин Тер-Мелкумов, или товарищ Лекс, мог обдумывать убийство Корвина. И осуждать его за это тоже трудно.

– Может быть, вы его и за нападение на почтовую карету как-нибудь оправдаете, господин Ульянов? – спросил Целебан.

– Дискуссию о моральной приемлемости экспроприации для дела революции мы отложим до более спокойных времён, инспектор.

– Тут не о чем дискутировать, господин Ульянов. Ваш Тер – террорист и убийца, – сказал инспектор. – Неплохая у вас компания, что и говорить.

– Товарищ Тер-Мелкумов был настоящим революционером, не щадившим себя в нашей борьбе. И если ему приходилось убивать, то потому что буржуазия не оставляет нам другого выхода. Добренькие революций не делают.

– Понятия не имею, почему я просто не арестую вас прямо сейчас, – зло сказал Целебан.

– Потому что хотите узнать правду, – сказал Ульянов.

– Ну так переходите к делу. Полковник Таланов был прав: вы все пользуетесь любым подвернувшимся поводом, чтобы устроить митинг.

– Хорошо, продолжим. Кто там у нас на очереди? Вы, Антонин Васильевич? Ну давайте придумайте себе мотив убить Корвина, давайте, – Ульянов улыбнулся.

– Даже не знаю, что и придумать, Владимир Ильич, – развёл руками Веледницкий и тоже улыбнулся, – ну, допустим, я не тот кто я есть на самом деле и каким вы меня все знаете, а жестокий и коварный тип, начисто лишённый совести, попросту – сукин сын.

– Допустим, – согласился Ульянов.

– Всё равно ничего в голову не приходит. Если предположить, что меня ничего в жизни не интересует, кроме денег и славы, то я должен был беречь жизнь Льва Корнильевича как зеницу ока, ибо присутствие такого знаменитого пациента обеспечивает неугасимый интерес к моему пансиону. Да и вообще, bona fama divitiis est potior.

– Это довольно справедливо, – заметил Целебан.

– Весьма справедливо, – кивнул Ульянов. – На этом пока и остановимся. Ну а вы, дорогой Николай Иванович, очевидно, тоже можете себе представить выгоды и невыгоды от того, что Корвина не стало?

Скляров, переживший за последний час уже несколько сильных потрясений, неожиданно спокойно сказал:

– Я любил Лёвушку. Он был натурой горячей и искренней, то есть обладал теми нравственными качествами, которых, очевидно, лишён я сам. Мы не были близки в умственном отношении, он всегда – что греха таить – считал меня человеком недалёким. Да вероятно, так оно и есть. Однажды я выручил его довольно значительной суммой – как вы знаете, в своё время я располагал весьма крупными средствами, полученными по наследству от супруги, – и вот так вышло, что на склоне лет Лёвушка, избрав меня своим конфидентом, так сказать, помог мне не чувствовать себя в этом пансионе совсем уж приживалой.

– Николай Иванович… – в голосе Веледницкого послышалась укоризна.

– Полноте, Антонин Васильевич, – отмахнулся Скляров, – чего уж теперь-то.

– Я правильно вас понял, господин Скляров, что кончина Корвина нанесла вам не только тяжкую моральную травму, но и так сказать, принесла некоторый материальный ущерб? – спросил Целебан.

– Да, – просто ответил Скляров. – Я действительно помогал посетителям повидать Льва Корнильевича, ведь когда он бывал не в духе – а в последний год он почти всегда был не в духе, разве что с начала лета стал чуть повеселее, – он никого и никогда не принимал. Ну а посетители обычно оставляли мне некоторое вознаграждение, составляющее единственный мой доход в настоящее время.

– Подытожим, – сказал Ульянов, – видимых причин желать смерти Корвина ни у Николая Ивановича, ни у Антонина Васильевича не было.

– В отличие от великого князя, – вставил инспектор.

– Оставьте вы своего великого князя, – раздражённо сказал Ульянов. – Я уже сказал, что да, он имел и мотив и намерение и возможность, но Корвина он не убивал.

– Я смирюсь с вашим упрямством, если увижу хоть какие-нибудь доказательства, – сказал Целебан.

– А я не собираюсь доказывать вам невиновность великого князя, хотя косвенные улики в его пользу у меня есть, – ответил Ульянов. – Во-первых, мне как социалисту, это противно, а во-вторых, гораздо проще установить личность настоящего убийцы.

– Здесь вы покамест тоже не преуспели.

– Торопиться нам всё ещё некуда. Дилижанс уйдёт только через два с половиной часа. – Ульянов задумался, но, казалось, только для того, чтобы наилучшим образом сформулировать свою мысль. – Вы сказали, Антонин Васильевич, что Корвин привлекал в ваш пансион любопытных, многие из которых останавливались здесь. Это верно. Но вот вопрос: не мешало ли это его лечению?

– Я уже говорил вам, – ответил Веледницкий, – что это заболевание неизлечимо. Врачу остаётся только по мере сил поддерживать больного в удовлетворительном состоянии – с физической, гигиенической и социальной точек зрения. Если говорить об этих задачах, то нет, посетители никогда не мешали Льву Корнильевичу, тем более что он сам решал, принимает он кого-нибудь или нет. Логика его конкретных решений для меня всегда оставалась тайной за семью печатями.

– И он сам, осознанно и добровольно выбрал для себя такую форму изоляции?

Веледницкий пожал плечами:

– Ну, это общеизвестно. Он не только сам выбрал эту деревню, но и лично набросал проект Ротонды. Пока его разум ещё окончательно не затуманился. Доказательства тому даже искать не надо: первые несколько месяцев здесь проходу не было от корреспондентов, да и многие мои коллеги приезжали навестить Корвина.

– Да? – спросил Ульянов. – Очень интересно. Вас не затруднит припомнить, когда подобный визит имел место последний раз?

Веледницкий задумался.

– В декабре прошлого года, если не ошибаюсь. Николай Иванович, когда профессор Блейлер был у нас?

– Точно так, – отозвался Скляров. – В конце ноября или начале декабря. Но точно до того как окончательно пал снег: в прошлом году у нас была исключительно долгая и приятная осень, не то что нынешнее так называемое лето.

– Теперь ответьте мне на следующий вопрос. Когда профессор Блейлер приезжал к вам прошлой зимой и осматривал Корвина, он делился с вами своими соображениями?

– Разумеется. Иначе зачем бы ему было приезжать. Другое дело, что эти соображения не слишком отличались от моих.

– Инспектор, – сказал Ульянов, – при случае ведь не составит никакого труда допросить профессора Блейлера?

– Ни малейшего, – ответил Целебан, – но я по-прежнему категорически не понимаю…

– Сейчас, сейчас. Антонин Васильевич, Блейлер одобрил ваши методы лечения… то есть, простите, ухода за Корвиным?

– Видите ли в чём дело, – уклончиво ответил Веледницкий, – профессор Блейлер не только мой наставник, но и европейская величина. Мы договорились, что я опишу ему состояние Льва Корнильевича через месяц после визита Блейлера в Вер л’Эглиз. Блейлер сказал, что хотел бы поразмыслить в спокойной обстановке, а не по горячим следам. Я так и сделал: составил подробнейший отчёт и отослал в Цюрих. Было это в конце января сего года. Но ответа я не получил. Прошу понять меня правильно: я ни в коей мере не обижен. Блейлер получает каждый день, должно быть, тысячи писем…

– Отметим этот факт, – кивнул Ульянов, – хотя неизвестно, понадобится ли он нам. Итак, европейская величина не выказала никакого суждения относительно состояния Корвина. Мы с вами не европейские величины, но давайте чуть-чуть порассуждаем. Представим себе на секунду, что есть человек, не заинтересованный в том, чтобы Корвин исцелился.

– Это кто же, например? – спросил Целебан.

– Ну чтобы пока никого и ничего конкретного не упоминать, предположим, что это ваши русские коллеги. Сидя здесь, в Ротонде, под присмотром доктора Веледницкого, Корвин был оторван от практической деятельности. Возвращение к ней вряд ли понравилось бы нашему правительству, пропади оно пропадом. Как вам такой сюжет?

– Правдоподобно, – кивнул Веледницкий. – Собственно, в прошлом году в «Московском телеграфе» была совершенно погромная заметка, не помню за чьей подписью, в которой прямо указывалось, что раз уж невозможно упрятать Льва Корнильевича на каторгу, то хорошо, что сидит взаперти в своём личном бедламе. Так прямо и было сказано – «бедламе». Негодяи.

Инспектор Целебан кивнул в знак согласия с «сюжетом».

– Но должен заметить, – сказал Веледницкий, – что как лечащий врач я не склонен трактовать некоторые, скажем так, смягчения в поведении Льва Корнильевича как признаки серьёзных изменений к лучшему. Да и сам он, кажется, потерял надежду. Во всяком случае, сравнительно недавно – не более двух недель назад – он в очередной раз категорически отказался принимать успокоительное, заявив, что я «трачу его время, которого у него и так немного осталось». Это точная цитата, если что.

– Да? – оживился Ульянов. – Надо же. Две недели назад, говорите? Ну значит, за несколько последующих после описанных вами событий дней в жизни Корвина произошли существенные изменения. Потому что не далее как в прошлую пятницу в записке для Шубина он предстал, по его собственным словам, большим оптимистом относительно своего здоровья.

– Записке? – Веледницкий подскочил. – Какой записке?

– Вот этой, Антонин Васильевич.

* * *

– Вы вовсе не контролировали единолично переписку Корвина, – сказал Ульянов, когда все насладились. – У него был собственный агент.

– Кто же это? – пролепетал Скляров.

– Малыш Жакар. Думаю, кстати, что подобные поручения он выполнял не единожды. И не только Корвина. Например, я убеждён, что чёртов полковник Таланов не раз раскрывал для Жакара свой кошелёк, например, не далее как вчера. Талантливый ребёнок, далеко пойдёт.

– Лев Корнильевич действительно благосклонно относился к маленьким детям, это не секрет – причём это одна из его причуд последнего времени. Ранее он был вовсе не чадолюбив, – сказал Веледницкий.

– Не к маленьким детям вообще, доктор. А именно к малышу Жакару, которому очень ловко удавалось поддерживать связь Ротонды с внешним миром… в тех случаях, когда Корвину не хотелось, чтобы об этом знали вы.

– Ума не приложу, зачем ему бы это понадобилось? – Веледницкий развёл руками.

– Не знаю, право слово, Антонин Васильевич. Не имею не малейшего представления. Но факт остаётся фактом: Корвин немало от вас скрывал. Скажите, вы когда-нибудь задумывались о смысле написанного на внутренних стенах Ротонды?

– Нет, – просто ответил Веледницкий. – Хотя и обсуждал это с Блейлером. Он согласился с моей идеей, что эти надписи представляют определённый интерес для психиатра, но руки заняться ими у меня так и не дошли.

– Вы полагаете это просто бред? – спросил Ульянов. – Нимало. По крайней мере часть надписей это вполне осмысленная вещь – что-то вроде памятной книжки, в которую Корвин заносил, скажем, имена своих посетителей. Они были зашифрованы, как и даты визитов – последние в виде библейских цитат. Например, глава 18, стих 8 означало первое число восьмого месяца восьмого года, то есть первое августа, глава 28, стих 8 – второе августа. Эти надписи он наносил на участок стены перед собственным столом, а по мере наполнения, видимо, стирал – точно так же, как люди меняют памятные книжки, когда чистые страницы закончатся.

– И что же, – в голосе Целебана недоверие чувствовалось так сильно, что скрыть его он даже не старался, – вы расшифровали имена этих посетителей?

– Совершенно верно, – ответил Ульянов. – Корвин записал имена гостей, которые должны были прийти к нему первого августа – их ему сообщил, несомненно, Антонин Васильевич.

– Точно так, – отозвался Веледницкий.

– …а вот второго августа к нему должен был прийти некий «князь» – и у меня есть все основания полагать, что речь идёт о новом друге инспектора Целебана, ныне, думаю, уже покинувшем пределы Швейцарии. Вы же не сообщали Корвину о приезде великого князя и его намерении посетить Ротонду?

– Да я его первый раз сегодня ночью увидел! – в сердцах воскликнул Веледницкий.

– Вот именно, – сказал Ульянов.

– Но как вам всё это удалось? – воскликнул Скляров, хотя этот же самый вопрос читался в глазах и Веледницкого, и Целебана.

Ульянов рассказал как.

* * *

«На доске пять фигур. Хотя нет, четыре, меня можно не принимать в расчёт, я – зритель. Манера, в которой Ильич ведёт партию аккуратно и неторопливо, каждый его ход – выверен. Точно Тарраш. Или даже Стейниц. Его невозможно обыграть, обороняясь. А эти трое именно обороняются, задавая вопросы, отвечая на вопросы, но не атакуя, не дерзя. Сейчас они прилежно слушают его, не понимая, что эндшпиль уже начался».

* * *

– Что же получается? В записке для Шубина – написанной, как и полагается, – правой рукой и, несомненно, самим Корвиным, великий затворник отчётливо выражает желание взять у Шубина эти деньги и даже сообщает, на какие цели и кому именно они пойдут. Послание изложено ясным языком, хотя и с несколько литературными оборотами. И главное – там есть предельно недвусмысленные слова: «советую Вам в ближайшее время обратить особое внимание на новости из Италии». А написанное – в тот же день! левой рукой! – письмо в Гельсингфорс, напротив, весьма таинственно и полно смутных сомнений в перспективах основанного его поклонниками движения. Корвин называет себя в нём человеком чистого разума и чистого духа и ясно выражает намерение не продолжать более активную политическую деятельность. Довольно-таки интересный феномен, как сказал бы Каутский, который, как известно, понятия не имеет, что такое «феномен» в философском смысле. Столь резкая перемена настроения – в течение одного дня! Тут поневоле задумаешься – не опасно ли оставлять в живых столь опасного человека, простите мне мою тавтологию.

– Вы хотите сказать, что кто-то убил Корвина, потому что тот начал окончательно сходить с ума? – в ужасе спросил Скляров.

– Наоборот, – ответил Ульянов. – Потому что Корвин начал понемногу исцеляться.

– Я ничего не понимаю, – сказал Веледницкий.

– Это ничего, – сказал Ульянов. – Сейчас поймёте. У нас есть два документа. Про один мы точно знаем, что он написан рукою Корвина и в нём автор предстаёт перед нами человеком, если ещё и не полностью здоровым, но ясно видящим пути к своему выздоровлению. Второй документ – смутен и неясен, правда, за исключением того, что его автор определённо не здоров. Другое дело, что мы совершенно не уверены, что автор этот – Корвин.

– Как это «не уверены»? – вскипел Веледницкий. – Это его рука, всё что написано им за последнее время, написано именно этим почерком. Простое сличение совершенно вас убедит, Владимир Ильич. Да, есть эта несчастная записка. Я подтверждаю, что её писал Лев Корнильевич, – и я совершенно не понимаю, почему она написана правой рукой. Я никогда специально не интересовался психопатической природой леворукости. Возможно, профессор Блейлер…

– Оставим пока профессора Блейлера, – сказал Ульянов. – Инспектор, скажите мне как специалист, – высказанная мной версия правдоподобна?

– Допустим, – сказал Целебан. – Но кому могло помешать выздоровление Корвина? Моих русских коллег давайте всё же не учитывать, чтобы не затемнять и без того неясную картину. Так кто же? Я подозреваю, что доктор Веледницкий, например, первым бы желал этого исцеления: пусть интерес праздных визитёров к лишённому такой знаменитости пансиону ослабел бы, зато его слава как врача поднялась бы до невероятных высот.

Веледницкий кивнул и улыбнулся.

– Да уж, тогда профессор Блейлер, пожалуй, стал бы отвечать на мои письма с большей оперативностью. Да и вообще, dat census honores.

– Вы плохой логик, инспектор, – сказал Ульянов. – Ваш силлогизм хромает на обе ноги.

– Почему? – спросил Целебан.

– Потому что он звучит так: «Всякий врач, исцеливший Корвина, прославится» – «Доктор Веледницкий врач» – «Доктор Веледницкий прославится». А это ошибочная конструкция.

– Вы передёргиваете, господин Ульянов. Моя вторая посылка звучит по-другому и она логически безупречна: «Доктор Веледницкий – врач, исцеливший Корвина».

– Силлогизм не может быть построен, если хотя бы одно из двух утверждений – неверное, – сказал Ульянов. – Ваша вторая посылка ложна.

«Он, несомненно, гений, – подумал Маркевич. – Острота его ума оправдывает и его грубость и невыносимое чванство. Поэтому он действительно в первую очередь политик и только потом – революционер. Что бы он сам по этому поводу не говорил и не думал. Только политикам прощается всё – и горе тому революционеру, который не сможет вовремя победить в себе хмель борьбы и восстания и превратиться в составную часть того, что принято называть “правящим классом” – со всеми его кажущимися поначалу столь неприемлемыми составляющими».

– Владимир Ильич, – холодно сказал Веледницкий, – вы зашли чересчур далеко. Извольте объясниться.

* * *

Пробило час.

– В этой истории, – сказал Ульянов (он не выдерживал специально паузу, просто новый кофе оказался слишком горячий), – в этой истории есть момент медицинский, есть литературный и есть – философский. Мало кто менее моего сведущ в медицине – если не считать многолетней борьбы с катаром желудка, – но в вопросах литературно-философских, смею надеяться, я кое-что понимаю. Начать придётся, однако же, как обычно, с самого трудного. Скажите, Антонин Васильевич, как часто вы выступаете в периодической печати?

– Я отвечу, Владимир Ильич, хотя делаю это исключительно из ещё сохраняющегося к вам уважения, – Веледницкий, похоже, не врал. – Мои путевые заметки о Палестине и Египте выходили в «Северной Пальмире». Небольшое исследование о положении земских врачей волжских губерний – в «Вестнике Статистического общества». Очерк о профессоре Блейлере – в «Ниве». Вот, кажется и всё, – ну если не считать… кхгм… статей политического свойства, вам, Владимир Ильич, известных.

– Известных, – сказал Ульянов. – Но я о другом. О ваших медицинских трудах.

– Ах вот оно что… Даже в голову не пришло. Да нет, как-то особенно похвастаться нечем. Я ведь практик. Кроме того, так получилось, что большую часть жизни я провёл за границей, а добиться возможности опубликоваться здесь в научных журналах иностранцу… если он не Сербский и не Бехтерев…

– Однако, – заметил Маркевич, – вы говорили, что публиковались в Revue Neurologique. Что-то там о никотине.

– Совершенно верно. Даже дважды. О применении никотина при нервных болезнях, а вторая – о результатах наблюдений за одним из пациентов профессора Блейлера в его клинике. Но это было более семи лет назад.

– Ну, так или иначе, – сказал Ульянов, – в вашем лице Revue Neurologique имеет не только подписчика, но и автора.

– Ну если это можно считать таковым, – развёл руками Веледницкий.

– Можно, можно. Скажите, инспектор, вам знаком термин «схизофрения»?

– Нет, впервые слышу.

– А вам, Николай Иванович?

Скляров помотал головой.

– Ну, у вас, Степан Сергеевич, не спрашиваю. А вы, Антонин Васильевич?

– Что, простите? – Веледницкий отвлёкся на кофейник и потому отвернулся на секунду.

– Вам знаком термин «схизофрения»?

– Ммм… да, да, что-то припоминаю. Это теория профессора Блейлера. Довольно оригинальная, но я, честно говоря, в неё не вникал.

– Отчего же так? – спросил Ульянов.

– Да времени, знаете ли, как-то не было. Я же говорю, я практик. С новинками неврологии знакомлюсь по мере их апробации моими коллегами. А в чём, собственно, дело?

– Степан Сергеевич, вы не могли бы ознакомить всех нас с содержанием заметки доктора Освальда Бумке в последнем номере Revue Neurologique? Судя по всему, это будет крупнейший психиатр[41]. Я боюсь сбиться. Вы же успели её прочесть за сегодняшнее утро?

Маркевич последовал примеру Веледницкого и налил себе кофе, то же самое сделали Скляров и Целебан – как оказалось, опустошив при этом кофейник. Николай Иванович засеменил на кухню за новой порцией, но ждать его Маркевич не стал.

– Доктор Бумке опубликовал небольшую заметку под названием «Некоторые впечатления от доклада профессора О. Блейлера на собрании Немецкого общества психиатров». Собрание это имело место в Берлине в апреле сего года. Сколь бы невелика была эта заметка, я попробую изложить её ещё короче, а если ошибусь в терминологии, надеюсь, Антонин Васильевич меня поправит.

– Разумеется, – сказал Веледницкий. Он встал, немного потянулся и сел в своё кресло снова.

– Итак, вот что пишет Бумке. В самых вежливых выражениях, со всем почтением, но Блейлер обрушился с критикой на Крепелина с его dementia praecox. Во-первых, Блейлер утверждает, что «раннее слабоумие» Крепелина – вовсе не всегда раннее. Во-вторых, с точки зрения Блейлера, нельзя, как Крепелин, сводить всё и вся только к бреду и галлюцинациям как к главным признакам этого душевного расстройства. Гораздо более выпуклыми синдромами являются утрата ассоциативных связей, волевая неустойчивость, разрыв больного с реальностью и, наконец, чрезмерные эмоции. А главное, пишет Бумке, Блейлер категорически отрицает неизлечимость этого недуга, его неизбежное завершение деменцией и саморазрушительной смертью. В связи с этим Блейлер отринул термин dementia praecox и утвердил новый: схизофрения, от греческих слов «схизо», что означает «разрыв» и «френ», то есть «ум».

– Интересно, не правда ли? – спросил Ульянов, обращаясь к одному Целебану.

– Несомненно, – отвечал инспектор. – Для доктора Веледницкого и его коллег.

– Не скажите. Я, ещё раз напомню, не врач, но кое-что здесь очевидно даже дилетанту. Например, «утрата ассоциативных связей». Не напомните, Степан Сергеевич, как Корвин назвал Тера в записке, адресованной Шубину?

– «Человек этот точно зерно».

– Поэтично, да. Но разве же это не нарушение ассоциативного мышления в чистом виде? Антонин Васильевич?

– Возможно, – ответил Веледницкий.

– Николай Иванович, – спросил Ульянов у только что вернувшегося Склярова, – напомните, как Корвин характеризовал симптоматику своего заболевания?

– Э-э-э… Лёвушка? Сам? Симптоматику?

– Ну да, да. Вы давеча пересказывали. В этой же комнате.

– Ах, да. «Потерял интерес к жизни». Да, я своими ушами от него слышал несколько раз, – сказал Скляров.

– Да, именно так. Можно ли назвать это «волевой неустойчивостью»? Думается, что можно. Про внезапные приступы агрессии – сиречь избыточную эмоциональность – даже мне доводилось читать, хотя я, напомню, никогда особенно жизнью Корвина не интересовался. Однако же – попадалось на глаза. Что там у нас ещё осталось?

– Разрыв с реальностью, – подсказал Маркевич.

– Ну, тут и толковать нечего. Разрыв, да ещё какой. Не хуже, чем у Богданова, которого, однако же, никто в сумасшедший дом отчего-то не запирает.

– У кого? – переспросил Целебан.

– Неважно. У одного моего знакомца. Так, к слову пришлось. Что же, Антонин Васильевич, есть ли – то есть, были ли – у Корвина симптомы этой самой схизофрении? Молчите? Ну да и правильно. Думаю, своеобразный посмертный консилиум профессиональных врачей на основании показаний людей, близко знавших Корвина, провести будет тоже нетрудно. Кроме того, не исключаю, хотя и не могу этого утверждать наверное, что молчание профессора Блейлера связано не только и не столько с его занятостью, сколько с тем, что будучи действительно крупным психиатром он увидел определённые признаки возвращения Корвина к нормальной жизни – признаки, которые его лечащий врач не обнаружил… или утаил.

– Вы предъявляете доктору довольно тяжёлое обвинение, – заметил Целебан, – обвинение в нарушении врачебной этики. Вы ничего не хотите ответить, господин Веледницкий?

– Я бы прекратил эту комедию, инспектор, – ответил доктор. – Но хочу, чтобы это сделали вы – когда, наконец, убедитесь, что бывают на свете безумцы куда более тяжело больные, чем покойный Лев Корнильевич, и один из них сейчас солирует в моем собственном доме[42].

На Ульянова реплика эта не произвела ни малейшего впечатления.

– Покончив с делами медицинскими, – сказал он, – перейдём к вопросам литературным. Сколько там на часах, Степан Сергеевич?

– Без четверти два.

– Прекрасно. Мы пока продвигаемся достаточно быстро. Итак, вторая часть этой истории будет покороче первой. И нам опять поможет Степан Сергеевич. Расскажите в двух словах, будьте любезны, про главу из второй части «Геркулины» и про ваш разговор с Лавровым касательно имён тамошних персонажей. Я, признаться, не в силах запомнить эту белиберду.

Маркевич вновь был послушен – и рассказ его действительно занял не очень много времени.

– Вы выписали на бумажке имена новых персонажей «Геркулины», тех, кто не упоминается в первой части?

– Да, Владимир Ильич. Насколько я смог их запомнить. Вот они: Зей Болл, Пел Зогг, Самм Сари, Ал Гнатт, Валл Седим.

– Действительно, чушь какая-то, – пробормотал Целебан.

– Вот именно! – Ульянов просиял, даже подошёл к инспектору и наставил на него указательный палец. – Вы правы. Совершеннейшая чушь и бессмыслица. Скажите, Степан Сергеевич, вы хорошо знаете английский – это анаграммы? Можно из этих, с позволения сказать, имён составить хоть какие-нибудь английские выражения?

– Мне этого не удалось, Владимир Ильич.

– Допустим, что во втором томе Корвин по каким-то причинам отказался от своей литературной игры, – продолжал Ульянов. – Допустим, что он использовал не английский, а какой-нибудь другой язык. Всё можно допустить. А можно допустить вещь более простую – что, как говорят юристы, всегда более надёжно с точки зрения установления истины. Что если Корвин не писал вторую часть «Геркулины»?

Веледницкий ухмыльнулся:

– Ну да. Это я её написал. Вместе с Николаем Ивановичем. На спор.

Скляров – последние десять минут он сидел словно скифская каменная баба из-под Харькова, на которую был тем более похож своей бородой – встрепенулся, но не успел сказать ровным счётом ничего – Ульянов опередил его:

– Конечно, – устало сказал он. – Именно вы её и написали. Причём подозреваю, что ещё не до конца – оттого и дали товарищу Маркевичу только одну главу. Для чего и выдумали историю про внезапно ставшего левшой Корвина. Вот только о записке для Шубина вы не знали. И ещё многое не предусмотрели – например, чернильницу в Ротонде.

– А что с ней? – спросил Целебан.

– Она не просто пустая – в ней высохли чернила, ей не пользовались очень-очень давно. Записка-то – карандашом написана. А ведь согласно письму, ему чуть более недели. Кстати, письмо это, профессору Устинову, тоже написали вы – более или менее точно рассчитав время, когда оно вернётся назад. И что оно вернётся, были уверены: рю де Александр, 5, она же Александровская улица, она же Алексантерикату – это адрес Гельсингфорсского университета. Я там, между прочим, неоднократно работал в библиотеке в прошлом году. Кто же пишет профессору в университет в июле? Ясно как день, что письмо отправят адресанту.

– Господин Веледницкий? – спросил инспектор, но доктор молчал. Скляров не выдержал:

– Антонин, да не молчи же! Ну допустим, господа, – только допустим! – что продолжение «Геркулины» это литературная мистификация. Что это меняет?

– Ну в общем, – задумчиво сказал инспектор, – это очень похоже на мотив, господин Скляров.

Ульянов обрадовался, как ребёнок.

– Мотив, дорогой товарищ инспектор, простите, господин. Совершеннейший мотив! Сколько, Степан Сергеевич, Корвину принесла «Геркулина»?

– Говорят, более ста пятидесяти тысяч рублей.

– Прелестно, просто прелестно. Это же золотое дно! Клондайк! Эльдорадо! А там и ещё рукописи бы нашлись, не так ли?

– Да, Антонин Васильевич что-то говорил о довольно-таки порядочном корпусе неопубликованных пока текстов. Дневник шестьдесят девятого года, наброски «Диалогов» – правда, всё это не подделаешь, тогда-то Корвин ещё не был «левшой». А вот никогда не публиковавшейся биографический очерк о Скандербеге – вполне.

– Ну, я не исключаю, что в архиве Корвина действительно немало подлинных его рукописей – покойник был необычайно писуч, – возразил Ульянов. – Но вряд ли всё это имело бы значительный интерес – и значительную цену – без второй части «Геркулины». Думаю, обыск корвиновского архива – а, скорее, бумаг нашего доктора – даст нам немало находок, написанных этой так называемой левой рукой.

Он перевёл дух и огляделся в поисках воды. Воды на глаза ему не попалось и он сказал:

– Если бы Корвин продолжал находиться в своём безумном положении или если бы он скончался от своей болезни, – ничего бы не помешало господину Веледницкому осуществить свой план. Но Корвин начал приходить в себя – и совершенно, не исключено, что исцелился бы. Хотя бы на время. А это в планы нашего лекаря нервенных болезней вовсе не входило.

* * *

– Это всё весьма и весьма убедительно, признаю, – сказал Целебан, – но… проклятое алиби, не так ли?

– Вы правы, – кивнул Ульянов. – Давайте уже заканчивать. Напомните мне, Антонин Васильевич, во сколько мадемуазель Марин относила Корвину обед?

– Я не буду с вами разговаривать, Ульянов, – лицо у Веледницкого было серое. – Вы мне омерзительны. Всё, что про вас рассказывают, – даже не половина правды. Вы просто конченый негодяй. От скуки возвести на меня поклёп, придумать какую-то мотивацию, приплести сюда Блейлера… Впрочем, бог вам судья. Qui seminat mala, metet mala.

– Ну не хотите, как хотите. Инспектор?

– Э-э, мадемуазель утверждает, что немного подзадержалась со своими судками, но была в Ротонде никак не позднее четверти первого.

Ульянов встал, сунул большие пальцы за проймы жилета («сотый раз за эти несколько дней», – подумал Маркевич), подошёл к стеклянной двери и несколько секунд смотрел на дорогу. Потом резко обернулся и спросил у Маркевича:

– Не припоминаете вашего разговора с мадемуазель? При котором присутствовала мадам? Интереснейший был разговор.

– Да, – ответил Маркевич. – Интереснейший. Мадемуазель написала на листке il sentait le salvang. Я тогда не понял, что именно это значит и спросил мадам. Она сказала, что это то же самое, что Сильванус, дух леса.

– Я тоже до вчерашнего вечера так думал, – сказал Ульянов. – А потом мне пришло в голову полистать энциклопедию, первую попавшуюся в вашей смотровой, доктор. Так вот. Salvang, Маркевич – это то же самое, что homme sauvage. Дикарь, персонаж легенд. Правда, слово salvang не совсем местное, так говорят севернее, скажем, в кантоне Берн. Откуда родом, как мы знаем, покойный супруг мадам Марин и отец мадемуазель. И откуда, кстати, родом господин Канак, любезно просветивший меня на этот счёт сегодня утром. Входите, месье Канак, входите.

Шарлемань выглядел как пастух, всю ночь в дождь разыскивавший разбежавшееся стадо. Казалось, кто-то старательно, чтобы ни вершка сухого не оставалось, проливал его ушатами самой грязной воды на свете. Текло с его суконной куртки, текло с гетр и, разумеется, текло со шляпы. В одной руке он держал верёвку (как всегда, аккуратно смотанную) и альпеншток, в другой – небольшой заплечный мешок. С мешка тоже порядочно капало.

– Где вы были? – по-французски спросил Шарлеманя инспектор. Тон его был неприязненный.

– Гулял, – ухмыльнулся проводник. – Я всё сделал, господин Ульянов. Прямо где вы описали, там и лежало. Вот.

И протянул Ульянову мешок.

– Что здесь происходит? – спросил Целебан. – Господин Ульянов, что в этом мешке?

– Вы окажете мне громадную услугу, если потерпите ещё пять, буквально пять минут, – отозвался Ульянов. – А вам, мой друг, большое спасибо.

С русского на французский он переходил безо всякой запинки, и Маркевич, уже не раз наблюдавший это, снова поразился.

– «Дикий человек»? – переспросил Целебан. Мешок Шарлеманя его, кажется, интересовал теперь куда менее. – И что это значит в данном случае?

– Дело в том, инспектор, – отвечал Ульянов, – что «дикий человек» или попросту «дикарь» – это не только житель Полинезии или какого-нибудь там Парагвая. Так ещё называется геральдическая фигура, щитодержец. Знаете, по краям щита иногда изображают фигуры в полный рост. Льва, единорога, рыцаря или, как в нашем случае, полуголого косматого дикаря. А знаете, где мадемуазель Марин могла видеть такого щитодержца?

– Господи… – сказал Целебан.

«Если кто-нибудь взялся изобразить эту сцену на холсте, то прилежный каталогизатор описал бы её так: “У окна фигура Ульянова, немного склонённая вперёд с вытянутой правой рукой, указывающей на инспектора Целебана. Целебан застывает с чашкой у самых губ. Напротив в кресле доктор Веледницкий c прямой спиной и лежащими на коленях руками. Его лицо бесстрастно, но это бесстрастность не самообладания, а усталости. На диване Скляров с полуоткрытым ртом и Маркевич, тянувшийся было к папиросам, да так и остановившийся на полпути”. Немая сцена».

– Увы, – сказал Ульянов и, наконец, сел в кресло. – Все ваши построения относительно времени убийства Корвина, инспектор, предельно неточны. Мадемуазель солгала – вероятнее всего, просто от испуга. Ведь Корвин уже давно начал оказывать ей своеобразные знаки внимания, вряд ли ей слишком приятные. Она старалась не заходить к нему, она не видела Корвина как минимум несколько дней, она не видела его и в тот день. Она только слышала запах, как обычно, запах, который слышали все, потому что Корвин, по вашим же словам, доктор, хотя и стригся, но мыться отказывался категорически. А в Ротонде, где наглухо заперты все окна, запах этот мог держаться сколько угодно. Даже я, осматривавший дворик Ротонды вместе с Лавровым в четверг, уловил его слабые остатки, хотя бы дверь была и заперта. Мадемуазель оставляла еду на пороге, прямо под родовым гербом Корвин-Дзигитульских. Описывая своё посещение Ротонды, она описала и Корвина – таким, каким его знают все, таким, каким она действительно видела последний раз – с длинной бородой и волосами до плеч. Подстриженный же Корвин менее всего похож на дикаря, да ещё в костюме-тройке, в который он зачем-то обрядился в свой последний день. Словно готовился в гроб лечь при всём параде. Мбда. Таким образом, можно предположить, что в полдень – точнее, в начале первого часа пополудни – Корвин мог быть уже мёртв, а если это так, то последними, кто точно видел Корвина в живых, становятся участники и свидетели тренировки: Тер, Фишер и… вы, Антонин Васильевич.

– Это всё ещё догадки, – заметил Целебан. – Кроме того, Корвин мог быть убит в любой момент между визитом в Ротонду доктора и появлением там Лавровой. Или в те несколько минут, которые прошли между уходом всей компании в пансион и появлением там великого князя.

– Сейчас вы опять упрекнёте меня в недопустимости моих рассуждений, – возразил Ульянов, – поэтому я заранее напомню вам, что я не сыщик. Да, теоретически вы правы. Но времени, во-первых, чертовски мало. Лаврова отправилась к Ротонде сразу после ухода доктора, Тера и Фишера на тренировку. Да, убить можно за одно мгновение. Но это рискованный, спонтанный акт. А тут мы имеем дело с тщательно спланированным преступлением. И кроме того ваша версия опять вводит в наши рассуждения некое «третье лицо» – а я убеждён, что никакого третьего лица не было. Кроме того, мне больше нет никакого дела до времени убийства. Я уверен, что Корвин был убит в ту самую минуту, когда доктор Веледницкий спустился к нему. Все эти детали про мадемуазель, щитодержца и прочее предназначены убедить не вас или гипотетических присяжных. Они должны убедить убийцу перестать валять дурака и во всём признаться.

– Да, присяжным этого будет маловато, – сказал Целебан.

– Ничего, – кивнул Ульянов, – зато им наверняка понравятся показания мадам и мадемуазель Бушар – как о том, что мадемуазель в действительности не видела Корвина, так и о некоторых царивших в этом доме нравах. Обывателю нравится слушать про чужой разврат – он помогает им легче смиряться с собственным. Нет, инспектор, с сегодняшнего дня это всё уже не догадки, – продолжал Ульянов. – После признаний Фишера я понял, что могу, наконец, представить вам те самые «неопровержимые доказательства», которые устроят суд. И рано утром я поговорил с мадам и мадемуазель, после чего посоветовал им отправиться в Эгль. Оставив предварительно доктору Веледницкому ту самую странную записку. Думаю, часа два назад они закончили давать показания вашим коллегам в управлении кантональной полиции, и если я всё верно прикинул, вот-вот должен появиться капрал Симон, – ну или кто-то другой, кого инспектор Гро-Пьер пришлёт за арестованным.

– За каким арестованным? – прохрипел Веледницкий. Объятия Шарлеманя, в которые маленький проводник заключил вскочившего было доктора, оказались явно железными. – Врёшь, всё врёшь!

– Я впечатлён, господин Ульянов, – сказал Целебан. – Благодарю вас, Канак. Нет, руки господина Веледницкого можно отпустить. Просто постойте пока, пожалуйста, за спиной доктора.

– Я впечатлён, – повторил инспектор. – Но у нас осталось ещё кое-что не прояснённое. Например, орудие убийства.

– Да, револьвер. Это не так сложно, как кажется, и совершенно неинтересно. Да и вообще – тут всю работу проделал Степан Сергеевич, так что опять ему и карты и в руки. А у меня, признаться, немного в горле пересохло.

– Разумеется, лупара была не единственным оружием в этом доме, – начал Маркевич. – Кстати, где она сейчас?

– У Гро-Пьера. Это же по-прежнему вещественное доказательство, пусть и не имеющее, по-видимому, прямого отношения к делу.

– Очень хорошо, – сказал Маркевич. – А то я, признаться, немного неуютно себя чувствовал. Вдруг вы опять её вернули. Так вот. Помимо лупары у доктора был ещё и револьвер и он вам его не отдал, инспектор. Более того. Револьверов было два, и это обстоятельство – самое важное.

– Два? – переспросил Целебан.

– Именно. Вы, конечно, заметили полную идентичность «бульдога», обнаруженного у Тера, и «бульдога», с которым давеча Фишер явился убивать великого князя?

– Ммм, – сказал Целебан, – да, они похожи. Тот, первый «бульдог» сейчас в Эгле…

– Они не похожи, они абсолютно одинаковы. Накладка слоновой кости на рукоятку, а на ней – три серебряных угольника вроде букв V. Точно такие же накладки вы обнаружите и на «веблее» Лаврова.

– Любопытно, – сказал Целебан.

– Как рассказал мне Лавров, «веблей-фосбери» в таком подарочном исполнении всегда идёт в паре с таким же красивым «бульдогом». Этот набор Лаврову преподнесло правление Московского общества практической стрельбы, каковое общество – а равно и правление – господин модный литератор почтил своим членством. «Веблей» он отдал вам, а вот «бульдог»…

– …Теру, – сказал Целебан.

– Я сам так некоторое время думал, – кивнул Маркевич. – Вернее, полагал, что Тер этот «бульдог» позаимствовал. Но вчера, увидев в руках Фишера такой же револьвер…

– Таких совпадений не бывает, – отрезал Целебан.

– Ещё как бывает. Сегодня под утро я вдруг понял, что означают номера стихов из Библии на стене Ротонды – это даты, как вам уже рассказал Владимир Ильич. Но точно таким же – весьма нехитрым, в общем, – образом была зашифрована и дата на рукоятке «веблея» и «бульдога». Три V или, если угодно, три латинские пятёрки – это пятое мая тысяча девятьсот пятого года. Именно в этот день Московское общество практической стрельбы праздновало свою пятую же годовщину – и вручило членам своего правления подарочные наборы, где три пятёрки как бы образовывали одну. А пару лет спустя подарило такой же и Лаврову.

– Вы хотите сказать, что доктор Веледницкий тоже состоял в этом обществе?

– Убеждён в этом. Но по каким-то причинам выбыл из его состава между девятьсот пятым годом, когда праздновалось пятилетие этого почтенного собрания, и девятьсот седьмым, когда в общество вступил Лавров. Иначе они бы знали друг друга – и о обоюдном членстве в том числе. Проверить всё это будет вовсе не трудно, но я знаю, что не ошибаюсь. Когда вчера мы втроём пили шартрез – вернее, пили вы вдвоём, доктор уронил одну из групповых фотографий. Помните?

Целебан кивнул.

– Так вот, вчера на стене было три фотографии. А вот в прошлую субботу, когда я приехал – четыре. Я сверился со своими дневником, куда внёс описание кабинета доктора. Там у меня записано «какой-то стрелковый кружок». Я не вчитывался внимательно в текст на фото, просто зафиксировал впечатление. Но, повторю, вы без труда убедитесь, что я прав, просто запросив Петербург.

Итак, у доктора Веледницкого, помимо лупары, было два револьвера. Конечно, Корвина застрелили из «веблея», но просто выбросить такой револьвер, даже в пропасть под Ротондой – чистое безумие, слишком приметная вещь. Думаю, инспектор, вам стоит обратить внимание на расселины между Ротондой и тем местом, где проходила первая тренировка Тера. Думаю, Фишер вам укажет это место. Чем уже и глубже такая расселина будет, чем больше вероятности, что на дне её будет лежать «веблей». Правда, далеко не факт, что вы его сумеете достать…

Увидев, как Лавров отдаёт вам только один «веблей», без «бульдога», Антонина Васильевича, думаю, ожгли две мысли. Во-первых, он понял, что ему придётся избавляться и от своего «бульдога» тоже. А во-вторых, что Лавровы что-то скрывают. Вернувшись из полиции, куда вы, инспектор, одновременно так мудро и так глупо его упрятали, доктор узнал, что Тер сломал ногу. А когда доктор осмотрел его, в его голове родился ещё один гениальный план.

«Впервые в жизни я говорю, не переставая размышлять о чём-то другом. Вернее, не совсем другом, конечно. Веледницкий сейчас изучает свои ногти. В копеечной книжке “Как читать человека по его жестам”, в то первое киевское лето я прочёл, что публичная холя ногтей есть первый признак растерянности. Относится ли разглядывание к холе? Шарлемань стоя едва возвышается над головой сидящего Веледницкого, но тот знает, что ему не вырваться. Уже не вырваться».

– Я не знаю, как Веледницкий понял, что Тер симулирует. И, кстати, до сих пор точно не знаю, зачем эта симуляция нужна была Теру. Может, чтобы иметь возможность беспрепятственно находиться внутри пансиона, когда все остальные гуляют или дышат воздухом на террасе. Впрочем, это уже не важно. Я ломал голову, как Тер узнал о почтовой карете – ведь этот экс точно не входил в его планы. Подсказку дал Фишер. Он процитировал Тера и его армянскую пословицу про коновала – армянскую ли, да и настоящую ли, Бог весть. И что, мол, и от коновала бывает польза. Вы уж извините его, Антонин Васильевич, за такое определение. Одно дело ветеринар, как вы сами когда-то аттестовались, и другое – коновал. Расчёт доктора был почти идеальным. Отправив Тера на экс и снабдив его револьвером, он в любом случае решал проблему этого несчастного «бульдога». Получится у Тера взять карету – он будет бежать, и как можно дальше. Не выйдет – Тера вряд ли возьмут живым. Ну а даже если возьмут, он будет обо всём молчать, ибо в противном случае выйдет так, что из-за своей сиюминутной прихоти он поставит под удар надёжное и безопасное убежище – пансион «Новый Эрмитаж». Я угадал, Антонин Васильевич? Ну, молчите, коли угодно.

– Думаю, я знаю, как доктор раскусил симуляцию, – отозвался Целебан. – В юности господин Веледницкий не поступил в Военно-медицинскую академию. Ясно как день, что человек, готовящийся в такое учебное заведение, не может не знать основы хирургии.

Маркевич кивнул.

– Когда привезли Тера, то «бульдог» увидели только Веледницкий, вы, инспектор, и я. Вас он не опасался, а вот я мог, чего доброго проболтаться. Пришлось импровизировать. Случайно брошенная доктором фраза о гостинице, в которой Тер якобы жил в Берлине, – гостинице, в которой останавливались и Лавровы, да ещё в то же самое время, – была вовсе не случайной. И рассчитана не столько на Лаврова, сколько на меня. Наш доктор уже строил свою шахматную задачу. Версия эта совершенно устроила Лаврова, но не очень устроила меня, ибо я точно знал, где жил Тер в Берлине. Не в гостинице, нет – на частной квартире. Правда, тогда я не обратил на это особого внимания, решив, что Тер просто дурачит доктора по каким-то своим конспиративным соображениям… Ну а «бульдог» в руке Фишера сперва навёл меня на мысль, что он получил его от Таланова. Представить пару таких револьверов в арсенале великого князя и его так называемого адъютанта было легче лёгкого. В действительности же, разумеется, это был «бульдог» Лаврова, который Фишер позаимствовал у своего хозяина или – что ещё более вероятно – который был подарен ему госпожой Лавровой.

– Благодарю вас, Степан Сергеевич, – Ульянов закончил расправу над третьей чашкой воды из кувшина, который он сам же принёс из буфетной. – Вы прекрасно излагаете, коротко и ясно. Что-то ещё, господин Целебан?

– Почему никто не слышал выстрела? Тер и Фишер отошли совсем недалеко от Ротонды.

– Разумеется, потому что стреляли через некий предмет, заглушающий звук.

– И что же это?

– Тут я вынужден сделать ещё одну – клянусь, инспектор, самую распоследнюю и маленькую – остановку. Преступление это, как я уже сказал, было тщательно и хорошо обдумано. И всё же я не мог отделаться от ощущения какой-то его… спонтанности, что ли.

Почему именно в этот день? Конечно, наличием в доме сразу двух прекрасных кандидатов в убийцы – Тера и Фишера – следовало воспользоваться. Но почему именно тогда? Ведь оставалось ещё то самое алиби, которое убийце следовало себе обеспечить. И тут я вспомнил историю про бесцеремонность мадам, которая вмешалась в ваш ужин и рассказала, как напугана её дочь запахами, исходящими от Корвина, – а главное, его внешностью. Думаю, доктор сообразил то, до чего догадался и я: мадемуазель не заходит внутрь Ротонды. И тем самым обеспечит доктору прекрасное алиби.

– Очень рискованно, – заметил Целебан. – А если бы именно в этот день мадемуазель преодолела свой страх и вошла?

– Очень, – согласился Ульянов. – Но любое умышленное убийство – риск.

– Сначала я решил, что доктор стрелял через подушку – ту самую, которую он брал с собой на тренировку Тера, – продолжил Ульянов. – Правда, о подушке доктор упомянул сам, ещё в первом разговоре с вами, Маркевич. Это, конечно, немного нелогичное поведение для убийцы. Ну а потом я нашёл способ её заполучить и осмотреть. Она действительно имеет съёмный чехол, но сама основа была совершенно цела. Но я уже понимал, что не просто нахожусь на правильном пути, нет – я почти у входа. Вчера утром я хотел зайти в Ротонду, но там постоянно крутились вы, дражайший Николай Иванович. Так что мне оставалось издали глядеть на окна, выходившие вовнутрь, как я знал, на антресоли. И тут в одну секунду я понял всё. Что убийца мог делать с Корвином на антресолях? Какую единственную цель они могли там преследовать, – ну кроме убийства, разумеется?

– Очевидно, книги, – сказал Целебан.

– Именно. Книги. Я не знаю, что именно убийца предложил проделать там Корвину – помочь в поиске чего-то конкретного и просто расставить тома. Да это и неважно. Но именно в книге был спрятан ответ. Инспектор, для чего доктор Веледницкий по его словам, заходил в Ротонду по дороге на тренировку Тера?

– Отдать Корвину книги.

– Какие именно, не помните?

– Прекрасно помню. Первый том «Энциклопедии законоведения», «История материализма» Ланге, «Четыре фазиса нравственности» Блэкки и «История философии в жизнеописаниях» Льюиса. Все они лежали на столе Корвина, да и сейчас, вероятно, там лежат.

– Лежат. Ночью, во всяком случае, лежали. Скажите, инспектор, вы читали что-нибудь из вами перечисленного?

«Кем-кем, а тактичным его не назовёшь, – подумал Маркевич. – Мог бы спросить меня, я по крайней мере Ланге листал. Правда, сто лет назад».

Инспектор Целебан улыбнулся и развёл руками. Он бы, вероятно, что-то сказал, но не успел, потому что у пансиона уже спешивался со своего неубиваемого велосипеда капрал Симон – на сей раз с винтовкой за плечами. Он вошёл было в дом, но по знаку Целебана остановился в дверном проёме, придав себе – уже по собственной инициативе – весьма воинственный вид.

– Прекрасно, – сказал Ульянов. – Дело, кажется, сделано. Итак, инспектор, ни одну из этих книжек в руках вы не держали. Напрасно, совершенно напрасно. Мало того, что их прочтение способствовало бы вашему умственному росту. Возможно, будь вы знакомы с этими книгами, вы бы гораздо быстрее – и главное, куда точнее – установили бы личность убийцы. Так как это сделал я. И это будет последняя, философическая, составляющая моего расследования. Самая прекрасная и самая, увы, краткая.

«Сейчас Целебан его задушит. Я бы, наверное, сделал это ещё пять минут назад. Да, Степан Сергеевич, вот и подлечил нервишки, вот и отдохнул. Чёрт, ничего более интересного в моей жизни не происходило никогда, хотя казалось бы».

Ульянов снова поднялся с кресла.

– Помните, Маркевич, вы пересказывали разговор о внезапном увлечении Корвина греческим языком?

– Да, это Николай Иванович рассказал.

– И о том, что ранее Корвин игнорировал античную философию, толком не знал древнегреческого и никогда не интересовался подобными вещами?

– Точно так, Владимир Ильич. На этот факт указывает и первый биограф Корвина, Умберто Гвидони. Он ещё заметил, что в парижской библиотеке Корвина, огромной, не было ни единого тома греческих классиков. Даже Платона и Аристотеля.

– Вот! – Ульянов выбросил руку в сторону Целебана да так, что инспектор слегка отшатнулся. – Знаете ли вы, инспектор, какая книга объединяет все те четыре, которые доктор Веледницкий принёс Корвину? Объединяет, потому что именно в этих четырёх книгах содержится подробный анализ её содержания? И не просто подробный, а блестящий, особенно у Ланге. И какая книга на самом деле была в стопке, принесённой Корвином пятой, отсутствовала – и сейчас отсутствует – в Ротонде и до сегодняшнего утра покоилась на дне расселины, – поскольку именно через неё убийца стрелял в Корвина? Возьмите, господину Канаку непросто было её найти.

Ульянов протянул Целебану мешок и не дожидаясь, пока тот извлечёт на свет божий его содержимое, обернулся к Маркевичу:

– Ну-с, догадались?

– «Поэтика» Аристотеля.

Это был не голос Маркевича. Это сказал Антонин Васильевич Веледницкий.

65. Единственная улыбка в его жизни

Всякий дом перестаёт быть домом, когда в нём начинают хозяйничать чужие люди. Эта мысль пришла в голову Маркевичу, сидевшему на козетке в углу холла, когда мимо него раз, вероятно, в двадцатый прошёл Симон со стопкой каких-то папок: оба инспектора проводили теперь обыск.

Веледницкого увезли в карете, на которой в «Эрмитаж» прибыл Симон. Капрал явился, разумеется, не один – доктора сопровождали теперь два почти неотличимых друг от друга усатых жандарма в штатском. В кабинете в отсутствие его хозяина быстро воцарился самый натуральный погром: Целебан и Гро-Пьер (он явился в пансион ровно через минуту после того, как доктор сказал «да, господин Целебан») быстро просматривали книги и бумаги, часть вручали капралу, но большую просто бросали себе под ноги. В углу кабинета, в кресле сидел Николай Иванович. Никто ему не говорил ни слова и сам он хранил полное молчание: вжавшийся в кресло, он был почти совершенно незаметен среди царившего вокруг беспорядка.

Ульянов сразу уже поднялся к себе: вид у него был торжествующий, скрывать это он явно не собирался, но всё же покинуть поле битвы показалось ему наилучшим решением. Маркевича, впрочем, удивило не это, а то, что вслед за Ульяновым наверх отправился и Шарлемань. Ещё страннее было то, что ни Целебан, ни Гро-Пьер не обратили на это ни малейшего внимания. Но размышлять об этом Маркевич не стал, потому что в прихожую высунулся Симон и довольно громко сказал:

– Господин Маркевич, вас спрашивает почтальон.

…Целебан пересекал прихожую с кипой бумаг в руке, когда, наконец, увидел Маркевича. Тот стоял посреди комнаты с телеграммой в руке и, казалось, раз за разом перечитывал несколько строк, её составлявших[43]. Точно от удивления, что Степан Сергеевич никуда не делся, Целебан резко остановился и внимательно посмотрел на Маркевича.

– Мы забыли сделать одну вещь.

– Какую? – спросил Маркевич и водворился обратно на козетку.

– Ульянов обещал пояснить ход своих истинных рассуждений – ну, тех, на основании которых он сделал первый вывод о виновности доктора. Надо бы подняться к нему, что ли. Ужасно интересно. Он вообще интересный человек, этот ваш Ульянов.

– Нет никакой нужды идти наверх. Я сам вам расскажу.

– А, то есть он успел вас просветить?

– Нет, – сказал Маркевич. – Но я догадался.

Целебан положил свои бумаги на столик около козетки и встал напротив Маркевича, широко расставив свои длинные ноги.

– Только одно условие, инспектор. Даже если вы мне не поверите – не стоит бежать наверх и уточнять, так ли всё обстоит на самом деле. Признаться, я не до конца верю в это и сам, – но я уверен, что я прав, реконструируя его логику.

– Говорите уже. После того, что я видел и слышал за последние пятнадцать часов, я готов поверить во что угодно.

– Знакомы ли вам основные философские течения эпохи эллинизма?

– Что-что? – переспросил Целебан, и тогда Маркевич повторил свой вопрос по-французски.

– Нет, – в голосе инспектора было пополам усталости и раздражения, но Маркевича это совершенно не остановило.

– Я напомню вам. Прогуливаясь в своих портиках, греки разделились на четыре главные школы: киников, стоиков, скептиков и эпикурейцев.

– Ах да, что-то припоминаю. И какое это имеет отношение к анархо-этатизму?

– Никакого. И самое непосредственное. Третьего дня в разговоре с Владимиром Ильичом я назвал Лаврова эпикурейцем. Ульянов меня поправил, заодно освежив мои знания об античной философии. Так вот…

Разумеется, Целебан не поверил ни одному его слову – и даже не попытался этого скрыть. Выдержка, впрочем, не изменила инспектору: он лишь потаращился на Маркевича с полминуты, а затем покачал головой. Маркевич засмеялся:

– Увы, мой дорогой инспектор. Ни Тер – стоик, ни киник Фишер не могли бы убить Корвина. Их внутренние убеждения не отрицают насилия – но не по такому поводу. И только человек, доведший свою жажду наслаждений до абсолюта, до отрицания бога и права, – только такой человек мог пойти на убийство. Эпикурейцем, несомненно, являлся и великий князь – но раз он Корвина не убивал…

Целебан, наконец, пришёл в себя.

– Постойте. Постойте. Ваш Ульянов давеча настойчиво утверждали, что он, дескать, логик. Но логикой тут даже не пахнет.

– Почему?

– Да потому что причастность великого князя к убийству Ульянов отрицал исходя из каких-то, одному ему понятных, логических соображений. Я не сомневаюсь в том, что он нашёл настоящего убийцу – в конце концов, у нас даже есть формальное признание, хоть это и не главное. Но логики в рассуждениях Ульянова не вижу никакой! Два кандидата в убийцы, два, прости меня господи, эпикурейца – и тем не менее одну фигуру наш доморощенный сыщик отбрасывает, сосредотачивается на другой и вполне убедительно доказывает его вину. Но какого чёрта он отказался от первой?! Вот чего я не могу понять.

«Я тоже не могу. Господи, он же прав. Он абсолютно прав».

– Я понятия не имею, инспектор. Хотите, поднимемся наверх и спросим?

– Не хочу, – сказал Целебан. – Я до смерти устал. В конце концов, задача решена и моя миссия окончена. Сегодня вечером я лягу спать и просплю минимум сутки. Чего, кстати, и вам желаю: у вас довольно отчётливые круги под глазами. Кстати, а где записка?

– Какая записка?

– Не валяйте дурака, Маркевич. Записка с именем убийцы, которую якобы вам вручил Ульянов в прошлый четверг. Или это очередная выдумка?

– Я и забыл про неё, – растерянно сказал Маркевич. – Хотите взглянуть?

– Будто вы не хотите.

Крошки сургуча просыпались сквозь пальцы Маркевича прямо на брюки, но это уже не имело значения, как и то, с какой выразительностью Целебан постучал пальцем себе по лбу, развернулся и вышел прочь[44]. Осьмушка серой бумаги, оторванная от черновика. Три слова.

«Нам нужно поговорить. В.У.»

* * *

Маркевич почему-то был уверен, что Шарлеманя в комнате Ульянова он не застанет. И почти не ошибся – проводник как раз выходил из «Харькова» и привычно ухмыльнулся при виде Маркевича, одновременно пряча в левый карман пиджака свёрток каких-то гранок, а в правый – что-то, что не могло быть не чем, кроме небольшой пачки швейцарских франков, тоже аккуратно свёрнутых в трубочку.

– Да? – голос Ульянова был вежлив до совершеннейшего неправдоподобия.

– Я видел Шарлеманя, – сказал Маркевич вместо того, чтобы кинуть в лицо Ульянову записку.

– Поразительно. Особенно если учесть, что он вышел отсюда только что.

– С деньгами.

– С деньгами, – подтвердил Ульянов.

– Стало быть, платите гонорар своим агентам – и платите исправно?

– Не припоминаю, – холодно сказал Ульянов, – чтобы кто-то когда-то обвинял меня в финансовой неаккуратности.

– Не в этом дело, Владимир Ильич, вы прекрасно меня поняли. Вы, не проявлявший якобы никакого интереса к расследованию этого дела, вдруг нанимаете специального помощника, да ещё и за деньги. Нечего сказать, живописная картина.

– И что? – пожал плечами Ульянов. – Товарищ Канак – член швейцарской социал-демократической партии, принадлежит к группе Ланга, староста местной секции. Мне его ещё в Женеве рекомендовали. И не ошиблись с рекомендациями. Я дал ему кое-какие поручения и снабдил средствами для их выполнения. Это не гонорар, а аванс, товарищ Янский.

– Товарищ Канак, как мы с вами заметили прошлой ночью, принадлежит также к группе инспектора Целебана, если можно так выразиться.

– Что? А, чепуха. Это тоже партийное поручение, не более. Противника лучше держать на коротком поводке, – ну или по крайней мере, иметь представление о его делах и намерениях. К тому же Целебан, в отличие от вас, прекрасно осведомлён о взглядах товарища Канака и, как видите, не чурается его помощи. Как и я. Но вы пришли не упрекать меня в этом, не правда ли? Или, во всяком случае, не только за этим.

Маркевич кивнул и положил на стол записку. Говорить при этом ничего не стал – излишне это было, излишне и натужно, и Ульянов это прекрасно понял.

– Будет вам, будет, – быстро сказал он. – Вы прямо как девица, право слово. Ну недооценил я вас, каюсь. Был категорически уверен, что вы вскроете это письмецо в тот же вечер, ринетесь ко мне браниться, тут-то я вас тёпленьким и возьму.

– То есть в четверг вы ещё не знали, кто убийца?

Ульянов встал подошёл к Маркевичу так близко, что тот увидел рысий блеск в его глазах.

– Милейший Степан Сергеевич! Вы моложе меня на десять с лишним лет, а меж тем уже страдаете таким прискорбным заболеванием, как амнезия. Я же вам сразу сказал, что не интересуюсь ни Корвином, ни его смертью. Могу повторить это ещё раз. И ещё раз. Столько, сколько потребуется. Вы же мне отчего-то не поверили. И не верите до сих пор. Не так ли? Так, так, вижу, что так. Но что же мне было делать? Времени у меня немного – о чем я вам тоже говорил. Ваш – совершенно непристойный для революционера, кстати, – интерес к банальному уголовному преступлению мог стать моей большой проблемой. Немного подумав, я понял, что мог бы распутать это дело и тем самым вернуть ваши мозги в нормальное состояние. Но, конечно же, ни в четверг, ни даже вчера утром я представления не имел, что Веледницкий убийца. Собственно, весь ход своих размышлений я изложил сегодня утром. Почти весь. Подозрения, что Веледницкий как врач – если и не полное ничтожество, то уж точно не светило, возникло у меня сразу по приезде, когда я обсуждал с ним заболевание моей жены. Не вдаваясь в детали, скажу лишь, что Веледницкий не знал об этой болезни ничего, чего не знал бы я. Но это, конечно, ни о чем не говорит. Как ничего особенного не говорит и статья в Revue Neurologique, отчаянно скучная, признаться, но бессонницу мою одолевшая. И на том, как говорится, спасибо. Впрочем, тут уже у меня начали закрадываться определённые подозрения. Честно говоря, мои заочные симпатии к доктору начали рассеиваться – вы, кстати, и сами это заметили. Я слышал о Веледницком много разного, был склонен думать о нём скорее в позитивном ключе, учитывая его некоторые заслуги. Но личное знакомство решило всё. Напыщенный, алчный, чрезвычайно самовлюблённый тип, да ещё и развратник. Тьфу, мерзость. В революции немало случайных людей, но настолько случайных ещё поискать. Ну а когда я узнал, что он эмпириомонист, махист – что следует из его бреда про «социальное» и «психическое», который вы мне пересказали, ничего, впрочем, в нём не поняв, – я перестал сомневаться уже окончательно. Настоящий марксист нипочём не пойдёт на подобную мелкую уголовщину – бессмысленную, никчёмную и опасную. Во мне, конечно, боролись два чувства – желание выполнить свою задачу и нежелание заниматься такой ерундой, как поимка убийцы Корвина. Я постарался сделать так, что большую часть черновой работы выполнили вы, вошедший в такой неописуемый раж. Вы думали, что я вас испытываю, заставляя прийти к тем же выводам, к которым я якобы уже пришёл наитием своего, кхм, гения. На самом деле, я размышлял параллельно с вами, беседуя с вами, анализируя добытые вами сведения. Большинство ваших промежуточных выводов были верны, – а вот окончательный, увы, ошибочен. Вы зациклились на Фишере, я же прошёл чуть дальше – и добился успеха. Ну да, Нату Пинкертону мой метод не очень подошёл бы, – но я не собираюсь выступать в суде, все доказательства, включая признание обвиняемого, сможет представить инспектор. Поэтому да, я назначил доктора Веледницкого убийцей, потому что убедил в этом сам себя, а потом доказал это.

«Доктор Веледницкий, вероятно, уже в Эгле. Сидит на станции в окружении жандармов, ёжится. Страшно ли ему? Думаю, что скорее досадно. Досада – чрезвычайно сильное чувство, гораздо более сильное, чем принято думать. Если до поезда не очень много времени, на перроне уже должно быть порядочно народу. Туристы, завершающие свой вояж. Какой-нибудь коммивояжёр, возвращающийся домой из поездки не солоно хлебавши. Может, кто-то из последних корреспондентов, отчаявшихся узнать в Вер л’Эглиз хоть что-то новое и ещё не знающих, что на самом деле им нужно нестись обратно со всех ног, чтобы успеть первым. Но вряд ли даже их заинтересуют три ничем не примечательных человека, скучающие на лавочке в ожидании поезда. Он, разумеется, не сбежит: некуда здесь бежать. Да он и сам это говорил».

– Вы неприятный человек, Владимир Ильич.

– Да я и не рассчитывал влюбить вас в себя, – Ульянов пожал плечами. – В конце концов, это всего лишь выбор тактики. Возможно, она вам сейчас кажется неверной. Возможно, она неверна на самом деле. Но всё это неважно. Главное – стратегия, а она верна. Да, так что же Америка?

– Вы неприятный человек, Владимир Ильич, – повторил Маркевич. – Вставать у вас на пути опасно, но ещё опаснее, кажется, идти за вами. Я поеду в Америку. Вы меня убедили. Но не как ваш агент, а как частное лицо. Я получил, наконец, кое-какие деньги, а кроме того у меня появились кое-какие идеи – это наилучшее сочетание из известных мне.

– Идеи – это пошлая ерунда, товарищ Маркевич, – рассерженно сказал Ульянов. – Должны быть не идеи, а идеалы. И, кстати, вот с этим у вас очевидные трудности. Я мог бы помочь вам. А вы бы, в свою очередь, мне.

Он вдруг замялся.

– Или вас смущают мои идеалы? Неужели я настолько в вас ошибался?

– Нет, – сказал Маркевич. Меня не смущают ваши идеалы, меня смущают ваши принципы и, главное, ваши методы. Идеалы у всех примерно одинаковые, не будем притворяться. Все хотят всеобщего счастья, социальной справедливости, мира без войн и эпидемий. А вот принципы у всех разные. Боюсь, что ваши мне не подходят совершенно.

– Софистика, Маркевич, софистика.

– Нет, Владимир Ильич. Я ещё при первой встрече сказал вам, что для партийной работы необходима партия. Это правда. Но вовсе не вся правда.

Он подошёл к окну. На террасе было двое: жандарм, призванный охранять пансион от неизбежной в ближайшие несколько часов толпы газетчиков и просто любопытных. И Николай Иванович, который, не отрываясь смотрел прямо на окно «Харькова». Небо снова затягивало, поднялся ветер, он трепал бороду Склярова и его волосы, несколько более длинные, чем прилично было бы иметь человеку его возраста и положения (Маркевич поймал себя на мысли, что никогда не обращал на это внимания; «на это и на многое другое», – мелькнуло у него). Сейчас Николай Иванович действительно страшно смахивал на деревенского иерея.

«Что или кого он надеется увидеть? Когда-то его жизнь в первый раз сломало острое чувство несправедливости, которое заставило его бросить семинарию и пойти в народ. Я где-то читал, как его избили мужики в первой же или второй деревне, куда он пришёл рассказывать про “настоящий манифест”. Жестоко избили, сломали ребро. Пять лет каторги за ввоз запрещённой литературы. Побег – и впрямь дерзкий до отчаяния, две недели по саянской тайге с самодельным ножом из случайно найденной острой оленьей кости. Второй раз его жизнь сломала Америка, где он держал книжный магазин – не русский, обычный американский книжный магазин, где торгуют Майн Ридом, Амброзом Бирсом и Бульвер-Литтоном, а ещё – микстурами, сиропом от кашля, разноцветным мармеладом, кофе и лимонадами. Прежде чем разориться, он успел перевести остаток наследства сюда, в Швейцарию, Корвину. Последний его вклад в дело революции и возможно последний разумный поступок вообще. В третий раз его жизнь сломалась сегодня и сломал её – против своей воли, разумеется, – Ильич»[45].

Маркевич обернулся. Ульянов сидел на стуле, плотно прижавшись к спинке и положив обе руки на колени – строго параллельно, словно примерный гимназист, выжидающий отмерянные матушкой несколько минут после горячего чая за завтраком: сразу идти на улицу нельзя, там мороз, горло можно застудить. Ульянов терпеливо ждал.

– Мой учитель, – сказал Маркевич и тут же поправился, – человек, которого я считаю своим учителем, не так давно сказал мне, что мой атеизм кажется ему наносным. Не перебивайте, прошу вас. Я тоже было возмутился, но он старше и умнее меня и в два счёта доказал мне, что он прав, а я нет. Ваше неверие в Бога, сказал он мне, суть неверие именно в Христа. В то, что написано в Евангелиях, в распятие, страшный суд и жизнь вечную, в то, что вам пытались вдолбить на уроках Закона Божьего в корпусе, в то, что всем и каждому вдалбливают каждый день – кому с учительской кафедры, кому с амвона, а кому и со страниц Достоевского. Он не очень любит Достоевского, мой учитель, и всегда подтрунивал над моим почти религиозным преклонением. Так вот, продолжал он: во всё это верить вовсе не нужно – разумеется, если нет охоты. Но не верить вообще ни во что нельзя. Вы просто должны понять, во что вы верите. Я верю в революцию, сказал тогда я ему. Э-э, нет, возразил он: не годится. Верить в революцию это всё равно что подростку верить в то, что рано или поздно он совершит сексуальный акт. Это мираж, мечта, цель – но не предмет веры. Революция может нести зло или добро, но она – лишь действие, процесс, если угодно – путь, на котором можно находиться, пусть даже и всю жизнь. Но у этого пути есть цель и есть конец – как же можно по-настоящему верить в то, чему рано или поздно будет положен предел? И я согласился со своим учителем. Я верю в науку, сказал я тогда. Можно верить в науку? По-настоящему – нет, ответил учитель. Наука – превосходный инструмент, гораздо лучше, чем революция, но нельзя же верить в скальпель или коловорот? Я ещё немного подумал – и вдруг понял. Я верю в прогресс. Да-да, сказал я ему – и могу повторить сейчас это вам, Владимир Ильич. Я верю, что всё, о чём я говорил пять минут назад – всеобщее счастье, социальная справедливость, мир без войн и эпидемий – будет достигнуто человеческой волей и человеческими знаниями. Прогресс есть смысл существования человечества. Тут покойный Корвин был прав. Правда, он хотел этого прогресса сразу и без особого труда – здесь я с ним не согласен. Жернова цивилизации мелят медленно, медленно копится и наш опыт. Но эти жернова должен кто-то крутить. Мне кажется, это то, чем я должен заняться, – наряду с миллионами других, разумеется. Моё место сейчас там, Владимир Ильич[46].

Ульянов ответил не сразу. А когда ответил, Маркевич понял, как тот потрясён.

– Вы не марксист.

– Возможно.

– Вы не марксист. Более того. Вы не материалист. С вами произошло наихудшее – вы скормили себя агностицизму. Самому вонючему, примитивному агностицизму. И самое ужасное, что сделали это добровольно и осознанно, не имея к этому совершенно никаких объективных предпосылок. Давеча мы с вами про Базарова говорили. Так вот, вы стократ хуже любого базарова. Потому что Базаров – дурак. Он махист оттого, что так ему проще, что эта уютненькая философия объясняет ему все его трудности, укладывает весь великолепный беспорядок в его голове в некое подобие порядка. Вы же вместо того, чтобы обратить свой острый разум на нужное дело, предпочли окуклиться в своём позитивистском эгоизме. Жернова цивилизации! Господи боже мой! Пролетариат вертит эти жернова уже не одно десятилетие. Пролетариат! А не полусоциалист-полукадет товарищ Янский. Да, пожалуй, данные мне относительно вас рекомендации несколько преувеличивали ваши достоинства. И уж точно совершенно умалчивали о ваших недостатках.

Ульянов замолчал, оглядывая Маркевича, словно в надежде, что тот вдруг очнётся и передумает. Не дождавшись, извлёк из-под кровати чемоданчик и принялся собираться. На дно он уложил несколько книг, до того в образцовом порядке лежавших точно в углу стола. Поверх – стопку исписанных листов, перевязанных бечевой, и дорожный письменный прибор. Чемоданчик непостижимым образом заполнился, и Маркевич вдруг понял, что никаких более вещей в комнате нет – всё остальное, судя по всему, легко помещалось в потёртый саквояж, стоявший у ножки кровати и, очевидно, собранный Ульяновым ранее.

Ульянов натянул пиджак, подошёл к окну, вернулся и добавил к пиджаку пальто. Потом снова подошёл к окну, напряжённо что-то высматривая – не Шарлеманя ли?

– Ну-с, – он помялся. – Будем прощаться, Маркевич. Признаться, я на вас порядочно зол, но я попробую подавить в себе это чувство. Послушайте. Жизнь революционера не состоит из одних побед, в этом нет сомнения. Ошибки – неизбежный спутник любого стоящего дела. Сегодня я в вас ошибся, но эта ошибка многому меня научила. Ошибка не означает поражения; это немарксистский подход и я его никогда не приму, нет. Лучше уж бросить всё к чертям да и помереть спокойно, чем сдаться. Нет. Ошибки – другое дело. Все имеют право на ошибки. Кроме того, как я уже сказал, тактика может быть неверна, стратегия – никогда. Вы вернётесь в наши ряды, в этом нет сомнения. При всех ваших ослепительных недостатках, вы честны – а честный человек не может спокойно смотреть на царящий в России бардак. Вы вернётесь. Окончательно и навсегда[47]. Но на серьёзную ответственную работу можете не рассчитывать. Да-с. Не рассчитывать. По крайней мере от меня. Я – никто не даст соврать – категорически терпим к ошибкам и даже слабостям, если только они не носят системный характер[48]. Я готов простить кого угодно как личность и как товарища, – но доверить серьёзное дело человеку, постоянно колеблющемуся? Нет, увольте. Слишком высока цена, слишком многое поставлено на карту. И когда мы победим – а я не сомневаюсь, что это произойдёт в самое ближайшее время, что бы там ни бубнили эти недоумки ликвидаторы, – цена вырастет ещё больше. Мне часто говорят: ну хорошо, сейчас время борьбы и лишений, время героев и множества врагов. Не все, мол, могут выдержать. Но вот после победы революции нам понадобятся все – в том числе и те, кто колебался. Невыносимая чушь! Наоборот! Будет ещё тяжелее, ещё больше врагов – и тем сложнее, что властью будем уже мы. Нет, как раз сейчас ещё можно прощать колебания – потом мы не сможем себе позволить такую роскошь. После – нет.

Маркевич вдруг засмеялся.

– Слушайте, вы какой-то невероятный зануда! Я в своей жизни видел только одного такого же. В миусской дружине, на долгоруковских баррикадах. Он был еврей, конечно, из коммерческого училища, и все эти трое суток он делал только две вещи: чистил браунинг и рассуждал об эпистемологии. Вы бы, конечно, приписали его к настоящим марксистам: он без конца ныл, что лучше погибнуть, чем потерпеть поражение, потому что у отца под Млынском крупорушка и сто пятьдесят голов овец. И постоянно чистил браунинг. «Оружие революционера всегда должно быть в полном порядке». А почистив, сразу принимался за теорию познания. Он мог часами рассказывать про эмпиризм Локка и механицизм Гоббса, дальше его эрудиция, впрочем, не простиралась. Никто его, конечно, никогда не слушал. Когда рабочие с фабрики Ралле сбегали ночью к своим бабам, погреться и поблудить – там всего-то ничего, два квартала, он не спал всю ночь, встречал их и, запинаясь, объяснял, как они неправы. Он почти ничего не ел, зато каждое утро выпивал кружку цикориевого кофе: где он брал его, бог весть. Когда стало по-настоящему плохо, выяснилось, что он катастрофически не умеет обращаться с оружием – едва не подстрелил парочку наших. И до смерти боится крови – его поставили ко мне в пару, оттаскивать покойников и раненых. Но именно потому, что он был страшный зануда, он в конце концов превозмог в себе этот страх и даже гордо отказывался смывать кровь с ладоней, за что его чуть не выгнали, – но вот поговорить с ранеными о Гоббсе ему всё равно хотелось ужасно. Это было зрелище странное, страшное и смешное: подворотня, трупы, тут же на экспроприированных одеялах стонут раненые – и перемазанный кровью человек рассуждает о войне всех против всех.

– И что с ним стало? – спросил Ульянов. – Героически погиб? Упрятан в сумасшедшем доме? Или оказался агентом охранки? Ваш дидактический рассказ должен кончиться каким-то поучительным финалом.

– Бог с вами, Владимир Ильич. Когда все разбежались, он тоже пропал. Я его встретил в прошлом году в Комлеве, где был проездом по делам Статистического общества. Не случайно, конечно, у него были кое-какие любопытные материалы, касающиеся вероисповедального характера тамошней губернии, и прекрасные старые карты. Держит книжный магазин, женился, счастлив.

– Ну и неумно, – буркнул Ульянов. – Тоже случайный человек, ничего больше. Стоило тратить своё и моё время на подобную ерундистику.

– Я провожу вас, – сказал Маркевич.

– Не стоит. Вы ещё долго здесь пробудете?

– Хороший вопрос. Думаю, мадам Марин закроет пансион, как только вернётся с допроса. Если его заранее не опечатает полиция. Так что, рассчитаюсь за кров и стол – и алга, как говорят киргизы. На последний дилижанс, должно быть, успею.

– Кстати, о расчёте. Я заплатил вперёд, но кое-что, наверное, всё-таки остался должен. Ждать мадам мне нет никакого резона: товарищ Канак обещал раздобыть мне бричку до Эгля. Вы не могли бы заодно подбить, так сказать, и мой баланец? Пяти франков, полагаю, хватит. Уж в этой-то просьбе вы мне не откажете?

– Не откажу. Послушайте, Владимир Ильич…

– Всё, товарищ Маркевич, всё. Вот вам пятёрка. Счёт и сдачу пришлите, будьте так любезны, в Женеву. Рю де Марэше, 61, помните? Это около медицинской школы, хотя сие и неважно, разумеется. Мерзкий город, ненавижу его. Нужно перебираться в Париж, конечно. Да вот всё дела. Через две недели пленум… Хотел на нём вашу кандидатуру утвердить. Потом – опять-таки по вашей милости – придётся совершить путешествие, которое совершать вовсе не собирался.

– По моей милости? – удивился Маркевич. – Куда же, если мне будет позволено знать?

– Разумеется, не позволено[49]. А вот, полагаю, и Канак.

Это действительно был Шарлемань – и действительно на бричке, которой правил какой-то усатый крестьянин в вышитом, но порядочно несвежем жилете. Завидев в окне Ульянова, Шарлемань приветливо – настолько, насколько мог – махнул рукой. Ульянов поднял чемодан и саквояжик и решительно шагнул мимо Маркевича, не глядя. Степан Сергеевич остался в комнате и тоже подошёл к окну.

67. Круг чтения старшего цензора Мардарьева

Церковная кража

В ночь на 18 июня сего года в церкви села Копырей Ростовского уезда совершена кража со взломом. Похитители проникли в церковь чрез взлом железной решетки железным тяжем и 6-ти аршинным бревном в 3 вершка толщины, принесенными из деревни и оставленными при церкви, и затем чрез открытую форточку в зимней раме среднего южного окна зимней церкви. Взломав замки у старостинского ящика, воры похитили из него серебряною монетою 24 рубля и медною 4 рубля, старинной медной монеты около 5 фунтов, кружку с замком и в ней около 10 копеек и именными билетами и книжками сбер. кассы 4415 р. Церковная же утварь оказалась в целости и св. престоле ничего не тронуто.

Ярославские епархиальные ведомости. № 30, 27/VII

* * *

Что касается зонтиков, то в этой области есть несколько новинок, которые, однако, оказываются старыми знакомыми. Это очень маленькие фасоны с короткой палкой, кроме того, зонтики с густой бахромой, какие носили наши бабушки, и маленькие плоские зонтики в японском стиле.

Модный курьер. № 15, 1/VIII

Электро-Водолечебница д-ра Орфанова

Тверь, ул. Косьмодемьяновская, собств. дом

Лечение водой, электричеством, массажем и светом болезней душевных, нервных, внутренних, женских, полового бессилия и обмена веществ в организме (ревматизма, подагры, малокровия, ожирения и проч.).

В лечебнице открыт ежедневно от 10 до 2 часов дня прием приходящих больных и производятся предохранительные прививки сывороток противотуберкулезной (профессора Дениса) и оспенного детрита.

Тверские епархиальные ведомости. № 31, 28/VII

* * *

9 августа 1908.

Дорогая Маняша! Посылаю тебе карточку тех мест, откуда я сейчас возвратился. Ездил в горы погулять. Дурная погода помешала пробыть там подольше. Но все же погулял превосходно. Теперь надеюсь кончить, наконец, месяца в полтора непомерно затянувшуюся мою работу. А потом – погуляем вместе. Я очень надеюсь, что ты осенью приедешь к нам надолго. Не правда ли? Непременно приезжай! Очень хорошо бы было, если бы и мама могла приехать. Лето нынче не очень хорошее, дожди и грозы чаще обыкновенного. На сентябрь есть надежда, что будет хорошо здесь. Приезжайте!

Была здесь проездом Мария Ивановна. Покалякали с ней мало-мало. Я был у нее вечером в прошлое воскресенье. Провела она в Женеве денька два и двинулась в Италию. В Париже пробыла мало – всего две недели. Вообще слишком наскоро проделывает свой тур по загранице!

Крепко, крепко поцелуй за меня маму.

Твой В. У.

Наши все здоровы и шлют большие приветы.

P. S. Vers lʼEglise – это недалеко от Diablerets. Мы с тобой не были там вместе. От Женевы – 2 1/2 часа по железной дороге и около 4 часов пешком.

Такса легковых извозчиков по г. Липецку

с 1 мая по 1 сентября

Денная:

С конца города до другого – 30 коп.

Из одной полицейской части в другую – 20 коп.

По ровному месту – 15 коп.

По найму на часы: за первый час – 50 коп.

за последующие – 40 коп.

На вокзал и с вокзала – 40 коп.

Ночная:

С конца города до другого – 40 коп.

Из одной полицейской части в другую – 30 коп.

По ровному месту – 20 коп.

По найму на часы, равно и на вокзал, то же что и днем.

Липецкий сезонный листок. № 12, 27/VII

68. Из дневника Степана Маркевича

9/VIII.1908

Я покинул пансион, как и планировал, с вечерним дилижансом. Мадам Марин вознамерилась было выпроводить меня немедленно по своему возвращению и завершению всех расчётов, но мне удалось её убедить в том, что моё ожидание в «Берлоге» сослужит дурную службу ей самой: мне не удастся отвертеться от неприятных вопросов, где так или иначе будет фигурировать фамилия «Бушар».

Да, мне не придётся ничего отправлять на улицу Марэше, 61: после тщательного подсчёта выяснилось, что Ильич задолжал пансиону семь с полтиной. Разницу я доплатил, разумеется, из своего кармана.

Над Лозанной совершенно чистый небосвод и даже слегка припекает – наилучшее доказательство моей всегдашней невезучести. Я пишу эти строки в садике позади Hotel Gibbon, том самом, где великий англичанин писал четвёртый, пятый и шестой тома «Истории упадка и разрушения Римской империи». Садик этот тогда был частью его маленькой усадьбы, ныне же принадлежит гостинице, носящей его имя и сделавшей из этого свой небесстыдный гешефт: комната здесь стоит два с половиной франка против максимум двух во всех остальных аналогичных заведениях этого города; цены на свечу и завтрак устроены аналогичным образом.

Всё утро я был занят письмами и телеграммами. Подробный отчёт для учителя о моём участии в событиях в Вер л’Эглиз – дело как раз для нескольких бессмысленных дней на пароходе до Нью-Йорка; лишь бы качка была по преимуществу килевая. Поразмыслив, я решил ехать не через Ливерпуль, а через Гавр: пусть суда, идущие оттуда, менее комфортны, но зато сам порт ближе. За половину следующей недели я намерен вчерне привести свои записи в порядок (это сделать необходимо быстро, пока свежи воспоминания, а главное – психологические портреты действующих лиц[50]), а в четверг, бог даст, покину Лозанну. Так и не посетив пресловутое Дьяблере, что так рекламировала мне моя случайная попутчица.

Что же остаётся? Рассказать, как он догадался, что «памятная книжка» Корвина, начертанная углём на стене, – просто забавный артефакт, не имеющий прямого отношения к делу, а «тирский князь» – князь неподдельный, а не выблядок дома Ирунакидзе? Он сделал это, разумеется, утром на веранде, за пять минут до того, как мы вошли внутрь и я спросил Целебана, не любит ли он проигрывать. «Мы с вами два остолопа, Степан Сергеевич. Два малограмотных остолопа. Разумеется, Лавровых Корвин зашифровал парою, а то, что он не подобен статью античному богу – дело десятое. Мы забыли про “Завещание Феба”, хотя эту книжку упоминал не кто иной, как Веледницкий не далее как в четверг. А меж тем именно из всех лавровских сочинений за пределами России она едва ли не самая известная – разумеется, благодаря не столько хорошему французскому переводу, сколько своему скабрёзному содержанию. Так что “князь”, указанный рядом с два-восемь-восемь – давешний Романов, ну а единственным претендентом на лавровый венок остаётесь вы. И вполне заслуженно, ибо “венок” по-гречески στέφᾰνος, ну а от “стефаноса” до Степана даже не полшага. Да, здорово всем задурил голову покойник своим мнимым незнанием греческого! Ну-с, пойдёмте внутрь, пора заканчивать эту оперетку».

…Я почти посекундно запомнил, как он шёл к шарабану. Шарлемань не без изысканной услужливости подхватил его чемодан и даже сделал попытку подсадить, но от этого последнего он решительно отказался, даром что подножка была явно неудобная. Он с мгновение примеривался, а потом ловко запрыгнул и тут же плюхнулся на обтянутое жёсткой – я точно знал, что жёсткой – кожей сиденьице и с облегчением (не спрашивайте, я опять-таки точно это знаю) выдохнул. Шарлемань спросил разрешения трогать (нет, я не слышал – но что он ещё мог спросить?) и получив его, легонько дёрнул вожжи. Повозка тронулась, спина в летнем пальто чуть подалась вперёд по инерции, затем откинулась на спинку. До поворота, который скроет их от меня – не более минуты медленной езды. Я ждал. Не верил, разумеется, но ждал. Увы – минута прошла, как предыдущая, тысячи миллионов предыдущих и впоследствии столько же следующих, но он так и не обернулся, чтобы посмотреть на меня и на оставленный им навсегда дом – дом, в котором произошло убийство.

Приложение

Список латинских выражений, употреблявшихся А.В. Веледницким

Ab ovo – «От яйца», с самого начала.

Ad rem – По существу.

Ad usum vitae – Для житейской надобности.

Agere sequitur esse – Действие вытекает из бытия.

Aliquando bonus dormitat Homerus – «И Гомер иногда дремлет», каждый имеет право на ошибку.

Bene valete! – Будьте здоровы!

Bona fama divitiis est potior – Добрая слава лучше богатства.

Carpe angelum – «Лови вестника», спешите узнать новости.

Conclamatum est – Всё кончено.

Сonditio sine qua non – Непременное условие.

Confiteor solum hoc tibi – Исповедуюсь только тебе.

Cui prodest – Кому выгодно.

Dat census honores – Почести приносят доходы.

Delicta facti permanentis – Преступления, оставляющие после себя следы.

Delictum communi juris – Преступление, заключающееся в обнародовании фактов, позорящих честь кого-либо.

Dies irae – День гнева.

Divinum opus sedare dolorem – Божественное дело – успокаивать боль.

Ergo – Таким образом, следовательно

Ergo bibamus – Итак, выпьем.

Et semel emissum volat irrevocabile verbum – И, однажды выпущенное, улетает слово безвозвратно.

Falax species rerum – Наружность вещей обманчива.

In pricipio erat verbum – В начале было слово.

Invia est in medicina via sine lingua latina – Непроходим в медицине путь без латинского языка.

Labor omnia vincit – Труд побеждает всё.

Littera scripta manet – (Только) написанная буква остаётся.

Medicus curat, natūra sanat – Врач лечит, природа излечивает

Non rex est lex, sed lex est rex – Не царь является законом, а закон – царём.

Persona suspecta – Подозрительная личность.

Porta itineri longissima – Труден лишь первый шаг

Sub rosa – «Под розой», тайно

Qui seminat mala, metet mala – Сеющий зло, зло и пожнёт.

Б.Г. Лавров (1875–1941)

Два фрагмента

Из очерка «Две встречи с Лениным» («Советская наука и техника», № 49 (567), 22.04. 1940)

…Стоит посередине комнаты, коренастый, большелобый, смеётся. Руки – за проймами жилета. Те, кто знают Ильича по фотографиям и живописи, могли бы его тогда и не узнать: бороды в тот период он не носил, да волос на голове было побольше. Но лоб, тот самый лоб, который Горький назвал сократовским и глаза – самые проницательные в мире – были те же, ленинские.

Представился он просто, ничуть не стесняясь.

– Здравствуйте! Вы – Лавров. А я Ульянов. Давайте знакомиться.

И через каких-нибудь полчаса мы уже сидели на террасе пансиона за чаем и увлечённо разговаривали о самых разных вещах. О Плеханове, которого я посещал в Париже и к которому мы оба относились с громадным уважением. О положении дел в России после «дарования» царским манифестом «свободы» и создания Государственной думы. О Толстом, которого Ильич считал «единственным настоящим мужиком в русской литературе, даром что граф». О русской литературе вообще. Поражало не только его знание предмета (хотя, казалось бы, где ему, с головой погруженному в марксистскую теорию и революционную практику, найти время для «лёгкого» чтения?), но и глубочайшее его понимание, меткость оценок, взвешенность суждений.

– Всё это, в сущности, махизм. Все эти ваши символисты, декаденты и прочие только делают вид, что противопоставляют себя старой буржуазной культуре. В то время как подлинным врагом старой культуры является культура пролетарская, которую нам ещё предстоит создать. А все эти «измы» – чушь. Я категорически отказываюсь считать их высшим проявлением художественного гения.

Мы быстро сошлись с ним на почве любви к Некрасову, которого он знал наизусть и в огромных количествах. О Пушкине и помину не было: тут Ильич был непреклонен, а тех, кто отказывался признавать Пушкина первым русским поэтом без обиняков называл «дураками». Из современных же авторов более всего ценил он Горького. Тут надо признать, что в тот период я по молодости лет прискорбно недооценивал масштаб фигуры Алексея Максимовича, в чём имел несчастье признаться Ленину.

– Это поразительно, – воскликнул он в ответ. – Наша интеллигенция готова носить на руках каких-то проходимцев в розовых фраках, объявляя их гениями, и вместе с тем не видит под своим носом величайшего настоящего таланта.

И тут же, не откладывая, составляет план моего «лечения» от недооценки Горького: перечитать «Двадцать шесть и одна», «Макара Чудру», «Врагов» и «Мать».

– И именно в таком порядке!

Трудно было удержаться от того, чтобы поинтересоваться, знаком ли Ильич с моими книгами: все литераторы тщеславны. Честно говоря, я втайне надеялся, что уж хотя бы «Землемера» он читал – книга была в то время, что называется, на слуху. Тем поразительнее оказался его ответ:

– Разумеется, я знаю ваши работы. Все вокруг говорят о «Землемере» – и надо признать, что книга действительно превосходно написана, с острыми наблюдениями, правильными словами, яркими образами. Но мне более по душе ваши «Письма из Рыгаловки».

Признаться, я был удивлён. Тот сборник моих рассказов, второй по счёту, конечно, был не таким беспомощным как первый, «Крики и шёпоты», но уже тогда, в 1908 году, «Рыгаловка» не казалось мне вещью более-менее стоящей. Ильич, однако, продолжал:

– Вашего брата писателя часто губит стремление насытить своё сочинение идеями, вовсе этому сочинению не свойственными и даже чуждыми. «Землемер» – превосходная книга, как я уже сказал, она выдаёт в вас человека не просто талантливого, но и умного. Но увы! В ней чересчур много эсеровщины. Как только ваш герой перестаёт наблюдать за крестьянской жизнью и начинает размышлять об её переустройстве, тут-то и вылезает его эсеровская душонка. В то время как «Письма из Рыгаловки», пусть они и более наивны и не так точны в описаниях – лишены всякой ложной идейности, честны и оттого нравятся мне куда больше.

Не буду скрывать, такая оценка меня сперва покоробила, хоть виду я и не подал. Но впоследствии, в процессе самоанализа, я осознал насколько прав был Ильич в своей оценке «Землемера». А осознав, постарался в дальнейшем таких ошибок не делать.

Мы провели в пансионе несколько дней. Много гуляли вместе по окрестностям. Ильич был неутомимым ходоком и тонким любителем природы. Бывало, поднимемся повыше, остановимся полюбоваться картинами окрестностей. А Ильич и говорит: «а вот смотрите, какое облако. Точно пёс пуховую подушку разорвал». Или: «эти альпийские луга выглядят неправдоподобными из-за переизбытка лилового цвета. В России в природе мало лилового, у нас более естественные, простые цвета. А здесь – слово безумный художник нарисовал». Я думаю, что из Ленина вышел бы превосходный беллетрист – но к счастью для всего человечества, он выбрал другую дорогу.

Разговаривали мы, разумеется, не только об облаках. Каким бы ограниченным ни было моё тогдашнее мировоззрение, я, разумеется, не мог не воспользоваться представившимся мне удивительным случаем, чтобы не поговорить с Лениным о марксизме, о будущей русской революции (в неизбежности которой я уже тогда не сомневался, правда, наивно откладывал время её наступления на собственную старость), о роли научно-технического прогресса в жизни русского крестьянства – тему, очень сильно меня тогда занимавшую. Никогда не забуду, как терпеливо, без малейшего намёка на поучения, на менторский тон Ленин разъяснял мне тёмные тогда для меня места марксизма, приводил остроумные исторические примеры, тактично останавливал, когда меня в ответ «заносило» и когда он видел, что я его не понимаю. Влияние тех бесед на моё окончательное расставание с идеалами «крестьянского социализма» переоценить невозможно.

Расстались мы тепло. Ильич возвращался в Женеву, где его ждали гранки «Материализма и эмпириокритицизма», мы с женой собирались во Францию. «Не забудьте же про Горького», – сказал мне Ильич на прощание и шутливо погрозил пальцем. «И непременно напишите, как прошло ваше “лечение”».

Я, к сожалению, не выполнил просьбу Ленина – в прямом, разумеется, смысле. Писать ему, сверхзанятому, свои мысли о литературе показалось мне нелепым и смешным. Но в 1910 году я опубликовал «Письмо к Максиму Горькому», в котором изложил своё изменившееся отношение к его творчеству. Упомянуть Ленина в этой статье, конечно, тогда было невозможно, но без его мудрых наставлений она никогда не была бы написана.

Прошло одиннадцать лет…

* * *

Из книги «Подорожник. Листы из путевых дневников» (Париж, издательство ИМКА-Пресс, 1931)

…Это была моя вторая поездка в Швейцарию. Но если в 1900 году я с восторгом неофита (с к тому же не слишком обременённого презренным металлом) курсировал между Женевой и Лозанной, стараясь не слишком удаляться от озёрной глади и окружавшей эту гладь «чистой публики», с её пансионами, курзалами, купальнями и французскими ресторанами, то восемь лет спустя мне захотелось забраться в горы. Правда, половинная Пушкинская премия подходила к концу, а моя тогдашняя жена непременно хотела ещё доехать до Ниццы. Поэтому мы выбрали не модный Санкт-Мориц, а довольно скромную деревушку Vers lʼEglise в кантоне Vaud, известную, главным образом тем, что её в последние годы своей жизни облюбовал в качестве резиденции популярный в конце прошлого века теоретик анархизма Корвин-Дзигитульский. За вычетом этой безусловной достопримечательности Vers lʼEglise была совершеннейшим захолустьем, что имело свои преимущества в виде недорогого пансиона и чудесных видов, не затоптанных ещё толпами туристов. Моя жена не расставалась с этюдником, я гулял. Альпинист из меня всегда был неважный, но местные жители показали мне несколько тропинок, вполне доступных даже для такого неумехи как я.

Мысли мои, в ту пору совершенно занятые первыми, ещё нечёткими, неокрепшими набросками «Пляски Красной смерти», впрочем, витали довольно далеко от альпийских красот. Моя жена, однажды увидев меня издали на прогулке, всерьёз выразила опасение, что я могу сорваться даже на самой безопасной тропе – так я был погружен в себя, так беспечен. Чтобы придать нашему отдыху хотя бы слабый оттенок социальной жизни, она стала водить в меня в местный трактир, где, кстати, кормили и дешевле и вкуснее, чем в пансионе. Помимо кухни, здесь было ещё то преимущество, что именно в трактире собиралось все здешнее международное общество, состоявшее примерно в равных частях из англичан, немцев и русских. Публика под стать курорту была вполне демократической, газеты приходили исправно, так что обсуждения и споры были весьма живыми.

В один из дней такой спор зашёл о премии Нобеля, в ту пору ещё не имевшей такого сакрального статуса как ныне, но бывшей уже заметной литературной наградой – главным образом, благодаря Моммзену и Сенкевичу, которые отбросили сияние своего безусловного величия на детище шведского военного промышленника. Зачинщиками спора выступили некий англичанин и двое русских, судя по всему – морских офицера. Предметом же спора был последний по времени лауреат, Киплинг, в России тогда не очень популярный. Я, в качестве профессионального литератора (разумеется, хорошо известного всем присутствовавшим русским, но совершенно неизвестного остальным), был приглашён на роль арбитра.

Англичанин утверждал, что неприязнь, которую его оппоненты испытывают к Киплингу, кроется в одной-единственной причине – антирусском содержании романа «Ким», который англичанин объявил «первым и пока единственным великим романом нового века». Русские же возражали, что даже если «Ким» и впрямь так велик, как утверждает англичанин, то крайняя по современным литературным меркам молодость Киплинга (ему было тогда 42 или 43 года) говорит о том, что премию ему вручили всё равно как бы авансом, что противоречит самой идее награды, которую должны вручать за совокупный вклад в литературу. На это англичанин возражал, что данное требование есть чистая выдумка и что единственное требование к данной премии есть создание наиболее значительного литературного произведения идеалистической направленности, чему «Ким» соответствует прямо и безусловно. Наконец, дали слово мне.

Я в ту пору английского практически не знал и с творчеством первого певца Британской империи знаком был слабо. (Разговор шёл по-французски, который, кстати говоря, тогда ещё не сошёл с европейской арены в качестве lingua franca – горькая ирония латыни!) Однако, памятуя о главной функции всякого судии – беспристрастности, постарался найти здравые зёрна у обеих сторон. Да, помнится сказал я, на фоне Моммзена или даже Сюлли-Продюма выбор Киплинга кажется неочевидным: он, очевидно, не «классик», а скорее то, что принято называть «модным писателем», и это смущает. С другой стороны, если Шведская академия и далее будет вознаграждать только литераторов, находящихся, так сказать, даже не в зените славы, а вполне себе уже почивающих на парнасских лаврах, то премия Нобеля скоро всем наскучит, станет неким аналогом избрания в «бессмертные» академии уже Французской, ещё одним простым удостоверением «великого писателя». Подобного рода премии, сказал я (я, кстати, и сейчас так считаю), должны не только фиксировать литературные явления, но и формировать их, развивать и направлять.

Впрочем, добавил я, есть и ещё одно соображение – в меньшей степени касающееся конкретного предмета спора, а большей – проблемы существования литературных иерархий вообще. Нет никаких сомнений, что величайшим из ныне живущих писателей является Толстой (все, помню, закивали, даже англичанин). Было бы в высшей степени справедливо, если бы первую премию Нобеля по литературе получил именно он. Однако прошло уже семь лет, а Толстой так и не отмечен. Между тем он стар и велика вероятность, что премия Нобеля войдёт в историю тем, что автор «Книги джунглей» её удостоился, а автор «Войны и мира» нет.

Помню, раздалось даже некое подобие аплодисментов, спор был окончен, ничья признана обоюдоудобным исходом, все стали расходиться. Я задержался, рассчитываясь с гарсоном, и в дверях столкнулся с человеком, явно меня поджидавшим. Был он совершенно очевидно русским (только русские могут так неумело носить пиджачную тройку) и внешне совершенно непримечательным: плотная, немного мужицкая фигура, усы, залысины. Выглядел он чуть старше меня.

– Вы совершенно справедливо заметили насчёт Толстого, – обратился он ко мне прямо в дверях, разумеется, по-русски и довольно бесцеремонно, не представляясь. – Он – пегвый из русских писателей. Но вы выглядели бы куда убедительней, если бы вместо Толстого назвали Горького. Горький почти во всём равен Толстому, но Горький молод и уж точно заслуживает этой самой премии не менее чем Киплинг.

Горького я тогда не особенно жаловал, как не особенно жалую его и теперь (короткий период в начале десятых годов, когда он казался мне эдаким «русским Ницше», не в счёт), но более всего меня удивила безапелляционность суждения неизвестного мне собеседника. Впрочем, вторую оплошность он тут же исправил:

– Моя фамилия Ульянов. Вашу я слышал уже на диспуте.

Если в тот августовский день 1908 года я отдавал себе отчёт, кем станет для России десять лет спустя этот плотный мужичок в фабричного пошива тройке, я бы, наверное, не поверил самому себе. Разумеется, я слышал о вожде радикальных социал-демократов, слыхал и о его теоретических трудах (правда, ни один так до сих пор и не удосужился прочесть), но, конечно, не знал его в лицо. Не могу сказать, понравился ли он мне или нет: скорее да, чем нет. Была в нём некая исступлённость того редко встречающегося типа, которую можно было даже назвать привлекательной. Как агитатор, он действительно не знал себе равных: я в этом убедился тем же вечером, пока мы не торопясь шли из трактира к нашим квартирам (оказалось, что мы живём по соседству). Сперва Ленин поинтересовался, над чем я сейчас работаю, признался мне, что с большим удовольствием прочёл «Землемера» и «Письма из Рыгаловки» и вообще наговорил мне кучу энергичных комплиментов. Чтобы сделать ему приятное, я задал ему какой-то пустячный вопрос из марксистской теории – кажется, об овеществлении. Марксизмом я никогда не увлекался, но считал себя обязанным поддержать разговор. Что же – пока мы дошли до моего пансиона (то есть не более, чем за двадцать минут) я сделался если не марксистом, что было бы, конечно, уже чересчур, но человеком, твёрдо убеждённым, что рассуждения Маркса о товарном фетишизме как могучем инструменте развоплощения, деперсонификации личности как минимум трудно оспоримы. Ленин сыпал аргументами как на лекции, но в отличие от лектора, не заглядывая в конспект, а обращаясь исключительно к своей памяти, действительно, как многие впоследствии подтверждали, уникальной.

На следующий день он уехал. Это была моя первая встреча с Лениным (о второй, в голодной и страшной Москве 1919-го рассказать ещё не пришло время). Он произвёл на меня, как уже сказал, двойственное впечатление, но наблюдая в годы революции (и не просто наблюдая, а испытывая на себе) все жестокости большевизма, я неизменно вспоминал ту нашу мимолётную встречу в швейцарских горах в 1908 году. Дело тут вот в чём. Однажды…

Конец

Примечания

1

Гражданский кодекс (нем.).

2

Образ (греч.).

3

Рекомендательное письмо (нем.).

4

Шезлонг (англ.).

5

«Сварливая жена хуже дьявола» (фр.).

6

Анамнез, история болезни (фр.).

7

Цыгановедение (нем.).

8

Ввиду того что доктор Веледницкий употребляет в своей речи немыслимое количество латинизмов, их значения приведены в отдельном «Приложении» (прим. авт.).

9

Подробный архитектурный план Ротонды, равно как и полный каталог обеих корвиновских библиотек, парижской и швейцарской, см. у Майендорфа в третьем томе «Corvin. Prophet Prohibited». Жаль, что за хранение этой книги ныне можно уехать очень далеко от моего маленького особняка, поэтому детали пришлось восстанавливать по памяти; надеюсь, она меня не слишком подвела.

10

Уже после революции стало известно, что десятник Каталин после акции запил на две недели, а проспавшись, поплёлся прямиком в полицию. Только невероятным везением Тера, везением, которое изменило ему только в самом конце жизни, можно объяснить, что ему удалось уехать из России в начале лета, в то время как если не его имя, то его словесный портрет был у охранки уже чуть ли не с месяц.

11

Впоследствии выяснилось, что мзда была совершенно ничтожна – от одного до пяти франков с человека, да и то не всякий раз: отказать Николаю Ивановичу в чаевых было проще простого.

12

Много позже я узнал, сколь ошибался инспектор: в регби в Швейцарии начали играть лет за сорок до описываемых событий, и играть весьма успешно. Но к 1908 году игра эта там действительно совершенно захирела.

13

«Каждый должен жить своим ремеслом. – Перемена деятельности – лучший отдых» (фр.).

14

«Помилуйте, моя дорогая, но он абсолютно прав» (фр.).

15

В 1915 году я поднялся на Касл-пик в Колорадо. Это далось мне непросто, но это было исполнением зарока, данного в августе 1908 года в Альпах. Впрочем, по-настоящему горы так меня и не привлекли, и если я и состою здесь членом президиума Всесоюзной секции альпинизма, то только потому, что нужно же где-то состоять, раз общества старых большевиков больше нет.

16

Нынешняя популярность опиатов (равно как и их дороговизна) откровенно меня пугает. Сам я не пробовал кокаин до 1919 года и, признаться, не могу сказать, что жизнь моя протекала хуже и беднее. Впрочем, даже ярые поборники этого снадобья не отрицают, что побочные эффекты весьма велики и опасны. Справделивости ради, во времена моей молодости он был вполне легален: кажется, с ним по-настоящему начали бороться только после мировой войны, первой, разумеется. Однажды я видел как вполне респектабельная дама подарила своему супругу серебряную коробочку для кокаина с монограммой. Говорят, в последнее время кокаин появился в Москве: источник его происхождения мне совершенно неизвестен.

17

Соответственно, франко– и немецкоязычной частей Швейцарии.

18

«Программа кавказской боевой организации Федерал-социалистской партии».

19

Ныне под игрой в «чепуху» подразумевают совсем иное развлечение, совершенно детское: берутся листочки бумаги, на каждом из которых пишут в столбик следующие вопросы или слова:

1 Кто?

2 С кем?

3 Когда?

4 Сделали…

5 Сказали…

6 А под конец было…

Все игроки в одно и то же время письменно отвечают на первый вопрос. А потом каждый, заломив закраину, передаёт бумагу соседу. Далее все то же самое повторяется, пока не будут закрыты все шесть вопросов. И, наконец, листки разворачивают снова и читают, что у кого получилось. В чём смысл такой игры кроме пустого веселья и, главное, кто в такой игре выигрывает, – мне совершенно неясно. В наше время играли именно так, как я описал; если же вышло не слишком понятно, поясню ещё раз. Все участники игры, кроме выбранного рассказчиком, придумывает себе какое-нибудь ремесло. Выбранный же рассказчиком ведёт историю, более или менее осмысленную. Время от времени он прерывает её буквально на полуслове и смотрит на одного из игроков, который должен закончить фразу словом, характерным для его ремесла. Если игрок повторяется, либо говорит слово, точно называющее его «профессию» или, напротив, предельно общее, могущее относиться не только к нему (то если «врачу» можно сказать «ланцет», но нельзя «доктор» или «палата») или влезает без спросу, то такой игрок получает фант. Набравший три фанта обыкновенно проигрывает и занимает место рассказчика в круге.

20

Речь, разумеется, о «Русской высшей школе общественных наук» Де-Роберти, Ковалевского и Гамбарова. Рукопись, посвящённая истории этого заведения, была у меня изъята чекистами в восемнадцатом году и, разумеется, скорее всего ими благополучно утеряна. Мне немного жаль её – хотя бы потому, что ничего равноценного у других авторов читать мне не довелось. Учреждение это было, конечно, масонское по духу и так сказать, стилю (что неудивительно, учитывая его учредителей), но пользы России принесло немало. Некоторые разрозненные листы из моих тамошних конспектов уцелели и я иногда перечитываю их с какой-то необъяснимой нежностью.

21

Эту наспех набросанную карандашом страничку из дневника я вырвал – и надолго потерял. А когда нашёл, решил, что самое место ей – в примечаниях.

«5/VIII.1908

Итак, стоит ли мне уезжать? Решительно не понимаю. Мне нужно привести свои мысли в порядок. Учитель всегда говорил, что всякий раз, почувствовав праздность, скуку или испытав смутную тяжесть сомнений, словом, в любой неясной ситуации следует открывать тетрадь – и писать: всё что угодно, хотя бы стихи или наблюдения за погодой. Погода здесь не стоит и чернил, что будут потрачены на наблюдения за нею; зато есть немало другого интересного, чему как раз и можно посвятить ближайшие полчаса. Итак, Ульянов. Или Ленин, как его всё чаще теперь называют даже за глаза. Кто из обитателей пансиона его узнал? Кто отчётливо понимает, кого именно принесло под крышу “Нового Эрмитажа” в это августовское утро? Про всех нас, “особых гостей” доктора Веледницкого (и разумеется, самого доктора) и речи нет – если даже кто-то из них не видел Ульянова живьём, как видел я. А остальные? Лавров наверняка как минимум что-то слышал, может быть – рассказывал жене. Генеральша не имеет ни малейшего понятия, это наверное. Впрочем, Луиза если и не знала, то теперь как пить дать разузнает всё что можно и доложит. То же касается и Шубина. Или нет? Принимали Ульянова почтительно, это должно возбудить интерес. Ну а что, в сущности, знаю об Ульянове я? За ним идёт половина партии, с которой я связываю самые ясные надежды на революцию – и в которой, несомненно, состоял бы, если бы не известные причины. Не лучшая, возможно, половина – но наиболее деятельная и решительная. Его не любит Плеханов и боится Троцкий – вот и ещё две прекрасные рекомендации. Мне почти физиологически неприятен его стиль, он, несомненно, самый плохой писатель из всех вождей будущей революции – но главные его тезисы абсолютно бесспорны. Все согласятся, что он исключительно умён…»

22

Меня так покоробила эта дворовая лексика, что навсегда запечатлелась в моей памяти. Впрочем, грубость не была исключительно ленинской чертой: впоследствии я слышал, как Мартов – причём в присутствии довольно большого количества совершенно посторонних людей – называл Ленина «крокодилом» и «каннибалом».

23

Более Александрин я не видел ни разу, хотя она и прожила ещё почти два года – помимо человеческих болезней есть болезни общественные, они-то и отлучили меня от России на девять лет; когда-то казалось, что это немыслимо долго. Впрочем, я не жалею: вид умирающей был бы для меня, очевидно, совершенно невыносим.

24

Впоследствии Миндер написал превосходную книгу Der Sohn der Heimatlosen, «Сын бездомного», и как я слышал, даже выбился в муниципальные советники. Сам я его, разумеется, так никогда и не видел, потеряв всякий интерес к енишам и классической антропологии аккурат после описанных здесь событий.

25

Я ошибался: язык енишей всё же суть обыкновенный жаргон, тайная речь, а вовсе не самостоятельный язык; это было доподлинно установлено через несколько лет.

26

«Старая перечница» (нем.).

27

Сколько раз впоследствии – в Бостоне, Нью-Йорке, Сан-Франциско, Лексингтоне, словом, везде, куда заносила меня судьба, – я вспоминал этот разговор! Ленин обладал магнетической способностью менять судьбы не только империй, но и отдельных людей, причём даже тогда (а может быть, именно тогда), когда ни империи, ни люди этих изменений не желали и даже активно им противились.

28

Близкое будущее своих одноклассников я угадал довольно точно, а вот дальнейшая их судьба была для меня невообразима ни в 1898, ни в 1908 годах. Многого сказать не имею возможности (то есть попросту боюсь), отмечу лишь, что по моим сведениям, Шалимов и Зосимов погибли в один и тот же день в одном и том же месте и, вероятно, от руки одного и того же человека.

29

Убеждён, что если бы вторая часть «Геркулины» была бы опубликована, то она имела бы успех даже больший, чем первая, перегруженная малоинтересными обывателю рассуждениями. Здесь же были и приключения, и мистика, и эротизм.

30

Вся дальнейшая жизнь Лаврова подтвердила эту нехитрую максиму. Он, разумеется, не принял ни революцию, ни контрреволюцию; вторую, впрочем, более, даром что околачивался какое-то время при колчаковском дворе. Кадры хроники, на которых его, полубольного, встречают летом тридцать восьмого года на Белорусском вокзале Толстой и Ставский, я видел на кинопросмотре в советском посольстве в Париже; столкнись я с Лавровым на улице, не узнал бы ни за что. Сейчас я иногда посещаю его забытую всеми могилу на Введенском кладбище.

31

Наблюдать или выживать (фр.).

32

Ленин рассуждал абсолютно верно. Впоследствии было точно установлено, что неизбежное склонение букв влево при письме правшами левой рукой – не более чем домыслы.

33

Двести пятьдесят рублей я, разумеется, так никогда и не получил.

34

Эти стихи Джамбаттисто Марино из его «Лесных эклогов» Ленин перевёл вполне близко к оригиналу:

Дафна – изящная и жестокая нимфа,

Любит её Аполлон.

35

Впоследствии я нашёл, разумеется, прекрасный перевод Фета:

Не с этой ли ты целью, вождь единственный,

На самом крайнем острове был запада,

Чтоб этот хлыщ истрёпанный у вас глотал

По двести или триста тысяч там зараз?

Иначе что же значит щедрость вредная?

Иль мало размотал он? Мало расшвырял?

Сперва он погубил отцовское добро,

Затем Понтийскую добычу, в-третьих же,

Иберскую, что знает златоносный Таг.

36

Познания Ленина в физике были столь поверхностны и нелепы, что я не считаю нужным их комментировать, просто приводя – более или менее аккуратно – наш тогдашний разговор.

37

Перед самым возвращением в Россию я получил из Бухареста письмо от некоего Кон-Сегаля. Он француз, но преподаёт по контракту в Румынии. Его мысли о холистически-атомистическом дуализме у позднего Маркса показались мне небезынтересными, хотя в целом я, конечно, по-прежнему считаю Маркса крупнейшим холистом в истории человеческой мысли, а марксизм – единственной теорией, успешно разбившей атомизм. Интересно, что сказал бы Ильич (который, как ни крути, всё же был первоклассным философом), если бы прочёл это письмо.

38

Ни у Гёте, ни у Гейне, конечно, ничего подобного не нашлось. Да и с чего бы во Французской Швейцарии называть что-то в честь немецких поэтов? Но имя удачное, согласитесь.

39

Этот Романов, помимо всего прочего, увлекался протестантизмом, причём не привычного евангелическо-лютеранского толка, а какого-то американского, чуть ли не методистского. С началом мировой войны он вернулся в Россию, служил, впрочем, не на флоте, а по линии Красного Креста. В девятнадцатом году его, конечно, расстреляли. Одного такого Германа никогда не существовало, великого князя всегда сопровождали двое – адъютант, действительно очень порочный морской офицер, совершенно недалёкий и личный камердинер, человек, напротив, порядочный и умный. Но двое у меня категорически не помещались в текст, посему я и слил их в одного Германа.

40

Термин этот, разумеется, абсолютно не имеет смысла. Я сказал первое, что пришло в голову.

41

Я встречался с д-ром Бумке много позже – в его бытность ректором Мюнхенского университета. Среди прочего, он рассказал – конечно, очень тактично и вскользь – о своём участии в лечении Ленина в 1923 году. Так что слова Ильича оказались в известном смысле пророческими – я говорю, «в известном смысле», так как подозреваю, что в двадцать третьем году Ленин не только не вспомнил о том, что он говорил о Бумке в девятьсот восьмом, но и вообще не понял, кто это такой. Насколько мне известно, Бумке жив до сих пор.

42

Подлинные медицинские способности доктора Веледницкого так и остались для меня превеликой тайной, но по крайней мере с моим диагнозом он не ошибся. Правда, и исцеление моё было таким же внезапным и непонятной природы, как и заболевание. И наступило очень быстро после описанного дня.

43

Текст этой телеграммы, а в особенности подпись под ней, вряд ли когда-либо может быть обнародован в России. Скажу только, что помимо смысловой части и сообщения о переводе на мое имя известной суммы денег, в ней содержалась настойчивая рекомендация немедленно выехать в Соединенные Штаты, при этом ни в коем случае не обременяя себя никакими обязательствами перед третьими лицами.

44

Двадцать пять лет спустя я оказался в Лозанне и поинтересовался у осведомлённых знакомых о судьбе Целебана. Увы, никто из них ничего не слыхал о таком полицейском инспекторе. Однако ещё позднее, в Кракове на книжном развале я совершенно случайно натолкнулся на нетолстую брошюру под названием Ścieżka polskiego patrioty w Szwajcarii: Życie Piotra Celebana. Автором брошюры значился Dr. Konstantyn Celeban. Польского языка я не знал и не знаю, но отчего-то у меня не осталось (и теперь не существует) сомнений касательно того, каково было личное имя инспектора Целебана и где навсегда упокоилась его строгая натура.

45

Конечно, если бы кто-нибудь мне сказал в 1908 году, что Николай Иванович Скляров кончит свои дни в лютеранской богадельне города Турку, где он окажется, будучи высланным из СССР как активный член Федеративного союза баптистов… Впрочем, иные утверждают, что староста Приуральского отделения Всесоюзного общества бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев благополучно преставился в своей постели на Рождество 1926 года в возрасте 79 лет. Проверять обе версии у меня нет ни малейшего желания.

46

Если мои мемуары, о которых я так пространно распространялся в самом начале этой книги, когда-нибудь всё же увидят свет, то их читатели могут быть несколько удивлены, ибо история моего отхода от активной политической деятельности после первой русской революции в них изложена, мягко говоря, несколько в ином ключе. Ответить на вопрос, какая из двух историй более правдоподобна и менее для меня унизительна, я предоставляю читателю.

47

Я действительно ненадолго вернулся в партию в самые трудные, пожалуй, для неё дни лета 1917 года, в этом В.И. оказался прав. Ошибся он только в слове «навсегда», хотя, вероятно, уже тогда, за десять лет до революции твёрдо знал, что будет во главе революции делать именно такие вещи, которые навсегда отвратят меня от классического большевизма.

48

Это всё, разумеется, было враньём от первого до последнего слова. Более нетерпимого человека, чем Ленин, я не встречал в своей жизни никогда.

49

В примечаниях к 47 тому Полного собрания сочинений читаем: «Куда именно выезжал В. И. Ленин в начале сентября 1908 года, не установлено». По всем вышеизложенным соображениям добавить к этому мне пока нечего

50

Через несколько месяцев в нью-йоркской публичной библиотеке, листая русские газеты (не имея возможности получать их регулярно, я обычно приходил по воскресеньям и заглатывал по нескольку подшивок зараз) я обнаружил в «Русском инвалиде» упоминание о кончине «вдовы генерал-майора Свиты Е.И.В. Ставровича Анны Аркадьевны Ставрович». Дальнейшие судьбы Фишера, Таланова, Шубина и всех остальных героев этой повести, кроме тех, о которых было сказано выше, мне решительно не известны.

Content

Алексей Королев
Смерть чистого разума

Дикси

I. Стрела

1. Круг чтения старшего цензора Мардарьева

2. О чём говорили в поезде Женева – Эгль вечером 31 июля 1908 года

3. Из дневника Степана Маркевича

4. Знатоки умеют вовремя уйти

5. Круг чтения старшего цензора Мардарьева

6. Присмотрись хорошенько к смене ролей

7. Мастер доступен всем людям

8. Чьи глаза ещё не открылись

9. Сиди долго – достигнешь успеха

9. Из дневника Степана Маркевича

10. Что ты делаешь! Что ты говоришь

11. Из дневника Степана Маркевича

12. Золотая рыбка, выскользнувшая из сети

13. Круг чтения старшего цензора Мардарьева

14. Прикажи сам себе выйти вон

15. Из дневника Степана Маркевича

II. Ахиллес и черепаха

16. Круг чтения старшего цензора Мардарьева

17. Одна стрела разбивает три барьера

18. Другое увечье

19. Снег в серебряной чаше

20. Сквозь замочную скважину

21. «Почему ты не декламируешь до конца?»

22. Несколько страниц из записной книжки инспектора Целебана

23. Только вор сразу узнает вора

24. Пойми своё непонимание

25. Из дневника Степана Маркевича

26. Сквозь замочную скважину

27. Круг чтения цензора Мардарьева

28. Он одно отбрасывает, семь схватывает

29. Нельзя украсть луну

30. Полотняная рубашка весом в семь фунтов

31. Откуда ты пришёл?

32. Из дневника Степана Маркевича

33. Сквозь замочную скважину

34. Круг чтения цензора Мардарьева

35. Слепые черепахи

III. Дихотомия

36. Круг чтения цензора Мардарьева

37. Рукопись статьи для Энциклопедического словаря братьев Гранат, подписанная «М. Я-й»

38. Мудрец поднимает свой посох

39. Ответ мертвеца

40. Золотая рыбка, выскользнувшая из сети

41. Сквозь замочную скважину

42. Вершина таинственного пика

43. Три ключевых слова

44. Из дневника Степана Маркевича

45. He привязывайся к праху

46. Из дневника Степана Маркевича

47. Это уходит вместе с ним

48. «Некоторые впечатления д-ра О. Бумке от доклада профессора О. Блейлера на собрании Немецкого общества психиатров» (Revue Neurologique, № 3/1908)

49. Круг чтения цензора Мардарьева

IV. Ристалище

50. О чём думали в деревне Вер л’Эглиз около полудня 7 августа 1908 года

51. Меч, рассекающий волос

52. Перестановка утверждения и отрицания

53. Это как сон

54. Из дневника Степана Маркевича

55. Твёрдое и быстрое тело реальности

56. Круг чтения цензора Мардарьева

57. Человек, умерший великой смертью

58. Из дневника Степана Маркевича

59. Пора спать

60. Круг чтения старшего цензора Мардарьева

61. Звук капель дождя

62. Человек в сорняках

63. Из дневника Степана Маркевича

64. Хлопок одной ладони

65. Единственная улыбка в его жизни

67. Круг чтения старшего цензора Мардарьева

68. Из дневника Степана Маркевича

Приложение

Список латинских выражений, употреблявшихся А.В. Веледницким

Б.Г. Лавров (1875–1941) Два фрагмента

Примечания