Светлана Макеева

Рождение инсталляции. Запад и Россия

УДК 7.038.55

ББК 85.193(0)

М15

Редактор серии Г. Ельшевская

Рецензенты: доктор искусствоведения, профессор С. С. Ванеян (Московский государственный университет имени М. В. Ломоносова), доктор искусствоведения Т. Ю. Гнедовская (Государственный институт искусствознания)

Печатается по решению Ученого совета исторического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова от 27.09.2023 г. (протокол № 7)

Светлана Макеева

Рождение инсталляции: Запад и Россия / Светлана Макеева. – М.: Новое литературное обозрение, 2023. – (Серия «Очерки визуальности»).

Как вышло, что в начале ХX века в музеях выставлялась в основном живопись, скульптура и графика, а к концу столетия мы обнаруживаем там масштабные инсталляции, созданные из мусора, хрупких и нехудожественных материалов, произведения зрелищные, иногда непонятные для зрителя, а порой и раздражающие его? Хотя сегодня инсталляции встречаются почти на любой выставке и биеннале современного искусства, на Западе их история начиналась в маргинальных альтернативных галереях, а в СССР – в художественном подполье и мастерских нонконформистов. В своей книге Светлана Макеева рассказывает о становлении этого жанра и заодно касается ключевых вопросов, по поводу которых художественные критики и теоретики вели и продолжают вести жаркие споры. Где проходит граница между искусством и не-искусством? В какой момент на смену модернизму приходит постмодернизм? Есть ли будущее у живописи? В основу книги положен обширный архивный материал, а также интервью и комментарии, взятые у неофициальных художников. Светлана Макеева – преподаватель исторического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова, старший научный сотрудник ГИИ.

ISBN 978-5-4448-2335-5

© С. Макеева, 2023

© Д. Черногаев, дизайн серии, 2023

© ООО «Новое литературное обозрение», 2023

Предисловие

Инсталляция – один из основополагающих жанров современного мирового искусства. Начиная с 1990‐х гг. и по сей день инсталляции занимают прочное место на актуальных художественных выставках и биеннале, в коллекциях музеев и фондов современного искусства. Этот жанр является относительно молодым: отсчет его истории ведется с конца 1950‐х – 1960‐х гг., с творчества Аллана Капроу, который стал первопроходцем и одним из первых его теоретиков. В этой истории можно выделить периоды подъема и спада. С конца 1950‐х и приблизительно до середины – второй половины 1960‐х гг. инсталляция, которую тогда, согласно введенному Капроу неологизму, называли энвайронментом, находилась на периферийных позициях. Конец 1960‐х – первая половина 1970‐х гг. были ознаменованы первым расцветом жанра, что сопровождалось появлением его современного названия («инсталляция») и ряда ключевых текстов о нем. Периоду нынешней популярности предшествовало десятилетие с середины 1970‐х до середины 1980‐х гг., когда, казалось, инсталляция вновь оказалась маргинализированной практикой на фоне произошедшего в тот момент «возвращения» живописи.

Само слово installation в английском языке в широком смысле означает «установка» [чего-либо куда-либо][1]; таким образом, этимология указывает на фундаментальную связь между тем, что устанавливается, и контекстом[2]. Изначально в 1960‐х гг. в английском языке слово installation означало «экспозиция»[3], и данное значение сохраняется и до сегодняшнего дня. Дополнительный смысл – наименование новой художественной практики – слово installation в английском языке приобрело только в 1970‐х гг. Насколько можно судить, в справочных изданиях по искусству термин «инсталляция» впервые появляется в 1978 году (в издании The Art Index), но, впрочем, пока только в статусе ссылки на статью «Энвайронмент»[4]. В качестве отдельного понятия, сопровожденного полноценной статьей, «инсталляция» появилась в The Art Index в 1993-м – одновременно с исчезновением термина «энвайронмент»[5]. Таким образом, те произведения, которые с конца 1950‐х по 1970‐е гг. (в отдельных случаях – и в 1980-е) назывались энвайронментами, правомерно рассматривать как частный случай более общего понятия «инсталляция», так как два рассматриваемых термина практически синонимичны и обозначают схожий художественный материал разных десятилетий; все энвайронменты можно назвать инсталляциями, но не наоборот.

На протяжении своей полувековой истории этот жанр не раз оказывался связан с наиболее принципиальными для искусства ХX века проблемами. Среди них – «смерть живописи», критика музея как институции, заявленная Бартом «смерть автора», граница между модернизмом и постмодернизмом, граница между искусством и не-искусством, эстетическая автономия. В качестве нового медиума инсталляция была востребована в ряде крупнейших художественных течений второй половины ХX века: в поп-арте, «новом реализме», кинетизме, институциональной критике и концептуализме, в направлении Light and Space и других. Многогранность этой практики, широчайший спектр стратегий и материалов, который она позволяет применить, обусловили ее использование в самых разных направлениях творческого поиска. Эта же многогранность – аморфность, ускользание от строгой дефиниции, невозможность четко очертить границы явления – способствует тому, что вопрос «Что такое инсталляция?» парадоксальным образом до сих пор не утратил актуальности.

Следует отметить, что на Западе научное осмысление этого жанра началось в 1990‐е гг., и к настоящему моменту теория инсталляции предстает уже неплохо разработанной. Аналогично довольно изученной предстает и история западной инсталляции. Среди зарубежных публикаций можно выделить целый ряд фундаментальных обобщающих исследований, в которых инсталляция рассматривается в широком историческом и теоретическом контексте[6], и в том числе труды, посвященные проблеме ее возникновения[7]. Однако же история отечественной инсталляции до сих пор остается ненаписанной и практически неисследованной, за крайне редкими исключениями[8].

Главная цель нашего труда – изучить процессы становления инсталляции на Западе и в России, исторический и теоретический контекст, в котором оно происходило, и провести сравнительный анализ этих двух процессов в их художественном, институциональном, социополитическом аспекте. Следует сразу оговориться, что история инсталляции, особенно на Западе, очень богата материалом. Ряд проектов, который мог оказаться в поле нашего внимания в связи с избранной темой, потенциально безграничен, что ставит исследователя в сложное положение. Наша цель будет заключаться не в том, чтобы изложить полную и всеобъемлющую историю появления инсталляции на Западе и в России – это представляется невозможным. Как выйти из этой ситуации? В настоящем труде мы придерживаемся формата, близкого case-study, что позволяет показать, как потенциал и возможности инсталляции использовались в целом ряде художественных направлений, таких как американский поп-арт, к которому можно причислить Капроу и его соратников, минимализм, феноменологически ориентированное движение Light and Space, американская и европейская институциональная критика и концептуализм. Тем самым становится возможным представить картину становления инсталляции как крайне многогранной практики современного искусства. Конечно, эта выборка произведений могла бы быть расширена – к примеру, за счет включения пространственных работ Л. Фонтаны, Й. Бойса, С. ЛеВитта, У. де Мария, художников направления Arte povera и других.

Что касается российского материала, то наш труд представляет собой одну из первых попыток наметить вехи возникновения жанра инсталляции на отечественной сцене, что было для нас одной из важнейших задач. Однако и здесь мы не претендуем на исчерпывающий обзор. Повторим, цель книги не в том, чтобы назвать всех, кто работал в жанре инсталляции в России, или же перечислить все работы этих художников, а в том, чтобы показать, как этот жанр возник и кристаллизовался. Мы надеемся, что настоящая книга послужит отправной точкой для дальнейшего расширения и углубления нашего исследования.

***

Ключевым для настоящего труда является понятие становления. Под ним мы подразумеваем переход от состояния новой, маргинальной, периферийной практики, не имеющей устойчивого названия, практически не осмысленной теоретически, не получающей значительного внимания критиков и искусствоведов, не присутствующей заметно на выставках и в музейных коллекциях, – к состоянию оформившейся, распространенной практики, которая имеет закрепившееся название, более или менее осмыслена в критических текстах (причем выделяется устойчивый круг ассоциируемых с данной практикой характерных сущностных черт), широко представлена на выставках (в том числе посвященных только этому жанру), и постепенно входит в состав музейных и иных собраний.

Если ранние этапы становления отличаются тем, что с инсталляцией работают отдельные художники и художественные группы и жанр может иметь различные названия в их творчестве (например, «энвайронмент» А. Капроу) или не иметь четкого названия вовсе («искусство, формирующее пространство и среду» у Дж. Лихт, «искусство, связанное со средой» у Дж. Челанта), то по мере «кристаллизации» жанра он обретает общеупотребимое обозначение и повсеместно встречается в творчестве широкого ряда не связанных друг с другом художников именно как один из возможных медиумов художественного высказывания наряду с другими (живописью, скульптурой, перформансом, видеоартом и так далее).

Отдельные эпизоды, связанные с историей западной и отечественной инсталляции, – разделы, посвященные творчеству А. Капроу, минималистов, Light and Space, Д. Бюрена, М. Бротарса, группы «Движение», И. Чуйкова, АПТАРТа, А. Монастырского, В. Комара и А. Меламида, И. Наховой, И. Кабакова, Д. А. Пригова, включают в себя небольшие, выделенные курсивом отступления, подобные этому, в которых мы фиксируем именно процесс становления нового жанра, исходя из определения этого процесса, сформулированного выше.

Нижняя граница нашего исследования проходит по второй половине 1950‐х гг., периоду торжества «высокого модернизма» в США и в то же время появления первых энвайронментов Аллана Капроу. Верхняя же граница приходится на первую половину 1990‐х гг., когда инсталляция становится широко распространенным, институционально признанным и ведущим для современного искусства жанром как на Западе, так и в России.

Эта книга не состоялась бы без поддержки многих людей. Прежде всего, я благодарна своему научному руководителю Степану Сергеевичу Ванеяну, а также профессору Анне Ринг Петерсен, которая руководила моим исследованием во время стажировки в Копенгагенском университете. Благодарю за помощь сотрудников Архива Музея современного искусства «Гараж» – без консультаций с ними и без работы с их материалами исследование истории российской инсталляции было бы невозможно. Спасибо художникам, у которых мне посчастливилось взять интервью и комментарии: Ирине Наховой, Вадиму Захарову, Виталию Комару, Андрею Монастырскому, Олегу Кулику, Николаю Паниткову, Наталье Абалаковой. Наконец, исследование просто не осуществилось бы без поддержки моей семьи и мужа.

Глава 1

К историографии и теории инсталляции

В настоящей главе мы очертим общее проблемное поле инсталляции и коснемся ряда важнейших теоретических вопросов, в частности вопроса о том, с каких исследовательских позиций можно рассмотреть жанр инсталляции. Также мы затронем проблему собственно определения того, что такое инсталляция, проблему ее исторического изучения, а также проблему разграничения инсталляции и смежных жанров.

Историография инсталляции

Первые работы, целью которых было осмысление инсталляции как жанра и формулирование характерных ее черт, возникли на Западе уже в конце 1950‐х – начале 1960‐х гг., параллельно со становлением новой практики. До 1990‐х гг. подобные работы представляли собой прежде всего тексты художников, критические и каталожные эссе.

Одним из первых важнейших трудов следует признать книгу художника А. Капроу «Ассамбляжи, энвайронменты и хеппенинги»[9], написанную в конце 1950‐х – начале 1960‐х гг. и опубликованную в 1966 г. Как мы отмечали, введенное Капроу понятие «энвайронмент» использовалось до того, как в 1970‐х стало распространенным слово «инсталляция»[10].

Текст Капроу начинается с утверждения, что в истории авангарда наступил переломный момент. Прежде самым продвинутым и экспериментальным модернистским искусством была живопись, но современное искусство – «комбайны» Р. Раушенберга, неодадаистские произведения, ассамбляжи – радикально меняет представления о ней. С точки зрения художников поколения 1960‐х, к которому принадлежит Капроу, к кризису привело именно последовательное претворение модернистских принципов медиум-специфичности и самоограничения, – и теперь эти принципы вопринимаются ими как обуза и препятствие на пути развития. Отметим, что и в целом ряде других текстов 1960‐х гг., написанных ведущими художниками этого периода – минималистом Дональдом Джаддом[11], лидером «нового реализма» Пьером Рестани[12], участником «Флюксуса» Диком Хиггинсом[13], – появляются тезисы о смерти живописи и скульптуры, а также ощущение усталости от чистых, «специфичных» модернистских медиумов, которые находятся на грани истощения.

Капроу замечает, что современные произведения уже не вписываются в рамки традиционных искусств и на место привычных жанровых определений приходит нечто другое. Более того, сами границы между искусствами – живописью и графикой, живописью и коллажем, коллажем и конструкциями, конструкциями и скульптурой, конструкциями и квазиархитектурой – становятся к тому моменту размыты. Энвайронменты могут свободно включать в себя элементы различных медиумов и воздействуют на различные каналы восприятия; кроме того, они могут быть созданы из хрупких, недолговечных материалов. В «Ассамбляжах, энвайронментах и хеппенингах» выдвигается знаменитый тезис Капроу: «Граница между искусством и жизнью должна быть настолько зыбкой и, пожалуй, неопределенной, насколько возможно»[14], – что позволяет максимально использовать потенциал смыслового взаимообмена между сотворенным и готовым (ready-made). Текст Капроу отличается довольно жесткой позицией по отношению к традиционным медиумам, отказ от которых видится ему необходимым условием выживания авангарда:

Если избегать устоявшихся художественных форм, велика вероятность, что возникнет новый язык со своими собственными критериями. <…> Руководство Корпуса морской пехоты США по тактике боевых действий в джунглях, экскурсия по лаборатории, где создают искусственные органы, ежедневные пробки на скоростном шоссе на Лонг-Айленде – все это более полезно, чем Бетховен, Расин или Микеланджело[15].

Принципиально важную роль для Капроу играет проблема активного вовлечения зрителя во взаимодействие с произведением. Он пишет:

Энвайронменты – это тихие ситуации, в которые посетители должны заходить, лежать, сидеть. В энвайронментах можно смотреть, слушать, есть, пить, переставлять объекты, как будто бы это – домашняя утварь. <…> Все эти характеристики предполагают вдумчивый и медитативный настрой у посетителя[16].

Таким образом, за зрителем закрепляется более ответственная, чем до этого, роль. Более того, из этого следует, что употреблять слово «зритель» применительно к практикам Капроу и вовсе не вполне верно. В пространстве энвайронмента или хеппенинга не должно быть зрителей: только так можно соединить в целостное произведение все элементы – людей-участников, пространство, время, используемые материалы. Капроу критикует искусство, отрезанное от жизни и лишь косвенно соотносящее себя с реальным опытом людей: искусство должно черпать материалы и формы из обычного мира, а в художественном произведении акцент должен ставиться не на умозрительном запечатленном времени, но на «реальном» времени переживаемого зрителем опыта. «Реальное» время для Капроу всегда связано с неким занятием, событием, а значит, вещами и пространством.

Капроу утверждает, что, помимо переоценки эстетических ценностей, кризис рубежа 1950–1960‐х гг. повлек за собой признание того, что сложившиеся галерейные экспозиционные правила изжили себя. Он подвергает критике атмосферу галерейной и музейной экспозиции, создающую ореол сакральности вокруг произведений, которые, как пишет Капроу, будто бы рождаются в голове или сердце художника и потом переносятся – цельные, законченные, с иголочки – в место экспонирования. Более того, Капроу подчеркивает, что энвайронмент глупо создавать в мастерской и затем пытаться приспособить к музейному помещению, что, безусловно, характеризует энвайронмент и инсталляцию как «постстудийную» (post-studio) практику[17].

Таким образом, уже в этом раннем тексте Капроу сформулированы многие характеристики, которые впоследствии лягут в основу понимания инсталляции: констатация размытия границ между искусствами и освобождение от рамок «чистых» модернистских медиумов; критика автономии искусства и разрушение барьера между искусством и жизнью; огромная роль зрителя; критика модернистских способов производства искусства, институций и музейных конвенций – и «постстудийный» характер энвайронмента; использование эфемерных материалов. Заметим также, что из всех искусств Капроу в первую очередь критикует живопись, противопоставляя ей новые практики: энвайронмент и хеппенинг.

Через год после появления книги Капроу, в 1967 г., критик М. Фрид опубликовал один из важнейших текстов американской теории современного искусства[18] – «Искусство и объектность»[19]. Парадоксально, но это знаковое эссе, которое сыграло огромную роль для осмысления инсталляции, посвящено отнюдь не рассматриваемой нами художественной практике: во всем тексте «Искусства и объектности» слово «инсталляция» не встречается ни разу[20]. Главной целью Фрида, последователя К. Гринберга, была критика минимализма, который он называет «литерализмом» (literalist art). Эссе Фрида построено на противопоставлении «чистого» модернистского искусства, прежде всего живописи и скульптуры, и минимализма, главным качеством которого Фрид называет «театральность». При этом в одном из примечаний Фрид указывает на то, что «театральность» роднит минималистов с такими художниками, как А. Капроу, Р. Раушенберг, К. Ольденбург, Д. Флавин, Р. Смитсон, Э. Кинхольц, Дж. Сегал, Л. Самарас, Я. Кусама, Кристо[21] – большинство из них вписаны в историю инсталляции как ее первопроходцы. «Театральность» – понятие, которое впоследствии закрепилось в качестве одной из важнейших характеристик инсталляции, – у Фрида имеет несколько аспектов.

Прежде всего, «театральное» искусство учитывает реальные условия, в которых зритель встречается с произведением, и обращает на них внимание зрителя[22]. Для иллюстрации Фрид приводит слова скульптора Р. Морриса о том, что в искусстве прошлого все, что можно извлечь из работы, находилось строго внутри нее, – в то время как принципиально простой минималистический объект выводит отношения и связи из произведения вовне[23], и эти отношения устанавливает зритель, подходящий к работе с разных сторон и воспринимающий ее при разном освещении, с разного расстояния и разных точек зрения[24]. Встречаясь с «театральным» искусством, зритель имеет дело с целостной «ситуацией», которая включает и учитывает ряд факторов – сам объект, пространство, свет, а также зрителя и его тело[25]. Таким образом, произведение зависимо от зрителя и неполноценно без него. Заметим, что посетитель инсталляции, непосредственно оказывающийся в пространстве работы, а не созерцающий ее со стороны, еще более активно вовлекается во взаимодействие с художественным произведением и играет еще большую роль в «завершении» работы.

Из этого следует, очевидно, и то, что «театральность» буквально подразумевает некую нарочитую сценическую «выставленность» перед зрителем произведений, о которых идет речь. Кроме того, «театральность» свидетельствует о не-автономности минимализма и инсталляции в противовес автономному, как считал Фрид, модернистскому произведению искусства, о принципиальном существовании инсталляции для зрителя – точно так же, как для зрителя существует театр[26].

Наконец, «театром» Фрид называет «все, что располагается между [отдельными] видами искусства»[27], то есть художественные явления, которые существуют «между» традиционными искусствами, сочетая их черты (например, имеют и пространственное, и временно́е измерения), а также намеренно атакуют границу между искусством и жизнью, подчеркивая, а не затушевывая, собственную объектность. Заметим, что последний аспект позже получит название «интермедиальность»: один из ранних вариантов употребления похожей формулировки можно найти в тексте Д. Хиггинса Intermedia 1965 г.[28], посвященном широкому ряду практик, в том числе инсталляционных, которые не вписываются в рамки традиционных искусств.

Сказанное приводит Фрида к утверждению о том, что «театр» и «театральность» находятся в состоянии войны с модернистской живописью и скульптурой и с искусством вообще[29]. Залогом выживания искусств является их способность победить «театральность», так как по мере приближения к состоянию «театра» искусство деградирует, и кроме того, «понятия качества и ценности – и постольку, поскольку эти понятия являются важнейшими для искусства, понятие искусства вообще – имеют смысл… только в границах каждого отдельного вида искусства»[30]. Последнее заявление, безусловно, по-прежнему находится в русле гринбергианской риторики «чистоты» медиумов и в конечном счете восходит к труду Г. Э. Лессинга «Лаокоон, или О границах живописи и поэзии» 1766 г., сыгравшему ключевую роль в разделении искусств на пространственные и временны́е[31]. В этой связи неслучайно, что Фрид критикует «театральное» искусство за длительность (duration) – возможность и даже необходимость продолжать осмотр произведения, его неистощимость, но не от внутренней полноты работы, а оттого, что в ней нечего истощать; бесконечность этого опыта Фрид сравнивает с движением по кольцевой дороге. Эта длительность противопоставляется явленности (presentness) модернистских произведений, которые в любой момент предъявляют зрителю весь смысл, заложенный художником, так что «единственного, бесконечно краткого мгновения было бы достаточно, чтобы увидеть все, воспринять работу во всей ее глубине и полноте, оказаться навеки убежденным ею»[32].

Очевидно, М. Фрид ввел понятие «театральность» для описания художественных явлений, ярым противником которых он выступал и которые, по более поздней оценке самого Фрида[33] и других авторов[34], можно характеризовать как искусство постмодернизма. Таким образом, описанная Фридом война между модернизмом и «театром» является не чем иным, как конфликтом между модернизмом и постмодернизмом. Фриду довелось стать свидетелем того, как постмодернистские практики заняли лидирующие позиции в западном искусстве, о чем он с горечью писал во введении к изданию своих критических статей 1998 г.[35] Со временем слово «театральность» утратило сугубо негативные коннотации и стало употребляться в нейтральном ключе. Им обозначают важную роль зрителя, его телесного присутствия и опыта для инсталляции, ее устремленность к зрителю и незавершенность без него, особую «выстроенность» инсталляционных произведений; побуждение зрителя к осознанному, рефлективному отношению к условиям показа произведения и процессу его восприятия, процессуальное, темпоральное качество инсталляции.

К ключевым ранним источникам относится и кураторский текст Дж. Лихт, организатора исторически первой выставки инсталляции в МоМА, – Spaces, прошедшей в 1969–1970 гг.[36] Текст Дж. Лихт выстроен вокруг центрального понятия пространства. Именно создание особой пространственной среды, окружающей зрителя, было критерием отбора произведений для выставки Spaces. Лихт противопоставляет инсталляцию традиционной живописи, в которой пространство передается иллюзионистическими средствами, и скульптуре, в которой пространство может выбираться из массы материала, образуя пустоты. И в том и в другом случае пространством, которое разделяет произведение и зрителя, пренебрегают, так как оно считается просто дистанцией. В свою очередь, в инсталляции это пространство начинает играть активную роль, художник работает с ним, формуя его, как пластическую массу, и создавая единую ситуацию, объединяющую зрителя и работу. Эта ситуация предполагает не законченное, закрытое произведение, но набор условий для взаимодействия с произведением. В связи с этим Лихт указывает на то, что именно пространство является медиумом работы М. Ашера с выставки Spaces. Лихт подчеркивает, что проекты, вошедшие в экспозицию, отражают более широкий интерес к проблеме пространства, характерный для философов (Р. Б. Фуллера, Г. Башляра), композиторов (Дж. Кейджа, К. Штокхаузена), ученых того времени. Именно этот контекст привел, по мнению Лихт, к появлению произведений искусства, которые представляют собой тем или иным образом сформированное пространство.

Помимо пространства, все представленные на выставке проекты объединяло временно́е качество. Как пишет Лихт применительно к одному из проектов, «феноменологический аспект работы и рефлексия художников по поводу реальных условий показа произведения приводят к тому, что… мы начинаем ощущать ход времени»[37]. Речь идет о процессе чувственного восприятия и осмысления художественного произведения, а также о процессе кинестетического, телесного освоения его пространства, что, по утверждению Лихт, переживается зрителем в более осознанной форме, нежели в случае с произведением традиционного искусства.

***

В 1970‐е гг. в текстах об инсталляции акцент смещается с аспектов телесного взаимодействия зрителя с произведением к исследованию институционального и социально-политического контекста бытования художественной работы. Первый из таких трудов – «Внутри белого куба. Идеология галерейного пространства» американского критика, куратора, художника Б. О’Догерти[38]: серия эссе, опубликованных в журнале Artforum в 1976 г. и позже объединенных под обложкой одной книги.

Следует отметить, что тексты О’Догерти – ранний пример применения слова installation в современном смысле: в них встречается употребление слова и в традиционном для 1960‐х гг. значении «экспозиция выставки», и для обозначения самостоятельной художественной практики. Это свидетельствует о том, что возникновение термина «инсталляция» происходило не одномоментно, но путем плавного смыслового перехода[39].

Эссе О’Догерти посвящены исследованию мифологизированного галерейного пространства белого куба, того институционального контекста, в котором бытуют художественные произведения и который, по знаменитому утверждению О’Догерти, в значительной мере определяет содержание позднемодернистского и постмодернистского искусства[40]. О’Догерти связывает рождение белого куба с двумя тенденциями в искусстве модернизма: уплощением картинной плоскости и появлением коллажа[41]. По мере того как в живописи ХX века уплощалось изобразительное пространство, расшатывалась система линейной перспективы и нивелировался феномен «картина как окно», картина начинала «стремиться вовне», и все бо́льшую семантическую нагрузку приобретало окружение полотна, та среда, в которой оно выставлено. Возникновение коллажа, в свою очередь, знаменует прорыв незримой преграды между пространством жизни и пространством произведения, «активизируя» реальное открытое пространство галереи. Кроме того, по мнению О’Догерти, особенно важную роль для последующих проектов, «„развивающих“ идею галерейного пространства как компактной единицы, пригодной для манипуляции в качестве фишки в эстетической игре»[42], сыграло творчество Дюшана.

Более того, О’Догерти обращает внимание на институционально-критические тенденции периода 1960–1970‐х, которые он относит к постмодернистской художественной парадигме. Признавая критически важную роль минимализма в «захлопывании двери за модернизмом», О’Догерти отмечает, что именно вскрытие институциональных механизмов, мифологизированной атмосферы и «содержания» белого куба «дало мощный толчок идее инсталляции»[43]. В анализе отдельных произведений О’Догерти делает акцент не на перцептивных особенностях, связанных с инсталляцией, не на телесном опыте зрителя или же пространственной и темпоральной структуре инсталляций как целостных произведений, но на роли инсталляции как критической практики и ее связях с внешними институциональными, социальными, политическими условиями:

Искусство сайт-специфичное, вре́менное, неприобретаемое, внемузейное, обращенное к внехудожественной публике, непредметное, предпочитающее в качестве оболочки идею или даже невидимое – все-таки подпортило всеядный и всеуподобляющий аппетит галереи[44].

1976 год отмечен и другой важной исторической вехой. В этом году в рамках Венецианской биеннале открылся проект Ambiente/Arte под кураторством итальянского искусствоведа Дж. Челанта, известного своими текстами о движении Arte povera. Выставка была посвящена проблеме среды; годом позже вышел каталог «Среда/искусство: от футуризма до боди-арта» (Ambiente/arte: dal futurismo alla body art)[45]. Челант не только представил репрезентативную подборку инсталляционных работ современных ему европейских и американских художников, но и попытался проследить «предысторию» инсталляции.

В первых же строках вступительной статьи к выставочному каталогу Челант отмечает, что идея о том, что произведение искусства должно быть взаимосвязано с окружающим контекстом, далеко не нова в истории искусства: художник прошлого, которому заказывали работу для определенного городского или архитектурного пространства, воспринимал его не как нейтральный и пустой «контейнер», который безразлично принимает в себя художественное произведение, но как фактор, активно на него влияющий. Соответственно, произведение искусства создает окружающее его пространство в той же мере, что и пространство создает произведение искусства. Эта тенденция усилилась в начале ХX века, так что с футуризма и дадаизма и до современного Челанту времени значение и ценность художественного высказывания определялись его расположением в той или иной среде. Однако, отмечает Челант, в начале ХX века возможности создания произведения-среды были невелики, так как художественная система того времени предполагала работу в живописи либо скульптуре – искусствах, ассоциируемых с плоскостным либо объемным объектом. Недовольство ситуацией, в которой живописный или скульптурный объект стал главным средством выражения, привело художников к попыткам создания «тотальных» пространственных произведений, освобожденных от «оптически-визуальной монополии»[46]. В результате этого изменилось представление о том, что может быть названо искусством: не только живопись или скульптура, но – целостная пространственная среда, имеющая и сенсорное, и концептуальное измерение.

Заметим, что Челант на протяжении статьи не употребляет слово «инсталляция», предпочитая говорить об «искусстве, связанном со средой (ambiente)». Тяга к «тотальности» противостоит стремлению буржуазной культуры сохранить частный характер художественного произведения, отрезанного от окружающей среды. Представление о том, что искусство должно быть транспортабельным и ни к чему не привязанным, привело к тому, что искусство оказалось автореферентным и никак не связанным с окружающими условиями, абстрактным и не-историчным. В то же время для Челанта то, насколько произведение искусства вписано в окружающую среду, является показателем отношений между искусством и идеологией, политикой, социальным в целом. Он указывает на то, что совершенно различные, даже идеологически противоположные произведения искусства могут оказаться на одной стене буржуазной гостиной, что вызывает вопрос: так ли велико различие между ними? Однако к описанной ситуации приводит не столько коммерциализация искусства, сколько сам метод художественного производства, который не закрепляет произведение в определенном пространстве, из‐за чего художник утрачивает контроль над работой, как только она оказывается завершена и переходит в распоряжение других людей, становясь средством обмена. Напротив, с произведениями, связанными с контекстом, этого не происходит, так как их использование другими людьми невозможно. Так как средовые произведения не являются цельным объектом, который легко переместить, первостепенную роль начинает играть автономия художественного творчества: важно не то, как решено произведение в эстетическом или визуальном плане, но сам акт встраивания произведения в контекст и контроль художника над этим актом.

Челант подчеркивает, что искусство, связанное со средой, вызывает ярое неприятие и атаки «ностальгирующих по элитарной концепции искусства» (легко предположить, что здесь имеются в виду К. Гринберг и М. Фрид), так что ряд произведений такого рода был уничтожен и теперь известен только по реконструкциям и фотографиям. Так как распространение этого искусства подтачивает рыночные структуры обмена, оно остается маргинальной практикой, которую игнорируют СМИ и деятели мира искусства.

Граница произведения для Челанта не является жестко очерченной, так как в поле внимания входит не только художественный знак, но и внешние условия, влияющие на восприятие работы: рама, постамент, стены, пол, место расположения и т. д. Искусство, по утверждению Челанта, следует рассматривать в связи с несколькими уровнями: уровнем самого произведения, интерьером и наружной частью здания, в котором экспонируется произведение, уровнем города, уровнем территории. В своем каталоге Челант ограничивается рассмотрением взаимодействия искусства и интерьера помещения, где оно выставлено: «кубом» галереи, образованным стенами, полом и потолком. При этом из анализа исключаются отдельные объекты, которые украшают стены галереи: Челанта интересуют только произведения, имеющие характер тотальной, пластически и визуально преобразованной пространственной среды, причем именно произведения искусства, а не сценографии, архитектуры или дизайна интерьеров. Главный результат появления искусства среды, по мнению Челанта, – это отказ от представления о произведении как о замкнутом объекте и расширение понимания искусства.

***

Проанализированные нами к настоящему моменту тексты (работы Капроу, Фрида, Лихт, О’Догерти, Челанта) появились «по горячим следам» развития новой практики. Первые академические труды по инсталляции, в которых осмысление проблем этого жанра происходило с некоторой, пусть и минимальной, исторической дистанции, появляются в 1990‐х гг. Насколько можно судить, первой монографией подобного рода следует считать книгу «Инсталляция» 1994 г. под редакцией британских исследователей Н. де Оливейры, М. Петри и Н. Оксли (автором текстов выступил М. Арчер)[47]. В 1990 г. де Оливейра, Петри и Оксли выступили учредителями Музея инсталляции в Лондоне (ныне закрытого), который был ориентирован исключительно на показ сайт-специфических работ.

В этом издании подчеркивается, что инсталляция является относительно молодой практикой, однако авторы книги, вышедшей в 1994 г., заявляют о том, что инсталляция, возникшая в 1960‐х гг., с тех пор стала «конвенциональным типом художественного производства»[48]. Таким образом, можно утверждать, что именно в 1990‐е гг. инсталляция начинает восприниматься как повсеместно распространенная, «мейнстримная», основополагающая практика современного искусства, что коррелирует с возросшим академическим интересом к инсталляции и появлением первых монографий о ней в этот период. Обращает на себя внимание то, что авторы монографии постоянно называют инсталляцию «практикой», «типом производства», подчеркивая тем самым процессуальный характер инсталляции как деятельного, практического инсталлирования. Отметим также, что в монографии выделяется четыре раздела, которым соответствуют четыре наиболее важных темы, связанных с инсталляцией: «место» (site), «медиа» (media), «музей», «архитектура».

В конце 1990‐х гг. выходит еще один исторически важный труд по инсталляции – «От периферии к центру: пространства инсталляции» (1999)[49]Дж. Райсс, претендующий на то, чтобы «заполнить лакуну в изучении искусства начиная с 1960‐х гг., а именно – в изучении инсталляции»[50]. Эта книга до сих пор остается важнейшим источником сведений о процессе становления инсталляции на американской, и прежде всего нью-йоркской, художественной сцене благодаря проведенной автором обширной работе с материалами критики и прессы, архивами, а также взятым у художников интервью.

Необходимо подчеркнуть, что уже в первых академических трудах по инсталляции (книге де Оливейры, Петри, Оксли, Арчер и книге Райсс) становится явной одна из характерных проблем, возникающих перед исследователями этого жанра, – проблема организации и классификации материала, выявления типологии инсталляций, что вызвано крайней разнородностью произведений и широчайшим распространением жанра начиная с 1960–1970‐х гг. Определенные попытки концептуально упорядочить материал, найти в нем доминирующие тенденции и распространенные приемы предпринимались и ранее. Уже в эссе «Пространство как практика» исследовательницы Р. Голдберг 1975 г.[51], посвященном перформансу, ленд-арту, концептуализму и инсталляции (автор четко не разделяет эти практики), проявилось стремление наметить основные стратегии художественной работы с пространством: «сконструированное пространство» и «силовые поля» (constructed space и powerfields – работы Б. Наумана, В. Аккончи), «естественное пространство» (natural space – ленд-арт Д. Оппенгейма), «пространство тела» (body space – перформативные работы С. Форти, Т. Браун, И. Райнер), «пространство зрителя» (spectator space – инсталляции Д. Грэма) и, наконец, работы, созданные на границе публичного и частного пространства (Д. Бюрен).

Дж. Райсс решает проблему типологии, пытаясь совместить хронологический анализ с концептуальным: развитие инсталляции автор представляет в виде последовательно сменяющих друг друга парадигм – «сре́ды» (environments), «ситуации» (situations), «пространства» («spaces»), «инсталляции» (installations). Однако совмещение хронологического и теоретического принципа, выраженное в умозрительной исторически-концептуальной схеме, плохо ложится на материал, даже столь ограниченный, как в труде Райсс, которая сосредоточивается исключительно на нью-йоркской сцене конца 1950‐х – 1990‐х гг., так как процесс становления и развития инсталляционной практики не укладывается в логическую последовательность сменяющих друг друга этапов.

В связи с этим авторы чаще всего применяют для работы с материалом не хронологический, а сугубо концептуальный или теоретический подход. Однако попытки охватить поистине необъятный инсталляционный материал во всей его «рыхлости» и многогранности либо приводят к вынужденному ограничению числа рассматриваемых аспектов, либо создают ощущение хаотичного нагромождения мало связанных друг с другом статей, как в случае со сборником «Пространство, место, интервенция: О месте инсталляции» (Space, Site, Intervention: Situating Installation Art) под редакцией Э. Садерберг (2000)[52]. Вступительная статья, написанная Э. Садерберг, оставляет впечатление поверхностного перечисления ряда концепций и явлений, которые могут быть соотнесены с инсталляцией (общественные, корпоративные и киберпространства, гибридная архитектура, общественные и частные ритуалы, политический активизм, мультимедиа), и не отличается цельностью высказывания и ясностью направления анализа, так что место инсталляции находится буквально «где-то между кромлехами, архитектурными капризами и кунсткамерами»[53]. Тематический охват статей других авторов, включенных в сборник, крайне широк – ряд текстов связан с инсталляцией очень косвенно, – причем некоторые из статей тяготеют к абстрактности темы и общему плану анализа[54], а другие, напротив, к чрезмерной конкретности и узости постановки проблемы[55]. В конечном итоге и в труде де Оливейры, Оксли, Петри и Арчера, и в книге Садерберг выбранная для анализа сетка понятий и аспектов инсталляции представляется более или менее произвольной.

***

Наиболее серьезно фундированные с теоретической точки зрения труды по инсталляции появляются начиная с середины 2000‐х. Прежде всего, следует упомянуть монографию немецкого философа Ю. Ребентиш «Эстетика инсталляции» (издана в 2003 г. на немецком и в 2012 г. на английском[56]). Ребентиш помещает в центр внимания проблему эстетического опыта, что находится в русле магистральной тенденции, наметившейся в немецкой эстетике с 1980‐х гг., к переносу акцента с анализа эстетического объекта на анализ процесса взаимодействия с ним: Ребентиш отталкивается от работ таких философов, как Р. Бубнер, Х. Р. Яусс, М. Зеель, Г. Бёме. В центре внимания автора находится не столько инсталляция как явление в истории искусства, сколько философская эстетика и проблема эстетической автономии. Ребентиш справедливо замечает, что именно инсталляция с 1960‐х гг. чаще всего становилась поводом для споров об эстетической автономии и о том, что является, а что не является искусством. Возникновение инсталляции показало, что модернистская концептуальная парадигма, основанная на представлении об эстетической автономии искусства как его самодостаточности, независимости от контекста и явленности зрителю в любой момент времени, неадекватна для анализа современного искусства. Инсталляция, как постмодернистское художественное явление, противоположна модернистским представлениям: она может быть создана из любых материалов, она остро нуждается в физическом присутствии зрителя, она сайт-специфична, ее невозможно охватить взглядом во всей полноте ни с одной точки.

Структурно книга Ребентиш выстроена вокруг трех понятий, которые автор считает ключевыми для инсталляции: «театральность», «интермедиальность», «сайт-специфичность». Главная цель Ю. Ребентиш – обосновать новую концепцию эстетической автономии, адекватную практикам современного искусства и прежде всего инсталляции. Предложенная Ребентиш концепция подразумевает, что эстетическую автономию обеспечивают не качества работы (т. е. не то, как создается произведение искусства), но эстетический опыт зрителя, который не сводится к угадыванию смысла, вложенного художником, поскольку смысл работы не предзадан, а производится в эстетическом опыте. Субъект и объект в равной мере важны для процесса эстетического опыта: Ребентиш отказывается и от гринбергианского подхода, согласно которому произведение полностью независимо от зрителя, и от кантианской позиции, которая предполагает однозначное преимущество субъекта над объектом, являющимся лишь поводом для получения эстетического удовольствия. Для эстетического опыта характерна принципиальная открытость, невозможность однозначной интерпретации, так как любая интерпретация не находит объективного обоснования в произведении и его элементах.

В этой связи показательно, как Ребентиш анализирует инсталляции И. Кабакова. Его произведения чаще всего выстроены как театральные мизансцены, в них подразумевается некий сюжет, который зрителю предлагается додумать. Однако элементы, которые Кабаков использует для инсталляций, как и театральный реквизит, обладают двойственной природой, что исключает однозначную интерпретацию. С одной стороны, это предметы, играющие определенную роль в общей драматургии[57]. С другой стороны, это советские бытовые предметы, внесенные в музей и приобретшие таким образом статус искусства. Таким образом, при всей своей обыкновенности, предметы в инсталляциях Кабакова предстают одновременно и как объекты, вещи – и как знаки, символы, отсылающие к некоему нарративу и приобретающие за счет этого оттенок нездешности. Смысловые связи между элементами инсталляции выстраивает зритель, но при этом любая его интерпретация оказывается произвольной и неокончательной, так как не существует истории, которая исчерпывающе объясняла бы значение и расположение каждого элемента в инсталляции[58].

Под сильным влиянием книги Ю. Ребентиш написан и труд немецкого исследователя С. Бацезиса «История инсталляции»[59], выстроенный на основе введенной автором концепции «ситуативного формирования опыта» (situative Erfahrungsgestaltung), в котором для Бацезиса и заключается важнейшая черта инсталляции как практики, ориентированной на зрителя. Аналогично следует упомянуть сборник «Перформативная инсталляция» под редакцией А. Ноллерт – каталог к масштабному выставочному проекту, прошедшему в пяти немецких и австрийских городах в 2003–2004 гг. Ноллерт, так же как и другие авторы сборника, считает главным «системообразующим фактором» инсталляции как практики ее событийный аспект, процессуальную и перформативную суть[60].

Помимо «Эстетики инсталляции» Ребентиш, другой важнейшей монографией этого периода стала работа британского историка искусства и критика К. Бишоп «Инсталляция: критическая история» (2005)[61], в которой ключевая роль также отводится зрительскому эстетическому опыту. Это один из первых трудов, в котором жанр инсталляции был поделен на поджанры на теоретической основе. Бишоп классифицирует инсталляционный материал по четырем главным типам, для каждого из которых свойствен особый тип воздействия на зрителя.

Для первого типа, который Бишоп называет «Пространство сна»[62], характерно создание захватывающих пространств, напоминающих по своему воздействию литературу или кино и зачастую имеющих явный нарративный аспект. Зритель психологически и физически погружается в пространство такой инсталляции, выступая в нем в роли протагониста. Инсталляции этого типа обращаются к воображению и памяти зрителя, способствуют возникновению у него свободных ассоциаций, что нередко усиливается задействованием найденных объектов, хранящих следы предыдущего использования. Инсталляции второго типа – «Обостренное восприятие» – побуждают зрителя к более осознанному восприятию своего телесного опыта в пространстве инсталляции: иными словами, речь идет о «феноменологическом» типе инсталляций[63]. Третий тип, «Миметическое погружение», противоположен предыдущему: такие инсталляции не обостряют восприятие зрителем своего тела, его физических границ и положения в пространстве, но, наоборот, лишают человека пространственных ориентиров, помещая его в темные, насыщенные ярким цветом и светом или же зеркальные комнаты. Наконец, четвертый тип предполагает более активную зрительскую роль в пространстве инсталляции: такие работы адресованы не каждому зрителю по отдельности, но всем присутствующим зрителям как группе, внутри которой должна возникнуть коммуникация. Таким образом, более активное взаимодействие с элементами инсталляции и другими зрителями приобретает характер политизированной эстетической практики. Необходимо отметить, что для разных типов Бишоп находит разные параллели в истории искусства, не выделяя единой «предыстории» или истории инсталляции.

Бишоп помещает инсталляцию как практику в контекст ряда теорий, которые она причисляет к постструктуралистским и которые так или иначе расшатывают, развенчивают модернистскую концепцию автономного и рационального субъекта: психоанализ З. Фрейда и Ж. Лакана, феноменология М. Мерло-Понти, теория дискурса Э. Лакло и Ш. Муфф – именно пространство инсталляции, устроенное тем или иным образом, может дать зрителю ощутить эффект децентрации и «расщепления» субъекта, описанный в этих теориях. Однако, замечает Бишоп, инсталляция как практика известна тем, что огромное значение в ней придается непосредственному присутствию зрителя в пространстве работы – а это так или иначе предполагает, что зритель выступает в качестве некоего целостного субъекта, от которого к тому же требуется более активное взаимодействие с произведением, чем в случае с традиционными искусствами. Это кажущееся противоречие приводит Бишоп к выводу о том, что «инсталляция требует физического присутствия зрителя именно для того, чтобы подвергнуть его опыту децентрации»[64].

Отметим, что труд К. Бишоп следует считать одним из немногих удачных примеров классификации инсталляции: разработанная ею типология выглядит убедительно фундированной, а к каждому типу инсталляции приводится ряд исторических «предшественников». Вместе с тем представляется, что любая классификация, независимо от того, насколько произвольной или обоснованной она может показаться, неразрывно связана с целями и задачами конкретного исследования и не может быть экстраполирована в качестве универсального аналитического инструмента на любой материал. Таким образом, проблема классификации оказывается сколь неизбежной, столь же и никогда до конца не разрешимой.

***

Как свидетельствуют недавние труды об инсталляции, вышедшие в конце 2000‐х – начале 2010‐х гг., в исследовании инсталляции на Западе на современном этапе ставятся задачи осмысления этого жанра с позиций теории искусства и философии искусства, помещения инсталляции в широкий культурный контекст, так как основные связанные с инсталляцией теоретические понятия уже выработаны, определены, не являются предметом споров и не нуждаются в доказательстве. Для некоторых авторов жанр инсталляции становится отправной точкой для размышлений более общего плана о модернизме и постмодернизме, философской проблеме эстетической автономии, о категориях времени и пространства в культуре, теории искусства и философии ХX века.

Так, в книге американской исследовательницы Ф. Ран «История инсталляции и развитие новых жанров искусства: технологии и герменевтика времени и пространства в искусстве модернизма и постмодернизма от кубизма до инсталляции» (2009 г.)[65] используется оптика медиаэкологии. Это подразумевает рассмотрение того, как технологический прогресс влияет на представление об искусстве, а также того, как художественное произведение воздействует на человеческое восприятие, чувства, мировоззрение и ценности и какую коммуникативную роль оно выполняет. Труд Ф. Ран призван ответить на эти вопросы применительно к инсталляции. Книга Ран имеет солидную вводную главу, в которой затронут целый ряд медиаэкологических проблем и прослеживаются основные этапы изменения представлений о пространстве и времени, от первобытности до постмодернизма, с привлечением концепций, теорий и трудов Э. Сепира и Б. Ли Уорфа, У. Онга, М. Элиаде, М. Маклюэна, Э. Хэвлока, Дж. Томпсона, Л. Мамфорда, В. Беньямина, Ф. Джеймисона, В. Бёрджина, Д. Харви и многих других. Однако основная часть работы Ран производит впечатление плохо связанной с теоретическим вступлением, в котором речь идет о палеолитической, древнеегипетской, шумерской, древнегреческой культуре и западной культуре Средневековья, Ренессанса, Нового и Новейшего времени. Более того, основная часть труда Ран представляет собой стандартное изложение «предыстории» и истории инсталляции, возможно, более подробное, чем в других трудах, за счет обширной работы автора с источниками и литературой. Главные выводы, которые делает Ран, заключаются в том, что инсталляция является гибридной практикой, связанной со многими другими искусствами – от архитектуры, перформанса до скульптуры, кино и видеоарта, – а возникновение инсталляции было подготовлено реди-мейдом, коллажем и новым, «системным» представлением о произведении искусства, включенном в контекст. Эти выводы вряд ли можно назвать оригинальными, так как все эти тезисы повторяют идеи, давно сформулированные как в критических (эссе О’Догерти 1976 г.), так и в академических текстах (монография де Оливейры, Оксли, Петри и Арчера 1994 г.).

В том же 2009 г. была издана другая книга – «Инсталляция: между картиной и сценой»[66] датского историка искусства А. Р. Петерсен, в которой также ставится цель теоретического осмысления инсталляции (на английском языке книга опубликована в 2015 г.)[67]. Одна из самых сильных сторон данной работы, на наш взгляд, – это детальный анализ того, что Петерсен называет дискурсом об инсталляции: автор прослеживает, как артикулировалось появление новой художественной практики второй половины ХX века в исторических и критических текстах. Два раздела книги Петерсен посвящены тому, какую роль в практике инсталляции играют категории пространства и времени. Дискурс и проблематика инсталляции в этом труде анализируются параллельно с дискурсом и проблематикой перформанса, которому посвящено несколько отдельных глав книги, что позволяет наметить точки взаимовлияния и схождения этих двух практик, что особенно актуально для периода 1960–1970‐х гг., когда многие ведущие художники работали в равной мере с обоими жанрами. В целом текст Петерсен можно охарактеризовать как фундаментальный труд, обобщающий опыт осмысления инсталляции, накопленный к настоящему моменту, и организованный не по хронологическому, но по тематически-концептуальному принципу.

Нельзя не отметить, что несмотря на то что книга Петерсен учитывает почти все значимые тексты дискурса об инсталляции, главным вопросом, который пронизывает этот труд, остается вопрос «Что такое инсталляция?». Центральная идея данной книги заключается в том, что наиболее продуктивно рассматривать инсталляцию как переходную (passage) практику, которая разворачивается на пересечении различных сфер и работает с границами между ними: сюда включается и представление об инсталляции как интермедиальной практике, и проблема границы между художественным пространством произведения и пространством, которое относится к зрителю, изучающему это произведение изнутри, и многие другие аспекты.

Необходимо упомянуть и труд Б. Ферриани и М. Пульезе «Эфемерные памятники: история и консервация инсталляций» (издана в 2009 г. на итальянском и в 2013 г. на английском)[68]. Эта книга является результатом итальянского проекта по консервации инсталляций DIC – Documentare Installazioni Complesse («Документация сложных инсталляций»), осуществленного в 2006–2008 гг. с участием пяти итальянских институций: миланского Музея Новеченто, Национального музея искусств XXI века (MAXXI) в Риме, музея MART в Роверето, а также Коллекции Пегги Гуггенхайм и Фонда Пино в Венеции. Авторы книги, М. Пульезе и Б. Ферриани, являются известными специалистами по консервации памятников современного искусства и руководителями данного проекта. В книге Пульезе и Ферриани замечают, что инсталляции представляют собой наиболее проблематичный в обращении для музеев тип произведений, но в то же время и наиболее интересный для публики. Половина книги посвящена опыту документации шести сложных многосоставных инсталляций, выбранных специалистами проекта, – работ А. Бродского, Б. Виолы, М. Мерца, М. Барни, Р. Штингеля и Ф. Веста, А. Кифера. Статьи итальянских специалистов, включенные в издание, касаются различных проблем музейного приобретения, хранения, консервации, воссоздания инсталляций: жанровой специфике инсталляции и видеоинсталляции, использованию различных техник документации инсталляций, роли интервью с художником в процессе консервации произведения и учета всех материальных и смысловых аспектов работы. Во вступительных же статьях ставится цель подчеркнуть роль итальянских художников в становлении и развитии инсталляции, что обусловило подробный анализ творчества итальянских футуристов, пространственных работ Л. Фонтаны, произведений арте повера, первых итальянских выставок инсталляции 1960‐х гг. и пр. Один из вводных текстов был написан специально для данного издания Дж. Челантом, который уделял особое внимание итальянским художникам еще в первых своих текстах об инсталляции 1970‐х гг.

Появление такого труда, как книга Ферриани и Пульезе, в очередной раз свидетельствует о том, что инсталляция, которая в момент своего становления характеризовалась как маргинальная, институционально-критическая, эфемерная практика, к настоящему моменту стала конвенциональным жанром, и, более того, уже накоплен определенный опыт ее музеефикации и анализа с позиций сохранения и консервации музейных предметов.

***

Пожалуй, единственная книга отечественного автора, которая оказала заметное влияние на западные тексты по инсталляции, – это программный труд И. Кабакова «О „тотальной“ инсталляции»[69]. Это соответствует роли, которую Кабаков сыграл в развитии этого жанра на международной художественной сцене, особенно в 1990‐х гг., и его мировому признанию в качестве одного из наиболее важных художников, работавших с инсталляцией. Издание «О „тотальной“ инсталляции» представляет собой запись пятнадцати лекций, прочитанных Кабаковым в Художественной школе во Франкфурте-на-Майне в 1992 г., с небольшим более поздним «послесловием» – «Вступлением к общей теории инсталляции». Главная ценность книги Кабакова, на наш взгляд, в том, что он, сочетая роли художника-практика и художника-теоретика, сумел точно сформулировать многие ключевые черты инсталляции, исходя из своего опыта и практически не прибегая к ссылкам на критические и теоретические труды: сюда можно отнести его интерпретацию «театральности» инсталляции[70], ее интермедиального пространственно-временного характера, некоторых аспектов переживания инсталляции «всем телом»[71], роли объектов и пространства в инсталляции. Среди факторов, определивших контекст возникновения инсталляции как практики, Кабаков выделяет следующие: изменение отношений «центр – периферия», кризис живописи и картины, коммерциализация искусства, постмодернистское «всесмешение языков и смыслов», направлений и стилей, противоречие между национальным и интернациональным компонентом в искусстве, превалирование индивидуального творческого метода над групповым, наконец, ситуация «принципиального неразличения сфер искусства и жизни»[72]. Особое внимание следует обратить на то, что инсталляцию Кабаков считает практикой, наследующей живописи и картине. Живопись для Кабакова, как и для многих зарубежных художников 1960–1970‐х гг., предстает истощенным искусством:

…по всей вероятности, исчерпаны внутренние возможности развития этого жанра [картины], и он на наших глазах превратился из «модели мира», чем он был когда-то, в «предмет», который режут, поливают краской, переворачивают лицом к стене, набивают на него все что попало[73].

Нельзя не отметить, что эти рассуждения Кабакова в высшей степени созвучны проблематике, заявленной в «Искусстве и объектности» М. Фрида. Инсталляция, по утверждению Кабакова, – это «дочь живописи»[74], четвертый великий период в истории искусства после периодов главенства фрески, иконы и картины: инсталляция, так же как и традиционная живопись, стремится создать иллюзию пространства, воплощая «полный универсум, полную, завершенную в себе модель мира»[75]. Завершая рассмотрение «О „тотальной“ инсталляции», заметим, что сильное влияние теории инсталляции Кабакова обнаруживает и ряд посвященных инсталляции статей философа Б. Гройса[76].

Большую ценность с точки зрения истории отечественной инсталляции представляет глава из книги М. Мастерковой-Тупицыной «Авангардное московское искусство 1922–1992» (Moscow Vanguard Art 1922–1992), название которой можно перевести как «Появление инсталляции»[77]. В данном тексте предпринята попытка очертить процесс возникновения инсталляции в неофициальном советском искусстве и проанализированы многие ключевые памятники, подготовившие становление новой практики и, собственно, ставшие ее первыми произведениями: «Дверь» В. Янкилевского, альбомы И. Кабакова, «Рай» В. Комара и А. Меламида, «Окна» И. Чуйкова, квартирные выставки АПТАРТа, первые инсталляции И. Наховой и И. Кабакова. Мастеркова-Тупицына связывает появление новой практики с социальными и культурными условиями существования нонконформистов в 1970–1980‐е гг., рассматривая произведения в рамках проблематики входа – выхода – безвыходности, исключенности их авторов из культурного процесса, а также уделяя внимание роли мастерской как места показа и обсуждения работ и альтернативной выставочной площадки. В то же время статья Мастерковой-Тупицыной остается историческим очерком, в котором не ставится цель концептуального или теоретического осмысления инсталляции и, главное, не поднимается вопрос о том, что такое инсталляция, будто бы это представляется автору чем-то самоочевидным – несмотря на то что данный вопрос особенно актуален в связи с тем периодом и материалом, которому посвящен этот текст.

В свете того, что глава из книги Мастерковой-Тупицыной является, возможно, единственным академическим текстом сугубо по истории отечественной инсталляции, при изучении ее исследователю приходится намного более активно обращаться к источникам, чем в случае с западным материалом. В частности, Глава 3 настоящего труда была написана с опорой на широкий ряд документов из Архива Музея современного искусства «Гараж». Помимо этого, нам удалось взять ряд интервью и комментариев у В. Захарова, В. Комара, И. Наховой, Н. Абалаковой, О. Кулика, А. Монастырского, С. Обуховой, Н. Паниткова[78], за что мы искренне признательны всем участникам.

Дискурс об инсталляции

Если воспользоваться методом, предложенным для этого датской исследовательницей инсталляции Анне Ринг Петерсен[79], то выходившие начиная с 1960‐х гг. критические и академические тексты, тексты художников, а также выставки инсталляций и их каталоги можно воспринять как дискурс об инсталляции. В своем труде Петерсен пользуется для этого понятиями, сформулированными дискурс-теоретиками Э. Лакло, Ш. Муфф и Н. Фэркло. Опираясь на труд Петерсен, мы применим эту оптику и для избранной нами темы. Поскольку в нашем исследовании мы сосредоточиваемся на процессе становления жанра – на ситуации возникновения, «текучести», «неоформленности» нового явления, – именно такой подход позволяет проследить в том числе дискурсивное становление инсталляции и выяснить, как дискурс способствовал осмыслению нового жанра и формулированию его характерных черт. Ведь дискурсы, по определению М. Фуко, – это «практики, систематически формирующие те объекты, о которых они говорят»[80]. Это тем более актуально, что инсталляция – крайне распространенная, аморфная и особо многогранная художественная практика, которой трудно дать определение (к чему мы еще вернемся далее).

Возникновение дискурса об инсталляции

Прежде всего, необходимо затронуть собственно проблему возникновения дискурса об инсталляции. В связи с этим важно напомнить, что составляло идейный фон этого процесса.

На момент зарождения этого жанра и дискурса о нем – 1950‐е и начало 1960‐х гг. – приходится триумф живописи абстрактного экспрессионизма и «высокого модернизма». В 1960 г. ведущий американский критик этого периода, апологет абстрактного экспрессионизма К. Гринберг опубликовал текст «Модернистская живопись», в котором развил идеи своих более ранних текстов «Авангард и китч» (1936) и «К новейшему Лаокоону» (1940) и выступил сторонником «чистоты» и самоограничения искусств и четких границ между ними, что, по его мысли, должно было обеспечить эстетическую автономию модернистского искусства. В «Модернистской живописи» Гринберг в наиболее законченном виде изложил свою формалистическую концепцию медиума, согласно которой под медиумом понималась «сфера компетенции» каждого отдельного вида искусства, которую искусства должны были сузить, отказавшись от всего внеположного этой «сфере компетенции» – в первую очередь, от всего присущего медиуму других искусств, – чтобы упрочить свою власть над ней[81]. Таким образом, основополагающей чертой модернизма как явления, по мнению Гринберга, была самокритичность[82]. К примеру, медиум живописи был сопряжен для Гринберга, прежде всего, с плоскостью холста, на который нанесены краски[83], так как это единственное, что – для Гринберга – отличает живопись от других искусств. Ключевое значение имело и то, что «чистая» живопись, по Гринбергу, должна была стремиться к «чистой оптичности», то есть должна апеллировать только к зрительному восприятию[84]. Высшей точкой развития тенденции к очищению авангардной живописи Гринберг считал искусство абстрактного экспрессионизма.

Аналогично идеал эстетической автономии, то есть полной независимости от контекста, места показа и внешних условий, был сформулирован в текстах модернистских критиков и по отношению к скульптуре. Уже Д. А. Канвейлер – один из влиятельных галеристов первой половины ХX века, известный своими текстами о кубизме, – в работе «Суть скульптуры» 1920 г. писал[85]:

Настоящая круглая скульптура… должна быть такой, чтобы ее можно было поместить куда угодно, чтобы она могла вступить в отношения с любыми другими объектами. <…> Скульптура должна гордо возвышаться в пространстве. Она не должна бояться соседства в поле зрения зрителя с другими объектами. Ее независимое существование должно быть настолько художественно убедительным, чтобы она победоносно возвышалась, несмотря ни на что. Независимое существование[86] – это то, к чему нужно стремиться скульптуре.

Заметим, что иногда можно встретить точку зрения, согласно которой дискурс об инсталляции возникает, отмежевываясь от дискурса о скульптуре[87], что обычно подкрепляется эссе Р. Краусс «Скульптура в расширенном поле» 1978 г.[88] В этом тексте Краусс стремится описать инсталляционные работы и произведения ленд-арта 1960–1970‐х гг., пользуясь структуралистской системой оппозиций «ландшафт – не-ландшафт – архитектура – не-архитектура», что приводит ее к введению трех новых терминов, которые дополняют старое понятие скульптуры: «маркированные места», «конструкция на месте» и «аксиоматические структуры». Не только Краусс, но и некоторые другие авторы 1960–1970‐х гг. использовали по отношению к инсталляционному материалу слово «скульптура»[89]. Скульптура, как искусство трехмерных тел, которые при экспонировании тем или иным способом размещаются в пространстве, действительно сближается с инсталляцией. Со скульптурной традицией инсталляцию связывает и минимализм, многие представители которого (например, Р. Моррис[90], К. Андре) мыслили себя как скульпторы. Исследователь скульптуры А. Поттс обращает внимание и на то, что некоторые черты инсталляции как практики можно обнаружить в скульптуре неоклассицизма, которая, во-первых, рассчитана на постоянное переключение зрительского восприятия от сфокусированного к рассеянному, что может мешать восприятию скульптуры как цельного, «мгновенно схватываемого» объекта; во-вторых, сочетает открытость зрителю, намеренную «самопрезентацию» с ощущением отчужденности; в-третьих, неоклассицистическая скульптура, вкупе с присущими ей приемами экспонирования, особым драматургическим образом выстраивает процесс активного зрительского восприятия[91]. Однако, как справедливо отмечает А. Р. Петерсен[92], слово «скульптура» использовалось в ряде текстов 1960–1970‐х гг. по отношению к инсталляции за неимением лучшего слова, что осознавали и сами авторы – об этом свидетельствуют попытки назвать инсталляционные произведения «новой» скульптурой, отделив их от «старой» скульптуры.

Мы полагаем, что для становления дискурса об инсталляции – и инсталляции как практики – принципиальное значение имело другое: не кажущаяся близость к скульптуре, но разрыв с модернистскими медиумами, прежде всего – с живописью, но и скульптурой как видами искусства, предполагающими создание произведений-объектов, наблюдаемых зрителем со стороны, легко перемещаемых и продаваемых. Тенденция к противопоставлению нового явления – инсталляции – модернистской живописи и скульптуре прослеживается в целом ряде ранних текстов об инсталляции, в которых новая практика называется по-разному – «энвайронментом» (Капроу), «театральным» искусством (Фрид), «искусством, формирующим пространство и среду» (Лихт), «искусством, связанным со средой» (Челант). В свете той роли, которую с самого начала играла в дискурсе об инсталляции критика гринбергианской «чистой оптичности» и «оптически-визуальной монополии» (Челант) – то есть критика того направления развития, которое приняла живопись как наиболее экспериментальное искусство модернизма (Капроу), – необходимо подчеркнуть именно «анти-живописный» характер дискурса об инсталляции. Этим объясняется и критика центральной перспективы, которая встречается в ряде текстов[93]. Таким образом, действительно можно в какой-то мере говорить о смене парадигмы – от живописной к инсталляционной, о чем пишет в «О „тотальной“ инсталляции» И. Кабаков[94]. В связи с этим метафору «вхождения в картину», которая нередко используется при анализе инсталляции в отечественных текстах[95], наиболее правильно, на наш взгляд, воспринимать в контексте именно этой смены парадигмы, в контексте отказа от живописи и разрушения ее станковых «оков».

Впрочем, сопоставление с традиционными видами искусства не должно рассматриваться как единственный и решающий фактор, так как определение инсталляции сугубо через понятия скульптуры и живописи приближается к «историцизму», суть которого в том, чтобы «уменьшить эффект новизны и стереть различия» между старым и новым[96].

Три основных подхода в дискурсе об инсталляции

С точки зрения дискурс-анализа, с точки зрения того, как говорится об инсталляции, в истории осмысления этого жанра А. Р. Петерсен предлагает выделять три основные позиции: «феноменологическую», «контекстуалистскую» и «перформативную»/«рецептивную»[97]. Это разделение представляется нам весьма удачным. При этом вряд ли можно найти текст, в котором используется только лишь один подход в чистом виде; однако большинство текстов тяготеет к тому или иному направлению в зависимости от оптики анализа инсталляции. Но три этих подхода не образуют три четко сменяющих друг друга «стадии» или «ступени эволюции» в дискурсе об инсталляции, и появление каждой новой позиции не отменяло возможность анализа инсталляции с использованием предшествующего подхода.

Наиболее ранние тексты – «Искусство и объектность» М. Фрида и каталожный текст Spaces Дж. Лихт 1960‐х гг. – могут быть отнесены к «феноменологическому» подходу. Он был в значительной мере вдохновлен трудами М. Мерло-Понти, переведенными в 1960‐х гг. на английский язык, такими как «Феноменология восприятия» (1945 г., английское издание 1962 г.), «Сомнения Сезанна» и «Око и дух» (оба изданы на английском к 1964 г.). В 1960‐х гг. влияние феноменологии Мерло-Понти на англо-американский художественный мир было столь велико, что исследователь скульптуры А. Поттс пишет о «феноменологическом повороте» применительно к критике этого десятилетия[98]. Мерло-Понти предложил новое понимание зрения не как действия, самостоятельно производимого бесплотным глазом, но зависимого от тела, которое видит и движется в окружающем его мире: «Мое тело, способное к передвижению, ведет учет видимого мира, причастно ему, именно поэтому я и могу управлять им в среде видимого. С другой стороны, верно также, что видение, зрение зависимо от движения»[99]. Представление о взаимосвязи видящего и видимого, «чувствующего и чувствуемого»[100] было созвучно переосмыслению художественного произведения в минимализме, пост-минимализме и инсталляции: произведение перестало быть изолированным и автономным и стало объектом, пребывающим в одном пространстве со зрителем.

Тем не менее представляется, что ведущие художники 1960‐х гг. – Д. Джадд, Р. Моррис, К. Андре, Р. Серра – вряд ли читали тексты Мерло-Понти, несмотря на разительное сходство между направлением их творческого поиска и идеями философа. Непосредственное влияние феноменологии испытали не художники, но критики 1960‐х гг. – прежде всего Майкл Фрид и Розалинда Краусс[101]. Однако речь идет не о непосредственном использовании феноменологических приемов для анализа произведений современного искусства, но об общей феноменологической парадигме, которая предполагает, что зрение и восприятие – это процессы, связанные с телом, а объект и субъект восприятия взаимосвязаны. Именно эта базовая предпосылка определила акценты в анализе инсталляций в текстах Фрида и Лихт.

Характерный для 1960‐х гг. интерес к феноменологии Мерло-Понти и к телесному измерению эстетического опыта к концу десятилетия сменился интересом к структурализму и постструктурализму. Как показали феминистские и постструктуралистские теории, субъект восприятия вовсе не является нейтральным, как это предполагалось в философии Мерло-Понти, но имеет гендерную, расовую, социально-экономическую принадлежность[102]. Кроме того, феноменология ассоциировалась на рубеже 1960–1970‐х гг. с аполитической либеральной позицией[103], что казалось несовременным на фоне подъема социальной и институциональной критики в искусстве этого периода. Это отразилось и на том, какой вектор приняло осмысление инсталляции. В рамках постструктуралистской парадигмы возникает вторая позиция дискурса об инсталляции – «контекстуалистская», важнейшими текстами которой являются «Внутри белого куба. Идеология галерейного пространства» Б. О’Догерти (1976) и «Среда/искусство: от футуризма до боди-арта» Дж. Челанта (1977). Так, внимание к «обрамлению» и окружению художественного произведения («раме, постаменту, стенам, полу, месту расположения», как писал Челант), его внешним условиям бытования и связям с тем, что внеположно ему, можно соотнести со связью эргона и парергона – понятиями философии Ж. Деррида. Парергон,

не являясь ни произведением (эргон), не стоя ни вне его, ни внутри, ни снаружи, ни над, ни под <…> смешивает любые оппозиции, но не остается неопределенным, открывая дорогу произведению. Он не просто окружает его. Он устанавливает инстанции рамы, названия, подписи, легенды и т. д…[104]

Таким образом, парергон является не частью произведения, но внешним дополнением, которое существенно влияет на «внутреннее» в произведении, что особенно характерно для инсталляции как практики. Помимо этого, отметим, что центральной фигурой для понимания инсталляции в работах контекстуалистского направления (особенно у О’Догерти) выступает М. Дюшан: инсталляция воспринимается как постдюшановская практика, как пространственная форма реди-мейда (spatialization of the ready-made)[105], которая «инсталлирует все то, что обычно циркулирует в нашей цивилизации: объекты, тексты, фильмы и т. п.»[106]. Соответственно, согласно этому подходу, на первый план в проблемном поле инсталляции выходит проблема границы между искусством и не-искусством.

Как отмечает Э. Фишер-Лихте, представление о культуре как тексте, характерное для постструктуралистской философии, в 1990‐х гг. сменилось новой парадигмой, которую можно было бы обозначить следующим образом: «культура как перформанс». Если в модели «культура как текст» культура и различные ее явления понимались как знаковые структуры или системы, которые можно было интерпретировать, используя лингвистические и семиотические модели текстуального анализа, то в модели «культура как перформанс» акцент сместился на действия, процессы производства, создания, делания, процессы обмена и трансформации, а также на культурные события, которые появляются в результате этих процессов[107]. Соответственно, в фокусе внимания оказывается не коммуникативная функция текста или произведения, но процесс участия, получения опыта и взаимодействия с ним. Именно эта оптика применяется в ключевых трудах по инсталляции 2000‐х гг.: монографиях «Эстетика инсталляции» Ю. Ребентиш и «Инсталляция: критическая история» К. Бишоп, которые относятся к третьему направлению дискурса об инсталляции – «рецептивному» или, собственно, «перформативному».

Таким образом, дискурс об инсталляции развивался параллельно и в некотором роде синхронно с основными тенденциями в философии и гуманитарной мысли ХX века, следуя трем ее главным «поворотам»: феноменологическому, лингвистическому и перформативному.

Проблема определения инсталляции

Помимо прочего, при анализе текстов об инсталляции обращает на себя внимание еще один аспект, главная проблема любого исследования инсталляции – проблема определения, очерчивания границ этого явления, обусловленная характером и обширностью художественного материала. Определение инсталляции вырабатывается в каждом новом труде исходя из поставленных целей и задач и отражает исследовательскую оптику авторов. В настоящем разделе мы рассмотрим проблему определения и некоторые пути ее решения, намеченные в наиболее важных трудах по инсталляции: работах де Оливейры, Райсс, Бишоп, Ребентиш, Петерсен, Садерберг и других исследователей.

Тезис о том, что инсталляция трудно поддается определению или даже в принципе ускользает от любых устойчивых категорий[108], сам по себе стал в литературе совершенно расхожим. Характерно, что даже труд «О „тотальной“ инсталляции» И. Кабакова, одного из главных художников, работающих с инсталляцией, причем художника-теоретика, открывается фразами: «Исчерпывающий ответ на то, что такое инсталляция, я дать не могу. Я в сущности не знаю, что такое инсталляция, хотя занимаюсь ею уже много лет с огромным энтузиазмом и увлечением»[109]. Действительно, большинство авторов признают, что исчерпывающую и окончательную дефиницию выработать невозможно. Майкл Арчер определяет инсталляцию как «такой тип художественного производства, который концентрируется не на одном объекте, а на отношениях между множеством элементов или на взаимодействии между вещами и их контекстом»[110]. К примеру, инсталляция американского художника Уолтера де Мария «Серия 5-7-9» (The 5-7-9 Series) состоит из 27 элементов, каждый из которых представляет собой три стальных бруска, укрепленных на гранитной подставке. Все бруски имеют пять, семь или девять граней и сгруппированы всеми возможными способами: один ряд инсталляции состоит из «базовых» комбинаций (5-7-9, 5-9-7 и т. д.), второй – из «симметричных» (5-7-5, 5-9-5 и т. д.), третий – из «асимметричных» (5-5-7, 5-5-9 и т. д.). Каждый элемент этой инсталляции не является самостоятельной скульптурой, и зритель может оценить математическую и геометрическую вариативность отдельных частей только при соотнесении с остальными, что происходит при движении сквозь их ряды.

Джули Райсс замечает:

Инсталляция может быть абстрактной или что-то изображать, она может иметь четкую драматургию или предоставлять зрителю свободу. В инсталляцию могут включаться какие-либо предметы, а может не быть никаких предметов вообще[111].

При этом в инсталляции возникают «взаимоотношения между зрителем и произведением, произведением и пространством, пространством и зрителем». Создавая инсталляцию, художник работает с пространством отведенного ему помещения – пространством достаточно большим, чтобы в него можно было войти, – как с «единой ситуацией». Присутствие зрителя, пишет Райсс, в некотором смысле является необходимым для «завершения» инсталляции[112]. Клэр Бишоп дает следующую дефиницию:

Инсталляция – это произведение, в которое зритель может войти физически и которое часто описывается как «театральное», «погружающее в себя» (immersive) или «создающее особенный опыт» (experiential)[113].

Для характеристики инсталляции часто употребляются такие понятия, как «интермедиальность», «гибридность»[114] или «mixed media»[115]. По замечанию Эллен Хэнди, «представление о том, что устоявшиеся категории неприменимы к инсталляции, неотъемлемо для этого вида искусства»[116]. В связи с этим проблематичным представляется применение к инсталляции таких распространенных категорий, как жанр и медиум, как в области искусствознания, так и в media studies[117]. В литературе по инсталляции встречаются оба термина, и многие авторы используют понятия «жанр»[118] или «медиум»[119] по отношению к инсталляции без оговорок, не комментируя проблематичность такого словоупотребления. С чем связана эта проблематичность? Прежде всего, она обусловлена тем контекстом, в котором исторически возникла инсталляция в западном искусстве. Как уже отмечалось, почву для становления инсталляции подготовили новые течения и виды искусства 1960‐х годов – минимализм, энвайронмент, хеппенинг, ассамбляж, – которые появились как реакция на формалистический «высокий модернизм» и в которых декларировалась смерть старых искусств и отказ от разделения на медиумы и жанры. Именно эти импульсы сформировали инсталляцию как художественную практику в момент ее становления. Соответственно, понятия «медиум» и «жанр» несут ассоциации с явлениями, противодействие которым и способствовало возникновению инсталляции.

«Медиум»

Обратимся вначале к понятию медиума. В критике и теории искусства под медиумом обычно подразумевается отдельный вид искусства, такой как живопись, скульптура, архитектура, фотография, литература и т. д.[120] Неоднозначность в применении термина «медиум» к инсталляции связана с тем, что в искусствознании этот термин до сих пор несет ассоциации с некогда влиятельной формалистической концепцией медиума, которая была предложена американским критиком Клементом Гринбергом и которую мы рассматривали выше. Неудивительно, что инсталляция, зародившаяся как реакция на «высокий модернизм», апологетом которого был Гринберг, противится медиум-специфичному подходу и не является медиумом с модернистской формалистической точки зрения. Вероятно, именно это имеют в виду исследователи, когда утверждают, что попытки определить инсталляцию только с помощью понятия «медиум» обречены на провал[121]. Инсталляции могут быть созданы из любых материалов и иметь различное пространственное устройство, а также могут включать в себя произведения, казалось бы, других медиумов: живопись, музыку, скульптуры, тексты, – которые оказываются подчинены общему строю инсталляции. Инсталляция воздействует на разные каналы восприятия, давая пищу не только для зрения, но и для телесного освоения своего пространства, и для слуха, осязания, обоняния и пр. Кроме того, концепция медиума у Гринберга и у Майкла Фрида неразрывно связана с их представлением о существовании «чистых» искусств – живописи, скульптуры и т. д. – с четкими границами между ними, в то время как инсталляция, как и минимализм, ассамбляж, энвайронмент, хеппенинг, относится к интермедиальным явлениям[122]. В свете распространения этих новых направлений в искусстве начиная с 1960‐х годов гринбергианские представления о «чистоте медиума» и «чистой оптичности» утратили лидирующие позиции в арт-критике и теории. Как пишет У. Дж. Т. Митчелл, «с точки зрения истории искусства после наступления постмодернизма стало ясно, что события последних пятидесяти лет решительно развенчали любую иллюзию чисто визуального искусства. Инсталляции, произведения, созданные в смешанной технике, перформанс, концептуализм, сайт-специфичное искусство, минимализм, а также столь часто упоминаемый возврат к картине превратили чистую оптичность в призрак, стремительно удаляющийся от нас в зеркале заднего вида»[123].

«Интермедиальность»

В связи с этим необходимо сделать небольшое отступление по поводу широко употребимого по отношению к инсталляции понятия интермедиальности. Это понятие, столь актуальное в период становления жанра, в последние годы подверглось определенной критике. Дело в том, что слово intermedium использовалось в 1960‐х гг. для описания искусства, которое порывало с «чистыми» модернистскими медиумами, то есть с господствовавшей на тот момент парадигмой. В этой связи одним из важнейших источников является текст Intermedia, написанный в 1965 году участником движения «Флюксус» Диком Хиггинсом[124]. В эссе Хиггинса утверждается, что лучшие современные работы создаются «между медиумами». По мнению Хиггинса, разделение на отдельные медиумы возникло в эпоху Ренессанса, что соответствовало феодальному социальному мышлению этого периода и существовавшему разделению на сословия[125]. Хиггинс выражает уверенность в скором установлении бесклассового общества, то есть общества, в котором совершенно неуместно любое жесткое разделение на категории, что должно найти отражение и в искусстве. Картины представляются Хиггинсу «дорогими, сделанными вручную объектами, предназначенными для украшения домов состоятельных людей»[126] и, что важно, не позволяющими зрителю вести с ними диалог и взаимодействовать. Хиггинс язвительно отзывается об институциональных механизмах продажи «чистой» живописи – совместной работе критиков, кураторов, галерей. Он замечает с иронией, что живопись (как наиболее важный модернистский медиум) занимает позицию «государство – это я», которая, тем не менее, скоро сменится ситуацией «после нас хоть потоп», и, если бы деятели мира «Высокого искусства» были лучше осведомлены, они бы поняли, что потоп уже начался.

Так на смену логике разделения и разграничивания приходит логика «потопа», потока (Fluxus), неразрывности и связности[127], проявляющая себя в различных практиках и направлениях искусства, которые Хиггинс называет интермедиальными (intermedia). Хиггинс определяет область интермедиального как неизведанную территорию, которая располагается между известными медиумами, не регулируется правилами и которую легче определить исходя из того, чем она не является, чем через то, чем она является. В одной из более поздних публикаций Хиггинс дополнил текст 1965 г. схемой, на которой свел воедино интермедиальные явления 1960‐х: конкретную поэзию, концептуальное искусство, хеппенинг, перформанс, собственно «Флюксус» и другие[128].

Однако, как было сказано, с 1960‐х гг. понятие медиума было серьезно переосмыслено, и гринбергианские представления о специфичных медиумах и «чистой оптичности» оказались устаревшими, в первую очередь благодаря повсеместному распространению интермедиальных практик. В современных media studies утвердилось мнение, что не существует «чистых» художественных медиумов, которые апеллируют лишь к одному каналу восприятия, но все медиумы в определенной степени «смешанные», то есть задействуют несколько каналов восприятия[129]. В связи с этим понятие интермедиальности, в самой этимологии которого заложено представление о старой парадигме, об интермедиальных феноменах, существующих между четкими границами чистых медиумов, может показаться анахроническим[130]. Тем не менее, признавая некоторую неоднозначность использования этого термина для характеристики современного материала начала XXI века, мы в дальнейшем будем использовать понятие «интермедиальность», так как в настоящем исследовании мы сосредоточиваемся именно на процессе становления инсталляции как практики в 1960–1970‐х гг., а для этого периода понятие интермедиальности играет ключевую роль. Кроме того, это понятие представляется удачным, так как указывает на то, что инсталляция, с одной стороны, отмежевывается от живописи, скульптуры, «чистых» модернистских медиумов, а с другой стороны, может свободно заимствовать материалы и приемы любых других медиа или приближаться к границе между искусством и не-искусством. Это довольно точно характеризует инсталляцию как практику, которой весьма трудно дать независимое качественное определение, в результате чего она зачастую определяется через что-то другое.

Несмотря на произошедшее переосмысление понятия «медиум», представление о том, что оно подразумевает некую общую материальную основу произведений, относящихся к одному виду искусства, по-прежнему актуально[131]. Так как сами элементы инсталляции могут состоять из любых материалов, философ Борис Гройс выдвинул предположение, что медиальной основой инсталляции следует считать пространство, которое разворачивается между ее элементами:

Физической основой медиума инсталляции является само пространство. Данное обстоятельство не означает тем не менее имматериальности инсталляции. Напротив, инсталляция материальна par excellence в силу своих физических характеристик: протяженность в пространстве является главным признаком материальности[132].

Выдвинутый Гройсом тезис находится в русле неоднократно высказывавшихся наблюдений о том, что пространство является главным пластическим материалом инсталляции[133]. Позиция Гройса представляется продуктивной, так как она исключает возможность узкого, специфического понимания медиума как связанного лишь с одним каналом восприятия, – понимания, которое делает определение инсталляции через понятие «медиум» невозможным.

«Жанр»

Далее, нам бы хотелось обратиться к анализу понятия «жанр». Аналогично использование этого термина по отношению к инсталляции может вызвать нежелательные ассоциации с традиционным его значением, например, в живописи. Как известно, иерархия жанров появляется в XVII веке во Французской академии, и в тот же период в Голландии возникает художественный рынок, с чем связана специализация мастеров по жанрам. И в том и в другом случае основой жанровой классификации – историческая живопись, портрет, жанровая сцена, пейзаж, натюрморт – становится сюжет: то, что изображено. Однако, во-первых, этот принцип неприменим к тем видам и направлениям искусства XX–XXI веков, которые переносят акцент с репрезентации на «презентацию», стремясь не изображать (represent) пространство, фигуры, цвет, свет и т. д., но напрямую представлять (present) все это зрителю. Во-вторых, в западном искусствознании существует критика понятия жанра именно из‐за того, что оно подразумевает неизменный набор сущностных черт, имманентных каждому жанру[134]. Тем не менее изучение инсталляции может принимать и форму жанрового анализа, при условии переосмысления понятия жанра, как показала в своем труде А. Р. Петерсен. Она предлагает воспринимать жанры как конвенциональные явления, обусловленные социокультурными правилами или традициями, которые подвержены изменению[135]. Таким образом, анализ инсталляции как жанра может подразумевать выявление общего в стратегиях, средствах и композиционных принципах, которые использовались и используются художниками начиная с момента появления инсталляции в мировом искусстве и до сих пор, но не поиск вечных и неизменных жанровых черт. Анне Ринг Петерсен выделяет три главные особенности инсталляции как жанра. Во-первых, инсталляции актуализируют, активно задействуют пространство и контекст. Прежде всего, речь идет о пространственных характеристиках помещения, в котором инсталляция выставлена и с которым непосредственно работает художник. Кроме этого, так как чаще всего инсталляция существует столько, сколько длится выставка (если это не работа из постоянной экспозиции музея), она чувствительна к контексту, в котором выставлена и в котором в целом существует искусство: существенное значение приобретают отношения между работой и конкретным пространством, местом и временем ее экспонирования. Иными словами, речь идет о сайт-специфичности инсталляции. Во-вторых, помимо пространственного аспекта, инсталляции обладают временны́м качеством, «длительностью» в терминологии М. Фрида: инсталляцию физически невозможно охватить взглядом во всей полноте и с одной точки обзора. Третья особенность инсталляции для Петерсен заключается в том, что художественное пространство в ней одновременно является и пространством зрителя, который физически оказывается внутри работы. Это отличается от модели восприятия скульптуры и живописи, которые зритель воспринимает со стороны и художественное пространство которых зачастую отделено от окружающего пространства постаментом или рамой. Инсталляция заостряет внимание на телесном, а не только зрительном восприятии своего пространства, что, вслед за Петерсен, можно назвать феноменологическим аспектом инсталляции[136].

Предложенная Петерсен дефиниция достаточно гибка и не является традиционным узким определением, которое сводит жанр к нескольким неизменным тематическим свойствам. Однако нерешенной остается другая важнейшая проблема, связанная с жанром, – проблема классификационная, таксономическая. Традиционное представление о жанре всегда предполагает указание на целое, то есть на то искусство (вид искусства, медиум), частью которого является жанр: можно говорить о жанре чего-то – живописи, скульптуры. Но жанром чего может являться инсталляция? Если она является жанром современного искусства, то как соотнести это с тем, что ее можно назвать и медиумом современного искусства, как было показано выше?

В целом представляется, что с изложенными оговорками можно использовать и термин «медиум», и термин «жанр», что принято и в настоящем исследовании. На данном этапе вряд ли возможно однозначно разрешить проблему применения этих терминов к инсталляции. Как замечает британский философ Питер Осборн, «проблема категоризации… это вполне реальная – иными словами, актуальная, нерешенная – критическая проблема. Во многом она и является главной проблемой современной арт-критики»[137].

«Практика»

Следует отметить, что, помимо терминов «медиум» и «жанр», по отношению к инсталляции употребляется и более удачное понятие – «практика»[138]. Это слово появляется в литературе довольно рано, например, в заголовке статьи Роузли Голдберг «Пространство как практика» (Space as Praxis) 1975 года[139]. Понятие «практика» имеет процессуальный аспект и позволяет подчеркнуть, что инсталляция, по сути, находится посредине между выставкой и особым типом художественного производства, что приводит к смысловому, а не только формальному пересечению собственно произведения, процесса его создания и акта его показа, так как чаще всего инсталляция существует столько, сколько длится выставка. Одним из лучших примеров этому, на наш взгляд, служит серия масштабных сайт-специфичных инсталляций Кристо и Жанны-Клод, для которых они упаковывали архитектурные объекты: Музей современного искусства Чикаго, здание Рейхстага и многие другие. Работа над подобным проектом могла занимать годы: Кристо и Жанна-Клод создавали подготовительные рисунки, которые затем продавали, чтобы получить деньги на дальнейшую работу, которая состояла в немалой степени из преодоления бюрократических препятствий: художникам приходилось договариваться с пожарными инспекторами, согласовывать проект с городскими властями и комитетами по градостроительству[140]. Так, для того чтобы согласовать упаковку здания Рейхстага, понадобилось 24 года и переговоры с шестью президентами[141]. Как метко заметил критик Брайан О’Догерти, Кристо и Жанна-Клод подвергают пародии корпоративную структуру:

Пишутся планы, заказываются экологические экспертизы, приглашаются к дискуссии противники… Затем наступает черед монтажа, порой обнаруживающего некомпетентность подрядчиков и пробуксовку всякого рода американских ноу-хау. Наконец, работа закончена и ждет скорой разборки[142].

Все упакованные объекты просуществовали в таком виде не более нескольких недель, а затем вернулись к исходному состоянию. Иными словами, значение проектов этой серии не сводится к итоговому упакованному объекту, но буквально заключается в самом институционально-критическом процессе инсталлирования работы, сильно растянутом по времени.

***

Ю. Ребентиш в «Эстетике инсталляции» решает проблему определения инсталляции, принципиально отказываясь от него. Это обосновано тем, что возникновение новых художественных практик и в первую очередь инсталляции привело к переосмыслению понятия эстетической автономии и искусства в целом, в результате чего акцент переместился от художественного объекта к процессу эстетического опыта. Именно из‐за этого «антиобъективистского», как называет его Ребентиш, качества инсталляции ее очень трудно определить исходя из свойств произведений искусства, объединяемых под термином «инсталляция»[143]. Однако труд Ребентиш, при всей важности выводов, которые достигнуты автором, порождает новые методологические проблемы: из‐за отсутствия определения инсталляции трудно сказать, по отношению к какому именно материалу разворачивается аргументация автора – например, включает ли Ребентиш в понятие инсталляции смежные практики, такие как ленд-арт, медиаинсталляция, паблик-арт. Более того, неясно, как данный труд соотносится с уже существующей искусствоведческой и музейной практикой называния работ определенного рода «инсталляциями».

Стоит признать, что вопрос о том, существует ли вообще инсталляция как единый жанр, действительно вполне может быть поставлен ввиду огромного количества стратегий, которые допускает инсталляция, и ее многообразия. Та совокупность, что мы называем инсталляцией, предстает перед нами «не как закрытая и избыточная целостность значения, но как лакунарная и раздробленная фигура»[144], и, пытаясь анализировать ее, мы сталкиваемся не с монолитностью, но, если воспользоваться словом М. Фуко, с рассеиванием. Однако оговоримся, что наша цель – поиск тех критериев и оснований, которые все же позволяют говорить об инсталляции как о некоем жанре, или медиуме, или практике, пусть и крайне многоликой. В свою очередь, теоретически возможен и противоположный взгляд, согласно которому то, что мы называем инсталляцией, распадется на мириады индивидуальных произведений и стратегий, достигнув состояния атомарной «абсолютной индивидуации»[145]. Иными словами, все дело в том, направлена ли наша оптика на выявление «общих тенденций» или «индивидуальных особенностей»[146].

Итоги: Основные понятия. Определение инсталляции

Можно заключить, что во всех трудах, в которых освещается проблема определения инсталляции – независимо от того, используются ли категории жанра или медиума или же вовсе декларируется отказ от формулировки определения, – находит отражение определенный ряд характеристик, которые связываются с инсталляцией, исходя из контекста ее появления в мировом искусстве и истории развития до сегодняшнего дня:

1) «театральность» (термин М. Фрида):

a) учет реальных условий, в которых зритель встречается с произведением (произведение как целостная «ситуация», которая включает в себя ряд факторов – сам художественный объект, пространство, свет, а также зрителя и его тело);

b) нарочитая сценическая «выставленность» перед зрителем;

c) не-автономность в противовес якобы автономному модернистскому произведению искусства, принципиальное существование для зрителя;

2) интермедиальность:

a) способность интегрировать любые материалы и медиумы, переход границ между медиумами;

b) критика модернистских «чистых» медиумов;

c) сочетание пространственно-пластического и процессуального, темпорального аспекта;

d) проблематизация границы между искусством и жизнью;

3) антиобъектный характер инсталляции как «разомкнутого» произведения, открытого связям с внешними условиями (контекстом), что в литературе часто называется «активацией пространства»;

4) сайт-специфичность;

5) институциональная критика:

a) постстудийный характер инсталляции;

b) перераспределение прерогатив от куратора к художнику при создании инсталляции на музейной площадке;

с) критика экспозиционных конвенций и белого куба;

6) мультисенсорность;

7) эфемерность.

Таким образом, инсталляция – это постмодернистская интермедиальная художественная практика, которая возникла в мировом искусстве в 1960–1970‐е годы в полемике с живописью и скульптурой «высокого модернизма». Эта художественная практика предполагает создание произведения, достаточно большого, чтобы в него можно было войти. Принципиальной особенностью инсталляции является то, что зритель не смотрит на нее со стороны, как на объект – картину или скульптуру, – но физически оказывается в ее пространстве. Представляется, что именно пространство является медиальной основой инсталляции. В остальном инсталляция может быть создана из любых материалов и иметь различное внутреннее устройство. Инсталляция мультисенсорна: ключевую роль в ней играет телесное восприятие пространства, и, помимо зрения, она дает пищу слуху, осязанию, обонянию и т. д. Инсталляция «театральна»: для нее бо́льшую, чем для традиционных искусств, роль играет присутствие зрителя, который физически оказывается в пространстве произведения, выстраивает смысловые связи между ее элементами в акте интерпретации и таким образом «завершает» инсталляцию. Кроме того, инсталляция не сводится к изолированному произведению, но представляет собой тип художественного производства, который включает в себя конкретную инсталляцию, процесс ее создания и акт экспонирования ее на выставке, что соотносится с этимологией и историей термина installation – «установка» [чего-либо куда-либо] – и говорит о сайт-специфичности инсталляции, а также о ее институционально-критическом потенциале. Главную роль в инсталляции играют не разрозненные элементы, из которых она собрана, но отношения, разворачивающиеся между этими элементами, а также между инсталляцией, зрителем и контекстом.

Исходя из этого, произведение инсталляции имеет антиобъектный, разомкнутый характер; произведение заключается прежде всего в самой ситуации «выставленности», показа, демонстрации, «вынесенных наружу» отношений. Эту сущностную для инсталляции черту точно сформулировал И. Кабаков:

Эта фальшь, эта искусственность и не должна быть преодолена, она должна быть полностью сохранена в тотальной инсталляции, зритель и не должен забывать, что перед ним обман и все сделано «понарошку», специально, чтобы лишь создать впечатление[147].

Проблема исторического изучения инсталляции как эфемерной практики

В связи с тем, что непосредственное взаимодействие зрителя с произведениями инсталляции играет огромную роль, историческое изучение «эфемерного жанра» представляет собой определенную проблему. Большинство наиболее важных произведений 1960–1970‐х гг. оказались уничтожены: как отмечал Дж. Дайн, когда его выставка в одной из галерей закрылась, он просто выбросил бо́льшую часть экспозиции, и так в 1960‐е гг. поступали почти все художники, работавшие с энвайронментом[148]. И сегодня после завершения выставки инсталляции либо выбрасываются, либо остаются храниться в разобранном виде, что существенно затрудняет их исследование. Именно поэтому некоторые авторы в своих трудах по инсталляции рассматривают только тот материал, который им довелось видеть лично: так, труды Дж. Райсс и А. Р. Петерсен ориентированы на произведения и проекты, которые выставлялись в нью-йоркских и скандинавских институциях. Посмотреть вживую ключевые произведения «предыстории» и истории инсталляции физически невозможно, однако следует заметить, что инсталляция – далеко не единственная практика, при изучении которой историк искусства сталкивается с подобной ситуацией. То же относится и к другим нематериальным практикам – перформансу, хеппенингу, – а также к иному эфемерному историческому материалу: вре́менным постройкам и конструкциям, проектам монументального праздничного оформления, просто утраченным памятникам.

Дж. Райсс выделяет несколько основных источников сведений, позволяющих реконструировать и изучать произведения инсталляции.

1. Фотографии инсталляций. Роль фотографии в изучении инсталляции предстает неоднозначной. С одной стороны, неоднократно высказывалось мнение, что механизм и принципы фотографии очень плохо подходят для документации инсталляционных работ. В частности, по этой причине Ю. Ребентиш в своем почти трехсотстраничном труде не использует ни одной фотографии. Фотография ассоциируется с монокулярным изображением, «монополией глаза», центральной перспективой[149], от которой стремились дистанцироваться художники в 1960–1970‐х гг. Р. Моррис пишет о том, что пространственные работы 1970‐х гг. противоположны фотографии по духу и что пространство – единственное, что избежало ее «циклопического ока зла», которое, как кажется, способно запечатлеть все что угодно. Однако фотодокументация инсталляций неизбежна, и они, как замечает Моррис, из пространственных работ превращаются в фотографии в плоское статичное изображение[150]. Кроме этого, в реальности зритель никогда не может охватить все пространство инсталляции с одной точки, в то время как фотодокументация имеет противоположную цель – передать впечатление от работы в ее целостности, что приводит к использованию широкоугольных объективов и появлению снимков с большими искажениями. Более того, инсталляция как практика, в которой особую силу имеет аспект «презентации», реального присутствия зрителя, оказываясь опосредованной фотографией, переходит таким образом в область чего-то, что находится в прошлом, не здесь и не сейчас. С другой стороны, именно благодаря фотографии – которая, очевидно, служит в данном случае лишь документацией, а не репродукцией – многие нематериальные практики 1960–1970‐х гг. сохранились для истории искусства, а их фотодокументация попала в музейные коллекции. Можно заключить, что двухмерный снимок инсталляции не передает объективно трехмерный оригинал, однако при условии критического отношения к фотодокументации и дополнения ее другими источниками информации она может стать крайне полезным в работе ресурсом. Более того, некоторые архивы содержат не только фото-, но и видеосъемки экспозиций выставок, что еще более ценно для исследователя.

2. Тексты критиков, которые имели возможность видеть ту или иную инсталляцию, находиться в ее пространстве и описать ее на основании своего опыта. Тот факт, что критическая статья передает впечатления лишь одного человека, не умаляет ценности этого источника информации, ведь непосредственный опыт – важнейший аспект инсталляции. Ю. Ребентиш, как представитель «рецептивного» подхода, считает критику более ценным источником, чем фотодокументация, так как в критике субъективный, частный эстетический опыт приобретает публичный статус и дискурсивный характер[151].

3. Интервью, которые можно брать у соответствующих художников, кураторов и критиков, – этот способ особенно актуален в свете того, что многие из деятелей еще живы, и используется в настоящей работе.

4. Контекст, в котором экспонируется произведение. Как указывает Дж. Райсс, инсталляция исторически являлась и сейчас является практикой, которая тяготеет к публичному показу. Так как все инсталляции сайт-специфичны в чисто техническом смысле, то есть собираются на площадке музея или галереи и приспосабливаются к особенностям этих выставочных пространств, отличающихся по своей конфигурации, физические характеристики площадки уже в огромной мере влияют на то, как в конечном итоге будет выглядеть инсталляция, не говоря уже о различных социальных и культурных контекстах, в которых может быть показана одна и та же работа[152].

«Настоящая» и «ненастоящая» инсталляция

Наконец, необходимо коснуться еще одной проблемы, связанной с определением инсталляции: в упрощенном виде ее можно представить как проблему «настоящей» и «ненастоящей» инсталляции. Из-за того, что инсталляция как практика генетически связана с экспозиционной деятельностью, а также из‐за интермедиального характера инсталляции par excellence, слово «инсталляция» широко употребляется по отношению к любым композициям из множества элементов, включая даже обычные настенные экспозиции живописи или фотографии. Во «Вступлении к общей теории инсталляции» Кабаков с отчаянием пишет об этом: «Гигантская масса продуцируемых инсталляций по существу инсталляцией не является. То есть – не затрагивает самое искусство инсталляции»[153]. Кабаков имеет в виду, что крайне распространен подход называть инсталляциями произведения, в которых акцент ставится на комбинацию предметов, в противовес пониманию инсталляции как пространственного искусства[154].

Граница между «настоящими» и «ненастоящими» инсталляциями может проводиться различно в зависимости от того, какой аспект этой практики считать главным. Например, Дж. Челант в своем позднем тексте[155] выдвигает в качестве критерия сайт-специфичность того или иного произведения, настаивая на более точном, строгом значении этого понятия. Челант разделяет понятия installation и in situ, соотнося их с антонимической парой «подвижность – постоянство». In situ, напоминает Челант, в археологии означает место, где был размещен предмет и где он оставался вплоть до того, как был обнаружен, причем особенности местонахождения объекта помогают верно его анализировать, интерпретировать. In stallo для Челанта обозначает случайные и передвижные инсталляции, для которых контекст служит лишь декорацией, в отличие от работ in situ, раз и навсегда интегрированных в архитектуру и обстановку, не подлежащих перемещению или воссозданию[156]. Челант предлагает историку инсталляции сократить поле исследований, исключив из него, во-первых, все экспозиции, состоящие из разрозненных произведений искусства (выставка «0,10», выставки дадаистов и сюрреалистов), а во-вторых, инсталляции, которые выставляются на разных площадках и покупаются, нередко по частям, в музеи и частные коллекции (энвайронменты Капроу и Ольденбурга, работы Раушенберга, Мандзони, Уорхола, Кифера, Кунса и др.). К произведениям, созданным подлинно in situ, Челант относит такие работы, как «Дано: 1. Водопад. 2. Светильный газ» Дюшана, установленная в Художественном музее Филадельфии, инсталляцию «Школа № 6» И. и Э. Кабаковых в Фонде Чинати, Марфа, Техас, проект М. Хейцера «Город» в одной из долин штата Невада и кратер Роден Дж. Таррелла. Однако подход Челанта достаточно радикален: с одной стороны, он чрезмерно сужает рамки жанра, а с другой стороны, привносит в поле внимания исследователя инсталляции большое количество произведений ленд-арта, который правомерно – и необходимо, на наш взгляд, – рассматривать как самостоятельную практику со своим проблемным полем.

Хотя окончательно провести границу между тем, что является, и тем, что не является инсталляцией, пожалуй, невозможно, для ориентира все же можно использовать следующие критерии. В инсталляции par excellence произведение всегда больше суммы своих частей и должно рассматриваться в своей целостности, в то время как элементы инсталляции не имеют качества самостоятельности и самоценности. Далее, удачным представляется разделение на «минимальные» и «максимальные» инсталляции, введенное А. Р. Петерсен[157]. Если инсталляция par excellence имеет вид полноценной, «иммерсивной» пространственной среды, то «минимальная» инсталляция представляет собой несколько элементов, плоско размещенных на стенах, иногда – с дополнением в виде одного или нескольких объектов на полу, чтобы создать подобие диалога. В таком случае не создается «интенсивного художественного пространства»[158], которое и отличает инсталляцию как медиум. Кроме того, исходя из антиобъектного свойства инсталляции, инсталляции par excellence предполагают, что зритель, знакомясь с произведением в процессе движения, оказывается внутри «плотного» пространства работы, а не смотрит на произведение статично и со стороны. Р. Моррис в эссе «Настоящее время пространства» (The Present Tense of Space) назвал инсталляционные работы 1970‐х гг. «концентрированными участками пространства, которые качественно отличаются от объектов»[159].

Примером «минимальной» инсталляции может служить «Картина маслом, оммаж Марселю Бротарсу» Ханса Хааке (1982), состоящая из размещенных на стенах друг напротив друга картины (со стойкой-ограждением) и большой фоторепродукции, которые соединены красной ковровой дорожкой на полу. Связи между элементами «минимальной» инсталляции часто слишком слабы, и само размещение элементов на стенах явно напоминает конвенциональные приемы экспонирования живописи и фотографии, которые критиковались художниками в момент становления инсталляции. Если «минимальные» инсталляции граничат с композицией из нескольких разобщенных объектов, то «максимальные» инсталляции, напротив, выходят за рамки обозримого отдельного произведения и по своему характеру ближе к выставкам, организованным как одна огромная, часто – мультимедийная, «тотальная» инсталляция, в качестве куратора которой выступает художник или, скажем, режиссер. Например, целый ряд выставок-инсталляций такого рода был создан под кураторством П. Гринуэя и С. Бодеке – к ним относится проект «Дети урана» (Children of Uranium) в Музее современного искусства Вилла Кроче в Генуе (2005).

Как было отмечено выше, объективно обозначить границы инсталляции невозможно. Наша позиция заключается в том, что в определении инсталляции, которое может тяготеть к одному из двух полюсов – инсталляция как пространственная среда или же как комбинация объектов, – мы склонны ставить акцент именно на пространственном аспекте. В настоящем исследовании инсталляция понимается как прежде всего пространственный жанр, а не как простая «композиция из объектов», поскольку в противном случае, на наш взгляд, теряется специфика инсталляции и ее отличия от жанра объекта. Таким образом, мы солидаризируемся с позицией И. Кабакова и Р. Морриса, чьи тексты цитировались выше. Эта оптика будет влиять и на выбор произведений в Главах 2 и 3: предпочтение будет отдано прежде всего «средовым» произведениям, а не «минимальным инсталляциям».

Инсталляция и смежные практики

Так как мы провели границу между инсталляцией и объектом, необходимо очертить рамки инсталляционной практики по отношению к другим родственным ей жанрам: прежде всего, к ним относятся ленд-арт, паблик-арт и медиаинсталляция. Все эти жанры в определенном аспекте можно соотнести с инсталляцией. Как и в случае с определением инсталляции, границы здесь обусловлены прежде всего исследовательской оптикой автора и не могут быть проведены объективно. Следуя этимологии слова «инсталляция» и истории возникновения этого термина, а также ряду важнейших текстов об инсталляции[160], мы понимаем инсталляцию как практику, главная проблема которой заключается во взаимодействии произведения с замкнутым помещением (музея, галереи, альтернативной площадки, иногда – жилища) как на формальном, так и на смысловом уровне. Нас интересуют художественные, институционально-критические, идеологические аспекты инсталляции как практики, реализуемой в замкнутом помещении. Соответственно, в настоящей работе основное внимание уделяется инсталляциям, созданным на институциональной площадке или в помещении, а не произведениям, размещенным в публичных пространствах, и не ленд-арту, так как этот материал, как нам представляется, сопряжен с иной проблематикой и заслуживает отдельного исследования. То же касается и медиаинсталляций, которые плодотворнее рассматривать в рамках медиаарта в целом. Тем не менее с учетом того, что провести жесткие рамки невозможно, настоящая работа не исключает анализа отдельных произведений смежных жанров в контексте творчества рассматриваемых художников, работавших с инсталляцией.

Глава 2

Становление инсталляции на Западе

Говоря о контексте и самом процессе становления инсталляции как жанра в западном искусстве, следует особо выделить период 1960‐х гг., который имеет ключевое значение в этой связи и маркирует важнейший рубеж в истории и теории модернистского искусства.

С одной стороны, на 1950-е – начало 1960‐х гг. приходится триумф «высокого модернизма» и, в частности, живописи абстрактного экспрессионизма, ведущими представителями которого были Джексон Поллок, Виллем де Кунинг, Сай Твомбли, Марк Ротко, Барнетт Ньюман, Эд Рейнхардт, Клиффорд Стилл, Франц Клайн. Как уже было сказано, апологетами абстрактного экспрессионизма выступали такие критики, как К. Гринберг и М. Фрид. К 1960‐м годам относятся тексты Гринберга «Модернистская живопись» (1960) и Фрида «Искусство и объектность» (1967), в которых нашли наиболее законченную форму модернистские идеи о «чистоте» медиума, эстетической автономии, четких границах между искусствами, разрабатывавшиеся Гринбергом еще с 1930‐х гг. в текстах «Авангард и китч» (1936) и «К новейшему Лаокоону» (1940). Абстрактный экспрессионизм получил в США мощную политическую и институционально-музейную поддержку, а также коммерческий успех. При этом в качестве главного экспозиционного типа для выставок современного искусства к этому времени утверждается белый куб.

В то же время в 1960‐е гг. возникает целый ряд новых художественных направлений – прежде всего, минимализм и поп-арт, – а также такие практики, как энвайронмент, хеппенинг, ассамбляж. Крупнейшие художники, обратившиеся к этим практикам, ставили своей задачей порвать с модернистской парадигмой и выдвинули тезис о смерти традиционных видов искусства. Коммерческий успех абстрактного экспрессионизма и коммерциализация живописи в целом вызывали у художников-шестидесятников протест. Если Клемент Гринберг полагал, что «чистота» гарантирует независимость искусства, то Розалинд Краусс позже отметила, что

эта автономия оказалась призрачной и сам способ производства абстрактного искусства – например, создаваемые сериями картины – нес на себе печать промышленного товарного производства, включая в смысловое поле произведения его… принадлежность к разряду чистой меновой стоимости[161].

Помимо неоднократно упоминавшейся «серийности производства»[162], одной из черт абстрактного экспрессионизма, которая вызывала неприятие у художников следующего поколения, было то, что каждый абстрактный экспрессионист – Ротко, Клайн, Стилл – выработал характерный узнаваемый живописный почерк, «патентованную авторскую манеру»[163].

Вместе с тем нельзя утверждать, что между эпохой «высокого модернизма» 1950‐х – начала 1960‐х гг. и новым интермедиальным искусством 1960‐х гг. существует лишь однозначный разрыв. Эти две эпохи, безусловно, во многих аспектах противостоящие друг другу, оказываются связаны фигурой Джексона Поллока (1912–1956) – лидера такого направления абстрактного экспрессионизма, как «живопись действия». По наблюдению О’Догерти, в творчестве Поллока сходятся два магистральных направления модернизма: с одной стороны, линия, целью которой была разработка живописных проблем с формалистических позиций ради идеала чистоты и плоскостности, и, с другой стороны, «коллажная» линия, ориентированная на работу с реальным пространством[164]. Далее мы подробно рассмотрим, какие аспекты творчества Поллока оказали влияние на художников 1960‐х.

Аллан Капроу

Начать исторический анализ становления инсталляции следует с творчества Аллана Капроу (1927–2006), одного из ведущих деятелей нью-йоркской сцены 1960‐х гг. Мы остановимся на его творчестве подробнее, чем на творчестве других авторов, ввиду его исключительной роли в становлении инсталляции на раннем этапе. Как отмечает Дж. Райсс, несмотря на то что Капроу не первым начал создавать работы, занимающие целое помещение, его энвайронменты являются точкой отсчета для развития этого жанра в Нью-Йорке[165]. Кроме того, публицистическая деятельность Капроу способствовала тому, что некоторые критики начали рассматривать его как лидера нового движения, к которому также причислялись Джим Дайн, Клас Ольденбург, Роберт Уитмен, – помимо того, что художники поддерживали связи друг с другом, они все так или иначе работали с энвайронментом и разделяли интерес к перформансу и хеппенингу. Однако, несмотря на это, назвать их группой в строгом смысле слова все же было нельзя.

Капроу признавал, что в истории искусства можно найти множество параллелей тому, что делал он сам: к своим предшественникам он причислял дадаистов, итальянских футуристов, русских конструктивистов. Идеи дадаистов в 1950‐х гг. были известны американским художникам прежде всего по книге «Художники и поэты дада» (The Dada Painters and Poets) Роберта Мазервелла, опубликованной в 1951 г. и получившей широкое распространение. В книгу было включено эссе К. Швиттерса о создании тотального произведения искусства, которое не могло не заинтересовать Капроу; влияние этой книги на свое творчество признавал и он сам[166]. Кроме этого, Капроу называл и более непосредственных предшественников. Прежде всего, Джексона Поллока. Ему Капроу посвятил текст «Наследие Джексона Поллока» (1956, опубликован в 1958 в издании Art News)[167], который проливает свет на то, как творчество Поллока воспринималось Капроу и художниками поколения 1960‐х гг. Заметим, что в своем труде «Ассамбляжи, энвайронменты и хеппенинги» (1966) Капроу поместил фотографию Поллока за работой в мастерской рядом с собственной фотографией в пространстве одного из своих энвайронментов[168].

Влияние Джексона Поллока

Напомним, что свои наиболее известные работы Поллок создал в технике дриппинга: огромный холст расстилался по полу (в то время как все остальные абстрактные экспрессионисты работали на мольберте или писали на холсте, который крепился к стене), а Поллок перемещался вокруг холста и наступал на него. Для нанесения краски на холст Поллок использовал не кисть, а палочки, которые он окунал в банки и затем разбрызгивал краску, позволяя ей следовать силе гравитации и воле случая. К живописному слою примешивались окурки, мусор, пепел и другие инородные объекты. Огромное значение в этом способе работы приобрел сам жест художника, смыкающийся, впрочем, с автоматизмом. В работах Джексона Поллока проблема авторства, связанная с уникальной манерой художника, раскрывается гораздо более сложно, чем у других абстрактных экспрессионистов. И.‐А. Буа указывает на то, что в своих произведениях в технике дриппинга Поллок «частично отказался от авторства». Не контактируя напрямую с холстом, позволив случаю определять направления течения краски и отказавшись от кисти, Поллок

расторг анатомическую связь, которая традиционно связывала руку художника, кисть и холст. <…> Полное доверие к автоматизму было признано соратниками Поллока слишком опасным для авторского статуса[169].

Большую роль в том, что творчество Поллока стало восприниматься как вершина модернизма, сыграл опять же К. Гринберг. Так как медиум живописи Гринберг связывал, прежде всего, с плоскостью холста, в работах Поллока он особенно ценил качество, которое называл словом allover (сплошной), то есть плоскостность, однородность, «бессобытийность»[170], что соотносилось с последовательным проведением принципа медиум-специфичности в живописи.

Джексон Поллок уже при жизни обрел широкую популярность. Так, в 1949 г. американский журнал Life напечатал на первых полосах большую статью о нем, начинавшуюся вопросом: «Джексон Поллок – величайший из ныне живущих американских художников?». Работы Поллока закупались музеями, а в 1950 г. сформировали экспозицию американского павильона на Венецианской биеннале, вместе с произведениями Виллема де Кунинга и Аршила Горки. Его славу умножили сделанные Хансом Намутом фотографии и фильм, запечатлевшие художника в момент работы и распространенные в СМИ.

Однако восприятие абстрактного экспрессионизма, выраженное Капроу в тексте «Наследие Джексона Поллока», явно пессимистично: он утверждает, что «Поллок был центральной фигурой в направлении, которое оказалось большим провалом»[171]. Горе, которое Капроу и художники его поколения испытали после смерти Поллока, было чисто человеческой реакцией: они не считали, что Поллок чего бы то ни было достиг – любые новаторские приемы, как отмечает Капроу, очень быстро становятся общепринятыми, и им начинают учить в художественных школах. Однако Капроу выдвигает радикальный тезис: Поллок, по его мнению, «уничтожил живопись»[172]. В доказательство этому он анализирует творчество Поллока в четырех аспектах.

Во-первых, Капроу обращает внимание на перформативный процесс создания живописи, сами «действия» живописца (поскольку речь идет о «живописи действия»). В последние 75 лет, как пишет Капроу, мазки, пятна, линии, точки, оставляемые рукой художника на холсте, «открепились» от изображаемых объектов и приобрели самостоятельное значение, как и жест этой самой руки. Однако от импрессионистов и до, к примеру, абстрактного экспрессиониста Аршила Горки все эти метки на холсте очевидно подчинялись принципам композиционного порядка: одни цветные формы уравновешивали другие или перекликались с ними, и все это соотносилось с размером и формой всего холста в целом. В то же время практика Поллока – его «танец дриппинга» – придает исключительное значение самому произвольному жесту художника[173]. Положение огромного холста на полу не позволяет художнику увидеть картину в целом со стороны, и он находится «в» картине. Такое прямое применение автоматизма в нанесении краски на холст не только маркирует разрыв со «старым живописным ремеслом», но граничит с ритуалом, в котором может использоваться краска в качестве одного из элементов.

Тем не менее Поллок работал с перерывами, во время которых он долго и очень внимательно изучал каждый предыдущий «акт» дриппинга, прежде чем начать новый: он отличал хороший «жест» от плохого. Верность категории качества, по мнению Аллана Капроу, ставит Поллока в ряды «традиционного сообщества живописцев».

Во-вторых, Капроу пишет о том, что Поллок отходит от традиционного представления о форме, основанного на таких категориях, как «начало», «середина», «конец» или «членение». Картины Поллока однородны, причем они будто бы распространяются одновременно по всем направлениям, и прямоугольная форма холста их ничуть в этом не ограничивает. В традиционной живописи край холста крайне важен, так как он четко разделяет эстетическое пространство картины и реальное пространство зрителя. У Поллока же край холста кажется искусственной преградой, которую отказывается принять восприятие зрителя, и картину можно мысленно расширить до бесконечности. Представляется, что в связи с именно этим свойством, развитым в работах художников 1960‐х гг., М. Фрид писал о «бесконечности, способности продолжать еще и еще, даже необходимости продолжать еще и еще…»[174].

В-третьих, Капроу выделяет такой аспект, как формат холста. Так как Поллок выбирал гигантские по размеру холсты, его работы, как считает Капроу, из живописных превращались в пространственные, в некие среды (environments). Полотна, столь огромные по площади, затягивают зрителя, погружая в собственное пространство. Однако работы Поллока радикально отличаются от крупноформатных ренессансных полотен, которые изображают знакомый зрителю предметный мир и часто обыгрывают «продолжение» реального пространства в картинное, используя прием trompe l’oeil. Полотна Поллока, созданные с применением дриппинга, не дарят зрителю узнавания знакомых предметов и, напротив, распространяют созданный художником не-иллюзорный мир вовне, в реальное пространство.

Капроу пишет:

Я убежден, что, чтобы правильно понять произведение Поллока, зритель должен стать акробатом, постоянно балансирующим между отождествлением с руками и телом того, кто разбрызгивал краску и стоял «в» холсте – и объективно существующими метками на холсте, которые буквально окружают и атакуют зрителя[175].

Это нестабильное и более активное состояние зрителя будет характерно и для практик 1960‐х гг.: минималистические объекты и энвайронменты всегда воспринимаются в ситуации, включающей зрителя.

В-четвертых, для Капроу большое значение имеет пространственный аспект. В работах Поллока его не так просто «нащупать», но, как пишет Капроу, совершенно ясно, что человек, сталкивающийся с картиной Поллока, выступает скорее участником, чем наблюдателем, так как пространство работы, как было сказано выше, расширяется и опрокидывается в комнату. Тот тип пространства, который появляется в работах Поллока, – плод долгой эволюции, которая началась с глубокого иллюзорного перспективного пространства полотен XV и XVI вв. и постепенно дошла до кубистических коллажей, в которых предметы, напротив, стремятся возвыситься над плоскостью. Искусство Поллока освобождается от любых границ, стремится заполнить собой реальный мир и по своим смыслам, целям и виду резко порывает с живописными традициями, идущими, как считает Капроу, как минимум от древнегреческой эпохи.

Капроу видит два пути развития искусства после Поллока: первый – условно назовем его «салонным» – это продолжать в том же духе, что и Поллок, используя эстетику его работ, но не двигаясь дальше. Второй путь – вообще перестать создавать картины в том виде, в котором они существовали на тот момент: цельные, плоскостные прямоугольные или овальные полотна, к которым пришла живопись авангарда в ходе воплощения принципа медиум-специфичности. Сам Поллок подошел к этому второму пути очень близко. Капроу пишет о том, что Поллок – пусть даже это утверждение и покажется наивным – открыл такие вещи, как метки, жесты, краска, цвета, твердость, мягкость, текучесть, пауза, пространство, мир, жизнь, смерть. Конечно, замечает Капроу, каждый художник уровня Поллока «открывал» эти вещи; но в том, как сделал это Поллок, было что-то завораживающе простое, удивительно прямолинейное. И значение творчества Поллока, его метода работы и самой его личности для нового поколения художников Капроу видит в том, что он

учит обращать внимание на пространство, предметы повседневности, на наши тела, одежду, комнаты, или, если угодно, длину 42‐й улицы, поражаясь им, как в первый раз. Так как краска не может передать иные ощущения, кроме визуальных, для создания художественного произведения нужно задействовать свет, звук, движение, других людей, запахи, прикосновения. Материалами для нового искусства может быть что угодно: краска, стулья, еда, электрические и неоновые лампы, дым, вода, старые носки, собака, кинофильмы – и еще тысяча других вещей, которые откроет для себя нынешнее поколение художников[176].

Капроу призывает художников внимательнее всмотреться в мир, который уже есть вокруг них, но который они игнорируют.

Наконец, молодые современные художники, как пишет Капроу, больше не обязаны называться живописцами, поэтами, танцовщиками. Они просто художники (artists), и для них открыто все разнообразие жизни:

Из обычных вещей они узнают, что такое обычность. Они не будут пытаться сделать эти вещи необычными, но просто постулируют их реальное значение. А из ничего они выведут, что такое необычность, а потом, может, и что такое ничто. Люди будут радоваться этому или ужасаться, критики будут смущены или позабавлены[177].

Финальные слова текста «Наследие Джексона Поллока» очень точно предвосхитили направление развития искусства 1960‐х гг.

***

В случае Капроу особенно ясно можно проследить, что энвайронменты и инсталляционные практики 1960‐х гг. берут начало от живописи (что признавал и сам художник)[178], и в частности – живописи действия. Так, знаменитый труд Капроу «Ассамбляжи, энвайронменты и хеппенинги» изначально назывался «Живопись, энвайронменты и хеппенинги»[179]. Поллоковское утверждение о том, что он работает «в» картине[180], в «Ассамбляжах, энвайронментах и хеппенингах» Капроу было переосмыслено в формулу Step Right In («Входите»)[181]: так назывался первый раздел книги, состоящий из фотодокументации работ Роберта Раушенберга, Яёи Кусамы, Роберта Уитмена и самого Капроу – художников, которые, по мнению Капроу, развили методы работы Поллока в трехмерных произведениях, инсталляционных и перформативных[182].

Уже у Поллока можно найти утверждение о том, что станковая живопись умирает[183], сделанное, вероятно, под влиянием К. Гринберга, который в конце 1940‐х гг. высказывал схожие мнения; позже он от них отошел. В ряде текстов 1948 г.[184], один из которых так и называется – «Кризис станковой картины»[185], Гринберг признавал, что станковая живопись (прежде всего, благодаря Поллоку) уходит в прошлое и что наметилась тенденция к выходу живописи за границы замкнутой станковой картины, к преодолению малого формата, ограниченного рамой, и «осознания [живописью] своей физической реальности»[186]. Гринберг писал о том, что не знает, в какой мере эта тенденция вызвана чертами современной архитектуры. Таким образом, даже в некоторых текстах Гринберга, жестко отстаивавшего идею разделения и чистоты искусств, отмечалось, что в абстрактном экспрессионизме был заложен потенциал к расширению, переходу границ чистой живописи и, в частности, сближению с архитектурой[187].

Капроу впервые увидел работы Поллока на знаменитой серии выставок в Betty Parsons Gallery, проходивших с 1948 по 1951 г. Капроу отмечал, что огромные, во всю стену, полотна в технике дриппинга создавали эффект целостной среды, окружавшей зрителя. Чисто оптическое восприятие этих работ, по свидетельству Капроу, было невозможно[188]. В подготовке этих выставок ключевую роль сыграло сотрудничество Поллока и архитектора Питера Блейка. Посетив мастерскую художника в 1949 г. (ил. 1), Блейк был поражен ее обстановкой: холсты покрывали все стены и пол, которые будто бы растворялись, при этом полотна отражали струившийся из окон свет, так как Поллок использовал алюминиевую краску, – этот эффект Блейк сравнил с интерьерами Зеркальной галереи Версаля[189]. Впечатления от посещения мастерской легли в основу задуманного Блейком проекта небольшого музея для работ Поллока. В этом «идеальном музее» предполагалось подвесить холсты «между небом и землей» и установить их между зеркальных стен, так чтобы их пространство бесконечно расширялось в отражениях. Предложенный Блейком проект был в значительной мере вдохновлен Павильоном Германии в Барселоне и проектом музея для маленького города Людвига Миса ван дер Роэ, в чьем творчестве Блейка особенно интересовали попытки синтеза архитектуры и других пластических искусств: живописи и скульптуры[190]. Так же, как и в проекте музея для маленького города Миса ван дер Роэ, внешние стены «Музея Поллока» Блейк предполагал сделать стеклянными, чтобы полотна находились в диалоге с окружающим ландшафтом. Полотна он планировал экспонировать без рам на стенах, не превышающих размер холстов, так что стены были бы не видны, а экспозиция приобретала бы характер пространственного коллажа из живописных работ, будто бы парящих в воздухе. Таким образом, инсталляционный потенциал работ Поллока раскрывался с помощью экспозиционных приемов Блейка, который в этом проекте стремился подчеркнуть способность поллоковских полотен к бесконечному расширению за свои пределы. Проект этого музея так и остался невоплощенным, однако модель его была показана в галерее Бетти Парсонс в 1949 г., где ее, скорее всего, мог видеть Аллан Капроу[191].

Ил. 1. Дж. Поллок и архитектор П. Блейк перед моделью «Музея Поллока» на выставке в галерее Бетти Парсонс. 1949. Photo: Ben Schultz. Reproduction photographique dans le cadre de la présentation des Collections Contemporaines, niveau 4, avril 2011. © Allan Kaprow Estate. Photo credits: Georges Meguerditchian – Centre Pompidou, MNAM-CCI/Dist. RMN-GP. Image reference: 4N51523

Капроу отводил огромную роль зрительскому участию в энвайронментах и хеппенингах. В определенной мере это было связано с влиянием Дж. Кейджа, чьи занятия в Новой школе социальных исследований (New School for Social Research) Капроу посещал. В этой школе Кейдж вел курс по композиции и экспериментальной музыке, и именно в рамках этого курса в 1957 г. Капроу организовал свой первый хеппенинг[192]. Капроу присутствовал и на одном из первых исполнений знаменитого произведения Кейджа «4’33’’» в Карнеги-холле в 1952 г., что произвело на него неизгладимое впечатление, сравнимое с впечатлением от «Белой живописи» Роберта Раушенберга того же периода, которая, как известно, повлияла на «композицию» Кейджа. На монохромной «Белой живописи» Раушенберга – полотнах, закрашенных матовой белой краской без каких-либо следов, – становятся особенно заметны эффекты освещения и игра светотени, на что обратил внимание Капроу, когда увидел эти работы в мастерской Раушенберга в 1951 г. По наблюдению Капроу, в этих монохромных полотнах живописная поверхность становилась экраном, отражавшим движения зрителя в пространстве в виде тени, по-разному падавшей на полотна[193]; аналогично тому, как зритель наполнял содержанием работы Раушенберга, внешние шумы – скрип стульев, кашель слушателей, гудение вентиляции – составили содержание «4’33’’» Кейджа. Таким образом, граница между произведением и окружающей его «повседневной жизнью» оказывалась стерта, а зритель становился соавтором художника в создании произведения, что было крайне важно и для практики Капроу.

Капроу начинал работать как живописец: так, в 1952 г. в Hansa Gallery прошла его персональная выставка, которая состояла в основном из живописных работ. Вместе с картинами Капроу показал несколько ассамбляжей, которые были прикреплены на стены или подвешены к потолку. Отметим, что уже в живописных работах Капроу середины 1950‐х гг., таких как «Табачный король» (Tobacco King) 1956 г. или «Синий, синий, синий» (Blue Blue Blue) того же года, появляются коллажные элементы. Вскоре после этого Капроу обратился к новому жанру, родственному ассамбляжу, который сам он называл «коллажем действия» (action collage) – безусловно, вдохновленному «живописью действия» Поллока. Идея заключалась в том, чтобы как можно быстрее сделать художественный объект из подручных материалов: фольги, веревки, холста, фотографий, газет, еды, собственных картин, разрезанных на части, и т. д. Вероятнее всего, к «коллажам действия» следует причислить такие ранние работы Капроу, как «Зал игровых автоматов» (Penny Arcade) 1956 г. или же объект, который в «Ассамбляжах, энвайронментах и хеппенингах» имеет целых три названия: «Стена», «Киоск» и «Передвижные панели» (Wall/Kiosk/Rearrangeable Panels, 1957–1959 гг.). «Зал игровых автоматов» представлял собой довольно большой ассамбляж высотой в стену, на поверхность которого были хаотично наклеены куски дерева, разрезанных картин и рекламных вывесок, часть из которых была перевернута вверх ногами; ассамбляж дополняли мигающие лампочки и звуки, напоминавшие о парке развлечений, так что «Зал игровых автоматов» выглядел как некий временный фасад, сделанный из подручных средств. Метод Капроу, безусловно, напоминает о технике «мерц» Курта Швиттерса, который использовал для создания коллажей, ассамбляжей и своего знаменитого «Мерцбау» найденные на улице бросовые материалы. Аналогично в ассамбляжах Капроу элементы «внешней» городской жизни – мира рекламы, товаров, увеселений – вводятся в строй произведения, демонстрируемого в художественной галерее.

Работы Капроу такого плана способны были организовать выставочное пространство по-разному. Примером может служить произведение «Стена»/«Киоск»/«Передвижные панели» (ил. 2 на вкладке), название которого сообщает о том, что его можно было расставить несколькими способами. Эта работа размером 2,5 м в высоту на 6 м в длину по конструкции напоминала японскую ширму: ее можно было выстроить по одной линии, как стену, или квадратом, так что она напоминала киоск, или же, в общем случае, просто зигзагообразно. Поверхность «Передвижных панелей» была частично закрашена в стиле абстрактного экспрессиониста Ханса Хофманна[194], частично – в духе монохромных белых и черных фактурных работ Раушенберга, а на остальные участки панелей были приклеены осколки зеркал, листья и яичная скорлупа.

Сведения о степени взаимодействия зрителя с ассамбляжами Капроу противоречивы. В то время как У. Кайцен пишет, что прямое взаимодействие зрителя с «Панелями» не предполагалось и зритель мог только смотреть на определенным образом выставленный объект[195], Дж. Райсс утверждает, что конфигурацию «Панелей» могли менять сами посетители выставки[196]. Как бы то ни было, переход к полноценным пространственным работам – энвайронментам – следует рассматривать как следствие недовольства Капроу тем, что ассамбляжи так или иначе оставались отдельными автономными объектами, и его стремления более активно вовлечь аудиторию во взаимодействие с произведением. Таким образом, в его творчестве можно наметить переход от живописи к ассамбляжам («коллажам действия») и далее к энвайронменту par excellence. Движение от стены – поверхности, которая традиционно является местом экспонирования картин, – к полу, где обычно размещается скульптура, и осмысление взаимоотношений этих двух пространственных планов будет характерно для целого ряда художников 1960‐х гг., таких как Роберт Моррис, Ричард Серра, Ева Гессе[197]. Однако для Капроу принципиален дальнейший выход в целостное пространство галереи, что было осуществлено в энвайронментах.

Энвайронмент возникает в творчестве Капроу практически одновременно с хеппенингом, который, как мы отмечали выше, был впервые поставлен им в 1957 г. Эти две практики крайне близки. Капроу отмечал, что энвайронменты и хеппенинги – это две стороны одной медали, они очень похожи, так как в их основе лежит принцип расширения. Под расширением Капроу, вероятно, имеет в виду качество процессуальности, незавершенности, стремление вовлечь зрителя. Энвайронмент воплощает собой пассивную, а хеппенинг – активную модальность зрительского участия[198]. Но энвайронмент не менее полноценен, чем хеппенинг, его не следует воспринимать как некие декорации к фильму, действие которого еще не началось (как чистый холст для художника «живописи действия»). Энвайронмент самодостаточен в своей «тихой» тональности, хотя Капроу и подчеркивает, что хеппенинг является следующим этапом эволюции в его творчестве[199]. Кроме того, необходимо выделить такую общую черту энвайронмента и хеппенинга, как сайт-специфичность. Произведения и того и другого жанра в высшей степени зависят от конкретного места и момента своей реализации, а также от поведения конкретных зрителей, которые видят работу[200].

Первый энвайронмент Капроу был показан в Hansa Gallery в 1958 г.[201] Сохранились описания этой работы, из которых ясно, что Капроу создал в галерее подвесной потолок, а к нему, в свою очередь, подвесил различные материалы – листы пластика, связанные куски целлофана, ленты скотча, – так что пространство галереи оказалось разбито на части и стало напоминать лабиринт[202]. Помимо этих повседневных материалов промышленного производства, использовался аромат – хвойный дезодоратор. В тексте этого же года, «Заметках о создании тотального искусства», Капроу писал об этом энвайронменте:

Настоящая выставка не предполагает, что на нее приходят, чтобы посмотреть на вещи. Мы просто входим в нее, оказываемся окружены, становимся частью того, что нас окружает, – пассивно или активно, в зависимости от наших способностей к «участию»[203].

Следует отдельно остановиться на приеме использования найденных в городе бросовых материалов, объединявшем Капроу с Ольденбургом, Дайном и Уитменом. Ольденбург в одном из своих текстов писал:

Я – за искусство дешевого гипса и эмали. <…> Я – за искусство шлака и черного угля. Я – за искусство мертвых птиц. <…> Я – за искусство такси. Я – за искусство упавших на асфальт рожков мороженого[204].

В одном из поздних интервью, данном куратору Сьюзен Хэпгуд, Капроу ответил на вопрос о том, почему художники конца 1950‐х – начала 1960‐х обратились к использованию мусора и бросовых материалов:

Это давало всем нам чувство причастности к сырой повседневной реальности, и это дало нам облегчение по сравнению с оторванностью от реального мира, свойственной высокому искусству. Кроме того, это помогало нам избежать некой серьезности, которой требовало традиционное искусство. Более того, такие материалы можно было найти ночью на любом углу на улице. А если созданные энвайронменты не удавалось продать, то их можно было просто вернуть в мусорный бак. Почему бы просто не выбрасывать их? Ощущать себя частью постоянно меняющегося окружающего мира было для нас освобождением[205].

Подход Капроу отвечал поп-артистской культуре отбросов, Junk Culture[206], и стремлению создавать искусство недолговечное, «легко распространяемое и легко забываемое, дешевое, массово-производимое»[207], вдохновленное атмосферой потребительского бума в послевоенных США и рынка, заполненного одноразовыми товарами, быстро производимыми и быстро уходящими в небытие.

В «Ассамбляжах, энвайронментах и хеппенингах» Капроу отмечает, что эфемерность материалов, из которых создаются ассамбляжи и энвайронменты, и неминуемое исчезновение этих работ – если не запланированное художником, то обусловленное физическими причинами – вызывали наибольшее неприятие публики[208]. По мнению Капроу, проблематика постоянного и преходящего впервые заявляется в импрессионизме, пошатнувшем веру западного человека в постоянное, ясное, неизменное. Однако, в то время как в живописи импрессионизма мимолетное и изменчивое стало высшей ценностью, сами картины импрессионистов могли храниться вечно. Понятие изменения в практике Капроу занимает центральное место, и он отмечает, что изменчивость должна не просто репрезентироваться, но войти в саму структуру произведения искусства. В таком произведении медленные процессы изменения, свойственные живой природе, оказываются ускорены и становятся важнейшим фактором восприятия художественной работы, вписанной в процесс создания – разрушения – создания, проходящий практически на глазах зрителя. Принцип изменчивости ложится в основу организации произведения искусства, которое никогда не оказывается завершенным, части которого можно откреплять, менять и переставлять множеством способов, ничуть не вредя при этом произведению. И только такое искусство, по мысли Капроу, отвечает современному ему фундаментальному представлению об окружающей реальности как о беспрестанно меняющейся и тем самым выполняет свои функции. Но если подобное эфемерное произведение нельзя передать по наследству, как некое имущество, то отношения и ценности, которые оно воплощает, без сомнения, поддаются распространению[209]. Этот тезис Капроу, выдвинутый в «Ассамбляжах, энвайронментах и хеппенингах» – тексте, составленном в конце 1950‐х – начале 1960‐х годов, – предвосхищает концептуалистское представление о том, что в произведении первична идея, а не ее материальный носитель, то есть художественный объект.

***

Другой ранний энвайронмент Капроу – «Слова» (Words) – получил широкую известность. Он был показан в Smolin Gallery в 1962 г. В структуре этой работы зрителю отводилась еще более активная роль, что было подчеркнуто в выпущенном галереей пресс-релизе[210]: посетители могли писать различные слова на предоставленных кусках бумаги и добавлять написанное к уже имеющимся словам, покрывавшим стены энвайронмента. Для этой цели во второй комнате энвайронмента, отделенной занавеской, зрителям предлагались карандаши, мелки и уголь. Некоторые карточки можно было переворачивать и тем самым менять набор видимых слов. В тексте, включенном в приуроченную к выставке публикацию, Капроу заявлял о своем интересе к городской атмосфере билбордов, газет, тротуаров, обрывков разговоров, услышанных тут и там. Все это сгущается, спрессовывается в ситуации энвайронмента, в которой посетитель, чтобы «прожить» ее в полном смысле слова, должен активно участвовать. Сценарии участия, предложенные зрителям, напоминают бытовые действия и дела – игры в слова и в Scrabble, рисование каракулей, поиск подходящего слова для выражения мысли, взбирание на стремянку, чтобы повесить картину на стену, написание записки для кого-нибудь.

Ни один из энвайронментов Капроу изначально не выставлялся на музейной площадке. Капроу принципиально выступал против музеев как институций, так как они, по его мнению, изолировали произведение искусства и отрезали его от повседневной жизни. При этом его стратегия заключалась не в том, чтобы совершать художественные интервенции в музей и пытаться его изменить или же подрывать институциональные музейные устои, а в том, чтобы просто не соприкасаться с музеем[211]. В связи с этим энвайронменты показывались в небольших некоммерческих нью-йоркских галереях, таких как Judson Gallery[212], Reuben Gallery, Hansa Gallery[213], City Gallery, Delancey Street Museum[214]. Эти галереи отлично подходили для показа энвайронментов, так как в них царила неформальная атмосфера, и у художников были развязаны руки в воплощении своих идей. В то же время у руководства галерей практически не возникало мыслей о том, что художественные работы нового инсталляционного типа могут представлять угрозу, например, пожарной безопасности. Так, Капроу позже вспоминал, что его очень беспокоило то, что энвайронмент «Яблочное святилище» (An Apple Shrine) (ил. 3), показанный в Judson Gallery в 1960 г., мог оказаться ловушкой в случае пожара.

Этот энвайронмент был создан из проволочной сетки, порванного на куски картона, лоскутов ткани, рубероида и огромного количества порванных и смятых газет, которые заполнили ячейки проволочной сетки. Энвайронмент был выстроен как лабиринт с узкими извилистыми проходами, через которые посетители были вынуждены буквально пробираться, натыкаясь на комки газет на полу, к центральному пространству, где стояла тележка с яблоками и размещались надписи: «Яблоки, яблоки, яблоки». Капроу пытался обезопасить энвайронмент, опрыскав газеты специальной жидкостью, препятствующей воспламенению, в то время как руководство галереи не высказало никаких опасений[215]. Другой особенностью галерей такого типа было то, что они, по сравнению с музеями, были малоизвестны, а проводимые там выставки имели низкую посещаемость и скудно (а зачастую и пренебрежительно) освещались в прессе.

Ил. 3. Аллан Капроу. «Яблочное святилище». 1960. Judson Gallery, Нью-Йорк. Photo: Robert R. McElroy. Reiss J. H. From Margin to Center: The Spaces of Installation Art. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1999. P. 12.

Несмотря на это, несомненным преимуществом альтернативных площадок было то, что художник мог непосредственно руководить процессом монтажа и демонстрации своего произведения, сохраняя контроль над работой и тем, как она показывается (на важность этого обращал внимание Дж. Челант в каталоге «Ambiente/arte…»). Показателен случай, который произошел в 1963 г., когда под эгидой MoMA была организована выставка, посвященная Хансу Хофманну и его ученикам, к числу которых относился и Капроу. Для этого проекта Капроу предложил энвайронмент под названием «Тяни и толкай: мебельная комедия для Ханса Хофманна» (Push and Pull – A Furniture Comedy for Hans Hofmann), состоящий из двух комнат. Первая, темная, захламленная и заставленная коробками комната напоминала чердак. В ней также без звука работал телевизор. Вторая комната, ярко освещенная и меблированная комодом, стульями, столом и прочими предметами, выглядела как спальня, в которой почти все было желтого цвета, только нижняя часть стен была выкрашена красным. При входе в пространство энвайронмента Капроу расположил коробку с инструкциями для посетителей, которые, как предполагал художник, должны были перемещать предметы из одной комнаты в другую, перевешивая картины, переключая радио, создавая новые композиции и постоянно изменяя облик работы[216]. Название энвайронмента, в котором предполагалось передвигать мебель, содержало ироничную отсылку к знаменитому понятию push and pull, введенному Хофманном: по его мысли, гармоничная композиция в абстрактной живописи строилась на взаимодействии глубины и плоскости, которые он связывал с глаголами «толкать» (push) и «тянуть» (pull)[217]. Проект в честь Хофманна, организованный MoMA, предполагалось показать на ряде других музейных площадок, так что выставка изначально задумывалась как передвижная. Исходя из этого, Капроу рассчитывал, что этот энвайронмент будет выглядеть по-разному на каждой из площадок. Перед выставочным турне MoMA провел предварительный показ произведений, уже готовящихся к отправке, в Нью-Йорке, в складских помещениях логистической компании Santini на Лонг-Айленде. Энвайронменту Капроу было уделено главное внимание в пресс-релизе этого показа[218], который, среди прочих, посетили Альфред Барр, Брайан О’Догерти и арт-дилер Ричард Беллами[219]. Однако если в Нью-Йорке Капроу выстроил энвайронмент сам, то его участие в монтаже произведения во время выставочного тура не предполагалось. Капроу рассчитывал, что принимающие выставку институции получат коробку с инструкциями о том, как построить этот энвайронмент, а также с чистыми листами, на которых могли писать посетители, добавляя свои идеи. Однако, несмотря на полученные инструкции, ни одна из пятнадцати площадок, на которых проходила выставка в 1963–1965 гг., не стала выстраивать энвайронмент; в некоторых случаях коробочка с инструкциями демонстрировалась как произведение скульптуры, на постаменте и рядом со скульптурами[220].

***

Уже в первой половине 1960‐х гг. в некоторых галереях начинают проводиться коллективные выставки, посвященные жанру энвайронмента. Вероятно, первой из них следует считать выставку «Энвайронменты, ситуации, пространства» (Environments, Situations, Spaces), которая в 1961 г. прошла в Martha Jackson Gallery[221]. В проекте приняли участие Капроу, Ольденбург, Дайн, Уитмен, Уолтер Гауднек и Джордж Брехт. Капроу, в частности, представил энвайронмент «Двор» – нагромождение автомобильных покрышек, размещенных во дворе галереи, по которым посетители могли ходить и прыгать; владелица галереи, Марта Джексон, вспоминала, что очень переживала, что какая-нибудь посетительница на каблуках могла споткнуться и получить травмы. Люди, жившие по соседству с галереей, не зная, что «Двор» являлся элементом выставки, заявили в противопожарную службу, так как посчитали, что покрышки перегородили пространство и препятствовали выходу людей из галереи. Представителям Martha Jackson Gallery пришлось участвовать в судебном заседании, хотя их и не признали виновными[222]. Отзывы в прессе об «Энвайронментах, ситуациях, пространствах» были в целом не очень благоприятными. Так, Брайан О’Догерти описал свои впечатления от выставки в иронично-издевательском ключе:

На лестничной клетке при входе в галерею… внимание зрителя притягивает нечто, что выглядит как гигантские обертки от конфет, подвешенные на толстых, грубых веревках. Поднявшись по лестнице, у одной стены зритель видит одежду на вешалках, на которую будто бы вылили несколько горшков краски… Дальше находится какая-то лачуга, выстроенная из ветоши и заплаток. Не знаю, ожидает ли этот объект крещения краской, или это уже составляет самостоятельный экспонат. <…> Каталог расстроил меня, так как эти лихие парни [участники выставки], как оказалось, воспринимают все это всерьез[223].

Характерно, что эта рецензия соседствует с обзором двух выставок живописи, по отношению к которым О’Догерти настроен благосклонно. Пример О’Догерти особенно показателен, так как впоследствии, в 1970‐х гг., он напишет серию важнейших эссе об инсталляции и в качестве художника сам обратится к работе в этом медиуме.

Таким образом, можно отметить, что в начале 1960‐х гг. редкие выставки энвайронмента – как упомянутая, так и другие, например, «Четыре энвайронмента четырех новых реалистов» (Four Environments by Four New Realists), прошедшая в 1964 г. в респектабельной Sidney Janis Gallery с участием Дайна, Ольденбурга, Сегала и Джеймса Розенквиста, – зачастую вызывали негативную реакцию критиков [224] . Представленные работы были настолько непривычны, что зачастую не воспринимались всерьез как искусство как профессиональными, так и обычными зрителями.

Минимализм

Художники круга Аллана Капроу были не единственными, кто в 1960‐е гг. исследовал возможности более активного взаимодействия зрителя с произведением и художественного освоения пространства галереи, а также потенциал «незавершенного» произведения искусства. Важнейшую роль в развитии этих линий сыграли художники-минималисты. Неслучайно именно критика минимализма, изложенная М. Фридом в «Искусстве и объектности», обернулась одной из наиболее точных характеристик набиравшего силу инсталляционного мышления и ви́дения в искусстве.

Некоторые минималисты, помимо своей художественной практики, стали известны благодаря критическим и теоретическим текстам: в первую очередь речь идет о Дональде Джадде, которому принадлежит знаковый текст «Специфические объекты», и Роберте Моррисе, написавшем, среди прочего, серию «Заметок о скульптуре» и эссе «Настоящее время пространства» (The Present Tense of Space). Отметим, что в текстах и Джадда, и Морриса – так же, как и Капроу – значительное место занимает фигура Поллока. В частности, Джадду принадлежит утверждение о том, что Поллок – величайший художник из всех его современников и в сравнении со всеми, кто работал после него[225].

В программном тексте Джадда «Специфические объекты»[226] (1965) намечены наиболее важные черты минимализма как направления, а также основные линии противостояния «высокому модернизму» со стороны минималистов и художников-шестидесятников в целом. Статья Джадда, как и текст Дика Хиггинса Intermedia того же года, открывается утверждением: бо́льшую часть лучших произведений современного искусства, созданных в последние годы, нельзя отнести ни к живописи, ни к скульптуре. Джадд называет этот новый тип произведений, объединяющий широкий спектр практик и направлений – минимализм, энвайронменты, ассамбляжи и т. д., – «трехмерным искусством». В «Специфических объектах» перечисляется целый ряд художников, создающих «трехмерное искусство»: среди них – минималисты Рональд Блейден, Роберт Моррис, Тони Смит, а также такие авторы, как Эдвард Кинхольц, Энн Трюитт, Клас Ольденбург, Роберт Уитмен, Яёи Кусама, Фрэнк Стелла, Джордж Сигал, Лукас Самарас, Дэн Флэвин. Этот ряд во многом пересекается с кругом тех авторов, чье творчество Майкл Фрид маркировал в «Искусстве и объектности» как «театральное»; кроме того, большинство вышеназванных художников вписаны в историю инсталляции как ее первопроходцы. Несмотря то что работы, которые объединяет понятие «трехмерное искусство», формально могут сильно отличаться друг от друга, Джадд подчеркивает, что внутреннего родства в них больше, чем частных различий. Текст Джадда позволяет выделить основные проблемы, общие для разных направлений «трехмерного искусства» 1960‐х гг. и находящие дальнейшее развитие в инсталляции.

Прежде всего, критическое значение имеет проблема отношения к конвенциональным медиумам. Эссе Джадда пронизано ощущением исчерпанности живописи и скульптуры – исчерпанности, с которой эти искусства столкнулись в результате самоограничения и последовательного воплощения принципа медиум-специфичности[227]. Джадд констатирует, что живопись и скульптура стали конвенционально установленными формами. Напротив, «трехмерное искусство» не стеснено конвенциями[228], оно только появилось и далеко от того, чтобы подойти к своему пределу, исчерпаться.

Кроме того, заслуживает внимания и проблема экспозиции. Дональд Джадд главную проблему современной ему живописи видит в том, что она представляет собой «прямоугольную плоскость, которая висит на стене»[229]. Вместе с тем трехмерное искусство «может задействовать любые формы, правильные или неправильные, и как угодно располагаться в пространстве относительно стены, пола, потолка, помещений, улицы», то есть в качестве структурного фактора осмысляется само выставочное пространство.

Далее следует упомянуть вопрос о границе между искусством и жизнью. Творчество минималистов явственно поднимает проблему искусства и не-искусства: Джадд выступает решительно против иллюзионизма, который понимается им прежде всего как передача трехмерного пространства, отсылающего к реальной жизни. Как пишет Жорж Диди-Юберман, «иллюзия довольствуется малым»: даже плоскости абстрактного экспрессионизма, как кажется Джадду, выступают над фоном, что «развязывает игру несносного пространственного иллюзионизма»[230]. Подлинное пространство жизни кажется минималистам несравнимо более сильным по воздействию, чем живопись на плоской поверхности. Крайне показателен отрывок из воспоминаний минималиста Тони Смита, который приводит в «Искусстве и объектности» Фрид[231]. Во время ночной поездки по недостроенному шоссе Смит был поражен открывшимся из окна видом и почувствовал, что представший перед его глазами пейзаж нельзя было «обрамить», передать условными средствами традиционного искусства, так как искусство несопоставимо по силе воздействия с ощущениями реальной жизни. Если существует два плана языка – изображение (representation) людей, вещей, событий, которые находятся «не-здесь» и «не-сейчас», и прямое предъявление, представление (presentation) того, что находится «здесь и сейчас», то в «трехмерном искусстве» 1960‐х, о котором пишет Джадд – в минимализме, а также и хеппенинге, ассамбляже, энвайронменте, – акцент ставится на план «презентации», а не репрезентации, как в живописи и скульптуре[232].

С антииллюзионистической направленностью минимализма связана и проблема материала. Как отмечает Джадд, «трехмерное искусство» может использовать любой материал и колорит. Минималисты особое значение придавали использованию индустриальных и вообще новых материалов, и именно это роднит их объекты и, например, работы Класа Ольденбурга. Джадд писал: «Винил, из которого сделаны мягкие объекты Ольденбурга, выглядит так же, как и всегда выглядит винил: гладким, мягким и немного неподатливым». Материал минималистических объектов не репрезентирует какой-то другой материал (как в классической скульптуре мрамор репрезентирует плоть), но предстает перед зрителем буквально как он есть. Именно материалы и техника изготовления объектов маркируют их как что-то, что, по словам Джадда, «очевидно, не является искусством»[233].

Легко провести параллель между эссе Джадда и текстами «Ассамбляжи, энвайронменты и хеппенинги» Капроу и Intermedia Хиггинса. Как уже отмечалось, утверждения о смерти традиционных искусств, критика модернизма и коммерциализации искусства, институционально-критические идеи объединяют целый ряд художественных манифестов 1960‐х гг. Так, лидер «нового реализма» Пьер Рестани в программном тексте «Новые реалисты» 1960 г. писал: «Сегодня мы наблюдаем, как все традиционные языки и стили оказываются истощенными и косными»[234]. Это, по утверждению Рестани, вынуждает молодых художников искать новые выразительные средства – но не очередной формальный прием в медиуме масляной живописи или эмали, поскольку станковая живопись, как и любое другое конвенциональное живописное или скульптурное средство выражения, устарела и доживает последние дни своей долгой монополии. Взамен «новые реалисты» – Рестани называет их «иконоборцами» – предлагают обратиться к «захватывающему приключению реальности, воспринятой как она есть, а не через концептуальную или образную призму»[235].

***

Выше мы писали о том, что одним из важнейших, «системообразующих» аспектов инсталляции является ее «антиобъектный» характер. Несмотря на то что минималисты создавали объекты[236]– «специфические объекты», – опыт минимализма крайне важен для процесса становления инсталляции, так как минималистические объекты перестают быть изолированными и автономными, какими были образцы модернистского искусства, и имеют качество не «интровертности», а «экстравертности», создавая вокруг себя определенную среду связей, некое силовое поле. Именно эта способность к формированию среды, заложенная в минималистических объектах, интересует нас в свете анализа становления инсталляции.

Уже произведения абстрактного экспрессионизма обнаруживают стремление вовне, как отмечал О’Догерти во «Внутри белого куба»:

«Живопись цветового поля» – стиль, особенно авторитарный в своем требовании Lebensraum. <…> Каждая… [картина] берет себе столько пространства, сколько ей требуется, чтобы исполнить свою роль, прежде чем в дело вступит соседка[237].

Однако если в случае с картинами речь идет о преодолении края холста и «захвате» части пространства стены, то минималистические объекты распространяют поле своего воздействия на трехмерное пространство галереи. Даже отдельные объекты минималистов – например, куб Die Тони Смита 1968 г. или объект Джадда «Без названия» 1965 г. из собрания Музея Уитни – заставляют зрителя оценить, как близко можно подойти к произведению и, соответственно, сколько пространства требуется работе, причем это невозможно определить «на глаз», а только подходя к объекту с разных сторон, соизмеряя его размер с размером своего тела, его размещение – со своим положением в пространстве. На этот аспект обращал внимание Кинастон Макшайн, куратор одной из первых выставок минимализма в Еврейском музее в Нью-Йорке – «Первичные структуры: молодые американские и британские скульпторы» (Primary Structures: Younger American and British Sculptors) – в выставочном каталоге: «Иногда скульптура агрессивно вторгается в пространство зрителя, или же зритель оказывается втянут в пространство скульптуры»[238]. Следует отметить, что граница художественного произведения в этом случае сдвигается и становится зыбкой. Часто этот момент усиливается использованием зеркальных, отполированных до блеска или полупрозрачных поверхностей объектов, как в случаях с зеркальными кубами Морриса 1965 г. из коллекции Тейт, латунным кубом Джадда «Без названия» 1968 г. из коллекции MoMA или его же объектом из стали и плексигласа «Без названия» 1965 г. из собрания Центра Помпиду. Следует подчеркнуть параллель между знаменитым тезисом Морриса о том, что в минимализме отношения и связи выводятся из произведения вовне, устанавливаются зрителем и зависят от реальных условий экспонирования работы[239], и произведениями Раушенберга, Кейджа и Капроу, в которых зритель привносит значительную часть содержания работы, проецируя, в прямом и переносном смысле, его на произведение. Дональд Джадд так описывал минималистические скульптуры Роберта Морриса:

Произведения – обычных геометрических форм и совершенно обычного цвета, но они – созданы. Они не найдены, а сделаны специально: сделаны минимальными, неважными…[240]

Те же проблемы разрабатывались и в экспозициях нескольких объектов. Работа Морриса «Без названия (Три L-образные балки)» 1965/1970 г. состоит из трех совершенно идентичных объектов в форме буквы L, по-разному размещенных в пространстве: один лежит на боку, другой стоит в виде буквы L, третий стоит углом вверх. Такое размещение визуально изменяет каждую форму, делая их непохожими друг на друга. Розалинд Краусс, анализируя «Балки» в феноменологическом ключе в «Путях современной скульптуры», обращала внимание на то, что это произведение воплощает невероятную зависимость минимализма от внешних условий существования работы. Несмотря на то что зритель может ясно понимать, что балки идентичны по своей структуре и размерам, это невозможно увидеть. Таким образом, Моррис будто бы стремится показать, что «факт» одинаковости трех объектов относится к сфере логики, которая предшествует опыту и оказывается преодолена в опыте, в котором объекты предстают разными. Различия данных объектов укоренены во внешних условиях их бытования – в том, как они появляются в публичном пространстве, где переживается зрительский опыт[241].

На одной из выставок Роберта Морриса 1964 года в нью-йоркской Green Gallery было представлено семь скульптур, которые разными способами задействовали пространство галереи: некоторые были расставлены на полу или прислонены к стене; элемент «Без названия (Угловая балка)» был укреплен по диагонали от одной стены к другой, а объект «Без названия (Облако)» был подвешен к потолку. Отметим, что объект «Без названия (Угловая балка)» не может не напомнить «Угловой контррельеф» Владимира Татлина 1914 г. Известно, что Моррис питал интерес к творчеству Татлина и русских конструктивистов[242], упоминая их на страницах своих эссе[243]. Конструкции Татлина нередко рассматриваются в качестве памятников «предыстории» инсталляции[244]. Напомним, что в «Угловом контррельефе» Татлин, пройдя стадию укрепленных на плоскости рельефов, которые С. О. Хан-Магомедов назвал «трансформацией кубистической картины в рельеф»[245], оторвал произведение от стены, выведя его в реальное пространство: произошел отказ от изображения иллюзорного пространства в пользу конструирования новой среды. Срезав контррельефом угол, Татлин внес в пространство ощутимый элемент динамики, осязаемости, плотности. «Угловой контррельеф» свидетельствует о том, что не только стены в экспозиционном пространстве могут быть носителем смысла и достойны внимания: у пустого, морфологически нейтрального, ничем не проявленного пространства зала был отвоеван пока что очень небольшой, но важный кусок. Более активное задействование выставочного пространства оказалось созвучно поискам минималистов. Кроме того, так же, как и Татлин, они стремились сделать акцент не на чисто зрительном[246], но на тактильно-кинестетическом, телесном восприятии и пользовались свободой в выборе материала, подчеркивая его фактурные свойства. «Угловой контррельеф» Татлина, в которых художник использовал бытовые материалы – железо, медь, дерево, тросы, – апеллирует к чувству осязания, побуждая зрителя изучать произведение с разных сторон и дистанций.

***

Критик Майкл Бенедикт отмечал, что выставки американских минималистов оставляют странное впечатление, так как эффект, производимый выставкой в целом, не сводится к сумме ее частей. Сравнивая минимализм с современной ему британской скульптурой (прежде всего с работами Э. Каро), Бенедикт указал на то, что американская скульптура отличается невероятно сильным потенциалом к формированию единой среды (dramatically environmental quality) [247] . Однако, несмотря на это, выставка Морриса в Green Gallery, так же, как и другие выставки минималистов, представляла собой не единый энвайронмент, но состояла из семи отдельных объектов. В этом состоит важное отличие от инсталляции, принципиальным аспектом которой является то, что она занимает все отведенное ей пространство не как набор отдельных элементов, но как цельное произведение. Кроме того, минималистические объекты, сохраняя скульптурное качество, были слабее связаны с институциональным пространством, в котором они экспонировались: они не выстраивались in situ, а переносились на площадку музея или галереи из мастерской художника. Таким образом, минимализм нельзя, как энвайронмент, назвать постстудийной практикой [248].

Light and Space

Другим художественным направлением, сыгравшим важную роль в становлении инсталляции и тесно связанным, как и минимализм, с характерным для 1960‐х гг. увлечением феноменологией, было движение Light and Space, которое возникло в Лос-Анджелесе и его пригородах. Отметим, что, как и в случае с художниками круга Аллана Капроу, авторов, ассоциируемых с Light and Space, лишь условно можно отнести к единому «движению», так как они не были организованной группой. Тем не менее таких деятелей, как Роберт Ирвин, Майкл Ашер, Джеймс Таррелл, Дуг Уилер, Мария Нордман, Ларри Белл, Эрик Орр, Брюс Науман, объединяет ряд схожих приемов. К ним относятся использование света в качестве основного медиума, интерес к новым – прозрачным, просвечивающим, зеркальным – индустриальным материалам, создание «пустых» инсталляций, которые предполагают малозаметное изменение имеющегося помещения и обращают внимание зрителя на процесс его собственного восприятия. Роберт Ирвин и Майкл Ашер, несомненно, знали[249] о знаменитой выставке «Пустота» Ива Кляйна, и в определенном смысле эту экспозицию можно считать отправной точкой для разработки их «пустых» комнат.

Параллели с «новым реализмом». «Пустота» Ива Кляйна и «Наполненность» Армана

Напомним, что выставка «Пустота» прошла в одной из ведущих парижских галерей современного искусства, галерее Ирис Клер, с 28 апреля по 12 мая 1958 г. Для этого проекта Кляйн выкрасил окна галереи своим фирменным синим цветом и украсил вход в галерею балдахином того же цвета; в день вернисажа у входа стояли республиканские гвардейцы, а посетителям в холле галереи подавали специальный синий коктейль, так что открытие выставки было обставлено со всей торжественностью. Однако, входя внутрь, зрители не обнаруживали в галерее, казалось бы, ничего, кроме белых стен и единственной витрины – все поверхности внутри галереи были побелены, так что интерьер представал совершенно чистым, пустым пространством. Полным названием выставки Кляйна было «Специализация чувствования в состоянии первовещества как стабилизированной живописной чувствительности, Пустота». Этот проект, с одной стороны, следует рассматривать как продолжение и расширение монохромной живописной практики Кляйна: белый, которым изнутри была выкрашена галерея Ирис Клер, художник называл «дематериализацией синего», и галерея, по его словам, должна была находиться в «стабилизированном живописном климате»[250]. С другой стороны, эту выставку, безусловно, можно рассматривать и как (прото)концептуальный жест, благодаря которому существенным образом проблематизируется граница между тем, что является художественным произведением, и тем, что его окружает, обрамляет. В этом плане «Пустота» является важным в контексте становления инсталляции проектом, поскольку на первый план в нем выходит именно аспект «выставленности», намеренного показа, в то время как объект, который традиционно подлежит показу (и продаже) в галерее, отсутствует, неочевиден или будто бы ускользает от зрителя. Возможно, именно пространство галереи и явилось тем, что было выставлено в проекте Кляйна – в таком случае «Пустота» близко предвосхищает позднейшие институционально-критические жесты, например, инсталляцию М. Ашера 1974 г. в лос-анджелесской Claire Copley Gallery, о которой мы скажем ниже. По замечанию Б. О’Догерти, «Пустота» явилась «одним из судьбоносных для послевоенного искусства прозрений»[251]. Заметим, что через два года в галерее Ирис Клер был показан проект, ставший своеобразной инверсией «Пустоты» – «Полнота» («Наполненность») Армана (1960), другого представителя «нового реализма», который, в духе своих «аккумуляций», заполнил галерею до отказа бросовыми материалами и отходами, так что в нее нельзя было войти и оставалось смотреть на галерею и ее содержимое лишь снаружи. И «Пустоту», и «Полноту» можно воспринимать и как инсталляции, и как выставки, в которых основным фактором, определившим их строй, стало само пространство галереи.

Тем не менее, несмотря на формальное сходство, «Пустота» Кляйна и проекты Light and Space существенно различаются. Творчество художников Light and Space следует рассматривать в свете двух важнейших обстоятельств. Во-первых, как было отмечено, как для художников этого направления, так и для критиков и историков искусства, исследовавших их работы, особую роль сыграла феноменология Гуссерля и Мерло-Понти. К примеру, Давна Шульд, один из авторов публикации Phenomenal: California Light, Space, Surface (2011), буквально связывает художественные приемы участников Light and Space – очищение произведений от отвлекающих факторов, интерес к тому, что кажется обыденным и невыразительным, применение элементов сенсорной депривации, дезориентирующих зрителя, – с феноменологическим понятием эпохе́, то есть, в данном случае, «вынесения за скобки» того, что может мешать «воспринимать себя воспринимающим»[252]. Роберт Ирвин, самый старший художник и своеобразный лидер этой группы, изучал труды Мерло-Понти в 1970‐х гг.[253], то есть именно в то время, когда он начал работать преимущественно с инсталляцией как медиумом; собственные тексты Ирвина также свидетельствуют о феноменологической направленности его взглядов. Так, в тексте, предваряющем каталог его ретроспективной выставки в Музее Уитни, Ирвин отводит проблеме восприятия первостепенное место:

Восприятие – это врожденная способность индивида, зона его взаимодействия с тем, что дано ему в явлениях, с бесконечно разнообразным полем его присутствия в мире. Наши органы чувств постоянно передают нам невероятно сложные тактильные синестетические данные (как будто бы мы с помощью всех наших органов чувств ощупывали мир)[254].

Во-вторых, помимо внимания, которое уделялось философии Гуссерля и Мерло-Понти, некоторые художники Light and Space живо интересовались когнитивными науками, нацеленными на изучение механизмов восприятия. Ирвин и Таррелл участвовали в экспериментах психолога Эда Уортца, проходивших в рамках программы «Искусство и технология» в Художественном музее округа Лос-Анджелес (LACMA) в 1968–1971 гг.[255] В ходе этих экспериментов испытуемых помещали в звуконепроницаемую камеру, что вызывало сенсорную депривацию, а также, чтобы достигнуть аналогичного эффекта в визуальном плане, помещали их в пространство ганцфельда (Ganzfeld) – тотальное пространство, которое будто бы наполнено чистым цветом и ничем иным. Значительное число художников Light and Space – Ирвин, Таррелл, а также Уилер, Нордман и Орр – побывали в звуконепроницаемой камере, а некоторые – в ее «усовершенствованном» варианте, звуко- и светонепроницаемой камере. Как и другие участники экспериментов[256], на выходе из камеры художники на некоторое время обрели повышенную восприимчивость ко всем раздражителям, способность замечать мельчайшие детали окружающего мира[257]. Этот опыт оказал влияние на то, как формировались методы их работы в жанре инсталляции.

***

Необходимо подчеркнуть, что ряд ведущих представителей Light and Space – Ирвин, Уилер, Белл – начинали работать как живописцы. Уилер признавал влияние де Кунинга и Ротко на свое раннее творчество[258]. А Ирвин писал:

Я начал с абстрактного экспрессионизма, приняв его постулаты на веру. В какой-то момент, глядя на свои картины, я обнаружил в них слишком много случайных вещей, которых вообще не стоило писать. <…> У каждого элемента есть образная и физическая составляющая. <…> Я постарался избавиться от образности в пользу физических качеств живописи[259].

В отличие от абстрактных экспрессионистов, которые занимались прежде всего формальными проблемами живописи как медиума, художники-шестидесятники начинали разрабатывать интересующие их проблемы в живописи, постепенно отходя от нее к созданию объектов и далее к работе с целостным инсталляционным пространством. Так, Капроу поначалу исследовал проблему привнесения в живопись коллажных элементов, а Ирвина интересовали проблемы восприятия, занимающие центральное место в его творчестве в целом. Картина Ирвина «Без названия» 1963–1965 гг. (варианты этой работы есть в Музее Уитни и в Художественном центре Уолкер) представляет собой на первый взгляд монохромную белую работу, в центральной части которой ровными рядами нанесены аккуратные круглые раздельные мазки-точки – зеленые и розовые. При взгляде издалека это создает эффект легкой вибрации белого цвета, что подчеркнуто формой деревянной основы, которая слегка выдается в центре. Ирвин пояснял, что в то время он обратился от исследования образов и смыслов к исследованию процесса ви́дения и собственно восприятия[260], о чем и свидетельствует его обращение к живописным приемам, напоминающим о дивизионизме Жоржа Сера.

Вскоре Ирвин перешел к созданию объектов-дисков («Без названия» из покрытого лаком алюминия, 1968 г., MoMA; «Без названия» из покрытого лаком пластика, 1969 г., Музей современного искусства Сан-Диего). Диски так же, как и картина, были слегка изогнуты и устанавливались на некотором расстоянии от стены; казалось, будто они парят в пространстве. Более того, за счет особым образом выставленного света складывалось впечатление, что у дисков нет четкого края, так что они визуально растворялись в окружающей среде.

Схожим образом перешел от монохромной живописи к объектам Дуг Уилер. Работа «Без названия» 1964 г. (собственность художника) представляла собой полотно, равномерно покрытое акрилом в свойственной художнику технике распыления краски на загрунтованный белый холст так, что на поверхности образовывались легчайшие, почти незаметные переходы оттенков белого. По углам картины располагались четыре квадрата, нанесенные шпателем матовой краской, резко контрастирующие своими четкими очертаниями с мерцающей, светоносной поверхностью остальной части холста. Уилер пояснял, что его интересовало, как четко сфокусированные, точные, замкнутые изображения соотносятся в пространстве с неопределенным и не ограниченным жестко полем[261]. Годом позже, в 1965 г., Уилер создал переходную работу – «Без названия» (Музей современного искусства Сан-Диего). На поверхность монохромного холста была распылена краска, как и в случае с предыдущей работой, а в раму из плексигласа, благодаря которой работа отстояла от стены примерно на 5 см, была встроена неоновая трубка, что создавало эффект «затмения» полотном некоего яркого источника света. Вскоре после этого Уилер окончательно отошел от использования живописных материалов и стал создавать объекты из пластика и света, такие как RM 669 (1969 г., Музей современного искусства в Лос-Анджелесе (MOCA)).

Таким образом, к концу 1960‐х гг. Ирвин, Уилер, а также Белл оставили занятия живописью. Помимо объектов, они, как и другие представители Light and Space, обратились к созданию инсталляций in situ, которые были обусловлены конкретными характеристиками экспозиционного пространства. Отчасти этому способствовал и выставочный опыт этих художников. Ирвин вспоминал, что из‐за того, что его абстрактные живописные работы строились на очень тонких, едва уловимых световых и цветовых нюансах, малейшие несовершенства стен, пола и потолка становились заметны и влияли на восприятие живописи:

Я перекрашивал и шпаклевал стены. Я покрывал стены штукатуркой… Я настраивал свет, делал новые стены – через какое-то время я тратил на строительство столько же времени, сколько на картины[262].

То же самое Ирвину пришлось проделать в 1968 г. перед выставками своих объектов-дисков в двух нью-йоркских институциях – Еврейском музее и Pace Gallery, – что было воспринято нью-йоркскими критиками как оскорбительное недовольство художника предоставленным ему пространством, как маниакальная тяга к идеальному окружению для работ[263]. Пристальное внимание к особенностям архитектурного контекста, но уже не ради экспонирования произведений живописи или объектов, а ради себя самого, станет отличительной чертой почти незаметных, эфемерных сайт-специфических инсталляций Light and Space.

Мы рассмотрим творчество Ирвина более подробно, чем творчество других художников, так как Ирвин сыграл для направления Light and Space роль, которую можно сравнить с ролью Дональда Джадда для минимализма[264]. И Джадд, и Ирвин признавали роль, которую архитектурное обрамление играет для восприятия художественной работы. Однако они работали с этой предпосылкой по-разному. Джадд, как и минималисты в целом, уделял большое внимание тому, какие связи выстраиваются между объектом, полом и стенами выставочного зала. В то время как Джадд писал о специфических объектах и об их материальных свойствах, Ирвина интересовали специфические места и категория нематериального. Ирвин часто работал с невыразительными музейными помещениями, с «архитектурной банальностью»[265]; его искусство – это искусство незначительного, периферийного, переходного, искусство, выстроенное на «невидимых» вещах, на которые обычно не смотрят целенаправленно, однако вещах так или иначе воспринимаемых.

Следует обратить внимание на то, насколько фотография оказывается несостоятельна в документации произведений Light and Space, особенно в сравнении с фотографиями произведений Капроу и минималистов. На большинстве снимков, как кажется, запечатлена пустая комната, иногда с источником света в виде окна, или же музейное помещение – лестница, переход, – в котором не видно изменений, внесенных художником. В исследовании произведений этого ряда приходится практически исключительно полагаться на воспоминания художников и свидетельства тех критиков и кураторов, которые оставили заметки о личном посещении этих пространств, что помогает верно оценить, в чем именно состоял эффект работы. Роберт Ирвин, как и Роберт Моррис, критически относился к документации своих произведений:

Идея опосредованного опыта абсурдна, так как художественное произведение и зрителя связывает опыт, получаемый «из первых рук», здесь и сейчас, и этот опыт никак невозможно передать каким-либо сторонним способом[266].

В один из ранних каталогов к выставке работ Ирвина и Кеннета Прайса в Художественном музее округа Лос-Анджелес 1966 г. по просьбе Ирвина не было включено ни одной фотографии его работ, так что издание оказалось иллюстрировано только цветными и черно-белыми фотографиями произведений Прайса[267].

Одним из характерных примеров инсталляций Ирвина может служить работа, название которой можно перевести как «Рассеянный свет – Ткань, частично закрывающая потолок – Струна на уровне глаз» (Fractured Light – Partial Scrim Ceiling – Eye-Level Wire), реализованная в MoMA в 1970 г. Этот проект воплотился благодаря усилиям куратора Дженнифер Лихт, которая в 1969–1970 гг. организовала первую выставку произведений в жанре инсталляции на площадке MoMA. В то время как практически все кураторы музея в то время были заняты подготовкой больших ретроспективных выставок, подход Лихт был более экспериментальным. Она заметила, что небольшое помещение на третьем этаже MoMA, рядом с экспозицией работ Бранкузи, должно было быть пустым в течение нескольких месяцев, и попыталась получить поддержку со стороны музея для реализации там проекта Роберта Ирвина. Поддержки со стороны музея добиться не удалось, но зато Лихт получила подтверждение, что помещение не будут ничем занимать. Таким образом, приглашение Ирвина, чтобы он создал инсталляцию в свободном выставочном пространстве, было в значительной степени личной инициативой Дж. Лихт. Официально музей не обращался к художнику с предложением сотрудничества и не выделил никаких средств ни на приезд Ирвина из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк, ни на работу маляров, электриков, столяров. Более того, маляры, электрики и столяры поначалу не разрешали Ирвину ничего менять в отведенной ему комнате, и художнику пришлось в частном порядке договариваться со всеми этими специалистами; работать в те часы, когда музей был открыт для посетителей, Ирвину тоже было нельзя.

Отданная Ирвину комната была откровенно неказистой. Она располагалась в углу третьего этажа и в плане напоминала букву L, так как обнимала собой подсобное помещение кубического объема. Вход в комнату был только один, с одного конца L, а стены были очень массивными, как в подвале. Ирвин отмечал, что «все это было в своем роде интересно, потому что комната в любом случае не могла бы стать красивой, так как изначально была слишком топорного вида»[268].

Отправляясь в Нью-Йорк, Ирвин рассчитывал повторить там какое-нибудь из пространственных построений, которые он до этого создавал в своей мастерской: незаметный объект из прозрачного материала, помещенный в специально выстроенную архитектурно-световую среду. Однако приемы, которыми он пользовался до этого, были неприменимы к тому пространству, с которым ему пришлось работать в MoMA. Эта ситуация привела к перелому в творчестве художника – по его воспоминаниям, все инсталляции, начиная со сделанной в MoMA и далее, он выстраивал исходя из конкретной конфигурации выставочного пространства: «Вместо того, чтобы проецировать свои идеи на пространство, я позволял пространству сформировать произведение»[269]. Отметим и то, что начиная с этого года (1970) Ирвин отказался от работы в мастерской[270]. Таким образом, произошла своего рода инверсия: художник не видоизменял окружающее пространство ради наиболее выигрышного экспонирования привнесенного извне объекта, как раньше, но выстраивал свое произведение исходя из контекста, в котором оно создавалось. Ирвин выделял четыре типа связи произведения с контекстом: А) site-dominant (произведение главенствует над местом) – произведение создается не по заказу в мастерской без учета места, куда оно будет перемещено для экспонирования; Б) site-adjusted (произведение приспосабливается к месту) – это чаще всего произведения, созданные по заказу для конкретной ситуации, например для церкви или дворца. Однако такие произведения нередко оказываются перемещены в музей, где существуют в качестве оторванного от своего контекста художественного произведения; В) site-specific (сайт-специфическое произведение) – классическим примером этого типа для Ирвина служат росписи Микеланджело в Сикстинской капелле, так как их содержание и композиционные решения напрямую зависят от особенностей архитектуры; Г) site-determined (произведение обусловлено местом) – в этом случае медиум, масштаб и содержание произведения определяются художником исходя из характеристик места, где произведение будет установлено. Таким образом, произведение оказывается не только физически нетранспортабельным, как работа предыдущего типа, но и «работает» – в эстетическом и смысловом плане – только в единственном месте своего создания[271]. Безусловно, между третьим и четвертым типом произведений проходит очень тонкая грань, однако характерно стремление Ирвина подчеркнуть меру сайт-специфичности своих инсталляций, которые он относил к четвертому типу.

Вмешательства Ирвина в архитектуру комнаты, с которой ему пришлось работать в MoMA, были, казалось, минимальны. Он отчистил старомодные решетчатые рассеиватели для ламп дневного света, установленных на потолке, и заменил в них лампочки на теплые розоватые и холодные зеленоватые, чередуя их между собой. Несмотря на то что это были лампы белого света, размещение розоватых ламп рядом с зеленоватыми взаимно усилило их подтон, и благодаря рассеивателю комната наполнилась мягкими потоками теплого и холодного белого света, смешивающимися друг с другом, так что, по словам Ирвина, «в комнате будто бы была растворена радуга»[272]. Самой неказистой частью помещения была ее длинная стена; Ирвин туго натянул рояльную струну параллельно этой стене, примерно в тридцати сантиметрах перед ней, на уровне глаз. Струна крепилась к боковым стенам так, будто бы она пронзала их без следа, и была частично покрашена белой краской, так что была видна лишь местами, а незакрашенные участки были невидимы. Таким образом, в пространство был привнесен едва уловимый элемент, на котором зритель не мог сфокусировать взгляд, как бы ни пытался; но и смотреть прямо на стену зрителю бы не удавалось, так как этому постоянно мешала пунктирная линия струны. Кроме того, над половиной комнаты Ирвин натянул полупрозрачную белую газовую ткань примерно на 120 см ниже потолка, так что свет одной лампы просачивался сквозь ткань, а вторая лампа осталась незакрытой. В результате, заходя в комнату из соседнего зала, зритель сталкивался с двумя различными световыми объемами, один из которых был сформирован подсвеченным лампами газом, а второй – свободно разливающимся светом. Использование газа, по наблюдению Ирвина, также способствовало перефокусированию взгляда; на фоне этого материала углы помещения выглядели очень острыми, а обычные поверхности, наоборот, будто бы размытыми. Все элементы инсталляции работали на то, чтобы незаметно разбалансировать зрительское восприятие, иначе расставить акценты в восприятии пространства комнаты. Помимо перечисленных элементов, в комнате не было больше ничего. Музейные сотрудники по традиции пытались разместить этикетку с данными о произведении, но по просьбе Ирвина его нью-йоркские знакомые из Pace Gallery приходили в MoMA и раз за разом снимали ее. Художник хотел, чтобы инсталляция предоставляла зрителю возможность самостоятельно подумать, является ли пространство комнаты преобразованным или же это просто помещение «как есть»; если пространство преобразовано – закончено ли это преобразование; и только после этого у зрителя, по мысли Ирвина, мог возникнуть вопрос, является ли увиденное искусством[273].

Реакции на эту инсталляцию – в том случае, если они были, – были неоднозначными. С одной стороны, Ирвин вспоминал, что куратор Дженнифер Лихт, усилиями которой этот проект состоялся, и основатель Pace Gallery Арнольд Глимчер в тот вечер, когда работа была закончена, были «ошеломлены», увидев инсталляцию в первый раз, и не знали, что сказать. Большинство обычных, непрофессиональных посетителей заходили в комнату и, не обнаружив там ничего, переходили в следующий зал, где им бросалось в глаза, насколько плохо там выставлен свет, отбрасывающий блики и тени на скульптуры[274]. Совершенно удивительным было то, что этот проект полностью обошла вниманием пресса и критика, с учетом того, что происходившее на нью-йоркской арт-сцене того времени – и тем более на площадке MoMA – всегда подвергалось пристальному вниманию. Очевидно, благодаря столь известной площадке большое количество человек так или иначе посмотрели инсталляцию; вопрос о том, сколько человек увидели ее, остается открытым. Но, по позднейшим воспоминаниям Ирвина, приблизительно через год после реализации этого проекта выяснилось, что инсталляцию, которая просуществовала 2,5 месяца, видели очень многие художники. Ирвина много спрашивали об этой работе – например, Ричард Серра; не всем инсталляция понравилась или показалась художественно убедительной, но многие мысленно возвращались к ней и хотели обсудить ее с автором, так что определенный эффект работа, безусловно, произвела[275].

Ирвин зачастую оценивал успех той или иной инсталляции по тому, насколько сильно ему удавалось воздействовать на зрительское восприятие пространства, используя при этом минимум средств. Одной из самых эффективных работ в этом смысле стоит признать инсталляцию «Объем, сформированный черной линией» (Black Line Volume), которая была создана в 1975 г. для ретроспективной выставки художника в Музее современного искусства в Чикаго. Работа располагалась в невыразительном дальнем белом пустом помещении, двумя отличительными чертами которого были установленный посередине столб и зазор между полом и экспозиционной стеной (сделанный для того, чтобы стены не пачкались во время мытья полов), из‐за которого стены будто были снизу подчеркнуты черной линией. Ирвин внес в помещение единственное дополнение: наклеил на пол полосу черного скотча так, что она замкнула обводку трех стен комнаты (четвертой стены не было, так как помещение открывалось одной стороной в коридор) в прямоугольник. По свидетельству Ирвина, посетители, пройдя всю выставку его работ и подходя к этому последнему помещению, уже воспринимали все с большим недоверием. Некоторые не решались переступить черту; некоторые не понимали, что она обозначает, и вытягивали руку вперед, чтобы убедиться, что могут беспрепятственно войти в комнату, будто бы ожидали натолкнуться на невидимую стеклянную стену или же на неведомым образом уплотнившееся пространство комнаты. Но самая удивительная реакция последовала от сотрудников музея: Ирвин подчеркивал, что из десяти сотрудников, которые уже несколько лет работали в музее и с которыми он общался, четверо спросили художника о том, выстроил ли он столб в середине комнаты – столб, который стоял там изначально. Это, по мнению Ирвина, означало лишь одно: четверо сотрудников впервые увидели данное пространство. Художник отметил по поводу инсталляции:

То, что я сделал, имело минимальное физическое и интеллектуальное измерение… не несло символических отсылок или содержания, которое обычно ассоциируется с искусством; и несмотря на это, зритель явственно ощущал какое-то присутствие. <…> Суть заключалась в том, что зритель начинал замечать все периферийные вещи, все вещи, которые составляли реальные параметры помещения, но были до этого незаметны из‐за особенностей нашего восприятия… так как не считывались как несущие смысл[276].

***

Нельзя не отметить, как воспринимались инсталляции художников Light and Space – и жанр инсталляции в целом – музейными сотрудниками и кураторами, которые были задействованы в организации выставок. В 1970 г. в галерее Тейт прошла выставка «Ларри Белл / Роберт Ирвин / Дуг Уилер». Каталог выставки можно рассматривать в качестве документа эпохи становления инсталляции. Куратор Майкл Комптон в предисловии писал:

Это не каталог, поскольку в нем нет списка работ. Выставка будет состоять из трех пространств, в которых три художника создадут работы. На момент написания этого текста мы точно не знаем, что они сделают – и мы не можем знать, как мы воспримем то, что они сделают. Поэтому мы не можем помочь вам представить эти работы. Так что этот текст на самом деле не имеет цели познакомить вас с художественными произведениями. Его не следует читать, если вы не видели выставку[277].

Характерно, что Комптон относит все три работы к жанру энвайронмента и замечает, что в этом жанре создается значительная часть современного искусства, так как работа с пространством – это магистральное его направление. Помимо этого, Комптон обращает внимание на антикоммерческие тенденции в искусстве рубежа 1960–1970‐х гг., которые он связывает с быстро растущими ценами на повторно продаваемые произведения и «аппетитами» музеев, коллекционеров и редакторов журналов. Протестуя против этого, некоторые художники намеренно стали работать с бросовыми и хрупкими материалами, создавать произведения, слишком большие, чтобы их можно было купить, или интегрировали работу в окружающее пространство так, что ее нельзя было переместить. Однако, по мнению Комптона, для Белла, Ирвина и Уилера политические и антикоммерческие мотивы не являются главными; их творческий путь естественным образом привел их к тому, что они стремятся к полному контролю над пространством своей работы, что мало совместимо с продажей произведений.

Брюс Науман

Несколько иной вариант работы с пространством и зрителем представляют инсталляции Брюса Наумана (р. 1941)[278], художника, ряд работ которого составляет важную часть наследия Light and Space. Инсталляции Наумана – это структуры, более агрессивные по отношению к зрителю, чем работы Ирвина или Таррелла. Как отмечает куратор Майкл Опинг, непосредственное пребывание в пространстве инсталляций Light and Space создает ощущение тотального контроля, так что зритель будто бы становится подопытным в ситуации, выстроенной художником (что коррелирует с интересом целого ряда деятелей Light and Space к психологическим экспериментам, о чем мы упоминали выше)[279]. Вероятно, именно Науман из всех представителей Light and Space наиболее плодотворно разработал потенциал инсталляции как «опытной лаборатории». Наумана занимали проблема манипуляции восприятием, его обострения и, наоборот, сенсорной депривации, исследование поведения зрителя в экстремальных ситуациях, изучение сознательных и неосознанных защитных механизмов[280]. Посетители инсталляций Наумана сталкиваются с такими основополагающими явлениями, как звук, свет, движение, температура, которые художник изолирует, вычленяет из контекста, преувеличивает или уничтожает.

Отметим, что, как и в случае с художниками этого направления в целом, существует устойчивая тенденция анализировать работы Наумана с «феноменологической» позиции. Так, одна из наиболее известных критических статей о творчестве Наумана, написанная Марсией Такер в 1970 г. для издания Artforum, носит лаконичное название «ФеНАУМАНология» (PheNAUMANology)[281]. В этом тексте Такер обращает внимание на то, что в своих произведениях Науман работает не с понятием пространства, а с тем, как оно воспринимается, стремясь вызвать у зрителя не только чисто физиологическую, но и эмоционально окрашенную реакцию[282]. В своих инсталляциях он зачастую пытается привести зрителя в состояние «эмоционального перенапряжения»[283], однако зрительские реакции сугубо индивидуальны, так что, как пишет Марсия Такер, «сенсорную поэтику» работ Наумана составляют чувства одиночества, восторга, беспокойства, удивления, отчаяния, умиротворенности[284]. Художник выстраивает инсталляции таким образом, чтобы направить внимание зрителя не на художественный объект, но на вызываемые им ощущения.

Такер буквально обращается к риторике Мерло-Понти, указывая на то, что в произведениях Наумана человек одновременно оказывается воспринимающим и воспринимаемым, воздействующим и тем, на кого воздействуют. Если в скульптурных, перформативных и видеоработах Наумана сам художник, а точнее, его тело выступало и как действующий субъект, и как объект манипуляций[285], то в инсталляционных произведениях амбивалентная позиция действующего лица и наблюдателя за собственными действиями переходит к зрителю. Следует вновь подчеркнуть взаимосвязь между инсталляцией и перформативными практиками (на которую указывал еще Капроу в своих текстах об энвайронменте и хеппенинге) и отметить, что восприятие инсталляции как жанра, в котором – в духе бартовской идеи о «смерти автора» – перформативная роль переходит к зрителю, характерно не только для Наумана, но и для ряда других художников этого периода, например Вито Аккончи. Аккончи в заметке к своей работе Command Performance 1974 г. писал, что нужно «оставить зрителям пространство для самостоятельного движения»: автор должен «выйти из пространства [произведения] (так как, поскольку ему/ей принадлежит в этом пространстве роль „художника“, остальные могут находиться там только в роли „зрителей“)»[286].

Одна из наиболее характерных для Брюса Наумана пространственных форм – это коридор. Он появляется в видео Наумана «Походка с контрапостом» (Walk with Contrapposto) 1968 г., где запечатлено, как художник, пытаясь соблюсти классическую позу и стукаясь о стены, передвигается по узкому длинному проходу. Вскоре после этого Науман решил, что коридор можно использовать как самостоятельную инсталляционную структуру: в 1969 г. на знаменитой выставке «Антииллюзия: Процедуры/материалы» (Anti-Illusion: Procedures/Materials) в Музее Уитни он показал работу «Перформативный коридор» (Performance Corridor), которая представляла собой выстроенный из ДВП и дерева пустой коридор, по которому могли пройти посетители. Если Роберта Ирвина привлекали неказистые, банальные музейные помещения, Наумана, по его словам, особенно интересовали такие коридоры, которые «были выстроены неестественно, были чуть-чуть слишком длинными или еще „какими-то не такими“ – будто бы архитектор не продумал их до конца»[287]. На рисунках Наумана конца 1960‐х – начала 1970‐х гг. часто возникают странные коридоры и комнаты, в которых создается пространственная иллюзия, способная вызвать у находящегося внутри человека беспокойство. Например, в проекте «Коридорная инсталляция с зеркалом» (Corridor Installation with Mirror) 1970 г. Науман планировал поместить зеркало в точке схода под острым углом двух длинных коридоров. При входе в любой из коридоров это создавало бы иллюзию одного невероятно длинного прохода, что могло отбить у зрителя желание дальше углубляться в инсталляцию.

Вдобавок к тому, что коридоры одновременно представляют собой пространство слишком большое, слишком длинное, в котором зрителю сложно ориентироваться, и слишком узкое, что может вызвать дискомфорт, Науман нередко усиливал эти эффекты с помощью дополнительных средств: яркого света и цвета, зеркала или видеокамеры с монитором. Следует подчеркнуть, насколько различался подход к использованию света и цвета в практике Роберта Ирвина или Марии Нордман, наполнявших свои инсталляции едва уловимыми, деликатными, нюансированными светоцветовыми средами и переходами, и в практике Брюса Наумана. Так, в инсталляции «Желтая треугольная комната» (1973/1974) Науман установил кислотно-желтые флуоресцентные лампы вверху стен, образовавших небольшое пустое пространство, в котором было три острых угла. Когда зритель через узкую дверь заходил в это пространство из галереи, освещавшейся белым светом, на сетчатке его глаза оставался цветовой след, из‐за которого все внутри инсталляции будто бы расплывалось и казалось нечетким. В то же время острые углы комнаты вызывали у посетителя клаустрофобическое ощущение, независимо от того, стоял ли он в центре или приближался к углу[288]. Другая инсталляция Наумана, в которой использовался яркий свет и цвет, – знаменитый «Зеленый коридор» (Green Light Corridor, 1970–1971) – была выстроена так, что зритель мог лишь боком протиснуться сквозь коридор; вдобавок к этому художник использовал яркий, ядовитый свет зеленых флуоресцентных ламп, который оставлял на сетчатке глаза пурпурный след. Как замечает Клэр Бишоп, даже полностью понимая, как устроены инсталляции Наумана, зритель неизбежно испытывает тревогу, оказавшись в их пространстве, так как непосредственный опыт расходится с ожиданиями, что вызывает сильный диссонанс[289].

Еще более странное впечатление на зрителя способны произвести те инсталляции Наумана, в которых применяется видеонаблюдение. В конце 1960‐х – начале 1970‐х эта технология оказалась востребована в искусстве: В. Аккончи, Р. Серра, Л. Бенглис, П. Кампус и другие художники создавали видеоработы, в которых центральное место занимал образ художника, одновременно записываемый с помощью камеры и в режиме реального времени передаваемый на монитор, который, таким образом, отражал действия художника, как зеркало. Это позволило Р. Краусс сделать известное утверждение о том, что видеоарт – нарциссический медиум[290]. В инсталляциях Наумана системы видеонаблюдения усиливают ощущение рассинхронизации восприятия «неправильных» пространств, которые выстраивает художник. К примеру, инсталляция «Записанный вживую видеокоридор» (Live-Taped Video Corridor) 1970 г. была оборудована видеокамерой, двумя видеомониторами и устройством для воспроизведения видеозаписи. На входе в коридор была установлена камера, которая передавала изображение на верхний из двух экранов в режиме реального времени; на нижнем экране воспроизводилась запись пустого коридора, снятая с той же точки, где стоит камера. Проходя по коридору, посетитель видел свое изображение со спины на верхнем экране, причем фигура его становилась меньше по мере того, как он приближался к экрану, а движение в записи представало более быстрым, так как использовалась широкоугольная камера. В то же время на нижнем экране зрителя вообще не было видно. Маргарет Морзе пишет о том, что в этой инсталляции моделируется одно из самых страшных для человека переживаний: опыт потери идентичности, потери себя. Это достигается и тем, что нижний экран обескураживающе пуст, и тем, что верхний экран обманывает ожидания зрителя, который предполагает, что его изображение на верхнем экране будет увеличиваться по мере того, как зритель к нему подходит. По словам Морзе, в результате образ человека оказывается отделен от его тела, что оставляет человека «обнаженным и незащищенным, лишенным своей оболочки или своего „Я“»[291].

Институциональная критика

Как ясно из нашего рассмотрения инсталляций Light and Space, энвайронментов Капроу и экспозиций минимализма, все эти проекты отличает сайт-специфичность, что резко контрастирует с модернистским идеалом автономии и независимости произведения от контекста. Сайт-специфичность, как мы отмечали выше, является одной из основополагающих характеристик жанра инсталляции. Вместе с тем на данном этапе представляется необходимым отделить тот тип сайт-специфичности, который свойствен работам минималистов и Light and Space, от другого ее варианта, выраженного в произведениях Даниеля Бюрена, Марселя Бротарса, Майкла Ашера – иными словами, тех, кого обычно связывают с движением институциональной критики. Для этого мы обратимся к труду Мивон Квон «Места: одно за другим»[292], в котором она выделяет три парадигмы сайт-специфичности.

В первой, «феноменологической», парадигме, к которой можно отнести первые сайт-специфические проекты конца 1960‐х – начала 1970‐х гг., место (site) понималось как реальное пространство, в котором находится произведение, – пространство, имеющее конкретные физические параметры: длину, ширину, высоту, определенную конфигурацию стен и комнат, условия освещения, вентиляции и так далее. Очевидно, что сайт-специфическое искусство на раннем этапе было вдохновлено минимализмом, для которого характерно внимание к реальным условиям экспонирования объекта и его связям с выставочным пространством и зрителем. Квон относит к первой, «феноменологической», парадигме такие сайт-специфические произведения, как инсталляции Роберта Барри из проволоки конца 1960‐х гг. или знаменитую «Наклонную дугу» Ричарда Серра 1981–1989 гг.: их объединяет то, что произведения в том и другом случае неразрывно связаны с местом установки, и переместить их – значит уничтожить, о чем напрямую заявляли Барри и Серра[293].

Появление второй, «социальной» или «институциональной», парадигмы в 1970–1980‐х гг. было сопряжено с развитием институциональной критики и концептуального искусства: Квон относит к этой парадигме творчество Майкла Ашера, Марселя Бротарса, Даниэля Бюрена, Ханса Хааке, Роберта Смитсона. Согласно ей, место – например, галерейный или музейный зал – воспринимается не как нейтральное пространство, но как пространство, являющееся частью институциональной системы, включающей в себя мастерскую художника, галерею, музей, арт-критику, историю искусства, арт-рынок. Более того, экспозиционное пространство, «обрамляющее» художественное произведение, представляется не замкнутым, но открытым влиянию разнообразных социальных, экономических, политических факторов. Задача сайт-специфического искусства в рамках второй парадигмы понимается как вскрытие обычно невидимых институциональных процессов: того, как институции воздействуют на смысл и восприятие выставляемых произведений искусства, формируя их культурную и экономическую ценность, и того, как художественные институциональные процессы связаны с более широкими социальными и политическими процессами. В настоящее же время наиболее распространена третья, «дискурсивная», парадигма, которая подразумевает более активное взаимодействие художественных практик с нехудожественными – социальными, экономическими, политическими – проблемами, такими как проблемы экологии, расизма, гомофобии, бездомности и т. д., в то время как проблемы эстетические и историко-художественные отходят на второй план. Современные сайт-специфические произведения могут размещаться в отеле, на улице, в тюрьме, в зоопарке, в супермаркете, а также в медийном пространстве радио, газет, телевидения или интернета. В отличие от предыдущих моделей, в «дискурсивной» парадигме место не является предзаданным, но создается самой работой; более того, оно имеет не пространственную, но интертекстуальную структуру, представляя собой, как пишет Квон, «не карту, но маршрут, фрагментарную последовательность событий и действий, реализуемых сквозь пространства»[294]. Квон относит к «дискурсивной» парадигме творчество Марка Диона, Лотара Баумгартена, Рене Грин, Андреа Фрэзер, Group Material.

Таким образом, начиная с 1970‐х гг. понятие места в сайт-специфических практиках оказалось переосмыслено: если вначале оно понималось как конкретное, реальное, физическое, то сейчас – как неуловимое, виртуальное. Квон подчеркивает, что хотя выделенные три парадигмы и можно выстроить в условном хронологическом порядке, между ними нет четкого водораздела, и они не сменяют друг друга в строгой последовательности. Скорее, их можно представить как различные определения места, которые могут пересекаться и оказываться востребованными одновременно – даже в рамках творчества одного художника[295].

Следуя типологии Квон, можно заключить, что минимализм и инсталляции Light and Space вписываются в первую, «феноменологическую» парадигму сайт-специфичности, в то время как в настоящем разделе для нас представляет интерес, как использовался медиум инсталляции в рамках второй парадигмы – «институциональной» («дискурсивная» парадигма, которая развивалась с 1990‐х гг., выходит за рамки нашего исследования). Более того, если ранее речь шла преимущественно об американских художниках, то здесь, наряду с американскими авторами, мы обратимся к творчеству крупнейших представителей европейского концептуализма 1960–1970‐х гг. – Даниеля Бюрена и Марселя Бротарса. Оговоримся, что мы не будем фокусироваться на работах Ханса Хааке и Йозефа Бойса, так как большинство из них, на наш взгляд, можно классифицировать как «минимальные инсталляции», которые, хотя и являются композициями из разнородных объектов, размещенными определенным образом в пространстве, все же не создают, в отличие, например, от работ Бюрена или Ашера, органической связи с этим пространством.

Как метко заметил Б. О’Догерти, в 1960–1970‐е гг. «случилось озарение: нужно исследовать саму систему бытования художественных произведений»[296]. Именно это стремление объединяет художников, которых относят к направлению институциональной критики. Роберт Смитсон в 1972 г. писал в тексте «Культурное заточение», в котором выразил протест против Documenta 5 под кураторством Харальда Зеемана:

Когда куратор устанавливает на художественной выставке собственные правила, а не просит художника установить их, это приводит к культурному заточению. <…> Некоторым художникам кажется, будто они контролируют этот [институциональный] аппарат, но на самом деле это он контролирует их. В результате они поддерживают культурную тюрьму, которая им неподконтрольна. <…> В музеях, как в психиатрических больницах или тюрьмах, есть палаты и камеры – или, иначе говоря, нейтральные помещения, называемые «галереями». <…> Произведения искусства, которые выставлены в таких пространствах, смотрятся так, будто проходят курс эстетического лечения[297].

Критическое отношение к институциям, свойственное художникам 1960–1970‐х гг., воплотилось в несколько стратегий. Одной из них был выход за рамки институций – например, работа в природных ландшафтах: ленд-арт, ведущим представителем которого был Смитсон. Другая стратегия заключалась в том, чтобы проводить критику институций изнутри, то есть в их пространстве, на их территории. Именно эта стратегия, которой придерживались Д. Бюрен, М. Бротарс, М. Ашер, представляет для нас интерес, так как она сопряжена с раскрытием институционально-критического потенциала инсталляции.

Даниель Бюрен, Майкл Ашер

Французскому художнику Даниелю Бюрену (р. 1938) принадлежит ряд текстов, посвященных различным «обрамлениям» произведения искусства: «Функция музея» (1970), «Критические пределы» (1970), «Функция мастерской» (1971), «Функция архитектуры: заметки о работе в связи с местами, где она экспонируется…» (1975). Эти работы во многом предвосхищают анализ мифологии белого куба, предпринятый О’Догерти в 1976 г. Характерно восприятие живописного полотна, выраженное в «Критических пределах»: для Бюрена картина состоит из холста, натянутого на подрамник, который оказывается скрыт холстом, а краска, в свою очередь, маскирует холст. Соответственно, у картины есть лицевая и обратная стороны. Картина – и искусство в целом, поскольку этот принцип можно экстраполировать на разные типы художественного производства, вплоть до минимализма, – отказывается открыть свою «основу», «обрамление» или «границы», показывая лишь лицевую сторону, по отношению к которой используется риторика «чистого шедевра», как пишет Бюрен. Таким образом, иллюзию в живописи следует понимать не только применительно к тому, что изображается на картине, но и как сокрытие реальных обстоятельств, относящихся к ней: как она сделана? зачем? для кого? на чем? чем? и т. д. Помимо этого, из виду упускается роль институции (музея/галереи), которая предстает нейтральным обрамлением произведения, никак на него не влияющим, в то время как на самом деле это – важнейший фактор, в свете которого работа изначально производится художником и куда она попадает в итоге; это – альфа и омега, одновременно «центр и фон» искусства[298], та «основа», на которой пишется история искусства[299]. Более того, если традиционно история искусства представляет собой историю «лицевых сторон», то, как указывает Бюрен, необходима история и «обратной стороны» произведения, то есть реальных обстоятельств его существования, что является для Бюрена важнейшей проблемой «искусства как практики вопрошания» (art as question). Все искусство, по утверждению Бюрена, является политическим, и от художника требуется анализ формальных и культурных рамок, в которых оно существует. Несмотря на то что «господствующая идеология» и поддерживающие ее художники всеми способами пытаются скрыть эти рамки, и несмотря на то что, как замечает Бюрен, еще слишком рано их разрушить, пришло время их раскрыть[300].

Заметим, что свой творческий путь Бюрен начинал как живописец, испытав влияние как французских послевоенных абстракционистов (Франсуа Морелле, Мартена Барре и особенно Шимона Ханта), так и американцев Эллсворта Келли и Франка Стеллы. Именно в живописи Бюрена появляется полосатый узор, который позже станет определяющим в его творчестве. К середине 1960‐х гг. Бюрен создавал крупноформатные работы декоративного вида, на которых полосы, еще живописные, сочетались с абстрактными плоскими формами локального цвета: к работам такого рода относится живопись эмалевой краской на хлопковом холсте и простынях 1965 г. Однако в 1965–1966 гг. Бюрен принял поворотное решение – использовать готовое полосатое полотно и наносить абстрактные формы на него. Это привело к тому, что постепенно художник отказался от создания картин, на которых можно различить фигуры и фон; с лета 1966 г. Бюрен начал работать только с покупным полосатым полотном с чередующимися белыми и цветными вертикальными полосами – всегда одинаковой ширины, 8,7 см, – на котором он белой акриловой краской закрашивал одну или две полосы, внося в готовый материал минимальную долю ручного труда. Помимо прочего, в середине 1960‐х гг. Бюрен отказался не только от рукотворной живописной практики, но и от станковой формы искусства, обратившись к созданию инсталляций из вышеописанных полосатых полотен. Рассмотрим, к примеру, произведение под названием «Живопись-скульптура», которое он предложил для Шестой международной выставки в Музее Соломона Гуггенхайма в 1971 г.

Следует отметить, что в одной из статей, посвященных обзору этой выставки, подчеркивалось, что куратор Диана Уолдман, «учитывая то, что огромное количество произведений современного искусства имеет „инсталляционный“ („environmental“) характер» [301] , призвала приглашенных к участию художников использовать эффектное пространство музея в качестве отправной точки и создать произведения специально для выставки. По выражению автора статьи, музей в таком случае становится своеобразной «эстетической лабораторией», так как художники работают in situ, что меняет традиционный порядок отбора произведений на выставку куратором в мастерской.

Произведение Бюрена состояло из гигантского баннера размером 10 × 20 м с белыми и синими полосами, который художник предполагал повесить в главном атриуме музея, и небольшого элемента, который должен был располагаться вне пределов музея, через дорогу от него. Проект Бюрена был одобрен куратором, однако после монтажа баннера ряд других участников выставки – Дональд Джадд, Дэн Флавин, Джозеф Кошут, Ричард Лонг – заявили, что протестуют против того, как размещена эта огромная работа, и требуют ее снятия, угрожая в противном случае отказаться от участия в выставке. Причина их недовольства заключалась в том, что полотно Бюрена якобы перекрывало обзор их собственных работ. Диане Уолдман пришлось уступить группе недовольных художников, и произведение Бюрена было исключено из экспозиции Шестой международной выставки.

В определенном смысле этот проект можно сравнить с «Милей веревки» Марселя Дюшана (ил. 4), которая, так же как и баннер Бюрена, заняла пустое и одновременно центральное место в экспозиции выставки «Первые документы сюрреализма» 1942 г.

Ил. 4. Марсель Дюшан. «Миля веревки». 1942. Выставка «Первые документы сюрреализма», Нью-Йорк. Источник: Photo: John Schiff. Courtesy of the Philadelphia Museum of Art / Art Resource, NY.

Эти две работы похожи тем, что оперируют на уровне принципиально иного «кода» (если воспользоваться выражением Дугласа Кримпа[302]), чем окружающие их произведения, которые подчиняются конвенциям традиционной галерейной развески – в то время как полотно Бюрена, как и веревка Дюшана, напротив, обнаруживают эти обычно незаметные конвенции и противостоят им. Бюрен формулировал свои задачи следующим образом: «Не вписываться, лучше или хуже, в игру, и даже не противостоять ей, а упразднить ее правила, играя с ними, и играя в другую игру на том же или другом поле, как диссидент»[303]. И работа Бюрена, и работа Дюшана вступают в конфликт с другими произведениями, что привело к острой конфронтации в случае с Бюреном и, вероятно, вызвало не менее сильные чувства у участников выставки, куратором которой был Дюшан. Брайан О’Догерти назвал «Милю веревки» «насилием» над остальными работами и задавался вопросом: «Как другие художники выдержали такое…? <…> Этот жест Дюшана не признает вокруг себя искусства, и оно становится похожим на обои»[304]. Схожий эффект произвел и проект Бюрена. Более того, его «Живопись-скульптура» вступила в явный конфликт с «авторитарной» архитектурой Музея Гуггенхайма – которая является пространством отнюдь не нейтральным, но выдающимся по своей способности подавлять, подчинять себе экспонируемые произведения живописи и скульптуры. Бюрен говорил о здании Музея Гуггенхайма: «Оно просто убивает произведение искусства, прежде всего, потому что само является произведением искусства»[305]. Вместе с тем работы остальных художников на Шестой международной выставке были сделаны и размещены как раз исходя из представления о музейном пространстве как о нейтральном. Иными словами, на этой выставке столкнулись два поколения художников: с одной стороны, минималисты (Джадд и Флавин наиболее агрессивно выступали против работы Бюрена), с другой стороны – представитель концептуализма и институциональной критики; два типа работы с пространством – соответственно, «феноменологическая» парадигма сайт-специфичности, предполагающая нейтральность пространства, в котором зритель взаимодействует с произведением, – и «социальная» парадигма, выявляющая воздействие этого пространства на представленное в нем искусство.

Инсталляции Бюрена всегда размещаются в пространстве музея или галереи или же иных городских пространствах: на городских зданиях, в метро, на шоссе или в любом другом месте, где существует социальная жизнь. Бюрен подвергал резкой критике ленд-арт как эскапистскую практику, называя создание художественных работ «в океанах, в пустынях, в Гималаях, на Большом Соленом озере, в девственных лесах и других экзотических местах» не чем иным, как «художественным сафари»[306]; для Бюрена критика институций возможна только изнутри. Художественный метод Бюрена был в значительной мере вдохновлен философией постструктурализма, что неоднократно отмечалось в литературе[307]. Так, уместно сопоставить его с методом деконструкции Жака Деррида, который в «О грамматологии» писал: «Движения деконструкции не требуют обращения к внешним структурам. Они оказываются возможными и действенными, они могут поражать цель лишь изнутри структур, в которых они обитают»[308]. Инсталляции Бюрена «обрамляют обрамление» – то есть служат буквальному обозначению, выведению из слепой зоны институционального «обрамления» искусства в противовес его сокрытию, что, по мнению Бюрена, является традиционной функцией искусства, подвластного «господствующей идеологии». Хорошим примером может служить работа с говорящим названием «Выставка выставки: работа в семи частях», с которой Бюрен в 1972 г. принял участие в Documenta 5 под кураторством Харальда Зеемана. Работа состояла в том, что художник наклеил свои фирменные полосатые полотна, в этот раз с белыми полосами на белом фоне, на различные поверхности залов, буквально маркируя институциональный, выставочный, архитектурный контекст, делая его «видимым» и обращая внимание на то, что он отнюдь не нейтрален, но всегда спланирован особым образом. Полосатая материя покрыла постаменты скульптур и распространилась на целые стены, став фоном для других произведений – например, «Флага» Джаспера Джонса, который, как известно, имеет горизонтальные полосы. В результате «Флаг», который в обычных условиях экспонирования выглядит замкнутым, автономным произведением, неожиданным образом потерял это качество и оказался включенным в институциональный контекст, так как визуальный строй работы будто бы преодолел ее границы и распространился на всю стену.

Бюреновские полосатые элементы выглядят нарочито анонимными и нейтральными, более того – являются, по словам художника, не чьей-то работой, а просто работой[309]. На Documenta 5 они могли быть приняты за элемент выставочного дизайна или обои (отметим, что в ходе конфликта в Музее Гуггенхайма Дональд Джадд действительно назвал Бюрена «обойщиком»[310]), а в инсталляции Бюрена «Внутри и снаружи рамки» (Within and Beyond the Frame), показанной в галерее Джона Вебера в Нью-Йорке в 1973 г., – за рекламные баннеры. Бюрен подвесил 19 полосатых полотнищ так, что часть из них находилась в пространстве галереи, а часть оказалась снаружи, в городском пространстве, над улицей. Нельзя не подчеркнуть, насколько смысл произведения в случае с творчеством Бюрена зависит от внешних условий его существования: так как сами полосатые полотна лишены внутреннего смысла, приобрести смысл они могут, только став частью инсталляции – то есть сайт-специфического произведения, которое работает с пространством художественной институции. Более того, только медиум инсталляции – разомкнутого, достаточно большого произведения, части которого могут быть существенно разнесены относительно друг друга, – позволяет буквально «обрамить» институциональное пространство.

При этом в каталоге Documenta 5 работа Бюрена была обозначена как живопись – несмотря на то что в 1972 г. в этом немецкоязычном издании уже встречаются обозначения и Installation, и Environment (стоит полагать, что при составлении каталога редакторы следовали тому, как определяли медиум своей работы сами авторы)[311]. Вероятно, наиболее убедительную интерпретацию отношения Бюрена к живописи предложил Дуглас Кримп, который усматривает истоки бюреновских полосатых элементов, стилистически совершенно одинаковых, в «бесплодных самоповторах» позднего абстрактного экспрессионизма: Ротко и Стилла[312]. Кримп трактует полосатые полотнища Бюрена как мимикрию под живопись, которая, будучи признанной или «увиденной» в качестве таковой – чего, впрочем, не происходит, – будет означать конец живописи (именно так называется эссе Кримпа).

***

Институционально-критический жест «обрамления обрамления» мог принимать весьма различные формы. Майкл Ашер (1943–2012) – художник, связанный с направлением Light and Space, – в 1974 г. представил в лос-анджелесской коммерческой галерее Claire Copley Gallery инсталляцию, которая выглядела типично для Light and Space: на стенах не было произведений, и казалось, что галерея – помещение, состоявшее из одного длинного зала, – просто пуста. Единственным изменением, которое внес Ашер в пространство, был демонтаж стены, за которой обычно скрывался небольшой офис для галеристки с помощником и маленькая зона для хранения работ. В течение времени, пока шла выставка Ашера (с 21 сентября по 12 октября), владелица галереи Клэр Копли с ассистентом работала за столом с телефоном и пишущей машинкой на виду у посетителей. В этот период сотрудники галереи более осознанно, чем обычно, воспринимали то, что они делали, а зрители более отчетливо осознавали, что находятся в позиции смотрящего. Как писал сам Ашер, когда разделительная стена была убрана, стены выставочного зала будто бы «виньетировали» пространство офиса и все происходившее в нем, превратив их в содержание выставки[313]. По замыслу художника, галеристка должна была сообщать посетителям в случае возникновения вопросов, что работа принадлежит ему и состоит в том, чтобы раскрыть перед зрителем повседневную деятельность галереи в объединенном пространстве офиса/выставки. По словам Ашера, традиционная экспозиция способствует тому, что работы воспринимаются с «безопасной культурной дистанции»[314], и это предупреждает возникновение у зрителя вопросов об институциональных аспектах искусства. В частности, главной задачей галериста, арт-дилера является превращение художественного произведения в товар, и именно этот процесс была призвана показать инсталляция Ашера. Его сайт-специфическая работа, «выставившая галерею» как важнейшее для искусства место, раскрывала зрителю аспект и художественного производства (обнажив работы, полученные от художников и хранящиеся в галерее), и опосредования (так как наглядно представила работу галеристки), и, очевидно, восприятия искусства.

Марсель Бротарс

Один из наиболее известных институционально-критических проектов 1970‐х гг. – и одновременно наиболее известных проектов в истории инсталляции – это «Музей современного искусства. Отдел орлов» бельгийского художника Марселя Бротарса (1924–1976). В одном из своих поздних текстов – «„Путешествие по Северному морю“: искусство в эпоху постмедиальности» – Розалинд Краусс констатировала наступление в искусстве второй половины ХX века «постмедиального состояния»[315], которое она связывает именно с появлением «Музея современного искусства…» Бротарса. Краусс подчеркивает, что «закат» понятия «медиум» «хронологически совпадает… с утверждением критического постмодернизма (институциональной критики и сайт-специфичности)», что «в свою очередь породило новый проблематичный феномен – интернациональное распространение искусства инсталляции»[316], которое Краусс характеризует как «мультимедиальное», «интермедиальное» или «постмедиальное».

Бротарс провозгласил себя директором «Музея», который существовал в течение четырех лет, с 1968 по 1972 г. Он открылся в 1968 г. в доме художника, в Брюсселе, экспозицией «Музей современного искусства. Отдел орлов. Секция XIX века». Анонсируя открытие музея, Бротарс выпустил письмо, в шапке которого значилось: «Кабинет министра культуры»[317]; на открытии звучали лекции Бротарса и Йоханнеса Кладдерса, директора Городского музея в Менхенгладбахе. Экспозиция состояла из упаковочных ящиков с надписями «Картина», «Осторожно», «Верх», «Низ», которые используются для специализированной транспортировки произведений искусства, и – в роли собственно произведений – открыток с репродукциями работ Давида, Делакруа, Энгра, Курбе и других художников. На время вернисажа и финисажа на улице у дома Бротарса была припаркована машина компании, занимающейся профессиональной перевозкой произведений искусства. Как проницательно заметил куратор галереи Тейт Майкл Комптон, в этом проекте Бротарс представил «скорлупу выставки без обычного наполнения» – что может напомнить о яичной скорлупе и раковинах мидий, которые Бротарс очень часто использовал в своих работах[318]. Впоследствии «Музей», у которого не было ни постоянного собрания, ни постоянного места, принимал следующие обличья: «…Литературная секция» (дом художника в Брюсселе, 1968–1970); «…Секция XVII века» (Антверпен, 1969); «…Секция XIX века (еще раз)» (Кунстхалле в Дюссельдорфе, 1970); «…Секция кино» (Дюссельдорф, 1971); «…Финансовая секция» (галерея Михаэля Вернера, Кельн, 1971); «…Секция фигур (Орел от олигоцена до наших дней)» (Кунстхалле в Дюссельдорфе, 1972); наконец, «…Секция рекламы», «…Секция современного искусства», «Музей старого искусства. Отдел орлов. Галерея XX века» (Documenta 5, Кассель, 1972). Все эти экспозиции репрезентировали не существующий в реальности, фиктивный музей, детально пародируя «аппарат», бюрократические и официальные структуры реального музея, наделяющего произведения искусства ценностью: витрины, экспликации, указатели, специальные ящики и машины для транспортировки, церемонии открытия, официальные письма с печатями, иностранные посетители, концерты в рамках «параллельной программы» в «Секции XIX века» и т. д. Наиболее масштабной из всех является инсталляция[319] в Кунстхалле Дюссельдорфа 1972 г., на которой мы остановимся подробнее.

В инсталляции «Музей современного искусства. Отдел орлов. Секция фигур (Орел от олигоцена до наших дней)» было представлено 266 экспонатов, которых объединяло одно – изображение орла. Экспонаты происходили из ряда частных коллекций и 43 музеев, среди которых – Лувр, этнографический отдел Британского музея, Музей истории искусств и Музей военной истории в Вене, Государственные музеи Берлина, берлинский Музей декоративно-прикладного искусства, Федеральный музей почты во Франкфурте, Музей Энгра в Монтобане и другие музеи – Нью-Йорка, Брюсселя, Парижа, Кельна, Мюнхена. Орел был выбран как знак, имеющий многочисленные символические коннотации, однако на выставке не доминировала ни одна из них: так, из предметов с нацистской символикой Бротарс специально выбрал наименее зрелищные – почтовые марки. Экспозиция состояла из предметов, кардинально различавшихся по своей исторической, географической, культурной принадлежности: античных ваз, монументальной скульптуры, эстампов и живописных полотен (в их числе – работы Х. Бургкмайра, А. Менцеля, А. Бёклина, Энгра, Р. Магритта, Г. Рихтера), эмблем (например, Немецкой спасательной организации); орла можно было найти и на облачении индейского шамана, и на логотипе печатной машинки, и среди героев комикса. Вместе с тем эта экспозиция была организована не по какому-либо систематическому, хронологическому или географическому принципу, но исключительно исходя из стремления наилучшим образом разместить все имеющиеся предметы в отведенном пространстве: на стенах и в витринах. В пресс-релизе выставки Бротарс писал: «Случайность – это, в конце концов, единственный луч света, который может упасть на начинание, подобное этому»[320]. А в каталоге выставки Бротарс отмечал:

Почему олигоцен? Связь между окаменелостью орла, найденной в третичных слоях в результате раскопок, и различными формами, в которых являет себя символ, вероятно, весьма отдаленная, если она вообще существует. Но «геология» должна была заявить о себе в этом (сенсационном) названии, придать ему налет ложной научности, сделать очевидным то, что символ Орла был выбран необдуманно, без предварительного обсуждения[321].

По наблюдению Пьера Рестани, выставка создавала впечатление дистанции «между формой и значением, между морфологией и семантикой»[322]. Ощущение дистанции многократно усиливалось прикрепленной к каждому экспонату табличкой с номером и надписью на немецком, французском и английском языках: «Это не произведение искусства».

В каталоге выставки, в разделе «Метод», Бротарс подчеркивал, что на этот проект оказало особое влияние творчество двух художников: Марселя Дюшана и Рене Магритта. В одном из интервью он пояснял:

«Это не произведение искусства» – формула, полученная совмещением идеи Дюшана и антитетической идеи Магритта. Она позволила мне украсить писсуар Дюшана эмблемой орла, курящего трубку»[323].

Иными словами, Бротарс включил в выставку музейные предметы – очень известные и безымянные, – которые, несомненно, являлись произведениями искусства. Используя их как своеобразные «художественные реди-мейды», он, прибегнув к магриттовской формуле «Это не трубка», объявил, что они не являются произведениями искусства, пытаясь представить их, таким образом, обычными предметами. Этот жест обратен жесту Дюшана, чьи реди-мейды являлись обычными бытовыми предметами и приобретали статус искусства, только оказавшись в музейном пространстве[324].

Несмотря на то что творчество Бротарса традиционно относят к институционально-критическому направлению искусства 1970‐х гг., известна фраза художника о том, что «вымысел позволяет нам понять реальность и одновременно то, что она скрывает»[325] – смысл рассматриваемой инсталляции, как справедливо замечает К. Бишоп, невозможно свести к акту деконструкции музейного «обрамления» и критики того, как музей наделяет предметы ценностью и классифицирует их согласно «объективной» таксономии[326]. Отчасти это связано с тем, что тексты Бротарса – начинавшего свой путь как поэт и питавшего сильный интерес к наследию сюрреализма – кардинально отличаются от текстов Бюрена или Ашера, для которых характерна ясная, порой даже несколько воинственная (Бюрен) формулировка идей, целей и политической подоплеки соответствующих произведений. Бротарс намеренно давал противоречивые комментарии по поводу своего «Музея»[327]. В одном из интервью он заявил, что надеется на то, что зрителю выставки, возможно, на мгновение станет не по себе[328]. Как отметил Майкл Комптон, «именно в том, что [зритель] пытается понять [работу Бротарса] и, наконец, осознает, что это не удалось, можно усмотреть что-то вроде скрытого послания»[329].

Наиболее явной чертой инсталляции Бротарса следует признать ее интермедиальность, что неоднократно давало поводы сравнить ее с «китайской энциклопедией» Борхеса, к которой отсылал Фуко в «Словах и вещах»[330]. На обороте своей работы 1971 г. под названием «Фигура А» (Figure A) Бротарс сделал надпись, копируя текст Йоханнеса Кладдерса о себе, в котором была следующая фраза: «…Он ясно различает вещь и ее изображение – и поэтому относится к ним одинаково»[331].

Парадоксальная ситуация «различения», которое оборачивается «неразличением» или «уравнением», для Р. Краусс сигнализировала о конце медиум-специфичности и установлении произведений нового типа – инсталляций, – для создания которых можно задействовать любые материалы: тексты, изображения, реди-мейды, видео и кинофильмы [332] . Краусс относится к наступившему «постмедиальному состоянию» негативно, расценивая его как часть постмодернистской эстетизации повседневной жизни и связывая его с действием «гомогенизирующего принципа товаризации» [333] . Однако некоторые другие авторы – в частности, Питер Осборн, – напротив, представляют «постмедиальное» состояние и сопутствующее ему расширение ряда материалов, пригодных для создания произведения искусства, до бесконечности как освобождение [334].

Инсталляция: признание

Как можно заключить из анализа каталогов и критических статей, к 1970‐м гг. инсталляция предстает как крайне распространенная художественная практика. Целый ряд обстоятельств указывает на то, что к этому времени инсталляцию можно было считать жанром уже не новым, но в некоторой степени установившимся. Тот факт, что в каталоге Documenta 5 можно обнаружить слова Installation и Environment в качестве обозначения медиума работ, безусловно, свидетельствует о том, что к 1972 г. не только «энвайронмент», но и «инсталляция» функционировали как жанровые названия, причем не только в английском, но и в европейских языках. Аналогично акцент на «музее как эстетической лаборатории» и на включении в выставку пространственных работ, создающихся in situ, который сделан в статье 1971 г. о Шестой международной выставке в Музее Гуггенхайма, крайне типичен для целого ряда текстов этого периода – пресс-релизов, каталожных и критических статей, – посвященных выставкам, на которых показывалась инсталляция.

К концу 1960‐х – началу 1970‐х гг. инсталляция очень часто включалась в выставки современного искусства в ведущих американских музеях. Весной 1969 г. в Музее Уитни прошла выставка художников направления процесс-арт (Process art) «Анти-иллюзия: Процедуры/материалы», на которой были показаны инсталляционные работы Евы Гессе, Барри Ле Ва, Роберта Морриса, Брюса Наумана, Майкла Ашера. В каталоге выставки отмечалось, что акт задумки и размещения произведений играл более важную роль, чем их качества как объектов, и именно в этом – а не в использовании необычных материалов, свойственных процесс-арту, – заключался радикализм представленных работ. Кроме того, в очередной раз отмечалось, что при подготовке выставки обычная процедура предварительного кураторского просмотра и отбора работ была невозможна, так как бо́льшая часть произведений создавалась in situ, что, по мнению кураторов, было рискованно как для музея, так и для художников[335]. Заметным было присутствие жанра и на европейских выставках: в частности, именно на Documenta 5 1972 г., по оценке Клэр Бишоп, было показано «беспрецедентное» число инсталляций[336]. Помимо работ Д. Бюрена и М. Бротарса, на Documenta 5 были представлены такие произведения, как Five Car Stud Э. Кинхольца, «Музей мыши» (Maus Museum) К. Ольденбурга, «Ковчег, пирамида» (Ark, Pyramid) П. Тека, «Оборот» (Circuit) Р. Серра, «Эллиптическое пространство» (Elliptical Space) Б. Наумана, работа М. Ашера, которая в каталоге обозначена как «Продуманные изменения данной комнаты путем введения архитектонических элементов и манипуляций со световыми отношениями»[337]. Кроме того, в каталоге в качестве инсталляции или энвайронмента были заявлены работы М. Бохнера, И. Кнебеля, Р. Таттла, М. Мерца, М. Буте, П. Коттона, Дж. Даггера, Ла Монт Янга[338]. Любопытно, что критик Картер Рэтклифф, отмечая, как и Р. Смитсон, «авторитарный» характер этой выставки, выделил только три произведения, которые «сопротивлялись» правилам, установленным куратором и довлеющим над всеми экспонатами, – это работы Серра, Наумана и Ашера[339]. Инсталляция Серра явно обнаруживала сходство со скульптурными работами художника и состояла из четырех стальных листов, установленных одним концом в углу комнаты, а другим – направленным к ее центру. Листы были длинными, так что почти сходились в центре, и достаточно высокими, так что за них нельзя было заглянуть. По свидетельству Рэтклиффа, эта работа производила на зрителя крайне мощное впечатление. Науман показал на Documenta 5 узкий, выгнутый в виде полумесяца коридор; Ашер модифицировал отданное ему пространство, выкрасив его наполовину черным и наполовину белым и поменяв освещение, так что глаз зрителя не сразу адаптировался к полумраку и контрасту двух объемов помещения, темного и светлого[340]. «Сложный, глубокий»[341] опыт зрителя в этих инсталляциях резко отличал их от всех других произведений на выставке и от других инсталляций Тека, Кинхольца, группы Art & Language, которые, по ощущению Рэтклиффа, почти не выделялись на фоне основной экспозиции. Залог самодостаточности работ всех трех художников, по мнению критика, в том, что в их основе лежит присвоение, обособление пространства, которое становится физически независимым от общего пространства Documenta, что позволило Серра, Науману и Ашеру создать и концептуально независимое пространство – плотное, интенсивное, «тотальное» (как сказал бы И. Кабаков).

Spaces

Возможно, наиболее важной вехой в становлении инсталляции, относящейся к рубежу 1960–1970‐х гг., следует признать выставку Spaces[342], посвященную исключительно этой практике и прошедшую на наиболее престижной, авторитетной и влиятельной художественной площадке США – в MoMA. Выставка проходила с 30 декабря 1969 г. по 1 марта 1970 г., в ней приняли участие М. Ашер, Л. Белл, Д. Флавин, Р. Моррис, Ф. Э. Вальтер и группа Pulsa (Майкл Кейн, Патрик Клэнси, Уильям Кросби, Уильям Дьюсинг, Пол Фьюдж, Питер Киндлманн, Дэвид Рамси)[343]. Идея выставки принадлежала молодому куратору Дж. Лихт, по чьей инициативе в MoMA в эти же годы была показана инсталляция Роберта Ирвина.

Лихт подчеркивала, что одной из причин, по которой была организована выставка Spaces, было давление со стороны художественного сообщества. Период конца 1960‐х – начала 1970‐х гг. был ознаменован резким подъемом протестных настроений в крайне политизировавшейся художественной среде. В 1969 г. сформировался целый ряд политически-художественных групп, таких как «Коалиция работников искусства» (Art Workers’ Coalition), «Группа партизанского художественного действия» (Guerrilla Art Action Group) и «Художницы бунтуют» (Women Artists in Revolution). Критике подвергался авторитет музейных институций, а также товарный статус произведения искусства. В этих условиях создание художественной работы, которая, как предполагалось, не могла быть продана, имело характер политического жеста, направленного против всей институциональной системы искусства. Инсталляция была лишь одной из подобных эфемерных практик: их ряд включал в себя перформанс, ленд-арт, видеоарт, процесс-арт (Process art), концептуальное искусство. Вместе с тем инсталляцию отличало то, что она обладала уникальным потенциалом зрительского участия. Художник Дэвид Ли на открытом заседании «Коалиции работников искусства» в 1969 г. так охарактеризовал музейную атмосферу: «Музеи, открывая двери широкой публике, могут научить тех, кто не является коллекционером, отношению к частной собственности богатых. А именно: НЕ ТРОГАТЬ. А еще: не курить и не задерживаться»[344]. В то же время инсталляция с самого момента своего появления в творчестве Аллана Капроу в конце 1950‐х гг. ассоциировалась с определенным демократизмом, так как подразумевала непосредственное зрительское участие и взаимодействие с произведением. Помимо прочего, одной из главных мишеней для американских художников был именно музей МоМА, так как некоторые члены его попечительского совета, как считалось, были замешаны в развязывании и спонсировании войны во Вьетнаме.

Все эти факторы способствовали тому, что в MoMA было решено провести выставку нового жанра – инсталляции, – которая, как сформулировала это Лихт, была «ориентирована на художников»[345]. Представляя свою концепцию выставки коллегам, Лихт отмечала:

В последнее время художники стремятся отойти от создания устойчивого объекта, который стабилен в пространственном и физическом отношении. Художники, о которых идет речь, отказываются от традиционной дихотомии зрителя и статичного объекта в пользу особой целостной среды (environmental situation), которая со всех сторон окутывает, опутывает зрителя, вовлекая его в реальное пространство и делая обязательным непосредственное взаимодействие с искусством[346].

Более того, Лихт подчеркивала, что именно возможность реализовывать подобные проекты отличает музей как общественную институцию от коммерческой галереи, которая зависит от продаж и поэтому не может позволить себе показывать эфемерные произведения. Впервые в истории МоМА художникам предлагалось выстроить произведения прямо в музее, а не предоставить их уже в готовом виде кураторам для отбора. Это отвечало постстудийному характеру инсталляции как практики и влекло за собой перераспределение прерогатив художника и куратора внутри институциональной системы искусства, а также новые задачи, которые возникали перед музеем при проведении выставок инсталляций[347].

В переписке с художником Францем Эрхардом Вальтером Лихт объясняла:

Художникам будет предложено создать работу на свой выбор, каждому будет отдано отдельное помещение. Интересует ли вас идея произведения, которое создано специально для конкретного пространства? Выставка не предполагает заданной стилистической темы или сочетания работ между собой[348].

Из этого можно заключить, что Spaces была сугубо жанровой выставкой инсталляции, причем созданной in situ. Каждая работа монтировалась прямо в музее, приспосабливаясь к конфигурации отведенного под нее зала. После окончания выставки произведения разбирались.

Работы на выставке Spaces представляли собой не композиции из разрозненных объектов, а единые, цельные пространства, достаточно большие, чтобы в них можно было войти. Акцент ставился на опыте, который зритель получит при взаимодействии с инсталляциями: человеку на выставке Spaces предоставлялся «набор условий, а не законченный объект»[349]. Произведения выставки были выполнены в самых различных материалах и представляли целый ряд инсталляционных стратегий. Так, Ф. Э. Вальтер создал работу «Инструменты для процессов» (1969), которая представляла собой помещение с застеленным холстом полом; на нем лежали предметы из холста, войлока и кожи, изготовленные для выставки (в том числе мешки из холста, в которых можно было лежать). Художник и его жена каждый день присутствовали в течение двух часов в пространстве инсталляции, объясняя, как можно использовать имеющиеся вещи. В отсутствие художника зрителям нельзя было заходить в пространство комнаты, и они могли лишь заглянуть в нее снаружи и прочитать тексты об инсталляции. Таким образом, работу Вальтера отличал сильный перформативный компонент, в духе сближения энвайронментов и хеппенингов в практике Капроу и художников его круга.

М. Ашер представил типичную для Light and Space «пустую» инсталляцию «Без названия» (1969). В помещении на полу, стенах и потолке были установлены акустические панели, в результате чего пространство зала стало поглощать шумы – причем в некоторых местах больше, чем в других: в углах комнаты звуки поглощались практически полностью. Зрители могли перемещаться внутри инсталляции как угодно и находиться в ней так долго, как им хотелось. Куратор Дженнифер Лихт в выставочном каталоге отмечала, что «Ашер апеллирует к органам чувств, которые менее, чем зрение, привыкли воспринимать пространство»[350], – то есть к слуху. Р. Моррис выстроил в отведенной ему комнате подобие траншеи, так что зрители передвигались по узкому проходу, в то время как на уровне их плеч в землю были высажены маленькие ели; пространство инсталляции было заполнено легким туманом. Критик Морис Берджер обращал внимание на то, что многие посетители ощущали в инсталляции Морриса дискомфорт, воспринимая ее как зловещий образ экологической антиутопии – будущего, в котором в результате перепроизводства и избытка отходов важнейшие ресурсы будут синтезироваться искусственно[351].

Выставка Spaces засвидетельствовала признание инсталляции на уровне самого престижного и консервативного музея США, посвященного современному искусству. Несмотря на это, быстрых и коренных изменений в работе MoMA она не повлекла, на долгие годы оставшись своего рода уникальным для музея событием. Пожалуй, единственным долгосрочным последствием Spaces стали «Проекты» (Projects, 1971–1982) – серия небольших выставок, целью которых было освещать актуальные тенденции в визуальных искусствах[352]. «Проекты» продолжили идею музея как «эстетической лаборатории», и благодаря им на протяжении десятилетия в MoMA всегда было место новейшим художественным практикам. Не все выставки этой серии были выставками инсталляции, но долгое время «Проекты» оставались единственной программой, в рамках которой в MoMA могли быть показаны инсталляционные работы[353]. Серия выставок открылась видеоинсталляцией Кита Соннира и сопровождалась пресс-релизом, в котором вновь использовалась риторика активного вовлечения зрителя: «Так как зритель становится действующим лицом (performer)… ситуация кардинально отличается от обычного времяпрепровождения в музее, когда зритель просто смотрит на объекты»[354].

***

Несмотря на то что к середине 1970‐х инсталляция переживала расцвет, в течение следующего десятилетия эта практика отошла на второй план. Это было отчасти связано с тем, что ряд ведущих американских деятелей «пространственного жанра», инсталляции и ленд-арта – прежде всего Р. Смитсон и Г. Матта-Кларк – безвременно ушли из жизни. Но ключевым фактором, вероятно, следует признать «возвращение живописи» и последовавший за ним бум художественного рынка в 1980‐е гг. Как отмечает Дж. Райсс, на нью-йоркской сцене одним из важнейших показателей актуальных тенденций в искусстве является Биеннале Уитни: критики обращают особое внимание на то, что включается, а что не попадает на эту выставку. В 1980‐х гг. инсталляция неизменно оказывалась представлена на Биеннале, наряду с живописью, скульптурой, фотографией, фильмами и видеоартом. Однако если на Биеннале 1981 г. количество инсталляций было заметным, то в 1983 и 1985 гг. акцент на Биеннале Уитни был сделан на возвращении живописи[355].

В середине – второй половине 1980‐х гг. ситуация начала постепенно меняться. В 1984 г. критик Дэн Кэмерон в статье Four Installations: Francesc Torres, Mierle Ukeles, Louise Lawler/Allan McCollum and TODT отмечал, что «инсталляция, которая, казалось, была полузабыта со времен своего расцвета в середине 1970‐х, вернулась с новой силой»[356]. Через четыре года, в 1988 г., Майкл Бренсон в статье для New York Times писал: «…Потребность в инсталляции как самодостаточном произведении искусства, в которое зритель может полностью погрузиться, вряд ли исчезнет»[357]. Текст Бренсона был рецензией на выставку «Элементы: пять инсталляций» (Elements: Five Installations), организованной Музеем Уитни. Этот текст отражает несколько тенденций. Прежде всего, характерно, что к концу 1980‐х гг. английское installation уже совершенно устойчиво встречалось в качестве жанрового обозначения. Помимо этого, понятие «театральности», некогда введенное Майклом Фридом как исключительно негативная критическая характеристика, к этому времени звучало почти что прописной истиной («Инсталляции – театральны») и, более того, воспринималось в позитивном ключе: Бренсон пишет не о чем ином, как о «даре театральности», a theatrical gift[358].

Начиная с 1990‐х гг. инсталляция заняла лидирующие позиции на мировой художественной сцене. Ведущие музеи начали широко включать произведения этого жанра в свои выставки и – более того – закупать их для своих коллекций. В 1990 г. США на Венецианской биеннале представила Дженни Хольцер – художница, в творчестве которой инсталляция является главным медиумом. Для американского павильона она также создала несколько масштабных инсталляций. В 1992 г. Роберта Смит, один из наиболее влиятельных американских критиков, выпустила статью, посвященную современному состоянию инсталляции. Мы приведем довольно длинную цитату из нее, так как этот текст крайне показателен:

Инсталляция, дитя любви идеализма конца 1960‐х, возможно, сейчас превращается в избалованного ребенка 1990‐х, поглощающего огромные объемы материалов, требующего музейного пространства и внимания и почти ничего не отдающего взамен. <…> Инсталляция, или энвайронмент, появилась на художественной сцене в конце 1960‐х – начале 1970‐х. Тогда говорили о смерти живописи и о том, что музей скоро морально устареет. <…> Еще речь шла о чистоте, об искусстве, которое было бы трудно купить и продать… Сегодня инсталляция, кажется, стала у всех излюбленным медиумом. Инсталляции создают скульпторы, живописцы, даже студенты художественных школ. Большие выставки, такие как Documenta и Carnegie International, переполнены ею. Ее беспрецедентно много в музеях, то есть в тех самых местах, устарелость которых, как предполагалось, она была призвана показать[359].

Смит обращает внимание на то, что к началу 1990‐х гг. инсталляция стала конвенциональным медиумом, как некогда живопись или скульптура, в противовес которым инсталляция и появилась в 1960–1970‐х гг. Кроме того, как оказалось, инсталляция вполне допускает и транспортировку, и повторение одной и той же работы: одни и те же инсталляции начинают «гастролировать» по выставкам в разных институциях, городах и странах.

Именно в эти же годы появляются первые исследования монографического характера, посвященные инсталляции, первым из которых, вероятно, следует считать труд «Инсталляция» 1994 г. под редакцией Н. де Оливейры, М. Петри и Н. Оксли и с текстами М. Арчера. Наконец, в 1991 г. в MoMA открылась выставка «Дислокации» (Dislocations) – первая жанровая выставка инсталляции с 1969 г., когда состоялся исторический проект Spaces. Куратор Роберт Сторр обозначил цель этой выставки следующим образом: «Учитывая количество, но главное – разнообразие создаваемых сегодня инсталляций, мы поставили целью собрать настолько широкий спектр формальных, поэтических и социальных практик, насколько это возможно при столь небольшой выборке представленных работ»[360]. На выставке было показано семь инсталляций семи авторов: Луиз Буржуа, Криса Бёрдена, Софи Калль, Дэвида Хэммонса, Брюса Наумана, Адриан Пайпер и Ильи Кабакова. Вслед за «Дислокациями» через два года, в 1993 г., последовала выставка «Изнутри наружу: восемь современных художников» в Еврейском музее в Нью-Йорке, в которой участвовали Кристиан Болтански, Илья Кабаков, Лоуренс Вайнер, Нэнси Сперо, Элеонора Антин, дуэт Клегг & Гуттманн, Моше Гершуни и Барбара Стейнман. Несмотря на то что «Изнутри наружу…» была выставкой инсталляций, этот аспект не акцентировался в приуроченных к выставке публикациях (пресс-релизе и каталоге), так как инсталляция в это время воспринималась как повсеместно распространенный жанр, которым были перенасыщены выставки[361]. С 1990‐х гг. и по настоящее время инсталляция предстает одной из центральных практик современного искусства, что подтверждается и институциональной, и критической, и академической ее рецепцией.

***

Мы рассмотрели ключевые факторы, имевшие значение для становления инсталляции: к ним относятся критика «высокого модернизма» и стремление художников отойти от станковых, «объектных» форм искусства, критический интерес к «обрамлениям» художественного произведения, поиск новых моделей взаимодействия со зрителем. Художников 1960–1970‐х гг. привлекала эфемерность инсталляции, что воспринималось как черта, адекватная недолговечности вещей в обществе потребления и перепроизводства, а также как инструмент сопротивления арт-рынку, потенциал к более активному вовлечению зрителя в противовес пассивному созерцанию предметов живописи и скульптуры, сайт-специфичность, которая позволяла художнику контролировать «жизненный цикл» произведения от создания до уничтожения, интермедиальность – возможность избежать рамок модернистских живописи и скульптуры. Отдельно следует подчеркнуть, что многие первопроходцы жанра инсталляции перешли к работе с ней от живописи, став, если воспользоваться выражением Д. Кримпа, «дезертирами из рядов живописцев»[362] и, более того, обратившись к инсталляции именно из‐за своего недовольства живописью как конвенциональным, коммерциализированным медиумом.

«Предыстория» инсталляции

Как было отмечено в разделе, посвященном определению инсталляции, совокупность произведений, относящихся к этому жанру, предстает перед нами не в виде некоего легко вычленяемого единства, но в виде рассеивания подчас весьма непохожих между собой работ. То же можно сказать и об истории инсталляции, и о ее «предыстории», о которой пойдет речь ниже.

История инсталляции начала формироваться уже в ранних критических и каталожных текстах Лихт (1969), О’Догерти (1976), Челанта (1977). В этих трудах, написанных в период становления инсталляции и затрагивавших проблему возникновения нового жанра в искусстве ХX века, появился ряд довольно разнородных проектов, который повторялся от текста к тексту и от которого в значительной мере отталкивались последующие авторы, писавшие об инсталляции и ее истории, – начиная с Арчера (1994). В этом ряду был объединен широкий спектр течений и проектов послевоенного западного искусства, в каждом из которых разработка пространственных проблем имела свои предпосылки и особенности. Сюда относятся энвайронменты и хеппенинги А. Капроу и его круга, минимализм, работы «новых реалистов» И. Кляйна и Армана, проекты Э. Кинхольца, Дж. Сегала, Л. Самараса, произведения художников Light and Space Б. Наумана, Р. Ирвина, М. Ашера, работы концептуалистов Д. Бюрена, Дж. Кошута, Й. Бойса, «Упаковки» Кристо, проекты представителей Arte povera М. Пистолетто и Я. Кунеллиса и т. д. Если воспользоваться выражением К. Бишоп, можно утверждать, что к настоящему моменту сформировалась каноническая история инсталляции[363], некоторые вехи которой мы рассмотрели выше.

Аналогично уже в текстах Лихт, О’Догерти, Челанта и Арчера обращает на себя внимание повторяющийся ряд памятников модернизма, который фигурирует как некая «предыстория» инсталляции: «Кувшинки» К. Моне в Музее Оранжери, первые кубистические коллажи, контррельефы В. Татлина, экспозиционные комнаты Л. Лисицкого 1920‐х гг., проект «Салона Иды Бинерт» П. Мондриана, «Мерцбау» К. Швиттерса, «Международная выставка сюрреализма» и выставка «Первые документы сюрреализма» под кураторством М. Дюшана и др. Представляется, что модернистская «предыстория» инсталляции возникла как попытка кураторов и критиков 1960–1970‐х гг. найти, переформулируя слова М. Фуко, «в невероятном нагромождении уже-сделанного работу, „заранее“ похожую на какую-то более позднюю работу», как попытка обнаружить в истории авангарда «отголоски или антиципации» инсталляции[364]. Неслучайно именно в период становления инсталляции был воссоздан ряд памятников ее «предыстории»: «Салон Иды Бинерт» Мондриана (реконструкция 1970 г.), «Комната проунов» Лисицкого (реконструкция 1971 г.), «Мерцбау» Швиттерса (реконструкция 1980–1983 гг.). Мы полагаем, что только становление этого жанра, которое происходило в 1960–1970‐е гг., позволило «увидеть» модернистские памятники как (прото)инсталляции, которые – как писала Дж. Лихт в каталоге Spaces – «подготовили почву» для развития инсталляции par excellence[365].

В этом утверждении Лихт, на наш взгляд, есть доля истины в том смысле, что некоторые «достижения» модернистского искусства – коллаж, реди-мейд, эксперименты с экспозиционными приемами – действительно оказались важны для жанра инсталляции и сделали возможным его появление в дальнейшем. Безусловно, нельзя отрицать и определенного, чаще всего опосредованного, влияния отдельных художников, чьи работы причисляются к «предыстории» инсталляции, на отдельных художников 1960–1970‐х гг. К примеру, Дюшан, живя в США, оказал огромное влияние на американский поп-арт и неоавангард, Капроу был знаком с текстами Швиттерса, а экспозиционные проекты Лисицкого были известны западным художникам по книге К. Грей[366]. Однако проблема заключается в том, что модернистская «предыстория» инсталляции, как и собственно история этого жанра, ни в коем случае не является четкой, последовательной, поступательной; памятники, которые причисляются к ней[367], не связывает отношение преемственности или принадлежности к некой единой «магистральной» линии развития искусства. Эти памятники можно анализировать, выявлять в них различные стратегии работы с пространством и сравнивать их в этом аспекте, чем мы и займемся в настоящем разделе; однако они не выстраиваются в «эволюцию».

Как будет показано ниже, критический взгляд на «предысторию» инсталляции выявляет, что почти каждое крупное течение исторического авангарда дало свой памятник, предвосхитивший развитие инсталляции: поздний импрессионизм, кубизм, неопластицизм, конструктивизм, дадаизм, сюрреализм. Иными словами, «предыстория» инсталляции представляет собой не что иное, как историю авангарда первой половины ХX века, прочитанную через новую призму. Только в дискурсе об инсталляции разрозненные, порой не связанные друг с другом памятники авангарда сводятся воедино и помещаются в контекст становления новой практики второй половины ХX века, являясь, таким образом, «ретроспективной перегруппировкой», с помощью которой для инсталляции была создана «иллюзия своего собственного прошлого»[368]. Именно дискурс формирует между памятниками, якобы предвосхищающими рождение инсталляции, систему отношений, которая не является «ни „реально“ данной, ни заранее созданной»[369].

Таким образом, хотя разговор о памятниках исторического авангарда после памятников 1960–1970‐х гг. может показаться анахронизмом, мы сознательно нарушаем историческую последовательность, поскольку как раз таки хотим избежать впечатления, что авангардные проекты позволяют проследить постепенный, единый процесс «эволюции», итогом которой стало возникновение жанра инсталляции. После анализа памятников, относимых исследователями к «предыстории» инсталляции, мы вернемся к вопросу о том, почему, на наш взгляд, данные модернистские произведения – равно как и еще более ранние памятники – не вполне правомерно называть инсталляциями.

Клод Моне. Экспозиция «Кувшинки» в Музее Оранжери

В. С. Турчин выделяет одну из проблем, связанных с историческим изучением авангарда: неясно, с какого течения начинать отсчет его развития. Тем не менее, пишет В. С. Турчин, «обычно начинают, по сложившейся давно традиции, с импрессионизма»[370]. Аналогично начать рассмотрение «предыстории» инсталляции также можно и с позднего импрессионизма, в котором проявилось стремление к созданию целостной среды, определенным образом воздействующей на зрителя.

Историк инсталляции С. Бацезис и критик Б. О’Догерти выделяют выдающуюся в этой области роль Клода Моне. Особого внимания заслуживает поздний цикл «Кувшинки» (1915–1926), над которым мастер трудился до самой своей смерти и который с 1927 г. и по сей день экспонируется в парижском Музее Оранжери. К. Моне совместно с архитектором Камилем Лефевром (1876–1946) тщательно продумал интерьер залов и все нюансы экспонирования работ в музее: характер развески, ритм полотен и пространство между ними, освещение и т. д. Решающим условием для художника была гарантия, что работы никогда не будут перемещать из Музея Оранжери[371], что позволяет характеризовать этот проект как в какой-то мере сайт-специфический и «стационарный».

Двадцать два полотна цикла, собранные в восемь тематических «композиций» («Закат», «Утро» и др.), занимают два овальных зала музея, образующих знак бесконечности. Холсты высотой около двух метров размещены на изогнутых стенах довольно низко и как бы единой лентой (ее совокупная длина – 91 м), опоясывающей помещения и прерываемой лишь четырьмя дверными проемами[372]. В центре залов помещены скамейки. Примечательно, что залы, в которых находятся произведения этого цикла, ориентированы по оси запад – восток[373], причем композиции, изображающие восход солнца, размещены на востоке, а те, что изображают закат, – на западе[374]. Таким образом, система экспозиции является одновременно и закрытой, целостной, и в некотором смысле ведет диалог с окружающим городом.

По сравнению с более ранними работами цикла «Кувшинки»[375], в полотнах для Музея Оранжери Моне отказывается от линии горизонта и берега, которые ориентируют зрителя внутри пространства живописного полотна. Композиция у него теряет элементы-«приманки», которые притягивают внимание и бросаются в глаза; происходит отказ от традиционного деления живописного пространства на планы. Это приводит к изменению позиции зрителя по отношению к изобразительному пространству: несмотря на всю его неопределенность, у зрителя складывается впечатление, что он смотрит на пространство картины сверху. Ощущение «размыкания» живописного пространства и погружения в него зрителя только усиливается благодаря свободной, динамичной, размашистой манере письма Моне и формату полотен, выбранному для Музея Оранжери.

Потеря глубины, уплощение живописного пространства, отсутствие рамы способствуют тому, что полотно обретает потенциал к расширению и переходу своих границ. Кроме того, так как формат картин не позволяет охватить их взором сразу, зритель вынужден постоянно передвигаться в пространстве экспозиции. Благодаря тому, что входов в каждый зал четыре, посетителю не диктуется единственно верный порядок осмотра, но предоставляется свобода. Таким образом, уже в позднеимпрессионистическом проекте можно выделить черты, которые позже станут характерными для инсталляции: отсутствие единственной выигрышной точки обзора, побуждение зрителя к более активному взаимодействию с пространством. Помимо прочего, важно, что сам художник спроектировал и в деталях продумал среду экспозиции, медитативную и «погружающую в себя».

Кубистический коллаж

В 1912–1913 гг. лидеры кубизма Ж. Брак и П. Пикассо создают свои первые коллажные работы. Феномен коллажа представляет огромный интерес в свете сближения искусства и жизни, к которому стремились многие авангардные художники, а впоследствии – художники, работавшие в жанре инсталляции. Е. Бобринская в своем труде «Русский авангард: границы искусства» приводит такую цитату Д. Каспита:

Парадоксальный эффект коллажа основан на его незавершенности, на одушевляющем его ощущении бесконечного становления… Коллаж – это метафора всеобщего становления… Коллаж разрушает представление о жизни как об устойчивой и целостной… Реальность коллажа – это творческий поток[376].

Характеристики, которыми Д. Каспит наделяет коллаж – «незавершенность» и «бесконечное становление», – безусловно, могут напомнить о фридовской критике минимализма: «Бесконечность, способность продолжать еще и еще, даже необходимость продолжать еще и еще…»[377].

Принципиальным свойством «Натюрморта с плетеным стулом» (1912) П. Пикассо является сочетание в нем иллюзорного живописного пространства и элементов, взятых из реального мира, к которому принадлежит зритель, – кусков клеенки, а также веревки, которая обвивает овальное полотно, ироническим образом заменяя раму, традиционную охранительницу художественного суверенитета. Таким образом, происходит прорыв незримой преграды, разделяющей, с одной стороны, произведение искусства и, с другой стороны, зрителя (на важность этого достижения кубизма указывал Б. О’Догерти во «Внутри белого куба…»[378]). Использование Пикассо объектов «из жизни» сопряжено и с линией реди-мейда в искусстве ХX века, с присущими ему проблемными оппозициями, актуальными для инсталляции как практики: искусство – неискусство, действительность – искусственность[379], элитарность – популизм, высокое – низкое, авангард – китч, индивидуальное творчество – массовое производство[380]. Кроме того, нельзя не упомянуть также ассамбляжи Пикассо – например, «Натюрморт с гитарой» (1913), – которые более активно «выдвигаются» над плоскостью, что является прецедентом пространственного расширения коллажа.

При всей необычности экспозиции, созданной Моне, и кубистических коллажей нельзя не отметить, что приведенные памятники все же существовали в формах станкового искусства. В 1920‐х гг., однако, появился ряд произведений иного рода, которые имели полноценное качество трехмерности и в этом смысле еще в большей степени могли претендовать на статус «протоинсталляции».

Пит Мондриан. «Салон Иды Бинерт»

Одним из таких произведений стал салон, спроектированный лидером движения «Де Стейл» Питом Мондрианом в 1926 году для дрезденской меценатки Иды Бинерт. Этот проект был реально воплощен только в нью-йоркской галерее Pace в 1970 г.[381] «Салон Иды Бинерт» близок другим проектам «Де Стейл» в области архитектуры и дизайна интерьера, таким как кафе «Обетт» (Café Aubette, Страсбург) Т. ван Дуйсбурга или же Дом Шрёдер Г. Ритвельда (Утрехт), и представляет собой попытку применить принципы живописи неопластицизма к оформлению архитектурного пространства. Интерьер «Салона Иды Бинерт» предполагалось выполнить без свободно стоящей мебели: кровать и два шкафа должны были быть встроенными. В «Салоне», спроектированном Мондрианом, архитектоническое пространство, сохраняя свою функцию жилого помещения, органически переплетается с мондриановской живописью, которая и служила отправной точкой для разработки интерьера, о чем свидетельствует эскиз-развертка. Вместе с тем Мондриан ставил перед собой задачу синтеза искусств, характерную для авангарда в целом[382].

Однако, несмотря на то что общее строение комнаты целостно, оно при этом отличается необычайной фронтальностью, и стены салона являют собой отдельные плоскости. В своем интервью газете De Telegraaf от 12 сентября 1926 г. Мондриан подчеркивал, что неопластицизм во всех видах искусства базируется на той предпосылке, что зритель созерцает произведение неподвижно[383]. Таким образом, Мондриан в своем проекте, с одной стороны, допускает более радикальную, чем у Моне, экспансию живописи – теперь уже на всю плоскость стены; но, с другой стороны, «Салон Иды Бинерт» в пространственном отношении оказывается даже консервативнее «Кувшинок», так как подразумевает лишь статичное восприятие, по сути, раскрашенных стен.

Лазарь Лисицкий. «Комната проунов»

Как известно, проект «Салона Иды Бинерт» подвергся критике со стороны Лазаря Лисицкого за очевидную фронтальность восприятия, которая подразумевалась в созданном Мондрианом интерьере. Лисицкий назвал «Салон» «пространственным натюрмортом, рассматриваемым через замочную скважину»[384] и отмечал, что «организация стены это не картина как раскраска»[385].

В противоположность Мондриану, при создании среды Лисицкий ориентировал ее на восприятие зрителем, передвигающимся в пространстве. Один из наиболее известных проектов такого рода – «Комната проунов» 1923 г., являющаяся одним из наиболее часто упоминаемых памятников «предыстории» инсталляции[386], в том числе и потому, что проблема пространства получила в творчестве Лисицкого серьезную теоретическую разработку. Как уже отмечалось, «Комната проунов» была реконструирована в Музее Ван Аббе (Эйндховен, Нидерланды) в 1971 г., в период пристального внимания кураторов и критиков к авангардным пространственным проектам.

«Комнату проунов» следует анализировать в контексте одной из важнейших статей Лисицкого «Искусство и пангеометрия» (1923)[387], где он рассматривает исторические парадигмы изображения пространства, выделяя следующие стадии: «планиметрическое пространство», «перспективное пространство», «иррациональное пространство» и, наконец, «воображаемое пространство». Каждую парадигму Лисицкий связывает с определенным «телом чисел»: так, если «планиметрическому пространству» соответствует числовой ряд 1, 2, 3, 4, 5…, то в «перспективном пространстве» простая арифметическая прогрессия заменяется геометрической: 1, 2, 4, 8, 16, 32… Эти прогрессии обозначают соотношение предметов в том или ином пространстве.

Лисицкий отмечает, что перспективное пространство не соответствует более уровню развития современной ему науки[388]:

Унаследованное перспективное пространство первыми начали разрушать импрессионисты. Решительнее был кубистский способ… Они строили от плоскости картины вперед, в пространство. Последними результатами являются рельефы Пикассо и контррельефы Татлина[389].

Новый тип пространства – «иррациональный» – начинается с супрематизма, «переместившего вершину зрительно воображаемой пирамиды в бесконечность»[390] и «проколовшего „голубой абажур“ неба»[391]. Таким образом, как отмечает Ив-Ален Буа, супрематическое пространство выстраивается по принципу аксонометрической проекции с параллельными линиями, не сходящимися на горизонте[392]. Эта модель противопоставляется монокулярной ренессансной перспективе на рисунке самого Лисицкого.

Однако, признавая важность достижений супрематизма, Лисицкий критикует это направление за то, что супрематистское полотно «сохраняет форму картины»[393], имеющей только одну перпендикулярную к горизонту ось. «Пространство: то, что нельзя увидеть ни через замочную скважину, ни через открытую дверь», – писал Лисицкий в тексте «Пространство проунов»[394]. «Замочная скважина» отсылает к центральной перспективе Возрождения и потому отвергается. «Открытая дверь» аксонометрического супрематического пространства также кажется Лисицкому недостаточной. Требуемый выход в непосредственно трехмерное пространство он осуществил в своей «Комнате проунов», представленной на Большой Берлинской выставке 1923 г. Это была почти квадратная в плане комната со стенами белого цвета, в которой Лисицкий предполагал задействовать не только стены, но и пол с потолком, осознавая, что в его распоряжении – не четыре, а шесть поверхностей. На стенах и потолке «Комнаты проунов» были размещены шесть композиций. Рельефы были выполнены из дерева и деревянных реек, а плоскости – просто обозначены краской на стене. Использовались черный, белый, серый, красный цвета, а также натуральный оттенок дерева.

«Если же он [зритель], проходя мимо стен с картинами, оставался пассивным, то наше оформление должно сделать его активным. В этом и заключалась цель организации пространства», – писал Лисицкий в тексте, приуроченном к другой выставке, проходившей в Дрездене в 1926 году[395]. Несомненно, сказанное в полной мере можно отнести и к «Комнате проунов». В ней явно присутствует просчитанная заранее, пусть и довольно незамысловатая, драматургия зрительского движения: оси этого движения повторяет композиция из двух линий на потолке[396]. Более того, роль зрительского присутствия для Лисицкого была так велика, что на коллаже, изображающем кабинет обозрения в музее Ганновера[397] (1926–1927), появилась человеческая фигурка – как и на более поздних эскизах художников, которые работали с инсталляцией: к примеру, И. Кабакова. В одном из текстов Ива-Алена Буа, посвященных аксонометрии в творчестве Лисицкого, разница между двумя типами зрительского восприятия, соответствующими перспективному и аксонометрическому пространствам, описывается метафорически: «перспектива – это Медуза, она обращает зрителя в камень… [в то время как] аксонометрия – это Пегас, крылатый конь, рожденный из крови Горгоны»[398]. К. Бишоп однозначно трактует эту критику пассивности как критику буржуазной, созерцательной модели отношения к миру, в которой «настоящая жизнь» наблюдается с безопасного расстояния, без участия или вовлеченности[399].

Важно и то, что Лисицкий при создании «Комнаты проунов» имел дело с предзаданным пространством, что говорит о сайт-специфичности этого проекта:

Я хочу здесь дать принципы, которые я считаю необходимыми для основополагающей организации пространства. В этом уже заданном пространстве я пробую эти принципы показать наглядно…[400]

Масштабная теоретическая подоплека «Комнаты проунов», ее сайт-специфичность, множественность точек обзора[401], активное вовлечение зрителя, которое и становится главной целью проекта, – все это дало повод исследователям инсталляции рассматривать это произведение как пример «автономного энвайронмента» (С. Бацезис)[402] и как прообраз позднейших инсталляций, в которых художник ставит цель «мобилизовать» зрителя, привить ему активную позицию, причем не только при взаимодействии с искусством, но и в социально-политической сфере (К. Бишоп)[403].

Курт Швиттерс. «Мерцбау»

Другим известным проектом, относящимся к модернистской «предыстории» инсталляции, является «Мерцбау» (Merzbau, дословно «Постройка Мерц», 1923–1936/37) (ил. 5) – проект немецкого дадаиста Курта Швиттерса, реализованный в его собственном доме в Ганновере. Как известно, Швиттерс бежал из нацистской Германии в Норвегию, а оттуда – в Англию, и везде начинал новое строение. Но в основание всех трех вариантов каждый раз ложился один и тот же принцип.

Крайне ценные воспоминания об истории создания «Мерцбау» и его облике оставил дадаист Ханс Рихтер:

Его [Швиттерса] ведущей идеей было не столько полное собрание художественных произведений <…> – как совокупность всех искусств, – сколько непрерывное стирание границ и интегрирование искусств между собой… Было произведение, в котором он пытался интегрировать все свои стремления, это была его излюбленная «Швиттерс-колонна»[404]. <…> [Она] была чистейшим, не подлежащим продаже творением. Не была она также ни транспортабельной, ни поддающейся определению даже в ее оформленном виде. Встроенная в комнату (и комнаты) его квартиры, эта колонна постоянно находилась в состоянии изменения, и новый слой накладывался на предыдущий, включая его в себя и делая его невидимым[405].

Ил. 5. Курт Швиттерс. «Мерцбау». 1923–1936/37. Источник: Photo: Wilhelm Redemann, 1933. © Sprengel Museum Hannover. Wilhelm Redemann.

В основе «Мерцбау» лежал коллажный принцип наращивания формы. Понятие «мерц» (само по себе являющееся фрагментом слова «Коммерцбанк») в творчестве Швиттерса обозначало технику ассамбляжа – «употребление для художественных целей всех возможных материалов»[406], преимущественно объектов, найденных на городских улицах (газет, старой мебели, разбитых колес, шин, увядших цветов, зеркал, сплетений проводов). В «Мерцбау» витали запахи кипящего клея и мусора, который приносил Швиттерс, а также обитали морские свинки. Иногда в «Мерцбау» звучала музыка[407]. Хозяин дома сам проводил друзьям экскурсии по постройке, которые длились в среднем около четырех часов. Нина Кандинская, побывавшая на такой экскурсии, вспоминала: «У него [Швиттерса] всегда был наготове анекдот, история или воспоминание о любом, даже самом крошечном и случайном [объекте], который он сохранил в нишах своей колонны»[408].

Таким образом, «Мерцбау» представлял собой, с одной стороны, приватный архив Швиттерса, наполненный вещами, которые обладали для него своим смыслом, а с другой – кабинет редкостей, которые демонстрировались гостям[409]. Крайне важной чертой «Мерцбау», роднящей его, например, с позднейшими «Комнатами» И. Наховой, является то, что этот проект был реализован в приватном пространстве жилого дома. Разраставшаяся постройка в какой-то момент даже «пробила» потолок комнаты, в которой находилась[410]. Кроме того, важно отметить очевидную антикоммерческую составляющую «Мерцбау» и то, что его пространство воздействовало на разные органы чувств зрителя: не только на зрение, но и на слух, обоняние, тактильно-кинестетическое восприятие. В отличие от почти стерильной «Комнаты проунов» Лисицкого, которую отличал предельный аскетизм в использовании материалов (только дерево и краска), «Мерцбау» была свойственна грубая органическая какофония фактур, звуков, запахов (не всегда приятных).

Как замечал сам Швиттерс в письме 1936 г., адресованном директору МоМА Альфреду Барру, его «творческий метод не был связан с дизайном интерьера, то есть декоративным стилем»[411], в отличие, например, от «Салона» Мондриана. Кроме того, Швиттерс подчеркивал, что все части «Мерцбау» взаимозависимы, то есть этот проект представлял собой совершенно целостное, нерасчленимое произведение[412].

Несмотря на то что несохранившийся «Мерцбау», разумеется, не мог оказать непосредственное влияние на послевоенных художников, которые обратились к созданию инсталляционных работ, куратор Дж. Лихт, цитируя самого Швиттерса, назвала «Мерцбау» «фиалкой, которая цветет тайно»[413], – этот проект оказался сугубо актуальным в период становления инсталляции. В 1980–1983 гг. «Мерцбау» был реконструирован при активном участии сына художника, Эрнста Швиттерса, и Музея Шпренгеля в Ганновере для выставки 1983 г. «Стремление к Gesamtkunstwerk» (Der Hang zum Gesamtkunstwerk / The Tendency Towards the Total Work of Art), которую курировал Харальд Зееман[414]. После этого реконструированный «Мерцбау» был передан в Музей Шпренгеля, где и находится по сей день.

Международная сюрреалистическая выставка 1938 г

В ряду исторических «предтеч» инсталляции особое место занимает Марсель Дюшан, чье творчество представляет интерес в двух аспектах: проблема искусства/не-искусства и Дюшан как куратор.

Первая проблема для развития жанра инсталляции имеет огромное значение. Признавая роль, которую сыграло в этом смысле творчество Дюшана, авторы издания Installation Art 1994 г. открывают главу по «предыстории» инсталляции посвященной ему цитатой из Гийома Аполлинера:

Наш век стал свидетелем того, как аэроплан Блерио – символ прогресса человечества за последнее тысячелетие – торжественно доставили к зданию Академии искусств и наук точно так же, как когда-то проносили по улицам работы Чимабуэ. Возможно, именно на долю художника, настолько отвлеченного от эстетических переживаний и настолько энергичного, как Марсель Дюшан, выпадет роль примирить искусство и народ[415].

Реди-мейд Дюшана отмечает следующий после кубистического коллажа шаг на пути смешения художественного и нехудожественного. Конец этого пути был, по-видимому, достигнут в 1960‐х гг., что дало историку инсталляции Дж. Челанту основание для следующего высказывания:

Сегодня сфера искусства расширилась и вобрала в себя не только всю поверхность Земли, но и космос, то есть весь мир без границ. Больше не осталось места для художественного освоения, так как нет места, которое не может быть занято или завоевано художественными формами[416].

Кураторская практика Дюшана, возможно, еще более значима для «предыстории» инсталляции, в том числе и потому, что взаимоотношения художника и куратора – один из самых существенных аспектов инсталляционной проблематики. Как куратор составляет из отдельных предметов экспозицию, так и художник создает из разрозненных элементов инсталляцию – цельное произведение, которое так или иначе задействует все выставочное пространство. Грубо говоря, художник, создавая инсталляцию, сам «курирует» отданный ему зал, что нарушает обычную для художественных институций иерархию ролей.

Один из наиболее известных выставочных проектов М. Дюшана – оформление Международной сюрреалистической выставки 1938 г., где он выступил в качестве главного «постановщика» (générateur-arbitre) или, говоря современным языком, художника-куратора[417].

Выставка проходила в одной из самых престижных и одновременно консервативных парижских галерей – Галерее изящных искусств (Galerie des Beaux-Arts), в которой были в основном представлены работы импрессионистов и постимпрессионистов, а также искусство XVIII века. В распоряжении художников оказались роскошные интерьеры, которые радикально расходились с сюрреалистической эстетикой. Поэтому приоритетом устроителей стало преображение и даже сокрытие интерьеров Галереи: красные ковры и старинную мебель переместили, а яркий естественный свет, падавший сверху, был перекрыт 1200 грязными мешками из-под угля, наполненными бумагой для придания эффекта объема. Эти мешки – самый известный элемент экспозиции – были придуманы Дюшаном лично. На полу галереи были разбросаны сухие листья и куски пробки, а в каждом из четырех углов помещения поставили по кровати в стиле Людовика XV с мятым бельем. Рядом с одной из кроватей расположился разбитый С. Дали прудик с кувшинками, окруженный зарослями камыша и папоротника, кустами роз и мхом (ил. 6).

Ил. 6. Международная сюрреалистическая выставка. 1938. Галерея изящных искусств, Париж. Вид экспозиции. Источник: © les films de l’équinoxe-fonds photographique Denise Bellon.

Экспозиция в центральном зале галереи была выстроена так, чтобы воздействовать на разные уровни зрительского восприятия: поэт Бенжамен Пере установил там машину для обжаривания кофейных зерен, которая источала приятный запах, однако в этой же комнате звучала запись истерических криков обитателей приюта для душевнобольных, которая, по свидетельству Ман Рэя, «на корню пресекла любые попытки посетителей смеяться и шутить»[418]. Сами экспонаты выставки были размещены на передвижных панелях, пьедесталах и тех частях стен, к которым еще оставался доступ. В день вернисажа галерея оказалась погружена во мрак: Ман Рэй планировал освещать живописные полотна мощными огнями рамп, скрытых за панелью. Однако к моменту открытия выставки освещение оказалось не готово, и посетителям пришлось выдать фонарики «Мазда», которыми те сами освещали свой путь[419].

Последний факт лишь подтверждает вывод, который напрашивается с учетом всех особенностей выставки: собственно произведения играли на ней крайне второстепенную роль – их даже не подсветили, – в то время как на первый план выступили инновационные приемы экспонирования. Прежде всего, наряду с работами сюрреалистов, никак не отделенные от них, в Галерее изящных искусств были выставлены природные элементы (пруд, растения) вкупе с предметами быта (машина для обжарки кофейных зерен). Предполагалось комплексное впечатление как от произведений фотографии или живописи, воспринимавшихся зрительно, так и от запахов кофейной машины, звучавших криков, воды и растительности, стимулировавших тактильно-кинестетическое восприятие. Подчеркнутая органика и «фактурность» сюрреалистической экспозиции роднят ее с «Мерцбау».

Помимо этого, нестандартным был сам процесс передвижения по выставке: вооруженный фонариком зритель был предоставлен самому себе в освоении чуждого, непонятного, не подчинявшегося традиционным галерейным конвенциям пространства. Безусловно, важнейшей чертой выставки явилось переосмысление предоставленного под нее помещения, преображение его до неузнаваемости и всепроникающая целостность художественного жеста, определенная его «тотальность».

У сюрреалистов, помимо явно психоаналитического увлечения онерическими эффектами (среди экспонатов были и кровати), получает дальнейшее развитие, хотя и в ином ключе, коллажный принцип, намеченный уже кубистами и дадаистами. Коллаж, которым, в определенном смысле, и являлась выставка в парижской Галерее изящных искусств, рассматривался художниками-сюрреалистами как средство психического воздействия на зрителя. Столкновение обыденных по отдельности вещей (угольный мешок, мох, кровать) в необычном контексте и сочетании – лотреамоновское «соседство на анатомическом столе швейной машины с зонтиком» – должно было вызывать у зрителя одновременно ощущение беспокойства и удовольствия, способствуя процессу свободных ассоциаций, которые суть внешние связи, приписываемые выставленным объектам, лишенным таким образом самоценности и замкнутости. Как предполагали сюрреалисты, амбивалентное ощущение, в котором сочетается тревога и желание и которое А. Бретон называл «конвульсивной красотой»[420], обладало революционным потенциалом, так как срывало с человека маску буржуазных манер и социальных приличий.

Инсталляция par excellence и avant la lettre: исторические границы художественной практики

После рассмотрения ряда памятников «предыстории» инсталляции необходимо критически проанализировать хронологические границы развития этого жанра. Эта проблема, наряду с уже рассмотренной проблемой определения, является весьма насущной для изучения инсталляции. Вначале мы обратимся к вопросу о том, какие произведения исторически правомерно называть инсталляциями.

Как было сказано, становление инсталляции – учитывая период распространения энвайронмента как близко родственного явления – можно отнести к периоду 1960–1970‐х годов. С одной стороны, по поводу такой датировки среди исследователей сложился консенсус[421]. С другой стороны, в литературе понятие «инсталляция» повсеместно ретроспективно распространяется на произведения, которые были созданы задолго до 1960–1970‐х гг. Безусловно, тенденция к расширению понятия «инсталляция» вызвана проблемой определения этого жанра и, помимо прочего, тем, что инсталляции могут включать произведения, казалось бы, других медиумов – живопись, музыку, скульптуры, видео, архитектурные конструкции, тексты.

Так как у инсталляции много «историй», включая историю архитектуры, перформанса, скульптуры и других искусств[422], не существует единой магистральной и тем более институциональной истории инсталляции[423]. Нет консенсуса и по поводу того, какое именно произведение или течение искусства можно назвать первой инсталляцией. Кроме того, так как в практике инсталляции сходятся само произведение, процесс его создания и акт его показа, при изучении истории инсталляции нельзя обойти вниманием ряд выставок, важных своими экспозиционными и кураторскими решениями. Иными словами, историческое изучение инсталляции предполагает анализ крайне обширного и разнородного материала.

Некая «аморфность» инсталляции и невозможность четко очертить границы этого художественного явления приводит к парадоксу: несмотря на то что возникновение инсталляции датировано вплоть до десятилетия, что подтверждается словоупотреблением и временем возникновения первых важнейших текстов об инсталляции, анализ литературы создает впечатление, что инсталляции avant la lettre существовали на протяжении всей истории искусства. Далее мы критически проанализируем две группы таких «инсталляций»: первая группа – условно назовем ее «исторические памятники» – объединяет произведения из самых различных периодов истории искусства, а вторая – «модернистская предыстория» – включает в себя рассмотренные выше модернистские проекты ХX века, непосредственно предшествующие становлению инсталляции.

«Исторические инсталляции»

Обратимся вначале к историческим памятникам, которые в литературе указываются в качестве предвестников инсталляции или напрямую называются инсталляциями. Примечательно, что, когда ставится цель поместить инсталляцию в исторический контекст, отсчет памятникам может начинаться от пещеры Ласко[424], египетского Сфинкса и Стоунхенджа[425]. Среди художественных произведений, которые в разное время относились к историческим «инсталляциям», – проекты монументального декоративного оформления, создаваемые по случаю триумфа[426] или праздника, например убранство парадов Османской империи XVI–XVIII веков[427]; парковые ансамбли и гроты – грот зверей в парке виллы Медичи в Кастелло, грот Орфея и Эвридики в ансамбле Хельбрунн[428]; различные экспозиционные построения[429], кунсткамеры и кабинеты редкостей, такие как Кирхерианум в Collegio Romano, основанный в 1651 г.[430]; международные выставки[431]; интерьеры барочных соборов[432] и византийских храмов[433]; наконец, архитектурные капризы, например «Идеальный дворец» Ф. Шеваля, построенный в 1879–1905 гг.[434].

Что объединяет этот разнородный ряд? Можно выделить следующие признаки, свойственные инсталляции, которые усматриваются в исторических памятниках. Во-первых, речь идет о произведениях и пространствах, которые достаточно велики, чтобы в них можно было войти. Таким образом, зритель физически оказывается внутри художественного пространства, в отличие от модели восприятия скульптуры или живописи, художественное пространство которых отделено от окружающего пространства постаментом или рамой. Кроме того, инсталляционное пространство нельзя охватить взглядом, воспринять «во всей глубине и полноте» за «единственное, бесконечно краткое мгновение», как писал Майкл Фрид о модернистской живописи и скульптуре[435], из‐за чего внимание зрителя постоянно переключается от целого к частному, от созерцания всего пространства к разглядыванию мелких деталей, чтению текстов (при их наличии) и т. д. Во-вторых, сходством с инсталляцией обладают гетерогенные пространства, которые воздействуют на разные каналы восприятия и могут включать в себя произведения, созданные в различных медиумах, – живопись, скульптуру, музыку, запахи, архитектурное обрамление. В-третьих, с инсталляцией ассоциируются драматургически выстроенные пространства, сквозь которые зритель проходит, последовательно знакомясь со сменяющими друг друга планами. В-четвертых, ключевое значение имеет «иммерсивность»[436] пространства, его способность погружать в зрителя в особую среду.

К примеру, вот что пишет С. Козлова в статье «Инсталляция до инсталляции. Два примера из зрелищной культуры итальянского ренессанса» о пространственной работе Филиппо Брунеллески для флорентийской церкви Сан Феличе ин Пьяцца 1439 г., в которой сочетались хитроумная машинерия, различная утварь, особым образом выстроенный свет и участие живых людей, что все вместе призвано было красочно представить верующим сцену Благовещения:

Не нарушая в целом настроя католического религиозного пространства, Брунеллески (и его последователи) включали в него зрелище, которое обладает собственной протяженностью, направленной в разные стороны, и представляет, в отличие от окружающего интерьера, несколько иную ритмическую и визуальную структуру. В этом отношении ренессансный мастер выступил как режиссер, сконструировавший свой мир внутри другого замкнутого мира – мир, наделенный присущими именно ему зрительными, как и пространственными параметрами. <…> И пусть даже постановка Благовещения в церкви Сан Феличе имела сходство с какой-то одноименной картиной, ибо отталкивалась от принятой тогда в живописи иконографии, но благодаря свойственному Возрождению (как и более ранним эпохам) стремлению вывести зрелище (в том числе двухмерное) вовне, в более широкое, можно сказать, зрительское пространство, эта постановка обретала черты, сближающие ее с инсталляцией. В самом деле, как то свойственно инсталляции, из разного рода материалов осуществлена самостоятельная, словно «вставленная» в интерьер, пространственно-предметная конструкция, которая в художественном и смысловом плане срежиссирована как единое целое и внутри которой, а не вне ее, соприсутствует зритель[437].

А. Лидов в тексте «Византийский храм устроен как мультимедийная инсталляция» отмечает:

Бесконечные сочетания естественного и искусственного света, рефлексы золотых мозаик, мраморной инкрустации, серебряной литургической утвари, алтарной преграды и амвона производили на посетителей колоссальное впечатление. <…> Еще, например, была среда запахов, которая организовывала движение прихожан по храму… <…> Некоторые части современного богослужения можно прочитать по законам произведений актуального искусства[438].

Почему, однако, перечисленные исторические памятники нельзя назвать инсталляциями в строгом смысле слова? Прежде всего, рассмотрим проблему включения в инсталляционные пространства произведений живописи, скульптуры, музыки и других медиумов. Идея объединения разных искусств под главенством одного, безусловно, может напомнить нам о романтической идее Gesamtkunstwerk, теоретическая разработка которой связана в первую очередь с именем Рихарда Вагнера и его статьями «Искусство и революция» (1849) и «Произведение искусства будущего» (1850). Вагнер пишет о «великом универсальном произведении искусства, которое должно включить в себя все виды искусств»[439], что для Вагнера возможно в драме – «высшей форме искусства», которая «может достичь своего предельного развития в том случае, если каждый вид искусства будет присутствовать в ней в своем предельном развитии»[440]. Таким образом, по мысли Вагнера, драма должна была объединить музыку, танец, поэзию, архитектуру, скульптуру и живопись – искусства и временны́е, и пространственные, что предполагает максимальное задействование различных органов чувств зрителя[441]. В случае с историческими «инсталляциями» объединяющим искусством чаще всего служит архитектура в ее различных формах: парковой, сакральной, монументально-декоративной, экспозиционной[442]. Однако следует заметить, что стремление к объединению искусств у Вагнера учитывает существование системы отдельных друг от друга искусств, а не разрушает ее:

…Первым требованием для удобопонятности какого-нибудь рода искусства является чистота его вида, а всякое смешение искусств может эту удобопонятность только затуманивать. Действительно, для нас не может быть ничего запутаннее, как если, например, живописец захочет представить свою картину в движении – сделать то, что доступно только поэту[443].

Точно так же и инсталляции avant la lettre, которые соединяют в себе несколько искусств, не посягают на их автономию. К примеру, несмотря на то что в интерьере барочного собора между живописью, скульптурой и архитектурным обрамлением часто есть «переходы» – стукковые декоративные рельефы, драпировки, орнаментация и тому подобные элементы, – придающие пространству особую целостность, при этом барокко не ставит под сомнение ни изобразительные принципы, ни границы указанных трех искусств[444].

Обратимся теперь к инсталляциям par excellence, задействующим произведения других медиумов. Они радикально отличаются от вышеупомянутых исторических памятников, и прежде всего, очевидно, тем, что произведение инсталляции представляет собой не соединение автономных искусств, а единое, целостное авторское произведение, в котором живопись, скульптура, звук и другие используемые медиумы оказываются подчинены общему строю инсталляции. Но более существенное, идеологическое отличие обусловлено тем, что к моменту становления инсталляции статус традиционных искусств претерпел радикальные изменения по сравнению с XIX веком. Мы уже подробно проанализировали критику автономии отдельных искусств и ясных границ между ними, выдвинутую в дискурсе об инсталляции. Этот контекст нельзя не учитывать при рассмотрении случаев, когда произведения традиционных искусств становятся частью инсталляции. Обратимся, например, к текстам Ильи Кабакова, который одним из первых начал работать с инсталляцией в России, и к его взглядам на живопись. В диалоге «Мишени» Илья Кабаков излагает творческий путь ведущего западного концептуалиста – Джозефа Кошута:

…Начиная свою карьеру, он обнаружил, что ему совершенно неинтересна живопись, какая бы она ни была – плохая, хорошая, реалистическая, экспрессионистическая; он почувствовал, что ей наступил конец, и он предпринимает радикальный шаг, выбрасывая ее <…> вообще из своей деятельности. <…> Он понял, что она [живопись] вообще должна быть радикально заменена другим видом деятельности. <…> Вместо угасшей, умирающей <…> живописи на ее месте должны появиться какие-то другие формы.

И далее Кабаков поясняет: «По этому же пункту, в котором, как ты знаешь, для меня тоже картина однозначно умерла, я высказал другую мысль…»[445] – мысль эта состоит в том, что картина все же может быть частью инсталляции, не слишком большой и не слишком малой. Живописные полотна очень часто возникают в инсталляциях Кабакова – примером могут послужить работы «Человек, который улетел в космос из своей комнаты» 1985 г., «Мишени» 1991 г., «Красный вагон» 1991 г., «Мост» 1991 г., – однако живопись в этих инсталляциях не следует воспринимать как самоценные содержательные работы, они зачастую «не какие-то конкретные картины, а картины как понятие»[446].

Аналогично, как замечает Фредрик Джеймисон, только самый наивный зритель станет искать самостоятельную художественную ценность в видео, которые проигрываются в инсталляциях Нам Джун Пайка, или же в элементах инсталляций Ханса Хааке[447] – как в уже упоминавшейся в Главе 1 «Картине маслом…» (1982). Подобный статус картин, скульптур и произведений прочих медиумов в инсталляции противоположен вагнеровскому пафосу «предельного развития» каждого вида искусства в Gesamtkunstwerk.

Более того, в некоторых инсталляциях присутствует не только медиальная, но и «социальная» гетерогенность[448] и усложняются отношения между индивидуальным и коллективным: в пример можно привести «Инсталляцию без названия, придуманную Робертом Гобером» (An Untitled Installation Conceived by Robert Gober) Роберта Гобера (1988), состоящую из картины «Озеро Тахо, Калифорния» художника школы реки Гудзон Альберта Бирштадта (1867), рукописного листа «Без названия (Шутка)» Ричарда Принса (1988), произведения «Клумба из мха, Королева» (Moss Bed, Queen) художницы Мег Уэбстер (1986–1988) и деревянной двери – работы самого Гобера (1987–1988). Ф. Джеймисон обращает внимание на то, что соединение этих объектов в инсталляцию, выставленную в музее, вызывает у зрителя ожидание того, что эти объекты что-то изображают, из чего вытекает проблема: какие отношения можно помыслить между элементами инсталляции, как воспринять их все вместе в качестве некоей целостности?[449]

Эта проблема выводит нас к дальнейшему шагу различения исторических памятников и инсталляций par excellence. Если в сакральной архитектуре существует понятная верующим логика продвижения по пространству храма, обусловленная ходом литургии и поддержанная расположением и значением основных архитектурных, живописных, скульптурных и иных элементов храмового убранства, если монументально-декоративные архитектурные конструкции должны нести понятный зрителям символический смысл, если в лучших образцах парковых ансамблей и в гротах заложена связная художественная программа, например, опирающаяся на миф, – то в инсталляции нет и не может быть единого и единственного нарратива, который позволил бы исчерпывающе интерпретировать ее элементы по отдельности и в связи с целым. Это качество инсталляции как постмодернистской художественной практики, безусловно, позволяет назвать ее «открытым произведением», если воспользоваться выражением Умберто Эко. И именно эта особенность инсталляции способствует тому, что смысл работы конструируется в эстетическом опыте, а также невозможности однозначной, объективной интерпретации, как показала Ю. Ребентиш. В книге «Открытое произведение. Форма и неопределенность в современной поэтике» Эко проводит различие между «замкнутым» произведением прошлого – «законченной в себе самой формой», автор которой желает, чтобы она «была постигнута и воспринята так, как он ее создал»[450], – и современным «открытым» произведением, в котором,

в отличие от средневековых аллегорических построений… смысловые обертоны не даются неким однозначным образом, не гарантируются какой-либо энциклопедией и не основываются на представлении о какой-либо упорядоченности мира. Различные истолкования… лишь отчасти исчерпывают возможности произведения: в действительности оно остается неисчерпаемым и открытым в своей «неоднозначности», так как на смену миру, упорядоченному в соответствии с общепризнанными законами, приходит мир, основанный на неоднозначности, как в отрицательном смысле отсутствия каких-либо ориентиров, так и в положительном смысле постоянного пересмотра имеющихся ценностей и непреложных истин[451].

Наконец, необходимо осветить еще один аспект, позволяющий отделить исторические памятники от инсталляций par excellence. Как уже было отмечено, одним из ключевых признаков инсталляции является интермедиальность. Казалось бы, смешение пространственного и временно́го качества сближает инсталляцию с Gesamtkunstwerk, однако лишь на первый взгляд. Ключевое значение здесь имеет аспект размытия границ медиумов и их переплетение, неразделимость в инсталляции в противовес «удобопонятности» и «чистоте вида» каждого искусства, о которых пишет Вагнер. Если воспользоваться языком media studies, то механизм сочетания медиумов в инсталляции можно было бы охарактеризовать как «слияние» (fusion), так как медиумы не существуют в инсталляции автономно и трудно вычленимы из целого[452]. Одним из лучших примеров может служить инсталляция Майкла Ашера, представленная на выставке Spaces, которую мы рассматривали выше. Звук в этой инсталляции не существует автономно от пространства помещения и от траектории перемещения зрителей, которая и изменяет силу звука и его восприятие. Таким образом, как метко отмечает Ф. Джеймисон, при смешении в инсталляции различных медиумов в получившемся mixed media первостепенную роль играет именно mix, уничтожающий суверенность отдельных медиумов[453].

Модернистская «предыстория» инсталляции: критика

В текстах об инсталляции в качестве модернистских «протоинсталляций» чаще всего упоминаются памятники, которые мы рассмотрели выше: экспозиция «Кувшинки» Моне в Музее Оранжери, «Салон Иды Бинерт» Мондриана, экспозиции Лисицкого, «Мерцбау» Швиттерса, выставки сюрреализма под кураторством Дюшана. Все упомянутые модернистские проекты так или иначе нацелены на создание целостной среды, по-особому воздействующей на зрителя.

В модернистских «инсталляциях» прослеживаются следующие черты, резко отличающие их от исторических памятников и сближающие с инсталляцией par excellence. Прежде всего, очевидна тенденция к сближению искусства и жизни, к тому, чтобы сделать границу между ними проницаемой. Это выражается в использовании бытовых и природных объектов, нехудожественных, бросовых материалов. Екатерина Бобринская называет эту черту авангарда первой половины ХX века «новой конкретностью»: «Элементы живописной скульптуры[454] ничего не изображали, не создавали иллюзии предметного мира. Они „представляли“ сами себя – дерево, металл, стекло и прочие материалы»[455]. Таким образом, «вместо автономии искусства ассамбляж предлагает стирание границ искусства и реальности»[456]. «Новая конкретность», безусловно, напоминает о «новом реализме» 1960‐х гг., идеологически и исторически близком инсталляции par excellence. Далее, пространство модернистских «инсталляций» зачастую предполагает более активную роль зрителя во взаимодействии с произведением, в сравнении, например, с пассивным переходом от картины к картине в традиционной музейной экспозиции. Добавим к этому, что, очевидно, в модернистских «инсталляциях» предпринимаются попытки стереть грани между отдельными искусствами (П. Мондриан, К. Швиттерс), свойственные авангарду в целом[457], преодолеть устоявшиеся границы одного искусства, выйдя за его пределы (К. Моне), или же отойти от устоявшихся выставочных конвенций (Л. Лисицкий, сюрреалисты): «Вместо обособления каждого из искусств – смешение различных видов художественного творчества, различных техник и языков»[458].

Однако несмотря на сближение отдельных искусств и искусства и жизни в модернистских проектах, на наш взгляд, было бы все же неточно называть модернистские проекты инсталляциями. Прежде всего, создавая инсталляцию в строгом смысле этого слова, художник работает с пространством отведенного ему помещения как с «единой ситуацией», а не как с экспозицией отдельных работ. В то же время модернистские проекты часто представляют собой как раз не цельные, неделимые произведения, а экспозиции («Кувшинки» Моне, выставки под кураторством Дюшана). Есть сведения о том, что и Лисицкий внес рельефы «Комнаты проунов» в инвентарный список проунов, составленный в 1924 г., как отдельные работы, а не как целостную композицию[459]. Иными словами, рождение инсталляции par excellence происходит в момент превращения «экспозиции» в собственно «инсталляцию».

Помимо этого, как уже отмечалось, важнейшие черты инсталляции par excellence были обусловлены художественной, институциональной, политической обстановкой 1960–1970‐х гг.: институциональной критикой, направленной против авторитета музейно-корпоративных структур, неприятием белого куба и общепринятых выставочных конвенций, протестом против коммерциализации искусства. Эфемерная, вре́менная сущность инсталляций, которые разбираются или уничтожаются после выставки, казалось, как нельзя лучше подходила для того, чтобы нарушить привычные конвенции существования искусства. Таким образом, как справедливо отмечает М. Арчер, чтобы некую композицию из материалов, объектов или артефактов, размещенных определенным образом, можно было назвать инсталляцией, она должна быть связана с понятиями, выработанными только в теории и практике искусства второй половины ХX века: место (location, site), сайт-специфичность, галерея, публика, среда/энвайронмент (environment), длительность (duration)[460].

***

Можно заключить, что на формальном, эстетическом уровне провести различия между произведениями трех групп – и исторических памятников, и модернистских «инсталляций», и инсталляций par excellence – действительно проблематично, так как все эти памятники представляют собой некую трехмерную среду, которой свойственна гетерогенность, воздействие на разные каналы зрительского восприятия, драматургическая выстроенность пространства. Помимо этого, некоторые исторические памятники – парадные декоративные конструкции, экспозиции международных выставок – имели временный характер, что напоминает об эфемерности современных инсталляций. Более того, модернистские проекты – предшественники инсталляции демонстрируют тенденцию к интермедиальности благодаря сближению как отдельных искусств, так и искусства и жизни, что позволяет обоснованно обращаться к модернизму в поисках предпосылок для возникновения инсталляции. Однако именно в инсталляции par excellence целостность произведения, составленного из отдельных элементов, а также интермедиальность, процессуальность и эфемерность становятся из внешнего фактора внутренним, системообразующим качеством. Даже в инсталляциях, в которые включаются работы других художников – таких как «Инсталляция без названия, придуманная Робертом Гобером», – заострение отношений между индивидуальным и коллективным имеет намеренный, просчитанный провокативный характер. Наконец, для инсталляции гораздо более значительную роль, по сравнению с традиционными искусствами, играет присутствие зрителя-участника, который выстраивает смысловые связи между ее элементами в акте интерпретации, которая, впрочем, никогда не может быть исчерпывающей.

***

Необходимо сделать еще несколько выводов, касающихся исторических границ инсталляции.

1. Генеалогия инсталляции показывает, что история модернизма – и до-, и послевоенного – пронизана тенденцией к интермедиальности, к смешению различных искусств и искусства и жизни, в то время как эта черта, как считается, определяет облик постмодернистского искусства. В таком случае невозможно объяснить перелом, который, как предполагается, произошел между модернизмом и постмодернизмом. Один из путей разрешения этого парадокса предлагает Ю. Ребентиш: по ее мнению, тенденцию к преодолению границ произведения искусства в его модернистском понимании следует рассматривать не как разрыв с модернизмом, но как радикализацию его принципов, как критическое преодоление модернизма самим модернизмом[461]. Ребентиш солидаризируется с Т. Адорно и Т. де Дювом в том, что главная черта авангарда – это неприятие любого «контекста эстетических ожиданий»[462] по поводу того, что является, а что не является искусством. В этом смысле разделение искусства на виды – одна из самых устойчивых конвенций, которую авангард должен был преодолеть ради обеспечения своей автономии[463].

2. Очевидно, что «предыстория» и история инсталляции западноцентричны[464], и в литературе первостепенное внимание уделяется инсталляции как продукту западной культуры. Крупнейшим центром развития этой практики в послевоенном мировом искусстве считается Нью-Йорк. Так, труд Дж. Райсс «От периферии к центру: пространства инсталляции» написан с точки зрения искусствоведа, живущего, работающего и посещающего выставки в Нью-Йорке, что обусловило концентрацию исключительно на нью-йоркском материале: энвайронментах, хеппенингах, минимализме и инсталляциях par excellence, а также важных выставках инсталляций. Кроме того, часть американских художников направления Light and Space работала в Калифорнии; на умозрительной «карте очагов» возникновения инсталляции присутствуют также Европа и Латинская Америка (художники Э. Ойтисика, Л. Кларк, Ф. Гонзалес-Торрес, Г. Ороско и др.). Что касается отечественных художников, то лишь двое из них прочно заняли место в текстах об инсталляции – Л. Лисицкий и И. Кабаков. Вместе с тем, как замечает А. Р. Петерсен, региональные различия в развитии инсталляции до сих пор остаются малоисследованными[465]. Истории становления отечественной инсталляции и будет посвящена следующая глава нашего труда.

Глава 3

Становление инсталляции в России

Контекст возникновения инсталляции на отечественной сцене

Если история западной инсталляции предстает к настоящему моменту неплохо изученной и структурированной, так что возможно говорить о ряде «канонических» имен и памятников, то возникновение отечественной инсталляции до сих пор не становилось предметом монографических исторических исследований. В этой главе мы преследуем цель впервые наметить вехи становления отечественной инсталляции, в отличие от предыдущих глав, имеющих в основном обобщающий характер.

Здесь следует оговориться: поскольку исторически жанр инсталляции появился на Западе и осмысление его велось прежде всего в текстах западных художников и искусствоведов, его определение в Главе 1 мы вывели также из западного дискурса и художественной практики. В этом определении нашли отражение представления об инсталляции как о институционально-критическом постмодернистском жанре, возникшем в полемике с живописью и скульптурой «высокого модернизма». Более того, на Западе прочно утвердилось представление о том, что инсталляция является жанром, теснейшим образом связанным с публичной выставочной деятельностью[466], о чем свидетельствует и сама этимология слова installation.

Однако процесс становления российской инсталляции имел существенную специфику в сравнении с западным. Инсталляция появилась в отечественном искусстве в период, когда единственным официальным методом в живописи, скульптуре и других традиционных искусствах был социалистический реализм, а новые практики могли возникнуть только в рамках нонконформистского искусства. До начала перестройки у советских художников, о которых пойдет речь, практически не было возможности показать свои произведения, тем более инсталляционные, на площадке какой-либо художественной институции[467]. Главным пространством творчества, создания работ, их показа и обсуждения было замкнутое пространство мастерской или квартиры, а адресатом этих работ – сообщество неофициальных художников и круг их общения. Художественного рынка в СССР не существовало, а подпольно художникам-нонконформистам удавалось продавать работы – живописные и скульптурные – дипломатам, иностранцам и редким коллекционерам.

Несмотря на все это, в неофициальном искусстве СССР 1960–1980‐х гг. появляются произведения, которые сближаются с инсталляцией по формальным признакам – это проекты в замкнутом помещении, достаточно большие, чтобы в них можно было войти, – и в которых роль главного медиума начинает играть собственно пространство. Кроме того, появляются и первые отдельные инсталляции par excellence В. Комара и А. Меламида, И. Наховой и И. Кабакова, а в конце 1980‐х – начале 1990‐х гг. жанр инсталляции обретает широкую популярность среди неофициальных художников. Опираясь на выработанное нами определение инсталляции, но при этом учитывая и специфику ситуации в отечественном искусстве этого периода, мы рассмотрим эти проекты, а в конце настоящей главы вернемся к вопросу о соотношении западной и отечественной инсталляции периода становления.

***

Трудно установить точно, когда отечественные художники узнали сами слова «инсталляция» и «энвайронмент». Что касается более раннего термина «энвайронмент», то он имел определенное хождение и до перестройки[468]: есть свидетельства о том, что «Рай» В. Комара и А. Меламида[469], как и «Комнаты» И. Наховой[470], называли «энвайронментами». Более того, по воспоминаниям Ю. Альберта, неофициальные художники знали в переводе «целую книжку Environments and Happenings»[471], что с высокой долей вероятности можно идентифицировать как книгу А. Капроу Assemblages, Environments and Happenings. Вместе с тем распространение информации было неравномерным даже в рамках довольно узкого круга нонконформистов: Ирина Нахова, которая первой начала делать инсталляции в 1980‐х гг. (серия «Комнаты»), сообщает, что не знала этой книги Капроу[472]. Слово «инсталляция», скорее всего, было неизвестно – или практически неизвестно – неофициальным художникам до перестройки[473]. Что касается авторских обозначений первых инсталляций par excellence в отечественном искусстве, то В. Комар и А. Меламид называли свой «Рай» (1972–1974) «комнатой-картиной»[474], а И. Нахова свои инсталляции (с 1983) – просто «Комнатами».

В конце 1980‐х гг., после падения «железного занавеса», по мере того как у художников появилась возможность выезжать за границу, а в периодических изданиях по искусству стали публиковаться тексты о современном искусстве, термины «инсталляция» и «энвайронмент» были привнесены в художественно-искусствоведческий словарь – как и представление о методе работы in situ[475]. Очень показательна в этом плане статья В. С. Турчина «„Поздние 80-е“ на Западе (критический этюд)», опубликованная в издании «Декоративное искусство СССР» № 8 (381) за 1989 год. Сам этот текст впоследствии вошел в труд В. С. Турчина «По лабиринтам авангарда». Однако примечательно, что в издании 1989 года статья была сопровождена кратким глоссарием терминов современного мирового искусства, таких как «трансавангард», «дадаизм», «абстрактный экспрессионизм», «поп-арт», «минималь-арт», «Флюксус», «арте-повера», «хепенинг», «концептуальное искусство», «ассамбляж», «лэнд-арт», «гиперреализм», «видео-арт», «инсталляция», «перформанс», «кинетическое искусство» и «инвайронмент».

В частности, энвайронменту давалось такое определение:

Инвайронмент (от англ. «invaroment») – прием авангардистского искусства, направленный на создание и пересоздание определенной пейзажной или предметной среды, искусственных пространств, часто с пародийным оттенком (орфография оригинала).

Инсталляция определялась следующим образом:

Инсталляция – монтаж в пространстве разнообразных технически или ремесленно изготовленных объектов, нередко крайне масштабный, сочетающий порой и случайно собранные материалы, и всевозможные информационные системы[476].

Следует отметить, что в отечественном дискурсе иногда можно встретить разделение и даже противопоставление понятий «энвайронмент» и «инсталляция», которое уже заявлено в статье В. С. Турчина[477]. В первом случае В. С. Турчин ставит акцент на «создании и пересоздании… среды», во втором же – на «монтаже в пространстве… объектов». Напомним, что в рамках нашего исследования мы, следуя западной истории словоупотребления, считаем энвайронменты более ранней стадией развития инсталляции, а сами эти понятия – синонимичными по сути. Однако в российском искусствознании – возможно, именно ввиду того, что широкая информация об этих художественных явлениях и терминах стала доступна одновременно, в период перестройки, – наметилась тенденция к тому, чтобы называть словами «энвайронмент» и «инсталляция» различные типы инсталляции. Энвайронментом, насколько можно судить, называется тотально преобразованное, целостное пространство, часто мультисенсорное[478], а инсталляцией – произведение, состоящее из различным образом «установленных» в пространстве предметов. Иными словами, в случае с энвайронментом акцент ставится на «средовое» качество произведения, на работу с пространством, которое может вовсе не содержать объектов (как «Комната № 2» И. Наховой или ее же красно-зеленая комната в российском павильоне на Венецианской биеннале 2015 г.), а в случае с инсталляцией – именно на размещение объектов (здесь примером могут служить инсталляции В. Захарова или А. Монастырского)[479].

***

Вопрос о том, в каком объеме к советским неофициальным художникам поступала информация о современном западном искусстве и об инсталляции, в частности, представляется непростым. Художники имели доступ к журналам Artforum[480], Art in America[481], Studio International, Design, Apollo, Domus[482], к Библиотеке иностранной литературы[483]. Известно, что в мастерской И. Чуйкова устраивались встречи художников, на которых Чуйков, как один из немногих, кто прилично знал английский язык, переводил номера Artforum с листа[484]. Имелись и некоторые книги, например труд Урсулы Мейер «Концептуальное искусство» (Conceptual Art) 1972 г.[485] Помимо этого, в иностранных посольствах в Москве иногда проходили показы фильмов о современных западных художниках – например, об «Упаковках» Кристо[486].

Оценки того, насколько полной была информация о западном искусстве в период до перестройки, сильно разнятся в воспоминаниях художников – буквально от «было все»[487] до «не было ничего». По словам Н. Абалаковой, «железный занавес на самом деле был весьма „дырявым“», и советские художники «имели почти всю информацию на иностранных языках почти по мере того, как она выходила в свет», в чем им сильно помогали коллеги и друзья из Восточной Европы[488] – добавим к этому, что информация поступала и от эмигрировавших на Запад деятелей неофициального круга[489]. Однако И. Бакштейн, вспоминая 1980‐е гг., высказал противоположное мнение:

Были очень спорадические наблюдения, потому что не было систематического источника информации. Информации было ничтожно мало. Западные издания иногда привозили знакомые иностранцы – дипломаты, журналисты. Каждый привезенный журнал был событием. Общество было совершенно изолированное[490].

Схожим образом оценивают ситуацию И. Нахова[491] и Б. Гройс[492]. Наиболее точным ее описанием, на наш взгляд, остается характеристика В. Комара:

Мы развили в себе свойство, которым бравировал знаменитый палеонтолог Кювье. Он говорил: «Дайте мне зуб доисторического животного, и я восстановлю весь скелет». Так и мы восстанавливали целое по разрозненным цитатам из Джозефа Кошута или Люси Липпард…[493]

Правда, впоследствии, по признанию В. Комара, «оказалось, что у себя в Москве мы не обладали в полной мере даром Кювье, и многие наши реконструкции были ложными»[494]. Применительно к теме нашего исследования необходимо подчеркнуть и то, что художники могли видеть в лучшем случае фотодокументацию западных инсталляций – плоскую небольшую картинку, которая не давала адекватного представления ни о масштабе произведения, ни о его внутреннем устройстве, ни о том, какое впечатление складывалось у посетителя[495]. Следует констатировать, что в ситуации изоляции целостной картины современного искусства Запада, во всей ее сложности и многогранности, у художников не было. Эта картина подменялась «фантазматическими образами Запада, произвольно сконструированными из занесенных в московское гетто фрагментов»[496]. Осознание этой ситуации привело к выработке у некоторых художников позиции, заведомо снимавшей претензии на новаторство и сформулированной как вечное «открытие Америки» на территории современного искусства[497].

***

Предваряя анализ первых отечественных инсталляций par excellence и обстоятельств их возникновения, необходимо заметить, что в 1960–1980‐х гг. в творчестве ряда художников и групп нонконформистского круга, помимо создания станковых форм искусства, проявляется интерес к работе с трехмерными произведениями, с пространством мастерской (И. Чуйков), квартиры (АПТАРТ) или же – в исключительных случаях – с пространством выставочной площадки (группа «Движение»). Вероятно, эти проекты нельзя назвать инсталляциями в строгом смысле; нельзя, опять же, и представить их как планомерно разворачивавшуюся «предысторию» отечественной инсталляции, как этап постепенной «эволюции» от станковизма к трехмерным инсталляциям. Перед нами весьма гетерогенное поле эксперимента, и несмотря на относительную узость нонконформистского круга, мы обнаруживаем целый спектр стратегий работы с пространством, за которыми скрывалась разработка весьма различных проблем и концепций. Далее мы рассмотрим подобные пространственные произведения и проекты.

Пространственные проекты 1960–1980‐х гг

Кинетизм

Начать, на наш взгляд, следует с выставочных проектов группы «Движение»[498] (1962–1976) – русских кинетистов. Главными участниками «Движения» были Лев Нусберг (р. 1937), Франциско Инфанте-Арана (р. 1943) и Вячеслав Колейчук (1941–2018)[499]; в состав объединения входили также В. Степанов, А. Григорьев, Н. Прокуратова, Г. Битт, Н. Кузнецов, О. Бобровская, С. Зорин, А. Кривчиков, В. Акулинин, В. Щербаков, Р. Заневская, М. Дорохов и другие[500].

Представители «Движения» ориентировались на наследие исторического авангарда – творчество Малевича[501], Мондриана, Кандинского, Татлина и особенно Габо. Работы Наума Габо и Антуана Певзнера, а также современное западное искусство были известны участникам «Движения» благодаря тому, что Л. Нусберг был знаком с А. Б. Певзнером – жившим в Москве братом Габо и Певзнера[502]. В духе авангардного манифеста выдержан и «Манифест русских кинетов» (1966). В этом тексте отражены положения, центральные для творчества участников «Движения»: идея о взаимодействии искусства, науки и техники в рамках принципиально синтетических проектов[503], а также утверждение о необходимости создания искусства, соответствующего современной космической эпохе[504]. В. Колейчук так описывает интеллектуальную атмосферу начала 1960‐х гг., в которой сформировалась группа «Движение»:

Это был период бури и натиска, на общество обрушилась лавина новой или ранее недоступной информации из различных областей культуры: философии, литературы, кино, театра, живописи, дизайна, архитектуры, были реабилитированы целые научные направления – кибернетика, генетика, психология. <…> Физики и лирики, кибернетика и искусство, НТР и художественное творчество, техническая эстетика, города будущего – сам воздух был наполнен этими проблемами[505].

Отметим, что ряд идей, легших в основу «Манифеста», был сформулирован Л. Нусбергом ранее, уже в 1963 г., в заметках «Некоторые мои мысли»[506]. В этом тексте выделены три ключевых принципа кинетического искусства – движение, понимаемое как «изменение-перемещение-взаимопроникновение-развитие-борьба-состояние»[507], симметрия как «соразмерность отдельных элементов, точек напряжений, частей внутри… целого»[508], синтезирование «различных технических средств, материалов и разнообразных форм искусства»[509].

Нусберг призывал к тому, чтобы творческая личность

вооружалась всеми основными средствами, существующими как в Природе (космос), так и в искусственном, «человеческом» мире: свето-цвето-звуком, движением (и не только во времени-пространстве), запахами, изменением температуры, газами и жидкостями, всевозможными оптическими эффектами, кино- и телетехникой, наконец, электромагнитными полями, плазменными сгустками и еще многим другим[510].

Раннее творчество кинетистов преимущественно составляют графические и живописные станковые работы («Начало отсчета» Л. Нусберга, 1961; «Крест» Л. Нусберга, 1962; «Двойное солнце» Р. Заневской, 1963; цикл «Спирали» Ф. Инфанте, 1965–1967) и пространственные композиции-объекты («Пространство-движение-бесконечность» Ф. Инфанте, 1963–1965; «Душа кристалла» Ф. Инфанте, 1963; «Цветок» Л. Нусберга, 1965; «Взаимодействие круга и квадрата» Г. Нейштадта, 1964). Все эти работы представляют собой эксперимент в области геометрического формообразования. Как отмечает В. Колейчук, первоначальное ядро группы «Движение» составили учащиеся средней художественной школы при Государственном художественном институте им. Сурикова, получившие достаточно традиционное для своего времени образование, что сказалось на том, что ранние работы кинетистов были выполнены в станковых формах. Тем не менее впоследствии принципы кинетизма получили развитие и в больших пространственных проектах «Движения», что представляет для нас особый интерес. Речь идет не только и не столько о групповых сборных выставках работ кинетистов (например, «На пути к синтезу искусств», 1964): на таких выставках зачастую использовались весьма конвенциональные экспозиционные приемы размещения станковой графики на стенах и подвешивания объектов в пространстве. Напротив, нас интересуют целостные средовые проекты «Движения», которые можно разделить на несколько групп: а) реально воплощенные экспозиционные и оформительские проекты; б) сценические и перформативно-средовые проекты; в) «фант-проекты»[511], главным из которых является монументальный проект «Искусственной бионико-кинетической среды» Л. Нусберга, над которым он работал на протяжении десятилетий.

В многочисленных текстах Л. Нусберга получила разработку концепция среды, причем такой, с которой зритель может активно взаимодействовать. В одном из текстов Нусберг дает ей такое определение:

Мне бы хотелось соединить из многих значений понятия среда такое синтетическое значение, как созданный Человеком полузамкнутый, т. е. замкнутый в функционально-структурном смысле, пространственно-временной комплекс для участия людей-посетителей во всевозможных игровых ситуациях, в фантастических (но реально, физически – даже тактильно! – ощутимых) путешествиях в прошлое, в Будущее человечества и в другие: материальные (космические) и мыслительные (трансцендентные) Миры![512]

Человек, входящий в подобную кинетическую среду, оказывался не просто безучастным зрителем, но

«игроком»[513]: разрабатываемые Нусбергом среды апеллировали к «игровому инстинкту» человека, под которым понималось «бессознательное или подсознательное стремление… свободно включаться в процесс трансформаций явлений, ситуаций в реальной или искусственной среде-действительности…»[514]. В тексте 1966 г. «В восприятии мира – к действию!», посвященном проблемам эстетического восприятия и отношения человека к произведению искусства, Нусберг обращает внимание на то, что традиционно человек только пассивно воспринимал художественные произведения, в то время как «„кинетическое“… мироощущение подсказывает человеку действительно активную, творческую форму общения с миром искусства, более того, даже вообще с Миром»[515]. Это утверждение Нусберга следует авангардному стремлению отвести зрителю новую позицию в выставочном пространстве и буквально вторит строкам Лисицкого о том, что «если же он [зритель], проходя мимо стен с картинами, оставался пассивным, то наше оформление должно сделать его активным»[516]. Целью создания кинетической среды Нусберг ставил сделать «из пассивного созерцателя, из обыкновенного, воспитанного культурой потребителя» – созидателя[517]. Новое, активное положение зрителя, по представлению Нусберга, «требует от человека огромного напряжения всех его способностей… истинной и мобильной творческой активности (в общем, специальной подготовки)»[518], что соотносится с более ответственной, чем ранее, ролью, которую, например, отводил посетителям своих энвайронментов Аллан Капроу. В то же время и от художника-кинетиста, по мнению Нусберга, требуется «иное отношение к людям, более терпимое… допускающее возможность перерождения, воссоздания своего детища в новом духе и виде»[519] – таким образом, роль художника также меняется, и он больше не в полной мере властен над своим произведением.

Наиболее полное выражение идея среды нашла в главном «фант-проекте» Нусберга – проекте «Искусственной бионико-кинетической среды» («ИБКС»), над которым художник работал начиная с 1966–1968 гг. и далее[520]. Первые наброски и описания такого рода среды встречаются уже в цитированном выше тексте «В восприятии мира – к действию!», хотя пока и без названия «ИБКС». Этот проект включал в себя саму искусственную бионико-кинетическую среду в виде круга диаметром 55–60 км и «макрополис», город будущего, для 30–40 миллионов жителей, а также огромный подземный город – антипод города наземного. Согласно проекту, «ИБКС» сочетала бы в себе природные и техногенные зоны и регулировалась бы сверхмощным компьютером.

Зрителю позволялось выбирать различные маршруты, следуя по которым, он мог увидеть знаменитые памятники культуры (например, храм Кхаджурахо) и пережить различные ситуации, исторические эпохи и события: битву при Ватерлоо, средневековый город и т. д.[521]

Соответственно, общая территория «ИБКС» делилась на отдельные участки или ситуации, которые Нусберг называет «зонами-событиями»[522] или же «ячейками-явлениями»[523]. Близкое сходство, которое такая среда приобретает с гигантским увеселительным парком, было предупреждено автором: Нусберг подчеркивал, что проект утопической игровой среды «в основе своего замысла полностью исключает введение, внедрение… каких-либо материально-производственных задач или функций, а тем более утилитарно-прагматического использования… в коммерческих целях»[524]. Напротив, «ИБКС» создавалась для «творческой, познавательной, игровой, воспитательной, созерцательно-эстетической и другой» деятельности человека[525].

«ИБКС» представляла собой своего рода «тотальную» среду. Нусберг писал:

Человек может полностью… попасть «во власть» данного произведения и в таком случае уже не найдется в окружающей его непосредственно действительности совершенно ничего такого, за что он мог бы спасительно «ухватиться», чтобы устоять против раскрытия перед ним – и персонально для него – содержания-образа данного произведения[526].

Нельзя не заметить, что эти строки в определенном смысле предвосхищают концепцию «тотальной» инсталляции И. Кабакова, в которой «зритель, который до сих пор чувствовал себя достаточно свободным, как при осмотре картин или скульптур», оказывается «управляемым инсталляцией, в некотором смысле „жертвой“ ее»[527]. С другой стороны, согласно концепции Нусберга, зритель мог отказаться взаимодействовать со средой, а приняв решение взаимодействовать, сам мог определять меру и характер взаимодействия:

Сделав первый выбор, т. е. войдя в контакт с произведением кинетизма, человек попадает во вполне определенные условия (Лабиринт), заданные авторским коллективом. <…> Но даже и в запрограммированной сценарной ситуации человек сохраняет… свободу принятия решений[528].

Более того, важнейшим принципом «ИБКС» было то, что ее состояние могло изменяться вследствие физического, вербального, мыслительного воздействия посетителя[529]. Важнейшая для Нусберга идея «лабиринта», которая, по сути, лежит в основе «ИБКС», предполагала задействование различных средств: кино, кинетических ансамблей, текста, пантомимы, музыки, запахов, оптических эффектов, роботов[530].

Важно подчеркнуть, что в качестве своеобразных исторических прецендентов «ИБКС» Нусберг приводит целый ряд действ и искусственных сред культового, ритуального, эстетического и развлекательного назначения, таких как античные мистерии, садовые и храмовые ансамбли Древнего мира, ренессансные карнавалы и театрализованные праздники, позднейшие увеселительные луна-парки вплоть до современного Диснейленда[531], а также художественные музеи[532]. Большинство этих примеров встраивается в ряд «исторических инсталляций», который был рассмотрен нами ранее. Однако коренным отличием «ИБКС», по представлению Нусберга, было то, что в ней не среда односторонне воздействовала бы на человека, но осуществлялось бы взаимное воздействие.

Разумеется, откровенно утопический проект «ИБКС» не был воплощен, и в целом относился, по справедливому замечанию Индржиха Халупецкого, к «царству иллюзий»[533]. Однако мы начали рассмотрение творчества кинетистов с теоретических текстов Л. Нусберга и проекта «ИБКС» потому, что и «фант-проекты», и реализованные проекты, и постановки «Движения» объединяла общность подхода и идей. В частности, следует выделить ценность самого понятия «среда» и средового мышления, идею «лабиринта», сценарно-драматургическую выстроенность пространства, более активную роль зрителя и его взаимодействие со средой, мультисенсорное и мультимедийное качество среды. В определенном смысле некоторые из экспозиций и спектаклей кинетистов можно расценивать как попытки претворить в жизнь, пусть и в гораздо меньшем масштабе, с учетом всех технических, финансовых и иных ограничений, ряд элементов «ИБКС»[534].

***

Участники «Движения» достаточно активно занимались оформлением выставок, причем не художественных, а промышленных или относящихся к иным ведомствам: можно упомянуть выставку-представление «50 лет советскому цирку» в ЦВЗ «Манеж» в Москве 1969 г., выставку-среду для Министерства электронной промышленности 1970 г. («Электроника-70»), кинетический ансамбль для фирмы «Мелодия» в советском павильоне международной выставки «Химия-70» в Москве, выставки «Стройматериалы-71» в Сокольниках и «Стройматериалы-72» на ВДНХ. Стоит подчеркнуть, что в основе многих экспозиций («Электроника-70», «50 лет советскому цирку»), равно как и других пространственных проектов (план детского игрового городка для пионерлагеря «Орленок», 1968), использовались схожие художественно-экспозиционные решения, в основе которых лежала вышеупомянутая идея лабиринта, которая затем была переработана Нусбергом в идею «искусственной кинетической среды-выставки»[535].

Параллели с GRAV

Необходимо отметить, что Нусберг не первым выдвинул идею лабиринта как структуры, лежащей в основе выставочной экспозиции. Такой ход появился уже в творчестве парижской кинетической группы GRAV (Groupe de Recherche d’Art Visuel, «Группа исследования визуальных искусств»), в состав которой входили художники Франсуа Морелле, Хулио Ле Парк, Франсиско Собрино, Жан-Пьер Ивараль (Вазарели), Хорасио Гарсия Росси, Вера Мольнар и Жоэль Стейн. В 1963 г. участники GRAV создали свою первую коллективную экспозицию, которая так и называлась – «Лабиринт», для Третьей парижской биеннале. Отметим, что по своему характеру и облику «Лабиринт» был именно экспозицией, а не инсталляцией. Эта экспозиция, за которую художники GRAV получили первый приз в номинации «Групповая работа», состояла из семи залов, в каждом из которых демонстрировались различные кинетические конструкции – например, множество отполированных до блеска алюминиевых квадратов, подвешенных на нейлоновых нитях и отражающих движения зрителя. Последовательно знакомясь с залами «Лабиринта», зритель встречал как движущиеся произведения, так и неподвижные работы, вокруг которых – и в пространстве которых – должен был двигаться человек[536]. Более того, в манифесте GRAV «Довольно мистификаций!» (Assez de mystifications) 1961 г. акцент ставился на важности активного взаимодействия зрителя с произведением:

Наш лабиринт – это лишь первый эксперимент, сознательно нацеленный на стирание границы между зрителем и произведением. <…> Мы хотим заставить зрителя взаимодействовать с произведением[537].

Утверждения участников GRAV о том, что каждый человек талантлив и может стать соучастником художественного процесса[538], напоминают об «игровом инстинкте», который, по мнению Нусберга, присущ всем людям. Всего группа GRAV разработала около десяти лабиринтов и игровых пространств. Коллективный характер творчества GRAV, стремление к активному вовлечению зрителя, лабиринт как ядро выставочной структуры – все это роднит практику западных кинетистов и «Движения». Отметим, что Нусберг, безусловно, знал об идеях GRAV: во-первых, благодаря информации от бывавших в Москве чешских искусствоведов – Душана Конечны, Иржи Падрты, Мирослава Ламача, Индржиха Халупецкого[539]; во-вторых, поскольку лично состоял в переписке с Х. Ле Парком[540]. Таким образом, творчество «Движения» правомерно рассматривать как ответвление международного кинетизма; но воспринятые Нусбергом и другими участниками «Движения» идеи западных художников стали лишь отправной точкой для их собственных экспериментов.

Ранее мы не рассматривали западный кинетизм – хотя, как видно, и в нем, как и во многих других послевоенных художественных течениях, можно обнаружить инсталляционные произведения[541] и экспозиции. Действительно, в западном искусстве 1960–1970‐х гг. целый ряд художников и художественных групп, отказавшись от станковых форм искусства, обратились к работе с «реальным» пространством и выстраиванию определенных пространственных произведений – что и составляет историю инсталляции на Западе, причем историю очень богатую материалом уже в эти десятилетия. Как видно из рассмотрения текстов GRAV, риторика западных кинетистов о важности вовлечения зрителя и активного взаимодействия с реальным пространством выставки не сильно отличалась от того, что было артикулировано в текстах и воплощено в творчестве Капроу, минималистов, Light and Space и многих других художников. Однако ситуация и «расстановка сил» в советском неофициальном искусстве была принципиально иной. В рамках советского неофициального искусства создание больших пространственных произведений – и более того, их теоретическое осмысление – было делом исключительным ввиду отсутствия достаточного пространства и невозможности открыто выставляться. В этом смысле пример коллектива «Движение», который имел возможность участвовать в выставках и оформлять большие промышленные экспозиции, и лидер которого Л. Нусберг в течение многих лет разрабатывал понятие «среды» в целом ряде текстов, уникален для советского искусства 1960–1970‐х гг. и не может не быть упомянут в контексте становления отечественной инсталляции.

Хранящиеся в Архиве Музея «Гараж» эскизы разных вариантов «Лабиринта» Нусберга[542] не похожи на линейный план «Лабиринта» GRAV (1963)[543] и представляют сооружение размерами приблизительно 20–30 на 40–50 м, в плане напоминающее раковину улитки – закручивающийся внутрь лабиринт с одним входом и одним или несколькими выходами, разделенный множеством перегородок на отсеки; в отсеках предполагалось расположить объекты или экспонаты. Траектория осмотра такой экспозиции напоминала бы зигзаг.

В виде своеобразного лабиринта было выстроено и пространство выставки-среды «Электроника-70», оформленной участниками «Движения» (Л. Нусбергом, А. Бениаминовым, Г. Битт, Т. Быстровой, А. Григорьевым, Ф. Инфанте, Н. Прокуратовой и П. Пахновым) по заказу Министерства электронной промышленности. По воспоминаниям Л. Нусберга, выставка была закрытой – на ней должны были демонстрироваться секретные материалы и приборы, связанные с космической отраслью, – и проходила на территории Института электровакуумного стекла на Рязанском шоссе[544]. В декабре 1969 г. был разработан генеральный план выставки, пространство которой Л. Нусберг также называл «лабиринтом»[545].

Структура экспозиции определялась зигзагообразными выгородками и геометрическими плоскостями, разноцветными и зеркальными. На выставке выделялись зоны «направленного звучания» и «локального звука», использовался киноэкран и цветомузыкальная установка. Кроме того, в пространстве экспозиции размещались «киберы» – конструкции, которые, с одной стороны, можно рассматривать как самостоятельные кинетические объекты, где задействовались различные световые, цветовые, музыкальные эффекты и части которых могли двигаться; с другой стороны, «киберы» являлись стендами и были предназначены для показа экспонатов. Это подтверждает, что «Электроника-70» была именно экспозицией, а не масштабной инсталляцией. Л. Нусберг в заметках об «Электронике-70» подчеркивал, что посетитель при желании мог непосредственно взаимодействовать с элементами экспозиции, включая «киберов» и приводя их в движение с помощью педального и кнопочного управления. Многие стенды имели условные названия. Объект «Зеркальный конус» (авторы А. Григорьев, Л. Нусберг) был составлен из двух конических структур, верхняя из которых меняла цвет и интенсивность свечения (по выражению Нусберга, свет «дышал»), а к нижней были прикреплены ромбовидные плоскости для экспонатов – образцов металлизированной керамики для спутниковых антенн. При этом верхняя и нижняя части вращались в разные стороны, а управлять ими мог зритель при помощи ножной педали. Объект под условным названием «Контродуванчик» (автор А. Григорьев) действительно напоминал опушенный одуванчик: на круглые площадочки, венчающие стержни «одуванчика»[546], крепились небольшие экспонаты, а сам «одуванчик» мог вращаться. Объект-стенд «Богомол» (автор Л. Нусберг) – хрупкая на вид конструкция из тонких стержней – имел небольшие треугольные площадочки для экспонатов в верхней части, которая была подсвечена так, что вместе с яркостью света менялся и оттенок его цвета. Кроме того, посетитель мог включить пояснительный текст к стенду, нажав на кнопку.

Насколько можно представить себе общее пространство этой экспозиции, оно было погружено в полумрак, в котором вспыхивали цветные грани, зеркальные и светящиеся элементы. Посетитель выставки попадал в мир футурологической фантазии[547] – в целостное, искусственно сконструированное пространство, в котором по мере продвижения зрителя по экспозиции одна «ситуация» сменяла другую и использовался широкий спектр художественных и технических средств: звук, свет, цвет, движение.

Ил. 7. Ф. Инфанте. Эскиз центральной установки-ансамбля Всесоюзного института стекла для советского раздела в павильоне № 9 международной выставки «Стройматериалы-71». Сокольники, Москва. 1971. Архив Франциско Инфанте-Арана. Архив Музея современного искусства «Гараж». FI-V.1.1971.2-D11246.

Другой пример кинетического оформления промышленной экспозиции – ансамбль для выставки «Стройматериалы-71» (ил. 7) в Сокольниках[548], разработанный Ф. Инфанте-Арана (в составе группы «Арго»[549] – совместно с Н. Горюновой и В. Осиповым) по заказу Всесоюзного института стекла.

Главной целью было «создание проекта светодинамического и мобильного пространственного ансамбля рекламного характера»[550], то есть ансамбля, который бы демонстрировал различные образцы стекла и их свойства: светопрозрачность оконного стекла, отражательную способность витринного полированного стекла, декоративное светорассеивание узорчатого стекла и т. д.[551] Кинетический ансамбль, спроектированный Инфанте, включал в себя три главные части: подиум внизу, вертикальную спиралевидную конструкцию и нишу в потолке в виде барабана. Подиум состоял из семи одинаковых по форме и размеру треугольных сегментов, на которых располагались сгруппированные по типам экспонаты: коврово-мозаичная плитка и плитка в россыпи, оконное стекло и стеклопакеты, шлакоситаллы и армированное стекло, узорчатое стекло и стекло с пленочным покрытием и т. д. Сами сегменты подиума были сделаны из матового стекла и окантованы металлическим уголком, а внутри них располагались источники света – 105 неоновых ламп, по 15 в каждом сегменте, с отражателями, так что подиум светился изнутри, а экспонаты на нем подсвечивались, кроме всего прочего, снизу. Было предусмотрено и семь источников света на подиуме, направленных вверх для освещения спирали, собранной из листов стемалита (эмалированного стекла), глухого цветного стекла и прозрачного стекла. На конце каждого стержня, к которому крепился лист стекла, находилась лампочка. С внутренней стороны барабана ниши в 20 окнах размещалась светоаппаратура: источники света и устройства, позволявшие менять цвет и силу световых потоков. В барабане были подвешены экспонаты – стеклянные трубки, формы (изготовленные на заводе в Гусь-Хрустальном), зеркала, куски стекла – причем некоторые из них были собраны в пространственные кинетические конструкции, которые могли вращаться вокруг своей оси. Кроме того, наверху барабана располагались звуковые динамики. В ансамбль была заложена возможность управлять работой источников света на подиуме и лампочек на спирали (у них был режим мигания или плавного «бега»), а также движением объектов в «барабане», для чего предусматривался специальный блок управления[552].

Как видно из описания ансамбля, он предполагал сложную инженерную работу: монтаж многосоставной хрупкой конструкции, выстраивание разнонаправленных и разнородных потоков окрашенного света в пространстве, обеспечение движения пространственных кинетических конструкций, выстраивание разводки проводов. Архивная документация по проекту дает представление о том, что Ф. Инфанте не только создал художественный проект ансамбля, но также был причастен к моделированию различных режимов светодинамики и движения отдельных элементов, конструированию (разработке габаритных чертежей, электронных схем, а также многоканального электронного устройства для управления светодинамикой) и, наконец, осуществлял авторский надзор за сооружением ансамбля, включая организацию экспонатов в пространстве, работы по наладке динамики цветного света и озвучивание[553].

Художественный строй ансамбля определялся сочетанием цветного и прозрачного стекла, игрой зеркальных бликов, вращением кинетических структур с подвешенными к ним стеклянными экспонатами, освещением, которое меняло интенсивность, окраску и характер. Несмотря на то что около 1970 года Инфанте ушел из группы «Движение» и начал самостоятельную работу, создав группу «Арго», следует подчеркнуть, что многие найденные им в ансамбле пластические решения близки общей стилистике отечественного кинетизма. Мотив спирали, использованный в средней части ансамбля, – один из самых частых в работах кинетистов: он повсеместно встречается в графике Л. Нусберга («Спиральный поток плазмы», 1962–1963), в графическом цикле «Спирали» (1965) самого Ф. Инфанте или же в объектах, например в «Двойной спирали» В. Галкина и В. Колейчука (1966). В свою очередь, «Конструкция для крепления шлакоситаллов», разработанная Инфанте для ансамбля, по структуре очень напоминает «Контродуванчик» А. Григорьева с выставки «Электроника-70». Однако, на наш взгляд, визуальное сходство не стоит расценивать как заимствование решений одним конкретным художником у другого: корни этого сходства лежат в самом характере творчества группы «Движение», творчества коллективного и в идейном, и в практическом плане, поскольку совместное общение, дискуссии об искусстве и совместная работа над большими выставочными проектами составляли основу деятельности группы. Как отмечает С. Обухова, художники, в 1962 г. сформировавшие группу, которая двумя годами позже получила название «Движение», объединились именно благодаря близости своих эстетических взглядов и интересов, однако путь к геометрической абстракции, ставшей основой творчества кинетистов, был разным у разных участников «Движения»[554], так же как и различались индивидуальные интерпретации ключевых для кинетизма тем и мотивов. Впоследствии многие проблемы, принципиальные для группы «Движение», были развиты отдельными художниками – Ф. Инфанте, В. Колейчуком и другими – в индивидуальной творческой практике после выхода из группы.

Подготовительные заметки Ф. Инфанте к другой выставке, оформленной годом позже – «Стройматериалы-72», – дают представление о том, что при разработке экспозиций кинетисты продумывали драматургию знакомства зрителя с пространством:

Требования, предъявляемые к современным выставкам, должны учитывать поведение посетителя в данном объеме выставки. Учитывая психологические и эстетические способности человека, необходимо, во избежание скопления людей в одних местах и пустого пространства в других решить так всю выставочную среду, чтобы посетитель сосредотачивал свое внимание на экспонатах приблизительно один промежуток времени и потом переходил к другим экспонатам. <…> Для учета этих способностей человека и особенностей выставочной среды необходимо составить сценарий действия, при помощи которого можно было бы достигать наиболее полной выразительности экспозиции и наиболее полного, осмысленного и эстетического восприятия ее посетителем[555].

Несмотря на то что ансамбль на «Стройматериалах-71» (в отличие от экспозиции «Электроника-70» или «50 лет советскому цирку») не занимал отдельное пространство или зал, являясь «центральной установкой» всей экспозиции, определенное кинетическое пространство в этом ансамбле, безусловно, возникало. В условиях, когда показ инсталляций в качестве самостоятельных художественных произведений был невозможен, экспозиции кинетистов можно рассматривать как единственный «легальный» способ создать сложное преобразованное пространство, в котором использовались бы эффекты цвета, освещения, движения отдельных объектов, ритма геометрических форм, и, более того, было продумано поведение зрителя в пространстве выставки. При этом зрителю отводилась более активная, нежели обычно, роль, поскольку он мог напрямую управлять элементами экспозиции. Однако в то время как художественное решение выставок «Электроника-70» или «50 лет советскому цирку» мало чем отличалось друг от друга, строй ансамбля Ф. Инфанте на выставке «Стройматериалы-71» в значительной мере определялся тематикой выставки и характером ее экспонатов.

Завершая рассмотрение оформительской деятельности кинетистов, заметим, что она далеко не ограничивалась организацией внутреннего пространства выставок. Кинетисты работали в целом ряде направлений: создавали декорации для фильмов («Комитет 19-ти», режиссер С. Кулиш, «Мосфильм», 1970–1971), оформляли пионерлагеря («Орленок», 1968), работали в области монументальной скульптуры (кинетический объект «Галактика» Ф. Инфанте на ВДНХ, 1967; кинетическая композиция «Атом» В. Колейчука для площади имени И. В. Курчатова, 1967) или монументального городского оформления (реализованное оформление Университетской набережной Ленинграда к празднованию 50-летия Октябрьской революции Л. Нусберга, 1967; проект подсветки московского Кремля и сооружений Красной площади Ф. Инфанте, 1968).

***

Если в экспозиционных проектах кинетистов предусматривался определенный сценарий осмотра выставки зрителем, то перформативные или сценические проекты «Движения» – к ним относятся спектакли «Сны» и «Метаморфозы», «Красное и белое», «Разбитое зеркало», «Киберсобытие» (все датируются 1965–1967 гг.) – напротив, отличало то, что они должны были проходить в специальной среде. На синтетический характер таких проектов указывает уже то, как их определял сам Л. Нусберг: например, «кинетическое театрализованное действие – искусственная среда „Разбитое зеркало“». Характерным примером перформативного проекта может служить «Киберсобытие» 1967 г. Художникам удалось реально воплотить модель «Киберсобытия» в мастерских в Ленинграде: эта модель площадью 20 кв. м была частью предполагаемого большого проекта и состояла из 13 запрограммированных автоматических моделей-«киберов». В аннотации «Киберсобытия» Л. Нусберг отмечал, что имеющиеся в распоряжении художников технические возможности на тот момент не позволяли реализовать проект в задуманном виде[556]. «Киберсущества» могли двигаться, имели различные режимы подсветки, издавали разнообразные звуки и запахи, испускали клубы дыма. Их действия – по отдельности и вместе – должны были следовать написанным художниками сценариям. Отдельное внимание следует обратить на «сцену», на которой предполагалось развернуть «Киберсобытие», – искусственно созданный ландшафт площадью 5–5,5 кв. км

с геометрически и… природно… пересеченной местностью, с различными водными бассейнами (на различных уровнях) и не только с зеркальной гладью поверхности воды, но и с бурлением, с «водопадами» (…цветосветомузыкальными и с запахом), различными свечениями и подсветкой воды…[557]

Вся территория должна была быть радиофицирована и иметь «активную цветную телесвязь»[558], а зрители, по задумке кинетистов, могли вступать во взаимодействие с «киберсуществами». Более того, для посетителей «Киберсобытия» были разработаны специальные маршруты, причем на некоторых участках зрителю предлагалось бы пройти по воде, открытому пламени или сквозь голографическую среду (что обусловливало бы ношение особой одежды и обуви). Хотя «Киберсобытие» и не может быть названо проектом инсталляции как таковой в свете своего синтетически-театрального свойства, характерно внимание авторов к созданию особой среды, просчитанная драматургия знакомства с ней зрителя и задействование всевозможных художественных – а по преимуществу, нехудожественных: природных и технических – средств воздействия на человека[559].

***

Подытоживая рассмотрение творчества кинетистов, необходимо выделить следующие его черты. Прежде всего, во всех рассмотренных выше проектах – и утопических, и реально воплощенных – обращает на себя внимание слияние перформативного и средового аспектов, которые невозможно четко разделить. Далее, стоит отметить, что суть и содержание кинетических проектов-«событий», по позднейшей оценке участницы «Движения» Н. Прокуратовой, заключались в воздействии на зрителя и полученном им впечатлении, что позволяет маркировать их как «театральные» в понимании М. Фрида:

Все, что человек переживает и видит, впечатывается в память и остается с ним на всю жизнь как реальная фантастическая картина. В идеальном случае такая картина и должна была бы быть фиксированным проектом кинетического события[560].

Любопытно, что импульсом к разработке синтетических сред для Нусберга послужило нежелание работать в узких рамках традиционных видов искусства:

Хорошо известно, что любой индивид… занимающийся искусством, раньше был связан, в основном, с одним каким-либо видом искусства. И в своих творческих порывах он был всегда ограничен, скован внутренними закономерностями, присущими только тому или иному виду искусства, да еще был обязан подчиняться специфике различных техник или материалов того вида искусства, с которым ему приходилось иметь дело, – индивид этот… не мог a priori реализовать… свою творческую страсть, свой духовный потенциал полноценно и адекватно[561].

Удивительным образом стремление Нусберга к определенной «интермедиальности» обнаруживает родство с тезисами западных художников 1960‐х гг. – Д. Джадда, А. Капроу, П. Рестани, Д. Хиггинса, – заявлявших об усталости от ограничений медиум-специфичных живописи и скульптуры (хотя проблематика «чистых» модернистских медиумов была для советских неофициальных художников, разумеется, неактуальна). В этом аспекте, связанном с недовольством ограничениями отдельных медиумов, траектории выхода в трехмерную среду в случае русских кинетистов и западных художников пересекаются, хотя отношение Нусберга к современному ему западному искусству было резко отрицательным: поп-арт, минимализм, «новый реализм», хеппенинги он оценивал как «болезненно-затхлое, … разлагающееся состояние искусства нашей модернистской эпохи»[562]. В свете того, что кинетисты ориентировались на наследие русского авангарда, а также с учетом идейной направленности и пафоса «фант-проектов» Нусберга, эти проекты располагаются ближе к модернистскому утопизму, чем к постмодернистским, критическим практикам 1960–1970‐х гг.

***

Как уже отмечалось, участники группы «Движение» занимали уникальную позицию среди других советских художников, о которых пойдет речь в дальнейшем, поскольку они, в отличие от остальных, имели возможность легально реализовывать свои проекты на выставках как в СССР, так и за рубежом[563]. Кроме того, их творчество неоднократно освещалось в официальной прессе, причем зачастую в нейтральной или доброжелательной тональности[564], в то время как работы большинства неофициальных художников (и попытки выставить эти работы) неизменно подвергались резкой издевательской критике вплоть до второй половины 1980‐х гг. Однако в советских статьях о кинетизме неизменно прослеживалась тенденция отмежевывать творчество участников «Движения» от западного кинетизма и современного искусства в целом, представляя проекты отечественных кинетистов как формальные эксперименты в области экспозиционного дизайна и полностью игнорируя идейно-художественную программу, которая стояла за этими проектами, тем самым отказывая кинетизму в статусе самостоятельного направления в искусстве[565]. С другой стороны, именно это и позволяло кинетистам вести деятельность официально, выступая «под шапкой декораторов-орнаменталистов»[566], в отличие от подавляющего большинства художников-нонконформистов.

***

Несмотря на то что в 1960‐х гг. жанровая структура неофициального искусства уже начинает меняться – появляются, например, единичные объекты (помимо кинетических композиций, можно вспомнить «Красную дверь» М. Рогинского 1965 г., «Руку и репродукцию Рейсдаля» И. Кабакова того же года), – на наш взгляд, в это десятилетие водораздел принципиально «нового» и «старого» проходил все же в основном по территории живописи: именно в живописи художники-шестидесятники разрабатывают целый ряд стратегий, отклоняющихся от единственно разрешенного соцреалистического метода – будь то абстрактная живопись (студия Э. Белютина, Вл. Немухин, Л. Мастеркова, Э. Штейнберг, Н. Вечтомов) или же фигуративная (О. Рабин, Вл. Вейсберг, Дм. Краснопевцев, А. Зверев, Вл. Яковлев). Аналогично немногие зарубежные персональные и групповые выставки, которые ставили целью показать «современное советское искусство», на протяжении 1960‐х гг. и как минимум до середины 1970‐х гг. оставались выставками живописи[567].

В связи с этим, хотя проекты русских кинетистов вряд ли можно назвать инсталляциями par excellence, они являют беспрецендентный для 1960–1970‐х гг. пример сложной, продуманной работы с пространством – и, что немаловажно, не только «бумажной», но и реально осуществленной. Проекты «Движения» отличала «театральность» и стремление активно вовлечь зрителя во взаимодействие с пространством, интермедиальность (как способность интегрировать любые материалы и медиумы) и максимальная мультисенсорность. Опыт русского кинетизма, несомненно, нельзя не упомянуть в контексте становления инсталляции в России.

Иван Чуйков

Как уже отмечалось, главным пространством художественного эксперимента и диалога для неофициальных художников 1960–1980‐х гг. оставалась мастерская. Существование в мастерских[568], в квартирах, «в комнатах»[569] неоднократно выделялось как важнейший фактор, наложивший отпечаток на художественную жизнь советского андеграунда. М. Мастеркова-Тупицына в тексте «Появление инсталляции»[570] связывает зарождение этого жанра на отечественной сцене именно с проблематикой входа и выхода, клаустрофобии и безвыходности, невозможности контакта с широкой аудиторией[571]. Действительно, такие настроения объединяют целый ряд произведений 1970‐х гг., будь то автопортрет «Нет входа» Э. Булатова (1971–1973) или объект «Дверь (Посвящается родителям моих родителей…)» Вл. Янкилевского (1972), который неоднократно назывался первой российской инсталляцией[572] – вероятно, именно благодаря тому, что тематизирует возможность входа и выхода на свободу. Однако «Дверь» Янкилевского, на наш взгляд, следует классифицировать как объект, а не инсталляцию, так как в это произведение нельзя физически войти и на него можно только смотреть снаружи. Ближе к инсталляции располагаются проекты И. Чуйкова: «Виртуальные объекты (проект для 4‐х углов комнаты)» 1977 г., «Виртуальные скульптуры» 1977 г. и произведения из серии «Зоны» 1977–1978 гг.

Иван Чуйков (1935–2020) – художник круга московского концептуализма, выпускник Государственного художественного института им. Сурикова, сын знаменитого советского соцреалистического художника Семена Чуйкова, лауреата двух Сталинских премий. Первостепенный интерес для И. Чуйкова представляла живопись как конвенция: художник исследовал механизмы соотношения изображения и материальной основы, на которую оно нанесено (иными словами – столкновение живописной иллюзии и осязаемой реальности), а также взаимодействие различных визуальных кодов, которые совмещаются в рамках одного произведения. Эти проблемы были разработаны в таких сериях, как «Панорамы» (с 1975), «Варианты» (1978–1979), «Фрагменты» (с 1982), но прежде всего в одной из наиболее известных серий Чуйкова – «Окнах» (с 1967). В работах этой серии буквально обыгрывается ренессансная метафора «картины как окна», так как их основой служит деревянный объект, имитирующий глухую оконную раму. Поверх нее ложится красочный слой, который может полностью покрывать основу («Окно XIV», 1980; «Окно LXI», 2002), намеренно не совпадать с ней («Окно XX», 1981) или же представлять собой живописный осколок, фрагмент, иногда – цитату из другого произведения (например, профиль Федериго да Монтефельтро с портрета Пьеро делла Франческа – «Окно LXIV», 2002). В одном из интервью Чуйков обращал внимание на то, что его интересует «двойное бытие картины»:

С одной точки зрения, это материал, предмет, с другой – иллюзия, фикция. Сталкиваясь с привычным живописным изображением… мы вообще забываем о второй стороне медали, о предметности изображения, сразу проникая вглубь, вглядываясь в то, что там происходит. И в «Окнах» я все время недописывал, оставлял какие-то детали, чтобы было видно, что это картина, но картина иллюзорная… <…> Мне казалось, если столкнуть несколько разных способов изображения, каждый из которых условен и ограничен, то их условность и ограниченность будут продемонстрированы. Взаимодействуя, они подрывают друг друга[573].

В русле этой же художественной стратегии Чуйков в 1970‐х гг. создал ряд проектов, которые сближаются с жанром инсталляции. Реально осуществленная в мастерской художника «Виртуальная скульптура № 1» 1977 г. представляла собой классический пример оптической иллюзии: очертания куба были нанесены поверх угла комнаты так, что «выпуклый» и «вогнутый» куб постоянно сменяли друг друга. Аналогично другие «Виртуальные скульптуры» и «Виртуальные объекты (проект для 4‐х углов комнаты)» того же 1977 г. представляли собой иллюзорные геометрические построения, «кубы» и треугольники, вписанные в углы комнаты и закрашенные локальными цветами – голубым, красным (ил. 8 на вкладке).

Работы Чуйкова этой серии близко напоминают угловые световые объекты Джеймса Таррелла, которые сам Таррелл называл corner shallow spaces, дословно «угловыми пустыми пространствами» – к ним относятся такие работы, как Afrum II Green (1970) (ил. 9 на вкладке), Afrum II Red (1970), Raethro II Blue (1971).

В подобных работах Таррелла на выпуклый угол проецируется свет таким образом, что возникает парадоксальная оптическая иллюзия осязаемого, объемного, имеющего глубину геометрического объекта, будто бы вписанного в этот угол. Подобная игра с восприятием зрителя, с пространственными объемами и вогнутыми-выпуклыми формами подразумевалась и в «Виртуальных объектах» Чуйкова, с той лишь разницей, что создать иллюзию предполагалось не с помощью света, а чисто живописными средствами – краской, наносимой непосредственно на стены. Если разработку проблем восприятия в световых объектах и инсталляциях Таррелла уместно рассматривать в рамках свойственного художникам Light and Space внимания к феноменологии и когнитивным наукам, то «Виртуальные объекты» Чуйкова связаны с его общим интересом к проблематике иллюзорного и материального в живописи.

Проекты произведений из серии «Зоны» – например, «Зоны» № 1, № 3, № 11, № 12 (все 1977–1978) – предполагали нанесение на поверхность стен линий и геометрических форм, залитых локальным цветом или же являющихся фрагментами пейзажного изображения (ил. 10 и 11 на вкладке).

Заслуживает внимания и неосуществленный «Кинопроект» Чуйкова (1977), который продолжает характерную для творчества художника игру с изобразительными слоями и в современных терминах может быть охарактеризован как проект видеоинсталляции: на стены помещения предполагалось проецировать поворачивающуюся панорамную съемку этих же стен с окнами, дверями и другими предметами, которая бы то совпадала бы с реальным пространством, то имела отличия от него (к примеру, приоткрытую дверь вместо закрытой)[574].

Все эти проекты можно рассматривать как распространение живописной практики Чуйкова на работу с реальным пространством, «набрасывание» живописной пленки на угол или часть стены и потолка помещения. Стоит отметить, что по способу своего производства они следуют не логике создания объекта, а логике инсталляционной, проектно-выставочной, согласно которой работа существует столько, сколько длится ее показ. Проекты этих произведений позволяют охарактеризовать их как сайт-специфичные, поскольку в них предполагалось создавать изображения непосредственно на стенах помещения и, более того, учитывались параметры и структура этого помещения; кроме этого, рассмотренные работы в случае реального воплощения имели бы качество эфемерное, нематериальное, ведь сохранить их было бы крайне трудно.

Осуществить все указанные проекты на практике в условиях «подпольного» существования неофициальных художников было бы задачей экстраординарной. Как признавался сам Чуйков, комментируя свои работы из серии «Панорамы», он «и тогда думал, что их нужно делать большими. Но невозможно сделать было виртуальную скульптуру, негде и невозможно. И приходилось искать эквиваленты этому в станковой живописи»[575]. Более того, сам характер работ, их визуальные качества, их лаконизм требовали вокруг чистого белого пространства, подобного белому кубу (о чем можно судить по проектным рисункам художника и по тому, как были воплощены эти проекты на выставке «В комнатах» в 1991 г.).

Таким образом, в практике Чуйкова 1970‐х гг. перехода к работе с инсталляцией не произошло – что было обусловлено отсутствием подходящего помещения и заведомой невозможностью выставить подобные произведения – несмотря на то что определенные художественные и идейные предпосылки для этого в его творчестве были. Как и многие другие художники, полноценно работать в жанре инсталляции Чуйков смог начать в 1990‐е гг., когда для этого появились подходящие институциональные условия, хотя замысел ряда работ относится еще к 1970‐м («Теория отражения 1», 1978–1992; «Теория отражения 4», 1993; «Человек в ландшафте», 1979–1993, и иные проекты).

АПТАРТ

Работа с пространством мастерской или квартиры могла принимать различные формы. В этом плане одним из выдающихся проектов начала 1980‐х гг. остается АПТАРТ[576] – «галерея» современного искусства[577], реализованная в квартире художника Никиты Алексеева в 1982–1984 гг. Квартира Алексеева была выбрана потому, что он был одним из немногих, кто жил отдельно и сравнительно недалеко от центра, в то время как мастерских у художников его круга не было. Появление «галереи» было связано как с отсутствием доступных для неофициальных художников выставочных площадок, так и со стремлением авторов показывать свои вещи более широкой, чем обычно, массе зрителей[578]. Название, которое придумал М. Рошаль, в оригинале писалось латиницей – APTART – и отсылало, с одной стороны, к традиции квартирных выставок (apartment art), а с другой стороны, могло быть прочитано тавтологически («ИскусствоИскусство»). В выставках и акционных событиях АПТАРТа – всего их прошло 14 за два года – принимали постоянное участие М. Рошаль, В. Захаров, В. Скерсис, группа «Мухомор» (К. Звездочетов, С. Гундлах, С. и В. Мироненко, А. Каменский), ТОТАРТ (Н. Абалакова и А. Жигалов), Г. Кизевальтер; среди тех, кто присоединялся к выставкам ad hoc, были А. Монастырский, Н. Панитков, а также одесские художники С. Ануфриев, Л. Резун, «Перцы» (О. Петренко, Л. Скрипкина), Ю. Лейдерман, И. Чацкин, Л. Войцехов. Пространство первой «галереи» современного искусства состояло из одной комнаты площадью 18 кв. м, прихожей площадью 4 кв. м, маленькой кухни и санузла. Мы рассмотрим подробнее первую выставку АПТАРТа, которая, пожалуй, наиболее известна[579].

Ил. 12. Фрагмент экспозиции первой выставки АПТАРТа. Октябрь – ноябрь 1982. Москва. Фото Георгия Кизевальтера. Из архива автора.

Характерной особенностью этой выставки, состоявшейся в октябре – ноябре 1982 г., было максимальное задействование пространства квартиры – включая все помещения и поверхности, не только стены, но и пол, и потолок, – в то время как экспозиция была сверхплотной: выставка состояла из более чем сотни работ за авторством 17 художников (ил. 12).

В репортаже с выставки С. Гундлах подчеркнул наметившееся к тому времени в неофициальном искусстве смещение интереса от структуры работы – интереса, свойственного прежде всего художникам круга «Коллективных действий», – к ее «фактуре», что отличало новое поколение 1980‐х гг. Это привело к «формированию установки на создание любыми доступными средствами яркого образа, предназначенного вызвать у зрителя сильные эмоциональные переживания»[580], – что обусловило абсурдный, парадоксальный характер большинства произведений. Помимо огромного массива текстуальных работ, книг, документации акций (книги-объекты ТОТАРТа и Н. Паниткова, серия «Камни на моей голове» Н. Алексеева, «Папуасы» и «Я приобрел врагов» В. Захарова, книга «Битлз» группы «Мухомор», работа «Искусство принадлежит…» ТОТАРТа), в экспозицию были включены объекты (сковородка-«Бодалка», грабли «Хорошая», кусок кафеля «Для носа» В. Скерсиса и В. Захарова – группы СЗ), графика («Хрущев», «Придешь вчера, будешь первый» и ряд других работ группы «Мухомор»), плакаты («Скерсис говорит: „С-С-С…“; Захаров – „З-З-З…“» группы СЗ).

Одним из наиболее знаменитых экспонатов первой выставки АПТАРТа стал «Роман-холодильник»[581] группы «Мухомор» – преобразованный холодильник «Север» Н. Алексеева (ил. 13 на вкладке).

Он был исписан текстами и обклеен изображениями внутри и снаружи; внутри также лежала рукопись романа и некоторые вещи, якобы принадлежавшие его персонажам. Одновременно холодильник не терял функциональности, поскольку продолжал использоваться по назначению хозяином квартиры и посетителями[582]. Заметим, что работа художников с физическим, жилым, бытовым пространством квартиры позволяет говорить об определенной мере сайт-специфичности рассматриваемой экспозиции. Схожую художественную метаморфозу претерпели другие бытовые предметы – например, телевизоры: работа М. Рошаля «Искусство для искусства» состояла из двух включенных аппаратов, придвинутых экранами друг к другу, что может быть прочитано как ироничный комментарий касательно идеи «чистого» автореферентного искусства; а экран телевизора Н. Алексеева был расписан красками, так что на нем возник пейзаж с кремлевской башней, небом и фразой «Я не то хотел сказать!».

Интермедиальное размытие границы между искусством и жизнью было одним из важнейших аспектов первой экспозиции АПТАРТа (что подчеркивалось в «пресс-релизе» к выставке, составленном Н. Абалаковой и А. Жигаловым[583]), а также последующих выставок этой серии. Это размытие проявлялось в соседстве бытовых и художественных произведений (и их симбиозе, как в случае с «Холодильником» «Мухоморов»), а также в характере некоторых перформансов: один из них состоял в том, что на выставке «Победы над солнцем» (sic) 1983 г. Н. Абалакова и А. Жигалов просто сидели в углу комнаты, лузгая семечки. Отметим и «театральность» экспозиции, ориентированной на посетителя и его активное взаимодействие с ее элементами. Кроме того, следует обратить внимание на процессуальное качество выставок: они были не статичными экспозициями, но постоянно подвижными ситуациями, в которых посетители приходили и уходили, проводились перформансы, при этом не прекращалась бытовая жизнь квартиры и ее обитателей и т. д.[584] Таким образом, характерной особенностью АПТАРТа как направления стала постановка вопросов: где проходит граница между искусством и жизнью? может ли искусство быть функциональным? когда вещь или действие приобретают статус искусства?

Как можно оценить опыт АПТАРТа и его место в становлении инсталляции в России? Плотность экспозиции и включенность произведений в «тотальную ситуацию» квартирной выставки дали повод некоторым исследователям назвать ее «коллективной инсталляцией»[585]. Вероятно, такая трактовка опирается в числе прочего на репортаж С. Гундлаха с этой выставки, опубликованный в журнале «А–Я»:

«Фактурные тенденции» выставки подчеркивались и самим характером экспозиции: шпалерная развеска работ с использованием не только пола и потолка, но и всего экспозиционного пространства создавала своего рода инвайромент, когда зритель оказывался в почти полностью искусственной среде, где все можно было трогать, перелистывать, дергать и т. д.[586]

Более того, А. Ерофеев высказал мнение, что первая выставка АПТАРТа знаменует собой рождение инсталляции на отечественной художественной сцене, в том числе в свете второстепенности, несамоценности отдельных работ относительно общей среды выставки[587]. На нематериальное качество произведений и «пространственный подход к инсталлированию материала» обращают внимание и Н. Абалакова с А. Жигаловым[588]. Однако при этом следует заметить, что в первой экспозиции АПТАРТа отсутствовала единая тема, сюжет или нарратив; целью выставки было представить актуальные работы молодых неофициальных художников. Аналогично и другие, «тематические», выставки АПТАРТа («Дальние, дальние страны», «Для души и тельца», «АПТАРТ в натуре», «АПТАРТ за забором») оставались именно экспозициями произведений разных авторов. Наиболее точно, на наш взгляд, рассматривать выставки АПТАРТа как продукт коллективного кураторства[589].

В свете того, что АПТАРТ был галереей, «„протоинституцией“, посвященной взаимодействию художник-художнику»[590], плодотворной призмой анализа этого явления могла бы стать реляционная эстетика Н. Буррио, в рамках которой художественное произведение понимается как область «совместного времяпрепровождения и изобретения отношений»[591]. В выставках АПТАРТа был важен не просто показ работ, но момент взаимодействия художников[592], так что выставки становились, если воспользоваться выражением Буррио, «машинами организации… коллективных встреч»[593]. Как вспоминал К. Звездочетов,

после первой выставки квартира Никиты [Алексеева] стала центром тусовки. Помимо обычных показов художественных произведений, в ней проводились литературные чтения, рок-концерты и просто «вечера отдыха» и «встречи с интересными людьми»[594].

Однако ключевым отличием АПТАРТа от зарубежных художественных проектов, реализованных в русле реляционной эстетики (работ Ф. Гонсалеса-Торреса, Р. Тиравании, А. Фрэзер, Ф. Паррено, Д. Гонсалес-Ферстер, М. Каттелана и других), была замкнутость событий АПТАРТа. Эти проекты, несмотря на изначальное желание организаторов расширить круг зрителей и несмотря на то что некоторые выставки пользовались успехом[595], в целом оставались неизвестными и недоступными для широкой публики и прежде всего проводились неофициальными художниками для самих неофициальных художников. Таким образом, при сохранении реляционной структуры художественного проекта, в котором ключевую роль играло взаимодействие участников с посетителями, участников друг с другом, посетителей друг с другом, посетителей с произведениями искусства и произведений искусства – с произведениями искусства (и т. д.), этот проект функционировал не в «глобальном социальном поле»[596], но в отгороженном от него микромире. Тем не менее взаимодействие с внешним миром было неизбежным и принимало жесткие формы: АПТАРТ посещали сотрудники КГБ, которые изымали экспонаты, проводили обыски, громили выставки[597]; в 1983 году прошел обыск в квартирах М. Рошаля и Н. Алексеева[598]; наконец, часть молодых художников из группы «Мухомор» – К. Звездочетов, С. Гундлах, В. Мироненко – в рамках карательной операции властей в 1984 г. были отправлены в армию.

Как та ситуация, в которой существовал АПТАРТ, отразилась на показываемых художественных произведениях? Прежде всего, обращает на себя внимание то, что абсолютное большинство работ, составлявших экспозиции АПТАРТа, были компактными переносными станковыми произведениями, объектами, фотографиями[599]. В крохотной квартире Н. Алексеева не было условий для выстраивания инсталляции – целостного самостоятельного произведения, которое требует пустого пространства. Помимо физической нехватки места, выставки проводились под постоянной и реальной угрозой погрома, что в определенном смысле обусловило нематериальность, эфемерность, «неценность» экспонатов.

По замечанию В. Захарова, выставку АПТАРТа у Н. Алексеева «нельзя сравнить даже с квартирными выставками в Польше, или в Венгрии, или в Болгарии, там было больше свободы. А мы боялись, что мы эту выставку вечером откроем, а через два часа ее разгромят. Поэтому сам подход, ощущение, что мы не могли заниматься долго обустройством пространства, потому что мы не знали, сколько оно просуществует, – это очень важный аспект, временной аспект» [600] . Подготовительные работы и сколько-нибудь длительный монтаж in situ, необходимый для создания инсталляции, были в таких обстоятельствах невозможны.

В связи с проблемой нехватки места следует отдельно сказать о выставке «АПТАРТ в натуре» (29 мая 1983 г., Калистово, Московская область), которая проходила не в квартире Н. Алексеева, а на природе[601]. Художественное наполнение этой выставки в целом соответствовало эстетике АПТАРТа. Но примечательно, что на «АПТАРТе в натуре» было представлено несколько работ, более свободно расположенных в пространстве: например, «Берегите искусство – наше богатство!» ТОТАРТа, «А хули дао» С. Гундлаха. На наш взгляд, эти пространственные работы следует рассматривать не как ленд-арт, а как своего рода инсталляции, которые за неимением лучшего места были выставлены на открытом воздухе так, будто бы это было галерейное пространство[602] (разумеется, ни о каких выгородках и автономии пространства этих «инсталляций» речи не шло). Иными словами, эти произведения показывались на природе, оставаясь именно подобием инсталляций, никак не учитывая проблематику, характерную для ленд-арта[603].

ТОТАРТ

Одним из жанров, получивших плодотворное развитие в советском неофициальном искусстве начиная с 1970‐х гг., был перформанс[604]. Применительно к теме нашего исследования представляет интерес то, что проведение некоторых квартирных перформансов предполагало выстраивание специального пространства. Этим приемом часто пользовались Н. Абалакова и А. Жигалов (группа ТОТАРТ). Их главным творческим проектом был «Проект исследования существа искусства применительно к жизни и искусству», в рамках которого внимание художников было сосредоточено на проблемах границ искусства и жизни, взаимодействия художника, зрителя и произведения, а также на социальных аспектах искусства[605]. Практика ТОТАРТа – само название этого объединения говорит о стремлении к тотальности, всеохватности – во многом была родственна практике «Флюксуса», поскольку предполагала работу во множестве медиумов (живопись, графика, перформанс, объект, инсталляция, видео, звук…) или, вернее, в едином русле, которое бывает сложно разделить на отдельные медиумы. Именно с учетом этого обстоятельства следует рассматривать пространственные построения, которые возникали в творчестве ТОТАРТа начиная с 1980‐х гг.: «Белый куб» (1980), «Черный куб» (1980), «Берегите искусство – наше богатство!» (1983), «Царь-колокол и царь-пушка, или Тщетные усилия любви» (1984) и другие. Обращает на себя внимание то, что сами художники часто давали несколько жанровых обозначений для произведений, например: «Белый куб» (перформанс/инсталляция), «Черный куб» (перформанс/инсталляция), «Берегите искусство – наше богатство!» (перформанс/инсталляция/энвайронмент)[606].

Перформанс «Черный куб» проходил в квартире художников. Для этого был выстроен куб из брусьев, обтянутых светонепроницаемой бумагой. Зрители, вошедшие в куб через одну из его сторон, видели внутри А. Жигалова, читавшего вслух газету «Правда», шар из газет, лежащий на полу на куске асбеста, и лампу на потолке. После того как зрители осмотрелись, А. Жигалов завернул шар в газету, которую он до этого читал, и поджег этот шар. После выхода участников из куба он был «запечатан», а затем Н. Абалакова и А. Жигалов начали разрезать поверхность куба, так что в комнату проникли свет и дым изнутри куба. В итоге куб оказался уничтожен, а его остатки позже сожжены в поле. Очевидно, пространственная конструкция в данном случае была не самоценным произведением, но объектом перформативных манипуляций.

Работа ТОТАРТа «Берегите искусство – наше богатство!», представленная в рамках выставки «АПТАРТ в натуре», состояла из бездонной «бочки», сделанной из полиэтиленовой пленки и обручей, по которой шла надпись «Берегите искусство – наше богатство!», и расписанного узорами полиэтиленового полотна. Бочка была подвешена под березой на некотором расстоянии от земли, а полотно – натянуто между соседними деревьями. Кроме того, частью работы были разноцветные бумажки, которые предполагалось бросать в бездонную бочку, так что они засыпали траву и раздувались ветром, после чего их снова необходимо было собирать и бросать в бочку, и так далее. Пространственное построение служит здесь лишь «инвентарем» для совершения бессмысленного, в дадаистском ключе, действия или же предлагает зрителю открытые возможности взаимодействия: авторы указывают на то, что «бочка использовалась зрителями как кабина для переодевания и как баскетбольная корзина, а панно – как волейбольная сетка»[607].

Некоторые другие работы ТОТАРТа, такие как «Кухня русского искусства» (1983) (ил. 14) или «Царь-колокол и царь-пушка, или Тщетные усилия любви» (1984), формально можно назвать «минимальными» инсталляциями, однако только лишь на том основании, что это произведения, состоящие из нескольких объектов.

В рамках произведения «Кухня русского искусства» газовая плита на кухне художников получила надпись «Духовка», шкаф для помойного ведра под раковиной – «Нетленка», а столик между ними с занавесками – «Сакраловка», что являлось недвусмысленным ироничным комментарием по поводу неофициального искусства 1960–1970‐х гг.[608], а также напоминало о роли кухни как важнейшего пространства для общения, да и работы, неофициальных художников. Работа «Царь-колокол и царь-пушка, или Тщетные усилия любви» состояла из сделанных из полиэтилена и обручей «Царь-колокола» и «Царь-пушки», расписанных желто-зеленым узором и установленных на кровати, рядом с которой также стоял включенный телевизор. Зрители могли взглянуть на объекты только сквозь дверной глазок. Все это действие сопровождалось чтением фантастических текстов, якобы повествующих об истории создания этих двух исторических памятников. Безусловно, эти работы можно было бы классифицировать как инсталляции (если понимать инсталляцию как любую комбинацию нескольких элементов). Но следует отметить, что они практически не видоизменяли то помещение или среду, в которой были реализованы, не формировали пространства, с которым мог бы взаимодействовать зритель, а главное – должны были рассматриваться как часть интермедиальной практики ТОТАРТа, а не как разработка именно пространственного жанра инсталляции.

Ил. 14. Н. Абалакова, А. Жигалов (группа ТОТАРТ). «Кухня русского искусства». 1983. Из архива авторов.

Андрей Монастырский и «Коллективные действия»

Мы уже отмечали, что в отсутствие реальной возможности выставиться в неофициальном искусстве развивались жанры, которые могли быть реализованы, например, за городом – прежде всего перформанс. Такой перенос художественной практики в более свободное загородное пространство В. Захаров назвал «выворачиванием внутреннего пространства» наружу[609]. В связи с этим, помимо перформансов ТОТАРТа, необходимо коснуться и творчества другого объединения – группы «Коллективные действия» (КД), образованной в 1976 г. и известной прежде всего своими перформансами на природе – так называемыми поездками за город.

Лидером группы КД был и остается Андрей Монастырский (р. 1949) – филолог по образованию, одна из центральных фигур московского концептуального круга. Монастырский наиболее известен своими литературными и теоретическими текстами, акциями и объектами. В 1990‐е гг. он, как и многие другие художники, начал создавать инсталляции – но об этом периоде мы скажем позже. Отметим, что в интервью автору сам А. Монастырский назвал в качестве своей первой инсталляции работу «Куча» (1975) (ил. 15), жанр которой он определил как «акционная инсталляция»[610].

Ил. 15. А. Монастырский. «Куча». 1975. Из архива автора.

«Куча» формировалась из небольших предметов (не более спичечного коробка), которые участники акции клали на полку, записывая в специальной тетради порядковый номер предмета, дату, свою фамилию и наименование внесенного предмета. В ряде текстов[611] Монастырский также обращал внимание на свой акционный объект «Палец» (1977), который представляет собой укрепленную на стене коробку без дна с круглой дырой на лицевой стенке, так что зритель может просунуть руку в коробку снизу и указать сам на себя пальцем (ил. 16).

Ил. 16. А. Монастырский. «Палец». 1977. Из архива автора.

Монастырский подчеркивает важность физического «внедрения» зрителя в пространство этого произведения, которое, по мнению художника, «является эмбрионом инсталляционных пространств где бы то ни было в советском ареале»[612]. Однако ни «Кучу», которая состояла из множества мелких предметов, ни «Палец», который предполагал «вхождение» части тела зрителя в пространство работы, нельзя назвать инсталляцией par excellence, и самым верным жанровым определением этих произведений, на наш взгляд, остается «акционный объект». Наибольший же интерес представляет та проблематика, которая получила разработку в перформансах КД и теоретических текстах Монастырского, и соотнесение ее с проблематикой инсталляции.

Как отмечает Е. Деготь в книге «Московский концептуализм», «предшественниками тотальных инсталляций выступают акции „Коллективных действий“ и особенно теоретические тексты Монастырского, в которых доминирует мотив „мандалы“ как универсальной пространственно-философской модели»[613]. Однако нам бы хотелось подчеркнуть иной аспект связи акций и теоретических текстов КД, с одной стороны, и инсталляционных практик московского концептуализма, с другой. В одном из главных своих текстов под названием «Земляные работы» (1987), развивая идеи более ранних текстов, таких как «Предисловие к первому тому „Поездок за город“»[614] (1980), Монастырский сформулировал два ключевых для эстетического дискурса КД понятия: «экспозиционное знаковое поле» и «демонстрационное знаковое поле». Экспозиционное знаковое поле

принадлежит не художнику, а государству, и его предметность практически не знает границ: стены квартир и мастерских, музеев, заводов, институтов (и внешние, и внутренние), земля, принадлежащая колхозам и совхозам, дороги, одним словом все, включая водные ресурсы и воздушное пространство[615].

Иными словами, это контекст, обусловливающий и ограничивающий деятельность художника, к которой относится демонстрационное знаковое поле – все, что создает художник: «картины и текстовые комментарии к ним»[616]. По наблюдению Монастырского, неофициальные художники, в отличие от официальных, работали самостоятельно и могли решать, насколько их демонстрационное знаковое поле будет проницаемо для окружающего экспозиционного знакового поля: Монастырский приводит в пример Илью Кабакова, в работах которого эта проницаемость достигает предела.

Акции КД зачастую направлены на исследование границы между экспозиционным и демонстрационным полем: в какой момент начинается и заканчивается художественное действие? Что из впечатлений зрителя является эстетическим опытом, а что – бытовым? Акции обычно происходили за городом, на природе, что создавало возможность расширения эстетического опыта зрителей за счет поездки до места действия и предвкушения «события», которое само по себе могло быть совершенно незрелищным и незначительным. К примеру, первая акция КД – «Появление»[617], проведенная в Москве на Измайловском поле 13 марта 1976 г., – состояла в том, что приглашенные заранее зрители (тридцать человек) выстроились на краю поля; после пятиминутного ожидания из леса напротив показались двое участников акции и, перейдя поле, подошли к зрителям и выдали каждому «Документальное подтверждение», которое засвидетельствовало, что зритель побывал на акции «Появление»[618].

Вводя концепции экспозиционного и демонстрационного знакового поля, Монастырский, по сути, размышляет о проблеме границ произведения искусства[619], которая является центральной для московского концептуализма в целом[620]. Эта проблема играет системообразующую роль и для жанра инсталляции[621], поскольку инсталляция представляет собой не станковую работу или цельный объект, а разомкнутое, «необрамленное» произведение, в пространство которого зритель входит физически, – и более того, произведение, которое может быть собрано из бытовых материалов и может мимикрировать под пространство жизненное (как инсталляции И. Кабакова), или же, напротив, быть практически нематериальным (как инсталляции Р. Ирвина и М. Ашера).

Соответственно, интерес московских концептуалистов к соотношению экспозиционного и демонстрационного знакового поля, на наш взгляд, сближает их с западными художниками, критиками и теоретиками, в чьих работах и текстах получила разработку проблема «обрамления» произведения искусства – Д. Бюрена, М. Ашера, Х. Хааке, Б. О’Догерти, Дж. Челанта, Д. Кримпа и других. Таким образом, несмотря на кардинальные отличия советской системы, с ее художественными и институциональными условиями, от западной, проблематика, с которой работали художники-концептуалисты 1970‐х гг. в СССР и на Западе, была в определенной мере схожей. Если трактовать понятие экспозиционного знакового поля в широком смысле, как контекст, в котором действует художник, то можно заключить, что в любом обществе – и социалистическом, и капиталистическом, и авторитарном, и демократическом – политические, общественно-экономические, институциональные условия и структуры неизбежно определяют то поле, в котором действует художник. На рубеже 1960–1970‐х годов, когда инсталляция возникает на Западе – как жанр, имевший, как предполагалось, немалый критический потенциал, – именно контекст стал одним из основных объектов художественной рефлексии для многих работавших с ней художников[622]. Точно так же глубоко контекстуально искусство Андрея Монастырского и московских концептуалистов в целом.

Тексты А. Монастырского и творчество группы КД дают представление о том, что некоторые художественные, идейные и теоретические рамки для появления такой практики, как инсталляция, были выработаны в советском неофициальном искусстве уже в 1970‐е гг. Однако для возникновения и полноценного развития жанра в это десятилетие не было ни институциональных, ни социоэкономических условий.

Возникновение инсталляции par excellence

Виталий Комар и Александр Меламид

Если придерживаться определения инсталляции как самостоятельного целостного произведения, в которое зритель может войти, то первой отечественной инсталляцией может быть назван проект «Рай» (1972–1975) Виталия Комара (род. 1943) и Александра Меламида (род. 1945)[623]. Рассматривать «Рай» следует в контексте проблематики соц-арта, художественного направления, основателями которого были работавшие в 1972–2004 гг. в соавторстве Комар и Меламид.

По поводу места соц-арта в структуре неофициального искусства высказывались различные мнения: что это «советский вариант поп-арта»[624], или же ответвление московского концептуализма[625], или же постмодернистское течение[626], или же вовсе «симулякр художественного направления», который является лишь одним из концептуальных проектов Комара и Меламида[627]. Как бы то ни было, важно отметить, что параллель с поп-артом может быть проведена в том смысле, что соц-арт возник как реакция на избыток идей, идеологии, в то время как поп-арт был реакцией на избыток вещей[628]. Принципиальной чертой соц-арта было заимствование и обыгрывание символов, фрагментов, приемов советской идеологической визуальной продукции – лозунгов, плакатов, безымянного оформительства, – что резко отличало соц-арт, появившийся как течение в 1972 г., от неофициального искусства 1960‐х гг., в которое, за некоторыми исключениями (работы О. Рабина), практически не проникали идеологические знаки советского: напротив, неофициальное искусство этого периода в определенном смысле служило областью бегства от советской реальности и доминанты соцреализма[629].

Помимо этого, важнейшими для соц-арта понятиями были понятия «полистилистика» и «концептуальная эклектика». Под «полистилистикой» имеется в виду соединение в одной работе разных стилей[630]: в живопись Комара и Меламида, кроме элементов агитпропа, вплетались цитаты из совершенно разных стилей так, что различные цитаты или же тема и стиль, в котором она преподнесена, зачастую оказывались в отношении противоречия друг к другу. Примерами соц-артистской полистилистики могут служить картина «Á la Глазунов» (1972), в которой имитируется проникновенный традиционный образ русской девушки с длинной косой на пейзажном фоне, однако этот образ оказывается совмещен с золочеными серпом и молотом, парящими над нивой. В другой работе, «Два мира» (1972), фигуры персонажей – босоногой девушки и вооруженного солдата – решены в кубистическом, «граненом» стиле, зарево пожара и знамя в руках у девушки даны локальными цветами, что отсылает к стилистике плаката, а заснеженная земля написана в «суровостильском» ключе. А полотно «Встреча А. Солженицына и Г. Белля на даче М. Ростроповича» (1972) представляет целый набор цитат, от иконописных пробелов до кубистических элементов натюрморта. В свою очередь, «концептуальная эклектика» предполагает соединение стилистически разных работ, каждая из которых может быть полистилистической самой по себе, в форме диптихов, триптихов и полиптихов[631].

Важно отметить, что в работах такого рода происходит всесмешение не только художественных стилей, но и идей, идеологий, поскольку стиль изображения в соц-арте Комара и Меламида понимается как «символ тех идей, которые стоят за этим стилем и связаны с ним»[632]. Комар и Меламид писали:

Иногда то, что мы делаем, напоминает нам путешествие по мистическому городу – темному городу нашего разума. Мы можем видеть много фасадов, лабиринтов, построенных в разных стилях. Это похоже на Древний Рим… В этом смысле наше искусство очень близко архитектуре. Каждая панель – это строительный блок, созданный отдельно, без всякой мысли о том, куда он может быть помещен[633].

Отметим, что в определенном смысле на формирование столь эклектичного мышления у Комара и Меламида могло повлиять их обучение в Московском высшем художественно-промышленном училище[634]. Прежде всего, в МВХПУ, по свидетельству В. Комара, существовал отдельный предмет, который был посвящен изучению исторических стилей и так и назывался – «Стили»[635]. Более того, в период обучения там Комара и Меламида (вторая половина 1960‐х гг.) в МВХПУ происходили постоянные смены преподавателей, названий факультетов, направлений обучения, так что студенты получали весьма противоречивые сведения о том, на каких художников или исторические течения в искусстве следует ориентироваться[636].

Комар и Меламид работали с различными медиумами: живописью, перформансом, объектом, – и стали первопроходцами инсталляции на сцене советского неофициального искусства. Первая отечественная инсталляция, «Рай», была начата в мастерской известного художника-мультипликатора Вл. Дегтярева – заслуженного художника РСФСР и тестя В. Комара – в конце 1972 г., закончена уже в 1973 г. и демонтирована после выхода ряда западных публикаций об этой работе, так как власти оказали давление на хозяина мастерской. Инсталляция располагалась в крохотном пространстве размером 2 × 4 м, так что зрителей запускали по одному и иногда даже запирали на ключ[637]. При входе в помещение висела стеклянная табличка в «бюрократическом» стиле – с золотыми буквами «Рай» на черном фоне, по аналогии с «райкомом», «райсобесом» и «районо» (ил. 17).

Ил. 17. В. Комар, А. Меламид. «Рай». 1972–1975. Вид инсталляции. Из архива авторов.

Внутри инсталляции было темно: стены, пол и потолок были покрашены черным, окно было зашито и также выкрашено черным. Кроме того, на стенах были нарисованы еще более темные «тени зрителей». По воспоминанию В. Комара, даже когда глаз посетителя привыкал к темноте, различить границ между полом, стенами и потолком было нельзя – зритель оказывался в окружении «Фаворской тьмы», будто бы в гробу комнатного размера[638]. Комната освещалась маленькими уличными фонариками на полу, неяркими лампочками и скрытой подсветкой, причем сила освещения в инсталляции часто менялась. В «Раю» постоянно работало радио – звучала музыка, официозные речи, голоса советских дикторов, новости – и витали запахи краски, бензина, разбавителей, дешевого одеколона и дорогих духов. В комнате были спрятаны включенные вентиляторы, перед которыми закреплялась вата с источником запаха; благодаря вентиляторам некоторые элементы «Рая», выполненные из тонкой ткани, шевелились. Отметим, что зритель мог увеличить громкость радио или выключить его[639].

Центральным элементом инсталляции, располагавшимся напротив входа на стене длиной 2 м, был так называемый «Лик человечества», буквально сшитый белыми нитками из четырех частей, представлявших четыре расы: левая верхняя часть представляла фрагмент монголоидного лица, изображенного в стиле флорентийской мозаики, правая верхняя часть – фрагмент лица, поданного в стиле греческой иконы (что придавало «Лику» явное сходство с образом Пантократора), нижние части были решены в импрессионистической и кубистической манерах (ил. 18 на вкладке).

Ил. 20. В. Комар, А. Меламид. «Рай». 1972–1975. Фрагменты инсталляции: «Магомет» («Конфуций»), «тени зрителей», «река Стикс». Из архива авторов.

По контуру «Лика» шел ряд мигающих лампочек, что напоминало о праздничном оформлении изображений вождей. Слева от «Лика», на одной с ним стене, под потолком был подвешен истекающий кровью «Прометей», моделированный в технике папье-маше из советских газет, так что посетитель мог даже разобрать заголовки передовиц (ил. 19 на вкладке).

Под «Прометеем» стоял серебряный бюст неизвестного усатого божества, держащего в протянутой руке штопор.

Все пространство инсталляции объединялось голубой лентой «реки Стикс», сделанной из ткани, по которой плыли кораблики из рублевых банкнот. Река текла по диагонали. Она брала начало из связанной из шерсти фигуры Конфуция или Магомета, укрепленной наверху, в углу, справа от «Лика человечества» (ил. 20).

Далее река текла по полу (через нее был перекинут мостик к «Лику») и, дойдя до другой стены, перетекала на нее вверх. К потолку перед «Ликом» были подвешены полупрозрачные разноцветные пленки, на которые были нанесены трафаретные изображения нимф. На правой от «Лика» стене находилась обклеенная «коммунальными» обоями выгородка, частично прикрытая тюлем, в которую был помещен свиток с изображением святой Анны (или же, как еще называет ее В. Комар, богини Флоры) и тринадцати путти. Видеть свиток зритель мог только через прорезь в обоях.

Ил. 21. В. Комар, А. Меламид. «Рай». 1972–1975. Фрагмент инсталляции: «Рабочий, колхозница и трудовой интеллигент». Архив Маргариты Мастерковой-Тупицыной и Виктора Агамова-Тупицына, Архив Музея современного искусства «Гараж», Москва. MVT-VI.A-Komar-Melamid-F7476.

У левой от «Лика» стены, на фанере, было изображение триединого существа, воплощающего в себе три ипостаси советского гражданина – рабочего, колхозницу и трудового интеллигента, – исполненное в характерной манере халтурного массового оформительства: грубо обрубленные формы, жирный белый контур с красной заливкой (ил. 21).

По замечанию В. Комара[640], фанерные стенды с подобными изображениями устанавливались в СССР в клубах, на улицах или в парках, что и имитировалось в «Рае»: на трехглавый силуэт были наложены ветки деревьев, а за головой колхозницы виднелся лунный полумесяц. Фанера, на которой был нарисован силуэт, одновременно была лицевой стороной секретного ящика, шкафчика-бара, из которого выдвигалась барная стойка. На стойку ставились бутылки водки со стопками (закуской служил кусок сахара с сидящей на нем искусственной мухой), различная еда, кастрюли и т. п. Предполагалось, что зритель при желании мог выпить у бара[641]. Также к бару была прикреплена репродукция «Сельского концерта» Джорджоне.

На противоположной от «Лика» стороне комнаты располагалась фигура Будды – контррельеф из позолоченного папье-маше, наполненный позолоченными детскими солдатиками, фигурками конников, игрушечными танками, машинками, самолетиками, выложенными в своеобразные мизансцены. Рядом с Буддой к полу и стене были прикреплены облитые краской, скрепленные вместе старые работы Комара и Меламида на холсте, сквозь которые будто бы прорастали миниатюрные осветительные фонарики. Дверь в «Рай» изнутри была выклеена иллюстрированными инструкциями по гражданской обороне на случай начала атомной войны.

Кроме того, на полу «Рая», как некие круглые острова в реке, лежали три живописных тондо: портрет Константина XI Палеолога в манере, имитирующей мозаику, и «Двойной автопортрет» Комара и Меламида, а также портрет знакомой художников, которая приходилась Палеологу потомком. Отметим, что «Двойной автопортрет» – это не знаменитый «Двойной автопортрет» Комара и Меламида в виде Ленина и Сталина (1972), а схожая работа, сделанная ими специально для «Рая» и, по словам Комара, игравшая в инсталляции роль подписи, визуального знака, подобного отпечатку пальца. Впоследствии именно созданный для «Рая» вариант «Двойного автопортрета» был взят на «Бульдозерную выставку» и оказался утрачен[642].

Объекты размещались и на потолке помещения – в частности, там были прикреплены бутоны цветов, будто бы росших из потолка. Невозможно перечислить все детали, которыми изобиловал «Рай», однако и приведенное описание позволяет составить впечатление об облике этой инсталляции – насколько это возможно сегодня: уцелели лишь отдельные элементы «Рая», в том числе «Прометей» и свиток «Святая Анна и тринадцать путти» (оба ныне находятся в собрании ГТГ).

По признанию В. Комара, первые идеи подобного произведения-комнаты, в котором зритель испытывал бы необычные ощущения и с элементами которого он мог бы взаимодействовать, появились у них с А. Меламидом довольно рано, в студенческие годы, когда они еще не работали в соавторстве. Уже тогда возникли идеи о художественной работе, задуманной как картина, в которую можно входить, как в «„пространство авторского воображения“ или в „реальное пространство трехмерного сновидения“, вызванного художником у зрителя»[643]. Собственно, Комар и Меламид, не зная слова «инсталляция» к моменту создания «Рая», и называли его «комнатой-картиной». В качестве одной из причин к появлению этой идеи Комар называет желание сделать нечто, что «будет восприниматься всеми… точно как что-то очень новое, оригинальное, связанное только с твоим именем»[644]. Как ни странно, когда был выстроен «Рай» – как своеобразный сильно видоизмененный вариант первоначального замысла, – Комар не воспринял это произведение как нечто новое, поскольку в то время уже скептически относился к идее новизны чего бы то ни было. Во время работы над «Раем», по воспоминаниям В. Комара, ему было очевидно сходство его пространства с интерьерами храмов[645] и с пространством человеческого жилища в целом и советских коммунальных кухонь в частности, на которых советские неофициальные художники показывали друг другу свои работы[646]. Таким образом, как отмечает Комар, «Рай» воспринимался как «помесь храма с коммунальной кухней»[647] и мыслился не как новая, а как старая художественная форма (что свидетельствует о принципиально постмодернистской позиции Комара и Меламида), так как подобные «Раю» пространства будто бы существовали всегда – начиная с палеолитических пещер[648].

Есть и еще один фактор, который следует учесть, рассматривая обстоятельства появления «Рая». По воспоминанию В. Комара, параллельно с работой над этой инсталляцией они с А. Меламидом в течение недолгого времени участвовали, в качестве театральных художников, в оформлении одной из постановок режиссера М. Розовского вместо заболевшего художника М. Ушаца. Центральный элемент «Рая», «Лик человечества», был увеличенной версией эскиза, который Комар и Меламид выполнили для спектакля Розовского[649]. При выстраивании «Рая» были использованы такие театральные материалы и элементы, как дерево, фанера, папье-маше, оргалит, цветная слюда, «бутафорские» бюсты неизвестных божеств. Заметим, что некоторые элементы были покрашены и обработаны грубо, а другие – более тщательно и тонко, так что среда инсталляции представала неоднородной и фактурной. Поэтому уже в момент существования «Рая» авторы воспринимали его в том числе в театральном ключе. Комар замечает: «Вы могли себя почувствовать на театральной сцене, до или после неизвестного вам действия, или, зависит от зрителя, вы могли вообразить себя актером»[650]. Это представление близко соотносится с тезисами И. Кабакова о том, что зритель «тотальной» инсталляции «становится актером, причем актером для самого себя»[651], и о том, что инсталляция – это «место остановившегося действия, где происходило, происходит, может произойти какое-то событие»[652]. Однако труд Кабакова «О „тотальной“ инсталляции» был издан на основе лекций, которые художник прочел в 1992 г., в то время как Комар и Меламид воспринимали «Рай» как театрализованное пространство уже в момент его существования: таким образом, их восприятие инсталляции в таком ключе предвосхищает тезисы Кабакова. Отметим также, что И. Кабаков был в числе тех, кто видел «Рай» вживую[653]. Более того, в пространстве «Рая», как и в пространстве энвайронментов Капроу и художников его круга, проходили перформансы: Комар и Меламид совместно с В. Скерсисом и М. Рошалем и некоторыми другими участниками поставили «Действо в Раю», в котором обыгрывался пророческий сон Комара о сломанной руке Меламида, с табуреткой, с которой на монтаже инсталляции реально упал Меламид, сломав руку[654].

Отметим, наконец, еще одну из причин возникновения «Рая»: стремление художников создать событие – повод для обсуждения и общения с друзьями и знакомыми, желание преодолеть цензуру, «немоту» неофициальных художников[655]. В связи с этим следует подчеркнуть, что, как справедливо замечает К. Светляков, сама инсталляция «Рай», так же как и осуществленный в ее пространстве перформанс, следовала логике «„нематериального“ подхода»[656] в противовес логике производства станковых произведений-«объектов». Несмотря на то что арт-рынка в СССР не существовало, работы неофициальных художников тайно продавались дипломатам, собирателям, иностранным туристам – но работы эти были, как говорилось в то время, «чемоданного размера»[657]. Примечательно, что «Рай» посетил коллекционер неофициального искусства Г. Костаки, и, хотя произведение ему понравилось и он якобы намеревался его приобрести, – а «Рай» задумывался именно как цельная работа, а не экспозиция отдельных объектов, – он так и не решился или не смог этого сделать. Для хранения инсталляций ни у кого не было места, в отличие от станковых работ. Хотя Комар и Меламид не закладывали в «Рай» антикоммерческого аспекта[658], этот проект в определенном смысле маркировал разрыв с традиционной для неофициального искусства 1960‐х гг. ситуацией, в которой художники работали преимущественно с живописью и скульптурой и так или иначе могли продавать свои произведения. Более того, как замечает В. Комар, «законченность прямоугольной картины и законченность инсталляции – это разные вещи»[659]: подобно наскальным рисункам в палеолитических пещерах, которые могли наслаиваться друг на друга (в том числе новые поверх старых) или распространяться по стене во все стороны, «Рай» мог бы быть расширен или, наоборот, уменьшен, или же одни его элементы могли быть заменены другими – если бы у художников было больше пространства и возможностей для этого[660]. При этом «Рай» в своем реализованном варианте оставался цельным произведением, на что точно указывает параллель между пространством «Рая» и пространством сна, которую провел В. Комар, поскольку сон предстает как нечто данное, нечто, что трудно разделить на части[661].

Согласно комментарию В. Комара, по своей концепции «Рай» был близок Пантеону, храму всех богов, так что изначальным названием работы было «Рай/Пантеон». Комар оценивает «Рай», наряду с полиптихом «Биография современника», как первые – в их с Меламидом творчестве – примеры «концептуальной эклектики», соединяющей разные стили и образы[662], которые в случае «Рая» совмещаются не в форме двумерного живописного полиптиха, но в пространстве инсталляции.

Следует отметить, что между образным строем и структурой живописных работ Комара и Меламида, с одной стороны, и «Раем», с другой, действительно можно провести параллель. В частности, уместно вспомнить картины серии «Ностальгический соцреализм» (1981–1983). Большинство из них, как отмечает К. Светляков, являются «ноктюрнами, погружающими зрителя в атмосферу воспоминаний и сновидений»[663]. В обоих случаях речь идет о сумрачном, затененном пространстве реального помещения или же об изображении такого пространства, в которое погружены различные предметы и персонажи и в котором перед зрителем возникают фантазматические, странные образы и сцены: в живописной серии – маленький динозаврик перед большевиками с красным флагом и фонарем («Возвращение большевиков после демонстрации», 1981–1982) или Сталин с музой в пространстве будто бы античного храма с колоннами и светильником («Происхождение социалистического реализма», 1982–1983); в инсталляции – синкретический «Лик» или фигура Прометея из газетного папье-маше в соседстве со шкафчиком с водкой. В определенной степени сближаются и эффекты освещения: караваджистское кьяроскуро в живописных работах, выступающие из темноты фигуры и нарисованные тени в «Рае». Отметим, что в творчестве Комара и Меламида инсталляция возникает не как разрыв с живописью, как это было в творчестве западных художников в свете институционально-критических тенденций 1960–1970‐х гг., но как медиум, который существует параллельно живописи, уживаясь с ней в рамках их творческой практики[664]. Медиум инсталляции, по сравнению с живописью, еще лучше отвечал соц-артистской «концептуальной эклектике» и позволял расширить «зону воздействия» на зрителя, создать принципиально гетерогенное пространство, насыщенное крайне разнородными – в иконографическом и материальном плане – элементами.

В сгущенном идеологическом пространстве «Рая» религиозная иконография смешивалась с пропагандистской, исторические персонажи – с мифологическими, а имитация традиционных художественных техник – с авангардными и советскими оформительскими формальными приемами. Важно отметить, что некоторые образы были иконографически узнаваемыми (Константин XI Палеолог; центральный образ, явно напоминающий о Пантократоре; Прометей), а другие – абстрактными, «богами вообще». Более того, для авторов инсталляции важна была свобода зрительской интерпретации образов: «Наше правило – не спорить, предоставляя простор потенциальным соавторам», – утверждал Комар[665]. Соответственно, Конфуций мог с легкостью стать Магометом, а неизвестное усатое божество – Перуном или же апостолом Петром. В. Комар неоднократно подчеркивал принципиальную роль, которую играл в устройстве «Рая» союз «и»[666], позволяющий соединить в общем пространстве самые разнородные элементы в рамках постмодернистского подхода соавторов.

Необходимо отметить, что после «Рая» В. Комар и А. Меламид больше не создавали столь «плотные» и целостные средовые инсталляции, предпочитая работать с «инсталляциями-экспозициями». К произведениям такого типа следует отнести две инсталляции из серии «Легенды» 1973 г., посвященные вымышленным художникам – абстракционисту XVIII века Апеллесу Зяблову и реалисту первой половины ХX века Николаю Бучумову[667]. Обе эти инсталляции, оформленные в духе музейной экспозиции, состояли из картин, якобы принадлежавших кисти Зяблова и Бучумова, личных вещей, документов и фотографий художников, а также текстов о них. Аналогично инсталляция «Раскопки на Крите. Около 30 000–10 000 лет до н. э.» (1978) являет пример историко-музейной мистификации, так как составлена якобы из находок археологических раскопок: геометрических скелетов «человека кубического» и «человека восьмигранного» или «скелета Минотавра». Впоследствии Комар и Меламид, продолжая работу в целом ряде медиумов, неоднократно создавали инсталляции, такие как «Сталин в телефонной будке» (1986) или «История СССР в лозунгах» (1993, в рамках проекта «Монументальная пропаганда»).

Значение «Рая» для неофициального искусства признавали многие деятели этого круга [668] . Инсталляция Комара и Меламида стала своеобразным местом паломничества интеллигенции, причем не только творческой – так, одним из посетителей «Рая» стал А. Сахаров [669] . Само возникновение нового типа произведения, такого, в которое можно было физически войти, воспринималось некоторыми неофициальными художниками как революция [670] – причем именно самостоятельного произведения искусства, а не экспозиции художественно оформленной выставки, как в случае с проектами кинетистов. Важен был и переход к «проектному» принципу деятельности [671] , который играет центральную роль для жанра инсталляции. Наконец, необходимо выделить следующие характеристики «Рая» и творчества Комара и Меламида: постмодернистское, интермедиальное всесмешение стилей, образов, сюжетов; принципиальная множественность интерпретаций; снятие барьера между зрителем и произведением; стремление сделать пространство инсталляции максимально мультисенсорным и фактурным; наконец, осмысление инсталляции как квазисценического пространства, в котором зритель принимает на себя роль актера, что предвосхищает теоретическую разработку жанра инсталляции в текстах Кабакова. Нельзя не признать и смелость художников, решившихся на создание явно критической по отношению к советской идеологии работы, причем работы большой и пространственной. В определенной степени эта смелость была вызвана начавшейся волной еврейской эмиграции из СССР и пониманием, что открылась возможность покинуть страну: как вспоминал А. Меламид, «честно говоря, где-то с 73‐го года идея о том, что мы можем уехать, сильно нас освободила. Без этого ничего бы и не было» [672] . З. Зиник назвал работу «Рай» «этапной (если не в тюремном, то в эмиграционном смысле)» [673] . В 1977 г. Комар и Меламид покинули СССР.

Ирина Нахова

Инсталляция «Рай» Комара и Меламида осталась для 1970‐х гг. явлением уникальным. Вероятно, именно поэтому в литературе в качестве периода появления и утверждения в отечественном искусстве жанра инсталляции чаще всего называется следующее десятилетие, 1980‐е гг.[674] В частности, Г. Кизевальтер называет дату около 1983 г.[675] Можно предположить, что эта дата обусловлена тем, что именно в это время в неофициальном искусстве появляются следующие после «Рая» произведения инсталляции par excellence: к ним относятся «Комнаты» Ирины Наховой (1983–1988) и первые инсталляции Ильи Кабакова, о которых мы скажем дальше.

Ирина Нахова (р. 1955) – близкая концептуальному кругу художница, с именем которой некоторые искусствоведы, например И. Кулик, связывают возникновение инсталляции в российском искусстве. Кулик в статье, посвященной «Комнатам», обращает внимание на свидетельство И. Бакштейна[676], согласно которому «именно эти произведения Ирины Наховой оказали решающее влияние на Илью Кабакова, впоследствии разработавшего собственный жанр „тотальной инсталляции“»[677]. Нахова в 1972–1978 гг. училась в Московском полиграфическом институте на факультете графического дизайна, в 1986 г. вступила в Союз художников СССР. С первой половины 1970‐х гг. она занимается живописью, и этот вид искусства, наряду с инсталляцией, занимает в ее творчестве центральное место.

Собственная квартира художницы располагалась в непосредственной близости от выставочного зала Горкома графиков на Малой Грузинской улице, и одна из комнат этой квартиры в 1983 г. претерпела разительное преображение, став произведением искусства и положив начало целой серии работ. Так как И. Нахова на тот момент не знала слова «инсталляция»[678], работа была названа просто «Комната». Всего в период с 1983 по 1988 гг. Нахова создала пять «Комнат», которые представляют собой самобытную группу произведений ранней отечественной инсталляции.

Все «Комнаты» выстраивались в одном и том же жилом помещении размерами приблизительно 4 × 4 м. Для создания «Комнаты № 1» (1983)[679] (ил. 22) из помещения были вынесены все предметы и оно было целиком выклеено белой бумагой, при этом все стыки пола со стенами и стен между собой были закруглены. Завешенный бумагой, вход в комнату не выделялся из плоскости стены. За счет двух галогенных (нагревающих воздух) ламп, закрепленных под потолком и направленных на боковые стены, комнату заливал яркий и относительно равномерный свет. Пол и стены комнаты были обклеены фигурками, вырезанными из глянцевого западного журнала Elle начала 1970‐х гг. В центре комнаты расходились концентрические круги, образованные фигурками, разрезанными поперек; далее фигурки целыми переходили на стены, а на стенах располагались уже разрезанные вдоль силуэты.

Ил. 22. И. Нахова. «Комната № 1». 1983. Из архива автора.

«Комната № 2» (1984) (ил. 23, 24) была так же освещена и выклеена белой бумагой, поверх которой наклеивались черные и серые листы бумаги разных абстрактных форм. Художница рассчитывала, что таким образом будет создаваться эффект постоянной инверсии белых и черных с серой «тенью» фрагментов, которые воспринимались бы то как провалы, то как плоскости.

Ил. 23. И. Нахова. Эскизы к «Комнате № 2». 1984. Из архива автора.

Ил. 24. И. Нахова. «„Комната № 2“ на помойке». 1984. Москва. Из архива автора.

Ил. 25. И. Нахова. «Комната № 4». 1986. Из архива автора.

В «Комнате № 3» (1985) все предметы интерьера были оставлены на местах, но были обклеены белой бумагой (в том числе батареи, окна и подоконники). Единственным источником света была настольная лампа, направленная в сторону балконной двери. Сообразно реальному освещению комнаты на все поверхности была распылена черная краска так, что наименее освещенные участки оказались совершенно черными, но чем ближе к лампе, тем тоньше был слой напыления и, соответственно, светлее тон предметов. За приоткрытой дверью зритель мог обнаружить глухой черный заслон, перекрывавший доступ на балкон. Эта «Комната» имела альтернативное название – «Изображенный свет»[680]. В «Комнате № 4» (1986) (ил. 25) ничего не выклеивалось и все предметы были оставлены на своих местах. Поверх предметов, стен, пола, потолка Нахова хаотично наклеила куски черной бумаги, напоминавшие чернильные кляксы. Кусками бумаги была закрыта половина видимого пространства комнаты. В результате возникал своеобразный оптический эффект, поскольку «фигура» (черная бумага) и «фон» (комната) постоянно менялись местами.

«Комната № 5» (1988), которая заключала в себе панораму античного амфитеатра, была задумана для пространства все того же помещения в квартире художницы, однако в полной мере реализована эта инсталляция была в выгородке на выставке «ИсKUNSTво: Москва – Берлин», организованной немецкой художницей Лизой Шмитц в 1988 г.

Обращает на себя внимание то, что визуальное решение всех пяти «Комнат» довольно сильно отличалось: к примеру, пространство «Комнаты № 2» было сформировано полностью абстрактными бумажными формами, в то время как из «Комнаты № 3» и «Комнаты № 4» не были вынесены предметы обихода. Если в инсталляциях этой серии и можно выделить некую общую черту, то, на наш взгляд, в качестве таковой следует назвать создание пространственной иллюзии, игру с восприятием зрителя. Нахова сознательно трансформировала комнату таким образом, что зрителю становились неясны структура и границы физического пространства, в котором он находился. В «Комнате № 2» происходила инверсия белых и черных форм; в «Комнате № 1» благодаря освещению и «чашеобразному» устройству пространства возникал эффект бесконечного расширения этого пространства; в «Комнате № 4» появлялся дезориентирующий зрителя контраст пятен локального черного цвета и объемного пространства комнаты; в «Комнате № 5» черно-белое изображение амфитеатра лентой огибало помещение, выпирая прямо на зрителя в одной части и распадаясь на абстрактные цветные полоски в других частях.

Как отмечала сама художница, в центре ее творчества лежит «интерес к пространству в целом, как к теме, не только визуальному, но и интеллектуальному, ментальному, психологическому и физическому пространствам, их многозначности»[681]. Важно отметить, что схожие с примененными в «Комнатах» иллюзионистические приемы характерны и для живописи Наховой – в которой художницу также интересуют прежде всего пространственные проблемы, а не сюжет[682], – что дало основания воспринимать инсталляции Наховой как продолжение и расширение ее живописной практики. И. Кулик отметила, что «„Комнаты“ – это прежде всего трехмерные картины, переосмысленная живопись»[683]. Аналогичное ощущение, по-видимому, возникало и у посетителей оригинальных «Комнат», в частности, у Э. Гороховского: «Мы влезли в картину, и теперь знаем, какая она изнутри»[684]. Анализируя инсталляцию И. Наховой Probably Would (2005), философ Е. Петровская выдвигает замечание, которое можно экстраполировать и на некоторые «Комнаты»:

Инсталляция построена по принципу организации живописного пространства. Ирина Нахова давно научилась использовать объемы разного происхождения вместо привычных холстов. <…> Создаваемое изображение вступает в неестественную связь с «суппортом», поскольку всякий раз иллюзионистски деформирует его[685].

Что примечательно, создавая инсталляции, даже на уровне выбора материала (раскрашенная бумага, журнальный коллаж) Нахова оставалась довольно консервативной. Ее «Комнаты» не выглядят как нечто, хоть как-то относящееся к реальной жизни или быту, в них отсутствует органика или «фактура» – в отличие от энвайронментов Капроу, «Рая» Комара и Меламида или инсталляций Кабакова. Как верно заметил И. Бакштейн по поводу «Комнаты № 1», ее пространство было «организовано „гравитационными полями“ чистой визуальности»[686]. То же можно сказать и про вторую «Комнату». «Комната № 4» (ил. 25), казалось бы, выпадает из этого ряда потому, что в этой инсталляции на своих местах были оставлены вещи, находившиеся в комнате. Однако Е. Петровская, говоря о серии Наховой «Домашняя живопись» (1998–1999), обращает внимание на то, что в живописи художница также часто создает двухслойное изображение: «Аппликации образуют сложную вуаль, как будто наброшенную поверх живописной картины. Иногда она достигает такой плотности, что очень трудно различить скрытые за нею формы»[687]. Аналогичный прием использован в «Комнате № 4»: несмотря на то что «вуаль» не составляет единую плоскость – куски бумаги были наклеены в произвольном порядке, на разные предметы, на разном удалении от зрителя, – из‐за глухой непроницаемости этих черных клякс и нерегулярности их формы достигался оптический эффект некоей единой пленки на поверхности, за которой, в глубине, виднеются предметы. Отметим также, что, помимо сходства «Комнаты № 4» и серии «Домашняя живопись», другие «Комнаты» также обнаруживают более или менее прямые аналогии с картинами Наховой: «Комната № 2» может быть сопоставлена с живописными работами на тему руин («Триптих», 1983), а «Комната № 5» – с картиной «Амфитеатр / Дворец съездов» (1987). Кроме того, в определенной степени можно провести параллель между инсталляциями Наховой (особенно «Комнатой № 2» и «Комнатой № 4») и работами И. Чуйкова: его «Окнами» или инсталляционными проектами («Виртуальные скульптуры», «Кинопроект»). Живопись или изобразительный слой в них так же, как у Наховой, предстает в виде тонкой пленки, причем ее границы часто не совпадают с границами материальной основы, на которую наносится изображение. Однако следует подчеркнуть, что, несмотря на существующую устойчивую тенденцию прослеживать в инсталляциях Наховой определенный «живописный провенанс», в интервью автору художница выступила против такой интерпретации, отметив, что живопись остается для нее совершенно отдельным медиумом, связанным, прежде всего, с цветовыми проблемами, в то время как «Комнаты» по своему устройству скорее сближаются с театрально-архитектурными сооружениями[688].

Ниже мы еще вернемся к анализу инсталляций Наховой в сравнении с первыми инсталляциями Кабакова.

***

«Комнаты» видели только близкие друзья и знакомые Наховой, преимущественно неофициальные художники, причем круг тех, кто побывал в «Комнатах», был значительно у́же, чем, например, круг посетителей АПТАРТа. На создание каждой «Комнаты» у Наховой уходило от одного до двух месяцев интенсивной работы, а итоговая работа существовала одну-две недели, после чего разбиралась и выкидывалась. Э. Булатов и О. Васильев при обсуждении «Комнат» обратили внимание на объем физического труда, который предполагает монтаж и демонтаж этих инсталляций[689]. Об этом же пишет и И. Бакштейн: «Над материалом комнаты как дамоклов меч уже нависает итоговый мусорный финал»[690]. Необходимо подчеркнуть, что «Комнаты» можно в полной мере отнести к нематериальным практикам, поскольку – в отличие даже от «Рая» Комара и Меламида – от «Комнат» не осталось никаких фрагментов или следов, кроме фото- и видеодокументации. По признанию Наховой, это было вызвано тем, что в то время она не представляла, что «Комнаты» в перспективе будут иметь какое-либо значение[691]. М. Мастеркова-Тупицына обращает внимание на то, что создание полностью эфемерных произведений, таких как «Комнаты», было радикальным шагом для неофициальных художников, так как все их существование определялось сохранением своего искусства до лучших времен, до более благоприятной политической обстановки[692]. Показательно, что в документацию «Комнат» вошли не только кадры, снятые внутри инсталляций, но и, например, фотография, на которой художница избавляется от остатков своей работы («„Комната № 2“ на помойке», 1984)[693].

Нахова неоднократно подчеркивала, что импульсом к созданию «Комнат» стало охватившее ее в начале 1980‐х гг. ощущение безвыходности, безысходности[694], или же – «крайняя необходимость»[695]. На «застойность» атмосферы этого периода указывали многие деятели неофициального искусства: по свидетельству Г. Кизевальтера,

первая «половина» 80‐х прошла под знаком твердой, непоколебимой убежденности практически всех действующих лиц в том, что советская власть неизбывна и бесконечна, а потому все жизненные планы базировались на этой парадигме[696].

В то же время Е. Барабанов писал об «упрямых усилиях самых разных групп отгородить сферу личной и профессиональной жизни от идеологической агрессии» в этот период[697]. В связи с этим «открытие» медиума инсталляции в творчестве Наховой представляется неслучайным, ведь инсталляция подразумевает бо́льшую степень автономии художника: в западных условиях эта автономия могла выражаться в свободе от кураторского или институционального диктата; в условиях жизни советского неофициального художника можно говорить о попытке отгородить участок пространства, над которым распространяется не юрисдикция всепроникающей советской системы, но исключительно власть одного лишь художника[698]. С этим связан и отказ Наховой от «археологии „советского“»[699]: соцреалистический язык и элементы советской действительности, которые столь часто становятся материалом анализа для ее соратников – концептуалистов, не нашли отражения в «Комнатах». Напротив, художница стремилась создать радикально «иное» пространство. А. Монастырский говорит о «новом, совершенно деидеологизированном типе инсталляции» применительно к творчеству Наховой[700]. При этом следует отметить, что Нахова на момент создания «Комнат» не знала западных инсталляций – что позволяет говорить о «независимом от Запада открытии искусства инсталляции в советской Москве»[701] – и даже не видела «Рая» Комара и Меламида[702]. Представляется маловероятным и то, что в изначальную интенцию художницы входило создание пространства, подобного белому кубу, о чем писал И. Бакштейн[703], поскольку, по утверждению художницы, на тот момент она не знала, как выглядят западные галереи[704].

***

«Комнаты» Наховой, как и «Рай» Комара и Меламида в свое время, стали событием в жизни московского неофициального круга. А. Монастырский выделяет процессуальный аспект инсталляций Наховой, отмечая, что «Комнаты» маркировали переход от создания конкретных художественных «изделий» (прежде всего картин) к производству событий, которые объединяют художников и «дают повод для разговоров»: «В контексте нашего времени это был всплеск. <…> Но что-то в ней [«Комнате № 1»] было такое, что нас всех… затронуло… возникло как бы напряжение, подобное тому, которое возникает в пограничной зоне: метров 200–300 – и там уже другая страна, недоступная пока, но существующая» [705] . Иными словами, Монастырский говорит об ощущении появления нового – нового жанра в структуре советского неофициального искусства, который в 1983 г. еще не имел устоявшегося названия.

Илья Кабаков

Илья Кабаков (1933–2023) – один из наиболее известных мировых художников, работавших с инсталляцией, лидер московской школы концептуализма, выпускник Государственного художественного института им. Сурикова, получивший типичную для того времени соцреалистическую живописную выучку. Кроме того, Кабаков, как и некоторые другие неофициальные художники (Э. Булатов, О. Васильев), был вхож в мастерскую Р. Фалька. Начав свой путь как живописец, Кабаков продолжал работать в этом виде искусства и на поздних этапах своего творчества.

Важно отметить, что в творчестве Кабакова уже с 1960‐х гг. начали появляться объекты («Рука и репродукция Рейсдаля», 1965; «Труба, палка, мяч и муха», 1966; «Автомат и цыплята», 1966). Впоследствии Кабаков разработал несколько жанров, которые стали особенно характерными для его творчества 1970–1980‐х гг. Прежде всего, следует упомянуть так называемую «Кухонную серию»: закрашенные одним цветом и взятые в рамку оргалитовые щиты, включающие в себя текст (вопрос и ответ, озвученные будто бы обитателями коммунальной квартиры, поименованными по фамилии, имени и отчеству) и реальный предмет бытовой утвари – терку, кружку, гвоздь, деревяшку. К «Кухонной серии» относятся такие работы, как «Анна Прохоровна Собина: „Чей это ежик?“» (1981), «Ольга Ильинична Зуйко: „Чья эта терка?“», «Екатерина Львовна Сойка: „Чья эта кружка?“» (обе – 1982) и так далее.

Помимо этого, уже в первой половине 1970‐х гг. Кабаков обращается к жанру альбома: наиболее известна его серия альбомов «10 персонажей», которая представляет истории обитателей коммунальной квартиры, у каждого из которых есть некая особенность или навязчивая идея («Вшкафусидящий Примаков», «Мучительный Суриков», «Анна Петровна видит сон», «Шутник Горохов» и другие). При этом каждый альбом, состоящий из листов с рисунками и текстовыми подписями, а также листов с отдельными текстовыми комментариями, заканчивается белым листом, который зритель может интерпретировать как угодно – например, как обозначение смерти персонажа. Принципиально важно выделить театральный, драматургический аспект этих альбомов. Кабаков пишет о них как о «разыгранных перед зрителем „пьесах сознания“», используя понятия «сцены» (рисунок с подписью) и «просцениума» (высказывания или «голоса» других персонажей, вынесенные на отдельные листы между «сценами»)[706]. Более того, известно, что Кабаков сам представлял свои альбомы посетителям своей мастерской, зачитывая текст и показывая рисунки, «проводя» зрителя через последовательно сменяющие друг друга сцены-действия[707]. Драматургический, нарративный принцип выстраивания структуры произведения, смешение временно́го и пространственного аспектов – эти черты, заявленные уже в альбомах, приобретут ключевое значение и для инсталляций Кабакова. В свою очередь, «Кухонная серия» также важна в контексте генезиса инсталляции в творчестве Кабакова – на что указывал сам художник[708], – поскольку стенды с прикрепленными к ним реальными предметами, «выдвигающимися» над поверхностью в пространство зрителя, представляют своеобразный этап в постепенном движении от картины, заключающей в себе иллюзорное пространство, к инсталляции, которая представляет собой (в случае Кабакова) трехмерную предметную среду, в которую зритель может войти.

Сам И. Кабаков своей первой инсталляцией называл работу «Муравей» (1983)[709] (ил. 26 на вкладке), однако формально считать инсталляцией это произведение, которое состоит из шести обрамленных висящих на стене листов, сложно.

В работе «Маленькие белые человечки» (1983/1986?[710]) (ил. 27) пространство помещения задействуется более активно: через мастерскую Кабакова в окно была протянута веревка с прикрепленными к ней маленькими белыми человечками, при этом все предметы и работы в мастерской были оставлены на своих местах.

Ил. 27. И. Кабаков. «Маленькие белые человечки». 1983. Из архива Ильи и Эмилии Кабаковых.

Другая работа, «16 веревок» (1984) (ил. 28), состояла из множества натянутых примерно на уровне глаз веревок, к которым были подвешены кусочки мусора и небольшие бумажки с обрывками фраз, вырванных из анонимного «коммунального говорения»: «Ева Семеновна, подите сюда, посмотрите! Мне в троллейбусе все пуговицы оторвали…», «Ты даже не ставь… Я все равно не буду это есть». «16 веревок» в определенном смысле уже можно назвать инсталляцией, так как зритель мог буквально оказаться в пространстве этой работы, в море осколков советского быта и речи. Эта работа была повешена в мастерской Кабакова, в окружении множества других работ художника, и по сохранившейся фотографии заметно, как не хватало «Веревкам» отдельного помещения или выгородки.

По наблюдению И. Бакштейна, после «16 веревок» Кабаков «искал новые средства выражения»[711]. Вскоре после этого он создал одну из наиболее известных своих инсталляций – «Человек, который улетел в космос из своей комнаты» (1985). Сам художник в то время относился к этой работе как к этапной[712]. Эта инсталляция также была выстроена в мастерской, однако отличалась от предыдущих произведений тем, что представляла замкнутое, огороженное пространство. Сама комната инсталляции (370 × 244 × 280 см) – замкнутый четырехугольник без потолка, имевший дверной проем, частично закрытый досками. Оставшаяся щель была прикрыта «доской» из плотного картона. Пол, как отмечал в описании сам автор,

в случае демонстрации «Комнаты» на выставке, в музее и т. д. – должен быть такой же, как в моей мастерской, т. е. грязный, в пятнах, состоящий также из сбитых досок, может быть покрыт старым линолеумом[713].

Ил. 28. И. Кабаков. «16 веревок». 1984. Из архива Ильи и Эмилии Кабаковых.

Внутри комнаты, стены которой были оклеены плакатами в три яруса, находился всяческий хлам: раскладушка, ботинки, посуда, стулья. К стенам были прикреплены чертежи, свидетельствующие о подготовке неизвестного жильца к полету, осуществленному 14 апреля 1982 года. Вверху на растяжках висело некое приспособление с диванными пружинами. В комнате находились также картина, подаренная жильцу и изображавшая момент взлета в космос ракеты – одной из кремлевских башен, – и освещенный лампочкой макет окружающего квартала, причем из крыши дома, где располагалась комната, «возносилась вверх кривая металлическая лента, возможно, изображающая траекторию его [жильца] будущего полета»[714].

Внешняя стена комнаты одновременно представляла собой часть коммунального коридора, на стенах которого висели шапки и куртка. Рядом с «Комнатой» стояла ширма с текстом, в котором излагалась история комнаты и ее обитателя, решившего улететь в космос. Из текста становилось ясно, что «приспособление» на растяжках – не что иное, как катапульта, которая должна была позволить безымянному обитателю комнаты подняться на высоту 40–50 метров, где он рассчитывал «попасть в поток энергии, сквозь который к этому моменту проходит Земля, двигаясь по своей эклиптике», и унестись в космос. Приводились также комментарии (милицейские показания) трех соседей улетевшего жильца – Николаева, Старцевой и Голосова, – в которых была рассказана история его подготовки к полету и собственно описание момента, когда он покинул дом.

Ил. 29. И. Кабаков. «Человек, который улетел в космос из своей комнаты». 1985. Мастерская художника, Москва. Из архива Ильи и Эмилии Кабаковых.

Сюжет инсталляции «Человек, который улетел в космос из своей комнаты» (ил. 29) нередко интерпретируется с опорой на утопический дискурс русского авангарда и в связи со свойственной русской культуре «мечтой об одиноком полете в космической невесомости», которая обнаруживается у Малевича, Хлебникова, Татлина (создавшего проект «Летатлин»), вдохновленных, в свою очередь, русским космизмом и философией Н. Федорова[715]. Б. Гройс также обращает внимание в этой связи и на космическую отрасль, программу Циолковского и знаковое событие – полет Гагарина. «Полет здесь – избавление от советского»[716], – замечает Е. Андреева применительно к этой инсталляции. Такая трактовка опирается в том числе и на факты биографии художника, покинувшего СССР через два года после осуществления рассматриваемой работы, в 1987 г.

В связи с этим важно отметить, что, хотя инсталляция была выстроена в мастерской, с самого начала она рассматривалась автором в западной перспективе и мысленно предназначалась для белого куба[717].

Только в музейном пространстве, «на блестящих лакированных поверхностях», по наблюдению видевших инсталляцию А. Монастырского и И. Бакштейна, эта работа, состоящая из нарочито бедных материалов и имитирующая обшарпанную коммунальную комнату, смотрелась бы должным образом[718]. Таким образом, если ранее в творчестве Кабакова место презентации произведения не играло существенной роли, то с переходом к инсталляции par excellence ситуация коренным образом изменилась, что отмечали и соратники художника.

Необходимо отметить, что практически все инсталляции Кабакова, кроме «Человека, который улетел…», были осуществлены уже после эмиграции художника. Но принципиально важно подчеркнуть, что их проекты разрабатывались еще в СССР[719]. Приведем определение, которое Кабаков дает «тотальной» инсталляции, то есть тому типу инсталляции, который он разработал практически и обосновал теоретически: это

инсталляция, построенная на включении зрителя внутрь себя, рассчитанная на его реакцию внутри закрытого, без «окон», пространства, часто состоящего из нескольких помещений. Основное, решающее значение при этом имеет ее атмосфера, аура, возникающая из‐за покраски стен, освещенности, конфигурации комнат и т. д., при этом многочисленные «обычные» участники инсталляции – объекты, рисунки, картины, тексты – становятся рядовыми компонентами всего целого[720].

«Человек, который улетел…» отвечает этому определению, с учетом того, что эта инсталляция мысленно предназначалась для пространства «белого куба», от которого ее «атмосфера» и «аура» действительно бы кардинально отличалась. Только за рубежом у Кабакова появилась полноценная возможность выстраивать «закрытые, без „окон“, пространства» и создавать многокомнатные инсталляции. Так, работа «Человек, который улетел…» после эмиграции художника из СССР была показана на персональной выставке Кабакова «10 персонажей» в галерее Рональда Фельдмана в Нью-Йорке (1988) как часть большой многосоставной инсталляции, пространство которой было выстроено наподобие пространства коммунальной квартиры и в которой, помимо комнаты человека, улетевшего в космос, были следующие комнаты: «Бездарный художник», «Человек, улетевший в картину», «Композитор», «Коллекционер» и прочие.

Следует еще раз подчеркнуть, что Кабаков приехал на Запад уже давно сложившимся художником и получил там лишь практическую возможность осуществить многое из того, что было задумано и разработано им в СССР. Так, уже в 1992 году, всего через пять лет после эмиграции, Кабаков прочел обширный курс лекций по теории инсталляции, который впоследствии был опубликован как его важнейший фундаментальный труд «О „тотальной“ инсталляции». Это отмечали и западные искусствоведы, увидевшие в нем крупного мастера инсталляции со своим характерным художественным языком. Роберт Сторр, куратор знаменитой выставки инсталляции «Дислокации» (Dislocations) в MoMA (1991), пригласил Кабакова к участию в проекте и написал о нем в каталоге следующее:

Проведение поверхностных параллелей между творчеством Кабакова и западных художников – концептуалистов и тех, кто работает с инсталляцией – ничего не даст, но только затруднит наше понимание его творчества. <…> Он недолго думая набрасывает планы инсталляций, как будто уже давно мысленно проработал их до малейших деталей – задолго до того, как появилась реальная возможность их построить. Когда мы пригласили Кабакова создать произведение для музея [МоМА], он быстро прошелся по залам и затем быстро нарисовал план проекта в блокноте. Он выстроил инсталляцию, не внеся никаких принципиальных правок в первоначальный эскиз[721].

В связи с этим необходимо зафиксировать, что возникновение жанра инсталляции в творчестве Кабакова относится к 1984–1985 гг. («16 веревок» и собственно «Человек, который улетел…») и органически связано с более ранними его сериями 1970–1980‐х гг. – альбомами и «Кухонной серией». Уже в «Человеке, который улетел…» обнаруживаются все характерные особенности его работы в жанре инсталляции. И поскольку многолетняя работа Кабакова за границей – крайне успешная и плодотворная – выходит за рамки нашего исследования, ограниченного периодом становления инсталляции, мы сосредоточим внимание на первой кабаковской инсталляции par excellence, осуществленной в СССР, – «Человеке, который улетел…».

Уместно сравнить эту инсталляцию с «Комнатами» Наховой. Несмотря на то что оба они обращаются к инсталляции почти одновременно, с разницей приблизительно в два года, их первые инсталляции кардинально различаются по своему художественному строю, а также, что немаловажно, и по впечатлению, производимому на зрителя. Прежде всего, произведения Кабакова и Наховой интересно сопоставить в плане того, какие приемы задействуются для выстраивания их пространства. Что касается работы Кабакова в жанре инсталляции, то правомерно говорить о его обращении к приемам театра, литературы и живописи. Четко разделить эти три области порой довольно сложно, так как, к примеру, соцреалистическая живопись, от которой в своей практике отталкивался Кабаков, сама по себе в значительной мере отличается литературностью, нарративностью. Связь инсталляций Кабакова с театром неоднократно упоминалась в исследованиях различных авторов[722]. Так, Ю. Ребентиш в своем труде «Эстетика инсталляции» напрямую относит работы Кабакова в этом жанре к «театральному» типу[723]. В таких же терминах вели обсуждение инсталляции «Человек, который улетел…» И. Бакштейн и А. Монастырский: «это театральная мизансцена»[724], «здесь, в комнате, все работает на драматургию ситуации»[725], «это именно что театр»[726]. Театральность выступает важнейшим качеством инсталляции и в труде Кабакова «О „тотальной“ инсталляции», где он пишет о том, что «в случае постройки тотальной инсталляции художнику среди прочих профессий приходится прежде всего быть режиссером»[727]. Кроме того, «зритель становится актером, причем актером для самого себя… Сходство со сценическим пространством очень велико. Прежде всего это, конечно, работа воображения»[728]. Таким образом, можно говорить о драматургии инсталляций Кабакова, так как зритель, «который до сих пор чувствовал себя достаточно свободным, как при осмотре картин или скульптур», оказывается «управляемым инсталляцией, в некотором смысле „жертвой“ ее»[729]. Именно с этим качеством связана интерпретация инсталляций Кабакова как «дисциплинарных пространств», выдвинутая Е. Бобринской[730]. Даже в ограниченных условиях мастерской, где был осуществлен первый вариант инсталляции «Человек, который улетел…», была выстроена некая пространственная драматургия и предусмотрены элементы, подготавливавшие зрителя к встрече собственно с внутренним пространством инсталляции: внешняя стена комнаты, которая напоминала стену коммунального коридора, и ширма с текстом.

Далее необходимо отметить, что, несмотря на то что инсталляция является трехмерным художественным произведением, творческий метод Кабакова в какой-то степени подразумевает работу с инсталляционным пространством как с двухмерным, картинным. В труде «О „тотальной“ инсталляции» он пишет:

Минуты, где внимание зрителя сосредотачивается на созерцании целого, и являются самыми ценными… где существуют в полной гармонии… все разнородные элементы тотальной инсталляции: множество предметов, правая и левая стена инсталляции, ее пол и потолок, звуки, различные источники света… Этот эффект неподвижного созерцания целого хорошо всем знаком по аналогичному созерцанию картины[731].

Таким образом, выстраивая инсталляцию, И. Кабаков задействует не только театральные драматургические приемы, но и живописные, продумывая некие виды или планы, которые зритель, дойдя до определенного места, может созерцать[732].

Уже из описания работы «Человек, который улетел в космос из своей комнаты» становится ясно, что инсталляции Кабакова отличает многословность, детальность, иными словами, наконец, – литературность сюжета, большое внимание уделяется предметам. О тесной связи творчества Кабакова с литературой говорилось не раз[733]. Картина-план, которую видит в результате зритель инсталляции Кабакова, так же нарративна и подробна, как соцреалистическая, за счет огромного количества предметов (плакаты, макет, картина, катапульта, мебель, утварь, куски штукатурки…), каждый из которых потенциально должен привлечь внимание зрителя[734]. Переосмысление соцреалистической живописной парадигмы занимает ключевое положение в проблематике московского концептуализма, на что указывает Е. Бобринская[735]. Можно заключить, что это переосмысление происходит как напрямую в картинах Кабакова, таких как «Здравствуй, утро нашей Родины!» (1978), «Проверена. На партийной чистке» (1981), – так и косвенно в его инсталляциях, воплощающих, по словам самого художника, метафору «вхождения в картину». Так же, как и в случае с соцреалистической картиной, в инсталляции Кабакова зрителю дана единая ситуация, по которой предлагается мысленно восстановить фабулу произошедшего.

Таким образом, в инсталляциях Кабакова прослеживается использование приемов трех разных видов искусства. Отсылки к театру, которые не единожды встречаются в тексте «О „тотальной“ инсталляции», выявляют временно́е, процессуальное качество жанра: Кабаков подчеркивает, что инсталляция интересна именно тем, что «не схватывается сразу»[736]. Напротив, зритель знакомится с инсталляциями Кабакова постепенно, воспринимая их как последовательность сменяющих друг друга планов, каждый из которых мыслится автором как пространственная живописная сцена, причем обладающая качеством литературности – в духе соцреалистических картин.

Это резко отличает инсталляции Кабакова от «Комнат» Наховой, которым, как и «подчеркнуто ненарративной»[737] живописи художницы, были чужды литературные приемы: в отличие от Кабакова, она оперировала абстрактными формами, и ее «Комнаты» не имели под собой литературной основы – истории, которую зрителю предлагалось додумать. Не было в «Комнатах» Наховой и последовательной смены «кадров», сцен, то есть того артикулированного театрально-временно́го качества, которое отличает инсталляции Кабакова. Безусловно, зритель воспринимал «Комнаты» Наховой не единомоментно – хотя бы потому, что охватить взглядом все их пространство сразу было невозможно, – но тем не менее посетитель этих инсталляций оказывался в среде, которая, как кажется, обладала особой плотностью, неделимостью благодаря своей инаковости, радикальной отличности от окружающей квартирной обстановки (что подчеркивалось необходимостью разуваться перед входом в пространство инсталляции Наховой).

Стратегии Кабакова и Наховой, те типы инсталляции, к которым они тяготеют, различаются по типу зрительского опыта и побуждают комментаторов к определенному вектору их обсуждения. Если в диалоге, посвященном инсталляции Кабакова, А. Монастырский и И. Бакштейн в основном анализировали нарративные элементы: картину, катапульту, макет, плакаты, – и пытались интерпретировать представленный им сюжет, то зрители «Комнат» Наховой зачастую описывали мощное психоэмоциональное и физическое воздействие на них самого «интенсивного художественного пространства»[738]. Свидетельством этому служат интервью, которые И. Бакштейн брал у зрителей, видевших вторую и третью «Комнаты», прямо в пространстве этих инсталляций. К примеру, И. Макаревич так описал свои впечатления от «Комнаты № 1»: «Войдя в изолированное пространство этой комнаты, я был начисто лишен спокойствия, настолько сильный сгусток изображения, так оно давило»[739]. В обсуждении «Комнаты № 2» Э. Гороховский предложил сильнейшую метафору – «самолетной катастрофы»: «Вот этот момент удара <…> когда лопается, все лопается и человек видит свет, который одновременно является концом. <…> Потеря всякого цвета, только все разрывается на черное и белое, и больше ничего»[740]. О потере ощущения пространственной ориентации говорил и другой зритель, сравнивая пространство «Комнаты № 2» с подводной лодкой[741]. И. Кабаков отметил «чудовищную энергию» и «мощь» созданного Наховой в «Комнате № 2» образа, а также «реальность», непосредственность форм, предъявляемых зрителю[742]. А. Жигалов говорил об «амбивалентности» пространства, которая не позволяет зрителю «зафиксироваться в каком-то положении». «А попытки объемности, – заметил Жигалов, – единственная спасительная иллюзия, которая позволяет удержаться»[743].

Еще одна из плоскостей, в которой следовало бы сравнить рассматриваемую инсталляцию Кабакова с «Комнатами» Наховой, – это качество сайт-специфичности. Для этого мы обратимся к понятию in situ, которое использовал Дж. Челант в одной из своих поздних статей[744], где поднимается проблема сайт-специфичности инсталляций (мы подробно рассматривали эту статью Челанта в Главе 1). Понятие in situ Челант применил, чтобы отделить «стационарные», подлинно связанные с архитектурной средой инсталляции от передвижных работ, которым в его терминологии соответствует понятие in stallo. Как было отмечено выше, инсталляция «Человек, который улетел…» была создана в мастерской художника. Сохранились фотографии, на которых эта работа запечатлена на фоне других произведений Кабакова; в своем изначальном модусе существования она представляла собой как бы комнату в комнате, «мастерскую внутри мастерской», по выражению А. Монастырского[745]. Вряд ли можно говорить о тектонической связи этой инсталляции с ее окружением; очевидно, она расположилась там, где для нее нашлось место. В этом смысле особую остроту приобретают слова И. Бакштейна о том, что «в версии Кабакова тотальная инсталляция воспроизводит русскую метафизику пространства обитания человека со всей присущей этому миру неструктурированностью, коммунальностью, отсутствием приватных пространств»[746], поскольку одна из первых инсталляций Кабакова в известной степени стала жертвой «коммунальной» атмосферы мастерской, губительной для работ этого жанра.

Можно отметить, что, с учетом сказанного, а также с учетом того, что работа «Человек, который улетел…» изначально воспринималась автором в западной перспективе, эта инсталляция не вполне может быть названа произведением in situ. Несмотря на то что физически инсталляцию довольно трудно было бы переместить из‐за ее размеров, семантически ее нельзя назвать сайт-специфической работой, так как в ней был изначально заложен импульс к перемещению, некий кочевнический оттенок. Впоследствии в труде «О „тотальной“ инсталляции» нашло отражение представление Кабакова об инсталляции как о сайт-специфичной, нетранспортабельной и нематериальной практике[747]. Несмотря на это, собственная карьера Кабакова и, в частности, солидная выставочная история «Человека, который улетел…»[748] убедительно доказывают обратное: его инсталляции успешно коллекционируют, перевозят из музея в музей, хранят и документируют по всему миру. В то же время «Комнаты № 1 – № 4» Наховой являют собой пример инсталляций in situ par excellence. Челант указывает на то, что произведения типа in situ сливаются с архитектурой, «живут» и погибают в отведенном им помещении; при этом крайне важно личное участие художника в процессе создания такого произведения, изначальное ви́дение самого автора[749]. По сравнению с Кабаковым, Нахова практически не выставляла свои первые инсталляции – «Комнаты». По собственному признанию художницы, «Комната № 1», показанная на ретроспективной выставке в Московском музее современного искусства в 2011 г., утратила остроту художественного высказывания[750].

Помимо прочего, следует подчеркнуть еще одно принципиальное различие инсталляций Наховой и Кабакова: если в творчестве Наховой инсталляция возникла как своего рода эскапистская практика, то Кабакову, напротив, свойствен интерес к исследованию советского, скрупулезное, «дотошное, гиперреалистическое»[751] воссоздание атмосферы и бытовых деталей. Для Кабакова характерно художественное восприятие всей окружающей действительности; в одном из поздних интервью он говорил: «Мы жили в какой-то тотальной советской инсталляции»[752]. Творчество Кабакова всегда имеет экзистенциальную ноту, но при этом его отношение к воспроизведению советской действительности в форме инсталляции, по-видимому, менялось со временем. Если, вспоминая о 1980‐х гг., он говорил о своем желании сразу после эмиграции в 1987 г. рассказать западному миру «про ту омерзительную тюрьму, в которой мы тогда жили»[753], то впоследствии писал о стремлении «отразить всю жизнь нашего советского общества, не пропустить ни одной бумажки, потому что была надежда, что нас всех возродят скопом»[754], что демонстрирует явную связь с философией русского космизма.

После эмиграции из СССР Илья Кабаков приобрел широкую известность на Западе. Он вошел в число самых известных в мире авторов, работающих с жанром инсталляции, и является одним из немногих художников, сумевших дать этому жанру фундаментальное теоретическое обоснование в труде «О „тотальной“ инсталляции». Его творчеству посвящена обширная литература на иностранных языках, изданы также практически все значимые тексты и интервью Кабакова. Возникновение инсталляции в его творчестве можно воспринимать как развитие жанров альбома и объекта, с которыми он работал с 1970‐х гг. Завершая рассмотрение инсталляций Кабакова, мы считаем важным еще раз подчеркнуть, что первые инсталляции par excellence возникли на отечественной сцене в творчестве Комара и Меламида (реалии советского быта стали темой инсталляционного произведения уже в их «Раю», и им же принадлежат первые попытки осмыслить работы нового типа в «театральном» ключе, который очень близок позднейшим определениям Кабакова), а затем – Наховой, причем Кабаков видел и «Рай»[755], и «Комнаты»[756] соответственно[757].

***

Как видно из анализа творчества И. Наховой и И. Кабакова, в первой половине 1980‐х гг. в советском неофициальном искусстве можно зафиксировать рождение нового жанра. Своеобразным документом эпохи, засвидетельствовавшим это событие, стал сборник МАНИ «Комнаты» (1987), в котором собрана документация «Комнат» Наховой и «Человека, который улетел…» Кабакова, а также обсуждения этих произведений и статьи о них. Важно отметить, что участники обсуждений ощущали, что для анализа «комнат» Кабакова и Наховой нужны новые подходы: диалоги (например, «Предварительное обсуждение „Комнаты“ И. Кабакова») являются попытками нащупать плоскости анализа этих работ, которые представлялись концептуалистам работами нового жанра[758], и собственно проблема «становления эстетического жанра»[759] занимает ключевое место в текстах этого сборника. И. Бакштейн завершает свою статью для сборника следующим образом:

Остается только добавить, что одной из основных целей всего проделанного рассуждения было также обоснование нового жанра, открытого описанными здесь работами. Уже сейчас можно сказать, что жанр «Комнаты» существует. Он получил признание. Его существо и границы понятны. И не только профессионалам. И не важно, каким латинизмом этот жанр будет обозначен. Апт-арт. Циммеркюнст. Или как-то иначе. Событие произошло[760].

Распространение инсталляции в России

Итак, в творчестве Комара и Меламида, Наховой и Кабакова появляются первые в истории отечественного искусства инсталляции – «театральные», интермедиальные, сайт-специфичные (в случае с «Раем» и «Комнатами»), мультисенсорные и эфемерные работы. Однако все эти произведения в течение ряда лет оставались единичными, уникальными явлениями. Аналогично, к примеру, проекты Нусберга и группы «Движение», в которых наиболее масштабно для 1960–1970‐х гг. разрабатывались проблемы создания художественного пространства, нельзя рассматривать в качестве произведений, предшествующих инсталляциям художников концептуального круга[761]. Проекты кинетистов и И. Чуйкова, выставки АПТАРТа, «Рай», «Комнаты», «Человек, который улетел…» предстают довольно разрозненным рядом работ, из которого нельзя выстроить единую магистральную историю «эволюции» жанра – как и в случае с западным материалом. По словам В. Захарова, все эти проекты «сложно… связать между собой под каким-то определенным термином»[762]. Более того, как мы отметили, Комар и Меламид эмигрировали из СССР в 1977 г., Кабаков – в 1987 г., Нахова – в 1988 г. Хотя все эти художники сразу после переезда на Запад начали активно участвовать в выставочных проектах, в том числе с инсталляциями, их работы были по большому счету недоступны другим неофициальным художникам, оставшимся в СССР.

Однако в самом конце 1980‐х гг. к инсталляции начинают широко обращаться многие отечественные художники – концептуалисты как старшего, так и младшего поколения, что свидетельствует о распространении рассматриваемого жанра. В конце 1980‐х – начале 1990‐х гг. работы инсталляционного типа появляются в творчестве В. Захарова («Детская библиотека», 1987), И. Макаревича и Е. Елагиной («Закрытая рыбная выставка», 1990, и др.), А. Монастырского («Из книги», 1990, и др.), Д. А. Пригова («Русский снег», 1990; «Инсталляция для бедной уборщицы», 1991; серия «Фантомы инсталляций» и др.), Н. Паниткова («Грибное сияние», 1987; «Куры (Симуляцеллез. Секуляризация)», 1989, и др.), К. Звездочетова (Barricades of Venice, инсталляция для выставки «ИсKUNSTво. Москва – Берлин / Berlin – Moskau», 1988; «Постель Саломеи», инсталляция для Aperto Венецианской биеннале, 1990; «Азербайджанцы, миленькие!», 1990, и др.), группы «Инспекция „Медицинская герменевтика“» («Новый год», 1989; «Белая кошка», 1989, и др.) и других художников.

Разумеется, важнейшим фактором, способствовавшим этому, было начало перестройки, принесшее с собой существенное расширение возможностей публичного показа произведений неофициального искусства, а также налаживание связей с художественным миром Запада и возможность выехать за рубеж (и более того – кратковременный, но мощный всплеск интереса к русскому искусству). По воспоминаниям С. Обуховой, «начиная с 1985 года и далее весь период до конца 1980‐х освещен прежде всего перестройкой, ее бесконечной свободой»[763]. Стало возможным показывать работы художников концептуального круга на площадках как в Москве, так и за границей. К примеру, в Москве в 1986 г. появляется сквот в Фурманном переулке, в котором получили мастерские Ю. Альберт, В. Захаров, бывшие участники группы «Мухомор» – С. Гундлах, К. Звездочетов, В. и С. Мироненко. В 1987 г. был сформирован «Клуб авангардистов» (КЛАВА), куда вошли неофициальные художники разных поколений, прежде всего концептуального круга, а место куратора занял И. Бакштейн. Целью «Клуба авангардистов» было «продолжение творческого общения в условиях легализации неофициального искусства и организации экспозиционных акций»[764]. Важно отметить, что «Клуб авангардистов» располагал экспозиционным пространством – выставочным залом Пролетарского района (ныне – галерея «Пересветов переулок»).

В рассматриваемый период в Москве проходят такие значимые выставочные проекты, как «Перспективы концептуализма» (1989, выставочный зал Пролетарского района), «ИсKUNSTво. Москва – Берлин / Berlin – Moskau» (1989, объединенные павильоны «Строительство» ВДНХ), «Шизокитай: Галлюцинация у власти» (1990, объединенные павильоны «Строительство» ВДНХ), «Закрытая рыбная выставка» И. Макаревича и Е. Елагиной (1990, загородный Музей МАНИ), «Экспозиция» (1990–1991, выставочный зал «Дом сто», ныне – галерея «Беляево»), «Клуб авангардистов. Работы разных лет (1986–1996)» (1996, выставочный зал Пролетарского района).

В то же время за границей открываются выставки «ИсKUNSTво. Москва – Берлин / Berlin – Moskau» (1988, художественная мастерская «Вокзал Вестенд», Берлин), «Москва – Третий Рим. Работы семи современных советских художников» (Mosca: La Terza Roma. Opere di sette artisti contemporanei Sovietici, 1989, SALA 1, Рим), «Зеленая выставка» (The Green Show, 1989–1990, выставочный зал Exit Art, Нью-Йорк), «Между весной и летом. Советское концептуальное искусство в эру позднего коммунизма» (Between Spring and Summer: Soviet Conceptual Art in the Era of Late Communism, 1990, Tacoma Art Museum, Такома, США), «В СССР и за его пределами. Семьдесят семь русских художников. 1970–1990» (In the USSR and Beyond. Seventy-Seven Russian Artists. 1970–1990, 1990, Музей Стеделик, Амстердам), «Современные русские художники» (Artisti Russi Contemporanei, 1990, Центр современного искусства Луиджи Печчи, Прато, Италия), «Музей МАНИ. 40 московских художников» (MANI Museum. 40 Moskauer Künstler, 1991, выставочный зал Karmelitenkloster, Франкфурт-на-Майне), «В комнатах. Искусство инсталляции последних 30 лет бывшего СССР» (1991–1992, «Дом культуры», Братислава), «Ничья земля. Искусство ближнего зарубежья» (No Man’s Land. Art from the Near Abroad, 1995, Nikolaj Kunsthal, Копенгаген), «Силовое противоборство. Выставка восточно-восточных позиций внутри западного мира. Часть 2. Приватизации» (Kraftemessen. Eine Ausstellung ost-ostlicher Positionen innerhalb der westlichen Welt. Teil 2. Privatisierungen, 1995, Kunstlerwerkstatt Lothringer Strasse, Мюнхен). На всех этих выставках, помимо традиционных медиумов – живописи и скульптуры, – все активнее показываются и новые: объект, инсталляция, документация перформансов.

Для того чтобы проанализировать и оценить процессы, происходившие в отечественном искусстве в период перестройки и до середины 1990‐х гг., в ракурсе нашего исследования становления инсталляции, мы выберем ряд работ и экспозиций и на их примере постараемся проследить, с какими обстоятельствами было связано утверждение рассматриваемого жанра на российской сцене.

К примеру, в 1990‐х гг. работать с инсталляцией начал А. Монастырский. Ранее мы уже касались его творческой практики, важнейшими медиумами в которой были перформанс (акции группы КД) и литература. Сам Монастырский писал:

У меня есть основания считать, что в 90‐е годы мой эстетический дискурс реализовывался не столько в акциях 7 тома ПЗГ [«Поездок за город» – документации акций КД], сколько в инсталляциях…[765]

Рассмотрим, к примеру, инсталляцию Монастырского «Из книги» (1990). Она состояла из четырех главных элементов:

1) «черпалки», деревянного сельскохозяйственного инструмента, который Монастырский «реконструировал» по северокорейской картине с изображением Ким Ир Сена;

2) серии из двенадцати графических листов – коллажей из северокорейских комиксов, текста А. Монастырского «Идеология пейзажа» и текста участника КД Н. Паниткова, записанного во время одной из акций;

3) письменного стола с северокорейской книгой о северокорейской живописи, в которую были включены фотографии Ким Ир Сена, рядом с которым стоит сопровождающий с диктофоном; над столом висел диктофон;

4) двух этикеток: к «Черпалке» и к серии графических листов.

Тему этой работы – исследование идеологических структур, в данном случае не советских, а северокорейских – можно назвать характерной для московского концептуализма. Однако крайне примечателен подход Монастырского к выстраиванию инсталляции: элементы работы, связанные с пропагандистскими образами, сплавляются с документацией одной из акций КД и текстом Монастырского. Инсталляции Монастырского чаще всего тесно связаны с перформативными практиками КД[766]; акцент в них ставится не на создании плотного, пластического «интенсивного художественного пространства», как в «Рае» Комара и Меламида или в работах Наховой и Кабакова, а скорее на свободной комбинаторике текстов, объектов, фотографий, звукозаписей, документирующих прошедшие акции. Примером может служить инсталляция «70‐е годы» (1998), в которой зрителю предлагалось ознакомиться с фактографическими текстами об акциях КД 1970‐х гг., напечатанными на белых листах формата А0; или же инсталляция с характерным названием «Из шестого тома „Поездок за город“» (1995); или инсталляция «Тень зайца, или Сто лет Брентано» (2007), фигура зайца в которой отсылает к акции КД «Русский мир» 1985 г.; а также инсталляция «Коридор КД» (2010), представляющая видеодокументацию и текстовые описания акций КД. Отметим также, что многие инсталляции Монастырского предназначены не для целого отдельного зала, а для витрин или стендов. Иными словами, инсталляции Монастырского представляют собой сборку фрагментов дискурса московского концептуализма, одной из характерных черт которого было постоянное стремление к самоописанию, самоанализу и самоархивации.

Более того, инсталляции Монастырского следует рассматривать не как произведения, застывшие в своей целостности, но как экспозиции[767] фрагментов дискурса, так как отдельные элементы инсталляций могут функционировать в качестве самостоятельных фотографий, текстов и т. д. или же включаться в разные инсталляции-«сборки», так что связи между элементами инсталляций не жесткие[768]. Так, фотографии скульптур фонтана «Дружба народов» появляются и в инсталляции Монастырского «Комары» 1994 г., и в инсталляции «Фонтан» 1996 г. Аналогично графические работы из серии с характерным названием «Фрагмент зооморфного дискурса» (1991–2013) – листы формата А2 с репродуцированными изображениями фрагментов тел комаров, частично закрашенных золотым фломастером, – выставлялись как часть инсталляции «Комары» (1994, 14 листов), инсталляции «Носители» (2013, семь листов), а также самостоятельно на выставке «Клуб авангардистов. Работы разных лет (1986–1996)» (1996, один лист – «вариант № 1 листа № 13» с датировкой 1991/1996)[769].

В начале 1990‐х обратился к инсталляции и Д. А. Пригов (1940–2007). По образованию Пригов был скульптором, выпускником МВХПУ. Он наиболее известен как поэт и автор перформансов, хотя за время своей творческой деятельности успел поработать практически со всеми медиумами. Реально воплощенных инсталляций у Пригова относительно немного, однако он создал огромное количество проектов – серию «Фантомы инсталляций» (1990–2000‐е гг.), которая насчитывает сотни листов (ил. 30).

На рисунках этой серии изображается перспективная коробка, в которую вписываются, выстраиваясь в мизансценическом духе, различные элементы – устойчивый круг символов, образов, персонажей, которые постоянно встречаются в графике и инсталляциях Пригова: Глаз (Око), газета «Правда», Бедная уборщица, Сантехник и другие. Ограниченный набор этих символов бесконечно варьируется и комбинируется в «Фантомах инсталляций», дополняясь такими театральными элементами, как занавесы, портьеры и ковровые дорожки. Реализованные инсталляции Пригова выдержаны в том же ключе: так, пространство работы «Русский снег» (1990) завалено газетами – в данном случае уподобленными снегу, что соотносится с названием инсталляции, – и поверх газетных «сугробов» на зрителя взирают три больших глаза. Для посетителей предусмотрена обнесенная ограждением скамейка, с которой можно созерцать инсталляцию, в то время как войти внутрь ее пространства нельзя. В свою очередь, инсталляция «Плачущий глаз (Для бедной уборщицы)» (1991) включает в себя фигуру уборщицы, преклонившей колени перед оком, являющимся ей из‐за раскрытых занавесок.

Ил. 30. Д. А. Пригов. Из серии «Фантомы инсталляций». 1990–2000-е. Собрание Государственного Эрмитажа. Предоставлено наследниками.

Интересна связь инсталляций Пригова с его пьесами и другими литературными произведениями, на что обратила внимание еще Е. Деготь[770]. Так, среди многочисленных приговских текстов в жанре «азбуки», в которых осуществляется перевод «всего, что уместно в трехмерном пространстве… и в четвертом в качестве их простой длительности» на «квазипространственную структуру азбуки»[771], есть и азбука «Инсталляция»:

А А вот и начало

Б Будем учиться искусству инсталляции. <…>

В Вот, к примеру, пустое помещение, зал какой-нибудь, какая-нибудь комнатка…[772]

В определенной степени азбука и является той моделью, по которой собираются инсталляции Пригова, с той лишь разницей, что его инсталляции включают в себя элементы не текстуального, но визуального, пластического «алфавита» или же «языка» художника. Более того, принцип театрального расположения этих элементов в инсталляциях Пригова или в их проектах («Фантомах инсталляций»), как точно отметила Е. Деготь, обнаруживает сильное сходство с его ранними пьесами 1970‐х гг., одну из которых – «Пьесу в постановке» (1977) – Деготь характеризует как произведение «на абстрактный сюжет, описывающее в первую очередь фабулу пространственных изменений внутри сценической коробки»[773]. В этой пьесе Пригова в пространстве сцены возникают и исчезают, сменяя друг друга, стул, детские стульчик и кроватка, Ужас, протискивающийся сквозь окно, катафалк, возникающий из люка в полу (люк – один из часто встречающихся в «Фантомах инсталляций» элементов), и т. д.

Ил. 31. Работа Н. Паниткова «Куры (Симуляцеллез. Секуляризация)» на выставке «Шизокитай: Галлюцинация у власти». 1990. Фото Игоря Макаревича. Из архива фотографа.

Пример Монастырского и Пригова дает представление о том, что на рубеже 1980–1990‐х гг. с инсталляцией начинают работать художники, более известные своей работой в других медиумах: на наш взгляд, инсталляция возникает в их творчестве как некая «побочная ветвь», как одна из форм реализации эстетического дискурса в условиях, когда стало возможным показывать большие пространственные работы.

***

В конце 1980‐х – первой половине 1990‐х гг. пространственные произведения постепенно занимают все более заметное место на выставках советского неофициального (а затем российского современного) искусства на отечественных и зарубежных площадках. Однако то, что могло быть названо «инсталляцией» в текстах об этих выставках, часто представляло собой лишь «минимальную инсталляцию» – произведение, просто состоящее из нескольких объектов и не образующее никакого внутреннего пространства. Очень распространенными оказываются «пристенные» и «напольные» инсталляции такого рода. Характерна экспозиция выставки «Шизокитай: Галлюцинация у власти» (1990, объединенные павильоны «Строительство» ВДНХ, куратор И. Бакштейн): отдельные станковые работы и объекты в выгородках и небольшие инсталляции, размещенные в центре зала в ряд, такие как «Мемориальный контроль» Н. Козлова (несколько объектов на полу, изображающие нечто наподобие мемориальной архитектуры или мавзолеев, увенчанных игрушечными танками) или «Куры (Симуляцеллез. Секуляризация)» (ил. 31) Н. Паниткова (пьедестал, на котором размещены фигуры кур и, на вершине, покрашенное красным сухое дерево)[774].

По перпендикулярной этому ряду оси была ориентирована инсталляция И. Макаревича и Е. Елагиной «Геронтомахия», которая пересекала все пространство выставочного зала. В этой работе Макаревич и Елагина использовали портрет О. Б. Лепешинской – советского ученого, которая впоследствии стала важным персонажем в творчестве Е. Елагиной: ее портрет будет затем включен и в проект «Лаборатория великого делания» (1996). Отметим, что в журналах по искусству того времени подобные работы обозначаются уже именно как инсталляции[775], однако экспонирование пространственных произведений в отдельных залах или хотя бы выгородках было делом нечастым. Так, на выставке «Между весной и летом. Советское концептуальное искусство в эру позднего коммунизма» (Between Spring and Summer: Soviet Conceptual Art in the Era of Late Communism, 1990, Tacoma Art Museum, Такома, США, кураторы И. Бакштейн, М. Мастеркова-Тупицына, Д. Росс) только произведения И. Кабакова (инсталляция «Веревки» и ширма «Ольга Георгиевна, у вас кипит!») и инсталляция А. Бродского и И. Уткина были показаны в отдельных залах, в то время как остальные пространственные работы располагались в общих пространствах: инсталляция «Новый год» группы «Инспекция „Медицинская герменевтика“» (три наряженные ели на красном ковре в окружении игрушек), работа «Уголок героя» С. Мироненко (кровать с тумбочкой и табличкой с надписью на стене) или работа А. Филиппова «Тайная вечеря», состоящая из стола, сервированного тарелками, серпами и молотами[776]. Последние три работы представляют пример «напольных» или «пристенных» инсталляций. Отметим также, что экспозиция этой выставки приблизительно в равных долях состояла из произведений живописи, графики, коллажей, фотографий – и объектов и инсталляций.

Обретенная неофициальными художниками возможность открыто показывать свои работы в достаточно большом пространстве обусловила появление таких проектов, как «Закрытая рыбная выставка» (ил. 32 на вкладке) И. Макаревича и Е. Елагиной (1990, загородный Музей МАНИ; 1990–1991, выставочный зал «Дом сто», в рамках выставки «Экспозиция»).

Эта выставка может быть соотнесена с ключевой для московского концептуализма темой «археологии „советского“», поскольку она представляла собой произвольную реконструкцию некоей соцреалистической «Рыбной выставки» 1935 г., якобы состоявшейся в помещении Дома партактива в Астрахани и в здании Госполитехмузея в Москве[777], единственным материальным свидетельством которой оставался найденный Макаревичем и Елагиной каталог без иллюстраций, но с названиями работ и текстами. Макаревич и Елагина вольно реконструировали поименованные в каталоге экспонаты выставки, демонстрировавшие «связь метода социалистического реализма с жанром пищевым»[778], сохранив оригинальные названия – такие как «Сумерки на Оранжерейном», «Портреты рабочих Оранжерейного рыбкомбината», натюрморт «Рыба», «Корма рыбницы», «Главный банк», «Белуга». Как отмечают кураторы выставки «Закрытая рыбная выставка. Реконструкция» (2020), выставка Макаревича и Елагиной 1990 г. «была воспринята художественным сообществом как заключительный этап деидеологизации советского искусства после Ильи Кабакова и Комара и Меламида»[779]: неведомые соцреалистические произведения на тему рыбной индустрии были переосмыслены в абсурдном, сюрреалистическом духе и превратились в проекте Макаревича и Елагиной в фактурные объекты и ассамбляжи. Так, работы из серии «Прорезь» в реконструкции Макаревича и Елагиной стали напоминать разрезанные холсты Лучо Фонтаны, от работы «Белуга» остались только три рельефные буквы «УГА» на белом фоне, а натюрморт «Рыба» представлял собой металлический силуэт рыбы, чьи очертания напоминали детский или мультипликационный рисунок, в который был вписан прямоугольный натюрморт. На «Закрытой рыбной выставке» 1990 г. также звучала аудиозапись, начитанная А. Монастырским, с текстом статьи «Некоторые соображения по поводу выставки-реконструкции» И. Макаревича и Е. Елагиной. «Закрытую рыбную выставку» 1990 г., безусловно, можно рассматривать как инсталляцию определенного рода – или же как проект в жанре фиктивной музейной экспозиции, состоящей из отдельных объектов, которые могут быть по-разному размещены и скомбинированы и не образуют «плотного», иммерсивного пространства. На сложность жанрового определения «Закрытой рыбной выставки» указывает Е. Деготь в своем тексте 1990 г.: «Это и комплекс произведений, и акция-жест, и своего рода инсталляция, но прежде всего это – выставка»[780].

На некоторых выставках рубежа 1980–1990‐х гг. инсталляции и объекты начинают существенно преобладать над традиционными видами искусств. Проект «Москва – Третий Рим. Работы семи современных советских художников» (Mosca: La Terza Roma. Opere di sette artisti contemporanei Sovietici, 1989, SALA 1, Рим, куратор В. Мизиано), в котором были показаны работы семи авторов, практически полностью состоял из инсталляций («Иконостас в имперском стиле» Б. Орлова, «Тайная вечеря» А. Филиппова, «Без названия» Г. Литичевского, «Красный угол» Д. А. Пригова) или объектов («Имперская мечта» А. Ройтера, «Кострома-мама» К. Звездочетова). Показательно, что все работы были созданы in situ, незадолго за открытия и специально для конкретного выставочного зала, так же как и на выставке «ИсKUNSTво. Москва – Берлин / Berlin – Moskau»[781] (1988, художественная мастерская «Вокзал Вестенд», Берлин, руководитель проекта Л. Шмитц). В экспозиции выставки «В СССР и за его пределами. Семьдесят семь русских художников. 1970–1990» (In the USSR and Beyond. Seventy-Seven Russian Artists. 1970–1990, 1990, Музей Стеделик, Амстердам, российско-нидерландская кураторская группа включала в себя Л. Бажанова, А. Боровского и А. Ерофеева) станковой живописи и скульптуры в традиционном понимании было довольно мало, так что облик выставки определяли инсталляции – «Ящик» и «Веревки» Кабакова, «Николай Бучумов» Комара и Меламида, «Русский снег» Д. А. Пригова (все три в отдельных залах) и др. – и объекты, экспонируемые в отдельных выгородках и отсеках: «Пакет молока» И. Шелковского, «Кубики» Р. Герловиной, «Посвящения» Вл. Немухина, «Банки» Д. А. Пригова и др.[782]. На чуть более поздней выставке «Ничья земля. Искусство ближнего зарубежья» (No Man’s Land. Art from the Near Abroad, 1995, Nikolaj Kunsthal, Копенгаген, куратор М. Лерхард) инсталляция и объект предстают совершенно конвенциональными жанрами отечественного современного искусства, составляя подавляющее большинство произведений[783]: «Оранжерейная пара» О. Кулика, «Выбор народа» В. Комара и А. Меламида, «Каменные флаги» И. Чацкина, «Русский, российский, русскоязычный» С. Мироненко, Hot Police Dog А. Осмоловского, видеоинсталляция «Этот мир уходит» Г. Ригвавы и т. д.

«В комнатах. Искусство инсталляции последних 30 лет бывшего СССР»

Важнейшим проектом, который зафиксировал утверждение нового жанра на рубеже 1980–1990‐х гг., стала выставка «В комнатах. Искусство инсталляции последних 30 лет бывшего СССР» (1991–1992, «Дом культуры», Братислава) под кураторством А. Ерофеева, Е. Кикодзе и Н. Тамручи. Вероятно, «В комнатах» следует считать первой ретроспективной выставкой, в которой декларировалась цель представить историю отечественной инсталляции. На выставке были показаны работы Н. Алексеева («Зеленая комната», 1991), О. Чернышевой («Кулинарная пластика», 1991), И. Чуйкова («Виртуальные объекты», «Виртуальные скульптуры», 1977), И. Кабакова («Ящик с мусором», 1981), В. Комара и А. Меламида («Памяти Рая», 1991 – проекция слайдов с документацией «Рая»), Н. Козлова (объект «Прописан постельный режим», 1987), И. Макаревича («Сон живописи рождает чудовищ», 1990), И. Наховой («Комната № 5», 1988), Вл. Немухина (инсталляция «Лианозово», 1991), В. Пивоварова (инсталляция «Соня и ангелы», 1991), Т. Новикова (инсталляция «Спальня молодого человека (Восход солнца)», 1991), А. Ольшванга («В песках», 1991), Д. А. Пригова («Для бедной уборщицы», 1991), М. Рогинского (картина «Ужин», 1983), группы «Инспекция „Медицинская герменевтика“» («Глубокая комната», 1991), К. Звездочетова (инсталляция «Комната на Чистых прудах», 1991) и других. Кроме этого, был частично воссоздан предметный мир мастерских Д. Краснопевцева, Д. Плавинского, Вл. Вейсберга[784].

Следует заострить внимание на концепции выставки и на том, как понимали инсталляцию кураторы проекта «В комнатах…». Текст А. Ерофеева «Искусство отщепенцев» (The Art of Misfits) в выставочном каталоге был в первую очередь посвящен подробному описанию художественной ситуации в СССР после войны и истории неофициального искусства[785]. В эссе Е. Кикодзе «Комната для художника» (The Room for the Artist) выдвигается утверждение о том, что «открытие онтологии нашего искусства – прочувствованное, рефлексивное и убедительное – привело к тому, что инсталляция как образ жизни в комнатах утвердилась как жанр в современном советском искусстве»[786]. Речь идет о том, что неофициальный статус современного искусства в СССР, существование художников и искусства буквально «в комнатах», художественное переосмысление коммунальных пространств квартиры и мастерской (прежде всего в творчестве И. Кабакова) и породило жанр инсталляции. При этом отечественную инсталляцию кураторы выставки рассматривают как жанр, тесным образом связанный с объектом, который неотделим от среды своего возникновения – контекста советского неофициального искусства[787]. Таким образом, инсталляция предстает прежде всего как расширение объекта, его пространственная форма[788]. Отметим, что на выставке, которая в целом была выстроена безупречно с точки зрения экспонирования инсталляций – практически все работы в отдельных выгородках или залах, – было и несколько пространств, заполненных разрозненными объектами разных авторов.

Обращают на себя внимание несколько аспектов проекта «В комнатах…». Прежде всего, некоторые инсталляции для этой выставки были сделаны художниками, которые практически никогда не работали в этом жанре: например, Вл. Немухиным, Т. Новиковым, В. Пивоваровым. Кроме этого, ряд инсталляций и произведений на выставке воспроизводил обстановку жилых комнат или мастерских, в которых обитали и работали художники: инсталляция «Лианозово» (ил. 34 на вкладке) Вл. Немухина (сколоченная из досок комната, посреди которой стоял стол с «натюрмортом» – самоваром, газетой, бутылкой из-под водки, стаканами, воблой, что выглядит явным оммажем картинам О. Рабина), станковая работа «Ужин» М. Рогинского, инсталляция К. Звездочетова с характерным названием «Комната на Чистых прудах», воссоздающая атмосферу комнаты художника. Для этой же цели были частично реконструированы мастерские Плавинского (ил. 33 на вкладке), Вейсберга и Краснопевцева, выступающие как некие протоинсталляции. Наконец, многие работы были выполнены специально для выставки.

Все это, на наш взгляд, позволяет сделать вывод: данную выставку следует рассматривать не только как исторический обзор развития отечественной инсталляции, но и как проект, в рамках которого инсталляция использовалась в качестве формы презентации, позволяющей дать зарубежному зрителю представление об условиях жизни и творчества неофициальных советских художников (тем более что выставка готовилась в момент, когда советская эпоха на глазах заканчивалась). На это указывает и письмо А. Ерофеева, Е. Кикодзе и Н. Тамручи художникам с приглашением принять участие в проекте «В комнатах…»:

…Хотелось бы подчеркнуть один из существенных аспектов, который наглядно выделяет советскую художественную продукцию от того, что делалось за рубежом. А именно: тесную связь нашего искусства с бытом, специфическими условиями квартирного существования произведений искусства. Нам хотелось бы воссоздать тот тщательно выстроенный домашний мир (хотя бы намеком), в котором задумывались, осуществлялись, экспонировались и частью которого были ваши работы. Поэтому мы предлагаем вам создать воображаемую или воссоздать реальную комнату, которая давала бы цельное представление (размером, характером освещения, деталями интерьера и в том числе вашими работами) о вас и вашем творчестве[789].

Выставку «В комнатах…» необходимо рассматривать в более широком контексте кураторской деятельности А. Ерофеева на посту главы Отдела новейших течений Государственного музея-заповедника «Царицыно». Эта деятельность, начиная с 1989 г. и на протяжении 1990‐х гг., была направлена на формирование коллекции современного русского искусства, которая показывалась на серии выставок («В сторону объекта», 1990; «В комнатах…», 1991–1992; «Соц-арт. Из фондов музея „Царицыно“», 1992; «Художник вместо произведения», 1994; Kunst im Verborgenen. Nonkonformisten. Russland 1957–1995. Sammlung des Staatlichen Zarizino-Museums, Moskau, 1995; и многих других) и в перспективе своей имела целью создание самостоятельного музея нового искусства[790]. Ерофееву был свойствен «жанрово-видовой угол зрения на современное искусство»[791], так что акцент в коллекции, которую он собирал, ставился

не столько на ставшие и «уставшие» виды искусства – живопись, скульптуру и т. п., сколько на перспективные и наиболее показательные для творческой мысли конца столетия формы работы – объекты, инсталляции и цельные авторизованные экспозиции[792].

Принципиально важно подчеркнуть, что именно эти жанры Ерофеев в тексте 1991 г. называет в качестве наиболее «перспективных» и характерных для отечественного искусства.

В другом тексте, говоря, в широком смысле, об «объекте» (сюда, очевидно, включается и инсталляция) и «жесте» (искусстве действия) как двух ведущих жанрах современного искусства, Ерофеев подчеркивает, что в советском искусстве они были развиты слабо, однако к началу 1990‐х, когда процесс перехода отечественного искусства к «общемировым художественным поискам» в целом закончен, «объект» и «жест», «как и в других культурных регионах, приобрели у нас статус ведущих жанров и стержневых проявлений творческих замыслов художников»[793]. Таким образом, широкое распространение инсталляции, среди прочих жанров современного искусства, на рубеже 1980–1990‐х гг. следует рассматривать как шаг к «подключению» российского искусства к общемировому художественному процессу.

***

Еще одним показателем места инсталляции в жанровой структуре искусства 1990‐х гг. служит то направление, которое приняла деятельность ряда первых частных галерей современного искусства, появившихся в Москве в начале этого десятилетия. В обзорной статье, посвященной истории галерей 1990‐х гг., А. Ковалев отмечает, что

постепенно в художественном обиходе становится привычным формат, который можно описать термином «тотальная инсталляция» – создающая единое, чувственно воспринимаемое пространство выставка[794].

Значительное число работ на выставках в ведущих галереях – «1.0», «Школа», XL – в первой половине 1990‐х гг. составляли именно инсталляции, причем галерея XL, к примеру, программно ориентировалась на «проектный» тип производства и устройства выставок[795]. Но наиболее ярким примером, пожалуй, может служить деятельность художника Олега Кулика (р. 1961) на должности «экспозиционера» галереи «Риджина» («Риджина Арт», ныне – галерея Ovcharenko) в 1990–1993 гг. Нельзя не отметить, что «Риджина» обладала самыми большими бюджетами среди всех галерей современного искусства 1990‐х гг., что дало Кулику широкие возможности работать в «проектном» ключе и реализовывать масштабные инсталляции[796]. Как «экспозиционер» (или куратор), Кулик отдавал предпочтение необычным, даже авантюрным решениям, как для групповых, так и для персональных проектов. Предоставленные авторами произведения – не только объекты, но и скульптуры, и станковую живопись – он рассматривал не как смысловой центр выставки, но как материал для свободного кураторского эксперимента, результатом которого должен был стать итоговый инсталляционный или перформативный проект, разворачивающийся в «зоне встречи искусства и зрителя»[797]. Нередко в ходе этого замысел художника изменялся до неузнаваемости, что вызывало у ряда авторов протест. Инсталляция в практике Кулика стала главной формой презентации работ, так что граница между выставкой работ конкретного автора/авторов и инсталляцией за авторством самого Кулика оказывалась существенным образом размыта (особенно сильно это проявилось на выставке А. Монастырского «Окрестности галереи Риджина Арт»). Начало этому было положено уже в экспозиции «Логика парадокса» – одном из первых кураторских проектов Кулика (1990, Московский дворец молодежи). Л. Бредихина в тексте, посвященном «Логике парадокса», так изложила суть подхода Кулика:

Она [выставка] продемонстрировала свежесть экспозиционных приемов, выдвинув в качестве конструктивного принципа инсталляционность (экспозиция представляла ряд законченных инсталляций из самостоятельных объектов искусства, не предполагавших с собою такого обращения)[798].

На площадке «Риджины» этот подход был реализован в целом ряде выставок. В экспозиции «Инструментарий» Н. Турновой и В. Кравчука (17 апреля – 12 мая 1991) живописные портреты Ленина, Орджоникидзе и других политических деятелей, имевшие форму силуэтов изображенных, были развешены вверх ногами, образуя подобие красочного потека. На открытии выставки П. Кокс, А. Чижовой и С. Сохранской «Следы на подиуме» (21 декабря 1991) скульптуры экспонировались на постаментах из снега, который растаял к концу вернисажа. Для проекта «Мона Нина» (18–28 апреля 1992), персональной выставки художницы Н. Керцелли, Кулик выстроил из картин Керцелли что-то вроде детского манежа, в центре которого сидела сама художница с ребенком. Наконец, выставка А. Монастырского «Окрестности галереи Риджина Арт» (1–25 августа 1991) была создана не из работ Монастырского, а из материальных «артефактов», относящихся к окрестностям галереи «Риджина»: были использованы могильный камень с кладбища неподалеку, а также ряд работ (графика, живопись, керамика), заказанных художникам-декораторам близлежащего завода «Красный богатырь» (ил. 35 и ил. 36 на вкладке). На открытии играл приглашенный местный баянист, а пол галереи был устлан дерном, срезанным с Киевогорского поля – традиционного места проведения акций КД[799].

Ил. 35. Выставка А. Монастырского «Окрестности галереи Риджина Арт». 1–25 августа 1991. Галерея «Риджина», Москва. Экспозиционер – О. Кулик. Вид экспозиции. Из архива автора.

Более того, Кулик организовал в «Риджине» фестиваль инсталляций «Анималистские проекты» (5 марта – 15 апреля 1992), включивший в себя такие работы, как «Леопарды врываются в храм» А. Осмоловского (ил. 37 на вкладке), «Собака Баскервилей» Ю. Лейдермана и Т. Машуковой-Антошиной, «Между собакой и коровой» В. Фишкина, а также получившую широкое медийное освещение работу «Пятачок делает подарки» самого О. Кулика, – практически все проекты этого фестиваля располагались между инсталляцией и перформансом и объединялись тем, что в произведениях участвовали различные животные (гепарды, собака, курица, поросенок и т. д.).

В них сильно было выражено качество «шоу»[800], что отвечало общей тенденции среди ведущих галерей того времени – использовать «проект» как «инструмент пиара»[801]. Однако показательно, что в обсуждении фестиваля инсталляций между художниками – участниками проекта (О. Куликом, Ю. Лейдерманом, А. Осмоловским, В. Фишкиным) речь идет об «угасании», «опустошении», «смерти» инсталляции как жанра, именно потому, что он сближается с шоу[802]. С одной стороны, эту позицию, на наш взгляд, можно было бы интерпретировать как признак «усталости» художников от жанра инсталляции, что было вызвано фактически единомоментным ростом ее популярности на рубеже 1980–1990‐х гг. С другой стороны, поскольку для Кулика инсталляция лежала в основе его деятельности как «экспозиционера», кризис инсталляции, о котором идет речь, был, по его словам, «кризисом кураторства»[803].

Фестиваль инсталляций 1992 г. стал весомым доказательством тому, что процесс становления инсталляции к этому моменту заканчивался, и ее начинали рассматривать как совершенно конвенциональный жанр, один из возможных жанров высказывания. В 1993–1994 гг. появляются и другие заявления о том, что инсталляция стала слишком распространенным и «мертвым» медиумом: «Инсталляции, к примеру, стали настолько общим местом, что впору трубить о „кризисе жанра“» [804] ; «сейчас и форма инсталляции мертва, подобно живописи» [805] . Последнее утверждение принадлежит Г. Ригваве – одному из ведущих представителей радикального акционизма 1990‐х гг.; возможно, после заявленной «смерти» инсталляции именно перформанс стал тем жанром, который определил лицо российского искусства в последующие 1990‐е гг.

***

Рассмотреть творчество всех художников и все выставочные и галерейные проекты, которые могли бы быть названы в связи с процессом становления и распространения инсталляции в России, невозможно. Однако те вехи, которым мы уделили внимание, дают представление о начале, динамике и некоторых итогах этого процесса. В частности, можно констатировать, что к началу 1990‐х гг. инсталляция из нового медиума, в котором создавались лишь единичные произведения (каковым она была до перестройки), стала медиумом вполне распространенным, функционирующим именно как один из возможных медиумов художественного высказывания, наряду с живописью, скульптурой, перформансом и т. д. – таковым медиумом инсталляция остается в российском современном искусстве и по сей день.

Становление инсталляции на Западе и в России: сравнительный анализ

Как мы показали, контекст появления инсталляции в России кардинальным образом отличался от западного, в связи с чем проблематика, с которой работали отечественные и западные художники, во многом различалась, и весьма существенно. Но несмотря на колоссальную разницу во внешних институциональных, культурных, экономических и политических обстоятельствах, ряд проблем, свойственных этой практике, получил разработку на обеих художественных сценах, что открывает пространство для сравнительного анализа. В настоящем разделе нам хотелось бы подвести итоги рассмотрения того, как проходили процессы становления инсталляции на западной и отечественной сценах, и провести между ними некоторые параллели.

Соотношение московского концептуализма и западного концептуализма

Как можно соотнести отечественные и западные инсталляционные практики? На наш взгляд, такая постановка вопроса рождает следующий или, вернее, предшествующий вопрос: как в целом соотносится искусство России и Запада рассматриваемого периода? Так как инсталляция par excellence возникает на отечественной сцене в рамках московского концептуализма (к кругу деятелей которого принадлежат Комар и Меламид, Нахова и Кабаков), на первый план выходит проблема соотношения московского концептуализма с западным. Этот вопрос является одним из главных как в текстах о московском концептуализме, начиная с первого важнейшего текста Б. Гройса «Московский романтический концептуализм»[806], так и в текстах самих художников. Характерна позиция И. Кабакова, согласно которой московский концептуализм возник «на пустом месте», так же как знание о творчестве Дюшана «прилетело из воздуха»[807]. Как замечает Е. Барабанов, «проблематика идентичности» играла для московских неофициальных художников главную роль[808]. Стремление к самоанализу, свойственное московским концептуалистам, затронуло и проблему их культурной самоидентификации. Позиция, которую они заняли, хорошо известна и примечательна: московские концептуалисты, по выражению И. Бакштейна и А. Монастырского, ощущали себя «Ливингстонами в Африке»[809], филиалом журнала Flash Art International, по неизвестной причине заброшенным в СССР – опасную чужую страну. Неоднократно говорилось о том, что художники московского концептуализма были «ориентированы на… фиктивный западный музей, в который помещено все то, что они видели в журналах» и в который они желали попасть[810].

В то же время до падения «железного занавеса» западная сторона полагала, что в СССР существует кардинально отличное от западного «Другое» искусство. После падения занавеса Запад постигло разочарование, так как советские художники оказались «недостаточно необычными»: как писал Б. Гройс,

русское искусство в то время [1994] начало всех разочаровывать. <…> Это разочарование было связано с ощущением, что в русском искусстве нет никакой загадки, что оно вторично по отношению к западному и очень легко узнаваемо… Это было связано с завышенными ожиданиями относительно русского искусства… Россия воспринималась и продолжает восприниматься Западом как очень загадочная страна, а русские люди – как радикально «другие»[811].

Об ориенталистском восприятии России говорят и другие исследователи, и сами неофициальные художники[812].

Однако, на наш взгляд, наиболее продуктивную позицию в вопросе соотнесения отечественного и западного концептуального искусства занимает П. Осборн:

В отношении применимости ярлыка «концептуализм», с одной стороны, можно выделить экспортно-импортную модель влияния, главным вопросом которой является «Кто и где читал Artforum и Studio International в середине и конце 1960‐х?» (На самом деле гораздо больше художников, чем вы могли бы подумать). С другой стороны, имеется модель множественных путей движения к более-менее общей цели[813].

Нам хотелось бы избежать чисто колониального взгляда, согласно которому московский концептуализм глубоко вторичен по отношению к западному. Несмотря на то что искусство московского концептуализма не раз описывалось как «отстающее» по сравнению с концептуализмом западным[814], с позиций сегодняшнего дня нам представляется конструктивным сделать акцент не на более позднем, по сравнению с Западом, возникновении концептуализма – и в его рамках, инсталляции – в России, но проанализировать, как инсталляция появляется и функционирует в условиях, радикально отличных от западных.

Специфика становления отечественной инсталляции

Условия эти действительно различались коренным образом. Можно выделить ряд категорий, которые позволят провести параллели между тем, как возникла и существовала инсталляция на Западе в 1960–1970‐е гг. и в позднесоветский период (см. таблицу[815] ниже).

Однако несмотря на все эти различия и, казалось бы, неактуальность институционально-критических, антикоммерческих и прочих проблем для неофициального искусства, уже в 1970–1980‐х гг. – то есть до перестройки, которая принесла широкую информацию о западном искусстве, возможность открыто выставлять работы в Москве и за рубежом, выезжать за границу, – на отечественной сцене появляются первые инсталляции par excellence: «Рай» Комара и Меламида, «Комнаты» Наховой, «Человек, который улетел в космос из своей комнаты» Кабакова. Возможно, что помимо вопросов когда, при каких условиях и как возникла инсталляция в СССР, которые мы осветили к этому моменту, можно поставить и еще один вопрос: почему она возникла в это время и в этих условиях в отечественном искусстве? И можно ли вообще называть инсталляциями произведения, созданные в отрыве от ряда проблем, ключевых для западной инсталляции?

Опять же, характерен ответ А. Монастырского, заявившего о том, что «инсталляция возникла в СССР сама по себе, вегетативно, просто пришла пора этому жанру»[816]. Однако, на наш взгляд, можно выделить и ряд факторов, способствовавших тому, что советские неофициальные художники обратились к созданию инсталляций.

Прежде всего следует отметить, что, помимо серьезнейших различий в условиях становления инсталляции на Западе и в России, могут быть найдены и существенные сходства. Во-первых, и западному, и московскому концептуализму была свойственна мультимедийность: работа во всех медиумах (литература, живопись, скульптура, акция, перформанс, объект), или же, еще чаще, создание гибридных произведений, выходивших за рамки одного медиума[817]. Одним из наиболее показательных примеров тому в московском концептуализме может служить творчество ТОТАРТа. Другой пример – акции группы КД, которые были неразрывно связаны с сопутствующей фотодокументацией, с объектами, найденными или использованными во время проведения акций, с текстами концепций или последующих обсуждений. Такие условия как нельзя лучше подходили для становления инсталляции как принципиально гибридного явления искусства. В позднесоветский период, когда инсталляция начала широко распространяться, она выступила одним из медиумов, наилучшим образом подходивших для реализации («Закрытая рыбная выставка» Макаревича и Елагиной, инсталляции Пригова) или экспозиции (как в творчестве Монастырского[818]) мультимедийного дискурса московского концептуализма.

Во-вторых, инсталляция и на Западе, и в советском неофициальном искусстве мыслилась как способ выйти за рамки живописного пространства (В. Комар и А. Меламид) или же в определенном смысле противопоставлялась картине (см. «О „тотальной“ инсталляции» И. Кабакова). Как было показано ранее, ключевой предпосылкой возникновения инсталляции на Западе стало критическое восприятие живописи и картины, роднившее западных концептуалистов с московскими (И. Чуйков, И. Кабаков, Э. Булатов).

Несмотря на практически полное отсутствие возможности выставиться (за исключением коллектива «Движение»), художественные и идейные предпосылки для становления инсталляции сформировались и в советском неофициальном искусстве, что показывает творчество целого ряда художников, а затем – и появление первых инсталляций par excellence. В проектах «Виртуальных скульптур», «Виртуальных объектов», «Зон», «Кинопроекта» Чуйкова и в выставках АПТАРТа обнаруживаются такие важнейшие для инсталляции качества, как театральность, интермедиальность, сайт-специфичность, а также эфемерность и инсталляционная, проектно-выставочная логика функционирования. Вместе с тем введенные Монастырским теоретические понятия экспозиционного и демонстрационного знакового поля обнаруживают близкое сходство с западным дискурсом об «обрамлениях» художественного произведения, его границах и условиях его существования (Д. Бюрен, М. Ашер, Х. Хааке, Б. О’Догерти, Дж. Челант, Д. Кримп). Иными словами, проблема выявления контекста, в котором работает художник – его политических, экономических, институциональных структур, – была актуальна и разрабатывалась, теоретически и практически, и в капиталистическом, и в социалистическом обществе, и на Западе, и в СССР. Однако в случае отечественных неофициальных художников практическое осмысление этой проблематики первоначально велось преимущественно не в жанре инсталляции, а в акционном жанре (КД), так как для развития инсталляции долгое время не было институциональных и социополитических условий.

На Западе инсталляция воспринималась как жанр, связанный с освобождением от медиум-специфичности[819] и от «оптически-визуальной монополии»[820], как жанр, дающий «облегчение по сравнению с оторванностью от реального мира, свойственной высокому искусству»[821] и позволяющий художникам «отгородить» суверенное пространство, независимое от кураторской воли (как это видно по выставке Documenta 5 1972 г.). Представляется, что в 1970‐е гг., когда был создан «Рай» Комара и Меламида, и в годы застоя, когда появляются инсталляции Наховой и Кабакова, жизненно важным было то, что инсталляция также несла определенного рода освобождение, позволяя неофициальным художникам буквально отгородить участок пространства, который мог использоваться для рефлексии о советском или же для бегства от него[822]. В «Раю» Комара и Меламида советская действительность предстала материалом, подлежащим деконструкции, и отправной точкой для соц-артистской ироничной игры. В «Человеке, который улетел…» Кабакова советская реальность подверглась дотошному воспроизведению и оказалась переосмыслена в экзистенциальном ключе; в творчестве Наховой первые инсталляции («Комнаты») органично возникли из стремления художницы скрыться от советской реальности, как эскапистская практика выстраивания пространств, свободных от советского.

И несмотря на неактуальность для советской неофициальной сцены некоторых критических аспектов западной инсталляции – критики модернистских «чистых» медиумов, институциональной критики (включающей в себя постстудийное качество инсталляции, перераспределение прерогатив от куратора к художнику, критику экспозиционных конвенций и белого куба), – по ряду других признаков «Рай» Комара и Меламида, инсталляции Кабакова, а также акции «КД», на наш взгляд, можно назвать критическими произведениями, созданными в условиях, когда одной из немногих доступных форм критики была рефлексия, возможность «смотреть не туда, куда показывает указующий пропагандистский перст, а повернуть голову и посмотреть на сам этот перст»[823].

Помимо институционально-критического аспекта, как уже отмечалось, инсталляции Комара и Меламида, Наховой, Кабакова обладали всеми остальными основополагающими чертами инсталляции: «театральностью», интермедиальностью (т. е. сочетали пространственно-пластическое и процессуальное, темпоральное качество, а также в определенном смысле проблематизировали границу между искусством и жизнью), сайт-специфичностью (особенно «Рай» Комара и Меламида и «Комнаты» Наховой) и мультисенсорностью. Кроме того, эти эфемерные произведения функционировали не по «объектной», а по проектной логике, что отличало их от живописных и скульптурных произведений неофициального искусства.

Таким образом, первые отечественные инсталляции, несомненно, принадлежат общемировой истории жанра, однако имеют и свою специфику, обусловленную контекстом их возникновения в рамках неофициального искусства СССР.

Характерно, что инсталляция, возникнув в рамках московского концептуализма – который вовсе не был однородным явлением, – была по-разному использована художниками в их творческих стратегиях. На это указывает и то, что художники, первыми пришедшие к работе с инсталляцией, дают разные определения этому жанру. В совместной работе Комара и Меламида инсталляция возникла как жанр, который очень хорошо подходил для воплощения принципа концептуальной эклектики. Ключевой чертой инсталляции для В. Комара является возможность столкновения в ней принципиально разных стилей, символов, предметов:

Если бы я был одним из первых, кто начинал саму идею инсталляции, я бы сделал ряд. <…> Я бы просто поставил в ряд икону, советский плакат, унитаз, такой скучный ряд, как полиптих[824].

В «Раю» Комара и Меламида, вероятно, наиболее полно из всех проектов московского концептуализма был разработан потенциал инсталляции как постмодернистского произведения, принципиально гетерогенного и открытого любым, всегда неокончательным интерпретациям[825]. Для И. Наховой инсталляция – это «работа с пространством»[826]; Кабаков в «О „тотальной“ инсталляции» представил инсталляцию как жанр, тесным образом связанный с театром и наследующий картине как модели мира.

***

Наконец, нам бы хотелось дать краткую оценку взрывному росту популярности инсталляции в отечественном современном искусстве на рубеже 1980–1990‐х гг. Несмотря на то что некоторые художники начали работать с этим жанром и до перестройки, скорость распространения инсталляции в рамках отечественной сцены этого периода поражает. На Западе процесс становления инсталляции был постепенным и – в творчестве Капроу как первопроходца – был органически связан с предшествующим этапом в развитии американского искусства («живописью действия» Поллока). В целом этот процесс занял около 15 лет – от первых энвайронментов Капроу конца 1950‐х гг. до середины 1970‐х гг., когда инсталляция широко распространяется на выставках и биеннале, появляются эссе О’Догерти «Внутри белого куба» и проходит выставка Ambiente/Arte под кураторством Челанта (оба события – 1976). Однако если учесть период спада популярности инсталляции в 1980‐х гг. и ее окончательное утверждение в качестве ведущего жанра современного искусства в начале 1990‐х гг., выходит, что этот процесс занял чуть более 30 лет. В свою очередь, становление инсталляции на московской неофициальной сцене происходило гораздо быстрее и в начале 1990‐х гг. «синхронизировалось» с мировыми тенденциями, заняв, таким образом, около десяти лет без учета «Рая» Комара и Меламида как уникального прецедента – с 1983 до начала 1990‐х гг. (приблизительно 1992 г.).

Приведем довольно пространную, но крайне показательную цитату из черновика статьи А. Ерофеева о выставке «Экспозиция», куратором которой он был:

Его [«авангардного» московского искусства 1980‐х гг.] несовместимость с… пластическими ценностями западных школ служила мотивировкой для специфического типа эфемерной, словесной, текстовой или поведенческой творческой деятельности, свободной от создания самоценных и формально завершенных эстетических продуктов. <…> В итоге андеграунд монополизировал сомнительное право выступать от лица советской культуры на международной арене, где сразу от него вместо акций и демонстраций поведенческого плана потребовали пластической продукции. И многие не устояли, решив одновременно сыграть на двух регистрах: использовать взятую напрокат чужую пластику, демонстрируя в то же время полнейшую эмоциональную безучастность к ней. <…> Местное формальное рукоделие, построенное на умышленной имитации практик доморощенного «дизайна», скорого и поверхностного оформления идеи подручными средствами, вылившееся ныне в изготовление грандиозных стендов и инсталляций, пытается выдать себя за якобы современную пластическую культуру в СССР[827].

На ведущую роль западных выставок, в которых на рубеже 1980–1990‐х гг. начали активным образом участвовать бывшие неофициальные художники, в столь широком распространении инсталляции указывает и С. Обухова[828], поскольку художники в рамках групповых и персональных зарубежных выставок получали в распоряжение большие экспозиционные пространства, заполнить которые станковой живописью или графикой или же небольшими объектами было непросто. Выставочные условия, которые ранее обусловливали небольшой, «чемоданный» формат художественных произведений – как отмечала М. Мастеркова-Тупицына, «это служило означающим приватной природы альтернативной культуры, контрастирующей (даже на уровне „метража“) с публичным искусством соцреализма»[829], – теперь способствовали увеличению размеров работ, их пространственной экспансии.

В разделе нашего исследования, посвященном проблеме определения инсталляции, мы выдвинули утверждение о том, что четко провести границу между тем, что является, и тем, что не является инсталляцией, невозможно. Это действительно так. Однако нам бы хотелось обратить внимание на то, что многие инсталляции периода 1980–1990‐х гг. представляли собой композиции или экспозиции из объектов, которые не обладали качеством сайт-специфичности, органической связи с архитектурным окружением и были легкотранспортабельны. Связи между этими объектами могли быть весьма слабы, между ними не разворачивалось «интенсивное художественное пространство», которое, возможно, и является главным признаком инсталляции. В противовес определению инсталляции у Кабакова – как целостного, отдельного, «закрытого, без „окон“, пространства»[830] – «инсталляции», которые в большом количестве появляются на рубеже 1980–1990‐х гг., легко встраивались в общее пространство выставок, соседствуя с другими экспонатами. Наконец, не все инсталляции рубежа 1980–1990‐х гг., на наш взгляд, отвечали удачно сформулированному И. Наховой понятию «внутренняя необходимость». Часто инсталляция возникала в творчестве художников не как основная, но как побочная ветвь, в противовес продуманной, глубокой, «внутренне необходимой» работе с этим жанром[831], к примеру, у И. Наховой или И. Кабакова[832], который сумел фундаментально теоретически обосновать эту практику в своих текстах, указав на грань между инсталляцией – комбинацией предметов и инсталляцией как отдельным видом искусства со своей проблематикой (прежде всего проблематикой пространства).

***

В изучении инсталляции остается ряд аспектов и вопросов, которые имеют значительный потенциал разработки. В настоящем исследовании, учитывая нашу цель – изучить становление инсталляции на двух художественных сценах – и в силу неизбежно ограниченного объема, мы не останавливались подробно на работах многих художников, которые предложили свои варианты инсталляции в рамках своих творческих концепций: Э. Уорхола, Дж. Сегала, Э. Кинхольца, Л. Самараса, Л. Фонтаны, С. Левитта, В. Аккончи, У. де Мария, художников направления Arte povera и западных кинетистов. Наметив основные вехи становления инсталляции в России, мы не имели возможности детально рассмотреть инсталляции многих крупных отечественных художников: В. Захарова, К. Звездочетова, группы «Инспекция „Медицинская герменевтика“», А. Бродского, И. и С. Копыстянских, А. Филиппова, Б. Орлова и других. Инсталляционные стратегии каждого из перечисленных художников могли бы стать предметом отдельных исследований. Более того, заслуживают внимания и тенденции в развитии инсталляции на современном этапе, начиная с 1990‐х и до 2020‐х гг. – особенно задействование в ней новейших медиатехнологий и виртуальных пространств, аспекты непосредственного и опосредованного присутствия и взаимодействия с такими произведениями.

Как уже говорилось, ни одно исследование инсталляции не может считаться всеобъемлющим и претендовать на окончательность суждения – прежде всего потому, что таковы свойства самого предмета нашего анализа. Это в полной мере относится и к настоящей работе, которая тем не менее, как мы надеемся, послужит отправной точкой для последующего обсуждения этой плодотворной, разносторонней и сложной темы, а также дополнения нашего исследования.

Иллюстрации

Ил. 2. Аллан Капроу. «Стена»/«Киоск»/«Передвижные панели». 1957–1959.

Ил. 13. Фрагмент экспозиции первой выставки АПТАРТа. Октябрь – ноябрь 1982. Москва. В кадре: работы группы «Мухомор» (в том числе «Роман-холодильник»), работы Н. Алексеева. Архив Маргариты Мастерковой-Тупицыной и Виктора Агамова-Тупицына. Архив Музея современного искусства «Гараж». MVT_VI.A-t2

Ил. 8. И. Чуйков. «Виртуальные объекты» и «Виртуальные скульптуры» (1977) на выставке «В комнатах. Искусство инсталляции последних 30 лет бывшего СССР» (1991–1992, «Дом культуры», Братислава). Источник: V izbách: Umenie inštalácie – z obdobia posledných tridsiatich rokov bývalého ZSSR = In rooms: The art of the installation – from the period of past thirty years of former Soviet Union: exh. cat. / T. Žišková (red.). Bratislava: Správa kultúrnych zariadení Ministerstva kultúry Slovenskej republiky, 1992 (далее – «V izbách»). S. 47.

Ил. 9. Дж. Таррелл. Afrum II Green. 1970. © James Turrell. Источник: https://www.wikiart.org/en/james-turrell/afrum-ii-green-1970

Ил. 10 и 11. И. Чуйков. Проекты из серии «Зоны». «Зона №1»; «Зона №11». 1977–1978. Источник: Московский концептуализм. Начало / Ю. Альберт (ред.-сост.). Нижний Новгород: Приволжский филиал ГЦСИ, 2014. С. 262, 263. Из архива наследников.

Ил. 18. В. Комар, А. Меламид. «Рай». 1972–1975. Вид инсталляции с «Ликом человечества». Из архива авторов.

Ил. 19. В. Комар, А. Меламид. «Рай». 1972–1975. Фрагмент инсталляции: «Прометей» (ныне в собрании ГТГ, Москва). Из архива авторов.

Ил. 26. И. Кабаков. «Муравей». 1983. Эскиз инсталляции. Из архива Ильи и Эмилии Кабаковых.

Ил. 34. Инсталляция Вл. Немухина «Лианозово» на выставке «В комнатах. Искусство инсталляции последних 30 лет бывшего СССР» (1991–1992, «Дом культуры», Братислава). Источник: V izbách. S. 58.

Ил. 32. Инсталляция Игоря Макаревича и Елены Елагиной «Закрытая рыбная выставка» на выставке «Экспозиция». 1991. Архив Андрея Ерофеева. Архив Музея современного искусства «Гараж». AE-I.1992.C-F6123

Ил. 33. Воссозданные мастерские Д. Плавинского на выставке «В комнатах. Искусство инсталляции последних 30 лет бывшего СССР» (1991–1992, «Дом культуры», Братислава). Источник: V izbách. S. 62.

Ил. 36. Выставка А. Монастырского «Окрестности галереи Риджина Арт». 1–25 августа 1991. Галерея «Риджина», Москва. Экспозиционер – О. Кулик. Вид экспозиции. Из архива автора.

Ил. 37. Фестиваль инсталляций «Анималистические проекты». 5 марта – 15 апреля 1992. Галерея «Риджина», Москва. Фрагмент инсталляции А. Осмоловского «Леопарды врываются в храм». Из архива А. Осмоловского.

Примечания

1

Большой толковый словарь русского языка / Гл. ред. С. А. Кузнецов. М., 2014.

2

Лучшим источником сведений об истории употребления терминов «энвайронмент» и «инсталляция» остается труд Дж. Райсс «От периферии к центру: пространства инсталляции». См.: Reiss J. H. From Margin to Center: the Spaces of Installation Art. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1999. 181 p.

3

См.: Bishop C. Installation Art: A Critical History. London: Routledge, 2005. P. 6; Installation Art / N. de Oliveira, N. Oxley, M. Petry, M. Archer (texts). London: Thames and Hudson Ltd, 1994. P. 11.

4

Reiss J. H. From Margin to Center… P. xii.

5

Ibid.

6

См.: Bishop C. Installation Art… 144 p.; Petersen A. R. Installation Art Between Image and Stage. Copenhagen: Museum Tusculanum Press, 2015. 507 p.; Ran F. A History of Installation Art and the Development of New Art Forms: Technology and the Hermeneutics of Time and Space in Modern and Postmodern Art from Cubism to Installation. New York: Peter Lang Publishing Inc, 2009. 256 p.; Rebentisch J. Aesthetics of Installation Art. Berlin: Sternberg Press, 2012. 296 p.

7

Reiss J. H. From Margin to Center… 1999. 181 p.

8

См. главу из книги М. Мастерковой-Тупицыной: Tupitsyn M. The Raison D’Etre of Installation Art // Moscow Vanguard Art 1922–1992. London and New Haven: Yale University Press, 2017. P. 130–165.

9

Kaprow A. Assemblage, Environments and Happenings. New York: Harry N. Abrams, 1966. 341 p.

10

Reiss J. H. From Margin to Center… P. xi.

11

Judd D. Specific Obiects // Donald Judd: Early Work, 1955–1968 / Ed. T. Kellein. New York: D.A.P., 2002. URL: http://atc.berkeley.edu/201/readings/judd-so.pdf (Accessed 25.09.2018).

12

Restany P. The New Realists // Art in Theory 1900–2000: An Anthology of Changing Ideas / Eds. C. Harrison, P. Wood. Oxford: Blackwell Publ., 1999. P. 711–712.

13

Higgins D., Higgins H. Intermedia // Leonardo. 2001. Vol. 34. № 1. P. 49–54.

14

Kaprow A. Assemblages, Environments and Happenings // Art in Theory 1900–2000: An Anthology of Changing Ideas / Eds. C. Harrison, P. Wood. Oxford: Blackwell Publ., 1999. P. 706.

15

Ibid.

16

Ibid. Р. 705.

17

В этом аспекте текст Капроу можно соотнести с эссе Д. Бюрена Function of the Studio, в котором Бюрен, как и Капроу, критикует студийный способ художественного производства. См.: Buren D. Function of the Studio // Museums by Artists / Eds. A. A. Bronson, P. Gale. Toronto: Art Metropole, 1983. P. 61–68.

18

Рыков А. В. Постмодернизм как «радикальный консерватизм»: Проблема художественно-теоретического консерватизма и американская теория современного искусства 1960–1990‐х гг. СПб.: Алетейя, 2007. С. 59.

19

Fried M. Art and Objecthood // Art and Objecthood. Essays and Reviews. Chicago, London: University of Chicago Press, 1998. P. 148–172.

20

Строго говоря, слово installation у Фрида встречается один раз – в сноске и в своем изначальном значении «экспозиция».

21

Fried M. Art and Objecthood. P. 170.

22

Ibid. Р. 153.

23

А. В. Рыков, опираясь на высказывание И. Винкельмана («Все, что нам приходится созерцать частями или что мы не в состоянии охватить одним взором из‐за множества составных частей, теряет от этого в величине, подобно тому как долгий путь кажется нам коротким благодаря множеству встречаемых на нем предметов или благодаря ряду постоялых дворов, в которых мы можем остановиться»), метко замечает, что «минималисты выступали против именно этих „постоялых дворов“ формы, против деталей и внутренних взаимосвязей, которые ослабляют общее звучание формы» (Рыков А. В. Постмодернизм как «радикальный консерватизм»… С. 171).

24

Morris R. Notes on Sculpture. Part 2 // Continuous Project Altered Daily: The Writings of Robert Morris. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1993. P. 15.

25

Fried M. Art and Objecthood. P. 153–155.

26

Ibid. P. 163.

27

Ibid. Р. 164.

28

Higgins D., Higgins H. Intermedia. P. 49–54.

29

Fried M. Art and Objecthood. P. 163.

30

Ibid. Р. 164.

31

В этом тексте Лессинг проводит фундаментальный разбор родовых особенностей живописи и поэзии. В самом начале приводится афоризм Симонида: «Живопись – немая поэзия, а поэзия – говорящая живопись», что созвучно горациевской идее ut pictura poesis. Согласно этому подходу, утверждавшему родство двух видов искусства, живопись и поэзия могли пользоваться приемами друг друга. Лессинг, однако, отказывается от этой концепции, доказывая в «Лаокооне», что живопись и поэзия представляют предмет своего изображения принципиально разными способами. Стоит заметить, что под живописью Лессинг понимает «вообще изобразительное искусство», а под поэзией, «в известной мере, … и остальные искусства, более действенные по характеру подражания». Противопоставляя время пространству, Лессинг утверждал, что живопись относится к пространственным видам искусства, а поэзия – к временны́м. Задача живописи, таким образом, – представлять пространственные соотношения, тела, расположенные рядом одновременно, и она должна отказаться от воспроизведения времени. Поэзии, в свою очередь, следует представлять последовательно развивающиеся во времени действия и не стремиться к изображению тел, расположенных одновременно в одном пространстве. Это связано со способом восприятия поэтических произведений: чтение стиха происходит постепенно, и действия в нем должны последовательно сменять друг друга, соответствуя самому процессу знакомства читателя с произведением. В тех же случаях, когда поэзия пытается подражать живописи, цельной картины у читателя не складывается именно из‐за последовательного, а не одновременного, схватывания отдельных черт. Таким образом, чтобы производить должный эффект, живопись и поэзия должны строго придерживаться своих границ. См.: Лессинг Г. Э. Лаокоон, или О границах живописи и поэзии // Избранные произведения / Пер. Е. Н. Эдельсон, ред. Н. Н. Кузнецова. М.: Худож. лит., 1953. С. 386–387.

32

Fried M. Art and Objecthood. P. 167.

33

Fried M. How Modernism Works: A Response to T. J. Clark // Critical Inquiry. 1982. Vol. 9. № 1. P. 229–230.

34

См., напр.: Auslander P. Presence and theatricality in the discourse of performance and the visual arts // From Acting to Performance: Essays in Modernism and Postmodernism. London and New York: Routledge, 2002. P. 52.

35

Fried M. An Introduction to My Art Criticism // Art and Objecthood. Essays and Reviews. Chicago, London: University of Chicago Press, 1998. P. 43.

36

Licht J. Spaces: exh. cat. New York: The Museum of Modern Art, 1969. N. p.

37

Licht J. Spaces: exh. cat.

38

О’Догерти Б. Внутри белого куба. Идеология галерейного пространства. М.: Ад Маргинем Пресс, 2015. 144 с.

39

Там же. С. 80. (См. также примечание переводчика на этой странице.)

40

Там же. С. 100.

41

О’Догерти Б. Внутри белого куба. С. 75.

42

Там же. С. 88.

43

Там же. С. 126.

44

Там же. С. 122.

45

Celant G. Ambiente/arte: dal futurismo alla body art: cat. del. mostra. Venezia: La biennale di Venezia, 1977. 236 p.

46

Celant G. Ambiente/arte. Р. 5.

47

Installation Art / N. de Oliveira, N. Oxley, M. Petry, M. Archer (texts). London: Thames and Hudson Ltd, 1994. 208 p.

48

Installation Art. P. 30.

49

Reiss J. H. From Margin to Center… 181 p.

50

Ibid. P. xi.

51

Goldberg R. Space as Praxis // Manifesta Journal. 2009/2010. № 7. P. 50–63.

52

Space, Site, Intervention: Situating Installation Art / Ed. E. Suderburg. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2000. 384 p.

53

Suderburg E. Introduction: On Installation and Site-Specificity // Space, Site, Intervention… P. 13.

54

Сюда можно отнести, например, «Функциональное место, или Об изменении понятия сайт-специфичности» Дж. Мейера, «Места: Одно за другим. Заметки о сайт-специфичности» М. Квон, «Фонтаны и гроты: инсталляция и необарокко» Ш. Кубитта и другие статьи.

55

К текстам такого рода относятся статьи «Теневая экономика в Лос-Анджелесе: Новый латиноамериканский мегаполис» А. Моктезумы и Л. Рамос, «Внутренняя эмиграция: интервенции и публичные перформансы группы Asco» С. Ондин Чавойи, а также статьи, посвященные творчеству отдельных художников, список которых в монографии по инсталляции выглядит крайне произвольным: Д. Тэйтер, Дж. Кэмпбелл, П. Осорио, Дж. Сантарромана.

56

Rebentisch J. Aesthetics of Installation Art. 296 p.

57

Как пишет сам Кабаков, «вещи, такие мертвые и неподвижные с виду, по существу становятся в инсталляции участниками какого-то действия, которое в этом месте происходило, происходит или будет происходить. Более того – это действие (опять же, как в театре) напрямую связано с вполне определенным сюжетом». См.: Кабаков И., Файнберг Дж. О «тотальной» инсталляции. Лейпциг: Kerber Art, 2008. С. 127.

58

Rebentisch J. Aesthetics of Installation Art. P. 164–165.

59

Bahtsetzis S. Geschichte der Installation. Situative Erfahrungsgestaltung in der Kunst der Moderne: Diss. zur Erlang. des akad. Grades Dr. phil. Berlin: Technische Universität Berlin, 2006. URL: https://depositonce.tu-berlin.de/bitstream/11303/1697/1/Dokument_7.pdf (Accessed 5.03.2019).

60

Performative Installation: exh. cat. / Ed. A. Nollert. Cologne: Snoeck, 2003. 256 p.

61

Bishop C. Installation Art… 144 p.

62

Здесь и далее перевод разделов книги Бишоп наш. – Прим. авт.

63

Bishop C. Installation Art… P. 76.

64

Ibid. P. 133.

65

Ran F. A History of Installation Art… 256 p.

66

Petersen A. R. Installationskunsten: Mellem billede og scene. København: Museum Tusculanums Forlag, 2009. 520 s.

67

Petersen A. R. Installation Art Between Image and Stage. 507 p.

68

Ferriani B., Pugliese M. Ephemeral Monuments: History and Conservation of Installation Art. Los Angeles: Getty Conservation Institute, 2013. 280 p.

69

Кабаков И., Файнберг Дж. О «тотальной» инсталляции. 288 с.

70

Приведем здесь знаменитый пассаж Кабакова: «Главное действующее лицо в тотальной инсталляции, главный центр, к которому все обращено, на который все рассчитано, – это зритель. Но это совершенно особый зритель – зритель тотальной инсталляции. Прежде всего, это пластический центр любой тотальной инсталляции в том смысле, что вся инсталляция ориентируется только на его восприятие и любая точка инсталляции, любое ее построение ориентируется только на то впечатление, которое они должны произвести на зрителя, ожидает только его реакции. В этом полное совпадение целей тотальной инсталляции и театра, где все – декорации, действие, сюжет – существует не само по себе, а рассчитано на зрительскую реакцию». См.: Там же. С. 92.

71

Там же. С. 129.

72

Там же. С. 26–31.

73

Там же. С. 27.

74

«В отличие от театра, архитектуры, литературы, выставочного искусства, которые тоже могут претендовать на близкое родство, но на ролях дядей, тетей, двоюродных дядей и т. д.». См.: Кабаков И., Файнберг Дж. О «тотальной» инсталляции. С. 24.

75

Там же. С. 40.

76

См., напр.: Гройс Б. Политика инсталляции // Политика поэтики. М.: Ад Маргинем Пресс, 2012. С. 61–77; Groys B. Installing Communism // Utopia and Reality. El Lissitzky, Ilya and Emilia Kabakov / Ch. Esche [et al.]. Van Abbemuseum, 2012. P. 5–18.

77

Tupitsyn M. The Raison D’Etre of Installation Art. P. 130–165. Несмотря на то что само по себе оригинальное название этой главы – The Raison d’Etre of Installation Art – дословно переводится иначе, чем «Появление инсталляции», с учетом содержания главы и ее места в книге в целом такой перевод показался нам наиболее адекватным. – Прим. авт.

78

Интервью В. Захарова автору от 21 июля 2020; интервью В. Комара автору от 8 ноября 2020, письма В. Комара автору от 15 ноября 2020, 21 ноября 2020, 23 ноября 2020; интервью И. Наховой автору от 29 июля 2020; письмо Н. Абалаковой автору от 18 июля 2020; письмо О. Кулика автору от 16 марта 2021; письма А. Монастырского автору от 18 и 19 июля 2020; письмо С. Обуховой автору от 6 декабря 2020; письма Н. Паниткова автору от 21 и 22 июля 2020.

79

См.: Petersen A. R. Installation Art Between Image and Stage. P. 55–89.

80

Фуко М. Археология знания / Пер. с фр. М. Б. Ракова, А. Ю. Серебрянникова, вступ. ст. А. С. Колесников. СПб.: ИЦ «Гуманитарная академия», 2004. С. 110.

81

Greenberg C. Modernist Painting // Art in Theory 1900–2000: An Anthology of Changing Ideas / Eds. C. Harrison, P. Wood. Oxford: Blackwell Publ., 1999. P. 755.

82

Рыков А. В. Постмодернизм как «радикальный консерватизм»… С. 156.

83

Greenberg C. Modernist Painting // Art in Theory 1900–2000… P. 756.

84

Mitchell W. J. T. There Are No Visual Media // Journal of Visual Culture. 2005. Vol. 4. Issue 2. P. 258. А. В. Рыков называет это положение теории Гринберга «сублимацией материала живописи, его развеществлением в пространстве чистого зрения». См.: Рыков А. В. Политика авангарда. М.: Новое литературное обозрение, 2019. С. 186.

85

Kahnweiler D.‐H. The Essence of Sculpture // Modern Sculpture Reader / Eds. J. Wood, D. Hulks, A. Potts. Leeds: Henry Moore Institute, 2012. P. 76–77.

86

Дуглас Кримп писал о модернистском идеале автономии и противостоящем ему сайт-специфическом искусстве, к которому относится и инсталляция, следующее: «Идеализм модернистского искусства, в котором художественный объект сам по себе был наделен четким надысторическим значением, определявшим „безместность“ объекта, его непринадлежность конкретному месту или, точнее, принадлежность не-месту, которым на деле являлся музей – фактический музей и музей как репрезентация институциональной системы циркуляции, также включающей в себя мастерскую художника, коммерческую галерею, дом коллекционера, сад со скульптурами, городские площади, банковское хранилище… Сайт-специфичность противостоит этому идеализму (и разоблачает затемненную идеализмом материальную систему) за счет отказа от циркуляционной мобильности и принадлежности конкретному, специфичному месту». См.: Кримп Д. Фотография в эпоху конца модернизма // На руинах музея. М.: V-A-C press, 2015. С. 44.

87

См.: Petersen A. R. Installation Art Between Image and Stage. P. 59–61; Бохоров К. Ю. Инсталляция в эпоху постинтернета // Наука телевидения. 2019. № 15.2. С. 172.

88

Краусс Р. Скульптура в расширенном поле // Подлинность авангарда и другие модернистские мифы / Пер. с англ. А. Матвеева, науч. ред. В. Мизиано. М.: Художественный журнал, 2003. С. 272–288.

89

См., напр.: Anti-Illusion: Procedures/Materials: exh. cat. New York: Whitney Museum of American Art, 1969. 61 p.

90

Моррису принадлежит эссе «Настоящее время пространства» (The Present Tense of Space), в котором он рассматривает пространственные работы 1970‐х гг. (инсталляции и ленд-арт) в контексте истории скульптуры и архитектуры и синтеза этих искусств. См.: Morris R. The Present Tense of Space // Continuous Project Altered Daily: The Writings of Robert Morris. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1993. P. 175–209.

91

Potts A. Installation and Sculpture // Oxford Art Journal. 2001. № 24.2. P. 20.

92

Petersen A. R. Installation Art Between Image and Stage. P. 59.

93

См.: Bishop C. Installation Art… Особенно: P. 11–13. Кабаков И., Файнберг Дж. О «тотальной» инсталляции. С. 254–255.

94

Инсталляция, по утверждению Кабакова, – это «дочь живописи», четвертый великий период в истории искусства после периодов главенства фрески, иконы и картины: инсталляция, так же как и традиционная живопись, стремится создать иллюзию пространства, воплощая «полный универсум, полную, завершенную в себе модель мира» (Кабаков И., Файнберг Дж. О «тотальной» инсталляции. С. 24, 40).

95

Обухова С., Орлова М. Живая картина. От «новых диких» к «тотальной инсталляции» // Архив Музея «Гараж», Москва (далее везде – Гараж). Ф. «Художественные проекты». Ед. хр. APF-Obukhova-D11528. 50 л. Все сноски на архивные документы даются по описям 2020 года; Бакштейн И. Проблемы интенсивного художественного пространства // Сборник МАНИ «Комнаты» [1987] // Сборники МАНИ. Вологда: Изд-во Германа Титова, 2011. С. 297–308; Обсуждение «Комнат» И. Наховой // Сборник МАНИ «Комнаты» [1987] // Сборники МАНИ. Вологда: Изд‐во Германа Титова, 2011. С. 278–293; Бакштейн И., Монастырский А. Внутри картины (стенограмма диалога) [11.09.1988] // Внутри картины: Статьи и диалоги о современном искусстве / И. Бакштейн. М.: Новое литературное обозрение, 2015. С. 284–321.

96

Краусс Р. Скульптура в расширенном поле. С. 273–274.

97

Petersen A. R. Installation Art Between Image and Stage. P. 75–89.

98

Potts A. The Sculptural Imagination: Figurative, Modernist, Minimalist. London and New Haven: Yale University Press, 2000. P. 207–234.

99

Мерло-Понти М. Око и дух / Пер. с фр., предисл. и коммент. А. В. Густырь. М.: Искусство, 1992. С. 13.

100

Мерло-Понти писал: «Поскольку мое тело видимо и находится в движении, оно принадлежит к числу вещей, оказывается одной из них, обладает такой же внутренней связностью и, как и другие вещи, вплетено в мировую ткань. Однако поскольку оно само видит и само движется, оно образует из других вещей сферу вокруг себя, так что они становятся его дополнением или продолжением. Вещи теперь уже инкрустированы в плоть моего тела, составляют часть его полного определения, и весь мир скроен из той же ткани, что и оно» (Мерло-Понти М. Око и дух. С. 15).

101

Potts A. The Sculptural Imagination… P. 207–210.

102

К примеру, Джудит Батлер писала: «Концепция субъекта у Мерло-Понти проблематична, так как субъект у него абстрактен и анонимен, как будто описываемый Мерло-Понти субъект универсален… Предполагается, что этот лишенный гендера субъект воплощает в себе все гендеры. С одной стороны, эта предпосылка не учитывает, что гендер является важной категорией для описания телесного опыта. С другой стороны, описываемый Мерло-Понти субъект напоминает мужской субъект как культурный конструкт, он утверждает мужскую идентичность в качестве модели человеческого субъекта и тем самым обесценивает не гендер, но женщин» (Butler J. Sexual Ideology and Phenomenological Description: A Feminist Critique of Merleau-Ponty’s «Phenomenology of Perception» // The Thinking Muse: Feminism and Modern French Philosophy / Eds. J. Allen, I. M. Young. Bloomington and Indianapolis: Indiana University Press, 1989. P. 98.

103

Potts A. The Sculptural Imagination… P. 210–211.

104

Деррида Ж. Правда в живописи // Эстетика и теория искусства XX века: Хрестоматия / Отв. ред. Н. А. Хренов, А. С. Мигунов. М.: Прогресс-Традиция, 2007. С. 315–316.

105

Buchloh B. H.-D. Detritus and Decrepitude: The Sculpture of Thomas Hirschhorn // Oxford Art Journal. 2001. Vol. 24. № 2. P. 46.

106

Гройс Б. Политика инсталляции. С. 65.

107

Fischer-Lichte E. From Text to Performance: The Rise of Theatre Studies as an Academic Discipline in Germany // Theatre Research International. 1999. Vol. 24. № 2. P. 168.

108

См.: Petersen A. R. Installation Art Between Image and Stage. P. 64; Suderburg E. Introduction: On Installation and Site-Specificity. P. 2; Bishop C. Installation Art… P. 6; Rebentisch J. Aesthetics of Installation Art. P. 14; Pugliese M. A Medium in Evolution: A Critical History of Installations // Ephemeral Monuments… P. 23; Installation Art. P. 7.

109

Кабаков И., Файнберг Дж. О «тотальной» инсталляции. С. 18.

110

Installation Art. P. 8.

111

Reiss J. H. From Margin to Center… P. xii–xiii.

112

Ibid.

113

Bishop C. Installation Art… P. 6.

114

Ferriani B., Pugliese M. Preface: Ephemeral Monuments: The History and Conservation of Installations // Ephemeral Monuments… P. 9; Suderburg E. Introduction: On Installation and Site-Specificity. P. 2; Petersen A. R. Installation Art Between Image and Stage. P. 384; Installation Art. P. 7.

115

Rebentisch J. Aesthetics of Installation Art. P. 14.

116

Цит. по: Petersen A. R. Installation Art Between Image and Stage. P. 64.

117

Clüver C. Intermediality and Interart Studies // Changing Borders. Contemporary Positions in Intermediality / Eds. J. Arvidson, M. Askander, J. Bruhn & H. Führer. Lund: Intermedia Press, 2007. P. 31.

118

Reiss J. H. From Margin to Center…

119

Suderburg E. Introduction: On Installation and Site-Specificity. P. 1–22; Pugliese M. A Medium in Evolution… P. 22–91.

120

Ryan M.‐L. Introduction // Narrative Across Media: The Languages of Storytelling / Ed. M.‐L. Ryan. Lincoln and London: University of Nebraska Press, 2004. P. 15; Bruhn J. On the Borders of Poetry and Art // The Borders of Europe. Hegemony, Aesthetics and Border Poetics / Eds. H. V. Holm, S. Lægreid, T. Skorgen. Aarhus: Aarhus University Press, 2012. P. 217.

121

De Oliveira N., Oxley N., Petry M. Installation Art in the New Millennium: The Empire of the Senses. London: Thames & Hudson, 2003. P. 14.

122

Higgins D., Higgins H. Intermedia. P. 49–54; Fried M. Art and Objecthood. P. 170.

123

Mitchell W. J. T. There Are No Visual Media. P. 260.

124

Higgins D., Higgins H. Intermedia. P. 49–54.

125

Несмотря на то что это утверждение выглядит спорным с точки зрения media studies, так как в ренессансном искусстве в целом сохранялась горациевская идея ut pictura poesis, а радикальный разрыв с ней произошел в XVIII веке в труде Лессинга «Лаокоон, или О границах живописи и поэзии», мысль Хиггинса интересует нас постольку, поскольку он, как представитель поколения 1960‐х гг., декларирует разрыв со всей многовековой художественной системой, основанной на более или менее четких границах отдельных искусств. Об идее ut pictura poesis в этом контексте см.: Bruhn J. On the Borders of Poetry and Art. P. 217–230.

126

Higgins D., Higgins H. Intermedia. P. 49.

127

Ibid. Р. 50.

128

Higgins D., Higgins H. Intermedia. P. 50.

129

Mitchell W. J. T. There Are No Visual Media. P. 257–266; Bruhn J. On the Borders of Poetry and Art. P. 227.

130

Rosler M. Installed In The Place Of The Public // Oxford Art Journal. 2001. № 24.2. P. 59.

131

Ryan M.‐L. Introduction. P. 15–19.

132

Гройс Б. Политика инсталляции. С. 65.

133

Licht J. Spaces: exh. cat. N. p.; Petersen A. R. Installation Art Between Image and Stage. P. 72–73.

134

Petersen A. R. Installation Art Between Image and Stage. P. 33.

135

Ibid.

136

Petersen A. R. Installation Art Between Image and Stage. P. 41–45.

137

Osborne P. Anywhere or Not at All: Philosophy of Contemporary Art. London, New York: Verso, 2013. P. 102.

138

Installation Art. P. 7.

139

Goldberg R. Space as Praxis. P. 50–63.

140

О’ Догерти Б. Внутри белого куба… С. 128–29; Installation Art. P. 36–37.

141

Wainwright O. How We Made the Wrapped Reichstag // The Guardian. 2017. URL: https://www.theguardian.com/artanddesign/2017/feb/07/how-we-made-the-wrapped-reichstag-berlin-christo-and-jeanne-claude-interview (Accessed 24.12.2019).

142

О’Догерти Б. Внутри белого куба… С. 132.

143

Rebentisch J. Aesthetics of Installation Art. P. 14.

144

Фуко М. Археология знания. С. 237.

145

Osborne P. Anywhere or Not at All… P. 84–85.

146

Уместно привести здесь фрагмент интервью с художником и куратором О. Куликом, занимавшим в начале 1990‐х гг. должность «экспозиционера» галереи «Риджина» (ныне Ovcharenko), где в 1992 г. прошел фестиваль инсталляций «Анималистские проекты». Отвечая на вопрос автора, Кулик так прокомментировал тему «смерти» инсталляции, которая возникла в обсуждении этого фестиваля: «Вообще, любое жанровое деление искусства оказалось старомодным, так как оно описывало тенденции без учета индивидуальных особенностей. А в 1990‐е особенно ярко наметился процесс куда интереснее – индивидуализация. Художники стали использовать совершенно традиционные техники (живопись (Катарина Гросс), скульптура (Херст, Гормли, Павел Альтхамер)) для выражения своей личной позиции, что и есть самое интересное. Индивидуальная стратегия художника, странным боком вписываясь в общие тенденции, и для рынка, и для дискуссии может быть гораздо интереснее, чем общие тенденции» (Письмо О. Кулика автору от 16 марта 2021).

147

Кабаков И., Файнберг Дж. О «тотальной» инсталляции. С. 22.

148

Reiss J. H. From Margin to Center… P. 21.

149

См.: Petersen A. R. Installation Art Between Image and Stage. P. 115–121.

150

Morris R. The Present Tense of Space. P. 201–202.

151

Rebentisch J. Aesthetics of Installation Art. P. 17, 134–135.

152

Reiss J. H. From Margin to Center… P. xv–xix.

153

Кабаков И., Файнберг Дж. О «тотальной» инсталляции. С. 253.

154

Вот что пишет Кабаков о роли пространства для инсталляции: это – «изначальное, первое и последнее», «начало и конец ее [инсталляции] существования, единственная сфера приложения этого искусства» (Там же).

155

Celant G. A Spherical Art // Ephemeral Monuments… P. 14–21.

156

Ibid. P. 17–18.

157

Petersen A. R. Installation Art Between Image and Stage. P. 45–47.

158

Это выражение принадлежит И. Бакштейну и было использовано по поводу «Комнат» И. Наховой. См.: Бакштейн И. Проблемы интенсивного художественного пространства. С. 297–308.

159

Morris R. The Present Tense of Space. P. 175.

160

Celant G. Ambiente/arte… 236 p.; О’Догерти Б. Внутри белого куба… 144 с.; Pugliese M. A Medium in Evolution… P. 23.

161

Краусс Р. Путешествие по Северному морю: Искусство в эпоху постмедиальности. М.: Ад Маргинем Пресс, 2017. С. 19.

162

Критику Брайану О’Догерти принадлежит один из самых метких пассажей о коммерциализации абстрактного экспрессионизма: «…Просторные помещения, безупречно строгий декор, выстроенные редкой вереницей, словно дорогие бунгало, картины. В качестве последних сразу приходят в голову образцы „живописи цветового поля“… Снимок экспозиции „живописи цветового поля“ следует признать одной из завершающих точек модернистской традиции. <…> Есть какое-то невыразимое великолепие в этом слиянии картины и галереи в единый контекст, всецело одобренный обществом. Нельзя не почувствовать себя свидетелем триумфа возвышенно-серьезного и вместе с тем рукотворного продукта, подобного сверкающему в зале автосалона „Роллс-Ройсу“, который начинался некогда с несусветной конструкции в сарае за домом». См.: О’Догерти Б. Внутри белого куба… С. 39–44. См. также: Искусство с 1900 года: модернизм, антимодернизм, постмодернизм / Р. Краусс [и др.]; ред. А. Фоменко, А. Шестаков. М.: Ад Маргинем Пресс, 2015. С. 384.

163

По выражению Ива-Алена Буа, абстрактных экспрессионистов объединяло «стремление к своего рода автографическому жесту, к неповторимому, как подпись, потеку краски, способному перенести сокровенные чувства и эмоции прямо на материальную плоскость холста, без опосредования каким-либо фигуративным содержанием». См.: Искусство с 1900 года… С. 380–384.

164

О’Догерти Б. Внутри белого куба… С. 73. О’Догерти называет противостояние этих двух линий «извечной комедией модернизма с участием чистого и нечистого, гигиеничного и заразного, точного и небрежного». См.: Там же. С. 108.

165

Reiss J. H. From Margin to Center… P. 4.

166

Ibid. P. 7.

167

Kaprow A. The Legacy of Jackson Pollock // Essays on the Blurring of Art and Life / Ed. J. Kelley. Berkeley: University of California Press, 1993. P. 1–9.

168

Kaprow A. Assemblage, Environments and Happenings.

169

Искусство с 1900 года… С. 382.

170

Там же. С. 477.

171

Kaprow A. The Legacy of Jackson Pollock. P. 2.

172

Kaprow A. The Legacy of Jackson Pollock. P. 2.

173

Ibid. Р. 3.

174

Fried M. Art and Objecthood. P. 166.

175

Kaprow A. The Legacy of Jackson Pollock. P. 5.

176

Kaprow A. The Legacy of Jackson Pollock. P. 7–9.

177

Ibid. Р. 9.

178

Kaprow A. Notes on the Creation of a Total Art // Essays on the Blurring of Art and Life. P. 11.

179

Kaizen W. Framed Space: Allan Kaprow and the Spread of Painting // Grey Room. 2003. № 13. P. 100.

180

Поллок заявлял: «Когда я нахожусь в картине, я не отдаю себе отчета в том, что я делаю». См.: Jackson Pollock: Interviews, Articles, Reviews / Ed. P. Karmel. New York: Museum of Modern Art, 1999. P. 18.

181

Kaprow A. Assemblage, Environments and Happenings.

182

Kaizen W. Framed Space… P. 81.

183

См. текст его заявки на получение гранта Фонда Гуггенхайма: Pollock J. Application for Guggenheim Fellowship // Jackson Pollock: Interviews, Articles, Reviews. P. 17.

184

См., например: Greenberg C. Art [1948] // Jackson Pollock: Interviews, Articles, Reviews. P. 59–60. Также см. текст Гринберга The Situation at the Moment, опубликованный в 1948 г. в Partisan Review. Цит. по: Kaizen W. Framed Space… P. 85.

185

Greenberg C. The Crisis of the Easel Picture [1948] // Art and Culture. Critical Essays. Boston: Beacon Press, 1989. P. 154–157.

186

Цит. по: Kaizen W. Framed Space… P. 85.

187

Связь или даже синтез живописи абстрактного экспрессионизма и архитектуры является плодотворной темой для анализа: здесь можно вспомнить не только работы Поллока, но и «Капеллу Ротко», и его же живописный цикл для ресторана «Четыре сезона» в Сигрем-билдинг, и т. д. См.: Lum E. Pollock’s Promise: Toward an Abstract Expressionist Architecture // Assemblage. 1999. № 39. P. 62–93.

188

Kaizen W. Framed Space… P. 83.

189

Ibid. Р. 103.

190

Ibid. Р. 86.

191

Kaizen W. Framed Space… Р. 88.

192

Отметим, что первый публичный хеппенинг Капроу провел двумя годами позже, в 1959 г., на площадке Reuben Gallery. См.: Reiss J. H. From Margin to Center… P. 28; Kaizen W. Framed Space… P. 97.

193

Kaizen W. Framed Space… P. 89–90.

194

В. С. Турчин писал об американском поп-арте и его отношении к абстрактной живописи: «Традиционная живопись рассматривалась как „банальность“. От нее остались только „кустовые“ небрежные удары кистью с краской на некоторых „ассамбляжах“ Раушенберга и „объектах“ Ольденбурга». См.: Турчин В. С. По лабиринтам авангарда. М.: Изд-во МГУ, 1993. С. 218.

195

Kaizen W. Framed Space… P. 92.

196

Reiss J. H. From Margin to Center… P. 11.

197

Подробный анализ этой проблемы содержится в статье А. Р. Петерсен American Connections: The Early Works of Thomas Bang. См.: Anne Ring Petersen. American Connections: The Early Works of Thomas Bang // RIHA Journal. 2015. 0128. URL: https://www.riha-journal.org/articles/2015/2015-jul-sep/ring-american-connections/ (Accessed 2.07.2019).

198

Отметим, что в некоторых случаях хеппенинги устраивались в пространстве энвайронментов. См.: Reiss J. H. From Margin to Center… P. 18–20.

199

Kaprow A. Assemblages, Environments and Happenings // Art in Theory 1900–2000… P. 705.

200

Kaprow A. A Statement // Happenings. An Illustrated Anthology / Ed. M. Kirby. New York: E. P. Dutton & Co., Inc., 1965. P. 49.

201

Насколько можно судить по доступным нам источникам и литературе, название этого произведения и его фотодокументация не сохранились.

202

См.: Kaizen W. Framed Space… P. 95.

203

Kaprow A. Notes on the Creation of a Total Art. P. 11.

204

Oldenburg C. I Am for an Art… // Art in Theory 1900–2000… P. 729.

205

Hapgood S., Kaprow A. Interview with Allan Kaprow // Neo-Dada: Redefining Art, 1958–1960 / S. Hapgood. New York: American Federation of the Arts, 1994. P. 116.

206

Выражение Лоуренса Эллоуэя. Эссе с таким названием было опубликовано в издании Architectural Design в 1961 г. См.: Kaizen W. Framed Space… P. 94.

207

Эту известную характеристику в 1957 г. дал поп-арту Р. Гамильтон. Цит. по: Турчин В. С. По лабиринтам авангарда. С. 211.

208

Kaprow A. From «Assemblages, Environments and Happenings» // Modern Sculpture Reader. P. 232.

209

Ibid. P. 232–233.

210

В пресс-релизе говорилось: «С 11 сентября по 22 сентября, с одиннадцати утра до одиннадцати вечера, в Smolin Gallery, расположенной по адресу 19 East 71 St., 19, у посетителей, приходящих поодиночке, парами или группами, есть увлекательная возможность принять активное участие в энвайронменте, созданном Алланом Капроу». Цит. по: Reiss J. H. From Margin to Center… P. 4.

211

Reiss J. H. From Margin to Center… P. 29.

212

Judson Gallery существует до сих пор и располагается, как и в 1960‐х гг., в здании церкви (Judson Memorial Church). С 1960 г. галереей руководили К. Ольденбург и Дж. Дайн, впрочем, недолго. См.: Reiss J. H. From Margin to Center… P. 24–26.

213

Hansa Gallery была организована художниками – в числе основателей значились Капроу, Р. Уитмен и Дж. Сегал. Галерея существовала с 1952 по 1959 г.

214

City Gallery и Delancey Street Museum были основаны художником Редом Грумсом и представляли собой некоммерческие пространства.

215

Reiss J. H. From Margin to Center… P. 29.

216

Push and Pull – A Furniture Comedy for Hans Hofmann: exh. press release. New York: The Museum of Modern Art, 1963. URL: https://assets.moma.org/momaorg/shared/pdfs/docs/press_archives/3139/releases/MOMA_1963_0051_48.pdf (Accessed 1.05.2020).

217

Seitz W. C. Hans Hofmann. New York: The Museum of Modern Art, 1963. P. 27–32.

218

Push and Pull – A Furniture Comedy for Hans Hofmann. URL: https://assets.moma.org/momaorg/shared/pdfs/docs/press_archives/3139/releases/MOMA_1963_0051_48.pdf (Accessed 1.05.2020).

219

Reiss J. H. From Margin to Center… P. 30–31.

220

Ibid. Р. 31.

221

В течение недолгого периода времени в этой галерее, в целом ориентированной на показ авангардной живописи, проводились выставки новых практик 1960‐х гг. В этих выставках принимали участие те же художники, что сотрудничали с Judson Gallery и Reuben Gallery, о которых мы писали выше.

222

Reiss J. H. From Margin to Center… P. 37.

223

O’Doherty B. Art: 3 Displays Run Gamut of Styles // The New York Times. 1961. June 6. P. 43. URL: https://www.nytimes.com/1961/06/06/archives/art-3-displays-run-gamut-of-styles-shows-called-wise-witty-and.html.

224

Reiss J. H. From Margin to Center… P. 41.

225

Judd D. Jackson Pollock // Jackson Pollock: Interviews, Articles, Reviews. P. 115.

226

Judd D. Specific Obiects. URL: http://atc.berkeley.edu/201/readings/judd-so.pdf (Accessed 25.09.2018).

227

Как отметил А. В. Рыков, «самым странным в рассуждениях Джадда является то, что, прекрасно понимая всю узость и ограниченность определения Гринбергом задач живописи, Джадд начинает сомневаться не в догматической теории формализма, а в живописи как таковой, объявляя ее сферой, в которой направление творческих усилий изначально детерминировано особенностями ее медиума (средств выражения). Это ощущение нехватки воздуха, которое, несомненно, вызывает теория Гринберга, Джадд проецирует на все традиционные виды изобразительного искусства, заявляя об их исчерпанности» (Рыков А. В. Постмодернизм как «радикальный консерватизм»… С. 169).

228

Дословно – не стеснено «унаследованным форматом», inherited format.

229

Judd D. Specific Obiects. URL: http://atc.berkeley.edu/201/readings/judd-so.pdf (Accessed 25.09.2018).

230

Диди-Юберман Ж. То, что мы видим, то, что смотрит на нас. СПб.: Наука, 2001. С. 29.

231

Fried M. Art and Objecthood. P. 157–158.

232

Morse M. Video lnstallation Art: The Body, the lmage, and the Space-in-Between // Illuminating Video: An Essential Guide to Video Art / D. Hall, S. J. Fifer. Aperture/Bay Area Video Coalition: 1990. P. 156.

233

Judd D. Specific Obiects. URL: http://atc.berkeley.edu/201/readings/judd-so.pdf (Accessed 25.09.2018).

234

Restany P. The New Realists. P. 711.

235

Ibid. Р. 711–712.

236

Если Джадд называл свои произведения «специфическими объектами», то, как уже отмечалось, некоторые минималисты – Моррис, Андре – относили свои произведения к скульптуре. Так или иначе, отличие минималистской скульптуры или же минималистских объектов от модернистской скульптуры весьма велико, о чем будет сказано далее.

237

О’Догерти Б. Внутри белого куба… С. 39.

238

Цит. по: Reiss J. H. From Margin to Center… P. 53.

239

Morris R. Notes on Sculpture, Part 2 // Continuous Project Altered Daily: The Writings of Robert Morris. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1993. P. 15.

240

Judd D. Reviews for Arts Magazine, January – March 1965 // Donald Judd: Complete Writings 1959–1975: Gallery Reviews, Book Reviews, Articles, Letters to the Editor, Reports, Statements, Complaints. Halifax: The Press of the Nova Scotia College of Art and Design, 1975. P. 165.

241

Krauss R. Passages in Modern Sculpture. New York: The Viking Press, 1977. P. 266–267.

242

В 1962 г. вышло первое издание книги Камиллы Грей The Russian Experiment in Art 1863–1922. Эта книга стала первой англоязычной монографией о русском авангарде и во многом открыла его для западного читателя, оказав ощутимое влияние и на художников-минималистов. См.: Gray C. The Russian Experiment in Art 1863–1922. New York: Harry N. Abrams, 1970.

243

Morris R. Notes on Sculpture, Part 1 // Continuous Project Altered Daily: The Writings of Robert Morris. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1993. P. 3.

244

См., например: Licht J. Spaces: exh. cat. N. p.; Celant G. Ambiente/arte… P. 18–22; Installation Art. P. 16.

245

Хан-Магомедов С. О. Архитектура советского авангарда. Кн. 1. URL: https://www.alyoshin.ru/Files/publika/khan_archi/khan_archi_1_031.html (дата обращения: 4.04.2020).

246

«Выразив недоверие глазу, мы ставим глаз под контроль осязания», – писал Татлин в 1920 году. Цит. по: Хан-Магомедов С. О. Архитектура советского авангарда. Кн. 1.

247

Benedikt M. Sculpture as Architecture: New York Letter, 1966–67 // Minimal Art: A Critical Anthology / Ed. G. Battcock. Berkeley: University of California Press, 1995. P. 68.

248

На это обращал внимание Аллан Капроу в одном из своих текстов, в котором он полемизировал с Робертом Моррисом. См.: Kaprow A. The Shape of the Art Environment // Essays on the Blurring of Art and Life. P. 90–94.

249

Auping M. Stealth Architecture: The Rooms of Light and Space // Phenomenal: California Light, Space, Surface / Ed. R. Clark. Berkeley: University of California Press, 2011. P. 88.

250

Klein Y. Preparation and Presentation of the Exhibition on April 28, 1958 at the Iris Clert Gallery, 3 rue des Beaux-Arts, Paris // Overcoming the problematics of Art. The writings of Yves Klein / Y. Klein, K. Ottmann. Putnam: Spring Publications, 2007. P. 47. Цит. по: La spécialisation de la sensibilité à l’état matière première en sensibilité picturale stabilisée, Le Vide [The Specialization of Sensibility in the Raw Material State into Stabilized Pictorial Sensibility, The Void] // Yves Klein Archive. URL: http://www.yvesklein.com/en/expositions/view/1158/la-specialisation-de-la-sensibilite-a-l-etat-matiere-premiere-en-sensibilite-picturale-stabilisee-le-vide-the-specialization-of-sensibility-in-the-raw-material-state-into-stabilized-pictorial-sensibility-the-void/ (Accessed 20.05.2020).

251

О’Догерти Б. Внутри белого куба… С. 113.

252

Schuld D. Practically Nothing: Light, Space, and the Pragmatics of Phenomenology // Phenomenal: California Light, Space, Surface. P. 109.

253

Bishop C. Installation Art… P. 57.

254

Irwin R. Notes Toward a Model // Robert Irwin: exh. cat. New York: Whitney Museum of American Art, 1977. P. 25.

255

В этой масштабной программе, направленной на экспериментальное сотрудничество деятелей искусства и крупных производственных предприятий, приняли участие многие выдающиеся художники. Среди них – М. Ашер, Дж. Балдессари, Л. Белл, Р. Блейден, Э. Каро, Дж. Чемберлен, Кристо, У. де Мария, М. ди Суверо, Ж. Дюбюффе, Д. Флавин, Х. Хааке, Д. Джадд, Э. Келли, Р. Б. Китай, Р. Лихтенштейн, Р. Моррис, Б. Науман, К. Ольденбург, Дж. Олитски, Э. Паолоцци, Р. Раушенберг, Дж. Розенквист, Р. Серра, Т. Смит, Р. Смитсон, К. Штокхаузен, В. Вазарели, Э. Уорхол, Р. Уитмен. См.: A report on the Art and Technology Program of the Los Angeles County Museum of Art, 1967–1971. Los Angeles: Los Angeles County Museum of Art, 1971.

256

A report on the Art and Technology Program… P. 134–136.

257

Schuld D. Practically Nothing… P. 111.

258

Clark R. Phenomenal: An Introduction // Phenomenal: California Light, Space, Surface. P. 26.

259

The State of the Real: Robert Irwin Discusses the Activities of an Extended Consciousness // Notes Toward a Conditional Art / Ed. R. Irwin, M. Simms. Los Angeles: The J. Paul Getty Museum, 2011. P. 51.

260

Clark R. Phenomenal: An Introduction. P. 23–24.

261

Clark R. Phenomenal: An Introduction. Р. 29.

262

Auping M. Stealth Architecture: The Rooms of Light and Space. P. 82.

263

Weschler L., Irwin R. Seeing is Forgetting the Name of the Thing One Sees: A Life of Contemporary Artist Robert Irwin. Berkeley: University of California Press, 1982. P. 149.

264

Auping M. Stealth Architecture: The Rooms of Light and Space. P. 82.

265

Auping M. Stealth Architecture: The Rooms of Light and Space. Р. 81.

266

Цит. по: Bishop C. Installation Art… P. 57.

267

См.: Robert Irwin / Kenneth Price: exh. cat. / P. Leider, L. R. Lippard (texts). Los Angeles: Los Angeles County Museum of Art, 1966. N. p.

268

Weschler L., Irwin R. Seeing is Forgetting the Name of the Thing One Sees… P. 150.

269

Ibid. Р. 151.

270

Irwin R. Notes Toward a Model. P. 23.

271

Wortz M. Surrendering to Presence: Robert Irwin’s Esthetic Integration // Artforum. 1981. Vol. 20. № 3. P. 63.

272

Weschler L., Irwin R. Seeing is Forgetting the Name of the Thing One Sees… P. 151.

273

Ibid. P. 152.

274

Schuld D. Practically Nothing… P. 111.

275

Weschler L., Irwin R. Seeing is Forgetting the Name of the Thing One Sees… P. 153–154.

276

Weschler L., Irwin R. Seeing is Forgetting the Name of the Thing One Sees… P. 174.

277

Compton M. Three Artists from Los Angeles // Three Artists from Los Angeles: Larry Bell, Robert Irwin, Doug Wheeler: exh. cat. London: Tate Gallery, 1970. P. 6–13. URL: https://www.tate.org.uk/research/publications/modern-american-art-at-tate/resources/3-artists-from-los-angeles (Accessed 24.05.2020).

278

Как и ряд других представителей Light and Space, Науман начинал свою карьеру как живописец. См.: Tucker M. PheNAUMANology // Bruce Nauman / Ed. R. C. Morgan. Baltimore: The John Hopkins University Press, 2002. P. 25.

279

Auping M. Stealth Architecture: The Rooms of Light and Space. P. 97.

280

Представление об этом дает заметка Наумана начала 1970 г., название которой можно перевести как «Уход как художественная форма» (Withdrawal as an Art Form). См.: Nauman B. Withdrawal as an Art Form // Please Pay Attention Please: Bruce Nauman’s Words. Writings and Interviews / Ed. B. Nauman, J. Kraynak. Cambridge, Mass.: MIT Press, 2005. P. 60.

281

Tucker M. PheNAUMANology. P. 21–27.

282

Ibid. Р. 24.

283

Ibid. Р. 25.

284

Ibid.

285

Речь идет о произведениях-слепках, которые Науман снимал с различных частей своего тела: «От руки ко рту» (From Hand to Mouth), «Неоновые шаблоны левой половины моего тела, сделанные с интервалом в десять дюймов» (Neon Templates of the Left Half of My Body Taken at Ten-Inch Intervals), «Восковые отпечатки коленей пяти известных художников» (Wax Impressions of the Knees of Five Famous Artists). Кроме того, имеются в виду перформативные и видеоработы второй половины 1960‐х гг., в которых Науман подвергал свое тело всевозможным манипуляциям и исследовал возможности телесной коммуникации: он издавал звуки – естественные (звуки дыхания, ходьбы) и «искусственные» (хлопки в ладоши, музицирование), выполнял повторяющиеся действия, раскрашивал кожу, принимал различные позы, жестикулировал и т. д. Здесь можно упомянуть видеоработы «Позиции стена-пол» (Wall-Floor Positions), «Ударяясь об угол» (Bouncing in the Corner), «Ходьба вверх ногами» (Pacing Upside Down), «Синхронизация звука и движения губ» (Lip Sync), «Художественный грим» (Art Make-Up) и многие другие.

286

Цит. по: Bishop C. Installation Art… P. 68. Позднее идея зрителя инсталляции как актера получит плодотворное развитие в текстах Ильи Кабакова.

287

Цит. по: Auping M. Stealth Architecture: The Rooms of Light and Space. P. 97.

288

Auping M. Stealth Architecture: The Rooms of Light and Space. P. 100.

289

Bishop C. Installation Art… P. 69.

290

См.: Krauss R. Video: The Aesthetics of Narcissism // October. 1976. Vol. 1. P. 50–64.

291

Morse M. Body and Screen // Wide Angle. 1999. Vol. 21. № 1. P. 68.

292

Kwon M. One Place After Another: Site-Specific Art and Locational Identity. Cambridge, Mass.: MIT Press, 2002.

293

О позиции Р. Барри см.: Rose A. R. Four Interviews with Barry, Huebler, Kosuth, Weiner // Six Years: The Dematerialization of the Art Object from 1966 to 1972… / L. Lippard. Berkeley: University of California Press, 2001. P. 71–72. О позиции Р. Серра см.: Кримп Д. Переопределяя сайт-специфичность // На руинах музея. М.: V-A-C press, 2015. С. 187–229, особенно 188–190.

294

Kwon M. One place after another… P. 29.

295

Ibid. P. 11–31.

296

О’Догерти Б. Внутри белого куба… С. 140.

297

Smithson R. Cultural Confinement // Art in Theory 1900–2000. P. 947.

298

Buren D. Critical Limits // Five Texts. New York: The John Weber Gallery, 1973. P. 47.

299

Buren D. Standpoints // Five Texts. P. 38.

300

Buren D. Critical Limits. P. 52.

301

Glueck G. Museum Presents Wide Media Range // The New York Times. Feb. 12, 1971. URL: https://www.nytimes.com/1971/02/12/archives/museum-presents-wide-media-range.html (Accessed 18.05.2020).

302

Кримп Д. Конец живописи // На руинах музея. С. 140.

303

Цит. по: Lyotard J.‐F. Preliminary Notes on the Pragmatic of Works: Daniel Buren // October. 1979. Vol. 10. P. 65.

304

См.: О’Догерти Б. Внутри белого куба… С. 90–92. О’Догерти отмечал: «Вместо того чтобы быть интервенцией, вторгающейся между зрителем и искусством, она [„Миля веревки“] постепенно выявилась как новое, самостоятельное искусство». См.: О’Догерти Б. Внутри белого куба… С. 92. Безусловно, «Милю веревки» можно считать одной из вех «предыстории» инсталляции, которую мы рассмотрим в следующей части данной главы.

305

Glueck G. Museum Presents Wide Media Range. URL: https://www.nytimes.com/1971/02/12/archives/museum-presents-wide-media-range.html (Accessed 18.05.2020).

306

Buren D. Critical Limits. P. 50–51.

307

См., например: Искусство с 1900 года… С. 598; Owens C. From Work to Frame, or, Is There Life After «The Death of the Author»? // Beyond recognition: representation, power, and culture / C. Owens, S. Bryson (ed.) [et al.]. Berkeley: University of California Press, 1992. P. 131.

308

Деррида Ж. О грамматологии / Пер. с фр. и вступ. ст. Н. Автономовой. М.: Ad Marginem, 2000. С. 141.

309

Buren D. Beware // Five Texts. P. 19.

310

Искусство с 1900 года… С. 591.

311

Documenta 5: Kat. Ausst. Kassel: Documenta GmbH/Verlagsgruppe Bertelsmann GmbH/C. Bertelsmann Verlag, 1972. 64 S.

312

Кримп Д. Конец живописи. С. 138.

313

Asher M. Writings 1973–1983 on Works 1969–1979 // Ed. M. Asher, B. H. D. Buchloh. Halifax: The Press of the Nova Scotia College of Art and Design, 1983. P. 95.

314

Ibid. Р. 96.

315

Краусс Р. «Путешествие по Северному морю»… На наш взгляд, характеризовать нынешнее состояние как «постмедиальное» не вполне верно. Как мы показали в Главе 1, понятие «медиум» было существенно переосмыслено с 1960‐х гг., когда Гринберг, существенно повлиявший на Краусс в начале ее творческого пути, сформулировал свое классическое определение «специфичного» медиума. Когда Краусс пишет о «закате» медиума, она имеет в виду прежде всего бесповоротное устаревание медиума в его гринбергианском изводе, что действительно и произошло под влиянием новых художественных практик 1960–1970‐х гг. Однако даже признавая «закат» медиума, Краусс в «Путешествии по Северному морю…» отчасти сохраняет гринбергианский взгляд на него, по-прежнему оперируя такими выражениями, как «интермедиальная утрата специфичности». Мы же придерживаемся точки зрения, согласно которой само понятие «медиум» не устарело, если не понимать его только в гринбергианском варианте. См.: Краусс Р. «Путешествие по Северному морю»… С. 20.

316

Краусс Р. «Путешествие по Северному морю»… С. 9.

317

Erickson K. Marcel Broodthaers // The Museum As Muse: Artists Reflect / K. McShine. New York: The Museum of Modern Art, 1999. P. 62.

318

Цит. по: Owens C. From Work to Frame… P. 126.

319

Слово «инсталляция», употребленное применительно к проектам Бротарса, которые целенаправленно были стилизованы под музейную экспозицию, еще более явно, чем обычно, обнаруживает свою этимологическую связь с этим понятием. Следуя использованному нами ранее разделению на «минимальные» и «максимальные» инсталляции, работы Бротарса можно отнести ко второму типу, к инсталляциям-выставкам.

320

Цит. по: Borgemeister R., Cullens C. (transl.). «Section des Figures»: The Eagle from the Oligocene to the Present // October. 1987. Vol. 42: Marcel Broodthaers: Writings, Interviews, Photographs. P. 138.

321

Цит. по: Кримп Д. Это не художественный музей // На руинах музея. С. 270.

322

Цит. по: Borgemeister R., Cullens C. (transl.). «Section des Figures»… P. 139.

323

Broodthaers M., Lebeer I., Schmidt P. (transl.). Ten Thousand Francs Reward // October. 1987. Vol. 42: Marcel Broodthaers: Writings, Interviews, Photographs. P. 47.

324

Подробнее о приеме Бротарса см.: Borgemeister R., Cullens C. (transl.). «Section des Figures»… P. 135–154. Кримп Д. Это не художественный музей. С. 241–276.

325

Цит. по: Кримп Д. Это не художественный музей. С. 241.

326

Bishop C. Installation Art… P. 35.

327

Бенджамин Бухло назвал наиболее заметной чертой образа мысли, заявлений и творчества Бротарса «постоянное ощущение противоречия». См.: Buchloh B. Marcel Broodthaers: Allegories of the Avant-Garde // Artforum. 1980. Vol. XVIII. № 9. P. 52.

328

Broodthaers M., Lebeer I., Schmidt P. (transl.). Ten Thousand Francs Reward. P. 43.

329

Цит. по: Bishop C. Installation Art… P. 35.

330

См.: Искусство с 1900 года… С. 596; Кримп Д. Это не художественный музей. С. 265–268.

331

Цит. по: Borgemeister R., Cullens C. (transl.). «Section des Figures»… P. 144.

332

Краусс Р. «Путешествие по Северному морю»… С. 20.

333

Там же. С. 26, 90.

334

Osborne P. Anywhere or Not at All… P. 50.

335

Monte J. Anti-Illusion: Procedures/Materials // Anti-Illusion: Procedures/Materials: exh. cat. New York: Whitney Museum of American Art, 1969. P. 4–5.

336

Bishop C. Installation Art… P. 32.

337

«Erdachte Veränderunden eines gegebenen Raums durch Einziehen von architektonischen Elementen und durch Manipulation der Lichtverhältnisse». См.: Documenta 5: Kat. Ausst. S. 45.

338

Documenta 5: Kat. Ausst. 64 S.

339

Ratcliff C. Adversary Spaces // Artforum. 1972. Vol. 11. № 2. P. 40.

340

Подробнее о работе Ашера см.: Asher M. Writings 1973–1983 on Works 1969–1979. P. 57–63.

341

Ratcliff C. Adversary Spaces. P. 40.

342

Мы оставляем название этой выставки без перевода, поскольку в нем заложена трудно передаваемая по-русски игра слов: Spaces одновременно означает «пространства» (коль скоро это была выставка инсталляций) и отсылает к космосу (outer space на англ.) – на обложку выставочного каталога было помещено изображение космического пространства. – Прим. авт.

343

Michael Cain, Patrick Clancy, William Crosby, William Duesing, Paul Fuge, Peter Kindlmann, David Rumsey.

344

См.: Lee D. // An Open Hearing on the Subject: What Should Be the Program of the Artworkers Regarding Museum Reform and to Establish the Program of an Open Art Workers’ Coalition / Art Workers’ Coalition. New York: Art Workers’ Coalition, 1969. P. 39. Недовольство тем, что музеи и галереи создают вокруг произведения искусства атмосферу «Тс-с-с, не трогать!», высказывал еще А. Капроу в «Ассамбляжах, энвайронментах и хеппенингах». См.: Kaprow A. Assemblages, Environments and Happenings // Art in Theory 1900–2000. P. 704.

345

Цит. по: Reiss J. H. From Margin to Center… P. 87–88.

346

Цит. по: Ibid. Р. 93.

347

Первые же слова каталога Spaces в разделе «Благодарности» посвящены именно этим обстоятельствам: «Выставка, в которой экспозиция собственно и становится произведением искусства и залы необходимо планировать и застраивать исходя из потребностей художника, бросает вызов традиционной роли музея и требует огромной отдачи от всех его сотрудников, а также задействования всех его ресурсов. Обычно музей занимается экспонированием и сохранением произведений искусства, но сейчас на него ложится ответственность за реализацию идеи художника. Это требует сотрудничества различных отделов и гибкого распределения ролей и сфер ответственности». См.: Licht J. Spaces: exh. cat. N. p.

348

Цит. по: Reiss J. H. From Margin to Center… P. 89.

349

Licht J. Spaces: exh. cat. N. p.

350

Licht J. Spaces: exh. cat.

351

Berger M. The Politics of Experience: Robert Morris, Minimalism, and the 1960s: Ph. D. diss. New York: City University of New York, 1988. P. 186.

352

Projects: Keith Sonnier: exh. press release. New York: The Museum of Modern Art, 1971. URL: https://assets.moma.org/documents/moma_press-release_326744.pdf (Accessed 26.05.2020).

353

Reiss J. H. From Margin to Center… P. 101–102.

354

Projects: Keith Sonnier: exh. press release. URL: https://assets.moma.org/documents/moma_press-release_326744.pdf (Accessed 26.05.2020).

355

Reiss J. H. From Margin to Center… P. 132.

356

Цит. по: Ibid. Р. 135.

357

Brenson M. A Transient Art Form With Staying Power // The New York Times. 1988. 10 Jan. URL: https://www.nytimes.com/1988/01/10/arts/art-view-a-transient-art-form-with-staying-power.html (Accessed 26.05.2020).

358

Brenson M. A Transient Art Form With Staying Power. URL: https://www.nytimes.com/1988/01/10/arts/art-view-a-transient-art-form-with-staying-power.html (Accessed 26.05.2020).

359

Smith R. In Installation Art, a Bit of the Spoiled Brat // The New York Times. 1993. 3 Jan. URL: https://www.nytimes.com/1993/01/03/arts/art-view-in-installation-art-a-bit-of-the-spoiled-brat.html (Accessed 26.05.2020).

360

Storr R. Dislocations: exh. cat. New York: The Museum of Modern Art, 1991. P. 20.

361

Reiss J. H. From Margin to Center… P. 151.

362

Кримп Д. Конец живописи. С. 134.

363

Bishop C. Installation Art… P. 8.

364

В оригинале у Фуко: «Искать в невероятном нагромождении уже-сказанного текст, „заранее“ похожий на какой-то более поздний текст; рыться в истории, пытаясь обнаружить в ней различные отголоски или антиципации…» См.: Фуко М. Археология знания. С. 262.

365

Licht J. Spaces: exh. cat. N. p.

366

Gray C. The Russian Experiment in Art 1863–1922. P. 259.

367

Разумеется, сами авторы относили «протоинсталляции» к другим видам искусства: цикл Моне в Музее Оранжери – это экспозиция живописных полотен; Швиттерс называл свой «Мерцбау» скульптурой; «Комната проунов» Лисицкого представляет собой пример оформления выставки; «Салон Иды Бинерт» Мондриана – это проект дизайна интерьера; Дюшан на «Международной выставке сюрреализма» 1938 г. занимал кураторскую позицию и т. д. О «Мерцбау» как скульптуре см.: Pugliese M. A Medium in Evolution… P. 28.

368

Фуко М. Археология знания. С. 80.

369

Фуко М. Археология знания. С. 117.

370

Турчин В. С. По лабиринтам авангарда. С. 12.

371

Bahtsetzis S. Geschichte der Installation… S. 87.

372

The installation of the Water Lilies. URL: http://www.musee-orangerie.fr/en/article/installation-water-lilies (Accessed 1.06.2020).

373

The set of the Orangerie. URL: http://www.musee-orangerie.fr/en/article/set-orangerie (Accessed 1.06.2020).

374

History of the Water Lilies cycle. URL: http://www.musee-orangerie.fr/en/article/history-water-lilies-cycle (Accessed 1.06.2020).

375

Ср. с работами «Белые кувшинки», 1899 г., ГМИИ им. А. С. Пушкина; «Кувшинки», 1904 г., Музей современного искусства им. Андре Мальро, Гавр, Франция.

376

Цит. по: Бобринская Е. А. Русский авангард: границы искусства. М.: Новое литературное обозрение, 2006. С. 28.

377

Fried M. Art and Objecthood. P. 144.

378

О’Догерти Б. Внутри белого куба… С. 49.

379

Ran F. A History of Installation Art… P. 63.

380

Installation Art. P. 11.

381

Bahtsetzis S. Geschichte der Installation… Ss. 118–119.

382

«Живопись и скульптура не будут более представлять себя в качестве отдельных объектов „настенного искусства“, которое разрушает архитектуру, или „прикладного“ искусства, а, став чисто конструктивными, будут способствовать созданию не только утилитарной или рациональной, но и чистой, совершенной в своей красоте среды». Цит. по: О’Догерти Б. Внутри белого куба… С. 106.

383

Цит. по: Bahtsetzis S. Geschichte der Installation… S. 120.

384

Цит. по: Bahtsetzis S. Geschichte der Installation… S. 120.

385

Лисицкий Э. Пространство проунов [1923] // Формальный метод: антология русского модернизма / С. А. Ушакин (ред.). М.; Екатеринбург: Кабинетный ученый, 2016. В 3 т. Т. 3: Технологии. С. 105.

386

См., например: Bishop C. Installation Art… P. 80–81; Bahtsetzis S. Geschichte der Installation… 313 S.; Installation Art. P. 17; Reiss J. H. From Margin to Center… P. xxiii; О’Догерти Б. Внутри белого куба… С. 108; Ferriani B. How to Pass on an Idea // Ephemeral Monuments… P. 96–97.

387

Лисицкий Э. Искусство и пангеометрия [1924] // Формальный метод: антология русского модернизма. С. 92–101.

388

«Неподвижное евклидово пространство было разрушено Лобачевским, Гауссом, Риманом» (Лисицкий Э. Искусство и пангеометрия [1924]. С. 94).

389

Там же.

390

Там же. С. 96.

391

Ср. у Малевича: «Я прорвал синий абажур цветных ограничений, вышел в белое, за мной, товарищи авиаторы, плывите в бездну, я установил семафоры супрематизма. Я победил подкладку цветного неба, сорвал и в образовавшийся мешок вложил цвета и завязал узлом. Плывите! Белая свободная бездна, бесконечность перед вами» (Малевич К. Супрематизм // Черный квадрат. СПб.: Азбука-Аттикус, 2012. С. 52).

392

Буа И.‐А. Эль Лисицкий: радикальная обратимость // Формальный метод: антология русского модернизма. С. 28.

393

Цит. по: Буа И.‐А. Эль Лисицкий: радикальная обратимость. С. 28.

394

Лисицкий Э. Пространство проунов [1923]. С. 104.

395

Лисицкий Э. Организация выставочного пространства [1926–1927?] // Формальный метод: антология русского модернизма. С. 107.

396

По замыслу автора, диагональная форма на правой стене «указывала» на горизонтальный прямоугольник передней стенки, от него совершался переход к вертикалям левой стены. Обратившись лицом к выходу, зритель встречал квадрат – «прообраз всего оформления», который, по идее Лисицкого, должен был останавливать зрителя: «Перед выходом – СТОЙ!». См: Лисицкий Э. Пространство проунов [1923]. С. 104.

397

Коллаж опубликован в издании: Формальный метод: антология русского модернизма. С. 36.

398

Цит. по: Bishop C. Installation Art… P. 137.

399

Bishop C. Installation Art… P. 81.

400

Лисицкий Э. Пространство проунов [1923]. С. 105.

401

Бобринская Е. А. Русский авангард: границы искусства. С. 143.

402

Bahtsetzis S. Geschichte der Installation… S. 83.

403

Bishop C. Installation Art… P. 81.

404

Рихтер называет «Мерцбау» «колонной», но это именно «Мерцбау».

405

Рихтер Х. Дада – искусство и антиискусство. Вклад дадаистов в искусство XX века / Пер. с нем. Т. А. Набатниковой; науч. ред., ред. пер., примеч. и библиогр. К. В. Дудаков-Кашуро. М.: Гилея, 2014. С. 203. Рихтер приводит и собственно описание «Мерцбау»: «В центре этого помещения и стояла гипсовая скульптура. Она занимала к тому времени (ок. 1925 г.) приблизительно четверть комнаты и доставала почти до потолка. <…> Но здесь была не просто скульптура, это был живой, день ото дня меняющийся документ Швиттерса и его друзей. <…> Вся скульптура была набором углублений. <…> Каждая из этих специальных форм имела свой смысл. Там был грот Мондриана, грот Арпа, Габо, Дусбурга, Лисицкого, Малевича, Миса ван дер Роэ, Рихтера. <…> Каждая полость содержала очень личные детали каждого из этих людей. <…> Толстый карандаш, похищенный с рисовального стола Миса ван дер Роэ, находился в его гроте… Когда три года спустя я снова пришел к нему, колонна имела совсем другой вид. Все маленькие пещерки и ниши… покрылись другими скульптурными наростами, <…> новыми формами, красками и деталями. Рост, не прекращавшийся никогда. <…> Фактически она [колонна] никогда и не была закончена» (Там же. С. 204–205).

406

Bishop C. Installation Art… P. 42.

407

Турчин В. С. По лабиринтам авангарда. С. 162.

408

Цит. по: Bishop C. Installation Art… P. 41.

409

Pugliese M. A Medium in Evolution… P. 28.

410

Швиттерс, желая расширить «колонну» и будучи собственником дома, отказал в аренде жильцам верхнего этажа, проломил потолок и продолжал постройку уже на втором ярусе. См.: Рихтер Х. Дада – искусство и антиискусство… С. 205.

411

Цит. по: Pugliese M. A Medium in Evolution… P. 28.

412

Цит. по: Там же.

413

Licht J. Spaces: exh. cat. N. p.

414

The Reconstruction of Kurt Schwitters’ MERZ Building / H. Szeemann. URL: http://www.merzbaureconstruction.com/merzbauhistory_e.htm (Accessed 23.05.2020).

415

Цит. по: Installation Art. P. 11.

416

Celant G. A Spherical Art. P. 15.

417

Нельзя не отметить, однако, что важнейший вклад в организацию выставки внесли также Ман Рэй, Сальвадор Дали, Жорж Унье и Бенжамен Пере.

418

Цит. по: Bishop C. Installation Art… P. 20.

419

Ibid.

420

Bishop C. Installation Art… P. 22.

421

См.: Reiss J. H. From Margin to Center… P. xi–xii; Bishop C. Installation Art… P. 13; Installation Art. P. 11–30; Pugliese M. A Medium in Evolution… P. 23; Ran F. A History of Installation Art… P. 5.

422

Installation Art. P. 7.

423

Ferriani B., Pugliese M. Preface: Ephemeral Monuments… P. 9.

424

Blurring the Boundaries: Installation Art 1969–1996 / H. Davies, L. Forsha, R. Onorato. San Diego: Museum of Contemporary Art San Diego, 1997. P. 8.

425

Suderburg E. Introduction: On Installation and Site-Specificity. P. 2.

426

Erofeev A. Building a Museum Collection Through Curating Exhibitions // Exhibit Russia: The New International Decade 1986–1996 / Eds. K. Fowle, R. Addison. Garage Museum of Contemporary Art, 2016. P. 114.

427

Стародуб Т. Праздничные парады в османской миниатюре XVI–XVIII веков // Искусство Евразии. 2018. № 2 (9). С. 180–192.

428

Suderburg E. Introduction: On Installation and Site-Specificity. P. 2.

429

Неглинская М. Инсталляция в китайском искусстве: истоки традиции // Искусство Евразии. 2018. № 2 (9). С. 164–169.

430

Suderburg E. Introduction: On Installation and Site-Specificity. P. 7.

431

Ibid. Р. 2.

432

Petersen A. R. Installation Art Between Image and Stage. P. 180–181.

433

Лидов А. Византийский храм устроен как мультимедийная инсталляция // Искусство. 2016. № 2 (597). URL: https://iskusstvo-info.ru/aleksej-lidov-vizantijskij-hram-ustroen-kak-multimedijnaya-installyatsiya/ (дата обращения: 17.01.2020).

434

Installation Art. P. 181; Suderburg E. Introduction: On Installation and Site-Specificity. P. 3.

435

Fried M. Art and Objecthood. P. 167.

436

Bishop C. Installation Art… P. 6.

437

Козлова С. Инсталляция до инсталляции. Два примера из зрелищной культуры итальянского ренессанса // Искусство Евразии. 2018. № 2 (9). С. 137–138.

438

Лидов А. Византийский храм устроен как мультимедийная инсталляция.

439

Вагнер Р. Произведение искусства будущего // Вагнер Р. Избранные работы / Сост. и коммент. И. Барсова, С. Ошеров. М.: Искусство, 1978. С. 159.

440

Там же. С. 237.

441

Follett D., Finger A. Dynamiting the Gesamtkunstwerk. An Introduction to the Aesthetics of the Total Artwork // The Aesthetics of the Total Artwork: On Borders and Fragments / Eds. A. Finger, D. Follett. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2011. P. 4.

442

Как замечает У. Дж. Т. Митчелл, архитектура «соединяет в себе все остальные искусства в Gesamtkunstwerk», будучи «самым нечистым из медиумов». См.: Mitchell W. J. T. There Are No Visual Media. P. 260.

443

Вагнер Р. Опера и драма // Вагнер Р. Избранные работы. С. 343.

444

Petersen A. R. Installation Art Between Image and Stage. P. 181.

445

Кабаков И., Гройс Б. Мишени // Диалоги. Вологда: Библиотека московского концептуализма, 2010. С. 98.

446

Кабаков И., Тупицына М., Тупицын В. Разговор об инсталляциях (фрагмент). URL: http://conceptualism.letov.ru/Ilya-Kabakov-Tupitsyny-ob-installatsiyakh.html (дата обращения: 17.01.2020).

447

Jameson F. Utopianism After the End of Utopia // Postmodernism, Or the Cultural Logic of Late Capitalism. Durham: Duke University Press, 1991. P. 162.

448

Ibid. Р. 166.

449

Jameson F. Utopianism After the End of Utopia. P. 166.

450

Эко У. Открытое произведение. Форма и неопределенность в современной поэтике. СПб.: Академический проект, 2004. С. 27.

451

Там же. С. 38. Аналогичное наблюдение высказал Н. Буррио, который, излагая реляционную теорию формы, писал о том, что «сегодня… наш визуальный опыт усложнился… позволив нам опознавать как „мир“ набор разрозненных элементов (например, инсталляцию), не связанных никаким объединяющим веществом, никакой бронзой» (Буррио Н. Реляционная эстетика. Постпродукция. М.: Ад Маргинем Пресс, 2016. С. 22).

452

Clüver C. Intermediality and Interart Studies. P. 26, 33.

453

Jameson F. Utopianism After the End of Utopia. P. 172.

454

Е. Бобринская использует термин «живописная скульптура» как синоним термина «ассамбляж».

455

Бобринская Е. А. Русский авангард: границы искусства. С. 82.

456

Там же. С. 83.

457

Турчин В. С. По лабиринтам авангарда. С. 23.

458

Бобринская Е. А. Русский авангард: границы искусства. С. 83.

459

Forgács E. Definitive Space: The Many Utopias of El Lissitzky’s Proun Room // Situating El Lissitzky: Vitebsk, Berlin, Moscow / Eds. N. L. Perloff, B. Reed. Los Angeles: Getty Publications, 2003. P. 70, 75.

460

Installation Art. P. 14.

461

Rebentisch J. Aesthetics of Installation Art. P. 14.

462

De Duve T. Kant After Duchamp. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1996. P. 275.

463

Rebentisch J. Aesthetics of Installation Art. P. 100.

464

Bishop C. Installation Art… P. 8; Suderburg E. Introduction: On Installation and Site-Specificity. P. 4.

465

Petersen A. R. Installation Art Between Image and Stage. P. 17.

466

В частности, именно на этом акцентирует внимание Дж. Райсс, автор одного из первых трудов по истории инсталляции. См.: Reiss J. H. From Margin to Center… P. xix, 137.

467

Прецеденты участия неофициальных художников в публичных выставках, причем не с живописными или скульптурными произведениями, а с работами в новых жанрах, были крайне редки: в пример можно привести перформанс «Высиживайте яйца!» группы «Донской – Рошаль – Скерсис», показанный на выставке в павильоне «Дом культуры» ВДНХ в 1975 году.

468

См. статью С. Гундлаха 1983 года о первой выставке АПТАРТа, в которой он называет эту экспозицию «своего рода инвайроментом»: Гундлах С. АПТАРТ (Картинки с выставки) // А–Я. 1983. № 5. С. 5. В свою очередь А. Монастырский на вопрос, помнит ли он, когда и откуда появилось само слово «инсталляция» в лексиконе московских неофициальных художников и какие другие слова использовались до него, ответил: «Нет, не помню, но скорее всего, с начала 1980‐х годов. Может быть, до этого использовалось слово инвайромент» (Письма А. Монастырского автору от 18 и 19 июля 2020).

469

См. более поздние воспоминания В. Пивоварова о «Рае» В. Комара и А. Меламида: «Да, я очень счастлив, что его видел. Это была первая инсталляция в Москве. Тогда даже слова такого не существовало. Тогда это называлось инвайронмент» (Московский концептуализм. Начало / Ред.-сост. Ю. Альберт. Н. Новгород: Приволжский филиал ГЦСИ, 2014. С. 136).

470

Письма Н. Паниткова автору от 21 и 22 июля 2020. См. также: Обсуждение «Комнат» И. Наховой. С. 292.

471

Альберт Ю. До 1986 года мы жили в странном замкнутом мирке // Переломные восьмидесятые в неофициальном искусстве СССР: Сб. материалов / Ред.-сост. Г. Кизевальтер. М.: Новое литературное обозрение, 2014. С. 48.

472

Интервью И. Наховой автору от 29 июля 2020.

473

Об этом говорит В. Захаров: «Мне кажется, что слово „инсталляция“ не очень было внедрено в московскую ситуацию. Мы редко использовали это слово до перестройки». – Интервью В. Захарова автору от 21 июля 2020. И. Нахова замечает: «Слова „инсталляция“ тогда не существовало вообще, мы не знали, что это такое. Были „хэппенинги“, были „акции“ в 1970‐е годы, об этом мы слышали. Поэтому, когда я начала делать инсталляции – то, что сейчас так называется, – у себя дома, я это не называла никак, просто „комнаты“, и все. Я думаю, что слово „инсталляция“ – это уже какие-то 1990‐е годы, может быть, самый конец 1980‐х, а в начале 1980‐х этого не было» (Интервью И. Наховой автору от 29 июля 2020).

474

Светляков К. А. Комар и Меламид: сокрушители канонов. М.: BREUS, 2019. С. 66.

475

А. Ерофеев в период, когда он занимал должность главы Отдела новейших течений Государственного музея-заповедника «Царицыно», выступил куратором выставки зарубежных художников «В переводе», в концепции которой писал: «…Данная экспозиция наглядно продемонстрирует творческие методы непривычного для нас объектного искусства и почти совершенно неизвестный в СССР, но чрезвычайно распространенный ныне в мировой практике вид работы на месте будущей выставки („ин ситу“)» (Ерофеев А. «В переводе»: проект выставки // Гараж. Архив Андрея Ерофеева. Папка 57. Ед. хр. 22.57. Л. 2).

476

Турчин В. «Поздние 80-е» на Западе (критический этюд) // Декоративное искусство СССР. 1989. № 8 (381). С. 46.

477

К примеру, К. Светляков пишет о работе В. Комара и А. Меламида «Рай»: «Сейчас о ней трудно судить по отдельным фотографиям и комментариям, но все они свидетельствуют о том, что это была не инсталляция, а инвайронмент» (см.: Светляков К. А. Комар и Меламид… С. 66). В. Захаров в интервью автору отметил: «Нельзя сказать, что любая работа с пространством является инсталляцией. Все-таки для меня инсталляция – это некое смысловое пространство, образованное многими вещами одновременно. Но этим, я думаю, инсталляция близка и к энвайронменту. У Ильи Кабакова было и так, и так. У Иры [Наховой] – это, наверное, что-то среднее между инсталляцией и энвайронментом» (Интервью В. Захарова автору от 21 июля 2020). Сама И. Нахова в ходе интервью автору задала вопрос: «Как вы представляете себе, что такое энвайронмент? Потому что есть энвайронменты, а есть инсталляции – это скорее теоретические вопросы и споры…» (Интервью И. Наховой автору от 29 июля 2020).

478

Так, К. Светляков, обозначив жанр «Рая» как энвайронмент, приводит свидетельство А. Глезера, в котором подчеркнуто мультисенсорное качество проекта: «В комнате мигали лампочки, тускло светились раскрашенные вентиляторы, в воздухе смешивались запахи бензина, дешевого одеколона, духов. Таким образом, воздействие осуществлялось на все органы чувств зрителя» (цит. по: Светляков К. А. Комар и Меламид… С. 66).

479

См. текст И. Бакштейна о «Комнатах» И. Наховой: «„Комната“ [№ 3] теперь сочетает в себе черты энвайромента и инсталляции. Действительно, здесь воссоздана как среда, так и предметы» (Бакштейн И. Проблемы интенсивного художественного пространства. С. 307).

480

Журнал Artforum получали В. Комар и А. Меламид из‐за границы от своего знакомого американца Мелвина Натансона. См.: Московский концептуализм. Начало. С. 26, 110–111.

481

Московский концептуализм. Начало. С. 55.

482

Эти журналы до 1968 г. получала библиотека Строгановского училища (тогда МВХПУ – Московское высшее художественно-промышленное училище), где с ними могли ознакомиться студенты. МВХПУ закончили такие неофициальные художники соц-артистского направления, как В. Комар, А. Меламид, Р. Лебедев, А. Косолапов, Л. Соков, Б. Орлов, Д. А. Пригов. Почти все они выпустились в 1967–1968 гг. См.: Московский концептуализм. Начало. С. 83.

483

В частности, Библиотеку иностранной литературы, куда поступали свежие выпуски Artforum и Flash Art, регулярно посещал Н. Алексеев. См.: Московский концептуализм. Начало. С. 122.

484

Московский концептуализм. Начало. С. 86, 110.

485

Эту книгу, полученную от иностранного знакомого, В. Комар и А. Меламид подарили Ю. Альберту. См.: Альберт Ю. До 1986 года мы жили в странном замкнутом мирке. С. 48. Московский концептуализм. Начало. С. 109–110.

486

О показе такого фильма во французском посольстве в эпоху «застоя» вспоминает Н. Абалакова: это было первое ее знакомство с работами Кристо (Письмо Н. Абалаковой автору от 18 июля 2020).

487

А. Монастырский на вопрос о том, были ли в 1970–1980‐е гг. ему известны западные инсталляции – работы Капроу (и его книга «Ассамбляжи, энвайронменты и хеппенинги»), Light and Space, Левитта, Бротарса, Бюрена и других художников – ответил: «По журналам по совриску (современному искусству. — С. М.) в библиотеке Иностранной литературы это все было известно начиная с 1970‐х годов. Я лично не знал этой книги Капроу, но его искусство знал» (Письма А. Монастырского автору от 18 и 19 июля 2020).

488

Письмо Н. Абалаковой автору от 18 июля 2020.

489

См., например, переписку В. Агамова-Тупицына, который эмигрировал в США вместе с М. Мастерковой-Тупицыной, и А. Монастырского, в которой Агамов-Тупицын регулярно рассказывал об американской художественной сцене и последних выставках: Москва – Нью-Йорк / В. Тупицын, М. Тупицына. М.: WAM № 21. 2006. С. 123–216.

490

Бакштейн И., Обухова С. Testing the West. Testing Russia // Переломные восьмидесятые в неофициальном искусстве СССР. С. 96.

491

Ирина Нахова вспоминает о ситуации 1970–1980‐х годов: «Железный занавес, нет возможности никуда путешествовать, нет никакой информации по западному искусству. У нас в институте все кончалось где-то на Пикассо, и Пикассо считался уже заклятым модернистом. Поэтому никакой информации о том, что делалось в современном искусстве на Западе, не было. Была информация очень скудная: я помню, что мы ходили в магазин „Дружба“, который сейчас существует как книжный магазин на Тверской, и там иногда попадались журналы из стран соцлагеря: ГДР, Чехии (Výtvarné umění), Польши и так далее; вот там иногда проскальзывала какая-то информация по западному искусству. Если у кого-то из художников были знакомые иностранцы, то они могли привезти журналы и альбомы по искусству, но в основном ничего этого не было у меня. Случайные какие-то вещи могли проскакивать, но никакого представления о том, что делается на Западе, не было» (Интервью И. Наховой автору от 29 июля 2020).

492

Б. Гройс говорит о середине 1970‐х гг. – времени появления московского концептуализма: «Люди, которые высказывались и продолжают высказываться в России на эти темы [московского концептуализма], не обязательно хорошо знали западное концептуалистское искусство и, прежде всего, западную концептуалистскую теорию. Теорию читали очень мало – она была не очень-то доступна. И поэтому, кто был против кого и какой был расклад на Западе, мне кажется, не всем было одинаково ясно. И в чем заключался западный концептуализм, тоже было не всем одинаково ясно». См.: Московский концептуализм. Начало. С. 61.

493

Московский концептуализм. Начало. С. 78.

494

Там же. С. 90.

495

Интервью В. Комара автору от 8.11.2020.

496

Барабанов Е. Перед концом века // Переломные восьмидесятые в неофициальном искусстве СССР. С. 104.

497

См. воспоминания о 1980‐х гг. С. Мироненко: «Считать тонкий ручеек скудной и обрывочной информации настоящими знаниями было невозможно, и было решено принять за основу такую мысль: „Все это уже было на Западе“. Заранее. Не надо мучиться сомнениями и просто делать что хочется, „открывая Америку“ и забив на остальной мир». См.: Мироненко С. Не настоящее время // Переломные восьмидесятые в неофициальном искусстве СССР. С. 406. Ср. с введенным В. Захаровым понятием из «Словаря терминов московской концептуальной школы»: «Открытие Америки, или От Дюшана к Дюшану – метод вторичного открытия Америки или изобретения уже известного. Метод не предполагает ничего нового, ничего новаторского, ничего оригинального» (цит. по: Московский концептуализм / Сост. Е. Деготь, В. Захаров. М.: WAM. № 15–16. 2005. С. 224).

498

Строго говоря, это название у объединения появилось только в 1964 году. См.: Кинетизм. С. 48.

499

Необходимо отметить, что факты истории коллектива «Движение», авторство и датировка многих работ, мера участия тех или иных художников в конкретных проектах и даже интерпретация идей и концепций, выдвинутых этим художественным объединением, являются предметом серьезнейших разногласий между бывшими участниками группы, и прежде всего между Л. Нусбергом и Ф. Инфанте, которые с 1990‐х гг. ведут своеобразную информационную войну. Эта ситуация значительно усложняет изучение истории советского кинетизма. К примеру, даже применение понятия «группа» по отношению к «Движению» было жестко раскритиковано Л. Нусбергом, настаивающим исключительно на понятии «коллектив». См.: Открытое письмо Льва Нусберга Вячеславу Колейчуку [1991] // Гараж. Ф. Леонида Талочкина. Ед. хр. LT-X-Нусберг-3570. Л. 2. Как метко заметила С. Обухова, «всякий, кто рискнет высказываться на тему „истории кинетического искусства в СССР“, практически обречен на перекрестную критику со стороны главных действующих лиц этой десятилетия длящейся драмы». См.: Обухова С. Коллектив «Движение»: эхо авангарда. Противоречивая история кинетического искусства в СССР. URL: https://garagemca.org/ru/exhibition/i-the-other-trans-atlantic-kinetic-and-op-art-in-eastern-europe-and-latin-america-1950s-1970s-i/materials/sasha-obuhova-kollektiv-dvizhenie-eho-avangarda-protivorechivaya-istoriya-kineticheskogo-iskusstva-v-sssr (дата обращения: 7.10.2020). В настоящем разделе мы не ставим цели примирить конфликтующие позиции, решить существующие проблемы авторства и датировок или попытаться точно реконструировать историю группы «Движение». Свою задачу мы видим в том, чтобы выявить принципы работы отечественных кинетистов с реальным выставочным пространством, а также проанализировать их утопические пространственные проекты, что вполне поддается исследованию даже в ситуации «плавающих» датировок и авторства работ.

500

За время своего существования группа «Движение» неоднократно меняла состав, и большинство изначальных участников покинули ее. В. Колейчук и Ф. Инфанте впоследствии создали свои объединения: Колейчук – группу «Мир» (1967), Инфанте – группу «Арго» («Авторская рабочая группа», 1970). Единственным бессменным лидером «Движения» оставался Л. Нусберг.

501

К примеру, Л. Нусбергу принадлежит текст, посвященный творчеству Малевича: Нусберг Л. Посланник небес (посвящен памяти А. А. Лепорской и И. И. Чашника) [1983] // Гараж. Ф. Леонида Талочкина. Ед. хр. LT-X-Нусберг-3566. 16 л.

502

Обухова С. Коллектив «Движение»…

503

Приведем несколько цитат из манифеста: «В ХX веке техника обручила искусство с наукой. <…> Древо науки растит много новых ветвей, древо искусства – форм. <…> Кинетизм – плод многих ветвей». «Сегодня – музыканты, физики, актеры, архитекторы, психологи, инженеры, социологи… и поэты – завтра кинеты. <…> Мы сделаем вместе такое искусство, которое врозь невозможно сделать» (Манифест русских кинетов [1966] // Гараж. Ф. Леонида Талочкина. Ед. хр. LT-X-Нусберг-2485. Л. 1).

504

«Ребенок сегодня – уже космическое поколение. Звезды стали ближе. Так пусть же искусство сблизит людей дыханием звезд!» (Манифест русских кинетов [1966] // Гараж. Ф. Леонида Талочкина. Ед. хр. LT-X-Нусберг-2485. Л. 2).

505

Кинетизм / Авт.-сост. В. Ф. Колейчук. М.: Галарт, 1994. С. 48.

506

Нусберг Л. Некоторые мои мысли [1963] // Гараж. Ф. Леонида Талочкина. Ед. хр. LT-X-Нусберг-3525. 7 л.

507

Там же. Л. 3.

508

Там же. Л. 4.

509

Там же. Л. 5.

510

Там же. Л. 7.

511

Так назывались «фантастические проекты утопических конструкций-живых машин», которые Л. Нусберг начал разрабатывать, по собственному утверждению, около 1962 г. См.: Нусберг Л. Киберромантическая эпоха [1966] // Гараж. Ф. Леонида Талочкина. Ед. хр. LT-X-Нусберг-3524. Л. 1.

512

Нусберг Л. Воспоминания о группе «Движение» и ее проектах [часть] // Гараж. Ф. Леонида Талочкина. Ед. хр. LT-X-Нусберг-D11247. Л. 9.

513

Нусберг Л. Материалы к проекту «Искусственная бионико-кинетическая среда» [1968] // Гараж. Ф. Леонида Талочкина. Ед. хр. LT-X-Нусберг-3550. Л. 15.

514

Нусберг Л. В восприятии мира – к действию! [1966] // Гараж. Ф. Леонида Талочкина. Ед. хр. LT-X-Нусберг-3552. Л. 3.

515

Там же.

516

Лисицкий Э. Организация выставочного пространства [1926–1927?]. С. 107.

517

Нусберг Л. В восприятии мира – к действию! [1966]. Л. 9.

518

Нусберг Л. В восприятии мира – к действию! [1966]. Л. 4.

519

Там же.

520

Письмо Льва Нусберга Леониду Талочкину [7 ноября 1983] // Гараж. Ф. Леонида Талочкина. Ед. хр. LT-III-1-Нусберг-3544. Л. 1.

521

Нусберг Л. Воспоминания о группе «Движение» и ее проектах [часть]. Л. 80–130.

522

Нусберг Л. Материалы к проекту «Искусственная бионико-кинетическая среда» [1968]. Л. 12.

523

Нусберг Л. Воспоминания о группе «Движение» и ее проектах [часть]. Л. 54.

524

Нусберг Л. Киберромантизм: Введение в книгу [1966] // Гараж. Ф. Леонида Талочкина. Ед. хр. LT-X-Нусберг-3530. Л. 8.

525

Нусберг Л. Воспоминания о группе «Движение» и ее проектах [часть]. Л. 9.

526

Нусберг Л. В восприятии мира – к действию! [1966]. Л. 9.

527

Кабаков И., Файнберг Дж. О «тотальной» инсталляции. С. 20.

528

Нусберг Л. В восприятии мира – к действию! [1966]. Л. 10.

529

Нусберг Л. Материалы к проекту «Искусственная бионико-кинетическая среда» [1968]. Л. 16.

530

Нусберг Л. В восприятии мира – к действию! [1966]. Л. 12.

531

Нусберг Л. Воспоминания о группе «Движение» и ее проектах [часть]. Л. 22–23.

532

Нусберг Л. В восприятии мира – к действию! [1966]. Л. 6.

533

Цит. по: Обухова С. Коллектив «Движение»… URL: https://garagemca.org/ru/exhibition/i-the-other-trans-atlantic-kinetic-and-op-art-in-eastern-europe-and-latin-america-1950s-1970s-i/materials/sasha-obuhova-kollektiv-dvizhenie-eho-avangarda-protivorechivaya-istoriya-kineticheskogo-iskusstva-v-sssr (дата обращения: 7.10.2020).

534

Прежде всего, имеются в виду проекты, в задумке и воплощении которых (насколько можно судить) главную роль играл Л. Нусберг: из упоминаемых ниже проектов это выставки «Электроника-70» и «50 лет советскому цирку», а также спектакли «Метаморфозы», «Сны», «Разбитое зеркало».

535

Кинетизм. С. 55.

536

См.: Hohlfeldt M. The Collective Oeuvre of the GRAV: the Labyrinth and Audience Participation // Critique d’art. 2013. № 41. P. 133.

537

Цит. по: Ibid. Р. 135.

538

Цит. по: Ibid. Р. 137.

539

С. Обухова указывает на то, что эти чешские искусствоведы информировали участников «Движения» о деятельности западных кинетистов: групп GRAV, Zero и MID. См.: Обухова С. Коллектив «Движение»…

540

Хулио Ле Парк: «Революцию в искусстве сделают зрители» / Интервью А. Штейнера // Артгид. 2015. 9 сентября. URL: https://artguide.com/posts/871 (дата обращения: 31.10.2020).

541

К примеру, в творчестве Х. Ле Парка и Х. Р. Сото.

542

Нусберг Л. Подборка материалов Льва Нусберга, связанных с группой «Движение». Сценарная схема и внутренние документы // Гараж. Ф. Леонида Талочкина. Ед. хр. LT-X.Нусберг-D11274.

543

См. план «Лабиринта» 1963 г.: Hohlfeldt M. The Collective Oeuvre of the GRAV… P. 133.

544

Нусберг Л. Материалы к оформлению промышленной выставки «Электроника-70» // Гараж. Ф. Леонида Талочкина. Ед. хр. LT-X.Нусберг-D3554.

545

Там же. Л. 3.

546

См. воспоминания Л. Нусберга: этот объект представлял собой «кинетический ансамбль, почти пятиметровой длины и высоты в 3,8 метра, условно названный „Контр-Одуванчик“». Одной из основных частей объекта был «шар, состоящий из стержней с экспозиционными площадочками на их концах. Шар этот („одуванчик“) состоял из двух симметричных – стержневых – полушарий, которые при включении медленно вращались, но в противоположные стороны и с… разной скоростью; одна из них – со скоростью 1 об./мин. Посетитель мог включать их по отдельности – ножной педалью. Или останавливать, если хотел подольше рассмотреть маленькие экспонаты, укрепленные на концах стержней „колючего“ шара» (цит. по: Русский художник Григорьев Александр: сайт. URL: https://alegrig.ru/RU/texts/ElectronicShow (дата обращения: 12.10.2020)).

547

Понятие фантазии представляется крайне важным для практики кинетистов; помимо того, что немаловажную часть наследия группы составляют графические листы с отвлеченными геометрически-футурологическими композициями, отметим, что в манифесте 1966 г. был напрямую сформулирован призыв: «Пусть кинетизм приблизит жизнь к миру грез и фантазии!»: Манифест русских кинетов [1966]. Л. 2.

548

Полное название этого проекта: «Центральная установка-ансамбль Всесоюзного института стекла для советского раздела в павильоне № 9 международной выставки „Стройматериалы-71“». См.: Инфанте-Арана Ф. Эскизы к Международной выставке «Стройматериалы-71» // Гараж. Архив Франциско Инфанте. Ед. хр. FI-V.1.1971.2-D11246. Л. 3.

549

Кинетизм: группа «Движение», 1962–1976 / Сост., худож. оформл., вступит. ст. А. Е. Григорьева, послесл. С. А. Жигалкина. М.: Знак, 2013. С. 186.

550

Инфанте-Арана Ф. Перечень экспонатов к выставке «Стройматериалы-71» // Гараж. Архив Франциско Инфанте. Ед. хр. FI-V.1.1971.5-D11459. Л. 4.

551

Инфанте-Арана Ф. Эскизы к Международной выставке «Стройматериалы-71». Л. 2.

552

Описание ансамбля приводится по эскизам и схемам Ф. Инфанте. См.: Инфанте-Арана Ф. Эскизы к Международной выставке «Стройматериалы-71». 34 л.

553

Инфанте-Арана Ф. Перечень экспонатов к выставке «Стройматериалы-71». Л. 4–6.

554

Обухова С. Коллектив «Движение»… URL: https://garagemca.org/ru/exhibition/i-the-other-trans-atlantic-kinetic-and-op-art-in-eastern-europe-and-latin-america-1950s-1970s-i/materials/sasha-obuhova-kollektiv-dvizhenie-eho-avangarda-protivorechivaya-istoriya-kineticheskogo-iskusstva-v-sssr (дата обращения: 7.10.2020).

555

Инфанте-Арана Ф. Эскизы экспозиции раздела «Стекло и хрусталь» выставки товаров народного потребления ВДНХ («Стройматериалы-72») // Гараж. Архив Франциско Инфанте. Ед. хр. FI-V.1.1972.2-D11244. Л. 1.

556

Кинетизм. С. 54.

557

Текст аннотации 1967 г. за авторством Л. Нусберга приводится по изданию: Кинетизм. С. 54.

558

Там же.

559

Отметим и то, что фигурки зрителей часто появляются на графических листах и в проектной графике художников «Движения», причем не только в роли стаффажей («Линеарное пространство» Н. Прокуратовой 1969 г.), но и для демонстрации возможных действий и траекторий передвижения зрителя (эскизы Л. Нусберга и Г. Битт к выставке «50 лет советскому цирку» 1969 г., эскизы к выставке-среде для Министерства электронной промышленности 1970 г.).

560

Текст Натальи Прокуратовой о группе «Движение» [1990] // Гараж. Ф. Леонида Талочкина. Ед. хр. LT-X-Нусберг-3.7. Л. 2.

561

Нусберг Л. Киберромантизм. Введение в книгу [1966]. Л. 4.

562

Нусберг Л. Киберромантизм. Введение в книгу [1966]. Л. 10.

563

Помимо выставок на советских площадках (которых было много больше, чем те, что упомянуты нами), приведем некоторые примеры участия группы «Движение» в зарубежных проектах: выставка в Klub Viola, Прага, ЧССР, 1965; «Новая тенденция-3» (международная выставка кинетического искусства), Городской музей, Загреб, Югославия, 1965; «Искусство-свет-искусство» (международная выставка), Stedelijk Van Abbe Museum, Эйндховен, Нидерланды, 1966; «Кинетика», Volkhochschule, Кельн, ФРГ, 1967; Documenta 4, Кассель, ФРГ, 1968; «Кинетизм» (международная выставка), Мехико (Мексика) – Нью-Йорк (США), 1968; Биеннале-69 (международная выставка), Kunstlerhaus, Нюрнберг, ФРГ, 1969; «Планы и проекты в сфере искусства» (международная выставка), Берн, Швейцария, и Мюнхен, ФРГ, 1969; «Планы в искусстве – Единый эстетический план» (международная выставка), Гамбург, ФРГ, 1970; «Европейские концепции в искусстве» (международная выставка-демонстрация), галерея Бонино, Нью-Йорк, США, 1970; «Кинетика» (международная выставка кинетического искусства), Hayward Gallery, Лондон, Великобритания, 1970; международный фестиваль современного искусства, Иокогама – Сендай – Мориока, Япония, 1970; Биеннале-71 (международная выставка), Кунстхалле, Нюрнберг, ФРГ, 1971; выставка в Galerie Johanna Ricard, Нюрнберг, ГДР, 1973; Progressive russische Kunst. Lev Nusberg und die Moskauer Gruppe «Bewegung», Galerie Antonina Gmurzynska, Кельн, ФРГ, 1973; Kollektiv «Dvizenie» Gruppe Bewegung Moskau, Museum Hans Lange, Крефельд, ФРГ, 1973–1974; выставка в Институте истории искусств, Амстердам, Нидерланды, 1973–1974; Lev Nussberg und die Gruppe Bewegung. Moskau. 1962–1977, Museum Bochum, Бохум, ФРГ, 1978; Lev Nussberg und die Gruppe Dvizenie, Neue Galerie Graz, Грац, Австрия, 1978. См.: Другое искусство: Москва 1956–1988 / Сост. И. Алпатова, Л. Талочкин, Н. Тамручи; ред. И. Алпатова, Л. Семенова. М.: Галарт, 2005. С. 114, 123, 134, 143, 149, 155, 157, 159, 160, 166, 167, 169, 170, 172, 184, 185, 192, 246, 247.

564

См., например, статью из журнала «Смена» за январь 1968 года, в которой изложены принципы кинетизма, сформулированные Нусбергом в «Некоторых моих мыслях»: «В основе деятельности кинетов лежат три основные положения. Первое положение – ДВИЖЕНИЕ… Это движение конструкций, движение человеческих тел, их теней, текст, музыка… Второе положение – это СИНТЕЗИРОВАНИЕ абсолютно всех материалов, эстетических и технических средств, а также всех известных видов искусства (это и средства теле- и кинотехники, оптических эффектов, химических и физических явлений нашего мира – изменение запаха, температуры, движение ветра, газов, жидкостей…). И, наконец, СИММЕТРИЯ, правильность, как принцип построения произведения искусства… когда все отдельные части и элементы создают внутренне органичную и стройную структуру единого целого, хотя и состоящего из самых различных составных частей» (Касаткина Е., Орлова Е. «Движение» в действии // Смена. 1968. Январь. № 1. С. 17).

565

Крайне характерным примером тому служит статья влиятельного советского искусствоведа В. Ванслова «Новое искусство? Нет, формальный эксперимент». Приведем отрывок из этого текста, написанного по случаю выставки кинетистов в клубе Института имени Курчатова: «„Кинетическое искусство“ там, где оно выходит за пределы конкретных и целесообразных декоративно-прикладных задач, может рассматриваться как забавная игрушка (типа калейдоскопа), имеющая чисто развлекательное значение. Но не слишком ли дорогим развлечением является устройство подобных забавных игрушек из материалов современной техники, используемых для создания громоздких агрегатов? Тем более оно ни в коей мере не может стать подменой станкового искусства. Было бы ошибкой полагать, что „кинетическое искусство“ выдумано участниками группы „Движение“. Оно заимствовано ими с Запада, где это течение выражает идейную пустоту и глубокий кризис художественного творчества. „Произведения“ Ж. Тингли, Н. Шеффера, Д. Бориани и других зарубежных кинетистов во Франции, Италии, США представляют собою глупую и смешную попытку превратить абстрактные конструкции в художественное произведение. Среди участников группы „Движение“ есть люди, явно одаренные, обладающие художественной фантазией и конструктивной выдумкой (например, Л. Нусберг и особенно Ф. Инфантэ). Не может не импонировать и тот энтузиазм, который проявляется в их увлечении идеей эстетической выразительности движения. Но важно, чтобы их деятельность была направлена по верному пути. Для этого необходимы выход за пределы отвлеченно-надуманного сочинительства и более прямая связь с жизнью, с практикой конкретной, целесообразной, идейно-направленной декоративно-оформительской и прикладной работы. Такая возможность кинетистам должна быть предоставлена. Тогда выявятся подлинные созидательные творческие способности участников группы „Движение“ и отпадет все наносное, пришедшее от ложной моды. И прежде всего, конечно, отпадет надуманная идея „кинетики“ как самостоятельного искусства» (см.: Ванслов В. Новое искусство? Нет, формальный эксперимент // Художник. 1966. № 10. С. 17). В аналогичном русле были выдержаны и другие статьи. См., например, репортаж с выставки «Химия-70», в оформлении которой принимали участие Ф. Инфанте и Н. Горюнова: «Посетителей советского павильона международной выставки „Химия-70“ привлекала яркая необычная конструкция. Внешне она напоминала ярмарочную карусель, установленную на небольшом возвышении и окруженную цветными прожекторами. Ее потолок и вращающаяся причудливая решетка из легких стальных трубок усыпаны разноцветными лампочками, которые вспыхивают, мерцают, переливаются в круговом ритмичном движении. Слышится мелодия, и экран-потолок как бы отражает звучащую музыку всполохами света, игрой теней, фантастическим цветовым орнаментом. <…> Союз электроники и музыки не имеет самостоятельного значения: светомузыкальные приставки к радиолам, цветовые эффекты на эстраде, в кино, цирке, театре, „световая архитектура“ – все это как бы вспомогательные средства искусства. Однако свет помогает лучше и глубже понять музыкальные произведения» (см.: Шумова Т. Цветная фантазия // Гараж. Архив Франциско Инфанте. Ед. хр. FI-XIV.1970-L40035 [Выпуск «Вечерней Москвы» от 26 сентября 1970 г. № 226 (14226)].

566

Воробьев В. Кинетические игры футуролога Нуссберга // Стереоскоп. 1999. № 24. С. 43. «Вечер „орнаменталистов“» – название первой публичной выставки кинетистов, которая проходила с 25 марта по 3 апреля 1963 г. в ЦДРИ.

567

В пример можно привести следующие выставки: Aspects of Contemporary Soviet Art, Grosvenor Gallery, Лондон, Великобритания, 1964 (среди участников – Н. Андронов, Н. Егоршина, Э. Неизвестный, П. Никонов, Д. Плавинский, О. Рабин, А. Тяпушкин); Alternative attuali 2, Galleria Castello Spagnolo, L’ Aquila, Италия, 1965 (среди участников – А. Брусиловский, Б. Жутовский, И. Кабаков, Э. Неизвестный, Ю. Соболев, Ю. Соостер, В. Янкилевский, «Движение»); Quindici giovani pittori moscoviti, Galleria Il Segno, Рим, Италия, 1967; Les Peintres Sovietiques anticonformistes, Galerie «ABC», Maison de la Tour Centre d’Art et de Culture du Tricastin, Saint-Restitut. Drome, Франция, 1967; выставка работ Е. Рухина, Betty Parsons Gallery, Нью-Йорк, США, 1969; выставки работ Э. Белютина в Galerie Lambert (Париж, Франция) и в Сальсомаджоре (Италия) в 1969; 10 kunstnere fra Moskva, Kobenhavns Kommunes Kulturfond og Billedkunstnernes Forbund Nikolaj, Копенгаген, Дания, 1971 (среди участников – А. Зверев, В. Калинин, О. Кандауров, Б. Козлов, В. Кропивницкая, Л. Кропивницкий, В. Немухин, Д. Плавинский, О. Рабин, А. Харитонов); Hiut peintres de Moscou, Musee de peinture et de sculpture, Гренобль, Франция, 1974; Kunstnere fra Moskva, Vallekilde Hojskole, Орхус, Дания, 1974 (среди участников – В. Калинин, О. Кандауров, В. Кропивницкая, Л. Кропивницкий, В. Немухин, Д. Плавинский, О. Рабин, А. Харитонов) (курсив везде мой. — С. М.). См.: Другое искусство… С. 110, 123, 142, 143, 158, 160, 174, 194, 200.

568

Заметим, что И. Нахова в беседе с М. Мастерковой-Тупицыной назвала пространство мастерской Вл. Янкилевского, где она побывала в конце 1960‐х гг., прототипом позднейших инсталляций: «Как я теперь понимаю, эта мастерская была таким же произведением искусства, как то, что потом стали называть инсталляциями, потому что там не было ни одного живого места, не заполненного изображениями. – М. Т.: То есть уже тогда было что-то такое, что можно назвать инсталляциями? – И. Н.: Если да, то скорее по форме, чем по содержанию, потому [что] из‐за обилия работ мастерская художника выглядела как тотальное художественное пространство» (Тупицына М. Беседа с Ириной Наховой. URL: http://conceptualism.letov.ru/Margarita-Tupitsyna-beseda-s-Irinoy-Nakhovoy.html (дата обращения: 25.10.2020)).

569

Вероятно, первой исторической выставкой отечественной инсталляции следует считать экспозицию, которая так и называлась – «В комнатах. Искусство инсталляции последних 30 лет бывшего СССР» (In the Rooms. The Art of the Installation – from the Period of Past Thirty Years of Former Soviet Union). Эта выставка, кураторами которой были А. Ерофеев, Е. Кикодзе и Н. Тамручи, прошла в Доме культуры в Братиславе в 1991–1992 гг. Далее мы подробно рассмотрим данный проект.

570

Tupitsyn M. The Raison D’Etre of Installation Art. P. 130–165.

571

Хотя это и хорошо известный факт, напомним, что некоторые художники вполне официально зарабатывали себе на жизнь своим мастерством – И. Кабаков, Э. Булатов и О. Васильев, например, плодотворно работали в сфере детской книжной иллюстрации. Однако «официальная» деятельность четко разграничивалась с «неофициальной», которая всегда оставалась потенциальным источником опасности и объектом внимания со стороны государственных органов: квартирные выставки громились, у художников проводились обыски, некоторых деятелей искусства арестовывали, помещали в психбольницы (например, Д. А. Пригова) и т. д.

572

Об этом пишут М. Мастеркова-Тупицына и А. Эпштейн. См.: Tupitsyn M. The Raison D’Etre of Installation Art. P. 132; Эпштейн А. Д. Владимир Янкилевский и истоки российского концептуализма // Неприкосновенный запас. 2016. № 106. URL: https://www.nlobooks.ru/magazines/neprikosnovennyy_zapas/106_nz_2_2016/article/11923/ (дата обращения: 02.12.2020).

573

Тупицын В. «Другое» искусства. М.: Ad Marginem, 1997. С. 76–77.

574

Московский концептуализм. Начало. С. 163.

575

Московский концептуализм. Начало. С. 160.

576

Изначально это слово было названием «галереи», однако затем так стали обозначать соответствующее направление в неофициальном искусстве 1980‐х гг.

577

«Итак, галерея. Именно галерея, а не салон. Что такое галерея современного искусства, мы тогда знали туманно. Но понимали две вещи: во-первых, в галерее должны постоянно проходить сменяющие друг друга выставки и должна быть программа, а во-вторых, у галереи должно быть название» (см.: Алексеев Н. Зовут в пустоту // Переломные восьмидесятые в неофициальном искусстве СССР. С. 38).

578

Там же. С. 37.

579

См. воспоминания Е. Барабанова: «Исторически открывшаяся в октябре 1982 года „AПTART-gallery“ – наследница мощного протестного движения квартирных выставок середины 70‐х. Однако по роду деятельности это прежде всего экспозиционно оформленный домашний клуб для домашних встреч и совместных акций поколения New Wave. Позже участники сложили о себе героические легенды, щедро сдобренные претензиями на первопроходство. Но в памяти остался лишь первый выставочный показ: комната, сверху донизу заполненная преимущественно текстовыми объектами и отсылками к советской агитационно-оформительской повседневности. Остальные мероприятия – достояние тех, с кем это было „первый раз“» (Барабанов Е. Перед концом века. С. 114).

580

Гундлах С. АПТАРТ (Картинки с выставки). С. 3.

581

Изначальное авторское название этого произведения – «В настоящее время я занимаюсь написанием романа…» (см.: Соломон Э. The Irony Tower. Советские художники во времена гласности. М.: Ад Маргинем Пресс, 2013. С. 187).

582

Сам автор определял жанр «Холодильника» как «литературно-скульптурно-живописное произведение», которое «саморазрушалось (путем замораживания и размораживания, расхищения частей, механических повреждений)». В итоге произведение превратилось в «непонятную металлическую коробку, нелепо и непонятно расписанную и обклеенную» (Звездочетов К. О «Чемпионах» и о себе // Декоративное искусство СССР. 1989. № 11 (384). С. 28).

583

«Собравшиеся здесь художники ломают границы между общепринятым понятием художественной среды и реальной жизнью, между художником и зрителем. Они совершенно по‐другому подходят к самому „продукту“ художественного творчества. Работая на гипотетической границе, разделяющей искусство и жизнь, они исследуют проблему этой „границы“, анализируя самое существо феномена искусства. Их интересует механизм искусства, его структура, его функционирование в жизни и социуме, его коммуникативность, идеологичность, ангажированность, отчуждаемость, его социальные аспекты и проч. Вопрос обращен к самому художнику. Развенчивается миф о художнике‐демиурге, непонятом гении‐одиночке. Пересматриваются все модели и концепции. Но это не анализ в обычном смысле. Это прежде всего действие, творческая реализация» (см.: Абалакова Н., Жигалов А. Анализ-Действие // ТОТАРТ: Русская рулетка. М.: Ad Marginem, 1998. С. 121).

584

«Как и все вокруг, „Роман‐холодильник“ находился в постоянном движении – люди туда что‐то клали, что‐то забирали, Алексеев продолжал хранить там еду… <…> Судьба „Романа‐холодильника“ свидетельствует не столько о расколе между искусством и жизнью, сколько о том, что антишоу [АПТАРТа] были своего рода музеологическим активизмом, способом сохранить произведения искусства, артефакты, объекты и идеи в их „живом“ состоянии – там, где они использовались и обсуждались, в местах ритуала и собрания» (Моррис Д. Анти-шоу. АПТАРТ как искусство взаимодействия // Искусствознание. 2017. № 2. С. 225).

585

Tupitsyn M. The Raison D’Etre of Installation Art. P. 148.

586

Гундлах С. АПТАРТ (Картинки с выставки). С. 5.

587

«Понятие „произведение“ перешло с отдельного арт-объекта или группы таких объектов (то есть с экспозиции) на синергийное состояние, порождаемое суммой взаимодействия всех предметно-пространственных компонентов помещения. Взаимодействие, создающее особенное состояние, особое звучание среды, оказалось намного важнее качества и смысла отдельных предметов, вступивших в это взаимодействие. Так было изобретено искусство инсталляции» (Ерофеев А. Истоки русской инсталляции // Искусство. URL: https://iskusstvo-info.ru/istoki-russkoj-installyatsii/ (дата обращения: 29.08.2020)).

588

Моррис Д. Анти-шоу… С. 239.

589

Такую оценку этим проектам дал Ю. Альберт. См.: Там же. С. 232.

590

Там же. С. 240.

591

Буррио Н. Реляционная эстетика… С. 32.

592

По словам В. Скерсиса, одной из центральных фигур АПТАРТа, «выставки никогда не были выставками… самым главным было собираться на крошечных кухнях, разговаривать, выпивать… социализироваться. Маленькие сообщества – одна из важнейших сущностей искусства… идеи порождают индивиды, но в группе у этих идей больше шансов выжить – они перекочевывают из одной головы в другую, объединяют и развивают информацию, возникает более широкий контекст. И это то, что происходило в АПТАРТе. <…> То, что было сделано в АПТАРТе, невозможно сделать в официальном или коммерческом пространстве… Цель выставки в западной галерее в первую очередь – показать публике законченные работы художника. Честно говоря, это очень архаичная ситуация, в которой произведения искусства транслируют законсервированные послания тайного патриарха к общине. А в закрытом, связанном нитями сообществе, каким был АПТАРТ, целью выставки было собраться вместе и поговорить на общие темы, что делало АПТАРТ скорее лабораторией, а не музеем» (Моррис Д. Анти-шоу… С. 229–230, 240).

593

Буррио Н. Реляционная эстетика… С. 33.

594

Соломон Э. The Irony Tower… С. 185.

595

Так, одну из выставок АПТАРТа за один день посетило более тысячи человек (см.: Соломон Э. The Irony Tower… С. 187).

596

Буррио Н. Реляционная эстетика… С. 34.

597

Соломон Э. The Irony Tower… С. 187–188.

598

Другое искусство… С. 324.

599

М. Мастеркова-Тупицына отмечала: «Работы в основном были небольшими по размерам, что отчасти отсылало к 60‐м годам; тогда, как и в случае с АПТАРТом, это служило означающим приватной природы альтернативной культуры, контрастирующей (даже на уровне „метража“) с публичным искусством соцреализма» (см.: Мастеркова-Тупицына М. АПТАРТ: экспансия постмодернизма // Переломные восьмидесятые в неофициальном искусстве СССР. С. 363).

600

Интервью В. Захарова автору от 21 июля 2020.

601

Кроме того, была проведена еще одна «выездная» выставка – «АПТАРТ за забором» (15 сентября 1983 г., дача братьев Мироненко, Московская область).

602

По воспоминанию А. Монастырского, «это был не лэнд-арт, а „аптартовская“ экспозиция, перенесенная из однокомнатной квартиры Никиты [Алексеева] на ул. Вавилова в большее „помещение“ (на природу), позволяющее показать большие работы» (см.: Куприна-Ляхович Е. «АПТАРТ в натуре». Неопубликованные тексты из архива МАНИ // Искусствознание. 2017. № 2. С. 285).

603

О том, что работы на выставке «АПТАРТ в натуре» нельзя причислить к ленд-арту, писал и Е. Барабанов: «…ничего от проблематики мирового искусства. Очевидно, для отечественного ленд-арта, например, не было ни творческих предпосылок, ни интеллектуальных ресурсов» (Барабанов Е. Перед концом века. С. 114).

604

Несмотря на то что первые акции кинетистов датируются 1960-ми гг., расцвет перформанса связан с концептуальным направлением неофициального искусства: творчеством группы КД (с 1976), В. и Р. Герловиных, В. Комара и А. Меламида, группы ТОТАРТ (Н. Абалакова, А. Жигалов), группы «Гнездо» (Г. Донской, М. Рошаль, В. Скерсис), группы «Мухомор». Подробнее о концептуальном перформансе см.: Бобринская Е. А. Восстановленный интервал // Искусство. 1989. № 10. С. 21–25.

605

«Круг проблем, охватываемых Проектом: границы и определение искусства (методом художественных провокаций), слияние искусства и жизни и вторжение жизни в искусство (запрограммированные и случайные ситуации), отношения художник – зритель и т. п.; искусство как средство коммуникации (художественное событие как импульс к общению и принятию решений), художественная работа как открыто-закрытая система (автономная саморегулирующаяся система, не разрушающаяся от внезапных вторжений), искусство в социуме, ангажированность, „заказ“ и „антизаказ“, искусство как „эрогенная зона“ социального тела, искусство в условиях свободы и несвободы и пр.)» (Абалакова Н., Жигалов А. ТОТАРТ // ТОТАРТ: Русская рулетка. С. 225).

606

См.: ТОТАРТ: Русская рулетка. С. 49, 53, 143.

607

ТОТАРТ: Русская рулетка. С. 143.

608

Словами «нетленка» и «духовка» назывались две отличительные черты или две тенденции неофициального искусства 1960–1970‐х гг. Для первой было характерно восприятие искусства и культуры как «нетленных» абсолютных ценностей. Для второй, «духовной» или «метафизической», – то, что «вся художественная продукция, отношение к ней, … состояние, в котором она изготавливалась и показывалась „посвященным“, – все было пронизано иррациональным, „высшим“ смыслом, все вносило печать неземных высших значений, все говорило о последних „онтологических“ знаках бытия…» (см.: Кабаков И. 60–70-е… Записки о неофициальной жизни в Москве. М.: Новое литературное обозрение, 2008. С. 64).

609

Интервью В. Захарова автору от 21 июля 2020.

610

Письма А. Монастырского автору от 18 и 19 июля 2020.

611

См., например, диалоги А. Монастырского с И. Бакштейном и В. Агамовым-Тупицыным: Бакштейн И., Монастырский А. Внутри картины (стенограмма диалога) [11.09.1988]. С. 284–321; Тупицын В. «Другое» искусства. С. 224–245.

612

Тупицын В. «Другое» искусства. С. 235–236.

613

Деготь Е. Московский коммунистический концептуализм // Московский концептуализм. С. 15.

614

Монастырский А. Предисловие к первому тому «Поездок за город» [1980] / «Московский концептуализм»: архив Сергея Летова. URL: http://conceptualism.letov.ru/KD-preface-1.html (дата обращения: 3.12.2020).

615

Монастырский А. Земляные работы [1987] / «Московский концептуализм»: архив Сергея Летова. URL: http://conceptualism.letov.ru/Andrey-Monastyrsky-earthworks.html (дата обращения: 28.10.2020).

616

Там же.

617

Появление // Первый том «Поездок за город» // Коллективные действия. Описательные тексты, фото, видео и фонограммы акций / «Московский концептуализм»: архив Сергея Летова. URL: http://conceptualism.letov.ru/KD-actions-1.html (дата обращения: 28.10.2020).

618

Любопытно, что В. Захаров в интервью автору провел прямую параллель между акциями КД и инсталляцией: «Я бы не побоялся сравнить хорошо продуманные акции с инсталляциями, потому что просто не было пространства внутри Москвы, поэтому это пространство было вынесено за пределы Москвы. Лес, снег, воздух – почему это не может быть инсталляцией? Почему инсталляция может быть только в рамках квартиры или музея? Его [Андрея Монастырского] акции очень продуманы, каждая деталь на месте, там почти не допускается момент импровизации. Но это мое предположение может противоречить установке Андрея Монастырского». – Интервью В. Захарова автору от 21 июля 2020. О «подчеркнуто пространственном характере большинства акций 70‐х годов» пишет и Е. Бобринская в «Концептуализме». См.: Бобринская Е. А. Концептуализм. М.: Галарт, 1994. Н. п.

619

А. Монастырский так прокомментировал разработку этой проблемы в акциях КД: «Мы все время стараемся, чтобы обыденное и опосредованное (т. е. художественное. — С. М.) очень медленно, постепенно проявляли границу между собой. То есть чтобы искусство сильно не бросалось… не выскакивало. Мягкий вход и мягкий выход» (Бакштейн И., Кабаков И., Монастырский А. Триалог о комнатах [1986] // Сборник МАНИ «Комнаты». С. 232).

620

Бобринская Е. А. Концептуализм. Н. п.

621

Подробнее о проблеме границы в инсталляции см.: Petersen A. R. Installation Art Between Image and Stage. P. 181–184.

622

Ср.: «Декларируемый Хааке, а также близкими ему авторами художественный метод заключается в том, что контекст выставки диктует характер произведения. Он [Хааке] пишет: „Контекст, в котором работа выставляется впервые, является для меня таким же материалом, как холст и краски“» (Кримп Д. Искусство выставки // На руинах музея. С. 300).

623

Роль «Рая» как первой инсталляции неоднократно отмечалась в литературе и в текстах самих художников московского концептуального круга. См., например: Московский концептуализм. Начало. С. 136; Бакштейн И., Монастырский А. Внутри картины (стенограмма диалога) [11.09.1988]. С. 314; Московский концептуализм. С. 145; Светляков К. А. Комар и Меламид… С. 66. См. также: Интервью В. Захарова автору от 21 июля 2020.

624

Абалакова Н., Жигалов А. Искусство действия и Проект «Исследования Существа Искусства применительно к Жизни и Искусству» // ТОТАРТ: Русская рулетка. 416 с.

625

Сам В. Комар в разговоре с Ю. Альбертом так определяет место соц-арта по отношению к московскому концептуализму: «Лозунги были той визуальной частью советской идеологии, которую соц-арт осознал и увидел как концептуальное поп-искусство. Тогда этого никто еще не понимал и не видел. <…> – Ю. А.: Вы с самого начала осознавали свой соц-арт одновременно как концептуализм? – В. К.: Безусловно». См.: Московский концептуализм. Начало. С. 80–81.

626

Б. Гройс дал соц-арту такую оценку: «Я считаю, что Комар и Меламид сделали русский вариант постмодернизма, а не концептуализма». См.: Там же. С. 61.

627

Светляков К. А. Комар и Меламид… С. 91.

628

«Мы с Аликом Меламидом всегда пытались объяснить, что соц-арт возник как результат перепроизводства идеологии, а поп-арт, особенно концептуальный поп-арт, – как результат перепроизводства товаров потребления и их рекламы». См.: Комар В., Дворниченко О. Соединение двух картин взрывоопасно, это борьба в машине времени // Colta. 2019. 13 марта. URL: https://www.colta.ru/articles/art/20724-soedinenie-dvuh-kartin-vzryvoopasno-eto-borba-v-mashine-vremeni (дата обращения: 3.11.2020).

629

По словам И. Кабакова, в 1970‐х гг. «оказалось возможным смотреть не туда, куда показывает указующий пропагандистский перст, а повернуть голову и посмотреть на сам этот перст». См.: Кабаков И. 60–70-е… С. 102.

630

Письмо В. Комара автору от 23.11.2020.

631

Письмо В. Комара автору от 23.11.2020.

632

Интервью В. Комара автору от 8 ноября 2020.

633

Декоративное искусство СССР. 1990. № 12 (397). С. 29.

634

Так тогда называлось Строгановское училище.

635

Интервью В. Комара автору от 8 ноября 2020.

636

В. Комар вспоминал: «Когда я учился в Строгановке, там все время менялись преподаватели, направления, названия факультетов и так далее. Это был такой промежуток между поздним Хрущевым и ранним Брежневым, и все еще не установилось. <…> И приходил какой-нибудь преподаватель… и говорил: „Рафаэль! Надо рисовать как Рафаэль“. Потом приходил другой и говорил: „Авангард! Вот гордость России!“ Потом и он исчезал куда-то, и появлялся третий, который говорил: „Дизайн! Мы должны изучать западный дизайн! Баухаус! Вхутемас!“». – Там же.

637

Описание инсталляции приводится по следующим источникам: интервью В. Комара автору от 8.11.2020; письма В. Комара автору от 21.11.2020; Виталий Комар об инсталляции «Рай». Расшифровка аудиозаписи // Гараж. Архив Маргариты Мастерковой‐Тупицыной и Виктора Агамова‐Тупицына. Ед. хр. MVT-V.Komar-D11297. 7 л.; Интервью с Виталием Комаром // Гараж. Архив Маргариты Мастерковой‐Тупицыной и Виктора Агамова‐Тупицына. Ед. хр. MVT-IX-01-A29. Последняя аудиозапись – устный рассказ В. Комара из архива МСИ «Гараж» – была записана приблизительно спустя десять лет после создания «Рая».

638

Интервью В. Комара автору от 8.11.2020.

639

Там же.

640

Виталий Комар об инсталляции «Рай». Расшифровка аудиозаписи. Л. 4.

641

Интервью В. Комара автору от 8.11.2020.

642

Интервью В. Комара автору от 8.11.2020.

643

Письмо В. Комара автору от 15.11.2020. См. также интервью В. Комара автору от 8.11.2020: «Еще во время обсуждения нашей выставки в „Синей птице“ [1967 г.] я предположил, что когда-нибудь картина примет форму внутренней поверхности большого шара или купола, где сможет находиться голова одного зрителя».

644

«Всегда хотелось сделать что-то такое новое, а новое обычно связано с именем человека… <…> Дело в том, что в советской России у некоторых людей – в том числе и у меня, и у Меламида, и у многих художников… – развивалось одно чувство: желание не слиться с этой формирующейся пропагандой серой массой, чем-то выделиться, сделать что-то новое… <…> Мы [с Меламидом] говорили о том, что, может быть, новое не будет картиной, а будет такой комнатой, куда ты входишь, и вход туда затянут пленкой, и ты достаешь консервный нож, разрезаешь эту пленку… И там, в этом пространстве какие-то объемы, пол какой-нибудь мягкий, прогибается… Или, предположим, пол сделан так, что мы видим огонь под ним: там другая комната и горит огонь, но пол из толстого стекла, и человек ходит по огню, как по полу. <…> Мы были уверены, что это… будет восприниматься всеми, как и нами, как что-то очень новое, оригинальное, связанное только с твоим именем… Это действительно была оригинальная идея, но в какой-то очень редактированной форме она возродилась в „Раю“» (Интервью В. Комара автору от 8.11.2020).

645

«Любой интерьер храма – это и есть инсталляция: он включает и живопись, и некий перформанс, потому что священнослужитель или жрец там присутствует. <…> В храмах тоже были и музыка, и пение, и световые эффекты: витражи, свечи. Был разработан особый ритуал поведения. Сочетание живописи, скульптуры, колонн, потолка, деталей интерьера… Это была работа и архитекторов, и композиторов, и музыкантов, и актеров… и так далее» (Интервью В. Комара автору от 8.11.2020).

646

Письмо В. Комара автору от 15.11.2020.

647

Интервью В. Комара автору от 8.11.2020.

648

Там же.

649

Там же.

650

Виталий Комар об инсталляции «Рай». Расшифровка аудиозаписи. Л. 2.

651

Кабаков И., Файнберг Дж. О «тотальной» инсталляции. С. 272.

652

Там же. С. 22.

653

Светляков К. А. Комар и Меламид… С. 68.

654

Там же. С. 66; Интервью В. Комара автору от 8.11.2020.

655

«Возможно, наш „Рай“, как и всякое искусство, – это авторский призыв к вниманию, к общению… Инстинктивное стремление к привлечению друзей, поиск общения, потребность в интересном разговоре. <…> Для меня работа и ее показ были важным символическим преодолением цензуры и самоцензуры. Мне было необходимо не только показать свои работы, но и поговорить о них…» (Интервью В. Комара автору от 8.11.2020).

656

Светляков К. А. Комар и Меламид… С. 68.

657

Интервью В. Комара автору от 8.11.2020.

658

Там же.

659

Там же.

660

Там же.

661

Интервью В. Комара автору от 8.11.2020.

662

Виталий Комар об инсталляции «Рай». Расшифровка аудиозаписи. Л. 7; Интервью В. Комара автору от 8.11.2020.

663

Светляков К. А. Комар и Меламид… С. 122.

664

Интервью В. Комара автору от 8.11.2020.

665

Виталий Комар об инсталляции «Рай». Расшифровка аудиозаписи. Л. 4.

666

«Принцип композиции здесь как в „Войне и мире“ Толстого – можно продолжать до следующей войны, потом до следующего мира, причем как в прошлое, так и в будущее, и мир и война и мир и война и т. д. Союз „и“ – вот принцип разорванного безверием иронического сознания» (см.: Виталий Комар об инсталляции «Рай». Расшифровка аудиозаписи. Л. 4).

667

Справедливости ради отметим, что в определенном смысле эти персонажи имели прототипы: Апеллес Зяблов был реальным крепостным художником XVIII века, а Бучумов – это имя, которым была подписана найденная Комаром и Меламидом картина. В то же время та иронично-невероятная история, которая связывается с художниками-персонажами в инсталляциях Комара и Меламида, безусловно, была вымышлена.

668

По позднейшей оценке И. Бакштейна, «это было такое событие, значение которого надо еще осознать». См.: Московский концептуализм. Начало. С. 31.

669

Светляков К. А. Комар и Меламид… С. 68.

670

См. оценку В. Пивоварова в диалоге с Ю. Альбертом: «Это было революционно! – Ю. А.: А в чем революционность была? – В. П.: В том, что это пространственное произведение искусства, в которое можно было войти» (Московский концептуализм. Начало. С. 136–137).

671

В частности, на этот аспект творчества Комара и Меламида указывает Ю. Альберт. См.: Там же. С. 12.

672

Александр Меламид: «Смерть Сталина поддержали с удовольствием» / Интервью А. Богоявленской // Colta. 2013. URL: https://www.colta.ru/articles/art/995-aleksandr-melamid-smert-stalina-podderzhali-s-udovolstviem (дата обращения: 25.10.2020).

673

Зиник З. Соц-арт // Синтаксис. 1979. № 3. С. 78.

674

Бобринская Е. А. Концептуализм. Н. п.

675

Кизевальтер Г. Прыжок из застоя в НЭП // Переломные восьмидесятые в неофициальном искусстве СССР. С. 23.

676

См. также: Бакштейн И. Иди и смотри. О ранних работах Ирины Наховой // Ирина Нахова. Работы 1973–2004 = Irina Nakhova. Works 1973–2004 = Irina Nakhova. Werke 1973–2004 / Б. Валли, Л. Бажанов = B. Wally, L. Bazhanov. Зальцбург–Москва: Internationale Sommerakademie für Bildende Kunst Salzburg, ГЦСИ Москва, 2004. С. 43.

677

Кулик И. Комнаты // Ирина Нахова. Комнаты / Ред. С. Гусарова, Н. Березницкая. Московский музей современного искусства, 2011. С. 6. В диалоге А. Монастырского и И. Бакштейна «Внутри картины» также подчеркивается, что Нахова пришла к работе с инсталляцией раньше Кабакова. См.: Бакштейн И., Монастырский А. Внутри картины (стенограмма диалога) [11.09.1988]. С. 311.

О. Кулик, отвечая на вопрос автора, дал следующую оценку роли И. Наховой в становлении российской инсталляции: «С. М.: Была ли на рубеже 1980–1990‐х жива память о первых отечественных инсталляциях – „Рае“ Комара и Меламида, „Комнатах“ Наховой, первых инсталляциях Кабакова? – О. К.: Безусловно, было живо. Сейчас меньше обсуждают, но тогда только и говорили о том, что Кабаков украл идею у Наховой. У Наховой это в первый раз появилось как совершенно шокирующее и чистое решение пространства, в котором ничего не было, кроме пространства. Это была инсталляция в чистом виде. Тогда никто этого не делал. Даже не говорил. Это очень сильное впечатление произвело. И через месяц появился образ тотальной инсталляции. Инсталляцию приватизировал Кабаков. Хотя в советское время, в силу того, что все было закрыто и запрещено, делали искусство в невероятных условиях каких-то кухонь, столовых, – это все были тотальные инсталляции. Выразили их прекрасно Никита Алексеев, Комар и Меламид. Но Ира Нахова всех превзошла и была первой…» (Письмо О. Кулика автору от 16 марта 2021).

678

Интервью И. Наховой автору от 29 июля 2020.

679

Датировка «Комнат» приводится по каталогу: Ирина Нахова. Комнаты. 224 с.

680

Интервью И. Наховой автору от 29 июля 2020.

681

Интервью Барбары Валли с Ириной Наховой // Ирина Нахова. Работы 1973–2004… С. 28.

682

«Даже в живописи – я начинала как живописец – меня всегда интересовало пространство больше, чем сюжет или предметы: предметы для меня были скорее пространственными метками, поэтому для меня было естественным апроприировать пространство вокруг. И инсталляция для меня – это работа с пространством, так я могу это определить» (Интервью И. Наховой автору от 29 июля 2020).

683

Кулик И. Комнаты. С. 14.

684

Обсуждение Комнат И. Наховой. С. 282.

685

Петровская Е. Искусство чувственных понятий // Ирина Нахова. Комнаты. С. 24–26.

686

Бакштейн И. Иди и смотри… С. 42. Заметим, однако, что это не означает, что «Комнаты» апеллировали только лишь к оптическому восприятию, о чем красноречиво свидетельствуют комментарии тех, кто видел инсталляции вживую, – как уже было сказано, «Комнаты», особенно первая и вторая, оказывали на посетителей сильнейшее воздействие на уровне телесных ощущений.

687

Петровская Е. Искусство чувственных понятий. С. 20.

688

«С. М.: Вы говорили, что когда вы создали первые „Комнаты“, то вы воспринимали это как живопись. То есть это было некое продолжение вашей живописной практики? <…> – И. Н.: Я никогда не считала, что это продолжение живописи. Я думаю, что это искусствоведческая интерпретация – что это продолжение живописи. Я и сейчас постоянно занимаюсь живописью, параллельно с другими вещами, и живопись для меня – это абсолютно специфическая работа, не похожая ни на что. В „Комнатах“, кстати говоря, не использовано даже никаких приемов живописи, потому что живопись для меня – это только работа с цветом. „Комната № 1“ была построена на коллаже – это не живопись, и не было ни одной цветной „Комнаты“ вообще. В каких-то „Комнатах“ были использованы приемы театрально-архитектурных обманок: каким образом можно расширить пространство, как осветить это, и так далее. Но живописных приемов там не было вообще, ноль. Какие-то искусствоведы говорили о „входе в картину“…» (Интервью И. Наховой автору от 29 июля 2020).

689

Обсуждение Комнат И. Наховой. С. 284.

690

Бакштейн И. Проблемы интенсивного художественного пространства. С. 302.

691

Интервью И. Наховой автору от 29 июля 2020.

692

Tupitsyn M. The Raison D’Etre of Installation Art. P. 159.

693

Кулик И. Комнаты. С. 11.

694

В одном из интервью Нахова вспоминала: «Я помню, почему я сделала у себя первую инсталляцию. В какой-то момент я просто начала ненавидеть эту квартиру, у меня появилась боязнь замкнутого пространства, мне надо было все изменить. <…> Я иногда склонна к клаустрофобии, и способом отделаться от нее и были эти „тотальные инсталляции“, как их Илья [Кабаков] худо-бедно окрестил». – См.: Алексеев Н. Художник должен быть оторванным. Интервью с Ириной Наховой // Iностранец. 1997. 22 октября. № 40 (199). С. 30. См. также интервью автору, в котором Нахова отмечает: «И поскольку у всех, во всяком случае у меня, была такая брежневская „депрессуха“ – ощущение, что выхода нет, все будет как всегда, и никто не знал, что будет перестройка, – именно из такого состояния нужно было как-то выбираться, и это было главной мотивацией сделать что-то такое, чтобы расширить свое пространство в квартире» (Интервью И. Наховой автору от 29 июля 2020).

695

«Мои „Комнаты“ – выстроенное пространство для другого жизненного опыта, выстроенное по крайней жизненной необходимости…» (Нахова И. Две половинки гнилого яблока, или О техниках отделения сознания от тела // Переломные восьмидесятые в неофициальном искусстве СССР. С. 421). См. также: Миниудаки К. По крайней необходимости: Бездомный концептуализм Ирины Наховой и взрыв фотографического в ее инсталляциях постсоветского периода // Ирина Нахова. Комнаты. С. 30–54.

696

Кизевальтер Г. Прыжок из застоя в НЭП. С. 18.

697

Барабанов Е. Перед концом века. С. 106.

698

Ср.: «С нуля строить свой новый мир для себя, с другими горизонтами, вписывать себя в новую среду, где только я произвожу свою созидательную работу и физически могу пребывать в результатах моего физического и интеллектуального труда. То есть я строю свое государство по своим законам, строю если не идеальный город, то хотя бы идеальную комнату» (Нахова И. Две половинки гнилого яблока… С. 421).

699

Деготь Е. Ирина Нахова: Живописный максимализм // Ирина Нахова. Работы 1973–2004… С. 56.

700

Бакштейн И., Монастырский А. Внутри картины (стенограмма диалога) [11.09.1988]. С. 313.

701

Миниудаки К. По крайней необходимости… С. 34.

702

Интервью И. Наховой автору от 29 июля 2020.

703

И. Бакштейн выдвинул утверждение о том, что «размещенная в квартире инсталляция была создана как пространство, демонстративно изолированное от пространства квартиры, как пространство, имитирующее интернациональный White Cube». См.: Бакштейн И. Иди и смотри… С. 43.

704

См. интервью И. Наховой автору: «С. М.: Вы действительно ставили цель создать некое идеальное выставочное пространство или это просто интерпретация? – И. Н.: Нет, абсолютно. Мы не знали, каким образом выглядит галерея на Западе. Я в первый раз попала на Запад в 1987 году, это было довольно рано, потому что в 1987 году стало можно выехать по частному приглашению, и я в первый раз попала в Италию. Это потом возникло представление о белом кубе и западной галерее, а так это была совершенная случайность: у меня была цель просто расчистить пространство, в котором можно что-то делать. Оно могло быть как белое, так и черное…» (Интервью И. Наховой автору от 29 июля 2020).

705

Бакштейн И., Монастырский А. Вступительный диалог [1985] // Сборник МАНИ «Комнаты» [1987] // Сборники МАНИ. Вологда: Изд-во Германа Титова, 2011. С. 181–182.

706

Кабаков И. Текст как основа изобразительности // Тексты. Вологда: Изд-во Германа Титова, 2010. С. 23.

707

Tupitsyn M. The Raison D’Etre of Installation Art. P. 135.

708

Отвечая на вопрос о том, как он пришел к работе с инсталляцией, Кабаков говорит о «переходе из двухмерности картин в реальное пространство перед их плоскостями. Сюда же можно отнести разные приклеенные вещи, прибитые к картине лопаты и т. п., то есть все то, что высовывается из двухмерной плоскости в пространство зрителя. Зритель должен видеть не иллюзию, которая находится за плоскостью картины, а реальный предмет, за который можно подержаться и который можно потрогать» (Кабаков И. О возможности построения рая в отдельно взятом аду // Переломные восьмидесятые в неофициальном искусстве СССР. С. 254).

709

Кабаков И. Текст как основа изобразительности. С. 79–80.

710

Датировка этой работы разнится: на официальном сайте И. и Э. Кабаковых указано 1983 г., в труде М. Тупицыной – 1986. См.: Little White Men // Ilya & Emilia Kabakov. URL: http://www.kabakov.net/installations/2019/9/15/little-white-men (Accessed 4.12.2020); Tupitsyn M. The Raison D’Etre of Installation Art. P. 153.

711

Бакштейн И., Монастырский А. Предварительное обсуждение «Комнаты» И. Кабакова [1985] // Сборник МАНИ «Комнаты». С. 210.

712

Там же. С. 216.

713

Сборник МАНИ «Комнаты». С. 185.

714

Там же. С. 187.

715

См.: Гройс Б. Нелегитимный космонавт // Художественный журнал. 2007. Июнь. № 65/66. URL: http://xz.gif.ru/numbers/65-66/kosmonavt/ (дата обращения: 6.12.2020); Groys B. Installing Communism. P. 5–18. Данный вектор развивает и Е. Андреева: «„Космос“ Кабакова, задуманный в 1982‐м и осуществленный в 1986 году, также напоминает о Хармсе, через которого прочитан Малевич. <…> Произведение Кабакова катастрофично, здесь выход в четвертое измерение обнаруживает, что другие три – не более чем хаос и хлам. <…> Невольно вспоминается любимая цитата Е. Ф. Ковтуна из К. С. Малевича: „Земля брошена, как дом, изъеденный шашлями“» (Андреева Е. Всё и Ничто: Символические фигуры в искусстве второй половины XX века. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2004. С. 461).

716

Андреева Е. Всё и Ничто… С. 472.

717

А. Монастырский так передает разговор с И. Кабаковым по поводу данной инсталляции: «Не в очень радостных и перспективных интонациях он [Кабаков] обратился к тому, что средой демонстрации этой комнаты должна быть не мастерская, где он ее показывал, а именно музейный зал. Он уже строит свой замысел в зависимости от другой демонстрационной среды. Эта новая для нас ситуация, и для него она новая». См.: Бакштейн И., Монастырский А. Предварительное обсуждение «Комнаты» И. Кабакова [1985]. С. 201.

718

Там же. С. 211.

719

«В те годы многие инсталляции не были реализованы, только проектировались. Но потом, когда открылась форточка и мы уехали за границу, там уже оказалось возможным их все построить, что было очень приятно. Практически единственной сделанной в мастерской инсталляцией стал „Человек, улетевший в космос“…» (Кабаков И. О возможности построения рая в отдельно взятом аду. С. 255).

720

Цит. по: Московский концептуализм. С. 297.

721

Storr R. Dislocations: exh. cat. P. 22–23.

722

См., напр.: Bishop C. Installation Art… P. 14; Pugliese M. A Medium in Evolution… P. 71–72.

723

Rebentisch J. Aesthetics of Installation Art. P. 155.

724

Бакштейн И., Монастырский А. Предварительное обсуждение «Комнаты» И. Кабакова [1985]. С. 214.

725

Там же. С. 205.

726

Там же. С. 208.

727

Кабаков И., Файнберг Дж. О «тотальной» инсталляции. С. 92.

728

Там же. С. 272.

729

Там же. С. 20.

730

Бобринская Е. А. Чужие? Неофициальное искусство: мифы, стратегии, концепции. М.: Ш. П. Бреус, 2012. С. 415–416.

731

Кабаков И., Файнберг Дж. О «тотальной» инсталляции. С. 109. И далее: «Я потому так долго задержался на анализе восприятия картины, что тот же самый эффект происходит в тотальной инсталляции, только в ней зритель стоит не перед плоским холстом, а внутри трехмерного пространства…» (Там же. С. 110).

732

«Так же, как в картине, начинают входить в соотношение друг с другом цветовые пары, пары по объемному признаку, линейному и т. д.» (Там же. С. 110).

733

См., напр.: Бобринская Е. А. Концептуализм. Н. п.; Гройс Б., Кабаков И. ЖЭК // Диалоги. Вологда: Изд-во Германа Титова, 2010. С. 39; Деготь Е. Московский коммунистический концептуализм. С. 15.

734

«В комнате, как нам сейчас представляется, есть избыточность вещественных ее элементов», – заметил И. Бакштейн по поводу работы «Человек, который улетел в космос из своей комнаты» (Бакштейн И., Монастырский А. Предварительное обсуждение «Комнаты» И. Кабакова [1985]. С. 204–205).

735

«Для концептуалистов соцреализм – это не только материал, подлежащий деконструкции… но и предзаданный советскому человеку „язык“, пронизывающий все его бытие, диктующий и навязывающий ему логику понимания и восприятия» (Бобринская Е. А. Концептуализм. Н. п.).

736

Бакштейн И., Кабаков И., Монастырский А. Триалог о комнатах [1986]. С. 232.

737

Петровская Е. Искусство чувственных понятий. С. 20.

738

Название статьи И. Бакштейна, посвященной «Комнатам» И. Наховой. См.: Бакштейн И. Проблемы интенсивного художественного пространства. С. 297–308.

739

Обсуждение «Комнат» И. Наховой. С. 278.

740

Там же. С. 281–282.

741

Там же. С. 290.

742

Там же. С. 282.

743

Там же. С. 285.

744

Celant G. A Spherical Art. P. 14–21.

745

Бакштейн И., Монастырский А. Предварительное обсуждение «Комнаты» И. Кабакова [1985]. С. 212.

746

Бакштейн И. Иди и смотри… С. 43.

747

«Она… абсолютно нематериальна, непрактична в наш практичный век и всем своим существованием служит опровержением принципа рентабельности. Достаточно бросить беглый взгляд, чтобы в этом убедиться: инсталляцию невозможно повторить без автора, просто непонятным оказывается, как ее собрать.

„Эксплуатация“ инсталляции обратно пропорциональна затратам на ее постройку. На выставках тратится уйма денег на ее реализацию, а экспонируется она 1,5 – от силы 3 месяца кряду. <…> Инсталляцию невозможно повторить или реконструировать в другом месте, она, как правило, „привязана“ только к определенному помещению, только для него предназначена. Ее невозможно воспроизводить, репродуцировать – фото не дает почти никакого представления о ней» (Кабаков И., Файнберг Дж. О «тотальной» инсталляции. С. 57).

748

Согласно официальному сайту Ильи и Эмилии Кабаковых, одна эта инсталляция с момента своего создания выставлялась 13 раз. См.: The Man who Flew into Space from his Apartment // Ilya & Emilia Kabakov. URL: http://www.kabakov.net/installations/2019/9/15/the-man-who-flew-into-space-from-his-apartment (Accessed 19.11.2020).

749

Celant G. A Spherical Art. P. 20.

750

Петровская Е. Искусство чувственных понятий. С. 20.

751

Кулик И. Комнаты. С. 8.

752

Илья Кабаков – Ольга Свиблова – Эмилия Кабакова: «Мы жили в тотальной советской инсталляции» // Искусство кино. 2013. Октябрь. № 10. URL: http://old.kinoart.ru/archive/2013/10/ilya-kabakov-olga-sviblova-emiliya-kabakova-my-zhili-v-totalnoj-sovetskoj-installyatsii (дата обращения: 18.11.2020).

753

Кабаков И. О возможности построения рая в отдельно взятом аду. С. 256.

754

Гройс Б., Кабаков И. Голоса // Диалоги. С. 20.

755

См. диалог В. Комара и Ю. Альберта: Московский концептуализм. Начало. С. 85.

756

См.: Обсуждение «Комнат» И. Наховой. С. 280–282.

757

На то, что «тотальная инсталляция» Кабакова «возникла не на пустом месте», обращают внимание С. Обухова и М. Орлова, напоминая, в частности, о несохранившемся «Рае» Комара и Меламида. См.: Обухова С., Орлова М. Живая картина… Л. 37.

758

См. высказывания И. Бакштейна и А. Монастырского: «Б.: Мне кажется, что основной нитью, за которую можно вытащить все смысловые слои „Комнаты“ [Кабакова] и нашу герменевтическую работу тем самым довести до конца, является то обстоятельство, что… „Комната“ – первая в его творчестве, хотя и странная, но инсталляция (не подобрать сейчас более подходящего термина)». «М.: Я не понимаю этой вещи, пока не вижу четкой эстетической стратиграфии…». «Б.: Мы не можем выскочить за круг привычных концептуальных ассоциаций. – М.: Да, да, м. б., это совсем новое слово и мы его не понимаем? Дыр, быр, дыр? Но возможна ли такая ассоциация?» (Бакштейн И., Монастырский А. Предварительное обсуждение «Комнаты» И. Кабакова [1985]. С. 204, 208, 213). При этом участники обсуждений очень четко осознавали, что находятся в процессе становления жанра «здесь-и-теперь»: «И это тоже вопрос актуальности и вот сиюминутности „здесь-и-теперь“, потому что однозначно можно сказать, что пройдет каких-нибудь 15–20 лет, и… это будет просто инвайромент провинциальной русской школки» (Бакштейн И., Кабаков И., Монастырский А. Триалог о комнатах [1986]. С. 247).

759

Там же. С. 223.

760

Бакштейн И. Проблемы интенсивного художественного пространства. С. 308.

761

А. Монастырский в интервью автору на вопрос «Были ли в искусстве 1960–1970‐х гг. проекты, предвосхитившие инсталляции 1980‐х гг.? <…> Можно ли считать таковыми, например, выставки-среды, оформленные участниками „Движения“? – ответил: «Не могу ответить на этот вопрос, плохо знаю „Движение“» (Письма А. Монастырского автору от 18 и 19 июля 2020). И. Нахова на аналогичный вопрос ответила: «Я этого [творчества „Движения“] не знала, когда начала заниматься искусством, в конце 1960‐х – начале 1970‐х; все, что я знала, я знала через круг Кабакова, Гороховского, Пивоварова» (Интервью И. Наховой автору от 29 июля 2020).

762

Интервью В. Захарова автору от 21 июля 2020.

763

Бакштейн И., Обухова С. Testing the West… С. 99.

764

Другое искусство… С. 374.

765

Монастырский А. Инсталляции / «Московский концептуализм»: архив Сергея Летова. URL: http://conceptualism.letov.ru/Monastyrsky-installations.html (дата обращения: 19.11.2020).

766

Монастырский писал: «Инсталляции 90‐х годов естественным образом продолжили для меня ту линию 5 тома „Поездок за город“, которая завершилась (в 1989) последней акцией тома – „Ангары на северо-западе“. В сущности, это была не акция, а некая констатация и полагание нового места деятельности – уже за пределами Киевогорского поля, созерцание строений (закрытых помещений), которые послужили как бы моделью, эйдосом тех мест, где начиная с 1990 года осуществлялись инсталляции. То есть открытое пространство загородного поля было дискурсивно заменено на закрытые помещения музеев и галерей, в которых – через инсталляции – выстраивались текстовые поля других уровней со своей особой сюжетикой и событийностью» (Монастырский А. Инсталляции. URL: http://conceptualism.letov.ru/Monastyrsky-installations.html (дата обращения: 19.11.2020).

767

Представляется, что именно на этот аспект творческого метода Монастырского указал М. Рыклин в одной из своих статей, говоря о том, что А. Монастырский «выступает в качестве экспоартиста, организуя прежде всего условия показа своих объектов и акционных предметов группы „Коллективные действия“…» (см.: Рыклин М. Фактура, слово, контекст: объект в традиции московского концептуализма // Искусство. 1989. № 10. С. 14).

768

Письма А. Монастырского автору от 18 и 19 июля 2020.

769

Монастырский А. Инсталляции. URL: http://conceptualism.letov.ru/Monastyrsky-installations.html (дата обращения: 19.11.2020); Клуб авангардистов. Работы разных лет (1986–1996) [1996] // «Гараж». Ф. «Художественные проекты». Ед. хр. APF-21-02-V10151.

770

Деготь Е. Пригов и «мясо пространства» // Неканонический классик: Дмитрий Александрович Пригов: Сб. статей и материалов / Ред. Е. Добренко [и др.]. М.: Новое литературное обозрение, 2010. С. 617–629.

771

Пригов Д. А. Инсталляция [Азбука] // Из архива «Новой литературной газеты» / Сб. произв.; Д. Кузьмин (сост.). М.: Арго-Риск, 1997. С. 45–48. URL: http://www.vavilon.ru/metatext/nlg-arch/prigov.html (дата обращения: 20.11.2020).

772

Там же.

773

Деготь Е. Пригов и «мясо пространства». С. 620.

774

Описание выставки сделано по видеодокументации: Шизокитай: Галлюцинация у власти [1990] // Гараж. Ф. Иосифа Бакштейна. Ед. хр. JB-5-4-V7397.

775

Именно так названы, например, работы Козлова и Макаревича с Елагиной в статье о выставке «Шизокитай: Галлюцинация у власти». См.: Балашов А. Шизокитай: Выставка клуба авангардистов // Творчество. 1991. № 7. С. 9. Заметим, что на вопрос автора Н. Паниткову «Какое произведение вы считаете своей первой инсталляцией? („Куры“ 1989 г.?)» художник ответил: «Прежде всего, я не отношу свои работы к инсталляции и считаю их объектами. Поскольку инсталляция подразумевает работу с пространством, подчинение его замыслу художника, в нем должно все взаимодействовать и подчиняться одной идее…» (Письма Н. Паниткова автору от 21 и 22 июля 2020).

776

Описание выставки сделано по видеодокументации: Between Spring And Summer, Soviet Conceptual Art in the Era of Late Communism, Tacoma [1990] // Гараж. Ф. Иосифа Бакштейна. Ед. хр. JB-5-2-V7395.

777

Описание выставки сделано по видеодокументации: Игорь Макаревич, Елена Елагина. Закрытая рыбная выставка (в мастерской Игоря Макаревича) [1990] // Гараж. Ф. Игоря Макаревича. Ед. хр. IM-2-4-V7415; Экспозиция (Часть 2) [1990] // Гараж. Ф. Игоря Макаревича. Ед. хр. IM-5-2-V7423.

778

Цитата из аудиозаписи с текстом статьи «Некоторые соображения по поводу выставки-реконструкции» И. Макаревича и Е. Елагиной, сопровождавшей выставку (Игорь Макаревич, Елена Елагина. Закрытая рыбная выставка (в мастерской Игоря Макаревича) [1990] // Гараж. Ф. Игоря Макаревича. Ед. хр. IM-2-4-V7415).

779

Закрытая рыбная выставка. Реконструкция. URL: https://notalone.voznesenskycenter.ru/rybnayavistavka/ (дата обращения: 24.11.2020).

780

Деготь Е. Имя рыбы [1990] // Гараж. Ф. «Художественные проекты». Ед. хр. APF-MakarevichElagina-D734. Л. 1.

781

Соломон Э. The Irony Tower… С. 322.

782

Описание выставки сделано по видеодокументации: In the USSR and Beyond. Seventy-Seven Russian Artists. 1970–1990 [1990] // Гараж. Ф. Вадима Захарова. Ед. хр. Z-1990-V54.

783

Описание выставки сделано по каталогу и видеодокументации: No Man’s Land. Art from the Near Abroad. Volume 1: exh. cat. / M. Lerhard (ed.). Copenhagen: Nikolaj Kunsthal, 1995. 142 p.; No Man’s Land. Art from the Near Abroad [1995] // Гараж. Ф. Вадима Захарова. Ед. хр. Z-1995-V118.

784

Описание выставки сделано по каталогу и видеодокументации. См.: V izbách: Umenie inštalácie – z obdobia posledných tridsiatich rokov bývalého ZSSR = In rooms: The art of the installation – from the period of past thirty years of former Soviet Union: exh. cat. / T. Žišková (red.). Bratislava: Správa kultúrnych zariadení Ministerstva kultúry Slovenskej republiky, 1992. 85 s.; In Rooms. The Art of the Installation – from the Period of Past Thirty Years of Former Soviet Union [1991] // Гараж. Ф. Вадима Захарова. Ед. хр. Z-1991-V73.

785

Jerofejev A. Umenie zbytočných ľudí = The art of misfits // V izbách… S. 11–23.

786

Kikodze E. Izba pre umelca = The room for the artist // V izbách… S. 26.

787

Kikodze E. Izba pre umelca… S. 27.

788

О центральном месте объекта в понимании инсталляции говорит и эссе третьего куратора выставки: Tamruči N. Vec v umeni = The thing in art // V izbách… S. 30–35.

789

Ерофеев А., Кикодзе Е., Тамручи Н. Письмо художникам // Гараж. Архив Андрея Ерофеева. Папка 39. Ед. хр. 9.39. 1 л.

790

Ерофееву принадлежит несколько концепций такого музея. См., например: Ерофеев А. Музей нового искусства. Концепция создания // Гараж. Архив Андрея Ерофеева. Папка 48. Ед. хр. 6.48. 8 л.

791

Сектор изобразительного искусства. Концепция коллекции // Гараж. Архив Андрея Ерофеева. Папка 57. Ед. хр. 20.57. Л. 2.

792

Ерофеев А. Музей Царицыно [май 1991] // Гараж. Архив Андрея Ерофеева. Папка 48. Ед. хр. 5.48. Л. 2.

793

Сектор изобразительного искусства… Л. 1–2.

794

Ковалев А. Инсталлирование девяностых // Реконструкция. 1990–2000: кат. / Ред. С. Обухова, Е. Селина. В 2 т. Т. 1. М.: Арт Гид, 2013. С. 34.

795

Места силы // Реконструкция. 1990–2000: кат. С. 46. Заметим, что XL, которая, в отличие от «1.0» и «Школы», работает и по сей день, сохранила «специализацию на инсталляции» на долгие годы. См.: Эскизы инсталляций [2009] // Гараж. Ф. ЦСК «Гараж». Ед. хр. E14235. 1 л. [Пресс-релиз галереи XL].

796

Места силы. С. 50.

797

О. Кулик так вспоминает о своей деятельности в «Риджине» (сейчас – галерея Ovcharenko): «Чем интересна „инсталляция“, экспозиция, грубо говоря, – непонятно, кто автор. Есть произведение, есть зритель, есть зал. Это некоторая форма режиссуры. <…> Мне было очень важно сказать тогда, что место границы, где встречается искусство и зритель, – как раз и есть зона очень интересного творчества, которое не маркируется каким-либо жанром. Это вечная зона, которая была, есть и будет. Когда человек хочет что-то сказать зрителю, всегда важно, каким именно образом это будет сказано. Очень часто это теряется: и художник хороший, и зрители хорошие, а коммуникации не получается» (Письмо О. Кулика автору от 16 марта 2021).

798

Бредихина Л. В залах и кладовках // Декоративное искусство СССР. 1990. № 8 (393). С. 2.

799

См.: Риджина. Сентябрь 1990 – июнь 1992: кат. / Сост. Л. Бредихина. М.: Риджина, 1993. 266 с.

800

В одном из выступлений Кулик, рассказывая о своем кураторском подходе начала 1990‐х гг., сообщает, что выставки в «Риджине» задумывались как шоу, «что отвечало [тогдашним] общим тенденциям вестернизации России», и имели целью создание зрелищной ситуации, ориентированной в первую очередь на зрителя (а не на интересы куратора или художника). См.: Олег Кулик о кураторстве в Риджине (часть 1) [1999] // Гараж. Ф. «Художественные проекты». Ед. хр. APF-61-V5023.

801

Места силы. С. 52.

802

Ю. Лейдерману принадлежат следующие слова: «Что значит „шоу“? „Шоу“ – это показ, происходит от английского глагола „показывать“, и в самом этом понятии как бы кроется некоторая неважность, неактуальность того, что показывают. „Шоу“ может быть каким угодно: элитарная выставка – это шоу, рок-концерт – тоже шоу, показ мод – шоу, выставка кошек – шоу. Шоу – это показ без наполнения, пустотный показ, но в котором важны внутренняя энергия, внутренний напор, надоедливость того, что показывают, жюри важна зрелищность. В этом смысле, в ситуации угасания, опустошения жанров, в нашем случае инсталляционного, превращение инсталляции в шоу – весьма актуально и справедливо. Обычно инсталляция показывает связность, ментальное наполнение, некий ментальный комплекс, который за ней стоит, а у нас все это начинает куда-то исчезать, превращается в энергетику чистого показа» (Кулик О. [и др.]. Анималистские проекты: Беседа с завязанными глазами // Анималистские проекты (тексты). М.: Галерея Риджина, 1992. С. 17).

803

«Кризис инсталляции, который тогда виделся, был кризисом кураторства. Тогда кураторство переживало революцию. От кураторства каких-то направлений, за которые критики и художники держались, кураторы стали скакать между стилями и направлениями, стали вольными игроками, заняли место художников. Это была тупиковая ветка, которая сейчас вылилась в то, что художники отдельно, кураторы отдельно. Куратор занят в больших выставочных проектах, в крупных международных, почти политических, обессмысливающихся шоу, которые ведут к популяризации, вовлечению невероятных масс коллекционеров, художников, потребителей, превращая современное искусство в одно из самых массовых искусств» (Письмо О. Кулика автору от 16 марта 2021).

804

Соловьев А. На путях «Раскартинивания» // Художественный журнал. 1993. № 1. URL: http://moscowartmagazine.com/issue/45/article/868 (дата обращения: 27.11.2020).

805

Ковалев А. Актуальные интервью // Художественный журнал. 1994. № 4. URL: http://moscowartmagazine.com/issue/53/article/1088 (дата обращения: 27.11.2020).

806

Гройс Б. Московский романтический концептуализм // А–Я. 1979. № 1. С. 3–11. См. также, например: Московский концептуализм. Начало. 271 с.; Бобринская Е. А. Концептуализм. Н. п.

807

Московский концептуализм. Начало. С. 74–75.

808

Барабанов Е. Перед концом века. С. 133.

809

В формулировке А. Монастырского: «Мне кажется, что наш кружок – филиал какого-то географического клуба, который находится – там [на Западе], и который обслуживает такие журналы, как Flash Art и т. п. Это – центральный географический исследовательский клуб, а мы – такой вот небольшой филиал, который заброшен» (Бакштейн И., Монастырский А. Вступительный диалог. С. 167).

810

Московский концептуализм. Начало. С. 63.

811

Гройс Б. Меняющиеся вкусы // Открытие России. Десятилетие нового интернационала: 1986–1996 / Ред. К. Фаул, Р. Эддисон. М.: Арт Гид, 2016. С. 217–218.

812

В. Тупицын писал: «Обновленный образ России привел к радикальному обновлению прежней ориенталистской парадигмы: на смену утопическому мировоззрению пришло ностальгическое, для которого коммунальность – это скорее „вчера“, чем „завтра“. В конце 1980‐х годов Россия стала для Запада тем, чем был для него Ориент в викторианскую эпоху, т. е. объектом сублимированных желаний, фантазий, интриг и самообманов» (Тупицын В. Civitas Solis: гетто как рай // Коммунальный (пост)модернизм. М.: Ad Marginem, 1998. С. 29).

«Хотелось бы привести здесь такую гипотезу причины утраты интереса к российским художникам на Западе… Главным аттрактантом для западного общества в период перестройки… было долгожданное снятие покровов с таинственного и страшного коммунистического зверя… Поэтому главным брендом культурных продуктов, хлынувших из постепенно разваливавшейся коммунистической империи, стал некий общий бренд СССР. Все, на чем стояло клеймо Made in USSR, вызывало ажиотажный спрос… Основан этот спрос был на коллективном неосознанном предожидании потрясения, желании увидеть нечто отличное от западной культуры и радующее глаз непременной русской аляповатостью и абсурдностью. <…> В результате краха коммунистической идеологии, распада институций соцлагеря и самого СССР ореол врага померк; постепенно исчез и статус инаковости, отличавший Восточную Европу и Россию от прочих стран „западной демократии“. С утратой ярких специфических характеристик главного бренда на рынке увяло и любопытство западных коллекционеров к культуре закрытой ранее страны» (Кизевальтер Г. Прыжок из застоя в НЭП. С. 31–33). См. также высказывание Вл. Немухина: «Конечно, Запад ждал от русских каких-то новаций, какой-то дикости, невероятных явлений, наподобие русского авангарда, но мы не смогли принести в мировую культуру ничего значительного, кроме собственных переживаний и субъективных идей, блуждавших в наших сердцах и умах» (Немухин В. Искусство развивается медленнее, чем жизнь / Переломные восьмидесятые в неофициальном искусстве СССР. С. 434).

813

Осборн П. Эффект Кабакова: «московский концептуализм» в истории современного искусства // Художественный журнал. 2018. № 104. URL: http://moscowartmagazine.com/issue/72/article/1556 (дата обращения: 28.11.2020).

814

См., например: Barabanov Ye. Moscow Conceptualism: Between Self-Definition and Doctrine // Moscow Conceptualism in Context / A. Rosenfeld (gen. ed.). New York: Prestel, 2011. P. 60.

815

Примечания к таблице: a) См. утверждение Д. Морриса об АПТАРТе, которое можно экстраполировать и на ситуацию в неофициальном искусстве в целом: «С западными категориями есть и другие проблемы. В случае с АПТАРТом нельзя принять ни идею о том, что домашнее пространство – это личное пространство, ни дихотомию общественного и личного» (Моррис Д. Анти-шоу… С. 234). b) По словам Л. Рубинштейна, «в отсутствие галерей и музеев, институциями были частные коллекции. Также институциями – причем, я считаю, важными и серьезными – были те места, где люди регулярно собирались и разговаривали. Это и было московским концептуализмом» (Московский концептуализм. Начало. С. 143).

816

Письма А. Монастырского автору от 18 и 19 июля 2020.

817

В. Пивоваров определяет концептуализм как «синтетическое искусство, которое впервые с такой решительностью разбило границы между отдельными видами художественной деятельности – литературой, театром, музыкой, кинематографом» (Московский концептуализм. Начало. С. 141).

818

В интервью автору на вопрос «Чем было вызвано желание создавать пространства у вас, когда вы начали работать с инсталляцией?» Монастырский ответил: «Новыми возможностями исследования эстетического пространства», которые заключались прежде всего в «возможности ввести видеоизображение и звук в текст поэтического высказывания» (Письма А. Монастырского автору от 18 и 19 июля 2020).

819

Выше мы обращали внимание на то, что, например, П. Осборн именно так воспринимает «постмедиальное» состояние искусства, наступление которого связано прежде всего с утверждением жанра инсталляции (Osborne P. Anywhere or Not at All… P. 50).

820

Celant G. Ambiente/arte… P. 5.

821

Hapgood S., Kaprow A. Interview with Allan Kaprow. P. 116.

822

Е. Деготь писала: «Инсталляция, которая стала главной формой русского искусства 1980‐х и 1990‐х годов, обеспечивала выставочное пространство, независимое от власти, – как советской политической, так и интернациональной художественной» (Деготь Е. Искусство ХX века. М.: Трилистник, 2000. С. 192).

823

Кабаков И. 60–70-е… С. 102.

824

Интервью В. Комара автору от 8.11.2020.

825

См. мнение И. Бакштейна, который видел «Рай» вживую: «Комар и Меламид создали постмодернистскую парадигму с гораздо большей степенью ясности, с очень большой четкостью жеста именно постмодернистского, в отличие от очень сильной модернистской стилистики у Кабакова… <…> Они разрушили этим „Раем“ представление о единстве, однородности, прозрачности… и интерпретируемости того эстетического пространства, которое насаждалось здесь с помощью всей мощи официального искусства. В „Раю“ было так много ходов, приемов, с помощью которых они разбили эту однородность…: Сталин, Будда, неизвестные голоса, запахи, подземная река. <…> Все-таки Илья [Кабаков] создает… как это ни странно, однородные пространственные интерпретации. <…> Они сумели с самого начала достичь постмодернистской свободы интерпретации, создали принципиально плюралистичное пространство. <…> Там были условия для того, чтобы каждый зритель из‐за фантастической разнородности предъявленного предметного поля был вынужден создавать какую-то собственную, совершенно условную, случайную, никак не верифицируемую, ничем не подтверждаемую и не опровергаемую смысловую и пространственную интерпретацию. И это очень ощущалось. В этом смысле была создана некая качественно новая степень свободы» (Бакштейн И., Монастырский А. Внутри картины (стенограмма диалога) [11.09.1988]. С. 315–317).

826

Интервью И. Наховой автору от 29 июля 2020.

827

Ерофеев А. Черновики статьи о выставке «Экспозиция» // Гараж. Архив Андрея Ерофеева. Папка 11. Ед. хр. 4.11. Л. 3–4.

828

Письмо С. Обуховой автору от 6 декабря 2020.

829

Мастеркова-Тупицына М. АПТАРТ: экспансия постмодернизма. С. 363.

830

Цит. по: Московский концептуализм. С. 297.

831

В. Захаров указывает на то, что «мало кто в Москве разрабатывал этот жанр глубинно, по-своему» (Интервью В. Захарова автору от 21 июля 2020).

832

Несмотря на взрывной рост популярности инсталляции в русском искусстве рубежа 1980–1990‐х, характерно, что на вопрос автора о том, кто, на их взгляд, являлся наиболее важными отечественными художниками того периода из всех тех, кто занимался инсталляцией, А. Монастырский и В. Захаров назвали только Нахову и Кабакова, при этом Захаров затруднился с ответом: «Ну, инсталляциями занимался только Илья Кабаков, в принципе. Я занимался инсталляциями… Пригов… Хмм… Вот видите, я уже думаю. Я просто не соображу сейчас… Да, уже позже „медгерменевты“ делали „психоделические инсталляции“. А так, в принципе… Мало кто делал, на самом деле, инсталляции» (Интервью В. Захарова автору от 21 июля 2020; Письма А. Монастырского автору от 18 и 19 июля 2020).

Content

Светлана Макеева
Рождение инсталляции. Запад и Россия

Предисловие

Глава 1 К историографии и теории инсталляции

Историография инсталляции

Дискурс об инсталляции

Возникновение дискурса об инсталляции

Три основных подхода в дискурсе об инсталляции

Проблема определения инсталляции

«Медиум»

«Жанр»

«Практика»

Итоги: Основные понятия. Определение инсталляции

Проблема исторического изучения инсталляции как эфемерной практики

«Настоящая» и «ненастоящая» инсталляция

Инсталляция и смежные практики

Глава 2 Становление инсталляции на Западе

Аллан Капроу

Влияние Джексона Поллока

Минимализм

Light and Space

Параллели с «новым реализмом». «Пустота» Ива Кляйна и «Наполненность» Армана

Брюс Науман

Институциональная критика

Даниель Бюрен, Майкл Ашер

Марсель Бротарс

Инсталляция: признание

Spaces

«Предыстория» инсталляции

Клод Моне. Экспозиция «Кувшинки» в Музее Оранжери

Кубистический коллаж

Пит Мондриан. «Салон Иды Бинерт»

Лазарь Лисицкий. «Комната проунов»

Курт Швиттерс. «Мерцбау»

Международная сюрреалистическая выставка 1938 г

Инсталляция par excellence и avant la lettre: исторические границы художественной практики

«Исторические инсталляции»

Модернистская «предыстория» инсталляции: критика

Глава 3 Становление инсталляции в России

Контекст возникновения инсталляции на отечественной сцене

Пространственные проекты 1960–1980‐х гг

Кинетизм

Иван Чуйков

АПТАРТ

ТОТАРТ

Андрей Монастырский и «Коллективные действия»

Возникновение инсталляции par excellence

Виталий Комар и Александр Меламид

Ирина Нахова

Илья Кабаков

Распространение инсталляции в России

«В комнатах. Искусство инсталляции последних 30 лет бывшего СССР»

Становление инсталляции на Западе и в России: сравнительный анализ

Иллюстрации

Примечания