Ирвин Шоу

Ошибка мертвого жокея

Irwin Shaw

SHORT STORIES: FIVE DECADES

© Irwin Shaw, 1939, 1941, 1942,1949, 1952, 1954, 1969

© Перевод. В. Вебер, 2022

© Перевод. И. Доронина, 2022

© Перевод. Г. Косов, наследники, 2022

© Перевод. Т. Перцева, наследники, 2022

* * *

Клубничное мороженое с содовой

Эдди Барнс задумчиво взирал на горы-исполины Адирондак, жарившиеся на раскаленном летнем солнце. Одновременно он прислушивался к монотонным звукам гамм: братец Лоренс с утра мучает пианино: раздватричетырепять, раздватричетырепять, раздватричетырепять… Как же хочется обратно, в Нью-Йорк!

Эдди улегся на живот в разросшуюся траву газона перед домом и, осторожно сдирая лоскутки кожи с облупившегося носа, уставился на кузнечика, одуревшего от солнца и качавшегося на выцветшем стебельке травы прямо перед его лицом. Потом лениво протянул руку, поймал насекомое.

– Дай медка, – прошелестел он. – Дай медка, или жизнь коротка…

Но кузнечик поджал лапки и не двигался, сонный, безразличный к собственной судьбе. Эдди, брезгливо поморщившись, отбросил его. Кузнечик нерешительно подпрыгнул, подлетел, снова уцепился за стебелек и застыл, слегка покачиваясь на легком ветерке. Эдди перевернулся на спину и стал смотреть в высокое голубое небо.

Деревня! Ну почему все так стремятся на природу… Что, должно быть, творится сейчас в Нью-Йорке, какая суета, толкотня на чудесных, раскаленных улицах, какие приключения, сколько радости и счастья, когда, тяжело дыша, весь в поту, скачешь по мостовой, увертываясь от грузовиков, трамваев, детских колясок! А окрики, грубые, шутливые, оглушительные… какой чудесный смех у выкрашенной в красный цвет лавчонки, где продается лимонное мороженое по два цента за двойную порцию, истинный нектар для человека в пятнадцать лет.

Эдди рассеянно осмотрелся. Кругом все те же молчаливые вечные гранитные великаны. Да еще деревья и птицы. Вот и все.

Эдди вздохнул, терзаемый мыслями о недоступном наслаждении, встал, подошел к окну, за которым Лоренс хмуро барабанил по клавишам: раздватричетырепять.

– Лоррррренс, – позвал Эдди, прокатывая «р» так, что щекотало в носу. – Лоррренс, ты вонючка.

Но тот даже не поднял глаз. Пальцы тринадцатилетнего мальчишки, все еще по-детски пухлые, били по клавишам раздватричетырепять с раздражающей точностью. Он был талантлив, одержим своим призванием и твердо знал, что в один прекрасный день на сцену Карнеги-Холла выкатят концертный рояль. Лоренс выйдет и вежливо поклонится публике под гром аплодисментов, а потом сядет, откинет фалды фрака и возьмет первый аккорд, а мужчины и женщины, слушая его, будут плакать, смеяться и вспоминать свою первую любовь. Поэтому его пальцы вздымались и опускались вверх-вниз, набирая силу в ожидании великого дня.

Эдди еще немного задержался у окна, наблюдая за братом, вздохнул и завернул за угол дома, где ворона сонно клевала семена редиса, посаженного Эдди три дня назад в приступе тоски. Он швырнул в нахалку камнем, и та, бесшумно перелетев на ветку дуба, стала дожидаться, пока враг уберется. Эдди не поленился повторить процедуру. Ворона перебралась на другую ветку. Эдди, разозлившись, замахнулся, но птица проигнорировала его. Тогда он поднял ногу, подражая размашистым движениям Карла Хаббелла, и попытался достать ворону, почти задев ветку. Птица без особенной спешки переместилась ближе к стволу. Эдди, теперь уже в стиле рваных ритмов Диззи Дина, с головокружительной скоростью нанес удар, но промахнулся, а ворона даже головы не повернула. Что же, всякое бывает когда действуешь впопыхах.

Эдди нашел подходящий круглый камешек и умело, как настоящий профессионал, потер его о задний карман. Потом оглянулся, чтобы ввести в заблуждение противника, и напрягся, ожидая сигнала. Эдди Хаббелл Дин Мунго Феллер Феррелл Уорник Гомес Барнс[1] поднял ногу и выдал свой знаменитый правой. Ворона неспешно снялась с ветки и неохотно улетела.

Эдди подошел к грядкам, потыкал носком ботинка в разворошенную землю и присмотрелся к семенам редиса. Похоже, ничего особенного с ними не случилось. Так и лежали на земле, голые, на тех же местах, куда он их бросил. Ни зелени, ни корней, ни редиски. Ничего. Зря он решил податься в фермеры. Пакетик семян стоил целый дайм[2], а теперь получается, что вороны угощаются за его денежки! А дайм ему пригодился бы, да еще как! Сегодня у него свидание!

– Я иду на свидание, – объявил он вслух, наслаждаясь каждым звуком, и отодвинулся в тень беседки, увитой виноградом, чтобы хорошенько об этом поразмыслить. Усевшись на скамейку под прохладными разлапистыми листьями, он стал думать. До этого у него ни разу в жизни не было свидания. И в кармане лежало всего тридцать пять центов. Правда, этого должно хватить для любой девушки, но не купи он семена редиса, имел бы сейчас сорок пять центов и был бы готов к любым непредвиденным обстоятельствам.

– Чертова ворона, – пробормотал Эдди, вспомнив хищный клюв, выбиравший из земли его семена.

Вот уже который раз он удивлялся собственной ловкости. Как же это ему удалось в два счета назначить свидание? Теперь же все стало ясно. Внезапность. Быстрота и натиск. Ты подплываешь к девушке, лениво лежащей на плотике посреди озера, смотришь на нее, такую пухленькую в голубом купальнике, а она поднимает на тебя серьезные глаза, в которых отражаешься ты, блестящий от воды, с цыплячьей безволосой грудью, и тут тебя внезапно прорывает:

– Похоже, ты не особенно занята завтра вечером, верно?

Ты сам не знаешь, с чего вдруг завел этот разговор, зато она сразу все понимает:

– Ну да, Эдди, так и есть. Часиков в восемь, ладно?

А ты, кивнув, срываешься обратно в воду. Дело сделано.

И все же эти семена редиса – воронья еда, этот лишний десятицентовик…

Из дома вышел Лоренс, очень чистенький и прилизанный в шортах цвета хаки и белой рубашечке. Он сел рядом с Эдди, непрерывно работая пальцами.

– Ужасно хочется клубничного мороженого с содовой, – вздохнул брат.

– Деньги есть? – с надеждой поинтересовался Эдди.

Лоренс покачал головой.

– Значит, никакого мороженого с содовой, – заключил Эдди.

Лоренс серьезно кивнул.

– А у тебя? – в свою очередь, спросил он.

– Кое-что имеется, – осторожно ответил Эдди и, сорвав виноградный лист, смял его в ладонях и стал критически разглядывать.

Лоренс ничего не сказал, но Эдди ощутил напряжение, растущее, словно опухоль.

– Нужно экономить, – резко пояснил он. – Иду на свидание, а в кармане всего тридцать пять центов. Откуда мне знать, вдруг ей взбредет в голову попросить банановый сплит[3]!

Лоренс снова кивнул в знак того, что все понимает, но уголки рта опустились, и печаль приливной волной омыла его лицо.

Они долго сидели в неловком молчании, прислушиваясь к шелесту виноградных листьев.

– Пока я упражнялся, – вдруг выпалил Лоренс, – все время думал: хочу клубничное мороженое с содовой, хочу клубничное мороженое с содовой…

Эдди резко вскочил.

– А-а-а, пойдем-ка отсюда. Прогуляемся к озеру. Может, там кого встретим.

Они молча направились через поля к озеру. Лоренс продолжал механически сгибать и разгибать пальцы.

– Да прекрати же! – прикрикнул Эдди. – Не надоело?

– Но это полезно для пальцев. Расслабляет.

– Меня от тебя тошнит.

– Ладно, – согласился Лоренс, – не буду.

Они снова тронулись в путь. Лоренс едва доставал Эдди до подбородка, худенький, аккуратный, с темно-рыжими волосами, откинутыми назад с высокого розового лба. По пути он насвистывал, и Эдди слушал брата с плохо скрытым уважением.

– Неплохо, – признал он. – Совсем неплохо.

– Это из второго фортепьянного концерта Брамса, – сообщил Лоренс, на секунду прерывая свист. – Легкая мелодия.

– Ну и надоел ты, – пробормотал Эдди, – как чирей в заднице.

На озере не было ни души. Плоское, невозмутимо спокойное, оно простиралось на многие мили, как огромная голубая чаша. На другом берегу темнел лес.

– Никого, – удивился Эдди, глядя на неподвижный плотик на воде. – Вот и хорошо. Вечно здесь народу до чертиков.

Он внимательно обшаривал глазами каждый уголок, вплоть до самых дальних.

– Как насчет того, чтобы покататься на лодке? – осведомился он.

– Но у нас нет лодки, – резонно возразил Лоренс.

– Я тебя не об этом спрашиваю. Хочешь поработать веслами?

– Неплохо бы, но у нас…

– Заткнись! – перебил Эдди и, взяв Лоренса за руку, повел сквозь высокую траву к самой кромке воды, где была пришвартована старая плоскодонка. Вода лизала высокие борта, выкрашенные красной, выцветшей от времени краской. На дне лежала пара тяжелых весел.

– Прыгнешь, когда прикажу, – бросил Эдди.

– Но она чужая.

– Ты хочешь покататься или как?

– Да, но…

– Тогда прыгай, когда дам знак.

Лоренс предусмотрительно снял сандалии и носки, пока Эдди сталкивал лодку в воду.

– Давай! – позвал Эдди.

Лоренс прыгнул. Лодка заскользила по гладкой поверхности. Эдди старательно греб, пока они не выбрались из тростника.

– Ничего, а?

Эдди нажал на весла.

– Чудесно! – с энтузиазмом отозвался Лоренс. – Так мирно, спокойно.

– А-а-а, – отмахнулся брат, – ты и выражаешься, как пианист.

Он продолжал грести, пока не устал, а потом предоставил лодке качаться на волнах, а сам лег и, болтая в воде рукой, стал думать о наступающем вечере.

– Вот бы меня увидели дружки с Семьдесят третьей улицы, – вздохнул он, – не поверили бы, как ловко я управляюсь с этой дряхлой развалиной.

– Все было бы чудесно, – поддакнул Лоренс, убирая ноги подальше от воды, скопившейся на дне, – если бы мы знали, что, выйдя из лодки, отправимся покупать клубничное мороженое с содовой.

– Почему бы тебе не подумать о чем-нибудь другом? Вечно ноешь! Неужели не надоело?

– Нет, – признался Лоренс, немного поразмыслив.

– На вот, возьми! – крикнул Эдди, подтолкнув весла поближе к брату. – Греби. Может, отвлечешься немного.

Лоренс нехотя схватился за рукояти.

– Это вредно для рук, – объяснил он, послушно налегая на весла. – Пальцы немеют. Гибкость пропадает.

– Смотри, куда правишь! – нетерпеливо заорал Эдди. – Кружимся на одном месте! Какой, к черту, смысл вертеться юлой?

– Лодка сама так идет, – пояснил Лоренс, стараясь изо всех сил. – Что я могу поделать, когда это само собой получается?

– Пианист. Настоящий пианист, ни дать ни взять. Отдай весла!

Лоренс с благодарным вздохом подчинился.

– При чем тут я, если лодка вертится? Так уж она сделана, – не сдавался он.

– А-а-а, заткнись, – прошипел Эдди, бешено работая веслами. Лодка ринулась вперед, разрезая носом вспенившиеся волны.

– Эй, там, на лодке! Эй! – окликнул кто-то.

– Эдди, – прошептал Лоренс, – там кто-то орет.

– Давай сюда, пока я не выколотил пыль из твоих штанов! – продолжал мужчина. – Немедленно верните мою лодку!

– Он хочет, чтобы мы отдали ему лодку, – перевел Лоренс. – Должно быть, она принадлежит ему.

– Да неужели?! – саркастически фыркнул Эдди и, обернувшись, крикнул мужчине, лихорадочно махавшему руками: – Ладно-ладно, так и быть, вернем мы тебе твою посудину! Не трясись!

Мужчина от злости даже подпрыгнул.

– Да я вам головы оторву! – взвизгнул он.

Лоренс нервно вытер нос.

– Эдди, почему бы нам не причалить к другому берегу и не вернуться домой пешком?

Эдди презрительно посмотрел на брата и сплюнул.

– Ты что, трусишь?

– Нет, – нерешительно возразил Лоренс, – но зачем нам лишние неприятности?

Вместо ответа Эдди сильнее налег на весла. Лодка полетела по воде. Лоренс, прищурившись, рассматривал быстро приближавшуюся фигуру незнакомца.

– Он настоящий верзила, Эдди! Ты никогда не видел такого великана. И, похоже, он здорово зол. Может, нам не следовало брать эту лодку? Может, ему не нравится, когда люди катаются на его лодке? Эдди, ты меня слышишь?

Эдди последним героическим усилием добрался до берега. Днище с ужасным скрежетом проехалось по придонной гальке.

– О Господи, – охнул мужчина, – моей лодке конец!

– Вовсе нет, мистер, ничего страшного, – заверил Лоренс. – Больше шума, чем дела. Ей это не повредит.

Мужчина одной рукой схватил мальчика за шиворот и выволок на землю. Лоренс не соврал: тот оказался настоящим великаном, с заросшей щетиной физиономией, двойным подбородком и мускулистыми, покрытыми волосами лапами. Рядом стоял пацан лет тринадцати, судя по сходству, его сын, тоже не в лучшем настроении.

– Дай ему, па! – завопил он. – Врежь как следует!

Мужчина принялся трясти Лоренса, слишком взбешенный, чтобы говорить.

– Значит, ничего страшного? Больше шума, вот как? – загремел он наконец. – Я покажу тебе шум! Покажу тебе «ничего страшного»!

Эдди выбрался из лодки, захватив с собой весло. Он был готов к самому худшему.

– Это нечестно, – заявил он. – Взгляните, насколько вы больше его! Привязались бы к кому-нибудь своих габаритов!

Парнишка азартно подскакивал, в точности как отец:

– Давай я подерусь с ним, па! Я ему покажу! Он с меня ростом. Давай, парень, поднимай кверху лапки!

Фермер перевел взгляд с сына на Лоренса и медленно разжал руки.

– О’кей, – кивнул он. – Покажи ему, Натан.

Натан толкнул Лоренса.

– Пойдем-ка в лес, малыш, – злобно ухмыльнулся он, – там поговорим.

– В глаз, – прошипел Эдди уголком губ. – Дай ему в глаз, Ларри.

Но Лоренс стоял с опущенной головой и рассматривал руки.

– Ну? – поторопил фермер.

Лоренс продолжал медленно сжимать и разжимать кулаки.

– Он не хочет драться, – подначивал Натан. – Ему бы только в чужих лодках раскатывать, а вот отвечать не слишком торопится!

– Ничего подобного, он будет драться, – набычившись, буркнул Эдди и пробормотал себе под нос: – Давай же, Ларри, двинь ему в морду, прямо в хлебальник…

Лоренс по-прежнему не двигался с места, размышляя, казалось, о Брамсе с Бетховеном и далеких концертных залах.

– Он трус, вот кто! – закричал Натан. – Наложил в штаны, как все городские!

– Он не трус, – вскинулся Эдди, в глубине души сознавая, что Натан прав. –   Давай же, – велел он, подтолкнув Ларри коленом. – Работай левой! Пожалуйста, Ларри, работай левой.

Но глухой ко всем мольбам Лоренс продолжал стоять столбом, опустив руки.

– Трус! Размазня! – надрывался Натан.

– Ну, – допытывался фермер, – он будет драться или нет?

– Ларри! – возопил Эдди со всем отчаянием пятнадцатилетнего мальчишки, но на Лоренса это ничуть не подействовало. Эдди медленно повернул к дому, коротко бросив: – Не будет он драться. – И пренебрежительно, будто швырнув кость соседской собаке, окликнул: – Эй, ты, идем…

Ларри осторожно нагнулся. Подобрал носки и сандалии и шагнул за братом.

– Погоди-ка! – позвал фермер и, бросившись за Эдди, повернул его к себе лицом. –    Я хочу потолковать с тобой.

– Да? – грустно, почти без вызова отозвался Эдди. – Что вам надо, мистер?

– Видишь вон тот дом? – спросил фермер.

– Угу. И что же?

– Это мой дом. Держись от него подальше.

– Ладно, ладно, – устало пробормотал Эдди, мигом забыв о гордости.

– А лодку видишь? – допытывался фермер, тыча пальцем в источник всех неприятностей.

– Вижу, – буркнул Эдди.

– Это моя лодка. И близко к ней не подходи, если не хочешь, чтобы из тебя пыль выколотили.

– Ладно, ладно! Пальцем не дотронусь до твоей поганой лодки! – выпалил Эдди и снова повернулся к Лоренсу: – Пойдем, ты…

– Мокрая курица! Желтопузый[4]! – надрывался от крика Натан, продолжая подпрыгивать, пока они не скрылись из виду.

Дорога вилась среди зеленеющих полей, над которыми стоял запах цветущего клевера. Эдди шагал впереди брата. Лицо оставалось угрюмо-напряженным, уголки губ горько опущены: очевидно, он по-прежнему сгорал от стыда. И почти с наслаждением давил головки клевера, как самую ненавистную на земле гадину, словно хотел навсегда уничтожить зелень, корни, самую почву, в которой они росли.

Лоренс, с низко опущенной головой, так что виднелась только прилизанная макушка, плелся следом с сандалиями в руках, стараясь ступать в следы, оставленные братом.

– Желтопузый, – бормотал Эдди достаточно громко, чтобы слышал идущий позади преступник. – Желтый, как подсолнух! Мой собственный брат! Подумать только! Да я скорее позволил бы себя убить, чем разрешил кому-нибудь так себя назвать! Лучше пусть мне сердце вырвут! Мой собственный брат. Желтый, как подсолнух! Всего разок дать в глаз! Один! Чтобы показать ему… Но он стоит столбом, слушая лай поганца в дырявых штанах! Пианист. Лоррренс! Видать, знали, что делали, когда назвали тебя Лорррренсом! И не смей со мной разговаривать! Я с тобой и словом не обмолвлюсь, пока жив! Лоррренс!

Охваченные глубочайшей, как океан, печалью, не оставившей места для слез, братья добрались до дома, все еще разделенные расстоянием в десять футов… вернее, десять миллионов миль.

Эдди, не глядя по сторонам, отправился в виноградную беседку и растянулся на скамье. Лоренс, с бледным, застывшим лицом, долго смотрел вслед брату, прежде чем войти в дом.

Лежа на скамейке лицом вниз, совсем близко к черной жирной земле, Эдди кусал пальцы, чтобы не разреветься. Но, видно, так и не сумел сжать зубы достаточно сильно, и слезы хлынули соленой волной, сбегая по щекам и падая на мягкую почву, в которой укоренились лозы.

– Эдди!

Эдди кое-как перевернулся, успев смахнуть слезы. У входа стоял Лоренс натягивая замшевые перчатки на маленькие ладошки.

– Эдди, – повторил он, притворяясь, что не замечает слез брата, – я хочу, чтобы ты пошел со мной.

Эдди молча, но с сердцем, переполненным радостью до такой степени, что на мокрых глазах снова выступили слезы, встал, высморкался и направился за братом. Догнал его, и они пошли рядом по клеверному полю, так легко ступая, что пурпурные головки почти не гнулись под подошвами.

Эдди настойчиво постучал в дверь. Три раза. Громко. Уверенно. В душе пели победные трубы.

На пороге показался Натан.

– Чё надо? – с подозрением осведомился он.

– Недавно, – сухо объявил Эдди, – ты предлагал моему брату подраться. Он готов.

Натан взглянул на Лоренса, вытянувшегося в струнку, с высоко поднятой головой. Пухлые детские губы сжаты в ниточку, руки в перчатках кажутся непомерно большими.

– Ну уж нет, – возразил он, пытаясь захлопнуть дверь. – У него был шанс.

Но Эдди успел вовремя вставил в щель ногу.

– Ты сам предложил, верно? – вежливо напомнил он.

– Тогда и надо было драться, – упрямо твердил Натан. – У него был шанс.

– Ну же, – почти умолял Эдди, – ты же хотел драться.

– Это было раньше. Убери лапы!

За спиной Натана появился отец и непонимающе уставился на непрошеных гостей.

– Что тут такое?

– Недавно, – выпалил Эдди, как из пулемета, – ваш парень предложил подраться вот с этим парнем. – Он красноречивым жестом показал сначала на Натана, потом на Лоренса. – Теперь мы согласны.

Фермер взглянул на сына:

– Ну?!

– Раньше надо было, – мрачно буркнул Натан.

– Натан не желает драться, – сообщил фермер. – Проваливайте.

Лоренс подступил к Натану. Взглянул ему в глаза.

– Желтопузый, – тихо, но отчетливо бросил он.

Фермер вытолкнул сына вперед.

– Иди дерись, – приказал он.

– Пошли, поговорим в лесочке, – позвал Лоренс.

– Выдай ему, Ларри! – крикнул вслед Эдди, когда мальчишки зашагали к рощице, не обгоняя друг друга, но и не сближаясь. Эдди молча провожал их взглядом, пока оба не скрылись за деревьями.

Фермер тяжело плюхнулся на крыльцо, вынул пачку сигарет и протянул Эдди:

– Хочешь?

Эдди неожиданно для себя взял сигарету.

– Спасибо.

Фермер зажег спичку и, не говоря ни слова, уселся поудобнее, опершись спиной о столбик крыльца. Эдди нервно слизнул с губ крошки табака своей первой сигареты.

– Садись, – пригласил фермер, – никогда не знаешь, сколько ребятишки там провозятся.

– Спасибо, – повторил Эдди, отважно затягиваясь сигаретой и медленно, с истинно природным талантом выдыхая дым.

В дружелюбном молчании оба смотрели на рощу, заслонявшую поле брани. Ветви деревьев тихо покачивались на ветру, полуденное солнце протянуло между толстыми коричневыми стволами длинные голубые тени, от самых корней. Над полем лениво парил ястреб, скользя по ветру. Фермер беззлобно прищурился, чтобы получше его рассмотреть.

– Когда-нибудь, – пообещал он, – я достану этого сукина сына.

– Кого? – поинтересовался Эдди, предварительно вынув на всякий случай сигарету изо рта.

– Ястреба. Ты ведь городской, верно?

– Угу.

– Ну как там, в городе?

– Лучше не бывает.

Фермер задумчиво затянулся.

– Рано или поздно я переберусь в город. В наши дни нет смысла жить в деревне.

– О, не говорите, – вежливо запротестовал Эдди. – Здесь тоже неплохо. В пользу деревни многое можно сказать.

Фермер кивнул, обдумывая сказанное, и придавил окурок.

– Еще сигарету?

– Нет, спасибо, – отказался Эдди. – Я еще эту не докурил.

– Послушай, как по-твоему, твой брат наподдаст моему парню?

– Возможно. Мой братец – крепкий орешек. Дерется как бешеный с кем ни попадя. На нашей улице все его боятся. Да вот, помню, – продолжал Эдди, окончательно теряя связь с реальностью, – как Ларри подрался с тремя по очереди и уложил всех за полчаса! Раскровенил им носы. Всего за полчаса! У него потрясный удар левой: раз, два, бац – и в нюхалку!

– Ну нос Натана ничем не испортишь, – засмеялся фермер. – Что с ним ни делай, хуже все равно не будет!

– Мой брат ужасно талантлив, – продолжал бахвалиться Эдди, до невозможности гордый воином, сражавшимся в лесах. – Играет на пианино, да как здорово! Вот бы вам его послушать!

– Такой малыш? – поразился фермер. – А Натан ничего не умеет.

Вдалеке, под деревьями, показались две фигурки, медленно продвигавшиеся к солнцу. На этот раз они шагали бок о бок. Эдди и фермер встали. Противники, бессильно болтая руками, неспешно направлялись к ним.

Сначала Эдди оглядел Натана. Губы разбиты, на лбу шишка, ухо багровое. Здорово! Значит, ему досталось!

Эдди медленно направился к брату. Лоренс шел с высоко поднятой головой. Но вот только голове этой туго пришлось. Волосы спутаны, один глаз закрыт, из носа все еще капает кровь. Время от времени Лоренс слизывал красную струйку языком. Воротник рубашки порван, к штанам пристал сор, на голых коленках ссадины. Но в единственном приоткрытом глазу сиял чистый свет: благородный, неукротимый, отважный.

– Пойдем домой, Эдди? – спросил Лоренс.

– Куда же еще!

Эдди уже хотел было похлопать Лоренса по спине, но передумал, поспешно отдернул руку и вдруг повернулся и помахал фермеру:

– Пока.

– Пока, – отозвался тот. – Если понадобится лодка, бери, когда захочешь!

– Спасибо.

Эдди подождал, пока Лоренс и Натан обменяются торжественным рукопожатием.

– Доброй ночи, – пожелал Лоренс. – Хорошая была драка.

– Угу, – согласился Натан.

Братья пошли назад, по душистому полю клевера, разукрашенному вечерними тенями. Половину пути они прошагали в молчании, молчании равных, сильных мужчин, общавшихся на языке, куда более красноречивом, чем любые слова. Единственным звуком, нарушавшим тишину, было позвякивание мелочи в кармане Эдди.

Внезапно Эдди остановил Лоренса.

– Может, туда? – предложил он, указывая направо.

– Но дом в другой стороне, Эдди.

– Знаю. Давай пойдем в город. Раздобудем мороженого с содовой, – объявил Эдди. – Клубничного мороженого с содовой.

1939

Монумент

– Не нужно мне его фирменного виски, – твердо заявил Макмахон. Дунул в стакан, тщательно протер его. – Есть у меня мнение насчет его фирменного виски.

На лице мистера Гриммета, сидевшего у стойки на высоком стуле, отразилась печаль, а Тезинг пожал плечами, как коммивояжер, не проигравший стычку, но изменивший позицию, чтобы перейти в новую атаку. Макмахон взял другой стакан в свои чистые мягкие руки бармена, вытер, и его лицо под поблескивающей сквозь прилизанные волосы лысиной оставалось строгим и решительным. Кроме них троих, в баре, расположенном в ближайшей ко входу части ресторана, никого не было.

Обычное дело для трех часов пополудни. В дальнем углу спорили трое официантов. В три часа они ежедневно кучковались там и спорили.

– Фашизм, – говорил один официант, – генеральная репетиция перед открытием большого кладбища.

– Ты это где-то вычитал, – ответил ему второй.

– Да, – согласился первый, – где-то вычитал.

– Итальянец, – сказал третий первому. – Ты – еще один паршивый итальянец.

Мистер Гриммет обернулся, крикнул официантам:

– Пожалуйста, такие дискуссии приберегите для дома. Это ресторан, а не «Мэдисон-Сквер-Гарден»!

И вновь уставился на Макмахона, протирающего стаканы. Трое официантов ответили одинаково ненавидящими взглядами.

– Многие лучшие бары города, – вкрадчиво заговорил Тезинг, – продают наше фирменное виски.

– Многим лучшим барам города, – Макмахон с силой нажимал на полотенце, – следовало бы теперь называться конюшней.

– Забавно. – Тезинг очень естественно рассмеялся. – Забавный он парень, не так ли, мистер Гриммет?

– Билли, – мистер Гриммет наклонился вперед, не обращая внимания на Тезинга, – прислушайся к голосу здравого смысла. Когда речь заходит о напитках, которые надо смешивать, никто не сможет сказать, сколько ты заплатил за ржаное виски. В этом особая прелесть коктейлей.

Макмахон молчал. Только на щеках и лысине прибавилось красноты, а стаканы на полках недовольно задребезжали, когда он с силой поставил туда очередной. Невысокий, крепко сбитый толстячок, он царил за стойкой, и, наблюдая за его движениями, можно было легко понять, весел он, зол или встревожен. Обуревавшие его чувства проявлялись и в манере смешивать напитки, и в движениях протирающих стаканы рук. Сейчас он определенно злился, и мистер Гриммет это видел. Ссориться мистеру Гриммету не хотелось, но речь шла о возможности сэкономить приличные деньги. Он обратился к Тезингу:

– Скажи мне правду, Тезинг. Ваше фирменное виски – дерьмо?

– Ну, – уклончиво начал Тезинг, – многим оно очень даже нравится. Для купажированных продуктов у него отменное качество.

– Купажированная олифа, – сообщил Макмахон полкам со стаканами. – Тщательно смешанный проявитель.

Тезинг рассмеялся тем смехом, что он брал на вооружение с девяти утра до шести вечера.

– Остроумный у вас бармен, мистер Гриммет.

Макмахон развернулся к нему, набычился.

– Я это серьезно, – тут же добавил Тезинг. – Без всяких шуток.

Макмахон начал насвистывать арию тенора из «Паяцев». Смотрел в потолок, протирал стакан и насвистывал. Мистера Гриммета охватило желание незамедлительно уволить его, но он вспомнил, что такое желание появлялось у него как минимум дважды в месяц.

– Пожалуйста, перестань свистеть, – вежливо попросил он. – Мы обсуждаем деловой вопрос.

Макмахон перестал свистеть, но желание уволить его у мистера Гриммета не пропало.

– Времена сейчас суровые. – Мистер Гриммет ненавидел себя за то, что ему приходится прибегать к подобной тактике в разговоре с наемным работником. – Не забывай, Макмахон, Кулиджа[5] в Белом доме уже нет. Наверное, я последний, кто готов поступиться качеством, но мы должны получать прибыль, а на дворе 1938 год.

– Фирменное виски Тезинга испортит желудок даже здоровой лошади, – ответил Макмахон.

– Муссолини! – донесся от дальней стены голос первого официанта. – Каждый день я вижу на Бродвее сорок пять актеров, которые справились бы с этой ролью гораздо лучше.

– Я хочу сказать тебе только одно, – говорил мистер Гриммет предельно спокойно. – Владелец этого ресторана – я.

Макмахон вновь просвистел что-то из «Паяцев». Тезинг на всякий случай сдвинулся к краю бара.

– Я заинтересован в получении прибыли, – продолжил мистер Гриммет. – Что бы ты ответил, Макмахон, если бы я приказал тебе использовать в коктейлях фирменное виски Тезинга?

– Я бы ответил: «Я увольняюсь, мистер Гриммет. И ноги моей за этой стойкой больше не будет».

Мистер Гриммет со вздохом потер подбородок, холодно посмотрел на официантов у дальней стены. Официанты молчали, отвечая такими же холодными взглядами.

– В чем, собственно, дело? – В голосе мистера Гриммета зазвучали злые нотки. – Да, я хочу поменять сорт виски. Какая тебе разница? Ты же не должен его пить.

– В моем баре… – Макмахон положил полотенце на стойку, поставил стакан и посмотрел работодателю в глаза. – В моем баре подают качественные напитки.

– Никто ничего не заметит! – Мистер Гриммет слез со стула, в возбуждении стал расхаживать туда и обратно. – Что американцы знают о спиртном? Ничего! Об этом написано в любой книге, в любой газете.

– Это правда, – вставил Тезинг. – Все эксперты едины во мнении, что американцы не способны отличить красное вино от шоколадного молока с кленовым сиропом.

– В моем баре, – упершись руками в стойку, повторил Макмахон, и его лицо густо покраснело, – подают только качественные напитки.

– Упрямец! – воскликнул мистер Гриммет. – Упрямый ирландец! Ты делаешь это из злобы. Хочешь, чтобы я терял по семь долларов на ящике виски, потому что недолюбливаешь меня. В этом причина, так?

– Не надо кричать, – сказал Макмахон ровным, спокойным голосом. – Я хочу кое-что напомнить вам. Я работаю у вас со дня отмены «сухого закона», мистер Гриммет. Сколько раз за это время вам пришлось расширять бар?

– Не то у меня сейчас настроение, чтобы углубляться в историю! – все так же кричал мистер Гриммет. – Что толку в баре длиной с «Нормандию», если он не приносит максимальной прибыли?

– Ответьте на мой вопрос, – гнул свое Макмахон. – Сколько раз?

– Три, – пробурчал мистер Гриммет. – Ладно, три.

– Бар сейчас в три раза больше, чем шесть лет назад, – говорил Макмахон тоном профессора математики, объясняющего постулат номер один с тем, чтобы перейти к постулату номер два. – И, позвольте вас спросить, почему?

– Случайность! – воскликнул мистер Гриммет, устремив взгляд к потолку. – Судьба! Рузвельт! Рука Господа! Откуда мне знать?

– Так я вам скажу, – все тем же профессорским тоном продолжал Макмахон. – Люди, которые приходят в этот бар, знают, что здесь они получат лучшие «манхэттены», лучшие мартини, лучшие «дайкири», какие только можно получить на этом свете. Смешанные из лучших ингредиентов и с большой любовью, мистер Гриммет.

– Один коктейль по вкусу не отличается от другого, – не унимался мистер Гриммет. – Щеки раздувают многие, а на самом деле никто ни в чем не разбирается.

– Мистер Гриммет, – голос Макмахона сочился нескрываемым презрением, – сразу видно, что вы – человек непьющий.

По лицу мистера Гриммета было заметно, что он лихорадочно ищет новые доводы, чтобы защитить свою позицию. Наконец его брови взлетели вверх: он их нашел. Вновь взобрался на стул и вкрадчиво обратился к Макмахону:

– А тебе не приходило в голову, что люди приходят в этот ресторан, потому что здесь их вкусно кормят?

– Я скажу вам, что думаю о Грете Гарбо, – заполнил паузу голос первого официанта. – Лучше ее нет никого.

Несколько мгновений Макмахон смотрел в глаза мистеру Гриммету. Потом его губы искривила горькая улыбка. Он глубоко вздохнул, как вздыхает человек, решивший поставить на лошадь, не выигрывавшую четырнадцать заездов подряд.

– Хотите знать, что я думаю о еде, которую подают в вашем ресторане, мистер Гриммет? – сухо спросил Макмахон.

– У меня лучшие повара, – без запинки ответил тот. – Лучшие повара в Нью-Йорке.

Макмахон медленно кивнул:

– Лучшие повара и худшая еда.

– Думай, – рявкнул мистер Гриммет, – думай, что говоришь!

– Любое дерьмо, которое повар может сервировать под конфетку, здесь подают на стол. – Теперь Макмахон обращался к Тезингу, начисто забыв про мистера Гриммета. – Заливают соусом и подают. Однажды я съел в этом ресторане стейк из филе…

– Думай, что говоришь, Макмахон! – Мистер Гриммет слетел со стула и подбежал к бармену.

– Разве можно испортить стейк, если он действительно из филе? Разумеется, нет. Его надо поджарить, и все дела. Если срезаешь с бычка кусок отличного мяса, он будет таким же и в твоей тарелке. Если стейк плохой…

– Я плачу за продукты хорошую цену! – крикнул мистер Гриммет. – Не потерплю намеков на то…

– Я бы не привел в этот ресторан собаку, чтобы она съела стейк из филе. – Макмахон его не слушал. – Даже молодую собаку с зубами как у льва.

– Ты уволен! – Мистер Гриммет хрястнул кулаком по стойке. – Ресторан обойдется без твоих услуг.

Макмахон поклонился:

– Меня это устраивает. Полностью устраивает.

– Да ладно вам, ладно, – попытался примирить их Тезинг. – Стоит ли ссориться из-за такого пустяка, как наше фирменное ржаное виски…

Макмахон уже снимал фартук.

– У этого бара есть репутация. У меня есть репутация. Я ею горжусь. Нет смысла работать там, где моей репутации может быть нанесен ущерб.

Макмахон аккуратно сложил фартук, бросил его на вешалку для полотенец, взял с полки деревянную табличку с надписью золотыми буквами «Уильям Макмахон, ответственный». Мистер Гриммет с тревогой наблюдал, как Макмахон открывает навесную решетчатую дверцу, отделяющую стойку от ресторанного зала.

– К чему такая спешка, Билли? – спросил он под скрип петель дверцы. Вновь он ненавидел себя за просительные нотки в голосе, но Уильям Макмахон действительно был одним из лучших барменов Нью-Йорка.

Макмахон остановился, удерживая дверцу.

– Ноги моей за этой стойкой больше не будет.

Он отпустил дверцу.

– Я скажу тебе, что сделаю. – Мистер Гриммет ненавидел себя все больше и больше. – Я пойду на компромисс. Я увеличу твое еженедельное жалованье на пять долларов. – Он подавил горестный вздох и посмотрел Макмахону в глаза.

Макмахон постукивал табличкой по стойке.

– Я хочу, чтобы вы уяснили простую истину, мистер Гриммет, – мягко заговорил он. – В принципе деньги меня не интересуют. Меня интересует совсем другое.

– Не так уж ты отличаешься от всех остальных, – с достоинством изрек мистер Гриммет.

– Я проработал двадцать пять лет. – Макмахон все постукивал по стойке табличкой с надписью «Уильям Макмахон, ответственный». – И всегда мог заработать на кусок хлеба. Но я тружусь не только ради куска хлеба. Я тружусь ради чего-то более важного. Последние шесть лет я работаю здесь днем и вечером. Множество достойных людей приходят сюда, чтобы выпить, как положено леди и джентльменам. Им нравится этот бар. Им нравлюсь я.

– Кто ж спорит с тем, что тебя все любят, – нетерпеливо бросил мистер Гриммет. – Мы обсуждаем деловой вопрос, норму прибыли.

– Мне нравится это место. – Макмахон посмотрел на табличку, которую держал в руке. – Я думаю, это очень хороший бар. Я сам его спланировал. Так? – Он поднял глаза на мистера Гриммета.

– Ты его спланировал. Готов дать письменные показания и подписаться под ними. Ты его спланировал. – В голосе мистера Гриммета звучала издевка. – Но какое это имеет отношение к фирменному виски Тезинга?

– Если здесь все хорошо, – продолжал Макмахон, не повышая голоса, – люди могут сказать, что это заслуга Уильяма Макмахона. Если что-то будет не так, люди могут сказать, что это промашка Уильяма Макмахона. Мне это нравится, мистер Гриммет. Когда я умру, люди, возможно, будут говорить: «Уильям Макмахон оставил после себя памятник, бар в ресторане Гриммета. За всю свою жизнь он ни разу не смешал плохого коктейля». – Макмахон достал из стенного шкафа пальто. – Памятник. Монумент. Мне не создать монумента из фирменного виски Тезинга. Мистер Гриммет, я думаю, вы просто болван.

Макмахон чуть поклонился обоим мужчинам и направился к двери. Мистер Гриммет шумно сглотнул, а потом крикнул во весь голос:

– Макмахон! – Бармен обернулся. – Хорошо. Возвращайся.

Макмахон указал на Тезинга.

– Все, что ты скажешь! – выпалил мистер Гриммет. – Любое чертово виски, какое ты захочешь.

Макмахон улыбнулся, прошествовал к стенному шкафу, повесил пальто, достал из кармана табличку. Прошел за стойку, надел фартук. Тезинг и мистер Гриммет не сводили с него глаз.

– Я хочу от тебя одного, – выдавил мистер Гриммет. – Только одного.

– Да, сэр.

– Я хочу, чтобы ты не разговаривал со мной. И сам не буду к тебе обращаться. Никогда.

Тезинг молча взял шляпу и двинулся к двери.

– Да, сэр.

Мистер Гриммет зашагал к кухне.

– Я вам кое-что скажу насчет дебютанток, – говорил у дальней стены первый официант. – Их очень уж захваливают.

Макмахон завязал тесемки фартука и аккуратно поставил на прежнее место, на полку среди бутылок виски, табличку с надписью «Уильям Макмахон, ответственный».

1939

Греческий полководец

– Я сделал это, – продолжал твердить Алекс. – Клянусь, что сделал.

– Рассказывай сказки, – сказал Фланаган. – Обожаю слушать сказки.

– Богом клянусь, – повторил Алекс, начиная испытывать страх.

– Давай двигай! – Фланаган рывком поднял Алекса на ноги. – Мы собираемся в Нью-Джерси. Хотим вернуться на место преступления, которого так и не совершили.

– Ничего не понимаю, – тараторил Алекс. Он поспешно влез в пальто и, оставив дверь открытой, заторопился вниз по лестнице следом за Фланаганом и Сэмом. – Совершенно не понимаю.

Фланаган с Алексом разместились на заднем сиденье, и Сэм повел машину по пустынным ночным улицам.

– Я делал все как надо и очень внимательно, – рассказывал взволнованный Алекс. – Насквозь пропитал этот проклятый дом лигроином. Ничего не забыл. Ты же знаешь меня, Фланаган. Я умею делать дело…

– Да-а… – протянул Фланаган. – Эксперт мирового класса Александр! В любой ситуации действует не менее эффективно, чем великий греческий полководец. Только дом почему-то не загорелся. Все. Конец сказки.

– Нет, честно, я ничего не понимаю. – Алекс с недоумением покачал головой. – Я положил фитиль в кучу тряпья, пропитанного таким количеством лигроина, что в нем можно было бы искупать слона. Богом клянусь!

– Но дом почему-то не загорелся, – подытожил Фланаган. – Все было сделано классно, только дом не пожелал гореть. Ой, как мне хочется двинуть тебе в брюхо!

– Послушай, Фланаган, – возмутился Алекс, – почему это тебе вдруг захотелось двинуть мне в брюхо? Я старался изо всех сил. Сэм, – обратился он к водителю, – скажи ему… Ведь ты меня знаешь. Разве у меня плохая репутация?

– Нормальная, – буркнул Сэм, не отрывая взгляда от идущих впереди машин.

– Господи, Фланаган, скажи, с какой стати, по-твоему, я мог захотеть отвалить? Какая мне от этого польза? Ответь мне на этот простой вопрос.

– Меня, Алекс, начинает от тебя тошнить. Тошнить, и очень сильно, – сказал Фланаган, достал пачку сигарет и, не предложив Алексу, закурил, после чего принялся следить за тем, как полицейский взимает с Сэма плату за проезд через туннель Холланд.

Через туннель они ехали молча, и лишь Сэм один раз нарушил тишину.

– Классный туннель, – сказал он. – Великое достижение инженерной мысли. Посмотрите, копов расставили через каждые сто ярдов.

– От тебя меня тоже воротит, – сказал Фланаган, и дальше они молчали до тех пор, пока не оказались на скоростной магистрали.

Вид чистого, усыпанного звездами неба, по-видимому, чуть успокоил Фланагана, и он, сняв котелок, нервным движением провел ладонью по своим светлым, песочного цвета волосам.

– У меня, наверное, помутился рассудок, когда я согласился связаться с тобой, – сказал Фланаган Алексу. – Незамысловатый поджог дома ты превратил в липкую бумагу для ловли мух, а в качестве липучки использовал двадцать пять тысяч долларов, подвесив их передо мной на нитке. Нет, мне следовало тебя сразу пристрелить.

– Ничего не понимаю, – жалобно произнес Алекс. – Фитиль должен был тлеть два часа, а потом дом обязан был вспыхнуть, как газовая духовка.

– Ты – типичный греческий генерал.

– Послушай, Фланаган, – сухо, деловым тоном сказал Алекс (он хотел казаться крутым), – мне не нравится, как ты со мной разговариваешь. Ты ведешь себя так, будто я нарочно провалил дело. Неужели думаешь, что я готов выбросить пять тысяч баксов в окно просто так, за здорово живешь? – Для большей убедительности он щелкнул пальцами.

– Я не знаю, что ты сделал, – ответил Фланаган, зажигая вторую сигарету, – но полагаю, что у тебя просто не хватает мозгов. Даже в ливень ты не способен сообразить, что от потоков воды следует укрыться. Вот что я о тебе думаю – честно и откровенно.

– Пять тысяч баксов есть пять тысяч баксов, – гнул свое Алекс. – С такими бабками я мог бы открыть бильярдную и до конца дней кантоваться, как джентльмен. – Он поднял глаза вверх и мечтательно добавил: – Мне всегда хотелось владеть бильярдной. – Неужели ты думаешь, что я намеренно отказался от такой возможности? – довольно грубо спросил он у Фланагана. – Может, ты считаешь, что у меня с головой не в порядке?

– Я ничего не думаю, – угрюмо произнес Фланаган. – Я знаю лишь, что дом не сгорел. Это мне точно известно.

Больше Фланаган не произнес ни слова. Он мрачно смотрел в окно. Машина катила по зеленым полям Нью-Джерси, а ее пассажиры дышали запахами скотных дворов, навоза и ароматами фабрик, в которых варился клей. Добравшись до развилки дороги, они свернули на Оранджберг и, не доехав две мили до городка, остановились на перекрестке. Из-за дерева вышел Мак-Кракен и влез в машину. Сэм начал движение еще до того, как тот успел опуститься на сиденье. Мундира Мак-Кракен не надел, а на его лице было выражение идущей по следу гончей.

– Бред какой-то, – сказал он, едва успев захлопнуть дверцу. – Чудеса, да и только. Сборище идиотов.

– Если вы явились сюда рыдать, – без обиняков заявил Фланаган, – то можете сразу выметаться.

– Я сидел в полицейском участке и чуть не сошел с ума в ожидании.

– Да будет вам, – произнес Фланаган.

– Все шло так, как мы и планировали, – продолжал Мак-Кракен, ритмично постукивая кулаком по колену. – Без десяти одиннадцать на противоположном конце города заработал сигнал пожарной тревоги, и все пожарные части кинулись туда, тушить кусты на пустыре. Я ждал два часа, но так и не дождался никаких признаков пожара в доме Литлуортов. Двадцать пять тысяч баксов! – Не в силах преодолеть обрушившееся на него горе, он стал раскачиваться взад и вперед. – После этого я позвонил вам. Чем вы занимаетесь? В игры играете?

– Полюбуйтесь, – сказал Фланаган, ткнув большим пальцем в сторону Алекса. – Вот наш герой. Эксперт, эффективно действующий в любой ситуации. Как великий греческий полководец. Мне ужасно хочется пнуть его ногой в брюхо.

– Послушайте, – стараясь казаться спокойным, обратился к ним Алекс, – там что-то пошло не так. На сей раз все будет в лучшем виде.

– Да уж постарайся, – угрюмо ответил Фланаган. – Если ты и теперь ошибешься, тебя подадут в зажаренном виде в пироге.

– Не надо так говорить, – обиделся Алекс.

– Я говорю так, как хочу, – сказал Фланаган и добавил: – Сэм, поезжай к дому Литлуортов.

Машина не успела полностью остановиться, как из нее выскочил Алекс и бегом кинулся к дому.

– Мы вернемся через десять минут! – крикнул Фланаган ему вслед. – Выясни к тому времени, что там не так… – Он захлопнул дверь и закончил: – … Алекс. – Последнее слово прозвучало как ругательство.

Алекс посмотрел на дом Литлуортов, огромной глыбой чернеющий на фоне звездного неба. Этому дому давно следовало стать грудой золы, и теперь на пепелище должны были уныло бродить эксперты страховой компании, подсчитывающие ущерб. «Почему же он не сгорел? – спрашивал себя Алекс, а сердце его обливалось кровью. – Пять тысяч долларов…» – думал он, быстро шагая по лужайке. Прекрасная, уютная бильярдная, музыкально постукивающие друг о друга шары и парни, покупающие после каждого удара кока-колу по десять центов бутылка. Мелодичный, радующий слух звук кассового аппарата… Одним словом, жизнь джентльмена, и никакого страха, когда в твою сторону случайно взглянул коп. Так почему же этот проклятый дом не сгорел?

Алекс бесшумно проскользнул в окно, которое еще раньше оставил открытым, и зашагал по толстому ковру в библиотеку, освещая себе путь короткими вспышками карманного фонарика. Войдя в библиотеку, он сразу прошел в угол к куче тряпья, все еще слабо попахивавшей лигроином. Затем Алекс направил луч фонаря на фитиль, который аккуратно запалил, перед тем как выбраться через окно. От фитиля осталась лишь полоска пепла, и это говорило о том, что он горел как положено. Алекс неуверенно потрогал тряпки. Те оказались сухими – прямо песок.

– Идиот! – прошептал он. – Что за идиот! – Он шлепнул себя обеими руками по лбу. – Неужели нельзя было сообразить?

Злобно пнув ногой кучу тряпья, он прошел через зал, вылез из окна, пробежал через лужайку, спрятался за дерево и, дымя сигаретой, стал ждать возвращения Фланагана и Сэма.

Глубоко вздохнув, Алекс огляделся по сторонам. Вот как надо жить, думал он вглядываясь в большие дома, темнеющие на фоне звездного неба. Деревья и лужайки, свежий воздух, тишина и пение птиц, поездка на Палм-Бич, когда вы хотите, чтобы ваш дом сгорел, и не желаете знать, как это случилось. Алекс еще раз вздохнул и раздавил сигарету о дерево. Бильярдная, если ею правильно управлять, может принести шесть-семь тысяч долларов в год. Имея такие деньги, можно отлично устроиться в районе Флэтбуш, где повсюду растут деревья, а в садах резвятся белки. Настоящие живые белки! Этот район Нью-Йорка похож на парк, и именно там следует жить порядочным людям…

К нему подкатил автомобиль, Фланаган открыл дверцу и мрачно спросил, не выходя из машины:

– Ну, что скажешь, полководец?

– Знаешь, Фланаган, произошла ошибка, – произнес Алекс, переходя на шепот.

– Не может быть! – издевательским тоном бросил Фланаган. – Не надо! Не надо меня огорчать!

– Ты намерен шутить? – спросил Алекс. – Может, все же послушаешь, что там произошло?

– Ради всего святого, Фланаган, – срывающимся голосом пропищал Мак-Кракен, – перестань паясничать! Говори то, что надо сказать, и уезжаем отсюда. – Тревожно осмотрев улицу, он добавил: – Насколько мне известно, здесь каждую минуту может появиться коп!

– Наш славный шеф полиции. Наши «Старые железные нервы»[6], – усмехнулся Фланаган.

– Не могу себе простить, что ввязался в это дело, – хрипло произнес Мак-Кракен и спросил: – Итак, Алекс, в чем дело?

– Все очень просто, – ответил Алекс, – я рассчитал горение фитиля на два часа, но за это время произошло испарение лигроина.

– Испарение? – протянул Сэм. – Что это за штука такая «испарение»?

– Он у нас образованный парень, этот Алекс. Ну прямо студент. Знает кучу мудреных слов. Теперь послушай меня, тупоголовый грек! Гений эффективных действий! Безголовый сукин сын! И как я мог доверить подобному кретину поджог дома? Ведь ты способен только мыть посуду в дешевой забегаловке! Александр! – сказал Фланаган и плюнул Алексу в физиономию.

– Ты не должен так говорить, – сказал Алекс, вытирая лицо. – Я старался, как мог.

– И что же нам теперь делать? – взвыл Мак-Кракен? – Кто-нибудь может мне сказать, что нам теперь делать?

Фланаган резко наклонился вперед, схватил Алекса за воротник и, притянув к себе, прошипел ему прямо в лицо:

– Слушай меня, Александр. Слушай внимательно. Сейчас ты вернешься в этот дом и подожжешь его. На сей раз ты подожжешь дом как следует! Ты все понял?

– Да, – ответил Алекс дрожащим голосом. – Конечно, я все понял, Фланаган. Тебе совсем не обязательно отрывать мой воротник. Послушай, рубашка обошлась мне в восемь долларов…

– На этот раз ты будешь поджигать дом без всяких фитилей, – сказал Фланаган и для большей убедительности сильнее затянул воротник рубашки. – Почтишь пожар, так сказать, своим личным вниманием. И чтобы никаких испарений! Ты меня хорошо понял?

– Да, – ответил Алекс. – Я понял тебя, Фланаган, очень хорошо.

– Если что-нибудь опять пойдет не так, тебя запекут в пироге, – пригрозил Фланаган, устремив взгляд своих маленьких светлых подловатых глаз прямо в зрачки Алекса.

– Ну почему ты не отпускаешь воротник? – прохрипел Алекс – он уже начал задыхаться. – Эта рубашка стоила мне…

– Как мне хочется врезать тебе в брюхо! – сказал Фланаган.

Еще раз плюнув Алексу в лицо, он отпустил воротник рубашки и тычком оттолкнул от себя его голову.

– Послушай, Фланаган… – возмущенно пискнул Алекс и попятился назад, едва устояв на ногах.

Дверца машины захлопнулась.

– Поехали, Сэм, – бросил Фланаган, откидываясь на спинку сиденья.

Автомобиль рванул с места. Алекс вытер лицо дрожащей ладонью.

– О Господи! – прошептал он и двинулся по темной лужайке к еще более темному дому.

Тишину ночи нарушило чириканье воробья, и Алекс едва не заплакал под сенью столь мирных деревьев.

Оказавшись в доме, Алекс повел себя весьма деловито. Первым делом он поднялся на второй этаж, где с прошлого раза оставил ведра с лигроином, и перетащил их вниз по два за ходку. Затем он сорвал все драпировки с окон первого этажа и сложил их кучей в дальнем конце коридора, протянувшегося вдоль всей стены дома. После этого он сдернул холщовые чехлы с мебели и бросил их поверх драпировок. Алекс не поленился спуститься в подвал, чтобы принести оттуда картонные коробки из-под яиц, наполненные древесной стружкой. Когда он высыпал стружки на драпировки и чехлы, куча в конце коридора достигла высоты семи футов. Он работал решительно и быстро, разрывая ткань в том случае, если она легко поддавалась, и передвигаясь по ступеням лестницы бегом. На нем было тяжелое пальто, и он обильно потел, чувствуя, как струйки пота стекают под воротник рубашки. Алекс пропитал лигроином всю мягкую мебель и вылил десять галлонов жидкости на кучу, которую он воздвиг в коридоре. От острого запаха лигроина у него свербило в носу. Алекс отступил на пару шагов и с удовлетворением окинул взглядом плоды своего труда. Если и теперь ничего не получится, подумал он, то этот дом не сожжешь даже в доменной печи. Когда он закончит подготовку и приступит к делу, в домике Литлуортов станет очень жарко. На сей раз ошибки быть не должно. Алекс взял метлу, отломал рукоятку и обмотал ее конец тряпками. Он макал этот факел в ведро до тех пор, пока тряпки не пропитались настолько, что лигроин стал стекать с них на пол широкой струей. Тихонько насвистывая мелодию песни «В старом городе сегодня будет жарко», Алекс широко распахнул окно в противоположном от кучи тряпья и стружек конце коридора. Коридор был узким и длинным. Окно от погребального костра отделяло по меньшей мере тридцать пять футов.

– «В старом городе сегодня будет жарко», – пропел он негромко, доставая одну спичку из тех, что лежали в его кармане. Стоя рядом с окном, чтобы иметь возможность сразу из него выпрыгнуть, он зажег спичку и поднес огонек к факелу. Факел ярко вспыхнул, и Алекс что было сил швырнул его вдоль коридора в кучу пропитанных лигроином тряпья и стружек. Бросок оказался точным. На какой-то миг показалось, что все осталось по-прежнему. Алекс стоял у окна, в глазах его отражался свет факела. Он улыбнулся, поднес руку ко рту, поцеловал кончики пальцев и послал воздушный поцелуй в противоположный конец коридора.

И в это мгновение весь коридор взорвался. Куча тряпья и стружек превратилась в огненный шар, который со страшной скоростью понесся к окну за спиной Алекса. Крик, вырвавшийся из его горла, утонул в громовом реве взорвавшегося дома, и Алекс успел нырнуть на пол в тот момент, когда над ним пролетал клубящийся огненный шар. Шар сорвал с него шляпу, опалил волосы и вырвался из окна так, как вылетает дым из печной трубы.

Придя немного в себя, Алекс прежде всего почувствовал сильный запах гари. Затем он увидел, что ковер под его лицом горит – горит тихо и ровно, словно уголья на каминной решетке. Алекс три раза ударил себя по голове, чтобы погасить огонь на том, что осталось от его волос, и попытался сесть. Однако дым оказался настолько густым, что он, кашляя и заливаясь слезами, снова лег на пол и медленно, фут за футом, пополз по горящему ковру. Он продвигался к ближайшей двери, а руки его чернели, сохли, и кожа на них трескалась. Наконец он открыл дверь и выполз на боковую веранду дома. В тот же момент позади рухнули стропила, и плотный, как цемент, столб пламени взвился из крыши в черное небо. Алекс вздохнул, подполз к краю террасы и свалился с высоты пяти футов на кучу земли, которой предстояло стать цветочной клумбой. Земля была теплой и пахла навозом, но он тихо лежал, с благодарностью вдыхая этот аромат. Алекс лежал бы и дольше, если бы вдруг не почувствовал, что с его бедром происходит нечто странное. Он сел и покосился на бедро. Из-под пальто выбивалось пламя, а кожа под ним, похоже, начала запекаться. Алекс аккуратно расстегнул пальто и несколькими ударами сбил пламя, вырывающееся из кармана, в котором он хранил спички. Затем Алекс выполз на лужайку и сел под деревом, тряся головой. Он тряс ею снова и снова в надежде прояснить затуманившееся сознание. Однако силы оставили его, и он в бесчувствии опустил голову на выступавшие из земли корни.

Где-то вдали беспрестанно звонил колокол. Алекс открыл глаза с опаленными ресницами и прислушался. Пожарные машины уже сворачивали на улицу. Он еще раз вздохнул и, как можно ниже припадая к холодной земле, пополз к задней стене дома и затем дальше, через живую, но без листвы изгородь, больно царапающую обожженные руки. Скрытый кустами, Алекс поднялся и пошел прочь как раз в тот момент, когда первый пожарный выбежал из-за угла и метнулся к задней стене дома.

Упорно, но замедленно, так, как ходят во сне, он шагал к дому Мак-Кракена. Для того чтобы добраться до дома шефа полиции, ему потребовалось сорок минут. Алекс двигался темными переулками, чувствуя, как лопается на коленях опаленная кожа. Он нажал кнопку звонка и стал ждать. Медленно открылась дверь, и из-за нее осторожно выглянул Мак-Кракен.

– Боже мой! – прошептал Мак-Кракен и стал закрывать дверь.

Однако Алекс выставил ногу и не дал ему это сделать.

– Впустите меня, – хриплым, срывающимся голосом попросил он.

– Ты обгорел, – сказал Мак-Кракен, пытаясь ударом ноги столкнуть ступню Алекса с порога. – У меня с тобой нет ничего общего. Убирайся отсюда.

Алекс достал револьвер, ткнул ствол под ребра Мак-Кракену и прошипел:

– Впусти.

Мак-Кракен медленно открыл дверь. Алекс чувствовал, как дрожит полицейский под дулом револьвера.

– Полегче, – пискнул голосом испуганной девочки Мак-Кракен. – Слышишь, Алекс, полегче!

Они вошли в прихожую, и Мак-Кракен закрыл дверь. Дверную ручку он, однако, не отпускал – боялся, что от ужаса хлопнется в обморок.

– Что тебе надо от меня, Алекс? – Когда он говорил, его свободно болтающийся на шее галстук дергался в такт словам. – Что я могу для тебя сделать?

– Мне нужна шляпа, – ответил Алекс. – И пальто.

– Хорошо, хорошо, Алекс, – захлебываясь от спешки, закивал Мак-Кракен. – Что еще я могу для тебя сделать?

– Я хочу, чтобы вы отвезли меня в Нью-Йорк.

– Послушай, Алекс. – Мак-Кракен нервно сглотнул и провел по сухим губам тыльной стороной ладони. – Давай рассуждать здраво. Я не могу отвезти тебя в Нью-Йорк. У меня работа, за которую мне в год платят четыре тысячи. Я начальник полиции и не могу рисковать…

– Я всажу тебе пулю в кишки, – сказал Алекс, а из его глаз полились слезы. – Так что давай помогай!

– Хорошо, хорошо, – мгновенно согласился Мак-Кракен. – Почему ты плачешь?

– Мне больно. Мне так больно, что нет сил терпеть, – сказал Алекс и, покачиваясь от боли, принялся расхаживать взад-вперед по прихожей. – Мне надо попасть к доктору, пока я не загнулся. Давай, ублюдок, вези меня в город, – прорыдал он.

Машина катила на восток в сторону рассвета, и всю дорогу до Джерси-Сити Алекс плакал, дергаясь на переднем сиденье машины. Он завернулся в большое пальто Мак-Кракена, а старая шляпа полицейского свободно ерзала туда-сюда на его опаленном черепе. Бледный, с отрешенным лицом, Мак-Кракен что было сил держался потными руками за баранку, время от времени испуганно косясь на Алекса.

– Да, – сказал Алекс, случайно поймав один из этих взглядов. – Я все еще здесь. Пока не умер. Ты, шеф полиции, лучше смотри, куда правишь.

Не доезжая квартала до входа в туннель Холланд со стороны Нью-Джерси, Мак-Кракен остановил машину.

– Пойми, Алекс, – взмолился он, – не заставляй меня ехать через туннель до Нью-Йорка. Я не могу рисковать.

– Я должен попасть к врачу, – сказал Алекс, облизывая растрескавшиеся губы. – Мне нужен доктор. И никто не помешает мне получить медицинскую помощь. Ты провезешь меня через туннель, а потом получишь пулю – потому что ты ублюдок. Ирландский ублюдок! Заводи мотор. – Раскачиваясь от боли, он крикнул: – Заводи мотор, тебе говорят!

Мак-Кракен так дрожал от страха, что управление машиной давалось ему с огромным трудом. Тем не менее он доставил Алекса в Бруклин к отелю «Святой Георг», в котором обитал Фланаган. Шеф полиции остановил машину и, бессильно опустив плечи, склонил голову на руль.

– О’кей, Алекс, – сказал он. – Мы на месте. Ты же будешь хорошо себя вести, не так ли? Ты ведь не сделаешь ничего такого, о чем тебе придется пожалеть позже? Я семейный человек, Алекс. У меня трое детей. Почему ты молчишь, Алекс? Почему хочешь навредить мне?

– Потому что ты – ублюдок, – с трудом выдавил Алекс, так как у него одеревенела челюсть. – У меня хорошая память. Я помню, как ты отказывался мне помочь, я должен был тебя заставлять.

– Моему младшему всего два годика, – со слезами в голосе сказал Мак-Кракен. – Неужели ты хочешь сделать младенца сироткой? Умоляю, Алекс. Я сделаю все, что ты скажешь.

– Ну ладно, – вздохнул Алекс. – Пойди приведи Фланагана.

Мак-Кракен выскочил из автомобиля и вскоре вернулся в сопровождении Фланагана и Сэма.

Алекс слабо улыбнулся, когда Фланаган открыл дверцу и посмотрел на него.

– Мило. Очень мило, – присвистнул Фланаган.

– Ты посмотри на него, – покачал головой Сэм. – Будто только что с войны вернулся.

– Вам надо посмотреть, что я сделал с домом, – сказал Алекс. – Первоклассная работа!

– Ты умрешь, Алекс? – участливо поинтересовался Сэм.

Алекс пару раз бесцельно взмахнул револьвером, а затем рухнул головой на приборную доску с таким звуком, что со стороны могло показаться, будто кто-то изо всех сил ударил по мячу бейсбольной битой.

Открыв глаза, он увидел, что находится в полутемной, скудно меблированной комнате. До него откуда-то издалека долетел голос Фланагана:

– Послушайте, док, нельзя допустить, чтобы этот парень умер. Он должен выкарабкаться. Понимаете? Нам будет трудно избавиться от тела. Объяснить его появление мы не сможем. Мне плевать, если он потеряет обе руки и обе ноги или если на это уйдет пять лет. Вы должны его вытащить.

– Мне не следовало с вами связываться, – послышался вой Мак-Кракена. – Какой же я идиот! Рискнуть работой, которая дает четыре тысячи в год. Мне следует пройти психиатрическое обследование.

– Возможно, он выживет, а возможно, и нет, – авторитетно сказал какой-то незнакомец. – Парень постарался что надо.

– Похоже, ему судьбой предначертано упокоиться на конском кладбище, – заметил Сэм.

– Заткнись! – распорядился Фланаган и добавил: – С этого момента никто больше не произносит ни слова. Это дело сугубо частное. Александр! Полководец! Вшивый грек!

Прежде чем снова потерять сознание, Алекс услышал, как они уходят.

Следующие пять дней доктор держал его на уколах морфина, а Фланаган держал Сэма рядом с постелью Алекса. Сэм, в свою очередь, держал в руках полотенце, которое использовал в качестве кляпа, когда больной начинал вопить от боли.

– Это приличный пансион, Алекс, – примирительным тоном говорил он, затыкая Алексу рот. – Здесь не любят шума.

И Алекс сколько угодно мог кричать в полотенце, никого при этом не беспокоя.

По прошествии десяти дней доктор сказал Фланагану:

– Все в порядке. Он будет жить.

– Тупой грек, – со вздохом проговорил Фланаган, ласково потрепав Алекса по перебинтованному черепу. – Как мне хочется врезать ногой ему в брюхо! Но еще больше мне хочется напиться. – С этими словами он поправил криво сидевший на голове котелок и вышел.

Алекс провел в меблированной комнате три месяца, почти не меняя позы. Сэм выступал в роли няньки и медицинской сестры в одном лице. Он его кормил, играл с ним в карты – преимущественно в рамми – и читал ему спортивные новости.

В то время, когда Сэм отсутствовал, Алекс лежал, смежив веки, и мечтал о своей бильярдной. Над ее дверями будет ярко вспыхивать и гаснуть неоновая надпись «Бильярдная Алекса». Внутри он расставит новые столы и кожаные кресла, чтобы заведение походило на клуб. «Бильярдная Алекса» станет столь рафинированным местом, что там смогут играть даже леди. Он сделает все, чтобы бильярдная отвечала утонченным вкусам представителей избранных слоев общества. Не исключено, что там будут подавать холодный бесплатный ленч: ростбиф и швейцарский сыр.

Всю оставшуюся жизнь он проведет как джентльмен, сидя в клубном пиджаке за кассой. В этот момент Алекс всегда улыбался. Как только Фланаган выдаст ему его долю, он тотчас отправится в бильярдную на Клинтон-стрит и выложит деньги на стойку. Наличными. Эти доллары тяжело дались ему. Он едва не умер, и были моменты, когда он мечтал о смерти. Его волосы сгорели и теперь до конца дней будут расти пучками, как трава на заброшенной дороге. Ну и дьявол с ними! Ничего нельзя получить даром. Пять тысяч долларов, пять тысяч долларов, пять тысяч долларов…

Первого июня, впервые за три месяца и двенадцать дней, он оделся. Натянув брюки, Алекс был вынужден некоторое время посидеть, так как ноги его не держали. Затем он оделся до конца, оделся очень тщательно, уделив особое внимание галстуку. Покончив с одеванием, Алекс сел и стал ждать появления Фланагана и Сэма. Вскоре он выйдет из этой вшивой каморки с бумажником, распухшим от пяти тысяч долларов. «Что же, – думал он, – я заработал эти деньги. Заработал».

Фланаган и Сэм ввалились без стука.

– Мы торопимся, – объявил Фланаган. – Уезжаем к Адирондакским горам. В июне там, говорят, классно. Мы хотим произвести окончательный расчет.

– И правильно, – осклабился Алекс. Он не мог не улыбаться, думая о деньгах. – Пять тысяч долларов, детка.

– Боюсь, ты ошибаешься, – медленно произнес Фланаган.

– Ты сказал, пять тысяч долларов? – вежливо переспросил Сэм.

– Да, – ответил Алекс. – Да. Пять тысяч баксов, как мы договаривались. Разве нет?

– Это было в феврале, Алекс, – ровным голосом пояснил Фланаган. – А с февраля много чего произошло.

– Великие изменения, – добавил Сэм. – Почитай газеты.

– Перестаньте издеваться, – сказал Алекс, обливаясь в глубине души слезами. – Прекратите это дерьмо!

– Все верно, полководец, – кивнул, глядя без всякого интереса в окно, Фланаган, – тебе причиталось пять тысяч долларов. Но все эти деньги сожрали врачебные счета. Разве это не ужасно? Страшно подумать, насколько дорогими в наши дни стали медицинские услуги!

– Мы пригласили для тебя специалиста, Алекс, – вмешался Сэм. – Самого лучшего. Кроме ожогов, он знаменит и тем, что классно лечит огнестрельные раны. Но стоит это безумно дорого.

– Послушай ты, вшивый Фланаган! – заорал Алекс. – Я тебя достану! Не думай, что я не смогу тебя достать!

– В твоем состоянии кричать вредно, – примирительно сказал Фланаган.

– Да, – подтвердил Сэм, – док говорит, тебе нельзя напрягаться.

Фланаган подошел к комоду, выдвинул ящик и достал из него револьвер Алекса. Умело открыв барабан, он вытряхнул на ладонь патроны и тут же ссыпал их в карман.

– На тот случай, если горячая греческая кровь на минуту затуманит тебе голову, Алекс, – пояснил он. – Это было бы очень плохо.

– Фланаган! – крикнул Алекс. – Неужели я ничего не получу? Совсем ничего?

Фланаган взглянул на Сэма, открыл бумажник, вытянул оттуда пятидесятидолларовую банкноту и швырнул ее Алексу.

– Из собственного кармана, – сказал он. – Как знак моей ирландской щедрости.

– Наступит день, – сказал Алекс, – когда я расплачусь по всем долгам. Запомни. Так что жди.

– Эксперт мирового класса, эффективно действующий в любых обстоятельствах! – захохотал Фланаган. – Знаешь, Александр, тебе наш бизнес противопоказан. Поэтому завязывай. Прислушайся к совету старика. Тебе для нашей работы не хватает темперамента.

– Я расплачусь, – упрямо повторил Алекс. – Запомни.

– Полководец! – рассмеялся Фланаган. – Ужасный грек! – Он приблизился к Алексу и ткнул тыльной стороной ладони тому в лицо. Голова Алекса резко дернулась назад. – Будь здоров, Александр! – бросил Фланаган и вышел из комнаты.

После этого к Алексу подошел Сэм. Он положил ладонь на плечо страдальца и ласково произнес:

– Береги себя, Алекс. Ты прошел через большие испытания. Тебе пришлось выдержать такое напряжение.

После этих слов утешения он последовал за Фланаганом.

Минут десять Алекс сидел в кресле, уставившись сухими глазами в стену. Нос от удара Фланагана слегка кровоточил. Затем Алекс вздохнул, встал с кресла и влез в пиджак. С трудом наклонившись, он поднял с пола пятьдесят долларов и положил банкноту в бумажник. Пустой револьвер он опустил в карман пальто и медленно вышел из дома на яркое июньское солнце. Едва доковыляв до парка Форт-Грин, он, тяжело дыша, уселся на первую скамейку. Несколько минут сидел в неподвижной задумчивости, время от времени печально покачивая головой. Затем Алекс достал из кармана пальто револьвер, осторожно осмотрелся по сторонам и незаметно опустил оружие в стоящую рядом со скамьей урну. Пушка упала на скопившиеся там бумаги с негромким глухим стуком. Алекс запустил руку в урну, вытащил оттуда выброшенную кем-то газету и сразу обратился к разделу «Работа». Солнце ярко освещало газетные листы. Алекс прищурился и начал водить пальцем по странице, отыскивая колонку «Требуются молодые мужчины». Он еще долго сидел в своем тяжелом пальто под жарким июньским солнцем, делая на полях газетного листа крошечные карандашные пометки.

1939

Рывок на восемьдесят ярдов

Он принял высокий пас, энергичным движением бедер стряхнул руки полузащитника, который пытался уложить его на траву. Еще один полузащитник отчаянно кинулся ему в ноги, но Дарлинг эффектно перепрыгнул через него, и он остался лежать на земле у самой линии схватки. Десять следующих ярдов Дарлинг пробежал без помех, набирая скорость, дыша легко и свободно, чувствуя, как накладки то прилипают, то отстают от голеней. Он слышал за спиной тяжелые шаги, отрывался от них и видел все поле: игроков своей команды, рассыпающихся веером, соперников, набегающих на него, блокирующих, борющихся за удобную позицию, зону, которую он должен пересечь.

Все вдруг упорядочилось, встало на свои места, впервые в жизни превратилось в единое целое, сменив бестолковое мельтешение людей и звуков. На бегу он чуть улыбнулся, держа мяч перед собой обеими руками, высоко поднимая ноги, чуть ли не по-женски виляя бедрами. Центральный защитник бросился к нему, но он, имитируя уход налево, двинулся вправо, врезал ему плечом и, не снижая скорости, промчался мимо, вспарывая торф шипами бутсов. Теперь ему противостоял только опорный защитник. Он приготовился к встрече, приближался, полуприсев, широко разведя руки. Дарлинг прижал мяч к груди, сгруппировался и попер на него – двести фунтов мышц, помноженные на скорость. Он не сомневался, что проломит защитника. Не думая, автоматически, врезался в него, выставив вперед одну руку, угодил защитнику в нос. Брызнула кровь, защитника отнесло в сторону, а Дарлинг легко побежал к «городу», слыша затихающий топот за спиной.

Как давно это было? Вроде бы осенью, когда по ночам землю схватывало морозцем, листья кленов устилали стадион и тренировочное поле, девушки надевали поверх свитеров пальто, когда приходили смотреть на тренировки во второй половине дня… Пятнадцать лет назад. Дарлинг осторожно вышел на то же поле в весенних сумерках в туфлях, в двубортном сером костюме, мужчина тридцати пяти лет, прибавивший за эти годы десять фунтов, но не жира, с лицом, для которого временной промежуток между двадцать пятым и сороковым годами не прошел бесследно.

Тренер довольно улыбался, помощники тренера переглядывались, как бывало всегда, когда один из рядовых игроков неожиданно проявлял себя, доказывая тем самым, что их работа дает отдачу, что они не зря получают две тысячи долларов в год.

Дарлинг затрусил назад, глубоко дыша, совершенно не устав, в прекрасном расположении духа, хотя его рывок составил добрых восемьдесят ярдов. Пот катился по лицу и каплями падал на футболку, но ему нравились эти ощущения. Теплая влага смазывала кожу, как масло. В углу игроки перебрасывались мячом. Шлепки по коже звонко разносились в осеннем воздухе. На другом поле новички отрабатывали свое, и оттуда слышался резкий голос куортербека, топот одиннадцати пар бутсов и крики тренеров: «Живее, живее!» Его радовал смех игроков, он слышал аплодисменты студентов, сидящих на трибунах, он знал, что после такого рывка тренер обязательно выставит его на субботнюю игру с Иллинойсом.

Пятнадцать лет, думал Дарлинг. Он помнил душ после тренировки, горячую воду, мыльную пену, молодые голоса поющих игроков, полотенца, острый запах масла гаултерии. Все хлопали его по спине, когда он одевался, а Паккард, капитан, который очень серьезно относился к своим обязанностям, подошел к нему, пожал руку и сказал: «Дарлинг, в ближайшие два сезона тебя ждут блестящие перспективы».

Помощник менеджера суетился над ним, протирая царапину на ноге спиртом, заливая ее йодом. Легкое пощипывание вновь позволило ему осознать, какое у него молодое и сильное тело. Царапину прикрыла полоска пластыря, и Дарлинг отметил, какой же белый этот пластырь на красном фоне его распаренной кожи.

Одевался он медленно, наслаждаясь шелковистостью рубашки и мягким теплом шерстяных носков и фланелевых брюк, столь отличными от шершавости защитного жилета и накладок на голени. Он выпил три стакана холодной воды, и сухость горла, вызванная потерей жидкости во время тренировки, исчезла.

Пятнадцать лет.

Солнце село, небо за стадионом позеленело, и он рассмеялся, глядя на трибуны, возвышающиеся над деревьями. Он знал, что в субботу, когда семьдесят тысяч глоток ревут при выходе команды на поле, часть этого салюта будет предназначаться и ему. Шел он медленно, прислушиваясь, как хрустит гравий под ногами, вдыхая вечерний воздух. Ветерок играл его влажными волосами, приятно охлаждая шею.

Луиза ждала его на дороге, в своем автомобиле. Верх она опустила, и он вновь отметил, как отмечал при каждой их встрече, какая же она красивая: большие глаза, светлые волосы, яркие губы.

Она радостно улыбнулась и открыла дверцу.

– Ты показал себя во всей красе? – спросила Луиза.

– Можешь не сомневаться. – Он сел, утонув в мягкой коже, вытянул ноги, улыбнулся, думая про рывок на восемьдесят ярдов. – Прыгнул выше головы.

Какое-то мгновение она очень серьезно смотрела на него, а потом, как маленькая девочка, встала коленями на свое сиденье, обняла руками за шею и крепко поцеловала в губы. Отстранилась чуть-чуть, глядя ему в глаза. Дарлинг поднял руку, ласково погладил ее по щеке, освещенной уличным фонарем, стоявшим в сотне футов. Они улыбнулись друг другу.

Луиза поехала к озеру, и там они посидели в машине, наблюдая, как над холмами медленно поднимается луна. Наконец он повернулся к ней, мягко привлек к себе, поцеловал. Губы Луизы стали податливыми, она прильнула к нему, на ее глаза навернулись слезы. И он знал, впервые знал, что она ему ни в чем не откажет.

– Сегодня вечером, – сказал он, – я зайду за тобой в половине восьмого. Ты сможешь уйти?

Она смотрела на него. Улыбалась, но в глазах по-прежнему стояли слезы.

– Хорошо. Я смогу. А как насчет тебя? Тренер не устроит скандал?

Дарлинг усмехнулся:

– Тренер у меня в кармане. Ты сможешь дотерпеть до половины восьмого?

Она вновь улыбнулась:

– Нет.

Они поцеловались, она завела двигатель, и они вернулись в город. По дороге домой он пел.

Кристиан Дарлинг, тридцати пяти лет от роду, сидел на свежей весенней траве, задумчиво глядя на стадион – всеми покинутые руины, прячущиеся в сумерках. В ту субботу он вышел на поле в составе первой команды и выходил каждую субботу на протяжении двух последующих лет, но достичь многого ему так и не удалось. Он не получил ни одной серьезной травмы, его самый длинный рывок составил тридцать пять ярдов, да и то в уже почти выигранной игре, а потом появился этот парень с непроницаемым лицом из третьей команды, Дейдрих, из висконсинских немцев, который мчался напролом, как разъяренный бык, субботу за субботой сметая защитные порядки соперников, принося больше очков, отыгрывая больше пространства, чем все остальные игроки, занося во вражеский «город» три мяча из четырех, забирая себе львиную долю похвал газетчиков. Достойный и единственный от их команды кандидат в сборную звезд. Дарлинг был хорошим блокирующим, и каждую субботу он имел дело со здоровенными шведами и поляками, которые были защитниками в командах Мичигана, Иллинойса или Пердью, врезаясь в этих гигантов, отпихивая, заваливая на землю, пробивая бреши для рывка Дейдриха, – тот, как локомотив, набирал скорость за его спиной. Однако футбол Дарлингу нравился. Его все любили, он четко выполнял тренерские установки, знакомые студенты раздувались от гордости, когда на вечеринках представляли ему своих подружек, Луиза обожала его и ходила на все игры, даже в самый проливной дождь, а потом отвозила домой в автомобиле с откинутым верхом, чтобы все видели: она – девушка Кристиана Дарлинга. Она засыпала его всяческими подарками, потому что ее отец был очень богат: часы, трубки, увлажнитель воздуха, ледник для пива, занавески для комнаты, бумажники, словарь за пятьдесят долларов.

– Ты потратишь все деньги твоего отца, – как-то раз запротестовал Дарлинг, когда она влетела в его комнату с семью коробками и бросила их на диван.

– Поцелуй меня и заткнись, – ответила Луиза.

– Ты хочешь разорить своего старика?

– Мне все равно. Я хочу покупать тебе подарки.

– Почему?

– У меня от этого улучшается настроение. Почему – не знаю. Тебе известно, что ты знаменитость?

– Да, – серьезно ответил Дарлинг.

– Вчера, когда я ждала тебя в библиотеке, две девушки увидели тебя, и одна сказала другой: «Вон идет Кристиан Дарлинг. Он местная знаменитость».

– Ты выдумываешь.

– Я влюблена в местную знаменитость.

– Но зачем надо было дарить мне толстенный словарь?

– Я хочу, чтобы ты знал об этом. Подарки – знаки моей любви. Хочу завалить тебя этими знаками.

Пятнадцать лет назад.

Они поженились после окончания колледжа. У него были и другие женщины, с ними он встречался мимоходом, тайком, больше из любопытства, женщины, которые сами бросались ему в объятия: симпатичная мамаша в летнем лагере для мальчиков, давняя знакомая из родного городка, которая с возрастом неожиданно расцвела, подруга Луизы, шесть месяцев упрямо преследовавшая его и все-таки воспользовавшаяся двумя неделями, когда Луизе пришлось уехать домой на похороны матери. Возможно, Луиза знала о них, но ничего не говорила, любя его всем сердцем, наполняя его комнату подарками, каждую субботу наблюдая, как он борется со здоровяками шведами или поляками на линии схватки, строя планы на будущее: они переедут в Нью-Йорк, будут ходить по ночным клубам, театрам, хорошим ресторанам, и она будет гордиться своим мужем, высоким, белозубым, широкоплечим, спортивным, одетым по последней моде, вызывающим завистливые взгляды других женщин.

Ее отец, владелец фабрики по производству чернил, организовал для Дарлинга филиал и передал ему три сотни банковских счетов. Они поселились в Бикмен-Плейс в квартире с видом на реку. На двоих они получали от отца Луизы пятнадцать тысяч долларов в год, потому что в те времена люди покупали все, в том числе и чернила. Они ходили на все шоу и во все «тихие» бары и тратили свои пятнадцать тысяч, а во второй половине дня Луиза обычно бывала в галереях или на серьезных спектаклях, которые Дарлинг не любил, Дарлинг же спал с девушкой, танцевавшей в кордебалете клуба «Розали», и с женой владельца трех медных рудников. Трижды в неделю Дарлинг играл в сквош и оставался таким же крепким парнем. Луиза никогда не сводила с него восхищенных глаз, если они находились в одной комнате, и на вечеринках частенько подходила, чтобы тихо сказать: «Вы – самый красивый мужчина, которого мне доводилось видеть. Не желаете выпить?»

Тысяча девятьсот двадцать девятый год свалился на Дарлинга, и его жену, и тестя, владельца фабрики по производству чернил, как снег на голову. Собственно, точно так же, как и на остальных. Тесть терпел до тридцать третьего и только тогда пустил себе пулю в лоб. Дарлинг поехал в Чикаго, чтобы ознакомиться с состоянием дел, и там выяснил, что на балансе фирмы одни долги да три или четыре галлона непроданных чернил.

– Пожалуйста, Кристиан, – спросила Луиза, сидя в уютной гостиной их квартиры в Бикмен-Плейс под репродукциями картин Дюфи, Брака и Пикассо, – скажи мне, почему ты начинаешь пить в два часа дня?

– Потому что мне больше нечего делать, – ответил Кристиан, пристраивая на стол стакан, опустевший в четвертый раз. – Пожалуйста, передай мне бутылку виски.

Луиза наполнила ему стакан.

– Прогуляйся со мной, – предложила она. – Мы можем пройтись вдоль берега.

– Я не люблю гулять вдоль берега. – Дарлинг, прищурившись, всмотрелся в репродукции картин Дюфи, Брака и Пикассо.

– Давай пройдемся по Пятой авеню.

– Я не хочу гулять по Пятой авеню.

– Может, ты пойдешь со мной в какую-нибудь галерею? Сейчас выставляется один художник, его фамилия Кли…

– Я не хочу идти в галерею. Хочу сидеть здесь и пить шотландское. Кто развесил по стенам эти чертовы картины?

– Я, – ответила Луиза.

– Ненавижу их.

– Так я их сниму.

– Оставь их. Они дают мне возможность хоть что-то делать. Я могу их ненавидеть. – Дарлинг большим глотком ополовинил стакан. – Неужели в наши дни люди рисуют такие картины?

– Да, Кристиан. Пожалуйста, не пей больше.

– Тебе они нравятся?

– Да, дорогой.

– Правда?

– Правда.

Дарлинг вновь всмотрелся в картины.

– Маленькая Луиза Такер. Красавица Среднего Запада. Я вот люблю картины с лошадьми. А почему тебе нравятся такие картины?

– За последние несколько лет я очень часто бывала в галереях…

– Именно этим ты занимаешься во второй половине дня?

– Именно этим я занимаюсь во второй половине дня.

– А я во второй половине дня пью.

Луиза поцеловала его в макушку. Он по-прежнему всматривался в репродукции, держа в руке стакан виски. Она надела пальто и молча выскользнула за дверь. Вернувшись в сумерках, сказала Дарлингу, что ее взяли на работу в женский журнал мод.

Они переехали в более дешевую квартиру. По утрам Луиза уходила на работу, а Дарлинг сидел дома и пил. Если приходили счета, их оплачивала Луиза. Она убеждала себя, что сможет уйти из журнала, как только Дарлинг найдет работу, хотя с каждым днем дел у нее только прибавлялось: она беседовала с авторами, выбирала художников-иллюстраторов, искала актрис, фотографии которых публиковались в журнале, встречалась за ленчем с нужными людьми, завела тысячу новых знакомых, каждого из которых представляла Дарлингу.

– Мне не нравится твоя шляпка, – сказал как-то Дарлинг, когда она пришла вечером и, поцеловав, дохнула на него мартини.

– А что не так с моей шляпкой, бэби? – спросила она, пробежавшись пальцами по его волосам. – Все говорят, что она очень эффектная.

– Слишком эффектная, – ответил Дарлинг. – Она не для тебя. Такую шляпку должна носить богатая, утонченная женщина лет тридцати пяти, у которой куча поклонников.

Луиза рассмеялась.

– Я и стараюсь выглядеть богатой, утонченной женщиной лет тридцати пяти, у которой куча поклонников.

Он мрачно глянул на нее. Хмель как рукой сняло.

– Ну что ты надулся, бэби? Под этой шляпкой все та же твоя любящая жена. – Она сняла шляпку, отбросила в угол, села ему на колени. – Видишь? Очень уютная и домашняя.

– На твоем дыхании можно запускать двигатель внутреннего сгорания.

Дарлинг не хотел грубить, но шок был слишком велик: он вдруг увидел, что жена превратилась в незнакомку. Изменилась не только шляпка, но и выражение глаз. В них читались уверенность в себе и скрытность.

Луиза прильнула к груди мужа, опустив голову, чтобы пары алкоголя не достигали его ноздрей.

– Мне пришлось пригласить автора на коктейль. Он приехал с плато Озарк и пьет, как рыба. Он коммунист.

– Почему коммунист пишет для женского журнала мод?

Луиза хохотнула:

– Журналам приходится бороться за тиражи. Поэтому издатели стараются расширить круг авторов. И потом, сейчас не найти автора моложе семидесяти, который не был бы коммунистом.

– Я не думаю, что тебе следует общаться с этими людьми, Луиза. Тем более – пить с ними.

– Он очень милый мальчик. Читает Эрнста Доусона.

– Кто такой Эрнст Доусон?

Луиза похлопала его по руке, встала, поправила волосы.

– Английский поэт.

Дарлинг почувствовал, что в чем-то разочаровал ее.

– Я должен знать, кто такой Эрнст Доусон?

– Нет, дорогой. Пожалуй, я приму ванну.

Когда она вышла, Дарлинг приблизился к углу, где лежала шляпка, поднял ее. Ничего особенного – солома, красный цветок, вуалетка. В его огромной руке она выглядела совершенно обыкновенной, но когда ее надевала жена, будто подавала какой-то сигнал… Большой город, умные и опытные женщины пьют и обедают с мужчинами – отнюдь не их мужьями, – говорят о том, о чем нормальный человек понятия не имеет: французы рисуют картины не кисточками, а локтями, композиторы пишут симфонии, обходясь без единой мелодии, писатели знают все о политике, женщины знают все о писателях, пролетарском движении, Марксе. Обеды, где встречаются известные красавицы Америки и гомосексуалисты, которые смешат друг друга до слез, потому что недоговоренные предложения понимаются с полуслова и вызывают безумный смех, жены, которые называют мужей «бэби».

Он положил шляпку – солома, красный цветок, вуалетка – на стол. Глотнул чистого виски и прошел в ванную, где его жена лежала в теплой воде, что-то напевала и иногда улыбалась, как маленькая девочка, похлопывая по воде рукой, отчего по ванной растекался запах ароматических солей, которыми она пользовалась.

Постоял, глядя на нее сверху вниз. Она улыбнулась, ее розовое тело поблескивало в теплой душистой воде. Вновь он осознал, как она прекрасна, как она ему нужна.

– Я хочу, чтобы ты не называла меня бэби.

Она посмотрела на него, ее глаза наполнились печалью, она поняла, что он хотел ей сказать. Он опустился на колени, обнял ее, замочив рукава пиджака и рубашки, изо всех сил прижал к груди, едва не раздавив, поцеловал в отчаянии и печали.

Потом он начал работать – занялся продажей недвижимости и автомобилей, но почему-то, хотя он и являлся на работу каждый день к девяти утра, ему не удавалось ничего продать и хоть что-нибудь заработать.

Луиза тем временем стала заместителем редактора, и их дом заполнили какие-то странные мужчины и женщины, которые говорили очень быстро и спорили о таких абстрактных вещах, как настенная живопись, современные романы, профессиональные союзы. Спиртное Луизы пили негры, пишущие короткие рассказы, множество евреев и здоровенные мужчины со шрамами на лицах и ссадинами на кулаках, которые медленно, но со знанием дела говорили о пикетах и стычках с охранниками и штрейкбрехерами у заводских ворот. И Луиза чувствовала себя среди этих мужчин как рыба в воде, понимала, о чем они говорят, высказывала мнения, к которым они прислушивались, спорила с ними на равных, словно мужчина. Она знала всех, ни перед кем не унижалась, читала книги, о которых Дарлинг и не слышал, чувствовала себя своей в этом огромном городе, где множество подводных течений.

Ее друзьям нравился Дарлинг, и иногда он находил человека, который отходил с ним в угол, чтобы поговорить о перспективном пареньке, игравшем защитником за Принстон, о новых тактических приемах, которые использовались в нападении, и даже о состоянии фондовой биржи, но обычно он сидел молча, неподвижной скалой в бушующем океане слов: «Диалектика ситуации… Театр отдали каким-то фокусникам… Пикассо? Кто дал ему право рисовать старые кости и получать за них по десять тысяч долларов? Я твердо стою на позиции Троцкого… По был последним американским критиком. Когда он умер, цветы возлагали на могилу американской критики. Я говорю это не потому, что они размазали по стенке мою последнюю книгу, но…»

Если он ловил задумчивый взгляд Луизы, брошенный на него сквозь сигаретный дым, то не решался посмотреть ей в глаза, а вставал, чтобы пройти на кухню за льдом или новой бутылкой…

– Послушайте меня, – говорил Кэтел Флагерти, стоя у двери с девушкой, – вы обязательно должны пойти и посмотреть этот спектакль. Театр недалеко, на Четырнадцатой улице, в здании старого городского склада. Идет спектакль только по воскресеньям, и я гарантирую, что вы будете прыгать от восторга, уходя из театра. – Флагерти – молодой крупный ирландец со сломанным носом – работал адвокатом в профсоюзе докеров, болтался в доме уже добрых шесть месяцев и громким криком заглушал всех, кто пытался с ним спорить. – Это новая пьеса. «В ожидании Лефти». О таксистах.

– Одетса, – сказала девушка Флагерти. – Она написана Одетсом.

– Никогда о нем не слышал, – признался Дарлинг.

– Он – начинающий драматург, – пояснила девушка.

– Это все равно что наблюдать за бомбардировкой, – продолжал Флагерти. – Я видел ее в прошлое воскресенье. Вы обязательно должны ее посмотреть.

– Пошли, бэби. – Луиза повернулась к Дарлингу, ее глаза уже сверкали в предвкушении нового и необычного. – Мы ведь все воскресенье проводим, уткнувшись в «Таймс». Сменим обстановку.

– Таксистов я вижу каждый день, – ответил Дарлинг. Не потому, что ему не понравилась идея. Просто не хотелось следовать советам Флагерти, которому так легко удавалось смешить Луизу и с чьим мнением она соглашалась едва ли не во всем. – Лучше сходим в кино.

– Ничего подобного вы не видели, – гнул свое Флагерти. – Он писал эту пьесу бейсбольной битой.

– Пойдем, – уговаривала мужа Луиза, – готова спорить, это отличный спектакль.

– У него длинные волосы, – вставила девушка. – У Одетса. Я познакомилась с ним на вечеринке. Он – актер. За весь вечер не произнес ни слова.

– Не хочется мне идти на Четырнадцатую улицу. – Дарлинг очень надеялся, что Флагерти и его девушка уйдут. – Слишком уж она мрачная.

– Черт! – воскликнула Луиза. Холодно посмотрела на Дарлинга, так, словно того только что представили ей и мнение у нее о нем сложилось не слишком положительное. Он чувствовал, она смотрит на него, знал, что в выражении ее лица появилось нечто новое и опасное, хотел что-то сказать, но Флагерти и его чертова девушка топтались рядом, да и нужных слов не находилось. – Я иду. – Она схватила пальто. – Мне вот Четырнадцатая улица не кажется мрачной.

– Говорю вам, – Флагерти помог ей надеть пальто, – это Геттисбергская битва, только в Бруклине.

– Никто не мог выжать из него ни слова, – говорила девушка Флагерти, когда они выходили из квартиры. – Он весь вечер просидел как памятник.

Дверь закрылась. Луиза не пожелала ему спокойной ночи. Дарлинг четырежды обошел комнату, улегся на диван, прямо на «Таймс». Минут пять полежал, глядя в потолок, думая о Флагерти с его громовым голосом, – этот человек сейчас шел по улице между женщинами, держа их под руки.

Луиза выглядела прекрасно. Днем вымыла голову. С каждым годом она становилась все красивее, возможно, потому, что знала о том, как она хороша, и старалась максимально подчеркнуть свои достоинства.

– Безумие. – Дарлинг встал. – Чистое безумие.

Он надел пальто, пошел в ближайший бар, сел в углу и один за другим выпил пять стаканов виски. На шестой не хватило денег.

Последующие годы прошли как в тумане. Луиза была с ним мила, добра и заботлива, и они поссорились только один раз, когда он сказал, что собирается голосовать за Лэндона[7] («Боже! – воскликнула она, – неужели в голове у тебя ничего не осталось? Ты не читаешь газет? Это отвратительный республиканец!»). Потом она попросила прощения за то, что обидела его, но извинилась, как извиняются перед ребенком. Он, конечно, старался, ходил в художественные галереи, на концерты, в книжные магазины, изо всех сил стремился разделять увлечения жены, но безуспешно. Он скучал – все то, что он видел, слышал или читал, не имело для него ровно никакого смысла, и наконец он сдался. По вечерам, обедая в одиночестве – теперь это случалось часто, – зная, что Луиза придет поздно и, ничего не объясняя, уляжется в кровать, он задумывался о разводе, но мысль о том, что в этом случае он больше не увидит ее, сразу отрезвляла. Поэтому он ни в чем не перечил ей, ходил всюду, куда она его брала, делал все, что она от него хотела. Даже нашел себе работу в брокерской конторе. Денег как раз хватало на выпивку.

А потом ему предложили другую работу – представителя компании по пошиву мужской одежды в различных колледжах.

– Нам нужен человек, – говорил мистер Розенберг, – одного взгляда на которого было бы достаточно, чтобы сказать: «Он – выпускник университета». – Мистер Розенберг одобрительно оглядел широкие плечи и узкую талию Дарлинга, аккуратно зачесанные волосы, гладкое, без единой морщинки лицо. – Признаюсь, мистер Дарлинг, я готов предложить вам это место. Я наводил о вас справки, в вашем колледже о вас очень тепло отзывались. Как я понимаю, вы играли в одной команде с Альфредом Дейдрихом.

Дарлинг кивнул.

– Как он поживает?

– Последние семь лет ходит в железном корсете. Стал профессиональным футболистом, и ему сломали шею.

Дарлинг улыбнулся. Хоть этот получил то, что хотел.

– Наши костюмы очень легко продавать, мистер Дарлинг, – продолжал Розенберг. – У нас отличный крой, превосходные материалы. Чем отличаются от нас «Брук бразерз»? Только именем. Мы им ни в чем не уступаем.

– Я смогу зарабатывать пятьдесят, шестьдесят долларов в неделю, – говорил Дарлинг Луизе в тот же вечер. – Плюс оплата расходов. Я смогу скопить денег, вернуться в Нью-Йорк и открыть собственное дело.

– Да, бэби, – соглашалась с ним Луиза.

– Кроме того, я смогу приезжать раз в месяц, а также на все праздники и летом. Мы будем видеться достаточно часто.

– Да, бэби.

Он смотрел на ее лицо, в тридцать пять лет еще более красивое, но словно отмеченное печатью скуки, исполненной терпения, доброты, отстраненности, и это выражение не сходило с него все последние годы.

– Что ты скажешь? Соглашаться мне на эту работу? – В глубине души он отчаянно надеялся услышать: «Нет, бэби, тебе лучше остаться здесь».

Но она ответила, как он и предчувствовал:

– Я думаю, да.

Он кивнул. Ему пришлось встать и отвернуться к окну, потому что на его лице она могла прочесть то, о чем не подозревала пятнадцать лет их совместной жизни.

– Пятьдесят долларов в неделю – это большие деньги. Я уж и не думал, что смогу их заработать.

Он рассмеялся. Как и Луиза.

Кристиан Дарлинг сидел на зеленой травке тренировочного поля. Тень трибуны стадиона подобралась к нему, накрыла. Вдали сквозь легкий туман светился огнями университетский кампус. Пятнадцать лет. Флагерти по-прежнему заглядывал к его жене, приглашал ее выпить, заполнял бар своим громовым голосом.

Дарлинг прикрыл глаза и буквально увидел, как пятнадцать лет назад он высоко выпрыгивает за мячом, освобождается от полузащитника и бежит вперед, улыбаясь, зная, что ему удастся пройти и опорного защитника. «Высшая точка, мое высшее достижение», – думал Дарлинг. Пятнадцать лет назад, во второй половине осеннего дня, в двадцать лет, когда воздух легко наполнял грудь, а в душе ты знал, что весь мир в твоей власти, ты можешь сбить с ног кого угодно, обогнать любого соперника. А затем душ и три стакана холодной воды, ночной воздух, холодящий влажные волосы, и Луиза, сидящая в автомобиле без шляпки, и первый поцелуй, которым она признавалась, что готова отдаться ему. Высшее достижение, рывок на восемьдесят ярдов и поцелуй девушки. Потом он только катился вниз. Дарлинг рассмеялся. Наверное, не тем он занимался на тренировках. Не смог подготовиться ни к двадцать девятому году, ни к Нью-Йорку, ни к тому, что девушка превратилась в женщину. «Наверное, – думал он, – был момент, когда она сравнялась со мной, когда я мог взять ее за руку, если бы уловил этот момент, крепко взять и пойти с ней рядом». Что ж, этого момента он не уловил. И теперь сидел на поле, на котором пятнадцать лет назад играл в футбол, а его жена в другом городе обедала с другим, более достойным мужчиной, говорила с ним на другом, новом языке, которому никто не удосужился обучить его, Дарлинга.

Он встал, чуть улыбнулся – знал, что заплачет, если не улыбнется, – огляделся. Вот эта точка. О’Коннор направлял мяч именно туда… высшая точка. Дарлинг вскинул руки, вновь почувствовал, как шлепнулся о них кожаный мяч. Крутанул бедрами, освобождаясь от полузащитника, перепрыгнул через второго, бросившегося ему в ноги, оставив их лежать на линии схватки, легко, набирая скорость, пробежал десять ярдов, держа мяч двумя руками, ушел от центрального защитника, высоко поднимая ноги, чуть ли не по-женски виляя бедрами, врезался локтем в опорного защитника и, не сбавляя скорости, занес мяч в «город».

И лишь после этого, перейдя на быстрый шаг, заметил юношу и девушку, которые сидели на траве и изумленно таращились на него.

Он остановился, опустил руки.

– Я… – Он запнулся, хотя ничуть не устал и после рывка у него не перехватывало дыхание. – Я… когда-то я тут играл.

Юноша и девушка молчали. Дарлинг смущенно рассмеялся, сурово глянул на них, сидевших рядышком, пожал плечами, повернулся и зашагал к отелю, чувствуя, как на лице выступают капли пота и стекают на воротник рубашки.

1941

Бог, вечер, пятница

Сол тихо вошел в дом и легким шагом по длинному коридору направился на кухню. Его туфли из дорогой кожи лишь чуть поскрипывали. Увидел мать, с раскрасневшимся лицом склонившуюся над духовкой, в которой жарилась курица.

– Ма! – позвал он.

Она что-то буркнула, не поворачиваясь к нему.

– Ма, это я, Сол.

Мать закрыла духовку, выпрямилась, уперлась рукой в бедро.

– Поцелуй маму.

Сол поцеловал. Она села, посмотрела на него:

– Ты неважно выглядишь, Сол. Совсем не так, как в молодости.

Всякий раз при встрече она повторяла эту фразу.

– А что ты хочешь, ма? – Сол вздохнул. – Я уже не мальчик. Мне тридцать шесть.

– И что? – Она вытерла лоб. – Все дело в жизни, которую ты ведешь.

– Человек, который зарабатывает на жизнь играя в ночных клубах, не может выглядеть как призовой жеребец. – Сол перегнулся через стол и нежно накрыл руку матери своей. – Как ты, ма?

Мать вздохнула:

– Что тут скажешь? Почки. Всегда почки. Замужняя женщина стареет со скоростью курьерского поезда. – Она пристально посмотрела на сына. – Сол, дорогой, как ты одет? Прямо какой-то шут гороховый.

– У людей моей профессии, – с достоинством ответил Сол, – принято одеваться именно так.

– Тогда вам надо запретить появляться на улицах в дневное время. А этот галстук! Материал годится только на бельевую веревку.

– Галстук мне выбрала Виолет.

– Как поживает Виолет? Почему она хоть изредка не может навестить свекровь? Или Бронкс на другой планете?

– Виолет в порядке. – Сол смотрел на свои начищенные туфли. – Только…

Мать понимающе вздохнула:

– Понятно. Бэби, расскажи все маме.

Сол наклонился к ней:

– Мне надо поговорить с тобой наедине.

Мать оглядела кухню:

– Разве мы на Центральном вокзале?

– Наедине, ма. Чтобы нас никто не услышал. Никто. Даже па.

– Что ты натворил, Сол? – В голосе матери зазвучали нотки тревоги, она сжала руку Сола. – Скажи мне правду.

– Ничего я не натворил. Честное слово. Во всяком случае, ничего плохого. Не волнуйся, ма.

– Никто не заболел?

– Никто не заболел.

– Хорошо. – Мать откинулась на спинку стула. – Ты хочешь остаться к обеду? Лишний кусок курицы у меня найдется.

– Послушай, ма, ты должна меня выслушать и пообещать, что никому ничего не скажешь.

– Я обещаю, обещаю. Ты пообедаешь с нами?

– Да. Ну… – Он замялся. – Это сложно.

В кухню вошел Лоренс, бросил учебники на пол.

– Привет, Сол. Привет, ма. Я хочу есть, ма, просто ужасно проголодался. Что можно съесть?

– Я говорю с ма, по личному делу, – отчеканил Сол.

– Какие, к черту, у тебя личные дела! – Лоренс уставился на бутылку молока. – Ты что, немецкий шпион? Как же хочется есть!

– Не поминай черта, Ларри, – ответила мать. – И выйди отсюда.

– Бутылку я возьму с собой. – Лоренс схватил бутылку, двинулся к двери, погладил мать по голове. – Вылитая Мата Хари! – И он вышел.

– Умница, – улыбнулась мать. – В колледже первый ученик в своей группе.

Сол откашлялся.

– Да, Сол. Я тебя слушаю.

– Я вот думал, ма… – Он начал крутить на пальце тяжелый золотой перстень. – Хорошим мальчиком меня не назовешь.

– Это ни для кого не секрет. – Мать рассмеялась, увидев удивление на лице Сола. Ущипнула его за руку. – У тебя доброе сердце, Сол. Большое, как дом, доброе сердце.

– Я иной раз делал то, – Сол говорил медленно, тщательно выбирая слова, – чего делать не следовало.

– Если бы мы все были ангелами, нам не нужны были бы самолеты, – решительно пресекла его самобичевание мать. – Дай-ка я взгляну на курицу. – Она наклонилась, взглянула на курицу. – Этот мясник! Он продает не куриц, а орлов. – Она закрыла духовку, вновь села.

– Я делал много такого, что не могло понравиться Богу.

– Думаю, Сол, сейчас Богу не до тебя.

– Ма… – Сол не решался поднять глаза на мать. – Ма, ты могла бы зажечь свечи в пятницу вечером и помолиться?

В кухне воцарилась тишина, нарушаемая лишь еле слышным потрескиванием, доносившимся из духовки, где курица покрывалась коричневой корочкой.

– Я давно не зажигала свечей, Сол, – мягко ответила мать. – С тех пор, как вышла замуж за твоего отца. Он когда-то был социалистом, твой отец.

– Теперь ты сможешь зажигать их, ма? – В голосе Сола слышалась мольба. – Каждую пятницу, вечером?

– Что случилось, Сол? Почему я должна зажигать свечи?

Сол глубоко вздохнул, поднялся, закружил по кухне.

– Виолет… У Виолет будет ребенок.

– Ох! – Мать начала обмахиваться рукой. – Ох! Наконец-то! Эта блондинка! Ох! Внук! Ох! Сол, бэби! – Она обняла Сола, поцеловала. – Мой Сол!

– Не плачь, ма. Ма, пожалуйста… – Сол похлопал ее по широкой спине. – Все хорошо!

– Самое время, Сол. Я уж думала, что ты никогда… – Она поцеловала его в лоб и широко улыбнулась. – То-то я обратила внимание, что Виолет расперло в груди. Поздравляю от всего сердца. Мы назовем его в честь моего отца.

– Да, – кивнул Сол. – Благодарю. Так как насчет свечей, ма?

– Зачем нужны свечи? Я родила пятерых без единой свечи.

– Виолет – другое дело. Она – не такая, как ты.

– Да ей только и рожать детей, – заявила мать. – Она сложена как лошадь. Я весила девяносто пять фунтов, когда носила тебя. Свечи ей не нужны.

– Ты не понимаешь, ма. – Сол уже смотрел матери в глаза. – Сегодня Виолет поскользнулась в ванне.

– И?..

– Она могла разбиться насмерть. На этот раз только лишилась чувств.

– Так ты хочешь, чтобы я молилась, потому что твоя жена не умеет мыться в ванне? Сол, каждый день миллионы людей падают в ванне.

– Послушай, ма. – Сол взял ее за руки. – Ничего не должно случиться с Виолет. И ничего не должно случиться с ребенком. Понимаешь, ма? Мы уже пять лет мечтали о ребенке и… – Он замолчал.

Мать в изумлении покачала головой:

– Это большая светловолосая кобыла…

– Мы хотим этого ребенка, ма. Мы должны родить этого ребенка. У всех должны быть дети. Ради чего мне жить, если у меня не будет сына?

– Ш-ш-ш, бэби. Конечно, ты прав. Только не надо кричать. Ты слишком нервничаешь, вот и кричишь.

– Хорошо, я не буду кричать. – Сол достал синий шелковый платок с зеленой монограммой, вытер со лба пот. – Хорошо. Я хочу сказать следующее: падение Виолет в ванне – это знак.

– Что?

– Знак. Это…

– Я понимаю.

– Речь о том, что мы не должны рисковать, ма.

– Сол, у тебя плохо с головой. Это все от недосыпания.

– Мы должны молиться Богу, ма, просить Его, чтобы ничего не случилось с нашим ребенком.

– Если ты хочешь молиться Богу, молись. Или я сделала этого ребенка? – спросила мать. – Пусть молится Виолет.

Сол шумно сглотнул.

– Виолет молиться недостойна. Она – прекрасная женщина, и я лягу ради нее на рельсы, но она недостойна молиться Богу.

– Негоже так говорить о своей жене, Солли. Как тебе не стыдно!

– Я люблю ее так, словно она – моя правая рука. Но она не очень хорошая женщина, ма. Зачем обманываться? У Виолет слабый характер, ма, и она кое-чего себе позволяла… Налей Виолет четыре стаканчика, и она любому скажет «да». Она еще молодая, у нее это пройдет, но сейчас… – Сол нервно закурил. – Сейчас, ма, молитвы Виолет никакого веса не имеют.

– Сол, Сол, а почему не можешь молиться ты?

Он долго смотрел на сигарету, лицо его медленно залила краска.

– У меня тоже проблемы с благочестием. Прежде всего, ма, в моем бизнесе нельзя без сальных шуток. Лучше сразу отправляться на биржу труда.

– Тебе следовало стать врачом, как я и говорила.

– Я знаю, ма, – кивнул Сол. – Но врачом я не стал. И я должен играть в дешевых ночных клубах Филадельфии, Лоуэлла, штат Массачусетс, Бостона. Ты и представить себе не можешь, как становится одиноко в Лоуэлле, штат Массачусетс.

– Очень одиноко, Сол?

– Очень, ма, очень. – И Сол уставился в потолок.

– У тебя красивое лицо. – Мать пожала плечами. – А девушки любят поразвлечься.

– Если бы я начал молиться, ма, слова застряли бы у меня в горле.

– Поэтому ты хочешь, чтобы молилась я. Но я даже не верю в Бога, бэби.

– Это не важно, ма. Ты – хорошая женщина. Ты за всю жизнь никого не обидела.

Мать тяжело вздохнула:

– Мне придется сходить к миссис Ааронсон, чтобы она научила меня молитве. Сол, дорогой, из-за тебя одни хлопоты.

Глаза Сола заблестели, он поцеловал ее.

– Я должна посмотреть, как там птица. – Мать склонилась над духовкой. – Буду молиться, чтобы это был мальчик.

* * *

И каждую пятницу в доме зажигались свечи и звучала молитва.

Именно в пятницу вечером Сол и Виолет принесли ребенка, чтобы показать матери.

Сол держал на руках розового, упитанного, улыбающегося младенца.

– Видишь, ма?

Мать протянула руку, погладила младенца по крошечной головке.

– У него волосы. – Она взяла руку младенца, поцеловала. – Отнеси его в спальню, Виолет. Я сейчас занята.

Она повернулась и одну за другой зажгла семь свечей на стоявшем на окне подсвечнике.

– Последний бастион религии, – прокомментировал Лоренс. – В этом доме. Чудеса да и только.

– Заткнись, философ, – добродушно ответила мать.

И зажглись свечи, и зазвучала молитва.

1942

Стенания мадам Решевски

Телефон звонил не переставая. Звонок нарушал покой элегантной, отмеченной легким беспорядком комнаты. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь занавеси, рождали на стенах и потолке спальни небольшие светлые полоски. Хелен вздохнула, повернулась на постели и, не открывая глаз, потянулась к телефону. Звон прекратился. Хелен снова вздохнула – это был вздох облегчения – и лениво поднесла трубку к уху.

С противоположного конца провода до нее, словно из колодца, долетел глубокий, рыдающий, исполненный горечи голос.

– Привет, мама, – сказала Хелен. Глаза ее все еще были закрыты.

– Хелен, – произнесла мадам Решевски, – как ты поживаешь?

– Прекрасно, – ответила Хелен. Осознав всю безнадежность своего положения, она потянулась под одеялом и спросила: – Сколько сейчас времени, мама?

– Девять часов.

Хелен недовольно поморщилась, еще крепче смежила веки и мягко упрекнула:

– Мамочка, дорогая, разве это необходимо – звонить в такую рань?

– Когда мне было столько лет, сколько тебе сейчас, – прорыдала мадам Решевски, – я была на ногах с шести утра. Я трудилась так, что мои пальцы истирались до костей. Женщине, которой уже тридцать восемь лет, не следует проводить свою жизнь во сне.

– Почему ты всегда говоришь, что мне тридцать восемь? – запротестовала Хелен. – Мне еще тридцать шесть!

– Хелен, дорогая, – сквозь слезы, но тем не менее весьма холодно заметила мадам Решевски, – я всегда говорю то, в чем совершенно уверена.

Хелен медленно, с усилием наконец открыла глаза и посмотрела на полоски света на потолке.

– Почему ты плачешь, мама?

Трубка на некоторое время замолчала, но затем на другом конце провода снова раздались рыдания, в которых слышались боль, отчаяние и глубокая скорбь.

– Ну скажи же что-нибудь, мама.

– Я должна навестить могилу папочки. Тебе следует сейчас же приехать ко мне и отвезти меня на папину могилу.

– Мама, – вздохнула Хелен, – мне сегодня обязательно надо побывать в трех различных местах.

– Неужели это мой ребенок?! – прошептала мадам Решевски. – Моя дочь?! Вы слышите, она отказывается отвезти свою мать на могилу своего отца!

– Завтра, – умоляюще сказала Хелен. – Не могла бы ты перенести поездку на завтра?

– Сегодня! – прогремел над Манхэттеном голос мадам Решевски. Это был мощный, полный трагизма голос. Такой голос у нее был в те старые добрые времена, когда она расхаживала по сцене, или в те моменты, когда обнаруживала, что мачеха опять носит драгоценности ее бедной покойной мамы. – Проснувшись сегодня утром, я услышала голос. «Иди на могилу Авраама! – сказал мне он. – Немедленно отправляйся на могилу своего супруга!»

– Мамочка, – как можно более ласково сказала Хелен, – папа умер пятнадцать лет назад, и из-за одного дня он не рассердится.

– Забудь об этой ничтожной просьбе, – с величественной безнадежностью велела дочери мадам Решевски, – и прости меня за то, что посмела побеспокоить тебя по столь пустяковому поводу. Отправляйся по своим делам. Иди в салон красоты, веселись на коктейлях. А до могилы твоего покойного папочки я доберусь на подземке.

– Я буду у тебя через час, мама, – закрыв глаза, сказала Хелен.

– Весьма подходящий автомобиль для посещения кладбища, – заметила мадам Решевски, когда они проезжали через Бруклин.

Она сидела прямо, словно маленькая девочка в классе. Каждая складка ее прекрасного котикового манто, каждый оттенок ее мастерски наложенного макияжа, каждое движение ее ног в шелковых чулках отметали все утверждения о том, что мадам Решевски уже исполнилось семьдесят три года. Оглядев с презрением красную кожу и хром открытой двухместной машины Хелен, мадам Решевски сказала:

– Спортивная модель. Великий человек покоится в могиле, а родственники приезжают к нему на открытом автомобиле кремового цвета.

– Другой машины у меня нет, мама, – ответила Хелен, легко удерживая руль своими длинными, обтянутыми кожаными перчатками пальчиками. – Остается лишь радоваться, что и ее у меня не отняли.

– А разве я не говорила, что этот человек тебе не подходит? Разве не говорила? – спросила мадам Решевски, одарив дочь ледяным взглядом серых глаз, бездонную глубину которых подчеркивали умело наложенные голубые с розовыми блестками тени. – Я ведь тебя предупреждала много лет назад. Разве это не так?

– Так, мама.

– И теперь ты считаешь удачей, когда получаешь алименты шесть раз в год вместо положенных двенадцати, – горько рассмеялась мадам Решевски. – Меня никто никогда не слушал. Даже мои дети. И в результате они страдают.

– Да, мама.

– То же самое и с театром! – воскликнула мадам Решевски, сопроводив возглас яростным взмахом рук. – Могу ли я спросить, почему в этом сезоне ты не выходишь на сцену?

– Видимо, потому, что в этом сезоне для меня не нашлось подходящей роли, – пожала плечами Хелен.

– Вы слышите? Оказывается, для моей дочери не нашлось подходящей роли, – холодно усмехнулась мадам Решевски. – В наше время мы ставили семь спектаклей в год и не смотрели, подходят нам роли или нет.

– Мамочка, дорогая… – покачала головой Хелен, – сейчас все по-другому. Это не Еврейский театр, мы играем не на идиш, а на улице не девятисотый год.

– Тот театр был гораздо лучше, – громко заявила мадам Решевски. – Да и время тоже было лучше.

– Конечно, мама.

– Труд! – выкрикнула мадам Решевски, хлопнув себя изо всех сил обеими ладоням по бедрам. – Мы трудились! Актер играл, писатель писал, а публика ходила на спектакли! А теперь у вас только киношка! Фи!

– Да, мама.

– Даже ты и то лентяйка, – продолжала мадам Решевски, разглядывая себя в зеркальце, вставленном в крышку ридикюля. Она желала убедиться в том, что всплеск воинственных эмоций не нанес урона ее физиономии. – Ты сидишь и ждешь алиментов. Но даже и они не приходят. Хотя… – Мадам окинула дочь критическим взором и продолжила: – Несмотря на то что ты одеваешься крайне вызывающе, ты… – Чтобы подыскать наиболее точное определение, она задумалась, скривив рот. – Ты производишь потрясающее впечатление. Все мои дочери выглядят потрясающе. Но никакого сравнения со мной, когда я была чуть моложе… – покачала головой мадам Решевски. – Никакого сравнения со мной… Никакого сравнения… – пробормотала она, откинувшись на спинку сиденья.

Далее они ехали в полном молчании.

Хелен шагала рядом с матерью по густо населенному мраморными памятниками кладбищу. Гравий, которым были засыпаны прекрасно ухоженные дорожки, деловито шуршал под их ногами. Мадам Решевски сжимала в кулаке дюжину желтых хризантем, а на ее лице утвердилось выражение нетерпеливого ожидания. По мере того как они приближались к могиле, лицо мадам стало выражать чуть ли не удовольствие.

– Может быть… – К ним подошел бородатый пожилой мужчина. Он был очень чист и очень розовощек. На нем было черное с головы до ног религиозное облачение. Мужчина прикоснулся к руке мадам Решевски и спросил: – Может быть, вы желаете, леди, чтобы я вознес молитву за душу усопшего?

– Убирайтесь! – воскликнула мадам Решевски, сердито отдергивая руку. – Авраам Решевски вполне может обойтись без профессиональных молений!

– Для Авраама Решевски я вознесу молитву бесплатно, – с печальным поклоном и очень тихо сказал человек в черном.

Мадам Решевски остановилась и бросила на пожилого мужчину короткий взгляд. В ее холодных серых глазах появилось некоторое подобие улыбки.

– Хелен, дай старцу доллар, – сказала она и с царственной снисходительностью прикоснулась к черному рукаву.

Хелен порылась в сумочке и достала доллар. Старик отвесил дамам еще один печальный поклон.

Хелен поспешила за удаляющейся матерью.

– Видите? – бормотала мадам Решевски, решительно шагая вперед. – Видите? Несмотря на то что этот человек умер пятнадцать лет назад, он все еще знаменит. Держу пари, что старикан лет двадцать пять не предлагал никому бесплатно помолиться. А ты еще не хотела приходить! – бросила она, оборачиваясь к Хелен. Широко шагая дальше, она не переставала твердить: – Знаменит во всем мире… По всему свету…

– Не так быстро, мама. Твое сердце…

– Пусть мое сердце тебя не волнует. – Мадам Решевски резко остановилась, повернулась к дочери и вытянула вперед руки, как бы запрещая той идти дальше. – Мы почти на месте. Ты оставайся здесь, а к могиле я пойду одна. – Она сказала это, не глядя на дочь. Ее взор был устремлен на массивный могильный камень из серого гранита с начертанным на нем именем мужа и уготованным для нее самой местом под ним. – Отвернись, Хелен, дорогая, – очень тихо попросила она. – Я хочу побыть с ним одна. Когда придет время, я тебя позову.

Мадам Решевски медленно направилась к могильному камню. Хризантемы она несла перед собой, держа в обеих руках. Цветы очень напоминали большой свадебный букет. Хелен уселась на мраморную скамью, стоящую рядом с памятником человеку по фамилии Аксельрод, и отвернулась.

Мадам Решевски подошла к могиле супруга. На ее лице появилось сосредоточенное выражение. Губы были плотно сжаты, а высоко вздернутый подбородок торчал над воротником прекрасного котикового манто. Изящно преклонив колени, она положила хризантемы на холодную землю у подножия камня. Цветы издали казались желтым ручьем. Мадам Решевски легонько прикоснулась к этому потоку, чтобы немного изменить его направление. Решив, что теперь цветы гораздо больше радуют глаз, она поднялась с колен и некоторое время молча смотрела на покрывающую могилу бурую зимнюю траву.

Не отводя взгляда от пожухлой травы, она очень медленно стянула одну перчатку, затем вторую и с рассеянным видом сунула их в карман манто. У нее были белые, прекрасно ухоженные руки с великолепным маникюром.

Затем она заговорила.

– Авраам! – воскликнула она звенящим голосом. Имя супруга было произнесено ею величественно и в то же время с какой-то свирепой доверительностью. – Авраам! – Ее хорошо поставленный голос отражался многократным эхом от мраморных памятников и катился по невысоким холмам кладбища. – Выслушай меня, Авраам!

Мадам Решевски набрала полную грудь воздуха и, игнорируя могильный камень, обратилась прямо к земле под своими ногами:

– Ты должен помочь мне, Авраам. Неприятности, сплошные неприятности… Я старая, я нищая, и ты бросил меня одну на целых пятнадцать лет. – Теперь она говорила без театрального пафоса, тихо и чуть нетерпеливо, как говорят жены, жалуясь своим мужьям. – Во-первых, деньги. Всю свою жизнь ты не зарабатывал меньше полутора тысяч в неделю, а теперь ко мне пристают по поводу квартирной платы. – Губы мадам Решевски презрительно скривились, когда она представила ничтожных людишек, которые стучат в ее двери в первый день каждого месяца. – У тебя был свой выезд, Авраам. И ты всегда держал не меньше четырех лошадей. Куда бы ты ни направлялся, все говорили: «Это едет Авраам Решевски». Когда ты садился за стол, с тобой вместе садились еще пятьдесят человек. Ты пил вино за завтраком, обедом и ужином, а полсотни человек всегда пили вместе с тобой. Я подарила тебе пятерых дочерей, и только Богу известно, сколько дочерей принесли тебе другие женщины. И все, все твои дочери, едва начав ходить, получали наряды прямо из Парижа. Кроме дочерей, у тебя были и сыновья – шестеро. Каждый мальчик имел частного учителя, приглашенного из Гарварда. Ты обедал и ужинал в самых лучших ресторанах Нью-Йорка, Лондона, Парижа, Будапешта, Вены, Берлина, Варшавы и Рио-де-Жанейро. Ты поглотил прекрасных яств больше, чем любой из живших на земле людей. У тебя одновременно было два зимних пальто, подбитых мехом норки. Ты одарил бриллиантами, рубинами и нитками жемчуга такое огромное количество женщин, что из них можно было бы составить целых три балетных труппы! Иногда ты платил за железнодорожные билеты одновременно пятерым дамам, которые тащились следом за тобой через весь континент. Ты ел и пил и всегда, вплоть до дня своей смерти, держал на коленях очередную маленькую дочурку. Одним словом, ты всегда жил на земле, как король. – Мадам Решевски осуждающе качнула в сторону могилы головой и спросила: – А как же я? Твоя жена? Где плата за мои труды?

Мадам Решевски решительно подошла еще ближе к могиле и обратилась непосредственно к тому месту, где, по ее расчетам, должно было находиться лицо супруга:

– Король до последнего дня жизни. Король, окруженный вниманием выписанного из Вены специалиста, трех дипломированных медицинских сестер и четырех консультантов. Старик семидесяти семи лет, полностью истощивший себя обильной едой, неумеренным питьем и любовью. Даже похоронен ты был, как король. Три квартала. Процессия за твоим гробом тянулась по Второй авеню на три квартала. Тысячи взрослых людей – мужчин и женщин – средь бела дня рыдали, утираясь носовыми платками. А как же я? Как же твоя жена? Забыта! Деньги потрачены, театра больше нет, муж умер. Даже страховка, и о той не позаботились… Мне осталось лишь одно – дети.

Мадам Решевски одарила супруга ледяной улыбкой и продолжила свою речь:

– А все дети – точная копия отца, твоя копия. Эгоисты. Думают лишь о себе. Они глупы и совершают безумные поступки. Якшаются со странными людьми. Весь мир стоит на краю гибели, и твои дети ведут гибельный образ жизни. Алименты, кино, проблемы с девками, и никаких денег… Никаких… Наши родственники умирают в Германии. Пятьсот долларов могли бы спасти им жизнь. Но у нас нет этих пяти сотен. Я с каждым днем становлюсь все старше… Те, кто может помочь, не хотят этого делать, а те, кто хочет, не могут.

Голос мадам Решевски вновь достиг поднебесных высот, и эхо ее слов опять покатилось по невысоким кладбищенским холмам.

– Как со мной могло случиться подобное? Я словно раб трудилась для тебя. Я пробуждалась от сна в пять утра. Я шила костюмы. Я арендовала помещение для театра. Я сражалась с авторами за их пьесы. Я выбирала для тебя роли. Я учила тебя, как надо играть, Авраам. «Великий актер», – говорили о тебе. «Гамлет Еврейского театра». Повсюду, от Южной Африки до Сан-Франциско, было известно твое имя; а в твоей гримерной женщины срывали с себя одежды. До того как я тебя обучила, ты был не более чем дилетантом и каждой громогласно выкрикнутой со сцены фразой пытался взорвать последние ряды галерки. Я лепила тебя так, как скульптор лепит статую. Я сделала из тебя художника. А в остальное время… – Тут мадам Решевски язвительно пожала плечами. – А в остальное время я вела бухгалтерские книги, нанимала капельдинеров и репетировала с тобой сцены из спектаклей. Я делала это лучше, чем любая прима, с которой тебе когда-либо приходилось выступать. Каждые два года я приносила тебе по ребенку и постоянно кормила остальных детей, которых приносили тебе другие женщины. Своими руками я полировала яблоки, которые продавались во время антрактов!

Мадам Решевски слегка сгорбилась под своим модным котиковым манто и перешла на шепот:

– Я любила тебя сильнее, чем ты того заслуживал, а ты оставил меня в одиночестве на пятнадцать лет. Я старею, и ко мне пристают с квартирной платой…

Мадам Решевски опустилась на холодную землю. На покрытую мертвой травой могилу.

– Авраам, – прошептала она, – ты обязан мне помочь. Умоляю тебя, помоги. Я могу сказать тебе одно… В прошлом, когда я попадала в беду, я всегда могла обратиться к тебе. Всегда. Помоги мне и сейчас, Авраам.

Мадам Решевски некоторое время лежала молча на холодной траве, широко раскинув руки с обнаженными кистями. Затем она поднялась и пожала плечами. Лицо ее стало просветленным и более спокойным, таким, каким не было вот уже несколько месяцев. Она отвернулась от могилы и крикнула:

– Хелен, дорогая! Теперь ты можешь подойти.

Хелен встала с мраморной скамьи, стоящей рядом с местом упокоения человека по фамилии Аксельрод, и неторопливо направилась к могиле отца.

1942

Причуды любви

– Уйду в монастырь, – заявила Кэтрин, крепче зажав учебники под мышкой. – Оставлю мирскую жизнь.

Они шли по улице в направлении дома Харольда.

– Ты этого не сделаешь, – сказал Харольд, тревожно глядя на нее сквозь стекла очков. – Твои тебе этого не позволят.

– А вот и позволят, – ответила Кэтрин. Она шагала, напряженно глядя прямо перед собой и мечтая о том, чтобы до дома Харольда идти надо было не менее десятка кварталов. – Я католичка и могу поступить в монастырь.

– В этом нет никакой необходимости, – сказал Харольд.

– Как ты думаешь, я красивая? Учти, комплименты мне не нужны. Я желаю услышать правду.

– Думаю, что красивая, – сказал Харольд. – Думаю, ты почти что самая красивая девочка в школе.

– Так все говорят, – согласилась Кэтрин. Ее несколько беспокоили слова «почти что», но своего беспокойства она ничем не выдала. – Я, конечно, так не думаю, но все остальные уверяют, что это правда. Похоже, ты тоже с этим не согласен.

– Согласен, – торопливо заявил Харольд. – И даже очень.

– По тому, как ты себя ведешь, этого не скажешь, – заметила Кэтрин.

– По поведению людей иногда бывает трудно сказать что-то определенное, – ответил Харольд.

– Я тебя люблю, – ледяным тоном произнесла Кэтрин.

Харольд снял очки и стал нервно протирать линзы носовым платком.

– А как же Чарли Линч? – спросил он, обрабатывая стекла и не глядя на Кэтрин. – Все знают, что ты и Чарли Линч…

– А тебе я даже не нравлюсь, – продолжала Кэтрин с каменным выражением лица.

– Нравишься. И даже очень. Но Чарли Линч…

– С ним покончено! – бросила Кэтрин настолько резко, что у нее клацнули зубы. – Я сыта им по горло.

– Но он же классный парень, – сказал Харольд, водружая очки на место. – Ведь он – капитан бейсбольной команды, президент клуба восьмиклассников и…

– Он меня не интересует, – ответила Кэтрин и добавила: – С некоторых пор.

Они продолжили путь молча. По мере приближения к дому Харольд пошел быстрее.

– У меня есть два билета в кино на вечерний сеанс, – сказала Кэтрин.

– Спасибо, – ответил Харольд, – но мне надо делать уроки.

– В субботу вечером Элеонор Гринберг устраивает вечеринку, – сказала Кэтрин, слегка замедляя шаг. – Я могу взять с собой кого хочу. Тебя это интересует?

– Бабушка… – произнес Харольд. – В субботу мы едем к бабушке. Она живет в Пенсильвании, в Дойлстауне. У нее семь коров. Я отдыхаю там летом. Я знаю, как надо их доить, а они…

– Тогда в четверг вечером, – торопливо сказала Кэтрин. – Папа и мама по четвергам уходят играть в бридж и возвращаются не раньше часа ночи. В доме остаемся лишь мы с малышкой, которая спит в своей комнате. Одним словом, я бываю одна. Не хочешь составить мне компанию?

Харольд с несчастным видом сглотнул, чувствуя, как краска смущения выползает из-под воротника, разливается по щекам и забирается под очки. Он громко закашлял – на тот случай, если Кэтрин заметила его смущение. Пусть думает, что он залился краской от приступа кашля.

– Может, постучать тебе по спине? – с надеждой спросила Кэтрин.

– Спасибо, не надо, – ответил Харольд. Приступ кашля как рукой сняло.

– Ну как, ты не хочешь прийти ко мне в четверг вечером?

– Мне очень хотелось бы, – ответил Харольд, – но мама все еще не позволяет мне уходить по вечерам из дома. Говорит, что вот когда мне исполнится пятнадцать…

– А в среду я видела тебя в библиотеке в восемь часов вечера, – заметно помрачнев, сказала Кэтрин.

– Библиотека – совсем другое дело, – устало ответил Харольд. – Для нее мама делает исключение.

– Но ты же можешь сказать, что идешь в библиотеку. Что тебе мешает?

– Каждый раз, когда я вру, – с безнадежным вздохом произнес Харольд, – она об этом как-то догадывается. В любом случае врать маме нехорошо.

Губки Кэтрин скривились в насмешливом удивлении.

– Мне просто смешно, – сказала она.

У входа в большой многоквартирный дом, где жил Харольд, они остановились.

– Во второй половине дня большую часть времени в нашем доме не бывает никого, кроме меня, – сказала Кэтрин. – По пути из школы, проходя под моим окном, ты можешь свистнуть – окна моей комнаты выходят на улицу. Я открою форточку и подам тебе сигнал. Тоже свистну.

– Я ужасно занят, – ответил Харольд, со смущением заметив, что за ними наблюдает Джонсон – их консьерж. – Ежедневно во второй половине дня у меня тренировки по бейсболу в атлетическом клубе Монтаука; кроме того, я каждый день по часу должен играть на скрипке. Я отстал по истории, и до конца месяца мне надо прочитать столько глав, что…

– Тогда я буду каждый день провожать тебя до дома, – сказала Кэтрин. – Из школы. Ведь ты будешь ходить домой, не так ли?

– Почти каждый день проходят репетиции школьного оркестра, – со вздохом протянул Харольд, с несчастным видом глядя на Джонсона, который наблюдал за ними с циничным выражением человека, который не только видит всех входящих в дом и выходящих из дома, но и имеет собственное мнение об этих визитах. – Мы репетируем «Поэт и крестьянин», там очень трудная партия для первой скрипки, никто не знает, когда мы закончим и…

– Я буду тебя ждать, – ожесточенно сказала Кэтрин, глядя Харольду в глаза. – Я буду сидеть у входа для девочек и ждать тебя.

– Иногда мы заканчиваем в пять.

– Буду ждать до пяти.

Харольд тоскливо взглянул на дверь дома – массивное сооружение из бронзы и металла – и сказал:

– Я должен тебе кое в чем признаться. Я вообще не очень люблю девочек. У меня на уме совершенно другие вещи.

– Ты ходишь домой из школы вместе с Элейн. Я видела.

– О’кей! – выкрикнул Харольд, жалея, что не может двинуть кулаком по этому розовощекому, нежному личику с осуждающим, холодным взглядом голубых глаз и яркими дрожащими губками. – О’кей! Я хожу домой с Элейн! Тебе-то какое до этого дело? Оставь меня в покое! У тебя есть Чарли Линч. Он – герой и лучший питчер в бейсбольной команде. А я толком не могу играть даже в поле. Оставь меня в покое!

– Да не нужен он мне! – закричала в ответ Кэтрин. – Чарли Линч меня не интересует! А тебя я ненавижу! Ненавижу! И уйду в монастырь!

– Ну и хорошо! Очень хорошо! – крикнул он, открывая тяжелые двери.

Джонсон смотрел на него холодными, все понимающими глазами.

– Харольд, – тихо сказала Кэтрин, скорбно прикоснувшись к его руке, – Харольд, если тебе случится проходить мимо моего дома, то просвисти, пожалуйста, мелодию «Пофлиртуем немного». И я буду знать, что это ты. Харольд…

Он стряхнул ее руку и вошел в дом. Девочка проследила за тем, как он не оглядываясь подошел к лифту, открыл дверь кабины и нажал на кнопку. Дверь закрылась, неумолимо и безвозвратно разделив их. Кэтрин едва не зарыдала. Собрав все силы, она сдержала слезы и подняла глаза на окно четвертого этажа, за которым он проводил ночь.

Затем девочка повернулась и медленно побрела к своему дому, до которого оставался еще один квартал. В тот момент, когда она, глядя себе под ноги, подошла к углу улицы, откуда-то выскочил подросток и едва не сбил ее с ног.

– Ой, прости меня, – сказал он.

Кэтрин посмотрела на него.

– Чего тебе надо, Чарли? – ледяным тоном спросила она.

– Ну разве не смешно, что я на тебя налетел? Чуть не сбил с ног. Не смотрел, куда иду. Задумался о чем-то и…

– Да, – сказала Кэтрин, продолжая быстро идти к своему дому. – Да, конечно.

– Хочешь знать, о чем я думал? – негромко спросил Чарли, устремляясь за ней.

– Прости, но я очень тороплюсь, – бросила девочка, гордо подняв голову. Теперь она смотрела куда-то в небо сухими, без всяких следов слез, глазами.

– Я думал о том вечере, два месяца назад, – выпалил Чарли. – О вечеринке, которую устроила Нора О’Брайен. В тот вечер я проводил тебя домой и поцеловал в шею. Помнишь?

– Нет, – бросила она в ответ и как можно быстрее зашагала через улицу к ряду совершенно одинаковых двухэтажных домов. Поблизости детишки играли в классики, катались на роликах и гонялись друг за другом с пистолетами и автоматами, выскакивая с криком «бах-бах-бах» из-за укрытий, которыми служили ведущие к входным дверям каменные ступени.

– Прости, – снова сказала она, – но мне надо торопиться домой, чтобы присмотреть за ребенком. Мама собиралась уйти.

– Однако ты не очень спешила, когда была с Харольдом, – возразил Чарли, не отставая от нее ни на шаг и пожирая горящим взглядом. – С ним ты шла довольно медленно.

Кэтрин бросила на Чарли Линча короткий испепеляющий взгляд и ответила:

– Не знаю, почему ты вдруг решил, что имеешь право совать нос в мои дела. Они никого, кроме меня, не касаются.

– В прошлом месяце ты возвращалась домой со мной.

– То было в прошлом месяце, – громко сказала Кэтрин.

– Ну что я такого сотворил? – с гримасой душевной боли на гладкой физиономии спросил Чарли. Нос его распух от удара бейсбольным мячом. – Пожалуйста, Кэт, скажи, что я сделал не так.

– Ничего не сделал, – сухо и несколько утомленно ответила Кэтрин. – Абсолютно ничего.

Чарли Линч с трудом увернулся от трех малолеток, которые вели серьезное сражение. Их деревянные мечи громко колотили по служившим щитами крышкам мусорных баков.

– Нет, наверное, я все же что-то сотворил, – сказал он.

– Ни-че-го, – отрубила Кэтрин таким тоном, словно произносила окончательный приговор.

– Лапы вверх, незнакомец! – крикнул оказавшийся рядом с Чарли семилетка. Игрушечный револьвер в его руках был наведен на другого мальчугана, также вооруженного револьвером. – Этот город, незнакомец, слишком мал, в нем не хватит места для тебя и меня, – заявил мальчишка, когда Чарли стал обходить его, чтобы приблизиться к Кэтрин.

– Ах вот как… – произнес второй малолетка с револьвером.

– Может, сходим вечером в кино? – с надеждой спросил Чарли, благополучно миновавший юных героев Дикого Запада. – Идет фильм с Кэри Грантом. Все говорят, очень смешная картина.

– С удовольствием пошла бы, – ответила Кэтрин, – но вечером мне придется читать. Я очень отстала по литературе.

Чарли молча шагал, лавируя меж фехтующих, борющихся и палящих друга в друга из игрушечных стволов малышей. Кэтрин – розовощекая и пухленькая – шла чуть впереди, приподняв подбородок и сверкая голыми и тоже розовыми коленями. Чарли не отводил глаз от того места на шее девочки, куда он поцеловал ее в первый раз. Ему казалось, что его душа вот-вот вылетит из тела.

Чарли прервал тяжелое молчание громким, неестественным смехом. Однако Кэтрин даже не соблаговолила оглянуться.

– Я засмеялся, потому что подумал об этом парне, – пояснил он. – О Харольде. Ну и имечко! Это надо же – Харольд! Он пожелал потренироваться с нашей командой, но тренер в первый же день вышвырнул его. Тренер сделал три броска, и каждый раз мяч пролетал между ногами этого самого Харольда. Четвертый мяч отскочил от земли и попал ему прямо по сопатке. Жаль, ты не видела рожу Харольда в этот момент, – фыркнул Чарли. – Мы тогда чуть не умерли от смеха. Ну точнехонько по сопатке! Знаешь, какую кличку дали ему все ребята? Четырехглазый Оскар. Он не может отличить первой базы от «дома». Четырехглазый Оскар. Ну разве не смешно? – несчастным тоном спросил Чарли.

– А он о тебе очень хорошо отзывался, – сказала Кэтрин, сворачивая к своему дому. – Он говорит, что восхищается тобой, и называет отличным парнем.

Следы вымученной улыбки исчезли с физиономии Чарли.

– Никто из девочек не выносит его, – вяло произнес он. – Они над ним смеются.

Кэтрин мысленно улыбнулась, вспомнив беспечную девичью болтовню во время перемен в гардеробе.

– Думаешь, я вру?! – выкрикнул Чарли. – Можешь их сама спросить.

Кэтрин равнодушно пожала плечами, опустив ладонь на ручку двери. Когда они оказались в полутемном подъезде, Чарли попытался встать рядом с девочкой.

– Пойдем в кино, Кэтрин, – прошептал он. – Пожалуйста…

– Я же сказала тебе, что занята.

Чарли протянул руку, пытаясь прикоснуться к ней в полутьме.

– Кэтти… – умоляюще прошептал он.

– У меня нет времени. – Она оттолкнула его руку и, пытаясь двинуться к лестнице на второй этаж, громко добавила: – Мне некогда.

– Ну пожалуйста, пожалуйста… – прошептал он.

Кэтрин отрицательно покачала головой.

Чарли, разведя руки в стороны, потянулся к Кэтрин. Крепко обняв девочку, он попытался ее поцеловать.

Кэтрин отчаянно закрутила головой, одновременно стараясь пнуть его что есть силы в голень.

– Ну пожалуйста… – со слезами в голосе молил он.

– Убирайся отсюда! – выпалила девочка, упершись обеими руками ему в грудь.

– Ты же позволяла мне тебя целовать, – сказал, отступая, Чарли. – Почему сейчас нельзя?

– Терпеть не могу идиотских вопросов, – сказала Кэтрин, одергивая с решительным видом платье.

– Я все расскажу твоей маме! – с отчаянием выкрикнул Чарли. – Скажу, что ты гуляешь с методистом! С протестантом!

Глаза Кэтрин от ярости округлились, щеки налились кровью, а губы сжались.

– Убирайся! – прошипела она. – Все! Конец! Я не желаю с тобой разговаривать! И не хочу, чтобы ты ходил за мной следом.

– Я уйду, когда захочу, будь я проклят! – выкрикнул Чарли.

– Я слышала, что ты сказал, – заметила Кэтрин. – Ты начал употреблять проклятия.

– Я хожу за теми, дьявол всех побери, за кем хочу! – еще громче возопил Чарли. – Мы живем в свободной стране.

– Больше никогда в жизни я не стану с тобой говорить! – Ее голос гулко разносился по подъезду, отражаясь от почтовых ящиков и дверей. Для того чтобы придать словам большую убедительность, она притоптывала ножкой. – Ты мне надоел! Ты мне неинтересен! И ты просто глуп! Ты мне совсем не нравишься. Ты – всего-навсего здоровенный идиот! Топай домой!

– Я сломаю ему шею! – бесцельно размахивая кулаками перед носом Кэтрин, выкрикнул Чарли. Его глаза туманила ярость. – Я ему покажу! Скрипач! После того как я с ним разделаюсь, ты и смотреть на него не захочешь. Ты его целовала?

– Да! – триумфально прозвенел ее голос. – Я его целовала, и не раз. И он умеет целоваться по-настоящему! Не слюнявит девочку с ног до головы, как ты!

– Пожалуйста… Ну пожалуйста… – проскулил Чарли и, вытянув как слепец руки, двинулся на Кэтрин.

Та хладнокровно отвела руку мальчика и, вложив в удар все восемьдесят пять фунтов своего округлого, хорошо упитанного тела, врезала ему по физиономии. Затем, резко развернувшись, Кэтрин помчалась вверх по ступеням лестницы.

– Я убью его! – проревел Чарли ей вслед. – Убью его вот этими голыми руками!

Ответом ему был лишь стук захлопнувшейся двери.

* * *

– Передайте, пожалуйста, мистеру Харольду Парселу, – спокойным и рассудительным тоном произнес Чарли, обращаясь к консьержу Джонсону, – что внизу его ждет друг, который хотел бы с ним встретиться, если мистер Парсел не возражает.

Джонсон отправился вверх на лифте, а Чарли с мрачным удовлетворением обвел взглядом лица друзей, которые составили ему компанию, дабы убедиться в том, что не будут нарушены установленные правила.

Харольд, выйдя из кабины лифта, направился к компании мальчишек, топтавшейся у дверей. Он близоруко и с любопытством вглядывался в них – тощий, гладко причесанный, аккуратный юноша в очках и с чистыми руками.

– Хэлло! – сказал Чарли. – Мне хотелось бы потолковать с тобой один на один.

Харольд обвел взглядом молчаливые, лишенные всякого сострадания, жаждущие узреть заслуженное возмездие лица. Поняв, что его ожидает, он тяжело вздохнул.

– Хорошо, – сказал он, и, распахнув дверь, придержал ее, пока все молодые люди не вышли на улицу. Весь путь до пустыря в соседнем квартале они прошли молча.

Тишину нарушал лишь нарочито громкий топот секундантов Чарли Линча.

– Сними очки, – сказал Чарли, когда они остановились в самом центре пустыря.

Харольд снял очки и нерешительно огляделся в поисках места, куда их можно было бы положить.

– Давай я подержу, – предложил Сэм Розенберг – вечный адъютант Чарли.

– Спасибо, – сказал Харольд, передавая ему очки. Затем, повернувшись лицом к Чарли и близоруко помаргивая, он добавил: – О’кей.

Чарли принял боевую стойку. Его худосочный соперник, с тонкими руками и уступающий ему в весе по меньшей мере двадцать фунтов, сделал то же. Чарли окатила волна ликования. Он сделал шаг вперед, чуть поднял руки и нанес удар правой точно в глаз Харольду.

Бой не занял много времени, хотя продолжался несколько дольше, чем ожидал Чарли. Харольд бестолково молотил руками, проталкиваясь через град ударов, наносимых самыми жестокими, умелыми и сильными кулаками во всей школе. Лицо Харольда мгновенно залила кровь, глаз заплыл, а на изодранной рубашке появились кровавые пятна. Чарли непрерывно наступал, не пытаясь уклониться от слабеньких тычков Харольда или парировать их. Он чувствовал, как его кулаки бьют по костям Харольда, скользят по его окровавленной коже или попадают противнику в глаз. Чарли почти обезумел от восторга, видя, как враг корчится и извивается под напором его не знающих жалости кулаков. Ему казалось, что даже костяшки пальцев и сухожилия руки, перекладывающие тяготы битвы на мышцы плеч, радуются успеху этого безжалостного возмездия.

Время от времени Харольд издавал болезненные хрипы. Это случалось в те моменты, когда Чарли, оставляя в покое лицо противника, принимался обрабатывать хуками и апперкотами его живот. Если бы не эти хриплые стоны, то бой протекал бы в полной тишине. Восемь друзей Чарли без всяких комментариев со спокойным интересом профессионалов наблюдали за тем, как Харольд опускается на землю. Сознания он не потерял. Он был лишь измотан настолько, что не мог даже пошевелить пальцем. Мальчик лежал вытянувшись. Прижавшись окровавленным лицом к земле, он благодарно вдыхал запах пыли и щебня.

Чарли, тяжело дыша, стоял над поверженным врагом. Он смотрел на ненавистную, тощую, уткнувшуюся лицом в землю фигуру, и его кулаки подрагивали от счастливого напряжения и рвались в бой. Чарли сожалел лишь о том, что избиение так быстро закончилось. Он молча стоял над павшим противником до тех пор, пока тот не зашевелился.

– Все, – произнес Харольд. Он лежал, по-прежнему уткнувшись носом в пыль. – Пожалуй, хватит.

Он поднял голову, сел, а затем, опершись дрожащей рукой о землю, с трудом встал. Мальчик стоял, покачиваясь и широко расставив трясущиеся руки. Но на ногах он все же держался.

– Могу я получить свои очки? – спросил он.

Не говоря ни слова, адъютант Чарли Сэм Розенберг протянул ему очки, и Харольд неуклюже, непослушными руками водрузил их себе на нос. Чарли смотрел на врага. Целые и чистые стекла казались совершенно нелепыми на изувеченном лице. И в этот миг Чарли вдруг осознал, что плачет. Он, Чарли Линч, победитель в более чем пятидесяти отчаянных драках, не проливший ни единой слезинки с четырехлетнего возраста, понял, что рыдает и что тело его содрогается от непроизвольных и неудержимых всхлипов. До него вдруг дошло, что он плакал на протяжении всего боя, начиная с первого удара в глаз Харольда и до последнего, повергшего врага лицом в пыль. Чарли еще раз внимательно посмотрел на Харольда. Глаза у того заплыли, нос опух и был повернут набок, потные волосы свалялись, а на кровоточащий разбитый рот налипли комья грязи. Однако, видя непоколебимо спокойное лицо врага, Чарли понял, что дух у того не сломлен. На глазах у Харольда не было ни слезинки. Горько рыдающий Чарли знал, что Харольд не заплачет и позже. Знал он и то, что он, великий Чарли Линч, никогда не сможет заставить этого человека плакать.

Харольд набрал полную грудь воздуха и, не говоря ни слова, заковылял прочь.

Чарли не отрываясь следил за тем, как бредет Харольд. Из глаз его хлынул новый поток слез, и в этом потоке исчезла узкоплечая, оборванная и совсем не героическая спина недавнего противника.

1942

В разгар бессонницы

Дом был погружен в тишину. Кейхилл вошел и осторожно прикрыл за собой дверь. Пристраивая на вешалку шляпу и плащ, он отметил приятный, свежий запах ночной влаги, исходивший от ткани. Потом увидел записку, лежавшую на столике возле телефона. Она была нацарапана неумелым детским почерком служанки, которая всегда казалась ему немного забавной. Записка гласила: «Звонил мистер Ривз. Ему нужно с вами поговорить. Он сказал, это очень важно».

Кейхилл потянулся было к телефонной трубке, но взглянул на часы: половина первого. Слишком поздно, решил он, придется подождать до утра. В полумраке холла он посмотрел на себя в зеркало и с удовлетворением констатировал, что лицо у него по-прежнему гладкое и молодое, а глаза, несмотря на три стакана виски, выпитых после сегодняшнего собрания, ничуть не покраснели. Без всякого удовлетворения он отметил, что на висках его черные волосы начинают седеть, а морщинки под глазами уже не разглаживаются. Он вздохнул и со сдержанной грустью подумал: «Старею, старею…»

Выключив свет, Кейхилл стал подниматься по покрытой ковровой дорожкой лестнице. Он был высоким, крупным мужчиной, но двигался легко, чуть опираясь на полированные деревянные перила и вдыхая привычный запах, который дом впитывал за день в результате всех приходов и уходов его обитателей и посетителей. Этим запахом была напоена теперь его застывшая в неподвижности темнота – смесь лимонного аромата мебельной полироли, осенней свежести хризантем, букет которых стоял в гостиной, и едва заметная примесь духов жены.

Проходя мимо смежных дверей, за которыми спали его сын и дочь, он представил себе черноволосую семнадцатилетнюю девушку, уютно свернувшуюся в кровати под стеганым одеялом, ее уже почти женский рот, снова по-детски расслабившийся во сне, и сентиментально провел пальцами по дереву. Из-за двери, за которой спал сын, доносилось сонное, неразборчивое бормотание, потом Чарли более отчетливо произнес: «Лови! Лови!» – и замолк. Кейхилл улыбнулся, порадовавшись тому, сколь здоровые, простые сны – сны о зеленых лужайках и солнечных днях – посещают его пятнадцатилетнего сына. Скупой рыцарь Кейхилл, перебирающий в ночи свои сокровища, подумал он, тихо продвигаясь мимо закрытых дверей.

Он прошел в ванную и разделся там, чтобы не разбудить жену, потом, натянув пижаму и сунув ноги в тапочки, постоял с минуту перед аптечкой, похлопывая себя по животу и размышляя, принять ли снотворное с болеутоляющим эффектом для желудка, которое доктор Мэннерс прописал ему во вторник. Живот немного вздулся, как это обычно бывало по вечерам уже лет семь или восемь, но был мягким и не болел. К черту, подумал Кейхилл, долой тиранию таблеток.

Не отравленный лекарствами, он выключил свет в ванной и осторожно проследовал в спальню. Там он очень аккуратно, чтобы не нарушить ночной тишины дома, сел на край постели и снял тапочки, глядя при этом на жену, спавшую в своей кровати. Она не пошевелилась. Сквозь щель между занавесками в комнату проникал тусклый луч луны, в свете которого на фоне подушки вырисовывался нежный женский профиль. Жена спала спокойно и не проснулась даже тогда, когда Кейхилл нечаянно задел ночник, стоявший на его тумбочке, и раздался резонирующий металлический звук. В призрачном лунном свете жена выглядела молодой, хорошенькой и беззащитной, хотя Кейхилл, поморщившись, отметил, что волосы у нее накручены на бигуди и только один маленький завиток – слабое эхо супружеского зова – падает на лоб. Женщина должна быть несокрушимо уверена в своем муже, чтобы каждую ночь ложиться в постель с этими отвратительными папильотками, улыбнувшись в темноте, подумал он и удивился, что это его еще задевает, а потом залез под одеяло.

Ощутив, как тепло медленно обволакивает его, он вытянулся, наслаждаясь мягкостью постели, его мышцы, уставшие после дневного напряжения, стали приятно расслабляться. Пронизанные лунным светом занавески тихо шуршали. Робкое, непрочное ощущение покоя вместе с дремотой начало окутывать его. За стеной по-детски мирно спали сын и дочь. Первое занятие у Кейхилла начинается завтра только в десять. Жена без смущения накрутила волосы на нелепые бигуди, зная, что крепость их брака не пошатнет ничто. Он неплохо выступил, и профессор Эдвардс, заведующий кафедрой, подошел к нему после собрания и сказал несколько одобрительных слов. В двенадцатой группе философов, где у него завтра второе занятие, учатся три блестящих студента колледжа – двое юношей и девушка, девушка к тому же еще и привлекательная, – и все они явно дают ему понять, что беспредельно восхищаются им и постоянно цитируют его высказывания на занятиях других преподавателей. Под влиянием смутно-приятных картин, проплывавших перед мысленным взором, Кейхилл довольно потянулся под одеялом. Завтра потеплеет и небо станет ясным, если верить синоптикам, вспомнил он, и можно будет надеть новый коричневый твидовый костюм.

Уже почти засыпая, он вспомнил о звонке Джо Ривза. «Важно, – с легким раздражением подумал он и мысленно повторил: – Важно». Что же это может быть? Он неуютно поерзал и почти совсем проснулся, но под мерное дыхание жены, доносившееся с соседней кровати, снова заснул.

Сирена, видимо, начала завывать задолго до того, как Кейхилл проснулся, поскольку он слышал ее хриплый вой еще во сне. Ему снилось, что он снова в Лондоне, в холодной временной квартире, над домом кружат самолеты, с земли по ним стреляют из зениток… И на него нахлынуло знакомое чувство, которое испытываешь, когда видишь из окна, как горят от случайного попадания бомб соседние дома, и знаешь, что в них гибнут люди. Сквозь сон он различал собственные тихие стоны, ощущал, как всем телом дрожит под одеялом, и молил Бога, чтобы и на этот раз дожить до утра. Потом он проснулся.

Замерзший, по непонятной причине покрывшийся холодным потом, Кейхилл невидящим взглядом уставился в темный потолок. «Что это?» – подумал он. Потом вспомнил, что он у себя дома, в собственной постели, и война уже позади. А завывание, эхом отражающееся от целехоньких домов, стоящих позади их нетронутой лужайки, – всего лишь сирена полицейского автомобиля, мчащегося за грабителем или подобравшего пьяного. Кейхилл тряхнул головой, сердясь на себя за то, что так разнервничался, и взглянул на жену. Она продолжала безмятежно спать, дыхание у нее было ровным, руки свободно вытянуты, забранные в бигуди волосы не растрепаны, лицо не омрачено воспоминаниями о вое противовоздушных сирен.

Кейхилл вздрогнул и окончательно проснулся. Теперь каждый звук приобрел для него особое значение и воспринимался болезненно остро: шум ветра, ритмично раскачивавшего накрахмаленные занавески, едва уловимый скрип ступенек, словно постанывающих от груза лет, который несут на себе все старые дома, скрежет тормозов большого трейлера, заворачивающего за угол на какой-то отдаленной улице и терзающего слух всех несчастных, страдающих бессонницей, на милю вокруг, ровное чередование вдохов и выдохов жены, слишком тихих, чтобы назвать их храпом, но раздражающих не меньше, чем сделавшееся вдруг громким тиканье часов, чересчур строго отсчитывающих ночное время и напоминающих всем, кто не может заснуть, что каждая минута теперешнего бодрствования аукнется завтрашней усталостью.

Приподнявшись, Кейхилл взглянул на светящийся циферблат часов, стоявших на прикроватной тумбочке. Половина пятого. Он тяжело откинулся на подушку. Принимать снотворное слишком поздно. Если выпить его сейчас, весь день будешь клевать носом, потому что действие лекарства не закончится до того времени, когда надо будет вставать. Неизбывная проблема современной цивилизации, подумал он: не слишком ли поздно принимать лекарство? Не слишком ли рано принимать лекарство? В каком случае завтра будет хуже? По всей стране сонные, нервные руки тянутся сейчас к часам, в озабоченных головах лихорадочно щелкают цифры: с таблеткой можно проспать часов шесть, но вставать-то надо через четыре. Сон – первый из величайших естественных ресурсов организма, исчерпанный современным человеком. Разрушению нервной системы нельзя противостоять никакими восстановительными мерами ни личного, ни общественного характера.

Хотя Кейхилл и продолжал лежать в постели, мышцы его были напряжены, и он отчетливо ощущал разнообразные смутно-неприятные процессы, происходившие в нем. Под веками, казалось, был насыпан песок, который грозил поцарапать глазное яблоко, когда Кейхилл моргал. Тело стало горячим, но влажный ветерок, дувший из окна, неприятно, знобко холодил лоб. Правая нога затекла, и появилось странное чувство, будто сухожилие лодыжки за ночь укоротилось. Живот где-то под диафрагмой сводило от несильных, но частых спазмов. Он положил ладонь на это место и ощутил беспорядочную болезненную пульсацию. В горле появился кисловатый привкус выпитого вечером виски. «Проклятая сирена, – со злостью подумал он. – Я так хорошо спал…»

Потом Кейхилл вспомнил о записке. Чтобы Джо Ривз оставил такое сообщение, должно было случиться нечто действительно не терпящее отлагательства, решил он. За все время своего знакомства с Джо Кейхилл не мог припомнить случая, чтобы тот оставлял ему подобное послание. Еще на заре своей преподавательской карьеры Джо решил быть исключительно выдержанным, обходительным, непринужденным, и если с годами какие-то черты его характера и проявились более отчетливо, то это была именно манера решать все проблемы легко, без всякой спешки. Но в том, чтобы оставить вернувшемуся домой в час ночи человеку такое сообщение, было нечто тревожное. В конце концов, они с Джо встречаются едва ли не каждый день во время обеда. Что же это такое, что не может подождать до следующего утра? Речь может идти только о деле чрезвычайной важности…

Кейхилл беспокойно поворочался в постели, потом закрыл глаза, с тоской призывая сон. «Завтра об этом подумаю, – решил он и мысленно повторил: – Подумаю об этом завтра». Но желаемое освобождение от тревожных мыслей не наступило. К своему неудовольствию, он вспомнил, что у Джо был повод позвонить ему. Подсознательно, вынужден был признаться себе Кейхилл, он даже ждал этого звонка и боялся его. В который уж раз он задался вопросом: передали ли Джо то, что он сказал о нем две недели назад в преподавательском клубе? С тех самых пор Кейхилла мучило чувство вины и стыда. Он тогда слегка перебрал, но это не могло служить оправданием. В разговоре о методах преподавания всплыла тема популярности Джо среди студентов, и Кейхилл бестактно заметил: «Своим обаянием Джо Ривз умеет заставить студентов поверить, что они много узнают о проблемах экономики, в то время как на самом деле они узнают лишь, каким обаятельным может быть Джо Ривз». С его стороны было глупо откровенничать, но ведь то, что он сказал, отчасти правда, не зря же при этих словах Ллойд и Эвартс ехидно хмыкнули. Последние две недели Ривз был с ним весьма холоден, и Кейхилл почти не сомневался, что до его сведения довели то бестактное замечание: в тесном мирке университетского городка это почти неизбежно. Очень плохо. Они с Джо Ривзом были близкими друзьями уже больше двадцати лет, и даже при том, что к настоящему времени их отношения носили скорее формальный характер и были далеки от той дружбы, которая связывала их в молодости (а как сохранить мужскую дружбу после женитьбы?), было глупо рисковать ими ради красного словца за стаканом виски. Тем более что Кейхилл, в сущности, так о Джо и не думал. Да, в Ривзе появилось нечто поверхностное, особенно в последние годы, когда он с невероятной легкостью завоевывал расположение у всех: у студентов, университетских ректоров, жен своих коллег, – но под этой внешней легкостью таились проницательность, здравомыслие и благородные побуждения – все то, что в первую очередь и привлекало в нем Кейхилла.

Это ревность, со стыдом признался себе Кейхилл. Как может взрослый мужчина настолько не владеть собой? Вероятно, Джо узнал о его дурацком высказывании на следующее же утро и две недели, таясь, бередил свою рану, постепенно приходя в ярость, а сегодня вечером решил наконец выяснить отношения. «И ведь я не смогу даже отрицать, что сказал это, – подумал Кейхилл, – или представить дело так, будто не имел в виду ничего дурного и мной вовсе не руководила зависть. Нашей дружбе придет конец». При всей своей доверчивости Джо был на редкость ранимым, честолюбивым и ничего не прощал. Кейхилл стал размышлять о том, каково это будет – потерять дружбу Джо. Они вместе учились в колледже, вместе объездили всю Европу, выручали друг друга деньгами, книгами, обменивались мнениями, галстуками, делились горестями и радостями, вдвоем праздновали победы. Даже теперь они раза два в неделю ужинали вчетвером – с женами, – а также, освободившись от домашнего гнета, проводили время в неформальной обстановке, что было всегда приятно, хоть и не очень честно по отношению к женам, но позволяло сохранить живую и драгоценную память о волнующих днях их общей юности. И вот из-за одной необдуманной фразы, из-за пролитой по неосторожности капли едкой кислоты он мог всего этого лишиться.

С горьким чувством Кейхилл таращился в потолок. «Язык мой – враг мой, – думал он. – С годами эта истина становится все очевиднее. Дай болтливому человеку достаточно слушателей, и он своей несдержанностью стену проломит».

Крахмальные занавески шуршали со скромным достоинством, терзая его совесть. «Конечно, вполне вероятно, Джо не знает, что я о нем сболтнул. Его звонок может быть связан с десятком других дел. Каких именно? Джо в курсе всего, что связано с моей женой, с людьми и событиями нашего общего прошлого, а также теперешними проблемами и ожиданиями. Его сообщение могло касаться и моей жены, и детей, и работы, и здоровья, и финансов – да чего угодно».

Эдит заворочалась в своей кровати и вздохнула. Видимо, ей что-то приснилось, поскольку вздох вышел жалобным и тоскливым, Кейхилл давно такого у нее не слышал, но она тут же успокоилась и снова задышала ровно и глубоко, чуть всхрапывая. В ночной тьме Кейхилл пристально вглядывался в знакомое лицо. Во сне оно было спокойным, непроницаемым, словно маска, его не омрачали никакие тревоги, и в нем не было и намека на желание помочь. Внезапно Кейхилл почувствовал неприязнь и недоверие к жене. Как можно быть столь счастливо спокойной и бесстрастно безразличной, когда муж лежит без сна, мучается угрызениями совести и терзается сомнениями! В этом была какая-то сознательная отстраненность, скрытая неверность, черствое бездушие.

Кейхилл холодно изучал лицо жены. Оно казалось на удивление молодым, Эдит можно было дать сейчас лет двадцать восемь – тридцать. Это благодаря своему легкомыслию она так сохранилась, подумал он. Возраст сказывается на внешности морщинами, которые есть следствие тяжелых мыслей и пережитых чувств. В случае Эдит зрелость не сделала отметин на ее внешности. Тем не менее выглядит она мило и привлекательно, несмотря на идиотские бигуди и сеточку для волос. И с чего это она так тщательно заботится о своей внешности? Уж конечно, не ради него. Другой мужчина? Откуда ему знать? Он ведь часто уезжает читать лекции в других городах. Да и когда он здесь, она целыми днями предоставлена самой себе, никто не спрашивает у нее отчета о том, как она их проводит. Может, Джо хотел сообщить ему нечто именно по этому поводу, нечто не терпящее отлагательства?

Кейхилл невольно вспомнил вечер у Кроуэллов две недели назад, когда, выйдя в сумерках на крыльцо, он наткнулся на Джо и Эдит, сидевших рядом и разговаривавших каким-то возбужденным шепотом. Увидев Кейхилла, они явно смутились, а Эдит, кажется, даже испугалась. И неуклюже-банальная шутка Джо о том, что он их «застукал», не разрядила обстановки. Кейхиллу тогда несколько минут было не по себе, но потом он выкинул это из головы. Могло существовать сто разных невинных причин, по которым Джо и Эдит понадобилось поговорить с глазу на глаз. Они всегда были очень дружны, с самого начала. Кейхилл вдруг вспомнил, что при встрече они всегда целуются. С чего бы это? Он, например, целуется с женой Джо только по праздникам – в сочельник или в день рождения.

В современном мире, черт возьми, с неприязнью подумал Кейхилл, люди вообще слишком часто целуются. Целуются с замужними и женатыми, лукаво, отнюдь не целомудренно, с тайным намеком и скрытым смыслом. А Джо, если рассуждать здраво, вполне созрел для эксперимента. У него совсем не безоблачные отношения с женой. Совершенно очевидно, что она Джо надоела. Он даже на людях не может сдержаться и разговаривает с ней раздраженно, а у нее часто бывает такой вид, будто она плакала, перед тем как прийти в гости. К тому же она из тех женщин, которые часто и подолгу гостят у своих родственников где-нибудь на Среднем Западе. Женщина, которая счастлива в браке, не бывает так привязана к родителям. И никому не ведомо, чем занимается Джо в периоды своего «соломенного вдовства». Кейхилл вспомнил, что Джо и в юности не был скромником, а судя по его высказываниям, можно догадаться, что с тех пор он ничуть не изменился. И еще: Эдит всегда смеется, когда Джо шутит. Подозрительно, подумал Кейхилл, весьма подозрительно. Его собственные шутки не кажутся ей остроумными. Правда, следует признать, выдающимся юмористом его не назовешь, и после восемнадцати лет замужества женщине, естественно, могут начать нравиться чужие шутки. Он взгрустнул, подумав, что ему недостает остроумия, а еще более грустно то, что только в сорок лет он отчетливо осознал это.

В молодости Кейхилл был лучшего о себе мнения. Тогда, надо сказать, и Эдит, и другие охотно смеялись, когда он шутил, но теперь он понимал, что атмосфера веселья, которая царила вокруг него, была следствием не столько остроумия, сколько добродушия и жизнерадостной молодости. Теперь все это, несомненно, ушло, и было бы неуместно и неприлично притворяться, будто это не так. «Нужно просто постараться, чтобы мое превращение в унылого старика прошло с достоинством, а остроумие оставить таким людям, как Джо Ривз, у которых есть к тому талант». Он представил себе Ривза на каком-нибудь приеме: вот он, театрально приподняв бровь, с видом знатока рассуждает о чем-то, окруженный жадно слушающими и охотно смеющимися его шуткам гостями. Конечно, уныло подумал Кейхилл, женщинам это должно нравиться. К тому же Ривз не толстел. Он никогда в жизни не делал никакой гимнастики, но сохранял прекрасную осанку и был по-прежнему строен и моложав. У Бога есть зловредная привычка, подумал Кейхилл, сваливать все свои дары в одну корзинку. Если рассуждать здраво, только сумасшедшая могла предпочесть Кейхилла Джо Ривзу.

Он вспомнил многочисленные истории о друзьях, обменивающихся женами, – за свою жизнь он наслушался таких предостаточно. Вспомнил он и многих мужчин, с которыми встречался во время войны: возвращался такой бедолага из Европы и узнавал, что жена и собственный брат ждут его, храбреца, овеянного славой, на причале, чтобы сообщить уже устаревшую новость о том, что они любят друг друга и хотят пожениться, но, разумеется, с его разрешения. Какое разрешение могут дать друг другу Джо Ривз и его, Кейхилла, жена и что они уже себе позволили?

Снедаемый ненавистью к Эдит, Кейхилл ерзал под скомканной простыней, тихо постанывая. Нужно было выпить таблетку сразу же, как только проснулся, думал он.

Впрочем, возможно, это касается не Эдит, продолжал размышлять Кейхилл, усиленно сжимая веки; вероятно, речь об этой девчонке Митчелл. Ну конечно, он вел себя глупейшим образом, и неприятностей следовало ожидать. Дора Митчелл, которая училась в одной из его групп в прошлом году, вбила себе в голову, что она в него влюблена. Это была девятнадцатилетняя девушка, весьма неуравновешенная и не уверенная в себе, обладавшая той неуловимо-волнующей красотой, которая больше всего привлекала Кейхилла. Несколько раз они случайно встречались за пределами аудитории. (По крайней мере Кейхилл полагал, что это было случайно, пока Дора не призналась, что поджидала его на ступеньках библиотеки.) А потом, гораздо чаще, чем Кейхиллу хотелось бы, они ходили в тихие бары, и он возил ее за город, где они чаевничали в маленьких придорожных гостиницах милях в пятнадцати от города. Ему льстила преданность девушки, а ее юность и неподдельное восхищение им питали тихо глодавшую его мужскую неудовлетворенность. Ему, разумеется, хватило благоразумия не прикасаться к ней. Если честно признаться, он ни разу ее даже не поцеловал. Но кто, увидев их вместе в укромном уголке гостиницы «Красное колесо» – оживленного, непривычно взволнованного мужчину и высокую, влюбленно глядящую на него девушку, – поверил бы в это? А ведь ему точно известно, что их видели. Кроме того, Дора раза два со слезами весьма истерично восклицала, что она больше так не может, и даже – видимо, под влиянием сотен голливудских мелодрам, изобилующих Другими Женщинами, – заявляла, что хочет откровенно поговорить с Эдит.

При этой мысли Кейхилл содрогнулся. Вполне можно было допустить, что Дора пошла к Ривзу, с которым была знакома, и, рыдая от переполнявшей ее возвышенной девичьей страсти, все ему выдала, чтобы облегчить душу. Вероятно, она встретилась с ним именно сегодня вечером, и именно поэтому Ривзу понадобилось, чтобы Кейхилл срочно ему перезвонил. «Чувствительность и доброта, – подумал Кейхилл, – слепое обоюдоострое оружие, разящее таких дураков, как я, наповал». Ему стало жутко, когда он представил, что будет, если все станет известно его дочери Элизабет, которая была всего на два года младше Доры (она могла узнать об этом от какой-нибудь зловредной подружки по женскому университетскому землячеству, из газет, из повестки, вызывающей его в суд в связи с бракоразводным процессом, или даже от самой Доры как-нибудь за мороженым с содовой после баскетбольной тренировки). Нелепость, подумал он, – из-за нескольких часов приятной беседы, из-за иллюзорного, эфемерного желания потешить собственное тщеславие, из-за щекочущего ощущения греха без греха как такового – так рисковать! «Может быть, – в отчаянии предположил он, – мне следует обратиться к психоаналитику: у меня ведь явное стремление к саморазрушению».

Но об этом, конечно, не могло быть и речи. Он не мог себе такого позволить. Будь он безумцем вроде Петра Великого или самым заурядным сумасшедшим, оглашающим своими воплями палату для душевнобольных, с обитыми чем-то мягким стенами, он не в состоянии оплатить счета за первичный прием даже самого зеленого психоаналитика, недавно познакомившегося с Фрейдом и Юнгом. Абсолютно здоровый или буйный, как обезьяна на дереве, он обязан проводить занятия в двадцать второй, двенадцатой и пятьдесят третьей «А» группах студентов-философов, а также на подготовительных курсах.

Деньги. При мысли о деньгах у него вырвался мучительный стон. Осталось сделать еще три взноса за машину. Через две недели надо вносить плату за обучение Элизабет. Масло – сколько центов за фунт оно стоит? Раз в неделю ростбиф – восемьдесят центов за фунт. А Чарлз, его сын, и Маргарет, служанка, каждый раз уминают по четыре ребрышка. Страховка, продолжал перечислять он в уме свои мучительные долги – это давно превратилось для него в ночной кошмар, – налоги, одежда, дантист, домашний врач, подарки бесчисленным родственникам жены, развлечения.

А вдруг Ривз звонил, чтобы сообщить о повышении? Видит Бог, его давно следует продвинуть по службе, а старику Эдвардсу пора на пенсию, тогда наверху образуется вакантное местечко. Ривз с ректором на дружеской ноге. Раз в месяц они вместе ужинают. Называют друг друга по имени и делятся конфиденциальной информацией. Сегодня днем Ривз встречался с ректором. Кейхиллу это было известно от Ллойда, коллеги по факультету, который собирал сплетни по всему университету. Может, Ривз узнал что-то обнадеживающее и хотел поскорее поделиться радостью? Кейхилл некоторое время предавался приятным размышлениям о вожделенном продвижении. Это лишних двенадцать – пятнадцать сотен в год. И больше никогда не видеть постылой группы пятьдесят три «А» – самого занудного курса в его расписании. И никогда не приходить на занятия к восьми утра.

Но постепенно радужное настроение начало меркнуть. «А что, если все как раз наоборот?» – пришло ему в голову. Ректор всегда был с ним не более чем вежлив, и нельзя забывать, что уже дважды его обошли при распределении вакансий, один раз предпочли Кеннеди, другой – О’Рурка, хотя они оба моложе Кейхилла. Впрочем, если хорошо поразмыслить, нисколько не удивительно, если от него вообще решили отделаться. Он ведь далеко не самый популярный преподаватель в университете. А уж если быть до конца честным, то и винить никого за это нельзя. С тех самых пор как Кейхилл вернулся с войны, эта работа его угнетала. И не то чтобы ему хотелось заняться чем-нибудь другим. Он мечтал просто сидеть на свежем воздухе и смотреть в никуда. И пить больше виски, чем следует. Не притворяться, будто он знает больше, чем знает, и не делать вид, что считает важным кого-нибудь чему-нибудь научить. Опасный образ мыслей для профессоров, доцентов, научных руководителей, преподавателей. Вероятно, окружающие уже обо всем догадались. Если вспомнить собрание кафедры, на котором он последний раз видел ректора, то следует признать, что тот был с ним… холоден как лед. Да, точно – подчеркнуто холоден. Это типично университетский способ наказания. Вежливое убийство посреди книжных стеллажей. Он уже почти слышал встревоженный голос Джо Ривза в телефонной трубке: озабоченный, взволнованный друг пытался подготовить его к неприятной новости и взбодрить лживыми посулами других вакансий в других колледжах.

По-прежнему лежа в постели без сна, Кейхилл представлял, каково это будет – лишиться работы. Арендная плата за дом, налоги, ростбиф, обучение детей, одежда. Как хорошо быть женатым на богатой! Тогда ничего не страшно. Всегда есть масса состоятельных родственников, за чью спину можно спрятаться, они как сетка, которая страхует канатоходца в цирке. Отец Эдит работал в Пенсильванской железнодорожной компании и ушел на пенсию, составлявшую сто тридцать пять долларов в месяц. Какая из него «страховочная сетка»! Кейхилл стал думать о богатых дамах, на которых мог в свое время жениться. Ровена… Какая у нее была фамилия? В Чикаго, помнится, дело было. Двадцать лет прошло. Судовладельцы. Ее отцу принадлежали пароходы, плававшие по озеру Мичиган. Но как можно жениться на женщине, которую зовут Ровена? К тому же весила она сто семьдесят фунтов. Без преувеличения. А может, и все сто восемьдесят. И прилипчивая, как влюбленная муха, золотая муха. Кому нужна такая жена – есть у нее пароходы или нет, – тем более такая толстая? Но так или иначе, то был один из шансов жениться на богачке. Есть, конечно, везучие люди, им попадаются прелестные девушки, очень милые, чьи отцы контролируют сеть национальных банков или владеют горнорудными империями в Центральной Америке. И все же, женись он на Ровене – Ровене Груманн, да-да, Господи, ну и фамилия! – не пришлось бы теперь вот так дрожать. Семьсот долларов на банковском счете, триста пятьдесят пять долларов долга. Еще месяц, и наступит облегчение. Впрочем, облегчение относительное. Надо полагать, девять десятых населения страны так же, как и он, ходят по краю пропасти, в которую каждый миг могла рухнуть их жизнь, за улыбкой они скрывают бессонные ночи и надеются, что нервы у них не сдадут окончательно при виде того, как осыпается, осыпается этот злополучный край. А если вспомнить о китайцах, прочесывающих тротуары в поисках просыпавшихся крупинок риса или, накинув на себя одеяло, бегущих в солдатском строю с двумя привязанными к поясу мисками и умирающих тихо, с присущей восточным людям воспитанностью? Может, Ривзу следовало бы и им позвонить? Может, и для китайцев у него есть важные известия? Но никакие философские сопоставления на свете не помогут им, если ударит мороз. «Так или иначе, – с сожалением отметил Кейхилл, – но мне нужно было получше устроиться в этом мире. Где-то я упустил свой шанс, оказался слишком ленивым, слишком глупым, слишком самодовольным».

Разумеется, звонок Ривза мог быть связан и с чем-то совсем другим. Например, с Элизабет. У Ривза есть племянник по имени Ричард, в последнее время они с Элизабет часто встречаются. В прошлую субботу Кейхилл видел, как они целовались на пороге дома. Он был в шоке. Вопрос: что делать, если застаешь свою семнадцатилетнюю дочь целующейся с племянником лучшего друга? Воспитывать дочь – все равно что жить рядом с одной из тех неразорвавшихся бомб, которых немало осталось после войны. Может пройти год, два, и ничего не случится. В мире полно сбившихся с пути женщин, а ведь все они когда-то были семнадцатилетними девушками, любимицами своих отцов – священников, адмиралов, общественных деятелей. Как отцу узнать, каким смутным, постыдным влечениям плоти уступает его дочь в соседней комнате, в сумерках, среди факультетских вымпелов и фотографий в рамках, развешенных по стенам? А от Элизабет этого тем более не узнаешь: она всегда была скрытным, своенравным ребенком, всегда все делала по-своему, презирала советы и помощь, нельзя сказать, чтобы лгала, но и всей правды никогда не говорила – не более, чем удавалось вытянуть из нее чуть ли не клещами. Кейхилл стал думать об Элизабет как о чужой дочери, чтобы попытаться составить о ней объективное представление. Пришлось признать, что она была девушкой рано сформировавшейся, с красивыми женскими округлостями, с призывным, многообещающим взглядом и скрытой до поры чувственностью – совсем как ее мать. «О Господи, – мучительно поморщился Кейхилл, – надеюсь, она не станет похожей на нее!»

А может, Ривз хотел поговорить о Чарли? Мысли Кейхилла переключились на сына. Кроме того, что мальчишка, когда удается, поглощает немыслимое количество дорогостоящего ростбифа, он еще и плохо учится (неужели он вообще тупой?), а также то и дело влипает в неприятные истории. Льстец, прогульщик, драчун, постоянно взламывающий шкафчики в спортивных раздевалках. Из-за него Кейхиллу приходится извиняться перед родителями детей, которым Чарли расквасил нос, перед разъяренными учителями, которых он оскорбил, а однажды Кейхилл даже побывал в полицейском участке – это когда Чарли вломился в магазин при загородном теннисном клубе и украл дюжину банок с мячами и два мотка хромированных струн. Как же это произошло, что жизнерадостный школьник превратился в малолетнего преступника? Кейхилл представил хитрое лицо и вызывающий взгляд, устремленный на него из-под падающих на лоб светлых волос, и постарался оценить сына объективно. Что видят все? Наглое высокомерие, свойственное подросткам, увлеченным лишь комиксами и радио. Безответственность и склонность к насилию, присущая мальчишкам, насмотревшимся гангстерских и эротических фильмов. Суетная поверхностность поколения, ненавидящего книгу, которое постепенно – чем дальше, тем больше – соскальзывает к пристрастию к виски и катится к бракоразводным процессам и банкротству. Кейхилл представил, как в семидесятилетнем возрасте ему придется содержать сына, платить за него алименты разным блондинкам, вносить залоги в суд и пытаться откупиться от исков за вождение машины в нетрезвом виде и оказание сопротивления полиции. Завтра, решил Кейхилл, нужно будет серьезно поговорить с этим молодым человеком. Хотя что от этого изменится? Отец Джона Диллинджера у себя на ферме в Индиане небось тоже не раз проводил душеспасительные беседы с сыном, и старый мистер Капоне, несомненно, приводил в свой многонаселенный дом в Бруклине приходского священника, чтобы тот увещевал его темноглазого отпрыска.

Кейхилл мысленно выразил надежду, что разговор с Ривзом, когда он наконец состоится, не будет касаться Чарли.

Постель теперь казалась нестерпимо горячей, и Кейхилл ощущал, как пот собирается в ложбинке у него на груди. Он откинул одеяло – раздался громкий треск статического электричества, вокруг заплясали голубые искорки. Эдит зашевелилась, но не проснулась. Кейхилл мрачно уставился на жену, прислушиваясь к ее дыханию. Сидела бы сегодня вечером дома, как обещала, – сама поговорила бы с Ривзом, тот намекнул бы ей, о чем хочет потолковать, и не пришлось бы всю ночь терзаться догадками. «Ей я, черт ее подери, тоже завтра утром задам парочку вопросов. Нет, – тут же передумал он, – надо быть хитрее. Если я начну у нее что-то выпытывать, она станет подозрительной или рассердится и несколько дней будет дуться, тогда в доме наступит сущий ад, и мне до самой Пасхи придется во всем ей уступать. А я, наоборот, буду беззаботным, подчеркнуто небрежным, притворюсь, что читаю газету, как бы между прочим стану задавать вопросы о детях и выужу у нее признание, если есть в чем признаваться». Тут Кейхиллу стало стыдно, что он замышляет каверзу против собственной жены, доверчиво и невинно спящей на соседней кровати. У него даже мелькнула мысль, не подойти ли и не обнять ли ее. Он нерешительно сел было в постели, но передумал. Эдит всегда страшно раздражалась, когда он будил ее посреди ночи, и на следующий день это могло выйти ему боком. Кейхилл с неприязнью посмотрел на жену. Опять же эти раздельные кровати. До войны они, как и положено супругам, спали в одной широкой старинной кровати. Каждый вечер, укрываясь, словно в неприступной крепости, в тепле супружеской постели, муж и жена чувствуют себя союзниками, вместе противостоящими внешнему миру. Две кровати неизбежно предвещают раздел, одиночество, отторжение. Когда он вернулся с войны, Эдит заявила, что больше не может спать с ним рядом, поскольку слишком привыкла спать одна. И он как дурак согласился. К тому же отдельные кровати с двумя матрасами и двумя одеялами сожрали почти триста долларов – все его выходное пособие. Вот тебе и вознаграждение за то, что ты сражался на фронте, – жена оставила тебя спать в одиночестве. Героям к лицу одинокое ложе.

А теперь что уж кулаками махать. Поздно. Эту битву он проиграл давно и бесповоротно, оставшись наедине со своей бессонницей и тревожными ночными раздумьями. Сегодня, например, у нас на повестке дня, подумал Кейхилл уже в полубреду, мысленно впадая в напыщенную риторику, проблема Джозефа Ривза.

Задача состояла в том, чтобы систематизировать проблему и попытаться штурмовать ее с научной точки зрения. Как в журнале «Тайм»: «Бизнес», «Политика», «Международные отношения», «Наука», «Религия», «Секс». Все расписано по строго определенным рубрикам. По две минуты на каждую – и ты владеешь всей необходимой информацией до следующего выпуска.

Международные отношения. В двадцатом веке, как сказал Ривз во время обеда три дня назад, международные отношения стали эвфемизмом массовой резни. Закончившейся массовой резни, продолжающейся массовой резни, замышляемой массовой резни. Бойня в трех грамматических временах с соответствующим возрастанием бюджетных расходов. Последние месяцы Ривз становился все более одержим страхом новой войны. Во время того самого обеда они пришли к мрачному выводу, что она уже не за горами. Ривз, обычно неутомимый оптимист, угрюмо копался в газетах и журналах в поисках все новых предвестий будущих неминуемых конфликтов и сведений о новых чудовищных видах оружия, которое может быть применено. Кейхилл даже стал избегать Ривза, ибо сам предпочитал не думать об этом. Нескончаемый поток угрожающей информации о новых видах ядерных ракет и убойной силе бактериологического оружия, который изливал на него друг, отнюдь не способствовал и без того слабому в это время дня аппетиту. Кроме того, у Ривза было много неприятных наблюдений по поводу слишком часто встречающихся в истории целых стран, а то и цивилизаций, случаев самоуничтожения, из чего он делал вывод о вероятности и даже реальной возможности того, что в ближайшие годы нечто подобное снова может произойти.

Чтобы не сойти с ума, считал Кейхилл, стараясь выкинуть из головы апокалиптические предположения Ривза, нужно как можно меньше думать об этом. Бессильному что-либо предпринять и одолеваемому дурными мыслями, словно вмерзшему в ледяную глыбу событий, ему неподвластных, бессонному страдальцу только и оставалось гнать из головы страшные вопросы или по крайней мере перенести размышления о них на дневное время, когда нервы не так натянуты. Война, гневно и беспомощно вертелось у него в голове, война. Перед мысленным взором проплывали кладбища в Нормандии, и в ушах стоял свист артиллерийских снарядов. В этот самый момент в десятках точек земли строчили пулеметы, и одни мужчины с воодушевлением и убежденностью в своей правоте убивали других мужчин, призывая американцев, русских, берберов, малайцев, югославов, финнов и болгар присоединиться к ним.

Читаешь ли ты газету, слушаешь ли радио, просыпаешься ли в собственной постели до рассвета – смерть всегда рядом. Когда Кейхилл вернулся в сорок пятом домой, он думал, что все это осталось позади. «Мой лимит – только одна война», – говаривал он в шутку, но отчасти и всерьез. Однако у других людей, более влиятельных, чем он, похоже, были иные лимиты. Одно дело в возрасте тридцати трех лет браво облачиться в военный мундир и отплыть на войну, в которой использовалось старомодное оружие вроде бомб и пулеметов. Совсем иное – семь лет спустя приросшим к месту сорокалетним человеком размышлять о том, что ты можешь оказаться жертвой атомной бомбардировки или смертоносных микробов, и знать, что твой налаженный дом вместе с женой и детьми может в мгновение ока превратиться в радиоактивную пыль или стать обиталищем чумных бактерий. Кейхилл взглянул на мирно спящую жену. Как вообще можно спать в такое время?

Рассвет начинал пробиваться сквозь занавески. «Господи, – со вздохом подумал Кейхилл, с отвращением жмурясь, – я же весь день буду чувствовать себя развалиной». Однако с каким-то мазохистским удовольствием он продолжил свои размышления.

Политика. Для этого предмета и двух бессонных ночей мало. По сведениям того же Ллойда, Ривз после посещения кабинета ректора сегодня днем был вызван на тайное совещание представителей сенатского комитета, прибывших из столицы для расследования вопроса о распространении в университете коммунистического влияния. Ллойда, многие годы участвовавшего в работе нескольких следственных комитетов и не доверявшего Ривзу, это отнюдь не радовало. «Болтун, – неприязненно отозвался он о Ривзе в присутствии Кейхилла. – За благосклонную улыбку властей предержащих лучшего друга продаст». При этом Ллойд бросил многозначительный взгляд на Кейхилла, и тот понял, что «лучший друг» был упомянут неспроста. Он вспомнил много такого, о чем Ривз мог поведать представителям комитета, и зябко поежился. Задолго до войны, когда коммунизм признавался едва ли не уважаемой теорией, Кейхилл участвовал в работе разных организаций вместе с людьми, которые, без сомнения, были членами партии, и не препятствовал тому, что его имя появлялось под бесчисленными, написанными из лучших побуждений петициями и заявлениями, которые если и не были инициированы коммунистами, то наверняка распространялись с их одобрения.

Однажды они с Ривзом даже присутствовали на чем-то вроде открытого партийного собрания, где несколько его знакомых произносили аморфные речи по поводу того, что коммунизм есть американизм двадцатого века, и несли всякую чушь. Его даже, помнится, приглашали вступить в партию, хотя он напрочь забыл, кто именно приходил к нему с этим судьбоносным предложением. Кейхилл отказался и никогда больше собраний не посещал, но вдруг члены комитета, вооруженные сведениями, поступившими от информаторов, спросят его, участвовал ли он когда-нибудь в партийных собраниях коммунистов и получал ли предложение вступить в партию? Что делать тогда? Дать ложные показания, заявив, что он никогда в собраниях не участвовал, или сказать правду и тем самым открыть простор для новых вопросов: а профессор Кейн там был? А мистер Райан, преподаватель химии, выступал с речью о деятельности компартии? Не соблаговолите ли взглянуть на этот список и отметить имена людей, которые присутствовали на том собрании? Что делать в подобной ситуации? Профессор Кейн там был и выступал, но Кейхилл хорошо знал, что он тихо отошел от партии после заключения Пакта и больше не имел с ней ничего общего.

С другой стороны, кто знает, что сообщил членам комитета Кейн? Кейн был другом Кейхилла, и ему нужна была работа. А если Кейхилл скажет правду, Кейна через месяц с позором уволят. Опять же бедняга Райан. Он и так под подозрением, а у него больная жена, и ему приходится платить адвокату. К тому же – коммунист или не коммунист – Кейхиллу он всегда казался очень приличным, робким и совершенно неопасным человеком. Кейхилл тайно, наличными, сам не понимая зачем, дал пятьдесят долларов на его защиту. Ему не были близки политические взгляды Райана, но преподаватель химии нравился ему, и Кейхиллу было его жалко, а пятьдесят долларов – в сущности, пустяк. Кейхилл рассказал об этих пятидесяти долларах Ривзу и даже просил его помочь Райану. Ривз холодно отказался. Что, если Ривза хитростью заставят проговориться о злосчастных пятидесяти долларах? И что Кейхиллу говорить, когда его о них спросят? Как поступить? Сознательно вести себя смело, честно, достойно? Но что в подобной ситуации значит «вести себя достойно»? Дать ложные показания? Или навлечь на себя беду? Уверен ли он, что Райан – ни в чем не повинный идеалист, или подозревает, что всегда говорящий тихим голосом, застенчиво улыбающийся ученый и примерный семьянин Райан – потенциальный предатель, хладнокровный убийца, опасный конспиратор и враг всего того, что Кейхилл почитает высшими ценностями? «Я слишком устал, чтобы решать подобные вопросы сейчас», – малодушно подумал Кейхилл. И все же, что, если они спросят о том собрании? В какой день оно состоялось? В каком году? Кто вас на него пригласил? В голове тяжело ворочались какие-то обрывки мыслей. Что ни ответь – все плохо. А если честно признаться: «Не помню»? Как это будет выглядеть в протоколе и в газетах? Как попытка виновного уйти от ответа, достойная лишь недоверия и презрения.

Ладно, хватит, бодрящие две минуты «Политики» истекли. Журналу проще: через семь дней появится очередной выпуск с новой порцией сглаженных, спрямленных, обтекаемых фактов. Один и тот же человек может анонимно печататься из недели в неделю в разных рубриках. Каждый выпуск журнала объединен сквозной темой. Почтенный человек. Клятвопреступник. Похотливый человек. Благочестивый человек. Хозяйственный человек. И так пятьдесят два раза в году, и каждый раз, в каждом номере – что-то новое и интересное. И ни в одном не найдешь несовместимых, противоречивых фактов. К Рождеству вас познакомят с настоящим другом, а вскоре после этого посвятят выпуск предателю, все это в прекрасном многотиражном исполнении. А в качестве подарка подписчикам – в обложке кровавого цвета, сшитый нервными окончаниями, проиллюстрированный лучшими художниками века, снабженный обильными заметками номер, посвященный сомнительному человеку. Над этой темой редакторы неустанно работали триста лет, не жалея сил.

За окном послышался тихий звук, похожий на вздох, Кейхилл увидел, что ветер усилился и пошел снег. Россыпь легких снежинок проникала через открытое окно, образуя бледный узор на полу. «Ясно и тепло», – саркастически вспомнил Кейхилл метеорологический прогноз. Лжецы от науки с помощью своего неточного инструментария, принимая важный вид, сознательно вводят людей в заблуждение ложным видением будущего. Как доктор Мэннерс, вооруженный стетоскопом и рентгеновским аппаратом. С какой дружеской сердечностью он похлопывал Кейхилла по спине в прошлый вторник, говорил ему, что, да, конечно, у него может время от времени тут покалывать, там побаливать, ведь он уже не так молод, как прежде. Интересно, сколько людей, которым доктора всю неделю твердят, что они уже не так молоды, умирают к воскресенью? Таково уж свойство врачебной профессии: они легко и беззаботно признают, что агония – неотъемлемое и естественное состояние жизни. Мэннерс был бы гораздо менее беззаботным, неприязненно подумал Кейхилл, если бы речь шла о его собственной грудной клетке, если бы это в ней прослушивались болезненные тоны, пока еще глухие и неопределенные, но явно опасные.

Кейхилл поднял левую руку и вытянул ее вперед. И как всегда в последние несколько месяцев, ощутил при этом смутно-гнетущую тяжесть в области сердца. «Легкая аритмия, – констатировал Мэннерс. – Это все нервы. Ничего страшного». Ничего страшного для Мэннерса, возможно. А спазмы в животе! По словам Мэннерса, это тоже всего лишь нервы. Нервы – современный синоним Судьбы, эвфемизм для обозначения средневекового дьявола, терроризировавшего человечество загадочными и зачастую смертельными болезнями. Нервы – идеальная формула для ленивого диагноста. А может быть… – тут Кейхилл ощутил, как у него перехватило дыхание, – может, Мэннерс из милосердия скрывает от него правду? Дружеское похлопывание по спине, невинный рецепт белладонны с подслащенной водой, а потом, когда за больным закрывается дверь, – грустный многозначительный вздох и роковая запись в истории болезни Филипа Кейхилла: «Прогноз неутешительный»?

Сунув руку под пижаму, Кейхилл прижал ладонь к животу, словно надеясь, что так – через непосредственное прикосновение – ему откроется страшная тайна, сокрытая внутри, и ощутил слабую беспорядочную пульсацию. Плохо, подумал он, очень плохо. В голове робко и неотчетливо маячило слово, которое он страшился произнести. Черт, этим словом так и пестрят газеты, плакаты, развешенные в автобусах, оно даже по радио постоянно звучит. А если это появляется в животе, фатальный исход наступает в восьмидесяти процентах случаев и нет никакой возможности распознать болезнь, пока не становится уже слишком поздно. Неужели Ривз хотел поговорить именно об этом? А если Мэннерс пошел к Ривзу, все ему объяснил и спросил у него, что, по его мнению, нужно делать? Друзьям приходится порой оказывать и такие услуги. В детстве вы веселы, играете в теннис, летом наперегонки переплываете озеро, громко ликуете над первой выпитой вместе бутылкой, а двадцать лет спустя, когда все это уходит в далекое прошлое, приходится идти и объявлять другу, что смерть притаилась у него на пороге.

«Это смешно, – подумал Кейхилл, – сколько можно лежать здесь бревном?» Он выбрался из кровати. Ноги казались ватными и плохо держали его, а в животе, пока он надевал халат и шлепанцы, было такое ощущение, словно из него вытягивают кишки. Он бросил взгляд на Эдит. Она по-прежнему спала и дышала все так же ровно. Медленно, шаркая шлепанцами по ковру, он вышел из спальни и спустился по лестнице, держась за перила. Дом за ночь выстыл, и Кейхилла бил легкий озноб. В холле он подошел к телефону, стоявшему на столике под зеркалом, и с сомнением посмотрел на него. Часы в гостиной показывали десять минут седьмого. Он снял трубку, набрал номер Ривза и, слушая длинные гудки в трубке, посмотрел на себя в зеркало. Вид у него был измученный, веки набухли, глаза казались стеклянными, вокруг глаз залегли глубокие синие тени. Всклокоченные волосы стали тусклыми, словно покрылись угольной пылью. Выражение изнуренного лица сделалось каким-то загнанным. Он отвернулся.

Наконец в трубке раздался щелчок – трубку сняли. Кто бы это ни был, он долго не мог справиться с аппаратом, и Кейхилл нетерпеливо сказал:

– Алло! Алло!

Потом он услышал заспанный, раздраженный голос:

– Дом мистера Ривза. Кто звонит?

– Привет, – торопливо затараторил Кейхилл. – Это Вайолет?

– Да, Вайолет. А вы кто?

– Вайолет, – сказал Кейхилл, стараясь говорить спокойно, потому что вспомнил, с какой подозрительностью Вайолет относилась к телефонным звонкам. – Это мистер Кейхилл.

– Кто?

– Кейхилл. Мистер Кейхилл.

– Мистер Кейхилл, но ведь еще так рано, – обиженно протянула Вайолет.

– Я знаю, – ответил Кейхилл, – но мистер Ривз оставил мне сообщение: просил перезвонить как можно быстрее. Он уже встал?

– Не знаю, мистер Кейхилл, – промямлила Вайолет, и Кейхилл услышал, как она громко зевнула на другом конце провода. – Его здесь нет.

– Что вы сказали?

– Он уехал. Вчера вечером. Он и миссис Ривз. Они уехали на все выходные. Кроме меня, в доме никого нет. И… – интонация голоса стала нетерпеливой и недовольной, – и мне холодно стоять здесь в одной ночной рубашке.

Кейхилл почувствовал, что Вайолет готова изобразить, будто уронила трубку – этот забавный трюк она проделывала всегда, когда хотела прервать разговор на полуслове. Сейчас это совсем не казалось ему забавным.

– Вайолет, – закричал он, – не вешайте трубку! Куда они уехали?

– Откуда мне знать, – ответила она, – они мне не докладывают. Вы же знаете мистера Ривза. Он вчера слонялся по дому, так беспокойно – тут посидит, там посидит… А потом вдруг вскочил и сказал миссис Ривз: «Давай-ка сядем в машину и рванем отсюда на пару дней». Они взяли с собой только одну маленькую сумку. На миссис Ривз были слаксы, так она даже переодеваться не стала. Наверное, они просто поехали покататься. К понедельнику вернутся, не волнуйтесь.

Кейхилл медленно опустил трубку на рычаг, поднял голову и увидел Элизабет, стоявшую у подножия лестницы в почти прозрачной ночной рубашке. Халат, небрежно накинутый на плечи, был распахнут. Распущенные темные волосы облепили шею. Лицо было чуть влажным со сна, глаза полуприкрыты, а на губах играла лукавая, почти снисходительная улыбка.

– Папочка, – сказала она, – кому это, интересно, ты звонишь в такую немыслимую рань? Одной из своих девочек?

Кейхилл мрачно уставился на нее. Сквозь прозрачную ткань рубашки он отчетливо видел соблазнительную округлость груди. Низкое декольте обнажало великолепную кожу.

– Не твое дело! – рявкнул он. – Ступай наверх и, когда спустишься снова, потрудись выглядеть прилично! Это твой дом, а не низкопробное заведение! Ясно?

Он заметил, как лицо дочери исказила обиженная гримаса, краска залила ее щеки и грудь.

– Да, папочка, – еле слышно произнесла она, – хорошо, – после чего повернулась, стыдливо запахнув халат.

Кейхилл наблюдал, как она медленно, с оскорбленно-униженным видом поднимается по лестнице. Ему захотелось окликнуть ее, что-нибудь сказать, но он понимал, что сказать ему нечего, да девочка и не вернется.

Пройдя в гостиную, он тяжело опустился в кресло. Ему было холодно. Он с ужасом думал о том, как дожить до понедельника.

1949

Питер Второй

Был субботний вечер, и люди уже с час убивали друг друга на маленьком экране. Полицейских пристреливали при исполнении служебных обязанностей, гангстеров сбрасывали с крыш, пожилую даму медленно, но верно травили, чтобы добраться до ее драгоценностей, а убийцу в конце концов вычислили – спасибо частному детективу – и отдали под суд. Храбрые безоружные актеры бросались на злодеев с револьверами сорок пятого калибра, инженю в последний момент спасали от, казалось, неминуемой смерти.

Питер сидел в большом кресле перед экраном, закинув ноги на подлокотник, и ел виноград. Матери не было, поэтому виноград он ел с косточками, критически глядя на бесконечный поток насилия, льющийся с экрана. Будь мать рядом, в воздухе бы витал страх аппендицита, и она бы внимательно следила за тем, чтобы каждая косточка покинула его рот и проследовала в пепельницу. Будь мать рядом, ему пришлось бы выслушать не одну маленькую лекцию о пагубном влиянии телевидения на юные души, а каналы менялись бы с калейдоскопической быстротой в поисках того единственного, который мог научить хоть чему-то полезному. Но Питер пребывал в гордом одиночестве, а потому бодрствовал в одиннадцать вечера, разгрызал виноградные косточки, а то и проглатывал их целиком, наслаждаясь экранными воплями и свободой пустынного дома. Во время рекламных пауз Питер закрывал глаза и представлял, как швыряет бутылки в здоровенных небритых мужчин с пистолетами и медленно крадется по темным лестницам к двери, за которой ждет Босс с большущим револьвером в наплечной кобуре, выпирающей из-под полосатого пиджака.

Питеру тринадцать лет. В его классе еще три мальчика с таким же именем, поэтому учитель истории – по мнению Питера, очень забавный человек – прозвал их Питером Первым, Питером Вторым (он-то и ест виноград с косточками), Питером Третьим и Питером Великим. Питером Великим, конечно же, назвали самого маленького. Он весил всего шестьдесят два фунта, носил очки, а в игру его брали последним. Класс всегда смеялся, когда учитель истории обращался к Питеру Великому. Питер Второй смеялся вместе со всеми, хотя и не находил в этом ничего смешного.

Двумя неделями раньше он здорово помог Питеру Великому, и теперь они считались друзьями. Все Питеры могли считаться друзьями благодаря этому шутнику, учителю истории. Пусть и не настоящими друзьями, но по крайней мере у них было что-то общее, чем не могли похвастаться остальные ребята. Им это, возможно, не нравилось, но деваться было некуда, и они чувствовали ответственность друг за друга. Поэтому две недели назад, когда Чарли Блейсделл, который весил добрых сто двадцать фунтов, на перемене сорвал с головы Питера Великого фуражку и начал дурачиться, а по лицу Питера Великого чувствовалось, что тот сейчас заплачет, он, Питер Второй, вырвал фуражку из рук Блейсделла и отдал Питеру Великому. Конечно, началась драка, и Питер подумал, что потерпит третье поражение в семестре, но произошло чудо. Когда Чарли начал теснить его и оставалась лишь призрачная надежда на появление кого-то из учителей (обычно они возникали как из-под земли, когда в их присутствии не было никакой необходимости), Блейсделл нанес сильный удар. Питер поднырнул, удар пришелся в голову, и противник сломал руку. Он сразу понял, что рука сломана, потому что Блейсделл заорал благим матом, а рука повисла, как на нитке. Подбежавший Уолтерс, учитель физкультуры, унес Блейсделла, а Питер Великий, подойдя, восхищенно воскликнул: «Парень, в одном можно не сомневаться – голова у тебя крепкая!»

Блейсделл пропустил два дня занятий, до сих пор с его руки не сняли гипс, и всякий раз, когда ему разрешали не выходить к доске из-за сломанной руки, на лице Питера Второго появлялась довольная улыбка. Питер Великий ходил за ним как привязанный, выполнял его поручения, покупал газировку, потому что родители Питера Великого развелись и давали ему сколько угодно денег, чтобы загладить свою вину. Против такой дружбы он не возражал.

Но больше всего Питеру Второму понравилось чувство, которое он испытал после драки. Наверное, то же самое ощущали люди на экране телевизора, после того как, ворвавшись в комнату, набитую врагами, они выходили оттуда с девушкой, документами или подозреваемым, оставив за спиной горы трупов и разбитую мебель. Блейсделл весил сто двадцать фунтов, но это не остановило Питера, точно так же как агента ФБР из кинофильма не останавливало наличие у шпионов двух пистолетов на каждого бандита. Они понимали, что должны это сделать, и делали, несмотря ни на что. Питер не мог выразить словами это чувство, но впервые в жизни он сознательно ощутил уверенность в себе и гордость за совершенный поступок.

– Пусть только попробуют прийти, – процедил он, пережевывая виноградные косточки и хищно прищуриваясь, – пусть только попробуют.

Он чувствовал, что станет очень опасным человеком – из тех, к кому всегда смогут обратиться за помощью слабые и несправедливо обиженные. Питер не сомневался, что будет ростом не меньше шести футов, как отец и все его дядья, а эти футы в некоторых ситуациях могли сыграть важную роль. Дело оставалось за малым – накачать мышцы. Пока они оставляли желать лучшего. В конце концов, нельзя рассчитывать только на то, что люди всегда будут ломать руки о твою голову.

Весь последний месяц он отжимался по утрам и вечерам. Пока его рекорд составлял пять с половиной раз, но он не собирался останавливаться на достигнутом. Крепость мышц – зачастую решающий фактор, если предстояло уйти из-под удара или разоружить противника. Еще следовало добиться быстроты реакции и научиться обманывать противника. К примеру, стрельнуть глазами направо, а самому броситься налево. Но самое важное – какими бы ничтожными ни были шансы, нельзя выказывать страха. Малейшее колебание – и перед тобой открывается прямая дорога в морг. Но теперь, после битвы за фуражку Питера Великого, насчет этого он мог не волноваться. Со страхом он покончил раз и навсегда. Теперь ему оставалось только качать мышцы и работать над быстротой реакции.

На всех программах появились комики – они смеялись, демонстрируя белизну зубов, и Питер отправился на кухню, достал из холодильника гроздь винограда и два мандарина. Свет он не включал, и вдруг выяснилось, что ближе к полуночи в отсутствие родителей темная кухня может выглядеть очень даже таинственно, а в полосе света, падающей из открытого холодильника, молочные бутылки отбрасывают на линолеум зловещие тени. До последнего времени он темноту не жаловал и, входя в комнату, прежде всего тянулся к выключателю, но бесстрашному человеку не пристало замечать разницы между светом и тьмой.

Мандарины он съел в темноте кухни, привыкая к ночной жизни. Вместе с косточками, назло матери. С виноградом вернулся в гостиную.

Комики все торчали на экране, смеялись и смеялись. Питер переключал каналы, но везде его встречали забавные шляпы, смех и шутки о подоходном налоге. Если бы мать не заставила пообещать, что он ляжет спать в десять, Питер выключил бы телевизор и давно улегся в кровать. Он решил не терять времени даром, лег на пол и начал отжиматься. На четвертом отжимании, медленно опускаясь на пол, услышал крик. Замер, прислушался. Крик повторился. Кричала женщина, и очень громко. Он посмотрел на экран. Мужчина говорил о налоге на многоэтажные постройки, из-под его усов то и дело показывались зубы. Кричал определенно не он.

Следующий крик завершился стоном, и тут же застучали во входную дверь. Питер вскочил, выключил телевизор, желая убедиться, что эти звуки доносятся не из динамика.

Стук повторился, снова прозвучали стоны, и Питер услышал сбивчивое: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…»

Последние сомнения отпали. Он осмотрел гостиную. Горели три лампы, яркий свет отражался от виноградин и стекла картины с яхтами у Кейп-Кода, которую нарисовала тетя Марта, побывавшая там в прошлом году. Телевизор стоял в углу, глядя на Питера темным глазом. Подушки кресла, на котором он сидел, вдавились, и мальчик знал, что мама взобьет их перед тем, как лечь спать. Короче, такая мирная комната совершенно не вязалась с полуночными женскими криками, отчаянным стуком в дверь и стонами: «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…»

А женщина у двери уже перешла на крик:

– Убивают, убивают, он меня убивает!

Питер впервые пожалел, что родители ушли именно в этот вечер.

– Откройте дверь! – кричала женщина. – Пожалуйста, пожалуйста, откройте дверь! – Ее тон не оставлял сомнений в том, что слово «пожалуйста» произносилось не из вежливости.

Питер занервничал. Гостиная, пусть и ярко освещенная, вдруг показалась ему чужой, все вещи отбрасывали какие-то странные тени. Женщина опять закричала. Или человек боится, холодно подумал Питер, или он не ведает страха. И медленно двинулся к входной двери. В прихожей стояло высокое зеркало. Он бросил взгляд на свое отражение: руки по-прежнему очень тонкие.

Женщина продолжала барабанить в дверь. Это была большая дверь из стали, но она заметно дрожала, словно по ней били отбойным молотком. И тут он услышал второй голос – мужской. Только звучал он так, словно принадлежал не мужчине, а какому-то пещерному зверю. И в его хрипоте чувствовалась решимость совершить любое зверство. Питер навидался сцен угроз и насилия, но никогда не слышал ничего подобного. Мальчик медленно крался к двери, тело его покрылось липким потом, как прошлой зимой, когда он болел гриппом, он помнил, какими тонюсенькими выглядели его руки в зеркале, и теперь сожалел, что решил быть бесстрашным и решительным.

– О Господи! – вопила женщина. – О Господи! Не делай этого!

Вновь удары в дверь и низкий, звериный рев пещерного чудовища. Такого Питер никогда не слышал, сидя перед телевизором.

Мальчик распахнул дверь.

В маленьком коридорчике лицом к нему перед дверью стояла на коленях миссис Чалмерс. Мистер Чалмерс привалился к стене у открытой двери в их квартиру. Ужасный рык срывался с губ мистера Чалмерса, в руке он держал пистолет, нацеленный на его жену.

В маленький коридорчик, обклеенный обоями с картинками из жизни Америки времен ее освоения колонистами и освещенный лампой дневного света, выходили только две двери, и перед дверью квартиры Чалмерсов на полу лежал коврик с надписью «Добро пожаловать». Обоим Чалмерсам было за тридцать, и мать Питера частенько говорила, что у них очень спокойные соседи. Она также говорила, что миссис Чалмерс носит очень уж дорогие наряды.

Питер считал миссис Чалмерс толстушкой. Она была натуральной блондинкой, ее отличала нежная розовая кожа, а выходя из квартиры, она всегда выглядела так, словно весь день провела в салоне красоты. Встречаясь с Питером в лифте, она обязательно восклицала: «О, ты становишься большим мальчиком!» – и в ее голосе, казалось, звенели серебряные колокольчики. Фразу эту Питер слышал от соседки уже раз пятьдесят. И эта женщина неизменно благоухала дорогими духами.

Мистер Чалмерс почти всегда носил пенсне, лысел и часто задерживался на работе допоздна. Встречаясь с Питером в лифте, он говорил: «Становится теплее» или: «Холодает». Никакого мнения о нем Питер не составил, но считал, что выглядел мистер Чалмерс как директор школы.

А теперь миссис Чалмерс в порванном платье стояла на коленях в маленьком коридорчике и плакала, на ее щеках чернели разводы туши, и она ничем не напоминала женщину, которая только что вышла из салона красоты. Мистер Чалмерс был без пиджака, без пенсне, остатки волос растрепались, а в руке он держал большой тяжелый пистолет и целился из него в миссис Чалмерс.

– Впусти меня! – воскликнула миссис Чалмерс, не поднимаясь с колен. – Ты должен меня впустить. Он собрался меня убить. Пожалуйста!

– Миссис Чалмерс… – начал Питер. Воздух вдруг стал таким густым, что язык ворочался с огромным трудом и он едва смог произнести букву «эс» в конце фамилии соседки. Он выставил руки перед собой, словно думал, что ему сейчас что-то кинут.

– Уйди к себе, – бросил мистер Чалмерс.

Питер посмотрел на него. Мистер Чалмерс стоял в пяти футах от него и щурился. Питер стрельнул взглядом в одну сторону, во всяком случае, потом думал, что стрельнул. Но мистер Чалмерс не отреагировал. Остался, где стоял, с пистолетом, нацеленным, как теперь казалось Питеру, и на миссис Чалмерс, и на него. Пять футов – большое расстояние, очень, очень большое.

– Спокойной ночи, – пролепетал Питер и закрыл дверь.

С другой стороны донесся единственный всхлип, и все.

Питер вернулся в гостиную, отнес несъеденный виноград в холодильник. На этот раз он сразу включил свет на кухне и не стал его выключать. В гостиной взял черешок от первой грозди и бросил в камин, иначе мать заметила бы отсутствие косточек и утром заставила бы его выпить четыре ложки взвеси магнезии. Потом, оставив свет в гостиной, хотя и знал, что скажет по этому поводу мать, когда вернется домой, пошел в свою комнату и быстро забрался в кровать. Подождал выстрелов. Какие-то звуки до него донеслись, но он жил в большом городе, где много самых разных звуков даже ночью, поэтому сказать наверняка, выстрелы то были или нет, он не мог.

Питер еще не спал, когда родители вернулись домой. До него донесся голос матери, и по тону он понял, что она выражает недовольство по поводу света, горящего в гостиной и на кухне, но притворился спящим, когда она заглянула в его комнату. Питер не хотел говорить матери о Чалмерсах, потому что она начала бы задавать вопросы и непременно поинтересовалась бы, почему он смотрел телевизор чуть ли не до полуночи.

Потом он еще долго прислушивался, ожидая выстрелов, его бросало то в жар, то в холод. Какие-то резкие звуки донеслись до него сквозь тишину ночи, но с уверенностью сказать, что это были выстрелы, он опять не смог и через какое-то время заснул.

Утром Питер поднялся рано, быстро оделся и тихонько, чтобы не разбудить родителей, вышел из квартиры. В коридорчике не увидел ничего необычного: те же обои, лампа дневного света, коврик с надписью «Добро пожаловать» перед квартирой Чалмерсов. Ни тела, ни крови. Иной раз, когда миссис Чалмерс долго ждала лифта, аромат ее духов ощущался и после того, как она спускалась вниз. Но сегодня на площадке пахло обычной пылью многоквартирного дома. В ожидании лифта Питер с тревогой поглядывал на дверь Чалмерсов, но она не открылась, и из-за нее не доносилось ни звука.

Сэм, лифтер, не любил Питера. Он лишь что-то буркнул, когда мальчик вошел в лифт, и тот решил не задавать никаких вопросов. На холодной воскресной, залитой солнечным светом улице он ожидал увидеть труповозку или по меньшей мере пару-тройку патрульных машин. Но встретил только сонную женщину, прогуливающую собаку, и мужчину, который возвращался от киоска на углу с газетами под мышкой.

Питер перешел на другую сторону, посмотрел на окна квартиры Чалмерсов на шестом этаже. Занавески задернуты, окна закрыты.

Из-за угла появился полисмен, мрачный здоровяк в синей форме, и неспешно направился к нему. Питер уже испугался, что его сейчас арестуют, но полисмен проследовал мимо и скоро скрылся из виду, в очередной раз подтвердив истину, усвоенную Питером по кинофильмам: копы никогда ничего не знают.

Мальчик прогулялся по улице туда и обратно сначала по одной стороне, потом по другой, не зная, чего он, собственно, ждет. Увидел руку, просунувшуюся сквозь занавески в его квартире и захлопнувшую окно, и понял, что ему следует скоренько подниматься наверх и найти убедительную причину, оправдывающую его столь раннюю прогулку. Но Питер не мог заставить себя посмотреть родителям в глаза, хотя не сомневался, что с поиском причины справится. В крайнем случае скажет, что был в музее. Впрочем, мать на это вряд ли клюнет. Домой он все-таки не пошел.

Питер патрулировал улицу почти два часа и уже собрался-таки войти в подъезд, когда открылась дверь и из нее вышли мистер и миссис Чалмерс. Он – в пенсне и серой шляпе, она – в шубе и красной шляпке с перьями. Мистер Чалмерс подержал жене дверь, а миссис Чалмерс выглядела так, словно только что вышла из салона красоты.

Питер не успел отвернуться или убежать, поэтому застыл в пяти футах от подъезда.

– Доброе утро, – поздоровался с ним мистер Чалмерс, взял супругу под руку, и они зашагали мимо него.

– Доброе утро, Питер, – нежным голоском пропела миссис Чалмерс и улыбнулась. – Прекрасный денек, не так ли?

– Доброе утро, – поздоровался Питер, удивляясь, что эти слова сорвались с его губ.

Чалмерсы двинулись к Мэдисон-авеню, добропорядочная семейная пара, направляющаяся в церковь или на завтрак в большой отель. Питер наблюдал за ними, сгорая от стыда. Ему было стыдно за миссис Чалмерс, за то, как она выглядела прошлой ночью, стоя на коленях, за то, что так вопила от страха. Ему было стыдно за мистера Чалмерса, за те нечеловеческие звуки, которые он издавал, за то, что угрожал застрелить миссис Чалмерс, но не застрелил. И ему было стыдно за себя. За бесстрашие, с которым он открывал дверь, и за то, что вся его смелость исчезла без следа десять секунд спустя, когда он увидел мистера Чалмерса с пистолетом в руке. Ему было стыдно за то, что он не пустил миссис Чалмерс в квартиру, стыдно за то, что он не лежал сейчас с пулей в сердце. Но больше всего он стыдился из-за того, что они пожелали друг другу доброго утра, после чего Чалмерсы чинно, рука об руку, в ярких лучах зимнего солнца прошествовали к Мэдисон-авеню.

Домой Питер вернулся около одиннадцати, когда родители вновь улеглись спать. В одиннадцать показывали хороший сериал о борьбе контрразведчиков в Азии, и он включил телевизор, не забыв достать из холодильника апельсин. Действие развивалось стремительно, в какой-то момент азиат угрожал взорвать гранату в комнате, заполненной американцами, и Питер догадался, что за этим последует. Герой, напрочь лишенный страха и только что прилетевшей из Калифорнии, посмотрел вправо, тогда как на самом деле… Питер протянул руку и выключил телевизор. Картинка сжалась в точку и пропала, и Питер несколько секунд смотрел на темный экран.

После той ночи, когда он столкнулся с настоящим – непредсказуемым, непристойным и полным насилия миром взрослых и не смог ничего сделать, Питер с пугающей ясностью осознал, что по телевизору показывают сказки, просто наивные сказочки для детей.

1952

Пикантная история

Занавес опустился под аплодисменты. В зале после трех длинных актов заметно потеплело, и Роберт Гарви аплодировал без особого энтузиазма, поскольку не хотел вспотеть. Высокий, широкоплечий, полный мужчина, он на собственном опыте убедился, что становится мокрым как мышь, если дает себе волю в жарко натопленных театральных залах в центре города. Однажды он сильно простудился, попав под дождь после «Трамвая “Желание”», и с тех пор научился сдерживать свою благодарность, легонько хлопая в ладоши.

Занавес поднялся вновь, артисты кланялись публике, а с их лиц не сходили улыбки, потому что пьеса шла уже три месяца, по всем прикидкам могла идти еще больше года, и все это время они могли не беспокоиться о хлебе насущном. Холодно поглядывая на них, Роберт думал о том, что их игра определенно не стоила четырех долларов и восьмидесяти центов, которые брали за место. И куда только девались пьесы, которые он с таким удовольствием смотрел в молодости?

Виржиния, сидевшая рядом с ним, энергично аплодировала. Ее глаза сверкали, как бывало в тех случаях, когда она наслаждалась жизнью. И Роберт решил не упоминать о четырех долларах и восьмидесяти центах, когда они будут обсуждать спектакль. Теперь актеры выходили по одному, и когда на сцене появилась девушка, игравшая циничную подругу героини, Роберт несколько раз с силой хлопнул в ладоши, рискуя вспотеть, потому что однажды виделся с ней на вечеринке. Да и девушка была симпатичная, черноволосая, с большими синими глазами. Правда, немного крупная, склонная к полноте, и по всему чувствовалось, что великой актрисой ей не стать, но эти недостатки могли сказаться лишь через несколько лет. Роберт почувствовал, что на лбу выступили капельки пота, и порадовался, когда девушка, в глубоком поклоне продемонстрировав пышность груди, ушла за кулисы.

Зажегся свет, и чета Гарви медленно двинулась к дверям по центральному проходу, благоухающему ароматами дорогих духов.

– Миленькая пьеска, правда? – спросила Виржиния, и Роберт кивнул, надеясь, что никто из родственников драматурга не услышал вопроса.

В фойе, надевая пальто, он заметил молодого человека в желтом шарфе, который, привалившись к стене, пристально смотрел на Виржинию. В обществе, где торжествует здравый смысл, думал он, беря Виржинию под руку и направляясь с ней к выходу, мужчине разрешалось бы подойти и дать в морду любому, кто вот так таращился на его жену.

Они перебежали улицу, уворачиваясь от такси, – каблучки Виржинии звонко стучали по асфальту – и прошли переулком, нырнув в него меж многокрасочных афиш музыкальных комедий. В трех театрах на соседней улице давали спектакли, собирающие полные залы, зрители уходили после них в прекрасном расположении духа, которое сохранялось как минимум полчаса, так что в холодном, без единого дуновения ветерка воздухе царила праздничная атмосфера.

Вывески ресторанов на другой стороне так и манили к себе, швейцар одного из заведений, белый мужчина, вежливо распахнул перед ними дверь. Старший официант, не столь уж и любезный, провел их к столику в глубине зала мимо нескольких пустых, расположенных ближе к выходу. Роберт не стал спорить, философски подумав: «Что ж, это театральный ресторан. Есть много других, где меня посадят на лучшие места, а актеры должны быть счастливы только от того, что их пустили на порог».

Виржиния поудобнее устроилась на стуле, достала очки и внимательно оглядела зал. Минуту спустя положила очки на стол и повернулась к Роберту:

– Почему ты улыбаешься?

– Потому что ты всем довольна.

– Кто сказал, что я всем довольна?

– Ты осмотрелась и сказала себе: «Вот и чудненько. Я тут самая красивая и теперь могу насладиться ужином».

– Какой ты у нас проницательный. – Виржиния улыбнулась. – Ну просто очень проницательный мужчина.

Подошел официант, они заказали спагетти и полбутылки кьянти и наблюдали, как ресторан заполняется недавними зрителями, актерами со следами грима на лице и высокими, ослепительно красивыми девушками в норковых манто, игравшими в мюзиклах.

Роберт ел с жадностью, а вино пил не спеша, смакуя каждый глоток.

– Сегодняшняя пьеса мне понравилась, – говорила Виржиния, наматывая спагетти на вилку, – и артисты играли от души, но, честно говоря, женские роли в современных пьесах меня просто раздражают. Женщины – алкоголички или нимфоманки. Они или сводят сыновей с ума, или разрушают жизнь двум или трем людям в каждом акте. Будь я драматургом, написала бы легкую старомодную пьесу, в которой героиня чиста, прекрасна и лепит мужчину из своего мужа, который слаб, слишком много пьет и иной раз грабит босса, играя на бегах.

– Если бы я был драматургом, мы жили бы в Голливуде.

– И все-таки я готова спорить, что такая пьеса имела бы успех. Я не сомневаюсь, что многие хотят увидеть спектакль, после которого можно сказать: «Да, именно так и вела себя мама, когда у папы возникли проблемы в банке и из Нью-Йорка к нему приезжали двое мужчин в штатском».

– Если что-то такое и покажут, то только днем. И спектакль этот ты пойдешь смотреть одна.

– А нынешние актрисы! Они ведут себя на сцене совсем как женщины, которых встречаешь на улице. Иной раз удивляешься, как у администрации хватает наглости брать у зрителей деньги. Когда я была маленькой, актрисы держались как королевы, и все понимали, что должны заплатить, если хотят посмотреть на них, поскольку в реальной жизни встретить такую было просто невозможно.

– Тебе нравилась Дузе? – спросил Роберт. – Что ты думала о Бернар в десять лет?

– Не остри. Ты понимаешь, о чем я. К примеру, эта девушка, которая сегодня тебе понравилась…

– И какая же девушка мне понравилась? – в недоумении переспросил Роберт.

– Высокая, крупная. Та, что играла подругу.

– Ах эта… Не могу сказать, что она мне очень понравилась.

– А вот у меня сложилось именно такое впечатление. Ты так ей хлопал, что я даже испугалась, не сдерешь ли ты кожу с ладоней.

– Я просто хотел выразить дружеские чувства – однажды видел ее на вечеринке.

– Какой вечеринке? – Виржиния насторожилась.

– У Лоутонов. Она училась в школе с Энн Лоутон. Разве ты с ней не познакомилась?

– Я не была на той вечеринке: в ту неделю болела гриппом. – Виржиния пригубила вино. – Как ее зовут?

– Кэрол… как-то там. Посмотри в программке.

– Программку я оставила в театре. Милая особа?

Роберт пожал плечами:

– Я говорил с ней не больше пяти минут. Она рассказала, что родом из Калифорнии, терпеть не может работать на телевидении и развелась в прошлом году, но по-прежнему в хороших отношениях с бывшим мужем. Обычный разговор на вечеринке у Лоутонов.

– Она выглядит так, словно родом из Калифорнии. – Эти слова прозвучали как порицание.

– Она из Окленда. Это тебе не Лос-Анджелес.

– А вот и она. У двери.

Роберт поднял голову. Кэрол вошла в зал одна и направилась к столикам в центре. Без шляпки, с ниспадающими на плечи волосами, в широченном пальто и туфлях на низком каблуке. Глядя на нее, Роберт решил, что актрисы действительно теперь пытаются выглядеть простушками. Раз или два она остановилась, чтобы поздороваться с друзьями, сидевшими в зале, а потом повернула к столу в дальнем углу, за которым ее ждали трое мужчин и две женщины. Роберт понял, что она пройдет мимо их столика, и задался вопросом, должен ли он поздороваться с ней. Та вечеринка была двумя месяцами раньше, а он придерживался твердого убеждения, что актрисы, издатели и продюсеры никогда не помнят людей, с которыми однажды встретились, если те профессионально никак с ними не связаны. Он очень сомневался, что девушка вспомнит его, но на всякий случай изогнул губы в легкой улыбке. Если бы она таки вспомнила его, улыбка продемонстрировала бы его радость от новой встречи. Если бы прошла мимо – могла сойти за реакцию на одну из реплик Виржинии.

Но девушка остановилась перед их столиком, широко улыбнувшись. Протянула руку:

– О, мистер Гарви, как приятно увидеть вас вновь!

Она не стала красивее, решил Роберт, но улыбка была ей к лицу, а голос звучал искренне, словно пять минут, проведенные с ним у Лоутонов два месяца назад, она занесла в список приятных воспоминаний. Роберт поднялся, пожал ей руку:

– Привет. Позвольте представить вам мою жену, мисс Бирн.

– Добрый вечер, мисс Бирн, – откликнулась Виржиния. – Мы как раз говорили о вас.

– Мы были сегодня на вашем спектакле, – добавил Роберт. – И говорили о том, что вы очень хорошо играли.

– Спасибо за теплые слова. Их так приятно слышать, даже если вы грешите против истины.

– А как насчет автора пьесы? – спросила Виржиния. – Он, должно быть, несколько странный.

– Проблемы с матерью. – Мисс Бирн закатила глаза. – У всех молодых драматургов, которые приходят сейчас в театр, одинаковые комплексы. Вроде бы их должны мучить военные кошмары, так нет. Только мама.

Виржиния улыбнулась:

– Это проблема не только молодых. Для вас это первая пьеса, мисс Бирн?

– Господи, да нет же! Я играла в трех других. «Сожаление», «Отпуск в шесть недель»… Название третьей забыла. Она с треском провалилась. Премьера была во вторник, а к субботе ее уже сняли.

Виржиния повернулась к Роберту:

– Ты видел хоть одну, дорогой?

– Нет. – Роберт удивился вопросу. В театр он без Виржинии не ходил.

– Еще три пьесы. – В голосе Виржинии слышался искренний интерес. – Должно быть, вы давно в Нью-Йорке.

– Два года, – ответила мисс Бирн. – Для театрального критика – мгновение.

– Два года, – кивнула Виржиния. Вновь повернулась к Роберту: – Откуда, ты говорил, приехала мисс Бирн? Из Голливуда?

– Из Окленда.

– Нью-Йорк, должно быть, произвел на вас впечатление. – Виржиния уже смотрела на мисс Бирн. – После Окленда.

– Я от него в восторге! – радостно воскликнула та. – Даже несмотря на провалы.

– Ох, извините меня. Держу вас на ногах, а сама все говорю и говорю. Не желаете ли присесть и выпить с нами бокал вина?

– Премного вам благодарна, но не могу, – ответила девушка. – Меня ждут в том углу.

– Так, может, в другой раз? – улыбнулась Виржиния.

– С удовольствием. Я так рада, что познакомилась с вами, миссис Гарви. Мистер Гарви рассказывал мне о вас. Я очень надеюсь, что мы еще увидимся. До свидания. – Она помахала рукой, опять широко улыбнулась и зашагала к ожидающим ее друзьям.

Роберт опустился на стул. На какое-то время за столиком воцарилась тишина.

– У актрис, – первой заговорила Виржиния, – тяжелая жизнь.

– Да.

– «Отпуск в шесть недель». Неудивительно, что спектакль провалился, с таким-то названием. Она играла главную роль, эта девушка?

– Я не знаю, – ответил Роберт, ожидая продолжения. – Я говорил тебе, что не видел спектакля.

– Совершенно верно. Ты мне говорил.

Они вновь помолчали. Виржиния начала нервно крутить в руке бокал на тонкой ножке.

– Ты мне говорил, – повторила она. – Жаль, что она отказалась выпить с нами. Мы бы могли многое узнать о театре. Театральный мир завораживает меня. А тебя?

– Что с тобой? – полюбопытствовал Роберт.

– Ни-че-го, – отчеканила Виржиния. – Все в полном порядке. Ты доел?

– Да.

– Давай расплатимся и уйдем.

– Виржиния…

– Роберт…

– Хорошо. Что случилось?

– Я же сказала – ни-че-го.

– Я тебя слышал. Так что все-таки?

Виржиния посмотрела на него в упор:

– Мисс Бирн. Вроде бы ты не помнил ее фамилии.

– Ага. Значит, нас ждет очередной веселый вечер.

– Ничего нас не ждет. Расплатись. Я хочу уехать домой.

– Официант! – позвал Роберт. – Счет, пожалуйста. – Он посмотрел на Виржинию. На ее лице уже лежала печать мученичества. – Послушай, я действительно не помнил ее фамилии.

– «Кэрол как-то там», – процитировала Виржиния.

– Фамилия пришла мне на ум, когда девушка подошла к столу. В тот момент, как я вставал. Разве с тобой такого не бывало?

– Нет.

– Слушай, это же обычное дело.

Виржиния кивнула:

– Самое обычное. Несомненно.

– Ты мне не веришь?

– Ты не забыл фамилии ни одной из девушек, с которыми познакомился после того, как тебе исполнилось шесть лет. Ты же помнишь фамилию девушки, с которой танцевал в тридцать пятом году после игры с Йелем.

– Макклири, – ответил Роберт. – Глэдис Макклири. Она играла в хоккей за Брин-Мор.

– Неудивительно, что в тот вечер ты так рвался к Лоутонам.

– В тот вечер я не рвался к Лоутонам. – Роберт чуть повысил голос. – И до вечеринки я не знал о существовании мисс Бирн. Не передергивай.

– Я лежала с высоченной температурой… – Виржиния сказала это преувеличенно жалобным тоном. Она так страдала: горячий лоб, насморк, раздирающий горло кашель. Пусть уже прошло два месяца как избавилась от напастей, она все еще жалела себя. – Я лежала в постели одна, день за днем…

– Только не говори, что всю зиму ты была на пороге смерти, – довольно громко оборвал ее Роберт. – Ты пролежала три дня, а уже в субботу мы пошли на ленч, несмотря на метель.

– О, ты помнишь, что два месяца назад, в субботу, была метель, но запамятовал фамилию девушки, с которой ворковал на вечеринке долгие часы.

– Виржиния, я сейчас встану и заору во весь голос.

– Разведена, сказала она, но по-прежнему в хороших отношениях с бывшим мужем. Готова спорить, что они очень дружны. Готова спорить, что у этой девушки в добрых друзьях полгорода. Как насчет тебя и твоей бывшей жены? Ты с ней тоже дружен?

– Ты не хуже моего знаешь, что я встречаюсь с моей бывшей женой лишь когда она хочет поднять сумму алиментов.

– Если будешь говорить таким тоном, в этот ресторан тебя больше не пустят.

– Давай уйдем отсюда. Официант, где счет?

– Она же толстуха. – Виржиния смотрела на мисс Бирн, которая непринужденно болтала в двадцати футах от их столика, поигрывая сигаретой. – У нее совсем нет талии. Она ужасно толстая.

– Ужасно, – согласился Роберт.

– Ты меня не проведешь. Я знаю твои вкусы.

– О Господи… – простонал Роберт.

– Всегда прикидываешься поклонником красивых женщин, а на самом деле любишь здоровенных, толстомясых кобыл.

– О Господи! – повторил Роберт.

– Таких, как Элис Кросс, – наступала Виржиния. – Ты же помнишь, два года назад на Кейпе. Она всегда выглядела так, словно ее в грацию засовывали гидропрессом. И когда бы я ни искала тебя на вечеринке, вы оба отсутствовали, прогуливались по дюнам.

– Я думал, мы договорились никогда больше не обсуждать эту тему, – с достоинством изрек Роберт.

– А какую тему мне дозволено обсуждать? – пожелала знать Виржиния. – Проблемы Организации Объединенных Наций?

– У нас с Элис Кросс ничего не было. Ничего. И ты это знаешь, – твердо и решительно заявил Роберт.

На самом деле кое-что было, но прошло два года, и с тех пор он не виделся ни с Элис Кросс, ни с кем-то еще. И потом, стояло лето, он много пил (почему – уже забыл), его окружали симпатичные, сексуально раскрепощенные люди, курорт он и есть курорт. Ко Дню труда он уже стыдился своего поведения и дал себе слово, что ничего подобного больше не повторится. Короче, теперь он считал себя безгрешным и обиделся из-за того, что после двух лет воздержания ему вновь приходилось оправдываться.

– Ты проводил на берегу больше времени, чем служащие береговой охраны.

– Если официант сейчас же не принесет счет, я просто уйду, и пусть они гонятся за мной на такси, если захотят получить свои деньги.

– Мне следовало это знать. – Голос Виржинии дрогнул. – Люди меня предупреждали, перед тем как мы поженились. Я знала о твоей репутации.

– Слушай, с тех пор прошло больше пяти лет. Тогда я был моложе, энергичнее, не любил жену, а она не любила меня. Я был несчастлив, одинок, не находил себе места…

– А теперь?

– А теперь, – повторил Роберт, думая, а не стоит ли ему подняться и уйти от жены месяцев на шесть-семь, – я женат на женщине, которую люблю, я остепенился и абсолютно счастлив. Я давно никого не приглашал ни в бар, ни на ленч. Я едва здороваюсь со знакомыми женщинами, с которыми случайно встречаюсь на улице.

– А как насчет этой толстой актрисы?

– Знаешь, – Роберт осип, словно не один час кричал на ветру, – давай разберемся с этим раз и навсегда. Я встретил ее на вечеринке. Говорил с ней пять минут. Я не считаю, что она так уж красива, и не думаю, что она талантливая актриса. Странно, что она вообще узнала меня. Я забыл ее фамилию. Потом, когда она подошла к нашему столику, вспомнил.

– Вероятно, ты ожидаешь, что я тебе поверю, – холодно процедила Виржиния.

– Естественно. Потому что все это правда.

– Я заметила ту улыбку. Не думай, что не заметила.

– Какую улыбку? – с искренним изумлением спросил Роберт.

– «О, мистер Гарви, – проворковала Виржиния, – как приятно увидеть вас вновь». А потом улыбка во все тридцать два зуба, долгий многозначительный взгляд…

– Наконец-то. – Роберт повернулся к официанту, который положил на стол счет. – Не уходите. – Он протянул официанту несколько купюр, чувствуя, как от ярости дрожат руки. Наблюдал за ним, пока он не дошел до кассы, вновь посмотрел на Виржинию. – Что ты хочешь этим сказать? – Он уже совладал с нервами и говорил довольно спокойно.

– Я, возможно, не очень умна, но если чем и могу гордиться, так это интуицией. Особенно когда дело касается тебя. И у такой улыбки может быть однозначное толкование.

– Подожди, подожди. – Роберт чувствовал, как его пальцы сжимаются в кулаки и разжимаются. – Приятно, конечно, осознавать, что даже через пять лет совместной жизни ты считаешь, будто женщины, поговорив со мной пять минут, падают к моим ногам, но я вынужден тебя разочаровать: такого со мной никогда не случалось. Никогда, – повторил он медленно, с легким сожалением в голосе.

– Чего я не терплю, так это ложной скромности, – ответствовала Виржиния. – Я же видела, как ты по часу разглядываешь себя в зеркале, притворяясь, что бреешься или выискиваешь седые волоски. И я говорила с твоей матерью. – Слова ее сочились горечью. – Я знаю, каким она тебя воспитывала. С детства вбивала тебе в голову, что все женщины мира так и рвутся улечься под тебя, потому что ты – Гарви и потому что ты неотразим…

– Боже, теперь мы добрались и до моей матери!

– Ей есть за что ответить, твоей мамочке. За ней много чего числится.

– Хорошо, – кивнул Роберт. – Моя мать – низкая, ужасная женщина, и в этом с тобой никто не спорит. Но какое отношение имеет сей факт к тому, что мне улыбнулась женщина, с которой я случайно познакомился на вечеринке?

– «Случайно…» – усмехнулась Виржиния.

– Я все-таки не понимаю, в чем моя вина. – Роберт пытался сохранить выдержку. – Я не властен контролировать улыбки людей, которые приходят в ресторан.

– Ты всегда виноват, – отрезала Виржиния. – Даже если не произносишь ни слова. Хватает и того, с каким видом ты входишь в зал и стоишь, показывая всем, какой ты… самец.

Роберт вскочил, едва не опрокинув стул:

– С меня хватит. Хватит. Черт с ней, со сдачей!

Виржиния тоже поднялась. Вид у нее был непроницаемый.

– У меня есть идея, – прервал паузу Роберт, подавая жене пальто. – Давай с неделю не будем говорить друг с другом.

– Отлично, – фыркнула Виржиния. – Меня это полностью устраивает. – И, не оглядываясь, направилась к выходу.

Роберт наблюдал, как она шествует по узкому проходу между столиками, жалея о том, что недостаточно зол для того, чтобы остаться в ресторане и крепко напиться.

Официант принес сдачу, Роберт замялся, прикидывая, сколько оставить чаевых, и через плечо официанта увидел, как мисс Бирн медленно поворачивает к нему голову. Остальные мужчины и женщины, сидевшие за ее столиком, о чем-то оживленно беседовали. Впервые Роберт внимательно оглядел ее. «А ведь правда, – подумал он, – в наши дни большинство женщин чертовски худы».

И тут мисс Бирн улыбнулась ему. Во все тридцать два зуба, сопроводив улыбку, как ему показалось, долгим многозначительным взглядом. От этого взгляда он вдруг помолодел, и у него появилось желание познакомиться с мисс Бирн поближе. А потом он опустил глаза и оставил официанту большие чаевые, уже свыкнувшись с мыслью, что завтра обязательно ей позвонит. И он знал, как будет звучать ее голос по телефону.

Роберт взял пальто и поспешил вслед за женой, только что вышедшей из зала.

1953

Ошибка мертвого жокея

Ллойд Барбер лежал на кровати, читая «Франс суар», когда зазвонил телефон. Часы показывали два пополудни, дождь лил пятый день подряд, и идти ему было решительно некуда. Он читал заметку о положении команд в чемпионате по регби. На игры Барбер никогда не ходил, места, занимаемые Лиллем, По и Бордо, его совершенно не интересовали, но все остальное он уже прочитал. В маленькой темной комнатушке царил холод – с десяти утра до шести вечера отопление отключалось. Барбер лежал на продавленной двуспальной кровати, укрывшись пальто и полностью одетый, разве что без ботинок.

Он взял трубку и услышал голос старика, сидевшего на коммутаторе:

– Вас ждет дама, месье Барбер.

Барбер взглянул на свое отражение в зеркале, висевшем над комодом. Видок тот еще.

– Кто такая?

– Не знаю, месье. Спросить?

– Не надо. Сейчас спущусь.

Он положил трубку и обул ботинки. Начинал всегда с левого, чтобы не спугнуть удачу. Пристегнул воротник, поправил галстук, отметив, что он немного потерял вид. Надел пиджак, похлопал по карманам, есть ли сигареты. Нет. Пожал плечами, свет мстительно выключать не стал, потому что хозяин очень уж настойчиво намекал на необходимость оплаты счета, и спустился в вестибюль.

Морин Ричардсон сидела в одном из неудобных, с выцветшей плюшевой обивкой, кресел, которыми обставляют вестибюли самых захудалых парижских отелей, чтобы постояльцы и их гости искали для общения другое место. Не горела ни одна лампа, мертвенный зеленоватый свет сочился сквозь запыленные занавеси с залитой дождем улицы. С Морин, тогда молодой симпатичной девушкой с яркими, невероятно синими глазами, Барбер познакомился во время войны, незадолго до того, как она вышла замуж за Джимми Ричардсона. Но с тех пор она родила двоих детей, дела у ее супруга шли не очень хорошо, и теперь она сидела здесь в стареньком драповом пальто, пропитанном водой, девичий румянец бесследно исчез, кожа посерела, глаза поблекли.

– Привет, Красотка, – поздоровался Барбер. Ричардсон всегда так ее называл, невзирая на подначивания всей эскадрильи, так что в итоге остальные последовали его примеру.

Морин резко, словно в испуге, повернулась к нему:

– Ллойд, я так рада, что застала тебя!

Они обменялись рукопожатием, и Барбер спросил, не хочет ли она пойти куда-нибудь выпить кофе.

– Скорее нет, чем да, – ответила Морин. – Я оставила детей у подруги на ленч и пообещала забрать их в половине третьего, времени у меня в обрез.

– Понятно, – кивнул Барбер. – Как Джимми?

– О, Ллойд… – Она посмотрела на свои руки, и Барбер заметил, какие они неухоженные: кожа покраснела, маникюр не сделан. – Ты его видел?

– Что? – Барбер сквозь сумрак вестибюля всмотрелся в ее лицо. – О чем ты?

– Ты его видел? – повторила Морин тоненьким, дрожащим голоском.

– Где-то с месяц назад. А что? – Спрашивая, он догадывался, что услышит в ответ.

– Он уехал, Ллойд. Его нет уже тридцать два дня. Я не знаю, что мне делать.

– И куда он уехал? – спросил Барбер.

– Не знаю. – Морин достала пачку сигарет, закурила. Занятая своими мыслями, она забыла предложить сигарету Барберу. – Он мне ничего не сказал. – Она выпустила струйку дыма. – Я так волнуюсь. Я подумала, может, он что-то говорил тебе… Или ты случайно виделся с ним…

– Нет, – сдержанно ответил Барбер. – Он мне ничего не говорил.

– Это так странно. Мы женаты десять лет, и раньше ничего подобного не случалось. – Морин отчаянно боролась со слезами. – И вот он как-то приходит вечером домой и говорит, что взял на работе месяц за свой счет и должен уехать на тридцать дней, а вернувшись, все мне расскажет. Он попросил меня не задавать никаких вопросов.

– И ты не стала задавать вопросов?

– Он вел себя довольно странно. Таким я его никогда не видела. Казался окрыленным, возбужденным. Я бы даже сказала счастливым, но вот только всю ночь он ходил смотреть на детей. Он ни разу не дал мне повода для волнений – я имею в виду других женщин. – Морин натянуто улыбнулась. – Насчет этого я ему полностью доверяю. Так что я помогла ему собрать вещи.

– Что он взял с собой?

– Один рюкзак. С летней одеждой. Словно собирался в отпуск. И еще прихватил теннисную ракетку.

– Теннисную ракетку… – кивнул Барбер. Действительно, разве может чей-то муж исчезнуть на целый месяц, не прихватив с собой теннисную ракетку? – И он не давал о себе знать?

– Нет. Предупредил лишь, что писать не сможет. Ты представляешь? – Она печально покачала головой. – Я знала, что нам не стоит приезжать в Европу. Ты – другое дело. Ты не женат, да и вообще любишь разгульную жизнь в отличие от Джимми…

– Ты позвонила ему на работу? – прервал ее Барбер. Ему не хотелось слушать рассуждения Морин о том, почему друзья считают его разгульным холостяком.

– Я попросила позвонить подругу. Жене не стоит звонить и спрашивать, куда пропал ее муж.

– И что там ответили?

– Сказали, он должен был появиться два дня назад, но пока не дал о себе знать.

Барбер взял сигарету из пачки Морин, закурил. Первую за четыре часа, так что аромат табака показался ему божественным. Хорошо, что Морин заглянула к нему в отель.

– Ллойд, ты что-нибудь знаешь? – спросила Морин, несчастная, жалкая в своем стареньком пальтишке.

Барбер помедлил.

– Нет. Но я наведу справки и позвоню тебе завтра.

Оба встали. Морин натянула перчатки на покрасневшие от стирки руки. Перчатки тоже были старые, черные, потертые.

Барбер внезапно вспомнил, какой изящной и ослепительной была Морин при их первой встрече в Луизиане много-много лет назад. И как здорово смотрелись он, Джимми и все остальные в форме лейтенантов с новенькими крылышками в петлицах.

– Послушай, Красотка, а как у тебя с деньгами? – спросил он.

– Я пришла не за этим, – отчеканила Морин.

Барбер достал бумажник, раскрыл, оценивающе посмотрел на банкноты. Без последнего он мог бы и обойтись – и так знал, сколько в бумажнике денег. Достал купюру в пять тысяч франков.

– Возьми. – Он сунул банкноту ей в руку. – Пригодится.

Морин попыталась вернуть деньги:

– Я… думаю… не знаю…

– Ш-ш-ш, Красотка, – решительно остановил ее Барбер. – Нет на свете такой американки, которая не нашла бы на что потратить в Париже пять mille[8]. Тем более в такой день.

Морин вздохнула и положила купюру в записную книжку.

– Мне так неудобно брать у тебя деньги, Ллойд.

Барбер поцеловал ее в лоб.

– В память о нашей далекой безоблачной юности. – Он убрал бумажник с пятнадцатью тысячами франков, которые – так уж выходило – предстояло растянуть до конца его дней. – Джимми мне их вернет.

– Ты думаешь, с ним все в порядке? – Морин приблизилась к нему вплотную.

– Разумеется, – легко и непринужденно солгал Ллойд. – Волноваться не о чем. Я позвоню завтра. И он скорее всего снимет трубку и будет дуться на меня за то, что я подкатываюсь к его жене, пока он в отъезде.

– Это точно. – Морин выдавила робкую улыбку. Она открыла дверь и вышла на улицу, где по-прежнему шел дождь, чтобы забрать детей, оставленных на ленч у подруги.

Барбер вернулся в номер, снял трубку, подождал, пока старик подключит телефон. На полу стояли два открытых чемодана с наваленными в них рубашками: в ящиках маленького комода места не хватало. На самом комоде лежали просроченный счет от портного, письмо от бывшей жены из Нью-Йорка, которая нашла на дне чемодана его армейский револьвер и спрашивала, что ей с ним делать, письмо от матери, в котором та предлагала ему бросить дурить, вернуться домой и найти постоянную работу, письмо от женщины, совершенно ему безразличной, приглашавшей его на виллу близ реки Изер, где красиво и тепло и в доме не хватает только мужчины, и еще письмо от парня, который во время войны летал с ним стрелком.

Этот парень пребывал в уверенности, что Барбер спас ему жизнь, когда его ранили в живот над Палермо, и, как ни странно, после демобилизации он написал книгу. А теперь как минимум раз в месяц он присылал Барберу длинные письма. Не письма – эссе. Странный, конечно, парень, пусть и стрелком он был неплохим, которого в нынешней жизни заботило только одно: оправдывают ли он и дорогие ему люди (к ним он, разумеется, относил и Барбера, из-за тех самых восьми минут над Палермо) надежды, которые возлагались на них в те не столь уж далекие годы.

«Наше поколение в опасности, – предостерегал он в своем письме. – И опасность эта – комплекс неполноценности. Мы слишком рано испытали самые острые переживания в нашей жизни. Наша любовь обернулась добрым отношением, ненависть – неприязнью, отчаяние – меланхолией, страсть – предпочтением. Мы смирились с жизнью послушных карликов в короткой, но фатальной интермедии».

Письмо ввергло Барбера в депрессию, и он не ответил сослуживцу. Подобными откровениями его непрерывно потчевали французы. Пожалуй, было бы лучше, чтобы экс-стрелок не писал ему совсем или затрагивал другие темы. Не ответил Барбер и бывшей жене, потому что уехал в Европу, желая забыть о ней. Не написал и матери, поскольку боялся, что правда на ее стороне. И он не собирался ехать в Изер, потому что, несмотря на крайне стесненные обстоятельства, пока не торговал собой.

Зеркало над комодом украшала втиснутая в щель под рамой фотография, сделанная прошлым летом. Он и Джимми Ричардсон стояли на пляже. Ричардсоны на лето снимали коттедж в Довиле, и Барбер провел с ними пару уик-эндов.

Джимми Ричардсон тоже прикипел к Барберу во время войны. Почему-то к нему всегда тянуло людей, с которыми он не стремился общаться. «Люди липнут к тебе, – как-то заявила Барберу рассердившаяся на него женщина, – потому что ты прирожденный лицемер. Как только кто-то входит в комнату, ты ловко изображаешь радость и уверенность в себе».

Они с Джимми сфотографировались в плавках на фоне сверкающего под солнечными лучами моря. Барбер – высокий симпатичный блондин калифорнийского типа, Джимми – низенький черноволосый толстячок.

Барбер всмотрелся в фотографию. Не похож Джимми на человека, который может исчезнуть на тридцать два дня. «Что же касается меня, – равнодушно подумал Барбер, – то я выгляжу радостным и уверенным в себе».

Он протянул руку, вытащил фотографию из-под рамы и бросил в ящик комода. Потом, с телефонной трубкой в руке, огляделся, поморщился. В свете единственной, без абажура, лампочки мебель выглядела обшарпанной и изъеденной термитами, разобранная кровать напоминала о сотнях и тысячах мужчин и женщин, которые снимали эту комнатенку на час-другой. На мгновение его охватила острая тоска по номерам отеля «Стетлерс» в Нью-Йорке, где ему довелось спать, по купе поездов, в которых он мотался из Нью-Йорка в Чикаго, Сент-Луис, Лос-Анджелес.

Размышления прервал доносившийся из трубки треск. Барбер попросил соединить его с отелем «Георг Пятый». Когда девушка на коммутаторе отеля сняла трубку, он попросил месье Смита. Месье Берта Смита. После короткой паузы телефонистка ответила, что этот господин более в отеле не проживает. Прежде чем она отключилась, Барбер торопливо поинтересовался, собирается ли месье Смит вернуться в ближайшее время, а если нет, не оставил ли адреса, по которому его можно найти. Нет, ответила девушка после долгого молчания, возвращаться месье Смит не собирался и адреса не оставлял.

Барбер положил трубку. Поведение Берта Смита его не удивило. Этот человек загадочно исчезал из одного отеля, чтобы вскоре появиться в другом, и мог воспользоваться десятком фамилий, помимо Смита.

С видимым усилием Барбер выбросил из головы все мысли о Джимми Ричардсоне, его жене и двух маленьких сыновьях, чтобы сосредоточиться исключительно на Берте Смите.

Нахмурившись, он подошел к окну. Зимний дождь поливал узкую улицу, покрывая пеленой, обесцвечивая дома на противоположной стороне, чтобы уже никто не мог представить, какими они были прежде. Рабочий разгружал ящики с вином с таким видом, будто погода нанесла ему личное оскорбление. Привычный Парижу звон бутылок заглушали потоки серой воды, лившейся с небес, оконных карнизов, вывесок и свернутых «маркиз» над витринами. В такой день не хотелось бы терять мужа, терять друга. Такой день нехорошо проводить в одиночестве, имея в кармане лишь пятнадцать тысяч франков и оставаясь в крошечном номере отеля, где отопление отключено с десяти утра до шести вечера. В такой день тошно без работы, сигарет, ленча. Такой день совершенно не годился для того, чтобы заняться самоанализом и сделать окончательный вывод: несмотря на все отговорки, ответственность за случившееся лежит на тебе.

Барбер встряхнулся. Досиживать день в отеле смысла нет. Если он хочет хоть как-то загладить свою вину, надо найти Берта Смита. Он взглянул на часы. Почти половина третьего. Барбер попытался вспомнить все места, где видел Берта Смита в половине третьего пополудни. В модном ресторане, которому отдавали предпочтение киношники, владельцы французских газет и богатые туристы; в бистро на бульваре Латур-Мобур на левом берегу; в ресторанах Отейля, Лоншана, Сен-Клу.

Барбер вновь раскрыл газету. Сегодня скачки проводились в Отейле.

Если Берт Смит в такой ненастный день решил пропустить бега и находился в Париже, то его следовало искать в одной из галерей. Берт Смит разбирался в живописи, во всяком случае, картины покупал со знанием дела. Поскольку он жил в отелях, а в них не очень удобно хранить коллекции, покупки свои делал с целью перепродажи или по чьей-то просьбе. А иной раз и для того (если речь шла о ценной картине, не подлежащей вывозу из Франции), чтобы отправить ее заказчику, минуя таможню.

Во второй половине дня Барберу доводилось видеть Берта Смита и в парной «Клэриджа». Он был маленьким, кругленьким и имел на удивление стройные ноги. Он сидел, завернутый в простыню, все розовея и розовея, с довольной улыбкой, выпаривая жир, накопленный за столами лучших ресторанов Европы.

Около шести вечера Барбер несколько раз видел Берта Смита в парикмахерской отеля «Георг Пятый», где тот брился, а потом отправлялся в бар то ли наверху, в «Релэ-Плаза», то ли внизу, в «Плаза-Атене». А вечером Берта Смита следовало искать в различных ночных клубах: «Слоне», «Блане», «Кэроллзе», «Ля роз руж».

Барбер с печалью подумал о последних пятнадцати тысячах франков. Впереди был долгий, мокрый, утомительный, чреватый большими расходами день. Он надел шляпу, пальто, вышел из номера. С неба по-прежнему капало, он поймал такси и назвал водителю адрес ресторана, который любили киношники и прочие представители богемы.

Началось все примерно два месяца назад на трибуне ипподрома в Отейле, перед шестым заездом. День выдался туманным, народу собралось немного. Дела у Барбера шли неважно, но он получил наводку по шестому заезду, поставил пять тысяч франков на указанную лошадь (ставки на нее принимались восемь к одному) и поднялся на верхний ярус, чтобы полюбоваться заездом, сулившим ему приличный выигрыш.

Компанию ему составил лишь один зритель, невысокий полный мужчина в дорогой велюровой шляпе, вооруженный биноклем и зонтиком, совсем как англичанин. Он улыбнулся Барберу и кивнул. Улыбаясь в ответ, Барбер вдруг понял, что не раз видел этого мужчину, а может, его брата или десяток других мужчин, почти неотличимых от него. Их было полно в ресторанах, барах, на улицах, обычно в компании высоких девушек – не очень известных манекенщиц или первоклассных шлюх.

Мужчина с зонтиком направился к нему. Барбер отметил и маленькие ноги в дорогих туфлях, и яркий галстук, и холеное лицо с большими темными глазами в обрамлении густых черных ресниц. Определить его национальность было сложно, и такие лица Барбер называл экспортно-импортными. На них одновременно отражались льстивость, цинизм, самоуверенность, чувственность, беспомощность и решимость, а принадлежать они могли туркам, венграм, грекам и даже уроженцам Басры. Такие лица постоянно встречались в Париже, Риме, Брюсселе или Танжере, всегда в лучших домах, а их обладатели оказывались там исключительно по делам. Барбер чувствовал, что люди с подобными лицами вполне могли заинтересовать и полицию.

– Добрый день. – Мужчина поздоровался по-английски, коснувшись шляпы. – У вас удачный день? – Говорил он с легким акцентом, но установить, с каким именно, не представлялось возможным. Так мог говорить ребенок, который ходил в школу в десятке стран, а его десять гувернанток говорили на разных языках.

– Не самый плохой, – осторожно ответил Барбер.

– Какая из них вам приглянулась? – Мужчина указал на размытых туманом лошадей, выстроившихся на стартовой линии.

– Номер три, – ответил Барбер.

– Номер три. – Мужчина пожал плечами, словно жалел Барбера, но хорошее воспитание не позволяло ему озвучить свои мысли. – Как нынче идут дела с кинобизнесом?

– Кинобизнес уже с месяц как отправился домой. – Барбера несколько удивила информированность мужчины. Американская компания снимала фильм о войне, и Барбер провел четыре великолепных месяца на хорошо оплачиваемой должности технического консультанта, застегивая парашюты на главных героях и объясняя режиссеру разницу между самолетами «Р-47» и «В-25».

– А блондинистая звезда? – Мужчина опустил бинокль. – Та, с роскошным задом?

– Тоже уехала.

Собеседник вскинул брови и покачал головой, выражая сожаление по поводу того, что его новый знакомый и город Париж лишились роскошного зада.

– Зато теперь у вас свободна вторая половина дня и вы можете ходить на бега. – Он вновь поднес к глазам бинокль. – А вот и они.

Номер три лидировал до последней прямой, на которой его обошли четыре лошади.

– На каждом ипподроме этой страны дистанцию стоит укоротить на сотню метров, – философски изрек Барбер, достал квитанции, разорвал пополам и бросил на мокрый бетон.

Он с удивлением увидел, как мужчина с зонтом повторил его маневр – тот тоже ставил на номер три, и ставил по-крупному. Смирение на лице этого человека указывало на то, что ему всю жизнь приходилось разрывать или выбрасывать то, что совсем недавно казалось очень даже ценным.

– Останетесь на последний заезд? – спросил мужчина, когда они спускались меж пустых рядов сидений.

– Пожалуй, нет. Свою порцию удовольствия я уже получил.

– А почему бы вам не остаться? Возможно, на этот раз огорчаться нам не придется.

Барбер задумался, прислушиваясь к звуку их шагов по бетону. Человек с экспортно-импортным лицом сказал:

– У меня машина. Я могу подбросить вас в город, мистер Барбер.

– О, – удивился Барбер, – вы знаете мою фамилию.

– Конечно. – Мужчина улыбнулся. – Вас не затруднит подождать меня в баре? Я должен получить деньги.

– А я думал, вы проиграли, – заметил Барбер.

– На номере три. – Из другого кармана незнакомец достал стопку квитанций. – Но я подстраховался. Всегда надо думать о страховке. Так я увижу вас в баре?

– Хорошо, – кивнул Барбер. Не потому, что надеялся получить от мужчины с зонтом правильную наводку по седьмому заезду. Просто хотелось с комфортом добраться до дома. – Я буду там. Между прочим, как вас зовут?

– Смит, – последовал ответ. – Берт Смит.

Барбер пошел в бар, заказал кофе, потом передумал, заменил кофе на коньяк: после такого заезда требовалось успокоить нервы. Постоял у стойки, мрачно размышляя о том, что он не относится к категории людей, которые помнят о страховке. Смит, хмыкнул он, Берт Смит. Еще одна предосторожность. Сколько имен и фамилий перебрал этот человек, прежде чем остановился именно на этом варианте?

Смит приблизился легкой походкой, улыбаясь, коснулся локтя Барбера:

– Мистер Барбер, говорят, в седьмом заезде выиграет номер шесть.

– Я никогда не выигрывал на номере шесть, – ответил Барбер.

– Слух небезосновательный. Сейчас ставки принимаются двадцать два к одному.

Барбер с сомнением посмотрел на нового знакомого. Мысленно задал себе вопрос, а зачем, собственно, Смиту это надо.

– Почему нет? – бросил он, направляясь к окошку приема ставок. – Что мне терять?

Он поставил пять тысяч на номер шесть и из суеверия не выходил из бара во время заезда, пил коньяк. Номер шесть пришел первым, вырвавшись на полкорпуса, и, хотя ставка чуть снизилась, Барбер получил выигрыш из расчета восемнадцать к одному.

Так что во влажные сумерки, к выброшенным газетам и вытоптанной траве, Барбер вышел чрезвычайно довольный советом маленького человечка, который семенил рядом. Еще бы, внутренний карман приятно оттопыривали лежавшие в нем девяносто тысяч франков.

Свой «ситроен» Берт Смит вел быстро и уверенно, подрезая другие автомобили и выскакивая на встречную полосу, чтобы подобраться к светофору.

– Вы часто играете на скачках, мистер Барбер? – спросил он, когда они проезжали мимо инспектора транспортной полиции в белом плаще, стоявшего в гордом одиночестве на блестящей от воды мостовой.

– Слишком часто. – Барбер наслаждался теплом салона. Отличному настроению способствовали и выпитый коньяк, и выигранные девяносто тысяч.

– Вы любите играть?

– Кто не любит?

– Есть много людей, которым претят азартные игры. – Смит едва разминулся с грузовиком. – Я их жалею.

– Жалеете? – В некотором удивлении Барбер повернулся к Смиту. – Почему?

– Потому что в наш век обязательно выпадает момент, когда каждому приходится играть. – Губы Смита искривила легкая улыбка. – Не только на деньги и не только на бегах. А когда этот момент наступает, если для вас игра внове, если она вас не забавляет, вы почти наверняка окажетесь в проигрыше.

Какое-то время они ехали молча. Барбер изредка поглядывал на спокойное, самоуверенное лицо над рулем, выхватываемое из темени салона подсветкой приборного щитка.

«Хотел бы я заглянуть в твой паспорт, – думал он, – во все паспорта, которыми ты пользовался в последние двадцать лет».

– К примеру, – нарушил затянувшуюся паузу Смит, – во время войны…

– Да?

– Когда вы летели на задания, вам наверняка случалось действовать, полагаясь исключительно на удачу, причем решение вы принимали в доли секунды, ибо, если бы замешкались, если бы не рискнули сыграть… исход был бы печальным. – Смит оторвал одну руку от руля и изобразил пикирующий самолет. Он улыбнулся Барберу. – Как я понимаю, вы один из тех молодых людей, которые с десяток раз находились на волосок от смерти.

– Полагаю, да.

– Такие американцы мне нравятся. Они очень похожи на европейцев.

– Откуда вам известно, что я воевал? – Тут Барбер впервые задался вопросом, а случайно ли этот Смит оказался рядом с ним во время шестого заезда.

Смит хохотнул:

– Вы давно в Париже? Года полтора?

– Шестнадцать месяцев. – Барбер вновь удивился информированности этого человека.

– Тут нет ничего загадочного, – объяснил Смит. – Люди говорят в барах, на обедах, вечеринках. Одна девушка делится с другой. Париж – маленький город. Где мне вас высадить?

Барбер выглянул в окно, чтобы понять, где они едут.

– Через несколько кварталов. Мой отель рядом с авеню Виктора Гюго. На машине туда не подъехать.

– Да, – кивнул Смит, словно знал все парижские отели. – Надеюсь, вы не сочтете меня излишне любопытным, если я спрошу, как долго вы намерены пробыть в Европе?

– Это зависит от некоторых обстоятельств.

– От чего именно?

– От удачи. – Барбер улыбнулся.

– В Америке у вас была хорошая работа? – спросил Смит, глядя прямо перед собой.

– Через тридцать лет, работая по десять часов в день, я мог бы стать третьим человеком в компании.

Смит усмехнулся:

– Не слишком перспективно. А здесь вы нашли более интересные занятия?

– Случалось и такое. – Барбер понял, что его допрашивают.

– После войны найти интересное занятие не так-то просто. Война, пока она продолжается, вроде бы предельно скучна. А после ее завершения выясняется, что мир еще скучнее. И это самое ужасное. Вы все еще летаете?

– Иногда.

Смит кивнул:

– Но лицензию подтверждаете?

– Да.

– Это мудро. – Он резко свернул к тротуару и остановил «ситроен». – Приехали.

Барбер выбрался из машины. Смит с улыбкой протянул руку, Барбер ее пожал. Под обманчиво мягкой кожей чувствовалась твердость.

– Спасибо за все, – поблагодарил Барбер.

– Спасибо за компанию, мистер Барбер. – Смит задержал руку Барбера в своей. – Мы прекрасно провели время. Надеюсь, мы сможем видеться чаще. Возможно, принесем друг другу удачу.

– Наверняка. – Улыбка не сходила с лица Барбера. – Мне всегда приятна компания людей, которые могут из одного франка сделать восемнадцать.

Смит улыбнулся и выпустил руку Барбера:

– Может, нам удастся найти и более прибыльный вариант.

Он взмахнул рукой, прощаясь, и Барбер захлопнул дверцу. Смит резко рванул с места, едва не вызвав столкновение двух легковушек.

Смиту потребовалось две недели, чтобы раскрыть свои планы. Барбер с самого начала понимал, что у Смита есть к нему некое предложение, но терпеливо ждал, забавляясь этой игрой и не выказывая любопытства.

Он обедал со Смитом в отличных ресторанах, где его принимали с распростертыми объятиями, посещал галереи, выслушивая лекции Смита об импрессионистах, ходил на бега и, ориентируясь на информацию Смита от местных «жучков», чаще выигрывал, чем проигрывал.

Барбер прикидывался, что компания этого маленького, умного человека нравится ему больше, чем было на самом деле. Смит, в свою очередь – и Барбер это знал, – преувеличивал восторг, который испытывал от общения с Барбером. Они словно притирались друг к другу, причем ни одна из сторон не выкладывала карты на стол. Однако за две недели Барбер так и не догадался, почему Смит обхаживает его.

Как-то поздней ночью, после сытного обеда и турне по ночным клубам, по ходу которого новый приятель бывшего летчика был на удивление мрачен и рассеян, когда они уже стояли перед отелем Смита, тот сделал первый ход. Ночь выдалась холодной, и на пустынной улице им встретилась лишь проститутка с собачкой. Без особой надежды взглянув на них, она проследовала к Елисейским полям.

– Завтра утром ты будешь в отеле, Ллойд? – спросил Смит.

– Да, – кивнул Барбер. – А что?

– А что? – рассеянно повторил Смит, глядя вслед продрогшей девушке с пуделем, шагающей по темной улице. – А что? – Он вдруг хохотнул. – Я хотел бы кое-что тебе показать.

– Я буду в номере все утро.

– Скажи мне, друг мой… – Смит коснулся рукава Барбера затянутой в перчатку рукой, – ты догадываешься, почему я так часто встречаюсь с тобой последние две недели, почему мы едим в лучших ресторанах и пьем лучшее виски?

– Потому что я умен, хорош собой и со мной весело, – улыбаясь, ответил Барбер. – А кроме того, тебе что-то от меня нужно.

Смит вновь хохотнул, на этот раз громче, и погладил рукав Барбера.

– Да уж, друг мой, умом тебя Бог не обидел.

– Пожалуй, – скромно подтвердил Барбер.

– Скажи мне, – понизил голос до шепота Смит, – не хотелось бы тебе заработать двадцать пять тысяч долларов?

– Что? – переспросил Барбер, желая убедиться, что не ослышался.

– Ш-ш-ш. – Смит вдруг заулыбался, к нему вернулось хорошее настроение. – Подумай об этом. Увидимся завтра утром. Спасибо, что проводил меня. – Он отпустил рукав Барбера и двинулся к отелю.

– Смит! – позвал Барбер.

– Ш-ш-ш. – Смит игриво прижал палец к губам. – Спокойной ночи. Завтра я к тебе загляну.

Барбер наблюдал, как сквозь вращающуюся стеклянную дверь его приятель входит в огромный, ярко освещенный, пустынный вестибюль отеля. Бывший летчик шагнул к двери, чтобы последовать за ним, но вдруг остановился, пожал плечами, поднял воротник и неторопливо двинулся к своему отелю. «Я ждал достаточно долго, – подумал он, – дотерплю и до утра».

Барбер еще не встал, когда открылась дверь и в номер вошел Смит. В комнате с задернутыми шторами царил мрак, Барбер лежал в полусне-полудреме, мысленно повторяя: «Двадцать пять тысяч, двадцать пять тысяч». Он открыл глаза, когда услышал скрип петель, и в дверном проеме увидел силуэт невысокого плотного мужчины, подсвеченный тусклым светом, падавшим из коридора.

– Кто это? – спросил Барбер, не поднимаясь.

– Ллойд, извини, – ответил Смит. – Спи, я зайду позже.

Барбер резко сел.

– Смит, заходи.

– Я не хочу беспокоить…

– Заходи, заходи. – Барбер поднялся и босиком прошел к окну, раздвинул шторы. Выглянул на улицу. – Господи, кто бы мог знать! – Он закрыл окно. – Уже светит солнце. Закрой дверь.

Смит закрыл. Свеженький, чисто выбритый, бодрый. В твидовом пальто свободного покроя, безусловно английском, и мягкой итальянской фетровой шляпе. В руке он держал большой конверт из плотной бумаги.

Барбер, щурясь от яркого света, надел халат, шлепанцы, закурил.

– Извини, я хочу умыться.

Он зашел за ширму, отделявшую раковину и биде. Умываясь, услышал, как Смит приблизился к окну. Он что-то напевал мелодичным голосом, возможно, тему из какой-то оперы. Барбер определенно ее слышал, но вспомнить не мог. Помимо всего прочего, подумал Барбер, расчесывая мокрые от воды волосы, этот мерзавец наверняка знает не меньше пятидесяти опер.

Выходя из-за ширмы с почищенными зубами и расчесанными волосами, Барбер чувствовал себя более уверенно.

– Париж. – Смит смотрел в окно. – Какой хороший город! Какой фарс! – Улыбаясь, он повернулся к Барберу. – Счастливчик. Ты можешь по утрам мочить волосы. – Он коснулся рукой своих, заметно поредевших. – Всякий раз, когда я мою голову, волосы сыплются, как осенние листья. Сколько, ты говорил, тебе лет?

– Тридцать, – ответил Барбер, зная, что Смит редко что забывает.

– Чудесный возраст! – воскликнул его гость. – Оптимальный. Человек уже достаточно пожил на свете, чтобы знать, чего хочет, но при этом все еще молод и может ввязаться в любую авантюру. – Он отошел от окна, сел, уронил конверт на пол. – В любую. – Он чуть ли не кокетливо посмотрел на Барбера. – Как я понимаю, ты помнишь наш разговор.

– Я помню упоминание двадцати пяти тысяч долларов.

– Ага… ты помнишь! – радостно воскликнул Смит. – Так как?

– Что как?

– Ты хочешь их заработать?

– Я слушаю тебя.

Смит потер пухлые ладошки.

– Есть интересное предложение. Очень интересное предложение.

– Что я должен сделать за двадцать пять тысяч долларов?

– Что ты должен сделать за двадцать пять тысяч долларов? – напевно повторил Смит. – Ты должен немного полетать. Раньше ты летал за гораздо меньшие суммы, не так ли? – Он рассмеялся.

– Безусловно, – не стал отрицать Барбер. – Что еще от меня потребуется?

– Больше ничего. – В голосе Смита послышалось удивление. – Только полетать. Заинтересованность не пропала?

– Продолжай.

– Мой друг только что купил новенький одномоторный самолет «бичкрафт», не самолет – конфетка, красивый, удобный, надежный. – Смиту определенно нравилось говорить о надежности нового приобретения друга. – Сам он, естественно, управлять самолетом не умеет. Ему нужен личный пилот, который в любой момент может поднять самолет в воздух.

– На какой срок? – Барбер не отводил взгляда от Смита.

– На тридцать дней. Не больше. – Смит улыбнулся. – Вознаграждение не самое маленькое, так?

– Пока сказать не могу. Продолжай. Куда мне придется летать?

– Он – египтянин. – В голосе Смита слышались извиняющиеся нотки, словно он полагал, что быть египтянином – большой грех, о котором можно упоминать лишь в кругу друзей, да и то понизив голос. – Он – богатый египтянин, любит путешествовать. Особенно во Францию. На юг Франции. Он влюблен в юг Франции. Приезжает туда при первой возможности.

– И что?

– В следующем месяце он хотел бы дважды слетать из Египта в Канны и вернуться обратно. – Смит прищурился. – На своем новом самолете. Потом, в третий раз, у него возникнет спешное дело, и ему придется отправиться во Францию обычным рейсом авиакомпании. Пилот последует за ним на «бичкрафте» двумя днями позже, один.

– Один? – уточнил Барбер.

– Да, один, – кивнул Смит, – с небольшим, компактным ящиком.

– Ага, – улыбнулся Барбер. – Наконец-то появился небольшой ящик.

– Наконец-то, – радостно подтвердил Смит. – Все уже просчитано. Ящик будет весить двести пятьдесят фунтов. Ни о какой перегрузке речи не идет.

– И что будет находиться в небольшом ящике весом в двести пятьдесят фунтов? – спросил Барбер. Он уже успокоился, поскольку понял, что ему предлагают.

– Так ли обязательно знать об этом?

– А что я отвечу, если меня спросят таможенники? «Поинтересуйтесь у Берта Смита»?

– С таможенниками дела иметь не придется. Это я гарантирую. Когда ты будешь взлетать из каирского аэропорта, ящика на борту не будет. И когда приземлишься в аэропорту Канн, ящика на борту не будет. Этого недостаточно?

Барбер последний раз затянулся и затушил окурок. Задумчиво посмотрел на Смита, удобно расположившегося на стуле с прямой спинкой в неприбранной комнате. Очень уж он ухожен, очень уж хорошо одет. В таком месте в такой час он определенно инородное тело. Наркотики, подумал Барбер, и он может засунуть их…

– Нет, Берти, – с излишней резкостью ответил он. – Недостаточно. Выкладывай все.

Смит вздохнул:

– Предложение тебя все еще интересует?

– Предложение меня все еще интересует.

– Хорошо, – с неохотой продолжил Смит. – Вот как все будет сделано. Ты установишь определенный порядок. Несколько раз приземлишься и взлетишь из каирского аэропорта. Документы у тебя будут в полном порядке. Для наземных служб ты станешь своим человеком. Твои запросы о взлете и посадке будут восприниматься как само собой разумеющееся. И когда ты полетишь один, в твоих действиях не будет ничего противозаконного. В плане полета пунктом назначения будут указаны Канны, а на Мальте и в Риме ты будешь садиться только для дозаправки. Вылетишь ты из Каира. Потом чуть отклонишься от курса на несколько миль. Над пустыней. Приземлишься на старой полосе, построенной англичанами, которой никто не пользовался с сорок третьего года. Там тебя будут ждать несколько человек… Ты слушаешь?

– Я слушаю. – Барбер уже отошел к окну и смотрел на залитую солнцем улицу, повернувшись спиной к Смиту.

– Они погрузят ящик в самолет. На это уйдет не больше десяти минут. На Мальте никто ни о чем спрашивать не будет, потому что ты не будешь выходить из самолета и взлетишь, как только в баки зальют горючее. То же самое будет и в Риме. К южному побережью Франции ты прибудешь вечером, до появления луны. – Смит говорил, смакуя каждое слово. – Вновь чуть отклонишься от курса. На небольшой высоте пролетишь над холмами между Ниццей и Грассом. В условленном месте увидишь огни, образующие определенную фигуру. Еще снизишься, откроешь дверцу и сбросишь ящик с высоты в сотню футов. Он прочный, из металла. Потом закроешь дверцу, развернешься и уже над морем долетишь до аэропорта Канн. К твоим документам не будет никаких претензий. Ты полностью выдержишь план полета. Декларировать тебе будет нечего. Ты оставишь самолет на летном поле, и мы заплатим тебе двадцать пять тысяч долларов, о которых я говорил. Здорово, не так ли?

– Здорово, – подтвердил Барбер. – Чудесный план, Берти. – Он повернулся к Смиту. – А теперь скажи мне, что будет в ящике.

Смит радостно хохотнул, словно ответ забавлял его:

– Деньги. Всего лишь деньги.

– Сколько?

– Двести пятьдесят фунтов купюр. – Глаза Смита весело поблескивали. – Аккуратные пачки английских банкнот. Пятифунтовых банкнот. Весом двести пятьдесят фунтов.

На мгновение Барбер решил, что разговаривает с сумасшедшим. Но нет, Смит выглядел бодрячком, у которого ни разу в жизни не возникало ни малейшего сомнения относительно своего психического здоровья.

– Когда мне заплатят? – спросил Барбер.

– После доставки.

– Берти… – Барбер укоризненно покачал головой.

Смит рассмеялся:

– Ума тебе не занимать. Хорошо. Двенадцать с половиной тысяч мы положим на твой депозитный счет в швейцарском банке до того, как ты вылетишь в Египет.

– Ты мне так доверяешь?

Улыбка сползла с лица Смита.

– Мы тебе так доверяем. – Улыбка вернулась. – А как только ящик окажется у получателя, мы переведем на тот же счет вторую половину твоего вознаграждения. Отличная сделка. Твердая валюта. Никакого подоходного налога. Ты станешь богачом. Ну полубогачом. – Он рассмеялся: ему понравилось это словечко. – Всего за один полет. За мелкую услугу египтянину, который без ума от юга Франции и которого, естественно, беспокоит неустойчивая политическая ситуация в родной стране.

– Когда я встречусь с египтянином? – спросил Барбер.

– Когда выйдешь на летное поле, чтобы отправиться в первый полет. Он будет там. Можешь не волноваться, обязательно будет. Ты все еще сомневаешься?

– Я думаю.

– Учти, к Соединенным Штатам это не имеет ни малейшего отношения. – Смит благочестиво потупился. – Я бы никогда не решился предлагать подобное человеку, воевавшему за свою страну. Это никак не связано и с англичанами, к которым ты наверняка питаешь теплые чувства. Египтяне же… – Он пожал плечами, наклонился, поднял конверт из плотной бумаги, раскрыл. – Здесь все карты, если ты захочешь их изучить. Маршрут указан, но, разумеется, возможны изменения, потому что лететь-то тебе.

Барбер взял толстую пачку карт. Вытащил первую попавшуюся. Воздушные коридоры на подходе к Мальте, расположение посадочных полос. Барбер думал о двадцати пяти тысячах долларов, и карта подрагивала у него в руке.

– Это до смешного просто. – Смит пристально наблюдал за Барбером. – Сущий пустяк.

Барбер опустил карту.

– Если все так просто, за что мне платят двадцать пять тысяч?

Смит рассмеялся:

– Признаю, определенный риск есть. Вероятность возникновения каких-то проблем мизерная, но кто знает? Давай считать, что мы платим тебе за риск. – Он пожал плечами. – В конце концов, после войны риск для тебя не в диковинку.

– Когда я должен дать ответ?

– Этим вечером. Если ты откажешься, нам придется менять планы. Мой египетский друг нервничает.

– Кто это «мы»? – поинтересовался Барбер.

– Естественно, у меня есть коллеги.

– Кто они?

Смит развел руками:

– К моему огромному сожалению, больше ничего сказать тебе я не могу.

– Я позвоню сегодня вечером.

– Хорошо. – Смит встал, застегнул пальто, аккуратно надел мягкую итальянскую шляпу, чуть сдвинув набок. – Во второй половине дня я буду на ипподроме. Может, составишь мне компанию?

– Где?

– В Отейле. Там сегодня скачки с препятствиями.

– Ты что-то слышал?

– Пожалуй. Есть там одна кобылка, которую выставят первый раз. Я говорил с жокеем, и тот уверил меня, что на тренировках кобыла показала себя с лучшей стороны, но более точную информацию я получу в три часа дня.

– Я приеду.

– Хорошо, – оживился Смит. – Хотя не в моих интересах авансом способствовать резкому улучшению твоего благосостояния. – Он рассмеялся. – Впрочем, чего не сделаешь ради дружбы… Карты оставить?

– Да.

– Тогда увидимся в три.

Барбер открыл дверь, они обменялись рукопожатием. Смит – разодетый, надушенный случайный гость дешевого отеля – вышел в коридор.

Барбер закрыл за ним дверь, взял карты, разложил на кровати поверх одеяла и смятых простыней. Давно ему не приходилось заглядывать в карты. Северный Египет. Средиземное море. Мальта. Сицилия и итальянское побережье. Генуэзский залив. Приморские Альпы. Он смотрел на карты. Какое широкое Средиземное море!

Не хотелось ему лететь на одномоторном самолете над водным пространством. После войны он вообще старался поменьше летать. Ничего себе не объяснял, но, когда приходилось куда-либо ехать, отдавал предпочтение автомобилю, поезду или пароходу.

Двадцать пять тысяч долларов.

Он сложил карты, сунул в конверт. В любом случае карты не подмога.

Барбер лег на кровать, заложив руки за голову. Море, напомнил он себе. Пять полетов. В принципе не самый худший вариант, но вот как насчет египтян? Он бывал в Каире во время войны. Помнил, что ночью полицейские патрулировали улицы по двое, с карабинами на изготовку. А египетские тюрьмы…

Он заворочался на кровати.

Как знать, сколько людей задействованы в операции. А предателя достаточно одного. На что-то обидевшегося слуги или соучастника, слишком жадного или робкого партнера… Барбер закрыл глаза и буквально увидел толстых, коренастых, смуглых, одетых в форму мужчин, шагающих к новому сверкающему маленькому самолету с карабинами в руках.

А если при посадке лопнет шина или погнется шасси? Кто знает, что осталось от посадочной полосы, брошенной в пустыне в сорок третьем году?

Двадцать пять тысяч долларов.

Он будет думать, что уже заработал их. Ящик – на сиденье рядом, побережье Египта осталось позади, внизу – синее море, двигатель работает как часы, и тут в небе появляются две быстро увеличивающиеся точки… На чем сейчас летают египтяне? Наверное, на «спитфайерах», оставшихся после войны. Они стремительно приближаются – все-таки скорость в два раза больше, дают сигнал развернуться… Барбер закурил. Двести пятьдесят фунтов. Допустим, сам ящик весит фунтов сто пятьдесят – все-таки металл. А сколько весит пятифунтовый банкнот? Тысяча штук на фунт? Пять тысяч фунтов, помноженные на сто, в сумме составят полмиллиона. При курсе два и восемь. Почти полтора миллиона долларов.

Во рту у Барбера пересохло, он поднялся, выпил два стакана воды. Потом заставил себя сесть на стул, сжал руки в кулаки, чтобы перестали дрожать. Если что-то случится, если он не сможет выполнить задание… Если деньги пропадут, а он останется жив… Смит не похож на убийцу, но кто знает, как теперь выглядят убийцы. И кто знает, с кем он повязан? «Мои коллеги», как назвал их Смит, которые станут и его, Барбера, коллегами. Богатый египтянин, несколько человек на старой взлетно-посадочной полосе в пустыне, люди, которые зажгут сигнальные огни неподалеку от Канна…

Сколько у него будет коллег, тайно пересекающих границы, нелегально перевозящих из страны в страну оружие и золото, переживших войну, тюрьмы, депортации? Он увидит их мельком, то ли под ярким африканским солнцем, то ли в укрытой мраком ложбине меж французских холмов, он не сможет оценить их надежность и порядочность, но от них будет зависеть его жизнь, предательство любого может обернуться для него тюрьмой или пулей полицейского…

Барбер вскочил, быстро оделся, вышел в коридор, заперев за собой дверь. Не мог он больше сидеть в холодном неприбранном номере и смотреть на карты.

Несколько часов он бесцельно слонялся по улицам, глядя на витрины и думая о том, что мог бы купить, имея деньги. Один раз поймал на себе взгляд полисмена. Повернулся, посмотрел на него, маленького, со злым лицом, узенькой полоской усов. Вспомнил истории о том, что проделывают с задержанными в камерах местных префектур. Американский паспорт не спасет, если тебя застукают с пятьюстами тысячами английских фунтов.

«Впервые в жизни, – думал Барбер, шагая в толпе пешеходов, – я серьезно рассматриваю возможность преступить закон». Если его что-то и удивляло, так это собственное спокойствие. Хотелось бы понять почему. Наверное, влияние фильмов и газет, решил он. С преступлением свыкаешься, когда оно становится более человечным, более доступным. Об этом как-то не думаешь, а потом – раз, и оно входит в твою жизнь, и ты понимаешь, что подсознательно уже смирился с тем, что сама идея преступления – неотъемлемая часть повседневности. И полицейские, продолжал размышлять Барбер, должно быть, об этом знают, глядя на мир с точки зрения защитников закона. Они смотрят на проходящих мимо пешеходов с обычными, ничем не примечательными лицами и видят, что эти люди легко пойдут на воровство и убийство, и осознание этого сводит их с ума. Естественно, им хочется арестовывать всех и каждого.

Когда Барбер наблюдал за разминкой лошадей перед шестым забегом, его легонько похлопали по плечу.

– Привет, Берти. – Он не повернул головы.

– Извини, что опоздал. – Смит облокотился о поручень ограждения рядом с Барбером. – Ты уже подумал, что я не приду?

– Что слышно от жокея? – спросил Барбер.

Смит внимательно огляделся, потом его губы изогнулись в улыбке.

– Жокей уверен в победе. Сам поставил на себя.

– Который?

– Номер пять.

Барбер нашел пятый номер. Гнедая кобылка с грациозной шеей и благородной головой. Грива и хвост заплетены, шерсть вычищена до блеска. Она переступала с ноги на ногу, но определенно не нервничала. На уродливом лице жокея, мужчины лет под сорок, выделялся длинный французский нос. Передних зубов не было. На уши он натянул темно-бордовую жокейку. Его белая рубашка пестрела звездами того же цвета.

Плохо, что таким уродам достаются красавицы лошади, думал Барбер, глядя на жокея.

– Хорошо, Берти, веди меня к кассе.

Барбер поставил десять тысяч. Ставки принимали из расчета семь к одному. Смит раскошелился на двадцать пять. Бок о бок они поднялись на верхний ряд трибун. Лошадей как раз выводили к стартовой черте. Зрителей было немного, на верхнем ряду лишь несколько человек.

– Ну что, Ллойд? – спросил Смит. – Заглянул в карты?

– Заглянул.

– И что скажешь?

– Карты очень хорошие.

Смит быстро посмотрел на него, потом решил рассмеяться:

– Ты хочешь, чтобы я вытягивал из тебя каждое слово? Ты знаешь, о чем я. Что ты решил?

– Я… – Барбер смотрел на лошадей. Глубоко вдохнул. – Я скажу после забега.

– Ллойд! – донеслось снизу, и Барбер повернулся на голос.

По лестнице к ним спешил Джимми Ричардсон. Он всегда был довольно полным и круглолицым – от французской пищи еще никому не удавалось похудеть, – так что подъем давался ему с трудом.

– Привет. – Он тяжело дышал. – Увидел тебя и решил, а вдруг ты что-нибудь знаешь насчет этого заезда. Я понятия не имею, на кого ставить, день выдался отвратительный. В скачках с препятствиями я ничего не понимаю.

– Привет, Джимми, – ответил Барбер. – Мистер Ричардсон. Мистер Смит.

– Рад с вами познакомиться. – Ричардсон пожал Смиту руку. – Ллойд, правда, ты что-нибудь в этом смыслишь? Морин убьет меня, если узнает, сколько я сегодня просадил.

Барбер взглянул на Смита, который с отеческой улыбкой наблюдал за Ричардсоном.

– Вроде бы Берти кое-что известно.

– Берти, – повернулся к Смиту Ричардсон, – пожалуйста…

Улыбка Смита стала шире.

– У номера пять неплохие шансы. Но вам надо поторопиться. Забег вот-вот начнется.

– Номер пять. Все понял. Я туда – и мигом обратно. – Джимми скатился по ступеням. Развевающиеся полы расстегнутого пальто едва поспевали за ним.

– Доверчивая душа, не так ли? – хмыкнул Смит.

– Он был единственным ребенком в семье, – ответил Барбер. – Им и остался.

– Откуда ты его знаешь?

– Он служил в моей эскадрилье.

– В твоей эскадрилье… – повторил Смит, глядя вслед спешащему к кассе Ричардсону. – Пилот?

– Да.

– Хороший?

Барбер пожал плечами:

– Лучшие погибли, худшие собрали весь урожай медалей.

– И что он делает в Париже?

– Работает в фармацевтической компании.

Звякнул колокол, лошади поскакали к первому препятствию.

– Боюсь, твой друг опоздал. – Смит поднес бинокль к глазам.

– Похоже на то. – Барбер тоже смотрел на лошадей.

Номер пять упала на четвертом препятствии. Пошла на него вместе с двумя другими лошадьми, а потом вдруг покатилась по земле. Остальные пронеслись мимо. Четвертое препятствие находилось далеко от трибун, Барбер так и не понял, что, собственно, произошло, но потом кобыла поднялась и затрусила по дорожке, а жокей продолжал лежать на земле, лицом вниз. Шея его была неестественно повернута.

– Плакали наши денежки, – спокойно изрек Смит, опустил бинокль, достал из кармана квитанции, разорвал и бросил.

– Дай, пожалуйста. – Барбер протянул руку за биноклем.

Смит перекинул ремешок через голову, и Барбер навел бинокль на препятствие, за которым лежал жокей. Двое мужчин уже подбежали к нему, перевернули на спину.

Барбер подкорректировал резкость – фигуры мужчин, суетившихся над неподвижным телом в белой с темно-бордовыми звездами рубашке, стали более четкими. В движениях мужчин чувствовались торопливость и отчаяние. Они подхватили жокея и потащили куда-то.

– Черт побери! – Ричардсон вернулся. – Окошко закрылось, когда я…

– Не огорчайтесь, мистер Ричардсон, – прервал его Смит. – Мы упали на четвертом прыжке.

Ричардсон заулыбался:

– Впервые за этот день мне повезло.

Внизу, под трибунами, кобыла убегала от конюха, пытавшегося схватить оборванные поводья.

Барбер, не отнимая бинокля от глаз, все смотрел на мужчин, тащивших жокея. Они опустили его на траву, и один приник ухом к белой шелковой рубашке. Потом поднялся. Они понесли жокея дальше, но сбавили шаг, убедившись, что торопиться совершенно незачем.

Барбер протянул бинокль Смиту:

– Я еду домой. На сегодня хватит.

Смит бросил на него быстрый взгляд, посмотрел в бинокль на мужчин, которые несли жокея, и убрал бинокль в футляр.

– Раз в год кто-то да гибнет. Для скачек это обычное дело. Я подброшу тебя до города.

– Как, этот парень умер? – удивленно спросил Ричардсон.

– Староват он был для этого дела. Следовало раньше уйти на покой.

– Святый Боже! – воскликнул Ричардсон, глядя на дорожку. – А я злился из-за того, что не успел поставить на него. Хороша наводка. – Он скорчил гримасу. – Наводка на мертвого жокея.

Барбер двинулся к лестнице.

– Я с вами, – решил Ричардсон. – Сегодня у меня неудачный день.

Втроем они спустились под трибуны. Люди стояли группками, шепот, тревожный, подобный шуму морских волн, по мере распространения трагических новостей становился все громче.

Барбер сел на заднее сиденье, уступив Ричардсону место рядом с водителем. Ему хотелось побыть в одиночестве.

На этот раз Смит ехал медленно. Тишину лишь однажды нарушил Ричардсон:

– Какая ужасная смерть. В паршивом заезде ценой в жалкие триста тысяч франков.

Барбер с полузакрытыми глазами сидел у самой дверцы. Вновь и вновь перед его мысленным взором возникали двое мужчин, второй раз поднимающих жокея. Человек, которого выбрал Смит, на которого они в этот день ставили, подумал Барбер. Он закрыл глаза и вдруг увидел карты, разложенные на кровати в его номере. Средиземное море. Бескрайняя водная гладь. Ему вспомнился запах гари – самый худший из запахов. Запах ночных кошмаров во время войны. Запах раскаленного металла, тлеющей резины. Наводка Смита.

– Вот мы и прибыли, – ворвался в его раздумья голос Смита.

Барбер открыл глаза. «Ситроен» стоял на углу тупика, неподалеку от входа в его отель. Он вылез из кабины.

– Подожди минутку, Берти. Я хочу тебе кое-что отдать.

Смит вопросительно посмотрел на него:

– Может, потом, Ллойд?

– Нет. Я сейчас. – Барбер нырнул в отель, поднялся в свой номер. Карты лежали на комоде стопкой, все, кроме одной. Карта Мальты была расстелена на кровати. Он быстро сложил ее, сунул все в конверт из плотной бумаги и спустился к автомобилю. Смит стоял на тротуаре, курил, нервно хватаясь за шляпу, которую так и норовил сорвать ветер, гнавший опавшие листья по плитам.

– Держи, Берти. – Барбер протянул Смиту конверт с картами.

Тот его не взял.

– Ты уверен, что поступаешь правильно?

– Да, уверен.

Смит по-прежнему не притрагивался к конверту.

– Я не тороплюсь. Может, подумаешь еще денек?

– Спасибо, не надо.

Какое-то мгновение Смит молча смотрел на него. Зажглись флуоресцентные уличные фонари, и в их резком синевато-белом свете гладкое лицо Смита, оказавшееся в тени, отбрасываемой полями дорогой шляпы, словно припудрила невидимая рука, а красивые глаза в обрамлении роскошных ресниц еще больше потемнели и стали жесткими.

– Только потому, что жокей погиб… – начал Смит.

– Возьми, а не то я выброшу их в канаву.

Смит пожал плечами, взял конверт.

– Второго такого шанса у тебя не будет. – Он ласково провел свободной рукой по конверту.

– Спокойной ночи, Джимми. – Барбер наклонился к окну, прощаясь с Ричардсоном, который с удивлением наблюдал за ними. – Передай Морин мои наилучшие пожелания.

– Послушай, Ллойд… – Ричардсон открыл дверцу. – Я подумал, может, нам пропустить по паре стаканчиков. Морин ждет меня только через час, так почему бы нам не помянуть…

– Извини, – оборвал его Барбер, которому больше всего на свете хотелось остаться одному, – у меня свидание. Как-нибудь в другой раз.

Смит повернулся, задумчиво посмотрел на Ричардсона:

– У вашего друга постоянно свидания. Он пользуется популярностью у женщин. А вот мне хочется выпить, мистер Ричардсон. Я сочту за честь, если вы составите мне компанию.

– Ну… – нерешительно начал Ричардсон. – Я живу неподалеку от ратуши и…

– Мне это по пути, – тепло улыбнулся Смит.

Ричардсон захлопнул дверцу. Смит шагнул к мостовой, чтобы обойти автомобиль, остановился, посмотрел на Барбера.

– Насчет тебя я ошибся, Ллойд, не так ли? – Голос его сочился презрением.

– Да. Староват я уже для этого дела. Хочу вовремя уйти на покой.

Смит рассмеялся, двинулся дальше. При расставании они не пожали друг другу руки. Он сел за руль, захлопнул дверцу. Барбер наблюдал за тем, как Смит резко отъехал от тротуара, заставив таксиста ударить по тормозам, чтобы избежать столкновения. Большой черный автомобиль помчался по улице, залитой резким синевато-белым светом.

Барбер вернулся в отель, поднялся в номер, лег на кровать. День, проведенный на бегах, всегда отнимал у него много сил.

Часом позже поднялся. Плеснул в лицо холодной водой, чтобы окончательно проснуться, но по-прежнему чувствовал себя разбитым. Есть не хотелось, пить не хотелось, и он продолжал думать о мертвом жокее в выпачканной белой шелковой рубашке со звездами. Ему никого не хотелось видеть, но он надел пальто и вышел в коридор, ненавидя комнату, которая осталась за закрытой дверью.

Бывший летчик медленно побрел к площади Звезды. Ночь выдалась сырая, от реки поднимался туман, улицы заметно опустели, потому что все разбрелись по домам и ресторанам, обедали. Он не смотрел на освещенные витрины, зная, что ему еще долго не удастся что-либо купить. Миновал несколько кинотеатров, зазывающих зрителей окутанными туманом неоновыми вывесками. В кино, думал он, герой уже летел бы в Африку. Попал бы в Египте в несколько передряг, ловко выскользнул из ловушки в пустыне, убив нескольких темнокожих людей. Над Средиземным морем у него забарахлил бы мотор, но он как мог боролся бы за жизнь и упал в воду только у самого берега, без особого ущерба для себя, отделавшись разве что киногеничной царапиной на лбу.

Он непременно успел бы вытащить ящик с деньгами. А потом выяснилось бы, что пилот – агент министерства финансов Соединенных Штатов или британской разведки. Такие люди никогда не сомневаются в своей удаче и в итоге остаются с несколькими тысячами франков в кармане. Или, если фильм будут снимать для эстетов, уже над холмами Франции он попал бы в густой туман, заблудился и, выработав топливо, вместе с самолетом рухнул на землю в языках пламени. Весь в синяках, чуть живой, пилот попытался бы спасти деньги из огня, но сил было мало, жар отогнал бы его от самолета и, прислонившись спиной к дереву, с почерневшим он копоти лицом, дико смеясь, он бы наблюдал, как огонь пожирает самолет и деньги. Так киношники обычно показывают тщетность человеческих устремлений и обреченность жадности.

Проходя мимо огромных афиш, Барбер кисло усмехался, прокручивая в голове возможные сценарии. Да, в кино все выглядит эффектнее, думал он. Искатели приключений раз за разом лихо преодолевают опасности. Он свернул с Елисейских полей, по-прежнему шагая куда глаза глядят, без всякой цели. Попытался решить, начать ли с еды или выпивки. Ноги сами понесли его к «Плаза-Атене». Две недели, в течение которых его обхаживал Смит, они встречались в Английском баре «Плаза-Атене» едва ли не каждый вечер.

Он вошел в отель, спустился в Английский бар. Войдя в зал, сразу заметил сидевших в углу Смита и Ричардсона.

Барбер улыбнулся, подумав, что старина Берти напрасно тратит время и деньги. Устроившись у стойки, заказал виски.

– …пятьдесят боевых вылетов, – донеслось до него. Громкий голос Ричардсона гулко отражался от стен. – Африка, Сицилия, Италия, Югосла…

Тут Смит заметил Барбера и холодно кивнул, не приглашая подсесть к их столику. Ричардсон повернулся. Смущенно улыбнулся Барберу, густо покраснел, словно человек, которого друг застукал со своей девушкой.

Барбер помахал им рукой. Задался вопросом, не стоит ли ему подойти, чтобы увести Ричардсона. Наблюдая за двумя мужчинами, он пытался понять, что они думают друг о друге. Вернее, что Смит думает о Ричардсоне. С Джимми проблем не возникало. Тот, кто ставил Джимми выпивку, тут же становился его лучшим другом. Несмотря на то что он многое повидал и пережил: войну, женитьбу, рождение двоих детей, жизнь в чужой стране, – Джимми и в голову не приходило, что люди могли не любить его и даже способны попытаться причинить ему вред. Те, кому нравилась компания Джимми, называли это доверчивостью, а те, кто скучал с Джимми, – глупостью.

Так что больше Барбер присматривался к Смиту. Он уже достаточно хорошо его знал, чтобы понять, какие мысли бродят у того в голове. Красивые глаза и бледное, словно напудренное лицо не могли обмануть его. Барбер был уверен, что Смиту не терпится отделаться от Джимми Ричардсона.

Барбер повернулся к ним спиной, чуть улыбаясь. Берти понадобился лишь час, подумал он, всего час в обществе добродушного Джимми с громогласным голосом, чтобы понять: этот человек не сможет доставить по назначению ящик с пятифунтовыми банкнотами.

Барбер быстро допил виски и вышел из бара до того, как Смит и Ричардсон поднялись из-за стола. Этим вечером у него не было никаких дел, но ему ужасно не хотелось обедать с Джимми и Морин.

С тех пор прошло почти два месяца, и последние тридцать два дня Джимми Ричардсон не давал о себе знать.

Потратив на поиски всю вторую половину дня, Барбер так и не напал на след Берта Смита. Его не было ни в ресторанах, ни на ипподромах, ни в галереях, ни в парикмахерских, ни в парных, ни в барах. И никто не видел его уже несколько недель.

Около восьми вечера Барбер добрался до Английского бара в «Плаза-Атене». Он вымок под дождем, устал, в ботинках хлюпала вода, и он чувствовал, что до простуды осталось всего ничего. Оглядев практически пустой зал и с сожалением подумав о деньгах, что потратил на такси, Барбер решил побаловать себя и заказал виски.

Потягивая его, мысленно раз за разом возвращался к тому дню, когда в последний раз видел Джимми. «Я должен был что-то сказать. Но что я мог сказать? Джимми все равно не послушал бы меня… Но я должен был что-то сказать».

У меня дурное предчувствие, Джимми, иди домой… Я видел самолет, терпящий аварию на четвертом прыжке, я видел труп, который египтяне тащили по высохшей траве, Джимми, я видел рубашку и карты, вымаранные в крови.

«Я был о себе слишком высокого мнения, – думал Барбер. – Я ни секунды не сомневался, что Джимми Ричардсон слишком глуп, чтобы ему предложили так много денег. Я не сомневался, что Берт Смит слишком умен, чтобы подрядить Джимми».

Он помнил, как выглядели Джимми и Морин, молодые, улыбающиеся, чуть смущенные, ощущающие собственную значимость, когда в Шривпорте в день свадьбы стояли рядом с полковником Самнерсом, командиром авиаполка. Вспомнил, как едва не столкнулся с самолетом Джимми над Сицилией. Вспомнил, как Джимми приземлился с горящим мотором. Вспомнил, как он пьяным голосом распевал похабные песни в баре Неаполя. Вспомнил, как Джимми, через день после прибытия в Париж, сказал ему: «Это мой город, Европа у меня в крови».

Он допил виски, медленно поднялся по лестнице. Зашел в телефонную будку и позвонил в отель, чтобы узнать, нет ли для него сообщений.

– Мадам Ричардсон звонит вам весь день, – сказал старик с коммутатора. – С четырех часов. Хочет, чтобы вы ей перезвонили.

– Хорошо, – ответил Барбер. – Благодарю. – И уже собрался положить трубку.

– Подождите, подождите! – раздраженно затараторил старик. – Она позвонила час назад и сказала, что уходит из дома. Передала, что до девяти вечера вы сможете найти ее в баре отеля «Беллмен».

– Спасибо, Анри, – еще раз поблагодарил старика Барбер. – Если она позвонит еще раз, скажи, что я уже иду туда.

Отель «Беллмен» находился неподалеку, и он шел не торопясь, несмотря на дождь, – не видел смысла в том, чтобы приближать встречу с Морин Ричардсон.

Добравшись до «Беллмена», Барбер остановился у двери, не испытывая никакого желания открывать ее. Он слишком устал для того, чтобы сидеть с женщиной в баре, сожалел о том, что Морин не смогла отложить встречу на день, но вздохнул и вошел.

Маленький зал заполняли большие, хорошо одетые мужчины, заглянувшие туда, чтобы пропустить по стаканчику-другому перед обедом. Потом он увидел Морин. Она сидела в углу вполоборота к залу, ее старое пальто лежало на спинке стула. Сидела одна, а перед ней, в ведерке со льдом, стояла початая бутылка шампанского.

Барбер направился к ней, бутылка вызывала у него раздражение. «Вот на что она грохнула мои пять тысяч, – подумал он. – Женщины в эти дни тоже сходят с ума».

Он наклонился, поцеловал ее в темечко. Она нервно подпрыгнула, потом улыбнулась, увидев, кто это.

– О, Ллойд… – интимно прошептала она, вскочила, поцеловала, прильнув к нему всем телом. От нее сильно пахло шампанским, и Барберу показалось, что она уже крепко набралась. – Ллойд, Ллойд… – Чуть отстранилась, держа его за руки. Тушь текла от слез, губы дрожали.

– Я пришел, как только мне передали, где ты, – сказал Барбер нарочито деловым тоном, боясь, что Морин на глазах у всех закатит истерику.

Она же все стояла, губы беззвучно двигались, пальцы вцепились в его руки. Не зная, как продолжить, он опустил глаза. Увидел все ту же покрасневшую кожу, неровные ногти… и большое кольцо со сверкающим камнем. Утром, когда она приходила к нему в отель, кольца не было. И он знал, что таких драгоценностей у Морин не было. Чуть ли не в испуге Барбер вскинул голову, думая: «Что она еще затеяла? Во что впуталась?»

И тут же увидел Джимми. Лавируя между столиками, он шел к ним. Широко улыбающийся, похудевший, дочерна загоревший. Казалось, он вернулся из отпуска, проведя месяц на солнечном пляже.

– Привет, дружище! – Голос его гулко разнесся по маленькому залу. – Я опять тебе звонил.

– Он вернулся, – подала голос Морин. – Он вернулся в четыре часа дня. – Она плюхнулась на стул. Что бы там ни произошло во второй половине дня, не оставалось сомнений в том, что Морин снимала стресс, прикладываясь к бутылке. Она сидела, все еще держа Барбера за одну руку, не сводя поблескивающих глаз с мужа.

Джимми хлопнул Барбера по плечу, крепко пожал ему руку.

– Ллойд, старина Ллойд. Гарсон! – рявкнул он. – Еще бокал. Снимай пальто. Садись! Садись!

Барбер снял пальто, медленно сел.

– Добро пожаловать домой. – Он высморкался. Простуда все-таки настигла его.

– Прежде всего я должен тебе кое-что вернуть. – Театральным жестом Джимми сунул руку в карман, вытащил толстенную пачку десятитысячных банкнот, отделил один. – Морин сказала мне, что ты дал ей пять тысяч. Ты настоящий друг, Ллойд. У тебя будет сдача с десятки?

– Не думаю, – ответил Барбер. – Нет.

– Гарсон, – обратился Джимми к официанту, который как раз ставил на стол третий бокал, – разбейте, пожалуйста, на две по пять. – По-французски Джимми говорил с акцентом, от которого морщились даже американцы.

Джимми до краев наполнил три бокала. Чокнулся сначала с Барбером, потом с Морин. Морин смотрела на мужа так, будто видела впервые в жизни и точно знала, что второго такого чуда не увидит до конца своих дней.

– За преступление, – поднял тост Джимми и подмигнул Барберу.

Морин хихикнула.

Они выпили. Шампанское было превосходное.

– Ты с нами обедаешь, – продолжил Джимми. – Только мы. Торжественный обед в честь победы. Только Красотка, я и ты, потому что, если бы не ты… – Он вдруг стал очень серьезным и положил руку на плечо Барбера.

– Да, – кивнул Барбер. Ноги его превратились в две ледышки, мокрые брюки прилипали к голеням, ему снова пришлось высморкаться.

– Красотка показывала тебе кольцо? – спросил Джимми.

– Да, – ответил Барбер.

– Она носит его с шести часов.

Морин подняла руку, посмотрела на кольцо и опять хихикнула.

– Я знаю одно местечко, – тараторил Джимми. – Там подают фазана и лучшее в Париже шампанское.

Официант вернулся, протянул Джимми две пятитысячные. Барбер попытался прикинуть, сколько они весят.

– Если у тебя возникнут проблемы, ты знаешь, к кому обратиться, так? – Джимми протянул одну пятитысячную Барберу.

– Да, – кивнул тот и убрал банкнот в карман.

Он начал чихать и через десять минут сказал, что просит прощения, но не может продолжать веселиться с такой простудой. И Джимми, и Морин уговаривали его остаться, но он видел, что без него им будет куда лучше.

Барбер допил второй бокал, сказал, что будет на связи, и вышел из бара, чувствуя, как хлюпает вода в ботинках. Ему хотелось есть, он не отказался бы от фазана, и простуда не так уж донимала его, пусть и из носа все время текло. Но он знал, что не сможет весь вечер сидеть рядом с Морин и Джимми и наблюдать, с какой любовью они смотрят друг на друга.

В отель он вернулся пешком, уже достаточно накатавшись на такси, поднялся в свой номер и в темноте, не снимая пальто, уселся на краешек кровати.

«Пора мне выметаться отсюда, – подумал он, вытерев мокрый нос тыльной стороной ладони. – На этом континенте я чужой».

1954

Неслышные голоса

Хьюго Плейс был обыкновенным американским парнем: женат, вес двести тридцать пять фунтов, румянец во всю щеку, сломанный нос, пять прекрасных вставных передних зубов и шрам с шестьюдесятью тремя швами на правой ноге, оставшийся после того, как врачи основательно потрудились над его коленной чашечкой. Тесть Хьюго владел процветающим страховым агентством, в котором всегда – причем, по словам тестя, чем скорее, тем лучше, – для него нашлось бы место. После столкновения на поле в один холодный воскресный полдень прошлого года в Грин-Бей, штат Висконсин, Хьюго стал глохнуть на левое ухо. Он был профессиональным футболистом[9] и играл в защите, а центральный трехчетвертной обычно – а в Грин-Бей обязательно – получает достаточно синяков и шишек.

Хьюго не считался знаменитостью. Играл в трех командах-середнячках, вечно плетущихся в хвосте турнирной таблицы. Когда тренеры говорили, что собираются реорганизовать команду к следующему сезону, первым делом каждый из них объявлял, что должен продать Хьюго или что тот выставляется на продажу. Но поскольку лига непрерывно расширялась, существовал постоянный спрос на опытных игроков, и перед новым сезоном Хьюго снова оказывался в заявочном списке какой-нибудь из команд. Природа не обделила его здоровьем, он с удовольствием тренировался и играл в футбол и обладал, как говорили тренеры, «жаждой борьбы». Достаточно интеллигентный (в колледже его оценки не опускались ниже «Б»[10]), на поле он удивительно легко поддавался на обманные финты. Возможно, разгадка этого феномена таилась в его честности и доверчивости к ближнему своему. Ложное движение заставляло его бросаться налево, когда вся игра смещалась вправо. С почти религиозным фанатизмом он опекал неподвижного нападающего, а выходящий на передачу игрок проходил в свободную зону. Сколько раз он укладывал на землю блокирующего, а игрок с мячом пробегал рядом! За всю свою карьеру он не перехватил ни одного паса. Впрочем, до инцидента в Грин-Бей Хьюго кое-как справлялся с возложенными на него обязанностями. Левый защитник Джонни Смейтерс достаточно быстро разбирался в комбинациях и по построению соперников перед атакой обычно указывал Хьюго, в каком направлении она будет развиваться. Небольшого роста, хитрый и умный, обладавший к тому же сильно развитым инстинктом самосохранения, Смейтерс почти всегда оказывался прав.

Словом, Хьюго играл достаточно уверенно, пока не начал глохнуть на левое ухо и не перестал слышать указания левого защитника. Через две игры, видя, как каждый раз после его окрика Хьюго бросается в противоположную сторону, Смейтерс перестал с ним разговаривать. Это обижало Хьюго, который не любил ссор. Джонни ему нравился, он был благодарен товарищу по команде за помощь и, если бы мог, рассказал бы про свое ухо; но Хьюго не без оснований полагал, что вылетит из команды, как только о его глухоте станет известно. А для продажи страховых лицензий в агентстве тестя, полагал Хьюго, он еще не созрел.

К счастью, ему повредили ухо в конце сезона. Действиями на поле он никогда не решал исход игры, так что ни тренеры, ни публика ничего не заметили. Но Хьюго, наполовину оглохший, заметно погрустнел, ибо не слышал ни приближения молчаливых врагов, ни насмешек и криков радости половины стадиона.

Вне поля, несмотря на незначительные случайные огрехи, ему также удавалось скрыть свой недостаток. На разборах игр он теперь садился слева от тренера и убедил жену, что ему лучше спится на другой половине кровати, чем там, где он спал все три года их совместной жизни. Впрочем, его жена, Сибил, любила говорить, сама обычно произносила длинные монологи, и редкий кивок Хьюго полностью удовлетворял ее потребность в общении. В компаниях же легкий, практически незаметный поворот головы позволял правому уху Хьюго слышать за оба, и он мог участвовать в беседе.

С приближением лета и неизбежных предсезонных тренировок Хьюго все больше мрачнел. Левая сторона собственной головы представлялась ему теперь плотно закрытой бутылкой забродившего сидра. Он тыкал в барабанную перепонку кончиками карандашей, зубочистками, пилкой для ногтей, чтобы выпустить газ наружу, но, кроме небольшого воспаления, прошедшего через неделю, ничего не добился.

Наконец осторожно, как человек, который ищет врача, делающего аборты[11], наведя справки, Хьюго нашел специалиста, живущего в другом конце города. Он дождался, пока Сибил отправилась в ежегодную двухнедельную поездку к родителям в Орегон, и записался на прием на следующий день.

Доктор Г. В. Себастьян, круглолицый, небольшого роста венгр с маленькими пухлыми ручками и веселыми проницательными глазами, обожал свою профессию. Само выявление лор-заболеваний доставляло ему удовольствие, а перспектива длительного, сложного лечения и, возможно, рискованных операций наполняла доктора радостью.

– Чудесно, – неустанно повторял он, встав на кожаный стул, чтобы осмотреть ухо Хьюго. – О, просто чудесно. – Доктор не мог похвастаться избытком пациентов. – Никто не относится к ушам серьезно, – объяснял он, манипулируя светильниками, вставляя в ухо Хьюго инструменты причудливой формы. – Каждый уверен, что он слышит хорошо, а все остальные неожиданно начали говорить шепотом. А когда он наконец поймет – что-то не в порядке, уже ничего нельзя сделать. Вы благоразумный молодой человек, очень благоразумный и пришли ко мне вовремя. Кем, вы сказали мисс Каттави, вы работаете?

Медицинская сестра, мисс Каттави, ростом шесть футов и весом сто шестьдесят пять фунтов, выглядела так, будто брилась дважды в день. Она приехала из Италии и полагала, что Хьюго зарабатывал на жизнь игрой в соккер[12].

– Этот Пеле, – сказала она Хьюго. – Какие деньги он заколачивал!

Доктор Себастьян также не имел представления об американском футболе, и странное выражение появилось на его лице, когда Хьюго попытался объяснить, что он делает по воскресеньям, рассказывая о Джонни Смейтерсе и о своей неспособности услышать грозные шаги слева. Доктор Себастьян также выглядел слегка удивленным, когда Хьюго подробно описал, что произошло в Грин-Бей.

– Люди это делают? – недоверчиво спросил он. – Только ради денег? В Америке?

Пахнущий мятой и новыми антисептиками, доктор Себастьян продолжал осмотр уха Хьюго, и хотя рот у него не закрывался, слова доктора лишь время от времени доносились до Хьюго.

– Мы отстали от животных, – услышал Хьюго, – собака реагирует на самый тихий свист, не слышный человеку. За пятьдесят ярдов она улавливает звук мяча, что катится по траве, и рычит в ночной тьме. Хищная рыба за милю чувствует плеск сардины, а мы еще так далеки от понимания удивительных способностей сов и мышей.

Способности собак или шорох катящегося мяча не интересовали Хьюго. Как, впрочем, и плеск далекой сардины. Не восхищали его и способности сов и летучих мышей. Он лишь хотел слышать указания Джонни Смейтерса, стоящего в десяти ярдах. Но он не протестовал. После того, что врачи сделали с его коленом, Хьюго смотрел на них с детским обожанием, и если доктору Себастьяну нравилось во время лечения хвалить диких животных и лесных птиц, он соглашался молчать и время от времени кивать, как всегда делал, когда Сибил рассуждала о политике, мини-юбках или о поведении жены Джонни Смейтерса во время игр команды в других городах.

– Мы допустили атрофию наших органов чувств. – Хьюго поморщился, так как доктор Себастьян, приподнявшись на цыпочки, засунул ему в ухо какой-то тупой инструмент. – От того, что мы могли, осталось не более трети даже у лучших из нас. Пора выходить на новый уровень общения. Последние концерты Бетховена рассчитаны на то, что тысячная аудитория падет на пол и будет извиваться в экстазе от невероятного наслаждения. Что же произошло при их исполнении? Все смотрели в программки и прикидывали, успеют ли пропустить кружку-другую пива до отхода поезда.

Хьюго кивнул. Он ничего не знал о последних концертах Бетховена и не понимал, почему женатый, хорошо воспитанный американец должен извиваться в экстазе на полу концертного зала. Но если уж он решился обратиться к доктору, то не собирался с ним спорить. Тем не менее после рассуждений Г. В. Себастьяна о собаках, совах и сардинах он начал понимать, почему пациенты не толпятся в приемной этого доктора.

– Крестовый поход! – воскликнул Себастьян, прильнув к раструбу хромированной трубки с лампочкой, узкий конец которой, казалось, проткнул голову Хьюго. Пахнущее мятой дыхание доктора согревало его голую шею. – Нужен крестовый поход. У вас очень необычное строение костей, мистер Плейс. Крестовый поход, чтобы убрать преграды перед звуком, раскрыть вновь, вернуть принадлежащее нам в далеком прошлом, чтобы различить неслышные голоса, уловить шелест роз, распускающихся на рассвете, почувствовать опасность до того, как она становится реальностью, узнать желание, пока оно не высказано. Я никогда не встречал подобную структуру костей, мистер Плейс.

– Ну, тот парень в Грин-Бей весил почти триста фунтов, и его локоть…

– Ничего, ничего. – Доктор Себастьян наконец вытащил инструменты из уха Хьюго. – Мы будем оперировать завтра утром, мисс Каттави.

– Хорошо. – Мисс Каттави сидела рядом, как запасной игрок, готовый в любой момент выйти на поле. – Я обо всем договорюсь.

– Но… – начал Хьюго.

– Все будет в порядке, – перебил его доктор. – Ни о чем не беспокойтесь. К трем часам приходите в клинику Луберхорна «Ухо, глаз, нос».

– Но я хотел бы выяснить некоторые…

– Извините, но я ужасно занят, мистер Плейс, – вновь перебил его доктор Себастьян и выбежал из кабинета.

В чистом воздухе медленно таял запах мяты.

– Он вас вылечит, – пообещала мисс Каттави, провожая Хьюго.

– Я в этом уверен, – сказал Хьюго, – но…

– Не удивлюсь, если вы вернетесь, чтобы прооперировать и второе ухо…

Когда Хьюго проснулся после операции, у кровати, радостно улыбаясь, стоял доктор Себастьян.

– Естественно, в первое время будет чувствоваться некоторый дискомфорт, – предупредил он.

Хьюго казалось, что в левой половине головы, с частотой шестьдесят выстрелов в минуту, строчит танковый пулемет. Сохранилось и ощущение запечатанной бутылки сидра.

– У вас удивительная структура костей, мистер Плейс. – Доктор Себастьян приподнялся на цыпочки, чтобы одобрительно улыбнуться Хьюго сверху вниз. Он очень часто вставал на цыпочки, этот доктор Себастьян. С таким ростом следовало специализироваться на коленях и щиколотках, а не заниматься ушами. – Мне ужасно не хотелось заканчивать операцию. Казалось, я открываю новый континент. Какой день вы мне подарили, мистер Плейс! У меня возникло искушение не брать с вас ни цента.

Как выяснилось позднее, доктор Себастьян устоял. Он прислал счет на пятьсот долларов. Получив его в день возвращения Сибил, через две недели после операции, Хьюго заплатил с радостью. Его слух восстановился. Теперь Хьюго не сомневался, что еще целый сезон будет играть в центре защиты, если Джонни Смейтерса не продали в другую команду и их дружбу удастся возродить.

За левым ухом у Хьюго остался красный шрам, который Сибил не замечала четыре дня. Его жена не отличалась наблюдательностью, если, конечно, дело не касалось одежды и причесок других женщин. Когда она увидела шрам, Хьюго сказал, что порезался во время бритья. Конечно, чтобы так изуродоваться, ему пришлось бы бриться большим кухонным ножом, которым резали хлеб, но Сибил его объяснение вполне устроило. Хьюго же впервые в жизни обманул жену. А первая ложь всегда легко сходит с рук.

Появившись в тренировочном лагере, Хьюго первым делом наладил отношения с Джонни Смейтерсом. Сначала Джонни держался холодно, вспоминая, как каждую игру в конце прошлого сезона ему здорово доставалось, когда двое, а то и трое нападающих прорывались по его краю, в то время как Хьюго мчался на другой конец поля, где ничего не происходило. Но когда Хьюго признался, что после столкновения в Грин-Бей у него появился звон в левом ухе, Джонни все понял, и дело кончилось тем, что они поселились в одной комнате.

Предсезонная подготовка прошла успешно. Тренер с пониманием отнесся к пожеланиям Джонни и Хьюго и всегда ставил их в один состав. Играл Хьюго достаточно уверенно, хотя никто не спутал бы его с Диком Баткисом или Сэмом Хаффом[13].

Затем начались товарищеские игры, в которых Хьюго, особенно не выделяясь, провел достаточно захватов и несколько раз приземлял мяч. Внимательно прислушиваясь к указаниям Джонни, теперь он гораздо чаще выбирал правильную позицию. Это был обычный сентябрь, похожий на многие сентябри жизни Хьюго – полный пота, синяков, ушибов, ругани тренеров, воздержания по пятницам и субботам, чтобы сохранить силы для игр, страха за жизнь каждое воскресное утро и радости возвращения со стадиона на своих двоих в сумерках воскресного вечера. Короче говоря, Хьюго был счастлив.

Нечто особенное произошло перед окончанием первой календарной игры. Команда Хьюго вела 21:18, но мяч был у соперников на их восьмиярдовой линии. Шли последние минуты, и болельщики так орали, что защитник[14] команды, Браббледофф, поднял руки, чтобы те поутихли, так как остальные игроки, стоящие в сходке, не слышали его слов. Стало чуть тише, но и теперь Хьюго боялся, что не поймет указаний Смейтерса, когда начнется игра. Он качнул головой, чтобы стряхнуть пот, стекающий на глаза из-под шлема, повернулся, и тут произошло невероятное: Хьюго услышал голос Браббледоффа, будто стоял в сходке соперников рядом с ним. А сходка была минимум в пятнадцати ярдах, и на трибунах ревела толпа.

– Я собираюсь незаметно пронести мяч по открытой стороне, – услышал Хьюго. – И ради Бога, сделайте все как следует!

Соперники выстроились для атаки, и буквально перед вводом мяча в игру Смейтерс прокричал:

– Атака через крайнего по закрытой стороне, через крайнего по закрытой стороне, Хьюго!

Обе команды пришли в движение. Защищающиеся оттягивались назад, чтобы встретить прорыв по закрытой стороне. Хьюго мог поклясться, что видел, как Браббледофф передал мяч Френздиху, полузащитнику, который скрылся за заслоном нападающих, а сам неторопливо, будто не имея отношения к игре, пошел от него. Товарищи Хьюго стали смещаться к закрытой стороне, чтобы остановить атаку. Все, кроме Хьюго. Казалось, в его спине нажали кнопку, превратив в робота. Двигаясь навстречу другим игрокам, он следовал за Браббледоффом, когда тот, оказавшись один, неожиданно рванулся вперед, вытащив мяч, который прятал за спиной. Хьюго, одиноко стоящий на средней линии, бросился к нему. Падая с повисшим на нем Хьюго, Браббледофф произнес что-то неспортивное и выпустил мяч. Хьюго завладел им, опустившись коленями на лицо защитнику.

Игроки от радости барабанили Хьюго по спине, затем потянули время, выбросив мяч за боковую, и игра закончилась с победным счетом 21:18.

В раздевалке команда назвала Хьюго лучшим игроком, а тренер сказал:

– Наконец-то ты начал понимать игру, Плейс. – Эта фраза тренера означала высшую похвалу.

В душевой к нему подошел Джонни.

– Знаешь, я чуть не убил тебя, увидев, что ты двинулся к открытой стороне после моего окрика. Что на тебя нашло?

– Ничего, – после секундного колебания ответил Хьюго.

– Ты сыграл превосходно, – добавил Смейтерс.

– У меня было предчувствие, – скромно ответил Хьюго.

В тот воскресный вечер Хьюго держался спокойнее, чем всегда, особенно после победы. Он думал о докторе Себастьяне и шорохе распускающихся на рассвете роз.

В следующее воскресенье Хьюго вновь, как обычно, вышел на футбольное поле. Всю неделю его уши улавливали лишь то, что должен слышать обыкновенный человек, и он пришел к выводу, что голос Браббледоффа донесся до него случайно, благодаря необъяснимому акустическому эффекту. Ничего необычного не произошло и в первую половину игры. Смейтерс через раз правильно угадывал направление атаки и, хотя не было ни малейшего намека, что газеты назовут Хьюго лучшим защитником недели, эти тридцать минут он играл достаточно надежно.

Игра получилась грубой, и в третьей четверти ему здорово досталось при прорыве заслона. С трудом поднявшись, Хьюго отошел в сторону, чтобы прийти в себя, пока команда соперников стояла в сходке. Случайно он повернулся левым ухом к линии схватки. И это произошло вновь. Он отчетливо, будто стоял там, в центре сходки соперников, услышал хриплый шепот защитника:

– Красный направо! Потом налево! Крыло квадратом внутрь! Эр вниз и наружу… на пять!

Хьюго огляделся, чтобы посмотреть, как реагируют на слова защитника его товарищи по команде. Но они ничего не слышали и, как всегда, стояли, ожидая начала игры: грязные, в потрепанной форме, раздражительные – так выглядят те, кому мало платят. Когда соперники двинулись к линии схватки, Хьюго автоматически занял место в защите, организуемой Крканиусом, полузащитником, который руководил обороной. «Красный направо! Потом налево! Крыло квадратом внутрь! Эр вниз и наружу… на пять!» – мысленно повторил Хьюго. Так как он не знал условного кода соперников, эти слова ничего не объясняли, кроме того, что «пять» почти наверняка означало передачу мяча на счет пять.

Смейтерс закричал: «Пас. На фланг!» – и опять Хьюго почувствовал, будто в его спине нажали кнопку. Он двинулся на счет четыре и пересек линию схватки через мгновение после передачи мяча, уложив защитника на землю до того, как тот успел сделать полшага назад, чтобы вернуться в свою зону.

– У тебя, что ли, брат в этой команде, сукин ты сын? – спросил защитник лежащего на нем Хьюго.

Оставшуюся часть игры Хьюго, повернув голову, мог слышать все, что говорили в сходке соперников. Однако кроме случайных, обычных в этих случаях реплик типа: «Что ты делал при розыгрыше этой комбинации, толстая задница, думал о своей девице?» или: «Если этот Хансуорт еще раз сунет мне палец в глаз, я врежу ему между ног», остальная информация доходила до него лишь в виде условных сигналов защитника, и поразительная острота слуха не давала Хьюго особого преимущества. Он знал, когда будет передан мяч, и мог двинуться чуть раньше других, но не представлял куда, и в этом ему приходилось полностью полагаться на Смейтерса.

За две минуты до конца они выигрывали 14:10. Их соперники, «Жеребцы», являлись одной из лучших команд лиги, и шансы команды Хьюго расценивались у букмекеров как один к двадцати, поэтому их победа наделала бы переполох в Лас-Вегасе.

Но в этот момент «Жеребцы» уже были на тридцативосьмиярдовой линии команды Хьюго и готовились к атаке. Товарищи Хьюго все медленнее и медленнее поднимались после схватки, будто предчувствуя поражение, и старались не смотреть на тренера, который напоминал генерала Джорджа Паттона в неудачный день на Рейне.

«Жеребцы» быстро собрались в сходке, решительные и уверенные в победе. Хьюго блокировали в трех последних комбинациях («Отвели в сторону, как мою трехлетнюю дочь», – сказал бы тренер), и он думал, как ему удастся оправдаться. «Жеребцы» оживленно обсуждали будущую атаку, все слова сливались в фон, когда неожиданно Хьюго отчетливо услышал голос Хьюзеринга, лучшего нападающего лиги. Хьюго хорошо знал этот голос. Нападающий выразился достаточно красноречиво, когда Хьюго не по-джентльменски, по мнению Хьюзеринга, обошелся с ним, выталкивая из зоны.

– Слушай, – говорил Хьюзеринг в центре сходки в пятнадцати ярдах от Хьюго, – думаю, Смейтерс выдохся. Я уведу его на край, а сам пойду в центр.

– Годится, – услышал Хьюго голос защитника, и тут же раздался сигнал о возобновлении игры.

«Жеребцы» двинулись к линии схватки. Хьюго искоса посмотрел на Смейтерса: тот пятился назад, опасаясь стоящего у него за спиной Хьюзеринга, и даже не вспоминал о Хьюго. Хьюзеринг с невинным видом спокойно стоял чуть левее.

Мяч ввели в игру, и Хьюзеринг со всех ног бросился к боковой линии. Крича и размахивая руками, подбежал полузащитник, но Хьюго и не посмотрел на него. Он отошел назад и увидел, как Хьюзеринг остановился, развернулся и помчался к центру, оставив позади обманутого Смейтерса. Мяч уже летел ему навстречу. В тот момент, когда Хьюзеринг притормозил, чтобы поймать его на грудь, Хьюго бросился вперед и перехватил передачу. Не успел он сделать и шага, как Хьюзеринг уложил его на землю, но это уже не имело никакого значения. Игра была сделана, одержана удивительная победа. Пас Хьюго перехватил впервые в жизни.

После игры его вновь назвали лучшим игроком. В раздевалке к Хьюго, когда тот снимал свою форму, подошел тренер и с интересом посмотрел на него:

– Я должен оштрафовать тебя. Из-за тебя центр оказался таким же голым, как проститутка в субботний вечер.

– Да, сэр, – скромно потупился Хьюго, заворачиваясь в полотенце. Он не любил грубых слов.

– Что заставило тебя прикрыть Хьюзеринга? – строго спросил тренер.

– Так уж вышло. – Хьюго виновато посмотрел на голые ноги. Разбитые пальцы обильно кровоточили, а с одним ногтем ему, похоже, предстояло расстаться. – Он что-то замышлял, перед тем как побежать, как-то странно дернул головой.

Тренер, удовлетворенно кивнув, с уважением посмотрел на Хьюго. Итак, Хьюго солгал второй раз. Он не любил врать, но если бы он сказал, что слышит, о чем шепчутся игроки в сходке, стоящей в пятнадцати ярдах, когда на трибунах шестьдесят тысяч болельщиков ревут, как дикие индейцы, тренер тут же послал бы его к доктору по поводу сотрясения мозга.

На следующей неделе у него первый раз в жизни взяли интервью. Статья появилась в пятницу вместе с фотографией, на которой Хьюго стоял чуть согнувшись, с широко разведенными руками и яростным выражением лица, под заголовком «Мистер Большой игрок».

Сибил вырезала статью и послала ее отцу, который всегда говорил, что Хьюго ничего не достигнет как футболист, с игрой пора завязывать и прийти на фирму нужно до того, как ему вышибут все мозги, ибо, лишившись мозгов, поздно что-либо продавать, даже страховые лицензии.

Тренировки на той неделе прошли как обычно, если забыть о хромоте Хьюго из-за разбитых пальцев. Хьюго проверял себя, пытаясь понять, может ли он слышать то, что недоступно другим, но даже в относительной тишине тренировочного поля он не мог уловить больше, чем до инцидента в Грин-Бей. Спал он хуже, чем всегда, думая о предстоящем воскресенье, и Сибил жаловалась, что он ворочается, как выбросившийся на берег кит, и не дает ей заснуть. В четверг и в пятницу он спал на кушетке в гостиной. Часы на стене, казалось, гремели, как Биг Бен, но Хьюго решил, что это все из-за нервов. В субботу команда отправилась ночевать в отель, и Сибил могла выспаться. Хьюго со Смейтерсом поселились в одной комнате. Смейтерс пил, курил и волочился за женщинами. В два часа ночи, все еще лежа без сна, Хьюго посмотрел на мирно похрапывающего Джонни и подумал, что, возможно, он делает ошибку, ведя такую жизнь, как теперь.

Воскресенье стало особым днем для Хьюго, хотя он и прихрамывал. В начале игры, после того как нападающий соперников во время блокировки угодил ему коленом по голове, Хьюго заметил, что не только слышит разговоры в сходке, но и понимает условный код другой команды, будто изучал его не один месяц.

– Коричневый направо! Линия пятьдесят пять… на два! – будто из телефонной трубки, донеслись до его левого уха слова защитника, чтобы каким-то образом мгновенно трансформироваться в его мозгу в указание: «Правый крайний имитирует проход, оттягивая защиту, мяч правому полузащитнику и через все поле налево».

Хьюго по-прежнему вставал в оборонительные порядки, организуемые Крканиусом, но как только начиналась игра, покидал свое место и смещался к известному ему месту розыгрыша мяча. Он перехватил два паса, предотвратил три прорыва и провел больше захватов, чем вся команда. Он испытал мрачное удовлетворение, смешанное, правда, с чувством вины, услышав, как Гейтс, защитник соперников, рявкнул в середине сходки: «Кто опять пустил сюда этого мерзавца Плейса?» Впервые защитник чужой команды упомянул его фамилию.

Только уходя с поля, Хьюго понял, что за всю игру Смейтерс ни разу не подсказал ему направление атаки. В раздевалке он попытался поймать взгляд Смейтерса, но тот всякий раз смотрел в другую сторону.

В понедельник утром, когда команда просматривала видеозапись воскресного матча, тренер раз за разом останавливал ленту на эпизодах игры, в которых участвовал Хьюго, и прокручивал их с замедленной скоростью. Плейс не любил эти утренние представления, а в этот раз ему было особенно неудобно. Тренер ничего не говорил, кроме: «Давайте взглянем еще разок», но Хьюго раздражало, что он постоянно маячил на экране. Кому приятно смотреть, как блокирующие укладывают тебя на землю! Ты проводишь захваты с нарушением правил, и вместо чистого отбора мяча они выливаются в утомительные схватки, приводящие к потере драгоценных ярдов. Тренер твердо придерживался правила, запрещающего игрокам комментировать видеозапись во время просмотра, поэтому Хьюго не знал, что думают о его игре товарищи по команде.

Когда разбор закончился, Хьюго попытался выскользнуть первым, но тренер окликнул его и указал на дверь кабинета. Тяжело опираясь на трость, Хьюго прохромал в кабинет, готовясь к самому худшему. Трость не была данью моде. Пальцы правой ноги Хьюго напоминали сырой бифштекс, и Хьюго надеялся воспользоваться травмой, чтобы объяснить некоторые не совсем удачные моменты игры, показанные видеозаписью.

Войдя в кабинет, тренер плотно закрыл дверь, сел за стол и хмыкнул. Это означало, что Хьюго тоже может сесть. Он осторожно опустился на жесткий деревянный стул, выставив трость перед собой.

За спиной тренера на стене висела увеличенная фотография футболиста в форме сороковых годов. Его звали Джоджо Бейнс, и в свое время он считался самым грубым трехчетвертным, когда-либо выступавшим в Национальной футбольной лиге. Если Хьюго и слышал нотку нежности в голосе тренера, так только когда тот упоминал Джоджо Бейнса.

– С тех пор как ты перешел в этот клуб, Плейс, – начал тренер, – я прихожу в ужас, когда смотрю на заявочный список игроков и вижу в нем твою фамилию, написанную моим собственным почерком. – Хьюго кисло улыбнулся, надеясь, что это шутка. – Я не хочу, чтобы между нами были секреты, – продолжал тренер. – Все эти годы я старался избавиться от тебя. Я побывал в каждом городе, где есть команда нашей лиги, просил, умолял, становился на колени, пытаясь купить, занять или украсть центрального трехчетвертного. Бесполезно. – Тренер любил произнести речь, если выпадал удобный случай. – Бесполезно, – повторил он. – Все знали, что, пока я должен каждое воскресенье ставить тебя на игру, мы никому не причиним никаких неприятностей. Я собираюсь провести беспристрастный анализ твоих способностей. Ты медлителен, у тебя дырявые руки, своим ударом ты не сможешь вышибить из кресла-качалки мою бабушку, при столкновении ты закрываешь глаза и не рассердишься, даже если тебя стукнут по голове гаечным ключом и изнасилуют твою жену у тебя на глазах. Тебя ловят на финты, которые знал каждый школьник еще в девятьсот десятом году. Я ничего не упустил?

– Полагаю, нет, сэр, – ответил Хьюго.

– При всем этом, – добавил тренер, – ты спас три матча подряд. Ты превратил в посмешище святую игру, но ты спас три матча, и поэтому я увеличиваю твою зарплату на тысячу долларов за сезон. Если кто-нибудь в команде узнает об этом, я лично не поленюсь прибить тебя гвоздями к стене в раздевалке.

– Да, сэр, – ответил Хьюго.

– Теперь вон отсюда.

– Да, сэр. – Хьюго встал.

– Дай мне трость, – сказал тренер.

Хьюго подал трость. Тренер, не вставая со стула, переломил ее пополам.

– Терпеть не могу калек, – пояснил он.

– Да, сэр. – Выходя из кабинета, Хьюго старался не хромать.

Следующее воскресенье прошло неудачно.

Все началось еще на разминке.

Когда команда соперников выстроилась для первой атаки, Хьюго знал, что комбинация должна начаться коротким пасом на правый фланг. Но когда защитник занял свою позицию, Хьюго увидел, как он осмотрел оборонительные порядки их команды и нахмурился. Губы защитника не шевелились, но в левом ухе Хьюго раздалось: «Нет». Затем последовала короткая пауза и: «Так не пойдет, они приготовились нас встретить».

Хьюго не успел удивиться расширению диапазона своих возможностей, так как защитник начал громко выкрикивать сигналы кода, чтобы изменить план комбинации, принятый в сходке. Конечно, все могли слышать эти сигналы, но в команде Хьюго лишь он один знал, что защитник приказывает левому крайнему после начала игры перебежать с левого фланга на правый, по пути получив мяч. За мгновение до начала игры, когда защитник уже ничего не мог изменить, Хьюго бросился на левый фланг. Он почему-то знал, что крайний нападающий сделает два шага влево, на секунду остановится, повернется, помчится к защитнику и, получив мяч, двинется дальше на правый фланг. Как только мяч ввели в игру, Хьюго вклинился между двумя нападающими и, когда левый крайний повернулся после двух шагов, уложил его. Защитник остался стоять с мячом, как почтальон, доставивший посылку не по адресу, и был наказан потерей мяча и пяти ярдов.

Но Хьюго эти ярды обошлись дорого. Во время захвата левый крайний попал коленом ему в голову, и когда раздался свисток, Хьюго лежал на траве без сознания.

Через несколько минут он очнулся около скамьи запасных: доктор, опустившись на колени, ощупывал его шею, проверяя, не сломан ли позвоночник, а тренер совал ему под нос пузырек с нашатырным спиртом. Травма оказалась серьезной. В перерыве между таймами тренер спросил Хьюго, как ему удалось пресечь в зародыше комбинацию по переводу мяча с фланга на фланг. И Плейсу пришлось признать, что он ничего не помнит. Не помнит даже того, как команда утром уехала из гостиницы, и прошло добрых десять минут, пока он вспомнил имя тренера.

Доктор не разрешил Хьюго выйти на поле, и его значение для команды наглядно продемонстрировал тот факт, что они проиграли три приземления мяча в «городе».

В самолете по дороге домой царила тишина. Тренер не поощрял веселья в команде, которая проиграла три приземления. И, как обычно в таких случаях, он запретил прикасаться к спиртному, полагающемуся пассажирам, так как не верил, что горький вкус поражения может быть смягчен алкоголем. С протяжным погребальным воем самолет рассекал ночную тьму.

Хьюго почувствовал себя лучше, хотя все так же не мог ничего вспомнить о матче. Его преследовала мысль, что до столкновения с левым крайним произошло нечто совершенно необычное, но что это было такое, ускользало от него. В начале салона шла игра в покер, и Хьюго решил присоединиться, чтобы отвлечься от бесполезных попыток вспомнить утренние события. Обычно он проигрывал, так как хватало одного взгляда в его честное открытое лицо, чтобы понять, какие у него карты.

То ли в самолете было слишком темно и остальные игроки не видели выражение лица Хьюго, то ли в столкновении ему повредили какой-то нерв и он потерял контроль над мимикой, но на этот раз он выигрывал гораздо чаще. И хотя Плейс не следил за тем, как увеличивается его выигрыш, он чувствовал, что удача поворачивается к нему лицом.

Примерно через час перед Хьюго выросла значительная горка фишек. На руках у него были три туза, два из которых он получил, поменяв четыре карты, и он собирался увеличить ставку Крканиуса. Тот сидел до него и на предыдущей сдаче поменял три карты. И вдруг, совершенно неожиданно, будто Крканиус наклонился и прошептал это Хьюго на ухо, он узнал, что у того на руках полная масть с джокером. Хьюго не стал делать ставку и бросил карты. Ставки поднимались, кто-то еще раскрыл Крканиуса, и он положил карты на стол. Полная масть, с джокером.

– Мне что-то не по себе, – выдохнул Хьюго. – Я хочу рассчитаться.

Он встал и вернулся на свое место. Погода в ту ночь не баловала, и самолет здорово болтало, а Хьюго сидел у иллюминатора, мучаясь угрызениями совести. Он оказался шулером. Конечно, он пытался найти себе оправдание, дескать, был захвачен врасплох, такое произошло впервые, что он бросил карты не думая, но от себя-то не скроешься. Если бы не та странная мысль, он поднял бы ставку на десять долларов, Крканиус тоже поднял бы ставку на десять долларов, и в итоге Крканиус сейчас был бы богаче минимум на двадцать или тридцать долларов. И как он ни старался оправдать себя, его совесть говорила: он виновен, ибо вытащил эти деньги из бумажника Крканиуса.

Затем, как вспышка магния, пришло воспоминание о воскресном матче – о том моменте на поле, когда он, зная намерения защитника соперников, вышел вперед и блокировал левого крайнего. Тоже шулерство, хотя и в другой форме. Хьюго не знал, что ему теперь делать. Он мог бы не играть в покер, но ведь футболом он зарабатывал себе на жизнь.

Хьюго застонал. Он происходил из религиозной семьи, ревностно почитавшей заповеди Господни. Он не пил, не курил, верил в ад и рай.

После посадки Хьюго не поехал домой. Сибил была в Чикаго, на свадьбе сестры, и ему не хотелось слоняться по пустой квартире. Крканиус, который оказался в крупном выигрыше, пригласил Хьюго и еще двух игроков пропустить стаканчик-другой в баре неподалеку, и Хьюго, хотя и не пил, согласился.

В баре, куда привел их Крканиус, было тесно и шумно. У стойки сидела группа мужчин с несколькими девушками, и, проходя мимо, Хьюго услышал женский голос: «Ага, этот мне подойдет. Такой большой и с невинным личиком».

Хьюго оглянулся. Полная блондинка у стойки смотрела ему прямо в глаза, с легкой улыбкой на пухлых губах. Если не знать, о чем она думала, можно было принять ее за младшую дочь одного из мужчин, стоявших рядом. «Сегодня ночью я собираюсь научить тебя кое-чему, детка». Не в силах сдвинуться с места, Хьюго смотрел на девушку: ее губы оставались неподвижными.

Он повернулся и прошел в другую комнату. Когда подошел официант, Хьюго заказал бурбон.

– Парень, – изумился Крканиус, – тебе сегодня действительно досталось.

До сих пор никто не видел, чтобы Хьюго пил что-нибудь крепче пива.

Бурбон Хьюго выпил быстро. Вкус ему не понравился, но напиток благотворно подействовал на его нервную систему. Блондинка подошла к соседнему столику поговорить со знакомой. Вспомнив, о чем она думала, когда он проходил мимо стойки, Хьюго заказал второй бокал. Как бы случайно она посмотрела на сидевших рядом футболистов. Свитер так облегал ее грудь, что у Хьюго запершило в горле.

«Чего же ты ждешь, крошка? – услышал он. – Ночь не становится длиннее».

Второй бурбон Хьюго выпил еще быстрее.

«О Господи, – подумал он, – я становлюсь пьяницей».

– Мне пора. – Хьюго встал. Ему показалось, что и его голос изменился. – Я неважно себя чувствую.

– Выспись как следует, – посоветовал ему Крканиус.

– Постараюсь.

Если бы Крканиус знал, что Хьюго в этот вечер украл у него тридцать долларов, вряд ли он проявил бы такую заботу.

Хьюго быстро проскользнул мимо стойки, стараясь не смотреть на девушку.

На улице шел дождь, такси не было и в помине. Он уже хотел пойти пешком, когда сзади скрипнула дверь. Он не мог не оглянуться.

Блондинка оглядывала улицу в поисках такси. Потом она посмотрела на Хьюго. «Твой ход, малыш». Голос хрипловат для такой молодой девушки.

Хьюго почувствовал, что краснеет. В этот момент подъехало такси. Они вместе подошли к машине.

– Вы позволите подвезти вас? – услышал Хьюго свой голос.

На рассвете, идя домой, Хьюго впервые в жизни пожалел, что не родился католиком. Как хорошо пойти к священнику, исповедаться, принять покаяние и получить отпущение грехов.

Сибил позвонила утром, чтобы сообщить: ее родители, также приехавшие на свадьбу, собираются в Нью-Йорк и хотят взять ее с собой. В другое время при этом известии в его голосе появились бы нотки разочарования. Он очень любил Сибил и без нее чувствовал себя одиноким. Но сейчас волна облегчения захлестнула его. Критический момент – момент, когда придется признаться в измене молодой и верной жене или, еще хуже, солгать ей, отдалялся.

– Конечно, дорогая, отправляйся со стариками и отдохни как следует. Оставайся с ними сколько хочешь.

– Хьюго, – ответила Сибил, – я сейчас разрыдаюсь. Ты так добр ко мне.

В трубке раздался звук поцелуя. Повесив трубку, Хьюго прислонился к стене и закрыл глаза от боли. В одном он был уверен – он никогда, никогда больше не встретится с этой девушкой, этой Сильвией. Сильвия, почти что Сибил. Каким отвратительным может быть мужчина!

Он лежал на огромной двуспальной кровати рядом с удивительным телом, открывшим ему безграничные просторы наслаждения, о которых раньше он не мог и мечтать. Хьюго стыдился таких мыслей, но не сомневался, что, доживи Сибил до девяноста лет, она не узнает и десятой доли того, что Сильвия, должно быть, постигла при рождении.

В мягком свете ночника он взглянул на стоящие у кровати часы. Пятый час. В десять утра он должен быть на стадионе. После проигрыша каждая тренировка начиналась сорокапятиминутным бегом с ускорениями. Представив, как он будет себя чувствовать в 10.45, Хьюго ужаснулся. Ему совсем не хотелось вставать.

Часом позже он все же встал и оделся. На прощание поцеловал Сильвию. Она спала с улыбкой на устах, свежая, как раннее утро.

– Прощай, милый, – прошептала она, обняв Хьюго за шею. – Не позволяй этим громилам обижать себя. И принеси своей девочке маленький подарок. Что-нибудь от Майера на Санфорд-стрит. Там есть что выбрать.

Шагая по темным улицам, Хьюго размышлял: «Конечно, девушкам нравятся знаки внимания. Цветы. Конфеты. Сентиментальные существа». Он не знал магазина Майера на Санфорд-стрит и подумал, что это кондитерская, где продаются сладости. Он решил купить Сильвии самую лучшую коробку шоколадных конфет.

После полудня, испытывая легкое головокружение от недосыпания и бега с ускорениями, Хьюго шел вдоль Санфорд-стрит в поисках нужного ему магазина. Он остановился. «Майер» – гласила узкая вывеска над витриной. Но вместо коробок конфет и пирожных за стеклом сверкали золото и бриллианты. Тут продавались ювелирные изделия. Дорогие ювелирные изделия. Хьюго не вошел в магазин. Бережливость входила в набор добродетелей, которые он еще ребенком усвоил в своей замечательной семье. Он пошел дальше и, найдя кондитерскую, купил пятифунтовый шоколадный набор за пятнадцать долларов. Когда продавец заворачивал коробку в яркую бумагу, у Хьюго защемило сердце при мысли о такой расточительности.

В этот вечер он пробыл у Сильвии не больше десяти минут. У нее ужасно болела голова. На конфеты она даже не посмотрела.

Следующим вечером Хьюго не пришлось уходить. Днем он заглянул к Майеру и купил золотой браслет за триста долларов.

– Я люблю щедрых мужчин, – пояснила Сильвия.

Едва ли Хьюго потратился бы на браслет, если б прошлым вечером, выйдя от Сильвии, не вспомнил, что каждый вторник у Крканиуса играют в покер. За три часа Хьюго выиграл четыреста шестнадцать долларов – рекордный выигрыш за один вечер. Во время игры, слегка поворачивая голову, чтобы расположить надлежащим образом левое ухо, он неоднократно получал предупреждения об опасностях, таящихся в картах других игроков. Он сказал «пас», имея на руках полную масть, потому что у сидевшего напротив Крокера была масть с джокером, и выиграл с парой семерок у Крканиуса, который отчаянно блефовал с парой пятерок. «Когда-нибудь, – говорил он себе, засовывая в бумажник смятые банкноты и чеки, – я с ними расплачусь. Но не теперь». Мысль, что у Сильвии может снова заболеть голова, была непереносимой.

К счастью, Сибил вернулась только в пятницу. Во время сезона по пятницам Хьюго спал на кушетке в гостиной, чтобы не подвергать себя искушению растратить драгоценную энергию, необходимую для воскресных игр. Он боялся, что женская интуиция заставит Сибил обратить внимание на происшедшие в нем фатальные изменения, но благодарность за поездку в Нью-Йорк усыпила ее интуицию. Она просто обняла его и целомудренно поцеловала в лоб:

– Спокойной ночи, дорогой.

Когда на следующее утро Сибил принесла поднос с завтраком, у Хьюго зашевелилась совесть, и после субботней тренировки он купил ей у Майера бусы из японского жемчуга за восемьдесят пять долларов.

Воскресный матч закончился триумфом Хьюго. Перед матчем, одеваясь, он решил, что лучшим способом расплатиться за четыреста шестнадцать долларов будет добиться победы. С чистой совестью, повинуясь только ему слышным голосам, он участвовал в большинстве схваток. А когда перед самым концом он, перехватив пас, первый раз в жизни побежал приземлять мяч в «город» соперников, весь стадион встал, приветствуя его. Когда он уходил с поля, тренер пожал ему руку. Хьюго чувствовал себя сильным и смелым, он мог бы играть целую вечность, не зная усталости. Кровь бурлила в его жилах, как молодое виноградное вино.

После игры его затащили в небольшую временную телестудию, устроенную под трибунами. До этого он ни разу не выступал по телевидению, но все прошло отлично, и поздно вечером кто-то сказал Хьюго, что он очень фотогеничный.

Жизнь Хьюго вступила в новую фазу. Будто открыв дверь, переступив порог и закрыв ее за собой, он из тесного темного коридорчика попал в сверкающий бальный зал.

Каждую неделю в газетах появлялась его фотография, сопровождаемая хвалебной статьей. Газетчики пытались получить у него интервью и всегда цитировали его слова вроде: «Главное – изучать игру соперников. Национальная футбольная лига не место для того, чтобы строить догадки».

Хьюго позировал для рекламных проспектов, демонстрировал свитера и плавки в ярких цветочках и очень удивлялся, узнав на собственном опыте, что в Америке можно заработать много денег просто улыбаясь. «Спорт иллюстрейтед» напечатал о нем статью с фотографией на обложке, и ребятишки ждали его у служебного входа на стадион в дни тренировок, чтобы получить автограф – он подписывал футбольные мячи. Таксисты стали узнавать его и отказывались брать плату. Он начал обедать с Сибил в ресторанах, так как метрдотели чаще всего разрывали счет, когда он собирался заплатить. Хьюго научился есть икру и пить дорогое шампанское.

Его пригласил к себе домой Брюс Фаллон, защитник из команды, которому платили двести тысяч долларов за сезон и называли в спортивной прессе суперзвездой. До этого Фаллон, водивший дружбу только со старожилами и лучшими игроками команды, не удосуживался даже здороваться с Хьюго, встречаясь на улице.

– Ты ведь играешь в бридж, Хьюго? – спросил Фаллон.

Они играли в бридж – Фаллон и его жена Нора, Хьюго и Сибил – в огромной гостиной в квартире Фаллонов, обставленной норвежским декоратором.

– Разве здесь не уютно? – поинтересовалась Нора, когда они уселись перед камином за столик светлого дерева. Левое ухо Хьюго играло в бридж так же хорошо, как и в покер, и в этот вечер он выиграл восемьсот долларов.

– Слышал о твоих успехах в покере, Хьюго. – Фаллон отдал ему подписанный чек. – Впервые встречаю человека, так тонко чувствующего игру.

Они поговорили о тренере.

– Если бы Берт дал мне волю, – Фаллон налил виски себе и Хьюго, – мы бы каждое воскресенье набирали на двадцать очков больше.

– Берт несколько примитивен, это правда, – ответил Хьюго, – но в душе он неплохой человек. – Раньше он никогда не слышал, чтобы кто-нибудь критиковал тренера, и даже в мыслях не смел назвать его по имени. Даже теперь, хотя тренер был в добрых семи милях отсюда и давно спал, по спине Хьюго пробежал холодок, когда до него дошло, что он действительно сказал «Берт».

При прощании Нора подставила ему щеку для поцелуя. Она училась в школе в Лозанне.

– Теперь мы должны встречаться каждую неделю, – сказала она, когда Хьюго поцеловал ее, подумав при этом: «Как было бы хорошо, если бы мы – ты и я – в скором времени встретились тет-а-тет».

Придя домой, Хьюго внес телефон Фаллона в записную книжку. Как интересно, подумал он, провести ночь с женщиной, которая думает по-французски.

Доктор теперь всегда суетился вокруг него и, заметив синяк на колене Хьюго, заставил его пройти курс специальных водных процедур. В один из дней тренер отпустил его с тренировки на полчаса раньше, чтобы Хьюго смог выступить в местной школе. Бренатскис, представитель команды по контактам с прессой, переписал его биографию для программок, отметив в ней, что Хьюго был членом Фи-бета-каппа[15]. На робкие возражения Хьюго он резонно заметил: «Кто это будет выяснять? А для твоего имиджа очень полезно». Он также обеспечил публикацию в одном из национальных журналов большой статьи о Хьюго с его фотографиями в домашней обстановке. Сибил заявила, что будет фотографироваться только в новой пижаме из золотистой парчи, и потребовала сменить занавески в гостиной, а также заказать новые чехлы для мебели. К сожалению, в журнале вместе со статьей поместили лишь одну фотографию: Хьюго у плиты в фартуке. Подпись утверждала, что он готовит сложное блюдо французской кухни. В действительности он не мог сварить себе даже кофе.

Хьюго купил три куртки спортивного покроя для себя и брошь за четыреста долларов для Сильвии, которая все еще страдала от головных болей. Он никак не мог порвать с ней, хотя и начал понимать, что она довольно вульгарна, особенно в сравнении с Норой Фаллон. Сибил он купил сережки за сто долларов.

По воскресеньям Хьюго бушевал на футбольных стадионах лиги, а по окончании матчей на своем поле ему приходилось мгновенно ретироваться в раздевалку, чтобы ускользнуть от восторженных болельщиков. Он начал получать любовные письма от незнакомых девушек, часто с их фотографиями в самых неожиданных позах. Конечно, Сибил это не нравилось, но ведь каждый может пользоваться услугами почты. Теперь все признавали, что у него фотогеничная внешность.

В один из дней Сибил объявила, что она беременна. До сих пор, хотя Хьюго мечтал о ребенке с первых дней их совместной жизни, она считала, что еще слишком молода. Хьюго был вне себя от счастья, но важные дела не позволили выразить ему свою радость. Правда, он купил Сибил ожерелье из бирюзы.

Фаллон, будучи прирожденным игроком, сказал, что грех растрачивать талант Хьюго на копеечный покер или семейный бридж. Раз в неделю Фаллон играл в покер по-крупному. Его партнерами были биржевой маклер, издатель газеты, владелец автомобильного салона, президент фирмы, производящей сельскохозяйственные машины, и хозяин конюшни скаковых лошадей. В номере отеля, где шла игра, воздух пропитался запахом денег, столь же ощутимым, как и сигарный дым, клубящийся над зеленым столом и около тяжелых портьер. Предварительно Хьюго и Фаллон договорились, что общий выигрыш и проигрыш будут делить пополам. Хьюго беспокоили моральные аспекты их договора, так как остальные не знали, что будут играть против двоих, но Фаллон урезонил его:

– Какого черта, Хьюдж, они же «гражданские». – Каждый, не имеющий отношения к футболу, становился «гражданским» в глазах Фаллона.

Хьюдж – дружеское прозвище Хьюго, придуманное Фаллоном, понравилось не только игрокам команды, но и газетчикам, связанным с их клубом. Как-то раз, когда команда соперников отходила назад после неудачной атаки, а они готовились пойти вперед, Фаллон крикнул: «Передай мне мяч, Хьюдж». Один из журналистов подхватил эту фразу и использовал ее как заголовок статьи о Хьюго. Теперь перед каждой атакой стадион скандировал: «Передай мне мяч, Хьюдж». Иногда Хьюго чуть не плакал от радости, чувствуя исходящую от трибун безграничную любовь и доверие к нему.

Сидящие вокруг зеленого стола встали, когда Хьюго и Фаллон вошли в комнату. Игра еще не началась, и перед каждым из них – все высокого роста, с сердечными улыбками на волевых лицах – высилась горка фишек. Когда Фаллон представлял Хьюго, один из них сказал:

– Какая честь для меня!

Другой, пожимая Хьюго руку, воскликнул:

– Передай мне мяч, Хьюдж! – И все весело рассмеялись.

Хьюго улыбнулся своей мальчишеской улыбкой. Раньше из-за вставных передних зубов Хьюго старался улыбаться как можно меньше, но в последнее время, став фотогеничным, перестал думать об этом. Время от времени он улыбался себе дома перед зеркалом. Людям, знал он, нравилось, что они могут сказать о нем: «Хьюдж? Он выглядит свирепым, но, когда улыбается, становится милым большим ребенком».

Они играли до двух часов ночи. Хьюго выиграл шесть тысяч двадцать долларов, а Фаллон тысячу сто семьдесят пять.

– Вы, парни, так же сердиты за столом, как и на футбольном поле! – с восхищением воскликнул владелец автомобильного салона, подписывая чек, а остальные дружно засмеялись. Казалось, проигрыш доставил им удовольствие.

– Удача начинающего, – ответил Хьюго.

Позднее владелец автомобильного салона сказал жене, что, судя по внешнему виду Хьюго, он никогда не подумал бы, что тот остроумен.

Выйдя из отеля, они поймали такси. Фаллон не приехал в своем автомобиле, так как не стоило напрашиваться на неприятности, которые могли возникнуть, если бы тренеру сообщили, что его защитник не спит в два часа ночи. В такси Фаллон спросил:

– У тебя есть сейф в банке, Хьюдж?

– Нет, – ответил Хьюго.

– Завтра же абонируй.

– Зачем?

– Подоходный налог. – В свете уличного фонаря Фаллон заметил недоуменное выражение лица Хьюго. – То, что не знает дядя Сэм, ему не повредит, – пояснил Фаллон. – Завтра мы получим по чекам наличные, разделим их и спрячем в черные ящички. Только не арендуй сейф в своем обычном банке.

– Я понимаю, – ответил Хьюго. Какой умница этот Фаллон. Хьюго со смущением вспомнил, что на прошлой неделе провел несколько часов в мотеле с Норой.

Тогда, впрочем, он не испытывал смущения. Совсем наоборот. Хьюго решил, что если Сибил родит девочку, он не пошлет ее в школу в Лозанну.

Сибил проснулась, когда он вошел в спальню.

– Ты выиграл, дорогой? – спросила она.

– Пару долларов, – ответил Хьюго.

– Хорошо. – И Сибил снова заснула.

К этому времени Хьюго окончательно избавился от сомнений. Если Бог дает человеку особый дар, значит, Он хочет, чтобы им пользовались. Спортсмен, пробегающий сотню ярдов за девять секунд, должен быть круглым дураком, чтобы проиграть тому, кто может пробежать эту сотню лишь за девять с половиной. И если Бог хочет, чтобы Хьюго получил от жизни все: славу, деньги, красивых женщин, – значит, такова воля Божья. Хьюго верил в Бога, но не мог во время сезона ходить в церковь по воскресеньям.

На следующей неделе, играя в покер, Хьюго внимательно следил, чтобы не выиграть слишком много. Несколько раз он специально поднимал ставки, хотя и знал, что у партнеров лучшие карты. Нет нужды жадничать и убивать курицу, которая несет золотые яйца. Тем не менее, когда игра окончилась, он стал богаче на две тысячи долларов. Фаллон проиграл около пятисот, так что все остались довольны.

Перед уходом Коннорс, владелец автосалона, подошел к Хьюго и отозвал его на пару слов. Они спустились вниз и отошли в уголок вестибюля. Коннорс собирался открыть филиал, торгующий спортивными автомобилями, и хотел, чтобы Хьюго разрешил использовать его имя для рекламы.

– От вас потребуются сущие пустяки, – пояснил Коннорс. – Пару раз в неделю появляться в салоне и иногда фотографироваться за рулем новой модели. Я буду платить вам десять тысяч в год.

Хьюго по-мальчишески почесал затылок, слегка повернув к Коннорсу левое ухо.

«Двадцать пять тысяч», – услышал он.

– Я согласен за двадцать пять тысяч долларов и десять процентов прибыли, – ответил Хьюго.

Коннорс рассмеялся, довольный проницательностью своего нового служащего.

– Вы словно читаете мои мысли!

Они ударили по рукам и договорились, что Хьюго будет получать зарплату со следующего дня.

– У него есть голова на плечах, – заверил Коннорс жену. – Он будет отлично продавать автомобили, наш старина Хьюдж.

Другой партнер Хьюго по покеру, Хартрайт, хозяин конюшни скаковых лошадей, позвонил Хьюго и под большим секретом сообщил, что он и несколько его друзей хотят купить землю на окраине города и построить там супермаркет. По неофициальным каналам они получили сведения, что в этом направлении будет проложена скоростная автострада.

– Это золотая жила, – продолжал Хартрайт. – Я поговорил с друзьями, и они полагают, что будет прекрасно, если ты войдешь в долю. Если у тебя нет наличных, мы сможем устроить ссуду…

Хьюго получил ссуду в пятьдесят тысяч долларов. Он начал понимать: ничто не доставляет людям такого удовольствия, как оказать услугу знаменитости. Даже его тесть, который не отличался особой щедростью, так растрогался (видать, под воздействием новой славы зятя и новости о скором рождении внучки), что купил Хьюго и Сибил восьмикомнатный дом с бассейном в престижном районе города.

Итак, сезон продолжался, текли дни, и все, что слышал Хьюго, сказанное и несказанное, доставляло ему удовольствие или приносило прибыль – золотая осень, сопровождающаяся регулярными, еженедельными двухчасовыми кульминациями воскресных игр.

Газеты даже начали поговаривать о шансах «неприметных мальчиков», как теперь называли Хьюго, Фаллона и других игроков их команды, в решающем сражении с командой из Грин-Бей. Но в этот день в самом начале Фаллон и Хьюго выбыли из игры: Фаллону вывихнули руку, а Хьюго так стукнули по голове, что ему показалось, будто весь мир расположен на наклонной плоскости. Они проиграли и выбыли из борьбы за лидерство: мечты о победе в первенстве лиги развеялись как дым.

Несмотря на травму, настроение Хьюго не ухудшилось. И в самолете по дороге домой, хотя ему и казалось, что самолет летит на одном правом двигателе, он не унывал. Счет в банке и деньги в сейфе позволяли ему философски смотреть на мелкие неудачи. Доктор, который вообще никогда не расстраивался, уверил Хьюго, что через пару дней он будет в полном порядке, и позабавил парой историй об игроках, которых уносили с поля в коматозном состоянии, а в следующем матче те опять творили чудеса.

Арктический холод поражения наполнял самолет. Тишина нарушалась лишь стонами травмированных, которых на этот раз набралось предостаточно. Тренер и хозяин команды, сидевшие в средней части салона, создавали ледники пессимизма, расползающиеся по проходу между рядами. Погода выдалась хуже некуда, самолет немилосердно болтало, и Хьюго, сидевший рядом со Смейтерсом, стонавшим, как умирающий олень, от «незначительного ушиба грудной клетки», с нетерпением ждал посадки, чтобы избавиться от этой мрачной атмосферы Ватерлоо и вернуться в свой спокойный и уютный мир. Он вспомнил, что следующее воскресенье свободно от игры. Сезон был удачным, но тем не менее накапливалась усталость. Неделя отдыха пойдет ему на пользу.

Затем случилось нечто, заставившее его забыть о футболе. В левом ухе раздался треск, напоминающий помехи в радиоприемнике, и прозвучал мужской голос: «Передатчик номер один вышел из строя».

Тут же другой мужчина добавил: «Передатчик номер два вышел из строя, радиосвязь потеряна».

Хьюго огляделся вокруг, уверенный, что все слышали сообщение, что оно передано по самолетной трансляции. Но в салоне ничего не изменилось: пассажиры, как и прежде, тихо разговаривали, читали, дремали.

«Ничего себе новость. – Хьюго узнал голос командира. – Под нами до Ньюфаундленда сорок тысяч футов сплошного молока».

Хьюго посмотрел в иллюминатор: темно. Огонек на кончике крыла – единственная кроваво-красная искорка, то появляющаяся, то исчезающая во тьме. Хьюго задернул занавеску и пристегнулся ремнем к креслу.

«Ну, друзья, – вновь в левом ухе Хьюго раздался голос командира, – веселенькие вести. Мы потерялись. Если кто-нибудь увидит внизу Соединенные Штаты, пусть хлопнет меня по плечу».

В салоне все по-прежнему занимались своими делами. Открылась дверь в кабину пилотов, и оттуда вышла стюардесса со странной улыбкой на губах, будто нарисованной под углом. Не меняя выражения лица, она прошла в хвост самолета и села на одно из свободных мест. Дождавшись, пока на нее перестанут смотреть, стюардесса застегнула пристежной ремень.

Самолет качнуло, пассажиры начали поглядывать на часы: до посадки оставалось десять минут, а они все еще не начали снижаться. В трансляционной системе послышался треск и затем голос командира:

– Говорит ваш командир. Боюсь, мы немного задерживаемся. Сильный встречный ветер. Прошу пристегнуть ремни.

По всему салону защелкали пристегиваемые ремни – последний звук, который слышал Хьюго перед тем, как упасть в обморок.

Очнулся Хьюго от острой боли в одном ухе, правом. Самолет шел на посадку. Он отдернул занавеску и выглянул в иллюминатор. Они летели ниже облаков, футах в четырехстах от земли, и внизу сверкали огни. Хьюго посмотрел на часы: самолет опаздывал почти на три часа.

«Постарайся посадить его как полагается, – услышал он мужской голос, донесшийся до его левого уха из кабины пилотов. – Еще тысяча ярдов, и мы останемся без горючего».

У Хьюго запершило в горле. Казалось, там застряли сухие и колючие крошки. Пассажиры собирали вещи, спокойно готовясь к посадке. «Они не знают, как им повезло», – с горечью думал Хьюго, вглядываясь в приближающуюся землю.

Самолет мягко коснулся посадочной полосы, подрулил к месту стоянки и замер.

– Надеюсь, вы остались довольны полетом. Извините за опоздание! – радостно попрощался с ними командир.

Когда Хьюго вышел из самолета, ему все еще казалось, что земля располагается под углом к его ногам, но он обещал Сильвии, что заглянет к ней, когда вернется. Сибил была с родителями во Флориде в гостях у родственников.

Подходя к стоянке такси и вспоминая о смерти, чуть не настигшей его в затерянном в тумане самолете, Хьюго с наслаждением думал о теплой постели и нежной любовнице.

Сильвия долго не открывала, а когда наконец появилась, по ее лицу он понял, что у нее очередной приступ головной боли.

Она не впустила Хьюго в квартиру и, лишь чуть отворив дверь, сказала:

– Я в постели, приняла две таблетки, у меня раскалывается…

– О, дорогая, – взмолился Хьюго. От ночной рубашки и халата Сильвии шел дурманящий запах. Он осторожно прислонился к двери.

– Уже поздно. Ты ужасно выглядишь. Отправляйся спать домой. – Она решительно захлопнула дверь, и Хьюго услышал, как звякнула цепочка.

Спускаясь по плохо освещенной лестнице, Хьюго решил, что теперь у него в кармане всегда будет коробочка с дорогой безделушкой, как раз на такой случай. Выйдя на улицу, он с грустью посмотрел на окно Сильвии на четвертом этаже. Сквозь плотно задернутые шторы пробивалась уютная полоска света. Затем в холодном ночном воздухе зазвенел смех. Томный и сексуальный, он раздался в левом ухе Хьюго, и с болью в сердце он вспомнил то время, когда Сильвия так же смеялась рядом с ним. В отвратительном настроении он побрел вдоль улицы мимо бледных фонарей с тяжелой сумкой в руке. Хьюго в какой-то миг показалось: за ним медленно движется черный автомобиль, но он так расстроился, что не стал обращать на это внимания.

Придя домой, Хьюго достал карандаш и бумагу и аккуратно составил список драгоценностей с указанием цены, которые он за это лето и осень подарил Сильвии. В сумме получилось три тысячи четыреста шестьдесят восемь долларов тридцать центов. Хьюго порвал листок и лег в постель. Спал он тревожно: ему слышался рев авиационных моторов вперемежку с женским смехом, звеневшим над его головой четырьмя этажами выше.

В понедельник во время тренировки шел дождь, и раз за разом оказываясь в ледяной грязи, Хьюго удивлялся, как он мог выбрать себе такую профессию. После тренировки в душевой, вычесывая из волос засохшую грязь, он почувствовал на себе чей-то взгляд. В кабинке напротив Крокер намыливал голову и смотрел на Хьюго со странной улыбкой. Затем до Хьюго донесся тот же томный возбуждающий смех, который он слышал прошлой ночью. Казалось, он записан в мозгу Крокера и прокручивался вновь и вновь, как на магнитофонной ленте, будто его любимая мелодия. «Крокер! – кровожадно подумал Хьюго. – Крокер! Запасной! Недостойный даже ездить с командой. Свободный каждое воскресенье, вероломно пользующийся каждой минутой, в то время как мы боремся за свое место под солнцем»…

Хьюго вновь услышал смех, перекрывающий шум льющейся воды. «На следующей тренировке, – решил он, – я изувечу этого сукина сына».

Хьюго хотел побыстрее выбраться со стадиона, но когда, одевшись, подходил к двери, его остановил помощник:

– Тренер хочет поговорить с тобой, Плейс. Немедленно.

Тренер сидел спиной к двери, рассматривая фотографию Джоджо Бейнса.

– Закрой дверь, Плейс, – сказал он, не поворачиваясь.

Хьюго закрыл дверь.

– Садись. – Тренер, по-прежнему не оборачиваясь, продолжал разглядывать физиономию единственного, по его словам, настоящего футболиста.

– Да, сэр. – Хьюго сел.

– Я оштрафовал тебя на двести пятьдесят долларов, Плейс.

– Да, сэр, – согласился Хьюго.

Тренер наконец повернулся, расстегивая верхнюю пуговицу на воротнике рубашки.

– Плейс, – добавил он, – скажи, ради Бога, чего ты добиваешься.

– Я не знаю, сэр, – ответил Хьюго.

– Какого черта ты каждую ночь до зари шляешься по улицам?

Это не совсем соответствовало сути ночных занятий Хьюго, но он не стал оспаривать слова тренера.

– Разве ты не заметил, болван, что за тобой следят?! – взревел тренер.

Черный автомобиль на пустой улице. Хьюго опустил голову. Он разочаровался в Сибил. Как она могла быть такой подозрительной? И где она взяла деньги, чтобы нанять детективов?

Большие кулаки тренера с размаху опустились на стол.

– Ты кто, сексуальный маньяк?

– Нет, сэр, – ответил Хьюго.

– Заткнись! – оборвал его тренер.

– Да, сэр.

– И не думай, что это я дал команду следить за тобой. Дело гораздо хуже. Указание поступило из комиссариата лиги.

Хьюго с облегчением вздохнул. Это не Сибил. Как он мог подумать, что это она?

– Я буду играть в открытую, Плейс, – продолжал тренер. – Комиссариат давно заинтересовался тобой. Их задача – сохранять игру чистой, Плейс, и, будь уверен, я полностью с ними согласен. Я не потерплю в моем клубе нечестного игрока.

Хьюго знал много такого, чего, как частенько заявлял тренер, он не потерпит в своем клубе, но решил, что сейчас не время освежать тренерскую память.

– Я… – начал Хьюго.

– Заткнись! Когда такой безмозглый футболист, как ты, начинает играть, будто у него под шлемом компьютер, и один решает судьбу матчей, естественно, все начинают что-то подозревать. – Тренер выдвинул ящик стола и достал темно-голубую папку с несколькими плотно исписанными листами бумаги. Затем он надел очки. – Это сообщение из комиссариата лиги. – Он пробежал глазами несколько абзацев и в изумлении покачал головой. – Скромность запрещает мне прочесть вслух перечень твоих сексуальных похождений, но должен отметить, меня безмерно удивляет твоя способность выходить на поле в некоторые из воскресений после того, что ты вытворял в течение недели.

Оправдаться Хьюго не мог, поэтому промолчал.

– Пока тебе везло, газетчики еще ничего не пронюхали. Но если просочится хоть одно слово, я палец о палец не ударю, когда они будут раздирать тебя на части. Ты меня понимаешь?

– Конечно, понимаю, – ответил Хьюго.

Тренер пошелестел бумагами на столе, искоса поглядывая на Хьюго.

– В своей неожиданной карьере дамского угодника ты удивительно быстро приобрел привычку покупать драгоценности. В одном магазине только в этом городе ты за неполные два месяца потратил почти три тысячи долларов. В это же время ты купил восьмикомнатный дом с плавательным бассейном, твоя жена постоянно разъезжает по всей стране, ты вложил пятьдесят тысяч долларов в сомнительное дело по покупке земельного участка. Известно, что ты играешь в покер с самыми богатыми игроками города и абонировал сейф в банке, и замечено, что каждую неделю ты кладешь в него какую-то сумму. Я знаю, сколько ты зарабатываешь, Плейс. Будет ли неприлично с моей стороны поинтересоваться, какой дополнительный источник доходов появился у тебя в последнее время?

Тренер закрыл папку, снял очки и откинулся на спинку стула. Хьюго хотел бы все объяснить, но слова застряли у него в горле. Все, что казалось ему подарками улыбающейся судьбы, в этой мрачной папке превратилось в доказательство его преступной деятельности. Хьюго нравилось, что его все любят, и он начал привыкать к этому. И вдруг он узнает, что есть люди, и тренер среди них, готовые поверить в самое худшее и погубить его. От изумления он не мог говорить и лишь беспомощно взмахнул руками.

– Плейс, – продолжил тренер, – я хочу, чтобы ты ответил мне на один вопрос, и если я узнаю, что ты солгал… – Тренер многозначительно замолчал. Он не стал добавлять свой обычный рефрен насчет распятия на стене раздевалки, что еще больше ужаснуло Хьюго, и он со страхом ждал вопроса. – Плейс, ты получаешь сведения от мафии?

Жгучий стыд захлестнул Хьюго. Впервые ему было так плохо. Здоровенный детина весом двести тридцать пять фунтов разрыдался.

Тренер удивленно смотрел на него:

– Парень, где твой носовой платок?

Хьюго достал платок и, всхлипывая, ответил:

– Клянусь жизнью моей матери, я никогда в жизни не видел ни одного мафиози.

– Мне не нужна жизнь твоей матери! – рявкнул тренер, но, похоже, успокоился. А подождав, пока рыдания Хьюго утихнут, добавил: – Хорошо. Вон отсюда. И будь осторожен. Помни, что за тобой постоянно следят.

Вытерев глаза, Хьюго, еле волоча ноги, вышел из комнаты. В раздевалке Бренатскис, специалист по контактам с прессой, пил пиво с мужчиной небольшого роста, с седыми волосами и сигарным пеплом на манишке. Хьюго его узнал – Винсент Хейли, спортивный журналист. Он постарался проскользнуть незамеченным. Сегодня ему не хотелось давать интервью. Но Бренатскис заметил его и крикнул:

– Эй, Хьюго, подойди на минутку!

«Все уже знают, что я под подозрением», – подумал Хьюго, но постарался взять себя в руки и даже сумел, подходя к ним, изобразить невинную улыбку деревенского парня:

– Хелло, мистер Хейли.

– Рад видеть тебя, Плейс, – ответил Хейли. – Как твоя голова?

– Отлично, отлично, – покивал Хьюго.

– Ты проводишь отличный сезон, Плейс, – добавил журналист. Хриплый, прокуренный голос переполняло презрение к спортсменам, а светлые глаза буравили Хьюго, как лазерные лучи. – Да, отличный сезон. Никогда не видел, чтобы трехчетвертной так улучшал игру от матча к матчу.

Хьюго начал потеть.

– Бывают удачные годы. Все встает на свое место.

Внутренне сжавшись, он ждал следующего рокового вопроса. Но Хейли спросил, кто, по его мнению, самый надежный игрок в защите и что он думает о качестве игры нападающих нескольких команд.

– Благодарю, Плейс, – закончил интервью Хейли, – достаточно об этом. Береги голову. – Он протянул руку, и Хьюго с почтением пожал ее, довольный, что через пару минут окажется на свободе. В этот момент он услышал тот же прокуренный голос, как далекое эхо донесшийся до его левого уха: «Посмотрите на него – двести тридцать пять фунтов костей и мышц, двадцать пять лет и купается в деньгах, когда мой мальчик, девятнадцати лет, сто тридцать фунтов, гниет в джунглях Вьетнама, рискуя получить пулю в лоб. Почему?»

Хейли еще раз пожал руку Хьюго. Он даже улыбнулся, показав неровные, потемневшие от табака зубы:

– Приятно было с тобой побеседовать, Плейс. Желаю удачи.

Хьюго вышел из раздевалки и зашагал куда глаза глядят, окруженный врагами. В его голове снова и снова раздавалось резкое и презрительное «Почему?». В какой-то момент он остановился – хотел вернуться на стадион и рассказать журналисту о шестидесяти трех швах на колене и о том, что решили по этому поводу врачи в армейской комиссии. Но Хейли не упрекнул его вслух, а Хьюго не мог признаться в том, что может читать мысли других людей.

Поэтому он продолжил свой путь, пытаясь забыть тренера и мафию, Хейли и его девятнадцатилетнего сына весом сто тридцать фунтов, рискующего жизнью в джунглях. Хьюго не вмешивался в политику. Его заботило лишь то, как остаться в живых каждое воскресенье, а на волнения о далекой азиатской стране в десяти тысячах миль отсюда не хватало сил. Если армия Соединенных Штатов считает, что он негоден к службе, значит, так и есть.

Но он не мог не думать об этом юноше, представляя, как тот бежит по полю, где рвутся снаряды, или как его окружают маленькие улыбающиеся люди с автоматами в руках.

Хьюго застонал в бессильном гневе. Шел он довольно долго и оказался в деловой части города, вокруг бурлила жизнь, но видел он лишь сына Хейли, мертвого под обгорелыми деревьями, названия которых он не знал.

Постепенно Хьюго начал понимать, что движение вокруг него стало необычным. Казалось, он участвует в какой-то демонстрации, и наконец, отвлекшись от своих мыслей, он понял, что люди вокруг громко кричат. К тому же они несли транспаранты. Хьюго прислушался.

«Нет, мы не пойдем в ад!» – скандировали вокруг, и «Янки, убирайтесь домой» и другие примерно такие же короткие фразы. На транспарантах он прочел: «Сожги свою призывную карточку» и «Долой американский фашизм!». Заинтересовавшись, Хьюго стал всматриваться в лица людей, поток которых увлекал его за собой. Тут были бородатые юноши с длинными волосами, в сандалиях на босу ногу, довольно потасканные девицы в голубых джинсах, несущие большие бумажные цветы, почтенные матроны решительного вида и суровые мужчины средних лет в очках, возможно, профессора колледжей или университетов. Господи, подумал Хьюго, это почище толпы футбольных болельщиков.

Потом он очутился на ступенях здания муниципалитета, среди множества полицейских, и один юноша сжег свою призывную карточку, а толпа приветствовала его громкими криками. Хьюго пожалел, что у него нет с собой призывной карточки, потому что он хотел бы ее сжечь из чувства симпатии к молодому солдату – сыну Хейли. Застенчивый по природе, он не выкрикивал лозунги, но и не пытался уйти со ступеней муниципалитета. А когда полиция начала орудовать дубинками, Хьюго досталось едва ли не первому, потому что он на голову был выше остальных и представлял собой цель, которую не упустил бы ни один уважающий себя полицейский.

Через несколько часов, стоя перед судьей с повязкой в пятнах засохшей крови на голове, Хьюго обрадовался, увидев Бренатскиса, хотя и не мог понять, каким образом в клубе так быстро узнали о его неприятностях с полицией. Если бы не Бренатскис, ему пришлось бы провести ночь в тюрьме, где едва ли нашлась бы кровать, соответствующая его габаритам.

Услышав свое имя, Хьюго посмотрел наверх. Ему показалось, что американский флаг, хотя и крепко прибитый к стене, гордо развевается над головой судьи. После удара полицейской дубинкой все предметы приобрели скверную привычку качаться.

Судья, небольшого роста, с маленьким и очень узким лицом, похожим на лопатку, которой вытаскивают тараканов из щелей, с презрением посмотрел на Хьюго. Тут же в левом ухе Хьюго раздался голос судьи: «Ты кто, гомосексуалист или чокнутый?»

Хьюго эти слова показались явным нарушением его законных прав, и он уже хотел что-то сказать, но Бренатскис вовремя остановил его.

– Дело закончено. – Судья чем-то походил на говорящего попугая. – Следующий.

Женщина, по внешнему виду чья-то бабушка, решительно шагнула вперед.

Через пять минут Хьюго выходил из здания суда.

– Мой Бог, – воскликнул Бренатскис, – что на тебя нашло?! Какое счастье, что мне позвонили! Иначе завтра ты попал бы на первые полосы всех газет. И должен тебе сказать, это стоило недешево.

Теперь еще и взятка – Хьюго увеличивал список своих прегрешений. Продажная пресса и продажные судьи.

– А тренер… – Бренатскис махнул рукой, показывая, что не в силах описать состояние тренера. – Он хочет тебя видеть. Прямо сейчас.

– Неужели он не может подождать до утра? – Хьюго так хотелось пойти домой и лечь спать. Это был тяжелый день.

– Он не может ждать до утра. Он выразился вполне определенно. «Как только его выпустят, – сказал он, – даже ночью».

– Он когда-нибудь спит? – угрюмо спросил Хьюго.

– Во всяком случае, сейчас не спит. Он ждет тебя в кабинете.

Когда Хьюго подумал о встрече с тренером наедине, на огромном, вмещающем шестьдесят тысяч зрителей стадионе, ему стало не по себе.

– Разве ты не поедешь со мной? – спросил он Бренатскиса.

– Нет, – ответил тот, сел в машину и уехал.

Хьюго пришла в голову мысль немедленно эмигрировать в Канаду. Но он остановил такси и попросил отвезти его на стадион, надеясь по дороге попасть в аварию.

Лишь одна сорокаваттная лампочка горела над служебным входом, и в ее слабом свете большая часть стадиона растворилась в темноте, превратившись в руины римского амфитеатра, разрушенного столетия назад.

Ночной сторож, разбуженный Хьюго, заворчал и недовольно взглянул на него.

«Не могут дать человеку отдохнуть, – услышал Хьюго мысли сторожа, – проклятые звезды. Когда же они переломают свои толстые шеи?»

– Добрый вечер, мистер Плейс, добрый вечер, – поздоровался сторож.

– Ага, – ответил Хьюго. Он шел к раздевалке и, казалось, его окружали тени избитых, увечных, раненых футболистов, а ветер, врывающийся под трибуны, наполнял воздух ревом миллиона болельщиков. Как он мог, удивлялся Хьюго, подумать, что на стадионе можно поразвлечься.

Взявшись за ручку двери, ведущей в раздевалку, Хьюго заколебался. Он никогда не говорил с тренером о политике, но знал, что тот плакал всякий раз, когда оркестр на стадионе исполнял «Звездно-полосатый флаг»[16], и отказался голосовать за Голдуотера, потому что считал того коммунистом.

Собравшись с духом, Хьюго открыл дверь и вошел в раздевалку. На табличке над его шкафом все еще значилось «Плейс». Впрочем, Хьюго не мог решить, хорошо ли это.

Хьюго еще раз окинул раздевалку взглядом и постучал в закрытую дверь кабинета тренера.

– Войдите, – донеслось изнутри.

Хьюго вздохнул и вошел. Тренер сидел в темном костюме и черном галстуке, будто собрался на похороны. Воротник белой рубашки плотно облегал шею. Бессонница отразилась на его внешности: щеки ввалились, под воспаленными глазами набухли фиолетовые мешки. Тренер выглядел ужасно, хуже, чем после их проигрыша 0:45 команде, впервые участвующей в чемпионате лиги.

– Мой мальчик… – Голос тренера сочился болью. – Я рад, что ты пришел так поздно. Я успел подумать, увидеть все в истинном свете. Час назад в праведном гневе я бы голыми руками разорвал тебя на части. Но теперь я счастлив, так как луч истины осветил меня в бдениях этой мучительной ночи. – В настроении тренера преобладали библейские мотивы. – К счастью, после того как Бренатскис позвонил мне и сказал, что ему удалось за сто долларов убедить судью не возбуждать против тебя уголовного дела – конечно, их вычтут из твоей зарплаты – и эта история не попадет в газеты – еще сто пятьдесят долларов, всего двести пятьдесят, – у меня было время поразмыслить. В конце концов, для миллионов мальчиков по всей стране такие футболисты, как ты, являются олицетворением настоящей честной американской агрессивности. Они обожают вас, как героев, и стараются подражать вам во всем. И теперь, когда они смогут избежать того разочарования, которое испытали бы, узнав, что один из их кумиров, игрок моей команды, оказался среди врагов своей страны… Ты следишь за моей мыслью, Плейс?

– Конечно, – ответил Хьюго. Ему хотелось оказаться поближе к двери. Спокойный, с тихим голосом, понимающий тренер очень встревожил Хьюго, будто он увидел, как огни большого города погасли в одно мгновение.

– И как я уже говорил, так как этим мальчикам, которые, образно говоря, находятся под нашей ответственностью, не причинен вред, я смог найти в себе христианское терпение. – Тренер обошел стол и, подойдя к Хьюго, опустил ему руку на плечо. – Плейс, ты неплохой парень. Глупый, но неплохой. Моя вина, что ты оказался в этой мерзкой демонстрации. Да, моя вина. В воскресенье ты получил ужасный удар по голове – а я этого словно и не заметил. Вместо того чтобы гонять тебя два часа на тренировке, мне следовало сказать: «Хьюго, мой мальчик, иди домой, отдохни, полежи недельку в постели, пока твоя бедная голова не выздоровеет». Да, вот что от меня требовалось! Я прошу у тебя прощения, Хьюго, за свою недальновидность.

– Ну что вы, – смутился Хьюго.

– И теперь, – продолжал тренер, – перед тем как ты пойдешь к любимой жене, я хочу попросить об одном одолжении.

– Все что угодно, сэр.

– Я хочу, чтобы ты спел со мной один куплет, только один маленький куплет «Звездно-полосатого флага». Ты сделаешь это для меня.

– Да, сэр, – ответил Хьюго, уверенный, что не помнит, какие слова следуют за красным пламенем ракет.

Тренер крепко сжал плечо Хьюго и сказал:

– Раз, два, три…

Вместе они запели гимн Соединенных Штатов. После первых слов на глазах тренера выступили слезы.

Когда они допели первый куплет и эхо их голосов замерло под главной трибуной, тренер удовлетворенно вздохнул:

– Хорошо, теперь иди домой. Я бы отвез тебя сам, но разрабатываю несколько комбинаций, которые хочу опробовать на завтрашней тренировке. Не волнуйся, от тебя они не уйдут. Я пошлю тебе их схемы с посыльным, и ты их посмотришь, когда будет настроение. То, что ты пропустишь пару тренировок, не имеет значения. Приходи, только когда будешь хорошо себя чувствовать. Храни тебя Бог, мой мальчик! – Тренер еще раз хлопнул Хьюго по плечу и отвернулся, чтобы все еще влажными после гимна глазами посмотреть на Джоджо Бейнса.

Хьюго тихо вышел.

Остаток недели он провел дома, питаясь консервированными продуктами. Он полагал, что с ним ничего не может случиться в уединении собственной квартиры. Но его надежды не оправдались.

В девять утра, когда Хьюго смотрел телевикторину для домохозяек, он услышал, как щелкнул дверной замок и вошла мисс Фицджеральд – несколько раз в неделю убирающая их комнаты пожилая женщина с седыми волосами, пропахшая пылью чужих квартир.

– Я надеюсь, вы не заболели, мистер Плейс? – озабоченно спросила она. – Сегодня чудесный день. Стыдно в такую погоду сидеть дома.

– Я собираюсь выйти попозже, – солгал Хьюго.

За спиной он услышал мысли Фицджеральд: «Здоровенный ленивый разгильдяй. Ни разу в жизни и одного дня честно не проработал. Когда придет революция, о таких, как он, позаботятся. Повкалывает с мотыгой в руках. Надеюсь, я доживу до этого времени».

Хьюго подумал, а не заявить ли ему в ФБР об опасных мыслях мисс Фицджеральд, но решил ничего не предпринимать. Он не хотел иметь никаких дел с этим учреждением.

Затем по телевизору выступил президент, и Хьюго обрадовала та уверенность, с которой он говорил о положении за рубежом и внутри страны. Президент объяснил, что хотя еще не все в полном порядке, предпринимаются энергичные меры у себя и в других странах, чтобы искоренить бедность, болезни, критику безответственных демагогов, беспорядки на улицах и дефицит платежного баланса.

Дотронувшись до ссадины на голове от удара полицейской дубинкой, Хьюго с удовлетворением воспринял слова президента об успешном ходе войны и приближающемся полном разгроме противника. Президент заполнял весь экран – убедительный, деловой, уверенный в себе. Он одаривал каждого гражданина Соединенных Штатов дружеской отеческой улыбкой. Когда он на мгновение замолчал, перед тем как перейти к другим вопросам, Хьюго неожиданно услышал его слова, произнесенные тем же голосом, но несколько иным тоном: «Леди и джентльмены, если бы вы знали, что происходит в действительности, то наложили бы в штаны».

Хьюго выключил телевизор.

На следующий день телевизор сломался. Пока мастер возился с ним, что-то напевая себе под нос, Хьюго услышал его мысли: «Какой болван. Посмотрел бы и увидел, что ослаб контакт. И дел-то всего – взять отвертку, поставить проволочку на место да завернуть винт».

Но, повернувшись, мастер грустно покачал головой:

– У вас большие неприятности, сэр. Я должен забрать телевизор с собой. И придется менять трубку.

– Сколько это будет стоить? – спросил Хьюго.

– При удаче тридцать – тридцать пять долларов, – ответил мастер.

Хьюго позволил ему увезти телевизор. Теперь ему стало ясно, что, кроме всего прочего, он еще и трус.

Впрочем, он повеселел, когда позвонили его родители из штата Мэн, чтобы узнать, как у него дела. Они отлично поболтали.

– А как моя милая Сибил? – спросила в конце разговора мать Хьюго. – Могу я с ней поговорить?

– Ее нет, – ответил Хьюго и рассказал о поездке жены во Флориду.

– Чудесные люди, чудесные. – Мать Хьюго видела родителей Сибил лишь однажды – на свадьбе. – Надеюсь, они хорошо отдохнут на юге. Ну, береги себя, Хью (так его звали дома). Смотри, чтобы тебе не попали мячом в лицо. – Его мать плохо представляла себе, как опасно играть в футбол. – И передай Сибил, когда она вернется, мои наилучшие пожелания.

Хьюго положил трубку. Затем совершенно отчетливо он услышал, как его мать, за тысячу миль отсюда, в северной части штата Мэн, сказала отцу: «С родителями. Держу пари». После этого Хьюго не подходил к телефону.

Сибил прилетела из Флориды в субботу вечером. Она прекрасно выглядела в новом меховом манто, которое подарил ей отец. Хьюго купил себе шляпу, чтобы Сибил не заметила ссадины от полицейской дубинки, по крайней мере в аэропорту, на людях. Раньше он никогда не носил шляпу, но надеялся, что Сибил не обратит на это внимания. Она действительно ничего не заметила. Дома Сибил также не увидела ссадины, хотя та просвечивала сквозь волосы, если, конечно, пристально посмотреть на голову. Она радостно щебетала о Флориде, пляжах, лазурной воде и розовых фламинго. Хьюго радовало, что жена хорошо отдохнула, и он похвалил ее новое меховое манто.

Сибил очень устала и предложила пообедать дома и пораньше лечь спать. Хьюго не возражал. Он не хотел видеть никого из знакомых. Впрочем, он вообще никого не хотел видеть.

За обедом Хьюго выпил три бокала бурбона. Часов в девять вечера Сибил сладко зевнула и пошла в спальню. Хьюго начал стелить себе постель на кушетке в гостиной. На этой неделе он несколько раз вспоминал томный смех, донесшийся до него из окна Сильвии, и теперь мысли о сексе вызывали у него отвращение. Он даже заметил некоторые функциональные изменения в нижней части своего тела и стал сомневаться в собственной способности удовлетворить женщину.

«Пожалуй, – думал он, – я буду первым мужчиной в истории человечества, ставшим импотентом из-за чужого смеха».

Сибил вышла из спальни, когда он взбивал подушку. В черном, совершенно прозрачном пеньюаре.

– Дорогой. – В ее голосе слышался упрек.

– Сегодня суббота, – ответил Хьюго, кладя подушку на простыню.

– И? – По внешнему виду Сибил, стоявшей в пеньюаре в дверном проеме, никто бы не догадался, что она беременна.

– Ну, в субботу во время сезона, – мямлил Хьюго, – я привык, можно сказать, спать один.

– Но ведь завтра нет игры, Хьюго. – В ее голосе появились нотки нетерпения. Дальнейшее сопротивление не имело смысла.

– Это правда, – согласился Хьюго и пошел в спальню. Если уж он импотент, пусть Сибил сразу узнает об этом.

К счастью, его страхи оказались напрасными. Возможно, из-за трех бурбонов. В разгаре любовных ласк, когда Сибил дышала так часто, что Хьюго испугался, не будет ли у нее сердечного приступа, до него донеслись ее мысли: «И чего я не купила то зеленое платье в «Бонвите»? – Спокойный, задумчивый голос Сибил звучал у него прямо над ухом. – Я смогла бы носить его без пояса. И потом, я могу распороть старую норковую шапочку и сделать манжеты к коричневой хламиде, которую купила на прошлое Рождество. Может, мои запястья не будут выглядеть такими костлявыми с мехом вокруг них».

Хьюго закончил свои труды, и Сибил, удовлетворенно сказав «ах» и поцеловав его, заснула, слегка похрапывая. Хьюго еще долго лежал, уставившись в потолок и изредка переводя взгляд на запястья Сибил, думал о семейной жизни.

Когда он проснулся, Сибил еще спала. Хьюго не стал ее будить. Вдали призывно звонил церковный колокол – чистый, невинный, несущий покой измученной душе звук. Хьюго выскользнул из постели, быстро, но тщательно оделся и поспешил навстречу райским благам религии. Он сел сзади, в боковом приделе, успокоенный органом, молитвами и приподнятой атмосферой раннего воскресного утра.

Проповедь была о сексе и насилии в современном мире. Хьюго оценил ее по достоинству. После пережитого он просто не мог обойтись без совета святой церкви по этим проблемам.

Пастор, мужчина высокого роста с красным лицом, вещал решительно и энергично. Впрочем, насилие получило лишь поверхностное и довольно краткое осуждение. Верховному суду предложили работать лучше и обуздать орду бунтовщиков, наркоманов и прочих грешников, готовых поглотить христианское общество, следуя современной, атеистической, как с презрением выразился пастор, трактовке гражданских прав. И на этом с насилием было покончено.

А вот перейдя к сексу, пастор развернулся вовсю. Церковь дрожала от его проклятий журнальным обложкам с фотографиями обнаженных девиц в соблазнительных позах, половому воспитанию детей, нездоровому интересу к противозачаточным средствам, добрачным связям, шведским и французским кинофильмам, купанию нагишом, объятиям на заднем сиденье автомобилей, всем романам, написанным после девятьсот десятого года, школам совместного обучения… Досталось пикникам молодежи без взрослых, мини-юбки заняли две минуты, и даже ношение париков получило свою долю презрения как средство соблазнения слишком податливых американских мужчин. Продолжая в том же духе, он мог бы закончить проповедь запрещением перекрестного опыления.

Хьюго сидел в последнем ряду, испытывая чувство очищения. Как это оказалось приятно! Именно за этим он и пришел в церковь. Несколько раз он чуть было не сказал «аминь» после особенно выразительных частей проповеди.

Затем постепенно он начал осознавать, что в его левом ухе звучит тихий голос: «Эй ты, на четвертом сиденье слева в третьем ряду, ты, с маленьким розовым подбородочком, почему бы тебе не зайти ко мне сегодня попозже за душевным утешением? Ха-ха!» В ужасе Хьюго понял, что слышит внутренний голос пастора.

Вслух пастор перешел к довольно неубедительному восхвалению обета безбрачия. «И ты, толстушка в пятом ряду, мисс Как-Вас-Там, что ты уткнулась в псалтырь, будто собираешься в монастырь, – слышал Хьюго вперемежку с громкими поучениями о замещении секса невинными физическими упражнениями. – Могу представить, чем ты занимаешься, когда твой муж в отъезде. Я не буду возражать, если мой домашний телефон окажется в твоей маленькой записной книжке. Ха-ха!»

Хьюго застыл на скамье. Это уж чересчур. Пастор переключился на непорочность. Он хотел закончить проповедь на высокой ноте. Голова откинута назад, взгляд устремлен в небеса, но сквозь полуприкрытые веки он продолжал разглядывать своих расфранченных прихожан. Голос пастора приобрел особую торжественную интонацию, когда он описывал, как высоко ценится невинность в глазах Бога и его ангелов. «А маленькая мисс Кревис в беленьких носочках, – слышал в это время Хьюго, – наливающаяся, как сочная хурма, на пороге сладострастной женственности. Не надо мне рассказывать, чем ты занимаешься за живыми изгородями по дороге домой после уроков. А ведь дом пастора лишь в двух кварталах от школы, и ты каждый раз проходишь мимо. Достаточно один разок тихонечко постучать в дверь. Для таких девочек, как ты, у пастора всегда есть чай и маленькие вкусные пирожные. Ха-ха!»

Если бы Хьюго не боялся привлечь внимание, он бы тут же вскочил и убежал из церкви. Но вместо этого он с размаху двинул себе по левому уху. Теперь он не мог слышать ничего, кроме раздававшегося в нем звона. Несколько человек обернулись на звук удара и неодобрительно посмотрели на Хьюго. К тому времени как звон прекратился, проповедь закончилась и пастор объявил номер псалма.

«Скала вечности». Хьюго не знал слов, но открывал рот, чтобы не отличаться от остальных. Звуки органа наполняли церковь, мелодично вступали сопрано, альты, теноры и басы. Мелодия захватила Хьюго. Он не питал особой любви к музыке, и дома у него валялись лишь старые пластинки Уэйн Кинг, которые его мать собирала в детстве и подарила ему на свадьбу. Но теперь сочетание мощных звуков органа, нежных голосов женщин, молоденьких девушек и мужских басов создавало непередаваемое ощущение легкости, невесомости, парения в нежном весеннем воздухе. Девственницы ласкали его лоб пальчиками-лепестками, кристальная вода пела в горных ручейках, сильные мужчины обнимали его объятиями вечного братства. Когда паства дошла до «Ты должен спасти, и только Ты», Хьюго уже не сидел на скамье: он сполз на пол и извивался в экстазе. К счастью, в последнем ряду и в боковом приделе.

До конца пропеть псалом не удалось. На словах «когда я ловлю твое мимолетное дыхание» хор начал запинаться, так как люди стали оглядываться назад, чтобы посмотреть, что происходит, и замолчал, пропев «когда я поднимусь к неизвестным мирам». К этому времени все стояли и смотрели на Хьюго, распростертого на полу бокового придела.

По сигналу пастора орган смолк. Еще мгновение Хьюго лежал, ощущая на себе недоумевающие взгляды трехсот пар глаз, затем вскочил и выбежал из церкви.

Он долго звонил, но дверь открылась, лишь когда он заорал:

– Я знаю, что вы здесь. Открывайте, а то я вышибу дверь! – И начал барабанить по ней кулаками.

– Что происходит? – спросила мисс Каттави, загораживая проход. – В воскресенье нет приема.

– Сегодня прием будет, – прорычал Хьюго. Он протиснулся мимо мисс Каттави. Впервые в жизни он нагрубил женщине.

– Он в Румынии. – Мисс Каттави пыталась задержать Хьюго.

– Я ему покажу Румынию! – закричал Хьюго и прошел внутрь, волоча за собой мисс Каттави, вцепившуюся в него, как бульдог.

Доктор Себастьян оказался за четвертой дверью, в комнате, по внешнему виду напоминавшей библиотеку. В высоких, до бедер, резиновых сапогах, с удочкой в руке.

– О, мистер Плейс! – радостно воскликнул доктор Себастьян. – Вы вернулись.

– Будьте уверены, я вернулся, – ответил Хьюго. Слова давались ему с трудом.

– Полагаю, вы хотите, чтобы я прооперировал вам и другое ухо. – Доктор Себастьян широко улыбнулся.

Хьюго схватил доктора за лацканы пиджака и поднял на уровень глаз. Он весил всего сто сорок фунтов, этот доктор, вместе с сапогами и брюшком.

– Я не хочу оперировать второе ухо! – прокричал Хьюго.

– Не позвонить ли мне в полицию? – Мисс Каттави положила руку на телефонную трубку.

Хьюго отпустил доктора Себастьяна, тот упал на одно колено, но тут же поднялся. Затем Хьюго сорвал телефон со стены. Раньше он всегда с уважением относился к собственности других людей. К этому приучил его отец еще в детстве.

– Только не говорите мне, – забеспокоился доктор, – что ваше левое ухо снова не слышит. Это, конечно, нетипично, но возможно. Не волнуйтесь. Лечение очень простое. Небольшой поворот инструмента, и…

Одной рукой Хьюго схватил доктора за горло, отталкивая другой мисс Каттави.

– А теперь послушайте, послушайте, что вы со мной сделали?

– У… ри… ру… с моей шеи, – прохрипел доктор Себастьян.

Хьюго отпустил его.

– Теперь, мой дорогой, – быстро пришел в себя доктор Себастьян, – будьте так любезны рассказать, что вас беспокоит.

– Уберите ее отсюда. – Хьюго кивнул в сторону мисс Каттави. Он не смог бы говорить о происшедшем в присутствии женщины.

– Мисс Каттави, пожалуйста…

– Животное! – бросила мисс Каттави, выходя из комнаты, и закрыла за собой дверь.

Доктор Себастьян быстро ретировался за стол, но не сел.

– Я могу поклясться, что ваше ухо в превосходном состоянии.

– Превосходном! – Хьюго пожалел, что убрал руки с шеи доктора.

– Ну, вы ведь теперь слышите указания вашего партнера, не так ли? – спросил доктор Себастьян.

– Если бы это было все, что я слышу, – простонал Хьюго.

– А! – просиял доктор. – Ваш слух стал лучше, чем прежде. Я же говорил, у вас уникальное строение уха. Потребовалось сделать лишь небольшой разрез и подчистить лишнюю ткань… Должно быть, у вас очень удачный сезон.

– У меня сезон в аду! – воскликнул Хьюго, не подозревая, что цитирует французского поэта.

– Я совершенно ничего не понимаю. – Доктор Себастьян начал раздражаться. – Я сделал для вас больше того, о чем вы могли и мечтать, и вот что получил в награду. Вы приходите и пытаетесь меня задушить. Полагаю, вы должны объяснить мне все, мистер Плейс.

– Я вам должен гораздо больше. Где вас научили этим штучкам – в Конго?

Доктор Себастьян вытянулся в струнку.

– Корнеллский медицинский институт, – гордо ответил он. – Теперь, если вы только скажете мне…

– Я вам скажу, будьте уверены, – оборвал его Хьюго. Он ходил взад-вперед по комнате. Половицы старого дома скрипели. В левом ухе Хьюго этот скрип отдавался, как крик тысяч морских чаек.

– Во-первых, – начал доктор Себастьян, – скажите, чего вы от меня хотите?

– Я хочу, чтобы мое левое ухо стало таким же, как до моего прихода к вам, – ответил Хьюго.

– Вы снова желаете стать глухим? – изумился доктор.

– Совершенно верно.

Доктор Себастьян покачал головой:

– Мой дорогой друг, я не могу этого сделать. Это противоречит медицинской этике. Если об этом станет известно, мне запретят иметь врачебную практику в Соединенных Штатах. Выпускник Корнелла…

– Мне наплевать, чей вы выпускник. Но вы это сделаете.

– Вы перевозбуждены, мистер Плейс. – Доктор Себастьян сел за стол, придвинул к себе листок бумаги и достал авторучку. – Итак, попытайтесь спокойно и по порядку рассказать, что с вами произошло.

Хьюго продолжал ходить по комнате, стараясь успокоиться. В душе он все еще питал глубокое уважение к врачам.

– Все началось, когда я услышал сигнал другой команды.

Доктор Себастьян одобрительно кивнул и что-то записал.

– В сходке, – добавил Хьюго.

– Что такое сходка?

Хьюго попытался объяснить, что такое сходка:

– Они стоят в пятнадцати ярдах и шепчутся, а вокруг во всю глотку орут шестьдесят тысяч зрителей.

– Я знал, что это успешная операция, – радостно воскликнул доктор, – но не представлял, что она столь удачна! В вашей профессии это очень полезно. Поздравляю. Я делаю чрезвычайно интересный доклад на следующем конгрессе…

– Замолчите, – оборвал его Хьюго и продолжил свой рассказ о том, как он начал понимать смысл кодовых сигналов команд соперников.

Лицо доктора Себастьяна стало серьезнее, и он попросил повторить сказанное и объяснить точное значение слов: «Коричневый направо… линия пятьдесят пять… на два!» Когда он понял, что это секретный код и его охраняют так же бдительно, как королевские бриллианты, перестал записывать. Далее Хьюго дошел до момента, когда он точно знал мысли защитника: «Нет, это не пройдет, они успеют перестроиться». Тут доктор Себастьян положил ручку на стол и пристально посмотрел на Хьюго. Выслушав эпизод с покером, доктор лишь пожал плечами:

– В эти дни, мой дорогой друг, мы только начинаем понимать возможности телепатии. Например, в Дьюкском университете…

– Хватит, – вновь оборвал его Хьюго и рассказал, вновь почувствовав холодок на спине, о потере радиосвязи с землей и разговоре пилотов.

– Я уверен, это можно объяснить, – успокоил его доктор. – Необычный электронный…

Хьюго не дал ему договорить:

– Я хочу, чтобы вы узнали о случае с девушкой. В этом нет ничего электронного.

Доктор Себастьян с интересом выслушал историю с Сильвией. Время от времени он облизывал губы, но ничего не говорил. Впрочем, когда Хьюго коснулся смеха Сильвии, донесшегося с четвертого этажа, а затем мыслей Крокера в душевой, доктор что-то сочувственно пробормотал.

Хьюго ничего не рассказал о разговоре с тренером. Некоторые вещи слишком болезненны для воспоминаний. Засуетившись, он выложил все остальное: Вьетнам, удар полицейской дубинкой, внутреннее презрение судьи, опасные радикальные мысли мисс Фицджеральд, речь президента, вранье телевизионного мастера, мнение его матери о Сибил.

Доктор Себастьян сидел, не говоря ни слова, изредка печально качая головой. Хьюго, не щадя себя, продолжал рассказывать о мыслях жены о зеленом платье и меховых манжетах в то время, когда можно рассчитывать, что женщина думает совсем о другом.

– Ну, – потребовал он, – что вы на это скажете?

– К сожалению, – ответил доктор, – я никогда не был женат. При моем росте… – Он сокрушенно покачал головой. – Но известны случаи, подтвержденные документально, когда любящие муж и жена, долгие годы проживающие вместе, налаживают друг с другом телепатический контакт.

– А теперь послушайте, что случилось сегодня утром в церкви.

Хьюго захлестывало отчаяние. Научная эрудиция доктора начала действовать. Хьюго стал опасаться, что не сможет убедить доктора и операция не состоится.

– Как приятно узнать, что такой известный, симпатичный молодой человек, как вы, ходит в церковь на воскресную проповедь, – пробормотал доктор.

– Я был в церкви в последний раз! – рявкнул Хьюго и рассказал о мыслях пастора во время проповеди о сексе и насилии.

Доктор сдержанно улыбнулся:

– Служители церкви тоже смертные. Очень возможно, вы принимали свои желания за…

– И последнее. – Хьюго чувствовал, что должен добиться своего. Как доктор сможет объяснить его катание по полу церкви, весенний ветерок, запах цветов, непередаваемый экстаз, когда прихожане пели «Скалу вечности»?

Но доктор лишь презрительно хмыкнул:

– Обычное явление среди простых и восприимчивых верующих. В этом нет ничего дурного.

– Триста человек смотрят, как здоровенный мужик весом двести тридцать пять фунтов бьется об пол, как пойманный тунец! – закричал Хьюго. – В этом нет ничего дурного? Вы сами сказали мне, что если бы люди действительно могли слышать, они бы извивались в экстазе на полу при исполнении концертов Бетховена.

– Бетховена – да. Но «Скала вечности»… – Он оказался снобом, этот доктор Себастьян. – Там-там-та-ди, там-там-да, – пренебрежительно пропел он. Затем доктор снова стал серьезным, наклонился через стол и успокаивающе похлопал Хьюго по плечу. – Мой дорогой юный друг, я верю каждому вашему слову. Вы, несомненно, спрашиваете себя, как все это с вами произошло. Случившееся на футбольном поле легко объяснить. Вы прекрасно подготовлены к особенностям определенной спортивной игры, находитесь на пороге полного расцвета вашего таланта, а понимание игры должно приводить к получению практических результатов. Этому надо только радоваться. Я уже объяснил случай с картами, пастором, вашей женой. Происшедшее с дамой по имени Сильвия является проявлением вашего чувства вины в сочетании с естественными для мужчины вашего возраста сексуальными потребностями. Остальное, к сожалению, не более чем галлюцинация. Я предложил бы вам обратиться к психиатру. Я знаю прекрасного специалиста, могу ему позвонить, и…

Хьюго зарычал.

– Что вы сказали? – спросил доктор.

Хьюго снова зарычал и подошел к окну. Доктор, встревоженный, тоже подошел и посмотрел вниз. Ярдах в пятидесяти от дома по мягкому, усыпанному листьями газону мальчик лет пяти шел к гаражу соседнего дома. Затем доктор вздохнул:

– Будьте любезны пройти в операционную.

Когда часом позже Хьюго вышел из дома доктора Себастьяна, за его левым ухом белел маленький кусок пластыря. Левая сторона его головы вновь напоминала закупоренную бутылку сидра, но он счастливо улыбался.

До конца сезона Хьюго не перехватил ни единого паса. Он поддавался на самые элементарные уловки, бежал налево, когда игра смещалась направо, и не мог слышать указаний Джонни Смейтерса. Через две игры Джонни перестал с ним разговаривать, а после окончания сезона с ним не возобновили контракт. Тренер аргументировал свое решение тем, что травма головы у Хьюго оказалась слишком серьезной и следующее подобное столкновение – что не так уж редко случается в футболе, – грозило ему полной инвалидностью.

Доктор Себастьян прислал счет на пятьсот долларов, которые вместе со штрафом и взятками судье и газетчикам в сумме составили ту самую тысячу прибавки, полученную от тренера. Но Хьюго не жалел, что пришлось заплатить эти деньги.

К десятому января он уже уверенно продавал страховые лицензии в агентстве тестя. Занимаясь этой работой, Хьюго испытывал лишь одно неудобство – ему всегда приходилось садиться слева от клиента.

1969

Notes

1

Перечисляются имена знаменитых джазменов тридцатых годов.

2

Десять центов.

3

Десерт из фруктов с орехами и мороженым.

4

Обычное в Америке прозвище трусов.

5

Кулидж, Джон Калвин (1872–1933) – 30-й президент США (1923–1929), республиканец.

6

Намек на фрегат «Конститьюшн», прославившийся во время войны за независимость и получивший прозвище «Старые железные бока», или «Железнобокий». До настоящего времени в составе кораблей ВМС США под номером 1. На вечном приколе в гавани г. Бостона.

7

Лэндон, Альфред Моссман (1887–1987) – политик и бизнесмен, активный деятель Республиканской партии. На президентских выборах 1936 г. проиграл Рузвельту.

8

Тысяч (фр.).

9

Автор имеет в виду американский футбол.

10

Американская система оценок – «Б» соответствует четверке.

11

В некоторых штатах Америки аборты запрещены.

12

Американское название европейского футбола.

13

Баткис, Хафф – звезды американского футбола.

14

В американском футболе защитник выполняет функции разыгрывающего и руководит игрой.

15

Привилегированное общество студентов и выпускников колледжей.

16

Гимн США.

Content

Ирвин Шоу
Ошибка мертвого жокея

Клубничное мороженое с содовой

Монумент

Греческий полководец

Рывок на восемьдесят ярдов

Бог, вечер, пятница

Стенания мадам Решевски

Причуды любви

В разгар бессонницы

Питер Второй

Пикантная история

Ошибка мертвого жокея

Неслышные голоса

Notes